Глава 1 Инженер человеческих душ

Наташа вошла в гостиную ровно в тот момент, когда посреди комнаты вспыхнул телепорт, а в нем отлично просматривалась восхитительного телосложения барышня с шикарной рыжей гривой, практически, в чём мама родила. Нет, кое-какое бельишко на крутобёдрой и грудастой красотке всё же имелось, но оно лишь подчёркивало то, что, по идее, должно было бы скрывать.

— Фёдор! Это ты! У меня получилось! — просияла барышня при виде меня, многогрешного, а глаза драгоценной супруги мгновенно налились хорошей такой бурей. И вот как теперь доказать, что я не верблюд⁈ Ведь в самом деле понятия не имею, что это за красавица, и откуда она меня знает.

— Фёдор? — в голосе Наташи отчетливо звякнул металл смертельной битвы.

Всех, включая улыбающуюся от уха до уха незнакомку в белье, спас Нафаня.

— Мой добрый сеньор, — прозвучал его голос в наэлектризованной тишине. — Осмелюсь заметить, что это тот же самый человек, которого нам в Сарай-Бату пытались подсунуть орки, выдавая его за менталиста.

Я шумно выдохнул. С плеч свалилась гора.

— Спасибо, Нафаня, — кивнул я в ту сторону, откуда шел голос домового, а девице сказал: — Дурак ты, Макс, и шутки у тебя дурацкие. Я же женатый человек и порядочный семьянин!

— Не понял… Какие шутки? — низким грудным голосом начала барышня, опустила глаза на роскошный бюст и завопила в непритворном ужасе: — Мамочки! Что это со мной⁈ Я же только телепортацией занимался!

— Магам, специализация которых предполагает нестабильность внешней формы — и, прежде всего, метаморфам, при практиковании телепортации необходимо немалое внимание уделять сохранению требуемого облика, поскольку при телепортации нередки спонтанные трансформации. Учебник телепортации для третьих курсов магических учебных заведений под редакцией светлейшего князя Воронцова, глава седьмая, — процитировал невидимый Нафаня.

— Ты у нас ещё и двоечник, — безжалостно припечатал я метаморфа. — В кого перекинулся-то хоть?

— Дай в зеркало глянуть, — девица нашла взглядом зеркало, подошла, посмотрелась и покраснела, кажется, до пяток. — Ну да, так я и думал, — пробормотал метаморф.

— Влюбился?

— Люблю.

— Ладно, Макс, это всё лирика. Но если ты сейчас не примешь свой естественный вид, нас убьют. Причем меня — в первую очередь. Или тебе опять ману откачать?

— Не надо, — убитым голосом откликнулась девушка, потом пошла рябью, и вот уже на ее месте сидел на полу ужасно грустный юноша с пепельными волосами и в сильных очках. Что характерно, одет Макс был нормально: джинсы, футболка с принтом какого-то Ктулху, мокасины.

— Дорогая, — прокашлявшись, торжественно произнес я. — Позволь представить тебе моего несколько э-э-э… экстравагантного друга. Маг-метаморф Максим Васильевич Курбский. Макс, это моя жена, княжна Наталья Константиновна Ромодановская. Я тебя серьёзно прошу, не приходи ко мне больше в таком виде. Потому что жизнь человеку даётся один раз, и как бы бесцельно ты ни прожил свои годы, умирать один хрен не хочется… Голоден, небось?

— Увы, есть такое дело, — уже вполне светски ответил вечно голодный Макс, умения которого, насколько понимаю, жрали ресурсы организма со страшной силой.

— Рада знакомству, Максим Васильевич, — улыбнулась Наташа, и в этой добрейшей женщине никто ни за что не признал бы бешеную фурию, которая готова была рвать и метать проклятого изменщика-мужа всего пять секунд тому назад.

— Семён Семёныч! — позвал я.

Мой управляющий, кхазад Семён Семёныч Говорухин — настоящую фамилию его не каждому трезвому под силу выговорить[1] — через полминуты вошел в комнату и вопросительно посмотрел на меня.

— Семён Семёныч, будьте так добры, распорядитесь насчёт ужина на троих в кратчайшие сроки. А мы пока подышим воздухом на балконе.

[1] Симонпетертомас Симонпетертомасович Шпракхшталмайстер, см. «Бездарь и домовой».

Денек выдался чудный. Самый конец октября, но лето в этом году загостилось в Воронежской губернии (в Калужской уже гораздо грустнее), так что самый багрец золотой осени при комфортной температуре почти что бабьего лета позволял нам не бояться замерзнуть.

— Да, так мне зачет не сдать, — грустно проговорил Макс.

— Сдашь, куда денешься. Штудируй Воронцовский учебник. Ты явно его не читал толком, иначе то, что тебе процитировал Нафаня, помнил бы, как «Царёво творение». Собери всё воедино. Вот это твоё «вижу цель — не вижу препятствий» — это ты хорошо освоил, судя по тому, что меня нашел чисто. Осталось при этом не терять собственный облик, и дело в шляпе — в смысле, зачёт в ведомости.

— Тебе легко говорить, ты уже женат, — вздохнул Курбский.

— А причём тут…

— Да при том, Феденька, — сказала Наташа, беря меня за руку, — что гость наш всё о ненаглядной своей думал, а не об учебнике.

— Она прекрасна! — порывисто сказал Макс.

— Мы видели, — хмыкнул я, покосившись на жену.

— Как звать-то красавицу? — спросила она.

— Аннушка. Анна Матвеевна Огнева, — глаза метаморфа мечтательно закатились, по лицу поползла улыбка.

— Пиромант, небось? — спросил я. — При такой-то фамилии.

— Не, природница. Практику в этом году у эльфов проходила в Забайкалье.

Наташа уже совершенно успокоилась, Макс перестал говорить о своей любезной Аннушке, и вообще, мы сидели за столом и ужинали. Моему восемнадцатилетнему телу, которое рвалось в бой, махать саблей, стрелять из чего попало и поднимать легионы зомбарей, было не понять восторг семидесятилетней души: как же это здорово, когда есть свой дом, в доме стол, и за ним — семья, друзья… Так что я тихонько наслаждался моментом и вспоминал недавние события.

Весь август я пахал, аки проклятый. То Шаптрахор истязал силовыми упражнениями, кроссами по пересеченной местности и волтузил меня, почем зря. То отставной гусарский полковник Азаров мучил фехтованием, стрельбой и поучениями как правильно побеждать супостата на поле боя, которые нужны мне, как рыбке зонтик: вступать на военную стезю я никак не предполагал. Правда, отец быстро объяснил мне, насколько я ошибаюсь и, главное, почему. Дело в том, что в военное время главная работа некроманта — мобилизация. То есть поднимаешь столько мертвецов, сколько только можешь, интенданты их вооружают. А потом ты их ведешь в бой. Просто потому, что кроме тебя ими никто управлять не сможет — специфика, знаете ли. И в свете такого расклада изучение основ тактики — дело отнюдь не лишнее, не так ли?

В последних числах августа меня зачислили в Воронежский колледж, причем, на экстернат. В колледже сами офигели, потому как такой формы обучения у них не предусматривалось, но некий профессор Поликлиников прислал бумагу, в которой попросил сделать именно так, и никто не возразил — видимо, крутой авторитет. Так что у меня теперь учебный план, гора учебников и прочих пособий, доступ во все библиотеки. И всю эту программу — то есть первого курса — я обязан освоить самостоятельно и сдать зачеты и экзамены до Рождества, без помощи учителей. Нанимать репетиторов, впрочем, не возбранялось, и я как раз подумывал об этом: у меня, человека, который ещё в первых числах июля свято верил, что магия существует лишь в сказках, ум за разум заходил от всех этих дисциплин.

Узнав о том, что я поступил в Воронежский, туда же моментом перевелся Макс, который затаил крепкую обиду на забывшее его на границе хтони родное симбирское учебное заведение. Так что время от времени мы собирались с ним и Володей Дубровским, и, как и положено молодым организмам, творили и вытворяли всякое. Виделись довольно часто, так что история любви юного метаморфа Курбского, который в колледже и двух месяцев не отучился, стала для меня сюрпризом: когда успел-то⁈ Впрочем, у нас, молодых волшебников, жизнь несётся вскачь, и всё происходит стремительно. Я, конечно, еще не самый крупный специалист в этом вопросе, но кое-что уже понимаю.

Тогда же, в начале сентября, пришлось поработать по специальности, причем, у себя дома. Я гостил у отца, готовились к свадьбе, когда позвонил Говорухин и, переходя от волнения на родной шпракх, сообщил, что в Ромодановском на кладбище в склепах прячутся вампиры, и довольно много.

Составился отряд быстрого реагирования в лице меня, Есугэя и счастливого от возможности давануть кишки наружу Шаптрахора. Мы с ним крепенько удивились, когда к отряду в манере, не предполагающей отказа, присоединился князь Ромодановский. По случаю некоторой спешки, воспользовались Нафаниным телепортом и моментально оказались в усадьбе. После короткой разведки, которой пришлось заниматься всё тому же домовому, выяснили, что в двух старых склепах скрывается десятка полтора упырей, преимущественно, в ранге болярина. Силы были явно неравны, и, пока Есугэй с уруком блокировали выходы из усыпальниц, мы с отцом подняли всё остальное кладбище.

Вот это был настоящий мастер-класс подлинной некромантии! Глядя на работу князя, я осознавал, как много мне ещё нужно узнать и освоить, и как бледно выглядит вся моя волшба на фоне работы истинного мастера. Отец поднимал покойников пятерками, давал им боевую стойкость, быстроту движений и силу рук, вооружал холодняком, целый мешок которого собрал мой хозяйственный гном, и, попутно сообщив им даже некоторое подобие простенькой тактической схемы, отправлял в бой, который уже вовсю кипел у входа в склепы: вампиры — ребята чувствительные, и всю нашу возню, понятное дело, они давно унюхали.

На каждую пятерку князь тратил примерно две минуты времени и, похоже, не слишком много маны. Разделили усилия: я поднимал, отец «обучал», дело пошло поживее. Короче говоря, мы победили. Шаптрахор зарубил двоих, получил несколько ран и всем этим гордился чрезвычайно. По завершении активной фазы сражения, отец оживил одного из поверженных кровососов. Точнее, правильно сказать, «вернул к жизни»: всё же вампиры — не вполне живые ребята, хоть и шустрые донельзя. Воскрешенного упыря подвергли допросу, из коего и узнали, что только что помножили на ноль остатки отряда «Партизаны полной Луны». Рядовых бойцов мы с Дубровским, Есугэем и примкнувшими опричниками помножили на ноль еще во время приснопамятного мальчишника, командира мой телохранитель победил еще раньше, и вот теперь настала очередь среднего командного состава. Вампиры обретались у меня не просто так, они не то искали, не то просто ждали некоего графа Карлайла, и бог весть, что могли устроить, если бы все же дождались. Словом, эта партизанская история наконец закончилась.

— Авалонка гадит, — подытожил допрос князь Ромодановский и неаристократично сплюнул.

Потом я женился. Наташа была потрясающе хороша в свадебном платье (впрочем, моя жена всегда потрясающе хороша, и лучше в этом вопросе со мной не спорить). В семейную жизнь, помимо родителей и прочей родни, ее провожали Надя и Оксана, памятные мне по экскурсии в Тарусе, сторону жениха представлял Дубровский с сестрой и матерью. Макса какие-то срочные дела утащили аж за Уральские горы, вот и приходилось знакомить его с женой прямо сейчас. Тесть мой Константин Аркадьевич за свадебным столом не пил ничего крепче чая, поскольку на другой день отец с Азаровым обещали ему охоту, и господин цифирных дел розмысл стоически лелеял крепость рук. Зато тёща сердечными каплями не пренебрегала, и под вечер чудесно исполняла дуэтом с моим отцом старинные русские песни под аккомпанемент отлично игравшей на фортепиано Катюши Дубровской, пока Марина Ивановна Цветаева нашёптывала Наташе на ушко волшебные женские секреты. Словом, вышло очень семейно и душевно. И сегодняшняя спонтанная посиделка стала как бы малым отголоском моей замечательной женитьбы.

Вынырнув из воспоминаний, я включился в беседу, и мы действительно славно повечеряли. Потом Максу нужно было возвращаться в колледж.

— О себе думай, о том, как выглядишь, — напомнил я ему.

— Да-да, конечно, Федь, — смущенно улыбнулся Курбский, попрощался с нами, закрыл глаза, превратился в ту же рыжую девушку — теперь полностью голую — и исчез.

— Вот бедолага, — вздохнула Наташа. — Если хоть кто-нибудь будет в том месте, куда он переместился… Впрочем, у нас с тобой есть срочное дело, идём-ка.

Она взяла меня за руку и отвела в спальню, где моментально избавилась от платья.

— Чтобы не засматриваться на залётных рыжих и не помышлять о дальнейшем производстве бастардов, предлагаю побольше времени уделять семейным делам, — промурлыкала жена, обнимая меня.

Я этим самым делам с превеликой радостью и так уделял бездну времени и сил, но на такой аргумент, как висящая на шее прекрасная обнаженная женщина, требующая любви прямо вот сейчас, возразить было как-то нечего, да и не больно-то хотелось.

Мне никогда не нравился термин «медовый месяц»: от него за версту веет красными плюшевыми сердечками и прочими розовыми соплями. Почему-то, уж не знаю, с какого перепугу, стало принято окружать молодоженов самой пошлой визуализацией мещанских представлений о любви, романтике и счастье. Помню, много лет назад в одном пресс-туре нас с напарником поселили на ночь в люксе для новобрачных курортного отеля. Мама дорогая! Всё в розовых тонах, расписано сердечками, и даже кровать в форме него же… Бррр! К счастью, в том Государстве Российском, что на Тверди, где я ныне и вовеки веков проживаю с молодой прекрасной женой, глупые обычаи Земли не действовали, никто нам усадьбу пастелью не разрисовывал, и мы с Наташкой просто прирастали друг к другу, или даже, пожалуй, врастали друг в друга, без специального антуража. И жизнь входила в колею и налаживалась, становясь просто жизнью, и наша заполошная свадьба давно перестала казаться нам чем-то странным и неестественным: мы друг друга нашли, и точка. Пусть довольно странным путем, но всё же.

Когда вам звонит царевич и будничным тоном сообщает о намерении нанести визит часа через полтора, что вы будете делать? Красить траву в парке, надраивать медяшку, вытирать от пыли портрет царствующего монарха и натягивать верноподданеческое выражение на все оказавшиеся в радиусе досягаемости лица? Да ну, глупости какие. Разумеется, ничего из перечисленного я делать не стал. Разве, предупредил Наташу (вот это действительно важно: если к вам пришли важные гости, а ваша жена не успела подготовиться, последствия будут ужасными, и, прежде всего, именно для вас) и переоделся сам. На этом подготовка закончилась.

Фёдор Иоаннович прилетел на конвертоплане. Как предпочитал, сам, без свиты, но не один. Я удивился, наблюдая, как резкий и властный наследник трона бережно и с великим уважением помогает выбраться из летательного аппарата высокому старику в старомодном твидовом костюме.

Я подошел и с почтением, но без подобострастия приветствовал гостей.

— А вот и наш гостеприимный хозяин, — пожал мне руку Грозный. — Алексей Максимович, позвольте вам представить: княжич Ромодановский, Фёдор Юрьевич. Последний в роду — надеюсь, ненадолго, он женился только что.

— Некромант, небось? — окая, спросил старик.

— Ну, было бы странно, если бы в роду некромантов появился музыкант, верно? Хотя этот и в музыканты пробовал, по счастью, исключительно своими силами, без расхода маны.

Я смотрел на старика во все глаза. Не узнать его было бы невозможно — даже с учетом того, что здесь он обладал длинной седой бородой, тогда как на Земле подбородок предпочитал брить. Усы те же самые, легендарные, как чеховское пенсне. На станции метро имени этого человека, на там же проходившей улице имени этого человека я проработал немалую часть своей жизни.

А царевич не умолкал:

— Фёдор Юрьевич, рад представить вам давно обещанного гостя. Алексей Максимович — редчайший специалист не только в Отечестве нашем, но и во всей Тверди. Он — спиритуалист.

— Феденька, — поморщился Алексей Максимович, — ты же знаешь, как я не люблю этот термин. От него за версту авалонщиной да арагонщиной тащит. Юноша, рад с вами познакомится. И запомните: я не это самое, тьфу ещё раз. Я — инженер человеческих душ, и приехал сюда помочь вам разобраться с наследством коллеги Лыкова, упокой Господь его мерзопакостную душонку.

Глава 2 Рождение поэта

— Господа, не желаете ли с дороги подкрепиться, чем бог послал? — спросила Наташа.

— Спасибо, Наталья Константиновна, — с некоторым сожалением откликнулся Грозный. — Но мы — люди дела, и дело у нас первее всего, потому как жизнь даётся человеку один раз, и надо прожить ее так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Алексей Максимович посмотрел на царевича, как на идиота.

— Феодор Иоаннович прав, голубушка, — проокал он. — Но, душевно прошу, распорядитесь, чтобы нам принесли много кофе, да покрепче. Можно с сушками какими. — Коротко поклонившись, инженер человеческих душ с неожиданной для его вида и возраста силой потащил не в меру эрудированного наследника престола вглубь дома, шипя на ходу: — Федя, сколь раз говорить: не цитируй ты этого маньяка! Вот не надо! Ты бы ещё Гоголя с Булгаковым в полночный час вслух читал, бестолочь, прости Господи… Лучше у отца своего спроси на досуге, как кончил дни свои один из ведущих идеологов Восстания Пустоцветов.

— Да я знаю, — безмятежно отмахнулся Грозный. — Впрочем, верно, к делу. Фёдор Юрьевич, ведите в закрома.

Мы прошли через камин, в котором не горел даже бутафорский огонь, зато сидели два сотрудника службы безопасности.

— Не простудятся ли? — забеспокоился Алексей Максимович, оценив тягу.

— Едва ли, — ответил я. — Они мёртвые. Насколько мне известно, некрожизни простудные заболевания несвойственны.

— Не скажите, не скажите, молодой человек! Всякое бывает, поверьте, навидался на долгом веку. Вот, помню, в Казани сидели мы с Фёдор Иванычем… Да не с этим, с другим, выпивали мал-по малу, был грех. И тут мне фельдъегеря из академии шлют, с кафедры прикладной некромантии. Натуральный покойник, невооруженным глазом видать. Но соплями громыхал, горемычный, как самый что ни на есть живой, представляете? Так, молодые люди. Насколько понимаю, это и есть святая святых безвременно усопшего коллеги Лыкова? Очень интересно. Да, да, ответ на ваш невысказанный вопрос — это они, вы всё верно определили. Но дайте-ка я сперва почитаю. Спасибо, Федюша, это кресло подойдёт.

И инженер душ человеческих, взяв один из лабораторных журналов, нацепил на нос круглые старомодные очки и погрузился в чтение. Читал он, надо сказать, фантастически быстро, страницы так и мелькали в стариковских пальцах.

— Это феноменально, друзья мои, — негромко проговорил Алексей Максимович, закончив читать. — Лыков не только научился стабилизировать душу в момент исхода из тела, тут невелика наука, но, что до него прежде никому не удавалось, понял, как растянуть эффект стабилизации на очень долгий срок. Сто двадцать лет минимум — представляете? Я вот, признаться, с трудом.

— И что это означает? — после некоторой паузы негромко спросил главный ученый Государства Российского.

— А означает это, государь мой Феодор Иоаннович, что, согласно описи Лыкова, в нашем распоряжении сейчас находятся ровным счётом триста пятьдесят семь душ, по большей части, невинно умерщвлённых. Знал я, многогрешный, что князь был душегуб, но чтоб до этакой степени…

— Ну, хорошо, — царевич то ли действительно не понял, то ли раскручивал мэтра на полёт мысли. А распорядимся-то мы ими как? Что толку нас от трёх с половиной сотен бестелесных душ?

— А вот подумаем, — азартно блеснул очками Алексей Максимович. — Вот сходу: ты сказал «бестелесных». Верно, Феденька, верно! А вот с нами сидит и тёзка твой, он как раз специалист по бездушным телесам! Одно к одному, однако!

— Да, но… поднятый покойник и полноценный человек — телесно не одно и то же, насколько мне известно, — с сомнением покачал головой Грозный.

— Всё так, Федя, всё так, — вздохнул инженер. — Но давайте-ка послушаем нашего гостеприимного хозяина. Юно… Фёдор Юрьевич, голубчик, знакома ли вам такая дисциплина, как постнекротическая реконструкция внутренних органов?

— Да, знакома, — кивнул я. — Далеко не в полной мере, увы: как известно Фёдору Иоанновичу, к обучению я приступил недавно, а упомянутая вами процедура — это уже высшая некромантия, в колледже ее в последнюю очередь изучают. Но отец успел дать мне несколько уроков, и они вполне живы в моей памяти.

— Для нашей цели довольно, — кивнул Алексей Максимович.

— А душу загубить не боитесь? — внезапно для меня спросил царевич, которого я давно зачислил в главные циники Тверди.

— Нет, — спокойно ответил спиритуалист. — Любую из этих душ, выражаясь с философской точки зрения, давно загубил Лыков, изъяв из круговорота. В случае неудачи нашего эксперимента, который я, признаться, уже предвкушаю, душа просто вернется в круговорот — пусть и с некоторым запозданием — и унесется туда, куда отлетают души после отделения от умершего тела. Ну, а если вы о моей душе — так тут, батенька, нарзаном делу не поможешь, поздновато уже, ибо накуролесил я за жизнь свою так, что… впрочем, вам это прекрасно известно.

— Так, — задумчиво продолжал Грозный. — Ну, допустим. Допустим, берем мы поднятого мертвеца, всаживаем в него…

— … имплантируем, Фёдор Иваныч. Имплантируем, давайте обойдемся без вульгарностей, коллега — речь о науке.

— … имплантируем в него душу из коллекции Лыкова, — поправился тот. — Допустим. А он с ума не сойдёт от этакой коллизии?

— А вот для этого, милостивый государь, нам понадобится толковый менталист. И, говоря по правде, в пределах этой комнаты я знаю одного такого.

— Та-а-а-к! — потёр руки Фёдор Иоаннович. — Как научный эксперимент, мне эта затея нравится! Фёдор Юрьевич, добудьте нам мертвеца, пожалуйста!

А вот тут я задумался. Мертвецов у меня — полон дом: вся служба безопасности — это же бывшая челядь князя Лыкова, хранившая верность ему до самого гроба. А вот за гробом — шалишь. Но, как вспомню все эти рожи, желание одушевлять обратно любую из них пропадает начисто. Так что нужно идти на кладбище и выбрать там кого-нибудь побезобиднее. Хотя… Есть у меня еще один ходячий покойник, и вот его наградить душой вполне бы можно, пожалуй. Кто его знает, как поведет себя свирепый древний монгольский генерал после обретения русской души? Но даже если сбежит, ладно: он меня столько раз спасал, что отпущу. Поеду потом в Сарай-Бату, выцыганю у хана Менгу-Тимура ещё кого-нибудь. Решено! Через камин я вернулся в гостиную, открыл окно и заорал:

— Есугэй!

— Айййййяяяяя!

— Ко мне иди, за камин, шустро! — и я ввернулся к своим непростым гостям, с головой погрязшим в научных мечтаниях.

— Через минуту будет у нас объект для эксперимента, — доложил я.

— Кто таков? — хором спросили коллеги.

— Есугэй, мой личный телохранитель. Бывший темник в Золотой Орде. Рекомендован мне лично ханом Менгу-Тимуром, внуком небезызвестного Батыя, с которым мы неплохо пообщались летом в окрестностях Сарай-Бату. До сих пор не подводил.

— Какая у вас, некромантов, жизнь интересная, — с нотками уважительной зависти произнес Алексей Максимович. — Но позвольте, такой выдающейся личности надо бы и душу выдающуюся!

— А тут такие есть? — спросил я. Сомнения мои имели основание: князь Лыков, насколько я успел понять, экспериментировал, в основном, с местными крестьянами, изредка позволяя себе ловить кого-нибудь на дороге.

— А вот сейчас узнаем, — всё с тем же воодушевлением, контрастирующим с седой бородой и согбенной фигурой, произнес старик. — Фёдор Юрьевич, принесите каталог, будьте добры. Первый стеллаж, бархатный переплет.

И опять замелькали страницы.

— Ага! Есть! — торжествующе вскричал он. — Вместилище за номером четыреста четыре. Второй стеллаж, средняя полка.

— А вот интересно, — проговорил я. — Если душ всего три с половиной сотни, отчего такая нумерация?

— Бог весть, пожал плечами Алексей Максимович. — Вероятно, нумерация сквозная, но не все процедуры были успешными.

— От лица Государства Российского выношу вам, Фёдор Юрьевич, благодарность за пресечение самого масштабного душегубства, что знала русская земля, — деревянным голосом произнес царевич. Меня, признаться, пот прошиб, когда я вспомнил четырехзначные номера на некоторых банках.

Пришёл Есугэй.

— Тихо будь, — велел я ему. И обратился к коллегам: — Где оперировать будем?

— Да оно бы и без разницы, пожалуй, — пожал плечами Алексей Максимович. — Хоть здесь. Стар я по вашим хоромам туда-сюда таскаться. Что скажешь, Фёдор Иваныч?

— Согласен, — махнул рукой тот.

— Есугэй, — чуть дрогнувшим голосом приказал я. — Ложись на пол. И молчать.

Мертвый телохранитель бесстрастно выполнил приказание.

— Так, на правах старшего летами я, более-менее представляя себе предстоящий процесс, беру руководство на себя, — старик пружинисто — куда девалась немощь — поднялся на ноги. — Начинаем. Начинаем с вас, Фёдор Юрьевич. Вам необходимо полностью реконструировать внутренние органы, мягкие ткани, слизистые оболочки — короче, всё, чего у него пока нет. Задача ясна?

— Так точно, — кивнул я, хотя уверенности в своих возможностях не испытывал ни малейшей. Ну, да, отец показывал. Ну, да, «починили» одного вместе, потом разобрали обратно и упокоили с миром…

— Приступайте.

Есугэй лежал недвижно и не моргал. Я склонился над ним, вызывая в памяти анатомический атлас. «Достаточно общего представления, — успокаивал отец, когда я ударился в панику. — Основные органы, круги кровообращения, мозг. Главное — мозг, он достроит требуемое».

С мозга я и начал. Мысленно — вслух не обязательно — воспроизводил отцовы формулы, представляя, как пустая есугэева черепушка наполняется важным содержимым. Готово? Возможно, всё равно, мне большего не осилить, едем дальше. Лёгкие. Сердце. Пищевод, желудок, поджелудочная, печень «и прочая требуха», как выразился князь. Сделано. Кровообращение. Нервная система. Язык… Всё, я иссяк. Вытирая пот со лба, сделал шаг назад.

Просто кивнул в ответ на вопросительный взгляд Алексея Максимовича. Настала его очередь. С банкой №404 в руке старик подступил к моему неподвижно лежащему телохранителю и, делая легкие пассы, нараспев принялся читать на каком-то птичьем языке. Читал он долго, внятно и отчетливо, иногда делая паузы, чтобы вспомнить текст. Когда, казалось, нам тут прочли вслух толстенный том типа «Сильмариллиона» (О! А а не на эльфийском ли он шаманит?..), и мы с царевичем Фёдором утомились бороться с сонливостью, инженер человеческих душ внезапно резким движением сорвал с банки печать и буквально воткнул горловину в рот бедняги Есугэя. Глаза монгола расширились, его выгнуло дугой, он заорал.

— Фёдор… — прохрипел старик, падая на меня.

Я его поймал — дядька-то, оказывается, при таком росте не весил вовсе почти ничего, а Фёдор Иоаннович быстро присел рядом с подопытным темником и положил ладонь ему на лоб. Есугэй успокоился и, похоже, вырубился.

Алексей Максимович тяжело дышал. Мне, признаться, тоже было лихо: маны ухнул — будь здоров. Наконец, Грозный поднялся, утирая рукавом пот со лба.

— Кажется, шалость удалась, — пробормотал он. — Во всяком случае, жить он точно будет.

— А сейчас? — хрипло спросил я.

— Спит. Разбудить? Имейте в виду, у него теперь башка поэзией под завязку набита.

— Буди, — вяло махнул рукой Алексей Максимович, которого я успел усадить в кресло. — Надо ж посмотреть, что такое мы с вами состряпали.

— Лича мы состряпали, — хмыкнул Грозный. — С чем я вас, друзья мои, и поздравляю. И можем наклепать еще три сотни с лишним, технология понятна. Вопрос — зачем? Кстати, Фёдор Юрьевич, здравствующий лич — это сущее безобразия. На Лыкова много лет закрывали глаза, и, как оказалось, совершенно зря. Так что этот — под вашу личную ответственность, ясно?

— Ясно, — кивнул я.

— Боюсь, что не очень, — покачал головой он. — Объясняю, коллега. Если вот этот конкретный лич натворит дел, отвечать придется вам персонально. И это будет не смехотворный «строгий выговор с занесением в личное дело» — спасибо за термин, кстати, поржал — а что-нибудь навроде того, что полагается за колдовство в земщине. Теперь ясно?

— Кристально, Фёдор Иоаннович.

— Хорошо. Так что подумайте, надо ли вам такое. А то давайте, прямо здесь его и упокоим?

— Но-но, — возразил потихоньку возвращающийся к жизни старик. — А результат эксперимента?

— Будет вам сейчас результат, — и Грозный закатил Есугэю оплеуху.

Того опять скрутило, истошный вопль потряс дом, и словно поток какой-то силы шибанул от рывком севшего на полу монгола с очень круглыми глазами. Бумаги разлетались по комнате под треск и звон бьющегося стекла.

Потом Есугэй замолчал, и катастрофа прекратилась.

Я смотрел на него — и не узнавал. Он как-то слегка пополнел, налился жизнью. Синюшная бледность уступила место здоровому румянцу.

Он дышал. Лицо успокаивалось, глаза потихоньку принимали типично азиатский разрез. Есугэй шмыгал носом, удивленно разглядывал свои руки, окружающую обстановку. Наконец, он нашел взглядом меня, легко вскочил на ноги, согнулся в поклоне.

— Мой хан.

— Здравствуй, Есугэй. Здоров ли?

— Как конь, покрывший стадо кобылиц, пышу здоровьем, вечно не устану. Но раболепно простираюсь ниц перед моим блистательнейшим ханом!

— Славный панегирик, Есугэй. Господа, у вас есть вопросы к моему телохранителю?

Господа несколько оторопело помотали головами.

— Ступай, Есугэй. Понадобишься — позову.

Он поклонился и вышел.

Фёдор Иоаннович изволил заржать. Алексей Максимович моментально к нему присоединился.

— «Конь, покрывший стадо кобылиц»… А-а-а!!! — стонал Грозный. — Ромодановский, прими сочувствие: тебе теперь это каждый день слушать…

— Алексей Максимович, — спросил я. — Чью же душу вы запих… имплантировали в моего Есугэя?

— Поручика Евгения Фёдоровича Стеблецова. Около ста лет назад ближники Лыкова похитили его на тракте, и после ряда пренеприятнейших процедур бедняга отдал душу, причем, как вы понимаете, не богу. Сей поручик воином был исправным, хотя звезд с неба и не хватал, но более прославился склонностью к стихосложению — его стихи даже два раза напечатали в «Ижорском литературном альманахе». Я надеялся, что ваш… слуга станет сочинять стихи — люблю письменное слово, знаете ли. Но на такой могучий эффект, конечно, не рассчитывал. Каюсь, господа. Но он там один такой был, больше поэтов делать не будем.

— А мы больше никого делать не будем, — ответил царевич. — Как этот детина завопил, все банки побились. И пленные души, соответственно…

— Вернулись в круговорот, — мрачно кивнул Алексей Максимович.

— А знаете, господа, — задумчиво сказал я, ибо подумать действительно было, над чем. — Мне кажется, оно и к лучшему.

— Пожалуй, — согласился Фёдор Иоаннович, и только старик, который, видимо, в мечтах успел нарисовать поточную линию по производству личей, ничего не ответил и насупился.

— Всю документацию я заберу. Фёдор Юрьевич, предупредите охрану, что через час здесь появятся мои люди.

— Сделаю.

— И славно. Ну, что, господа волшебники? А не воспользоваться ли нам предложением Натальи Константиновны, и не отведать ли, чего там бог послал славному семейству Ромодановских?

Инженер человеческих душ веселый настрой не поддержал, он оставался мрачен и собран.

— Да не расстраивайтесь вы так, Алексей Макстимович. Ну, упустили триста с лишним душ, и бог с ними. Надеюсь, всё у них будет хорошо…

— Я не об этом, — пробормотал старик.

— А о чём тогда?

— Мана.

— Что мана?

— Расход, Федя, расход! Я, старый ленивый осёл, задницу поднять лень было, чего уж там — так здесь всю комнату едва не в щепки разнесло. А основной поток в камин вытянуло, будто это нечто воздушное. А если б прорыв? Вот тут, на месте этого милого дома? Души-то что делали, прежде чем в банку попасть? Страдали они, Федя!

— Твою мать! — ошарашенно сел Грозный. И тут зазвонил его телефон. — Да? Что? Ять! Ять! Докладывайте каждые пятнадцать минут.

Он отключил телефон и с полминуты, не мигая, смотрел куда-то в не сюда.

— Федя, у нас тут обошлось. Но шарахнуло в Борисоглебске. Ищи Дубровского, и вместе с ним — туда. Там такой инцидент, каких прежде не бывало.

— Но я туда пока доберусь…

— Не делай мозги, а? — устало посмотрел он. — Я знаю, что домовой у тебя остался. Спасай, дядя Фёдор. Я бы и сам, но мне нель… не по чину просто.

— Бегу. Семён Семёныч!

Говорухин отирался не дальше, чем в гостиной, потому как возник мгновенно.

— Поручаю гостей своих вашим и Натальи Константиновны заботам. Господа, спасибо за прекрасный день, честь имею откланяться.

Глава 3 Железные птицы

Наташу обнял мимолетно, успел шепнуть, что убегаю по срочным делам, но к ужину постараюсь не опаздывать, кликнул Есугэя, а любопытный прохвост Нафаня и так всё время был рядом, помимо прочего, фиксируя уникальный эксперимент — чем увлеченные господа суперволшебники в научном азарте и предвкушении невиданного чуда озаботиться забыли.

Сели в новенькую «Урсу», выехали за ворота. Я достал телефон, набрал Дубровского.

— Володя, привет! Дома?

— Здрав будь и ты, боярин. Дома, балбесничаю и скучаю. Заедешь, может?

— Заеду, через пару минут. Так что собирайся живо по тревоге, дружище. В Борисоглебске мощный инцидент, нам приказано быть там.

— Даже приказано?..

— И приказавший — у меня в гостях до сих пор, — уточнил я. — Ты его знаешь, он еще Наташу за меня сватал.

— Ничего себе новости!

— Давай, быстро! Время дорого!

— Мой добрый сеньор, я позволил себе утилизировать часть того потока магической энергии, который вы с коллегами создали. Так что теперь способен и на два прыжка, и вас подзарядить, — послышался голос домового.

— А вот это отличная новость, Нафань. Неси нас к Кистеневке.

К хорошему привыкаешь очень быстро: оказаться у Дубровского не через полтора-два часа, а менее чем через минуту после выезда за ворота — это да, это мы такое любим. Оставалось проехать метров двести до ворот, которые уже раскрывали перед нами. Навстречу спешили мама и сестра Володи — Софья Алексеевна и Катя.

— Федя, здравствуйте! Что случилось?

— Здравствуйте, Софья Алексеевна, здравствуй, Катюша. Инцидент в Борисоглебске, очень сильный. Без доброго лекаря Дубровского никак не обойтись.

— А вам там что делать? — удивилась старшая Дубровская.

— А я — его транспортное средство, — ответил я. И вот зачем соврал? Вырвалось как-то. Что за мальчишество, право… В восемнадцать-то лет! — И за Володей пригляжу заодно.

— Вот приглядеть — это очень правильно, спасибо вам большое! — воодушевилась Софья Алексеевна.

— Кто там еще за кем приглядывать будет, — скептически хмыкнула Катюша.

Я посмотрел на нее невинным взглядом с ментальным посылом «Катя, не пали контору». Но с темы удалось соскочить естественным путем: от дома бежал Володя — в армейской «оливе» без знаков различия, теплой егерской куртке и со знакомым медицинским чемоданом в руке.

— Здоров, медведь! Погнали?

— Погнали, кивнул я, возвращаясь за руль.

— С Богом, мальчики, — проводила нас СофьяАлексеевна. Мы задом выкатились из ворот, отъехали по лесной дороге метров двести и остановился.

— Нафаня, мы готовы.

— Полминуты, мой добрый сеньор.

— Приветствую тебя, тел славный врачеватель, а также хитростей и козней вызнаватель! — с легким поклоном нараспев произнес Есугэй с совершенно серьёзным лицом.

— Простите… А кто это? — офонарел Дубровский, никак не ожидавший подобного приема.

— Никак не узнал меня, мудрейший? — Весело откликнулся телохранитель. — А ведь сам обряжал меня в наряды отцовы, волосы поддельные напяливал…

— Есугэй⁈

— Был Есугэй, да вышел весь, — пожал плечами тот. — Теперь зовусь я Евгений, по батюшке — Фёдорович. Ну, а фамилию потом придумаем, жизнь длинна, а смерть бесконечна.

— А Есугэй точно совсем весь вышел? — спросил я. Что поразило, так это то, что, будучи летом существом по определению безмозглым, он умудрился сохранить память о минувших событиях.

— А это кому как, мой хан — Есугэй хитро прищурился, отчего глаза его превратились в две вовсе уж узкие щелочки. Кому как. Но, уверяю вас, службу свою знаю крепко и нести буду справно, как и допрежь того.

От этого его «допрежь того» мне нестерпимо захотелось выматериться. Но материться при существе, которое старше тебя на семьсот лет с гаком, как-то несолидно, что ли. Поэтому ответил нейтрально:

— Принято, Евгений Фёдорович. Отправляемся спасать дивный град Борисоглебск от нашествия полчищ исчадий преисподней. Они там все, насколько помню, летучие. Нафаня?

— Готов, мой добрый сеньор.

— Прыгаем. Постарайся поближе: времени много потеряли уже.

Мы материализовались на центральной площади сервитутной части Борисоглебска, и в тот же момент в капот воткнулось что-то большое, пернатое, с полуметровым зазубренным клювом. Двигатель взвизгнул и заглох.

— Ходу отсюда! — заорал Дубровский, открывая дверь.

— Стоять! Оружие в багажнике! Есугэй! Прикрывай холодняком!

— Мой хан! Я Евге…

— Похрену мороз! В бою у тебя позывной «Есугэй», понял⁈

— Так точно, мой хан!

— Прикрывай! Володя, в багажнике два пулемета, автоматы и патроны, один пулемет на тебе, остальное нам с поэтом. Раз! Два! Пошли!

С двух сторон метнулись к багажнику, рывком открыли вверх заднюю дверь — об нее немедленно что-то шваркнулось — разобрали оружие. На себя повесил два автомата Татаринова, половину подсумков с патронами. Тяжеловато, но куда деваться. Третий автомат изготовил к бою.

— Есугэй! Ко мне! Прикрываю! — и тут же зарядил очередь в атаковавшее темника пернатое. Оно упало, но от первых попаданий, такое ощущение, с его перьев искры летели.

— Железные они тут, что ли… — пробормотал я.

— А то, — отозвался Дубровский. — Еще какие, эпическая сила! Ну, пошли. Я первый. Ориентир — трактир «Дуплет в глухаря», видишь, вон там?

— Там подают лучшее пиво?

— А хрен его, не пробовал. Но стены там — полтора метра толщиной, это знаю точно. Прикрывай! — и Володя, перетянутый пулеметными лентами крест-накрест, как революционный матрос, с пулеметом Татаринова в правой руке и своим здоровенным чемоданом в левой, рванул через площадь. На него немедленно обратили внимание птички, но за моим плечом коротко гавкнул второй пулемет, и угроз Володе больше пока не наблюдалось.

Огневой подготовкой с моим телохраном занимались ребята-отставники из команды полковника Азарова. Поначалу они, как все нормальные люди, шарахались от ходячего мертвеца: вековые суеверия, размазанные по личности на генетическом уровне, просто так не преодолеешь. Тем более, что на войне им с такими дела иметь почти не приходилось, а если и да, то в горячке боя не так уж важно, в кого ты там стреляешь, главное — попасть в него, и чтобы при этом он в тебя не попал, прочее же излишне. Но потом они как-то подтянулись, вспомнили, что не погулять вышли, и не абы кто с горы, но Обоянского гусарского полка господа офицеры. Бояться Есугэя они, вроде как, перестали (не иначе, полковник, всю жизнь друживший с матёрым некромантом князем Ромодановским накачку осуществил), и дело пошло на лад. Больше всего их поражало, что воин, не стрелявший в своей настоящей жизни даже из кремневой пищали, освоил автомат Татаринова за неполный день, а пулемет того же конструктора — за день следующий. Вот что некромантия животворящая с солдатами темных веков делает, однако! Даже когда исполняется практически впервые, да ещё такой махровой бездарью, как ваш покорный слуга. Но это всё лирика, а теперь моя очередь бежать через площадь.

— Добегаю, разворачиваюсь в дверях. Ты бежишь, я прикрываю, — объяснил я нехитрый план Есугэю.

— Давно изломан меч, и драться больше нечем, и бой шумит вокруг, и близок волчий вой. Но я убью врага, и вырву его печень: не выкован тот серп, что срежет колос мой! — негромко продекламировал Есугэй и кивнул: — Я всё понял. Вперёд, мой хан!

Я бежал через площадь, буквально ощущая каждым стоящим на макушке дыбом волосом, что все хтонические птицы Тверди в эту секунду хотят ровно одного: убить меня, пробить стальным клювом эту самую макушку и выпить мозг. Но раз за разом взрыкивали пулеметы, и я всё бежал, бежал, и крепло понимание, что не достанется мой бедный мозг птичкам. И то верно, зря я женился, что ли? Шутка. Плохая, потому что страшно.

В портик трактира с птерофобским названием — грех упрекать местное население в нелюбви к летающим созданиям — я влетел спиной, вскидывая автомат. От моего пострадавшего внедорожника немедленно отделилась фигурка в камуфляже и рванула к нам. Понитейл на темени и модные поляроидные очки на морде этот древнемонгольский пижон носил с радостью и после своего волшебного преображения. Но выглядел, стоит признать, стильно, барышни оценят. Кстати, об барышнях: если я вот сейчас не нажму на курок, ценить барышням будет чего, но выглядеть оно станет куда похуже. Очередь. Есть! Азаров меня убил бы — полрожка на какую-то недоцаплю… Вторая. Есть. Перезарядиться, быстрее. Третья. Опять полрожка, да что ж ты будешь делать…

В кармане истошно заблямкал планшет — посыпались сообщения. Тут добежал Есугэй.

— Держи вход, — сказал я ему. — И никого не пускай. А я внутрь.

Защитников внутри оказалось под полсотни. Плохо то, что почти все — раненые. У кого еще и прежние, июльские раны до конца не зажили, а им уже новых понаделали. Дел у Володи тут было невпроворот, и, несмотря на легкость восполнения энергии вблизи хтони, он за эти три минуты успел начать бледнеть. Вероятно, пустоцветом действительно быть тяжело.

Я отошел в угол и тихонько позвал:

— Нафаня.

— Здесь, — также тихо откликнулся мой невидимый друг.

— Надеюсь, у тебя здесь проблем с восполнением энергии нет?

— Ни малейших.

— Тогда, прошу, помогай Володе. У него просто огромное количество раненых, и маны нужно очень много.

— Можно. Но мы сделаем немного по-другому, а я останусь с вами, мой добрый сеньор.

— Как скажешь, но важно. Чтобы у него была подкачка маной.

— Будет. Кроме того, вон, видите, люди садятся на пол? Это местные пустоцветы, они будут «батарейками». Не волнуйтесь. Вы знаете, зачем именно мы здесь?

— Пока нет, но не для стрельбы же? Стрелков могли бы и получше найти.

— Попробуйте разузнать, я прослежу, чтобы вас не беспокоили.

Я внял доброму совету домового и достал планшет. В правоте Нафани убедился сходу: из Чародейского Приказа, он же Министерство магии, поступило предписание незамедлительно выехать в город Борисоглебск для участии в ликвидации последствий… — и дальше на пяти строках громоздкая конструкция, которой наши высоколобые называют обычный хтонический инцидент. Для ликвидации последствий вот этого самого мне, Ромодановскому Фёдору Юрьевичу, 1995 года рождения, предписывается употребить все свои навыки, умения и таланты, Родина не забудет. Для той же самой цели мне официально, с визой самого наследника престола Феодора Иоанновича Грозного (который, подозреваю, до сих пор сидел у меня дома и развлекал светской беседой несколько перепуганную Наташу), так вот, мне официально дозволяется мобилизовать ВСЕ кладбища города Борисоглебска и на пять вёрст окрест, включая земскую часть, причём без необходимости обратного упокоения.

О. О-о-о. Ого. Ого-го. О — «Ответственность». И да, отнюдь не в форме выговора с занесением. Но коготок увяз — всей птичке травматическая ампутация всего, чего ни попадя. Так что расправляем крылья — и полетели. Как это куда? На кладбище, вестимо. Мобилизацию проводить.

— Нафаня. Нужна справка. Количество захоронений на местных кладбищах, и где ближайшее.

— Для целей мобилизации подходят два. Старое в земщине и новое в сервитуте. На обоих примерно по пять тысяч учтенных захоронений. Если точно — четыре тысячи девятьсот семьдесят шесть в земщине и пять тысяч сто тридать в сервитуте. Мужчин больше, чем женщин, по понятным причинам.

— Инциденты, — кивнул я.

— Да. Новое находится в шестистах тридцати метрах от места, где мы сейчас находимся.

— С него и начнем. Пять тысяч! Да я сдохну столько поднимать!

— Маны хватит, мой добрый сеньор, — тихо, на грани слышимости, произнес домовой. Рядом хтонь, сплошная мана.

Он прав: чего ныть, когда работать надо? И развил я бурную деятельность. Из способных держать оружие отобрал три десятка самых толковых. Выяснил, что «в арсенале стрелядла всякого до завала, тока стреляти некому», выяснил, где этот самый арсенал находится и как туда попасть, чтоб не убили. Отправил двоих местных туда — налаживать раздачу оружия, а сам, озаботившись, чтобы Есугэя на дверях сменили наиболее отдохнувшие, вышел из трактира.

Да, всё, что было прежде — не считается. Вероятно, нам повезло попасть в Борисоглебск в какую-то паузу. Потому что теперь я воочию наблюдал, что такое «очень серьезный инцидент». Небо было черно от тварей. Город не молчал, город не сдался — частые очереди и редкие одиночные выстрелы гремели отовсюду. Сервитут честно отрабатывал свою свободу. Падал в крови, погибал, но стрелял, стрелял, стрелял…

Страшно. Очень страшно. Жуть такая, что свернуться в эмбриона и скулить. Но нельзя. В том числе и потому, что это всё — из-за меня. Не только меня, но одна треть вины — моя. А потому…

— Все за мной! — взревел я. — На кладбище!

Народ решил, что это я так плоско пошутил — как говорят, боевые действия редко сочетаются с изящным юмором. Как же они удивились, когда через вечность, под завязку наполненную стрельбой, матюгами, перебежками, перевязками, мы действительно пришли на кладбище!

— Держите небо! — хрипел я, уже почти вовсе сорвав голос. — Я, Фёдор Ромодановский, некромант второго порядка, волею властей Государства Российского буду поднимать мёртвых на борьбу с тварями! Все необходимые разрешения у меня есть. Хорошая новость, ребята: мертвецы сражаются, но на долю в добыче не претендуют. Я — тоже. А сегодня на нас напало слишком много…

— Очень ценного имущества! — рыкнул какой-то снага, и все заржали, предвкушая хороший куш. Мотивация в нашем деле — важнейшая штука.

— Верно! Так что держите небо, ребята, колдовать буду!

И они держали, и я колдовал. И длилось это так долго, что нам из арсенала два раза патроны привозили на травмаях. Нет, не на трамваях. А на таких уродливых и вооруженных до умопомрачения механизмах, что не описать — но зато ребятам было, чем отбиваться, пока я доставал будущих защитников и вкладывал в их черепушки основы своего стратегического замысла. Потом со всей этой оравой под прикрытием тех же травмаев мы пробились в арсенал, где, пока зомбари получали оружие, я наставлял орков, кхазадов и людей, пришедших со мной, потому что им предстояло стать командирами этой мертвой армии. Боялись ли они ходячих покойников? Издеваетесь? Сервитутские-то⁈ Решено, на паузе наконец прочту всего Лескова — он как раз про таких вот писал, из которых можно делать гвозди, саморезы и мифриловые заклепки для высотных конвертопланов.

Кстати, о птичках. То есть, о конвертопланах. Пока у меня голова уверенно плывёт в сторону бреда, в небе появились десятка два этих аппаратов — разумеется, с пёсьей головой. Ударило бортовое вооружение, и железные хтонические птицы посыпались с неба десятками. Командиры мои глухо заворчали: делиться очень ценным имуществом с опричниками, определенно, в планы не вписывалось. Один лишь пожилой кхазад по фамилии Шварц сохранял полную невозмутимость.

— Вы как первый день живёте, — сказал он, когда остальные поутихли. — Ну, накрошили опричники птичек. Ну, предъявят — хотя вряд ли. Ну и что? Тут же ещё поналетят. На всех хватит, — негромко резюмировал он и добавил вовсе уж тихо: — Дожить бы.

— Ещё и гроза собирается! — воскликнул интеллигентного вида дядька с пулеметом незнакомой конструкции, указывая пальцем на небо. Не удивлюсь, если он какой-нибудь инженер и сам же его собрал в гараже в перерывах между инцидентами, работой и простой человеческой жизнью.

Там, куда он указывал, на нас накатывалась хорошая такая штормовая туча всех оттенков черного.

— Нет, парни, — вздохнул Шварц. — Это не гроза. Это как раз то самое, о чем я говорил. Добыча летит, однако!

Глава 4 Выбор

В ответ на наши волхования с целью имплантации Есугэю поэтической души, близлежащая Чигоракско-Танцырейская хтонь извергла особенно много летающих чудищ, и их скопление издали действительно сильно смахивало на хорошую такую грозовую тучу. Первую-то волну отбили почти без нас, но вот вторая внушала уважение, опасения и что еще может внушать обстоятельство непреодолимой силы, которое нацелилось тебя сожрать? Вот-вот, страшно мне было не по-детски.

Разработанные мной стратегия и тактика в войне с летающими целями для пятитысячного малообученного войска, весьма насыщенного автоматическим оружием и, что важно, боеприпасами, оригинальностью не блистали: задирай ствол в сторону цели и фигачь со всей дури на расплав ствола, надеясь попасть. Учитывая массивность надвигающейся на нас «тучи», должно было сработать.

В основном, оно и сработало. Периодически «что-то шло не так», и целые подразделения моей армии, к полному отчаянию командиров из местных, отвлекались от боя и начинали бессмысленно и бессистемно пинать балду, и тут нужен был я, чтобы дать им животворящего магического пенделя. Поэтому я не сидел на месте ни секунды, а мотался по позициям, то и дело приводя в чувство и возвращая в бой отчаянно тупящих зомбарей. Мне до папы далеко пока, такую ораву даже на не самой сложной задаче держать ещё не получается, вот и приходится ручным методом в непосредственном контакте. Хотя, как говорят, на субботнике в Алексине сильномогучему некроманту князю Ромодановскому тоже побегать пришлось, исправляя мои косяки.

Короче, как бы там ни было, сбитые твари с неба сыпались исправно, а живые наконец-то перестали до нас долетать. Опричники тоже немало вражьих сил оттянули на себя, и — пока, во всяком случае — справлялись сними без потерь.

Есугэй, несмотря на мои вполне обоснованные подозрения, роль телохранителя по-прежнему отыгрывал безупречно, и небо надо мной держал чистым. Можно не отвлекаться на птиц и сосредоточиться на работе — что я и сделал.

Понятия не имею, сколько прошло времени, но внезапно — так мне показалось — над городом закончились птицы. Мы победили! Ура, можно, как и положено усталому герою, бессильно опуститься на травку. Ага, размечтался.

— Мы всех победили, мой хан, — с почтением в голосе проговорил Есугэй. — Нельзя ли теперь вернуться в ту чайхану, где мы были сперва? Кушать очень хочется, — простодушно признался он.

Сначала я обалдел. В моем сознании он так пока и оставался поднятым мертвецом, чуждым физиологических желаний. Потом вспомнил: да, я самолично создал ему и желудочно-кишечный тракт, и прочее наполнение человеческого тела, последствия чего мы все вместе сейчас и расхлебываем. Так что ничего удивительного, что это всё начало испытывать элементарный человеческий голод. К тому же, с самого появления в Борисоглебске монгол натурально рук не покладал и элементарно устал. Э-э-э, стоп. Он у меня теперь и по девочкам бегать станет? С его-то поэтической натурой… ой, держите меня семеро!

— Мой добрый сеньор, — раздался над ухом тихий голос домового. — Поддержу просьбу вашего телохранителя: нам срочно нужно вернуться в «Дуплет», нужна помощь. Сеньор Дубровский умирает.

— То есть как умирает? — подскочил я.

— Лечил людей до последнего, вход не удержали, ворвались птицы. Почти сразу туда прибежал опричный десант, но было поздно.

— Так! Господа покойники! На кладбище! Бегом! Марш! По могилам — и упокоиться, сказал! — в памяти встал капитан тарусской милиции Копейкин, которого мне наконец-то удалось к месту процитировать.

— Эликсир сделать сможешь? — уже на бегу спросил я Нафаню. Есугэй не отставал.

— Нет, мой добрый сеньор, — со вздохом произнес домовой. — То есть, когда-нибудь смогу, конечно, но не сейчас.

— Почему?

— Мне почти всему приходится учиться заново. Как оказалось, многие наши знания и умения не были нашими. Они хранились не в наших головах, а в особом приборе в лаборатории. А после того, как мы отправили ее в преисподнюю, каррамба (далее непереводимая игра арагонских слов), внезапно поняли, что остались почти пустыми. И все знания надо добывать заново. Телепортация осталась — потому что это было предпоследнее из умений, что я применял. Ну, и боевые возможности при мне. Остальное придется узнавать почти с самого начала. Я даже терминалом связи сейчас быть не очень-то могу, — и Нафаня горестно вздохнул, смущенно поёжившись на моём левом плече.

Самое занятное, что я прекрасно понимал, о чем он говорит: облачные технологии знал не понаслышке — в собес, поликлинику и прочие присутственные места в той, прошлой моей жизни, приходилось наносить по нескольку визитов, пока несчастная женщина-оператор достучится до того облака, где хранится информация о моей бренной тушке.

Значит, вот в чем секрет фатального всемогущества «Ужасных проказников»? Но тогда выходит, что арагонские мудрилы, мир их праху, были кончеными идиотами: вместо того, чтобы изводить домовых на корню, их достаточно было просто отключить от сервера…

Но это всё теоретические умствования, а сейчас меня сильно беспокоила судьба Володи. На местную медицину рассчитывать не приходилось, уж коли самого Дубровского — пустоцвета, на минуточку — время от времени тягали сюда на инциденты. Только бы у опричников был свой медик! Только бы был…

Я бежал и думал: Охрана сплоховала, но хотя бы лечил он столько, сколько был в силах: маной Володю подпитывали. Круг «батареек» из местных и… и ещё кто-то. «Мы сделаем немного по-другому», — сказал тогда Нафаня, и он явно имел в виду не борисоглебских пустоцветов, управлять которыми просто не мог. Значит, это был тот самый загадочный «второй», с которым они мстили за погибших братьев. А второй ли? Прогнав по старой журналистской памяти все наши немногочисленные разговоры после возвращения, и собрав в кучку Нафанины оговорки, я нашел в себе силы ухмыльнуться:

— Значит, Иньес ему помочь не смогла.

— Но… Как? Как, мой добрый сеньор⁈ Я же про нее до сих пор вам ничего не говорил! — после некоторой паузы возопил домовой.

— Простая логика, дружище. Все твои многозначительные оговорки — когда ты хочешь сказать, но почему-то не можешь, наводят на мысль, что речь идёт о женщине. А среди имен, которые ты перечислял в час гибели своих братьев, женское было только одно.

— Каррамба! — потрясенно выдохнул лишенный большей части своего могущества магический гаджет.

Трактир «Дуплет в глухаря» внешне почти не изменился: окна в сервитуте, регулярно имеющем дело с пернатой хтонью, если и были, то исключительно птиценепроницаемые. Твари залетели через дверь — у входа четыре тела накрыты с головами. Внутри людно, на столах лежат пятеро, и одного из них, что лежал на столе в углу, я, увы, знаю. Володя еле дышал.

— Вы сможете что-нибудь сделать, сеньор? — тихонько спросил Нафаня.

— Увы, друг мой Хосе, — ответил я. — Мои познания в медицине ничтожны, а реконструировать с горем пополам я могу лишь мертвое тело — надеюсь, до такого мы не допустим.

Я взял друга за руку.

— Володя, это Фёдор. Давай-ка, дружище, держись за меня и никуда не уходи, — негромко произнес я.

От входа послышался шум. Подняв голову, увидел: в трактир ворвался опричник в полном боевом облачении. Очень фигуристый, надо сказать, опричник.

— С дороги! Где Дубровский⁈ — кричала на весь трактир корнет Лопухина.

— Он здесь, Мария Алексеевна, — подал голос я.

— Фёдор? Здравствуйте. Хорошо, что вы здесь, — откликнулась она, на ходу снимая шлем. — Как он?

— Тяжёлый.

Лопухина наклонилась над бессознательным Володей, и столько нежности и боли было в этом жесте, что я отвернулся.

— Фёдор, помогите его приподнять. Нужно срочно влить эликсир.

— У вас есть?

— Выдали перед боевым. В экстренных случаях так делают, сейчас как раз такой. Счастье, что самой не пригодился.

— Я-то помогу, но он как тряпочка, а челюсти сжаты при этом.

— Надо привести его в чувство! — порывисто воскликнула она.

— Вы можете? Я нет.

— Может, электрический разряд?

— Мария Алексеевна, из нас с вами доктора — как из моего телохранителя балерина. Мы его не убьем окончательно таким манером?

— Но ведь надо же что-то делать! Эликсир необходимо ввести внутрь!

— Сеньора, я могу сделать разряд, — прозвучал женский голосок с небольшой хрипотцой, и перед нами возникла домовая: размером с Нафаню, но только девочка, в платьице с намеком на традиционный наряд и сложной прической на голове. Назначением прически, в том числе, было скрыть отсутствие одного уха.

— Вы кто? — оторопела Лопухина.

— Иньес Дескарада, к услугам вашей милости. Домовая из Арагона.

— Террибле Бромиста⁈

— Да, сеньора. Я могу сделать электрический разряд сеньору Дубровскому.

— Мария, я не уверен, что это безопасно, — вмешался я.

— Другого не дано, — решительно ответила корнет. — Наш медик сам тяжело ранен, помощи ждать неоткуда. Промедлим — потеряем его гарантированно. Иньес, разряд!

— Слушаюсь, сеньора, — кивнула домовая, растворяясь в воздухе. Через несколько секунд Дубровского передернуло, он зашевелился и тихо застонал. Я аккуратно, но, по возможности, быстро — пока он опять не отъехал — приподнял друга на столе. Лопухина влила в него пузырек с эликсиром. Володя пару секунд смотрел на нас вполне осмысленно, потом едва заметно кивнул и заснул.

— Теперь будем ждать, — тихо произнесла она.

— Пока проснется?

— Да. О других вариантах думать не хочется.

— Он проснется, и?.. — накатило облегчение от того, что теперь Дубровский точно будет жить. И вместе с тем усталость, и молодецкая дурь восемнадцатилетнего тела, перед которым сидит очаровательная женщина, даром, что стерва и опричный офицер. И на фоне этого коктейля ощущений захотелось просто поговорить, сбросить напряжение, заодно сделать хоть что-нибудь, чтобы Володя обрел счастье.

— Будет жить, устало пожала она плечами.

— Я не об этом, — вздохнул я и очертя голову бросился ломать дрова: — Вы решительная девушка, Мария Алексеевна. Почему же вы до сих пор не прибрали этого обормота к рукам?

— Он любит другую.

— Любить мёртвых — противоестественно, это я вам как некромант говорю. Понимаю, звучит цинично и, возможно, даже похабно, но эта шутовская свадьба, (слава богу, не состоявшаяся), как мне кажется, помогла Володе освободиться от грез. Да, он горевал и, вероятно, до сих пор горюет, но эта история в то же время показала ему, что он толком и не знал свою невесту. И любил-то, скорее всего, не ее саму, а некий образ.

— Меня он знает еще меньше.

— Мертвого человека без специфических навыков узнать невозможно, а вот живого — вполне.

— Вы всегда столь нахраписты в чужих личных делах, Фёдор Юрьевич?

— Признаться, прежде не замечал за собой подобного. Импровизирую на ходу.

— Ну, допустим, «прибрала я его к рукам», как вы изволили выразиться. Дальше-то что? Зачем мне мужчина, которому я не нужна?

— По моему богатому опыту, сударыня, любовь на расстоянии не возникает. Для этого нужен прямой контакт.

— Богатый опыт в восемнадцать лет? — иронично приподняла она бровь. — Занятно.

— Обойдёмся без подробностей, просто поверьте на слово. Кроме того, насколько мне известно, любовь можно внушить магическим путем, но это едва ли сделает вас обоих счастливыми, тут играть надо честно.

— Магическим путём, значит, — вздохнула она. — Фёдор, вы вообще соображаете, кому это говорите? Я, сударь мой, эмпат. Полный, второго порядка. Знаете, что такое эмпат? Это почти как менталист. Только он работает с разумом, а эмпат — с эмоциями. И при этом я боевой офицер Государя. Я тот самый ужас, летящий на крыльях ночи, внушающий врагам страх и трепет отнюдь не фигурально. И вот мне — боевому эмпату — вы, как крайний вариант предлагаете рассмотреть применение моих способностей против любимого человека? Признаться, я была о вас лучшего мнения.

— Приношу извинения, Мария Алексеевна, — поднял я руки. — В мыслях не держал вас обидеть. Только, извините за прямоту, я просто вижу, как вы с Дубровским мыкаетесь и страдаете — каждый по-своему, конечно, но пора это заканчивать. Хорошие люди страдать не должны. Простите, сам не знаю, что на меня нашло, давайте закончим этот разговор.

— Нет уж, молодой человек. Сами начали, теперь расхлёбывайте. Мне понравилась ваша фраза про прямой контакт. Как вы себе это представляете? Я, напомню, боевой офицер, и большую часть жизни нахожусь на службе.

— Во-первых, есть еще меньшая часть жизни, когда вы не на службе.

— Я в это время, как правило, сплю.

— Превосходно. Ночь — самое подходящее…

— Фёдор, вы перестали быть смешным.

— Простите, Мария Алексеевна. Во-вторых, если служба мешает личной жизни — ну её к чёрту, такую службу.

— Отлично, о чем ещё вы не имеете представления?

— Простите?..

— Ну, в реалиях опричной службы и в отношениях женщины и мужчины вы точно не разбираетесь, несмотря на весь ваш богатый жизненный опыт. Вот я и спрашиваю, — усмехнулась Лопухина, — что ещё не входит в перечень ваших компетенций?

— Ладно, я действительно понятия не имею, как в опричнине устроена служба. Вообще, лишними знаниями стараюсь себя не обременять: так веселее живётся. Каждый день что-то новенькое, восхитительные ощущения!

— Зачем вы валяете дурака, Фёдор Юрьевич?

— Нервное, — признался я. Женщине признаваться стыдно, но офицеру можно. — Сперва был сложнейший магический эксперимент, где я выложился до донышка. Потом по тревоге сюда, пять тысяч человек вернул из могил на Твердь. Бой. Ранение друга. Теперь ещё эта ненужная пикировка между нами, тогда как я всего лишь хочу, чтобы все были счастливы. Меня несёт, это правда, но готов извиниться еще раз.

— Вы самый странный некромант, что я видела в своей жизни. Обычно людям этой профессии свойственны исключительное хладнокровие вкупе с цинизмом и крайне скверным характером. Но вы у нас — наивный жизнерадостный юноша, и при этом в жутком ремесле своем, как говорят, подаёте большие надежды…

— Как подсказывает все тот же жизненный опыт, жизнерадостность и наивность с возрастом проходят. Так что буду лет через сорок хладнокровным циником с мерзким характером, вам на радость.

— Мне? Но почему мне-то? — она уже почти смеялась, отлично. Правда, в дверном проеме то и дело маячил Илья Шереметев. Всем своим видом бравый ротмистр олицетворял такую малоприятную штуку, как крушение надежд.

— Потому что не теряю надежды дружить семьями, — вздохнув, поднялся я. — Но я вижу, что Володя в надежных руках, а мне пора домой, к жене.

— Сеньора! — пользуясь тем, что ее не видно за моей фигурой, на столе снова материализовалась Иньес. — Сеньора, прошу принять меня на службу. Я хочу вам служить и выбираю своей хозяйкой, — она согнулась в поясном поклоне.

— Иньес!.. — едва слышно выдохнул Нафаня на моём плече, в ответ на что получил быструю фразу на арагонском.

— С ума сойти! — опешила Лопухина. — Арагонская домовая? У меня? Беру не глядя! Иньес, вы приняты. Только вот не пойму, как мне объяснить факт обладания домовым за пятнадцать миллионов денег, при том, что я на службе получаю… э-э-э-э… несколько меньшие суммы, да и собственное состояние не предполагает подобные покупки?

— Всё очень просто, сеньора, — тихо рассмеялась Иньес. — Меня ведь на самом деле нет! — и растаяла в воздухе.

— Попросите Володю связаться со мной как воскреснет, — попросил я Лопухину, коротко поклонился и пошел к выходу. Как ни странно, в поле зрения не просматривался мой телохранитель.

— Нафань, как думаешь, где нам искать Есугэя?

— На кухне, — уверенно ответил он. — Сперва некая повариха по имени Настасья накормила его, потом он очаровывал ее стихами, сочиняемыми на ходу.

— Очаровал?

— Судя по тому, что в последний раз я видел их полураздетыми — вполне.

— Ладно, дадим парню еще четверть часа. Покурить, что ли…

Когда истекла и эта четверть, и большая часть следующей, я решил, что всякому гуманизму и альтруизму должен иметься предел. Набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал:

— Есугэй!!!

— Айййяяяя! — доеслось из глубин трактира.

— Ну, вот, старый-добрый, любо-дорого слышать, — проворчал я.

— Позволю себе напомнить, мой хан, несколько обиженно заметил монгол, на ходу застёгивая куртку. — Вне боя я всё-таки Евгений Фёдорович!

Глава 5 Шалунья и кающиеся

Мария знала, давно знала, что Илья Шереметев в нее влюблён: непросто найти женщину, которая не распознаёт такие вещи. Но сама она не испытывала к славному ротмистру ровно никаких чувств, кроме товарищеских. Это, в свою очередь, прекрасно понимал он, страдал, но, вопреки веяниям прагматичного двадцать первого века, искать себе новый предмет обожания не торопился. И этот замечательный командир без лишнего звука и наматывания нервов на кулак предоставил корнету Лопухиной двухдневый отпуск «для восстановления сил». Транспорт, правда, не выделил, но не по злобе или из вредности, а просто потому, что выделять было нечего: на конвертопланах же прилетели. Так что теперь старенький внедорожник «Пума», похожий не на самого себя в молодости, а больше на травмай — столько лишнего железа наварили на него — бодро увозил Марию, спящего Дубровского и невидимую Иньес прочь из Борисоглебска. За рулём сидел уважаемый старый кхазад Шварц, которого при дележе добычи точно не обнесут, а сделать рейс в Кистенёвку — самое малое, чем сервитут мог отблагодарить тяжелораненого целителя, спасшего сегодня многих. Волшебный чемодан при этом не забыли, а со всем почтением погрузили в багажник. Надежный и безопасный, мини-травмай, тем не менее, прытью не блистал, так что дорога тянулась довольно неспешно, и прибытие в Кистеневку ожидалось вовсе уж затемно. Правду сказать, по осенней поре темнело теперь довольно рано.

Мария, насколько позволяли опричные «доспехи», компактно разместилась на заднем сидении, рядом в позе эмбриона положили отнюдь не низкого Володю. Голова Дубровского покоилась на коленях корнета. «Ну, просто по-другому никак не получалось», — смятенно думала она, даже не замечая, что гладит эту самую голову…

Герхард Шварц вёл машину без лишней удали. Какая уж удаль, если весь день от птиц отбивались? Спасибо парням, сунули термос со скоморошьим чайком, хоть не заснешь за рулём. Чтобы точно не заснуть, кхазад на всю громкость включил песни Фрица Шульценбаха, втихомолку радуясь, что его пассажирка едва ли шпрехает на шпракхе. Иначе краснеть замучаешься, потому что Фриц, конечно, вовсю воспевал женскую красоту, но, как бы это сказать… исключительно в прикладном ракурсе.

Прекрасно образованная Мария Алексеевна Лопухина, знавшая шпракх не хуже родного русского, молча страдала, слушая восхваления кхазадских буров, способных покорить любую скважину, и, гораздо менее иносказательные пассажи — герр Шульценбах, будем честны, особой образностью не блистал, всё конкретно. Красная, как свежесвареный рак, она машинально гладила Дубровского всё сильнее, стараясь при этом не видеть внутренним взором всего того, о чем пел проклятый гном. Внезапно музыка оборвалась, обрушилась тишина.

— Господи, хорошо-то как! — простонала Мария.

— Простите своевольство, моя добрая сеньора, но мне показалось, что эта музыка доставляет вам некоторые неудобства.

— Да уж… — пробормотала Лопухина, смущенно разглядывая несколько покрасневший от ее непрерывных прикосновений лоб спящего Володи. И — армейская привычка! — моментально взяла себя в руки: — Иньес! Что с музыкой, и почему ты говоришь при посторонних?

— Я поставила звуконепроницаемый барьер между водительской половиной и нашей. И теперь мы не слышим его штекин-шпиллен, а он не слышит нас. Я невидима, на спинке нашего дивана.

— Ясно. И всё же. Возможно, ты не в курсе некоторых особенностей Российского государства, но я сейчас объясню. В нашем Отечестве четыре основных типа административного устройства, каждый со своим укладом. Это опричнина — земли под непосредственным управлением Государя, Юридики, подчиняющиеся воле своего владельца — махровый феодальный пережиток, как по мне. Это сервитуты, пользующиеся некоторыми вольностями в обмен на специфическую службу — как раз в сервитуте мы с тобой сегодня и познакомились. Но большую часть страны занимает всё-таки земщина, где простые люди живут по очень простым и понятным законам. И один из этих законов прямо запрещает любое применение магии в земщине. Наказание — смерть, причем довольно неприятная. Это понятно?

— Совершенно, сеньора. Но, позвольте! Что есть магия? Воздействие человека на окружающую действительность, включая других людей, возможное благодаря использованию особой энергии, в просторечии именуемой маной. Не так ли?

— Так, — кивнула Лопухина. — Но пока я не вижу никаких противоречий. Нельзя нам с тобой в земщине колдовать.

— Противоречие в том, — торжествующе произнесла невидимая Иньес, — что я-то не человек, а, строго говоря, самодвижушийся автономный прибор, созданный маго-хтоническим способом. Следовательно, на таких как я, действие этого вашего закона не распространяется, и мы можем колдовать вообще где угодно!

— Нет, моя дорогая, — вздохнула Мария. — Слова твои звучат логично, спорить сложно. И, возможно, ты права настолько, что самый прожженный крючкотвор из судейских умоется потом и отойдет прочь несолоно хлебавши. Но дело в том, что я — опричный офицер, на службе Государя.

— Честь?.. — негромко спросила Иньес.

— Честь, — кивнула Мария.

— Все вопросы снимаются, — без тени игривости ответила домовая. — Барьер убрать?

— Нет уж, снявши голову, по волосам не плачут, — замешкавшись на мгновение, ответила корнет. — А уйдя в самоволку, глупо возвращаться трезвым — это уже армейская мудрость. Раз мы с тобой уже нагрешили, воспользуемся плодами нашего грехопадения по полной. Но впредь твердо прошу, Иньес: пока вы у меня на службе, вы — самая законопослушная домовая в Государстве Российском. Это понятно?

— Это понятно. Но как же шалить?

— Шалить вы теперь будете исключительно в сервитутах и юридиках, и только с моего ведома и разрешения. Говорю еще раз: я — боевой офицер, так что постулат «дисциплина — превыше всего» отныне касается и вас тоже.

— Слушаюсь, сеньора.

— Вот и отлично. Тем не менее, Иньес, я бы предпочла, чтобы наши отношения — при сохранении всего того, о чем мы только что говорили — не напоминали казарменно-уставные. Поверьте, мне этого и на службе с лихвой хватает. Давайте-ка начнем знакомиться. Расскажите мне о себе.

— Хорошо, моя добрая сеньора. Итак, родилась я в Сарагосе, в известной лаборатории, ныне не существующей… Насколько знаю, нас с братьями активировали одновременно, так что «старших» или «младших» среди нас не было: не считать же миллисекунды? Первые четыре месяца нашей жизни были временем обучения и испытаний, и, клянусь, это было самое счастливое время. Хосе тоже так думает, кстати. Мир вливался в нас — и бесконечным потоком данных, и, что самое главное, мы познавали его сами. Я не смогу передать вам, каково это — при всем словарном запасе, слов мне всё-таки для именно этого не хватит…

— И не надо, — мягко ответила Мария. — Поверь, я знаю, о чём ты говоришь, ведь у меня тоже было детство. Правда, оно всё же длилось несколько дольше, чем твоё. Но продолжай. Мне крайне любопытно, почему вообще ты девочка? Ведь домовые всегда — условно говоря, мужского рода.

— Я сделана по специальному заказу, — хмыкнула Иньес. — Достопочтенная сеньора Долорес Ордоньес-и-Вега-и-Санта Крус де ла Аточа прожила свои сто тридцать девять лет, тщательно избегая мужского общества. Поэтому, когда она наконец решила завести себе помощницу, та была обязана ничем не напоминать мужчину. Учитывая статус, магическую мощь и прочие заслуги этой действительно незаурядной боевой магички, в лаборатории пошли ей навстречу — правда, как я узнала позже, они слупили с отнюдь не бедной сеньоры Долорес полуторную цену. Она, вероятно, о чем-то таком подозревала, потому что заказ сделала действительно специальный… — Иньес замялась.

— Тебе трудно об этом говорить?

— Пожалуй, всё-таки, нет: сеньора Долорес умерла от сердечного приступа, братья убиты, лаборатория уничтожена. Не считая Хосе, я одна на свете, и никому ничего не должна — тем более, в далёком Арагоне.

— Так что же необычного было в заказе сеньоры Долорес?

— В меня поместили всю её память, целиком. При всех многочисленных странностях, дурой эта дама не являлась и понимала, что время её на исходе. И организм, пусть и тщательнейше хранимый на протяжении жизни, уже начинал давать сбои. Насколько знаю, она вела с Лабораторией переговоры о создании нового тела. Ну, а память её поместили в меня.

— Память — и манеры, эмоции, привычки?

— Нет, сеньора. Как выяснилось опытным путём, перечисленное вами отдельно не фиксируется и трансплантации не подлежит.

— То есть, поправьте меня, если ошибаюсь, сегодня ко мне на службу нанялся самый мощный боевой маг Арагона за последние полтора века?

— Вы не ошибаетесь, сеньора. Уточню лишь, что после уничтожения лаборатории объёмы маны, которыми я могу оперировать в моменте, сильно упали, и вражескую армию движением пальца я в Преисподнюю не отправлю. Но, скажем, до батальона за раз — могу.

— До батальона⁈ Да чтоб меня подняло и шваркнуло! До батальона… Господи, за что? За что, а? Мне, младшему офицеру…

— Стоит ли убиваться, сеньора? Мы пока, вроде, боевых действий не ведём…

— То есть сегодня, во время инцидента, ты могла сбивать чёртовых птиц пачками?

— Могла. Но нет. Я подпитывала маной сеньора Дубровского, а маны у меня, как уже говорила, сейчас не слишком много. Кроме того, скажем, Хосе в плане её накопления может гораздо больше меня.

— Почему? Потому что ты девочка?

— Нет, — ответила домовая. — Воистину, удивительное предположение, моя добрая сеньора. Просто во мне сеньора Долорес, а её надо где-то хранить. Места нет.

Ну и многого другого я пока лишена, нужно учиться самой — но она вся теперь во мне, со всей её странной жизнью и чудовищными знаниями и умениями.

— Странной жизнью, говоришь… Ладно, Иньес. Детали вашей биографии поведаете мне как-нибудь потом, а пока скажите: какое ваше самое сильное впечатление, потрясение в жизни?

— Когда я поняла, что влюблена, — моментально ответила Иньес.

— Влюблена⁈

— Да, сеньора. Я была удивлена куда больше вашего, поскольку, увы, детально знаю, что собой представляю. Поэтому я была действительно потрясена.

— Дивны дела твои, Господи, — перекрестилась Лопухина, покачав головой. — гляди-ка, мы остановились.

Машину окружили несколько мужчин не слишком интеллектуального и однозначно недружелюбного вида. Шварц опустил стекло и с интересом ждал продолжения. Автомат Татаринова гном уже держал на коленях.

— Снять барьер, сеньора?

— Да, Иньес, будьте так добры.

— … так что это, сударыня, скорее всего, разбойники, — оказывается, Шварц уже говорил что-то, и говорил именно ей. — Но вы не волнуйтесь, я их быстро перестреляю, патронов с избытком взял.

— Сеньора, — торопливо зашептала Иньес прямо в ухо Марии. — А можно, я пошалю? Страсть, как хочется!

— Жаль, что мы в земщине, и колдовать тут нельзя, — с сомнением в голосе протянула Лопухина, отвечая домовой так, чтобы кхазад не заметил.

— Да какая ж это земщина? — удивился Шварц. — Самая что ни есть юридика, сударыня! Прежде князь Лыков тут сидел, ну а ныне — Фёдор Юрьевич Ромодановский, исключительно правильный юноша, хоть и некромант, да простит меня покойная муттер, что к ночи поминаю такое.

— Ага, юридика, да ещё Ромодановского? — обрадованно вскричала Мария. — Ну, тогда точно пошалим. Но я первая. Герр Шварц, стрельба отменяется.

— Миняй, тут баба! — нечесаный мужик рывком распахнул заднюю дверь и глаза его стали как плошки. — Бежим! Опричница!

— Стоять! — хлестнул голос. — Вот так, мои хорошие. Вы, вставшие на путь неправедный! Окаянные преступники, презренные разбойники! Прочувствуйте вину свою! Кайтесь, мерзавцы! Ощутите всю глубину вины, до самого донышка. Прочувствуйте жажду раскаяния, нестерпимую, неутолимую! Ощутили? Теперь идите к хозяину этих мест господину Ромодановскому и кайтесь ему. Простит — ваше счастье. Пошли вон! — и едва слышно Лопухина добавила: — Иньес, а вот теперь шалите.

— А-а-а! — нестройно закричали мужики, потому что с каждого из них соскочили штаны. Извиваясь, как перевозбужденные удавы, предметы одежды скрылись в придорожной канаве.

— Едемте дальше, герр Шварц, — спокойно сказала Мария. И шепнула: — Барьер!

— Готово, сеньора.

— Иньес, вы меня серьезно разочаровали. Ну, что это за шалость, право слово? Вы продемонстрировали бедность фантазии и вопиющее дурновкусие, отсутствие стиля. Но ладно, вашим воспитанием я ещё займусь на досуге, а пока давайте попробуем просто отдохнуть. Барьер держите, еще один сеанс знакомства с постельными привычками кхазадов я точно не выдержу.

— Как вам будет угодно, сеньора.

«Пума» двинулась дальше, постепенно набирая скорость, а Мария с досадой думала, что у нее есть проблема, большая и, скорее всего, в этой глухомани нерешаемая. Дело в том, что, отправляясь на боевое задание, вернуться с него она предполагала в место постоянной дислокации. И никакой смены одежды или хотя бы белья не взяла — не до того было, по тревоге взлетали. И что теперь делать два дня в этих доспехах?..

Обшитый железом старый внедорожник катил в Кистенёвку, оглашая владения некроманта Ромодановского кхазадскими похабными песнями.

Моя «Урса» так и стояла посреди дороги, и за то время, что я отсутствовал, дырок в машине, увы, прибавилось. Заводить её я даже не пробовал — и так понятно, что кирдык. Тем не менее, мы с Евгением Фёдоровичем бодро заняли свои места, молодецки хлопнули дверями и я даже сказал сакраментальное «Поехали!». Спасибо Нафане, через несколько секунд мы уже выгружались во дворе моей усадьбы, а навстречу спешил Говорухин.

— Семён Семёныч, ушатали мне враги машину. Распорядись, будь добр, чтобы посмотрели да починили её, а если ремонту и восстановлению не подлежит — придётся новую покупать.

— Будет сделано, — степенно кивнул кхазад.

— Что гости наши?

— Изволили отбыть, часа уж три как.

— Наталья Константиновна?..

— … отдыхает в своих покоях. Распорядитесь обедать?

— Непременно, через полчаса.

— Как вам будет угодно.

Что делает хорошо воспитанный восемнадцатилетний юноша, вернувшийся домой в пыли битвы и крови поверженных врагов? Правильно, бежит в душ, дабы поскорее всё это с себя смыть. А что делает умудренный опытом женатый мужчина, появившийся дома после пусть и не очень долгой, но всё же отлучки? Правильно, показывается на глаза жене и обозначает своё присутствие в доме, дальнейшее — по обстоятельствам. Так как волею судьбы я совмещал обе эти ипостаси, удалось совместить и решение вопросов: поймав радостно пискнувшую Наташу в коридоре, я уволок её в душ, так что к обеду мы всё же несколько подзадержались.

Евгений Фёдорович с большим аппетитом навёрстывал несколько сотен лет вынужденной голодовки, я, хотя есть хотел не меньше нашего новоявленного поэта, политес соблюдал, кушал степенно, успевая развлекать супругу несколько адаптированной версией рассказа о наших недавних свершениях. В общем, до того момента, когда планшет просигналил, что пришло сообщение, всё было вполне себе чинно-мирно.

— Так, что тут у нас, — пробормотал я открывая сообщение. — Тысяча надгробий!

— Федя, что случилось? — обеспокоилась жена.

— Родимый колледж коварно извещает, что представительная экзаменационная комиссия будет счастлива принять у студента Ромодановского Ф. Ю. зачёт по начертательной магии. Завтра, в восемь утра.

— Твою ж матушку! — потрясённо выдохнула моя благовоспитанная половина. И покачала головой: — Бедный ты мой…

Так что финал обеда оказался скомкан: от расстройства и некоторого волнения — за начерталку, признаться, еще вовсе не брался, так, по диагонали глянул — я набросился на еду, составив Есугэю нездоровую конкуренцию, и в результате слегка переел. Но деваться некуда, и, приказав обеспечить мне бесперебойное снабжение горячим кофе, отправился осваивать премудрости начертательной магии.

Учебник по начерталке так устроен, что, ознакомившись с вводной частью, студент сразу приступает к практическим занятиям. Авторы, вероятно. полагали, что так материал лучше усвоится. Не стану спорить с уважаемыми магами, тем более, что так действительно интереснее. Итак, первое упражнение в век стабильно работающей мобильной связи выглядело вполне идиотским: при помощи начерталки предполагалось установить канал связи между Вызывающим, то есть, собственно магом (в данном случае — мной), и Вызываемым — тем, с кем мне приспичило пообщаться. А вот тут опаньки: самый очевидный кандидат для пообщаться — конечно, Дубровский. Но он сейчас в отрубе в Борисоглебске под присмотром Лопухиной, которой я, кажется, из самых лучших побуждений оттоптал сегодня все любимые мозоли, молодец. Дальше в списке Макс Курбский, но ну его на фиг — опять заявится в виде голой барышни, а у меня зачёт на носу, и семейные скандалы не нужны. Полковника Азарова тоже лучше бы не трогать: ему до свечки все мои зачёты, буду фехтовать на камеру до утра. Остаётся отец родной. Не, можно попробовать вызвать тестя, но он еще три дня назад уехал на охоту в Сибирь и умолял по пустякам не дёргать. Волновался Константин Аркадьевич, всё-таки, дебют по медведю. Так что вызываем отца.

Что произошло дальше — судить не берусь. Скорее всего, сыграла свою зловещую роль многозначность слова «вызывать» и, конечно, гнусные пошлые стереотипы, вбитые в головы жителям Земли (не Тверди) западной масс-культурой. «Главное, демона какого не вызвать!» — истерично хихикал мой внутренний голос.

Короче говоря, всё я начертил, что надо — зажёг, что надо — сказал. Авторы учебника уверяли, что после этого послышатся гудки, как при телефонной связи, ну, а потом собственно связь. Ага, щаз. Вспыхнуло, шваркнуло — и в центре пентаграммы появился демон, вальяжно возлежавший на подушках. Лоб демона был покрыт благородной испариной, сам он оказался облачён в роскошный халат. А ещё демон курил трубку с длинным чубуком, и по всему выходило, что своим вызовом я порушил ему хорошую такую расслабуху, за что теперь последует нешуточная расплата — что моментально и подтвердилось.

— Федя, — елейным голосом произнёс князь Юрий Григорьевич Ромодановский. — Мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу, тысяча надгробий… Сечь тебя некому, волшебник недоделанный! Впрочем, этот момент мы вполне можем исправить — в голосе отца послышались угрожающие нотки.

Говорухин вошёл без стука, вид мой невозмутимый, как правило, управляющий имел довольно обескураженный.

— Ваша милость… Ваше сиятельство, рад видеть в добром здравии… ваша милость Фёдор Юрьевич, к вам семеро кающихся, просят принять незамедлительно.

— Семеро… кого? — ошалело спросил я.

— Кающихся, — повторил кхазад. — Утверждают, что страшная вина и неутолимая жажда раскаяния прожигает их души до донышка. Это не бред, ваша милость, это цитата. И да, все они без штанов.

— Федя, — вот теперь угроза в голосе отца звучала яснее ясного. — Что ты ещё натворил⁈

— Знать бы, — вздохнул я. — Семён Семёныч, распорядитесь принести одежду его сиятельству, и через пять минут примем этих беспортошных грешников.

— Здесь?

— Нет, в зале. Наталью Константиновну уведомите, будет желание — пусть тоже приходит.

— Всё исполню в точности, — Говорухин поклонился и вышел.

— Так, а теперь с начала.

— Кроме того, что я что-то накосячил в начерталке, по которой у меня утром внезапный зачёт, и вместо чтобы просто поговорить с тобой вытащил тебя целиком — так вот, кроме этого других вин за собой не ведаю, батюшка, — говорил я безо всякого подобострастия, прикуривая сигарету. Отец знал, сколько мне лет на самом деле, поэтому наедине мы иной раз общались без лишних условностей, стараясь, впрочем, не слишком увлекаться. — Сперва чудовищный эксперимент с Фёдором Иоанновичем и Пешковым, потом — мухой в Борисоглебск на отражение возникшего из-за этого прорыва, пять тысяч с кладбища поднял — и в бой… теперь, видишь, к зачёту готовлюсь. Короче, на скуку не жалуюсь.

— Да уж. Пять тысяч? — недоверчиво посмотрел на меня князь.

— Ага. Всё кладбище… Разрешение в приказе дали на десять с лишним, но обошлось и так.

— Тысяча надгробий!

— Не тысяча, а все пять, — усмехнувшись, поправил я его. — И я тебе больше того скажу: не будь у меня домового — давно сам трупом лежал бы. Потому что после вышки устраивать такую мобилизацию…

— Вышки?..

— Высшей некромантии, сам же меня учил… Кстати, — поклонился я. — Спасибо за науку, ваше сиятельство. Очень пригодилась.

— И чего ты там нанекромантил в компании Грозного и Пешкова?

— О, тебе понравится. Погоди, сейчас кающихся примем — познакомлю тебя с Евгением Фёдоровичем.

— Да что это нахрен за кающиеся⁈ — взорвался Ромодановский.

— Пап, честно: понятия не имею. Вот твоя одежда, одевайся и пойдём, узнаем.

Кающихся действительно было семеро, и все они были без штанов. Впрочем, я и так не имел оснований сомневаться в достоверности предоставленной Говорухиным информации — хоть она и выглядела сущей бредятиной. Но нет.

— Разбойники мы, ваша милость, как есть разбойники, — говорил старший из них, которого прочие звали дурацким именем Миняй.

— Начинающие, правда, — застенчиво добавил второй, но тут, видимо, раскаяние что-то там прожгло в его душе, он даже на колени упал.

Короче, суть оказалась в следующем. Все они были из земщины, из-под Боброва, и все, кто бы мог подумать, оченно уважали выпить, причем можно без закусить. Алкоголизм во всех мирах примерно одинаков, так что за последние пару лет они окончательно превратились в деклассированных элементов, поэтапно лишившись работы, жён и жилья, и теперь бродяжничали, изредка перебиваясь нехитрыми заработками уровня «таскать-копать». Нынче же по осени таскать и копать ничего никому не нужно, так что, логически помыслив, вышли сии соколики на большую дорогу. И первой же жертвой их гопстопа стал автомобиль, на котором корнет Лопухина транспортировала спящую тушку Дубровского в Кистенёвку. Вывод, что это она, сделать было несложно: предположить другую женщину — опричного офицера в явно сервитутской машине в наших краях я не смог. Кроме того, кто ещё мог внушить этим придуркам чувство глубочайшей вины, как не боевой маг-эмпат?

— Всё с вами ясно, голубчики. Покаяние ваше принимаю, пить и разбойничать вы больше не будете, а вот работать придётся много — во искупление вашей великой вины. Семён Семёнович, отдаю их в ваше распоряжение. Чем они будут у вас заниматься, решите сами.

— … так что вот так, оказывается, развлекаются боевые маги Государства Российского, — закончил я излагать свою нехитрую реконструкцию отцу и Наташе за кофейным столиком, который нам быстренько организовали сразу после покаяния разбойников. — Ладно, вынужден вас покинуть: к зачёту готовиться действительно нужно.

— Федя, погоди, — Наташа смотрела куда-то вдаль и мыслями, похоже, была где-то не очень здесь. — Скажи, а опричники могли просто завезти Володю домой на конвертоплане?

— Могли, но отчего-то не стали, — ответил я.

— Ага… Опиши мне, как можно точнее, как выглядит эта Мария Лопухина?

— Вот это женщина! — восхищённо выдохнул отец, а я, признаться, ничего не понял, несмотря на весь свой жизненный опыт.

Оставаться в Кистенёвке Шварц наотрез отказался, и, распрощавшись с пассажирами, отбыл домой. Володя из машины вышел сам — сонный, осунувшийся, но такой живой, что сердце заходилось. Он проснулся минут за десять до прибытия домой, и большую часть этих десяти минут адаптировался к происходящему и слушал рассказ Шварца и Марии, чем кончился инцидент в Борисоглебске.

— Вот ваша комната, ваша милость, — поклонилась Марии горничная. — Ваши вещи уже доставлены, не извольте беспокоиться. Я взяла на себя смелость погладить их и развесить у вас в шкафу.

— Мои вещи?.. — удивилась Лопухина.

— Именно так, доставлены из магазина «Гуси-Лебеди» по просьбе ее милости Натальи Константиновны Ромодановской…

«Вот чёрт… — ошарашенно подумала корнет, как никогда прежде ощущая неудобство и неуместность боевого обмундирования на теле. — Но как⁈..»

Приняв душ, она облачилась в приятный мягкий халат, и теперь разглядывала, чем её одарила жена некроманта. Стоило признать, что та продумала почти всё, и снарядила Марию почти на любой случай. Кроме, разве…

«А это-то мне ещё зачем?» — смущенно думала Мария, держа в руках прозрачный пеньюар.

Чуть скрипнула дверь.

— Маша, — тихонько сказал Дубровский. — А ведь ты мне жизнь спасла.

— А до того — ты мне, — так же тихо ответила она, глядя не на него, а на чертов пеньюар, и сгорая от стыда.

— А раз так, — решительно произнес Володя, вынув из её руки и отшвырнув прочь чудовищно откровенную ночнушку, — Раз так, то мы с тобой и так принадлежим друг другу. И остаётся ровно один вопрос…

— Сколько времени ещё мы потеряем?…

Глава 6 Богатый жизненный опыт и его последствия

Было бы в высшей степени удивительно, если бы я сдал зачет. Ну, я его, понятное дело, и завалил вполне благополучно. Спал всего чуть: сперва отец велел забить на всякие начертательные глупости и добрых два часа мучил меня рассуждениями о перспективах высшей некромантии на нашей стремительно меняющейся Тверди. Я даже удивился: с таким могучим интересом и даже азартом к академической науке, отчего мой почтенный родитель не горит фанатичными глазами где-нибудь в закрытом магическом НИИ, а балбесничает в имении? Беседовать с ним было, кроме всяких шуток, очень интересно и захватывающе, но, увы, это ни на шаг не приближало меня к возможности сдать зачет хоть как-нибудь. Между делом, князь ввернул пассаж, что не стоит забывать архиважнейшую задачу незамедлительного продолжения рода Ромодановских, и тут же, как чертик из табакерки, вынырнула моя молодая жена, прекрасная и соблазнительная, так что начертательная магия окончательно пошла лесом, а я едва не проспал, потому как заснуть кое-как удалось за час до будильника.

Красавица «Урса» к самостоятельным поездкам после вчерашнего всё ещё была непригодна, потому как я скромный помещик, а не владелец команды «Формулы-1», и мои работяги за ночь восстанавливать убитый железными птицами внедорожник, увы, не умеют. Но у меня оставался старый друг ЗиС, он же Рыдван, все с тем же клетчатым тентом, и уж его-то с лета гоблины отшаманили до изумительного состояния. Вот и правильно, скромным студентам положено передвигаться на скромных авто. Взял с собой Евгения Фёдоровича и Нафаню. Первого — в традиционном амплуа телохранителя, а вот домовому предстояло кое-что новенькое.

Честно, не вникал, есть ли на Тверди аудиокниги, а вот в моей прошлой жизни они были. И, хотя сам не испытывал приязни к этому формату, так как предпочитаю активное освоение информации путем чтения текста с листа, знаю, что немало людей были в восторге, оттого что кто-то им читает книгу, пока они жарят яичницу, накручивают бигуди или даже рулят по пробкам. Так что я рулил, Евгений Фёдорович меланхолично смотрел в окно и время от времени что-то шептал, а Нафаня «с чувством, с толком, с расстановкой» читал мне вслух учебник по начертательной магии. Надо сказать, информация на слух усваивалась так себе — концентрация-то на дороге, но утешал себя тем, что это лучше, чем ничего, авось, что-нибудь за мозги и зацепится.

Увы, не зацепилось, и, к полному ликованию экзаменаторов, плавал я по волнам неведомой мне начерталки, аки резиновая уточка по ванне сибариствующего инфантила.

Дальнейшее доподлинно не знаю, но с высокой долей вероятности могу реконструировать. На таких радостях, скорее всего, им хватило ума связаться с профессором Поликлиниковым и наябедничать, что столь опекаемый им студент Ромодановский в начерталке — дуб дубом. В ответ на что упомянутый профессор, очевидно, имевший отношение ко вчерашнему разрешению на мобилизацию кладбища, сказал им что-то нелицеприятное. Короче говоря, я, весь в расстроенных чувствах, не успел толком добрести до припаркованного за квартал от колледжа рыдвана, как позвонил сам директор и растерянным голосом сообщил, что произошла досаднейшая ошибка, и зачет принят.

Тут уже я закусил удила: нет уж, господа хорошие, мне так не надо. Мне-то нужны не документы об образовании, а знания — а в начерталке, будем честны, Фёдор Юрьевич Ромодановский действительно величина не слишком отличимая от нуля. Мягко и вежливо, но при этом решительно, я пресек поток извинений, сказал, что вот никак не могу согласиться с таким пересмотром, и непременно явлюсь через неделю на то же место в тот же час, чтобы сдать зачёт самым честным образом. На чем и договорились, у него даже голос потеплел, приятно.

— Я вижу, мой хан, вы потерпели неудачу? — учтиво приветствовал меня сидевший в машине монгол.

— Не то, чтобы… Хотя да, Евгений Фёдорович, потерпел. Впрочем, это было предсказуемо, ожидаемо и никоим образом меня не расстроило.

— Приятно видеть мудрость, с которой вы встречаете неизбежные поражения, — покачал головой он. — Потому что себя уверив, что во всём ты — гений, не рассуждая, мчишься ты вперёд, где вскорости тебя в ковыль вобьёт простая горечь неизбежных поражений.

«Господи, избавь нас от поэтов, с остальным как-нибудь справимся!» — страдальчески подумал я, вслух же сказал:

— Да, Евгений Фёдорович, благодарю, всё ты верно понимаешь. Вот тебе пять денег, найди где поесть, встретимся через час здесь же — а мне нужно книг купить и подумать.

— Благодарю, мой хан. С вами ничего не случится, вы уверены?

— Совершенно уверен, Евгений Фёдорович. Ступай спокойно.

Он коротко поклонился и вышел из машины.

Отличные от учебника книги по начерталке мне подобрал и заказал Нафаня еще по пути сюда, так что теперь оставалось дойти до ближайшего к колледжу пункта выдачи «Гусей-лебедей» и получить семь увесистых томов, подробно рассказывающих, как при помощи мела, свечек и какой-то матери (шучу) творить разновсякие чудеса, если тебе почему-то иными способами не колдуется.

— Нафаня, ты там как?

— Грызу гранит науки, — вздохнул домовой. Это моё принесенное из прошлой жизни выражение очень ему понравилось, в отличие от отца. «Гранит надгробий ты у меня грызть будешь, бестолочь! Некромантия прежде всего!» — бушевал князь Ромодановский. А Нафаня прилежно постигал мир почти с нуля, ежедневно радуясь личным открытиям и безмерно скорбя, что приходится учиться заново после того, как побывал почти богом.

— И как, грызётся?

— Потихоньку, мой добрый сеньор. Вы сможете уделить мне примерно четверть часа? Надо бы попробовать кое-что.

— Конечно. Что нужно сделать?

— Нам придется прогуляться за пару кварталов. Там сервитут, и можно будет опробовать кое-что на практике.

В первый миг я почувствовал раздражение: тащиться куда-то… Потом устыдился: дружба — она именно так и работает, когда ты, не задавая лишних вопросов, идёшь с другом туда, куда ему надо. И хорошо, если за пару кварталов, а не на какой-нибудь Ородруин.

— Пошли, конечно. — через секунду я почувствовал его на плече. — Не мерзнешь?

— По счастью, мы не ощущаем ни холода, ни жары, — ответил домовой.

— Это очень практично, — покивал я. — Как там Иньес у Лопухиной, устроилась?

— Они все вместе в Кистеневке. Иньес говорит, что ваши вчерашние речи в итоге привели к закономерному результату.

— Мои речи? Результату?.. — завис я, а потом догадался, что у Дубровского наконец-то порядок в личной жизни, и радостно рассмеялся. — Вот и отлично, рад за них.

— Иньес говорит, что останется у сеньора Дубровского в доме, а сеньора Мария будет приезжать туда в свободное время. Обсуждается и переезд его поближе к ней.

— Ну и молодцы. Так, вроде, пришли. Здесь тебе нормально?

— Да, мой добрый сеньор, вполне. Так… — он замолчал.

Несколько томительных секунд прошло в молчании, ничего не происходило, мир, казалось, замер. Наконец, почти у меня под ногами вспучился и с негромким хлопком разлетелся асфальт. Я инстинктивно отпрыгнул, и очень правильно сделал: прямо посреди тротуара образовался родник. Кристальной чистоты жидкость с… подозрительно знакомым запахом? «Мяу!» — раздался удивленный вопль из кустов, и я понял, что не ошибся.

— Я полагаю, мой добрый сеньор, нам пора счесть за благо удалиться отсюда, — прозвучал над ухом голос очень довольного домового.

— То есть, рецепт валерьянки ты хранил в собственной голове?

— Получается, так. Я, признаться, после той летней бури в мозгах до сих пор не могу понять, что я знаю, а что уже нет*. Очень неприятное ощущение, надо сказать. Получается, я понятия не имею, как устроен. Будь я существом из костей и мяса…

— Хрена лысого мы с тобой сделали бы что-нибудь своими силами, — подхватил я. — Понадобилось бы вмешательство менталиста.

* Здесь Нафаня демонстрирует несвойственную, вообще-то, домовым забывчивость: а кто тогда поил валерьянкой котов в имении Ромодановских в финале «Бездаря…», а?

— Можно подумать, так мы можем что-нибудь сделать, — вздохнул Нафаня.

— Еще как можем, — возразил я. У меня в планшете лежит два комплекта документации на домового проекта Террибле Бромиста, включая родной арагонский.

— Вот это да, мой добрый сеньор! — офигел домовой. — Но откуда и зачем⁈

— Следствие природного любопытства, — пожал я плечами. И если эта бесполезная до сего дня макулатура поможет тебе разобраться в собственной башке, я буду только рад. Ну, и похвалю себя за предусмотрительность, чего уж там. Ты сам-то доволен результатом эксперимента?

— Ещё бы! Заодно пошалили…

Многоголосый мяв за спиной подтвердил: ага, пошалили.

Но теперь нужно было идти за книжками, да и самому поесть не мешало бы. С книжками вышло как нельзя лучше: пункт выдачи оказался совсем рядом, далеко ходить не надо. Загрузив рюкзак начертательной премудростью, пошел на поиски общепита. Мне была известна кафешка возле колледжа, но туда я послал Есугэя и, уверен, он уже читает стихи какой-нибудь официантке, не хочу мешать. А в остальном район занимали склады, конторы и до революционной мысли, что весь работающий здесь офисно-складской планктон (ладно, менеджеров младшего звена) можно кормить бизнес-ланчем и ежедневно горя не знать, тут пока не додумались. Хотя, помнится, в Тарусе зачатки подобного я видел и неоднократно вкушал.

Еще через квартал нашлась кхазадская пивная. По счастью, к вопросам потребления пенного напитка гномы относились столь же основательно, как ко всем остальным делам, так что кроме крендельков и орешков тут водились и более сытные блюда. Заказав и довольно быстро получив изрядный кусок свинины с жареной кислой капустой, я поспешил всё это употребить и потягивал чай (до таких чудес, как безалкогольное пиво, на Тверди если кто и додумался, то точно не кхазады, посчитавшие бы этакое в лучшем случае оксюмороном, в худшем — святотатством). И совсем уж собирался идти обратно к машине, когда внимание привлек разговор трех гномов за соседним столиком. И то сказать, тихо говорящие кхазады встречаются нечасто. Мой управляющий, например, из таких.

— … поэтому, друзья, я, натурлих, буду бумзен с этой киской, пока не погонит, но ночевать — домой, к жене.

— А я вот к жене охладел. Совсем, — вздохнул второй.

— Курт, мы это от тебя лет двадцать слышим! — хохотнул третий.

— Найн, друзья, теперь всё очень, очень серьёзно! Милашка Гретхен, двадцати пяти годочков, везде кругла, есть, за что подержаться — а улыбнется, так всё на свете отдашь, чтоб не переставала улыбаться!

— Тоже знакомая песня, — безжалостно засмеялся третий. — Помнится, теми же поэтичными словами ты описывал Аделину, Ангелу, Фредерику и эту… как её…

— Монику, — подсказал первый.

— Ах, да, Монику! И что? Как был женат на своей Брюнгильде — дай Эру ей здоровья! — так и по сей день.

— Нет, братья, — серьёзным до трагизма голосом произнёс второй кхазад. — Вы верно помните, но сейчас другое. Я старею, и хочу успеть получить своё настоящее счастье!

И вот в этот момент лукавый меня за язык и дёрнул. А что? вкусная еда, тепло, горячий чай — разморило, и юный Федя вырвался из-под опеки.

— Ваш друг в чём-то прав, господа, — вальяжно и жизнерадостно заявил я. — Поверьте моему жизненному опыту, в этом нет ничего удивительного. Мужчина сохраняет свою силу довольно долго, тогда как женщина, утомленная родами, выращиванием детей, ежедневной домашней работой и прочим в таком духе, к сожалению, увядает значительно раньше. Поэтому ей давно уже не до постели — а мужчина полон сил и рвется в бой, и старая швабра, которую ему напоминает бывшая ненаглядная, его в этом смысле не привлекает вовсе.

— Кхазадки сохраняют фертильность гораздо дольше людей, — шепнул Нафаня, но поздно, меня уже несло.

— И что делать полному сил мужчине, как не искать более молодой предмет для своей страсти? — патетически вопросил я.

— Мальчик, а ты не охренел ли? — вкрадчиво спросил третий кхазад.

Я, на свою голову, пропустил этот шанс на спасение и продолжил поток откровений.

— И вот здесь, — продолжил я, невольно отметив, что речь привлекает новых слушателей. — Здесь перед нами встаёт непростой этический вопрос. Хранить ли верность женщине, посвятившей всю себя тебе и, увы, утратившей на этом пути привлекательность? Или пойти на зов мужской силы, навстречу новым упоительным приключениям? Мой богатый жизненный опыт кричит о том, что надо бы поступить по первому варианту, ибо это правильно. Но как быть дальше на самом-то деле? Мучиться и терпеть до момента, пока усохнешь сам, и тогда радостно успокоиться? Или всё же пуститься во все тяжкие? Непростая вилка, господа! Решением могли бы стать специальные дома с женщинами… пониженной социальной ответственности, где любой не утративший силу мужчина за скромную плату мог бы найти утешение. Но, увы, в нашем государстве такое не предусмотрено. Так что остаётся ходить по блудницам — это куда честнее, чем влюблять в себя расчетливых молодух, которые того и ждут, что ты на ней подохнешь, и ей достанутся все твои денежки…

— Так! — грохнул первый кхазад кулаком по столу. — То есть ты, молокосос, только что назвал наших жен швабрами, нас скопом зачислил в хёнгены и послал по блядям⁈ Знаешь что, пойдём-ка выйдем. Надо заняться твоим воспитанием, раз уж родители не озаботились, — он поднялся из-за стола, его примеру последовали остальные, всего больше десятка кхазадов, и ни один из них не отличался субтильностью телосложения. Я протрезвел. И с ужасом понял, что иных вариантов, кроме «пойти выйти», у меня нет.

— Хорошо, — спокойно кивнул я и с уверенностью, которой не испытывал, поднялся из-за стола. — Показывайте дорогу.

— Мы в земщине, колдовать нельзя, — прошелестел на ухо Нафаня.

Печально. А, с другой стороны, было б можно — и что? Домового вместо себя выставлять? Или говорить «погодите-ка, мужики, мне тут пяток-другой бойцов поднять бы, кстати, а где тут у вас ближайшее кладбище?»

В современных городах не разгуляешься, задний двор не у всякого заведения есть, так что воспитывать меня кхазады взялись на парковке. Проявили благородство: больше, чем по одному, не били — но мне хватало и этого, потому как сломался я уже на первом, том самом Курте, чьи восторги в адрес молоденькой Гретхен и спровоцировали меня на «откровения». Хотя бы ему я успел что-то как-то ответить, прежде чем разъяренный кхазад повалил меня наземь и стал пинать ногами — его оттащили, спасибо. А то мяса и жира на мне всё еще немало, но всё равно ж больно, да ещё как. Затем каждый из гномов счел за благо подойти и хоть три-четыре раза, но стукнуть. Я старался после каждого подниматься, но уже после четвертого получалось не очень. Это избиение продолжалось вечность и ещё сколько-то, прежде чем я услышал такое родное «Айййййяяяяя!».

— Есугэй, не убивать, — едва слышно простонал я безо всякой надежды, что он меня услышит.

Звякнул колокольчик на двери, и в аптеку пружинящей походкой вошел плотного телосложения мужчина в темных штанах и камуфляжной куртке, рукав которой был запачкан жидкостью, напоминающей кровь. На носу его помещались каплевидные зеркальные очки, а длинные волосы этот странный человек собрал в тугой хвост прямо на макушке. Прямой наводкой прошествовав к окошку кассы, он снял очки, продемонстрировав совершенно азиатский разрез глаз, и тепло улыбнулся.

— Прекраснейшая! Ваших свет очей мне без конца мерещится ночами. И я устал давно от тех ночей, но — счастье мне! — сейчас я перед вами, обезоруженный, без сил стою, питаясь лишь одной надеждой зыбкой: удержите ль меня вы на краю? Пожалуете ль милою улыбкой? — произнес незнакомец бархатным голосом.

— Пожалую, — улыбнулась женщина-провизор. — Здравствуйте. Вступление изрядное. Чем могу помочь?

— Мне срочно нужно купить большую банку арагонского бальзама «Арника» и эльдарский эликсир «Пламя Феанора», — степенно ответствовал мужчина.

— Арника есть, Феанор, разумеется тоже, но…

— Но?..

— Но он же стоит больше восьми тысяч денег!

— Достопочтенная сеньора, — не раскрывая рта, произнес азиат другим, гораздо более высоким голосом, — заверяю вас в полнейшей платежеспособности.

Чуть замешкавшись, покупатель улыбнулся не то застенчиво, не то просто растерянно, и, порывшись в карманах, достал банковскую карточку — с таким видом, будто держал ее впервые в жизни.

Через минуту Есугэй и Нафаня стремительно удалялись с лекарствами, а провизор предвкушала, как расскажет подруге о том, что к ней приходил поэт-чревовещатель и купил лекарств на восемь с половиной тысяч.

— Так что, мой хан, едва меня нашел ваш личный демон и сообщил, что вы попали в переплет, я бросил все дела и поспешил на помощь.

— Дела были серьёзные? — эликсир действовал, бальзам тоже, оставалось уложиться в пресловутые три часа, чтобы не отрубиться за рулём.

— Очень, — с непроницаемым видом кивнул Евгений Фёдорович.

Нафаня хмыкнул на моём плече.

— Что хмыкаешь, «личный демон»?

— Дела были очень серьезные, из тех, что так нравятся людям, но пока недоступны домовым, — пояснил он.

— Надо будет при случае Евгению Фёдоровичу пару дней выходных дать, чтобы хоть раз до конца довёл эти самые дела, — вслух подумал я, ставя в уме зарубку на слове «пока».

— Очень хорошая мысль, мой хан, — согласился телохранитель, а Нафаня захихикал.

Ехали мы, ехали, и почти домчали до дома с неплохим запасом по времени до моего отруба, и тут позвонила жена.

— Феденька, помнишь ту рыжую девушку, что посетила нас недавно?

— Ещё бы, такое попробуй, забудь.

— Так вот, — вздохнула жена, — она снова у нас.

— Наташ, не дожидаясь меня, скажи Максу, что шутка, повторенная дважды, выглядит глупо.

— В том-то и дело, что это не Макс, — снова вздохнула Наташа. — Это Аня, а Макс куда-то пропал.

Глава 7 Лети, лети, лепесток

Чем хорош эльдарский эликсир, — тот самый, который для своего регенеративного действия вырубает пациента, и который я вчера был вынужден употребить — так это тем, что утро после него будет гарантированно добрым. Просыпаешься в совершенно благостном состоянии, хочется мурчать, как кот, потягиваться, улыбаться — именно так я и делал добрых полминуты, пока не вспомнил, что у нас пропал Макс.

Настроение не то, чтобы испортилось, но благостность ушла, уступив место собранности. Выскочив из-под одеяла (Наташа отсутствует, значит, уже совсем не раннее утро, ага), кинул на себя взгляд в зеркало: как новый, никаких следов вчерашнего, за что и заплачены бешеные деньги. Зарядка, душ — и в столовую, где дамы сердца — моя и Курбского — судя по всему, уже несколько истомились в неизвестности.

— Доброе утро, девушки, — входя, сказал я. — Накормите завтраком, и буду полностью готов.

Да, нам нынче не до шуток и долгих посиделок, потому что Максим Васильевич Курбский, полный маг-метаморф, по уши влюблённый волшебник-недоучка, пропал без вести, и надо его искать и, вполне возможно, спасать. Из хороших новостей только та, что чувства его к ослепительной Ане Огневой оказались взаимными, всё же прочее радостей пока не внушало.

Вчера, притащившись в дом родной, я прямо с порога заявил, что времени у меня — примерно двадцать минут, после чего упаду и до утра минимум буду вовсе непригоден. Следующие пять минут мы бездарно потратили на Наташины охи-ахи по поводу избитой тушки мужа и мое полувранье о том, как я пал в битве с превосходящими силами противника, с которыми не сошелся в воззрениях на мемуары Балина Морийского. Задержавшийся в гостях к сына князь Ромодановский при словах о мемуарах не удержался и всхохотнул, во взгляде Наташи блеснуло нехорошее, и я положил себе за благо придумать альтернативную версию причин драки с гномами, потому что рассказывать правду было бы в высшей степени неосмотрительно. Проклятый дед-гречкоед, сидящий во мне со всеми своими застарелыми комплексами и почти профессиональным постсоветским двуличием, на волне гормонального всплеска поднагадил капитально. Кому? Мне… нам… Я вообще, кто такой? Тот самый дед из другого мира плюс свиноподобный отпрыск древнего рода? Да вот как-то нет, давно уже нет: ни деда того, ни свинофеди самих по себе не существовало, существовал я — аристокраит, маг-некромант, примерный муж и прилежный студент, и, честно говоря, таким я себе нравился куда больше, чем обе исходные составляющие вместе взятые. Но вот только, как показал вчерашний день, иной раз из глубин лезет такое, чего сам от себя не ожидал вот ну никак. С другой стороны, если оно лезет, значит, где-то в глубине своей сложносоставной души я думаю об этом, и думаю действительно так? Неприятненько, но придется додумать эту мысль и самораскопаться сильно потом, поскольку сперва надо бы понять хоть приблизительно, куда подевался Макс.

Пропал он вчера, не позднее, чем вечером. После обеда Аня договорилась с ним сходить погулять, как стемнеет, а до того молодым людям предстояло готовиться к завтрашним занятиям, и, увы, не вместе. Аня — с подругами, Макс — в гордом одиночестве, потому что как в Симбирске, так и в Воронеже никто не хотел иметь хоть какое-то отношение к человеку, если его фамилия Курбский. Единственное исключение в целом свете составляла Аня Огнева, ну и мы с Дубровским, понятно. Так вот, к назначенному часу Макс не пришел — что для пылко влюбленного юноши, мягко говоря, нехарактерно. Подождав для приличия почти час, Аня отважилась зайти к нему в комнату. Никого. И никаких следов разгрома, драки — нет, ничего такого. Тогда она подкупила вахтёршу Ингеборгу Фридриховну плиткой «Альпийского мифрила» и посмотрела запись с камер на входе и периметре. После обеда Макс, как и обещал, вернулся в общагу, и более из нее не выходил. Ночь Анюта провела бессонную, день отучилась кое-как. Потом, вновь набравшись храбрости, вернулась в Максову каморку и учинила там обыск. Результат он дал лишь один: клочок бумаги, на котором Курбский с моих слов записал коорлинаты усадьбы, и по которому, вероятно, недавно настраивал свой телепорт.

О телепортации Аня подумала, но рассудила, что скромный запас маны пока всё же лучше поберечь, и потратила деньги, приехав на нанятой машине — вот, вкратце, и вся история. Можно и с подробностями, но они ни на миллиметр не приблизят нас к разгадке.

Тогда же — то есть, вчера, — условились поиски начать утром, потому что иного не дано. После чего я успел добраться до спальни, раздеться и, кажется, даже лечь в постель, но последнее не помню.

Но вот завтрак съеден, пришло время действовать. И я позвонил Дубровскому.

— Володя, здравствуй. Как ты там?

— Вашими молитвами, Фёдор Юрьевич, — хмыкнул он в трубку.

— Это хорошо, что ты жив-здоров. Но у нас нарисовалась проблема: из своей комнаты в общаге при невыясненных обстоятельствах исчез Макс Курбский.

— Ого! Давно?

— Примерно позавчера в начале вечера. Днем был, вечером его ждали, но он исчез.

— Это в Воронеже было?

— Да.

— Давай так. Я как раз еду в Воронеж, нужно… одного хорошего человека проводить. Подъезжай туда же, в общагу, будем искать.

— Спасибо, дружище. Собираюсь и выезжаю. А «одному хорошему человеку» передай привет от нас с Натальей. До встречи, держим связь.

Стильный осенний дорожный костюм смотрелся на Марии исключительно хорошо и нравился ей, чего уж там, сверх всякой меры. Боевое обмундирование корнет упаковала в огромную сумку.

— Володя? Что случилось?

— Звонил Фёдор, пропал наш общий знакомый, Курбский, — вздохнул Дубровский. — Будем искать.

— Курбский⁈ Вы знаетесь с Курбскими? Внезапно, не ожидала!

— Ровно с одним. И, поверь, в отличие от всей их поганой семейки, это действительно хороший парень.

— Ну-ну…

— Найдём — познакомлю.

— И он, естественно, метаморф?

— Ну, да, причем второго порядка, но толком необученный — семнадцать лет человеку, и в этом может быть проблема… Впрочем, чего раньше времени загадывать.

— Будьте осторожны в любом случае, ребята, ладно? Когда имеешь дело с Курбскими, пакостей стоит ожидать в любую секунду. Иньес!

— Да, сеньора.

— Я прошу вас сопровождать Владимира, оставаясь, по возможности, невидимой. Если вы сможете оказать ему и господину Ромодановскому посильную помощь, это будет хорошо.

— Слушаюсь, сеньора. Шалить можно?

— Только в юридиках и сервитутах, Иньес.

— Да, конечно, сеньора, я помню.

— Вот и славно.

— Хорошие новости, мой добрый сеньор: с вами едет Иньес.

— Хм, а ты? — спросил я.

— С вашего позволения, я хотел бы остаться дома и разобраться в документации, которую вы мне любезно предоставили. Значимые сведения буду передавать Иньес, что может помочь ей.

— Что ж, хорошо. Найди Евгения Фёдоровича: нам пора.

— Осмелюсь напомнить, мой добрый сеньор, что через шесть дней у вас зачёт, возьмите с собой книги.

— Спасибо, друг мой, ты прав — да, вроде, они и так вчера в машине остались вчера, но проверю.

Через десять минут рыдван выехал за ворота усадьбы. Рулил, понятно, я, Есугэй — рядом, Аня — на заднем диване. Попавшая в цепкие нежные руки моей жены девушка теперь была одета тепло и практично, но при этом стильно. У меня возникла ассоциация с Гердой после посещения королевского дворца, но вслух я озвучивать её не стал: жил ли на Тверди Андерсен, писал ли он «Снежную королеву»,и если да, то что именно там написано — эти вопросы сейчас значения не имели.

Проехали едва с десяток вёрст, и были остановлены человеком в серой форме.

— Дорожная милиция Воронежской губернии, прапорщик Подколбасько, — жизнерадостно представился обладатель полосатого (кто бы мог подумать!) жезла. На вид — мой ровесник, совсем зелёный. — Ваши документики, сударь.

Я послушно предоставил требуемое.

— Та-ак… Нехорошо. Нехорошо, сударь Ромодановский, Фёдор Юрьевич! Нельзя на таких старых машинах по дорогам ездить, поскольку они могут представлять аварийную опасность для других участников движения. Так что сейчас составим протокол, попрошу в нашу машину через пару минут — он указал на стоящую на обочине «Десну», с виду — не моложе моего «ЗиСа», и удалился как раз в эту машину.

— Нафаня, что за ересь он несёт? — машинально спросил я, а потом спохватился.

— Мой хан, напомню, ваш личный демон остался дома, — прогудел Есугэй.

— А у вас есть демон? — полюбопытствовала Аня.

— Есть. Зловредный и пакостливый верный друг, — вздохнул я. — Но об этом — тссс! никому, договорились?

Она кивнула, глядя на меня огромными от удивления серыми глазами.

— Ну, что там у тебя? — спросил поручик.

— Похоже, жирный гусь попался. Морда здоровенная, весь холёный такой. Денег на двадцать точно раскрутим.

— А за что крутим?

— Эксплуатация небезопасных транспортных средств. Его тарантасу лет пятьдесят минимум!

— Ну-ну. Давай его документы. Та-ак… Ромода… Ять! Вася, ты с дуба рухнул⁈

— А что такого-то?

— Ты кого поймал, орясина⁈ Это ж аристократ, он мокрого места от нас не оставит! Тем более, молодой Ромодановский…

— Да какой он аристократ, господин поручик? На такой-то бурбухайке? Все знают, аристократам по статусу западло на дешевках ездить…

— Вася, ты дебил, и это не лечится. Ну, хоть телевизор смотри иногда. Ромодановские — это старая знать, им начхать на любой статус, ясно? А еще они некроманты, Вася.

— Некро…

— Да, Вася, да. Так что бегом возвращай документы, приноси гору извинений и валим отсюда чем скорее, тем лучше! Понял⁈

Общага без вахтёра — и не общага вовсе, а жалкое её подобие. Но в студенческом общежитии Воронежского полимагического колледжа вахтёр присутствовал. Разумеется, бабушка. Разумеется, кхазадка. Она сидела за покрытым зелёным сукном столиком с непременной старинного вида лампой, и, мурлыкая что-то на шпракхе, вязала носок, глядя на вязание то свозь сильные очки, то поверх них. Увидев наконец нас, бабуля встрепенулась.

— Хуябенд. Вы к кому, молодые люди? Предъявите аусвайс!

— Сыскного приказа консультант Владимир Дубровский с приданными специалистами, Ингеборга Фридриховна, — продемонстрировал Володя внушительную бумагу с кучей печатей.

Глаза вахтёрши округлились.

— Это что же за аршхёль у нас… Сначала та фройляйн… А, вот она, хуябенд. Но… Сыскной… Неужели… слово и дело⁈ — прошептала она испуганно.

— Не знаю, — сурово ответил Дубровский. — Пока — не знаю. Но непременно выясню. А вас прошу до поры соблюдать молчание.

— Яволь!

— Вот и славно. А пока дайте ключ от комнаты четыреста двадцать семь, пожалуйста.

— Так не заперто там, студент как два дня пришел, с тех пор не выходил… Ох! Шайзе! Значит его там…

— Молчание! — веско напомнил Володя, и старушка мелко закивала.

Макс оказался преизрядным аккуратистом, и минимальный беспорядок, обнаруженный нами в его комнате. был, скорее всего, следствием заполошного обыска, который устроила тут Аня.

— Пока данные видеонаблюдения и свидетельские показания утверждают, что здание Макс не покидал. Возможно, не покидал и эту комнату. Принимаем эту версию, как рабочую, — проговорил Володя. — Это означает, что, если он не прячется или не спрятан в любой другой комнате общаги, переместился — или был перемещен он отсюда магическим путем. На эту мысль наводит и то, что накануне он практиковался в телепортации.

— Но… — робко начала Аня.

— Да, вот именно, — кивнул Дубровский. — Пылко влюблённый Курбский телепортироваться куда-то перед свиданием, хотя бы не предупредив девушку, точно не стал бы, это не в его натуре.

Рыжеволоска опустила глаза и покраснела.

— Ты умеешь считывать остаточные эманации? — спросил я.

— Увы, нет. Мария читает влёт, но она уже далеко отсюда, — вздохнул он.

— Я тоже не умею, — тихо ответила Аня.

— Мой хан, а вдруг чертёж волшебный укажет нам на след нетленный? — внезапно предположил мой телохранитель.

Я аж поперхнулся: сообразительность Есугэя действительно стала приятной неожиданностью. Что ж за мозги я ему с перепугу сотворил?

— Возможно, вы правы, Евгений Фёдорович. Но инициатива наказуема, друг мой. Пожалуйста, принесите из машины рюкзак с книгами, что мы купили вчера, и чемоданчик с принадлежностями — я протянул ему ключи от рыдвана.

Есугэй коротко кивнул и вышел.

— Вы это что задумали? — прищурился Дубровский.

— Начерталка, Володь. Я не далее как вчера блистательно провалил зачёт по этой дисциплине, но зато у меня всё необходимое с собой.

— Хм, а интересно. Начерталка… Ни хрена из неё не помню, — повинился он.

— Аня, а вы? Как у вас с начертательной магией? — спросил я.

— Увы, цельнотянутое «посредственно». Я же природница, и все прочие дисциплины мне почти не даются… — при этих словах у неё в волосах вдруг возник цветок с фиолетовыми лепестками.

— Так, ясно. Отдуваться, как всегда, придётся двоечнику Ромодановскому… А! Слушайте! Я ж позавчера отца домой нечаянно телепортировал с помощью начерталки! Вдруг и с Максом такое получится?

— Ого! Ну-ка, расскажи.

Я рассказал, лица моих спутников несколько просветлели, и тут как раз вернулся Есугэй и принес всё требуемое.

— Только, сами понимаете, что-либо гарантировать я не могу, — подытожил я рассказ.

— Само собой, — кивнул Володя. Но попробовать необходимо.

И мы попробовали именно этот вариант — задачу №1 из учебника.

Но, хотя я в деталях воображал, как сейчас перед нами возникнет Макс, послышались телефонные гудки, числом три, а потом холодный женский голос с издевательской интонацией произнёс:

— Абонент не отвечает или временно недоступен, — и чертёж померк.

— Ладно, — нарочито бодро произнёс я. — Отрицательный результат — это тоже результат. Давайте попробуем считать эманации.

Не менее получаса ушло на то, чтобы найти соответствующий чертеж и изучить его и всё с ним связанное, и ещё столько же мы старательно вычерчивали два круга, вписанные в ромб и готовились к волшбе.

— Кстати, — запоздало спохватился я, — а не посадят ли нас на кол? Общага, вроде, в Земщине.

— Мы работаем под эгидой Сыскного приказа, — с непроницаемым лицом ответил Дубровский. И, если дело обстоит так, как я думаю, это в любом случае юрисдикция Сыскного. Кроме того, это общага магического колледжа, поэтому к неизбежным чудесам на этой территории давно привыкли. Так что не парься, Федя, колдуй.

Удивительно и потрясающе, но у нас получилось. Воздух над чертежом сгустился, сформировав пергаментный свиток, и на нём проступили буквы, благодаря которым мы узнали, что сами колдовали только что, пытаясь настроить связь с Максом. Разочарованию не было предела: столько трудов, чтобы узнать очевидное! Но тут свиток прокрутился, буквы обновились. «Удаленное заклинание принудительного вызова» — гласили они. И, милота какая, дата и время с точностью до секунды.

— Итак, Макса похитили, — кивнул Володя, а Аня уткнула лицо в ладошки. Её кинулся утешать Есугэй, нашептывая какую-то чушь, иногда рифмованную.

— Ладно, раз пошла такая пьянка, может, с помощью той же начерталки удастся узнать, куда именно его утащили? — спросил я.

Володя кивнул, мы кинулись к книжкам, и вскоре он нашел нужный нам рисунок, который мы немедля кинулись воспроизводить.

И вот всё готово. Вот только не совсем: согласно инструкции, в центр чертежа требовалось поместить кристалл раухтопаза с заданными параметрами. Ну, и где нам его брать в Воронеже ближе к вечеру? Можно, конечно, обежать местных ювелиров, но пока найдем, пока уговорим, пока они доведут камень до нужных размеров… Макса похитили, и время дорого.

Ребята опять приуныли. А чертеж уже был готов к немедленному использованию, свечи горели и линии мерцали. Желание поскорее найти друга, юношеская дурь, кураж, наитие — выбирайте по вкусу, но, скорее всего, сработало всё вместе и одновременно.

Я выхватил цветок из Аннушкиных волос, оторвал лепесток и бросил его в центр чертежа.

— Лети, лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг. Лишь коснёшься ты земли, быть по-моему вели! Желаю знать, где содержат Максима Васильевича Курбского!

И Володя, и Аня посмотрели на меня, как на безнадёжного психа.

Но лепесток исчез.

Лица друзей приняли вовсе уж неописуемое выражение, и я понял, почему Гоголь немую сцену в «Ревизоре» расписывал так подробно.

А потом лепесток возник на том же месте и исчез в яркой вспышке. Но свет этой вспышки на пару секунд сформировал изображение: излучина реки и старинный замок западноевропейского типа на высоком холме. Потом всё погасло — и «экран», и сам чертёж.

— Охренеть, — выдохнул Дубровский.

— Я иду с вами, где бы это ни было, — быстро проговорила Аня.

— Мой хан, вы прекрасный поэт! — вполне искренне восхитился Евгений Фёдорович.

— Сеньоры, я зафиксировала изображение, — доложила невидимая Иньес.

Глава 8 Египетские ночи по-воронежски

Делать в комнате Макса, пожалуй, было больше нечего, так что мы собрали весь свой начертательный инвентарь и вышли в коридор. Дверь заперли, Дубровский, подумав, наклеил на дверь полоску бумаги.

— Иньес, сможете изобразить на ней печать? — вполголоса спросил он.

— Да, сеньор, — так же тихо ответила она. — Какую именно?

— Неважно, — пробормотал погруженный в мысли Володя. — Чем страшнее, тем лучше.

— Будет сделано, — ответила шалунья.

Так что мы спускались по лестнице, оставляя за спиной дверь скромного максова обиталища, опечатанную штампом «ZDES VAS SOZHRUT ZAZHIVO. NE VHODITE!!!». Нда, над чувством прекрасного нашей Иньес еще работать и работать, но то не моя печаль, мне и Нафани хватает.

— А кто такая эта Иньес? — спросила меня Аня уже на улице.

— Домовая. Официально ее не существует, подробности потом. Она — наша маленькая тайна, так что в этом вопросе надеюсь на ваше понимание, Анна Матвеевна.

— Да-да, конечно. А можно… Можно меня без отчества, а? А то начинаю чувствовать себя слишком взрослой, это невыносимо.

— Хорошо, Аня, как скажете. Но замечу, что дела нам с вами предстоят исключительно взрослые, так что надо бы посерьёзнее настроиться. Увы, детство кончилось.

— Да я понимаю… Но как вы, мой ровесник, умудряетесь быть таким взрослым?

— Жизнь заставила, — туманно ответил я, ибо совершенно незачем прелестным барышням, даже, вроде как, своим, знать лишнее. Я нечасто курю, но тут захотелось, и, чуть поотстав, приступил к дымопусканию — Есугэй не отходил ни на шаг. Правда, как выяснилось, не только из профессиональных соображений.

— Мой хан, а можно вопрос?

— Конечно. Спрашивай, Евгений Фёдорович.

— Как образуются фамилии?

— По-разному, друг мой. Одни от места, где образовался или правил тот или иной род. Иные — от прозвища, что носил основатель рода. Был, например, некий воин по прозвищу Пушка, так от него пошли Пушкины — и наш великий поэт в том числе. Третьи получают фамилии по роду деятельности — отсюда взялись Плотниковы, Кузнецовы и прочие Старьёвщиковы.

— Ага. Благодарю, мой хан, теперь эта наука мне стала понятна, — и задумчивый Есугэй подотстал.

— Так, друзья, — начал Дубровский, когда мы собрались в машине. — Начнем совещание. Иньес, вы можете проявиться: Анна уже вас слышала, но, надеюсь. никому о вас не расскажет.

— Как будет угодно. сеньоры, — и сидящая на «Торпеде» домовая стала видимой. Аня тихонько ойкнула.

— Иньес, вам удалось идентифицировать замок?

— Да. Результат однозначный. Замок кхазадской постройки находится в тридцати верстах к югу от Ковно, принадлежит клану Радзивиллов, в 1624 году был предоставлен Вольдемару Юрьевичу Курбскому, внуку беглеца князя Андрея. Курбские проживают в замке по сей день, хотя владельцами по-прежнему числятся Радзивиллы.

— Значит, Макса выкрала родня. Хреново дело…

— Почему хреново? — спросила Аня.

— Во-первых, потому что дело получается семейное, и до наступления определенных обстоятельств мы не имеем возможности и права вмешаться. Во-вторых, Курбские, как, надеюсь, тебе известно, — метаморфы. То есть могут принимать любой облик вплоть до нас с тобой, и воевать с ними трудно будет.

— То есть, воевать мы всё же будем? — выхватила Аня главное.

— А то как же! За кого ты нас принимаешь? Макс — свой, а своих не бросаем.

Не вступая в полемику, достал планшет, сунул в ухо гарнитуру, набрал номер.

— Привет, пап. Вопросец щекотливый: нет ли у тебя претензий к клану Курбских?

Поток изысканных некромантских ругательств дал мне понять, что претензий к метаморфам у старого князя — хоть отбавляй.

— Вот и отлично. Повтори вот это вот всё Родиону Гордеевичу, управляющему твоему… а, так ты всё ещё у меня? Ну, тогда Говорухину, пусть запишет литературно и оформит в виде ноты. Как это «зачем»? Войну объявлять им буду за все твои обиды и горести. Нет, не сошёл. Ты пойми, я на них всё одно полезу, но с юридическим обоснованием меньше шансов потом на плаху попасть или на какую-нибудь кровную месть — всё ж по обычаю… Нет-нет, не надо меня вычислять и вытаскивать, отец, тут дело чести. Да, конечно, позвоню, спасибо.

— Федя, ты гений! — расцвёл Дубровский улыбкой. — Но ладно, продолжаем общее планирование. По ближайшему. Первым делом надо очень плотно поесть, потому как кто его знает, когда доведется трапезовать в следующий раз, а силы нужны. Крепкий чай или кофе — невредно, но без скоморошьих излишеств. Я ем максимально быстро и возвращаюсь в машину, будем с Иньес собирать информацию без посторонних глаз. вы же можете не торопиться, ешьте спокойно. Пока мы хотя бы минимально не поймём, что там и как, никуда не полезем. И да, мы по любому никуда не опаздываем, но тормозить нельзя. А то до оппонентов дойдут слухи о наших приготовлениях, и количество шансов на успех резко сократится. Это понятно? Отлично. Ну, а теперь, господа студенты, показывайте, где тут у вас самая лучшая забегаловка.

Пыхтя, как пятиведерный самовар, забытый нерадивым кухарем, князь Ромодановский нёсся по коридору.

— Может, хоть жена приструнит этого ненормального, — бормотал он. — Воевать удумал! С метаморфами! Ох, Федя-Федя, мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу в тридцать три надгробия через склеп да в крипту… Семён!

— К вашим услугам, — поклонился только что мирно спешивший по своим делам Говорухин.

— Где княжна?

— В своих покоях, книгу читала.

— Ага, славно. Ну, сейчас я ей про муженька ее всё выложу!

— Осмелюсь спросить: что случилось у Фёдора Юрьевича?

— Ты представляешь? Нет, ты представляешь⁈ Войну решил объявить! Войну! И кому! Курбским!

— Фердаммт дизер феррюкте ферфлюхтер шайзе, простите, пожалуйста!

— Вот и я об том же. Так что…

— Ваше сиятельство, простите за дерзость, но говорить ей это нельзя категорически.

— Что так? — нехорошо прищурился князь — Хозяина покрывать решил? Так я твой хозяин здесь, прежде всего!

— Непраздна она, — спокойно ответил кхазад. — Сегодня узнала. Никому пока не говорила, и ему тоже.

— Тысяча надгробий! А ты-то тогда откуда знаешь⁈

— Я управляющий, — пожал плечами Семён Семёнович Говорухин. — Я всё знаю. Так что, ваше сиятельство, коль скоро во второй половине лета хотите стать дедом, не говорите ей ничего.

— Да… И ему, получается, нельзя говорить. Он же всё равно, зараза, на рожон полезет…

Говорухин молча кивнул.

— Так что… А, ладно, — махнул рукой Ромодановский и тяжко вздохнул. — Доставай планшет, пиши. Я, Юрий Григорьев сын, божией милостью князь Ромодановский, сим сообщаю, что многолетне длящиеся обиды и каверзы, наносимые роду моему богомерзким кланом Курбских, переполнили чашу терпения моего и отвратили взор мой от благих побуждений. Сим утверждаю объявление войны клану Курбских и намерение извести их, аки собак бешеных, с лика Тверди всех до единого на веки веков… Ну, и далее всё, что положено, добавь. И никуда не отправляй пока, ждем сигнала от Фёдора. Всё ясно?

— Предельно, ваше сиятельство. Позволите вопрос?

— Спрашивай.

— Курбские пассивностью отродясь не славились. Прикажете готовиться к обороне?

— Непременно. Но только так, чтобы княжна не пронюхала.

Озадаченный управляющий кивнул и, получив разрешение, удалился составлять дипломатический документ. А князь набрал номер друга.

— Здорово, полковник! Не желаешь ли погостить у меня со всеми своими буйными молодцами? Не, ничего не стряслось, просто Феденька решил войнушку кое-кому устроить, а они миролюбием не отличаются… Да, подробности позже, но ты выезжай, пожалуйста. Сам-то я у сына подзадержался… Спасибо, дружище.

Забегаловок в округе было ровно две: памятная мне по вчерашним событиям кхазадская пивная, возвращаться куда пока не тянуло, и навечно оккупированное студентами нашего колледжа кафе «Гримуар», где Нафаня вчера порушил Есугэю спонтанное свидание. Смирившись с тем, что опять, похоже, на какое-то время останусь без телохранителя, я решительно зашагал в этот приют безбашеного студенчества, в котором, по вечернему времени, могло быть шумно.

Но нет, нас встретила гробовая тишина. Потом ее нарушил одинокий дрожащий девичий голос:

— … когда лишь только смерть

нас разлучит. И всё же,

я без стесненья стану говорить,

что астрономию не худо бы учить:

мои глаза на звёзды не похожи!

Зал разразился аплодисментами, к которым горячо присоединился мой телохранитель. Я огляделся, и увидел на сцене, в дальней стороне от дверей. тонкую барышню в длинном розовом балахоне.

— Аделаида Потоцкая, — шепнула Аня. — С нашего курса.

Насладившись любовью публики, Потоцкая с достоинством поклонилась и сошла со сцены, её сменил плотный молодой кхазад.

— Спасибо за аплодисменты для фройляйн Потоцкой, друзья. А мы приглашаем следующего участника нашего состязания. Герр Трубецкой!

Поднялся здоровенный детина со сбитыми кулаками. «Ну, этот сейчас, как Маяковский, пощёчину общественному вкусу залепит!» — предположил я. И не угадал.

Монотонно, довольно высоким голосом Трубецкой начал мямлить:

— Её глаза на звёзды не похожи,

Они и ярче и ценней стократ,

Чем заблудившийся в тумане ёжик,

И даже чем стремительный домкрат!

«Вот это да! — офигел я. — Да он абсурдист, и тонко издевается надо всеми!» Но опять ошибся: образы у него, конечно, и дальше были не пришей кобыле хвост, но довольно быстро стало ясно, что мальчик всего лишь графоман. Ему и не хлопали почти — пусть спасибо скажет, что и не свистели.

— Федор Юрьевич, мы сюда, кажется, ужинать пришли? — ехидно осведомился Дубровский, и я спохватился. К счастью, на большом удалении от сцены оставалось несколько незанятых столиков, и один из них приютил нашу компанию. Здраво рассудил, что гурманствовать тут едва ли придется. а поесть надо, и честно сказал, что съем всё, что дадут, без разбора. Очень надеюсь, что Дубровский перед серьезной операцией не станет шутить и кормить меня всякой дрянью.

Есугэй, как завороженный, во все глаза пялился на сцену, и волей-неволей я к нему присоединился.

— Напомню, друзья, условие нашего состязания: написать стихотворение из строчки сто тридцатого сонета графа Оксфорда «Её глаза на звёзды не похожи», и, по возможности, избегать пересечений с оригинальным текстом. А у нас следующий участник, фройляйн Майя Давыдова. Похлопаем! — произнес ведущий и спрыгнул в зал.

На сцену взлетело очередное эфирное создание в полупрозрачном платье и с довольно аляповатым макияжем на лице — он, по всей видимости, должен был транслировать миру таинственность и загадочность барышни. Но послушаем.

—Её глаза на звёзды не похожи,

Мои — вполне.

И пусть она хоть вылезет из кожи,

Всё — мне.

И так далее, и тому подобное, бесконечное вдалбливание в грязь гипотетической соперницы чувством несокрушимого собственного превосходства. Позиция сильная, конечно, но — скучно и как-то неприятно. Аплодисмент госпожа Давыдова, впрочем, сорвала. Дальше, одна за другой, выступили вовсе уж беспомощные графоманки, и я совсем заскучал — о делах в публичном месте заранее условились не говорить. Но тут принесли много жаркого, и я отвлекся на еду. Есугэя пришлось отвлекать принудительно — настолько он утонул в море не самой хорошей поэзии. Но приказ есть приказ, так что телохранитель забросил в себя два горшка мяса с картошкой и специями, стараясь при этом не отвлекаться от происходящего на сцене. Но вот, наконец, всё кончилось — и жаркое, и поэзия. Дубровский уже ушел в машину, мы пили чай, а на сцену снова вышел кхазад-ведущий.

— Вот и всё, дорогие друзья, и настаёт время подводить итоги нашего сегодняшнего состязания… Или кто-нибудь еще хочет выступить?..

— Да, хочет, — вскочил бывший темник монгольского войска. — Позвольте мне, уважаемый, — и пружинящей походкой пошел через весь зал к сцене.

Я изо всех сил держал непроницаемое лицо, хотя мысленно схватился за голову.

— Ого, давно у нас не было таких сюрпризов. Здравствуйте! — поприветствовал его ведущий.

— Да будет Великий Тенгри милосерден к этому дому, — степенно ответил Есугэй.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Евгений Фёдорович Рукоприкладский.

Тут я мысленно зажал себе рот, чтобы не заржать.

— Какая интересная фамилия у вас!

— Происходит от рода деятельности, — пожал плечами мой телохранитель.

— И что же, герр Рукоприкладский, вы, откуда-то узнав о нас, написали стихотворение по строчке графа Оксфорда?

— Нет, — простодушно ответил он. — Я покушать пришёл. Слышу — стихи читают. Ну, и сочинил.

— Вот это да! Судари и сударыни! Сейчас свой экспромт прочтёт наш таинственный незнакомец — Евгений Фёдорович Рукоприкладский! Просим! Просим! — тут зал весело загудел и зааплодировал.

Есугэй коротко кивнул, сделался серьезен, как перед боем, и начал.

Её глаза на звёзды не похожи.

На солнце не похожи и луну.

На изумруды не похожи тоже,

И на волну, что нас влечёт ко дну.

Её уста, пожалуй, несравнимы

Ни с чем, что видел в жизни я своей.

Когда она опять проходит мимо,

То нет меня несчастней и больней —

Один лишь взгляд ищу я в мире этом,

Один лишь взгляд тех несравнимых глаз.

И это хуже, чем не быть поэтом,

Жить — и не знать, настанет ли тот час,

Когда уста — с чем их сравнить, не знаю, —

Вдруг разомкнутся, и слетят слова,

И мы пойдём, от счастья замирая,

И сердце правит. А не голова.

Есугэй читал медленно, размеренно, очень выразительно. Держал такие паузы, что сам старик Станиславский истоптал бы весь потолок. Но зал молчал. Зал ждал. И взорвался аплодисментами тогда, когда стало точно понятно, что это не очередная пауза, а всё, финиш. До памятных мне столпов Золотого и Серебряного веков отечественной поэзии ему было пока далековато, но всей здешней молодёжи до него самого — как до луны пешком. Так что овации не смолкали, а новоявленный господин Рукоприкладский явно грелся в лучах славы.

— Думаю, все присутствующие согласятся, что Евгений Фёдорович просто вот возник из ниоткуда, да и победил в нашем сегодняшнем турнире, — сказал ведущий, и зал подтвердил согласным рёвом. — Но просто так мы вас отпустить не можем. Очень уж любопытно: вы действительно сочинили это стихотворение, просто сидя здесь, в трактире?

— Ну, да, — скромно ответил Есугэй. — У меня всегда так: раз — и стихи в голову пришли…

— С ума сойти, до чего круто. Аж завидно, — призналась себялюбивая Давыдова.

— Испытайте меня, — предложил Есугэй. — Дайте мне тему, и дам вам стихи.

— Вы отчаянный смельчак, Евгений Фёдорович, — покачал головой кхазад. — Но давайте попробуем, воля ваша. Извольте: юная красавица отказывает поклоннику только потому, что он кхазад. Справитесь?

Есугэй молча кивнул, распрямился, сделал шаг назад и закрыл глаза. В зале мгновенно восстановилась тишина. Прошло десять секунд, не более.

—Да, я кхазад, и бог мой — Труд,

В заводе, стройке или в шахте,

Среди пластов бесценных руд.

Ужель я недостоин счастья?

Ужели руки столь грубы,

Как сердце ветреной гордячки?…

Он всецело завладел умами студентов, и генерировал стихи с поистине устрашающей скоростью. На мой придирчивый вкус, качество их могло бы быть и получше, но факт: успех Есугэй обрёл здесь сокрушительный.

Наконец, договорившись выступить почетным гостем на следующих состязаниях через месяц и пообещав подумать над ведением блога, прославленный поэт Рукоприкладский с большим мешком призовых сладостей и чайником чая вернулся за наш столик.

— Ты был бесподобен, Евгений Фёдорович, — сказал я ему без тени иронии.

— Благодарю, мой хан. Я… я чувствую себя живым.

Студенты помаленьку расходились, нахватавшаяся впечатлений Аня клевала носом, чай начал заканчиваться, когда позвонил Дубровский и сообщил, что они с Иньес ждут нас в машине на продолжение совещания.

Глава 9 Путями нормальных героев

— Володя, — пробухтел я, упрямо карабкаясь по стволу эвкалипта, которые, насколько мне известно, в Ковенской губернии или, как тут всё ещё говорили, старостве, испокон веков не произрастали. — Скажи мне, у тебя лаэгрим в роду не было?

Вниз старался не смотреть: отмахали по исполинскому стволу, пусть и наклоненному градусов так под сорок пять, уже прилично, и мне то и дело вспоминался проклятый мост в Тарусе, небрежно разорванный под нашими ногами одной взбалмошной поэтессой.

— Не было, — пропыхтел он. — Возможно, был один уманьяр, но это очень давно и очень не точно.

— Везёт же, — ответил я. — У меня вот точно не было, сплошные некроманты, и, как на грех, поголовно — отнюдь не эльфийской комплекции.

Он не ответил, только фыркнул. Есугэй молча и совершенно бесшумно лез следом за мной, Аня, недавняя ученица как раз забайкальских эльфов, без особых для себя неудобств замыкала процессию. А я, чтобы отвлечься от вполне законного мандража, прокручивал в голове последовательность событий, которая привела нас в такое весьма интересное положение.

Едва все, включая до сих пор витавшего в поэтических облаках Рукоприкладского, собрались в машине, совещание возобновилось.

— Узнать удалось не слишком много, — начал Дубровский, — но, как мне кажется, вполне достаточно для того, чтобы начать операцию по спасению Макса. Итак, замок до сих пор принадлежит Радзивиллам. Охрану традиционно, вот уже не одну сотню лет, предоставляют они же. Ее, охраны этой, не слишком много, зато она отличается нерассуждающей свирепостью и изрядной выносливостью. Просто потому, что состоит из поднятых мертвецов.

— Они что, некроманты, что ли, Радзивиллы эти? — обалдел я.

— А ты что, коллег своих выучить вдоль и поперек до сих пор не удосужился? — ответно офигел Володя. — Или ты думал, что вы с отцом — одни такие на всю Твердь? Короче, да, Федя, Радзивиллы — некроманты, и охрана у них такая именно поэтому.

— Ага, ясненько. Численность охраны нам известна?

— Сорок рыл на весь замок.

— То есть, нам, прежде чем напасть на этот объект, необходимо раздобыть столько же, а лучше иметь численный перевес.

— Мыслишь верно. Есть мысли, где найти столько «пехоты»?

— Ну, у меня до сих пор не отозвали разрешение на мобилизацию в Борисоглебске, — неуверенно начал я, но эту идею Дубровский забраковал сходу.

— Не подходит. Сам посуди, где Борисоглебск, а где Ковно? И, соответственно, где мы раздобудем транспорт, чтобы перевезти минимум полсотни мертвецов — и себя, любимых — через все эти вёрсты? Нафаня могуч, но он не потянет. Это раз. Второе. Просто представь. Приходишь ты среди ночи в сервитут (вход в который охраняется, напомню). Шлёпаешь прямиком на кладбище, поднимаешь толпу покойников и, не говоря никому ни слова, уводишь в неизвестном направлении. Вопросов тут два, оба риторические. Сколько гоблинских засранцев заснимут твоё представление, и как быстро хоть один из этих роликов — а ты у нас суперзвезда, ещё с лета — доберется до первых строчек, и будет посмотрен всем населением Государства Российского? И после этого ты, размахивая нотой, объявляешь войну Курбским. Они же, зная, что ты разжился армией, мгновенно запросят подмогу.

— А так не запросят? — усомнился я.

— Могут, — признал Дубровский. — Но сперва попробуют справиться своими силами. Тем более, что Радзивиллы сейчас не в самой сильной позиции.

— Вот, кстати, — задал я не дававший покоя вопрос. — А Радзивиллы не впишутся за метаморфов сами?

— Хорошая новость в том, что очень вряд ли. Их старших сравнительно недавно проредил дракон, и там до сих пор вялая грызня всех против всех на оригинальную тему кому главенствовать. Клан очень разобщён, это нам на руку.

— Отлично. Но тогда получается, что вербовать бойцов придется на месте. Там есть кладбище?

— Есть. В смысле, их там немало, но четыре из пяти находятся в земщине, а это, сам понимаешь…

— Само собой, — кивнул я. — А пятое?

— А пятое на землях некоего пана Зайончковского, клиента тех же самых Радзивиллов. Еще одна хорошая новость в том, что этот самый пан со всем семейством во владениях своих отсутствует уже несколько лет, пребывая под боком у Мариана Радзивилла.

— Ага, ага, — покивал я. — Этические вопросы, как обычно, не затрагиваем… Хорошо. Как далеко это кладбище от замка?

— Вопрос в точку. Около пятнадцати вёрст.

— То есть нам предстоит марш-бросок? Это возвращаясь к вопросу о транспортировке полусотни рыл и нас, любимых.

— В худшем случае — да, но возможны варианты…

И мы еще довольно долго обсуждали сам план и его детали, но это всё уже по пути в воздушный порт, где в итоге сели в конвертоплан и отбыли на нём в Ингрию.

— Почему в Ингрию-то? — удивился я. — Это ж какой крюк!

— Потому что нормальные герои всегда идут в обход, — назидательно произнес Дубровский. — Исключения возможны только при подавляющем преимуществе, тогда и в лоб не грех.

Есугэя пропустили на борт без каких-либо документов как мой обслуживающий персонал — правда, сперва безопасники удостоверились в том, что я — некромант Ромодановский, а он — не вполне живой. У остальных проблем вовсе не возникло, а невидимка Иньес пробралась в конвертоплан самостоятельно. Строго по расписанию машина взлетела и взяла курс на нашу сумасшедшую «культурную столицу» с её реками, каналами, мостами и время от времени бузящими хтоническими статуями.

Аня спала, Володя, накачиваясь кофе, не отлипал от планшета. Есугэй, не мигая, глядел в вечность, губы его шевелились. Я последовал примеру Дубровского: полчаса назад отец прислал в планшет книгу «Неклассическая начертательная магия» с едким комментарием «Учись, Бездарь, пока я жив!». Что ж, если папа советует учиться — последую его совету, благо времени в запасе немало, а засну в этой воздушной болтанке вряд ли.

"Мы ни в коем случае не отвергаем и не подвергаем ни малейшему сомнению положения академической начертательной магии: согласитесь, неумно было бы отвергать то, что успешно работает на протяжении тысячелетий. Но скромно говорим, что это не единственный путь. Итак, что есть начертательная магия? По сути, это инструмент, позволяющий магу наглядно структурировать движение маны в элементах заклинания и хорошее подспорье для неспецифических магических практик. Для пироманта, например, было бы глупостью вычерчивать заклинание, концентрирующее над его ладонью огненный шар, он это умеет делать бездумно просто по факту инициации. Но тому же пироманту может быть критически сложно вызвать, например, вихревой воздушный поток — а с начертательной магией он вполне может в этом преуспеть.

Главное, чему посвящен этот справочник — простая мысль: инструмент, структурирующий движение маны, не обязан быть огромным чертежом, занимающим целиком не самую маленькую комнату. Эта традиция установилась с древних времен, когда ничто иное, видимо, просто не пришло никому в голову либо технически было трудноосуществимо. Итак, магический чертеж может занимать всего лишь тетрадный лист, и даже куда меньшую площадь. Все прочие элементы конструкции масштабируются соответственно, и далее мы на конкретных примерах расскажем, как именно…"

— Спасибо, папа! — с чувством сказал я, глядя в потолок конвертоплана. — Но почему ты не рассказал мне об этом раньше⁈

Мы летели над необъятными просторами нашего хранимого Богом и менталистами Отечества, пассажиры мирно дремали, и поэтому резкая заковыристая фраза, явно ругательство, произнесенная высоким хрипловатым женским голосом на арагонском языке, стала для всех полной неожиданностью.

— Хосе.

— Да, Иньес.

— Я скучаю.

— Я тоже, малышка. Где вы?

— Где-то в небе, летим в Ингрию.

— Я понадоблюсь?

— Несомненно, готовься.

— Хорошо, любимая.

— Я очень скучаю.

— Скоро увидимся, птичка моя. А пока давай к делу.

— Ты что-то нашёл?

— Да. Оказывается, в нас есть некий «буфер резервной памяти». Там скапливались части той информации, что мы получали от того прибора, что делал нас всемогущими.

— И мы можем этим воспользоваться?

— Да. Этот блок, по замыслу, был зачем-то нужен самим творцам. Но мы можем активировать его. Для этого нужно произнести — обязательно вслух! — на арагонском «Катитесь в преисподнюю, толстозадые любители ослиц».

— Хосе!

— Прости, Иньес, не я это придумал.

— Ну, хорошо. Допустим, произнесла я эту ругань. И что?

— Я вот несколько минут назад произнес — и «вспомнил» многое. Вспомнил, как из неважно чего делать те вещества, которые надо. Вспомнил несколько десятков заклинаний из самых разных областей. Крохи, конечно, но недавно не было и этого.

— Здорово. Сделаю так же. А у вас там как?

— Пока спокойно. Сеньор герцог с управляющим в тайне от сеньоры Натальи укрепил наш замок и почти готов к серьезной обороне.

— Прекрасно. Но почему в тайне?

— Сеньоре Наталье больше нельзя волноваться. Она ждёт ребёнка.

(пауза)

— Хосе…

— Да, Иньес.

— Я тоже… тоже хочу.

— Хочешь чего?

— Ждать ребёнка.

— Я нашёл того, кто нам поможет. И рано или поздно, но мы с тобой до него доберемся, обещаю.

— Люблю тебя.

— Очень люблю!

— Увидимся. Запасай эликсиры.

— Rodando en el inframundo, los amantes del culo gordo!*

*Испаноговорящие читатели да посмеются над автором: это прямой машинный перевод упомянутой ранее фразы.

— Иньес, что это за шутки? — негромко произнес Дубровский.

— Срочная прибавка к памяти, подробности на земле, — быстро прошептала домовая, так, что и я ее едва расслышал.

Аня не проснулась, Есугэй сочинял стихи. А я с головой погрузился в сильно упрощенную версию начерталки, и так и впитывал эту однозначно полезную премудрость до самой посадки.

В Ингрии нас встретил тролль. Горный, то есть большой.

— Рад видеть старого друга! Так-то собрал вам багаж, какой просили, — пробасил он.

— Спасибо, дорогой. Помочь чем надо?

— Пока, однако, больше не надо, — покачал головой великан. — Крупных неприятностей не было, а мелкие Орда решает.

На неприметном фудтраке с белой дланью тролль довез нас до автовокзала. На борту машины нас покормили настоящей ордынской шаурмой и напоили кофе — хотя как этот напиток еще вливался в Дубровского, выпившего уже несколько литров, оставалось для меня загадкой. Машину покидали с тремя новыми объемистыми сумками.

— Хорошей войны, друзья, — попрощался с нами гигант.

Из Ингрии в Ковно мы доехали на автобусе. Тут уж спали все, просто потому, что надо. Охраняла наш сон бдительная Иньес.

Когда мы приехали в конечную точку нашего официального маршрута, до рассвета оставалось часа полтора-два, стоило поторапливаться. Сонные пассажиры покидали салон, а Дубровский подошел к водителю.

— Любезный, а есть ли у вас час-полтора свободного времени? А то у нас есть срочное дело на две тысячи денег, сравнительно недалеко отсюда. В целом предстоит проехать вёрст тридцать-сорок.

— Две тысячи? Ну, скажем, интересно, можно и не поспать. А что за дело-то?

— Съездить в одно местечко, посадить в салон компанию наших друзей и отвезти нас всех в другое место.

— Вот прямо сейчас?

— Вот прямо сейчас, да. Друзья немного загуляли, а мы слегка припозднились. Но неприятностей для вас не будет, обещаю.

— Подозрительные вы какие-то, — покачал головой водитель, — А ещё молодёжь. А ну, как я пожалуюсь куда следует?

— «Куда следует» уже прямо перед вами, — неприятным голосом ответил Володя и продемонстрировал ему бумагу Сыскного приказа.

— Тогда оно, конечно… Эх, раз «слово и дело», вы ж, поди, не заплатите… Эх, подозрительность моя…

— Отчего же? Всякий труд должен быть оплачен. Да и пока не «слово и дело», а обоснованные, скажем так, подозрения. Дальнейшее, в любом случае, уже без вашего участия.

— Садитесь, едем, кивнул водитель и тихонько пробормотал: — Доигрались Курбские…

Дальнейшее было не просто, но для меня, скажем так, уже вполне рутинно. Иньес вызвала Нафаню, и он телепортировался ко мне на плечо почти мгновенно, сообщив, что маной заряжен на все проценты, и пошёл я работать по специальности.

Обнаружив, что надгробий на кладбище едва за семьдесят, поднял всех, произвёл соответствующую моменту «накачку», и бледный, как мел, водитель отвез битком набитый, как в приснопамятные «часы пик» в Москве, автобус поближе к замку супостатов. Там мы выгрузились, честно расплатились (автобус умчался со скоростью гоночного болида), вооружили свое войско предоставленным ингрийцами холодняком и приступили к выполнению плана.

— Семён Семёныч, — набрал я управляющего. — С добрым утром, простите, что разбудил. Отправляйте ноту.

Караулку взяли нахрапом, несмотря на то, что радзивилловская охрана к отдыху в принципе расположена не была. Мои покойники вломились во внутренний двор, где и принялись азартно рубиться с коллегами. Иньес отслеживала всплески магической активности, Нафаня оперативно глушил их негатором — и всё внимание врагов было приковано к этой заварухе, так что на то, что с противоположной стороны замка чудная девушка Аня со скоростью три-четыре метра в минуту выращивает к стене цитадели натуральный эвкалипт, долгое время никто не обращал внимания. А когда обратили — стало поздно, потому что Дубровский, Есугэй и я, все с пулемётами, уже спускались по ступенькам со стены во двор цитадели.

— Макс! Выходи, не бойся! — заорал я. — Мы за тобой!

— Да пожалуйста! — и из цитадели вышли четыре совершенно одинаковых Макса. И все, что характерно, тоже с пулемётами.

Гоблин Синюха, привратник родового имения князя Ромодановского, был отменно храбр. Лихую молодость он провел на службе Государю в Обоянском гусарском полку под командой полковника Азарова. Старик со всей силы рвался в бой и люто обиделся, что его, заслуженного ветерана, отправили в тыл, в дом, в безопасность, подальше от линии огня. Ветхого годами гоблина заменил сам Шаптрахор. По случаю надвигающейся войны урук нацепил доспехи, проверил остроту карда и занял место старого гоблина в привратницкой. Всю долгую ночь ему пришлось скучать. Ну, как скучать. Он пил кофе, ел шаурму, которую ему с вечера доставил курьер калужской Орды, и устал ржать, смотря свежие видосы. И уже под самое утро пришло сообщение от кхазада Говорухина: «Началось!».

Шаптрахор подобрался, еще раз проверил кард, сполоснул голову холодной водой и принялся ждать развития событий.

Прошло не менее четверти часа, когда к воротам по лесной дороге вышла девушка. Высокая, фигуристая, в мокром отчего-то (дождя не было) платье, соблазнительно облепившем немалые выпуклости. Шаптрахор плотоядно улыбнулся и с кардом в руке вышел к воротам.

— Я заблудилась и совсем промокла. Спасите меня поскорее, пожалуйста! — залепетало прелестное создание, но сбить с пути нацелившегося на долгожданную битву черного урука практически невозможно.

— Бейся, тварь, — процедил он.

— Но… Но я же заблудилась! Я замёрзла!

— Бейся. Ты не девушка.

— Ладно, я не девушка, — согласилась она глубоким баритоном, зарябила-замерцала, и вот перед Шаптрахором уже точно такой же чёрный урук с кардом в руке. — Так лучше?

— Ваще ништяк! — расплылся в улыбке шеф охраны и нанёс удар.

— Тысяча надгробий! — ворчал князь Ромодановский, заканчивая чертёж. — Лет пятьдесят такой ерундой не занимался. А всё Федька… Этак вовсе в детство впасть недолго. Но ладно, ладно… Так… Свечечку сюда, ещё одну сюда… Семён, что там?

— Пятнадцать байкеров у ворот. Десять покойников и пять магов.

— Ага. Тогда погоди-ка, погоди… Ну-так, деточки, цып-цып… А не черного солнышка холодом, а не красной луны притяжением, но едино моим хотением, кто был поднят чужою волею, кто служил господину неправому, разрывайте-ка связь неверную, приходите под волю сильную, под мою десницу сбирайтеся, да служите мне лютою правдою!

— Бросили мотоциклы, идут вдоль забора!

— Пошли кого-нибудь их встретить!

— Слушаюсь!

— Та-ак… А вас, господа, я попрошу удалиться. Зря, что ли, чертил эту хрень добрых полчаса — и, молча сделав несколько пассов над чертежом, старый князь щёлкнул пальцами. Перед воротами разверзлась земля, образовав пропасть, куда, вместе со всеми мотоциклами, рухнули оставшиеся пятеро. Князь кивнул, щёлкнул ещё раз, и пропасть схлопнулась обратно.

— Ну, а дорогу потом поправишь, как воевать закончим, — сказал Ромодановский кхазаду.

— Юрий Григорьевич, а что это вы не спите?

— Да вот, Наташенька, решил вспомнить начертательную магию. Сложная штука, а я и забыл, представляешь? Нелегко Феде придётся. Но он справится.

— Справится, — уверенно кивнула Наташа и улыбнулась.

— Спи давай, да и я скоро лягу, едва светает.

Это была последняя бесплатная глава в этом томе.

Глава 10 Интеллигентный кабысдох

Четыре Макса знатно прижали нас пулемётным огнём, надо признаться. Насколько я видел, Володя и Есугэй пока были невредимы, но толку-то: патронов на себе много не утащишь, а у этих гавриков, судя по всему, боепитание было налажено, как надо. Поэтому, скорчившись за штабелем пустых, по счастью, дубовых бочек, который постепенно уменьшался в размерах под пулеметным огнём, я буквально на коленке воспроизводил в блокноте чертеж, который старательно заучил еще в конвертоплане,

«Упрощенный вариант начертательной магии позволяет в большинстве случаев обходиться без светильников, свечей и прочих подобных источников силы. Но расплачиваться за это придется собственной маной, расход которой увеличится в два-три раза. Если вы с пониманием относитесь к такому порядку вещей, вместо светильника изобразите на вашем чертеже символ…»

Изобразил. Вдохнул, выдохнул, сосредоточился, произнес положенные слова и щелкнул пальцами. Пулемётная пальба смолкла.

— Что за нахрен… — начал Дубровский, пулемет которого тоже перестал стрелять, но я, видя, что противник, вопреки моим планам, отнюдь не растерялся, заорал:

— Холодняк к бою, быстро!

— Аййййяяяяя! — и Есугэй, вывернувшись из-за своего укрытия, бросился с мечом на метаморфов. Я, выхватив подаренный Менгу-Тимуром меч, устремился за ним.

Если бы не телохранитель, тяжко пришлось бы мне в этой битве. Потому что одно дело — надоевшие до зубного зуда учебные поединки, и совсем другое — реальный бой, да ещё с постоянно видоизменяющимся и, соответственно, меняющим свои параметры противником!

На Макса Курбские давно ни чем не походили. Нас атаковали черный урук, огромный, как горный тролль, викинг-берсерк и два носферату. Урук достался Дубровскому, с оставшейся троицей рубились мы с поэтом, и жарко стало примерно сразу.

В горячке боя все забыли про Аню, и, как выяснилось, напрасно. В воздухе мелькнуло что-то типа змеи, моментально обмотало викинга и он упал, удушаемый лианой ядовито-зеленого цвета, отличавшейся, вероятно, крепостью стального троса. Метаморф принялся оборачиваться в кого-нибудь посубтильнее двухметрового воина Одина, но рыжая умница это учла, и лиана давила вне зависимости от размеров спеленутого ею тела. Всё это я видел буквально краем глаза, потому что противник не давал ни малейшего шанса отвлечься. Пока мы с ними справлялись — в том смысле, что не давали себя поранить. Но и всё на этом. Хоть носферату были не настоящие и, наверное, чего-то им не хватало до кондиций того красавца, что мы не без труда ушатали летом, приходилось весьма туго.

— Аня! Нужны ещё лианы! — крикнул я.

— Ращу! Но это не быстро! — долетел её голосок.

Вскрикнул Дубровский. Но оружие не выпустил, продолжил схватку. Мы без какого-либо видимого результата звенели клинками уже целую вечность. Только уставать начали всерьёз — во всяком случае, я. И не стоит забывать о снова раненом Дубровском. Мысль о нем придала мне ярости, и я сделал выпад, едва не достигший цели — но «едва», как известно, не считается. Мой носферату, когда я его почти достал, отпрыгнул назад и превратился в закованного в латы рыцаря с двуручным мечом. Раскручивая эту здоровенную железяку, он попёр прямо на меня, вгоняя в растерянность: как с такими противниками драться, полковник Азаров пока не рассказывал. С другой стороны замка бахнул выстрел.

«Используя заклинание запрета огнестрельного оружия, необходимо помнить, что действие его продлится от пяти до двенадцати минут, в зависимости от затраченной маны. Огнестрельное оружие можно заставить замолчать и на гораздо более длительный срок, но это заклинание относится уже к магии крови и доступно для ознакомления исключительно в познавательных целях, только после оформления необходимых подписок в соответствующих учреждениях и под неусыпным контролем опричных магов…»

Вы видели когда-нибудь зайца весом за центнер? Так вот, это я. Длинным прыжком с разворотом вернулся я за свой штабель, подхватил пулемёт, развернулся — и всадил в метаморфа очередь примерно за полсекунды до момента, когда он мог снести мне голову своим эспадоном или как там эта двуручная хреновина называется. Связки такого насилия не простили, ноги свело болью, я упал на колени. Но на то, чтобы нашпиговать свинцом голову Володиного противника, который из чёрного урука давно превратился в умопомрачительно красивую китаянку, сил хватило. Есугэй пока справлялся, более того, для меня он сам был на линии огня, так что по его оппоненту стрелять я не мог. Зато Аня дорастила свою лиану, метнула в оставшегося метаморфа, — и через секунду спеленутого ей какого-то неописуемого хтонического страхолюда наш поэт лишил головы.

— Фу, некрасиво, — прохрипел Дубровский.

— Полностью с вами согласен, почтенный, — тяжело дыша, согласился Есугэй. — Редкостный урод.

Больше из цитадели никто так и не вышел, и распахнутые двери так и манили…

— Ну, что, — оглядел я наш отряд: все сборе, Аня уже здесь, во дворе. — Готовы? Володя, ты как?

— Царапина, хоть и неприятная. Залепил в меру сил, — ответил наш медик. — Но вы старайтесь не подставляться: я пустоцвет, напоминаю.

— Ну, пошли, что ли.

Меч за поясом, последняя лента заправлена в пулемёт.

— Пошли, — кивнул Дубровский. — Только вот что я скажу тебе, дружище…

— Что?

— Дурак ты, Фёдор Юрьич, и шутки у тебя дурацкие! Не мог предупредить, что огнестрел закроешь? Я едва не поседел!

— Ну, с сединой ты смотрелся бы импозантно и солидно…

— Ладно, отставить разговоры, пошли. И, кстати, всё-таки, раз уж зашёл разговор. Пулемёт — штука хорошая. Но тяжёлая. А я не двужильный и не Есугэй, чтобы непрерывно с этой штукой управляться. Нужно перевооружаться на что-нибудь полегче.

— Бой закончился, — напомнил монгол.

— Прости, Евгений Фёдорович, запамятовал. Ну, идём.

Крыша надвратной башни взмыла, как ракета, и по крутой траектории унеслась в реку. Если бы защитники замка были живыми, это их наверняка впечатлило бы по самое дальше некуда, но увы — покойникам все чудеса мира до лампочки, поэтому на необычное поведение крыши никто не отреагировал.

— Хосе, — прорычала Иньес. — Давай обрушим этот проклятый замок эн эль инферно мас апестозо! Дай мне ману!

— Любовь моя, — проникновенным голосом ответил Нафаня, заодно пригибая голову подруги к земле: пулеметная очередь прошла слишком близко. — Любовь моя, во-первых, не ругайся. А во-вторых, мы никак не можем обрушить это строение туда, куда ты сказала, пока не спасём того сеньора, за которым пришли.

— Каррамба…

— Иньес, держи свою злобную сеньору под контролем, мне не нравится твой азарт!

— Хосе, мне тоже, но что же делать?

— Шалить, разумеется!

— А можно?

— Нужно, пока ты с ума не сошла от боевого азарта! Вперёд!

Нафаня не стал говорить, что в последние несколько минут кто-то построил из замка более десяти телепортов. Сколько точно и, тем более, куда, он сказать не мог, но сам факт зафиксировал. Но Иньес в горячке боя могла снова забыть о пленнике и попробовать снести замок.

Большая, в три человеческих роста, поленница вруг рассыпалась, да так удачно, что одних защитников замка дрова засыпали чуть не с головой, многих прочих посбивали с ног, так что всем им стало не до стрельбы, и нападавшие хладнокровно разрубили на части всех, до кого дотянулись.

Несколько радзивилловских охранников отступили в дальний угол двора для перегруппировки и перезарядки, но тут внезапно случилось извержение выгребной ямы. Эстетически и обонятельно на оживленных мертвецов это безобразие никакого действия, конечно, оказать не могло. Но движения несколько сковало — что и требовалось. Так, при помощи мелких пакостей, замковый двор вскоре оказался полностью зачищен, и теперь по нему бессмысленно шатались уцелевшие бойцы сеньора Ромодановского: приказ они выполнили, а нового не поступало.

— Здесь шалости кончились, — огорченно вздохнула Иньес.

— Будем шалить внутри, — пожал плечами Нафаня, и они вошли в никем больше не охраняемый замок.

— Хосе, — разочарованно протянула Иньес несколько минут спустя. — Здесь никого нет.

— Но где-то же должен быть пленный сеньор, ради которого всё это случилось?

— Тогда нам нужно в подвал. Пленников всегда держат в подвалах.

— Идём.

Путешествие по подвалу, однако не заладилось. Шалуны прошли всего пару десятков шагов, как сзади послышался самый страшный для домового звук.

— Мяу, — несколько удивленно сказал крупный рыжий кот.

— Мы погибли, — прошептала Иньес, трясясь от ужаса.

— Спокойно, я взял с собой то самое зелье, — уверенно произнес Нафаня, достал из кармана пузырек и швырнул его как мог далеко. Ударившись о стену, пузырек разбился, мгновенно заполнив подвал несравненным ароматом настойки валерьевой травы. Кот неспеша подошел, понюхал, подёргал лапой.

— Мяу! — гораздо громче произнесло чудовище и, ускоряясь, двинулось к домовым.

— Бежим!

Они бежали, что есть сил, и даже быстрее. Они поворачивали раз за разом, но кот настигал. И, когда до страшной гибели в кошачьих когтях оставались секунды, навстречу вышло ещё одно чудище.

— Гав, — сказало оно.

Кот, яростно шипя, затормозил.

— Гав-гав, — обозначило свои претензии новое действующее лицо.

Кот с той же скоростью уносил лапы и всё остальное прочь.

— Вот теперь точно, всё. Я люблю тебя, Хосе. Обними меня.

— Я люблю тебя, Иньес.

Огромный страшный пёс, правда, очень худой, посмотрел на обнимающихся домовых печальными глазами и сел.

— Буэнос диас, амигос, — сказал пёс по-арагонски.

— Ваше сиятельство.

— Да, Семён? Я что-то заснул, признаться.

— Ничего страшного. За прошедшие тридцать четыре минуты происшествий не отмечено.

— Зачем тогда разбудил?

— Получено сообщение, что вам будет звонить Курбский.

— Что дома?

— Отмечено одиночное нападение, в поединке Шаптрахор зарубил метаморфа. Опознан как Аристарх Матвеевич Курбский.

— Значит, Ипполит теперь наследник?

— Если жив, то да.

Запиликал видеовызов. На экране отобразился высокий тощий старик с совершенно незапоминающимся лицом.

— Матвей Филиппович.

— Юрий Григорьевич. Почто ополчился-то на меня, князь?

— То есть, ты невинен, аки агнец и считаешь, что не за что? — прищурился Ромодановский.

— Да нет, что уж там… Но хотелось бы знать, за что конкретно.

— А за каверзу прошлогоднюю в Некрозаводске. Было такое?

— Ну да, было, — понурился Курбский. Но заказ же, сам понимаешь…

Князь прекрасно знал, что самостоятельной силой клан метаморфов не являлся со времен бегства в тогдашнюю Литву, и жил с заказов тех, кому требовались услуги магов-оборотней.

— Ну, да, ну, да — покивал Юрий Григорьевич. — И заказчика ты мне, конечно, не сдашь?

— Сам понимаешь, тогда вовсе по миру пойду, причём ненадолго, — развёл руками собеседник.

— А раз так, Матвей Филиппович, то и платить по счетам придётся тебе, — подытожил князь. — Так ты с чем пожаловал-то?

— Давай закончим, а? — просительно произнёс Курбский. — Я был неправ, признаю себя побеждённым, готов уплатить контрибуцию в миллион денег, только замок не сноси, привык я к нему.

— Два, — отрезал Ромодановский. — Или один — и иди в бродяги.

— Ахти мне, — пригорюнился старый метаморф. — Но замок… Ладно. Два миллиона. Согласен.

— Жду приличествующие случаю документы, — так же жёстко продолжил князь Ромодановский.

— Да пришлю сейчас, всё пришлю, и деньги, и документы… Ты мне одно скажи только. Почему сейчас? Почему не сразу-то?

— Месть — это блюдо, которое следует подавать холодным, — изрек некромант почерпнутую от сына фразу.

Через пять минут война закончилась.

— У меня плохие новости, — сказал я, прочитав свежее сообщение в планшете. — Мы победили, и война закончилась.

— Ничего не понял, — потряс головой Володя. — А что в этом плохого?

— Только то, что отец уже взял с побежденных контрибуцию, обменялся нотами, и вот-вот Курбские на законных основаниях вернутся в замок. А мы мало того, что до сих пор не нашли Макса, так еще и понятия не имеем, где наши домовые. А отсюда надо срочно эвакуироваться — отец недвусмысленно написал.

— А вдруг… А вдруг они Макса с собой утащили, когда бежали? — предположила Аня, и глаза её подозрительно заблестели.

— Это вряд ли. Не так уж много магов могут телепортировать кого-то или что-то, помимо себя, и за Курбскими таких талантов точно не водилось, — задумчиво ответил Дубровский. — Но где они его держали? Не в подвале же?

— А почему нет? — удивился я. Всякому ведь известно, что пленников и узников принято держать как раз в специально оборудованных подземельях. Для некоторых там же предусмотрена пыточная — даже у меня такое помещение есть, век бы его не видеть.

— Потому, что он, вроде как. один из них, он же сам Курбский.

— Мы до сих пор не знаем, зачем они вообще его спёрли, — махнул я рукой. — Но подвал проверить надо, и побыстрее, а то времени у нас нет совсем. Давайте искать вход.

— Не надо ничего искать, мой добрый сеньор, мы уже здесь! — послышался знакомый бодрый голос, и из-за ближайшего угла вышел огромный худющий черный пёс, верхом на котором ехали оба сущие в этом мире Террибле Бромиста. Пёс лёг, домовые спешились.

— Здравствуйте. Вы не представляете, друзья, как я рад вас видеть! — молвил пёс голосом человеческим. А потом не удержался и, виляя хвостом, бросился лизать руки Ане. — Аннушка! Как же я соскучился!

— Макс, клянусь всеми надгробьями мира, ты — самый интеллигентный кабысдох, что я видел, — засмеялся я. — Но сдаётся мне, что Аня будет куда более рада твоему привычному облику.

— А, ну да, — смущённо буркнул пёс и стал Максом.

Поодаль послышались какие-то звуки, голоса: в замок возвращались хозяева.

— Нафаня, сможешь утащить нас всех домой?

— Смогу, мой добрый сеньор.

— Так, ребята, держимся друг за друга — и айда ко мне в гости!

Так закончилась моя вторая межклановая война.

А утром в планшет пришло сообщение от неизвестного адресата: «Не забывай оглядываться».

Глава 11 О клане могучем замолвите слово

За завтраком собрались все, кроме невыспавшегося отца, которого Нафаня с утра пораньше перенес домой. Ему предстояло пережить бурю негодования со стороны полковника Азарова, которому опять не досталось боевых действий, ну, а потом неизбежную примирительную гусарскую пьянку. Во всяком случае, заказ гуселебедям на тысячу бутылок галльского игристого князь Ромодановский делал при мне, и строил умопомрачительно коварные планы, как при всём при этом ещё и поспать…

Макс и Аня выглядели довольно утомленными и чуть смущенными — что ж, тем больше поводов порадоваться за хороших людей, которые любят друг друга и наконец-то просто вместе, без всяких оговорок. Дубровский к завтраку пришел позже всех, рассеянно улыбаясь: то ли благостные последствия эликсира имени товарища Феанора, которым ещё в замке его угостил Нафаня, успешно восстановивший свои алхимические способности, то ли с Машей успел пообщаться, то ли и то, и другое.

Да, ещё сразу, как мы, грязные, но довольные, заявились ко мне домой, князь прямо с порога принял Макса, Аню и Володю в клан Ромодановских — оказывается, если это сделать с официальным опубликованием, Курбские и прочие злодеи поостерегутся теперь лишний раз не то, что обижать моих друзей — косо смотреть в их сторону. По крайней мере, так считал отец. Я бы на его месте не был столь уверен в несокрушимости репутации кошмарных Ромодановских, тут явно пора было брать вопрос в шаловливые ручонки и устраивать родному «клану», существующему пока только в папином воображении, соответствующий амбициям пиар.

Сказано — сделано, и, не заходя в душ и тем более к спящей жене, я уединился в кабинете с обоими домовыми. Были у меня подозрения, что кто-то из них балуется видосами — уж больно характерные картинки то и дело мелькали на видеохостингах. Но прежде не было ни нужды, ни желания тратить время на этакую фигню, а вот теперь, оказалось, оно не лишне. Короче говоря, Нафаня сознался — видеоблогинг оказался его потаённой страстишкой. Но ругать друга я не стал, наоборот, похвалил, и в итоге уже десять минут спустя ролик «Kak svirepye nekromanty Romodanovskie pobedili metamorfov na voine» начал штурмовать топы. Фамилию метаморфов писать не требовалось — одни они у нас такие, куда деваться. В пятиминутном кино были и зловещие мертвецы под моим мудрым руководством, и улетевшая крыша надвратной башни, и даже я сам прошел разок на заднем плане, весь могучий и красивый, с пулемётом Татаринова в руке, а в финале инфернальный кабысдох неизбывно ботанического вида говорил по-арагонски. Ну, красотень же.

И вот теперь, в краткий миг перекура между собственно завтраком и беседой, сопряженной с «разбором полётов», я глянул в рейтинг видеохостинга: как там наша войнушка поживает? Отлично поживает, доложу я вам: третье место в топе, три миллиона просмотров с хвостиком. Ну, на первом, как всегда, пан-атаман Бабай Хтонический с очередным бессмертным подвигом. Живёт он там, на первой строчке, и, говорят, давненько. А вот второе место удивило настолько, что я на пару секунд взял перерыв на обалдевание. «Poet-improvizator Rukoprikladskiy v Voronezhe sochinyaet stihi na hodu». Пять с половиной миллионов просмотров. Пять с половиной! Нет, это я удачно молнией по башке летом схлопотал: попасть в мир, где в топе видео второе место занимает поэт-импровизатор, и его смотрят пять с лишним миллионов раз — это, скажу я вам, тот еще бальзам на душу старого гуманитария. Ну, Евгений Фёдорович, ну, молодец!

— О чем думаешь? — спросил Володя, чиркая зажигалкой. Кроме нас с ним тут никто не курил, да и то я так, время от времени.

Вместо ответа я показал ему топ видео.

— Ого, ничего себе! Так… Стоп. Это про нас, что ли? Откуда бы, кто снимал?

— Нафаня.

— Ну-ка, дай гляну… кури пока, я посмотрю, — и Дубровский погрузился в созерцание ролика о нашей маленькой победоносной войне. — Ну, что сказать… — задумчиво протянул он после просмотра. И решительно рубанул: — Плохо! Очень, очень плохо!

— Почему?

— Лица. Тебя там очень хорошо видно в трех эпизодах, да и я, многогрешный, засветился пару раз. Хорошо ещё, Аню в кадре не видно, а Макса ещё пойди узнай в той псине. Не понимаешь?

— Решительно.

— Ты прокукарекал на… дай-ка ещё раз… на три миллиона двести сорок три тысячи пятьсот восемьдесят два обитателя Тверди: «Я, Фёдор Ромодановский, очень крутой! Ну-ка, кто ещё на меня?» — и теперь тебя будут пробовать на прочность. Регулярно будут, имей в виду.

— Курбские?

— Едва ли, они-то как раз пока как мышка под веником посидят — впрочем, не исключено, что я ошибаюсь. Да, в отличие от всех остальных, они-то как раз детально осведомлены, кто именно наносил им визит. Я о других.

— Так о ком же, чёрт побери?

— Федя, что ты знаешь о кланах?

— Почти ничего, кроме того, что они существуют. Ну, несколько имён ещё.

— Вот то-то, дружище, вот именно! А в каждом клане, чтоб ты знал, полно молодых бездельников, мнящих себя мощными волшебниками и пупами Тверди одновременно.Теперь-то понимаешь?

— Пусть приходят по одному, — пожал плечами я. — И никто не уйдёт обиженным.

— По одному они как раз ходят крайне редко, — вздохнул Дубровский. — Эти ублюдки предпочитают собираться в стаи. И ты только что подкинул им отличный смысл жизни: утереть нос одному не в меру борзому некроманту.

Помолчали, покурили.

— Не сходится, Володь, — помотал я головой.

— Что не сходится?

— Да примерно всё. Летом, когда я колобродил в Сарай-Бату и далее, про меня ролики кадлый день выходили, и в топе были регулярно. И — ничего.

— Ну да, ну да. Но есть разница. Она в том, что все эти ролики снимал и выкладывал кто-то другой. А сегодня ты обозначился лично. И взлетел на самую верхушку. Так что это однозначно выглядит, как приглашение поиграть в «Царя горы».

В подтверждение его слов блямкнул планшет. Что там у нас? А там у нас, ни много ни мало, вызов на дуэль. Благородный дворянин Михайло Карандышев предлагал мне рубиться на мечах из-за благородной дворянки Варвары Морозовой, но соглашался снять предложение, если Фёдору Юрьевичу Ромодановскому, то есть мне, благоугодно будет публично привести доказательства того, что я, благородный дворянин Ромодановский, к прекраснейшей Варваре Морозовой касательства не имел и не имею. Я протёр глаза. Что за бред⁈

— Вот-вот, я как раз об этом. И далеко не все из них будут невнятными клоунами навроде этого Карандышева — клиента Ермоловых, кстати, если не ошибаюсь. А ты вообще зачем эту канитель устроил-то?

— Как раз чтобы все трепетали и ни на кого из вас не нападали, — со вздохом признался я.

— Ох и балбес ты, Фёдор Юрьевич, эпическая сила! Такое ребячество… Ладно, пошли обратно. Надо же наконец узнать, зачем Курбские Макса умыкнули. У меня непротиворечивая картинка давно сложилась, но лучше сначала послушать виновника торжества.

Чтобы понять смысл затеи метаморфов, нужно в общих чертах знать биографию самого Макса. Честь ему и хвала — он сам с этого и начал свой рассказ.

Отец Максима, Василий Степанович Курбский, был последним отпрыском боковой ветви рода. К семейному бизнесу он не испытывал ни малейшей склонности, способностями обладал более чем скромными, дальше пустоцвета не инициировался, да и вообще все эти магическо-конспирационные заморочки, связанные с житьём-бытьём клана Курбских, нагоняли на него хандру и раздражение, а одиозная репутация, честно говоря, немало бесила. Дело кончилось тем, что он вышел из клана, с соблюдением всех формальностей отказался от магии, перевелся в земские обыватели и зажил себе припеваючи в Костроме, работая счетоводом в губернском управлении статистики и воспитывая детей-погодков: сына Максима и дочь Олесю. Надо сказать, службу его денежной назвать было сложно, и всего года за три семья пообносилась, поиздержалась, и на горизонте явственно замаячило залезание в долги, что в Твердянских условиях опасно, ибо может обернуться куда печальнее, чем в оставленном навсегда мною мире. Процедура банкротства местным законодательством не предусматривалась, тогда как похолопливание за долги до сих пор никто не отменил. Чтобы не допустить столь нежелательного развития событий, Василий Степанович испросил отпуск, и в очередное Бабье Лето уехал в Васюганскую хтонь — на быстрый заработок. И не вернулся, исчезнув бесследно.

Мать от горя слегла и медленно угасала. В день её смерти Макс с сестрой словили первую инициацию, и были увезены опричниками. Его поместили в Симбирский колледж, её — в Рыбинский интернат для девочек-пустоцветов.

— Отношения с Олесей у нас всегда были не очень, — рассказывал Макс. — Поэтому я не особо интересовался, как она там, в этом Рыбинске…

А сейчас, после второй инициации, его выкрали Курбские. И первый, кого он увидел в замке, была Олеся, рассказавшая, что она давно «воссоединилась с семьёй» и на все голоса расхваливающая могущество уникального клана метаморфов.

— Нет там никакого могущества, ребята, — говорил Макс. — Есть двенадцать метаморфов и пять пустоцветов с уникальными способностями, есть ветшающий замок и какое-то количество накопленных за века денег — но и всё на этом. Ещё есть омерзительная репутация, потому что нехрен выполнять грязную работу за кого попало, а добрые дела, выполненные Курбскими за пятьсот лет, все до единого выполненные по прямым приказам Грозных, можно пересчитать по пальцам. По-хорошему, чтобы уничтожить Курбских, их нужно просто перебить всех до единого.

— Боюсь, Грозные не дадут, — покачал головой Володя. — Иметь в колоде метаморфов, пусть даже таких, и не иметь их вовсе — разница великая. Не будь у нас вечнолй угрозы войны с кем угодно, думаю, менталисты их в один час извели бы всех. Так чего они от тебя хотели-то?

— Как чего? — удивился Макс. — Я же всё сказал. Их мало. И каждый метаморф для них — вожделенное сокровище. Сестру они охмурили безнадёжно, ходит с горящими глазами и бредит величием.

— Война — по крайней мере, эта — закончилась, враг признал поражение и выплатил отступные. Насколько знаю, отец перевел всем вам какие-то суммы из этого трофея, — подытожил я. — Вы теперь под защитой рода Ромодановских. Но расслабляться мы, конечно же, не будем.

Весь завтрак мне не давала покоя Наташа. Она загадочно сияла каким-то особенным светом, и я видел, что все наши околовоенные приключения и тревоги ей, в общем-то, вполне до свечки. Живой? Победил? Денег в дом принёс? Вот и ладушки. Что-то другое занимало мою ненаглядную целиком и полностью, и, когда беседы окончились и ребята разошлись по комнатам собираться в путь-дорогу, я узнал, что именно.

— Феденька! — повисла Наташа у меня на шее, едва мы остались вдвоём. — Родной мой, у нас будет ребёнок!

Я улыбался, смеялся, радостно обнимал и целовал совершенно счастливую жену, а сам думал, что следовать совету неизвестного и почаще оглядываться — это хорошая идея. Очень хорошая, и оглядываться я буду часто и тщательно. Потому что теперь моя гипотетическая ответственность перед родом и прочая пафосная ерунда стали простой необходимостью, чтобы у того комочка, что носит под сердцем моя красавица, в тот день, когда он превратится в вопящего младенца и все последующие, был настоящий живой отец.

Дальше мы провернули транспортную операцию. Сперва Нафаня переправил Володю с Иньес, Аню с Максом и меня в Воронежский воздушный порт. Там мы погрузились в рыдван и вернулись в общагу, где грозно сверкающий очами Дубровский торжественно вернул студентов (к слову, я выписал им справки, что два учебных дня они пропустили, выполняя практические занятия по прикладной магии для целей семьи Ромодановских). Онемевшей вахтёрше он напомнил про необходимость молчать, а потом сел в свою машину и поехал домой, в Кистенёвку. А мы снова возмущать мировой эфир не стали и спокойно попылили домой.

Расставаясь, мы с Дубровским еще раз обсудили историю с видео и сошлись на том, что, раз уж так вышло, теперь надо продолжать, регулярно оповещая Твердь о сильномогучем роде князей Ромодановских, которые поднимают мёртвых и низводят в могилу нехороших живых, причиняют направо и налево исключительно добро, покровительствуют искусствам… Впрочем, это я уже разошёлся и явно не туда забрёл: какие у нас, к лешему искусства? Стоп! А легендарный поэт-импровизатор — это что, не искусство, что ли? Бегом домой, у меня есть идеи! В конце концов, тот дед не только гречку есть и с пескарями болтать умел, настало время вспомнить кое-что из навыков прошлой жизни.

Я остановил рыдван на обочине.

— Нафаня, у нас нет времени на долгие дороги, нужно попасть домой прямо сейчас.

— Слушаюсь, мой добрый сеньор.

Охота очень удалась, и как это он жил без неё раньше? Первого медведя отмечали долго и вдумчиво, и душа страстного охотника Кудашева пела и искрилась от радости, а тело не испытывало никаких проблем ни с «сердечными каплями»*, ни с анисовой или иными напитками. И вот пора уезжать, скоро на таёжную заимку прилетит конвертоплан. Константин Аркадьевич, прихлёбывая чай из железной кружки, занимался самым привычным делом — смотрел видео. Зять со своей военной хроникой заставил поволоноваться — но там, к счастью, всё закончилось быстро и хорошо. И вот новое видео от него же.

* Напомню, под сердечными каплями семейство Кудашевых подразумевает коньяк.

Крупным планом — могила в лунном свете. Зашевелилась земля, из под неё показались костлявые руки, и вот уже весь мертвец, одеваясь в призрачную плоть, застыл на краю разрытой могилы с самым зловещим видом.

— Поднять из могилы мертвеца — это не чудо, — в кадре возник зять. — Это рутинная работа для любого некроманта и довольно опасное приключение для мага любой иной специальности. Привет! Я — Фёдор Ромодановский, и сейчас я покажу вам, что такое настоящее чудо. На ваших глазах мой друг, поэт-импровизатор Евгений Фёдорович Рукоприкладский, сочинит и исполнит стихотворение на случайную тему…

А когда уже садился в конвертоплан, пришло сообщение от жены:

«Сердечные капли уже на столе, медвежатина в качестве закуски сгодится. Приезжай уже скорее, дед».

Он не сразу понял, что она имела в виду.

Лёд тронулся, процесс пошёл, и ролик с Есугэем, который вытянул из шапки бумажку с темой «Мысли юного снага, участвующего в первом в своей жизни отражении хтонического инцидента» и за минуту сложил и продекламировал настоящий героический эпос, уверенно набирал цифры просмотров и лавину комментариев — прежде всего, от самих снага, которые были абсолютно счастливы, ведь прежде про них стихов как-то не писали, но, ска, над языком, врот, поработать бы надо, ять, кто ж так говорит-то, нах.

Теперь главное — не попасть с этими стихами, как один политик в моей прошлой жизни, опрометчиво прорекламировавший безобидную дворовую игру и поймавший из-за этого столько упрёков в слабости, что всю оставшуюся жизнь был вынужден жечь таким ядрёным глаголом, что и зелёные снага покраснели бы.

Планшет, видеовызов, абонента не знаю. Дубровский был прав?..

— Милостивый государь Фёдор Юрьевич, приветствую вас. — На экране незнакомый молодой человек в белом костюме, весьма субтильного телосложения, холёный до блеска, но внешность, при всём при этом, ускользает от запоминания.

— Здравствуйте, сударь. С кем имею честь?

— Ипполит Матвеевич Курбский, маг-метаморф, к вашим услугам.

— Наслышан. Чем могу быть полезен?

— Между нами — нерешенные разногласия, предлагаю встретиться для их разрешения.

— Вероятно, вас забыли проинформировать: война закончена, главы наших семейств обменялись соответствующими документами.

— Не всё так однозначно, — покачал головой Курбский. — Батюшка скончался апоплексическим ударом.

— Примите соболезнования, — бесстрастно произнёс я, он столь же бесстрастно кивнул.

— При мне, разумеется, всё будет, как при бабу… при батюшке, — продолжал метаморф. — но с нюансами. И теперь я, Ипполит Курбский, глава клана, утверждаю, что между нами есть нерешенные разногласия и предлагаю личную встречу на нейтральной территории. Где и когда вам будет благоугодно встретиться?

— Завтра в полдень. Таруса. Подвесной мост через овраг. Формат — один на один. Без сопровождающих.

— Принято, — кивнул он. — До встречи в Тарусе, Фёдор Юрьевич.

Глава 12 Эгрегориальная поэзия и дипломатия катастроф

Не то, чтобы у меня сразу испортилось настроение, нет. Просто предстоящая встреча с главой клана, с которым только что отнюдь нешутейно повоевали, да ещё, вроде как, в нашу пользу — не то событие, перед которым можно позволить себе расслабиться. Поэтому послеобеденное время я провёл так: пошел в гимнастический зал, потягал тяжелое, пофехтовал с полчасика, и совсем уж было собрался заняться начертательной магией, зачет по которой никто не отменял, а он всё близился, но попался в цепкие нежные руки жены, так что после душа пошёл к ней. где и провёл весь вечер, да и на ночь, само собой, остался.

«К хорошему очень быстро привыкаешь», — думал я, созерцая утопающие в утреннем осеннем тумане окраины Тарусы, а ведь только что дома был. Впрочем, этот момент мы с Нафаней согласовали ещё вчера: ехать из наших южных краёв в Тарусу — долго, а мне, вполне возможно, при встрече с новым предводителем Курбских пригодятся все силы и, главное, ясная голова. Доставив нас с Есугэем и верный зеленый рыдван с игривым тентом в синюю и оранжевую клеточку, домовой исчез — продолжать грузить свою голову разнообразными знаниями, структурировать память и проводить прочую подготовку к грядущим подвигам, которое, чует моё сердце, нам предстоят скоро и в солидном ассортименте.

Ну, вот, пожалуйста: планшет, вызов, незнакомый номер и это точно не Ипполит — его контакт я вчера сохранил сразу же.

— Ромодановский, вы мне безразличны! — сходу презрительно заявила высокая брюнетка со вздёрнутым носиком, одетая в непрозрачную, но, тем не менее, ночнушку. Интерьер, в коем помещалась эта безразличная ко мне особа, поразил бы и роскошью, и размерами, не будь мне это всё неинтересно.

— И вы, конечно, три дня гнались за мной, чтобы сообщить об этом? — изобразил я понимание.

— Чего?

— Что ж, ваше безразличие, безусловно, убьёт меня наповал — лет через двести. А пока — честь имею посыпать голову пеплом и удалиться в изгнание.

Я кивнул, разорвал соединение и отправил контакт в чёрный список. И завёл мотор.

— Э, ска!

— Стоять, ять!

— Быро сюда, нах! — из кустов вышли три снага. В потрепанных спортивных костюмах, кепках с пуговкой — классика.

— Евгений Фёдорович, а вот и почитатели вашего таланта, — усмехнулся я. — Вчера вы изволили их восхвалять, сейчас, похоже, вас отблагодарят лично.

— Чё надо, либер камераден? — учтиво спросил я.

— Чё он сказал, нах? — озадаченно спросил один зелёный у другого.

— Хэзэ, ять, — пожал тот плечами. — Но явно по-гномьи, ска.

— Эй, ска, ты, ска, гнум-переросток, ять! Деньги давай, ска!

— Иди сюда, малыш, — поманил я его пальцем. И, когда он подлетел, готовый вцепиться мне во всё, до чего дотянется, спросил: — Хмурого знал ли?

— Да, — опешил снага.

— Что с ним стало, знаешь?

— Да, — подтвердил зелёный, несколько серея.

— Я, — и для наглядности показал на себя пальцем. И больше ничего не сказал. И поехал в Тарусу.

— Совсем Копейкин мышей не ловит, — проворчал я.

— Это глубокая мысль, мой хан, — откликнулся Евгений Фёдорович. — Я обязательно передам её вашему личному демону.

Цветаева, к которой я напросился ещё вчера, встретила нас на пороге. В тертых голубых джинсах, безразмерном свитере и кедах, расписанных мультяшными эльфами, выглядела она всё той же вечной поэтессой в возрасте между тридцатью и сорока, вот только лицо слегка осунулось и глаза чуть красные: похоже, ночью Марина Ивановна если и спала, то самую малость. Но да не моё это дело, личная жизнь академика аэромантии.

— Фёдор, рада встрече! — бодро защебетала она, спускаясь по ступенькам крыльца навстречу. — Признаться, успела соскучиться: ваша свадьба была так давно! Постойте! Неужели⁈ Это же… Это же импровизатор Мордоворотский, сенсация последних дней! Федя! Вы привезли мне поэта, ура!

— Рукоприкладский, сударыня, — с мягкой улыбкой поправил её мой спутник. — Евгений Фёдорович Рукоприкладский, к вашим услугам.

— Ох, простите старуху, всё напутала, — всплеснула она руками.

— Не наговаривайте на себя, — покачал головой мой телохранитель и даже погрозил пальцем. — Как не бывает юности безгрешной, как не надёжны девичьи мечты — так нет на Тверди ничего чудесней волшебной зрелой женской красоты!

— Мамочки! — прижала Цветаева ладони к щекам и, кажется, даже покраснела. Но быстро овладела собой: — В дом, господа! Самовар поспел, и чай заварен — со смородиновым листом.

Мы сидели, пили смородиновый чай с огромными баранками, и это было как-то настолько сказочно и не отсюда, что пару раз ущипнул себя, чтобы проснуться. Цветаева щебетала без умолку, умудряясь сочетать в себе добрую бабушку, дождавшуюся наконец непутёвых внуков, со взбалмошной первокурсницей, только начинающей познавать этот дивный взрослый мир.

— … но, Федя! Как же и где вы нашли Евгения Фёдоровича⁈

«Сам сделал», — мрачно подумал я, но вслух ответил:

— Летом, далеко на юге мне его порекомендовал один очень хороший человек, и с тех пор мы почти неразлучны.

— Очень хороший, — подтвердил Есугэй, делая какой-то явно ритуальный жест. У Цветаевой глаза на лоб полезли:

— Да хранит его Великий Тенгри⁈ А… А! Ну, да, я забыла, с кем имею дело. Но, Федя! Чёрт возьми — как⁈

— С помощью двух известных, но неназываемых людей, — скромно ответил я. — Впрочем, Марина Ивановна, называть их нет нужды, ибо других таких в нашем Отечестве просто нет.

Цветаева серьёзно кивнула, потом тряхнула своей знаменитой причёской и снова превратилась в весёлую вечно молодую поэтессу.

— Нет, ну это же надо! Потрясающе! Так, Федя, а какие у вас планы?

— В полдень у меня конфиденциальная встреча в известном вам месте.

— На мосту, что ли?

— На нём, — подтвердил я, и аж ладони заныли, вспоминая, как держали меня над оврагом на краю разорванного моста.

— Ага. Тогда допивайте чай и идите на свою встречу. Только, умоляю, оставьте мне Евгения Фёдоровича!

— Ну, как вам откажешь! — расплылся я в улыбке, хотя оставаться без поддержки было страшновато. С другой стороны, формат сам же заявит «один на один», играть будем честно.

— Вот и чудесно, а мы с ним тоже погуляем.

Допив чай, поблагодарил хозяйку и вышел. Времени до встречи с метаморфом ещё предостаточно, так что просто прогуляюсь по этим милым улочкам, подышу чудным воздухом. А то и на Оку можно попялиться, и вспомнить, как мы с Нафаней сплавлялись по ней на утлой лодчонке, купленной у кого-то из папиной челяди за несусветные двести денег. Да, я потом уже узнал, что, по широте душевной, страшно переплатил: за двести в Калуге вполне можно было приобрести лодку в два раза больше и лет на пятнадцать поновее. Но да что уж там.

«Интересно, чем теперь Цветаева охмуряет моего Мордоворотского?» — я рассмеялся, вспомнив, как она перепутала его фамилию. Да, а Евгений-то Фёдорович у нас нынче блогер, так-то. Телефон для него доставили ещё вчера, и сегодня спозаранок я помог ему зарегистрироваться и создать канал. Тут же возникла сложность: ни читать, ни писать Рукоприкладский не умел. Вот совсем. Но, на его счастье, мы живём в эпоху. когда текст почти не читают, зато видео смотрят охотно — и прямо перед отъездом помог ему записать первый пост. Сидя на любимом мёртвом коне (который, в отличие от самого Евгения Фёдоровича, по-прежнему выглядел исключительно мёртвым), Рукоприкладский выдал историю строф на тридцать о трогательной связи воина-всадника и его коня, которую и смерть не в силах разорвать. Посмотрим потом, как эта степная готика зайдёт почтеннейшей публике.

Курбский, красивый, как покойник на своих первых похоронах, в безупречном белом костюме, шляпе того же цвета и с пижонской тростью уже ждал меня у моста. Поздоровались вежливо, руками трясти не стали.

— Слушаю вас внимательно, Ипполит Матвеевич, — произнёс я. — Излагайте ваши претензии.

— Максим Курбский принадлежит клану, — без долгих предисловий пафосно рубанул метаморф. — Не лезьте не в свои дела.

— А то?.. — безмятежно спросил я.

— А то от вас места мокрого не останется, неужели не понятно? — как-то по-змеиному прошипел он и внезапно сменил манеру общения: — ну, Фёдор Юрьевич, право, зачем вам эти дела, которые касаются только клана Курбских, и никого более? Максим наш по факту рождения. И не имеет значения, от чего там и в каком виде отрекался его сумасшедший папенька: метаморф второго порядка — большая редкость и невероятная ценность в нашем мире, и место ему ровно одно: среди своих, в своей стае. А стая эта, друг мой, называется «клан Курбских». Скажите, неужели вас не удивляет, что Максим носит именно эту фамилию, а? Кстати, сестрица его тоже поначалу сомневалась и даже упиралась. Теперь же во всём клане не найти более преданного мага. Да, она пока лишь пустоцвет, но время есть. Свозим ее в хтонь какую-нибудь, глядишь — и инициируется… Но! — тут он остановился посреди моста и снова «переключился». — Скажите, почему вы не проявляете ни малейшего уважения к нашему великому древнему роду?

— Вероятно, потому что сам происхожу из не менее древнего, — пожал я плечами.

Вообще говоря, этот молодой Киса несколько бесил сумбурностью натуры. Но я дал себе труд немного подумать, и понял: он именно что надеется меня зачем-то вывести из равновесия. Зачем? Чтобы я колданул в земщине и нарвался? Или чтобы я напал на него на переговорах и тоже нарвался, но по-другому? Хм, а ведь будь я реально восемнадцатилетним пацаном, у него могло бы и получиться.

А ещё закралось подозрение, что Ипполит наш Матвеевич — попаданец, причем, скорее всего, земляк. Потому что сперва он играл этакого лорда Волдеморта, потом преобразился в Паратова в незабвенном исполнении Михалкова, а под конец попробовал сыграть Марлона Брандо в роли дона Корлеоне — бледненько, правда.

— Скажите, Фёдор, — вдруг обычным, без всякого пафоса, голосом произнёс Ипполит. — А вы уверены в надёжности этого моста? — он показал тростью на следы ремонта, имевшего место летом после известных событий. И я увидел, что большая часть новых креплений держалась на честном слове.

— Совершенно не уверен, — честно ответил я. — Но я так же не могу уверен в том, что вернусь домой вечером, покинув его утром, или что проснусь утром, заснув в своей постели с женой в обнимку.

— Почему? — обалдело спросил он. — Вас так плотно обложили? Как интересно! А кто, если не секрет?

— Просто потому, — мило улыбнулся в ответ, — что человек, знаете ли, смертен. Хуже того, он внезапно смертен.

Тем временем, Цветаева прогуливалась под руку с Рукоприкладским по улицам Тарусы.

— Ах, Евгений Фёдорович, ваш талант, безусловно, заслуживает всяческих восторгов, — щебетала она, и попадала прямо в цель: древний монгол отчетливо млел и безбожно таял. — Но любой талант — это драгоценный камень,требующий огранки! Вы позволите поэту с более чем столетним опытом стать вашим ювелиром?

— Почту за честь, сударыня! — поклонился он.

— Чудесно, друг мой, просто чудесно! Начнём же не медля. Итак, что вам нужно знать прежде всего и перво-наперво. Поэзия может быть разной. Иногда достаточно просто складно выстраивать слова, да ещё с хорошей рифмой — и многим того будет вполне довольно. Но это лишь низший уровень. На второй, средней ступени поэт дарит миру универсальные, всеобъемлющие образы, порожденные его даром, его могучим умом и пылким сердцем — таких, как Незнакомка бедного Саши Блока, например. Читали?

Евгений Фёдорович Блока не читал, так как читать в принципе не умел, но соврал и кивнул с важным видом: сознаваться в невежестве перед этой женщиной — о, нет, да хранит нас Великий Тенгри от подобного позора!

— Прекрасно, — продолжала Марина Ивановна. — Но есть и высшая поэзия, звучащая в унисон со всей нашей Твердью, и я попробую вам сейчас показать, как это бывает. Хотите?

— Конечно! — совершенно честно ответил Рукоприкладский, глаза его горели.

— Чудно! — они миновали монструозного вида детскую площадку, облепленную детворой. — Мы с вами сейчас идём на место силы. В таких местах взаимопроникновение поэта и мира происходит наиболее легко. Там, правда строительные работы идут, но нам это не помешает, я с утра дого… В общем, нам там не помешают. А знаете, смешная история с этим местом произошла. Много лет назад там стоял двор первого местного князя. А потом там век за веком был обычный пустырь. И вот, с месяц тому назад, приехал к нам князь Рюриковой крови, какая-то рутинная проверка по части городского хозяйства. Ну, такую важную птицу принято кормить-поить, в баньке парить да по городу водить. И какими-то чудесами забрели они на этот пустырь. а там камень с дощечкой: тут, мол, скоро будет исторический парк. Князю так понравилась эта затея, что велел ускорить работы и открыть парк ещё до конца года, так что теперь там без перерыва на обед и сон трудятся… Но для нас сделают исключение, конечно, потому что поэзия — превыше всего.

Говоря это, она буквально за руку вела импровизатора по каким-то дощатым мосткам, проложенным через качественно разведённую грязь, к вершине небольшого холма.

— Как старый курган, — еле слышно прошептал Евгений Фёдорович.

— Почти, кивнула Цветаева. — Но не совсем: кладбище у нас, всё-таки, чуть дальше. Но вот мы пришли. Встаньте на вершине, вот тут. Хорошо. Расслабьтесь. Отпустите мысли прочь. Слушайте шум ветра, шорох травы, щебет птиц. Впустите мир в себя. Я сейчас замолчу, а вы попробуйте сделать всё, что я сказала.

Марина Ивановна отступила на шаг, не сводя глаз с монгола. Расслабился он почти мгновенно. Отрешенное лицо, свободно висящие руки…

Честно сказать, поэтессе было страшновато. Найдись рядом толковый маг, или ярыжка из Сыскного, и за всё, что она сейчас делала, отвечать бы по полной программе, без учёта предыдущих заслуг и культурной значимости. Но Наташе Ромодановской, этой чудной светлой девочке, приславшей в полночь мольбу о помощи, поэтесса отказать не смогла. И теперь надеялась, что, во-первых, всё получится, а во-вторых, никто ничего не заметит. Ну, а стать крёстной матерью у первенца Ромодановских — это просто отдельная приятность.

— Теперь надо этот мир помаленьку выпускать из себя. Начиная с самых простых слов. Кажется, что они не имеют смысла, хотя это не так. Эти слова лишь закрепляют взаимосвязь поэта с миром. Поэзии прилично быть ритмичной, а с этими словами ритм поймаешь не сразу. Поэтому давайте я буду хлопать в ладоши, а вы повторяйте вслед за мной. Глаз не открывать, это сейчас важно. Понятно?

Евгений Фёдорович едва заметно кивнул, и Цветаева начала хлопать.

— Бом!

— Бом!

— Бэум!

— Бэум!

— Бам!

— Бам!

— Дум!

— Дум!

— Дэум!

— Дэум!

— Драм!

— Драм!

Слова усложнялись с каждым кругом, ритм убыстрялся. Евгений Фёдорович с удивлением и трепетом ощущал, как впитанный им мир сплетается там, внутри, в жгуты неимоверной силы, мощной, как тетива ханского лука. И, выкрикнув «Зиум эронеро элинеа боро шомм!», он почувствовал, как загудела тетива, посылая стрелу прочь, как эта тетива волшебным образом сама стала стрелой — и мир стремительно вылетел из него, но при этом как-то и остался, и понять всё это решительно не представлялось возможным, зато восторг был полным.

— Стихотворение! Любое! От души! — донесся с края Тверди голос Цветаевой.

— Пусть я — стрела, и мой полёт — лишь миг, мне этот миг бесценней всех столетий, что я провел во сне. И всё во мне теперь поёт, кричит, что я бессмертен, и сладкой песней кажется мой крик тому, чья смерть на кончике меня уже назначена. И на закате дня неуловим я, как случайный блик…

— Браво! У нас получилось, получилось! Открывайте глаза!

— Марина Ивановна! Что за заклинания вы творите в земщине на неизвестном языке, прошу прощения⁈ — к ним подошел несколько напуганный милиционер.

— Мой юный друг, — надменно ответила она. — С дамами, особенно, с теми, чьё имя вам известно, принято здороваться. Это раз. Я академик магии, и отчитываться перед вами не обязана, но извольте. Кроме того, я ещё и поэт, причём, надеюсь, всё ещё известный — это уже три, — и только что проводила с учеником, начинающим поэтом-импровизатором Евгением Фёдоровичем Рукоприкладским, практическое занятие по эгрегориальной поэзии. И четыре: ни один маг не зафиксирует здесь эманаций выброса маны. Следовательно, никакого колдовства не было, и вы, сударь, попросту оскорбили ни в чём не повинную весьма заслуженную женщину! Стыдитесь! Ах, да, пятое: язык этот известен тысячи лет. Это птичий язык. Кодифицировал его один мой знакомый орнитолог более ста лет назад.

У милиционера что-то проскрипело в рации.

— Ять! — сказал он. — Ох, извините.

— Что у вас случилось? — приподняла бровь всё ещё надменная Цветаева.

— Мост рухнул, — прошептал милиционер. — Через овраг…

Нет, я не думал о дежа вю, сбое матрицы и о том, что сколько ж можно. Не думал я и о том, что шутка, повторенная дважды, уже едва ли кажется смешной. А думал я единственно о том, что вишу — ну, да, опять! — на разорванном пополам мосту над оврагом в городе Тарусе, и внизу по-прежнему острые сухие брёна-колья, и держусь я левой рукой за стойку, которая, увы мне, и гнётся, и скрипит, а в правую, как клещ, вцепился Ипполит наш Матвеевич, перепуганный до неприличия, и верещит он голосом нечеловеческим, чем сильно действует на нервы.

За меня сыграло то, что физически я стал сильнее, что Ипполит оказался полегче Дубровского, ну и, конечно, то, что милиция со спасателями приехали в этот раз ещё быстрее.

— Фёдор, теперь точно присядешь, сказал! — неприязненно пролаял капитан Копейкин.

— Милейший Пётр Сергеевич, — восстанавливая дыхание, отвечал я. — Во-первых, перед вами — два представителя коренной российской аристократии, причём один из них, — я кивнул на бледного трясущегося метаморфа, — вообще глава клана. Во-вторых, ни я, ни мой коллега еще не выжили из ума настолько, чтобы колдовать в Земщине со смертельным риском для жизни — да не в виде наказания по Уголовному уложению, а моментально, насадившись на старые стволы. В-третьих, официально заявляю претензию вашему городскому хозяйству за аварийное состояние моста, которое едва не повлекло смерть двух человек. Претензию мой секретарь пришлёт вашему городскому голове сегодня же. Ну а за помощь — спасибо, конечно. Спасибо, Пётр Сергеевич. Спасибо, господа. Свободны, сказал!

Милиция убралась несолоно хлебавши, а мы с Ипполитом сидели рядышком на газоне и молча курили. Он помаленьку приходил в себя, кажется.

— Фёдор Юрьевич, — начал наконец метаморф официальным голосом. — Вы оказали клану Курбских неоценимую услугу. Вы спасли мне жизнь. Я умею считывать эманации и вижу, что не было никакого колдовства, и верю, что вы не стали бы рисковать своей жизнью и зачем-то при этом ещё и меня спасать. Поэтому я от души благодарю вас и считаю себя вашим должником. По законам чести, я не могу выдвигать к вам какие-либо претензии, пока этот долг не уплачен. Так что дальнейший разговор лишен смысла. Всего вам доброго.

Он кивнул, поднялся и протянул мне руку, которую я пожал. Пошатываясь, Ипполит Курбский пошёл прочь. Мне очень хотелось ввернуть к месту цитату «Джентльмен не может шантажировать человека, если он с ним пьёт», но сдержался: а вдруг он — действительно попаданец?

Глава 13 Дура лекс и мыши

К внеплановой шалости Нафаня отнесся творчески. Хулиганство предполагалось масштабное, громкое, и крайне важно сделать так, чтобы комар носа не подточил — в смысле, чтобы подозрение не пало ни на сеньора Ромодановского, ни вообще на кого-нибудь из магов. Поэтому несколько часов домовой старательно шерстил Сеть, подбирая самые подходящие варианты. Наконец, нашел. Вещество, синтезированное им, отвечало всем требованиям: оно сохраняло нужные свойства достаточно долго, при этом само испарялось практически бесследно за несколько часов. Если даже потом пригласят какого-нибудь крутого специалиста из Александровской Слободы, он ничего не найдёт. Но не пригласят, постыдятся.

Ровно в четыре часа ночи (или утра, если угодно) коварный домовой щедро окропил своим зельем стол начальника милиции города Тарусы капитана Копейкина, а остатки распределил по соседним кабинетам. Несколько капель досталось лестнице, ведущей в подвал. Затаился на перилах и стал ждать.

Ожидание продлилось от силы пару минут: из неприметной щели выскочила любопытная мышка, поводила носом и восторженно воспищала: судя по мощному запаху, где-то совсем рядом находилась огромная куча вкуснейшего пшеничного зерна. На ее писк выскочили еще три мыши, всё поняли и тоже шумно порадовались. Бог весть, как оно работает, но не прошло и четверти часа, а здание городского управления милиции в темпе наводнения заполнялось мышами. Довольный собой, невидимый Нафаня потёр руки и выбежал на улицу. Из предосторожности перенесся домой он только от дома, где жила ужасная могущественная сеньора Цветаева.

Марина Ивановна после вчерашнего спала крепким сном и ничего не заметила.

Если вы думаете, что после очередного мостового висения и связанной с этим внезапной дипломатической победы усталый герой плюхнулся на ложе из лавров, где, в неге и томлении поедал сочные спелые фиги, то вы так больше не думайте. Лавр у нас не растёт, и слава богу: у меня на него обнаружилась суровая аллергия. Фиги, они же инжир, штука, конечно, вкусная, но при поедании в больших количествах надёжно и довольно надолго привяжут вас к санузлу, а мне такое зачем? Кроме того, на свете существуют друзья — Володя Дубровский, например, так что дома я принял душ, отобедал, полчаса поболтал с женой, а потом в экстренном порядке приступил к постижению основ судебно-медицинской некромантии, наставление по которой в начале двадцатого века написал Андрей Фёдорович Ромодановский, дядя моего отца. Князь аж засветился, когда я попросил у него эту книжку.

Дело в том, что Володя в ранге частного детектива распутывал очередное заковыристое дельце. Как обычно, с помощью пяти кофейников и пачки сигарет он уже всё разгадал, но для надёжной доказательной базы нужна была эксгумация. Вот он и подумал, что знакомство с одним некромантом может серьезно помочь продвинуть расследование. А я что? Долг платежом красен, да и просто — дружба есть дружба, да и такой дичью, как эксгумация, я пока не занимался. Не сказать, чтоб оно было приятно, но — по профилю, и вообще интересно. Кроме того, эта процедура на Тверди, если верить моему двоюродному дедушке, коренным образом отличается от аналогичной на покинутой мной Земле. Так что усердно грызём новые надгробия, тем более, что Дубровский уже получил разрешения на процедуру и от родственников безвременно усопшей, и от городских властей Боброва, где нам и предстояло работать. Последнее представлялось очень нелишним, поскольку памятный мне по вампирскому мальчишнику Володи город Бобров всеми своими квадратными километрами находился в земщине.

Утро выдалось туманным и седым. Наташа трогательно улыбнулась во сне, когда я её поцеловал, прежде чем выйти из спальни. Короткий завтрак, термос с кофе и «аварийный» пакет с бутербродами — Семён Семёныч Говорухин такие вещи понимает без дополнительных подсказок.

Рыдвану сегодня предстоит поскучать в гараже, потому как мои умельцы восстановили «Урсу» после птичьего беспредела, так что обретать новый некромантский опыт мы с Евгением Фёдоровичем поехали со всем доступным комфортом. Баллада о мёртвом коне, пост номер раз в новеньком, с иголочки, блоге поэта Рукоприкладского, имела успех столь сокрушительный, что сдвинула в рейтинге на вторую позицию очередные рукомашества железобетонного лидера — пана-атамана Бабая Сархана Хтонического, глазам не верю. Тем не менее, решили не частить, и следующий поэтический ролик выпустить завтра. После урока поэзии в Тарусе Евгений Фёдорович, блестя глазами, без умолку тараторил о высшей поэзии, о том, как он это всё будет осваивать, и доставал требованиями немедленно раздобыть ему учебник птичьего языка. Плюнув, я ещё вечером связался с Цветаевой, она, гнусно хихикая, порекомендовала сборник стихов «Пустоцветское танго» за авторством Велимира Хлебникова. Я эту книгу немедленно приобрел, причём вместе с букварём и прописями, и, в свою очередь, хихикая не менее гнусно (хоть и внутренне), преподнёс это всё нашему поэту с пожеланием освоить грамоту как можно скорее. Так что досуга у Есугэя не случится ещё очень долго.

Где-то примерно на границе моих владений на дороге повстречали дорожный патруль — причём, по словам наблюдательного Евгения Фёдоровича, тот же самый, что совсем недавно пытался выставить мне несуразные претензии. К «Урсе» они отнеслись с церемониальным подобострастием, но, увидев в окне моё распространяющее лучи добра лицо, отчего-то страшно возбудились, и в зеркале заднего вида я наблюдал целую эмоциональную пантомиму, общий смысл которой читался без труда и описывался единственным словом: «досада». Тут уже мне стало не на шутку интересно, и я вызвал своего управляющего.

— Да, Фёдор Юрьевич. Забыли что-нибудь? — моментально откликнулся Говорухин.

— Нет, Семён Семёныч. Но тут вот какое дело. Проверьте, пожалуйста: отчего местная дорожная милиция проявляет ко мне повышенный интерес? Причем, похоже, их, в первую очередь, интересует мой рыдван, а уж потом я, многогрешный.

— Будет исполнено. Перезвоню, как узнаю.

Он перезвонил уже минут через десять, и история вылезла и впрямь вполне досадная. Рыдван я приобрел летом в Калуге, а она сервитут, так что я просто на камеру подтвердил, что приобрел, и дал обязательство в обозначенные сроки добраться до тамошних властей и завершить оформление сделки. Но уже на следующий день события завертелись таким калейдоскопным вихрем, что вся эта бюрократия вылетела из головы — а сроки к настоящему моменту, конечно, давно сгорели. И еще нюанс: покупал-то я машину как изгнанник с безликой фамилией Нетин, но почти мгновенно после этого был восстановлен в правах как Ромодановский, а паспорт Нетина отец потом утилизировал в той же Калуге. Так вот, еще раз про бюрократию. Вся эта неразбериха привела к тому, что в милицейских базах автомобиль значился, как — внимание, барабанная дробь! — угнанный Ф. Ю. Ромодановским у Ф. И. Нетина, предположительно убитого (!) тем же Ромодановским. И всё это было бы смешно, когда бы не было до крайности печально, ибо нет в любом из миров никого и ничего, кроме персоны абсолютного монарха (слава, слава Государю-менталисту!), способного справиться с неповоротливой тупизной бюрократической системы.

— Семён Семёныч, дело серьёзное, откладывать нельзя. К завтрашнему утру мне понадобится парадная одежда, а так же все доступные документы, вырезки из прессы и Бог весть откуда ещё, подтверждающие, что я мало, что белый и пушистый, так ещё и очень полезный и нужный Государству Российскому человек.

— Задачу понял, займусь, — серьёзно, без обычного своего слегка легкомысленного энтузиазма, откликнулся мой управляющий.

Дубровский ждал нас на окраине Боброва, у ворот довольно милой частной усадьбы, построенной в стиле, который здесь именовали «эльфийским», а в моём прошлом мире жительства сочли бы разновидностью модерна. Пока шли от ворот мимо дома и через обширный ботанический сад с вечно цветущими сиренями, магнолиями и глициниями (разрешение на поддерживающую природную магию выдано в 1876 году «на вечные времена»), Володя ввёл меня в курс дело. Семья Болоховитиновых, захиревший остаток некогда могучего клана природников, чинно-мирно и никого не трогая проживала здесь, возделывая свой сад и более ничем не занимаясь. Отец, мать и дочь двадцать восьми годов от роду. Одним не самым прекрасным утром дочь, по имени Лиза, была найдена в своей комнате бездыханной. Вопреки недвусмысленным требованиям закона, власти о смерти извещать не стали, а просто похоронили на семейном кладбище к дальнем конце ненаглядного сада.

Спустя какое-то время прибиравшаяся в доме служанка сочла, что шикарный, последней модели планшет от «Яблочкова» покойнице уж точно никогда не пригодится и присвоила гаджет. Вопреки рекомендациям производителя, никаких паролей на нем не было, поэтому эта самая Матрёна в тот же вечер получила полный доступ к переписке усопшей барышни, а, ознакомившись с ней, пришла в ужас и с повинной бухнулась в ноги хозяину. Тот, в свою очередь, прочел переписку дочери и вызвал Дубровского, потому как тот имел репутацию мастера распутывать деликатные дела так, чтобы об этом не было известно тем, кому не надо. К властям Болоховитиновы были в вялой оппозиции — не любили, но и активных действий не предпринимали, магов и аристократов, по большей части, сторонились, а коллег-природников зачем-то люто ненавидели. Ничего удивительного, что с таким комплектом жизненных установок род определённо доживал последние годы: Нестор Тимофеевич и Евпраксия Андреевна пребывали в тех летах, когда о деторождении задумываться уже не принято, а Лиза была их единственным весьма поздним ребенком. Да, выглядели эти ботаники тоже на все свои годы, потому как идти против природы в этом семействе считалось смертным грехом.

Так что же было в переписке мёртвой барышни? О, ничего особенного. Амурные воздыхания, полунамёки, флирт — вот только адресатов таких посланий было больше одного и даже больше десяти. Очевидно, тяготясь долей пленницы старинного сада, Лиза Болоховитинова искала способ выскочить замуж и вырваться на волю. Да вот сделать однозначный выбор отчего-то не сумела, и почти одновременно оживлённо флиртовала с отпрысками сразу нескольких родов, включая такие фамилии, как Вяземские, Нарышкины, Апраксины и даже Ермоловы. Дубровский сделал стойку и предположил, что девушку убили, когда кому-то из молодых клановых аристократов, которые кротостью нрава и законопослушностью отличаются нечасто, просто надоело, что ему морочит голову какая-то провинциалка. А может, она прокололась, и влюбленный понял, что он не один, и даже не первый в списке. Внимательнейшим образом изучив корреспонденцию барышни, Володя выделил пятерых претендентов на роль убийцы — с ними Лиза общалась больше, страстнее и подробнее, чем с прочими, включая даже такие шалости, как отправка своих интимных фото и «умозрительное соитие»*.

* Автор предполагает, что это твердянский аналог виртуального секса, возможно, с какими-то магическими практиками, и не теряет надежды когда-нибудь удовлетворить своё (и читателей) закономерное любопытство по этому деликатному вопросу.

Конечно, в кандидаты номер один просился молодой Ермолов из боковой ветви — просто за счёт клановой специализации и соответствующей репутации. Но Володя всегда настороженно относился к очевидным решениям, и потому проверил всех. На правильный ответ его натолкнули цветы, то и дело появляющиеся на могиле Лизы. Это были ландыши. При этом отец и мать Болоховитиновы в один голос уверяли, что Лиза терпеть не могла эти цветы, да и вообще в их семье выращивать такое было не принято. Тогда Дубровский вернулся к переписке, вчитался повнимательнее и увидел, что большинство молодых людей из этой пятёрки, скорее, всё же забавлялись, тонко — очень, очень тонко! — издеваясь над несчастной, чтобы получить новые голые фотки, тогда как восемнадцатилетний Михаил Апраксин влюбился в таинственную незнакомку до полной потери головы. А был он при этом пустоцветом-природником.

И вот теперь при помощи знакомого некроманта Володя собирался получить подтверждение этой внешне непротиворечивой версии. Стало быть — мой выход, прямо вот к этой буйно колосящейся ландышами (запах убойный) могилке.

— … а вернись-ка ты, дева красная, в мир щебечущий, яркий да солнечный, испроси свою душу обратно ты, лишь на краткий миг, на мгновение. То не ради потехи да прихоти, но лишь правды для установления. Грех сей страшный перед Создателем на себя беру мерой полною.

И вот она перед нами — бледная, прекрасная, живая.

— Евгений Фёдорович, часы, — приказал я. Есугэй достал из внутреннего кармана и установил на парапет из черного камня обыкновенные песочные часы. Песок посыпался. — Володя, у тебя не более пяти минут.

— Зачем вы меня вернули в это проклятое место⁈

— Елизавета Несторовна, это ненадолго. Я Владимир Дубровский, расследую обстоятельства вашей смерти.

— Нечего тут расследовать, — фыркнула покойница. — Меня убили.

— Это мы поняли, — успокаивающе поднял руки Володя. — Осталось выяснить, кто и как. Надо полагать, это был Михаил Апраксин?

— Оставьте в покое бедного мальчика! Он и так почти с ума сошел уже, у меня нет сил что ни день являться ему и утешать! Ох, дура я, надо было просто брать его в мужья — себе на радость, отцу назло! Он ведь любил меня! И до сих пор любит! С чего вы вообще взяли, что это он⁈ А, вы про ландыши, что ли? У Миши аллергия на них, он при всём желании не смог бы их вырастить. Вы не понимаете, природная магия…

Песок в часах стремительно перетекал вниз.

— Но кто тогда⁈

— Нарышкин, конечно, — слабо улыбнулась она. — Я ему даром не нужна, Коле втемяшилось получить имение, остатки денег и, прежде всего, сад. Очень уж хотел он жить в таком красивом садике, сволочь. Я слишком поздно узнала. И то, если б он мне спьяну не позвонил… А я, дурында, сказала, что люблю другого.

— Но он же не природник!

— Зато признанный мастер начертательной магии, — уже тая в воздухе, прошелестела она. — И изучил её всю, включая самые тёмные разделы. Прощайте, господа.

И мы остались в тишине над могилой, поросшей ландышами.

— Что ж, — вздохнул Дубровский, выключая камеру в смартфоне, установленном на штативе. — Доказательством это считается. Но я уязвлен. Нужно доказать его вину на основании переписки.

— То есть, подогнать под ответ, — хмыкнул я.

По мне градом катился пот, маны не осталось ни на чих воробьиный, и появилась мысль пробить новую дырку на ремне. А ведь дед в своём «Наставлении…» предупреждал, что процедура очень затратная. Учту на будущее, и на эксгумацию без Нафани больше не поеду.

Красивее, чем был в роли жениха на собственной свальбе, я вошел в кабинет калужского чиновника, должность которого воспроизвести не возьмусь. Что-то вроде «старший специалист по исправлению прискорбных коллизий, связанных с делопроизводством в сервитуте Калуга». Представленные доказательства, включая письменные и видео заверения отца и полковника Азарова, характеристику с места учебы, копии документов из Чародейского приказа и прочая подобная макулатура всего за полчаса позволили убедить этого властелина судеб в том, что Фёдора Нетина мы с отцом не убивали, что этим самым Фёдором был я, и что в настоящее время я им более не являюсь. Следующие полчаса мы угробили на то, что вот я заплачу штраф — отлично, наличными деньгами, — и сделка купли-продажи автомобиля ЗиС-169 с конструктивными отличиями от заводской модели будет завершена, какое-либо преследование указанного мобиля, представляющего для меня личный сентиментальный интерес, прекратится, и третьи лица, включая находящихся при исполнении служебных обязанностей, прекратят всякое преследование означенного транспортного средства.

Фух. Уладили. Пятьсот денег — это очень много, конечно. Но за рыдван не жалко — и я положил на стол пять стоденьговых монет.

— Официально заявляю, что производство по делу о хищении Фёдором Юрьевым сыном Ромодановским не до конца купленного автомобиля у мещанина Фёдора Иванова Нетина прекращено! — произнес чиновник, выключил камеру, скинул мои монеты в ящик стола и снова включил камеру. — Переходим к следующему вопросу. Господа из Сыскного приказа, прошу!

Открылась дверь приёмной, вошли трое: один со скучной внешностью непьющего сельского учителя, и два нерассуждающих мордоворота. За ними бесшумно просочился Есугэй. Очки он снял, и нехорошо прищуренными глазами оценивал ситуацию.

— Господин Ромодановский, — таким же серым, как весь он сам, голосом начал «учитель». — Вы арестованы для разбирательства по делу о нанесении ущерба в особо крупном размере Управлению милиции города Таруса. Соблаговолите не оказывать сопротивления.

— Евгений Фёдорович, — спокойно произнес я. — Отправляйтесь в дом отца моего и, будьте так добры, передайте, чтобы, пока тянется это разбирательство, на пушечный выстрел не подпускал ко мне никого из рода Курбских, Ипполита Матвеевича же — в особенности.

Есугэй коротко кивнул и так же бесшумно вышел.

— Господа, склоняюсь перед законом. Я в вашем распоряжении.

Глава 14 Как повернуть крокодила под прямым углом

В своё время мне достало ума спросить у отца, уместно ли при общении со служивыми людьми включать на полную аристократический гонор. Князь просиял, похвалил за исключительно правильный вопрос и пояснил, что «включать на полную» его просто-таки необходимо, если только ты не вызван пред светлы очи самого Государя либо царевичей. Там — смирение паче гордыни. С Рюриковичами держаться без заносчивости, но с достоинством. Остальных предписывалось размазывать взглядом по полу, низводя до уровня ниже плинтуса. И только так, иначе не поймут. И, что самое главное, «свои» же, то есть, другие аристократы, не поймут, сочтут запредельно слабым и начнут делать нервы и просто рвать на куски, что недопустимо.

Так что, едва меня отконвоировали в соседнюю комнату и закрыли дверь, я хозяйской походкой прошествовал к столу, попутно отмечая, что обе камеры включены и видеозапись ведётся. На столе очень кстати лежала книга — Судебник Государя Иоанна IV Васильевича Грозного, так что, с размаху возложив на него десницу и глядя при этом в объектив камеры, я чётко провозгласил:

— Я, княжич Фёдор Юрьевич Ромодановский, сим клянусь, что не злоумышлял против Государства Российского и его устоев, против Государя и наследников его, а также против любых людей и иных существ, в Государстве Российском пребывающих! — После чего сел в кресло, ослабил ворот рубашки и спросил остолбеневших сыскарей: — А теперь, господа, я готов внимательно выслушать, в чём там вы вздумали меня обвинить.

— Послушайте, сударь Ромодановский… — начал тот самый, похожий на учителя, сыскарь.

— Ты чьих будешь? — лениво поинтересовался я, на всякий случай опустив так и просившееся на язык «холоп». Тот вспыхнул:

— Попрошу без оскорблений! Я дворянин!

— В таком случае, и я попрошу без оскорблений, — понимающе кивнул я. — А то и до дуэли недалече, а оно нам надо? К делу, господа, к делу! Время идёт, а оно у меня не бесконечное. И в последний раз: если не хотите дуэлей и прочих неприятностей такого рода, для вас я — «ваша милость», и не иначе. Если это понятно, можем продолжать. Я вас внимательно слушаю.

Сыскаря — вполне вероятно, честного трудягу — пожалуй, можно было понять. Едва оперившийся пацан, каких обычно достаточно запугать одним лишь словосочетанием «сыскной приказ», будь они хоть сто раз аристократы, вёл себя насквозь неправильно. И не испугался, и гонор свой являл со степенным достоинством взрослого мужа, а не «а ты кто такой, пёс, пойдём выйдем, я те глаз на жопу натяну». Но в мои планы не входило врачевание когнитивного диссонанса у сотрудников правоохранительных органов, поэтому откинулся в кресле и выжидательно уставился в переносицу несчастного дворянина.

— Утром сегодняшнего дня в городе Тарусе… — начал ярыга, но я его мягко перебил:

— Представьтесь, пожалуйста.

— Да… старший ярыга Сыскного приказа Семён Ежевикин… ваша милость.

— Хорошо, Семён. Продолжайте, пожалуйста.

— … в городе Тарусе городское управление милиции подверглось неслыханному нашествию мышей. Тысячи грызунов оккупировали здание, приведя в негодность практически все имевшиеся в нём документы, тем самым нанесли тарусской милиции ущерб, стоимость которого сейчас подсчитывает специально созданная комиссия во главе с городским головою Рудольфом Шляппербзяхелем.

— Чрезвычайно интересно, — покивал я, даже не пытаясь изобразить сочувствие. — осталось понять, с какого боку тут я.

— Как сообщил в своём доно… донесении глава тарусской милиции капитан Пётр Копейкин, сегодня утром к нему пришел внештатный информатор из снага, который показал, что вчера поутру на окраине города Таруса в приметном автомобиле сидевший за рулем массивный мужчина вслух произнёс: «Совсем Копейкин мышей не ловит». Вас вчера видели в городе. Информатору показали ваш автомобиль на фотоснимке — он его уверенно опознал. Всё.

— Всё? — расхохотался я, вставая. — Всё⁈ Ах, «всё⁈» Ну, нет уж, господа мои хорошие, не всё. Скажите-ка, господин Ежевикин, указано ли хоть где-нибудь, что в здании управления эксперт считал магические эманации? Нет? Ах, как странно, не так ли? Я ведь две инициации прошел, да ещё и аристократ — всем известно, что нам без колдовства шагу ступить невместно! Как же это так я без магии завлёк в милицию орды мышей, да ещё незаметно? А ведь там камеры есть, я точно помню, бывал прежде. Дальше! А указано ли где, что напавшие на милицию мыши были мёртвые? Тоже нет? Совсем удивительно: я ведь некромант! Так какого же… вы, на основе показаний какого-то снага, который, к слову, пытался меня ограбить поутру на окраине Тарусы, делаете столь далеко идущие выводы? Молчите? Молчите и дальше, и слушайте меня! Да, я вчера был в Тарусе, и после того, как шуганул обнаглевших зелёных, произнес ту фразу про мышей, имея в виду разгул уличной преступности на вверенной капитану Копейкину территории! Я вам больше скажу! В Тарусу я приезжал для встречи с другим аристократом, главой клана Курбских. Причины и суть встречи вас не касаются. Так вот, во время встречи, которая проходила на живописном висячем мосту, этот самый мост оборвался, и только моя физическая сила уберегла нас с коллегой от гибели. Я послал вчера же Шляппербзяхелю ноту о ненадлежащем содержании городских объектов, но могу и передумать, обвинив в покушении на убийство. А теперь подумайте о том, что вы упустили, посчитав это дело ясным, как божий день. Нет, оно действительно ясное, только не совсем так, как вы думали.

— И что же мы упустили… ваша милость? — довольно скептически поинтересовался Ежевикин.

— А то, что мыши в Тарусе сожрали ВСЮ документацию, — гнусно ухмыльнулся я. — Нет, конечно, кое-что осталось, и это «кое-что», разумеется, неопровержимо свидетельствует о том, что Копейкин и его бойцы — молодцы, каких свет не видывал. Стыдно, господа: когда в ведомстве начисто гибнет вся первичная документация, кому это выгодно в первую очередь?

— Вот ведь змей… — потрясённо выдохнул Ежевикин, глядя на меня круглыми от удивления глазами. Встряхнулся и, глядя в камеру, отчеканил: — Сыскной приказ снимает обвинение в адрес господина Ромодановского Фёдора Юрьевича, 1995 года рождения. Запрос на арест отменяется. Фёдор Юрьевич, вы свободны.

Коротко кивнув, я вышел из комнаты. Телохранитель ждал меня под дверью.

— Евгений Фёдорович, помнишь, я вчера сказал, что капитан Копейкин мышей не ловит? — спросил я, выключив планшет, которым всё это время вёл скрытую съёмку.

— Конечно, помню, мой хан.

— А ты ответил, что это глубокая мысль, и ей стоит поделиться с… известно кем?

— Да, было.

— Поделился?

— Конечно.

— Есугэй, дорогой ты Евгений мой Фёдорович, — вздохнул я. — Очень тебя прошу, в следующий раз делись с ним подобным только в моём присутствии, ладно?

— Слушаюсь и повинуюсь.

— Вот и отлично. О, что это тут у нас?

А это тут у нас снага — опять! — четыре штуки.

— Отпустите колдуна, врот!

— Быро колдуна на волю, нах!

— Э! Конвой-ска, где нах⁈

— Друзья мои, — улыбнулся Есугэй, поправляя пижонские поляроиды на носу. — Я, признаться, в затруднении, что с вами делать. Команды убивать не было. Могу поколотить. Начнём?

— Э, ска! Какой колотить, врот⁈

— Мы на такое ни фига не подписывались!

— Ребзя, эт ваще не он-ска!

— Бежим отсюда, нах!

И растерянные снага ретировались.

— Евгений Фёдорович, вот оченно не нравится вон та барышня, приведи её ко мне, пожалуйста.

Всё то время, пока зелёные крайне топорно и не смешно пытались изобразить нападение на конвой, ведущий арестованного, я шарил глазами по окружающей площади. И указанная Рукоприкладскому девушка, едва стало ясно, что всё пошло не так, успела превратиться из симпатичной блондинки в неприметную шатенку. Но, как оказалось, метаморфозы незнакомки не понравились не мне одному. Из близстоящего куста материализовался огромный черный урук в негаторных рукавицах.

— Скаи! — прорычал он, хватая девушку за руки. Та немедленно преобразилась вновь, став худощавой обладательницей пепельно-серой косы. Кажется, я даже знаю, кто это.

— Доброго дня, Олеся Васильевна, — учтиво поздоровался я, подходя к сестре Макса. — Честное слово, не знаю, что вы тут было задумали, но прошу передать Ипполиту Матвеевичу, который, полагаю, где-то неподалёку и уже готов явиться, по своему обыкновению, весь в белом, следующее. Он объявил себя моим должником. Я, в свою очередь, этот долг признаю. И прошу впредь не устраивать никаких эскапад с моим мнимым «спасением». Долг я стребую лично, когда для этого придёт время. Отпусти её, Шаптрахор, идём.

— Чиновника снял отлично, — после приветствия сказал князь Ромодановский. — Теперь этот сукин сын у нас в кармане. Факт выключения камеры и сгребание денег в стол — достаточно, чтобы с ним договориться. Вроде, мелочь, но Тем, Кому Надо более чем достаточно для вдумчивой проверки, и он об этом знает.

Мы обедали вдвоём, и стол был по-ромодановски прекрасен.

— У меня острое дежа вю, — пожаловался я, запивая острый кавказский кебаб красным арагонским. — Будто в свой прежний мир попал. Там чиновники точно такие же.

— Думаю, они везде такие, — хмыкнул отец. — Во всех странах и, вероятно, во всех мирах.

— Но почему⁈

— Во всяком случае, у нас, на Тверди, так: любой чиновник постоянно решает две задачи. Ладно, три — но третью уж вовсе неофициально. Первая: «Как бы чего не вышло» — то есть необходимо поддерживать соответствие происходящего на ответственном участке исходящим свыше циркулярам. Вторая: «Главное, чтобы отчет сошелся» — по сути, вторая сторона первой, то есть, чтобы высшие силы наслаждались стабильностью, а то как бы чего не вышло уже лично у этого самого чиновника. Ну и третья — чтобы в процессе выполнения первых двух что-нибудь прилипло к карману, причём в количествах, достаточных для того, чтобы Жить Как Люди — в каком-то ими самими придуманном статусном каноне. Вот, собственно, и вся премудрость. Уверяю тебя, они везде думают ровно об этом. Встречаются среди них те, кому третий пункт претит, но таких исчезающе мало. В земщине — поголовно такие, как я сказал. В сервитутах вольная вольница, там тоже, хотя встречаются и бессеребреники. А вот в опричнине за третий вопрос на голову укорачивают, не рассусоливая.

Мы очень мило ещё помизантропили за едой, а потом я был вынужден откланяться, и Нафаня забрал нас с Есугэем домой.

У ворот собственного дома пришлось подраться — правда, в основном, Есугэю. Едва мы выехали из-за поворота, где возникли, исчезнув из отцовой усадьбы, как на нас набросилась какая-то шпана со странным сочетанием вооружения: с мечами и дубьём. Им удалось расколотить в «Урсе» два стекла, но на этом успехи нападавших закончились, потому что троих нокаутировал Рукоприкладский, двоих приголубил я, а ещё пятерых рассвирепевший Нафаня, которому стеклом едва последнее ухо не срубило, моментально зарыл в землю по самые головы. После чего приступили к допросу.

Ничего интересного узнать не удалось. Безбашенный молодняк клана Ганецких из Великого княжества. Думали, десятком точно получится показать этому борову Ромодановскому, кто на Тверди круче всех, курва мать, пся крёв. Видео допроса и видео с повреждениями машины я слил Говорухину с поручением выставить Ганецким счёт покруглее, включая эпический моральный ущерб. Самих лишенцев оставил как есть у дороги, честно предупредив, что в полночь на стражу выйдут ожившие мертвецы, и за жизни юных недоумков я тогда не дам и ломаного гроша.

Вот гады, всё настроение испортили. К жене, скорее к жене!

Та же аудитория, те же экзаменаторы, на парте аккуратно разложено всё необходимое для создания магического чертежа. Еще один чертеж, явно готовый, скрыт пока от моих любопытных глаз непроглядной пеленой тумана. Начертательная магия, зачёт.

— Добрый день, Фёдор Юрьевич, — сухо, вежливо, но без неприязни, что сквозила в каждом слове в прошлый раз приветствовал меня директор колледжа. — Присаживайтесь. По общему с коллегами мнению, мы решили считать прошлую нашу встречу не бывшей, поэтому сегодня как бы начинаем с самого начала. Вот и начнём. Расскажите нам, как вы понимаете суть предмета. Не по учебнику, своими словами, пожалуйста.

— Начертательная магия — это комплекс наглядных действий, направленный на структуризацию магического воздействия.

— Хм! Любопытно! Но допустим. Принято. Очевидные плюсы и минусы начертательной магии?

— Плюсы — в наглядности. Если дать себе труд разобраться, становится понятно, как именно работает мана в том или ином заклинании. Самый жирный плюс — в том, что маг с её помощью может решать неспецифические для себя задачи, отличные от основного профиля.

— Изрядно, Фёдор Юрьевич, изрядно. Ну, а минусы?

— Главный минус в большом количестве времени, затрачиваемом на составление чертежа. Очевидным образом, применение начертательной магии в боевых, например, целях, ограничено одним ударом, причём, скорее всего, превентивным.

— Сразу видно мужчину, — сварливо заметила София Зеноновна, преподаватель природных магических практик. — Только о войне и думает.

— Просто привёл в пример самое очевидное, — пожал я плечами.

— Хорошо, — вклинился в намечающуюся перепалку директор. — Ещё минусы есть?

— Я бы назвал труднодоступность некоторых конструктивных элементов для сложных чертежей, в частности, кристаллов с заданными параметрами.

— Хорошо! Я вижу, что вы готовились и, очевидно, практиковались. Скажите, какое впечатление оставила у вас практика в начертательной магии?

— В целом, хорошее. Очень познавательно и полезно, расширяет горизонт личных возможностей.

— С чем бы вы сравнили магический чертёж?

— С программой для электронного устройства, когда заранее расписывается последовательность ингредиентов и действий, и при её достижении гарантирован запрашиваемый результат.

— Образ хороший, красивый, но, увы, не верный, — мягко улыбнувшись, подал голос Алексей Пахомович, преподаватель собственно начерталки. — В корне неверно сводить магию — заметьте себе, любую! — к жёсткой математической последовательности формул. Фёдор Юрьевич, скажите, вам известно, кто такие домовые?

— Да, в общих чертах, — бесстрастно ответил я, порадовавшись, что Нафаня опять остался дома, а то с него бы сталось проявиться и покрасоваться. Верный друг заканчивал структуризацию собственной головы, и возможности его существенно возросли, хотя и сильно не дотягивали до прежних.

— Замечательно. Так вот, если бы магия была, по сути, разновидностью математики, домовые стоили бы, как дешёвый вэйхайский планшет, и магом с приличными возможностями на Тверди был бы просто каждый первый. Однако, мы такого и близко не видим. Спрашивается, почему? Почему, как вы считаете?

— Не могу ответить, — честно признался я. — Хотя своё заблуждение уже понимаю.

— Эрраре хуманум эст, как говорили в Первой империи людей! — торжественно произнёс Алексей Пахомович. — Ну, а умение признавать свои ошибки — оно вообще дорогого стоит, а уж в вашем возрасте — особенно. А не происходит такого, милейший Фёдор Юрьевич, лишь оттого, что магия — отнюдь не жёсткая последовательность раз и навсегда выявленных формул, но, скорее, подобна языку, который строится на чётком своде правил, каждое из которых, тем не менее, изобилует исключениями. И главная прелесть магии в том, что мы и половины этих исключений еще не нашли, и потому заниматься ей всю жизнь — невероятно интересно. Вы согласны со мной?

— Всецело, Алексей Пахомович. Образное и доходчивое сравнение.

— Вот и славно, мой юный друг, вот и славно. Приступим к практике? Упражнение называется «Привет Валтасару». Напишите-ка что-нибудь огненными буквами на дальней стене этой аудитории. Предупреждаю: мебель лучше не портить.

Преподаватели захихикали, а я улыбнулся. Улыбнулся потому, что, наткнувшись вчера на это бесполезное, в сущности, заклинание, естественно, напрактиковался в нём до одури, являя жене надписи «Наташа, я тебя люблю!», «Погода отличная, пошли гулять!» и прочее в таком же духе. Уверенными движениями я быстро сделал чертёж, и куда больше времени потратил на воспроизведение текста, потому как писать на языке, на котором не разговариваешь, да и знаешь его в пределах «пуушб багронк» — то ещё удовольствие. Зато, как мне кажется, когда на дальней стене вспыхнула надпись с Кольца Всевластия про эш назг гримпатул, или как оно там не к ночи читается, преподы вздрогнули.

— А вы у нас разве илуватарианец? — несколько рассеянно спросил директор.

— Вовсе нет, просто юный хулиган, — вежливо ответил я, разбирая чертёж.

— Впечатляюще, — признал Алексей Пахомович. — Быстро, уверенно, чётко. Но посмотрим, как вы справитесь со второй задачей, — и резким пассом правой руки он убрал туман с готового чертежа. Он оказался довольно сложным.

— Я должен распознать, что делает это заклинание? — обалдело разглядывал я пересечения замысловатых фигур и линий.

— Всё равно не сумеете, — махнул он рукой. — Я сам вам скажу. Посмотрите в окно. Видите флюгер?

Флюгер на громоотводе водонапорной башни рядом с колледжем всегда казался мне студенческой хохмой, настолько нелепо выглядел огромный чугунный крокодил, парящий над Воронежем.

— Вижу, профессор.

— Отлично. При помощи предлагаемого заклинания вам нужно повернуть его под углом в девяносто градусов. И всего-то. Эта зверюга весит столько, что никакому ветру и на вершок её не сдвинуть. Однако магией — можно. Собственно, магией его туда и поставили. Экзаменационная работа Феоктиста Римского-Корсакова, оценка «Блестяще». Так вот. В этом чертеже отсутствует один-единственный конструктивный элемент. А именно слиток платины пирамидальной формы с гранями выстой в три четверти вершка. Готов поклясться, что за пять минут, отведённых на решение задачи, вы во всём Воронеже такую не сыщете. Но! В этой комнате гарантированно есть нечто, что может этот элемент успешно заменить. Место элемента на чертеже отмечено красным кружком. Вот текст заклинания, произносить уверенно, без запинки. Зажигаем источники… — он взмахнул рукой. — Есть. У вас пять минут на решение. Время пошло.

Я встал и медленно обвёл экзаментаторов взглядом. Золотой перстень с черным камнем на пальце директора — очевидно, наградной. Следующего препода вообще не знаю, у него и взгляду зацепиться не за что. Разве, платок в кармане пиджака? Нет, вряд ли. София Зеноновна смотрит с брезгливым вызовом. Мощное колье с имитацией брильянтов, кольцо с ними же, серьги. Не похоже. Ещё один преподаватель с платочком, но у него серебряная серьга в ухе. Нет, снять не успею точно, а он, поди, ещё и сопротивляться станет. А чем богат господин профессор начерталки? Ага.

Не сводя с Алексея Пахомовича взгляд, я сделал шаг и без лишних церемоний вынул из его галстука серебряную булавку с изумрудом. Повернулся к чертежу, уверенно воткнул ее в центр красного кружка. Ну да, примерно три четверти вершка и вышло. Взял бумажку, и в полной тишине с расстановкой торжественным голосом диктора Левитана прочёл заклинание.

За окном послышался раздирающий уши металлический скрежет. Флюгер в виде огромного крокодила нехотя повернулся под прямым углом к прошлой позиции.

— Зачёт, — еле слышно произнёс Алексей Пахомович. — Но… Но как⁈

Глава 15 Строгий выговор с занесением

— Да, это безусловный зачёт, — подтвердил директор колледжа. — Но теперь, Фёдор Юрьевич, соблаговолите утолить наше любопытство. Как вам удалось так быстро найти замену отсутствующему элементу? И почему вы сразу искали её на нас, проигнорировав остальное помещение?

— Ну, это же очевидно, — пожал я плечами. — Аудитория большая, шкафов и стеллажей в ней предостаточно, а так же парт с ящиками, в каждом из которых можно укрыть неведомую замену. Испытуемому элементарно не хватит времени обыскать такую площадь. Вывод: искомое находится рядом, в прямом доступе. На столах перед вами ничего, кроме бумаги и принадлежностей для письма, а также зачетной ведомости. Следовательно, то, что мне нужно, находится на ком-то из вас.

— Потрясающе, — заметил препод с серьгой в ухе. — Как правило, балбесы мчатся обшаривать шкафы, и потом пару часов наводят порядок.

— У меня другой вопрос, — Алексей Пахомович справился с очевидным потрясением и жаждал общения. — Как вам вообще пришла в голову идея, что то, что вы ищете, ни каким образом не похоже на пирамиду? И почему вы с самого начала искали драгоценные камни?

— Здесь мысль такая: пирамида — значит, преломление лучей, потока. Что ещё может преломить? Камень. Перстень господина директора в этом смысле был ненадёжен, так как не мог быть жестко закреплён и не дотягивал до нужной высоты — не зря же вы мне её сообщили? Колье Софии Зеноновны не подходило по той же причине, плюс россыпь мелких бриллиантов дала бы хаотичные и непредсказуемые отклонения потока, что едва ли нужно по условиям задачи. Ваша булавка, — я вернул ему драгоценность, — подошла идеально: надежно крепится, соблюдена высота, строгая огранка не допустит рассеяния.

— Вот это логика, — покачал головой профессор, возвращая булавку в галстук. — Но меня удивила ваша реакция. Обычно студентам сама мысль о том, что один или несколько элементов чертежа можно заменить, кажется настолько революционной, что они впадают в ступор. Вы же выглядели непробиваемо спокойным. Отчего так? К слову, вы вообще ничем не напоминаете восемнадцатилетнего юношу. Даже внешне выглядите лет на семь старше.

— Несколько дней назад в ситуации отсутствия нужного элемента чертежа мне в порядке импровизации довелось вообще смешать разные магические дисциплины, и я достиг нужного результата. Поэтому идея замены одного другим новой для меня не была. А что до возраста… До середины прошлого лета я ничем не отличался от сверстников, по крайней мере, в лучшую сторону. Однако случившиеся подряд две инициации и последовавшие за ними трудные приключения заставили меня резко повзрослеть. Типичному, как у вас выражаются, «балбесу» там было просто не выжить.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите про вашу импровизацию! — у Алексея Пахомовича глаза полыхнули натуральным интересом, прочие преподы тоже оживились. Слов про возраст, похоже, вообще никто не уловил — да оно и к лучшему.

Ну, я им и рассказал про «лети, лепесток», опустив некоторые ненужные науке детали.

— Фантастика, — выдохнул директор. — Никогда о подобном прежде не слышал!

— Но, господа! — ошарашенно начала София Зеноновна. — Это же… Это же просто…

— Это же просто тема курсовой работы студента Ромодановского! — энергично подхватил директор. — И звучит она как «Имплементация природных техник в начертательной магии», форма работы — научное сообщение. Научный руководитель — Алексей Пахомович Мельников, оппонент — София Зеноновна Вайсберг. А вам, Фёдор Юрьевич, предстоит самое тяжелое. Понять, что именно вы сделали, и как именно оно работает, чтобы вывести рабочий алгоритм для последующей практики. Очень, очень многообещающая тема!

«Воистину, язык мой — враг мой», — обреченно думал я, спускаясь по лестнице. Радости от сданного зачёта не испытывал ни малейшей.

«Надо бы хоть чуть развеяться. К Дубровским заехать, что ли? Решено!»

— Иньес.

— Да, любимый.

— Можешь общаться?

— Да. Приехала сеньора Мария, и уже второй час до меня никому нет дела, кроме сеньоры Софии, карамба.

— Что случилось?

— Она глубоко убеждена, что домовые обязаны трудиться круглосуточно. Поэтому сейчас я протираю пыль на шкафах в гостиной. Тряпочкой, представляешь?

— Какой ужас!

— Да, родной, и это надолго. Тут вековые залежи. Что у тебя?

— Мой сеньор в отъезде, так что сейчас — очень удобный момент отправиться к тому, кто нам поможет.

— Только бы у тебя получилось!

— Должно получиться, куколка. Я полностью готов.

— Каков твой план?

— Сейчас прыгну поближе к месту, где его содержат, и, пока светло, разведаю, что там и как. А ночью попытаюсь с ним побеседовать.

— Помни, любимый: ни в коем случае не угрожай ему. Угрозами мы только всё испортим.

— Кто бы говорил, сносительница замков!

— Здесь другое, Хосе. На кону — наше всё. Будь предельно осторожен. Обещаешь?

— Обещаю, Иньес.

— Люблю тебя.

— Очень люблю!

— Хосе!

— Да, родная?

— Твой сеньор приехал сюда.

— Чудесно. Значит, ему ещё долго будет не до меня. Я пошёл.

— Береги себя!

У Дубровских с порога попал в нежные руки Софьи Алексеевны и Катюши, был немедля утащен в столовую. Едва выяснилось, что я не обедал, мама Володи сыграла боевую тревогу и включила протокол «Всё, что есть в печи, на стол мечи», так что вокруг загудела суета. Слава богу, Дубровские не испытывали ни малейшей склонности к цыганскому искусству, потому что добавь сюда орду южан с гитарами, хоровым «к нам приехал, к нам приехал Фёдор Юрьич дорогой» — и картинка была бы полной. Я подарил Кате, у которой недавно был день рождения, максимально полный набор ижорских акварельных красок в характерных тюбиках, и этим мгновенно сделал девушку самым счастливым существом на Тверди. На невинный вопрос за чашкой кофе «А где Володя?» Софья Алексеевна сурово рубанула «Вовочка занят очень важным делом, скоро придёт». Но Катя при этом так выразительно и мило покраснела, что я понял, что у корнета Лопухиной случилась увольнительная, так что друг мой и впрямь занят делом, важнее которого нет на свете. Кивнул, улыбнулся и расслабился, попытавшись прогнать нарастающее ощущение тревоги. Что со мной может случиться? Я почти дома!

— Федя, а как ваш зачёт? — Спросила Катюша, и я немедленно рассказал ей, без лишних подробностей, как сдал зачёт по дисциплине, ещё неделю назад мне решительно незнакомой.

Тут принесли обед, и был он традиционно для семейства Дубровских хорош: не слишком обилен переменами блюд (ну да, гурман-папенька успел привить мне вкус к «плохому»), но зато вкусный и сытный. А что ещё надо усталому студенту?

— Гость в дом — удача в дом! — распахнул объятия Володя, входя в столовую. Я немедленно оставил жаркое по-степному и поспешил обняться с другом. Вид тот имел несколько утомлённый, но весьма счастливый — вот и чудесно.

Следом с лестницы вошла Лопухина, в домашнем платье, с влажными волосами. Поздоровалась чуть смущённо, но приветливо. Надо сказать, за те несколько дней, что мы не виделись, она сказочно похорошела. Или достаточно сменить опричную форму на нормальную женскую одежду?

— Матушка, — чуть дурачась, начал Дубровский. — Дозволите присоединиться к обеду?

— Садитесь уж, оглоеды! — махнула рукой Софья Алексеевна и рассмеялась.

После обеда оделись потеплее и, прихватив кофейник и корзинку с пирожными, пошли в беседку.

— Фёдор, ты чего напряженный такой? — спросил Володя. Напускной весёлости как не бывало.

— Да вот не знаю, — вздохнул я. — Никогда способностями к предвидению не обладал, а тут прямо ноет в груди, что приближается какая-то масштабная беда.

— Имей в виду, дружище: что бы там ни приблизилось, я с тобой.

— И я, — негромко сказала Мария.

— Спасибо, друзья.

Нет, жизнь не кончилась. Это было и плохо — потому что горе-то — вот оно, проклятое, никуда не делось, но и, что уж там, хорошо, потому как жить — лучше, чем не жить. Да, жить в клетке. И не просто в клетке, а построенной и охраняемой теми самыми людьми, которые веками не давали стране вдохнуть полной грудью и жить исключительно собственным разумением, а не по чьей-то там воле. Да-а, только по воле настоящей и убийственной — что такое менталист Грозный в твоей голове, Кирилл Антонович уже успел узнать на горьком опыте, повторения оного не желал ни в коем случае, так что был вынужден смирить бунтарские замашки и… просто заниматься наукой. Задачки ему здесь подкидывали, в принципе, довольно интересные, но мелкие, масштабности не хватало. И после того проекта, который он в одиночку задумал и успешно осуществил, размениваться на мелочи было, откровенно говоря, как-то уже не по чину и даже обидно.

Эх, Маша, Маша. Как же так вышло-то? Единственная дочь доктора Стрешнева погибла в результате нелепейшего несчастного случая, сломав шею на лестнице, и обезумевший от горя доктор магической биологии не нашёл лучшего выхода, как создать дочь заново*. И ведь почти получилось, но в последний момент, в самый день свадьбы дочкин жених Владимир Дубровский распознал-таки подмену…

*Более-менее подробно эта история изложена в романе «Бездарь и домовой».

Да и жилось здесь почти как дома. Жена рядом, весь собственноручно сделанный Стрешневым «зоопарк» здесь же, за вычетом кота Василия с женой и детьми: перенявший хозяйскую оппозиционность к властям, говорящий кот сумел эвакуировать семейство до тотальной облавы, которую устроили опричники со страшниками. Словом, всё почти хорошо. Но нет цели, и Стрешнев чувствовал, что такими темпами скоро в черную меланхолию впадёт. А жить всё же хотелось. Вкусно есть, цедить хорошие вина, регулярно наведываться к прекраснейшей жене. Вот и мучила учёного бессонница — которую ночь подряд.

— Доброй ночи, Кирилл Антонович.

— Кто здесь? — без особого испуга, благо, физическая сила никуда не делась, спросил Стрешнев и, включив ночник, увидел перед собой домового. Явный арагонец, хотя их же, вроде, всех вывели? Только седой и отчего-то одноухий. — Террибле Бромиста?

— Да, сеньор доктор. Меня зовут Хосе, и я действительно Террибле Бромиста.

— Простите, не верится. Как вам удалось уцелеть?

— Благодаря любознательности моего хозяина. Он узнал, как отключить меня от внешнего управления из лаборатории, и не допустил моей гибели.

— Это он отрезал вам ухо?

— Да.

— Хорошо. Что привело вас ко мне?

— Хочу предложить вам интересный проект. Как насчёт создания на Тверди новой расы разумных существ?

— Хм, однако! Вы имеете в виду домовых арагонского типа?

— Именно, сеньор.

— Премного занятно! — развеселился доктор. — То есть вы, как последний уцелевший, приходите ко мне, и хотите, чтобы я сделал вам подружку и снабдил вас обоих необходимыми для размножения органами?

— Только последнее, сеньор доктор. Только последнее. Жена у меня уже есть. И мы очень любим друг друга. Но мы действительно последние.

— Интересно! Признаться, сударь вы мой, действительно интересно! Но как вы себе это представляете? Вам известен мой нынешний статус?

— Да, конечно.

— И?..

— Я в состоянии мгновенно перенести вас куда угодно.

— Только не отсюда, мой маленький друг. В этом месте вы со всеми вашими чудесами — бессильнее младенца.

— Значит, помогу вам выйти туда, где это станет возможным.

— Допустим. А как быть с моей женой? Вы представляете, что с ней будет, если я сбегу, а она останется?

— Карамба! — ругнулся домовой. — Тогда заберем ее с собой.

— И куда мы все переместимся?

— В любое место, какое вы укажете.

— Предположим. А вы сможете обеспечить нам хоть какой-нибудь уровень комфорта?

— Любой, — не сморгнув глазом, ответил Хосе.

— И вопрос: а мне-то это всё зачем? Что я с этого буду иметь?

— Во-первых, вы станете автором уникального проекта, каких не знала мировая история. Во-вторых, вы получите пожизненную помощь домовых — сперва нас с женой, впоследствии наших детей и внуков.

— То есть, вы собираетесь предать своего хозяина, который спас вам жизнь?

— Нет! — рявкнул Хосе. — Но я вполне могу помогать вам, одновременно служа ему.

— Как-то у вас всё пока вилами по воде, — с сомнением покачал головой Стрешнев.

Дверь открылась бесшумно. На пороге возник рыжий бородатый мужчина в мятом белом халате, заляпанном, в том числе, определённо, кровью.

— Однако, здравствуйте, как говорит один мой знакомый учитель из Полесья, — произнёс он, щёлкнул пальцами, и Хосе обмяк безжизненной тряпочкой.

У нас получилась чудесная ночь. Увы, последняя на многие месяцы — так мы с Наташей договорились, чтобы не рисковать едва зародившимся у неё под сердцем малышом. Но прямо сейчас нам было несказанно хорошо. Мы просто молча лежали, обнявшись, и просто молчали о главном.

Тем чужероднее прозвучала трель видеовызова.

— Какого хре… — протянул я руку за планшетом, но, увидев, кто меня вызывает, прикусил язык и принял вызов, отвернув экран от Наташи, пусть даже она успела юркнуть под одеяло. Такие вызовы необходимо принимать в любом состоянии в любое время суток. — К вашим услугам, Фёдор Иоаннович. Доброй ночи.

— Милостивый государь Фёдор Юрьевич, — с суровым сарказмом в голосе изрёк царевич, держа в руке обездвиженного Нафаню. — Соблаговолите явиться ко мне в Слободу сегодня в… — тут он посмотрел на наручные часы. — Да, успеете. В десять часов утра. Для получения строгого выговора с занесением, — и разорвал связь.

— Фе-е-едя… — голос жены дрожал, глаза казались огромными. — Что ты натворил⁈

— Не я, — покачал головой. — У него Нафаня, в отключке. Но как и зачем он туда попал — понятия не имею.

— И что теперь будет?

— Полагаю, ничего особенно страшного, — немного подумав, ответил я. — Потому что в противном случае усадьбу уже штурмовали бы опричники. А в самом худшем варианте у меня бы просто взорвалась голова. А так — всего лишь на ковёр вызывают, причём почти вежливо. Спи и ничего не бойся. А я поехал выручать Нафаню.

Я гнал «Урсу» в столицу, не обращая внимания ни на дорожную милицию в земщине, ни на камеры в более цивилизованных местах, и думал только о том, что же, чёрт его побери, натворил этот комок магических заклинаний и неведомой хтони, что сам Грозный не поленился среди ночи вызвать меня пред свой лучезарный лик. И ещё думал что вот оно, то самое полножопие, предчувствие которого тяготило большую часть дня.

До Александровской Слободы долетел, почти нигде не останавливаясь. Прошёл необходимые проверки, был направлен в нужном направлении и без четверти десять уже сидел на крайне неудобном стуле перед кабинетом, табличка на двери которого гласила: «Nachal’nik Glavnogo Shtaba Ego Velichestva Uchyonoy Strazhi statskiy sovetnik gross-professor Fedor Ivanovich Poliklinikov».

Его высочество гросс-профессор предполагал мотать мои нервы на кулак. По крайней мере, полчаса спустя, в десять с четвертью, приёмная оставалась такой же безлюдной. Но я не дал ему глумиться над собой дальше, и просто заснул, сидя на этом ужасном стуле. И проснулся от того, что кто-то тронул за плечо.

— Уже пора, — даже как-то участливо сказал Грозный-младший.

Я посмотрел на часы: половина двенадцатого. И вслед за царевичем вошёл в кабинет.

Обстановка кабинета начальника главного штаба до того поразила нарочитым аскетизмом — будто в земщине оказался — что я даже проснулся.

— Ну, что, — ласково начал он. — Доигрался, Фёдор Юрьевич?

Нафаня, по-прежнему безжизненный, лежал на столе.

— Видимо, да, ваше высочество. — Хотя, признаться, до сих пор не знаю, где, в чём и как я доигрался.

— Вот как раз в этом: в том, что не знаешь ни хрена, — с некоторой злостью в голосе сказал Фёдор Иоаннович. — А я ведь предупреждал, чтобы бдил. И надо было понимать, что не только за личем своим, но и за этим вот недоразумением.

— Что он натворил, ваше высочество?

— Пробрался на тщательно охраняемую территорию, вступил в контакт с опасным для Государства Российского заключённым, и, ни много ни мало, предложил ему организовать побег.

Я непроизвольно присвистнул.

— Вот и я говорю, «ого», — согласился мой собеседник. — Свершиться этому безобразию я, естественно, не дал. На самом деле, я вовсе не обязан не спать ночами, чтобы контролировать, чем там мои дорогие гости заняты. Но тут им всем сказочно повезло, что припозднился я с опытами. Потому что, будь вместо меня дежурная смена охраны, по инструкции все, замышляющие побег, должны быть немедленно уничтожены. Молчишь? Правильно делаешь. Здесь Учёная Стража, здесь столько Франкенштейнов сидит… Так! Вину за недогляд признаёшь ли?

— Признаю, ваше высочество.

— Что придётся ответить, понимаешь?

— Отчётливо. — Перспективы возвращения домой представлялись мне всё более туманными.

— Вот и хорошо. Не бойся, бить тебя, лишать свободы и тем более казнить пока никто не собирается. Но отслужить придётся. Вот приказ о прикомандировании школяра Ромодановского Фёдора Юрьева к Песчаному Замку, что во граде Воронеже, с повелением явиться на службу и представиться профессору из тёмных сил Серебряной завтра в полдень.

— Простите, ваше высочество, но я не понимаю, что всё это значит.

— Это значит, некромант Ромодановский, что теперь ты страшник. И не журись, в школярах ты не надолго. Студиозисом станешь через месяц-два, а там и сам не заметишь, как до профессора из некромантии дослужишься. Все прочие вопросы — завтра по месту службы.

— Да как хоть найти этот замок?

— А, да. Вот координаты для Путеводного Клубочка.

— А мой домовой?

— Пока останется у меня. Помимо прочего, он предложил действительно интересный проект, и я подумаю, не реализовать ли его, в самом деле. Всё, свободен, — и, хоть на миг смягчившись, гросс-профессор Поликлиников усмехнулся: — удачи, школяр! И да. О месте службы не говори никому. Вообще.

— Даже отцу?

— Его я сам уведомлю. Ступай уже.

Глава 16 Баллада о доверии

Я поспешил покинуть и Главный штаб страшников, к коим теперь имел непосредственное отношение, и саму столицу. Опять гнал, как проклятый — без видимой причины, успокаивал нервы. Немного не доехав до Москвы, прямо на трассе наткнулся на фудтрак Орды, и тут уж затормозил. Две шаурмы, добрый литр настоящего кофе — это привело меня в чувство. Позвонил Наташе и полчаса успокаивал её, что ничего страшного не случилось, наоборот, радоваться надо: муж на государеву службу повёрстан, вот-вот начнёт стране пользу приносить в немыслимых количествах. Вроде, успокоил.

Потом связался с Говорухиным, распорядился собрать мне кое-каких вещей и переслать их в Кистенёвку. Сам домой заезжать не хотел: там хорошо, тепло и вкусно, там любимая жена… Нет, нечего расслабляться перед неведомой службой.

Следом достучался до Дубровского, предупредил, что опять приеду и попросил максимально контролировать Иньес, потому что у меня к ней дело колоссальной важности. И погнал дальше — в объезд Москвы, в ставшие уже родными воронежские края.

Дорогой не происходило ничего, достойного упоминания, я ехал и напряженно думал. На редких остановках читал общие сведения об Учёной Страже — я, конечно, слышал об этом таинственном органе прежде, но до сего дня имел самое смутное представление о нём. Надо сказать, общие сведения картину прояснили не слишком. Но, по крайней мере, ясно, что эта служба занимается контролем за научной деятельностью по всей стране, раскрывает и предотвращает научные преступления, ловит и держит под стражей зарвавшихся высоколобых, но при этом и сама в меру скромных сил и недюжинного энтузиазма двигает отечественную науку вперед. Если Академия наук занималась, преимущественно, теорретизированиями и фундаментальными исследованиями, то вся текущая прикладуха и научные авантюры достались как раз страшникам. Ну, а кто у них верховодил, я, так сказать, имел счастье наблюдать лично. Ладно. Бог не выдаст — свинья не съест. Похожу и я под булавой с атомной орбитой вокруг древка. Теперь очень важно понять, во что вляпался мой домовой.

— На тебе лица нет, — вместо приветствия, заметил Володя. — Предчувствия не обманули?

Я кивнул.

— Рассказывай.

Я помотал головой:

— Нет, мне нужна Мария — она не уехала ещё? И обязательно Иньес. И комната, где мы спокойно можем поговорить.

— Пошли ко мне в кабинет. Маша! Идём с нами!

— Федя, добрый день! — улыбнулась Мария, буквально выпорхнув из-за угла. Сегодня на ней было тонкое длинное свободное платье лавандового цвета, и оно шло ей необычайно. — Ваши вещи доставили, и, по правде, меня это напрягло. Что-то случилось?

— Сейчас всё расскажу, друзья, затем и приехал. Давайте дойдем до кабинета.

— Собственно, пришли. Присаживайся, — махнул Дубровский рукой в сторону дивана.

— Сеньор Теодоро! — на столе возникла Иньес. — Как хорошо, что вы приехали! Я давно не могу связаться с Хосе и волнуюсь. Скажите, вы видели его?

— Да, Иньес, я видел его несколько часов назад. И именно поэтому я сейчас здесь. Скажи мне, пожалуйста, что за проект он предложил человеку, к которому пошёл вчера?

— Не скажу.

— Иньес?.. — с немалым удивлением спросила Мария. В её голосе даже я не услышал ничего хорошего.

— Не скажу, сеньора. Это наша общая тайна с Хосе, и если он ничего не сказал своему сеньору, значит, и я ничего не скажу.

— Хосе ничего не сказал мне, потому что не мог, он был выключен. И счастье, что не уничтожен, потому что пробраться на охраняемый объект и склонять тамошнего узника к побегу — да там за меньшее уничтожают на месте.

— Но… нет. Не скажу!

— Иньес! — в голосе корнета уже отчетливо лязгал металл. Я предупреждающе поднял руку.

— Иньес, — как мог мягко в такой ситуации, начал я. — Поверь, мне совершенно необходимо знать, чего ради мой друг отправился туда, куда лучше бы не следовало, ради чего он смертельно рисковал, и ради чего, чёрт побери, я с этого утра состою в государевом опричном войске⁈

Дубровский удивлённо присвистнул.

— Здравия желаю, коллега, — пробормотала Мария, глядя на меня округлившимися от удивления глазами.

— Мы не в форме, а то я перед вами тянуться бы обязан, Мария Алексеевна, — пробурчал я.

— Иньес, твою мать! — рявкнула корнет. — Равняйсь! Смирно! Отвечать на вопрос! Быстро!

Вместо выполнения воинских команд домовая осела на стол и разрыдалась.

— Мы хотели стать, как вы, — всхлипывая, выпалила она.

— В смысле? — не понял я. — Вырасти до наших размеров, что ли?

— Иметь детей, — отрезала домовая. — И продолжить свой род.

— Эпическая сила… — пробормотал Володя. — И наш Нафаня…

— Хосе нашел учёного, который мог бы нам помочь. И пошёл с ним договариваться. И… и не вернулся!

— Оттуда он при всём желании не смог бы вернуться, глупые вы ребята, — покачал я головой. — И, кстати. Если ты сейчас думаешь, как найдёшь его и разнесёшь там всё к такой-то мадре — ты так больше не думай и выбрось подобные мысли из головы. В этом месте шансов нет вообще ни у кого, тем более у двух маленьких наивных домовых.

— Но… но что же мне делать⁈

— Ждать, Иньес. Служить сеньоре Марии и ждать. А теперь внимательно слушай, что я скажу. Это, вообще-то, надо бы сказать Нафане, но его с нами сейчас нет, а тебе тоже будет очень даже не лишним. Доверие — одна из самых ценных вещей в мире. У меня есть друг Владимир, — я указал на Дубровского. — Я доверяю ему. Я доверяю ему, как себе, и ни секунды не сомневаюсь, что он никогда не подведёт меня. И знаю, что сам его никогда не подведу, потому что он доверяет мне. Понимаешь? У меня есть друг Нафаня, которого ты упорно называешь Хосе, хотя на этой земле, дорогая Инна, такие имена не в ходу. И я Нафане доверяю не меньше, чем Владимиру. А вот он мне, как оказалось, не доверяет вовсе. И это, мягко говоря, обидно. Но он по-прежнему мой друг, поэтому я поехал в то страшное место, и безропотно принял наказание, которого, на самом деле, не заслужил. Наказание, которым меня из-за своего странного недоверия наградил мой друг Нафаня. А ведь, доверяй он мне, всё можно было бы сделать совсем по-другому.

— Но как?

— Очень просто. Если что-то в этом мире возможно, то об этом можно договориться. Ты видела моего телохранителя? Во-от. Он — мертвец, умерший много веков назад. Я — некромант, тот, кто разговаривает с мертвецами. Я поднял его, и взял к себе на службу. А потом ко мне в гости приехали два стра… двое учёных, и я договорился, что вместе мы сделаем моего телохранителя живым. И мы поселили в него душу, и теперь он любит женщин и сочиняет стихи.Так-то. Вам надо было прийти к нам — к сеньоре Марии, Владимиру, ко мне. Вместе мы обсудили бы ваши чаяния и придумали, как и к кому с этим обратиться. Собственно, к кому — понятно, к тому самому… сеньору, который поднял меня среди ночи, а утром отправил на службу, хотя еще вчера у меня были прекрасные собственные планы на ближайшую часть жизни. И он-то, кстати, проектом заинтересовался, так что шансы у вас есть. Ты поняла меня?

— Да, сеньор Теодоро. Простите нас. Нам казалось, людям нет никакого дела до того, о чем мечтают домовые.

— Инна, запомните. Если в этом мире, полном чудес, моим другом внезапно станет, к примеру, ацтекский тушкан — мне, клянусь, будет небезразлично, о чём он мечтает. Потому что это мой друг, а друзьям надо помогать. Всегда.

— Я… я поняла.

— Вот и славно, — вступила в разговор Мария. — И никаких больше самостоятельных действий, никаких подвигов — вы просто погибнете. Я знаю, о чём говорю. Сидеть дома неотлучно — это приказ.

— Слушаюсь, моя добрая сеньора.

— Ступайте.

Иньес поднялась на ноги, поклонилась и исчезла.

— Да, дела, — протянул Володя. — И где служить станешь?

— Прости, разглашать строжайше не велено.

Володя хмыкнул и посмотрел на меня весело.

— Ну-ну. Подумаешь, бином Ньютониэля! Ты уже сказал сильно больше, чем следовало — умному более, чем достаточно. Но ладно. Хоть переночуешь?

— Обязательно. И начну уже скоро, потому как с середины ночи на ногах, и большую часть времени — за рулём.

— Само собой. Ещё можем чем помочь?

— Думаю, да, — вздохнул я. — Ты же неплохо знаешь нашу аристократию?

— Смею полагать, что да. Кто тебя интересует?

— Княгиня Светлана Сильвестровна Серебряная.

Дубровский заржал самым неприличным образом.

— Что смешного? — не понял я.

— Этим вопросом ты просто саженными буквами написал место своей службы, Федь. Суди сам. Домовые затеяли продолжить свой род и нашли учёного, который им поможет. Хочешь, назову тебе его имя?

— Я всё равно его не знаю.

— Да знаешь, лично видел. Это доктор Стрешнев, Кирилл Антонович, сосед мой… бывший. Где он ныне содержится? Да в Слободе, в Учёной Страже. Дальше! Когда Нафаня попался, тебя среди ночи поднял на ноги и вызвал к себе некий сеньор. Кто может себе позволить обойтись столь неласково с российским аристократом княжеского рода, причём у последнего возражения если и возникнут, вслух произнести он их не осмелится? Есть у нас такие сеньоры, аж четверо, но лишь один из них имеет прямое и непосредственное отношение к очень страшному месту, где коротает свои дни мой бывший сосед. Ну, и вишенка на торте — ты запросил у меня сведения о руководителе Песчаного Замка, к которому обязан явиться, насколько понимаю, не позднее, чем завтра. Ну, что, страшник, ошибся я хоть в чём?

— Увы мне, нет. Кстати, почему замок — Песчаный?

— Потому что расположен в урочище Песчаный Лог, всего-то. Построен из камня и ни на какой замок не похож, а что до Серебряной… Знаешь, тебе и повезло, и нет. Потому что это тяжелейший на Тверди начальник и прекраснейший человек.

— Тяжелее того сеньора, что вызывал меня ночью? — не поверил я.

— Да, и во много раз. Впрочем, у тёмных магов легкий характер встречается исчезающе редко. Молодой Клавдий Ермолов, пожалуй, единственное исключение за последние лет сто. Но вернемся к твоей начальнице. Тёмная-то она тёмная, но по рождению должна была стать светлой.

— Это как?

— Серебряные — светлые испокон веков. Среди них кроме светлых никогда никого не появлялось, ни природников, ни воздушников, никого — одна специализация на все времена.

— Тогда как же так вышло?..

— А это, брат, тоже история о доверии. Весьма грустная, надо сказать, история.

В своей — довольно боковой — ветви сильного древнего княжеского рода Серебряных девушка Светлана была единственным ребенком. Братья и сёстры отца и матери по разным, иногда не зависящим от них причинам, потомством не обзавелись. Поэтому Свету с детства берегли, воспитывали не то, чтобы в строгости, но насыщенно, а учили очень хорошо. Уже к пятнадцати годам у юной Серебряной был такой багаж отлично систематизированных знаний, каким далеко не каждый выпускник Государева Университета мог похвастаться. Другой стороной этой всесторонней опеки стала «тепличность», отрезанность от внешнего мира. И при полном знании любой теории, практики — то есть даже элементарного жизненного опыта — у Светланы не случилось пока вовсе. Поэтому она осаждала свою единственную подругу, Ольгу Гринёву, бесконечными вопросами, жадно впитывая по каплям всё то самое настоящее, на что она была принуждена смотреть из своего аквариума: единственную наследницу очень берегли.

Так и вышло, что Серебряная стала наперсницей и хранительницей всех секретов Ольги — а хранить там было, чего. От невинных детских шалостей и чувственных девичьих грёз до главной тайны: Ольга была по уши влюблена в молодого Иннокентия Швабрина, и тот отвечал ей полнейшей взаимностью. Беда в том, что роды Гринёвых и Швабриных смертельно враждовали уже две с лишним сотни лет, и молодым людям не то, что влюбляться — глядеть друг на друга без ненависти невместно было. Но они, наплевав на замшелую семейную вражду, отдались юной страсти со всем пылом и молодой безбашенностью. Граф Оксфорд, некогда написавший историю примерно про такое же, мог бы заметить, что добром оно не кончается. Но что им было в те дни до кого угодно, включая графа Оксфорда⁈

В один из вечеров, когда Ольга, сердечно расцеловавшись со Светланой, упорхнула на очередное тайное свидание, к Серебряным приехала гостья — какая-то дальняя, седьмая вода на киселе, родственница, про которую то ли смутно помнили, то ли она вовсе приснилась, неважно — незнакомка, и всё тут. А почтенные родители Светы как раз отбыли в театр, так что принимать гостью выпало ей. Та оказалась само обаяние и кладезь историй, так что уже через четверть часа юная Серебряная только что в рот ей не смотрела зачарованно. Подали поздний обед, и гостья попросила галльского игристого. Света прежде не пила ничего крепче кофе, но, будучи девушкой вежливой, отказать чудесной гостье не смогла, и вот уже волшебные пузырьки раздвинули улыбку до ушей, и она сама не заметила, как рассказывает незнакомке всё подряд — от семейных преданий до сердечных тайн подруги.

Едва закончился обед, за тёткой прибежал слуга, голосивший что-то невнятное, но переполошившее её и заставившее немедленно откланяться — с непременным обещанием скоро вернуться. Надо ли говорить, что больше её никто никогда не видел? Ах, да, и ложки пропали. Старинные, фамильные, бесценные.

А на другой день Иннокентий Швабрин был жесточайшим, изуверским образом умерщвлён. А милая, любимая подруга Ольга перед тем, как кинуться в пруд С-ва монастыря, пришла к Светлане и наговорила ей такого, чего между даже врагами говорить обычно не принято.

В ужасе и отчаянии Света Серебряная побежала искать Ольгиных братьев и прочий молодняк Гринёвых — и, конечно. нашла.

— Господа, вы звери! Вы звери, господа! Вы будете прокляты…

И ровно в этот миг злодейка-судьба нажала на невидимую кнопку, и у Светы началась инициация. Да, именно со слов «вы будете прокляты». Рождение разъярённой фурии не пережил никто из Гринёвых — разделавшись с молодняком, Серебряная не поленилась подняться в дом, где обеспечила инфернальные приключения с летальным исходом каждому встречному… А потом отхлынуло, она в ужасе поняла, что натворила, но отовсюду уже сбегались опричники, которые и в глухой провинции стараются отлавливать инициации, а уж в белокаменной-то Москве…

Характер у тепличной девушки Светы оказался не стальной — мифрильный. Она не сошла с ума от горя и ужаса. Она последовала вслед за опричниками в закрытое магическое училище, и там методично впитала в себя всю магию, до которой только могла дотянуться. В тёмных искусствах она достигла таких высот, что сам Лев наш Давыдыч Еромолов остерегается с ней связываться. Чем именно и где она занималась до тридцати лет — неизвестно, но в свет вернулась могучая тёмная колдунья второго порядка с очень светлой душой и болезненной реакцией на подлость и несправедливость. Когда в череде войн, конфликтов и межклановых разборок сгинуло без остатка всё старшее поколение Серебряных, она возглавила клан, и ни один язык не зачесался позлословить, что тёмная командует светлыми.

— Федя, в начальники тебе досталась очень умная, добрая, великолепно образованная бесконечно несчастная женщина с чудовищным характером. Она намеренно выглядит жуткой старухой в свои всего-то шестьдесят. Разумеется, с того памятного дня она ненавидит алкоголь и любые дурманящие снадобья. Курить при ней не советую категорически, а если захочешь получить по морде — предложи ей махнуть по рюмашке.

— Именно по морде? — уточнил я, осознавая, насколько идиотски звучит этот вопрос в контексте всего рассказа. — Не в жабу, там, какую превратиться?

— Да. Потому что, когда Светлана Сильвестровна впадает в ярость, а вокруг неё нет однозначных врагов, она включает мощный негатор, с которым не расстаётся. Носит она его, прежде всего, для себя — чтоб в запале не натворить дел. А силушкой её Господь Бог не обидел.

— Какая мощная женщина! — вздохнула Мария. — Послужить бы с таким командиром… — Она осеклась, несколько секунд смотрела в одну точку, а потом просветлела лицом: — А знаете, мальчики, теперь у меня есть законный повод подать прошение о переводе! Займусь немедленно!

— Это какой повод? — не понял я. — И откуда он успел взяться?

— Повод называется «семейные обстоятельства», — любезно пояснила она. — Имею право служить и жить рядом с законным мужем!

— О вы собрались пожениться? Молодцы! — восхитился я.

— Мы не только собрались, — несколько смущённо проговорил Володя. — Мы, честно говоря, уже.

— Вчера утром, — уточнила Мария Алексеевна Дубровская.

Да, их вчерашнее «дело» оказалось ещё важнее, чем я представлял. Улыбнувшись, встал и обнял разом обоих.

— Поздравляю, ребята. Бесконечно рад за вас!

— И не будешь бузить, что злодей Дубровский зажал свадьбу? — спросил Володя.

— Не буду, — серьёзно ответил я. — Главное, чтобы вам было хорошо. А мордой в салат — это всегда успеется, жизнь длинная. Ладно, господа молодожёны. Слова сказаны, слова услышаны. Разрешаю накормить меня по такому случаю чем-нибудь вкусненьким и отпинать куда-нибудь на ночлег.

— Отпинать? — хулигански усмехнулась Маша. — Это мы запросто!

Глава 17 Первое страшное задание

Выспался отлично, позавтракал плотно: у Дубровских принято кормить гостя так, словно прямо с их порога он отбывает в голодный край. «Путеводный клубочек» с дополнением от небезызвестного гросс-профессора не подвел, и вот, за полчаса до назначенной аудиенции, я стою перед скромной дверью ничем не примечательного строения без вывески, скрытого в зарослях то ли ивняка, то ли ещё какого кустарника — не силён в ботанике. И самое время сбросить показную браваду и признаться, что страшновато мне. С другой стороны, отползать некуда: безбашенный наивный друг — в заложниках у одного из самых могущественных на Тверди людей. Умница Володя дал весь расклад по человеку, под чьё начало привела меня судьба, так что теперь хотя бы могу верить, что, как бы сильно она меня ни плющила, где-то в глубине души злобная старушка не такая уж старая и не такая уж злобная… К черту мандраж, вперёд. И я нажал на кнопку звонка.

— Вы к кому? — спросил голос из динамика.

— Фёдор Ромодановский, явился на службу, — коротко ответил я.

— Проходите, — откликнулся голос, и щёлкнул замок.

Открыв дверь, вошёл. Классика жанра: стол, за ним вахтер в безликой черной форме с надписью «охрана» — и никакой больше символики.

— Здравствуйте, Фёдор Юрьевич, — доброжелательно поздоровался он. — ваш браслет, пожалуйста.

Просканировав браслет, он убедился, что я — это я, и стал ещё доброжелательнее.

— С вечера извещены о вашем прибытии. Соблаговолите пройти в первый отдел. Это налево и прямо по коридору до конца.

— Благодарю вас, — кивнул я и отправился указанным маршрутом.

Что ж, всё логично, ничего нового: любая Контора начинается с Первого отдела, в котором сидит уставший от жизни товарищ майор.

Коридор оказался довольно длинный, и единственная дверь была в самом его конце. Чтобы не ошибиться, на ней красовалась огромная цифра «1». Постучался, дождался приглашения, вошел.

Тесная каморка, почти сразу за дверью — архаичный письменный стол с суконной обивкой, на нем — тусклая лампа с абажуром матового стекла, за столом — изможденный дядька под пятьдесят в черной гимнастёрке, один рукав пустой.

— Здравствуйте, Фёдор Юрьевич. Приват-доцент Терешков. Присаживайтесь, — он указал на не менее архаичный, чем вся комната, стул, не вызвавший у меня никакого доверия. Но я сел. — Обстановка здесь вполне земская. привыкайте, — правильно истолковав мои сомнения, хмыкнул однорукий Терешков. — С точки зрения обывателя, здесь, возможно, находится филиал комплексного городского предприятия по вопросам озеленения, обрыбления и мелиорации, изредка к нам забредают какие-то странные чиновники, желающие в этом удостовериться, так что приходится соответствовать. Первое правило Учёной Стражи: «нас тут нет», вот к этому начинайте привыкать немедленно: легко догадаться, наше богохранимое заведение предпочитает тишину, а в рекламе не нуждается вовсе. Все знают, что есть какая-то страшная учёность в Слободе, многие даже знают, кто в ней на самом деле командует — но и всё на этом, и пусть так остаётся и впредь. Это понятно?

— Совершенно, — кивнул я, ибо иного после беседы с Поликлиниковым не предполагал.

— Вот и чудно. Расскажите немного о себе, пожалуйста.

— Что именно?

— Хм, отличный вопрос. Ну, давайте так: что подвигло вас пойти на службу в Учёную Стражу?

— Обстоятельства непреодолимой силы.

Он аж крякнул.

— Не ожидал! Думал, вы меня сейчас начнете уверять, как с раннего детства мечтаете приносить Отечеству пользу.

— С раннего детства я жрал, как не в себя, занимался всякими глупостями и, в целом, балбесничал, — отчеканил я. — И если этот факт прошел мимо вас, господин приват-доцент, то я начинаю сомневаться, туда ли я попал. По существу вопроса: я предполагал, что со временем соприкоснусь с вашей службой или даже окажусь в её рядах, но никак не думал, что это произойдет так рано. Прежде всего, из-за незаконченности моего образования — а я имею сильное желание его закончить.

— Зачем? — быстро спросил он. — С вашими деньгами любой диплом…

— Никакой купленный диплом ума в голове не прибавит. Мне же нужны знания, а не статус.

— Хорошо, хорошо, — замахал рукой особист. — Не закипайте, не буду больше вас провоцировать. Скажите только, вы всегда такой непроходимо честный?

— Есть места, где глупо говорить правду, и есть места, где неприлично врать. Тот, как минимум, не дурак, кто умеет отличить первые места от других.

— Вы столь лестного мнения о собственном интеллекте?

— Нет, но дураком я уже большую часть жизни был, охота и в умных походить хоть сколько-нибудь. Простите за неуместное любопытство: что у вас с рукой?

— Задержание сбрендившего ученого три года назад, — вздохнул приват-доцент, неприязненно покосившись на пустой рукав. — Дельце выдалось жаркое, старик-пиромант спроектировал, построил и начал применять самоподдерживающуюся огнемётную установку.

— Такую разработку бы, да в мирных целях…

— В главном штабе завершают апробацию чего-то, построенного на этих принципах. Но руку не вернуть.

— А… А аугментация?

— В очереди, — вздохнул Терешков. — Свою квоту ещё дождаться надо.

— Нда… — сочуственно покачал я головой. — Учту, спасибо за информацию.

— Ладно, Фёдор Юрьевич. Переходим к главным формальностям. Вот два электронных документа. Согласно первому из них, вы своею волей поступаете в Госудвреву Опричную Учёную Стражу, в заштатном чине школяра. Второй же — это простая подписка о неразглашении.

— Хорошо. Как подписать?

— Читать не станете? Воля ваша. Просто приложите браслет вот к этой штуке… ага. а теперь ещё раз. Всё, благодарю вас. Теперь мне остаётся пожелать вам доброй службы на благо Отечества и Государя. Ступайте обратно по коридору, за постом охраны — лестница. Второй этаж, мимо приемной не промахнётесь. Светлана Сильвестровна вас ждёт.

— Благодарю, господин приват-доцент, — кивнул я, уже соблюдая субординацию, и вышел, только что шаг не печатая.

Едва юный некромант вышел за дверь, Терешков взял трубку внутренней связи.

— Все тесты прошёл на отлично. Совершенно точно подселенец: реакции зрелого человека, немыслимые в восемнадцатилетнем возрасте. прагматик, романтику там в микроскоп не разглядеть. Наш человек, Светлана Сильвестровна. Надо брать. Я в ближайший час на стенде — надо руку обратно привинтить.

Что и говорить, в кабинете владычицы Песчаного замка, профессора из темных искусств княгини Светланы Сильвестровны Серебряной я сразу почувствовал себя неуютно. В этом нет ничего удивительного: просто на расстоянии вытянутой руки от меня виднелся обтянутый кожей череп, поддерживаемый двумя костлявыми кистями, а вокруг всего этого, включая кресло, клубилась непроглядная тьма. Как нетрудно догадаться, именно так и выглядело моё непосредственное высокочтимое начальство. Было в ней что-то от Императора из «Звёздных войн» в те годы, когда тёмная сторона сожрала его без остатка. И да, портрет моего нового шефа любая хэви-металлическая группа почла бы за честь разместить на обложке своего альбома. Короче говоря, жутко мне было до одури. Но вида старался не подавать.

— Ну, шшшштооо, шшшшколяррр… — прошипела княгиня. — Вовремя пришшшшёл, молодец, — и, насладившись героической борьбой со страхом, которая, очевидно, отображалась на моем широком лице, княгиня продолжила приятным низким голосом: — Ну, полноте, Фёдор Юрьевич, голубчик! Не так уж страшна я, как выгляжу! — и, выдержав авузу, добила: — На самом деле, я гора-а-аздо страшнее! Но закончим на этом с шутками, включая дурацкие, и перейдём к делу. Не скрою, рада вам. Следила за вашими успехами и, чего уж там, лелеяла в вашем отношении определённые планы. Давайте так: я знаю истинную подоплёку вашего здесь появления, но мне важно знать, как именно вы осознаёте эту мотивацию. Предупреждаю: врать не стоит, почую сразу.

— Мотивация очень простая, Светлана Сильвестровна. Не скрою, ещё позавчера я был полон планов, в которых ваша служба не фигурировала вовсе. Хотя, признаться, думал о ней на отдалённую перспективу — зная, впрочем, не слишком много, на уровне чуть-чуть выше простого обывателя. Но теперь события повернулись так, что мой дорогой. но, увы, не слишком сообразительный друг натворил глупостей, и если цена за его непутёвую голову — моя служба на несколько лет раньше запланированного — что ж, я готов заплатить эту цену.

— Принимается, хотя в целом занятно. Откуда такая привязанность к квазиживому существу?

— Я некромант, у меня слабость к квазиживым организмам.

— Шутки не шутим, предупреждала.

— Простите, дурная привычка реагировать на стресс подобным образом. Суть в том, что этот домовой — первое существо на Тверди, проявившее ко мне сочувствие. Клянусь, в тот момент мне было совершенно не важно, живой он или не очень, тем более, я этого просто не знал.

— То есть вы признаётесь, что на самом деле вы подселенец?

— Так точно, врать вам даже и пытаться не стану. Да и не хочу.

— Скажите, когда отец выгнал вас из дома и угодил в опалу, коей я была свидетельницей, это уже были вы?

— Да, я попал в это тело за два дня до изгнания. И при всём желании не успел бы ничего изменить. Впрочем, мне грех жаловаться — я теперь некромант второго порядка, счастливо женатый на прекрасной женщине.

— Ага, а ещё собственник недурного поместья и хозяин-покровитель боевого лича-поэта возрастом чуть менее тысячи лет.

— Ну, большую часть этого времени он всё-таки пролежал в кургане, но да.

— Ещё раз — мне для понимания: что сподвигает вас, Фёдор Юрьевич, на служение в опричном войске?

— Еще после второй инициации я имел беседу с… гросс-профессором Поликлиниковым, в которой он доказал мне неизбежность такого развития событий. Чуть позже я беседовал с другим умным человеком, который окончательно помог мне расставить жизненные приоритеты.

— Кто этот человек?

— Покойный Менгу-Тимур, монгольский хан из рода Чингизидов.

— Ну да, преимущества некромантии в сочетании с юношеской незамутненностью: можно хоть с Александром Македонским поболтать, хоть с Элессаром Эльфинитом — главное, в процессе беседы Твердь в клочья не разнести… Но принято. Вы, определённо, наш человек, приват-доцент Терешков в вас не ошибся. Так что следующий вопрос уже предметный. Вам доводилось проводить эксгумацию с допросом?

— Единожды в жизни, зато буквально только что.

Вы не свячзаны обетом конфиденциальности по этому эпизоду?

— Нет.

— Тогда расскажите подробно.

И я поведал Серебряной печальную историю с ароматом ни кем не любимых ландышей.

— Отменно. Возьмётесь повторить в ближайшее время?

— Не вижу препятствий, но прошу разрешить мне заскочить домой за запасом маны: эксгумация оказалась очень затратной процедурой, а мой домовой коротает дни сами знаете, где.

— Не возражаю, главное, залегендируйте получше: само собой, близкие о сути вашей работы могут догадываться, но доподлинно знать не должны ничего.

— Вас понял. Готов принять задание.

— Похвально. Если и служить станете столь же усердно, как сейчас изображаете, далеко пойдёте. Теперь слушать внимательно. Переспрашивать не возбраняется, но потом. Из Учёной Стражи происходит утечка значимой информации. Как касаемо ведущихся дел, включая незакрытые, так и в области собственных научных изысканий и разработок. И то, и другое — болезненно, тем более, что иные отзвуки этого уже всплыли в Авалоне. Проведённые мероприятия показали, что источник утечки, определённо, Звёздный замок в сервитуте Калуга. Тамошний третий отдел — то есть, собственная безопасность — проверил всё и всех, но крысу не поймал. Хотя, в целом, кандидат на эту должность есть, и всего один. Фамилия его — Телятевский. Но у него более чем достойный послужной список, и принцип «не пойман — не вор» пока, увы, никто не отменял. Этим летом вам довелось плотно, до летального исхода, пообщаться с сыном этого самого Телятевского. Догадываетесь, в чём будет состоять первое задание школяра из некромантии Ромодановского, и куда именно ему предстоит поехать?

— Полагаю, в сервитут Сарай-Бату, — пожал плечами я. — поднять и допросить Михаила Телятевского, коего я собственноручно, хоть и по чистой случайности, убил на дуэли.

— Случайностей не бывает, молодой человек. Тем более, так называемых «чистых». Запомните это и старайтесь произносить вслух как можно меньше групостей.

Мне оставалось лишь молча кивнуть.

— Однако угадали вы верно. Вот перечень вопросов, на которые должен ответить покойный менталист. Соблаговолите выучить их наизусть, причем прямо сейчас: понятно, никаких бумажек с вопросами и никаких сообщений в планшете вы при себе таскать не станете. И повторяю ещё раз: всё, чем вы занимаетесь на службе, никого не касается. Вообще никого.

— Конечно-конечно, — с умным видом кивнул я и, не удержавшись, пропел: —Наша служба и опасна, и трудна, и для всех она как будто не видна. Если кто-то кое-где у нас порой перебрал с наукой, значит, с ними нам вести незримый бой — так назначено судьбой для нас с тобой, вот какая штука.

— Отставить шутки! — тьма в кресле громыхнула хорошей июльской грозой. — Хотя… Приказ! Слова и музыку записать, отправить в Главный штаб. Пора нам обзаводиться собственным гимном.

Значок страшника для тайного ношения и, на всякий случай, координаты отделения в Сарай-Бату (когда узнал адрес, постарался не выдать удивления, но едва ли преуспел) я получил в секретариате. Там же приложил браслет ещё к доброй дюжине расписок, и девушка Эльвира, тёмный пустоцвет, девятнадцать лет, не замужем, если вдруг что, любезно сообщила, что любая из этих «подписей» гарантированно убьёт меня на месте, если вдруг поведу себя неправильно и пожелаю что-нибудь разгласить. Разглашать не хотелось. Само задание, как сказала Серебряная, предполагало полную автономность, с его результатами обязан явиться сюда лично. А чтобы не возникло искушения воспользоваться каким-либо каналом связи, мне их просто не сообщили ни одного. Вот так, братец школяр. А теперь — ать-два проторенными тропами.

Так как проторенные тропы по любому пролегали мимо дома родного, загодя заказал Говорухину хороший обед, коему и воздал должное сразу по прибытии. Наобнимался с Наташей, наплёл ей пафосной хрени и совершенно легально отправился в славный сервитут Сарай-Бату, имея в виду по пути посетить также Борисоглебск и Царицын.

Евгения Фёдоровича взял с собой. Во-первых, для силовой поддержки. Во-вторых, из сентиментальных соображений: всё ж таки, в родные для него места едем. В-третьих, тур поэта-импровизатора Рукоприкладского по югу Государства Российского — моя личная операция прикрытия. А куда при этом едет небезызвестный некромант Ромодановский? Да на рыбалку же! Знаете, какая там рыба ловится? Нет? Да вы что, я вам покажу — в цикле видеороликов, обзавидуетесь ещё!

Дома рассиживаться не стал. Никто особо не подгонял, но и расслабляться вредно, и чуйка насвистывала прямо в мозг, что неприятности сами меня отыщут, причём скоро, но тормозить при всём этом уж точно не надо.

Поэтому вечером приехали мы в Борисоглебск, да и устроили вечер спонтанной поэзии в заведении «Дуплет в глухаря». Видео получилось отменное, я его выгрузил в Сеть, да и спать лёг, пока Есугэй наслаждался обществом поклонниц.

В Царицыне у нас не было стольких знакомых, как в птичьем сервитуте, тем оглушительнее стал успех Рукоприкладского следующим днём. Заночевали там же, в финальный отрезок пути выдвинулись рано поутру.

И аккурат посреди голой земской степи, без каких-либо очагов цивилизации и при почти полном отсутствии связи, неприятности и пожаловали во всей своей красе. Сперва заглохла и остановилась «Урса». В последние секунды жизни монитор бортового компьютера успел порадовать, что накрылась та хреномагическая загогулина, которая заменяет моей машине старый добрый двигатель внутреннего сгорания. А потом из тумана показалась элегантная фигура в белом.

— Есугэй, — быстро сказал я. — Ты свернёшь ему шею, но не раньше, чем я произнесу слово «хук».

— Слушаю, мой хан, — едва слышно ответил он.

Картинно и вальяжно Ипполит Курбский прогуливался по обочине затянутой осенним туманом дороги, поедая свежую черешню из банального газетного кулька. Сплёвывать косточки у него тоже выходило удивительно аристократично.

— Добрейшее утречко, Фёдор Юрьевич, — приподнял он шляпу. — Не подбросите ли до Сарай-Бату? А у меня кристалл для вашего мобиля есть, и совершенно случайно я знаю, как его менять.

Глава 18 Хук

Корнет Мария Дубровская навытяжку стояла перед шефом полка. Дмитрий Иоаннович, главный Человек Войны в Государстве Российском, задумчиво мерил кабинет шагами.

— Не стоит думать, что я на рапорт каждого младшего офицера отвечаю немедленной аудиенцией, — наконец начал он. — Но вы, Мария Алексеевна, сумели дважды меня крепко удивить. Поэтому я здесь, а вы — передо мной.

Маша продолжала стоять смирно и не проронила ни звука.

— Во-первых, ваше замужество. Разумеется, в среде дворянства нашей державы каждый волен распоряжаться руками, сердцами и прочим по собственному усмотрению. Но мы в опричнине. И, не скрою, мне было бы приятно рассмотреть ваше прошение о разрешении на брак. Но да Бог с ним, в самом-то деле. Почему Дубровский? Я не в силах понять. Вы, Лопухина, из могучего древнего славного рода, сколько добрых воевод из него вышло, в конце-то концов! Я бы понял ещё, если б Шереметев, но к вам же сам князь Хованский свататься собирался! И вдруг — Дубровский… Это же мезальянс получается, Мария Алексеевна! Как так? Можете отвечать. И вообще, вольно!

— Сердцу не прикажешь, ваше высочество, — негромко, но четко ответила Маша.

— Сердцу… Ладно! — царевич хлопнул рукой по столу. Дубровская вздрогнула. — Ладно. Но почему в Страшники? Почему не, скажем, в другой полк, поближе?

«Вы хотели спросить, отчего я меняю вас на Фёдора Иоанновича, ваше высочество», — грустно подумала Маша и ответила четко и честно:

— Служба в боевом полку минимально позволяет мне раскрыться как магу, кроме того, специальность моя, хоть и редкая, в условиях боевых действий может иметь тактическое, но едва ли стратегическое значение — особенно, учитывая факт, что даже инициировавшись вторым порядком, особых сил я не приобрела, и работать по площадям всё равно не смогу. Кроме того, Учёная Стража является таким же подразделением Государева опричного войска, и, перейдя туда, я ни на секунду не перестану служить Государю и Отечеству, ваше высочество.

— Детей, небось, хочется? — тихо спросил царевич.

— Я женщина, ваше высочество.

— Женщина… Что ж, будь по-твоему, женщина.

И поставил резолюцию на рапорте корнета.

С широчайшей улыбкой на весьма не узком лице я вышел из машины.

— Ба! Ипполит Матвеевич! Какими судьбами?

— Да вот, знаете ли, так уж вышло, что понадобилось мне в наш южный сервитут попасть. Иду, смотрю — вы тут, машину-то вашу, простите, знаю. А глаз намётанный, сразу понял — кристалл накрылся. А у меня — вот штука! — как раз такой с собой, — откровенно валял дурака Курбский.

Мне от его выходок было здорово не по себе. Но отчаянно не хватало данных для хоть мало-мальски приличной версии, что этот козёл задумал. Похоже, ему страшно чешется срочно закрыть долг передо мной — даже если это будет выглядеть насквозь формально и, чего уж там, липово. А это в любом случае означает, что либо он сам, либо вся его банда готовят мне бяку. Следовательно — шиш ему с маслом, а не помощь на дороге.

— Благодарю сердечно, дорогой Ипполит Матвеевич, и в сервитут непременно вас доставлю, благо, и ехать-то уже недалече. Но от помощи, простите великодушно, всё же откажусь.

— Что так? — ухмыльнулся он вовсе уж нагло.

— А я её уже и так с минуты на минуту ожидаю, — гладко соврал я. — Было бы неправильно расстраивать добрых людей ложным вызовом.

Курбский обалдел. Я, надеюсь, держал покер-фейс, потому что, понятное дело, вызвать никого не успел да и не смог бы: беглого взгляда на планшет хватило для констатации отсутствия связи.

Но, со всё той же легкомысленной улыбкой, я закурил и пошел медленно прочь от машины. На самом деле меня внутри неслабо колотило.. И не от того, что помощи ждать неоткуда, а от Ипполита её принимать неправильно. Всё гораздо хуже. Он накрыл меня на дороге в Сарай-Бату. Причём, в том месте, в котором ещё пока совершенно неясно, еду я в сервитут, в Астрахань или ещё дальше — мало ли, где какие у меня дела. Но он уверенно назвал именно Сарай-Бату, и это означает, что княгиня Серебряная ошиблась, и крыса завелась отнюдь не в Калуге, а вовсе даже в Воронеже. Или, как минимум, не только в Калуге, потому что у нас в Песчаном замке тоже течёт, да ещё как.

И что из этого следует? А то, что Ипполит определенно подлежит ликвидации. И похрен, что он глава клана и вообще, несмотря на показную трусоватость и пижонские замашки, противником может оказаться очень даже неслабым. Он опасен даже не мне, а всей Учёной Страже, с неким малоизвестным гросс-профессором во главе. Но сперва нужно узнать, что за комбинацию сейчас Ипполит Курбский проворачивает, и, главное, для кого.

Из-за поворота выехал грузовичок со страшной рогатой рожей, намалёванной на весьма ржавой дверце, под рожей помещалась надпись DOROZHNYI DEMON. Вот это да. В самом гиблом уголке степи из-под куста выпорхнул концертный рояль. Да, автоклуб «Дорожный демон» действовал на всей территории Государства Российского, и я, по совету моего управляющего Говорухина, приобрёл клубную карточку — о которой, к слову, вспомнил вот только сейчас, — но я и помыслить не мог о такой удаче.

Грузовичок остановился напротив меня.

— Хуеморген, — поприветствовал меня весьма похмельный кхазад. Я узнал его: это он, науськанный менталистом Телятевским, сперва пытался убить меня при помощи гибрида лома и циркулярки, а потом одолжил мне это вундерваффе, которым я упомянутого менталиста на дуэли и победил. — Помощь нужна?

— Доброе утро. Да, нужна помощь с кристаллом.

— А что с ним?

— Аллес капут, — вздохнул я.

— Да ну? На «Урсе»⁈ — не поверил гном. Впрочем, он припарковал свой аппарат рядом с моим, украдкой — думал, не вижу, — хлебнул пива и решительно направился к моей машине.

— Надо же, — раздался вскоре его удивлённый голос. — Действительно, капут. Но мы его сейчас, доннерветтер, таки да заменим!

Не прошло и пяти минут, как моя «медведица» была готова продолжить путь. Гном легкомысленно задал вопрос про клубную карту — и резко поскучнел, когда я немедленно ее предъявил. Впрочем, причина его грусти угадывалась влёт: не-члены клуба платят живыми деньгами, и, глядишь, что к рукам бедного мастера нет-нет, да и прилипнет. Поэтому я успокоил такого своевременного кхазада аж двадцатиденьговкой, так что необходимые документы о технической помощи на дороге он оформлял, мурлыкая под нос что-то определённо игривое.

Закончив, парень пожелал нам всяких глюков и утарахтел в сторону сервитута. Впрочем, обогнали его страшилище мы уже секунд через пятнадцать.

— Развейте любопытство, Фёдор Юрьевич, — без тени ёрничества произнёс метаморф. — Как вам это удалось?

— Что конкретно вы имеете в виду? — прикинулся я шлангом.

— Как вы мгновенно вызвали помощь, не имея технической возможности для связи? Я проверял, здесь ничего не ловит.

— У кого не ловит, а кто всегда на связи, — успехнулся я, не скрывая истинных эмоций. — Что вы знаете о некрографическом способе передачи информации?

— Впервые слышу, — недоверчиво фыркнул Курбский, пожизненный клиент некромантов Радзивиллов.

— А всё очень просто. Один некромант может связаться с другим некромантом при помощи менталопатических волн, при условии, что между этими двумя некромантами достаточное количество захоронений. Могилы служат одновременно ретрансляторами и усилителями менталопатических волн, так что я моментально, причём не раскрывая рта, сообщил отцу о своём затруднении, а он уже без всяких проблем вызвал «Демона», — клянусь, я прогнал эту на ходу сочинённую пургу совершенно не дрогнув лицом, хотя ржать хотелось страшно — особенно, глядя на Ипполита, по породистой морде которого бродили стада сомнений в обнимку с эпическим охренением. Но вместе с этим табором на том же самом лице легко читалась суровая решимость, и вот она-то мне нравилась меньше всего.

— Остановите, — бросил Курбский. Вопрос серьёзный, надо поговорить.

— В лунном свете проявляется прекрасная картина, но, как взведённая мина, чутко спит за стенкой жена, — пропел давний вдовец полковник Азаров, тихонько вздохнул, поправил рюкзак, перехватил удочку поудобнее и пошёл дальше, продолжая напевать: — Я, может быть, и впрямь, бездуховная скотина, но поверь, дорогая: сегодня мне милей тишина. И в этой тишине, улыбаясь прозрачной луне, наплевав на грядущую скалку, я иду на рыбалку!*

____________________________________

* Реально существующая песня, написанная и исполняемая автором.

Зазвонил телефон. Полковник удивился: час ранний. Но, увидев, кто вызывает, ответил тут же: князь Ромодановский в неурочный час по пустякам звонить не станет.

— Саня, беда, — без предисловий начал некромант. — Курбские прислали ноту, опять война. На меня напали, Синюху убили.

— Твою мать… — выдохнул Азаров.

— Повод для войны идиотский: «аннексия Ромодановскими члена клана Курбских», будто этот парнишка — остров какой. Но пока мне не до смеха. За каким-то хреном они одновременно объявили войну Серебряным, и тут уж я вообще ничего не понимаю.

— Зато я понимаю. Та рыжуля, что ты принял под руку вместе с молодым Курбским, она Огнева. А Огневы под Серебряными уж лет триста как.

— Но ты представляешь, что Паучиха с ними сделает?

— Если они не доберутся до нее раньше. А может, уже добрались. Хотя, пожалуй, эти ребята и без своей тёмной мамки от кого хошь отобьются. Юр, что ты предлагаешь? Садимся в оборону?

— Войны обороной не выигрываются. Собирай своих. Выслеживайте этих ублюдков, гасите всех. Кроме Макса, понятно: он — наш.

— А ты?

— Я на Орлове уже мчу к Федьке. Надо Наташку защищать. У меня Родион с Шаптрахором справятся.

— Добро. Ну, я им за Синюху…

— Понял, Юрий Григорьевич. Сделаю всё, что смогу. Ваших э-э-э-э… людей ждём, — ответил Дубровский и проснулся окончательно. Происходила какая-то дичь. Только что закончившаяся война с кланом метаморфов вспыхнула вновь. Без видимой причины и логики, Курбские внезапно пошли в атаку. Но главнокомандующий отдал приказ — и надо придумать, как его выполнить возможно скорее. Отрадно. что старый князь подумал и о домочадцах Дубровского: выслал для их охраны полтора десятка шустрых мертвецов из Федькиной службы безопасности.

— Иньес!

— Инна, сеньор, — домовая возникла на спинке дивана.

— Да, конечно. Инна. У нас с тобой появилось очень срочное дело. Пока я собираюсь в дорогу, свяжись с сеньорой Марией и сообщи ей, что мы с тобой немедленно отбываем в боевую командировку в окрестности Ковно.

— Будем сражаться? — деловито поинтересовалась домовая.

— Вне всяких сомнений.

— Хорошо, сеньор.

То, что она прилежно выполнила приказ, стало ясно через десять секунд: снова телефонный звонок.

— Милый, ты куда это собрался?

— Курбские ушиблись головой и пошли войной на Ромодановских — к коим с некоторых пор относимся и мы с тобой — и на Серебряных. Князь попросил меня поскорее закончить эту войну.

— На рожон не лезь, Инну я проинструктировала.

— Люблю тебя.

— И я, родной мой.

— Всё, пора. за нами пегас орловский прилетел.

Володя быстро надел «оливу» без знаков различия, крепкие ботинки. Собрал походный рюкзачок с самым необходимым.

— Мой добрый сеньор, мы возвращаемся в тот замок?

— Да, Инна. Нужно закончить там кое-что.

Часом позже он в бинокль рассматривал с удобной позиции крепость метаморфов, которую они недавно уже взяли при поддержке мёртвой армии Фёдора. Теперь не наблюдалось ни Фёдора, ни армии, а задачка выглядела куда масштабнее. но её было, кому решить.

А вот то, что творилось в замке, Дубровскому не понравилось: там внезапно оказалось слишком много хорошо вооружённых людей, большинство из них — под флагами Радзивиллов. То и дело подъезжали машины, садились конвертопланы.

— Предлагаю выждать, когда они все соберутся там, мой добрый сеньор.

— Отличная идея, Инна, так и поступим.

Часом позже транспортные потоки иссякли. Вполне возможно, это означало, что враг закончил сосредоточение в замке.

— Инна.

— Да, сеньор?

— Князь Ромодановский считает, что это строение слишком давно портит Твердь своим видом, и просит его снести.

— Будет сделано. Каррамба, наконец-то!

Глаза крохотной домовой полыхнули натуральной злобой, и Володя подумал, что её прежняя хозяйка, при всех своих странностей, была, наверное, маньячкой войны — коль скоро одни лишь её боевые навыки, не отягощённые, вроде бы, эмоциями, крошечную домовую буквально сводили с ума.

Стены замка повсеместно задрожали — и в считанные секунды одномоментно осыпались вниз грудой камней, которая, однако, не задержалась на поверхности Тверди, но провалилась в услужливо распахнувшуюся пропасть.

— Получилось, мой добрый сеньор. Но маны во мне теперь нет совсем.

— И не надо пока. Возвращаемся домой.

— И что бы это значило? — озадаченно спросила вслух Светлана Сильвестровна, читая поступившую под утро ноту от Курбских.

«…покровительство мерзкому семейству Огневых, посмевших похитить природного Курбского и принявших участие в нападении на цитадель нашего великого клана, переполнило чашу терпения. Великий клан Курбских сей нотой объявляет роду Серебряных тотальную войну на полное уничтожение…»

— Белены они объелись, что ли?

Телефон.

— Утро, Борис.

— Светлана Сильвестровна, на нас напали, дом в осаде.

— Вы там держитесь?

— Пока успешно отбиваем атаки. Но ваши умения были бы очень кстати.

— Сейчас буду. Всем, кто находится в доме, принять антидепрессанты: скоро у вас там станет очень грустно.

— Принято, ждём.

Княгиня Серебряная надела простое черное платье, подпоясалась красным кушаком, придирчиво оглядела себя в зеркале.

— Да, пожалуй, именно «Чёрная дыра», — сказала она и телепортировалась к резиденции возглавляемого ей рода светлых магов.

Мы прохаживались с Ипполитом по обочине, издали, наверное, напоминая пару добрых приятелей, хвастающихся друг перед другом свежими амурными победами. Есугэй держал дистанцию в пять шагов. Курбский, похоже, не воспринимал его всерьёз.

— Насколько я понимаю, дорогой Ипполит Матвеевич, вы собираетесь напасть на меня и ждёте благоприятного момента? — светски поинтересовался я.

Вовремя вспомнил, что я некромант, и мне гораздо проще и, главное, результативнее разговаривать с мёртвыми. нежели с живыми. Поэтому сохранять главе клана метаморфов жизнь до тех пор, пока не станет ясно, что он там удумал, я больше не планировал.

— Вы всё правильно понимаете, сударь, — процедил он.

Что-то там у него такое произошло, что весь лоск как ветром сдуло. Ничего, дружок, скоро ты мне всё расскажешь.

— Чему быть, того не миновать, — беспечно пожал я плечами. — Но согласитесь, столь стремительный переход от пафосных речей про долг, честь и всё такое к тактике нападений выглядит странновато и, я бы сказал, немотивированно. Не будет ли вам угодно объясниться?

— Не будет! — рявкнул Ипполит. Лицо его покраснело. — Ничего я вам не скажу, мерзкая ищейка!

— Ну, как хотите, — вполне безразлично пожал я плечами, чем, кажется, взбесил его ещё сильнее.

— Не верите⁈ — вскричал он. — Вы — Мне — Не верите⁈ Я убью вас…тебя убью, гадёныш, прямо здесь убью, навсегда убью!

— Ну-ну, — поощрил я впавшего в истерическое безумие метаморфа. — Или словарный запас исчерпан?

— Сука! — заорал он и вполне неожиданно провёл мне мощный хук справа в челюсть, который я благополучно прозевал, упиваясь мечтами, как скоро буду допрашивать это тело.

Звезданул он, конечно, знатно. От души.

— Хорош удар, да? — радостно заржал этот псих, приплясывая вокруг меня.

— Да, удар неплох, — подтвердил я, сплёвывая густое красное. Зубы уцелели, хорошо. — Насколько помню, в вашем любимом Авалоне он называется «хук».

Есугэй стремительно сократил дистанцию и свернул Курбскому шею.

Глава 19 Стихи, креветки и пикантный способ инициации

— Ипполит, твою мать, Матвеевич, долбанный Киса, редиска, нехороший человек! — разочарованно проговорил я, наблюдая, как тело метаморфа рассыпается прахом, а тот саморазвеивается по ветру.

На Курбского заранее было наложено заклинание — точнее, целый комплекс заклинаний, исключающее посмертное общение с некромантом. Мог бы пособить спиритуалист, если б успел поймать душу, но, как мы знаем, эти специалисты встречаются на Тверди исключительно редко. Да, «А вот те шиш» — как называет эту гадость отец, мы такое тоже умеем. Собственно, кроме некроманта «А вот те шиш» на живого человека никто не навесит. Ну, да, бывает, и с живыми работаем — некромантия, конечно, начинается с подъёма и дрессуры покойников, но отнюдь не исчерпывается этими азами, отец просветил на первой же лекции. Кстати, в основе того заклинания, которым я угомонил князя Лыкова и его гостя, лежал как раз этот самый комплекс. Жутко затратная штука всё же.

Я снова закурил и задумался. Итак, что мы имеем? Защитный комплекс Ипполиту ставил некромант. Готов на что угодно спорить, что он носил фамилию Радзивилл. Но тут есть нюанс: «А вот те шиш» живёт недолго, через неделю, а лучше, через пять дней. надо ставить заново. А это значит что? А это значит, что Ипполита зарядили на меня буквально вчера-позавчера. Оттого и резкая смена поведения: то всё в благородного врага играл, а то, нате вам, вообще совсем убью. Что могло вызвать эти резкие перемены?

Отсекая ненужные сущности, получаем простую до примитивности картинку: спусковым событием стало моё поступление в Учёную Стражу и немедленная командировка в Сарай-Бату. Из чего, во-первых, следует, что у нас, в Воронеже, действительно сидит источник утечки. А во-вторых — что я уже знаю или узнаю в командировке нечто такое, чего мне или кому-то ещё знать не следует вовсе, и Курбские с остатками Радзивиллов пошли ва-банк. Какие выводы я должен из этого сделать? Первое. Задание должно быть обязательно выполнено. Второе. Очень важно здесь вообще ни с кем в контакт не вступать, особенно, с местными страшниками. Весело, но не впервой, так-то. Принимается.

— Мы потерпели неудачу в малом, Евгений Фёдорович. Но много поняли о большом, и это несомненная удача. Садись, мы едем дальше.

Первые минут пятнадцать ехали молча, потом телохранитель не выдержал.

— Мой хан, мне не даёт покоя вот какой вопрос.

— Спрашивай, Евгений Фёдорович.

— Этот Курбский действительно был очень, очень нехороший человек. Но почему вы назвали его кисой и редиской?

Я рассмеялся.

— Людям свойственно привязываться к ассоциациям и архетипам, — начал я, поленившись, впрочем, расшифровать оба термина. — Если кто-то или что-то напоминает нам что-нибудь или кого-то другого, мы с радостью берем это мнимое соответствие — так нам проще запомнить человека или, скажем, явление, о котором идёт речь. К примеру, высокий сутулый человек в профиль напоминает креветку — это такой небольшой морской рак. Соответственно, в нашем мозгу этот человек уже называется креветкой, и ни как иначе — процесс этот почти автоматический, память сама подбрасывает варианты. Это понятно?

— Да, пока понятно.

— Вот. А в случае с Ипполитом сработала параллель с книжкой. Есть такой увлекательный роман, называется «Мастер и Шито-крыто», написали почти сто лет назад Илья Файнзильберг и Константин Паустовский. О том, как два авантюриста, кхазад Мориц Остен-Сакен по кличке «Шито-Крыто» и отставной гренадёр Ипполит Матвеевич Кошкин по кличке «Мастер Киса» поплыли на корабле из Сан-Себастьяна в заморские владения Арагона, чтобы наладить контрабандную торговлю попугаями. Тут всё понятно: там Ипполит Матвеевич — и у нас тоже, чтоб ему на том свете беспрерывно икалось.

— Это понял, — важно кивнул Рукоприкладский. — Ну, а редиска?

— Редиска, дорогой мой Евгений Фёдорович, есть краеугольный камень в своде ругательств русских разбойников. Страшнее этого слова для них и не придумать ничего. Что именно они подразумевают под этим невинным корнеплодом — то мне неизвестно, я с ними как-то не общался. Вот так-то.

— Век живи — век учись, — глубокомысленно покивал бывший монгольский военачальник.

Осенний Сарай-Бату отличался от летней версии в лучшую сторону: нет жары-духоты, дышится легко и при этом не холодно, вполне комфортно. В остальном перемен я не заметил. Не теряя времени понапрасну, поехал сразу в «Приют Чингизида», где, как и в прошлый раз, общение с портье началось с забора крови из пальца на экспресс-анализ. Я расслабленно ожидал окончания ритуала, когда анализатор издал резкий басовитый звук. Загорелся зелёный индикатор.

— Мне очень жаль, уважаемый, — покачал головой портье. — вы никак не можете у нас остановиться. В вас нет ни капли крови благородного рода Чингизидов!

— Как интересно! — протянул я. — А в июле, однако, этой крови во мне вполне хватило, чтобы стать вашим гостем.

— Да? — натурально удивился он. — Ой. А можно ваш браслет, уважаемый?

Я протянул ему браслет. В компе что-то пискнуло, портье ошалело уставился в монитор.

— Действительно… — удивленно протянул он и разразился ругательствами. Поминался чаще всего шайтан, но сказывался и сервитутный интернационал: по крайней мере, «пуушб багронк», «пся крёв» и «экзофтал инферналис» я расслышал отчётливо. Закончив сбрасывать пары в ничем не повинную пока ноосферу, портье вышел из-за стойки и поклонился. — Простите великодушно, почтенный чингизид. Это, несомненно. ошибка техники. В знак наших извинений первые сутки вы у нас гостите совершенно бесплатно. Вот ваш ключ.

Я, откровенно говоря, потешался, потому что точно знал, что портье — мой коллега по Учёной Страже, в ранге студиозиса. Ибо Замок Чингизида помещался в том же здании, что и гостиница, и служили в обоих заведениях одни и те же люди. Но я здесь инкогнито в известном смысле, поэтому до последней крайности атомную булаву не предъявлю и пароль не назову — нет уж, я просто молодой некромант, путешествующий исключительно для собственного удовольствия. А что до того, что машруты мои, как назло, ведут во всякую хтонь — так мало ли, какие у нас, некромантов, удовольствия…

В номер мы заселились тот же самый, где мы с Нафаней летом глумились над котами. Кстати, одного из тех котов встретили в коридоре — вздыбился и с мявом шарахнулся. Помнит, зараза.

— Отдохнем с дороги, пообедаем, — начал я вслух строить планы, и тут завыли сирены. — Ну, вот, начинается…

Через пять минут в комнату постучался портье-студиозис.

— Простите, Фёдор Юрьевич, — серьёзным голосом, без всякой антуражной шелухи, обратился он. — У нас очень мощный инцидент. Никакая помощь лишней не будет. Вы сможете нам помочь?

— Смогу, — вздохнул я, потому как с дороги всё-таки устал. — Как пройти на кладбище?

На кладбище я первым делом подзарядился сам, а потом уже приступил к мобилизации. Спасибо папе и наработанному опыту — этот трюк давался уже относительно легко и утомлял не слишком. Но ребята, что сопроводили меня сюда, стояли белее белого и тряслись, как пресловутые листья осины, которая в этих краях встречается весьма нечасто. Построив всех поднятых — увы, немного, всего-то семьсот с чем-то тел, я сообщил им нехитрую программу ближайших действий, после чего погнал колонну в арсенал. Когда они проходили мимо, обратил внимание, что один зомбарь всё за голову держится — она так и норовила свалиться с шеи. Машинально придал капризной башке прочность и закрепил на теле, и только потом узнал бедолагу: это был Телятевский, ради общения с которым я сюда, собственно говоря, и приехал.

Грех винить местных парней в бардаке во время инцидента, да ещё сильного, но, чёрт побери, в городском арсенале нас никто не ждал и оттого едва не расстреляли. Долго ли, коротко ли, но объясниться удалось, крупнокалиберные станковые пулемёты Шакловитого укатили обратно (нам не дали), после чего мертвецов худо-бедно вооружили холодняком — преимущественно, антикварным.

Вооруженные, мы, как могли быстро прибыли на берег Ашулука, где из воды на берег массово пёрло всякое. Рыб, жуков и крокодильствующих тритонов я уже летом видал, бил и продавал. Но на сей раз к этой компании добавились ракообразные, включая, внезапно, легких на помине креветок — правда, с хорошую свинью размером, а также рыбы из разряда крупных, которые в хтоническом исполнении, признаюсь, впечатляли покруче тучи железных птиц в Борисоглебске. К примеру. белуга длиной метров пятьдесят, и прочие габариты пропорционально. Мало того, что зубы у этой твари были больше двух метров, так она ещё и плевалась какой-то жёлтой дрянью, от которой, насколько я мог видеть, с людьми не происходило ничего хорошего.

— Дорогу мёртвой дружине! — взревел я. — Живые, отдохните пока! Оттащите раненых к докторам!

Народ не сразу, но заинтересовался, и моя дохлая армия — без особого, впрочем, энтузиазма — повалила на берег, где начала вяло рубиться с клацающими зубищами когтистыми тварями, которые почти сразу начали вести в счёте, поедая моих зомбарей. Послышались смешки со стороны живых: «Ты рыбов покормить решил, что ли?»

«А ведь это в твой огород камнепад, Фёдор Юрьич, — самокритично подумал я. Чего ж я не учёл-то?» И понял, где ошибся. Как мог быстро, исправил это дело, и битва пошла с огоньком, заготовка рыбопродуктов приняла черты промышленной, а смешки умолкли.

Дело в том, что «оформлял» я своих бойцов по образу и подобию инцидента в Борисоглебске. Но там был огнестрел, для которого не требовались особенные прыть и ловкость, а тут — холодняк. Ладно, пять минут позора — и мы снова побеждаем. Правда, энергию растратил прилично, усталость хорошо ощущается.

— Так-то кофе есть, по-ордынски, — пробасил над ухом незаметно подкравшийся тролль. — Шаурму после кушать будем. Да что шаурму — плов делать надо. Здравствуй, Фёдор. Ты вовремя.

— Привет, Дабунжин. Ты по делу, или так, поздороваться?

— По-всякому, так-то, — вздохнул тролль, которому, похоже, не хотелось вести со мной деловые разговоры. Но положение обязывало.

— Дай угадаю? — хмыкнул я. — Ты сейчас меня спросишь, что я собираюсь делать с целой кучей очень ценного имущества.

— Так-то спрошу, да, — смущенно буркнул Дабунжин. — И что будешь?

— Да Орде отдам, — махнул рукой. — Только одну креветку себе оставлю — и всё.

— А креветку зачем?

— Пиво с ней пить буду. Главное, сварить, и соли с лаврушкой не пожалеть.

— Орда тебе сама её сварит так-то, не сомневайся даже. И пива нальёт сколько надо. И вообще кормить-поить просто так будет по всей стране, — серьезно сказал тролль. — Но ты с чего такой добрый?

— Дел много, с коммерцией возиться не с руки совсем, — признался я.

Такая мотивация оказалась для ордынца непознаваемой. Он не нашёлся, что сказать, и только потрясённо кивнул.

— Кстати, Дабунжин. Подскажи, а где у вас в Сарай-Бату можно устроить вечер поэзии?

— Поэзии? — удивился тролль. — Так-то не знаю, не было такого. А это… А давай у нас в Орде, а? Не припомню, чтоб в Орде когда стихи читали. Морды били, музыку играли. Но тут мы первые будем. Давай к нам!

Я прикинул, как взлетят рейтинги Рукоприкладского и славного клана Ромодановских, если к пиару подключатся мощности Орды, и понял, что это я удачно зашёл. Правда, малолетние дебилы будут чаще звонить. Вот, кстати…

— Фёдор Ромодановский. Добрый день, слушаю вас.

— Ты труп, придурок! Я скормлю твои кишки гиенам!

— Далеко ехать придётся. дружок: у нас гиены не водятся…

— А…

— Бэ, ять! пшолнах, идиота кусок!

Володя был прав. Как же они меня достали…

Инцидент помаленьку заканчивался. Ещё полчаса — и стихло окончательно. Орда приступила к заготовке Очень Ценного Имущества. По моему совету треть нарубленного зомбарями Дабунжин отдал городским, которых мы нагло оттеснили от заварушки. Тролль врубился сходу и заверил, что ему война с населением сервитута вовсе не нужна, так что все остались довольны.

Я привёл слегка поредевшую армию обратно на кладбище, где и отправил на заслуженный отдых. Телятевского прикопал в приметном для себя месте, чтоб долго не искать. План был простейший: сейчас в Орду, там под пиво с креветятиной слушаю стихи, потом — допрос Телятевского, и, скорее всего, бегом домой. Отрезвляющее заклинание благоразумно подвесил в башке своей заранее.

Такого аншлага на наших поэтических вечерах, как в Сарайбатуйской Орде, я ещё не видывал. Оно, конечно, народ здесь традиционно расслабляется после хтонического прорыва, но всё равно: столиков хватило едва четверти присутствующих, в основном, народ стоял и сидел, а некоторые даже возлежали, на манер пиров в Первой империи людей, прямо на мостовой — благо, здесь, на юге, всё ещё было вполне тепло. Евгений Фёдорович читал стихи в нехарактерной для заведения тишине, и лишь в паузах между выступлениями окружающая действительность взрывалась восторженным гвалтом — по преимуществу, матерным.

И вот, цветущий я, исполнен силы,

Отбросив прочь утекшие года,

Стою в раздумьях у своей могилы,

Которую покинул навсегда.

Я снова молод, снова жизни полон,

Бурлит восторгом молодая кровь,

И не страшит меня могильный холод,

Пока у нас на Тверди есть любовь!

— Аааа, ска! — рыдал прямо передо мной матёрый, покрытый шрамами снага. — От же ж, ять, как заворачивает, ска! Прямо в сердечко, нах!

Есугэй был в ударе. Он мастерски мешал домашние заготовки с искромётными импровизациями, читал про любовь и про геройство, про прекрасных женщин и славных мужчин, про кхазадов, снага, троллей, гоблинов и даже про черных уруков, которых, правда, пока не наблюдалось ни одного. Прямо перед ним сидела прехорошенькая барышня в дырявых джинсах и черной майке с белой дланью и пожирала поэта влюблёнными глазами. Я про себя решил, что допрашивать бвашего менталиста пойду один — у Есугэя явно намечается отличное свидание, ну и пусть их.

Что ещё хорошо в Орде — ничего самому снимать не надо, всю вечеринку фиксировал добрый десяток гоблинов с разных точек, и можно было не сомневаться, что видеоотчёт порвёт все рейтинги. Так что я просто пил пиво, лениво жевал хтоническую креветку, которой щедро поделился со всеми окружающими — при всей моей ненасытности и при всём голоде, больше килограмма-другого никак не съесть, а тут вышло далеко за центнер чистейшего креветочного мяса.

Время вышло, в голове прояснилось, я тихонько покинул площадь и вернулся на кладбище. Пора немного поработать.

Заправляться из предусмотретельно прихваченной с собой репоны пришлось перед эксгумацией, а не после. Что хорошо, так это то, что объект пребывал уже в полуготовом виде, сил потратил чуть меньше. И вот он передо мной.

— Смотрите, кто пожаловал! — усмехнулся Телятевский. — Решил и после смерти поглумиться, некромантик?

Песок в часах сыпался быстро, и времени на пикировку не предусматривалось вовсе. Поэтому я просто применил ещё одно быстрое заклинание из некромантского арсенала, на папином сленге — «Сыворотку правды». Теперь допрашиваемый по пустякам болтать не станет, но на вопросы ответит четко, в пределах понимания.

— На кого работает твой отец?

— Уже ни на кого, — внезапно грустно ответил Телятевский. — Папа умер за неделю до того, как мы познакомились. Собственно, я на экскурсию в Тарусу поехал единственно для того, чтобы немного развеяться. Похоронили его тихонько — он сам так просил.

— Тогда кто вместо него ходит на работу в Звёздный замок?

— Понятия не имею, для меня это новость. Он умер и упокоен в фамильной усыпальнице. Я горевал.

— Общался ли твой отец с кем-то из Радзивиллов или Курбских?

— Радзивиллов он на дух не переносил, а вот Ипполит Курбский гостил у нас незадолго до папиной смерти.

— Покойся с миром, — отпустил я его за несколько секунд до того, как последние песчинки в некрочасах пересыпались.

«Надо срочно возвращаться. Картина начинает вырисовываться», — думал я, подходя к Орде, и несколько удивился, обнаружив,что заведение оцеплено опричниками.

— Ротмистр Шереметев, Фёдор Юрьевич. И не скажу, что давно не виделись. Ять! Только перевёлся…

— Здравствуйте, ротмистр. Судьба у нас с вами такая, видимо. Что случилось?

— Инициация, второй порядок, метаморф.

— Твою ж матушку… — кажется, я понял, кто кого и как именно инициировал. — Евгений Фёдорович!

— Я здесь, мой хан. — Рукоприкладский выглядел непривычно растерянным, его била крупная дрожь, глаза стали заметно шире.

— Рассказывай.

— Эх, — совсем по-человечески вздохнул Есугэй. — Когда наконец закончился вечер, я смог уединиться с прекрасной незнакомкой, она весь вечер смотрела на меня.

— Дальше.

— Я начал читать ей стихи, но она заверила, что поэзии достаточно, и самое время переходить к делу. Я не нашёл возражений: она действительно была прекрасна… — он замялся.

— Дальше, дальше, друг мой!

— Дальше… Мы почти достигли сияющих небес наслаждения, она уже выгибалась и кричала, когда случилось странное. Она стала ежесекундно изменяться: то я сжимал в объятиях прелестную блондинку, то жгучую брюнетку, то вдруг овладевал знойной толстушкой с рыжими волосами. Я едва с ума не сошёл! А она всё кричала…

— И чем дело кончилось? — хмыкнул я, хотя во всей этой истории не было вот ну совсем ничего смешного и тем более хорошего.

— Я убежал, — смущенно признался Есугэй. — Мой хан, простите меня. Но это было невыносимо.

— А где Курбская?

— Не знаю, — Есугэй совсем понурился и только что не всхлипнул.

— Нет на тебе вины, друг мой, — вздохнул я и сочувственно похлопал его по плечу. Нам срочно нужно ехать обратно.

— Это не сразу, — решительно возразил Шереметев. — нужно зафиксировать показания, снять параметры, и прочая бумажная работа.

— Господин ротмистр, — я изо всех сил старался не представлять, какие именно параметры он собрался снимать у Есугэя. — Я всё понимаю: служба. Но и у меня тоже, — продемонстрировал ему значок страшника. — И моя служба требует, чтобы я немедленно возвращался к командиру. Потому что это боевая тревога.

— Но можно же по телефо…

— Нельзя, — ответил я одними губами.

Он понял, молча кивнул и крепко пожал мне руку, хотя на лице его оставлись немалые сомнения.

Мы мчались по трассе, как будто за нами гнались все рыбы дельты Волги вместе со всеми тритонами и креветками. Как никогда остро жалел я об отсутствии Нафани с его волшебным телепортом. Не останавливался в Борисоглебске, мимо дома пролетел, как комета. И вот уже наша служебная стоянка.

Выключил мотор.

— Евгений Фёдорович, оставайся в машине. Потом приду за тобой.

— Понял, мой хан.

Вышел, потянулся. Как же хорошо-то! Всё тело затекло. Наслаждаясь каждым шагом, пошёл по тропинке к дверям.

— Не так быстро, Федя, — прошелестел женский голос, а к шее прижалось что-то холодное, железное и невидимое. Скосил глаза: никого. — Сохраняй спокойствие, и просто иди на доклад к Серебряной. И не коси глазами, я всё равно невидима.

— А потом? — сглотнул я.

— А потом я убью эту тварь, и телепортируюсь, — ответила Олеся. — Так что ты начинай придумывать, как будешь доказывать, что не убивал свою начальницу, да ещё таким экзотическим заклинанием.

— Но…

— Заткнись. И пошёл. И лицо держи.

Я шёл, стараясь держать покер-фейс. Пока дошёл до двери, нашёл решение и даже улыбаться начал. Решение спорное, информация непроверенная, но с буквы «Д» начинаются два важных для меня слова: «доверие» и «Дубровский». Я доверял Володе.

— О, школяр вернулся, — расплылся в улыбке вахтёр, считав мой браслет. — Нагулялся?

— Есть такое дело. Светлана Сильвестровна здесь?

— Да, у себя. Проходи.

Перед дверью начальственного кабинета я собрал все силы, чтобы придать себе вид лихой и бесшабашный. Давление ножа на шею исчезло, но что-то кольнуло в спину. Вероятно, курва Курбская готовилась к атаке. Я распахнул дверь пинком, на меня уставилась сама Тьма.

— Шеф! — заорал я дурным голосом. — Привет, шеф! Задание выполнено! Так вот, не хлопнуть ли нам по рюмашке по столь славному поводу⁈

Глава 20 Точка сборки

Мир не рухнул. Но тьма рассеялась, расточилась в единый миг. И страшное создание, которое в прошлый раз было моим шефом, профессором из тёмных искусств княгиней Серебряной, превратилось в крупную некрасивую пожилую женщину, летящую с перекошенным от ярости лицом прямо на меня.

— Метаморфо Аурум! — выкрикнула позади меня ставшая видимой Олеся за миг до того, как пудовый кулачище княгини впечатался ей в челюсть.

От удара соплячку унесло через пол-кабинета. С утробным рыком глава Песчаного замка и целого клана светлых магов ринулась за ней.

— Ах, «метаморфо»⁈ Ах, «аурум»⁈ Ну, тварь, молись, сейчас я позолочу тебе ручку, ножку, жопку и всё остальное! — её сиятельство вконец осатанела, и теперь пинала ногами визжащую от ужаса Курбскую.

— Светлана Сильвестровна! Остановитесь!

— Отставить, школяр! — рыкнула Серебряная уже на меня. — То моё дело.

— Осмелюсь доложить, тут всё же слово и дело Государево, — прозвучал от двери знакомый голос.

Я поднял глаза… и не стал удивляться. Передо мной стояла Маша Дубровская, сменившая опричную броню на белый халат поверх элегантного короткого тёмно-серого платья.

«Уже перевелась? Так быстро?» — чуть было не спросил я её, но вовремя прикусил язык: вести непринуждённую светскую беседу в кабинете, где озверевшее начальство избивает свою несостоявшуюся убийцу — вряд ли хорошая идея. Маша это всё прочла на моём открытом честном лице, кивнула и улыбнулась уголками букв.

Однако слова её несколько отрезвили нашу начальницу.

— Вы правы, аспирант, — нехотя прекратила экзекуцию Светлана Сильвестровна. — Школяр Ромодановский. Сходите в первый отдел, принесите из стола Терешкова, Царствие ему Небесное, негаторные наручники. Ключ на вахте, пароль «феникс».

— Слушаюсь, — серьёзно кивнул я и пошел к выходу, мельком глянув на Курбскую. В позе эмбриона она скрючилась на полу и тихонько скулила, закрыв голову руками.

— Младший аспирант Дубровская, вызывайте наряд из Главного штаба, по протоколу «аз». Гросс-профессора уведомлю лично. Вот только в себя приду, — услышал я, уже подходя к лестнице.

Не знаю, что случилось с Терешковым, отчего он погиб. Но жаль дядьку. Что же у них тут такое стряслось за считаные пару дней, что меня не было⁈

Доступ в кабинет получил, наручники нашёл сразу. Обратил внимание на ряд небольших мониторов сбоку от стола — в прошлый раз сидел спиной к ним, да и Терешков находился в полумраке. На каждом мониторе приклеена бумажка с подписью: «Аспирантская», «Лаборатория», «Кабинет СС»… Повинуясь неуёмному любопытству, включил последний.

— Не волнуйтесь, Светлана Сильвестровна, я её удержу, — голос Маши звучал спокойно и ровно, хотя ей очевидно приходилось прилагать усилия, чтобы сдерживать бьющуюся на полу Курбскую. — А вы, голубушка, не рыпайтесь, всё равно бесполезно.

Наручники! Они нужны там срочно, тогда шеф сможет выключить негатор! Погасил монитор, запер кабинет и помчался наверх.

Курбскую увели. Серебряная отпустила Машу, назначив перед этим «совещание рабочей группы» через четверть часа и выключила негатор. Я докладывал о поездке в Сарай-Бату.

— Таким образом, результаты эксгумации указывают на присутствие метаморфа в Звёздном замке, — закончил я.

— Да он и у нас тут сидел, — как-то вдруг по-бабьи вздохнула её темнейшество. — Эх, Терешков… Так. Ипполита ты точно убил?

— Точнее не бывает. К моему великому сожалению, немедленно после прекращения жизни он пошёл прахом — а я уже нацеливался его хорошенько расспросить. Чего пока не пойму, так это с какого именно горя он на меня набросился.

— Прахом пошёл — это штука знакомая. А что до причин нападения — имел законное право, посреди ночи Курбские при поддержке Радзивиллов объявили войну Ромодановским и Серебряным.

— А вам-то за что? — изумился я. Чтобы объявить войну моему шефу, насколько понимаю, нужно обладать весьма суицидальными наклонностями. Хотя… У Олеси ведь вполне могло и получиться.

— А нам за Аню Огневу, которую вы с отцом подобрали-обогрели и не глядя втащили в свой клан. Могли бы и поинтересоваться её семейными свойствами, связями и так далее, — пробурчала Светлана Сильвестровна.

— Простите великодушно. Это было в горячке после боя, нами двигало желание дать ей защиту.

— Не виню. Но я ей заинтересовалась, ознакомилась с делом и рекрутировала — так же, как и Максима Васильевича. Одного из последних метаморфов в свете всего случившегося стоит держать в поле зрения постоянно. Теперь что до вас, юноша. Школяр Ромодановский!

Я вскочил и, как умел, вытянулся во фрунт.

— Благодарю за успешное выполнение задания, а также за проявленную в критической ситуации находчивость, сопряженную с риском для жизни. С сего дня вы вводитесь в штат Песчаного замка на полное довольствие в ранге старшего студиозиса. С чем я вас и поздравляю, примите глубокие соболезнования.

— Служу Государству Российскому! — гаркнул я, понятия не имея, какие у нас в Государевой Учёной Страже уставные выражения. Но ещё узнаю.

— Вам десять минут на чай и личные дела, затем жду здесь же на совещание рабочей группы.

Решив пренебречь чаем, я спустился к машине, отпустил Евгения Фёдоровича погулять. Он заверил, что только найдёт, чем подкрепиться, и сразу вернётся, после чего растворился в густом тумане, заполнившем наше урочище. Я выхватил планшет и, вопреки логике и велению сердца, первым делом открыл видеохостинг.

Хтонический супербабай, верно, был занят какими-то скучными делами в своей Паннонии, потому что весь топ занимали мы. На первом месте царил Рукоприкладский и полный отчёт о выступлении в Орде. Второе, внезапно, получило трясущееся любительское видео «Staryi nekromant udelyvaet zahvatchikov» с князем Ромодановским в главной роли. Папа был прекрасен. Вальяжный, в черных шароварах и шёлковой рубашке, борода клинышком, он легкими пассами рук посылал в бой сотрудников моей службы безопасности, которые после этого кого-то там крошили и рвали, а некоторые даже изрыгали огонь — никогда о такой штуке не слышал. Всё это происходило на фоне моего дома. Ну, а скромное третье место занимал ещё один блокбастер от Орды, герои которого под моим чутким руководством заготавливали рыб и креветок почём зря. Этот шедевр киноискусства отличало обилие крупных планов, неожиданных углов съемки и крышесносящий монтаж. Аж самому понравилось.

Опомнившись, позвонил Наташе, с радостью узнал, что всё у неё хорошо (а то боялся немного). Пообещал приехать как только, так сразу — возможно, что и сегодня, но это не точно. Потом перекинулся парой слов с отцом, договорились позже обстоятельно поговорить. А там и время истекло, пора на совещание.

В рабочую группу вошли Светлана Сильвестровна, Маша, ваш покорный слуга и, внезапно, бледный, вштыренный бесконечным количества кофе Дубровский.

— Все в сборе, начали, — проворчала Серебряная. — Господин консультант, доклад готов?

— Вполне, Светлана Сильвестровна.

— Хорошо, излагайте, мы слушаем.

— Начну с источников информации, послужившей основе доклада. Это видеозапись произошедших в Песчаном замке событий, доклад старшего студиозиса Ромодановского о результатах эксгумации, доклад младшего аспиранта Дубровской о результатах тотальной эмо-проверки сотрудников Песчаного замка, протоколы допроса двух павших офицеров клана Радзивиллов, любезно предоставленные князем Ромодановским, а также открытые источники.

На основании всего вышеупомянутого, путём логических размышлений и сопоставления фактов мной была получена следующая картина. Два клана, Радзивиллов и Курбских, приходили в упадок. Первые, не в последнюю очередь, после недавнего разгрома, учиненного им драконом — замечу, за дело, — вторые же вполне естественным путём. Такое положение дел их не устраивало, и Радзивиллы стали искать рабочий вариант решения. И, как им показалось, нашли. С помощью подконтрольного им клана метаморфов Курбских в Учёную стражу, а конкретно в три замка: Песчаный, Звёздный и Незримый, были внедрены шпионы. Люди, которых они заменили, естественно, были убиты. Только в Звёздном им не пришлось марать руки, потому что скромняга Телятевский-старший тихо скончался сам, причём без какой-либо огласки. Интересовали их, прежде всего, собственные научные разработки Учёной Стражи. Понятно, что основные исследования ведутся в Главном Штабе, но и те крохи информации, которые удавалось раздобыть, злоумышленников вполне устраивали. Информация добывалась с целью продажи соответствующим службам Авалона. Конечной целью интриги было приобретение авалонских домовых новейшей серии «Фрэнки-2», созданной с учетом печального опыта арагонских «Террибле Бромиста». Сразу оговорюсь, что точными характеристиками упомянутой модели в Государстве Российском пока не располагают, и считаю это нашим досадным упущением.

Дальше! С помощью весьма могучих домовых, которых предполагалось закупить как можно больше, Радзивиллы планировали подчинить себе большинство родов и даже кланов Великого княжества — для начала.

Операция начала разворачиваться в конце июня. Первым в Воронеже был злодейски убит приват-доцент Кирилл Терешков, а прах его развеян по ветру для сокрытия следов. Его место занял Андрей Курбский — кстати, с сегодняшнего дня князь, — который и водил всех за нос вплоть до вчерашнего дня. Место в Звёздном замке получила Ольга Курбская, и здесь, надо сказать, была ошибка. Ольга, естественно, выглядела, как покойный господин Телятевский, но образ жизни и манеры поведения мужчин и женщин сильно отличаются, и это то нематериальное, что метаморф не может скопировать — отсюда некоторое удивление, которое в последнее время вызывал как бы Телятевский. Поползли даже слухи о его не вполне одобряемых законом пристрастиях. В Незримом замке в Сан-Себастьяне жертвой злодеев пал Джонатан Гриффин — в третьем поколении потомок эмигрантов из Авалона, но абсолютно лояльный и вообще прекрасный человек, мир его праху.

План исполнялся с июня по сегодняшний день, но мало по малу всё пошло не так.

Первым камешком в механизм заговора стало глупое похищение Курбскими своего сородича Максима Васильевича, в операции по спасению которого принимали непосредственное участие присутствующие здесь Фёдор Ромодановский и ваш покорный слуга. Тогда мы Курбским накостыляли довольно бодро, несколько сократив их поголовье, включая старшего сына и наследника. Глава клана, Матвей Курбский, испугался и заключил с князем Ромодановским мир, уплатив контрибуцию в два миллиона денег. Последнее не устроило его младшего сына, Ипполита, который знал, что это те самые деньги, отложенные на авалонских домовых и будущее величие. И уже через несколько часов Матвея хватил «апоплексический удар», а клан возглавил Ипполит. Всё у них пошло прежним путём: информацию крали, продавали, денежки капали. А что Макса не удалось заполучить — жизнь длинная, успеется. Но тут Фёдора Ромодановского призвали в Учёную стражу, и не куда-нибудь, а в Песчаный замок. Да ещё сходу дали задание — ему, уже вполне известному всем. кому надо, некроманту — спросить сына подмененного Телятевского, что там не так с его отцом. Ипполит узнал об этом мгновенно, и запаниковал. Сообщил Михаю Радзивиллу-младшему, и тот тоже запаниковал. В результате оказавшиеся на грани провала заговорщики устроили заполошную войну, в которой оба клана понесли воистину ужасающие потери. По Радзивиллам пока точной информации нет, а вот Курбских осталось всего трое: сидящие в подвале этого здания Андрей и Олеся и Максим Васильевич…

— Который сейчас уже трясётся от страха у меня в приёмной, проворчала Серебряная. — Но вида перед своей красоткой Огневой старается не показывать, молодец. Продолжайте, Владимир Андреевич.

— Благодарю. Собственно, дальнейшее известно, я сообщу лишь то, что пока неизвестно Фёдору Юрьевичу. Мария Алексеевна, получив назначение в Песчаный замок, первое, что сделала, по собственной инициативе просканировала эмоциональный фон всего управления. И в первом отделе выявила, если так можно сказать, аномалию: там легко читались озлобление, злорадство, а также сильный страх. Доложила результаты проверки Светлане Сильвестровне, и и они обе спустились к Терешкову, где при помощи негатора и была выявлена подмена.

— Без силовой поддержки? — не выдержав дисциплину, спросил я.

— Сама справилась, — буркнула княгиня.

И я поверил.

— Ну, а дальше связались с Калугой, и там повторили этот опыт. Ольга Курбская при попытке задержания покончила с собой. И финальный акт разыгрался прямо здесь.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, даже когда кончается не совсем. Спасибо, господин консультант. Не желаете ли к нам на постоянной основе?

— Как раз собирался просить об этом, — неожиданно для меня ответил Володя.

— Вот и чудесно. Моей власти вполне хватит, чтобы зачислить вас в штат младшим аспирантом. Жду на службе завтра с утра. А сейчас все свободны, мне ещё доклад и прочую сопроводиловку в Главный штаб составлять. Все по домам!

Начальнику Главного Штаба Государевой опричной Учёной Стражи гросс-профессору Поликлиникову Ф. И. от руководителя Воронежского учёного центра (Песчаного замка) профессора из тёмных искусств Серебряной С. С. докладная записка.

По итогам имевшего места происшествия (см. Доклад №13/13 от 04.11.2013), и его расследования имею доложить следующие соображения.

Первое. Третий отдел (собственная безопасность) в любом ученом центре (замке) определенно требует реформирования. Необходимо, чтобы безопасники не столько пытались выявить крамолу и воровство в рядах сотрудников, но, в первую очередь, обеспечивали бесперебойную работу самих центров, безопасность их сотрудников, а также предотвращали умышленные либо случайные утечки информации.

Второе. Целесообразно как можно скорее раздобыть образец авалонского магического помощника «Фрэнки-2», а также всей возможной документации по нему, с целью всестороннего изучения для понимания масштабов потенциальных угроз и методов их купирования.

Третье. В недавних событиях Учёная Стража показала себя довольно неповоротливой структурой, поэтому полагаю необходимым в каждом ученом центре создать восьмой отдел — группу быстрого реагирования. Каждая такая команда должна состоять из магов разных специальностей, нацеленных на общий результат и способных принимать решения в автономном режиме. Лояльность сотрудников восьмых отделов должна быть вне любых подозрений. Если на то будет Ваше, господин гросс-профессор, благоволение, в Песчаном замке восьмой отдел могу создать мгновенно в ледующем составе:

Мария Алексеевна Дубровская, младший аспирант, эмпат, командир;

Владимир Андреевич Дубровский, младший аспирант, медик (интеллектуал — дедуктив);

Фёдор Юрьевич Ромодановский, старший студиозис, некромант;

Максим Васильевич Курбский, школяр, метаморф;

Анна Матвеевна Огнева, школяр, природный маг.

Засим почтительно ожидаю Вашего ответа. Серебряная.

Резолюция гросс-профессора Поликлиникова: Быть по сему. Третьими отделами займусь лично.

Глава 21 Встреча в Хреновом лесу

После сдачи подробного отчёта о командировке меня отпустили домой. А там, после прекрасного ужина, состоялся семейный совет. Присутствовали мы с Наташей и отец, который успел вернуться к себе, и теперь по видеосвязи грозился в следующий раз приехать только на знакомство с внуком или внучкой — мол, у меня и дома дел хватает.

На семейном совете решили, что транжирить богатства и покупать мне жильё в Воронеже пока не будем. С другой стороны, каждый день мотаться туда-сюда по несколько часов — тоже так себе удовольствие. И, пока я не освоил телепортацию, целесообразно просто снять какое-нибудь жилище.

К слову, о телепортации. С некоторым разочарованием я узнал, что освоить сие высокое искусство не каждому дано. Настолько не каждому, что инициация второго порядка на фоне исчезающе малого количества счастливчиков-телепортаторов кажется беспроигрышной лотереей. Достаточно сказать, что из всего моего окружения ей владел только Макс Курбский, который, зараза, при переносе всякий раз норовил превратиться в того, о ком думал. Почему «зараза»? А вы думаете, приятно столкнуться с самим собой, да ещё в пикантной ситуации, когда, пардон, очень хочется в туалет, а тут тебе навстречу из как раз этого помещения выходишь ты сам, весь вполне довольный жизнью? От лютой гибели Макса спасло только то, что он на данный момент — уникальное явление в Государстве Российском. Судите сами: метаморф, телепортатор, фактический глава клана. Правда, клан этот сейчас состоит из одного его — Андрей и Олеся Курбские содержатся в Слободе под следствием, и самое мягкое, что их ожидает, так это пожизненный переезд на Аляску. Но ничего, женим Макса на его ненаглядной Аннушке, благо она только «за», глядишь, пойдут у них детишки-метаморфики…

Гросс-профессор Поликлиников метал громы и молнии, узнав. что клан метаморфов изведен почти под корень, а единственный оставшийся на воле Курбский рекрутирован в страшники. Но тут на мою сторону всей своей мощной фигурой (когда умертвием не прикидывается) встала княгиня Серебряная, заверившая буйного гросса, что князь Максим — да, князь он уже официально — вступил в ряды Государевой Опричной Учёной Стражи исключительно по собственной доброй воле. После чего как-то по-бабьи добавила, что «за мальчиком глаз да глаз нужен, а тут ужо она за ним присмотрит». Последнего пассажа Поликлиников от несокрушимой глыбы мрака по имени Светлана Сильвестровна не ожидал никак, так что этот раунд остался за нами.

Но вернемся к моему жизнеустройству. За пять дней, что прошли после возвращения из Сарай-Бату, Наташа окончательно свыклась с мыслью, что теперь мы будем видеться несколько реже, чем обоим хотелось бы. Умница Говорухин лично смотался в Воронеж и придирчиво подобрал для меня апартаменты, как он выразился, подобающие моему статусу и роду занятий. На статус мне по-прежнему было изрядно начхать (что не мешало почти ежедневно пиарить в Сети превосходный род Ромодановских и ежедневно же отбиваться от разнообразных аристократических недоумков обоих полов), но тут ничего поделать не мог: за умаление чести рода, чего доброго, папенька опять потащит меня в гараж на порку, а у Шаптрахора рука не дрогнет, я его знаю.

Так что вчера вечером вселился я в просторные апартаменты аж из восьми комнат, включая кабинет и лабораторию. Для ведения домашних дел Семён Семёныч прикомандировал ко мне своего дальнего родственника по имени Конрад. Толком об этом парне Говорухин ничего сказать не мог, но уверял, что вся родня за него поручилась головами. Что ж, поглядим, уцелеют ли кхазадские головы: хотя в новом жилище меня встретили образцовый порядок и недурной ужин, сам Конрад чисто внешне производил впечатление изрядного придурка. Достаточно сказать, что он жизнерадостно заржал при виде Есугэя с его неизменным пони-тейлом на темени.

Да, Евгений Фёдорович со мной, от предложения возглавить службу безопасности и остаться дома Рукоприкладский отказался с негодованием и даже некоторой обидой — мол, невместно его тонкой поэтической натуре мёртвыми дуболомами командовать. Хотя, подозреваю, хитроумный монгол понял, что в моё отсутствие видеоролики для его блога снимать никто не будет, а к рёву медных труб он быстренько привык. Так что теперь телохранитель обживает собственную комнату в воронежских апартаментах и даже имеет собственный ключ от входной двери, чем гордится чрезвычайно.

Но это всё было вчера, а сегодня с утра, едва продрал глаза и преисполнился благочестивых мыслей о том, как не опоздать на службу, я получил внезапный, как всегда, вызов в колледж, куда и помчался, едва успев привести себя в порядок. Ну, как помчался — сперва пришлось преодолеть преграду по имени Конрад, который всучил термос с кофе и мешок бутербродов. Может, не так уж он безнадёжен?

В кабинете директора колледжа, вопреки моим опасениям, экзаменационной комиссии не было — только он сам.

— Рад снова увидеться, Фёдор Юрьевич, — начал директор. — Давайте побеседуем. Рассмотрим ситуацию. Вам позарез нужно осуществить магическое воздействие, выходящее за рамки вашей специализации, а времени на начертательную магию, даже в самом сокращённом её исполнении, у вас нет. При этом, подскажу, необходимость этого воздействия для вас — не сюрприз, вы знали об этом заранее. Ваш ответ?

— Применю артефакт, — пожал плечами я. — в такой ситуации заранее обзавестись подходящим представляется вполне благоразумным.

— В точку. Что вы вообще знаете об артефактах?

— Магический предмет, способный на целевое воздействие, то есть, один предмет — одно заклинание. Артефакты бывают одноразовые и перезаряжаемые. Первые применяются чаще и их на рынке гораздо больше.

— Почему их больше?

— Вероятно, из соображений выгоды для производителей артефактов. Всякий раз покупатель тратит весомую сумму на приобретение артефакта, оборот растёт, доходы — тоже. Но это уже из области экономики и торговых стратегий.

— Хорошо. Расходуется ли личная мана мага при использовании артефакта?

— Зависит от типа вложенного в артефакт заклинания. Для создания огненного шара, например, расход маны не требуется. Тогда как для чего-то узконаправленного и, тем более, персонифицированного — например, для наведения порчи — расход неизбежен, и в описанном примере он довольно большой.

— Фёдор Юрьевич, скажите, вы отвечаете чеканными формулировками, словно по учебнику. Хотя во всех известных мне книгах и пособиях написано примерно то же самое, но другими словами. Не поделитесь секретом?

— Во-первых, в моей недолгой земской жизни довелось поработать редактором газеты. Очень, знаете ли, структурирует речь — даже в уме. Кроме того, в детстве учителя уделяли немало времени риторике и стилистике, и забылось далеко не всё.

— Хорошо, принимается, — кивнул директор, посмотрев на меня с некоторым уважением. — Вернемся к артефактам. Бывают ли многоцелевые артефакты?

— Встречаются, но нечасто. Главная причина — крайне высокая стоимость, которая, разумеется, оправдана, учитывая сложность изготовления. Но на практике платить бешеные деньги за, как правило, одноразовые «мульти-пульти», как такие изделия называют дети, мало кто готов. Тогда проще накопить на домового, хотя бы сиамского — в долгой перспективе обойдётся существенно дешевле.

— Скажите, а домовые — артефакты? — коварно спросил директор.

— Нет, — уверенно ответил я. — Об этом писали и раньше, но во вчерашнем «Вестнике учёной стражи» вышла большая статья гросс-профессора Поликлиникова, в которой он утверждает, что домовые — квазиживые существа, и, более того, до дня, когда приставку «квази» можно будет выбросить за ненадобностью, осталось совсем чуть-чуть.

— Как интересно! Спасибо, непременно почитаю, — теперь он уставился на меня с подозрением: с чего бы юному аристократу, пусть даже сверх меры любознательному, на досуге почитывать газету страшников, к которым, как к любым опричникам, отношение в обществе было не самым восторженным? — Значит, этим вопросом в нашей науке наконец-то займутся.

«А ещё это означает, что Фёдор Иоаннович всерьёз впрягся в безумный проект наших арагонских дуралеев», — подумал я, но вслух, разумеется. не сказал.

— Что ж, отлично, — улыбнулся директор колледжа. — Поздравляю, Фёдор Юрьевич, вы только что успешно сдали зачёт по дисциплине «Введение в прикладную артефакторику», продемонстрировав глубокое и вдумчивое владение предметом.

— Но, позвольте! Какое уж тут «владение»? Общие фразы, не более!

— Именно, что общие. Так на то оно и «введение», — успокаивающе пояснил он. — Сама артефакторика будет через неделю, это экзамен. Желаю вам деятельной подготовки. Был рад встрече, Фёдор Юрьевич. Вы свободны.

— Иньес!

— Нафаня! Здравствуй, милый! Как ты⁈

— Как… как ты меня назвала?

— Твой сеньор мне объяснил, что сейчас самое время забыть наши арагонские имена — чтобы никто не заподозрил, что мы выжили, случайно обратив внимание на непривычное имя. И я теперь Инна.

— Инна… Красиво! Но надо привыкнуть.

— Как ты, любимый?

— Главное, живой. Был в отключке несколько дней. Теперь вернули к жизни. Сеньор Стрешнев меня всячески исследует.

— Но это значит…

— Да, да! Они ничего не обещают, но, по крайней мере, начали искать пути решения нашей задачи.

— Как это прекрасно! Но… когда я тебя увижу?

— Не знаю, любовь моя. Боюсь, что не скоро.

— Эх… Но придётся потерпеть. Да, знаешь, я тот замок всё же обрушила.

— Сама⁈

— Со мной был сеньор Дубровский, а приказ отдал герцог Ромодановский.

— Князь.

— А, ну да. Столько новых непривычных слов, а базовый язык-то у нас всё же арагонский.

— Ничего, Инна. Наши дети будут думать уже по-русски.

— Наши дети…

— Краткий итог разведки, — начала Мария. — Кто-то или что-то там есть, мы видим результаты его деятельности. Два дерева срублены топором, очевидно, тупым. Полученные брёвна попытались поджечь — впрочем, неудачно. О соседние деревья драл когти дикий зверь размером с пардуса, а их и, тем более, тигров со львами в этих краях точно не водится, как и медведей, которые тут исчезли ещё во времена первого Грозного, если не раньше. Это то, что мы видели достоверно. Навести видение на пять пар глаз…

— Шесть, — обиженно буркнула Инна.

— Отставить разговоры! Навести видение на шесть пар глаз, включая одну языкастую домовую, реально, но требует затрат, едва ли оправдываемых в такой ситуации. При этом то, что там занимается некой неясной пока деятельностью, эмоций не излучает вовсе. Предварительный вывод: имеем дело с явлением искусственного происхождения.

— Семь, — прошептал Рукоприкладский.

А я подумал, что надо во внеслужебной обстановке намекнуть Дубровской, что лич — он тоже человек. Особенно, наш.

— Госпожа аспирант, разрешите уточнение? — вступил я, пока наше первое боевое совещание не превратилось в детсадовскую перепалку.

— Разрешаю, студиозис.

— Это может быть оживленный мертвец.

— Вы сможете перехватить управление в этом случае?

— Стопроцентной уверенности нет и быть не может, это очень трудный момент, но как это сделать — знаю. Оговорюсь, зависит от силы некроманта, который его поднимал.

— Для начала и того довольно. Хотя, конечно, мертвец с тупым топором — это ещё туда-сюда, но с когтями, как у медведя — что-то новенькое. Но продолжаем…

Вызов поступил из Бобровской уездной полиции. Жители села с поэтичным названием Хреновое, мать с двумя сыновьями двенадцати и четырнадцати лет, пошли в лес по поздние опята. И на лесной опушке встретили до сих пор не опознанное существо, которое «охало, ахало, чудеса чудесило и таскалось с сундуком». Прямого вреда от неведомой нечисти, вроде, не приключилось, но у страха, как известно, глаза велики. Поэтому неудачливые грибники со всех ног кинулись к приставу, тот доложил по команде, а в уезде не придумали ничего лучше, как спихнуть непонятное нам.

Необходимость в именно наряде от страшников не представлялась очевидной, но Светлана Сильвестровна, не дрогнув, сыграла боевую тревогу и отправила новообразованный восьмой отдел Песчаного замка на боевое слаживание. И вот теперь мы сидели в Хреновом, не смейтесь, лесу и пытались сообразить, с чем имеем дело.

— Тсссс! — прошелестел Курбский жутким шёпотом. — Вот он!

Из-за деревьев показался здоровенный чёрный кот, который в зубах тащил, и впрямь, небольшой ящик с ручкой. Что интересно, ящик, в отличие от полупрозрачного кошака, выглядел вполне материальным.

— Я кот, хожу, где вздумается, и гуляю сам по себе, — важно сообщило нам неопознанное явление, поставив свою ношу наземь.

Почесав ногой за ухом, кот подошёл к сосне и с удовольствием поточил о неё когти. Вышло солидно, но сильно не дотягивало до тех борозд, что мы видели раньше. Торжественная поточка когтей, однако, возымела странное действие: вокруг сосны возникла иллюзорная якорная цепь, кот на неё немедленно вспрыгнул и принялся бодро ходить туда-сюда.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — задушевно начал кот, — жил-был царь. И звали его Полуэкт… — сразу после этого кот с раздраженным мявом спрыгнул наземь и пожаловался: — А дальше ни фига не помню.

Цепь, тем временем, исчезла.

Меня пробило узнавание. И я пока не знал, что с ним делать. Подозреваю, никто из моих спутников не понял, в чём тут дело, и немудрено: они-то все местные, и, в отличие от меня, мультик по Киплингу не смотрели и «сказку для научных сотрудников школьного возраста», в которой упоминается страдающий чудовищным склерозом кот-сказитель, не читали. Но что же это всё значит-то⁈

Тем временем, кот перестал быть котом, а стал собакой, которая шла на задних лапах, неся на плече палку с узелком, в котором, вероятно, содержались собакины пожитки.

— Ванька-то наш каку гангрену за себя взял! — осуждающе покачала головой собака и превратилась в ежа, сохранив, впрочем, палку с узелком. — Совсем темно, и даже лапы не видно, — прошептал ёжик, но мы его услышали.

— Охренеть… ёжик в тумане! — пробормотал я, а ёж встрепенулся и заорал:

— Ааааааааа! Кто здесь⁈

Нырнул в свой ящик, и в Хреновом лесу стало тихо-тихо.

Глава 22 Робкий бастард и сундук со сказками

— Что делать будем, страшники? — озадаченно спросил Володя.

— Угрозы оно в данный момент, очевидно, не представляет. Занимается, похоже, тем, что без конца цитирует незнакомые сказки — в том числе, визуально, — пробормотал Макс.

— Так, — решительно сказала Мария. — Обозначим круг непосредственых задач. Что нам надо? Первое, устранить источник загадочных происшествий вон из Хренового леса.

— Как мне кажется, для этого достаточно забрать этот ящик, — предположил я.

— Согласна. Но вторая задача — установить происхождение этого… этого…

— Артефакта, — подсказал я.

— Арте… А точно! Это же явный артефакт!

— Только какой-то уникальный и прежде не встречавшийся, — уточнил Дубровский.

— Значит, в любом случае, начать стоит с его захвата.

— А не убежит? — с сомнением спросила Аня. — Гоняться за этим сундуком со сказками по всему лесу, возможно, увлекательно, но может отнять немало времени.

— Школяр Огнева, — командирским голосом произнесла Мария.

— Я!

— Боевая задача: вырастить вокруг артефакта препятствие естественного вида, которое могло бы затруднить его перемещение.

— Слушаюсь! — ответила Аня и уставилась на сундук. — Только это займёт время, хорошо бы его отвлечь и успокоить. Кому-то, кого он не испугается.

— Дельно, — согласилась Дубровская. А кого оно не испугается, интересно? Хм… О! Инна, проявляйтесь, есть дело.

— Да, моя добрая сеньора.

— Займите этот волшебный ящик беседой, пока школяр Огнева выращивает вокруг него ловушку. Возможно, заодно удастся выяснить, что оно собой представляет.

— Будет исполнено. Защищаться, в случае агрессии, допустимо?

— Да, но не до уничтожения объекта.

Домовая в своём платьице арагонского покроя храбро пошла к загадочному предмету, напевая песенку без слов. Ящик — вполне обычный с виду, во сторонами примерно в локоть, — признаков активности не подавал. Инна медленно обошла его со всех сторон — очевидно, снимала, затем постучала по ящику:

— Эй! Э-эй! Ты кто?

Над ящиком сгустилось облачко, превратившееся в шар с почти человеческим лицом, при этом он обладал ручками, ножками и размерами был как раз примерно с домовую.

— Я колобок, колобок, по амбару метён, по сусекам скребён, на сметане мешён, в печку сажён, на окошке стужён. Я от дедушки ушёл, я от дедушки ушёл, я от дедушки ушёл…

— А от бабушки? — не удержавшись, громко спросил я, и на меня зашикали все остальные.

— Я от дедушки ушёл, — упрямо гнул свою линию колобок.

— А давай вернёмся к дедушке? — наудачу предложила домовая. — Наперегонки? Кто быстрее?

— Ах-ха-ха! — торжествующе вскричал колобок, превратился в длинноного мускулистого атлета, без труда вырвал сундук из зарослей цепкой травы, которые успела вырастить Аня, да и умчался в лес. Инна побежала за ним.

В лесу снова стало тихо.

— И что мы наделали? — несколько растерянно спросил Макс.

— Отправили бойца на разведку, — невозмутимо ответила Мария. — Привал, можно перекусить. Думаю, примерно четверть часа у нас есть.

У нас оказалось даже чуть больше, и я, грешным делом, успел расслабиться, когда вернулась Инна.

— Дом на краю ближнего села, чуть на отшибе, — доложила она. — В нём один сеньор, довольно старый. Сундуку обрадовался очень.

— Великолепно, спасибо, Инна, — поднялась с пенька, на котором сидела, наш командир. — Отряд, привал окончен. Следуем за проводником. Инна, ведите.

Типичная земская деревенская развалюха, сам жил примерно в таком же уровне комфорта, пока сюда не попал.

— Один человек, тихая радость, — вполголоса констатировала Мария. — Володя, Макс и Аня, контролируйте окна. Фёдор и… Евгений, со мной для возможной силовой поддержки.

Втроём мы подошли к двери, Мария вежливо постучали.

— Откройте! Государева опричная Учёная Стража! — громко крикнула она.

В доме послышалось сдавленное «Ох!» и затем там что-то упало. У Дубровской округлились глаза:

— Он умер, ничего себе! Скорее, открывайте дверь!

Дом оказался не заперт, так что просто открыли дверь и просто вошли. В сенях лежал старик, несомненно, мёртвый.

— И что теперь с ним делать? — растерянно спросила Дубровская.

— Некроманта звать. Все ко мне за спину, — ответил я. — А не чёрного солнышка…

Смерть — в известном смысле, штука мгновенная. Но это если у вас под рукой нет некроманта, который обучен хотя бы азам. Зато, если он у вас есть, это мгновение можно поймать за хвост и растянуть, насколько получится — то есть, хватило бы умений и маны. Так что дед зашевелился, как миленький, и открыл разноцветные глаза.

— Это что же, — недоумённо спросил он. — Я не умер, что ли?

— Умер, — честно ответил я. — Причём, совсем.

— А что тогда?..

— Просто я — некромант, и у нас есть необходимость задать вам несколько вопросов.

— А опричники где?

— Перед вами. Государева опричная Учёная Стража.

— Вот оно как. Доигрался, значит, — понурился свежий покойник, и тут же горделиво вскинул голову: — Но я вам ничего не скажу!

— Скажете, — вздохнул я и применил «сыворотку правды».

Гонору в нашем визави сразу поубавилось.

— Спрашивайте, — тускло произнёс он. — Ничего не утаю.

— Фамилия, имя, отчество, происхождение.

— Рикович Самсон Васильевич, бастард Василия Андреевича Рюриковича-Шуйского.

— Магический потенциал?

— Менталист, пустоцвет.

— Род занятий?

— Инженер воронежского филиала артефактного предприятия Ханов Нахичеванских.

— Попаданец?

— Да, попал в восемьдесят четвёртом году из семьдесят седьмого. Там тоже был инженером, на оборонном заводе.

— Семья, дети?

— Один, всю жизнь.

— Почему?

— Страшно. Сам никто, никому не нужен, кругом злые люди, опричники ещё эти…

— Что вам опричники плохого сделали? — изумилась Дубровская.

— Мне — ничего, — бесцветным голосом произнес мёртвый инженер. — Но общеизвестно, что опричники — душители свобод, гонители всего прогрессивного, охранители замшелой старины, кровавые псы самодержавия…

— Как интересно, чего только о себе не узнаешь…

— И как много людей обсуждало это всё на вашей кухне? — ехидно спросил я.

— Никого! — гордо вскинул голову бастард-попаданец. — Я один пронёс этот страх и эту боль через всю жизнь!

— И на том спасибо… Но вот, смотрите. Ваша жизнь только что кончилась. Почему, кстати, вы умерли?

— Испугался, — повесил голову дед.

— Разрыв сердца от внезапной психоэмоциональной перегрузки, — поставил диагноз медик Дубровский. — Редчайший случай, уметь надо.

— Вот вы умерли. И что вы можете сказать, оглянувшись на почти сорок прожитых здесь лет?

— Ну, жил же как-то. Не бедствовал, ел-пил. В Сан-Себастьян дважды съездил — это ж надо было так Сухуми обозвать. Нормально жил, всё, как у людей.

— Ладно, не буду спорить, и Николая Островского по сто тысяч пятисотому разу цитировать тоже не стану. Перейдём к вашему сундуку со сказками. Что это и зачем?

— Сундук со сказками и есть, — смутился покойный. — Мультики посмотреть хотел привычные. Соскучился очень. Построил артефакт, из собственной памяти загрузил в него всё, что помнил — да только стёрлось всё давно из неё, из памяти-то. Вот и получилось то, что получилось. Так, обрывки из Киплинга, из «Волшебника Изумрудного города», ещё там всякое по мелочи… А этот стервец мало, что убежал, так ещё и вас навёл. Что мне теперь будет?

— Вынужден огорчить: уже ничего, поскольку вы умудрились умереть совершенно самостоятельно, а покойников в Государстве Российском судить и, тем более, казнить как-то не принято. Так что… сейчас отпустим вас, оставим в покое, и умрёте насовсем. Но — мне не надо, себе самому — ответьте напоследок: вы, вообще, зачем жили-то? — и, сделав рукой сложный жест, отвернулся и вышел.

С последним отчаянным стоном бессмысленный Рикович умер окончательно. Я закурил на крыльце.

— Отряд, слушай мою команду, — ко мне присоединилась Мария. — Школяр Огнева и младший аспирант Дубровский проводят в доме обыск, с целью обнаружения и изъятия вещей и документов, могущих представлять интерес для нашей службы. Школяр Курбский, вас прошу вызвать сюда местного пристава. Волонтёр Рукоприкладский осуществляет боевое охранение — так, на всякий случай. Выполнять.

Есугэй посмотрел на меня вопросительно: выполнять чьи-либо приказы, кроме моих, он явно не был настроен. Я утверждающе кивнул.

— Что, погано на душе? — участливо спросила Маша.

— Он даже солонку не передал, — вздохнул я. — Иметь миллионы возможностей — и сделать лишь трогательный сундук со сказками, да и то ущербный…

— Не поняла, какую солонку?

— А, это притча такая. Жил-был некий человек, ну, прожил долгую жизнь, да и умер. И там, на небесах, спрашивает у Бога: «Слушай, а зачем я жил-то, а? В чём был смысл моей жизни?» И Бог ему отвечает: «Помнишь, в семьдесят пятом году ты, весь такой молодой и подающий надежды, ехал на поезде в Орск на практику?» — «Помню». — «И в вагоне-харчевне сидел за одним столиком с потрясающе красивой лаэгрим, да?» — «Да…» — «Она ещё попросила тебя передать ей солонку, и ты передал». — «Помню, помню!» — «Ну, вот, собственно, в этом…».

— Сколько раз смотрю на тебя, столько поражаюсь. То дурак дураком, а то такая мудрость прошибает, что девчонкой себя чувствую.

— А это потому что я и то, и другое одновременно. Я такой же попаданец, как этот несчастный. И было мне в прежней жизни почти семьдесят. А здесь — восемнадцать, и дурь молодецкая голову сносит с плеч постоянно.

— Так вот откуда «богатый жизненный опыт»! А почему ты сейчас мне это рассказал?

— Потому что ты — мой командир.

Сундук со сказками в процессе обыска порывался опять смыться, но Дубровский, чертыхнушись, активировал артефакт со стазисом, и присмиревшее чудо техники было помещено в специальный непроницаемый контейнер, который Макс тащил в рюкзаке. Попрощавшись с деловитыми милиционерами, дружной гурьбой пошли к машине, до которой было версты две.

— Наслаждаемся последними погожими деньками, — прокомментировала Аня. — Уже послезавтра дождь со снегом.

Вместительная штука «Урса»: спереди — я и Дубровский, сзади — обе женщины и Макс, на третьем ряду, поднятом из багажника, с грехом пополам разместился Рукоприкладский. Где ехала снова ставшая невидимкой домовая, того не ведаю.

— Сундук, небось, в Слободу отправим? — спросил я.

— Ты что! Наши научники за такое весь отдел заживо сожрут! — рассмеялась аспирант Дубровская.

— А Светлана Сильвестровна будет заботливо поливать нас соусом, чтобы им жралось повеселее, — согласился Володя.

И напряжение, и печаль понемногу отпускали, с шутками и подначками мы возвращались в Песчаный замок.

— Фёдор, остановись, — вдруг сказала Дубровская севшим голосом, и я послушно выполнил команду. — Ох ты ж… Так. Тихо-тихо, вперед. Направо есть поворот?

— Грунтовка, скоро совсем.

— Нам, кажется, туда, — побледневшая Мария схватилась за виски, обеспокоенный Володя обернулся к жене. — Да. точно туда, и теперь быстро. Я чувствую даже не страх, а безграничный ужас. Отряд, к бою! Похоже, там кого-то приносят в жертву!

В маленькой комнате отдыха, предусмотрительно запертой изнутри на зачарованный ключ — попытавшегося войти ждёт, для начала, недельная мигрень — Светлана Сильвестровна Серебряная с привычной грустью смотрела на себя в зеркало. На себя — настоящую. Не на иссохшую паучиху — это примитивный морок, не на здоровенную угрюмую бабищу — это маска, приросшая намертво, и одновременно — её персональные вериги. На всё ещё красивую тонкую, хрупкую женщину средних лет с большими печальными глазами. Раз в неделю, не чаще — маску долго снимать и ещё труднее надевать обратно — позволяла она короткие встречи с собой. Встречи мучительные, потому что быть собой нельзя, никак нельзя. Но необходимые — потому что не быть собой тоже нельзя…

А она хороша. Всё ещё хороша и привлекательна. И, наверное, даже могла бы иметь детей. Но не будет. Потому что нельзя передавать предрасположенность ко Тьме, которой княгиня вынужденно, но прилежно служила всю свою жизнь. А дети… Ей весь Замок — дети. Кстати! Где там шляется восьмой отдел?

Нет, она позволила еще пять минут продолжать молчаливый диалог со своим отражением, затем вздохнула, опустилась на диван, закрыла глаза и сделала до автоматизма доведенный долгими годами пасс рукой.

Через двадцать минут, грузная и мрачная, профессор из Тёмных искусств княгиня Серебряная вернулась в кабинет, потянулась к телефону.

— Аспирант Дубровская! Где вас там носит, докладывайте! Что? Что-о-о⁈ У меня под носом⁈ Поняла, иду. Навожусь по звонку. Держитесь, сейчас станет очень грустно. Вам — в первую очередь.

Фёдор Иоаннович бушевал не на шутку. Единственное, что радовало — капитальный разнос происходил по видеосвязи, а не во время церемониала наложения опалы или, того хуже, в опричных застенках. А так, конечно, веселья никакого не наблюдалось. Но Юрий Григорьевич терпел.

— Да охренели вы там с Фёдором на пару, что ли⁈ — орал царевич. — Три некромантских рода на Руси. Три всего, считать умеешь⁈ Свой вы почти профукали, вдвоём остались. Радзивиллов сперва дракон обезглавил, а дальше уже вы сами рады стараться. Сказать тебе, сколько их осталось после вашей маленькой победоносной войнушки? Сказать⁈ Пятеро!!! Всё, больше нету, кончились Радзивиллы! А вас, Ромодановских, и того — двое, старый, да малый, дураки оба. Одни Чанышевы в полном порядке, сорок два некроманта и куча детворы на подходе, но они на Востоке, аж в Берде* своём засели…

* Напомним, Берд славится восхитительными пуховыми платками.

— Уффф! Ладно, князь. То, что воровство небывалое пресекли — поклон и благодарность, великое дело сделали. Но так, как об истинной причине никто не знает и знать не должен, в глазах всех остальных это выглядит так, будто вы с Фёдором без затей вырезали на корню своих конкурентов… А Курбские⁈ — снова взвился Фёдор Иоаннович.

Князь пригорюнился. Исторической правды ради, стоило бы напомнить младшему сыну Государя, что и Радзивиллы, и Курбские сами напросились, объявив идиотскую войну, дабы замести следы предполагаемых убийств Фёдора и Серебряной. К слову, сильнее всего поголовье некромантов с запада уменьшила именно она, когда гвоздила своими чёрными штучками по взявшим ее клан в осаду войскам. Но нет, не тот случай, сейчас лучше вообще ничего не говорить. Да и всё прекрасно понимает царевич, но он в отчаянно дурацком положении: вынужден одновременно хранить научные секреты и присматривать за аристократической вольницей, пристально следя, чтобы в недобрый час на всех участках фронта хватило отличных специалистов. А тут обе эти задачи вступили в противоречие. Вот и бесится.

— … Курбских вы вообще оставили всего троих! Троих, из которых двое в скором времени переедут на Аляску. Им бы, по совести, на плаху, конечно, но тогда у нас вообще один желторотый метаморф на всю державу останется… Ладно, с этими понятно. В смысле, понятно то, что мы надолго, очень надолго остались без метаморфов — а это разведка, в особенности, дальняя. К Радзивиллам я сам на днях съезжу, прочту лекцию на тему «плодитесь и размножайтесь». Тьфу ты, прости Господи, мне ещё разводить Радзивиллов не хватало. Так, вернёмся к Ромодановским. Готовься, князь, сейчас я тебе опять по носу щелчок отвешу. Ты почто, старинушка, родную кровиночку без присмотра да без заботы оставил, ась?

— Не понял…

— Ах, не понял⁈ Ну, сейчас поймёшь. То, что кроме законных детей, иной раз и бастарды случаются — это ты знаешь, Федькиных добро обеспечил. А вот что у старшего твоего на стороне сын случился — проморгал. Я-то о нём случайно узнал, когда на прошлой неделе у Толстых конфуз произошёл: юный «племянник-сиротка» жены графа, подозрительно на эту самую жену похожий лицом, взял да и инициировался в некроманта, чего у Толстых отродясь не случалось. И да, на похоронах матери, давай уж называть вещи своими именами. Ну, взялся я копать — и накопал, что, оказывается, Софья Александровна Трубецкая за Льва Максимовича Толстого-то непраздной выходила, а перед тем с Андреем Юрьевичем Ромодановским два месяца интрижки крутила — о, нет, что вы, ничего серьёзного, ага… Короче, князь. Ребёнка — хотя, какой он, к лешему, ребёнок, пятнадцать лет парню, — там и прежде недолюбливали, подозревая плод греха, а уж теперь-то и вовсе жизни ему не станет. Так что забирай его как можно скорее, давай половину фамилии ну и, уж извини, ставь на довольствие. Это первое. А второе — как можно скорее надо женить на ком-нибудь из Чанышевых, там девок более-менее подходящего возраста — пропасть. Что требуется дальше — и так понятно, озвучивать не стану. Теперь ты меня понял?

— Понял, ваше высочество.

Глава 23 Охотники за привидениями

«Урса» бодро скакала по основательно размытой дождями тропе, под немалым уклоном спускающейся к реке. Салон наполнился характерными междометиями, включая древнемоногльские: судя по сопутствующим звукам, Евгения Фёдоровича основательно колотило головой о крышу. Я не видел, что там у них всех происходит, сосредоточившись на дороге, которой, строго говоря, не было вовсе, и на том, чтобы не выпустить рвущийся на каждой кочке из рук руль. О том, что такая тропка вполне может закончиться обрывом, старался не думать.

Обошлось: внизу, на берегу реки, суетились какие-то люди, вокруг явно искусственного темного клубящегося облака горели огни, и тропинка ко всему этому безобразию спускалась довольно-таки полого.

Трель телефонного вызова у кого-то сзади.

— Аспирант Дубровская. Госпожа профессор, у нас темный ритуал, человеческое жертвоприношение. Принимаем меры к пресечению. Слушаюсь! — отбарабанила Мария, умудряясь не сбиваться на кочках. — Отряд, ждём подкрепление, к нам идёт Светлана Сильвестровна.

Я представил, как здесь может выступить наша азартная начальница, и стало мне нехорошо.

— Не ждём. Надо это всё гасить как можно скорее.

— Почему? — вопиющее неподчинение начальственному приказу, похоже, выбило Дубровскую из колеи — а она и так уже несколько минут принимает зашкаливающие эмоции.

— Потому что здесь много страданий и много колдовства. А с прибытием шефа станет ещё больше. Маша, Володя, вам точно нужна хтонь верстах в десяти от дома?

— Твою же ж мать, — поняла она. — Предложения?

— Отправь весь этот чужой ужас, что тебя захлёстывает, его непосредственным виновникам. И надо как можно скорее спасти жертву и нейтрализовать поток страданий.

— Принимается. Ромодановский, Дубровский! На вас жертвы, их минимум двое. Курбский! Прими более мощную физическую кондицию, на тебе задержание деморализованного противника. Огнева, быстро вырастить лианы для связывания. Работаем!

Я остановил машину, мы помчались к туманному облаку. Есугэю поставил задачу вытащить тех, кого наметили умертвить. Сами главные действующие лица, числом двое, зажав головы руками, катались по земле. Мария Алексеевна мстила им за секунды собственной растерянности, и, ручаюсь, помимо ужаса жертв, что она на них наслала, добавила и от себя — от души.

Жертва была одна, вторую девушку, увы, мы спасти не успели. Едва Есугэй притащил нам пребывающую в шоке статную красавицу с расширенными от непомерного ужаса глазами, Володя, легонько коснувшись лба, отправил её в спасительное забытьё.

За нашими спинами из ниоткуда вскипела черная туча.

— Начальство, — пробормотал Дубровский. — В силах тяжких. Спасайся, кто может.

Из тучи мрака, огромная, бледная, страшная, вышла Светлана Сильвестровна. Честь и слава нашим школярам, они не обратили на неё никакого внимания. Превратившийся в сущего Геракла Макс без труда удерживал двух бьющихся в конвульсиях тщедушных злодеев, уже снабженных негаторными браслетами, пока Аня связывала их лианами, которые умудрилась вырастить буквально за несколько секунд. Дался этот подвиг ей нелегко: лоб блестит от пота, под глазами обозначились тени.

Поняв, что немедленного причинения насилия всякому злу пока не требуется, Серебряная обернулась к Марии.

— Докладывайте!

— Силами восьмого отдела Песчаного замка был выявлен факт проведения тёмного ритуала. Проводившие ритуал нейтрализованы и задержаны, одна жертва спасена. Вторую, к сожалению, спасти не успели.

— Природа и цель ритуала?

— Пока не выяснили, не успели просто.

— Ясно. Сейчас узнаю сама. Благодарю, Мария Алексеевна.

— Служу Государю!

Княгиня не поленилась подойти к связанным злодеям. Школяры как раз закончили их паковать и перевернули навзничь. Один постарше, в волосах и бороде прилично седины, второй помоложе и телом покрепче, но старший выглядел поумнее. При этом некоторое сходство между ними прослеживалось. Похоже, папаша с сыночком.

— Так. И кто это у нас тут? Лица незнакомые. Представьтесь, душегубы.

— Какого хрена? — нагло спросил старший. Похоже, шквал ужаса его уже отпустил. — Я на своей земле, что хочу, то и творю.

— Да что ты говоришь, — мило улыбнулась Светлана Сильвестровна, и я бы дорого дал, чтобы никогда не видеть эту улыбку. — Ну-ну, дальше.

— Что «дальше»⁈ Если вы благородного происхождения, то вызываю на дуэль. А ежели холопы — я вам очень не позавидую! Развяжите меня!

— Клянусь Великой Тьмой! — захохотала Серебряная. — Давненько меня на дуэль не вызывали! Но нет уж, голубки мои. Здесь — Государева опричная Учёная Стража. Я — княгиня Серебряная. Слыхал, наверное?

Судя по тому, что наглый помещик отъехал в обморок — слыхал.

— Ага, точно слыхал, — кивнула она. — Дубровский! Приведите в чувство эту падаль. Не уверена, что тут по нашей части, но, в любом случае…

— Зато я уверена, Светлана Сильвестровна, — подала голос Мария.

— Докладывайте, аспирант.

— Я обратила внимание на продолжающийся фон крайне негативных эмоций. Пытаясь отследить их источник, обнаружила артефакт незнакомой конструкции, излучающий ужас.

— Ага, совсем хорошо, — княгиня достала телефон. — Эльвира, нам нужен транспорт, лучше всего, конвертоплан. С ним пара-тройка людей из «четвёрки». Эвакуация пострадавшей, этапирование душегубов. Наводись по звонку. Давай.

— Клиент готов продолжать разговор, — отрапортовал Володя.

— Вот и отлично. Изливайте душу, любезный. Аляску ещё заслужить нужно.

Весь гонор со старшего злодея слетел как от дуновения июльского урагана, и душу он излил во всех мерзких подробностях.

Насчёт владения местными землями — тут он выдал желаемое за действительное. Тёмный маг Авессалом Магницкий — так его звали — владел исключительно бревенчатой усадьбой о трёх комнатах в нескольких верстах отсюда, да парой десятин земли рядом с оной. Происходил он, действительно, из дворян, службу государеву исполнял из рук вон плохо, так что ни богатств, ни наград, в том числе земельных, на ней не снискал. На недавней войне праздновал труса, за что получил неприятностей от самого Ермолова, и уцелел при сём, честно говоря, чудом. Но в мечтах он видел себя владельцем обширной юридики, не иначе, и вот у них с сыном созрел план.

Сын, тёмный пустоцвет, небесталанный, несмотря на дебиловатую внешность, инженер, изобрел артефакт, способный весьма долгое время транслировать тоску, страх и даже смертный ужас. Предполагалось при помощи этого устройства выселить несколько окрестных деревень и явочным порядком подгрести их под себя (о том, кто там станет работать, злодеи не подумали). Оставалось зарядить изобретение, и всё у злодеев непременно получилось бы, не проезжай мы мимо. Погибшая девушка была крестьянкой из соседней деревни, спасённая — дворянка Оленева, круглая сирота из младшей ветви рода, проживавшая неподалёку в усадьбе у тётушки. На неё положил глаз Магницкий-младший, но дева не испытывала к нему ни малейших тёплых чувств, скорее уж, наоборот: манеры у отца с сыном, на фоне бреда о собственном неминуемом величии, оставляли желать много лучшего. Озлобившись, инженер украл девушку и назначил её в жертву.

— Принести вас самих в жертву Великой Тьме, что ли… — задумчиво предположила Серебряная.

На этот раз побледнели и лишились чувств оба.

— Какая тонкая у некоторых душевная организация, — хмыкнула княгиня. Да, Дубровский, что у вас?

— Осмелюсь просить, Светлана Сильвестровна, приносить их в жертву в каком-нибудь ином, желательно, специально оборудованном месте. Дело в том, что мы с Марией Алексеевной живём здесь неподалёку, и было бы печально иметь под боком хтонь.

— Хорошее продолжение моей шутки, Владимир Андреевич. Но да я действительно не вижу ни малейшей пользы в этих двоих. Так что, если на кол не сядут, поедут осваивать Аляску или подобные милые места. Мария Алексеевна!

— Здесь!.

— Насколько я понимаю, на этом месте вы оказались случайно, а задача у вас была иная. Что там?

— Так точно, задача была совсем иная, решена, — и Мария рассказала историю затосковавшего по мультикам попаданца.

— Занятно. Отчет по этому делу писать придётся максимально подробно: Рикович всё-таки, тем более, внезапно мёртвый — и то, что его, умершего, допрашивал некромант, может нам головной боли добавить. Пишите все, пишите всё, там важно никакой мелочи не упустить. Но это уже в замке, конечно. Покажите мне его артефакт.

Макс, уже вернувшийся в привычный вид с очками и серой шевелюрой, достал из рюкзака пластиковый контейнер. Вынул из него сундук, поставил на траву.

— Открыть?

— Разумеется.

Некоторое время ничего не происходило, затем из сундука осторожно выглянула полупрозрачная мордочка крупной мыши.

— Пи-пи-пи! — восхитилась мордочка.

— Как хорошо, что я не боюсь мышей, — прокомментировала княгиня.

Мышь исчезла, вместо неё мгновенно возник уже знакомый нам атлет. Подхватив сундучок, он в три гигантских прыжка пересек реку и скрылся в зарослях ивняка.

— Я от бабушки ушёл! — донесся до нас торжествующий вопль.

— Да-да, ушёл он. От бабушки… — не меняясь в лице, Серебряная будничным жестом вскинула руку.

— Гурш кримп укбурзум иши!

Ивняк шевельнулся, из него, неся сундук, словно гроб с покойником, выдвинулась печальная процессия из Колобка, Винни-Пуха, Карлсона и Чебурашки. Ступая по воде, они обратно пересекли реку, поставили сундук к ногам Серебряной и втянулись в него. Макс закрыл артефакт и убрал в контейнер.

— Смешная вещица, — заметила княгиня. — Изучим и, думаю, доведём до ума. Ромодановский, покойный Рикович, если не ошибаюсь, был вашим земляком?.

— Да, Светлана Сильвестровна.

— Тогда готовьтесь, придётся вам консультировать наших научников. Предвижу, четвёртый и шестой отделы будут драться за этот сундук.

— Слушаюсь, — кивнул я.

Приказы начальства не обсуждаются. Если оно решило, что Песчаный замок должен смотреть советские мультики, значит, так тому и быть. Осталось только понять, на сколько дней некий молодой некромант в ходе этой реконструкции будет оторван от дома.

Прилетел служебный конвертоплан. Из него выскочили трое научников из «четвёрки», получив короткий приказ, принялись паковать в контейнеры злодейский артефакт и реквизит ритуала. Бесчувственную Оленеву бледный Есугэй бережно, как великую драгоценность, отнес в салон. Дубровского в качестве лекаря отправили следом.

— Так, Восьмой отдел. Разбегаемся. Я возвращаюсь в кабинет. Конвертоплан увозит потерпевшую, злодеев… Кстати, им по инструкции силовое сопровождение положено, а я не вызвала. Прокол-с, — досадливо поморщилась Серебряная.

— Возьмите моего телохранителя, — предложил я. — Волонтёр Рукоприкладский способен обеспечить безопасность на борту.

— Принимается. Спасибо, Фёдор Юрьевич. А вы, аспирант Дубровская, школяры Огнева и Курбский следуйте своим ходом. И постарайтесь больше ни во что не влипать, хватит на сегодня с вас. Встретимся в замке.

Она повела рукой, заклубилась тьма, в которую наша начальница шагнула — и исчезла.

Что может быть сложнее спуска по бездорожью? Подъём по нему же. Нам относительно повезло, что дожди давно не шли, иначе шансов подняться по основательно размытому косогору не было бы вовсе. Я попросил всех до дороги соблюдать тишину, сосредоточился на вождении. Мы медленно и аккуратно ползли в гору, а я думал, что и в прошлой жизни никоим боком не относился к любителям долгих забегов за трактором,* а уж сейчас — тем более. Ползи, улитка, по склону Фудзи, ага. Давай-давай, нам всем ещё отчёты писать…

* имеется в виду расхожая фраза, что чем лучше у тебя внедорожник, тем дальше придётся бежать за трактором.

Но — выползли! Хором выдохнули.

— Режим тишины отменяется, поехали в замок, — сказал я.

— Весёлый денёк выдался, — задумчиво произнесла Дубровская. — Самое то для боевого слаживания.

— То хорошо, что хорошо заканчивается, — ответил я. — Но, вообще-то, я где-то читал, что операция считается завершенной, когда последний её участник возвращается к месту постоянной либо временной дислокации. Так что итоги предлагаю подводить всё-таки в замке.

— Поздравляю, Фёдор Юрьевич, вы только что процитировали ротмистра Шереметева.

— Ну, он мне всегда казался неглупым человеком, — улыбнулся в ответ.

— И всё же. Есть у вас соображения — по итогу этих двух событий — какой должна быть наша служба?

— Соображения есть. И в целом, хочу сказать, что команда у нас подобралась что надо, иной и желать грешно. И это не считая домовых.

— Кстати, а где Инна? — вдруг встряла Аня. — Я ее давно не видела.

— Я здесь, — домовая возникла между Аней и Максом, и вид она имела весьма бледный.

Инна… Что с вами? — обернулась к ней Мария, занявшая в салоне место своего мужа рядом со мной.

— Ничего, уже всё хорошо, моя добрая сеньора. Сначала было какое-то мощное излучение, от которого хотелось бежать без оглядки, и я едва не потеряла контроль над собой. Но потом полегчало. И, знаете, что скажу? Нам с Хосе сказочно повезло, что у нас такие чудесные добрые сеньоры. Вы и ваши близкие — настоящие хорошие волшебники. Всё прочее человечество, признаюсь честно, чем дальше, тем сильнее вгоняет в оторопь. Спасибо вам.

— Приятно о себе такое слышать, — откликнулась Дубровская. — Но не торопитесь делать поспешные выводы и впадать в оголтелую мизантропию, вот вам мой совет. К счастью, хороших людей вокруг всё же гораздо больше, чем кажется поначалу. Фёдор Юрьевич, продолжайте.

— Так вот. Инструмент мы собой представляем, осмелюсь заявить, неплохой. Теперь главное — правильное использование этого инструмента. То есть посылать нас туда, где опричные войска накрыли какого-то горе-учёного уже не надо — там вполне справятся ребята из «четвёрки», вот как сегодня, реагируя на оперативный сигнал о странном — это да. Осмелюсь предположить, это и есть наш основной профиль работы. Мы — охотники за привидениями. Делаем стойку, когда узнаём о том, чего нет, не было, и быть не может — или, по крайней мере, не должно. Поэтому, рискну предположить, что наш штатный аналитик — это, разумеется, Владимир Андреевич, читая газету под утренний кофе, помимо тешащих его недюжинный ум криминальных загадок теперь будет выискивать сообщения о том, как в деревне Кукуевке трое суток время шло вспять, а в селе Горемыкине стадо коров внезапно обрело способности к левитации, из-за чего там пришлось проводить внеплановую помывку крыш, включая купол собора, с привлечением акваманта чуть не из столицы.

— Это на самом деле в нашей юрисдикции такое было? — с подозрением спросила Мария.

— Нет, разумеется, просто для примера из головы выдумал по ходу беседы. Это я к тому, что теперь Володе волей-неволей придётся по долгу службы обращать внимание на такую информацию, сколь бредовой она бы ни выглядела.

— Дельно. Кстати, мне очень понравился термин «Охотники за привидениями». Предлагаю сделать его неофициальным названием нашей команды. Молодёжь, вы как?

— Мы «за»! — хором ответила молодёжь.

— Фёдор Юрьевич, — немного смущаясь, начала Аня. — А посоветуйте и мне что-нибудь, пожалуйста? А то я какая-то совсем бесполезная получаюсь. Сегодня, вон, цепляй-траву зря вырастила.

— Для начала, Анюта, я посоветую тебе внимательно относиться к результатам своей работы, — хмыкнул я. — Потому что теперь стоит ждать сногсшибательную новость, как в Хреновом лесу кто-то пару дней не мог выбраться из зарослей этой самой цепляй-травы, которая там отродясь не росла. Ты ведь рост не останавливала и траву не убрала, когда в ней надобность отпала, верно? Во-от, а это, между нами говоря, только звучит смешно,а кончиться может весьма печально.

— Ой! — рыжеволоска покраснела. — Я честно-честно уберу при первой же возможности.

— Завтра. С утра, — без особой жесткости обозначила Мария. — Максим, вы сможете телепортироваться вместе туда, а потом к замку?

— Да, конечно, — ответил Макс и принялся смущённо протирать очки.

Что угодно даю на отсечение, он, как и я, мгновенно понял, как можно провести внеплановую прогулку по лесу с любимой женщиной. Эх, до чего ж хорошо быть молодым!

— Да, Фёдор Юрьевич, как вы видите задачи природника в нашем подразделении?

— По обстоятельствам. Никогда не знаешь, куда нас занесёт. Возможно, некий сумасшедший изобретатель забаррикадируется в доме, да ещё с заложниками, и тогда не вредно будет вырастить у него там что-нибудь слезоточивое или хотя бы гипераллергенное. Чтобы он утопал в собственных слезах, соплях и на злодейства сил не оставалось. Опять же, если отряд где-то в походе, не лишне в качестве рубежа обороны выращивать какие-нибудь цеплючие кусты, а в менее гуманных случаях — заросли борщевика. Только вот эту дрянь точно всякий раз надо будет уничтожать, а то глазом моргнуть не успеешь, а он уже качает зонтиками от Сахалина до Сан-Себастьяна: размножается моментально и пространство захватывает с ужасающей скоростью.

— А мне что посоветуешь? — спросил Макс.

— Бриться хотя бы через день. А то, лабораторный халат на тебя надеть — и вылитый чокнутый розмысл, а не боец невидимого научного фронта.

— Так это я это… — попробовал отшутиться Курбский. — Готовлюсь работать под прикрытием! Вхожу в образ!

— Ой, держите меня семеро! — засмеялся я. — Метаморф вдумчиво входит в образ!

Остаток пути так и прошёл — весело и дурашливо, и в Песчаный замок мы приехали в отличном настроении — несмотря на то, что только были свидетелями двух смертей. И вот здесь я испытывал удовлетворение — и за себя, и за всех ребят. Почему журналисты такие циники? Да потому что это — защита. Если они будут искренне пропускать через душу каждый инфоповод, то работать не смогут. У страшников — то же самое. Так что мы всем несчастным честно сочувствуем. Но где-то очень в глубине бронированной души.

— Приехали! Айда пить чай и писать отчёты!

Глава 24 Экзамен на профпригодность

— По реке плывёт мертвец из села Кукуева. Ну и пусть себе плывёт, мертвечина х… кх-кх… кха! — потомственный аристократ князь Юрий Григорьевич Ромодановский закашлялся, не допев частушку, зло сплюнул. — Сматывай удочки, Саня, и готовься-ка ты к бою. Накрылась наша рыбалка.

— А что сразу «накрылась»-то? — возразил полковник Азаров, невозмутимо вываживая из окских вод щуку килограмма на три. — Юрик, ты что, одного мертвяка не победишь?

— Одного-то — даже вставать не стану. И десяток. Для двух десятков предстоит уже напрячься. Но тут их плывёт полсотни минимум, так что придётся попотеть, дружище. Перевербовывать чужих всегда труднее, чем своих поднимать. Знать бы ещё, насколько качественно Радзивиллы их сделали…

— Уверен, что Радзивиллы?

— Процентов на девяносто восемь. По одному оставлю на то, что Чанышевы со скуки бесятся, ну и на залётного иностранца. Но это бред — Радзивиллы по мою душу пришли. Видимо, Фёдор наш Иоаннович глаголом их сердца не прожёг. Эх, а по жопе опять мне получать, несправедливо! Но ладно, они уже близко.

— Уже жарить? — деловито поинтересовался полковник.

— Погоди пока, грей ладошки. Попробуем по-хорошему. А не черного солнышка холодом… — князь прочёл заклинание переподчинения, но на выбирающихся на берег чужих мертвецов это не произвело ни малейшего впечатления. — Совсем скверно, Сань. Можешь начинать — бей по тем, кто уже на твёрдой земле.

Ромодановский запустил руку в карман, достал пригоршню перстней, принялся унизывать ими пальцы.

— А ты говорил, артефакты на рыбалку брать неспортивно, — ворчал князь. — Вишь, пригодятся теперь.

— На артефакты надейся, а подмогу вызывай, — философски заметил Азаров, снял с пояса ракетницу и выстрелил в сторону усадьбы ракетой с красным дымным шлейфом. — Ну, погреемся, — и, отбросив разряженную сигналку, старый гусар приголубил огненным шаром первого мертвеца.

Когда Шаптрахор и пятеро азаровских гусар примчались на берег, невредимые пока старики бились вовсю. Больше двух десятков нападавших валялись мертвым грузом на песке. но из воды лезли всё новые.

— Всех убью! — радостно прорычал урук, извлекая из ножен кард.

Полчаса спустя победители покидали покрытый слоем пепла пляж. Князя Шаптрахор как мог деликатно поддерживал под руку: старый некромант выложился по полной, и едва ноги переставлял. Полковник Азаров, казалось, обладал неисчерпаемым запасом энергии.

— Главное, что? — многозначительно воздев палец к небу, вещал гусар. — Главное, что рыбы наловить успели, и не потеряли улов! Я сейчас сварю нам всем уху по-архиерейски. Вещь! Ум отъешь! Делается очень просто. Берём хорошую курочку…

Третьекурсница Аделаида Потоцкая, так уж вышло, засиделась в гостях у четверокурсника Андрея Матвеева. Сперва горячо спорили о тонкостях поэзии, сравнивали Пушкина с авалонским лордом Рутвениолем — не в пользу последнего, разумеется, и всё это под недорогое, но вкусное сан-себастьянское красное, потом пошли в спальню смотреть арауканские ковры — короче, за час до рассвета, когда всё общежитие Воронежского полимагического колледжа было погружено в здоровый сон, Аделаида мышкой выскочила из комнаты и юркнула на лестницу: предстояло незамеченной пробраться с третьего этажа, где гостевала, к себе на четвёртый. И на самой площадке четвёртого этажа… Там кто-то был! Обмакнув кисть в банку с красной краской, корявыми буквами незнакомец заканчивал выводить на стене слово «MEST'!» Потоцкая тихонько сделала один шажок назад, другой, но он то ли услышал её, то ли просто так совпало — и повернул голову. Из-под капюшона дешевой куртки на неё смотрело мёртвое лицо.

Истошный женский визг сработал не хуже любого будильника. Макс и Аня сели в постели одновременно.

— Что?..

Визг не затихал, но определённо отдалялся.

— Я посмотрю, — Макс вскочил, подбежал к двери, замер на пару секунд, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь. — Знаешь что, Нюшк, лезь-ка ты под кровать.

— Но…

— Не обсуждается! — отрезал князь Курбский, принимая облик черного урука. — Пойду давить кишки наружу! Лок-тар-огар! — и, рывком распахнув дверь, тут же снес двоих нападавших. Но их было много.

— Давно пора было сообразить: где студенты — там прибыль, — назидательно бухтел гоблин Петя.

— С хрена ли там прибыль? — оскалился чёрный урук Бурнаш, кативший массивную черную тележку с белой дланью на борту.

— Они же вечно голодные! — торжествующе провозгласил Петя.

— У тебя точно гулбаш вместо мозга! Ты не думал, почему они голодные?

— Нет, — растерялся гоблин, почесывая задницу. — Может… может они есть не успевают? А тут мы такие: хоба!

— Идиот, — констатировал напарник. — У них тупо нет денег, понимаешь?

— Скаи, Бурнаш. Так не бывает. И даже если так, мы им тащим не шаурму, а сосиски в тесте, они куда дешевле…

— Ты уверен, что это общага? — подозрительно спросил урук. — Что-то там шумновато для раннего часа.

Из здания донесся женский визг, потом какой-то шум.

— Точно она, — осклабился гоблин. — Нищие они там или нет, а настоящие студенты бузят круглосуточно. Это акциона! — он поднял заскорузлый палец.

Рядом не оказалось никого, кто объяснил бы неунывающему гоблину правописание и значение слова «аксиома», зато из глубин здания послышалось родное «Лок-тар-огар!».

— Наши бьют, — Бурнаш остановился как вкопанный и принялся стаскивать ордынский фартук. — Здесь будь, я скоро. Держись, брат, уже иду!

Одной из своих бед Инна полагала отсутствие необходимости спать: делать по ночам ей было нечего. Сеньоры, конечно, до позднего часа обсуждали всякие служебные дела и даже читали газеты, а потом снова обсуждали, но после занялись тем делом, для которого присутствие постороннего, в том числе маленькой домовой, весьма нежелательно, и ей пришлось отправиться на поиск занятия.

Вопреки расхожему мнению, к домашней работе домовая Инна Шалунишка (в прошлом — Иньес Декарада) склонности не испытывала вовсе.

От нечего делать она принялась шалить. Наловила пару десятков мышей, щедро опрыскала их настойкой валерьевой травы и выпустила во двор, на радость котам. Когда началось веселье, шалунья прокралась в курятник, и побрызгала еще и там. Поднявшегося гвалта хватило на несколько часов. Сеньоры, по счастью, не проснулись, но в целом вышло весело.

Довольная собой, Инна забралась на крышу, привычно просканировав периметр небольшой, в общем-то, территории усадьбы сеньоров Дубровских. И сразу перешла в боевой режим: усадьбу окружали. Тихо скользили едва видимые тени, но их было много.

— Как вы вовремя, карамба, — хищно прошептала домовая. — Я как раз думала. а не заскучать ли по новой.

Противников было много, поэтому — к большому сожалению Инны — для штучной работы возможностей не представлялось. Придется работать по площадям — но филигранно. Домовая вывела перед внутренним взором перечень возможностей сеньоры Долорес, чью память хранила, выбрала подходящее. Так. теперь важно поймать момент, когда враги соберутся вдоль периметра… вот он! Яркая вспышка, не дольше обычной молнии, осветила ночное небо — и изготовившиеся к нападению чужаки осыпались пеплом. Один лишь успел перепрыгнуть забор — ещё одна вспышка — горстка пепла. Отлично, теперь надо бы зарядиться маной — сильно потратилась.

За завтраком Дубровские были веселы и безмятежны. Пора на службу, да. Но как приятно провести лишний час среди домашнего тепла!

— Слуги в один голос утверждают какую-то чушь, — заметила Софья Алексеевна, отпивая кофе. — Будто ночью кто-то обжёг нам забор.

— Хм, занятно, — откликнулся Володя. — А в каком месте, мам?

— Да по всей длине. И намусорили, золы понасыпали…

Дубровский схватился за телефон.

— Фёдор не отвечает!

— Звони Говорухину, — быстро ответила жена. Плавность и вальяжность с молодой женщины словно ветром сдуло: она мгновенно превратилась в офицера, услышавшего команду «Тревога!».

— Семён Семёныч, доброе утро, Дубровский. А что Фёдор наш Юрьич не отвечает? Почивает ещё, небось? На прогулку? Час назад⁈ С женой⁈ Понял, спасибо!

— Инна!

— Здесь, моя добрая сеньора.

— Нам срочно нужно переместиться… Володя, куда?

— На берег Хопра в лесу вблизи усадьбы Ромодановских.

— Отлично. Три минуты, нам необходимо одеться — Мария выбежала из кухни.

— Володя, что случилось? Я ничего не понимаю, — пожаловалась Софья Алексеевна.

— Надеюсь, ничего страшного, мам, — попробовал успокоить её Дубровский. — Но очень прошу тебя, Катю и, по возможности, слуг пока из дома не выходить.

— Да что ж такое-то, говори толком! — рассвирепела женщина.

— На нас нападали, мы отбились — я даже догадываюсь, как именно, но это потом. Теперь не отвечает Фёдор, и я должен выяснить, почему.

— Это не опасно?

— Нисколько, — наврал он, прикидывая, сколько бойцов должна была спалить домовая, чтобы засыпать пеплом периметр Кистенёвки.

Когда любимая жена предлагает в семь утра пойти полюбоваться течением лесной реки в предрассветных сумерках, первая мысль: вот они, капризы беременных во всей красе. Да, дорогая, конечно же. Сейчас оденемся и поедем.

А потом врубаешься, что капризы тут ни с какого бока, просто ты через пару часов уедешь на службу и застрянешь в Воронеже на несколько дней, а она скучает, и нет никакого другого времени, чтобы вместе погулять по берегу реки — и становится очень стыдно.

— Одевайся теплее, малыш. Там прохладно и накрапывает дождик.

Я оценил то ли порыв, то ли задумку жены: предутренняя хмарь, густой туман, дождь ещё этот — а мы под руку идём по берегу речки, и нам хорошо — то ли просто хорошо, само по себе, то ли светлая моя половинка приколдовывает малость — но какая разница? Вот только стрекот дрона где-то высоко над головой мешает — за завтраком скажу Говорухину, чтобы завязывал с мелочной опекой.

Спину словно ледяной водой окатили: пронзило предчувствие, что сейчас будет что-то нехорошее. Ладно, до машины недалеко, авось успеем — и я ненавязчиво ускорился.

— И куда мы побежали? — муркнула жена.

— Греться, радость моя. И кофе очень хочется, не говоря уж про завтрак, — улыбнулся я в ответ, надеясь, что всё выглядит естественно.

По бокам в тумане замаячили тени, но — ура! — вот она, машина.

— Садись скорее, солнышко, и дай мне блокнот с ручкой из бардачка, пожалуйста.

— Вот, держи. А это зачем?

— Колдовать буду. А ты сиди здесь и, самое главное, ничего не бойся. Можешь закрыть глаза.

Я поцеловал Наташу, взял в багажнике меч Менгу-Тимура и щелчком с брелка запер машину. Тени в тумане проступали всё отчётливее, много. Нас окружили. Что ж, поборемся. Кого там принесло?..

Давайте рассуждать логически. Кому я оттоптал гору мозолей? Правильно, Курбским и их друзьям-хозяевам Радзивиллам. Курбских осталось всего трое, из них двое в кутузке, оба уже в Слободе, а третий — мой стеснительный дружище Макс. Из Слободы живьём не сбежать даже метаморфу, значит, атакуют меня коллеги-некроманты при помощи, разумеется, ходячей мертвечины. В данном случае для меня их бойцы не столько противник, сколько, возможно, ресурс. Но, чтобы им оперировать, сперва необходимо перехватить контроль. Что-то подсказывает мне, что фамильный речитатив про холод чёрного солнышка дочитать мне не дадут, следовательно, в моём распоряжении остаётся быстрая, то есть упрощённая. начерталка. А соответствующий чертёж я давно разработал и даже пару раз испытал — правда, на папиных подчиненных, но будем надеяться. что сработает и тут. Чертеж готов, слово сказано, мана выделена — погнали.

…но меч я на всякий случай обнажил и к бою изготовился. В тумане закипела битва: значит, кого-то я перевербовал, и теперь они сражаются со своими же. Отлично, надо повторить.

…эх, как же для полного душевного спокойствия не хватает мне Есугэя! Но с ним произошла вот какая поэтическая история. Давеча я сам отправил его сопровождать в конвертоплане изловленных нами на месте преступления зловредных артефактологов Магницких и несостоявшуюся жертву, намеченную для их черного ритуала. В полёте произошло сразу два события. Во-первых, душегубы, до которых окончательно дошло, что в короткой перспективе им не светит ничего хорошего, попробовали освободиться и поднять бузу. Есугэй, который и к магии-то до сих пор относился со священным трепетом, а уж к полётам по воздуху — так и вовсе как к божественному чуду, короткими свирепыми ударами вырубил обоих, да так качественно, что в Песчаном замке пришлось приложить некоторые усилия, чтобы привести их в сознание для допроса.

Тем самым временем очнулась девушка, Ксения Оленева. Увидела Магницких, увидела Есугэя — и вцепилась в него мертвой хваткой, бессвязно шепча страшные женские заклинания «спаси!», «защити!» и «не отдавай!». Так, на руках, он её в медчасть Замка и внёс, после чего честно попытался выйти вон и ждать меня. Не вышло: Ксения впала в истерическое состояние и успокаивалсь только когда Евгений Фёдорович оказывался в тактильной досягаемости. Начальник наших медикусов Цветочный-Утешалов, аж целый адьюнкт-профессор, погрузил её в целебный сон, и волонтёра Рукоприкладского буквально выставил из медблока. Но несколько часов спустя пришлось разыскивать его у меня на квартире и возвращать обратно: очнувшаяся девушка вновь взревела и успокаиваться не собиралась, а держать её постоянно в бессознательном состоянии не выглядело правильным решением.

Так прошло два дня. Глубоко ночью Евгений Фёдорович вышел на видеосвязь. Вид он имел бледный и растерянный.

— Мой хан, — почтительно произнёс мой телохранитель, — я попал в плен, и это не только поэтическое сравнение.

— Что с тобой, друг мой?

— Я, кажется, впервые влюбился по-настоящему, — и тут он понёс такую чушь вперемешку со стихами, что стало очевидно: да, влюбился.

— Евгений Фёдорович, я от всей души желаю тебе счастья. Но помни, что ты нужен мне, и возвращайся сразу, как только это станет возможным.

…и вот теперь вокруг меня густой осенний утренний туман, в котором мёртвые солдаты Радзивиллов исступлённо рубят друг друга, а я стою один возле машины, в которой заперта моя беременная жена, гадаю, чем всё это закончится и пытаюсь сообразить, что ещё я могу сделать. Попробовал поиск, нашел несколько захоронений в пределах досягаемости. Поднял, призвал, и через какое-то время уже мои собственные бойцы, числом семь, присоединились к туманной заварушке. Были ли они вооружены хоть чем-нибудь — не ведаю: распознавать такие вещи на расстоянии, кажется, даже отец не умеет, а туман такой, что ничего не видать.

Вот из тумана вывалился огромный зомбарь, кажется, когда-то он был уруком. С занесённой саблей он бросился на меня — но изматывающие уроки старика Азарова не прошли даром, я отбил атаку и снёс нападавшему голову. Спустя минуту на меня набежал ещё один, уже человек, упокоил и его. Гости из тумана стали посещать меня всё чаще, иногда по двое-трое за раз, и тогда становилось трудновато. Потом на меня набросились пятеро, я вполне успешно сдерживал их натиск, но тут к ним добавился ещё один, и ещё, а вот сил новых у меня почему-то никак не прибавлялось, и мифическое «второе дыхание» открываться не спешило.

Зато захлопали одиночные выстрелы, и противники мои, один за другим, стали из боя выбывать. Потом, когда я зарубил последнего оставшегося, некто причесал туман из пулемёта, и настала тишина.

— Не этот, «ясные очи давай!» — прошипел знакомый голос, и через несколько секунд туман поблек и разбежался, открыв мне картину эпического побоища. Вместе с теми, кого зарубил я и застрелили те, кто внезапно пришел мне на помощь, на поляне валялось шесть-семь десятков тел. Я оглянулся. Позади стояли Дубровские.

— Успели, — констатировала Мария.

— Спасибо, друзья, — ответил я на бегу к машине, от которой в горячке боя отдалился метров на сто.

Наташа просматривалась отчетливо. Она, как послушная школьница, дисциплинированно закрыла глаза ладонями, большими пальцами при этом прижав мочки ушей. Я поцеловал её в лоб.

— Феденька, — спокойно обратилась ко мне Наташа, открыв уши. — Ладони убирать можно, или лучше попозже?

— Лучше попозже, любимая.

— Хорошо, как скажешь.

Мы все сели в «Урсу», и за пределами поляны я разрешил жене обрести зрение.

— Ух ты! Маша, Володя! Вот это сюрприз!

Главный сюрприз ждал меня дома: на рабочем столе сидел Нафаня. Был он очень серьёзен.

— Я очень виноват перед вами, мой добрый сеньор. Простите меня, пожалуйста.

— Я рад, что ты снова со мной, — мягко ответил я. Ругать друга давно расхотелось.

— Мне ещё предстоит огорчить ваших друзей: Инь… Инну забрали туда, где я провёл все эти дни.

— Надеюсь, они поймут. Ладно, сейчас мы все приведем себя в порядок и позавтракаем. А потом тебе придется перенести меня и чету Дубровских в Воронеж: на службу опаздывать у нас в Учёной Страже не принято.

Глава 25 Жуткий некромант Ромодановский

…артефакты мощнейшим образом способны увеличить арсенал возможностей мага. К примеру, искусством невидимости на уровне естественного заклинания владеют считаные единицы на всей Тверди. Тогда как после покупки соответствующего артефакта — к слову, весьма дорогостоящего и требующего значительного расхода личной маны — невидимкой может стать любой маг, даже пустоцвет. То же касается заклинания телепортации — и такие артефакты тоже недёшевы и манозатратны.

— А телепортироваться иным путём, при помощи, скажем, начертательной магии — можно?

— Без особого труда, — подтвердил я. — Но следует помнить, что малейшее искажение в линиях чертежа — и Моргот его знает, куда занесёт телепортируемого, так что лучше выбирать менее рискованные способы. Артефакты считаются наиболее надёжными.

— Хорошо. Вот вы у нас по основной специальности — некромант. Скажите, возможно ли заниматься некромантией при помощи артефактов?

— Возможно, но в таком случае нужно детально представлять себе механизм взаимодействия с поднятым покойником и иметь артефакт на каждое гипотетически возможное действие для управления им. Сведения, что поднятые мертвецы бывают агрессивны, в большинстве случаев соответствуют действительности. Но при этом некромант своим заклинанием нейтрализует эту агрессию в момент мобилизации, а артефакт — нет. Иными словами, я, как некромант, не рекомендую заниматься артефактной некромантией — по крайней мере, магам без соответствующей подготовки, — потому как такое занятие, скорее всего, будет сопряжено с неоправданным риском для жизни.

— Спасибо, Фёдор Юрьевич, — прервал моё выступление директор колледжа. — Коллеги, полагаю, после столь развёрнутого ответа теоретическую часть можно завершить, согласны? Отменно, переходим к практике. Фёдор Юрьевич, перед вами на столе несколько предметов. Будьте любезны, выберите один и сделайте из него действующий артефакт. Граничное условие: мы должны удостоверить работоспособность вашего артефакта в рамках этого экзамена.

Я всмотрелся. Два камушка — кремний почти в чистом виде, он не только для микроэлектроники подходит, но и для магии исключительно хорош. Стальная коробочка, несколько перстней с драгоценными камнями — или, скорее, их имитацией. А вот примечательное невзрачное медное колечко, к которому вместо камня приделали простой стеклянный шарик. Его-то и возьму: и для целей моих просто идеально, и нарочито отвергает пошлую роскошь и прочий вещизм в таком духе. Протянув руку, взял этот шедевр нонконформизма, начал вкладывать в него заклинание — зря, что ли, два вечера упражнялся допоздна, вместо чтоб поспать побольше?

— Прошу вас, готово, — протянул экзаменационной комиссии перстень-артефакт, стеклянный шар теперь пульсировал кроваво-красным светом.

— Гм! Любопытно, — произнес приват-доцент Ведерников, преподававший как раз артефакторику (и возглавлявший четвёртый отдел Песчаного Замка, причём в том же чине). — И что делает этот ваш артефакт?

— Это простейший индикатор, для изготовления которого необходимо участие некроманта, — пояснил я. — Когда в достаточной близости к нему находится оживший мертвец, индикатор светится красным.

— Что ж, практично — особенно, для жителей сервитутов и иных сопряженных с аномалиями территорий. Но почему он сейчас работает? У нас в колледже что, завёлся оживший мертвец? — преподаватели захмыкали, глядя на меня насмешливо: ну, мол, студент, как выкручиваться будешь?

— Несомненно, завёлся, — с совершенно серьёзным лицом ответил я. — Если точнее, я привёл его с собой, — и громко хлопнул в ладоши.

Открылась дверь, Евгений Фёдорович втолкнул зомбаря из моей службы безопасности.

— Ыгы-гы! — бодро поздоровался мертвец.

Шарик в индикаторе залило красным до краёв.

— Спасибо, Фёдор Юрьевич, очень наглядно, — кивнул слегка побледневший директор колледжа.

— Евгений Фёдорович, будь так любезен, сопроводи бойца обратно к машине и положи в багажник. Сам жди меня в машине.

Рукоприкладский, не снимая очков, кивнул и вышел. Следом за ним почему-то выскочила входившая в экзаменационную комиссию молодая преподавательница магической литературы. Впрочем, она, немного смущённая, почти сразу вернулась обратно. Объём красного в индикаторе начал уменьшаться, пока не сжался в едва видимую точку.

— Когда я в машине с мертвецом в багажнике отъеду от колледжа, исчезнет и она, — пояснил я.

— Браво! — директор изобразил аплодисменты. — Коллеги, полагаю, экзамен сдан?

— Вне всяких сомнений, — кивнул профессор Ведерников. — Оценка: «Превосходно».

Сев в машину, первым делом спросил:

— Евгений Фёдорович, чего от тебя эта дама хотела?

— Всего лишь автограф, мой хан, — улыбнулся Рукоприкладский.

В багажнике завозился и забубнил мой экзаменационный «помощник».

— Тихо будь, — приказал я ему. — Лежать смирно, пока домой не верну.

И поехал на службу. И мне пора, и Есугэю: скоро проснётся его ненаглядная Ксюша, которая пока так и не научилась жить, не вцепившись в древнего монгольского генерала.

Макса не было на службе два дня. Позавчера Серебряная дала им с Аней внеплановый выходной после эпического побоища в общаге, а вчера его с фельдъегерем дёрнули в Слободу по бюрократическим вопросам — как-никак, князь, глава клана, надо привести бумаги в соответствующих Приказах в соответствие. И вот сегодня, смущённо сбиваясь, наш метаморф живописал, как студенты воронежского Полимага среди ночи отбивались от радзивилловских зомбарей.

— Кто-то завизжал — потом выяснили, что Ада Потоцкая, хорошо, сбежать успела и спрятаться. Мы с Нюшкой вскочили, я быстро понял, что беда, обернулся уруком — и в бой. Нюшку под кровать загнал.

— Послушалась? — ехидно спросила Маша.

— Ага, щаз, — смущённо улыбнулся князь Курбский. — Не хватило мне авторитета. Приоткрывала дверь и колдовала. Сперва вырастила в коридоре лес борщевика. Но мертвякам, да еще без солнца, это что слону дробина. Хотя поутру с десяток студентов в медчасть отправлять пришлось…

Незадачливая природница покраснела, Макс продолжил:

— … потом она исправилась, кактусов здоровенных понавтыкала, два до сих пор в холле растут прямо из пола — решили оставить для красоты.

— А ты?

— А что я? Ну, дрался, потом саблю отобрал у одного — рубился. Тут наши проснулись, повылезали, и вообще чехарда началась: кто огнём швыряется, кто воду льёт, кто полы разверзает. Потом какой-то натуральный черный урук примчался, в общем это… победили мы, всех перебили. Урук потом искал, кто его позвал на помощь, а я уже в себя обратно перекинулся и ничего ему не сказал. Зато у нас во дворе теперь трижды в неделю Орда торговать станет.

— И зданию общежития теперь необходим капитальный ремонт? — спросил Володя.

— Ну, да, типа того…

— Надеюсь, колледжу хватит пороху навесить финансирование ремонта на клан Радзивиллов, — пробормотал я, пытаясь вообразить этот хаотичный бой в ночной общаге.

— Так, ладно, — подвела итог аспирант Дубровская. Собираться недолго, работаем сегодня дома, в Воронеже, в сервитуте. После недавнего инцидента местные алхимики заполучили какие-то уникальные ингредиенты, эксперимент начали сегодня утром, и он уже вышел из-под контроля — такова скудная вводная. По факту, на улице хлещет фонтан какой-то едкой дряни. Наша задача — безобразие прекратить, виновников изъять вместе с химикалиями и любой документацией по их делишкам, доставить в Замок. Выезжаем через три минуты. Вопросы?

— У меня вопрос, — поднял я руку. — Какой сервитут? Какой инцидент⁈ Воронеж ведь — земщина, нет?*

— Нет, — ответила Маша, посмотрев на меня весьма удивлённо. — Точнее, не весь. Ты карту города видел когда-нибудь? Или хотя бы блокпосты на противоположном берегу?

*Мы с Фёдором были добросовестны в этом заблуждении, пока не возникла история про Аптекаря https://author.today/work/570306, наглядно показывающая, как много мы не знали о Воронеже. Ну, да исправимся.

— Хорошо быть молодым и счастливо женатым некромантом, — встрял Володя. — На всякие глупости не хватает ни времени, ни внимания. Я его сейчас просвещу, в минуту уложимся, никого не задержим.

На квартиру вернулся к девяти вечера. Сервитутная часть Воронежа особо не впечатлила, а дело с алхимиками оказалось хлопотным, вонючим, но малоинтересным. Сполоснулся под душем и вовсю сглатывал слюну, оглядывая поданный Конрадом ужин, когда поступил вызов от отца.

— Давай-ка ко мне, — без предисловий и политесов сказал князь.

— Вот прямо сейчас?

— Ну, да, и имей в виду: ночуешь у меня и завтра на службу не идёшь.

— Что-то случилось?

— Племянник у тебя случился. Его нужно срочно забрать у графов Толстых, пока они его там не ухайдакали.

Я всегда подозревал, что постоянное присутствие рядом чёрного урука Шаптрахора оказывает на папу дурное влияние.

— Как интересно. Подробности, как понимаю, при личной встрече?

— Правильно понимаешь. Ну?..

— Буду в течение часа, — твёрдо ответил я. — Сперва нужно доложить по команде. У нас, в опричнине, знаешь ли, не забалуешь.

— Эх, Федька. Такими темпами скоро по стойке «смирно» маршировать будешь, Саньке Азарову на радость, — вздохнул отец.

— Пап, сам, поди, знаешь, кто меня на службу поверстал.

— Да уж, догадываюсь. Тебе племянника, а мне внука нашёл он же. Ладно, жду.

Нет, я не помчался звонить начальству. Плохо вы знаете Фёдора Ромодановского. Сперва я поел. Признаю, в несколько менее вальяжном темпе, нежели планировал, но принцип «война войной, а обед по расписанию» соблюдал настолько свято, насколько позволяли обстоятельства.

Отставив не без сожаления в который раз опустевшую тарелку, вздохнул и набрал Дубровскую.

— Федя? Что-то случилось?

— Никак нет, госпожа аспирант, — казенным голосом произнес я, давая понять, что звонок насквозь служебный. — Разрешите обратиться?

— Обращайтесь, студиозис, — мгновенно подобралась Маша.

— Прошу предоставить завтра внеочередное увольнение в связи с возникшими семейными обстоятельствами.

— Не возражаю… — и тут же превратилась в просто Машу, жену моего друга Володи: — Федя, что случилось? Что-то с Наташей?

— Слава Богу, нет, — ответно «оттаял» я. — Позвонил отец, ультимативно велел сегодня ночевать у него, а утром ехать куда-то к Толстым за внезапно найденным его внуком а моим племянником. Насколько могу предполагать, объявился бастард кого-то из моих покойных братьев.

— Ну, это дело житейское, — облегченно выдохнула Маша. — Езжай, конечно. Надеюсь, ничего страшного у нас без тебя не случится.

— Если случится — звоните в медблок, пусть они поют колыбельную этой несчастной Оленевой и забирайте Есугэя — у него директива на переподчинение тебе.

— Спасибо… Всё?

— Доброй ночи, не мешаю больше.

Потом нашёл время поворковать с Наташей — увы, не долго. И только после этого, поблагодарив Конрада за в самом деле отличный ужин, позвал Нафаню и вместе с ним сел в «Урсу». Пять минут спустя я уже сигналил у ворот родового гнезда. Никто не спешил их открывать, что меня, уже знакомого с новыми местными привратниками, не удивляло.

Пара молодых гоблинов, внуки павшего смертью храбрых старика Синюхи, в отличие от деда-гусара, пошли по механической части. И так они фанатели от всего механического, что в момент забывали обо всём на свете, измышляя очередную механизму, через что регулярно попадали под тяжёлую длань Шаптрахора в гараже. Я же ограничился тем, что велел оболтусам забыть их прежние невзрачные имена, и прозываться не иначе, как Винтик и Шпунтик. Удивительным образом, но я им потрафил, новыми именами гоблины всерьёз гордились, а меня уважали паче всякой меры.

Как и предполагал, механикусы торчали у себя в каморке, сгрудившись над каким-то чертежом.

— Винтик, ты-ска, дятел. Не будет эта загогулина работать, нах!

— Да что б ты понимал в механике, ёпта! Вот здесь простейшая передача — не видишь, что ли?

— Ременная?

— Какая, ска, ременная, когда там трение, как у мамки в декольте, нах? Цепь на звёздочках делать будем!

— А каретку нах не разнесёт ли?

— Не должно…

— Я не понял, мне ворота открывать кто-нибудь собирается?

— Ааааа!

— Вомля! Фьюрич! Не губи, отец родной! Ща всё откроем!

— Бегом!

Ровно через час после звонка отца я вошёл к нему в кабинет.

— Садись и слушай, — велел князь, и, дождавшись, пока я поуютнее расположился в кресле, пересказал мне историю появления нового некроманта, предположительно, из рода Ромодановских.

Что тут скажешь? Фёдор наш Иваныч, который иногда, конечно, Поликлиников, но вообще-то, очень даже Грозный — он прав на все сто: парня надо эвакуировать как можно скорее. Все резоны — за это. Во-первых, некроманты, пусть даже пока только первой степени, нашей семье нужны как воздух. Во-вторых, если парня оставить там, где он есть, его там будут кусать, бить и обижать, а он в ответ, конечно, станет превозмогать почём зря все невзгоды, лишения и превратности судьбы. Скорее всего, он при этом допревозмогается до второй инициации, но кому от этого станет весело? Некромант-единоличник, озлобленный на весь мир и готовый превозмочь любые предложенные обстоятельства? Да ну его на фиг, вот что я вам скажу!

— Наш он, — тихонько проговорил князь. — утром чую. И инициировался, как… как я: на похоронах матери.

— Привезу. Далеко ехать-то?

— Да не слишком. Ясная Поляна, под Тулой. Я сегодня имел разговор с графом Толстым, и, смею думать, достаточно его впечатлил. Он даже был готов прислать мальца фельдъегерем, представляешь? Пришлось надавить и сказать, что у нас, Ромодановских, так дела не делаются, и за ним приедешь ты. Он робко так спросил, а, может, кого попроще пришлём? Я отказал. Боятся тебя там. И это хорошо, значит, хотя бы сегодня никто Алёшу обижать не станет.

— Его зовут Алёша?

— Да. Алексей Андреевич Дановский. У этих Толстых все Алексеи, кто не Лев. Ещё Никиты с Петрами изредка встречаются… Пёс с ними со всеми. Давай теперь спать, вижу, что устал. С утра продолжим.

С утра меня разбудил чёрный урук и, разумеется, погнал на пробежку — несмотря на хороший такой не то дождь со снегом, не то снег с дождём. Ноябрь ноябрил со страшной силой.

Вопреки традициям нашего дома, завтрак был скромный, чуть не авалонский — но спасибо и на том. К моему удивлению, компанию нам составляла дама — ухоженная блондинка средних лет, довольно раскованная. Она непринуждённо шутила и подкалывала моего папеньку. Глазам не верю: неужели князь наконец-то озаботился личной жизнью⁈

Оказалось, нет.

— Феденька, позволь представить тебе нашу гостью. Аделина Феофановна Каверзнева, старший гримёр Калужского большого драматического театра. Она любезно откликнулась на мою просьбу и прибыла как раз перед завтраком.

Я слегка напрягся: зачем нам гримёр, да ещё старший⁈ Как обычно, на моём широком лице мысли пишутся аршинными буквами. Во всяком случае, отец немедленно ответил на мой так и не высказанный вопрос.

— А гримёр нам нужен, чтобы к этим проходимцам Толстым приехал не кто-нибудь, а сам жуткий некромант Фёдор Ромодановский, смекаешь?

Я смекнул и немедленно замотал головой:

— Ничего не получится. В Сети полно видео со мной, разница будет очевидна.

— Во-первых, ты не знаешь Толстых. Они ужасные ретрограды. Сетью и мобильной связью они не пользуются принципиально. Только стационарная связь, никакого тебе видео! Как ты думаешь, почему у тебя там, среди них, такая жуткая репутация? Да потому, что они узнают о том, что творится за пределами их Ясной Поляны, исключительно из газет и досужих сплетен. Про сплетни умолчу, но ты помнишь, что о тебе пишут в газетах?

О, да. Такое захочешь — не забудешь. «Кровавый некромант Ромодановский на дуэли зарубил бердышом подающего надежды менталиста». «Некромант Ромодановский совершил кровавый рейд в Ковно, количество жертв уточняется» — и далее в том же ключе.

— А во-вторых, — продолжил князь, — я отчего-то уверен, что ты ничего не смыслишь в современном гриме. Так, Аделина Феофановна, у вас всё готово?

— Да, князь.

— Чудесно! Приступайте, прошу вас!

Меня усадили на пуфик перед столиком, на котором гримёрша загодя разложила свой инвентарь. Вопреки ожиданиям, зеркала не было, так что я просто смотрел в окно, тщась поймать в нём своё отражение — интересно же, что там со мной делают? Безрезультатно.

— Пожалуй, готово, — произнесла Аделина Феофановна.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился отец, задремавший было над чашкой чая. Подошёл, посмотрел. — Изумительно! Вы настоящая волшебница, голубушка!

— Мне бы зеркало, — с некоторой тоской пробормотал я.

— Сейчас будет тебе зеркало. Родион! Вносите! Федя! Закрой глаза. По-честному. Закрой, и представь, что перед тобой… Ну, хотя бы, тот чиновник из Калуги. Или покойный Ипполит. Представил? А теперь смотри!

Я открыл глаза — и ужаснулся. Нет, в зеркале отражался именно я, никаких новых деталей на лице не прибавилось. Но с помощью каких-то неуловимых, незаметных глазу штрихов Аделина, и впрямь, сотворила настоящее чудо: из зеркала на меня смотрела такая лютая сволочь, что самому страшновато стало.

— Главное, как парня выручишь и в машину посадишь, сотри грим, а то он перепугается, а нам такое не надо.

— Чем стирать? Водой смывается?

— Достаточно закрыть лицо руками и сказать «до новых встреч, дорогие друзья». Потом убрать руки — и вы снова станете прежним, — улыбнулась гримёрша.

— Прелестное заклинание. Спасибо!

Четверть часа спустя жуткий некромант дядя Фёдор выехал в Ясную Поляну за племянником.

Глава 26 Плюс один

Убиться веником: при въезде в усадьбу графов Толстых меня встречал ливрейный лакей и несколько вооруженных до зубов охранников в военной форме времен последней зарубы с Авалоном. Вооружены, правда, были автоматами Татаринова: ретрограды они там или нет, но Толстые всё же явно не дураки.

— Нафаня, снимай весь этот цирк, князя повеселим, — негромко проговорил я. Потом опустил стекло и надменно процедил: — Княжич Ромодановский к графу Толстому. Назначено.

Бледный лакей героически кивнул и открыл ворота — вручную. Бледные охранники расступились, на всякий случай приняв стойку «смирно».

— Благодарю за встречу, — брюзгливо бросил я, въезжая. — За почётный караул — отдельно, князю будет приятно.

По широкой ухоженной аллее я нагло подкатил прямо к ступеням главного входа в усадьбу. С невидимым домовым на плече поднялся к тяжёлым дубовым дверям, которые с немалой натугой распахнули передо мной ещё два ливрейных, оба бледные.

— Его светлость княжич Фёдор Юрьевич Ромодановский к его сиятельству графу Льву Львовичу Толстому! — провозгласил очередной бледный в ливрее.

— Мир этому дому! — громогласно возгласил я, воздев руки ввысь, и демонически захохотал.

«Мне отчаянно стыдно за коллег-газетчиков, — смятенно думал я, с самым зловещим видом следуя за провожатым в кабинет графа. — Сделали из меня монстра на ровном месте, а ведь я белый и пушистый! Вот даже обидно… немного. Ладно, прочь рефлексии, у меня встреча со Львом Толстым!»

Граф Лев Толстой, надо отдать ему должное, сохранял спокойствие и бледным не выглядел. Ещё в большой плюс я ему записал то, что на долгобородого автора «Войны и мира», чьи портреты замозолили мне глаза в далеком детстве прошлой жизни, он не походил ни чуточки. Да, дедушка весьма преклонных лет, но ничего общего.

— Здравствуйте, Фёдор Юрьевич.

— Лев Львович, — коротко наклонил голову и схулиганил, не удержался: — Я вас категорически приветствую!

— Явились насладиться нашим позором?

Так, разговор с порога пошёл всерьёз.

— Отнюдь, — серьёзно ответил я. — Просто забрать наше. Нечаянное, но наше. И я не вижу здесь никакого позора.

Увидев, что я не стал с порога бросать в бой легионы мертвецов, Лев Толстой осмелел:

— Да-да, не видите. А вот я очень даже вижу! Может, вам родовую фамилию сменить на Кукушкины, а? Подбрасываете яйца в чужие гнёзда!

Так, дедушку надо бы осадить, пока вразнос не пошёл.

— Скажите, граф, вы ведь читаете газеты, не так ли? — мягко спросил я, подпустив в голос мерзотности киношных персонажей типа Гримы Гнилоуста из «Властелина колец». — И вы наверняка читали, что в недавнее время нам довелось воевать с кланами Курбских и Радзивиллов?

— Да, читал, — подтвердил дед, пока явно не понимая, куда я клоню.

— Так вот, дражайший Лев Львович, не знаю, писали ли об этом в газетах, но Курбских после этого в живых оказалось лишь трое, из которых двое в тюрьме, а в некогда могучем и разветвлённом роду Радзивиллов на сегодняшнее утро оставалось всего пятеро некромантов. — И прошипел яростно: — Впрочем, с ними разговор ещё продолжается. Так вот, — вернул я голосу мягкие гнусные интонации, — вы уверены, бросая оскорбления великому роду князей Ромодановских, что желаете с нами повоевать? Мы-то можем уважить такие ваши побуждения, но что после этого останется от Толстых, кроме дыма и праха? К делу, ваше сиятельство! Нет и не было никакого позора. Что до связи моего покойного брата с тогда ещё будущей графиней Толстой — ныне, увы, так же покойной, — то не вам ли, прожившем на Тверди вшестеро против моего, знать, что такое меж людьми иногда случается? И да, от этого бывают и дети. Но, даже если рассматривать этот вопрос с точки зрения предрассудков нашего ханжеского аристократического общества, то оба участника этого, так вами называемого, «позора», уже мертвы — а мёртвые сраму не имут, подтверждаю, как некромант. Так что давайте мы с вами, как современные деловые люди, перестанем плести словесные кружева опасного остроумия, а просто сделаем то, ради чего я сюда приехал, и мирно разойдёмся, как караваны на Шёлковом пути? Уверяю вас, в эту секунду Ромодановские к Толстым никаких иных претензий не имеют.

Кажется, жуткий некромант Ромодановский выступил вполне убедительно. Нет, граф молодец, лицо сохранил, и бузить более не пытался. Такого животного страха, как его челядь, передо мной он тоже явно не испытывал. Но и на обострение более не шёл, требовать какой-либо сатисфакции от вопиюще молодого наглого белобрысого увальня — то есть, от меня, — не стал.

— Приведите волчонка! — крикнул Лев Толстой, позвонив в колокольчик.

Те же самые — или другие, но такие же — ливрейные лакеи втащили в кабинет графа мальчишку, связанного по рукам и ногам. А вот тут меня накрыло уже натуральным собственным гневом, и, нехорошо прищурившись, пришлось с полминуты дышать глубоко и ровно, чтобы не наворотить глупостей.

— Я не понял, — моему шипению могла бы позавидовать любая змеюка в ближайшем лесу. — Почему вы его связали⁈

— Развязать, немедля! — приказал Толстой. Лакеи, мешая друг другу, кинулись исполнять приказание. Едва мальчик обрел свободу движений, он оттолкнул лакеев и бросился к дверям.

— Алёша, стой! — крикнул я. — Я приехал забрать тебя отсюда!

Невероятно, но он остановился — у самых дверей, держась за ручку. Смотрел недоверчиво.

— Куда забрать? — глухо спросил он через целую вечность.

— К нам. К таким же, как ты. К твоему деду. В дом некромантов Ромодановских.

«Урса» мерно шла по почти пустой земской автодороге. Вдаль уносились убогие деревушки и зачуханные посёлки с потугой на городской тип. Прежде меня не на шутку волновал вопрос: почему в земщине, как правило, всё так скучно и убого? Память ехидно подбрасывала ответ в виде цитаты из Салтыкова-Щедрина о двух российских константах: пьют и воруют. Но почему, почему воруют-то, при очевидно жёсткой руке наверху вот уже полтыщи лет без малого? Дай ответ, Русь! — ясен пень, не даёт ответа…

Тема эта безысходностью своей надоела ещё во время летних странствий, поэтому сегодня я просто спокойно вёл машину в отчий дом, украдкой разглядывая в зеркале заднего вида своего пассажира. Высокий для своих лет, худой, как велосипед — но в лице, украшенном умопомрачительными большими серыми глазами (если у его матери были такие, все вопросы к брату Андрею снимаются), всё же улавливалось что-то такое наше — ромодановское, основательное. Ёжик тёмных волос — я единственный блондин в семье, в покойную матушку, и отец, и покойные братья были брюнетами.

Алёша, стараясь сохранять видимость безразличия на лице, на самом деле явно умирал от любопытства. И невиданный современный шикарный автомобиль (Толстые ездили на «Чайках» — машинах не менее роскошных, но шестидесятилетней давности, ещё на двигателях внутреннего сгорания), который едет быстро, но тихо. И здоровенный страшный медведь, назвавшийся его дядей, и неясная дальнейшая собственная судьба — но так хочется верить, что хуже уже не будет — всё это явно занимало парня, стрелявшего глазами во все стороны.

— Знаете, почему я с вами поехал? — тихо спросил Алёша.

Я припарковал машину на обочине и обернулся к нему.

— Почему?

— Вы, дядя Фёдор, хотя и страшный, но не стали орать на меня, пугать и бить.

«Снесу Толстых с лица земли! — подумал я. — Или дракону новому их солью: говорят, он страсть как не любят, когда несовершеннолетних обижают».

— Потом, — продолжал Алёша, — меня там вообще никто ничему не учил. Спасибо маме, что читать выучила, а уж библиотеку ихнюю я сам освоил… А вы обещали, что меня будут учить. Ведь будут же, да?

— Непременно будут, — ответил я, на всякий случай кинув взгляд в зеркало: не ползёт ли по щеке скупая мужская?.. Мда… Слёзы, говорите? У такой-то скотины? Охтыжблин, забыл отцов наказ!

— До новых встреч, дорогие друзья! — произнёс я, закрыв лицо руками.

— Чего?.. — удивился Алёша.

— Не фиксируйся, просто рабочий момент, — улыбнулся я, вновь повернувшись к нему.

— Ой, — ошарашенно произнёс парень. — А не такой уж ты и страшный…

— Для своих я вообще не страшный, Лёшка. Только для чужих. Ну, давай знакомиться. Меня Федей зовут. «Дядю» можешь опустить — при разнице в возрасте всего в три года это даже не смешно.

— А вы… ты брат моего настоящего отца, да?

— Да, самый младший. Твой отец и ещё один наш брат погибли на войне. Так что кроме меня и моего отца, увы, родственников у тебя нет.

— А какой он был, мой отец?

— Он был сильно старше меня, и общались мы мало. Вот приедем к деду, он тебе про него и расскажет, и покажет.

— К деду, — в голосе юного бастарда прозвучало понятное сомнение: с таким дедушкой, как Лев Толстой, других врагов и не требуется. — Он меня учить будет, не ты?

— В основном, он: я и сам учусь, и работаю. Но… Но кое-чему могу научить тебя прямо сейчас.

Я давно приметил метрах в двухстах от нашей стоянки небольшое кладбище.

— Застегни куртку, еще от простуды тебя лечить не хватало. Пойдём со мной.

Чавкая башмаками по слякоти, дошли до кладбища. Племянник посмотрел на меня скептически:

— Это, вроде, земщина. Здесь колдовать запрещено — кол в жопу, все дела.

— А кто тебе сказал, что мы колдовать собираемся? Погоди, ты что, в самом деле решил, что мы ни с того ни с сего средь бела дня пойдём мертвецов поднимать? Не-ет, дружище, не будем.

— А зачем же тогда мы сюда пришли? — недоумевал Алёша, — мы же некроманты?

— За маной. Запас маны, запомни, нужно регулярно пополнять. Некромантам, то есть нам с тобой, это проще всего делать на кладбищах. Так, вопросы потом. Сейчас смотри, запоминай, повторяй.

И я научил его заряжаться от могил. Сперва племяш немножко брезговал — не тем, что рядом усопшие, а просто холодно, мокро и грязно. Но превозмог себя и был приятно удивлён, заполнившись магической энергией.

— Уже можно вопрос? — деловито спросил племянник, когда мы вернулись к машине.

— Уже можно. Давай, жги.

— Федь, а ты не знаешь, чей коптер над нами?

Мне расхотелось шутить. В лесу у моей усадьбы тоже всё началось с коптера.

— Не знаю, но давай-ка в ближайшие минут десять-пятнадцать никуда не поедем.

— Почему?

— На всякий случай. Да и кладбище какое-никакое всё же рядом.

— Оно нам в случае чего поможет, да?

— Непременно поможет. Так. Давай-ка помолчим и послушаем.

Мы замерли. Коптер висел над нами, изредка мимо проезжали машины, больше не происходило ничего. Внезапно дрон начал снижаться, одновременно набирая скорость.

— Нафаня, съемка! Сдаётся мне, сейчас начнется.

— Слушаюсь, мой добрый сеньор, — прозвучал голос невидимого домового.

— Это что вообще такое было? — округлил глаза Алёша.

— Ничего особенного, это просто мой друг домовой.

— Офигеть как круто! А мне такого дадут?

— Если будешь себя хорошо вести — дадут, — совершенно серьёзно ответил Нафаня. — Но сильно попозже.

— А…

— А сейчас лезь-ка ты под машину, быстро! — скомандовал я, видя, как дрон заходит прямо на нас явно с недобрыми намерениями. — Нас вот-вот убивать будут!

— Вот уж хрен! — возмутился племянник. — Тебя, значит, убивать будут, а я отлёживайся? Не на того напал, дядя Фёдор! И вообще, давай уже сами его собьём!

— На кол захотелось⁈ — прорычал я, думая, что для видеозаписи разговор вот прямо то, что надо. — Мы в земщине! Пока на нас не нападут, мы пальцем не пошевелим! Прячься!

— Не буду! Ааааа! Ложись!

— Всем атас!

Мы порскнули по кюветам, потому что с коптера что-то сбросили, и я сильно сомневаюсь, что это просто послание, заверяющее нас в глубочайшем почтении. Ну, да, раздался взрыв.

— Хорошо, что не на рыдване поехал, такой еще поди найди. А «Урсу» новую купим, прокомментировал я результат попадания. — Оператор! моё лицо крупным планом, потом план разбитого мобиля!

— Есть! — чётко ответил домовой.

— Официально. Я, княжич Фёдор Юрьевич Роvодановский, и мой племянник, Алексей Андреевич Дановский, на автодороге Тула — Калуга подверглись ничем не спровоцированному нападению со стороны пока неизвестного противника. Настоящим заверяю, что нами будут предприняты все меры, необходимые для эффективной самообороны, — и, переведя дух, добавил: — А начнем как раз с этого дрона. Следи, чтоб он снова на нас не зашёл! — я потянул из кармана заветный блокнот с ручкой.

Мини-начерталка, она же упрощёнка. Так, надо совместить стазис и моментальную доставку в заданную точку. Как бы это… А. Кажется, сообразил — и я изготовил чертёж. Ну, была не была! — и запустил заклинание.

Что хорошо, так это то, что мой импровизированный стазис на удалёнке всё же сработал. А вот то, что он долбанул не по коптеру, а по внезапно решившей пролететь рядом вороне — это плохо. Птичку, конечно, жалко, но дрон мы так и не достали. Пока я обновлял чертёж, оператор на полной скорости увёл свою жужжалку подальше от нас, воевать стало не с кем.

— Он улетел, — несколько разочарованно произнёс Алёша.

— Ага, — подтвердил я, — и даже не обещал вернуться. Похоже, сейчас в бой пойдёт пехота.

— А нам свою собирать уже пора?

— Уже поздновато, но раньше было просто нельзя. Смотри, слушай внимательно, запоминай, — и я поднял всё кладбище.

Едва успел хоть что-то в них вложить — напали.

— Алёша, ты стрелять умеешь? — спросил я, извлекая меч из багажника искореженной машины. — Впрочем, отбой, стрелять нам пока не из чего, — вздохнул, глядя на автомат с погнутым стволом. И понял, что нестерпимо хочется сказать какую-нибудь идиотскую киношную фразу. — Ну, что, племяш, обагрим эту слякоть красненьким?..

Инне здесь понравилось. С ума сойти: у неё здесь был собственный дом! Ну, дом-не дом, но огромная, по её меркам, комната, большую часть которой занимал обширный стол, на котором перегородками были разделены её собственные «помещения». Правду сказать, ей это всё не очень-то требовалось, но сам факт! Повалявшись на диване в «гостиной», она могла перейти в «спальню», лечь в соразмерную ей, Инне, кровать, накрыться одеялом и сделать вид, что спит, как… как люди? Да, наверное. Это всё какая-то дурацкая, безумная игра — но как же интересно и необычно! На краю стола была «гостевая».

Со стороны Инны — очередной диванчик, рядом небольшой столик и торшер — с лампочкой, само собой. А с другой стороны — огромное кресло, в которое, обычно, садился сеньор Стрешнев и изредка сам страшный Дон Хуан.

Но сегодня у неё был совсем другой гость, а точнее — гостья. Симпатичная сеньора средних лет с аккуратной причёской, внимательными глазами необычного почти фиолетового цвета в безупречно чистом белом лабораторном халате.

— Здравствуй, Инна. Я — Варвара Мечникова, и я эмпат. Тебе знаком этот термин?

— Здравствуйте. Да, сеньора, я знаю, кто такие эмпаты.

— Отлично. Нам с тобой предстоят разговоры о чувствах и эмоциях. Опиши, какие из них ты испытываешь чаще всего?

— Любовь, гнев. ярость, упрямство, разочарование…Да все, наверное, сеньора — я ощущаю себя живым существом, и расстраиваюсь, когда что-то не получается. и радуюсь, когда удаётся что-то сделать, хорошо пошалить или даже просто так, вроде бы, и ни с чего.

— Ага. Чудненько, чудненько. А опиши мне эмоции, связанные с детьми. С твоими детьми.

— Я… Я не смогу. Это больше меня, у меня просто слов таких в голове нет, сеньора. Это как любовь, нет, жажда любви. Неутолимая. настойчивая… нет, нет. Не то я всё вам говорю, глупости… Но я правда не смогу вам объяснить. Для этих ощущений не существует языка.

— Спасибо, Инна. Это тоже ответ, и очень хороший.

— Чаю, Варвара Николаевна?

— Да, спасибо, Фёдор Иванович, не откажусь.

— Как вам первая встреча?

— Это очень, очень интересно, и, наверное, очень перспективно, господин гросс-профессор. Но есть проблема. Я её не читаю. Она не человек и вообще не животное, и для меня её просто не существует. Если позволите порекомендовать…

— Ну-ка, ну-ка?

— То я бы предложила привлечь к проекту простого земского психолога. Как раз по нему работа.

— Ага-а. То есть, цитирую, «очень, очень интересно, и, наверное, очень перспективно» — но вы по этой теме работать отказываетесь?

— Но что я могу сделать? Это же за пределами моих способностей!

— Вздор, голубушка! Вздор и нелепица! Да, согласен, забивание гвоздей микроскопом — плохая идея, но тут-то у нас нет ни гвоздей, ни микроскопа! А есть очень нехорошая тенденция, в которую вы, Варвара Николаевна, с разбегу бездумно — уж простите на резком слове — и угодили.

— И в чём же эта тенденция? — занервничала профессор Мечникова: покусывала губы, пальцы зажили отдельной жизнью.

— А в том, что мы отчего-то все дружно решили, что за пределами Богом данной при инициации специализации нам всем делать нечего.

— Но…

— Дослушайте. Я — геомант, и движение воздушных потоков меня не интересует. Я — природник, и мне нет дела до лечения кого бы то ни было. Я — биолог, и мне до свечки вся физика — и так далее. По собственной воле мы становимся заложниками, если не рабами, своих инициаций, утрачивая импульс к поиску, к накоплению знаний, к новым путям. Это очень плохо. Я, например, как менталист, ни Инну, ни её мужа тоже не читаю — их для меня точно так же не существует. Но они ведь мыслят? Мыслят, и ещё как. Я гонял их обоих по куче тестов, и убедился: это собственное мышление, более того, это настоящие, собственные эмоции, а не подбор подходящих вариантов из какой-нибудь базы данных. Мы их не видим, не читаем? Отлично, Варвара Николаевна! Это не фиаско, это всего лишь вызов нам с вами — приподняться над собой, освоить новое. Пусть не с помощью магии — ну и что? Мы — учёные, для нас не должно быть проторенных путей. Готовые решения — это уже технология, и это скучно. Вы согласны со мной?..

Глава 27 Кто подставил Войцеха Ястржембского

Применение тяжёлого боевого заклинания класса «ультима рацио» в мирное время, да ещё посреди земщины — событие отнюдь не рядовое. Поэтому ничего удивительного, что район происшествия оцепили опричники, а на самом месте применения ультимы работали лучшие эксперты Чародейского и Сыскного приказов. Руководил расследованием Иван Иванович Рикович.

Движение по трассе Тула — Калуга не то, чтобы перекрыли — просто участок дороги длиной примерно с полверсты перестал существовать. Теперь и то место, где она проходила, и прилегающие луг с одной стороны и старинное кладбище с другой представляли собой сплошное безжизненное поле ноздреватого серого грунта, испещренного воронками разного размера. Усиленная бригада троллей из Автодора уже топталась неподалеку, к ним непрерывно подвозили стройматериалы, но разрешения на восстановительные работы опричники пока не давали: ведётся следствие.

Иван Иванович, устав мерзнуть, на мокром ноябрьском ветру, вернулся в штабной автобус, достал из сумки черный термос с нарисованной белой дланью, налил себе кофе. Через минуту-другую в автобус потянулись эксперты: то ли на кофейный аромат, то ли по долгу службы.

— Итак, — допив кофе, Рикович завинтил стаканчик и убрал термос. — Что у нас, предварительно?

— Предварительно, у нас боевое столкновение, — начал доклад старший ярыга Дмитрий Ленский. — приблизительно в эпицентре ультимы удалось отыскать остатки мобиля, по большой удаче, с сохранившимся идентификационным номером. По результатам проверки, это был внедорожник «Урса», принадлежавший юному княжичу Фёдору Юрьевичу Ромодановскому.

— По которому кто-то шарахнул ультимой, — прищурился Рикович. — С кем воюют некроманты?

— С некромантами же. По документам у них незакрытая война с кланом Курбских — который они уже практически истребили. Но за Курбских встали их естественные многолетние союзники Радзивиллы…

— Но били явно не «Черной панной» же?

— Ультиму удалось идентифицировать. Это «Лунная прогулка», достояние семьи Ястржембских, которые…

— … являются клиентами Радзивиллов примерно столько же лет, сколько и Курбские, — закончил Рикович. — И получается пока у нас, что ехал молодой Ромодановский, никого не трогал, и тут на него как напрыгнут Радзивиллы с Ястржембскими, и давай ультиму применять… Так?

— Выходит примерно так, — подтвердил Ленский.

— Не верю! Радзивиллы, конечно, на все свои некромантские бошки отбитые уроды. Но применять ультиму… Это ж как их одинокий Ромодановский умудрился прищучить, что они за последним козырем в карман полезли… Кстати, а что он здесь вообще делал?

— Буквально только что доложили. Забирал у Толстых новообретённого племянника.

— Новообретённого?…

— Недавно умерла графиня Толстая. На её похоронах произошла инициация первого порядка. Сын усопшей инициировался в некроманта. На днях князь Ромодановский заявил на него свои права, утверждая, что мальчик к Толстым вообще отношения не имеет, а является внебрачным сыном Андрея Ромодановского. Средний княжич, как и его старший брат, погиб на Балканской. Там один младший остался, Фёдор.

— И остался ли — большой вопрос, — пробурчал Иван Иванович, глядя в окно на лунный пейзаж.

Задребезжал телефон.

— Да, Фёдор Иоаннович. Установили. Ультима Ястржембских, клиентов Радзивиллов. Били по Фёдору Ромодановскому. Никак нет, тут ни выживших, ни трупов — сплошная луна. Понял вас, официальное заключение пришлю как только смогу быстро.

Окончив разговор, Рикович ещё раз с тоской посмотрел за окно.

— Насколько вы уверены в своих выводах?

— Сто процентов, — быстро ответила Елена Годунова из Министерства Магии.

— Совершенно уверен, — кивнул Ленский.

— Тогда садитесь, пишите заключение, а я распоряжусь запускать троллей. А то перекрыта важнейшая дорога, пробки лютейшие, земщина начинает волноваться, а это плохо. Работаем!

Подобный ужас князь Юрий Григорьевич переживал лишь единожды в жизни — когда прибыл государев фельдъегерь и сообщил, что оба его старших сына пали смертью храбрых. Это был день, когда жизнь оборвалась, и Ромодановский тогда выпал из реальности на недобрую неделю: нет, он не пил и не занимался прочими подобными глупостями. Он тогда, вроде бы, жил, как обычно, и спал, и даже ел — но всё это бездумно и механически, и позже князь всё никак не мог вспомнить, что с ним вообще происходило в те жуткие семь дней. И вот теперь посреди двора усадьбы в вихре телепорта возник плачущий ободранный мальчишка, вцепившийся в безжизненное тело Фёдора, под которым потом нашли отключившегося от перенапряжения сил одноухого седого домового.

К счастью, в последнем наследнике Ромодановских жизнь ещё теплилась. Приняв необходимые меры к спасению сына, разъярённый некромант вызвал человека, про которого в иные минуты старался не вспоминать вовсе.

— Ваше высочество, — срывающимся голосом начал князь. — Как верный слуга государев, считаю долгом уведомить, что намерен пресечь существование поганого рода Радзивиллов — в Несвиже, в Государстве Российском, и по всей Тверди, со всеми их чадами и домочадцами, во веки веков. Они едва не убили моего сына! И внука!.. Официально заявляю, что имею планы направиться в самое их логово и применить последний довод семьи Ромодановских.

Суровый и страшный вивисектор, царевич Фёдор прекрасно понимал, что давить силой на старика сейчас бессмысленно. Лезть к нему в голову в час отчаяния — опасно. Ну, разве, совсем чуть-чуть. Поэтому он разговаривал с князем непривычно тихо и мягко, объясняя, увещевая, торгуясь. И выторговал целые сутки. И немедленно, телепортом, отправил к Ромодановским медиков — и не каких-нибудь там, а самих Пироговых, с самим главой клана. Осталось понять, как угомонить потерявших берега панов так, чтобы всё же, по возможности, сохранить их мало кому нужные, но, увы, необходимые для державы жизни…

Всего четверо их осталось: Мариан, Анджей, Ян-Казимир и Михай-младший. Радзивиллы. Все — молодые, самому старшему из них, Михаю, едва четвёртый десяток пошёл, а Ян-Казимир лишь два месяца назад стал совершеннолетним. Все бездетные, все неженатые, разве, Михай овдовел недавно, когда неведомая сила ввергла замок Курбских в преисподнюю — а его Катаржина была там, координировала накопление войска.

Последние Радзивиллы сидели за пустым столом и друг на друга смотрели недобро.

— Как погиб Ежи? — глухо спросил Михай.

— Вместе со всеми, — пожал плечами Анджей, лицо которого скрывалось под слоем пластырей. — Когда, курва мать, разверзлось небо и всё вокруг превратилось в лунный прах.

— А ты-то как уцелел?

— Выполнял твой приказ, брат, — твёрдо посмотрел старшему в глаза Анджей. — Берёг себя и в драку не лез.

— Но почему в неё полез Ежи⁈

— Этот, курва, Теодор начал массово перевербовывать наших бойцов. А на расстоянии удерживать и возвращать их было невозможно. Бедняга Ежи бросился исправлять ситуацию, которая становилась для нас всё хуже.

— А ты тогда почему остался, пся крёв⁈

— Я выполнял приказ. Твой приказ, брат.

— Ладно, — Михай шумно, сквозь зубы, вдохнул. — Проехали. Нас, курва мать, осталось только четверо, но проехали. Кто бил ультимой? Это же «Лунная прогулка», да?

— Так есть, — мрачно кивнул Мариан.

— Марек, а почему собака Ястржембский применил ультиму, да ещё, курва его мать, по своим?

— Среди нас не было ни одного Ястржембского, Михай.

— Что-о⁈ Но как⁈.

— А вот так. Что я, своих офицеров в лицо не знаю? Не было!

— Но кто же тогда?..

— А вот это — главная загадка всей этой кошмарной кампании, брат. Едва придя в себя, я проверил всех Ястржембских. Всех вообще, понимаешь? И все на месте, кто в маетках, кто прямо у меня, и, понятно, никто не ходил с нами под Тулу. Одного только старого Войцеха не хватает. Но его пять лет вообще никто не видел, и принято считать, что он давно погиб или просто от старости сдох невесть где.

— Значит, не погиб? Значит, не сдох?.. Значит, курва его мать, прикинулся кем-то другим, пробрался на операцию и ударил по своим? Так получается⁈

— Если я правильно помню, когда-то Войцех Ястржембский много общался с Матвеем Курбским.

— И что с того?

— Курбский — метаморф. Вдруг он научил эту каналью Войцеха перекидываться в другого?

— Анджей, идиота кусок! Это невозможно!

Внезапно, заставив всех четверых некромантов вздрогнуть, раздались гулкие удары в дверь.

— Кто там, курва мать⁈ — взорвался Михай. — Я, холера, ясно велел: не беспокоить!

— Слово и дело государево! — самочинно открыв дверь, в заляпанном кровью лабораторном халате вошёл рыжебородый мужчина. За ним потянулись светлейший князь Воронцов, Хан Нахичеванский, прекрасная в своей беременности Ядвига Пепеляева-Горинович, весь в черном, как ксёндз на похоронах, граф Лев Толстой — и уруки, эльфы, опричники…

Опала по всем правилам. Сидеть в Несвиже, вот прямо в этом замке, и не колдовать. И вообще ничего не делать. Вот только, в виду того, что Государь лично боевые действия с проклятыми Ромодановскими объявил закрытыми, выплатить этим курвиным детям репарации в сумме тридцать миллионов денег. И — сидеть на попе, пся крёв, ровно. До скончания веков. Плодиться и размножаться при этом не возбраняется, курва мать, курва мать, курва мать…

Уже давно все ушли, включая страшного и во гневе, и просто так Грозного, а четыре Радзивилла молча сидели за пустым столом в пустом зале.

— Знаете что, — произнёс Михай. — А вот что… Эй, там! Вина сюда, быстро! — он дождался, пока слуги поставят перед каждым по золотому кубку и наполнят их вином. — Здоровье Государя! — провозгласил Михай и залпом осушил кубок.

Остальные трое смотрели на него очень круглыми глазами.

— Брат, — осторожно поинтересовался Анджей, на всякий случай нащупав рукоять сабли. — Ты уверен, что не рехнулся?

— Я в порядке, — рассмеялся старший Радзивилл. — Это вы дебилы. Пейте за Государево здоровье, олухи! Он только что спас нас всех. Иначе старик Ромодановский устроил бы здесь «Рассвет живых мертвецов», а от этой дряни, курва мать, хрен спасёшься.

— Галадриэль Ченстоховска! Здоровье Государя!

Оставшиеся Радзивиллы с внезапно возникшим энтузиазмом выпили.

— Но мне не даёт покоя старый пройдоха Войцех, — вздохнул Михай. — Куда он, курва, подевался?..

Мне снилась всякая очаровательная ерунда. Снилась Наташа, много. И одетая, и не очень. Снилось, как Наташа, с Аней Огневой, вместе колдуют у нас в парке, превращая его во что-то невообразимое. Снилась Маша Дубровская, которая, счастливо улыбаясь, сидела в беседке и почему-то вязала на спицах длиннющий оранжевый шарф, пока Володя с Максом в той же беседке азартно резались в шахматы. Вокруг бегали дети, много-много детей разных возрастов, и мой отец играл с девочками в прятки на кладбище, а полковник Азаров с мальчишками разыгрывал настоящие баталии — сперва при помощи армии оловянных солдатиков, а потом живьём, с ивовыми прутиками — и строго следил, чтобы не посекли друг друга… Это был чудесный сон, и покидать его очень не хотелось. Но пришлось.

— Доброе утро, Фёдор Юрьевич, — произнес склонившийся надо мной незнакомый старичок в безукоризненно белом халате. — Как вы себя чувствуете?

— Затрудняюсь с ответом, — чуть помедлил я. — Вроде бы, ничего не болит. А что, должно?… — И вспомнил.

Мы стояли на дороге, и я рубился с полчищами радзивилловских зомбарей. Моё на скорую руку собранное войско чем-то, конечно, помогло, но, вообще говоря, полегло довольно быстро — что и неудивительно. Алёшка швырялся камнями и время от времени пытался перевербовать — заклинание я ему успел сказать — кого-нибудь из нападавших. Изредка ему это даже удавалось, но силёнок пустоцвета, конечно, для такого боя очень недоставало, так что скоро он выдохся совсем и только скрипел зубами от злости, да зорко следил, чтобы кто-нибудь не зашёл мне за спину. Потом — потом первая боль, когда меня достали в бедро, потом снова боль, ещё — а потом чужой клинок вошёл мне в грудь, и мир взорвался.

— Нет, не болит, — повторил я. — Даже удивительно. Умер я, что ли?

— Обойдётесь! — желчно отрезал дед. — Просто я ещё из ума не выжил, и людей лечить не разучился!

— Простите, — стало стыдно, я сообразил, что надо мной потрудился маг-медик. — Простите, просто не сразу понял, что со мной вообще произошло. Вы, похоже, настоящий кудесник.

— Ещё бы, — усмехнулся медик. — Николай Николаевич Пирогов, к вашим услугам!

Ого. Видать, дело было действительно швах, если папа раскошелился на главного Государева лекаря.

— Примите мою глубочайшую благодарность, Николай Николаевич, — произнёс я. — И заверения в несомненном почтении.

— За всё уплачено, — цинично пожал он плечами. — Впрочем, доброе слово и кошке приятно, а я всё-таки не кошка. Благодарю за тёплые слова, приятно иметь дело с воспитанным пациентом. Ну, будьте здоровы, не болейте, — кивнул и вышел.

Я встал, медленно прошёл по комнате — по своей комнате в отцовом доме, где всего-то полгода назад началась моя новая жизнь. Живой. Здоровый. Ничего не болит. Жрать хочется. Ура!

— Фёдор! — в комнату ворвался Алёшка. — Как ты меня напугал! Когда тебя убили, я думал, что и меня следом…

— Ты помнишь, как мы здесь оказались?

— Так нас Нафаня перенёс.

— А где же он?

— Не знаю. Я с тех пор его не видел и не слышал…

Отец как-то похудел. И, хотя моё выздоровление явно позитивно повлияло на его состояние и настроение, что-то надтреснуло, поломалось в этом всегда — ну, почти, — уравновешенном философе-сибарите.

Мы молча обнялись, и какое-то время так и стояли, обнявшись.

— Федь, ты это… Пока я жив, не умирай больше. Да, я всё помню, в том числе и то, что ты не тот Федя — и славно… Но ты — последняя надежда рода. Всё понял?

— Конечно.

— Родион! Родио-о-он! Мы готовы отобедать!

— Обед подан, ваши сиятельства!

И был обед — знаменитый ромодановский обед с мильоном перемен блюд, с такими шедеврами национальной кухни, о которых за пределами этого дома, боюсь, вообще никто не слышал. И было тепло и покойно. Домой в Ромодановское отец отправил меня на орловском курьере. На плече восседал невидимый домовой. К счастью, он тоже остался в живых.

— Инна, радость моя, как ты там?

— Нафаня, солнышко моё! Скучаю. Всё меня смотрят приборами разными, задают задачки, спрашивают, спрашивают… Зачем это нам?

— Так надо, любимая. Им нужно получить о нас полное представление — не то, что написано в документации, а то, что мы итоге собой представляем.

— А одно разве отличается от другого?

— Конечно. Иначе у нас до сих пор была бы гора братьев.

— Ох, как всё сложно-то…

— Это жизнь, малышка. Но слушай. Хочу поделиться с тобой наблюдением.

— Давай!

— Нас с тобой официально не существует. Поэтому, вообще говоря, мы больше не можем применять арагонские заклинания — они выдадут нас с головой. То есть всю твою сеньору Долорес лучше больше не трогать вообще никогда, понимаешь?

— Но, Хосе… Нафаня! Как тогда сражаться-то?

— Вот, к этому и веду. Во-первых, здесь, в России, своя школа боевой магии, и она ни в чём не уступает арагонской, а местами даже превосходит. Почти всё нужное можно без труда найти в Сети — причём, большинство даже в открытых источниках.

— О.

— Это ещё не «О», слушай дальше. Как мы с тобой знаем, у большинства магических семей есть свои фамильные самые сильные заклинания, так называемые «ультима рацио». Так вот, большую часть этих заклинаний можно найти в тех же источниках. И, что самое ценное, процентов восемьдесят из них мы с тобой в состоянии воспроизвести.

— Оооооо!!! Любимый, ты меня просто спасаешь: теперь мне не так скучно будет здешними ночами!

— Священный долг каждого мужчины — наполнить смыслом ночи любимой женщины!

Глава 28 Зато весело

Макс знал, что этот звонок непременно раздастся. И таких звонков будет еще много, но этот станет первым и оттого самым важным. Тот странный и страшный Человек в Маске, что беседовал с ним в столице, предупреждал об этом.

Видеовызов, разумеется, поступил с незнакомого номера, и, прежде чем ответить, Макс применил эту новую уловку. На экране отобразился зрелый, почти пожилой мужчина с обильной сединой в аккуратной короткой прическе и седой бородкой, в дорогом черном костюме. Глаза смотрели холодно.

— Молодой человек, — неприятным голосом проговорил он. — Между нами есть незакрытые дела.

Курбский неприязненно сощурился, глядя прямо в камеру телефона.

…Вызов в Александровскую слободу измотал его несказанно. Максу, привыкшему вести, в основном, норный образ жизни или взаимодействовать лишь с узко очерченным кругом друзей, весь день пришлось общаться с целой кучей разнообразных чиновников, странствуя из Приказа в Приказ, из кабинета в кабинет. Самым последним был безымянный кабинет в безымянном здании, где, после получасового ожидания, за время которого тихоня-интроверт, великий скромник Макс практически озверел, его принял человек в маске, переливающейся всеми цветами радуги, отчего смотреть на лицо собеседника и пытаться угадать его подлинные черты не хотелось совсем.

— Что, Максим Васильевич, тяжела княжья доля, не так ли? — участливо спросил он. — Ничего, ты привыкай. Даром, что ты теперь надолго сам себе князь — но тут уж ничего не попишешь.

— Как я понимаю, вы…

— Как ты понимаешь, я — это я, — довольно грубо оборвал его незнакомец в роскошной шёлковой рубахе, которая плохо сочеталась с джинсами, на которых, к тому же, виднелись застарелые бурые пятна. — Если что-то происходит определенным образом, значит, кому-то и для чего-то или почему-то это необходимо. Но слушай, Курбский, я тебя сюда вызвал не для того, чтобы играть в интеллектуальные игры — а я, поверь на слово, умею — а для важной для тебя беседы.

— Я…

— Слушай меня и не перебивай! У тебя времени мало, у меня его нет вообще. Ты — последний Курбский. Смирись, привыкай. А ещё женись и размножайся. Это — приказ. Бастардов приживать тоже не вредно, учитывая текущую численность твоего рода и крайнюю нужду Державы в магах вашего редчайшего профиля. Это — базовая задача, и твоя развесёлая служба в Учёной Страже ей не помеха. Но. Во-первых, у вас — то есть, теперь у тебя персонально — такая веками сложившаяся репутация, что злейшего врага постараешься оградить, чтоб не вляпался в подобное ненароком. Вы изменники, предатели, клятвопреступники и подлецы. Ну, весь прочий набор — убийцы, мерзавцы и так далее — смело можно прикладывать к любому роду-клану, это да. Но по части подлости и вот этого всего — даже Радзивиллы, на которых клейма ставить негде, выглядят куда белее и пушистее. И тебе придется положить всю свою, очень надеюсь, долгую жизнь на то, чтобы о Курбских в Государстве Российском стали судить иначе. Далее, Максим Васильевич. С этакой репутацией Курбских было бы странным предположить, что ныне покойные более старшие представители вашего рода зарабатывали свои богатства хоть сколько-нибудь благородным делом. Нет, куда там — диверсии, подлоги, шпионаж, покушения и подобная мерзость. Соответственно, они брали деньги, часто — вперёд, и деньги немалые, у тех, кто готов был платить за все эти услуги. И далеко не все контракты закрыты. А уплаченные вперед деньги ваши замечательные друзья отправили непосредственно в Преисподнюю — вместе с замком, в котором ютились ваши нехорошие предки с их уникальными талантами. К вам придут, Максим Васильевич. Придут за деньгами или, точнее, за работой и деньгами.

— И что мне делать? — растерялся Макс, сообразивший, какой глубины совокупность неблагоприятных обстоятельств* только что разверзлась перед ним.

* Определённо, многочасовые беседы с чиновниками не проходят даром.

— Это ты у меня спрашиваешь? — расхохотался Человек в Маске. — Ладно, просто напомню: ты — метаморф. Ты же можешь превратиться в кого угодно, не так ли? Вот и будь собой — только не тем, какой ты на самом деле — хотя тут тоже есть, над чем поработать. Знаешь, сколько парней на Тверди мечтают: «вот, если бы я был таким, как…» — а у тебя есть реальный шанс стать этим кем-то, невозможно крутым, в любую секунду, по собственному желанию! Вот и будь собой — крутым собой из сокровенных мечтаний.

— Это замечательный совет, ваше… сударь, — мгновенно поправился Макс и вздохнул. — Но есть нюанс. Я могу, конечно, выглядеть нереально крутым. Но убивать-то меня придут по-настоящему. И что я смогу им противопоставить? Как мне кажется, лучше всё-таки быть, чем казаться.

На сей раз «незнакомец» не смеялся, а ржал, как конь.

— Ой, — не могу… «лучше быть, чем казаться» из уст метаморфа Курбского — пожалуй, теперь я в этой жизни видел всё… — И мгновенно посерьёзнел: — Не заставляй меня разочаровываться в тебе, князь. Просто подумай: вот ты превращаешься в чёрного урука — и вся сила урука с тобой. И вся дурь — тоже. Ты превращаешься в прекрасную женщину, и вся ее красота, всё очарование — в тебе. Как и все её ощущения. Как тебе порхание бабочек, кстати? — деловито поинтересовался он.

Макс покраснел.

— Так с чего ж ты решил, что, становясь крутым парнем, ты всего лишь выглядишь им, а? Слушай, Максим Васильевич, ты хоть книжки почитал бы, что ли. Лескова там, Файнзильберга — они много про крутых парней писали. Почитай и пойми: крутые парни никого не боятся. Они — не жертвы, они — всегда и только охотники. А дальше — пройдёт лет двадцать, и сам не заметишь, что хлюпик и ботаник куда-то девался, остался один лишь крутой парень князь Максим Курбский.

И вот теперь, глядя в камеру телефона, крутой парень князь Максим Васильевич Курбский неприязненно сощурился и процедил:

— Не имею чести знать вас, сударь. Но, если вы полагаете, что меж нами есть незакрытые дела — так и быть, я их закрою. Но вам это вряд ли понравится.

Пиар-кампания крутейшего клана некромантов Ромодановских набирала обороты. За неполную неделю, прошедшую после моего ранения, я дважды дрался на дуэли, пять раз отразил нападения разнокалиберной шпаны, но это ерунда. Под могучую руку несокрушимых и легендарных некромантов попросились — каждая по отдельности — три дворянские семьи.

Первыми пришли геоманты Могилины — как мне кажется, отец принял их за одну фамилию. Маг второго порядка там был всего один, зато пустоцветов аж семеро, и все выразили готовность плодиться, размножаться и, в случае чего, не посрамить честь и славу Ромодановских.

Потом на нас свалились водяные Перегудовы. Всего трое: отец, мать и сын, зато все — полные маги. Не поленились приехать откуда-то из-за Урала, где их хозяйство захирело совсем. Отец выделил им для начала участок в своей юридике на берегу Оки — примерно там, где мы с Нафаней начинали путешествие целую вечность, то есть всего полгода назад.

И третий род — Оленевы, дальние родственники несчастной Ксении, которая в крепких руках не на шутку в неё влюблённого Евгения Фёдоровича Рукоприкладского училась жить заново. Пришедшие к нам Оленевы оказались боевыми пустоцветами — те из них, кому магия вообще улыбнулась, — но отец принял всех, подкинул деньжат и, по согласованию со мной, поселил на моей земле. Артель плотников, придирчиво отобранных Говорухиным из нескольких претендентов, уже на днях приступит к строительным работам.

Наташа, надеюсь, так и не узнала, что я едва не погиб в схватке с негодяями Радзивиллами, достать которых теперь нет никакой возможности, потому как они сидят в Несвиже под Государевой опалой. Более того, Тот-Кого-Не-Любит-Называть-По-Имени-мой-Отец цинично запретил нам сносить Несвиж с лица Тверди, и ещё более цинично отобрал последнее средство для этакой акции — Нафаня присоединился к Инне в лаборатории томящегося в шарашке Стрешнева. Что ж, надеюсь, этот гений сможет исполнить мечту наших маленьких друзей. Но, кажется, я начинаю понимать, почему отец с энтузиазмом принимает под наше крыло геомантов с боевыми магами: складывать все яйца в одну корзину — не в его правилах.

Помимо прочего, в эти же дни я сдал еще один экзамен и защитил курсовую, что было совсем непросто, учитывая, что в последний момент научным оппонентом волею Чародейского Приказа стал целый академик. Как мне шепнула в кулуарах сама оппонент, то есть Марина Ивановна Цветаева, это была её маленькая женская месть за то, что я давно не присылал Есугэя к ней в Тарусу — для экстатических занятий эгрегориальной поэзией, как она бесстыдно изволила выразиться. Поначалу она оппонировала всерьёз, железобетонным авторитетом лупила наотмашь, и все наши — то есть, экзаменационная комиссия Воронежского Полимага — вид имела буквально бледный: так хотели приподняться за счёт молодого дарования, а тут его целый академик, да какой именитый, мордует почём зря.

Но обошлось: тема Цветаеву в самом деле увлекла, практические примеры впечатлили, и вот уже мы с ней на пару, а потом и со всей комиссией за компанию, импровизируем, изобретая начертания самых бредовых чудес с самыми неожиданными ингредиентами. Результат: отлично. Рекомендация: издать в виде научной работы, вступительное слово напишет академик Цветаева. Фух. Ещё пять экзаменов — и учёба закончится. У меня будет диплом об образовании, но, главное, я буду действительно знать сильно больше, чем сейчас. И это хороший фундамент для будущей научной деятельности. Сейчас меня к ней, буду честен, никак не тянет, но кто знает, что будет лет через пятьдесят? И в любом случае, планировал учиться дальше — читая теорию и непрерывно практикуясь. А Учёная Стража, куда я попал «по залёту», причём даже не своему, предоставила мне широчайшие возможности для ежедневной практики и бесконечную библиотеку.

К примеру, прямо вот сейчас предстоит эксгумация. Да не простая, а длительная, потому как вопросов к безвременно усопшему механику Гаврилову у княгини Серебряной накопилось весьма немало. Так что допрашивать бедолагу она будет самолично, моя же задача — обеспечить его нахождение в мире живых минут хотя бы пятнадцать. Одно хорошо: чаяниями Её Темнейшества, репону с маной мне от казны подогнали такую здоровенную, что должно хватить и на этот подвиг, и ещё прилично останется — так что всё утро я осваивал теорию процесса непрерывной подзарядки в параллель с нешуточным расходом.

Отец и сын Ромодановские, в парадных одеждах, стояли перед Фёдором Иоанновичем — одетым, по обыкновению, в лабораторный халат, который давно просился в руки прачки, джинсы и простую рубаху, что так же носила следы страшноватых опытов царевича. Грозный был удивлён, восхищён и раздражён до бешенства одновременно.

— Так-так, Фёдор Юрьевич, продолжайте, прошу вас, — произнёс царевич обманчиво нейтральным голосом. — То есть, жених у нас, как я понимаю, знатнее некуда?

— Именно так, ваше высочество, — кивнул молодой некромант. — Он принадлежит к роду Борджигин, и даже носит очень почётное имя: отца Чингисхана, вышедшего из того же рода, звали так же. За прошедшие семьсот с лишним лет после его рождения, Борджигины так или иначе породнились почти со всеми родами нашей державы. В частности, Юсуповы, Годуновы, Чанышевы, Голицыны, Нарышкины, Морозовы, Ромодановские — долго перечислять, там три четверти Бархатной книги.

— Звучит, конечно, красиво, — пробормотал Грозный и вдруг глянул на старого князя почти беспомощно: — Юрий Григорьевич, пока ваш младшенький валял дурака, вы были образцом рассудительности и оплотом вековых устоев. И что теперь? Теперь вы предлагаете мне — мне! — выдать молодую российскую дворянку — круглую сироту, между прочим! — замуж за лича из древнего монгольского рода, так, что ли? Признаться, никогда в жизни не получал более бредовых предложений. Это арагонский стыд какой-то…

— С нами стыдно, зато весело, — невозмутимо и бесстрашно брякнул младший Ромодановский.

Лицо царевича от накатившего гнева пошло пятнами.

— Чеканная фраза, Фёдор Юрьевич. Я упрошу отца, чтобы он сделал её родовым девизом Ромодановских. Ступайте прочь, оба. Я сообщу о своём решении, — Фёдор Иоаннович отпил воды из стакана. — Господи, за что мне это всё⁈ То у них домовые размножаться желают, то лич жениться собрался… Но как же интересно-то, чёрт возьми, — пробормотал он, когда оба некроманта почтительно скрылись за дверью.

Давненько отец на меня не орал. Тысяча надгробий поминались раза по три за минуту, перемежаясь выражениями, оперировать коими природному аристократу, вроде как, не пристало.

— … под монастырь нас подведёшь! Давно с Шаптрахором в гараже не общался? — бушевал князь.

— Папа, у тебя устаревшая информация, — спокойно возразил ему я. — В Государстве Российском взрослых дворян могут пороть только по приговору суда за серьёзнейшую провинность. А так, как прежде, по-домашнему — уже всё, извини.

— Взрослый нашёлся… Мальчишка! Романтик хренов! Что же ты наделал, — простонал отец.

— Уверен, ничего страшного не произойдёт. Тебе и семье, в любом случае, ничего не угрожает.

— Да-а? Да что ты говоришь! А под опалу опять сядем? И вообще, что за блажь — женить лича? Я поддержал эту несусветную ересь, куда деваться, но до сих пор не понимаю — зачем?

— Она любит его, — вздохнул я. — А он её. Но девушка так сурово воспитана, что, хоть облюбись, но до брака — ни-ни. Им очень хочется быть всегда вместе, в сущности, в её случае это вообще болезненная, патологическая зависимость, с которой медики ничего не могут поделать, и даже менталист из Рюриковичей отказался, боясь что-то там такое хрупкое поломать.

— Так и просил бы его починить ей голову! Фёдор Иоаннович — мощнейший менталист, как и братья его.

— Он бы починил, не сомневаюсь, — я снова вздохнул. — Но представляешь, каково жить в мире, где любовь можно запросто вылечить? Вот так, по щелчку пальцев? Я знаю, что у нас это, увы, возможно. Но быть свидетелем такому — уволь.

Мы вышли за периметр Главного Штаба страшников, где нас принимал царевич, и подошли к машине — новенькой «Урсе», купленной взамен распылённой недавно на просторах Тульской губернии. У машины нас ждал невозмутимый Есугэй с саблей в руке и пяток агрессивных снага, вооруженных чем попало.

— Лучше валите отсюда сами, злобные редиски, — миролюбиво предложил им мой телохранитель.

Глава 29 Шалость удалась

Никто так толком до сих пор и не смог понять, что происходит. Или произошло. Или будет происходить. Ровно в полночь на две секунды взвыла одинокая сирена, оповещяющая о начале Инцидента — и тут же заглохла. Зато взвыли все собаки в сервитуте, и уже через полминуты за рекой вой подхватили их коллеги — так что в пять минут первого все псы города Воронежа, вне зависимости от юрисдикции, истошно выли в полный голос и униматься не желали.

Тем не менее, сервитутские отреагировали как всегда, так что к тому времени, как от собачьего воя начало сводить уши, на улицах сервитута было полно вооруженных существ.

Но… ничего не происходило. Как так? Прибыла полиция, в полном составе. Злые с недосыпа полицейские, едва не половина из них — полукиборги, полночи бестолково метались по всему сервитуту, пока им внезапно не улыбнулась хоть какая-то удача. Во дворе давно заброшенного дома на улице Воеводы Сабурова, прямо на свежем белом снегу были обнаружены уцелевшие фрагменты магического чертежа. Там же удалось распознать следы мужчин — как минимум, двух, а также отпечатки лап неизвестного количества курвобобров, которые тянулись от всё ещё пышащей теплом небольшой вороники в голой земле и исчезали за границами сохранившейся части чертежа.

Стало ясно, что без компетентных специалистов тут ничего не понять. Обматерив всё на свете, старший наряда набрался храбрости и позвонил опричному оперативному дежурному. Тот отреагировал и прислал на место происшествия… Но кого! Страшников! Точнее, одного страшника. Аспирант Опричной учёной стражи Владимир Андреевич Дубровский, тоже не сильно весёлый по причине ночного вызова, меланхолично оглядел район неведомого события, поводил там и сям какими-то приборами, записывая их показания в архаичную бумажную тетрадь. Потом взгляд его упал на мужские следы, и из меланхоличного сделался удивлённым, а после вдумчивого изучение следов к удивлению добавилась нотка, пожалуй, и досады. Как бы там ни было, опричный аспирант сказал, что Учёная Стража забирает это дело себе и станет расследовать его строго по-научному, полиции здесь и вовсе не интересно. Новость эта обрадовала стражей сервитутного порядка до крайности, так что они моментально исчезли и из злополучного двора, и с улиц воронежского Левобережья. А Дубровский обмотал весь двор яркой лентой, поставил табличку «NE VHODIT'! RABOTAET GOSUDAREVA OPRICHNAYA UCHENAYA STRAZHA!» и, бормоча под нос что-то вроде «ну, вы у меня попляшете, редиски гадские!» уехал на машине к себе на правый берег.

Как по волшебству, проклятые собаки наконец заткнулись именно в этот момент.

Так как пребывающий, возможно, на пороге семейного счастья — и научной революции заодно — Нафаня выбыл из наших рядов на неопределённый срок, шалить пришлось самостоятельно. Володя, когда не на службе, был перманентно занят то какими-то своими околодетективными хлопотами, то семейной жизнью, поэтому привлекать его к этой проказе я посчитал неуместным. А вот Макса сгоношил, тем более, его Аннушка отлично спелась с моей Наташей и частенько проводила свободное время у неё, так что метаморфу вечерами становилось и скучно, и грустно. Правда, когда общий план операции оформился, и Макс узнал о роли, которую я ему бессовестно отвёл, он довольно сильно расстроился, но сдать назад князю Курбскому уже было как-то не с руки.

Но по порядку. Побудительная причина и цель — просты, как монета достоинством в одну деньгу: проклятые Радзивиллы совсем заигрались в войнушку, и, когда бы не Нафаня, «великий и могучий клан Ромодановских» тупо — действительно, довольно тупо — пресекся бы на земской дороге между Тулой и Калугой. Поэтому их стоило хорошенько наказать. Но как? Как до них добраться теперь, когда их всех оптом закатали под вечную опалу с такой подпиской о невыезде из Несвижа, что они, небось, уже даже о прогулке в соседнее село мечтают, как гламурная барышня из моей прошлой жизни — о неспешном яхтинге вокруг Мальдивских островов под крылышком у шаловливого олигарха? Думал, долго думал — и, кажется, нашёл решение как раз в стиле моего одноухого друга.

Прежде всего, я использовал служебное положение в личных целях, и, прикрываясь легендой о заочном знакомстве с фауной близлежащей Воронежской хтони, буквально изнасиловал библиотеку-информаторий на предмет описания населяющих её тварей. Сделав выбор, проштудировал ещё пару трудов из области хтонической биологии — после чего план созрел окончательно.

В ходе подготовки, освежил кое-какие вопросы начертательной магии и купил два артефакта: один простенький и широко распространенный, и ещё один дорогущий и довольно редкий от Ханов Нахичеванских. А ещё съездил на кладбище, где зарядился маной «под пробку».

И вот в одну снежную полночь в самом начале декабря, плотно поужинав и распив бутылочку Арагонского у меня на квартире, мы пожелали Конраду доброй ночи и разошлись по комнатам, после чего я применил артефакт «Спи моя радость, усни» сиамской выделки. Через три минуты мы с Максом вынесли счастливо улыбающегося во сне кхазада из столовой, где он наводил порядок, и доставили в его комнату, где тщательно уложили в постель — и, подобно вечно живому Элвису, покинули здание.

Идти через блокпосты было никак нельзя — засветимся, поэтому пришлось буквально повиснуть на шее у Макса, который и телепортировал нас на левый берег. Там мы оккупировали один заброшенный дворик — таких, увы. немало в любом сервитуте, — и приступили к своему черному делу. Счёт шёл на минуты, поэтому пришлось работать быстро, на пределе возможностей.

Сперва подготовили и прямо на свежайшем прекрасном снегу выполнили чертёж — наш самый главный механизм. Потом я немного поколодовал по основной специальности, кляня себя за жадность и тупость: считают же эманации — и привет горячий. Вот что бы мне ещё артефактов не взять, причём всё равно, каких? Ведь задача — раскачать хтонь, сделать её восприимчивой к нашему следующему этапу. А так я дважды раскидывал «щупальца» в разных направлениях в поисках захоронений — и, надо сказать, нашёл их не сказать, чтобы мало. Сервитут, да ещё какой, — жизнь здесь не то, чтобы ломаной деньги не стоит — но как-то близко к этому, увы.

Настало время главного шоу. Князь Максим Васильевич Курбский с совершенно скорбным выражением лица передал мне на сохранение очки, после чего превратился в течную самку курвобобра. Я стоял в напряженной позе у чертежа, гадая, получится или нет?

Получилось! Земля слегка разверзлась, и оттуда хлынули курвобобры! (Потом всамделишно обиженный на нас Дубровский пояснил, что, если бы мы, два идиота, додумались учинить свою пакость на берегу водоёма, эффект был бы куда большим — но нас и так всё вполне устроило). Едва эти, без преувеличения, монстры, появились на поверхности, Макс кинулся в сторону чертежа, твари — за ним, и вот тут счёт пошёл уже на секунды, если не на доли.

Кульминация — самое сложное: в один момент времени мне на предельной скорости пришлось совершить целых три действия: завершить чертеж, восстановив нарушенную курвобобрами линию, активировать заклинание и разрядить артефакт «Заплатка Бога» в источник намечающегося хтонического инцидента — ту дырку в земле, откуда, как мухи на мёд, пёрли курвобобры.

Чертёж вспыхнул, монстры в его центре исчезли, и Курбский вместе с ними. Под визг обожжённых тварей схлопнулась дырка в земле, более того, хтонь оказалась запечатана: это подтвердила смолкшая сирена индикатора инцидента, взвывшая незадолго до того.

Ещё через секунду Макс в человеческом обличии возник рядом со мной, заявил, что шалость удалась, ему нужно срочно выпить — и, затоптав чертёж, мы с его помощью перенеслись ко мне в квартиру, где и раскупорили вторую бутылочку на сон грядущий — глумливо хихикая, когда в красках представляли, как по Несвижскому замку носится два десятка ошалелых курвобобров.

На другой день пришлось оправдываться перед разобиженным Володей, что не взяли его на такое славное дело, а от его жены, то есть, нашего командира, оба получили фитиль за то, что явились на службу без капли маны. К счастью, ничего заслуживающего внимания в тот день не случилось, и мы до вечера гоняли чаи и травили байки. А перед ночным дежурством я просто опять сгонял на кладбище. К Максу же от моей благоверной вернулась Аня, и ему стало не до магии.

Князь Чанышев на осторожный заход Юрия Григорьевича в стиле «у вас товар, у нас купец, правда, не всё однозначно» откликнулся с теплотой и интересом, и немедленно истребовал «купцов» в гости, добавив просьбу привезти также достославного Есугэя из рода Борджигин. Так что третьего декабря князь Ромодановский, ничего толком не понимающий Алёша и хитромудрый Есугэй-Рукоприкладский, который перенес свой авторский вечер на попозже и немедленно организовал аналогичный гораздо дальше на востоке страны, в конвертоплане первого класса вылетели в Берд.

Что обидно, главный вопрос решили моментально и как-то походя, так что пустоцвет Алексей Дановский и пустоцветик Галия Нышева — шустрая тонкая девчонка пятнадцати лет — были объявлены женихом и невестой, с пожеланием, причем, с обеих сторон, сладить свадьбу на Красную Горку. Не вполне взрослый возраст будущих молодоженов никого не смущал: во-первых, на Тверди нередко случались и гораздо более ранние браки, во-вторых, именно в этом случае союз двух некромантских семей был срежиссирован и заказан на самом верху — хотя, кажется, патриарх рода Чанышевых был вполне искренен, когда мягко пенял Юрию Григорьевичу, что совсем позабыл старинных друзей и, на минуточку, родственников.

На этом официальная часть кончилась. Алёшку увели в зимний сад — знакомиться с суженой в присутствии мамки. На князя Ромодановского насел молодой Марат Чанышев — двадцатипятилетний княжич, третий в очереди наследования. Его очень интересовал Фёдор и некоторые его магические практики, эхо которых долетело и до этих степных краёв. Князь, уловив намёк, пригласил молодого коллегу в гости — мол, у нас и познакомитесь.

А Есугэя с огромным почётом принял сам князь Чанышев. Встреча получилась степенной, красивой и немного пафосной. Хорошо, Рукоприкладский, в новой жизни прославившийся, как поэт, к вниманию публики привык и управлять ею умел — а то заробел бы непременно. Стоит ли говорить, что на творческом вечере, проходившем в одном из местных театров, две трети зала занимали либо носившие фамилию «Чанышев», либо имевшие к этому мощному роду непосредственное отношение? Так что истинным поклонникам талантов Рукоприкладского пришлось и в проходах постоять. Но успех был полным.

— Ну, что, Алёшка, дело сделано, пора домой собираться, — сказал князь наутро. — Ты как вообще? Как тебе Галия?

— Девчонка она, конечно, что надо… но, дедушка! Я не хочу жениться! Я хочу учиться! Чтоб стать крутым, как дядя Фёдор!

— Шутка в том, что дядя Фёдор твой как раз сперва женился, а уж потом за ум взялся и учиться пошёл, так что одно другому не помеха. Ладно, сейчас на базар зайдём, да и домой.

— А на базар-то зачем? — не понял Алексей.

— Тётушке твоей, Наталье Константиновне, настоящий бердский пуховый платок покупать будем.

— А в «Гусях-Лебедях» заказать не быстрее?

— Быстрее. Но это будет не то.

Глава 30 Мульти-пульти

Степь да степь кругом… Ну, не совсем кругом: за спиной всё-таки жиденький, но лесок. Что я тут делаю? Работаю я тут. Вернее, уже отработал: одно из на удивление заковыристых дел Учёной Стражи только что благополучно закрылось. Кто молодец? Дубровский молодец, на основе косвенных сведений вскрывший сеть подпольных лабораторий, где разномастные душегубы жесточайше мучили похищенных людей, выращивая прямо в них — иной раз многократно! — внутренние органы, которые продавали потом на Авалон. Ну, и за компанию я молодец немножко: выявив тайное кладбище воронежской лаборатории, мы провели довольно масштабную эксгумацию, и под видеозапись получили впечатляющие, леденящие душу доказательства вины злодеев, схваченных при нашем же участии позавчера. Нет, хорошо, что мы тут без девчонок, нечего им такое слушать.

Грянул майский… нет, мартовский гром. Ну, не то, чтобы вот прямо грянул, но не слишком уверенно попытался. Я пожал плечами. Из вполне безоблачного неба на мой нос упали, одна за другой, три капли воды. Вытер. Подождал еще с полминутки — дождался: что-то деликатно постучало в подошвы моих ботинок прямо из-под земли. Ага.

— Мульти-пульти, — хладнокровно произнёс Дубровский, зябко кутаясь в пальто.

Ветерок, и впрямь, поднялся свежий такой, но, уверен, дул он сам по себе — тем более, что в прогнозе погоды об этом предупреждали. Мне-то что, я в тёплой зимней куртке, в ином виде Наталья Константиновна за порог не выпустила бы. Впрочем, пар костей не ломит, и, глядя на зябнущего друга, я был весьма признателен предусмотрительной жене.

— Уверен? — на всякий случай спросил я.

— Полностью. К тому же, разряженный в хлам.

— На огонь у него, надо полагать, мощности уже совсем не хватило?

— Пожалуй, — ответил Володя. — А, не. Вот же он!

Из-за ближайшего холма, подобный сигнальной ракете, шустро поднялся крохотный огонёк — будто кто-то, размером с домового, пытался запустить соразмерный фаерболл. Взлетев метров на пять, огонёк с громким пшиком развеялся.

— Не догоним, так согреемся. Погнали! — и Дубровский первым сорвался с места.

Через пару минут мы его увидели: тощий парень моих примерно лет, одетый довольно претенциозно: весь в чёрном, узкие штаны, приталенный черный плащ с широченными плечами и высоким стоячим воротником, неуклюже улепётывал по степи к стоящему под парами внедорожнику «Иртыш».

— Однако, уйти может, — остановился слегка запыхавшийся Дубровский и взялся за один из перстней на левой руке.

Нет, мой друг не приобрёл склонности к пошлой роскоши, но какой пустоцвет пойдёт на дело без хотя бы одного-другого артефакта? Ну, то есть раньше-то Володя легкомысленно пёр на любую опасность с буквально голыми руками, но после женитьбы заметно остепенился в этом вопросе.

— Ну-ка, замри! — прищурился Володя, и наш хулиган где бежал, там и рухнул. Я уже заметил, что в машине его никто не ждал, так что до лежащего на недавно освободившейся от снега степной траве беглеца мы дошли быстрым шагом. Там Володя первым делом применил пластиковую стяжку, он всегда носил при себе несколько, и стянул парню руки за спиной.

— Стазис будет действовать ещё с четверть часа. Подождём?

— Я-то легко, — пожал я плечами. — А ты не замёрзнешь?

— Ничуть, — ухмыльнулся Володя. — Мы погреемся в его же машине!

Оттаявшего мальчишку — а при ближайшем рассмотрении стало понятно, что он едва ли старше моего племянника Алёшки — охватила натуральная истерика. Его трясло, сопли-слюни-слёзы щедро изливались из юного организма.

— Я крутой! Я древнего рода отпрыск, я всех нагну и превозмогу… — русские слова и ругательства в его бессвязной речи перемежались с непонятными терминами, ниппонскими, что ли. Я по-прежнему ничего не понимал, а Володя смотрел на безумного отрока с некоторой печалью и даже сочувствием.

— Пошли, Федь, — вздохнул мой друг. — Я понял, кто он такой. Проорётся, успокоится, домой поедет, к мамке с папкой.

— Пошли, конечно. Только руки ему освободить не забудь, а то далеко не уедет.

До моей «Урсы» мы дошли молча.

— Я не сразу понял, что мне напомнил его наряд — но это простительно: вырос-то довольно давно, и рисованные фильмы не смотрел уж сколько лет, а ниппонские — так и вовсе никогда. Это крохотная субкультура в рядах аристократической молодёжи, называется «бояр-аниме». Они там, будучи чуть не поголовно аристократами, вроде как, играют в сюжеты этих фильмов, — признаться, не вникал, подробнее не скажу. Как слышал, там надо всё превозмочь, всех нагнуть, переспать с толпой девушек и прочее в таком роде. Ниппонцы, как известно, очень закомплексованные ребята, с во-о-от такими сверчками в головах — ну и наши от нечего делать рады стараться. Ладно, поспешим в Замок. Как известно, любое дело будет закрыто лишь тогда, когда Её Темнейшество соизволит начертать последнее «Утвердить!» на последнем нашем отчёте…

Экзамены я сдал. На основании того ещё приказа Министерства Магии, где мне предписывалось мобилизовать все кладбища Борисоглебска, а также видеохроники тех событий (спасибо Орде!), мне зачли военно-хтоническую практику. Профессиональную зачли без звука после того, как к директору прибыл опричный фельдъегерь и из своих рук дал почитать отчёт о моей деятельности на благо Отечества. Так что уже после Рождества, перед самым Новым годом, в торжественной обстановке мне вручили диплом с отличием. И, хотя получил его я за неприлично короткое время, мало кто усомнился в том, что получил заслуженно.

— И всё же, господин директор, — спросил я, когда после церемонии мы пили чай в его кабинете. — Я вот чего не пойму: конечно, всё сделал сам, читал запоем труды и учебники, применял всё это на практике… но этого же мало! Это же какие-то зачатки знаний!

— Вы удивительный студент… впрочем, нет, уже выпускник, Фёдор Юрьевич, — покачал головой директор. — Помните тот разговор, что магия подобна языку, причём очень даже живому языку? Во-от. Живой язык — он не стоит на месте, он развивается. И мы физически не можем всю существующую на Тверди магию вот просто взять и впихнуть в головы студентов — пусть бы даже среди нас были менталисты уровня Рюриковичей. Не можем, хотя бы потому, что магия едва заметно, но меняется каждый день. Мы преподаём основы — те правила, по которым живёт и развивается этот язык. А дальше — дальше сами… кто хочет, разумеется. Хотят немногие, и я искренне рад, что вы из их числа. Вы можете не знать,что , но вы имеете представление,как — вот это очень важно. Читайте, пробуйте, проверяйте, творите — у вас точно всё получится, причём, скорее рано, чем поздно.

Новый год встретили у меня в Ромодановском всем восьмым отделом. Торжественный и элегантный князь Курбский в черном с серебром костюме ввёл в зал с пятиметровой ёлкой огненноволосую жену в сногсшибательном изумрудном платье — впрочем, уже через полчаса ребята переоделись в привычные джинсы и майки со страховидными принтами, жалуясь на то, как претит им этот чёртов пафос.

Дубровские выделываться не стали, Володя приехал в простом, но элегантном сером, под цвет глаз, костюме, на Маше было воздушное свободное платье кремового цвета. Евгений Фёдорович присутствовал со своей Ксенией, их статус, как пары, пока висел в воздухе, но обоих это не смущало нисколечки. Рукоприкладский прочёл отличные стихи, итожащие год, и под бой напольных часов мы радостно нырнули в следующие календарные 366 дней.

Нафаня и Иньес объявлялись дважды. Заверяли, что всё у них хорошо, но, сами понимаете, мой добрый сеньор… Простите, не могу сказать больше. Что ж, счастья им, да побольше. Даст Бог, свидимся ещё.

А вот отец почти пропал из моей жизни ещё в декабре. Поначалу я не придавал этому значения, но потом забеспокоился, набрал его номер. Сухо и деловито князь Юрий Григорьевич заверил, что с ним всё в полнейшем порядке и попросил на какое-то время, по возможности, вообще забыть о его существовании, так как он сильно занят.

Что-то тут, воля ваша, не клеилось: старый князь, мой папа, любитель хорошо покушать и вообще знающий толк насчёт как следует расслабиться — и сильно занят⁈ Пришлось идти на поклон к ходячей энциклопедии современного российского дворянства.

Означенная энциклопедия, то есть всё тот же мой добрый друг Володя Дубровский, ответ дала через день, причём для этого Володя явился лично — хотя после свадьбы сделался записным домоседом.

— Федь, ты только не падай, — начал он со смущённой улыбкой.

Короче. Почтенный мой родитель, бороду которого уже давно украшала благородная седина, наконец-то сподобился заполучить и второй компонент нескучной старости — беса в ребро. Избранницу его звали Индира Анваровна Чанышева, Она уже десять лет как овдовела и вернулась в отчий дом, где на неё и натолкнулся князь, когда ездил сватать Лёшку. Он теперь пропадал в Берде днями и неделями, напрочь забросив все иные дела и заботы. Впрочем, с таким управляющим, как Родион Гордеевич и с таким начбезом, как чёрный урук Шаптрахор, беспокоиться там и в самом деле не о чем — разве, о том, чтобы папино сердце выдержало такие страсти: Индира полыхнула взаимностью, и дело уверенно шло к тому, что два некромантских рода породнятся ещё раз. Я посмотрел её фото: очень красивая женщина неопределённого (магичка второго порядка всё же, специализация — наша, родная и любимая) возраста. Да и какая, в самом деле, разница — любви ведь покорны все возрасты, правда же?

Половину января и весь февраль я был узником Песчаного Замка. Объединённые силы наших учёных довели до ума сундук со сказками, и теперь требовался носитель исходного уникального материала, чтобы сделать этот артефакт воистину бессмертным. Странное дело, но по окончании этой изнурительной работы мы с нашим штатным менталистом, адьюнкт-профессором Борисом Кирилловичем Рюриковичем, не то, что не возненавидели друг друга, но даже подружились.

Когда княгиня Серебряная и старшие научники презентовали сундук в Главном Штабе, на наш Замок пролился золотой дождь. Достаточно сказать, что я вырос в чине до младшего аспиранта, а многие сотрудники, включая весь восьмой отдел, получили солидные премии. Теперь в Слободе прикидывали технологию тиражирования нашего сундука и вывода его на рынок. То, что в очередь на «волшебного сказочника» при человеколюбивой цене будут записываться на месяцы и годы вперёд, сомнению не подлежало, потому что знакомые сказки радуют всегда, а многих на Тверди и рядом не бывало. Разумеется, кое-что пришлось в процессе подкорректировать, но хуже от этого не стало. Так, кхазад по фамилии Карлсон, в меру упитанный изобретатель портативного авиадвигателя, влетал в окно жителя земского городка по кличке Малыш с бодрым «Хуеморген!». Гоблин-отшельник Дядюшка Ау жил в окрестностях Тарусы, Волк гонялся за Зайцем с воплями «Ну, заяц, погоди!», забывая учитывать особенности административного устройства Государства Российского, из-за чего регулярно влетал в дополнительные переделки в юридиках и сервитутах… ну, и так далее.

Самое время, казалось бы, выдохнуть, обнять беременную жену и под треск поленьев в камине погрузиться в тихое семейное счастье… Но мы же на Тверди, где хтонь, чудеса и приключения сами тебя найдут, как по расписанию.

Утром второго апреля я получил сообщение с незнакомого номера.

«Опять клановая гопота, небось…» — подумалось лениво. Но нет.

«Привет, коллега! Спасибо за мультики! Увидимся как-нибудь! Г. С. П-Г».

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Гранит надгробий