Александр Гофман, капитан Чёрной банды, вернулся в разграбленный Рим богатым человеком. Он купил дом, обзавёлся виноградниками, женился на юной красавице — и уже думал, что грязная работа позади. Но наёмнику с репутацией не дают покоя: императорские генералы снова зовут его под знамёна, обещая золото, которое, возможно, никогда не заплатят. Гофман берёт деньги Папы Римского, набирает отряд ландскнехтов и уходит на войну за Флоренцию, где его ждут засады, предательства и смерть тех, кого он уважал. Каждый новый контракт — шаг по лезвию: сегодня ты незаменимый союзник, завтра — расходный материал. А дома жена ждёт ребёнка, виноград созревает, и хочется верить, что хоть что-то из этого дождётся тебя живым.
1
ЧЁРНАЯ БАНДА — 2
Тридцать четвертый роман (сорок пятая книга)
цикла
«Вечный капитан».
1.Херсон Таврический (Византийский).
2.Морской лорд.
3.Морской лорд. Барон Беркет.
4.Морской лорд. Граф Сантаренский.
5.Князь Путивльский.
6.Князь Путивльский. Вечный капитан.
7.Каталонская компания.
8.Бриганты.
9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.
10.Морской волк.
11.Морские гезы.
12.Морские гёзы. Капер.
13.Казачий адмирал.
14.Флибустьер.
15.Флибустьер. Корсар.
16.Под британским флагом.
17.Рейдер.
18.Шумерский лугаль.
19.Народы моря.
20.Скиф-Эллин.
21.Перегрин.
22.Гезат.
23.Вечный воин.
24. Букелларий.
25. Рус.
26. Кетцалькоатль.
27. Намбандзин.
28. Мацзу.
29. Национальность — одессит.
30. Крылатый воин.
31. Бумеранг вернулся.
32. Идеальный воин.
33. Национальность — одессит. Второе дыхание.
34. Любимец богини Иштар.
35. Ассирийский мушаркишу.
36. Ворота богини Иштар.
37. Карфагенский мореход.
38. Меня зовут Корокотта.
39. Убей крестоносца.
40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.
41. Боги войны.
42. Боги войны-2
43. Боги войны-3
44. Черная банда.
45. ЧЁРНАЯ БАНДА-2.
© 2026
ВТОРОЙ ТОМ
1
Рим выглядит увядшим. Несмотря на то, что прошло почти девять месяцев после ухода оккупационной армии и большая часть горожан вернулась в свои дома, упадок виден во всем, начиная от неубранных и пустых улиц и заканчивая отсутствием улыбок на лицах людей, даже рыночных торговцев. Из Вечного города вынули душу. Он превратился в зомби, который бродит, ест, испражняется, спит, но ничего не понимает и не чувствует. Климент, Папа Римский, вернулся в Бельведерский дворец, но прежнего уважения ни к его сану, ни к нему лично уже нет. Разграбление города считается карой именно за его грехи — глупость, вранье, беспринципность, предательство… Это неуважение проецировалось и на других священнослужителей, порой незаслуженно. Лютеране теперь не кажутся еретиками, как раньше. Более того, в воздухе прямо таки висит вопрос: «Может, они правы?»
Мой дом был в целости и сохранности. Никто не посягал, не требовал вернуть. Он двухэтажный с галереей с круглыми тонкими колоннами из каррарского мрамора на первом перед главным входом. На нее выходят с торцов еще две двери: слева из кабинета, справа из кухни. На первом этаже, кроме кухни, справа столовая и комнаты для прислуги, налево анфиладой две гостиные и из дальней второй вход в кабинет. Напротив главного деревянная лестница на второй этаж, где по две комнаты анфиладой в обе стороны. Окна гильотинного типа с деревянными жалюзи. На первом этаже высокие и узкие, пролезет только ребенок, на втором небольшие квадратные. Под домом винный погреб и склад. Двор, вымощенный каменными плитами, справа огораживают конюшня с сеновалом, каретный и дровяной сараи и прачечная, в центре напротив ворот клумба, а слева глухая стена высотой метра три с половиной, вдоль которой и каменного забора, продолжения ее, отделявшего от улицы, растут кусты олеандра. По другую сторону дома выложенная каменными плитками дорожка, вдоль которой клумбы с цветами, ведет от двери к небольшому беломраморному фонтану — девушка, присев, выливает воду из кувшина — и дальше к каменной снизу и деревянной сверху шестигранной беседке, обвитой белым столовым виноградом сорта треббьяно. Он кисловатый, но, перезрев, как сейчас, становится сладким. По обе стороны за клумбами растут вперемешку груша, грецкий орех, сладкий миндаль, две яблони, два лимона и три апельсина. Не зря я культивировал цитрусовые в этих краях.
Я нанял строителей, чтобы сделали ремонт дома внутри и снаружи. Рабочих рук сейчас много, а заказов мало, поэтому на меня трудились сразу четыре бригады. Поменял окна на двойные и открываемые внутрь. На втором этаже они подросли в высоту, став прямоугольными. На кухне сложили печь с горизонтальной чугунной плитой, у которой четыре конфорки, закрываемые кольцами разного диаметра. Внутри закреплена труба-петля для нагрева воды для ванны и душа. Бак установлен на втором этаже. У печи две каменные трубы: летняя короткая и зимняя длинная. Через вторую дым выходит так, чтобы обогревал правую половину дома, а в левую добавили два камина. Зимы сейчас холодные. Минус пятнадцать-двадцать в январе в Риме не редкость.
Параллельно шло изготовление новой мебели. То, что в предыдущую эпоху казалось диковинкой не только в Новгороде, но и в Любеке, Праге, теперь обыденность. Хотя я сумел удивить мастеров, заказав сервант с дверцами из стекла и письменный стол с выдвижными ящичками. В кабинете вмуровали в каменную стену железный ящик с толстой дверцей, в которой между двумя пластинами был залит бетон. В результате получился огнестойкий сейф с пятисувальдным внутренним замком. Я такой открою за минуту, но не думаю, что в Риме найдутся медвежатники моего уровня, которые полезут именно ко мне. Есть места более злачные. Дверца сейфа будет спрятана под картиной «Женщина за туалетом», на которой рыжеватая пухлая тетка прихорашивается перед зеркалом. Купил за двенадцать флоринов. Кто автор, неизвестно. Скорее всего, копия работы какого-то известного художника, потому что видел несколько похожих.
Пока шел ремонт, я жил в деревне у своего арендатора Джузеппе Мопа. У него в сарае хранятся шесть фальконетов, ядра и порох, за что получает небольшие деньги взаимозачетом. Я не решился везти их в город. Впустить-то впустят, а вот выехать могут не дать, особенно, если узнают, что нанимаюсь на службу к их врагам. В этой же деревне, купив в ней дома и виноградники и взяв в жены местных девушек, поселились два моих артиллериста, которые помогают присматривать за фальконетами. Уж они-то заинтересованы в сохранности пушек, как никто другой. Арендатор как раз занимался изготовлением вина из винограда этого года. Очень удивился, убедившись, что я разбираюсь в виноделии, как он считает, не хуже. Я изготовил белой мальвазии для себя из отборного винограда первого, легкого отжима, сам осветлил, отфильтровал после брожения и залил в дубовую бочку на выдержку.
Наезжая в город, иногда встречал своих бывших клиентов, с которых во время грабежа Рима поимел за эвакуацию, выкуп заложников, охрану. Конфликтов не было. Не скажу, что люди, на чьей беде я заработал, питали ко мне нежные чувства. Скорее, относились, как к деловому человеку, который воспользовался моментом и сделку провел честно. Каждый зарабатывает, как умеет. Они бы на моем месте поступили точно так же.
2
Я перебрался в отремонтированный дом за неделю до начала календарной зимы. В Риме еще не чувствовалось приближение ее, светило яркое солнце, дули теплые южные ветра. Только пожелтевшие и покрасневшие листья деревьев сигнализировали: «Зима близко». Я не на службе, так что любое время года хорошее и нет плохой погоды. В сарае много дубовых дров, которые, сгорая, дают много тепла. Закинешь несколько полешек в камин, сядешь рядом в мягкое кожаное кресло, положив ноги на табуретку, и смотришь на огонь, отхлебывая маленькими глотками ароматную золотистую мальвазию, которая кажется мне законсервированным летом. Вино согревает изнутри, огонь в камине — извне. Рядом на мраморном полу лежит Галка, примостив голову на передние лапы, и тоже неотрывно смотрит на оранжево-красные язычки пламени. Интересно, о чем она думает? Вспоминает, как мы охотились днем? Или кобеля, который пристал к ней на улице, несмотря на то, что у нее большое пузо? С кем нагуляла, не знаю. Топить не буду, потому что Джузеппе Мопа попросил продать ему щенка. Если пойдет в маму, лучшего сторожа в деревне не придумаешь. Я пообещал ему всех. Он в свою очередь предложил продать их и поделить деньги. Постоянно забываю, что сейчас всё имеет цену, даже беспородные щенки. Утилитаризм рулит. Свалок мусора до сих пор нет и даже скотомогильников.
Рим сейчас — город невест. Мужчин и так меньше, чем женщин, а тут еще многие погибли во время оккупации. Так что любой становится законной добычей, а богатый с собственным жильем — главным призом. Охота на него будет идти по-разному, в зависимости от возможностей. Кто может дать приличное приданое, нанимает сваху или зазывает в гости под разным предлогом, у кого есть яркая внешность, постоянно появляются в тех же местах, что и жертва. Остальные тоже бывают там и надеются на чудо. По гостям я не хожу, свах заворачиваю от ворот. Так что главное место для «случайных» встреч — церковь, где я бываю пару раз в месяц по воскресеньям, чтобы не сочли лютеранином. Хожу в ближнюю на своей улице, древнюю и потому маленькую и простую, названную в честь святой Пуденцианы, одной из первых римских христианок, умершей шестнадцатилетней. Место занимаю в первом ряду у центрального прохода справа. Раньше там сидел важный купец с нашей улицы. Он теперь с семьей расположился слева от прохода, потому что капитан Черной банды круче. Все это поняли год назад. Освободившиеся места возле меня занимают мамаши и порой отцы с девицами на выданье. Все, как на подбор, страшненькие, зато с богатым приданым. Я подыскивал кого-нибудь посимпатичнее и на роль содержанки. На севере Апеннинского полуострова все еще шли бои местного значения. Пока не закончатся, надо нарубить деньжат. Потом уже можно будет и жениться.
Если уж оказался в охотничьих угодьях в роли дичи, рано или поздно кто-нибудь да подстрелит. Не обязательно те, кто выслеживает именно тебя. Можешь нарваться на охотника в свободном поиске. Что со мной и случилось. В тот день я приехал в банк Киджи узнать, пришло ли подтверждение из Венеции? Закончился срок вклада в банке Габриеля Бальди, и я решил перевести деньги в римский, чтобы были под рукой. Город еще не оклемался после разграбления, так что можно прикупить что-нибудь по дешевке. В отличие от аборигенов я знаю, что следующие лет пятьсот Рим больше не будут грабить так знатно. Прикатил на легком четырехколесном тарантасе с двухместным мягким сиденьем под черной кожаной крышей и местом впереди для кучера, роль которого исполнял Ганс Леммель. Как здесь сейчас принято, деревянно-кожаный кузов висит на ремнях. Тряску на колдобинах почти не чувствуешь, но есть шанс, что в самый ненужный момент ремни порвутся.
Вход в банк охранял всего один часовой с коротким копьем, которое было прислонено к стене у входа, и мечом в простеньких деревянных ножнах на портупее. Второй без копья был в вестибюле. Когда я вошел, изнутри вышел тот самый клерк Франческо Манчини, что обслуживал меня в первый мой визит сюда. С тех пор он закреплен за мной или я за ним. Он сопровождал полноватую даму лет под сорок в одежде из дорогих тканей, но потертой и застиранной, и девушку лет пятнадцати в наряде посвежее, но из тканей подешевле. Нетрудно догадаться, что раньше они были богаче, а теперь из последних сил стараются держать фасон. Судя по смущенному лицу клерка, банк отказался помочь старым клиентам. Такое случается чаще, чем кое-кому хотелось бы. Не совсем обычной была северная красота девушки, голубоглазой и русоволосой, не в мать, типичную итальянку, кареглазую и черноволосую. Меня аж пробило от восхищения.
Эмоциональный посыл был уловлен, и на него отреагировали, выпрямив спину, чтобы сиськи выпирали лучше, хотя под верхней темно-красной распашной одеждой, напоминающей русскую душегрею, были незаметны, и сделав вид, что меня в упор не видят. Мамаша, расстроено прощавшаяся с Франческо Манчини, тоже заметила, сразу взбодрилась и передумала идти к выходу.
— На днях я поговорю с двумя покупателями. Может быть, они дадут аванс, — произнесла она, глядя двумя глазами одновременно на три объекта в разных локациях: клерка, дочку и меня.
— Да, синьора, это именно то, что я посоветовал, — согласился с ней Франческо Манчини, который не улавливал момент, желал побыстрее их выпроводить.
— На днях я опять приеду к вам, — пообещала она.
— Когда синьоре будет удобно, — вяло произнес клерк.
— Нам долго добираться сюда, живет за городом, и дороги такие ужасные, — продолжила мамаша.
— Да, я знаю синьора, — уже уныло молвил Франческо Манчини, не догоняя, что сообщают это не ему.
— Если синьора согласится, я прикажу кучеру, чтобы он отвез вас домой, пока буду заниматься здесь делами, — вмешался я.
— Нет, что ты! Мы далеко живем, это займет много времени! — без твердости в голосе произнесла она.
— Мне надо решить много вопросов, так что не обремените, — сказал я и жестом пригласил их выйти первыми.
До клерка наконец-то дошло, и, скомкав понимающую улыбку, выдал:
— Синьор Гофман наш очень важный клиент.
Я проводил дам до тарантаса. Мамаша, восхитившись им, забралась сама. Дочке помог я, взявшись левой рукой за гибкую талию, а правой за упругую ягодицу, которая хорошо прощупывалась через две юбки и нижнюю рубаху. Меня это завело. Судя по покрасневшим щечкам, девицу тоже. Сейчас в ее возрасте уже имеют два-три года замужней жизни и ребенка, а то и двух.
— Отвези их и хорошо запомни дорогу, — приказал я Гансу Леммелю на немецком языке.
Мне показалось, что обе дамы поняли, что я сказал. Не ошибся.
Франческо Манчини, поджидавший меня у входной двери, проинформировал:
— Муж синьоры Дикман был германским кондотьером. Погиб семь лет назад во время осады Пармы.
— Она приходила за ссудой? — спросил я, когда мы шли в отдельный кабинет.
— Все серьезнее. В прошлом году были разграблены ландскнехтами винные погреба, поэтому синьора не смогла вовремя погасить проценты по ссуде, полученной годом ранее под залог латифундии, взяла еще одну для погашения их. Пришло время платить, а не из чего. Просила подождать до лета, до созревания вина урожая этого года, но банку срочно нужны деньги, — объяснил он.
Значит, хотят воспользоваться ситуацией и захватить за бесценок прибыльный актив.
— Много они должны? — поинтересовался я.
— Сто семьдесят два дуката, — ответил он.
Мне покупка виноградника общей площадью сорок шесть аров (один ар — одна десятая гектара) без домов обошлись чуть дороже, и это я воспользовался ситуацией. Иначе бы пришлось заплатить раза в два больше. Так понимаю, вдова могла оказаться нищей и бездомной, если бы я приехал минут на десять позже.
3
Имельда Дикман, в девичестве Зорце, и ее дочь Адалина проживали в трех с половиной милях юго-восточнее города в латифундии из двух жилых домов, для хозяев и работников, и трех служебных построек в окружении виноградников общей площадью двести тридцать три ара (двадцать три и три десятых гектара). Сейчас выход вина с гектара от трех до семи тонн. Рядом бездонный рынок. Как, имея такие доходы, залезть в долги, знают только женщины. Меня ждали, хотя хозяйка изобразила удивление, выйдя вместе с пожилым слугой встречать нежданного гостя. Ганс Леммель рассказал, что, когда отвозил их, его дотошно расспросили, кто я есть такой. О Черной банде в этих краях слышали даже женщины. Вдобавок мой слуга от чистого сердца выдал, что я сказочно богат, что мог бы купить палаццо в центре Рима, но не люблю сутолоку. Оказалось, что синьор Дикман — замечательнейший был человек, царство ему небесное! — тоже предпочитал жить вдали от города, несмотря на уговоры жены. Представляю, как она ругала его за это при жизни, не шибко подбирая слова, но мертвый муж — идол.
Мы с синьорой Имельдой Дикман и слугой зашли в гостиную с почти новой мебелью. Там совершенно случайно оказалась Адалина, одетая, явно не по прохладной температуре в помещении, в новенькое, легкое, длинное, до мраморного пола, алое платье с овальным неглубоким декольте, украшенное по вороту и краям рукавов фиолетово-желтыми вставками и подпоясанное под грудью фиолетовым тряпичным пояском. Завитые темно-русые волосы ниспадают на плечи и спину. Изогнутые брови подведены, щечки и нос подбелены, губки подкрашены, изъяны, если есть, скрыты, я не заметил. Убедившись, что товар оценен по достоинству, мамаша тут же отправила дочку на второй этаж, чтобы не простудилась перед свадьбой. Меня усадили в кресло возле камина, зажженного несколько минут назад, когда, наверное, хозяйке доложили, что едет тарантас. Слуга принес нам домашнее красное вино чезанезе, которое я пил в этих краях шестнадцать веков назад. Налито было в два стеклянных бокала на ножках средней высоты. Подозреваю, что это последние, хранятся именно на такие случаи. У вина был аромат лесных ягод и фиалки и заметные танины, придающие терпкость.
— Как раз такое вино мне и нравится! — восхищенно признался я.
— Все хвалят наше вино! Нам платят дороже, чем соседям, хотя, казалось бы, условия одинаковые и сорт винограда один! — похвасталась Имельда Дикман.
— Но скоро вы всё это потеряете, — переходя к делу, осадил я.
— Почему потеряем⁈ — излишне эмоционально возмутилась она. — Я договорилась с банком об отсрочке!
Не стал спорить с ней, лишь проинформировал спокойно:
— Синьора, я для банка более важный клиент.
Она все поняла и насупилась было, но тут же заулыбалась и приказала слуге:
— Марко, принеси нам еще вина, целый кувшин! Оно так понравилось синьору Гофману!
— Значит так, половина латифундии будет принадлежать мне в счет погашения ваших долгов, а вторая станет приданым за дочерью. Ты можешь уйти в монастырь или остаться здесь и присматривать за виноградниками. Мы, наверное, будем приезжать сюда на лето, — огласил я свои условия.
Судя по тому, что вдова еле сдержалась, чтобы не взвизгнуть от счастья, ожидала она худшего. И дочку, наконец-то, вытолкает замуж за состоятельного человека, и останется жить в своем доме.
— Свадьбу устроим после Рождественского поста здесь, пригласив священника. День выберешь сама. Гостей как можно меньше, только самые близкие родственники, — перечислил я условия. — Завтра пришлю к тебе нотариуса с брачным договором.
Мнение невесты никого не интересовало. Впрочем, она была не против.
В день свадьбы был легкий морозец и дул хлесткий ветер. Я ехал закутанный в медвежью полость, но все равно замерз. У кучера к концу поездки сопли текли ручьями из набрякшего, красного носа. Гостей собралось всего-то десятков пять самых близких родственников и подруг, и так мало только потому, что это были одни и те же люди. Священнику было немного за двадцать, и ему очень нравилась невеста. Мне показалось, что делал над собой усилие, чтобы провести обряд. Получив серебряную монету и выпив бокал красного вина, тут же умотал, что-то бормоча. Наверное, молился, отгоняя бесовские мысли.
Праздничный стол был накрыт на славу и даже камин протоплен заранее. Теща, видимо, тряхнула остатками мошны и развернулась на полную. Теперь расходы у нее упадут до минимума. Раньше все уходило на дочку, которая отныне замужем. Пусть теперь муж тратится на нее. Невеста была искренне счастлива, хотя мужа видела третий раз в жизни и ни разу не разговаривала. Главное, что богат и хочет ее, а там как-нибудь подстроится, нарожает детей и посвятит себя им. Про любовь уже много говорят и пишут, но брак все еще торговая сделка, а не выбор двух сердец. Впрочем, процент благополучных семей ровно такой же, каким будет лет через пятьсот. Разница только в том, что сейчас развод — исключение, а не правило.
Как раз ходят слухи, что Генрих, король Англии, хочет развестись со своей женой Екатериной Арагонской, требует от Папы Римского разрешения. Тот не соглашается. Я знаю, что из-за упрямства Климента от католицизма отвалится еще одна страна. Хотя уверен, что это случилось бы все равно, только немного позже. Островитяне не привыкли подчиняться кому-либо. Они привыкли подчинять, а кого не смогут, тем гадить.
Пир растянулся часа на четыре. Могли бы и дольше посидеть, но надо было ехать в Рим, в дом жениха. К тому времени ветер немного утих. Невесту укутали так, будто отправляли в Сибирь, о которой у итальянцев во все времена будут ходить жуткие байки. Вещей взяла с собой только небольшой узел из красно-черного платка. Остальное привезут завтра на телеге. Мать, дочка и все гостьи всплакнули, расставаясь. Пятеро мужчин поскакали с нами верхом до города и от ворот рванули обратно рысью.
Адалина сперва сидела рядом со мной скованная, хотя и улыбалась. В ее жизни начинались большие перемены. Подозреваю, что все будет совершенно не так, как она напридумала. У меня вот никогда не совпадает. Обдумаешь сотню вариантов, а случится сто первый.
Я обнял жену, положив руку на дальнее плечо, прижал к себе и пообещал:
— Успокойся, всё будет хорошо.
Не знаю, поверила ли она, но сразу расслабилась.
4
В моем доме теперь постоянно звучит высокий звонкий радостный голос. Я всегда могу точно сказать, где находится жена. Она не умолкает, потому что счастлива днем и ночью. Впрочем, для этого ей надо немного. У нее теперь свой дом, который больше, красивее и удобнее родительского. В нем есть даже ванна, о существовании которых ранее не догадывалась. Впрочем, и родительский дом тоже теперь принадлежит ей. Про количество новых дорогих шмоток и обуви я промолчу. Каждый воскресный выход в церковь только в обновке. Еще есть более высокое положение в обществе. Главным маркером его является место в первом ряду в нашей маленькой церквушке. Могла бы ходить в другую, побольше, но там придется сидеть во втором и то при условии, что я перестреляю тех, кто занимает его сейчас. Кстати, церковь сразу стало посещать меньше девиц. Трофей достался другой, красивой и богатой. Соседи уверены, что приданым стала вся латифундия. Типа мать не пожалела ничего ради счастья дочери, только попросила дожить в своем доме, и я согласился. Не разочаровываю людей. Пусть верят в чистое и доброе, а не в злых банкиров.
Молодая красивая жена на какое-то время сделала мою жизнь насыщенной. К сожалению, ко всему привыкаешь. Медовый месяц закончился, и я начал подумывать, куда бы вложить деньги? Три и даже четыре процента годовых меня не устраивали. Виноградники приносили от десяти до двадцати, но были за городом. То есть какие-нибудь ландскнехты могли запросто забрать вино из погребов, а то и вовсе вырубить лозу. Надо было подстраховаться на такой случай. Каолин поблизости я так и не нашел, да и не искал особо. Заниматься мылом или стеклом не очень прибыльно, потому что и того, и другого производят сейчас много. Подумывал о хрустале, потому что в этих краях много небольших залежей галенита (сульфида свинца), который нужен для его производства, но поблизости не было высококачественного песка. Решил заняться сдачей жилья в аренду.
В Риме сейчас много брошенных домов и пустырей, а я-то знаю, что скоро по историческим меркам каждый клочок земли здесь будет стоить целое состояние. Я выкупил четыре жилых дома, у которых были реальные владельцы, реально оценивающие их. Потому что многие, видимо, знали то же, что и я, иначе бы не заламывали фантастическую цену. Это было жилье для среднего класса, на которое сейчас нет спроса. Люди с деньгами не спешили возвращаться в разграбленный город. Наняв рабочих, я сделал косметический ремонт и разделил дома кирпичными перегородками на две-три-четыре двухэтажные секции. На первом этаже было место для мастерской, а на втором поселится семья. На такие варианты сразу нашлись арендаторы, причем немало. Я даже смог выбирать, отсеяв тех, у кого пожароопасное (кузница) или неприятное для соседей (дубильня) производство. В итоге появился дополнительный источник доходов. Как раз хватило, чтобы выйти в плюс после пробоины в бюджете из-за расходов на молодую жену.
Когда рабочие освободились, отправил их переделывать здания латифундии. Там должны появиться, в том числе, новая печь, бак для подогрева воды и ванна. Теща побывала у нас в гостях, помылась по-человечески и решила, что и у нее должна быть такая же. Ее любящая дочка прожужжала мне все уши. Не представляю, как они так много лет существовали без ванны, а если бы не встретились со мной, так бы и умерли, не догадываясь, что жили впустую.
К весне я изготовил два десятка ульев. Делал их один из моих арендаторов в счет оплаты. Рамки заказал у другого, чтобы не догадались, зачем мне эти ящики. Впрочем, у богатого клиента могут быть любые причуды. Отправил ульи в латифундию, собираясь выставить в мае. Не получилось.
Я оставил свой римский адрес фюрсту Филиберу де Шалону. То ли он поделился информацией с Антонио ди Лейвой, бывшим комендантом Павии, а теперь Милана, то ли последний сам как-то узнал, где я обитаю, но однажды вечером ко мне прискакал гонец с посланием от него. Оно было коротким и честным: срочно нужна помощь, сколько смогу набрать; оплата стандартная; денег сейчас нет, но есть священные сосуды из драгоценных металлов в залог; все трофеи наши. Я уже порядком заскучал, да и планов появилось громадье, а деньги заканчивались, поэтому тут же отправил с гонцом кроткий ответ: «Собираю Черную банду».
2
5
В Италии много красивых мест вдали от будущих туристических троп. Сворачиваешь в глухие места и натыкаешься на такие дивные пейзажи, что дух захватывает. Особенно хороши весной, когда все цветет. Начинаешь понимать, почему Возрождение началось именно здесь, откуда взялись десятки гениальных художников, скульпторов, архитекторов, поэтов…Они всего лишь подражали природе, в которой выросли.
Именно в таком месте я и устроил засаду. Почти шесть сотен аркебузиров расположились между цветущими деревьями на склонах холмов у дороги, идущей из Пьяченцы. Я сижу на стволе упавшего пробкового дуба, еще живого. Склон подмыло дождями, дерево легло, но толстые корни держатся цепко. Ветки, оказавшиеся сверху, продолжили тянуться к солнцу, выровнялись. В итоге дерево стало похоже на поставленную на бок расческу. Внизу по дороге медленно скачет отряд французских жандармов численностью сотни в полторы. Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль, главнокомандующий союзными силами в Ломбардии, послал его на поиски испанского отряда в тысячу двести пехотинцев, который прорывается из Генуи на помощь Милану. Жандармы на правильном пути, но есть нюанс.
Я кладу ствол винтовки на одну из боковых веток ближней, растущей из упавшего ствола, прицеливаюсь в командира на гнедом дестриэ в кольчужном барде. На голове рыцаря черный гибрид салада с шапелем и добавлена кольчужная бармица. При такой заботе о себе лицо, черноусое и хмурое, оставил открытым. Доспех латный. По терминологии из будущего — белый, по цвету — черный. Курок негромко щелкает, высекая искры. Резкий хлопок выстрела взрывает идиллию. Командир отряда дергается всем телом и плавно падает влево, от меня, на дорогу. Грохочут залпом аркебузы, сметая наездников с лошадей. Я наблюдаю за этим, быстро, на автомате, заряжая винтовку. Замечаю жандарма, который умудрился уцелеть, развернулся и поскакал, подгоняя саврасого дестриэ. Из засады никто не должен вырваться, иначе у нас будут дополнительные проблемы. По нему стреляют сидевшие в начале засады аркебузиры, специально оставленные там на такой случай, но мажут. Движущаяся цель для них пока запредельна, разве что случайно попадут. Моя пуля догоняет жандарма, попадает в спину. Он сразу сникает, и саврасый конь, которого перестали пришпоривать, замедляется. Грохочет с пяток аркебуз. Одна или две пули попадают в наездника, вышибают из седла на каменистую светло-коричневую дорогу.
— Добиваем раненых, собираем трофеи! — командую я.
За пленников можно было бы получить выкуп, но у меня нет ни времени, ни возможности заниматься этим сейчас, и не знаю, кому в этих краях можно было бы доверить их, а таскать с собой обременительно. У меня и так мало воинов, чтобы выделять десяток в охранники.
Мои подчиненные ловко вытряхивают трупы из доспехов, одежды и обуви, распределяя трофеи по кучкам, и потом пакуют и грузят на уцелевших трофейных лошадей. Латные доспехи складывают аккуратно, связывая комплекты, чтобы не возиться при продаже, определяя, какая деталь от какого. Сегодня у нас не самый плохой день. Каждому воину отряда достанется, как минимум, пара золотых монет. Тяжело раненых дестриэ расседлывают и добивают на обочинах, чтобы не загромождали дорогу.
К концу этого процесса из-за поворота со стороны Пьяченцы появляется моя батарея из шести фальконетов, за которой бодро шагают налегке отдохнувшие испанские пехотинцы. Их оружие, пики и алебарды, везут на арбах, бесплатно и добровольно-принудительно арендованных у крестьян, которые «согласились» стать возницами. Только аркебузиры и родельерос при штатном оружии. Впереди скачет на красивом игреневом жеребце без барда капитан отряда Игнасио Рохас, кряжистый бородач в шлеме, похожем на морион и украшенном травленым растительным орнаментом, и хауберке, усиленном на ключицах и груди овальными пластинами. С довольной улыбкой он, поворачивая голову то влево, то вправо, разглядывает трупы врагов, обсыпанные облетевшими, бело-розовыми лепестками цветов, не пропуская ни один. Иногда притормаживает, чтобы насладиться, что ли.
— Славно ты поработал! — хвалит Игнасио Рохас и обещает: — Передам синьору Лейве, что ты стоишь своих денег!
Не стал ему говорить, что мне недоплачивают, причем в разы.
Идущие за ним пехотинцы устремляются к лошадиным трупам, начинают отрубать куски, чтобы на привале испечь мясо на костре. С провиантом у испанцев туго. Грабят по пути деревни, но на всю ораву не хватает. Крестьяне уже знают о них, прячутся в лесу, унося все ценное и съедобное.
Во второй половине дня мы вышли к реке По у городка Арена. Он стоит на правом берегу возле брода, который сейчас из-за паводка глубоковат. На противоположном берегу начинается Ломбардия. Жители узнали о приближении отряда и закрылись. Стоят на хилых крепостных стенах и башнях, думают, наверное, уже пора сдаваться или можно малость повыпендриваться? Я подъехал к воротам, ведущим к реке. Напротив них на противоположном, левом берегу несколько лодок, больших, средних и маленьких, хозяева которых пытаются понять, кто мы, зачем пожаловали? Они не прочь заработать, но, если что, тут же умотают вниз по реке и там переждут.
Сложив руки у рта, я кричу им:
— Надо переправить пехотинцев на ваш берег! Получите два золотых флорина!
Это двойная, а то и тройная цена, поэтому с того берега кричат:
— Сперва заплати, а потом повезем!
— Оставлю деньги горожанам! — кричу я и подъезжаю к башне.
Наверху стоят несколько человек с оружием.
— Кто из вас самый уважаемый в Арене? — спросил я, заметил, на кого покосилось большинство — седобородого крепыша в старом шлеме-шапеле, предложил ему: — Лови! — и закинул наверх по одной две золотые монеты.
Их поймали, проверили, с улыбками слушая звон, помахали лодочникам, прокричав, что плата получена.
Через несколько минут к правому берегу подошли все лодки, в которые, разобрав с арб свое оружие, начали грузиться испанские пехотинцы. Как потом поделят деньги, это их проблемы. Уверен, что без драк не обойдется. Испанцам до Милана останется пройти миль тридцать пять, два перехода. Больших вражеских отрядов там нет. К тому же, навстречу уже должна двигаться помощь. По крайней мере, именно так было договорено с Антонио ди Лейва.
6
Купец Марко Конти предельно любезен и обходителен. Он никогда не спорит, не повышает голос, не ругается. Одевается скромно, как мелкий торговец, хотя, скорее всего, один из самых богатых среди коллег. Он делает деньги на всем, в том числе скупает трофеи у обеих враждующих сторон. Попутно информирует, где их можно достать. Я уверен, что Марко Конти сдаст меня, если это будет выгодно. Пока больше пользы приношу я, поэтому сообщает мне о передвижениях французов.
— Граф Сен-Поль собирается завтра утром выйти со всем своим войском из Ландриано в Лардираго. Авангард будет из двух тысяч жандармов. За ними поедут артиллерия и обоз, а в арьергарде будет пехота, тысячи две-три, — сообщил купец и добавил: — У меня есть богатый покупатель на пушки, порох и ядра. Всё остальное тоже возьму.
— Попробую захватить их, — согласился я.
Такая армия не по зубам моему отряду, в котором на данный момент почти тысяча воинов, из которых три сотни пикинеры и алебардисты. Слухи о богатых трофеях, которые захватывает Черная банда, понеслись во все стороны, постучались в сердца многих ландскнехтов. Каждый день прибывает пополнение. Все равно этого мало для такой операции, поэтому послал гонца к Антонио ди Лейве в Милан, от которого до Ландриано миль двенадцать. Я указал место, где неплохо было бы сделать засаду. Если не рискнет, попробую сам захватить пушки и обоз. Там есть развилка, на которой можно попробовать отсечь и увести часть походной колонны. Пока сообщат конному авангарду, пока он вернется, успеем уйти далеко и устроить еще одну засаду.
Гонец вернулся поздно ночью и сообщил, что к утру отряд под командованием лично Антонио ди Лейвы будет в условленном месте. Нам ехать намного ближе, поэтому отправились перед рассветом. Все передвигались верхом. К моменту прибытия в заданную точку, взошло яркое солнце. День обещал быть жарким во всех смыслах слова.
Антонио ди Лейву несли на сидячем портшезе. У него подагра, ходить трудно. Облачен в латные доспехи, но сражаться вряд ли сможет, даже если сильно припечет. Увидев меня, справился с болью, улыбнулся.
— Где ты отвел нам место? — спросил он на полном серьезе, хотя по статусу я подчиняюсь ему.
— Нападете на бомбарды и обоз и перекроете дорогу конному авангарду, если решит вернуться и помочь своим, — ответил я. — Мы займемся вражеской пехотой, а потом поможем вам.
— Или мы вам, — возразил он.
— Может и такое случиться, — согласился я, после чего показал, где именно встать аркебузирам, где пикинерам, где родельерос.
Первые и две трети вторых должны будут отсечь обоз от конного авангарда и отбить его атаку, а третья треть — от арьергарда. Родельерос займутся обозом, а после разделятся напополам и помогут и тем, и другим или будут действовать по обстановке. Командир у них с виду толковый, сам оценит ситуацию. Мои артиллеристы установили на позициях и замаскировали фальконеты, аркебузиры разошлись по склонам оборудовать индивидуальные стрелковые ячейки, а пикинеры и алебардисты — укрытия ближе к дороге. Работали быстро, умело. Мы уже столько раз устраивали засады, что никому не надо объяснять, что должен делать. Я дважды проехал по дороге вдоль всей засады, сделав несколько замечаний испанцам, которые более привычны к бою в чистом поле.
Французы появились часа через два. Впереди расслабленно скакали жандармы. На многих дорогие доспехи. Я пожалел, что придется пропустить их. Нам важнее захватить пушки и сократить пехоту. Именно они будут на главных ролях в случае осады Милана, к которой готовится Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль. Со дня на день к нему должно подойти подкрепление. Венецианцы пообещали выставить восемь тысяч воинов. С конца зимы идет вербовка ландскнехтов по всем германским княжествам. Многие мои подчиненные шли наниматься к венецианцам, но вовремя узнали о Черной банде и приняли верное решение.
Сразу за обозом скакали на отменных дестриэ сотни две всадников в дорогих латных доспехах. Так понимаю это отцы-командиры и их холуи. Наверняка среди них Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль. Я никогда не видел его. Скорее всего, длинноносый с короткой темно-русой бородкой и еле заметными усиками, из-за чего похож на моджахеда, который ехал на великолепном кауром дестриэ. Он постоянно говорит, однако никто не перебивает. Жаль, что сражение начинать не нам. Этот бы стал моей первой жертвой.
За всадниками топала пехота с пиками и алебардами. Много рослых и белобрысых германцев. Французы начали нанимать их вместо швейцарцев. До горных тугодумов начало доходить, что война поменялась, что длинные острые дрыны и плотные шеренги больше не гарантируют победу, а погибать не хотелось.
В этот момент и загрохотало там, где сидели в засаде испанцы. Тут же их поддержали фальконеты, ударив вразнобой картечью. Пока что используют ее редко. Обычно бой идет на дальней дистанции, где она бесполезна. Зато для засады самое то. Первые же выстрелы буквально выкосили три пехотные роты на дороге. Следом загрохотали аркебузы, добивая уцелевших. Я пристрелил долговязого капитана, ехавшего на чалом мерине без доспехов во главе четвертой роты. Когда перезаряжал винтовку, увидел краем глаза, что мимо проносятся всадники, скакавшие сразу за обозом. Видимо, впереди дорогу перекрыли пикинеры. Я быстро запыжевал заряд и выстрелил по предполагаемому главнокомандующему вражеской армией. Сперва хотел убить, а потом решил, что за него заплатят щедрый выкуп, и всадил пулю каурому коню в круп сверху под углом, чтобы вошла в живот. Дестриэ пролетел вперед еще метров двадцать и кувыркнулся через голову, выкинув из седла наездника, который спикировал на дорогу, грохнувшись так, что поднялось облачко серо-коричневой пыли. На его счастье позади никто не скакал, иначе бы еще и копытами получил.
Артиллеристы лупанули еще раз по пехоте, перебив немало, после чего на дорогу выскочили пикинеры и алебардисты, принялись добивать раненых, а аркебузиры начали по склону двигаться к задним вражеским ротам, постреливая время от времени. Там уже все всё поняли и, бросая оружие, рванули наперегонки в сторону Ландриано. В противоположной части засады тоже бой перешел в вялую фазу. Выстрелы из аркебуз слышались изредка. Обычно так делают, когда надо добить сопротивлявшегося латника. Ему под панцирь засовывают ствол и выстрелом в упор заталкивают образовавшуюся яичницу в живот и даже глубже.
Я спустился на дорогу, направился к сбитому с коня рыцарю. Его, еще не оклемавшегося после феерического полета и падения, бесцеремонно вытряхивали из латного доспеха.
— Поосторожнее с ним! Получим выкуп! — крикнул я издали.
У ландскнехтов абсолютный слух на слова, связанные с деньгами, добычей. Рыцаря ту же посадили на задницу и придержали за плечи, чтобы не упал. Ему было под сорок. Волосы на бороде оказались курчавыми. Мне показалось, что завиты. В серых глазах пустота, как сразу после нокдауна. Наверное, до сих пор не оклемался после падения с лошади.
— Александр Гофман, капитан Черной банды, — представился я.
Пленник тряхнул головой, будто хотел отогнать наваждение, и назвался:
— Франсуа, граф Шомон и Сен-Поль.
— Для меня большая честь взять в плен такого знатного человека, — искренне произнес я, потому что сумма выкупа напрямую зависела от родословной. — Тебе придется снять доспехи и поклясться, что не сбежишь. Иначе будешь связан, а позже закован в цепи. Я не хочу остаться без выкупа, как мой предшественник после сражения у Павии.
Тогда его, израненного, нашел на поле боя испанский воин и захотел отрезать палец, чтобы снять золотой перстень. Обнаружив, что рыцарь жив, объявил его своим пленником и продал за десять золотых командиру, который решил получить много и не уследил. Через несколько дней граф, казавшийся еле живым, сбежал ночью.
— Клянусь! — перекрестившись, произнес он, достал из под панциря немаленький золотой крестик на ажурной цепочке и поцеловал.
Последнее, как мне показалось, было не дополнением к клятве, а благодарностью за то, что опять остался жив.
7
Остатки французской армии сбежали на родину. Венецианцы, узнав о разгроме союзника, сразу растеряли воинственность, расторгли кондотты с ландскнехтами и начали обхаживать правителя Священной Римской империи. Воевать больше не с кем. Точнее, в некоторых городишках еще сидели французские и венецианские гарнизоны, с которыми Антонио ди Лейва справится сам. Денег на Черную банду у него все равно нет. Мы пришли вместе с испанцами в Милан, чтобы получить расчет. Нас поселили в городской осадной казарме. Я был уверен, что император от радости щедро отблагодарит, деньги получим быстро, поэтому не стал подыскивать жилье поудобней, занял одну из комнат. В ней двухъярусные нары, застеленные старой соломой. Хочу, сплю на одном их краю, хочу — на другом. Прихожу туда только ночевать, а день провожу в таверне неподалеку, или в прогулках по городу, или на охоте за его пределами. Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль, пожил недолго в палаццо Антонио ди Лейва на правах почетного гостя и поехал с большим эскортом в Вену. Пленник был куплен императором Карлом за двадцать пять тысяч дукатов. Кроме меня, никому и в голову не пришло оспорить эту цифру, поторговаться.
— Тебя ждет награда за его поимку и проявленную доблесть в сражении, — пообещал комендант Милана в порядке компенсации за упущенную выгоду.
Время шло. Ни оплаты за выслуженный срок, ни за пленника так и не поступало. Мы, конечно, не бедствовали, потому что трофеи взяли знатные, но торчать в Милане порядком надоело. Только через полтора месяца появилось решение в виде банка Киджи. Не знаю, как и на каких условиях договорились с императором Священной Римской империи, но в начале августа в Милан приехал с солидным запасом золотых монет и многочисленным конным конвоем мой старый знакомый Франческо Манчини. Еще у него было право выписывать векселя на сумму до десяти тысяч. Ландскнехты клочкам бумаги не верят, берут только наличкой, так что векселя потребовались всего двоим, мне и Георгу Бирхалсу, который обосновался в Сиене, завел там жену и большой участок земли неподалеку от города, который сдал в аренду. Мне отстегнули пятую часть за кондотту и пленника и добавили тысячу наградных. Скажу честно, ждал больше. Правитель Священной Римской империи оказался тем еще жмотом. Я принес ему окончание войны на блюдечке с голубой каемочкой, а он кинул взамен маленький кусочек сахара. Кстати, Антонио ди Лейву он тоже наградил, так сказать, по-императорски — поблагодарил за верную службу.
В конце августа я вернулся в Рим вместе с Франческо Манчини и членами Черной банды, которые жили в нем или неподалеку. Фальконеты оставил в своем имении. Не сомневался, что скоро пригодятся. В этих местах собралось слишком много авантюристов, которые не дадут остальным жить спокойно.
Жена на лето перебралась туда. В загородном доме после ремонта такие же удобства, как в городском. Вдобавок крестьяне с бо́льшим почтением относятся к состоятельным людям, чем горожане. Да и планка богатства там намного ниже. Мне обрадовалась, а узнав, сколько заработал за такой короткий срок, жена возгордилась собой, так удачно вышедшей замуж. Я тоже соскучился по ней. В итоге у нас случился второй медовый месяц.
Собирать виноград и делать вино было рано. Я поездил по окрестностям, посмотрел, что интересного есть в тех краях. Летом эти места выглядят не так уныло, как зимой. Полезных ископаемых не нашел, даже неведомых аборигенам. Главный источник богатства здесь — близость к столице, которая жрет и пьет сутки напролет. Все, что выращивается на полях, виноградниках и в садах скупается быстро и сравнительно дорого. Я подумал и вложил часть заработанного в сельское хозяйство: купил расположенные неподалеку от латифундии три небольших виноградника общей площадью восемьдесят девять аров, апельсиновый сад в двадцать семь аров или, как здесь считают, восемьсот деревьев и пахотное поле в сто девяносто два ара, чтобы проводить агрономические эксперименты. Виноградники обошлись мне очень дешево, по цене земли, потому что были старые, за сотню лет. Такие лозы более устойчивы к засухе, благодаря глубоким корням, и болезням, созревание на них равномерное и аромат у вина ярче, насыщеннее, но урожайность всего две-три тонны с гектара, в разы ниже, чем с молодых. Для себя я куплю хорошее вино, а эти виноградники будут работать на ненасытный и неразборчивый городской рынок, приносить прибыль, поэтому после сбора урожая проведу раскорчевку и на зиму посажу чубуки. Сад был плохо обрезан, плоды обещали быть средние. Займусь им весной. На поле вырастили ячмень. Решил засеять его озимой пшеницей. Сейчас зимы здесь холодные, снежные, поэтому дает хорошие урожаи, а пшеничная мука пользуется повышенным спросом у церковных иерархов, далеких от мирских благ. Почва была бедная и предшественник зерновой, поэтому перед посадкой озимой пшеницы приказал знатно удобрить навозом, добавить карналлит (двойная соль калия и магния) и глубоко перепахать поле. На минерал наткнулся случайно во время охоты. Увидел впадину с жидкой растительностью, взял пробы в нескольких местах. Видимо, ранее там было соленое озеро. Предположил, что должен быть сильвинит. Дома сделал анализ и выяснил, что есть и он, но преобладает карналлит. Оба хороши, как калийное удобрение. Заодно использовал их на виноградниках и в саду.
Другую часть денег использовал для обзаведения городской недвижимостью. Скупив брошенные дома и участки, начал перестраивать и строить дома для ремесленников в два-три этажа с мастерской на первом. В Рим возвращаются жители. Как-никак это столица государства, немалого по местным меркам. Пусть правит сейчас беспринципный придурок, но он ведь не вечен. Да и Климент, Папа Римский, начал налаживать отношения с императором Карлом. Правда, одновременно рассорился с английским королем. Наверное, чтобы восстановить отрицательный баланс своего правления.
8
Когда я сидел в Милане, Филибер де Шалон по приказу императора Карла прибыл в Рим к Папе Римскому и получил от него тридцать тысяч дукатов на вербовку армии для захвата Флоренции, которая входила в Коньякскую лигу. Интересы двух правителей совпали. Первому надо было уничтожить врага, второму — вернуть город под власть семьи Медичи. Фюрст Оранжа набрал ландскнехтов. Меня не позвал. Я сперва обиделся, а потом предположил, что Филибер де Шалон знает что-то, что не положено знать мне, поэтому и не беспокоит. Набранная им армия медленно двинулась к Флоренции Задерживало ее отсутствие бомбард. Обещала дать Сиена отбитые в папистов, но петляла по каким-то причинам. Может быть, просто не хотела помогать Клименту. В итоге армия добралась до Флоренции в конце октября и обложила кое-как. Подозреваю, что никто никуда не спешил. Император ждал, когда понтифик выполнит свои обещания. К тому времени пошли слухи, что деньги закончились, так что я решил не навязываться. Не хотелось торчать в холода вдали от дома.
Двадцать второго февраля тысяча пятьсот тридцатого года в капелле городского совета Болоньи был коронован железной короной Ломбардии император Карл, а двадцать четвертого, в день своего рождения, в кафедральном соборе города — императорской короной Священной Римской империи. Видимо, до этого был самозванцем.
Через две недели мне прислал весточку Филибер де Шалон, предложивший собрать Черную банду и присоединиться к осаде Флоренции. Заключить кондотту и получить деньги за первые два месяца я должен был с Папой Римским, который больше, чем император, заинтересован в захвате этого города. Помня, с каким прохиндеем придется иметь дело, я решил сперва получить деньги, а уже потом заниматься набором отряда, отправился с письмом фюрста Оранжа в Бельведерский дворец. Заодно хотелось посмотреть поближе Климентия. Я уже видел его издали. Удивился, что понтифик был с бородой вопреки канону, предписывавшему священникам брить лицо. Оказалось, что он дал зарок носить траур по разграблению Рима ровно столько дней, сколько оно продолжалось. Не знаю точно, когда он начал, но с тех пор, как я первый раз видел его с бородой, прошло больше времени, а она все еще не сбрита. Так понимаю, у Климента хроническое недержание своего слова.
Меня принял кардинал-епископ и декан (первый среди равных) коллегии кардиналов Алессандро Фарнезе — шестидесятидвухлетний старик с густой седой бородой. Видимо, тоже всё еще носит траур по захвату Рима. На голове маленькая круглая красная кардинальская шапочка. Лицо узкое, темно-карие глаза цепкие, нос длинный хрящеватый. Алая сутана из шелка, а пуговки на стоячем воротнике золотые. Сидел в мягком кожаном кресле не за столом, а рядом, положив на него правую руку. За соседним столом правее сидел секретарь лет тридцати, которого кардинал называл Марчелло, тоже узколицый и бородатый. Он встретил меня за дверью и проводил в кабинет. Сесть мне не предложили, вином не угостили, то есть разговор предполагался короткий.
— Так это ты теперь командир Черной банды? — то ли спросил, то ли идентифицировал Алессандро Фарнезе.
— Да, так сложились звезды, — произнес я, потому что слышал, что кардинал обожает астрологов.
— Она была создана на деньги Церкви… — зашел он с туза.
— … которые до сих пор не получила, — перебив, накрыл я козырной шестеркой.
Алессандро Фарнезе хмыкнул и молвил нравоучительно:
— Ты дерзок не по годам.
— Профессия обязывает, — сказал я и добавил на латыни древнегреческую, а позже древнеримскую поговорку: — Фортуна помогает дерзким.
Услышав латынь, кардинал удивленно вскинул седые брови на морщинистый лоб и спросил:
— Это не о тебе рассказывали мне монахи из скриптория?
— К ним только двое заглядывали: Филибер де Шалон и я. Его ты знаешь, так что отвертеться у меня не получится, — ответил я.
— Надо же! Капитан Черной банды и при этом образованнейший человек! — удивленно воскликнул он.
— Сам удивляюсь, как при таких талантах все еще жив! — продолжил я шутить.
— Действительно, странно! — улыбнувшись, согласился со мной Алессандро Фарнезе и вдруг спросил: — Тебе не бывает страшно?
— Еще и как! — честно признался я. — Но один из моих учителей, халдей-астролог, предсказал, что умру в море. Значит, на суше могу рисковать.
— Ты изучал астрологию? — заинтересованно задал он вопрос.
— И ее тоже, — ответил я и выдал придуманную с ходу байку, которая объясняла мои феноменальные знания: — Когда мне шел тринадцатый год, в нашем городе объявился халдей-астролог по имени Мардук. Он составлял людям гороскопы, получал за это хорошие деньги. Однажды он остановил меня на улице и сказал: «Боги выбрали тебя. Скоро сюда придет Черная смерть. Многие заболеют, многие умрут. Я тоже заболею, а ты нет. Если поможешь мне, когда буду лежать в беспамятстве, я после выздоровления обучу тебя всему, что умею, и ты станешь знаменитым и богатым». Я согласился. Он привел меня в свой дом, показал, где будет лежать, когда болезнь свалит, где будет стоять отвар, которым надо будет поить его три раза в день. И действительно, вскоре в город пришла Черная смерть. Заболели почти все, но не я. Умерла вся моя семья, несмотря на то, что я поил их отваром халдея, и он выжил. После чего три года учил меня всему, что знает, а знал он всё на свете. Как-то Мардук в шутку сказал мне, что живет уже много тысяч лет, что он Вечный халдей. А может, и не в шутку. Когда мне пошел шестнадцатый год, помог продать родительский дом, купить оружие и доспехи и устроиться охранником на купеческий корабль, который шел в испанский порт Кадис. Там он попрощался со мной, посоветовал держаться подальше от моря, сошел на берег — и больше я его не видел и ничего о нем не слышал.
— Да, среди халдеев попадаются удивительные люди, — согласился со мной кардинал и попросил: — Составь для меня гороскоп.
— Я не умею людям. Для этого надо знать место и точное время рождения, — объяснил я, чуть не ляпнув, что с точностью до минуты.
Пока что минуты используются только при измерении углов, а время — часами, для удобства деля их на половины, трети, четверти…
— Тогда составь на Флоренцию, — предложил он. — Сможешь?
— Конечно, — согласился я.
— Марчелло, дай ему стул, бумагу, перо и чернила и принеси нам вина, — распорядился кардинал.
Вино было из погреба для избранных, которое я пил, когда грабил Рим. Всё остальное — обычное. Я быстренько начертил натальную карту Флоренции. К моему удивлению, кое-что совпадало с тем, что я знал. Это помогло мне врать искреннее. Я сообщил, что город будет принадлежать клану Медичи, представители которого станут герцогами, что среди них будет королева Франции, а ее дочь станет королевой Англии. Больше ничего не помнил, поэтому и не углублялся.
— Везет же сукиным детям! — завистливо высказался Алессандро Фарнезе, после чего принял решение: — Ладно, скажу, что ты уперся, ни в какую не соглашаясь набирать Черную банду, пока не получишь деньги. Слову Папы Римского ты не веришь, наверное, лютеранин.
— А что, есть идиоты, которые верят⁈ — удивился я.
— Ты даже не представляешь, как их много! — растянув в улыбке рот до ушей, выдал он, после чего перешел к делу: — Получишь двадцать тысяч дукатов. На эти деньги ты должен нанять на два месяца не меньше тысячи двухсот ландскнехтов, из которых половина — аркебузиры, и батарею из шести фальконетов и прибыть к осажденной Флоренции в распоряжение фюрста Оранжа. Там начнется отсчет вашего срока. Через два месяца, если не успеете захватить город, выдадим еще столько же, или меньше, или больше, в зависимости от того, сколько под твоим командованием будет воинов.
— Уверен, что будет больше, — пообещал я.
Деньги доставили мне домой на следующий день в кожаных мешочках по сто золотых монет в каждом. Я проверил все. С деньгами Папа Римский не жульничал. Наверное, его просто не подпускали к ним.
9
Город Эмполи расположен западнее Флоренции на реке Арно на пути в морской порт Ливорно. Через него везут по воде и суше товары в обе стороны, в том числе провиант и боеприпасы для осажденной столицы республики. Пятнадцатого мая Черная банда в составе экспедиционного корпуса численностью около четырех тысяч бойцов под командованием Альфонсо ди Авалоса начала осаду города. Это было первое боевое задание, полученное нами после заключения кондотты двадцать девятого апреля.
У меня ушло почти два месяца на то, чтобы набрать нужное количество ландскнехтов. К тому времени многие уже были в отрядах других кондотьеров, нанятых фюрстом Оранжа. Кое-кто перебежал ко мне, узнав, что имею деньги на оплату первых двух месяцев. Как обычно, в имперской армии была многомесячная задержка жалованья. С трофеями тоже не складывалось. Инициатива была на стороне флорентийцев, которые сделали несколько удачных вылазок и знатно потрепали осаждавших. К этому надо добавить дизентерию, выводившую из строя сотни воинов. Ситуация стала похожа на осаду Неаполя, только теперь выгребали имперцы.
Шестнадцатого мая начались осадные работы. Северо-восточнее и западнее города делали редуты для двух батарей бомбард по семь орудий разного калибра в каждой. Пока они не были готовы, ночью открыли огонь по плотине, направлявшей воду из реки Арно в ров, защищавший Эмполи. Стреляли ядрами весом от двадцати до пятидесяти пяти фунтов. Наверное, были уверены, что справятся быстро. Результат был несоизмерим с производимым грохотом. Плотина была усилена земляным валом, и многие ядра застревали в нем, не нанося ущерба. Только через неделю пробили первую брешь, а дальше река сама доделала.
Через три дня бомбарды перетащили на заждавшиеся редуты и ночью начали обстреливать городские стены. Во-первых, не так жарко, как днем, люди устают меньше и орудия остывают быстрее. Во-вторых, зрелище красивее для осаждавших и более жуткое для горожан. Языки пламени вспыхивали в темноте, грохот распарывал тишину, невидимое ядро с характерным звуком летело к цели. Поди угадай, куда оно попадет⁈
Черная банда могла наблюдать работу обеих батарей, потому что разместилась напротив южной городской стены. Мы оборудовали флешь, направленную острым углом в ее сторону, установили на ней шесть фальконетов. За укреплением находился лагерь из шалашей и навесов, в котором бездельничали свободные от службы ландскнехты. Ничего не делаем, а деньги капают. Совершать вылазки гарнизон не отваживался. По сведениям перебежчиков, в нем всего-то шестьсот наемников, которые погибать не хотят, но надеются, что подойдет подмога. Плюс ополченцы, тоже не рвущиеся в бой.
Обычно утром обстрел заканчивали, но на этот раз северная батарея молотила до полудня. По лагерю разлетелся слух, что проломили стены. После сиесты в атаку там пошли испанцы. Мы изображали нападение на южную стену, оттягивая на себя часть сил. Аркебузиры подошли к куртинам постреляли почти безрезультатно по защитникам города. Те ответили несколько раз, пока я не застрелил троих самых резвых. Остальные попрятались. Подумал, что можно было бы перебраться через высохший ров и взобраться на стену, если бы были лестницы. Их нет, потому что нам платят поденно, а не за результат. В итоге простояли на жаре часа три, пока возле северо-восточной стены не затихло, и вернулись в лагерь, где все сразу попрятались в тень. Сняв доспехи и оставив оружие, я пошел к реке, чтобы охладиться и заодно помыться.
Вечером мне передали приказ Альфонсо ди Авалоса приготовиться к генеральному штурму на рассвете. Я приказал подчиненным изготовить лестницы. В лесу неподалеку застучали топоры, а несколько всадников поскакали в ближние деревни, чтобы разжиться там брусьями и досками.
Приготовления оказались напрасными. После захода солнца из города вышли парламентеры, направились к шатру командующего корпусом, довольно просторному и желтовато-белого, маркого цвета. Туда подтянулись ландскнехты из всех подразделений. Как мне сказали, испанцы во время дневного штурма понесли большие потери. Никому не хотелось повторить их судьбу. Видимо, Альфонсо ди Авалос знал о не самом высоком боевом духе своих подчиненных, поэтому переговоры закончились быстро. Город сдавался в обмен на пропуск гарнизона с оружием в сторону Флоренции и ненападение на горожан.
Первый пункт был выполнен сразу. Как только парламентеры вернулись в город, открылись двое ворот в восточной части. Две неполные роты с личным оружием и вещами пошли по дороге в сторону столицы республики. Проходили через лагерь германцев, которые в штурме не участвовали, поэтому обошлось без эксцессов. Да и не до них было. К открытым воротам сразу потянулись ландскнехты якобы занять их, чтобы горожане не выкинули какой-нибудь фортель.
Уверенный, что наша миссия закончилась, что завтра запасемся продуктами и пойдем осаждать Флоренцию, я лег спать под двускатным навесом, сооруженным для меня подчиненными. Под ним был толстый слой ячменной соломы, накрытый одеялами, конфискованными в деревнях по соседству. Разбудили меня так быстро, что даже присниться ничего не успело.
— Наши грабят город! — с нотками восторга и легкой обиды, что мы не при делах, сообщил мне Георг Бирхалс.
Я не сразу врубился, спросил:
— Альфонсо ди Авалос приказал?
— Наверно, не знаю, — ответил мой заместитель. — Там уже все!
Значит, приказа не было, но и запрета тоже нет, а в большой семье клювом не щелкают.
— Поднимай отряд, заходим, — скомандовал я, вставая и надевая портупею с саблей и кинжалом.
Доспехи и винтовку решил оставить в лагере. Уверен, что в Эмполи больше некому сражаться.
— Уже пошли, — проинформировал Георг Бирхалс.
У него привычка сперва сделать, а потом спросить разрешение.
Ворота с южной стороны были закрыты, когда я ложился спать. Теперь они нараспашку. Мои подчиненные уже оккупировали ближние улицы и выставили патрули. Каждый развел костер посреди улицы, чтобы их было видно издали. Мол, парни, шагайте дальше, а это наше. Со всех сторон слышались женские крики и плач. Обычные рабочие звуки при захвате города. Я прошел по улице, освещенной яркой полной луной, до перекрестка, где стоял еще один патруль, приказал продвинуться в сторону центра города до следующего. Пришедшие со мной ландскнехты отделялись группами, врываясь в дома слева и справа.
Я выбрал трехэтажный с узкими стрельчатыми окнами. Ганс Леммель, пришедший со мной, лупанул несколько раз ногой по массивной дубовой двери с бронзовой мордой льва, державшего в зубах кольцо.
— Открывайте или вышибу дверь! — грозным голосом на скверном итальянском прокричал мой слуга.
Вскоре послышались торопливые шаркающие шаги. В верхней части двери открылось маленькое зарешеченное окошко, через которое стало видно морщинистое женское лицо, подсвеченное масляной лампой.
— Что вам надо? Здесь нет военных! — продребезжал старческий голос.
— Открывай быстро! Грабители пришли! — проинформировал Ганс Леммель.
Порой он бывает крут.
Щелкнули два засова, дверь отворилась. Мой слуга вошел первым, забрал керамическую утку-лампу у старухи в белом чепце и длинной белой рубахе. На первом этаже были гостиная, кухня и столовая. В последней у стены стояли шкаф и высокий сундук с посудой: серебряной, бронзовой, стеклянной, керамической.
— Забирай серебро, — приказал я слуге и пошел к лестнице на второй этаж.
Там были три комнаты анфиладой. В самой дальней горела масляная лампа на деревянном поставце. Это была спальня с широкой и высокой кроватью с балдахином из плотной темно-красной ткани у дальней стены. Шторы раздвинуты. Возле порожка в три ступеньки стояла женщина лет двадцати пяти с длинными, черными, распущенными, вьющимися волосами и тонким, холеным лицом, которому страх придавал сексуальность. На ней белая шелковая рубаха длиной до середины голени и с короткими рукавами. Крой свободный, но при этом четко просматриваются высокая грудь и стройное тело. Умеют некоторые женщины раздеться, одевшись. Голова опущена, на меня не смотрит, но уверен, что четко отслеживает мои движения и чувства, и при этом прямо таки излучает свои — испуг и желание быть грубо изнасилованной неистовым варваром, извоженной в грязи, опущенной ниже некуда.
Я поддался ее желанию. Расстегнув портупею, скинул ее с оружием на мраморный пол. Женщину схватил за волосы, намотав их на кулак, и, развернув к кровати, бесцеремонно затолкал под балдахин. Не разуваясь, забрался на кровать и сам. Шелковую, скользкую рубаху задрал на голову, обнажив белое, ухоженное тело нерожавшей женщины с темными сосками, набухшими, длинными, и густой черной кудрявой порослью в низу живота. Вошел резко, напористо. К моему удивлению, влагалище было узким, тугим и при этом полное смазки, точно после получасовой прелюдии. Женщина тихо вскрикнула, напрягшись всем телом, а потом расслабилась. Дальше слышал только ее учащенное дыхание, доносящееся из-под подола рубахи, закрывавшего ее голову. От ткани шел возбуждающий запах течной суки. Чем жестче я действовал, тем ярче он становился. Кончил я бурно, яростно, как подросток, дорвавшийся в первый раз, и почувствовал на спине маленькие теплые руки, которые удерживали меня, не давали отлипнуть от горячего женского тела, которое то ли вросло в мое, то ли впитало его.
3
10
Черная банда стоит лагерем западнее Флоренции, на левом, южном берегу реки Арно, где находится меньшая, сравнительно новая часть города. Нас разделяют холмы, на которых расположились испанцы. Городские стены выше двадцати метров, семьдесят башен, шестнадцать ворот. Если штурмовать, поляжет много воинов. Я даже рад, что подходит к концу срок кондотты. Пусть погибают другие. Я известил Папу Римского, что распущу отряд и вернусь в Рим, если до двадцать девятого июня не получу деньги. Ответа пока нет. Надеюсь, и не будет.
Утром я пошел порыбачить на реке. У меня с собой спиннинг и разные блесны. Здесь хорошо берет судак, изредка попадается сом. Сейчас Арно сильно обмелела из-за жары. Приходится искать ямы, в которых стоит хищная рыба. Я знаю несколько, обхожу их, облавливая. Дно здесь галечное, коряги попадаются редко. Обычно опускаю узкую блесну на дно, «постукиваю» о гальку или кладу секунд на десять-пятнадцать, а потом продолжаю проводку — и в этот момент следует поклевка. Вываживается судак тяжело. Крупные экземпляры, а попадаются более десяти килограмм, часто рвут снасть из конского волоса. Зато мясо вкусное и, в сравнение с другими речными рыбами, можно сказать, что бескостное.
Стоило мне закинуть блесну один раз, как на противоположном берегу реки в районе монастыря святого Доната начали стрелять фальконеты. Там позиции испанцев: две линии рвов-окопов, а за ними редуты с почти четырьмя десятками артиллерийских стволов разного калибра. Загрохотало там знатно. Тут у меня клюнул судак и дернул так, что снасть порвалась. Я решил, что это знак судьбы, пошел в лагерь, чтобы приготовиться к бою. Обычно флорентийцы нападают сразу в нескольких местах, не давая нам объединиться и контратаковать крупным отрядом. Я бы на их месте произвел на севере отвлекающий маневр, а напал на юге, где осаждавших меньше и находятся не самые боеспособные и мотивированные подразделения, уже несколько месяцев не получавшие жалованье. Река Арно обмелела, появилось много бродов, так что можно ударить в неожиданном месте.
Вся Черная банда была уже наготове, хотя доспехи никто не надел. Жара стоит испепеляющая. В этом году будет неурожай. Надеюсь, озимую пшеницу на моем поле успели скосить. Я приказал не продавать ее до моего возвращения.
Время шло, бой продолжался, но пушки замолкли. Видимо, флорентинцы захватили редуты. Бабахала изредка только их бомбарда калибром сто фунтов. Сами отлили, сами стреляют, сами радуются. Шума от нее много, но пока не нанесла никакого ущерба. В сиесту и она заткнулась. Вечером прискакал гонец от Филибера де Шалона с приказом рано утром переправиться на противоположный берег реки и ударить в тыл прорвавшимся флорентинцам, отрезать им пути отхода в город. Не знаю, почему нельзя было сделать это раньше. Злые языки утверждают, что у фюрста Оранжа договорняк с кондотьером Малатестой Бальони, графом Спело и Бетоны, который командует обороной города. Предполагаю, что кто-то кого-то кинул или их обоих развели. Скорее всего, главнокомандующему сказали, что это отвлекающий удар, а оказалось, что главный. По слухам, армия имперцев понесла из-за этого немалые потери.
Черная банда снялась на рассвете, по холодку. Было тихо, даже птиц не слышно. Видимо, вчерашняя канонада распугала их. Брод находился неподалеку. Уровень воды на нем — немного выше пояса взрослому человеку. Переходили голяком. Было бы забавно, если бы в этот момент на нас напали. Дно твердое, так что перетащили и пушки, заодно смыв с них пыль. Пороховые заряды перенесли, держа над головой, хотя они в мешочках из навощенной ткани. На северном берегу, одевшись, построились. Впереди аркебузиры в колонне по четыре, за ними пикинеры и алебардисты плотной толпой. Фальконеты замыкали шествие. Следом за нами переправилась легкая испанская конница, но опережать не спешила.
Нас заметили с городских башен, предупредили своих, которые все еще удерживали монастырь святого Доната. Мы зашли между ним и бастионом, сооруженным, как мне сказали, под руководством Микеланджело ди Буонарроти. Этот вид пятисторонних защитных укреплений — люнет с двумя передними фланками, двумя боковыми фасами и открытой тыльной горжей — появился недавно и быстро распространился по Европе. Черная банда встала за развалинами, прикрывавшими от обстрела с него. Перед началом осады флорентинцы разрушили все строения в пригородных слободах, включая церкви. Впрочем, у осажденных проблемы с поставками пороха, который расходуют в первую очередь на пальбу из своей крутой бомбарды. Перед строем Черной банды встала батарея фальконетов, за ней — аркебузиры, далее — пикинеры и в тылу — легкая испанская кавалерия, командир которой, как я понял, считает, что, прибыв сюда, они уже сделали больше, чем обязаны.
Флорентинцев сперва не шибко обеспокоил вражеский отряд тысячи в полторы воинов, появившийся в их тылу. Из города вышли несколько рот пехоты, чтобы отогнать нас, построились в баталию, перед которой бодро и без строя шагали аркебузиры. Они добрались до дороги между развалинами, оказавшись на прямой наводке моей батареи. Шли смело, не боясь ядер, уверенные, что разминутся с ними, и готовые после залпа фальконетов броситься вперед и с короткой дистанции расстрелять расчеты. Три последовательных двухорудийных залпа картечью с дистанции метров двести оказались для наступавших роковым нежданчиком. После того, как отгремел последний, в строю осталась всего половина тех, кто шагал в атаку. Они замерли, уставившись со смесью ужаса и удивления на дорогу, на которой местами в два-три слоя лежали убитые и раненые. Последние шевелились, стонали, звали на помощь. Следующий залп первых двух фальконетов, успевших перезарядиться, скосил еще несколько десятков человек, а остальные, побросав пики и алебарды, рванули в сторону городских ворот, из которых вышли.
— Догоняйте, если не страшно! — насмешливо предложил я испанским кавалеристам, стоявшим в нашем тылу.
У них уже включился инстинкт гончей, поэтому рванули сразу, огибая наш строй с двух сторон. По пути добили раненых, которые попытались, у кого как получалось, добраться до ворот. Мимо бастиона проскочили без проблем, потому что там не ждали их атаки, и повеселились, уничтожая удирающих врагов, пока не нарвались на залп аркебуз с крепостной стены. После чего повернули и еще быстрее поскакали в обратную сторону. На обратном пути им все-таки прилетело малость с бастиона, но размен был явно в пользу испанской легкой конницы.
В это время с севера в сторону монастыря святого Доната пошли в атаку германские ландскнехты. Засевшие в обороне флорентинцы начали было выстраиваться для боя с ними, но им с тыла прилетели шесть ядер из фальконета. Попали всего два, зато каждый убил или ранил по несколько человек. Командир там был толковый. Он сразу увел подчиненных из зоны обстрела, спрятав за развалинами. Какое-то время их не было видно, а потом появились шагающими к городским воротам, расположенным по ту сторону бастиона. При этом держали строй, пусть и кривой, выставив пики в нашу сторону, чтобы не смогла атаковать конница. Для картечи дистанция была великовата. Мои фальконеты успели пальнуть четырежды ядрами, проредив немного баталии, которые вскоре скрылись за бастионом. Последней жирной кляксой в этом мини-сражении стал выстрел из стофунтовой бомбарды, названной горожанами аркебузой Малатесты в честь командующего обороной. Каменное ядро пролетело со специфичным, шуршащим звуком над нашими головами и упало где-то вдалеке, вне зоны видимости.
Мы простояли еще часа два. За это время ландскнехты заняли позиции в монастыре, приготовились защищать его. Правда, больше никто не нападал. Туда приехал с большой свитой сотни в две всадников Филибер де Шалон, провел инспекцию и направился к нам, стараясь держаться за развалинами, потому что по ним несколько раз пальнули из фальконетов и один раз из любимой аркебузы Малатесты.
Я ждал его возле батареи фальконетов. Пусть посмотрит на нашу работу. Мои люди перебили всех раненых и собрали трофеи до последней грязной тряпки. Других ведь нет, и не предвидятся. Теперь дорога была выстелена голыми трупами с пятнами засохшей крови.
Фюрст Оранжа с коня полюбовался ими и пообещал:
— Сегодня же отправлю гонца к Клименту, чтобы вам срочно заплатили, продлили кондотту. Или пусть сам осаждает город.
Видимо, Филибера де Шалона порядком достали низкий боевой дух и дезертирство из-за задержек жалованья. Именно это и станет одной из причин создания регулярных армий. Впрочем, указанные недостатки все равно не исчезнут, но сильно уменьшатся.
11
Первого августа после сиесты мне поступил приказ фюрста Оранжа незаметно сняться в вечерние сумерки и проследовать на соединение с экспедиционным корпусом в деревне Перетола, через которую идут дороги на Прато и Пистою. Все воины Черной банды знали, благодаря кому мы получили деньги за вторую кондотту, поэтому сборы были быстрыми и уклонистов не нашлось. К тому же, наверняка будут трофеи, без которых жить трудно и скучно. Мы переправились по броду через реку Арно и легкой рысью доскакали до указанной деревни. Там пока никого не было, мы разместились за ней на лугу рядом с маленькой часовней с восьмиугольным куполом по образцу флорентийского собора. Минут через сорок появился передовой разъезд, а затем и главная часть армии из тысячи всадников, в основном легких, и трех тысяч пехоты. По словам Филибера де Шалона, скоро их должны были догнать еще два отряда ландскнехтов в полторы тысячи воинов. Ждать их не стали, двинулись дальше, причем Черная банда сразу за конницей.
Я скакал рядом с главнокомандующим, вызывая недобрые чувства у его свиты, большая часть которой не знала французский язык и не понимала, о чем мы беседуем. Зря переживали, потому что я не жаловался на них. Речь шла о предстоящей операции.
— Мне донесли, что Франческо Феруччи, набрав в Пизе армию из четырех тысяч воинов, сейчас движется во Флоренцию по дороге, идущей через Пистою. Хочу перехватить его, — поделился планом фюрст Оранжа.
Я помню этого кондотьера по Черной банде, так сказать, первого созыва. Отчаянный был чувак. Мы начали в одно время, но в разных ротах, и я при Джованни ди Медичи дослужился до лейтенанта, а он ушел рядовым и организовал свой отряд. Сперва подвизался на вторых ролях, а потом подписал кондотту с Флоренцией и неплохо показал себя. В том, что город до сих пор не захвачен, немалая его заслуга.
— А это проверенная информация? — усомнился я. — Вдруг тебя специально выманили, чтобы разбить осадную армию?
— Надежная. Если Малатеста Бальони подведет меня и на этот раз, не видать ему Перуджи, — ответил он. — Папа Климентий пообещал, что лишит его всех владений и отлучит от церкви.
Малатеста Бальони получил Перуджу и графства Спелло и Боттона от Папы Римского. Город сдал без боя в прошлом году Филиберу де Шалону по приказу понтифика. Назад получит только после захвата Флоренции. Самое забавное, что флорентинцы знали об этом, но все равно доверили ему командование гарнизоном.
Мы двигались примерно до полуночи, после чего встали на ночлег возле деревни Форнелло. Фюрст Оранжа расположился в доме священника, его свита — в крестьянских, а я с Черной бандой — на поле, с которого скосили ячмень. Спутанные лошади, презрительно фыркая, до утра жевали неубранные соломины.
Дальше шли днем и медленнее. Никто не знал, где именно Франческо Феруччи. В этих местах имперская армия, скажем так, не пользовалась популярностью. Аборигены были за республику. Я с одной стороны понимал их, а с другой знал, что в таком случае войны здесь будут без конца. На данном историческом этапе только абсолютная монархия могла положить конец феодальным междоусобицам. Да и рядом был сильный враг — Османская империя, совладать с которой мелким республикам не по силам. Филибер де Шалон надеялся, что Франческо Феруччи движется по главным дорогам, и мы обязательно встретимся. Я добавлял: если ему это будет выгодно. Иначе обойдет нас по второстепенным и окажется во Флоренции, когда там не будет основных сил. Тогда даже помощь перевертыша Малатесты Бальони не поможет.
В середине второго дня, на подходе к Пистое, фюрст Оранжа все-таки получил, не знаю от кого, информацию, что вражеская армия находится севернее города. Ни у кого не возник вопрос, зачем она туда подалась? Предполагаю, что решили, что враг струсил и начал отступление. Нас ведь в два с лишним раза больше. Высланная в том направлении разведка нашла следы, которые могут оставить только несколько тысяч человек, какими бы аккуратными они ни были.
Мы переночевали севернее Пистои и утром двинулись в погоню. Походная колонна была такой же, как в предыдущие дни: впереди разведка, за ней конница, потом Черная банда и следом испанская пехота, обоз и отряды итальянских кондотьеров, которые постоянно отставали. У меня даже появилось подозрение, что имеют дополнительную информацию и хотят повторить то, что я проделал с испанцами после первого ограбления Рима.
День выдался жаркий и безветренный. Уже часам к девяти температура была за тридцать градусов. Мне в такой зной кажется, что воздух звенит, как гитарная струна, натянутая до предела. Я повесил шлем на переднюю луку и надел соломенную шляпу с широкими полями. Голове теперь легче. Зато ногам в сапогах всё тяжелее. Когда остановимся на привал, придется сушить мокрые от пота портянки. Произойдет это быстро. Мягкая плотная ткань немного задубеет и, когда опять обуюсь, первые пару минут будет раздражать ступни.
Мы выехали в неширокую и длинную долину между высокими холмами, разделенную на поля и огороды. На пологих склонах разбиты виноградники и оливковые сады. В начале долины на северном была небольшая деревенька, а в конце ее дорога уходила в лес между холмами повыше и покруче. Подумал, что, будь я на месте Франческо Феруччи, устроил бы там засаду. Перед этим несколько раз предупреждал Филибера де Шалона о таких местах. Сначала он высылал дополнительные разъезды, чтобы проверили склоны. Засад не находили, поэтому начали забивать на мои предупреждения, и я перестал напрягать, а принимал меры. Вот и в данном случае придержал коня, чтобы увеличить отрыв от скакавшей впереди конницы. К тому моменту, когда она вся въехала в лес, нас разделяли метров триста.
Тут-то и загрохотали залпом аркебузы с крутых склонов холмов. Были с короткой дистанции и очень точно. Я видел, как падали задние наездники, в том числе и облаченные в латные доспехи.
— Поворачиваем направо! — скомандовал я и первым выполнил маневр, свернув на огород, на котором росли фиолетовые баклажаны, пора собирать.
Не знаю, кто и зачем их выращивал. Может быть, переселенец из Азии. Этот овощ еще со времен древних римлян называют в Европе бешеными яблоками, потому что считают, что при употреблении их может поехать кукуха.
Черная банда последовала за мной, а вот испанская пехота быстро зашагала по дороге, намериваясь помочь коннице. Не понимают, что скоро не останется живых наездников, после чего аркебузиры переключатся на пехоту, и им будет легко отстреливать пикинеров и алебардистов, карабкающихся со своим длинным оружием по крутым склонам.
Я остановился между баклажанами метрах в трехстах от леса, показал, где расположиться фальконетам, где аркебузирам, где пикинерам. Лошадей отвели в тыл, на поле, где росла поздняя репа. Она еще не дозрела, но должна им понравиться.
Испанская пехота своей атакой дала нам время приготовиться к бою. В какой-то момент испанцы сломались, начали выбегать в долину. Многие мчались без оружия, проносясь мимо нас без остановки, но один отряд человек в двести вышел организованно, насколько это возможно под обстрелом из аркебуз, и без моего приказа расположился на нашем левом фланге.
Следом за ними в долину вышли враги. Первыми — аркебузиры, а за ними алебардисты, пикинеры, мечники. Судя по лихости, с какой перли на нас, по тому, что не подождали соратников и даже не сочли нужным построиться в баталию, легкая победа вскружила им головы, решили, что победа уже в кармане. Их встретили три двухорудийных залпа картечью: первый и четвертый фальконеты, второй и пятый, третий и шестой. Так больше урона нанесешь, потому что основная часть пуль достается передним. Да и короче перерыв между предыдущей тройкой и следующей. Перед батареей сразу образовалось свободное пространство. Я тоже завалил несколько человек. Выбирал командиров и тех, кто горланил громче остальных. Их эмоциональный напор подзаряжал соратников.
Наступающие сместились на фланги. Пришлось подворачивать фальконеты и помогать нашим аркебузирам, которые вступили в бой с вражескими, поэтому дальше стреляли вразнобой. На смену погибшим из леса выходили новые. Фальконеты опять подворачивали и встречали их. Казалось, что враги никогда не закончатся. Вскоре на флангах завязалась рукопашная. Еще немного — и нас бы смяли.
В этот момент и подтянулись итальянские отряды. Они обогнули сражавшихся с двух сторон и ударили во фланги наступавшим, и те не выдержали, побежали к лесу. За ними погнались все, кто до этого защищался. Я попробовал остановить Черную банду, опасаясь, что на лесной дороге попадут в засаду. Куда там! Только артиллеристы были возле фальконетов, банили и чистили стволы.
Засады на дороге не оказалось. Шум погони начал смещаться все глубже в лес. Я крикнул Гансу Леммелю, чтобы привел моего коня, и поехал посмотреть на засаду, так сказать, с другой стороны. На лесной дороге лежали трупы в самых разных позах, иногда невероятных. Живой так не изогнется, даже если сильно захочет. С некоторых уже сняли доспехи и сложили на обочине. Поработали для нас. Среди убитых я разглядел Филибера де Шалона, вытряхнутого из латного доспеха. Он лежал, раскинув руки, в окровавленной нижней рубахе, довольно несвежей. У рыцарей, даже богатых и знаменитых, поверхностное отношение к гигиене. В фюрста Оранжа попали две пули: одна в левый бок, вторая справа в шею немного ниже черепа. Обе смертельные. Жаль! Хороший был собеседник.
12
Через неделю Флоренция начала переговоры и еще через два дня, двенадцатого августа, капитулировала. К глубочайшему сожалению для ландскнехтов, разграбление города не состоялось. Многие из тех, кто надеялся таким способом поправить свои дела, компенсировать невыплаченное жалованье, а некоторым задолжали почти за год, были сильно разочарованы. Они ограбили окрестности Флоренции, хотя, по большому счету, брать там было нечего, и разошлись, кто куда, проклиная своих кондотьеров, из-за которых потеряли бестолку столько времени и боеприпасов.
Мои подчиненные тоже обругали этот пункт мирного договора с республикой, но на своего капитана зла не затаили. Каждый получил жалованье за четыре месяца службы и захватил какие-никакие трофеи при осаде Эмполи и в двух сражениях. Мы простояли под городом до двадцать девятого августа, дослуживая кондотту и как бы обеспечивая порядок в нем. Я приказал без надобности во Флоренцию не заходить и во внутренние дела не лезть ни в коем случае. Проигравшим обязательно надо свалить вину на кого-нибудь другого, а Черная банда была очень даже подходящим кандидатом. Повесить на нас не получилось, поэтому виновными назначали несколько десятков состоятельных горожан. Богачи без вины не ходят. Их казнили, имущество конфисковали. Тех, кто победнее, выслали. Две такие семьи пристали к Черной банде, которая утром тридцатого августа отправилась в Рим. Точнее, каждый поехал, куда хотел, но большая часть проживала в столице Папского государства и ее окрестностях, чтобы быть рядом, когда наши услуги опять потребуются. Да и цены на недвижимость в Риме ниже, чем в той же Флоренции, несмотря на то, что была около года в осаде.
В семье было ожидаемое пополнение. За восемь дней до моего приезда Адалина, перебравшаяся на лето в латифундию, родила сына. Он был белобрыс и светлокож, как типичный богатый житель Апеннинского полуострова. Бедняки по большей части смуглокожие брюнеты. Нарекли его Джованни в честь основателя Черной банды — источника нашего богатства. Теща зафиксировала примерное время рождения мальчика и потребовала, чтобы я составил гороскоп. Выполнил, чтобы не скандалить. Примерное предсказание гласило, что кондотьером точно не станет, что жизненный путь будет продолжительный и без феерических взлетов и падений.
— Вот и хорошо! Не погибнет, как его дед! — обрадовалась теща и посмотрела на меня, как бы выражая недосказанное.
Как и предполагал, урожай озимой пшеницы оказался не ахти, но из-за роста цен остались с прибылью. Я приказал вспахать поле. Пусть отдохнет до весны. Посмотрю, какой будет зима, и решу, что посадить в следующем году. Зато виноград порадовал, набрав сладости, благодаря жаркому лету. Вино этого года будет отменным.
Ульи так и остались лежать в сарае. Уже потемнели. Толкового бортника я не смог найти в окрестностях Рима, а самому некогда было. Из-за этого откладывал другой проект, который пришел мне в голову зимой после сбора урожая апельсинов. Он удался, но цены были низкие. Я думал, год неудачный. Поспрашивал соседей, у которых были такие же сады. Оказалось, что раньше, до разграбления Рима, апельсины продавались хорошо, а после жителей стало намного меньше, вот и результат. Я подумал, а почему бы не использовать эти фрукты, как сырье для производства сладостей, допустим мармелада? Я иногда покупал рахат-лукум, который изготавливал из разных фруктов и продавал в своей лавке араб из Дамаска, каким-то чудом оказавшийся, так сказать, в сердце враждебной религии. Дела у него шли хорошо. Может быть, поэтому и не хотел уезжать. Сахара в Европе уже много. Цена на него все еще высоковата, вот я и хотел использовать собственный мед. Решил не ждать. Куплю чужой, добавлю сахар.
У меня конкурентное преимущество. Я знаю, как с помощью гидроксида кальция (известкового молока) изготовить желатин на роль загустителя, стабилизатора, текстуратора, удержателя аромата. Видел установки и производственный процесс. В латифундии в пустующем хлеву создал линию по щелочной переработке (золению) костей домашних животных — голов, лопаток, тазов, ребер — которые покупал по дешевке на скотобойне. Из них получается самый высококачественный продукт. Процесс трудоемкий, нужно постоянно перемешивать, и занимает от одного до двух месяцев, но рабочих рук сейчас много и стоят они недорого. Полученное сырье нейтрализовал соляной кислотой, промывал. Затем несколько, до пяти, экстракций продолжительностью от четырех до восьми часов с использованием большого количества горячей воды, температура которой с каждым разом все выше. Дальше очистка, фильтрация, сушка и измельчение. В результате на выходе прекрасный желатин, который, кстати, можно есть прямо в таком виде, если уж очень голоден, потому что вкус не ахти.
Полученный продукт уложили в бочки и отвезли в городскую мастерскую, оборудованную в заброшенном доме, который я купил и отремонтировал за гроши. Там он лежал, пока не начался сбор апельсин и лимонов. Фрукты перемалывали в пюре вместе с кожурой, но без косточек, добавляли мед, сахар, желатин и уваривали, перемешивая, до нужной густоты, а затем раскладывали по формам и ждали, когда застынет. Готовые сладости продавались в небольшой лавке на рыночной площади, сперва арендованной, а потом и выкупленной, когда стало ясно, что товар зашел, появилось много постоянных покупателей, среди которых были, как богатые, так и бедные. Разница только в количестве, какое могли себе позволить. Удовольствие не из дешевых. Люди сейчас не избалованы конфетами. Я тщательно не подсчитывал, но навскидку прибыль получил раз в пять выше, чем при продаже свежих фруктов.
После сбора урожая я купил недорого еще два апельсиновых сада с общим количеством деревьев тысяча триста сорок и один лимонный на двести семьдесят шесть. Летом займусь изготовлением мармелада из других фруктов, если налажу поставку. Возле Рима их не выращивают в товарных объемах, только для себя. Теперь у меня появился источник дохода сопоставимый, а то и превышающий, Черную банду. Другой на моем месте угомонился бы, зажил тихо и сыто.
13
В конце весны и начале лета я таки выставил ульи и заманил в них пчел. Первые два роя залетели через день. Затем была пауза почти на три недели. Я переставлял ульи, натирал их мятой, добавлял вощину — никого. Плюнул и оставил их в покое на неделю — и все оказались заняты. Ульи перенесли на пасеку возле подсобных строений. Я нанял работника, спокойного и несуетливого. Пчелы не любят эмоциональных и психованных. Не знаю, как, но запросто отличают от нормальных людей. Обучать, по большому счету, было нечему. Показал пару раз, что и как делать, а дальше сам. Работник оказался способным. Получал он больше остальных, так что не тупил.
К первому сбору меда я уже наладил изготовление мармелада из шелковицы и абрикос. Десерт уходил не хуже апельсинового. С добавлением меда и вовсе превратился в деликатес, который не всем по карману. Понравился покупателям и вишневый, а вот яблочный, грушевый и айвовый не нашли яркого отклика в их душах, но бедные покупали, потому что был дешевле. С виноградом даже не стал экспериментировать. Кстати, айва раньше была главным компонентом рахат-лукума, родственника и конкурента мармелада. Для богатых клиентов я придумал деревянные пеналы на два и четыре десятка кубиков разного цвета, посыпанных сахарной пудрой, каждый в отдельной ячейке. За тару платили один раз, а потом приходили с ней за новой порцией. Это оказалось удачным маркетинговым ходом, как сказали бы в двадцать первом веке.
Однажды в начале декабря я пришел в лавку, чтобы посмотреть, как продается мармелад из нового урожая апельсинов. Можно сказать, улетал. Продавец похвастался, что партию, прибывавшую рано утром из мастерской, распродает до обеда, редко когда дольше. Намекнул, что надо бы расширить производство. Он получал от продаж. Я и сам уже думал об этом. Рядом с мастерской свободного места не было, а выкупать задорого занятые соседние строения не хотелось. Решил основать на новом месте кондитерскую фабрику с десятками рабочих. На меня начали выходить оптовые покупатели из других городов. Сырья много, поэтому пообещал им, что скоро увеличу выход продукции в разы.
Я собирался уже уходить, когда увидел знакомое лицо. Это был Марчелло Червини, секретарь кардинала Алессандро Фарнезе. За то время, что мы не виделись, он поднаел личико, потерявшее аскетизм, благодаря которому ранее казался праведнее своего босса. В руках у него было два больших пенала.
— Для себя покупаешь или кардинала? — полюбопытствовал я.
— Для обоих, — почему-то смутившись, будто ел в пост скоромное, ответил секретарь.
Желатин по строгому канону относится к скоромным блюдам, но никто ведь, кроме меня, не знает, что он есть в мармеладе и из чего изготовлен. Все покупают постный, фруктовый десерт.
— Наполни оба бесплатно, — приказал я торговцу и объяснил покупателю: — В знак благодарности за наше взаимовыгодное сотрудничество.
— Так это твоя лавка⁈ — удивился Марчелло Червини. — Вот уж никогда бы не подумал! Кардинал предположил, что это божественное угощение делает какой-нибудь сарацин, чтобы совращать души христиан!
— Все мы немного сарацины! — пошутил я.
Секретарь улыбнулся и пообещал:
— Так ему и передам.
Через день продавец, реализовав товар, зашел ко мне домой и передал приглашение кардинала Аллесандро Фарнезе как-нибудь утром навестить его в Бельведерском дворце. Я не стал откладывать в долгий ящик, отправился на следующее, прихватив корзиночку, наполненную мармеладом из разных фруктов. Был уверен, что у меня захотят выведать секрет изготовления этого десерта. Они будут не первыми. И возле мастерской по изготовлению желатина, и в той, где с его помощью делают мармелад, постоянно вертятся подозрительные типы, охмуряют моих работников, пытаясь выведать секрет производства. Думаю, что о процессах уже знают всё. Осталось научиться делать серную кислоту для получения соляной для очистки желатина, иначе получается паршивый, а ее производством занимаюсь только я. К тому же, хлороводород довольно токсичен, о чем похитители идей наверняка не догадываются. Сожгут легкие — их проблемы.
Кардинал Алессандро Фарнезе принял меня в том же помещении, что и в прошлый раз, и сидел так же рядом со столом, положив на него правую руку. Такое впечатление, что все это время, что я здесь не был — больше двух лет — он не вставал. На этот раз мне сразу предложили мягкую табуреточку и угостили отменным белым вином. Хозяин первым делом отведал мармелад, блаженно мыча от удовольствия.
— Пища ангелов! — оценил он. — Только бы ее и ел!
— Она вредна для зубов, и организму нужны разные вещества, иначе умрешь, — предостерег я.
— Бог именно так и задумал, чтобы мы метались между раем и адом, и там, и там вспоминая его, — отодвигая корзиночку с мармеладом, сокрушенно молвил кардинал и перешел к делу: — Можно нанять твою Черную банду, но не всю, а сотню воинов, чтобы уничтожить одного человека?
— Конечно, можно, — без раздумий согласился я. — Кого именно?
— Малатесту Бальони, — ответил Алессандро Фарнезе.
— Предатели долго не живут, — поддержал я эту идею. — Цена вопроса?
— Тысяча дукатов, — ответил он.
На сотню человек маловато, а вот одному будет в самый раз.
— Какие-нибудь пожелания будут? — спросил я и объяснил: — Чтобы все подумали, что сделано это по приказу определенного человека, или города, или чтобы выглядело, как случайность?
— Чтобы не подумали на нас, а все остальное не важно, — ответил он и сразу поправился: — Нет, пусть выглядит постыдно, как наказание презренного человека.
Я кивнул и произнес:
— Деньги вперед.
Кардинал тоже кивнул своему секретарю, который отправился в соседнее помещение.
— Где он сейчас обитает? — задал я вопрос.
— В Беттоне, — сообщил Алессандро Фарнезе. — В Перудже он не пользуется популярностью.
Через месяц с небольшим после сдачи Флоренции предателю был возвращен этот город и добавлены на кормление три викариата. Интересно, что он натворил за год, что милость понтифика сменилась на гнев?
— Есть у него какие-нибудь увлечения, привязанности? — поинтересовался я.
— Волочится за всеми бабами подряд. Из-за этого постоянно влипает в истории, — проинформировал он.
Так понимаю, одна скандальная история требует логичного завершения.
Вернулся Марчелло Червини с матерчатой сумкой, в которой лежали десять кожаных кошелей, набитых туго, завязанных и скрепленных зеленым сургучом с папской печатью. Пересчитывать я не стал. Банк Киджи забирает их без проверки и по возможности возвращает папскому казначейству. Если внутри недостача или другой металл, пусть разбираются между собой.
14
На Апеннинском полуострове много красивых мест. Одно из них — Беттона и окрестности. Городок расположен неподалеку от Перуджи на вершине длинного холма. Эдакий красно-коричневый нарост на южном конце его, видимый издали. По нижней части городка генеральным курсом запад-восток петляла грунтовая дорога. Слева и справа стороны от нее, там, где была удобная площадка, находились небольшие оливковые сады и виноградники. Мы с Гансом Леммелем на скромных верховых лошадях заехали с востока.
День был солнечный, теплый, совсем не зимний. Два дня назад выпал снег, но уже растаял. Только влага на камнях, стволах деревьев и не опавших, желтых и красных листьях напоминала о нем. Справа от дороги на пологом склоне рос оливковый сад. Деревья были очень старые, словно бы слепленные из нескольких тонких стволов, образовывавших один толстый. Оливы живут несколько тысяч лет. Может быть, этот сад был посажен еще умбрами, или покорившими их этрусками, или древними римлянами, или лангобардами. Менялись племена, народы, а деревья продолжали расти, снисходительно наблюдая за суетой подле своих корней.
Старый крестьянин, под стать саду, возился с каменной оградой, отделявшей от дороги. Обтесав обушком на короткой рукоятке кусок известняка весом килограмм десять, вставил на сухую в образовавшийся пролом в верхней части. Тот прилег неплотно. Крестьянин, кряхтя, вынул его и собрался было стесать неровность, но заметил нас и замер, глядя неотрывно и не мигая. В глазах не было ни страха, ни удивления. Чисто контроль за движущимся объектом. На мое приветствие ответил коротко и без эмоций.
— Проеду так на Перуджу? — спросил я.
— Можно и так, но там, — показал он западнее, — было бы короче.
— Да захотел вина выпить, отдохнуть. Смотрю, городок симпатичный, дай, думаю, заеду, — соврал я.
— У Бруно хорошее красное вино, — произнес крестьянин, не уточнив, кто это такой и как его найти.
Видимо, Бруно должны знать все. Скорее всего, местный трактирщик.
— Обязательно попробую, — пообещал я и задал следующий вопрос: — Чья это синьория?
— Графа Бальони, — коротко ответил он.
— Ему не нужны ландскнехты? — поинтересовался я.
— Кто его знает, — пожал плечами крестьянин.
— А где его найти? — продолжил я доставать.
— В Перудже сейчас. Завтра приедет. Всегда отмечает у нас Рождество, — выдал старик таким тоном, словно говорить о своем синьоре ему тяжелей, чем поднимать кусок известняка.
Я узнал всё, что требовалось, поэтому поблагодарил и поехал дальше, еще минут пять чувствуя спиной неотрывный взгляд крестьянина. Само собой, искать Бруно и пить вино не стал. У нас есть с собой полный бурдюк своего, получше. Спустившись по противоположному склону холма, проехали в сторону Перуджи до реки, через которую сновал по толстому канату паром, рассчитанный на арбу, запряженную парой волов. Я собирался переправиться на противоположный берег, но увидел перекресток — влево вдоль реки уходила лесная дорога. Мы проехали по ней метров триста, после чего углубились в чащу, расположились на ночевку на лужайке с зеленой травой, выросшей благодаря осенним дождям.
Солнце уже зашло. Ганс Леммель наломал веток, сложил их двумя кучками под широкой кроной каменного дуба. После чего достал наши спальные мешки на завязках, сшитые по моей инструкции еще в первую зимовку в Венеции. Они из слоя кожи, просмоленной снаружи, и двух слоев грубой ткани, между которыми вата. Дешево и сердито. Свертываются плохо и места занимают много, зато в дождь не промокают и в здешние морозы не задубеешь, если залезешь одетым и обутым. Мы перекусили хлебом с копченым окороком, запивая красным вином. Ганс Леммель повел лошадей к реке, чтобы напоить, а я сразу залез в спальный мешок. Лежал и думал, зачем я сюда поперся? Явно не из-за тысячи дукатов. И с кардиналом Алессандро Фарнезе у меня и так хорошие отношения, выслуживаться не надо. Для римского бизнесмена их бы хватило с лихвой. Оставалась скука. Впрочем, не исключаю и желание блеснуть перед трусливыми святошами.
Утро выдалось серым, хмурым, вот-вот задождит или снег повалит. Мы сытно позавтракали, уравновешивая плохую погоду. Слуга упаковал спальные мешки и повел лошадей к реке. Я показал ему место, где должен будет ждать меня. Сам отправился к переправе. Лодка уже везла на наш берег большую группу крестьян. Они плотной толпой пошагали в сторону Беттоны. На ту сторону пассажиров, видимо, в ближайшее время не предвиделось, поэтому паром отправился туда порожнем. Оба паромщика сразу пошли к большому шалашу у дороги, перед которым горел костерок. Над пламенем висел черный, закопченный котелок. Тот, что постарше, помешал в нем большой деревянной ложкой, снял пробу. Что-то его не устроило, потому что тряхнул ложкой, освобождая от остатков пищи, и зашел в шалаш.
Я выбрал место метрах в ста от берега реки и десяти-двенадцати вглубь леса. Расчистил сектор обстрела и устроился возле молодого деревца, нижняя ветка которого служила опорой для ствола винтовки при стрельбе с колена. Мне хорошо был виден весь участок реки, по которому двигался паром, и то место, где он приставал к берегу.
Ждать пришлось часа два. За это время паром перевез еще одну группу крестьян на мой берег и четыре арбы на противоположный. Малатеста Бальони прискакал на сивом жеребце в сопровождении свиты из не менее сотни всадников и трех нагруженных с горкой телег, запряженных парами лошадей. Я видел его несколько раз во Флоренции после сдачи города. Отличим издали, потому что, несмотря на возраст всего под сорок, уже имеет наполовину седую бороду, причем черные волосы растут по бокам и посередине, а светлые идут двумя широкими полосами от подбородка. Такое впечатление, что пил молоко из кринки взахлеб, и из уголков рта потекло, испачкав. На нем была черная шапка, напоминающая пухлый блин с узенькими полями по ободу и тремя небольшими широкими белыми перьями над правым ухом, и вороненый латный доспех. На берегу реки он слез с коня, отдав повод побежавшему слуге, и сразу взошел на паром. Вместе с ним набилось еще человек двадцать благородных, которые закрыли его от меня. Убить во время переправы было бы самое то. Слуги тем временем расседлывали лошадей, чтобы переправить их вплавь.
Добравшись до противоположного берега, Малатеста Бальони резво спрыгнул на берег и сразу направился к кусту, росшему на ближней ко мне обочине. Я не сразу понял, зачем, пока не увидел, что запускает руку в гульфик. Встав лицом ко мне и отклонившись назад, чтобы задрался низ панциря, начал мощно отливать, направляя струю влево-вправо. Опрыскиватель, мать твою! Я собирался выстрелить ему в спину, что для рыцаря как бы обвинение в трусости, бегстве с поля боя, но появилась более интересная возможность опозорить. Пуля попала ему в пах. Жертва дернулась то ли от звука выстрела, то ли от боли, и резко присела, прижав обе ладони к хозяйству, как обычно делают, получив ногой по яйцам. Я решил не рисковать, не добивать вторым выстрелом. Пора уносить ноги, потому что свита уже пыталась определить, где находится стрелок. Если Малатеста Бальони выживет, приеду еще раз и влеплю пулю в лоб чуть выше переносицы.
Я, стараясь шуметь поменьше, побежал к тому месту, где ждал Ганс Леммель с лошадьми. Погони, вроде бы, не было. Мы неспешно поскакали по дороге вдоль реки на запад, а за поворотом подогнали лошадей и примерно через полчаса выехали на старую римскую Америниеву дорогу, ведущую из Вечного города в Перуджу. Во время ночевки на постоялом дворе в городе Тоди нас догнало известие, что какой-то ревнивый муж, которого усиленно ищут, но пока не нашли, отстрелил из аркебузы Малатесте Бальони все первичные половые признаки, и бедолага от горя и позора умер на следующий день. Я знал, что пуля попала выше, но решил не разрушать эту красивую версию, которая, уверен, понравится и кардиналу Алессандро Фарнезе, и Клименту, Папе Римскому, и всем рогоносцам в Перудже и не только.
15
Остаток зимы я провел спокойно. Делал слаще жизнь римлянам. К весне выпуском мармелада занималась целая кондитерская фабрика с тремя цехами, в каждом из которых делали свой сорт. Использовал свои фрукты и закупал на стороне. Количество продукции выросло в разы, а спрос не уменьшался. Весть о необычном десерте расползалась по Апеннинскому полуострову. Приезжали купцы из Венеции и даже Сицилии. Я собирался завести собственную сеть магазинчиков в Риме, но вовремя одумался. Слишком много мороки. Оставил только первую лавку, чтобы точно знать, что идет лучше, что хуже, и по какой цене готовы покупать. Появилось много подражателей, которые каким-то образом что-то узнали у моих рабочих. Обеспечить качество никто так и не смог. Для этого нужен был хороший желатин, а где его взять⁈
В марте, как только сошел снег и подсохла земля, посеяли на поле горох. Культура холодостойкая, поэтому взошла без проблем. Когда зацветет, поставлю рядом с полем ульи. За зиму сделал еще тридцать штук. Собираюсь довести до пары сотен. Кондитерская фабрика потребляет меда немерено. Покупаю и у местных бортников, но их возле Рима мало. Приходится заменять сахаром, который дороже и не такой вкусный и полезный.
В апреле пришла новость, что Флорентийской республике пришел конец. Теперь это герцогство в составе Священной Римской империи. Первым главой его стал Алессандро ди Медичи, до этого исполнявший роль гонфалоньера справедливости (командира ополчения), то есть неофициального правителя. По слухам, он внебрачный сын Климента, папы Римского, от служанки-негритянки. То, что он мулат, было видно сразу: смуглокожий, волосы черные курчавые, глаза карие, губы пухлые. Только длинным широким носом пошел в отца. С детства имел погоняло Мавр. Опять же по слухам, сексуальный разбойник, склонный к извращениям и садизму, но это не он по версии Шекспира сделал свое дело и смог уйти.
Второй новостью, затронувшей и меня, был поход султана Сулеймана на Вену. По всей Священной Римской империи пронесся призыв ландскнехтов под знамена императора Карла. Правда, об оплате ничего не сообщалось. Наоборот, все только и говорили о том, что денег в казне нет. Мне пришла весточка из Сиены от Георга Бирхалса с вопросом, собираюсь ли в поход? Ответил английской поговоркой «Нет денег — нет меда».
Оказалось, что они есть у другого заинтересованного лица — Климента, Папы Римского. Добившись титула герцога Флоренции для своего сына Алессандро ди Медичи, он теперь оказался в долгу у императора Карла. Вдобавок шли разговоры, что герцогиней может стать, когда подрастет, внебрачная дочь правителя Священной Римской империи. Да и вторжение мусульман грозило уменьшением паствы и, как следствие, доходов. Видимо, в Ватикане, почесав репы, решили вложиться в защиту христианского мира — выставить пять тысяч ландскнехтов. Из них две тысячи аркебузиров при двенадцати фальконетах (еще шесть возьму у римского гарнизона) предложили собрать мне. Оплата стандартная. Отсчет двухмесячной кондотты начнется по прибытию в Вену. Там я смогу обналичить вексель в местном отделении банка Киджи. По пути туда нас будут снабжать провиантом монастыри, список которых мне передали. Типа весь христианский мир поможет отразить нашествие сарацин.
Занимался организацией этого мероприятия кардинал Алессандро Фарнезе, который в последнее время набирал все больше силы в Папском государстве. Это предполагало, что со мной обязательно расплатятся, даже в ущерб другим, поэтому я согласился без раздумий. Огорчало только то, что опять не смогу проконтролировать заселение ульев. Видимо, в этой эпохе мне следует выбрать другие промыслы для личного обогащения.
Второй причиной для беспокойства была кондитерская фабрика. Я изготовил желатина на полгода вперед, но мог ведь и задержаться. Выдавать секрет кому-либо не хотел, даже Адалине. На следующий день его будет знать весь Рим, а через неделю — вся Западная Европа. Да и работа с хлором — та еще разновидность суицида. Зато, как менеджеры, жена и теща были вполне себе толковые. Им не хватало стратегического мышления, но на тактическом уровне справлялись неплохо. Поставив обеим конкретные цели, я был уверен, что все выполнят, пусть и не в те сроки, которые указал. Жена и теща плохо дружат со временем. Оно постоянно сбегает от них
Я разослал сообщение о сборе Черной банды во все города, где обитали мои подчиненные. Те, кто жил южнее, севернее или восточнее, прибыли в Рим к пятнадцатому мая, а остальные присоединятся по пути. В этот день, в воскресенье, состоялась торжественная месса, которую провел сам Папа Римский, все еще носивший траур по разграбленному Риму, в базилике святого Иоанна на Латеранском холме. Сейчас это главный кафедральный собор Папского государства и — скромняги! — всей нынешней ойкумены. Между порталами так и написано на латыни: «Святейшая Латеранская церковь, мать и глава всех церквей города и мира». Собор святого Петра все еще возводят. Руководят работами лучшие архитекторы, но конца и края не видно. Злые языки утверждают, что строительство никогда не закончится, потому что средства разворовывают. Я знаю, что они клевещут, что храм будет сооружен за какие-то несчастные сто двадцать лет. Сущий пустяк по историческим меркам.
Папа Римский, сильно сдавший, с трудом провел службу, благословив новых крестоносцев, которые отправлялись защищать и распространять католическую веру с помощью аркебуз. Иначе у нее получалось очень плохо. При этом многие члены Черной банды были скрытыми или явными лютеранами. Как бы там ни было, служба им понравилась, как и римским зевакам, у которых в Вечном городе вечные проблемы с хлебом и зрелищами.
4
16
Акынджи — это турецкая нерегулярная легкая конница, используемая для рейдов по тылам противника, разорения территорий, грабежа, захвата рабов. Крымские татары, занимавшиеся тем же, к ним не относятся. В этот род войск набирают добровольцев по рекомендации уважаемого человека, обычно имама, и зачисляют в отряд какого-нибудь бея с записью в реестровую книгу. Никакой зарплаты или содержания, только захваченная добыча, с которой не платят налоги. Жить может, где пожелает, но по первому зову обязан прибыть конно и оружно к своему командиру. Доспехи, за редчайшим исключением, имеют кожаные. Вооружены копьями, луками, арканами, саблями. Кстати, любят одеваться ярко, втыкать разноцветные павлиньи и фазаньи перья в самые неожиданные места, из-за чего напоминают мне ландскнехтов. Каждый ведет несколько лошадей, привязанных цепочкой к хвосту предыдущей, для вывоза добычи. Акынджи не участвуют в сражениях, разве что преследуют побежавшего врага, не опасны для укрепленных населенных пунктов, не способны захватить и удержать территорию, но наносят большой урон сельской местности, уводят тысячи пленных в рабство. Бороться с ними тяжело, потому что быстры и мобильны. До захвата добычи могут за день преодолеть около пятидесяти миль, внезапно появиться глубоко в тылу, где население уверено, что война далеко, что до них не доберется. Зато обратно движутся медленно, со скоростью полона, и сами становятся легкой добычей. Особо за пленных не держатся, удирают с нагруженными лошадьми, а то и без них.
Впереди проскакал неторопливо передовой дозор — десяток всадников в кожаных и матерчатых доспехах и с круглыми щитами, закинутыми за спину и разрисованными на зависть абстракционистам. По сторонам не смотрят, едут полусонными. Даже в тени на лесной дороге жарковато и достают оводы. Отставая метров на двести, движется передовой отряд около тысячи сабель. На некоторых кольчуга и даже с частями латного доспеха. Наверное, сняли с убитого рыцаря, поделили по-братски, и каждый присобачил тот кусок, который ему достался. Эти тоже разморенные, невнимательные. Для многих из них лес — среда чужеродная. Чего в нее всматриваться⁈ За ними плотно идут вереницы вьючных лошадей, нагруженных и связанных цепочкой. Дальше пленники, за которыми по бокам присматривают всадники, готовые убить пикой или из лука того, кто попытается убежать. По большей части это молодые женщины и подростки. Замыкает арьергард сотен из пяти-семи. Этим повезет, потому что колонна оказалась длиннее, чем я предполагал.
Я машу рукой артиллеристам — и первые четыре фальконета с грохотом и дымом выплевывают заряды отменной картечи. Продырявленные ею турки, как переспелые абрикосы, шмякаются со своих лошадей на землю. Животные с истеричным ржанием шарахаются назад. Палит вторая четверка фальконетов, третья, добивая передовой отряд. Уцелевшие, расталкивая вьючных лошадей и пленников, пытаются вырваться из засады. Ни один не захотел выстрелить в ответ, хотя бы ради понтов голимых. Акынджи — это не воины, а грабители и мародеры, готовые воевать только с беззащитными. По ним стреляют из аркебуз, перебегая по склонам обоих холмов к хвосту колонны на помощь соратникам, которые громят переднюю часть арьергарда, разворачивавшего лошадей. Им лупят в спины с короткой дистанции.
Часть аркебузиров спускается на дорогу, добивает раненых врагов. Выкуп за них не получишь, так что пусть удобрят лес, хоть какую-то пользу принесут. С трупов стягивают всё, вплоть до грязных, вонючих, нижних рубах. На любой товар есть покупатель, дело только в цене.
Бывшие пленники вместо того, чтобы разбежаться, спрятаться в лесу, стоят на коленях на дороге, крестятся и молятся. Наверное, никак не могут поверить, что избежали ужасной участи. На аркебузиров смотрят, как на ангелов, хотя они больше похожи на чертей. Женщины целуют им руки, плача и бормоча слова благодарности. Бравых вояк распирает от важности, раздувшейся самооценки. Они что-то говорят, снисходительно глядя на бедолаг. Вот она — минута славы! Кто-то именно ради таких моментов подался в ландскнехты.
— Собирайте трофеи! Пора уходить! — кричу я.
Не думаю, что в этом районе есть еще один отряд акынджи, но нам еще добираться десятка полтора миль до своего лагеря неподалеку от Граца. Желательно прибыть туда засветло и поделить добычу. Утром она будет продана, вечером пропита в городских тавернах. Через день отправимся ловить следующих акынджи. Мы ведь сюда прибыли не только перед бабами выпендриваться, но и перед мужиками, а лучшего места для этого, чем пирушка в переполненной таверне, пока не придумали.
17
Война Священной Римской империи с Османской показалась мне, мягко выражаясь, странной. Первая делала все, чтобы избежать генерального сражения, а вторая упрямо ждала, захватывая замки и небольшие города. Видимо, турки никак не могли понять, почему их не атакуют, не пытаются освободить свою землю. Да потому, что императору Карлу важнее было не проиграть. Победа ничего не изменила бы. Да, получил бы прозвище защитника христиан, причем очень неблагодарных. Это никак не помогло бы ему в решении двух главных проблем — противостоянии с Францией и лютеранами. Зато поражение оставило бы без армии и с клеймом неудачника, бездарного полководца. На него сразу бы налетели со всех сторон и добили. Вот он и маневрировал в районе Вены, изображая намерение собрать побольше армию и наконец-то дать генеральное сражение сарацинам. Султану Сулейману это надоело, приказал возвращаться в Стамбул, оставив на захваченных территориях небольшие гарнизоны. Император тут же объявил себя победителем. Холуи подкинули ему красивую байку, что вторжение нехристей не состоялось, благодаря отважной защите городка Гюнс, который сдался только через три недели. Умолчали о том, что османам он был просто не нужен, даже осадную артиллерию не подвезли. Просто подождали, когда гарнизон убедится, что помощи не будет, и согласится на почетную капитуляцию, что и случилось.
Еще одним поводом считать себя победителем стало избиение отряда акынджи бея Казима, под командованием которого было тысяч пять сабель. Превосходящая по численности более, чем в четыре раза, армия имперцев встретила налетчиков, медленно отступавших с богатыми трофеями и большим полоном, в долине возле городка Леоберсдорф. Другие короткие пути отхода были перекрыты засеками, так что османам пришлось прорываться. Мне кажется, бей Кизим не ожидал, что на пути его отряда будут стоять такие большие силы, иначе бы бросил полон и рванул в обход.
Формально избиением командовали несколько представителей австро-венгерской знати, а фактически — Себастьян Шертлин, выслужившийся ландскнехт. Сын управляющего лесным хозяйством небольшого германского городка решил попытать счастья на войне и подался в наемники. Начал под командованием знаменитого кондотьера Георга фон Фрундсберга и со временем дорос до должности мэра вольного имперского города Аугсбурга. Мы с ним встречались под Павией и во время разграбления Рима. Отношения были рабочие при взаимном уважении.
Узнав, что акынджи загоняют в эту долину, на нас, я предложил:
— Давай устрою засаду на дороге, перестреляю их.
— Я тоже предлагал так сделать. Не согласились. Им надо, — показал он оттопыренным, большим пальцем вверх, имея в виду свое начальство, — победное сражение. Придется выполнять.
Черной банде отвели место на левом фланге. Впереди встали две батареи фальконетов, за ними аркебузиры в четыре шеренги и сзади пикинеры, выделенные Себастьяном Шертлиным. Ждать пришлось до второй половины дня, а мне хотелось закончить по-быстрому и заняться приготовлением к пиру. У меня был день рождения, который начал отмечать, когда добрался до эпох с христианским календарем. Больше никто так не делает. Празднуют именины. Для моего имени в этом году их выпало сто пять, но обычно отмечают в ближние ко дню рождения или крещения.
Выехав в долину, акынджи поняли, что влипли. Они-то думали, что основные имперские силы идут по пятам, а оказалось, что ждут впереди. Деваться было некуда. Османы бросили пленных, развязали вереницы навьюченных лошадей и погнали плотным табуном на нас, собираясь прорваться за ними. Большую часть разумно направили на наш правый фланг, где стояла рыцарская конница. На левый — немного, чисто для отвлечения внимания. Я приказал лупануть по ним картечью из двух крайних фальконетов. Этого хватило, чтобы убить или ранить пару десятков животных, а остальные развернулись и рванули в обратную сторону, не обращая внимания на всадников, подгонявших их уколами копья.
Зато на правом фланге вьючные лошади внесли сумятицу в построение рыцарей. Те кинулись в атаку на акынджи, до которых добраться в сутолоке было трудно. Легкому всаднику не тягаться в стычке с тяжелым, зато нетрудно удрать от него, что часть османов и проделала. Они прорвались в наш тыл и понеслись дальше. Не знаю, кто поставил нашу легкую конницу за левым флангом. Явно не Себастьян Шертлин, который невысокого мнения о рыцарях. Наверное, кто-то из благородных командиров, уверенный, что у османов ни за что не получится проломить строй тяжелой конницы, а вот наш — запросто. Пока она получила приказ, пока начала преследование, почти все, кто сумел проскользнуть между рыцарями, унеслись по дороге на юг, в сторону Османской империи. Потеряли всю добычу и вьючных лошадей, но остались живы.
Стоит признать, что большая часть акынджи все-таки полегла. В том числе и бей Кизим. Его роскошную шелковую чалму, украшенную золотыми бляшками с драгоценными камнями, долго возили, насадив на копье, по нашему лагерю, а потом подарили императору Карлу.
У нас трофеи были скромнее. Поняв, что сражение закончилось, толком не начавшись, я сразу отправил половину аркебузиров ловить вьючных лошадей. В итоге по полдуката упало в карман каждого члена Черной банды. Остальным и этого не досталось. Зато многих знатных император Карл, впечатленный грандиозной победой над сравнительно малочисленной бандой грабителей, наградил щедро, а Себастьяна Шертлина возвел в рыцари — предел мечтаний для сына лесничего.
18
У нас оплаченная кондотта заканчивается семнадцатого октября. Осталось два дня. Воевать по большому счету не с кем, но и отпустить нас не позволяет германская расчетливость. Мы осаждаем тот самый городок Гюнс, который якобы спас Вену от осады. Теперь в нем сидит османский гарнизон в четыреста азапов. Это тоже нерегулярные войска, но используемые для гарнизонной, охранной службы. Вооружены луками и ятаганами. Набирают их в Анатолии в приграничных районах. Во время несения службы получают жалованье, довольно большое по меркам тех территорий, откуда нанялись, поэтому добровольцев хватает.
Мы ждем третью неделю, когда из Вены прибудут осадные бомбарды. У меня появилось подозрение, что командиры артиллерийских батарей понятия не имеют о нашей заявке. Чему рад. Желания идти на штурм Гюнса у меня нет. Стены крепкие, недавно подновленные. Мы, конечно, захватим город, но угробим много людей, а это один из главных показателей фартовости кондотьера. Большие потери могут быть только в одном случае — захват фантастических трофеев. В Гюнсе их не может быть в принципе, потому что османы ограбили город всего пару месяцев назад. За такой короткий срок жирком не обрастешь. Поэтому собирался досидеть до конца кондотты и со спокойной совестью отправиться домой, но вчера перед сном мне пришла в голову идея. Обычно толковые наведываются утром, когда, проснувшись, лежу и думаю, чем бы заняться⁈ А тут вне графика и, вроде бы, неплохая. Решил проверить.
Я иду без оружия и доспехов к городским воротам. Меня видят с надвратной башни, не стреляют. Если не считать попытку штурмануть Гюнс в первый день осады хорватским отрядом, который придан Черной банде, но считает, что все наоборот, мы не беспокоили азапов, а они нас. Причин пулять стрелы в безоружного человека, вроде бы, нет, что не гарантирует, что не найдется какой-нибудь придурок, желающий выслужиться.
Дойдя до сухого рва шириной метра три с половиной и примерно такой же глубины, мост через который поднят, закрывает ворота, я здороваюсь и громко требую на тюркском языке:
— Позовите бея!
— Зачем он тебе? — слышится голос сверху.
— Это я ему скажу, а твое дело выполнить мой приказ! — резко бросаю я.
С тюрками и не только надо сразу и четко обозначать свое место в социальной иерархии. Ждать пришлось всего минут пять. Видимо, бею заранее доложили, что к воротам идет безоружный человек, а это может быть только парламентер, который предложит что-нибудь интереснее, чем погибнуть в бою. Все это время я изображал, как мне скучно.
В центральной амбразуре нижнего ряда надвратной башни появился человек в зеленой чалме и с длинными острыми усами, торчавшими почти горизонтально. Без клея такой результат не получишь, и каждое утро надо подновлять. Значит, понторез, для которого жить — это хвастаться, в том числе военными подвигами, а мертвым такое не дано. К тому же, в хадж отправляются люди, склонные договариваться, хотя в семье не без урода.
— Я командир Черной банды. Слышал о такой? — представился я.
Наверняка понятия не имеет, но раз должен был слышать, значит, имеет дело со знаменитостью.
— Для меня честь общаться с таким уважаемым человеком! — произнес он таким тоном, что можно принять и за издевку.
Я сделал вид, что не понял двусмысленность, продолжил:
— Мы из Рима, подданные Папы Римского Климента, а не императора Карла. Воюем за деньги. Завтра у нас заканчивается договор. Нас сменят хорваты, которые вас не выпустят отсюда живыми.
— Наш султан — долгих лет ему жизни! — вызволит нас! — как-то слишком эмоционально перебил меня бей.
— Ваш султан уже в Стамбуле. Прислал оттуда послание императору Карлу с предложением мира. О вас уже все забыли, — произнес я то, о чем они и сами догадывались. — Завтра могу вывести вас отсюда в безопасное место. За это отдадите половину лошадей и награбленного.
— Почему я должен верить тебе⁈ — резонно воскликнул он.
— Потому что другого варианта выбраться отсюда живым у тебя все равно нет, — ответил я. — Хорваты уж точно пообещают вам золотые горы и потом убьют. Их командир рассказывал мне, что будет делать с вами, когда попадете в его руки. Лучше в бою погибнуть
Так оно и было. Хорватским отрядом командует Никола Джуришич, бывший комендант Гюнса, сдавший город османам и, благодаря этому подвигу, ставший вдруг героем. Видимо, его отправили отработать аванс и убрать нелогичность из красивой легенды. Он со смаком рассказывал мне, что сделает с азапами, если любым способом захватит живыми. Я заметил, что славяне, принявшие католицизм, превращаются в манкуртов, злобных, подлых, причем по отношению ко всем, даже друг к другу. Больших говнюков, чем хорваты, поляки, чехи, трудно найти. Гаже них только греко-католические западенцы — передолбанные православные и недодолбанные католики — квинтэссенция морального уродства.
Предполагаю, что такое происходит и с другими племенами, исповедующими религию, чуждую их суперэтносу. Католицизм — это рациональность (договор с богом) и помпезность обрядов. Протестантизм — рациональность и аскетизм. Православие — иррациональность (бескорыстная вера) и помпезность. Ислам — иррациональность и аскетизм. Так что выбор религии не случаен, если не навязан силой. Местные славяне иррациональны и любят пышную обрядность, то есть наполовину не совпадают с католиками, отсюда и моральная деформация, а соседей-протестантов отвергают напрочь, хотя это избавило бы от многих проблем.
Командир азапов не хуже меня знает, что с ними сделают хорваты. Османы воюют с ними уже более века.
— Половина — это много, — после продолжительной паузы сказал бей.
— Походи по базару, поспрашивай, может, кто дешевле предложит, — иронично предлагаю я и отчеканиваю серьезно: — Время у тебя до завтрашнего утра. Мы соберемся в дорогу, подъедем к этим воротам. Или вы выходите, захватив побольше провианта, и мы вместе едем на юг до Вараждина, а дальше каждый в свою сторону, или отправимся без вас. Тогда будете договариваться с хорватами.
19
Я не сомневался, что выберут азапы, поэтому вечером собрал командиров рот и сообщил, что завтра заканчивается кондотта. Утром раздам деньги за последний месяц. Других предложений нет, так что дальше каждый волен делать то, что хочет, наниматься на службу к кому угодно. Я предпочитаю провести зиму дома у горящего камина с кубком теплого вина в руке. Судя по улыбкам на лицах лейтенантов, они за такой же вариант.
— Кто поедет в сторону Рима, у того будет возможность подзаработать немного. В течение трех дней будем охранять сдавшийся гарнизон Гюнса. За это получим половину их лошадей и захваченных ими трофеев. Не много, конечно, однако хватит отбить расходы на дорогу домой, — закончил я.
— Так они еще не сдались, — возразил кто-то из лейтенантов.
— Сделают это утром, чтобы никто не смог помешать нам, — объяснил я.
— Именно охранять? — с намеком задал вопрос Георг Бирхалс.
— Да, — подтвердил я. — Мое слово дорого. Не собираюсь разменять его на дешевые трофеи.
— Тоже верно, — согласился он.
Утром после завтрака я выдал лейтенантам деньги на каждую роту и вздохнул с облегчением. Держать такую крупную сумму налички в шалаше, пусть и в закрытом сундуке — то еще приключение. Народ в Черной банде бедовый. Ради таких денег мать родную грохнут, не говоря уже о любимом капитане. Моя доля и еще нескольких человек из Рима, Сиены и городков рядом с ними в векселях банка Киджи.
Пока шла раздача денег, я съездил к капитану Николе Джуришичу, который жил в деревеньке в миле от города. Ему сорок два года. Среднего роста и сложения. Темно-русые волосы зачесаны назад и, благодаря этому и залысинам, лоб кажется непропорционально высоким. В светло-карих глазах вечное недовольство, а в искривленных губах — презрение. Нос под стать вытянутому лицу. Концы длинных темно-русых усов загнуты вверх. Борода коротенькая, ровно подстриженная снизу. Постоянно ходит без головного убора и в недорогом вороненом латном доспехе. Мне иногда кажется, что и спит в нем.
Меня встретил набыченным, стоя на пороге каменного дома, лучшего в деревне, расположенного в центре напротив церкви, и начал с претензий:
— Мне доложили, что ты без меня договорился о сдаче с сарацинами!
— Чтобы избавить тебя от неприятностей, — спокойно сказал я.
— От каких⁈ — удивленно спросил он.
— Я пообещал им защиту, а мало ли что случится в дороге⁈ Ты переговоров с ними не вел, ничего не обещал, спроса с тебя никакого. Зато город будет в твоей власти без штурма и потерь. Уверен, что император по достоинству оценит это, — объяснил я.
Он задумался, покивал головой, соглашаясь со мной, а потом хитровато улыбнулся и сделал вывод:
— И все трофеи достанутся тебе!
— Давай поменяемся. Тебе трофеи, а я захвачу город, — предложил я и высказал догадку: — Или ты хочешь сразу все? Тогда без нас. Черная банда сегодня уезжает, кондотта закончилась.
Именно так он и хотел, но без моего отряда быстро не сможет. Придется сидеть под стенами города еще черт знает сколько времени, ждать прибытия пушек и подкреплений. Это при условии, что их пришлют.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился Никола Джуришич.
— Отведи своих людей от дороги, чтобы случайно чего не вышло, — попросил я.
— Сделаю, — пообещал он.
Когда я вернулся в наш лагерь, там уже заканчивали приготовления к путешествию. В Черной банде все конные или на телегах, нагруженных легко. В день будем делать два караванных перехода, около тридцати-тридцати пяти миль, если погода не помешает. Путь до Рима займет не меньше трех недель.
Я построил колонну, выделил передовой и замыкающий дозоры, остальных разделил на авангард, за которым будут ехать азапы, основные силы и арьергард. В таком порядке и выдвинулись к городским воротам. В это время от Гюнса отходили хорватские подразделения, блокировавшие его. Судя по радостным лицам, многие довольны, что осада закончилась без штурма и кровопролития, что до холодов вернутся домой.
Азапы тоже были довольны, что вырвутся из ловушки. Когда я подъехал к воротам, сразу начали опускать подъемный мост через сухой ров. Первым выехал на красивом рыжем жеребце с бурыми гривой и хвостом бей, представившийся Тургутом Чакыром. Он в островерхом шлеме с оловянным шишаком, в который вставлено обрезанное, сине-зеленое перо павлина, и длинной кольчуге с разрезами сбоку. За спиной висит круглый кожаный щит. Лук с натянутой тетивой надет через голову и правую руку. Рукоять пересекает грудь по диагонали. Он остановился возле меня, поприветствовал. Старался казаться спокойным, но заметно было, что нервничает, боится.
— Пусть твои люди пристраиваются за тем отрядом, — показал я на авангард своей колонны, — а обоз — за моим, и предупреди, чтобы не реагировали на нападки хорватов, если таковые будут. Мои люди сами урезонят их.
Нападок не было. Хорватам было не до азапов. Они ждали, когда выедет последняя телега из городских ворот, чтобы сразу зайти внутрь. Я глянул на часы на каменной колокольне собора. Они показывали ровно одиннадцать часов. Впрочем, минутных стрелок пока нет, так что часовая по несколько минут показывает точное время.
Первый день и особенно ночь азапы были начеку, готовились дать отпор или удрать, если начнется избиение. Начиная со второго расслабились, повеселели, хотя и дальше держались наособицу, не контачили с ландскнехтами. Впрочем, причина могла быть в незнании чужого языка. Только бей Тургут Чакыр часто скакал со мной рядом, болтал за жизнь.
— Откуда ты знаешь наш язык? — поинтересовался он в первый день.
— Рабыня была из тюрок с реки Итиль, — соврал я и добавил немного правды: — После служил командиром охраны венецианской галеры, часто бывал в Стамбуле, вел там дела с купцом Сахином Биниджи.
— Когда буду в нашей столице, передам от тебя привет этому купцу, — пообещал бей и задал следующий вопрос: — Ты служишь любому, кто тебя наймет? Воюешь с единоверцами?
— Да, — подтвердил я. — Вы ведь тоже воюете с единоверцами.
— Бывает, — согласился он и спросил: — А если бы султан нанял тебя, воевал бы с единоверцами?
Поскольку я знал, что против православных султан сейчас не воюет, ответил:
— Конечно. Только мой отряд стоит дорого и в долг не воюет.
— Если позволишь, я расскажу о тебе нашему повелителю, тени Аллаха на земле. Может быть, он наймет твою Черную банду, — предложил Тургут Чакыр.
— Не возражаю, — разрешил я.
Расскажу об этом в Риме. Глядишь, начнут платить пусть и не больше, но хотя бы вовремя.
Вечером третьего дня мы забрали у азапов половину лошадей и больше половины трофеев и попрощались. Дальше им на юго-восток, а нам на юго-запад. Как ни странно, мероприятие прошло без эксцессов и даже громкой ругани. Уверен, нам отдали бы всё из благодарности за спасение. Азапы в ближайшие дни награбят больше. Им ехать через вражескую территорию, а для этих краев отряд в четыреста ятаганов — значительная сила.
20
До Рима добрались четырнадцатого ноября. Моя семья уже перебралась в городской дом. Жена не любит жить в латифундии. Удерживает ее там только мои слова, что богатым пристало в жару жить за городом в своей вилле, а у нас целая латифундия. Пусть беднота завидует.
На следующий день я проверил, как вел дела нанятый перед отъездом управляющий Готлиб Модров. Он бывший ландскнехт. Во время разграбления Рима женился на итальянке и остался в нем жить. Я нанял его, вспомнив русскую дворянскую традицию, что управляющим должен быть немец, а гувернером — француз. Главное — не перепутать. Готлиб Модров не подвел, то есть воровал в меру. Кондитерская фабрика работала без сбоев, делая меня богаче. Арендаторы домов вносили свою посильную лепту.
Убедившись в этом, отправился в латифундию. Там меня тоже порадовали. Все новые ульи оказались заселенными. Так понимаю, в окрестностях Рима даже у пчел остро стоит квартирный вопрос. Последняя откачка уже была сделана, ульи приготовлены к зиме. За лето собрали с каждого в среднем около пятидесяти килограмм. Для стационарных это хороший результат. Малая часть меда пошла на питание моей семьи, а большую потратили на изготовления мармелада высшего качества, который продавался дороже, чем изготовленный из сахара.
На поле собрали большой урожай гороха, заодно подкормив его. Осенью посадили озимый ячмень, который уже взошел. Листья темно-зеленые с легкой синевой, упругие. Значит, азота хватает, подкормлены хорошо. Если ничего не случится, урожай должен быть хорошим. В Риме несколько немецких пивоварен, которые закупают ячмень по достойной цене. Итальянцы считают пиво презренным напитком для ландскнехтов. Тех, кто его любит, именно так и обзывают.
Летом распродали вино прошлогоднего урожая, оставив немного себе. В этом году урожай винограда собрали средний. Вино, скорее всего, получится тоже среднее. Залили его на выдержку в дубовые бочки, окуренные серой. Получаемый при горении диоксид серы послужит хорошим консервантом, подавит уксуснокислые бактерии и дикие дрожжи, поможет стабилизировать вкус и сохранить чистый цвет вина. Покупатели уже отметили, что мои вина дольше хранятся и вкуснее.
Порадовали меня цитрусовые сады. Ранней весной под моим руководством была сделана правильная обрезка. Это дало результат. Плодов стало меньше, зато они были намного крупнее. Кондитерской фабрике надолго хватит сырья.
Разобравшись со своими делами, я наведался к кардиналу Алессандро Фарнезе, который принял меня сразу же. Наверное, догадывался, что приду не с пустыми руками. Увидев в моей руке корзиночку, плотоядно заулыбался. Я представил, как он глотает мармелад, не пережевывая.
— Нам сообщили, что твоя Черная банда хорошо проявила себя в войне с сарацинами, что вы разгромили большой отряд и помогли отбить захваченный город. Папа Климент доволен тобой. Твои действия помогли ему улучшить отношения с императором, — сообщил кардинал.
— Уверен, что благодарность его будет безмерна! — иронично произнес я.
Алессандро Фарнезе улыбнулся и сказал:
— Что поделаешь, такой он человек. Но если твое имя будет упоминаться часто, он сделает правильный вывод.
— Говорят, Климент болеет? — задал я вопрос.
— Да, чувствует себя неважно, — подтвердил он.
— Кто заменит его? — поинтересовался я.
— На кого укажет бог, — ответил кардинал, перекрестившись и потупив глаза.
— На бога надейся, да сам не плошай, — подсказал я. — Если кто-нибудь из членов конклава не сразу определится с правильным выбором, есть люди, которые мягко, но убедительно, подскажут, за кого надо проголосовать.
Алессандро Фарнезе посмотрел мне в глаза, опять потупился, затем покосился на своего секретаря Марчелло Червини, который, сидя за маленьким столиком для письма, старательно выводил гусиным пером черные буквы на белом листе плотной, дорогой бумаги при свете масляной лампы и делал вид, что не подслушивает, и произнес тихо:
— Ты делаешь очень вкусное лакомство. Никогда раньше не пробовал такое.
21
Следующий год выдался спокойным для жителей Апеннинского полуострова и соседних территорий. Священная Римская империя заключила мир с Османской, получив назад кусок королевства Венгрия, отобранный у нее, за что будет платить дань. Ландскнехты никому не были нужны, если не считать мелкие германские княжества, постоянно воюющие друг с другом, которым Черная банда не по карману. Проблемы были только у Климента, папы Римского. Удивительный неудачник, умудряющийся создавать проблемы на ровном месте. Мало того, что становилось все больше германских и скандинавских городов, которые переходили в протестантизм, уже получивший это имя, так еще и умудрился поругаться с Генрихом, королем Англии, отказавшись расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской. Это все равно произошло. Папа отлучил короля от церкви. Тот в свою очередь отлучил Климента от Англии и пообещал отменить всех святых, закрыть монастыри и отобрать церковные земли. Я знаю, что он не подведет.
Я занимался сельским хозяйством и кондитерской фабрикой. За начало лета удвоил количество ульев и, как следствие, получение меда и достроил еще один цех. Все равно спрос опережал предложение. Я тупо не успевал изготавливать желатин, а доверить было некому. Не помогало и повышение цены. Отсеивалась местная беднота, которую замещали богачи из других городов, расположенных порой за сотни километров от Рима. Слух о невероятно вкусном лакомстве разлетелся по всей Европе. Я реально сделал лучше жизнь многим людям. По крайней мере, слаще. Такое вот у меня оригинальное прогрессорство в этой эпохе.
Зима тысяча пятьсот тридцать четвертого года была очень холодной. Когда я учился на втором курсе мореходки, такая была в Одессе. Море покрылось льдом метров на двести от берега. Для средней полосы России ее бы посчитали теплой, а римские старики, как тогда одесские, говорили, что такой холодрыги никогда не было на их памяти. Сразу пошли предсказания, что это не к добру. Они всегда сбываются, потому что каждый год что-нибудь плохое да случается. В этом году оно тянуло до осени.
Двадцать шестого сентября, как написали бы в газете «Правда» по поводу смерти очередного Папы Советского, после продолжительной болезни скончался Климент, Папа Римский. Как по мне, это была хорошая новость. Похоронили его в базилике Святой Марии, построенной на фундаменте храма Миневры, богини мудрости и войны. Наверное, в насмешку, потому что не блистал ни умом, ни воинскими талантами. Обычно на такие похороны народ валит толпой, а на эти собрались только римские нищие, близкие родственники и те, кому, так сказать, положено по протоколу,
Не раньше, чем на пятнадцатый день, и не позже, чем на восемнадцатый, должны собраться кардиналы для выбора нового понтифика. Их помещают в конклав, что переводится с латыни, как запертая комната. Будут сидеть там, есть, пить, спать, вести задушевные беседы и полемизировать на религиозные темы, пока не изберут нового и из печной трубы над Сикстинской капеллой не пойдет белый дым. Дважды в день должны голосовать, пока за какого-нибудь кандидата не наберутся две трети плюс один голос. Прямо, как полный контроль над акционерным обществом, которым, по моему мнению, и является католическая церковь. Разница только в том, что держателями акций являются топ-менеджеры и владеют ими, пока занимают должность.
На восьмой день меня пригласил Алессандро Фарнезе. По слухам, он один из фаворитов гонки в запертом помещении. Главный недостаток или достоинство — слишком стар. Ему почти шестьдесят семь лет, долго не протянет. Предыдущий завернул ласты в пятьдесят шесть. Принял меня в саду, который рядом с Бельведерским дворцом. Меня встретил секретарь Марчелло Червини и проводил туда. Старик, оперевшись на посох, сидел на деревянной скамье. Увидев меня, жестом показал секретарю, чтобы свалил, после чего довольно бодренько зашагал по выложенной каменными плитами аллее. Видимо, здесь уши есть не только у стен.
— Твой гороскоп сбывается. Екатерина Медичи теперь жена Генриха, второго сына французского короля Франциска. Если со старшим сыном что-нибудь случится… — начал кардинал.
— Обязательно случится, и со временем престол получат ее сыновья, — поделился я знаниями из учебника по истории.
— На то воля божья, — перекрестившись, произнес он и перешел к делу: — Как ты знаешь, скоро конклав. На святое место претендует кардинал Агостино Тревульцио. Его поддерживают французский король и Ипполито ди Медичи, — тихо произнес кардинал.
— Он живет во дворце? — спросил я.
— Нет, на своей вилле милях в пятидесяти восточнее Рима, на дороге в город Сульмон. — ответил он. — Там родился поэт Овидий. Слышал о таком?
— «Измена в любви ляжет на душу пятном», — процитировал я на латыни строку из стихотворения «Сновидение».
В свое время пришел к выводу, что для того, чтобы слыть образованным и культурным человеком, достаточно знать по две-три строки известных поэтов и философов и одну фразу действующего правителя. Я даже пошел дальше — выучил по три-четыре.
Алессандро Фарнезе дернулся, словно я шлепнул его по заднице, как девицу, и произнес иронично:
— Ты образованней большинства кардиналов. Тебе надо было пойти по церковной линии.
— Я, конечно, грешен, но не настолько, — в тон ему ответил я и спросил: — Есть у Агостино Тревульцио какие-нибудь привычки, привязанности?
— Каждый день принимает ванну в источнике Аква Адриа, возле которого и построил виллу. У него проблемы с ногами, — ответил кардинал.
— Это хорошо, — произнес я для себя, а собеседнику пообещал: — Если он и прибудет на конклав, то проголосует, за кого надо.
22
В путь отправился со слугой Гансом Леммелем, не дожидаясь торгового каравана, хотя это было рискованно. Крупных банд в окрестностях Рима нет, зато хватает мелких, три-пять человек, для которых мы идеальная добыча. Положился на скорость. Рядом с населенными пунктами ехали шагом, давали лошадям отдохнуть, а между ними переходили на рысь. Вдобавок желательно было добраться до темноты, осмотреть объект, пути подхода и отхода, наличие охраны и собак. Не успели. Пришлось переночевать на постоялом дворе. Хозяину, суетливому худому типу с бегающими глазами, сказал, что хочу проверить, помогут мне ванны с минеральной водой или нет. Ноги у меня болят. Ломят так, что прям не могу.
— Наши воды помогают всем. Я сам здесь поселился из-за распухших суставов. Теперь постоянно их лечу, — затараторил он, не врубаясь, что противоречит себе: выздоровевшему лечение не нужно.
Утром я наведался к источнику Аква Адриа, который находился в центре деревеньки с таким же названием. Предполагаю, что все ее население составляли те, кто прямо или косвенно обслуживал лечебное заведение. Это были перестроенные римские термы. Кто-то разрушил их, а потом восстановили, как сумели. Заведение было для клиентов трех социальных слоев: бедных, среднего класса и богатых. Первые плескались в общей купальне. Вторым предлагались отдельные ванны — углубления в полу, в которые вода подавалась с помощью примитивного поворотного бронзового крана. Третьим — отдельные комнаты с ванной. Я выбрал последний вариант, потому что кардинала уж точно не будет в первых двух. По пути увидел их и сделал вывод, что поступил правильно. Комнаты для богатых закрывались шторами из грубой красной ткани. Занята была одна, в которой прислужник, крепкий мужик, ему бы землю пахать или мечом махать, помогал забраться в мраморную ванну старику с обвисшей, густо пигментированной кожей. Это был явно не Агостино Тривульцио. Затем он перешел ко мне, открыл бронзовый кран и предложил раздеться и повесить одежду на колышки, вбитые в стену.
— Не беспокойся, здесь не воруют, — успокоил он. — Мы обслуживаем приличных людей и следим за порядком.
Значит, в купальне для бедняков воровство процветает.
— Говорят, у вас кардинал лечится, — закинул я.
— Да, но в отдельной купальне на втором этаже, — с гордым видом, словно сам там плескается, подтвердил прислужник и спросил: — Сколько часов будешь лежать?
— Полчаса, может, час, — ответил я.
— Всего-то⁈ — удивился он. — Надо не меньше десяти, а лучше двенадцать. Наш кардинал именно столько и лежит.
— Из-за долгого пребывания в минеральной воде начнутся проблемы с кожей, — предупредил я.
— Да, кожа трескается, но именно через трещины и выходит болезнь, — с умным видом поведал он.
Наверное, за местными врачами повторяет. Я уже убедился, что нынешние — члены секты садистов, но среди них попадаются гуманные люди, которые убивают сразу.
Прислужник принес большое полотенце и песочные часы, разделенные черными отметками на шесть уровней — шесть часов. Меня хватило на половину первого. Кожу начало пощипывать, и я решил, что не стоит совсем уж вживаться в роль больного. Всё, что надо, я узнал. Вытерся, оделся и позвал прислужника. Видимо, зарплата у него от дохода, потому что посмотрел на меня, как жулик на лоха, которого не сумел развести.
Виллу Агостино Тривульцио найти было просто. Она поднималась по пологому склону неподалеку от источника и была самой большой по площади и самой дорогой. Обнесена высокой каменной стеной. На воротах из толстых дубовых досок, покрашенных в желтый цвет, стояли два охранника в матерчатых доспехах, вооруженные копьями и мечами, но без щитов. На обочинах дороги, выложенной каменными плитами и ведущей к большому двухэтажному жилому дому, стояли на пьедесталах мраморные статуи. Наверное, известных скульпторов. Лет через пятьсот каждая потянет на целое состояние, если сохранится так долго. Скорее всего, спальня кардинала в одной из комнат на втором этаже с видом на любимую купальню. Окна в них, всего шесть, были прямоугольные гильотинного типа. Деревянные ставни-жалюзи открыты. Собак не заметил, что облегчало задачу. Я собирался утопить кардинала в ванне, но, полюбовавшись виллой, придумал вариант полегче и поспокойнее.
После обеда я сказал хозяину постоялого двора, что местная вода мне не зашла, слишком кожа от нее зудит, терпеть больно, так что уеду.
Он важно заявил:
— Если больно, значит болезнь выходит.
Я был уверен в обратном, однако спорить не рискнул. Не Одесса все-таки, где каждый остается при своем мнении и доволен собеседником. В Италии спор — это обмен оскорблениями, если оппонента по какой-то причине нельзя грохнуть, и она должна быть очень уважительной.
Сразу после обеда мы отправились в сторону Рима. Выехав за пределы деревни, на первом же перекрестке повернули направо, а потом еще раз направо и оказались на противоположном конце длинного пологого холма, на котором находилась вилла Агостино Тривульцио. Там был лес с плешинами порубок, как догадываюсь, браконьерских. На одной из них и расположились. Небо хмурилось, но моросить пока не собиралось. Я прошелся к вершине холма, осмотрел с него территорию виллы, прикинул маршруты захода и отхода. Вернувшись на полянку, приказал Гансу Леммелю развести небольшой костерок и окурить мой черный комбинезон диоксидом серы, как бочку для вина. Не для того, чтобы хранился дольше. Люди во все времена суеверны, склонны к предрассудкам. Сейчас они точно знают, как выглядит дьявол. Визуальный образ может отличаться, так как нечистая сила имеет способность перевоплощаться, но сильный запах серы — обязательный признак ее.
Ночь выдалась темная, хоть глаза выколи. У меня пару раз чуть не получилось, когда продирался через кусты к стене, ограждавшей виллу. Дальше было легче. С этой стороны был сад, по которому проложили извилистые дорожки, вымощенные маленькими каменными плитами. Видимо, это была схема жизненного пути кардинала Агостино Тривульцио, восьмого ребенка из знатной миланской семьи. На втором этаже жилого дома находилась крытая терраса, на которой стояли большой и маленький столы, шесть стульев с высокими спинками и что-то типа дивана с низкой деревянной спинкой. Дверь в дом была не заперта. Грабителей не опасаются. Да и кто полезет в охраняемый дом кардинала⁈
В длинном коридоре было темно и стоял легкий запах ладана и корицы. Странное сочетание. Я дошел до конца коридора и уткнулся в единственную дверь, которая открылась бесшумно. За ней была комната, освещаемая лампадой, висевшей на простенке между двумя окнами под иконой какого-то святого. Судя по запаху, заправлена буковым маслом. На четырех топчанах, по два у стен слева и справа от входа, спали слуги. Две двери вели в соседние комнаты. Я сперва открыл правую. За ней был темный кабинет такого же размера, как проходная комната. Противоположная дверь вела в большую спальню с высокой кроватью под темным балдахином. И ее освещала лампада под иконой с бородатым мужиком. Я задул ее. Для рыцаря тьмы она будет помехой.
Агостино Тривульцио спал, лежа на спине и с открытым ртом, из-за чего негромко сопел. Толстое одеяло закрывало тело до подбородка. Длинная жесткая борода покоилась сверху. Наверное, подражал почившему Папе Римскому. Рожа широкая, поросят можно бить. Кардинал долго не хотел просыпаться, а когда сподобился, замычал. Я закрыл ему рот левой ладонью, надавив шипами сюко на шею, и звук получился глухой. Правой рукой придавил тело, чтобы не попытался встать. Представляю, что сейчас творится в голове Агостино Тривульцио, который чувствует когтистую лапу на своем лице и чует запах серы.
— Лежи тихо, ничего тебе не сделаю, — прошептал я. — Ты понял меня?
Он легонько дернул головой.
— В конклаве проголосуешь вместе со своими за Алессандро Фарнезе. Скажешь, что он старый, долго не протянет. Если не сделаешь так, приду еще раз, — продолжил я и повторил вопрос: — Ты понял меня?
Кардинал еще раз дернул головой.
— А сейчас укройся с головой и посчитай до ста. Если увидишь, как я ухожу, улетишь вслед за мной, а ты мне еще нужен на земле, — приказал я и натянул толстое одеяло выше.
Дверь спальни открылась и закрылась бесшумно, как и ведущая из проходной комнаты в коридор. Только выходящая на террасу скрипнула тихо, но это уже было неважно.
Конклав начался одиннадцатого октября, но первое собрание состоялось на следующее утро. Кардинал Жан де Лорен от имени Франциска, короля Франции, выдвинул кандидатуру Алессандро Фарнезе. Ее тут же поддержали все остальные. В кои-то веки в конклаве случилось прямо таки советское единомыслие. Декан коллегии кардиналов согласился с выбором и принял имя Павел. Третьего ноября на его голову была водружена папская тиара.
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Черная банда – 2