Глава 1 Покровительство

— Олег Николаевич! Это ваш план — это просто курам на смех!

Завуч с удовольствием устроила мне показательную «порку», вначале прошлась по успеваемости моих подопечных, потом перешла к внешнему виду, и, наконец, начала драть меня, как сидорову козу за план, который я сумел наспех набросать перед педсоветом.

— А что вас не устраивает, Ратмира Витольдовна? — сдаваться на милость крокодилицы я не собирался. — По-моему, довольно насыщенный график.

— Что значит график? Что вы вписали сюда? Зимнюю прогулку, журнал, постановку пьесы Брехта, посещение вычислительного центра, посещение Кучинской астрофизической обсерватории! Обсерватории!

— И что здесь плохого?

— Да всё! — она шумно хлопнула ладонью по столу. — Где патриотическое воспитание молодёжи? Где тесный контакт с родителями⁈ Где посещение ленинских мест? А где посещение мест боевой и революционной славы нашего города и окрестностей? У вас только развлечения! Ну что это такое? Посмотрите хотя бы план у других учителей. Да у бывшего классного руководителя Сенцова! Сколько там было всего! А у вас ни-че-го! Вы бы ещё вписали сюда посещение ресторана, кафешантана, рок-концерта, не дай Бог!

Да на рок-концерте «Машины времени» я побывать бы хотел. Но тащить туда ребят не стал бы. Обо всём остальном мне удалось переговорить с моим классом на уроке физики. Работа кипела, ребята сделали уже полный макет журнала, осталось только вставить фотографии. И я обещал им заняться этим. Но завуч разбила мою радость на мелкие осколки. И я корил себя, что забыл вставить в план для проформы посещение мемориального комплекса «Горки Ленинские».

— Ратмира Витольдовна, я обязательно все это впишу. Обещаю.

— И ещё раз! Ваши подопечные совсем разболтались без вас. Нахватали двоек по литературе, прогуливали уроки физики всем классом. Это просто безобразие, как вы их распустили! И эта пьеса, которую вы собираетесь ставить. Аглая Борисовна сообщила мне, что это «Трехгрошовая опера». Вы с ума сошли⁈ Пьеса о проститутках, бандитах, мошенниках? Этого нельзя допустить! Нельзя! — Ратмира Витольдовна постучала линейкой по столу. Кажется, если бы я сидел ближе, она высекла бы меня этой линейкой по рукам.

Эта волна негатива, исходящая от завуча, высосала из меня всю энергию, больше всего хотелось послать всех матом и уйти, хлопнув дверью.

Резкий звонок телефона, что стоял на столе директора, заставил завуча замолчать. Она вздрогнула и в панике обернулась. Второй завуч, Таисия Геннадьевна, молниеносно оказалась рядом, сняла трубку. Лицо вытянулось, глаза округлились. Положив трубку, она подошла к Ратмире Витольдовне, и прошептала ей что-то на ухо, а взгляд ее почему-то был прикован ко мне.

Выслушав Таисию, завуч поджала губы и холодно обронила:

— Олег Николаевич, это вас.

Я удивлённо поднял брови.

— Меня? И кто?

— Вас спрашивают из обкома партии, — очень тихо сообщила Таисия. — Идите Олег Николаевич, мы подождём.

Я подошёл к столу директора, взял трубку. И услышал надтреснутый, сиплый голос Мельникова.

— Извините, Олег Николаевич, что побеспокоил вас во время педсовета. Но это не займёт много времени. Моя дочь хочет пригласить вас на свой день рождения в это воскресение. Я пришлю за вами машину.

— Не стоит беспокоиться, Кирилл Петрович, — попытался возразить я. — Я могу сам приехать.

— Нет-нет, это закрытая зона. Нужно будет оформить пропуск для вас и вашего мотоцикла. За пару дней этого не сделать. Значит, запомните — воскресенье, в 7 часов вечера. Машина приедет за час-полтора. И да, Марина хочет поговорить с вами. Вы сможете ей ответить?

— Да-да, конечно.

— Олег! Извините, что я попросила папу позвонить вам, — от голоса Марины у меня пробежали мурашки по спине, повлажнели пальцы. — Мне очень хочется, чтобы вы пришли. Но только, пожалуйста, никаких подарков! Я этого не люблю. Пожалуйста!

— Хорошо, обещаю.

— И ещё. Папа подготовил для вас сюрприз. Ой, — она коротко рассмеялась серебристым звонким смехом. — Я выдала его тайну. Но я не буду говорить, что это. Мы вас ждём! Не забудьте!

В трубке раздались короткие гудки, и я с сожалением положил её на рычаг. Обернулся, увидев, что взгляды всех учителей скрестились на мне, как шпаги, от чего стало не по себе.

Я вернулся на своё место, но садиться не стал. Бросил взгляд на завуча, которая так и стояла, застыв в напряженной позе, как статуя.

— Ратмира Витольдовна, вы так мною не довольны? Мне прямо сейчас написать заявление об уходе? Или подождать?

— Олег Николаевич, — в голосе завуча я внезапно услышал заискивающие нотки. — Вы хороший учитель. Но вы просто должны относиться к себе самокритично. И воспринимать критику спокойно. Это нужно вам для дальнейшего развития ваших способностей, которые мы очень ценим.

Я едва не расхохотался, услышав всю эту елейную проповедь в мой адрес. Один звонок Мельникова и завуч готова уже не поливать меня грязью, а заливать льстивым елеем.

Грымза перешла на другие пункты повестки, а я унёсся мыслями к Марине: что ей подарить? То, что она сказала, что подарка не надо, я воспринял с долей обиды. Мол, такой голодранец, как я, не способен сделать хороший подарок Принцессе, дочери большой партийной шишки. Но даже, если я возьму все свои накопления, что мне купить ей? Кроме того, что она ходит в храм, чтобы вымолить ребёнка, я ничего о ней не знаю. Ни ее увлечений, ни вкусов, вообще ничего! Я только помнил волнующий аромат её духов, словно исходящий от тропических цветов.

— На этом считаю наш педсовет закрытым, — мои фантазии разрушились голосом Ратмиры Витольдовны. — Все свободны.

Завуч вернулась на своё место за столом, увлеклась чтением, или сделала вид. А я, не выдержав этой душной, наэлектризованной атмосферы, покинул учительскую. Накинув полушубок, вышел на крыльцо в морозный февральский вечер. Солнце скрылось в сизых низких облаках. Мрачно, холодно, я запахнулся получше.

— Закурить не найдётся? — услышал я хриплый, но явно молодой голос.

Обернулся и заметил парня из десятого «А» класса. Увидев меня, он сразу сник, запахнулся в куртку и пробормотал: «Извините, Олег Николаевич, не признал». Я усмехнулся. За курение могли выпихнуть из комсомола. Но ребята все равно курили. Раньше, в прошлой жизни, я тоже курил, и прикладывался к бутылке порой очень рьяно. Но сейчас, получив молодое тело, спортивное, с хорошо развитой мускулатурой, мне почему-то стало жаль «портить» его. Хотелось оставаться бодрым и молодым, как можно дольше. Старость, немощность страшили меня.

Подышав свежим воздухом, я вернулся в учительскую, бросив взгляд на расписание уроков, ещё раз убедился, что у меня «окно», а потом будет урок астрономии. И вспомнил про Юрку Зимина и квитанции на денежный перевод и авторские экземпляры журналов. Захватив портфель, направился к выходу.

У входа наткнулся на второго завуча, и вздрогнул, если она опять будет просить меня проводить урок, я с ума сойду. Но она лишь расплылась в льстивой улыбке и проворковала почти нежно:

— Олег Николаевич, вы так замечательно держались на педсовете. И ребятам из десятого класса так понравилось, как вы вели урок.

Я лишь с досадой отметил, что из-за звонка Мельникова передо мной теперь все будут пресмыкаться.

— Таисия Геннадьевна, а что конкретно с Владленом? — я решил перевести разговор на другую тему. — У него что-то серьёзное? Грипп?

Женщина закатила глаза с какой-то странной улыбкой:

— Нет. Его избили. Он сейчас дома.

— Избили? Хулиганы?

— Да нет, Олег Николаевич, — она снизила голос почти до шёпота. — Ну, он был с дамой, вернулся её муж. Спустил Владлена Тимофеевича с лестницы. Ушибы мягких тканей, — она едва заметно хихикнула, так что я понял, что пострадала в основном задница Владлена. — Пара синяков на лице.

Не стал узнавать, откуда Таисии так хорошо известно, что случилось с Владленом. В глубине души шевельнулось злорадство, что мужик получил по заслугам за свои шашни с юными барышнями. Скорее всего, его пассия, вытянув из Владлена дефицитные вещички, решила избавиться от немолодого ухажёра.

Я решил заскочить на почту, взять деньги, журналы. Почта совсем рядом со школой, я доехал туда на автобусе. Повезло. Пропахшее сургучом и канцелярским клеем помещение было почти пустынно, толкалось лишь пара посетителей. Женщина в облегающим ее худое тело длинном пальто сдавала обшитую серой тканью корзинку. Да какой-то пацан мял в руках квитанцию. Мужчина в чёрном длиннополом пальто, шляпе и очках, очень близко наклонившись к витрине, рассматривал открытки. Я встал в очередь третьим в надежде, что два человека пройдут быстро.

Распахнулась дверь и вошли трое. Два высоких парня бандитской внешности в распахнутых полушубках и мужик в треухе, криво сидящем на его голове. В нем-то я с неудовольствием узнал того самого отморозка, с которым сцепился на почте. Увидев меня, он сощурил глаза, поводил нижней челюстью туда-сюда, будто бы зубы натачивал.

Приёмщица, полная немолодая дама в синем поношенном халате, с натянутыми на шиньон редкими седыми волосами, долго искала мою посылку. Потом медленно отсчитывала купюры и мелочь. И все это время я ощущал на себя прожигающий злобой взгляд.

Но когда сунул деньги в портмоне, а пачку журналов — в портфель, то троицы уже не было, и я вздохнул с облегчением. Но я ошибся: мужик поджидал меня на крыльце. Перегородив дорогу, встал передо мной. Я не стал его отстранять, решив выслушать.

— Видал, чего со мной сделали? — он стащил треух, показав наголо бритую башку. — Пятнадцать суток — это тебе не хухры-мухры! Это для меня-то⁈

Чем этот мужик отличался от других я не знал, но ставил он себя так, будто он — король криминального мира, «вор в законе». Хотя если бы это было так, то и в очереди бы на почте не стоял, и в ментовку точно не угодил.

— Сам виноват. Не надо было того парня бить, — бросил я спокойно.

— Это я решу, что надо, а чего не надо! — рявкнул он, и брызги слюны полетели мне в лицо. — А вот тебе, учитель, это так даром не пройдёт! А? Дрожишь небось? Чуешь, что я про тебя все знаю? Всю подлую душонку твою насквозь вижу! — близко наклонился ко мне, обдавая перегаром и горячим зловоньем заядлого курильщика. — Видал, что у меня есть⁈ А⁈

Он с выхватил из-за пазухи здоровенный нож-финку с наборной ручкой.

— Лет пять ты этим ножичком себе заработал, — усмехнулся я, хотя внутри все сжалось. — Многовато для самообороны.

— Законник паршивый! — губы мужика искривила ухмылка, что стало по-настоящему жутко. — А мне он вовсе не для обороны нужОн! Мне он, чтобы с тобой, рассчитаться!

Я выпрямился, стараясь не упускать из виду ни одного движения отморозка. Хотя чувствовал, что прямо здесь на людях он пырнуть меня не сможет.

— Попугать меня решил? А я не из пугливых, знаешь?

— Пугать? — он хохотнул. — Я тебя пугать не буду! Я тебя и твою жинку на перо поставлю. На куски порежу! Как свиней! Вот те и весь сказ!

— Вот как? — я не отводил взгляда. — Так ты себе вышку решил заработать? Молодец.

— А за такого красавца, как ты, и вышку получить не зазорно, — просипел он, и его глаза, маленькие и круглые, как у совы, полыхнули такой бездонной злобой, что хватило бы на десятерых.

— Это ты сейчас так говоришь, — я не отвёл взгляд. — А когда в камере смертников окажешься… Когда будешь ночами не спать, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре… И услышишь, как щелкает замок и как передёргивают затвор у автомата, готовя тебя к последней в жизни стеночке… Тогда вспомнишь этот разговор.

— А это ещё хрен кто из нас услышит! — просипел он, сжав рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели. — Может ты это услышишь?

Его губы искривила странная ухмылка. Глаза сузились, словно он придумал какой-то хитрый финт. И это здорово его обрадовало.

Он сошёл с крыльца, освободив мне дорогу. Я спокойно прошёл мимо и направился к остановке, стараясь не ускорять шаг. Хотя внутри меня всё дрожало, желудок скрутило, ноги ослабели и не слушались. Мужичонка в треухе нагнал такого страха на меня, которого раньше я никогда не испытывал. Вначале пугал, что прирежет, а потом что-то решил про себя. И эта неизвестность страшила сильнее.

Но подъехал автобус, жёлтый с грязными потёками «ЛиАЗ», я быстро взбежал по ступенькам. Оглядел салон: несколько самых обычных людей. Старик в тёмном поношенном пальто, молодая женщина с ребёнком на коленях. Я открутил билет, сел около окна, бездумно наблюдая, как пробегают мимо силуэты деревьев, магазины с вывесками «Продукты», «Молоко». И одна мысль не давала покоя, почему в своей прежней жизни я никогда не сталкивался ни с чем подобным? Она текла скучно, однообразно и без всяких встреч с подобными уродами. Что изменилось?

Но чем дальше я уезжал от почты, тем легче становилось на душе, и к школе я уже дошёл в совершенно спокойном состоянии. Поднялся в учительскую, и, захватив портфель отправился в класс.

С радостью заметил Юрку Зимина, парень сидел, выпрямившись, бледный, остроскулый, лихорадочный блеск в глазах. Увидев меня, поднялся, и слабо улыбнулся. А я присел за стол, обвёл взглядом класс. Скучают. Большинству плевать и на звёзды, и на черные дыры, и на квазары. Как пробудить в них интерес? А может быть и не стоит?

— Зимин, подготовил доклад?

Парень молча кивнул, из черного тубуса вытащил несколько плакатов, и повесил на доске. Повернулся ко мне с напряженным взглядом, кусая губы.

— Молодец, — у меня вырвалось совершенно искреннее восхищение.

Я подошёл ближе, рассмотрел один плакат. Явно Юрка изобразил черную дыру. Но, естественно, не в том официально принятом стиле, как это придумали в двадцать первом веке, но очень и очень близко.

— Чёрные дыры были предсказаны ещё в начале века в 1915-м году общей теорией относительности Эйнштейна, — срывающимся голосом начал Зимин. — Чёрная дыра может образоваться, когда огромное количество материи сжимается в очень малый объём. И ничего не может вырваться за ее пределы. Область, за пределы которой не может вырваться даже фотон света называется «горизонтом событий». Как только материя оказывается внутри горизонта событий, она попадает в гравитационную сингулярность.

Юрка начал показывать указкой, каким образом материя попадает в чёрную дыру, а затем исчезает в хаосе — сингулярности. Всё это, естественно, я прекрасно знал. Но для конца 1970-х годов это было ещё новшеством. И меня радовало, что парень сумел найти эту информацию.

— Да, верно, — одобрительно кивнул я. — Ничто не может покинуть черную дыру. То есть все, что туда попадает, исчезает. Как же это соответствует законы сохранения энергии и материи? Продолжай, Юра.

— В 1971-м годы наши учёные Яков Зельдович и Алексей Старобинский выдвинули предположение, что черные дыры должны испускать частицы. Ну как это происходит с электромагнитным вращением металлических сферы. В 1973-м году американский астрофизик Стивен Хокинг в Москве встретился с нашими учёными. И в следующем году в своей статье показал, что чёрные дыры могут излучать частицы света.

Голос Юрки окреп, зазвучал уверенно. И хотя ничего из того, что он говорил, новостью для меня не стало, слушать было интересно. Но когда я бросал взгляд в класс, замечал, что лишь несколько ребят слушают. Остальные или делали вид, или занимались своими делами. Кто-то под партой читал книжку, кто-то делал домашнее задание, а кто-то просто равнодушно и сонно смотрел на доску.

— Ростовский, тебе совсем не интересно? — я подошёл к скучающему парню, который бездумно покачивался на стуле.

— Да нет, интересно, Олег Николаевич, — едва не зевнув, ответил парень. — Но зачем нам все это? Чёрные дыры, испарение?

— Ну представь себе, что вся наша Вселенная находится в одной громадной чёрной дыре. Как в колодце. И мы не можем выбраться из этого колодца, потому что края этого колодца — «горизонт событий».

Парень перестал качаться, замер, хлопая глазами.

— Мы внутри этой чёрной дыры? — он махнул рукой в сторону плаката Юрки, передёрнулся.

— Не в этой конкретно. Но в массивной чёрной дыре. Ты знаешь, с какой скоростью движется свет?

— Свет? — пацан свёл вместе брови, образовав глубокую складку. — 300 тысяч километров в секунду?

— Правильно. Но вдруг это иллюзия, которую породила чёрная дыра? Если мы попытаемся добраться до края Вселенной, то увидим, что там мир не кончается. И самое интересное знаешь что? Это открытие позволит нам попасть в другие Вселенные. Это как две воронки, составленные друг с другом. С одной стороны материя всасывается, с другой выбрасывается. Юра, скажи, как называется это конструкция?

— Мост Эйнштейна-Розена.

Меня словно ударило током: ведь я сам, моё сознание, скорее всего, именно так и попало в эту альтернативную Вселенную. Моё существование здесь и есть подтверждение того, что «кротовая нора», которую так любят фантасты, действительно существует. Конечно, я не мог сказать ни Юрке, ни всем остальным ученикам об этом. Они бы решили, что я помешался на своих астрофизических теориях.

— Правильно. И чтобы получить такой мостик не нужен большой взрыв. Нужно лишь, чтоб гигантское количество материи сколлапсировала в чёрную дыру.

Заметил, что и остальные ученики воззрились на меня, кто со страхом, кто с удивлением, а кто с необычайным интересом.

— Юра, ты молодец, садись.

Парень слабо улыбнулся, собрал плакаты и направился к своей парте. Но я задержал его.

— И, кстати. Юра не только прочитал доклад. Его статью напечатали в журнале, — я взял один из номеров «Астрофизических новостей», раскрыл на закладке. — Вот, видите — автор — Юрий Зимин, — я прикрыл пальцем своё имя, которое шло первым.

Но глаза Юрки заблестели, он расплылся в широкой улыбке. И я тихо ему сказал:

— Не обращай внимание на моё имя, я лишь немного отредактировал. Бери. Твои авторские экземпляры, — я передал ему пачку.

Прижав журналы к груди, парень медленно отошёл к парте, аккуратно положил. Осторожно сел, будто боялся, что стопка журналов исчезнет, как сон.

— Видите, Юра уже сделал уверенный шаг к карьере учёного. И я немного дополню доклад Юры. Расскажу о квазарах. Это те же самые чёрные дыры, но пожравшие так много материи, что их начинает «тошнить» и они изрыгают огромное количество энергии в виде невероятно ярких столбов света — джетов. Они могут светится в миллиард раз сильнее звёзд. Что делает их маяками Вселенной. Поскольку сами квазары находятся очень далеко от нас и их можно рассматривать, как неподвижные. Такой квазар есть и в центре нашей галактики Млечный путь. Есть такие разновидности квазаров, которые называют блазарами. Это объекты с очень сильным радиоизлучением, которое направлено в сторону Земли. Что ты хочешь спросить, Саламатина? — я увидел поднявшуюся руку на парте в третьем ряду.

— Олег Николаевич, — встала девушка, худенькая, с косичками-крендельками, хрупкими выпирающими ключицами и длинной тонкой шеей она смахивала на цыплёнка, совсем не похожая на хорошо развитых физически подруг. — Можно мне ответить по домашнему заданию?

Да, я увлёкся своей любимой темой, совсем забыв про учебник. Если учебник физики почти полностью соответствовал современным, то пособие по астрономии вызывало у меня насмешку своими устаревшими знаниями. Но я не имел права отказываться от него.

— Хорошо. Расскажи, — я постарался скрыть смущение.

Девушка уверенно вышла к доске, оправила прекрасно выглаженное платье, украшенное белоснежным кружевным воротничком и такими же манжетами. Вскинула личико с курносым носиком и острым подбородком и затараторила:

— Луна — естественный спутник Земли, расположена в сто раз ближе, чем планеты солнечной системы. Она меньше Земли в четыре раза, по массе в восемьдесят раз. На Луне нет атмосферы, которая бы защищала бы от космических лучей живые организмы. Галилей, рассматривая, Луну в телескоп, обнаружил на ней тёмные пятна, которые назвал «морями». Основой рельефа являются кратеры высотой порой в несколько километров. С Земли видно только одна сторона. Но в 1959 году космическая станция «Луна-1» впервые сфотографировала обратную сторону нашего спутника. В 1969 г. на поверхность Луны был спущен модуль с двумя американскими космонавтами. На Луне побывало несколько экспедиций американских космонавтов. Они ездили по поверхности на вездеходе и устанавливали аппаратуру.

Девушка рассказывала в точности всё по учебнику. Программу «Аполлон» называла «лунной программой США», лунный ровер — вездеходом, астронавтов — «американскими космонавтами», как это было принято тогда.

— У Луны нет магнитного поля и поясов радиации, — продолжила тарабанить она. — Это установили советские космические станции.

— Хорошо, Света, молодец. А скажи, как образовалась Луна? Какие ты знаешь теории об этом?

Девушка замерла, растерянно хлопая ресницами, от личика отлила вся кровь, сделав похожей на фарфоровую куклу.

— Н-не знаю, Олег Николаевич, — наконец, пробормотала она. — В учебнике об этом ничего не написано.

— Да, в учебнике не написано. Но может кто-нибудь расскажет об этом? — я обвёл взглядом класс. — Ростовский? Давай!

— Одна из гипотез, что Луна является инопланетным кораблём. Об этом свидетельствуют кратеры. Они не глубокие, будто бы удары метеоритов пробивают поверхность только до бронированного корпуса.

— Интересная идея, Ростовский. Кто ещё? Зимин?

— Луна образовалась после удара о Землю протопланеты Тейя, — объяснил парень. — Выбила из неё куски породы.

— Да, совершенно верно. Эта гипотеза является основной сейчас. После того, как с Луны были собраны образцы грунта, выяснилось, что он по большей части совпадает с земным. Садись, Юра. Света! — я обратился опять к девушке. — Ты рассказала, что на Луне побывали американские космонавты. А сколько всего было полётов американцев к Луне? И в каком году лунная миссия была завершена?

— Я не знаю, Олег Николаевич, — девушка совсем расстроилась, глаза повлажнели, казалось, она сейчас расплачется.

И тут со среднего ряда поднялся парень, высокий, с модельной стрижкой тёмных волос. Широкоплечий, спортивный, утончённые черты лица, изящной формы нос, рот, внешность портили прыщи, которые он явно замазывал.

— Хочешь рассказать об лунной миссии? — поинтересовался я.

— Нет. Хочу сказать, — отчеканил парень. — Мой отец говорил, что всё это липа. Американцы на Луне не были. И не могли быть. Их убила бы радиация.

Никогда не думал, что вот так столкнусь с поклонником теории «лунного заговора».

— Малахов, на Луне нет поясов радиации. Света сейчас об этом сказала.

— Зато они есть у Земли! Пояса Ван Аллена, — настаивал парень. — Как американцы смогли пройти их и не облучиться?

— Быстрое прохождение через эти пояса не могли нанести большой вред. Малахов, этот разговор не для урока, — я постарался скрыть раздражение, дискуссии о «лунном заговоре» мне порядком надоели. — Если хочешь организовать диспут, приходит на мой факультатив по астрономии и мы с тобой там поспорим. Согласен? Это всех касается. Садись, — когда парень неохотно опустился на место, я взял дневник Саламатиной, поставил пятёрку с плюсом и отдал разволновавшейся девушке.

Увидев оценку, она прикусила нижнюю губу и улыбнулась, на щеках заиграл румянец, прелестные ямочки.

— Я все-таки скажу про лунную программу США. Кратко. Программа называлась «Аполлон», всего было четырнадцать запусков. Из них шесть с астронавтами. Закрыта была в 1975-м году. А теперь домашнее задание. Параграфы двадцать и двадцать один. «Астероиды и метеориты», «Кометы и метеоры». И отдельный вопрос — доклад на тему лунной миссии США.

Когда прозвенел звонок, класс опустел. Юрка, собирая плакаты, завозился и я вспомнил про гонорар. Но парень сам подошёл ко мне.

— Можно мне ещё один доклад сделать?

— А о чем ты хочешь? О лунной программе американцев?

— Нет. О лунной программе нашей страны.

— Юра, а откуда тебе вообще об этом известно?

— Мой отец работает с Челомеем. Он рассказывал.

— Но ведь она засекречена. Если я разрешу тебе о ней сделать доклад, то меня арестуют за разглашение гостайны. Понимаешь? Посадят, или того хуже. И кстати, твоего отца это тоже коснётся.

— Ну, а что тут такого? Почему мы не можем о ней рассказать? — в каком-то отчаянье воскликнул Юрка.

— Время не пришло.

— А когда оно придёт? Когда?

— Придёт, Юра, обязательно.

Зимин стоял рядом, весь красный, возбуждённый, дышал тяжело, прерывисто, сжимал и разжимал кулаки, будто пытался пригрозить кому-то.

— Да, Юра, я вот тебе хотел гонорар за статью отдать, — я вытащил конверт, куда положил деньги с квитанцией. — Возьми.

— Нет, — он нахмурился, отстранил конверт. — Я статью прочёл. Там моих мыслей кот наплакал.

— Послушай, там главные твои мысли. Я только привёл к стандарту и всё. Возьми. Ты честно их заработал. Пойми, я не мог иначе. Ты — гениальный парень, но я университет окончил, аспирантуру, днями напролёт сидел в библиотеке. У меня пока багаж знаний побольше. И никому не рассказывай, что я тебе их дал.

— Почему вы бросили науку? — поинтересовался парень.

— Разные бывают обстоятельства, Юра. Так сложилось.

Больно кольнула досада, что у меня был шанс вновь вернуться к науке, а проклятая характеристика, которую дал ректор, висит чугунными шарами у меня на ногах, как у каторжного.

Глава 2 Триумфатор пили глушители? — Сеня обвёл группу гонщиков, что стояли кружком рядом со своими мотоциклами.

Ни Егор, ни Хозяин мне ничего про глушители не говорили, но я сам понял, раз мы будем гонять по городу, то лучше не привлекать внимание.

Но, видимо, не только для меня это стало новостью. Несколько парней с унылыми физиономиями отъехали в сторону. И так нас осталось всего девять. Девять парней с «железными конями» разных цветов и форм. Хотя ни у кого такого ярко-жёлтого «пса», как у меня, не было.

Я вытащил блокнот и ещё раз сверился с маршрутом, который наметил. Пришлось здесь прокатиться несколько раз, чтобы снять всю информацию о светофорах. Набросать алгоритм проезда. Получилась неплохая программка, которую я бы в современном мире запустил бы на своём компьютере. Но здесь я лишь прогнал её через инженерный калькулятор.

— Это у тебя чего? — курносый парень в коричневой куртке-бомбере и шлеме, на котором торчали очки-«консервы», сунул нос в мои записи.

— Расчёт проезда, — честно ответил я.

— Думаешь так сможешь выиграть? — пацан расплылся в обидной ухмылке. — Ездить надо уметь, а не закорючки марать.

— Так! Слушайте парни! — Сеня встал перед оставшимся гонщиками. — Разбиваемся на три группы. Победитель из каждой будет участвовать в финале. Маршрут все знают. Условие одно — на красный не ехать! Нарушитель будет дисква-ли-лифицирован, — Сеня выговорил последнее слово с трудом, не с первой попытки.

Залитый ярким светом уличных фонарей, тщательно очищенный от снега, широкий Ленинградский проспект выглядел, как огромная сверкающая река, медленно текущая между берегов, засаженных высокими, по-зимнему нагими, заснеженными деревьями, за которыми в синей морозной дымке просматривались дома в стиле «сталинского ампира».

Сеня огласил списки. Мы с Егором попали в разные группы, что обрадовало меня. Так, у меня появился хотя бы маленький шанс попасть в финал.

Я закрыл блокнот, сунул его за пазуху и надел шлем. Как оказалось, так сделал только я. У остальных гонщиков на голове или не было ничего, или как у парня, который сунул нос в мои записи — кожаный шлем пилота, который от падения защитить бы не смог.

Выстроилась первая группа. Сеня вышел с зелёным флагом в одной руке и секундомером в другой.

— Три, два, один! Начали!

Тишину ночного проспекта взорвали нервные вопли моторов, свист турбин, приглушенные, но заставившие вибрировать каждую клетку моего тела. Троица рванула вперёд, вжавшись в сиденья своих «железных коней». Стоило замереть вдали мягкому рокоту, как выстроилась вторая группа.

Моими соперниками стали двое ребят, один на венгерской Паннонии с ярко сверкающим в свете фонарей хромированным бензобаком, другой — на «вишнёвке».

Мы рванули вперёд все вместе. И вот первый светофор, который спрятался среди деревьев. Но мне даже не нужно было искать его, я точно знал, когда он переключится на зелёный и я легко проскочу его.

Рокот движков остался где-то позади, казалось, что я несусь в тишине ночи, только ударная волна давила на грудь, больно ударяла по ушам. Гонщик на «вишнёвке» прибавил газу, вырвался вперёд. Мне пришлось лечь на вираж, обогнуть пикап, и я отстал. Но затем вновь рванул в погоню. На венгерском байке гонщик догнал меня, нёсся рядом, но затем тоже унёсся в темноту.

Отблески фонарей слились в сплошные светящиеся полосы. И все, что я видел, это выхваченный фарами призрачный конус света и спидометр с указателем скорости. Я проскочил следующий светофор, и начал нагонять парня на «вишнёвке». Но тот, видно, услышав нарастающий рокот, прибавил газу и исчез.

После «Динамо» я нырнул в туннель, пронёсся мимо стен, где слились в единую светящуюся полосу все лампы. Выскочил наружу.

Вот и следующий пешеходный переход. Светофор уже отсчитывал последние секунды жизни зелёного огонька, но я чуть прибавил газу и пронёсся, заметив, как вспыхнул жёлтый свет.

На развилке между Волоколамским шоссе и Ленинградским проспектом возвышалось здание Гидропроекта, украшенное на фасаде портретом Ленина. Здесь начинались трамвайные пути, но сами трамваи уже не ходили.

Наклон, колени в пластиковых щитках едва не коснулись заснеженного асфальта. Мой «пёс», послушный мне, легко вписался в поворот. Я заметил, что иду первым, но слышал лишь рокот одного мотоцикла. Куда же делся второй? Неужели смог обогнать нас?

Светофоры, подмигивающие мне то зелёным, то жёлтым глазом, пешеходные переходы, автобусные остановки, рельсы трамвайных путей— всё слилось в единую массу. Мозг фиксировал всё бездумно, не отвлекая от главного — пути к финишу.

И так же внезапно, как и началось, все закончилось. Вот она заветная финишная черта. И тут, как призрачный гонщик, буквально на пару секунд меня обогнал вишнёвый мотоцикл, и я пришёл вторым.

Огляделся, но третьего не заметил. Хотя это уже не имело значения. Я проиграл. Руки и ноги дрожали, сердце билось где-то у самого горла. И досада заливала холодной волной.

— Туманов, — ко мне вальяжно, словно матрос на палубе, подкатил незнакомый парень, коротко стриженный, на левом рукаве кожаной черной куртке ярко выделялась красно-белая повязка. — Готовься, сейчас будет финал.

— Я же вторым пришёл, — не веря своему счастью, пробормотал я машинально.

— Максим дисквалифицирован, — объяснил парень. — Он два раза на красный проехал. А Серго на Волоколамку, балбес, свернул.

Только сейчас я заметил Егора, который опершись на свой байк, курил, выпуская дымные колечки вверх. Значит, мы вновь схлестнёмся с ним. Осталось дождаться третьего.

Нарастающая волна звуков и первым из тройки финишную черту пересёк тот парень в бомбере и шлеме пилота на бело-красном «Иж-Юпитере». Увидев меня с Егором, сузил глаза, плотно сжал губы и отъехал в сторону. Видно, ему не понравилось, что я со своим маршрутом все-таки пришёл первым. И стал его соперником.

И вот финальный заезд. Сердце колотится, бросает то в жар, то в холод. Руки чуть дрожат, будто решается моя судьба, и переиграть этот момент я не смогу. Успокаиваю себя тем, что это обычная гонка, ничего особенного. Да, я готовился к ней. Да, как и все, я хочу победить. Но если я проиграю, меня никто не убьёт.

И вот мы выстроились все втроём между импровизированным стартом — два флажка на высоких металлических палках, разеваются в свете уличных фонарей. И зовёт трасса, что лежит, как огромная река с берегами, залитыми искусственным светом. И сквозь сизые тучи робко серебрится тонкий серпик Луны.

Старт. Я рванул с места вместе со всеми. И тут же успокоился, вся моя сущность теперь подчинена гонке, и моему расчёту. Егор и второй мой соперник улетели далеко вперёд. Но тут же застряли на пешеходном переходе, затормозив перед светофором, вспыхнувшем кроваво-красным светом сквозь голубоватую дымку.

А я промчался, не сбрасывая газ уже на зелёный. И выиграл пару секунд, пока мои соперники заводили свои мотоциклы.

Егор сразу приклеился ко мне, не пытался обогнать — понял, бродяга, что мною руководит точный расчёт. Третий же соперник то опережал нас, то отставал. И его мотоцикл натужно и зло огрызался, срываясь с места на пешеходных переходах.

Я ловко сумел проехать мимо фургона, и чуть вырвался вперёд. Егор же мотнулся было к тротуару, но вновь пристроился ко мне. Заснеженные деревья слились в единую грязно-белую стену, залитую сверху призрачным светом уличных фонарей.

Мы мчались через пешеходные переходы, светофоры под дуэт безумного рокота моторов. Ветер бил в шлем, бросал горсти снежной крошки.

Слева краем глаза я отметил, как выросла громада Гидропроекта. Покатый горб моста Победы. И вот он, последний светофор. Егор не выдержал и вырвался вперёд.

Бац! Он застрял на красном свете. А я, как и в первый раз, пронёсся стрелой мимо и только тут прибавил газу. Мой «жеребец» едва не встал на дыбы. Нарастающий рокот сзади — Егор стал нагонять меня. И его вытянутая тень мчалась по асфальту впереди меня, то уменьшаясь, то увеличиваясь под светом уличных фонарей.

Вжух. И я пересёк финишную черту. Проехал дальше и только потом сбросив скорость, развернулся. Из горла вырывалось хриплое дыхание, лицо мокрое, руки на руле дрожат, ноги не слушаются. Меня трясло, как в лихорадке. И когда снял шлем, прикрыв глаза, подставил лицо под морозный порыв ветра, только тогда начал успокаиваться.

Третий наш соперник опоздал на полминуты. Отъехал подальше, рывком стащил пилотский шлем с головы и бросил на землю, плюхнулся на подножку своего «Иж-Юпитер» в каком-то злом отчаянье.

Егор, вытащив пачку «Мальборо», сильно затягиваясь, так что проваливались щеки, выпускал в морозную синь струйку дыма, она расползалась в диковинный цветок.

Хозяин тоже курил, привалившись спиной к машине. Рядом с ней я заметил столик, заботливо укрытый сверху чем-то напоминающим тент из металлических трубок, с натянутым сверху толстым слоем целлофана. Внутри обнаружился переносной телевизор в красном корпусе, стоящий на длинной подставке из светлого пластика, со встроенной клавиатурой. За всем этим хозяйством священнодействовал худой невысокий мужчина в тёмном пальто. Его тонкие, смахивающие на паучьи лапки, пальцы уверенно бегали по клавишам. А на экране в таблице, отрисованной ASCII-кодами, выскакивали цифры.

Всё это длилось мучительно долго, так что я опять стал нервничать, скрутило желудок. И перед глазами начали возникать картины, что сейчас мне скажут, что я проиграл, что где-то ошибся и проехал на красный свет.

И тут раздался отвратительный звук, словно кто-то разрывал с силой кусок ткани. Рядом с допотопным компьютером заработало устройство, откуда вылез листок бумаги с перфорацией по краям, смахивающий на электрокардиограмму. Аккуратно оторвав, мужчина вгляделся в него, затем подошёл к Хозяину, протянул ему. У того взлетели от удивления брови, но, покачав головой, он нырнул в машину, и минуты через две вылез обратно.

— Костя! — позвал он.

Когда парень в пилотском шлеме оказался рядом, Артём Викторович похлопал его по плечу, что-то сказал одобряющее и протянул тонкий конверт. Парень скривился, но будто бы развёл руками, мол, так уж получилось.

Вторым Хозяин позвал Егора и тоже передал ему конверт потолще. Кусая и кривя губы, Егор взглянул внутрь конверта, и расплылся в довольной ухмылке.

Когда Хозяин позвал меня, я, стараясь унять дрожь в коленях, подошёл к нему на подгибающихся ногах, ощущая, что ещё чуть-чуть и я упаду тут же от слабости. Но его одобряющая улыбка подняла мне настроение. Протянул пухлый конверт. Я бросил взгляд — внутри лежала банковская упаковка по двадцать пять рублей, с десяток купюр по пятьдесят рублей и четыре чека Внешпосылторга на двести пятьдесят рублей. Целое состояние для меня.

— Ну что, будешь новую машину покупать? Хонду или кавасаки? — поинтересовался Хозяин с улыбкой.

— Пока не знаю. Мне мой «пёс» нравится.

— Слабоват он у тебя. Ты победил только благодаря своим мозгам. Купишь хорошую машину — на новый уровень перейдёшь. Ты понимаешь?

— Да. Понимаю. Подумаю.

— Ну, а что планируешь?

— Презент хочу девушке хороший купить, — неожиданно вырвалось у меня, и я прикусил язык, ругая себя за болтовню.

— Ценная барышня? — заинтересовался Артём Викторович.

— Дочка второго секретаря обкома, — честно признался я.

— Марина, дочка Мельникова. Ясно. Подари ей талисман. Я тебе адресочек черкну. Тебе там скидку сделают. Она собирает их.

— Я не знаю, какой конкретно.

— Вот такой.

Вытащил из кармана блокнот в толстом кожаном переплёте, раскрыл и быстро набросал эскиз. Тут же размашисто написал адрес. Вырвал листок, протянул мне.

— Спасибо, — взглянув на рисунок, я не понял, чем этот талисман так ценен, но сложив вчетверо, сунул бумажку в конверт с деньгами.

И едва не выронил. Оглушительно взвыла милицейская сирена, заставив вжать голову в плечи и присесть от неожиданности. Я бросил взгляд на Хозяина, но на лице у того не отразилось ни малейшего испуга, только хитрая улыбка коснулась уголка рта.

Хрюкнув в последний раз, рядом остановилась черная милицейская «Волга» с мигающим синим светом «ведёрком» на крыше. Распахнулась задняя дверь, вылез в двубортной шинели нараспашку мужчина, уже явно подшофе.

— Ах ты мой, хороший, Артём Викторович, — заплетающим языком произнёс мент.

Раскрыв широко руки, пошёл навстречу улыбающемуся Хозяина.

— Вадим Иннокентьевич, дорогой! — тот раскрыл объятья, они обнялись, похлопали друг друга по спинам. — Не в обиде, что столько бабла уронил сегодня?

— Да ты что⁈ — явно искренне воскликнул мент. — Да я этого бабла сделаю в два раза. Но за такое удовольствие я готов платить хоть каждый день. Это твой победитель? — махнул головой в мою сторону. — Ты учитель?

— Да. Учитель физики.

— Это заметно. Всё рассчитал? Я смотрю в свою биноклю, как твой парень проходит все светофоры, загляденье. Красиво. Ну пойдём, обмоем твою победу.

— Нет, извините. Я домой. Мне завтра в школу.

— В школу? Ты серьёзно? — коротко хохотнул Вадим Иннокентьевич. — Да ты сегодня небось взял куш в три твоих годовых зарплаты. Нет? Ну ладно, ладно. В следующий раз. «Полковник Осокин», —он протянул мне руку лопатой. — Если что, обращайся.

Я мчался домой по широкому почти пустому проспекту, вылетел на Ленинградку, пронёсся мимо моста через Москва-река. Сердце билось где-то у самого горла, я никогда не ощущал себя более счастливым, чем в эту ночь. Оставил мотоцикл в гараже, и направился к своему подъезду.

Людка спала одна, когда я заглянул осторожно в большую комнату, услышал ее «хр-рр». Ушёл в свою комнату и ещё раз пересчитал деньги в конверте, не веря до конца, что победил. И перед глазами так и неслась широкая серая лента проспекта, свет уличных фонарей вливался через стекло шлема, чуть размытой пеленой. Мелькали светофоры, редкие машины, грузовики, фургоны, развозившие продукты.

Едва добрался до своего продавленного дивана, как провалился в сон, словно нырнул на самое дно глубокого колодца. И снилось, что мчусь на мотоцикле по краю «горизонта событий» чёрной дыры. И дух захватывает от невероятной красоты Вселенной: вспыхивающих и гаснущих квазаров, золотых гроздей созвездий и мерцающего в молочной дымке закрученного в пружину Млечного пути.

Звонок будильника прозвучал, как громкий набат. Бросив взгляд на циферблат, я с неохотой вылез из тёплой постели, принял душ и отправился на кухню. Людка уже была так, готовила завтрак. Выставила передо мной тарелку с гречневой кашей и кусочками мяса в пряном соусе, чашку кофе, и впервые за долгое время я увидел на её лице улыбку, а не злобную гримасу.

— Съездишь сегодня к Глебу? — поинтересовалась она, и в голосе я услышал нечто смахивающее на заискивание, что заставило едва заметно улыбнуться.

— Съезжу.

Самому стало интересно, зачем Людка сосватала меня, как репетитора. Не скажу, что меня прельщало это занятие. Терпеть не могу учить тупиц. Ты пытаешься втолковать им простейшие истины, а они смотрят на тебя пустыми глазами.

Кофе взбодрило меня, так что в школу я добрался в хорошей форме. Но стоило мне войти внутрь, и направиться к лестнице, как ко мне подскочила второй завуч, Таисия Геннадьевна, которую я уже, кажется, начал бояться.

— Олег Николаевич, — зашептала она горячо. — Вас всё ждут. Идёмте.

— Ждут? Где? — ёкнуло сердце, перехватило дыхание, хотя по тону завуча я не ощутил опасности.

— В актовом зале. Идёмте. Да, пожалуйста, оденьте галстук.

— Таисия Геннадьевна, я галстук не ношу, потому что у меня болит рана на шее. Понимаете?

— Да-да, понимаю, — совершенно бездумно повторила она, явно не слушая то, что я сказал. — Подождите секундочку здесь, — остановила меня у входа в актовый зал, под доской почёта с физиономиями учителей.

Исчезла внутри и через пару минут вернулась с галстуком в руке. Пришлось надеть, не затягивая узла.

— Да-да, так хорошо, — удовлетворённо проговорила, оглядев меня с ног до головы, сняла невидимую пылинку с моего плеча и потащила внутрь.

Я вошёл в актовый зал с трепетом. Здесь проводились праздничные помпезные шоу. И я ощущал себя маленьким, пришибленным важностью мероприятия, о котором я ещё не имел даже представления.

Здесь все было по-прежнему, узнаваемо. Высокий, метра четыре, сводчатый потолок, просторное помещение, залитое ослепительно ярким светом люстр. Стены окрашены охрой и отделаны деревянными панелями под красное дерево. Как в театре ряды откидных кресел, обитых темно-бордовым бархатом. Сцена — деревянный помост, по краям тяжёлые шторы такого же темно-бордового цвета. Черное пианино в углу. Над экраном, скрытым плотными бежевыми шторами, красовался герб СССР, справа — портреты членов Политбюро во главе с «дорогим Леонидом Ильичом», отретушированные, выглядевшие моложаво, что совершенно не соответствовало действительности. Слева — портреты классиков литературы: Горького, Маяковского, Островского, Некрасова. А над всем этим гордо реял черно-белый портрет создателя советского государства.

По стенам — красные полотнища с пафосными лозунгами — обязательная цитата Маяковского с его стилизованным портретом: «Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими», «Партия сказала: 'НАДО!», комсомол ответил «Есть!», «У партии и комсомола одна цель — коммунизм!»

Зал был битком заполнен публикой — учителя, ученики старших классов. И это смутило меня ещё больше, заставило вжать голову в плечи. Зачем я кому-то здесь понадобился?

Таисия довела меня до первого ряда, усадила. И я узрел у микрофона на сцене директора. А рядом с ним статную фигуру майора Сибирцева, с которым разговаривал в поликлинике. Увидев меня, оба доброжелательно улыбнулись.

— Мы собрались здесь, — начал директор с радостным пафосом. — По очень знаменательному поводу. Отметить героический поступок нашего преподавателя-методиста Олега Николаевича Туманова. Попрошу вас выйти на сцену, Олег Николаевич, — так льстиво ко мне директор ещё не обращался.

Я встал, оправил костюм и направился к ступенькам справа от сцены. Поднялся и встал рядом, ощущая, как подкашиваются ноги, дрожат руки. И все это казалось продолжением моего сна. Сбоку у прохода сидела, выпрямившись, словно проглотила кол, Ратмира Витольдовна. Под искусственным светом её лицо казалось более серым, безжизненным, дряблые складки шеи, согбенные тощие плечи. Мне почему-то даже жаль её стало.

На среднем ряду по центру сидели две подружки: англичанка и немка. Обе с причёсками, смахивающими на плохо завитые парики: немка в стального цвета блузке с бусами из крупного искусственного жемчуга, у англичанки — коричневый модный блейзер с планкой на груди украшали бусы из массивных кусочков янтаря. Прислонившись друг к другу головами, они рассматривали нечто, лежащее у них на коленях — видно, очередной модный журнал.

Тут же я заметил учительницу литературы, Аглая Борисовна на этот раз разоделась в темно-синий деловой костюм, что делало старше. Глаза полуприкрыты, на лице снисходительная полуулыбка.

Старенький учитель истории сидел, повесив голову, показывая лысую макушку в обрамлении редких белых волос, сквозь которые просвечивала розовая кожа.

К микрофону подошёл Сибирцев:

— Олег Николаевич помог найти и обезвредить преступников. Благодаря его мужественным и смелым действиям удалось не только поймать этих подонков, но и разоружить целую банду, которая промышляла воровством вещей, представляющих огромную ценность для нашего государства. Наше отделение решило наградить Олега Николаевича грамотой, выделить ему премию. И также отправить ходатайство в Президиум Верховного совета о награждении его медалью «За отличную службу по охране общественного порядка». Надеюсь, администрации школы нас поддержит, — он бросил взгляд на директора, который тут же закивал, как фарфоровый болванчик.

Меня бросило в жар, когда Сибирцев протянул мне грамоту, напечатанную на гербовой бумаге и конверт, не такой пухлый, как я получил сегодня ночью за победу в гонке, но тоже вполне внушительный. Пожал мне руку, но в его лице я увидел нечто такое, что заставило меня напрячься. Все это шоу явно имело какой-то подтекст.

Мне пришлось тоже подойти к микрофону, и срывающимся голосом поблагодарить милицию, администрацию, всех причастных. Я видел взгляды учеников моего класса. Особенно счастливой выглядела Ксения Добровольская, глаза блестели, на щеках — яркий румянец, и улыбка, которая своим чудесным светом делала её ещё прекраснее.

Больше всего меня радовало отсутствие Звонарёва, хотя и без него хватало завистливых и злых взглядов. Любой успех вызывает досаду у тех, кто считает себя более достойным.

Но все закончилось. Захлопали сиденья, все потянулись к выходу. Я постоял пару минут на сцене и спрыгнул вниз.

— Олег Николаевич, — за спиной я услышал голос Сибирцева. — Останьтесь на пару слов.

Я обернулся и подождал майора. Он сделал жест, чтобы я присел на кресло и устроился рядом.

— Хотел предупредить, что вам придётся выступить на суде.

— И чего я не должен там говорить?

— Вы не должны рассказывать о напарнике того вора, которого вы схватили.

— Я понял, — вздохнул я. — Звонарёв опять сухим из воды выйдет. Я правильно понимаю?

— Это не должно вас волновать.

— Этот парень уже законченный негодяй, — отчеканил я холодно. — Вы хотите дождаться, чтобы он стал маньяком-убийцей?

— Маньяком? — Сибирцев удивлённо свёл густые брови вместе.

— Маньяк — это серийный убийца, — объяснил я, отругав себя за то, что применил слово, которое пока не вошло в обиход уголовного розыска.

— Надеюсь, что не станет, — Сибирцев похлопал меня ободряюще по колену. — Удачи!

Глава 3 Репетитор Олег Николаевич, а как вы этих преступников задержали?

— Не преступников, Морозов, а только одного вора. Он украл иконы из церкви и улепётывал на снегоходе, я его догнал на лыжах и притащил назад.

— А он один был?

— Их двое было, но второго я не видел. Морозов, я понимаю, что тебе не интересна физика и ты хочешь увести разговор в сторону. Но давайте все-таки вернёмся к уроку.

После пафосного награждения я ощущал себя смущённым, растерянным. Казалось, всё должны на меня пялиться и спрашивать, почему такие почести — обычному учителю? Хотя теперь я понимал, что всё это шоу заказал Звонарёв-старший, и грамоту, и деньги — всё от него, чтобы заткнуть мне рот. Ведь я не только знал, что вторым вором был сынок Звонарёва, Михаил, но я видел воочию, как парень фарцевал, да ещё передавал иностранцам орден Люфтваффе, а значит, что Звонарёв-младший связан с «черными копателями», которые промышляют на местах сражений Великой Отечественной войны.

— Ну, интересно же, — продолжал ныть Морозов. — А как вы там оказались?

— Я прокладывал маршрут для зимнего лыжного похода. И попал в Загорянское. Но с такими оценками, как у вас, — я потряс классным журналом. — Мы никуда отправиться не сможем, — демонстративно хлопнул журналом об стол. — Директор не разрешит. Нахватали двоек по литературе, физику прогуливали.

— А я физику не прогуливал, — с обидой выдал Морозов. — Наоборот, Тимур Русланович мне одни пятёрки ставил.

Я заглянул в журнал и действительно заметил ровный ряд аккуратно выведенных пятёрок. Странно, Юрка Зимин, отлично знающий физику, получал трояки, а Сашка Морозов, не блиставший знаниями, наоборот, выбился в отличники.

— Саша, это прекрасно. Может ты и сейчас нам свои знания покажешь? А? Давай, выходи к доске и расскажи по теме прошлого урока.

Морозов почему-то совсем не смутился. Наоборот, выпрямился всем своим щуплым телом и гоголем вышел к доске. Откашлялся и начал рассказывать:

—«Параграф шестьдесят четвёртый. Если соединить проводником два металлических шарика, несущих заряды противоположных знаков, то под влиянием электрического поля этих зарядов в проводнике возникает электрический ток », — развернулся к доске, нарисовал незамкнутую окружность, на концах которых размашисто нанёс плюс и минус. И провёл дугу внизу и сверху, затем продолжил: —«Но этот ток будет очень кратковременным. Заряды быстро нейтрализуются, разность потенциалов между шариками выравнится и напряжённость электрического поля станет равной нулю. Для того чтобы ток был постоянным, надо поддерживать постоянное напряжение между шариками. А для этого необходим источник тока, который перемещал бы заряды от одного шарика к другому в направлении, противоположном направлению сил, действующих на эти заряды со стороны электрического поля шариков. В таком устройстве на заряды должны действовать силы неэлектростатического происхождения », — Морозов нарисовал рядом ещё одну незавершённую окружность с плюсами и минусами на концах, но вместо дуг нанёс прямоугольник.

Меня поразило, что парень шпарит прямо по тексту учебника, не отклоняясь. Неужели у него такая же феноменальная память, как и у меня? Хотя я порой все равно не могу запомнить предложение в точности и пересказываю своими словами.

Я подошёл к доске, рассмотрел внимательно рисунки и тут обратил внимание, что у худенького пацана с узкими плечами почему-то оттопыривается спереди пиджак. И присмотревшись, заметил тонкий проводок, который выходил из-за плеча и уходил в лохматую шевелюру.

— Морозов, а ты что у нас плохо слышащий?

— Почему, Олег Николаевич? Я хорошо слышу, — на этот раз парень смутился, к лицу прилила кровь, аж кончики оттопыренных ушей заалели.

— Тогда почему у тебя провод идёт к уху? Или ты музыку слушаешь на уроке? Покажи, что у тебя?

— Зачем? — он резво отстранился, словно я махнул перед ним пылающим факелом.

Я не имел права обыскивать ученика, но как выяснить, что он прячет?

— Хорошо. Давай, Саша, решим задачу. Из домашнего задания?

У Морозова забегали глаза, быстро-быстро заморгал, смутился, кинулся к своей парте, наклонился, что-то там пошуровал, и вытащил тетрадку. Вернувшись к доске, открыл и начал быстро переписывать на доску. Но я мгновенно оказался рядом и вынул тетрадь из его рук.

— Ты, дружок, пиши-ка сам. Ты ж решил? Решил. Написал условие? Так.«Аккумулятор с электродвижущей силой равной восемь вольт и внутренним сопротивлением в одну десятую Ома питает внешнюю цепь сопротивлением в двенадцать Ом. Какое количество теплоты выделиться за десять минут работы ?» Что ты на меня смотришь? Пиши решение. Вот же у тебя в тетрадке все есть: «Согласно закону Ома для замкнутой цепи, ток равен…» Чему равен? А, Саша? — я тяжело вздохнул, понимая, что парень все это списывал. — Ладно, давай так. Ты мне покажешь, что за устройство у тебя висит на шее, а я обещаю не ставить тебе неуд. Согласен?

Парень помялся, потоптался на месте. Но потом расстегнул пиджак, и я увидел у него на груди, на ремешке, серебристую плоскую коробочку. Морозов снял её и передал мне. В правом углу на панели красовалась надпись: SONY, а чуть ниже: «MicroCassette-Corder М-101». Диктофон Sony на микрокассетах. Моя мечта, в современном мире я пользовался похожим, когда записывал свои лекции. Но здесь, даже в «Берёзке» таких не найти.

Я аккуратно вытащил из разъёма проводок с наушником и нажал кнопку «Старт». Размеренный чёткий голос прочитал: «Любые силы, действующие на электрически заряженные частицы, за исключением сил электростатического происхождения, называют сторонними силами.»

— Садись, Морозов. Пару я тебе ставить не буду. Но если не подготовишься к следующем уроку, я её в журнале нарисую. Рядом с твоими пятёрками. Держи свою шпаргалку, — я вручил ему диктофон.

Когда парень, понурившись, медленно доплёлся до парты и сел, я обвёл взглядом класс:

— Знаете, за я люблю физику? За то, что никто не может нарушить её законы. Даже за деньги! А если вам не нужна физика, и её законы, просто не учите её, и тогда ваша жизнь будет наполнена волшебством, чудесами и магией.

Я решил рассказать ребятам о «войне токов» между Эдисоном и Никола Тесла. Как Эдисон заграбастал себе все патенты, в том числе на электрическую лампочку. Хотя на самом деле, он её не изобретал. Как делал бизнес на устройствах постоянного тока. В Штаты приехал молодой серб, который нанялся работать к Эдисону, а тот просто-напросто надул беднягу, когда Никола Тесла починил генератор, то Эдисон не заплатил ни гроша, и Тесла пошёл копать канавы за пять долларов в час. Затем они нашли друг друга — Никола Тесла, гениальный изобретатель и Джордж Вестингауз, бизнесмен, который понимал толк в новых технологиях.

Я не был уверен, что могу рассказать также красочно и увлекательно, как это делают в передачах. Но эта история всегда захватывала меня целиком. В одной из передач ведущий вышел на балкон, под которым до горизонта во всю ширь разошлись высотки Нью-Йорка — города, который никогда не спит, как пел Фрэнк Синатра. Город, залитый ночью ослепительно ярким светом неоновых реклам и фонарей. И вдруг все погасло, все погрузилось в мрачную чернильную тьму. Таким бы Нью-Йорк стал бы, если бы Никола Тесла проиграл.

А он ведь мог проиграть. Эдисон использовал все своё влияние, чтобы оклеветать новую технологию. Пресса сочиняла небылицы, раздувала любое происшествие на заводах Вестингауза. Эдисон устроил шоу, где убивал животных ударом переменного тока. Он даже протащил решение о применении переменного тока для казни преступника. Но Тесла решил показать шоу, где через его тело пропускали ток под высоким напряжением. И это не принесло ни малейшего урона.

А затем. Затем случилась Всемирная выставка в Чикаго, Вестингауз сумел получить контракт. И устройства переменного тока залили ярким светом сотен тысяч ламп помещения выставки. И контракт на ГЭС на Ниагарском водопаде получила именно компания Вестингауза, установив там генераторы переменного тока по патентам Тесла, который он передал своему другу бескорыстно.

Я увлёкся, хотел рассказать о других изобретениях сербского гения, о том, что он хотел сделать электричество бесплатным для всего населения Земли. Как строил башню, и как его предал Джон Пирпонт Морган, отказав в финансировании.

Но, увы, звонок прервал мою лекцию. Обвёл взглядом класс, заметив, что всё-таки в чьих-то глазах ещё горел интерес к моим словам.

— Ну что ж. К следующему уроку параграфы с шестьдесят шестого до семидесятого. И упражнения.

Нахлынул стыд, что так и не смог рассказать материал. Хорошо, если никто об этом не доложит змее-завучу.

Меня окружили ребята, мой актив: Бессонов, Ксения, Власов, Демидов.

— Олег Николаевич, а мы вот подготовили, — Бессонов протянул мне папку.

Когда раскрыл, увидел уже свёрстанный макет журнала.

— А здесь что будет? — я щёлкнул пальцами по пустому месту в рамке.

— Фотографии, — объяснил Бессонов. — Вы говорили, что переснять можно.

— А что переснимать-то есть? Что вы планировали, Гена?

— Фотографии из журналов, — как-то смущённо пробормотал он.

— Хорошо. Гена, сможешь мне занести домой? Я сделаю на выходных. Макет оставьте. Я прочту внимательно.

И тут же вспомнил, что в воскресенье — день рождения Марины и вряд ли я смогу до этого действа и после него что-то сделать. Значит, придётся делать сегодня ночью.

— А у меня всё с собой, — заявил Гена, вытащил из портфеля пачку журналов и выложил гордо передо мной. Я едва заметно улыбнулся. Стараясь не выдать себя, не показать, как всё это знакомо. Откуда Генка брал эти журналы, я догадывался, и понимал, насколько это дорого и трудно. Листал «Bravo», «Rolling Stone», «MelodyMaker», «Circus», «Variety».

То, что ребята знакомились с запретной западной жизнью, я не осуждал. Просто думал о том, что будь это всё доступно, никто бы не делал из этого фетиш, идеализировал. Но изменить я ничего не мог.

Парень аккуратно заложил страницы закладками с подписями, что и откуда надо переснять. В общем-то, все это было незаконно, нарушало авторские права, но ведь мы собирались делать лишь школьный журнал, о содержании которого никто бы из редакции солидных изданий не догадывался.

— Олег Николаевич, — прервала мои размышления Ксения. — Мы хотели вставить ваш рассказ, как вы преступников поймали.

— Не знаю, Ксения, что-то мне совсем не хочется об этом говорить.

— Стесняетесь? — улыбнулась девушка. — Скоромничаете. Хотя бы кратко, пожалуйста.

Устоять перед чарами Ксении я не мог, и согласился написать заметку.

Я держал макет журнала, где сверху на обложке красовалось нарисованное красивым шрифтом название «Квазар» и в голову лезли мысли, если такой журнал напечатать в настоящей типографии, чтобы в выходных данных стояло: «Главный редактор: Олег Туманов». Я пытался загнать их в самый дальний уголок мозга, но они всё равно вылезали, соблазняли, как красивая и недоступная женщина. Корил себя за то, что это глупое тщеславие.

Эта идея неотступно преследовала меня, и я объяснял материал, решал задачи, а сам думал, как здорово, если я стану редактором и буду публиковать то, что считал нужным. Но на дворе 1978-й год, никто не позволит это сделать, увы.

Уже совсем стемнело, когда я, оставив свой мотоцикл в гараже, направился домой. Около нашего подъезда обнаружил изящный силуэт легковой машины. Прошёл мимо, заметив шильдик: в голубом овале надпись «Ford», промелькнула мысль, что моя жена опять подцепила какого-то влиятельного любовника. Нет, в современном мире такая тачка не вызвала бы никаких ассоциаций с богатством её владельца, наоборот, кто-то бы скривился от мысли, что «форды» приобретает офисный планктон, да ещё в кредит. Но сейчас, в 70-х иностранные машины — признак очень состоятельного человека.

Но когда открыл своим ключом дверь, то увидел около двери в маленькую комнату дражайшую супругу в тёмно-синем халате до пят, облегающим её стройную фигуру.

— Тебя ждёт машина, — увидев меня, выдала Людка.

— Какая машина? — не понял я, сбрасывая сапоги.

— Ты обещал съездить к Глебу, которого надо натаскать по физике и математике.

Все мои планы по пересъёмке картинок летели ко всем чертям. Я поставил портфель на обувницу и задумался. Самому хотелось познакомиться с парнем, может быть, он не окажется полным тупицей, и я смогу заработать кое-какие деньги.

— Хорошо, съезжу, — согласился я. — Только учебники возьму.

Лицо жены осветила улыбка, что сделало её даже привлекательной.

Когда спускался на лифте, обдумывал это путешествие, вряд ли на «форде» меня бы увезли куда-то в лес, чтобы убить. Так что я настроил себя на общение с папашкой великовозрастного балбеса, которому почему-то сбрендило в голову поступать в универ.

Рядом с «фордом» стоял вихрастый темноволосый парень в полушубке, курил, алый огонёк то вспыхивал, то гас. Увидев меня, отклеился от машины и представился:

— Юрий Соколов.

Я пожал ему руку, забрался в салон, пахнущий настоящей кожей, и уселся на заднее сиденье, поставив рядом тяжёлый портфель. Машина мягко снялась с места, и едва заметно подрагивая на стыках цементобетонных плит, развернулась и выехала на Ленинградку. Но ехали мы совсем недолго. Пронеслись мимо металлического арочного моста, который все также стоял рядом с основным бетонным через канал имени Москвы. Мимо универмага «Ленинград» с темнеющими провалами витрин, на которых играли отблески уличных фонарей. Переехали через эстакаду, где внизу проходили ярко освещённые улицы, ведущие к метро «Водный стадион». И справа, на сизом небе, в облаках прорисовалось четыре одинаковых высотных дома на «ножках». И именно к ним свернул «форд». Остановился у шлагбаума, рядом с которым торчала большая белая будка.

Шофёр вылез, подошёл к будке, откуда вышел мужчина в полушубке и шапке-ушанке с гербом. Передал ему что-то. Охранник направился к машине, осмотрев её со всех стороны. Заглянул на заднее сидение, на миг ослепив меня светом фонарика. И только потом вернулся на свой пост и открыл шлагбаум.

Машина, мягко шурша шинами, покатилась вперёд, и остановилась у одной из высоток, отделанной снизу красной кирпичной кладкой. Подхватив портфель, я направился вслед за шофёром, который провёл меня до подъезда, на стене висела панель с кнопками, что тоже было редкостью. Набрал код, и мы вошли внутрь, попав в просторное фойе со стенами, отделанными светлым искусственным мрамором. За столом восседала пожилая консьержка в синем форменном платье, с наброшенной на плечи меховой жилетке.

— К Петру Михайловичу, в сто тридцать вторую, — сказал Юрий. — Это гость. Олег Туманов.

Консьержка свела вместе редкие седые брови, открыла толстый журнал в картонной обложке, проверила.

Такая сверхсекретность меня поразила и даже насмешила. Хорошо, что паспорт не потребовали для того, чтобы просто попасть в квартиру.

Гремя и лязгая, прибыл большой лифт. И мы отправились вверх. Молчали. Худое с выступающими скулами лицо Соколова выглядело совершенно каменным, как у статуи. Глаза чуть в прищуре, словно он выполнял какое-то сверхсекретное задание.

Холл на этаже тоже поражал размерами и отделкой стен искусственным светлым мрамором с коричневыми прожилками. Вход в квартиры перекрывала толстая стена с дверью и квадратными окошком. Соколов вжал кнопку звонка. И нам пришлось пару минут ждать, пока хлопнула дверь и чья-то тень промелькнула в окошке.

За дверью, обитой пухлой черной кожей, оказалась большая, нет, скорее огромная прихожая с высокими потолками. Не такими высокими, как в элитных «сталинках», но все равно гораздо выше, чем в обычной «брежневке», в которой жил я.

Нас встретил уже немолодой, но хорошо выглядевший мужчина лет пятидесяти. Сухощавый, выше среднего роста. В тёмном домашнем костюме — просторные брюки, сверху пиджак с темно-бордовыми обшлагами и такого же цвета воротником. Темные волосы уже посеребрила седина, сильные залысины. Очки в черной оправе.

— Юра, ты свободен, — произнёс мужчина приятным баритоном. — Пётр Михайлович Костецкий, — протянул мне руку, которую я пожал. — Проходите.

Мы оказались в небольшой комнате, которую оформили под кабинет. В воздухе витали ароматы дорогого табака, настоящей кожи, мебельного лака, масляной краски. Все выдержано в одной гамме: оттенки коричневого, бордового. Роскошная люстра под старину — бронзовая чаша, сверху из молочного стекла плафон, и все это прикреплялось к потолку бронзовыми цепями.

Массивный из красного резного дерева письменный стол. Справа от окна — высокие до потолка шкафы, за стеклянными витражными дверцами просматривались фолианты с тиснёнными золотом корешками. Слева на стене — несколько картин в солидных резных рамах из светлого дерева. Или хорошие копии или оригиналы — морской пейзаж, натюрморт, густой лес с рекой, старинные домики.

Когда хозяин уселся в своё «директорское» кресло из черной кожи, он указал мне на другое, что стояло перед столом.

— Курите? — протянул открытую сигаретную пачку «Kent», а когда я покачал отрицательно головой, произнёс: — Правильно. Курить вредно, — но сам вытащил сигарету, щёлкнул серебристой плоской зажигалкой и выпустил в воздух тонкую струйку дыма, распространив аромат дорогого табака. — Ваша жена сказала, что вы окончили МГУ?

— Да. Отделение астрономии на физмате. Потом аспирантура, защитил диссертацию. Я — астрофизик.

— Понятно. И почему не остались преподавать?

Меня стал напрягать этот допрос. Будто я должен сдать экзамен для того, чтобы меня подпустили к парню, которого надо лишь натаскать по физике и математике.

— Не сложились отношения с ректором.

— С Грачёвым? Да, он человек сложный, — Костецкий сощурился, покатал желваками.

— На какой факультет хочет поступать Глеб?

— На факультет вычислительной техники и кибернетики.

У меня непроизвольно взлетели вверх брови, мой взгляд на хозяина кабинета, заставил того улыбнуться.

— Что вас удивляет, Олег Николаевич? Я купил сыну персональный вычислительный комплекс. Ему понравилось с ним работать. Вы имели дело с вычислительной техникой?

— Да, имел дело. Делал кое-какие расчёты, когда учился в университете. «Минск-3». И потом, когда писал диссертацию. У нас уже была БЭСМ-6.

Мог ли я сказать хозяину этого кабинета, что фанат компьютерной техники? Работал почти всю свою взрослую жизнь на персоналках, сам их собирал, настраивал, устанавливал программы. Но ведь все это было в той, другой жизни. А здесь я мог вспомнить только свою учёбу в универе.

Костецкий затушил сигарету в массивной пепельнице из черного гранита, сцепил пальцы:

— Мои условия: вы будете за каждый урок Глебу получать десять рублей. Если Глеб поступит в университет, то получите премию в три тысячи. Два раза в неделю, два часа. Вас устраивает?

— Вначале мне нужно проверить знания Глеба. Как он учится сейчас?

— Он способный, но ленивый. Когда ему интересно, получает пятёрки, но может скатиться на тройки, порой на двойки.

— А если он не поступит?

— Тогда ваша премия отойдёт Грачёву, — хозяин криво усмехнулся. — Я понимаю, вы хотели бы сказать, почему бы это не сделать сразу? Но я хочу, чтобы Глеб поступил сам, — Костецкий хлопнул ладонью по столу. — Учился сам. Стал специалистом. И понимал, что главное — это знания. Ну что ж, — он нажал кнопку звонка.

И через пару минут на пороге появилась невысокая пожилая женщина в синем форменном платье, белом кружевном переднике.

— Ольга Александровна, позовите Глеба.

Женщина исчезла, чтобы через минуту в кабинет хозяина вошёл парень в шортах и клетчатой рубашке — копия хозяина кабинета, только более молодая. Высокий, худощавый, спортивного телосложения. Короткая стрижка.

— Глеб, это Олег Николаевич Туманов, будет заниматься с тобой по физике и математике.

— Хорошо, папа, — парень вежливо кивнул.

Комната Глеба оказалась полной противоположностью кабинету отца, в котором царил идеальный порядок. Здесь при входе сразу оглушал запах канифоли, металла, проводки, ацетона, словно я вошёл в автомастерскую. Вокруг люстры — блюда из цветного стекла, с потолка свисали модели бипланов, парусников.

На письменном столе, не таком солидном, как в кабинете Костецкого, валялись вперемежку книги, тетради, тонкие и толстые, блокноты, карандаши, отвёртки, плоскогубцы, амперметр. На подставке — паяльник, рядом куча радиодеталей: конденсаторы, микросхемы, катушки с намотанной медной проволокой, транзисторы, датчики, светодиоды. Над столом — полки, заставленные коробками, в которых тоже отсвечивали мотки разнокалиберной проволоки — припой, медная и алюминиевая.

В центре комнаты — широкий и длинный грубый стол, на котором вывалил «потроха» некий агрегат, скорее всего, телевизор, или ещё какой-то прибор, судя по маленькому экранчику.

По бокам широкого панорамного окна висели плотные темно-зелёные гардины. Слева от него — высокий гардероб из полированного тёмного дерева. Сверху были навалены какие-то коробки, из которых свисали провода.

Глеб подбежал к письменному столу, схватил в охапку все барахло и перетащил на низкий журнальный столик. Подставил стул рядом и воззрился на меня.

Я аккуратно поставил портфель на пустое место на диване, вытащил оттуда несколько брошюр, задачников.

— Глеб, я тебе дам несколько задач. Ты их постарайся решить, чтобы я понял уровень твоих знаний.

Парень кивнул, из ящика письменного стола достал чистую тетрадку, присел на простой деревянный стул, жалобно скрипнувший под ним. Я выложил рядом на столешнице несколько книжек, заложенных закладками.

— Вот там, где галочки. Понятно?

— Угу, — Глеб аккуратно начал переписывать условие задачи, потом на пару минут задумался, покусывая кончик ручки, и что-то быстро и аккуратно стал писать.

А я прошёлся по комнате, разглядывая деревянные и пластиковые модели, свисающие с потолка. Заглянул в «потроха» лежащего на большом столе агрегата.

— Это у тебя телевизор? Или осциллограф?

— Телевизор. Цветной. Сам сделал. По чертежу. Уже почти собрал. Работает. Я тестирую сейчас.

Отодвинув кучи книжек, на корешке которых значились названия справочников по электротехнике, пособий по сборке, книжки «Знай и умей», присел, ожидая, когда парень закончит.

— Глеб, а почему ты решил в универ податься? — не выдержал я, оглядывая все хозяйство парня. — Тебе прямая дорога в радиотехнический. Имени Минца.

— Это отец захотел, — пробормотал Глеб. — Сказал, что хочет, чтобы я нормальную профессию получил. Вот. Я решил.

Я удивился, что парень справился так быстро. Взял тетрадку, чтобы проверить. Задачи по математике Глеб решил просто и даже элегантно, не справился только с одной, повышенной сложности, для третьего курса. Хотя и пытался найти решение. Все упражнения по электротехнике тоже дались парню легко. Но почему-то одна задача осталась без ответа.

— А здесь ты чего не решил-то?

— Не понял, что это.

— А чего тут ты не понял? — удивился я, и прочитал: «Относительная влажность водяных паров, находящихся в объёме 20 литров, при температуре 100 градусов Цельсия, равна 90 процентов. Пары изотермически сжимают, уменьшая объем в два раза. Найти массу сконденсировавшейся воды, если давление насыщенных паров при этой температуре равно одной атмосфере. Универсальная газовая постоянная, объёмом воды пренебречь» .

— У нас по физике такой долдон ведёт. Все по учебнику. Если чего-то не понял, он объяснить не может.

— Хорошо, я тебе объясню. Определяем начальное давление пара, — я присел рядом, начал писать в тетраде формулу. — При температуре сто градусов цельсия — давление насыщенного пара одна атмосфера, относительная влажность девяносто процентов. Тогда начальное давление пара: ноль целых, девять десятых, — я выписал формулы, затем вывел ответ: — Получилось масса сконденсированной воды — 4,7 грамм. Понял?

— Ну, так, конечно, понятно, — парень выпятил губы с какой-то обидой, будто я уличил его в невежестве.

— Хорошо. Я понял, в чем тебя подтянуть можно. А персоналку свою покажешь?

— Персоналку? — Глеб быстро заморгал, уголки губ опустились.

— Персональный вычислительный комплекс. Компьютер.

— А, покажу, конечно. Только у отца надо ключ взять.

Меня поразило, что купленную игрушку отец прячет в закрытой комнате. Но постарался не показать вида.

Глеб на минуту выбежал из комнаты, вернулся с большим длинным ключом. Оказалось, что у окна есть другая дверь, парень вставил ключ в скважину рядом. Повернул и отошёл. Дверь медленно, солидно начала отодвигаться в сторону, словно на звездолёте в фантастическом фильме. Этот ритуал рассмешил меня.

Но как только обнажился проём, откуда шагнул робот, самый настоящий, словно сошедший с футуристических картинок. На большой кубической голове зловеще вспыхнули алым круглые глаза.

— Вы нарушили чужое пространство, — низким искусственным голосом произнёс металлический урод. — Вы будете уничтожены!

Вскинул два роботизированных манипулятора, на концах вспыхнули два кружка, из которых вырвались ослепительно яркие лучи.

Рефлекторно я отпрянул в сторону, пригнулся, упал ничком на пол.

Глава 4 Компьютеры и бандиты

Глеб сидел боком на стуле возле письменного стола и откровенно ржал, забрасывая голову назад. Из-за чего обида захлестнула мою душу с такой силой, что хотелось дать парню по шее. Я встал, отряхнулся и молча направился к двери. Глеб заткнулся, вскочил с места и, отшвырнув стул, кинулся ко мне, пытаясь перегородить дверь.

— Извините, Олег Николаевич, — он побледнел, изменился в лице. — Я не думал, что на вас так повлияет. Это была шутка.

— Знаешь, что, Глеб, — холодно отчеканил я. — Я понял, что ты уже прекрасно подготовлен для поступления в университет. И в моих уроках не нуждаешься.

Я взялся за ручку двери, но Глеб тут же положил свою руку, стараясь помешать мне.

— Я не хотел вас пугать, простите. Ну, пожалуйста.

Он явно на этот раз не шутил. Выглядел напуганным, бледным, нижняя челюсть дрожала, губы посинели и тряслись. Неужели он так боится отца? Костецкий не выглядел прямо-таки жестоким диктатором, который мог бить сына. Хотя, скорее это не физическое воздействие, строгий отец мог лишить пацана разного рода развлечений.

Я становился, изучая лицо парня. Ощущал стыд, что испугался какой-то кучи металлолома. Когда робот остановился, погасли огни, я увидел, что он походил на увеличенную детскую игрушку, которую заводили ключом и она могла какое-то время двигаться, пока завод не заканчивался.

— Ладно. Покажи свой компьютер.

— Да, да, конечно. Идёмте, — пацан обрадовался, схватив меня за рукав, потащил в комнатку, откуда только что вышла эта груда металла.

Я ожидал, что увижу внушительный вычислительный комплекс: несколько громоздящихся до потолка шкафов, мигающих разноцветными лампочками, печатающее устройство, шкаф с прозрачными дверцами, за которыми бы вращались бобины с лентами.

Но оказалось, что в комнатушке без окон на столе с простой деревянной столешницей стоит небольшой персональный компьютер, один из первых. Он напоминал персоналки из 90-х. Выполненный в сером пластике пузатый ЭЛТ-монитор с надписью на передней панели справа: «Radio Shack TRS-80», стоящий на десктопе, перед ним — большой толщины клавиатура.

Но когда подошёл ближе и рассмотрел, понял, что ошибся. Дисплей стоял на магнитофоне, от которого шла плоская лента-интерфейс для связи с плоским ящиком, где располагалась вся системная начинка. Сбоку лежал большой куб, из которого тянулся провод со штепселем американского образца с надетым на него переходником. И рядом — папка со светло-коричневой обложкой, на которой золотом была выдавлена надпись: «TRS-80 microcomputer technical reference handbook».

— Трансформатор сам делал? — поинтересовался я, ткнув в черный ящичек.

— Ага! — радостно воскликнул парень. — У него 110 вольт всего, а я сделал понижающий трансформатор. Отец боялся, что сгорит, но я знал, что делаю.

— Ну, давай, запускай свою шайтан-машинку.

Глеб схватил провод со штепселем, воткнул в розетку и вжал красную кнопку на мониторе. Ждать пришлось долго, пока монитор нагреется и выведет на сером экране светло-голубые буквы:

Memory Size?

Radio Snack Level I Basic

Ready

— И какие программы у тебя есть?

Парень кинулся к стеллажу, который стоял вдоль стены. И притащил большую стойку с кассетами. Гордо выставил передо мной:

— Вот. Смотрите. Эти, — провёл пальцем по первому вертикальному ряду, — Отец привёз. А вот эти, — указал на несколько рядов. — Я сам написал. Только подождать придётся. Долго загружается. Минут пять. Если повезёт.

Глеб сел за стол, вытащив одну из кассет, очень осторожно задвинул в зев приёмника. Нажал клавишу. В левом верхнем углу замигал светло-голубой квадратик.

Я прошёлся вдоль стеллажа, разглядывая книги. В основном по вычислительной технике, кибернетике на английском. Но что-то увидел и на русском. Особняком стояли труды известного кибернетика, основателя компьютерной сети ОГАС академика Виктора Глушкова: «Введение в кибернетику», «Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС», «Основы безбумажной информатики», «Синтез цифровых автоматов», «Алгебра. Языки. Программирование», «Введение в АСУ», «Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС».

— Глеб, и ты эти книги Глушкова прочёл? — поинтересовался я, вернувшись к столу.

— Да, чего-то прочёл, — пробормотал парень довольно равнодушно.

— Ну и как?

— Пока скучно. Управление, вычислительные комплексы. Мне интереснее паяльником орудовать.

— Это ты зря. За вычислительной техникой — будущее. Тебе ведь нравится программы писать?

— Собирать чего-нибудь интереснее.

— Так ты ведь можешь и компьютеры собирать. Какая разница? Они же тоже состоят из микросхем, проводников, конденсаторов. Тут знаешь, просто море возможностей. Сейчас у тебя на экране просто символы. А потом, представь, ты будешь видеть изображения, как в реальности. Сможешь управлять самолётом, кораблём, даже звездолётом. И они будут выглядеть в трёхмерной изображении, как настоящие.

Он поднял на меня взгляд, заморгал, видно, переваривая мною сказанное.

— Ну, это когда будет, — хотя в голосе зазвучала большая заинтересованность.

— Так ты парень талантливый. От тебя тоже зависит, как пойдёт в нашей стране развитие всех этих систем.

— Вы так говорите, как будто уверены, что это все будет.

— Уверен. Покажи, какие программы ты ещё написал.

— А, да, сейчас покажу!

Он начал вводить в командной строке названия программ, и на экране возникали картинки: то хоккеист с клюшкой, то смешной поросёнок, смахивающий на Пятачка из мультфильма. То изображение воздушного шара, паровоза. Мне, привыкшему к ярким цветным картинкам, эти рисунки вызывали болезненную ностальгию, словно я вновь и вновь нырял в свою юность и наблюдал начальную точку развития компьютерной индустрии.

Такие же чувства я испытывал, когда видел отрисованные ASCII-кодами рисунки в финальной сцене игры «Портал», когда звучит песенка «StillAlive», где побеждённый главным героем компьютер GLaDOS объясняет, что на самом деле, она жива.

Глеб показал несколько интерактивных игр, не только классический самолётик, который сбивает ракетами противников, но и морской бой, теннис, крестики-нолики. Разработчики пока не додумались до тетриса. Но я узрел даже прародителя РПГ-игр в стиле «Орегонской тропы», только на русском языке. В верхней части экрана телегу сквозь густой лес, трогательно отрисованный огромными голубоватыми пикселями, тащила пара лошадей. Человечки высаживались у реки, ловили рыбу, зажигали костёр и варили уху. Воевали с медведями и волками. А внизу, под чертой отрисовалась таблица:

Дата: 7 марта 1848 года

Погода: Холодная

Здоровье: Хорошее

Жратва: Много

Сколько ехать: 0 км

Проехали, км: 102

— Ты эту игру сам придумал? — я ткнул пальцем в очередную сцену.

— Нет. Я её нашёл в сборнике. Вот, — Глеб ринулся к стеллажу и притащил книжку, на которой красовалась надпись «101 BasicComputerGames». Отец привёз. Но там на английском было. А я всё перевёл и кое-что изменил. Клёвая игра. Я прямо залипаю на ней.

— А что-то, кроме игр, есть у тебя? Какие-то программы для учёбы?

— Есть, конечно, — важно изрёк парень. — Сейчас, загружу.

Пришлось опять ждать, магнитофон выплюнул кассету, и Глеб сразу загрузил другую, со стойки. Я взял коробку, которая осталась лежать на столе. Фломастером на вкладке коряво была нанесена надпись: «Программа расчёта транспортных перевозки». С родным языком у Глеба явно наблюдались проблемы, но сейчас меня это не волновало.

На экране возникло изображение таблицы, отрисованное штрихами. В каждой ячейке мигало число. Талантливый парень уже сам смастерил аналог VisiCalc — прообраз электронных таблиц Excel.

— Вот, сюда можем из командной строки вводить в нужное поле число. А потом подсчитать сумму, среднее число, — с нескрываемой гордостью Глеб демонстрировал своё детище.

— Ты на этой штуке и задачки решаешь?

— Да, а что? Нельзя?

— Можно и нужно, Глеб. А несколько таблиц можешь использовать, чтобы число из одной ячейки можно было суммировать с числом из другой ячейки?

— Ячейки?

— Вот это, как ты называешь «поле» является ячейкой.

— А, можно, и так назвать. Да.

Он быстро нашлёпал символы в командной строке. И вывел несколько таблиц. Которые сменились медленно выросшими столбиками диаграммы.

— Вот! — гордо продемонстрировал итог. — А вы, Олег Николаевич, как будто даже и не удивлены? — в голосе Глеба явно зазвучало разочарование. — Вы такое раньше видели?

Конечно, видел, и в гораздо более красочном виде на суперсовременных компьютерах. Но рассказать об этом парню я, разумеется, не мог. И что-то сжалось у меня внутри, словно только сейчас я понял, какая громадная бездонная пропасть отделяет меня от современного мира с его виртуальной реальностью, искусственным интеллектом, что стало уже обыденностью. Но ведь я сам захотел вернуться в свою молодость, в которой всего этого придётся ждать невыносимо долго.

— Я кое-что видел, Глеб. Но твои разработки, честно, сильно впечатлили. Завидую, что у тебя такая крутая вещь есть, — я взглянул на часы и добавил: — На этом, думаю, наши занятия можно закончить.

— Так быстро? — у Глеба опустились уголки рта, стал похож на печального Пьеро.

— Два часа. И потом это было предварительно. В следующий раз постараюсь принести тебе задачи, порешаем.

Я пожал ему руку и направился в коридор. Но когда проходил мимо полуоткрытой двери в кабинет Костецкого, он тихо, но властно позвал меня.

И когда я присел в кресло напротив его стола, он сразу задал вопрос:

— Ну что скажите, Олег Николаевич? Ваш вердикт?

— У вас очень талантливый парень, Пётр Михайлович. Он не ленивый. То, что ему интересно, он знает отлично. А что ему не интересно, он не может узнать, потому что, как я понял, у него в школе неважный учитель физики.

— Да, — Костецкий покачал головой, погрустнел. — Да, я слышал. Но тут ничего поделать не могу.

Он вышел из-за стола, подошёл к стене, где висели картины. И отодвинул одну из них, с морским пейзажем, как дверцу. За ней оказался бар. В зеркальных стенках отражались бутылки разных форм и размеров, явно не купленных в обычном магазине. Костецкий вытащил изящную хрустальную бутылку и два бокала.

— Выпьем? «Камю». Купил по случаю в Париже.

— Я не пью алкоголь.

— Почему? — у хозяина кабинета взлетела вверх бровь, на лице промелькнула улыбка, явно жалостливая. — Вы больны?

— Да нет, наоборот, здоров, как бык. Не хочу форму терять.

Говорить Костецкому, что от алкоголя мрут клетки мозга, я не решился, он мог обидеться.

— Да, форма у вас отличная, — он одобрительно качнул головой, поставил одни бокал обратно.

Прикрыв бар дверцей с картиной, Костецкий вернулся к столу. Налил себе в бокал на донышке янтарной жидкости. Задумчиво покачал в ладони, с удовольствием сделал один глоток. Открыл деревянный ящичек, стоявший справа, достал толстую сигару. Щёлкнул специальными ножницами, отрезав кончик. И раскурил специально длинной спичкой. А я, как заворожённый следил за его священнодействиями.

Выпустив, маленький клуб дыма, Костецкий положил раскуренную сигару на край пепельницы из черного гранита. По кабинету волной распространился шлейф из запаха кедра, в котором ощущались пряные и кофейные нотки элитного алкоголя.

— Французский коньяк — шикарная вещь. Здесь такой не купишь. Одно дерьмо продают.

— Коньяк может быть только французский, — я едва заметно улыбнулся, боясь, что хозяина это заденет.

Но тот лишь снисходительно усмехнулся:

— Вы правы. Коньяк — это прерогатива только Франции. — Я был в этом городе в департаменте… э. э. э… Шара…

— Шаранта, — закончил я.

— Да. Именно. Дегустировал там разные сорта коньяков. О, какой это аромат, какой вкус. Божественно, — он блаженно прикрыл глаза.— Знаете, когда я впервые приехал в Париж, то зашёл в какой-то магазин, уж не помню, как он назывался. И меня поразил там ошеломляющий аромат еды, особенно сыра. У них там сотни сортов. Даже на глаза слезы навернулись. Вы понимаете, наша страна победила фашизм, а обеспечить хотя бы приблизительный уровень жизни, как во Франции, которая сдалась, не может.

Я криво усмехнулся, стараясь, чтобы не заметил хозяина дома. Костецкий сидел в шикарном кабинете, за письменным столом, явно сделанным на заказ. Курил сигару, пил коньяк, купленный в Париже. Квартира в доме, специально построенном для партийной элиты. Прекрасные картины на стене. Сыну купил персональный компьютер, когда большинство родителей не могли осилить для своих детей хороший инженерный калькулятор. Одетый в роскошный домашний костюм, он напоминал барина, на которого работают тысячи крепостных. И перед ним сидел я — нищий советский учитель. А сам хозяин жаловался, что не имеет того, что имел бы, живя за границей.

— Была б моя воля, я бы переехал во Францию. Не обязательно в Париж. В какой-то маленький городок, рядом с рекой, лесом. Собственная вилла. Мечты, мечты.

— Тогда Глебу надо учить французский, — нашёлся я. — Хотя… Ему бы больше подошло бы учиться в Штатах.

— Почему? — заинтересовался Костецкий.

— Ваш сын очень талантливый… — я чуть не сказал айтишник, — программист. Сейчас Штаты — центр развития компьютерной индустрии. Можно сказать, на наших глазах происходит третья научно-техническая революция. Компьютеры будут развиваться стремительно: программное обеспечение, бизнес-программы, игры.

— Вы так считаете? А я думал, это просто игрушка. Поиграет и бросит. Займётся чем-то ещё.

— Нет. За компьютерами — будущее всего мира.

— А вы бы сами, Олег Николаевич, хотели бы переехать на запад? В Штаты? Работать там. Ваша жена сказала, вы — талантливый учёный, астрофизик. Там столько возможностей.

То, что Людка представила меня в самом лучшем свете, не удивило. Вот то, что она помнила, что я — астрофизик, поразило.

— Работать там постоянно — нет. Не хотел бы. Ностальгия бы замучила.

— Да ладно вам, — он сделал глоток из бокала, затянулся сигарой, выпустив вверх струйку сизо-седого дыма. — Ностальгию выдумали, чтобы было чем удерживать своих граждан внутри страны. Родина, Россия. Впрочем… — он на мгновение задумался. — Встречал я бывших русских, они действительно жаловались, что скучают. Но ведь вы могли просто ездить туда на конференции.

— Да, этого я бы хотел, конечно.

— А что мешает? — явно заинтересовался он. — Не хватает денег?

— Нет. Не в этом дело. У меня была возможность стать референтом одного нашего учёного, сопровождать его в разных странах. Но меня за кордон не выпустят.

— Почему? Что-то натворили на линии… гм, — он не закончил, но поднял глаза к потолку, мол, там наверху?

— Это всё из-за Грачёва. Он зол на меня. Написал такую характеристику, что я никуда устроиться не мог. И выехать за границу, естественно, тоже.

— Из-за чего? Взятки отказались брать? — в глазах Костецкого запрыгали хитрые чёртики.

— И это тоже. Но главное, на нашей кафедре должен был защищаться один важный человек. А я, как доцент кафедры, написал негативный отзыв. Ректора это взбесило. Ему было проще выгнать доцента, чем ссориться с уважаемым человеком.

— Понятно. Ну, вы видите, Олег Николаевич, как у нас относятся к талантливым людям.

Костецкий казался захмелевшим, расслабленным, но его расспросы выглядели, как «психологический обыск», он «прощупывал» меня не хуже какого-нибудь КГБ-шника. Может быть, потому что читал характеристику Грачёва, где тот описал меня, как человека политически неграмотного и даже опасного, смутьяна, практически диссидента, антисоветчика, каким я никогда не был. Я старался отвечать искренне, не напрягаясь. Но не поддерживал мысли хозяина дома о сладкой жизни за бугром.

— Ну, хорошо, — Костецкий хлопнул ладонью по столу, со скрипом выдвинул ящик, достал пухлый бумажник из хорошей черной кожи, выложил на стол купюру в пятьдесят рублей.

— Это аванс. Предлагаю такой распорядок. Два раза в неделю, по два часа. Вторник и четверг.

— Пока денег не надо, я должен понять, смогу я помочь вашему сыну или нет.

— Да ладно вам, Олег Николаевич, — он брезгливо поморщился. — Это же бумажка, нарисованная на Гознаке. Юра вас довезёт до дома, — он нажал на кнопку, лежащую на столе.

— Не надо, спасибо. Сам доберусь. Мне нужно кое-куда заехать. По делам. Если успею.

— Ну, воля ваша, — он чуть поднял бровь и махнул рукой шофёру, который появился в проёме, чтобы парень убрался. — У нас тут хоть и элитный район, но хулиганья хватает. Дадут по башке кирпичом и привет.

Когда я вышел из подъезда, сильно пожалел, что отказался от машины. Небо затянуло лохматыми сизыми тучами, волнами накатывался ветер, бросал в лицо горсти ледяной крупы. Меся ногами выпавший снег, я доплёлся до остановки троллейбуса, уселся на скамейку. Пришлось ждать долго, я уже начал замерзать, вскочил с места. Начал ходить по площадке, хлопая себя по плечам, чтобы согреться. Вспоминал разговор с Костецким. Возможно, он вовсе не испытывал меня, а реально страдал здесь после того, как познакомился со «сладкой» западной жизнью. Но я ловил себя на мысли, что с одной стороны хочу, чтобы такие талантливые ребята, как Глеб сделали что-то здесь, для нашей страны. А с другой посоветовал отцу парня увезти его в Штаты, где своих программистов хватает.

С такими мыслями я заметил, как показалась тупая морда троллейбуса. Он катился вперёд, со штанги срывался ослепительный фейерверк искр. В плохо освещённом салоне я увидел всего трех пассажиров — полную даму в мохеровом берете, с огромной сумкой, держала её на коленях, прижимая к себя, будто боялась, что кто-то посягнёт на её богатство: из сумки торчал хвост рыбы, свисала куриная башка с мёртвыми стеклянными глазами и гребешком, что всегда вызывало у меня дрожь. Видно, ехала из столовой или магазина, прихватив дефицит. У кабины, запахнувшись в тонкое тёмное пальтишко, дремал вихрастый парень. И где-то в середине ряда сидел мужчина в полушубке, отороченном белым мехом и в лохматой шапке. На коленях у него я заметил «дипломат» — плоский чемоданчик, отделанной ребристой чёрной кожей, рядом с ручкой — кодовый замок. Этот пассажир вёл себя нервно. Выглянул в окно, всматриваясь в чернильную тьму, плохо разгоняемую уличными фонарями, выпрямился, плотнее прижимая к себе дипломат. Снял толстые перчатки, сунул в карман. Потом зачем-то вытащил и вновь надел.

Я бросил пятак в кассу с облезлым синим корпусом и пожелтевшим пластиком, сквозь который на чёрной ленте просматривались тускло монеты. Что заставило вздрогнуть пассажира с дипломатом. Мужчина с опаской оглядел меня с ног до головы, вжал голову в плечи, и спустил своё сокровище на пол.

Открутив билет, я уселся у окна на холодное, из синего дерматина, сиденье, поёрзал, стараясь согреться. Взгляд мой упал на билет, который по-прежнему сжимал в кулаке. И промелькнула мысль, что можно было сэкономить — билет на троллейбус пока стоил четыре копейки. И усмехнулся своей мысли.

Троллейбус дёрнулся, тронулся, медленно потащив нашу компанию к следующей остановке. Поначалу я всматривался в тьму, но потом усталость взяла своё, и я задремал.

Лязгнули в очередной раз двери. И властный женский голос пробудил меня:

— Граждане, предъявите билеты!

Я поднял сонный взгляд и увидел в проходе странную троицу: полную даму сопровождали двое мужчин, один высокий, худой, на костлявых плечах висело длинное черное пальто. Второй — плотный коротышка в болоньевой куртке, на круглом плоском лице — маленькие глазки, словно гвоздики, воткнутые в тесто.

Машинально я бросил взгляд на часы: десять часов, с чего вдруг контролёрам взбрендило в голову проверять пассажиров так поздно? План по «зайцам» не выполнили? Но сейчас их улов вряд ли будет велик. Они прошли мимо билетной кассы, даже не списав серию и номер последнего билета. Женщина равнодушно бросила взгляд на мой билет, толстая тётка с набитой сумкой их не заинтересовала, как и дремавший парень. Они сразу направились к мужчине с дипломатом.

— Ваш билет, гражданин? — я услышал сиплый мужской голос.

— У меня проездной, — отозвался тот.

— Покажите. Ага, проездной-то у вас просроченный! Правда, Марья Тимофеевна? Вот смотрите, билет на январь, а сейчас начало февраля.

— Что вы такое говорите⁈ — взвился пассажир. — У меня правильный проездной! Отдайте!

Последнее слово прозвучало так жалобно, что я обернулся. Полная дама торчала в проходе, а два мужика взяли пассажира с дипломатом в «клещи». Высокий схватил его за руку, встряхнул и потянул к выходу. Мужчина попытался вывернуться, но безрезультатно.

— Куда вы меня вы меня тащите? — вскрикнул он.

— В милицию!

— Я могу заплатить штраф! Хотя вы лжёте! Мой проездной действительный!

— Марья Тимофеевна, попросите водителя остановить машину.

Та послушно кивнула и направилась к кабине. Постучала в стекло кабины монеткой, и что-то сказала. Троллейбус резко дёрнулся, и остановился между остановками. Распахнулись с лязгом двери, и мужики потащили пассажира с дипломатом к выходу. Как только за ними вышла их спутница, двери захлопнулись, и я лишь взглядом проводил странную компанию: двое мужиков, сжимая третьего с двух сторон, тащили его куда-то в сторону. А за ними плелась женщина.

Я не выдержал, выскочил на остановке, и бросился обратно. Но никого не увидел. Ветер шумел в кронах голых деревьев, поднимал с тротуара маленькие торнадо-завихрения. Стуча колёсами на стыках, тренькая, проехал трамвай. Шурша шинами, проносились пикапы, фургоны с полустёртыми надписями «Молоко», «Продукты». Куда-то по своим делам спешили прохожие: высокий мужчина в куртке и шапке-ушанке протащил на допотопных санках пацана, укутанного в толстое ватное пальтишко, и в нахлобученной по самые уши шапке. Пробежала стройная девушка в приталенном сером пальто, высоких сапогах на каблуке, и маленькой вязаной шапочке. Тяжело пыхтя, опираясь на сучковатую палку, медленно прошёл старик.

Пытаясь усмирить стучавшее где-то на уровне горла сердце, я пробежал дальше и тут заметил, как от тротуара ушла вбок дорожка и по ней явно тащили что-то тяжёлое — на свежевыпавшем снеге остались следы. Я прислушался, и сквозь завывания ветра расслышал голоса.

Рванул туда, и вскоре догнал. Спрятавшись за деревом, стал наблюдать. Вся не святая троица окружила мужчину, который раскинув руки и ноги, лежал на спине. Промелькнула мысль: неужели опоздал? И уже убили? Сволочи! Но жертва пошевелилась, попыталась привстать.

Поодаль стояла женщина, но теперь она выглядела иначе. Стройная, невысокая, в облегающем спортивном костюме. Атлетические плечи, упругие бицепсы и крепкие ноги. Яркая примета — густая шапка огненно-рыжих кудрей, которые она раньше прятала под париком, изображая серую мышь-контролёршу. Курила, и в темноте вспыхивал и гас алый огонёк, освещая выпуклые, резко очерченные губы, греческий нос с небольшой горбинкой, выступающий волевой подбородок. Стряхнув пепел элегантным движением, она гортанно, с хрипотцой в голосе бросила:

— Кто тебя, ублюдок, просил его бить? А? Ну, кто, Лысый?

— Он упёрся рогой, базара нет, — спокойным баском ответил коротышка. — Чё хотел, я должен был?

— А щас как код выбьем? Приводи его в чувство, гнида! — сказала, как отрезала, и в голосе зазвенела сталь.

Коротышка послушно присел над телом жертвы. Раздались звонкие пощёчины — бандит пытался вернуть к жизни несчастного мужика. Тот застонал, приоткрыл глаза.

— Помогите! — заорал он что есть мочи. — Убивают!

Мгновенно мощный удар в лицо швырнул его обратно на спину.

— Завались! А то ща реально ушатаем! — навис над ним верзила. — Ложи шифр, петушило! Давай, шевелись!

По тому, как вела себя рыжая, было ясно — она здесь авторитет, главарь криминального трио. А я один против троих. И тут услышал её приказ, от которого кровь бросилась в голову:

— Кончай с ним, Авер. Наш шнифер срежет замок. Убираться надо отсюда. Чует моё сердце, засекут нас здесь. Давай, без базара!

Глава 5 Схватка

Я решил не цацкаться с бандюками. Сбросил полушубок, чтобы не мешал — на мгновение сковало холодом, поползли мурашки по телу. Но без раздумий я выскочил из своего укрытия, и вложил все силы в удар по ногам верзилы. Сразу объяло жаром. Мужик хрюкнул, ойкнул как-то совсем по-детски и свалился боком. Я наскочил сверху и обрушил град ударов, не разбирая, куда бью — в грудь, по голове, в живот. Длинный бандит дёрнулся и затих.

Вжих, мимо пролетела здоровенный нож, врезался в толстый ствол дуба в паре сантиметров от меня, вырвав куски коры. Коротышка встал в боевую стойку, в руке сверкнуло опасное жало другого ножа. Замах, но я успел отскочить и со всей мочи рубанул по руке бандита. Он выронил нож, схватился за руку, и я тут же приложил его дубинкой. Но удар не рассчитал, хотел шмякнуть по предплечью, но отморозок присел от боли и удар пришёлся в висок. Мужик выпрямился, застыл, глаза широко открылись, челюсть отвисла. Он развёл руки, словно взлететь пытался и свалился кулём на спину.

— Что, красавица? — я обратился к рыжей атаманше, которая, зло щурясь, изучала меня, не вмешиваясь. — Беги, пока я тебя не пришиб.

Она выкрикнула что-то, похожее на боевой клич, взвилась вверх, как пантера, и набросилась на меня, сбив с ног. Я выронил дубинку, она отлетела в сторону. А дамочка вцепилась мне в лицо, начала полосовать, зло рвать ногтями. От дикой боли у меня брызнули слезы из глаз. Я сжался в комок, подтянул колено, отшвырнул тело девушки от себя. Вскочил на ноги, перекувырнувшись, оказался рядом со своей дубинкой. Схватил и успел отпрыгнуть в сторону, как рыжая стерва вновь попыталась броситься на меня. Но промахнулась, проехалась по скользкому снегу. Я не стал её преследовать, стараясь действовать на расстоянии.

В прыжке она развернулась всем корпусом, с лихим криком выбросила правую ногу вперёд, прямо, как заядлая каратистка. Я успел отступить чуть вбок, и дамочка промахнулась. Не удержала равновесие, но перекувырнувшись несколько раз, пружинисто вскочила на ноги. Дубинка в моих руках закрутилась, как пропеллер. Замах, выпад, удар. Но девица умудрялась уклоняться, уходить в сторону, как будто её тело было из гуттаперчи. Это взбесило, я не мог никак решиться нанести такие же мощные удары, как бандитам. Мешала мысль, что передо слабая женщина, а не враг. В голове вспыхнул совет комбата: «Если ты не убил противника сразу, то он убьёт тебя». Меня учили убивать, мгновенно, без сожаления и жалости. Но если бы передо мной был мужик, я бы пришиб его, не задумываясь, а здесь не мог пересилить себя.

А рыжая, вдруг оттолкнувшись от земли, сделала сальто-мортале, оказавшись прямо на моих плечах, свалив с ног. Я приложился затылком, из глаза посыпались искры, и я обмяк. И тут же рукой она придавила мне кадык, дыхание перехватило. В руке девушки сверкнуло тонкое длинное жало. Замахнулась. Удар! Но чудом я сумел увернуться. Ярость и досада придали мне силы, схватив за запястье рыжей, с силой вывернул. Что-то хрустнуло, девушка болезненно обмякла, выронила нож. И я со всей мочи отбросил её назад.

Вскочил и уже не задумываясь, кто передо мной, нанёс несколько ударов, вложив все оставшиеся силы. Один пришёлся по плечу рыжей. Раздался хруст ломаемых костей. Рыжая вскрикнула уже от боли. Отскочила в сторону, правая рука повисла плетью. Но в глазах по-прежнему горело желание убить меня.

И тут я услышал приближающийся вой милицейской сирены. Глаза девицы превратились в щёлочки, сжала губы в тонкую линию, в прыжке оказалась рядом с мужчиной, который успел отползти в сторону от зоны битвы. Схватив «дипломат», решила дать дёру. Но не тут-то было. Чемоданчик оказался слишком тяжёлым, быстро бежать с ним она не смогла. Догнав, со всей силы рубанул её по спине. Рыжая споткнулась, проехалась на животе, выпустив из рук добычу. Но мгновенно вскочила, обернулась, прошипев что-то злобное и умчалась прочь, скрывшись за деревьями.

Пару минут я стоял, согнувшись, уперев руки в колени, с хрипом дышал, пытаясь усмирить разбушевавшееся сердце. Перед глазами то и дело вспыхивали картины битвы. На подкашивавшихся ногах, таща тяжёлый чемоданчик, я вернулся на место побоища. Доплёлся до мужика, ради которого ввязался в эту бодягу. Поставил рядом с ним его сокровище. Он открыл глаза и слабо оборонил:

— Спасибо.

Сзади послышался шум, шаги, хруст снега. И злой окрик:

— Встать, руки за голову!

Я привстал, развернулся. В глаза ударил яркий свет фонарика. Сквозь радужную дымку я лишь узрел тёмные очертания людей.

Но тут же луч фонарика перестал слепить глаза, и я обнаружил несколько милиционеров. Они разбрелись по пятачку, где лежали поверженные бандиты. А один мент, высокий, статный в двубортной шинели, шагнул ко мне, широко улыбнулся, и я узнал Сибирцева:

— Какая встреча, Туманов! Ты что решил у милиции хлеб отбивать? Ну, ты, блин, даёшь. Слушай, может тебе к нам в угро податься? Так мы с тобой всех бандитов переловим.

Мы обнялись. Он похлопал меня по спине. Оторвался и увидев моё лицо, поморщился.

— Хреново тебе пришлось? Но смотрю отморозков уделал. Маладца.

— Дамочка только сбежала. Вы её своей сиреной спугнули.

— Странно. Что ж ты не догнал эту толстую тётку?

— Тётку? Это не тётка вовсе, а рыжая девица. Молодая, сильная.

— Вот как? — он стал серьёзным, нахмурился. — Так-так. Расскажи. Описать сможешь?

— Смогу. Девушка, невысокая, но спортивная. Восточная внешность, прямой нос с горбинкой, глаза вытянуты к вискам. Рыжие кудри. Одета была в спортивный облегающий костюм.

— Рыжая? — у Сибирцева взлетела вверх бровь. — Так это же Злата-Машка. Вот оно как…

— Товарищ майор, смотрите, что мы нашли, — рядом с нами нарисовался один из милиционеров.

В руках он держал парик, завитый седыми буклями, и юбку.

Сибирцев ухватил юбку, развернул и показал мне:

— Смотри, стерва эдакая, что удумала. Вшитые утолщающие накладки.

— Может эта Машка в театре играет? Или в кино?

— Может быть. Может быть, — он на мгновение задумался, отключился

Краем глаза я заметил, как к толпе присоединились ещё трое. Немолодая грузная женщина с накинутым на плечи белым халатом, и двое дюжих мужиков в белых куртках. Врач присела перед жертвой бандитов, что-то ему сказала. Помогла подняться и мужчину уложили на носилки. Рядом поставили дипломат, осторожно унесли.

— Сибирцев, а как вы узнали, что здесь происходит? — я решил отвлечь майора от его мыслей.

— А? Что? Ах да. Так наш агент в том троллейбусе ехал, что и ты. Он нас вызвал и скорую. Мы, понимаешь, давно засаду устроили. Но эти скоты, будто узнавали, что их ведут и прекращали нападать. Но тут повезло.

Я огляделся и действительно приметил вихрастого парня, которого видел в троллейбусе. Тот стоял у дерева, курил. Выражение лица в темноте я разглядеть не мог, но судя по тому, как тот нервно сбрасывал пепел, был расстроен.

— А чего вы так долго возились-то?

— Да, Егор заснул и проворонил, когда эти отморозки жертву очередную уволокли. Он на остановке-то выскочил, начал искать. Услышал крик и позвонил нам. Эти ублюдки давно тут промышляли.

— И никаких свидетелей?

— Свидетели были. Бдительные граждане сообщали о странных контролёрах, которые поздними вечерами шастают. А потом мы труп находим в лесополосе. И фотороботы составили, и разослали ориентировки. Правда, про рыжую дамочку никто не сообщал. Женщину описывали, как полную, немолодую. Теперь знать будем. Но никто, понимаешь, не пытался вмешаться. Кроме тебя. Ты первый.

— Товарищ майор, — опять встрял один из оперов. — Смотрите, мы тут ещё портфель нашли. И куртку.

— Это мой портфель, — объяснил я. — И куртка моя.

Выхватив из рук мента полушубок, надел, поёжился от холода, но попрыгав на месте, постучал себя по плечам, и начал согреваться.

— Твой? И что в нём? — Сибирцев взял портфель из рук опера.

— Учебники по физике и математике.

Майор открыл портфель, вытащил учебник физики за 10-й класс, сунул обратно, передал портфель мне.

— А чего ты так поздно из школы-то едешь? — поинтересовался он. — Или репетиторством промышляешь? А? — он хитро улыбнулся.

Я промолчал, все-таки заниматься репетиторством — нарушение закона, как я признаюсь в этом милиционеру? Даже, если он вроде бы и настроен ко мне дружелюбно.

— Ну, ладно, ладно, — Сибирцев похлопал меня по плечу. — Я не против. Тебе придётся в отделение зайти, описать, что тут произошло. Хотя и так понятно, — он махнул рукой, и приказал: — Тащите этих ублюдков в машину, будем с ними завтра разбираться.

— Товарищ майор! — рядом с нами вытянулся навытяжку один из оперов. — Один похоже того, помер. Чего делать будем?

— Труповозку вызывай, — майор брезгливо скривился и бросил взгляд на меня: — Не переживай, Туманов. В рапорте напишу: «При задержании подозреваемый оказал сопротивление, и был убит». Я бы этих мерзавцев сразу бы убил, — глаза у него сузились, заходили желваки, на виске запульсировала жилка. — Такой кровавый след за ними тянется. Они не только грабили жертв, но и убивали, чтобы свидетелей не оставлять. Представляешь? Один раз какую-то девчушку заодно закололи. Видно, она заметила что-то. Ну и того, побежала, как ты, помочь хотела. А они её… Сволочи! — рубанул рукой в перчатке.

Второго бандита, верзилу, протащили мимо нас. Идти сам он не мог с перебитым коленом, так что его бесцеремонно тащили под руки, скованные сзади наручниками.

— Да, Туманов, вышел бы из тебя отличный опер, зачем ты только в школу подался? Кстати, документы на медаль одобрили там… — он поднял к верху указательный палец. — Скоро награждение. Представляешь, если тебе сам «дорогой Леонид Ильич» медаль будет вручать?

— Главное, чтобы он не перепутал, и себе эту медаль не повесил.

Сибирцев коротко хохотнул, улыбка перешла в кривую ухмылку:

— Ты смотри, такими словами не бросайся. А то, можно и загреметь кой-куда. Хотя… Ладно, не буду тебя задерживать, — протянул мне руку, которую я пожал.

Направился по тропинке к тому месту, где стоял милицейский «газик», и «рафик» скорой. Но когда я проходил мимо, меня вдруг схватил за руку один из санитаров:

— Раненный поговорить с вами хочет, — сипло объяснил он.

И я направился к скорой, что стояла с открытыми сзади дверцами. Залез внутрь. Мужчина лежал на носилках, прикрыв глаза. Кровь с лица ему уже смыли, но был он бледен до синевы. Но когда я подошёл, медленно открыл глаза и тихо, слабо проговорил:

— Спасибо вам, что помогли. Уж не чаял живым остаться.

— Не за что. Как чувствуете себя?

— Нормально. Я вот попросить вас хотел. Передайте мой дипломат жене и скажите ей, что я в больнице. Но со мной всё в порядке, — он протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги. — Здесь адрес и записка для жены. — Мою жену зовут Ольга Станиславовна. Я — Илья Петрович Тетерин. Сделаете? Очень вас прошу, — последние слова он произнёс еле слышно, прикрыл глаза, грудь вздымалась, он хрипло и натужно дышал.

— Хорошо, сделаю, — я кивнул, вытащив дипломат из-под носилок, выпрыгнул из скорой.

Накрыла свинцовая усталость. Ехать ещё куда-то совершенно не хотелось, но я не мог отказать, раз согласился. Поплёлся к остановке, и теперь обе руки оттягивала двойная тяжесть — портфель с учебниками и этот проклятый чемоданчик. Тяжёлый, зараза. Одолевало любопытство, что в нём? Вряд ли бумаги, или бутылка водки с батоном. Скорее всего, там деньги, и немалые, а может быть, и золото. Ведь бандиты знали, что этот мужик везёт нечто ценное. Интересно, кто им сообщил об этом?

Троллейбус подкатил быстро, и я успел уехать ещё до того, как разъехались милиция и скорая. Дом по адресу, который я прочёл в бумажке выходил прямо на Ленинградку. Помпезный «сталинский ампир», две высоких тринадцатиэтажные башни квадратного сечения, между ними корпус с девятью этажами. Слева и справа вход в подъезд две арки с плоскими колоннами — нелепое архитектурное излишество.

Несмотря на роскошный вид, в подъезде воняло кошачьей мочой и гнилыми отбросами. Обрадовало отсутствие консьержки. Я сразу шагнул к лифту, заключённый в шахту из металлической сетки, и тот, скрипя и лязгая, поднял меня на восьмой этаж.

Ждать пришлось долго. Трель звонка не возымела никакого действия и я, выругавшись про себя, уже собрался уходить, как раздался лязг замка. Дверь приоткрылась на цепочку, и я увидел немолодую худую даму в бежевом халате.

— Вам кого? — голос звучал испуганно.

— Ольга Станиславовна? Я от вашего мужа Ильи Петровича. Меня зовут Олег Николаевич Туманов.

— А что с ним?

— На него хулиганы напали, он сейчас в больнице. Я принёс его чемоданчик. Я тут поставлю около двери. Заберите, пожалуйста.

Оставив тяжёлую ношу у двери, направился к лифту, считая свою миссию выполненной. Но дверь распахнулась, в коридор выбежала хозяйка. Схватила меня за рукав.

— Подождите, расскажите, что произошло. Пойдёмте.

Она потащила меня в квартиру, и я едва не упал, споткнувшись о тяжёлый «дипломат», который пришлось внести внутрь.

Квартира внутри выглядела не так роскошно, как апартаменты Костецкого, но все же впечатление производила. И потолками выше трех метров, и наборным дубовым паркетом, и обоями в темно-синюю полоску, и встроенными шкафами с зеркальными дверцами, в отражении которых я увидел свою физиономию с бордовыми бороздами от острых ногтей рыжей атаманши и очередным фингалом. И особенно произвёл впечатление элегантный бежевый телефон, висящий на стене под обувницей, обшитой темно-зелёным бархатом. Не с наборным диском, а с кнопками.

Из просторной прихожей коридор вёл в кухню, где даже смогла уместиться стиральная машина, явно импортная. Моющиеся обои: бежевый фон с неярким ажурным орнаментом гармонировал с гарнитуром из светлого резного дерева: кухонный стол, полки, за стеклянными витражными дверцами виднелся дорогой фарфор с рисунком. Высокий холодильник с шильдиком «Philips». Стулья с высокими спинками, обшитые кожзаменителем кофейного цвета.

Единственный минус всей этой роскоши — шум, и гарь, проникающие с проспекта, хотя сейчас машин ехало немного, противный запах все равно пропитал здесь всё.

Я осторожно поставил «дипломат» на длинный обеденный стол, покрытый белоснежной скатертью с бахромой. И передал записку Тетерина в руки женщине, которые едва заметно дрожали. Лицо со следами былой красоты, было бледно, женщина нервно покусывала губы, быстро-быстро моргала длинными ресницами, на которых неровно лежала тушь. Но весь этот страх, что светился в её глазах, казалось, вовсе не из-за того, что муж в больнице. Она присела за стол, развернула записку, едва заметно вздохнула. Мне ужасно хотелось узнать, что в чемоданчике, и жена Тетерина почему-то совершенно не опасаясь меня, быстро набрала код на замке и открыла.

Большую часть заполняли банковские пачки по двадцать пять рублей и пятьдесят, склеенные самодельными лентами. Штук двадцать, если не больше — целое сокровище. По меркам советского времени, конечно. Остальное место занимали сложенные листы серой бумаги с едва заметным текстом.

Женщина вытащила одну упаковку, надорвав её, вытащила две пачки, протянула мне две штуки.

— Не надо, спасибо. Я пойду, пожалуй.

Я попытался встать, но женщина удержала меня.

— Пожалуйста, не отказывайтесь. Расскажите, как все произошло, — она почти насильно усадила меня обратно и выложила передо мной записку Тетерина.

И я машинально прочёл:

«Они нашли меня. Но этот человек меня спас. Доверяй ему. Выдай ему 5 т» и подпись: «Ил.Т.»

— Я ехал в троллейбусе, — начал я рассказывать. — Вошли трое, представились контролёрами. Но я понял, что это бандиты. Они пристали к вашему мужу, высадили его между остановками. А я выскочил следом. Нашёл их и вырубил двух из них. С ними была женщина, она убежала.

— А зачем вы это сделали? — она с доброй, но жалостливой улыбкой взглянула на меня.

— Почему-то решил вмешаться. Потом приехала милиция, скорая. Вот и всё. Если ваш муж возит такие большие деньги, ему надо обязательно нанять охранников, ездить на такси.

— Да я говорила ему об этом. Но он и слушать меня не хотел. Все говорит — так лишь внимание буду привлекать. Всё эти деньги проклятые, — она всхлипнула, вытащила из кармана платочек, приложила к глазам, отвернулась, плечи вздрогнули пару раз.

На языке вертелся вопрос, кем же все-таки муж работает, если возит такие большие деньжищи, да ещё поздними вечерами на троллейбусе.

— Ольга Станиславовна, если не секрет, а кем ваш муж работает?

— Он директор типографии многотиражной при заводе.

Меня словно током ударило. Эх, если бы в такой типографии выпускать наш журнал!

— Вы, наверно, спросить хотели, откуда деньги? — продолжила она. — Ильюша наладил выпуск разных дефицитных журналов, книг.Переснимает и делают набор. Потом реализуют.

— Дело хорошее. Одобряю.

— Если вам, что нужно, то Ильюша вам поможет. Ну, когда из больницы выйдет.

— Было бы здорово. Очень здорово, Ольга Станиславовна. Мы с ребятами затеяли выпускать школьный журнал. Вот если бы, Илья Петрович помог нам, я бы оплатил.

Она вздохнула, невесело качнула головой.

— Олег Николаевич, да мы вам по гроб жизни обязаны. Ильюша вам всё бесплатно сделает. Только обратитесь.

— Посмотрим, Ольга Станиславовна. Посмотрим.Вы дадите мне номер вашего телефона?

— Конечно, конечно. Записывайте.

Машинально я похлопал себя по карманам в поисках смартфона и тут же мысленно отругал за глупость. Вытащил из кармана пухлую записную книжку, нашёл страничку с нужной буквой, вписал номер Тетерина, как директора типографии, поставив рядом два восклицательных знака. И тут вспомнил, куда и зачем я ехал в этом проклятом троллейбусе! Я же хотел купить сувенир для Марины! Нет, ну какой же я — идиот! Самое главное вылетело из головы. Бросил взгляд на часы — да, мастер, наверняка, уже дрыхнет и видит сны. А если попытать счастья?

— Ещё маленькая просьба. Позвонить от вас можно?

— Ну, конечно, Олег Николаевич. Конечно. В прихожей на стене висит телефон. Звоните, куда хотите.

Я вернулся в прихожую, где висел аппарат. Не особо надеясь на ответ, набрал номер. Длинные гудки звучали так безнадёжно долго, что я уже хотел повесить трубку, понимая, что всё бесполезно, как что-то щёлкнуло и гнусавый, с хрипотцой голос, весело спросил:

— Это хто там?

— Мне нужен Георгий Трофимович. Я от Артёма Викторовича. Олег Туманов.

— А, Олег! Помню, Артём говорил.

— Я хотел сувенир купить. Когда я могу подъехать?

— Да приезжай прямо сейчас. У нас веселье в самом разгаре. Пообщаемся. Путь знаешь? — собеседник сразу перешёл на «ты», и голос его звучал как-то чересчур жизнерадостно.

То, что в двенадцатом часу ночи у него веселье, меня напрягло. Скорее всего, попойка с различными излишествами. Я старался не участвовать в таких мероприятиях. Там лился рекой дешёвый портвейн, танцы быстро переходили в слишком раскованные, которые не сдерживала никакая мораль. Порой какая-то девушка очень свободных нравов, а порой и лёгкого поведения, которую пригласили с Пешков-стрит — улицы Горького, вскакивала на стол и показывала стриптиз. Который к тому времени уже мало, кто мог оценить, настолько всё уже набрались.

Дом, где жил продавец сувениров, находился на другом конце Москвы — конечная «зелёной» ветки — метро «Каховская». В современном мире я бы просто вызвал такси через приложение на смартфоне, денег у меня хватало. И с ветерком проехался бы по ночной Москве, разглядывая в свете уличных фонарей, как она изменилась. Но «Волги», выкрашенные в канареечный цвет, с шашечками на борту, пару раз проскочили мимо, и ни одна не остановилась, хотя я голосовал червонцем.

Пришлось плестись до метро «Войковская». У турникета: бандуре, отделанный темно-стальными панелями с щелью на скошенной передней панели, я остановился, лихорадочно соображая, как здесь оплачивают проезд: уж точно не карточкой. А чем? Монетой, жетоном? Помню, какие красивые жетоны были в Питере, гости растаскивали их на сувениры. Но тут рядом со мной нарисовалась полная девица в каракулевой шубе, и высокой меховой шапке, бросила на меня брезгливый взгляд: видно, приняв за «гостя столицы» из далёкого аула. Кинула в прорезь пятикопеечную монету, и проплыла с гордо поднятой головой, прямо как королева. Я пошарил в карманах, вытащил портмоне, перетряс все отделения, но ни одного пятака не нашёл.

На серой стене в ряд висели металлические ящики для размена. Я долго пытался найти монетку на пятнадцать копеек, но, видно, все истратил, играя в «Морской бой». Так что двадцатикопеечная монета меня спасла. Получив заветные четыре пятака, я наконец, прошёл внутрь. С мыслью, что это какой-то квест для испытания моих нервов.

Станция почти не изменилась. Та же отделка стен голубоватой плиткой, белые колоны квадратного сечения. Только исчез интерактивный стенд, и в центре висели стандартные панели с указателями станций и выходов.

Из черного зева туннеля, ярко горя фарами, с шумом и перестуком колёс, выкатился поезд с обшарпанными сине-салатовыми вагонами, протянулся на весь перрон. Я помнил, что такие ходили очень долго, хотя в центре Москвы уже появились более новые. Распахнулись створки, и я словно шагнул в прошлое — бежевые грязноватые стенные панели, на сиденьях — диванчиках, обитых тёмно-коричневым дерматином, сидело с десяток пассажиров — время совсем позднее.

Я прошёлся по вагону, остановившись около схемы метро, старательно пряча, машинально появившуюся улыбку. Наверно, если бы кто-то увидел её, удивился, чему этот мужчина с портфелем может радоваться — схема, как схема. Но такая ностальгия хлынула в душу, когда я увидел эту убогую по сравнению с современной картинку, на которой не только не было многих веток, но вернулись старые, знакомые с детства, названия станций. «Ждановская» вместо «Выхино», «Площадь Свердлова» вместо «Театральной», «Площадь Ногина» вместо «Китай-город». «Лубянка» вновь стала носить имя «железного Феликса». Я не мог никак понять, почему между «Маяковской» и «Площадью Свердлова» образовалась пустота. Что там было раньше? И едва не хлопнул себя по лбу. Ну, конечно! «Горьковская», которая потом, в 90-х, переименовали в «Тверскую», из-за чего автора «Песни о буревестнике» стали в шутку называть Максим Тверской. «Ленинские горы», где я учился в универе, переименовали в «Воробьёвы», а «Площадь Ильича» так и оставили. Растворилась в небытие «серая» ветка, и «темно-синяя». «Речной вокзал» стал вновь конечной.

Поставив портфель на короткий диванчик у окна, за который виднелся следующий почти пустой вагон, я уселся на жёсткое сиденье, где вырванный кусок обшивки вшили грубыми стежками, и решил вздремнуть. Путь предстоял долгий, а проехать свою станцию я никак не мог — она вновь стала последней.

Поезд начал набирать ход, ритмичный перестук колёс убаюкал меня, и я погрузился в лёгкий поверхностный, но приятный сон. Только откуда-то издалека слышал, как объявляли станции. «Площадь Свердлова. Переход на станции Проспект Маркса и Площадь революции». Здесь, видно, весь народ схлынул. И в вагоне уже стало пустынно.

Но на станции «Павелецкая» в вагон ввалилась компания: трое ребят и девушка, уже явно навеселе. Один из парней, с длинными патлами непонятного грязного цвета, невысокий, но крепкий и плотный, в распахнутом полушубке уселся на сиденье с гитарой и её громкое фальшивое бренчанье разбудило меня. Я с неудовольствием оглядел всю группу и отвернулся, решив не обращать внимание.

Но тут заводила, отложив гитару, плюхнулся рядом со мной, обдав вонью дешёвого вина, табака и прелой овчины. Поезд как раз остановился на станции, стих шум и нежданный гость плаксиво, тоненько, как маленький попрошайка, произнёс:

— Дядя, а дядя, дай двадцать копеек. Ну, дай двадцать копеек.

Я зло воззрился на парня, демонстративно засунул руку в карман, пошарил там и выложил двадцатикопеечную монету, понимая, что парень лишь прикалывается.

Пацан, не сводя с меня мутного взгляда, взял монетку, близко поднёс к блеклым глазам и поджал губы.

— Смотрите, дядя дал мне двадцать копеек, — обернулся к своим развесёлым друзьям. — Как нищим. А мы — нищие? А?

— Нет! — хором заорала вся развесёлая компания. — Мы — не нищие!

Они запрыгали на месте, начали орать. Один из компании, высокий, тощий парень в каракулевой шубе, которая была ему явно мала, судя по слишком коротким рукавам, выскочил в проход, исполнив дикий танец, попрыгал, словно орангутанг, выпятив губы и опустив руки. А девушка в приталенном сером пальто, разметав по воротнику из дорогой чернобурки длинные светлые волосы, громко хохотала.

— Или мы рабы? — вновь спросил главарь.

— Нет! Мы не рабы! Рабы не мы!

Они стали прыгать на диванчике, выкрикивая: «Мы не рабы! Мы не рабы!»

— Видишь, дядя, ты нас обидел. Мы не нищие, чтобы в нас копейками кидаться.

— Тебе рупь дать? Или трояк? — поинтересовался я, ощущая, как поднимается жар от ключиц по шее к голове, как повлажнели кончики пальцев, и кулаки непроизвольно сжались.

— Зачем мне трояк твой? Ты вон какой важный. Наверняка, богатый. Лучше отдай портфель свой. А? Дядя?

Я понял, что парень нарывается на драку, и думает, что интеллигент с портфелем в пустом вагоне метро не сможет оказать хоть какое-то сопротивление.

Не мог я объяснить этому пьяному мальцу, что у меня был длинный, длинный день. Что после школы я занимался репетиторством, потом боролся с бандюками, и зверски устал. Что раскалывается голова, зудит рана на шее, и всего, чего я хочу — поспать полчаса, пока еду на другой конец Москвы.

— Слушай, парень. У меня в портфеле учебники. Я — учитель физики. Зачем тебе это? Иди к своим друзьям, — у меня ещё теплилась надежда, что мы сможем разойтись с миром.

Но, как назло, поезд остановился между станциями, шум стих. Померк свет, в окнах проглядывали толстые черные кабели, лоснящиеся под светом круглого фонаря, торчащего прямо над форточкой, где сидели мы. Наступила гнетущая, и словно зловещая тишина. И пацан, скривившись, громко отчеканил:

— Ненавижу школу, физику и тебя, ублюдок.

Он выхватил из кармана заточку с наборной ручкой, явно изделие, созданное в тюряге. Глаза с редкими ресницами сузились, из них полыхнуло такой неприкрытой злобой, что заставило содрогнуться. Он медленно поднял руку с длинным острым лезвием на уровень моей шеи и повторил фразу уже приказным тоном:

— Мани давай. Быстро, или дырку в тебе сделаю.

Глава 6 У барыги

Только теперь я заметил массу наколок-перстней на пальцах парня. В современное время молодёжь, да и более умудрённые жизнью люди, начали делать себе цветные наколки, что всегда вызывала у меня брезгливость. Но тогда, в 70-е, это почти всегда был признак зэка, и все рисунки чего-то да значили на их блатном, тюремном жаргоне. «Перстень» с черепом, насколько я помнил, означает, что для хозяина нет никаких преград, может сделать, что угодно, порезать, убить. На указательном правой руки — знаменитый собор, пока только с одним куполом, значит парень сидел всего раз. На безымянном — паук, сидящий на паутине — значит, мой собеседник был осуждён за грабёж.

— Да-да, — я сделал вид, что испугался, начал хлопать себя по карманам в поисках кошелька, а отморозок не сводил с меня злого взгляда, водил глазами туда-сюда.

И тут поезд дёрнулся, начал набирать ход, парень чуть отклонился назад, заточка ушла с линии моей шее. И я резко и сильно ударил парня рёбрами ладоней с двух сторон по голой и тонкой, торчащей из воротника, шее. Подонок икнул, задохнулся, начал кашлять. Вскочил. И я «уточкой» — согнутой ладонью вмазал со всей силы его по лицу, отбросив от себя.

Но видно перестарался. Хулиган отлетел на пол, рухнул ничком, раскинув руки, звук заглушил шум поезда, который набирал ход, пытаясь нагнать упущенное время. Но вибрация прошла по полу с такой силой, будто уронили шкаф.

Заточка со звоном откатилась в сторону. Схватив с пола, я выбросил ее в открытую форточку.

Встал в боевую стойку, ожидая, что парень вскочит, начнёт драться. Но отморозок лишь сумел привстать, облокотился. Голова моталась, как у куклы, из носа хлынула алая кровь, испачкав белый мех его полушубка, растеклась каплями на полу. Краем глаза зацепил остальную гоп-компанию. Они выглядели растерянными, все пьяное веселье слетело с них в один миг. Поезд уже вырвался из туннеля и, стуча колёсами на стыках рельс, летел рядом с платформой. И два оставшихся парня, подхватив своего другана под мышки, потащили его из вагона. Девушка в сером пальтишке, стала бледной как мел, челюсть отвисал. Дышала коротко, прерывисто. И в широко распахнутых глазах бился ужас, словно она увидела чудовище, маньяка. Она тащила за собой гитару.

Бесстрастный женский голос диктора объявил: «Станция Автозаводская».

И вся компашка вывалилась на платформу, со стенами, украшенными бежевым с прожилками искусственным мрамором, с колоннами, уходящими вверх, словно факелы.

Я уселся обратно на диванчик, вытащив платок, вытер руки, которые коснулись этого ублюдка и поймал себя на мысли, что понятия не имел, сколько силы таится в моём молодом теле, и я не контролирую её. Даже усталый, голодный могу так врезать, что даже убить. Только сейчас накрыла с головой мысль, в какой опасности я оказался, ноги стали ватными, пробил озноб. Я действовал машинально, отключив мозги, а сейчас, как шахматист, возвращался к удачно закончившейся партии, анализировал ее.

Редкие пассажиры обходили осторожно уже начавшую подсыхать лужу крови, и уходили от меня в самый конец, так что вокруг меня образовалось пустое пространство. Меня устраивало это. Я запахнулся в поплотнее в полушубок и прикрыл глаза. Но задремать не удалось. В глубине души держался страх, что гоп-компашка пойдёт в милицию и на следующей станции войдут менты и мне придётся объяснять, как я избил этого «несчастного» отморозка. Ведь в вагоне, кроме меня и его друганов, не было свидетелей.

Но я благополучно доехал до метро «Варшавская». Поезд въехал на станцию и женский голос объявил: «Станция Варшавская. Конечная. Поезд дальше не пойдёт. Просьба освободить вагоны». В этом мне не повезло. Этот поезд шёл только до «Варшавской», где находилось депо. Пришлось с оставшимися пассажирами выйти на платформу и ждать следующего.

Стены здесь были отделаны грязно-серой керамической плиткой с выпуклым орнаментом, массивные столбы-колонны, выглядевшие, как ноги огромного доисторического мамонта. Это все странным образом давило на меня, вызывало приступ клаустрофобии, так что я дождаться не мог, когда из тёмного зева выползет, наконец, поезд, который увезёт до конечной цели моего путешествия. И в нетерпении, покусывая губы, я стал мерить шагами платформу, как пойманный дикий зверь в тесной клетке.

Заметил, что над выходом из туннеля вместо цифрового табло висят квадратные часы с белым циферблатом и стрелками. Постоял, разглядывая этот артефакт прошлого, пожалел, что у меня нет с собой фотоаппарата. Хотя кому бы я показал снимок? Людям, для которых это обыденность? Я ведь не турист в двадцатом веке, я здесь живу. Вспомнилась байка, что «зумеры», молодёжь, рождённая в двадцать первом веке, вообще не умеет определять время по часам со стрелками. Для меня это выглядело дико, я очень любил механические часы со стрелками, особенно командирские, которые привёз отец с войны. Сейчас я носил командирские ВДВ с цифрами из фосфора. Они светились в темноте. Хотя я знал, что фосфор ядовит, но не мог отказать себе в удовольствии.

Ждать следующий состав пришлось мучительно долго, кажется, я изучил каждую извилину в полу станции, прежде чем услышал гудок. И на платформу выехал головной вагон, где на табличке красовалась надпись «Каховская».

Добравшись до конечной, вышел с оставшимися пассажирами платформу. Я редко бывал здесь, но всё равно заметил, как всё изменилось. Зал станции чем-то напоминал «Речной вокзал», облицовкой красно-коричневым гранитом колон, которые поддерживали потолок. Только сами столбы имели не квадратное сечение, а восьмиугольное. Отделка стен — грязно-белая керамическая плитка. Светильники прятались в ребристом потолке. И ещё одна черта, которая отличала от «Речного вокзала» — панели из металлической чеканки, изображавших революционных бойцов — солдат, матросов.

В голове закрутился куплет из песни:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

Горячая пуля, лети!

Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка —

Этапы большого пути.

Прошедшее время убрало со станции переходы на Большое кольцо. Исчезла пересадка на «серую» линию, как растворилась в небытие и сама линия. Вместо десятка выходов у Каховской теперь остался один. На висящей над выходом панели значилось: «выход к улицам Азовская, Каховка, Чонгарскому бульвару». Я быстро поднялся по лестнице и вышел наружу. Мгновенно обрушились жестокие порывы ветра, настоящий снежный шторм, разбушевалась вьюга. Все застилала белая стена, в лицо впивались колючие горсти снежной пыли.

И я растерялся, совершенно не понимая, куда идти. Привык, что вот достану смартфон, вызову карту, выстрою маршрут. А как в незнакомом месте, без карты, в пугающем снежном саване, сквозь который едва просвечивает свет фонарей, понять, куда идти? Поёжился, ощущая, как расползается холод по спине, сосёт под ложечкой, спазмом перекручивает желудок и ноги отказывают. Я помнил адрес, но совершенно забыл, посмотреть на карте, как дойти до нужного дома. Проехать через всю Москву и оказаться в тупике. Идиотизм! Недавно смеялся над ребятами, которые не могут определить время по часам со стрелками. А сам-то? Потерялся, как маленький мальчик.

Около выхода из метро торчал киоск «Союзпечати», но, разумеется, уже закрытый, тёмный. Я ради интереса, глянул туда, но не увидел ничего интересного — «Труд», «Вечерка», какие-то журналы, названия которых я не рассмотрел.

Я лихорадочно огляделся, пытаясь найти запоздавшего прохожего, и заметил, как по ступенькам со станции поднимается мужчина с почти таким же портфелем, что у меня, в черном пальто, крашенной кроличьей шапке. И я кинулся к нему. Он испуганно воззрился на меня, прижав к себе портфель.

— Не подскажите, как пройти до дома двадцать восемь. Чонгарский бульвар?

— Не знаю, — буркнул он.

Склонив голову, прошмыгнул мимо, и я смог разобрать его слова: «Лимита проклятая, ходят тут всякие». Слово «Лимита» он произнёс с ударением на последний слог. И это задело меня. Неужели я настолько стал похож на приезжего?

— Что ищете, молодой человек? — скрипучий, слабый старческий голос оторвал меня от грустных размышлений.

Рядом я увидел старика в длинном пальто и берете, свет уличного фонаря бросал блики на толстые стекла в черной оправе, резко обрисовывал глубокие морщины.

— Ищу дом по Чонгарскому бульвару, — объяснил я. — Двадцать восемь.

— А, ну так это просто. Отсюда, — он махнул рукой по направлению от выхода метро. — Дойдёте до ближайшего поворота налево. Потом по дорожке. Там девятиэтажный дом, обойдёте его справа. Увидите подъезд. Не промахнётесь.

— Спасибо, дедуля, — не веря своему счастью пробормотал я.

— Не за что.

Ушёл медленно, прихрамывая, тяжело переставляя ноги, опираясь на трость. Ведь я совсем недавно тоже был таким немощным. Хочу ли я вновь вернуться в подобное тело? Нет! Не хочу. Сжал упрямо зубы и направился по улице. Вот и поворот на асфальтированную дорожку. И, наконец, на фоне сизого неба в призрачном свете фонаре проступила цель моего долгого путешествия — девятиэтажный кирпичный дом с рядами балконов на торце. Удивительно, но в некоторых окнах горел свет. Подъезд здесь оказался один, внутри все оказалось очень похоже с тем домом, где сейчас жил я. Ряд металлических почтовых ящиков на стене слева, ступеньки к лифту.

За дверью квартиры я услышал ритмичный шум — орала музыка, басы глухо ударяли в стены так, что казалось заставляли их трястись, как от землетрясения. На часах — почти полночь, как же бедные соседи выдерживают такое издевательство? Звонок в дверь не возымел никакого действия, и я выругался про себя. От злости вмазал пару раз по двери. Она распахнулась и на пороге я увидел худого мужчину в широких коричневых брюках и серой футболке. Вытянутое лицо, острые скулы, всколоченные тёмные волосы, небритый, нос картошкой.

— Ты хто? — поинтересовался хозяин, беззлобно, даже с улыбкой.

— Дед Пихто, — я не удержался. — Туманов, Олег. Приехал, чтоб купить сувенир. Я от Артёма Викторовича.

— Заходи! Заходи! — он схватил меня за рукав, втащил в прихожую.

Эта квартира выглядела полной противоположностью тем, где я побывал сегодня. Низкий потолок, кажется, я мог, чуть подпрыгнув, достать его рукой, крошечная прихожая, то есть её практически не было, на тумбе свалены шубы, пальто, куртки, стояла разнокалиберная обувь: кроссовки, сапоги мужские и женские, и даже валенки. Но хозяин помог мне снять полушубок и отошёл в коридор, видимо, который вёл к кухне, повесил во встроенный шкаф.

— Георгий, — он протянул мне руку. — Лучше Жора или Жорик. Так привычней. Ты от Артёма?

— Да, сувенир хотел купить.

— Пошли.

Из прихожей вправо вела всего одна дверь, и когда я шагнул за порог, в нос сразу ударила ядрёная смесь: аромат ароматических масел смешивался с запахами табака, вина, потных человеческих тел. Я даже закашлялся. Сумерки разгоняли лампы с высокими пластиковыми плафонами, изображавших цветомузыку. Мигали разными цветами под шум, издаваемый огромным стереомагнитофоном с двумя колонками, с передней панелью, затянутой серой плотной тканью. Орала эта бандура нечеловеческим голосом, так что я даже не смог понять, кого же они слушают. Когда глаза привыкли, я сумел разглядеть гостей моего хозяина, и каждый занимался своим делом, не обращая на нас никакого внимания.

Рядом с включённым торшером с оранжевым тканевым плафоном с большой пачкой журналов, явно иностранных, судя по красочным картинкам, сидел молодой человек, длинные волосы касались страниц, которые он переворачивал, слюнявя пальцы. Около магнитофона танцевала колоритная пара — девушка в одеянии то ли цыганки, то ли хиппи. Длинная мешковатая юбка из разноцветных лоскутов, белая, вышитая короткая рубашка, под ней виднелся голый впалый живот и пупок. И широкая цветная лента на голове, из-под которой на плечи падали длинные пряди светлых и темных волос. Напротив неё извивался парень в джинсах, клетчатой рубашке, завязанной узлом на животе. На софе слева лежала ещё одна пара, уставившись в потолок, на котором сменялись одна за другой картинки из диапроектора. А где-то в углу, вытянув ноги, и привалившись к стене, курил кальян худой, бледный парень, абсолютно лысый.

Жора провёл меня к двери справа, за которой оказалась комната поменьше. И выглядевшая вполне культурно, если не считать, что рядом с дверью на крючках висело на черных шнурах огромное количество металлических и резных деревянных подвесок, изображавших черепа, хищных птиц, названия рок-групп. Такие я видел на «горбушке» — когда в начале 90-х рядом с ДК им. Горбунова открылся стихийный рынок, где продавали пластинки, пиратские видеокассеты, первые компьютерные игры. И в самом здании ДК — журналы, вырезки и вот такие подвески для рокеров и байкеров.

Остальное место занимал низкий односпальный диван, стеклянные витрины, выстроившиеся около стены, и простой столярный стол у окна, которое выходило на застеклённый балкон.

— Ну выбирай, — Жора сел на диван, достал пачку «Кент», закурил, выпустив вверх струйку дыма.

Я рассмотрел все «фенечки», подумав, что Марине такую фигню дарить абсолютно нельзя, досада, разочарование залили душу — проехать такой длинный путь, подраться с каким-то отморозком и уехать ни с чем.

— Нет, это мне не нравится. Артём Викторович говорил о другом сувенире. Здесь такого не вижу.

Хозяин хитро усмехнулся, вскочив с дивана, сунул окурок в жестяную банку из-под растворимого индийского кофе. И подошёл к среднему шкафу. За дверцей оказался большой сейф. Жора вытащил из кармана связку ключей. Два из них вставил в отверстия, и начал крутить ручку кодового замка, издававшего ритмичный щелчок. Чем-то это напомнило взлом сейфа в банке Крамера из польского фильма «Ва-банк». Наконец, тяжёлая дверь отошла, парень открыл ещё одну, маленькую дверцу, и вытащил холщовый мешочек. Выложил мне на руку.

Да, эта вещь выглядела совсем иначе. Ажурная рамка из потемневшего серебра, с вкраплением мелких блестящих камешков. А в центре вырезанное на молочно-белом камне изображение мадонны с младенцем. Я подошёл ближе к трёхрожковой люстре, свисавшей с потолка. И у меня перехватило дыхание — камешки вдруг заиграли всеми цветами спектра, и фигура матери с младенцем стала будто бы голограммой, приподнялась, воспарила над поверхностью.

— Сколько? — спросил я дрогнувшим голосом, боясь, что всех моих денег, что я взял с собой, не хватит за эту красоту.

Жора показал три пальца.

— Три штуки?

— Нет, — он покачал головой. — Три сотни.

— Шутишь? Антикварная же вещь. Цены немалой.

— Впервые вижу покупателя, который хочет платить больше, не торгуясь, — ухмыльнулся Жора. — Три сотни. И все. Я сказал.

Я вытащил из пачки, которую дала жена Тетерина, двенадцать бумажек по четвертаку и передал хозяину. Он пересчитал и сунул в карман. А я аккуратно вложил подвеску в мешочек и хотел спрятать во внутренний карман пиджака, но Жора остановил мою руку:

— Футляр сейчас дам.

Он вытащил из ящика обшитую красным бархатом коробочку, подал мне. Когда я бережно уложил кулон внутрь, показалось, что из него вдруг вырвался яркий луч, заполнив душу теплом.

— Так сколько на самом деле эта вещь стоит? — поинтересовался я.

— Она бесценна. Ты ж видишь. Вещь старинная, платина, алмазы. Тогда гранить алмазы не умели, но украшали. Резной опал.

— Из музея умыкнули?

— Нет. Краденным не торгую. Бабульки несут в скупку старинные драгоценности. Ну, сколько им там дадут? Платина, как лом, ну грамм двадцать там. Алмазы, не огранённые, мало чего стоят. Резной опал на помойку выбросят, из него ж ничего не сделаешь теперь, а тут религия. Ну, а наш человечек это перекупает. Даёт бабкам нормальную цену.

— За такое на нары легко можно присесть.

— Можно, — скривился Жора. — Если ты к ментам пойдёшь. Если спросят откуда у тебя эта вещь — молчи.

— У меня, знаешь, прабабка — дворянкой была, дочкой мирового судьи города. Так что объяснить смогу.

— Ну, вот. Значит, ты тоже в какой-то степени дворянин.

— Да уж. Дворянин из меня точно выйдет, — я усмехнулся.

Прошёлся вдоль стен, наткнувшись на пару картин и икону, явно старинную.

— А иконами тоже торгуешь? — поинтересовался я.

— Нет. Иконами нет. Это так. Приобрёл по случаю. Пацан один принёс. Но больше — ни-ни.

— Это почему?

Жора присел на край стола, вытащил из пачки новую сигарету, прикурил и выпустил вверх струйку приятного дыма. Сам я курить бросил, но аромат хорошего табака мне нравился.

— Потому, чувак, что занимается иконами сейчас, очень серьёзный. Дорогу ему переходить не стоит.

— И ты знаешь, кто это?

— А почему тебя это интересует? — в голосе хозяина я ощутил напряжённость.

— Я был в одном селе, там ограбили храм, унесли иконы. Я одного вора поймал, но менты так и не сказали, для кого он их воровал. А у меня есть мысль на этот счёт.

— Знаешь, старик, скажу я тебе так. Если ты забудешь об этом, избежишь очень многих неприятностей. Чел этот, что иконы собирает, очень и очень опасный. Говорят, он для бандюков выполнял всякие грязные делишки. И вот разгорелась как-то между двумя бандами война. И чтобы её прекратить, этому челу поручили это потушить. Потушил он или кто ещё, мне не ведомо. Но семью главного бандюка вырезали полностью. Вместе с детьми малыми, и беременной женщиной. Понял? Вот.

Я представил эту ситуацию, и холодок пробежал по спине. Говорить, что как раз этот субъект ищет меня, чтобы отомстить за своих шестёрок, я не стал.

— Понятно.

Я отошёл от стены с иконами и прошёлся вдоль витрин. На некоторых полках заметил скрипки, гитары. Но одна гитара, самая интересная, с раздвоенным грифом, висела просто на стене. Я начал внимательно рассматривать её.

— Играешь? — рядом остановился Жора.

— Да, два класса в музыкальной школе занимался по классу фортепиано и гитары. Потом бросил. Физика пересилила. И драться надоело с пацанами, дразнили меня, что я — девчонка, всё время с разбитым носом ходил. Можно попробовать?

Когда Жора кивнул, я аккуратно снял гитару со стены, надел ремень. Присев на диванчик, провёл по струнам. Покачал головой.

— Что? Не нравится? — Жора с интересом наблюдал за моими жестами.

— Расстроена сильно.

— Настрой.

Я подтянул колки, настроил чуть ниже, чем обычно. Провёл по струнам, заиграл «Клён ты мой опавший», самую простую пьесу, которую заучивал в музыкалке. Гитара отозвалась каким-то необыкновенным глубокими, берущими за душу звуками, превратив простенькую мелодию в нечто яркое и трогательное. Лицо Жоры почему-то вытянулось, он словно испугался. Не обращая внимания, я проиграл куплет из старинного романса:

Гори, гори, моя звезда,

Гори, звезда, приветная.

Ты у меня одна заветная;

Другой не будет никогда.

Распахнулась дверь, на пороге нарисовался парень в джинсах и клетчатой рубашке, которого я видел танцующим с девушкой в одеянии хипарей. И выпалил:

— Жорик! У нас музыка кончилась. Дай чего-нибудь ещё.

И тут заметил меня с гитарой на диване. Остановился и поинтересовался:

— А ты кто?

— Конь в пальто, — ответил я. — Ты кто?

— А я? Я — Витяня, Виктор. А ты играть умеешь? Сбацай что-нибудь бомбическое, — очень настойчиво попросил, или скорее приказал он.

— А я — Олег. Олег Туманов. Ну, слушай.

Я сходу заиграл ритмичное «Crazy Little Called Love» с альбома Queen «The Game», совершенно забыв, что альбом этот выйдет только через два года. Но я очень любил этот альбом, и особенно эту песню, в клипе Фредди исполнял зажигательный танец, вместе с мотоциклом. Особенно классно на гитаре прозвучал проигрыш Брайна Мэя. Удивительно, что акустическая гитара позволила мне хоть и не точно, но воспроизвести уникальные пассажи.

— О! Элвис! — воскликнул парень. — Круто.

— Это не Элвис. Это под него. Фредди Меркьюри.

— Да? Никогда не слышал. Но круто. А чего-нибудь из битлов можешь слабать?

— Легко.

Мелодии «Битлз» исполнять раз плюнуть, простенькие, без претензий. И я заиграл первый куплет «All My Loving», стараясь немного подражать Маккартни:

Close your eyes and I’ll kiss you, tomorrow I’ll miss you.

Remember I’ll always be true.

And then while I’m away, I’ll write home every day,

And I’ll send all my loving to you.

— Оу! Класс! Давай ещё! — заорал парень, подпрыгивая и хлопая в ладоши. — Ещё давай!

И я начал исполнять мой любимый хит Джонни Кэша: «I Walk the Line», отбивая ритм ногой:

I keep a close watch on this heart of mine

I keep my eyes wide open all the time

I keep the ends out for the tie that binds

Because you’re mine, I walk the line

Парень остановился, склонив набок голову, как щенок, вслушивался. Когда я закончил, он пробормотал:

— Этого я не знаю, но неплохо.

Ничего себе неплохо? Хит легенды кантри-музыки Джонни Кэша, который сделал его суперстар.

— Слушай, Олег, давай к нам в группу. А? Мы как раз гитариста ищем.

— Нет, — я поставил гитару аккуратно на пол. — Я — школьный учитель. Если меня на ваших сейшенах кто-нибудь заметит…

— Да ты чо⁈ Кто тебя там заметит? Там только свои бывают. А ещё мы в кабаках лабаем. По стольнику за ночь, а то и больше. Ты за месяц нарубишь маней столько, сколько за год не сделаешь в своей школе. Будешь в одной фирме́ ходить: шузы, прикид. И голос у тебя тоже неплох. Герлам такое нравится.

— Я подумаю, Витёк.

— Правильно! — парень вытащил из кармана замызганный блокнот и огрызок карандаша, быстро написал цифры, и передал мне. — Вот мой телефончик. Свой дашь?

— У меня только рабочий, в учительской стоит.

— Да и хрен с ним. Пусть в учительской.

Я продиктовал телефон и парень, обрадованный уже взялся за ручку двери, когда я услышал снисходительный голос Жоры:

— Тебе музыку-то дать? Ты зачем приходил?

— А, давай. Да!

Жора залез в ящик шкафа и достал плоскую коробку с катушкой:

— Вот, свежачок. Только вчера писали.

Парень взглянул на подпись, издал радостный клич, подражая крику Тарзана, и убежал в комнату. Через пару минут я услышал мелодию, от которой в душе все перевернулось и залило радостью. Ритмичное: «We Will Rock You» с альбома «Queen» — «News of the World». Действительно новинка — альбом вышел в конце прошлого года, а его уже слушали в Союзе. Когда песня закончилась и началась: «We Are the Champions», я приоткрыл дверь, чтобы послушать. Черт возьми, где теперь только взять видео? Когда начался агрессивная канонада ударных Роджера Тейлора в «Sheer Heart Attack», я прикрыл дверь и бросил взгляд на Жору:

— Сколько возьмёшь за гитару?

Парень почему-то нахмурился, помолчал, вытащил другую сигарету из мятой пачки, сильно затянулся.

— Нисколько. Она не продаётся.

— Ну, а за каким хреном ты ее вывесил на всеобщее обозрение? — у меня даже голос сорвался от досады.

— Понимаешь, я её Семенычу обещал.

— Высоцкому? — я меня непроизвольно взлетела бровь. — А чего ж он её сразу не забрал? Бабла не хватило?

— Не было у него столько маней с собой. Но обещал. Да, ёшки-матрёшки, мы сговорились, и он сказал, что занесёт через пару дней. А уже неделя прошла, а его нет. Звоню в театр, а мне говорят — «Владимир Семёнович болен».

— Ну, в запое то есть. Ну, из запоя он выйдет. Это понятно. Жора, ну, а на сколько ты с ним договорился?

— На две штуки, — Жора покатал желваки под кожей, сжал плотно губы.

— Я тебе три дам. У Семеныча — десять гитар.

— Да, — Жора махнул рукой в каком-то отчаянье. — И как ты он играть не умеет. Но я не могу, понимаешь. Что я ему скажу?

— Скажешь — спёрли. Я тебе сразу три штуки дам. И потом, ты ведь понимаешь, у него может не оказаться. Он все бабло спускает сам знаешь на что.

Сказал эту фразу и тут же пронеслась мысль в голове, что Жора начнёт возражать, мол, Семеныч гребёт огромные деньги за концерты, ходит в одной фирме́, ездит на мерсе. Но хозяин почесал нос в задумчивости и почему-то согласился:

— Да, скорее всего. Он у меня спрашивал.

— А ты барыжишь этим?

— Да ты чо? Ни в коем разе! — он так горячо воскликнул, что я не смог ему до конца поверить. — Что я идиот что ли? Мани у тебя с собой?

— С собой, — я вытащил неоткрытую пачку, которую дала жена Тетерина. — Вот, — я помахал перед носом парня.

Он потёр нос, передёрнул плечами. А я размышлял, глядя на него: жадность пересилит, или желание угодить «Семенычу»?

— Ладно, по рукам, — жадность пересилила.

Я выложил на стол перед Жорой пачку и добавил двадцать купюр из сильно похудевшей второй пачки. Эти деньги жгли мне карман, я рад был от них избавиться.

— Футляр есть у тебя какой-нибудь? — такую драгоценность не хотелось тащить под снегом.

— А как же? — Жора выскочил из комнаты и вернулся с жёстким кофром, как для контрабаса. Но гитара прекрасно вписалась во все изгибы.

— Да, ёшкин кот! — я взглянул на часы. — Метро уже закрылось! Ну твою ж мать!

— Я тебе такси вызову, — объявил Жора. — Пошли на кухню, обмоем твою покупку.

— Я не пью алкоголь, — с раздражением подумал, что опять придётся объяснять, почему, но, к моему удивлению, парень сам нашёл вескую причину:

— Зашился? Правильно. А я вот не могу. Но я тебе чаёк сделаю. Отличный. Пошли.

Пришлось опять тащиться через всю гостиную хозяина. Парочка на диване, нежно обнявшись, уже спала. Девушка трогательно положила головку на плечо кавалера и обвила его руками. А Витек с девушкой, взмахивая руками, как крыльями, танцевали друг против друга, как цапли на болоте под голос Фредди:

Spread your wings and fly away (

Расправь

крылья

и

улетай

,)

Fly away far away (

Улетай

далеко

-

далеко

)

Spread your little wings and fly away (

Расправь

крылья

и

улетай

,)

Fly away far away

(Улетай далеко-далеко)

Кухня оказалась довольно просторной. Слева у двери возвышался ледяной глыбой холодильник «ЗИЛ», у окна — газовая плита, по центру — обеденный стол, покрытый клеёнкой, раковина с одиноко стоящей там чашкой. На стене — несколько полок с банками, коробками. Жора набрал в эмалированный чайник воды, поставил на плиту. Вытащил две чистых и на удивление красивых чашки, заварочный чайник явно из того же сервиза, и пачку чая с надписью на синей этикетке: «Краснодарский чай. Экстра». Выставил вазочку с конфетами «Белочка», «Мишка косолапый», «Красная шапочка». Видно, Жора мог себя обеспечить дефицитом.

— Может, кофе хочешь?

— А у тебя какой? Я зерновой пью.

— Не. Зернового нет. Только растворимый, — снял с полки банку индийского кофе. — Будешь?

— А, давай, — я уже ощущал, как клонит в сон, и решил, что лучше хоть какой-то кофе, чем упасть здесь и уснуть от усталости.

— Тебе домой ехать куда?

— В Глушковск, это за МКАД километров пять по Ленинградке.

Жора присвистнул.

— Ни фига себе, ты пёрся откуда. Через всю Москву? Не слабо. Ладно, пойду такси тебе вызову.

Пока грелся чайник, Жора куда-то ушёл и вернулся минут через пять.

— Через полчаса тачка прибудет.

Почему-то от этих слов засосало под ложечкой, скрутило низ живота, сердце словно запрыгало в груди. Промелькнула мысль: «Почему Жора не предложил мне остаться у него переночевать?» Хотя, меня это не очень устраивало, но ехать через всю Москву с шофёром такси, который может приехать в час ночи?

Глава 7 Они нашли меня

Но все обошлось. Я уже допивал кофе, щедро сдобренное сгущёнкой, закусывал печеньем «Юбилейное», когда снизу прозвучал призывный звук клаксона, потом шумно заработал лифт. И вскоре в дверь раздалась весёлая трель. Жора выскочил и через пару минут привёл невысокого парня в потёртой кожаной тужурке, и в такой же кожаной кепке-восьмиклинке — настоящий киношный таксист. Круглое лицо с румянцем, ямка на подбородке, широко расставленные светлые глаза и улыбка во весь рот.

— Кого здесь надо везти? — он обвёл взглядом кухню, как будто было не ясно, что пассажир здесь — я. — Багаж есть?

Я показал на футляр с гитарой:

— Только аккуратно. Ценная вещь.

— Ясно!

Подхватив футляр, он исчез. Мы с Жорой вышли в прихожую, пожали руки. И тут же из двери выглянуло два любопытных носа: Витек со своей девушкой. Она грациозно вышла, оценивающе осмотрела меня с ног до головы и бросила на Витька удовлетворённый взгляд.

— Ну, чего, Туман, будешь с нами лабать? — поинтересовался парень, протягивая мне руку. — Дело верное.

— Как хоть группа ваша называется? — я решил не разочаровывать отказом.

— «Квазары», — с какой-то даже гордостью ответил он.

Никогда не слышал о такой рок-группе. Хотя, я пребывал в альтернативном Союзе, может там такая и существовала. Но название мне очень понравилось.

— Хорошее название, — одобрил я. — Кто придумал?

— Парень у нас есть клёвый. Увлекается всякими такими штуками. Астрономией, физикой. Он придумал. Говорит: «будем сиять, как маяки Вселенной».

Эта фраза меня напрягла. Вдруг в группе кто-то из тех, кто меня хорошо знает? Впрочем, участвовать я все равно не собирался.

— Здорово придумано, — я пожал руку Витьку и направился к двери. — Я подумаю.

Внизу ждала «Волга», выкрашенная в бледно-канареечный цвет с шашечками на борту. Не стал спрашивать, сколько запросит шофёр — меня это уже не волновало, главное, что я еду и еду домой.

Машина резво снялась с места, проехав вниз, развернулась, лихо промчалась по бульвару, свернула на широкое, заснеженное, плохо освещённое, Варшавское шоссе и мы понеслись с ветерком. Я подумал, что здесь неплохо устраивать ночами гонки. Пустынно, машин почти нет, я смог заметить лишь стоящий у строящегося панельного дома восьмиколесный тягач. Да изредка мелькали пикапы и фургоны с надписями «Молоко», «Хлеб», «Мебель», которые наша «Волга» легко обгоняла, чтобы рвануть дальше. Сыпал мелкий снежок, шофёр включил дворники и они с тихим стуком размазывали на лобовом стекле снежную порошу, заставляя расплываться в блестящие пятна свет фонарей.

Справа промелькнула замёрзшая гладь Москва-реки, проехали через кусок Садового кольца, с домами «купеческой» постройки, с плоскими фасадами. То, что это старинные здания напоминали только украшенные массивными арками входы в подъезды. Они сменились на «брежневки» — панельные девятиэтажные дома, отличающиеся друг от друга только цветом фасадов.

Дважды пересекли Москву-реку, вначале по Малому каменному мосту, потом по Большому, и слева я успел заметить печально известный «дом на Набережной», построенный для советской элиты сталинского времени, откуда большинство жителей в 30-е годы отправились на тот свет.

Справа от меня, во всю ширь развернулась панорама ярко подсвеченных башен Кремля с рубиновыми звёздами, и сама стена из красного кирпича. Краем глаза успел зацепить монументальное здание библиотеки имени Ленина, многочисленные колонны, скульптурный фриз над главным входом с облицовкой из серого камня и черного гранита. Нахлынули воспоминания о том, сколько времени я провёл в читальном зале, когда учился в универе, просиживая штаны за столом из красного дерева, под светом хрустальных люстр, свисающих гроздьями с высоченного потолка.

Перед тем, как свернуть на улицу Горького, шофёр чуть затормозил у гостиницы «Националь», и я смог рассмотреть роскошное здание в стиле неоклассицизма, с фасадом, украшенным лепниной, скульптурами, плоскими полуколоннами.

И я стал ловить себя на мысли, что ощущаю себя туристом, который приехал лишь на время в эту страну, этот город, чтобы познакомиться с архитектурой, побывать в музеях, но не остаться навсегда. Откинувшись на спинку сидения, я прикрыл глаза, чтобы не видеть слепящих огней уличных фонарей, проносящихся зданий из моего прошлого. У меня вдруг возникло нечто, похожее на обратную ностальгию, я тосковал не по прошлому, в котором и находился и по своему настоящему, с которым меня разделяло почти полвека. И на миг я представил, что вновь вернулся в настоящее, залила тёплая волна радости, я открыл глаза и на мгновенье увидел проносящийся мимо поток машин, состоящий не из «Волг», «Жигулей», а из американских, корейских, немецких машин привычной обтекаемой формы.

Но тут же вздрогнул от мысли, что вернусь я не только в современный мир, но и в своё немощное старческое тело, которое мучает болями в шее, спине, ногах, так что передвигаюсь с тростью, как тот старичок, которого встретил около метро «Каховская». И главное, я потеряю Марину. Такой девушки в моей жизни никогда не было. Впрочем, я попытался охладить своё желание — кто я для неё? Мимолётный знакомый. Почему я решил, что я смогу завоевать её? У неё есть муж, очень влиятельный отец. А я для этих небожителей — никто.

Наконец, выехали на Ленинградский проспект, пронеслись мимо громады гостиницы «Советской» и тут шофёр подал голос:

— Какую я тут недавно гонку наблюдал, пальчики оближешь.

Сердце скакнуло в груди, я понял, о чём речь, но постарался придать своему голосу равнодушный оттенок:

— Гонка кого? На легковушках?

— Да нет! На мотоциклах! Я тут гостил у друзей, мы услышали рёв моторов. Выглянули, а там носятся ребята на двухколёсных «скакунах». И особенно один, на жёлтом таком всех уделал.

Мне, как лягушке-путешественнице из мультика, захотелось закричать: «Это я! Это я на жёлтом „псе“ всех уделал!», но естественно, промолчал, прекрасно помня наказ Хозяина не говорить никому о гонках, в которых участвую.

— Такие гонки не легальные, — резко бросил я. — Чего ж в милицию не позвонили?

— Да ты чо? — он обернулся и бросил на меня недоуменный и даже раздражённый взгляд. — Зачем? Это ж клёво было наблюдать. Да и потом, наверняка, с ментами они договорились. Иначе бы не гоняли так открыто. Эх, я бы сам поучаствовал.

— Ну, и в чем проблема?

— Такой клёвого «жеребца» у меня нет. «Урал» старенький, я на нем в деревне езжу.

— Ты небось зашибаешь на своей тачке дай бог, чего ж не купишь? Тыща рублей — не проблема.

— Нет, у меня семья, я на неё все трачу. Шмотки, мебель, для жены всякие там штучки-дрючки — колготки, помада, духи. Для девочек моих, одной годик, другой — три, игрушки, платья, куклы и всё такое.

Он замолчал, и мы в полной тишине, лишь прерываемой шуршаньем шин, гудением мотора, добрались до МКАД. Проскочили через мост, с которым так и торчал старый, арочный. На мгновение я увидел эстакаду на мощных, монолитных столбах, что уходила до улицы Молодёжной. Но тут же понял, что это лишь моя фантомная фантазия — построят её лишь лет через двадцать, при Лужкове. Строить будут мучительно долго. Но сейчас я видел в сизом небе лишь ее призрак.

Когда мы проехали за МКАД я вспомнил, как здесь возвышалась громада «Гранда» с роскошными сверкающими люстрами, которые виднелись сквозь панорамные окна.

— Слушай, а где ты мебель берёшь?

— О! Это такая хитрая штука! — шофёр будто бы обрадовался вопросу. — Я тут подрабатываю, кроме того, что таксую. Вожу грузовики до Грузии с гарнитурами импортными.

— До Грузии? Почему именно туда?

— Ну, как? Они ж там привыкли жить широко, в больших домах, им мебели нужно уйма. А маней у них немерено. Грузины же, торгаши, барыги — ширпотреб всякий делают, цветами, фруктами промышляют. И вот тут один ушлый мужик организовал контору — привозят в магазин мебель. Её аккуратно ломают и списывают. А потом восстанавливают и везут в Грузию.

Я вспомнил про «короля Филиппа» — товароведа Филиппова, который как раз создал целую мебельную мафию. Под его чутким руководством не только перегоняли в Грузию гарнитуры, на него работала армия цеховиков, которые тоже делали классную мебель.

— Отлично придумано.

— Да. Ну, а нам за перевозку позволяют по госцене взять гарнитур, или там буфет какой-нибудь из резного дуба: столик, кресла, диванчик. Я так всю квартиру себе, тёще, тестю обставил. Хочешь, тебе обеспечу? — он обернулся ко мне.

— Нет. Мне пока не надо. У меня мать болгарский гарнитур купила. Пока все устраивает.

— Эх, зря, ты не представляешь, какую мы клёвую мебель возим. Пальчики оближешь. Стенки ГДР под резное красное дерево. Выглядит богато, прямо как старинная. Но, и цена, сам понимаешь. Я тебе телефончик оставлю. Вдруг понадобится. Но понимаешь, придётся сверху дать.

— Да я понимаю, — я усмехнулся, меня не удивляло, что водила с таким вожделением делится, как здорово пристроился к системе распределения дефицита. Людка тоже этим гордилась. И никаким красным деревом там и не пахло — обычное ДСП, отделанное крашенным дубом.

Мы уже свернули под мост, проехали и только сейчас я заметил, что нет двойных проводов — первый троллейбус пройдёт здесь лишь через девятнадцать лет. Черт возьми, как ждать-то долго! Помчались по проспекту, справа выстроились «брежневские» девятиэтажки, а слева во всю ширь раскрылась голая пустыня, лишь где-то рядом с каналом маячило несколько высоких жилых домов.

— Какой подъезд? — нарушил молчание водитель.

— Третий. Да, следующий дом за этим.

Проехали мимо гастронома, который в лихие 90-е станет «Бокалом», под контролем бандитов. А потом обычным продуктовым магазином «Лента». С другой стороны дороги уже началось строительство жилых домов, возведён один этаж, выстроились горы бетонных плит, арматуры, на фоне иссиня-черного неба высвечивался силуэт высокого подъёмного крана, но всё остальное пространство — огромные засыпанное снегом ничем не охраняемые совхозные поля, где летом обычно росла кукуруза, которую бессовестно воровали всё, кому не лень, варили и продавали.

— Приехали, — машина остановилась перед подъездом.

Я выскочил наружу в нетерпении ожидая, когда водила откроет багажник и вернёт мне футляр с гитарой, даже сердце нехорошо застучало от мысли, что инструмента там не окажется. Но парень открыл багажник, позволил мне вытащить футляр. Я поставил рядом и вытащил из кармана давно заготовленный четвертак.

— Хватит?

Он удивлённо воззрился на купюру, но сунул в карман и чуть смущённо пробормотал:

— Вроде на червонец договаривались.

— Ничего. Путь далёкий был. Бери.

— Да! — он вытащил из кармана блокнот в обложке под кожу, и ручку. Написал на ней цифры и передал мне. — Вот, телефончик мой. Обращайся, если понадобится. Довезу в лучшем виде. Ну, и про мебеля тоже не забывай.

— Спасибо, — мы пожали друг другу руки.

Он вернулся за руль, хлопнула дверь и, пыхнув из выхлопной трубы противным синим дымком, «Волга» развернулась и умчалась, только её и видели.

А я потащил свою драгоценность к подъезду. На душе, что называется, расцветали розы и пели соловьи. Я сумел купить вполне неплохой сувенир для Марины и достать отличный инструмент. Может быть, удастся покорить сердце девушки ещё и своими песнями. Предложение Витька я тоже обдумывал. Вливаться в самодеятельное рок-движение мне не очень хотелось, да и староват я был для этого. Сколько сейчас Макару? Двадцать пять. А мне уже тридцать три. Я по их меркам — старик. Правда, мне столько же, сколько Антонову, и я гораздо моложе Визбора или Окуджавы, но зачем мне с ними равняться? Это мастодонты бардовской песни.

Дома я аккуратно вытащил гитару, провёл ласково по струнам и вновь спрятал в футляр. Повесив за ручку на стену. Полюбовался вырезанными на опале мадонной с младенцем, и уложил коробочку в стол. В желудке урчало, все-таки пара печенюшек у Жорика не утолили мой голод. Я отправился на кухню, сварганил себе несколько бутербродов с маслом, сыром и розовой варёной колбасой, поставил чайник на плиту. И все это, напевая песню Фредди, которая привязалась ко мне намертво. Я выскочил в коридор, приплясывая, оказался около овального зеркала в прихожей, имитируя игру на гитаре, стал изображать себя на сцене. Если бы Людка проснулась и заметила меня, точно решила бы, что я чокнулся.

A-this thing (

Эта

штучка

)

Called

love

(Называется любовью)

It

cries

Like

a

baby

(Она плачет, как ребёнок)

In a cradle all night (

В

колыбели

всю

ночь

)

Услышав призывный свист чайника, вернулся, заварил себе чай, сожрал все бутерброды и в прекрасно расположении духа и тела отправился спать. Не успел даже упасть на продавленный диван, как провалился в счастливый сон. Правда, приснилось мне нечто что-то совершенно непонятное, будто бы я на мотоцикле мчусь по пустыне, поднимая фонтаны песка. А за мной несётся огромный серо-зелёный Т-Рекс, разевая здоровенную пасть, утыканную длинными острыми зубами.

Резкая трель разбудила меня совершенно некстати. Мерзкий звук исходил не от будильника, который я поставил на десять, яростную трель издавал дверной звонок. Чертыхаясь и путаясь в одеяле, я натянул брюки и вышел в прихожую.

На пороге увидел трех ментов. Один из них сунул мне через цепочку красную книжицу, не раскрывая и это сразу напрягало меня.

— Чего надо? — я даже не попытался быть вежливым.

— Откройте, милиция.

— И чего вам нужно?

— Открывайте представителям закона!

Я попытался закрыть дверь, но страшный удар распахнул её, оборвав цепочку, она с жалобным звоном повисла.

В прихожую ворвались трое в форме милиции. Но я сразу понял, что это не менты. У одного из них худого, сутулого мужика из-под криво надетой фуражки висели длинные патлы, у второго, повыше ростом, я заметил кустистую бороду. А я прекрасно знал, что милиционерам запрещена борода и они всегда должны быть коротко аккуратно пострижены.

Я встал у двери в комнату, сложив руки на груди, внимательно изучая непрошенных гостей. Один из них, высокий, широкоплечий мужчина с трёхдневной щетиной вышел вперёд. Квадратное лицо, близко посаженные глаза, выпуклый раздвоенный подбородок, приплюснутый нос. И низкий лоб — идеальный портрет пахана с зоны.

— Гражданин Туманов? Олег Николаевич?

— Да.

— Вы арестованы. Пройдёмте с нами.

— Интересно, — я даже не пошевелился. — Где постановление об аресте? И что мне вменяют, тоже хотелось бы знать. И, кстати, а где участковый? Заблудился?

— Щас поговоришь у нас тут, — не выдержал тощий мужик, махнув патлами. — В милиции тебе всё покажут.

Я прекрасно понимал, что сбежать от этих бандюков я не смогу. Даже, если дам одному в морду, другому по яйцам, и убегу, то это ничего не изменит. В милиции мне не поверят, или просто скажут — когда убьют, тогда приходится.

— Переодеться я могу? — поинтересовался я спокойно.

— Переодевайся, и без фокусов. Иначе… — главный не договорил, только физиономию исказила злобная гримаса, глаза сузились и ноздри широкого носа раздулись.

Я ушёл в комнату и вышел уже в шерстяных брюках и свитере, потянулся к полушубку на вешалке под прожигающими взглядами троицы. Брать с собой телескопическую дубинку не стал, они могли обыскать меня, и я бы потерял такое нужное оружие.

На лифте мы спустились вниз, и когда я вышел, вдохнув морозный, свежий воздух февральского утра, заметил около подъезда соседа, который жил этажом ниже и постоянно донимал меня своими придирками. Он играл со своей дочкой, строил нечто, похожее на крепость. Оторвавшись от лепки очередного снежка, выпрямился, криво ухмыльнулся, увидев нашу процессию.

Напротив подъезда стоял не «бобик» — уаз-469, а «рафик», микроавтобус, выкрашенный в канареечный цвет с синий полосой на бору и надписью «Милиция», номер, естественно, заляпан. В таком обычно на место происшествия выезжала оперативная бригада. Меня втолкнули внутрь, усадили на обтянутое красной кожей кресло у окна, один из бандюков сел позади меня, второй — рядом со мной, а третий, главарь, ушёл к водителю.

Машина снялась с места, подскакивая на стыках плит, свернула, но куда мы ехали, я понять не мог — все окна были плотно затянуты бежевыми шторками, между салоном и водительским местом стояла непрозрачная перегородка из пластика. Я пытался понять, сколько раз мы повернули, с какой скоростью едем, но быстро осознал, что водитель явно не следует по прямой, а крутится, чтобы запутать следы. Они не стали надевать на меня наручники, или связывать, но не сводили с меня глаз.

Наконец, мы остановились, я услышал громкий лай собак, значит, мы приехали в какой-то посёлок. Шум открываемых ворот. Машина медленно покатилась, развернулась и съехала вниз. Остановилась. Хлопнула водительская дверь. И через пару минут с лязгом взвилась вверх задняя дверь «рафика».

— Пошли, — тот мужик, что сидел сзади, больно ткнул меня в спину чем-то похожим на кусок трубы.

Я прошёлся по салону, спрыгнул вниз. Бетонные стены, довольно высокий потолок, который поддерживали столбы квадратного сечения. Здесь было сухо, гораздо теплее, чем на улице, в нос ударил запах отработанного машинного масла, бензина, металла. Подземный гараж. Свет круглых ламп, идущих цепочкой у самого потолка, разгоняя полутьму, высветил несколько машин — обтекаемый силуэт спорткара, синяя «Волга», пара каких-то легковушек, принадлежность которые к фирмам определить не смог. Но весь этот «гараж особого назначения» производил неизгладимое впечатление. Хозяин всего этого явно не бедствовал.

В бетонной стене я заметил дверь, куда меня и подвели. Главарь всей группы, подошёл первым, распахнул и мы прошли по коридору. Сразу объяло приятным теплом жилья. Уткнулись в чугунную винтовую лестницу, которая уходила серпантином куда-то вверх. По ней поднялись, оказавшись в широком коридоре, залитом мягким тёплым светом. Звук шагов гасил серый палас на полу. На стенах, обитых темно-синей тканью, несколько картин в резных позолоченных рамах, между ними бра — плафоны в виде цветка лотоса на бронзовом основании, что рождало какое-то странное ощущение, будто я оказался в усадьбе богатого помещика или английского лорда. Коридор закончился высокой двустворчатой резной дверью под красное дерево с изящными позолоченными ручками. Главарь, оказавшись рядом, чуть согнувшись, постучал костяшкой пальца.

Через пару минут дверь распахнулась. На пороге я увидел широкоплечего мужчину в форме защитного цвета, с рацией на поясе. Он обвёл всю нашу компанию мрачным оценивающим взглядом маленьких колючих глаз, посторонился, пропустив меня внутрь, закрыл дверь и повернул в замочной скважине ключ. Аккуратно положил в карман, важно, с достоинством произнёс:

— Здесь жди.

И ушёл, хлопнув дверью. А я словно очутился в антикварном салоне. Слева на стене — в широких резных рамах картины, справа — потемневшие лики святых. По углам в полный рост античные мраморные и гипсовые статуи. У дальней стены — письменный стол, больше подходящий для музея, чем для жилого дома. Запершило в горле от тяжёлого духа из масляной краски, старого полированного дерева, мастики для дубового паркета.

Наверняка, они следили за мной, поэтому я постарался не показать виду, как бьёт озноб, дрожат пальцы, и подгибаются ноги. Засунув правую руку в карман брюк, обошёл гостиную, подёргал ручку двери, за которой исчез охранник. Посмотрел картины, хозяин явно предпочитал пейзажи — домики на берегу моря, луга, леса. Противоположную стену украшали потемневшие от времени иконы в золотых окладах или просто выглядевшие как доски. Теперь уже не осталось никаких сомнений: хозяин дома и есть заказчик воровства икон из храмов Подмосковья.

На потолке я заметил очертания большого люка — видно хозяин предусмотрел пути отхода. И все это помещение освещала не потолочная люстра, которой как раз не было, а те же бра, только бо́льшего размера — из стены выходили руки из бронзового литья, держащие изящные плафоны из цветного розовато-бежевого стекла.

Высокие напольные часы в футляре из полированного тёмного дерева начали отбивать время. И я чертыхнулся, что опоздаю ко второй смене в школе. Но тут же поймал себя на мысли, что, возможно, из этого дома я вообще живым не выйду, так чего переживать? Дошёл до высокого кожаного кресла, что стояло перед столом, уселся, положив ногу на ногу. Меня то бил озноб, спазмом скручивало низ живота, то всю душу заполняло полнейшее равнодушие и усталость.

Хлопнула дверь, я бросил взгляд — из-за портьеры, за которой, видимо, скрывалась потайная дверь, вышел высокий широкоплечий мужчина, чем-то смахивающий на актёра Олега Шкловского, но не такого, каким он снимался в комедии «Здравствуйте, я ваша тётя», а уже пожилого. Голый череп, длинный крупный нос, опухшее лицо, опустившиеся уголки рта. Одет в пиджак светло-кофейного цвета и тёмные брюки. И я опустил голову, едва заметно улыбнувшись, заметив, что сопровождала его Злата-Машка, на этот раз на плечи был наброшен пиджак розовато-бежевого цвета, из-под которого виднелся гипс, который охватывал правую руку от плеча до запястья. На шее у неё я заметил золотую цепь и большой кулон с синим камнем.

Мужчина удобно устроился в кресле, девушка присел на краешек стола, бросив на меня такой ядовитый взгляд, что хватило бы на десяток кобр.

— Олег Туманов, — глухо проговорил Хозяин, взяв со стола листок бумаги. — Учитель физики средней школы номер десять города Глушковска…

— Что вам от меня нужно? — поинтересовался я, стараясь сделать всё, чтобы голос звучал уверенно и спокойно.

— Здесь вопросы задаю я, — оборвал меня Хозяин, он взял со стола большие канцелярские счёты с обычными костяшками, хотя бы по обстоятельствам больше подходило, если бы вместо обычных колечек были черепа. — Ты умудрился несколько раз разрушить мои планы. По твоей вине погибли мои люди.

— Не понимаю, о чем речь, — я покачал головой, не спуская прямого взгляда на голый череп мужчины. — Не понимаю. Вы вообще кто, уважаемый? Почему меня сюда привезли какие-то странные люди, переодетые милиционерами.

— Ты смотри, как он хорохорится, — бросила Злата-Машка со злым сарказмом. — А у самого губы синие, трясутся. Боится.

— Я не боюсь, мадам. С чего вы взяли?

— Ладно, шутки в сторону, — произнёс властно хозяин. — Первое, — он поднял счёты и отделил одну костяшку. — По твоей вине погибли мои люди. Они утонули в реке.

— Погибли люди. Подожди, дай-ка вспомнить? Это когда два бандита пытались меня подстрелить, отнять мои лыжи? Один из них начал стрелять из винтовки, стоя на льду реки. Трещины разошлись и эти два ублюдка утонули. И в чем же моя вина? Я не стрелял, я не толкал их в воду.

— Предположим, — почему-то согласился мужчина. — Второе, — он щёлкнул второй костяшкой. — Ты помешал операции по изъятию артефактов из церкви. Мой человек оказался в руках ментов и мне пришлось его ликвидировать.

— Прелестно. И я тут при чем? Я поймал вора, который украл святые вещи. Вернул батюшке. Смелый, я бы даже сказал, мужественный поступок. Разве нет, уважаемый?

— Третье, и самое главное, — он с громким щелчком откинул костяшку. — Ты помешал операции по изъятию денег у Тетерина. Убил одного моего человека, ранил другого. И нанёс тяжелейшие ранения Марии.

— Да? А кто эта Мария?

— Хватит валять дурака! — прошипела девушка, соскочив со стола, приблизилась ко мне, глаза сузились, превратившись в щёлки. — Вон на твоей морде мои царапины. Ты сломал мне руку, мерзавец, и ответишь за это!

— Маша, успокойся. Я как раз подхожу к этому вопросу, — с какой-то ленцой обронил Хозяин.

Злата-Машка фыркнула, как дикая кошка, но послушно вернулась ко столу.

— Так, Туманов. Мария получила серьёзные повреждения и восстанавливаться будет не меньше, чем полгода. Она не сможет работать. И ты должен возместить ей этой простой.

— Больничный ей оплатить? — я усмехнулся. — И сколько стоит больничный у вашей рыжей атаманши?

— Сто кусков.

— Ого! И откуда я их возьму? Я — учитель средней школы. Даже если продам всё своё имущество, не наберу и десятой доли этой суммы.

— Ты помог Тетерину, стал его другом. Когда он повезёт новую сумму, ты возьмешь у него деньги и принесёшь нам.

— А если я не стану это делать, то вы меня убьёте? Я правильно понимаю?

— Правильно.

— Ну, так убивайте сейчас. Я не собираюсь этого делать.

Хозяин степенно встал из-за стола, медленно подошёл ко мне. Сложив руки на груди, отчеканил:

— Умирать можно по-разному, Туманов. Можно легко и быстро, а можно очень долго и мучительно. Мои люди умеют продлевать жизнь. И мучения.

Глава 8 Репетиция

Я мерил шагами автобусную остановку, куда меня довезли бандюки и бросили здесь. Поглядывал на криво висящую табличку с номерами маршрутов и не мог вспомнить, куда вообще ходят эти автобусы. Конечная: «Силикатный завод», где он может быть? Я начал замерзать, прыгал на месте, бил себя по плечам. И пару раз пытался остановить редко проносящиеся легковушки. Но ни одна не затормозила. Кажется, они даже ускоряли ход, будто боялись одиноко стоящего на остановке мужика, запорошённого снегом.

Вначале я пытался согреть себя мыслью, кто мог главному бандюку дать всю эту информацию. Людка? Но вроде бы она уже была заинтересована во мне, как в репетиторе? И тут же меня озарило! Ну, конечно, это же Сибирцев! Он составлял отчёт о поимке бандитов, которые грабили пассажиров под видом контролёров и указал мои данные. Вряд ли он передал эту информацию лично. Но в ментовке точно есть «крот», который имеет доступ к этим отчётам. И этот главарь, смахивающий на Шкловского, тут же узнал, кто помешал ограбить Тетерина. Совместить с данными об ограблении церкви — плёвое дело! Моя фамилия ведь там тоже фигурировала! Сибирцев передал мои данные наверх, чтобы меня наградили. Да уж, награда нашла героя. Что мне теперь делать, я совершенно не представлял. Конечно, если эти твари меня убьют, я просто перемещусь в капсулу времени и выберу другой исторический период, но как мне не хотелось этого делать! Ведь только-только всё начало налаживаться.

И я лишусь навсегда Марины, моей нежной девочки, от одной мысли, о которой, меня охватывал жар. Мне придётся начинать где-то сначала. И не факт, что я опять лицом к лицу не встречусь с другими отморозками. От обиды я ударил по облезлому чугунному столбу, который поддерживал крышу остановки, от чего из щели высыпался снег прямо мне за шиворот.

Призывный звук клаксона заставил обернуться. Напротив остановки стоял самосвал «ЗИЛ», в металлическим кузове виднелась гора песка, припорошённый снегом. Шофёр открыл дверь кабины, выкрашенной голубой краской, и призывно махал мне рукой. Не веря своему счастью, я подбежал рысцой.

— Подбросить? — поинтересовался плотный, кряжистый дядька с круглым добродушным лицом.

— Мне в Глушковск надо, — я даже свой голос не узнал, настолько замёрз, что уже сипел.

— Залезай, я туда и еду. На стройку.

Я вскочил на подножку, забрался в кабину, удобно устроившись на одном из пассажирских сидений. В кабине царила жара, словно в бане — тянуло от двигателя. И меня тут же разморило, я расслабленно откинулся на спинку. Самосвал фыркнул и покатился по укатанной колее вниз, сквозь снежную пелену я мог видеть только нагие деревья, поля, укрытые снегом, и многочисленные заборы. Дорога вилась, как горный серпантин, но водила вёл свою машину уверенно.

— Ты как на остановке этой оказался? — поинтересовался он. — Здесь автобусы ходят раз в сто лет.

— Бандюки меня сюда привезли, — честно объяснил я, хотя думал, что водила заржёт от этих слов, но он почему-то нахмурился, передёрнул мощными плечами, словно от отвращения.

— Да, эти твари здесь промышляют. Пару раз жмуриков находили. А ты, видать, легко отделался. Как же они тебя отпустили-то?

— Отпустили и на счётчик поставили.

— Это как? — кажется, современная идиома оказалась шофёру непонятной.

— Потребовали сто кусков принести, иначе кранты.

— Ясно, — бросил на меня взгляд, в котором сквозило явное сочувствие. — А ты кем работаешь? Товароведом?

— Я школьный учитель.

— Учитель⁈ Где ж ты столько найдёшь? — сдвинув кепку на затылок, почесал в задумчивости широкий с залысинами лоб.

— Не знаю.

— Да, задачка, — водила почесал здоровенной лапой небритую щеку. — А к ментам не пойдёшь?

— Ну, а что я им скажу? Что меня похитили отморозки, привезли в какой-то дом, стали требовать бабло. Менты на смех меня поднимут. Я даже не знаю, где это было. Везли в закрытой машине.

— Верняк, менты ничего делать не будут, — шофёр поджал губы и будто бы задумался над чем-то.

Мы ехали какое-то время молча, потом водила спросил:

— А тебя зовут как?

— Олег. Олег Туманов.

— А меня Борис Митрохин, будем знакомы, — он протянул мне лапищу, сняв ее с огромной баранки. — А ты в какой школе учитель?

— В десятой. Учитель физики и астрономии.

— Ясно. Мой спиногрыз тоже в десятой. Но ни хрена учить физику не хочет. Дуралей. Одни пары носит. Учу-учу его, ничего не понимает. Подтянуть бы его? Не сможешь? Я заплачу. Телефончик дашь?

— Хорошо. У меня только телефон рабочий.

Я достал из внутреннего кармана блокнот, чиркнул телефон и положил на приборную панель. Водила взял бумажку, бросил взгляд, аккуратно сложил и вложил в кармашек своей клетчатой рубашки, сквозь которую выпирали мощные бицепсы.

— А ты чего в субботу работаешь? — заинтересовался я.

— Да наше начальство взяло встречный план — закончить стройку до девятого мая, к дню Победы. Сейчас один этаж построили. Как думаешь, построим к маю? — бросил на меня хитрый взгляд.

— Думаю, что нет.

— И я вот тоже думаю. Но мне-то что? Я — человек подневольный. За работу в выходные дают два отгула. Плюс профком путёвку в Крым обещал. Представляешь, поедем со всей семьёй на море, в санаторий. А не, как всегда, «дикарём». Живёшь, блин, в комнатушке, все удобства на дворе. В пять утра встаёшь, чтобы лежак взять, место занять на пляже. Потом в столовку стоишь три часа за жратвой, а там жареная рыба — фу-у-у, терпеть не могу.

— А куда путёвка?

— В Алушту. Бывал там?

— Бывал. Хороший город. Красивый. Я почти во всех городах на Черном море был. Феодосия, Сочи, Хоста, Пицунда, Одесса.

— Повезло. А я вот редко выбираюсь.

Я уже видел, что мы едем по знакомой мне трассе, самосвал свернул на мою улицу и остановился.

— Ну, вот тут я тебя высажу, Олег. Ничего?

— Да вон мой дом, — я махнул в противоположную сторону, где возвышалась моя панельная многоэтажка.

— Так мы — соседи, — расплылся в улыбке, показав сломанный клык. — Я тут на улице 9-го мая живу. Квартира одиннадцать. А ты в какой?

— Квартира девяносто три. Спасибо тебе, Боря. Сколько я тебе должен?

— Ничего не должен. Забудь. Ну давай, учитель! Бывай!

Мы пожали друг другу руки, и я соскочил с подножки. Самосвал, выпустив клуб вонючего черного дыма, свернул к стройке.

А я почти бегом направился к подъезду, взлетел на шестой этаж без лифта, ворвался в квартиру. Скинув одежду, нырнул под душ. Но побриться не смог. Полосы от когтей рыжей Машки зудели, нарывали, я побоялся их тронуть. Пришлось кинуть в портфель учебники, переодеться и я бросился обратно к лифту. Спустившись вниз, на мгновение задумался. Ехать на мотоцикле или на автобусе? Но быстро осознал, что после встречи с бандюками, у меня нервы ни к чёрту, руки дрожат, как у пьяного, и быстрым шагом направился к остановке «трёшки». Мне повезло, автобус подкатил быстро. Но, казалось, ехал он медленно, просто тащился, и я злился, когда на остановке, народ входил так медленно, что я сжимал челюсти до хруста зубов. Бросал взгляд на часы, понимая, что опоздаю в любом случае.

Вбежал в учительскую, лихорадочно оглядываясь в поисках Витольдовны и выдохнул с облегчением, не найдя ее. Спокойно подошёл к деревянной стойке, вытащил классный журнал своего 9 «Б» класса и уже хотел направиться к двери, как услышал строгий и незнакомый голос:

— Олег Николаевич, вы опоздали на пятнадцать минут.

Я остановился, развернулся на голос и увидел, как за столом, где раньше сидела Марина Валентайн, восседает молодая женщина, явно сшитый по заказу костюмный ансамбль темно-синего цвета облегал ей безупречную фигуру. Ухоженная кожа, крепкий бюст, которому тесно в белой блузке, высокие, чётко очерченные скулы, прямой, аккуратный нос, выщипанные брови идеальной формы, выпуклые губы. Короткие каштановые волосы с медным оттенком уложены в стильную причёску каре. И весь её царственный облик портило надменное, даже брезгливое выражение лица, словно она — королева, которую случайно занесло в трущобы. В этой безусловно привлекательной женщине совершенно не ощущалось женственности, хрупкости, которая была у Марины.

— Простите, вы новый завуч? — поинтересовался я.

— Нет. Я — новый учитель французского языка, — она элегантно подставила под подбородок руку с роскошными часами в позолоченном корпусе, оперлась о стол и отчеканила: — Полина Григорьевна Комиссарова. А сегодня я — дежурный учитель. Вы пришли на пятнадцать минут позже звонка. Да ещё не побрились.

— У меня есть уважительная причина, Полина Григорьевна. Знаете, меня похитили бандиты, отвезли на их «малину» и потребовали выкуп в сто тысяч. Пока я деньги собирал, пока расплачивался, время ушло. А то, что не брился. Представляете, кошка меня поцарапала. Вхожу в дом, а она как прыгнет на меня и вон остались следы на щеке. Бриться больно. И боюсь инфекцию занести.

— Олег Николаевич, — женщина усмехнулась так брезгливо, словно увидела плевок на асфальте. — Вы в цирке не хотели работать? Клоуном. У вас бы получилось.

Она, конечно, не поверила, а я ведь мало, что придумал. И роль дикой кошки играла рыжая бандерша, хозяином которой был главный бандит города, но дело это не меняло. Вспомнил фильм «Неисправимый лгун», когда герой Вицина постоянно попадал в фантастические ситуации, из-за чего опаздывал на работу. И ему никто не верил.

— Нет, в цирке не хотел. Не люблю цирк, там знаете, животных мучают, заставляют медведей на велосипеде ездить. «Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот задом наперёд, а за ним комарики на воздушном шарике», — процитировал я стихи Чуковского.

На лице женщина возникла снисходительная улыбка, словно она слушала лепет малыша, который ее позабавил.

— Олег Николаевич, заносить выговор в ваше личное дело пока не буду, — высокомерие в её голосе зашкаливало и раздражало до крайности, так что хотелось сказать какую-нибудь колкость. — Но имейте в виду, если подобное будет повторяться, наказания вам не избежать. Учтите это!

Она отчитала меня, как мальчишку, школьника, от чего меня заливало желание запулить ей в физиономию классным журналом. Стоило огромного труда и всей моей силы воли, чтобы сдержаться:

— Обязательно учту, товарищ комиссар, — я шутливо поклонился.

Сунув классный журнал под мышку и схватив портфель, я выскочил из учительской, только, чтобы не видеть эту цацу, которая уже считала себя королевой нашей школы.

Я взбежал по лестнице на следующий этаж, чуть запыхавшись, вошёл в класс, ощущая опасение, что мои ученики уже разбежались, не дождавшись «препода».

Но сомневался я зря, они все сидели на местах, ждали меня. Послушно встали, когда я вошёл. И я с радостью отметил, что Звонарёв опять отсутствует. Я присел за стол, открыл классный журнал, полистал.

— О, так вы почти все свои пары исправили на литературе? — заметил я.

— Ага, — подал голос Бессонов. — А я ещё стихотворение Маяковского прочёл. Аглая так обрадовалась, что готова была мне в четверти пятёрку поставить.

— Маяковского? И чего ты выучил?

— Вот это, — вскочил с места и с выражением, почти выкрикивая, продекламировал:

Я волком бы выгрыз бюрократизм.

К мандатам почтения нету.

К любым чертям с матерями катись

любая бумажка.

Но эту…

Я достаю из широких штанин

Дубликатом бесценного груза.

Читайте, завидуйте,

Я — гражданин Советского Союза.

— Ясно. Молодец, Гена, хорошо прочёл. «Стихи о советском паспорте». Кстати, паспорт этот у Маяковского был заграничный. Обычный советский, для внутреннего пользования с обложкой зелёного цвета.

Почему-то в голове промелькнула мысль, что мне-то как раз такой паспорт, как у Маяковского, по милости ректора МГУ, не выдадут. И поехать в Париж, или Нью-Йорк, как Владимир Владимирович, я никогда не смогу. А ведь я мог уехать за границу, и бандиты меня бы там не достали.

— Олег Николаевич, а почему Маяковский застрелился? — спросила осторожно Регина. — Или может быть его убили?

— Регина, сложно сказать. У Маяковского были проблемы в личной жизни. Есть версия, что он начал терять голос, а для него это была трагедия. Он же читал свои стихи со сцены. Плюс сложности с женщинами. Но это не тема урока. Давайте к физике вернёмся.

Слова о том, что Маяковского убили, заставили меня вспомнить об угрозе бандитов. И открыв учебник, я никак не смог сосредоточиться, строчки расплывались перед глазами. Но взял себя в руки.

— Мы сейчас изучаем электромагнитное поле. Кто мне скажет, какому закону подчиняется это поле — дальнодействию или близкодействию? — я обвёл взглядом класс, и как обычно увидел, что большинство сделали вид, что их этот вопрос не касается. Но с радостью увидел, как поднялась рука пацана, который раньше не отличался активностью. — Власов? Давай.

Парень степенно поднялся над партой и произнёс:

— Электромагнитное поле подчиняется принципу близкодействия.

— Верно. И в чем оно выражается?

— Оно переносится частицами, у которых есть электрический заряд.

— Верно. Садись, пока. Я расскажу вам, как две теории — близкодействия и дальнодействия боролись друг с другом, как одна обгоняла другую…

Я вдруг представил себе, как мы с Егором постоянно соревнуемся. То он побеждает, то я. И меня осенило, как подать эту тему нестандартно. Я нарисовал на доске два флажка, сверху надпись «Старт» и очертания двух мотоциклистов, готовых сорваться с места с буквами «Б» и «Д».

— Представьте себе, что два гонщика мчатся по трассе, и кажется, один из них безнадёжно отстал, проиграл, — я нарисовал промежуточный этап, когда гонщик с буквой «Д» отстал от второго, — Но тут он находит в себе силы, и приходит к финишу первым, хотя никто этого не мог предположить. Но это не конец их соревнования. И они вновь сходятся в поединке. И побеждает гонщик «Б».

Я стал рассказывать, как развивалось это соревнование. Теория близкодействия возникла ещё в античные времена. И утверждала, что такое взаимодействие требует непосредственного контакта или среды между телами. И другого быть не может. Но эта теория пошатнулась, когда Ньютон открыл закон всемирного тяготения. Казалось бы, небесные тела мгновенно влияют друг на друга, а между ними нет ничего — пустота Вселенной. А в электростатике теорию дальнодействия подтвердили Кулон и Ампер. И именно она стала основной в 18–19 веках.

Но тут в конце 19-го века Фарадей ввёл концепцию физического электромагнитного поля, а Максвелл описал его математически. И выяснилось, что все электромагнитные взаимодействия распространяются с конечной скоростью и передаются частицами. Что же делать с гравитацией? Как тела влияют друг на друга через пустоту космоса? Объяснение дал Эйнштейн, он описал гравитацию, как искривление пространства-времени, которое передаётся в виде волн со скоростью света. И теория близкодействия победила. Хотя гонщик «дальнодействие» не сдаётся и подкидывает нерешённые задачи для физики в виде квантовой запутанности.

Пару раз я оглядывал класс и заметил, что слушают меня с бо́льшим вниманием, чем раньше. Значит, удалось зацепить.

Звонок некстати прервал мой рассказ, и я остановился на последней таблице, которую рисовал рядом с гонщиками. Вытер руки тряпкой и с сожалением вернулся к столу. Взглянув в учебник, убедился, что строчки теперь встали ровно, не расплываются и меня перестало трясти.

Бессонов, Ксения, Регина не ушли, окружили меня. И я уже лихорадочно начал придумывать, как объяснить ребятам, что не успел переснять картинки, а говорить о том, что мы сможем напечатать журнал в настоящей типографии, было слишком рано.

Но Ксения, вся, залившись краской, выпалила:

— Олег Николаевич, приходится вечером в актовый зал.

— Зачем?

— Мы уже начали пьесу репетировать, — заявил с гордостью Генка, остановившись рядом. — Хотим вам показать.

— Да? Директор разрешил?

— Да! — подтвердила Ксения. — Арсений Валерьянович сказал, что разрешит поставить «Трехгрошовую оперу», если мы следующий спектакль поставим из русской или советской классики.

— Интересно, — я задумался. — Ребята, я обязательно приду. Поговорю с Аглаей Борисовной, что она посоветует поставить.

Хотя стихи, которые читал Бессонов, навели меня на мысль, какую пьесу выбрать следующей — «Баню» Маяковского. Это и сатира, и фантастика о будущем. Очень она мне нравилась, хотя в школе её не проходили.

После окончания всех уроков я направился к актовому залу, и уже издалека услышал громкое бренчанье гитары и высокий голос Генки, который что-то исполнял, но разобрать я не смог.

На сцене я заметил несколько ребят из 9 «Б» и Генку, который облачившись в настоящий костюм гангстера — пиджак и брюки — черные, в полоску, белый галстук, шляпа с лентой и гетры, пел песенку Мэкки-ножа, яростно терзая струны гитары. Стараясь не отвлекать их, сошёл вниз, и присел на крайнее кресло во втором ряду.

Закончив петь, Генка спрыгнул со сцены, подошёл ко мне.

— Ну к-как, Олег Николаевич? — чуть заикаясь от смущения, спросил он.

— Мне понравилось, — сказал я. — Хотя я бы хотел, чтобы стиль был немного другой. Ты её исполнил, как рокер. А тут скорее использовать балладный стиль. А прикид у тебя классный. Где взял костюм?

— Я сшила, — рядом незаметно оказалась Ксения.— Ничего?

— Прекрасно, Ксения, — искренне восхитился я. — Просто идеально подходит под образ.

Правда, я заметил странность — костюм Генке был великоват, словно шили его на парня более высокого. Подвёрнуты не только брюки, что, собственно, как раз и было нужно сделать, но и рукава. Но огорчать девушку не стал. Мало ли, ну немного ошиблась? Во всем остальном Генка выглядел настоящим гангстером.

— А какой надо стиль? — поинтересовался Генка, в голосе его я услышал ревнивые нотки. — Покажите?

А, чёрт не шутит, покажу, я взял у Генки гитару, повесил на плечо ремень и проиграл несколько аккордов в стиле Фрэнка Синатры.

— Вот что-то типа этого, — я уж хотел отдать гитару парню, но он задержал её.

— Олег Николаевич, а вы исполните, а мы послушаем, — Генку взяло, видно, за живое, что кто-то ещё кроме него умеет играть на гитаре и петь.

Сердце забилось сильнее, нахлынул азарт и желание попробовать показать себя. Может быть, из-за того, что Ксения так смотрела на меня? Взял гитару, забрался на сцену. Провёл рукой по струнам, машинально подтянул колки, чтобы звучало ниже и рычащим баритоном спел в стиле Фрэнка Синатры:

У акулы зубы — клинья,

Все торчат, как напоказ.

А у Мэкки — нож и только,

Да и тот укрыт от глаз.

Суматоха в Скотланд Ярде:

То убийство, то грабёж.

Кто так шутит — всем известно:

Это Мэкки-Мэкки-Мэкки-Мэкки-Нож.

— Ну, как? — я спрыгнул вниз и отдал Генке гитару.

— Я так не смогу спеть, — расстроенно протянул Генка.

— Что значит так? Я тебе просто задал тональность, темп. Чтобы ты чуть изменил.

— И сыграть так не смогу.

— Гена, хватит ныть. Ты мужик или кто? Так не могу. Сяк не могу, — с досадой ощутил, что отбиваю парню весь интерес к роли. — Всё ты можешь. Давай на сцену и вперёд. Да, у вас текст пьесы есть?

— Конечно, — Ксения передала мне папку с напечатанным на машинке текстом.

Пролистав, не удержался от улыбки: грубые слова кто-то вычеркнул, надписав сверху эвфемизмы, вместо «шлюха» — «ночная бабочка», вместо «сутенёр» — «сводник», «бордель» заменили на «весёлый дом». А во фразе«А в Винчестере ты соблазнил двух несовершеннолетних сестёр .» слово «несовершеннолетних» закрашено синей пастой, что полностью исказило смысл реплики Полли и ответа Мэкки-ножа ей: «Мне они сказали, что им уже за двадцать» …

— Так, давайте устроим читку по ролям? Согласны? У всех текст есть? Хорошо.

Мы начали репетировать, и я так увлёкся, что не заметил, как стал изображать режиссёра по-настоящему. На моих глазах рождался спектакль, пусть самодеятельный, в котором играли школьники. Ходил по сцене, раздавая указания, пытаясь изобразить каждого персонажа. Когда мы дошли до первого ареста и освобождения Мэкки-ножа, я не удержался, взял шляпу у Генки, сел за чёрный рояль, который стоял на краю сцены, и сбацал, как настоящий джазмен в кабаке «Балладу о приятной жизни», которая мне очень нравилась:

Твердят, что на земле всего прекрасней

Жизнь мудреца, что пустота в желудке

И холод в доме — это предрассудки.

Оставьте про себя такие басни!

Кто хочет жизнью тешиться простой,

Пусть тешится. Увольте лишь меня.

Нигде, нигде на свете даже дня

Нельзя прожить на пище на такой.

Одной свободе разве будешь рад?

Лишь тот живёт приятно, кто богат.

Наверно, получилось хуже, чем с гитарой. Рояль отзывался жалобными и расстроенными звуками, но это добавило шарма циничной песне. Отдышавшись, повернулся к остальным, лихо сдвинув шляпу на затылок. И тут заметил в зале зрителя, вернее, зрительницу. Новую учительницу по французскому, с которой сегодня поцапался. Она сидела на последнем ряду, и я с трудом мог в полутьме различить выражение её лица. Я спрыгнул со сцены и направился к ней.

Присел на кресло перед ней, ощутив едва заметный аромат её духов — что-то невероятно воздушное, лёгкое, но в то же время, многослойное, обволакивающее и пьянящее. В названиях я не разбирался, но это точно была не «Красная Москва».

— Ну, как вам наш цирк, Полина Григорьевна? — я положил руки на спинку кресла, бросил весёлый взгляд.

— Вашим питомцам повезло, что у них такой руководитель, — совершенно неожиданно сказала она. — Классный.

Она сделала акцент на последнем слове, как это упоминается в переносном смысле. И я настолько опешил, что замер с открытым ртом, не в силах что-либо придумать в ответ. А женщина продолжила:

— У вас хороший лирический баритон, Олег Николаевич. Не поставленный, но сильный и приятный. Вы учились где-то?

— Я два класса учился в музыкальной школе. Потом бросил.

— Жаль.

— Вы будете играть главную роль?

— Нет, — я покачал головой. — Мэкки-ножа будет играть Гена Бессонов. Я староват для участия в школьном спектакле.

— Зря. Вы бы лучше смотрелись, и ваш спектакль заиграл совсем иными красками.

Мне показалось, что я ослышался. Но потом решил, что комиссарша узнала, что я — не простой учитель, а человек, у которого есть покровитель в обкоме партии. Но этот взгляд. Нет. В нём таилось нечто иное. Она смотрела, как женщина-вамп, которая включает всё обаяние, чтобы очаровать, завлечь в свои сети. И я чувствовал себя под этим чувственным взглядом неуютно. И тон её голоса изменился, стал томным, мягким. Если в учительской со мной разговаривала голодная тигрица, готовая сожрать, то сейчас это была кошечка, которая ласкалась у моих ног.

Но в то же время, я ощущал грусть в её глазах. Машинально включив все свои женские чары, она понимала, как всё бесполезно. Наверно, по выражению моего лица видела это. Я не люблю, когда меня больно кусают, а потом вылизывают мою рану.

— Олег Николаевич! — рядом оказалась Ксения. — Мы хотим сейчас финал пройти.

Полина Григорьевна метнула недовольный взгляд на девушку, оглядела её с ног до головы, глаза сузились, дрогнули нервно губы.

— Идите, Олег Николаевич, — холодно бросила она. — Ваши подопечные вас ждут.

Она выскользнула в проход между рядами, оправив юбку, которая очень тесно облегала бедра и ягодицы, явно, чтобы привлечь внимание к этой части её тела. Ушла той кокетливой, чувственной походкой, какой ходила Мэрилин Монро, делая шаг с лёгким провалом, чуть вращая бёдрами, одно зависало, делало небольшой круг, второе подхватывало движение, создавая эффект волны. И плечи её слегка покачивались в такт, создавая ритмичный, завораживающий танец. И когда она исчезла в проёме двери, я ещё целую вечность не мог прийти в себя от увиденного.

Глава 9 Воскресные хлопоты

Я вернулся домой после репетиции в прекрасном расположении духа и возбуждённым, почти выбросив из головы смертельную угрозу, которая нависла надо мной. Решил просто делать всё, как раньше — спектакль, зимний поход, посещение обсерватории. И журнал! Как же, чертовски сильно хотелось, подержать в руках, полистать, пахнущий типографской краской настоящий журнал.

Дома я решил нажарить себе картошки, варёной колбаски, как люблю, сварганить пару бутербродов, и выпить чаю. Кофе на ночь лишило бы меня последнего желания спать. Завтра — воскресенье и я хотел отоспаться, наконец.

Пока уминал ужин, услышал, как хлопнула дверь и в кухню вплыла жена в новом халате, чем-то напоминающим индийское сари ярко-красного цвета с узорами, вышитыми золотыми нитками. На голове жёстко накрученные на бигуди локоны. Подошла к окну и какое-то время то наблюдала за мной, как я уминаю картошку, то смотрела во двор. Утолив голод, я соизволил поднять на неё взгляд, пытаясь понять, чего она на этот раз хочет от меня.

— Не хочешь узнать, что сказал Пётр Михайлович о твоём посещении? — наконец, подала она голос.

— Он пришёл в ужас? От моего невежества?

— Нет, — жена поджала губы, не оценив мою иронию. — Он остался очень доволен.

— Правда? Не ожидал. Вроде ничего особенного я не делал.

— Он сказал, что ты — отличный специалист. И ему хотелось привлечь тебя в качестве консультанта для закупок техники его трестом за границей. Но посетовал, что у тебя нет партбилета.

— Ну, а в чем же дело? — я откусил большой кусок бутерброда с сыром и колбасой, зажмурившись от удовольствия, прожевал. — Пусть берут консультантов с партбилетом.

— Олег, ты иногда реально выглядишь идиотом, — она усмехнулась, но в голосе не было обычной злости. — Естественно, у них таких консультантов с партбилетом пруд-пруди. Но ему нужен специалист, а не очередной партийный чиновник.

— Интересно, а почему он мне лично об этом не сказал?

— Потому что, не успел. Нужны были согласования там-сям.

— Но к моему сожалению, дражайшая супруга, выехать за бугор я не смогу. По той простой причине, что с такой характеристикой, какую мне дал ректор МГУ, меня просто из страны не выпустят.

— Надо с этим что-то сделать, — задумчиво пробормотала Людка. — Это твоя характеристика уже поперёк горла встала.

— Увы, дорогуша. Я из-за этого не могу стать секретарём-референтом у одного известного учёного, который метит в члены Академии Наук СССР! Вот! — я важно поднял вверх указательный палец. — Он мне тоже предлагал ездить за границу. Так что карьера учёного мне тоже не светит.

Она почему-то не стала орать, что я — идиот, что испортил жизнь себе и ей, что она потратила на меня лучшие годы, глаза сузились, ушла в себя, будто обдумывала какой-то план.

— Ну, ладно, посмотрим, — наконец, сказала она. — Приятного аппетита.

И уже собралась выплыть из кухни, но я решил её затормозить:

— Люда, слушай. Мне тут поручили в школе букет найти для нашей одной учительнице. У неё юбилей. Не знаешь, где можно купить свежие цветы? Розы там или гвоздики.

Людка коротко рассмеялась:

— Мог, что-нибудь более убедительное придумать. Деваху какую решил охмурить? Да ладно, знаю я вас, псов шкодливых.

Она вышла из кухни, вернулась через пару минут и выложила передо мной две бумажки:

— Вот талон. Вход со двора. Позвонишь и скажешь, что от Степана Игоревича. А это адрес.

Я схватил оба листка, пробежал глазами:

— Там за чеки или за рубли?

— А у тебя и чеки имеются? — выщипанные дугой брови жены поднялись аж до самой линии волос. — Ого, вижу мой муж становится приличным человеком. — За рубли там.

— Отлично! Спасибо, дорогая! Ты просто прелесть.

Жена как-то странно хмыкнула, скорее с грустью, чем с обычным для неё презрением и вышла.

А я после её ухода быстро все убрал со стола, и вытащил стойку для пересъёмки, фотоаппарат «Зенит-Е» (у него съёмный объектив), пачку журналов, которые дал мне Бессонов, лампы. Вытащил из своих закромов несколько черно-белых фотоплёнок «Свема» низкой чувствительности — 100 единиц, прихватив и пару цветных «Орво». Мышечная память позволила мне сразу зарядить плёнку. Но тут же я задумался. Как определить с какой диафрагмой снимать? Выдержку я всегда для такого случая ставил 1/25. Ведь результат я увижу только после того, как проявлю плёнку. Да, это проблема. Но тут вспомнил, что у меня где-то валялся экспонометр. Решил сделать несколько снимков одной и той же картинки, но с разной диафрагмой. Проявлю плёнку, посмотрю. Вытащив несколько пакетиков с проявителем и фиксажем, сразу их развёл в воде, как указывалось на этикетке. Решил, что буду снимать всю плёнку и сразу проявлять.

И тут же с сожалением осознал перед тем, как печатать, плёнку нужно хорошо просушить, поэтому напечатать фотографии — увы, не успею. А я уже разогнался, представляя, как буду священнодействовать в ванной при красном свете, наблюдая, как проявляется картинка в ванночке. И ощущать совершенно непередаваемый какой-то даже пьянящий химический запах реактивов. Хотя. Ехать на день рождения Марины где-то после обеда. Может быть, и успею днём что-то сделать, если смогу справиться с волнением. Я пытался представить место, где отец Марины, второй человек в области, мог устроить праздник для своей дочери? В собственном доме, в ресторане, в кафе? Кого я там увижу? Лишь членов семьи, или каких-то известных людей? Подумал с иронией, что переживаю, как Наташа Ростова перед первым балом.

Штатив для пересъёмки я нашёл на нижней полке — деревянная доска с планками, к которой с краю по центру крепился стержень с рамкой. И всё! Никаких электронных примочек, ничего. Естественно, объектив «Гелиос-44», который стоял на моем «Зените», ни в какую не хотел фокусироваться на маленькой картинке. И тут я вспомнил, что для этого нужны переходные кольца. Их я нашёл в одном из отделений старого серванта в коридоре.

Поэкспериментировав с парой штук, сумел сделать так, что изображение полностью попало в объектив. И сделал снимок. И тут же понял, что как я не стараюсь, но все это хлипкое сооружение дрожит от щелчка затвора. Лихорадочно начал вспоминать, существовали ли в этом времени дистанционные пульты, и тут же едва не расхохотался. Какие пульты? У нас даже для телевизора не было пульта, а уж тем более для фотоаппарата. Поискав в ящике, где хранил всякие прибамбасы, обнаружил пару тросиков. Один из них уже совсем разлохматился, обнажив металлическую трубочку. Но зато один оказался совсем новым. Я прикрепил его к фотоаппарату и дело пошло на лад. Щелкал несколько раз одну и ту же картинку с разной диафрагмой. Экспонометр, который я нашёл, показывал какую-то чушь, пришлось действовать по наитию.

Отщёлкав все тридцать шесть кадров плёнки, ушёл в ванную, и зарядил в бачок, аккуратно влил проявитель, зафиксировал время. Решил не отвлекаться на пересъёмку и вначале все сделать правильно — аккуратно вращал катушку с намотанной на неё плёнкой. И вот, наконец, знаменательный момент моей новой жизни — после проявителя, тщательной промывки, залил фиксаж. И через отмеренное время, с замиранием сердца, наконец, открыл крышку и снял плёнку, ставшую из серо-стальной черной с белёсыми пятнами. Повесил на струну кухонной шторы, стал рассматривать с лупой. Понятно, что некоторые кадры получились слишком темными, некоторые слишком светлыми, но всё-таки я угадал с диафрагмой. Успех окрылил меня так, что я очень быстро справился со всеми картинками. Принёс ещё пару своих конвертов с пластинками и переснял их.

Но потом решил сделать и пару цветных плёнок. Нашёл среди штабелей коробочек негативную цветную плёнку «ORWO» и нащёлкал цветных картинок. Подумав с сожалением, что на заводской типографии Тетерина вряд ли есть цветная печать, но вдруг это пригодится на будущее?

Удовлетворённый своей работой, унёс все проявленные плёнки в свою комнату, повесив их аккуратно на натянутые бельевые верёвки. Оставлять в кухне побоялся, жена могла их сдвинуть, уронить, прилипла бы пыль. Не хотелось терять результаты своего труда.

Только ко второму часу ночи, но совершенно счастливый, я добрался до своего продавленного дивана, залез под одеяло, и мгновенно провалился в сон. Меня больше не мучила бессонница, я засыпал почти мгновенно — прекрасное свойство молодости.

Проснулся часов в десять, без будильника, решил, что вначале съезжу за цветами. Хотя внутри ворочался червячок сомнения, не обманула ли меня жена, не дала ли адрес какой-нибудь халупы, или вообще не существующего дома. Но когда я раскрыл карту Москвы, то обнаружил, что дом такой имеется. Находится в центре Москвы, так что, если я даже и проедусь зря, потеряю не так уж много времени. Заглянул осторожно в большую комнату — Людка куда-то уже намылилась, постельное белье было сложено в тумбочку, царила тишина и порядок.

Радовал февральский день, заполненный пронзительно-ярким, на удивление жарким, солнцем, сверкающим под его лучами снегом. Пока готовил завтрак, наблюдал, как пацаны играют в хоккей на катке, обнесённом деревянным заборчиком. Приоткрыл створку окна, ворвался морозный, но чистый и свежий воздух, обжёг лёгкие. Усилились звуки, что доносились со двора — стук шайбы о клюшку, удар в ворота, так что резиновый диск проскакивал мимо вратаря и ударялся со страшным грохотом о доски.

За катком дети на санках катались с горки. Визжали, кричали, падали. Рядом я заметил скучающих родителей — женщину в сером пальто и с черным меховым воротником, в высокой темной шапке и лысоватого мужика, который с ленцой наблюдал за тем, как дети валятся в одну кучу, барахтаются.

Из подъезда дома слева выбежала кампания ребятни, в серых, коричневых пальтишках, начали лепить снежки, бросать друг в друга с криками. Двое сцепились, упали в снег, руками и ногами начали мутузить друг друга, но совсем не злобно. Распахнулось окно в доме, пронзительный женский крик огласил двор: «А ну, перестали драться! Сейчас выйду, всыплю обоим!» Пацаны тут же замерли в снежной каше, вскочили, отряхнулись и отбежали в стороны, чтобы набрать побольше снега, слепить здоровенный ком и бросить в товарища.

Из последнего подъезда вышла семья — высокий мужчина в куртке, толстых зимних штанах, стройная женщина в элегантном красном комбинезоне, несли на плече широкие, деревянные лыжи. Женщина держала за руку пацана лет пяти в темно-красном ватном пальтишке и шапке-ушанке, он тоже важно тащил маленькие лыжи.

Справа от катка на снегу, как оазис посреди пустыни, распластался большой ковёр, который пластиковой выбивалкой колошматил плотный с большой лысиной мужик, одетый только в свитер и тёмные штаны. И я подумал, что надо бы то же самое сделать с тем ковром, что висит на стене над диваном — наверняка в нем накопилось уйма пыли.

Женщина в шубе-чебурашке с усилием тащила санки по дорожке, засыпанной снегом. Там восседал закутанный в серое ватное пальто и шапку-ушанку ребёнок.

Откуда-то издалека, со станции, слышался стук колёс электрички.

Два пацана, один в красной куртке и черных штанах, другой — в синем комбинезоне на лыжах крутились вокруг катка, видно, устроили соревнование. Работали палками, как одержимые, словно хотели выиграть турнир по биатлону.

Где-то за стенкой, у соседей ревел, как раненный зверь, пылесос, перекрывая звуки музыки, которые шли сверху: кто-то уныло на рояле разучивал гаммы. К этим звукам примешивалась какофония из телевизоров, радиоприёмников.

Вся эти маленькие радости обычных людей рождало ощущение спокойствия, умиротворения. Воскресенье не просто день отдыха, это время простых радостей и маленьких личных дел.

Шипенье, словно за спиной проснулся большой клубок змей, оторвало меня от бездумного созерцания, и я еле успел схватить за ручку турки, чтобы кофе не залил плиту. В другой кастрюльке закипела вода и я засыпал туда вермишель. Масло, сыр, колбаска, наделал бутербродов и уселся с удовольствием за стол, который, кажется, хранил едва заметный запах плёнки, которую я проявлял ночью.

После завтрака я отправился по адресу, который дала жена. Решил не ехать на мотоцикле, а добраться на метро. Когда к остановке подкатил грязно-оранжевый «Икарус» с номером «343-к» я даже поначалу не понял, что он-то мне и нужен. Но потом вскочил на подножку, буквально за секунды, как водитель захлопнул двери. На кассе заметил «ценник»: «Проезд до Кольцевой дороги — 5 коп, далее — 10 коп». Да, точно, до метро «Речной вокзал» приходилось платить в два раза больше. Я бросил два пятака, открутил два билета и уселся у окна. После того, как проехали магазин «Ленинград», автобус свернул и покатил по узкой улице мимо кинотеатра «Нева», за которыми виднелся ряд «хрущёвок». Я помнил, их снесут уже в 21-м веке, построят современные дома.

Но решил до конечной не ехать, а выйти на метро «Беломорская», та же линия, но не тащиться через все переулки в вонючем и жутко холодном салоне. Но когда автобус остановился, и я выскочил, то с удивлением огляделся вокруг и поёжился. Возникло ощущение, что попал куда-то в захолустье. На другой стороне торчало ряд одинаковых «брежневских» девятиэтажек, но никакого входа в метро я не увидел. С этой стороны посреди голой пустыни возвышался лишь киоск «Союзпечати». Я наклонился к окошку и спросил, как можно вежливей: «Не подскажите, где здесь метро?» Киоскёр — немолодой, какой-то выцветший, как старый журнал на солнце, дядька, недовольно воззрился на меня и ответил:

— Вы не доехали, молодой человек. Садитесь в любой автобус и доедете до метро.

— Нет, мне до конечной не надо, — настаивал я. — Мне нужна «Беломорская». Метро.

Мужик пожал плечами и углубился в разгадывание кроссворда. И тут меня озарило, что я — идиот! Метро это построят только в 21-м веке при Собянине, а я — пришелец из будущего опять ошибся. Подавился смешком, и лишь хмурый взгляд киоскёра заставил меня заткнуться. Я осмотрел прессу, которая осталась лежать до воскресенья и заметил, что осталась только «Правда» за воскресенье. Не пожалел трех копеек и купил. И когда подошёл автобус, забрался в него и начал просматривать. Передовица называлась «Сельскому жителю» и рассказывала о том, как партия и правительство заботится о культурном просвещении трудящихся села, в конце статейки, конечно, оказался текст:

«В постановлении ЦК КПСС „О мерах по дальнейшему улучшению культурного обслуживания сельского населения“ предусмотрен ряд конкретных мер, которые позволят поднять на новую, более высокую ступень всю культурную работу на селе, в том числе и кинообслуживание» .

Но рассказ о киноустановках и киномеханиках на селе почему-то отозвался щемящей болью в сердце, когда вспомнил о Глафире, которая приютила меня, вылечила, а уже начал забывать о ней. Обещал, что буду навещать одинокую женщину, которая привязалась ко мне, как к сыну. И не выполнил обещания, урод. Но сделал себе заметку, что обязательно устрою зимнюю прогулку до этого села, и тогда обязательно навещу Глафиру. И тем себя хоть немного успокоил.

Пробежался по заголовкам других статей — ничего интересного: поздравление ЦК Парагвайской коммунистической партии. Где вообще находится этот Парагвай? И зачем им там коммунистическая партия? «Солидарность с тружениками Ольстера» — воюют эти ирландцы так долго, что удивительно, что до сих пор не перебили друг друга.

А вот это меня заинтересовало: «Десять недель в космосе» — заметка о работе экипажа космического комплекса «Салют-6»-«Салют-27». Подробный отчёт, вплоть до частоты пульса у Романенко и Гречко. Сейчас это уже мало, кого волнует. И ещё одно сообщение я нашёл: «Сообщение ТАСС, 17 февраля 1978 года в Советском Союзе произведен запуск очередного искусственного спутника Земли 'Космос-990».

Но больше всего меня порадовала крошечная заметка, напечатанная мелким шрифтом:

«Увлекательно проходят занятия в студенческом астрономическом кружке педагогического института имени В. Г. Белинского в городе Николаеве. В учебно-научной обсерватории студенты наблюдают за Луной, кометами, туманностями, исследуют спектры звезд и планет» .

В каком-то Николаеве есть не просто астрономический кружок, но и обсерватория? Как же хотелось создать такую обсерваторию, поставить там мощный телескоп, чтобы показать ребятам, как прекрасно живое небо, добыть хорошую камеру, чтобы снимать все эти звезды, туманности. Эх, мечты, мечты.

Дочитав до последней страницы, где обычно и печатали самое интересно, я едва не подпрыгнул от радости, увидев название заметки: «Берлин: ПОСВЯЩАЕТСЯ БРЕХТУ», где говорилось:

«Общественность немецкого рабоче-крестьянского государства широко отметила 80-летие со дня рождения этого замечательного художника-антифашиста, лауреата международной Ленинской премии „За укрепление мира между народами“. Важным событием в культурной жизни столицы явилось торжественное открытие дома-музея Брехта, в котором приняли участие партийные и государственные деятели республики» .

А я ведь забыл о том, что у Брехта — юбилей. Суну под нос Витольдовне и Аглае эту статью, чтобы они, наконец, поняли, Брехт — великий писатель и наша школа просто обязана поставить спектакль к 80-летию драматурга.

К моему удивлению, автобус вовсе не стал петлять по узким улочкам, а просто свернул на Фестивальную и докатил до конечной, прямо напротив входа в метро. Когда вылез, на какие-то секунды увидел огромный торговый центр в четыре этажа, звучные названия компаний, выстроившиеся рядами на фасаде. И все это исчезло, растворилось в сизом февральском небе.

— Вы что-то ищете, молодой человек? — рядом остановилась немолодая дама в сером пальто с сильно побитым молью рыжим воротником.

— Нет- нет, спасибо, — улыбнулся я. — Я тут всё знаю.

— Но вы так странно оглядывались, будто искали что-то. И лицо у вас такое. Удивлённое.

Не мог я сказать доброй женщине, что ищу здесь будущее, из которого прибыл. Что не могу не сравнивать то время и сейчас. Для них, тех, кто здесь живёт, ничего не менялось, а для меня, путешественника из будущего, постоянно что-то вызывало удивление. Моя память накладывала матрицу моего настоящего на прошлое, и я видел результат. И что-то сосало под ложечкой, когда я осознавал, что опять потерял что-то.

Я прошёл через турникеты, с опаской, вдруг что-то не сработает, выскочат злые челюсти, прищемят самое дорогое и болезненное место. Откуда возник этот страх? Из каких глубин воспоминаний моего детства?

Когда подошёл поезд, я нашёл местечко у окна, вытащил опять «Правду», чтобы просмотреть ещё раз, может быть, найду что-нибудь интересное. Прочёл заметку о том, как «США покрывают убийц», а именно братьев Бразинскасов, которые восемь лет назад угнали самолёт, тогда погибла стюардесса, которая пыталась остановить террористов. И особенно меня заинтересовала рецензия на спектакль Ленкома в постановке Марка Захарова «Парень из нашего города». Я почему-то плохо помнил об этом спектакле, но прочитав о постановке, решил посмотреть. Хотя, скорее всего Ленком уже был настолько популярен, что билеты придётся доставать через жену, а этого мне делать совсем не хотелось.

Услышал, как женский голос диктора объявил: «Станция Маяковского. Следующая станция 'Площадь Свердлова» и замер. Мне же надо было выйти на станции «Горьковской», перейти на «Пушкинскую», чтобы добрать до «Краснопресненской»! Ничего не понимаю. И только тут вспомнил, что никакой «Горьковской» в помине нет. Не построили! Подскочил к схеме метро и понял, что я — балбес, нужно было выйти на «Белорусской», перейти на Кольцевую линию. А теперь придётся возвращаться. И я с сильнейше досадой ощутил себя чужаком здесь, который постоянно путается в элементарных вещах.

До «Краснопресненской» я добрался уже в сильном раздражении. Публики в вагоне прибавилось, в основном родители с детишками, видно, которых решили сводить в зоопарк. Дети шумели, забирались с ногами на скамейки. А я сидел в самом конце вагона, вжавшись в угол, стараясь не обращать внимание на милого мальчика лет пяти, который плюхнулся рядом со мной, подскакивал на месте, болтал ногами, и постоянно задевал меня красными сапожками, оставляя на моих брюках полоски грязи.

Когда поезд, наконец, остановился на «Краснопресненской», я с трудом пробрался сквозь толпу родителей с галдящими детьми к эскалатору и вышел наружу, вдохнув свежего воздуха. Через парк с голыми деревьями, на ветках повисли снежные хлопья, вышел на другую улицу и действительно обнаружил магазин с вывеской «Гастроном». Заскочил туда и замер. Ничего похоже на цветы я не обнаружил. Обычный советский продуктовый магазин, смахивающий на сарай, тёмный, пропитанный запахами обёрточной бумаги, половой тряпки, варёной колбасы, металла консервных банок, которые выстроились красивыми пирамидами во всех отделах.

Рядом с одним отделом толпился измученный народ: мужчины, женщины в пальто, шубах. Мельком взглянул, что дают. Кажется, бройлерных цыплят, чьи бело-розовые пупырчатые тушки были свалены кучей на подносе за спиной продавщицы, дородной женщины с высокой замысловатой причёской, заколотой безвкусной пластиковой заколкой, с усталым лицом, на котором явно проступала мысль: «за каким чёртом я работаю в воскресенье?» Пробираться сквозь толпу и спрашивать, где здесь цветы, я просто побоялся. Выругался про себя матерно, что Людка все-таки меня надула, и я проделал столь длинный путь, чтобы наткнуться на обычную очередь в гастрономе.

— Пожалуйста, дайте мне две штуки, — расслышал я плачущий женский голос, больше напоминающий стон.

Рядом с прилавком стояла молодая женщина, в распахнутой на груди искусственной под каракуль шубке. Лицо бледное, измученное, без макияжа, светлые волосы собраны в пучок, закреплённые чёрной аптекарской резинкой. Она прижимала к себе сумку и смотрела жалобно на продавщицу, у которой на весах лежала маленькая тушка.

Толпа зашумела, загалдела: «По одной в руки!», «Всем не хватит!»

— Товарищи, у меня дома трое детей. Мне нужно две штуки. Дайте, пожалуйста.

— У всех трое детей! — отозвалась рядом стоящая старушка в тёмном пальто и каком-то немыслимом капоре. — Все так просют, а потом выходят и продают втридорога.

Ком застрял у меня в горле, стало не хватать воздуха, не потому что здесь он был такой спёртый, просто весь негатив этих людей хлынул в душу, залил досадой, жалостью, переходящие в бессильную ярость.

— Мужчина, а вам чего здесь надо? — на меня злобно зыркнула полная дама в длиннополом пальто с огромной брошкой на груди, изображавшей то ли паука, то ли экзотический цветок. — Чего стоите, глазеете? Без очереди не пустим, — сказала, как отрезала.

Я лишь тяжело вздохнул, качнул головой. Развернулся и вышел наружу. Запахнувшись поплотнее, побрёл обратно к метро.

Глава 10 Нелегкий путь домой

Но тут из-за угла вышла дама, одетая даже не в норковое манто, а скорее в шубу из седого соболя, дорогой мех мягкой волной элегантно облегал её фигуру. Она была немолода, но явно боролась с возрастом, розовая кожа слишком обтягивала лицо, скулы, подбородок, сильно подведённые глаза в обрамленье пушистых ресниц. Сопровождал её высокий мужчина в дублёнке и пыжиковой шапке. Нёс сумку, набитую чем-то и пластиковый пакет, на котором я разглядел рисунок из импортных сигарет, в обрамлении изящных винных бутылок с яркими этикетками — страшный дефицит в то время. Я чуть замедлил шаг, чтобы пропустить их и услышал обрывок разговора.

— Нет, ну ты представляешь, у них не оказалась балыка, — капризно жаловалась она. — И второй баночки икры. Нет и все. Я буду жаловаться в горком на это безобразие.

— Дорогая, они обещали нам привезти, — усталым голосом монотонно говорил мужчина. — Не переживай, пожалуйста.

— Нет, ну как не переживать? — плаксиво с жеманной гримасой повторяла женщина. — Сегодня придут гости, чем я буду их кормить, если нет балыка? Нет, это безобразие. В чистом виде.

Они проплыли мимо меня, и дамочка оглядела всю мою фигуру, губы чуть скривила снисходительная гримаса и они отправились в сторону стоящей черной «Волги».

И тут я вспомнил, что Людка мне сказала: «Вход со двора». А я, как последний кретин, забыл об этом и попёрся в магазин. Набрав побольше воздуха в лёгкие, я выдохнул и направился за угол. Нашёл единственную дверь, подёргал ручку — заперто. Что же мне так не везёт⁈ Но тут заметил круглую кнопку звонка рядом. Нажал. Через мгновенье, которое показалось вечностью, дверь едва слышно лязгнула, отошла и на пороге я увидел гориллообразную фигуру.

— Что нужно? — довольно невежливо спросил он глухим басом.

— Я от Степана Игоревича, — уже не надеясь ни на что, обронил я.

«Горилла» вдруг оскалился в ухмылке, распахнул широко дверь. И я прошёл внутрь. Охранник отошёл в сторону, и я увидел длинное помещение, почти пустое, если не считать мужчины, который стоял в кассу.

— Что вы хотели? — передо мной нарисовалась стройная фигурка девушки в форменном голубом халате. — У вас талоны, пропуск?

— Талон. Мне нужны цветы, — выдал я.

— Пожалуйста, пройдёмте, — она чуть поклонилась и указала мне путь.

Я последовал за ней в конец зала, свернули в коридор, и она распахнула передо мной дверь. Я сделал шаг и замер в замешательстве: просторный зал, заполненный морем цветов в широких вазах: розы, гвоздики, тюльпаны, гладиолусы. Я взял себя в руки, шагнул внутрь, огляделся и ощутил вновь этот терпкий, тропический аромат.

— Какие хотите? — поинтересовался девушка, оказавшись рядом. — Розы, пионы, астры?

— Вот эти, — я указал на великолепные розово-белые лилии. — Букет.

Именно они источали этот пьянящий, медово-сладкий, тропический аромат, от которого кружилась голова. Прохладная свежесть от стеблей смягчала удушающий запах, делала его мягче, приятнее, благороднее. В голове лишь промелькнула мысль, хватит ли мне всех денег, что я взял, на всю эту медово-ванильную роскошь.

Девушка ту же исчезла в двери зала, и через пару минут вернулась с невероятно прекрасным букетом лилий, словно только, что сорванных в райском саду. Из-под столика, что стоял перед залом, вытащила длинную плоскую коробку, наполнила её золотистой шелковистой бумагой и аккуратно уложила цветы, закрыла крышку и перевязала атласной ленточкой.

А я с замиранием сердца следил за отточенными, профессиональными движениями, ожидая вердикта.

— Десять рублей тридцать две копейки, пожалуйста, в кассу.

Она передала мне коробку, и я пару секунд стоял, оглушённый, подавленный. Не поверил своим ушам. За букет свежих экзотических цветов, зимой, всего червонец? Да, эта девушка просто смеётся надо мной.

— Что-то ещё? — вежливо поинтересовалась она, с лица не сходила профессиональная улыбка.

— Нет-нет, — наконец, я пришёл в себя и направился по коридору обратно.

Около кассы неуклюже вытащил портмоне, червонец с рублём, положил на плоскую металлическую тарелочку рядом с кассой. Кассирша, такая же аккуратно одетая, причёсанная девушка, как и продавщица, что обслуживала меня, взяла деньги. И высыпала мелочь на сдачу. Я сгрёб её, сбросил в карман и на подгибающихся ногах вышел наружу.

Направился к метро через утопающий в снегу парк, и никак не мог выбросить из головы картину несчастной матери, которая просила продать ещё одного цыплёнка и совместить с надменной дамой, сетующей, что ей не додали балыка.

И тут чья-то тень перегородила мне дорогу. Я поднял голову, и заметил двух мужиков, одного плотного и широкого в пухлой зимней куртке-аляске, с капюшоном, отороченным жидким желтовато-черным мехом. За этим субъектом маячила фигура худого и высокого персонажа. Тропку между сугробов протоптали узкую, так что я отступил в сторону, чтобы из пропустить. Но они даже не сдвинулись с места.

— Слушай, мужик, — начал первый очень спокойно, даже весело. — Ты сейчас с нами вернёшься туда, откуда пришёл. Возьмёшь нам коньячка и закусочки, рыбки там красной, копчёной колбаски, огурчиков. Понял?

— А если я этого не сделаю? — поинтересовался я, глядя прямо в круглые, совиные и пустые глаза отморозка.

— Ну, тогда ты не к своей крале попадаешь, а в больничку. Надо тебе это?

Откуда эти два подонка знали, что я иду с цветами из спецраспределителя? Видно, не в первой им грабить прохожих. Но обдумывать этот вопрос мне не хотелось. Я спокойно положил коробку с цветами на сугроб, и медленно, но очень демонстративно вытащил из кармана дубинку. Громкий щелчок и она раскрыла все свои три звена. Дожидаться нападения не стал, сделал выпад и быстро-быстро отделал мужика, словно грушу в спортивном зале. Он охнул, присел. А я сделал шаг назад, наблюдая за ним.

— Ты чего, мужик? — просипел тот, скрутившись в болезненный комок на снегу. — Мы ж пошутили просто.

— Это хорошо. Я вашу шутку оценил.

Высокий субъект, подхватив своего напарника под мышки, оттащил в сторону. Я забрал коробку, прошёл спокойно мимо. Отошёл на десяток шагов, оглянулся. Подонков словно ветром сдуло. Смог разглядеть сквозь деревья две фигуры — высокий тащил коротышку, который повис на нём, безвольно опустив руку на плечо напарника.

Настроение у меня совсем испортилось, и погода начала соответствовать — небо затянуло сизыми мрачными лохмотьями, в которых спряталось солнце. Когда добрался до станции, пришлось вновь пробираться сквозь толпу возвращавшихся из зоопарка родителей с детьми. Те радостно доедали воздушную вату и мороженное. Я прошёлся по всей платформе, чтобы попасть в менее заполненный вагон. Устроился на свободном местечке, поставив аккуратно коробку на подоконник.

На этот раз я правильно сориентировался, вышел на «Баррикадной» и по кольцевой добрался до метро «Белорусская», где меня встретил настоящий ад приезжающих и уезжающих с баулами, чемоданами, рюкзаками. И проклял все на свете, едва успевая уворачиваться от спешащих на поезд пассажиров. Разумеется, ни у кого я не увидел нормального чемодана на колёсиках. Все тащили или бесформенные кули, или фанерные чемоданы, обтянутые коричневым дерматином, корзинки. У кого-то за плечами громоздились рюкзаки из брезента защитного цвета — огромные, с выпирающими вещами, которыми норовили задеть.

— Посторонись!

Громкий задорный крик заставил отскочить в сторону, мимо прошагал небритый, совершенно лысый бугай с рюкзаком, который тащил ещё и два здоровенных чемодана, раздавшихся от впихнутых туда вещей. За ним семенила худенькая женщина, тащившая за руку мальчонку лет семи, который упирался, капризничал и пытался сесть на пол.

Наконец, удалось перейти на «зелёную ветку», и дождаться поезда. Знал, что лучше всего садиться куда-то в начало. Из последнего вагоны выход был на площадку с автобусами, а из первого лишь только к рядам девятиэтажек. Торгового центра, естественно, ещё не существовало.

Я приземлился у окна, поставил коробку на выступающий подоконник и устало прикрыл глаза. Весь этот шум, гам, броуновское движение людей в толпе раздражали меня, лишали равновесия, порой я ощущал себя мизантропом, ненавидящим людей.

— Дядя! Дядя! Покажи куклу! — требовательный детский голос заставил меня вздрогнуть и открыть глаза.

Рядом стояла девочка лет пяти, длинные светлые волосы растрепались по пушистому воротнику красного пальтишка. Круглое личико с огромными голубыми глазами и маленьким пухлым ротиком. Малышка тянула руку к моей коробке и требовала, чтобы я показал ей какую-то куклу.

— Это не кукла, — сказал я устало. — Где твоя мама, девочка?

— Вот, — она развернулась и ткнула розовым пальчиком в молодую женщину, которая сидела напротив меня, и умильно улыбалась. — Мама! Пусть дядя покажет куклу! Я хочу посмотреть!

— Это не кукла, а цветы, в подарок, — объяснил я женщине. — Вы не видите, что там ленточкой перевязано. Зачем я буду развязывать?

— Цветы? — у женщины на круглом, как и у её дочки лице, взлетели вверх тонкие выщипанные линии бровей. — Зимой? Живые цветы? Зачем вы обманываете ребёнка?

Я тяжело вздохнул и отвернулся, показывая, что разговор окончен.

— Машенька, дядя этот плохой, он жадный. Не хочет показать тебе куклу. Обманывает. Плохой дядя. Очень плохой.

Я вновь бросил на неё взгляд, пытаясь унять злость, кипевшую внутри, и готовую как раскалённая лава из жерла вулкана вырваться наружу.

— У вас больше нет никаких просьб ко мне? Только показать, что у меня в коробке? Или может быть, вы захотите, чтобы я разделся и сплясал лезгинку, чтобы потешить вашу дочку?

Женщина брезгливо поджала губы, раздулись ноздри маленького носа, вскинула голову и прижала дочку к себе, словно я пытался похитить её.

— Шуток не понимаете, молодой человек. Ну, попросил ребёнок, можно было сказать, что это не кукла, а какой-нибудь паровоз. И ей стало бы не интересно.

Я лишь тяжело вздохнул и отвернулся, поезд начал набирать ход и шум заглушил бы любой разговор. Больше видеть эту даму совсем не хотелось.

К счастью, они вышли на следующей остановке, и я уже готов был расслабиться, но тут в вагон вошла худенькая старушка в чёрном сильно побитым молью пальто и выкрашенными в голубоватый цвет седыми волосами. Тяжело опираясь на клюку, она встала около дверей, огляделась и радостно заковыляла ко мне.

— Молодой человек, уступите место пожилому человеку! — сурово приказала она.

Я обвёл взглядом вагон и твёрдо сказал:

— Не уступлю. Пока есть свободные места в вагоне, имею на это право.

— Не имеете! — взвизгнула она, топнув клюкой. — Это места для инвалидов и пожилых людей! Вон написано за вашей спиной!

— Там не так написано. Там написано: «Уступайте места пожилым людям, инвалидами, пассажирам с детьми и беременным женщинам». А я вам сказал, что в вагоне есть свободные места.

И тут рядом со мной медленно приподнялся старик, прихрамывая, отошёл в сторону и чуть наклонившись, руками показал старухе место. Куда она с удовольствием плюхнулась, вонзив костлявый локоть прямо в мой бок. Я попытался отстраниться, вжаться в стенку. Почему-то пронеслась мысль в голове, что такова плата за молодое тело, в котором живёт сознание 80-летнего старика.

— Какая наглость не уступить место пожилому человеку! — возмутилась сидевшая напротив полная женщина в чудовищно лохматой шубе, от чего занимала аж два места, придавив к поручням тощего мужика в дублёнке. — Совсем молодёжь распоясалась, не уважает старших, дерзит. И чему вас только учат в школе?

— Мадам, если вы сами хотите уступить место, так сделайте это. Вы вон аж два занимаете.

Она постаралась пронзить меня злобным взглядом. Но я лишь улыбнулся и отвернулся к окну, разглядывая публику соседнего вагона.

— Молодой человек, вы себе слишком много позволяете, — вдруг встрепенулся мужчина, которого прижимала полная дама. — Хамите старшим, оскорбляете мою жену. Это неприемлемо.

Поезд, как назло, остановился между станциями «Сокол» и «Войковская», где находилось депо. Обычное дело. Но теперь, у пассажиров возникла прекрасная возможность, высказать всё, что они обо мне думают.

Со среднего ряда вскочил небритый субъект, из-под распахнутой телогрейки проглядывал видавший виды растянутый свитер. Подбежал ко мне и заорал, брызгая слюной и обдавая зловонием дешёвого табака:

— Эй, мудило! Встал и уступил место! А то так тебя отметелим, что ты сидеть уже не сможешь нигде.

Если вытащу дубинку, или просто вмажу этому отморозку по зубам, то окажусь в ментовке, где буду писать объяснительную и до дома не доберусь вообще. Спокойно встал, подхватив злополучную коробку, ушёл в конец вагона, уселся там на свободное место. Надеясь, что поезд все-таки тронется и мы благополучно доедем до станции, где я выйду, только, чтобы не видеть этих противных рож.

Парень в телогрейке выпрямился и бросил победный взгляд. Потом прошёлся гоголем и уселся, как король, вскинув голову.

— Что, досталось вам от нашей бабки? — по-доброму улыбнулся мне рядом сидящий мужчина. — Она здесь давно промышляет. Выискивает жертву и нападает. Получает громадное удовольствие.

— Да, я понял. Если бы знал, сразу бы ушёл, — ответил я.

— С такими сумасшедшими лучше не связываться, — поддержал он меня.

У меня хоть немного отлегло от сердца. Где-то по другой линии пронёсся другой поезд. И наш дёрнулся, вновь ярко вспыхнули лампы в потолке. И помчался по туннелю, словно за ним черти гнались, громко отстукивая по стыкам рельс. Ворвался на станцию, промахнув всю платформу. И я уже решил не выходить, а добраться до конечной.

Но тут на станции вошла нищенка, которых я давно уже не видел ни в метро, ни в электричках. В распахнутом на груди поношенном пальто, с безумным взглядом, тёмные волосы разметались по плечам. В руках несла плакат с криво написанными от руки буквами: «Помогите, умирает ребёнок».Кто-то действительно вытаскивал какую-то мелочь и совал ей, кто-то отворачивался и делал вид, что спит. Наконец, она дотащилась до меня и долго стояла напротив. Я не выдержал, сунул руку в карман, вытащил купюру и отдал женщине. Увидев, что это трёшка, в её глазах вспыхнула радость. И она двинулась к выходу.

— Вы приезжий? — подал голос мужик, что сидел рядом. — Эти нищенки работают на одного тут, сдают ему выручку. Никаких больных детей у них нет в помине.

— Да, я знаю, — устало вздохнул я, — Просто надоело.

— Редко на метро ездите?

Не мог я рассказать случайному попутчику, что часто езжу в метро, но в моем времени от меня, восьмидесятилетнего старика, уже давно никто не требует уступить место. И отвык я от нищенок, хулиганов, недовольных бабок и капризных детей.

— Да нет. Довольно часто. Просто сегодня не повезло.

— Ничего, — он похлопал меня по колену, встал и пошёл к выходу.

До «Речного» я доехал без приключений, но, когда выбрался наружу, и стал искать остановку своего пригородного автобуса, обнаружил, что там стоит громадная очередь. Взглянул на часы — времени до вечера ещё оставалось, но мне нужно было пообедать, принять душ, погладить рубашку и брюки. И, как назло, рядом ни одной машины такси, они всегда испаряются, когда так нужны. Пришлось плестись в конец очереди.

На круговой автобусной площадке я заметил несколько жёлтых с гармошкой «Икарусов» с табличкой «343-к», но ни в одной не наблюдалось водителей. Видно, ушли на обед. И я поглядывал на часы, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ругая себя последними словами за то, что не поехал на мотоцикле. Уже давно бы оказался дома. А этот проклятый общественный транспорт может вывести из равновесия кого угодно.

И тут я заметил, как к остановке зарулила легковушка «Жигули», судя по номерному знаку — Московская область. Когда пассажир выскочил из машины, я засунул физиономию внутрь и спросил:

— Шеф, подбрось до Глушковска.

— Червонец, — буркнул водитель, крепкий плотный парень лет тридцати в кожаной куртке и жёстким бобриком темных волос.

— Ну, давай за пятёрку, — попросил я.

Деньги, конечно, у меня имелись, но я не хотел выставлять себя «буржуем», для которого десять рублей — плёвая сумма.

— Червонец или проваливай, — он метнул в меня злой взгляд.

— Ладно, — я решил согласиться.

Когда водила кивнул, я открыл заднюю дверь, поставил туда коробку и сам присел.

— Мне нужно в Новую часть, улица Дружбы. Довезёшь?

— Довезу, — промычал он. — Червонец давай.

Я сунул купюру водиле, он жадно схватил ее, засунул в карман. Машина резко снялась с места, вжав меня в сиденье, развернулась, выехала на Ленинградку и быстро помчалась в сторону моста через Москву-река. Пролетели его. И тут возле остановки «Бутаково» водила затормозил и бросил:

— Вылезай. Приехали.

— Подожди, я просил в Новую часть отвезти. Улица Дружбы.

— Ничего ты не просил. Сказал до Глушковска. Я тебя довёз. Выметайся, — он обернулся и наставил на меня пистолет, я понял, что газовый, но небритая физиономия водилы с близко посаженными маленькими глазками выглядела гораздо серьёзнее этой пукалки.

Я матерно выругался и вылез из машины, проклиная всё на свете. Машина сорвалась с места и мгновенно исчезла. А я доплёлся до скамейки, плюхнулся, положив рядом коробку. Слезы жгли глаза, хотелось разрыдаться от досады и злости. Отсюда, с этой остановки, я мог уехать только на том же самом автобусе, на который не захотел стоять у метро. А когда он придёт? Чёрт его знает! И смогу ли я в него влезть, если туда загрузится весь народ, что стоял у «Речного»? Почему мне сегодня так не везёт? Будто небеса мешают мне попасть на день рождения Марины.

И тут раздался призывный звук клаксона. Я поднял голову — у остановки стояла чёрная «Волга». Водитель вылез из машины, стоял рядом. И я узнал его. Борис! Тот самый парень, с которым мы вместе дрались против бандюков. Я рысцой подбежал к нему.

— Привет, Боря, ты чего делаешь здесь?

— Тебя должен отвезти, — ответил он. — А ты зачем-то здесь прохлаждаешься?

— Я за цветами ездил в Москву, — объяснил я. — И вот здесь теперь автобуса жду. А чего ты так рано-то едешь? Кирил Петрович сказал в четыре, а сейчас и двух нет.

— Кирилл Петрович сказал, чтобы я за тобой пораньше заехал, поскольку место перенесли. Туда дальше ехать, чем раньше думали.

— Я не готов, Боря. Мне нужно до дома доехать, взять там кое-чего.

— Да садись! Я тебя довезу, подожду. Не переживай.

Когда загрузился в просторный салон служебной «Волги», где приятно пахло настоящей кожей, и по телу растеклось приятное тепло, я смог расслабиться.

— Ты просто ангел, который послали мне небеса, — пробормотал я, прикрыв глаза.

— Чего? — не понял Борис. — Ты под мухой что ли?

— Нет, просто я через такой ад прошёл, что уж не верил, что доберусь до дома.

Когда мы благополучно доехали до моего подъезда, я спросил:

— Боря, ты со мной пойдёшь, или здесь останешься?

— Здесь останусь, покурю. А ты давай не задерживайся, Кирилл Петрович не любит, когда опаздывают.

Я вылез и быстрым шагом направился к подъезду, взлетел птицей на шестой этаж. Вытащил ключи, но от волнения уронил их на пол. Попытался открыть дверь, но ключ не проворачивался, значит, Людка дома. На звучную и громкую трель звонка долго никто не подходил, и начал уже бить озноб от мысли, что супружница развлекается с очередным любовником и не слышит. Но тут раздался лязг, дверь распахнулась. На пороге стояла жена, одетая в ярко-красный халат с золотой вышивкой:

— Ты чего так трезвонишь? — поинтересовалась она. — Обоссаться что ли боишься?

— Тороплюсь, — объяснил я, и быстро прошёл внутрь.

— А чего цветы не удалось купить? — увидев меня с пустыми руками, удивилась она.

— Купил, купил, просто в машине оставил.

— В машине? Откуда у тебя машина?

— Мне прислали служебную «Волгу», — с шутливой гордостью объяснил я. — С персональным шофёром. Вот так-то, дорогая супруга. Не такой уж твой муж — голодранец. Можешь спуститься вниз и проверить.

Она хмыкнула, развернувшись, ушла в большую комнату, откуда послышались звуки телевизионной передачи «Музыкальный киоск», певица исполняла что-то на французском, сильно грассируя, что я всегда ненавидел. Судя по всему, Мирей Матье.

А я быстро вытащил доску для глаженья, рубашку, брюки от моего лучшего костюма, в которым было бы не стыдно появиться даже в Кремлёвском дворце съездов, надевал я его крайне редко. Нашёл утюг, радуясь, что Людке удалось ухватить «Philips» с глажкой паром. Быстро разделся и нырнул под душ, и затем переоделся в костюм. Постоял у зеркала в прихожей, пытаясь приладить галстук, но произошла та же история — я сразу начинал задыхаться.

Скрипнула дверь. Показалась жена, встала в проёме, сложив руки на груди, наблюдая, как я пытаюсь завязать проклятый узел.

— Ну, вырядился, — хмыкнула жена, скорее одобрительно, чем злобно. — Бабёнка хоть красивая или так себе?

— Я еду для укрепления полезных связей, — бросил на неё хитрый взгляд.

Мысли, как шестерёнки зацепились друг за друга и охватило жаром — вспомнил о Марине, и понял, что забыл взять самое главное. Ринулся в комнату, схватил футляр с кулоном, который купил у Жоры. И тут заметил гитару на стене. На миг задумался, брать или нет? И решил, что возьму. Вынес футляр, поставил рядом со столиком. Жена смерила взглядом и спросила:

— Это чего у тебя? Контрабас что ли?

— Гитара цыганская. Концертная.

— Ты там ещё и петь, что ли собрался?

— Как получится. Чёрт! — я выругался и с досадой кинул галстук на столик. — Не могу завязать, больно.

— Подожди, — сказала жена и исчезла в большой комнате.

Через минуту вынесла мне шёлковый шарфик. И понаблюдала, как я его прилаживаю.

— Спасибо, дорогая, — я театрально чмокнул ее в щеку, словно мы по-прежнему любили друг друга.

Надев полушубок, сапоги, подхватил футляр с гитарой и выбежал из квартиры. Борис ждал меня в машине, курил. На торпедо лежала мятая, почти пустая пачка «Кент». Когда я открыл дверь, в салоне стоял ещё этот приятный аромат дорогого табака. Борис оглянулся, оглядев меня и одобрительно хмыкнул. Движок он не выключал, так что внутри царила уютная атмосфера приятного тепла.

Машина мягко снялась с места и покатила в сторону Ленинградки. Там Борис свернул и лихо помчался по бетонке МКАД, почти пустой, лишь редко мимо проскакивали тяжеловесные грузовики. Ещё поворот, и тут Борис сбросил скорость, и машину начало здорово трясти, словно мы ехали по лесной тропинке, через валежник. По обеим сторонам тянулись заборы, за которыми виднелись одноэтажные деревенские домики, машина ловко лавировала, но меня здорово подбрасывало на ухабах, так что я не выдержал:

— Боря, а чего мы по такой кошмарной дороге едем?

И заметил в панорамном зеркале заднего вида его удивлённый взгляд:

— А где мы должны ехать?

— Мы вообще, куда направляемся? Ты не сказал.

— В посёлок Архангельское, там ресторан у деревни Воронки.

Я вспомнил, что этот ресторан действительно — место для отдыха советской элиты, и не всегда приличного. Но почему Боря решил ехать туда какими-то окольными путями, будто уходил от преследования? Я несколько раз побывал в усадьбе Архангельское, с экскурсиями, потом ездил туда на мотоцикле. Магистраль эта М-9 «Балтия» содержалась в приличном состоянии, гонять на мотоцикле по ней — одно удовольствие. Ресторан в Архангельском я помнил, кажется, его закрыли перед Олимпиадой, а когда вновь открыли, он популярностью не пользовался и пришёл в упадок, и его разрушенный, словно после бомбёжки, остов так торчал среди деревьев, навевая ужас.

— А почему ты по Новорижскому шоссе не поехал, а свернул на какие-то жуткие просёлочные дороги?

Мои слова вызвали у парня изумление, он даже притормозил, оглянувшись с таким выражением, словно я — инопланетянин, или псих, сбежавший из больницы.

— Какое Новорижское шоссе, Олег? Его только строить начали. Здесь это единственный путь — через деревни. Ты не дрейфь, я тут много раз ездил, довезу в лучшем виде. Только потрясёт маленько.

Меня бросило в жар от стыда и досады, что я опять прокололся. Но что я мог поделать? Помнить, когда и что построили за те сорок с лишним лет, что я прожил, я не мог.

Глава 11 Праздничный ужин. Начало

От всех этих качаний вверх-вниз я задремал, и проснулся, когда раздался резкий хлопок, машина затормозила, пошла юзом, едва не врезалась бортом в ствол огромного дуба. Огляделся, но не увидел ничего, кроме темнеющих силуэтов стволов деревьев на фоне сугробов и сизого неба.

— Боря, что случилось? Боря!

В ответ — тишина. Я перегнулся через сиденье и замер — Борис уткнулся в руль, а чуть ниже виска зияло пулевое отверстие, торпедо, сиденье забрызгано сгустками крови и мозгов. Меня будто окатило ледяной водой. Я выскочил из машины, кинулся к водительскому сидению. Открыл дверь и сдвинул тело Бориса на пассажирское. Попытался завести машину, но стартер издавал лишь противные скрежещущие звуки.

И тут послышались хруст снега под тяжёлыми шагами. Просвет перекрыла чья-то тень, распахнулась дверца и меня выволокла наружу неведомая сила. Когда я встал, отряхнулся, увидел, как невдалеке, между деревьями, возникла толпа людей, и все мне хорошо знакомы — Злата-Машка, тот мужик с почты, Сибирцев, Звонарёв, главарь бандитов. Но выглядели они странно, будто не живые люди, а голограммы, по ним пробегали огоньки, на миг все изображение искажалось, искривлялось, но потом вновь восстанавливалось.

Рядом с машиной стоял высокий человек, одетый в нечто, смахивающее на облегающий тонкий скафандр белого цвета. Он снял шлем, я попытался разглядеть лицо, но не смог. Черты смазывались, расплывались, потом собирались вновь.

— Вы кто? За каким чёртом убили Бориса? — спросил я, стараясь придать голосу твёрдость.

— Я — Комиссар Времени, — отчеканил он, и я даже не смог понять, говорит он это, или мысли сразу попадают в мозг, пронзая острой болью. — Туманов, ты нарушил несколько статей Кодекса Времени. Из-за твоих поступков эта реальность начала меняться. И волна изменений прошлась по другим Вселенным. Некоторые из-за этого начали разрушаться.

Я лишь покачал головой, звучало слишком театрально, чтобы воспринимать серьёзно эту пафосную речь.

— Интересно, как это возможно? Повлиять на другие Вселенные?

— Чтобы тебе было проще понять, я опишу это так, как сделал учёный, которого вы называете Никола Тесла. Он описал схему взаимодействия Вселенных. Все они нанизаны на единый стержень, и каждая отстоит друга от друга на одну фазу. Насильственное изменение в одной, меняет что-то и в других. Это закон Времени и пространства.

— И что вы от меня хотите?

— Мы хотим убрать тебя из этой Вселенной, пока не поздно. Ты вернёшься в своё настоящее и больше никогда не будешь перемещаться в другие альтернативные реальности.

— Убьёте меня? Тогда я попаду в капсулу времени в вновь выберу этот год. Сначала, или в конце этого периода.

— И мы вновь тебя убьём. Пока ты не поймёшь, что все это бесполезно.

— И все-таки зачем вы убили Бориса? Он-то вам что сделал? Или он тоже попаданец? Вы могли просто его усыпить.

— Нет. Это неприемлемо. Если бы мы его усыпили, он бы проснулся и увидел тут твой труп. Было бы расследование. А так здесь будет два трупа, и никто не будет знать, что тут произошло.

— Для вас жизнь человека ничего не стоит?

— Как и для тебя. Ты же убивал людей, — этот странный субъект махнул рукой в сторону, и я увидел, как голографическая стена пошла волнами и сквозь зеленоватый муар проступили лица тех, с кем я расправился — мужики, что утонули в реке, и тот отморозок, что напал на Тетерина.

— Я убивал мразей, подонков, они получили своё по заслугам. А сейчас вы убили обычного человека, который ничего плохого не сделал. Только, чтобы прикрыть свои делишки.

— И в смерти Бориса тоже есть твоя вина.

Он вскинул оружие, которое смахивало на бластер из фантастических фильмов. И меня будто парализовало, ноги словно примёрзли к земле, не мог пошевелиться ни рукой, ни ногой. Только ждал, когда странный субъект нанесёт удар.

Обожгла вспышка, но боли не ощутил, только стало трясти, все сильнее, сильнее, словно через тело пропускали электроразряды. Я качался, мотал головой туда-сюда. В глазах потемнело, будто сверху набросили мешок. Стало не хватать воздуха. Схватился за горло.

И проснулся, увидев перед собой бледное, вытянутое лицо живого и невредимого Бориса. Схватив за плечо, он тряс меня, как тряпичную куклу. Заметив, что я открыл глаза, отпустил, тяжело дыша, быстро-быстро моргая.

— Фу, напугал меня, чувак, — выговорил он с трудом. — Трясу тебя, как грушу, а ты как будто не живой. Головой мотаешь и всё. И даже вроде и пульса у тебя нет.

— Да, разморило меня, извини. Пока ехали, укачало.

Машина уже стояла в подземном гараже — круглые выпуклые лампы с плафонами из молочного стекла, встроенные в бетонные стены, заливали ярким светом просторное помещение, потолок подпирали колонны квадратного сечения. Рядами выстроились машины, в основном «Волги», хотя я увидел парочку «Жигулей», и также, судя по элегантными силуэтам — иностранные. И в самом конце, у стены гордо возвышалась красавица «Чайка» старого образца. И тут я представил, как бы среди них стоял бы мой «пёс». Хотя теперь я понимал, доехать на мотоцикле сюда я бы не смог по всем этим разбитым просёлочным дорогам. И стало так жалко себя, нищий учитель среди партийных небожителей.

— Слушай, Боря, я у тебя оставлю футляр.

— Оставь. Мне все равно тебя обратно везти. А у тебя там что?

— Гитара.

— Ну, так ты её с собой возьми. Сбацаешь что-нибудь.

— Настроения нет.

— Чего это у тебя настроение пропало? — удивился Боря. — Давай-давай, тащи с собой. Там гардероб есть. Оставишь там. Чего-то ты так расклеился?

Я промолчал, и мы вышли наружу. За чернеющими силуэтами деревьев, на фоне темно-синего неба возвышалось здание из двух ярко-освещённых этажей, на козырьке, которым кончалась плоская крыша, горела надпись: «Ресторан Архангельское». Когда мы подошли ближе, я понял, что у каждого из этажей есть летняя веранда, но они пустовали. Все веселье происходило внутри.

Пока шли по тропинке, мысленно возвращался к своему сну. Что это могло быть? Просто моя фантазия? Но почему такая странная? Если бы я читал об этом или смотрел фильмы, то понятно, что мозг мог подкинуть подобную фантасмагорию. Но я никогда ничего не слышал об этом. Может быть, это было предупреждение на будущее? Но, что я мог изменить в этой реальности? Я не сдвинул ни на йоту технический прогресс или систему образования. Я здесь просто жил. Да, пришлось лицом к лицу встретиться с бандюками, хулиганами, познакомиться с дочкой второго человека в области. Но как это могло изменить что-то в ткани времени и пространства? Хотя, если меня убьют, то, может быть, это к лучшему. Бандюки могут узнать о моих чувствах к Марине, и она пострадает. Нет, я становлюсь слишком опасным человеком.

На входе нас встретил плотный широкоплечий охранник в спецодежде, он сидел за столиком, где лежала толстая канцелярская тетрадь. Когда мы вошли, он грозно спросил:

— Кто такие?

— Олег Туманов и Борис Островой, — сказал Боря.

Охранник сунул нос в книгу, провёл толстым пальцем и нашёл мою фамилию, поставил галочку. Искать Бориса он не стал, просто буркнул:

— Проходите.

В конце коридора обнаружился просторный гардероб за раздвижными дверцами с огромными зеркалами. Я оставил там свой полушубок и повесил футляр гитары на крючок вешалки. На остальных висели норковые и собольи шубы, и не такие уродливые квадратно-гнездовые, как их шили в советское время для простых людей, а элегантные, явно пошитые на заказ в ателье, или привезённые из-за бугра. Дублёнок хорошей выделки я заметил немного, моя не выделялась из остальных — Людка достала отличную вещь, но все равно смотрелся мой полушубок как-то убого и жалко на фоне роскошных шуб.

Я вытащил из коробки лилии, от них сразу распространись волны яркого медово-ванильного пьянящего аромата, от чего даже закружилась голова.

— Ух ты, какие цветочки, — восхитился Борис. — Где ж ты их зимой достал? Красота. Шик.

Я лишь постарался таинственно усмехнуться, сделав вид, что вдаваться в подробности не хочу. Борис повёл меня наверх, по широкой мраморной лестнице с такими монолитными перилами, будто вначале её должны были установить во дворце. Хотя я видел сквозь полуоткрытую дверь, что на первом этаже тоже есть зал, где рядами выстроили круглые столики, покрытые зелёными скатертями, рядом стояли простые стулья с деревянными спинками.

Второй этаж занимал большой зал с рядами квадратных столиков, застеленных накрахмаленными белыми скатертями, но кресла из чёрного пластика выглядели как-то простовато. Стены украшали узкие высокие панели из светлого дерева, у потолка — красочные панно в стиле Палеха. По центру зала в нише, отделанной темно-синей плиткой, на небольшой эстраде — барабанная установка, пюпитр с нотами, гитары, синтезатор. Музыканты в светлых брюках и темных пиджаках сидел за столиками, и о чем-то разговаривали. По залу прохаживались парами гости, солидные мужчины, почти все в темных официальных костюмах, с галстуками. Я поискал глазами Марину, но найти не успел, как рядом будто из-под земли выросла официантка в белой блузке, поверх которой была надет светло-голубой сарафан с вышивкой.

— Ваши имена, товарищи? — спросила она вежливо.

— Олег Туманов и Борис Островой, — опередил меня Борис.

Девушка подвела нас к столику, где я увидел таблички с именами и подумал, что все предусмотрено — гостей рассаживают по их чинам. Нас с Борей, как обслугу, в самом конце зала. Я уселся за столик, в центре которого стоял хрустальный графинчик с прозрачной жидкостью, бутылка «Боржоми», графин из цветного стекла, полукругом стояли хрустальные вазочки с чёрной и красной икрой, на фарфоровых тарелках — нарезка из сыро-копчённой колбасы нескольких видов, красной и белой рыбы, красиво украшенные овощные салаты — один в виде красного рака из нарезанных помидоров, который возлежал на импровизированном «пляже» из зёрнышек кукурузы. Всё это источало такой одуряющий аромат, что хотелось съесть это все сразу, даже без хлеба. С утра я ничего не ел — не успел пообедать. А бешеная скачка по просёлочным дорогам только усугубила аппетит. Но Борис лишь наложил себе на фарфоровую тарелку салат и рыбу, а икру брать не стал. Положил кусочек красной рыбы в рот и стал меланхолично жевать.

— Ты не любишь икру? — поинтересовался я.

— Нет. Ненавижу. Тошнит от неё уже. Ешь сколько хочешь. Ещё принесут.

Я решил тоже не показывать виду, что дико голоден. Но от икры не отказался. Особенно чёрной — настоящей икры в своей жизни я не видел никогда. В советское время продавали какие-то белёсые шарики, которые зачастую сцеплялись в безвкусные твёрдые комочки. Болтали, что искусственную икру делают из нефти. На самом деле, та чёрная икра, что продавалась в магазинах, была просто из перемолотой рыбы, и с помощью каких-то ухищрений наших химических НИИ она выглядела шариками. А та, что я попробовал, просто таяла во рту. И почему-то на ум пришли строчки из юморески Жванецкого, которую гениально озвучил Аркадий Райкин —«я через завсклада, через директора магазина, через товароведа, через заднее крыльцо достал дефицит! Слушай, ни у кого нет — у меня есть! Ты попробовал — речи лишился! Вкус спецфический! Ты меня уважаешь. Я тебя уважаю. Мы с тобой уважаемые люди.»

И я тоже лишился речи на мгновение, пока поглощал всё эти деликатесы. Нет, в моё, современное время, я бы все это смог купить без проблем. Хотя и чертовски дорого. Ну, кроме чёрной икры, конечно, которая так и оставалась искусственной. Но тут я ощутил себя реально голодранцем, которого подпустили к столу, за которым ест знать.

Прожевав несколько кусочков, Борис взял хрустальный графинчик с прозрачной жидкостью и спросил:

— Будешь?

— А это что?

— Водка. Так себе. Пить можно под закуску.

— Я не пью алкоголь, — покачал головой.

— Ну, не пьёшь, значит, не пьёшь, — Боря даже спрашивать не стал, почему я отказываюсь от водки, просто поставил на стол, наколов на вилку кусок колбасы, отправил в рот. — И мне нельзя.

Взяв со столика бутылку боржоми, Борис открыл, помотал передо мной, предлагая, когда я отказался, налил себе. А я решил попробовал, что налито в стеклянный графин — виноградный сок, настоящий, не разбавленный, словно только, что выжатый из свежих ягод.

Я уже заметил, что напротив нас, у стены установлен длинный стол, застеленный светло-бежевой льняной скатертью с бахромой. В центре, как королева, восседала Марина в открытом золотистом платье, слева ее отец, справа — муж, почему-то с такой кислой физиономией, будто сделал большое одолжение присутствующим, что пришёл на праздник. Над столом висел дугой транспарант с надписью «Поздравляем с днём рождения нашу несравненную Марину Кирилловну!», украшенный разноцветными воздушными шариками. Подняв глаза к потолку, девушка задумчиво слушала разговор мужчин и явно скучала. Ринуться к ней с цветами я постеснялся, сидел и смотрел на неё, ощущая как досадой заполняется душа, жжёт боль из-за моего унизительного положения. Марина вдруг заметила меня, расплылась в радостной улыбке, призывно помахав рукой.

— Олег Николаевич! — рядом с нашим столиком возникла фигура мужчины в роскошном тёмно-синем костюме и галстуке-бабочке — прямо вылитый метрдотель из ресторана «Яръ» начала века. — Вас приглашают. Пройдёмте.

Он провёл меня в коридор и я, прислонившись к стенке, старался унять сердце, которое колотилось у самого горла. Дверь распахнулась, выпорхнула Марина и я протянул ей букет дрожащими руками.

— Ой, какая красота! — она прижала букет, прикрыв глаза, вдохнула аромат. — Откуда вы узнали, Олег? Я обожаю эти цветы. И где вы их достали? Поверить не могу. Спасибо.

— А это вот, — я неуклюже вытащил из кармана пиджака футляр с кулоном.

— Это что? Подарок? — она нахмурилась, но открыв коробочку, вдруг замерла.

— Это маленький сувенир, ничего особенного, — выпалил я, ощущая, как жаром запылали щеки и кончики ушей. — Из коллекции моей прабабушки, она дворянкой была, — соврал я.

Дверь распахнулась вновь, вышел Мельников, подошёл ко мне, протянув руку, которую я пожал. Марина передала отцу букет и стала рассматривать кулон с таким серьёзным выражением лица, будто я предложил её купить украшение за миллион баксов.

— Я давно такой искала, — дрогнувшим голосом, наконец, прошептала она. — Это просто… — у неё сорвался голос.

Она надела кулон, опустив в нежную ложбинку, обвила меня руками за шею и поцеловала в небритую щеку, провела губами и коснулась моего рта. Но потом резко оторвалась, задышала прерывисто, кусая губы. Отпрянула, словно я обжёг её, прислонилась к стене, прижав ладони.

— Папа, ты обещал Олегу сюрприз.

— Ах, да, — Мельников на минуту исчез и вернулся с листом бумаги, протянул мне: — Только не благодарите, Олег. Тут нет никакой моей заслуги.

Я взял из его рук бумагу и замер, прочитав короткий текст несколько раз, сглотнул комок в горле. Я держал в руках, которые ходили ходуном, как у пьяного, вожделенный ордер на установку домашнего телефона.

— Не знаю, как благодарить вас, Кирилл Петрович, — пробормотал я срывающимся голосом. — Но наш дом не телефонизирован. Как это сделать?

— Ничего, перекинут кабель — «воздушку», — спокойно объяснил Мельников. — В вашем доме у некоторых есть телефоны. А благодарить меня не за что. Этот ордер был выдан вашему отцу давно, но он не захотел им воспользоваться. Как у вас дела в школе?

— Всё нормально. Были небольшие проблемы. Но после вашего звонка все решилось.

— А что были за проблемы? — мой ответ Мельникова не удовлетворил, скорее даже заинтересовал.

— Мы хотели с ребятами поставить пьесу Брехта «Трехгрошовая опера», завуч не разрешала, но, а потом директор это дело уладил.

— Пьесу Брехта? Запретила завуч? — седые брови Мельникова поднялись, глаза округлились, потом сузились. — Странно, очень странно. Как раз сейчас проходит под эгидой Министерства культуры месячник, посвящённый юбилею Брехта. Вас должны были на руках носить за вашу инициативу.

— Ну, вот так получилось.

— Вам нужна какая-то помощь в постановке?

— Да нет, мы сами справляемся. Костюмы шьём. У меня в классе ученица есть, Ксения Добровольская, она прекрасный модельер, костюмер. Ну, и декорации надо сделать. У нас в шефах мебельный комбинат на Сходне. Там постараемся заказать.

— Ясно, — Мельников задумался, подёргал себя за подбородок. — Я думаю, что смогу вам помочь.

Достал из кармана пухлый еженедельник в бордовой обложке, полистал и что-то записал туда. Меня это напрягло, постоянно быть обязанным в чем-то Мельникову совсем не хотелось.

Мы вернулись в зал, и когда я присел за наш с Борей столик, заметил, что произошла перемена блюд. Вместо красного рака из помидоров, съеденного лишь наполовину, теперь стояло несколько хрустальных мисок, наполненных салатами. Стараясь не удивляться, наложил себе из каждой. Салат из курицы с грибами, из цветной капусты и зелёного горошка, из яблок с грецкими орехами, из нежной белой рыбы, приправленной тонкими ломтиками помидоров, красного перца, кукурузы. Чего я не увидел, так традиционного салата «оливье». А вот тарелочка с золотистыми тушками шпрот как раз имелась.

— Ты этих салатов не наедайся, — назидательно подал голос Борис. — Тут ещё будет три перемены вторых блюд — рыба, осётр, наверно, или лосось, курица. Шашлык не знаю, сегодня из чего будет. Может из оленины, или из медвежатины. Чего там, — он показал указательным пальцем наверх, — Охотники убили, то и будет. Десерт будет. Пирожные, мороженое, торты.

— А если никого не убили, из чего будет? — усмехнулся я.

— Тогда просто из баранины, телятины и свинины. По-простому.

Я лишь покачал головой от «простоты» блюд, которые подавали здесь. Какая-то мысль засела у меня занозой в голове.

— Боря, скажи, а вот почему за столом нет матери Марины? Она почему не пришла. Ты знаешь?

— Знаю, конечно. Она умерла несколько лет назад. Кирилл Петрович очень переживал, но помочь ничем не смог.

— А Марина? Она как?

— Ну, Марина так страдала, и не передать. Вот и выскочила замуж за этого обормота Игоря, уж очень он её утешал.

Выяснить, как конкретно «обормот» утешал Марину, я не успел, погас свет, но тут же включились софиты, залившие ярким болезненно-белым светом оркестровую «нишу», где ансамбль грянул туш. Особенно старался барабанщик, наяривая на ударных нечто разухабисто-весёлое.

Когда какофония смолкла, луч света высветил в центре зала фигуру мужчины в элегантном темно-синем концертном костюме, с бабочкой, на брюках — лента лампасов. Он жизнерадостно воскликнул хорошо поставленным театральным голосом:

— Мы начинаем наш праздничный вечер, посвящённый несравненной Марине Кирилловне, которая сегодня в пятый раз справляет своё совершеннолетие.

Я прикинул, что следует из этого хитрого эвфемизма — Марине — двадцать три. Но она казалась старше. Впрочем, у женщины невежливо указывать возраст. «Если женщины не скрывает свой возраст, она слишком молода, и ей нечего скрывать. Или слишком стара, и ей нечего терять».

Тем временем ансамбль вновь заиграл бравурную мелодию, хотя и несколько вразнобой, вперёд вышел коротко стриженный брюнет в таком же концертном костюме, что и все остальные члены ансамбля: белые брюки, черный пиджак и галстук. Только рубашка красного цвета, а не белого. Песню я узнал по первым же аккордам — «Королева красоты», которую Муслим Магомаев сделал хитом. Но солист явно не дотягивал по вокальным данным до «бакинского принца», который мог бы петь даже в опере, но делать этого не захотел.

Фразу:«И даже сам я не заметил, как ты вошла в мои мечты. Ты милее всех на свете королева красоты» солист уже спел напротив стола, где сидела Марина. Я не мог разглядеть её лица, что тонуло в полутьме.

Когда солист закончил петь, послышались аплодисменты, и, хотя мне исполнение не понравилось, я тоже похлопал. Борис оторвался от ковыряния вилкой в салате и бросил на меня снисходительный взгляд.

Пока ансамбль исполнял инструментальную пьесу, в которой я расслышал несколько мелодий к хитам 1970-х, рядом с нами нарисовалась официантка с подносом, на котором стояли глубокие тарелки.

— Что будете есть? — вежливо спросила она. — Борщ, суп-харчо, консоме из цыплёнка?

Борис сразу нашёлся:

— Суп-харчо. А тебе что? — повторил вопрос официантки, видно, увидев мою растерянность. — Борщ возьми. Вкусный. Настоящий, из говядины. А консоме — это так, одно название. Куриный суп с лапшой, чесноком и сельдереем.

— Мне борщ.

Официантка аккуратно поставила передо мной глубокую тарелку с рубиновой жидкостью, в которой плавало несколько больших кусков мяса, и айсберг из сметаны. А перед Борисом выставила другую, от которой исходил резкий аромат приправ, у меня засвербело в носу, и я едва сдержался, чтобы не чихнуть.

Ансамбль бросил играть, и ведущий вновь взял микрофон и объявил:

— А теперь перед нами выступит приглашённый гость! Встречайте! Юрий Антонов!

Эти слова не возымели никакого действия на Бориса, который так и продолжал с аппетитом хлебать жутко острый суп, а я едва ложку не выронил. Лихорадочно пытаясь вспомнить, насколько Антонов был популярен в это время. Я-то помнил его чудовищную популярность, с которой даже пыталась бороться пресса.

Когда барабанщик на ударных сыграл громко туш, из двери позади ансамбля выскочил довольной стройный парень с круглым лицом в обрамленье темных длинных волос, крупным носом, одетый в белый костюм и черную рубашку в стиле «Криминального чтива». Поначалу я даже решил, что в этой реальности Юрий Антонов совсем иначе выглядит. Но когда он вошёл в круг света, понял, что это именно тот самый певец, который пел эти песни «в три аккорда»:«Летящей походкой, ты вышла из мая и скрылась из глаз в пелене января » и «Мы все спешим за чудесами, но нет чудесней ничего, чем та земля под небесами, где крыша дома твоего» .

Антонов подошёл к микрофону, перекинул со спины электрогитару и воткнул штекер в ящик усилителя. Провёл по струнам, и начал исполнять одну из самых известных песен Давида Тухманова:

Для меня нет тебя прекрасней,

Но ловлю я твой взор напрасно.

Как виденье, неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо.

Борис, отщипнув кусочек хлеба, положил в рот, и отправил туда же ложку харчо, прожевав, бросил на меня взгляд с усмешкой:

— Чего не нравится?

— Не очень, — честно сказал я. — Пара самых простых аккордов, минорных.

— Ага. А чего тебе нравится?

— Ну, не знаю. Я западную музыку люблю. Рок-музыку, джаз, кантри. А из наших. Высоцкий, Пугачёва, Пьеха, ну и Мулерман.

— Ну, Пьеху тебе не обещаю, — Борис взял салфетку, промокнул губы и откинулся на спинку кресла, изучая меня с хитрецой в глазах. — А вот остальные должны прибыть.

— Серьёзно? — не поверил я. — Шутишь что ли? Или эта унылая гоп-компания ресторанная будет их песни исполнять?

— Нет, — Борис помотал головой. — Должны приехать. А ты, я смотрю, разбираешься. Так может сам покажешь мастер-класс? Как надо петь?

В голосе парня я услышал издевательские нотки, но не показал виду.

Глава 12 Концерт

— Ну, что, мальчики, не хотите потанцевать? — к нам подсела эффектная блондинка в золотистом открытом платье, сильно подведённые глаза, ярко очерченные пухлые губы, волосы сплетены в косу и уложены короной на голове. И, конечно, очень низкое декольте едва сдерживало высокий бюст, готовый выскочить наружу.

— Нет, не хочу, — откинувшись на спинку кресла, Борис затянулся сигаретой с золотым ободком, выпустив в воздух струйку ароматного дыма.

— А вы, молодой человек? — она игриво улыбнулась мне, обещая взглядом райское наслаждение.

— Нет, спасибо.

— Ну, если вам, мальчики, друг с другом надоест общаться, обращайтесь, — в голосе девушки звучало явное разочарование.

Но она встала и, покачивая бёдрами, обтянутыми платьем, которое струилось до самого пола, а длинный разрез сбоку открывал ногу с изящной рельефной икрой, пошла мимо столиков. Длину ног ещё больше увеличивали туфли на высоченной шпильке. К ней подскочил лысоватый мужчина под пятьдесят, в белой рубашке и темных брюках. Галстук сбился набекрень, лицо уже пунцовое от выпитого. Взяв девушку за руку, начал что-то горячо говорить, поцеловал около запястья. И когда они вышли в круг, она обвила его за шею, а он так тесно прижал её к себе, что танцевать они могли, только чуть-чуть переступая ногами.

Я обвёл взглядом зал, где кружились в вальсе другие пары — те самые солидные мужчины, которые пришли без жён. Повесив пиджаки на спинки кресел, ослабив узлы дорогих галстуков, расслаблялись вместе с нимфами свободной любви в открытых алых, золотистых, серебристых платьях до полу, но с разрезом сбоку, в туфлях на таких высоких и тонких шпильках, что отсюда казалось, они парят над полом.

— Они бесплатно обслуживают? — поинтересовался я, вернувшись к столу.

— Ага. Все оплачено. Их услуги — тоже. Так, что не стесняйся, выбирай любую. Тут и номера есть, если хочешь.

Почему-то вспомнил мем, который родился в 80-е: «В СССР секса не было». Потом та дама, которая ляпнула это на телемосте, объясняла, что хотела сказать. Что «была любовь». Да уж. Любовь, и в том числе продажная.

— А как с подарками от богини Венеры? — ухмыльнулся я.

— Ну, что ты! — горячо запротестовал Борис, хорошо поняв, что я имел в виду. — Их врачи проверяют. Никаких проблем.

— А чего сам не пошёл? Если все так прекрасно?

— Мясо я жду. Хочу узнать, из чего будет. А ты, если хочешь, возьми любую, какая приглянется.

— Не хочу. Ты лучше мне объясни, где у вас тут «комната для раздумий»?

— Вниз спустишься, налево по коридору. Первая дверь для мужиков, вторая — для дам. Не перепутай. А то наши дамочки тебя зацелуют до смерти, — он бросил на меня хитрый взгляд.

Я прошёл мимо танцующих пар, отметив особенно одну — полный с лысиной коротышка, чем-то смахивающий на актёра Ролана Быкова, обняв за пояс девушку, на две головы выше его, прикрыв глаза, прижимался щекой к животу. Свернул к выходу, заметив, что Мельников не танцует, а в какой-то печальной прострации сидит в одиночестве. Марины и ее мужа за столом я тоже не обнаружил.

Оценив по достоинству чистоту и роскошь туалета, я вышел в коридор, но не успел пройти и пары шагов, как распахнулась дверь, и я еле успел отскочить, чтобы не получить по лбу. Прижавшись к стене, услышал злой голос Марины:

— Игорь! Почему ты не можешь хотя бы в мой день рождения не устраивать мне скандалы?

— А чем этот день отличается от всех остальных? — с издевательской иронией ответил он. — Только тем, что ты стала на год старше? И тебе исполнилось не двадцать три, а двадцать восемь? И поэтому ты думаешь, что этот твой Туманов — последний шанс стать матерью!

— Игорь! — попыталась прервать монолог Марина, но парень продолжал орать:

— Только почему ты решила, что с ним получится? Ты ведь забыла, что была беременна от меня? Забыла? Только тебе не нужен был ребёнок. Ты хотела закончить универ, потом аспирантуру. Тебе очень была нужна диссертация. Ну, прямо жутко необходима. И где она твоя диссертация? Покрылась пылью? А теперь ты бегаешь по врачам, знахаркам, попам, чтобы получить то, от чего сама отказалась!

— Туманов спас мне жизнь! — выпалила Марина, когда Игорь замолк. — Его пригласили, потому что он жизнью рисковал ради меня. Он спас меня от бандитов. Если бы не он, мы бы с тобой здесь не разговаривали!

— О, как ты рьяно его защищаешь. А почему он подарил тебе эти цветы? Откуда он узнал, что ты их любишь? Ты сказала?

— Не говорила я ему ничего. Он купил, что смог. Это ты можешь себе позволить себе ничего не дарить жене на день рождения! И вместо подарка устраивать скандал!

— Послушай, дорогая, — голос Игоря снизился, но стал более ядовитым. — Если я узнаю, что ты с этим Тумановым шуры-муры крутишь, яйца ему оторву.

— Господи, да ты ревнуешь меня к Туманову? — со смешком ответила Марина. — Боишься, что я уйду от тебя? Ты не меня боишься потерять, а тёплое местечко в обкоме, куда тебя пристроил мой отец. А иначе, ты бы так и прозябал Мэ-Нэ-Эсом в занюханной лаборатории.

— Я и без твоего распрекрасного папаши сделал бы карьеру. Мне уже прочили место зама в этой лаборатории. А потом бы я развернулся.

— Он бы развернулся. Рассказывай больше. Ничтожество.

— А ты просто шлюха! — разъярился мужчина. — Ищешь себе самца, чтобы он тебя обрюхатил.

Я вздрогнул от резкого звука звонкой пощёчины. Марина пробежала мимо меня к туалету, всхлипывая и вытирая глаза. Хлопнула дверь. Я постарался унять взбудораженное сердце, готовое выскочить наружу, и главное охладить желание задушить Игоря. Изо всех сил сдержался, досчитав до ста, и когда перестал слышать шаги, осторожно вышел из-за двери и рысью направился обратно в зал. Проскользнул вдоль стенки к нашему столику. И сразу ощутил пьянящей, терпкий пряный аромат жаренного мяса, болью свело челюсти, от вылившейся слюны во рту.

На нашем столе, с которого исчезли все миски с салатами, в центре возвышался небольшой мангал из двух уровней. На верхнем, разделённым на несколько секторов, лежали кусочки мяса, а в низу пылали алым угли.

— Ну, и что нам принесли? — поинтересовался я, усевшись на своё место.

— У, сегодня стерлядь. Плюс кабанина. И по-простому, как всегда — баранина, свинина.

— А ты можешь отличить кабана от свинины?

— Конечно. У дикого кабана совсем другой вкус, мясо более жёсткое, плотное, но такой букет вкуса — не сравнишь с обычной хрюшкой. И здесь шеф-повар — гений кулинарного искусства. Пал Сергееч, если бы в Париже открыл бы ресторан, загребал бы мильоны. Хотя ему и здесь неплохо платят.

Ансамбль играл инструменталку, звучала она незатейливо и ненавязчиво. Танцующих я уже не увидел, но в зале явно наметились пустые места. Упорхнув, стайка прекрасных нимф увела с собой и часть солидных мужчин, жаждущих запретных ласк.

Я наложил в тарелку из каждого сектора несколько кусочков мяса, сдобрил подливой, что стояла в серебряных соусниках, напоминающих лампы Алладина. И положил в рот.

— Вкус «спецфический», — вспомнив я опять юмореску Жванецкого, я попытался воспроизвести фразу, как это делал Райкин.

Борис расплылся в довольной улыбке:

— Олег, скажи честно, ты раньше никогда таких деликатесов не ел?

Что я мог сказать парню? Что ел я всё это в ресторанах, покупал весь этот советский дефицит в обычных магазинах? И столы по праздникам украшали и салаты, и сервелат, и красная икра, хорошее «Бордо», и коньяк «Хеннеси».

— Что-то ел. Моя жена доставала. Она у меня завсекцией в магазине «Ленинград» работает. Достаёт дефицит. Хотя, конечно, без такого размаха.

— Твоя супруга — молодец, уважуха.

Почему-то на ум пришли оскорбления Марины, которые она бросала в лицо мужу. А ведь они так походили на те, которыми награждала меня незабвенная супруга. Неужели с Мариной повторится то же самое? Я даже поёжился от этой мысли, прошиб озноб, похолодели пальцы.

Марина вернулась, присела рядом с отцом, который обнял её, нежно прижал к себе, провёл рукой по её плечу. Девушка ткнулась в его плечо, но потом выпрямилась и застыла. Поскольку ансамбль опять грянул туш, привлекая внимание.

В круг света вступил распорядитель и произнёс имя следующего исполнителя. В голове что-то вспыхнуло, перекрутилось, словно калейдоскоп, я и на миг затаил дыхание, ожидая выхода гостьи. Дверь распахнулась и в зал вошла Она. Примадонна. Хотя пока ещё не достигшая этого уровня. В простом облегающем фигуру тёмно-фиолетовом платье, в свете софитов светлые лишь с рыжиной волосы. Шла пока чуть стесняясь, опустив глаза. Вышла перед ансамблем, взяла микрофон со стойки, который издал едва заметный скрежет.

— Для дорогой именинницы, — зазвучал хрипловатый, но такой узнаваемый голос, от которого меня будто пронзило электроразрядом. — Марины Кирилловны.

Ансамбль попытался изобразить мелодию, но понятное дело, получалось у них плохо. Но голос, драматизм сумел скрыть все недостатки.

По острым иглам яркого огня

Бегу, бегу, дорогам нет конца

Огромный мир замкнулся для меня

В арены круг и маску без лица

Я шут, я Арлекин, я просто смех

Без имени и, в общем, без судьбы

Какое, право, дело вам до тех

Над кем пришли повеселиться вы?

https://yandex.ru/video/preview/11037912458902628736

Я слушал и не верил, что сижу в зале, где передо мной живьём выступает сама Алла Борисовна Пугачёва, угловатая, несовершенная во всем, застенчивая, ещё не вошедшая в свой образ Дивы, Примадонны. Восходящая суперзвезда, которая находилась пока лишь в самом начале своего триумфа. А я с досадой вспоминал, как суперзвезда превратится в «красного гиганта», который будет, расширяя своё влияние, пожирать другие таланты с жадностью, уничтожая их, ревнуя к своему успеху.

Когда она закончила петь, я обвёл взглядом зал, пытаясь понять, какое впечатление произвела эта песня и заметил скучающие, непонимающие лица. Кто-то бездумно наливал себе в рюмку водки, кто-то продолжал в темноте лапать «ночную бабочку», сидевшую рядом за столиком. Никто, кроме меня, не мог оценить того, что сейчас услышал.

Алла, чуть отдышавшись, обернулась к руководителю ансамбля и показала жестом, какую песню будет сейчас исполнять, а я лихорадочно пытался угадать, что это будет. И я это услышал, эту пронзительно-печальную песню:

А ты придёшь, когда темно, когда в окно ударит вьюга

Когда припомнишь, как давно не согревали мы друг друга

Да ты прядёшь, когда темно

И так захочешь теплоты не полюбившейся когда то

Что переждать не сможешь ты трёх человек у автомата.

Почему эта песня так трогала мою душу. Ведь я никогда никого не бросал и меня не бросали, и я не страдал от неразделённой любви. Но я так хорошо представлял этот образ. Это вызывало щемящую боль в груди. Но потом Алла спела весело и задорно свой хит «Всё могут короли»:

Жил да был один король,

Правил он, как мог, страною и людьми.

Звался он Луи Второй,

Звался он Луи Второй,

Но, впрочем, песня не о нем, а о любви

https://vkvideo.ru/playlist/-12929701_37505809/video-12929701_456240377

Под такую музыку хорошо было бы размяться, потанцевать, но все эти солидные мужики сидели, как каменные статуи. Это вызвало непроизвольно у меня улыбку. Когда Алла ушла и ансамбль опять заиграл что-то нейтральное, Борис спросил:

— Ну, и как тебе? Нравится?

— Да, очень. Алла станет мегазвездой нашей эстрады.

— Шутишь? Эта вульгарная дамочка? Не смеши. Сейчас попоёт все это и исчезнет, как будто и не было её. Не пропустят ее в телеящик. Лапин не допустит.

— Борис, ты не прав, — вырвалось у меня непроизвольно.

— Странно, Антонов тебе не нравится, а эта как ее, Пугачёва, простушка с провинциальными манерами, нравится. Я думал, что у тебя получше вкус.

— Да, вкус у меня плохой, это ты прав.

— Слушай, я не говорил, что у тебя плохой вкус, — в голосе Бориса я чувствовал сильнейшее раздражение и причины не понимал. — Я просто удивляюсь, что ты не видишь очевидных вещей.

— Антонов и Пугачёва станут мегазвёздами нашей эстрады.

— Что ты равняешь отличного певца и композитора с какой-то провинциальной певичкой⁈ — Боря начал все сильнее и сильнее заводиться.

Но поссориться мы не успели. Вдруг ярко вспыхнул свет в зале, и я на миг зажмурился, ощутив боль в глазах от резкой перемены от полутьмы к слепящему освещению, который пролился из ламп ребристого потолка. Распорядитель прошёлся по рядам столиком, и жриц свободной любви словно ветром сдуло. Через несколько минут вернулись и остальные гости, на ходу застёгивая пиджаки, затягивая узлы на галстуках. Расселись за столики.

— Чего случилось? — не понял я.

Мой напарник стал серьёзным, даже мрачным.

— Визит большой шишки намечается, — пробурчал он, застёгивая пиджак и поднимая узел галстука повыше.

— Косыгин что ли приедет?

У Бори лицо вытянулось, приоткрылся рот, а глаза стали круглыми, как блюдца:

— А ты откуда знаешь? Кирилл Петрович сказал? Да, приедет.

— Я знаю, что у Косыгина дача тут рядом. Поэтому решил.

— Ты знаешь, где у него дача? — по слогам почти прошептал Боря и по выражению его побледневшего лица я понял, что сморозил глупость — откуда простому советскому человеку знать, где живут партийные небожители? Но я-то знал, потому что в современное время тайной это не было.

В зал вошли несколько плотных, широкоплечих парней в тёмных костюмах, встали у двери, как часовые. Двое прошлись по рядам, заглядывая под столики, обследовали инструменты у ансамбля. И я заметил, как оттопыривается у каждого пола пиджака, скрывая табельный пистолет. Обошли весь зал, заглянув в каждую щель и встали у противоположной стены, у дверей, откуда выходили артисты.

Мельников с Мариной вышли из-за стола и встали напротив двери. Вошёл, тяжело ступая худощавый мужчина в тёмном официальном костюме, седой бобрик волос, сильные залысины, лицо словно из пластилина или необожжённой глины — крупные черты вытянутого лица расплылись, стали бесформенными. Я узнал его, но как живое воплощение оказалось далеко от парадных отретушированных портретов! Я видел тяжело больного человека, которому осталось очень мало. Он пытался спасти страну реформами, но они не просто провалились, о них просто поспешили забыть, вычеркнув из истории.

Косыгин подошёл к Мельникову, взял его за обе руки, пожал, они обнялись, похлопали друг друга по спинам. Потом пришла очередь Марины, её Алексей Николаевич взял за ручку, ласково погладил, что-то сказал. К ним подскочил с букетом белых роз один из охранников. Вместе с цветами девушке передал длинную коробку. Марина открыла её, улыбнулась застенчиво, на щёчках проявились ямочки и заалел румянец.

И короткий визит закончился, тяжело ступая, Косыгин ушёл обратно, за ним быстро двинулись охранники. И через пару минут все уселись обратно за столики, расстегнули пиджаки, ослабили узлы галстуков. Повис в воздухе тихий гомон разговоров.

Руководитель ансамбля вышел вперёд, взмахнул руками, грянула развесёлая музыка. И всё вновь вернулось на свою колею.

— А ты чего рыбу не ешь? — поинтересовался Борис, накалывая очередной кусок. — Стерлядь все-таки. Царская рыба.

— Я не люблю рыбу, — машинально ответил я. — В ней кости.

— Да какие кости? Ты такой рыбы нигде не найдёшь. Мясо нежнейшее. В сливках фаршируют. А какие приправы! Вкуснятина! Язык проглотишь. Попробуй.

А мои мысли находились отсюда очень далеко. Только, что увидел человека, который мог спасти страну. Надо только убедить вернуть его реформы, доказать их необходимость, нужность. Попытаться решить проблемы сейчас, а не тогда, когда они обрушатся на страну, на людей, как обломки разрушенного астероида.

Но, чтобы не ссориться с Борисом, я все-таки положил себе пару кусочков стерляди, попробовал, и просто обалдел от невероятно мягкого и нежного, с горчинкой, вкуса дорогой рыбы, вымоченной в сливках, сдобренный приправами.

— Вкусно, действительно.

— Ну, вот женишься на Марине, будешь есть это часто.

— Смеёшься?

— Она влюблена в тебя. Ты не видел, что ли? — на лице Бориса я не заметил ни малейшей улыбки, а в голосе — издёвки.

— Есть маленькая загвоздка. Марина замужем, и я женат. И вообще я не из когорты партийных небожителей, если ты заметил. Я — голодранец.

— Ну, и что? Марина выгонит этого придурка, а ты просто разведёшься с женой. Какие проблемы? Ты думаешь, Марина в кино пошла просто так? Она из-за тебя пошла на этот фильм. Помнишь в Загорянском? Она тебя сразу приметила в церкви и отправила Костика выяснить, где ты живёшь.

— Вы за мной следили? — поразился я.

— Не следили уж прямо так, — Борис недовольно мотнул головой. — Просто Марина хотела познакомиться с тобой.

— Может быть, ты скажешь, что и бандитов специально пригласили, чтобы я их раскидал?

— Нет, — Борис нахмурился, покачал головой, машинально провёл по косому шраму, который пересекал щеку от уха до подбородка — отметине, что оставили бандиты. — Это мы совсем не планировали. Отморозки эти напали совершенно неожиданно. И я не хотел, чтобы ты встревал. Думал, сами отобьёмся.

Эта тема начала меня напрягать, Борис так бесцеремонно вторгся в мою жизнь, добрался до самой сокровенного места в душе, растревожил, расковырял, возникло ощущение, что я голый посреди зала.

Но тут ансамбль заиграл невероятно знакомую мелодию песни «Лада», и распорядитель воскликнул:

— Встречайте нашего очередного гостя! Вадим Мулерман!

В зал вбежал мужчина в черном костюме-тройке, с жилеткой, с тонким галстуком. И сразу начал петь припев под аккомпанемент ансамбля, ещё не взяв микрофон:

Хмуриться не надо, Лада,

Хмуриться не надо, Лада,

Для меня твой смех — награда,

Лада!

И голос его, сильный, яркий заполнил весь зал, затопил эмоциями, от которых сразу захотелось выскочить к эстраде и затанцевать твист. Певец вышел к оркестровой нише, музыка оборвалась. Он взял микрофон и произнёс короткую речь, улыбаясь:

— Я знаю, почему мы здесь собрались! Чтобы отметить день рождения нашей чудесной, милой, нежной Марины Кирилловны! Дорогая Марина, будь яркой, смелой, пусть каждая минута твоей жизни приносит тебе радость! И для тебя моя песня.

Грянули первые аккорды, и Мулерман начал петь «Лада» с самого начала.

Под железный звон кольчуги

Под железный звон кольчуги на коня верхом садясь

Ярославне в час разлуки

Ярославне в час разлуки говорил, наверно, князь:

«Хмуриться не надо, Лада»

«Хмуриться не надо, Лада»

'Для меня твой смех — награда

Лада!'

https://music.yandex.ru/track/115494488

Этот незабываемый лирический баритон, чёткий рисунок каждой сцены, джазовый темп, отличная дикция. Ведь я никогда не был на его концерте, а тут вот он, совсем рядом, живой, ещё достаточно молодой. Сатрап Лапин уже лишил его радио и телеэфира, но певец не сдаётся, задорно и весело поёт.

Текст следующей песни я вообще не узнал:

Смотри, какое небо звёздное,

Смотри, звезда летит, летит звезда.

Хочу, чтоб зимы стали вёснами,

Хочу, чтоб было так, было всегда.

Загадай желание самой синей полночью

И никому его не назови.

Загадай желание, пусть оно исполнится —

Будет светло всегда, светло в нашей любви!

https://yandex.ru/video/preview/13045466716404100711

Ну, от музыки и особенно начала следующей песни у меня мурашки пробежали по спине. Хит, который вставили даже в одну из серий «Ну, погоди!» — «Король-победитель».

Терьям-терьярим Там-терьям!

Терьям-терьярим Там-терьям!

Терьям-терьярим Там-терьям!

Терьям-терьям Трям-трям…

Железный шлем, деревянный костыль,

Король с войны возвращался домой.

Солдаты пели, глотая пыль,

И пел с ними вместе король хромой.

https://yandex.ru/video/preview/6796224283289254941

Я расслабился, лишь слушал музыку, голос, выбросив из головы все неприятности, они ушли куда-то на второй, третий план: угроза смерти от пахана бандитов, какого-то странного Комиссара Времени, и ссора Марины с Игорем, в лице которого явно приобрёл очередного врага.

Когда музыка закончилась, я ещё какое-то время сидел, витая в облаках.

— Ну, и как тебе это? — Боря вывел меня из приятной расслабленности.

— Хорошо. Очень. Да, а ты говорил, что будет ещё Высоцкий выступать?

— Конечно, будет. Вон он сидит, — спокойно ответил Борис, махнув куда-то за моей спиной.

Машинально я бросил взгляд в сторону, куда указал парень, тут же поймав себя на мысли, от которой бросило в жар, что услышу издевательский смех. Но действительно увидел за столиком у стены Владимира Семёновича, одетого в черную водолазку и обливную кожаную куртку. И сидел он не в одиночестве.

— Он с Мариной пришёл? — поразился я.

— Ну, да, пришёл. А что тебя удивляет? Она часто приезжает, таскает его по больницам. Но уже ничего не сделаешь, — Борис как-то безнадёжно махнул рукой и вновь увлёкся едой.

Я не стал спрашивать, по каким больницам. Во-первых, об этом знали уже все в современное время, а, во-вторых, я читал книгу Влади «Владимир или Прерванный полёт», хотя там вдова Высоцкого кое-то утрировала, преувеличила и не скрывала это. Книжка ее оставила тошнотворное впечатление. Я видел Марину в фильме «Пылающее небо», и она, как актриса мне там понравилась. Но выбросить из головы то, что она написала о Высоцком, так и не смог. И многие не приняли ее взгляд.

И тут музыканты нашего оркестра, который так долго развлекал всех, оставив инструменты, покинули свою нишу. Отодвинув со скрипом кресла, расселись за столом, стоявшим вдоль стены слева от нас, заставленным разнообразными блюдами — мисками с салатами, мангалами с мясом, графинами, бутылками. Бедняги, их только сейчас допустили до еды.

К опустевшей оркестровой нише прошёл распорядитель, и с пафосной интонацией произнёс:

— А сейчас перед нами выступит актёр театра и кино Владимир Высоцкий! Встречайте.

Я следил, как Он взял гитару, чёрную с белой окантовкой по корпусу и резонансному отверстию, вышел к микрофону, в темных брюках и черной водолазке. Куртка осталась висеть на спинке кресла. Такой привычный вид.

— Сделайте свет поярче, — попросил по обыкновению. — Хочу видеть ваши лица.

Свет вспыхнул не так ярко, как для посещения Косыгина, но всё-таки тьма отступила, и сразу стало очевидно, насколько некоторые набрались — пунцовые рожи, осоловевшие глаза. Куда им слушать Высоцкого? Сюда бы хорошо цыганский хор из ресторана «Яръ». Но в финале всегда выступал самый яркий представитель песенного искусства.

Высоцкий провёл по струнам, бросил взгляд в сторону стола, где сидела Марина, не его жена, а дочь Мельникова, но ничего говорить не стал, никаких славословий, а просто запел:

Здесь лапы у елей дрожат на весу

Здесь птицы щебечут тревожно

Живёшь в заколдованном диком лесу

Откуда уйти невозможно

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру

Пусть дождём опадают сирени

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели

https://music.yandex.ru/track/367004

Играл перебором, мелодия выходила простенькая, без студийной аранжировки, которая сопровождала эту песню на миньоне, который соизволила выпустить фирма «Мелодия» в 1970х годах, но зато как трогательно и проникновенно звучал голос, без излишней эстрадности, которую придали студийные звукорежиссёры. И я думал, какой из Марин Владимир Семёнович адресовал эту балладу? Резкий аккорд последний. Аплодисментов я не услышал, но, наверно, в ресторанах, это и не принято. И я лишь сидел и ждал, что услышу следующее.

Второй песней стал грустный романс из полузапрещённого фильма «Опасные гастроли» Юнгвальда-Хилькевича. Я смотрел этот фильм ради Высоцкого, ради его песен. Сценарий писался по воспоминаниям Коллонтай, как она вместе с будущим министром иностранных дел — Максимом Литвиновым ввозила в Россию оружие под видом театрального реквизита. Но в сценарии это заменили на листовки. В Одессе под покровительством мнимого виконта создаётся театр-варьете, который становится невероятно популярным, гастролирует по всей стране, снабжая рабочее движение листовками. Юнгвальд-Хилькевич хотел, чтобы куплетиста Бенгальского играл только Высоцкий. Естественно Госкино наотрез отказалось выполнять просьбу режиссёра, но ему удалось каким-то образом продавить Высоцкого на эту роль. Фильм пустили третьем или четвертым экраном. Но после смерти Высоцкого, его стали показывать на окраинах Москвы, куда я постоянно ездил.

В фильме Владимир пел ее на фоне фотографий Санкт-Петербурга, где выступал театр-варьете, а затем на сцене, уставленной огромными свечами.

Было так, я любил и страдал.

Было так, я о ней лишь мечтал.

Я ее видел часто во сне

Амазонкой на белом коне.

Что мне была вся мудрость скучных книг,

Когда к следам ее губами мог припасть я?

Что с вами было, королева грёз моих?

Что с вами стало, моё призрачное счастье?

https://music.yandex.ru/track/55021490

Я мотался по кинотеатрам Москвы, чтобы только увидеть этот фильм, а тут я слушал вживую романс, ощущая всю ту невероятную энергию, которую излучал голос. И я не сводил глаз с этого человека в простой черной водолазке, что стоял передо мной. Но несмотря на то, что Высоцкий был почти в два раза моложе Косыгина, я понимал, что вижу смертельно больного человека, которому мало осталось. Набрякшие веки и мешки под глазами, склеротичные жилки на лице.

И у меня ком стоял в горле от этого исполнения, будто я слышал в каждом аккорде похоронный колокольный звон, и на глаза навернулись слезы. Но я тряхнул головой, пытаясь отогнать видение свежей могилы, заваленной огромными охапками цветов, почти у самого входа на Ваганьково. Что я мог изменить в этой реальности? Кого спасти? Косыгина, Машерова, Высоцкого? Они все завершат свой земной путь именно в тот день, как я знал об этом, и лишь тоской отзывалась душа от этой мысли.

Глава 13 Песня для Марины

Под своды зала ворвалась песня о самолёте-истребителе, который решил, что лётчик ему не нужен.

Я — «ЯК» — истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель.

А тот, который во мне сидит,

Считает, что — он истребитель.

В этом бою мною «юнкерс» сбит, —

Я сделал с ним, что хотел.

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел!

https://vk.com/video-23485125_456240636

Высоцкий рвал струны щепотью, пел, или, скорее хрипло чеканил четверостишья с такой невероятной мощью, что волна от каждой произнесённой фразы била в меня наотмашь, заставляя вибрировать каждую клеточку тела, словно я сам превратился в струнный инструмент. На шее вздулась жила, лицо побагровело и перекосилось, выступили бисеринки пота на лбу. Владимир Семёнович выжимал из себя, из своего естества, своей сущности все силы, чтобы преобразовать каждый аккорд в сгусток эмоций. Уровень выбрасываемой энергии усиливался, достигал пика. И обрывался на финале, когда после гибели лётчика, сам самолёт уходит в смертельное пике.

Последней песней Высоцкий исполнил «Дом хрустальный»:

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне: «Лови блесну!» —

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну.

Дом хрустальный на горе для неё,

Cам, как пёс бы, так и рос в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

https://music.yandex.ru/track/367016

Слушая все эти песни, я сожалел, что меня с собой нет такого диктофона, который один из моих учеников пытался использовать, как шпаргалку. Сколько лет придётся ждать, когда записи Высоцкого уйдут вначале на винил, а потом и на CD, будет издано полное собрание сочинений стихов, которого Владимир Семёнович так и не дождётся — даже небольшой сборник «Нерв» выйдет только после его смерти. Мне достанется лишь размноженная на ротапринте копия. Эх, время, время. Оно словно огромный айсберг разделяет меня с техническим прогрессом и придётся мучительно долго ждать, когда лёд растает.

Высоцкий поблагодарил всех, отошёл к столу, где сидел Мельников, пожал ему руку, когда тот привстал. И вместе с Мариной Влади они удалились.

У нас же на столе с Борисом произошла новая перемена. Мангал с мясом исчез, на его месте возник маленький серебристый самовар с кипятком, заварной чайник с росписью под Гжель и высокий фарфоровый кофейник. Принесли пирожные на большом плоском блюде: песочные, бисквитные и безе с кремом, видимо, «Полёт» и «Киевский», в высокой вазочке лежал россыпь шоколадных конфет: «Мишка косолапый», «Красная шапочка», «Грильяж», 'Белочка.

— Вот это не настоящий «Киевский», — определил я, откусив кусочек пирожного. — Настоящий «Киевский» должен быть с каштанами. А не с арахисом.

— А откуда ты знаешь? — хмыкнул недоверчиво Борис.

— Бабушка привозила из Киева со специализированного завода, который настоящие «Киевские» торты делает.

Хотя, надо сказать, все равно пирожное было вкусное — нежное безе, много тёмного шоколадного крема, красиво оформленные белые и розовые розочки. Налил себе в маленькую чашечку из кофейника, пригубил. Да, кофе тоже порадовал, настоящий, крепкий, пряный, сильный вкус. Не то дерьмо, которое продавали в жестяных банках, растворимый. У него и запах был другой, какой-то металлический. А здесь, просто блаженство.

После ухода Высоцкого в оркестровой нише установили бытовую катушечную деку, я не смог разглядеть марку, но видимо, какую-то японскую. Но звук она давала через колонки вполне неплохой.

Нам также принесли несколько пачек сигарет: «Мальборо», «Кент», зажигалку «Зиппо», пепельницу из гранита. Борис закурил, и откинувшись на спинку кресла, флегматично выпускал в воздух седые струйки дыма.

Я обратил внимание, что в зале публика поредела, остались к десерту немногие. И самое главное, исчез Кирилл Петрович и Игорь. Марина сидела в одиночестве, пила что-то из маленькой чашечки в глубокой задумчивости.

— А куда остальные делись? — поинтересовался я.

— А? Что? — Борис не сразу среагировал на мой вопрос, но тряхнул головой и ответил: — На первый этаж пошли.

— В карты играть? — предположил я, вспомнив столики, покрытые зелёной скатертью.

Борис криво усмехнулся:

— А что хочешь присоединиться? Если маней много, то попробуй.

— Нет. Деньги есть. Но я больше по шахматам. В карты не играю. Не люблю.

— У, сколько у тебя достоинств. Ещё и шахматист. Вон смотри, Марина нас зовёт. Пошли, посидим с ней.

— Я ещё кофе не допил.

— Там допьёшь. Если дама зовёт, надо идти.

С Борей мы уселись рядом с Мариной. Официантка в голубом сарафане профессионально быстро и аккуратно выставила перед нами ещё одной блюдо с пирожными, кофейник. Налила мне в чашку кофе. Исчезла.

— Олег, как вам понравился вечер? — спросила Марина, нежно взяв меня за руки, от чего мурашки пробежали по всему телу, полыхнуло жаром в паху.

— Прекрасно. Никогда не получал такого удовольствия. Все просто на высшем уровне, и еда, и музыка. Даже не знаю, как вас благодарить.

— А кто вам особенно понравился из певцов?

— Да все понравились.

— Ну, кроме Антонова, — встрял Борис. — Олег Николаевич считает, что он лучше может спеть и сыграть.

Я бросил на парня уничтожающий взгляд, но он только весело оскалился, показав два золотых зуба слева от клыка. Я погрозил парню кулаком, так чтобы не видела Марина, сделал движение, что шею сверну, как цыплёнку.

— Правда, Олег, вы поёте? — Марина даже обрадовалась, заинтересовалась. — А играете на чем?

— Олег Николаевич и гитару с собой привёз. Хотите принесу? — тут же нашёлся Борис.

Я постарался прожечь его таким взглядом, чтоб били бы из моих глаз лазерные лучи, этого наглеца просто напополам разрезал.

— Да, я сам принесу. Извините.

Я вылез из-за стола, за спиной Марины погрозил Борису кулаком, но парень лишь нагло ухмыльнулся, мол, уел я тебя.

Я спустился вниз, дошёл до гардероба, снял футляр с вешалки и направился обратно. Но не успел сделать и пары шагов по коридору, как распахнулась дверь нижнего зала и оттуда вывалился Игорь. В очень плохом настроении, лицо бледное, синие круги под глазами. Увидев меня, он весь напрягся, сжал челюсти. Кинулся ко мне, прижав к стене. Прошипел, брызгая слюной мне в лицо:

— Слышь парень, будешь приставать к моей жене, яйца тебе оторву, понял? А без них ты ей не нужен.

Я поставил футляр рядом, сделал руку «уточкой», и всем корпусом развернулся, оттолкнув Игоря, так, чтобы удар пришёлся по шее и нижней челюсти. Но видно не рассчитал, столько злости скопилось в душе на этого ублюдка. Парень, взмахнув руками, отлетел к противоположной стене, шмякнулся спиной и сполз вниз. Я подскочил к нему, поднял за шиворот и отчеканил:

— Ты меня не пугай, гребанный ублюдок. Я — пуганный. Запомни, я — бывший десантник. Так отделаю, родная мать не узнает. Понял?

Отпустил Игоря и тот вновь соскользнул по стене, уселся на пол, повесив голову, разбросав широко ноги. Перешагнув через них, я подхватил футляр с гитарой, быстрым шагом прошёлся по коридору и легко взбежал по лестнице на второй этаж.

Но вступив внутрь, понял, что-то произошло. В зале царила полутьма, разгоняемая светом множества свечей. Жёлтые язычки пламени выхватывали лишь небольшой круг света и казалось, что я в тёмном лесу, где летает рой светлячков. Я добрался до стола, где сидела Марина и Борис.

— Что случилось? — поинтересовался, поставив футляр около кресла.

— Освещение вырубилось, — объяснил Борис. — Свечи поставили. Вон и шарманка сдохла. Так что давай, твоя очередь развлекать.

— Да, Олег, — Марина положила мягко ладонь на мою руку. — Спойте что-нибудь.

Я вытащил гитару из футляра, провёл по струнам, попытался подстроить чуть ниже, подкрутил колки. Свечи в высоких подсвечниках чуть разгоняли полутьму, и мне не так страшно выступать, провёл по струнам, напел первые строчки:

Капризная, упрямая,

Вы сотканы из роз.

Я старше Вас, дитя моё,

Стыжусь своих я слез.

Капризная, упрямая,

О, как я вас люблю!

Последняя весна моя,

Я об одном молю:

Уйдите, уйдите, уйдите…

https://vkvideo.ru/video-218942769_456239025

Марина почему-то нахмурилась, отвела глаза, и настроение у меня совсем упало. Подумал, что зря вообще я тащил эту гитару, пытался рассказать о своих чувствах. Когда закончил, и отзвенела последняя тронутая струна, я заметил, что у Марины в глазах дрожат слезы.

— Вам не понравилось? — я постарался придать голосу твёрдость, скрыть досаду и огорчение.

— Нет, очень понравилось, Олег. У вас такой приятный баритон, глубокий, бархатный. И на гитаре вы хорошо играете. Вы учились где-то?

— Да, пару лет в музыкальной школе.

— Это заметно. Но почему вы такую песню выбрали? Она ведь о последней любви человека уже немолодого.

Меня в жар бросило, я ведь реально на самом деле немолод, совсем немолод. Просто внешняя оболочка изменилась, а внутри я остался седым стариком. И я попытался улыбнуться, придумать какую-то шутку, но ничего, как назло, в голову не приходило.

— Да, просто мне нравится этот романс. Он старинный, красивая мелодия, на гитаре ее легко исполнить. А никаких задних мыслей не было о возрасте. Поверьте, Марина.

Получилось слишком горячо, будто я оправдывался. Машинально взглянул на свои руки, на миг испугавшись, что они вновь пойдут морщинами, выступят синие прожилки, искривятся, распухнут от артрита пальцы. Нет, все в порядке, и я легко выдохнул. Лихорадочно пытался придумать, что же ещё исполнить, чтобы хоть как-то изменить настроение Марины, которая явно была расстроена.

— Извините, — напротив нашего стола возник мужчина. — Я слышал, вы пели романс Лещенко, Петра Лещенко.

— Этот романс не только он пел, — ради справедливости сказал я.

— Да-да, верно. Но не могли бы вы ещё что-нибудь спеть из его репертуара?

— Да, Олег, спойте что-нибудь, — оживилась Марина. — И лучше не здесь, а там, где оркестр выступал.

— Меня там слышно не будет, — выходить в центр зала мне совсем не хотелось. — Там все равно микрофон не работает, ни усилитель, ни колонки.

— Ничего, ничего! Там акустика в центре хорошая. Пожалуйста.

Я взял гитару, и прошёл на место, где умолкла стереодека. Здесь на табуретках поставили два высоких канделябра, свечи создали атмосферу старины, будто мы переместились на пару веков назад, в усадьбу графа или князя. Впрочем. Архангельское, на территории которой и построили этот ресторан, как раз и был усадьбой князя Юсупова, которую большевики реквизировали. Правда, не снесли, а превратили в музей. Я притащил кресло и поставил между табуретками.

Медленно, сгорбившись, приволакивая правую ногу, подошёл тот мужчина, что просил исполнить романс Петра Лещенко. В трепещущим пламени свечей, бросающих неверный свет, я увидел, что это глубокий старик, с опущенными костлявыми плечами, на которых висел пиджак из отличной ткани, будто поникший флаг. Сквозь жидкие седые волосы прогладывала розовая кожа, лицо морщинистое, тяжёлые набрякшие веки, на худой шее — глубокие вертикальные складки. Я подумал, что уж этот старик точно мог носить бревно вместе с Лениным. Интересно, кем он был в Первую мировую? На чьей стороне воевал в Гражданскую?

— Какой романс вы хотите, чтобы я исполнил? — спросил я.

Старик закашлялся, прочистил горло и проговорил скрипучим, сиплым голосом:

— «Моя Марусечка», пожалуйста, молодой человек, — дрожащими руками залез в карман, вытащил купюру, протянул мне.

— Тут скрипка нужна, — задумался я, отстранил руку старика, но тот резким движением всунул мне в карман пиджака. — Гитары мало будет.

— Ничего, ничего, пусть будет гитара, — с радостью пробормотал старик.

— Скрипка нужна?

За столом, где ужинали музыканты ансамбля, развернулся к нам длинный худой парень с густой шевелюрой русых волос. Вскочил, оказавшись около оркестровой ниши, вытащил скрипку. Приложил к плечу и энергично сыграл проигрыш «Марусечки».

— Виртуоз, Паганини, — искренне восхитился я. — Как звать?

— Алексей. Алёшка, — представился он, опустив скрипку, снисходительно улыбаясь.

— А меня — Олег, будем знакомы, — я протянул ему руку, которую он сжал тонкими, длинными, но сильными пальцами. — Зачем же ты в кабаке лабаешь? Тебе прямая дорога на конкурсы.

— У-у-у, конкурсы. Там все забито, не протолкнёшься. А я здесь в десять раз больше получаю, чем в консерватории. Ну, давай, попробуем что ли.

Я устроился удобно в кресле, повесил гитару на ремне на плечо, провёл по струнам, вспоминая мелодию. Но тут Алёшка приложил скрипку к плечу, и начал резво водить по струнам, задавая ритм. Окрылённый музыкой, я провел по струнам, запел, пытаясь подражать Петру Лещенко, хотя у меня голос ниже, чем у него.

Как-то вечерком

С милой шли вдвоём,

А фонарики горели.

И при виде их

Я на момент притих

И сердца наши сомлели.

Люди в масках,

В разных красках

Дружно начали плясать.

https://vk.com/audio-2001830250_50830250

Алексей умело включался в нужном месте, выдавая невероятно сильный и эффектный проигрыш, а я исполнял эту простенькую песенку. Моя гитара выплёскивала яркие, глубокие звуки, а струны на втором грифе резонировали и придавали удивительно проникновенное звучание.

Закончив петь, я взглянул в зал, увидел, что оставшиеся пересели ближе к оркестровой нише и слушали с вниманием. Бедный старичок сидел на кресле у стола, опустив голову, руки висели плетьми. Поднял лицо — две дорожки слез блестели на его дряблых щеках. Марина вскочила со своего места, встала на колени рядом:

— Пётр Сергеевич, вам плохо? — с каким-то испугом спросила, сжав его тощую руку.

— Нет, нет, Мариночка, все так чудесно, — захлёбываясь в словах проговорил он, погладив руку Марине. — Как душевно пел этот молодой человек. Так щемит душу.

Он вытащил из кармашка большой клетчатый платок, начал вытирать слезы, всхлипывая.

— Может чего-нибудь весёлое сыграть?

— Да-да, сыграйте ещё что-нибудь.

Я взял энергичный аккорд и запел куплет из фильма «Я — Шаповалов Т. П.», которым там поёт Вадим Мулерман.

Наш командир удалой,

Мы все пойдём за тобой,

Если снова труба позовёт.

Если пуля убьёт,

Сын клинок подберёт

И пощады не будет врагу.

Пётр Сергеевич встрепенулся, бросил на меня радостный взгляд, оживился, на лице возникла слабая улыбка.

— Да-да, это хорошо. Это правильно, — пробормотал он и тонким, квакающим голоском напел: «Мы — красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ»

А я продолжил уже громко:

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы гордо и смело в бой пойдём!

Веди, Будённый, нас смелее в бой!

— Как хорошо, — покачал головой старичок. — Вспомнил молодость, как я полком командовал в Гражданскую. Эх, какое было время. Молодость, молодость.

Я уж решил, что, выполнив пожелание, смогу наконец, спеть для Марины «Признание» Заболоцкого, как рядом обнаружил плотную фигуру мужчины за пятьдесят, сильные залысины, ещё тёмные волосы, но виски уже обильно посеребрила седина. Пиджак расстегнут, показывая довольно обширный живот, шея и лицо уже багровая от выпитого, несло от него дорогим табаком и коньяком.

— Слушай, парень, а ты чего-нить забугорное можешь сбацать? — он вытащил из кармана две салатовых бумажки с портретом Ленина, бесцеремонно засунул мне в карман пиджака.

— Битлов? Итальянцев?

— Да чо хочешь.

Я набрал побольше воздуха в лёгких, выдохнул резко. Ударив по струнам, начал аккорд за аккордом выдавать «Crazy Little Thing Called Love», стараясь не выпадать из рисунка мелодии, когда Фредди исполнял эту песню на Live Aid в 1985-м году. Повторить студийную запись к клипу, я, разумеется, не мог. Когда нужно было имитировать проигрыш Брайана Мея, ко мне вдруг подключился Алёшка и довольно точно воспроизвёл на скрипке и так виртуозно, что у меня аж мурашки пронеслись по спине.

Когда отзвучал последний аккорд под сводами, я взглянул на мужика, он стоял ошарашенный, челюсть чуть отвисла, моргал быстро, словно соображал что-то.

— А ты откуда взял эту песню? — поинтересовался он через мгновение.

— Это песня Queen, Фредди Меркьюри сочинил.

— Чего-то я у них такого не слышал. Круто. Маладца, — он похлопал меня по плечу. — Слушай, а цыганщину сможешь изобразить?

Мне хотелось послать мужика куда подальше, но я не мог это сделать, не зная, какого уровня партийный чиновник передо мной. Марина вернулась за наш столик, положив головку на поставленную на стол руку, и словно изучала меня, кусая губы.

Я подошёл к Алексею и проиграл ему мелодию «А цыган идёт», сможет он мне помочь на скрипке, а в этой песне она так мощно и энергично звучит. Но музыку, которую Андрей Петров напишет лишь в начале 80-х, Алёшка никогда не слышал. Лицо у парня стало серьёзным, попросил повторить напев, потом кивнул:

— Попробую.

Объявлять название я не стал, все равно стихи Киплинга вряд ли кто-то читал, а сама песня появится лишь через пять лет. Но была-не была, все равно все пьяные, и, если я не вытяну, меня за это не побьют. Но по крайней мере, эту балладу я могу посвятить Марине. И голос у меня все-таки был помощнее, чем у Никиты Михалкова.

Я набрался смелости, запел вначале тихо, речитативом, а потом разошёлся и начал уже выдавать приличный вокал:

Так вперёд — за цыганской звездой кочевой, —

Hа закат, где дрожат паруса,

И глаза глядят с бесприютной тоской

В багровеющие небеса!

После этого куплета нужен был мощный проигрыш скрипки, да такой, чтобы душу рвало на части. Я на миг замешкался, бросил взгляд на Алёшку, и он понял меня, чертяка, словно мысли мои прочёл. Сыграл так энергично и красиво, что я не удержался от довольной улыбки. А потом уже в последнем куплете выдал такое глиссандо, что едва голос не сорвал. Едва отдышался, как мужчина подошёл ко мне ближе и заговорщицки, тихо спросил:

— А ты цыган? Или еврей?

— Я — русский.

— Неет. Так русские петь не умеют, — протянул он, качая головой, но ушёл, довольно ухмыляясь.

И я уже решил ударить по струнам и спеть, наконец «Очарована, околдована», но сбоку нарисовался тип довольно приметной внешности: высокий и худой, через все лицо проходил бугристый шрам, начинался над левой бровью, потом по щеке и заканчивался на шее. Прекрасно сшитый тёмно-синий костюм с планками орденов и медалей, а левый рукав, пустой, пришит к карману пиджака. Я вспомнил, что, когда он шёл, слышал едва заметный скрип: звук протезов, у моего одного деда были такие — ему ноги отрезало электричкой. И самое главное, этот человек напоминал Мельникова и Марину, и я решил, что это брат Кирилла Петровича.

— Олег, — обратился он тихим, едва слышным голосом, так что мне изо всех сил пришлось напрячь слух. — Спойте какую-нибудь песню о войне. Что-нибудь.

— А что именно? — песен я знал много, выбрать было из чего.

— На ваш вкус.

Я обратил внимание на одну из наградных планок на груди мужчины — голубая с синими полосками — «За взятие Вены» и вспомнил песню, которую бабушка любила слушать в исполнении Ярослава Евдокимова «Майский вальс». Когда мы приходили к ней в гости, она обязательно ставила пластинку с этой песней. И мне она нравилась, так что я подобрал аккорды на гитаре. Но я лихорадочно пытался вспомнить, когда эта песня появилась? Вдруг я промахнусь, как с песней Queen? Но если моя бабушка слушала, наверняка, песня старая. Я взял первый аккорд Ля минор, проиграл вступление, ритмично, жизнерадостно:

Весна 45-го года

Как ждал тебя синий Дунай

Народам Европы свободу

Принёс жаркий солнечный май

https://vk.com/audio-2001151675_123151675

Но допеть не успел, после фразы:«А парень с улыбкой счастливой гармонь свою к сердцу прижал, как будто он волжские видел разливы, как будто Россию обнял» мужчина стал белым, как мел, пошатнулся и стал оседать на пол. Я бросился к нему, успел подхватить и усадить на кресло. И услышал отчаянный крик Марины: «Дядя!», она сорвалась с места, кинулась к нему, упала на колени рядом, распахнув полу пиджака, ослабила галстук, из внутреннего кармана вытащила металлический тюбик, дрожащими руками вытряхнула пару таблеток, сунула ему в рот. К нам уже подбежала немолодая женщина в накинутом на плечи халате, схватила за руку мужчину, отсчитала пульс. Из пластикового бокса вынула флакончик темно-жёлтого стекла, вылила на салфетку. И я ощутил едкий запах нашатыря. Мужчина поднял голову, взглянул на меня какой-то странной улыбкой, слабой, но счастливой. На иссиня-белом лице начал проступать румянец.

А я на подкашивающихся ногах доплёлся до стола и плюхнулся на кресло, поставив рядом гитару, которую уже, кажется, ненавидел. Марина подошла ко мне, села напротив, я даже не хотел видеть ее лица.

— Извините, я не хотел…

— Олег, вашей вины тут нет, — она положила свою руку на мою, сжала. — Такая прекрасная песня. Это же про моего дядю. Это он в Вене играл на баяне. Он был комиссаром полка.

— Политруком? В частях НКВД?

Она поморщилась, поджала губы:

— Да нет! Он был просто полковым комиссаром, — объяснила она с долей раздражения. — Потом дядя участвовал во взятии Берлина, а там его тяжело ранило. Ему ампутировали руку, ноги, левый глаз потерял. Но он вернулся, живой. А в Вене они там освободили семью музыканта и те стали играть на разных инструментах, а мой дядя — на баяне.

— Марина, это со мной впервые. То кто-то рыдает над песней, то в обморок падает. Я хотел лишь для вас спеть. А тут… — я махнул рукой.

— Ну, так спойте, — попросила она. — Я не буду рыдать и падать в обморок.

Подошёл Борис, присел за стол, сказал серьёзно:

— Марина Кирилловна, с Ильёй Петровичем все в порядке. Пришёл в себя. И сейчас свет включат.

И действительно, Борис успел лишь присесть в кресло, как вспыхнул свет, болезненно хлынул в глаза, после полутьмы, разгоняемой лишь слабым пламенем свечей. Быстро прошли официантки, убирая свечи. Потом сменили всё на столах. Борис тут же налил себе из кофейника чашку горячего кофе, пригубил. Схватив со стола пачку сигарет «Кент», закурил.

Кажется, Марина даже не обратила внимания на всю суету, не сводила взгляда с меня:

— Олег, спойте, пожалуйста, — попросила вновь.

При ярком свете я стал стесняться, оглянулся, но оставшиеся гости увлеклись пирожными, чаем, разговорами, тихий шелест наполнял зал. Я вновь надел ремень гитары, провёл по струнам, который отозвались жалобным звоном, или мне показалось? Спел:

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная, ты, моя женщина

https://vk.com/audio1020112541_456359349_e22ed7266c915763b8

Марина слушала так внимательно, словно пыталась запомнить каждое слово. И я с сожалением заметил, как у неё начали дрожать слезинки в глазах, одна скатилась по щеке, упала каплей на скатерть, другая осталась на пушистых ресницах. И внутри начала вновь подниматься досада, что я постоянно кого-то огорчаю.

Я закончил энергичным аккордом, и прижал ладонью струны. Решительно встал:

— Извините, Марина. Разрешите, я отнесу гитару обратно в гардероб?

— Олег, ты чего? — вмешался Борис. — Ну, споёшь ещё что-то. Посмотри, как всем понравилось.

— Нет-нет, Олег, вы устали, действительно отнесите гитару назад.

Марина почему-то поддержала мою мысль, но как-то странно смотрела на меня: быстрый взгляд, потом опускала глаза. И вновь бросала взгляд.

Я убрал гитару в футляр, и направился рысью по коридору. Перед входом в зал первого этажа, задержался, прислушался к гулу голосов. Кажется, игра продолжалась, так что я прокрался мимо и почти бегом добрался до гардероба, влетел туда. Повесил футляр и вышел наружу.

Около стены меня поджидала Марина, стояла прижавшись. Но стоило мне выйти, она стремительно бросилась ко мне, обвила руками за шею, впилась в губы. Оторвавшись, прошептала горячо в ухо:

— Пошли. Быстрее!

Схватив меня за руку, потащила в конец коридора, мы свернули за угол, и в нос ударил запах сырости. Оказавшись около одной из дверей, Марина вынула из маленькой сумочки ключ, вставила в замочную скважину, и почти втолкнула меня внутрь.

Небольшая комнатка, оформленная под зону отдыха в бане, или сауне. Стены и пол декорированы панелями из светлого обожжённого дерева, грубая скамья, столик с выставленным на нем вазочкой с сухоцветами. Длинный диван.

Я заглянул в дверь — отделение для бани с полоками, маленький бассейн, сквозь невероятно чистую прозрачную воду просвечивало дно, выложенное голубоватой керамической плиткой, туда спускались ступеньки.

— Олег, помоги мне! — властно приказала, повернувшись ко мне спиной. — Молнию расстегни!

Осталась в короткой кружевной комбинации, сквозь которую просвечивали маленькие трусики. Прильнула ко мне, обвив за шею, начала лихорадочно стаскивать с меня пиджак, рубашку. От её прикосновений всё сильнее и сильнее охватывало нестерпимое желание. Я не выдержал, отстранив её, быстро разделся сам. Подхватив, как пушинку её просто невесомое тело, отнёс на диван. Но когда уже моя страсть вырвалась бесконтрольно наружу, Марина вдруг решительно отодвинула меня. Соскользнув с дивана, вытащила что-то из маленькой тумбочки. Протянула мне:

— Знаешь, что это?

— Знаю, — раздражённо бросил я. — Но ты же ребёнка хочешь, зачем тогда…

— Не сейчас, дорогой, я слишком пьяна. Нельзя…

Глава 14 Похищение

Я плыл в бассейне с кристально чистой водой, рассекал приятную прохладу, ощущая, какими невесомыми стали мышцы, как исчезла усталость, и с каждым гребком вливаются новые силы. Доплыл до бортика, вылез. Заглянул в комнату отдыха, откуда слышался шум, словно работал тепловентилятор. Марина в одной комбинации сидела около столика, спрятав свою шикарную гриву в мятую шапочку ярко-розового цвета из плащевки, от которой шла труба из той же ткани к белой коробке с прорезями, шумевшей, словно вертолёт. Советский бытовой «фен» я видел впервые.

Увидев меня, Марина оглядела сверху вниз, задержавшись на одном месте, улыбнулась. Я схватил с дивана большое махровое полотенце канареечного цвета, вытер волосы, натянул белье, брюки. И вальяжно развалился в кресле, наблюдая, как девушка наносит макияж, разложив на тумбочке коробочки, флакончики, тюбики. Вся эта краска, которой она мазалась, делала внешность ярче, эффектнее, но в то же время вульгарнее и старше.

— Тебе без этой всей фигни, которой ты красишься — лучше, — не выдержал я. — У тебя естественная красота. Такая была у голливудской дивы Авы Гарднер.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулась Марина. — Но, если я не накрашусь, ощущаю себя голой.

— Ну, голой ты ещё прекрасней.

Я подошёл сзади, обнял её, поцеловал в шею. Она взяла мягко мою руку, погладила, приложила к своей щеке, — но вздохнула тяжело.

— Я вначале выйду, — предупредила она. — Потом ты.

— Да если твой муженёк вернулся из казино, он все равно поймёт, что мы были вместе. Он мне обещал яйца оторвать.

— Олег! Пойми, Игорь — ничтожество, слизняк! Он может болтать языком, но ни на что не способен! — горячо воскликнула Марина.

Но я не поверил, вспомнив злую рожу соперника за сердце Марины.

— Не способен? — задумчиво протянул я. — Тогда закономерный вопрос: зачем ты вышла за него замуж?

— Зачем? Сложно об этом говорить. Когда умерла мама, я потеряла интерес к жизни. А Игорь так меня утешал, красиво ухаживал. А потом я поняла, что его интересовала только карьера.

— Знаешь, Мариночка, скажу я тебе одну умную вещь — любого мужчину в первую очередь интересует карьера. И я тоже хотел сделать карьеру учёного, но не удалось. Вот стал нищим учителем в школе.

— А почему у тебя не сложилась карьера учёного? Ты что окончил?

— Физмат, отделение астрономии в МГУ. А потом аспирантуру. Защитил кандидатскую, мой руководитель сказал, что мне надо издать пару монографий и я могу идти на докторскую.

— И что тебе помешало? — она бросила на меня удивлённый взгляд, который казался ещё более странным, потому что она успела накрасить только один глаз.

— Что помешало? — я заложил за голову руки, вперился в потолок, отделанный деревянными панелями с удивительно изящным рисунком, который подчёркивала полировка. — Помешало то, что я поссорился с ректором. И он выгнал меня. С «волчьим» билетом. С такой характеристикой, что меня взяли из жалости только в школу в моём городе.

— Ректор МГУ? Подонок, — зло выпалила Марина, глаза зло сузились, лицо искривила гримаса брезгливости.

— Ты это говоришь из-за меня, или из-за себя?

— Вообще. Я тоже училась в МГУ, на биофаке. А у этого козла похотливого всюду руки лезли.

— Как я его понимаю! — улыбнулся я. — Какой мужчина останется равнодушным?

— Ты серьёзно? Или это мужская солидарность? — она нахмурилась.

— Нет. Пошутил.

— А все-таки, Олег, из-за чего ты поссорился с ректором? Уж он-то к тебе не приставал? В чем дело?

— Марина, ну зачем тебе это нужно? Дело прошлое…

— Подожди, — она бросила мазать ресницы, повернулась ко мне и выражение её лицо выражало искреннюю заинтересованность. — Я прошу рассказать.

— Ну, хорошо, Марина. Я был доцентом на кафедре астрономии. Принимал экзамены…

— А Грачёв требовал, чтобы ты ставил блатным, но неуспевающим студентам положительные оценки? Я правильно понимаю? А он за это получал от них взятки.

Я промолчал, только вздохнул.

— Мерзавец, — продолжила Марина. — Это всё?

— Нет. Потом на нашей кафедре решил защититься ну очень важный чувак. Нужно было рецензию написать. Я написал. Ну и…

— Понятно. Диссертация была липовая, а ты не удержался и написал правду? Я слышала об этой истории. Но не знала, что это касается тебя.

— Ты считаешь меня идиотом?

— Я считаю тебя героем, — она нежно погладила меня по колену. — Когда мне рассказали эту историю, мне захотелось узнать, что это за человек, который пошёл поперёк установок этого вонючего козла?

— Ну, вот этот козел и перекрыл мне кислород, Мариночка. И теперь перед тобой, — я развёл руками. — Обычный голодранец.

— Олег, если ты будешь это повторять, я тебя просто укушу! — с шутливой злостью выкрикнула она.

Она выключила коробку, из которой вырывался тёплый воздух. Сняла аккуратно розовую шапочку и по плечам рассыпались роскошные локоны. Начала расчёсывать, а я любовался тем, каким красивыми волнами они ложатся на плечи.

Натянула на стройные ножки тонкие капроновые колготки, и я встал на колени перед девушкой, взял одну из туфелек, аккуратно надел на маленькую ножку с покрашенными розовым лаком ноготками, погладил, получив взамен ласковую улыбку. Сжал в руках вторую ножку, пощекотал, заставив Марину засмеяться и отдёрнуть. Потом аккуратно надел вторую туфельку. Уселся обратно на диван, наблюдая, как девушка надевает золотистый сарафан.

— Помоги мне, пожалуйста, — она повернулась ко мне спиной, и я застегнул ей молнию на спине, и не удержался поцеловал в плечико.

В уши Марина вдела маленькие золотые серьги, в которых переливался яркими искорками прозрачный камень, явно бриллиант. Надела ленту с моим подарком — мадонной с ребёнком, вырезанными из опала. И последний штрих. Взяла с тумбочки плоскую коробочку, оформленную как позолоченная кожа, с надписью «Konsuello» — в углублении оранжевой атласной ткани лежал хрустальный флакончик, напоминающий стилет, с пробкой, словно ледяной осколок. Марина лишь нанесла пару капель и ее окутал тот самый, узнаваемый яркий аромат лилии, фиалки, розы.

— Всё, я пошла, — не сказала, а будто выдохнула. — Поцелуй меня.

Я попытался схватить ее сзади в охапку, но она быстро развернулась, обвила за шею руками и коснулась щеки. Выглянув из-за двери, вернулась и одёрнула платье:

— Минут через пять приходи в большой зал. Хорошо?

Я кивнул, не в силах оторваться от этого экзотического цветка, распространявшего чарующий аромат страсти и желания. Когда она ушла, я плюхнулся на диванчик, пытаясь усмирить клокочущее в груди сердце. Решил подсушить волосы странным «феном», хотя выглядел я смешно в этой дурацкой розовой шапочке. На коробке я увидел переключатель — гор./хол. Сильный поток раскалённого воздуха ворвался под шапку, заставил слезиться глаза. Но никакого уменьшения я сделать не смог. Скинув розовый капюшон, я затолкал все причиндалы в коробку из толстого картона, и засунул в тумбочку. Быстро натянул рубашку, заметив, что пара пуговиц висит на честном слове — на ниточках — Марина в порыве страсти стаскивала с меня рубашку слишком агрессивно, набросил пиджак и выскочил в коридор. Взбежал на лестницу и, чуть замедлив шаг, вошёл в зал.

Странно, Марины там не оказалось. Как и ее мужа, и отца. Да вообще публики здесь почти не осталось. Ушли музыканты, официантки уже убрали со столов. Я присел за наш с Борей стол, где стоял кофейник, на блюде лежало несколько пирожных, и конфеты в вазочке. Оглянулся по сторонам, не понимая, куда все пропали. А когда повернулся к столу, обнаружил, что ко мне приземлись нежданные гости. Два крутых парня в черных костюмах, выражение их рож не обещало ничего хорошего.

— Давай выйдем, Туманов, — проговорил один, тот, что поменьше ростом, но зато шире в плечах, короткий бобрик волос торчал, как иголки у ежа, близко посаженные к короткому носу глаза. — Поговорим.

— Пацаны, вас же двое, поговорите друг с другом, — довольно нагло ответил я.

— Ты смотри, какой он умный. Советует ещё. Вставай, пошли.

Я вскочил, встав в боевую стойку, не выпуская их из виду. Они поднялись стеной, как два шкафа. Я решил, что лучше подчиниться и выйти наружу. Может быть, удастся позвать на помощь. Сопровождаемый двумя конвоирами, я подошёл к закрытым шторами окнами, которые выходили на летнюю веранду. Один из парней, откинул штору, открыл дверь и вытолкнул меня наружу. Морозный воздух обжёг лицо, забрался под пиджак и рубашку. Но подскочивший уровень адреналина согрел, заставив мои мозги работать невероятно быстро, обдумывая план, как справиться с двумя отморозками, ведь главное моё оружие — дубинка, осталась в кармане дублёнки.

А когда парни синхронно вытащили такие же дубинки и демонстративно их раскрыли, превратив в грозное оружие, мне стало совсем хреново. Ощутил себя беспомощным и беззащитным. Кричать: «Помогите! Убивают!» казалось стыдным. Поэтому я лишь лихорадочно соображал, как вырубить хотя бы одного, пока они не размолотили меня на молекулы.

Скосив глаза, я заметил, что на веранде остались столики и стулья. Их сгрудили в сторону, небрежно прикрыв клеёнкой.

— Пацаны, а вас кто послал? У меня врагов много, хочется узнать, кто конкретно получит удовлетворение от моей смерти? — как можно спокойней, даже весело, спросил я, не переставая медленно пятиться к груде столиков и стульев.

— Ты смотри, какой он разговорчивый, — сквозь зубы проронил парень с ёжиком волос, быстро облизал губы, зыркая на меня злым взглядом близко посаженных глаз. — Убивать мы тебя не будем. Поучим немного, — постукивая дубинкой о ладонь, проронил с кривой ухмылкой.

— Так вас Игорь Орлов послал? Нет? Мне же интересно. Обещаю, никому не скажу.

Ногой я задел стул. Выхватив его, развернулся корпусом, чтобы шваркнуть парня сбоку. Он явно не ожидал нападения, ойкнул, схватившись за ушибленное место. Я отбросил разломанный предмет мебели, в прыжке оказался рядом с врагом и выхватил у него из рук дубинку. Отморозок выпрямился, сжал зубы, но возразить не успел. Как я со всей силы рубанул его дубинкой по плечу. Он вскрикнул и осел боком на пол. Я отпрыгнул в сторону, ожидая нападения от второго. Выпад. Я отразил его фехтовальным ударом. Быстрая атака и вновь я отразил замах. Бандит явно умел обращаться с дубинкой. И мне приходилось лишь защищаться от резких, быстрых и точных атак. С лёгкостью он отражал моё нападение, и старался мощно врезать мне. Я все отходил и отходил назад, пока не оперся в перила веранды.

Тут в глазах моего врага полыхнул такой победный огонь, словно он решил, что раздавит меня, как муху. Схватив двумя руками дубинку, он подпрыгнул, размахнулся и с силой опустил. Но я успел отпрыгнуть в сторону. Оружие просвистело в воздухе и упало в пустоту. Парень не удержав равновесия, наклонился вперёд, а я в мгновение ока оказался рядом, сделал подсечку ему под ноги. Беспомощно взмахнув руками, как крыльями, подонок камнем полетел вниз. Глухой удар. Я бросил взгляд, заметив неподвижное лежащее тело. Но парень вдруг пошевелился и мотая головой из стороны в стороны, попытался оперившись на руку, присесть.

А я кинулся к выходу с веранду и едва не сбил с ног Бориса.

— Что у тебя тут происходит, чёрт тебя побери? — прорычал он.

— Разборка небольшая, — улыбнулся я.

Но радость от победы испарилась, когда я заметил обеспокоенное выражение лица парня.

— Стряслось что? — поинтересовался я.

— Марина пропала. Не можем её найти, — выпалил Борис. — После того, как вы ушли, её никто не видел.

— Она ушла первой, — пробормотал я, силясь взять под контроль страх, сковавший спазмом желудок.

Мы спустились вниз, где я встретился глазами с Кириллом Петровичем, он был бледным, расстроенным.

— Олег, вы не видели Марину? — спросил он с такой надеждой, что мне стало неловко.

— Нет. Она ушла в большой зал. Мы… — я замешкался, как рассказать отцу, что его дочь побывала в моих объятьях. — Мы были вместе, а потом она ушла.

Прикрыв глаза, он тяжело задышал, оперся о стену. Его брат бросил на меня изучающий взгляд, но ничего не сказал.

Куда могла исчезнуть Марина? Я не понимал этого. Но ледяная волна страха за девушку захлестнула меня с головой. Я начал подозревать самое худшее.

— Ты — ублюдок, урод гребанный! — на меня набросился Игорь, вжал в стену, прожигая злым взглядом. — Куда ты её дел! Мерзавец! Убью!

— Игорь! Прекрати! — властно выкрикнул Кирилл Петрович. — Отпусти Туманова. Он здесь ни при чем!

— Как ни при чем, Кирилл Петрович⁈ Он же с ней был! Подонок! Убью мерзавца!

Я отбросил от себя Игоря, одёрнул пиджак. Парень отошёл в сторону, тяжело дыша, не сводя с меня злого взгляда.

— Вы обыскали ресторан? — повернулся к обоим братьям.

— Да, все проверили, — тихо, но внятно ответил Илья Петрович.

И тут с улицы раздался дикий женский визг. Я бросился наружу. Заметил, как рядом с бетонной коробкой гаража стоит светлая легковушка, и туда двое парней тащат хрупкую девушку с длинными волосами. Затолкали внутрь, машина фыркнула и снялась с места.

Выскочил Борис, понёсся к гаражу. Я ринулся следом. Забежали внутрь. Борис кинулся за руль, я запрыгнул рядом. Мотор взревел, мы вырвались наружу и понеслись по кочкам за похитителями.

— Держи, — он сунул мне в руку что-то холодное и тяжёлое. — Стреляй по колёсам. Осторожно. Не попади в салон!

Хотел огрызнуться, что и без него знаю, что делать, но промолчал. Выхватив пистолет, снял с предохранителя, машинально проверил магазин. И высунувшись в окно, прицелился в машину, которую мы резво догоняли. Бах. Мимо. Я ещё раз прицелился, стараясь прижимать руку к раме окна, но ледяной ветер бил в лицо, заставлял закрывать глаза. Мы скакали по грунтовке, как на норовистом жеребце. Машина виляла из стороны в сторону.

— Боря, держи прямей, не могу прицелиться! — выкрикнул я.

Парень ничего не сказал, сжав челюсти, вцепился в руль намертво. Машина выехала на более ровный участок. И я прицелился, стараясь держать ствол чуть ниже. Бах. Машину впереди занесло, она пошла юзом, развернулся и встала.

Борис так резко затормозил рядом, что я чуть не врезался грудью в торпедо. Я выскочил из машины, наставил пистолет:

— Выходи из машины! Быстро! — заорал так отчаянно, что едва не охрип.

Хлопнули двери. Из машины показалось трое.

— В чем дело? — спокойно спросил один из парней. — Почему вы нас преследуете? Зачем колесо пробили? — стукнул носком ботинка по заднему колесу.

— Девушку верните! — приказал я.

— Девушку? Какую девушку? — с издёвкой спросил один из парней, и демонстративно харкнул.

В прыжке я оказался рядом с той худенькой фигурой в плаще. Сбросил капюшон. И замер. Это была вовсе не Марина, и вообще не женщина. Паренёк с миловидным лицом, и ёжиком светлых волос.

— А это что, ублюдки хреновы? — я обернулся на резкий голос Бориса.

Он стоял около открытой двери заднего сиденья машины, с руки свисал парик из длинных волнистых волос.

— Ну, мы просто пошутили, — извиваясь всем телом, противным манерным тоном сказал худой парень. — Что такого? Зачем вы погнались за нами?

На подгибающихся ногах я добрел до машины, присел на сидение. Отчаянье охватило меня. Нас просто обвели вокруг пальца. Инсценировка. Мошенничество. Выглядевшее сейчас просто, как розыгрыш, невинная шутка. Мне хотелось взвыть, зарыдать от обиды.

— Поехали назад, — рядом оказался Борис.

— Не сейчас.

Я вскочил с места, вернулся к машине трех подонков, обошёл, заглянув в салон.

— Кто водитель? Багажник открой. Быстро!

— Да пожалуйста, — от троих отделился невысокий парень в черной кожаной куртке, вальяжно подошёл ко мне и рывком открыл крышку багажника.

Кроме запаски там ничего не оказалось. Пацан вытащил колесо, домкрат и бросил на меня снисходительный взгляд.

— Все проверил? Проваливай теперь. И смотри, как бы мы на тебя и твоего напарника в суд не подали за нападение и повреждение машины. Хулиганы!

Я понимал, что эти трое в сговоре с похитителями, но что им предъявить? Быструю поездку по просёлочной дороге до КПП?

С Борисом мы вернулись назад к ресторану. Кирилла Петрович с братом я нашёл на первом этаже, где все столики уже были выстроены буквой «Г», застелены белой скатертью, на которой стояли вазочки с конфетами.

— Я думаю, что Марина ещё здесь, где-то в ресторане.

— Этого не может быть, — отчеканил Илья Петрович. — Мы все обыскали, каждое помещение. Подвал, чердак, кухню, сауну. Видимо, её увезли другой машиной.

— Вряд ли, — возразил я. — Мы бы услышали шум мотора.

— Значит, её увели куда-то в другое место, на дачу, дом.

— Нет, кто-то бы заметил. Я думаю, что она в здании.

— Олег, ну почему вы так решили? — с досадой поморщился Кирилл Петрович.

— Интуиция.

Мужчина только помотал головой.

— Кирилл Петрович! — рядом оказалась одна из официанток в голубом сарафане. — Вас спрашивают по телефону!

— Кто? — мужчина вскочил.

— Не знаю, какой-то мужчина, незнакомый, — испуганно пролепетала девушка.

Кирилл Петрович рванул быстрым шагом по коридору. Я бросился за ним. Мельников рывком открыл дверь в кабинет администратора и схватил трубку. Я оказался рядом, пытаясь услышать разговор. Мельников упавшим голосом обронил:

— Да, я понял. Я все сделаю так, как вы сказали. Я хочу поговорить с ней.

В трубке послышалось шуршанье, и женский голос выкрикнул: «Папа! Со мной все в порядке! Выполни их условия! Иначе они убьют меня!»

Мельников положил медленно трубку на рычаг и опустился на стул, стоящий рядом с массивным столом из крашенного под красное дерево дуба. Поднял взгляд на меня, в глазах дрожали слезы, одна скатилась по щеке.

— Сколько они запросили? — спросил я.

— Какая разница? Я найду деньги!

— Кирилл Петрович! Это инсценировка! Марина здесь, в здании! Они её спрятали. Я уверен. Мы найдём её!

— Олег, прошу вас не вмешивайтесь. Иначе будет хуже. Они её убьют!

— Нет! Нет! Не убьют! Они просто вас шантажируют!

— Возможно, Олег прав, — в проёме двери возник Илья Петрович. — И Марина действительно где-то здесь.

— Я уверен! — вырвалось у меня. — Надо вызвать наряд милиции, служебную собаку. Только, наверно, они только утром приедут.

— Если я прикажу, они будут здесь через десять минут, — едва заметно усмехнулся Илья Петрович. — Я не сказал вам, Олег, я — прокурор области. Позовите Андрея, — бросил он кому-то стоящему за моей спиной.

— Илья! — Кирилл Петрович вскочил. — Они сказали в милицию не обращаться! Сказали, что убьют Марину.

— Кирилл, невозможно не обращаться, если я в курсе, — мягко возразил Илья Петрович. — Ну, ты понимаешь это?

Кирилл Петрович махнул рукой, опустился на стул, сжав голову в ладонях, начал покачиваться из стороны в сторону.

Через пару минут на пороге встал навытяжку высокий парень:

— Слушаю, товарищ генерал! — выпалил приветствие.

— Наряд милиции и собаку, — тихо, но очень раздельно сказал Илья Петрович. — Думаю, Раду.

— Есть, товарищ генерал.

Парень исчез. А я дотащился до стула, что стоял в углу кабинета и тяжело опустился.

Через десять минут бригада не прибыла, конечно. И мне пришлось мерить шагами коридор мучительно долго, наверно, я исходил пару километров, обдумывая дальнейший план. Если Марину не найдут в здании, значит, придётся идти на сговор с похитителями. Но кому всё это было нужно? Нет, у Мельникова, наверняка, имелись враги и пострашнее моих. Но зачем им деньги? Кому вообще могли понадобится деньги? И кто все это мог организовать?

Мой взгляд наткнулся на фигуру Игоря, который стоял у стены, размышляя о чем-то своём. С его лица исчезло выражение беспокойства, скорее оно отражало работу его хилого разума. И я представил, а ведь Игорю выгодно обокрасть своего тестя. Наверняка, он много проигрывает в карты, бабло нужно позарез. Игроманы всегда в долгах, как в шелках. Сколько может заработать инструктор в обкоме? Не больше учителя в школе. Это если брать официальную зарплату. Но ведь инструктор должен что-то контролировать, проверять, находить нарушения закона, и может вполне закрывать на это глаза. Но наступает момент в жизни игромана, когда не хватает никаких денег. Когда азарт сжигает душу дотла и человек уже идёт на сделку с дьяволом.

Визг тормозов, громкий рокот моторов привлёк моё внимание. Я выскочил на веранду и увидел сверху, как рядом с входом остановился две милицейских машины: «УАЗ-469» и «РАФ-22033», откуда вылезло несколько ментов, и парень с собакой. Через пару минут в зал вошёл подтянутый милиционер в шинели, перетянутой портупеей. Он бросил на меня быстрый взгляд и едва заметно ухмыльнулся, мол, ну ты опять здесь. Я узнал его — майор Сибирцев.

— Товарищ генерал, — отрапортовал он. — Спецгруппа прибыла.

— Хорошо, — Илья Петрович тяжело поднялся с кресла, подошёл ближе. — Задание вам понятно?

— Так точно, товарищ генерал!

— Хорошо, приступайте. Обыщите все здание. И все вокруг. Если найдёте какой-то след, докладывайте.

Когда Сибирцев вышел, я обратился к Мельникову-старшему:

— Товарищ генерал, разрешите мне присоединится к группе? Я служил в ВДВ, может быть помогу чем.

— Конечно, Олег, идите.

Я спустился вниз, взял из гардероба полушубок, накинув, вышел во дворе. Наткнулся на майора. Он наблюдал, как в «бобик» грузят отморозков, которые пытались меня избить. Увидев меня, Сибирцев расплылся в ухмылке:

— Твоя работа? — махнул рукой в сторону одного из парней, который издавая дикие охи и стоны, сильно прихрамывая, пытался влезть внутрь.

— Оба живы? — не ответив на вопрос, задал я свой.

— К сожалению, да. Чего они от тебя хотели?

— Поговорить. Но мне дискуссия с ними не понравилась. И я им это объяснил.

— Ага. Молодец. У одного плечо сломано, у другого — нога.

— Со вторым я ни при чем. Он сам решил полетать со второго этажа. Подбежал к перилам. И прямо на моих глазах сальто-мортале сделал. Я офигел, просто.

— Да, — протянул Сибирцев, вытащил пачку «Явы», вытряхнул сигарету, постучал о пачку, чиркнув спичкой, прикурил, но затушив спичку, сунул в карман. — Везёт тебе на подонков. Зайдёшь к нам в отделение, напишешь вкратце, как дело было.

— Все просто. Они подсели ко мне в зале ресторана, сказали, мол, выйдем поговорим. Мы вышли на веранду. Один случайно ударился о стул, который я в руках держал. Другой сам через перила перекувырнулся.

Сибирцев хохотнул, похлопал меня дружески по плечу.

А я подумал, не рассказать ли Сибирцеву об угрозах главаря бандитов и его приказу ограбить Тетерина? Но тут же осёкся. Тогда придётся признаться, что Тетерин вёз чемоданчик, набитый деньгами.

— Ладно, пошли к опергруппе, посмотрим, как у них дела с поиском.

Я последовал за майором, и одна мысль вгрызалась в мозги — как собака по запаху сможет найти Марину, если все в ресторане пропитано ароматом её духов?

Кинолог с собакой уже спустились на первый этаж. Собака, немецкая овчарка, рыжая с черными подпалинами, уверенно тянула своего хозяина, высокого, худого парня, куда-то вниз. Я пошёл следом.

Мы спустились в подвал, прямо под входом в зал на первый этаж. Квадратное помещение, бетонный пол, стены отделаны оранжевой керамической плиткой. И здесь ощущался аромат духов Марины. Очень слабый. Отсюда вело два коридора, один выложенный такой же плиткой, что и основные стены, а другой — белой. Оттуда тянуло сыростью и холодом. И я понял, что там находится холодильник и меня пробрал озноб — вдруг похитители оставили Марину в морозильнике и она там замёрзла? Нет, черт возьми, я этого не позволю. Если это случится, просто застрелюсь из пистолета Бориса, который я в спешке забыл ему отдать. А потом перемещусь на день раньше и спасу Марину!

Кинолог с собакой ушли в первый коридор, и моё сердце уже билось так сильно, словно пыталось сломать ребра и выбраться наружу. Секунды, минуты тянулись невыносимо медленно, словно года.

Я увидел серо-чёрную с рыжими подпалинами морду собаки, потом парня, который держал поводок:

— Товарищ майор, объект не обнаружен.

Майор кивнул, и я вновь стал ждать, когда кинолог вернётся из второго коридора.

Что-то блеснуло в углу. Рядом с глухой стеной лежал разбитый кулон, который я подарил Марине: опал с вырезанной мадонной и ребёнком выпал из рамки, а сама рамка с дырочками на месте алмазов, лежала в другом углу. Словно кто-то в порыве дикой ярости сорвал амулет с шеи девушки и расколотил о стену.

Вернулся кинолог. И опять покачал отрицательно головой. Майор тяжело вздохнул и махнул всем, что мы уходим.

И что-то щёлкнуло у меня в голое. Чёрт возьми, я ведь бывал в этом здании, когда посещал Архангельское. Один из моих приятелей, увлечённый исследованием заброшенных мест, затащил меня сюда. И перед мысленным взором словно голограмма вспыхнула трёхмерная картина этого места. Коридор, выложенный белой плиткой, коридор, выложенный оранжевой плиткой.

Я обернулся к майору, уверенно сказал ему в спину:

— Здесь должен быть третий коридор.

Глава 15 Коридор

— Третий коридор? Где? — Сибирцев мгновенно развернулся ко мне на каблуках. — Покажи!

Я подошёл к глухой стене и поцарапал ногтем:

— Кладка свежая.

Рядом оказался майор, наклонился над стеной, осмотрел.

— Сержант, быстро кирку!

— Товарищ майор! — подал голос парень с собакой, которая лежала тут же у его ног. — В среднем коридоре все есть.

Майор кивнул, и сержант, детина под два места ростом, бросился в коридор и вынес большую кирку. Один удар по стене, часть кирпичей с грохотом вывалилось сразу, обнажив довольно большое отверстие. Майор посветил туда фонариком и кивнул. Я бросился к нему, взглянул, пытаясь усмирить заколотившиеся у самого горла сердце — в полутьме у стены белел матрас, темнела скорчившиеся фигурка. Я выхватил у растерявшегося сержанта кирку и начал орудовать ею с такой силой, что мгновенно обрушил все кирпичи. Вбежал внутрь, присел рядом. Марина лежала боком с завязанным ртом. Я быстро стащил платок, вытащил кляп. Поднял на руках и вынес наружу. Она уже пришла в себя, охватила меня за шею, и горячие слезы обожгли, закапали мне за шиворот.

— Туманов, неси её наверх, — не приказал, а скорее предложил Сибирцев. — Папашу и дядюшку обрадуй, а мы тут все осмотрим.

Осторожно, словно стеклянную статуэтку, я вынес девушку на лестницу, поднялся наверх. И когда появился в дверях нижнего зала, Мельников-младший вскочил, как ошпаренный, кинулся ко мне, схватил кресло, подставил. И я опустил Марину, распутал ей ноги, снял верёвки с рук.

Кирилл Петрович упал на колени перед дочерью с причитаниями: «Девочка моя, дорогая. Все с тобой в порядке?»

— Папа, все в порядке. Они меня нашли, — ещё не очень твёрдо ответила Марина.

— Быстро скорую! — скомандовал он появившемуся в дверях администратору — Из 4-го! Срочно! — тот кивнул и исчез.

— Надо согреть её, — сказал я.

— Да-да! Верно! Принесите одеяла, плед, коньяк!

Официантки, столпившиеся у двери, тут же убежали, чтобы вернуться с кипой одеял. Укутали Марину, как мумию. На иссиня-бледном лице с черными потёками туши, появился румянец и слабая улыбка. Она смотрела на меня с таким обожанием, что мне стало неловко.

— Папа, со мной всё хорошо. Не надо скорую.

— Девочка моя, Мариночка, надо, чтобы врач осмотрел, — Кирилл Петрович взял ее за руку, погладил, прикоснулся губами.

Я встал рядом, выдохнул, ощущая, как спадает напряжение, которое держало в тисках все это время, и тут заметил в дверях Игоря. Выражение его лица мгновенно менялось, как погода в апреле, но я успел ухватить первое — изумление, растерянность, страх. Но все сменилось на фальшивую радость. Он подбежал к Марине, присел рядом, положив руки на подлокотник кресла:

— Марина, ты жива, какое счастье, — выдавил он из себя.

Брезгливо скривившись, Марина отвернулась, кусая губы.

Скорая приехала на удивление очень быстро. Вошёл высокий мужчина средних лет и немолодая грузная женщина в белых халатах, двое санитаров с носилками. Не с такими, как я привык видеть — на колёсиках, складные, а обычные носилки с ручками и проложенным между металлическими балками тканевым ложем. Один из санитаров поставил кресло, куда присела немолодая женщина, наложила манжету на плечо Марины, начала накачивать грушу, внимательно наблюдая за стрелкой манометра. Потом что-то сказала врачу, тот кивнул, задал Марине несколько вопросов. Она явно не хотела уезжать, отказывалась, но отец мягко, но требовательно заставил её лечь на носилки. Девушку закрыли пледом, укутали и подняли.

— Я поеду с Мариной, — выскочил рядом Игорь.

Я бросил машинально взгляд на Мельникова, и тот, видно, понял мой страх, поэтому не строго, но чётко проронил:

— Нет, Игорь, останься. Марину доставят в больницу. Там хорошие врачи. Нет смысла ее сопровождать.

Игорь скривился, глаза сузились, поводил челюстью, но не стал перечить тестю.

Через минут десять, как уехала скорая, наконец, в зал прошёл Сибирцев. Илья Петрович вышел из-за стола, чуть присел на край.

— Товарищ генерал, — чётко отрапортовал майор. — Ваше приказание выполнено. Объект найден, место обследовано.

— Благодарю за службу, — тихо ответил Илья Петрович, потряс руку майору, обнял его, похлопал по спине.

— Особо хочу отметить, — продолжил Сибирцев. — Олега Туманова, он нашёл место, где похитители прятали Марину.

— Я не сомневался в нем, — улыбнулся генерал. — Хорошо, Роман Анатольевич, отдыхайте. Вам сейчас принесут ужин, или уже завтрак? — бросил взгляд на большой циферблат на руке.

Вместе с братом, Илья Петрович ушёл, а Сибирцев снял портупею, шинель, кинул на кресло и уселся за стол. Минуты через две появилась официантка в голубом сарафане с большим подносом, расставила блюда с мясом, салатники, кофейник, трёхуровневую вазу с пирожными, конфетами. Белый фарфоровый кофейник, заварной чайник.

— Присоединяйся, — поманил меня майор.

— Я наелся до отвала, есть не хочу вообще. Спать тянет.

— Ну, кофе тогда выпей, — он поднял тяжёлый фарфоровый кофейник, налил себе черной густой жидкости в маленькую чашечку.— Я так жрать хочу, с утра не ел, слона бы съел сейчас. И ещё двое суток не спал. Держусь только на честном матерном слове.

Я присел сбоку стола, взял с подноса чистую чашку, налил себе кофе, и начал пить маленькими глотками.

— А что так? Ловишь кого? Не поделишься? Тайна следствия?

— Тайна следствия. Но ты мне вот, что скажи. Твоё мнение. Кто похититель Марины? Сможешь представить, Шерлок Холмс ты наш?

— А чего представлять? Это Игорь Орлов. Муж Марины и зять Мельникова.

Майор наложил себе кусков разномастного мяса, щедро полил из серебряного соусника, жадно накинулся на еду. И лишь когда прожевал первую порцию, поднял на меня внимательный и явно заинтересованный взгляд:

— Какие ваши доказательства?

— Ну, во-первых, — я вдохнул побольше воздуха, резко выдохнул, словно должен был прочесть лекцию. — Игорь — игроман. Ему позарез деньги нужны. Ограбить тестя — милое дело.

Майор задумался, почесал переносицу, потом положил ещё пару кусков мяса, добавил салат, икры. И лишь потом ответил:

— Ну, предположим. Что дальше?

— Второе. Он хорошо знает это здание, мог подготовить все заранее. Вы смогли задержать людей, которые устроили шоу с похищением? Кто выписал им пропуска? Если это Игорь…

— То тогда он — идиот. Нет, Игорь, конечно, идиот. Но не до такой степени. Этих супчиков задержали на КПП, но пока не допрашивали. Проверим. Продолжай.

— Третье. Я заметил на брюках Игоря цементную и кирпичную пыль. А ведь он в подвал с нами не ходил.

— Ты думаешь, этот подонок сам замуровывал свою жену?

— Наверно, не сам. Но стоял рядом. И самое главное, вот, — я вытащил из кармана разбитый кулон. — Я нашёл эту подвеску рядом со стеной, за которой находилась Марина.

Сибирцев собрал кустистые брови вместе, взял в руки останки подвески, рассмотрел.

— Ты уже своими пальцами все изгваздал, — пробурчал недовольно. — И что?

— Я подарил Марине этот амулет. А кто-то сорвал с ее шеи и расколотил о стену. Кто это мог быть? Разумеется, ревнивый муж.

Сибирцев с шумом выдохнул воздух, сделал жадный глоток из чашки, откусил большой кусок пирожного с кремом. И лишь потом проронил:

— Логично. Ещё что-то есть у тебя?

— Ну, то, что он явно послал тех двух бандюков, которые хотели со мной жёстко перекинуться. У них были телескопические дубинки, они могли меня убить запросто. Но скорее всего просто отвлекли, чтобы я не мешал Игорю прятать Марину.

— В принципе, ты прав. Но формально на Игоря ничего нет, кроме твоих слов. Никаких улик. А для ареста инструктора обкома этого маловато.

— Понимаю. Если на уровне эмоций, то, когда Игорь увидел Марину живой и невредимой, он явно испугался. У него на лице было написано, что его план провалился. Бабла он не получил, а ему ещё расплачиваться с теми людьми, которых он нанял.

— Да, — протянул Сибирцев, расстегнул пиджак, откинулся на спинку кресла. — История тёмная. Теперь будет висеть на нас.

— Ну, а из-за чего ты ночами-то не спишь? Может хотя бы чем-то поделиться?

— Поделюсь. Только если язык за зубами будешь держать и никому ни слова. В округе стали пропадать девушки. Два тела мы уже нашли. Какой-то подонок их насилует и убивает.

— Может ты мне и фотки их покажешь? — спросил я с надеждой.

— Покажу, — взял со стола толстую папку из кожзаменителя, достал оттуда фотографии и выложил передо мной.

Я только взглянул на лица девушек, хоть и перекошенных страданиями, сразу все понял:

— Это Звонарёв. Его работа.

— Да с чего ты взял! — Сибирцев матерно выругался.

— Они все похожи на Ксению Добровольскую, в которую этот слизняк втюрился. Его теперь в школе нет. Ксению он видеть не может, вот крыша и съехала. Что нашли?

— Да ничего! Бьёт их по голове сзади, насилует, потом убивает. Душит.

— Ну, а сперму нашли?

— Нет! Этот сучонок их в презервативе насилует. Представляешь, какой хитрый? Впервые с таким встречаюсь.

— О как. Ну а какой-то биоматериал нашли? Волосы там, потожировые следы.

— Я смотрю ты умный какой, — покачал головой майор. — Откуда все это знаешь? Волосы зачем?

— Ну, если есть луковицы, можно тест ДНК сделать.

— Чего сделать? — брови Сибирцева взлетели вверх, заложив две глубоких складки на лбу. — Ты, блин, фантастики начитался, что ли? Какой тест?

Меня мгновенно в жар бросило, загорелись щеки, кончики ушей. Как я мог так проколоться? В это время никакого теста ДНК не делали. Не было такой возможности.

— Если не тест, то хотя бы понять, какого возраста, цвет волос. Седой, черный, светлый, — нашёлся я.

— Ничего! — он стукнул по столу ладонью. — Понимаешь, этот мерзавец все предусмотрел. Все!

— Устройте за Звонарёвым наблюдение.

— Туманов, ну ты ваще даёшь. Я за сынком члена ЦК устрою наблюдение? Да меня тут же отправят в Мухосранск постовым. Ты понимаешь это?

В голосе Сибирцева звучало такое отчаянье, что я решил больше не бередить его рану.

— Понимаю.

— Ты давай найди где-нибудь пару листков бумаги, напиши объяснительную по поводу тех мудаков, которые напали на тебя. А я пока пожру тут.

— А для ребят твоих не надо что-нибудь на кухне сварганить — бутербродов, мяса, пирожных? Я могу зайти.

— Не надо. Их там на втором этаже покормят. Хотя, знаешь, зайди все равно. Наверняка на кухне осталось чего пожрать. Возьмём с собой.

Я отправился по коридору, дошёл до кухни, там ещё гремела посуда, слышался шум воды, гомон разговоров. Кухня выглядела, как совершенно обычная, стены отделаны белой плиткой, по центру большой разделочный стол, стальная столешница, большие кастрюли, сковороды, с одной стороны ряд газовых плит, с другой раковины. Здесь ещё работали несколько женщин и мужчин в белых халатах и высоких колпаках. Разница с кухнями в столовых, где иногда бывал, только в том, что здесь царил приятный запах ванили, свежего жареного мяса.

Увидев меня, застывшего на пороге, ко мне подошла пухленькая девушка небольшого роста, в белом халате, переднике, круглое личико, пухлые губы, ярко-голубые глаза, из-под высокого колпака выбивались непослушные рыжие кудри.

— Что, молодой человек, понравилась вам еда? — спросила с кокетливой улыбкой.

— Да, очень. Все было невероятно вкусно.

— А что особенно понравилось? — от стола поднял взгляд худощавый чернявый парень.

— Не знаю даже, борщ, мясо было очень вкусное. Рыба, салаты.

— Вот возьмите, на посошок, — рыжеволосая девушка подала мне бумажный пакет, из которого невероятно вкусно пахло. — Любите булочки?

— Обожаю, спасибо, — я даже растерялся от такой щедрости. — Я, знаете, пришёл вот за чем. Начальник опергруппы, майор Сибирцев просит вас приготовить что-то для его группы, ну так бутерброды или что-то ещё.

— Обязательно сделаем, — сказала девушка, также мило улыбаясь. — Но они кушают на втором этаже.

— Спасибо!

— Не за что! Будет свадьбу справлять, — добавила она. — У нас закажите. Мы вам по высшему разряды сделаем.

— Да, это здорово, — я не стал спрашивать, с чего вдруг я буду где-то справлять свадьбу, и с кем?

Пока шёл по коридору с пакетом, не удержался, вытащил одну булочку и с жадностью вонзил зубы. Тесто, начинка из нежных кусочков яблока просто таяли во рту. Даже моя бабушка не могла делать такие вкусности. Но потом я отругал себя за жадность. Испачкал руки, как теперь взять бумагу? Решил зайти в туалет. Пришлось вернуться назад, посетить это царство гигиены. Вымыл руки, но тут же поток воды из-под крана заставил организм вспомнить о другой жидкости, которая стала активно проситься наружу. Почему-то в этом туалете писсуаров не поставили, пришлось зайти в кабинку.

Пока застёгивал ширинку, услышал, как хлопнула дверь, послышались знакомые голоса. Двое говорили на повышенных тонах, если не сказать больше — ругались. И тут я застыл, услышав свою фамилию.

— Кирилл Петрович! Уверяю вас, это похищение Марины — дело рук Туманова!

Голос Игоря я узнал сразу, говорил мой соперник напористо, чеканил слова, и первым моим порывом было выскочить из кабинки и дать ему в морду. Но тут же я услышал слова Мельникова, которые охладили мой порыв.

— Игорь, не неси чепухи! Туманов даже не знал, где будет банкет. Мы изменили место перед самым отъездом Бориса. Вначале хотели в «Арагви», потом решили здесь.

— Но только Туманов знал про третий коридор, где нашли Марину!

Я вздрогнул от этой фразы. Откуда Игорь мог знать, где нашли его жену? Его же не было с нами. Вряд ли кто-то ему сказал. Значит, он сам присутствовал, когда Марину замуровали. Мерзавец!

Сквозь щель между дверью и косяком я наблюдал за обоими собеседниками. Лицо Мельникова выражало брезгливость, Игорь было красным от напряжения.

— Туманов не мог ничего знать об этом месте, ничего подготовить! Эти мнимые похитители на машине! Телефонный звонок. Туманов даже номера не знал. А все это мог знать только один человек. Которому очень нужны деньги.

Игорь замер, глаза сузились, он почему-то не испугался этих слов.

— Ну, и кто это? Кого вы подозреваете, Кирилл Петрович?

— Тебя! Это тебе нужны деньги. Сколько ты сегодня проиграл? Ну? Скажи!

— Не помню, рублей триста, — спокойно, даже с какой-то ленцой отозвался Игорь.

— Не триста рублей, а три тысячи двести рублей. Сколько ты всего должен? Это ты организовал это похищение Марины. Ты!

— Ну, да, я это сделал, — я вздрогнул от признания Игоря, который сделал его совершенно равнодушным тоном. — Перед свадьбой организуют мнимое похищение невесты. А я решил разнообразить день рождения жены и разыграть мнимое похищение. И что тут такого?

— Ты вообще понимаешь, что ты сделал, щенок! — Мельников побагровел, схватил Игоря за грудки, притянул. — Если бы ее не нашли, она могла бы там погибнуть! Ты видишь, в каком она была состоянии⁈

— Это ей в наказание, что изменила мне, — Игорь спокойно высвободился, подошёл к зеркалу, поправил воротник рубашки, одёрнул пиджак. Вытащив маленькую расчёску, аккуратно пригладил волосы.

— Изменила? С кем? — нахмурился Кирилл Петрович.

— С Тумановым, конечно, — проронил холодно Игорь, развернулся и оперся о раковину. — Вы что думаете, Кирилл Петрович, они там в сауне «Войну и мир» читали? Вот, я нашёл там пуговицу от пиджака. Посмотрите у Туманова одной пуговицы не хватает.

Я машинально бросил взгляд на свой пиджак и действительно заметил, что нижняя пуговица отсутствует, осталась только ниточка.

— Туманов мог там быть с одной из наших девочек. Ничего особенного.

— Да⁈ А запах духов Марины, а ее волосы везде?

— Даже, если так! Ты не имел права шантажировать меня! Подвергать опасности мою дочь! Я выгоню тебя к чёртовой матери!

— Неужели? — Игорь хитро ухмыльнулся. — Выгоните? Не боитесь этого делать?

— Чего я должен бояться? Какого-то слизняка, мудака? Ты должен знать своё место!

— А вы, Кирилл Петрович, должны понимать, что ваше место зависит от меня!

У Мельникова вытянулось лицо, отлила вся кровь. Он стал бледным, губы посинели. Взгляд его, устремлённый на Игоря стал бешеным.

— Что ты, щенок, имеешь в виду?

— А то, Кирилл Петрович, что вы забыли о тех делах, которые мы с вами проделывали вместе? Латунные болванки, из которых делали чеканки, вы дали разрешение на их вывоз. Ещё я припоминаю, как вы получили стройматериалы для своей дачи. Там, кажется, был декоративный наборный паркет, предназначенный для реставрации усадьбы в Абрамцево? А теперь он у вас на даче? Ну, очень красивый. Что? Забыли? Сколько раз вы давали разрешение на строительство нужным людям? В обход решения комиссии? Сколько? Я место инструктора потеряю, может даже в тюрьму сяду. Лет на пять. А вот вы, Кирилл Петрович, если захотите меня утопить, утоните основательно. Уйдёте на самое дно! Имейте в виду, если меня убьют, то материалы о всех ваших делишках уйдут прямиком в ЦК! И как это поёт ваш любимый Высоцкий? «Прошёл он коридорчиком и кончил стенкой, кажется».

Мельников чуть осел, оперся о раковину рукой, схватившись за грудь.

— Какой же ты все-таки, отвратительный мерзавец, подонок.

— Да, наверно. Но вы прекрасно знаете, что я прав.

— Что ты хочешь от меня? — каким-то безжизненным, скрипучим по-стариковски голосом произнёс Мельников.

— Первое. Вы должны вычеркнуть Туманова из своей жизни и жизни Марины. Чтобы я его больше не видел! И ничего о нём не слышал! Никогда! Второе. Вы выплатите все мои долги.

— Хорошо. Я понял.

— Ну, вот и договорились, дорогой тесть. Я всегда вас уважал, как умного, дальновидного и понимающего человека.

Игорь похлопал по плечу Мельникова и с гордо поднятой головой вышел из туалета. Кирилл Петрович ещё пару минут стоял у раковины, смотрелся в зеркало, и я видел, как по его щекам с вылезшей седой щетиной скатилось две слезы. Но потом он встал и, по-стариковски сгорбившись, ушёл. Когда все стихло, я осторожно открыл дверь, выскользнул. Схватив пакет с булочками, рванул к двери. Но не выскочил сразу, а приоткрыл, понаблюдал, нет ли кого рядом, и лишь потом быстро вышел и двинулся к комнате администратора.

За столом сидел немолодой мужчина, перебирал бумаги, что-то подсчитывал на больших канцелярских счетах. Увидев меня, посмотрел вопросительно.

— Не одолжите пару листов бумаги? — спросил я.

Мужчина вытащил из папки несколько листков, выложил передо мной. И я, схватив их, поблагодарил и вышел в коридор. Постояв немного, прислушиваясь к гулкому стуку сердца, беспомощность и злость бесили меня. Я готов был убить Игоря прямо сейчас, задушить его. Но понимал, как это глупо. Сяду в тюрьму лет на десять, или того хуже. Черт возьми, ну почему мне на пути встречаются такие подонки?

— Ты чего так долго? — поинтересовался Сибирцев, когда я вернулся в зал, присел за стол.

— Живот прихватило, — придумал я первую-попавшуюся отмазку.

— А мне тут столько жратвы натаскали для ребят, прямо не унесу. Ты постарался?

— Да, а мне ещё пакет с булочками дали. Хочешь? — я выставил кулёк.

— Не хочу, обожрался, — похлопал себя по животу. — Ещё бы коньячка бы хорошего выпить. Или водочки. Хорошая тут выпивка была?

— Не знаю. Я алкоголь не пью. Но говорят, водка была так себе. А какой коньяк, хрен его знает. Хороший, наверно. А сигареты вон бери, — показал на блюдо, где лежали «Кент», «Мальборо».

— Нет. Я эту фигню заморскую не курю. Мягкие слишком. Я все больше по «Яве». Она так хорошо горло дерёт, и мозги прочищает. Не то, что эти дамские штучки.

— Смотри докуришься до рака лёгких, — предупредил я его.

— Да, типун тебе на язык, — беззлобно ухмыльнулся Сибирцев. — Давай пиши объяснительную, как этих двух несчастных избивал.

Я положил листок бумаги, вытащил ручку, быстро описал, как парни пристали ко мне, вытащили на веранду.

— Подпись поставь и дату, — предупредил Сибирцев. — На каждой странице.

Когда я закончил, перечитал, проверил все запятые ли на месте — порой с русским языком у меня были проблема. И передал майору.

— Какой у тебя почерк хороший, прямо, как на машинке. Каллиграфический.

— Такой почерк у идиотов бывает, — отозвался я.

— А чего ты такой смурной? — поинтересовался Сибирцев, взглянув на меня.

— Устал просто. Домой хочу. И хочу сказать: про похищение Марины забудь. Кирилл Петрович не будет просить дело возбуждать.

— Откуда знаешь?

— Не спрашивай. Просто учти. А насчёт Звонарёва все-таки подумай.

Сибирцев ничего не ответил, только скривился, аккуратно положил мои писульки в папку, которая лежала на столе.

— Олег! Нам надо ехать!

Я поднял глаза и увидел рядом Бориса, он держал в руках футляр с гитарой и мой полушубок. Тяжело вздохнув, я молча встал, оделся и взял гитару, понимая, что Мельников начал выполнять условие шантажиста Игоря и просто выгоняет меня, даже не позволив проститься.

— Пошли, — просто сказал я.

Но напоследок я пожал руку Сибирцеву, взял пакет с булочками и отправился вслед Бориса. Молча залез в машину на заднее сидение, и поставил рядом гитару. Борис завёл мотор, какое-то время стоял на месте, прогревал. Машина снялась с места, мягко покатилась по гравийной дорожке. Мы молчали, а я, откинувшись на спинку сидения, размышлял о том, почему Игорь придумал это мнимое похищение, нападение на меня этих двух ублюдков? Почему он просто не стал шантажировать Мельникова сразу? Или ждал, когда я соблазню Марину, чтобы его слова о том, что меня надо выкинуть из семейства Мельниковых, звучали более убедительно? Я уезжал из этого места с тяжёлым сердцем. Во внутреннем кармане пиджака у меня лежал ордер на домашний телефон, но я даже не знал, смогу ли я им воспользоваться? Я признался в любви Марине, мы были близки. Но теперь, похоже, она потеряна для меня навсегда.

— Олег, тебе банкет понравился? — поинтересовался Борис, когда мы выехали с КПП.

— Понравился, — глухо ответил я.

— А что ты такой грустный? — спросил он, бросив мимолётный взгляд. — Из-за Марины? Она поправится быстро. Не беспокойся. В 4-м управлении отличные врачи. Отдохнёт.

— Я рад. Борис, я очень устал. Подремлю до дома. Хорошо?

— Ладно, — он пожал плечами, прибавил газу, и мы понеслись по бетонке МКАД.

Я бездумно рассматривал пролетающие мимо тёмные с сединой леса вдоль дороги, грузовики, фургоны с надписью «Почта», «Хлеб», «Колбасы» и думал, что вернусь домой триумфатором, покажу Людке ордер на телефон, расскажу, что оказал услуги второму секретарю обкома и прокурору области, выложу пачку денег, что мне насовали в карман пиджака за исполнение песен. Оказалось, что все это лишь иллюзия, которая мгновенно рассыпалась, как карточный домик, из-за одного мерзавца, игромана, картёжника. Вряд ли Кирилл Петрович, человек другого воспитания, чем я, простит мне тот факт, что я соблазнил его дочь.

Мы свернули на Ленинградку, повернули на Юбилейный проспект, и уже вдалеке замаячили высотные кирпичные башни на конечной автобусов, за которой простиралась голая заснеженная пустыня.

Борис остановил машину напротив моего подъезда. Подхватив футляр, я вылез. Не удержался от вздоха.

— Ну, бывай, — сняв перчатку, крепко пожал руку Борису. — Наверно, уж больше не увидимся. Но скажу откровенно — хороший ты мужик. Спасибо тебе за все. Береги Марину.

Борис как-то странно скривился:

— Ты чего разнылся-то?

— Тебе Мельников сказал, чтобы ты со мной больше дел не имел?

— Олег, ты дурак что ли? С какого перепуга он мне такое скажет?

— Потому что, Борис, этого потребовал Игорь.

— Да пошёл этот мудак. Кирилл Петрович просил узнать у тебя, какую машину ты хочешь — «жигуль», «москвич» или иностранную какую? Хочет подарить тебе за спасение Марины.

— Шутишь?

— Я тебя сейчас по башке тресну, чтобы ты меньше болтал. И отвечал на вопрос.

— Ну, тогда скажи ему, что я мечтаю иметь японский спортивный мотоцикл. «Хонду» или «Кавасаки».

— Ок. Замётано. Хотя, я бы на твоём месте «Ладу» попросил. В экспортном исполнении она не хуже мерса. А запчасти достать проще.

Борис уселся за руль, мотор взревел, развернувшись, «Волга» понеслась по бетонке в сторону Ленинградки. А я побрёл к своему подъезду.

В слова Бориса я совершенно не поверил.

Глава 16 Контрольная проверка

— Ну, машина у тебя клёвая, — Егор присел рядом с красавцем-мотоциклом и в голосе звучало не только восхищение, но и неприкрытая зависть. — Где добыл?

— Тесть подарил к свадьбе. Я просил или «Хонду» или «Кавасаки». Но он решил «Хонду» купить, она поновей. Машина — зверь, разгон до 100 км за 4 секунды. Максимальная скорость — 200 километров в час. Устойчивость на дороге отличная. Мотор — четыре цилиндра. Стальная рама. Гидравлические дисковые тормоза и спереди, и сзади.

— Да ладно тебе перечислять, я и так слюнями весь изошёл. Лучше давай твоего «жеребца» в деле попробуем. Вдруг ты кататься разучился? А то машина, машина, а сам-то, — подмигнул мне.

Я вскочил в седло, мотор заурчал, как довольный тигр.

— Ну, поехали?

Я сорвался с места и понёсся вниз по трассе, вздымая фонтаны снега и, казалось, мчусь так быстро, что звёзды сливаются в тонкие ослепительно-яркие полосы света, хотя, на самом деле, это были лишь уличные фонари, да горящие окна домов. Немного сбросил газ, и дождался Егора, который догнал меня. И мы понеслись рядом, не пытаясь обогнать друг друга. Но потом я поддал чуть газа и полетел вперёд, чтобы ощутить полную свободу на этом мощном «звере».

И тут заметил, что меня нагнала чёрная «Волга». Окно водителя, несмотря на мороз, спущено. И сам водитель, держит правой рукой руль, а левую положил на раму. Зыркнул на меня злым взглядом, и я узнал его — Игорь, муж Марины. Откуда он, черт подери, взялся? Он резко крутанул руль, и я едва сумел увернуться от удара, чтобы не врезаться в проезжающий рядом фургон с полустёртой надписью «Хлеб». Я обогнал «Волгу» и помчался по крайней правой полосе, но тут на остановке оказался неповоротливый грязно-жёлтый «Икарус», выпускающий клубы черного вонючего дыма, он медленно отъезжал, и пришлось вновь увернуться от него, и «Волга» оказался рядом, стремясь столкнуть меня в сторону. Я вновь лёг на вираж и выскочил уже на крайнюю левую полосу, совсем рядом с низким барьерным ограждением, за которым тащился, тренькая, бело-красный трамвай. Мимо проносились дома «сталинского ампира» и в голове закружилась мысль: «Как я мог здесь оказаться?» Мы же с Егором решили прокатиться по шоссе, рядом с моим домом, а там лишь спящий зимний лес, да обветшалые брошенные деревенские домики.

Чёрная «Волга» оглушила меня громким визгом клаксона, от чего уши заложило. И вновь помчалась рядом, теперь пытаясь столкнуть меня на ограждение. Но я сбросил газ, чуть отстал, и оказался позади машины Игоря.

Странно, почему ветер не бьёт в лицо, не бросает горсти ледяной пыли? И я почему-то не слышу рёва мотора, словно исчезла воздушная среда, и я лечу в космосе, беззвучно. Что за чертовщина?

А «чёрная смерть» вновь нагоняет, Игорь крутит руль, пытаясь сбить меня, отстаёт и вновь летит стрелой, пытаясь размазать меня по заснеженному асфальту, впечатать в грузовик, или пикап.

Мы выскочили за МКАД, понеслись через пустынное шоссе, по бокам которого выстроились лесные исполины — высоченные корабельные сосны, словно огромные солдаты на плацу.

Впереди резкий поворот градусов под девяносто, я сжал челюсти до хруста зубов, так что кровь выступила из десне, сбросил чуть газ. Наклон, щитком задел асфальт, но ушёл вправо и тут же шоссе вильнуло влево. Настоящий серпантин.

Бах! Трах! Сзади раздался чудовищный грохот, взрыв. Я вздрогнул, но удержал руль, сбросил газ. Развернул мотоцикл и остановился, наблюдая, как чёрная «Волга» врезалась в бетонную стену. Ярко-оранжевый вихрь, рассыпая фонтан искр, взвился до небес. И я подождал, пока языки пламени поутихнут, и доехал до жутких останков, в которые превратилась «Волга». Передняя часть вся раскурочена вдребезги, лохмотьями висят остатки кузова, торчат оборванные трубки, провода.

Но трупа Игоря я не заметил, будто бы за рулём и не сидел никто. Удивлённый этим обстоятельством, подъехал ближе, слез с седла. Подошёл к машине, осмотрел.

— Ах ты, сволочь! — громкий крик оглушил.

И сверху на меня набросился кто-то. Я чуть просел вниз, схватив за руки напавшего, перекинул через себя. Хлоп. На асфальте оказался Игорь. Как он выжить сумел? Лицо залито багровыми потёками, часть лобной кости треснуло, в дыру просвечивает мозг, нижняя челюсть сбилась набок, правый глаз вытек, левый смотрит куда-то в сторону. Этот оживший труп подпрыгнул, как дикий зверь, бросился ко мне, и словно стальные клещи сжали шею. Пронзила боль, перехватило дыхание, я попытался освободиться, упал на спину.

И проснулся. Страшный сон, кошмар ещё висел перед глазами. Взрыв, раскуроченная машина, оживший окровавленный труп моего соперника.

Бросил взгляд на будильник. Минутная стрелка на пять делений не добралась до двенадцати. А часовая стояла на восьми. Поспать удалось всего часа четыре. Я потянулся, зевнул, откинув одеяло, встал на пол, начал делать зарядку, пытаясь окончательно разогнать сонливость. Взял гантели, пятьдесят приседаний, двадцать отжиманий от пола. Мышцы уже приятно загудели, но усталости я не ощущал, молодое тело по-прежнему радовало.

Я направился в ванную комнату, по дороге заметив, как на кухне жена гремит посудой, и оттуда тянет вкусным запахом еды, отчего сразу скрутило желудок от голода. Постоял под контрастным душем, включая то ледяной поток, от которого кожа покрывалась мурашками, то горячий. Сонливость сменилась бодростью, активностью, мозги начали соображать ясно и чётко. Хотя я не мог никак выкинуть из головы противоречие между тем, как этот индюк Игорь потребовал от Мельникова избавиться от меня и предложение Кирилла Петровича сделать мне роскошный подарок, от которого бы я с удовольствием отказался. Ляпнул я про мотоцикл лишь для того, чтобы усложнить Мельникову покупку такой техники — ведь в СССР японских мотоциклов не продавали, пришлось бы перегонять из Японии, или ещё того хуже из США.

Я вылез из ванны, разгорячённый, взбудораженный, растёрся с удовольствием полотенцем. Вышел в кухню, посмотреть, что приготовила жена.

— Садись завтракать, гулёна, — сказала она с лёгкой иронией. — Как прошло укрепление полезных связей? Удачно?

— Угу.

Я ушёл в комнату, переоделся и тут вспомнил, что на пиджаке не хватает пуговицы, пришлось искать другой, пришить пуговицу я бы уже не успел. Переложил в портмоне купюры, которые мне насовали за песни. И тут вспомнил про раздавленный кулон с мадонной. Вытащив, я осмотрел его с жалостью. Может быть, будет возможность его восстановить? Сама пластинка с вырезанной мадонной и младенцем не пострадала, только откололся крошечный кусочек, если вставить все обратно в рамку? Я сунул останки кулона в карман.

Когда вернулся в кухню и сел за стол, протянул жене ордер на телефон. Она взяла, развернула и её выщипанные брови взлетели до линии волос.

— Ни фига себе. Это ж у кого ты это выпросил?

— Второй секретарь обкома Мельников, — я бросил на неё взгляд с шутливой гордостью.

— Ого. И какие же ты услуги ему оказал?

— Какие услуги, Люда? Он просто хороший человек, помог мне.

— А цветочки ты ему дарил? Или его жене? — Людка хмыкнула, не поверив, но аккуратно спрятала ордер в карман своего роскошного халата, ярко-синего цвета с золотой вышивкой. — Займусь этим. Не возражаешь?

— Нет. Номерок подбери получше. Чтобы легче запомнить было.

Она лишь беззлобно, но снисходительно улыбнулась. Восприняла мои слова, как шутку. Это действительно был юмор, выбирать номер телефона можно будет лет так через пятьдесят, когда появится мобильная связь. Сейчас это смысла не имело.

Жена выставила передо мной тарелку с гречневой кашей и молоком, как я любил, положила пару бутербродов с сырокопчёной колбаской, шпротами и сыром, чашку с кофе. Такая забота меня просто покорила. Хотя что-то кольнуло в груди — чувств к жене у меня не появилось. А болезненная страсть к Марине лишь заставляла щемить сердце.

— Люда, а у тебя нет знакомого ювелира, который бы мог реставрировать вот эту вещь? — я вытащил разбитый кулон, показал ей на руке.

— Шикарная вещь, — жена наклонилась над моей ладонью, как-то жадно осмотрела. — Старинная. Есть у меня адресок. Только дорого будет. Он задёшево не берётся.

— Хорошо, оплачу, — сказал я спокойно. — Деньги есть.

— Ты, я смотрю, стал мани заколачивать, а с женой не делишься?

Я ловким движением вытащил из портмоне пачку денег, отсчитал и демонстративно выложил на стол. Людка схватила, прошелестела бумажками, покачав головой, спрятала в карман.

— Молодец, стараешься. Вот, что значит, когда жена даёт мужу пинка, чтобы он денег заработал.

Хотя, конечно, я врал, деньги у меня исчезали стремительно. Я практически истратил все, что получил, как приз от светофорных гонок на Ленинградском проспекте, и те, что дала жена Тетерина. Но делал вид, что могу сорить бумажками, напечатанным на Гознаке. Вспомнил лишь, что у меня остались чеки в «Берёзку», но туда я заходить не решался. И теперь мучительно соображал, где раздобыть эти самые заветные бумажки с портретом Ильича.

Позавтракав, я решил не ехать на мотоцикле, а добраться на автобусе. Прихватив портфель с учебниками и методичками, отправился месить снег до остановки. Там уже стояло несколько человек — основной рабочий народ схлынул рано утром, часов в семь. Так что сейчас осталось лишь парочка женщин: одна немолодая, в видавшем вид пальто и вязанной серой шапочке, другая в элегантной шубке и высокой меховой шапке. Мужики в дублёнках, пальто, зачастую без шапок, показывая не только густые шевелюры, но и большие лысины. Лица скучные, не выспавшиеся. Падал противный мелкий снежок, медленно засыпая всё, изредка мимо проезжали грузовики, фургоны, легковушки. Прислонившись к стенке остановки, я запахнулся получше в полушубок, проклиная себя за то, что не поехал на мотоцикле и приходится ждать, когда шофёр одного из «Икарусов», которые стояли рядами в отстойнике, соизволит сесть за руль.

Но тут резкий звук клаксона привлёк моё внимание. Около бордюра остановился обтекаемой формы элегантный трёхдверный хетчбек цвета морской волны. Передняя дверь открыта, на пассажирском сидении приветливо улыбаясь, призывно махала рукой новая учительница по французскому. Я подошёл ближе, чуть наклонился.

— Садитесь, Олег Николаевич, — так же маняще улыбаясь, предложила она. — Кажется, нам по пути.

Грех отказываться, поэтому она пересела обратно за руль, а я устроился рядом. Захлопнул аккуратно дверь. И меня сразу окутал аромат духов, трепетно-нежный, но в то же время будоражащий кровь, вызывающий запретные желания. Он смешивался с едва заметным пряным запахом табака и хорошей кожей, которой были обтянуты сидения ярко-бордового цвета.

Когда мы тронулись и быстро покатились по проспекту, я поинтересовался:

— Красивая машина, «Рено»?

— Почти угадали, Олег Николаевич. «Ситроен». Муж приобрёл, когда мы были с ним во Франции. А вы бывали в Париже?

Я быстро ответил: «Нет», хотя это было враньём. Когда в 90х открыли границы, я поездил по миру. Бывал не только в Париже, но и в Нанте, Марселе. Ходил по музеям, посещал старинные монастыри, крепости.Съездил в Германию, уже объединённую, попал даже в Штаты, в Сан-Франциско, который мне нравился больше крикливого, слишком яркого и шумного Нью-Йорка. Сумел отправиться даже в Австралию и Гренландию. Красочные фотографии, видео, которые я снимал, остались там, в другой жизни, до которой два десятка лет. Естественно, сказать об этом сейчас своей спутнице я не мог.

— Я много ездил по стране, на экскурсии, как турист, в студенческом стройотряде, — сказал я. — За границу меня не выпускают. А что же, вы Полина Григорьевна, решили перейти в наши провинциальную школу? — я хотел сказать «захудалую», но не решил уж так унижать место моей работы.

— Мужа назначили директором одного из заводов в этом городе. Я решила быть рядом.

— Можно и в Москве найти. Престижнее. Спецшколу, например.

Она не ответила, лишь сама задала вопрос, бросив на меня такой пронизывающий, изучающий взгляд, что мурашки пробежали по спине.

— Олег Николаевич, а почему вы не пошли работать в московскую школу, или в НИИ? Неужели из-за того, что ехать далеко? У вас, кажется, мотоцикл?

— Мне хотелось поближе к дому, — придумал я отговорку, рассказывать новой учительнице о своих разногласиях с ректором МГУ жутко не хотелось.

— Ну, вот и мне хотелось также работать рядом с домом, тут нам дали служебную квартиру. Обещают в новом доме, который только строится, получше. Там и потолки повыше, и кухня большая. В общем неплохо.

Она чего-то не договаривала, как и я. И я ощущал этот флёр лжи. Всю эту привлекательную молодую, стильно одетую женщину обволакивал туман тайны и недоговорённости.

Мы доехали почти до самой школы, Комиссарова припарковала свою шикарную машину во дворе какого-то дома, рядом с серым «Жигулем» и стареньким «Запорожцем» выцветшего жёлтого цвета. Как только она остановилась, я вылез, оказался около двери водителя и подал ей руку, моя галантность удивила её, она оперлась на мою руку, аккуратно выставила ножки в светло-коричневых сапогах на низком каблуке.

— Спасибо, Олег Николаевич, — на лице её играла улыбка.

И когда мы поднялись по широкой лестнице к входу в школу, я распахнул дверь перед ней, и это тоже вызвало у женщины едва заметное удивление, которое оно постаралась быстро скрыть.

Мы добрались до учительской, и я заметил, что школа как-то подозрительно гудит, словно перед каким-то событием, не очень приятного свойства. Проверка ГОРОНО? Совсем бы не хотелось.

— А вот и вы, наконец-то, — произнесла, не здороваясь Ратмира Витольдовна, бросила на меня недовольный взгляд, который сразу попыталась скрыть, опустив глаза. — Присаживайтесь. Важное сообщение.

Я уселся за свой стол, вытащил учебники, огляделся вокруг. Малый педсовет? Присутствовали всё, даже вернулся Владлен, фингал под глазом у него едва желтел.

— Сегодня проводится областная контрольная по физике в десятых классах. Ученики, которые лучше всех решат задачи, будут участвовать в союзной Олимпиаде. Победители Олимпиады поедут в Болгарию. Таисия Геннадьевна, прошу вас, передайте варианты контрольных Тимуру Руслановичу и Олегу Николаевичу.

Это сообщение разозлило меня. Обычно заранее, за неделю, а то и за две предупреждали о том, что будет контрольные такого высокого уровня и я мог натаскать своих ребят, повторить материал. А тут, как снег на голову. Но почему-то на лице Тимура царила безмятежность, прикрыв глаза, он улыбался, как довольный кот, объевшийся сметаны. Машинально я бросил взгляд на расписание уроков. Оно изменилось. Меня поставили вести урок в 10 «Б», а Руслана — в 10 «А», хотя раньше он вёл только 5–6 классы. Впрочем, контрольную надо было провести одновременно. Но почему меня поставили на более слабый класс? Да ещё грызла обида, что Юрка Зимин будет писать контрольную без меня. Я не собирался ему помогать, надеялся, что он справится. Но все равно досада мучила.

— Ратмира Витольдовна! Можно вопрос? — но я не выдержал. — Почему вдруг решили провести эти контрольные? Обычно это было где-то в апреле-мае.

— Я не могу сказать, Олег Николаевич. Имейте в виду, в классах будут наблюдатели ГОРОНО. Никаких нарушений, — жестко отчеканила она.

Своё состояние я мог описать, как холодное бешенство, переходящее в желание бросить всё и уйти к чёртовой матери. Но я с трудом сдержался, и когда Витольдовна закончила полоскать нам мозги и запугивать страшными карами, грозящим тем учителям, чьи ученики напишут контрольную недостаточно хорошо, я засунул учебники и конверты в портфель, и почти бегом, перешагивая через пару ступенек, отправился на второй этаж, в кабинет физики. Где меня ждал 10 «Б» класс. Увидев меня, ребята встали, в глазах некоторых я уже заметил тот же страх и присев за стол, вытащил один из конвертов. Со злостью оторвал верх и обвёл взглядом учеников:

— У меня для вас пренеприятнейшее известие.

— К нам едет ревизор? — подал голос плотный здоровенный парень с первого ряда.

— Да, Веденеев, ты прав. Областная контрольная. Думаю, вы об этом уже знаете. Я вам раздам варианты, их четыре штуки, так что списать у отличников не удастся.

Я прошёлся по классу, выкладывая листки с заданиями. Вернулся к себе, достал из большого с криво надорванным верхом методичку и ответы к задачам. Я сам их видел впервые, внутри, в животе, образовался провал, и там, словно в норе обосновался злой колючий ёж, как бывало перед экзаменом или контрольной. Я хорошо учился, мне все давалось легко, но этот животный страх я мог побороть только, когда понимал, что ответил правильно.

Я остановился у противоположной от доски стены, наблюдая, как часть из учеников начали списывать. Одна девица начала листать учебник под партой. Парень на среднем ряду вытащил шпаргалку, которая раскрылась, как длинная гармошка. Веденеев рассматривал украдкой сложенный листочек, пыхтел, что-то бормотал про себя, и я не выдержал, подошёл к нему и вытащил из-под листка с задачами контрольной сложенный ширмочкой лист, парень покраснел, как варёный рак, понурил голову, а я лишь усмехнулся:

— Веденеев, где взял сие творчество? Купил? Сколько заплатил?

— Червонец, — пробухтел он.

— Жаль. Жаль. Только зря деньги потратил. Это ответы на задачи прошлогодней контрольной. Найди того, кто тебе это продал и рожу начисти. Давай, реши хоть что-нибудь. Ты ведь парень способный, можешь и четвёрки получать. Не смотри на все задания, найди что попроще и реши. Понял?

— Понял, Олег Николаевич, — хмуро ответил.

— И вот что, друзья мои, — я обвёл взглядом класс. — Понимаю, что подставили вас всех, не дав подготовиться. Подставили и меня. Поэтому пока позволяю списывать. Но только до той поры, как сюда не заявятся представители ГОРОНО. Надеюсь, из вас нет доносчиков, которые сообщат директору или завучу о моих словах?

Ушёл на своё место, достал листки с задачами, и не заглядывая в методичку, начал решать. Почти со всем я справился быстро. Но на одной задачке застрял. Пришлось напрячь все мозги, вспомнить курс универа, а потом и аспирантуры, и только после этого пришла идея, как решить этот хитрый ребус всего из пары строк. Когда заглянул в методичку, обнаружил, что решил правильно и откинулся на спинку стула, покачался, ощущая радостную лёгкость. Но потом застыл от мысли, пронзившей, словно электроразряд. Схватив методичку, пролистал, но не нашёл даже намёка, что эта задачка повышенной сложности и не должна засчитываться в контрольной. Кто же сможет её решить? Пока я раздумывал об этом, краем глаза заметил, как надвигается «грозовая туча» — из-за угла показалась фигура в строгом костюме, с пучком серых волос. Я привстал и сделал знак всем:

— Быстро все шпоры убрали. Проверка.

По классу пробежал вихрь, сметая учебники, шпаргалки, заскрипели стулья, парты. Дверь отворилась, внутрь прошло двое — высокий мужчина средних лет с мрачной вытянутой физиономией, полуприкрытыми глазами, тёмные волосы, словно накладка из пластилина, прилепленная к лысой голове. Напарница его — немолодая женщина в строгом костюме какого-то полинявшего чёрного цвета — пиджак с широкими плечами, больше смахивающий на мужской, из-под юбки ниже колена проглядывали чулки, широкие туфли на низком каблуке. Они встали на пороге, даже не поздоровавшись со мной. Обвели взглядом класс и отправились на задние парты. Мужчина сел в среднем ряду, женщина на первом ряду. Я встал у доски, сложив руки на груди. Повисла напряженная тишина, прерываемая только сопеньем усердных учеников, скрипом стульев.

И тут одна из девочек с уже хорошо развитыми формами чуть подняла свою объёмную грудь от парты, и я увидел прикреплённый к изнанке оттопырившегося чёрного фартука листок бумаги, куда она периодически бросала быстрые взгляды. Пока представители ГОРОНО не замечали этого и я спокойно начал прохаживаться по рядам, делая вид, что проверяю, нет ли нарушителей. Остановившись около девицы, я наклонился, заглядывая в ее листок и тихо, очень тихо прошептал: «Убери шпаргалку».

— Молодец, Соня, быстро решаешь, — сказал громко.

Девушка сунула руку под фартук и сняла шпору, смяла в руке и сунула в карман. Бросила на меня взгляд, в котором улыбкой пыталась стереть страх. А я лишь ей только подмигнул.

Мужчина-проверяющий явно скучал, пару раз зевнул, прикрывая рот ладонью. Откинувшись на спинку стула, начал едва заметно покачиваться. Женщина же наоборот строго и внимательно следила за всем, что происходило в классе. Периодически возвращаясь к моей фигуре, оглядывая недовольным взглядом, словно я был самым нерадивым учеником. Мне надоело это внимание, я уселся за стол, достал лист бумаги, разорвал его на четыре части и начал на каждой писать решение задачи. Сложив кучкой, разорвал следующий лист и, как отметил Сибирцев, мелким каллиграфическим почерком, написал все ответы.

Минут за семь до конца урока, проверяющие ГОРОНО все-таки встали, прошлись по рядам и также молча вышли. Я проводил их спины взглядом, и вернулся к своему классу.

— Ну, что как дела? Есть кто решил все задачи? Поднимите руки.

Не поднялась ни одна рука, даже те ученики, которые имели сплошные пятёрки, сидели, уткнувшись в парту носом.

— Тогда я спрошу иначе. Кто в своём варианте решил все задачи, кроме номера восемь?

И тут я увидел, как робко поднялось несколько рук. И тут я сделал то, что, могло перечеркнуть всю мою работу в школе. Я передал ребятам решение этой треклятой задачи.

— Перепишите решение. Постарайтесь что-то изменить в этом тексте.

И усмехнулся про себя, вспомнив старый интернетовский мем: «Спиши домашку, но не в точности, как у меня».

Противной резкой трелью прозвенел звонок на перемену, но я не пошевелился, ни одним словом не стал проявлять нетерпение, дав ребятам ещё несколько минут. И только потом прошёлся по рядам, забирая листочки, испещрённые формулами, рисунками. Чувствовал я себя, что называется, не в своей тарелке. Было противно и досадно.

Вернулся в учительскую, вытащив учебник физики, начал готовиться к следующему уроку. Но строчки расплывались перед глазами, я вновь и вновь переживал то унижение, которое пришлось испытать. Тимур о чем-то тихо разговаривал с Витольдовной, согласно кивал головой и пару раз обернулся, взглянув на меня. Это напрягло меня, стала нарастать нервозность, похолодели пальцы, ладони, по спине проползла противная ледяная змейка.

Дверь распахнулась, на пороге я увидел секретаря директора, она быстро обвела учительскую взглядом и остановилась на мне. Приблизилась.

— Олег Николаевич, Арсений Валерьянович просил вас зайти.

Я отправился в кабинет директора, ощущая предательскую слабость в ногах.

Глава 17 Новое задание

Открыв дверь, я собрал все свои силы в кулак и зашагал к столу. Директор поднял на меня взгляд, в котором я с удивлением не заметил ни гнева, ни злости.

— Присаживайтесь, Олег Николаевич. Как у вас дела с постановкой спектакля по пьесе Брехта?

Поначалу я настолько опешил, что не мог подобрать слов. Считал, что меня вызвали к директору, чтобы сообщить, что я уволен из-за поступка, не совместимого со званием советского учителя. А тут спектакль.

— Да, всё в порядке, Арсений Валерьянович, потихоньку двигаемся.

— Тут такое дело. Сейчас пришла разнарядка от ГОРОНО — провести месячник, посвящённый юбилею Брехта. Мы организуем какие-то чтения. Но было бы прекрасно, если бы вы успели поставить ваш спектакль до пятницы.

С одной стороны, залила радостная волна, я ликовал, что до начальства, наконец, дошло, насколько моя идея интересна. А с другой, как выполнить подобное условие?

— К пятнице не успеем. Никак. Только начали читку по ролям.

— Значит так, Олег Николаевич, — директор взял себя в руки и голос зазвучал уверенно. — Мы освободим всех учеников, которые заняты в пьесе, от уроков. И естественно, вы тоже будет заниматься только этим. Нужна какая-то помощь? Костюмы, декорации.

— Костюмы шьём уже. Этим Ксения Добровольская занимается. Она — прекрасный модельер, сшила уже несколько костюмов.

— Это хорошо. Очень хорошо. И вот ещё что.

Директор со скрипом сдвинул ящик стола, вытащил оттуда небольшой клочок бумаги и выложил передо мной. Когда я прочёл то, что там написано, у меня волосы зашевелились на голове, и непроизвольно отвисла челюсть. Пропуск в 200-ю секцию ГУМа!

— Я дам вам мою машину, съездите туда и закупите все, что нужно для спектакля. Декорации обеспечит Сходненский мебельный комбинат. Я уже договорился. Предоставьте им чертежи, они все сделают. Вот вам координаты мастера цеха.

— Я могу взять с собой ещё одного человека? — я вспомнил о Ксении, без которой выбрать мне нужные материалы будет очень проблематично.

— Конечно, конечно, Олег Николаевич. У вас пропуск — вы плюс один.

— А бюджет? На какую сумму мы можем рассчитывать?

— Ну, если вы будете золото-бриллианты, парчу и золотое шитье закупать, то школа не потянет, — Арсений Валерьянович усмехнулся.

— Нет, бриллианты и парча не нужны. У нас вообще-то «опера нищих», нужно несколько приличных костюмов.

— Хорошо. Можете закупить там пару швейных машинок хороших. Дадим вам в помощь швею из ателье. Так что, действуйте. И ещё. Смотреть спектакль приедут представители ГОРОНО и немецкий специалист. Вы, кажется, немецкий знаете, Олег Николаевич?

— Да, знаю. Хотя, смотря на каком диалекте будет говорить этот немец.

— Ничего, ничего. На нормальном он немецком говорит. Его оценка будет самой важной, а лучшие коллективы поедут в ГДР на фестиваль самодеятельных театров. И вот ещё что, Олег Николаевич. Хочу вас рекомендовать в кандидаты в члены партии. Характеристику я подготовил. И, возможно, рассмотреть о назначении вас заведующим учебной частью.

— Третьем завучем?

— Нет, — кривая улыбка тронула его губы, он покачал головой. — Ратмира Витольдовна — хороший специалист, но она уже пожилой, не очень здоровый человек. Ей пора на пенсию. А вы, молодой, целеустремлённый, у которого есть интересные идеи. Нам нужны такие люди.

— Благодаря за доверие, Арсений Валерьянович, — мой голос предательски дрогнул, сорвался, я откашлялся и продолжил уже уверенно: — Постараюсь оправдать.

— Ну, вот и прекрасно.

Когда вышел из кабинета директора, какое-то время стоял, прислонившись к двери, не в силах усмирить сердце, которое скакало в груди, как взбесившийся конь било копытом по рёбрам. На меня пролился настоящий золотой дождь из обещаний, в которых я верил также, как в наступление конца света.

Секретарь директора прекратила на миг стучать по клавишам «Ятрани», бросила на меня изучающий взгляд и усмехнулась.

А я отправился на второй этаж, в кабинет физики, где меня ждал мой 9 «Б». Распахнул дверь, и ребята сразу поднялись со своих мест, даже как-то радостно.

— Так. Пока маленькое сообщение, — положив портфель на стол, начал я. — Директор дал задание к пятнице подготовить наш спектакль по Брехту. Это очень срочно.

— Но мы не успеем! — подал голос Бессонов.

— Арсений Валерьянович распорядился освободить всех, кто занят в пьесе, от занятий, — по классу сразу прошла волна радостных вздохов. — Потом я позанимаюсь со всеми дополнительно. Но имейте в виду, если кто-то примажется к нашим репетициям, но делать ничего не будет, выгоню к чёртовой матери! Понятно?

— Понятно! Ясно! — ответили радостным хором.

Я подошёл к парте, где сидела Добровольская:

— Ксения, мы с тобой после урока едем в ГУМ, покупать все необходимое для постановки. Собери все свои наброски костюмов, декораций, продумай, что нам надо закупить. Директор даёт машину.

— По декорациям у нас Аня Перфильева, она тоже поедет?

— Нет. Мы поедем вдвоём с тобой, — у девушки такой радостью вспыхнули глаза, разлился румянец по щекам, что меня аж в жар бросило. — Пересядьте с Аней на последнюю парту и там все обсудите. Хорошо?

— Хорошо, Олег Николаевич!

Ксения вскочила, забрав свою сумку быстро перешла на последний ряд. К ней пересела пухленькая девушка с круглым добродушным лицом, короткой стрижкой каштановых волос.

А я вернулся к столу, достал учебник, раскрыл на нужной странице и приготовился вести урок. Но тут дверь в класс распахнулась, и я вздрогнул. Прошёл Звонарёв, подошёл ближе, так что я машинально отодвинулся. Но парень отвёл глаза и невероятно вежливо сказал:

— Олег Николаевич, простите за опоздание. Это больше не повторится.

Я не верил своим глазам: передо мной стоял примерный ученик, с аккуратной стрижкой, в обычном школьном костюме, с пришпиленном комсомольским значком. И куда подевалась вся наглость?

— Хорошо, Михаил. Займи своё место.

Звонарев, подхватил портфель и отправился к своей парте. Уселся, выложив учебник и тетрадку, рядом положил пластиковый пенал.

И мне показалось, что мир перевернулся. Промелькнула мысль, может быть, я зря наговариваю на Звонарёва, и он не убивал тех девушек? Похожесть на Ксению только случайность?

— Хорошо. Давайте начнём урок. Что мы проходили в предыдущий раз?

Когда на задней парте поднялась рука, меня передёрнуло, тошнота подступила к горлу. Я откашлялся и как можно спокойней сказал:

— Звонарёв, пожалуйста, отвечай.

Парень медленно, с достоинством встал:

— Мы проходили «Силовые линии электрического поля».

— Хорошо. Выйди к доске и расскажи.

Звонарев выбрался из-за парты, одёрнул пиджак. И когда он шагал между парт, я машинально отошёл в сторону, к окну, что выглядело со стороны, наверно, глупо. Но сработал рефлекс. Сложил руки на груди и приготовился слушать.

Звонарёв уверенно подошёл к доске, взял мел и начал отвечать:

«Вначале вспомним, что такое „электрическое поле“. Это особая форма материи, существующая вокруг электрически заряженных тел. Мы не можем увидеть его непосредственно, однако его свойства и влияние на другие заряды можно изучать. Для наглядного представления о структуре и силе электрического поля Фарадеем в 19-м веке был введён метод силовых линий» .

Он начал быстро рисовать на доске различные формы силовых линий. Одновременно быстро и чётко, словно читал по учебнику, рассказывал:

«Силовая линия электрического поля — это воображаемая линия, проведённая в поле таким образом, что в каждой ею точке вектор напряжённости электрического поля был направлен по касательной к этой линии. Силовые линии показывают траекторию движения заряда в электрическом поле» .

Я не мог понять, что произошло. Почему парень так изменился? Отец надавил? Или Звонарёв решил во что бы то ни стало вернуться в школу?

— Хорошо. Расскажи о свойствах силовых линий.

— Силовые линии начинаются на положительных зарядах, заканчиваются на отрицательных. Силовые линии не пересекаются. Густота линий пропорциональна модулю напряжённости поля. Силовые линии непрерывны.

— Молодец, садись. Очень хорошо.

Звонарёв аккуратно положил мел, вытер руки тряпкой. Обвёл класс взглядом, особо остановившись на парте, где сидели Ксения и Аня, увлечённые своим делом. И также спокойно вернулся на свою парту, прихватив свой дневник, куда я поставил пятёрку с плюсом.

— Хорошо, — я вернулся к доске, поглядывая на Звонарёва, ожидая от него какой-нибудь подлянки, что, наверно, выглядело очень глупо с моей стороны: я боялся собственного ученика. — Теперь я расскажу дальше. Тема нашего урока: «Проводники и диэлектрики в электростатическом поле. Напряжённость электрического поля шара и бесконечной плоскости»

Я не стал пересказывать учебник, это всегда казалось мне глупым. А обратился к лекциям Фейнмана, где он рассматривал диэлектрик на молекулярном уровне. Слушали внимательно. И когда прозвенел звонок, не сорвались с места.

— Ну вот, а по учебнику параграфы с сорок пятого по сорок восьмой.

Я подождал пока все выйдут из класса, останутся только Ксения и Аня. Когда они подошли ко мне, положили толстую тетрадочку, которую я пролистал.

— Аня, спасибо большое. Теперь мы с Ксенией все это попытаемся выполнить, — я улыбнулся.

Когда Аня, взяв свою потрёпанную сумку из потрескавшегося кое-где кожзаменителя с ручками, обвязанными изолентой, с расстроенной миной, ушла из класса, я объяснил Ксении нашу задачу:

— Сейчас подъедем к тебе домой. Ты переоденешься, возьмёшь паспорт…

— Зачем, Олег Николаевич? — у девушки широко раскрылись глаза и в то же время в них засверкала нечаянная радость, словно я приглашал её в загс.

— Потому, что, Ксения, мы с тобой не в сам ГУМ едем, а в 200-ю секцию. Ты знаешь, что это такое?

— Конечно, знаю! — она задорно улыбнулась. — Заодно с моей мамой вас познакомлю.

— Действительно, я, как классный руководитель, должен был познакомиться с твоими родителями. На собраниях я только твоего отца видел.

— Он мне не отец, — холодно бросила она, настроение у девушки сразу испортилось. — Отчим. Мама второй раз замуж вышла.

Понял, что Ксения недолюбливает второго мужа своей матери. Но это бывало так часто, что я не удивился.

Во дворе школы нас действительно поджидала темно-синяя «Волга», газ-24 с шофёром — толстяком в зимней куртке с меховым куцым воротником и в кепке. Узнав, что надо подъехать к дому девушки, молча кивнул.

Ксения, как оказалось жила в одной из элитных кирпичных высоток, которые построили на конечной автобусов. Как раз откуда я уезжал в школу. Вторая дверь с кодовым замком, хотя нацарапанные рядом на крашенной в голубой цвет стене цифры легко можно было прочесть. В просторном фойе, отделанном бежевым искусственным мрамором — три лифта, один грузовой, два пассажирских. Элитный дом по советским меркам. С лязгом и грохотом спустился лифт, отошли створки, стенки из рифлёных стальных панелей, даже имелось большое зеркало, которое никто не расколотил и не изукрасил матерными фразами.

На трель звонка, похожего на пенье райских птичек, распахнулась дверь, и я совершенно ожидаемо увидел того самого врача Новикову, которая закрывала мой больничный. Значит, я не ошибся, заметив похожесть женщины на Ксению.

— Мама, это Олег Николаевич Туманов, мой классный руководитель. А это моя мама, Ольга Сергеевна Новикова.

Увидев меня, женщина явно растерялась, закусила губу, но затем постаралась улыбнуться, машинально поправила длинные шикарные волосы, которые широким, бурным потоком падали ей на плечи. Одета она была в широкий, похожий на кимоно светлый с вышивкой халат, едва запахнутый на высокой груди.

Пропустила нас внутрь. Большая прихожая, встроенный шкаф с зеркалом. На вешалке висело несколько женских шуб: из серо-голубой норки, из тёмно-коричневой, больше похожей на бобра или соболя, пальто с пушистым воротником, мужское пальто, дублёнка. На верхней полке мужская шапка из каракуля, и несколько высоких женских шапок. Под вешалкой на стеллаже высокие женские сапоги гармошкой на каблуке, мужские сапоги.

— Мама, мне нужно переодеться!

Ксения убежала по коридору, который вёл в жилые комнаты. А Ольга Сергеевна, улыбнувшись, предложила:

— Олег Николаевич, пройдёмте на кухню, угощу вас чаем. Я как раз пью.

Я прошёл вслед за ней, ощутив приятный запах ванильной сдобы — на столе около окна, занавешенного тюлем и светло-зелёными гардинами, стояло блюдо с горой булочек. Женщина взяла одну из чашек на полке, налила из приземистого из обожжённой глины чайника заварки, и кипятка из электрического самовара.

— Красиво у вас, — искренне восхитился я, пригубив из чашки.

Действительно, обстановка здесь производила впечатление, если не роскоши, то обеспеченной жизни по советским меркам. Элегантный кухонный гарнитур под резное светлое дерево — полки с витражными дверцами, за которыми виднелся белоснежный фарфор, над импортной плитой — колпак вытяжки, стальная раковина с высокими хромированными смесителями, я даже заметил маленький переносной телевизор «Юность» — моя мечта в советское время. Купить такую штуку можно было только по записи. Даже Людке этого сделать не удалось.

— Удивлены? — она присела около окна, пригубила из чашки, изучая меня взглядом из-под пушистых ресниц.

— Ну, вроде мы с вами на одном уровне — я — учитель, вы — врач, — усмехнулся я. — Но я так роскошно не живу. Завидую вам.

— Во-первых, я — не обычный врач, я — завотделением, — она будто начала оправдываться. — Кроме того, я ещё работаю в 4-м управлении.

— Да, ну тогда понятно. Большая разница с обычной поликлиникой? — задал я совершенно неуместный, скорее риторический вопрос.

Она почему-то помрачнела, и с грустью ответила:

— Никакого сравнения, Олег Николаевич. Приборы все заграничные. Если появляется что-то новое, то мы подаём заявку и нам тут же привозят.

— А как вы узнаете об новом? — удивился я.

— Там огромная библиотека с периодикой со всего мира: журналы, книги, монографии. Знаете, я за год работы в этом управлении узнала о медицине в десятки раз больше, чем из курса мединститута.

— А лекарства? Как с ними?

— То же самое. Все заграничное, появляется что-то новое, мы тут же заказываем. Так что, если что, Олег Николаевич, обращайтесь.

— Спасибо. Пока, слава богам, не нужно. Здоров как бык. А как эти, геронтократия, трудно их лечить?

— Трудно. Они, знаете, считают себя совершенно здоровыми, им ничего не нужно. Приходится идти на уловки всякие, чтобы только лекарства дать. А если сравнить с той поликлиникой, что я работаю, то просто небо и земля. Вчера привезли старичка одного с подозрением на инфаркт, даже не смогли сделать электрокардиограмму, последний прибор сломался.

— А почему его на скорой не доставили в больницу? — не понял я.

— Что вы, Олег Николаевич, — произнесла она с горьким укором. — Он же очень старенький, таких скорая даже не забирает.

— Ну и чем дело кончилось?

— Как-то смогли вывести тем, что есть, отпустили домой.

— Умирать?

Она отвела глаза, но я успел заметить, какая горечь и грусть отразилась в них. Она совсем не кичилась тем, что работает в престижном месте.

— И как с этим мириться? — бросил я в сердцах, представив этого несчастного старичка.

— А что сделать? Только уйти. У нас, знаете, уходят. Медсестры, врачи. Не выдерживают. Хотя платят хорошо, да и работа не пыльная, что называется.

Я усмехнулся, но промолчал.

— Олег Николаевич, а куда вы все-таки ведёте мою дочь? — Ольга прервала моё молчание.

— Мы едем в ГУМ, в 200-ю секцию, — объяснил я с шутливой гордостью, на фоне рассказа о работе в медучреждении для партийных небожителей, захотелось чем-то прихвастнуть.

— Серьёзно? Или шутите? — на лице женщины заиграла недоверчивая улыбка.

— Не шучу, дали пропуск, чтобы мы купили все для постановки пьесы Брехта.

— Ксюша рассказывала об этом. Говорила, что в школе все против.

— Да, а потом начальники вспомнили, что в феврале — юбилей Брехта и не только разрешили, но попросили ускорить постановку. Комиссии хотят продемонстрировать.

— Я обязательно приду на ваш спектакль, — глаза Ольги вспыхнули неподдельным интересом. — Вы будете там играть?

— Нет, ну что вы. Я слишком взрослый мальчик. В труппу актёров не впишусь. Я так, руководитель, художественный от слова «худо». А скажите, Ольга Сергеевна, если не секрет, почему у Ксении и у вас разные фамилии?

— Я развелась, вышла замуж второй раз, а Ксения поступила в школу с фамилией отца. Так бывает, — она вздохнула, поправила машинально свою роскошную гриву, вытащив из кармана халата изящную заколку, заколола высокий хвост.

Я заметил, что Ольге этот вопрос неприятен, и дальше расспрашивать не стал. Понимал, что лезть в душу, в семейные дела не стоит. И тут мысли зацепились, как шестерёнки друг за друга и всплыла рожа Звонарева, я поморщился. И решил перевести разговор на другую тему:

— Вы знаете, Ольга э…э…э… Сергеевна. Ксения — очень умная и талантливая девочка. У неё прекрасный художественный вкус. Почему бы вам не перевести её в спецшколу с углублённым изучением рисования, живописи?

— Она ходит на курсы. Но перейти из этой школы, ну, что вы, Олег Николаевич, это совершенно невозможно.

— Да почему же? — изумился я. — У вас, наверно, такие связи!

— Да при чем тут связи⁈ Она же влюблена в вас. Как же она уйдёт из школы, когда она рвётся туда каждый раз, чтобы вас увидеть.

Я прекрасно знал об этом, но напоминание об этом вызывало лишь досаду.

— Это просто влюблённость, которая со временем пройдёт. Но я хотел предупредить, что вашей дочери угрожает серьёзная опасность.

— Опасность? От кого? — Ольга нахмурилась, на переносице залегла глубокая складка.

— В классе есть парень, который в неё втюрился. До последнего времени вёл себя очень развязно.

— Звонарёв Миша? Я знаю о нём. Но не думаю, что стоит волноваться. Он не домогался Ксюши. Никакой агрессии не проявлял, — она безразлично махнула рукой.

А я подумал, что Ксения, наверно, не рассказала матери, как этот «не агрессивный» мальчик едва не убил меня из ревности.

— Олег Николаевич! — радостный голос Ксении оторвал меня от размышлений. — Ну как вам?

Я взглянул на девушку и застыл, не зная, что сказать. Ксения крутилась то вправо, то влево, демонстрируя костюм, мягкая бархатная ткань которого подчёркивала все прелести его владелицы. Это была не девушка, не ученица, это была валькирия, нимфа, русалка, чувственная, манящая своей красотой и совершенством, из-за которой на ум приходили строчки: «я душу дьяволу готов продать за ночь с тобой». Она выглядела невинной, чистой, но с оттенком порока, сладострастного греха, который манит и лишает разума. Но я сдерживал себя, и для этого мысленно заключил Ксению в хрустальный футляр, чтобы любоваться ею, как прекрасной розой, растущей в саду, укротив желание сорвать ей и погубить.

— Ксения, это просто великолепно. Но не очень подходит.

— Почему? Разве плохо? — девушка остановилась, явно расстроенная.

— Понимаешь, лучше, если все-таки вместо брюк будет юбка. Брюки — это слишком смело для такого места.

— Хорошо! Я переоденусь!

Она убежала, а Ольга взглянула на меня со странной грустной улыбкой:

— Она вас слушается, как отца. А вот отчима вообще не слышит. Будто он — пустое место. Он ей подарки дарит. А она просто складывает коробки у двери своей комнаты, и даже не открывает.

— Я понимаю. Ксения просто не смогла принять ваше решение. Ваш второй муж — большой чиновник? Вы с ним в клинике 4-го управления познакомились?

— Да, вы правильно всё понимаете, — Ольга взяла чашечку со стола, сделала пару глотков. — Вы меня осуждаете? Как будто я продалась? Правда?

Не знал, что сказать, кроме банальности:

— Я не осуждаю. Это ваше решение и лезть в это не хочу. Главное, она любит вас.

Когда Ксения вернулась уже в другом, более скромном, но все равно отлично сидевшем на ней костюме — приталенный темно-синий пиджак, юбка, тёмные колготки, и я одобрил, мы собрались уходить.

Девушка сняла с вешалки пальто с густым темным мехом, надела меховую шапочку. И радостно воскликнула: «Мама, мы пошли!», поцеловала Ольгу в щёку, и мы вышли в коридор. Спустились на лифте, Ксения пребывала в каком-то возбуждённом, радостном ожидании, словно вёл ее не в магазин, а в парк развлечений.

Шофёр ни слова не сказал, не упрекнул, что мы долго возились. Только у машины я заметил кучу окурков. «Волга» быстро пронеслась по проспекту, выехала на Ленинградское шоссе. И вновь тот же путь: через мост, мимо магазина «Ленинград». Но чем дальше мы уезжали, тем сильнее во мне росло напряжение, спазмом скручивало желудок. Почему-то стало казаться, что это какой-то обман, розыгрыш. И в 200-ю секцию ГУМа мы не попадём. И будет стыдно и перед Ксенией, и перед ее матерью. Я вспомнил, что пропуск в эту секцию давали только с разрешением ЦК. Кто же мог выписать пропуск мне, простому учителю провинциальной школы? Мельников обеспечил? А вдруг это был Звонарёв-старший? Этот таинственный «член ЦК», как назвал его майор Сибирцев, постоянно всплывал в моей памяти, но я не мог понять, какой пост занимал отец Звонарёва. Все это так мучило меня, что я стал желать, чтобы мы попали в аварию, и не доехали до нужного места. Чтобы не переживать позор поражения, не уронить себя в глазах Ксении и её матери.

Мы неслись по Ленинградскому проспекту, на удивление пустынного, где основном урчали снегоуборочные машины, а легковых было совсем немного, в основном «газ-24» канареечного цвета с шашечками на борту, грузовики, фургоны, пикапы, развозившие продукты и товары. Один из таких пикапов стоял у магазина с надписью «Галантерея», когда мы проехали метро Войковская. Что может перевозить целый фургон? Молнии, пуговицы, какие-то крючки? Проехал, стуча на стыках рельс, бело-красный трамвай, отвернул в сторону. Наша машина обогнула троллейбус, со штанг сорвался фонтан искр.

Никак не мог привыкнуть к тому, что время стёрло красочно украшенные торговые центры, громадный куб «Метрополиса» из металла и стекла, обычно вечером подсвеченный тысячью огней, высотные офисные здания, живую рекламу. Вместо этого по обеим сторонам тянулись бесконечные стенды, где на выцветшем красном фоне белыми буквами были вырублены лозунги: «Решения XXV съезда партии в жизнь!», «Партия — бессмертие нашего дела!», «Планы партии — планы народа», «Пусть живет в веках имя и дело великого Ленина!», «Мы строим коммунизм». Ловил себя на мысли, что только я один вижу эти плакаты, остальные привыкли настолько, что даже не замечают. Кто из тех прохожих, что спешили по заснеженным тротуарам в драповых пальто, куртках, шубах, покупали в киосках «Союзпечати» свежие газеты и журналы, верил, что наша страна действительно строит коммунизм?

Мы выехали на улицу Горького, и здесь обнаружился довольно плотный поток из легковушек, рейсовых автобусов «ЛиАЗ», и грузовиков. И шофёр тихо выругался. А я вспомнил, что обычно через центр ехать было совершенно бессмысленно, застрянешь в пробке, через которую приходится тащиться часами.

Чем ближе к Кремлю, тем монолитнее и единообразнее становились здания, а под конец осталась только старая застройка из домов, напоминающих дворцы.

И вдруг мы остановились. Я решил, что перед светофором, но простояли минуту, две, пять, и не двигались с места.

— В чем дело? — не выдержал я.

Шофёр, схватив с торпедо пачку папирос «Богатыри», вытащил одну, чиркнув спичкой, распространившей острый запах серы, закурил, выпуская дым в открытое окно, хотя часть просочилась в салон, распространяя на удивлении пряный, благородный аромат с еле заметным влиянием сигарного табака.

— Дорогой Леонид Ильич со товарищами, видать должен проехать, — лениво объяснил водитель. — Придётся подождать.

Я бросил взгляд на Ксению, которая расслабленно сидела на заднем сидении. Она улыбнулась мне в ответ, и покорно прикрыла глаза.

Да что ж такое! Почему во все времена надо перекрывать движение, мучить людей, чтобы дать возможность проехать этим «слугам народа»⁈ Хотя я вспомнил, как в 1969-м году по такому кортежу стрелял лейтенант, хотел убить Брежнева. Не удалось. А я представил, что, если бы Брежнев действительно умер, а на его место пришёл бы молодой, энергичный, умный лидер, и смог бы стронуть все это болото с места?

Глава 18 Принцесса и цыган

Вылез из машины, зло хлопнув дверью и, положив руки на крышу, стал наблюдать за серой мозаикой из легковушек, фургонов, грузовиков. Морозный воздух влился в лёгкие, колючками впился в лицо. А я стоял и ждал, когда увижу кортеж из шикарных «Чаек» и «Волг» дорогого Леонида Ильича. Походил около машины, и решил купить газету или журнал. Шагов в двадцати стоял киоск «Союзпечати». Заглянув внутрь в поисках какой-нибудь газетки, я едва не потерял дар речи. Я обнаружил там журнал «Америка», свежий номер за февраль.

— Можно вот этот журнал? — я ткнул в сторону вожделенного образца печатного слова.

— Пятьдесят копеек, — объявил лениво киоскёр, мужчина средних лет, с худым вытянутым лицом, которое украшала смешно торчащая козлиная бородка.

Не веря своим ушам, я протянул ему рубль, он отсчитал сдачу мелочью и выложил журнал, который я машинально схватил, словно в мозгу билась мысль, что у меня его отнимут.

— Ещё что-нибудь желаете? — поинтересовался он, равнодушно бросив взгляд из-под очков в черной толстой оправе.

И я ещё раз изумился, увидев, что в пачке журналов лежит свежий номер «Англии».

— «Англию» тоже дайте, пожалуйста.

— Сорок копеек.

Я отошёл от киоска, держа в руках журналы с ощущением, что я побывал в космосе и инопланетяне сделали мне шикарный подарок.

— Гражданин, предъявите ваши документы.

Я вздрогнул от властного приказа. Рядом стоял с мрачной физиономией мент в шинели, перехваченной портупеей, с толстым ремнём с пряжкой. Скрутив журналы в рулончик, я сунул их под мышку. Расстегнул дублёнку, вытащил «ксиву» из внутреннего кармана пиджака.

Мент с такой же хмурой рожей, перелистнул листки моей темно-бордовой книжицы, отдал.

— Что вы тут делаете? — строго спросил.

Хотел внаглую ответить: «Трамвая жду, разве незаметно?»

— Еду в ГУМ вон в той машине, — я махнул в сторону «Волги», из окна которой вился дымок. — Ждём, когда пропустят. Не подскажите, товарищ милиционер, когда мы сможем поехать?

— Скоро, минут через пять, — ответил мент и приказал: — Вернитесь в свою машину.

Когда уселся на пассажирское место рядом с водителем, Ксения, зевнув, прикрывая ладонью ротик, спросила:

— Что там, Олег Николаевич? Когда поедем?

— Милиционер сказал, что скоро, — ответил я. — Хочешь, вот журнальчики, почитай.

Я повернулся, бросил на сиденье журналы, которые удалось отхватить.

— У, как интересно! — Ксения радостно воскликнула. — Я этот номер ещё не видела.

Она схватила журнал «Англия», сразу долистала до страниц, где на голубом фоне отображались фотографии модной одежды, увлеклась изучением.

Я взял в руки второй журнал, перелистнул. Содержание показалось интересным. Во-первых, статья о джазе, обучении студентов, импровизации. Во-вторых, рассказ Айзека Азимова «О мужчине, женщине и компьютере», и очень интересная статья об экспериментах в области генетики. На миг показалось, что в затхлой атмосфере маленькой комнатки открыли форточку, куда хлынул свежий воздух, и я с удовольствием вдохнул его.

Оглушил резкий звук милицейской сирены, и я машинально бросил взгляд в окно. По встречке проехал кортеж, но какой-то хилый — всего одна «Чайка», которую спереди и сзади конвоировали милицейские «Волги».

Как только звук сирен затих вдали, наш шофёр, затушив недокуренную папиросу, сунул её в пепельницу, встроенную в панель, и завёл мотор. Воздух огласил гул моторов, и весь поток машин, наконец-то, потёк дальше, как огромная река. Мы проехали по Театральному проезду, мимо помпезного здания Большого театра, двухярусного атриума «Детского мира», перекрытого сводом из армированного стекла, который своими высокими витражными арками, беломраморными колонами и балюстрадами, отделкой из гранита, цветного мрамора, и керамики, напоминал увеличенный во много раз кукольный домик, и всех этих старых домов в купеческом стиле. Свернув около округлого входа на станцию метро «Площадь Ногина», выехали на улицу Куйбышева, где слева мрачным символом за высокой чугунной оградой промелькнуло шестиэтажное здание с плоским фасадом, входом с колоннами, над которым огромными латунными буквами красовалась надпись: «Центральный комитет Коммунистической партии Советского союза», в 1991-м красный флаг будет спущен навсегда и начнёт развеваться бело-сине-красный флаг России. И, наконец, добрались до автостоянки рядом с ГУМом.

— Ну, все, дальше вы своим ходом, — объявил водитель. — А я тут подремлю, — он зевнул, поёрзал на сидении и прикрыл глаза.

Я помог Ксении выбраться из машины, и мы направились к зданию ГУМа, фасад которого выходил на Красную площадь и смотрел прямо на Мавзолей, куда вилась огромная очередь. Проходя по брусчатке, я почему-то вспомнил, как бывал в этом саркофаге для основателя советского государства. Странное чувство тогда вызвала ложе, где под стеклянным колпаком лежала мумия Ильича.

Мы подошли к входу, я нашёл незаметный звонок. Сердце у меня колотилось около самого горла, мешая дышать и думать. Ноги подкашивались, внутренности будто бы свело спазмом.

Дверь отворилась, и я увидел короткий коридор и милицейский пост. Высокий, статный милиционер с физиономией палача, бросил изучающий взгляд. И я подал ему ордер на посещение святая святых. Он взял в руки, начал изучать. Потом почему-то снял трубку и сказал:

— Тут двое пришли. Пропустить?

В трубке что-то прошуршало, пробурчало. А я стоял, пытаясь проглотить ком в горле и проклинал все на свете, что согласился на эту авантюру. Мент, повесив трубку на рычаг, отчеканил:

— Ваши документы? — внимательно изучил мой паспорт и Ксении, и я уже совсем не ожидал то, что скажет этот цербер: — Проходите.

И врата в рай отворились. Вначале я увидел отдел сувениров: на полках выстроились шкатулки, подносы, деревянные ложки, керамика, расписанные в стиле Палеха, Жостово, Гжели, Хохломы, матрёшки, игрушки в маленьком масштабе изображавшие сани, мельницы. И в невероятном количестве эмблема будущей Олимпиады — фигурки медвежонка из гуттаперчи, пластика, мишки на стеклянных стаканах, значки, открытки, фарфоровые фигурки. Рядом стояли мягкие кресла, журнальные столики со стопками брошюр и журналов, в основном иностранные, но попадались и наши, но тоже с информацией из капстран — «Америка», «Англия» и я понял, как они оказались в киоске «Союзпечати» — кто-то таскал отсюда и сбывал. Помещение выглядело довольно-таки просторным, высокий потолок, метров восемь, с которого свисало несколько хрустальных люстр, заливавших зал ярко-жёлтым светом. И всё заставлено стеллажами со стопками рубашек, белья, вешалками с платьями, костюмами, стенды с книгами, аудиотехникой. Около потолка проходили балконы с балюстрадой.

— Олег Николаевич, — шёпотом спросила Ксения, — А что мы тут можем выбрать?

— Ксения, все, что нужно нам для постановки: ткани, фурнитуру, шляпы, обувь. Да, не забудь швейные машинки.

Я взял тележку, покатил его по полу, мимо вывешенных на вешалках шарфов, платков, шляп, перчаток. Ничего особенного я не увидел. Все походило на обычный универмаг не самого высшего пошиба. Почему сюда люди могли попадать только с каким-то ордером? Неужели надо стать первым космонавтом Земли, чтобы попасть в магазин, где продаются ничем не примечательные товары? Гагарин получил пропуск в эту секцию всего один раз. Все эти товары я видел в ГУМе, правда, зачастую за ними выстраивались километровые очереди, а здесь царила тишина, пустота, покупателей совсем немного. Ксения подошла к секции, где рядами висели ткани, осторожно, словно боясь повредить, начала осматривать, щупать их.

— И да, Ксения, надо взять побольше, с запасом, второй раз мы сюда уже с тобой не попадём. Имей в виду.

— Да, конечно, Олег Николаевич, я понимаю.

— Ты выбирай, складывай в тележку, а я пойду книжки посмотрю.

Я отправился к стеллажам с книгами. Пока рассматривал, внимание привлёк шум, нарушавший это царствие спокойствия и благостной тишины. Обернувшись, я тут же понял, кто же приехал в той «Чайке». Около отдела с шубами стояла дочка дорогого Леонида Ильича, «бриллиантовая принцесса» со своим очередным фаворитом — Борисом Буряца. Их окружали продавщицы в темных приталенных платьях, которые освежали белые ажурные воротнички, подавали одну шубу за другой. К моему удивлению, Борис оказался совсем не высоким, статным красавцем, как его описывали. Небольшого роста, плотный, даже толстый, цыганскую сущность выдавали иссиня-черные прямые волосы, густые брови. Черты лица крупные и не сказать, что он выглядел мачо. Несмотря на то, что он был явно моложе меня, я уже углядел у него «мамон», который он даже не пытался скрыть. Одет цыган был в просторные брюки, бархатный ярко-бордового цвета пиджак, из-под него выглядывала рубашка-апаш с вшитыми в ворот блестящими камешками. На шее — огромный крест на золотой цепи. Галина Леонидовна с умилением наблюдала, как ее спутник примеривает одну шубу за другой. Накинув очередную шубу, он начинал вертеться возле большого, в полный рост зеркала, поворачивался то одним боком, то другим. Потом на лице возникало кислое выражение недовольство. Шуба сбрасывалась, и продавщица, стоявшая рядом, подавала другую.

Я лишь покачал головой и погрузился в изучение очередного стенда: самые обычные книги, как в любом книжном: Достоевский, Толстой, Чехов, Маяковский, Булгаков, Бунин. Но когда перешёл к следующему, то обнаружил прекрасно изданные на мелованной бумаге томики на иностранных языках и заинтересовался. Подумал, что неплохо бы вставить в спектакль несколько баллад Брехта на немецком, порадовать того специалиста из ГДР, который прибудет на наше шоу.

— Олег Николаевич! — приятный женский голос отвлёк меня, заставив повернуться. — Вас просят подойти. Галина Леонидовна просит, — добавила она тихо. — Пойдёмте со мной.

Ошарашенный этим предложением, я последовал за девушкой и оказался рядом с дочкой самого генсека. Я заметил, что она уже немолода, очень похожа на отца, крупные черты, большой нос, черные густые брови, выщипанные дугой, оплывший овал лица, складки вокруг рта, второй подбородок. Мило улыбнувшись, подала руку, украшенную огромным перстнем с изумрудом, которую я решил галантно поцеловать.

— Олег Николаевич, я хотела увидеть вас, — произнесла она фразу, которая вызвала у меня изумление. — Я слышала, как вы поёте романсы. Мне очень понравилось.

Я тут же лихорадочно стал соображать, каким образом Галина Леонидовна могла услышать моё пение? Ведь в ресторан «Архангельское», когда там праздновали день рождения Марины, она не приезжала. По крайней мере, я не видел её. Но тут же меня осенило. Я вспомнил, что читал о том, что столики в этом ресторане были буквально нашпигованы «жучками». Возможно, Брежнева сумела услышать моё исполнение, благодаря прослушке.

— Спасибо, я польщён, Галина Леонидовна, — выдавил я из себя эти слова, пытаясь справиться с волнением.

— У вас очень приятный баритон. Я бы хотела, чтобы вы спели для меня. Мне очень нравятся цыганские песни.

И тут я заметил прожигающий меня насквозь взгляд Бориса Буряца, на его лице отразилась вся гамма чувств: от ревности до ненависти.

— С удовольствием, Галина Леонидовна.

— А вы здесь что-то конкретно ищете? — мило улыбаясь, она продолжила задавать вопросы.

— Да. Мы с моей ученицей занимаемся закупками для нашего школьного спектакля.

— Ах, вы учитель⁈ И какой спектакль вы решили поставить?

— Мы хотели поставить пьесу Брехта «Трехгрошовая опера», к юбилею писателя.

— Как это замечательно, Олег Николаевич. Мне хотелось сделать вам небольшой подарок. Может быть, гитару?

— Нет-нет, Галина Леонидовна, — от внимания этой дамы хотелось провалиться сквозь землю. — У меня хорошая гитара, цыганская, старинного мастера.

После этих слов я вообще пожалел, что ляпнул эти слова, не подумав, лицо Бориса окрасилось в бордовой цвет и казалось, он вытащит кинжал и прирежет меня прямо тут. Но вместо этого он громко запел одну из самых известных цыганских песен:

Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»,

Эх, лошадей, лошадей, брат, не жалей.

Тройку ты запряг, не пару,

Так вези, брат, веселей!

Спеть это я мог не хуже, голос у Буряца оказался не такой уж сильный, Борис лишь форсировал его, широко открывая рот, манерно разводя руками и создавалось ощущение, что поёт настоящий оперный певец, но я немного разбирался в этом и понимал, что это лишь иллюзия. Перед глазами мгновенно промелькнули картинки: грязно-розовое здание гостиницы «Советской», где в начале шёл подъезд, украшенный бронзовым литьём — вход в «Яръ», сам ресторан — белый рояль, хрустальные люстры. И все это перекрыла сцена из фильма «Ширли-мырли», когда Гаркалин-Алмазов восклицает: «Я — потомственный цыган, я — руководитель табора…» И это показалось таким смешным, что я едва сдержал улыбку.

— Боря, ты великолепен, — Галина Леонидовна сжала руку Бориса, но в голосе её звучала нотка досады и усталости.

Когда Буряца, высокомерным жестом запахнув на груди очередную шубу, повернулся к зеркалу, Брежнева мягко продолжила разговор со мной:

— Да-да, у вас хороший инструмент. Но тогда для вашей постановки вам нужна аппаратура. Правда? Студийная, чтобы вы могли записать ваши песни.

— Да, мы обязательно всё закупим, — быстро сказал я.

— А в какой школе вы работаете учителем?

— В десятой города Глушковска.

— Хорошо, — она сделала незаметный жест и рядом нарисовался высокий мужчина в тёмно-сером костюме, и Брежнева сказала ему: — Глеб Егорыч, запишите адрес Олега Николаевича и адрес его школы. Доставьте туда всё, что нужно.

— Я думаю, в этом нет необходимости, — начал я.

Но Брежнева так царственно улыбнулась, что у меня язык прилип к гортани и я больше не посмел перечить «принцессе».

— А какую музыку вы любите слушать?

— Разную. Шопен, Штраус, Вивальди, Бах, Бетховен, — решил начать с классики.

— Ах, какой у вас хороший вкус. Из современного, что вам нравится?

— Высоцкий, Пугачёва, Мулерман, Людмила Зыкина.

— Да, прекрасный выбор, — сказала она, потом обратилась к стоящему рядом мужчине и что-то тихо ему сказала, потом вернулась взглядом ко мне: — Всего хорошего, Олег Николаевич, мне было очень приятно познакомиться с исполнителем романсов.

Вернувшись к прилавку с книгами, я пару минут просто стоял, пытаясь отдышаться и усмирить разрывающее грудную клетку своим боем сердце. Руки ходили ходуном, захолодели пальцы. Разговор с дочерью генсека казался мне плодом моего воображения.

— Что хотела от вас эта старуха? — рядом возникла Ксения, милое личико искажала злобная гримаса, которую я увидел впервые.

Я усмехнулся:

— Ничего. Сказала, что ей понравилось, как я пел романсы.

— А где вы их пели?

Я развернулся к ней, взглянув в ее прекрасные глаза, излучавшие сейчас такую злость, что стало даже смешно.

— Ксения, что за допрос, я спел несколько романсов на дне рождения одного партийного деятеля. Он меня пригласил. Ты сейчас ведёшь себя так, будто ты — моя жена.

Она тяжело вздохнула, прикусила губу, отвела глаза. На щёчках выступил румянец.

— Простите, Олег Николаевич, я действительно веду себя глупо.

— Ксения, ну, пожалуйста, пойми. Между нами, не просто огромная разница в возрасте. Между нами стена, гранитная. Я учитель, а ты моя ученица.

— Ничего, я годик потерплю, — она бросила на меня задорный взгляд. — Когда вы перестанете быть моим учителем.

Хотелось сказать, что пройдёт время, она встретим хорошего парня её возраста, найдёт своё счастье. Но тут сердце защемило от мысли, а что, если ее девичья влюблённость перестанет в страсть, которая ослепит её настолько, что она просто не сможет увидеть кого-то другого?

Мы забили тележку под завязку. Туда же опустили две коробки с электрическими швейными машинками «Veritas» производства ГДР, которые у моей спутницы вызвали полный восторг. В отделе с аудиотехникой я присмотрел «Маяк-001стерео» и акустику «Кенвуд». Мне хотелось взять крутую магнитофонную деку «Akai» с тремя моторами и тремя головками, но цена её в 2,5 тысячи оказалась заоблачной, директор всего выделил три тысячи и угрохать всё только на магнитофон я не мог. Когда подкатили тележку к кассе, Ксения вдруг выпалила, залившись краской:

— Олег Николаевич, мы обувь забыли. Можно мы вернёмся?

Кассирша лишь кивнула с дружелюбной улыбкой, и мы отправились с Ксенией к полкам, заставленной зимней, осенней обувью, тапочками, ботинками, сапогами — мужскими и женскими.

— Вот, Олег Николаевич, примерьте, — Ксения сняла с одной из полок высокие и мягкие чёрные ботинки и подала мне. — Я сверху натяну белую ткань и будет, как у гангстеров.

— Ксения, а зачем мне эти ботинки? Надо купить для Гены Бессонова, ты узнала, какой у него размер?

— Сорок второй.

— Ну вот, а у меня — сорок пятый. Генка утонет в них, будет, как клоун ходить.

— Олег Николаевич, ну вы должны играть главную роль, а не Бессонов!

У меня в горле заклокотала досада и злость, отнимать главную роль у Генки мне совершенно не хотелось, но тут я вспомнил, как я могу занять себя в спектакле.

— Ксения, давай сделаем так. Я буду играть роль от автора, самого Брехта. Он ведь самый главный? Я сейчас присмотрю плащ, Брехт в таком одевался. А ботинки самые обычные. Я буду представлять персонажей, читать стихи Брехта на немецком. А? А вот эти ботинки мы купим для Гены.

Девушка на мгновение задумалась, бросив взгляд в записную книжку, вздохнула:

— Согласна.

Я вернулся в зал, подошёл к вешалкам, где висели плащи, просмотрел и поразился — кожаные плащи производства Франции, я слышал, что их только-только начали закупать, у фарцовщиков они стоили по триста деревянных. Я выбрал свой размер и рост, надел, отошёл в сторону, со стойки снял шляпу с лентой. Взглянув в напольное, во весь рост, увидел субъекта, смахивающего на нуарного детектива из 1930-х годов. И представил, что зеркало станет порталом, куда я шагну и окажусь далеко отсюда, где-нибудь в Париже, или в Нью-Йорке. Безумно захотелось сбежать от всех этих проблем здесь: от врагов и покровителей, друзей и бандитов, многочисленных женщин, которые виснут на мне.

Но я мотнул головой, видение исчезло, и я снял плащ, шляпу. Вернулся к моей спутнице и положил всё в тележку. Оглядев все наше богатство, я подумал, что у меня просто не хватит денег все это оплатить. С собой я взял небольшую сумму, и боялся опозориться.

Но когда кассир пробила все наши товары, она сказала сумму, которая меня поразила:

— Тысяча двести рублей, двадцать пять копеек.

За все вот это в тележке! Просто не поверил своим ушам. Вытащив деньги, которые дал директор, выложил на металлическую тарелочку. Значит, здесь и цены стояли ниже, чем для простых людей. Это выглядело поразительно. Спецмагазин для высших партийных шишек с ценами ниже, чем для всего остального народа!

На выходе нас опять стал проверить мент, пришлось вытащить паспорта, которые он внимательно пролистал. Заглянул в большую канцелярскую тетрадь.

— Олег Николаевич! — рядом возникла запыхавшиеся продавщица. — Галина Леонидовна просит вас присоединиться к ней в столовой.

Я машинально обернулся на девушку, даже не осознав до конца, что она сказала. Цековская столовая. Я о ней знал, но не представлял, чтобы мы сможем с Ксенией туда попасть.

— Хорошо, спасибо. Я отнесу вещи к машине, и мы придём. Ксения, побудь в зале, посиди там в отделе сувениров, журнальчики полистай, а я все нашему шофёру отвезу.

Ксения кивнула и вернулась в зал, а я потащил здоровенные сумки к машине, которую оставили у Исторического музея. Пришлось сделать три ходки, чтобы перетащить все барахло, что мы закупили с Ксенией. Усталый, но довольный я вернулся к спецмагазину и вместе с моей милой спутницей мы отправились в новое закрытое место — столовую для высших партийных бонз.

Продавщица в форменном тёмном платье провела нас по коридору, до двери, около которой я обнаружил охранника в форме, с рацией на поясе и даже с кобурой на поясе. Он мрачно обвёл нас взглядом, взял из рук нашей сопровождающей клочок бумаги, поводил глазами туда-сюда. Заставляя меня нервничать и обливаться холодным потом. Но потом все-таки кивнул и пропустил.

Столовая походила на ресторан средней руки, квадратные столики, покрытые белоснежными скатертями, деревянные стулья со спинкой, обшитыми кожей. И длинная линия раздачи, за которой стояли улыбающиеся девушки в белых халатах и передниках. И запах здесь стоял не тухлого мяса и половой тряпки, а ванили, жаренного мяса и кофе.

Я бросил взгляд на вставленный в пластиковую рамку меню. И поразился разнообразию блюд. Красная и черная икра, форель и осётр, овощные салаты, фрукты, кофе, соки, несколько первых блюд, шпроты, нарезка из колбасы и сыра нескольких сортов. Я взял поднос и прошёлся вдоль раздачи, доставая из-под пластиковых колпаков тарелочки с деликатесами.

Вместе с Ксенией мы заняли столик, расставив тарелки, я присел на стул, и только сейчас ощутил, как устал. Огляделся по сторонам. «Принцесса» со своим ухажёром сидела в центре за столом, где стояла лишь ваза с фруктами и металлическое ведёрко. Над ним стоял Буряца и вливал в него бутылку шампанского. Взял половник, стал размешивать. И я следил за его манипуляциями со все больше возрастающим удивлением.

— Олег Николаевич! — мужской доброжелательный, или скорее подобострастный голос, оторвал меня от созерцания странных действий высокопоставленного цыгана. — Вам в подарок.

Официант в черных брюках, белой рубашке и темной жилетке, поставил на стол бутылку шампанского, достав открывашку, открыл и разлил по бокалам. Проделал всё так быстро, что я не успел даже возразить.

Я обернулся и увидел, как Галина Леонидовна машет мне рукой и улыбается. Я одними губами пробормотал «спасибо», как можно доброжелательней улыбнулся, и официант исчез. Ксения подняла бокал, но я остановил её, заставив поставить бокал на стол.

— Ну, почему, Олег Николаевич? — капризно выпятила губу девушка. — Один глоточек.

— Потом ещё глоточек, и мне придётся ответ держать перед Ольгой Сергеевной, почему я спаивал её дочь.

— Да, она не узнает! Ну, все же пьют!

— Я не пью, — я отставил бокал.

— Почему? Не нравится шампанское?

— Я не пью алкоголь. От него клетки мозга умирают.

— О, господи! — Ксения воздела глаза к потолку. — Да, сейчас все пьют. И ни у кого ничего не умирает.

— Ладно, один глоток! — я тоже поднял бокал, показав Брежневой, что пью за ее здоровье, пригубил.

Ощутил совершенно потрясающий вкус, Взглянув на бутылку, понял, что это не советское шампанское, а настоящее, французское, сухое. Я принялся за еду, ощущая, как зверски голоден, и все эти вкусные вещи вызывали у меня желание проглотить их как можно скорее. И тут Ксения толкнула меня локтем в бок, я взглянул на неё, она молча подняла глаза. И я оторвался от вкуснейшего борща и увидел перед собой Бориса Буряца. Он молча стоял напротив нашего столика и пронзал меня злым взглядом серо-зелёных глаз, которые совершенно не вязались с его смуглой физиономии и чёрными волосами.

— Ну, что, учитель, — проронил он. — Посоревнуемся, кто лучше поёт?

Я отложил ложку в сторону, мельком взглянул на столик, за которым сидела Галина Леонидовна, кажется, она увлечённо с кем-то болтала.

— Зачем, Боря? Ты все равно лучше меня поёшь. Вон даже в Большом театре разные партии исполняешь. Куда мне до тебя?

— А ты струсил, да? — он опёрся на столик, наклонился ко мне, и я ощутил, как от него несёт перегаром. Видно всё ведро с шампанским, которое он наполнял, выпил. — Боишься обосраться вот перед твоей подружкой?

Я ощутил, как у меня дёргается веко, и заливает желание вмазать пьяному цыгану по роже.

Глава 19 Состязание

— На чем играть-то или,a cappella , петь будем? — поинтересовался я, когда мы с цыганом вышли напротив Брежневой, она оторвалась от болтовни и с доброжелательной улыбкой поглядывала на нашу парочку.

Борис хмыкнул и сделал жест кому-то, и обронил:

— Гитару принеси. Быстро! Одна нога там, другая тут.

Один из охранников Галины Леонидовны исчез, чтобы минуты через две появиться вновь с семистрункой из светлого дерева, скорее всего звучащую, как дрова. Я надел ремень, провёл по струнам. Расстроена. Присел на стул, чтобы подтянуть колки, камертона у меня с собой, конечно, не было, но пришлось просто подстроить все струны под басовую. Сам же Буряца вытащил гитару совсем другую, из тёмного полированного дерева. Видно, таскал её со собой.

— Значит, так, условия — я начинаю, ты продолжаешь, — начал объяснять Борис. — Потом сам даёшь куплет. Тот, кто подпеть не сможет, проиграл.

— На что играть будем, Борис? — спросил я. — Сколько ставишь?

Хорошо помнил, что Буряца — лудоман, что называется, патологически азартный игрок, и как все такие игроки, много проигрывает.

— На штуку, — хитро ухмыльнувшись бросил Буряца. — Есть у тебя с собой?

— Есть.

— Покажи, — потребовал Борис.

Я спокойно вытащил пачку денег, которые остались от тех, что дал директор. Помахал ими перед физиономией цыгана, прекрасно понимая, если проиграю, возвращать будет нечего. Но отказываться уже не мог, во мне также взыграл азарт и какое-то глупое желание показать Ксении, на что я способен.

Буряца с силой ударил по струнам, взяв громкий, резкий аккорд и цыганским надрывом запел ту самую песню, припев которой исполнял около отдела с шубами:

Что так грустно… Взять гитару,

Запеть песню про любовь

Иль поехать лучше к «Яру»

Разогреть шампанским кровь…

Сделал многозначительную паузу, бросив на меня изучающий взгляд.

Я провёл по струнам и продолжил без надрыва, но динамично, ритмично, используя весь диапазон своего голоса, подкрепляя аккордами гитары. Звучала она хреново, чтобы выбить из неё какой-то звук, приходилось бить по металлическим струнам очень сильно,

Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»!

Эх, лошадей, брат, не жалей!

Тройку ты запряг — не пару,

Так вези, брат, поскорей!

https://vk.com/audio-2001526022_75526022

Борис сузил глаза, поводил нижней челюстью, кажется, мой дебют оказался удачным. И закончив последнюю фразу, я начал свой куплет:

Поговори хоть ты со мной,

Гитара семиструнная,

Вся душа полна тобой,

А ночь такая лунная!

Я упростил задачу Борису, конечно, ему не составило труда продолжить припев этого невероятно популярного романса:

Эх, раз, еще раз,

Еще много, много раз!

Эх, раз, еще раз,

Еще много, много раз!

https://vk.com/video-51514224_164780785

Но потом он решил пойти с козырей, что называется:

Цыганский быт и нравы стары,

Как песни те, что мы поём,

Под рокот струн, под звон гитары

Жизнь прожигаем, зря живём.

Но я прекрасно знал этот роман и легко продолжил:

Прощаюсь нынче с вами я, цыгане,

И к новой жизни ухожу от вас,

Вы не жалейте меня, цыгане,

Прощай, мой табор, пою последний раз.

https://vk.com/audio-2001946847_32946847

Последнюю строчку я повторил с разным темпом. И с каждым новым куплетом, Борис все сильнее и сильнее покрывался красными пятнами, на лбу выступили капли пота, голос у него начал дрожать, порой срываться. И не только Галина Леонидовна начала внимательно слушать наш дуэт, но и остальные присутствующие. Взгляда Ксении я не мог увидеть, широкая спина Буряца закрывала полностью столик, где сидела моя спутница, но я не переживал из-за этого, наоборот, я ощущал себя свободнее.

Буряца хитро сузил глаза и запел одну из самых известных романсов

Ездили на тройках с бубенцами,

А вдали мелькали огоньки…

Мне б сейчас, соколики, за вами,

Душу б мне развеять от тоски.

А я легко продолжил и спел дальше куплет в той версии, что пел Вертинский, который прославил этот романс и даже какое-то время присваивал авторство себе:

Так, живя без радости, без муки,

Помню я ушедшие года

И твои серебряные руки

В тройке, улетевшей навсегда.

https://vk.com/audio-2001488278_101488278

Про «серебряные руки» пел только Вертинский, и это ошарашило Бориса, он захлопал глазами, и я заметил, что его пальцы начали подрагивать.

А я тем временем решил пойти, если не с козырей, но все-таки пощекотать цыгану нервы:

Камнем грусть весит на мне, в омут меня тянет, —

Отчего любое слово больно нынче ранит?

Просто где-то рядом встали табором цыгане

И тревожат душу вечерами.

https://vk.com/video-2618_163993182

Буряца рванул ко мне, прижав струны на моей гитаре ладонью, прошипел:

— Это не цыганская песня.

— А мы что только цыганские договаривались?

— Другую давай!

И я понял, что Боря уже сдрейфил, песню Высоцкого из фильма «Опасные гастроли» он не знал.

Я отнял широкую ладонь цыгана от струн и спел куплет, но не с начала этого знаменитого романса, а со второго:

Очи чёрные, жгуче пламенны!

Хоть кого зажгут, будь он каменный…

Хочу видеть вас! Хочу вас встречать!..

На алтарь Любви душу вам отдать…

Цыган действительно на миг растерялся. Одно дело помнить первый куплет и припев, и совсем другое — весь текст романса. Он прожёг меня взглядом, но спел невпопад лишь припев:

Очи чёрные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные!

Как люблю я вас! Как боюсь я вас!..

Хочу быть в огне этих чудных глаз!..

https://vk.com/audio-2001354055_5354055

Я не стал возражать, лишь усмехнулся, замечая, как Буряца все больше теряется, плывёт, но признавать поражение не собирается. Он на миг заткнулся, провёл по струнам, издав какое-то унылое дребезжанье, видно, пытаясь вспомнить какую-то редкую песню, чтобы уж точно посадить меня в лужу. Сделал длинный проигрыш, в котором я сразу узнал один из самых известных, так называемых, «белогвардейских» романсов. И спел первый куплет вместе с припевом, чтобы мне было труднее. Но я совсем не растерялся и спел второй куплет «Москвы златоглавой»

Помню тройку удалую,

Вспышки дальних зарниц,

Твою позу усталую,

Трепет длинных ресниц.

Всё прошло, всё умчалося

В невозвратную даль.

Ничего не осталося,

Лишь тоска да печаль.

https://vk.com/audio150891687_456239040_992a4ab80a3aac3214

И мне так надоела эта битва, что я решил вытащить, что называется, туза из рукава: спеть тот самый романс, музыка к которому ещё не родилась у Андрея Петрова. Мне стало интересно, будет ли возражать Буряца?

Мохнатый шмель — на душистый хмель,

Цапля серая — в камыши,

А цыганская дочь — за любимым в ночь,

По родству бродяжьей души.

И тут заметил, что Брежнева перестала улыбаться и, наоборот, с грустью подпёрла подборок рукой, и по щеке скатилась слезинка. А я сделал паузу, выжидательно, взглянув на Бориса. Он молчал, только зыркал по сторонам, пальцы шевелились на струнах, не издавая ни звука. Тогда я продолжил, имитируя самый настоящий цыганский надрыв а ля Николай Сличенко:

Так вперёд — за цыганской звездой кочевой,-

Hа закат, где дрожат паруса,

И глаза глядят с бесприютной тоской

В багровеющие небеса.

https://music.yandex.ru/track/15331149

Но спеть следующий куплет я не успел. Буряца рассвирепел, сбросил свою гитару, и растоптал её ногами. Бросился ко мне, сорвал с шеи мою несчастную деревяшку. Схватив за гриф, расколотил о пол в мелкие щепки. Потом бросился ко мне, притянув за ворот рубашки так, что затрещали швы. Прошипел прямо в лицо: «Убью! Прирежу!», и добавил что-то на цыганском: «Мэ саро́ тыро́ ро́до выда́ва буе́!»

Я не стал его бить, отталкивать, хотя легко мог дать ему в морду так, чтобы он летел аж до стены. Но тут мне помогли охранники, они оторвали цыгана от меня, он начал вырываться из их рук, выкрикивать ругательства, вращал глазами, как будто в припадке. Они утащили его из зала. А я взглянул на Брежневу, чуть поклонился, приложил руку к груди, мол, извините моего соперника за то, что он вести себя не умеет. Галина Леонидовна печально улыбнулась.

Я вернулся за столик к Ксении, обнаружив, что она пялится на меня с каким-то ужасом, открыв рот и широко расширив глаза, как два блюдца.

Я просто отодвинул стул, сел. Взяв ложку, зачерпнул остывшего борща, отщипнув кусочек хлеба, прожевал и только потом спокойно спросил:

— Что такое? Случилось что?

— Олег Н-николаевич, откуда вы знаете столько песен? — пробормотала девушка срывающимся голосом. — Вы где-то в ресторане лаба… то есть выступаете?

Что я мог ей сказать? Что за семь десятилетий своей сознательной жизни я слышал сотни, если не тысячи песен. И при моей феноменальной памяти быстро запоминал текст и мелодию. Некоторые романсы я так любил, что сам подбирал аккорды. Но редко пел в компаниях, стеснялся, боялся опозориться, мне не нравилось, как звучал мой голос. Казалось, что играю я на гитаре слабо. Но сейчас я почему-то осмелел. Хотя чувствовал я себя отвратительно, как говорила по такому поводу моя бабушка: «кошки в душу насрали». Я победил Бориса мошенническим, шулерским приёмом, словно подкинув пятого козырного туза в колоду карт. Ведь цыган не мог знать песню, которая появится лишь через пять лет. И сам он мог спеть такой романс, который я точно бы не знал. Но не стал этого делать.

— Да нет, Ксения, нигде я не выступаю. И давай обо всем этом забудем. Ни маме, ни в школе не рассказывай об этом? Иначе мне по башке дадут за подобные концерты.

— Ну, что вы, Олег Николаевич. — она ласково, словно кошечка, прижалась к моему плечу. — Конечно, это наш секрет.

— Отлично. И давай быстрей все съедим, а то наш шофёр, наверняка, уже матом всю брусчатку покрыл до Мавзолея, нас ожидая.

Аппетит у меня пропал, все эти бутерброды с икрой, красной и белой рыбой не вызывали теперь у меня никакого желания. Ксения съела все свои салатики, овощной супчик, в котором плавали вырезанные из морковки забавные рыбки, и грибы, фаршированные сыром и грецким орехом. А моя запеканка из лосося с шампиньонами так осталась лежать на тарелке. Тут же стояла почти не тронутая бутылка шампанского.

— Пойдём, Ксения.

Я встал из-за стола, надел пиджак и направился к Брежневой, чтобы попрощаться. Да и я был уверен, что без её разрешения нас просто не выпустят. Увидев меня, она улыбнулась, но с какой-то грустью, подала мне руку. И только сейчас я заметил, что несмотря на большой перстень с изумрудом, руки у дочки генерального секретаря трудовые, словно она сама моет посуду и готовит.

— Галина Леонидовна, прошу извинить меня за то, что здесь произошло.

— Что вы, Олег Николаевич, вашей вины тут нет. Борис ведёт себя порой слишком бурно. Всего вам хорошего.

Я вернулся к Ксении, и мы вышли из столовой в сопровождении одного из охранников, который повёл нас к выходу. Но тут, заставив вздрогнуть и отшатнуться, навстречу шагнул черноволосый мужик с плохо выбритым квадратным лицом, в тёмно-сером костюме, перегородив дорогу.

— Это вам, Олег Николаевич, от Бориса, — сказал он на удивление дружелюбным тоном, и добавил, словно извинялся: — Борис вспыльчив, но отходчив. Вы победили честно. Это вам, — передал мне длинный, довольно пухлый конверт.

А я готов был провалиться сквозь землю от стыда, совесть грызла меня. Но я не мог, совсем не мог отказаться, сказать: «Знаете, я вашего босса обманул. Песню, которую я спел, он знать не мог. Ее напишут лишь через пять лет». Это выглядело бы совершенно по-идиотски. Поэтому я просто небрежно сунул конверт в карман, даже не пересчитывая. И лишь выдавил из себя одно слово: «Спасибо».

Охранник посторонился, и мы вернулись с Ксенией в коридор, который вёл в секцию номер 200, закрытую для нас навсегда. Здесь в гардеробе я нашёл свой полушубок, помог одеться Ксении, и мы направились к нашей машине.

Короткий февральский день уже растаял в мягких сиреневых сумерках. На небе, словно нарисованные на сером холсте, выделялись ярко подсвеченные башни Кремля с рубиновыми звёздами. Медленно и тихо кружились снежинки, укутывая пушистой периной нагие ветви деревьев, шум моторов со стороны улицы Горького стал еле уловим, очертания здания ГУМа смягчились, расплылись. Мутно темнели прохожие, проходившие мимо по улице.

Я открыл переднюю дверь и хотел сесть, но услышал окрик водителя и увидел стоящую на пассажирском сидении картонную коробку.

— Э! Садись на заднее сиденье, дорогой!

Я помог сесть Ксении и сам устроился рядом, что девушку очень порадовало. Глаза сразу сверкнули радостью. Мотор хрюкнул, завёлся, заурчал, но мы не стронулись с места. Водила его решил по обыкновению прогреть.

— Чего у тебя там? В коробке? — поинтересовался я. — Дефицит отхватил?

— Отхватил, — радостно отозвался шофёр. — Ты не представляешь, пошёл я в ГУМ, ну так, чтобы время не терять. Вижу — очередь, пристроился. Подхожу. Оказывается, колготки дают. Представляешь? Гэ-Дэ-ровские! Ну я отхватил себе две пары, потом, думаю, надо бы второй раз встать. А тут обнаруживаю за прилавком знакомую — Танька Кудряшова, из нашего двора. Она мне подмигивает, мол, заходи, дядя Коля. Ну, я пошёл. Она мне десять пар отсыпала.

— Бесплатно?

Рассказ шофёра меня позабавил. То, что мужик сразу встал в очередь, даже не узнав, что дают — дело обычное в советское время. И то, что знакомая ему через «заднее крыльцо» передала дефицит — тоже.

— Ну, нет, конечно, оплатил все. Жаль денег с собой было мало. А так я бы больше купил.

— И почём?

— Пятнадцать рубликов пара.

— Ни фига себе, — присвистнул я. — Это ж на один раз.

И тут понял, какую глупость сморозил, когда ощутил на себе изумлённые взгляды двух пар глаз.

— Олег Николаевич, ну как же на один раз? На несколько лет! — произнесла Ксения с мягким укором.

И тут я вспомнил, как женщины в советское время зашивали эти несчастные колготки, клали в холодильник, замазывали дырки клеем, поднимали специальными приспособлениями спущенную петлю. Ужас! И перед глазами неотступно маячил огромный стеллаж из Ашана, доверху набитый этим несчастными капроновыми изделиями.

— И что теперь? Перепродавать будешь? — спросил я с иронией. — Сколько наварить хочешь?

— Да ни сколько! — в сердцах бросил шофёр. — Что я — спекулянт что ли⁈ Я их жене, тёще, сеструхам отдам, они ж меня на руках носить будут. Хочешь, своей жене возьми.

Он вытащил из коробки один пакетик и сунул мне в руки. Блеклая картинка с дамочкой в прозрачных колготках на меня впечатление не произвела.

— Не надо, спасибо. Моя жёнушка сама достаёт. Вот, если только Ксении, — я повернулся к девушке.

— Ну, одну штучку, если не жалко, дядя Коля, — немного смущённо пробормотала она.

— Да, бери-бери, Ксюша.

Я пошарил в кармане, нашёл четвертак и сунул шофёру.

— Не надо сдачи, я богатый сегодня. У цыгана музыкальный конкурс выиграл.

— Конкурс? Это с кем? — заинтересовался Коля, сунув купюру в карман.

— Олег Николаевич пел вместе с Борисом Буряца, — опередила меня Ксения.

— Это тот, который гм… ухажёр Галочки?

— Да, мы их встретили в секции. Борис шубы примерял, потом предложил мне устроить турнир.

Объяснять, что я выиграл его, спев песню, которая ещё на свет не родилась, не стал. Но совесть опять больно укусила меня.

— Крутой мужик ты, Олег Николаевич. И физиономией вышел и голосом. Завидую.

Я только хмыкнул, отвернувшись к окну. Машина, наконец, снялась с места, замурчала, как довольный тигр, и мы проехались мимо Торговых рядов: длинного серого здания в псевдорусском стиле с узкими арочными окнами и широкими арками входов, аляповатого Покровского собора, который большинство людей неправильно называет храмом Василия Блаженного, перескочили по Большому Каменному мосту через замёрзшую Москва-река. Слева открылся вид на водоотводный канал, тоже замерший, глянцево отсвечивающий в свете уличных фонарей. Пока опять не свернули на улицу, вновь пересекли Москва-реку, вернулись к Боровицкой площади, где справа остался краснокирпичный Кремль со Спасской башней и курантами. И вновь нахлынули воспоминания об учёбе в универе, когда мимо промелькнул фасад библиотеки имени Ленина с пустым пространством вместо памятника Достоевскому, который установят здесь лишь в конце 90-х.

Оставив позади Исторический музей, выехали, наконец, на улицу Горького, где в самом начале как олицетворение «сталинского ампира» протянулось на два квартала семиэтажное здание: на первом этаже, отделанном гранитом, располагались магазин «Подарки», «Диета», кафе-мороженное «Космос», гигантская арка, которая вела во внутренний двор, а выше — квартиры советской элиты: партийных шишек и героев Советского союза.

Мы ехали мимо зданий, которые в моём настоящем украшали разноцветные неоновые вывески с иностранными названиями, эмблемы разных банков, но прошлое всё это стерло. И я видел или пустые, без вывесок фасады, или стандартный набор: «Продукты», «Подарки», «Галантерея», «Молоко».

Слева возникло тёмно-красное сооружение, поражающее своими безвкусными излишествами — нижнюю часть украшали пилястры, в верхнюю — многоколонный портик, центральная часть смахивала на Триумфальную арку. Здесь заседала мэрия. А что здесь сегодня? Наверно, то же руководство столицы? Московский горсовет. Розово-серое здание — «универсам номер один» или Елисеевский, директором которого ещё работает Соколов, даже не подозревающий о том, что его, снабжающего дефицитом все партийную верхушку, через пару лет его арестуют и приговорят к смертной казни за взяточничество.

— А ты чего по сторонам глазеешь? — спросил шофёр. — Первый раз едешь?

— Да нет, я здесь часто бываю. Просто здания красивые, — нашёлся я.

— А чего тут красивого? — фыркнул мужчина. — Дома, как дома. Ну да, специально для больших шишек построено, нам недоступные. Хотя, ты вон с самой дочкой Леонида Ильича пообщался. Как она тебе?

— Нормальная баба. Несчастная только.

— Несчастная? — хмыкнул Коля. — С такими деньжищами, папашей и муженьком, несчастная?

— Не навечно же все это, — возразил я.

— Да чего там? Леонид Ильич сто лет ещё проживёт. Знаешь анекдот? Улетели американец, француз и русский на ракете. Вернулись через триста лет. Американец включает радио и слышит: «Пионеры Нью-Йорка вышли на коммунистический субботник», американец хлоп в обморок. Француз включает: «Комсомольцы Марселя обещали выполнить все указания Коммунистической партии». Француз тоже в обмороке. Тогда наш включает радио и слышит: «75-й съезд партии. На трибуну поднимается Леонид Ильич Брежнев». Как тебе?

— Смешно.

Не мог же я сказать нашему водиле, что через несколько лет Леонид Ильич отойдёт в мир иной, его сменит полуживой Андропов, который так рвался к трону, расшвыривая всех конкурентов, а заполучив высшую власть, остаток жизни проведёт в больнице, где ему будут постоянно делать очистку почек. Потом у власти окажется такой же полумёртвый Черненко, а затем придёт Горбачёв и страна рухнет в тартары. Муж Галины Брежневой, Чурбанов, окажется в тюрьме, а сама она сопьётся и закончит жизнь в психушке.

— А ты чего бы купил, если бы у тебя такие деньги были? — я решил сменить тему.

— Ну, купил бы квартиру кооперативную, четырёхкомнатную, а может и две. Потом брюлики жене. Дочке куклу бы купил. Она хочет такую. Как она называется, я только забыл. Баби что ли.

— Барби, — подсказал я.

— Ага. Точно. Ну что ещё? Машину хорошую бы купил. А то у меня старенький «Москвич», все время ломается.

— А самолёт, яхту купил бы?

Коля хохотнул, бросил на меня снисходительный взгляд:

— Это ты про анекдот вспомнил? Слыхал такой? Рабинович говорит: «При коммунизме у всех будет личный самолёт. А зачем? А вдруг в Саратове колбасу дают? Я в самолёт сяду и сразу туда полечу». Ну катер я бы купил. Спиннинг хороший. Ну, а ты бы чего купил?

— Я бы купил японский спортивный мотоцикл и спортивный автомобиль, «форд мустанг».

— О! Ну ты молодой, тебе погонять охота. А я бы пикап приобрёл. Саженцы возить на дачу, с дачи фрукты-овощи. А то в «Москвич» не влезает ни хрена.

Мы проехали памятник Пушкину, который повернулся спиной к «России», кинотеатру. И выехали на Ленинградский проспект. Ксения, прижавшись ко мне, положила голову на плечо, задремала. А я перестал оглядываться по сторонам, стало всё равно. Но когда пересекли мост Победы, украшенный четырьмя памятникам воинам, водила проронил как-то задумчиво:

— Вот, говорят, что немцы аж до этого места дошли.

— Не совсем. Несколько мотоциклистов сюда доехали, а гитлеровцев остановили гораздо дальше от Москвы.

— Ну да, там, где Ежи стоят, я помню, на двадцать третьем километре.

— Нет, — я покачал головой. — Не совсем. На том месте боевых действий тоже не велось. Сами бои шли гораздо дальше.

— А ещё я слыхал, что немцы говорили, что уже видят звезды на башнях Кремля в бинокль.

— Тоже не совсем, — отозвался я. — Они, скорее всего, видели звезды на башнях Речного вокзала.

— Но столицу-то все равно могли потерять. Эх, сколько тут бойцов наших полегло.

— Почти два миллиона, — вырвалось у меня, о чем я сразу пожалел, когда шофёр бросил на меня изумлённый взгляд.

— Два? Миллиона? Ни фига себе.

Я вновь отругал себя за длинный язык, в советское время озвучивать подобные цифры потерь было нельзя, даже запрещено. Одну цифру стали воспроизводить — всего 20 миллионов погибших, вместе с гражданскими. Помню, как в финале эпопеи «Освобождение» показывали цифры потерь всех стран-участниц Второй мировой под музыку симфонии номер пять Бетховена. И самую страшную показывали в конце.

— Да, а в нашем городе были устроены лазареты, почти миллион санитарных потерь. У моей одной бабки два брата погибли под Москвой. То есть без вести пропали. Один из них на командира учился в академии. Весь курс сняли и бросили в самое пекло. Все погибли, — голос у меня предательски сорвался, застрял ком в горле, когда я представил этих ещё совсем мальчишек, которые умирали под пулями. А ведь сейчас, в том году, куда я попал, раны от этой страшной войны ещё кровоточили, прошло чуть больше тридцати лет. И ветераны войны ещё не стали дряхлыми стариками.

Водила ничего не ответил, только тяжело вздохнул, нахмурился. Мимо промелькнул магазин «Ленинград» с ярко освещёнными витринами, около одного входа ветвилась большая очередь.

— О, смотри, здесь тоже какой-то дефицит выбросили, — подал голос Коля.

— Остановиться хочешь? Проверить?

Привлекать внимание к тому факту, что в этом магазине моя жена работает завсекцией, я не стал.

— Да нет, чего уж, надо домой добраться.

Проехали по мосту через скрытый под ледяным панцирем канал имени Москвы. И я не удержался, чтобы бросить взгляд на голую пустыню, которая простиралась на месте мебельных гигантов и высотных рядов жилых домов.

— Надо же, столько места пустого, — подал голос шофёр, будто уловив мои мысли. — Столько всего построить здесь можно. Домов, школ, магазинов.

— Можно, только осторожно, — с иронией отозвался я. — Представь себе — застроят тут все и ни пройти, не проехать, все будет машинами забито. Шоссе же здесь расширить нельзя.

— Странно ты рассуждаешь. Ничего не строить что ли?

Я промолчал, а перед мысленным взором возник плотный поток не из «Волг» и «Жигулей», небольших грузовиков и пикапов, а иностранных машин: китайских, корейских, французских, немецких и огромные фуры, длинные автопоезда.

Машина свернула на Юбилейный, пронеслась стрелой, чтобы свернуть на улицу, что вела к школе. Наше путешествие закончилось. Я мягко погладил Ксению по руке, она вздрогнула, зевнула, прикрыв ладошкой рот.

— Уже приехали? Так быстро?

Осталось только выгрузить все барахло, что мы сумели захватить в секретной секции ГУМа, а встреча с Галиной Брежневой и её ухажёром, стала казаться мне моим вымыслом, порождённым фантазией.

Ксения вышла из машины, встала рядом, и стала наблюдать, как мы вместе с шофёром выгружаем все барахло из багажника.

— Ксения, ты иди в актовый зал, — предложил я. — Мы тут справимся с дядей Колей.

— Нет, я вам помогу, — тоном, не терпящим возражения, отчеканила она.

Захватив одну из сумок, направилась к входу в школу.

— Упрямая девчонка, — покачал головой Коля, скорее одобрительно. — Все будет только, как она хочет.

Аккуратно мы выгрузили стереодеку, я схватился за ручки сумки и потащил в школу. Как только внёс эту бандуру в зал, заметил ребят, которые возились на сцене. Увидев меня, весело загалдели, замахали руками. Соскочив со сцены, ко мне рысцой подбежал Бессонов:

— Олег Николаевич! Вас директор увидеть хотел! — выпалил, чуть запыхавшись.

— Мы сейчас все разгрузим, и я пойду к нему, отчитаюсь.

— Нет! Нет! Он вас срочно хотел увидеть.

Мне это совсем не понравилось. Тон, которым сказал это Бессонов, выражение его лица, на котором как будто читался испуг. Что могло произойти? Изменилось отношение к постановке? Неприятный холодок пополз по позвоночнику, закололо пальцы рук.

Поставив около сцены сумку с коробкой стереодеки, я предупредил:

— Пока не заводите. Надо время, чтобы согрелось, иначе конденсат будет.

К двери кабинета директора я уже добрался на слабеющих ногах, дёрнул за ручку, но взмокшая ладонь соскользнула. Со второй попытки открыл дверь, просунул нос:

— Арсений Валерьянович! Можно? — спросил, как провинившийся ученик.

— Да, Олег Николаевич, — директор поднял на меня строгий взгляд. — Входите.

Я прошёлся по ковру, отодвинул кресло. Присев, вытащил список вещей, что мы купили и остатки денег. Выложил на стол.

Директор, также хмуря брови, взял бумажку, но возникло ощущение, что он даже не прочитал то, что там написано. Небрежно отложил в сторону. Скрестив пальцы рук, положил на столешницу, а я ждал его вердикт. И напряжение росло, захватывало всю мою сущность, заставляя подрагивать ноги.

— Олег Николаевич, я всё понимаю, но вы иногда поступаете не совсем правильно.

Начинается. Что на этот раз я сделал не так? Напряжение стало спадать, сменяясь на досаду и злость. Стараешься, стараешься, вместо благодарности, тебе устраивают выволочку. Лихорадочно проматывал все свои поступки за последнее время. Может быть, проблема с контрольной? Или с постановкой пьесы Брехта?

— И в чем я поступил неправильно? — почти зло и даже нагло бросил я, уже готовый послать всех ко всем чертям.

Глава 20 Сокровище для меломанов и воров

— Что не так, Арсений Валерьянович? Мы купили все, что нужно, я вам отчёт полный предоставил.

— Да при чем тут ваш отчёт? — в сердцах бросил директор. — Что теперь школе делать с той аппаратурой, которую привезли? Как её оформить?

— Так мне нельзя было покупать магнитофон? — не понял я. — Но вы не предупредили…

— Олег Николаевич! Что вы дурака-то валяете⁈ — на лице директора выступили пунцовые пятна, а взглядом он готов был сжечь меня дотла. — Я говорю про те вещи, которые привезли от… — он снизил голос почти до шёпота. — Галины Леонидовны.

— Чего-то привезли? — удивился я. — Я не знаю ничего об этом. Только сейчас от вас услышал.

Директор откинулся на спинку кресла, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.

— Олег Николаевич! Вы что издеваетесь? Вы не знаете, что попросили у дочери руководителя нашего государства?

— Я у неё ничего не просил! — вспылил я. — Мы действительно поговорили в секции ГУМа. Я сказал, что готовлю спектакль. И всё. Я ни слова ей не сказал, что нам нужно. И мы все купили сами!

Директор отвернулся к окну, тяжело вздохнул и я понял, что он матерно выругался. Потом, повернув голову ко мне, уже спокойней сказал:

— Вы ничего у неё не заказывали?

— Да нет же! — я начал терять терпение. — Мы с Ксенией попали в эту секцию, все закупили сами. Вот на столе мой отчёт. Галина Леонидовна сказала, что хочет мне сделать подарок, например, гитару. Я сказал, что гитара у меня есть, отличная. И всё!

— Ладно, я вас понял. Проблема в том, что, судя по всему, аппаратура, что привезли, настолько дорогая, что школе придётся её охранять. Вы представляете, что будет, если её украдут⁈

— Господи, да что же там привезли⁈ Белый рояль из золота и бриллиантов?

— Хорошо. Идите, осмотрите всю аппаратуру и составьте список приблизительной стоимости. Мне нужно решить вопрос с охраной всего этого.

— Давайте поставим в подсобке металлическую дверь. Я готов её оплатить, — выпалил я. — На окна стоит поставить ставни покрепче. С замком.

— Надо подумать на эту тему. Вот вам ключ, — он выложил передо мной большой ключ с извилистой бородкой.

— От актового зала тоже дайте.

Я спустился по лестнице и добрался до актового зала, уже издалека услышав шум, выкрики, пение. И когда вошёл внутрь, увидел, как на сцене, завернувшись в блестящую алую ткань, сидит Ксения, болтая ножками в изящных сапожках, что-то напевает весёлое.

На сцене, кроме рояля я ничего не обнаружил, поэтому решил, что всю аппаратуру, что привезли от Брежневой, снесли в подсобку. Генка увязался за мной, и тут подтянулись и все остальное.

Я жестом фокусника вытащил из кармана ключ и распахнул дверь. Темнота, только свет люстр актового зала обрисовал контуры. Я пошарил выключатель на стене. Вспыхнула лампочка, что на толстом шнуре свисала с потолка. Генка тут же засунул нос и произнёс лишь одно слово: «Офигеть!»

Ничего особенного я не увидел, никаких роялей из золота и бриллиантов. Два плоских длинных прямоугольных футляра, большая коробка, длинный плоский чемодан с двумя ручками и дальше у стены несколько коробок, поставленных друг на друга. Что так напугало директора?

Первым делом я подхватил один из плоских футляров, но когда открыл замки и вытащил на свет то, что там лежало, сердце скакнуло в груди и я облился горячим потом. На красном бархатном основании лежала изящная электрогитара из светлого покрытого особым лаком дерева с белой вставкой. На головке грифа я прочёл выжженое название: «Fender Stratocaster».

— Ну, Гена, знаешь, что это за фирма? — я передал Генке гитару.

По его заблестевшим радостным азартом глазам, понял, что парень знает.

— Конечно, Олег Николаевич, это ж ваще клёвая вещь. Фендер! Страт! Отпад!

— Да, на такой Джимми Хендрикс играл. Ричи Блэкмор, Дэвид Гилмор. У, смотри-ка, здесь уже даже переключатель на пять позиций. Новенькая.

Генка посмотрел на меня с таким обожанием, как на высшее божество, которое спустилось с небес, чтобы одарить его невероятным богатством. Во втором футляре тоже лежала гитара, судя по четырём струнам и длинной мензуре — басовая. На головке грифа я прочёл название: «FenderJazz Bass» и задумался, кто у нас сможет на ней играть. Генка уже утащил Страт на сцену, и я услышал, как он подключил шнур и начал уже бренчать. А я решил рассмотреть, что же находится в самом большом футляре, что лежал на столе. Щёлкнули замки и тут у меня губы непроизвольно расползлись в улыбке: в футляре, обтянутом черным винилом, лежал синтезатор Оберхейма 4х голосый. Полифонический. Я вновь закрыл это сокровище в кейс. И задумался, как его поставить на сцене. И тут увидел рядом торчащие ножки. Установив на сцене стойку, я вынес кейс и аккуратно установил синтезатор.

— Ух ты, какая вещь, — рядом оказался Генка. — Ручек сколько, кнопок. А как на этой штуке играть-то?

— Разберёмся, Генка.

Я придвинул к синтезатору стул, уселся. И достал инструкцию. На английском, конечно, стал изучать. Конечно, в своём настоящем я играл на электропианино, органах, и синтезаторах. Но современных. Хотя. Что-то всплыло в памяти, на похожем древнем синтезаторе мне довелось играть в конце 80-х, когда я подрабатывал в клубе РЖД, в то страшное время, когда мою нищенскую зарплату учителя и ту стали задерживать.

— Олег Николаевич, — рядом возникла стройная фигурка Ксении, робко проронила: — Может быть, мы немножко порепетируем?

Я развернулся на стуле, обвёл взглядом всю свою команду: совсем забылся. Я вскочил с и взял с рояля текст пьесы.

— Значит, так, попробуем пройти первую сцену. Когда к Джонатану Пичему, владельцу фирмы «Друг нищего» приходит проходимец, которому набили морду за то, что он посмел собирать милостыню, не спросив разрешения у Пичема. Так, Пичем у нас Аркаша Горбунов. И Филч — Серёжа Кудряшов. Ну, давайте попробуем.

Они начали произносить текст, нудно и монотонно, и в какой-то момент захотелось их задушить, и сыграть все самому.

— Аркаша, Серёга, ну что вы как сонные мухи? — не выдержал я. — Вы видели в метро, электричках нищенок, которые просят милостыню для больных детей?

— Ну, видели, конечно, — пробасил Аркаша. — И что?

— А то, что эти нищенки работают на бандитов. Отдают им половину своей выручки. А ты, Аркаша, как раз такого бандита, главаря нищих играешь. Он человек очень богатый, дерёт с нищих деньги. Взамен даёт лохмотья и выдуманную историю. Вот об этом эта сцена. Твой персонаж — гнусный тип, жадный. Но очень хитрый, умный. Создал целую империю в Лондоне. Он относится к своим подопечным с иронией. Но ему нравится их унижать. Понимаешь?

— Противный чувак, — скривился Аркадий.

— Да, вот ты так и сыграй, чтобы всем стало ясно, какой он мерзкий. А ты, Сергей сыграй оборванца, который работать не хочет, а хочет выбивать из окружающих деньги, давя на жалость.

Аркадий, чуть прикрыв глаза, с насмешкой взглянул на Серёгу, они начали диалог. Филч стал плакаться жалобно, но фальшиво на свою судьбу. Все выглядело пока очень сыро. Но какой-то рисунок ролей я смог рассмотреть. Они дошли до места, где Пичем показывает Филчу манекены с тряпьём, которое соответствует ролям: нищему с культей, бывшему военному.

— А где мы манекены возьмём? — Аркадий бросил на меня растерянный взгляд.

Я представил, что придётся где-то искать эти несчастные манекены в ателье и тут меня осенило:

— Ксения, можем быть лучше ты сделаешь пять костюмов для наших ребят? Они будут изображать нищих.

В пьесе это представление разыгрывал сам Пичем, но мы могли бы вполне придумать комичную танцевальную сценку.

— Конечно, Олег Николаевич, я поняла.

Девушка кивнула, вытащила из карманчика изящный длинный блокнот в пухлой обложке, ручку и все записала. Я успел бросить взгляд, как она быстро набросала эскизы всех пяти костюмов лёгкими, но уверенными штрихами.

После первой сцены, которую мы более-менее сумели пройти, шла свадьба Мэкхита и Полли. Но Генка так увлёкся бренчаньем на Страте, что даже не отозвался на мой призыв. Пришлось подойти к парню и шлёпнуть его по плечу.

— А? Чо? — Генка, быстро-быстро моргая, бездумно взглянул на меня, опустив руку.

— Ничо. Надо сцену репетировать. Снимай гитару, дуй сюда.

Парень с огромным сожалением снял ремень, положил гитару на рояль и медленно, с неохотой подошёл с кислой физиономией к Ксении.

— Ну, давай, текст произноси, Мэкхит-нож хренов.

Генка поднял глаза к потолку, губы у него шевелились, словно он пытался вспомнить урок.

— Что ты там бормочешь, Гена? Проходишь вдоль края сцены и говоришь в зал: «Здесь я играю свою свадьбу с дочерью короля нищих».Ну, давай, — я уже начал терять терпение.

— «Я справляю свадьбу с дочерью короля э…э…э… бедных».

— Нищих, — подсказал я. — Ксения, твоя реплика.

Девушка вышла вперёд и, капризно надув губки, произнесла:

— «Но это же конюшня».

— Гена, мать твою, что ты спишь⁈ — разозлился я. — Твоя реплика! С чувством, толком, расстановкой говоришь своей невесте: «Присядь пока на ясли, Полли». Потом обращаешься в зал, торжественно произносишь: «В этой конюшне состоится свадьба с девицей Полли Пичем, которая выходит за меня по любви…»

Мне хотелось матерно выругаться, видя, как Генка скучает. Схватить его за плечи, потрясти, как грушу. Дать по башке. Парень должен быть центром этой пьесы, самым ярким персонажем, мачо, кумиром.

— Олег Николаевич, — заныл Генка. — А можно я только песни будет петь и играть? Я текст плохо запоминаю.

Я помолчал, взглянул на ребят, сидящих в зале и ожидающих своей очереди, потом на Ксению, в мерцающих глазах которой я видел решение всего этого безобразия, что творилось сейчас. Тяжело вздохнул и, наконец, объявил:

— Гена, я тебя с роли снимаю. Будешь уличным певцом. Буду сам Мэкхита играть.

— Конечно, Олег Николаевич! Конечно! — Ксения, подпрыгнув, радостно захлопала в ладоши.

И я подумал, что видно придётся все это гребанное шоу тащить на себе. Я уже хорошо выучил все реплики всех персонажей. И, естественно, те, которые произносит Мэкхит.

— Петя, — я обратился к рядом стоящему парню, высокому, широкоплечему, почти ростом с меня, с темными патлами, ну просто настоящий бандит. — Твоя реплика, помнишь?

— А то! — хмыкнул он, бросив презрительный взгляд в сторону Генки, который опять нацепил ремень гитары и наигрывал со счастливой рожей какой-то бодренький мотивчик. — «В Лондоне будут говорить, что это самая смелая твоя выходка. Ты увёл из дому единственное дитя господина Пичема», — произнёс Пётр с хитрой усмешкой.

— «А кто такой этот господин Пичем?» — я воспроизвёл реплику Мэкхита.

— «Если его послушать», — с презрительной улыбкой Пётр прошёлся вразвалочку по сцене. — «Так он беднейший человек в Лондоне».

— «Но как же там здесь праздновать свадьбу?»— плаксиво произнесла Ксения-Полли. — «Это же конюшня. Разве можно пригласить сюда господина пастора? И конюшня не наша! Как нехорошо начинать новую жизнь со взлома, Мэк! Это же лучший день в нашей жизни!» — она притворно всхлипнула, вытащила платочек и промокнула глаза.

Я подошёл к ней, взял нежно за руку, плечи у неё вздрогнули, и она с умильной улыбкой взглянула на меня. Я поразился, как она вошла в роль.

— «Милая, всё будет как тебе хочется. Мы создадим здесь шикарную обстановку. Поверь!» Так, ребята, пока декорации не сделали, притащите сюда из подсобки доски, будем имитировать богатое убранство, которое бандиты спёрли.

Пацаны начали притаскивать барахло из подсобки, укладывать рядом на сцене и каждый произносил свою реплику.

— «На Джинджер-стрит, четырнадцать, во втором этаже были люди. Пришлось их сначала выкурить.»

— «На Стрэнде кокнули констебля.»

— «Дилетанты», — проворчал я.

— «Мы сделали все что могли, но в Вест-Энде пришлось убрать троих».

— «Ублюдки», — отозвался я. — «Я вас предупреждал: никакого мочилова! Не выйдет из вас бизнесменов. Полли, как тебе эта мебель?»

— «Бедняги, бедняги», — Полли-Ксения уткнулась в платочек, плечи стали вздрагивать, будто она рыдала, — «Из-за какой-то несчастной мебели».

Когда ребята в образе бандитов заставили все сломанными стульями, досками и тюфяками я сказал:

— «Я попросил бы джентльменов сбросить эти гнусные лохмотья и привести себя в пристойный вид. В конце концов, здесь не чья-то свадьба, а моя. А тебя, дорогая, я попросил бы заняться жратвой. Она в корзинах.»

— «Это свадебный ужин? Неужели все это краденое, Мэк?» — робко произнесла Ксения.

— «Конечно, моя дорогая!», — я подошёл к Ксении, приобнял её, поцеловал в щёчку, заставив девушку вздрогнуть и покраснеть.

Но потом она высвободилась и произнесла, скрестив руки на животе:

— «Хотела бы я знать, что ты будешь делать, если сейчас постучат в дверь и войдёт шериф?»

— «Сегодня это совершенно исключено. Вся конная полиция сейчас в Давентри, сопровождает королеву. В пятницу коронация», — Пётр в роли Матиаса важно поднял указательный палец, и добавил уже обращаясь ко мне: — А дальше нам что делать? У нас пока костюмов нет.

— Ксения, надо для наших бандюков сшить фраки или смокинги, но таким образом, чтобы кому-то они были сильно малы, кому-то велики. Чтобы было заметно, что они краденные. Можно сделать в спинах дырки, будто от пуль, оборвать фалды.

— Да, я понимаю, Олег Николаевич, — Ксения вышла из роли и мягко улыбнулась. — Я уже придумала, как это сделать.

Мы отыграли следующую сцену, где бандиты, Полли и Мэкхит садятся за свадебный ужин, отпуская сальные шуточки. В тексте пьесе их смягчил неизвестный мне цензор, но ребята не видели этих ограничений и с удовольствием произносили всё, как есть.

— А теперь бандиты дарят свадебный подарок молодожёнам, — произнёс я, и задумчиво добавил: — Надо придумать. В пьесе это большие напольные часы.

— Надо просто сколотить ящик с открытой передней частью, внутрь вклеить большой циферблат и маятник, — предложил Петя. — Я готов сделать.

— Хорошо, давай. Теперь перейдём к месту, когда приходит пастор. Вадик! — я позвал полного паренька с короткой стрижкой медно-рыжих волос, он сидел на первом ряду, уткнувшись в книжку. — Поднимайся на сцену.

Парень аккуратно отложил томик, и взбежал по ступенькам на сцену.

— Пацаны! — обратился я к ребятам, которые играли роли бандитов. — Кричим хором: «Добрый вечер, ваше преподобие!»

Ребята вразнобой, но очень громко проорали приветствие. Вадик просеменил по сцене и, наклонив голову немного вбок, произнёс свою реплику с ноткой недовольства:

— «Ну, наконец-то я вас нашёл! Вижу, вы сидите под собственной крышей!»

— «Герцога Девонширского», — подал реплику Матиас-Пётр.

— «Здравствуйте, ваше преподобие», — Ксения, сложив руки в молитвенном жесте с жаром произнесла: — «Ах, как я счастлива, что в прекраснейший день моей жизни его преподобие…»

Моя реплика в ответ должна быть такой: «А теперь я прошу отметить прибытие его преподобия небольшой кантатой», но тут же вспомнил, что у нас нет никакого аккомпанемента. Вообще ничего. И меня пронзила дикая мысль, ожгла, словно электроразряд. У нас же нет фонограммы, никакого музыкального сопровождения. Ноты, клавир есть, но его же ещё надо сыграть! Записать! Я — кретин старый совершенно забыл, что здесь нет интернета, откуда можно скачать все песни. Я беспомощно оглянулся на Генку, который уселся на сцене, скрестив ноги, увлечённо перебирал струны гитары.

— Олег Николаевич, — мои размышления прервала Ксения. — А как мне петь? Я текст выучила, но не знаю мелодии.

— Да, проблема, — я бросил взгляд на часы и ужаснулся, часовая стрелка уже стояла на одиннадцати. — Так, ребята. На сегодня репетиция закончена. Все расходимся по домам. Всем завтра к десяти быть здесь, в актовом зале. Будем дальше репетировать. Я остаюсь.

— Останетесь? — у Ксении округлились глаза, вытянулось лицо. — Зачем? Вы же устали.

— Я постараюсь музыку записать. Чтобы завтра у нас была минусовка.

— «Минусовка»? А это что такое? — спросил Пётр.

— Минусовка — это только музыка, без голоса, — объяснил подошедший Генка, прижимая нежно к себе гитару. — А как вы будете это делать один?

— Попробую синтезатор освоить и записать на магнитофонную плёнку. Потом на кассеты перепишу, чтобы каждый мог послушать свою партию.

Часть пацанов сразу убежали, а я спустился по ступенькам за Ксенией и помог ей надеть полушубок. Краем глаза заметил чернильную тьму за окнами, и по спине проползла ледяная змейка, и в животе стало крутить. В голове билась тревожная мысль: как я отпущу девушку одну в такую темень, когда по окрестностям бродит маньяк-убийца? И охотится за жертвами с внешностью Ксении?

— Гена! Гитару-то оставь, — я подошёл к парню, который надев пальто, уже примерился утащить с собой драгоценный инструмент.

— А? Простите, Олег Николаевич, задумался.

— Слушай, Гена, у меня к тебе важное комсомольское поручение.

— Какое? — выражение лица парня сразу стало кислым.

— Проводи, пожалуйста, Ксению до подъезда. Понимаешь, сейчас уже почти ночь. Ну опасно ходить.

— А! Хорошо, Олег Николаевич! — пацан обрадовался. — Пойдём, Ксюша! — подошёл к девушке, нежно взял её за локоток, и почему-то ревность больно куснула меня в сердце.

Когда они ушли, я закрыл актовый зал на ключ, и вернулся на сцену. Ушёл в подсобку, на сцене стоял микрофон, но я надеялся, что дочь генсека приложила ко всему этому богатству и микрофон получше. Когда зажёг свет обнаружил ещё один чемодан, внушительный, похожий на большой футляр для баяна. Там оказалась массивная прямоугольная панель с многочисленными ручками, кнопками, стрелочными индикаторами. В левой нижней части на черном фоне располагались маленькие рычажки. И все это обрамляли панели из полированного красного дерева с красивым рисунком.

Сбоку я обнаружил значок «N», который мне ни о чем не говорил, а сзади — ряды входов-выходов, похожих на LPT подключение старых принтеров, и трёхштырьковые входы для штекеров DIN. Когда вынес эту штуку наружу и установил на стойку на колёсиках, вдруг совершенно отчётливо вспомнил клип с Queen, где Фредди сидит рядом с такой же панелью, но, конечно, гораздо большей. Микшерный пульт. На обложке инструкции красовалась надпись: «Neve Bcm10/2». Выглядела эта штука солидно, но как разобраться, как всем этим пользоваться? Сюда же я притащил стереомагнитофон, который мы с Ксенией купили в 200-й секции ГУМа, и кучу свежих плёнок BASF, которые я не забыл купить. Микрофона я не нашёл, так что пришлось вернуться в подсобку и разбираться, что за коробки там остались.

В углу оказались аккуратно сложенные барабаны ударной установке чехословацкого производства — Amati. Припоминаю, что такие были очень популярны в Союзе. Разбирать я их не стал, все равно играть на них я не умел. Да и надеялся, что синтезатор сможет воспроизвести хоть какой-то звук ударных.

Наконец-то я нашёл микрофон и стойку к нему, решил начать всё-таки заняться делом, как увидел в самом конце, перед сломанным столом огромную коробку, которая меня заинтересовала. И тут меня ждал настоящий сюрприз: там оказался тот самый магнитофон Akai-230, с тремя моторами и тремя головками, который я видел в 200-й секции, но купить отказался из-за страшной цены в 2,5 тыщи. Выглядел он очень солидно, особенно отделка под красное дерево. Крутой лентопротяжный механизм, входы микрофонов и наушников, ручки регулировки звука, тембра, счётчик ленты, аналоговые индикаторы уровня звука на два канала — все это вызывало уважение, переходящее в щенячий восторг. Сверху лежала небольшая коробочка, в которой я нашёл великолепные мониторные наушники с настоящими кожаными амбушюрами. Настоящее богатство для меломана.

Когда я все соединил, настроил, и присел за синтезатор, установив рядом клавир с нотами, которые нашёл в книжном отделе 200-й секции ГУМа, то на мгновенье задумался. Как легко я бы смог создать фонограмму на компьютере, скачать сэмплы, наложить любой звук. А сейчас, что делать? Вначале я решил попробовать записать мелодии только для фортепиано. Как играть на таком инструменте я ещё не забыл. Да и ноты зонгов были лишь для рояля. Я попытался проиграть самую известную балладу Мэкки-ножа. И, кажется, получилось. Звук пошёл довольно мощный, яркий, хотя нажимать на клавиши поначалу было совсем не удобно, но я как-то приспособился и чисто машинально начал напевать по тексту, который шёл поверх нот. Закончив первую запись, отмотал назад, прослушал. И едва не разрыдался от отвращения и досады. Мне совершенно не понравился собственный голос. Он звучал отвратительно, казалось, вместо сильного баритона слышу писклявый детский голос. Может быть, я что-то неправильно подстроил? Не с той скоростью начал прослушивать? Но ведь музыкальное сопровождение шло совершенно с нормальной скоростью.

Я вскочил с места, походил по сцене, потом вновь уселся за синтезатор. Попробовал остальные настройки: гитара звучала не очень здорово, хотя может быть я не смог настроить верно. А вот духовые, саксофон особенно, дали такой чудесный и правильный звук, что я заслушался. Эх, если бы я был композитором, мог бы написать джазовые композиции. Но тут же заставил себя сосредоточиться. Провёл несколько экспериментов, и что называется, скрипя зубами, записал несколько зонгов с собственным голосом. Конечно, звук в черепной коробке распространяется иначе, чем в воздухе, но не до такой же степени, чёрт возьми, чтобы вызывать отвращение у его владельца?

Из двадцати зонгов я в первую очередь записал те, которые должна петь Ксения: «Пиратка Дженни» и «Песня Полли». А затем уже прошёлся по остальным: «Утренний хорал Пичема», «Свадебная песня». Больше всего я провёл сессий для «Баллады о приятной жизни», я слушал этот зонг в исполнении Боярского, Миронова. Синтезатор давал невероятное количество комбинаций звуков. И так увлёкся, что просто щелкал кнопками, рычажками, передвигал настройки то туда, то сюда. То объединял звуки разных инструментов, то вызывал звучание совершенно фантастической мелодии.

Но в какой-то момент я понял, что невыносимо устал и просто засыпаю. День оказался слишком насыщенным и длинным. Я быстро переписал все, что смог сделать на кассетный магнитофон. И решил поспать хотя бы полчаса, иначе, я мог бы упасть прямо со стула и заснуть.

Около сцены стоял длинный, обтянутый искусственной черной кожей диван. Я вернулся в подсобку, нашёл там какой-то старый плед, пропахший мышиным дерьмом и пылью. Стоило прилечь, как я мгновенно провалился в сон.

Но мозг не дал отдохнуть, придумав невероятно яркий и реалистичный кошмар. Будто я стою на сцене Большого театра, абсолютно голый, а в зале сидят лишь женщины. И я ощущал себя так неловко, хотелось сбежать, но что-то держало меня на краю сцены и заставляло исполнять арию.

Странный шум вырвал меня из мерзкой фантасмагории, я присел и прислушался. Явно кто-то ковырялся в замке. Дверь, скрипнув, отворилась. А я быстро перебрался на сцену и спрятался за портьерой.

— Ну, чо, ушёл этот козёл? — послышался сиплый голос.

Замелькал по стенам, креслам призрачно-белый свет мощного фонаря.

— Свет погашен, не видишь? — отозвался второй баском.

— Хрен его знает, может он здесь где-то.

К первому лучу добавился конус более слабого фонарика. Упёрся в стену за сценой. В мягком лунном свете, лившемся из окон, я уловил контуры двух мужиков. Один повыше, другой более плотный, сутулый. Ступая очень тихо, я спустился со сцены, ползком добрался до своего полушубка, аккуратно вытащил из кармана дубинку. И прячась в проходе между креслами, добрался до двери. Встал рядом и щёлкнул выключателем.

Брызнувший из люстр свет затопил зал, выгнав все тени из углов. Мужики, уже стоявшие у сцены, синхронно обернулись. У того, что выглядел более массивным, на скуластом лице с впалыми щеками, возникло злобное выражение, глаза сузились. Он сунул руку в карман. Блеснула воронёная сталь пистолета.

Глава 21 Предупреждение

Я щёлкнул выключателем. Опустилась глубокая чернильная тьма, словно накинули тяжёлое бархатное покрывало. Но тут же ослепительно-белый свет мощного фонаря заставил зажмуриться. Бах! Выстрел звучал не оглушительно-резко, скорее это походило на глухой удар. Значит, на пистолете надет глушитель. Звук стали тише, но и точность снизилась. Я бросился ничком на пол, спрятался за последний ряд кресел, начал медленно перебираться к проходу около окон. Бах! Прямо перед моим носом пуля выбила фейерверк мелких опилок. Отморозок все время держал меня в свете своего мощного фонаря.

Быстро, где-то на четвереньках, где-то ужом, добрался до сцены. Взбежал по ступенькам. Здесь пацаны набросали разный хлам. Нащупал доску, схватив её, вскочил на край сцены и со всех сил опустил на башку одного из бандюков. Трах! Гнилая доска сломалась пополам, но все же удар оказался довольно мощным. Мужик с пистолетом пошатнулся и рухнул на пол, оружие с глухим стуком выпало из его руки. Но куда улетело, я увидеть не мог.

Я спрыгнул со сцены и попытался вмазать второму противнику. Но он оказался невероятно проворным. Увернувшись от моего удара, он чуть согнулся, схватил меня за ноги, сбросил вниз. Наскочил сверху. Железный захват за горло. Начал раздавливать кадык, в глазах у меня вспыхнули звезды, сознание стало меркнуть. Ну нет. Собрав оставшиеся силы, я поджал ноги в коленях и мощно вмазал в живот подонку, отшвырнул от себя. Удалось вскочить на ноги.

Но я забыл о втором бандюке, сбросил со счетов, думая, что гнилая доска вывела его из строя. Но тут же пожалел о своей ошибке, ощутив жёсткий захват сзади. Мужик подскочил ко мне, вмазал в живот, ещё раз. В темноте он немного промахнулся, удар пришлось по касательной, и я даже боли не ощутил. Схватив за руки, которые держали меня мёртвой хваткой, я чуть подсел и перекинул отморозка через себя. Он глухо прокатился по полу. И его фигура, облитая лунным светом, вновь встала передо мной стеной. В его руках сверкнула смертельная сталь. Но наносить удар он не стал. Замах! Нож со свистом полетел в мою сторону. Я не смог бы увернуться, но мужик промахнулся в темноте. Стальное жало вонзилось с глухим дребезжаньем в спинку кресла прямо рядом со мной.

Лихорадочно я соображал, куда делась моя дубинка: пока бежал на сцену, видно, выронил. А бандюки наступают, вдвоём. Я пятился назад, пока не оказался около окна, нырнул опять вниз. Кинулся бежать вокруг рядов и оказался сзади. Бандюк не успел увернуться, я чуть подпрыгнув, с силой вмазал сложенными руками по черепушке. Он хрюкнул, ойкнул, осел на пол. Вдруг под ноги что-то попало, я поскользнулся и свалился на задницу. Глаза привыкли к темноте, и я увидел, что это моя дубинка, не раскрытая.

Вздрогнув от радости, схватил её, раскрыл с характерным стуком все три звена. В прыжке оказался рядом со втором мужиком и не разбирая, куда бью, начал наносить мощные удары, целясь по корпусу, рукам и ногам. Отскочил в сторону, чтобы отдышаться.

И тут кто-то схватил меня за ноги, и дёрнул. Я не удержался и упал вперёд на колени. Перевернулся на спину, оперся на руки и пружинисто отшвырнул нападавшего. Перекатился по полу, вскочив на ноги. Оглядевшись, заметил, что второго отморозка не видно. Только слышны стоны и охи. Остался один. Я подхватил дубинку, начал размахивать перед собой, отпрыгивая назад, не давая противнику достать меня. Бросился вниз, перекатился кубарем и оказался сбоку бандюка. Тот не успел ничего понять, как я рубанул его изо всех сил по спине. И когда тот пошатнулся, попытался развернуться, нанёс несколько точных, мощных ударов по плечам, ногам. Хруст ломаемых костей, крик боли. И мой противник рухнул, как подкошенный.

Я постоял немного, пытаясь отдышаться. Сделал несколько сильных вдохов и резких выдохов, чтобы наполнить лёгкие кислородом. Тяжело дыша, доплёлся до выключателя. Волна света хлынула в зал, обнажив картину побоища.

Оба нападавшего уже сумели присесть на пол, мотая головой, они стонали, размазывая кровь по лицу. Не теряя ни секунды, я ринулся на сцену, забежал в подсобку и вынес пару мотков верёвки. Связав руки бандюков своим фирменным узлом. Но и этого показалось мне мало. Я подтащил каждого к креслу и привязал к ним.

Кинулся на пол, оглядел пол и нашёл-таки упавший пистолет с глушителем — он валялся под креслами среднего ряда. Подтащив его палкой к себе, я продел её в спусковой крючок, и аккуратно, словно ядовитую гадюку, отнёс к сцене.

— Эй, мужик, — вдруг подал голос главарь. — Отпусти нас. Мы тебе по стольнику дадим.

— Чего? — я подошёл ближе, чуть наклонившись над поверженным врагом, отчеканил: — Ты хоть знаешь, на чьё имущество вы покушались? Это подарок нашей школе от самой Галины Леонидовны Брежневой, дочери руководителя нашего государства! Государственная собственность. За такое вышку могут дать. Стольник он мне даст.

— Ну, если бабло тебе не нужно, тогда у меня есть ценная инфа для тебя. Отпустишь, скажу.

— Какая ещё инфа? — я отошёл от него, сложив руки на груди, впился взглядом в его избитую рожу, где расплывалось несколько отличных синяков, под глазом и на скуле.

— Тебя заказали, Туманов, — подал голос второй мужик. — И может эта вышка тебе самому светит. А мы тебе расскажем, как этого избежать.

— О как? Интересно.

— Дай слово, что отпустишь, тогда расскажем.

Я ухмыльнулся, покачал отрицательно головой.

— Ментам будете рассказывать.

Я развернулся и пошёл к выходу. В спину мне полетела фраза:

— Смотри, Туманов, пожалеешь.

Закрыв актовый зал на ключ, я добрался до комнатушки сторожа, рядом с физкультурным залом. Подёргал ручку, заперто. Конечно, наш Егорыч мог дозором обходить школу, но что-то меня взяло сильное сомнение. Дрыхнет, скорее всего. Даже выстрелов не услышал. Я громко постучал по хлипкой фанерной двери ещё раз. И через пару минут она приоткрылась, высунулась физиономия молодого человека, светлые взмокшие волосы торчали, как иголки ежа. Пацан застёгивал рубашку и растерянно впился в меня заспанным взглядом.

— Чего случилось-то?

Я схватил парня за ворот и выволок наружу.

— Ты вообще кто? Что делаешь в комнате сторожа?

— Я это… Я внук его. Он меня сюда пустил… На ночь.

— Прелестно, — я припёр пацана к стене. — Курников где?

— Он это… по делам уехал. А чо случилось-то?

Я закатил глаза, покачал головой. Ничего себе у нас сторож. Воры влезли в школу, чтобы спереть государственное имущество, а сторож уехал.

Я отпихнул парня в сторону и сделал шаг, чтобы войти внутрь, но тот вцепился в меня мёртвой хваткой и горячо забормотал:

— Нельзя туда, нельзя…

Оттолкнув пацана, я распахнул дверь и тут же понял, каким непотребством они тут занимались. На диванчике сторожа хлопала глазами полуголая растрёпанная девица, прижимая к себе тощее одеяльце. Я сжал зубы от злости, не проронив ни слова, прошёл к столику, где стоял чёрный телефонный аппарат. Присев на скрипнувший подо мной стул, набрал на диске «02». Через полминуты что-то захрипело и сквозь шум и помехи я расслышал голос дежурного: «Милицейская часть слушает». Я рассказал, как в школу пробрались воры, назвал своё имя, и положил трубку.

Парень, красный как рак, стоял в проёме двери, быстро-быстро моргая. Не обращая на него внимания, я вышел из комнатки, подошёл к входной двери, подёргав ручку. Заперто.

— Ключи от дверей где? — я обернулся к парню. — Сейчас менты приедут.

— К-к-ключи? К-к-какие к-к-ключи?

— От дверей школы! — я вернулся к двери, схватив парня за грудки, он тут же осел вниз, безвольно повиснув на моих руках. — Ты понимаешь вообще, что произошло? — я потряс его, как тряпичную куклу. — К нам воры забрались. Хотели украсть имущество на сто тыщ. Если твой дед в сговоре с ними, ему тюрьма грозит. Давай, ищи своего деда быстро и ключи!

— А, ключи сейчас найду, — тонким голоском проблеял парень, освободившись от моих рук, убежал в комнату и вынес связку, передал трясущимися руками.

Я открыл все двойные двери, сунул ключи в карман, и отправился в актовый зал, бросив на прощанье пацану, от которого несло сырой рыбой, мочой и потом:

— Девицу свою отправь домой. И деда ищи. Иначе ему крышка.

Меня трясло от злости и досады, сжав кулаки, стараясь успокоиться, я вернулся в актовый зал. Бандюки так и сидели, привязанные к креслам. Я прошёл мимо, сел на диван, откинулся на спинку устало, обдумывая, что теперь делать? Как защитить все это богатство? Днём ещё куда ни шло, хотя воры могут вынести гитары запросто. А запирать на хилый замок в подсобке смысла нет.

— Эй, Туманов, — сиплый голос главаря оторвал меня от раздумий. — Ну, ты не передумал, а? Мы ведь тебе помочь хотим.

Решил промолчать, но мужик не унимался и все ныл и ныл. И я не выдержал, вскочил с места и направился к нему.

— А вот интересно, откуда вы узнали, что здесь есть что-то ценное? Кто наводчик?

Ответа я не ожидал, просто надоело слышать нытье бандитов.

— Какой наводчик, дорогой? — насмешливо отозвался второй мужик. — Мы ничего брать не хотели, просто вошли, а ты на нас накинулся. Нехорошо.

Я ухмыльнулся, услышав эту чушь.

— То есть в три часа ночи вы вломились в актовый зал в школе, с пистолетом. Начали по мне стрелять. Да просто так. Без всякого умысла.

Я услышал шум подъехавшей машины, топот сапог и в актовый зал быстрым шагом прошёл высокий мужчина в шинели, перетянутой портупеей, с кобурой на поясе, в шапке-ушанке с гербом. Я надеялся, это будет Сибирцев, но на этот раз группу возглавлял статный офицер с круглым добродушным лицом, в ярко-голубых глазах прыгали смешинки.

— Старший лейтенант Воронин, — быстро представлялся он с заметным южным акцентом. — Ну, Туманов, — он снял перчатку и потряс мне руку. — Показывай, кого на этот раз споймал.

Я отошёл в сторону, чтобы старлей увидел бандюков.

— Ух ты, какой у тебя улов сегодня, — он расстегнул шинель и вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Смотри, похожи? — развернул и показал мне. — Васька Мазай и Савва Морозов.

— Похожи, — я бросил взгляд на плохо пропечатанные на ротапринте рожи, в которых все равно угадывались черты отморозков. — А что действительно Савва Морозов?

— Да нет, конечно, — старлей ухмыльнулся. — На самом деле, он Сергей Кулебякин, прозвали так, потому что жадный до денег. Давайте, пакуйте их и в машину, — Воронин обернулся на свою группу из трех ментов и махнул рукой. — Ну, расскажи вкратце, как было дело.

— Я тут музыку записывал для спектакля…

— А чего ночью-то?

— Начальство торопит, надо спектакль сдать к пятнице, а у нас ни хрена не готово. В общем, я тут записывал на аппаратуре фонограмму, потом решил прилечь, поспать. Лёг, а кто-то начал в замке ковыряться. Вошли эти два гаврика с фонарями и пистолетом.

— Пистолетом? — старлей нахмурился. — Серьёзные пацаны, оружие где?

Я подошёл к сцене, аккуратно нацепил на палочку пистолет за спусковой крючок, передал старлею. Тот поднёс оружие к глазам, внимательно осмотрел и покачал головой:

— Ну ты, блин, даёшь, прям, как настоящий опер. Семенов! — обратился к одному из оперов, которые тащили бандюков ко входу. — Как упакуете этих гавриков, принеси из машины коробку. Так, дальше рассказывай, присядем?

Мы расположились в креслах на первом ряду, и я рассказал, как дрался с этими бандюками в темноте. Хотя про дубинку я опять умолчал. Старлей быстро все записывал в блокнот закорючками скорописи.

— Всё, на сегодня хватит. Когда время будет, зайдёшь в отделение, подробно всё опишешь.

— А вы тут пломбировать место преступления не будете? — спросил я с затаённым страхом.

— Да нет. Зачем? Пришлём эксперта, он осмотрит. Хотя по твоей физии и так всё ясно. Ну, бывай, — он встал, подал мне руку.

— Сибирцеву привет передавай.

— Обязательно, — мужчина расплылся в довольной ухмылке. — Он о тебе не забывает.

Когда менты уехали, я закрыл вновь актовый зал и завалился спать. На этот раз снился кошмар, будто за мной кто-то гонится, но кто, понять я не мог. Я прячусь на чердаках, взбираюсь туда по сломанным деревянным лестницам, спускаюсь в подвал, где капает грязная вода. Влетаю в чьи-то подъезды и бегу вверх по лестнице, слыша за собой чьё-то тяжёлое дыхание и топот ног.

Очнулся я уже под утро от требовательного стука в дверь. На пороге стоял директор с недовольной физиономией.

— Доброе утро, Арсений Валерьянович, — быстро проговорил я.

— Какое к чёрту доброе, — пробурчал он, оглядывая меня с ног до головы. — Что у вас тут произошло, мать вашу?

— Ну, как вы опасались, воры пробрались, но я их шуганул.

— Идите домой, Олег Николаевич, переоденьтесь, позавтракайте.

— Я боюсь помещение оставить.

— Не надо бояться. Я вызвал второго сторожа. Он будет здесь всё охранять. Пока новые двери не привезут, — директор бросил взгляд на часы. — Я уже договорился. Часа через два должны доставить.

— Я оплачу все работы… — начал я, но осёкся, увидев рассерженный взгляд собеседника.

— Олег Николаевич, ну что вы дурака-то валяете? — протянул он недовольно. — Вы же подвиг совершили, считай. Спасли школьное имущество. Я отмечу это в приказе. Идите же, наконец, домой. Все будет в порядке. Жена ваша звонила, беспокоилась, почему вы домой не вернулись.

Я замер от этих слов: Людка обо мне беспокоилась? И откуда она могла звонить в 8 утра? Неужели пошла по соседям? Что-то совсем на неё не похоже. Наверно, из автомата во дворе, но зачем?

Я подождал, пока подойдёт второй наш сторож, дядька средних лет, бывший боксёр в среднем весе, победитель районных спартакиад. Плотный, широкоплечий мужик, хотя и достаточно большим «мамоном», который выпирал из-под ремня. Но сила в мужике все равно ощущалась. Только после того, как он прошёл внутрь, уселся на одно из кресел, я решился все-таки покинуть школу.

Вышел на крыльцо, февральское промозглое утро пока ещё робко являло свои права. Небо посветлело, исчезла луна, все затянуло сизыми лохматыми тучами. Морозец впился в лицо, особенно в места, которые пострадали от кулаков бандюков. Но я поднял воротник, и поплёлся месить снег до остановки. В сторону Москвы автобусы шли битком набитые — люди ехали на работу. Но в сторону моего дома — полупустые. Я дождался «трёшки», но, когда зашёл в салон и оторвал билет, заметил, что редкие пассажиры косятся на меня, как-то странно посматривают. И тут вспомнил, что я забыл умыться, наверняка на моей физиономии засохшая кровь, уж не говоря о синяках. Я нашёл местечко у окна, и отвернулся, разглядывая пробегающие мимо нагие деревья, засыпанные снегом, редкие кирпичные пятиэтажные дома и «брежневки» — без балконов и лоджий, спутниковых антенн и кондиционеров они казались совсем безликими бетонными коробками с дырками-окнами.

Когда добрался до своего подъезда, уже совсем рассвело, и я заметил, что дом напротив вырос уже до пятого этажа. Так что, может быть, его как раз и достроят до 9-го мая. Вспомнилась новая учительница французского, которая хочет квартиру получше. Если переедет сюда, будем встречаться часто. Привлекательная женщина, положила на меня глаз. Зачем всё это?

В подъезде — темень, хоть глаз коли: опять хулиганы или разбили, или выкрутили лампочку. Ощупью я поднялся по ступенькам к лифту. Попытался вызвать, но кнопка не загорелась красным, и никакого звука я не услышал. Пришлось подниматься пешком, но далось мне это легко, перепрыгивая через пару ступенек, оказался у нас на этаже. Позвонил в дверь. Через минуту она распахнулась, Людка в своём любимом «королевском» халате, ярко-красном с вышитыми золотыми лилиями, пропустила меня и встала около двери в большую комнату, таинственно улыбаясь.

— Явился, наконец. Думала, вернёшься, весь перемазанный губной помадой, а ты опять с разбитой рожей, — сказала со смешком, но в голосе я не услышал осуждения, лишь иронию.

Сложив руки на груди, она демонстративно отошла в сторону, и тут я увидел на стене то, что повергло меня в полный восторг — телефонный аппарат бежевого цвета, такой же, как я видел в квартире Тетерина. Не веря своему счастью, подошёл ближе, снял трубку.

— Работает?

— Хех, а то? Конечно. Вот тебе номерок, как просил, — она подал мне клочок бумаги, с написанными размашистым почерком цифрами.

— Хороший номерок, легко запомнить, — теперь я понял, почему Людка звонила в школу. Хотела проверить, как работает домашний телефон.

— Ладно, иди душ прими, а то выглядишь, как бандит с большой дороги.

— Кофейку мне сварганишь?

— Сделаю, мой герой. И завтрак приготовлю. Давай, переодевайся.

Я снял полушубок, стащил сапоги и отправился в свою комнату. Пиджак остался цел и невредим, а вот рубашка оказался вся порванной, придётся, видно выбросить. И тут я вспомнил о пухлом конверте, который передали от цыгана. Я заглянул внутрь и поразился — Буряца вложил не тысячу рублей, а целых две. Десять бумажек по сто рублей, десять по пятьдесят и остальные по четвертаку. Я уселся на диван, с интересом рассматривая 100-рублевую бумажку. Я их видел, но никогда в руках не держал. И в голове зазвенели строки из песни, которую мы вместе пели с Буряца:

Всюду деньги, деньги, деньги,

Всюду деньги, господа,

А без денег жизнь плохая,

Не годится никуда.

Полтинники помню обменивали в 91-м году, а фиолетовые четвертаки делались с самой серьёзной защитой. Почему-то на ум пришло уголовное дело, когда один умелец смог сделать эти фиолетовые купюры так, что никто не мог заподозрить, что они фальшивые. Прокололся он лишь на том, что надписи на банкнотах делали на всех языках республик Союза, и в каком-то закралась ошибка. Я отложил мелкие купюры, а сторублёвки сунул в карман халата.

Ушёл в ванну, пустил горячую воду, но потом сделал ее еле-еле тёплой, иначе от ударов струек воды начинали зудеть всё мои «боевые» раны. Удалось даже побриться, шрамы от когтей Златы-Машки почти зажили. Вылез из ванны, взглянул в зеркало. С удовольствием разглядывая свою физиономию, рельефные бицепсы. Все-таки как здорово быть здоровым и молодым! Начинаешь ценить молодость по-настоящему, только когда ее теряешь, в старости.

Людка уже суетилась на кухне, в нос ударил сногсшибательный аромат свежесваренного кофе и жаренных котлет. Жена выложила две штуки с гарниром из гречневой каши, щедро сдобренной сливочным маслом.

— Держи, — я подал ей пачку сторублёвок.

Она выхватила деньги, пересчитала.

— Фарцевать что ли начал? — бросила хитрый взгляд.

— Нет. Все честно заработано, — я усмехнулся. — Моими талантами.

— Ясно, — вытащив три купюры, она сунула в карман халата, остальные отдала мне обратно.

— Это я на хозяйство беру, а это ты копи лучше на машину. А то ездишь, как пацан на мотоцикле. Надо солидней быть. Купить машину.

— А ты мне её достать сможешь, если накоплю?

Она ничего не ответила, только губы тронула снисходительная ухмылка, мол, о чем ты говоришь? Какие проблемы?

— Ты не забыл, сегодня у тебя встреча с Глебом, которого по физике надо подтянуть?

— Нет, конечно, помню.

Хотя, разумеется, у меня вылетело из головы, что нужно опять тащиться в тот элитный дом, заниматься с Глебом. Все мои мысли теперь занимал спектакль. Казалось, время мой враг, злобно откусывает целые куски моей жизни, так нужные мне.

Я отправился опять на остановку. Несмотря на то, что основной народ схлынул, все равно грязно-оранжевый «Икарус», выпуская вонючие клубы дыма, подкатив к остановке, загрузил внутрь целую толпу, мест свободных не нашлось. И я встал в круге, вокруг которого сжималась и разжималась «гармошка». В салоне было холодно, неуютно, темно, воняло отработанным дизельным топливом. Я кое-как держался за поручень. И краем уха услышал разговор. Болтали две кумушки: одна полноватая дама в светлом пальто с серебристым воротником, вторая в каракулевой тёмно-коричневой шубке. Дама в светлом пальто, укутанная в белую шаль, рассказывала своей товарке страшную историю, как на школу напали бандиты и вынесли все ценное, застрелили несколько человек.

— А ещё говорили, в этой школе есть учитель физики, — она наклонилась к уху собеседницы, прошептав что-то.

У той глаза округлились, как два блюдца, лицо вытянулось, выступили красные пятна.

— Не может быть! Затаскивает в подсобку и насилует? Куда же дирекция смотрит?

— Дирекция смотрит в свой карман, дорогуша. Этот учитель-то не простой, у него покровители — ого-го-го.

Я понял, что они сплетничали обо мне. Хотелось развернуться и рассказать этим тупым дурам, что о них думаю, но понял, что это бесполезно. Раздосадованный, злой, пальцы подрагивали, я вылез на своей остановке и направился к школе.

Когда вошёл в актовый зал, оглядел ребят, с тревогой отметил, что Ксении и Генки нет. Я зашёл на сцену, вынес из подсобки кассеты и магнитофон:

— Я сумел тут кое-что записать. Пусть каждый послушает свои зонги.

— Олег Николаевич, а расскажите, как вы тут с бандитами сражались, — пробасил Пётр. — Интересно же.

— Да ничего интересного, Петя. Зашли два отморозка, я их сдал милиции.

— Но вы же с ними дрались, у вас и синяки остались, расскажите, — подал голос Аркаша.

— Ребята, нам надо делом заниматься. Времени мало остаётся. Давайте быстро пробежимся по зонгам, потом начнём дальше репетировать. И, кстати, где Ксения и Гена Бессонов? Почему я их не вижу? — задал я сильно беспокоящий меня вопрос.

— Они в милиции, — к нам подошла Аня с большим альбомом в руках и парой карандашей.

— В милиции? Почему?

— Ксения звонила мне, сказала, что они нашли девушку. Гена вызвал милицию. Ну, а потом их как свидетелей вызвали.

— Труп нашли? — я нахмурился.

— Нет, что вы! — Аня широко раскрыла глаза, воззрившись на меня с испугом. — Только раненую.

Но теперь я вздохнул с облегчением, по крайней мере, с Ксенией и Геной все в порядке.

Послышались шаги, я обернулся и увидел Ксению, румяную с мороза, со снежинками в густых волосах. Увидев меня, она улыбнулась, радостно помахала мне рукой. За ней шёл Генка, тащил большой, обтянутый коричневым дерматином, чемодан.

Я спрыгнул со сцены и кинулся к ним, не пытаясь даже скрыть радости. Взял девушку за руки, взглянул в глаза.

— Извините, Олег Николаевич за опоздание.

— Мне сказали уже, что вы из милиции. Что произошло?

— Мы с Геной, когда через парк шли, вдруг услышали крик, — она начала быстро и сбивчиво рассказывать. — Бросились туда, а там кто-то лежит. Оказалось, что девушка. Зоя Зарубина. Ее кто-то по голове ударил, но мы вовремя подошли. Скорую вызвали, отвезли в больницу. Ну, не будем об этом, — она мягко улыбнулась. — Вот, я принесла несколько костюмов.

— Как же ты успела сшить? — удивился я.

Генка отнёс чемодан на сцену, щёлкнув замками, открыл, вытащил несколько костюмов.

— Вот, это для вас, Олег Николаевич, — он сунул мне прозрачный целлофановый пакет, в котором просматривался тёмный материал в полоску.

— Олег Николаевич, примерьте, пожалуйста, — Ксения подошла к сцене, сцепила пальцы вместе, кусая от волнения губы.

Подхватив пакет, я ушёл во вторую комнату, рядом с подсобкой, выполнявшая роль гримёрной и костюмерной. Стол с трёхстворчатым зеркалом, покрытое толстым слоем пыли, на длинной вешалке висел одиноко кожаный плащ и сверху лежала шляпа — то, что я нашёл в 200-й секции ГУМа, но поскольку теперь я играл роль Мэкхита, я не представлял, куда все это пристроить. Роль ведущего отпадала. Когда я примерил костюм, который сшила Ксения, понял, что это тот же самый, в котором Генка пел балладу Мэкхита, только теперь всё сидело на мне идеально. Брюки чуть свободные, со стрелками, больше не ложились буфами на ботинки, а лишь закрывали их отворотами до середины. Значит, Ксения с самого начала шила этот костюм на меня, но как она угадала с размером? И я решил надеть плащ и шляпу и в таком виде явился на сцену.

И на мне сразу скрестилось несколько пар глаз, восхищённых, изумлённых, что стало неловко.

— Ух ты, клёвый прикид. Отпад, — выпалил Пётр. — Я б в таком тоже бы не отказался потусить.

— А вам нравится, Олег Николаевич? — Ксения смущённо взглянула на меня.

— Очень нравится. Но все остальные костюмы нужно не хуже сшить. А?

— Я постараюсь, для ребят я тоже кое-что сделала. Они могут примерить.

Она вытащила из чемодана несколько пакетов, один из них отложила в сторону. Я подошёл, взял в руки, внутри сияло блёстками явно женское платье. Девушка вытащила пакет из моих рук, и вновь сунула обратно, словно стеснялась.

— Нет, Ксения, покажи, что это. Любопытно же.

Бросив на меня быстрый, изучающий взгляд, она схватила пакет, и убежала в гримёрную. Через пару минут вернулась в платье чуть ниже колен, из струящейся светлой ткани, вышитой блёстками, с бахромой. Все в стиле 1930-х годов.

— Ну, как? — она повернулась вокруг себя, демонстрируя наряд. — Ничего?

Прикусив нижнюю губу, с напряжением посмотрела на меня.

— Очень красиво, Ксения. Просто шик.

И подумал с горечью, что на западе Ксения могла бы открыть своё ателье, шить одежду в своём стиле. Стать известным модельером. Но здесь, в Союзе, все ее таланты были никому не нужны. Видно, на моём лице отразилась эта досада и девушка расстроенно опустила руки:

— Вам не нравится, — покачала головой.

— Ксения, мне очень нравится, — я подошёл ближе, притянул ее за талию. — Просто, мне жаль, что ты не можешь свои таланты здесь раскрыть.

— Олег Николаевич, я просто умею немного шить и мне это нравится. Вот и все. Не преувеличивайте.

Послышались чьи-то торопливые шаги, и машинально бросив взгляд, вздрогнул. По проходу между рядами быстро шагала Таисия Геннадьевна.

— Олег Николаевич, вас там ждут. Пожалуйста, пойдёмте, — начала она, запыхавшись.

— Кто ждёт? Таисия Геннадьевна, мы репетируем. Не хочу отвлекаться.

— Это очень важно. Идёмте.

Я снял плащ, шляпу, аккуратно сложил на стуле.

— Ребята, вы кассеты пока слушайте, а я отлучусь на минутку.

Все кивнули, а я подумал, что это, может быть, к лучшему — не увижу разочарованных моим пением лиц.

Глава 22 Исполнение желаний

— Таисия Геннадьевна, так кому я понадобился? — спросил я, когда мы вышли из зала.

— Приехал профессор Тузовский, — на ходу бросила она. — Очень хочет вас увидеть.

У меня непроизвольно вверх взлетели от удивления брови. Сам Тузовский приехал в школу, не прислал курьера⁈ Это изумило меня до такой степени, что я на миг просто замер на месте. Но завуч, схватив меня за руку, потащила за собой.

Я заметил массивную фигуру за окнами пустого класса на первом этаже, рядом с лестницей. Когда вошёл, Тузовский поднял седую голову от книги и привстал, чтобы пожать протянутую мною руку.

— Здравствуйте, здравствуйте, Олег, рад вас видеть в добром здравии, — заговорил он первым, улыбаясь.

— Зачем вы лично приехали, Игорь Дмитриевич? Я бы мог подвезти вам рукопись статьи. Я её написал и напечатал.

— Статья — это хорошо, очень хорошо, — проговорил профессор, будто и не слыша моих слов. — Но у меня тоже кое-что для вас есть.

Он взял со стола два листка, скреплённых между собой. Подал мне. Я пробежал глазами текст, напечатанный на машинке, и стало нехорошо, закружилась голова, так что я дрожащими руками отодвинул стул от учительского стола и присел. Вчитался в строки:

'Туманов, Олег Николаевич, доцент физико-математической кафедры, кандидат физико-математических наук, за время работы в Московском государственно университете проявил себя как высокопрофессиональный, талантливый и принципиальный преподаватель, пользующийся уважением коллег и студентов. Эффективно сочетает фундаментальные научные изыскания с прикладными задачами. Результатом этого стало создание им значительного количества учебно-методических материалов, пособий и курсов лекций.

Туманов О. Н. — принципиальный и бескомпромиссный человек в вопросах науки, качества знаний и профессиональной этики. Предъявляет высокие требования как к себе, так и к студентам, что является следствием ответственного отношения к делу.

С коллегами Туманов О. Н. корректен, готов к конструктивному диалогу и научной кооперации. Является надёжным членом коллектива, всегда выполняющим порученную работу на высоком уровне. Активно участвует в жизни кафедры и университета .'

Я перевернул страницу, заглянул в конец, за чьим авторством это творчество.

— Поздняков Илья Трофимович? Кажется, он был завфедрой физмата?

— Да, совершенно верно. А сейчас он врио ректора МГУ. Но приказ о его назначении уже подписан.

— А Грачёв куда делся?

— Он арестован по обвинению во взяточничестве в особо крупных размерах, завышение смет на ремонт и реконструкцию помещений университета и ещё много чего.

— Вот как? А что с моей характеристикой, которую он написал?

— Она приобщена к материалам следствия, как пример его некомпетентности.

Чудеса. Я попытался проглотить ком в горле, левое веко нервно и противно дёргалось, на глаза навернулись слёзы. Я не мог до конца поверить в то, что, наконец-то избавился от обвинений в халатности, беспринципности и политической незрелости.

— Значит, теперь я могу выезжать за границу? — решился я спросить. — И стать вашим секретарём?

— Конечно, Олег! Конечно! — воскликнул даже как-то слишком радостно Тузовский. — Документы на вас уже оформляют. Пока на симпозиум в Болгарию. А потом, если все пойдёт гладко, уже в Японию, Штаты. Директор вашей школы сказал, что на самом верху одобрили вашу кандидатуру в члены партии. Так что вы теперь официально кандидат. Это хорошо. Очень хорошо. Если все сложится удачно, через год получите партбилет. И карьера ваша будет развиваться так, как должно. Поздняков очень сетовал, что вы оставили университет. Теперь вы можете вернуться, вновь читать лекции.

— Спасибо, конечно. Но я к школе прикипел. Нравится здесь что-то делать.

— Да-да, я слышал. Вы тут герой. Ученики обожают, учителя восхищаются.

— Да уж прям. Скорее завидуют.

— Это верно-верно, талант, принципиальность, успех всегда вызывает острую зависть и желание подставить ногу. Но вы не сдавайтесь. Препятствия лишь закаляют волю.

Кажется, Тузовский, радовался этому обстоятельству, больше, чем я. Пока я пребывал в растерянности, и просто не верил в то, что произошло. Одно желание за другим исполнялось, словно там, наверху, Провидение решило выдать мне разом вознаграждение за все мои мучения.

— Да, Игорь Дмитриевич, нам поставили в квартире домашний телефон. Запишите мой номер.

— О, у вас и домашний телефон теперь есть! Это прекрасно.

Он достал из внутреннего кармана пиджака пухлую записную книжку в обложке под кожу крокодила, и ручку в золотистом корпусе — «Паркер», но шариковую. Аккуратным почерком заполнил мою фамилию, имя, подписал что-то ещё и списал номер с бумажки, которую дала мне жена.

Вернулся я к актовому залу, погруженный в смесь эйфории и растерянности. Около двери возилось двое в синих спецовках, устанавливали металлическую раму в проём двери. У одного мужика, коренастого, с огромной лысиной, в зубах торчала цигарка и я уже хотел сделать замечание, но заскочил внутрь и с удивлением обнаружил, что сцена пуста.

— Олег Николаевич? Они в кабинет физики ушли.

Я резко повернулся на каблуках на голос. На кресле вальяжно развалился наш второй сторож.

— А, спасибо! Как тут ещё долго будут возиться?

— Ну, наверно, часа два. Сейфовую дверь надо для подсобки поставить.

— Сейфовую?

— Ага. С кодовым замком. Код у директора возьмёшь.

— А ставни будут делать? — я бросил взгляд на широкие панорамные окна зала, из которых можно было вытащить слона.

— Да, будут делать. Раздвижные ставни. Все будет в порядке, Олег Николаевич. Не беспокойся.

Почти бегом я отправился на второй этаж, в кабинете физики, и когда вылетел с лестницы, увидел, как около одного класса скопилось несколько ребят. Подошёл ближе и понял, слушают они с интересом, как поёт Ксения «Песенку пиратки Дженни» под аккомпанемент кассеты с фонограммой, которую я успел записать ночью. И чего я совсем не ожидал, получалось очень даже неплохо!

— Олег Николаевич, а можно мы ещё послушаем? — на шум моих шагов обернулся один из парней, Костя Жданов из 10 «А» класса. — Больно здорово поёт.

— А уроки? Сбежали? — с иронией спросил я.

Парни потупились, Костя отвернулся, залился краской.

— Да ладно, слушайте. Когда в актовом зале двери сделают, приходите туда. Нам зрители нужны.

Пацаны сразу повеселели, подняли головы, разулыбались. А я открыл дверь, и прошёл внутрь. Ксения, увидев меня, сразу осеклась, застеснялась. Быстро ткнула пальчиком в клавишу кассетника, выключив звук. Чуть покраснев, села за стол, перебирая нервно ворох кассет. Она уже успела переодеться. Вместо шикарного золотистого платья надела бежевую модную водолазку в рубчик с высоким воротником, которую называли «лапша», писк моды. Может быть, сама связала, а возможно, Ольга сумела купить. Ткань так обтягивала все прелести девушки, что она казалась голой.

— Ну, как дела? — я присел за учительский стол, обвёл взглядом ребят.

— Музон — во! — выпалил Пётр. — Отпад просто. Только так, как вы поёте, Олег Николаевич, ничто из нас не может, — добавил он с досадой.

— Пою я обычно. А вообще это не опера, а лишь пародия на неё. Здесь никакого академического пения не нужно. Вот, что Брехт написал о том, как надо исполнять зонги, — я достал из портфеля, который ребята тоже притащили сюда, книжку и прочёл:

«Что касается мелодии, то ей не нужно следовать слепо: существует манера говорить, вопреки музыке, дающая подчас очень большой эффект. Секрет этого эффекта — упорная, не считающаяся с музыкой и ритмом, неподкупная честность. Если же речь актёра входит в русло мелодии, это должно восприниматься как событие. Чтобы подчеркнуть это, актёр может намеренно не скрывать от публики удовольствия, доставляемого ему мелодией.»

— Если кратко — петь надо так, чтобы просто нравилось самому. Давайте с самого начала пройдёмся. Начнём с «Вот наш век». Тут у нас поют Аркадий и Света Журавлева. Света, как у тебя? Готова спеть?

Полненькая с круглым лицом, и короткой стрижкой темных волос девушка, кивнула. Ксения поискала на столе кассету, вытащила свою и поставила другую. Нажала клавишу. Полилась бодрая мелодия, которую я наигрывал на синтезаторе.

Аркадий начал речитативом:«Вот наш век: смех и грех! Ни устоев, ни морали, ни стыда. Им претит труд, их мутит блуд, их совести хватает до ближайшего куста!»

Потом Света подхватила глубоким контральто:«Но отчитаться придётся! Настанет пора, наступит момент, и час пробьёт, тогда вы поймёте, что даром ничто не даётся: и любви, и слезам, и всему свой счёт!»

Но дуэт не получался. Аркадий совсем не попадал в ноты: то сильно запаздывал, то опережал, и голос его звучал слишком тихо, тонко и не уверенно. И я сделал знак, чтобы звук выключили.

— Олег Николаевич, ну, не умею я петь, — пробурчал Аркадий, лицо его стало пунцовым и мокрым от напряжения. — Давайте кто-нибудь эту песню запишет, а я буду рот открывать под неё.

Я воззрился на него так, будто вместо парня появился дракон.

— Аркаша, а ты где этому научился? Под фанеру шпарить? А?

— Под какую «фанеру»? — Аркадий остался в неведении от этого слова.

Я отругал себя за глупость, что опять побежал впереди паровоза и ввёл в эту реальность слово, которое появится лишь спустя лет пятнадцать-двадцать.

— «Фанера» — это полная фонограмма, когда на ней записана и музыка, и голос, — объяснил я.

— А! Понятно! Так по телеку все так поют. Стоят у рояля и поют под эту самую фонограмму.

— И откуда ты это знаешь?

— У меня отец в Останкино работает оператором. Он рассказывал, как записывают в студии с оркестром песни, а потом певцы только рот открывают.

— Аркаша, по телеку показывают все в записи. А у нас вживую. Представляешь, если свет вырубится? И петь будет некому.

— Ну, если свет вырубится, — встрял Генка. — То и «минусовка» звучать не будет.

— Правильно. Но я могу сесть за рояль и все сыграть. А петь-то кто будет? Света, ты спела замечательно. Голос у тебя, что надо. Может быть, тогда сделаем так. Ты будешь петь весь этот зонг одна, а Аркаша будет лишь чуть подпевать, бэк-вокалом. Сможешь? Чуть подучить текст.

— Олег Николаевич, да я этот текст и так знаю. Я его выучила.

Мы прошлись ещё по паре зонгов, и тут я ощутил, как у меня свело спазмом желудок. Хотя я плотно поел утром, все равно молодой организм требовал вновь еды. Взглянув на часы, тут же объявил:

— Всё перерыв! Надо пойти пообедать.

— Ну, Олег Николаевич, — заныли все. — Ну, только ведь начали…

— Все-все, без разговоров. Война-войной, а обед по расписанию. Пошли.

— А вы с нами пойдёте? — хитро сощурился Пётр. — Или в свою учительскую столовку?

— С вами пойду.

В окружении ребят я отправился в столовую, которая располагалась на втором этаже. И как только вошёл на моё тонкое обоняние сразу обрушился отвратительный запах прокисшего супа, несвежих котлет и половой тряпки — обычное амбре советского общепита, от которого я уже отвык.

Посмотрев на меню, отметил, что выбор невелик, никаких овощей — естественно, зимой ими обеспечивают только больших шишек.

Столовая выглядела совершенно обычно. Около стены справа от входа — линия раздачи, на полках которой просматривались маленькие тарелочки с не сильно аппетитным содержимым. Квадратные столики с пластиковыми голубыми столешницами, без скатертей. Рядом колченогие металлические стулья с деревянными спинками, порой отломанных. Здесь уже обедали два десятка человек, не только ученики, то и техничка, полная сгорбленная женщина в тёмно-синем халате, и худощавый плохо постриженный пожилой мужчина в расстёгнутой кожаной куртке — может быть, один из шофёров. У раздачи — стол с горой грязных подносов, откуда ребята их брали, поскольку чистых я обнаружить не смог.

— Олег Николаевич, — кокетливо поправив белую косынку, спросила одна из раздатчиц, полненькая женщина средних лет, оплывший овал лица, сильно накрашенные ресницы лишь увеличивали возраст. — А вы почему вдруг сюда пришли? Разве столовая для учителей закрыта?

— Просто решил проконтролировать, как моих питомцев тут кормят. — я вежливо улыбнулся, стараясь обратить всё в шутку.

И тут же пожалел о своих словах. По залу словно цунами прокатилось. У всех трёх раздатчиц, даже у кассирши, мгновенно вытянулись лица, лихорадочно забегали глазки. Засуетились. Одна из них, худая немолодая женщина убежала куда-то вглубь кухни. И тут же примчался с кухни высокий плотный парень в белом халате, и высоком поварском колпаке, утащил большую алюминиевую кастрюлю, и на её место водрузили новую. Будто по воле фокусника с полок исчезли тарелки с засохшими кусками непонятного тёмно-коричневого цвета с бледно-жёлтым водянистым картофельным пюре. Тут же возникли совсем другие — с пышным омлетом, и даже блюдца с нарезанными кусочками свежими огурцами.

— Что будете кушать? — проворковала первая раздатчица. — Вот есть вермишелевый супчик.

— А борща нет? — спросил я, понимая, что его и в меню нет, с чего бы мне его просить?

— Есть! Есть! — достала глубокую суповую тарелку и налила рубиновой жидкости из небольшой кастрюльки, и я понял, что притащили сверху, из учительской столовой. Добавила огромный айсберг из сметаны, и выставила передо мной на стойку. — Что вам на второе? Рыбку жаренную, форель. Или гуляш?

— Гуляш с гречкой, — сказал я, ощущая себя, как последний кретин. — Компот.

— А кофейку не хотите? — предложила она, пряча под фальшивой улыбкой страх.

— Хорошо бы.

Когда я подошёл к кассе, увидел маленький поднос с бутербродами с красной икрой, сырокопчёной колбасой, не преминув взять и то и другое, заплатив какие-то сущие копейки, оттащил все своё богатство на свободный столик, ко мне попросились сесть за столик несколько ребят. У них на подносах я заметил тарелки с разнообразными блюдами, и пахли они вполне хорошо.

— Здорово вы им хвосты накрутили! — откусив большой кусок пирожка, одобрительно пробурчал Пётр с набитым ртом.

— Почему вы не жалуетесь директору, что вас тут хреново кормят?

— А смысл? — подал голос Генка, разрезая ножом толстую хорошо прожаренную котлету, в которой я даже заметил наличие мяса. — Пожалуешься, потом только хуже будет. И потом не всегда так. Если Ирина Вадимовна — повар, то все даже вкусно. А если вот так, эта ведьма Тамара, то еда хреновая.

— Вот, а сегодня даже красную икру дали, — Аркаша с удовольствием уминал бутерброд.

— Ага. И сервелат, — добавил Генка, откусив кусок своего бутерброда, начал жевать, зажмурившись от удовольствия.

Почему-то я вспомнил о убийце Тамаре Иванютиной, которая работала в столовой, подсыпала в еду раствор таллия, чтобы дети плохо ели. А сама объедки таскала для откорма своих свиней, на «Волгу» хотела накопить. Правда, история эта произошла в Киеве, но шут его знает, может эта альтернативная реальность подкинула мне ещё одну пакость?

— Олег Николаевич! — за моей спиной раздался голос Таисии Геннадьевны, заставив меня вздрогнуть и развернуться.

— Что случилось опять?

— Хочу сообщить, что двери в актовом зале уже поставили. Вот код для входа, и ключи, — она выложила на столе клочок бумаги, и связку длинных ключей с каким-то очень хитрыми бородками.

— Спасибо, Таисия Геннадьевна, — я с облегчением выдохнул. — Мы сейчас вернёмся.

Она развернулась и с чувством выполненного долга, ушла, а я ещё пару минут не мог прийти в себя от её окрика, и начать доедать борщ.

После обеда мы вернулись в актовый зал, и я увидел, что народа заметно прибавилось. На креслах сидели не только те пацаны, которые слушали Ксению около кабинета физики, но и несколько учителей. Пришла и учительница французского. На предпоследнем ряду я заметил незнакомого мужчину в светло-сером шерстяном жакете с коричневыми вставками из замши, из-под которого виднелась белая рубашка, и разноцветный шёлковый шарфик на шее. На длинном носу у него сидели большие очки в изящной оправе. Модная стрижка, бородка. Он выглядел, как представитель творческой богемы.

С одной стороны я не хотел бы, чтобы кто-то заранее видел наше шоу, это сковывало меня, заставляло нервничать, а с другой все-таки можно оценить впечатление. Я отправился на сцену, она оказалась совершенно пустой, все инструменты убрали. Так что пришлось идти к подсобке, которую теперь закрывала массивная, металлическая дверь, на которой торчала ручка кодового замка. Я перебрал ключи на связке, попробовал открыть, но найти нужный ключ удалось не сразу. Чем-то мне это опять напомнило вскрытие сейфа банка Крамера в фильме «Ва-Банк». Наконец, замок щёлкнул, я с трудом отодвинул дверь, толщиной с мою ладонь. И включил свет. Все сломанное барахло убрали: стол, стулья, дранные тюфяки. Вся аппаратура теперь была разложена аккуратно на столах. Я вытащил коробку усилителя.

— Гена, Петя, вытащите синтезатор, колонки, магнитофон.

Все это расставили на сцене. Подключили к микрофону. Оглядел удовлетворённо все хозяйство, подошёл к синтезатору. Сняв пиджак, повесил его на спинку стула, оставшись только в брюках в полоску — переодеваться не хотелось, так мне нравился костюм, сшитый Ксенией. И она оказалась рядом, предложила, смущённо теребя, оттягивая ворот водолазки.

— Олег Николаевич, давайте споём дуэтом.

— Ксения, я не успел записать музыку, — объяснил я, совсем не хотелось при всех исполнять совсем сырой зонг.

— Ничего, вы сыграете вот на этом, — махнула рукой в сторону Оберхейма, — А я спою. С вами.

— Хорошо, — скрепя сердцем, согласился, чтобы не показаться трусом, поставил микрофон на синтезатор, подключил к магнитофону. — Гена, по моей команде включи запись.

Ксения положила руки на верх синтезатора, бросила на меня ласковый взгляд, от которого я постарался скрыться. Переключил синтезатор в стиле клавесина, нажал на клавиши, извлекая первые аккорды, и начал петь:

Полли, ты — все,

Все, о чем я мог лишь в снах мечтать,

Долго и всласть.

Полли, ты — все,

Все, чем я живу и что люблю…

И Ксения в точности, как я обозначил рисунок мелодии, начала нежно перепевать куплет:

О, Мэкки, ты — все,

Все, о чем могла лишь в снах мечтать,

Ждать и мечтать.

Войди же, войди же, войди же…

Эта нехитрая песенка напомнила исполнение «I Wanna Be Loved by You» Мэрилин Монро в фильме «В джазе только девушки». Голос Ксении несильный, небольшого диапазона в одну октаву, лёгкое сопрано, невероятно сексуальный, вибрирующий, манящий, действовал на меня ошеломляюще, в нём ощущалась хрупкость, наивность и томная, чувственная теплота взрослой опытной женщины, знающей множество способов соблазнения. Девушка, словно пела только для меня. Эта фраза: «Войди же, войди же…» звучала так двусмысленно, что залила меня жаром.

И мы с ней спели дуэтом:

И ныне, и присно, и вечно

Пребудет лишь любовь.

А жизнь так быстротечна,

И так немного нужных слов, единственных слов…

Я снял руки с клавиш и бросил взгляд на Генку, который смотрел на нас с таким вниманием и восхищением, что пришлось приказать:

— Выключай шарманку! Не спи!

— А! Извините, Олег Николаевич, — Генка засуетился, нажал клавишу.

И тут же включил перемотку, и нажал клавишу воспроизведения. Голос Ксении лился свободно, красиво, а мне казалось, что я картавлю, сбиваюсь. Стало противно.

— Давайте повторим, — предложил я.

— Зачем? Олег Николаевич, так хорошо получилось! — стала горячо возражать Ксения. — Так здорово.

— Ну, хорошо. Тогда давайте пойдём дальше, — не стал убеждать влюблённую в меня девушку, что раздосадован своим исполнением, оно мне жутко не нравится. — Гена, спой и сыграть что-нибудь на гитаре. Не просто так же ты её таскаешь. А я послушаю, как слышно с последних рядов.

— А чего петь? — Генка тут же надел ремень гитары, подключил к усилителю.

— «Балладу о Мэкки-ноже». Её поёт уличный певец и рассказчик. Давай.

Генка встал у микрофона и ударил по струнам, и заголосил в стиле самодеятельного рока:

У акулы — зубы-клинья,

Все торчат, как напоказ,

А у Мэкки — нож, и только,

Да и тот укрыт от глаз.

А я спрыгнул со сцены, прошёлся до конца ряда, прислушиваясь, насколько внятно можно различать голос Генки. Заодно замечая, как реагируют зрители. Они слушали с интересом, не скучали. За последним рядом я остановился, прислушался.

— Неплохо, очень неплохо, — голос принадлежал тому мужчине в модном жакете и очках с бликующими стёклами. — Олег Николаевич, хотел вам кое-что предложить…

— Простите, а вы кто? — поинтересовался я.

— Брутцер Эдуард Константинович. Режиссёр и художественный руководитель театра «Наш дом». Знаете такой?

Я кивнул. А он сделал жест, чтобы я подошёл к нему.

— Извините, я занят, — бросил я невежливо, и отправился к сцене.

Когда я взобрался на сцену, Генка вопросительно взглянул на меня:

— Ну как, Олег Николаевич? Что-то получилось?

— Да, Гена, все отлично. И слышно тебя хорошо и поешь уже вполне. Только не сильно ударяйся в рок-н-ролл. Всё-таки это 30-е годы, эпоха джаза.

— А я не знаю, как джаз петь, — смущённо почесал затылок парень.

— Да, впрочем, не важно. Давайте продолжим репетицию.

Нам удалось пройти несколько сцен второго акта, но, взглянув на часы, я вспомнил, что обещал сегодня поехать к Глебу. Пришлось к неудовольствию присутствующих и моему собственному прикрыть лавочку.

Вместе с ребятами я упрятал всю аппаратуру в подсобку, закрыл актовый зал на ключ, когда оттуда вышли зрители, отнёс ключи директору. Спустившись вниз, к гардеробу, увидел галдящую толпу, которая окружила наших актёров. Они бурно обсуждали зрелище, повторяли строчки ролей, напевали песенки. На миг я остановился и попрощался.

— Олег Николаевич, а что так рано закончили? — разнылся Петя. — Могли ещё репетировать.

— Ребята, извините, я тороплюсь сегодня. Учите роли и тексты зонгов. Завтра продолжим в это же время. До свиданья!

— До свиданья, Олег Николаевич! — сказали хором.

Я выскочил наружу, и почти бегом направился к автобусной остановке. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, дождался автобуса. Влетел внутрь, и даже садиться не стал, хотя места нашлись. Не мог унять дрожи и радостного возбуждения от репетиции, от песен, и ощущения, что я всем этим руковожу, и все подчиняется моей воле.

Когда подошёл к подъезду, заметил стоящую напротив чёрную «Волгу». Решив, что это приехала машина, чтобы отвезти меня к Глебу, направился к ней. Но тут же понял, что ошибся. Хлопнула дверь водителя, показался Борис. Увидев меня, он сделал приглашающий жест, мол, подойди, поговорить надо.

— Что случилось? Зачем приехал?

— Садись на заднее сидение. Узнаешь.

Я открыл дверь, заглянул и увидел там Марину. Когда залез внутрь, она обвила меня за шею, прижалась, и почувствовал, как она дрожит.

— Я ушла от него, — такие простые слова заставили скакнуть сердце до горла.

— Ушла? И где ты будешь жить? — и я со страхом ожидал, что Марина скажет: «У тебя».

— Она у моей тётки на даче будет жить, — к нам повернулся Борис, положив руки на спинку кресла, в его глазах я увидел спокойствие и решимость.

— Это легко вычислить, и ты с работы вылетишь, — сказал я.

— Ну, и черт с ней, — Борис лишь усмехнулся. — А что ты предлагаешь?

— Сгоняем в Загорянское, — предложил я.

— Да ты чего? Марина будет у этого барыги Степана жить? С ума сошёл?

— Зачем у барыги? У Глафиры. У Глафиры Петровны, у которой я жил, когда попал в это село. Она добрая женщина, знахарка. Мои болячки залечила вмиг.

— Знахарка? — Марина явно заинтересовалась. — А она разрешит у неё пожить?

— Надеюсь, что да. Только подождите меня тут. Я за подарком сбегаю. Я купил ей.

Выскочив из машины, я ринулся в подъезд, взлетел на шестой этаж, перескакивая через пару ступенек. Вытащил ключи, решив открыть дверь сам, но ключ не поворачивался в замке. Пришлось позвонить. Через пару минут дверь распахнулась.

— Ты чего так трезвонишь? Торопишься куда?

Я кинулся в свою комнату, захватив коробку с подарком для Глафиры. И тут вспомнил, что нужно ехать к Глебу. Могу не успеть вернуться.

— Слушай, Люда, мне нужно отъехать. Может быть, визит к Петру Михайловичу перенести на завтра?

— Он сам звонил. Просил перенести на четверг. Глеб заболел.

— Отлично. Тогда я поехал. Машина ждёт.

Она лишь покачала головой, не спрашивая, что за машина и куда я вообще собрался.

Вернувшись в машину, я закинул коробку на переднее сидение и сел к Марине. Она тут же обвила меня за талию, положив голову мне на плечо, прижалась. И я вновь ощутил этот нежный, пряный тропический аромат её духов, от которых кружилась голова и нарастало дикое желание.

— Ну, что ж, поехали, — бросил Борис.

Конец 2-го тома. Продолжение следует