Глава 1 Тихое место

«Плимут Фьюри» я оставил на долгосрочной стоянке Даллеса в начале третьего ночи. Дэйв потом заберет.

Заглушил мотор, посидел секунду в тишине, слушая, как остывает двигатель и тикает что-то под капотом. Дождь к этому часу унялся, оставив на асфальте черные лужи, в которых дрожали отражения фонарей стоянки.

Я достал чемодан из багажника. Кассия сидела на переднем сиденье и смотрела на меня через стекло. Ясно что она никуда не намерена уходить и считает вопрос решенным.

Я постоял у машины. Посмотрел на нее.

Затем на освещенную коробку терминала за полосой стоянки. Самолет через три часа, Брут один в запертом доме, Николь на дежурстве до утра, развернуться и отвезти собаку обратно значит сорвать рейс и не явиться в Спрингфилд в срок.

А опаздывать на службу в моем нынешнем положении слишком непозволительная роскошь. Поэтому я открыл багажник снова, достал веревку из автомобильных запасов и пристегнул к ошейнику.

— Пошли, — сказал я.

Кассия спрыгнула на мокрый асфальт, отряхнулась всем телом от носа до обрубка хвоста и пошла рядом, у левой ноги. Как будто всегда ходила по аэропорту, серьезная, деловая, словно это она вела меня, а не наоборот.

Стойка «Озарк Эйрлайнс» стояла в дальнем углу терминала, маленькая региональная компания, рейс Вашингтон — Спрингфилд с пересадкой в Сент-Луисе. Из тех, на которые в три часа ночи продают двадцать билетов из ста двадцати.

За стойкой дежурила девушка лет двадцати пяти, с табличкой «Пэтти» на синей форменной блузке, с сонным лицом человека на ночной смене. Она посмотрела на меня. Увидела Кассию.

Снова перевела взгляд на меня и сон сошел с ее лица.

— Сэр, животные перевозятся только в грузовом отсеке. В жесткой клетке стандарта ИАТА. У вас есть такая клетка?

Клетки у меня не было. Я положил на стойку рядом с билетом раскрытое удостоверение.

— Специальный агент Митчелл, ФБР. Служебная командировка. Собака тоже служебная.

Это была не совсем правда. Точнее, это вообще неправда, Кассия такая же служебная собака, как и я специальный агент.

Но федеральное удостоверение в семьдесят третьем году открывало двери, которые иначе оставались закрытыми. Четких протоколов на такие случаи у авиакомпаний нет, а дежурный персонал в три часа ночи не горел желанием вступать в спор с человеком, у которого есть жетон федерала.

Пэтти посмотрела на удостоверение. Снова на Кассию, щенка добермана пяти месяцев. Уши у собаки стояли торчком, сидела прямо, смотрела серьезно и оценивающе.

— Минуту, сэр.

Она ушла в подсобку звонить супервайзеру. Вернулась минут через пять.

— Грузовой отсек, сэр. Без клетки нельзя, таковы правила. Но если хотите, я найду картонную коробку из-под груза, как временное решение. Оформим под вашу личную ответственность пассажира.

— Подходит.

Коробку она принесла из подсобки, крепкий картонный ящик с надписью «Вестерн Экспресс» по борту, размером в самый раз для сидящей собаки. Я перочинным ножом прорезал в стенках вентиляционные дыры прямо у стойки, рядами, чтоб шел воздух.

Поставил ящик на пол, открыл клапаны. Кассия посмотрела на ящик, потом на меня. Я кивнул.

Она вздохнула, почти по-человечески, и зашла внутрь. Развернулась и села.

Я закрыл клапаны. Через прорези было видно, как она смотрит на меня, без паники, не скуля, внимательно, запоминая, куда я денусь и куда повезут ее.

Грузчик увез ящик на тележке вместе с прочим багажом, и до последнего мига, пока тележка не свернула за угол, я видел в дырках темные блестящие глаза.

Салон «Боинга 727» был почти пуст, из ста двадцати кресел занято от силы двадцать. Стюардесса в синей форме прошла по проходу, предложила кофе.

Я взял. Сел у окна, грел руки о пластиковый стаканчик.

За окном лежала темнота над Вирджинией, потом, когда набрали высоту, далеко внизу поплыли рассыпанные огни Огайо. Я думал не о Спрингфилде.

Я думал о Томпсоне, который сказал «это не конец» и не взял со стола карандаш. О Финче в начищенных ботинках у Отражающего бассейна, советующем мне беречься. О Николь, которая села в «Мустанг» и уехала, не оглядываясь, потому что в противном случае она бы заплакала, а моя девушка не из тех, кто плачет при людях.

В Сент-Луисе пересадка заняла сорок минут в пустом ночном терминале. Кофе из автомата «Мастер Вендинг» за двадцать пять центов, на вкус как горячий картон. Я дошел до грузового терминала проверить Кассию.

Ящик стоял на тележке у транзитной стойки. Изнутри доносилось тихое сопение.

Я постучал костяшкой по стенке. Ящик качнулся, Кассия завиляла обрубком хвоста, ударяя им о картон.

— Скоро приедем, — сказал я сквозь дырку.

Сопение стало чаще и довольнее.

В Спрингфилд мы прилетели в шесть утра.

Аэропорт назывался громко, «Спрингфилд Регион», а на деле оказался одноэтажным терминалом с четырьмя выходами, одной багажной каруселью и кафетерием, закрытым до семи. Рассвет стоял серый и мутный.

Термометр на стене показывал двадцать восемь по Фаренгейту, по обочинам у въезда лежал грязный январский снег, в этих краях зима держалась дольше, чем в Вирджинии.

Я забрал чемодан с карусели и ящик с Кассией с грузовой стойки и вскрыл клапаны. Она вышла, отряхнулась, обошла меня кругом, обнюхала, убедилась, что это все еще я и села у ноги.

Никто нас не встречал. Так и должно быть, я никого не предупреждал, да и незачем.

Районный офис ФБР не высылает машину за переведенным агентом, с которого вдобавок сняли звание. Это не встреча героя.

У выхода стояло одно такси «Шевроле Импала» семидесятого года. Водитель лет шестидесяти, в кепке, с обветренным лицом, представился Клодом.

Он заговорил с тем мягким озаркским выговором, в котором гласные тянутся, а согласные стираются. На Кассию он посмотрел без всякого восторга.

— В машину-то можно с ней? Она чистая домашняя.

Клод пожевал губами.

— Ладно садитесь.

Мы поехали по шоссе шестьдесят в сторону города. За окном тянулись плоские поля под снегом, голые дубы, вдали силосные башни, придорожные щиты: «Автосервис Харлоу», «Первый банк Озарка», «Баптистская церковь Благодати — служба по воскресеньям в девять».

Я смотрел в окно. Это далеко не Вашингтон. Здесь все было ниже, реже, тише, и небо лежало ближе к земле.

Клод привез нас к мотелю, который, по его словам, хорошо знал. «Спрингфилд Инн» на Гленстон-авеню, два этажа красного кирпича, парковка перед фасадом, неоновая вывеска «Есть места» подмигивала в сером рассвете.

Восемнадцать долларов за ночь, завтрак включен. Администратор по имени Джим, едва увидев Кассию, начал было возражать:

— У нас, вообще-то, правила насчет живот…

Я положил на стойку удостоверение. Джим посмотрел на жетон, потом на меня, достал ключ от номера на первом этаже, с отдельным выходом на улицу.

— Через холл не водить, — буркнул он. И добавил: — Если погрызет мебель, впишу в счет.

Номер был небольшой, кровать «Симмонс» с жестким матрасом, телевизор «Зенит» на тумбе, окно на парковку, снизу гудела батарея. Кассия обошла комнату по периметру, обнюхала все углы, проверила под кроватью и заглянула в ванную.

Потом села посреди номера и посмотрела на меня, доложив, что территория осмотрена и угроз не выявлено.

Я сел на кровать, поставил портфель рядом, посмотрел на стену с выцветшей репродукцией озерного пейзажа в рамке.

Ну вот я и здесь. Спрингфилд, штат Миссури. Районный офис ФБР.

Я встал и пошел умыться в ванную. Надо поспать хоть три часа, утром знакомиться с офисом. Не показываться же там с лицом человека, не спавшего сутки.

Кассия запрыгнула в ноги кровати, повозилась и улеглась. Я лег поверх покрывала, не раздеваясь и заснул быстрее, чем думал.

Офис ФБР помещался на втором этаже здания федерального суда, каменной постройки тридцатых годов в центре города, с колоннами у входа и флагом над ними. Три комнаты в конце коридора, дверь с матовым стеклом.

Табличка «Федеральное бюро расследований, районный офис», золотые буквы, и одна «И» в слове «расследований» сидела чуть криво, кто-то клеил по одной и не выровнял. Я открыл дверь.

Сбоку в начале комнаты приемная. За столом сидела женщина лет тридцати шести, волосы собраны в узел, очки в роговой оправе, и печатала на машинке «Ройал ФБМ», не глядя на клавиши, быстро и ровно.

Она подняла глаза на меня, перевела взгляд на Кассию, увидела стоячие уши, серьезную морду и снова посмотрела на меня.

— Агент Митчелл?

— Да.

— Бетти Коул, администратор офиса. — Она встала и подала руку. Рукопожатие оказалось крепким, без церемоний. — Рэй Хоббс будет к девяти. Он сейчас у дантиста, давно собирался туда.

— Понял.

Бетти снова посмотрела на Кассию.

— Это служебная собака?

Я подумал мгновение.

— Личная.

Она кивнула, без всяких комментариев, будто переведенные агенты каждый понедельник являлись к ним с доберманами.

— Кофе будете? У нас «Максвелл Хаус», машина старая, но варит.

— Буду. Спасибо.

Она налила из стеклянного кофейника в старую чашку с эмблемой Бюро на боку, с трещиной по ручке и поставила передо мной. Я взял чашку и сел на стул у стены. Кофе был так себе, но горячий.

За окном лежал зимний Спрингфилд, серое небо, голые деревья вдоль улицы. За углом виднелся край той самой вывески «Автосервис Харлоу», что я разглядывал из такси утром.

В девять ноль пять пришел Рэй Хоббс. Лет пятидесяти двух, грузноватый, в коричневых брюках на подтяжках и коричневом пиджаке, с лицом одновременно добрым и усталым. Лицом человека, который давно перестал ждать от службы сюрпризов и притерпелся ко всему.

Он посмотрел на меня, на Кассию и снова на меня. Щеку с одной стороны он придерживал ладонью, дантист, видимо, поработал основательно.

— Митчелл. — Он подал руку, чуть пришепетывая замороженной стороной рта. — Добро пожаловать в Спрингфилд. — Молчание. — Надолго к нам?

— Не знаю, сэр.

Хоббс кивнул, будто другого ответа и не ждал. Подошел к окну, посмотрел наружу, на ту же вывеску «Автосервис Харлоу», которую только что разглядывал я.

— Тихое место, — сказал он. Без иронии или горечи, просто называя вещи своими именами. — Здесь все тихое. Самое громкое дело за прошлый год когда угнали трактор из округа Грин, нашли через два дня в соседнем штате. — Он чуть улыбнулся замороженной половиной рта. — Тебе после Вашингтона тут поначалу скучно покажется.

Я пил кофе и смотрел на вывеску за окном.

Тихое место. Здесь все тихое.

Пока что тихое. До того как не явился я.

Второй агент появился без стука.

Дверь приемной открылась в половине десятого, вошел человек лет сорока четырех, высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из дерева, без единой лишней черточки и без следа мимики. Клетчатое пальто «Пендлтон», шляпа «Стетсон» в руке.

Он остановился на пороге и посмотрел на меня, без враждебности, но и без приязни. Так смотрят на новую мебель, которую кто-то поставил в кабинет, не спросив его согласия.

— Митчелл, — сказал он. — Если не ошибаюсь.

— Совершенно верно.

— Дакетт. — Руки он не подал. Кинул шляпу на вешалку, прошел к своему столу и сел. — Слышал, вас сослали к нам из Вашингтона.

Хоббс укоризненно подал голос из своего угла, не оборачиваясь:

— Лерой.

— Что Лерой? — Дакетт выдвинул ящик стола. — Человек взрослый. Сам знает, откуда приехал. — Он посмотрел на меня. — Вы не обижайтесь. Просто у нас тут тихо, и мы к этому привыкли. Последний раз, когда из Вашингтона прислали помощь, мы потом три месяца расхлебывали, что он тут наворотил за два дня.

— Я приехал не помогать, — сказал я. — А работать.

Дакетт посмотрел на меня. Потом перевел взгляд вниз, на Кассию, лежавшую у моих ног.

— Это что такое?

— Собака.

— Вижу, что собака. — Он не моргнул. — Зачем она в офисе ФБР?

— Не оставлять же в мотеле.

Дакетт перевел взгляд на Хоббса. Тот развел руками, мол, я тут ни при чем.

Дакетт хмыкнул, достал из ящика термос, отвинтил крышку и налил в нее кофе. Свой, из дома. Казенный «Максвелл Хаус» он, судя по всему, не пил из принципа.

— Ладно, — сказал он. — Главное, чтоб в мои бумаги не лезла.

Бетти, не поднимая глаз от машинки, заметила ровным голосом:

— Кассия умнее некоторых здешних сотрудников. В чужие бумаги она не полезет.

Дакетт не ответил и шумно отхлебнул кофе.

Хоббс разложил на столе текущие дела, стопку тонких папок и показал мне.

Ничего серьезного. Угон скота в округе Кристиан. Мошенничество с почтовыми денежными переводами. Жалоба на нарушение гражданских прав из городка Ава. Я молча листал папки, одну за другой.

— Скучно? — спросил Дакетт, наблюдая за мной поверх крышки термоса.

— Нет.

— В Вашингтоне, поди, каждый день Уотергейт и перестрелки.

Я посмотрел на него.

— Иногда бывает.

Дакетт хмыкнул не зло, скорее с тем любопытством, которое он явно не хотел показывать и потому прятал за усмешкой.

— Здесь другая работа, Митчелл, — сказал Хоббс, откладывая бумаги. — Медленная и размеренная. Люди тут знают друг друга по сорок лет. Чужак долго получает ответ на простой вопрос. И то если повезет.

— Понял.

— Это вряд ли, — сказал Дакетт. Помолчал. — Но посмотрим.

Около одиннадцати я встал налить себе еще кофе из старой машины «Максвелл Хаус» у окна. Глянул на улицу, машинально, просто потому, что стоял у окна.

По Сент-Луис-стрит медленно ехал «Кадиллак Де Вилль» семьдесят второго года. Темно-синий, хром сверкал даже в серый февральский день, белобокие покрышки «Файрстоун» чистые, без единого пятна, хотя по обочинам лежал грязный талый снег.

За рулем пожилой мужчина, пассажирское сиденье пустое. «Кадиллак» катил неторопливо и вальяжно, так едут люди, которым некуда спешить, потому что дорога принадлежит им.

— Чья это машина? — спросил я.

Дакетт даже не повернулся к окну. Знал и так.

— Рой Харлоу.

Хоббс молча отложил бумаги.

— Кто это Харлоу? — спросил я.

Дакетт посмотрел на меня теперь иначе, прикидывая, сколько стоит рассказать новичку за один присест.

— Сеть авторемонтных мастерских, — сказал он наконец. — Заправки вдоль шестьдесят шестого шоссе. Жертвует на церковь, дружит с судьей Уорреном, знает всех шерифов в трех округах поименно. — Небольшая пауза. — Шестьдесят два года. Ни одного обвинения за всю жизнь. Ни единого.

— Но есть кое-что, — заметил я.

— Но его заправки стоят ровно в тех точках, где удобно остановиться, если везешь груз, который не хочешь показывать на постах. А в его мастерских меняют номера на машинах быстрее, чем управление транспорта успевает занести их в реестр.

— Лерой, — предостерегающе сказал Хоббс.

— Что Лерой? — Дакетт не повысил голоса. — Человек только приехал. Пусть знает, на что тут смотреть.

Я проводил «Кадиллак» взглядом, пока он не скрылся за углом, проехав мимо вывески «Автосервис Харлоу».

— Он один такой?

Дакетт налил себе еще из термоса.

— Харлоу это еще культурный вариант, — сказал он. — Вор-джентльмен в перчатках. Есть еще Эрл Диллард, этот попроще. Ветеран Кореи, живет в холмах к югу от города. Его люди варят амфетамин в пещерах и держат скот для отмывки денег. — Он отпил кофе. — К Дилларду одному лучше не ездить.

— А третий?

Дакетт посмотрел на меня. Видно было, что он удивился.

— Почему вы решили, что есть третий?

— Такие типы редко уживаются в одном аквариуме. Обычно нужен кто-то еще чтобы создать баланс.

Дакетт чуть склонил голову.

— Братья Мерфи, — сказал он. — Эти ходят в костюмах. Контора на Колледж-стрит, юридические и финансовые услуги. Посредники. Самые опасные из всех троих, потому что самые умные. Харлоу и Диллард пачкают руки, а Мерфи только бумаги подписывают.

Я записал в блокнот все три имени. На чертил полоски получился треугольник.

Дакетт смотрел на мою руку.

— Зачем пишете?

— Привычка.

— За двадцать лет ни одного из них не посадили, — сказал Дакетт. — Так что ваш блокнот не поможет.

— Посмотрим.

Дакетт смотрел на меня пару мгновений. Потом, впервые с той минуты, как он вошел, что-то похожее на усмешку тронуло его деревянное лицо. Очень короткое изменение, тут же исчезнувшее.

— Хорошо, поглядим насколько вас хватит.

В полдень Бетти достала из нижнего ящика стола судок с домашней едой, куриный суп в термосе и сэндвич, завернутый в вощеную бумагу. Развернула, разломила сэндвич надвое и протянула мне половину, без лишних слов, как протягивают своим.

Я поблагодарил. Хоббс ушел обедать в кафетерий через дорогу, придерживая замороженную дантистом щеку.

Дакетт ел за своим столом из такого же судка, и по тому, как аккуратно все было уложено, ясно, что это собирала жена.

Говорили о пустяках, погоде, о том, как зимой развозит грунтовки в холмах и где снять жилье получше, чем «Спрингфилд Инн».

— Пансион миссис Гарднер на Черри-стрит, — сказала Бетти. — Уже двенадцать лет сдает комнаты агентам Бюро. Чисто, завтрак готовит, животных берет без разговоров.

— Она вас в полшестого утра завтраком кормить будет, — заметил Дакетт, — хотите вы того или нет.

— Зато у нее чисто и тихо, — сказала Бетти.

Я записал адрес.

Без четверти три зазвонил телефон на столе Бетти, старый «Вестерн Электрик», черный, с диском. Бетти сняла трубку, послушала, записала что-то карандашом на отрывном листке.

Положила трубку и посмотрела на Хоббса.

— Шериф Коттер из округа Стоун, — сказала она. — В пещере Маркизит нашли тело. Мужчина, возраст пока неизвестен, состояние плохое, лежал давно. При теле армейский жетон.

В комнате стало тихо. Хоббс посмотрел на меня. Никто ничего не сказал.

— Пещера Маркизит, — нарушил молчание Дакетт, — это в двадцати двух милях к юго-востоку. Зимой дорога туда последние четыре мили это настоящий ад.

— Армейский жетон, — сказал Хоббс медленно, — означает федеральную юрисдикцию. Если жертва военный.

Они помолчали и все трое глядели на меня. Это дело само пришло ко мне, в первый же день.

Я встал и взял пальто с вешалки.

— У кого есть подходящая машина?

— У меня «Форд Гэлакси», — сказал Дакетт. — Четыре мили грунтовки, она пройдет, любая другая сядет на брюхо в первой же канаве.

— Тогда едем.

Дакетт тоже встал, снял с вешалки «Стетсон» и надел. Посмотрел на Кассию, поднявшуюся с пола вслед за мной.

— Собаку берете с собой?

Я был уже у двери.

— Разве она не поместится в машине?

— Поместится. Просто спросил.

Бетти, не отрываясь от машинки, бросила нам вслед:

— Фонарики возьмите. В шкафу справа. И веревку прихватите, в пещере всегда нужна веревка.

Я открыл шкаф. Два фонаря «Эвереди», моток нейлоновой веревки и аптечка в жестяной коробке. Сунул все в портфель. Кассия уже стояла у двери, уши торчком, готовая к поездке.

Тихое место, сказал Хоббс утром. Здесь все тихое.

Первый день в этом провинциальном захолустье еще не кончился, а я уже опять выехал на осмотр тела.

Глава 2 Маркизит

Последние четыре мили «Форд Гэлакси» полз на второй передаче. Дакетт держал руль обеими руками и молчал.

Грунтовку развезло после оттепели, колеи налились бурой жижей, машину водило из стороны в сторону. Дакетт правил против заноса коротко, одними локтями.

Кассия ехала на заднем сиденье. При каждом крене ее сносило вбок, она упиралась лапами в спинку, цеплялась когтями за обивку и смотрела вперед, между нашими головами, с видом полного одобрения. К пещере дорога вывела через дубовый перелесок, голый и черный в январе.

У входа стояла машина шерифа округа Стоун, пыльно-зеленый «Плимут Фьюри» с эмблемой на дверце и грязью по самые стекла. Рядом ждал сам Коттер.

Рыхлый мужчина лет пятидесяти, в драповом пальто поверх форменной рубашки, с лицом человека, у кого только что отняли законный обед.

— Лерой, — сказал он вместо приветствия. — Долго же тебя несло.

— Дорога, Хэл. — Дакетт захлопнул дверцу. — Не я ее строил.

— Строили в тридцать восьмом. С тех пор чинить некому. — Коттер сплюнул в грязь. — А Бюро, гляжу, теперь и старые кости из земли таскает. В Вашингтоне работа кончилась?

— Армейский жетон, — спокойно ответил Дакетт. — Федеральная юрисдикция. Это требование придумано по закону, а не мной.

— По закону. — Коттер хмыкнул. — Лежал человек двадцать лет тихо, никому не мешал. Приехало Бюро, и сразу разговоры про законы.

Я вышел и представился. Коттер оглядел меня сверху донизу, задержался на ботинках, городских, не для такой грязи, и повернулся к Дакетту, словно меня рядом и не было.

— Молодой, — сказал он. — Из Вашингтона прислали?

— Из него самого.

— Ну ясное дело.

Кассия выпрыгнула следом и встряхнулась, расшвыряв грязь веером на оба сапога Коттера.

— А это у нас кто? Тоже агент?

— Собака, — сказал Дакетт.

— Вижу, что не кошка. — Коттер потопал сапогом, сбивая грязь. — В пещеру не пущу. Натопчет на месте, потом эксперты замучают.

— Пусть снаружи погуляет, — поддержал Дакетт.

Кассия села у самого входа, посмотрела на обоих, склонив голову набок, и аккуратно, с достоинством, первой шагнула внутрь пещеры. Спорить никто не стал.

Внутри держался ровный холод, около сорока градусов по Фаренгейту, одинаковый что в январе, что в июле. Воздух стоял сырой, плотный.

С потолка капало, редко, гулко, в темноту. Рабочие протянули времянку, лампочки на проводе от бензинового движка-генератора у входа, провод уходил в боковой ход и качался под каплями.

Под ногами хрустела щебенка, насыпанная поверх натеков, чтобы не скользить. Главный туристический маршрут уходил вправо, с деревянными перилами и редкими фонарями. Нас повели влево, в новый ход, туда, где еще пахло свежим сколом камня и известковой пылью.

Бригадир в каске и брезентовой куртке поднял лампу повыше и показал стену. Кладку пробили утром.

Блоки местного известняка, тесаные вручную, лежали рядами на самодельном растворе. Часть выбили кувалдой и сложили в стороне.

Раствор держался ноздреватый, серый, с песком и крошкой, не заводской, замешанный на месте, в ведре, лет двадцать назад. За проломом открылась ниша, узкая щель, фута два с половиной шириной, уходящая в камень фута на шесть.

В нише лежал скелет. Кости свалены грудой у дальней стенки, поджатые, колени к груди.

Череп завалился набок. Остатки одежды висели на ребрах серыми лоскутами. Джинсовая ткань, клетчатая фланель, кожаные ботинки внизу. На позвонках, на истлевшем шнурке, держался жетон.

Коттер остановился у пролома и заложил руки за спину.

— Парни из дорожной бригады нашли кости в восемь. Я приехал к девяти, в десять позвонил вам. Все по уму. А теперь мне придутся стоять здесь и смотреть, как работают чужие люди в моей пещере.

— Пещера штата, Хэл, — заметил Дакетт. — Твоего тут только знак на повороте.

— Знак тоже я ставил, — буркнул Коттер.

Я снял пальто, отдал Дакетту и достал камеру «Никон Ф-два», заряженный пленкой «Кодак Три-Икс». Света от времянки не хватало.

Навинтил вспышку, выставил диафрагму на одиннадцать, выдержку на одну шестидесятую и начал с общего плана: пролом, кладка и стена вокруг. Потом ближе ниша целиком, отдельно жетон на позвонках, отдельно срез раствора на месте пролома.

Каждый кадр снимал дважды, с поправкой на пол-ступени, в такой темноте вспышка врет и хоть одна карточка из двух выйдет читаемой. Менял ракурс, подсвечивал фонарем сбоку, чтобы фактура раствора и сколы на блоках легли в тень и проявились на снимке.

Между съемкой зарисовал в блокнот положение костей, как лежат, куда завален череп, где жетон. Пленку проявят и напечатают только в Спрингфилде, через день-два, набросок остается сразу под рукой.

Жетон я снял пинцетом. Шнурок рассыпался от первого касания, и металлическая пластинка легла на ладонь сквозь резиновую перчатку.

Сквозь окись проступали буквы и цифры, там еще читались имя и номер. Я завернул жетон в полиэтиленовый пакет, надписал карандашом дату и место и убрал в портфель.

Кассия наружу не ушла. Она сидела у самого бокового хода, там, где обрывался свет времянки и смотрела в темноту, навострив уши. Обрубок хвостика подметал щебенку из стороны в сторону, ровно, как метроном. Никто ее не гнал.

Я вернулся к пролому и провел фонарем вдоль кладки, под острым углом к камню. Старые стены пещеры, там, где их когда-то подравнивали и укрепляли, заросли кальцитом, серые, мокрые, с тонкой коркой натека, гладкой на ощупь.

Раствор в этой закладке лежал иначе. В трещинах между блоками он держался чуть светлее, суше, без корки, кальцит еще не успел его затянуть до конца. Я посветил выше, ниже и прошел вдоль всей стены. Разница держалась везде.

— Дакетт.

Он подошел ближе.

— Посмотрите на раствор. — Я повел лучом. — Тут, в закладке, он светлее, чем на старых стенах. Кальцит нарастает медленно, годами. На старой кладке корка толстая. Тут тоньше.

Дакетт присел и поглядел.

— И что с того?

— А то, что закладывали в этой пещере не один раз и не в одно время. — Я выпрямился. — Где-то здесь есть еще стена. Посвежее этой.

Дакетт молчал. Потом перевел взгляд на боковой ход, туда, где сидела Кассия и смотрела в темноту.

Ничего не сказал. Поднялся и отряхнул колени.

— Может что-то и есть, но на сегодня хватит, — сказал он. — Темнеет. По этой дороге в потемках не проедешь, сядем намертво. Приедем потом еще раз посмотрим.

Я отснял остаток пленки и закрыл камеру. Дакетт уже стоял у выхода, придерживая Кассию за ошейник, та упиралась и оглядывалась на черный ход, будто там осталось недоделанное дело.

— Доски прибьете на ночь, — велел Коттер бригадиру. — И чтоб ни одна душа сюда не лазила до приезда федералов. Раз уж это теперь их пещера.

— Штата, Хэл, — напомнил Дакетт, садясь за руль.

— Да помню я, помню.

«Гэлакси» полз обратно те же четыре мили в темноте. Фары выхватывали колеи, полные черной воды, и голые ветки по обочинам.

Дакетт снова молчал и снова держал руль обеими руками. Кассия уснула на заднем сиденье, привалившись к моему портфелю.

На шоссе ехать стало легче. У обочины белел новый знак, пятьдесят пять миль в час, еще не выцветший. Такие развесили по всей стране той зимой, когда нефть подорожала и бензин стали выдавать по очереди.

Дакетт довез меня до мотеля и уехал. Я оставил Кассию в номере с миской воды и поехал ужинать в закусочную через дорогу.

За стойкой шипела жаровня, пахло луком и кофе. Я взял чизбургер, картошку и кофе, поел у окна.

Над стойкой висел телевизор. В новостях говорили про Уотергейт, пленки и выросшие цены у заправок. Никто в зале не поднимал головы, наслушались этих новостей за зиму.

Пленку по дороге я занес в фотолабораторию полиции Спрингфилда, черно-белую проявят и напечатают за ночь, к утру снимки обещали отдать. В номере я переписал в блокнот номер с жетона, имя и то, что проступало сквозь окись, а пакет убрал в портфель, под замок. Жетон тоже утром уйдет в лабораторию.

На тумбочке стоял черный телефон «Вестерн Электрик» с диском. Я снял трубку, дождался гудка и набрал единицу, код семьсот три и домашний номер в Фэрфаксе.

Линия щелкнула, погудела, далеко прокатилось эхо. Трубку сняли на втором звонке.

— Митчелл, — сказала Николь вместо «алло». В Секретной службе она быстро отучилась говорить «алло».

— Это я.

— Наконец-то. — Голос у нее натянутый, не совсем радостный. — Третий день тебя ловлю. Где ты вообще? Как доехал?

— В Спрингфилде. Доехал вчера к ночи, с утра сразу в поле. Тело в пещере, замуровали лет двадцать назад, при нем армейский жетон, поэтому дело наше. Весь день проторчал под землей.

— Под землей. Прекрасно. — Она помолчала и вдруг разом сказала: — Итан, Кассия пропала. Когда я вернулась с выезда позавчера, дома только Брут, миска на месте, поводок на крючке, а ее нет. Я все окрестности обошла, чуть голос не сорвала. В приют звонила, в живодерню, повесила объявление на столбе у магазина. Думала, выскочила в открытую дверь и потерялась. Все ночи не сплю.

Я тоже сделал паузу.

— Николь. Кассия со мной.

— … Что?

— Она здесь. В мотеле. Дремлет в ногах в кровати. Я забрал ее с собой.

В трубке стало тихо.

— Ты. Забрал. Собаку. — Каждое слово Николь произнесла отдельно. — И за три дня не нашел минуты мне сказать!

— Я уехал ночью, ты была на дежурстве, звонить вам туда нельзя. Я обнаружил ее в машине, думал позвоню с дороги. А там в дороге с пересадками и остановками, у автоматов вечно очередь, мелочи на межгород не напасешься. — Я выговорил это одним махом, без пауз. — Прости что не сказал тебе сразу.

Николь длинно выдохнула, будто все это время держала воздух внутри.

— Я тебя убью, — сказала она почти ласково. — Из табельного. С двадцати ярдов, чтобы наверняка. — Помолчала. — Как она хоть доехала?

— В аэропорте пришлось воспользоваться удостоверением. Ехала в коробке. Здесь она сразу приступила к расследованию вместе со мной. Всю дорогу на переднем сиденье, лапы на торпеде. На заправках выходила первой, проверяла обстановку. А сегодня в пещеру шагнула раньше шерифа.

Николь наконец-то засмеялась.

— Конечно. Куда ж она без тебя. — Голос потеплел. — Ладно. Завтра сниму объявление со столба, пока соседи не сочли, что я свихнулась. А ты, Митчелл, в другой раз предупреждай. Я две ночи представляла что ее задавил грузовик на шоссе.

— Хорошо.

— Почеши ее за ухом от меня. И сам ложись, поздно у вас.

— Да, я хочу выспаться.

— Спокойной ночи, Митчелл.

Короткие гудки. Я положил трубку.

Батарея под окном грела еле-еле. За тонкой стеной кто-то крутил приемник, потом затих.

Кассия уже и вправду забралась в ноги кровати и уснула первой. Я лежал и слушал, как по шоссе изредка проходят грузовики.

Утром я расплатился за номер, сложил единственный чемодан и казенный портфель в багажник, вызвал такси и поехал на Черри-стрит.

Пансион миссис Гарднер оказался двухэтажным домом в обшивке, выкрашенной белым цветом, с верандой и качелями на цепях. На двери висела табличка от руки: «Свободные комнаты».

Сама миссис Гарднер открыла прежде, чем я постучал второй раз. Худая, прямая, лет шестидесяти пяти, в фартуке поверх платья, с полотенцем через плечо. От нее и из глубины дома пахло кофе и жареным беконом.

— Из Бюро, — сказала она. — Да, Бетти звонила вчера насчет вам. Есть комната на втором этаже, окно во двор. Завтрак в полшестого, обедаете сами, ужин по средам и воскресеньям. Платите вперед за неделю.

— У меня есть собака…

Кассия как раз высунула голову из машины. Миссис Гарднер посмотрела на нее поверх очков.

— Двенадцать лет сдаю комнаты вашим коллегам, — сказала она. — Видала агентов и собак. Я вам скажу от некоторых агентов толку меньше, чем от собак. Так что заселяйтесь с ней. Только на кухню не пускайте, пока я готовлю.

Кассия вышла, обнюхала крыльцо и первой поднялась на веранду, как у себя дома. Я занес чемодан наверх.

В комнате узкая кровать, комод, распятие над дверью, вид на голый сад.

Оставив Кассию на попечение миссис Гарднер (та уже несла ей миску с обрезками бекона), я поехал в полицию за снимками. На стоянке мне навстречу попался темно-зеленый пикап «Шевроле», грязный по самые подножки.

Я успешно забрал конверт с еще влажными отпечатками, и отправился к университету.

Кампус Университета Миссури лежал на северо-западной окраине Спрингфилда, это были несколько кирпичных корпусов среди голых кленов, парковки в подмерзшей грязи. Дейли-холл я нашел не сразу.

Трехэтажное здание из красного кирпича, с геологическим музеем на первом этаже, где за стеклом витрин лежали образцы пород с бумажными ярлычками. Кафедра геологии помещалась на третьем этаже.

Дверь в кабинет доктора Прайса осталась открытой. Говард Прайс, лет шестидесяти, лысый, в очках с толстыми стеклами, в твидовом пиджаке, перепачканном мелом на локтях и обшлагах, сидел за столом, заваленным так, что столешницы под бумагой не разглядеть.

Вдоль стен стояли стеллажи с кернами в картонных лотках, свернутые в трубки геологические карты, стопки «Бюллетеня Геологического общества Америки», пожелтевшие по краям.

Он поднял голову, оглядел меня и поправил галстук.

— Если вы из деканата насчет отчета, — сказал он, — то получите его только когда порода выдаст показания. Камень не торопится, и я вместе с ним.

— Я из ФБР. — Я показал удостоверение.

Прайс снял очки, протер их полой пиджака и надел обратно.

— Час от часу не легче. Чем геология заинтересовала федеральное правительство?

Я объяснил коротко про пещеру Маркизит, найденную замурованную нишу и скелет с армейским жетоном. Выложил на стол конверт со снимками и листок с описанием раствора и кладки.

Прайс молчал, разбирая фотографии одну за другой. Достал из ящика лупу на ручке и склонился над одним из снимков.

— Известняк здешний, миссисипский, — проговорил он, не поднимая головы. — Озаркское плато сплошь дырявое, как голландский сыр. Пещер тут больше, чем церквей, а это о чем-то да говорит в наших краях.

Он постучал ногтем по снимку, где на старой кладке темнела корка натека.

— Вот это нарастает. Вода сочится сквозь известняк, тащит на себе растворенный кальцит, капля повисает, испаряется и оставляет пленочку. Тоньше папиросной бумаги. Год за годом, слой на слой. Сталактит на потолке так и растет.

— С какой скоростью это происходит? — спросил я.

— В этой части Озарка очень медленно. Водосток скудный, известняк плотный. — Прайс отложил лупу. — Прикидочно одна двадцать пятая дюйма в год. Где-то больше, где-то меньше, зависит от того, как идет вода. На глаз я вам ничего не скажу. А если приеду с микрометром, замерю корку над краем закладки в нескольких точках, усредню, то скажу точный год. С точностью до двух-трех лет.

— Когда сможете это сделать?

— Завтра. — Он глянул в окно на серое небо. — Раньше, чем погода испортится совсем. Семь тридцать у входа в пещеру вас устроит?

— Отлично.

Я записал время в блокнот. Прайс встал, порылся в трубках карт у стены, вытащил одну и развернул угол.

— Маркизит, — сказал он. — Я картировал там ходы лет восемь назад, для дирекции пещеры. Каждый поворот облазил на четвереньках. — Он ткнул пальцем в дальний край. — Вот западный ход. Туристов туда не водят, там узко, местами потолок в четыре с половиной фута, ползти на брюхе. Я там знаю каждый изгиб. Если в пещере есть еще что-нибудь интересное вашему Бюро, оно, скорее всего, там.

Я записал и это.

— Странное у вас занятие, — сказал Прайс, сворачивая карту. — Сорок лет я рассказываю студентам, что камень помнит дольше людей. Никто не слушает, а приходит человек из ФБР и вдруг камню верят больше, чем живым свидетелям.

— Камень не врет.

— О-о это точно. — Прайс усмехнулся. — Запишите себе в блокнот. Я бы записал.

Я убрал блокнот и пошел к двери. На лестничной площадке задержался у окна, застегнуть пальто.

С третьего этажа парковка напротив видна целиком. У дальнего края, под кленами, стоял пикап «Шевроле С-10» темно-зеленого цвета, тот же самый, грязный по самые подножки, что встретился мне утром возле полиции.

Мотор работал, из выхлопной трубы курился дымок. За все время, пока я сидел у Прайса, пикап не сдвинулся ни на фут. Внизу хлопнула дверь, кто-то прошел через двор к стоянке. Пикап не тронулся.

Я запомнил номер и вышел из кабинета, попрощавшись с Прайсом.

Глава 3 Западный ход

Машин в отделении всего две на всех и обе с утра в разъездах. Хоббс на одной, Дакетт на другой. Лишней нет.

Эти дни я ездил по городу на такси, а до пещеры в первый раз меня и вовсе довез Дакетт. Дальше так не годилось.

Дело вело в холмы, на разбитые грунтовки, куда ни один таксист не сунется и за двойную плату. Запрос на казенную машину Бетти подала по моей просьбе, но ответа из управления ждать недели две, надо согласовать бюджет, там очередь и вообще сейчас зима. Двух недель у меня не нашлось.

Бетти подсказала как найти площадку подержанных машин на Гленстоун-авеню, у северного выезда. Площадка как площадка, ряды машин под нитками выцветших флажков, будка с электрообогревателем, продавец в дубленке поверх костюма.

Той зимой, после нефтяного эмбарго, прожорливые машины никому не нужны, все гонялись за экономичными малолитражками и переплачивали за них втридорога, а большие, с восьмицилиндровыми моторами, стояли по краю площадки и подешевели прямо на глазах.

Я взял трехлетний «Интернешнл Скаут» с полным приводом, восьмицилиндровый, кузов в разводах дорожной соли, на спидометре сто десять тысяч миль. Продавец сбросил цену без долгих уговоров, на полный привод с таким аппетитом охотников зимой не нашлось.

Бумаги оформили за полчаса, на заднее стекло продавец прилепил временный номер из картона, и к полудню «Скаут» перешел ко мне. Кассия обошла машину кругом, обнюхала колеса, запрыгнула на переднее сиденье и улеглась, вынеся положительный вердикт в пользу новой машины.

До пещеры Маркизит двадцать с лишним миль на юго-восток, через весь город и дальше в холмы. Днем дорога далась легче, чем накануне в темноте, а на последних четырех милях раскисшей грунтовки полный привод оправдал каждый доллар. Там, где «Гэлакси» Дакетта полз на брюхе, «Скаут» прошел ровно.

У входа меня встретил директор пещеры, мистер Уолтер Ферн, невысокий, в вязаном жилете и резиновых сапогах, с большой связкой ключей на поясе. Ключ от решетки на боковых ходах он выдал неохотно.

— Туристов сегодня нет, среди недели тихо, — сказал он. — Только вы там поосторожнее. Пещера это памятник природы.

— Понимаю, — сказал я. — Я ненадолго.

Перед входом я натянул старые рабочие брюки поверх костюмных и проверил снаряжение. Фонарь «Кел-Лайт» на пять батареек «D», моток нейлоновой веревки в тридцать футов, блокнот с карандашом в нагрудном кармане рубашки, «Никон» на ремне через плечо. Кассия пошла за мной.

Без туристов и подсветки на главном маршруте пещера стояла темная и тихая, только капало с потолка. Я прошел главный ход, свернул в западный, отомкнул решетку ключом Ферна и прикрыл ее за собой.

Западный ход уходил вниз под уклон градусов в двадцать. Пол мокрый, известняк скользкий.

Потолок местами опускался до четырех с половиной футов, и там приходилось идти согнувшись. Кассия дошла до развилки, где ход сужался и потолок падал совсем низко, села и дальше не пошла.

Я оставил ее на развилке. Она устроилась поудобнее и стала ждать.

Стены я обследовал методично. Светил «Кел-Лайтом» под острым углом к камню.

При косом свете каждый шов и неровность отбрасывают тень и делаются заметнее. Я медленно вел лучом, фут за футом, искал разницу в цвете и в фактуре раствора. Шаги считал про себя, чтобы потом перевести в ярды и записать.

Ярдах в ста десяти от развилки я нашел то, ради чего пришел. Участок стены шириной около четырех футов.

Раствор заметно светлее окружающего известняка, кальцитовой корки на нем нет вовсе. Старые стены вокруг затянуло серым натеком, а эта закладка стояла чистая и свежая, кальцит тут еще не успел нарасти.

Я постучал по кладке костяшками. Звук пошел глухой, гулкий, за стеной пустота.

Вскрывать я не стал. Навинтил вспышку и отснял стену «Никоном».

Общий план, край закладки, срез раствора в трещине. Карандаш из блокнота приложил для масштаба, линейку с собой не взял.

Каждый план снял по два кадра, с поправкой на пол-ступени. Вспышка в темноте дает осечку и хоть один кадр из двух выйдет отчетливым.

Расстояние от развилки отмерил шагами еще раз, в обратную сторону, для проверки, вышло те же сто десять ярдов с небольшим. Зарисовал в блокнот развилку, линию уклона и ориентиры по дороге, характерный выступ породы, лужу на повороте.

Обратно поднимался медленно. Кассия ждала на развилке там же, где я ее оставил.

Поднялась навстречу и пошла впереди, к выходу. Ферн запер за мной решетку и проводил до парковки.

Снаружи серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Я убрал «Никон» и блокнот в машину.

В ста десяти ярдах под землей осталась свежая закладка с пустотой за ней, вскрывать ее предстояло по всем правилам, с ордером и понятыми. Кассия запрыгнула на переднее сиденье и заняла его целиком.

Я поехал в офис и остаток дня писал отчет и прикидывал как быть дальше. Вечером поужинал и лег пораньше.

К семи тридцати над холмами едва развиднелось. Туман лежал в низинах вдоль дороги к пещере, а на голых ветках над грунтовкой висела вчерашняя влага, замерзшая за ночь в тонкие иголки инея.

«Шевроле Импала» шестьдесят девятого года выкатился из тумана ровно в срок, выцветший до неопределенного цвета, в подтеках ржавчины над колесными арками, с заиндевелым лобовым стеклом, по нему дворник продавил мутный полукруг.

Прайс заглушил мотор, выбрался, потянулся, хрустнув спиной. В той же твидовой паре, что и в кабинете.

Поверх брезентовая полевая куртка с обтрепанными обшлагами, на ногах резиновые сапоги, на голове старая каска. К каске спереди привинчен карбидный фонарь, медный, потертый до блеска на ребрах.

С заднего сиденья он достал картонную коробку из-под виски «Олд Кроу», переложенную ветошью. Внутри, в гнездах из той же ветоши, лежали микрометр «Митутойо» в футляре, обтянутом потертым бархатом, десятикратная лупа на складной ножке, плоский стальной нож с самодельной деревянной рукоятью, штатив со стеклянными пробирками под образцы и ручной электрический фонарь на квадратной батарее.

Прежде чем войти, Прайс занялся фонарем на каске. Отвинтил нижнюю камеру, насыпал из жестянки серых катышей карбида кальция, плеснул воды из фляги в верхний бачок и завинтил.

Подождал, пока зашипит, и чиркнул кремневым колесиком у отражателя. Хлопнуло, занялось, ровный желтый язычок встал перед отражателем и потянуло чесночным духом ацетилена.

— Электрический фонарь в пещере хорош для разглядывания стен, — сказал Прайс, поправляя пламя винтиком подачи воды. — А ходить лучше с этим. Руки свободны и видно куда шире.

Ферн отпер навесной замок на стальной решетке, перегородившей устье бокового хода, отвел створку, она проскрипела на петлях, как несмазанная калитка. Прайс шагнул внутрь первым.

За решеткой кончался дощатый настил главного маршрута и начинался голый камень. Мокрый, в потеках, с натеками кальцита, наплывшими по стенам, как застывший воск.

Без туристов и без цветных лампочек в пещере слышно всего два звука, ровная капель в темноте и шипение карбидной горелки. Воздух около сорока градусов, неподвижный и сырой.

Дыхание вылетало изо рта паром и таяло в свете фонарей.

Шли вниз по уклону, пригибаясь там, где потолок опускался. Прайс ступал уверенно, нащупывая ногой сухие выступы известняка.

Он ни разу не поскользнулся, карту этой пещеры он чертил восемь лет назад и помнил дорогу лучше Ферна, тащившегося позади с большим электрическим фонарем.

У старой замуровки Прайс остановился. Кладку рабочие пробили несколько дней назад, груда выбитых известняковых блоков лежала рядом, в стене зиял неровный пролом, а за ним угадывалась пустая теперь ниша.

В пролом Прайс не полез. Его занимали края, торцы оставшейся кладки, кромки, по верху затянутые серой коркой натека.

Он опустился на колени прямо в сырую глину, поставил рядом коробку и ручной фонарь. Снял каску и отложил ее в сторону горелкой кверху, чтобы пламя не било в глаза.

Минуты три он просто смотрел. Брал ручной фонарь, светил вдоль кромки под самым острым углом, так что каждый бугорок натека отбрасывал длинную тень. Поворачивал луч то справа, то слева, выискивал, где корка толще, где тоньше.

Потом расчехлил микрометр. «Митутойо» лег в ладонь холодным куском никелированной стали.

Прайс продул губки, протер их сухой тряпицей, свел до нуля и проверил по риске. Выбрал на кромке точку, где натек ложился ровной площадкой, подвел нижнюю губку под основание корки, опустил верхнюю на гребень.

Крутил трещотку, пока та не щелкнула трижды вхолостую, равномерное усилие, ни больше ни меньше. Считал по барабану, шевеля губами, записывал карандашом на картонной стенке коробки.

Перешел ко второй точке, к третьей. Каждый раз заново обнулял, продувая и протирая губки.

Наконец сел на пятки и дал мне подойти.

— Я сделал три замера, — сказал он. — У пола, посередине, по верху кладки. Внизу натек самый толстый, семь шестнадцатых дюйма. По верху тоньше, десять тридцать вторых. Посередине три восьмых. В среднем около четырех десятых.

Он ткнул ножом вверх, в темноту.

— В кабинете я сказал вам приблизительно, одна двадцать пятая дюйма в год. Это по верху пещеры, у входа, где капель частая и вода щедрая.

А тут глубоко, капель редкая, вода идет по капле в минуту, не чаще. Кальцит при такой воде нарастает вдвое медленнее, одна тридцать пятая, местами одна сороковая дюйма за год. Считайте сами. Четыре десятых при одной тридцать пятой это четырнадцать лет. Семь шестнадцатых при одной сороковой без малого восемнадцать лет.

— Год назвать сможете? — спросил я.

— С точностью до пары лет. — Прайс ткнул ножом в нижнюю, толстую корку. — Самый старый натек внизу, где сырее. По нему высчитываем восемнадцать лет, край в край, от семьдесят третьего отнимите, выйдет пятьдесят пятый. По верхней, тонкой, корке четырнадцать лет, то есть пятьдесят девятый год. Сложите, поделите, накиньте на неровность капели, будет пятьдесят шестой — пятьдесят девятый года. Стену сложили тогда.

Я записал цифры в блокнот, столбиком, как он диктовал. Прайс не торопил, заодно соскоблил ножом щепоть натека в пробирку, заткнул ватой, надписал карандашом дату и место.

— Спасибо, а можно я покажу вам кое-что еще? — спросил я.

Свежую стену я нашел накануне в сотне с лишним ярдов вниз по ходу. Туда мы и двинулись.

Ход сужался, потолок оседал к четырем с половиной футам, потом ниже. Мы шли согнувшись, под конец на корточках. Карбидный фонарь Прайса бросал по стенам качающиеся тени, шипел и попахивал чесноком, ледяные капли с потолка падали за воротник.

Глина чавкала под сапогами. Кассия, увязавшаяся за нами от входа, дошла до первого узкого места, села в развилке и дальше не сунулась, смотрела вслед, склонив голову, пока не пропала за поворотом.

Свежая кладка открылась в свете фонарей светлым пятном на фоне остального камня. Четыре фута шириной, раствор серый, без единой крапины кальцита. Прайс присел на корточки, поднес каску с горелкой к самой стене, повел носом вдоль шва.

— Сыростью тянет и известью, — сказал он. — Свежей известью.

Надавил большим пальцем на раствор в трещине, поскреб ногтем, на ногте остался серый налет, в растворе появилась бороздка. Достал нож, царапнул глубже, отколол крошку и размял ее между пальцами.

— Цемент с речным песком, замешан на воде, — сказал он, растирая крошку. — Схватился, держит, но в глубине еще влажный, конечной твердости не набрал. Ноготь берет. Через год так уже не поцарапаешь. — Он отряхнул ладонь. — Кальцита нет вовсе. За год хоть налет, да осел бы, а тут гладко.

— Этой стене полгода от силы, — закончил он. — Может, и меньше. Поставили осенью, не раньше.

Он соскоблил образец и с этой стены, заткнул пробирку и надписал. Сложил инструмент в коробку из-под «Олд Кроу», прикрутил подачу воды на горелке и пламя село.

Я постучал по свежей кладке костяшками, как и накануне. Звук послышался все тот же, глухой, с пустотой за стеной.

Мы выбрались обратно к старой замуровке и свету. Кассия поднялась навстречу, отряхнулась и пошла впереди, к выходу, то и дело оглядываясь, не отстаем ли мы.

Телефонной линии к пещере не тянули, тут глушь. Ближайший аппарат стоял в лавке Доусона, у поворота с двести сорок восьмого шоссе, в шести милях назад по грунтовке и асфальту. Туда я и поехал на «Скауте», оставив Прайса собирать инструмент, а Ферна отпирать контору.

Лавка Доусона представляла собой бревенчатый сруб с жестяной вывеской «Филлипс 66», двумя колонками под навесом и печкой-буржуйкой внутри. У печки грелись двое стариков в комбинезонах.

Пахло керосином, кофе и мокрой шерстью. Телефон висел на стене у прилавка, черный настенный аппарат на общей линии. Доусон, хозяин, мотнул головой, мол, пользуйтесь.

Я снял трубку, дождался телефонистку и назвал номер отделения в Спрингфилде. Звонок межгородний, за двадцать с лишним миль. В трубке, пока соединяли, потрескивало и гудело.

Бетти ответила на втором гудке. Я продиктовал ей все, что сказал Прайс и сообщил, что нужен ордер на вскрытие и осмотр.

— Хоббс сейчас сядет за аффидевит, — сказала Бетти. — Судья Тиммонс с утра на месте, кабинет через коридор от нас. К полудню ордер подпишут. Прислать Дакетта с бумагой?

— Пришлите, — сказал я. — И позвоните в Галину, шерифу Коттеру. Пусть едет к пещере.

Доусон налил мне кофе из эмалированного кофейника на печке, густого, переваренного, в толстую щербатую кружку, не взяв денег. Старики у печки проводили меня взглядом до самой двери и еще смотрели в окно, как я пошел к «Скауту».

К пещере я вернулся через полчаса. Дальше мы ждали бумаги.

Прайс уезжать не стал, сел в «Импалу», завел мотор, пустил печку и читал геологический журнал, свернув его трубкой. Ферн не находил себе места.

Расхаживал перед входом, подняв воротник, курил «Кэмел». Прикурит сигарету, сделает три затяжки, бросит, разотрет каблуком и тут же тянет из пачки новую. К полудню у входа набралось с десяток окурков.

Кассия сидела на переднем сиденье «Скаута», уперев нос в стекло и следила за вороной, скакавшей по мерзлой парковке. Иногда тявкала на нее коротко, для порядка, и снова замирала.

Коттер приехал первым, на «Плимуте Фьюри», в том же пальто поверх формы. Вылез, оглядел машины, мой «Скаут», «Импалу» Прайса и хмыкнул.

— Полгорода съехалось, — сказал он. — Геолог, федерал и собака. На одну дырку в земле.

— Тебя тоже позвали, Хэл, — заметил я.

— Меня по должности положено. — Коттер сунул руки в карманы. — А вот зачем тут профессор с молотком, ума не приложу.

Дакетт подъехал к полудню, на «Гэлакси» и вылез с длинным конвертом.

— Ордер, — сказал он, отдавая мне конверт. — Судья прочел аффидевит и расписался. — Покосился на Коттера. — А тебе, Хэл, велел передать, что ты ему должен в покер с осени восемь долларов.

— Скажи, отдам с пенсии, — беззлобно буркнул Коттер.

Свежую кладку вскрывали в четыре руки я и Дакетт, при свете двух фонарей и карбидной горелки, отданной Прайсом. Раствор, как и сказал геолог, не дозрел.

Блоки выходили из гнезд почти без усилия, стоило поддеть их монтировкой по шву. Камни складывали в стороне, по порядку, как вынимали, чтобы при нужде сложить стену обратно.

Каждый блок я перед съемкой оставлял на месте, снимал стену в три приема целиком, ожидая пока появится полупролом, готовый пролом и только тогда разбирал дальше.

Когда пролом раскрылся во всю ширину, в свете фонарей открылась ниша, фута три в глубину, с ровным полом из утрамбованной глины. Сунуть туда руку я не дал никому.

Сперва фотографии. «Никон» со вспышкой, пленка «Три-Икс».

Общий план ниши, потом каждый предмет на месте, как лежал, с разных сторон, и отдельно карандаш с развернутым блокнотом, приложенные для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на вспышку.

Только потом, в резиновых перчатках, я начал доставать по одному, под опись, каждый предмет под отдельный кадр и номерную бирку.

Двадцать два пакета. Полиэтилен в два слоя, горловины перетянуты медной проволокой, каждый пакет переложен промасленной оберточной бумагой и уложен в два ряда, плотно, как кирпичи.

Внутри белый кристаллический порошок, крупный, с блеском, как толченое стекло. Один я взвесил на пружинном безмене из аптечки, получилось два фунта с небольшим. Двадцать два пакета около сорока четырех фунтов.

Четыре банки «Болл», стеклянные, с цинковыми крышками, доверху набитые свернутыми в тугие трубки купюрами, перехваченными аптечной резинкой. В одной двадцатки и полусотни, в трех помельче, пятерки и десятки. Считать на месте я не стал, опечатал банки и надписал что нашел.

Последней достал оливковую прорезиненную армейскую сумку с клапаном на ремешках и навесным замком. Сбивать замок не пришлось, на связке ключей из ниши подошел второй.

Внутри такой же запасной замок, две связки ключей, моток медной проволоки и початый рулон оберточной бумаги. Все, чем запечатывают тайник, не оставляя следа.

Дакетт за все время не сказал ни слова. Стоял у пролома, заложив большие пальцы за ремень и смотрел, как я выкладываю пакеты в ряд на расстеленный брезент. Когда последний лег рядом с прочими, он наклонился, поднял один, взвесил на руке и положил обратно.

— Диллард, — сказал он негромко. — Больше некому. Амфетамин в этих холмах варят только они, а склад на старом маршруте их почерк.

Коттер стоял поодаль, у самого пролома. Краска сошла с его лица разом, рыхлые щеки посерели, на лбу, несмотря на холод, выступила испарина.

Он сглотнул, отвернулся к выходу и сказал, что глянет, не подъехал ли кто. Никто не подъезжал.

На брезенте под двумя фонарями лежали сорок четыре фунта порошка, четыре банки денег и оливковая сумка. С потолка капало на брезент, блоки и даже мне на тыльную сторону ладони, когда я тянулся за биркой.

Ровно, без остановки, как и капало тут все эти годы.

Глава 4 Стволы в холмах

К шести вечера в офисе остались мы вдвоем. Бетти ушла в половине шестого, накрыла машинку чехлом, выключила настольную лампу и пожелала спокойной ночи.

Дакетт уехал еще днем в округ Кристиан по делу о краденом тракторе. За матовым стеклом двери виднелся пустой и гулкий коридор федерального суда.

Я положил на стол Хоббсу папку с фотографиями из ниши и сел напротив. Снимки напечатаны в местной фотолаборатории, на бумаге «Кодак», восемь на десять дюймов, глянец.

Двадцать два пакета порошка на брезенте. Четыре банки «Болл» с деньгами. Армейский жетон крупным планом. Царапины на стенке ниши, длинные, на высоте около пяти футов четырех дюймов. Кости кистей у самой замуровки.

Хоббс достал прямую и черную трубку. «Данхилл», с откушенным до белизны мундштуком с одного бока за годы использования. Не торопясь набил ее из жестяной банки табака, утрамбовал большим пальцем, чиркнул деревянной спичкой и раскурил, втягивая щеки.

Потянулся сладковатый запах, с ноткой чернослива. Только после этого он раскрыл папку.

Я докладывал ровно, по порядку, по сложенным в деле листочкам.

Тайник в западном ходе. Свежая закладка, кальцит на ней не нарос, геолог Прайс дал по натеку полгода. Сорок четыре фунта амфетамина в двадцати двух пакетах. Деньги в банках, считать на месте не стал, опечатал. Сумка с запасным инструментом для замуровки, там проволока, замки и оберточная бумага. Тот, кто прятал, оставлял запас, чтобы заложить новую нишу не возвращаясь в город.

Потом доложил про скелет в первой нише.

— На армейском жетоне надписи, — сказал я. — Рой Д. Бэйнс. Группа крови, серийный номер. Я пробил номер через военный архив в Сент-Луисе. Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса, призван в сорок четвертом, демобилизован в сорок шестом. После войны вернулся сюда, в округ Стоун. Шофер, возил грузы. Числится пропавшим с осени пятьдесят восьмого.

Хоббс слушал, не перебивая. Смотрел то на снимок жетона, то в окно.

— Доктор Эйзнер дал заключение по костям, — продолжал я. — Следов удара нет, яда тоже. Но кисти рук лежат у самой кладки, пальцами к замуровке. Несколько фаланг с прижизненными переломами. И царапины по известняку, вот эти, горизонтальные. — Я тронул карандашом снимок. — На высоте плеча сидящего человека. Прайс смотрел камень, сказал что поцарапано ногтями, не инструментом. Бэйнса замуровали живьем. Он скреб стену, пока хватало сил.

В комнате стало тихо. Батарея под окном тихо пощелкивала. Хоббс держал трубку в руке, дым шел вверх ровной ниткой.

— Пятьдесят восьмой год, — сказал я. — Тогда же в холмах Диллард уже устанавливал свой порядок. Амфетамин в этих краях варят только они, Дакетт сказал это прямо. Тайник на старом контрабандном маршруте, их почерк. Бэйнс возил грузы. Думаю, он возил для них и в чем-то перешел черту, украл заговорил или просто узнал лишнее. Его убрали так, чтобы он умирал долго и страшно, в назидание прочим возчикам. А потом тем же ходом и в той же кладке заложили нишу с товаром в сотне ярдов глубже. Ясно что это делали одни люди.

Хоббс долго молчал. Затянулся, выпустил дым и посмотрел в окно на зимнюю Сент-Луис-стрит. Фонарь на углу качался под ветром и бросал по мокрому асфальту желтое пятно.

Потом мой новый босс медленно заговорил, без злости, просто называя вещи своими именами.

— Диллардов в этих краях не трогали двадцать лет, — сказал он. — Шерифы трех округов с ними в добрых отношениях. Коттер, которого ты видел в пещере, играет с младшим Диллардом в покер по четвергам. Судья Уоррен крестил внука Эрла Дилларда, держал младенца над купелью в баптистской церкви в Галене. — Он повернул трубку в пальцах. — Эти люди тут совсем не чужаки. Они тут с тех времен, когда округа еще не было на карте.

Я не перебивал его.

— Потянуть эту нитку без железных доказательств, — продолжал он, — значит развалить дело в суде за три дня. Присяжных наберут из соседей. Свидетели дружно скажут, что у них плохая память. Шериф потеряет половину папок. А потом, Митчелл, они найдут способ сделать жизнь в Спрингфилде очень неприятной. Не тебе, ты их Вашингтона, тебя тронуть непросто. Найдут кого другого. — Он сказал это ровно, глядя на огонек в трубке. — Я видел, как это делается. Не один раз.

Я молчал. За окном проехала машина, фары протянулись по потолку и ушли.

— А если доказательства будут железными? — спросил я.

Хоббс посмотрел на меня. Долгим взглядом, каким смотрят, прикидывая, чего стоит человек который говорит такие слова и насколько далеко он готов зайти.

Затянулся еще раз. Положил трубку на медную пепельницу.

— Тогда посмотрим, — сказал он.

Утром я поехал в Галену, в окружной центр Стоуна. Двадцать с лишним миль на юго-восток по тому же шоссе, что вело к пещере, потом поворот в город. «Скаут» шел легко по подмерзшей за ночь дороге, соль белыми разводами лежала по капоту. Кассия дремала на переднем сиденье, привалившись к дверце.

Здание архива стояло за зданием суда. Одноэтажное кирпичное строение под низкой крышей, с узкими окнами и чугунным скребком для обуви у двери.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и керосином из обогревателя. Вдоль стен тянулись деревянные картотечные шкафы «Шоу-Уолкер», дубовые, потемневшие от времени, с латунными рамками для карточек на каждом ящике. Между шкафами едва можно было пройти боком.

За барьером сидела архивариус, сухая женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, с очками на цепочке и седыми волосами, собранными в тугой узел. Табличка на барьере гласила «Э. Прайт».

Она подняла глаза, посмотрела на мое удостоверение, потом на меня, нисколько не удивляясь и не задавая вопросов.

— Эдна Прайт, — сказала она. — Что ищете?

— Заявление о пропаже человека. Осень пятьдесят восьмого года. Рой Бэйнс.

Она встала, прошла вдоль шкафов, ведя пальцем по латунным рамкам, выдвинула один тяжелый ящик, другой. Дерево шло туго потому что рассохлось.

Наконец она достала серую картонную папку, с растрепанными углами и положила передо мной на стол под лампой.

— Стол вон там. Папки не выносить. Карандашом писать можно, чернилами над папкой не работать.

Я сел и развязал тесемки.

Заявление было заполнено от руки, на бланке окружного шерифа. Подала его Маргарет Бэйнс, жена, в октябре пятьдесят восьмого.

Адрес Райская дорога, сельский маршрут второй. Я читал ее показания, выведенные старательным, чуть детским почерком.

Муж уехал в пятницу с грузом и не вернулся. Грузовик не нашли. Денег с собой взял мало. Из одежды ничего не пропало.

Дело закрыли через три месяца, в январе пятьдесят девятого. Отметка шерифа округа стояла внизу, написана выцветшими синими чернилами: «Покинул округ добровольно, финансовые затруднения». И подпись с росчерком.

Я смотрел на эту строчку. Человек, не взявший из дому ни одежды, ни смены белья, лежал замурованный в известняке в двенадцати милях отсюда и скреб стену ногтями. А в папке указано, что он уехал по своей воле из-за долгов.

Поверх старой записи, ниже, шла другая. Чернила свежие, синева ярче, почерк другой, ровный. Дата шестьдесят третий год, пять лет спустя. Надпись гласила «Дело закрыто окончательно».

Я смотрел на эту новую надпись дольше, чем нужно. Закрытое дело не трогают, чтобы написать, что оно закрыто.

Кто-то в шестьдесят третьем взял папку из шкафа, обмакнул перо и приписал лишнюю строчку. Только для того чтобы тот, кто откроет папку, сразу увидел, что тут нечего искать, все уже исследовано.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял папку целиком: обложку, заявление, показания вдовы, отметку шерифа, добавление шестьдесят третьего года.

Каждый лист по два кадра, с поправкой на осечку вспышки. Карандаш приложил для масштаба. Мисс Прайт смотрела на это поверх очков, но не сказала ни слова.

— У вас есть реестр арестованных за пятьдесят восьмой? — спросил я. — Книга задержаний по округу.

Она снова встала, прошла к дальнему шкафу, достала толстый переплетенный том в коленкоровом корешке, с тисненым годом на корешке: «1958». Положила передо мной.

Я листал с начала. Реестр велся по месяцам, от руки, графами: дата, имя, статья, кто доставил, исход. Январь, февраль, март, страницы шли подряд, исписанные тем же канцелярским почерком.

Дойдя до осени, я остановился.

Между августом и ноябрем не хватало двух листов. Сентябрь и октябрь, те самые два месяца.

Страницы не выпали сами, переплет держал крепко, у корешка остались узкие бумажные язычки. Их вырезали.

Аккуратно, по линейке, лезвием, срез шел ровной прямой линией сверху донизу, без зазубрин, без рваных краев. Не вырвали в спешке, а вырезали не торопясь, чтобы книга закрывалась как ни в чем не бывало и со стороны корешка ничего не было видно.

Сентябрь и октябрь пятьдесят восьмого. Те месяцы, когда Рой Бэйнс перестал возвращаться домой с грузом.

Я провел пальцем по обрезу. Ровный и чистый.

Кто-то сидел вот за этим столом, при этой лампе, с линейкой и лезвием, и вырезал из окружной книги два месяца. Причем так чтобы это мог заметить только тот, кто станет искать специально.

Я раскрыл блокнот и записал увиденное. Снял том в развороте, тоже по два кадра, с приложенным карандашом у обреза.

Мисс Прайт стояла у барьера, сложив руки под грудью, и смотрела, как я фотографирую вырезанный корешок. Лицо у нее было сухое и неподвижное, но взгляд задержался на пустом месте в переплете чуть дольше, чем нужно.

— Давно вы здесь работаете? — спросил я.

— Тридцать один год, — сказала она.

Я закрыл том. Больше ни о чем не спросил, а она ничего не добавила.

Завязал тесемки на серой папке, поблагодарил, забрал «Никон» и блокнот. У двери оглянулся, она уже несла реестр обратно к шкафу, держа его обеими руками, как привыкла за три десятка лет.

Снаружи стоял серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Кассия подняла голову с сиденья. Я сел в «Скаут», положил блокнот рядом и сидел минуту, не заводя мотор.

Затем поехал назад, в Спрингфилд.

Из Галены я вернулся уже в обед. Заехал в офис, где оказалось совсем пусто.

Вечером в пансион миссис Гарднер на Черри-стрит. Двенадцать лет она сдавала комнаты агентам Бюро, и в доме держался устоявшийся порядок, ужин в шесть, завтрак в полшестого, в комнатах не курить.

Кассия знала уже все углы в комнате, обошла их по привычке и улеглась у батареи.

Ужинали внизу, в общей столовой. Миссис Гарднер, вдова лет шестидесяти пяти, сухонькая, прямая, в фартуке поверх платья, подала тушеную говядину с морковью, кукурузный хлеб и кофе. Кассии поставила миску с обрезками мяса у двери, без разговоров, как начала делать с того дня как мы заселились.

Я ел и думал о вырезанных страницах. Потом спросил, между прочим, передавая ей блюдо с хлебом:

— Миссис Гарднер, вы давно в этих краях. Семья Диллард, что про них говорят?

Она перестала разливать кофе. Поставила кофейник на подставку, выпрямилась и посмотрела на меня поверх стола ровным взглядом.

— Про Диллардов тут вообще не говорят, мистер Митчелл, — сказала она. — Тут про них молчат.

— Почему?

— Потому что так дольше живут. — Она снова взялась за кофейник, налила мне, налила себе. Руки у нее не дрожали, но движения стали медленнее. — Мой муж возил лес из тех холмов. Тридцать лет назад. Кое-что видел, кое о чем догадывался. Был умный человек, умнее многих. И знаете, что он мне говорил? Не лезь к тем холмам, Мэри и тогда к тебе тоже не полезут.

Она села напротив и сложила руки на скатерти.

— Вы из ФБР, я знаю. Жетон, машина, все как полагается. Тут до вас жили агенты, не первый год сдаю. — Она помолчала. — И ни один из них Диллардов не трогал. Не потому, что трусы. А потому, что понимали, тронешь и беда придет не туда, куда ждешь. Не к тебе, а к соседу. К тому, кто рядом и послабее. — Она посмотрела на меня прямо. — Даже федералу с ними лучше не связываться. Простите старуху за прямоту.

— Спасибо, — сказал я. — Я не обижаюсь.

Она кивнула, словно сказала все, что хотела и больше к этому не возвращалась. Разговор пошел о погоде, о том, что к выходным обещают снег, о треснувшей трубе в подвале, которую надо чинить.

После ужина я поднялся к себе, написал в блокноте короткую запись по архиву, разделся и лег. Кассия устроилась в ногах кровати. Заснул я быстро.

Встал затемно, раньше завтрака. Оделся, спустился тихо, чтобы не будить хозяйку, но на кухне уже горел свет, миссис Гарднер собрала мне в дорогу два сэндвича в вощеной бумаге и термос с кофе, ни о чем не спрашивая. Я поблагодарил, взял сверток и вышел.

В «Скаут» я сложил, что нужно. «Смит-Вессон» Модель 19, револьвер калибра.357 магнум, с четырехдюймовым стволом, воронение еще новое.

Две сотни патронов «Ремингтон» в картонных пачках по пятьдесят штук, желто-зеленые коробки, тяжелые в руке. Кассия запрыгнула на переднее сиденье сама, едва я открыл дверцу.

Поехал на запад от города. Шоссе скоро сменилось двухполоской, потом грунтовкой, грунтовка ушла в холмы и дубовые рощи.

Голые деревья стояли по обе стороны, листва дубов не опала до конца, держалась бурыми клочьями на ветках. Дорога петляла, поднималась и опускалась по холмам.

Я выбрал место, которое приметил по карте, развилку к старой вырубке, где грунтовка обрывалась у оврага и до ближайшего жилья было мили три по прямой. Кассия всю дорогу держала нос в щели приспущенного окна, ловила запахи, держа уши торчком.

Приехал и заглушил мотор. Тишина стояла полная, только ветер шел верхами дубов да где-то далеко каркнула ворона.

Сперва выпустил Кассию. Она вылетела из машины, пробежала круг по вырубке, обнюхала бревна, поваленный сухостой, кострище под снегом, спустилась к оврагу и снова поднялась.

Дал ей побегать минут десять, пока сам осматривался. Потом подозвал, пристегнул поводок к карабину и привязал к молодому дубку поодаль, за будущей линией огня, чтобы не оказалась впереди и чтобы выстрелы не били ей в уши. Она поняла, легла, положила морду на лапы и стала смотреть, что я делаю.

Вдоль оврага лежало поваленное бревно, старое, в серой коре. Я достал из багажника десяток пустых консервных банок «Кэмпбелл», собрал их в магазине, сполоснул и сложил в мешок.

Поставил шесть штук в ряд на бревно, на разном удалении, ближнюю шагах в семи, дальнюю ярдах в двадцати пяти, остальные между ними. Отмерил линию огня шагами, бросил у ног пачку патронов.

Зарядил барабан. Шесть патронов, один за другим, латунь холодела в пальцах. Защелкнул, надел наушники, встал боком и поднял револьвер на вытянутой руке.

Первый выстрел ударил по холмам и ушел в деревья долгим раскатистым эхом. Отдача привычно толкнула руку вверх.

Ближняя банка слетела с бревна и кувыркнулась в снег. Я повел стволом, выстрелил по второй, по третьей.

Дальние давались хуже, ствол короткий, мушка прыгала. Промахнулся по пятой, поправился и попал по шестой.

Высыпал гильзы в ладонь, ссыпал в карман и зарядил снова. Расставил банки. Начал стрелять опять.

Так и работал, методично, пачка за пачкой. Стрелял с двух рук, потом с одной, потом отрабатывал быструю вскидку от бедра на ближней дистанции.

Пальцы сначала озябли от холода, потом разогрелись от работы. Ствол накалился, на воронении таяли редкие снежинки.

Запах сгоревшего пороха висел в стылом воздухе, серный, резкий, и не уходил, его относило ветром и снова прибивало.

Я не думал ни о Реестре, Вашингтоне, Томпсоне или о Холте. Ни о вырезанных страницах, ни о человеке, скребшем ногтями известняк.

Только вдыхал холодный воздух, ощущал тяжесть револьвера в руке, держал мушку на ржавой банке и слушал звук, уходящий в деревья. Перезарядить, выстрелить, собрать гильзы, расставить банки.

Простое дело, в котором нет места словам. Это работало как ничто другое, лучше сна, виски илилюбого разговора. Голова пустела и становилась ясной.

Расстрелял я почти все две сотни патронов. Когда в последней пачке осталось с десяток, опустил револьвер и постоял, переводя дух.

Уши гудели от выстрелов. Тишина после стрельбы казалась густой, плотной, как вата.

Собрал гильзы, сколько нашел в снегу, ссыпал в коробку, латунь не бросают, перезарядка выйдет дешевле.

Подобрал пробитые банки, бросил в мешок, не оставлять же железо в лесу. Отвязал Кассию.

Она вскочила, потянулась, пробежала к бревну, обнюхала россыпь гильз и чихнула от порохового духа. Я свистнул, она вернулась и запрыгнула в машину.

Развернулся и поехал назад по той же грунтовке.

На спуске, там, где от моей дороги отходила боковая тропа к заброшенной делянке, я притормозил. Взгляд зацепился. Сдал назад, остановился и вышел.

На боковой грунтовке, ярдах в двадцати от развилки, я нашел свежие следы шин. Протектор широкий, шины почти новые, рисунок четкий по подмерзшей грязи.

Машина заезжала сюда носом к моей дороге, постояла, под колесами натаяло и снова схватилось ледком, значит, стояла не минуту, а потом сдала назад, развернулась в три приема и ушла. Следы разворота ясно читались.

Я присел и осмотрел следы. Грязь под отпечатками промерзла за ночь, но поверх лег свежий слой, продавленный весом машины уже после рассвета.

Значит, она ездила тут утром. Пока я стрелял.

Отсюда мою вырубку не видно за гребнем, но отлично слышно. Две сотни выстрелов по холмам разносятся на мили.

Кто-то заехал на эту дорогу, заглушил мотор и стоял, слушал. Долго стоял, лед под колесами успел растаять и застыть. А потом развернулся и уехал.

Я выпрямился, оглядел пустую дорогу, голые дубы по сторонам, серое небо над гребнем. Никого. Только следы.

Достал «Никон» из машины, отснял отпечатки протектора и след разворота, приложил для масштаба монтировку из багажника. Замерил ширину колеи шагами, записал в блокнот.

Рисунок протектора зарисовал отдельно, он крупный, елочкой, такой ставят на пикапы и грузовики, не на легковую машину.

Кассия следила за мной через стекло дверцы.

Я убрал фотоаппарат, сел за руль и поехал в город. Всю дорогу думал уже не о банках на бревне.

Миссис Гарднер сказала, тронешь их и они к тебе придут. Неужели они уже пожаловали?

Глава 5 Первый контакт

Наутро я приехал в офис к половине девятого. Ночью подморозило крепче, тротуар на Сент-Луис-стрит покрылся коркой, под колоннами федерального суда намело снега в углы.

Я вошел в здание, Кассия бежала впереди. В конце коридора, у двери с матовым стеклом и табличкой с криво наклеенной буквой, увидел человека.

Он стоял у стены, не садясь на скамью и не прислонившись, прямо и спокойно, со шляпой в руках. Лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с обветренным лицом и широкими кистями человека, привыкшего к работе.

Рабочая куртка «Кархартт», бурая утиная парусина, потертая на локтях и обшлагах, с подпалинами на одном рукаве. Джинсы, рабочие ботинки в засохшей грязи.

Фетровая шляпа в руках, он держал ее за поля и медленно поворачивал, словно находился в церкви или в чужом доме. Гладко выбрит, темные волосы зачесаны назад, примяты ободом шляпы.

Он посмотрел на меня, на Кассию, снова на меня. Без вражды или страха. Спокойно и оценивающе, так смотрит человек, заранее знающий, зачем пришел.

— Агент Митчелл? — выговор был медленный, тягучий, гласные тянулись, согласные смягчались. Озаркский акцент, такой же, как у таксиста в первый день, только тверже.

— Да.

— Клод Диллард. — Он не подал руки и я не удивился этому. Просто назвался и чуть склонил голову. — Не помешаю, если на пару слов?

Я отпер дверь и придержал. В приемной Бетти уже сидела за машинкой, подняла глаза и увидела гостя. Пальцы ее на клавишах на миг замерли, потом застучали ровнее прежнего. Дакетт стоял у дальнего окна с термосной кружкой кофе, спиной к комнате и не обернулся.

— Проходите, — сказал я Дилларду.

Он вошел, но дальше порога не двинулся, остался стоять у двери, держа шляпу перед собой обеими руками.

— Я ненадолго, — сказал он. — Дело простое. — Он помолчал, подбирая слова неторопливо, словно ложил кирпич к кирпичу. — До нас дошло, что вы лазили в пещеру Маркизит. В западный ход. Нашли там кое-что наше.

— Что же именно ваше? — спросил я.

— Снаряжение. — Он чуть повел плечом. — Семья наша давно в тех холмах бывает. Охотимся, ставим капканы, бьем оленя в сезон. Дед мой еще те ходы знал. Держали там кое-что, чтоб с собой не таскать, припасы, инструмент кой-какой. Пещера сухая, прохладная. Удобно. — Он смотрел на меня ясными светлыми глазами. — Без всякого умысла, агент. Просто привычка стариковская, держать снаряжение поближе к угодьям.

Я не сказал ничего про сорок четыре фунта порошка и четыре банки с деньгами. Достал блокнот, открыл и снял колпачок с карандаша.

— Понятно, — сказал я. — Запишу что вы сказали.

Он проследил за карандашом тем же спокойным взглядом, ничуть не беспокоясь.

— Если у вас будут вопросы какие, — продолжал он, — так мы люди открытые. Приезжайте, поговорим по-соседски. Семья большая, всякий вам что нужно расскажет. Дядя, братья, кто угодно. Чего таиться-то. — Он широко и ровно улыбнулся, правда улыбка не доходила до глаз. — Не любим мы, когда про нас думают худое. Лучше уж самим прийти да объяснить, чтоб человек домыслами голову не забивал.

Он говорил это с видом человека, делающего одолжение. Не оправдывался и не просил.

Объяснял мне, новичку, как тут заведено, и предлагал зайти в гости, словно звал соседа на чашку кофе. В этом предложении само собой разумеется, что отказаться невежливо.

Только принять приглашение означало прийти на их землю, в их дом, к их столу, где разговор пойдет по их правилам.

— Непременно приеду, — сказал я. — На днях. Как вас найти?

— Спросите Диллардов в Озарк-Сити, всякий покажет. — Он надел шляпу и поправил поля. — Нас там все знают.

— Не сомневаюсь.

Он чуть кивнул, снова тронул поля шляпы двумя пальцами и посмотрел сверху вниз на Кассию, лежавшую у моих ног. Та следила за ним, не поднимая морды с лап.

Даллард вышел. Дверь с матовым стеклом мягко затворилась за ним. Неторопливые шаги по коридору постепенно удалились и стихли на лестнице.

В комнате наступила тишина. Бетти перестала печатать. Потом снова застучала.

Дакетт отвернулся наконец от окна. Он смотрел на улицу, я подошел и встал рядом.

По тротуару Клод Диллард шел к пикапу у обочины, темно-зеленому «Шевроле», на котором даже отсюда видны были широкие, почти новые шины. Он сел, не торопясь завел мотор, дал ему прогреться с минуту, выпуская белый выхлоп в морозный воздух и тронулся.

— Шины приметил? — спросил я.

— Конечно, — сказал Дакетт, не отрывая взгляда от удаляющегося пикапа. Он отхлебнул кофе. — Они прощупывают, что именно ты знаешь, Митчелл. Пришли сами, вежливо, со шляпой в руках. Сказали наше, мол, барахло, оставили без умысла. Дали тебе версию, которую ты вправе принять и закрыть дело. — Он поставил кружку на подоконник. — Если б они не знали, что ты нашел тайник, не пришли бы. А они знают, что ты обнаружил, значит, кто-то им сказал. Шериф, директор пещеры или из суда шепнули. Тут все знают, я тебе говорил.

Пикап скрылся за углом, у вывески автосервиса Харлоу.

— И что они теперь думают? — спросил я.

— Ждут, поверишь ли ты в охотничье снаряжение или нет. — Дакетт посмотрел на меня своим деревянным, без мимики, лицом. — И проверяют насколько ты глуп или умен. Глупый поверит и отстанет. Умный поймет, что это сказка, но смекнет, что доказательств нет, и тоже отступит, целее будет. — Он помолчал. — Они согласны на оба исхода. Им любой годится, кроме третьего.

— Какого третьего?

— Когда ты не поверишь и не отстанешь. — Он взял кружку и допил кофе. — Вот этого они не любят.

В то же утро я составил запрос в Сент-Луис, в Центр учета личного состава армии, большое хранилище, куда стекаются демобилизационные документы со всей страны. Запросил полное служебное дело Роя Делберта Бэйнса по форме DD-214.

Это стандартный бланк об увольнении со службы, со всеми приложениями, даты, часть, награды, а главное контактные лица, которых увольняемый указывает при демобилизации. Бетти отбила запрос телеграфом, с пометкой о федеральном расследовании, чтобы не тянули.

Ответ пришел быстро, тоже телеграммой через три часа. Бетти приняла ее, расшифровала и положила мне на стол.

Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса. Призван в сорок четвертом, Тихоокеанский театр, демобилизован в сорок шестом.

Без наград и взысканий, ничего примечательного по службе. В графе контактных лиц при увольнении значились двое, оба из округа Стоун, видимо, земляки и сослуживцы, с которыми он вернулся домой. Имена и адреса на сорок шестой год.

Первого я пробил быстро, он умер в шестьдесят четвертом, по записи округа, от сердечного приступа. Второй был жив.

Харлан Пикетт, судя по бумагам ему шестьдесят восемь лет, прежде механик в автомастерской, теперь на пенсии. Живет в Галене, на окраине, в тех местах, куда я ездил в архив.

Я тут же поехал к нему.

Дом Пикетта стоял на отшибе, в конце разбитой улочки, где асфальт переходил в гравий. Небольшой, в один этаж, обшитый посеревшей доской, с провисшим крыльцом и жестяной трубой, из которой тянуло дровяным дымом.

Во дворе под навесом стоял старый «Форд»-пикап на колодках, без колес, рядом поленница под рубероидом и верстак с тисками, ржавыми, но в смазке. Жилище человека, который всю жизнь работал руками и на пенсии занимался тем же самым делом.

Я постучал. За дверью было тихо. Я постучал еще.

В окне дрогнула занавеска. Я подождал, не уходя, наконец услышал медленные, шаркающие шаги и звяканье цепочки.

Дверь приоткрылась на ширину ладони, потом, когда я показал удостоверение, на ширину плеча. На пороге стоял старик, когда-то высокий, теперь сутулый, в фланелевой рубахе и подтяжках, с седой щетиной на впалых щеках, с узловатыми, изуродованными работой пальцами.

Он держался за косяк. Глаза слезились на холоде, но смотрели цепко.

— Из ФБР, — сказал он, не спрашивая, а сразу угадав кто я. — Чего вам надо?

— Харлан Пикетт?

— Он самый.

— Я по поводу Роя Бэйнса. Вы служили вместе, и вернулись с войны тоже вместе.

Что-то промелькнуло на его лице, не удивление, скорее давняя, хорошо скрытая боль, которую я нечаянно затронул. Он не пригласил войти.

Стоял в дверях, перегородив проход плечом, за спиной у него я видел темные сени, керосиновую лампу на полке, развешанный по стене инструмент.

— Рой, — сказал он и помолчал. — Давно про Роя никто не спрашивал.

— Вы знали, что он нашелся?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Не переспросил «где» и «как», я понял, что слухи дошли и сюда, в этих краях они распространяются очень быстро.

— Слыхал кое-что, — сказал он наконец. — В пещере. — Он сглотнул, кадык дернулся под седой щетиной. — Стало быть, правда, что его замуровали.

— К сожалению да.

Старик отвернул лицо, посмотрел куда-то в глубь сеней, на инструмент по стене. Долго молчал. Ветер шевелил рубероид на поленнице.

— Мы с Роем ехали домой с одной части, — сказал он, не глядя на меня. — В сорок шестом. На одном поезде прошли через всю страну, до самого Спрингфилда. Он смешливый был, Рой. Языкастый. Все думал, как разбогатеть, не надрываясь. — Пикетт усмехнулся горько, одними губами. — Вот и додумался.

— Он работал на Диллардов, — сказал я.

Пикетт не вздрогнул, не стал отнекиваться. Только глянул на меня, потом мимо, на пустую гравийную улочку за моей спиной, на дорогу, словно проверяя, не стоит ли там кто.

— Возил он кое-что для них, — сказал он тише. — Грузы. Не спрашивал, что в кузове. За хорошие деньги. — Он понизил голос еще больше. — А летом, в пятьдесят восьмом, пришел ко мне, вот так же на крыльцо, и говорит, я завязываю, Харлан. Уйду от них. Скопил, мол, малость, открою свое дело, гараж, как у тебя. Устал бояться.

— Он так и сказал это вам?

— Так и сказал. Тут вот, на этом крыльце. — Пикетт постучал узловатым пальцем по косяку. — Я ему сказал, Рой, от них не уходят. Кто к ним пришел, тот у них и остался. А он смеется, да брось, Харлан, сейчас не те времена. — Старик покачал головой. — А в сентябре он пропал. Уехал с грузом и не вернулся. Жена его, Маргарет, по дворам ходила, спрашивала. Шериф бумагу написал, что уехал, мол, от долгов. — Он сплюнул в сторону, в снег. — От каких таких долгов, спрашивается? Он копил, а не занимал.

— Вы видели его после этого?

— Нет. — Пикетт посмотрел мне в глаза. — С того лета ни разу. Как сказал он мне про то что решил завязывать, так и сгинул через месяц-другой.

Я записал все услышанное в блокнот, стоя на крыльце. Карандаш скользил по застывшей бумаге.

Старик следил за карандашом, и чем дольше следил, тем явственней проступало в нем беспокойство, не за себя, как мне показалось сперва, а за кого-то другого.

— А кто у них тогда смотрел за порядком? — спросил я. — В пятьдесят восьмом. Кто решал такие дела?

Пикетт долго молчал. Глянул опять мимо меня на дорогу. Потом сказал, совсем тихо, так что я наклонился, чтобы услышать:

— Дейтон. Дейтон Диллард. Дядя нынешнего Эрла. — Он перевел дух. — Эрл-то теперь голова, а тогда молод был. А порядок держал Дейтон. Кого приветить, кого приструнить, а кого… — Он не договорил. — Это он такие вопросы решал. Жесткий человек. В Корее воевал, вернулся, будто застудил что внутри. Ничего живого в глазах.

— Где он сейчас?

— Жив вроде. Старый уже, за семьдесят. Ферма у него к востоку от Озарк-Сити, на отшибе, у самого леса. — Пикетт посмотрел на меня прямо и твердо. — Только вот что, агент. Я вам это сказал здесь, потому как Рой мне другом был и грех молчать, когда его, живого, в пещере замуровали. Но в суд я не пойду. Слышите? Ни в какой суд, ни под какой бумагой. Стар я. Один живу. Соседей у меня нет ближе чем за милю. — Он выпрямился, насколько мог. — Не было нашего разговора. Не пишите моего имени, куда не след.

— Я записываю для себя, — сказал я. — В суд вас никто силой не потащит.

— То-то и оно, что силой не надо. — Он усмехнулся горько. — Тут быстро могут сделать так, чтобы человек сам замолчал. — Он взялся за ручку двери. — Поезжайте, агент. К Дейтону если поедете, только при свете дня и не один. Хотя… — Он помолчал. — При свете дня на людях, он вам чаю нальет и в глаза будет смотреть честнее честного. Такие они днем все святые.

Он медленно притворил дверь и я услышал, как звякнула цепочка и щелкнул засов.

Я постоял еще на крыльце, дописывая последние строки, спрятал блокнот в нагрудный карман и пошел к машине. Кассия подняла голову с сиденья.

Из трубы над домом Пикетта по-прежнему вился дровяной дым, ровно поднимаясь в неподвижный морозный воздух. В окне за занавеской мне почудилось его лицо, он смотрел мне вслед, проверяя, уезжаю ли я.

Я сел в «Скаут», завел мотор и поехал назад в Спрингфилд, размышляя над тем, что услышал.

Ниточка тянулась к Дейтону Дилларду.

Полдня после возвращения от Пикетта я просидел над блокнотом, сводя нити воедино и понял, что показания старика в суд не понесешь, а слух про охотничье снаряжение Диллардов так и останется их версией, пока я не положу на стол то, что не зависит от человеческой памяти и страха.

Камень не запугаешь. Раствор не уговоришь молчать. Я снял трубку и позвонил Прайсу на кафедру геологии.

Он отозвался сразу, будто сидел у аппарата. Я объяснил, чего хочу, вернуться в пещеру, взять образцы раствора с краев старой замуровки.

Той самой, первой, за которой лежал Бэйнс, чтобы понять, когда ее клали и что там за состав. Прайс хмыкнул в трубку, сказал, что он только геолог и разбирается в камнях, а вот раствор это химия.

На кафедре химии у него есть знакомый, доктор Эверетт, который делает анализ цемента и заполнителя как по нотам. Мы договорились встретиться на следующее утро у входа в пещеру.

Назавтра мы спустились в западный ход вдвоем. Прайс шел впереди с карбидной горелкой на каске, я следом, с «Кел-Лайтом» и кейсом для образцов. Кассия дошла до развилки, села и осталась на месте, как в прошлый раз.

У вскрытой ниши я надел резиновые перчатки, достал стерильный нож и маленькие стеклянные баночки с притертыми крышками. Раствор брал с трех мест, у пола, посередине, по верху кладки, соскребая по щепоти с краев швов, где камень примыкал к замуровке, и ссыпая каждую пробу в отдельную баночку.

На крышках подписывал карандашом место и дату. Прайс светил и придерживал блок, чтобы я не задел соседние швы.

Раствор старой кладки крошился иначе, чем свежей, насквозь серый, схватившийся намертво за полтора десятка лет, с тонкой кальцитовой корочкой поверху. Эту корку я тоже снял отдельно, в свою баночку.

Отщипнул и кусочек заполнителя покрупнее. В сером теле раствора поблескивали красноватые зернышки, я отложил их отдельно.

Поднялись, заперли решетку и в тот же день я отвез баночки в университет, в кирпичный корпус химии за Дейли-холлом. Доктор Эверетт оказался моложе Прайса, лысоватый, в очках и прожженном кислотой халате, с бурыми пятнами реактивов на пальцах.

Он выслушал меня, повертел баночки на свет, сказал, что за час не управится. Нужно растворить пробы, осадить, прокалить, посмотреть заполнитель под микроскопом, и велел прийти после обеда.

Я пришел и присутствовал при анализе сам, от начала до конца, не потому, что понимал химию, а потому, что улику нельзя выпускать из поля зрения от изъятия до заключения. Иначе в суде ее законность поставят под сомнение вопросом о том, где она была в период времени между лабораторией и протоколом.

Эверетт работал у вытяжного шкафа, под стеклянным колпаком, среди колб, бунзеновских горелок и склянок с притертыми пробками. Растворял пробу в кислоте, отделял нерастворимый осадок, песок от связующего, взвешивал на аналитических весах под стеклом, сдувая пылинки. Песок промывал, сушил и рассыпал тонким слоем под бинокулярный микроскоп.

— Связующее это портландцемент, — сказал он, отрываясь от окуляров и записывая цифры в журнал. — И вот что любопытно. Соотношение примесей, гипса и помол характерные для этого состава. Но это не любой портландцемент. Это марка «Пионир». — Он снял очки и протер о халат. — Я ее знаю, мальчишкой на стройке мешал. Мололи ее на заводе в этом штате до шестьдесят второго года, потом завод закрыли, оборудование продали, а марку сняли. После шестьдесят второго «Пионира» в продаже не было. Кто клал раствор из этого цемента, делал это не позже шестьдесят второго года.

Это сходилось с анализом Прайса. Но мне надо было узнать другое.

Эверетт подвинул мне микроскоп.

— А теперь песок. Гляньте сами.

Я наклонился к окулярам. В поле зрения лежали обкатанные речные зернышки, серые и желтоватые, а среди них угловатые, полупрозрачные осколки густого красного цвета, как застывшая кровь.

— Красный кремень, — сказал Эверетт. — Речной песок, окатанный водой, брали с отмели. А этот кремень приметная штука. Не всякая река его дает. — Он постучал карандашом по столу. — Я по молодости с геологами хаживал. Такой красный кремень в здешних краях сыплется в реку Джеймс с одного-единственного обнажения, ниже Галены, на излучине в округе Стоун. Других выходов рядом нет. Песок с того переката ни с чем не спутаешь, он этим красным крапом и отличается.

Эверетт дал письменное заключение по анализу, на бланке кафедры, с датой и подписью. Я уложил его в папку вместе с фотографиями раствора.

Выходило, что замуровку клали не приезжие, случайные люди. Делали из того цемента, что был в ходу до шестьдесят второго года. Причем делали тем песком, что берут с конкретной отмели на Джеймсе под Галеной, в двух шагах от диллардовских земель.

Это уже не показание свидетеля, которого можно запугать. Это камень и песок, и они говорили сами за себя.

Оставалось узнать, кто в конце пятидесятых в том районе умел класть бетон и мог подвезти песок с того самого переката. Я снова поехал в Галену снова.

На этот раз в торговую палату округа Стоун, в боковую пристройку к зданию суда, где в таких же дубовых шкафах хранились регистрации местных промыслов и подрядов.

Девушка за стойкой выдала мне подшивку коммерческих регистраций пятидесятых годов без особых расспросов, едва глянув на удостоверение. Я листал картонные карточки одну за другой, рассматривал лавки, мастерские, лесопилки, дорожные подряды, пока не наткнулся на нужную.

«Диллард и сыновья, строительные работы, бетонные фундаменты». Регистрация пятьдесят четвертый год.

В графе адрес значилась ферма Карла Дилларда, дорога к востоку от Озарк-Сити. Я уже знал эту дорогу, к востоку от Озарк-Сити, у леса, где как говорил Пикетт, жил Дейтон.

Контора, как выяснилось из приписки, уже прекратила работу. Прежний владелец, Карл Диллард, умер в шестьдесят шестом году.

Я выписал данные, но что-то не сходилось. Карл числился владельцем, однако судя по возрасту в записи, в пятьдесят восьмом он уже был старик.

Вряд ли сам месил этот бетон. Кто-то делал эту работу за него.

Чтобы узнать кто это был, регистрации торговой палаты не хватало, там значился только владелец. Нужны налоговые книги округа, где подряд расписан подробнее.

Там указано, кто платил за патент, нанимал работников, на чье имя шли начисления. Их по первому слову не выдавали, личные податные сведения это закрытая часть.

Я вернулся в Спрингфилд, составил аффидевит, обосновал связь с федеральным расследованием убийства и через судью получил ордер на доступ к налоговым записям округа Стоун по конторе «Диллард и сыновья» за пятидесятые и шестидесятые годы.

С ордером податной отдел открыл книги. Я сел за них в том же архивном здании, под лампой, среди шкафов «Шоу-Уолкер» и провел над ними половину дня, ведя пальцем по графам.

Карл Диллард значился владельцем и держателем патента на бумаге. Но в строках о ведении работ, найме сезонных рабочих и о начислениях за подряды конца пятидесятых из года в год повторялось одно имя, брата Карла, того, кто фактически вел дело, нанимал людей, подписывал бумаги и получал по ним деньги.

Дейтон Диллард.

Я закрыл книгу и долго сидел, глядя на собственную запись в блокноте. Тот самый, кто, по словам Пикетта, в пятьдесят восьмом следил в клане за порядком и решал щекотливые вопросы вроде Роя Бэйнса. Как бы теперь к нему подобраться?

Глава 6 Визит

Хотя сейчас у меня на руках появились нити насчет даты места и способа преступления, но все они не давали убедительных доказательств. Я понимал, что в суде защита первым делом скажет, что это все косвенные улики, нет ничего конкретного.

Связать улики с Дэйтонами трудно почти невозможно, надо сделать так чтобы у меня были железные доказательства. Поэтому начать я решил с того, к чему меня прямо приглашали, то есть поехать к Диллардам, встретиться с ними лицом к лицу при дневном свете, как и советовал Пикетт.

Я не стал звонить заранее. Сел в «Скаут» поутру и поехал на юг, в холмы, приняв приглашение Клода так буднично, сделав вид что заглянул прояснить мелкую формальность и закрыть на этом все вопросы.

Грунтовка к ферме Эрла Дилларда петляла мили четыре от Озарк-Сити, поднимаясь и опадая по складкам холмов. Чем дальше я заезжал, тем уже она делалась и тем плотнее обступал ее с обеих сторон голый дубовый лес.

Места были глухие. Ни встречной машины, ни столба с проводами, ни почтового ящика на обочине, три мили до ближайшего жилья в любую сторону.

Дорога здесь не для проезжих. Кто сюда сворачивал, попадал прямо к Диллардам. Они знали об этом раньше, чем гость доезжал до двора. Наверняка есть наблюдатели на гребне, еще повсюду собаки, и часовые на самых подходах к дому.

Усадьба открылась в уютном местечке между двумя лесистыми гребнями, в самом тупике грунтовки. Дом одноэтажный и длинный.

Низ бревенчатый, старой топорной рубки, потемневшие венцы проложены белесой паклей, а поверх до половины обшит белой доской, ободранной и посеревшей от непогоды, так что белые и бурые пятна перемешиваясь шли по стене. Кирпичная труба курилась ровным дровяным дымом.

Окна низкие, в мелкий переплет, за стеклами занавески. В одном, как я подъезжал, занавеска дрогнула и опала. Крыльцо просело на один угол, дощатые ступени стерлись посередине до желобка.

Двор был просторный, утоптанный, в накатанной колее и подмерзшей навозной жиже. Поодаль, на отшибе, стоял большой сарай, крытый ржавым гофрированным железом, с широкими воротами на кованых петлях. Ворота были притворены, но не заперты, и в щели чернели внутренности.

Ближе к дому под дощатым навесом ржавел трактор «Фармолл», когда-то красный, теперь весь в бурых потеках, на спущенных растрескавшихся шинах, видно что не двигался с места уже который год. У стены сарая поленница в две сажени, аккуратная, недавно колотая и колода с воткнутым колуном.

Здесь чувствовалось хозяйство, в котором работают, по-своему, без городского лоска и утонченности, здесь каждая вещь лежит там, где ее бросили в последний раз и это длится годами.

На цепи у сарая взвилась и забрехала собака, крупная, лохматая дворняга, она рвалась на цепи, припадая на передние лапы. Кассию я оставил в машине, приспустив окно на палец. Она смотрела на чужого пса через стекло, не лая в ответ, только подняла уши.

Эрл вышел на крыльцо прежде, чем я заглушил мотор. Стало быть, доложили или сам услышал, как идет по грунтовке машина.

Лет сорока пяти, кряжистый, низкий и широкий. В клетчатой фланелевой рубахе и стеганой безрукавке, лицо обветренное, тяжелое, с глубокой складкой меж бровей и с тем неподвижным, настороженным изнутри спокойствием, какое я уже видел у Клода. Стоял, заложив большие пальцы за ремень, и смотрел, как я выбираюсь из машины.

— Тот самый федерал, — сказал он вместо приветствия. — Из Вашингтона прислали прямо к нам. Большая честь.

— Не из Вашингтона. Теперь уже из Спрингфилда.

— Слышали, слышали, откуда вы к нам пожаловали. — Он чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными. — У нас тут все слышно. Хоть и глушь, а новости доходят. — Он помолчал, оглядел двор, будто прикидывая что-то про себя и качнул головой на дверь. — Чего на ветру стоять? Заходи, что ли. Кофе есть. Не на крыльце же тебя держать, люди потом скажут, что Дилларды от служителей закона запираются.

Этот ход я разгадал сразу. Продержи он федерального агента на морозе у порога, назавтра по округу пошел бы слух, что Дилларды побоялись долго говорить с ним, у них есть что прятать.

А если пустить в дом, налить кофе, отвечать ровно на все поставленные вопросы и выйдет, что приехал гость по пустяковым делам и уехал ни с чем. При этом хозяева открыты, как двери в церкви.

Гостеприимство тут стоило дешевле сожженной спички зато работало вернее. Он это знал, поэтому мы оба шагнули в дом так, будто ничего странного между нами не было.

В кухне жарко натоплено, низкий потолок с дочерна закопченными балками. Чугунная плита гудела, на ней грелся закопченный кофейник.

Длинный дощатый стол, выскобленный добела ножом за многие годы, лавки по сторонам. На гвозде у двери висели ружье и патронташ, на виду, не пряча от других, как висит в этих домах всякая нужная в хозяйстве вещь.

Наверняка в других домах также, но эти висели они так, что глаз сразу цеплялся за них. У плиты возилась жена Эрла, худая, с собранными в пучок волосами, в переднике.

Глянула на меня молча, без приязни и испуга, сняла с полки две железные эмалированные кружки, синие, с белыми сколами по ободу и налила из кофейника, не спросив, буду ли я. Поставила передо мной и перед мужем и отступила к плите, сложив руки под передником.

Стены кухни увешаны всем подряд, как водится в старых сельских домах, где ничего не снимают и не выбрасывают. Ходики с гирями на цепочках, отстукивающие маятником.

Полка с разнокалиберной посудой. Засаленный отрывной календарь автосервиса с прошлогодним месяцем. Связки сушеного перца и каких-то трав под потолком. Засиженная мухами литография, изображена Тайная вечеря в дешевой рамке.

Чучело головы оленя с пыльными рогами над дверью. Тут же ряд фотографий в разномастных рамках, целое гнездо карточек, какое есть в каждом таком доме, свадьбы, похороны, церковные сборы, дети на крыльце, мужчины с ружьями над убитым зверем. Стена жила своей долгой памятью, фотографии терялись в ней среди перца, оленьих рогов и ходиков, ничем не выделяясь.

Я сел на лавку. Эрл устроился напротив, обхватил кружку обеими ладонями, широкими, с черными от въевшейся работы трещинами на костяшках.

— Ну, спрашивай, агент, — сказал он. — Чего за нами числится на этот раз. Опять овца у соседа пропала?

— Снаряжение в пещере, — сказал я. — Маркизит, западный ход. Ваше, говорят.

— Наше, чье ж еще. — Он отхлебнул, не моргнув. — Дед, покойник, завел держать там охотничье барахло. Пещера сухая, прохладная, лучше всякого погреба. Капканы, припас, инструмент. Чтоб по холмам с собой не таскать. — Он развел руками. — Преступление, что ли, мужику инструмент в сухом месте держать?

— А порядок там кто наводил? — спросил я. — Раскладывал и прибирал?

— Кто когда. — Он ровно смотрел на меня, светлыми спокойными глазами. — Семья большая. Мало ли кто. — Чуть прищурился. — Ты, агент, прямо говори, чего ищешь. А то ходишь кругами, как кот у горячей каши. Мы люди простые, нам твои городские околичности ни к чему.

— Конечно, простые, — сказал я. — Это я уже понял.

— А ты не верь, что про нас плетут. — Он усмехнулся углом рта. — Тут любят языком трепать. Скучно зимой, вот и сочиняют. Дилларды то, Дилларды се. А Дилларды свиней держат да оленя бьют в сезон. Вот и весь сказ.

Я пил кофе, крепкий, горький, явно сваренный давно и перегретый, кивал. Оглядывал кухню не торопясь, лениво, так делает человек в чужом жилье когда ему нечего делать. Не задерживался взглядом ни на чем дольше, чем на соседнем, переходя с ходиков на оленьи рога, с рогов на литографию, с литографии на стену с карточками.

Одна была старая, черно-белая, выцветшая до желтизны, с трещиной через угол. По одежде и машинам на заднем плане это как раз конец пятидесятых.

Пузатые автомобили тех лет, мужчины в шляпах, бабы в долгополых пальто. Общий план двора, вот этого самого, что за окном, только трактор стоял другой, поновее, да навес иначе срублен.

На переднем плане сбилась в кучу родня, по случаю свадьбы или поминок. А позади, в стороне, чернела раскрытая дверь сарая, у входа, прямо на земле, стоял раскрытый ящик с инструментом.

Я скользнул по карточке все тем же ленивым взглядом, что и по литографии, и поглядел было дальше, на календарь. Успел рассмотреть ящик.

Среди прочего железа угадывался длинный плоский предмет с приметной рукоятью, мастерок, каким разглаживают раствор. Необычный, с непривычно длинной ручкой, такой ни с чем не спутаешь по силуэту. Инструмент каменщика.

Я отвел глаза, отхлебнул кофе и спросил Эрла что-то незначительное, сильно ли заметает дорогу зимой, далеко ли до ближайшего соседа. Он отвечал так же спокойно, не понимая, к чему я веду, и слава богу, что пока не понял.

Когда я допивал вторую кружку, Эрл откинулся на лавке, помолчал и сказал, глядя в стол, словно между прочим:

— Ты вот что, агент. Я смотрю, ты человек дотошный. Ездишь, спрашиваешь, пишешь в книжечку. — Он пожевал губами. — Работа у тебя такая, понимаю. На жалованье государственном далеко не уедешь, машину вон сменил, я слыхал, на полный привод, грунтовки наши топтать. Дорого нынче все. — Он поднял на меня спокойные глаза. — У нас тут люди по-соседски живут. Помогают друг дружке. Кто дровами, кто олениной, кто так. Ты, если что по хозяйству надо, по дому или машине, ты не стесняйся. Свои, сочтемся. Мы добро помним.

Сказано мягко, обиняком, так что и придраться не к чему. Ни озвученной суммы, ни прямого намека, просто сосед предлагает соседу подсобить.

Но за столом на минуту стало очень тихо, только ходики стучали да гудела плита. Жена замерла у плиты, не оборачиваясь.

— Спасибо, — сказал я. — У меня все есть. Жалованье казенное, мне хватает. Привычка такая, жить только на свое жалование.

Эрл смотрел на меня еще миг, потом кивнул, будто отметил что-то про себя и убрал в дальний ящик.

— Дело хозяйское, — сказал он. — Я ж по-доброму.

— Не сомневаюсь.

Я допил, поблагодарил хозяйку за кофе, а Эрла за приветливость, сказал, что вопрос, считай, прояснился и поднялся. Эрл проводил меня до крыльца, постоял, заложив пальцы за ремень и глядя, как я сажусь в машину. Собака у сарая снова зашлась лаем, рванулась на цепи.

— Заезжай еще, агент, — сказал он мне в спину, в голосе ни тепла, ни угрозы, одна ровная гладь. — Дорогу теперь знаешь. Тут у нас глухо. Заплутать недолго.

— Постараюсь не заплутать, — сказал я.

— Это хорошо. — Он усмехнулся. — Холмы наши чужого не любят.

Я развернулся во дворе, объехав ржавый «Фармолл» и поехал назад, к Озарк-Сити. В зеркале Эрл еще стоял на просевшем крыльце, маленький и широкий, смотрел мне вслед, пока грунтовка не ушла за гребень и лес не скрыл двор.

Всю дорогу до города у меня перед глазами стоял ящик на старой карточке. Длинная рукоять мастерка.

Инструмент каменщика во дворе, где помещалась контора «Диллард и сыновья, бетонные фундаменты». Само по себе пустяк, мало ли в хозяйстве мастерков.

Но если разглаживать свежий раствор инструментом с длинной рукоятью, он оставляет в шве свой след, как почерк. Отыщись такой след на замуровке Бэйнса, он свяжет этот инструмент со стеной крепче любого показания, которого тут все равно никто не даст.

Заплутать недолго, сказал Эрл Даллард. Холмы чужого не любят.

Я слышал, как это было сказано, так, как и задумано. Обещание подсобить по хозяйству, и упоминание насчет глухих холмов слились в единую фразу, очень гладкую, без единого узелка, к которому можно подшить протокол.

В офисе я долго сидел над блокнотом, перечитывая записи про карточку, мастерок и швы. Потом снял трубку и позвонил Ферну.

Попросил снова открыть западный ход. Он поворчал, скоро туда надо пускать туристов, пещера памятник природы, сколько можно лазить, но ключ все-таки обещал.

Дакетта я с собой не звал. Дело не было оформлено, мне просто надо проверить догадку возникшую из-за старой фотографии в чужой кухне.

Пускать эту версию по тонким стенам нашего офиса раньше времени я не хотел. Поехал один, наутро.

День стоял серый, низкий, в холмах висел туман. Хмурый Ферн встретил меня у входа, выдал ключ от решетки на боковых ходах, повторил про осторожность и памятник, ушел к себе, не желая знать, чего я там ищу.

Я натянул старые рабочие брюки поверх костюмных, проверил снаряжение. «Кел-Лайт» на пять батареек «D», запасные батарейки в кармане, кейс с пинцетом, пакетами и баночками, «Никон» со вспышкой на ремне, блокнот с карандашом в нагрудном кармане. Кассия пошла за мной.

Без туристов и подсветки пещера была черная и тихая, только привычнокапало с потолка. Я прошел главный ход, свернул в западный, отомкнул решетку ключом Ферна и прикрыл за собой.

Лаз уходил вниз под уклон, известняк под ногами скользкий и мокрый, потолок местами опускался до четырех с половиной футов и там приходилось идти согнувшись. Кассия дошла до развилки, села тут и дальше не пошла, как всегда.

Я оставил ее ждать и спустился к старой нише, вскрытой еще в прошлый раз, разобранной по блокам. Они лежали рядком в стороне, также как мы их и оставили.

Но на этот раз я искал не просто так, а конкретные доказательства. Теперь нужно было одно, следы инструмента в швах кладки по краям замуровки, отметины руки, что заглаживала раствор.

Работал я методично, дюйм за дюймом. Поставил фонарь на камень так, чтобы луч шел вдоль стены под острым, скользящим углом.

При косом свете каждая бороздка и вмятина отбрасывает тень и делается видна, чего в прямом свете не разглядишь. Я вел взгляд по шву, потом сдвигал фонарь и смотрел на тот же шов под другим углом, с другой стороны.

Раствор по краям замуровки затек в природные трещины известняка, местами на нем виднелись смазанные следы заглаживания. Широкие, плоские, оставленные чем-то с длинной ровной кромкой.

Я фотографировал их, прикладывая карандаш для масштаба, но смазанный отпечаток в суде немного стоит. Им не подтвердишь конкретный инструмент.

Прошел час, другой. Колени промокли на мокрой глине, вода с потолка затекала за воротник холодными струйками, пальцы стыли так, что я отогревал их дыханием, чтобы держать пинцет.

Глаза уставали от напряженного косого света и тени начинали мерещиться там, где их не было. Я выпрямлялся, сколько позволял низкий потолок, тер глаза, давал им отдых на минуту и снова брался за фонарь.

Вода капала с потолка без остановки, как капало тут все эти годы до меня, при несчастном Бэйнсе, и задолго до него.

К исходу третьего часа я добрался до нижнего левого угла замуровки, у самого пола, где раствор глубоко затек в косую трещину известняка. Поверх все затянуло наплывом серой грязи и тонкой кальцитовой коркой.

Я смахнул грязь кистью, обмел корку, провел лучом вдоль трещины раз, другой, и на третий, под определенным наклоном фонаря, в глубине шва что-то блеснуло на свету. Это не мокрый блеск камня, не стеклянистая искра кальцита, а узкая, твердая гладь металла.

Я придвинул фонарь вплотную, наклонился, почти лег на холодную глину. В растворе, у самого края трещины, вмятая в шов, лежала крошечная стальная чешуйка.

Откололась, наверное, от кромки инструмента при заделке, когда мастерком с силой провели по застывающему раствору, вдавливая его в трещину. Металл чиркнул о твердый край известняка, оставив там частицу себя.

Так эта частичка и застряла там на пятнадцать с лишним лет, под грязью и натеком. Нашлась только сегодня под скользящим лучом под нужным углом, на третьем часу поисков, когда я уже не чаял ее найти.

Трогать сразу я не стал. Сперва фотографии.

Навинтил вспышку, отснял место как есть, общий план угла, потом крупно трещину с блеском металла, приложив раскрытый блокнот для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на осечку вспышки.

Только потом надел перчатки, достал из кейса пинцет и стал по миллиметру расшатывать чешуйку, выводя ее из затвердевшего раствора, чтобы не сломать и не оцарапать стенки трещины. Металл вышел, это оказался тонкий неровный осколок стали с одной заостренной кромкой, размером с ноготь мизинца.

Тусклый, в крупинках присохшего раствора. Я опустил его в маленький полиэтиленовый пакет, перетянул горловину медной проволокой, надписал на бирке место находки и дату.

Снял место еще раз, теперь уже пустую трещину, после извлечения, тем же планом, для протокола.

Поднимался я медленно, неся пакет в нагрудном кармане и придерживая ладонью, словно нес что-то живое. Кусочек стали в полтора ногтя.

Если он от того мастерка, что лежал в ящике видимой на старой фотокарточке, если кромку удастся свести с инструментом, у меня наконец появится хоть какое-то доказательство.

Кассия встретила меня на развилке, поднялась навстречу и пошла впереди, к выходу, к серому свету. Ферн запер за мной решетку, проводил до парковки и ни о чем не спрашивал.

Туман все так же лежал в низинах. Я убрал «Никон» и кейс в машину, сел за руль и минуту сидел, не заводя мотор, чувствуя пакетик в кармане.

Холмы чужаков не любят. Может, и так. Но камень из этих холмов сегодня заговорил против коренных обитателей, и заткнуть его они уже не могли.

Глава 7 Скол

Наутро после пещеры я повез чешуйку к доктору Эйзнеру, в окружную больницу Спрингфилда. Эйзнер вел судебную медицину по округу, но за годы навидался всякого вещественного материала и в металле разбирался не хуже, чем в костях.

Я застал его в подвальном кабинете при морге, за столом под яркой бестеневой лампой. Он вытряхнул осколок из пакета на лист белой бумаги, не касаясь пальцами, придвинул лампу и взял большую лупу в латунной оправе.

— Так, — сказал он, наклонившись. — Сталь. Ржавая насквозь, но не до трухи. — Он повернул осколок пинцетом и оглядел с обеих сторон. — Видите кромку? Вот эту, заостренную. Это не случайный обломок железа. Это часть лезвия. Инструмент с тонким плоским лезвием. Орудие каменщика, я бы сказал. Мастерок или отделочная лопатка. — Он поднял на меня глаза поверх лупы. — Где взяли?

— В шве замуровки. Вмят в раствор.

— Тогда понятно, отчего так сохранился. Раствор его запечатал, воздух не доходил. — Эйзнер снова склонился над осколком. — Скол был свежий, когда обломился. Кромка излома резкая, по ней и сводить будете, если найдете остальное. Линия разлома как подпись. Двух одинаковых не бывает.

— Это можно подтвердить лабораторно?

— У меня тут нечем. Микроскопа для металла нет, я по костям больше. — Он отложил лупу. — А вот в лаборатории Бюро в Канзас-Сити есть металлург и аппаратура. Я с ними работал по одному делу, знаю человека. Созвонюсь сегодня, отправлю с курьером, чтоб не валялось на почте неделю.

Он позвонил при мне, договорился, при мне же упаковал осколок. Вложил в ватную прокладку, в жесткую коробочку, опечатал и надписал номер дела и опись. Курьер забрал коробку в тот же день.

Заключение пришло телетайпом на следующий день. Бетти приняла ленту, разгладила и положила мне на стол.

Лаборатория Бюро в Канзас-Сити сообщала, что представленный фрагмент часть лезвия мастерка производства фирмы «Марштаун», модель выпускалась до тысяча девятьсот шестидесятого года, после снята с производства. Характер и глубина коррозии соответствуют пребыванию металла в условиях сырости и грунта на протяжении пятнадцати-восемнадцати лет.

Я перечитал ленту дважды, подколол ее в папку и к Дакетту. До сих пор я держал догадку при себе, но теперь у меня есть заключение металлурга, химия Эверетта и налоговые книги.

Я выложил ему все по порядку, все бумаги на стол, папку за папкой. Дакетт слушал молча, прихлебывая кофе из крышки термоса, потом отставил крышку.

— Значит, мастерок, — сказал он. — Кусочек железа размером в пол ногтя и от него тянется ниточка к Дилларду.

— К Дейтону, — сказал я. — Кладку на хозяйстве тогда вел он. Это указано в налоговых книгах, и Пикетт это подтвердил сказал.

— Дейтон. — Дакетт откинулся на стуле. — Старый черт. Я ж тебе про него говорил в первый день, помнишь? Он смотрел за порядком в клане в те годы. Вот и результаты. — Он покачал головой. — Двадцать лет их никто пальцем не трогал, а тут появился ты, федерал с собакой и лопаткой каменщика.

— Вернее, с обломком лопатки.

— Тем более. — Дакетт встал и снял с вешалки пальто. — Ладно. Нужен ордер на обыск. На ферму Дейтона конкретно, не на весь клан, а то судья не подпишет.

Ферма Дейтона стояла милях в восьми от Спрингфилда, к востоку, ближе к городу, чем усадьба Эрла, но так же на отшибе, у самого леса. Я составил аффидевит, изложил цепочку аргументов про заключение металлурга, происхождение раствора, налоговые записи о том, что Дейтон вел кладки, и прокурор с судьей дали ордер на обыск, с точным указанием искать инструмент.

Мы поехали втроем, я, Дакетт и двое помощников шерифа округа в роли понятых и для порядка. Дакетт сел за руль «Гэлакси», я устроился рядом, помощники двинулись следом на своей машине. Кассию я взял с собой, «Скаут» оставил у дома.

Ферма Дейтона оказалась меньше и беднее, чем у Эрла. Низкий дом под драночной крышей, некрашеный, серый от времени.

Двор, сарай, дровяник. Из трубы шел дым. Когда мы въехали во двор, Дейтон уже стоял на крыльце, будто ждал.

Семьдесят с лишним лет, высокий, костлявый, прямой не по годам. Лицо длинное, в глубоких бороздах, на левой щеке желвак.

Выцветшие глаза смотрели спокойно, без удивления или страха. Стеганая куртка, резиновые сапоги и кепка.

Я поднялся по ступеням, показал ему ордер.

— Дейтон Диллард? У нас ордер на обыск.

Он взял бумагу узловатыми пальцами, отвел подальше от глаз, читал долго, шевеля губами. Дочитал до подписи судьи, сложил ордер вдвое и вернул мне.

— Хорошо, тут все по закону, — сказал он. — Сами и ищите чего надо.

Больше он не сказал ничего. Не возразил, не спросил, в чем дело, никого не звал.

Отступил с крыльца в сторону, давая пройти и остался стоять, заложив руки за спину, глядя поверх нас на двор.

Дом мы осмотрели быстро, там две комнаты, кухня, все на виду, ничего лишнего. Главное в сарае.

Сарай старый, рубленый, темный, с земляным полом. Вдоль стен тянулись деревянные полки и гвозди, на них висело и лежало хозяйственное железо, накопленное за десятилетия.

Подковы связками, серпы, ржавые цепи, скобы, обломки кос, гаечные ключи и мотки проволоки. Все вперемешку, в пыли и паутине, не тронутое годами.

Дакетт пошел вдоль одной стены, я вдоль другой, помощники светили фонарями. Искали методично, снимая с гвоздей и осматривая каждый предмет с лезвием.

— Митчелл, — позвал Дакетт минут через десять. — Глянь-ка.

Он стоял у дальней полки. На гвозде, в общем ряду с серпами и скобами, висел мастерок.

Деревянная ручка потемнела от времени, металл покрылся ржавчиной. Кончик лезвия обломан, недоставало углового куска у заостренного края.

На самом металле, ближе к черенку, под ржавчиной проступали части выбитого клейма: «МАРШ…», дальше все съедено коррозией.

Никто его не прятал. Висел на гвозде, должно быть, пятнадцать лет, среди прочего железа, на самом виду. За ненадобностью повешен и забыт.

— Не трогай, — сказал я. — Сперва снимем.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял мастерок на гвозде как есть, не касаясь.

Общий план полки, потом крупно сам инструмент, обломанный кончик лезвия и клеймо. По два кадра на план.

Приложил карандаш к лезвию для масштаба, снял еще раз. Только после этого надел перчатки, снял мастерок с гвоздя, осмотрел обломанную кромку под фонарем, не разрушая ее и уложил инструмент в длинный бумажный пакет.

Надписал бирку и опечатал. Понятые расписались в протоколе изъятия.

Дейтон все это время стоял в дверях сарая, не входя. Смотрел, как я снимаю мастерок, фотографирую и укладываю в пакет.

Лицо не дрогнуло. Когда я закончил, он повернулся и пошел к дому, не сказав ни слова.

Назад в Спрингфилд мы везли уже два пакета. В одном чешуйка из ниши, уже вернувшаяся из Канзас-Сити с заключением. В другом мастерок с обломанным лезвием.

Отправлять их порознь и ждать заключения по телетайпу я на этот раз не стал. Сравнение излома работа тонкая, я хотел видеть ее сам, от начала до конца.

Чтобы потом в суде ответить на любой вопрос о том, как проводили исследование и не подменили ли что между изъятием и заключением. В тот же день я созвонился с лабораторией Бюро в Канзас-Сити, договорился с тем же металлургом, который осматривал первый осколок, упаковал оба пакета и поехал сам.

Двести с лишним миль на северо-запад по межштатной дороге, Кассию оставил у миссис Гарднер.

Лаборатория помещалась в федеральном здании в Канзас-Сити, на одном из верхних этажей. Эксперт-металлург, по фамилии Гаррисон, оказался человеком лет пятидесяти, в сером халате поверх рубашки с галстуком, с короткими седыми волосами.

Руки в мелких старых ожогах и порезах, как у человека, всю жизнь работавшего с металлом. Он принял у меня оба опечатанных пакета, проверил печати, сверил бирки с описью и расписался в приеме. Все по порядку.

— Цепь хранения соблюдена, — сказал он, разглядывая мои надписи на бирках. — Это хорошо. Половина дел разваливается не на этапе анализа, а из-за того, что вещдок где-то лежал без присмотра. — Он глянул на меня поверх очков. — Будете присутствовать?

— Я за тем и ехал.

— Тогда мойте руки и не дышите на образцы.

Работал он за длинным столом под яркими лампами, среди тисков, луп на штативах и каких-то приборов, название которых я не знал. Сперва вскрыл пакет с чешуйкой из ниши.

Вытряхнул ее на черную матовую пластину пинцетом с резиновыми губками, чтобы не поцарапать металл. Потом извлек мастерок и положил рядом.

— Начнем с очистки, — сказал он. — Ржавчину снимать нельзя, она сама расскажет про возраст и условия. Но рыхлый налет надо убрать, иначе не разгляжу линию излома.

Он взял мягкую кисть из щетины, деревянную палочку с заостренным концом и под лупой на штативе осторожно, крупинку за крупинкой, убрал присохший раствор и рыхлую ржавую труху с обломанной кромки мастерка и с краев чешуйки. Работал медленно, минут сорок, не касаясь самой плоскости излома ничем твердым.

Я стоял рядом и смотрел, как из-под налета проступают две свежие на вид кромки, два среза металла, резких и необкатанных.

— Вот, — сказал он, отстраняясь от лупы. — Теперь видно. Глядите сюда. — Он подвинул лупу мне.

Я наклонился. На конце мастерка кромка излома шла неровной зубчатой линией, тут были выступы, впадины и мелкие ступеньки. На чешуйке из ниши кромка такая же зубчатая.

— Сталь при изломе рвется не по прямой, — сказал Гаррисон. — Она идет по зернам металла и у каждого разлома выходит свой рисунок, как зубцы у ключа. Двух одинаковых не бывает. Если эти два куска одно целое, зубцы войдут друг в друга без зазора. Если нет, то не сойдутся, хоть тресни.

Он перенес оба образца под бинокулярный микроскоп, прибор с двумя окулярами и предметным столиком, дающий объемную картинку. Закрепил мастерок и чешуйку в маленьких зажимах на подвижных лапках, чтобы можно сводить их кромки под увеличением, не держа в пальцах.

Включил подсветку сбоку, под низким углом, чтобы каждый выступ излома отбрасывал тень.

— Боковой свет, — пояснил он, не отрываясь от окуляров. — В лоб ничего не разглядишь, рельеф плоский выходит. А под косым светом каждая ступенька видна.

Он медленно, винтами на лапках, подводил кромку чешуйки к кромке мастерка, поглядывая в окуляры, поворачивая то один образец, то другой на доли градуса. Потом замер.

— Так. Смотрите сами. Только окуляры не сбейте, я навел.

Я сел к микроскопу. В двух окулярах, объемно, под косым светом, лежали две стальные кромки, сведенные вплотную.

Зубцы одной входили во впадины другой. По всей длине излома, без единого разрыва. Линия шла непрерывно с одного куска на другой, как одна трещина, разорванная и снова сложенная воедино.

— Видите волокно? — Гаррисон говорил из-за плеча. — Темные полосы в металле, как слои. Это направление проката, как волокна в доске. На мастерке они идут под углом к черенку. На осколке продолжают тот же угол по наклонной. Если б осколок был от другого инструмента, волокна легли бы вразнобой. А тут видно продолжение.

Он сделал несколько снимков прямо через микроскоп, специальной камерой на стойке. Общий вид сведенных кромок, потом отдельные участки линии стыка и волокно металла на обоих кусках в одном поле зрения. Заложил новую пленку, переснял для дубля.

Затем проверил состав. Снял с обоих образцов микроскопическую пробу, провел химический анализ на приборе со шкалой и сверил результаты.

— Сталь одной марки, — сказал он, записывая в журнал. — Углеродистая инструментальная, состав сходится. И коррозия одного характера, пятнадцать-восемнадцать лет в сырости и грунте. Все одно к одному.

Заключение он составлял при мне, в тот же день, печатал на бланке лаборатории, сверяясь с журналом и снимками. Написал, что плоскость разлома фрагмента из ниши и плоскость обломанной кромки мастерка совмещаются по всей линии излома.

Рисунок зубцов разлома и направление волокон металла на обеих поверхностях продолжают друг друга без разрыва. Марка стали и характер коррозии совпадают. Фрагмент из ниши отделен именно от данного инструмента, иной источник исключен.

Подписал, поставил дату, приложил отпечатанные снимки с микроскопа. Копию обещал выслать почтой, оригинал отдал мне в руки под расписку.

Я прочитал заключение дважды, прямо в лаборатории, от первой строки до подписи. Потом сложил его со снимками в папку, поблагодарил Гаррисона, забрал образцы и поехал назад в Спрингфилд.

На другое утро я понес папку Хоббсу.

Он сидел за своим столом и разбирал бумаги. Я положил перед ним раскрытую папку и встал рядом.

Хоббс достал трубку, но пока не закурил, а отложил. Взял заключение, медленно прочитал, водя пальцем по строкам.

Поглядел снимки с микроскопа, на две сведенные кромки. Дочитал, отложил и посмотрел в окно на Сент-Луис-стрит. Молчал долго, минуту, может, две. За окном проехала машина.

— Значит, обломок из стены от его лопатки, — сказал он наконец. — Без сомнений.

— Эксперт пишет, что иной источник исключен.

Хоббс помолчал еще. Постучал черенком трубки по краю стола.

— Этого хватит для любого суда штата Миссури, — сказал он.

Я протянул руку за папкой, но Хоббс не отдал. Положил ладонь, прижал к столу и откинулся в кресле.

Достал трубку, на этот раз набил ее, утрамбовал большим пальцем и раскурил. Он не особо торопился.

— Сядь, Митчелл, — сказал он. — На минуту.

Я сел рядом.

— Хватит для суда, — повторил он. — Я это сказал и от этого не отступлюсь. Бумага железная, как ты и обещал. Старик клал ту стену, за которой остался живой человек. — Он затянулся и выпустил дым. — А теперь послушай другого старика, который тут двадцать лет, пока еще жив и при должности.

Он снова повернулся к окну, на Сент-Луис-стрит.

— Я навел про тебя справки. Когда тебя к нам спустили со спущенными штанами, я подумал, что человек провинился, прислали досиживать свой век. У нас тут такое не первый раз происходит. А потом позвонил кое-кому в Вашингтоне, кого знаю еще с шестидесятых. — Он повернулся ко мне. — И мне рассказали интересные вещи. Ты не из тех, кого ссылают далеко за глупость. Ты был восходящей звездой Бюро. За восемь месяцев сделал то, на что у других уходит вся жизнь.

Я молчал.

— Маньяк на двадцать пятом шоссе, — сказал Хоббс. — Душитель женщин по Восточному побережью. Семь трупов, никаких подозреваемых и никто не мог его найти. А ты пришел и взял его. Потом история в Майами, мне не все рассказали, но прозвучало слово «картель». Остальное я читал в газетах. Ты вскрыл один из крупнейших каналов, по которым в страну шел их товар. Тонны героина под рыбой. — Он постучал черенком трубки по столу. — И еще про Персидскую звезду по линии Госдепартамента, про это мне подробности не рассказали, а просто хмыкнули в трубку. Все верно?

— Что-то в этом роде, — ответил я.

— Ну конечно, — сказал он без насмешки. — Скромный какой. — Он помолчал. — Я к чему все это. Человек ты не случайный. Голова у тебя работает и делаешь ты все чисто, я за тобой наблюдаю все это время. Поэтому я и говорю сейчас с тобой, а не пишу рапорт наверх с просьбой тебя придержать.

Он наклонился вперед, положив локти на стол.

— Там, в Вашингтоне и Майами, у тебя были маньяки и картели. Залетные чужаки. Если ты берешь их, тебе все говорят спасибо. — Хоббс ткнул трубкой в окно. — А тут не то, другое. Дейтону Дилларду семьдесят с лишним лет, он крестил половину округа, шериф Коттер ему кум, судья Уоррен держал над купелью его внучатого племянника. Взять его не значит поймать злодея. Ты тронешь старика, которого тут знают еще с войны. И неважно, что он сделал в пятьдесят восьмом. Важно, как это воспримут местные. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — ответил я.

— Я двадцать лет тут и тоже понимаю эту разницу, — сказал Хоббс. — И все это время никого не трогал. Не потому, что трус, а потому, что видел, чем кончается. Я тебе уже говорил про трех агентов. — Он пыхнул трубкой. — С маньяком на шоссе так не бывает. У него нет кума-шерифа и адвоката Мерфи, который завтра позвонит в Вашингтон и спросит, почему это федерал в Спрингфилде вяжет стариков по делу пятнадцатилетней давности, не имея ни единого живого свидетеля, который может дать показания.

— Свидетель не нужен, — сказал я. — У нас есть мастерок.

— Да, точно, — кивнул Хоббс. — Мастерок хорош. Но он не встанет на трибуну и не скажет присяжным, что Дейтон Диллард святой человек, каких поискать. А половина округа скажет. — Он снова помолчал. — Я не отговариваю тебя, Митчелл. Слышишь? Я хочу, чтобы ты подумал дважды, прежде чем надеть наручники на этого старика. Не потому, что он их не заслужил, а потому, что после этого назад дороги не будет. Ни тебе, ни мне, ни тому, кто окажется рядом.

Он откинулся обратно, снял ладонь с папки и подвинул ее ко мне через стол.

— В Вашингтоне ты был звездой и тебя все равно сослали к нам, — сказал он. — Тут звездой не станешь. Тут можно только нажить врагов на всю округу. Подумай, надо ли тебе это.

Я взял папку. Думал недолго, потому что размышлял об этом уже не первый день.

— Рой Бэйнс скреб стену ногтями, — сказал я. — Когда умирал в пещере восемнадцать лет назад. Его дело закрыли подложив отметку о том что он пропал, а из реестра арестов вырезали два месяца. Если я подумаю дважды и не трону Дейтона, вскоре мы обнаружим еще один труп человека, похороненного дважды. Стена так и останется стеной. А я знаю, что за ней много трупов.

Хоббс долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Знал, что ты так скажешь, — сказал он. — Поэтому и хотел говорить с тобой, а не приказывать. — Он положил трубку на пепельницу. — Ладно, дело твое. Я тебя предупредил, все честно. Дальше под твою ответственность, Митчелл. Если возьмешь его сделай это чисто, по всем правилам, чтоб ни одной зацепки для адвоката не было. И знай, если поднимется буря, я тебя не сдам. Но и прикрыть тебя не смогу. Я просто старик, как и Дейтон, только по другую сторону стола.

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Рэй.

— Не благодари, — сказал он. — Пока не за что. — И снова повернулся к окну. — Делай как знаешь. Только постарайся сделать так, чтобы я потом не объяснял в Вашингтоне, отчего у нас в тихом Спрингфилде вдруг стало так громко.

Я забрал папку и отошел за свой стол. Больше мы не обменялись ни одним словом.

Глава 8 Паника

Наутро я вызвал Дейтона на разговор. Так и передал через адвоката клана, Клинта Мерфи.

Он держал контору в центре Спрингфилда, говорил без акцента и носил костюм. Мерфи перезвонил, уточнил, что речь идет не об аресте, я подтвердил это и они прибыли в офис на Сент-Луис-стрит.

Пришли они вдвоем, минута в минуту. Мерфи впереди, гладкий, в темном костюме, с кожаным портфелем, лет сорока.

Дейтон шел следом, в той же стеганой куртке, кепку держал в руке. Сел на стул у моего стола прямо, не горбясь, поставив узловатые ладони на колени.

Мерфи устроился рядом, расстегнул портфель, достал блокнот и отвинтил колпачок ручки.

— Итак, агент Митчелл, — сказал Мерфи. — Вы хотели поговорить. Мой клиент пришел. Из вежливости. — Он сладко улыбнулся. — Хотя, признаюсь, я не вполне понимаю, о чем нам говорить. Семья уже объяснила про охотничье снаряжение в пещере. Все это, по-моему, недоразумение, которое вы раздуваете на пустом месте.

— Может быть, — сказал я. — Если это недоразумение мы закончим быстро.

Я выложил на стол три бумаги, одну за другой.

Сначала фотография мастерка с фермы Дейтона. Деревянная ручка, ржавый металл, обломанный кончик, клеймо «МАРШ…».

— Это найдено в вашем сарае, мистер Диллард. Изъято по ордеру. Он спокойно висел на гвозде.

Затем фотография чешуйки из ниши, крупным планом.

— Это снято в пещере Маркизит. В шве замуровки. Той самой, за которой пятнадцать лет лежал Рой Бэйнс. Обломок лезвия. Вмят в раствор.

И наконец заключение металлурга.

— А это лаборатория Бюро в Канзас-Сити. Сравнивали излом обломка из стены и обломанную кромку вашего мастерка. — Я положил палец на строку. — Совпадают по всей линии. Обломок из ниши отколот от этого инструмента. Иной источник исключен.

Дейтон смотрел на бумаги, не притрагиваясь ни к одной из них. Лицо неподвижное, только желвак ходил ходуном на щеке.

Мерфи подвинул к себе заключение, стал читать. Улыбка с лица не сошла, но руки у него на секунду замерли, ручка повисла над блокнотом и не двинулась.

Дочитал, положил ленту обратно на стол и аккуратно выровнял край.

— Любопытная бумага, — сказал он и в его голосе чуть убавилось сладкости. — Но металл есть металл. Мало ли где сломалась лопатка. Инструмент старый, мог пойти по рукам, его могли одолжить, потерять, найти…

— Могли, — сказал я. — Это вы расскажете в суде. Про то, как другой человек одолжил лопатку мистера Дилларда, спустился в западный ход Маркизита и замуровал ею Роя Бэйнса. Заодно объясните, отчего раствор замешан на песке с переката под Галеной, в двух милях от диллардовских земель, где подряд на бетонные работы в те годы вел лично мистер Дейтон Диллард. Это отражено в налоговых книгах округа.

Мерфи молчал.

— Это ваш инструмент, — сказал я обращаясь к Дейтону. — Это его обломок. Он сломался пятнадцать лет назад.

Дейтон не ответил сразу. Сидел прямо, держа руки на коленях, смотрел не на меня и не на Мерфи, а в окно, за которым виднелась зимняя улица.

Прошла долгая минута. Часы на стене у Бетти отстукивали время. Потом он шевельнулся, медленно повернул голову и заговорил, тихо, сипло, словно обращаясь не к нам, а как бы в сторону:

— Мне нужен адвокат. Для себя, а не для семьи.

Мерфи быстро повернулся к нему. Впервые за все утро гладкое лицо его дрогнуло.

— Дейтон, — сказал он негромко. — Я представляю…

— Ты представляешь семью, — сказал старик, не глядя на него. — А мне теперь нужен свой адвокат.

В кабинете стало тихо. Мерфи смотрел на Дейтона, и видно было, что он лихорадочно пытается понять в уме, что это значит и как далеко зайдет.

Я встал и обошел стол.

— Дейтон Диллард, вы арестованы по подозрению в убийстве Роя Бэйнса. — Я достал карточку с текстом и зачитал ему права, от первой строки до последней, медленно, чтобы все слышали и чтобы все легло в протокол. — Вы понимаете свои права в том виде, в каком я их зачитал?

— Понимаю, — сказал Дейтон.

Я защелкнул наручники на его запястьях. Старик не сопротивлялся, сам подал руки.

Мерфи сидел за столом, не вставая, с раскрытым блокнотом, в котором так и не появилось ни строчки.

Чтобы оформить задержание я повел Дейтона в общую комнату офиса. Мерфи поднялся из-за стола следом, с портфелем и пустым блокнотом и вышел за нами.

В общей комнате стало тихо, как не бывало ни разу с моего приезда.

Хоббс стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на улицу. Когда я ввел Дейтона, он не обернулся.

Дакетт сидел за своим столом прямо, не горбясь, сложив руки перед собой и смотрел в стену напротив. Кофе он не налил, термос стоял закрытый.

Бетти заправила лист в машинку и приготовилась печатать протокол задержания. Кассия дремала в углу возле вешалки с пальто, положив морду на лапы.

Я усадил Дейтона на стул у своего стола и стал готовить бумаги. Мерфи подошел ближе, остановился у края стола, поставил портфель на пол.

— Агент Митчелл, — сказал он. Голос ровный, гладкий, без той заминки, что мелькнула в кабинете. — На пару слов, пока вы не закопались по уши в бланки.

— Слушаю.

— Я хочу понять процедуру. — Он говорил негромко, по-деловому. — Куда вы помещаете мистера Дилларда? Под чью юрисдикцию? Когда будет предъявление обвинения?

— Отдельный изолятор Спрингфилда, — сказал я. — Федеральная юрисдикция. Предъявление в установленный срок.

— Федеральный, — повторил Мерфи. Брови у него не дрогнули, но он чуть помолчал. — Не окружной.

— Зачем окружной, надо оказать честь и почтение.

— Любопытный выбор. — Он широко улыбнулся. — Окружная тюрьма ближе и там, знаете ли, теплее принимают пожилых людей.

— В окружной тюрьме шериф Коттер играет с младшим Диллардом в покер по четвергам, — ответил я. — Так что я предпочту, чтобы мистер Диллард ночевал там, где с ним никто не будет играть в покер.

Мерфи посмотрел на меня внимательнее.

— Вы давно у нас, агент?

— Третью неделю.

— Совсем немного. — Он кивнул, будто это все объясняло. — За три недели вы успели нажить себе хлопот на годы вперед. Это, по-своему, определенный талант. — Он наклонился чуть ближе, голос остался спокойным и тихим. — Я говорю вам не как противник, а как юрист, который тут практикует двадцать лет. Дело пятнадцатилетней давности, ни одного живого свидетеля, готового выступить на суде и старик, которого знает весь округ. Вы строите все обвинение на кусочке железа. Я бы на вашем месте подумал, во что это выльется. И для дела и для вас.

— Я уже подумал, — сказал я. — Поэтому он сидит в наручниках.

Мерфи выпрямился. Улыбка осталась, но из нее ушло то немногое тепло, что было.

— Что ж. — Он поднял портфель. — Тогда я сделаю то, что положено адвокату. Сообщу семье и займусь защитой обвиняемого. — Он застегнул пуговицу пиджака. — Всего доброго, агент Митчелл. Мы с вами еще поговорим.

Он повернулся к Дейтону.

— Я прошу вас молчать. Ни слова без меня. Я все улажу.

Дейтон не ответил, он смотрел в пол.

Мерфи вышел. Я слышал его шаги по коридору, ровные и неторопливые. Вдали хлопнула входная дверь.

Я заполнял бланки. Карточка задержания, опись изъятого, время ареста, основание.

Заполнял медленно, проверяя каждую строку, потому что знал, все потом будут потом проверять под лупой. Дейтон сидел молча, держа руки в наручниках на коленях.

Бетти печатала протокол, машинка стучала ровно, но быстрее обычного, частой дробью, без той размеренности, с какой она печатала всегда. Хоббс стоял у окна, неподвижно, с потухшей трубкой в руке. Дакетт смотрел перед собой.

Прошло около часа. Я успел закончить бумаги, вызвать федеральный конвой и дважды перечитать протокол. Тут начались звонки.

Первый раздался, когда я подписывал опись. Бетти сняла трубку.

— Федеральное бюро расследований, районный офис. — Она помолчала. — Алло. — Снова молчание. Она посмотрела на трубку. — Положили.

Она опустила трубку на рычаг и вернулась к машинке. Никто ничего не сказал. Уже прошел час, значит Мерфи доехал до своих, и Диллардам стало об этом известно.

Через несколько минут телефон зазвонил снова. Бетти сняла и послушала что скажут.

— Это вас, — сказала она мне, прикрыв трубку ладонью. — Шериф Коттер.

Я взял трубку.

— Митчелл у телефона.

— Это Хэл Коттер. — я узнал сухой и медленный голос. — До меня дошло, у вас там Дейтон Диллард. В наручниках.

— Совершенно верно.

— Я так понимаю, это недоразумение. — Коттер выговаривал слова осторожно, будто щупал почву. — Дейтон человек в годах, очень уважаемый. У нас в округе его всякий знает. Я думаю, тут вышла путаница, лучше бы все обсудить по-человечески, прежде чем пускать бумаги в ход.

— Никакой путаницы, шериф, — сказал я. — Основание есть, бумаги уже написаны.

Коттер помолчал.

— Это ваше право, — сказал он наконец, еще суше. — Я только говорю, что в наших краях такие дела так не делаются.

— В ваших краях восемнадцать лет назад замуровали человека живьем, — сказал я. — Так что про то, как тут делаются дела, я уже немного знаю.

Он помолчал, потом в трубке раздались короткие гудки. Коттер положил первым.

Третий звонок раздался минут через десять. Бетти снова сняла трубку и послушала что там говорят.

— Снова Клинт Мерфи, — сказала она мне.

Я взял трубку.

— Митчелл.

— Агент Митчелл, это опять Мерфи. — Голос ровный, вежливый, будто и не было нашего разговора у стола. — Я уже как адвокат семьи. Хочу официально зафиксировать, с этой минуты мой клиент дает показания только в моем присутствии. И прошу подтвердить срок предъявления обвинения.

— Записано, — сказал я. — Как только срок будет известен, вас уведомят.

— Благодарю. — Небольшое молчание. — До скорого, агент.

Он положил трубку. Я записал в протокол время и содержание всех трех звонков, как положено.

Четвертый раз телефон зазвонил, когда конвой уже был в пути. Бетти потянулась к трубке, но Хоббс отошел от окна и снял ее сам, со стола Бетти.

— Хоббс, — сказал он и послушал трубку. — Да. — Послушал еще и сказал всего два слова: — Да, все так, мы его арестовали.

Положил трубку. Постоял, держа руку на рычаге, потом повернулся ко мне. Лицо у него было такое же усталое, как в первый день нашей встречи, ни тени улыбки.

— Рой Харлоу, — сказал он. — Просто интересовался.

Больше он ничего не прибавил, вернулся к окну и снова стал смотреть на улицу.

Вскоре приехали маршалы, двое в одной машине, двое в другой. Я передал им Дейтона по описи, с бумагами и под расписку.

На федеральном изоляторе я настоял с самого начала и теперь повторил вслух, для протокола. Дейтона помещают в федеральный изолятор Спрингфилда, вне юрисдикции окружного шерифа.

Старик медленно поднялся со стула, держа руки в наручниках перед собой. У двери остановился, повернул голову и посмотрел на Хоббса у окна.

Хоббс не обернулся. Дейтон ничего не сказал. Маршалы вывели его в коридор.

Шаги пошли по каменной лестнице вниз и стихли. Во дворе хлопнули дверцы, заработали моторы и обе машины отъехали от здания федерального суда.

В комнате наступила тишина. Бетти перестала печатать. Дакетт сидел все так же прямо, глядя перед собой. Хоббс стоял у окна.

Кассия в углу подняла голову, посмотрела на опустевший стул у моего стола, потом на меня, и снова опустила морду на лапы. Я сел, придвинул папку и стал перечитывать протокол с начала, строку за строкой, потому что знал, что завтра Мерфи будет читать его так же.

Вечером, отработав день на бумагах по делу Дейтона, я заехал поужинать в придорожное кафе. Дакетт уехал домой еще засветло, Хоббс тоже ушел. Кассию я оставил в машине, приспустив окно.

Закусочная стояла вдоль шоссе на выезде из города, длинное приземистое строение с неоновой вывеской над дверью. Внутри деревянная стойка во всю стену, несколько кабинок вдоль окон, джукбокс в дальнем углу.

Пахло жареным луком, кофе и табачным дымом. Я бывал тут не раз после приезда, ужинал, когда не хотелось к миссис Гарднер к общему столу и меня тут знали в лицо.

Бармен, грузный человек лет пятидесяти в фартуке, по имени Эл, прежде здоровался первым и перекидывался со мной парой слов про погоду или про дорогу.

В зале шел обычный вечерний гул, разговоры по кабинкам, звон посуды, у джукбокса кто-то выбирал пластинку, гудели голоса. Фермеры в комбинезонах, двое водителей грузовиков у стойки, пара завсегдатаев из автомастерских с черными от работы руками.

Я сделал несколько шагов к стойке, и разговор стал гаснуть.

Не разом, а волной. Сперва замолчал ближний столик, двое сидящих там подняли глаза, увидели меня и опустили их в тарелки. Потом смолкла кабинка за ними.

Потом дальше, и через несколько секунд стих весь зал. Не было ни переглядываний, шепота, демонстративных взглядов. Просто из звуковой картины убрали один слой голоса.

Остались только звон посуды на кухне да пластинка в джукбоксе, которая доиграла и не сменилась новой.

Эл за стойкой не поздоровался. Стоял, протирал стакан полотенцем и ждал, чтобы я заговорил первым.

Я сел на табурет у стойки.

— Добрый вечер, Эл. Кофе и бургер.— Сейчас, — сказал он, не поднимая глаз. Налил кофе и поставил передо мной. — К ночи подморозит, говорят. — Дежурная фраза, без продолжения.

— Похоже на то, — сказал я.

Он отошел передать заказ на кухню. Я взял чашку.

Никто не уходил, не смотрел в открытую. Но взгляды со стойки искоса скользили по мне и в мою спину, и тут же возвращались в свои тарелки и стаканы.

В дальней кабинке сидел человек, которого я узнал. Видел его у заправки Харлоу, он там что-то делал во дворе.

Он медленно поднялся, не глядя в мою сторону, достал из кармана несколько монет и сунул их под край тарелки, на которой еще оставалась половина ужина. Надел кепку и пошел к выходу.

Дверь за ним закрылась с обычным скрипом, но в притихшем зале скрип прозвучал громко.

Эл принес бургер.

— Заправку на углу, я смотрю, закрыли, — сказал я, проверяя его реакцию. — Совсем или на зиму?

— Совсем, кажется, — сказал Эл. Собрал со стойки лишнюю тарелку, две чашки и унес. — Не знаю толком.

И все. Стена отчуждения осталась все такой же. Эл вернулся, взялся вытирать стойку и я заметил, что посуду он убирает чуть быстрее обычного.

Не суетясь, но и без той ленивой неторопливости, с какой бармен обычно возит тряпкой по дереву. Ни одного лишнего движения рядом со мной он не делал.

Я не стал давить. Доел бургер, допил кофе и положил на стойку деньги.

— Спасибо, Эл.

— Заходите, — сказал он. Так говорят всем, но глаз не поднял.

Я встал и пошел к двери. За спиной зал молчал. Дверь скрипнула, я вышел на холод.

Постоял на морозе вдыхая холодный воздух и размышляя о том что сейчас случилось. Судя по всему здесь уже весь город знал о том, что я арестовал Дейтона и обсуждал это.

Слухи множились и распространялись со скоростью лесного пожара. Теперь я должен учитывать все это в своей дальнейшей стратегии расследования.

С арестом старика все стало честно говоря, только сложнее. Я обернулся и посмотрел на дверь.

Гул в закусочной появился не сразу. Несколько секунд за дверью держалась тишина.

Потом голоса пошли снова, но тише, чем были до моего прихода, говорили о другом. Прежнего ровного вечернего шума не стало.

Я сел в машину. Кассия подняла голову и потянулась ко мне носом.

Через стекло закусочной, в желтом свете, видны были люди у стойки и по кабинкам. Я смотрел с минуту.

Несколько голов повернулись друг к другу, склонились и было ясно без слов, что говорят о том, кто только что вышел.

Я завел мотор. Выводов делать не стал, выводы тут лишние.

Отметил только одно, что весь этот город уже знал что-то, чего не знал я. И знал давно, задолго до того, как я вошел в дверь.

Поехал к миссис Гарднер. Кассия легла на сиденье и положила морду мне на колено.

Глава 9 Мельница

Утром я вышел из дома миссис Гарднер с Кассией, как обычно, чтобы ехать на работу. У обочины за моим «Скаутом» стоял темный седан, чистый и недешевый, не из тех, что ездят по здешним грунтовкам. У дверцы стоял Клинт Мерфи.

В сером пальто поверх костюма, без шляпы, гладко выбритый. Стоял спокойно, руки в карманах пальто. Ждал давно и никуда не торопился.

— Доброе утро, агент Митчелл, — сказал он.

Кассия подошла к нему первой и обнюхала. Мерфи вынул руку из кармана и потрепал ее по холке, без опаски, как человек, привыкший к собакам. Кассия не отстранилась.

— Хорошая собака, — сказал он. — Доберман?

— Да, — ответил я. — Что-то вы рано, мистер Мерфи.

— Я заехал по дороге в контору. — Он выпрямился. — Думал, перехвачу вас, пока вы не закопались в свои бумаги. Разговор на две минуты, не в кабинете. По-соседски.

— Слушаю.

Мерфи помолчал, оглядел тихую улицу, заснеженные газоны, дом миссис Гарднер за моей спиной.

— Дело против Дейтона, — сказал он. — Я его читал, то, что вы дали прочесть. Бумаги у вас оформлены аккуратно, не спорю. Но дело старое, прошло пятнадцать лет, живых свидетелей нет, и тянуться оно будет долго и трудно. Для всех. — Он посмотрел на меня. — Я подумал, не лучше ли всем разойтись по-доброму, пока не поздно.

— Что это значит?

— Дейтон старик. Ему недолго осталось жить на этом свете. Сажать его ни вам чести, ни округу пользы. — Мерфи говорил мягко без нажима. — А люди, которых это касается, умеют быть благодарными. Очень благодарными. Я не называю цифр и не предлагаю ничего такого, что вы могли бы занести в протокол. Я говорю в общем. Человек, который понимает положение и не усложняет жизнь, в этих краях ни в чем не нуждается. Спит спокойно. Озарк его больше не беспокоит. Никогда.

— Это все? — спросил я.

— Это все. — Он чуть улыбнулся. — Я человек прямой, насколько позволяет ремесло.

— Тогда коротко, — ответил я. — Нет.

Мерфи смотрел на меня секунду. Улыбка не сошла, но в глазах ничего не осталось кроме холода.

— Я так и думал, — сказал он. — Но обязан был предложить. Чтобы потом никто не говорил, что я не пытался.

Он повернулся к машине и взялся за ручку дверцы. Потом, будто вспомнив что-то незначительное, остановился и сказал, не глядя на меня, смотрч на крышу своего седана:

— Вы, агент, напрасно думаете, что это все из-за пещеры и старого Дейтона.

— А из-за чего, просветите?

— Из-за вас лично. — Он повернул голову. — Люди из Канзас-Сити навели про вас справки. Кто такой, откуда, отчего звезду из Вашингтона спустили в нашу глушь. — Он помолчал. — А с недавно сюда приехал человек из Вашингтона. Вышел сразу на тех, кто тут всем заправляет. На самый верх.

Я молчал.

— Есть такая вещь, агент, — негромко сказал Мерфи, — о которой в наших краях не говорят вслух. Реестр. Слыхали такое слово? — Он смотрел на меня внимательно, проверяя реакцию. — Вижу, что слыхали. Так вот, когда такие люди приезжают чтобы лично оповестить про новичка из центра, это значит, что лавину уже не остановить. Там наверху некоторое время сомневались, стоит ли портить отношения с Бюро если с их агентом что-то случится. Но вы взяли старика и они приняли окончательное решение. Я уговорил их подождать, хотел сделать вам последнее предупреждение. Но теперь все. Вы можете посадить Дейтона или отпустить, это теперь не значит ничего. Вы списанный товар, агент.

— Вы говорите как коммивояжер, а не адвокат.

— Приятно было с вами познакомиться, Митчелл. — Он открыл дверцу. — Я в этом не участвую, я адвокат, мое дело просто бумаги. Но вам, чисто по-человечески, я советую уехать отсюда. Бросить все, уволиться с работы и уйти. Может быть, тогда вы уцелеете. Я приоткрыл вам дверь Вы ее захлопнули. — Он сел за руль и опустил стекло. — Зря, мне кажется. Но дело хозяйское. Всего доброго, агент Митчелл. Кстати, если с вами что-то случится, я позабочусь о щенке. Люблю животных, знаете ли, они умнее людей.

Он поднял стекло, завел мотор и плавно отъехал, не газуя. Седан катился по тихой улице и свернул за угол.

Я постоял у машины. Кассия смотрела вслед седану, потом поглядела на меня. Я открыл дверцу, пустил ее в кабину и поехал в офис.

Хоббс был уже на месте. Дакетт еще не пришел, Бетти возилась с кофейником.

Я дождался, пока Бетти выйдет за водой, подошел к столу Хоббса и рассказал про разговор с Мэрфи. Только Реестр не упоминал.

Хоббс слушал, не перебивая. Под конец отложил трубку, которую держал в руке, так и оставив не прикуренной.

Я видел, как с лица его сходит та, добродушная отстраненность, с какой он встретил меня в первый день и с какой держался все это время. Он стал другим, собранным и мрачным.

Он долго молчал. Встал, подошел к окну, потом вернулся, чего я за ним не замечал, он обычно сидел или стоял на месте.

— Слушай меня, Митчелл, — сказал он. — Я двадцать лет тут, и за это время Клинт Мерфи ни разу не приезжал ко мне домой. Он адвокат, сидит в кабинете. Если он сам, лично показался твоего порога и предложил закрыть дело, это значит ему велели это сделать. — Он смотрел на меня. — Семья Мерфи посредники. Они не выдвигают условия от себя. Они их передает. А раз он пришел сам с таким предложением, значит, решение уже принято. Намного выше. Может, в Канзас-Сити. Может, еще выше.

— В Вашингтоне, — сказал я.

Хоббс посмотрел на меня дольше обычного.

— Ты точно рассказал мне все, что он передал? — спросил он медленно. — По лицу твоему вижу. Такого дерьма на моей памяти еще не было. Кажется я понимаю, за что тебя выгнали из Вашингтона, невзирая на все твои успехи.

Я не ответил.

— Ладно, — сказал Хоббс. — Не мое дело, что там у тебя случилось, хотя это уже становится моей проблемой. Я должен сказать тебе прямо, без намеков. — Он сел, оперся локтями на стол. — Когда такое предложение делают лично через такого человека, а ты отвечаешь отказом, это значит, что у тебя осталось мало времени. Они уже все взвесили, прежде чем послать Мерфи. Отказ они тоже просчитали. Теперь они не будут тебя уговаривать. Они ударят.

— И что именно они сделают? Нападут?

— Напасть на агента напрямую у них руки коротки. — Хоббс пристально смотрел на меня. Он продолжил говорить и я понял что он с виду простоватый а на самом деле очень сообразительный, недаром продержался тут так долго.— Есть только один вариант, когда они осмелились бы на это. Если из Вашингтона, от твоих врагов, организовавших твой перевод сюда, им поступил заказ на тебя. Да, точно, разве Мэрфи не говорил об этом? Кому же ты перешел дорогу, Митчелл, раз на тебя прислали весточку из Вашингтона? — Он покачал головой. — Будь осторожен, Митчелл. С этого момента будь очень осторожен. Не езди один по холмам без нужды. Собаку держи рядом. Если что покажется не так, звони мне в любой час, я подниму трубку.

Он впервые за все время сказал это без тени отстраненности, не как человек, который понял, что вмешаться уже придется.

— Спасибо, Рэй, — сказал я.

— Не благодари, — ответил он и добавил, уже потише: — Просто не дай мне повода написать рапорт, что агент пострадал в Спрингфилде.

Весь день прошел в утомительных процедурах. Оформление ареста отняло много времени.

Я сам не заметил как наступил вечер, хотя солнце еще не село. Хоббс ушел после обеда, ему надо было сводить жену к врачу, Бетти накрыла машинку чехлом и тоже попрощалась с нами,

Дакетт надевал пальто, когда на моем столе позвонил телефон. Я снял трубку.

— Митчелл слушает.

— Это вы тот федерал, что взял Дейтона? — Мужской, незнакомый и низкий голос, в нем слышалось напряжение. Человек говорил тихо, прикрывая, видно, трубку ладонью. — Я не могу назвать своего имени. Послушайте меня пожалуйста.

— Хорошо, — сказал я. — Кто вы?

— Неважно кто. Я работал на них, на Диллардов. Возил кое-что. — Дыхание в трубке зазвучало чаще. — Мне стало тошно в последнее время. Я кое-что знаю про новую лабораторию. Про человека, что приехал из Канзас-Сити, он не из наших, он повыше. Хотите знать приезжайте, расскажу. Только не в город, в городе нельзя, увидят.

— Где?

— Старая мельница Хейни. На Литл-Шоул-Крик, в холмах за Кроссроудс. Знаете?

— Найду.

— Сегодня же пока я не передумал. К закату. Приезжайте один, никого рядом. Не говорите шерифу, Коттер с ними заодно, вы это знаете. — Голос дрогнул. — Один. Иначе меня убьют.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Я постоял слушая гудки, потом тоже опустил ее.

Что-то в звонке не так. Информатор, который сам выходит на тебя, обычно торгуется, хочет иммунитет и гарантий, а этот не просил ничего, только звал на пустое место к ночи.

Но и упустить его, если он и в самом деле хочет что-то рассказать, я не мог. Я решил поехать.

Дакетт уже застегнул пальто и стоял у двери.

— Кто там? — спросил он.

Я мгновение думал стоит ли ему рассказывать. Потом решил что нет, он может быть связан с бандами, тут никому нельзя доверять.

— Из окружного суда, — ответил я. — Просят забрать завтра постановление по Дейтону.

Дакетт смотрел на меня неподвижным взглядом.

— Никаких проблем?

Я колебался, не зная сказать ему правду или нет, потом решил окончательно.

— Никаких, — сказал я.

Дакетт кивнул и вышел наружу. Я дождался пока он уедет, проверил патроны в кармане пальто. Заряженный «Смит-Вессон» был при мне, плюс два комплекта запасных патронов, привычка с Вашингтона.

Вышел на улицу и отправился к машине. Я взял из багажника еще коробку патронов. Кассия запрыгнула в кабину.

До холмов за Кроссроудс я ехал около часа. Асфальт сменился гравием, гравий раскисшей грунтовкой, которую к вечеру прихватило морозом по верху.

Колеса шли по тонкой ледяной корке, продавливая ее до грязи. Красное солнце висело низко над голыми гребнями. Черный и голый дубовый лес стоял по сторонам, тени от стволов легли длинными полосами поперек дороги.

Мельницу я нашел по описанию, свернул на заросшую колею, что уходила вниз к воде и через четверть мили увидел ее.

От мельницы Хейни остались каменные стены, сложенные из дикого известняка, без крыши, с проемами окон, в которые росли молодые деревца. Деревянное мельничное колесо обвисло на оси, доски его прогнили и поросли мхом, нижние лопасти ушли в воду.

Рядом низкая плотина, через нее ровным широким потоком переливалась вода Литл-Шоул-Крик и падала в омут под колесом. Вода шумела сильно, ровно, без перерыва, и этот шум глушил все остальные мелкие звуки, шаги, треск ветки, скрип.

Я приехал раньше срока, до заката, как и хотел. Заглушил мотор поодаль, не доехав до самой мельницы и развернув «Скаут» носом к выезду, чтоб можно уехать не разворачиваясь.

Кассию оставил в кабине, приспустив окно на палец. Она поняла, что я ухожу один и встала на сиденье, провожая меня взглядом, но не залаяла.

Я пошел к мельнице пешком, держа руку у борта пиджака, под которым был револьвер. Осмотрелся.

Каменные стены, пустые проемы, внутри заваленный хламом пол: прелые листья, обломки досок, ржавая жесть. Плотина, колесо и омут.

Берег по обе стороны крутой и заросший кустарником. Выше, за мельницей, склон поднимался к гребню оврага, где темнел лес.

Я искал следы чужого присутствия. Свежий отпечаток ноги, окурок, помятую траву, след шин на колее, что угодно.

Не нашел ничего. Колея чистая, у мельницей и плотины никаких следов. Информатора, который звал меня сюда, не было.

Это насторожило больше всего. Человек, который сам назначил встречу и торопил, прося приехать сегодня, пока не передумал, уже должен был ждать.

А тут ни души. Только шум воды.

Солнце село за гребень. Свет стал серым, быстро густеющим.

Холод пробрал сквозь пальто. Я стоял у каменного угла фундамента, спиной к стене, и ждал, поглядывая на колею и на склон.

Информатор так не появился.

Вместо него появились двое, разом, с двух сторон.

Первого я уловил краем глаза слева, он выступил из-за дальнего угла каменной стены мельницы, шагах в тридцати. Второй шевельнулся выше и правее, на склоне, между деревьями.

Их поставили так, чтобы взять меня в клещи, с двух точек сразу.

Первый выстрел ударил прежде, чем я успел до конца понять что происходит. Пуля чиркнула по камню в футе от моей головы, известняк брызнул крошкой.

Острый осколок рассек мне щеку под глазом. Я не услышал хлопка, журчащая вода заглушила звук, только удар по камню и жжение на лице.

Я бросился вниз и в сторону, перекатился за выступ каменного фундамента, что выходил к самой воде и вжался за него. Вторая пуля свистнула там, где я только что стоял.

Кровь потекла по щеке, заливая правый глаз, я смахнул ее рукавом. Выхватил «Смит-Вессон».

Сердце колотилось, но руки знали свое дело, это у меня не впервые. Я осторожно выглянул из-за камня, низко, у самой земли.

Ближний стрелок, тот, что вышел из-за стены, держался слишком открыто. Он шел на меня, пригибаясь, но без укрытия, видно, считал, что первым выстрелом уже достал меня.

Я поймал его на мушку за двенадцать, может, пятнадцать ярдов и выстрелил дважды в центр корпуса. Он запнулся на ходу, будто налетел на невидимое и завалился набок, у самой воды, у края омута.

Винтовка выпала из рук, стукнулась о камень. Он не двигался.

Второй, на склоне, тут же открыл огонь. Он бил короткими очередями, не показываясь полностью и прячась за толстым стволом дуба.

Пули попадали по камню, за которым я лежал, выбивая крошку на воду и землю рядом. Я вжимался за выступ и ждал паузы.

Когда он затих, меняя магазин или просто переводя дух, я выглянул с другого края и увидел его плечо и часть бока, выступившие из-за ствола дерева. Дистанция приличная, ярдов двадцать пять, в густеющих сумерках, с залитым кровью глазом, но выбора не осталось.

Я выстрелил трижды, прицелившись в него. Один раз он дернулся, послышался сдавленный звук, не крик, а короткий выдох сквозь зубы. Затем он осел за ствол и исчез из поля зрения.

Я перезарядил револьвер в укрытии, на ощупь, не глядя, высыпав стреляные гильзы в ладонь и вставив свежие из кармана. Барабан отчетливо щелкнул.

Я ждал, прижавшись к камню и держа склон под прицелом. Кровь капала с подбородка на пальто.

Несколько секунд стояла тишина, только вода шумела на плотине, мерно и безразлично.

Потом я услышал движение на склоне. Не шаги бегущего, а возню и шорох. Кто-то волок груз по мокрой земле, снегу и листве.

Я не понял сразу, что это. Осторожно выглянул.

Раненый стрелок не ушел один. Пригибаясь, припадая на одну ногу, он тащил тело напарника, того, что я свалил у воды.

Тащил рывками, вверх по склону к деревьям. Он подобрался к убитому, пока я перезаряжал револьвер и не видел его.

Теперь волок его к гребню оврага. Это давалось ему тяжело, он стонал сквозь зубы, раз оступился и упал на колено вместе со своей ношей, но тела не бросил. За ними по мокрой земле, грязному снегу и палой листве тянулся смазанный и темный след.

Я мог бы его пристрелить. Но угол был плохой, раненый волок убитого за деревьями, частично прикрытый стволами, тело напарника заслоняло его корпус.

Сам я с залитым кровью глазом, в густых сумерках не был уверен, что попаду в него, а не в мертвого. Стрелять наугад в эту сцепленную темную массу между стволами я не стал.

Раненый дотащил тело до края оврага наверху. Затем на грунтовке за гребнем, я расслышал сквозь шум воды как он завел мотор.

Их машина стояла, скрытая за склоном. Послышалась возня и глухой стук, потом хлопок дверцы. Взревел мотор, машина быстро умчалась прочь.

Сквозь черные стволы мелькнул только темный силуэт. Затем звук мотора удалился и пропал за гребнем.

Я остался один у плотины.

Поднялся не сразу. Постоял, прижавшись к камню, держа склон под прицелом, пока не убедился, что больше никого нет.

Только потом вышел из укрытия. Ноги держали плохо.

Я подошел к воде, где упал первый стрелок. На плоском камне у края омута осталась лужа крови, темная в сумерках, она уже стекала в воду.

Выше, по склону, тянулся к гребню тот самый смазанный след. Больше ничего. Ни тела, ни брошенного оружия, винтовку убитого раненый прихватил тоже, я не видел ее в темноте.

Я постоял, прижимая носовой платок к щеке, чтобы унять кровь. Потом пошел к машине.

Кассия прыгала в кабине и скулила. Когда я приоткрыл дверцу, бросилась ко мне, ткнулась мордой в грудь и обнюхала.

Шерсть у нее на загривке поднялась, она почуяла кровь на рубашке. Я придержал ее, потрепал и сказал, что все в порядке.

Сел за руль, включил плафон и посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Щека рассечена осколком камня под правым глазом, рана неглубокая, кровь запеклась по скуле.

Не опасно. Я прижал к ней платок.

Руки дрожали, сильнее, чем от боли. Я сидел, держась за руль и ждал, пока они уймутся. Кассия привалилась ко мне боком.

Наконец я завел мотор и поехал в город.

Глава 10 Осмотр

До города ехал минут сорок.

Платок к щеке прижимал левой рукой. Кровь запеклась корочкой и перестала течь. Кассия лежала рядом, привалившись боком к моему бедру.

Свернул не к пансиону, а к зданию федерального суда на Сент-Луис-стрит. Окна на этаже темные. Я вошел, отпер дверь, включил настольную лампу на столе Бетти и снял трубку с черного «Вестерн Электрика».

Набрал номер Хоббса по памяти. Он поднял трубку на пятом гудке.

— Слушаю.

— Это Митчелл. Меня пытались убить.

В трубке долго молчали.

— Ты цел?

— Поверхностная рана. Двое стрелков. Один мертв, второго ранил. Ушел с телом напарника.

— Где это случилось?

— Старая мельница Хейни. Литл-Шоул-Крик. Округ Стоун.

Хоббс помолчал.

— Сиди в офисе, дверь на замок. Я подъеду через двадцать минут. Дакетту позвонишь сам, скажешь подъехать туда же. Коттера вызову я.

— Понял.

— Хорошо, что ты живой остался, хоть не выбили последние мозги.

Он положил трубку.

Дакетту я тоже позвонил домой. Тоубку взяла жена. Судя по всему, я застал их за поздним ужином. Дакетт подошел минуту спустя, что-то дожевывая.

— Что там у тебя?

— Меня обстреляли на мельнице Хейни. Двое. Хоббс едет в офис, он же вызвал Коттера. Подъезжай в офис, поедем вместе на осмотр.

Он молчал секунду, потом сказал:

— Жди.

И повесил трубку.

Я пошел в туалет в конце коридора. Посмотрел на себя в зеркало над раковиной.

Лицо выглядело хуже, чем я думал. Промыл рану холодной водой.

Осколок известняка рассек кожу неровно, осталась царапина длиной примерно дюйм, шириной с полспички. Промокнул йодом из аптечки, заклеил пластырем.

Йод щипал так, что слезы пошли из обоих глаз. Хорошо, никто не видел.

Вернулся. Кассия лежала под столом Бетти. Я налил ей воды в миску из графина. Она полакала и легла снова.

Зарядил барабан запасными патронами из пачки. Заполнил блокнот по горячим следам, пока память свежа.

Время первого выстрела по часам не засек, ориентировочно через минуту после захода солнца за гребень. Дальше по порядку: позиции стрелков, дистанции в ярдах, число выстрелов с моей стороны и с их.

Калибр остался открытым вопросом, но первое ощущение, что они стреляли из винтовки крупного калибра и с автомата. Хоббс приехал через пятнадцать минут на личном сером «Бьюике».

Вошел, не снимая пальто, оглядел меня с головы до ног, задержав взгляд на пластыре и запачканной одежде.

— Покажи что там у тебя.

Я наклонил голову. Он молча осмотрел рану.

— Швы не нужны. Завтра утром к доктору Кэрроллу.

— Как-нибудь переживу.

— Сходи к врачу, я сказал.

Пришлось кивнуть.

Через десять минут появился Дакетт. Куртка поверх клетчатой рубашки, ботинки в грязи, лицо каменное невыразительное, как всегда.

Выслушал мой рассказ, ни разу не перебив. Когда я закончил, спросил только:

— Где стояла машина?

— За гребнем, наверху. Я ее почти не видел, только слышал мотор.

— На той же грунтовке, что и подъездная?

— На той самой.

Он кивнул и поправил кобуру под курткой.

Коттер приехал через двадцать минут. Зеленый «Плимут Фьюри» подкатил к крыльцу.

Послышался хлопок дверцы и тяжелые шаги по лестнице. Шериф вошел в драповом пальто поверх форменной рубашки, шляпа в руке. Лицо тяжелое, помятое.

— Митчелл. — Он кивнул всем поочередно. — Хоббс, Лерой. — Глаза остановились на пластыре. — Что там у тебя стряслось?

— Небольшое происшествие.

Шериф сел на стул у двери, не снимая пальто. Положил шляпу на колено.

— Хоббс рассказал вкратце по телефону.

Я повторил рассказ. Коротко и без эмоций.

Шериф слушал, опустив глаза. Когда я сказал, что один погиб, отвел взгляд в сторону.

— Ты их не опознал? — спросил он наконец.

— Они сумели уехать.

— Ты же сказал, что один погиб или тяжело ранен?

— Второй его не бросил, унес с собой.

Коттер медленно поднялся.

— Тогда поехали. Темнеет, а смотреть надо сегодня. К утру дождем смоет или затопчут.

— Не затопчут, — заметил Дакетт.

— Едем, — отрезал Коттер.

Я снял с вешалки фотосумку с «Никоном F», запасными пачками пленки «Кодак Три-Икс» и вспышкой «Хонивелл». Дакетт взял два фонаря «Эвереди» с большими шестидольными батарейками, бензиновый «Коулман», моток нейлоновой веревки и аптечку.

Из ящика у двери захватил мешок гипса «Парис Пластер», четыре фунта, деревянную рамку двенадцать на двенадцать дюймов для слепка, мерный стакан в унциях и металлическую миску для замеса.

Кассия встала и подошла к двери прежде меня. Поняла все без команды.

К мельнице мы подъехали на трех машинах. Впереди «Плимут» Коттера, за ним «Гэлакси» Дакетта, я замыкал на «Скауте».

Хоббс ехал с Дакеттом. Фары прокладывали туннели в темноте по той же грунтовке. Ледяная корка колеи к ночи промерзла глубже, твердо держала машину.

Колонна остановилась за пятьдесят ярдов до мельницы. Ближе я просил не подъезжать, чтобы не наехать на следы.

Вышли. Холод стоял в двадцать пять градусов по Фаренгейту, изо рта валил пар.

Я провел всех к каменному фундаменту, у плотины, мы включили фонари. Лучи бегали по сырому камню и грязному снегу.

— Первый стрелял отсюда. — Я повел лучом в сторону дальнего угла стены мельницы. — Шагах в тридцати. Потом пошел на меня почти в открытую. Снял его двумя выстрелами в корпус. Упал у самой воды. — Луч сместился к плоскому камню у края омута. — Видите на камне видна кровь? Потом второй тащил его к гребню по склону.

Коттер пошел к камню. Присел и посветил фонарем.

— Тащил волоком, — повторил он, не оборачиваясь. — Видать, силен, если смог тащить, да еще и сам раненый, под твоим огнем.

— Он не стал добивать своего напарника, чтобы убрать свидетеля, как иногда делается. Наоборот, вытащил живого или мертвого, чтобы не опознали.

Коттер повернул голову, посмотрел на меня в свете фонаря, но ничего не сказал.

Дакетт уже поднимался по склону, светя под ноги, идя по следу. Двигался экономно, без лишних шагов. Старая школа полевого осмотра, видно по движениям.

— Митчелл. — Окликнул он с середины склона. — Или сюда.

Я пошел к нему. Дакетт стоял у толстого дуба, за стволом которого прятался второй стрелок, когда вел огонь.

— Тут лежал.

Луч его фонаря шел по примятой палой листве у самого ствола, со стороны грунтовки. У корня лежали гильзы, рассыпанные тесной кучкой, не вытянутые в линию, как падают при стрельбе с земли.

— Пять штук, — сказал он. — Хотя может быть больше.

Я присел и тоже посветил фонариком. Латунь без воронения, чистая, с тонкой коркой инея.

— Не трогайте руками, — сказал Хоббс сзади. — Снимай как лежат.

Я навел «Никон» с надвинутой вспышкой. Общий план россыпи с привязкой к стволу для масштаба, положил рядом раскрытый блокнот с подписью и номером.

Один кадр, второй, поправил угол, сделал еще два. Потом снял каждую гильзу крупно, отдельно, с приложенным карандашом для размера. Пленка кончилась к концу серии, я перезарядил при свете фонаря в боковой ход, чтобы не засветить катушку.

Только потом, в резиновых перчатках, поднял одну гильзу пинцетом за горлышко. Поднес к фонарю.

Донце с клеймом, четко выбитым в латуни. Прочитал по кругу: «LC 71».

— «Лейк-сити», семьдесят первого года, — сказал я. — Армейский завод в Миссури. Натовский патрон, семь шестьдесят два на пятьдесят один. «Триста восьмой Винчестер» в гражданском обозначении.

— Армейский, значит, — повторил Коттер.

Я поднес гильзу ближе к глазам.

— Латунь чистая, без окисления. Хранили в коробке, не в кармане.

Дакетт стоял рядом, светил фонарем.

— Семь шестьдесят два, — сказал он. — М-четырнадцатый или гражданская «Эм-один-А».

— Или «Эм-один-А» с заводской переделкой под полуавтомат. — Я повернул гильзу. — Боек ударил по капсюлю по центру, отметина круглая и четкая. Выбрасыватель чисто отбил кромку. Затвор работал ровно. Винтовка в хорошем порядке, не из подвальной коллекции.

Он поднял вторую гильзу и тоже повертел в воздухе. Все одинаковые, без следов перезарядки на ручном прессе.

— Не самокрут, — сказал я. — Местные охотники в холмах часто перезаряжают патроны на ручном прессе по гаражам. Тут заводская новая гильза. Натовская военная. Это не патрон, который покупают в «Сирс Робак» на оленя. Это с армейского склада или со спецзавоза.

Хоббс молча слушал.

Я положил все гильзы в отдельный бумажный пакет, прокладывая ватой, чтобы не царапались. Бумага лучше полиэтилена для металла, не запотевает. Запечатал, надписал бирку: место, дата, время, температура воздуха и мои инициалы.

— Пять стрелянных гильз, — сказал Дакетт. — Значит он не стрелял очередями.

Я посмотрел на него.

— Я слышал короткие очереди.

— Тогда почему он отстрелял всего пять патронов, по твоему?

Я прикинул в уме. Дакетт прав.

Сидя за камнем, я не считал выстрелы, а слышал быстрые звуки, и автоматически посчитал их очередями. На деле мы нашли тут пять гильз, плюс еще несколько, возможно отлетели подальше.

Найдем их при свете дня. Шквалом это не назовешь.

— Это были не очереди, — сказал я. — Быстрый полуавтомат. М-четырнадцатый на полуавтомате дает до сорока-пятидесяти прицельных в минуту. Пять выстрелов за четыре-пять секунд, издалека это слышится как короткий стрекот, неотличимый от автомата.

— Вот это более похоже на правду, — заметил Дакетт.

— Откуда у Дилларда «Эм-один-А» с натовскими патронами «Лейк-сити»? — спросил Коттер. Спросил тихо, как бы про себя.

Никто не ответил.

Я пошел к месту, где упал первый стрелок. Увидел пятно темной крови, прихваченной морозом тонкой коркой.

— Второй стрелок. — Луч скользнул по плоскому камню. — Винтовка упала рядом с ним. Раненый забрал ее с собой. Гильз тут почти нет, он выстрелил несколько раз, гильза могла отлететь куда угодно. Найдем утром.

Дакетт спустился ко мне.

— Он сделал выстрел, чтобы тебя убить и промазал. С тридцати ярдов, по неподвижной мишени, из винтовки с прицелом. Это надо постараться чтобы так проиграть.

— Ему почти удалось. — Я повел лучом по каменному углу фундамента у плотины. — Целился в голову. Если бы попал на полтора дюйма ниже, то пробил бы мне череп. А так отлетела крошка известняка, осколком меня задело по щеке.

Дакетт присел, пощупал камень у основания угла.

— Свежие сколы.

Хоббс держался поодаль, не лез под лучи, чтобы не мешать нам во время работы. Коттер же ходил, заглядывая то одному, то другому через плечо.

Мы поднялись к гребню по той же дорожке, чтобы не затоптать следы. На середине склона на коре поваленного дерева Дакетт нашел свежий отпечаток подошвы и пятна крови. Раненый присел тут отдышаться, кровь капала из раны.

Сверху, у гребня, грунтовка проходила в десяти ярдах от опушки. На ней мы нашли следы шин.

Дакетт присел и долго светил по протектору. Руками не лез, только шарил лучом.

— Радиалки, — сказал он. — Не старые. Тысяч пять-десять миль пробежали, не больше. Рисунок «елочкой», глубина бороздок порядка полудюйма у внешнего края, к центру около четверти. И вот тут смотри.

Луч задержался на боковом срезе отпечатка.

— Ширина протектора, по моему, около семи с половиной дюймов. Колея, между парами, ровно шестьдесят дюймов. Это не пикап. И не «Шевроле» полной размерности. Это легковая машина среднего размера. Скорее всего, импорт.

Я повел лучом по ширине колеи, прикинул в уме. Шестьдесят дюймов это пять футов. У американских семейных «Импала» и «Гэлакси» колея ближе к шестидесяти двум — шестидесяти четырем дюймам.

У «Форда Маверик» или «Шевроле Нова» около пятидесяти восьми. Импортных машин в Озарке мало, но в Канзас-Сити их продают.

— «Датсун»? — спросил я.

— Может быть, а может «Тойота-Корона». — Дакетт поднялся. — Или «Вольво», их сейчас много завозят в Канзас-Сити.

— Еще один хороший вопрос, — медленно сказал Коттер, — откуда у местной публики «Вольво» с радиалками чуть ли не за тыщу долларов за комплект.

Я сделал замеры рулеткой «Стэнли», в футах и дюймах и записал результаты в блокнот. Колея между правой и левой парами по внешним краям отпечатков.

База между передним и задним отпечатком одной пары примерно девяносто восемь дюймов. Это средний размер, типичная семейная американская машина.

Гипсовый слепок ставить ночью я не стал. Минус восемь градусов по Цельсию, гипс схватится неравномерно и треснет. По методичке требовалось плюс десять и выше для качественной заливки.

Поэтому я накрыл лучший отпечаток куском брезента из багажника Дакетта, придавил камнями по углам, чтобы дождь не размыл с утра. С утра приедем с двумя термосами горячей воды, рамкой и двумя слоями гипса с сеткой посередине, как положено.

Сфотографировал отпечаток со вспышкой, сбоку и сверху, с линейкой для масштаба. Шесть кадров на главный отпечаток, по два на остальные пять.

Затем я выпрямился. Кровь медленно сочилась из-под пластыря, холод тянул вниз по щеке. Я приложил платок к лицу.

Все встало по местам.

— Это не Дилларды и не Харлоу, — сказал я Хоббсу. Тихо, чтобы Коттер не слышал, он стоял в двадцати футах у плотины. — Дилларды могли меня заказать. Но эти двое не местные. Если бы Дилларды прислали кого-то из своих, у них винчестеры с трубчатым магазином и патроны от деда. Эти точно приезжие.

Хоббс поднял на меня глаза.

— Из Канзас-Сити?

— Возможно оттуда или дальше.

Хоббс медленно опустил трубку в карман пальто. Лицо его в свете фонаря показалось старше, чем утром.

— Заказ, — тихо сказал он.

Затем он постоял молча, посмотрел в сторону Коттера и обратно на меня.

— Тогда, Митчелл, у нас тут одна большая проблема. — Он говорил спокойно и негромко. — Те, кто посылает бригаду из Канзас-Сити, второй раз не промахиваются.

Я ничего не ответил. Втащил последний пакет с гильзами в багажник «Скаута», запер крышку. Кассия сама запрыгнула в кабину.

На обратной дороге к городу я ехал замыкающим. Впереди мерцали хвостовые огни «Плимута» Коттера и «Гэлакси» Дакетта.

Шериф ехал впереди. Он за всю ночь не задал ни одного нужного вопроса.

Не спросил, кто звонил мне в офис, кто навел стрелков на это место в холмах, где не бывает посторонних. Не спросил, почему я приехал один, без напарника.

Не спросил, потому что и так знал.

К пансиону я приехал к часу ночи. Заглушил мотор «Скаута» у тротуара, чтобы гравий во дворе не разбудил хозяйку.

На втором этаже окна темные, на первом, в кухне, за тонкой занавеской теплился неяркий свет.

Кассия выпрыгнула первой и ждала у крыльца. Дверь открыл ключом.

Миссис Гарднер сидела за кухонным столом под низко висящей лампой с зеленым стеклянным абажуром. В стеганом халате поверх ночной рубашки, седые волосы прибраны под сеточку.

Перед ней стояла чашка остывшего чая «Липтон», открытая Библия страницами вниз, чтобы не потерять место, где читала и круглые очки в металлической оправе на цепочке.

Она подняла голову, увидела пластырь на щеке, испачканную рубашку и грязные ботинки. Не сказала ничего, кивнула и встала.

— Сидите, миссис Гарднер. Я не голоден.

— Нет уж, вы садитесь, мистер Митчелл. Вам надо согреться.

Я не возражал. Поставил портфель у стены, повесил пальто на крючок у двери, прошел к раковине и долго мыл руки. Холодная вода стекала с пальцев в эмалированный таз, отдавала чугунным привкусом местных труб.

Миссис Гарднер поставила чайник на газовую горелку «Магик Шеф», синий венчик пламени вспыхнул из-под носика.

Достала из шкафчика над раковиной плоскую бутылку «Уайлд Тэрки» сто первого пруфа, цвета темного янтаря под красной этикеткой. Поставила на стол, рядом с двумя толстостенными стаканчиками с гранями.

— Это не мое, — сказала она. — От мужа еще осталось. Он держал тут на всякий случай, в основном если простудится. Прошло столько лет, а бутылка цела. Думаю, ваш случай он бы признал уважительным.

Налила уровень два пальца на дно стакана. Себе поменьше, на палец, разве что омочить губы. Подвинула ко мне.

— За что пьем? — спросил я.

— За то, что вы вернулись сегодня сюда, — ответила она тут же. — Честно говоря, у меня были сомнения, что вы придете.

Глава 11 Харлоу

Я опрокинул бокал и выпил содержимое одним глотком. Бурбон обжег горло, тепло пошло сразу вниз до груди. Не лекарство, конечно но близко к этому.

Миссис Гарднер пригубила и поставила свой стакан. Чайник тонко засвистел.

Она сняла его с огня, разлила кипяток в две жестяные кружки с пакетиками «Липтон», и одну поставила передо мной рядом с виски. Принципы у нее интересные, запивать алкоголь чаем.

Села напротив, сложила руки на скатерти.

— Шум на улице. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Час назад звонил мистер Хоббс. Извинялся. Сказал, что вы будете поздно. Просил чтобы я не открывала никому до утра, кроме вас.

— Он правильно сказал.

— Я заметила. — Она помолчала. — Вы уехали отсюда утром, я как раз ставила свеклу в духовку. Вернулись очень поздно с пластырем под глазом и в сопровождении трех машин на дороге. Причем одна из них шерифа.

Я молчал.

— Я ни о чем не спрашиваю, мистер Митчелл, — продолжила она спокойно. — Не мое дело. Я только говорю, чтобы вы знали, я понимаю, где вы сегодня были.

Я Допил вторую половину стакана. Налил еще, не спрашивая. Она не возразила.

— Миссис Гарднер. — Я поставил бутылку на стол. — Спасибо за виски и за то, что не открыли никому. Хотя никто и не ломился, как я понимаю?

— Не за что. — Она поправила цепочку очков. — Восемь лет назад, осенью шестьдесят пятого, ко мне поздно ночью пришел человек из Галены. Сказал, что Том попал в аварию на лесовозе по дороге с делянки. Я открыла дверь. Они привезли его в кузове, накрытого брезентом. Аварией это не назвал бы ни один следователь, кроме того, что подписал бумаги.

Она сказала это спокойно, без надрыва, глядя прямо мне в глаза.

— С тех пор после темноты я открываю дверь только тем, кого жду.

Я подержал виски на языке, потом проглотил.

— Я разберусь, — сказал я.

— Знаю. — Она встала, взяла со стола Библию, заложила страницу шелковой ленточкой. — Только не разбирайтесь в одиночку. Этого они и хотят. У них считается так, один агент это просто человек. Двое или трое уже Бюро, потому что об этом узнают. Бюро они не трогают, мистер Митчелл. Одного человека могут.

— Я понял. Кстати, а если будет агент и собака?

Миссис Гарднер еле заметно усмехнулась. Перенесла свою чашку к раковине, ополоснула и вытерла руки полотенцем.

— Кассия не ужинала, — заметила, не оборачиваясь. — Я ей оставила в миске у двери. Остыло уже, но мясо хорошее.

Кассия, услышав свое имя, подняла голову с коврика у газовой плиты, куда успела устроиться, едва зашла. Прошла к миске. Я слышал, как она ест, не торопясь.

Миссис Гарднер задернула кухонную занавеску до самого края, проверила задвижку на окне. Подошла к двери в коридор, остановилась и обернулась.

— Виски заберите наверх, мистер Митчелл. Спите с собакой в комнате. И не забудьте заглянуть утром к доктору Кэрроллу, мистер Хоббс просил передать. Кстати, вы не думали над пословицей «враг моего врага мой друг»? Мне всегда казалось, что это мудрая пословица.

Я застыл, размышляя над ее словами.

— Хорошо, миссис Гарднер. Я обязательно подумаю на досуге.

— Спокойной ночи.

Взял бутылку и стакан, поднялся по лестнице. Кассия пошла следом, на третьей ступеньке остановилась, спустилась, обнюхала дверь в кухню изнутри и догнала меня.

Окно в моей комнате окно было открыто во двор. Кровать узкая, комод дубовый, распятие над дверью. На комоде лежали блокнот и наручные часы «Таймекс».

Я задернул шторы, поставил бутылку и стакан на тумбочку. Включил настольную лампу, выключил верхний свет. Желтый круг лег по доскам пола и по краю серого шерстяного одеяла.

Снял кобуру с «Смит-Вессоном», положил на тумбочку рукоятью к подушке. Не в ящик и не в шкаф, а в нескольких дюймах от головы.

Снял рубашку с пятнами крови на вороте, бросил в плетеную корзину для стирки. Налил третий стакан, на этот раз полный.

Сел на край кровати. Кассия устроилась напротив, на коврике, морда вровень с моими коленями.

Глаза у нее темные, влажные и внимательные. Она чуяла на мне запах пороха, крови и сырой земли. И еще, чему названия не подобрать, запах смерти, осевший за вечер.

— Ты молодец, — сказал я ей тихо. — Сидела в кабине и не лаяла. Если бы шумела, они бы тебя услышали.

Кассия подошла и положила морду мне на колено. Я провел ладонью между ушей, по короткой жесткой шерсти, по ровному горячему лбу.

Допил третий стакан. Тепло задержалось внутри. Не опьянел, но тяжелые мысли отпустили.

Подошел к окну, отодвинул занавеску на полдюйма. Двор пустой, забор, голая яблоня, гараж миссис Гарднер с покосившейся дверью.

Снег прихватило коркой к ночи. На улице ни машины, ни огня в соседних домах.

Опустил занавеску. Лег поверх одеяла, не раздеваясь, в брюках и рубашке, на случай если придется быстро вставать.

Револьвер в шести дюймах от правой руки. Лампу убавил до самого слабого свечения, но не выключил.

Кассия встала, обошла кровать кругом, понюхала дверь, подоконник и вентиляционную решетку у пола. Завершила обход, вернулась и запрыгнула на одеяло. Легла поперек моих ног, прижавшись к голеням теплым боком, мордой к двери.

Заснул я быстрее, чем рассчитывал.

К утру температура поднялась до тридцати четырех градусов по Фаренгейту, ночной лед на улицах потек грязной водой к решеткам.

Доктор Кэрролл принял меня в восемь, посмотрел рану под лампой, наложил три тонких шва кетгутом, заклеил поверх квадратом марли с пластырем «Джонсон и Джонсон» и взял с меня семь долларов наличными.

К десяти я сидел за столом в офисе и писал рапорт о происшествии на форме ФБР триста два, в трех экземплярах под копирку. Дакетт уехал на мельницу брать гипсовый слепок, все с теми же двумя термосами горячей воды, рамкой и сеткой, приготовленным накануне. Хоббс сидел с трубкой и телефонным справочником и звонил почти непрерывно.

В четверть двенадцатого я положил ручку, встал и надел пальто.

— Куда? — спросил Хоббс, не вынимая трубки изо рта.

— Прогуляться, подышать свежим воздухом. Еще в автомастерскую, надо посмотреть запчасти для машины.

Хоббс посмотрел на меня. Повернул голову обратно к телефону.

— Один поедешь?

— С Кассией.

— Один значит. — Он вынул трубку изо рта. — А что я говорил чтобы не шлялся в одиночку по городу?

— У всех на виду они не посмеют.

— По-разному бывает.

— Я быстро, туда и обратно.

Хоббс помолчал и кивнул, явно не одобряя мои действия.

— Держи оружие наготове и проверь тормоза. Эти сукины дети так просто не отстанут.

— Понял.

Бетти, не отрываясь от машинки, тихо сказала:

— Вы бы взяли Дакетта с собой. Зачем зря рисковать? Эх все вы молодые такие отчаянные.

Я усмехнулся и вышел.

«Скаут» стоял у крыльца. Кассия сама запрыгнула на пассажирское сиденье. Я поехал на север по Главной, потом по Глэнстоуну до перекрестка с Дивижн.

Автосервис Харлоу занимал угол квартала. Длинное приземистое строение из шлакоблока под плоской рубероидной крышей, выкрашенное в светло-серый.

По фасаду четыре раздвижных металлических ворот высотой по двенадцать футов каждые, над ними висели рекламные щиты: «ХАРЛОУ. Сервис. Шины. Аккумуляторы». Сбоку заправка с тремя колонками «Texaco» под зеленой жестяной крышей, красная звезда Texaco на белом фоне светилась даже днем.

Я поставил «Скаут» у бордюра напротив, чтобы видеть машину из окна. На стоянке стояли три пикапа: «Шевроле Си-десять», «Форд Эф-сто» и зеленый «Додж Пауэр Вэгон» с лебедкой.

У бокового флигеля черный «Кадиллак Седан Девилль» семьдесят третьего года, чистый, без единого пятна грязи на белых боковинах покрышек. Хозяйская машина.

Кассию я оставил в кабине, окно приспустил. Она поняла, легла на сиденье, прижавшись мордой к стеклу.

Я пошел через двор. Из открытых ворот цеха несся стук пневмогайковерта, пахло отработанным маслом, резиной и мокрым бетоном.

Два механика в синих комбинезонах «Дики» возились с задним мостом «Импалы», поднятой на гидравлическом подъемнике «Роттари». Один обернулся, посмотрел на меня, ничего не сказал и вернулся к работе.

Боковая дверь во флигель синяя, краска свежая. Над ней висела табличка «КОНТОРА. Стучать». Я так и сделал.

Открыл человек лет сорока, худой, в белой рубашке с закатанными рукавами, в брюках со стрелками, без пиджака, на поясе узкий черный ремень с серебряной пряжкой. На лице приветливое, но выверенное выражение, и взгляд, проходящий сквозь тебя за полсекунды.

— Агент Митчелл, — сказал он приветливо. — Проходите, папа будет рад вас увидеть. Я Билли Харлоу.

Он подал руку. Пожатие крепкое и сухое.

Я вошел внутрь. Узкий коридор, на полу линолеум в шашечку «Армстронг», на стенах фотографии в рамках.

Старый снимок Харлоу-старшего с губернатором Хирншнайтом на пикнике баптистской церкви, диплом Торговой палаты округа Грин, благодарственная грамота от добровольной пожарной дружины. Все аккуратно выровнено по уровню.

Дверь в кабинет открыта. Билли пропустил меня вперед.

Кабинет тесный, но чистый. Дубовый стол, на нем зеленая настольная лампа «Эмеральит» с латунным основанием, ящик «Ин» с бумагами, аккуратная стопка накладных под пресс-папье из латуни в форме наковальни.

По правую руку деревянная картотека «Шоу-Уолкер» в три ящика, по левую низкий сейф «Мослер» зеленого цвета, размером с тумбочку, с черным наборным диском. На стене над столом пожелтевшая карта округа Грин и фотография молодого человека в форме корпуса морской пехоты, в черной рамке с траурной ленточкой. Под ней латунная табличка: «Корпорал Майкл Харлоу. Кхесань. 1968».

За столом сидел Рой Харлоу.

Шестидесяти двух лет, среднего роста, плотный, но без живота. Седые волосы, гладко зачесанные на пробор, тонкие очки в золотой оправе на цепочке.

Кардиган в ромб поверх белой рубашки и галстук-боло с зажимом в форме лошадиной головы. Лицо чисто выбритое, кожа сухая, без жира.

Он привстал, когда я вошел. Подал руку через стол.

— Мистер Митчелл. Прошу садиться.

Голос ровный, тихий, с легким озаркским протягом, но без той ленивой манеры, как у Коттера. Образованный человек, успевший поработать над акцентом.

Я сел в кожаное кресло напротив. Билли остался стоять у двери, заложив руки за спину.

— Кофе?

— Спасибо, если можно.

Билли вышел и через минуту вернулся с двумя белыми фарфоровыми чашками на блюдцах, сахарницей и сливочником на маленьком подносе. Поставил передо мной и перед отцом.

Чашка горячая, кофе темный, по запаху настоящий зерновой, не из жестяной банки. Билли вернулся к двери и снова застыл.

Харлоу аккуратно отпил.

— Слышал, что у вас было приключение в холмах за Кроссроудс, — сказал он спокойно, будто обсуждая погоду. — Жаль, что вас чуть задело. В холмах иногда катается опасный народ.

— Какой именно народ, мистер Харлоу?

— Разный. — Он развел руками. — Я в холмы не лезу, я держусь шоссе. У меня тут пятьдесят шесть человек на зарплате, четыре точки и заправка. Мне не до холмов. — Он аккуратно поставил чашку. — Но я кое-что слышал. В наших краям новости расходятся быстро, особенно те, что не для печати.

— И что же вы слышали?

Харлоу посмотрел на меня поверх очков. Глаза светло-серые, выцветшие и внимательные.

— Я слышал, что по вашу душу приехала бригада. Не наша, не озаркская. Двое, кажется. Один не уехал обратно.

— Откуда эта бригада?

Харлоу чуть улыбнулся, не размыкая губ.

— Мистер Митчелл. Это вы пришли ко мне в кабинет, а не я к вам в офис. Чувствуете разницу? У нас в Озарке так заведено, гость говорит первым, что ему нужно, а хозяин слушает.

Я поставил чашку.

— Хорошо. Мне нужно понять, кто меня заказал. Не местные, это я уже знаю по гильзам и по шинам. Кто приказал этим двоим, кто их отправил?

Харлоу медленно кивнул. Откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— Допустим, — сказал он, — что я знаю. Допустим даже, что знаю довольно точно. Что вы готовы дать за это знание?

— Я не торгую информацией, мистер Харлоу.

— А я не отдаю ее даром, мистер Митчелл. — мягко сказал он. — Не подумайте плохо. Я не прошу денег. Деньги у меня есть. Я говорю о другом.

Он помолчал. Сделал знак Билли, и тот тихо вышел, закрыв за собой дверь.

Стало тихо. Только гайковерт где-то в цехе бил короткими очередями. Этот звук резал слух иначе, чем вчера, хоть и похож на выстрелы.

Харлоу заговорил еще мягче.

— У меня по шоссе шестьдесят шесть проходит товар. Скот из Арканзаса, мебель с фабрик Спрингфилда, зерно из Канзаса. Это легальная часть, она у меня в порядке, бумаги в налоговой подаются вовремя. Есть и другая часть, поменьше. Запчасти со сторонних разборок, иногда с неудачным происхождением. Несколько грузовых маршрутов, по которым едет товар, на который у меня нет полного перечня. — Он смотрел на меня прямо. — Я говорю с вами начистоту. Вы взрослый человек, не ребенок.

— Слушаю.

— Эрл Диллард, — продолжил он тем же тоном, — гадит мне последние пять лет. Залезает в мои маршруты, перекупает моих людей, демпингует на амфетаминах через моих же дистрибьюторов в Сент-Луисе. У меня с ним война, мистер Митчелл. Тихая, но война. — Он поправил очки. — Эрл сейчас уязвим. Дейтон у вас. Бригада из Канзас-Сити сработала плохо. Если надавить на него с двух сторон одновременно, он сломается. Тогда я вам открою канал на Канзас-Сити, через который ему присылают людей и патроны. С именами, маршрутами и записями.

— И какая же ваша цена за это?

— Скромная. — Харлоу не улыбнулся. — Два моих маршрута, на которые у вас сейчас лежат материалы у мистера Хоббса. Один на запчасти из Талсы, второй на мебельную фабрику в Уэст-Плейнсе. Закройте оба за недостатком оснований. Не сейчас, а к лету, чтобы не выглядело подарком. И насчет моего двоюродного племянника, Карла Маккея, который сидит у вас в окружной по делу о почтовых переводах. Снимите обвинение в сговоре, оставьте только халатность. Он отделается штрафом.

Я долго молчал. Ждал, что он скажет дальше, но Харлоу не торопился.

В кабинете тикали настольные часы «Сет Томас» в дубовом корпусе. На стене висел отрывной календарь с рекламой «Кёрр Маги Ойл».

Тогда я отпил кофе. Напиток уже стал чуть теплый.

— Мистер Харлоу.

— Слушаю.

— Маршруты ваши я не закрою. Племянника не выпущу. Если у меня будут доказательства на Дилларда, я возьму его без вашей помощи. Это будет дольше и тяжелее, но возьму. Так же, как взял его старика.

Харлоу слушал, не двигаясь.

— И последнее, — добавил я. — Если вы решили, что я приехал сюда торговать значком, вы получили обо мне неверные сведения. Я приехал спросить, а не торговать.

Наступила тишина. Гайковерт в цехе смолк, потом стукнул еще раз и снова смолк.

Харлоу аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Понял вас, мистер Митчелл. — Голос его не изменился ни на полтона. — Я в свою очередь тоже отвечу прямо. Если вы не хотите союза, его не будет. Я не помогу вам ни в чем. Если придете завтра с ордером на обыск моей мастерской, дверь будет открыта, бумаги в порядке. Ребята у нас вежливые, а кофе свежий, как вы могли убедиться. Если придете без ордера, кофе все равно нальем, но больше ничего.

— Понял.

— И еще. — Он чуть наклонился вперед. — Я не угрожаю вам. Угрожать федеральному агенту в моем возрасте глупо, да и не в моих привычках. Я только обращаю ваше внимание на одно обстоятельство.

Он многозначительно помолчал.

— В Озарке давно установилось равновесие. У каждого свое место, удобный угол, установленные правила. Когда приходит человек со стороны и думает, что нарушит это равновесие, не задев других, он ошибается. Эрл сейчас слаб. Если вы добьете его без меня, на его место придет кто-то новый, помоложе и поглупее. Из Канзас-Сити пришлют ставленника и через год вы будете иметь дело с человеком, у которого нет ни корней тут, ни тормозов. — Он развел руками. — Я-то с корнями. Я тут вырос, я тут и помру. С таким, как я, можно договариваться. С тем, кого пришлют, вы не сможете договориться.

— Возможно, вы правы.

— Вы производите впечатление умного человека. — Ответил он. — Подумайте об этом на досуге и приходите. Не сегодня, а через неделю или месяц. Дверь моя для вас всегда открыта.

Я встал.

— Спасибо за кофе, мистер Харлоу.

— Не за что. — Он тоже встал и подал руку. — Берегите себя в холмах, мистер Митчелл. У нас зима холодная, везде лед, можно поскользнуться.

— Постараюсь.

Билли открыл дверь снаружи прежде, чем я взялся за ручку. Проводил по коридору до выхода. На пороге сказал тихо:

— Папа редко предлагает дважды.

— Я понял.

— Удачи вам.

Дверь за спиной закрылась. Щелкнул язычок замка.

Я прошел через двор тем же путем. Один из механиков, тот, что обернулся на входе, теперь стоял у боковой стены цеха, прислонившись к ней плечом и неспешно курил «Винстон» из пачки.

Проводил меня взглядом до самого «Скаута». Не отвел глаз, когда я посмотрел в ответ.

В кабине Кассия ткнулась мне носом в плечо. Я завел мотор.

Из окна флигеля на меня смотрел Рой Харлоу. Стоял у подоконника, руки в карманах кардигана, лицо каменное.

Когда я тронулся, он не кивнул и не отвернулся, просто перевел взгляд дальше по улице, на проезжающий «Шевроле» с прицепом-лодкой.

Я выехал на Глэнстоун, повернул на юг к центру. У первого светофора, на перекрестке с Кёрни, остановился на красный. Я мысленно прокрутил в голове наш разговор.

Светофор переключился на зеленый свет. Я поехал в офис.

Глава 12 Замороженный капитал

С Глэнстоуна я свернул на Дивижн, потом на Кампбелл и наконец на Сент-Луис. Зимний полдень оставался серым, без солнца, температура поднялась до тридцати шести по Фаренгейту. Снег по обочинам ноздреватый, изъеденный солью дорожной службы.

«Скаут» я поставил у заднего входа в здание офиса. Кассию взял с собой, в кабине ей уже надоело сидеть за полдня.

Голос фермера я услышал еще на входе, едва открыл дверь. Густой, сорванный до хрипа, не привыкший понижаться. Слова сливались, но гул от криков катился по коридору ровными валами.

В кабинете у стола Бетти стоял мужик, заслонивший собой всю комнату.

Ростом за шесть футов и три дюйма, плечи раздвигали воздух в обе стороны. Овчинный полушубок «Шервуд», расстегнутый, мехом наружу, потертый по рукавам до проплешин.

Под полушубком красная клетчатая шерстяная рубаха, под ней еще одна, грубая хлопчатая, ворот в три слоя. Лицо багровое от мороза и злости, с тонкими белыми лопнувшими сосудиками по щекам.

Картофелина нос красный как у Санта-Клауса. Седеющие бакенбарды до подбородка.

В одной руке рабочие перчатки, кожаные, с пятнами навоза и солярки. На голове кепка с эмблемой «Джон Дир», зеленая с желтым.

Рядом с ним, на полшага сзади, стоял другой человек, ниже на голову и втрое уже в плечах. Серое драповое пальто «Хикки Фримен», одна пуговица отличается, явно пришита второпях.

Под пальто серый костюм-тройка в тонкую полоску, белая рубашка, темно-бордовый галстук с мелкой геометрической росписью, заколка с эмалевой буквой «К». Очки в роговой оправе «Бауш и Ломб» с толстыми стеклами съехали на кончик носа, и он их не поправлял.

Обеми руками он держал огромный кожаный портфель «Самсонит», прижав к груди двумя ладонями, как держат щит на средневековой гравюре. Шапка-ушанка из искусственного меха под левой подмышкой. Лицо мелкое, узкое, бескровное, с прожилкой пота на виске несмотря на холод в коридоре.

— Ты мне еще раз скажи это в лицо, девочка! — Фермер навис над столом Бетти, упершись костяшками в столешницу. — В лицо повтори, что у вас на целое графство только два агента и оба сейчас катаются по холмам и тратят казенный бензин! Я плачу налоги в этот ваш гребаный Вашингтон, плачу за это здание, за тебя, за твою машинку и за каждую скрепку в этом ящике! Поэтому я хочу видеть настоящего федерального агента сию минуту, а не через час, не через два и не завтра, как ты предлагаешь!

Бетти сидела прямо, держа руки на клавишах «Ройяла», даже не делая вид, что собирается отодвинуть пальцы. Кофейная чашка с эмблемой Бюро стояла у ее локтя, ровно посередине бумажной подставки.

— Мистер Хейг, — сказала она ровно, будто спрашивала какая погода на улице. — В офисе действительно сейчас никого нет, поскольку оба полевых агента на выезде. Старший специальный агент Хоббс на месте, он примет вас, как только закончит телефонный разговор. Это вопрос десяти минут.

— Десяти минут! — Хейг ударил ладонью по столешнице. Чашка подпрыгнула, кофе плеснул через край на блюдце. — У меня там, девочка, на ферме лежит мертвый бык стоимостью сорок тысяч долларов! Мертвый, понимаешь!

— Не совсем мертвый, мистер Хейг.

Это сказал второй гость, судя по всему, банковский работник. Голос у него был тонкий, сухой, как звук перелистываемой бумаги.

— Это уточнение существенно. — он поправил очки, не выпуская портфеля, подняв локоть вверх. — Согласно сертификату Калифорнийской ассоциации скотоводов от пятнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят второго года, материал поставлен глубоко замороженным и сохраняет жизнеспособность исключительно при температуре минус сто девяносто шесть градусов Цельсия в среде жидкого азота. На текущий момент с момента кражи прошло, — он скосил глаза на наручные часы «Тимекс» под обшлагом, — пятнадцать часов сорок одна минута. Расчетный остаточный ресурс контейнера при нормативном испарении азота порядка тридцати двух часов с момента взлома. Следовательно, до полной утраты материала остается приблизительно шестнадцать часов девятнадцать минут.

Хейг повернулся к нему медленно, словно тяжелый трактор, буксирующий огромные бревна.

— Куигли!

— Да, мистер Хейг?

— Заткнись, когда я говорю.

— Прошу прощения, мистер Хейг. Я только уточнил для агента Коул.

— Уточнил он. — Хейг снова уперся кулаками в стол. — Девочка. Давай записывай.

— Я слушаю вас, мистер Хейг.

— Кража со взломом. В ночь с двадцать второго на двадцать третье января, то есть сегодня. Ранчо «Грин Вэлли», семь миль на север от города по дороге восемьдесят пять, поворот на Стренгерс-Бой-роуд, дальше указатель «Хейг Энгус Кэттл». Замок на крио-хранилище перекушен болторезом, потому что у меня там не амбарный замок, а промышленный «Мастер Лок» на полдюйма дужки, такой ломом не возьмешь. — Он перевел дух. — Утащили контейнер с моим Монархом.

— С чем? С каким таким Монархом?

— С быком, девочка, с быком!

— С семенным материалом производителя «Монарх Икс-Эль», — поправил Куигли тем же тонким голосом, не поднимая глаз от пола. — Чемпион выставки в Сакраменто семьдесят второго года. Класс ангус, элитная линия. Партия в двести шестьдесят соломин, упакованных в стандартный сосуд Дьюара модели «Минесота Вэлли Инжиниринг МВИ-двенадцать», объем двенадцать литров. Стоимость партии по контракту банка с заводчиком тридцать восемь тысяч четыреста долларов плюс расходы на доставку и страхование на круг, итого сорок одна тысяча двести.

— Слышишь, девочка? Сорок тысяч долларов! Под залог моей земли, моего дома и всего моего стада.

— Мистер Хейг, — Бетти все еще не убрала рук с клавиш, — позвольте я приглашу мистера Хоббса. Он сейчас закончит.

В этот момент дверь соседнего кабинета в глубине комнаты открылась и оттуда вышел Хоббс.

Он был в коричневых брюках на подтяжках, рукава рубашки закатаны, в зубах потухшая трубка. Увидел сцену в кабинете и я заметил, как у него на мгновение опустились плечи. Он узнал прибывших гостей.

— Артур, — сказал он спокойно. — Норман. Что это за шум вы здесь устроили?

— Рэй! — Хейг развернулся к боссу всем корпусом.

Хоббс шагнул в кабинет и приблизился, не вынимая трубки.

— Рэй, у меня украли быка! Я уже час пытаюсь растолковать твоим людям. Твоя девочка сможет объяснить тебе или мне самому повторить?

— Артур. — Хоббс остановился в трех футах от него. — Бетти не моя девочка, она специальный агент-администратор федерального бюро расследований. Если ты еще раз назовешь ее девочкой, я попрошу тебя выйти и зайти заново уже только после обеда, в соответствии с протоколом. Договорились?

Хейг побагровел еще больше и моргнул. Открыл рот и тут же закрыл. Посмотрел на Бетти, на Хоббса и снова на Бетти.

— Хорошо, Рэй. Простите, агент Коул. — Сказал он, не глядя в ее сторону. — Привычка такая.

— Я приняла к сведению, мистер Хейг.

— Итак. — Хоббс перенес трубку из правого угла рта в левый. — Что случилось?

— У меня украли…

— У клиента нашего банка похищен предмет залога. — Куигли наконец оторвал портфель от груди и приоткрыл клапан, чтобы показать кончик какой-то бумаги. — Я Норман Куигли, кредитный инспектор «Фермерс Эксчейндж Бэнк». Кредит выдан в сентябре под закупку оборудования и материала для искусственного осеменения. Сумма основного долга составляет восемнадцать тысяч долларов, остаток по состоянию на двадцать пятое декабря пятнадцать тысяч четыреста двадцать восемь долларов. В залог передано оборудование, биоматериал, восемьдесят акров пастбища и ферма с постройками. По правилам банка я обязан…

— У меня украли быка, Рэй!

— … уведомить федеральные органы в случае утраты залога стоимостью свыше десяти тысяч долларов в результате преступного посягательства. Параграф четырнадцать «бэ» внутренней инструкции банка от тысяча девятьсот семьдесят первого года.

— Норман, — сказал Хоббс все также хладнокровно и обстоятельно. — Параграф четырнадцать «бэ» оставь при себе пожалуйста. Артур, как и когда ты обнаружил пропажу?

— Утром, незадолго до обеда. Пошел проверять, как всегда. Замок висит на одном ушке, дверь приоткрыта, в лаборатории беспорядок на полу, контейнера на месте нет.

— Шерифа вызвал?

— Да, приехал Майлс. Походил, понюхал и развел руками. Сказал, что следы занесло метелью, искать некого, может, это сделали бродяги или школьники набедокурили. Он пообещал, что оформит кражу с проникновением, копию постановления пришлет в течение недели.

Фермера сердито пробурчал под нос ругательство.

— Школьники, — повторил он ходя по комнате и снова покраснел, хотя казалось, дальше некуда.

— Школьники в Спрингфилде не носят с собой болторезы и не знают, что такое сосуд Дьюара, — тонко заметил Куигли.

— И не знают, что такое сорок тысяч долларов!

В этот момент в кабинет из коридора вошел Дакетт.

В клетчатом «Пендлтоне», ботинки в свежей грязи с мельничной грунтовки, в одной руке термос с горячей водой, недопитой за утренний выезд, в другой деревянный ящик от рамки для гипса. Поставил ящик у двери, термос на тумбочку. Снял шляпу и повесил на крючок.

— Шумно у нас, — заметил он ровно, не обращаясь ни к кому конкретно. — На улице слышно.

Хейг развернулся, оглядел его сверху донизу.

— А вы кто? Я вас уже видел.

— Специальный агент Дакетт.

— Ну хоть один настоящий, — буркнул фермер.

Я закрыл за собой дверь кабинета. Кассия прошла мимо ног Хейга, обнюхала овчинный полушубок, нашла там что-то интересное и вильнула обрубком хвоста. Хейг машинально опустил руку и потрепал ее по холке.

— Хорошая собака. Доберман.

— Так и есть, — подтвердил я. — Митчелл. Тоже агент.

— Митчелл, — повторил Хейг, прищурившись. — Тот самый, из Вашингтона?

— Прямиком оттуда.

Хейг посмотрел на меня внимательнее. Особо обратил внимание на пластырь под глазом.

— Вы что в боях побывали?

— Слегка задело.

— Хорошо. — Он удовлетворенно кивнул, будто узнал нечто важное про меня. — Хорошо. Только у меня тут дела поважнее, у меня убыток на сорок тысяч долларов и всего шестнадцать часов сроку, чтобы исправить это.

— Шестнадцать часов девятнадцать минут, — поправил Куигли.

— Куигли!

— Да, мистер Хейг?

— Я сказал, помолчи.

Дакетт расстегнул «Пендлтон», подошел поближе. Посмотрел на Хейга, банкира и на босса. Потом сказал, обращаясь к Хоббсу, но громко, чтобы все слышали:

— Сорок тысяч долларов за быка?

— За семенной материал, — снова поправил Куигли. — То есть за двести шестьдесят соломин, агенты, — ответил Куигли с тем выражением, с которым в банке объясняют пенсионеру разницу между чеком и переводом. — Соломины, не пробирки. Стандартная пайетка для глубокого замораживания, объем поллмиллилитра, материал поликарбонат. Из одной соломины оплодотворяется одна корова.

— Значит, этого хватит на двести шестьдесят коров?

Куигли покачал головой.

— При нормативной приживаемости в шестьдесят процентов порядка ста пятидесяти шести стельностей. При среднем приросте телочки-первотелки от элитного быка в нынешних ценах около трехсот долларов за голову относительно обычного стада, мы получаем потенциальную доходность партии порядка сорока семи тысяч за одно поколение. Без учета дальнейшего использования бычков-производителей второго порядка.

— Слышали? — сказал Хейг с тяжелым удовлетворением. — Это вам не три коровы по ярмарочной цене.

Дакетт посмотрел на него. Лицо у него осталось деревянным, но в глазах что-то шевельнулось, я в первый раз за две недели заметил, как Дакетт смотрит на человека с интересом, а не как на предмет интерьера.

Куигли еще раз объяснил что случилось и Дакетт коротко присвистнул сквозь зубы.

— Что же получается, у вас никто не охранял такой ценный материал? Неужели не было сторожа?

— Сторож! — Хейг снова поднял голос. — Этот придурок сидел в будке у главных ворот, как ему и положено. Никого не видел, ничего не слышал. Утверждает, что никуда не отлучался. Я ему верю, у Хэнка артрит, он в туалет лишний раз не ходит, не то что от поста.

— А в какой стороне лаборатория от этих главных ворот?

— С восточной. Между ними двести двадцать ярдов плюс старая силосная башня, ее не используют с шестьдесят восьмого года, между ней и забором двадцать ярдов.

Дакетт кивнул и обратно снял с крючка шляпу. Посмотрел на Хоббса.

— Рэй, я съезжу посмотрю, что там.

Хоббс перенес трубку обратно в правый угол рта.

— Возьми Митчелла с собой. Пусть проветрится.

— Хорошо. Надеюсь, у него найдется на это время.

— Найдется, — сказал я.

— Тогда не будем терять времени. — Дакетт надел шляпу. — Артур, мы выедем на двух машинах сразу за вами. Митчелл, бери криминалистический набор и аппарат. Норман, вы с нами или своим ходом?

— Своим ходом, — быстро сказал Куигли. — У меня «Понтиак Кателина», на нем не очень удобно ездить по этим грунтовкам. Я доеду до главных ворот и подожду.

— Как скажете, — согласился Дакетт.

Хейг хлопнул в ладоши, по-плотницки, не скрывая радости.

— Слава тебе, господи. Хоть кто-то двинулся с места. — Развернулся к двери, потянул полушубок на плечах. — Я поеду вперед, открою лабораторию и предупрежу Хэнка. Если кто меня обгонит на дороге восемьдесят пять, я буду на красной «Шевроле» пикап шестьдесят восьмого, на бампере полоса от трактора, не спутаете.

— Не обгоним, — пообещал Дакетт.

Куигли двинулся следом за нами, по-прежнему прижимая к себе портфель.

— Я отъеду через четыре минуты, мне еще требуется записать время начала расследования для отчета. — Он сел на стул у двери, открыл портфель на коленях и достал авторучку «Паркер Тэ-Болл Джоттер». — Бетти, простите за беспокойство.

— Все в порядке, мистер Куигли.

Хейг открыл дверь. На пороге обернулся.

— Агенты, если вы найдете бычьи яйца к рассвету, я лично привезу сюда вам мешок свежей говядины. Самой лучшей, первосортной, конечно, получше чем это дерьмо в магазинах.

— Договорились, мистер Хейг.

Дверь хлопнула. Тяжелые шаги раздались по коридору. Через несколько секунд снаружи завелся мотор пикапа прерываясь глухим кашляющим звуком плохого глушителя.

Куигли в углу продолжал писать в блокноте, не торопясь, аккуратно выводя каждую цифру.

Хоббс посмотрел на меня, на Дакетта, потом на закрытую дверь.

— Сорок тысяч долларов за пробирки. — Постучал трубкой о ладонь, выбивая пепел в латунную пепельницу на столе у Бетти. — За одну ночь у нас в Спрингфилде стало больше передовой агрокультуры, чем я думал.

— Поедем посмотрим, — сказал Дакетт. Он уже снимал с вешалки фотосумку и набор для слепков.

Я открыл дверь в соседнюю подсобную комнату, прошел к шкафу, взял запасную пачку пленки «Кодак Три-Икс», запасные батарейки для вспышки в холщовом мешочке, пинцет, рулетку «Стэнли», два бумажных пакета для улик и три стеклянные трубочки с притертыми пробками, для соскобов, если понадобится.

Из ящика стола Дакетт достал спиртовой термометр в латунном футляре от старого аптечного набора. Положил в карман.

— Зачем это? — спросил я.

— Для крио-хранилища, — ответил он. — Если там жидкий азот, то он застывает ниже точки замерзания ртути. Спирт не подведет.

Я кивнул, отметив, что раньше не замечал за Дакеттом глубоких познаний в физике.

Кассия первой подошла к двери.

Куигли в углу аккуратно закрыл портфель, защелкнул латунные замочки по одному.

— Я выезжаю через минуту, — сообщил он негромко. — Встретимся у главных ворот «Грин Вэлли». Записал ваши номера машин в журнал прибытия на место.

— Это еще зачем? — спросил Дакетт.

— Так надо, — подтвердил Куигли. — Для отчета по форме банка двести двенадцать «эл».

Дакетт посмотрел на него секунду, ничего не сказал и надел перчатки.

В коридоре мы услышали еще один хлопок мотора хейговского пикапа во дворе. Когда мы вышли, я увидел, как красная «Шевроле» с черной полосой по бамперу выехала со стоянки, выбросив сизый клуб солярки в холодный воздух Сент-Луис-стрит.

Глава 13 Ранчо «Грин Вэлли»

По трассе восемьдесят пять я держал только сорок миль в час, не больше. Грунтовка от поворота на Стренгерс-Бой-роуд еще не схватилась после оттепели.

«Скаут» приходилось вести по верху колеи, чтобы не пробить картер на промерзших комьях. Дакетт ехал следом, в своем «Гэлакси», фары горели в полуденном сером свете двумя желтыми пятнами на снегу обочины.

«Грин Вэлли» я отыскал по белой жестяной табличке у проселка: «ХЕЙГ ЭНГУС КЭТТЛ. Чистопородный ангус с регистрацией. Искусственное осеменение круглый год». Под надписью, помельче, уже чуть отслоившейся краской написано: «Без приглашения не въезжать. Собаки».

Главные ворота двухстворчатые, в трубу диаметром в три дюйма, выкрашенные суриком, на двух кирпичных столбах. На правом столбе переговорное устройство «Эйфон» в металлическом ящике, дешевое, но новое.

У ворот стояла будка сторожа, обшитая просмоленной фанерой, с печной трубой, из которой шел тонкий синий дым.

Из будки вышел человек лет шестидесяти пяти, в ватнике без половины пуговиц, в военной фуражке без кокарды. Двигался боком, как двигаются люди с артритом тазобедренного сустава.

— Хэнк, — сразу представился он. — Сторож. Артур говорил, что вы приедете.

— Митчелл. А там агент Дакетт.

— Знаю. Артур обогнал вас на семь минут.

Темно-вишневый «Понтиак Кателина» Куигли с белым виниловым верхом, уже стоял за воротами на гравийной площадке, аккуратно вписанный в разметку для гостевых машин. Сам банкир сидел внутри, я видел его профиль через лобовое стекло, он читал что-то в раскрытом блокноте.

Хейг встретил нас у крыльца главного дома.

Дом двухэтажный, из бруса, обшитого виниловым сайдингом «Алкоа» бежевого цвета, с белыми ставнями. Перед домом круговая щебеночная дорожка, в центре круг с флагштоком, на котором висел флаг штата Миссури.

Слева от дома каркасный амбар традиционной постройки, красный с белой кровлей, обычный для Озарка. Справа нечто, чего тут я не ожидал увидеть.

Длинное низкое здание из шлакоблока, оштукатуренное и выкрашенное в белый цвет, без окон, с одной дверью на торце, с приземистой металлической трубой вытяжной вентиляции на крыше. Вдоль стены, обращенной к нам, шла полоса из мелкой синей плитки на высоту фута от земли, для удобства мытья шлангом.

Над дверью висела табличка «ЛАБОРАТОРИЯ. Посторонним вход запрещен. При входе надевать сменную обувь».

Из дома вышла женщина в фартуке поверх теплого платья, лет пятидесяти, с волосами, забранными в пучок. Молча стояла на крыльце, скрестив руки под грудью.

— Жена моя, Эдна. — Хейг махнул в ее сторону рукой, не оборачиваясь. — Эдна, это федеральные агенты. Не подходи, я сам разберусь.

Эдна Хейг не ответила, осталась стоять на месте.

— Сюда, — сказал Хейг и пошел к лаборатории, разбрасывая ботинками снежную крошку.

К двери лаборатории вели три ступеньки бетонной отливки. На верхней площадке стоял проволочный коврик для очистки подошв, рядом ящик с одноразовыми бахилами из синего полиэтилена.

Дакетт, не дожидаясь приглашения, надел бахилы поверх ботинок. Я последовал примеру.

Хейг бахилы натягивать не стал, потоптался на коврике и толкнул дверь плечом.

— Сам черт ногу сломит у меня тут с этими пакетами, — буркнул он. — Эдна заставляет.

Внутри другой климат. Воздух сухой, прохладный, около пятидесяти градусов по Фаренгейту, с легким запахом дезинфектанта «Лизол» и какой-то слабой химии, не определяемой с порога.

Под потолком горели две полосы люминесцентных ламп «Силвейния», дающие ровный белый свет без теней. На полу серый эпоксидный наливной бетон с уклоном к центральному стоку, забранному решеткой из нержавейки.

Стены высотой в пять футов покрыты светло-зеленым кафелем восемь на восемь дюймов, шов в шов, белая затирка.

— Сам клал, — заметил Хейг непривычно для него тихим голосом. — Девять месяцев работы по выходным. Не доверил никому.

Помещение разделено на две части стеклянной перегородкой с раздвижной дверью на роликах. В дальней половине я увидел смотровой стол из нержавеющей стали, с приподнятыми краями для жидкостей.

Над столом бестеневая лампа «Камплер» на кронштейне, рядом стерилизационный шкаф «Кастл», ультразвуковая ванна и набор хромированных инструментов в стеклянной витрине.

В ближней половине располагалась рабочая зона. Длинный стол из ламината «Формайка» белого цвета, на нем бинокулярный микроскоп «Бауш и Ломб», центрифуга «Кларк» с откинутой крышкой, водяная баня и термостат с цифровым ртутным термометром.

У стены три холодильных шкафа: один обычный «Кенмор» бытовой, второй морозильник «Тхермоэлектрон», третий низкотемпературный «Ревко», узкий, высотой в человеческий рост, с белым эмалевым покрытием и стеклянным окошком на дверце.

И в дальнем углу ближней половины находилось криохранилище.

Прямоугольный шкаф из нержавеющей стали, размером с большой холодильник, с двойной дверцей. Сверху переходник для подачи азота, цифровой манометр на лицевой стороне. На двери две петли промышленных скоб под навесной замок и сам замок, точнее, того, что от него осталось.

«Мастер Лок» с полудюймовой дужкой, чисто перекушенной, в одно движение, болторезом с длинными ручками не короче двадцати четырех дюймов. Срез ровный, металл свежий, без окисления.

Замок не упал на пол, висел на одной половинке скобы, как будто его аккуратно поставили на место после взлома.

— Ничего не трогали? — спросил Дакетт.

— Хэнк не трогал. Я тоже. — Хейг помолчал. — Открыл, посмотрел, что контейнера нет и закрыл обратно. Майлс приезжал, светил фонарем, на замок не дышал, говорит, отпечатков на морозе все равно не снимешь.

— Майлс прав кое-в-чем, — сказал Дакетт. — Отпечатков на оцинкованной дужке при минус по Фаренгейту вы не снимете. Жир густеет, рисунок не отпечатается. — Он наклонился к замку и осмотрел срез под боковым светом фонаря, не прикасаясь к нему. — Но направление обреза видно. Это делали снизу вверх. Стоя на коленях или присев. Значит, грабитель был не очень рослый.

— Или рослый, но у болтореза длинные ручки, — заметил я.

— Или так.

Хейг открыл двойную дверцу хранилища. Внутри три полки из перфорированной нержавейки.

На двух нижних полках стояли еще два сосуда Дьюара, поменьше, по шесть литров каждый, с круглыми ручками сверху и инвентарными бирками на цепочках: «МВЕ-6 №2», «МВЕ-6 №3». Они стояли на месте. Верхняя полка пустая.

— Тут находился материал Монарха, — сказал Хейг. Голос его осел до нижнего регистра, в первый раз за полтора часа знакомства. — Двенадцатилитровый. С номером один на бирке. Я сам поставил его сюда.

— Грабители взяли что-то еще?

— Ничего. Шкаф с инструментами цел. Микроскоп цел. Шестой и третий тоже целые. — Хейг ткнул пальцем в нижние сосуды. — Унесли только большую посудину с Монархом. Знали, за чем шли.

Дакетт отошел на два шага, оглядел шкаф, прикидывая что-то в уме.

— Двенадцать литров «Эм-Вэ-И». Вес пустого сосуда около тридцати пяти фунтов. С азотом все шестидесят.

— Семьдесят два, — поправил из дверного проема Куигли. Он вошел тихо, в тех же бахилах, прижимая портфель уже не к груди, а к боку, под локтем. — С учетом полной заправки и веса соломин. Сертификат от пятнадцатого ноября указывает массу брутто шестьдесят семь фунтов, плюс расчетный долив азота за прошедшие шестьдесят восемь дней по нормативу испарения две и одна десятая процента в сутки, итого на момент кражи около семидесяти двух фунтов.

— Семьдесят два фунта, — повторил Дакетт. — Один может донести с усилием. Двое донесут спокойно.

Я обошел шкаф по дуге, не приближаясь к двери ближе чем на четыре фута, светя фонарем «Эвереди» под боковым углом по полу. Серый эпоксидный наливной отражал свет ровно, без бликов, кроме одного места перед самой дверцей хранилища.

Там, на полосе шириной примерно в фут, поверхность отражалась иначе.

Опустился на одно колено. Поднес фонарь ближе.

Эпоксидка тут матовее, чем по сторонам, и под углом я увидел крошечные кратеры, диаметром не больше булавочной головки. Десятки кратеров.

Расположены рядами, не хаотично, а полосой, примерно на расстоянии одного шага, по направлению от двери хранилища в сторону выхода.

Я достал из кармана складное увеличительное стекло «Бауш и Ломб» с десятикратной линзой. Каверны под увеличением оказались не кратерами, а микротрещинами в эпоксидной заливке, расходящимися лучами от центральной точки, как звезды на черном небе.

— Дакетт, посмотри сюда.

Напарник опустился рядом на колено. Я передал ему лупу. Он смотрел долго, секунд двадцать и молчал. Потом поднял голову.

— Что это такое, черт возьми?

— Конденсат. — Я выпрямился и отряхнул колено. — Со дна сосуда. Снаружи комнатная температура, при открытии и переноске нижняя часть на пару секунд оказывается мокрой от азотного тумана, оседающего в виде капель. Эти капли при минус ста девяноста шести по Цельсию падают на эпоксидку. Разница температур триста пятьдесят градусов по шкале Фаренгейта. Капля замерзает мгновенно, при ударе об пол лопается, как стеклянная дробина и оставляет вот эту микротрещину.

— Хейг, — спросил Дакетт, не отрываясь от пола. — Когда клали эпоксидку?

— Прошлым летом, в августе. Заливала бригада из Канзас-Сити, давала гарантию на пять лет.

— Свежая, значит. Хорошая.

— До этого не жаловался.

— А до сегодняшнего дня таких точек на ней не наблюдалось?

Хейг подошел, наклонился, прищурившись.

— Не наблюдалось. Я тут полы мою два раза в неделю шлангом. Знал бы.

Я повел фонарем дальше, от двери хранилища в сторону выхода.

Цепочка следов пошла ровно, на расстоянии в шаг взрослого человека, с небольшим уклоном к правой стороне от двери. Видимо тот кто нес, держал правой рукой ручку Дьюара и тяжесть невольно тянула его в сторону.

Полоса тянулась мимо рабочего стола, стерилизатора к двери через порог. Я ее потерял на проволочном коврике для обуви.

Открыл дверь и вышел на крыльцо. Дакетт, Хейг и Куигли толпой последовали за мной.

Снаружи нас слегка ослепил серый дневной свет. Температура около тридцати восьми по Фаренгейту. Снег вокруг крыльца утоптан и местами расчищен лопатой, на ступеньках сухо.

Хейг ткнул пальцем в широкую полосу примятого снега, идущую от крыльца к дорожке.

— Это я сегодня утром натоптал, когда обнаружил. И еще Майлс с Хэнком. Ветеринар приезжал, я его вызывал на всякий случай, хотя без материала ему теперь делать нечего. Куигли вон тоже походил.

— Я не подходил к лаборатории до вашего приезда, — тонко поправил Куигли. — Я стоял у машины и ждал.

— Ну, не подходил и молодец.

Дакетт присел у нижней ступеньки. Посветил фонарем по снежной корке вокруг крыльца, под углом, низко. Я зашел с другой стороны и сделал то же самое.

На вытоптанной полосе следов не разобрать. Но в стороне, шагах в трех от ступенек, у пожарного гидранта, выкрашенного в красный цвет, на гладкой неутоптанной корке снега блеснула одна маленькая точка.

Идеально круглый шарик льда, размером с дробину номер шесть, около двух миллиметров в диаметре. Прозрачный, с молочной сердцевиной.

— Дакетт, вот он.

Напарник подошел, посмотрел и кивнул без слов.

Я достал из портфельчика пинцет с резиновыми наконечниками, аккуратно поднял ледяную дробину. Положил на ладонь в перчатке. Шарик не плавился, держался за счет мороза.

— Полевая аппроксимация, — сказал я. — Та же капля, но упала на снег вместо эпоксидки. Снег ее не пробил, она скаталась шариком и замерзла ровной сферой.

— Тут только одна. — Дакетт огляделся. — Где остальные?

— На утоптанной полосе мы теперь их не найдем. Но в стороне от полосы должна идти линия. Грабитель задевал плечом или локтем боковую часть сосуда, оттуда срывались отдельные капли. Падали в стороне от его шагов.

— Логично.

Мы пошли вдоль крыльца параллельно вытоптанной полосе, в трех футах от нее, низко светя фонарями. Хейг хотел идти следом, но Дакетт ровным голосом попросил его остаться у двери.

— Эти точки в снегу заметны под боковым светом, — пояснил он. — Лишние следы рядом сбивают нас.

Хейг остался, недовольно ворча.

Через десять футов от крыльца, у края клумбы с засохшим розовым кустом, я увидел вторую дробину. Через одиннадцать футов третью. Это уже цепочка.

Капли падали на расстоянии около четырнадцати-пятнадцати дюймов. Неравномерно, где-то восемнадцать или двенадцать дюймов.

Грабитель шел неровным шагом, тащил тяжесть. Там где капля падала чаще, он останавливался и отдыхал.

Цепочка тянулась вовсе не к главным воротам.

Не к будке Хэнка, которая виднелась отсюда на расстоянии двух сотен ярдов, ниже по уклону, у выезда на щебеночную дорогу. Не к гаражу, подъездному кругу или к амбару.

Цепочка отклонялась влево, под углом примерно в пятьдесят градусов от направления на главные ворота, к восточной кромке участка, через заснеженное поле, на котором летом, видимо, паслись телки.

В трехстах ярдах от лаборатории, за невысоким бугром стояла силосная башня.

Старая, из бетонных колец, диаметром около восемнадцати футов и высотой футов сорок пять. Кровля коническая, жестяная, проржавевшая, с заплатой из листа кровельного железа на южном скате.

Сбоку узкая дверь в два слоя досок, обитая жестью, с массивной железной щеколдой и навесным замком, сейчас открытым, на петле. Вверху сбоку узкое окошко-люк для загрузки, забранное треснутым стеклом.

— Не пользуюсь с шестьдесят восьмого, — сказал Хейг, подошедший к нам по утоптанной дорожке. — Перешел на полиэтиленовые рукава для силоса, складываю их прямо на поле. А башню оставил. Сносить дорого, мне она не мешает, мне до ней и дела нет. Зерно там тоже не храню, крыша течет.

Дакетт оглядел башню снизу вверх. Прищурился на жестяную заплату.

— С будки сторожа эту башню видно?

— Нет, она за бугром и амбаром.

— А с главного дома?

— Кухонное окно выходит на нее, но Эдна спит с десяти вечера, это она вам подтвердит. А зимой ночью в окно вообще не смотрят, там темно как в кармане.

— А со стороны соседнего участка?

— Со стороны Бёрка? — Хейг покосился в восточном направлении, поверх изгороди из колючей проволоки на бетонных столбах. — Со стороны Бёрка башню видно, конечно. Но между нами шестьсот ярдов поля и проселок к его коровнику. По нашему полю прямой подъезд только с одного места, там где у меня в изгороди ворота для трактора. Они заперты на цепь с замком.

— Эти ворота сейчас открыты?

— Нет, я проверял утром.

Я подошел ближе к башне, не наступая на цепочку капель. У основания, на бетонном подножии в кольцо около двух футов высотой, снег истоптан.

Не одной парой ботинок, а несколькими. Подошвы разные, я с пятнадцати футов видел разный рисунок. Одна с ребристым протектором по диагонали, другая с круговым, похожим на «Вибрам».

Цепочка ледяных капель уходила прямо к двери башни и пропадала на истоптанном пятачке.

— Дакетт. — Я обернулся. — Вот они куда ведут.

Куигли тоже подошел, посмотрел поверх очков сначала на башню и на цепочку капель за нашими спинами.

— Прямой угол примерно сорок восемь градусов от линии «лаборатория — будка сторожа», — сказал он негромко. — Хэнк сидит у въезда, его поле зрения по моим прикидкам около ста двадцати градусов из окошка. Этот сектор как раз попадает в слепую зону, заслоненную силосной башней, она как раз отбрасывает тень на снег в темное время.

Дакетт молча посмотрел на него.

— Куигли.

— Да, агент Дакетт?

— Откуда знаете такие выкладки?

— Я полевой артиллерист сорок четвертого-сорок пятого годов. Шестая армия, Филиппины. Расчет секторов наблюдения это стандартное упражнение для человека моей подготовки. — Куигли поправил очки. — После войны окончил школу по бухгалтерскому учету. Перешел в банк.

Дакетт хмыкнул. В первый раз за день, почти одобрительно.

— Артур, кому из ваших работников эта башня знакома лучше, чем вам?

Хейг подумал.

— Никому. Я тут хозяин с шестьдесят первого. Башня стоит с тридцать восьмого. Ее поставил прежний хозяин, дед нынешнего Бёрка, тогда эти участки были единым хозяйством, потом их разделили по наследству.

— Деду Бёрка, — повторил Дакетт. — А нынешнему Бёрку, значит, башня тоже знакома?

— Сайласу-то? — Хейг пожевал губу. — Сайлас тут пацаном бегал. Он лет на пятнадцать меня старше. В башню эту, между нами говоря, он еще мальчишкой лазил, пугать сестер. Пока старшая сестра не отбила ему желание туда забираться черенком от метлы. Это было история полвека назад, но в Озарке такие истории помнят дольше свежих.

— А сейчас он сюда не лазит?

— Сейчас он со мной не разговаривает уже шесть лет. С тех пор как я в Калифорнию за оборудованием съездил.

Дакетт кивнул. Снова не сказал ничего вслух, но я уже видел, что у него в голове укладывается линия расследования.

Глава 14 Баллоны с азотом

Я подошел к двери башни вплотную. Полудюймовый навесной замок «Йел» висел открытый, на петле, не сорванный и не перекушенный. Дужку просто аккуратно отвели в сторону и оставили как есть. Внутренняя щеколда тоже отведена.

— А это что за замок?

— Мой. Висит тут лет десять.

— Ключ только у вас?

— Да, только у меня, на связке. А она в ящике кухонного стола.

— И запасного нет?

Хейг помедлил.

— Запасного нет, — наконец ответил он. — Но… — Он помолчал. — Когда они делили участки по наследству, это ведь не моя семья, это Бёрков семейный надел, я тут купил землю уже потом, связку ключей от всех построек передали покупателю. От башни в том числе.

— Вы кому-нибудь давали ключи?

— Нет, никогда не давал. Я купил у Сайласа в шестьдесят первом через окружного нотариуса. Сайлас передал мне всю связку ключей. — Хейг замолчал и задумался. — Сайлас передал мне связку, там все ключи были помечены биркой, я сейчас вспомнил. И на бирке было написано что это дубликаты!

Дакетт посмотрел на него поверх плеча.

— Значит у Сайласа мог остаться второй ключ?

— Получается, что да. — Хейг мгновенно побагровел, мороз ему не помешал. — Я тогда не обратил внимания. Это ведь было так давно, мы тогда не враждовали. Башней я не пользовался, замок оставил просто чтобы шпана не лазила.

Дакетт молчал. Куигли тихо щелкнул шариковой ручкой и записал что-то в блокнот мелким аккуратным почерком.

Дверь в башню Дакетт открыл, потянув на себя железное кольцо. Двери на тугих петлях, скрипнули протяжно.

Изнутри пахнуло холодным сырым бетоном, мышиным пометом и слабым, едва уловимым металлическим запахом. Испарения от газа.

Внутри башня выглядела пустой. Бетонное кольцо стен, шершавое, все в потеках. Земляной пол посередине, по краям узкая бетонная отмостка.

Под потолком деревянное перекрытие на балках, частично провалившееся в дальнем углу. Стремянка из неоцинкованных стальных труб уходила в верхний люк.

На полу, в центре, виднелись следы. На бетонной отмостке у северной стены мы увидели пять или шесть длинных, тонких пятен, замерзших в виде тех же круглых ледяных дробин, но крупнее, размером с горошину.

В дальнем углу, между двумя балками опоры мы заметили отчетливый матовый круг диаметром в пятнадцать дюймов, выжженный холодом в бетоне. Контур четкий, поверхность бетона внутри круга белее окружающей, рассыпавшаяся в мелкую пыль на молекулярном уровне от мгновенного перепада температур.

— Он стоял тут, — ровно сказал Дакетт. — Большой Дьюар. Сосуд поставили на бетон, без подложки. Бетон расслоился по поверхности от соприкосновения.

— Стояли минут пять-десять, — добавил я. — За это время успели перелить.

— Во что?

— В баллоны. — Я повернулся к двери, к свету. — Или в свой контейнер. Куигли.

— Слушаю вас, агент.

— Как у вас в банке проходит этот «Эм-Вэ-И двенадцать» по описи?

— Конкретно по описи у нас только один экземпляр. Тот, который застрахован и приобретен мистером Хейгом. — Куигли подумал мгновение. — Но в самом штате Миссури таких сосудов в обороте порядка двадцати-двадцати пяти штук, по моим прикидкам, исходя из объема рынка искусственного осеменения. Они импортируются через одного дистрибьютора в Сент-Луисе.

— А баллоны простые, на жидкий азот?

— Баллоны технического азота это совершенно другой класс. Сорокалитровые транспортные, давление двадцать два бара, маркировка коричневой полосой. Заправляются на станциях технического газа. — Куигли поправил очки. — В округе Грин такая станция одна. «Спрингфилд Индастриал Гэзес», на Уэст-Кёрни. Они снабжают больницу, два хладокомбината, морги и одно мебельное производство, где азот идет на закалку петель.

— То есть один источник, — добавил Дакетт. — Тогда туда мы и поедем, после башни.

Я еще раз обошел матовый круг на бетоне, светя по сторонам. У северной стены, под пятнами замерзших капель, на отмостке лежал клочок бумаги, прижатый камушком. Я подцепил его пинцетом.

Обрывок газетной полосы, размером с почтовую марку, с краем рекламного объявления. Шрифт «Бодони», частично виден заголовок: «…кие шины. Ра…». Под ним мелкая телефонная цифра, оборванная: «УЭ 5-».

— Газетный обрывок, — сказал я. — Может, случайный. Может, из кармана. Посмотрим в офисе.

Положил в стеклянную трубочку, заткнул пробкой и подписал карандашом.

Дакетт стоял у двери, опершись плечом о косяк и смотрел на матовый круг.

— Сюда заходил человек, у которого есть второй ключ от этой двери и умение ходить по слепым зонам этой фермы. Один человек или два, не важно. Это не бродяги, школьники и не парни из города. Это был сосед, Сайлас Бёрк. И тот, кого он позвал с собой. — Дакетт оторвал плечо от косяка. — Завтра с утра поедем на станцию газа. Узнаем, кто за последнюю неделю покупал транспортные баллоны.

Хейг стоял за спиной Куигли и молчал. Лицо его перестало быть красным. Оно стало серым, серее снега за дверью башни.

— Сайлас, — сказал он наконец, едва слышно. — Шесть лет со мной не разговаривает. И не нашел способа лучше навредить мне.

Я закрыл за собой тяжелую дверь башни. Щеколду опустил, замок прицепил обратно на петлю и защелкнул.

Ключа у меня не было поэтому не запирал. Кассия ждала нас у крыльца лаборатории.

Хвост-обрубок быстро рубил воздух туда-сюда. Когда мы подошли, она пошла впереди, ровным шагом, к машинам.

За воротами «Понтиак Кателина» Куигли тихо выпустил облачко выхлопа на холостых.

Кассия запрыгнула в кабину, обнюхала пассажирское сиденье, развернулась дважды по солнцу и улеглась мордой к стеклу.

Дакетт высунулся из «Гэлакси».

— Поезжай вперед. Я заскочу в офис, оставлю слепок и возьму картотеку. Встретимся на Уэст-Кёрни у газовой станции минут через сорок.

— Договорились.

— И возьми у себя на столе нингидриновый порошок. Маленькая баночка с желтой крышкой, во втором ящике. Я ее в офисе оставил с прошлой недели.

— Хорошо.

Куигли в «Понтиаке» тоже опустил стекло.

— Я возвращаюсь в банк, — сказал он. — Запишу хронологию визита на ферму для отчета и буду на связи через коммутатор. По любым вопросам приобретения залоговых материалов прошу обращаться лично ко мне. — Поднял стекло и аккуратно тронулся первым по щебенке, не пробуксовывая на льду.

Я проводил его глазами. Тонкий аккуратный человек, ехавший на опрятной экономной машине по непригодной для нее дороге, не позволявший себе ни одного лишнего движения за рулем.

Поехал обратно в город.

В офисе пробыл четверть часа. Хоббс уехал по делам.

Из стола Дакетта я взял баночку с порошком «Нингидрин», маленькую, с желтой крышкой, надписью от руки на бумажном ярлычке: «Раствор 0,5% в ацетоне. Свежий, 9.01.74».

В шкафу нашел кисточку с верблюжьим волосом, мягкую, для проявки на бумаге. Положил все в фотосумку.

Бетти, не отрываясь от машинки, протянула мне термос с горячим кофе и плотный сэндвич с сыром и ветчиной, завернутый в вощеную бумагу.

— Поешьте по дороге. С утра на ногах.

— Спасибо, Бетти.

— И передайте Лерою, у него на столе телеграмма из Канзас-Сити по делу о краже скота. Я положила сверху.

— Хорошо.

«Спрингфилд Индастриал Гэзес» стояла на Уэст-Кёрни в полумиле за чертой города, на углу с Голден-авеню. Длинное приземистое здание из шлакоблока, выкрашенное в синий со светлой нижней полосой.

На крыше большой жестяной щит с надписью «КИСЛОРОД. АЦЕТИЛЕН. АЗОТ. АРГОН. УГЛЕКИСЛОТА. ГЕЛИЙ» и эмблемой «Пьюрити Гэзес» в верхнем углу, надо думать, головная компания.

Перед зданием асфальтированная площадка, на ней рядами стояли баллоны разных цветов на металлических поддонах. Серые с черной полосой кислородные, голубые это медицинская закись азота, коричневые с белой полосой — технический азот, желтые — ацетилен.

Каждый ряд накрыт навесом из гофрированной жести, чтобы летом не нагревались на солнце. По периметру площадка огорожена сеткой «Циклон» в шесть футов высотой с табличками «НЕ КУРИТЬ. ОГНЕОПАСНО. СЖАТЫЕ ГАЗЫ».

У ворот грузовая платформа на уровне кузова грузовика, с подкатной тележкой, на ней одиночный сорокалитровый баллон, прикрепленный цепью. Рядом погрузчик «Хайстер» желтого цвета, с пустым водительским сиденьем.

«Гэлакси» Дакетта уже стояла у бордюра у крыльца офиса. Сам Дакетт стоял рядом, докуривал «Винстон» в коротких затяжках, прислонившись бедром к крылу.

— Картотека?

— На переднем сиденье. Если понадобится.

— Пошли по баллонам.

В офисе станции пахло табачным дымом «Принц Альберт», нагретым линолеумом и слабо машинным маслом из-за двери, ведущей в склад. По правую руку стойка из ламината с откидной крышкой для прохода, по левую узкая комнатка с тремя пластмассовыми стульями и журнальным столиком, на котором лежали номера «Попьюлар Меканикс» за прошлый год.

За стойкой сидела женщина лет тридцати восьми, в розовой кофте поверх белой рубашки, с волосами, зачесанными в форму, входившую в моду года три назад. Под рукой пепельница «Бавария» с двумя ментоловыми окурками «Сэйлем», по белой полоске.

Перед ней лежал журнал учета в твердом коленкоровом переплете, открытый на сегодняшней странице и початая бутылка кока-колы из автомата.

— Чем могу служить, джентльмены?

— ФБР. — Дакетт раскрыл удостоверение. — Специальный агент Дакетт. Это агент Митчелл. Нам нужна информация по покупателям технического азота за последнюю неделю.

Женщина не удивилась. Подняла бровь, очень коротко и снова опустила. Закрыла журнал на пальце, отметила страницу.

— Линда Прайс. Старший кассир. — Подождала, пока Дакетт уберет удостоверение. — За какой период?

— С восемнадцатого числа по сегодня.

— Это целая неделя. — Линда придвинула к себе журнал. — Сейчас посмотрю. Только сразу скажу, я выхожу не каждый день, у меня сменщица Глория по средам и пятницам.

— Девятнадцатое пятница, двадцать первое воскресенье, у нас закрыто, двадцать второе понедельник. — Она быстро пролистала страницы назад. — Шестнадцать продаж технического азота за период. Из них баллонов на постоянных клиентов двенадцать. По мелочи на разовых клиентов четыре.

— Кто эти постоянные клиенты?

— Больница Святого Иоанна три заправки на лабораторию патанатомии. Сент-Джонс Реджионал, четыре на хирургию и реанимацию. Хладокомбинат «Шукерт» на Бентон-стрит, одна заправка для шоковой заморозки мяса. Морг при больнице округа, одна заправка. Мебельная фабрика «Озарк Вуд», тоже одна, на закалку шарниров. И ветеринарная клиника «Спрингфилд Энимал», доктор Маршалл, две заправки в неделю. — Линда подняла глаза. — Доктор Маршалл всегда берет два сорокалитровых, его клиника крупнейшая в районе по искусственному осеменению крупного рогатого скота.

Я заметил, как Дакетт чуть переменил позу у стойки. Не двинулся, но плечи у него чуть опустились.

— А разовые клиенты?

Линда перевернула страницу, провела пальцем по строкам.

— Двадцать второго января, понедельник утром. Три сорокалитровых баллона технического азота. Оплата наличными, восемьдесят четыре доллара шестьдесят центов с налогом. — Она ткнула пальцем в графу. — Расписался… сами посмотрите, какая подпись.

Развернула журнал к нам.

Журнал большой, на тяжелой бумаге, с типографской расчерченной таблицей. Строки заполнены аккуратно, дата, время, наименование товара, количество, оплата, фамилия покупателя и подпись.

В строке от двадцать второго января, в графе «фамилия покупателя», стояла надпись от руки, чернилами синими, не шариковой ручкой, а перьевой с заправкой: «Дж. Уилсон». В графе «подпись» росчерк, мелкий, с уверенным хвостом, заканчивающийся аккуратной петелькой и точкой.

Я полез в фотосумку, достал увеличительное стекло.

— Линда, — спросил Дакетт. — Этот «Дж. Уилсон», как он выглядел?

— Да ничего особенного. — Линда задумалась. — Мужчина средних лет, лет пятидесяти, может пятидесяти пяти. Среднего роста. В коричневой куртке, утепленной, с воротником из искусственного меха. Шапка теплая, с ушами завязанными наверху. Я лица особо не запомнила. — Она почесала висок. — Не из наших постоянных, точно. Я постоянных всех в лицо знаю. Этого видела в первый раз.

— Машина?

— Не помню. Я машины из-за стойки не вижу, окно у меня вот это, с матовым стеклом. — Кивнула на окошко за спиной, действительно матовое, с проволочной решеткой.

— Один пришел или с кем-то?

— Один заходил. На улице, может, и был помощник, я не видела. Три баллона по сто двадцать фунтов каждый, один человек на себе не укатит, должен быть погрузчик или второй мужик с тележкой.

— Платил наличными, говорите.

— Наличными. — Линда подвинула бутылку колы в сторону. — Девять десяток и сдача мелочью. У меня двадцатки в кассе с пометкой, я их сразу кладу в нижний ящик. Десятки шли обычные, с разных банков, не новые. Сдачу я ему дала пятнадцать сорок одним долларом, тремя четвертушками, пятнадцатью центами.

Дакетт кивнул.

Я наклонился к журналу с лупой. Линда подвинула к нам настольную лампу «Тензор», изогнула гибкую шею, направила свет под углом на страницу.

Подпись «Дж. Уилсон» под десятикратным увеличением распадалась на отдельные штрихи.

Перо «Эстерброк» или похожее, с двойным расщепом, заправленное синими чернилами «Уотермэн». Нажим неровный по принципу старой школы.

На вертикальных линиях сильнее, на горизонтальных слабее, что давало контраст и читаемость даже мелкими буквами. Наклон букв семьдесят пять градусов, ровный по всей строке без колебаний.

Соотношение высоты заглавной и строчной два к одному, классическая каллиграфическая пропорция, заученная не в школе, а на работе.

Точка в конце росчерка поставлена в той же чернильной массе, что и хвост, без отрыва, ровным касанием пера.

Я выпрямился.

— Дакетт, смотри сюда.

Он придвинулся ближе.

— Что такое?

— Это не Уилсон, подпись поддельная.

— Я тоже так думаю.

— Это человек, у которого профессиональная привычка заполнять бланки. Не школа, не общеобразовательное письмо. Это рабочий почерк, выработанный за десятилетия одного и того же занятия. Обрати внимание на нажим, он умеет работать с пером и не сбивается на шариковую манеру даже на полтора слова. Шариковая ручка отучает от такого за полгода, а этот человек по старой привычке пишет перышком, даже на чужом журнале.

— Перо у нас всегда лежит на стойке, — сказала Линда. — «Эстерброк» с фиолетовым колпачком. Хозяин любит, у нас так заведено для записей. Шариковую он не признает.

— Видишь? Этот человек, садясь подписаться, берет в кассе именно ту ручку, которой пишет всю жизнь у себя. Не поморщился. Не попросил у вас «Бика», как я понимаю. Сел и расписался, в одну попытку, без черновика.

— Доктор, — сказал Дакетт.

— Или ветеринар. — добавил я.

Линда подняла глаза от журнала, посмотрела на нас по очереди.

— Когда выходит Глория? — спросил я.

— Завтра. С восьми утра.

— Хорошо. Завтра я приеду поговорить с ней. Линда, нам нужно изъять страницу.

— Изъять? — Она моргнула.

— Только эту, с записью «Уилсона». Под расписку, для экспертизы. Мы вернем после оформления всех документов.

— Это надо хозяина спросить.

— А где же ваш хозяин?

— Дома, у него грипп. Я могу позвонить ему.

— Звоните.

Линда так и сделала. Хозяин судя по тому, что я слышал по трубке, человек пожилой и кашляющий, ответил после двух минут разговора и одного приступа кашля: «Бери расписку и пускай забирают страницу, мне не жалко».

Я аккуратно отстегнул страницу из переплета. Журнал у них клееный, но листы прошиты грубой нитью «крест-накрест», страница вырывалась чисто по линии шва.

Положил на чистую тряпицу из сумки, сверху лист тонкой кальки, чтобы не смазать. Линда выписала расписку, со штампом «Спрингфилд Индастриал Гэзес», в двух экземплярах, мы расписались.

Глава 15 Ветеринар

Мы переглянулись.

— И еще, — сказал Дакетт. — У вас осталась квитанция после той покупки?

— Корешок остался. Саму квитанцию забрпл покупатель.

— Корешок изымаем тоже.

Линда отстегнула корешок из квитанционной книжки и протянула на ладошке. Маленький кусочек бумаги, около двух с половиной дюймов в высоту и трех в ширину, с печатным шапкой станции, рукописными цифрами и подписью кассирши «Л. Прайс».

— А вот тут, — Линда показала пальцем в правый нижний угол корешка, — у него видимо рука испачкана была. Видите пятнышко?

Я наклонился.

В правом нижнем углу корешка стояло круглое маслянистое пятно диаметром около половины дюйма. Жирное, чуть розоватое от красителя бланка, с заметной выпуклой текстурой.

— Это что? — спросил Дакетт.

— Я не знаю. Покупатель брал корешок, прижал пальцем сюда, отдал мне и я положила в книжку. Я тогда подумала, вазелин какой или мазь. Может, у него руки сохнут от мороза, мажет.

Я достал из фотосумки баночку нингидрина, кисточку с верблюжьим волосом и кусочек коричневой плотной бумаги, на которой можно будет проявить. Линда чуть отошла, освобождая пространство на стойке.

— Не за стойкой, — попросил я. — Дайте чистый стол.

Линда подняла откидную крышку, провела нас в комнатку с пластиковыми стульями. На журнальном столике сдвинула «Попьюлар Меканикс» в сторону. Стол небольшой, но ровный, с пластиковой поверхностью «Формайка», легко вытирается.

Положил корешок жирным пятном кверху. Полил по нему, ровно и тонко, раствор нингидрина из баночки кисточкой, стараясь не задеть основной шрифт квитанции.

Под пятном бумага сразу пошла розоватым, потом сиренево-фиолетовым тоном, тем самым, по которому работают с папиллярными узорами уже сорок лет.

— Тепла надо, — заметил Дакетт. — Без подогрева полтора часа сидеть.

— Линда, у вас тут есть электрическая плитка?

— На кухне есть, в задней комнате. И настольная лампа «Жесткое горло».

— Давайте лампу.

Линда принесла настольную лампу «Тензор» с гибким горлом, длинным, как у журавля. Я выставил ее так, чтобы лампочка светила на корешок с расстояния четырех дюймов.

Нингидрин для проявки требует температуры около ста двадцати по Фаренгейту в течение нескольких минут или нагрева утюгом через тряпку, старая дактилоскопическая мудрость, которой я научился еще в академии.

Через две минуты под лампой бумага около пятна стала сухой и теплой. Через четыре минуты в фиолетовом фоне начали проступать линии. Сначала смутно, потом четче.

К концу шестой минуты на корешке вышел полный отпечаток.

Большой палец правой руки. По расположению пятна и форме самого отпечатка именно правой, прижатой подушечкой, не боком, не дугой.

С характерным узором «петля с одним дельтой» по классификации Гальтона-Генри, с одиннадцатью отчетливо различимыми гребневыми линиями, центром петли смещенным чуть к локтевой стороне и едва заметным шрамом в виде белой полосы поперек двух гребней, шириной около полумиллиметра.

— Шрам, — сказал я. — Поперек узора. Это след старого пореза, заживший неровно. По этому шраму отпечаток узнаваем мгновенно, если совпадет.

Дакетт нагнулся к корешку.

— Покажи.

Я отдал лупу. Дакетт смотрел целую минуту.

— Шрам, — согласился он. — Старый. Чистая полоса без воспалительного валика, значит, заживший много лет назад. И поперек хороших, четких гребней, значит, кожа у этого человека на пальцах толстая, рабочая. Не канцелярская.

— Канцелярская подпись, но рабочие пальцы, — заметил я.

— Точно.

Я аккуратно поднял корешок пинцетом за угол, перенес на ровный лист черной бархатной бумаги, специально захваченной из офиса. На черном фоне фиолетовый отпечаток вышел контрастно.

Достал «Никон Ф», поставил макрообъектив пятьдесят пять миллиметров, выставил диафрагму на восемь, выдержку на четверть секунды. Камеру поставил на столик, оперев на стопку «Попьюлар Меканикс», для устойчивости. Сделал три кадра подряд, чуть сместив угол.

Линда смотрела с расстояния, не вмешиваясь, прислонившись плечом к косяку.

— Я могу узнать, чей это пальчик? — спросила она тихо, не выдавая любопытства, а просто как часть разговора.

— Узнаем сами, — ответил Дакетт. — Если получится, вам и хозяину сообщим в общих чертах. Без деталей расследования.

— Хорошо, — кивнула Линда.

Пока я снимал, Дакетт принес из «Гэлакси» картотеку. Картотека эта серый железный ящик размером с обувную коробку, с двумя замками «Корбин» по бокам, набитый карточками плотного картона по шесть на четыре дюйма.

На каждой карточке — десять отпечатков пальцев в стандартной форме «ФБР Эф-Ди двести сорок девять», имя, дата рождения, дата снятия отпечатков, причина внесения в картотеку (привод, лицензия на оружие, найм на ответственную работу, добровольная сдача в составе ассоциации).

Картотека эта местная, спрингфилдская. В Вашингтоне находится главный архив ФБР, с миллионами карточек на микрофильмах. Тут собственная подборка по округу Грин и соседним округам тоже, те, кто проходил через офис Спрингфилда за последние двенадцать лет.

— Что ищем? — спросил я.

— Сначала ветеринаров. — Дакетт начал перебирать карточки от буквы М. — В округе Грин лицензированных ветеринаров шестьдесят два человека. Из них с лицензиями на работу с искусственным осеменением около двадцати. Из них имеющих карточку отпечатков у нас человек двенадцать. Все они когда-то проходили проверку в составе одной из двух ассоциаций.

Я ставил «Никон» в чехол и слушал.

— Ассоциации?

— Ассоциация ветеринаров Миссури в шестьдесят шестом проводила добровольную дактилоскопию для членских билетов. Под предлогом учета на случай эпизоотий, для опознания пропавших и так далее. На самом деле губернатор тогда хотел иметь базу по тем, кто работает с расходными лекарствами, в основном с барбитуратами для усыпления животных. Из ветеринаров округа Грин в эту ассоциацию вошло сорок человек. Двенадцать сдали отпечатки и остались в нашей картотеке после того, как ассоциация прислала копии Бюро.

— Ясно.

Дакетт перебирал карточки от М к Н, потом обратно. Извлекал по три-четыре, клал на стол рядом с фотоснимком отпечатка с корешка квитанции.

Под лупой сличал по основным признакам, тип узора, дельта, гребневой счет, особые приметы.

Шесть карточек он отбросил быстро. Не таипетля, не тот узор. Завитки, дуги отпали по первичной классификации.

Из оставшихся шести петель сравнил гребневой счет от центра до дельты. Четыре отпали, не совпадали по числу гребней.

Из двух одна с шрамом не на том пальце, у левого мизинца.

Осталась одна карточка.

Дакетт держал ее в одной руке, фотоснимок с корешка в другой. Я подошел ближе.

Карточка серого картона, по верху отпечатана типографски: «ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ. Дактилоскопическая карта. Форма Эф-Ди двести сорок девять».

В графе «фамилия, имя, отчество»: «Маршалл, Эдгар Бенедикт». В графе «дата рождения»: «04.07.1918». В графе «адрес»: «Гленстоун-роуд, дом 442, Спрингфилд, штат Миссури».

В графе «род занятий»: «Ветеринарный врач. Доктор ветеринарной медицины. Колледж ветеринарной медицины Канзас-Сити, выпуск 1948». В графе «причина внесения в картотеку»: «Член Ветеринарной ассоциации штата Миссури. Дактилоскопия добровольная, согласно решению ассоциации от 12.03.1966».

В графе с отпечатком большого пальца правой руки узор «петля с одним дельтой», локтевая, гребневой счет от центра до дельты, одиннадцать гребней. Поперек двух центральных гребней белая полоска шрама шириной около полумиллиметра, расположенная под углом в семьдесят пять градусов к оси петли.

Дакетт молча положил карточку рядом с фотографией. Я взял лупу.

Совпадение по одиннадцати из одиннадцати гребневых линий. Шрам на месте, в том же положении, под тем же углом. Концевые точки на тех же расстояниях.

В дактилоскопии для уверенной идентификации хватает восьми точек. Тут все одиннадцать в одном квадратном сантиметре.

— Эдгар Маршалл, — сказал Дакетт. — Доктор ветеринарной медицины. Пятьдесят пять лет. Член Ветеринарной ассоциации Миссури с шестьдесят шестого. Знаешь, кого обслуживает?

— Скажи.

— Ранчо «Олд Озарк». Сайласа Берка. С шестидесятых годов и по сей день. — Дакетт перевернул карточку. На обороте от руки, чернилами, шла приписка спрингфилдского отделения: «Семейный ветеринар клана Берков. Лично обслуживает все поголовье ранчо „Олд Озарк“ по постоянному договору с тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Также обслуживает „Грин Вэлли“ (А. Хейг) по разовым вызовам».

— И Хейга тоже, — заметил я.

— И его тоже. Знает обе фермы. Знает Дьюары, знает крио-шкафы, знает, как переливают азот. И знает где у Хейга стоит большой Дьюар с Монархом. — Дакетт убрал карточку в портфельчик с прозрачной крышкой. — Завтра с утра поговорим с доктором Маршаллом. И с Сайласом.

Линда наблюдала за нами от двери комнатки. По выражению ее лица я понял, что она о многом догадалась из того, что мы вслух не сказали.

— Линда. — Я закрыл фотосумку. — Спасибо за помощь.

— Не за что, агент Митчелл. — Она тихо добавила, не поднимая глаз: — Доктор Маршалл хороший ветеринар. У моей сестры две лошади, он их лечит уже десять лет. Никогда не подводил.

— Я понял.

— Просто так… к слову.

— Спасибо, я это учту.

На улице к четырем часам совсем посерело. Дакетт стоял у «Гэлакси», доставая ключи из кармана пальто.

— Ехать к нему сейчас? — спросил я.

— Сегодня нет. — Дакетт смотрел на дорогу, на проезжающие мимо машины. — Сегодня поздно, он уже дома, в семейной обстановке, мы там дров наломаем. Завтра с утра, на свежую голову заглянем в его клинику, в рабочей обстановке. Там где у него на руках инструмент, журнал приемов, помощница за стойкой. Там он по привычке станет вести себя как доктор Маршалл, а не как нашкодивший подельник Берка. И сорвется быстрее.

— Логично.

— А пока, — Дакетт открыл дверцу «Гэлакси», — пока заедем на «Олд Озарк». По-соседски. Под предлогом ветеринарного объезда после кражи у Хейга, кто-то же мог зайти и к соседям, проверить замки на их хранилищах. Хейг с Берком не разговаривают, придется нам это сделать. Заодно посмотрим на Сайласа и на его племянника.

— На какого племянника?

— На того, который у Сайласа на ранчо с прошлого года живет и тащит все хозяйство на себе. Девятнадцать или двадцать лет, фамилия Чейни, мать Сайласу двоюродная сестра. Я о нем слышал краем уха, у Бетти в картотеке про него ничего нет. Но если ночью они таскали Дьюар весом семьдесят два фунта по сугробам, значит, у Сайласа был кто-то помоложе. — Дакетт сел за руль. — Заводи свою тачку. Я поеду впереди.

Я сел в «Скаут». Кассия посмотрела на меня вопросительно.

— Поедем к соседям, — сказал я ей.

Завел мотор. Дакетт уже выруливал на Уэст-Керни, светя габаритами в сторону восточного выезда из города.

Из синей двери станции на улицу вышла Линда с пачкой «Сэйлем» и зажигалкой «Зиппо» в руке. Закурила, прислонившись плечом к косяку.

Проводила взглядом «Гэлакси», потом «Скаут». На лице у нее не было ничего, кроме обычной усталости человека, отстоявшего за стойкой восемь часов.

Я тронулся следом.

Однако мы не поехали прямиком к фермеру. От «Спрингфилд Индастриал Гэзес» Дакетт не повел нас сразу к выезду из города. На светофоре с Голден-авеню он мигнул правым поворотником, я понял знак и принял правее.

Остановились у заправки «Sinclair» с зеленым динозавром на вывеске. Дакетт подошел к моему окну, не глуша мотор «Гэлакси».

— Мне надо позвонить. У них в офисе телефон-автомат. Минут десять.

— Кому?

— Окружному ветеринарному инспектору. Эймсу. Если ехать на «Олд Озарк» опрашивать соседей, надо ехать не только нам вдвоем с тобой. Берк подозрительный по натуре, он сразу почует, если двое федералов в галстуках приехали не чай пить. А с инспектором другое дело. Эймс к нему ездит раз в год по плану и раз в год по жалобам. Берк его терпит, потому что лицензия зависит от его подписи.

— А он согласится?

— А куда он денется? Я ему в прошлом году помог по одной истории со скотом, выезжали в Аркадэйл на лошадь с подозрением на сап. Должен.

Дакетт пошел в стеклянную будку у входа на заправку. Я остался в кабине и развернул сэндвич, который Бетти дала с утра.

Сыр с ветчиной на хлебе, обернутый в вощеную бумагу с мягкой складкой по верху. Откусил, не торопясь. Кассии отломил уголок с сыром.

Через окно я видел Дакетта в будке. Опустил две монеты, набрал короткий номер. Говорил недолго, не повышая голоса, кивая в трубку.

Потом записал что-то на манжете рубашки. Положил трубку, опустил еще монеты, набрал второй номер. Этот разговор шел минуты три, с паузами.

Вернулся к «Скауту» и открыл мою дверцу.

— Эймс выезжает из конторы окружной палаты сельского хозяйства через пятнадцать минут. Встречаемся на повороте на Берков проселок, в две мили от его ворот. Едем втроем, на трех машинах. Эймс на «Шевроле» казенном с эмблемой штата на дверце, мы за ним.

— И что мы скажем на ферме?

— Обычный плановый объезд после кражи у соседа. Эймс под этим предлогом смотрит, не подкинул ли кто заразного скота через изгородь, не пропали ли у Берка коровы и так далее. Стандартная процедура штата по эпизоотической безопасности, прописана в инструкции от шестьдесят девятого года. Берку не подкопаться. — Дакетт хмыкнул. — Эймсу я объяснил по телефону так, что ФБР сопровождает плановый объезд по особому распоряжению, в связи с расследованием кражи биоматериала у Хейга. Подробности на месте.

— Хорошо.

— Ах да. Второй звонок я делал Хоббсу, доложил ситуацию. Хоббс сказал: «Берка не трогай, племянника тоже. Эймсу дай работать, сам стой за его плечом. Самое главное найти улики, потом уже получим ордер.»

— Понял.

Дакетт коротко кивнул и вернулся к своей машине.

Мы поехали по Керни на восток, потом свернули по знаку «Дорога FF» на двухполосную с белой разделительной. Через три мили дорога перешла в гравийную, со снежной кашей по середке и наледью к обочинам. Кассия сидела прямо, мордой вперед.

На развилке у поворота «Берков проселок, частная дорога» нас уже ждал «Шевроле Бискейн» голубого цвета, шестьдесят восьмого года, с двумя дверцами и эмблемой «Управление сельского хозяйства штата Миссури» на боковой панели, желтый круг с силуэтом коровы и колоса. Сам Эймс стоял рядом со своей машиной, докуривая сигарету «Лаки Страйк» из мягкой пачки.

Лет шестидесяти, плотный, с одутловатым лицом, неторопливый в движениях. Зеленая брезентовая куртка с овчинной подкладкой, под ней клетчатая шерстяная рубаха, на голове теплая ушанка с опущенными клапанами.

Ботинки рабочие «Ред Винг» с белым отстроченным верхом. На груди латунный бейдж окружного инспектора с гравировкой «Дж. Эймс. Инспектор. Округа Грин, Стоун, Уэбстер».

Дакетт остановился впереди, я за ним. Мы вышли из машин.

— Лерой, — поздоровался Эймс, не вынимая сигареты изо рта. — Сколько лет.

— Привет, Джим. Знакомься, это агент Митчелл.

— Эймс. — Сухая широкая ладонь, мозоли по основанию пальцев. — Слышал про вас. Из Вашингтона, значит.

— Да, прямо оттуда.

— Ну тогда работаем. — Эймс кивнул и затоптал «Лаки Страйк» каблуком. — Лерой объяснил по телефону, в общих чертах. Я поеду как участник группы по плановому внеочередному объезду в связи с заявлением о краже у соседнего хозяйства. Стандартный пункт инструкции номер сорок семь о биологической безопасности приграничных ферм. Берка буду спрашивать про прививки, корм, ввоз и вывоз скота за последний месяц. Если найду повод, попрошу осмотреть пару животных.

— Едем тремя машинами, — сказал Дакетт. — Ты впереди, мы за тобой. На въезде разговор ведешь ты. Мы сидим в машине, выйдем только когда Берк пустит во двор. Тогда представимся как сопровождающие.

— Договорились. — Эймс открыл дверцу «Бискейна». — Только, Лерой. Если Берк меня не пустит, как быть?

— Не пустит, тогда оформляй отказ от планового осмотра. По форме сто двенадцать. Дальше будем думать.

— Нет, он меня пустит. — Эймс сел за руль. — Я ему за двенадцать лет ни разу не подгадил. Не повод не пускать.

Мы сели по машинам и поехали дальше. «Бискейн» впереди, «Гэлакси» Дакетта вторым, мой «Скаут» замыкающим.

Глава 16 Шрам от ожога

Проселок Берка шел через старую дубовую рощу, потом по краю поля, мимо двух перекрестков других проселков, на которых стояли таблички «Частная собственность. Не входить.» Мили через полторы дорога вышла к воротам ранчо «Олд Озарк».

Ворота старые. Не сваренные из труб, как у Хейга, а сбитые из дубовых жердей, потемневших от времени, с тяжелым продольным засовом из квадратного железа.

На правом столбе из тесаного известняка деревянная вывеска, выжженная и потертая ветрами: «ОЛД ОЗАРК. С. БеРК. С 1889». На левом столбе синяя эмалевая табличка с белыми буквами: «ЧЕРЕЗ ИЗГОРОДЬ НЕ ЛАЗИТЬ. СОБАКИ И РУЖЬЕ».

Ворота закрыты на цепь и навесной замок «Йел», точно такой же, как на силосной башне у Хейга.

Эймс вышел из «Бискейна», подошел к воротам, нажал кнопку на проводном звонке, прикрученном к столбу. Где-то внутри, не на участке, а скорее в доме за двором, я услышал слабое жужжание.

Прошло около минуты. От дома по щебеночной дорожке вниз к воротам пошел человек. Шел медленно, опираясь на резную деревянную палку.

— Это сам Сайлас Берк, — тихо подсказал Дакетт, опустив свое стекло. — Лет под семьдесят. Хромает с шестидесятого, тогда его лошадь сбросила. С тех пор всегда с палкой.

Берк подошел к воротам, остановился по ту сторону. Высокий, костлявый, в длинной куртке из обработанной воском парусины «Филсон», цвета хаки с темными пятнами от долгой носки.

Под курткой синий рабочий комбинезон поверх клетчатой рубахи. Шляпа фетровая, серая, с широкими полями, не ковбойская, а старого образца, какие носили в тридцатых, потертая по тулье.

Длинные седые волосы, собранные сзади тонкой бечевкой, как у проповедника. Лицо узкое, обветренное, с глубокими морщинами по обеим сторонам рта, с серыми глазами под лохматыми бровями.

— Джим, — сказал он, не отодвигая засов. — Зачем пожаловал? У меня по плану ваш визит в марте.

— Здравствуй, Сайлас. — Эймс кивнул, оставаясь по ту сторону. — Внеочередной осмотр. У соседа твоего, у Хейга, кража произошла. Биоматериал увели. Я приехал по инструкции, обследовать приграничные хозяйства на предмет биологической безопасности. Стандартная процедура.

Берк помолчал. Глаза прошлись по нашим машинам. Остановились на нас.

— А эти кто? — спросил он, не поднимая голос. — Тоже из палаты сельского хозяйства?

— Эти из ФБР. — Эймс не стал юлить, иногда лучше обойтись без вранья. — Они расследуют кражу у Хейга. У них приказ сопровождать плановые объезды по соседям. Тоже стандартное предписание.

— ФБР разыскивает украденное бычье семя. — Сайлас усмехнулся углом рта, вроде не зло, но и не добродушно. — Артур, конечно, успел нажаловаться всюду, он любит пошуметь. Раньше в этих краях с кражей коровы шериф разбирался.

— Артур не звонил, — спокойно заметил Эймс. — Его банк позвонил. Это залоговое имущество.

— А, банк. — Берк коротко кивнул. — Тогда понятно.

Он помолчал. Снял шляпу, провел рукой по седым волосам и надел обратно.

— Заходите. — Откинул цепь и потянул засов. — Я Артура и его пробирки не любил и сейчас не люблю. Знал бы кто украл, сказал бы первый, чтобы посмеяться над ним. Но я не знаю.

Ворота открыл сам, без помощи. Эймс сел в «Бискейн», заехал первым, мы следом.

Двор у Берка не похож на хейговский. Никакого штакетника, аккуратных дорожек со щебнем и виниловым сайдингом. Главный дом двухэтажный, из тесаных бревен, потемневших до бурого цвета, под жестяной кровлей с трубой из кирпича.

Веранда по всему фасаду, на ней дубовая кресло-качалка, с подушкой, набитой кукурузной шелухой, поверх старое армейское одеяло. У стены аккуратная поленница в шесть футов высотой, под навесом.

Слева от дома длинный коровник из бруса и досок, со скатной кровлей в три уровня, с двумя широкими воротами для зимнего стойлового содержания. Перед коровником деревянная поилка, окованная железом по краям, и навозная куча с прогретой серединой, от которой шел слабый пар на морозе.

Справа кузня под навесом, наковальня, горн и бочка с угольной пылью. Дальше за домом старая коптильня под одним углом крыши с амбаром, и за ней еще один низкий сарай, с маленьким окошком.

Из коровника вышел молодой человек.

Высокий, шесть футов один-два дюйма, плечистый, в брезентовой рабочей куртке «Кархарт» цвета охры, в шерстяной шапке. Лет девятнадцать-двадцать.

Лицо широкое, скуластое, с россыпью веснушек на переносице, оставшихся даже зимой. В правой руке держал короткий железный лом.

— Дядя? — крикнул он от дверей коровника. — Все в порядке?

— Кир, иди сюда. — Берк махнул палкой. — Это инспектор Эймс из палаты, у Артура произошла кража, плановый объезд. И эти двое из ФБР по тому же делу.

Кир Чейни подошел, опустив лом ножкой в снег. Не поздоровался, ограничился кивком всем.

Эймс сам подошел к нему.

— Кир, верно? — спросил он спокойно.

— Да, сэр.

— Поможешь мне обойти стойла? Бруцеллез нынче гуляет по округу, мне надо посмотреть несколько голов на зрачковую реакцию и взять плановый соскоб с двух-трех. У вас тут пятьдесят семь голов, по последнему отчету?

— Пятьдесят девять, — поправил Чейни. — Два теленка в декабре от красной коровы и от молодой.

— Хорошо. Тогда пошли.

— Сайлас, — сказал Дакетт, шагнув ближе, — пока инспектор работает, мы с вами на крыльце посидим, поговорим. Чтобы и его дело двигалось, и наше не простаивало. Чай у вас найдется?

— Кофе есть. — Берк посмотрел на Дакетта опираясь на палку. — Чай не признаем.

— Кофе тоже хорошо.

— Тогда пошли.

Эймс с Чейни ушли к коровнику. Я заметил, что у Чейни, когда тот перекладывал лом из правой руки в левую, рукав куртки задрался на дюйм над запястьем.

На правом запястье, по внешней стороне, рядом с косточкой, шел продолговатый овальный след. Около двух дюймов в длину и около половины дюйма в ширину.

Контур четкий, цвет, синевато-белый, с восковым блеском по краям, как бывает у обморожений второй степени, в слишком ровной и локализованной форме для случайного контакта с холодом.

Я моргнул, а когда Чейни уже шагал к коровнику, рукав опустился обратно.

Дакетт коротко глянул мне в глаза. Он тоже заметил.

Сайлас Берк уже шел к веранде, опираясь на палку. Мы пошли за ним. Кассия выскочила из «Скаута» и трусила рядом, принюхиваясь к земле.

На веранде Берк сел в кресло-качалку. Дакетт устроился на деревянной лавке напротив, перекинутой между двух столбов.

Я сел рядом с ним. Кассия легла у моих ног, мордой к воротам коровника, откуда долетал тихий разговор Эймса с Чейни и стук открываемой кормушки.

— Так что там Артур потерял? — спросил Берк, начиная неторопливо покачиваться.

— Сосуд с семенным материалом быка, — ответил Дакетт. — Замороженным. Минус сто девяносто шесть по Цельсию.

— Это сколько в нормальных цифрах?

— Около трехсот двадцати ниже нуля по Фаренгейту.

Берк присвистнул сквозь зубы.

— Холодная штука. Сорок тысяч, как говорят?

— Так оценено.

— Ха. — Берк качнулся раз, другой. — Я свою лучшую корову за двести долларов в шестьдесят пятом отдал, по живому весу. Сорок тысяч за бутыль. Ну, мир переменился, не я первый это замечаю.

— Сайлас, — Дакетт достал блокнот, открыл на чистой странице, ручку нашел в нагрудном кармане. — Стандартные вопросы. Не возражаете?

— Спрашивайте.

— Где вы находились в ночь с двадцать второго на двадцать третье?

— Тут. У себя. Спал. С десяти вечера до пяти утра, обычное мое время.

— Кто-то может это подтвердить?

— Кир спал в комнате через стенку. Услышал бы, если бы я по ночам гулял. Я в семьдесят лет ночью гуляю только до сортира на дворе.

— Кир ночью никуда не отлучался?

Берк остановил качалку.

— А вот это уже не стандартный вопрос, Дакетт. Это к моему племяннику.

— Вполне стандартный, мистер Берк. Я обязан проверить алиби всех, кто живет по соседству.

Берк помолчал.

— Кир со мной с октября. Племянник по сестре. Мать его моя двоюродная, сестра Рут, в Кларксвилле, штат Арканзас. У них дома не сложилось, парень бросил институт после второго курса, уехал из дома. Я взял на хозяйство. Он у меня работает за стол и крышу, пока не определится куда дальше пойдет.

— В каком институте он учился?

— Сельскохозяйственный, в Файетвилле. Ветеринарное направление.

Я заметил, как Дакетт чуть поднял глаза от блокнота. Не остановился, не показал виду, но бросил короткий взгляд на Берка.

— Интересное направление, — повторил он.

— Да, как раз, — подтвердил Берк. — Два года отучился, дальше не хотел. Сказал что не любит теорию. А практика тут, на ферме. Я не стал его переубеждать. У меня самого диплома нет, и ничего, ферму держу с пятьдесят восьмого.

— А до этого чем занимались?

— Война и Корея. До войны со школьной скамьи в кавалерии, потом во Франции зенитчиком, после войны вернулся, унаследовал ферму от отца в пятьдесят восьмом, с тех пор тут.

— Ясно. — Дакетт записал. — Значит Кир ночью никуда не уезжал?

— Не уезжал. Машина его в гараже стояла, я утром на нее посмотрел, лед на капоте лежал толщиной в полпальца.

— Какая у него машина?

— «Форд Ранчеро» семьдесят первого, синий с белым верхом. Покупал ему в октябре, чтобы ездил по поручениям.

— Синий, — пробормотал Дакетт, старательно записывая.

Из коровника вышел Эймс. Шел к нам спокойным шагом, рядом Чейни. Эймс держал в руке ватный тампон в пробирке.

— Сайлас, — сказал инспектор подойдя ближе. — У вас одна нетель в дальнем стойле с признаками заложенного носа. Я взял соскоб со слизистой, отвезу в лабораторию, через неделю получишь результат. Скорее всего, обычная зимняя простуда от сквозняка, но проверить надо.

— Хорошо. — кивнул Берк. — Ничего серьезного?

— На первый взгляд нет. Аппетит у нее есть, удой не упал, если бы доилась. Перестрахуюсь, и все.

— Ну и ладно.

Эймс поднялся на крыльцо, поставил пробирку с тампоном в боковой карман куртки. Посмотрел на Чейни, потом перевел взгляд на меня и Дакетта и снова на парня.

— Кир, что у тебя на запястье? — спросил он буднично, как бы между прочим о незначительном.

Чейни машинально опустил глаза на правую руку.

— Ожог, — сказал он. — От трактора. Глушитель теплый был, я под капот лез, вот и задел.

— Покажи.

Чейни задрал рукав куртки и рукав фланелевой рубахи под ней.

На правом запястье, по внешней стороне над лучевой косточкой, шел овальный след длиной около двух дюймов и шириной около половины дюйма. Контур четкий, как нарисованный циркулем по дуге.

Цвет синевато-белый в центре, с восковым желтоватым ободком по краю. Никакой струпной корочки, черных точек копоти или красного воспалительного валика.

Кожа в центре пятна гладкая, чуть истонченная, с зернистым блеском, как замерзшая капля воска на стекле.

Эймс молча осмотрел, не прикасаясь.

— Когда это ты обжегся?

— Дня четыре назад. Да я особо не обратил внимания. Уже успел забыть.

— Чем лечишь?

— Дядя мазал «Нео-Спорин» из аптечки, и все.

— «Нео-Спорин» это правильно. — Эймс кивнул. — А почему пузыря не было?

Чейни моргнул.

— Не знаю, не заметил почему. Я думал, это потому что ожог небольшой.

— У ожогов второй степени от глушителя пузырь назревает через час-два, на этом же месте. — Эймс говорил как будто читал лекцию у себя на курсах. — Если пузыря не было, значит, ожог поверхностный, первой степени. А след у тебя, Кир, не первой или второй степени. Цвет восковой, центр истончен, ободок желтый, краевое разрушение по сосудистому рисунку, это похоже на…

Чейни молчал.

— Дай я возьму соскоб с края, по форме. Это просто аккуратный мазок, не больно. У меня по инструкции при подозрительных кожных проявлениях с приграничных хозяйств нужно делать обязательный отбор. На дерматомикозы, стригущий лишай и сибирскую язву по новой инструкции от семьдесят третьего. Это займет всего минуту.

— Сибирская язва? — переспросил Берк. — У него? Вы в своем уме, инспектор?

— У него скорее всего ничего нет, — успокоил Эймс. — Но инструкция есть инструкция. У соседа кража, моя обязанность по форме сорок семь взять пробы со всех лиц с кожными проявлениями неясного характера. Если не возьму и потом выяснится, что у вас тут инфекция, мне самому голову снимут.

— Ладно, бери. — Берк махнул палкой. — Кир, пусть он возьмет анализ.

Чейни вытянул руку.

Эймс открыл брезентовую сумку, достал стерильный ватный тампон в пробирке с пробкой, маленькую бутылочку с физраствором и стеклянное предметное стеклышко в бумажной обертке. Смочил тампон, аккуратно прошелся по краю овального следа по часовой стрелке, не задевая центра.

Снял пробу. Положил тампон обратно в пробирку, заткнул пробкой, пометил карандашом «Чейни К., 24.01.73, правое запястье».

Параллельно ваткой со стеклышка снял крохотный кусочек подкожной пленки с самого края, где кожа уже начала чуть отслаиваться. Положил на стеклышко, прикрыл вторым стеклышком, обмотал бумажной полоской с надписью «25.01.73 утром в лабораторию».

— Все. — Эймс улыбнулся. — Будь добр, до следующего понедельника не мажь «Нео-Спорином». Если зачешется или потечет звони сразу врачу.

— Хорошо.

Берк снова качнулся в кресле.

— Джим. — Сказал он пощурившись. — Ты берешь пробы с коров и племянника по одной форме?

— По одной, Сайлас. Кожные проявления неясного характера. Инструкция от семьдесят второго года, я тебе говорил.

— У тебя эта инструкция?

— Бумага в багажнике, в папке. Хочешь, принесу.

Берк помолчал.

— Не надо. — Он слегка помедлил. — Инструкция значит инструкция.

Дакетт за это время не сказал ни слова. Сидел на лавке, держа блокнот на колене, и продолжал записывать что-то обычным ровным почерком.

— Сайлас, — сказал он, когда инспектор закрыл сумку. — Еще пара рутинных вопросов, и мы вас оставим в покое.

— Слушаю.

— Где берете корм для скота?

— Силос свой, у меня две башни на западном поле. Зерно у Толлмана из Аша. Сено у Розерфорда с Маршфилда, у меня с ним пятилетний договор по двадцать пять центов за кипу. Минеральные блоки закупаю в «Сазерленде» по сезону.

— Когда делали последние прививки?

— Эймс знает. — Сайлас махнул палкой. — Джим, расскажи им.

— Бруцеллез в августе по плану, — сказал Эймс. — Лептоспироз в ноябре. Сибирка не делалась, в нашем районе очаг не регистрировался с шестьдесят первого. Кампилобактериоз в декабре.

— Кто делал?

— Доктор Маршалл, как всегда, — ответил Берк. — Эдгар. Он у меня лет двадцать как ветеринар. Раньше его отец был, теперь он.

Дакетт записал и это тоже.

— Доктор Маршалл часто к вам приезжает?

— Раз в месяц по графику. И по вызову, если что. С Чейни они в декабре быков смотрели, мы двух молодых на убой готовили, Эдгар приехал, осмотрел, выписал заключение, чтобы мясник принял по нормативу.

— А последний раз когда был?

— Маршалл? — Берк подумал. — Дай Бог памяти. Кир, помнишь, Эдгар когда заезжал в последний раз?

— Прошлая суббота, — ответил Чейни ровно. — Двадцатое число кажется. Привозил мазь для телки с порезом на холке. У меня в тетради записано.

— Двадцатое, — повторил Дакетт. — Ну хорошо. А где сейчас доктор Маршалл, не подскажете?

— У себя в клинике, наверное. — Берк пожал плечом. — Где ему быть в полпятого пополудни в четверг.

— Хорошо. — Дакетт закрыл блокнот. — Сайлас спасибо за уделенное время. Эймс закончит и мы вас оставим.

— Я уже закончил, — сказал Эймс. — Все необходимые пробы взяты, в журнал занесу сегодня вечером.

— Тогда мы выходим. — Дакетт встал.

Берк остался в кресле.

— Дакетт.

— Да?

— Артур, конечно, считает, что это я украл его чертову бычью размазню за то, что я с ним шесть лет не разговариваю. Так вот передайте ему, будь у меня нужда в его Монархе, я бы дождался лета и купил себе соломины через каталог, как делают все нормальные люди. У меня денег больше, чем у Артура. Я просто их не показываю и не кричу об этом на весь свет. — Сайлас усмехнулся. — И зачем мне его бычье семя, если я могу за две сотни долларов получить такие же чистые соломины из Айовы, законным путем?

— Я передам, — ответил Дакетт.

— Уж будьте любезны.

Сошли с крыльца. Чейни остался стоять у поленницы, рукав опять опущен.

В «Скауте» я открыл Кассии дверцу. Она запрыгнула, ткнулась мне в плечо мокрым носом.

Дакетт ушел к «Гэлакси». Чейни через двор медленно шел обратно к коровнику, лом он кинул у крыльца.

На крыльце остался Сайлас Берк в кресле. Когда я заводил мотор, он смотрел на нас через двор.

Кассия села выпрямилась на сиденье. Я выехал за «Бискейном» и «Гэлакси» обратно по проселку.

Глава 17 Залоговое имущество

Эймс перезвонил в офис в семь сорок две утра, как и обещал.

Я сидел за столом, доедая овсянку, принесенную из кафе «Пэтти» в картонном стакане, и читал утреннюю «Спрингфилд Лидер-Пресс» по диагонали. Кассия лежала под батареей, в той же позе, что и вчера вечером перед моим уходом. Дакетт пил кофе у окна, не присаживаясь на стул.

Бетти подняла трубку.

— Бюро, Спрингфилд… Доброе утро, Джим… Сейчас, передаю. — Прикрыла мембрану ладонью. — Лерой. Это Эймс.

Дакетт взял трубку. Слушал недолго. Сказал три-четыре «угу», потом «понял», потом «через двадцать минут, у входа в Аркадию». Положил.

— Эймс ждет нас у себя в лаборатории, в управлении, в подвале. Хочет показать сам, под микроскопом. Говорит, по телефону лучше не рассказывать.

— Поехали.

— Один момент. — Дакетт снял трубку и набрал короткий городской номер. — Хэл? Дакетт… Доброе утро. По делу Хейга… подъезжай в полдесятого к управлению сельского хозяйства, на Аркадию. Лаборатория Эймса. У нас есть результат. Потом, скорее всего, поедем к Берку и придется тебе оформлять… Хорошо. До встречи.

Положил трубку.

— Коттер?

— Майлс, наш окружной шериф по Спрингфилду. У Берка ферма в округе Грин, не в Стоуне. Коттер тут не нужен. Будет Майлс.

— Хорошо.

Эймс ждал нас в подвальной лаборатории управления сельского хозяйства штата Миссури, в нижнем этаже здания на Аркадия-стрит. Здание двухэтажное, кирпичное, тридцатых годов постройки, с входом со двора, через железную дверь с матовым стеклом «ЛАБОРАТОРИЯ. Без пропуска вход запрещен».

Внутри длинный коридор с линолеумом «Армстронг» в крапинку, с зеленым масляным крашением стен до высоты в четыре фута и побелкой выше, с люминесцентными «Силвейниями» под потолком и запахом формалина, въевшимся в стены еще со времен первых программ по борьбе с туберкулезом скота.

Лаборатория Эймса занимала три комнаты: химическая, микробиологическая и кабинет инспектора. Мы прошли в микробиологическую.

Комната размером пятнадцать на двенадцать футов, с двумя длинными столами по стенам, покрытыми ламинатом «Формайка» бежевого цвета. На столах два микроскопа «Бауш и Ломб», один монокулярный, один бинокулярный с тринокулярной насадкой для фотографирования.

Между ними стояли газовая горелка Бунзена, бутыли с фуксином и метиленовой синью в коричневом стекле, штатив с пробирками. Над столом медицинский лоток из нержавейки на полке, набор пинцетов, скальпелей и предметных стекол в стерилизаторе «Кастл».

Эймс стоял у бинокулярного микроскопа, в белом халате поверх обычной одежды, в круглой шапочке, надетой неровно. Перед ним на столе лежали открытый журнал лабораторных исследований, стеклянная коробочка с препаратами, два предметных стеклышка и фотокамера «Лейка» на штативе над окуляром.

— Ну джентельмены. Заходите. — Не поднимая головы. — Сейчас покажу. Я с шести часов утра микроскопирую, голова уже звенит, но картинка чистая.

Я снял пальто, повесил на крючок у двери. Дакетт сделал то же самое.

— Хоббс подъедет к девяти тридцати, — сказал Дакетт.

— Хорошо. К тому времени я и второй препарат досмотрю. — Эймс отодвинулся от микроскопа, развернул бинокулярную трубку к нам. — Подходите оба. Митчелл, твоя очередь первая, ты дактилоскопист, тебе по биологии тоже надо бы знать.

Я подошел, наклонился к окулярам, выправил межзрачковое расстояние барашком.

В поле зрения появился срез кожи. Срез прошел через всю толщу эпидермиса и часть дермы, окрашен гематоксилин-эозином по стандартной методике.

Слева в поле нормальная кожа, ровные клетки рогового слоя, четкая базальная мембрана, эпидермис в пять-шесть слоев клеток, дерма с правильными коллагеновыми волокнами. Справа в поле поврежденный участок.

Картина резко иная.

Эпидермис над повреждением сохранился по структуре, но внутри клеток базального слоя и шиповатого слоя пустые круглые полости, как мелкие пузырьки в стекле. Между клетками широкие щелевидные пространства, как будто кожу растянули и она не вернулась.

Базальная мембрана местами разорвана. Дерма под повреждением с разрушенными коллагеновыми волокнами, в форме «вареного» рисунка, с участками гомогенизации, где волокна слились в бесструктурную массу.

— Видишь полости в клетках?

— Да, что это?

— Это кристаллы льда. — Эймс говорил из-за плеча. — Точнее, их следы. При замораживании биологической ткани вода внутри клеток превращается в кристаллический лед. Кристаллы расталкивают органеллы и разрывают мембраны клетки изнутри. После размораживания вода уходит, а полости остаются. По форме полостей и их расположению патологоанатомы и криобиологи определяют, при какой скорости охлаждения и до какой температуры доходила ткань. Эта картина типичная для контакта с жидким азотом или жидким воздухом, не для контакта с сухим льдом и обморожения второй-третьей степени от длительного холода.

— Чем же они отличается?

— При обычном обморожении, даже сильном, кристаллы льда формируются медленно, час-два, и в основном в межклеточном пространстве. Клетки разрушаются медленнее, по типу некроза. А тут, — Эймс ткнул карандашом в окуляр сбоку, — кристаллы формировались за секунды, прямо внутри клеток. Это происходит только при контакте с жидкостью, имеющей температуру ниже минус ста по Цельсию. Жидкий азот, воздух или гелий. В промышленных условиях обычно азот.

— Сухой лед?

— Да, минус семьдесят восемь по Цельсию. На коже дает похожую картину, но не такую глубокую и быструю. Между сухим льдом и жидким азотом разница такая же, как между чайником с кипятком и автогеном по характеру ожога. И там и там горячо, но картина повреждения принципиально разная.

Эймс перевел стеклышко, чтобы я увидел край ожога.

— Смотри тут. По краю повреждения нет ни одной частицы сажи. Ни одного зернышка нагара, ни одной черной точки. — Эймс показал карандашом. — При ожоге о теплый или горячий металл, особенно о глушитель, на коже всегда остаются микрочастицы продуктов сгорания топлива, мелкая сажа, окалина, иногда следы графитной смазки. Они проникают в раневую поверхность и видны под микроскопом без особого увеличения. Я просмотрел край по всей длине, при двухсотом увеличении. Чисто. Кожа стерильна по химическому составу, никаких посторонних включений, кроме сильно поврежденных собственных клеток.

Он помолчал, а потом добавил:

— И нет коагуляционного некроза, обязательного для теплового ожога. При тепловом ожоге белки сворачиваются от температуры и под микроскопом видны как ярко окрашенная розовая бесформенная масса. Тут окраска нормальная, белки целы, но клетки разрушены льдом изнутри.

— Криодеструкция в чистом виде.

— Совершенно верно. По всем шести стандартным критериям из учебника Спица и Фишера, шестьдесят третьего года издания. Я перелистал ночью свой экземпляр, чтобы не ошибиться. Шесть из шести.

Я выпрямился. Дакетт подошел к окуляру вместо меня. Смотрел минуту, не дольше, потом коротко кивнул.

— Картина однозначная, — сказал он.

— Однозначная, — подтвердил Эймс. — Парень держал на запястье в течение трех-пяти секунд предмет, охлажденный до температуры жидкого азота. По форме повреждения цилиндрический предмет диаметром около полудюйма, прижатый по касательной. Я бы сказал, что он держал шланг для перелива азота или горловину Дьюара, когда тот был открыт, и капли испаряющегося азота попадали на кожу. Или на секунду схватился голой рукой за металлическую часть крио-оборудования. Может, ронял что-нибудь и поймал автоматически, без перчатки.

— В перчатке такого не было бы.

— В толстой перчатке нет. В обычной хлопчатобумажной может быть, частично, азот ее мгновенно смачивает и тогда контакт почти прямой. Но след тогда вышел бы более диффузный, без четкого овала. У парня след слишком четкий, по краю. Значит был контакт голой кожи.

— Без сомнений?

Эймс посмотрел на Дакетта.

— Лерой. Я инспектор сельского хозяйства, не врач и не патологоанатом. Но я тридцать четыре года работаю с биологическими тканями, и уже видел такие картины. В шестьдесят восьмом мне в лабораторию привели молодого человека с молочной фабрики, его руку задело шлангом с жидким азотом, оторвало два пальца и пол-ладони. Картина под микроскопом была та же самая. У парня Берка площадь меньше, контакт короче, потери ткани не будет, но картина клеток та же. Без сомнений.

— Хоббс подъехал, — сказал Дакетт, глянув в окно подвала. — «Бьюик» во дворе.

Через минуту Хоббс спустился по лестнице в подвал, в сером пальто, с шарфом, повязанным аккуратным узлом, с потухшей трубкой во внутреннем кармане. Снял пальто, посмотрел в микроскоп. Эймс ему показал то же самое, что мне и Дакетту, объяснил также, чуть короче.

Хоббс выпрямился. Постоял молча, потирая переносицу там, где ее натирали очки для чтения.

— Достаточно для прямого допроса, — сказал он. — Не для суда, конечно, но в сочетании с цепочкой капель от лаборатории Хейга к силосной башне, обрывком газеты, подписью на бланке станции газа и отпечатком пальца Маршалла достаточно для разговора. Его можно прижать

— Майлса берем с собой?

— Майлс будет ждать у выезда из города, в дежурной машине. — Хоббс сверился с наручными «Хэмильтоном». — Сейчас восемь сорок одна. Через час подъедет к развилке у дороги «эф-эф». Поедем тремя машинами, как вчера. Я с тобой, Лерой, Митчелл на «Скауте» со своей собакой.

— Хорошо.

— И, Эймс. — Хоббс обернулся. — Ты сегодня свободен? Поедешь четвертым?

— Поеду. — Эймс снял шапочку, развязал халат. — Если Сайлас не пустит, оформим попытку отказа от планового внеочередного осмотра, я подпишу. Если пустит, пригожусь по своему направлению.

— Договорились.

К десяти двадцати наша колонна подошла к воротам ранчо «Олд Озарк». Впереди ехал «Бискейн» Эймса с государственной эмблемой, за ним патрульный «Плимут Сэтэлайт» Майлса, белый с зеленой полосой и надписью «ШЕРИФ ОКРУГА ГРИН» по борту, и красно-синими мигалками на крыше, пока выключенными.

За ними «Гэлакси» Дакетта с Хоббсом на пассажирском сиденье и я замыкающим.

Эймс позвонил. Минута тишины. Берк опять подошел по щебню к воротам, опираясь на палку.

— Джим. — Голос ровный, без вчерашней легкой усмешки. — Опять плановый осмотр?

— Сайлас. — Эймс стоял у ворот с пустыми руками, перчатки заткнуты за пояс. — Это не плановый осмотр. Лаборатория дала результат по соскобу с запястья Кира. Это не тепловой ожог, а азотный. Без сомнений по шести критериям из учебника.

Берк не моргнул. Только палка дрогнула в руке на полдюйма.

— А шериф тут зачем?

— Майлс нужен по протоколу, — спокойно сказал Хоббс, опуская стекло «Гэлакси». — Окружной шериф округа Грин обязан присутствовать при беседе федеральных агентов с гражданином по уголовному делу. Это не арест, Сайлас. Это разговор с протоколом. Если разговор не пойдет, Майлс уедет, мы тоже. Ну а может Майлс и понадобится.

— Значит берете Кира?

— Сайлас. — Хоббс не повышал голоса. — Ты лучше нас знаешь, как делаются такие дела. Пусти, и Кир сам скажет, что он делал. Не пустишь, мы вернемся через четыре часа с ордером от окружного судьи округа Грин. И тогда Майлс будет не вторым, а первым в воротах.

Сайлас Берк подержал палку.

— Заходите.

Скинул цепь. Майлс заехал первым, поставил «Плимут» поперек двора в десяти ярдах от веранды, не загораживая выезд, но так, чтобы дверца водителя смотрела на коровник.

Он был высокий, лет сорока пяти, в зимней форме шерифа округа Грин, в шляпе «Стетсон» с золотым шнуром, с табельным «Смит-Вессон Модель 19» в открытой кобуре на поясе. Спокойный как питон. Я его до этого еще не видел.

Кир Чейни вышел из коровника на звук моторов. Лом в этот раз он не нес, в руках держал жестяное ведро с теплой водой для поения телят. Поставил ведро у крыльца.

Сайлас остановился на крыльце, не садясь в качалку.

— Кир. Подойди сюда.

Чейни подошел.

— Хорошо, — сказал Хоббс. — Без церемоний. Кир, мы приехали по результату анализа кожной пробы, взятой у тебя инспектором Эймсом. — Хоббс достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист с протоколом, разворачивать не стал, просто держал в руке. — Лаборатория установила, что повреждение на твоем правом запястье холодовое, а не тепловое. Конкретно криодеструкция тканей в результате контакта с жидким азотом или с предметом, охлажденным до температуры ниже минус ста градусов по Цельсию.

Чейни смотрел перед собой.

— Помимо этого, — продолжил Хоббс, — у нас есть цепочка вещественных доказательств от лаборатории Артура Хейга к силосной башне на его участке, по характерным следам конденсата с дна криососуда. Кто-то нес этот сосуд от лаборатории до башни, по слепой зоне сторожевого поста. Кто-то знал кто знал маршрут.

Сайлас открыл было рот, но Хоббс поднял руку.

— Подожди, Сайлас. Я еще не закончил. — Опустил руку обратно. — Помимо этого, на станции «Спрингфилд Индастриал Гэзес» двадцать второго января, утром неизвестный приобрел три баллона технического азота, расписался поддельной фамилией. На квитанции остался отпечаток большого пальца правой руки. Лаборатория опознала отпечаток. Он принадлежит доктору Эдгару Маршаллу, вашему семейному ветеринару. Тому самому, который у вас был последний раз двадцатого, за два дня до кражи.

Сайлас Берк не двинулся. Кир Чейни моргнул один раз.

— У нас, — продолжил Хоббс, — нет еще на руках протокола допроса доктора Маршалла. Через час Майлс с ордером подъедет к его клинике на Гленстоун и доктор будет беседовать с нами. У доктора Маршалла нет уголовного прошлого, у него двое детей в Спрингфилдском колледже и у него лицензия, которую он не захочет терять. Он, я думаю, захочет все рассказать. Вы оба понимаете, кого он назовет.

Сайлас Берк молчал.

— Я к вам не за признанием приехал, Сайлас, — сказал Хоббс мягко. — Я приехал поставить вас в известность о том, какие карты у нас на руках. И спросить, где сосуд Хейга.

— Не знаю.

— Сайлас.

— Не знаю черт побери где этот гребаный сосуд.

Хоббс посмотрел на Чейни.

— Кир, ты что скажешь?

Чейни молчал. Смотрел на крыльцо, снежную крошку у носка ботинка и руки дяди на палке.

— Кир, — повторил Хоббс той же обыденной интонацией. — Биоматериал стоимостью сорок тысяч долларов скоро может пропасть безвозвратно. Если это случится до того, как мы его найдем, никто его не вернет обратно. Хейг разорится, банк заберет ферму. Ты поедешь на семь лет в федеральную тюрьму штата Миссури за кражу собственности находящейся в залоге у банка на сумму свыше десяти тысяч долларов плюс заговор и взлом замка по статье восемнадцать-один-один. Доктор Маршалл поедет за соучастие с лишением лицензии. Твой дядя, — Хоббс не поворачивал головы в сторону Берка, — пойдет по тому же делу как организатор в свои семьдесят лет, это будет для него окончательный приговор. Вот что случится если этот материал пропадет.

Он помолчал.

— А если материал найдут вовремя и Артур получит назад залог, состав будет другой. Восстановление ущерба до составления окончательного акта это смягчающее обстоятельство. Доктор и ты, при чистосердечном признании и при отсутствии у вас криминального прошлого, получите условно или минимальные сроки. Твой дядя заработает штраф и испытательный срок, скорее всего. У окружного судьи Маккласки этот случай стандартный на практике. Я двадцать лет разбираю такие нарушения.

Чейни поднял глаза.

— Я не виноват, — сказал он.

— Я знаю. — кивнул Хоббс.

— Скажу только то что знаю. Маршалл сам скажет про себя. Дядя ничего не делал. Он просто изложил план.

— Кир. — Голос Сайласа стал резким. — Молчи черт бы тебя побрал.

Чейни посмотрел на дядю. Веснушки на скулах ярко покраснели.

— Дядя, я бродил в Файетвилле два года, мать выгнала меня из дома, а ты меня взял к себе. Но я не сяду на семь лет за то, что ты с Артуром в шестьдесят восьмом не поделил корову. Я скажу все что знаю.

Сайлас Берк тоже смотрел на племянника. Наконец палка в его руке снова дрогнула, на этот раз сильнее. Он сел в качалку, опустил голову, так что шляпа закрыла лицо.

— Ладно говори, мальчик, — сказал он негромко.

Глава 18 Возврат

Чейни перевел дыхание.

— Под коптильней.

— Что? — спросил Хоббс.

— Под полом старой коптильни. — Чейни махнул рукой за дом, через двор, в сторону низкого бревенчатого строения с покосившейся трубой. — Я доски снял в воскресенье, выкопал лунку и поставил на земляной пол. Обложил мешками с сухим льдом, положил доски сверху обратно. Сухой лед мне достал Маршалл с хладокомбината, всего два бруска, по сорок фунтов каждый. Менять надо каждые двадцать четыре часа.

Хоббс посмотрел на часы. Десять сорок восемь утра.

— Дакетт, Эймс, Митчелл, все к коптильне.

Я снял с пассажирского сиденья «Скаута» фотосумку. Кассия выпрыгнула следом, тявкнула один раз, не тревожно, а просто для порядка.

Старая коптильня стояла за главным домом, в тридцати ярдах от веранды, в углу двора у изгороди. Низкое строение из тесаных дубовых бревен, поставленное лет восемьдесят назад, шесть на восемь футов, с скатной крышей под дранкой, с маленькой жестяной трубой над коньком.

Дверь дощатая, на кованых петлях. На ней простой деревянный засов на железной планке.

— Открыто, — пробормотал Дакетт.

— Я не запирал, — сказал Чейни сзади. — Замок просто навешен.

Внутри пахло копченостями. Слабо, старым запахом, оставшимся с давних лет, въевшимся в бревна вместе с дегтем и сажей. На стенах кованые крюки для свинины, на двух из них висели прошлогодние забытые плети сушеной красной паприки. Под крюками старая кирпичная печь для копчения, давно холодная.

Пол земляной, утрамбованный, серого цвета. По центру выложена тропинка из дощечек шириной в восемнадцать дюймов, по ней ходили к печи. По бокам голая земля.

Чейни шагнул внутрь, опустился на колени у дальней стены под крюком. Смахнул ладонью сухие листья и опилки с поверхности земли.

Под опилками открылись три деревянные плашки шириной в фут каждая, аккуратно подогнанные друг к другу. Чейни поддел крайнюю плашку пальцем, вынул, отложил в сторону. Затем достал остальные.

Под плашками открылась прямоугольная яма размером примерно три на два фута и глубиной около двух с половиной футов. Внутри ямы два толстых джутовых мешка, плотно набитых, покрывшихся инеем.

Между ними виднелась серебристая блестящая поверхность сосуда Дьюара, с круглыми ручками сверху и инвентарной биркой на цепочке, ровно как Хейг описывал: «МВЕ-12 №1».

Из горловины сосуда тонко тянулся вверх белый пар, оседающий в воздухе на бортиках ямы тонким кристаллическим инеем.

Эймс тихо присвистнул сквозь зубы.

— Дакетт. — Я отодвинулся, чтобы Эймс мог подойти ближе. — Снимай его на пленку.

Дакетт уже достал «Никон Ф» с боковой вспышкой. Я взял свой фотоаппарат.

Мы снимали с двух точек одновременно: я сверху, через дверной проем, общим планом, а Дакетт стоя на коленях у края ямы, ближним планом, захватив бирку и заиндевевшую горловину.

После съемки Эймс натянул толстые криоперчатки из брезентового верха и шерстяной подкладки, которые он принес из «Бискейна» в брезентовом мешочке.

— Сосуд тяжелый, — пробормотал он. — Семьдесят два фунта, помним. Один не подниму. Митчелл, держи за вторую ручку, только надень перчатки.

Я натянул запасные кожаные перчатки с шерстяной подкладкой, не крио, но во время короткого контакта ладонь не достанет. Взялся за дальнюю ручку, Эймс за ближнюю.

— На счет три. Раз, два, три!

Подняли. Сосуд вышел из ямы туго, мешки с сухим льдом по бокам цеплялись за нижнюю обвязку. Поставили на пол коптильни рядом с ямой, на чистую заранее расстеленную брезентовую тряпку.

Эймс открутил круглую крышку горловины, она на резьбе с двойным уплотнением и звякнула при отвинчивании. Из горловины вылетел плотный белый столб пара, опускаясь вниз и стелясь по полу коптильни тонким слоем.

Он достал длинный шуп, тонкий стержень из нержавейки с делениями. Опустил в горловину. Поднял и посмотрел уровень.

— Уровень жидкого азота на четыре дюйма от дна. Примерно две трети расчетного остатка на шестьдесят восьмой час. — Эймс кивнул довольно. — То есть, парень с Маршаллом меняли сухой лед по графику. Так что материал сохранился. Если перевозить аккуратно и вернуть в стационарный резервуар Хейга в течение двух-трех часов, соломины будут спасены полностью.

— Соломины тут? — спросил Дакетт.

Эймс посветил фонариком в горловину. В клубах пара показалась проволочная корзина, подвешенная на цепи под крышкой. В ней виднелись пластиковые пеналы с маркировкой, плотно уложенные в шесть рядов.

— Тут. Все двести шестьдесят, по счету шесть рядов по сорок четыре в каждом. Маршалл их не трогал и слава Богу. — Эймс закрутил крышку обратно. — Ну повезли обратно.

Сайлас Берк все также сидел в качалке на веранде. Майлс стоял у «Плимута», не пытаясь подойти к нему.

Хоббс на полпути между крыльцом и коптильней ждал нас с Куигли. Тот как раз приехал на «Понтиаке», предупрежденный Бетти и теперь стоял в стороне с раскрытым блокнотом, аккуратно записывая туда что-то мелким почерком.

Мы вдвоем с Эймсом вынесли сосуд. У «Гэлакси» Дакетта была более-менее ровная задняя площадка с откидным сиденьем, туда и поставили. Эймс набросил поверх вторую брезентовую тряпку, прикрутил по углам к рым-болтам внутри багажника.

— Везти на ферму к Хейгу немедленно, — сказал он. — У него резервуар, он зальет сосуд азотом за пять минут.

Куигли подошел ближе, не нарушая дистанции.

— Время возврата залогового имущества для протокола банка одиннадцать ноль семь утра, четверг, двадцать пятое января семьдесят четвертого года, — продиктовал он сам себе и записал в блокнот. — Состояние материала на момент возврата, целостность контейнера сохранена, печать целостности отсутствует, термометр на горловине показывает минус сто девяносто два по Цельсию, отклонение от номинала четыре градуса в пределах допуска. Возврат осуществлен… — Он поднял глаза. — Кто зафиксирует возврат? Агент Митчеллу или Дакетт?

— Агент Митчелл, — сказал Дакетт. — Я с Хоббсом и Майлсом останусь тут оформлять Чейни. Митчелл повезет.

— Понял. — Куигли вернулся к блокноту. — Возврат осуществлен через агента Митчелла, удостоверение федерального бюро расследований номер… агент Митчелл, продиктуйте, пожалуйста, номер вашего удостоверения.

Я продиктовал номер.

К коптильне подошел Хоббс.

— Митчелл. Поезжай к Хейгу вместе с Эймсом, он передаст сосуд, проверит заправку, оформит ветеринарный акт о сохранности биоматериала. Куигли поедет за вами и оформит банковский акт о возврате залога. Я остаюсь тут с Дакеттом и Майлсом, мы оформляем Чейни и поедем за Маршаллом.

— А что будет с дядей? — тихо спросил Чейни.

— Сайлас задержится тут до приезда из управления повестки в качестве свидетеля, — ровно сказал Хоббс. — Арестовывать его я пока не буду. Сначала поговорю с окружным прокурором. Кир, ты поедешь с Майлсом в управление, оформим показания.

— Хорошо.

Эймс закрепил последний угол брезента в багажнике «Гэлакси», захлопнул крышку, опечатал боковую защелку проволочной пломбой с круглой свинцовой бляхой, на которой выбил оттиск своей печати инспектора.

— Поехали.

Я сел за руль «Гэлакси», Дакетт передал мне ключи без слов. Кассию пересадил на пассажирское сиденье «Гэлакси», она сразу обнюхала чужую кабину и решила, что тут сносно.

«Скаут» я оставил у крыльца Берка, Майлс обещал пригнать позже.

Эймс сел рядом на переднее кресло. Куигли поехал следом на «Понтиаке».

К Хейгу мы прибыли через тридцать пять минут.

Хэнк все также сидел в будке, Хейг встретил у крыльца лаборатории.

Все в том же овчинном полушубке, под ним свежая красная клетчатая рубашка, чисто выбритое лицо, на голове кепка «Джон Дир» козырьком назад.

— Нашли? — крикнул он, не успел я выйти из машины.

— Нашли. Все в сохранности.

Хейг нетерпеливо открыл дверцу «Гэлакси» и заглянул в кабину. Увидел Кассию на сиденье, на полсекунды забыл, зачем подошел и машинально потрепал ее по холке. Потом полез в багажник.

Эймс уже стоял у заднего крыла с инструментом.

— Артур. — Эймс развернул брезент и показал бирку «МВЕ-12 №1». — Сосуд цел. Заводская печать не нарушена, материал в корзине, в шести рядах по сорок четыре, итого двести шестьдесят. Азот в сосуде на четыре дюйма от дна, что соответствует двум третям нормативного остатка. Идем в лабораторию, я перельем в стационарный резервуар прямо сейчас.

— Пошли. — Хейг повернулся ко мне на секунду. — Митчелл.

— Слушаю, мистер Хейг.

Фермер подошел и протянул руку.

— Спасибо вам.

Я пожал, рука у него сухая, мозолистая, по основанию ладони старые шрамы от колючей проволоки и от плоскогубцев.

— Сорок восемь часов, — сказал он. — Почти минута в минуту. Спасибо, вы спасли меня от разорения.

— Это Дакетт, — ответил я. — И Эймс. А руководил всем Хоббс.

— Спасибо вам всем. Но руку я жму вам, потому что при осмотре вы сразу взяли верный след, как хорошая гончая.

— Я передам остальным.

Хейг кивнул, развернулся и пошел в лабораторию, открывая дверь плечом. Вытащил оттуда тележку и они с Эймс погрузили на нее сосуд. Затем отправились в лабораторию, а я остался у машины.

Куигли подошел сбоку, придерживая портфель.

— Агент Митчелл, время передачи сосуда одиннадцать сорок четыре. — он сверился с «Тимексом». — Состояние сосуда на момент передачи стабильное, целостность подтверждена инспектором Эймсом, материал жизнеспособен по визуальной оценке, возврат залогового имущества полным комплектом считаю завершенным. Акт возврата я оформлю сегодня же, до конца рабочего дня банка. Копию пришлю в офис ФБР в течение трех суток. — Поправил очки. — Спасибо за оперативную работу.

— Как вы думаете, Хейг согласится отозвать обвинения?

Куигли посмотрел в блокнот, провел пальцем по своим столбикам цифр.

— От момента взлома прошло почти все контрольное время. Но за счет того, что преступники поддерживали температуру сосуда сухим льдом, ресурс хранения продлился. Расчетно материал жизнеспособен еще в течение трех часов до момента возврата в стационарный резервуар. Сейчас осталось десять минут до критической точки. Я думаю что в связи с тем что ущерб не нанесен, он вправе не предъявлять обвинения. Однако последнее слово все равно останется за ним.

— Вы хороший человек, Норман.

Куигли поправил очки. На полсекунды я увидел в его лице что-то, чего раньше там не было. Не только мир цифр и расчетов, а благодарность и тихое удовлетворение от того, что все закончилось хорошо.

— Спасибо, агент Митчелл. — Он чуть наклонил голову. — Я просто делаю свою работу.

Из дверей лаборатории я услышал тонкое шипение клапана перепускной линии, азот пошел из стационарного резервуара через шланг в сосуд Дьюара, поднимая уровень внутри до нормативного. Над крыльцом лаборатории поднялся узкий белый клуб пара и быстро растворился в полуденном январском воздухе.

Кассия в кабине «Гэлакси» подняла голову глядя на меня через стекло, не понимая, почему мы не едем дальше.

— Сейчас, — сказал я ей. — Подождем пять минут, и поедем.

Я открыл дверь «Гэлакси», завел мотор и стал ждать Эймса с готовой накладной.

Долго ждать не пришлось. Вскоре Эймс появился из лаборатории. В то же время там слышались радостные крики Хейла. Даже не крик а довольный визг, я и не думал что человеческое горло может издавать такие звуки.

Эймс подойдя ухмыльнулся и передал мне бумаги.

— Все в порядке, оформлено как надо, никто не придерется, — сказал он и посмотрел на лабораторию откуда раздался новый крик Хейга: «Ну что вот он, родненький, драгоценный мой!». Снова усмехнулся и добавил: — Вроде бы старик решил не подавать на Берка, сказал, что их внутренние дела. Главное что ФБР нашло его золотое семя Монарха.

Ну и отлично, мне меньше хлопот. Я посмотрел на серое небо откуда начал падать твердый снег. Сильно похолодало, чуть ли не на глазах. Ночью кстати, тоже было прохладно.

— Хорошо что так все закончилось, — нейтрально ответил я. Кассия нетерпеливо тявкнула в машине, мол, поторапливайся, поехали, я хочу кушать и бегать вокруг деревьев. — Пусть он заедет завтра к нам в офис, подписать бумаги. Сейчас его отвлекать не стоит.

Эймс кивнул.

— Его сейчас и бульдозером не вытащить из лаборатории.

Я попрощался с ним и с Куигли, который теперь пытался что-то еще записать в книжке, но ручка замерзла и плохо выдавливала чернила. Сел в «Гэлэкси» Дакетта.

Кассия завертелась на сиденье, часто дыша и высунув язык. Кажется, ее надо выгулять пока не устроила сюрпризы в чужой машине.

Я выехал из открытых ворот «Грин Вэлли», старик Хэнк помахал мне приветливо из будки и побежал закрывать ворота. Я глядел как ранчо осталось позади в зеркало, пока не скрылось за склоном небольшого холма поросшего мрачным дубняком и гикори без листьев.

Дальше пока ехал по грунтовке, пошли плоские холмы и поля под снегом, изредка попадались изгороди из колючей проволоки. Вдали виднелись амбары и силуэты силосных башен ферм на фоне кружащегося снега.

Я осторожно переехал через низкий деревянный мост реки Джеймс и поглядел на ивы и тополя у черной воды. Заметил старую мельницу а еще дальше на берегу плотину.

Вскоре я выехал с грунтовки на дорогу. Ближе к Спрингфилду холмы поредели, появились дома, заправки и мотели вдоль шоссе шестьдесят шесть.

Когда добрался до офиса, начало темнеть из-за усиливающегося снега. Я оставил «Гэлакси» у двери и вышел. Кассия с лаем выскочила первой и помчалась к деревьям, обнюхать их и оставить у подножий свои отметки.

В офис мы зашли в снегу, пришлось вытереть собачке лапы чтобы не наследила на полу.

— Ну что, значит это был Берк? — Бетти уже конечно была в курсе всех новостей. Она печатала на машинке с ужасным грохотом. — Подождите, Митчелл не снимайте пальто, звонил босс и просил вас срочно выехать за город.

Я уныло посмотрел на снегопад за окном и потер озябшие ладони.

— Я же только оттуда. Что-то серьезное?

Бетти кивнула и подняла кофейник.

— Только что заварила, выпейте и согреетесь, а еще попробуйте мой яблочный пирог, хотя мой Джон вечно ворчит что я делаю их слишком много. Тело подождет поедете на полчаса позже ничего не изменится.

Я встал было со стула за кофе и замер.

— Тело? Опять мертвец?

Бетти сноровисто достала пирог из ящика стола и отрезала изрядный кусок. Я почуял аромат печеных яблок и ванили с пяти футов и невольно сглотнул слюну.

— Так и есть, опять нашли мертвеца. Вы наверное думали что у нас здесь глушь и тишина, а вот надо же, не успели приехать а уже второй труп и еще обстреляли. Весело в Озарке, не соскучишься.

Пока я ел вкусный пирог и пил горячий кофе, Бетти рассказала что охотники нашли в овраге труп мужчины. В семи милях от Спрингфилда к северо-востоку. Неподалеку заброшенная лесозаготовка, там еще тупиковая ветвь Фриско уходит в лес.

— Хоббс в суде, а Дакетт возится с Берком, оформляет его и племянника, там еще и с ветеринаром надо разобраться, — Бетти быстро налила вторую чашку кофе. — Да вы пейте еще.

— А от чего умер? — спросил я с набитым ртом. — Замерз или застрелили?

Бетти странно посмотрела на меня.

— А вот в этом и все дело. Они не могут понять, шериф стоит там и голову чешет. Непонятно отчего умер. Криминалист еще нескоро приедет, вот босс и распорядился чтобы вы пока выехали.

Я нутром почуял, что дело пахнет жареным. Быстро и обжигаясь допил кофе, поблагодарил Бетти, посмотрел на карте где примерно нашли труп, взял телефон шерифа и позвал Кассию. В отличие от меня, собачка с радостью вынеслась на улицу.

Я вышел следом за ней, сел в еще не успевший остыть «Гэлакси», стряхнув снег с лобового стекла и загнав туда Кассию и поехал обратно за город. Покрутил ручку радиоприемника и сквозь треск помех нашел станцию «KWFC» по которой слышался «Superstition» Стиви Уандера.

Остановился на этом, слушая теплый насыщенный тембр и на пять минут забыв о трупах и перестрелках.

Глава 19 Ранний подснежник

Шериф Коттер встретил меня не очень любезно, как и всегда впрочем. Он жевал мятную резинку, все такой же расплывшийся, как студень с одутловатым лицом.

Маленькие поросячьи глазки подозрительно оглядели меня когда я выбрался из машины. Кассия осталась внутри, что ей очень не понравилось, в знак протеста она тут же принялась скрести по стеклу и обивке лапами и звонки лаять.

— До вашего приезда агент у нас тут все было тихо, — заметил шериф, пожимая мне руку своей мягкой ладонью. — Как вы это делаете черт побери? Не успею я сделать и шага как натыкаюсь на труп. В следующий раз вы хотя бы предупреждайте, а то я не успел пообедать.

Он стоял тут как хозяин, уперев кулаки в бока, старая форменная дубленка распахнута несмотря на мороз, монументальный живот выпячен наружу. Под животом я заметил у него ремень с начищенной до блеска серебряной ковбойской пряжкой с изображением раскидистого дуба, видимо, ручной работы местных мастеров Озарка.

— Где он? — коротко спросил я и посмотрел в сторону.

Мы находились на лесистых холмах Озарка, крутых и каменистых, заваленных буреломом и покрытых слоем глубокого снега. Вокруг росли черные столетние дубы и гикори, голые зимой, тянувшие к небу узловатые ветви, похожие на изломанные кости скелетов. Только кое-где на серо-белом фоне выделялись яркие зеленые пятна виргинского можжевельника, местные называли его зеленым кедром.

— Вон там он, лежит себе преспокойно в холлоу, отдыхает, пошли покажу. У тебя хорошие ботинки? Там круто, можно остаться без подошв. Хотя это еще лучший вариант, ноги там легко переломать.

Холлоу опять-таки это тоже жаргон, так называют скалистые яры, которыми изобилует земля Озарка и где так легко спрятать труп или амфетамин. Мы углубились за деревья, скрипя по глубокому снегу, уже слегка протоптанному шерифом.

Помощник шерифа Барнаби Коул, я его до этого не встречал, ждал нас в глубине оврага, высокий худой и нескладный, будто собранный из шарниров, полная противоположность своему грузному боссу. Нос у него посинел от холода.

Форменная куртка полицейского департамента висела на нем как на вешалке, вместо фуражки он натянул на голову коричневую вязаную шапку с помпоном. Коттер посмотрел на него стоящего рядом с заснеженным телом и страдальчески закатил глаза.

— Барни, ты опять натянул эту шапку⁈ Сними уже ее, ты нарушаешь все законы штата Миссури!

Мы осторожно спускались в овраг, а помощник шерифа неуклюже зашагал нам навстречу. Вопрос про шапку он проигнорировал.

— Агент Митчелл рад с вами познакомиться, — он ткнул мне длинную костлявую руку, холодную от мороза. — Много слышал о вас хорошего.

Самый лучший прием в Спрингфилде, так душевно меня до этого встречали только женщины, Бетти и миссис Гарднер.

— Спасибо Коул, давайте осмотрим тело, — ответил я не обращая внимание на ворчание шерифа рядом. — Коттер что там случилось, зачем мы понадобились? Он разве не замерз?

Шериф махнул Коулу чтобы он отошел с дороги и мы направились к черному бесформенному силуэту зарытому в снег.

На дне оврага ветер пропал, снег сюда тоже почти не попадал, тут стояла звенящая тишина. Тяжелый холодный воздух стекал с холмов и скапливался в низине.

— А вы поглядите сами, агент, — ответил шериф подведя меня ближе. — Как вы считаете, сам он замерз или ему помогли умереть по-другому?

Я наконец увидел труп вблизи. Мужчина лет сорока он лежал лицом вверх на дне промоины, лицо занесено снежной крупой.

Ноги застряли в переплетенных корнях упавшего дуба, пальцы рук судорожно скрючены будто он пытался за что-то ухватиться. Но поражало другое, на фоне девственно белого снега лежащего вокруг, тело опоясывало маслянистое пятно. Я ощутил вонь дизеля.

— Он весь в топливе, — пояснил Коул, тяжело дыша сзади. — Все тело, не только одежда. Только мы не можем понять, почему лед под телом такой розовый? Это что кровь так свернулась из-за паров топлива?

Верно, пятно под телом было окрашено в легкомысленный розовый цвет будто тут играли дети.

— Это не кровь, а маркер «Ред 26», краситель для безналогового дизеля, его продают по специальной цене владельцам лесопилок и фермерам, — нетерпеливо объяснил я опускаясь на колени рядом с трупом. — Вы должны о нем знать. Такой дизель стоит вдвое дешевле обычного, поэтому в него добавляют маркер чтобы не перепродавали другим автовладельцам.

Краем глаза я заметил что Коул достал блокнот и огрызок карандаша и начал туда что-то записывать. Коттер озадаченно почесал затылок, сдвинув шляпу на лоб.

Я осмотрел труп. На морозе за ночь он окаменел но процессы приведшие к смерти видны идеально, холод все сохранил.

Мужчина лежал на спине, одет в тяжелые фланелевые штаны и плотную рабочую куртку. Одежда из-за дизеля не покрылась ледяной коркой, вместо этого потемнела и слегка раздулась.

Дизель превратился в густой парафиновый гель. Лицо превратились в маску ужаса и удушья рот полуоткрыт.

Кожа тоже приобрела розоватый оттенок, вокруг носа и губ покрылась мелкими язвочками и ожогами, еще при жизни. Явные следы воздействия паров серной кислоты которая используется для очистки топлива от красителя.

Я посмотрел на глаза убитого. Коул сзади дышал все также шумно и топтался на месте. Шериф пробормотал: «Господи агент, зачем так все усложнять?»

Глаза покойника широко распахнуты от уголков к вискам тянулись две малиновые ледяные дорожки. Я достал перочинный ножик аккуратно поддел одну из ледышек и бросил осколок в стеклянную пробирку из полевого набора.

Поднял вверх и показал полицейским. Коттер покачал головой:

— Это же просто кровь заледеневшая за ночь, что тут необычного?

Коул вытянул шею восторженно глядя на пробирку.

— А почему она такая красная? Прямо из глаз, как будто они вытекли!

Я сунул пробирку в карман, поглубже.

— Нет, это не кровь а все тот же краситель. Я примерно понял как и почему погиб этот человек. Его утопили в чане с неочищенным дизелем, горючее попало на слизистую оболочку глаз и организм отчаянно выделял жидкость стараясь защититься от химического ожога. Краситель смешался со слезами и поэтому получилась такая малиновая краска.

— Утопили в дизеле? Но почему? — удивился шериф.

Я не ответил, продолжая осмотр. Оглядел руки жертвы, заметил что под ногтями и на пальцах характерные следы черного порошка въевшегося в кожу.

На ярлычке куртки я прочитал имя Рэй и характерный типографский отттиск «Frisco RR Yard Laundry — SPFD. Feb 72» его ставят в прачечных Спрингфилда. В кармане нашел квадратный ключ для открытия задвижек и обрывок бумаги, судя по всему квитанция на покупку фильтровального картона в магазине сельхозтоваров «Ozark Farmers Supply Co.»

Я встал и отряхнул штаны от снега.

— Ну что же многое стало ясным.

Шериф криво усмехнулся:

— Посвятите нас агент. И вы еще не сказали насчет того как он попал в дизель?

Я поглядел на его массивное лицо похожее на голову истукана с острова Пасхи.

— Его зовут Рэй, и он технический специалист всего этого дела, то есть нелегального процесса по очистке дешевого дизеля от красителя. Это преступная схема он был ее участником, кто-то воровал дизель а он его очищал. Судя по графитовой смазке он работал со стрелками на железнодорожных узлах и с приборами высокого давления. Его куртку стирали в прачечной компании Фриско. Вот это технический ключ для задвижек цистерн, так что все следы ведут на железную дорогу где он скорее всего был инженером. Его убили сообщники когда он начал требовать слишком много за свои услуги. И кстати, ботинки измазаны в глине из низин, скорее всего такая есть в районе тупика неподалеку, про который мне говорили.

Некоторое время шериф и его помощник молчали. Наконец Коттер изумленно почесал затылок.

— Ничего себе расклад.

Я кивнул в сторону машин.

— Коул мы поедем на железную дорогу, а вы аккуратно расчистите снег в сорока футах от тела, чтобы найти следы протектора грузовика. Некоторые грузовики имеют очень характерные рисунки шин. Только не просто сметайте снег, возьми фонарь и свети под углом, когда найдешь следы. Надо понять это был тяжелый самосвал или легкий пикап.

Шериф поправил ослепительную пряжку своего ремня.

— Вообще-то Коул мой помощник, но ладно, действуй Барни, делай что сказал Митчелл. Дождись окружного коронера. Агент, поехали на двух машинах чтобы потом можно было разъехаться. Дорога до этого тупика то еще развлечение недаром его называют «Гнилым тупиком».

Я не стал с ним спорить и пошел наверх из оврага утопая в снегу.

Дорога до железнодорожной ветки заняла минут сорок и оказалась довольно утомительной. Коул остался возле трупа дожидаться коронера, а мы поехали. Шериф на своем зеленом «Плимуте Фьюри» с эмблемой на дверце, а я на многострадальном «Гэлакси» Дакетта.

Кассия встретила меня радостным лаем и полезла из машины, но я ее не пустил. Надо добраться до места до наступления темноты.

Я сел за руль и поехал следом за Коттером. Радио тут не ловило, из дефлекторов печки дул теплый воздух, хотя стекла в машине по углам покрылись морозными узорами. Кассия обиженно улеглась на заднее сиденье.

Нам пришлось выбраться обратно на трассу шестьдесят шесть, проехать по ней пару миль, а затем опять свернуть на разбитую проселочную дорогу. Грунтовка петляла между холмами.

Колея вся в вывороченных кусках грязи и слегка припудрена снегом. За окнами мелькали изрезанные силуэты дубов и скалистых выступов.

Тупик на карте официально обозначался как «Тупик 34». Он располагался в двенадцати милях к востоку от Спрингфилда в низине между холмами у замерзшего ручья Крей-Крик.

Это была старая заброшенная ветка которую Фриско Рэйлроад использовала для нужд крупной местной лесопилки. Саму лесопилку закрыли лет семь назад после пожара.

Наконец Фьюри шерифа остановился передо мной упершись в проржавевший шлагбаум с табличкой «Собственность Frisco RR. Проезд запрещен». За шлагбаумом виднелась заснеженная дорога вся в сугробах.

Я вышел из машины, опять не пустив отчаянно лаявшую Кассию. Подошел к шлагбауму, а Коттер остался сидеть за рулем, глядя что я буду делать дальше.

Я наклонился к снегу, посветив карманным фонариком. Затем уселся на корточки направив фонарь под углом на замерзший наст.

Сразу увидел то что надо. Снег утрамбован тяжелыми спаренными шинами грузовиков, они ездили тут недавно.

Переведя фонарик на шлагбаум я заметил что на нем висит тяжелый навесной замок, весь проржавевший, на корпусе свежие глубокие царапины. Он открывался таким же ключом как и тот что я нашел в кармане убитого в овраге.

— Ну что там, Митчелл? — крикнул Коттер открыв окно и не выходя из машины. — Едем дальше?

Я покачал головой и подошел к нему поближе.

— Тут не проехать, замок придется ломать. Вылезайте, дальше пойдем пешком.

Шериф с деланным ужасом поглядел на дорогу.

— Ты с ума сошел? Тащиться пешком по этим склонам? Мои сапоги и тем более ноги не созданы ходить по таким местам.

— Не думаю что это так далеко, — ответил я и чуть не добавил что ему не мешало бы побольше ходить пешком. — Наверняка вон за теми холмами. Надеюсь у вас оружие при себе? Те кто разбавляет дизель серной кислотой вряд ли любят непрошеных гостей, особенно из полиции.

Коттер со вздохом выбрался из машины и захлопнул дверцу.

— Оружие всегда со мной. Только скажи, нам обязательно лезть во все это дерьмо? Можно же вызвать подкрепление.

Я проверил револьвер за поясом и запасные обоймы и пролез под шлагбаумом.

— Рация здесь не ловит. Так что справимся сами. Зато если мы возьмем их, это будет отличное приключение, будет что рассказывать внукам.

Шериф пыхтя последовал за мной, с трудом пройдя под шлагбаумом.

— У меня уже и так есть внуки и мне есть что им рассказать, не беспокойся. А вот доживешь ли ты до моего возраста, если вечно будешь совать голову в пасть льва, это вопрос который я всегда буду себе задавать.

Мы пошли по еле заметной колее, болтая между собой.

Миновали покрытые можжевельником холмы и вышли на почти скрытую в снегу железнодорожную ветку. Пройдя по ней еще немного, мы выбрались к старой эстакаде.

Рядом стояли ржавые цистерны и скрытый в холме бетонный бункер. Всюду царила почти мертвая тишина.

Мы подошли ближе, видно что тут никого нет, можно не прятаться. Снег на площадке перед бункером тоже разрыхлен шинами ездивших здесь грузовиков.

— Ну все, Митчелл, — сказал шериф, почесав голову под шляпой. — Мы опоздали, птички улетели из гнезда в неизвестном направлении. Я думаю что все это связано как раз с тем трупом что мы нашли. Они решили поменять место и больше сюда не вернутся.

Сдаваться так быстро я не собирался. Подошел ближе к бункеру и поглядел на него.

— Зачем такое сооружение на железнодорожной ветке? — спросил я вслух.

Шериф встал рядом.

— Э, да ведь ты не местный. Это построили после войны, в пятидесятые годы, когда мы сцепились с Советским Союзом не на шутку. Все ждали ядерной войны. Правительство построило тысячи мелких резервных хранилищ топлива и стратегического сырья по всей стране. Здесь поначалу был секретный армейский склад горюче-смазочных материалов закрепленных за железной дорогой. Потом его забросили а ловкие люди взяли в аренду или выкупили. Наверняка через подставных лиц.

Для подпольного цеха по переработке дизеля это отличное место, бетонные стены глушат шум насосов, а резервуары внутри позволяют хранить тысячи галлонов ворованного дизеля.

Снаружи это серая приземистая бетонная коробка вросшая в известняковый склон холма. Крыша засыпана землей, на ней росли густые кусты можжевельника.

Тяжелая герметичная дверь срезана автогеном, вместо нее поставили простые ворота, сейчас они остались приоткрытыми и жалобно поскрипывали на ветру.

Перед воротами я обнаружил следы поспешного бегства, рассыпанные цистерны, лужи с химикатами, в одном месте валялся порванный мешок с каустической содой. Снег под ним спекся в ледяную корку, как накипь в чайнике.

Кое-где лежали длинные гофрированные шланги высокого давления, ими качали топливо из цистерн. Их не откручивали а просто обрубили топором в спешке и бросили замерзать на снегу. На морозе резина задубела и скрутилась напоминая причудливо изогнутых черных змей. Еще всюду лежали остатки поддонов и обрывки шпагатов.

Мы вошли внутрь. Глаза быстро привыкли к темноте, а луч фонарика выхватывал из темноты вдоль стен силуэты огромных чанов криоцистерн. Я постучал по стенке одного и услышал протяжный звон, внутри пусто.

Вокруг лужицы густой маслянистой смолы чернильно-розового цвета, в которой Коттер тут же успел испачкать ботинки и начал ругаться.

— Это остатки того самого шлама которым инженер найденный нами в холмах, отделял краситель из дизеля, — заметил я. — Он делал это с помощью серной кислоты. О, смотрите вот здесь на стенке свежие царапины, черная копоть похожая на ту, что я нашел у него под ногтями. Кажется его утопили вот в этом чане.

Шериф недоверчиво поднял голову.

— А что же они не растворили его в кислоте, если такие жестокие?

Я посмотрел на него.

— Тоже интересный способ, но почему-то они не додумались до него. Может кислота закончилась когда его решили прикончить?

На бетонном полу валялись обрывки медных проводов и пустых крепкжных рам. В углу дальше стояли столы с разбитым оборудованием, разбитыми колбами и жестяными банками из-под растворимого кофе «Фолгерс».

В железных бочках обгоревшие остатки бумаг, поспешно сожженных преступниками.

— Тут ничего нет, — мрачно сказал Коттер. — Есть ли смысл искать отпечатки пальчиков?

Я нагнулся и вытащил из-под ножки одного стола прямоугольную плотную картонку, покрытую продолговатыми дырочками, знакомую мне с Вашингтона. Перфокарта ЭВМ, на ней сохранились напечатанные на машинке серийные номера.

— Да, отпечатки искать нет смысла, — согласился я. — Потому что бинго, мы обнаружили вот это.

Глава 20 Тупик 34

Я поднял карту к свету фонарика. Продолговатые дырочки, ряд за рядом, и поверху типографский шрифт вперемешку с бледными машинописными цифрами. В Вашингтоне я видел такие тысячами.

— Что это за чертовщина? — Коттер заглянул мне через плечо, дыша табаком и мятной резинкой. — Картонка какая-то дырявая.

— Перфокарта. На таких ведут учет. Банки, страховые конторы и железные дороги. — Я повернул ее ребром. — Машина читает дырки и складывает цифры. А они тут неспроста. Раз в подпольном цеху валяется карта учета, значит, кто-то проводил ворованный дизель через настоящую бухгалтерию дороги.

Шериф поскреб щетину под подбородком.

— Ну, тебе виднее. Я в этих дырках не смыслю ни черта.

Я убрал карту в полиэтиленовый пакет, а его во внутренний карман пиджака, поближе к телу, чтобы картон не отсырел. Больше в бункере брать оказалось нечего.

Обгорелые лохмотья бумаги в бочках рассыпались от одного прикосновения, оборудование разбито, банки из-под «Фолгерс» пусты. Преступники ушли второпях.

Мы выбрались наружу. Мороз после спертого химического воздуха бункера показался почти сладким.

Коттер поглядел на серое небо, потом на большие, стальные часы на широком ремешке, впившемся в мясистое запястье.

— Слушай, Митчелл. — Он одернул распахнутую дубленку. — Я тебе так скажу. Труп в холлоу это одно, он обнаружен на моей земле, округ Стоун, тут я обязан отреагировать. А эта твоя дырявая картонка и цистерны это уже железная дорога. Федеральная собственность. Тут моя звезда шерифа ничего не значит. Меня коронер ждет, протокол подписывать, и Барни там один остался, а он без присмотра собственные ботинки перепутает.

Доводы звучали разумно, и все же я почувствовал в них второе дно. Фриско, восточная ветка, тупики в холмах, во все это шериф округа Стоун лезть не желал. Он не хуже меня понимал, с чем все это может быть связано и поэтому предпочитал держаться подальше.

— Разберетесь там без меня, — добавил он, разворачиваясь к тропе. — Ты федерал, тебе и карты в руки. В прямом смысле, ха.

Он остался доволен шуткой и полез вверх по колее, отдуваясь на каждом шагу, придерживая шляпу от ветра. Серебряная пряжка с дубом тускло блеснула на заходящем солнце и погасла, когда шериф скрылся за можжевельником.

Я не стал его удерживать. Одному мне даже спокойнее.

Постоял еще минут десять у бетонной коробки, оглядывая площадку, спаренные следы тяжелых грузовиков, обрубленные шланги, задубевшие на морозе, спекшийся в корку снег под порванным мешком каустика. Все говорило, что товарный поток тут шел немалый и налаженный, не пара канистр, а тонны.

Я вернулся к машине. Шериф уже уехал.

Кассия встретила меня с таким восторгом, словно я пропал на год. Отпихнув ее морду от руля, я сел за баранку «Гэлакси», развернулся на пятачке перед шлагбаумом и поехал прочь от Тупика 34.

До Спрингфилда добрался уже в сумерках. Станция Фриско оказалась не одним зданием, а целым городом внутри города.

Мили путей, сортировочная горка, ряды кирпичных пакгаузов, водокачка, старое паровозное депо, переделанное под тепловозы. Над всем этим висело низкое небо цвета грязной ваты.

Диспетчерская контора нашлась в трехэтажном доме с закопченными окнами. Я оставил машину у крыльца и на этот раз выпустил Кассию, не сидеть же ей на морозе. Она тут же ткнулась носом в мазутный снег, чихнула и посмотрела на меня так, будто я нарочно так сделал.

Внутри пахло угольной пылью, крепким кофе и горячим маслом от работающих машин. За барьером сидел клерк в нарукавниках, немолодой, с лицом усталого бухгалтера, водил пером по толстому журналу.

— ФБР. — Я показал жетон. — Мне нужен тот, кто ведет учет цистерн и тот кто пробивает карточки на грузы.

Клерк поднял голову, оглядел меня и жетон поверх очков.

— Это к Уэлчу, в машинный зал. Старший оператор смены. — Он кивнул на лестницу. — Второй этаж, направо по коридору, где шумит.

Шум и впрямь изрядный. Еще на лестнице до меня донесся ровный механический грохот, будто наверху молотили зерно. За двойной дверью с матовым стеклом тянулся длинный зал, заставленный серыми стальными машинами, каждая размером с большой письменный стол.

Табуляторы «Ай-Би-Эм», модель четыреста семь. Я узнал их сразу, точно такие стояли в подвале Бюро, где мы внедряли проект автоматизации баз данных.

Массивные, под светло-серой эмалью, с откинутыми верхними крышками, под ними крутились валики и мельтешили печатные рычаги. Из приемного лотка ползла широкая бумажная лента, сложенная гармошкой.

Рядом стоял аппарат поменьше с клавиатурой, как у пишущей машинки, но без каретки, зато с приемным бункером для карт. Это перфоратор.

За ним сидела девушка в синем халате и пробивала карту за картой, не глядя на клавиши. Готовые карты падали в лоток с сухим щелчком, один за другим, как метроном.

У дальней машины стоял грузный мужчина лет пятидесяти, в жилете поверх рубашки, рукава закатаны, на носу очки в железной оправе. Он вынимал из лотка колоду перфокарт и подравнивал ее о край стола резкими постукиваниями, так крупье тасует колоду.

— Мистер Уэлч? — Я подошел ближе.

Он обернулся, оглядел меня, задержал взгляд на Кассии, которую я так и не решился запереть в холодной машине.

— С собаками сюда нельзя. — ответил он вместо приветствия. — Шерсть лезет в механизм, зажевывает карты. У меня один такой умник в прошлом году уничтожил полдневную выработку по угольным маршрутам. Пришлось всю смену заново пробивать.

— Она смирная. — Я дал команду Кассии сидеть у двери, слушалась она через раз, но сейчас, на мое счастье, выполнила команду. — Агент Итан Митчелл, ФБР. У меня к вам вопрос по учету грузов. Точнее, по одной цистерне.

Уэлч отложил колоду, снял очки, протер стекла полой жилета и снова надел.

— Что там по цистерне? Только сразу скажу, агент, у меня за смену через машину проходит тысяч восемь карт. Если вы ищете иголку в сене, укажите хоть, из какого стога.

Я вынул из внутреннего кармана плоский пакет. Внутри та самая карта из-под ножки стола в бункере.

Кремовая картонка, восемьдесят колонок, по краю ряды продолговатых дырочек, поверху типографским шрифтом и от руки строчки цифр и букв.

Я достал карту, держа за уголки и положил на стол.

— Прочтите вот эти сведения. Наверняка это вам знакомо. Что тут написано?

Уэлч поднес картонку к настольной лампе, сдвинул очки на лоб и прищурился. С полминуты молчал, поворачивая ее так и эдак под светом.

— Хм. Наша карта. Формат восемьдесят колонок, поля стандартные, как на всей дороге. Только грязная. Где вы ее взяли, в мазуте валяли?

— Нашел на месте преступления. Что на ней написано?

Он положил карту на стол, разгладил ладонью и повел толстым пальцем вдоль верхнего края, где дырочки совпадали с напечатанными сверху знаками.

— Значит, так. Читается по колонкам, слева направо, поле за полем. Первое поле, вот эти шесть колонок, номер вагона. — Палец медленно полз по картонке. — Эс-эл-эс-эф. Это марка дороги, «Сент-Луис — Сан-Франциско», сама Фриско. Дальше цифры. Восемь-три-один-ноль-четыре. Номер цистерны.

Я достал блокнот и записал SLSF 83104.

— Дальше. — Палец сдвинулся вправо, перескочив пустую колонку-разделитель. — Поле кода груза. Три-семь-два. Триста семьдесят два, дистиллят, дизельное топливо наливом. — Он хмыкнул. — Ну, тут и гадать нечего. Цистерна с дизелем.

— А дальше?

— А вот это уже интересно. — Уэлч постучал ногтем по колонкам ближе к середине карты. — Вот поле статуса и код операции. Обычно тут код приема, отправки или передачи на другую дорогу в узловой точке. А здесь, — он пригнулся ниже, — код списания. Тэ-эль-один-один. По нашему справочнику это обозначает «повреждение груза в пути, партия к утилизации».

Он выпрямился и глянул на меня поверх очков.

— То есть по бумагам нашей железной дороги, агент, этой цистерны с дизелем больше нет. Числится как испорченная. Загрязненный дистиллят, брак, слит и списан. Искать ее никто не станет, ее вычеркнули из учета.

Я смотрел на карту и чувствовал, как куски пазла встают на места, будто патроны входят в барабан один за другим.

— А дата тут есть?

— А как же. — Палец вернулся к правому краю. — Последнее поле. Ноль-один, ноль-восемь, семь-три. Январь восьмое число этого года.

Это двенадцать дней назад. За неделю с небольшим до того, как охотники наткнулись в овраге на тело человека по имени Рэй, пропитанное этим самым списанным дизелем.

— Скажите, Уэлч. — Я старался сохранить ровный тон. — Вот эта карта, кто ее пробивает? Не машина же решает, что цистерна повреждена.

Уэлч невесело усмехнулся.

— Ясно, что не машина. Она только считает да печатает ведомость. А карту набивает оператор, вот на такой машинке, как у Гленды. — Он кивнул на девушку в синем халате, та все так же невозмутимо стучала по клавишам. — Но набивает не просто так. Диспетчер спускает рабочий наряд, бумажку. Что с вагоном делать тоже решает диспетчер и указывает в наряде. Оператор просто переносит на карту то, что указано в наряде.

— А кто ставит код списания? Тоже диспетчер?

— Он дает распоряжение. Но чтобы списать целую цистерну наливом, одного наряда мало. Нужна подпись старшего по смене. — Уэлч перевернул карту и показал обратную сторону, там стоял бледный чернильный штамп и нацарапанные от руки инициалы. — Вот, глядите. Кодовая подпись ответственного. У каждого диспетчера и старшего свой личный код, три знака. По нему в ведомости видно, кто провел операцию. Чтобы концы не терялись.

Я наклонился. Штамп смазался о мазут, но три знака, продавленные шариковой ручкой, читались: «Р. Д. 9».

— А чей это код? Можете узнать?

Уэлч посмотрел на инициалы и что-то в его лице неуловимо переменилось. Он опустил карту на стол чуть бережнее, чем брал.

— Тут в табеле смотреть надо. Журнал кодов у начальника отделения в сейфе. — Он помолчал. — Но код с девяткой на конце обозначает диспетчерский пульт сортировочной. Восточное плечо. Кто там восьмого января в смене стоял, я так, с ходу, не назову.

Говорил он теперь медленнее, чем минуту назад. Я это отметил, но нажимать не стал.

— А начальник сейчас на месте?

— До трех сидит. — Уэлч вернул мне карту и я спрятал ее обратно в пакет. — Только вот что, агент. Если это дело серьезное, а по лицу вашему видно, что это и в самом деле так, вы тут поаккуратнее расспрашивайте. Я на дороге двадцать два года. Восточное плечо, сортировочная, там свой порядок. Люди там друг за дружку держатся.

— Вы слышали фамилию Харлоу?

Уэлч не ответил. Взял колоду, подровнял о край стола тем же движением крупье в казино и вставил в лоток табулятора. Машина ожила, засипела, застучала рычагами и наш разговор потонул в грохоте.

Я понял что больше он ничего не скажет. Во всяком случае, не тут и не сейчас, при девушке за перфоратором, которая, может, не слушала или наоборот слушала очень внимательно.

Я вышел в коридор. Кассия поднялась навстречу, завиляла хвостом. Внизу, за барьером, клерк в нарукавниках проводил меня взглядом поверх очков и я поймал себя на том, что машинально запомнил его лицо.

Начальник отделения оказался на месте. Сухой человек в галстуке, за спиной на стене портрет президента Никсона, уже слегка перекошенный, будто давно собирались снять, да так и не успели. Он выслушал меня, поглядел на федеральный жетон, вздохнул и отпер несгораемый шкаф.

Журнал кодов лежал в толстой картонной папке, разграфленной от руки. Против кода «Р. Д. 9» канцелярским почерком было выведено Дуайт Реймер, старший диспетчер, восточная сортировочная, на дороге с 1961 года.

Я записал данные в блокнот под номером цистерны и датой.

— Этот Реймер, — я закрыл блокнот, — сегодня в смене?

Начальник провел пальцем по табелю на стене.

— Реймер? — Он нахмурился. — Тут кое-что случилось. Вторую смену подряд не выходит. Утром жена звонила, сказала, что приболел. — Он посмотрел на меня, до него, кажется, начало доходить, что федеральный агент неспроста интересуется человеком. — А что, с ним не так?

Я не ответил. За грязным окном конторы по восточному плечу медленно катилась сцепка цистерн, лязгая на стыках. Оседающий на них снег посерел от угольной пыли еще прежде, чем коснулся металла.

Реймер не заболел. Он узнал, что инженера Рэя уже заставили молчать.

Теперь он сидел дома, трясясь и гадая, кто доберется до него первым, я или люди Харлоу. А может его самого уже закапывали в каком-нибудь тихом холлоу те же люди, что опустили инженера Рэя в цистерну с розовой от красителя жижей.

Я застегнул пальто, свистнул Кассию и пошел к машине. До темноты оставалось часа три, а до конторы ехать минут десять.

Офис на Сент-Луис-стрит встретил меня знакомым теплом от чугунной батареи и стрекотом машинки Бетти. За окном уже синели ранние сумерки.

Хоббс сидел за столом, откинувшись назад и набивал трубку из кисета «Данхилл», медленно, крошку за крошкой, будто никуда не спешил и даже не торопился.

Дакетт скучал у своего стола, вертя в пальцах пустую крышку от термоса. При виде меня приподнял бровь на четверть дюйма, по его меркам бурное приветствие.

— Живой, — заметил он. — А ботинки в глине по колено. Значит, Коттер тебя опять по холмам водил.

— Так и есть. — Я стряхнул снег с плеч и повесил пальто. Кассия сразу протиснулась мимо меня к батарее и с довольным кряхтением улеглась на теплый пол. — Только под конец сбежал. У него, видите ли, юрисдикция кончилась ровно там, где начались рельсы Фриско.

Дакетт хмыкнул.

— Как удобно. У Коттера юрисдикция всегда кончается там, где начинается что-нибудь важнее просроченной парковки.

Хоббс чиркнул спичкой, раскурил трубку и выпустил струю дыма к потолку.

— Садись, Митчелл. Рассказывай по порядку. Что там стряслось?

Я сел, достал блокнот и разложил перед ним по столу все улики в порядке, в каком они мне попались. Набросок положения трупа в овраге, пробирку с малиновой ледышкой и полиэтиленовый пакет с перфокартой.

Затем все рассказал. Хоббс слушал, не перебивая и попыхивая трубкой. Дакетт подошел ближе и встал за плечом Хоббса, глядя на карту в пакете.

— А это что за дырявая штука? — спросил он.

— Перфокарта учета грузов. С этого места. — Я подвинул пакет к Хоббсу. — Единственная бумага, уцелевшая в бункере. Валялась под ножкой стола, потому и не сгорела вместе с остальными. Я свозил ее на станцию Фриско, к старшему оператору. Он ее расшифровал.

Хоббс вынул трубку изо рта.

— И что это?

— Цистерна номер восемь-три-один-ноль-четыре. Дизель наливом. Восьмого января ее списали по системе как поврежденный груз к утилизации. По бумагам дороги топлива больше нет, вагона тоже, искать нечего. А на деле дизель ушел в бункер, там его отмыли от красителя и продали как чистый.

— Красивая схема, — сказал Дакетт без выражения. — Не надо ничего красть. Просто пишешь, что груза не существует и он сам собой становится твоим.

— Именно. И списать целую цистерну одним нарядом нельзя, нужна подпись и код старшего по смене. Они есть на обороте. — Я перевернул карту. — Код привел меня к диспетчеру восточной сортировочной. Дуайт Реймер, работает на дороге с шестьдесят первого. Восьмого января он находился в смене.

Хоббс медленно положил трубку в стеклянную пепельницу и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, к которому я почти привык за время пребывания в Спрингфилде.

— Такой объем в одиночку один диспетчер не потянет. За ним стоит кто-то, у кого есть грузовики, база и покупатели.

— Это Харлоу, — сказал я.

Хоббс ничего не ответил. Просто сидел и смотрел, как гаснет трубка.

— Оператор на станции замолчал как рыба как только я упомянул эту фамилию, — добавил я. — Тут все притворяются глухонемыми как только звучит эта фамилия.

Дакетт коротко усмехнулся.

— Быстро учишься Митчелл.

Хоббс наконец пошевелился. Подтянул к себе телефон, старый черный «Вестерн Электрик», но трубку снимать не стал, положил на аппарат ладонь, будто грел руку.

— Значит, так, — сказал он. — Реймер сейчас важнее всего. Он живой свидетель и ниточка к организаторам. Мертвый инженер уже ничего не скажет, а этот пока дышит. Если он проводил списания, он знает, кто отдавал приказ, увозил дизель и сколько ему платили. — Хоббс поднял на меня глаза. — Поэтому он не жилец, если они найдут его первыми. Ты сам сказал что он не выходит вторую смену подряд.

— Сказался больным. Утром жена звонила на станцию.

— Ага как же. — Хоббс произнес слова так, будто выплюнул горькую косточку. — Как тот инженер в овраге, тоже, поди, с утра еще был здоровехонек. — Он подвинул через стол блокнот с адресом. — Дакетт, езжайте к нему домой вместе с Митчеллом. Сейчас же, пока не стемнело окончательно. Найдете, везите сюда, под протокол, я хочу с ним говорить.

Дакетт уже снимал с вешалки свою куртку.

— А ордер?

— Для беседы с человеком у него на пороге ордер не нужен, — сказал Хоббс. — В квартиру без него не лезьте. Просто поговорите по-соседски. — Он снова взял трубку в зубы, хотя табак в ней уже прогорел. — И захватите с собой оружие. Раз в этом деле топят людей в дизеле, вежливости от той стороны я бы не ждал.

Глава 21 Диспетчер

Дом Реймера стоял на северной окраине, среди скопища тесных двухэтажных домов на два хозяина, отделанных серой асбестовой плиткой. Мы ехали минут двадцать, уже в потемках, по улицам, где фонари горели через один. Дакетт вел молча, обеими руками, как все тут водили зимой, и лишь у самого поворота бросил:

— Знаю эту улицу. Тут живут те, кто на тянет трудовую лямку на железной дороге тридцать лет без перерыва. Приличные люди, в основном. Пьют по пятницам, ходят в церковь по воскресеньям. Не та публика, что топит инженеров в цистернах.

— Диспетчер тоже, наверное, из приличных.

— Диспетчер, — сказал Дакетт, паркуясь у обочины, — из тех, кто однажды подписал не ту бумажку за лишнюю сотню долларов. А потом подписал вторую, третью, еще и еще. Пока полностью не завяз в этом дерьме по горло.

Квартира Реймера занимала левую половину дома, второй этаж. Мы поднялись по наружной деревянной лестнице, обледенелой по краям ступеней. Дакетт громко постучал костяшками в дверь три раза.

В ответ тишина. Я приложил ладонь к дверному косяку, ни звука, ни движения внутри.

Ни радио, ни шагов. Окна темные, за стеклом ни отблеска.

Дакетт постучал снова, еще громче.

— Мистер Реймер. Федеральное бюро. Откройте, у нас разговор на пять минут.

По-прежнему ничего в ответ. Только где-то за домом брехнула собака да прошелестела шинами по шоссе одинокая машина.

— Никого нет, — сказал я.

— Гений дедукции. — Дакетт заглянул в темное окно, приставив ладони к стеклу. — Тебя этому в Вашингтоне научили или само пришло?

Внизу в освещенном окна правой половины дома скрипнула рама. Высунулась голова в вязаной шапке, пожилой мужчина, лет семидесяти, с недельной седой щетиной и накинутом на плечи пледе.

— Чего колотите? — крикнул он не слишком дружелюбно. — Нету Дуайта. Съехал.

Мы спустились. Старик встретил нас у своей двери, не выходя за порог, придерживая плед у горла.

Из комнаты тянуло теплом, вареной капустой и слышались звуки телевизора, там шла какая-то викторина, публика в студии смеялась и хлопала.

— Как это съехал? — спросил Дакетт.

— А так. Утром, часов, поди, в семь, еще было темно. — Старик пожевал губами. — Я как раз кофе ставил, гляжу в окно, а он чемодан в багажник пихает. Большой такой чемодан, старый, с ремнями. И коробку еще. Сел да уехал.

— Один?

— Один. Жена накануне к сестре в Джоплин отбыла, я слыхал через стенку, как они собачились об этом. — Старик прищурился, переводя взгляд с меня на Дакетта. — А вы правда из Бюро? Дуайт-то во что вляпался? Всегда тихий, платил вовремя, музыку после десяти не гонял.

— Он сказал, куда едет? — спросил я.

— Мне-то? — Старик хмыкнул. — Мы с ним не то чтоб задушевные друзья. За три года двумя словами перекинулись. Нет, ничего не сказал. Сел в свой «Форд» да покатил в сторону шоссе. Торопился шибко, я так скажу. Дверцей хлопнул, будто за ним черти гнались.

Дакетт достал блокнот.

— Какой у него «Форд»? Год, цвет?

— Пикап, «Эф-сто», голубой, ржавый по порогам. Года шестьдесят шестого, может, седьмого. — Старик оказался наблюдательнее, чем прикидывался. — Номер не разглядел, темно, да и не помню я.

Я посмотрел на пустые темные окна над нами. Ушел утром, с собрав вещи, сплавив жену накануне к родне. Явно не в отпуск и не в командировку, так собираются, когда ясно, что надо быстро делать ноги.

Кто-то предупредил Реймера раньше, чем я вообще узнал его имя.

— Спасибо, — сказал я старику. — Если вернется или объявится, позвоните. — Я протянул визитную карточку с телефоном офиса.

Старик взял карточку двумя пальцами, поднес к свету, прочитал и вдруг заметно поскучнел, будто само слово «федеральное» разом сделало соседа Дуайта человеком, с которым лучше не якшаться.

— Позвоню, — сказал он без всякой убежденности и притворил дверь. Щелкнул замок.

Мы постояли во дворе. Изо рта валил пар.

— Ладно, найдем, никуда не денется, — сказал Дакетт, пряча блокнот. — И не таких ловили. Разница только в том, живой он пьет где-нибудь виски или его сейчас тоже кто-то купает в дизельной ванне где-то в холмах.

Он натянул перчатки и двинулся к машине. Мы сели в холодную машину.

Кассия ткнулась мордой мне в затылок с заднего сиденья. Дакетт завел мотор, дал ему прогреться, выпуская белый выхлоп в темноту, и мы поехали обратно в офис.

Реймера объявили в розыск тем же вечером. Хоббс сам сел за телефон и продиктовал ориентировку дежурному по управлению дорожной полиции штата.

Дуайт Реймер, белый мужчина сорока восьми лет, рост около пяти футов десяти дюймов, лысеющий, ездит на голубом пикапе «Форд Эф-сто» примерно шестьдесят шестого года с ржавыми порогами. Номер неизвестен, направление движения предположительно на запад по шестьдесят шестому шоссе.

Ориентировку разослали по постам от Спрингфилда до границы с Оклахомой и на север, к Джоплину, куда накануне уехала жена. Бетти отпечатала копию под копирку в четырех экземплярах и подшила одну в дело.

Толку я от этого ждал немного. Пикап такого года и цвета в Озарке все равно что серая мышь в амбаре. Их тут на каждой ферме полно, если надо найти какую-то, это никогда не получится.

Домой к миссис Гарднер я вернулся к десяти. Она оставила мне на плите тарелку тушеной фасоли со свининой под перевернутой миской и записку, что завтрак, как всегда, в полшестого, нравится мне это или нет.

Кассия сгрызла свою порцию, покружила по комнате и завалилась спать у батареи. Я поел, почистил револьвер за кухонным столом при свете лампы и лег, но уснул не сразу.

Все прокручивал в голове данные на перфокарте и думал, что человек, умеющий читать эти дырки, знает про схему больше, чем весь наш офис вместе взятый.

Утром, наскоро проглотив яичницу и переслащенный кофе миссис Гарднер, я приехал в офис раньше Дакетта. Утром когда чистил зубы меня посетила новая идея.

Реймер не оставил живых следов, но можно найти бумажные. А такие я умел читать не хуже здешних умельцев.

Хоббс еще накануне подписал запрос, и к девяти утра Бетти уже дозвонилась до бухгалтерии Фриско и до окружной телефонной конторы. Через час на ее столе лежали две стопки.

Первая это фотокопии счетов диспетчера за бензин, оплаченных кредитной карточкой нефтяной компании. Такие карточки железная дорога выдавала служащим на разъезды по работе.

Вторая это распечатка междугородных звонков с домашнего аппарата Реймера за последние два месяца, с датами, номерами и продолжительностью каждого.

Я разложил все это на своем столе и взялся за карандаш.

Счета за бензин изучать интереснее всего. Они охотно рассказывают, где человек ездит на самом деле, а не там что он рассказывает всем.

Диспетчер заправлялся по карточке аккуратно, раз в неделю, почти всегда на одной и той же станции. На заправке на шестьдесят шестом шоссе к западу от города, у поворота на Хэлтонвилл. Место само по себе ничем не примечательное, кроме одного, на вывеске в счетах стояло имя владельца «Р. Харлоу и сыновья, топливо и сервис».

Я сверил даты. Реймер заезжал туда не только по пятницам, когда логично залить бак перед выходными.

Он бывал там по вторникам, четвергам, поздно вечером, судя по времени, пробитому на чеке кассовым аппаратом. Живет он на северной окраине, станция стоит западнее, работает на восточной сортировочной.

Ни по дороге на службу, ни по дороге домой эта заправка ему не по пути. Крюк в добрых восемь миль в одну сторону. Человек не жжет бензин трижды в неделю просто так, ради удовольствия постоять у чужой колонки.

Телефонные распечатки дали те же интересные факты. Среди звонков сестре в Джоплин и в аптеку затесались три коротких вызова на один и тот же номер, все вечером накануне тех самых списаний цистерн, даты которых я уже держал в голове.

Я попросил Бетти пробить номер по справочнику телефонной компании. Через двадцать минут она положила передо мной листок. Номер принадлежал той же заправке Харлоу на шестьдесят шестом.

К этому времени подошел Дакетт, в той же куртке, с привычным термосом и выражением человека, у которого с утра уже испортилось настроение и он не прочь испортить его кому-то еще.

Я показал ему обе стопки и объяснил, что получилось.

Он отхлебнул кофе и без всякого восторга оглядел мои карандашные пометки.

— То есть диспетчер, вместо того чтоб честно заправляться у дома, катался через полгорода лить бензин у Харлоу. И им же названивал по вечерам перед тем, как цистерна волшебным образом превращалась в брак. — Дакетт поставил крышку термоса на стол. — Знаешь, Митчелл, для человека из Вашингтона ты удивительно долго возишься, чтобы додуматься до простых вещей. Тут любой пацан на велосипеде тебе скажет, что заправка Харлоу на Хэлтонвилльском повороте не совсем заправка.

— А что же это такое?

— Почтовое отделение. — Он сказал это безразлично, будто мы говорили о вчерашнем снеге. — Туда свозят товар и вывозят тоже. Только это не письма.

— Тогда съездим и посмотрим на него. Давно не был на почте. Мне надо отправить письмо родителям.

Дакетт вздохнул так, словно я предложил ему сунуть руки в осиное гнездо и похлопать ими от души.

— Под каким предлогом? Приедешь и скажешь, здрасьте, у вас тут дизель ворованный не завалялся? Они тебе нальют кофе, покажут пустой сарай и через час позвонят кому надо.

— Мы будем под легендой проверки лицензии на розничную торговлю топливом, — сказал я. — Штат имеет право проверять маркер в баках раздачи в любой момент. Красящий индикатор в дизеле это уже федеральная тема. Заправка продает обычное топливо и окрашенное для фермеров. Приедем как скучные бюрократы с пробирками. Замерим краску, попросим накладные. Обычная тягомотина, к таким проверкам не придерешься.

Дакетт смотрел на меня чуть дольше обычного. На его деревянном лице что-то шевельнулось, не то одобрение, не то удивление, от того что столичный хлыщ наконец предложил зайти не с парадного крыльца, а сбоку.

— Скучные бюрократы с пробирками, — повторил он. — Это уже теплее. Ладно, только оружие возьми. У скучных бюрократов в этих краях иногда случаются производственные травмы.

Мы выехали около одиннадцати на «Гэлакси». Кассию я на этот раз оставил в офисе, к великому ее неудовольствию.

Собака обиженно завыла, а Бетти делала вид, что не рада, но уже достала из ящика припрятанное печенье. Тащить добермана на осмотр вражеской заправки это верный способ провалить всю операцию.

Шестьдесят шестое шоссе за городом тянулось прямой серой лентой между холмов. Обочины в грязном укатанном снегу, вдоль дороги через каждую пару миль попадались мотель с погашенной неоновой вывеской, закусочная, крытая толем и автосервис.

Заправка Харлоу открылась минут через пятнадцать езды, на пологом склоне у поворота. Два острова с колонками под длинным жестяным навесом, за ними приземистое здание конторы с гаражными воротами сбоку и вывеска: красный крылатый конь «Мобил» под ним от руки надпись «Харлоу и сыновья».

Дакетт свернул с шоссе и заглушил мотор чуть в стороне от колонок, у края площадки, чтобы видеть въезд и ворота сервиса.

Место рабочее, но скучное. У дальней колонки старик в комбинезоне заливал бак ржавого универсала, вытирая ветровое стекло без особого рвения.

Из открытых ворот гаража тянуло соляркой, горелым маслом и тем кислым металлическим духом, какой стоит везде, где режут и точат железо. Внутри, в глубине бокса, кто-то возился под поднятым на подъемнике грузовиком, я разглядел спаренные задние колеса и высокий борт.

Я достал из портфеля планшет с бланками проверки, стеклянные пробирки в деревянном штативе и служебное удостоверение инспектора. Мы вышли из машины.

Навстречу из конторы уже спешил тот самый старик от колонки. Заслышав хлопок дверец, он бросил свой универсал и подошел, вытирая руки о ветошь. Лицо помятое, глаза настороженные.

— Заправить вас? — спросил он без большой приветливости.

— Инспекция, — сказал я и показал бланк с печатью так, чтобы он увидел бумагу, но не успел вчитаться в текст. — Проверка соответствия розничного топлива. Штат Миссури, отдел мер и стандартов. Мы возьмем пробу маркера из ваших колонок с окрашенным дизелем, глянем накладные на последние поставки. Формальность. Полчаса, и мы уедем.

Старик пожевал губами.

— Хозяина нету. И сына его тоже. Один я тут да малец в гараже.

— Нам хозяин без надобности, — сказал Дакетт скучным голосом человека, проделавшего эту процедуру сотни раз. — Нам нужны колонки и бумаги. Показывай, где у тебя топливо, дед.

Проба не заняла много времени. Старик, ворча, отпер щиток на дальней колонке, той, из какой фермеры и лесопилки берут дешевое топливо.

Я нацедил в пробирку немного дизеля прямо из раздаточного пистолета. Жидкость легла на дно ровным розовым слоем, чистая, как аптечный раствор. Маркер «Ред 26» на месте, концентрация в норме. Все честь по чести. На этой колонке торговали именно тем, чем положено.

Меня, впрочем, интересовала не колонка. Пока я возился с пробиркой и записывал показания на бланк, я держал в поле зрения гаражные ворота. Дакетт занял старика разговором о накладных, а я, извинившись, что мне надо глянуть паспорт на саму раздаточную колонку, обошел контору сбоку и оказался ближе к сервисному боксу.

Из-под грузовика на подъемнике выбрался парень лет двадцати с небольшим. Худой, в мешковатом синем комбинезоне с чужого плеча, руки по локоть в масле, на подбородке пятно смазки.

Увидев меня, он замер на месте, будто налетел на невидимую стену. Гаечный ключ в его руке здоровенный, из тех, какими крутят гайки колес на грузовиках, а не на легковушках, чуть заметно дрогнул.

— Здорово, — сказал я буднично. — Ты тут за механика?

— Ну… да. — Он переступил с ноги на ногу. — А чего надо?

— Ничего страшного. Инспекция по топливу, мы берем пробу для анализа. — Я кивнул на грузовик над его головой. Обычный бортовой, но с большими баками и следами частой езды по грязи. — А это чей? Ремонтируешь?

— Это… клиента. Тормоза меняю. — Парень сглотнул. — Клиент оставил. Не помню фамилию. Их много ездит.

— Да, это хорошо когда клиентов много, — согласился я. — А топливо на заправку кто привозит? Бензовоз приходит по графику или как?

— Бензовоз… — Он запнулся. Глаза на секунду метнулись к воротам, будто он хотел, кто чтобы кто-то из старших сейчас появился и подсказал верный ответ. — Приходит. По средам вроде. Или по четвергам. Я в поставки не лезу, мое дело гайки крутить.

— По средам или по четвергам, — повторил я мягко. — А накладную кто подписывает, ты или дед?

— Дед. Я нет. Я только… это… — Парень окончательно потерял нить и умолк, комкая в масляных пальцах ветошь.

Я не давил. Просто смотрел на его руки и обратил там на пару деталей.

По самому низу ладоней, там, где кисть переходит в пальцы, у него розовели свежие мозоли, кое-где содранные до сукровицы и еще не подсохшие. Такие набивает не отвертка и не привычный инструмент.

Это от большого ключа с длинной рукоятью, если долго и с силой ворочать им тяжелые соединения, не колесные гайки легковушки, а что-нибудь покрупнее. Например, толстые фланцы или задвижки на цистернах, те самые, под квадратный ключ, что я вынул из кармана мертвеца в овраге.

Руки у парня оказались руками человека, который последние дни ворочал что-то большое, стальное и упрямое, а вовсе не менял тормозные колодки на чьем-то универсале.

— Ладони ты посбивал, — заметил я как бы между прочим. — Тормозные колодки, говоришь?

Парень глянул на собственные ладони так, словно увидел их впервые, и торопливо сунул обе за спину.

— Ключ сорвался, — пробормотал он. — Гайка прикипела. Бывает.

— Верно, — кивнул я. — Только прикипевшая колесная гайка обе руки сразу так не сдерет. Обычно только одну и повыше.

Он не нашелся, что ответить. Только смотрел на меня как загнанный кролик, на худой шее часто билась жилка.

В эту минуту от конторы нам послышался голос Дакетта, нарочито громкий и скучающий:

— Митчелл! Дед накладные нашел, иди распишись, что претензий нету да поехали. У меня от этой солярки уже башка трещит.

Я понял намек. Дожимать мальчишку прямо тут, при живом свидетеле, без ордера и без оформленной связи, значило спугнуть всю эту компанию.

— Ладно, — сказал я парню. — Спасибо. Тормоза не забудь до конца затянуть, а то клиент твой в кювете окажется.

Я развернулся и пошел к конторе, спиной чувствуя его взгляд.

Дакетт уже держал в руках тонкую пачку накладных на топливо и с постным лицом сверял даты, а старик топтался рядом, переживая за каждую бумажку. Я расписался в бланке, забрал пробирку с честным розовым дизелем и поблагодарил за содействие тем ровным казенным тоном, каким это делают все инспекторы в мире.

Мы сели в машину. Дакетт завел мотор, но с места не тронулся, дал ему прогреться, поглядывая на гаражные ворота в зеркало.

— Ну? — спросил он. — Нашел что-нибудь?

— Нашел. — Я откинулся на сиденье. — Там на подъемнике грузовик со спаренными задними скатами и большими баками. Парень говорит, что чинит тормоза, а фамилию клиента, ясное дело, забыл. Про поставки топлива путается, то ли среда, то ли четверг, он вообще ни при чем.

— Все они тут ни при чем, — сказал Дакетт. — Это местная религия.

— А еще у него свежие мозоли по всей ладони, содранные, обе разом. От большого ключа с длинной рукоятью, каким ворочают тяжелые задвижки. Явно не колесные гайки. — Я посмотрел на него. — Такие бывают, если несколько дней подряд открываешь и закрываешь что-то вроде вентилей на цистернах.

Дакетт помолчал, глядя на дорогу.

— Значит, мальчонка не только тормоза крутит.

— Кто-то ведь перекачивал дизель из списанных цистерн в бункер и обратно в автоцистерны. Инженера, который этим заведовал, утопили в чане. Работу кому-то надо делать дальше. — Я кивнул на заправку, уплывающую назад. — Вот, похоже, и нашли, кому это делать.

Дакетт наконец тронул машину. Мы выкатились на шестьдесят шестое и повернули к городу.

— И что теперь? — спросил он. — Хватать мальца?

— Пока нет. Сначала оформим все бумаги. Надо чтобы все было по закону, чтобы не оспорили.

Дакетт хмыкнул, коротко, почти одобрительно.

— Осторожничаешь. Растешь, Митчелл. Глядишь, так и до пенсии доживешь.

— Стараюсь.

— Старайся получше, — сказал он и прибавил газу. — В этих краях до пенсии доживают не все, кто старается. А те, кто не старается, вообще никогда.

Глава 22 Билли Харлоу

Парня с заправки звали Уэйд Тиллман. Мне понадобилось ровно полдня и три телефонных звонка, чтобы выяснить о нем все, что стоило знать. И потом еще полдня, чтобы понять, что знать о нем, в сущности, нечего.

Двадцать три года, местный, окончил среднюю школу в Хэлтонвилле без особых отличий и без явной надежды на будущее, работает у Харлоу третий год, живет с матерью, за душой ни привода, ни долга, ни чего-либо, чем можно надавить на человека так, чтобы он запел. Обычный мальчишка из холмов, единственная вина которого состояла в том, что руки у него оказались сбиты не тем инструментом и в неудачное время.

За такими не приезжает ФБР. За такими, как правило, вообще никто никуда не приезжает, и в этом их тихое деревенское счастье.

Но накладные совсем другое дело. Бумаги не потеют, не переминаются с ноги на ногу и не забывают фамилию клиента. Они просто лежат себе и ждут пока их кто-то прочитает.

Дакетт привез накладные из налоговой у них там есть все документы. Я разложил их у себя на столе наутро, вооружился карандашом и кружкой того, что миссис Гарднер по доброте душевной называла кофе, и приготовился скучать. Хорошее расследование на девять десятых состоит из скуки, и всякий, кто говорит вам иное, либо врет либо не служил в бюро.

Заправка Харлоу, как выяснилось, вела на удивление живую бухгалтерию. Помимо честной торговли бензином и окрашенным дизелем, она оказывала услуги сервиса, вот тут начиналось самое занятное чтение из всего, что попадалось мне в Миссури.

Среди замены масла, регулировки клапанов и починки глушителей то и дело всплывала статья, которую я поначалу принял за опечатку, а после третьего повторения зауважал как произведение искусства: «промывка топливных баков».

Промывка баков процедура сама по себе законная и даже полезная. В грязном баке скапливается ржавчина, вода и осадок, и раз в несколько лет его не грех пропарить и прочистить.

Беда в том, что честному сервису случается делать это, дай бог, раз в месяц, а заправка Харлоу, если верить бумагам, промывала баки с самозабвением, достойным лучшего применения, по восемь — десять раз за две недели, всегда крупным грузовикам, за наличный расчет и с одинаковой круглой суммой в графе оплаты, словно у них там висел прейскурант с единственной строчкой.

Я выписал номера машин, чьи баки удостоились столь трепетной заботы. Их набралось одиннадцать.

А после обеда позвонил в отдел регистрации транспорта штата в Джефферсон-Сити и попросил милую даму на том конце провода сверить эти номера с реестром.

Милая дама сверяла долго, дышала в трубку и шелестела карточками, а под конец сообщила мне то, ради чего я, собственно, и терпел полдня. Из одиннадцати номеров четыре не значились ни за кем.

Не то чтобы за неведомым клиентом или подставной фирмой, просто не существовали в природе. Таких грузовиков штат Миссури не регистрировал, налогов с них не брал и знать о них не знал.

Заправка Харлоу с завидным усердием и за наличные промывала баки машинам-призракам.

— Либо они чинят грузовики, которых нет, — сказал я Дакетту, когда тот соизволил явиться со своим термосом, — либо «промывка бака» на их языке означает нечто иное, чем в приличном обществе.

Дакетт взял листок с номерами, оглядел его без всякого восторга и налил себе кофе.

— А может и то и другое, — сказал он. — В этих краях умеют навешать на одну бумажку три смысла и еще место останется. — Он отхлебнул. — «Промывка бака». Звучит красиво. Заливаешь ворованный дизель, промываешь от красителя, сливаешь чистый. Бак действительно моют, тут они даже не соврали. Просто забыли уточнить, чей бак и чем моют.

— И на бумаге все выглядит скучной автомеханикой.

— На бумаге в Озарке все выглядит скучно, — сказал Дакетт. — Пока не начнешь копать, а тогда обычно уже бывает поздно и закопать могут уже тебя.

Оптимизм подобного рода я успел полюбить в нем как родной.

Ниточка от призрачных грузовиков вела недалеко и в одну сторону. Я потратил остаток дня, разматывая, кто в клане Харлоу отвечает за сервис.

Всякий раз, стоило дернуть за конец, на другом его конце обнаруживалось одно и то же имя. Рой Харлоу, глава семейства и опора баптистской общины, стоял, разумеется, надо всем и, разумеется, ни к чему конкретному не прикасался.

Старик держал руки так чисто, что ими впору причащать. А вот сервисом, заправками и всем, что крутится вокруг гаечного ключа и топливного шланга, ведал его сын.

Билли Харлоу, тридцати пяти лет, человек, чье имя стояло на регистрации половины мастерских.

— Малыш Билли, — повторил Дакетт таким тоном, каким сообщают о протухшей рыбе. — Ну конечно, Билли. Кто ж еще.

— Это так плохо?

— Как посмотреть. — Он поставил термос и впервые за утро глянул на меня без обычной насмешки, а серьезно, отчего мне сразу стало неуютно. — Старик Рой умный человек. С таким всегда можно поговорить. Он считает наперед, взвешивает, знает, когда отступить и переждать. Он двадцать лет сидит во главе клана именно потому, что терпелив, как валун. Такого голыми руками не возьмешь, но и он на рожон не полезет, ему не за чем.

— А Билли?

— Тот просто сын умного человека, который сам умом не вышел. — Дакетт покрутил в пальцах крышку от термоса. — Гонору на десятерых, терпения ни на грош. Отец говорит подождать, а Билли лезет напролом. Отец говорит не трогать, он делает наоборот. Он до сих пор на свободе только потому, что папаша каждый раз подчищает за ним дерьмо и заносит кому надо. С Роем ты бы поиграл в шахматы, Митчелл, ход за ходом, вежливо. А Билли шахмат не знает. Билли переворачивает доску и бьет тебя ею по голове.

— Это обнадеживает.

— Я не хочу тебя обнадеживать, — сказал Дакетт. — И не хочу тебя хоронить, если ты будешь совать голову куда не надо. Считай это профессиональной заботой.

Он снова стал самим собой, и мир вернулся в привычную колею.

Так или иначе, призрачные грузовики, промытые баки и мозоли на руках Уэйда Тиллмана складывались уже не в подозрение, а в нечто такое, под что не стыдно просить ордер. Не на арест, до этого пока не хватало доказательств, а на обыск того самого сервисного гаража при заправке, где, если верить накладным, круглые сутки самозабвенно мыли баки несуществующим машинам.

С ордером в округе Грин вышла отдельная песня, но не самая долгая из тех, что я слышал. Хоббс не зря просидел в Спрингфилде двадцать лет.

З это время он завел знакомство не только среди тех, с кем не стоит связываться, но и среди тех немногих, с кем нужно вести дружбу. Одним из них оказался федеральный судья по фамилии Аллертон.

Старик желчный, глухой на одно ухо и совершенно равнодушный к тому, кто в округе кому кум и сват. Хоббс позвонил ему сам, что-то долго и вполголоса объяснял в трубку, а после положил ее и сказал, глядя в окно:

— Аллертон подпишет ордер. Он Харлоу не любит еще с пятьдесят восьмого, там своя старая история, я тебе как-нибудь расскажу, если доживем. Готовь основания, Митчелл, и чтоб все было чисто, не подкопаться. У Билли будет адвокат, и не какой-то деревенский увалень.

Основания для ордера я подготовил без дыр. Одиннадцать накладных на промывку, из них четыре по машинам, которых нет.

Еще счета диспетчера Реймера за бензин с той же заправки, звонки накануне списаний, перфокарта с номером списанной цистерны, тело инженера в овраге как жирная точка под всем этим арифметическим упражнением. Судья Аллертон прочитал, пожевал вставными зубами, спросил, точно ли я понимаю, во что лезу, услышал в ответ, что не вполне, но лезу все равно, и, кажется, впервые за встречу остался мною доволен. Ордер он подписал размашисто, будто ставил подпись назло всему округу разом.

К гаражу мы подъехали на следующее утро, часам к девяти, на трех машинах. Я, Дакетт, двое помощников шерифа округа Грин, каких Хоббс подобрал понадежнее, и федеральный маршал для веса.

Кассию я снова оставил в офисе. Обыск криминального топливного цеха не то мероприятие, куда берут собаку, если только не хочешь, чтобы она надышалась парами серной кислоты.

Утро выдалось серое и стылое, из тех, когда небо и снег одного цвета и не поймешь, где кончается одно и начинается другое. Заправка работала, но при виде трех машин с федеральными и окружными номерами работать перестала на удивление быстро.

Старик у колонок замер с ветошью в руке. Уэйд Тиллман, завидев нас из гаража, побледнел так, что стал почти прозрачным, и, кажется, всерьез прикидывал, не броситься ли бежать в холмы, но потом здраво рассудил, что бегать по снегу от вооруженных людей не лучший способ дожить до обеда, и остался стоять.

Билли Харлоу на месте не оказалось, чему я, признаться, скорее обрадовался. Зато тут был управляющий, плотный малый с бачками, который сперва потребовал ордер тоном человека, уверенного, что ордера у нас нет, а получив бумагу в руки, сдулся и умолк.

Гараж внутри выглядел ровно так, как ему и полагалось выглядеть на первый взгляд. Обычный сервисный бокс с двумя ямами, подъемником, верстаком вдоль стены, россыпью инструмента и всем тем масляно-железным беспорядком, среди которого механики чувствуют себя как дома.

Первые десять минут мы честно смотрели на автосервис. А потом начали вникать внимательно, и нашли много интересного.

Я пошел на запах серной кислоты, как собака идет по следу, он привел меня в дальний угол за подъемником, к неприметной дощатой перегородке, за которой обнаружилась подсобка вроде склада для запчастей, если судить по полкам с коробками у входа. Только запчасти вскоре кончились, а дальше появилось то, ради чего мы приехали.

У задней стены, накрытый брезентом небрежно и наспех, стоял насос. Не какая-нибудь ручная помпа, а серьезный электрический перекачивающий агрегат на стальной раме, с электромотором и разъемами под толстые шланги.

Такие ставят на нефтебазах гнать топливо из емкости в емкость, а вовсе не в деревенском гараже, где красят бамперы и меняют колодки. Рядом свернутыми змеями лежали армированные шланги высокого давления в добрых три дюйма толщиной, точь-в-точь как обрубленные шланги в бункере, только эти никто обрубить не успел.

Дакетт коротко присвистнул и без всякого веселья.

— Промывка баков, — сказал он. — Ну надо же. И правда моют. Насосом с нефтебазы.

Но лучший сюрприз ждал нас у самой стены. Там, кое-как задвинутый под нижнюю полку, стоял ряд металлических канистр, тяжелых, темных, с завинченными горловинами и вытравленной прямо в металле маркировкой.

Я присел на корточки, натянул резиновые перчатки из полевого набора и осторожно отвернул крышку на одной. Внутри плескалось на дне немного маслянистой бурой жидкости, остатки, не успели вылить. Резкий, удушливый дух сразу ударил в нос.

Я не стал совать туда лицо. Вместо этого капнул из пипетки капельку жидкости на полоску индикаторной бумаги из набора. Полоска мгновенно, почти жадно, из желтой сделалась ярко-красной. Кислота, и крепкая.

Та самая, какой удаляют краситель «Ред 26» с ворованного льготного дизеля, превращая дешевое фермерское топливо в дорогое обычное, а заодно и получая за его продажу в неплохие деньги.

На дне одной канистры, там, где жидкость подсохла по краям, я разглядел знакомый бурый осадок. Тот самый шлам, розово-черную дрянь, что пузырилась лужами на полу бункера и въелась в одежду мертвого инженера.

Круг замкнулся. Дизель воровали с рельсов, списывая цистерны как брак. Затем свозили в бункер на тупике, отмывали от краски кислотой.

Когда бункер пришлось бросить, оборудование перевезли сюда, в тихий сервисный гараж, где под вывеской «промывки баков» продолжали делать то же самое, только ближе к трассе и к покупателю.

Я снял перчатки, встал и оглядел подсобку, насос под брезентом, шланги, ряд канистр, полки для отвода глаз.

— Фотографируем все до того, как трогать, — сказал я помощникам. — Каждую канистру на месте, с маркировкой. Насос, шланги и разъемы. Возьмите пробу из каждой посудины отдельно, не смешивая. Адвокат у них, как обещано, будет не деревенский тупица, так что описи и снимки должны быть такими, чтоб к ним не подкопаешься.

Дакетт стоял в дверях подсобки, привалившись плечом к косяку, и смотрел на разложенное перед нами хозяйство с выражением человека, чьи худшие ожидания оправдались, но радости ему это не принесло.

— Ну вот, Митчелл, — сказал он негромко. — Теперь у тебя есть цех. Настоящий, с насосом и кислотой, не на бумаге. — Он помолчал. — Плохо только одно.

— Что именно?

— Теперь ты перешел дорогу Харлоу. — Дакетт оттолкнулся от косяка. — До сегодняшнего дня ты для них был докучливым чужаком с блокнотом. С этим можно жить. А вот с человеком, который вскрыл их цех и сфотографировал каждую канистру, жить куда неуютнее. — Он кивнул на дверь, за которой стыла серая заправка. — Так что работай усердно.

Я так и сделал. Спорить с Дакеттом, этот человек ошибался в чем угодно, кроме одного, он безошибочно знал, с какой стороны в Озарке прилетает беда. И, судя по всему, она уже разворачивалась к нам лицом.

Ордер на арест Билли Харлоу судья Аллертон подписал на следующий день после обыска в гараже. Все время ушло не из-за его упрямства, наоборот, старик как раз рвался в бой, а из-за лаборатории.

Пробы из канистр свозили в Канзас-Сити, оттуда телетайпом пришло заключение. Серная кислота технической чистоты, концентрация около семидесяти процентов, а бурый осадок на дне — смесь того же дизеля с красителем «Ред 26», в точности как в бункере на Тупике 34 и в порах кожи покойного инженера.

Химия связала гараж, бункер и тело в одну аккуратную цепочку, разорвать ее не взялся бы никакой адвокат, хоть деревенский, хоть из Канзас-Сити.

Обвинений в ордере стояло два, и второе куда значительнее первого. Хищение федерального имущества и уклонение от налога на топливо это, в конце концов, бумаги, штрафы и несколько лет казенного дома.

А вот соучастие в убийстве Рэя Сиверса, того самого инженера, кого утопили в чане с неочищенным дизелем за то, что вздумал шантажировать Харлоу и скопировать перфокарты как страховку, это уже совсем другой случай.

За такое в штате Миссури садятся не на годы, а навсегда, и Билли Харлоу, при всем его хваленом гоноре, не мог этого не понимать.

Дакетт в то утро уехал в округ Кристиан по старому делу об угоне скота. Коровы пропадали еще с осени, и окружной прокурор наконец зашевелился, потребовав от бюро агента на выездную проверку клейм.

Дело тухлое и медленное, как раз такое, что Дакетт презирал всей душой. Он взялся за него с мрачной обреченностью человека, привыкшего к тому, что лучшее всегда достается кому-то другому. Уезжая, он задержался у двери и сказал, натягивая перчатки:

— Помни, что я тебе говорил про Билли. Рой бы сейчас сел, сложил руки и стал ждать адвоката, умный человек так и делает. А Билли шахмат не знает. Загонишь его в угол, он не сдастся, он рванет. Дождись маршала, не бери его вдвоем с одним конвойным. И уж тем более не в одиночку.

Совет звучал здраво, я честно намеревался ему последовать. Беда в том, что маршала тем же утром вызвали в суд по другому делу.

Ордер жег мне карман, каждый час промедления работал на Билли.

Телефон в этих холмах, как я уже усвоил, разносит новости быстрее любой служебной бумаги. Прождав маршала до половины десятого и сообразив, что раньше полудня его не дождусь, я рассудил, что арест одного человека в его собственном доме задача, посильная и для одного агента с ордером. Задним умом в бюро сильны решительно все, и я в то утро не составил исключения.

Кассию я оставил в офисе на попечение Бетти, взял «Скаут» и поехал один.

Глава 23 Взгляд

Дом Билли стоял на пологом холме в паре миль от отцовского. Крепкое кирпичное сооружение со стеклянной верандой и асфальтированным двором, из тех, которые человек строит, когда денег стало заметно больше, чем можно объяснить честным ремонтом глушителей.

Я подъехал к нему около десяти утра. Оттепель, начавшаяся накануне, убрала половину снега и превратила остальное в грязную кашу. С крыш капало, а грунтовки в холмах развезло до состояния горохового супа.

Я постучал в дверь. Потом еще раз, громче и назвался.

Дом ответил той особенной пустой тишиной, какую ни с чем не спутаешь, за дверью никого не было, и это чувствовалось без всяких доказательств.

У крыльца, носом к воротам, стоял пикап. Красный «Форд» новой модели, чистый и дорогой, полная противоположность ржавым колымагам, на каких ездила половина округа.

Я подошел к нему и положил ладонь на капот. Металл под рукой отдавал ровным, живым теплом, а из-под решетки радиатора еще тянуло нагретым маслом и тосолом.

Мотор заглушили самое большее полчаса назад, скорее минут пятнадцать.

Уехал, значит. Но недалеко. На другой машине, а эту бросил у крыльца, верный знак, что его дернули второпях, он не стал терять время на разворот.

В этих холмах телефон работает быстрее любого ордера, пока я собирал бумагу и ждал маршала, добрая половина округа уже знала, за кем я еду.

Куда именно уехал Билли, непонятно. Зато в двадцати ярдах, у соседского забора, обнаружился свидетель того сорта, каких я особенно ценю за прямоту и умеренность запросов, мальчишка лет десяти на велосипеде, наблюдавший с большим интересом, как взрослый дядя в пальто ощупывает чужой автомобиль.

Я подошел к нему. Мальчишка глядел настороженно, но с места не тронулся, любопытство пересилило осторожность, как оно и полагается в десять лет.

— Видел, как уехал мистер Харлоу? — спросил я.

Мальчишка пожал плечами с видом человека, готового к торгу.

Я порылся в кармане и выудил пачку жевательной резинки «Ригли», желтую, мятную, слегка помятую, но вполне симпатичную. В переговорах с малолетними свидетелями твердая валюта убеждает вернее любого жетона.

Мальчишка оценил предложение, счел его достойным и подобрел на глазах.

— Видел, — сказал он, забирая жвачку и распечатывая ее тут же. — Только что уехал. На большом черном джипе, не на красном пикапе. Гнал шибко.

— В какую сторону?

Он мотнул головой вниз по склону, вдоль грунтовки, уходившей в лес.

— Туда. К старому гаражу, что на отшибе, у ручья. Там дорога одна, больше некуда. — Он деловито сунул в рот вторую пластинку к первой. — Мистер Харлоу всегда туда гоняет. Иногда ночью.

Гараж на отшибе, у ручья, куда ведет одна дорога. Лучшего описания места, где человек прячет то, что не хочет показывать, я не придумал бы и я сам. Я поблагодарил свидетеля, посоветовал ему не жевать всю пачку разом, чтобы не слиплось и вернулся к машине.

Одна дорога туда и обратно, если верить карте округа, проходила мимо моста через Крей-Крик. Ехать за Биллом одному, без напарника и маршала, в глухой гараж на отшибе, куда он гоняет по ночам, затея, которую всякий инструктор в Куантико разобрал бы по косточкам в назидание будущим поколениям.

Но ждать я не мог, пока я отправлюсь за подмогой, Билли выгрузит из гаража все, что хотел спрятать и растворится в холмах. Я решил хотя бы посмотреть, оценить обстановку и если дело запахнет порохом, отойти и вызвать людей. План разумный ровно до той минуты, пока в него не вмешался сам Билли.

Грунтовка вниз по склону петляла между черных и голых дубов, оттепель превратила ее в сущее наказание. Колеса «Скаута» то и дело срывались в скольжение на раскисшей глине, я держал руль обеими руками и сбросил скорость до черепашьей.

Мигалку включать не стал. Красная лампа на крыше видна в этих холмах за милю, а спугнуть Билли раньше времени значило превратить осторожную разведку в гонку по бездорожью, чего мне решительно не хотелось.

Гараж я увидел сверху, с гребня, приземистая дощатая постройка у самого ручья, с распахнутыми воротами, а перед ней черный джип, «Шевроле Блейзер», торопливо брошенный поперек двора. Билли метался у ворот, закидывая в кузов какие-то коробки, даже издали видно, что человек спешит и нервничает.

Вот тут я и совершил вторую за утро ошибку, впрочем простительную. Ярдах в трехстах от гаража, у самого поворота на мост, я включил мигалку, рассудив, что прятаться уже поздно, а красная лампа порой действует на человека отрезвляюще и он сдается без глупостей.

На Билли Харлоу мигалка подействовала ровно наоборот.

Он вскинул голову, увидел мою машину, бросил коробку прямо в грязь и метнулся в кабину джипа с прытью человека, для которого федеральная машина с мигалкой означает не годы, а всю оставшуюся жизнь за решеткой. Мотор «Блейзера» взревел, задние колеса выбросили из-под себя два веера жидкой глины, и джип рванул со двора, не назад, ко мне, а вперед, к мосту, единственной дорогой прочь.

Дакетт как в воду глядел. Билли шахмат не знал, он сразу переворачивал доску.

Дальше все заняло меньше минуты, а помнится так, будто тянулось полчаса. Время в подобные мгновения имеет обыкновение густеть.

Я вдавил педаль, и «Скаут» пошел вниз по склону вдогонку, кренясь и скользя на раскисшей колее. Джип шел впереди ярдах в ста, набирая ход к мосту.

Билли гнал, как гонят люди, потерявшие голову, слишком быстро для такой дороги, оттепели и того, что ждало нас впереди.

А впереди ждал поворот. Грунтовка перед мостом через Крей-Крик уходила вправо крутой дугой, чтобы выйти на настил под прямым углом. Я успел разглядеть это еще с гребня и мельком подумать, что на такой скорости в этот поворот не впишется никто. Билли в него и не вписался.

На середине дуги задние колеса «Блейзера» окончательно потеряли сцепление с жидкой глиной. Джип пошел юзом, боком, красиво и страшно, разворачиваясь поперек дороги в облаке грязных брызг.

Билли крутанул руль в отчаянной попытке выправить машину, но на скользкой глине уже поздно, тяжелый джип тащил собственный вес. Он ударился передним колесом в невысокий земляной бруствер у обочины, подскочил, накренился и медленно, почти нехотя, завалился на бок.

Затем перевернулся через крышу и сполз в неглубокий овраг у самого устоя моста, туда, где под тонким льдом чернел ручей.

Грохот, скрежет сминаемого железа, звон стекла, и разом тишина, в которой только слышалась журчащая подо льдом вода да потрескивающий заглохший мотор.

Я осадил «Скаут» на обочине, не доезжая до поворота, схватил из бардачка полевой набор и бросился вниз, поскальзываясь на глине.

«Блейзер» лежал на боку в овраге, колеса еще крутились, из-под смятого капота шел пар. Ветровое стекло вылетело целиком и валялось в стороне на снегу мутной изогнутой пластиной.

Я добрался до машины, ухватился за раму дверцы, металл погнуло, дверь заклинило намертво, полез внутрь через проем, где вылетело стекло.

Билли Харлоу лежал в перекошенной кабине, наполовину сползший с сиденья. В такие машины сейчас ремней еще не ставили, но даже если бы были, толку от них при таком кувырке немного.

Крови я почти не увидел, это встревожило меня сильнее, чем напугала бы кровь. Голова его лежала под неправильным, невозможным для живого человека углом к плечу.

Я протиснулся глубже, подхватил его под мышки и упираясь ногами в смятую стойку, вытащил через проем наружу, на утоптанный снег у ручья. Уложил на спину, приложил два пальца к шее, под челюстью, туда, где положено биться жилке.

Ничего. Я держал руку долго, дольше, чем стоило, и не почувствовал под пальцами ровным счетом ничего.

Шея сломана. Характерный, неестественный поворот головы, отсутствие наружных ран, мгновенная смерть, все говорило об одном.

Перелом шейных позвонков от резкого броска при перевороте, из тех травм, когда умирают быстрее, чем человек успевает понять, что случилось. Билли Харлоу умер сразу, от удара о стойку кабины. Никакая скорая, окажись она хоть в ста ярдах, тут ничем бы не помогла.

Я сел на корточки рядом с телом на грязном снегу и перевел дух. Мотор тикал как часы, с моста мерно капала вода, подо льдом журчал Крей-Крик.

В неглубоком овраге только что оборвалась одна из тех ниточек, за какие я так упорно тянул последнее время. Оборвалась, не дав себя размотать, как оно чаще всего и случается в то мгновение, когда до конца остается совсем немного.

Ближайший телефон нашелся в четырех милях, на заправке у выезда на шоссе. Оттуда я и позвонил, сперва в офис, потом дежурному по округу Грин. Дежурный в трубке переспросил дважды, будто не поверил с первого раза, что человек по фамилии Харлоу лежит мертвым в овраге у Крей-Крик.

Пока ехали и собирались все, кому положено, я успел вернуться к мосту, отснять две пленки «Кодак» и обвесить место осмотра всем, чем полагается. Через час на грунтовке у поворота стало тесно от машин.

Первым, прыгая на колдобинах, подкатил зеленый «Плимут» шерифа округа Грин с помощниками, следом карета окружного коронера, потом еще две патрульные машины дорожной полиции штата, красные мигалки на крышах крутились вхолостую в сером полуденном свете.

Люди в форме высыпали к обочине, вниз потянулись санитары с носилками, кто-то натягивал вдоль дороги желтую ленту, привязывая ее к придорожным дубам.

«Гэлакси» Дакетта появился минут через двадцать после остальных. Дакетт вылез, оглядел овраг, перевернутый «Блейзер», желтую ленту и молча подошел ко мне.

От него пахло коровником и дальней дорогой, он приехал прямо из округа Кристиан, не заезжая в город. Позвонил в офис, узнал от Бетти новости и сразу приехал сюда.

— Живой, — сказал он вместо приветствия, оглядывая меня с ног до головы. — А он значит, нет?

— Шея сломана, — ответил я. — Умер сразу.

Дакетт постоял, глядя вниз, на укрытое брезентом тело у ручья. Ничего не сказал. Достал сигарету, чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонями от ветра и закурил.

Хоббс подъехал последним, на своем сером «Форде», аккуратно притерся к обочине позади всех машин. Вышел не спеша, в длинном пальто, застегнутом до горла, придерживая шляпу от ветра.

Спустился к оврагу, глянул на «Блейзер», тело под брезентом, на следы юза, черной дугой прочерченные по раскисшей глине от бруствера до устоя моста.

Долго смотрел на эту дугу. Потом повернулся ко мне.

— Ты все-таки поехал один, — сказал он тихо.

— Маршала вызвали в суд. Я не мог ждать, он бы ушел. — Ответил я и замолчал, больше сказать нечего.

Хоббс не ответил. Только сжал губы и коротко кивнул, не в знак согласия. Так кивают, когда приходится принять то, что уже случилось и ничего нельзя сделать, чтобы это изменить.

Коронер, сухой человек в очках и резиновых перчатках поверх пальто, спустился к телу вместе с двумя криминалистами из полиции штата. Тело сфотографировали еще раз, уже их аппаратами, замерили рулеткой расстояние от кабины до места, где я его уложил.

Один из криминалистов, молодой, в брезентовой куртке с эмблемой дорожной полиции, обошел «Блейзер» кругом, присел у передних колес, поскреб ножом налипшую на протектор глину и ссыпал ее в бумажный конверт. Другой замерял складным футом ширину и глубину следа юза, диктуя цифры напарнику, а тот записывал в блокнот на планшете.

Я показал криминалистам то, что снял и отметил до их приезда, точку, где задние колеса потеряли сцепление, отпечаток удара переднего колеса о земляной бруствер и борозду от опрокидывания. Они слушали, кивали и сверяли расстояние своими рулетками.

Картина сходилась без лишних вопросов. Машину занесло на скользком снегу и глине, водитель не вписался в поворот на скорости, поэтому перевернулся.

Ни следов другой машины рядом, ни тормозного пути от чужих колес, ни намека на то, что кто-то столкнул джип с дороги. Билли Харлоу разбился сам.

Коронер выпрямился и стянул перчатки.

— Перелом шейного отдела, — сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Свернул шею от удара об стойку при перевороте. Смерть мгновенная. Вскрытие подтвердит, но тут и так все ясно.

Санитары уложили тело на носилки, накрыли простыней и понесли наверх, поскальзываясь на глине. В эту самую минуту на гребне, там, где грунтовка выходила из леса, показалась еще одна машина.

Темно-синий «Кадиллак Де Виль», хром сверкал даже в серый день, белобокие покрышки «Файрстоун» чистые, без единого пятна дорожной грязи. Будто ехал он не по раскисшим холмам Озарка, а по бульвару в погожий день. Я уже видел его в тот первый день, когда только приехал в Спрингфилд.

«Кадиллак» остановился у самой ленты, за патрульными машинами. Мотор смолк.

С пассажирского места первым вышел человек в темном пальто и костюме, подтянутый, лет сорока, с гладким, ничего не выражающим лицом. Клинт Мерфи, адвокат. Он придержал заднюю дверцу.

Из машины медленно выбрался Рой Харлоу.

Шестьдесят два года. Высокий, сухой и прямой. На первый взгляд нисколько не изменился.

Твидовое пальто из хорошего сукна, серая шляпа и кожаные перчатки. Он выпрямился у машины, поправил перчатку на правой руке неторопливым, привычным движением и обвел глазами всю картину разом, овраг, перевернутый джип, желтую ленту, носилки под простыней, которые санитары как раз поднимали к дороге.

Патрульные расступились. Кто-то из помощников шерифа шагнул было к нему, но осекся и отступил. Мёрфи что-то тихо сказал шерифу округа Грин, тот кивнул и махнул рукой, пропустите.

Рой Харлоу подошел к носилкам. Санитары остановились.

Он не потянулся к простыне, не откинул ее. Неподвижно постоял над телом сына несколько мгновений, держа руки в перчатках сложенными перед собой.

Ветер трепал полы его пальто. Где-то внизу журчал подо льдом ручей, щелкал затвором фотоаппарат криминалиста.

Потом Рой Харлоу поднял голову и посмотрел на меня.

Он смотрел долго. Не с яростью, не с угрозой, на лице его не дрогнул ни один мускул, глаза оставались сухими и спокойными.

Он просто смотрел на меня через раскисшую дорогу, желтую ленту и тело сына на носилках между нами. Смотрел так, будто заносил мое лицо в какую-то книгу, куда прежде вносил цифры и имена, аккуратно и без спешки, зная, что запись эта останется навсегда.

Мёрфи едва заметно тронул его за локоть. Рой Харлоу не сразу, но отвел взгляд.

Повернулся, все той же ровной, неторопливой походкой вернулся к «Кадиллаку». Мёрфи придержал дверцу, старик опустился на сиденье.

Адвокат обошел машину, сел рядом с водителем. Мотор завелся мягко, почти беззвучно. Темно-синий «Кадиллак» развернулся на узком пятачке в три приема, поднялся по грунтовке к гребню и скрылся за деревьями.

Он не сказал ни слова. Ни мне, ни шерифу, ни коронеру. Но молчание это стояло над оврагом еще долго после того, как машина уже скрылась за поворотом.

Дакетт бросил сигарету в снег и придавил каблуком.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь начнется.

Хоббс глядел на опустевший гребень, где минуту назад скрылся «Кадиллак». Лицо у него сделалось старым и усталым.

— Отвезите тело, — сказал он коронеру, не оборачиваясь. — И оформите все до последней запятой. Каждый замер, каждый снимок, каждую борозду на дороге. — Он помолчал. — Чтобы, когда начнут спрашивать, у нас на любой вопрос имелась бумага.

Санитары понесли носилки к машине. Криминалисты складывали инструмент. Ветер гнал по мосту сухую снежную крупу, она оседала на черной дуге следа, медленно затягивая его белым.

Хоббс посмотрел на меня и сказал:

— Не надо было ехать тебе одному. Я же предупреждал.

Затем развернулся и ушел к машине. Коронер и полицейские стояли поодаль, не решаясь приблизиться, как будто я прокаженный.

Глава 24 Черная метка

Утро выдалось тихое. Бетти печатала протокол по делу об угоне скота, стучала клавишами ровно, размеренно, и этот стук да шипение батареи составляли весь звук в трех комнатах офиса на Сент-Луис-стрит.

Хоббс сидел над бумагами по делу Билли Харлоу, разложенными веером на столе и хмуро проглядывал заключение коронера. Кассия дремала в углу у вешалки.

Дверь с матовым стеклом отворилась без стука.

Клинт Мёрфи вошел так, будто заглянул к старым знакомым по пути, неторопливо, вежливо, в темном костюме без единой складки, в руке кожаный портфель. Снял шляпу у порога.

Гладкое лицо ничего не выражало, кроме учтивого спокойствия человека, привыкшего входить в любые двери и всюду встречать уважительное отношение.

— Джентльмены, — сказал он ровным голосом без всякого горского выговора. — Мисс Коул.

Бетти перестала печатать. Хоббс медленно поднял голову от бумаг. Кассия открыла глаза, подняла морду, но не встала, только смотрела на вошедшего, не мигая.

— Мистер Мёрфи, — сказал Хоббс. — Чем обязаны?

— Я тут проездом. — Мёрфи поставил портфель на край свободного стола и щелкнул двумя замками. — Заглянул выразить, так сказать, передать небольшое послание от семьи. У Харлоу тяжелая утрата как вы знаете. Молодой человек, вся жизнь впереди. — Он говорил гладко, ни к кому в отдельности не обращаясь, а взгляд его тем временем остановился на мне. — Мистер Митчелл. Вас-то мне и надо.

Я не ответил. Мёрфи открыл портфель, помедлил, извлек оттуда небольшой предмет и положил его на стол. На самую середину, под свет настольной лампы, чтобы всем стало видно.

Пучок конского волоса, черного, жесткого, длиной в ладонь, туго перевязанный посредине черной вощеной бечевкой в три оборота. Концы бечевки коротко обрезаны.

Волос лежал на исцарапанном дереве стола аккуратным жгутом, поблескивая под лампой, и от вида его в комнате что-то неуловимо переменилось.

Бетти, глянув на предмет, медленно отвела руки от машинки и опустила их на колени.

— Что это? — спросил я.

— Так, старая вещица. — Мёрфи закрыл портфель и опять щелкнул замками. — В холмах, знаете, свои обычаи. Люди там простые, чтят память предков, держатся заведенного порядка. — Он надел шляпу, поправил поля двумя пальцами. — Оставлю вам. На память.

Хоббс смотрел на конский волос, и лицо его менялось на глазах. Кровь отлила от щек, губы сжались в белую нить.

Я видел этого человека спокойным перед Диллардами и невозмутимым под угрозами по телефону, но таким я не видел его ни разу. Он медленно поднялся из-за стола, опираясь ладонями о столешницу и постоял так, глядя на маленький черный жгут, словно на живую гадюку, свернувшуюся посреди его офиса.

Мёрфи направился к двери. У порога остановился, обернулся вполоборота, все с той же учтивой полуулыбкой.

— Да, вот еще. — Он произнес это так же ровно, как говорил о погоде. — Обе семьи договорились действовать сообща. Такого в округе не случалось… — он чуть помедлил, подбирая слово, — да лет тридцать не случалось, пожалуй. Старики говорят, даже дольше. — Полуулыбка стала чуть заметнее и тут же погасла. — Так что времени у вас, мистер Митчелл, поменьше, чем вам, должно быть, кажется. Всего доброго.

Дверь с матовым стеклом мягко затворилась. Неторопливые шаги простучали по коридору, стихли вдали.

Через минуту с улицы донеслось мягкое урчание мотора, и оно растаяло в стороне Колледж-стрит.

В комнате стояла тишина. Батарея шипела.

Кассия встала, подошла к столу, потянула носом воздух над черным жгутом и, прижав уши, тихо, утробно заворчала. Хоббс опустился обратно в кресло.

Долго молчал. Потом потер переносицу большим и указательным пальцами.

— Убери собаку, Митчелл, — сказал он глухо. — И сядь.

Я оттащил Кассию за ошейник к вешалке, уложил и сел напротив Хоббса. Он смотрел на конский волос, не притрагиваясь к нему.

— Двадцать лет я тут, — сказал он наконец. — Слыхал про такое, но в руках держать не доводилось. Думал, старухины сказки. — Он поднял на меня глаза. — Это приговор, Митчелл. Не угроза. Угрозу шлют, когда хотят напугать и заставить отступить. А это шлют, когда уже решили действовать и отступать не собираются.

Бетти встала, молча налила из старой машины «Максвелл Хаус» чашку кофе и поставила передо мной. Руки у нее чуть подрагивали.

— В холмах так помечают человека, которого приговорили всем миром, — продолжал Хоббс. — Конский волос старая примета, еще от дедов. Раньше его слали в дом, вешали на дверь или клали на порог. — Он говорил медленно, тщательно. — Штука в том, что метку эту видишь не только ты, но и все прочие жители округа. Ее не пошлют втихую. О ней будут знать. А раз знают все, то клан, пославший ее, уже не может отступить, не потеряв лица. Отступить перед другими семьями для них хуже смерти. Пошел на такое, значит доведи до конца, иначе тебя самого перестанут уважать в холмах. А без этого там не живут, там пропадают. — Он помолчал. — Поэтому назад дороги нет ни у них, ни, боюсь, у тебя.

— Обе семьи, — сказал я. — Харлоу и Дилларды.

— Вот это и есть самое скверное. — Хоббс устало откинулся назад. — Харлоу и Дилларды тридцать лет не действовали сообща. Они друг друга терпеть не могут, у них старые счеты, дед за деда. А тут они вместе, разом, на одного человека. — Он тяжело посмотрел на меня. — Сами по себе они на такое не пошли бы. Прикончить агента ФБР в открытую значит навлечь на округ столько федералов, что весь их бизнес встанет на годы. Рой Харлоу это понимает лучше нас с тобой. Осторожный, терпеливый, он бы сто раз отмерил. Значит, кто-то сверху дал им понять, что это не запрещено. Их прикроют из Вашингтона, за это им ничего не будет, если сделают все красиво. — Хоббс постучал пальцем по столу рядом с черным жгутом, не касаясь его. — Без такой отмашки они бы в жизни не рискнули.

За окном по Сент-Луис-стрит проехал грузовик.

— И еще, — сказал Хоббс тише. — Раз метку прислал Мёрфи, а не подкинули ночью на порог, значит, тебя не собираются убивать напоказ, на дороге, при свидетелях. Показательная смерть это когда хотят другим внушить страх. А тут иначе. Тебя уберут тихо. — Он выдержал паузу. — Чтобы человек по фамилии Митчелл однажды вышел из офиса и не доехал до дома. Ни тела, ни машины, ни следа. Уехал агент из Спрингфилда и пропал, кто ж его знает куда. В этих холмах, Митчелл, есть места, где человека не найдут и через сто лет. Пещеры. Старые шахты. Лощины, куда никто не ходит.

Он замолчал. Бетти опустилась на свой стул, но печатать не стала. Кассия у вешалки не сводила глаз с черного жгута на столе.

— Что мне делать? — спросил я.

— Пока ничего резкого, — сказал Хоббс. — Не суетись. Я сегодня же сяду на телефон, подниму старые связи, попробую понять, откуда дует ветер. А ты не дергайся, из офиса не ногой. Кто у тебя дома, в пансионе?

— Хозяйка. Миссис Гарднер.

Хоббс медленно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то, чего он не сказал вслух.

— Подумай и об этом тоже, — обронил он и отвернулся к телефону.

Домой я в тот вечер поехал не сразу. Черный жгут конского волоса Хоббс убрал в конверт для вещдоков и запер в сейф.

На выезде из города, у поворота на шоссе, светилась вывеска придорожной закусочной «Хэппи Дэйз», красные буквы, половина неона перегорела.

Я оставил «Скаут» на гравийной площадке, а Кассию в машине и зашел внутрь. Есть не хотелось, но пустой желудок к ночи ни к чему, а дома, я знал, кусок в горло не полезет.

Внутри пахло жареным луком, кофе и сигаретами. Пара дальнобойщиков ужинала у стойки, в углу светился и тихо гудел джукбокс «Рок-Ола», крутил что-то из Мерла Хаггарда.

Я сел в кабинку у окна, заказал кофе и бургер у немолодой официантки с блокнотом на переднике. В соседней кабинке сидел молодой человек лет двадцати пяти.

Худой, в вельветовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, не из здешних дальнобойщиков и не из фермеров. Перед ним стыла чашка кофе, а на столе лежал раскрытый блокнот, он что-то черкал в нем шариковой ручкой, поглядывая в окно на шоссе.

Заметив, что я устраиваюсь рядом, он кивнул мне без особого интереса и вернулся к своим записям.

Официантка принесла кофе.

— Скверная погодка, — заметил молодой человек, не поднимая головы от блокнота, так, чтобы просто заполнить тишину. — Дороги в холмах, говорят, совсем развезло.

— Никуда не годятся, — согласился я.

Он глянул на меня внимательнее, на пальто, портфель у ноги, на то, как я сел лицом к двери.

— Вы не местный, — сказал он и добавил чуть подумав: — И не проездом. Проезжие в «Хэппи Дэйз» не заходят, тут кормят так себе. — Он усмехнулся. — Я Дэнни Рурк. Пишу для «Ньюс-Лидер». Городская хроника, происшествия, что дадут. — Он поморщился, будто сказал лишнее. — Что позволят писать, вернее.

— Позволят писать?

— У нас владелец газеты осторожный, — сказал Рурк, понизив голос и наклонившись через проход. — Есть темы которые лучше не трогать. Тут в округе имена, знаете, есть такие… напишешь, и выпуск не выйдет, а тебя переведут писать про выставку тыкв. — Он покрутил ручку в пальцах. — Владелец наш с кое-какими людьми в холмах, скажем так, в добрых отношениях. Реклама, объявления, то-се. Так что кое-что мы про эти холмы знаем, а печатать не печатаем.

Он говорил горячо, вполголоса, с той жадностью человека, который давно носит в себе большой материал и не может его выпустить. Потом спохватился и откинулся назад.

— А вас-то как звать? Раз уж я разболтался.

— Митчелл, — сказал я. — Итан Митчелл.

Рурк замер. Ручка остановилась. Он посмотрел на меня уже совсем иначе, так смотрят, когда за соседним столом вдруг оказывается сидит голливудская звезда или сенатор штата.

— Митчелл, — повторил он тихо. — Из бюро. Тот самый. — Он подался вперед, и в глазах его загорелось что-то жадное и опасливое разом. — Это правда то, что говорят? Что вы арестовали Дейтона Дилларда за то старое дело в пещере, а через пару дней Билли Харлоу разбился насмерть, уходя от вашей машины? Оба клана потерпели урон за пару недель? — Он сглотнул. — Про такое в этом округе не слыхали никогда.

Официантка поставила передо мной бургер. Я не притронулся к нему.

— Много чего говорят, — сказал я ровно. — Не всё правда.

— Но дыма без огня не бывает. — Рурк не отставал, глаза горели. — Мистер Митчелл, я три года сижу на этом месте. Собираю по крохам материалы и складываю в стол. У меня папка дома вот такая. — Он развел пальцы на два дюйма. — А напечатать нельзя. Но если кто-то снаружи, из федеральных, начал их наконец трясти по-настоящему…

— Я вам ничего не говорил, — прервал я его. — И цитировать меня не станете. Ни слова, ни строчки. Ясно?

Рурк осекся, разочарованный до глубины души.

— Ясно.

Я отпил кофе, помолчал, глядя в окно на темнеющее шоссе. Потом достал из кармана листок, написал на нем номер офиса и придвинул через стол.

— Вот телефон. Если со мной… — я помедлил, подбирая слова, — если со мной что-то случится или если вдруг вы что-то услышите. Позвоните туда, спросите Хоббса. И тогда, может, вы напечатаете свою папку.

Рурк взял листок, посмотрел на номер, потом на меня. Веселое любопытство сошло с его лица, сменилось чем-то серьезным.

— Что происходит, мистер Митчелл? — спросил он тихо.

— Пейте свой кофе, — сказал я, вставая и кладя на стол доллар с мелочью. — И держите этот номер при себе.

До пансиона миссис Гарднер на Черри-стрит я добрался в девятом часу. В окнах первого этажа горел свет.

Я поднялся на крыльцо, Кассия протиснулась в дверь передо мной, я вошел следом и сразу понял, что-то не так.

Миссис Гарднер сидела в гостиной в кресле, не за обычным своим вязанием и не у телевизора. Просто сидела, сложив руки на коленях, прямая и встревоженная. Увидев меня, она поднялась.

— Мистер Митчелл. — Голос у нее подрагивал. — Вам звонили днем. Дважды.

— Кто?

— Не назвались. — Она комкала в руках край фартука. — Мужчина. Спрашивал вас, а когда я сказала, что вы на службе, стал спрашивать другое. — Она понизила голос, будто в пустом доме кто-то мог подслушать. — Когда вы обыкновенно приходите с работы, в котором часу ложитесь. Один вы живете или нет, кто еще бывает в доме. — Она посмотрела на меня, в глазах ее стоял страх, какого я у этой спокойной женщины еще не видел. — Я сперва подумала из бюро, по делу. А потом… голос такой был. Не по-хорошему выспрашивал, мистер Митчелл. Не по-хорошему.

За окном скрипнула ветка на ветру, шаркнула по стеклу. Кассия у моих ног вскинула морду к окну и застыла, вслушиваясь в темноту двора.

Я стоял в теплой прихожей, пропахшей выпечкой и вязальной шерстью, смотрел на встревоженную пожилую женщину, двенадцать лет сдававшую комнаты агентам бюро без единой беды и понимал, что оставаться под этой крышей еще на одну ночь значит привести беду прямо к ее порогу.

Тот, кто звонил днем, спрашивал не для того чтобы поздравить меня с днем рождения.

— Миссис Гарднер, — сказал я как можно спокойнее. — Мне нужно собрать вещи.

В тот же вечер я уехал несмотря на настойчивые просьбы хозяйки остаться. И первым делом заехал в другое место.

Оружейный магазин Дорси стоял на южной окраине Спрингфилда, у самого края города, где кончались жилые кварталы и начинались поля. Приземистое кирпичное строение с жестяной вывеской «Оружие и рыболовные снасти Дорси» и решетками на окнах.

Я подъехал туда, оставив Кассию в машине. Над дверью звякнул колокольчик.

Вдоль дальней стены тянулась стойка с длинноствольным оружием в деревянной пирамиде под замком, за прилавком под наклонным стеклом лежали револьверы и пистолеты на зеленом сукне, а на полках у стены громоздились желтые и зеленые коробки патронов, рыболовные катушки, охотничьи ножи, компасы и мотки веревки. У кассы гудел электрический обогреватель, а рядом на плитке вскипал кофейник.

За прилавком стоял пожилой мужчина лет семидесяти, в клетчатой фланелевой рубашке и вязаном жилете.

Седые волосы коротко острижены по-военному, на переносице очки в тонкой стальной оправе, а на левой руке недоставало двух пальцев, мизинца и безымянного. Он поднял глаза от газеты, отложил ее и оглядел меня спокойно и внимательно.

— Добрый вечер, — сказал он. — Вообще-то мы закрываемся, но чем вам помочь?

— Мне нужна винтовка. — Я подошел к прилавку. — Дальнобойная. С хорошим боем на дистанции. И оптика к ней.

Старик кивнул и не спеша вышел из-за прилавка. Отпер пирамиду ключом на цепочке и снял с нее две винтовки, одну за другой, разложив на прилавке поверх куска войлока.

— Вот две малышки, о которых стоит говорить всерьез. — Он положил ладонь на первую, с прикладом из темного орехового дерева, с вороненым стволом. — «Ремингтон Семьсот». Самая ходовая винтовка в стране, выпускают с шестьдесят второго. Затвор надежный, кучность отличная, ствол под патрон тридцать-ноль-шесть. — Он передвинул руку ко второй, с более изящным ложем. — А это «Винчестер Семидесятый». Старая школа, «ружье стрелка», как его зовут. После шестьдесят четвертого их удешевили, знатоки ворчат, но бьет по-прежнему отменно.

Я взял «Ремингтон», вскинул к плечу и повел стволом к зарешеченному окну. Ложе плотно легло в руку, вес распределялся ровно. Навскидку около семи с четвертью фунтов.

— Какая дистанция вас интересует? — спросил старик, наблюдая, как я держу винтовку.

— Скажем, до трехсот ярдов. Может, дальше.

— Тогда берите тридцать-ноль-шесть и не прогадаете. — Он кивнул на «Ремингтон» в моих руках. — Патрон старый, надежный, бьет верно и держит убойную силу. К нему на любой заправке от Спрингфилда до Талсы патроны найдутся. А вот к чему поэкзотичнее в этих краях замучаетесь искать.

Я опустил винтовку.

— Беру эту. Что посоветуете из оптики?

Старик достал из-под прилавка два прицела в картонных коробках.

— «Уивер» четырехкратный, — сказал он, ставя первый на прилавок. — Крепкий, недорогой, полстраны с такими охотится. Или вот «Лейпольд», подороже, но стекло светлее, в сумерках выигрываете лишние полчаса стрельбы. — Он чуть помедлил. — Если человеку важно бить в плохом свете, ранним утром или в потемках, я бы не жалел денег на «Лейпольд».

— Давайте его, — сказал я.

Он кивнул, будто одобряя выбор и отложил прицел в сторону. Пока он выписывал квитанцию и подбирал кольца для крепления, взгляд его несколько раз скользнул по мне, по лицу, пальто и по тому, как я стоял вполоборота к двери. Наконец он отложил карандаш.

— Вы ведь тот федерал, — сказал он ровно, без вопроса. — Митчелл. Которому сегодня метку прислали.

Глава 25 Пение моторов

Я посмотрел на продавца оружейного магазина.

— В газете насчет метки вряд ли печатали.

— Ну конечно. — Старик слабо усмехнулся. — А в городе языки и без газеты работают. Спрингфилд невелик, мистер Митчелл. Тут сразу знают, а половину додумывают. — Он собрал коробки в стопку. — Дорси. Хозяин заведения. Уолтер Дорси.

Он протянул через прилавок здоровую правую руку, я пожал ее.

— Тарава, — сказал он, поймав мой взгляд на левой руке с недостающими пальцами. — Морская пехота, сорок третий год. Пулеметная очередь. — Он пожал плечами. — Стрелять не мешает, а перчатки покупаю на размер меньше. — Он выложил на прилавок винтовку, прицел, кольца. — Значит, тридцать-ноль-шесть. Сколько патронов?

— Две коробки. Может, три.

Дорси снял с полки желтые коробки «Ремингтон» и поставил передо мной. Потом задержал руку над ними, подумал и убрал одну обратно, а взамен достал другую, с зеленой этикеткой.

— Вот что, — сказал он, понизив голос, хотя в лавке, кроме нас, никого не было. — Раз вам придется стрелять, и сдается мне, не по оленю, послушайте старика. — Он постучал пальцем по коробке. — Берите вот эти, со свинцовой пулей в оболочке, сто восемьдесят гран. Не самые дешевые патроны с мягким кончиком, а вот эти. В мороз это важно. Для вас за ту же цену, что и обычные.

— Почему?

— Две причины. — Дорси говорил обстоятельно, как человек, объясняющий то, что знает из опыта, а не из книжки. — Первая это порох. На холоде порох горит иначе, медленнее, пуля летит чуть ниже, чем в тепле. Тяжелая пуля в сто восемьдесят гран этот разброс держит ровнее, чем легкая. Меньше уходит на дистанции. — Он повернул коробку этикеткой ко мне. — Вторая причина заключается в смазке. Вы сейчас купите винтовку, придете домой, смажете ее как положено, погуще. А на морозе градусов в двадцать по Фаренгейту густая смазка загустеет вовсе, застынет и затвор у вас в нужную минуту заклинит. Возьмите винтовку в поле, протрите ее насухо. Совсем насухо, чтоб ни капли масла в затворе. Капните одну каплю жидкой оружейной смазки на салазки, этого хватит. Сухой затвор на морозе не подведет, а смазанный непременно заклинит, всегда в самый скверный момент.

Я слушал и запоминал.

— И еще. — Дорси придвинул ко мне коробки. — Патроны держите в тепле, за пазухой, а не в холодном бардачке. Холодный патрон бьет хуже. Заряжайте перед самым делом. Мелочь, а на трехстах ярдах эта мелочь может сыграть большую роль, между попал или промазал.

— Спасибо, — сказал я. — Дельно.

— Сорок лет продаю это железо местным, — сказал Дорси. — Так что я знаю о чем говорю.

Я расплатился наличными. Пока он заворачивал винтовку в промасленную бумагу и укладывал в длинную картонную коробку, я оглядел прилавок с револьверами под стеклом.

— И еще одно. Нужен револьвер. Небольшой, запасной. Такой, чтоб носить незаметно.

Дорси поднял на меня глаза поверх очков, задержал взгляд на секунду дольше нужного, но расспрашивать не стал. Отпер стеклянную витрину.

— Тогда возьмите вот этот. — Он достал короткоствольный револьвер с вороненым барабаном и деревянными накладками на рукояти. — «Смит-и-Вессон», тридцать восьмой калибр, «Чифс Спешл». Ствол два дюйма, пять патронов, курок можно спрятать под щиток, чтоб не цеплялся за одежду. Влезает в карман пальто, в кобуру на лодыжке, куда угодно. Полицейские таскают его как запасной по всей стране. — Он положил револьвер на войлок рядом с винтовкой. — Патрон тот же, тридцать восьмой специальный, что и к вашему табельному, наверное. Одни патроны на два ствола, в поле удобно.

Я взял револьвер, переломил, проверил барабан и прикинул в руке. Ладный, тяжелый для своих размеров, надежно ложился в ладонь.

— Беру. И коробку патронов к нему.

Дорси собрал все на прилавке, винтовку в коробке, прицел, кольца, револьвер, патроны к обоим и подбил итог на старом кассовом аппарате, с рычагом, звякнувшем на весь магазин. Пока я отсчитывал купюры, он аккуратно упаковал револьвер отдельно, в бумажный пакет, и придвинул ко мне поверх винтовочной коробки.

— Оптику я вам не поставлю, — сказал он. — На это нужен день и тихое место. Кольца я прикрутил, а свести прицел на ноль вам придется самому. Найдите овраг подальше от дороги, повесьте мишень на сотне ярдов и стреляйте, пока три пули не лягут так, чтобы отверстия можно было накрыть ладонью. Потом поправьте на двухстах. В мороз, помните, чуть выше берите. — Он помолчал. — Только не тяните с этим, мистер Митчелл. Неотстрелянная винтовка в шкафу все равно что дубина. Толку от нее в нужный час не будет.

— Хорошо, спасибо за совет.

Дорси проводил меня взглядом до двери. Когда я уже взялся за ручку, он окликнул негромко:

— Митчелл.

Я обернулся. Старик стоял за прилавком, положив здоровую руку на газету, и смотрел на меня без улыбки.

— Я в этом городе сорок лет, — сказал он. — Продал железа всем кланам, что Харлоу, что Диллардам, что их людям. Дело есть дело, я в чужие свары не лезу. — Он чуть склонил голову. — Но за все это время я не припомню, чтоб человек с жетоном пришел ко мне покупать дальнобойную винтовку и прятать в карман второй ствол. Люди с жетоном обыкновенно уверены, что за ними стоит держава. — Он выдержал паузу. — Берегите себя. Пристреляйте винтовку завтра же. Слышите? Завтра же.

Колокольчик звякнул за спиной. Я вышел на холод, уложил длинную коробку и пакеты на заднее сиденье, к Кассии. Она обнюхала промасленную бумагу и чихнула.

Сел за руль, но мотор завел не сразу, посидел, глядя через лобовое стекло на поля за окраиной города, серые и пустые под низким зимним небом.

Поехал в домик, рекомендованный мне миссис Гарднер. Его сдавал ее знакомый, тоже пожилой, он распродавал охотничьи угодья по частям.

Выбирал не из-за уюта. Этим там и не пахло. Всего лишь бревенчатая охотничья сторожка на два окна, печь-буржуйка, колодец во дворе, отхожее место на задах.

Но самое важное, что сторожка стояла на плече холма, вдоль склона. Позади, выше по гребню, поднимался сплошной дубовый лес, крутой и голый по зиме.

Оттуда к дому не подойти незамеченным, склон просматривался на добрых двести ярдов. Слева обрывался овраг, глубокий и заросший ежевикой, непролазный в темноте для любого, кто не желает сломать ногу.

Единственная дорога к сторожке, разбитая грунтовка в две колеи, подходила справа и в одном месте протискивалась через узкую горловину между подножием холма и краем оврага. Место шириной ярдов в десять, не шире.

Ни объехать, ни обойти, ни развернуть там машину. Кто едет к дому, должен миновать эту горловину у всех на виду.

Я приехал туда уже сумерках, оставив «Скаут» за домом, носом к дороге, чтобы в случае нужды не терять времени на разворот. Занес в дом винтовку в коробке, патроны, запасной револьвер, спальный мешок и картонку с провизией.

Кассия обошла двор по кругу, обнюхала колодец, крыльцо, поленницу, вернулась и села у двери. Я растопил печь, но несильно, только чтобы согреться.

Специально добивался чтобы дым над трубой не стоял столбом на весь распадок. Поужинал консервами прямо из банки, разложил на столе у окна оружие и при свете керосиновой лампы взялся за винтовку.

Распаковал, протер от заводской смазки насухо, как учил Дорси, оставил одну каплю жидкого масла на салазках затвора, проверил ход. Затвор ходил чисто, сухо, без задержки.

Патроны из коробок по сто восемьдесят гран я переложил из холодной картонки поближе к печи, в тепло. Спал вполглаза, не раздеваясь, с револьвером под свернутой курткой вместо подушки.

Кассия лежала у двери и раза три за ночь поднимала морду, вслушиваясь в темноту, но всякий раз опускала обратно. Снаружи выл ветер, ухала сова, падал снег. К дому за ночь никто не подъехал.

Рассвело поздно. Я вышел с винтовкой, едва развиднелось, пока туман еще держался в распадке.

Мишень сделал из картонки, прибил ее к трухлявому пню на дальнем краю поляны, отмерив расстояние шагами. Вышло около ста ярдов. Лег на расстеленный мешок, устроил цевье на свернутой куртке вместо упора и дослал патрон.

Первый выстрел ударил по ушам, приклад толкнул в плечо. Я сходил к пню и глянул на результат.

Пробоина легла низко и вправо от центра, дюйма на четыре. Вернулся, подкрутил барабанчики на прицеле, поправляя точку боя вверх и влево, по щелчку зная цену каждого клика на этой дистанции.

Выстрелил снова, трижды подряд, перезаряжая затвором. Сходил, снова посмотрел.

Три пробоины легли кучно, в кулак, чуть выше центра. Для мороза то, что нужно. Дорси не соврал, на холоде пуля летела иначе, запас по высоте шел в дело.

Отодвинул мишень дальше, примерно на двести ярдов и повторил выстрелы. Разброс подрос, но три пули снова легли в ладонь.

Винтовка стреляла хорошо. Я собрал стреляные гильзы в карман, не из аккуратности, а по привычке не оставлять за собой следов стрельбы.

Незачем чтобы мои визитеры знали чем я тут занимался с утра.

К девяти утра туман сошел и я поехал в город.

День в офисе прошел быстро и странно буднично, как проходят дни перед грозой. Бетти печатала, батарея шипела, Кассия дремала у вешалки.

К полудню Хоббс, положив трубку после долгого разговора вполголоса, поднялся из-за стола с таким лицом, какого я у него давно не видел, почти довольным.

— Договорились, — сказал он. — И с округом, и повыше. Дакетт всю ночь висел на телефоне, я с утра. — Он потер ладони. — Из Канзас-Сити обещали группу. Федеральную, не окружную. Наших ребят, с ордерами и стволами. Если выедут по графику, к вечеру будут в Спрингфилде, а оттуда поедут в холмы, к тебе.

— К вечеру, — повторил я.

— К ночи, самое позднее. — Дакетт стоял у своего стола и застегивал куртку. — Мы с Хоббсом выедем раньше, засветло, не дожидаясь их. Подстрахуем. — Он глянул на меня ровно. — Ты, главное, до темноты дома сиди и не делай глупостей. Приедем, потом вместе решим, как быть.

— Дорогу знаешь? — спросил я. — Там одна колея, через горловину между холмом и оврагом. Не проскочи в темноте.

— Найду, — сказал Дакетт. — По приметам объяснишь.

Я объяснил, как ехать. Поворот от шоссе у сгоревшего амбара, две мили по грунтовке вверх, узкое место, за ним сразу дом. Дакетт кивнул.

Уже у двери я задержался.

— Слушай. — Я кивнул на Кассию. — Может, заберешь ее на вечер? Мало ли как обернется. Ни к чему ей там под ногами путаться.

Дакетт глянул на собаку, потом на меня, и у него дрогнул уголок рта.

— Да брось. К ночи мы все там будем, и федералы с нами. Пусть при тебе побудет, так спокойнее. — Он махнул рукой. — Не понадобится ее забирать. Утром сам посмеешься над своими страхами.

Я не стал настаивать. Взял со стола коробку с патронами и подхватил куртку. Хоббс, не поднимая головы от бумаг, обронил:

— Да, вот еще. Мне утром звонили из Вашингтона. — Он перевернул страницу. — Из окружного управления, по нашему делу. Чего хотели, пока толком не понял. Так, общие слова. Спрашивали, как продвигается дело с Сиверсом и кто там задействован. — Он пожал плечами. — Разберемся.

Он сказал это спокойно, между делом. Я кивнул и вышел за дверь.

Уже на улице, садясь в машину, поймал себя на том, что его слова были довольно странными. Звонок из Вашингтона по глухому делу об угоне топлива в захолустном округе. Хоббс сказал это как бы между прочим и это показалось мне не совсем естественным.

Я завел мотор и поехал. Его слова тянулись за мной всю дорогу, как след.

На выезде из города, у аптеки с телефонной будкой под козырьком, я остановился. Порылся в кармане, набрал горсть мелочи, зашел в будку и притворил складную дверцу.

Опустил монеты, набрал номер. Межгород, до самого Фэрфакс-каунти. Гудки шли долго.

— Алло? — я услышал наконец голос Николь, чуть запыхавшийся, как будто бежала к аппарату.

— Это я.

— Итан. — в голосе слышалось тепло, и в то же время тревога, тонкая, как ниточка. — Я твоего звонка давно уже жду. Ты почему не звонишь?

— Замотался. Прости. — Я смотрел через мутное стекло будки на пустую улицу, на редкий снег в свете фонаря. — Как ты?

— Нормально. Работа, все как всегда. — Пауза. — А ты? У тебя голос… какой-то не такой. Что-то случилось?

— Ничего. Дело к концу идет, вот и устал. — Я подбирал слова осторожно, обходя правду стороной. — Много всего разом навалилось.

— К концу это значит хорошо? — спросила она. — Когда ты сможешь вернуться домой? В Вашингтон?

Я помолчал пожалуй, дольше, чем стоило.

— Скоро, — сказал я. — Как разберусь тут, так сразу. Возьму отпуск и приеду к тебе.

Она сразу поняла что я недоговариваю. Я понял по тому, как изменилось ее дыхание в трубке.

— Итан. — Голос Николь стал тише. — Ты бы сказал мне, если бы случилось что-то серьезное? По-настоящему серьезное?

— Конечно, — соврал я. — Не выдумывай. Обычное дело, каких у меня десятки.

— Мне кажется, тебя там тоже не оставят в покое, — сказала она тихо. — У тебя такой голос, что я….

Монеты в автомате отсчитывали время. Я слышал, как оно капает, щелчок за щелчком.

— Николь. — Я прижал трубку плотнее. — Мне пора, тут мелочь заканчивается. Я просто хотел… — Я запнулся. — Хотел услышать тебя. Вот и все.

— Итан…

— Все хорошо, — сказал я. — Правда. Я позвоню, как только смогу. Береги себя.

— И ты, — сказала она, и в этих двух словах уместилось все, чего мы оба не сказали вслух. — Слышишь? Ты береги себя. Пожалуйста.

Я повесил трубку прежде, чем голос выдал меня окончательно. Постоял в будке еще секунду, глядя на замолчавший аппарат. Потом толкнул дверцу и вышел на холод.

К сторожке я вернулся засветло, часа за два до темноты. Чтобы подготовиться без спешки.

Первым делом обошел позиции. У окна, выходящего на горловину я сдвинул стол к стене, положил на него свернутый спальник упором под цевье.

Отсюда простреливалась вся дорога, весь тот десяток ярдов, где чужой машине не развернуться. Зарядил винтовку, дослал патрон, поставил на предохранитель и прислонил к столу.

Обе коробки патронов ссыпал в карманы куртки, поближе к телу, теплыми, как советовал Дорси. Запасной револьвер сунул за пояс, табельный оставил в кобуре под мышкой.

Второе окно, выходящее на склон, приоткрыл на палец, так, чтобы слышать двор и лес за домом. Керосиновую лампу прикрутил почти до нуля, оставив крохотный язычок пламени.

Чтобы не не давала много света, но чтоб в потемках не шарить руками по столу. Печь притушил, жар ни к чему, а красные отблески в окне выдают, где ты сидишь.

Проверил телефон. Старик, сдавая дом, хвастал, что провел сюда линию два года назад, единственная роскошь в сторожке. Можно было позвонить Николь и отсюда, но я не хотел, чтобы она знала где я.

Я снял трубку, услышал гудок, ровный и непрерывный. Хорошо. Если что, можно дозвониться до города.

Кассию я в темноте держал при себе, в доме. Она чуяла неладное, не скулила, но и не ложилась, ходила от окна к окну, поводя ушами, то и дело замирала, выставив морду к дороге.

И я стал ждать.

Стемнело рано и глухо, как темнеет зимой в холмах. Без сумерек, разом.

Я сидел у окна, не зажигая света, и слушал. Час, другой.

Ветер шевелил голые дубы на гребне, поскрипывала остывающая печь, где-то в овраге ухала сова. На дороге тишина. Ни огонька фар в горловине, ни рокота мотора. Ни Дакетта с Хоббсом, ни федеральной группы из Канзас-Сити.

К девяти вечера я снял трубку, проверить линию, а заодно, может, позвонить в офис, спросить, где все. Гудка не было.

Я постучал по рычагу, но все равно ничего не услышал. Тишина. Мертвая, глухая тишина в трубке, без единого шороха.

Линия молчала. Полное ничто, какое бывает, когда провод перерезали начисто, ножом, где-то там, в темноте, ниже по дороге.

Я медленно положил трубку на рычаг.

Все встало на свои места разом, без лишних слов. Дакетт вовсе не заплутал в темноте. Федеральная группа не застряла в дороге.

Хоббсу звонили из Вашингтона не просто так. Кто-то там, наверху, из Реестра, отдал тихий, вежливый приказ.

Не выезжать и не вмешиваться. Придержать людей. Дать случиться тому, что замыслили кланы.

Они придержали округ и федералов из Канзас-Сити наверняка развернули на полдороге. Меня оставили одного. Аккуратно, чисто, предусмотрительно, чтобы тут не было лишних свидетелей.

Кассия у окна вдруг вскинулась, напряглась, шерсть на загривке поднялась дыбом. Она смотрела в темноту, за горловину, вниз по единственной дороге, из горла у нее пошел низкий, утробный рык.

Я замер, вслушиваясь в ночь.

Сперва ничего, только завывание ветра. Потом, далеко-далеко, у самого поворота от шоссе, там, где остался сгоревший амбар, в ночной тишине послышался звук.

Тяжелый, слитный рокот двигателей, идущих в гору. Он нарастал медленно и неотвратимо, приближаясь по грунтовке к горловине между холмом и оврагом.

В этот рокот примешивалось пение моторов легковых машин, тонкое как комариный писк. А еще я увидел вдали за холмами свет от фар.

Я глубоко вздохнул, посмотрел на Кассию и взял винтовку. Устроился поудобнее возле окна и снял с предохранителя.

Глава 26 Щелканье затвора

Моторы приближались тяжело и не таясь. Рокот нескольких машин слитно поднимался по грунтовке от сгоревшего амбара к горловине. Я насчитал по звуку три двигателя, может, четыре.

Подумал, как быть. Вернее всего действовать неожиданно. Если они думают, что я дома, лучше оказаться в другом месте.

Поэтому я выскочил из дома, заперев Кассию в чулане за дверью. Весь расчет, ради чего я и выбрал эту сторожку, держался на одном месте, на горловине.

Там, ниже по склону, единственная дорога протискивалась между подножием холма и краем оврага, шириной ярдов в десять, не больше. Кто едет к дому, должен пробраться через нее, по одному, медленно, стиснутый холмом с одной руки и обрывом с другой.

Лучшего места задержать превосходящего числом врага в этих холмах не сыскать. Упускать этот шанс, отсиживаясь за бревенчатыми стенами, значило бы отдать даром единственный свой козырь.

Позицию я занял очень быстро, в сумерках, на плече холма над самой горловиной, ярдах в сорока выше дороги. За поваленным дубом, чью корневую лепешку время задрало торчком, как щит.

Отсюда вся дорога лежала передо мной сверху, на ладони. Винтовку я устроил цевьем на стволе поваленного дерева, подложив под локоть свернутую куртку.

Хорошо что затвор еще недавно протер насухо, как учил Дорси, ни капли густой смазки, которая может застыть на морозе. Патроны грел за пазухой, обе коробки.

Первый патрон уже сидел в стволе. Издалека послышался отчаянный лай Кассии, доносился из-за бревенчатых стен. Пусть лает, зато там ее не достанет шальная пуля.

Машины вползли в горловину, как я и ждал, гуськом, сбавив ход до шага, переваливаясь на колдобинах. Три грузовика и легковая, темные на сером снегу, фары еще горели, шаря по деревьям.

Головной грузовик как раз протискивался в самую теснину, между склоном и обрывом, когда я поймал в прицел переднее колесо и нажал спуск.

Грохот выстрела прокатился по холмам. Пуля тридцатого калибра рванула покрышку, головной грузовик клюнул носом, вильнул и застрял поперек теснины, перегородив дорогу тем, кто шел следом.

В точности как я задумал: одна подбитая машина в горловине, и вся колонна встала, зажатая, ткнувшись друг другу в задние борта, не в силах ни объехать, ни попятиться назад.

Я передернул затвор, сухо и чисто, снова ударил по фарам. Одна фара лопнула, затем другая и третья.

Во горловине теснины разом стало темно и тесно от заглохшего железа. Из кабин и кузовов посыпались люди, кто куда, в кусты, за колеса, под откос, крича и матерясь в темноте.

Снизу открыли ответный огонь, но били наугад, вслепую, вверх по склону, не видя меня за корневой лепешкой. Пули уходили выше, свистели над головой и щелкали по дубам.

Я вжался за корень, переждал, потом сместился на несколько ярдов вдоль ствола и ударил снова с нового места, чтобы не выдать себя вспышкой с одной точки.

Поскольку теперь я был уверен, что это точно враги, решившие меня прикончить, шутки в сторону. Я перестал расстреливать колеса и фары, перевел огонь на людей. Расклад такой, или я или они.

Я бил по ним сверху, по тем, кто остался на свету, пока они не разбежались. Поймал одного у переднего борта, тот осел под колесо.

Еще одного, когда он метнулся к обочине, зацепил и ранил. Третьего снял на самом краю оврага, и он кувыркнулся вниз в кусты ежевики.

Горловину я держал, сколько мог. Пока они толкались внизу, зажатые в теснине под моим огнем, преимущество оставалось за мной.

Один стрелок сверху против стада, застрявшего в бутылочном горле. Я насчитал как минимум четверых, кого достал наверняка, и еще двоих только зацепил. Запас патронов быстро таял.

Но эти люди не первый год ходили по холмам. Они отнюдь не были глупыми.

Вскоре внизу прокатилась команда, короткая и злая, пальба там изменилась. Часть стрелков принялась садить по моей позиции кучно, прижимая меня к земле за корневой лепешкой, не давая поднять головы.

Другие под этим огнем полезли в стороны от дороги, вверх по склону в обход и через овраг по низу, чтобы обойти меня с флангов и отрезать от дома. Тени замелькали в кустах справа и слева, забирая широко и охватывая холм.

Оставаться дольше за поваленным дубом значило дать себя окружить и взять в кольцо на голом склоне. Я всадил последние два патрона из магазина по обходящим справа, придерживая их прыть, подхватил винтовку и куртку и, пригибаясь, короткими перебежками пошел вверх, к сторожке.

От дерева к дереву, от валуна к валуну, отступая на заранее подготовленный рубеж. Бревенчатые стены и узкие окна давали то, чего уже не давал открытый склон, укрытие и сектор обстрела на все стороны разом. Я в очередной раз похвалил себя за то, что не засиживался дома, а атаковал их со склона.

Свет в доме я погасил еще заранее. Керосиновую лампу задул совсем, печь притушил до черноты.

В сторожке стояла темень, глаза мои давно к ней привыкли, а подходящему со двора меня в этой темноте не разглядеть. Я захлопнул дверь, задвинул засов и залег у окна, выходящего на горловину и склон.

Винтовку положил цевьем на свернутый спальник и стал набивать магазин теплыми патронами из-за пазухи, прислушиваясь, как снизу, от брошенных машин, подбираются к дому темные фигуры. Уже не колонной, а россыпью, охватывая сторожку полукольцом.

Кассия скреблась в чулане и поскуливала, чуя чужих. Я задвинул щеколду плотнее и снова прильнул к окну.

Теперь бой шел уже за дом. Они не полезли в лоб.

Опытные люди так не делают. По шороху ветвей и редкому хрусту наста я понял, что пришельцы рассыпались в стороны от дороги.

Они растеклись по кустам и краю оврага, обходя сторожку широким полукольцом, чтобы взять ее в клещи и не идти всем скопом под мои выстрелы. Работали не кавалерийским наскоком, а по науке. Именно так в этих холмах учат смолоду, гоняя по чащам оленей и волков.

На некоторое время они затаились, прикидывая, где я могу быть. Первым не выдержал кто-то на левом фланге, у оврага.

Темная фигура шевельнулась за поленницей, перебежала к углу двора, пригибаясь. Я пока не стрелял.

Незачем палить по теням, надо стрелять наверняка, теней в темноте много, а патронов мало. Я ждал.

Ждать пришлось недолго. От сарая через открытый двор метнулись сразу двое, короткими перебежками, к крыльцу.

Тут же с гребня, из-за дубов, ударил первый выстрел, гулко, раскатисто по гребням холмов. Пуля вошла в бревно над окном, брызнув щепой.

За ним раздался другой выстрел и сразу третий. Пальба вспыхнула разом с трех сторон, дом наполнился треском впивающихся в дерево пуль, звоном выбитого стекла и свистом.

Я не поднял головы, пока хлестал этот первый шквал. Переждал, вжавшись в пол под окном, слушая, откуда бьют.

Пальба велась вслепую, для острастки, чтобы прижать меня к полу и дать своим людям подобраться ближе. По вспышкам с гребня я запомнил две точки, по звуку с фланга — третью.

Когда первый вал схлынул и наступила короткая пауза, когда стрелки меняли позицию или перезаряжали ружья, я приподнялся к окну.

Двое во дворе все еще перебегали к крыльцу. Они остались шагах в тридцати, темные фигуры на сером снегу.

Я поймал переднего в прицел, на такой дистанции и оптики не надо, повел ствол чуть на упреждение и нажал спуск. Приклад толкнул в плечо, грохот ударил по ушам.

Передний ткнулся лицом в снег и не поднялся. Второй метнулся вбок, к поленнице, я передернул затвор без задержки и выстрелил вдогон, но промазал. Пуля выбила щепу из поленьев.

Сразу после этого я откатился от окна.

Правильно сделал. По той точке, где мелькнула моя вспышка, тут же ударили с гребня разом два ствола. Пули вошли в раму и в стену там, где я только что лежал.

Меня вычисляли по вспышке выстрела в темноте, как и я их. Значит, нельзя бить дважды с одного места.

Я на четвереньках перебрался ко второму окну, у другой стены, выходящему на склон. Выждал время.

С гребня стреляли теперь чаще и злее, там поняли, что легкой добычи не выйдет. По вспышкам за дубами я отметил стрелка, дождался, пока он пальнет снова и выдаст себя огоньком.

Взял прицел чуть ниже и левее вспышки, туда, где в темноте лежит человек за винтовкой, и выстрелил. С гребня коротко вскрикнули, выстрелы оттуда прекратились.

Так и пошло дальше, рывками, перебежками. Я не задерживался у одного окна дольше одного-двух выстрелов, кочевал от стены к стене, стрелял по вспышкам и теням, экономя выстрелы и подсчитывая их в уме.

Перезаряжался в темноте на ощупь, доставая теплые патроны из-за пазухи, вжимая их в магазин большим пальцем. Дорси не соврал, сухой затвор на морозе ходил как часы, ни разу не заклинил.

Кассия билась в чулане, скулила, царапала когтями доски двери, чуяла кровь и порох, рвалась к хозяину. Я не мог ей помочь.

Нападающие во дворе и с флангов подобрались ближе. Кто-то залег за колодцем, другой за поленницей, еще у самого угла дома, в мертвой зоне, куда мне из окон не достать.

Пальба шла густая. В какую-то минуту, перебегая к дальнему окну, я привстал чуть выше положенного.

Левое плечо обожгло, будто по нему хлестнули раскаленным прутом. Меня развернуло и бросило на стену.

Пуля прошла по касательной, вспорола куртку и кожу вдоль плеча, не задев кости, но боль полоснула резкая и острая. По руке сразу потекло горячее и липкое, пропитывая рукав.

Я стиснул зубы и перехватил винтовку. Рука слушалась, значит, кость и сухожилия целы, стрелять можно. Я прижал плечо к стене, чтобы придавить рану и снова вскинулся к окну.

Тот, кто залег у колодца, как раз приподнялся для броска к крыльцу. Я увидел грузный силуэт, в распахнутой куртке, с ружьем наперевес.

Поймал его в прицел и выстрелил. Он сложился пополам и осел у сруба колодца, ружье упало в снег.

Он показался мне знакомым, неужели это Эрл Диллард? Но сейчас в темноте он был просто крупной тенью, поднявшейся не вовремя и попавшей под пулю.

Гибель здоровяка надломила их. По цепи с фланга прокатился чей-то крик, коротко и зло, потом послышались ругательства и проклятья.

Пальба сбилась, стала реже. Я услышал, как в кустах у оврага и на гребне зашевелились люди, отходя назад. Треск наста, шорох ветвей, чужие тени потянулись назад к дороге.

Они потеряли слишком многих за эту ночь у моей сторожки.

Через минуту внизу у горловины взревели моторы. Вспыхнули фары, уже не таясь.

Машины разворачивались там, как могли, сдавая назад и натыкаясь друг на друга в тесноте. Одна за другой они уходили вниз по грунтовке, к шоссе.

Рокот двигателей постепенно удалялся и стих. На холме снова повисла тишина, глухая, звенящая после пальбы. Только с гребня да со двора доносились стоны раненых.

Я сполз по стене на пол, придерживая плечо. Кровь текла непрерывно, рукав набух и потяжелел.

В доме воняло порохом, сквозь выбитые окна тянуло морозом. Кассия в чулане уже не билась, только скулила тихо и жалобно.

Сколько я так просидел, не знаю. Может, минуту, может, все десять.

Потом заставил себя подняться. Перезарядил винтовку последними патронами из-за пазухи, взял ее в здоровую руку и, держась за стену, осторожно вышел на крыльцо.

Надо поглядеть, кто там остался, не затаился ли кто добить меня. Двор под тонким светом ущербной луны лежал истоптанный, черный от пятен.

Повсюду неподвижные тела, у колодца, поленницы, перед крыльцом. Раненые замолчали и притаились.

Внизу, у горловины, снова блеснул свет фар.

Я вскинул винтовку, привалился к столбу крыльца и поймал приближающийся свет в прицел. Но эти фары приближались иначе, чем до этого.

Только одна машина. Она вползала в горловину не таясь и не гася огней. Наоборот, будто показывая, что едет открыто и прятаться ей незачем.

У самого двора машина остановилась. Мотор смолк. Хлопнула дверца.

— Не стреляйте! — крикнул из темноты знакомый голос, высокий и срывающийся. — Митчелл! Это я, Рурк! Дэнни Рурк, из «Ньюс-Лидер»! Не стреляйте, ради бога!

Я опустил винтовку.

Из-за раскрытой дверцы, подняв над головой обе руки, показался тот самый молодой газетчик из закусочной, в том же вельветовом пиджаке, без шапки, бледный до синевы. На шее у него, на широком ремне, висел фотоаппарат с длинным телеобъективом, сбоку болталась вторая камера, поменьше, с блоком вспышки.

— Господи, — выдохнул он, шагнув во двор и озираясь на тела, выбитые окна и дымящуюся сторожку. — Господи, живой. Вы живой.

— Ты как тут оказался? — Голос у меня был хриплый и чужой.

— Я вас с вечера пас, — быстро, взахлеб заговорил Рурк, подходя ближе и не сводя глаз с моего набухшего кровью рукава. — Ну, не вас, а их. Сидел вечером у заправки на шоссе, кофе пил. И вижу, обе машины Диллардов и следом харлоувские грузовики снимаются разом и катят в одну сторону, в холмы, в темноте. Я и смекнул, раз эти двое вместе да ночью, быть беде. Поехал следом. Далеко держался, ехал с погашенными фарами. — Он сглотнул. — А как пальба началась, я стал снимать. С горки, издали, на длинный объектив. Пленку взял на тысячу шестьсот, «Три-Икс», ее в темноте вытянуть можно, если проявить подольше…

Он осекся, наконец разглядев толком, почему я сижу, не двигаясь.

— Эге, да вы ранены. Стойте. Стойте, сядьте вот. — Он подхватил меня под здоровый бок, помог опуститься на ступеньку крыльца. — Дайте гляну.

— Царапина, — сказал я. — По касательной прошла.

— Хороша царапина. — Рурк уже сбросил камеры на снег, метнулся к машине и вернулся с плоской жестяной коробкой, армейского вида аптечкой, из тех, что возят в багажнике. — У меня брат санитаром во Вьетнаме отслужил, натаскал маленько. Куртку давайте, порежу.

Он вспорол мне рукав складным ножом и оголил плечо. Рана шла вдоль, борозда в палец шириной, кровила ровно, но не толчками. Крупную жилу пуля не задела.

— Кость цела, — пробормотал Рурк, ощупывая. — Мясо распахало, а кость цела, вам повезло. — Он выхватил из коробки марлевый пакет, вскрыл зубами и прижал тампон к ране. — Держите вот так, давите. Давите крепче.

Он присыпал борозду желтым порошком из бумажного пакетика, сульфаниламид, из старых армейских запасов и наложил поверх толстую подушку марли. Туго, оборот за оборотом, примотал бинтом, пропустив его под мышкой и через плечо, чтобы повязка не сползла.

Затянул и закрепил концы. Работал он быстро, руки дрожали, но дело знал. Кровь проступила сквозь повязку и остановилась.

— Так надо подержать, — сказал он, отдуваясь. — До больницы дотянете. Только вам врач нужен, да поживее.

Он вскочил и обтер окровавленные руки о снег.

— Телефон. Тут есть телефон?

— Линию обрезали, — сказал я. — Не работает.

— Тогда я вниз, к шоссе. — Рурк уже подхватывал камеры с земли. — На повороте, у заправки, будка есть, я мимо нее ехал. Оттуда вызову скорую и полицию штата. Десять минут туда, десять обратно. Держитесь, слышите? Не отключайтесь.

Он кинулся к машине и прыгнул за руль. Мотор взревел, машина выкатилась задом к горловине, развернулась и, мазнув фарами по деревьям, понеслась вниз. Красные огоньки задних фонарей запрыгали по грунтовке и пропали за поворотом.

Я остался один на крыльце, прижимая повязку и глядя на истоптанный черный двор.

Рурк вернулся быстрее, чем обещал, минут через пятнадцать. Влетел в горловину, бросил машину посреди двора и выскочил наружу.

— Едут! — крикнул он. — Дозвонился! Скорая из Гэлины и патруль штата, сказали, что будут через двадцать минут, дорогу знают. — Он перевел дух, опустился рядом на ступеньку. — Как вы?

— Живой пока, — ответил я.

Мы сидели на холодном крыльце и ждали. Я заметил, что Рурк, отдышавшись, снова взялся за камеру, ту, что с телеобъективом.

Привстав, он тихо и украдкой навел ее на двор, неподвижные тела и на выбитые окна сторожки. Щелкнул затвором. Перевел кадр. Щелкнул снова.

— Ты что делаешь? — равнодушно спросил я.

Рурк не опустил камеру.

— Делаю свою работу, — отозвался он, не оборачиваясь, наводя резкость на дом. — Мистер Митчелл, я три года ждал этой ночи. Три года моя папка лежала в ящике столе, а напечатать нельзя. — Щелчок затвора. — А теперь у меня снимки. Оба клана, вместе, ночью, с оружием, напали на федерального агента. Вон, это же Эрл Диллард, собственной персоной, а вон тот личный помощник Роя Харлоу. Такое не каждый день увидишь. Такое вообще раз в жизни увидишь, если повезет дожить. — Он опустил наконец камеру, глянул на меня, в глазах у него мелькало нечто шалое и лихорадочное. — Простите. Но я не могу не снимать. Это уже не зависит от вас и от меня. Это теперь напечатают на первой полосе, никакой редактор не запретит, потому что вот они, снимки. После такого их всех вытащат на свет божий. Ради этого стоило ждать три года.

Я не нашел, что возразить. Да и сил на спор не осталось.

Крови я потерял немало, теперь это начало проявляться. Двор перед глазами начал мягко покачиваться, черные пятна на снегу расплывались, звуки доносились как сквозь вату.

Холод отступил, сменившись странным вязким теплом. Это тепло было хуже холода, я знал, что оно от слабости, но противиться ему не мог. Плечо уже не жгло, а тупо ныло, будто чужое.

Издалека, снизу от шоссе, донесся тонкий вой сирены. Он то нарастал, то отдалялся за холмами, петляя вместе с дорогой, но упрямо приближаясь.

Последнее, что удержалось в памяти, это как скрипнула дверь сторожки и Кассия вырвалась наружу. Черная и поджарая тень метнулась прямо ко мне.

Не лаяла и не скулила. Ткнулась мордой мне в бок, обнюхала, а потом принялась зализывать рану. Осторожно, мягко, теплым языком сквозь сползающую повязку.

Рядом все щелкал и щелкал затвор камеры. Почти без остановки.

Вспышка выхватывала из темноты двор, собаку, мое плечо, короткими белыми ударами света, раз, другой, третий. Каждый такой удар уносил кусочек этой ночи на пленку, чтобы завтра лечь на первую полосу «Спрингфилд Ньюс-Лидер».

Потом вой сирены захлестнул двор совсем близко, свет фар залил крыльцо и темнота сомкнулась перед глазами. Дальше я уже ничего не видел.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Криминалист 10