1

БОГИ ВОЙНЫ — 2

Тридцать третий роман (сорок вторая книга)

цикла

«Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.

41. Боги войны.

42. БОГИ ВОЙНЫ — 2.

© 2026

ВТОРОЙ ТОМ

1

У штормов есть положительное качество — рано или поздно они заканчиваются. На Каспийском море при ветрах южных румбов чаще случается первый вариант. Утром штормовой начал стихать, и волны, так и не набравшие высоту, уменьшаться. Небо все еще было затянуто серыми, насупленными тучами. Море было такого же цвета и как бы сливалось с ним на горизонте. Куда ни глянь, вода, переходящая в тучи, или наоборот. Из-за этого казалось, что мы внутри подвижного серого кокона.

Члены экипажа и пассажиры начали потихоньку выползать на верхнюю палубу, куршею. На их побледневших лицах появилась надежда, что на этот раз пронесло, выкарабкались из жуткого, по их мнению, переплета. Представляю, как бы они отнеслись к этому штормику, считай, детской забаве, если бы их потрепал океанский, когда волны такой высоты, что задираешь голову, чтобы увидеть ее вершину — и шея болит.

— Выбираем плавучий якорь! — приказал я.

Шел он тяжело. Кабестана на кадырге нет, вытягивали вручную. Мокрый толстый трос, пропитанный битумом, выскальзывал, сильно пачкая. Когда подтянули плавучий якорь к форштевню, судно начало поворачиваться правым бортом к ветру.

— Поднимаем парус! — скомандовал я опытным гребцам, ставшим временно матросами, а двум рулевым, тоже из них: — Лево на борт!

Ветер наполнил поднятый парус. Кадырга медленно, нехотя, повернулась носом на север, а потом резво набрала ход, как бы запрыгав на коротких волнах. Все сразу приободрились. Почти все. Лейла вылезать из трюма не собиралась и старшего сына не пускала.

Я созвал всех членов экипажа в кормовую часть судна и сделал важное для них объявление:

— Мы идем к устью Волги и дальше на Русь, в Новгород Великий. Когда доберемся туда, вы все будете отпущены на волю, сможете вернуться домой.

Я предполагал, что заорут от радости, но гребцы и артиллеристы молчали. То ли не могли поверить мне, то ли в свое счастье.

— Еще раз повторю: мне надо в Новгород. Прибудем туда, рассчитаюсь с пушкарями и всем дам еду на дорогу домой. Пристроитесь к какому-нибудь купеческому обозу и доберетесь. Если кто сбежит по пути, не отработав заплаченные за него деньги — бог ему судья, — продолжил я.

Видимо, данное условие заставило поверить мне, потому что один из рабов-гребцов чувственно, с надрывом, воскликнул, перекрестившись:

— Не подведем, князь! Вот тебе крест!

Остальные повторили его слова, крестясь.

— Пока ветер попутный, пойдем под парусом, а как стихнет, будем грести. Так что налегайте на весла. Чем быстрее поплывем, тем раньше окажитесь дома, — закончил я речь.

Вот тут-то они и заорали от радости.

Лейла опять выпала из общего настроения.

— Мы что, не вернемся домой⁈ — со слезами на глазах произнесла она.

— В Самарканд не вернемся. Провидец предсказал, что великий эмир Тимур скоро умрет на пути в Китай, а его наследники передерутся. Так что делать нам там нечего, — сказал я и пообещал: — У нас будет большой и уютный дом в другом месте.

— Где? — спросила Лейла.

— Пока не знаю. Где нам будут рады, там и поселимся, — ответил я.

На самом деле не знал, где осядем. Идти на службу к какому-нибудь князю не хотелось. Насмотрелся на самодурство азиатских правителей, а русские от них недалеко ушли. Уже есть Ганзейский союз, в который входят вольные города. В каком-нибудь из них будут рады богатому человеку. Главное — добраться до Новгорода и сколотить там до весны шхуну. Если корабелы будут слишком уж низкой квалификации, найму там гребцов и отправлюсь дальше на кадырге. Для Финского залива она сойдет. Доберусь до Риги, где должны быть более опытные мастера. Да и для Балтийского моря тоже, если не отходить далеко от берега. Так что можно будет продолжить плавание до какого-нибудь крупного порта с большой верфью.

Пока что мы держали курс строго на север. Где-то там дельта реки Волги с многочисленными рукавами. Промахнуться будет трудно и не заметить тоже, потому что вода в местах впадения рек в море всегда мутная, причем на несколько миль от берега. Выберем рукав, который пошире, и пойдем вверх по течению. По пути посмотрим, что сейчас творится в разграбленных семь лет назад Хаджитархане, будущей Астрахани, и Сарае. Говорят, там новый хан Шадибек раздает ярлыки русским князьям. Тяжко им быть свободными. За полтора с лишним века привыкли головы склонять перед чужаками, а со своими воевать.

2

Дельта Волги самая большая в Европе. Перед впадением в море река распадается на сотни рукавов, больших, средних и совсем маленьких, которые в придачу выписывают загогулины, пересекаясь и образуя многочисленные ерики и острова. Вдоль берегов стеной стоит тростник высотой за четыре метра и его младшие братья, которые наполовину ниже — камыш и по ошибке называемый также рогоз с темно-коричневыми качалочками. В детстве мы срывали их и поджигали. Тлеют очень долго, испуская дым с интересным ароматом. Дельта Волги — это рай для рыбаков и охотников. Праведные из них после смерти попадают именно сюда. Такого разнообразия и количества рыб, птиц и зверей больше нигде не встретишь. Правда, и комаров несчитано. Если голого человека связать и оставить здесь на ночь, до утра высосут из него всю кровь. Так в этих краях казнят за особо мерзкие преступления.

Я не знаю, по какому из рукавов мы вошли в Волгу. Всё было не так, как в мой предыдущий визит сюда вместе с викингами. Уровень Каспийского моря подвержен колебаниям, сильно зависит от погоды. Меняется и дельта, то расширяясь, то сжимаясь. Сперва увидели маленькие островки. Прошли между ними и восточнее обнаружили широкий рукав, в который и направились. Поднялись по нему километров на десять и свернули в ерик к высокому большому острову, заросшему вербами и ольхой. До темноты еще было часа три, но я решил дать людям небольшой отдых. Пусть походят по земле, очухаются после четырехдневных скитаний по морю.

Надо было видеть радость на их лицах. Такое впечатление, что домой уже вернулись. После захода в реку даже Лейла соизволила подняться на кормовую палубу. Вид желтовато-зеленых густых стен тростника, видать, внушал ей веру, что не утонет, если вдруг упадет за борт. Сойдя на остров, моя жена и вовсе прослезилась. Даже наши лошади обрадовались меньше, хотя в кадырге им приходилось стоять практически неподвижно и жевать сено, а не зеленую траву, до которой дорвались на берегу. Я распределил людей: одни занялись заготовкой сухого тростника и валежника для костров, на которых наконец-то приготовим горячую пищу, другие получили невод и занялись ловом рыбы в ерике, который был глубиной им по грудь, третьи выдергивали корни тростника, чтобы получить из них сладкий отвар, четвертые пошли со мной ставить крючки с наживкой на уток. Возле южной части острова была тихая заводь с большими зелеными округлыми листьями лотоса с бело-розовыми цветами. Именно на эти «блины» и клали наживку из кусочков сухой лепешки, чтобы рыба не склевала. По пути я подстрелил из лука пару крякв. Их было так много, взлетали целыми стаями, что терялся, какую выбрать. Салюки нашли обеих в зарослях тростника и вытащили на берег, хотя не учил их этому.

К сумеркам наварили и напекли рыбы и дичи в таком количестве, чтобы хватило и на завтрак и немного осталось. Все ели от пуза. Особенно старались бывшие рабы-гребцы, налегая на мясо, которое в последнее время им давали очень редко. Мои собаки обожрались до того, что воротили нос от костей. На ночь костры завалили зеленым рогозом, чтобы больше давали дыма, отгоняли комаров. Крылатых насекомых было столько, будто слетелись со всей дельты Волги. Кто-то так и остался спать у костров, возле дыма, чтобы меньше донимали. Я лег на корме кадырги, укрывшись одеялом с головой, несмотря на то, что было жарко. Ночью все равно раскрылся, и утром лицо и шея были малость припухшие от укусов.

Позавтракали тем, что осталось с ужина. До полудня я разрешил всем заниматься, кто чем хочет, но остров не покидать.

— Отдыхайте. Отправимся в путь в полдень. Доберемся до Хаджитархана и подождем, когда стемнеет и выйдет луна. Город надо проскочить ночью, чтобы на нас не напали. Да и лучше будет, если нас не опознают. Пусть Тимур ибн Тарагай думает, что мы утонули. Если не получится, будем отбиваться, — оповестил я экипаж.

До полудня разместили и закрепили на баке и корме по одной пушке. Если после первого выстрела картечью у кого-то еще останется желание нападать на нас, добавим из второй. В случае совсем уж плохого варианта выкатим еще две, которые будут стоять наготове в трюме одна у бака, а вторая у кормы. Перед отплытием пообедали, хотя сейчас принято есть всего два раза в день.

Кадыргу вытолкали кормой вперед из ерика в рукав. Там развернулись носом против течения и пошли вверх, распугивая стаи птиц: разномастных и разнокалиберных уток, серых гусей, белых лебедей, белых и черных журавлей, белых, серых и рыжих цапель, темно-оливковых бакланов, розовых пеликанов и фламинго… Руки прямо таки тянулись к луку, хотя понимал, что трофей упадет в тростник или поплывет в Каспийское море. Если бы тут и зимой было так же хорошо, в будущем поселился бы Астрахани. Однако я помнил, что в холодное время года в этих краях ветрюганы, мороз и тоска зеленая, несмотря на белый снег.

К Хаджитархану мы добрались, когда начало смеркаться. Увидели город за пару километров, когда выскочили в более широкий рукав с быстрым течением. Я приказал опустить весла в воду, чтобы кадырга быстрее остановилась. Течение снесло нас ниже того рукава, из которого выскочили. Вернулись в него и с разгона встряли носом в тростник, вдобавок привязавшись к собранным в пучки стеблям. Впрочем, течение в нашем мелком рукаве было слабым. Предполагаю, что нам здорово повезло, что пошли вверх по нему. На главном рукаве могли быть сторожевые посты, которые оповестили бы о нашем приближении. Тогда уж точно пришлось бы прорываться с боем, а пока есть шанс проскользнуть незаметно.

Выдвинулись мы перед полночью. Луна дней восемь назад обновилась. Ее света было достаточно, чтобы различить оба берега. Ночь была тихой. Плеск весел был слышен далеко. По крайней мере, в Хаджитархане на западном берегу у спуска к реке, по которому когда-то удирали осажденные горожане, нас поджидал на берегу отряд. Наверное, городская стража, как никто другой, заинтересованная содрать пошлины с любого судна, проходящего мимо. Я приказал всем спрятаться в трюме и не высовываться без приказа, а обоим рулевым присесть, спрятавшись под защиту левого борта кадырги. Сам, облаченный в доспехи и с черной маской на голове, остался на корме, чтобы направлять рулевых и контролировать ситуацию.

— Эй, плывите сюда! — несколько раз крикнул кто-то из стоявших на берегу и, чем ближе были мы, тем громче.

Я стоял неподвижно, молчал, делая вид, что ко мне это не относится. Точнее, изредка отдавал тихо приказы рулевым взять правее-левее. Не думаю, что меня слышали на берегу. Так что пусть орут. Мы идем ближе к восточному берегу и нас разделяют самое меньшее метров триста. Из лука если и добьют, то разве что поцарапают доспехи. Я не человек. Я ифрит, который плывет по своим делам на чем-то похожем на кадыргу. Мне стрелы не страшны. Стражники поорали еще немного, пока мы не миновали траверз того места, где они стояли, и замолкли.

Когда позади остались самые северные дома и то место, где моя сотня ворвалась в Хаджитархан, я разрешил рулевым встать. Не знаю, стреляли в нас или нет. Я играл роль истукана, не шевелился и смотрел вперед. Главное, что подплыть на лодке не отважились. Видимо, моя неподвижность и молчание, как и предполагал, навели стражников на грустные мысли. Какой нормальный человек поплывет ночью по реке против течения да еще так быстро⁈ Только нечистая сила. Так что будут ждать, когда мы поплывем обратно. Уверен, что все суда, проходившие вверх по реке ободрали и запомнили. Любое иное будет тем, что проскочило ночью, а если такое не появится, в чем, уверен, стражники не сомневаются, то это нечистая сила прошмыгнула, больше некому. Мне так нравится пользоваться дремучестью нынешних людей, причем не только кочевников-азиатов. Западноевропейские горожане недалеко ушли от них. Разве что придуманной нечисти дали другие названия.

Часа через три я увидел впадающий в Волгу левый неширокий приток и приказал повернуть в него. Это еще дельта, верхняя ее часть. Вдоль берегов рос высокий тростник. Мы вломились в него носом кадырги, который вылез на мелководье и застрял. Никаких якорей не надо.

— Отдохнем до рассвета и поплывем дальше, — приказал я. — Надо как можно быстрее и дальше уйти от Хаджитархана.

Никто не роптал. Все знали, чем может закончиться встреча с кочевниками.

3

Следующие четыре дня наше плавание проходило без приключений. Гребли в светлое время суток, а в темное отдыхали, пристав к высокому правому берегу или низкому левому, если вдоль него рос широкой полосой тростник и скрывал нас. Пушку с кормы убрали, чтобы не мешала мне, а на баке оставили на всякий случай. Она сгодилась на пятый день. Через пару часов после того, как снялись с места ночевки и оказались на длинном ровном участке Волги, я заметил кадыргу, плывущую навстречу. Она была чуть меньше нашей, двадцативосьмивесельная, и мачта короче. Шла ходко, что и не мудрено при следовании по течению. Скорее всего, купеческая, но на верхних палубах и куршее много воинов.

— Расчет, к пушке! Зарядить ее картечью! Остальным, кто не на веслах, приготовиться к бою! — скомандовал я и метнулся в шатер, установленный на корме, чтобы быстро облачиться в доспехи и взять оружие, по пути крикнув Лейле, которая пообвыклась и перестала панически бояться воды, но предпочитала прогуливаться по куршее с младшим сыном: — Мигом с детьми в трюм!

Жена уже прошла школу боевых походов, прореагировала мигом, как и остальные наши женщины и старшие дети. Мужчины, кто был не на веслах, наоборот начали в доспехах и с оружием подниматься наверх. Расчет суетился возле пушки, забивая в ствол картуз с порохом, пыжи и мешочек со свинцовыми шариками. Когда я вышел из шатра, наводчик стоял с поднятой рукой, сигнализируя, что готов к выстрелу.

Не знаю, собиралась ли эта кадырга напасть на нас. Скорее нет, чем да. Тут не так уж и много судов ходит. Наверняка все друг друга знают. Заметив незнакомую кадыргу и приготовления к бою на ней, и сами засуетились. На бак и куршею вышли лучники, а на корму — копейщики. Если первые были в кожаных шапках и стеганках, то у последних почти у всех металлические шлемы и кольчуги длиной до колена и с разрезом спереди и сзади, чтобы удобнее было ездить верхом. Щиты черные кожаные с желтой тамгой, причем трех разных видов.

Я приказал рулевым взять левее, чтобы идти навстречу противнику и, когда дистанция сократилась метров до четырехсот, скомандовал:

— Огонь!

Пушка громыхнула, подпрыгнув, и откатилась назад на длину двух толстых тросов, удерживавших ее. К этому моменту расстояние между судами сократилось метров до трехсот или даже меньше. Всех, кто стоял на палубах и куршее встречной кадырги, сбило с ног. Кто-то, убитый или раненый, упал за борт, кто-то — в трюм, кто-то остался лежать там, где в него попали свинцовые шарики. Копейщиков не спасли кольчуги и щиты, но раненых среди них было больше, чем убитых, а среди лучников, которые получили большую часть заряда, наоборот. От испуга, наверное, гребцы уронили весла, а рулевые направили судно к берегу. Так оно и пошло, теряя скорость, по дуге до мелководья.

— Не заряжать! — крикнул я артиллеристам, а рулевым приказал: — Идем к берегу, чтобы стать немного ниже ладьи.

Мы вылезли на мель с разгона и плотно. Убрали весла с правого борта, обращенного к обстрелянному судну, корму которое медленно поворачивало в нашу сторону, и начали устанавливать трап.

— На кадырге! Втянуть весла! — крикнул я на тюркском, а потом на русском языке.

Сперва реакции не было. Обстрелянное судно казалось безжизненным, если не считать шевеление раненых. Затем задвигалось одно весло, которое втягивали внутрь, второе, третье… Кадырга, которую удерживали на месте, в том числе, и весла, начала быстрее поворачиваться кормой к нам и медленно смещаться вниз по течению, в нашу сторону. Я хотел было сойти на берег по трапу, но понял, что скоро корма ее приткнется к нашему борту. Решил подождать. Тем более, что появилось неотложное дело. Я заметил что пара копейщиков, лежавших на корме, ранены легко, а притворяются, что тяжело. Может, решили сдаться, а может, умереть, как мужчины. Особой нужды в рабах у меня нет, а потери экипажа ни к чему, поэтому поразил обоих из лука, вогнав по стреле в шею, защищенную кожаным назатыльником. Оба дернулись всем телом и затихли. Даже если еще живы, в атаку вряд ли кинутся.

Корма обстрелянной кадырги медленно, тихо стукнувшись, прислонилась к нашему правому борту. Стало видно, что трюм забит до отказа молодыми мужчинами, женщинами и подростками обоего пола. На веслах тоже сидели крепкие светлокожие мужчины славянской внешности, прикованные цепями. Так понимаю, судно принадлежало работорговцу, который вез полон в Хаджитархан или в порты Каспия, а то и в Самарканд. Он, облаченный в белую льняную чалму поверх остроконечного шлема и просторный бурнус поверх новенькой кольчуги из мелких колец, лежал на левом боку на корме в луже собственной темно-красной крови и серо-розового мозга, вытекшего через дырку во лбу и левую глазницу, пораженные картечью. Редкий случай, когда хорошенько досталось тому, кто заслужил это больше всего.

Держа лук наготове, я приказал подчиненным:

— Перейдите на ладью, добейте раненых воинов, снимите доспехи, трупы выкиньте за борт. Пленников не трогать.

Услышав русскую речь, несостоявшиеся рабы и гребцы радостно загомонили, а кто-то и заплакал.

Мои подчиненные сноровисто выполнили приказ, перенеся трофеи на наше судно. К доспехам и оружию добавились вещмешки убитых врагов и сундук с имуществом работорговца, в котором лежали кожаные мешочки с серебряными монетами, как ордынскими, так и московскими, которые называются денга. Они были неправильной круглой формы. На аверсе всадник с саблей в руке и на реверсе имя «Тохтамыш» или «Султан». Весит денга около одного грамма. Попадались и рязанские и нижегородские перечеканки ордынских дирхемов: поверх арабской вязи набивали княжескую тамгу — баранью голову на первых и барса на вторых. Это монеты были раза в полтора тяжелее.

Я перешел на корму призового судна, расчищенную от трупов и с подсыхающими лужами темно-красной крови на палубе. Из трюма воняло, как из общественного сортира, коим, в том числе, он и являлся. Пленники и гребцы смотрели на меня кто радостью, кто с надеждой, кто с тревогой. Они не знают, кто я такой и что у меня на уме. Как бы не попасть из огня да в полымя.

— Кто вы такие и как здесь оказались? — спросил я.

Заговорили все сразу, не поймешь.

— Тихо! Пусть кто-нибудь один говорит! — крикнул я и, когда затихли, показал пальцем на ближнего парня, рассудительного с виду: — Давай ты.

— Рязанские мы. Наш князь поругался с ханом Шадибеком. Тот и пошел в набег, разорил много деревень и людей в полон набрал. Мы вот тоже попались. Я говорил, что надо в лесу спрятаться…

— Все ясно! В другой раз доскажешь! — насмешливо оборвал я и объявил: — Значит так. Отвезу вас в Новгород Низовский (будущий Нижний Новгород). Оттуда отправитесь своим ходом домой. До холодов доберетесь. Я назначу на эту ладью своего командира. Делайте, как он говорит, гребите усердно, не отставайте, иначе опять в полоне окажетесь.

Отсюда по прямой до южных окраин Рязанского княжества, где был захвачен полон, ближе раза в два-три, чем от будущего Нижнего Новгорода, но путь будет пролегать по ордынским землям, что само по себе гарантирует много всяких приключений на пятую точку. Вдобавок могут встретиться с возвращающимся из набега ханом Шадибеком и зайти в неволю по второму кругу, а со мной больше не встретятся.

Я направил Петра Сидорова командовать призовым судом, дав ему в помощь трех артиллеристов. Он немного тормозной, зато рассудительный, справедливый и умеет организовать рабочий процесс. Прочитал ему инструктаж, как в какой ситуации поступать, какими сигналами будем обмениваться, что делать, если на нас нападут или вдруг отстанут… Отправил с ним жену, которая соображает быстрее и умеет наорать, поставить на место, но много воли нельзя ей давать, иначе развалит любое дело.

После чего снялись с мели и пошли вверх по Волге. Я приказал держать дистанцию не меньше пятидесяти саженей (около ста метров). Куда там! Тулились к нам, как ребенок к матери во время ночной прогулки. Зато приказы им можно было отдавать обычным голосом, не орать. Иногда я вызывал Петю на бак его судна и подробно объяснял, что собираюсь предпринять и что он должен будет сделать.

Обычно такое случалось перед остановкой на ночь. Выбирали место поглуше и рядом с деревьями или густыми зарослями тростника, чтобы было из чего развести костры и приготовить ужин и завтрак. На захваченной кадырге были большие запасы продовольствия: мука, пшено, рис, бобы, вяленая вобла. Скорее всего, принадлежала раньше работорговцу из Хаджитархана. Во время первой же стоянки экипажи обоих судов перезнакомились и даже нашли общих знакомых и дальних родственников. Мои ведь артиллеристы и гребцы тоже по большей части с Рязанщины. После второй ночевки часть дам оказалась на моем судне. Дело житейское. Пусть плодятся и размножаются. Дома их ведь никто не ждет. После налета остаются только пепелище и трупы. Так что в любом случае им придется начинать с нуля. Вдвоем это легче.

PS: Подписывайтесь и читайте продолжение здесь:https://author.today/work/533196 Не забывайте ставить лайки и делиться впечатлениями в комментах.

4

Бакинский купец, который продал мне кадыргу, бывал в молодости и в Новгороде Низовском, и даже в Москве. Я разговорил его, попросил поделиться впечатлениями о тех плаваниях. Люди любят болтать. Купец поведал мне, какие города сейчас есть на Волге, причем не только русские в верховьях ее и ордынские в нижнем течении. Самые крупные, Булгар и Казань, были расположены на среднем участке на левом берегу реки. Я предположил, что мимо них будем прорываться с боем. При приближении к каждому приказывал приготовить пушки. Оказалось, что зря напрягались. Оба города лежали в руинах. Отбитые нами пленники рассказали, что пять лет назад Юрий Дмитриевич, князь звенигородский и галицкий, сын Дмитрия Донского, прошел со своим войском по ордынским землям и пожег четырнадцать городов. Для рязанцев это событие было более значимым, чем победа на Куликовом поле, случившаяся двадцать четыре года назад. Может, потому, что ближе по времени, а может, победа над ханом Мамаем была отражением набега, а поход князя Юрия Дмитриевича — продолжительным разорением вражьей земли с захватом и уничтожением городов, освобождением тысяч христиан из рабства, большая часть которых — уроженцы пограничного Рязанского княжества. В итоге мы без приключений добрались до Новгорода Низовского. Прилагательное к своему названию он получил из-за того, что ранее принадлежал Владимирскому княжеству, которое обзывали Низовской землей. Теперь входит в состав Московского княжества. Стоит город на высоком правом берегу у впадения Оки в Волгу. Стены и башни из бревенчатых клетей, заполненных землей, но уже начали строить каменный кремль. На берегу деревянные пристани, у которых стояли под грузовыми работами две двадцатичетырехвесельные, речные, плоскодонные, одномачтовые ладьи. Их сейчас называют ло́дьи с ударением на первый слог или ушкуи. Свободного места было только на одну кадыргу, так что мы стали в два борта, трофейная первой.

Еще не закончили швартоваться, а на пристани уже нарисовался в сопровождении пяти стражников, вооруженных бердышами, бородатый мужик в черном шерстяном колпаке, темно-красном кафтане длиной до середины голени и высоких черных сапогах с загнутыми вверх носаками в форме зубила, несмотря на то, что температура была не ниже двадцати пяти градусов тепла. С широкого коричневого кожаного ремня свисала справа сабля. То ли левша, то ли не пользуется оружием, так что неважно, с какой стороны прицепить. Мясистый курносый нос был красным и с белесыми клочками не до конца облезшей кожи. Видимо, солнце прижигало новую, не загрубевшую, поэтому что постоянно морщил нос.

— Кто хозяин? — обратился он к Петру, который руководил швартовкой призового судна.

— Я хозяин. Продавать здесь ничего не буду, кроме ладьи, захваченной у поганых. Если поможешь найти покупателя, отблагодарю, — ответил я.

— Хорошо, поспрошаю, — пообещал он без энтузиазма и ушел.

Я приказал забрать с трофейной кадырги остатки риса и вяленой воблы, а остальное разделить поровну между бывшими пленниками. Им до дома долго добираться. Дойдут, конечно, и на людской милости. Народ у нас жалостливый, помогает страдальцам. Да и сейчас сбор урожая, всего много, есть, чем поделиться. Два гребца с нее, уроженцы Тверского княжества, поменялись с двумя рязанцами с моей кадырги, и чертова дюжина девушек решила продолжить путь с моими артиллеристами, которые по местным меркам являются завидными женихами. На войне прибарахлились трофеями и от меня еще кое-что получат в Великом Новгороде, в том числе долю от захваченной кадырги. Мне они мешать не будут и не объедят, так что пусть плывут.

Время уже было к вечеру. Мои люди развели костры на берегу возле пристани, чтобы приготовить ужин. Я подумал, что покупатели на кадыргу, если и найдутся, то придут утром, а то и вовсе потащим ее дальше на буксире до следующего крупного города Городца или даже до Костромы. Нет, объявились трое. Судя по льстивой манере вести речи и одежде скромной, явно не по достатку, купцы не в первом поколении. Эта профессия как бы пропитывает человека угодливостью, гибкостью и самоуничижением. Хотя и среди них попадаются гонористые типы на зависть польским шляхтичам, но, видимо, в порядке исключения и образца, как не надо себя вести, если зарабатываешь на жизнь торгашеством. Они долго осматривали кадыргу. Облазили всю, постучали кулаками по доскам обшивки, в одном месте поковырялись ножом. При этом меня не покидало чувство, что они никогда не имели дела с килевым судном, только с плоскодонками. Не ошибся.

— Она сможет по морю Хвалынскому (Каспийскому) идти под парусом? — спросил старший из них, обладатель длинной, до пояса, и наполовину седой бороды.

— Еще и как! — подтвердил я. — Она такая же, как моя, а мы пришли из Баку, что в ханстве Ширван.

— Далеко этот город от устья Волги? — поинтересовался он.

— Если по прямой, как мы шли, то неделя уйдет, а вдоль берега все две набегут, — ответил я и раззадорил: — Зато товаров диковинных — шелков, парчи златотканой, жемчугов, посуды стеклянной — там много и стоят в разы дешевле, чем здесь.

Это было именно то, что они хотели услышать. Торговались недолго. Я запросил цену, которую заплатил за свою кадыргу. Они сбавили до сорока серебряных сом (восемь с четвертью килограмм). Это были бруски, напоминающие по форме длинное узкое корытце и весившие двести шесть грамм — на самую малость тяжелее новгородской гривны, из-за чего русские называли их татарскими гривнами. После чего распрощались, и перешвартовались выше на освободившееся место.

Поутру мы отправились дальше вверх по Волге. Как мне рассказали купцы-покупатели, сейчас есть два пути в Новгород Великий: старый, по которому я добирался вместе с варягами, через Торжок и Волоколамск, и новый через Онежское и Белое озера, реки Шексну и Ковжу, который в будущем назовут Волго-Балтийским. Второй длиннее и тяжелее, подолгу надо тянуть суда волоком. В будущем там пророют каналы и построят шлюзы. Я проходил по нему разок. В сравнение с Беломоро-Балтийским — прогулка для малоопытных судоводителей. Сейчас вторым путем пользуются, когда новгородцы воюют с московским или тверским князем и первый перекрыт.

Мы пошли коротким и знакомым мне. Большие прибрежные города проскакивали на полном ходу. У меня не было желания платить местным мздоимцам непонятно за что. Делали остановки у маленьких городков или больших сел, покупали свежие продукты, в том числе коровье молоко и квас. Это сейчас два основных напитка для бедняков. У богатых добавляется медовуха. Я тоже прикупил просмоленный дубовый бочонок литров на сто в монастыре, расположенном на берегу Волги между Костромой и Ярославлем. Мы проходили мимо и увидели на берегу монахов, которые ловили рыбу неводом. День был постный, а сейчас строго соблюдают церковные правила. Те двое, что таскали невод, были голыми, а еще два одеты в темно-серые застиранные шерстяные шапки-скуфьи и рясы. Они как раз выбирали улов из мотни, перекладывая в две большие корзины, сплетенные из ивовых прутьев.

Я приказал взять ближе к берегу и крикнул:

— Эй, чернецы! У вас есть зрелый ставленый мёд на продажу?

Медовуху сейчас делают ставленую и вареную. В первом случае мед бродит без добавки воды, только сок ягоды и/или фруктов, а потом переливают в просмоленный бочонок и ставят в прохладном погребе или закапывают в землю на несколько лет, не менее восьми. Зрелым считается пятнадцатилетний, а очень хороший должен быть не моложе сорока лет. От такого не бывает похмелья, сколько бы ни выпил. Во втором случае мед разводят водой, добавляют хмель и уваривают наполовину, после чего дают перебродить и отстояться. На всё про всё уходит несколько недель. Напиток получается крепче, но не такой вкусный. Да и для здоровья хуже.

Они оторвались от своего занятия, посмотрели на меня недоуменно, словно задал неприличный вопрос.

— У игумена надо спросить. Может, для хорошего христианина и найдется, — ответил один из таскавших бредень, худой и длинный, с густой седой растительностью на груди, который ничуть не смущался своей наготы.

— Поворачивайте к берегу, — приказал я рулевым.

Кадырга с разгона вылезла носом на мелководье метров на сто выше рыбаков. Грунт был мягким, глинистым. Остановились плавно.

— Оборудуйте трап, — приказал я матросам. — Женщинам на берег не сходить. И на палубе не мелькайте, не прельщайте божьих людей.

С собой взял двух с человек с канатом и жердью, чтобы сделали бочечный узел, продели жердь в верхнюю его часть и донесли емкость до берега.

Монахи закончили выбирать рыбу, оделись. Невод разложили на траве наверху. Взяв по двое обе корзины, наполненные доверху рыбой, пошли в сторону монастыря, огражденного стенами высотой метра четыре из деревянных клетей, заполненных землей, и с угловыми деревянными башнями с двускатными крышами.

— Из каких будешь? — спросил меня длинный монах, когда они остановились, опустив корзины на землю, чтобы отдохнуть. — На купца ты не похож.

— Изгой из княжеского рода. Литвины удел захватили у моего отца, — ответил я.

Раньше изгоями называли князей, не успевших посидеть на киевском столе. Сейчас это любой человек, по разным причинам выпавший из своего сословия, включая потерявшего земельный надел крестьянина или разорившегося купца.

— Ты тоже не похож на чернеца, — сказал я, чтобы сменить тему разговора.

— Дружинником был. Много нагрешил, людской крови пролил. За что и был наказан богом: вся моя семья умерла во время мора. Отпросился я у князя, ушел в обитель грехи замаливать, свои и чужие, — поведал он и скомандовал товарищам, берясь за потемневшую рукоять корзины: — Пошли дальше.

У широких одностворчатых ворот стояли пять монахов, вооруженных копьями и висевшими на кожаных перевязях саблями. Круглые щиты стояли прислоненными к стене в тоннеле, из которого тянуло древесной гнилью. Сейчас все на военном положении, включая монастыри. Могут кочевники прискакать, может дружина соседнего князя набег совершить, не говоря уже об обычных бандах, которым нет извода.

— Мир вашей обители! — перекрестившись, поприветствовал я.

— Гой еси! — вразнобой ответили они.

Выражение это обозначает что-то типа «Живешь — живи и дальше!».

— Левко, доложи игумену, что княжич хочет зрелого меда ставленого купить. — поставив корзину с рыбой на землю, приказал длинный монах своему молодому напарнику, наверное, иноку.

Тот сразу побежал выполнять приказ. Я уже знаю, кто будет следующим игуменом монастыря.

Мы зашли в закрытый двор, в трех секциях которого, пристроенных к трем стенам было по одной входной двери, а в четвертой, по обе стороны от ворот, еще двое. В середине стояла небольшая деревянная церковь с одним куполом, крытым дранкой с закругленной нижней частью, под которым висел маленький колокол. Балясины высокого крыльца и входная дверь были украшенными художественной резьбой, довольно красивой. Рядом валялись свежие конские «каштаны», причем один был раздавлен. По примете это к деньгам. Значит, не просто так я здесь остановился.

Из двери левой секции вышел, опираясь на длинный, метра два, деревянный посох, старик в новой черной шерстяной рясе, подпоясанной обычной конопляной веревкой. Седая борода была до солнечного сплетения и раздвоена в самом низу. Подслеповатые глаза слезились. Шел медленно, остановившись в паре метрах от меня.

— Христос между нас! — поприветствовал я.

— Воистину! — перекрестившись, согласился он довольно звонким, молодым голосом.

— Благослови, отче игумен, — попросил я, приложив правую руку к сердцу и поклонившись.

— Во имя отца, и сына, и святого духа! — осенив меня троекратным знамением, произнес он.

Руку для поцелуя не предложил. У православных это пока не принято.

— Зачем тебе нужен ставленый мед? — спросил игумен.

— Хочу отпраздновать благополучное возвращение из многолетних скитаний на чужбине. Волею божьей выжил один с лодьи, перевернувшейся во время бури, и оказался на службе у хана Тимура, который победил ханов Тохтамыша и Баязида, помог христианам. Вместе с ним и я девять лет уничтожал поганых. Два с лишним месяца назад бог услышал мои молитвы, и я сбежал оттуда на другой лодье вместе с рабами-христианами. Сейчас путь держим в Новгород Великий, — поведал я почти правду.

— Ух, ты! — воскликнул длинный монах. — Наслышаны мы об этом Тимуре. Даже воевать с ним собирались, да он убрался восвояси.

— Присоединился к нему, когда Тимур пошел из Ельца на юг и захватил Феодосию, — на всякий случай проинформировал я.

— Интересно было бы послушать о твоих скитаниях, — подкинул бывший дружинник идею игумену.

Тот не повелся. Видимо, мои россказни могли смутить умы молодых монахов.

— Мне сообщили, что его большая лодья ждет с людьми. Наверное, им не терпится домой попасть. Пусть плывут. Мы подарим тебе бочонок меда ставленого двадцатидвухлетнего за ратные подвиги и спасение единоверцев, — решил игумен и приказал длинному монаху: — Выкопай самый дальний бочонок.

— Благодарствую, отче! — сказал я и предложил: — Мы по пути захватили лодью нехристей с полоном, который набрал хан Шадыбек в Рязанском княжестве. Людей отпустили в Новгороде Низовском, а лодью продали местным купцам. Разреши подарить монастырю часть денег, полученных за нее, — и достал из кожаного кошеля, висевшего на поясе, три татарские серебряные гривны.

Сколько стоит ставленый мед я не знал. Исходил из того, что бочонок вареного продали нам в Новгороде Низовском за треть гривны. За ставленый получалось почти на порядок дороже. Видимо, не сильно ошибся, потому что игумен отнесся к моим словам с одобрением.

— Вам предстоит еще долгий путь. Самим пригодятся эти деньги, — для приличия попытался он отказаться.

— Мы запасов еды много захватили, на дорогу хватит. Так что прими дар от чистого сердца, — настоял я, отдавая серебряные гривны. — Пусть братия помолится за нас, грешных.

— Ты давно исповедался, сын мой? — спросил игумен.

— Ой, давно, отче! В конце весны в Грузии. Там тоже православные живут, Константинополю подчиняются, — соврал я.

— Пойдем в церковь, облегчу твою душу, пока бочонок откопают, — предложил он.

Пришлось согласиться. Бочонок ставленого меда стоит исповеди.

5

Миновав Тверь, мы свернули в реку Тверцу, поднялись по ней до Торжка. Это небольшой городок, пограничная крепость Новгородской земли. Кто не пройдет мимо, тот и попробует захватить. У многих получалось. Видимо, место проклятое. Стоит на правом берегу Тверцы. По форме похож на кривой полукруг, прилегающий диаметром к реке. Защищен рвом с проточной водой и крепостными стенами из деревянных клетей, заполненных утрамбованной землей с камнями. Двенадцать каменных башен, четыре из которых на берегу Тверцы. Прошли мимо них в вечерние сумерки и остановились на ночь выше города, чтобы поутру отправились дальше.

Река Тверца становилась все уже и мельче. Время от времени кадырга садилась на мель. Тогда пассажиры перебирались на берег и шли пешком. Я высадил обеих лошадей и собак, и вместе с Афоней Сидоровым передвигался по суше. Так мы добрались до волока который назывался Вышним. Возле него небольшая деревня с таким же названием, население которой занято на обслуживании судов, следующих по маршруту Новгород-Волга. От реки Тверцы, сильно обмелевшей, шла канава в глинистой почве, которую поливали водой для лучшего скольжения, к речке Цна, впадавшей в озеро Мстино, из которой вытекает река Мста и бежит до озера Ильмень. Ничего не изменилось с тех пор, как я бывал здесь вместе с норманнами. Мои попутчики удивлялись, откуда я все знаю? Отвечал, что прочел в записках мусульманских купцов, побывавших здесь. Мне верили.

Мы заночевали рядом с канавой. Отдохнем, выспимся. Впереди самый короткий и тяжелый отрезок пути. Я купил у хитроватых аборигенов свежее молоко и хлеб для экипажа и пассажиров. Поутру они пригнали шесть пар волов и принесли два длинных и толстых каната. Три пары тащили кадыргу по одной стороне канавы, три по другой. Не думаю, что требовалось так много, хватило бы и половины. Решили заработать на лохе, случайно залетевшем в их края. За каждые три пары я отстегнул по татарской серебряной гривне. Легко пришли, легко ушли. Зато двигались кадырга легко и быстро, если такое слово применимо к скорости неторопливого хода волов. Пока добрались до Цны, с днища слезла большая часть битума. Не страшно. У меня есть небольшой запас. Да и заменить можно на сосновый вар, который в большом количестве получают в специальных ямах с помощью пиролиза — нагрева щепок без доступа воздуха. Мне тут же предложили его по пятерной цене, а когда отказался, сбавили вдвое и уперлись. Видимо, были уверены, что никуда не денусь, куплю, пока не увидели, как мои люди разогревают на костре битум, неведомый здесь. Надо было видеть, как сильно огорчились, что не удалось развести и во второй раз. Люди больше расстраиваются не из-за того, что их обманули, а когда им не удалось объегорить кого-нибудь.

В месте волока река Цна такая же мелкая и узкая, как Тверца на другом конце его. Так что до озера Мстино пассажиры шли по берегу, а порой и помогали перетаскивать судно по мелководью. Возле южной части озера берега заболоченные с высокими и густыми зарослями пожелтевшего тростника с зелеными вкраплениями рогоза. Много диких уток и гусей. Я настрелял из лука и тех, и других. Приготовили их, когда встали на ночевку на северном берегу, более высоком и лесистом, где из него вытекала река Мста.

Первая часть ее была пусть и узкой, всего метров пятьдесят, и мелкой, не больше пары метров в самом глубоком месте, но можно было идти на веслах. Дальше был участок с порогами, который длиной километров тридцать. Мы обошли его по рекам Уверь и Удина и маленьким озерцам, название которых я не знал. Там был еще один волок под названием Нижний.

Аборигены здесь были менее хитрозадыми, поэтому хватило всего четыре пары волов, чтобы дотащить кадыргу до Мсты. Впрочем, здесь уклон к реке и постоянно текла вода по канаве, смачивая глинистый грунт, основательно примятый. В обратную сторону, наверное, использовали больше волов. Мы переночевали возле деревни, накупив у жителей молока, фруктов и овощей. Цены здесь были ниже, чем в Вышнем Волочке. Прямо, как в будущем: чем дальше от Москвы, тем всё дешевле.

Дальше было не плавание, а отдых. Река текла по долине, расширившись метров до ста, а в некоторых местах и более. Мы шли на веслах, подгоняемые течением, со скоростью километров двенадцать за час. К концу второго дня, преодолев заболоченную дельту, вышли к озеру Ильмень неподалеку от того места, где из него вытекает река Волхов. Добрались до сухого места, встали на ночь, вытащив нос кадырги на берег. Одни занялись заготовкой дров для костров, другие наловили рыбы неводом. День сегодня скоромный, но все равно поедим рыбы, потому что свежая и много.

Пока готовили ужин, я собрал всех рядом с кострами и объявил:

— Завтра утром будем в Новгороде Великом. Там я выдам воинам часть добычи, которую мы захватили в походах и за захваченную лодью. Не знаю, какие цены на дома в городе, но должно хватить на хорошее жилье и еще остаться на обзаведение. Остальные получат продукты на дорогу домой. Хотя советую поселиться здесь. Сюда татары не припрутся и в полон не захватят. Но решать вам. Дальше вы будете сами по себе, я сам по себе. Собираюсь перезимовать в Новгороде., построить большую лодью и весной отправиться дальше, за море, посмотреть, как там люди живут, чем занимаются. Если кто-то решится, сможет присоединиться ко мне. Так что думайте до утра, куда вам податься и чем заняться.

Зря я это сказал. Они в прямом смысле слова сидели у костров чуть ли не до рассвета, обговаривая, что делать. Не мыслят себя вне общины. Куда все, туда и они. Тон задавали артиллеристы. У них кое-что накопилось в походах и от меня получат, так что смогут поселиться, где захотят. Большинство решило остаться в Новгороде. Глядишь, возьму их на новое судно — и станут еще богаче. Только небольшая группа гребцов откололась, решив вернуться на родину, где у них, как думают, остались жены и дети. Не стал говорить им, что не стоит возвращаться туда, где был счастлив. В одно счастье два раза не войдешь.

2

6

Новгородская земля — это классический образец аристократической республики. Я заметил, что государства, экономическую основу которых составляет морская торговля, выбирают именно эту форме правления: греческие полисы. Карфаген, Венеция, Анкона, Генуя да и Мелкобритания, когда научилась бороздить моря. Как только по разным причинам уходили из этого бизнеса, форма правления сразу менялась. Считается, что все важные вопросы решаются на вече. Существует много наивных людей, которые верят в это. Ситуация с вече примерно такая же, как с так называемыми демократическими выборами: не важно, как проголосовали, важно, как подсчитали. Быдлу дают возможность поорать, выпустить пар, поверить, что от него что-то зависит. На самом деле все решает Госпо́да, в состав которой входят посадник, тысяцкий, архиепископ, старосты концов и улиц, выполняющие волю бояр, житьих (зажиточных) людей, по большей части купцов, владельцев ремесленных мастерских, и богатая часть своеземцев, как здесь называют свободных землепашцев. В республике нет княжеского домена, но есть общинные земли. Эти три сословия перемешаны: у бояр не только большие земельные наделы с деревнями, но и вместе со своеземцами участвуют в торговле, часто имея собственные суда, и вместе с купцами владеют мастерскими, мельницами, рыбачьими и охотничьими промыслами.

Новгород, само собой, сильно изменился с тех пор, как я был здесь пять с лишним веков назад. Точнее, тогда города не было вовсе. Только несколько деревенек, вытянувшихся вдоль восточного берега реки Волхов. Сейчас это по нынешним меркам средний город тысяч на двадцать жителей, расположенный на обоих берегах. То, что на левом берегу, называется Софийской стороной в честь Софийского собора — главного городского храма. Она разделена на Людин, Загородский и Неревский концы, примыкавшие к кремлю или по-старому детинцу, расположенному на берегу Волхова. Его сейчас перестраивают. Со стороны суши все восемь башен и около половины стен уже каменные, а со стороны реки всё еще из забутованных, дубовых клетей. В кремле заседает правительство Новгородской республики и живет архиепископ. Правда, последний уже четвертый год в плену у московского князя Василия Дмитриевича. На правом берегу Волхова на острове, образованном ее рукавом Малый Волховец, находится Торговая сторона из Славенского и Плотницкого концов. Там расположен Ярославов двор — резиденция князя. Назван так в честь Ярослава Мудрого, одно время правившего в городе. Сейчас князь — всего лишь главнокомандующий войсками республики. С кем воевать, решает не он, но имеет совещательный голос во всех вопросах, связанных с армией, войной. Расположен Ярославов двор между Готским и Немецким дворами — кварталами, где живут заморские гости — иностранные купцы. Городские стороны соединяет в самом узком месте широкий деревянный мост на двадцати трех пятиугольных ряжах — дубовых клетях, заполненных камнями, установленных острым концом против течения. Пролеты между ними длиной семнадцать метров. Высота на уровнем воды метров шесть-семь. Парусник пройдет только без мачт, поэтому один стоял ниже по течению. Это был когг или хольк. Главные отличия между ними: у первого штевни и корма прямые и обшивка собрана по технологии прямого клинкера, когда нижний конец верхней доски накладывается на верхний нижней, а у второго штевни и корма закругленные и обшивка по технологии обратного клинкера, когда верхний край нижней доски накладывается на нижний верхней. При одинаковой длине и ширине хольк берет больше груза. Добравшийся до Новгорода парусник стоял на стапеле на кильблоках. Значит, здесь есть, как минимум, специалисты по ремонту таких судов. Когда подошли ближе, определил, что ремонтируют хольк.

На правом берегу у ближнего от озера и дальнего от ворот конца пристани было свободное место, к которому я и приткнул кадыргу. С ладьи, стоявшей рядом, с которой выгружали большие и легкие бочки, судя по тому, как запросто перекатывали их грузчики, сошел мужичок невысокого роста, старавшийся казаться степенным, важным, вот только растрепанная светло-русая борода придавала ему вид гаишника с большой дороги. Одет в коричневато-красный невысокий колпак с заломленным верхом и опушкой из серого беличьего меха, ярко-красную шерстяную свиту (кафтан) без воротника, но украшенную по вороту, низу рукавов и подолу вышивкой желтыми нитками и подпоясанную черным кушаком, темно-красные шерстяные порты, заправленные в черные сапоги с носами в виде горизонтального долота, малость загнутого кверху. Несмотря на этнические и расовые отличия, таможенники всех стран жутко похожи. Причем не на Верещагина, а больше на Петруху.

Подойдя к корме кадырге, выпятив грудь колесом и заправив большие пальцы рук за кушак, спросил, не поприветствовав, тоном, который считал соответствующим своей важной должности:

— Кто такие? Зачем пожаловали?

— И тебе гой еси, добрый человек! — произнес я, стараясь казаться серьезным. — Приплыли мы с Хвалынского моря, из Турана, где правит хан Тимур, который девять лет назад разорил город Елец в Рязанском княжестве. Сбежали от поганых. Людей своих я здесь отпущу, а сам перезимую у вас и поплыву дальше. Ничего продавать здесь не собираюсь. Если вдруг надумаю, сообщу.

— С самого Хвалынского моря сюда доплыли⁈ — не поверил он.

— Да, с божьей помощью одолели такой длинный путь, — подтвердил я.

— Надо же! — воскликнул он и собрался было пойти поделиться удивительной новостью с друзьями-приятелями.

— Не подскажешь, у кого можно снять склад на зиму? Желательно каменный, — поинтересовался я.

— Каменные только у немцев. Спроси у Яшки Врезе, — ответил он и рванул к городским воротам.

Якоб Врезе оказался купцом из Данцига. Я нашел его во дворе большого каменного склада, с четырех сторон ограждающего узкий прямоугольный двор. В том крыле, что выходило на улицу, был въезд тоннельного типа, а над ним на втором этаже жилые помещения, судя по наличию застекленных окон, глядящих во двор. Перед левым от въезда крылом нагружали закрытые бочки в длинную телегу, запряженную одной лошадью, два русских грузчика в сермягах — длинных рубахах из грубого сукна. Видимо, бочки были пустыми или заполненными чем-то легким, потому что каждую приносил один человек. Якоб Врезе был пожилым мужчиной высокого роста и крепкого сложения, которые больше подошли бы воину. Как по мне, все немцы похожи на солдат, но не все ходят строем. Одет в круглую низкую суконную шапку черного цвета и фиолетовый стеганый пурпуэн, он же дублет, до колена с длинными рукавами и завязками спереди, черные облегающие чулки и обут в черные туфли с острыми носами, загнутыми кверху. На безымянном пальце правой руки массивный серебряный перстень печатка с какой-то трудноразличимой зверушкой, то ли носорогом, то ли единорогом, то ли ухо у коня одно и длинное. Лицо холеное с аккуратно подстриженными, светло-русыми усами и бородой. Волосы такие светлые, что седина почти не выделялась.

Я поздоровался с ним традиционным приветствием древних германцев-христиан:

— Да хранит тебя господь!

Он меня понял, удивился, ответил, а потом произнес на нынешнем варианте немецкого, который застрял примерно посередине между древнегерманским и тем, который я учил в двадцатом и двадцать первом веках:

— Вот уж не ожидал увидеть здесь русского, знающего наш язык!

— Я плохо говорю на нем. — сразу предупредил его.

— Лучше, чем остальные горожане, — польстил он. — Но ты, я вижу, не местный.

— Нет. В детстве меня увезли в Венецию, потом в Анкону, а когда повзрослел, оказался после кораблекрушения в армии Тамерлана. Накопив денег, купил галеру и уплыл оттуда, — рассказал я.

— Привез сарацинские товары? — полюбопытствовал купец.

— Да, но здесь продавать не собираюсь. Хочу построить морской когг и отвезти шведам или датчанам, — ответил я.

— Тогда зачем я тебе нужен? — спросил Якоб Врезе.

— Мне сказали, что у тебя можно арендовать склад на зиму. — сказал я.

— Если хватит места и подойдет цена, то, конечно, можно, — произнес он и спросил: — Что будешь хранить и сколько места займет?

— Товары, привезенные от сарацинов. Если сложим плотно, меньше половины этого склада займут. Где-то две пятых его, — сообщил я.

— Могу сдать до прибытия в конце весны первого когга из Данцига. Дальше самому нужен будет. Возьму за хранение одну гривну или товарами сарацинскими, — предложил он.

— Могу смолью белой и очень вкусной заплатить, — выбрал я.

— Тоже подойдет. Здесь она в цене. Могу всю забрать, — согласился он.

— Было бы желательно сегодня перевезти, а то пообещал отпустить экипаж, попросил я. — Им до холодов надо добраться до Рязани.

— Привози. Могу эту телегу сдать в аренду, когда отвезет товар на пристань, и у соседей нанять еще, и грузчиков, — тут же предложил расчетливый немец.

— Грузчики свои есть, а телеги, штуки три, не помешали бы. Быстрее перевезем, — решил я.

— Где твоя галера стоит? — спросил он.

— В конце пристани выше моста, — проинформировал я.

Орудийные стволы отвезли на второй телеге, завернутыми в брезент. Положили их на самый низ у дальней стены. На них поставили ящики с ядрами и картечью и выше с динамитом и бочки с порохом. Все это завалили другими товарами так, чтобы к стене было тяжело пробраться, подперли лафетами, накрыли брезентом и парусами и обвязали веревками, которые я скрепил красным сургучом собственного производства из шеллака, купленного на рынке в Баку. Туда его привозили из Индии и использовали при изготовлении мебели и обуви. Незачем немцу знать, что хранит сверхсекретное по нынешним меркам оружие, которое может превратить в груду камешков не только его склад, но и соседние. Это как раз тот случай, когда, чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Я тоже буду спать крепко, но подальше от этого склада.

Такое место Якоб Врезе предложил сам и даже проводил туда. Это был постоялый двор нового типа, уже ближе к гостинице. Двухэтажный кирпичный дом выходил лицевой стороной на улицу. Окна узкие, ребенок не протиснется, со слюдой вместо стекол. Кроме входа в жилые помещения, имел арочный въезд-тоннель во двор, закрытый до самого верха дубовыми воротами цвета детской неожиданности. Сразу за толстой дубовой дверью был зал с крепкими дубовыми столами и лавками и дубовая стойка с дубовой бочкой, в которой, судя по кислому запаху, было пиво, тоже, наверное, дубовое. Как предполагаю, днем здесь столовая для жильцов и живущих по соседству холостяков, а вечером пивная. Возле стойки был проход вглубь здания, во двор и к деревянной лестнице на второй этаж, где находились жилые помещения.

Принадлежало заведение Готлибу Брауну, уроженцу Данцига, прожившему в Новгороде большую часть своей жизни и прилично говорившему на русском языке, жизнерадостному рыжему конопатому толстячку, который при ходьбе малость подпрыгивал, словно в подошвах его ботинок, широких, растоптанных, спрятаны стальные пружинки. На голове черная шапочка, похожая на кипу, нос мясистый с горбинкой и уши спрятаны под длинными волосами, поэтому я заподозрил, что имею дело с ашкенази-выкрестом. По крайней мере, торговался он упорно, по-еврейски. Поверх серого дублета на хозяине постоялого двора темно-синий фартук с большим карманом на пузе, в котором таскал связку ключей, не меньше пары десятков. Все помещения постоялого двора закрыты на трубчатые замки местного изготовления, которые даже уходят на экспорт. Это цилиндры со штифтами по кругу. Ключ в виде трубки с насечками, из-за чего и получили такое название. Открываются отмычками не сложнее, чем сувальдные. Договорился с Готлибом Брауном, что арендую четыре комнаты, в трех из которых буду жить три семьи, моя и двух слуг, а четвертая послужит рабочим кабинетом, а также два места в конюшне для моих кохейлана и сиглави и сарай во дворе, закрывавшийся на массивный трубчатый замок, где будет лежать часть привезенного товара, ткани и соль, которые я буду продавать по мере надобности. Увидев качество соли, а в Новгороде даже плохая стоит дорого, Готлиб Браун тут же яростно возжелал купить всю, а услышав отказ, смирился и согласился брать ее в качестве оплаты за постой. В итоге проживание в его полугостинице будет обходиться мне в небольшую кучку соли за месяц.

После выгрузки кадырга была вытащена на берег возле пристани у крепостной стены Торговой стороны. Я расплатился с артиллеристами, выдал продовольственный паек и по серебряной денге рабам-гребцам и разрешил ночевать на судне, пока не продам его. Якоб Врезе внимательно осмотрел ее и сделал вывод, что до Данцига дотянет запросто, пообещал поспрашивать, не нужна ли кому-нибудь моя галера? В этом году немцы хорошо затарились пушниной, которую, к моему удивлению, перевозят в бочках. В одну влезает от пяти до семи тысяч шкурок белки. То-то грузчики запросто несли каждый по бочке. Товар надо отвезти до холодов. За зиму многое может случиться. У новгородцев сложные отношения с рыцарями Ордена братьев немецкого дома святой Марии в Иерусалиме или попросту Тевтонским орденом. Образовался во время осады Акры в мою предыдущую эпоху, а после того, как был вышвырнут с Ближнего Востока, полез на земли пруссов, а потом, со времен Александра Невского, пытается захватить и русские земли. Время от времени с немчурой случается рецидив, лезет в атаку, получает по соплям и какое-то время ведет себя прилично. Во время войны происходит взаимное ограбление купцов противника, застрявших в немецких городах, и зеркальные действия в Новгороде и Пскове.

Морские суда разгружаются и грузятся в Ладоге в нижнем течении реки Волхов, потому что выше находятся два участка порогов: Ладожский на отрезке в восемь верст и Пчевский на отрезке десять верст. Второй сложнее, потому чтоу́же и много поворотов. Глубина на судоходном русле в сухое лето опускается метров до полутора. Новгородцы пользуются этим, заставляя морские суда разгружаться в Ладоге и на местных речных плоскодонках или гужевом транспорте преодолевать последний отрезок пути. Из-за этого у них постоянные стычки с Ганзейским союзом, в который входит Новгород. В этом году немцы решили проверить, действительно ли пороги так уж непроходимы? На последнем участке хольк налетел на камни и сильно побился. Немцы обвиняли русского лоцмана, а тот — тупых немецких рулевых и неповоротливость судна. Доказать свою правоту ни одна из сторон не сумела, но новгородцы согласились оплатить половину суммы за ремонт холька на городской верфи, который делают корабелы из Ревеля (Таллинна). Этот город тоже входит в Ганзейский союз и сейчас принадлежит Ливонскому отделению Тевтонского ордена. Вовремя они решили провести эксперимент. Иначе бы мне пришлось строить шхуну в Ладоге, а это от Новгорода день пути, если вниз по течению.

7

Утром я сходил на верфь, где ремонтировали хольк. Якоб Врезе сказал, что руководит работами Ганс Кляйн (Малыш), который оказался верзилой на полголовы длиннее меня. Он был такой же рыжий и конопатый, как хозяин постоялого двора, но фартук носил коричневый кожаный. Я заметил, что у нынешних немцев этот предмет одежды пользуется популярностью не только у женщин и кузнецов.

— Долго еще будешь ремонтировать хольк? — поинтересовался я.

— Недели две, если больше никакие неисправности не вылезут, — признался он таким тоном, что стало понятно, как его задолбало это дырявое корыто!

— Мне надо построить необычное для тебя морское судно с обшивкой встык. Я нарисую чертежи и буду постоянно объяснять, что и как сделать, — сказал я. — Заплачу за работу и питание и проживание в Новгороде.

— Если у тебя есть деньги, сделаем все, что скажешь. До лета у нас все равно другой работы не будет, — тут же согласился Ганс Кляйн, но по его лицу было видно, что сомневается, что у меня найдутся такие большие деньги.

На постоялом дворе Афоня сообщил мне, что приходили гребцы с кадырги, сказали, что меня ждут покупатели. К тому времени большая часть членов экипажа покинула судно. Кто-то уже купил дом в Новгороде или пригородных слободах, кто-то, малая часть, примкнула утром к тверскому купеческому обозу, который, продав привезенные товары и закупив местные, отправился восвояси. Остались несколько человек, которые никак не могли решить, что им дальше делать. Некоторые предпочитают, чтобы ответ подсказывал случай. Вот он и нагрянул.

Это были два долговязых белобрысых немца, отец и сын, одетые во все черное. Наверное, являются хозяевами пострадавшего холька, носят траур по нему. Они уже осмотрели кадыргу и пришли к выводу, что сгодится, как минимум, на один переход до Данцига, где наверняка перепродадут ее с наваром. Как мне сказали, там и древесина, и работа корабелов стоят дороже, чем здесь. Зная об их тяжелой ситуации, я запросил шестьдесят новгородских гривен (двенадцать килограмм) и во время торга скинул до пятидесяти пяти, получив за кадыргу на два килограмма серебра больше, чем заплатил в Баку.

Мы втроем пошли на верфь, где отец и сын в траурной одежде и с траурным видом взаимозачеты. Корабел сразу с уважением посмотрел на меня. Как он думает, эти деньги покроют более половины расходов на строительство нового судна. Значит, я, действительно, состоятельный человек, к которому, согласно западноевропейскому менталитету, надо относиться с бо́льшим почтением, чем к нормальным людям.

Порешав главные вопросы, я занялся второстепенными. Вернувшись на постоялый двор, приказал Афоне седлать лошадей. Поедем поохотимся, осмотрим окрестности. Заодно жеребцов потренируем, поможем вернуть былую физическую форму. Во время перехода они мало двигались. Я отправился на кохейлане серебристо-гнедой масти, а слуга — на сером сиглави. С собой взяли пять салюки. Я оставил двух щенков из последнего приплода, и теперь у меня маленькая стая. Они крупнее местных собак, которые среднего роста и длинношерстные. Бродячих здесь нет. Предполагаю, что их просто съедает местная нищета. Домашние сидят за крепкими деревянными заборами выше человеческого роста, но каким-то чудом узнают, что мимо пробегают чужие псы. Их лай сопровождал нас до окраины пригородной слободы. Прохожие останавливались, чтобы полюбоваться красавцами-жеребцами и диковинными собаками. Сейчас все, включая женщин и подростков, специалисты по этим животным, без которых трудно выживать. Особенно забавляло их то, что собаки по очереди запрыгивали на спины лошадям, чтобы с высоты своего положения погавкать в ответ.

За слободой начинались поля и луга. Что-то, в первую очередь луга, принадлежит городской общине, что-то боярам, что-то своеземцам, но большая часть, как мне сказали, монастырям и церквам. Некоторые завещают свои владения, чтобы молились за упокой их души, или отдают в залог и не выкупают. Церковь постепенно становится самым крупным землевладельцем, что пагубно для государства, потому что освобождена от податей, повинностей, светского суда. Эдакий неподконтрольный могущественный феодал, с которым постоянно надо договариваться на его условиях.

Урожай на полях уже собран. Только на огородах у города еще дозревала зеленовато-белая капуста. Мои собаки с радостным лаем носились по полям. Для них всё в новинку. Загнали шесть зайцев и лису с летним, жидким мехом. Отпустил плутовку. Пусть перелиняет и попадется зимой. Лейле не помешает лисья шуба, а сыновьям — шапки.

Верстах в пяти от города начинался лес. Судя по большому количеству пней, его вырубают ускоренными темпами. В борьбе с природой цивилизация будет побеждать, приближая свою гибель. Не стал заезжать в него. Салюки привыкли к открытой местности, плохо ориентируются в лесах. Я приучил их прибегать на сигналы свистка, но порой приходилось подолгу ждать.

По пути домой выехали на грунтовую дорогу, ведущую из леса в город, перед кавалькадой с сотню, если не больше, всадников. Все в островерхих шлемах и добротных кольчугах. Вооружены копьями длиной метра два-два с половиной, мечами и булавами. Щиты треугольные с закругленным нижним, немного выпуклые и без умбона. Сделаны из дерева и сверху покрыты кожей. По краям окантовка из железа. На красном поле изображен белый медведь, идущий влево, в прошлое. Это герб Смоленского княжества. Туда оно и отправится. Какой символ придумаешь, тот тебя и настигнет.

Хозяин постоялого двора Готлиб Браун рассказал мне, что в Ярославовом дворе сейчас живет бывший смоленский князь Георгий Святославич. Весной на него напал великий литовский князь Витовт. Семь недель обстреливал Смоленск из тюфяков, как сейчас русские называют пушки, но ушел ни с чем. Георгий Святославич отправился к великому московскому князю Василию Дмитриевичу, зятю Витовта, с предложением перейти под его руку в обмен на защиту. Ему было отказано. Пока он путешествовал, смоленские бояре договорились с литовским князем и впустили в Смоленск. Так что теперь Георгий Святославич изгой. Служит князем в Новгороде. Ему дали на кормление тринадцать деревень. Наверное, возвращается из одной из них.

Мы ехали не спеша по правому краю дороги. Кавалькада догнала нас. Судя по пяти овальным зерцалам (стальным пластинам), приваренным к кольчуге — три на груди и два на животе — впереди скакал на крепком вороном коне бывший смоленский князь. Ему немного за тридцать. Усы и коротко подстриженная борода темно-русые. Глаза светло-карие. Когда он поравнялся со мной, я поприветствовал, кивнув головой.

— Сколько ты хочешь за своих коней? — не ответив на приветствие, довольно высокомерным тоном задал он вопрос.

— Они не продаются. Это не товар, а соратники, — спокойно ответил я.

— Где и с кем ты на них воевал⁈ — насмешливо и с угрозой поинтересовался он.

— Под командованием Тамерлана одолели индийского султана Насира, египетского султана Фараджа, османского султана Баязида, — перечислил я и насмешливо посмотрел на бывшего смоленского князя, который, как я слышал, проиграл все сражения.

— Так ты тот самый путивльский князь⁈ — удивленно воскликнул он.

Не знаю, кто из моих бывших подчиненных разболтал, но слухи здесь разлетаются быстрее, чем в эру интернета и мобильных телефонов. Может быть, потому, что сейчас новостей мало.

— Не хотел бы прослыть вруном, потому что никогда не был путивльским князем. Помню себя маленьким. Бегал по палатам, и меня называли княжичем. Потом мы долго ехали куда-то посуху, и плыли по морю, и оказались в Венеции. Там я и вырос. Моя мать никогда не говорила, как мы там оказались, и кем был мой отец, только, что погиб в бою. Однажды мамку отхлестала по щекам за то, что назвала меня княжичем. Наверное, боялась, что и меня убьют, если узнают, кто я такой. Она умерла во время мора, и мамка тоже, но перед смертью поведала мне, что мой отец был путивльским князем. Я поплыл туда, чтобы узнать, так ли это? Видимо, не надо было это делать. Галера утонула возле Феодосии. Я один спасся и оказался в армии Тимура. Сперва был сотником, потом тысяцким, — коротко изложил я красивую легенду.

— Надо же, а я думал, что только у меня жизнь наперекосяк! — восхищенно воскликнул Георгий Святославич.

— А как тебя по батюшке, знаешь? — поинтересовался пожилой воин, скакавший чуть позади и слева от него, наверное, воевода.

— Василич, — сказал я правду.

— Ты похож на отца, — произнес он, а потом объяснил своему господину: — Путивльский князь Василий участвовал вместе с твоим отцом в осаде Твери. Это был мой первый боевой поход.

Надо же, у меня теперь есть подтверждение легенде!

— Новгород превращается в убежище для князей-изгоев! Правда, Семен? — с горькой иронией обратился бывший смоленский князь к скакавшему справа от него молодому мужчине, рыхлому и явно не боевитому, а потом представил его мне: — Это Семен, князь вяземский. Его княжество тоже теперь под Витовтом.

— Значит, у нас троих общий враг, — сделал я вывод, понадеявшись, что это сблизит.

С такими влиятельными приятелями легче будет зимовать в незнакомом городе. По крайней мере, никто не решится конфликтовать со мной из-за ерунды. Как предполагаю, будет много желающих отнять у меня породистых лошадей. Да и товары тоже. Наверняка мои бывшие подчиненные разболтали и про невероятные тюфяки и боеприпасы к ним. Так что жду покупателей.

8

Насчет скорости распространения слухов я, наверное, погорячился. Хотя дело могло быть в нерасторопности бюрократического аппарата. Неделю я жил скучно и однообразно, если не считать ежедневную ругань жены и наших служанок с хозяйкой постоялого двора фрау Магдой, властной полной дамой, и ее служанками. Кухню не могли поделить. Немецкая еда не понравилась им, решили готовить сами. Или это был повод сделать жизнь интереснее. По утрам жена отправлялась на кухню, как на праздник. Я в постные дни уходил на рыбалку, а в скоромные ездил на охоту. У местного рыбака приобрел небольшую двухвесельную лодку-плоскодонку, с которой ловил на блесну хищную рыбу. На веслах сидел молчаливый слуга Петр. Младшему брату рыбалка не вставляла. Только болтал без умолку, отвлекал меня. Тут и так берет редко, потому что вода уже холодная, а еще он под руку лезет со своими глупыми сплетнями. Я думал, от своей жены узнает их, а потом заметил, что все как раз наоборот, что он основной поставщик информации на постоялый двор. Моя жена и вовсе редко выходит на улицу. Привыкла на родине сидеть дома.

Не знаю, кто ей рассказал, но однажды Лейла спросила:

— Это правда, что ты князь?

— Сын князя, у которого отобрали его удел, — уточнил я.

— Все равно князь, — сделала она вывод.

С этого дня она стала княгиней, а я безродным ее мужем.

Однажды утром встал я поздно, потому что ночью шел дождь, а значит, рыбалка и охота отпадали. Спустился в столовую, где мне тут же подали с пылу-жару яичницу с кровяной колбасой. Прислуга выучена. Услышали, что я встал, тут же занялись завтраком для меня. Запивал сбитнем. В кипящую воду добавляют мед, травы и пряности, у кого что есть, и варят с полчаса. Мои служанки добавляют зверобой, мяту, хмель и шалфей, которые, свежие и сушеные, продаются на рынке.

Я уже доедал, когда в зал ввалились с улицы десятник средних лет и пара молодых стражников. Первый был в красной шапке с опушкой из белки, красной свите с петлицами из желтого позумента и темно-красных штанах, подвязанных внизу. На широком черном кожаном ремне с бронзовой овальной бляхой висела сабля с желтовато-белой костяной рукояткой в деревянных ножнах с бронзовыми деталями. На ногах мягкие коричневые башмаки из коровьей кожи с отворотами выше щиколотки и ремешками для крепления. Это обувь состоятельного горожанина. Крестьяне ходят босыми или в холод в лаптях с онучами. Воины и знать — в сапогах, но могут снизойти и до полусапожек и даже до башмаков, обычно украшенных вышивкой. На шее у десятника серебряная гривна, не весовая денежная единица, а украшение — разомкнутый обруч с волчьими или собачьими головками на концах. Стражники в суконных темно-серых колпаках, коричневых свитах и штанах, заправленных в сапоги. Вооружены копьями длиной метра два и кинжалами.

— Гой еси, князь! — отбив малый поклон, поприветствовал меня десятник.

Мне кажется, видел его впервые, как и он меня, но наверняка ошибаюсь. Когда перебираюсь на новое место жительства, сначала с трудом различаю, запоминаю людей, потому что их много. Это приезжих мало, и местные сразу запоминают их.

Выслушав мое ответное приветствие, десятник продолжил:

— Госпо́да на совещание собирается. Велено тебя позвать.

Судя по наличию вооруженной свиты, мне придется идти, даже если не захочу, а судя по вежливому обращению, ничего криминального за мной не числят. Иначе бы давно уже повязали.

— Сейчас доем, оденусь подобающе и пойдем, — сказал я и крикнул служанке, которая до этого шумела на кухне, а сейчас затихла, подслушивая: — Уля, угости сбитнем служивых!

Она тут же принесла им в глиняных кружках. Пили стоя. Сидеть рядом с князем им не положено. Тоже хороший признак.

Окончив завтрак, я поднялся наверх, надел нижнюю шелковую рубаху, покрашенную ультрамарином, изготовленным в Измире из найденного на складе небольшого количества каолина. Сверху кафтан с отложным воротником из дорогого, тонкого сукна темно-серого, «джентльменского», цвета. Шаровары выбрал черные под цвет сапог, которые ношу редко, чтобы зря ноги не парить, но тут особый случай. Подпоясался черным кожаным ремнем с золотыми овальными бляшками, на который повесил кинжал с рукояткой из слоновой кости и ножнах из черного дерева с золотыми бутеролью и кольцом, снятыми с убитого османа. На голову напялил темно-синюю суконную шапку с собольей опушкой, купленную здесь для понтов. В первый раз выйду в ней. В одежду и обувь зарядил предметы, которые пригодятся, если что-то пойдет не так.

— Зачем ты им нужен? — испуганно спросила Лейла, прибежавшая следом из кухни и до того молча, что уже было странно, наблюдавшая за мной.

— Понятия не имею, — признался я и добавил, чтобы малость успокоить: — За врагами или преступниками приходят иначе,

— А вдруг что-нибудь случится⁈ — не унималась она.

— Тебя и детей не тронут, — сказал я, не очень уверенный в этом.

Насчет себя я точно знал, что выберусь из этой эпохи живым и здоровым, а вот что будет с семьей, понятия не имел. Надеюсь, что, как обычно, оставлю их богатыми, чтобы было, что расфинькать.

Когда спустился в столовую, где стражники, допив сбитень, уже заждались меня. По их взглядам, резко наполнившимся почтением, понял, что наряжался не напрасно. Человек — унылая вешалка для красивой одежды. На улицу вышел первым и направился к мосту, ведущему на Софийскую сторону. Шел по деревянному тротуару, которые расположены по обеим сторонам улиц по всему городу, даже в бедных районах. Не оглядывался и не общался с десятником и стражниками, которые топали следом. Они охрана, а не конвой.

Мост через Волхов широкий и длинный. По обе стороны торговые лавки. Что-то типа длинного торгового пассажа без крыши. Продают все, что душе угодно. Народу валом, хотя день рабочий.

В кремль зашли через тоннель в деревянной Пречистенской надвратной башне. Охрана возле нее, человек десять, посмотрела на меня, на моих спутников и ничего не спросили, только ответила на мое приветствие. Здесь принято здороваться со всеми. Если ты не знаешь кого-то, это не значит, что он тоже не осведомлен, кто ты есть такой, а даже если и так, все равно надо быть вежливым. Кремль имеет форму неправильного овала, выровненного со стороны реки. Главная поперечная дорога, соединяющая Пречистенские ворота и Воскресенские, как бы делит его на две части: северную, как бы духовную с каменным Софийским собором с пятью куполами и двором владыки (архиепископа), и южную, светскую, где находятся административные учреждения и казармы. Я был уверен, что мы пойдем на север. Во-первых, любимое с детского мультика направление. Во-вторых, викарию, подменявшему плененного архиепископа, негоже ноги бить; кому надо, сами придут.

— Нам налево, — подсказал десятник.

Тоже любимое направление с тех пор, как женился в первый раз.

Господский двор был огорожен частоколом из вкопанных в землю дубов высотой метра три с половиной. Внутри стояло несколько теремов: в центре большой в три яруса, а по бокам от него и сзади — шесть двухъярусных поменьше. Строения типичные русские на подклетах и с крытым крыльцом на втором уровне, на которое вдоль дома с двух сторон шли крытые лестницы. На кровлю использовали фигурную дранку, а балясины и наличники украшала резьба. Имелись окна волоковые высотой в один диаметр бревна сруба, которые закрывали изнутри тонкими дощечками-волоками, и красные или косящатые высотой в три диаметра бревна с маленькими кусочками слюды в рамах. Второе название получили из-за косого проема, который снаружи шире. Между теремами сновали люди. Предполагаю, что это чиновники имитировали бурную деятельность — единственное, что они делают добросовестно. На распахнутых, широких, двухстворчатых воротах стояли десятка полтора стражников, больше, чем на городских. Видимо, были в курсе, кто и зачем идет, поэтому ничего не спросили и не обыскали. Два молодых сопровождающих остались с ними, а десятник повел меня к большому терему.

Судя по светлым доскам, лестницу недавно подновили. Почти не скрипела. В сенях сидели на лавке двое крестьян, зажав в руках шапки из серой грубой шерстяной ткани. Наверное, ждали решения своей судьбы. Десятник прошел, не обратив на них внимания. В следующем помещении, которое в обычных домах служит горницей, сидели писцы по четверо за одним столом, по две пары друг против друга. Половина что-то писала гусиными перьями, используя, судя по цвету, чернила из дубовых «орешков», остальные с выражением блаженства на лице ковырялись в носу в прямом или переносном смысле слова. Несмотря на то, что внутрь попадал свет через открытое волоковое окно, на каждом столе грела лампа, заправленная сладковатым конопляным маслом. Наверное, поэтому писцы такие раскумаренные.

В большой светелке, хорошо освещенной, благодаря красному окну, на возвышении в кресле сидел посадник Александр Фомич по кличке Царько. Пожизненно избирают шестерых и каждый год один из них становится степенным от слова «степень» — помост, с которого толкали речь вечу. Нынешнему пятьдесят три года, и это второй его срок. Темно-русые волосы стрижены под горшок, лицо круглое, нос курносый, борода окладистая, взгляд тяжелый. Такое впечатление, что подозревает тебя в воровстве яиц из его птичника. Одет в алую распашную свиту с литыми бронзовыми пуговицами, похожими на груши, сейчас расстегнутую, под которой белая льняная рубаха с красной вышивкой по косому вороту. Порты темно-красные, заправленные в темно-коричневые сапоги из дубленой козьей кожи с острыми и загнутыми вверх носами, как сейчас делают обувь западноевропейцы. По сведениям агента Афони, степенный посадник характером крут. В прошлый раз горожане дождаться не могли, когда его сменят. На этот раз все то же.

Справа от посадника, ближе к окну, сидел пожилой писец с красными рубцами от ожогов на правой щеке и водил указательным пальцем по столику, на котором была глиняная чернильница и высокий деревянный стаканчик с пучком запасных перьев. Слева и справа от посадника стояли у стен по лавке, на которых сидели два и три человека соответственно, обычные посадники. Опять же по словам Афони, все они марионетки. Старшие люди Новгородской республики не любят светиться, предпочитают рулить через посредников, на которых и сыплются все шишки.

— Привел князя, — доложил вошедший первым десятник и отступил влево, уступая мне проход. Я поздоровался и посмотрел, собираясь перекреститься, в правый дальний угол, который обычно делают красным — вешают икону. Лай не лай, а хвостом виляй. Посадник кивнул в правый ближний угол. Там висела старая темная икона, не разглядишь, кто изображен, а под ней чадила висящая на бронзовой цепочке глиняная лампадка, тоже заправленная конопляным маслом.

— Зачем таким уважаемым и занятым людям потребовался заезжий бездельник? — шутливо спросил я.

Посадник улыбнулся самодовольно, сочтя мои слова за комплимент, и следом за ним это сделали остальные. Такое впечатление, что они являются его кривыми отражениями в зеркалах, которые уже научились изготавливать на довольно приличном уровне.

— Мы узнали, что у тебя есть скорострельные и дальнобойные тюфяки, благодаря которым Тимур-хан побеждал всех, захватывал неприступные крепости, — перешел к делу Царько.

— Чего только не придумают люди! Если бы дело было только в моих тюфяках, тогда бы я всех одолел! — отмахнулся я, предположив, что посадник хочет наложить лапу на мои пушки. — Великий эмир Тимур побеждал, благодаря большой и слаженной армии, в которую отбирал лучших из разных народов и вероисповеданий, и щедро делился с ними добычей.

— Может, люди и преувеличивают, но говорят, что таких хороших ни у кого больше нет, — сказал он.

— За все земли не скажу, но лучше ваших, — согласился я. — Если хочешь купить, они не продаются. Самому пригодятся отбиваться от лихих людей. Поставлю их на свою ладью, которую собираюсь сделать здесь, договорился с немецкими мастерами. Изготовить другие я не смогу. Нужны опытнейшие мастера-литейщики по бронзе и много отменного металла. Ничего даже близкого я здесь не видел.

Действительно, я прогулялся до литейных мастерских, расположенных в слободе за городом, чтобы не сожгли его. Там отливали небольшие колокола и прочую мелочевку. Средние привозили из Западной Европы. Большие не умел делать никто.

— А куда сбираешься плыть? — полюбопытствовал Царько.

— Пока не знаю. Где мне будут рады, там и поселюсь, — ответил я.

— Мы тебе рады! Селись у нас! — показав в улыбке стертые кривые зубы, весело предложил он. — Дадим тебе терем неподалеку от детинца, зачислим в старшие люди. Занимайся, чем пожелаешь, но в случае войны должен будешь встать со своими тюфяками на защиту Великого Новгорода. Выделим тебе людей в обслугу и расходы на снаряжение будем оплачивать.

Я как-то не думал оседать здесь. С другой стороны, почему нет⁈ Правление республиканское, самодурства мало. Море рядом. Когда заскучаю, можно будет прометнуться по другим странам.

— По большому счету я не против. Только вот деревянный терем возле детинца мне не нужен. Случись пожар, взорвется порох для тюфяков и разнесет к чертям собачьим детинец и половину Софийской стороны в придачу. Лучше выдели мне место на Торговой стороне, где построю каменный терем и склады, — сказал я и добавил шутливо: — Можно возле Немецкого двора. Этих безбожников не жалко.

Александр Фомич заржал, как конь, покачиваясь вперед-назад на своем кресле на пьедестале. Казалось, еще чуть — и спикирует носом в пол. Следом за ним засмеялись и остальные, включая писаря. Предполагаю, что моя шутка до вечера разнесется по всему Новгороду и ближним деревням.

— Так и сделаем! — вытерев кулаком выступившие от смеха слезы, пообещал посадник. — Дадим тебе строителей опытных, поможем с камнем пиленым. Хотели его на стену детинца пустить, но мастера ошиблись, рухнула и рассыпалась. Отберем, что получше, и отдадим тебе. А ты уж, будь добр, отслужи в лихую годину.

— За мной не заржавеет! — весело пообещал я, опять рассмешив их, на этот раз необычным фразеологизмом.

— Юрьич, — обратился Царько к старому посаднику, сидевшему первым по правую руку от него, — пожарище возле Немецкого двора еще не застроили?

— Немцы хотели купить место, но мы отказали, а то скоро весь город будет под ними, — ответил тот, подбоченясь, словно собирался сразиться врукопашную с заморскими купцами.

— Вот и отдадим его князю. Пусть строит, что хочет. Проследи, чтобы никто не мешал ему, — распорядился посадник.

— Как скажешь, Фомич! — бодренько рявкнул пожилой посадник.

Лейла обрадовалась, узнав, что я решил остаться в Новгороде. Она всегда радуется, когда решается какой-нибудь сложный вопрос без ее участия. К тому же, у нее будет большой каменный дом. Если русские считают деревянные дома более экологичными, то моя жена, выросшая в полупустыне, предпочитает менее горючие материалы. Она уже наслушалась о пожарах в Новгороде, когда выгорала значительная часть его.

— Это хорошо, что мы останемся здесь. Я уже привыкла, и детям здесь нравится, — сказала Лейла.

Так понимаю, моей жене порядком надоело бродяжничать, захотелось осесть где-нибудь, поэтому Новгород показался ей не самым худшим местом.

PS: Подписывайтесь и читайте продолжение здесь:https://author.today/work/533196 Не забывайте ставить лайки и делиться впечатлениями в комментах.

9

Тимофей Юрьевич, назначенный посадником помогать мне, оказался деловым мужиком, хорошим организатором. Помня, что чиновник без смазки никуда не поедет, я подарил ему отрез хлопковой ткани красного цвета и мешочек чистой соли. Взамен получил много чего, в разы перекрывшее мои расходы. Само собой, отдавал Юрьич, как он попросил называть себя, общественное. Обломки разрушенной крепостной стены пошли на высокие фундаменты. Иногда во время половодья Торговую сторону подтапливает. Часть камней пошла на стены двухэтажного жилого дома и подсобных строений и каменный забор высотой три метра с четвертью. Я нанял рабочих, которые помогали строительной бригаде, хорошенько простимулированной, и дела пошли довольно быстро. Пришлось продать значительную часть привезенного товара. В первую очередь ушла соль. Рабочие попросили рассчитываться с ними именно этим товаром, а не деньгами. Не солоно хлебавши здесь живут многие.

Параллельно занимался строительством шхуны. Ганс Кляйн добил ремонт холька за две с половиной недели. Судно тут же поставили под погрузку, набили бочками с мехами и отправили в Данциг, чтобы успел до ледостава одолеть Финский залив, в котором преобладают ветра западные и юго-западные, в данном случае противные. Кстати сам залив новгородцы делят на две части: между устьем Невы и островом Котлин, пока что маленьким, и рядом с ним еще несколько, с которыми, видимо, срастется, называют Котлинским озером, а остальное, как и все море — Варяжским или Соленым. На стапеле заложили киль нового судна. Я решил построить привычную мне, небольшую, двухмачтовую, марсельную шхуну тонн на сто. Основные экспортные товары из Новгородской земли — пушнина и воск, которые весят мало, так что хватит и такой. На каждом борту будет по четыре пушечных порта. Обычно атакуют или отбиваются одним бортом, так что будем перетаскивать орудия и стрелять сразу всей батареей.

До сильных холодов и обильных снегопадов успели возвести стены жилого дома и склада и поднять корпус шхуны до главной палубы. Кстати, немцы сейчас сперва делают обшивку, а потом ставят шпангоуты, а я показал им, что можно и наоборот и что так даже лучше получается. Дальше я решил сделать перерыв до начала весны. Теперь спешить мне некуда. Пока не дострою дом, а с ним мороки может быть до середины лета, а то и до конца, в море все равно не выйду. Строителям не хватало опыта. Они привыкли возводить монументальные культовые или оборонные сооружения, поэтому постоянно порывались сделать комнаты в виде церковных нефов. Объяснял им, что мне нужны обычные сени, горницы, светелки, спальни, но только из камня. По их мнению, из этого материала нельзя строить что-то обычное, но раз заказчик хочет, сделаем — и делали, как умели. После чего переделывали по моему требованию, как надо.

Подледный лов рыбы меня не увлекал, поэтому свободное время я проводил с Афоней на охоте, если погода была подходящая для меня и собак. Это часто не совпадало. Их в солнечные морозные дни из дома не выгонишь, а во время снегопада в оттепель — не загонишь. Ловили зайца-беляка и лис, добывая меха на шубы нашим женам. Один раз взяли подсвинка-самца весом килограмм сорок. Обычно они до следующей весны ходят с матерью. Этот то ли отбился от стада, то ли мать погибла, и подсвинки разбрелись, выживая поодиночке.

В середине зимы повстречали медведя-шатуна. Это был старый самец, судя по сильно выпирающему гребню на голове, мелким, стертым зубам и легкому прихрамыванию сразу на все четыре лапы. Худой, ребра торчат и висит шкура. Из пасти слюни текут. Мои старые собаки встречались с медведями в горах Грузии, поэтому, подавая пример молодым, плотно обложили его, не вступая в схватку. Одни отвлекли его внимание, а остальные нападали сзади, хватая за ляжки и заставляя косолапого вертеться на месте, не давая ему убежать. Впрочем, он быстро выдохся. Медведь вертел головой с выпученными, налитыми яростью глазами, пытаясь уследить сразу за всеми собаками, бросался то на одну, то на другую, оставляя желтоватые капли крови на снегу, но с каждым разом движения становились все медленнее. Еще бы с полчаса — и салюки доконали бы его. Я тяжело ранил шатуна из лука двумя стрелами: первая попала в открытую пасть, и медведь, клацнув зубами, перекусил ее у оперения, а вторая — в шею сбоку и, судя по обильному кровотечению, порвала сонную артерию. Шатун еще минут пять сопротивлялся, пытался отогнать собак, пока совсем не ослабел. Я слез с коня и добил его копьем, вогнав в бок в районе сердца. Мне показалось, что медведь облегченно вздохнул, умирая. Собаки долго не могли успокоиться, продолжали рычать на труп, с которого разбегались блохи. Дай им волю, порвали бы его на клочья. Я приказал Афоне отогнать салюки, чтобы не нахватались пассажиров. Мех был плохой, грязный, поэтому шкуру снимать не имело смысла. Оставили мертвого медведя на корм мелким хищникам.

На обратном пути собаки по двое запрыгивали на крупы лошадей. Скорее, погреться, чем отдохнуть. Одной места не хватало, поэтому, замерзнув, сгоняла кого-нибудь. При этом не грызлись, не лаяли. Это было для них чем-то типа игры. Так по очереди и ехали.

Следующие несколько дней салюки не обращали внимания на зайцев и лис, искали медведей. Связываться с меньшей добычей им теперь западло. Гордыня утихла, когда ударили морозы градусов под тридцать и почти неделю дальше двора не выходили. Да и туда выбегали ненадолго, только чтобы навалять парящую кучу на белом снеге или окропить его желтой мочой. К таким холодам они не привыкли. Даже в горах Грузии было теплее. Я хотел пошить им жилетки, но передумал. Пусть привыкают потихоньку. Им здесь жить.

Кстати, на будущих щенков от двух моих сук уже очередь из покупателей. Собаки оказались уловистыми, а это для нынешних людей главное. Первый год ты кормишь собаку, а потом она всю свою жизнь будет кормить тебя. Может быть, именно мои салюки станут зачинателями породы русская борзая, которая должна появиться где-то в это время или немного позже.

3

10

В марте начало теплеть, и возобновились работы на строительстве дома и шхуны. Вторые шли быстрее. Может быть, еще и потому, что корабел Ганс Кляйн не обсуждал мои указания. Как я скажу, так и делал. Поразительная немецкая дисциплинированность. Первое время был просто тупым исполнителем, но по мере того, как начал вырисовываться корпус вполне себе мореходного и при этом красивого судна, как понял, что я не свихнувшийся богач, а прекрасно разбираюсь в кораблестроении, начал внимательно присматриваться и задавать вопросы, почему надо делать именно так. В нем проснулся профессионал, перенимающий опыт. Я объяснял. Когда работник понимает поставленную задачу, делает лучше.

— Где ты всему этому научился? — как-то поинтересовался он.

— Сперва в Венеции, потом в Константинополе, — соврал я.

Южноевропейцы сейчас считаются более продвинутыми, чем северяне, поэтому Ганс Кляйн поверил мне. Он никогда не побывает в тех краях и не поймет, что там познания в кораблестроении ненамного опередили те, которыми владел он до встречи со мной. Это несмотря на мои усилия в предыдущие эпохи. Люди должны сперва дозреть до новых идей. Так что прогрессорство — это для мечтателей, оторванных от жизни.

Строительство моего нового жилья шло тяжелее. Объектов было несколько. Главное строение находилось в центре, как здесь заведено. Это будет двухэтажный дом на высоком фундаменте с широким каменным крыльцом под навесом и лестницей с деревянными перилами. Окна все будут большими, стеклянными и с двумя рамами. Стекло для них изготовили из приготовленного мной состава, настолько прозрачное, что хозяин мастерской долго надоедал мне просьбами продать секрет.

— У тебя денег не хватит, — отбивался я. — Когда закончу с домом, сам организую стекольную мастерскую и буду зарабатывать на прозрачном стекле.

Видимо, чувак решил, что у моих работников выведает быстрее и намного дешевле, и отстал.

Со стороны улицы вырос каменный забор высотой три с половиной метра. Он нужен для защиты не столько от воров, сколько от пожаров. В нем двустворчатые ворота, чтобы могла заехать арба, запряженная парой волов, и отдельно калитка арочного типа. По бокам перед жилым домом располагались конюшня с сеновалом, сараи для телег и саней, инструментов, пушек, боеприпасов и пороха, а за ним, где места больше, и с четвертой стороны — дом для прислуги, дровяник, кладовые для разных продуктов, коровник, свинарник, птичник, два погреба, сухой и лёдник. В последний уже заложили в отсеки куски льда, выпиленные на озере и обильно обсыпанные мелкими опилками, чтобы медленнее таяли.

После этого я начал задумываться о приобретении земельной собственности недалеко от города. Моя семья, слуги, скот, птица — на все это требуется большое количество самых разных продуктов. Можно покупать, но лучше иметь свое, если ковыряться в земле будешь не сам. Я подумывал об этом еще зимой. В середине марта, когда пошло тепло и снег начал таять, Тимофей Юрьевич, с которым у меня сложились приятельские отношения, сообщил, что один из новгородских бояр Андрей Борецкий (по родовому имению Борки) продает две деревни, расположенные восточнее города.

— Достались ему за женой. Дохода мало приносят. Хочет вложить деньги в торговлю пушниной: закупать у чуди и продавать немецким купцам, — поведал мой приятель.

Видимо, именно этой информации мне и не хватало, чтобы начать действовать. Я узнал, что находятся деревни верстах в пятнадцати, и съездил на смотрины. В одной раньше было одиннадцать дворов, во второй — восемь, а теперь осталось девять и пять. Первая называлась Большой Мшагой, вторая — Малой Мшагой. Таких деревень здесь большинство. Только возле города попадаются дворов на тридцать-сорок и считаются большими. Живут бедные крестьяне, а других в маленьких деревнях нет, в деревянных срубах без подклетов. Фундаментом служат пни толстых деревьев, срубленных перед началом строительства. Крыша из ржаной соломы — основного злака, выращиваемого здесь. Он неприхотлив, холодостоек, реже болеет. Поля большие, размеченные каменными столбиками, вкопанными в землю, или валунами. На той же Рязанщине в среднем на двор приходится пять-семь десятин, которые на самую малость больше гектара, а здесь десять-двенадцать. Несколько участков были заброшены, заросли травой. Их использовали, как луга. Рядом много целины, образовавшейся после вырубки леса. Земля малоплодородная. Возле обеих деревень почва дерново-подзолистая с тонким слоем гумуса и кислая, в лучшем случае слабокислая. Собрать урожай сам-три — успех, сам-четыре — большая удача. На такой хорошо растут только клюква и черника, но этих ягод и в лесу хватает. Поэтому поля и не приносили доход. Почву надо глубоко вспахивать и хорошенько раскислять и удобрять, а сохой и при малом количестве навоза — в хозяйстве обычно одна корова и теленок-перволеток и на всю деревню одна-две лошади — это трудно сделать.

Крестьяне заметили, что я осматривал их поля. Ко мне не приближались. Стояли у крайнего дома и, наверное, решали вопрос, кто я есть такой и с какой целью приперся? Уверен, что к ним не часто заезжают конные воины в доспехах и на дорогущих жеребцах, каждый из которых стоит, как пара сотен таких деревень. Когда мы возвращались, в Большой Мшаге четверо мужиков вышли к дороге, вдоль которой по южную сторону, более высокую, стояли в ряд одиннадцать домов, два из которых брошенные, причем не крайние.

Самый мелкий из крестьян, обладатель жидкой светло-русой бороденки и свернутого вправо носа, облаченный в треух и тулуп из овчины, хотя день был теплый, но в лаптях без онуч, поздоровавшись с низким поклоном, полюбопытствовал высоким голосом:

— Зачем пожаловал к нам, боярин?

— Бери выше — князь, — для начала подсказал я.

— Извиняюсь, князь! Если обидел, то не из злого умысла, а по незнанию! — еще раз низко поклонившись, произнес он с виноватой миной на лице, но из-за высокого голоса казалось, что стебется, или не казалось.

— Да вот думаю, не купить ли обе деревни? Только мне непонятно, как вы выживаете на таких бедных почвах? — произнес и я тоном, который можно принять за серьезный или не очень.

— Да уж, с нашими урожаями хватило бы зиму пережить! — радостно согласился крестьянин. — Если бы не бортничество, сбежали бы отсюда давно. Медом и воском подати платим, и самим малость остается.

Это было то, что я надеялся услышать. Если есть дикие пчелы, будут и культурные. Хотя и с полей можно получать хороший доход, если вылечить их. Как это сделать, я знал.

По возвращению в Новгород я закинул как бы между прочим Тимофею Юрьевичу, что думаю прикупить одну-две деревни, чтобы иметь хотя бы свое сено для скота и зерно для птицы.

— Так давай я сведу тебя с боярином Андреем. Он продает две деревеньки неподалеку, хочет заняться торговлей, — позабыв, что уже рассказывал мне это, вызвался мой приятель.

Боярин оказался лет сорока, плотным и важным. Хотя, может быть, голову задирал для того, чтобы с нее не свалилась высокая шапка из соболя, напяленная явно не по погоде. Длинная лисья шуба на нем была мехом внутрь и крытая — сверху плотная темно-красная шерстяная ткань. Я заметил, что аборигены медленно расстаются с зимней одеждой. Наверное, дело в том, что в первой половине весны заморозки здесь не редкость, а иногда случаются и во второй, а то и в начале лета могут долбануть, посбивать цветы с яблонь.

— Вообще-то я еще не решил, буду продавать их или нет, — после обмена приветствиями начал он разводить лоха.

— Тогда и говорить не о чем. Как надумаешь, приезжай, — отрезал я.

Нимало не смутившись и не обидевшись, он продолжил:

— Урожаи там хорошие собирают. Обеспечивают мою большую семью на всю зиму…

— Боярин, я был там, все видел и с крестьянами разговаривал. Ты приплатить должен, чтобы я купил их. Так что или прекращай врать, или давай на этом и закончим, — оборвал я.

Он ухмыльнулся, сморщив нос и собрав морщины у уголков глаз, и выдал:

— Не умеешь ты, князь, торговаться по-нашему!

— И учиться не хочу, — произнес я. — Дам за твои деревеньки по отрезу красной ткани. Порадуешь жену и дочерей.

— Да ты что⁈ Деревни каждая стоят по десять отрезов парчи! — почти искренне воскликнул боярин Андрей Борецкий.

Я уловил фальшь и подначил:

— Эк ты приврал! Даже самому стыдно стало!

— Ну, может, не по десять, а по пять, — согласился он и после паузы поправился: — По три точно.

— Так в чем дело⁈ Пойди и обменяй на три, — посоветовал я. — Если не найдешь дураков, возвращайся, но тогда цена будет один отрез за обе.

Продавец тяжело вздохнул — нет, так нельзя торговаться! — и попросил:

— Покажи, что за ткань.

Афоня принес отложенные заранее два отреза хлопковой ткани среднего качества. Главным ее достоинством был яркий алый цвет. Получают краситель из корней двухлетней травы марены, которая растет по берегам рек и оросительных каналов в Средней Азии и прилегающих районах. Боярин Андрей Борецкий помял ткань руками и скривил лицо так, будто его жестоко обманули.

— Чудь даст тебе за каждый не меньше трех сороков белки, — тоном бывалого торговца пушниной молвил я.

Шкурки белок продают по сорок штук. Именно столько надо на среднюю шубу.

— Может, даст три, а может, и нет, — с сомнением и на этот раз намного искреннее произнес он.

— Но пять точно дадут, — шутливо бросил я — и угадал.

Боярин опять хитро улыбнулся, собрав морщины на носу и у глаз, и согласился:

— Ладно, твоя взяла! Забирай деревни! Сейчас соберем свидетелей и ударим по рукам!

— Пойдем к князю, составим договор-запись, — предложил я.

При заключении крупных сделок или займов на сумму от одной серебряной гривны можно заключать один из двух видов договоров: запись или доску. Первый оформляет княжеский писец, заверяет княжеской печатью и отдает копию в архив Софийского собора. Такой документ является официальным и оспариванию в суде не подлежит. Доска — это договор, составленный продавцом и покупателем в любой форме и заверенный свидетелями. Официальным не является и может быть не признан судом.

— Сразу видно, что ты вырос не тут. Не доверяешь никому, — подвел итог боярин.

Сразу видно, что он привык разводить тупых, необразованных лохов, коими считает всех, кроме себя. У меня сложилось мнение, что в других русских землях боярин — это в первую очередь воин, а в Новгородчине — жулик.

11

Когда я начинал строительство дома, в первую очередь нанял в помощь строительным артелям тех, кто приплыл со мной сюда. Помог им обжиться на новом месте. Это были гребцы с кадырги, у которых, в отличие от артиллеристов, не имелось средств на покупку собственного жилья и заведения своего дела. Работа на стройке помогла им пережить зиму. Среди них выделялся Федька Кривой — неразговорчивый крепкий работящий мужчина тридцати двух лет. Левый глаз потерял, отбиваясь от ордынцев, которые взяли его в плен вместе с семьей. Жену и детей продали другим покупателям, а он оказался на кадырге, где хорошее зрение не требуется, и после освобождения стал неформальным лидером гребцов. По пути в Новгород сошелся с одной из освобожденных невольниц и остался здесь.

После покупки деревень я пришел на стройку. В доме доделывали крышу, выведя наружу три кирпичные трубы, что здесь в диковинку, одной хватает. У меня жена теплолюбивая, поэтому для обогрева дома сделал в придачу к кухонной печи еще и две грубки. Крыли фигурной дранкой, закругленной снизу, из-за чего после укладки похожа на рыбью чешую. Федька Кривой как раз занимался этим.

— Слезай, разговор есть, — позвал я.

Он нехотя оторвался от работы, спустился по приставной деревянной лестнице.

— Ты, наверное, слышал, что я купил две деревеньки, — начал я разговор.

— Да, князь, — подтвердил он.

— Мне там нужны люди, четыре семьи. Помогу с инвентарем, скотом, семенами, зерном на первое время и целину поднять. Земли там тощие, но я знаю, как их сделать лучше. И выучу новому виду бортничества, не такому, как здесь, — предложил я. — Заодно будешь блюсти мой интерес в обеих деревнях, а то народ там живет хитроватый, дурачками прикидываются. Ты сам из крестьян, знаешь, как их построить.

Мои последние слова вызвали у него скупую улыбку.

— Как прикажешь, князь, — произнес Федька Кривой.

— Это не приказ. Не любо, не соглашайся. От подневольного человека мало проку, — сказал я.

— Так я согласен. Сам думал к началу посевной устроиться работать на земле, — поделился он.

— Остальные три семьи сам подбери из наших. Держи в уме, что местные не шибко рады будут вам, — предупредил я.

— Оно и понятно. Чужих в деревнях не любят, — спокойно молвил он.

На следующий день я посмотрел, кого он выбрал. Обычные крестьяне средних лет, хлебнувшие лиха. На их лицах все еще отпечаток неволи.

Я рассказал им, что предлагаю, как и чем помогу, и закончил словами:

— Расплачиваться начнете, когда встанете на ноги, окрепнете. Мне не к спеху.

— Все вернем, отработаем, князь. Вот тебе крест! — пообещал за всех, перекрестившись вместе с ними, Федор Кривой. — Мы и так перед тобой в вечном долгу.

Два дня ушло на покупку самого необходимого для них: муки, бобов, семян на посев, одеял и подушек, посуды, инструментов… Каждая семья получила по дойной корове и пять кур с петухом. Трем досталось по коню с телегой, а Федору Кривому — два вола с арбой. Ему привезут, когда кузнецы изготовят, и плуг с частично железным лемехом, который будет пахать глубоко и отваливать грунт. Свои будут пользоваться им бесплатно по жребию, а остальным придется платить, но крестьяне моих деревень наполовину меньше, чем чужие. Этот плуг они еще не видели, понятия не имеют, насколько он лучше, поэтому отнеслись к моим словам без особого интереса.

На новоселье отправились поутру небольшим караваном. Деревенские уже знали, что у арендуемых ими земель новый хозяин. Встречали меня на окраине. Мужики стояли на дороге, бабы и дети — на обочине возле крайнего дома. Обошлись без хлеба и соли. С первым весной большой напряг, на посев бы хватило зерна, а второго у крестьян и вовсе нет. Для них смена хозяина земли не то, чтобы вопрос жизни и смерти, но очень важен. Крепостного права пока нет. В промежуток между двумя Егориями (Юриями), осенним (двадцать шестое ноября) и весенним (двадцать третье апреля), крестьянин, если нет долгов, имеет право уйти от нынешнего собственника земли и арендовать у другого, или податься в город, или куда душа пожелает. Поэтому многие землевладельцы привязывают крестьян долгами. Ничего не изменилось со времен Вавилонского царства. Так что у крестьян купленных мной деревень есть время около месяца, чтобы сообщить об уходе, или придется отработать еще один сезон и заплатить оброк и подати.

Чтобы не было непоняток, я объявил им:

— Никого не держу. У вас время до Пасхи (девятнадцатое апреля). Если я кому не по нраву, разговейтесь и катитесь на все четыре стороны. У меня уже есть желающие на ваши места.

Судя по скривившимся лицам, крестьяне ожидали прямо противоположного, собирались повыпендриваться, снизить оброк. Вдобавок у новичков по коню и корове, что по нынешним временам показатель среднего достатка, а у старожилов даже корова не в каждом дворе имеется. От зависти удавишься.

— Кто останется и будет работать хорошо, не пожалеет. Со временем у каждого будет конь и пара коров, — пообещал я пряник и следом — кнут: — Лодырей по осени выгоню.

Новоселы заняли пустующие дома, отсыревшие за зиму, наполнившиеся запахами тления, гнили. Потопят печи с неделю — и жилье наполнят другие ароматы, не обязательно приятные, но привычные. Жены занялись наведением порядка, а я с мужьями отправился на поля, предложив выбрать не менее запущенные, которые бросили год-два назад, а те, что гуляют много лет.

— Они лучше отдохнули, накопили силы. Целину помогу поднять, — объяснил я. — Пока сделайте на каждом поле навес, под которым будете разбивать и перемалывать в пыль камни, которые вам привезут. Вы видели их на стройке у меня, где используются на отделку жилого дома. Эту пыль надо будет рассыпать по всему полю ровным слоем, пока земля сырая. Можно смешивать с перегноем, который вам тоже будут привозить. Как подсохнет, запашем. Благодаря ей, повысятся урожаи.

Я имел в виду доломит, которым мне предложили облицевать дом снаружи и внутри. Этот материал прочен, влагостоек, крепок, легко обрабатывается и при всем при этом имеет красивую текстуру. Само собой, я согласился. Когда узнал, какая почва на полях, вспомнил, что доломит еще и прекрасный раскислитель. Правда, желательно было внести его осенью, чтобы к весне навел порядок, но придется действовать по обстановке. У поставщиков доломитовых плит было много отходов, которые они с удовольствием продали мне с доставкой в указанные места. Привозить начнут завтра.

— Понимаю, что вам это странно слышать. Просто поверьте мне и сделайте, как сказал. Если урожай будет плохой, содержать вас все равно придется мне. Так что ничего не потеряете, — добавил я.

— Сделаем, князь, — пообещал за всех Федор Кривой.

После Пасхи никто из старожилов деревни не покинул ее. Наверное, интересно было посмотреть, что у меня получится на полях, на которых они выращивали скудные урожаи. Если окажутся не лучше, то дружно посмеются и отправятся к другому хозяину. Пока что земли больше, чем желающих работать на ней. К войнам добавилась чума, которая полвека назад заявилась и на Русь с запада через Псков и Новгород.

Тем временем мои новые крестьяне намололи доломита и вместе с перепревшим навозом, купленным мной в окрестностях Новгорода с хорошей переплатой, потому что нужен многим, раскидали по полям. После праздника вспахали их новым плугом, в который впрягли три пары волов, свою и две арендованные. К удивлению крестьян, новый плуг не то, чтобы запросто брал целину, но намного легче, чем их сохи. Более того, он пахал на глубину не десять-пятнадцать сантиметров, а раза в два глубже, переворачивая при этом пласт, поднимая наверх вымытые туда минералы, и отправляя вниз доломит и навоз. Да и производительность была выше, потому что легче резал грунт. Вспаханные поля бороновали и посадили овес. Как гласит русская народная мудрость, сей овес в грязь — будешь князь. У меня получилось сделать наоборот. Не стал говорить заранее, что овес будет сидерат, который удобрит почву, снизит ее кислотность, подавит сорняки, предотвратит появление корневой гнили. До такого уровня агрономических знаний здесь еще не доросли, а объяснять необразованным людям слишком утомительно и додумаются до правильных выводов.

12

Дней через десять поля покрылись плотным ковром зеленых всходов. Такого здесь раньше не видели. Значит, князь не совсем чудак. Крестьяне уже подсчитывали, какой невиданный урожай соберут на обработанных по моим указаниям полях в этом году. Тут их ждал облом.

Примерно через месяц, когда овес вышел в трубку, я приехал в деревни и приказал запахать поля.

— Вместе с овсом⁈ — довольно эмоционально воскликнул обычно невозмутимый Федор Кривой.

— Именно так, — подтвердил я. — И поспеши, пока он не загрубел, иначе будет дольше разлагаться.

Офигевший крестьянин смотрел на свихнувшегося князя и не мог поверить, что ему на полном серьезе предлагают загубить такой хороший будущий урожай. Таки князь чудак! Ой, чудак!

— Ты забыл, как обещал выполнять мои приказы, даже если покажутся тебе странными? — напомнил я.

— Помню, — смиренно молвил он.

— Вот и сделай, как говорю. Через год узнаешь, что получится, — сказал я.

Мне показалось, что запахивали поля со слезами на глазах. Крестьянская рациональность не могла понять и простить такое безрассудное уничтожение зерна. Отношение ко мне изменилось на прямо противоположное. Если бы не кормил переселенцев, наверное, удрали бы по-тихому. Через неделю на этих полях посадили огурцы. Как по мне, лучше бы погуляли до конца лета, но тогда крестьяне совсем уж загрустят. Так будут при деле и что-то заработают. Рядом большой город, который поглотит любое количество любой еды, если цена будет приемлемой.

Параллельно шло внедрение в жизнь второго чудачества князя — развитие пасеки. По моему заказу в Новгороде изготовили два десятка ульев. Столяры не могли понять, зачем мне разборные домики.

— Буду разводить в них пчел, — честно ответил я.

Меня приняли за туповатого шутника.

За придомным огородом Федора Кривого обнесли забором из жердей место для пасеки, чтобы скотина не повалила ульи, которые, обработав вощиной, сперва расставили на лугу возле опушки леса. Я приказал проверять ульи каждый день. Если в каком-нибудь поселятся пчелы, подождать дней пять и перенести ночью на пасеку, а на его место переставить пустой. Как мне позже рассказал Федор Кривой, вся деревня ходила проверять, случится такое или нет? После второго новоселья перестали, потому что на повестке дня теперь был другой вопрос: удастся ли нам собрать мед и сколько? Если даже намного меньше, чем с лесной борти, то все равно пасека была выгоднее. При этом в южных землях, включая Рязанское княжество, по словам Федора Кривого, борти из выдолбленной колоды уже держат на пасеках у домов. Северяне запаздывают.

Сейчас все леса поделены на бортнические угожья. Площадь их разная, но каждое принадлежит кому-нибудь, и владелец платит за него оброк. Границы отмечены специальными знаками. Обычно угожье сдается в аренду крестьянам одной или более деревень, которые занимаются изготовлением и обслуживанием бортей, расплачиваясь с хозяином воском и медом. Боярин Андрей Борецкий уверен, что кинул меня, втюхав деревни с бедными землями без угожья, которое находится рядом с ними. Оно все еще принадлежит ему. На одного крестьянина приходится несколько бортей. У опытного и умелого — два-три десятка, но таких мало. Надо уметь изготовить борть из колоды и подвесить на высокое дерево с южной стороны или подобрать диаметром не менее четырех пядей (расстояние между концами растянутых пальцев, указательного и большого; одна пядь — без малого восемнадцать сантиметров), обычно сосну, выдолбить в ней дупло высотой от метра до двух, подождать два-три года, потому что пчелы в свежие, сырые дупла не заселяются. Затем закрепить внутри поперечные планки или крестовины для крепления сот, заделать отверстие брусками и сверху доской, сделав отверстие с летком и должеи — длинные узкие отверстия для отбора меда. Иногда на одном дереве делали две и даже три борти. Чем выше они расположены, тем меньше шансов, что найдет медведь и разорит, так что профессия эта очень рискованная. При отборе сот приходится еще и укусы пчел терпеть. До дымаря пока не додумались. Да и без него на дерево надо тащить много чего. Работают парами, чтобы было кому сбегать в деревню за подмогой и доставить домой покалеченного.

Переход на пасеку у дома имеет только плюсы: пока что никому не надо платить за нее; намного меньше шансов, что разорит медведь; не свалишься с дерева и не разобьешься. Да и домашние пчелы собирают больше меда, потому что летают не по лесу, а над полями и лугами, где больше цветов, хотя и в лес могут заглянуть по привычке. Так что интерес крестьян к моим ульям закономерен. Его хватит, чтобы решили остаться в деревне и доказали мне, что выгонять их не надо.

До середины июня все ульи были заселены семьями пчел и перенесены на пасеку у дома. На первый сбор в конце месяца, сильно припоздавший, пришли крестьяне из обеих деревень, включая женщин и детей. Они стояли, переговариваясь, неподалеку от пасеки, когда я приехал в сопровождении Афони и своры собак. Поклонились мне дружно и низко, что меня порадовало. Не из честолюбия, а из осознания, что поняли мое интеллектуальное превосходство. Князь не чудак, но доходит это не всем и не сразу. Свой конвой я оставил на дороге. Боюсь, что пчелы окажутся собаконенавистниками. Я им тоже буду не по нраву, но на мне кожаные куртка, перчатки и штаны, а на голову надел кожаную шляпу, с широких полей которой свисала мелкая сетка, похожая на бармицу. Федор Кривой тоже принарядился в свиту из плотной дерюги, обмотал лицо и надел рукавицы.

Мы вскрыли по очереди пять ульев, которые были заселены первыми. Они стандартные, однокорпусные на двенадцать рамок, которые были заполнены медом почти полностью и примерно на треть по высоте запечатаны воском. Я вынимал их по одной, осторожно стряхивал в улей пчел, которые недовольно жужжали, ставил в специальный деревянный ящик, сколоченный именно для этого. Вместо них вставлял запасные. Мой помощник относил заполненный ящик в сарай, где находилась медогонка на шесть рамок, и приносил следующий.

Закончив с пятым ульем, я спросил Федора Кривого:

— Все понял или есть вопросы?

— Что тут не понять⁈ — весело ответил он, пораженный количеством меда, взятого из ульев.

— Дня через три сделаешь следующие пять, потом следующие. Не затягивай. Началось время главного медосбора, рамки должны быть пустыми, — приказал я.

— Управимся, князь. Другой работы сейчас мало, — пообещал он.

Оставив Федора Кривого в сарае со вторым бывшим гребцом, а ныне крестьянином, вертеть рукоятку медогонки, я снял шляпу с бармицей и кожаную одежду, в которой было парко, вышел на дорогу, чтобы отдать вещи Афоне. День солнечный, сухой, но в этих краях почти всегда сравнительно высокая влажность.

— Много меда взяли, князь? — полюбопытствовал мелкий хитроватый крестьянин.

— Около пуда с каждого улья, — ответил я.

Из лесной борти за сезон берут в среднем на треть меньше, а то и на две трети.

— Это первый сбор. Его называют весенним. Второй, летний, будет больше. Он самый ценный. Третий, осенний, самый маленький, но самый ароматный, — продолжил я.

Крестьянин присвистнул от удивления и, сдвинув соломенную, мятую шляпу с узкими полями на лоб, почесал затылок.

— Так это, князь, как бы и нам такие ульи получить? Мы тоже будем половину меда и воска тебе отдавать, — закинул он.

С бортей они отдают от десятины до трети, но там и сбор в разы меньше.

— Начиная со следующего года, получат те, кто останется, — пообещал я. — В этом уже поздно, пчелы перестали роиться.

Я подождал, когда наполнят медом берестяной туес емкостью литров десять с ручкой сверху, привезенный нами. Его бока расписаны красными жар-птицами на желтом фоне. Туес — предок термосов. Береста, благодаря многослойности, не пропускает воздух и жидкости, плохо проводит тепло. Вдобавок соленые огурцы и грибы приобретают интересный привкус и аромат. Еще она хороший антисептик: молоко и творог не киснут, сливочное масло не горкнет, лесные ягоды могут пролежать в туесе, поставленном в погреб, свежими до конца зимы. С сегодняшнего дня у моих домашних начнется жизнь по поговорке «Коли мед, так и ложкой».

13

Первым в конце апреля был построен склад, разделенный на три отсека: дальний от жилого дома и самый маленький предназначался для пороха, динамита и сырья для их изготовления; средний для пушек на лафетах и инвентаря для их обслуживания; ближний, самый большой, для хранения товаров. В него сразу было перевезено все, что хранилось у Якоба Врезе. Летом начнут прибывать товары из-за моря и привезут меха из северных районов Новгородской земли. Да и деньги сэкономлю на аренде. Затем довели до ума остальные хозяйственные строения и дом для слуг, куда мы все вместе и перебрались, пока будет доведен до ума господский терем, в котором шли отделочные работы. Готлиб Браун тяжело вздохнул, расставаясь с нами. В предыдущие зимы его постоялый двор был почти пустой. Редко жили больше двух клиентов. В основном зарабатывали, как столовая и пивнушка по вечерам. Мы помогли ему получить и зимой не намного меньше, чем выйдет летом.

Шхуна была готова к концу июня. Выглядела красиво. Все, кто мало-мальски разбирался в кораблестроении, сделали вывод, что судно получилось мореходное и, наверное, скоростное. Коггам и холькам не тягаться с ним. Поскольку других работ на верфи пока не было, я договорился, что шхуна останется на стапеле на кильблоках. Как появится заказчик, тут же спустим ее на воду, освободив место. Мне надо было закончить с домом, а тогда уже думать о море.

Первый собранный мед продал на медовуху. В нем много влаги, склонен к брожению, что для этого напитка самое то. Деньги получил хорошие, потому что поставил товар в неурочное время. Сборы с бортей начнутся в конце лета или даже начале осени. Обычно невозмутимый Федор Кривой крякнул от радости, узнав, сколько получили за мед. Таким темпом он расплатится со мной за все, включая волов, плуг и улья, лет за пять. Предполагаю, что после того, как я приказал запахать взошедший овес, он думал, что попал в вечную кабалу.

— Огурцы тоже запашем? — как бы между прочим поинтересовался Федор Кривой.

— Да, но в конце лета, когда надо будет еще раз удобрить землю и посеять озимую рожь, — ответил я.

Тут он спорить не стал. Хлеб всему голова. Ради него запашут огурцы без колебаний.

Дом закончили в конце июля. Я расплатился со строителями, выдав им премию в виде накрытого во дворе стола и бочки вареной медовухи, изготовленной из моего меда. Для приличия посидел с ними полчаса, а потом ушел в дом руководить расстановкой мебели. Самое главное — выбрать нужное место для хозяйского дивана. От этого будет зависеть атмосфера в доме. Доволен глава семьи — счастливы домочадцы. Много мебели было необычной для аборигенов. В первую очередь трельяж с большими поворотными зеркалами, изготовленный под моим руководством и с использованием амальгамы серебра, полученной мной. Шкафы и буфеты тоже удивили, хотя и не так сильно. При этом русские были уверены, что я позаимствовал идеи у западноевропейцев, а те — что у константинопольцев, которые пока что самый продвинутый народ.

Лейла, разгуливая первые дни по комнатам, свет в которые попадал через большие окна с прозрачными стеклами, плакала от счастья. У нее теперь новое жилище, которое намного больше, удобнее, красивее предыдущего, пусть и находится не в самом лучшем климате. Годы скитаний вместе с армией Тимура ибн Тарагая оказались ненапрасными.

— Пора нам дочку завести, — сделала она логичный вывод.

Дело нехитрое, сделаем. Прямо той же ночью и занялись этим на новой широкой кровати с пуховой периной и подушками в большой спальне с окнами, закрытыми плотными шторами.

Я проследил за главным сбором меда, продал его, оставив немного для семьи. Федору Кривому привез рожь на посев и проинструктировал, что делать на поле и пасеке, если задержусь. Омшаник для хранения ульев он уже построил.

Все «колониальные» товары я к тому времени продал, чтобы заплатить за постройку дома и шхуны. На заполнение обоих трюмов бочками с мехами денег не хватало. Забивать их дешевой пенькой и овчинами не было желания. Поэтому отправился к купцу Якобу Врезе, с которым у меня за зиму установились приятельские отношения. Я даже побывал у него дома, угостился тушеной капустой с мясом под забористое пиво.

На складе работа шла полным ходом. Два русских купца привезли меха, связанные пучками по сорок штук, а четверо приемщиков-немцев тщательно поверяли их. Русским купцам веры нет. Для них торговать и жульничать — это синонимы. Обычно у добытой не в сезон шкурки могут быть «летние» волосы на голове, хребте или хвосте, которые выщипывают и выдают ее за зимнюю. В будущем это будут называть предпродажной подготовкой, а сейчас — мошенничеством.

Больше всего на экспорт уходит шкурок белки. За год сотни тысяч штук. Второе место занимали куницы и лисы. Третье по количеству, но первое по спросу и цене — соболь. Также продавали понемногу песца, горностая, бобра, выдру, рысь, росомаху, хорька, ласку, зайца-беляка, волка, медведя и даже кошку, причем черная ценилась дороже. Некоторые шкурки покупали только разрезанными пополам по брюху, другие, в первую очередь дорогую белку и лису — снятой чулком. Меха делили по сортам, причем у каждого было свое название (шеневерк (самая лучшая), тройницы, поппелен, шевницы…), цвету, цельности, потому что у русских принято обрезать уши и задние лапы, а немцы иногда хотят, чтобы была вся. Покупали и обрезки по дешевке.

Купец Якоб Врезе стоял так, чтобы видеть, что происходит возле обеих телег, и сразу вмешивался, если у приемщика возникал спор с продавцом. Он уже довольно хорошо говорит на русском. Даже освоил сокровенные богатства, которые использует, когда оппонент разозлит.

— Твои соплеменники-обманщики скоро загонят меня в могилу! — после обмена приветствиями пожаловался он на немецком языке.

— И меня следом за тобой! — шутливо произнес я.

Купец улыбнулся и спросил потеплевшим голосом:

— Ты по делу?

— Никому из купцов не надо доставить быстро меха в Данциг? — закинул я Якобу Врезе и добавил как бы в шутку: — Перевозчик я надежный — есть, что потребовать взамен, если вдруг загублю товар.

— А как быстро ты сможешь? — задал он встречный вопрос.

— При попутном ветре за неделю или даже меньше, при плохой погоде — раза в два дольше, — ответил я.

Он посмотрел на меня, как на патологического вруна.

— Давай составим договор так: успею за неделю — двойная оплата, за две — обычная, дольше — половина, — предложил я.

Уверенность, с какой я говорил, и серьезность предложения произвели на него впечатление. Купец не то, чтобы поверил мне, но решил, что, если и привираю, то не сильно.

— Давай так: полуторная, обычная и две трети, и оговорим возмещение убытков, если разобьешься на порогах, — выдвинул он свое условие.

— Согласен, — не стал я торговаться.

Мне надо было не впустую смотаться к немчуре, посмотреть, на что там высокий спрос, кроме мехов, и что и по какой цене продается, сравнить с новгородскими и выбрать. Может, и я, так сказать, запилю ноздрю в поставки какого-нибудь товара в Новгород. Отправляться дальше на запад, за Датские проливы, уже не имело смысла. Есть шанс не успеть до холодов вернуться домой, застрять во льдах где-нибудь в Финском заливе.

— Поговорю с компаньонами. Приходи завтра, — пообещал он.

Насколько я знаю, компаньонов у него нет. Скорее всего, груза мало, чтобы заполнить трюма, вот и решил найти еще кого-нибудь, или хочет разделить риски. Как бы там ни было, утром он сообщил, что готов зафрахтовать судно в одну сторону. Оплата будет здесь по возвращению. Он даст мне письмо для своего делового партнера в Данциге с указанием даты выхода судна из Новгорода, а тот пришлет ответ с указанием, когда прибыло в порт. Я не возражал.

На верфи все уже было договорено. Шхуну с помощью четырех пар волов и при помощи тридцати человек, удерживавших ее с помощью канатов от заваливания на борт, стянули на мелководье, где за дело взялись два шестнадцативесельных баркаса, отбуксировавших на глубину, а потом к пристани под погрузку. Я был на борту вместе с экипажем из шести человек, которые ошвартовали судно, подав два продольных с бака и один с кормы и два прижимных с палубы.

Во второй половине дня началась погрузка. Первыми на борту с помощью грузовых стрел оказались две пушки. Я собирался взять все четыре, но быстро собрать удалось только два расчета. Как-то упустил, что не все артиллеристы остались в Новгороде, а некоторые были в отъезде, подавшись в купцы. Деньги на раскрутку они заработали под знаменами Тимура ибн Тарагая. С наймом матросов проблем не было. Я предложил зарплату немного выше рынка. Плюс разрешил провозить пуд товара в кубрике. Новгородцы ходят на ладьях под прямыми парусами, так что не должно быть проблем научить их работать с косыми и на марсе.

Бочки с мехами были легкими. Грузовой стрелой поднимали сразу по две и опускали в трюм, где устанавливали плотно. Больше времени занимало привезти их со склада. В первый день за погрузкой следил я. На второй меня подменил Архип Безрукий — рослый мужик с кудрявыми светло-русыми волосами и бородой и голубыми глазами. Похож на Садко из фильма, который я видел в детстве. Раньше Архип был кормчим на ладье. В сраженье с чудью ему отрубили топором кисть правой руки. Как я понял, новгородцы решили ограбить поселение аборигенов и нарвались на отпор. Архип научился управляться левой рукой, но нанимали его редко, потому что нужны здоровые и крепкие. Сражаться приходится часто, как отбиваться, так и нападать. Мне в первую очередь нужен толковый лоцман, а не морской пехотинец. Глаза у него умные, как у бездомной собаки, мои инструкции схватывает на лету. Если будет справляться, сделаю своим помощником.

14

Погрузка заняла неполные два дня. Снялись утром третьего. Перед отходом Якоб Врезе в присутствии двух софрахтователей вручил мне на пристани письмо с датой отплытия из Новгорода. На его лице была написана твердая уверенность, что добираться я буду дольше двух недель. Когги и хольки иногда и за месяц не успевают. С собой я взял слугу Афоню и кобеля Гарика, вожака моей своры, на роль сторожа. Он лает редко, но выглядит грозно, если это слово вообще можно применить к салюки.

Дул частый в этих местах юго-западный ветер. Шхуна под всеми парусами неслась со скоростью километров двадцать в час. Река Волхов, как мне показалось, совершенно не изменилась с тех пор, как я был здесь с викингами, если не считать заметное увеличение деревень на обоих берегах. Вода в ней мутная, несет много ила и всякой дряни с болот, которых много вдоль берегов озера Ильмень. Перед порогами Архип Безрукий наговорил мне страшилок, оправдываясь, наверное, за будущие косяки. Я не стал сообщать ему о том, что несколько раз проходил их на драккарах, а рассказал, как проходил Днепровские пороги. Когда именно, уточнять не стал. После этого Архип Безрукий притих.

Перед Пчевским участком мы убавили парусность, уменьшив скорость с учетом течения километров до десяти в час. Лоцман знал дело, провел судно без проблем, хотя лоб у него покрывался ядреными каплями пота так часто, что не успевал вытирать. Черт оказался не та страшен, каким его пытались намалевать. Даже если не видел ничего опаснее, оказалось не так уж и напряжно. Главное — не зевать. Вдобавок шхуна, благодаря широкому перу румпельного руля, была намного маневреннее, чем местные плавсредства. Проскочив этот участок, Архип Безрукий крестился и бормотал молитвы минут пять.

Ладожский участок был легче. Мы прошли его в сумерках на скорости километров пятнадцать в час. У пристани под каменной стеной крепости Ладога стояли под погрузкой когг и хольк. Последний был похож на тот, что отремонтировали в Новгороде прошлой осенью. Архип Безрукий крикнул рыбакам, ловившим с лодок сига, который сейчас идет на нерест в озеро Ильмень, чтобы передали в Новгород, что он успешно провел морское судно через пороги. Отныне будет самым крутым местным лоцманом. Может быть, Ганзейский союз наймет его, чтобы сделать еще одну попытку достигнуть Новгорода на морском судне и сэкономить на перевалке грузов.

Период белых ночей уже закончился, но так, чтоб совсем темно, пока не было, поэтому мы продолжили путь. В Ладожском озере вода была немного чище и казалась серой. Сколько раз бывал в этих краях, что в прошлом, что в будущем, это главный цвет здесь, даже летом, когда распускается много цветов. Питер тоже, вопреки ярким разноцветным рекламам, будет казаться мне покрашенным в этот цвет от крыш до фундаментов. И серое небо над серым городом. Может быть, из-за этого у питерцев неистребимое желание блеснуть как угодно. Не делами, так украшениями в неожиданных местах или хотя бы лысиной.

К полуночи ветер утих. Все равно дальше, после поворота к истоку реки Нева, он был бы нам встречным. Мы легли в дрейф на удалении с километр от берега. Я назначил двух вахтенных артиллеристов, оставил им собаку в помощь и приказал разбудить меня, когда задует ветер или течение понесет к берегу. Экипаж набирал из опытных матросов, которые бывали в Варяжском море, а двое даже посещали Данциг на коггах. Время от времени немцы нанимают наших матросов, которым можно платить меньше. Как только русские начинали требовать, чтобы им платили столько же, тут же оказывались на берегу.

Как-то, когда я работал в американской судоходной компании, менял меня капитан-поляк. Закончив с формальностями, мы обмыли это дело, поговорили за жизнь. Мой сменщик пожаловался, что до этого работал в крупной немецкой компании на контейнеровозе. Поскольку Польша тогда уже была членом Евросоюза, ее гражданам платили столько же, как немцам. Сперва отработал два обычных контракта. Убедились, что профессионал, предложили двухлетний: четыре месяца работаешь, четыре отдыхаешь и получаешь каждый месяц одинаково, что удобнее, потому что, когда денег много, они утекают быстрее, а потом сосешь лапу. Поляк сдуру согласился. Сменщик-немец приехал через четыре с половиной месяца. Бывает такое. Обычно после этого ты отдыхаешь столько, сколько проработал. Однако поляка выдернули из отпуска через три с половиной месяца, а сменщик опять прибыл через четыре с половиной. Поняв, что его имеют, поляк отдыхал пять месяцев. Когда ему пригрозили увольнением за нарушение контракта, предупредил, что обратится за защитой в международный профсоюз моряков, который в таких случаях бесплатно предоставляет адвоката. Следующий раз его поменяли ровно через четыре месяца и предупредили, что контракт продлевать не будут из-за нарушения традиций компании. Ордунг (нем: порядок) он такой — только для арийской расы. Самое забавное, что германцы, в отличие от славян, к ариям никакого отношения не имеют.

4

15

На третьи сутки мы вышли в Финский залив, где нас подхватил свежий попутный северо-восточный ветер. Под всеми парусами мы понеслись на запад, а потом в Балтийском море на юго-запад. Порой разгонялись более двенадцати узлов. Зуб дать не рискну, потому что песочные часы, изготовленные по моему заказу зимой, заполнял и настраивал сам. Ручной лаг с линем с узлами тоже сделал я, как сумел. Пусть будет десять узлов. Даже такая скорость была невероятной для членов экипажа. При попутном ветре под всеми большими прямыми парусами когг или хольк делал в лучшем случае узлов семь. Более того, если ночь была темная, становились на якорь или дрейфовали вдали от берега, а мы шли по компасу круглые сутки. Кстати, этот прибор уже не в диковинку, имеется на каждом судне, хотя пользуются ими редко, потому что предпочитают не удаляться от берега.

На шестые сутки мы подошли к устью реки Висла, на самом западном рукаве которой на более высоком левом берегу находился город-порт Данциг, будущий Гданьск, один из главнейших членов ганзейского союза. Сейчас он принадлежит Тевтонскому ордену. Нам видны были крепостные стены и башни города, а также высоченная прямоугольная башня собора девы Марии. Мы уложились в срок с запасом, заработали полуторный тариф, так что можно не спешить. Отправимся под выгрузку утром. Я приказал матросам поставить сеть на ночь. Глядишь, угри попадутся, закоптим их. Хорошо идут под вареную картоху. Жаль, Колумб еще не родился, а мне открывать Америку не положено.

Утро я начал с прыжка с планширя в мутноватую воду, довольно бодрящую. Нормальные люди в такой не купаются. Отплыл всего метров на двадцать от шхуны и сразу рванул в обратном направлении. Зато взбодрился. Когда поднялся на палубу по штормтрапу, матросы смотрели на меня так, словно обязаны будут повторить. Оставляя мокрые темные следы на сухой светлой палубе, пошлепал в каюту, где вытерся и быстро оделся, потому что увидел, что к нам спешит шлюпка.

На ней прибыл плотный краснолицый тип, похожий на хозяина пивной в не самом благополучном районе города. Видимо, сборщик налогов должен быть похож на бандита, но при этом не пугать порядочных людей, если такое возможно в принципе. Шляпа на нем была черная кожаная с обвисшими широкими полями, и закутан в толстый черный шерстяной плащ так, будто идет проливной дождь. На ногах высокие черные сапоги, упертые, чтобы не промокли, подошвами в рубец банки, на которой сидел гребец, по бокам от него. Тот был антиподом — худыми и бледным. Красные только большие, «растоптанные» кисти рук. Одет в местный вариант русской свиты, сшитый из дерюги, и штаны из того же материала. Босые ноги стояли в воде, плескавшейся на дне лодки.

Не вставая, таможенник поприветствовал на немецком языке и спросил:

— Кто такие и зачем приплыли сюда?

Поздоровавшись в ответ, я сообщил:

— Привезли из Новгорода товары купцу Иоганну Шварцу от купца Якоба Врезе.

— Что за товары? — задал второй вопрос таможенник.

— Бочки. А что в них, узнаешь у покупателя. Мы всего лишь перевозчики, — отрезал я. — Передай Иоганну Шварцу, чтобы организовал баркас, который отбуксирует нас к пристани.

— Яволь (Хорошо), — коротко ответил он, что-то буркнул гребцу, наверное, чтобы вез к берегу, и опять согнулся и наклонил голову, напоминая ворону под дождем.

Иоганн Шварц оказался белобрысым, стройным, с военной выправкой. Надраенная бронзовая кокарда в виде вставшего на задние копыта единорога на черной шапке с собольей опушкой отцентрована по линии крупного носа. Пурпуэн темно-серого цвета с длинными рукавами с черными обшлагами застегнут на все надраенные медные пуговицы. Фиолетовые штаны заправлены в черные высокие сапоги, начищенные до блеска непонятно чем, потому что та вакса, которую сейчас изготавливают из куриных яиц, сажи и уксуса или пива, при высыхании становилась белесой, сильно портила вид. Есть люди, которые рождаются фельдфебелями, а если повезет, то и служат в этом звании или, на худой конец, полковниками. Среди германцев такое случается часто. Иоганн Шварц был классическим подтверждением этой теории. Глядя, как он марширует по палубе шхуны, я сделал вывод, что он ходит строем, даже в одиночку.

После обмена приветствиями я вручил ему письмо от Якоба Врезе и потребовал:

— Запомни дату прибытия судна в порт — пятница, шестнадцатое августа. Мы прибыли вчера вечером, но можешь указать сегодняшнее утро. Тебе придется подтвердить дату, потому что оплата зависит от скорости доставки. Мы уложились в неделю, поэтому получим полуторный тариф.

— В смысле, как уложились в неделю⁈ — не понял он.

— Мы вышли из Новгорода шесть дней назад, — объяснил я.

Иоганн Шварц посмотрел на меня, как на рядового, от которого за версту несет перегаром и еле держится на ногах, но утверждает, что трезв и в самоволку не ходил.

— Прочитай послание. Там все указано, — посоветовал я.

Читая вслух, он морщил лоб и шмыгал носом, как провинившийся школьник, а в конце громко гмыкнул и выдал:

— Невероятно! Без нечистой силы не обошлось!

— Валькирии сидят в трюме, ждут указаний, — шутливо сообщил я.

Он оглянулся, посмотрел на ближний трюм, закрытый и обтянутый брезентом, потом повернулся, уставился на меня, улыбающегося, и вдруг заржал по-лошадиному, показав крупные ровные здоровые зубы. Они у фельдфебелей тоже построены ровно и надраены.

— А я поверил про валькирий! — весело признался он, отсмеявшись.

Он прибыл на двадцатичетырехвесельном катере, который взял нас на буксир и потащил в порт, потому что ветер был хоть и попутный, но очень слабый. По пути мои матросы отвязали и сняли брезент с крышек трюмов, и Иоганн Шварц проверил и убедился, что все свинцовые пломбы целы. Немцы раньше так не делали. Это я убедил Якоба Врезе опломбировать трюма, чтобы получатель не сомневался, что груз во время рейса не подсократили. Теперь к нам не будет претензий по поводу содержимого бочек. Что он положил туда, то мы и привезли. Иоганну Шварцу это понравилось.

— Надо будет и нам такое завести, — сделал он вывод.

Мы ошвартовались у пристани на правом берегу реки рядом с огромными каменными складами. Тут же началась выгрузка. Подъезжали длинные телеги. На каждую помещалось четыре пары бочек, которые за два подъема доставали из двух трюмов двумя грузовыми стрелами мои матросы. Их осматривал приемщик — дотошный худой немец с красным носом, из которого постоянно текли сопли, вытираемые рукавом застиранно-красного пурпуэна из грубой ткани. Не поймешь, то ли нос красный потому, что краска линяет, то ли грубая ткань натерла, то ли из-за болезни. Убедившись, что бочки не вскрывали, приемщик давал приказ извозчику ехать на склад.

К вечеру оба трюма были пустыми. Пришел Иоганн Шварц и отдал мне половину платы за перевозку местными серебряными монетами. Я видел их в Новгороде, где ими расплачиваются на вес. Это хальбшотер (на аверсе щит с гербом ордена, окруженный шестью дугами, и надпись «Великий магистр (имярек)», а на реверсе равносторонний крест в четырех дугах и надпись «Монета правителя Пруссии») весом три целых и одна десятая грамма; шиллинг (щит с гербом ордена на аверсе и крест на реверсе, надписи те же) — одна целая и шесть десятых; фирхен (рисунок тот же, но текст короче: пропущены имя и слово «монета») — семьдесят пять сотых; есть еще брактеаты или малые пфенниги с крестом, щитом или прямоугольником с тремя точками внутри на аверсе и с гладким реверсом, которые колебались между одиннадцатью сотыми грамма и двадцатью двумя сотыми, поэтому их принимали на вес.

Пока шла выгрузка, я прогулялся по складам, принадлежавшим другим купцам, узнал розничные цены, поговорил с оптовиками. В Новгороде острая нужда в любых металлах, соли, доспехах и оружии, хороших шерстяных тканях, стеклянной посуде и, само собой, вине. Оказалось, что здесь много каменной соли. Привозят откуда-то с юга, наверное, с Карпатских гор. Правда, в ней много сильвина — хлорида калия.

С тех пор, как был студентом Новороссийского императорского университета, помню его горьковатый вкус. Раскрою профессиональную тайну: язык — главный рабочий инструмент геолога. Лижут не только галит (каменная соль) и сильвин, а многие минералы, потому что на мокром сколе рисунок виден лучше и некоторые прилипают к языку, выдавая себя. К тому же, этот инструмент всегда под рукой.

Стоит такая соль раза в три дешевле, потому что не знают ей цену, считают сильвин мусором. Продают ее ростокскими бочками. Это мера объема, принятая в Ганзейском союзе, равная ста пятидесяти четырем с хвостиком литрам. Именно в таких бочках сейчас продают соленую сельдь и заодно соль. На других территориях свои бочки, больше или меньше. Я закупил тридцать ростокских — немногим более четырех с половиной тонн, но без тары. Мне бочки ни к чему. В Новгороде хватает своих, более дешевых. Загрузили соль в трюма насыпью. Если намокнет в соленой воде, не беда. Заодно корпус укрепит. В этом плане соль наряду с нефтепродуктами один из лучших грузов для деревянных судов. После них корпус гниет медленнее и древоточцы от него нос воротят. Сверху во втором трюме поставили бочки с пшеничной мукой и красным венгерским вином прошлогоднего урожая, приличным и недешевым, которые завалили мешками с шерстяными тканями среднего ценового диапазона. На большее у меня не было с собой денег. Оставил дома на всякий случай неприкосновенный запас. При моем образе жизни могу задержаться в рейсе на несколько лет. В первом трюме на соль поставили груз для Якоба Врезе — бочки с сельдью и сверху тоже ткани, только дорогие, и немного деревянных ящиков со стеклянной посуды, переложенной соломой.

Подписывать договор с премией за быструю доставку Иоганн Шварц отказался:

— Мне не к спеху и моему компаньону тоже. Зима долгая, продаст все. К весне цена на ткани подрастет.

Зря он так сделал. В обратную сторону ветра будут противными, так что сэкономил бы из-за нашего опоздания. Люди часто, боясь переплатить, упускают выгоду.

16

В обратную сторону двое с половиной суток шли галсами против северо-восточного ветра. Ночью в открытое море, днем — к берегу. Балтийское море сейчас пустое. Когда-никогда увидишь когг или рыбачье суденышко. В конце двадцатого века, до развала СССР, возле Ирбенского пролива, который соединяет Рижский залив с морем, сейнеров и траулеров было столько, что на экране локатора казались тучей мошек, слетевшихся ночью к горящей лампе. Вдобавок грузовые суда пробегали мимо. Потом латыши стали членами Евросоюза — и мошки рассосались. Сейчас эти края тоже под немчурой. Делаю выводы…

За островом Сааремаа ветер сменился на северо-западный, попутный. Мы рванули в Финский залив со скоростью узлов десять. Через двое суток были уже в Котлинском озере. До темноты успели подняться немного по Неве и встали на якорь. Ночи стали не то, чтобы совсем черными, скорее, темно-серыми, но берега трудно разглядеть. Я выставил усиленные караулы из артиллеристов, приготовив пушки на обоих бортах. Меня предупредили в Новгороде, что в этих краях обитает несколько шаек из аборигенов и беглецов из разных княжеств и городов ордена. Промышляют, в том числе, и нападением на суда. Ночью Гарик несколько раз лаял. Явно не на крупного зверя. Может, на человека, может, на мелочь какую-то. Я спал чутко и каждый раз выходил на палубу с оружием наготове. В последний раз уже в утренних сумерках. Ложиться не имело смысла, дул легкий попутный ветер, к тому же справедливость требовала, чтобы и остальные чувствовали себя не лучше меня, поэтому приказал будить экипаж. Пока они расчухались, выбрали якорь и подняли паруса, рассвело.

До порогов ветер раздулся до крепкого, шхуна набрала скорость. Они здесь не такие опасные, как на реке Волхов, не говоря уже о днепровских. Это отдельные камни. скрытые под водой, протянувшиеся от левого берега примерно до середины реки в самом узком — метров двести — месте, да еще на крутом повороте. У правого проход чистый. Нева здесь ускоряется и сносит на камни. Надо хорошенько разогнаться, чтобы пройти этот участок, одолев быстрое течение, и мигом перенести паруса после поворота, чтобы не потерять скорость и не оказаться прижатым к левому берегу. У нас получилось проскочить пороги, но после поворота курс сменился на галфвинд, вдобавок с парусами повозились. В итоге на какое-то время потеряли ход, замерли на месте, а может, и немного снесло нас назад. Шхуна как бы поняла, что надо двигаться, иначе быть ей битой, и медленно начала набирать скорость. Архип Безрукий, стоявший рядом со мной на полуюте, тяжело выдохнул. С такими нервами нельзя работать лоцманом. Эта профессия требует склонность к пофигизму.

На подходе к устью Волхова Архип Безрукий спросил с надеждой:

— Разгружаться будем в Ладоге?

— Нет, — ответил я. — Соль будет трудно перегружать. Да и разворуют половину, если не больше.

— Это да, — с горечью согласился он, тоже набравший втихаря небольшой узел соли во время погрузки.

Почти сутки мы простояли на якоре на реке Волхов ниже порогов, дожидаясь свежий попутный ветер. Когда не надо, задувает от души, а тут тишь да гладь, да божья благодать. Зато наловили сига из семейства лососевых, который с весны и до конца сентября идет на нерест в озеро Ильмень и впадающие в него реки. Сейчас был пик этого процесса.

Местные запасаются этой рыбой на весь год. Викинги научили квасить ее. В земляной яме выстилают листьями — у каждого свой набор — дно и стенки, после чего кладут слой рыбы, слой клюквы и брусники, слой сена, повторяя несколько раз, пока не заполнят почти доверху. После чего засыпают листьями и землей. Через два месяца рыба готова к употреблению. Мясо мягкое, легко отделяется от костей и имеет очень специфичный аромат, а проще говоря, воняет тухлятиной. Едят сырой и печеной. Благодаря ягодам, в ней много витаминов, что зимой немаловажно. Местные говорят, что вкусная. Я так и не сподобился отведать, позывы рвоты мешали.

Дождавшись крепкого северо-восточного ветра, мы пошли вверх по реке Волхов. Архип Безрукий опять суетился так, будто проходит пороги в первый раз, а не в черт знает какой. В одном месте коснулись грунта. Мне показалось, что слышал, как скрипит дерево по камням, хотя это невозможно. Я приказал вытащить помпу. В кормовые части обоих трюмов проведены составные деревянные трубки для откачки воды. Такие здесь не в диковинку, но применять на судах пока не додумались. Из обоих трюмов не выжали ни капли. Может быть, соль впитала воду.

Километра через пять после порогов встали на якорь, потому что начало темнеть. Я назначил часовых, но и многие члены экипажа не спали допоздна, болтали на главной палубе. Соскучились по дому. Разговоры были о том, кто как распорядится заработанным. Многие продали в Данциге по несколько шкурок, беличьих, куньих, лисьих, и купили немецкие товары, которые загонят в Новгороде. На этой операции заработают больше, чем заплачу я. Для судовладельца это хорошо: не повышая зарплату, получаешь сильно мотивированный экипаж.

Снялись на рассвете. Всем, включая меня, не терпелось побыстрее оказаться дома. Пристань у Торговой стороны была свободна, ни одного суденышка, даже лодок нет. Навигация заканчивается. Все немецкие когги и хольки загрузились в Ладоге и отправились восвояси: кто в Ригу, кто в Данциг, кто в Любек. К зиме доберутся, если по пути ничего не случится.

Нас встречал Якоб Врезе. Уверен, что его еще вчера оповестили, что на реке встала на якорь диковинная ладья, построенная князем. На его лице был отпечатан немой вопрос: «Неужели так быстро обернулись или что-то случилось, и вернулись с полпути?». Когда мы ошвартовались и подали сходню на пристань, купец стремительно пробежал по ней и спрыгнул на главную палубу, не дожидаясь, когда два матроса подставят деревянную лестницу в три высокие ступени. После обмена приветствиями я молча вручил ему письмо от Иоганна Шварца.

Якоб Врезе читал увлеченно, как влюбленный юноша послание от девушки. Пару раз покачивал головой из стороны в сторону: надо же! Один раз коротко хохотнул, глянув на меня.

Дочитав, купец спросил, улыбаясь:

— Так где ты держишь валькирий?

— Перед входом в Волхов отпустил их. Сказали, что здесь чужая земля, их сила не действует, — серьезным тоном ответил я.

— Как бы мне с ними подружиться! — искренне воскликнул он.

— У тебя есть своя, одомашненная. Поверь мне, от нее меньше бед, чем от диких, — сказал я.

— Верю, верю! — сразу согласился Якоб Врезе и распечатал второе письмо, где был перечень товаров, которые мы привезли для него. Прочитав, произнес: — Молодец, Иоганн! Я неделю назад отправил на когге список, что надо в следующем году прислать сюда. Все совпало, будто прочитал мое послание.

Не думаю, что это было сложно. Каждый купец специализируется на определенной группе товаров, отправляет и получает одни и те же.

— Следующей ходкой привезем то, что ты заказал, если не обгоним когг. Мы его не встречали по пути. Может быть, ночью разминулись. Мы шли круглые сутки, а они на ночь на якорь становятся, — сказал я.

— Собираешься еще раз сходить в Данциг⁈ — удивился купец.

— Конечно. До ледостава еще месяца два, успеем, — ответил я.

— Повезешь мои товары? — спросил он.

— Если место останется, — уклончиво ответил я.

— Заплачу двойной тариф независимо от того, как быстро доставишь! — тут же предложил Якоб Врезе.

— Поговорим об этом после выгрузки, — предложил я.

Может, кто-нибудь больше предложит.

Купец угадал мои мысли и выдал:

— Сколько бы тебе ни предлагали, не соглашайся, я перебью.

Вот это деловой разговор.

17

Не знаю, как в моих семьях справляются с делами, когда меня нет. Такое впечатление, что проблемы просто складывают в кладовую, чтобы открыть в ней дверь и вывалить мне под ноги, когда вернусь. Пришлось решать одновременно несколько и параллельно заниматься грузовыми работами на судне. Вся пшеничная мука была перевезена в мой склад. Вино, за исключением одной бочки, початой мной, и ткани проданы оптом русским купцам, которые предложили лучшую цену, чем немецкие оптовики. Отвезут вглубь Руси и там продадут в розницу втридорога.

Соль с сильвином перевезли на телегах на мой склад. Несмотря на предупреждения, что это не чистая соль, воровали ее все, у кого была возможность. На складе я организовал ускоренный ручной отбор сильвина. Этот минерал был красноватого цвета из-за примеси оксида железа. Приказал выбирать крупные кристаллы и складывать в отдельную кучу. Позже отвез их в свои деревни, разделил между всеми крестьянами, потому что уходить никто не захотел. Объяснил, что минерал надо растолочь в пыль и равномерно рассыпать по полю. Благодаря этому, на следующий год соберут хороший урожай. Предположив, что большую часть съедят, хотя предупредил, что вреден для здоровья, я сказал, что приеду через день и прослежу, сколько и как ее рассыплют по полям. Пришлось наведываться еще раз, чтобы проконтролировать.

Как раз подошло время запахивать огурцы и сеять озимую рожь. Урожай собрали хороший. Пару телег огурцов отвезли моим. Там их засолили в бочках, так что зимой будем хрустеть. Остальные продали на рынке по дешевке. Какая-никакая, а денежка в карман упала, подняла веру в князя. Я объяснил, когда сделать третий сбор меда, сколько оставить пчелам, куда (в Юрьев монастырь) отвезти остальное и когда перенести ульи в омшаник, если я к тому времени не вернусь.

После окончания выгрузки вытянули шхуну на берег. Повреждений корпуса не нашли. После чего сразу спустили ее на воду и поставили под погрузку. В первый трюм отправляли бочки с мехами купца Якоба Врезе. Я, так и быть, согласился на тройной тариф. Во второй трюм грузили ставленый мед двенадцатилетней выдержки, который как мне сказал Иоганн Шварц, пользуется большим спросом у тевтонских рыцарей. Я купил его в Юрьевом монастыре, основанном еще Ярославом Мудрым рядом с городом. Точнее, договорились, что расплачусь медом, собранным этой осенью и в следующие годы. Весенний сбор, склонный к брожению, очень хорошо зашел местным медоваром, и по городу пошел слух, что у меня правильные пчелы, которые делают правильный мед. Монахи сами предложили бартер.

Задерживаться с отходом было нежелательно. Климат в этих краях труднопредсказуемый. Сильные морозы могут долбануть в любой момент и сковать реки льдом. Я заметил, что стало холоднее, чем в мою предыдущую эпоху. Поэтому, как только задул юго-западный, попутный ветер, я затолкал нерешенные дела обратно в кладовку до зимы, когда будет много свободного времени, и отправился в рейс. На этот раз взял все четыре пушки. Мои бывшие подчиненные вернулись в Новгород из поездок и, узнав, что я сбираюсь сделать еще один рейс и, что главнее, сколько наварили члены экипажа за предыдущий, заявились ко мне с пожеланием опять послужить под моим руководством. Я согласился. Кто знает, как быстро обернемся и не застрянем ли где-нибудь на обратном пути? Тогда, чем больше отряд, тем легче будет прорваться домой. Морские лафеты на маленьких колесиках были готовы еще к первому рейсу. Оставалось перевезти их на шхуну и добавить боеприпасов.

Волховские пороги проскочили без проблем. Последние дни шли дожди, уровень воды в озере и реке сильно поднялся. Невские пороги и вовсе показались детской шалостью. Когда идешь сверху, течение подгоняет, скорость хорошая. Пришлось даже опустить грот, чтобы с разгону не впилиться в левый берег на повороте. Если бы не дождь, нудный и серый, похожий на питерскую лимиту, было бы и вовсе хорошо. Пришлось мокнуть, пока не выйдем на безопасный участок. Там доверил управление судном своему помощнику Архипу Безрукому, у которого уже появились ухватки бывалого морского волка. Еще в советские времена я заметил, что больше всего похожи на капитанов дальнего плавания те, кто работает матросами в портофлоте.

На подходе к острову Гогланд задул штормовой западный ветер. Мы успели поджаться к высокой части восточного берега, встали там на якорь. От скуки я наловил трески на блесну. Матросы сгоняли на берег, набрали сушняка, развели костер и наварили в котлах столько рыбы, что ели ее целый день и на завтрак осталось. Потом я наловил еще, и еще…

На пятый день ветер начал стихать и заходить по часовой стрелке. Когда сменился на северный, мы снялись с якоря и, обогнув остров с юга, продолжили путь. Море было белесым из-за пены. В воде плавало много веток и желтых листьев. Высоко в небе, тихо курлыча, пролетел кривой клин журавлей. Вот и осень наступила. Как-то раньше я этого не замечал, не хотел расставаться с летом.

К устью реки Вислы, к самому западному ее рукаву, мы пришли около полудня. Нас заметили и опознали издали, судно приметное, поэтому сразу выдвинулся навстречу катер, которым командовал Иоганн Шварц. Он стоял на носовой банке с видом адмирала, только что разгромившего превосходящую вражескую эскадру.

— Вчера прибыл когг наших конкурентов, который вышел из Ладоги вслед за вами в прошлый раз. Ты даже не представляешь, фюрст, как удивился шкипер, когда увидел, что вы опять пришли! — произнес купец хвастливо, будто шхуна принадлежала ему.

Фюрстом немцы называют правителей, которые стоят ниже короля. Именно так Якоб Врезе перевел титул удельного князя в своем предыдущем послании.

— Еще он сказал, что ты сумел пройти Волховские пороги, — продолжил Иоганн Шварц.

— Было дело, — подтвердил я и, догадавшись, зачем он завел этот разговор, добавил: — На ваших неповоротливых коггах или хольках не получится. Мы тоже пару раз потерлись о камни. Корпус крепкий, выдержал.

— Да, Якоб писал, что твой когг построен иначе, — согласился купец со мной.

А то я не знаю! Для меня не существует тайны переписки.

— Не мог бы ты построить и нам такой же или продать этот и обучить экипаж? — закинул он.

— Может, попозже, когда денег заработаю, — ответил я. — Сейчас мне конкуренты не нужны.

— Мы подождем, — сказал купец и перешел к делу — приказал экипажу катера буксировать нас к пристани, а затем проверил пломбировку на первом трюме, где были грузы для него и поинтересовался: — А что во втором трюме?

Я перечислил.

— О-о, наши рыцари очень любят ваш хмельной напиток из меда! — радостно оповестил он, словно уже отхлебнул из бочки. — Готов купить оптом все привезенные тобой товары.

— Мне спешить некуда. Продам малыми партиями, — сообщил я, набивая цену.

Иоганн Шварц не понял меня или наоборот и сказал:

— Да, так выгоднее. Скажу купцам, кто торгует этими товарами, чтобы обратились к тебе.

Выгрузку первого трюма начали сразу. Вторым занялись, когда прибыли покупатели на привезенный мною товар. За ставленым медом приехал на коне со свитой в три воина, облаченных в хауберки из тонких, слабеньких колец, кастелян местного отделения Тевтонского ордена — длинный худой пожилой мужчина с вытянутым костистым лицом. Казалось, что шкуры на лицо не хватало, поэтому убрали с него мясо и с трудом натянули ее на кости. На нем черная одежда и белый плащ с черным крестом слева, а на сопровождавших его братьях-сариантах (услужающих братьях, обычно незнатного происхождения) серые плащи с таким же крестом и серые штаны и сюрко.

— Почему так дорого⁈ — возмутился он, когда я запросил за каждый бочонок четыреста хальбшотеров, что равнялось шести гривнам или килограмму двумстам граммам серебра. — Мы покупали в пять раз дешевле!

— Вы брали вареный, который делают за пару месяцев, а это монастырский ставленый. Ему двенадцать лет. У него вкус и крепость намного лучше, — объяснил я.

— Все равно дорого! — продолжил он бурчать.

— Не хочешь, не надо, — спокойно произнес я. — Купец Иоганн Шварц готов забрать весь. Потом продаст вам по пятьсот.

— Вы, купцы, готовы шкуру с человека шкуру снять! — продолжил бухтеть казначей.

— Насколько знаю, этим занимаются крестоносцы, а не купцы, — не удержался я. — Только вот я не купец. Мой отец был фюрстом. Литвины отобрали удел.

— Извини, господин, я не знал! — тут же переобулся в прыжке казначей и заулыбался льстиво. — Мы с ними тоже постоянно воюем.

Это я и без него знал. И еще то, что пассионарные литвины отметелят тевтонов, но на свою голову не добьют. Придется их потомкам расплачиваться за эту ошибку много веков.

— Ладно, я куплю весь мед по твоей цене. К нам приехал великий магистр ордена Конрад фон Юнгинген. Завтра будет рыцарский турнир, после которого устроим большой пир. Потребуется много хмельных напитков, — поведал он.

— Где будет проходить турнир? — поинтересовался я. — С удовольствием посмотрю, на что способны рыцари вашего ордена.

— На пустыре, что у Ярморочных ворот. Там сейчас трибуны ремонтируют, — ответил казначей. — Участвовать будут рыцари со всей нашей округи и соседних. От ордена всего девять человек, самых лучших, кто прибыл на службу со своими доспехами и конем. Если проиграют, то свое, — поведал казначей.

Получив от него деньги и дав команду экипажу выгрузить бочки с медом, я сходил сперва к продавцу соли с сильвином, купил еще тридцать бочек. Договорившись, что заберу, когда выгружу привезенное. Я знаю, как отделить галит (хлорид натрия) от сильвина (хлорида калия). На выходе будет чистая соль не хуже той, что привезли из Малой Азии, а горькая примесь пойдет на удобрения. На остальные деньги накупил хороших шерстяных тканей разных цветов и слитки бронзы. Пришла мне мысль сделать ветряную мельницу с бронзовыми жерновами. Надоело жевать хлеб с песочком.

Вокруг Новгорода много мельниц, как водяных, так и ветряных, но жернова у всех каменные. Горожанам даже в голову не приходит, что можно есть хлеб из чистой муки. Они такую никогда не пробовали, а чего не знаешь, того и не хочешь.

18

Порешав срочные дела, я отправился на местный рынок с тремя артиллеристами, не занятыми на грузовых работах. На нашей лодке переправились на левый берег реки. Гребец остался ждать нас. Иоганн Шварц предупредил меня, что оставлять лодку под присмотром какого-нибудь бездельника, слоняющегося по берегу реки, не рекомендуется. Городской палач трудится без отдыха, отсекая руки и головы, но ворье в Данциге не переводится. По глубочайшему убеждению купца, воруют только славяне. Немцам незачем это делать, потому что все при власти или деле.

Улицы в Данциге вымощены камнем и чище, чем в Париже или Лондоне, что в мои предыдущие эпохи, что в следующие века четыре. Дома из камня и кирпича, но попадаются и деревянные в два-три этажа. Вход с улицы. Окна узкие с деревянными ставнями и расположены высоко. У кого-то застеклены, правда, стекло мутное, у кого-то закрыты промасленной бумагой или белой тканью, у кого-то бычьим мочевым пузырем, у кого-то паюсом — пленкой от мешочка с рыбьей икрой, но в большинстве случаев использовали слюду, которую привозят из русских земель, в том числе и через Новгород, и называют мусковитом. Где добывают — секрет. Скорее всего, на территории будущей Карелии. Она там будет встречаться и в двадцатом веке, когда черти закинут меня в те края.

Рынок находился в центре города на улице Длинной, поэтому назывался так же. С одной стороны границей его служит двухэтажная ратуша из красновато-коричневого кирпича, которая раньше принадлежала Ганзейскому союзу. Как мне рассказал купец Иоганн Шварц, на первом этаже были склады, из которых продавали оптом товары, а на втором — жилые и служебные помещения сотрудников компании. Город выкупил здание, когда купцы построили большие склады на правом берегу реки и перебрались туда. Когда мы пришли, торг уже заканчивался. Я по-быстрому накупил свежего хлеба, фруктов, овощей, пяток живых кур, которых закинули в мешок. На шхуне им свернут головы и сварят в котлах. Отправил артиллеристов с товарами на судно, а сам прошелся по рынку, посмотрел, что пользуется повышенным спросом. Оказалось, что спиртное любого вида и качества. Может быть, потому, что рабочий день подходил к концу, а завтра выходной.

Для тех, кто хотел причаститься на месте, по периметру рынка располагались забегаловки на любой вкус и кошелек. Возле некоторых столики стояли и на улице. За ними сидели компании из рыцарей или сержантов, дули из глиняных или деревянных чаш местное пиво, мутное и быстро прокисающее. Точнее было бы называть его грюйтом (травяным пивом), потому что изготовлено без хмеля из разных трав: полыни, багульника, вереска. В него могли добавить ягоды можжевельника, самые разные специи, кто на что богат, и даже мед. На Руси уже делают с использованием хмеля. Получается тоже мутное, но ядреное, порой градусов за двадцать. Его принято «женить» с вареным медом. От этого и пошло выражение «Мед-пиво пили».

Я высматривал заведение поприличней, чтобы дернуть кружку грюйта, и нарвался на эту компанию из шести человек, сидевшую за тяжелым крепким дубовым столом на улице возле входа в шенке, как сейчас называют небольшие пивные. Это были не простолюдины, но и не знать, иначе бы гужбанили дома. Скорее всего, младшие сыновья, оправившиеся по миру искать военную удачу. Нанимаются на службу к любому, кто будет кормить-поить. Принял их за свиту какого-нибудь сеньора, прибывшего на турнир.

— Эй, ты знатный человек? — обратился ко мне один из них, выглядевший лет на восемнадцать, сидевший с краю обладатель лохматой густой русой шевелюры, которая торчала во все стороны из-под маленькой красной шапочки с фазаньим пером, коричневым с темными продольными полосками, воткнутым за черную ленту тульи.

— Знатнее вас всех вместе взятых. Мой отец был фюрстом и имел четыре сотни таких, как вы, — загнул я.

— Я вызываю тебя на поединок! — тут же радостно заявил он.

— Никто не хочет сражаться с тобой, голодранцем⁈ — подковырнул я.

На турнирах существует негласная классовая градация: богатые меряются силами с богатыми, бедные с бедными. Победителю достаются конь, доспехи и оружие побежденного. Какому богачу охота сражаться с голодранцем, с которого по большому счету нечего взять, а потерять можно целое состояние⁈ Исключение могут сделать для известного рыцаря или сведения счетов. Лохматый решил попробовать второй вариант, взяв меня на слабо́.

— Ты отказываешься потому, что испугался меня! — с презрением заявил он.

— Или потому, что приплыл сюда сегодня на когге, не зная, что здесь будет турнир, и не взял с собой ни коня, ни копья, — спокойно ответил я.

Поняв, что богатой добычи не будет, он пренебрежительно махнул рукой и произнес:

— А-а, тогда можешь валить дальше, нищий сын нищего фюрста!

Зря он это сказал.

— Если ты считаешь меня таким же нищим, как сам, тогда мы можем сразиться пешими. Это будет поединок чести, — предложил я.

— Вот еще! Буду я биться со всяким самозванцем! — презрительно бросил он.

— Значит, ты трус, не отвечающий за свои слова, и не достоин быть рыцарем, — продолжил я топтаться на его самолюбии.

Самое интересное, что его кореша отнеслись к моим словам очень серьезно. Рыцарь может быть невоспитанным неучем, неряхой, дураком, садистом и даже конченым мерзавцем, только не трусом. Эта опция для него заблокирована наглухо. Само собой, у каждого бывают моменты слабости, но об этом никто не должен знать, и уж точно никто не смеет безнаказанно обвинить при свидетелях.

— Я убью тебя, ублюдок (arsch)! — с баварским акцентом прорычал он, побагровев и вставая.

В моменты ярости мы переходим на язык того места, где выросли.

— Ты попробуешь сделать это завтра утром во время турнира. Оружие — меч или сабля и кинжал, — спокойно сказал я и представился: — Меня зовут… — с языка чуть не сорвалось «Корокотта» — … Александр фон Путивль.

— Фридрих фон Швангау, — представился он и заявил: — Я найду тебя утром на турнире, а если не придешь, в любом другом месте и порежу на куски!

Я кивнул и пошел дальше. Общение с самоуверенными идиотами заставляет опускаться до их уровня, а там быстро приживаешься.

19

Ристалище располагалось на пустыре возле города, где в другое время проводятся ярмарки. Это был прямоугольный участок длиной метров сто тридцать на семьдесят пять. Вдоль длинных сторон деревянная дощатая изгородь высотой метр двадцать, чтобы зрители не вломились на поле. На коротких заграждения из жердей с открытым проездом в центре. На ближней к городским воротам сразу перед изгородью три деревянных яруса мест для благородных зрителей. Позади них шесты со знаменами, гербами, вымпелами. В центре над местами для избранных, в том числе над выгороженными для четырех судей, натянут тент на случай дождя. У противоположной длинной стороны были стоячие места для простолюдинов. Разделительного барьера пока нет. Пустырь рядом с ристалищем занят шатрами и палатками, стоявшими почти впритык. Судя по их количеству, здесь собрался рыцарский цвет территорий, подвластных Тевтонскому ордену, и немалое количество соседей.

Я приплыл на лодке с двумя артиллеристами в роли пажей и оруженосцев раньше главных участников мероприятия. Они сейчас на утренней мессе. Обычно справа от центральной трибуны находится вход на ристалище для зачинщика, а слева — для защитника. Поскольку первым как бы считается Фридрих фон Швангау, а подошел со стороны реки ко второму входу. Ждать пришлось полчаса. За это время со всех сторон прибывали зрители. Одними из первых пожаловали жонглеры и шуты и расположились на ристалище возле центральной части трибуны. Без них не обходится ни одно массовое мероприятие. Разве что на казни не приглашают.

Где-то минут через двадцать из городских ворот выехала процессия колонной по три. Впереди оруженосцы с баннерами своих сеньоров, за ними рыцари. Добравшись до ристалища, разъехались к своим шатрам, чтобы подготовиться к турниру. За ними следовали зрители, кто верхом, кто — дамы — в повозках. Все нарядные. На знатных дамах эннены — высоченные головные уборы в виде конусов, иногда усеченных, или труб, с которых сзади свисает прозрачная вуаль почти до земли. Представляю, сколько с ними мороки. Платья из кусков материи разного цвета и длиной до земли, а сверху сюрко и/или плащ, отделанный мехом, в том числе соболями. У нынешних женщин сейчас мало поводов, возможностей появиться на людях и похвастаться своими шмотками. Уверен, что к этому турниру начали готовиться на следующий день после предыдущего.

У входа на противоположном конце ристалища остановилась группа из десятка всадников. Среди них был и мой соперник. Один из его спутников поскакал ко мне на довольно таки приличном саврасом жеребце. Видимо, захватил в бою. Вряд ли младшему сыну отдали бы такого ценного коня.

Поприветствовав меня, он сообщил иронично:

— Фриц был уверен, что ты струсишь и не придешь!

— Его сегодня ждет еще много неожиданных сюрпризов, — усмехнувшись, предположил я.

— Напомни свое имя. Оно не очень привычное, — попросил приятель моего врага.

— Александр фон Путивль, — повторил я германизированный вариант.

— Ты рыцарь? — спросил он.

— Был посвящен четыре года назад сербским рыцарем, попавшим ко мне в плен после сражения у Ангоры, где мы разгромили султана Баязида, — соврал я. — Хотя для поединка чести это не важно. Хватит и того, что я более знатен, чем мой противник.

— Ты воевал в армии Тамерлана⁈ — удивленно воскликнул мой собеседник.

— Командовал тысячей, — подтвердил я.

— Ого! — восхитился он. — Думаю, ты был прав, сказав, что Фрица сегодня ждут много сюрпризов!

Еще минут через двадцать, когда почти все места на трибунах были заняты, ко мне подошел распорядитель — пожилой грузный мужчина, прихрамывающий на обе ноги, из-за чего походка была, как у пьяного в стельку, облаченный в черный широкий плащ с пелериной, подбитый по края беличьим мехом, алый пурпуэн и штаны-чулки в обтяжку, что для его толстых кривых ног было бы приговором, если бы не черные сапоги с голенищами-раструбами длиной выше колена. Нос и левую щеку пересекал по косой старый, побелевший шрам, хотя я был уверен, что этот человек не участвовал ни в одном сражении. У повоевавшего взгляд другой на любого потенциального соперника, даже в мирное время. За ним шел молодой слуга в пурпуэне в синюю и желтую клетку, который с сонным лицом смотрел строго себе под ноги, поэтому, когда остановился, показалось, что сразу задремал, но на повернутую к нему правую руку господина отреагировал сразу, передав черную большую прямоугольную доску, на которой мелом были написаны имена пар, которым предстояло помериться силами.

— Ты Александр фон Путивль, рыцарь, сын фюрста, будешь сражаться в поединке чести пешим на мечах с Фридрихом фон Швангау, рыцарем, — то ли спросил, то ли сообщил распорядитель.

— Да, — то ли ответил, то ли подтвердил я и уточнил: — У меня будет сабля.

— Это неважно, — произнес он. — Ваш поединок будет первым сразу после выступления жонглеров и шутов.

Это известие подтолкнуло меня к мысли продолжить развлекать публику. Вспомню старые добрые гладиаторские времена — превращу поединок в зрелище, которое публика запомнит надолго. Заодно покажу немчуре, что на Руси есть воины, до уровня которых им непростительно далеко.

Мероприятие началось с театрализованного представления. Жонглеры с тряпичными мячами погоняли клоунов, которые, кривляясь, изображали, что хотят украсть пару игрушек. Их сменил мелкий тип лет четырнадцати, который шустро работал с пятью короткими, горящими факелами, заслужив похвалы зрителей. Несколько человек даже кинули ему монеты, и пацан задержался, отыскивая их под дурашливые подсказки зрителей.

Герольдом оказался тот самый сонный помощник распорядителя. Он вышел вместе с тремя трубачами на середину ристалища и, после того, как они исполнили что-то атакующее, объявил, что, так сказать, для разогрева публики сперва будет пеший бой чести. Сразятся два рыцаря, имена которых назвал без ошибок, не забыв упомянуть, что защитник — сын фюрста. В такие поединки судьи не вмешиваются, поэтому герольд, обязанный претворять в жизнь их приказы на ристалище, покинул его, выйдя навстречу моему сопернику.

К тому времени я уже облачился в доспехи. Прозрачное забрало пока что было поднято, хотя через него видно прекрасно. Взяв у своих помощников саблю и кинжал, я пошел неторопливо к центру ристалища.

— Рыцарь, ты щит забыл! — насмешливо крикнул кто-то из зрителей, сидевших на помосте.

Я на ходу повернул голову в ту сторону и громко и четко произнес:

— Щит придумал трус!

Не говорить же им, что мои доспехи надежнее многих нынешних щитов, все равно не поверят, а без него, большого и тяжелого, я буду мобильнее.

Не знаю, слышал ли мои слова Фридрих фон Швангау, но не расстался с прямоугольным кавалерийским щитом, закругленным снизу, не подозревая, что так мне будет легче сражаться с ним. На черном поле был изображен красный медведь, который с длинным и раздвоенным, как у змеи, языком, шагал на задних лапах влево, в прошлое. Для меня он мурмиллон, разве что щит меньше. Поймали германца где-то в баварских лесах и сделали гладиатором, обучив кое-как кое-чему.

Остановившись метрах в трех от идущего соперника, отсалютовал ему саблей. Видимо, такое здесь не принято, потому что Фридрих фон Швангау ответил, остановившись только через два шага. Может, не сразу разглядел, что я салютую. На нем кавалерийский шлем купольного типа бацинет с забралом хундсгугель (собачий капюшон), напоминающим песью морду, из-за чего и получил свое название. Глазницы узкие, чтобы наконечник копья не пролез, поэтому обзор ни к черту. Видишь только прямо перед собой. Что творится сбоку и ниже узнаешь, если повернешь голову или наклонишь. На коне это не так важно, как в пешем бою Левая половина шлема, куда чаще приходится удар вражеского копья, гладкая округлая, а в правой сделаны вентиляционные отверстия. Был у меня когда-то такой, но недолго. Удалив забрало, использовал его, как второй под топхельмом.

Дождавшись ответного салюта, я опустил прозрачное забрало, акцентировав на нем внимание соперника. Надеюсь, решит, что оно из слюды — материала довольно хрупкого, и попробует уколоть меня в лицо. Меч у него широкий у гарды, малость загнутой вперед, и плавно сужающийся к острию. Широкое распространение кольчуг потребовало модернизировать это оружие, чтобы им не только рубить, но и пробивать хауберк. Дол до середины лезвия, которое длиной сантиметров семьдесят пять. Рукоять длинная, сантиметров двадцать, чтобы можно было схватиться двумя руками и ширнуть от души. Навершие в виде колеса, в которое вставлен кусок янтаря. Здесь этого минералоида валом, стоит гроши.

Опуская меч после салюта, Фридрих фон Швангау закрылся щитом и рванул в атаку. Молодой, горячий, спешит побыстрее расправиться с противником. Как я и предполагал, он попытался уколоть меня в лицо. Я отпрыгнул влево, оказавшись за правой его рукой, и звонко шлепнул плашмя лезвием сабли по заднице, защищенной длинным, до колена, хауберком. С первого раза зрители не врубились. Только когда я проделал такое во второй раз, на трибуне послышались смешки, а после третьего еще и издевки в адрес моего соперника. Наверное, слышал он в своем шлеме, не предназначенном для пешего боя, так же плохо, как видел, а второго нет и одолжить не у кого. Его приятели такие же бедные. Уверен, что их родители на один шлем наскребли с трудом.

Фридрих фон Швангау уловил алгоритм моих действий и в следующий раз решил повернуться вправо, поймать меня. Только вот, в отличие от него, я видел соперника очень хорошо и всего, так сказать, от киля до клотика. Заметив, как переставляет ноги, отпрыгнул не вправо, а влево, опять шлепнув по заднице. На трибуне послышался смех и подбадривающие крики. Я в ответ помахал в воздухе саблей: громче, для вас стараюсь!

Так мы и кружили по ристалищу минут десять. Я уходил то вправо, то влево, издеваясь над соперником. Смех, свист и крики зрителей становились все громче и язвительней. Судя по тому, как нервно начал действовать Фридрих фон Швангау, что-то пробиралось и под шлем, а может, просто взбесился, что не может никак дотянуться до меня. Из-за этого уставал быстрее.

Когда он сильно замедлился и потерял страх, уверенный, что и следующие удары будут по защищенной заднице, я решил, что пора заканчивать поединок. Подняв согнутые в локте руки с направленными на врага саблей и кинжалом, напоминая самому себе банделиньеро с парой бандерилий разной длины, шагнул вперед, чего раньше не делал, работая от защиты. Немецкий рыцарь принял вызов и ринулся навстречу. На этот раз я отскочил влево, но не далеко, а налетев на край щита и вогнав с силой в узкую смотровую щель тонкое и длинное лезвие кинжала. Оно воткнулось во что-то твердое, соскользнуло вправо, в глазницу, наверное, и дальше пошло легче. Противник дернулся всем телом от боли и тихо застонал. Я вытянул немного кинжал и воткнул малость правее, после чего выдернул его и отскочил назад влево. Фридрих фон Швангау все еще стоял, опустив лишь меч. Здоровья, видать, много. Вырос где-нибудь в горах, где чистый воздух и свежие натуральные продукты.

На ристалище наступила тишина, неестественная для этого места. Те, кто увидел и понял, что произошло, ждали, что будет дальше, а те, кто не видел, пытались угадать, что случилось, почему соперники стоят неподвижно. Щит начал медленно опускаться. Из руки рыцаря выпал меч. Через несколько мгновений Фридрих фон Швангау, утянутый весом щита, рухнул ниц. «Собачий капюшон» был повернут от меня. Типа глаза бы мои тебя не видели.

Я поднял вверх обе руки с оружием и медленно повернулся вокруг своей оси, замерев лицом к трибуне на минуту или больше. На ней орали не хуже, чем в римском цирке, причем не только мужчины, но и женщины, что казалось неестественным на этом празднике смерти. Опустив оружие и подняв забрало, я отправился к выходу с ристалища. С обеих сторон мне кричали всякие приятные слова. Было за что: повеселил их отменно.

Два артиллериста, согласно предварительной договоренности, вышли мне навстречу, чтобы забрать доспехи и оружие убитого рыцаря. Я остановился, предупредил их, чтобы обратно шли в обход, позади зрителей простолюдинов и по пути не задерживались. У меня, в отличие от них, не было желания смотреть турнир. Навидался в разные времена в разных странах. Гарольд как раз объявлял, что начинается главная часть мероприятия — поединки всадников.

20

Я успел переодеться, но, дожидаясь артиллеристов с трофеями, немного запоздал с отходом к берегу реки, где находилась наша лодка. Ко мне подошел юный смазливый паж с румяным лицом, еще не познавшим бритву, облаченный в бордовую шляпу, поля которой сзади и с боков были загнуты вверх, а спереди торчали козырьком, фиолетовый плащ, подбитый рыжей лисой, красно-сине-зеленые пурпуэн и обтягивающие штаны-чулки. Обут в черно-красные пулены, длиннющие тонкие носы которых были загнуты назад и удерживались в таком положении черными шнурами, завязанными вокруг коротких голенищ. Голову даю на отсечение, что над его нарядом потрудилась дама, путающая яркое с красивым и то, и другое с вкусным. Таких большинство во все времена, но сейчас нет журналов мод, которые будут мешать им развернуться на всю ширину эстетического дальтонизма.

— Сеньор рыцарь, тебя приглашает на трибуну великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Юнгинген, — с важным видом оповестил юнец.

— Зачем? — поинтересовался я, чем сильно смутил его.

Видимо, все остальные, услышав подобное приглашение, тут же бросали все свои дела и мчались на поклон.

— Он хочет поговорить с тобой… Ему понравилось, как ты сражался, — запинаясь, выдал пару поводов паж.

— Когда хотят поговорить, приходят сами, а не присылают слугу, — сказал я. обидев его до глубины души, потому что благородный человек не может быть слугой.

— Я паж его сестры, — чуть не заплакав, сообщил он.

— Ладно, схожу поболтаю с ним, — согласился я, — но придется подождать, когда придут мои люди и скажу им, что дальше делать.

— Великий магистр не любит ждать, — с нажимом проинформировал смазливый сопляк.

— Сынок, ты забыл, что я не подданный брата твоей сеньоры и по рождению намного выше него, — напомнил я.

Мои слова и вовсе вогнали пажа в непонятное. Он-то уверен, что в этих краях нет никого выше и главнее великого магистра, а тут какой-то иноземец заявляет, что это не так. Пришлось ему ждать, когда прибудут мои люди с трофеями, которым я приказал отвезти их на шхуну, а потом одному на лодке вернуться и дождаться меня.

Великий магистр со свитой занимал центральную часть трибуны справа от выгородки для судей и дальше от городских ворот. Как ни странно, дам среди них не было, только рыцари-тевтонцы. Прекрасный пол занимал места слева от судей и справа от воинов-монахов. Меня провели к первому ряду, где, как меня проинформировал по пути паж, сидели великий магистр Конрад фон Юнгинген с младшим братом и первым заместителем Ульрихом, великий маршал Фридрих фон Валленрод, великий комтур Конрад фон Лихтенштейн и казначей Томас фон Мерем. Почему последний без прилагательного «великий», не знаю. Мой провожатый, отнесшийся к этому вопросу на полном серьезе, тоже не смог объяснить.

Конрад фон Юнгинген был высок и худ. Половину вытянутого, узкого лица, что в длину, что в ширину, занимал нос. Глаза круглые, совиные. Усы прямые, а борода клинышком и небольшая. Все члены ордена обязаны носить бороду. Пока не вырастет, не примут даже полубратом, которые задействованы только на хозяйственных работах и службах. Одеты все однообразно: белый плащ с черным крестом на левом плече и черные головные уборы — шляпы, похожие на бацинеты, пурпуэны, штаны-чулки и сапоги. Разное только качество ткани и кожи.

— Подвиньтесь, освободите место нашему герою! — приказал великий магистр тем, кто сидел слева от него.

Братья-рыцари тут же сместились на одно место, а крайний поднялся на ряд выше.

— Фюрстом чего был твой отец? — первым делом поинтересовался Конрад фон Юнгинген.

— Удельного княжества Путивльского, — ответил я. — Погиб в сражении с литвинами и потерял удел. Мать убежала вместе со мной в Венецию, где я и вырос.

— То-то ты такой искусный фехтовальщик! — похвалил он.

— Да, у меня были хорошие учителя, — не стал я скромничать, не уточнив, что самую серьезную подготовку дал мне электронный тренажер во второй половине двадцать первого века, иначе пришлось бы объяснять не только, что такое тренажер, но и что такое двадцать первый век.

— До меня дошли слухи, что ты воевал в армии Тамерлана, — закинул великий магистр.

— Так получилось. Оказался у него после кораблекрушения. Я решил, что лучше быть воином, чем рабом, и дорос у него до командира тысячи, — поведал я.

— Ты принял их веру? — спросил он настороженно.

— Нет, это было необязательно. Я так и остался христианином Восточной церкви. Если ты хороший воин, Тамерлану было плевать на твою национальность и вероисповедание. Разве что совещался и пировал только со своими родственниками и единоверцами, — рассказал я.

В это время с разных концов на ристалище выехали первые два конных участника. Один был в плаще Тевтонского ордена.

— Давай посмотрим поединок, — предложил Конрад фон Юнгинген. — О своих приключениях расскажешь на пиру после окончания состязаний. Ты приглашен.

У немцев сейчас существует групповой бой бугурт и два основных вида состязаний одиночных конных копейщиков: гештех с тупыми копьями для новичков и оруженосцев и шарфреннен с острыми для опытных воинов. Существовали и самые разные вариации, о которых объявляли заранее. На данном турнире все было традиционно. Надо выбить соперника из седла. Если сломали копья, но усидели или вылетели оба, боевая ничья.

Первые пары были с тупыми копьями. Они выезжали на ристалище почти без пауз. Герольд едва успевал объявлять следующих. Два всадника скакали навстречу друг другу, стараясь не столкнуться и выбить соперника из седла. У некоторых получалось, но большая часть всего лишь ломала копья зазря. Герольд остановил соревнования только раз, когда упавший рыцарь не смог встать сам и был унесен слугами. На пиру он так и не появится. Видимо, зашибся здорово.

Затем наступил вторая часть — шарфреннен. Теперь все было медленно и торжественно. Первыми сразились бедные на плохеньких лошадях и не в лучших доспехах. Среди них увидел двух приятелей своего противника. Один из них выиграл бой, смертельно ранив соперника в живот немного выше паха. Обычно целят или в голову, или в живот. В первом случае легче попасть, но труднее выбить из седла, потому что копье часто соскальзывало с закругленного шлема. Во втором мог угодить в луку седла или щит, но если уж попадал в соперника, тот гарантированно слетал с коня и в лучшем случае оставался живым, а счастливчик отделывался синяками и легкими переломами.

Знатные и богатые сражались последними. У них были великолепные, крупные, обученные лошади-дестриэ и доспехи, которые уже приближались к так называемому «белому», когда все тело защищено листовой сталью. Особенно интересно было наблюдать, как шлепается на землю, громко звякнув, это мясо в железе. Мало кто вставал сам, поэтому между поединками были продолжительные паузы, во время которых зрители обсуждали достоинства и недостатки каждого рыцаря. Высказался и я пару раз.

Видимо, мои суждения были точными, потому что великий магистр поинтересовался:

— Часто принимал участие в ристалищах?

— Не очень. Не было времени и возможностей ездить по турнирам, — ответил я.

— Судя по тому, как разделался со своим противником, ты находил и то, и другое, — сделал вывод мой собеседник.

Пеших поединков у меня, действительно, было много. Особенно в бытность гладиатором. За одну жизнь столько не наберешь.

Финальным сражением турнира стал бугурт. С каждой стороны на ристалище выехало по два десятка всадников. С криками и свистом они поскакали навстречу друг другу. В отличие от одиночных поединков, в групповом бою, чем больше шума, тем лучше. Упавшие выбывали, а остальные брали запасные копья, разбивались на пары и сшибались снова, пока не остались двое из одного лагеря, которых и объявили победителями. Они не имели отношения к Тевтонскому ордену, что сильно расстроило великого магистра Конрада фон Юнгингена.

— Погибло восемь рыцарей, включая убитого тобой, что тоже хороший результат, — утешил он сам себя.

Чем больше жертв, тем лучше запомнят мероприятие. То, что так ослабляется военный потенциал, никого не интересовало. Рыцарей, особенно младших сыновей, слишком много, не успевают убивать друг друга.

— Поехали в ратушу на пир, — пригласил он меня.

В Данциге у тевтонов нет замка. Их резиденция километрах в шестидесяти от города и называется Мальборк. Пиры проводятся днем, иначе свечей не напасешься. К тому же, это мероприятие не про жратву, а для решения самых разных вопросов, когда нужна неофициальность.

— У меня нет с собой коня. Приплыл сюда на когге, не зная, что будет турнир. На берегу лодка ждет, — сказал я. — Если не возражаешь, я сплаваю на судно, переоденусь и прибуду в ратушу.

— Поступай, как считаешь нужным. Место рядом со мной будет ждать тебя, — сказал он.

21

На такой случай у меня был с собой, как я называл, пасхальный костюм. Сшили его в Новгороде с учетом местных традиций, которые не сильно отличались от немецких, разве что штаны-чулки и пулены не носили. Считалось, что одежда в обтяжку вызывающа, а носить обувь, в которой трудно передвигаться, просто глупо. Со вторым я был согласен, поэтому полуботинки у меня были с закругленными носами, но сшиты из лучшей, мягкой, козлиной кожи. Нижняя рубаха из синего шелка выглядывала везде, где только позволяла верхняя одежда, сшитая из дорогих шерстяных тканей. Шапка и плащ были с собольей опушкой. На кожаном ремне с золотыми бляшками висел кинжал с рукояткой из грязновато-белой слоновой кости в ножнах из черного дерева с золотыми деталями. Того, что было на мне, хватило бы на покупку хорошего дома в центре Данцига, и это понимал каждый, кто попадался мне навстречу и уступал дорогу. Следом шли три вооруженных артиллериста и слуга Афанасий с моим столовым набором из позолоченного серебра с растительными узорами и цитатами из Корана на арабице, купленные по дешевке у воинов, ограбивших шатер Баязида: кубок, тарелка, ложка, четырехзубая вилка и нож, у которого только рукоятка была из благородных металлов, а лезвие — тонкая полоска дамасской стали. Сейчас на пиры можно приходить со своей посудой, если она дороже, чем хозяйская, но при этом соответствует твоему статусу. Безземельный рыцарь, заявившийся с серебряным кубком, станет посмешищем.

Возле ратуши толпились слуги тех, кто был приглашен на пир. Несмотря на то, что я прибыл на своих двоих, молча расступились, пропуская меня. У богатых свои причуды. Иногда ленятся ездить на лошади, ходят пешком. Я приказал артиллеристам ждать меня снаружи, а сам с Афоней зашел внутрь. Стоявшие у входа десять вооруженных братьев-сариантов тоже пропустили меня без вопросов. В прихожей поджидали двое слуг, один из которых слил мне воду на руки из глиняного кувшина а второй подал полотенце, порядком мокрое. Обычно на входе гостя, в зависимости от статуса, встречает хозяин дома (замка), или его жена, или сын, или, если ты холост или вдовец, незамужняя дочь, или кто-нибудь из старших слуг, если ты слишком ничтожен. Поскольку мероприятие уже началось, меня не встретили, что лучше, чем последний вариант.

Пировали в длинном прямоугольном зале с колоннами с высокими арочными окнами со слюдой в рамах, разделенных на небольшие квадраты, трапеции, треугольники. Стол был буквой «П» во всю длину его и сидели только за внешней стороной. В дальнем конце на возвышении расположилось руководство Тевтонского ордена и, судя по роскошной одежде, местная знать. Все в головных уборах и верхней одежде, несмотря на то, что в помещении было тепло. Возле братьев-рыцарей сидели только мужчины. Дальше могли занимать места женщины, но не по две рядом, потому что все еще ставят одну тарелку для двоих, чтобы дама могла поухаживать за кавалером или наоборот. В проходе между длинными перекладинами стола перемещались слуги, которые разносили гостям блюда на больших деревянных подносах, которые несли по двое, а третий давал гостю то, что попросит, или наливали напитки из кувшинов разной емкости. При этом тех, кто на возвышении, обслуживали другие, и подносы были меньше и из бронзы, и еда лучше, но никого это не смущало. Каждый сверчок знал свой шесток.

Справа от великого магистра сидел его младший брат, а место слева пустовало, поэтому, не дожидаясь указаний распорядителя, я направился к возвышению. Конрад фон Юнгинген увидел меня и помахал рукой. Остальные пировавшие, ненавязчиво, но внимательно, наблюдавшие за ним, уставились на меня, пытаясь угадать, кто этот богач — новый фаворит их правителя? Видимо, кто-то узнал во мне победителя пешего поединка, и эта информация, передаваемая шепотом, пробежалась по сидевшим за длинными перекладинами стола. Я занял место рядом с великим магистром. Мой слуга Афанасий отодвинул к дальнему краю стола серебряную посуду, стоявшую передо мной, чтобы ее унесли слуги, поставил принесенную со шхуны и удалился с возвышения, чтобы ждать моих указаний рядом со слугами других сеньоров. Мои соседи, а слева от меня сидел великий комтур Конрад фон Лихтенштейн, угрюмый тип с обвисшими, бульдожьими щеками и набыченным взглядом исподлобья, оценили по достоинству мой столовый набор.

Оказавшись между двумя Конрадами, я загадал желание, чтобы они сдохли от зависти, и, чтобы это случилось побыстрее, похвастался:

— Раньше принадлежали султану тюрок-османов Баязиду. Захватил в его шатре после победы возле Ангоры.

— Я так и подумал, увидев их каракули, — сказал великий магистр. — Как догадываюсь, добычу вы там взяли богатую.

— После похода каждый воин вел несколько лошадей, нагруженных трофеями, а командиры — целые табуны, — подлил я масла в огонь их жадности. — Моя жена дня три рассматривала и примеряла драгоценности, привезенные оттуда. Жаль, пришлось многое оставить в Самарканде, когда убегали.

— А что случилось? — поинтересовался Конрад фон Юнгинген.

— Подвернулась возможность угнать галеру, добраться на ней до Руси — и я не удержался, — туманно ответил я. — Тамерлан как раз сбирался в поход на Китай — огромное государство на восточном краю земли, а мне захотелось в родные края. К счастью, он умер по пути туда.

В этот момент слуги предложили нам отведать суп из боярышника. Я раньше никогда такой не ел. Оказалось, что ничего неожиданного. От боярышника были только перетертые в порошок, сушеные цветы. Остальное — пюре из пшеничной муки с добавлением коровьего молока и разных специй. После второй ложки я приказал разносчику еды принести мою тарелку чистой.

Мой сосед слева подождал, когда я удовлетворю кулинарное любопытство, и воспользовался наступившей паузой:

— Я много всякого слышал о Тамерлане. Расскажи, каким он был?

И тут меня понесло. Я рассказал о великом эмире, о походах, в которых участвовал, о тактике во время сражений, об отрубленных головах, без которых нельзя было выйти из захваченного города, и высоких кучах из них. Последнее особенно заинтересовало моих слушателей.

— Изверг! — вынес приговор великий магистр.

— Может, он был прав, — не согласился с ним великий командор. — После такой расправы другие города будут сдаваться без боя, не погибнут воины во время штурма.

— Насчет мужчин я поддерживаю, — отработал малость назад Конрад фон Юнгинген, — но зачем убивать женщин и детей⁈

— Да, это уже лишнее, — согласился с ним Конрад фон Лихтенштейн. — А насчет разделения армии на три линии по несколько отрядов в каждом — это интересно. Надо будет при случае попробовать.

— С кем собрались воевать? — в свою очередь поинтересовался я.

Великий командор хотел было по простоте военной сказать правду, но его опередил великий магистр:

— С литвинами. У нас непростые отношения с фюрстом Витовтом. Если до зимы не договоримся, то будем воевать с ним.

А если договорятся, то вместе попрут на Русь. Надо будет предупредить нового новгородского степенного посадника Есифа Захарьевича, чтобы приготовился к встрече гостей.

5

22

В понедельник мы закончили выгрузку и начали принимать накупленные мной товары. На дно обоих трюмов насыпали соль с сильвином. Во втором на нее положили чушки бронзы и поставили бочки с венгерским вином и пшеничной мукой. В этом году здесь хороший урожай зерновых, поэтому удивительно дешевы. Мешками с тканями забили пустоты. В первый трюм поместили товары Иоганна Шварца. У него вышла нестыковка, стеклянную посуду подвезли не сразу, поэтому задержались с отходом до четверга. Компенсируя убытки из-за задержки, он привез нам живую свинью с длинными, обвислыми ушами. Голова, грудь и задница были черными, а остальное тело светлым. Мы вечером прикабанили ее. Сало, которое было пальца на три толщиной, засолили, вырезка пошла на шашлыки, а остальное утром отварили, часть съев на завтрак, а остальное добьем в море. Уже холодно, небольшой плюс, так что за два-три дня не должно протухнуть. Впрочем, нынешние люди, особенно беднота, без нареканий и капризов едят мясо с душком.

Вышли мы, когда раздулся северо-западный ветер. В море нас вынесло речное течение, а дальше пошли курсом бейдевинд левого галса, почти галфинд, со скоростью узла четыре. С наветренной стороны залив защищает Хельская коса, так что волн не было. С подветренной тоже есть коса, которая будет иметь два названия, поскольку будет разделена между двумя государствами. Западная, польская часть станет Висленской, восточная, русская — Балтийской. Пока что в косе нет прохода в Калининградский залив. Появится после какого-то мощного шторма. Впрочем, и Калининграда еще нет, а есть город Кенигсберг, в котором я отметился в своей первой молодости несколькими подвигами, к счастью, не зафиксированными милицией.

Я настолько привык, что Балтийское море сейчас пустое, никаких опасностей, что не сразу обратил внимание на три шестнадцативесельных катера, которые шли со стороны Хельской косы наперерез нам. Принял их за рыбаков. Только когда подошли ближе, обратил внимание, что на катерах слишком много воинов, да и гребцы в доспехах. Я бы еще понял, если бы плыли в сторону Данцига, но они, не имея хороших штурманских навыков, постоянно подворачивали влево, чтобы приблизиться к шхуне вплотную.

— К бою! Все пушки на левый борт! — скомандовал я и метнулся в каюту облачаться в доспехи.

Следом забежал Афоня, помог мне приготовиться к бою и вынес на палубу вслед за мной два копья и щита, прислонил их к переборке, после чего побежал в носовой кубрик надевать стеганку и шлем. Я натянул тетиву на лук и положил его на палубу полуюта рядом с колчаном со стрелами и саблей в ножнах. Все еще не был уверен, что придется сражаться. Никак не привыкну к тому, что мои враги не представляют, насколько я опасен для них.

Чем хороши мои пушки, так это тем, что их быстро и легко приготовить к бою. Отвязали лафеты на колесиках, подкатили к закрытым пока портам, привязали канатами к рымам, которых с каждого борта по два в кормовой части и по одному в просвете между трюмами и в носовой части. В других местах проход узковат между фальшбортом и комингсами трюмов. Затем принесли стволы вчетвером каждый, уложили на лафеты и следом — картузы с порохом и картечью, ядра, пыжи, ведра, в которые набрали морскую воду из-за борта и добавили уксус, и прочий инструмент, нужный для стрельбы. Высекли огонь и подожгли фитили.

— Пока не заряжать. Может, не догонят, — приказал я.

Пираты на свою голову оказались настырными. Командовал ими кряжистый бородатый блондин в шлеме-бацинете без забрала и длинном вороненом хауберке, явно рыцарь. Он стоял, опираясь на копье, как на посох, на носовой банке переднего катера, время от времени оборачиваясь и подгоняя гребцов. Чтобы поубавить у них пыл, я достал из колчана стрелу с игольчатым наконечником, который запросто пробивает кольчугу. Дождавшись, когда рыцарь начнет оборачиваться, выстрелил в него. Рулевой и два воина, сидевшие на кормовой банке, заметили мои действия, крикнули своему командиру, чтобы берегся, но он был то ли тормозной, то ли слишком верил в свою неуязвимость. Стрела попала ему в район живота, когда поворачивался ко мне лицом. Вошла почти по серо-белое оперение из гусиного пера, которое было хорошо заметно на фоне черных колец. Рыцарь, как мне показалось, с удивлением посмотрел на нее, а потом попробовал выдернуть. За раз не получилось, длинновата. Вторая попытка не последовала, потому что вдруг, выронив копье, которое упало в море, рыцарь рухнул навзничь на гребцов левого борта, сбив их с ритма. Катер рыскнул вправо и сбавил ход. Я думал, что приняли правильное решение. Нет, вперед вырвался другой катер. На нем уже никто не маячил на носовой банке. Даже закрылись щитами, кто имел возможность. Они не подозревают, что эта защита для пушек ни о чем.

— Заряжаем картечью и открываем порты! Первая, вторая и третья пушки целятся в катера! Четвертая в запасе! — скомандовал я.

После того, как выполнили мой приказ, проверил прицелы. Наводчики не растеряли навыки. Впрочем, до ближнего катера всего метров сто, ошибиться трудно.

Встав на лючины второго трюма, чтобы обзор был лучше, я рявкнул:

— Огонь!

Через несколько секунд три пушки одновременно прогрохотали, извергнув картечь и небольшие сгустки дыма. Матросы, впервые наблюдавшие стрельбу из них, от испуга кто пригнулся, кто присел, а один и вовсе упал, накрыв руками голову в стеганой шапке. Пираты, может, и видевшие ранее кулеврины, среагировать не успели. Всем катерам, а шли они плотно, досталось сразу из трех орудий. Больше никто на них не сидел. Упали даже те, кто уцелел или был ранен легко. Наверное, орут сейчас от боли, но у меня гул стоял в ушах, не слышно.

— Больше не заряжать! Опустить паруса! Лево на борт! — скомандовал я.

Шхуна, теряя ход, начала разворачиваться носом на ветер. Мы немного оторвались от катеров, на которых началось шевеление. На каждом осталось человек по десять, способных грести. Они начали убирать лишние весла, освобождать места возле банок в центре, чтобы убитые и раненые тяжело не мешали грести. Видать, решили, что все беды для них уже закончились. Мол, если вы такие злые, не будем нападать, поплывем домой. Только вот я собирался проучить их так, чтобы по всему Балтийскому морю разнесся слух о странном судне с кулевринами, на которое нападать смертельно опасно. Уверен, что за нами наблюдают с берега и рыбачьих лодок. Будет кому рассказать о коротком бое шхуны с тремя катерами, наполненными воинами, распухшие трупы которых всплывут через несколько дней.

Я подождал, когда все три катера окажутся почти на одной линии, приказал наводчику четвертой пушки:

— Пальни по ним.

Что он и сделал, срезав всех, кто возвышался над планширем. Наверное, досталось и тем, кто был ниже, но нам было не видно. По нынешним временам пушки — это оружие массового уничтожения. В будущем массированному ядерному удару присвоят мягкую, нежную аббревиатуру МЯУ. Вот и мы «мяукнули» так, что мало не показалось.

Шхуна продолжила поворот, выйдя на ветер правым бортом. Мы подняли стаксель и не спеша приблизились к катерам, которые покачивались на низких волнах. Начали с ближнего. Двумя баграми подтянули катер к левому борту, после чего члены экипажа, вооруженные копьями, сделали на всякий случай контрольные уколы. Пленные нам не нужны. После чего в катер спустились четыре члена экипажа и занялись сбором трофеев. Снимали всё вплоть до грязных нижних рубах и передавали на шхуну и выбрасывали трупы за борт, чтобы не мешали работать. Я в это время наблюдал за другими катерами и, если замечал там шевеление, отправлял стрелу.

После сбора добычи в днище катера пробили топорами дыры в нескольких местах, оставив тонуть, и перешли по очереди к следующим двум, где повторили процедуру. Оставшиеся на шхуне сортировали добычу: оружие в одну кучу, шлемы в другую, хауберки в третью, обувь в четвертую, а одежду, как я научил, связывали или пропускали линь через рукава, штанины, после чего опустили в воду с кормы. Пока будем идти, растеряет вшей и блох, без которых сейчас никак, и если не постирается, то освежится в морской воде, перестанет вонять. Потом высушат шмотки и поделят вместе с обувью между членами экипажа. Я заранее оговорил, что с этого барахла долю брать не буду. Мне только грязного тряпья не хватало. Взял свои две трети от добычи хауберками, оружием и одним золотым медальоном с женской головой на бронзовой цепочке и чертовой дюжиной серебряных крестиков. Остальное разделил между членами экипажа: подшкиперу Архипу Берзукому три доли, артиллеристам по две, матросам по одной. За какой-то час они заработали больше, чем работяга в Новгороде за несколько лет. Плюс еще что-то возьмут на товарах, привезенных из Данцига. Теперь не будет отбоя от желающих поработать на шхуне кем угодно, хоть тушкой, хоть чучелом.

23

Обратный путь был напряженным. Ветер заходил то по часовой стрелке, то против. В первом случае нам приходилось идти галсами, во втором наверстывали упущенное. Волны становились все выше. Разбиваясь о форштевень, они брызгами долетали до полуюта. Рулевые несли вахту в длинном, почти до палубы, просмоленном плаще, который гнулся со скрипом, зато не пропускал воду. В Финском заливе ветер решил, что хватит с нас, волну там не поднимешь, разогнаться негде, и поутих, остановившись на направлении норд-норд-вест, попутном для нас. Со скоростью восемь-десять узлов мы понеслись днем и ночью на восток, и через двое суток оказались возле устья Невы.

Там нас ожидала еще одна подляна — ветер сменился на северо-восточный. Шесть дней мы проторчали ниже порогов, дожидаясь попутного. Шли дожди. Уровень воды в реке поднялся, но я решил не рисковать. Днем и ночью выставлял усиленные караулы, и по одной пушке находилось в боевом положении на каждом борту. Обычно молчаливый Гарик несколько раз лаял, глядя в сторону левого берега. За нами наблюдали. Готовились напасть или боялись нашего нападения — не знаю.

На седьмой день вышло солнце и ветер сменился сперва на западный, а когда мы удачно проскочили пороги, на юго-западный. К вечеру шхуна уже неслась по Ладожскому озеру. Возле устья реки Волхов простояли на якоре еще два дня, дожидаясь попутного ветра. Можно было бы подняться и на буксире, местные предлагали такую услугу. Я отказался. Из-за дождей уровень воды в реке поднялся, течение ускорилось. Будем ковыряться дня два-три. Здесь было не так опасно и скучно ждать, как на Неве. На лодке смотались в ближнюю деревню на правом берегу реки, купили свежего хлеба, молока, куриных яиц.

Северный, холодный, пронизывающий ветер задул с ночи. Термометра у меня нет, но, судя по тонкому прозрачному ледку в ведре с пресной водой из деревенского колодца, которое стояло на главной палубе, ночью был небольшой морозец. Паруса тихо хрустели, поднимаясь на мачты. Поставили все и понеслись довольно лихо вверх по реке. На берег у Ладоги вывалило много зевак, которые махали нам руками, а кое-кто даже шапкой. На порогах глубины были хорошие, проскочили без проблем. До темноты добраться до Новгорода не успевали, поэтому еще засветло ошвартовались к старой, поломанной пристани у левого берега. Неподалеку от нее было пожарище, заросшее молодыми деревцами. Когда-то там была деревня домов на пять-семь. Осталась только ограда из жердей, на один из столбиков которой был надет рогатый коровий череп. Пустые глубокие глазницы смотрели на реку.

К утру ветер сменился на северо-восточный и стал еще холоднее. Обдувая лицо, словно бы тер его мелкой наждачкой. Мы подняли паруса и продолжили путь. Когда увидели купола церквей и крепостные башни, все члены экипажа повеселели, начали болтать без меры.

У пристани на Торговой стороне было пусто, а на ней и на мосту — толпа родственников и зевак. Такое впечатление, что весь Новгород ждал нашего возвращения — и вот оно и случилось. Пришла и Лейла вместе со старшим сыном и слугой Петром. Благородной замужней женщине не пристало шляться по улицам без сопровождения. Мы встали напротив ворот, чтобы быстрее разгрузиться. Уже во время швартовки матросы начали обмениваться приветствиями с встречавшими и хвастаться. В ближайшие дни весь город будет обсуждать отважных мореманов, которые вломили немцам по самое не балуй и захватили богатые трофеи. На несколько дней станут самыми популярными людьми. Потом случится еще что-нибудь — и их тут же забудут, и появится жгучее желание совершить подвиг, опять привлечь к себе внимание, которое и погубит большую часть поддавшихся искушению.

Лейла с сыном и слугой поднялись на борт шхуны. Пацану было интересно всё, хотя бывал на ней неоднократно. Особенно пушки, от которых все еще воняло пороховой гарью. Мы не убирали их с главной палубы, потому что будут выгружены первыми и отвезены на мой склад. Пока он под присмотром матери изучал шхуну, я перетер дела с Якобом Врезе, передал ему послание от Иоганна Шварца и список доставленных товаров.

— После выхода из Вислы на нас со стороны Хельской косы напали три катера с воинами, среди которых были и рыцари. Мы уничтожили всех. Уверен, что великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Юнгинген не имеет к этому никакого отношения. Мы с ним славно попировали после турнира, — рассказал я и попросил: — Ты ведь будешь отправлять почту зимой в Данциг? Разузнай на всякий случай, не затаил ли кто-нибудь зло на нас, не будет ли у меня неприятностей, если появлюсь там? Под это дело могут и твои товары отобрать.

— Я всегда после получения груза отправляю сообщение по суше и обязательно спрошу о тебе, — пообещал купец.

Первым делом я нанял две арбы, на которые погрузили четыре пушки, по две на каждую, стволы отдельно, лафеты на колесиках отдельно, и боеприпасы к ним. Они теперь будут объектами самого пристального внимания потенциальных врагов, которых у Новгородской республики немало. Прогулялся вместе с арбами до своего дома в сопровождении жены и старшего сына. Проконтролировал выгрузку, закрыв этот отсек склада на замок. Остальное Архип Безрукий выгрузит без меня. Сперва выкидают первый трюм, а завтра я заберу из второго то, что привез для себя, а остальное продам новгородским купцам. Заодно реализую и захваченные трофеи. Достойных моего внимания доспехов и оружия среди них не обнаружил. Скорее всего, напали на нас бедные, безземельные рыцари типа того, что я завалил на турнире. Может быть, его друзья-приятели или соратники решили разбогатеть под видом мести. Впрочем, сейчас не нужны оправдания, чтобы убить кого угодно за пределами страны, в которой живешь. Согласно германской морали, если ты где-то за границей что-то отнял у чужеземца и остался безнаказанным, значит, бог разрешил это.

24

Пока я отсутствовал, крестьяне моих деревень посеяли рожь, которая уже успела взойти. По два поля в каждой деревне, принадлежавшие новоселам, резко выделялись в сравнении с соседними, хотя по моему приказу и их поля были посыпаны растолченным доломитом и вспаханы плугом с железным лемехом. По словам крестьян, у них никогда не было таких хороших всходов. Обычно собирают сам-три — в три раза больше, чем посеяли, а на полях, на которых запахали овес, обещает быть раза в два, а то и — не сглазить бы! — и в три больше. Для этих мест невиданный урожай. Осенью был посеян овес на гуляющих полях, заранее удобренных и посыпанных доломитом. Собираюсь отдать их желающим стать моими арендаторами. Весной запашут всходы, как сидерат, и посадят то, что не любит кислые почвы. В итоге должны получить летом хороший урожай.

К моему приезду ульи еще были на пасеке. Я сказал, чтобы подождали, когда высохнут стенки после дождей, и после следующих легких заморозков занесли в омшаник. Его построили из толстых бревен, тщательно замазав саманом щели. Помещение сухое, просторное. Зимой будет не очень холодно, а во время оттепелей не жарко. Оставили лаз для кошки, чтобы гоняла мышей. Мед она уж точно есть не будет.

Последний сбор с пасеки отвезли в монастырь. Там его оценили высоко. Как по мне, из лесных бортей все-таки вкуснее и полезней для здоровья, но на медовуху, вполне возможно, больше подходит из ульев. Как бы там ни было, а часть моего долга погасили.

— Тут меня спрашивают соседи, дашь им улья весной? — сообщил Федор Кривой.

— Корпуса и рамки сами сделаете за зиму, а я привезу разделительные решетки. Нашим каждому дам по двадцать, а остальным по десять. Покажешь им летом, как управляться с ульями, — сказал я.

— Да они уже знают. Все лето ходили за мной, присматривались, — рассказал он.

— Главное, чтобы роев на всех хватило, — высказал я опасение и пошутил: — Пчелы не знают, что вы приготовили для них много жилья.

— Это да, кому-то повезет, а кому-то нет, — согласился Федор Кривой.

— Нашим помоги, дай места возле пасеки, когда из твоих ульев рои начнут вылетать, — распорядился я.

— Да мы уже сжились с местными. Они такие же, как мои бывшие соседи — ничем не лучше, — поделился он.

— Весной добавятся новоселы — и еще веселее станет, — напророчил я и спросил: — Есть тут место хорошее неподалеку, чтобы мельницу ветряную поставить?

— За второй деревней есть холм возле луга. Обычно на нем пастух сидит. Оттуда видно хорошо, — ответил Федор Кривой.

Мы с ним съездили туда. Место, действительно, хорошее, открытое.

— Только вот ветра здесь непостоянные, то с одной стороны дуют, то с другой. Не знаешь, как ветряк поставить, — рассказал он.

— Я поставлю с поворотной башней. Направление ветра будет неважно. Лишь бы дул часто и сильно, — проинформировал я.

— Поворотная — это как⁈ — спросил он удивленно.

— Когда построят, увидишь, — пообещал я.

Объяснять ему теорию у меня не было ни времени, ни желания.

— Кстати, можешь стать мельником. Ума там большого не надо. Посмотришь во время строительства, что к чему, чтобы потом сам починить мог, — предложил я.

— Мельником — это здорово! Это первый человек в округе! — мечтательно произнес он.

Должен заметить, что размечтавшийся крестьянин выглядит очень глупо. Впрочем, и городской наемный работник не лучше.

— Поставишь на склонах холма ульи. Луг большой, цветов несчитано. Ты будешь зерно молоть, а пчелы мед собирать. Там и сделаешь себя и князя богатыми, — подкинул ему еще одну мечту.

Насчет него не знаю, разбогатеет или нет, а мне точно поможет подняться еще выше. Впрочем, все относительно. Я сравниваю себя с новгородскими богачами, а для него, бывшего раба, уже то, что имеет сейчас, можно считать богатством.

— Да, было бы хорошо! — с разомлевшим от счастья лицом согласился Федор Кривой.

— Главное — делай, как я сказал, даже если кажется, что я неправ, — посоветовал ему. — Все это в рукописях описано умными, опытными людьми, которые жили задолго до нас. Надо было только прочитать и запомнить.

— Это я уже понял, князь. Ты человек ученый, знаешь многое. Не то, что мы, лапотники, — польстил он.

Общаясь с крестьянами, я часто ловил себя на мысли, что плохо понимаю, когда они искренне говорят, а когда стебутся. Подозреваю, что они и сами не знают. Со временем выберут вариант в зависимости от того, какой результат будет.

После выгрузки шхуну вытащили на берег ниже Торговой стороны, подперли кильблоками. Я нанял двух сторожей из бывших членов экипажа, которые по очереди жили на ней. Предлагал им дежурить сутки через сутки, но выбрали свой график, плавающий. Я не вмешивался, не принципиальный вопрос. Лишь бы судно было под круглосуточной охраной.

Занимаясь этим, я не забыл заглянуть в кремль к степенному посаднику Есифу Захарьевичу. Точнее, когда я пришел туда, в палате присутствовали все шестеро народных избранников, только сидели они не так, как в предыдущий мой визит. На помосте восседал старик с длинной седой бородой, которую внизу словно бы подрезали кривым зигзагом. Видимо, у него проблемы со зрением, потому что посмотрел в мою сторону, только когда я поприветствовал присутствующих. Предыдущий посадник сидел первым по правую руку от него. Остальные передвинулись на одно место, и один пересел на левую лавку.

— В Данциге меня пригласили на пир к Конраду фон Юнгингену, великому магистру Тевтонского ордена. Разговорились о войне, и его великий командор Конрад фон Лихтенштейн, это типа нашего князя Константина, проговорился, что весной собираются в поход вместе с литовцами, — сообщил я.

В Новгородской республике опять командует армией Константин Иванович, несостоявшийся князь Белозерский. После гибели деда и отца на Куликовом поле, власть, воспользовавшись малолетством прямого наследника, захватил дядя Георгий, который прокняжил девять лет. После его смерти Дмитрий Донской расформировал удел, присоединив земли к Московскому княжеству. Затаив обиду на него, Константин Иванович уехал в Новгород, который теперь стал отстойником для изгоев, где его назначили князем в пику москвичам, с которыми постоянно воюют. Когда в прошлом году прибежал из Смоленска Георгий Святославич, командовать армией Новгородской республики доверили ему, как более родовитому и опытному, правда, ненадолго. Оказался самодуром, не привыкшим кому-либо подчиняться. Весной ему показали на выход. Опять-таки по традиции изгнанный из Новгорода поехал на службу в Москву. Там ему дали на кормление Торжок, этим летом захваченный у новгородцев подкупом. Вот уж кто будет защищать город не за страх, а за совесть, если таковая есть у него. В итоге должность князя Новгородского опять вернулась к Константину Ивановичу.

— Насколько я знаю, если немцы и литовцы не воюют между собой, то идут на Русь, — закончил я.

— Витовт на зятя (князя Московского) не пойдет. Значит, на Псков или на нас, — сделал вывод посадник.

— Или один на пскопских, а второй на нас, — добавил Царько.

Есиф Захарьевич покивал и поблагодарил:

— Спасибо, что известил! Будем готовиться.

Исполнив долг перед Новгородской республикой, я нанял строителей для возведения каменной ветряной мельницы. Это было в диковинку, потому что быстрее и дешевле строить из дерева. Правда, горели такие мельницы часто. Иногда по нерадивости, иногда из злого умысла. Мельник не только уважаемый человек, но и объект обид и зависти. Кому-то отказал молоть в долг, кому-то показалось, что обманул, а кто-то и вовсе решил установить социальную справедливость. Нанятые мной крестьяне сравняли вершину холма под фундамент и площадку для арб и телег. Туда подвезли валуны, гравий, песок и пиленый камень, приехали строители и взялись за дело. Задача у них успеть до сильных морозов построить коробку. Поворотную деревянную часть, механизмы, жернова установим летом.

Снег еще не выпал, поэтому я решил поездить по окрестностям, ближним и дальним, обследовать на предмет полезных ископаемых. Территория Новгородской республики разделена на пять частей, которые называются пятинами. Самая большая, которая в несколько раз превышает остальные вместе взятые, называется Обонежской. Начинается на правом берегу реки Волхов у Новгорода и тянется до Белого моря и дальше на восток почти до Уральских гор. Правда, многие не согласны, что те далекие территории принадлежат новгородцам, но это их проблемы. На левом берегу реки от Новгорода и на север черт знает докуда на территорию будущей Финляндии — Водская пятина, вторая по площади. Западнее и юго-западнее — Шелонская. Южнее — Деревская. Юго-восточнее — Бежецкая. Мы начали с третьей, пересекли четвертую, объехав озеро Ильмень. Посмотрели, где добывают доломит. Я заказал там отходы при резке камней с доставкой на лодках в Новгород, удалив из цены маржу перекупщиков, у которых брал ранее. Накручивали вдвое. Оттуда поехали вдоль восточного берега озера, исследуя окрестности. Попадались известняки, цементные, легкоплавкие и огнеупорные глины, пески, гравий. Подумал, что можно будет заняться изготовлением кирпичей, если ничего лучше не попадется. Проехав по краю Бежецкой, оказались в Обонежской. Я решил добраться до берега Ладожского озера, переправиться через Волхов, исследовать Водскую пятину и вернуться домой.

Точно знал, что, кроме доломита, здесь добывают много торфа и болотной руды (лимонита — окиси с небольшой добавкой закиси железа и окиси марганца). Ее восстанавливают в кричных горнах до губчатого железа. Полученную крицу сперва уплотняют деревянными молотами, потом разрубают на части для удобства обработки и несколько раз проковывают, нагревая в горне, кузнечными молотами. Так выбивают большую часть шлака, а меньшая превращается в нити, переплетенные с металлом. Сейчас это основное сырье для изготовления железных предметов низкого качества. В более продвинутых, высоких домницах отливали из лимонита чугун. Его переплавляли повторно с рудой, металлоломом, окалиной и получали низкоуглеродистое железо более высокого качества, из которого делают оружие, доспехи.

Впрочем, болотная руда меня интересовала мало. Я надеялся найти озокерит, чтобы добавлять его в свечи, которые собираюсь делать из пчелиного воска. Если пасеки разрастутся, а всё к тому и шло, у меня будет много сырья, которое сгодится и само по себе. Сейчас из Новгорода экспортируют на запад очень много воска. Якоб Врезе как-то проболтался, что за этот год отправил в Данциг два круга белого воска, самого лучшего, каждый весом по шиффсфунту, равному русскому берковцу (десять пудов или сто шестьдесят четыре килограмма), три светло-коричневого и шесть темно-коричневого, самого низкокачественного и дешевого. Там из него делают свечи. Я подумал, что было бы намного выгоднее вывозить туда готовый товар. Организовать производство нетрудно. Желательно было бы делать не из чистого воска, который очень мягок. К сожалению, залежей любых нефтепродуктов в радиусе два дня пути от Новгорода я не нашел. Может быть, плохо искал. Хотя, насколько помню, этот регион никогда не числился в разряде нефтегазодобывающих.

Сопровождали меня слуга Афанасий, отряд из десяти артиллеристов, прикупивших себе верховых лошадей после возвращения из Данцига, и свора собак, которые обеспечивали нас свежим мясом. Путешествовать без охраны можно в пределах одного караванного перехода от Новгорода, где городская стража следила за порядком, гоняла банды. Дальше — на свой страх и риск. Поскольку мы без товаров, то по соотношению стоимости добычи к возможным потерям неинтересны для грабителей с большой дороги. К тому же, собаки обязательно учуют засаду, оповестят нас.

Скакали быстро, отклоняясь то в одну сторону, то в другую, куда интуиция или прихоть заведет. Ночевали в деревнях, покупая у крестьян провизию, но на всякий случай везли с собой две палатки и по два одеяла на каждого и запас продуктов. Избы были курные, разделенные на две части тонкой перегородкой высотой всего метр-полтора, за которой ночью держали скот, чаще коз, чем коров. К вони дыма добавлялись ароматы животных, навоза. Про насекомых молчу. После каждой ночевки я тщательно вытряхивал во дворе одежду, подкармливая кур, которые ловко склевывали шустрых блох и вшей, хорошо заметных на белом снеге.

По мере продвижения на север и понижения температуры воздуха планы мои начали ужиматься. Я решил доехать до Тихвина, который считается неофициальной столицей Обонежской пятины, и вернуться домой. Не добрался и до него. На дороге догнали крестьянский обоз из саней, возвращавшийся из Новгорода в Егорьевский погост. Как догадываюсь, отвозили в столицу на продажу излишки урожая, хотя нам сказали, что оброк. Боятся, что ограбим.

В будущем погостами будут называть кладбища. Сейчас это административная единица, где находится начальство и сборщики налогов. Обычно это село с церковью, возле которой обязательно есть кладбище. Покойников отвозили в погост и хоронили там Вот и случилась метонимия — перенос названия с одного на другое по смежности.

Я начал расспрашивать, есть ли в их краях какие-нибудь необычные руды, камни, выходы земляного масла, как сейчас называют нефтепродукты. Крестьяне отвечали, что нет у них ничего. Была болотная руда, да всю выбрали. Уверен, что соврали, сукины сыны. Она заканчивается только с вместе с болотом.

— Еще песок у нас есть. Хороший, белый, — сообщил один из крестьян.

Я сперва не обратил внимания на его слова. На погост Егорьевский приехали засветло. Сидеть в курной избе не хотелось, и я попросил показать этот песок. Оказался чистейшим кварцевым, примесей по минимуму, и было его очень много, на мою жизнь хватит. Это только то, что я нашел, просто прогулявшись вдоль оврага. Из этого песка можно выплавить чистейшее стекло, которое сгодится на все, в том числе на зеркала и посуду. Доставить в Новгород будет нетрудно. Крестьяне на санях или телегах добираются за шесть дней, но летом можно и на лодках. Погост стоит на речушке Мда, притоке Мсты, по которой мы приплыли в Новгород. Сплавить полную лодку по течению нетрудно, а обратно пустая пойдет. Так что проблем с доставкой сырья не будет.

— Кому принадлежат эти земли? — поинтересовался я.

— Никому, — ответил крестьянин, показавший мне залежи песка. — Здесь неугодья, обрабатывать неудобно. Да и не растет на песке ничего. Даже скот сюда не гоняем.

— Это хорошо, — сказал я и по возвращению на погост обрадовал свой конвой: — Утром поедем домой.

Теперь у меня будет, чем заняться зимами, начиная со следующей.

25

По возвращению в Новгород я навестил степенного посадника Есифа Захарьевича и попросил продать мне земли возле Егорьевского погоста. Даже неугодья не были ничейными, принадлежали общине, то есть государству.

— Зачем они тебе? — поинтересовался степенный посадник.

— Песок там хороший. Буду добывать его и возить сюда на лодках, — честно ответил я. — Заработанные торговлей деньги надо куда-то вложить, во что-нибудь другое, чтобы в случае чего не потерять сразу все.

— Много на нем не заработаешь. Здесь своего песка с избытком, — предупредил он, имея в виду обычный песок, который используют на стройках.

— Попробую. Может, что и выйдет, — сказал я.

— Ты о Великом Новгороде заботишься, и он тебе поможет. Дадим эти неугодья на три года бесплатно. Если дело не пойдет, вернешь, если получится, будешь платить полгривны в год, как за песчаный карьер, — принял решение Есиф Захарьевич.

В Новгороде все предприятия, на которых используют большие печи, домницы, горны, вынесены в слободы. Внутри осталось только несколько кузниц, появившихся до того, как был принят такой указ. В ближней от моего дома слободе я и выкупил по дешевке небольшую домницу у вдовы. После смерти мужа заниматься выплавкой железа стало некому, а в аренду никто не хотел брать, потому что руды на всех не хватает. Главным преимуществом этой покупки был большой двор. Я нанял строителей, чтобы возвели печь для отжига готовой продукции, склады для нее и сырья и мастерских для стеклодувов и изготовителей свечей. Точнее, первое время это будут одни и те же люди, потому что своего воска надолго не хватит. Если со свечами дело пойдет, начну закупать сырье и найму еще работников. Делал все из камня, потому что производство у нас, так сказать, с огоньком, и рядом такие же, да еще деревянные. Одновременно строители под выплавку стекла переоборудуют домницу по чертежам, которые я сделал для них, увеличив меха для закачки воздуха и добавив к ним ветряк, но оставив возможность работать и вручную. Здесь частенько бывают безветренные дни. Для плавки кварцевого песка требуется температура в две тысячи градусов. На древесном угле такую сейчас не выдашь, сколько ни дуй. Я знаю, как понизить температуру с помощью флюса — карбоната натрия (соды) и извести, которая нейтрализует его сопутствующее вредное действие на стекло. Поможет этому и небольшая добавка оксида свинца, заодно делающая стекло прозрачнее, а в больших количествах, которых у меня сейчас нет, превращающая в хрусталь.

К концу зимы помещения были готовы. В том, что предназначалось для плавки стекла, я организовал разделение хлорида калия (сильвина) и хлорида натрия (галита или поваренной соли). У них разная растворимость при разных температурах. Выше двадцати градусов по Цельсию сильвин начинает растворяться быстрее. Нагреваем водяной раствор до кипения, а потом медленно остужаем его. Сильвин первым начнет переходить в кристаллы, которые собираем. Они белого цвета, потому что оксид железа выпадает в осадок. Операцию надо повторить несколько раз. После чего остается раствор поваренной соли, который надо выпарить. Да, он будет не совсем чистый, горьковатый, но для нынешних людей, не избалованных солью, сойдет. Зато сильвин получается хорошего качества и используется, как калиевое удобрение, сырье для получения калиевой селитры, которая тоже хорошее удобрение, но и годится для получения дымного пороха, как стабилизатор при варке стекла, улучшающий его качество и прозрачность.

В том помещении, что предназначался для изготовления свечей, я организовал столярную мастерскую по изготовлению деревянных разделительных решеток. Из липы напилили-нарезали рамы и планки, которые пересекались под прямым углом так, что оставались щели не шире четырех с половиной миллиметров, идущие вдоль «улочек» в надставке с рамками для сот. Работа несложная, большого ума и навыков не требует, разве что внимательности, поэтому нанял на нее прибывших со мной сюда и осевших в городе, бывших рабов. Сказал, что решетки заказали немцы, чтобы просеивать соль. Нужны только из липы, а у них с этим деревом плохо. В то, что у иностранцев всё хуже, чем у нас, верят сразу.

Наделаю рамок с запасом на расширение имеющихся деревень и еще на две-три, которые собирался купить в наступившем году, когда заработаю денег на морской торговле. Я уже отобрал шесть семей из привезенных сюда, готовых сменить городскую жизнь на деревенскую. Ровно столько свободных полей сейчас имеется. Летом распашем и обработаем целину, чтобы к следующему году довести количество дворов в обеих деревнях до тридцати или более. Неосвоенных земель там много. Лес вырубают, освобождая место под луга. Сохами или ралами ее тяжко поднимать, а железным плугом с тремя парами волов в упряжке намного легче. К тому же, я знаю, как сделать бедные подзолистые почвы плодородными.

По новгородской примете, если немецкие купцы потянулись на запад, значит, быть войне. Они уехали в середине февраля по санному пути, но не все, только «старшие», в том числе Якоб Врезе. С собой увез закупленные к тому времени меха и воск. Направился в Нарву или, как называли новгородцы, Ругодив. Видимо, оттуда поплывет в Данциг на когге. Сказал, что едет по делам. Мол, с компаньоном начались непонятки, надо порешать. Заодно сообщил, что Иоганн Шварц узнал, что у властей Тевтонского ордена претензий ко мне нет. Нападали на меня не они и не по их приказу, а кто это сделал, тот получил по заслугам. Так что могу без опаски приплывать в Данциг. Наверное, купец решил купить мою шхуну после того, как ее конфискуют и выставят на торги, если начнется война, а я, будучи в море, не узнаю об этом.

Его планы расстроил князь Витовт, который в конце февраля осадил псковский город Коложе. Псковичи и новгородцы послали послов к Василию Дмитриевичу, великому князю московскому и владимирскому, зятю агрессора. Мол, угомони тестя, а то он все земли русские захватит. Мне было приказано никуда далеко не отъезжать, быть готовым выступить в поход. Насчет повоевать я, как пионер — всегда готов.

26

Весна в этом году была резкая. Потеплело быстро и сильно. Снег стремительно таял, наполняя озеро Ильмень, которое вышло из берегов и даже немного подтопило Торговую сторону. Потрескавшийся лед попер в реку Волхов и снес один ряж моста. На первое время сделали переход из досок, но проехать было невозможно и переплыть из-за льда тоже, так что движение замерло почти на месяц.

Вдобавок лед сбил мою шхуну с кильблоков и проволок по суше. В итоге пробил корпус в двух местах, надо будет менять доски обшивки и шесть шпангоутов, и, придавив к холму, сломал фальшборт, обе мачты и много чего по мелочи. Охранник не пострадал, но испугался сильно. На ремонт уйдет все, что откладывал на закупку товаров. Придется опять наниматься к кому-нибудь в перевозчики.

Поскольку уплыть далеко и надолго мне не дадут, пока не отобьемся от литвинов, я решил не спешить с ремонтом шхуны. Да и везти на ней нечего. Судно вытащили выше на берег, подперли кильблоками и начали восстанавливать силами экипажа и, когда требовалось, опытных столяров и других специалистов. Так медленнее, зато намного дешевле.

Послы вернулись в начале апреля с вестью, что следом за ними идет московская рать под командованием Петра Дмитриевича, младшего брата великого князя, чтобы вместе с новгородцами воевать с Витовтом. Василий Дмитриевич плюнул на родство, объявил войну тестю. Наверное, понял, что, если не поможет псковичам и новгородцам, то вскоре граница с Литвой будет проходить возле Торжка.

С наступлением тепла я отправил в деревни новоселов, снабдив их инвентарем, скотом, птицей, продуктами. Заодно отвез разделительные решетки, показал, как их устанавливать в ульи, сколоченные за зиму, чтобы царица и трутни не смогли пролезть в верхний отсек. Новоявленные пасечники уже разделили окрестности на участки, где каждый будет ловить бесхозные рои пчел.

К тому времени новые поля были покрыты густой зеленью озимой ржи и овса. Последний запахали под удивленные возгласы новоселов. Старожилы посматривали на них со снисходительными ухмылками, как будто сами с год назад не выглядели такими же дураками, считая меня идиотом. На перепаханных полях, когда земля прогрелась, посадили гречиху. Это сейчас основная еда местного населения после хлеба, даже богачи не брезгуют. Гречиха тоже раскисляет почву, служит хорошим предшественником для озимых зерновых и заодно прекрасный медонос. Она поможет пчелам, пчелы помогут ей. Гречишный мед считается одним из лучших. Самый ароматный — точно.

Параллельно шла достройка ветряной мельницы. Из Новгорода привезли детали верхней, поворотной части. У нее с одной стороны будут большие крылья, вращающие вал, а с противоположной — маленькие. Когда ветер поменяет направление, заработает вторая и без вмешательства человека повернет первую в нужную сторону. Жернова были с бронзовыми насадками, которые будут перетирать зерно в муку, не добавляя песочек. Вместе с деталями из Новгорода приехал Семен Варламович, рукастый мужик лет сорока, хозяин столярной мастерской, в которой их изготовили. У него технический склад ума. Единственный человек за мои последние эпохи, кто понимал мои идеи с первого раза и даже давал дельные советы. Родись лет на пятьсот позже, стал бы инженером-изобретателем. Ему было интересно самому собрать, установить, запустить. Наверное, приехал не только и не столько из любопытства. Если мельница покажет себя лучше, чем существующие, то он станет специалистом по их изготовлению, а это заказы на несколько лет вперед и хорошие доходы. Вместе с ним возился Федор Кривой, постигая принцип действия механизмов. Ему работать на них и ремонтировать.

На первый помол собрались жители со всей округи. В ближнюю церковь, что верстах в пятнадцати от мельницы, приходит меньше по воскресеньям. На крыльях уже была натянута желтовато-белая парусина, новая и чистая, из-за чего мельница казалась нарядной. Я привез купленные для такого случая у оставшихся немцев пять мешков пшеницы, которая в Новгороде раза в три-четыре дороже ржи. Зерно засыпали в бункер. Федор Кривой, трижды перекрестившись, надавил на длинный деревянный рычаг тормоза — и завертелась нижняя большая зубчатая передача, запустив вторую, поменьше, с передаточным числом почти три, которая начали вращать жернова. Семен Варламович посмотрел первую высыпавшуюся муку и решил, что помол слишком крупный, приказал остановить. Отрегулировав, запустили снова. На этот раз мука получилась на славу.

Я подождал, когда наберется с фунт, зачерпнул правой рукой, после чего мазнул обе свои щеки и всех, кто был рядом:

— На удачу! Чтоб работала долго и хорошо!

Такой традиции раньше не было. В лучшем случае обходят мельницу с иконой или приглашают попа, чтобы освятил.

— Как наберется в полпуда муки, отнесите в деревню, раздайте бабам, чтобы напекли блинов и принесли сюда. Будем закусывать ими вареный мед, что я привез. Обмоем мельницу, — добавил я.

Эта традиция существовала здесь и до меня. Бочку видели. С чем она, догадались. Так что не удивились и не шибко обрадовались. Скорее, лишний раз убедились, что князь, хоть и вырос за границей, обычаи русские не забыл.

Я выпил со строителями чашу медовухи и поскакал в Егорьевский погост. Надо было организовать поставки кварцевого песка. Если не получается с транспортными перевозками и торговлей, будем зарабатывать производством товаров широкого потребления. Надо было поспешить, потому что московская рать на подходе. Вполне возможно, что моей батарее придется присоединиться к ней.

Вообще-то новгородцы не любят москвичей, и не только они. Более того, к обитателям будущей столицы Российской империи во все времена никто не испытывал теплые чувства. Сейчас квартирного вопроса нет в принципе, а все равно людишки там порченые. Я бы еще подумал, что это из-за столичного статуса. Тогда бы и петербуржцев не переваривали, когда из их города правили страной. Не было такого. Зато жители Санкт-Петербурга даже в то время недолюбливали москвичей, хотя, казалось бы, с чего бы им столичным⁈ Поплевывайте себе сверху на неудачников. Видимо, карма у Москвы изначально была поганая, поэтому и превратилась в террариум для чиновников.

27

Заняться изготовлением стекла и всяческих изделий из него у меня весной не получилось. Московская рать не дошла до Пскова, повернула на юг, чтобы защитить свои земли от нападений литвинов. Узнав об этом, посадники посовещались и решили выдвинуть на границу с Литовским княжеством отряд под командованием Константина Ивановича, несостоявшегося князя Белозерского, а ныне Новгородского. Мне приказали присоединиться к этому отряду со своими тюфяками. Республика выделила для этого упряжных лошадей, по паре на каждое орудие, зарядную и обозную повозку, и зачислила на довольствие и жалованье артиллерийские расчеты, которые я пополнил добровольцами из местных. Желающих было много. Во-первых, хотелось пострелять из чудо-оружия; во-вторых, платили им, как конным воинам, а мне, как воеводе. Точного определения у этой должности нет. Она ниже тысяцкого, который в свою очередь был заместителем новгородского князя, а не командиром тысячи ратников. Условно можно считать командиром пяти сотен. Я поздравил себя с понижением.

Константин Иванович на полководца не тянул. Точнее, внешне похож, благодаря густой широкой рыжеватой бороде, а внутри слишком мягок. Он не из тех, кто сперва бьет, а потом думает. Ему бы договориться, порешать вопрос. Если не получится, тогда, к его сожалению, придется сражаться. Вы уж сами, воеводы, решите, как построиться перед битвой и какой маневр применить, а я, так и быть, речь вдохновительную толкну ратникам и с холма посмотрю, как рубиться будете. В этом было и его достоинство, потому что не мешал тысяцкому Ивану Александровичу, сорокапятилетнему боевитому мужику, низкорослому, плотному, с раздвоенной внизу бородой и казавшимися слишком длинными и широкими усами. Он метил в посадники, поэтому рвался в бой. Победа в любом сражении гарантировала ему место на самом новгородском верху, когда оно освободится по естественной причине. Как минимум, двое посадников — нынешний и его сменщик — уже дышали на ладан.

Новгородская армия численностью около полутора тысяч человек под командованием князя Константина Ивановича прибыла на южную окраину республики в Холмский погост, который находился на холме, в честь которого и получил название, в месте впадения реки Кунья в Ловать. По последней я когда-то плавал из варяг в греки, но не сразу, а с остановкой на несколько лет в Киеве. Может, ошибаюсь, но мне показалось, что на месте погоста Холм в то время была деревенька. На торговом пути она разрослась, а когда он перестал функционировать, начала захиревать. Южнее в нескольких верстах проходила граница с Литовским княжеством. Перед нами была поставлена задача не пускать небольшие и средние вражеские отряды на нашу территорию, а если литвины попрут большими силами, отступать к Новгороду, ведя партизанскую войну, задерживая их. Константин Иванович тут же начал искать, с кем бы договориться, а Иван Александрович — с кем бы сразиться. Пока ни у того, ни у другого ничего не получалось. Литовских отрядов рядом с границей не было, действовали юго-восточнее, нападая на Московское княжество.

Мне было скучно сидеть без дела. Почти каждый день ездил с собаками на охоту, в том числе на вражескую территорию. Взял с собой всю свору. Это подвижные собаки. Им мало двора, даже просторного. Надо побегать каждый день, одолеть пару десятков верст. С собой брал, кроме слуги Афанасия, десяток конных артиллеристов на всякий случай. Им тоже было скучно сидеть в лагере, а охота — процесс азартный. Леса здесь густые, зверья много. Охотились на кабанов и оленей, хотя собаки частенько гоняли зайцев и лис. Последних, поймав, рвали, не дожидаясь нас. Наверное, поняли, что нам эта мелочь пузатая неинтересна.

Однажды поехали по дороге, которая вела к городу Торопец, сейчас литовскому, и наткнулись на вражеский отряд десятка в полтора человек. Они тоже охотились. К бою обе стороны готовы не были, поэтому разошлись, как в море корабли. Я сообщил о неожиданной встрече князю Константину Ивановичу, который решил, что это был передовой отряд литовской армии, приказал удвоить дозоры, а всем остальным не покидать лагерь. Прошла неделя, в течение которой враг так и не появился, и жизнь вернулась было в прежнее русло, если бы не моя инициативность.

Иван Александрович еще в тот день дотошно расспрашивал, где мы встретились с врагами, сколько их было, куда поехали… Потом пошел к князю, который жил в крестьянской избе, о чем-то поговорил с ним и вернулся сердитый. Скорее всего, предлагал напасть на литвинов, но Константин Иванович заупрямился. У него приказ не провоцировать врага.

У Новгородской республики сложные отношения со всеми соседями, что на западе с Ливонским орденом и даже Псковской республикой, что на юге с Литовским княжеством, что на юго-востоке с Московским. Приходится лавировать, вступая в союз то с одними, то с другими, то с третьими. Сейчас мы как бы помогаем москвичам, которые недавно оттяпали у нас Торжок. При этом стараемся не разозлить князя Витовта. Кто знает, может, придется вместе с ним воевать против нынешних союзников. Пока что никому и в голову не приходит, что Москва — собирательница земель русских. Московское княжество уже самое большое, но есть еще Рязанское и Тверское, тоже считавшие себя великими. Вполне могло получиться так, что перехватили бы знамя и стали основой Руси. Московским князьям повезло, что внук нынешнего женится на Софье Палеолог, последней константинопольской принцессе, свита которой, сбежавшая от тюрок-османов, привезет на Русь идею империи, Третьего Рима.

Как-то мы пересеклись с тысяцким за пределами лагеря, когда возвращались с двумя небольшими кабанами-второлетками. Он тоже ездит на охоту, но не так успешно, только уток настрелял из лука. Мы вдвоем поскакали впереди, а наши спутники объединились в один отряд.

— Где кабанчиков добыли? — поинтересовался Иван Александрович.

Я рассказал. Там все равно больше нет такой дичи.

— Тебе хорошо — собаки есть, а я не додумался взять своих. Думал, будем воевать, а мы сидим тут без дела, только харчи переводим! — эмоционально произнес он.

— Можно и с пользой сидеть, — закинул я.

— Это как? — сразу заинтересовался он.

— Допустим, какой-нибудь отряд копий на сто, не наш, разбойники, наверно, повадится грабить приграничные литовские деревни. Сюда обязательно прискачет отряд литвинов, чтобы наказать их. Погонятся за разбойниками и окажутся на нашей территории или почти, а у нас там засада будет на случай нападения врага. Ты посоветуешь князю выставить ее на всякий случай. Он возражать не будет. Если вдруг засада окажется сильно южнее, на чужой земле, так местность мы эту знаем плохо. Заплутали. Я тоже среди них буду, возвращаясь с охоты, сообщу, что в нашу сторону скачут враги и организую засаду, — подсказал я.

Тысяцкий, улыбнувшись и удовлетворенно крякнув, сделал вывод:

— А ты хитер, князь! Недаром говорят, что голова у тебя светлая! — и пообещал: — Сегодня же добьюсь, чтобы засаду выставляли на дороге на Торопец.

— По сотне лучиков и копейщиков, думаю, хватит, — сказал я.

— Можно и по две. Все равно народ без дела сидит, — решил он.

На следующее утро три сотни — две лучников и одна копейщиков — пошагали по дороге на Торопец, чтобы на границе устроить засаду. Одну сотню выторговал князь Константин Иванович, которому идея не понравилась, но и противиться тысяцкому не было желания, поэтому вчинил мелкую подляну.

28

День был пасмурный. Я ждал, что вот-вот польет, и тогда стрельба из луков окажется менее эффективной. Темные, брюхатые тучи крепились, торопясь в сортир. Или где там они должны отлить?

Засада располагалась на склонах двух холмов, густо поросших деревьями и кустами. Между ними проходила дорога, которая начиналась на другой стороне луга, покрытого кустами и сорной травой, потому что давно не косили и не пасли скот на нем. Сразу за небольшим леском раньше была деревня, от которой остались недогоревшие бревна. На пожарище уже выросли деревца. Значит, сожгли несколько лет назад. Скорее всего, новгородцы. Приграничье пусто по обе стороны верст на пять, потому что литвины в долгу не оставались.

С противоположной стороны на луг выскочил отряд под командованием тысяцкого. Неслись галопом. У Ивана Александровича конь получше, поэтому оторвался метров на пять от подчиненных. Когда проносился мимо засады, я вышел из-за дерева и помахал ему рукой: мы на месте; за поворотом останавливайся, отдыхай, а потом поскачешь в обратную сторону, поменявшись ролями с преследователями.

Они отставали на полверсты. Всего сотен шесть-семь. Кони уже подустали. Удирающий всегда резвее. Впереди скакали всадники в добротных шлемах и хауберках, вооруженные длинными копьями. Литвины ускоренно перенимают западные традиции, хотя те же немцы считают их дикарями и в рыцари посвящают редко. За ними двигались оруженосцы или слуги в кожаных или стеганых доспехах, тоже с копьями, и конные лучники, которые запросто могли бы вырваться вперед, но не спешат. Последние — это потомки кочевников, пришедших с армией монголов и осевших на просторах Дикого поля. Они перемешаются и образуют новый этнос, который получит название татары. Сейчас живут, в том числе, за счет набегов на оседлых жителей или нанимаются к любому, кто готов заплатить и, что важнее, обеспечить богатыми трофеями. Попадание под раздачу в их планы не входит, добыча большая не намечается, поэтому и не суетятся.

Мы впустили весь вражеский отряд в ложбину между холмами. Так удобнее стрелять в незащищенные спины литвинов. Щиты у них, пятиугольные или овальные, висят слева на ремне, перекинутом через шею, а кочевников круглые кожаные закинуты за спину. По первым будут стрелять те, кто в глубине засады, а по последним те, кто в самом начале ее, но не сразу возле луга. Я выбрал командира в бацинете с поднятым «собачьим» забралом. У него роскошные русые усы, концы которых загнуты кверху. Мою стрелу он увидел в самый последний момент и открыл рот, словно собирался поймать ее зубами. Она вошла под правым глазом. Неглубоко. Наверное, уткнулась изнутри в заднюю часть шлема. Что было дальше, я не видел, потому что всадил вторую прямо в красный мясистый нос плотного всадника, скакавшего следом, а третью в молодого парня с такой же достопримечательностью на лице, может быть, сына предыдущего.

— Засада! — заорали наши враги на четырех языках: литовском, польском, русском и тюркском.

Кочевники первыми начали разворачивать лошадей — и оказались под обстрелом тех, кто был у края ее. Стрелы сыпались с двух сторон и очень плотно. Десять-двенадцать выстрелов в минуту — это средний темп нынешних лучников. Я тоже приобщился, но убивал литвинов в кольчужных доспехах. У меня тяжелые стрелы с шиловидным наконечником и лук мощнее. Железные кольца рвут запросто. Если не попадают в кость, то в двух местах. Потратил целый колчан. Последней догнал шустрого кочевника, щит которого был похож на ежика. Моя стрела оказалась для него роковой. Двое все-таки унесли ноги. Уверен, что это были не самые умные. Удача любит дураков. Умные поступают так, чтобы не нуждаться в ней.

Тех, кто остался лежать на дороге, добили выскочившие из кустов копейщики. Кололи с остервенением, как за личные обиды. Подошли лучники и начали собирать трофеи, ловить лошадей. К ним подключились воины из подъехавшей сотни под командованием Ивана Александровича. По уговору добычу делим на всех по паям: по пять старшим командирам, мне и тысяцкому, по три — сотникам, а всем остальным по одной.

— Ты смотри, получилось! — радостно заявил Иван Александрович, подъехав ко мне.

— А почему могло не получиться? — задал я вопрос насмешливо, потому что понял, что в мои организаторские способности тысяцкий не верил.

— Да кто его знает! Всякое могло случиться! — ничуть не смутившись, ответил он.

Не потеряв ни одного человека, даже раненых нет, мы по местным меркам знатно прибарахлились. Каждый рядовой воин получил верхового коня, а то и двух или кольчужный доспех. Плюс шлемы, кожаные и стеганые доспехи, оружие, одежда и обувь. На дороге остались голые трупы. Я предложил оттащить их лошадьми в овраг неподалеку. Мое предложение не нашло понимания. Чего с мертвыми врагами возиться⁈ Им теперь все равно, пусть гниют.

Константин Иванович, князь Новгородский, был единственным, кто не обрадовался нашей победе. Он был уверен, что мы накличем беду. Не знаю, что он написал на бересте, которую здесь используют вместо писчей бумаги, новгородским посадникам, но пришел приказ вернуться в город.

— Размазня у нас, а не князь! Менять надо! — сделал вывод тысяцкий, когда мы ехали в Новгород, и многозначительно посмотрел на меня.

Размазней сейчас называют гороховую кашу, а мне представилось картофельное пюре и так ярко, что слюни потекли. Даже не помню, сколько десятилетий или даже столетий не ел его.

— Так и княжеский стол у вас жидкий, — сплюнув, сказал я, подразумевая, что должность — одни обязанности.

Получилось, что выразил презрительное отношение к предложению.

— Да, у нас не забалуешь, — не обидевшись, согласился Иван Александрович.

Больше он не заводил со мной разговоры на эту тему, как и посадники. Видимо, передал им мое отношение к должности новгородского князя. Как ни странно, после этого стали относиться ко мне с большим уважением. Другие князья прибегают в Новгород, чтобы выпросить милостыню, а мне от них, по большому счету, ничего не надо. Точнее, я им больше нужен, чем они мне.

29

Нет добра без худа. Шхуну отремонтировали, но выйти на ней в море не мог, потому что неясна была ситуация с Литовским княжеством. Меня настоятельно попросили не покидать город надолго. Пришлось заниматься земными делами.

Я съездил в деревни. Там собрали небывалый урожай ржи. Высушив ее, ждали моего возвращения из похода. Я распорядился перемолоть мою долю на мельнице. Что-то оставлю себе, а остальное продам в Новгороде. До сбора урожая мельница почти не работала. Своим молоть на ней нечего, а чужие не приезжают пока. Не распробовали муку без песка. На зиму приказал посеять горох после ржи. Он заодно удобрит почву. После гречихи предложил посадить озимую репу или ячмень, но перед этим дать полю отдохнуть недели три и хорошенько перепахать его. Перед началом работ я привезу сильвин, чтобы удобрили почву.

Пока что крестьяне готовились делать главный сбор меда. Он теперь важнее, чем зерновые. Ждали по моему совету, когда отцветет гречиха, чтобы получить больше самого лучшего меда. Весенний сбор весь отвезли в монастырь в счет погашения моего долга. Монахам мед очень понравился. Бродит намного лучше, чем тот, что из лесных бортей. Да и не в сезон привезли, когда другого нет.

Вернувшись в город, я занялся изготовлением стекла. К тому времени из Егорьевского погоста навезли кварцевого песка. Мастера-стеклодувы уже есть. Делают всякую мутную ерунду разных цветов. Сырье некачественное, продвинутыми технологиями не владеют. Я предложил более высокую зарплату и отобрал сперва трех человек. Они ничего особенного от меня не ожидали. Прельстились деньгами. Поработают, пока не разорюсь, и перейдут к другому. Составлением смеси занимался сам. Если узнают состав и пропорции, сбегут тут же.

— Того, кто будет проявлять слишком много любопытства к составу шихты, сразу уволю. Чем меньше будете знать, тем больше зарабатывать, — предупредил я рабочих.

Отнеслись с пониманием, но уверен, что попытаются выведать мои секреты. Для них это шанс стремительно разбогатеть. Могут продать кому-нибудь, могут сами или на паях открыть мастерскую.

Из первой плавки изготовили для моих окон прямоугольные стекла цилиндровым способом. Здесь его не знали, делали круглые желтые. Мастер выдувает цилиндр заданной длины. После чего помощники быстро обрезают края. Цилиндр опять нагревают, разрезают вдоль и ровняют на специальной подложке. Вышло не с первого раза, но народ у нас рукастый, со временем наловчились. Мало того, что стекла получались большими, так еще и невероятно прозрачными. Я разрешил взять по маленькому осколку разбившегося стекла, чтобы могли похвастаться перед коллегами и знакомыми. Заодно прорекламируют товар. Когда в моих окнах поменяли рамы, поставив с большими стеклами, все, кто мог каким-нибудь способом побывать у меня в гостях, сделали это. Заказы посыпались со всех сторон. Крестьяне из Егорьевского погоста не успевали подвозить песок на лодках. Я набрал еще рабочих и наладил заодно изготовление оконных рам. Мы продавали заказчику уже готовые окна — бери и вставляй в проем.

Наладил и производство посуды из стекла. Делали стопки, стаканы, бокалы, чаши, банки, бутылки. Последние в основном для себя. Пока что этот сосуд не стал главным национальным. Изготавливали, как прозрачные, так и разных цветов. Я знал, что надо добавить, чтобы получить нужный цвет. Богатый заказчик мог получить, что захочет. При этом наши изделия были красивее немецких. Цены у иностранных конкурентов резко полетели вниз.

Мастера и подмастерья, получая от выработки, вскоре стали, как я и обещал, самыми высокооплачиваемыми специалистами в городе. Теперь они всячески демонстрировали мне, что им абсолютно неинтересно, из чего я делаю такое красивое стекло, чтобы, не дай бог, не вылететь с работы. Все равно я выбрал самого тупого из подмастерий, который и занимался перемешиванием кварцевого песка с тем, что я приносил из дома, и закладкой шихты в печь.

Само собой, я тоже богател. Оказалось, что можно быстро подняться и без морской торговли. Знания — деньги. Надо только уметь конвертировать одно в другое. Я сумел выстроить такую цепочку, которая приносила мне достаточно, чтобы не думать, на что содержать большую патриархальную семью.

Начали приходить деньги и из деревень. Крестьяне собрали гречишный мед, большая часть которого ушла монахам в оплату долга. Я предлагал расплатиться с ними деньгами. Отказались. Мол, договор дороже денег. На самом деле умели считать. Если бы на полученные от меня деньги купили мой мед, то вышло бы меньше, потому что при заключении договора мы исходили из средней цены по городу, а теперь мой мед стоил на четверть дороже, а то и на треть

Заработала и мельница на полную мощность. Оплата везде одинаковая — десятый мешок зерна мельнику. Однако моя мельница молола быстрее и лучше. Поняв это, крестьяне начали возить на нее, оставив без работы несколько мельниц в округе. Как мне сказали, некоторые мельники начали демпинговать, соглашаясь на одиннадцатый мешок. В итоге Федор Кривой не успевал отправлять мне муку из зерна, полученного в оплату. К тому времени у меня уже были сделаны запасы на зиму, и я продавал привезенную, приучая горожан к качественному продукту.

В августе на Псков напали ливонские рыцари. Новгородское ополчение было приведено, так сказать, в боевую готовность номер один. Если бы враги зашли на наши земли, то мы бы выступили сразу. Помогать соседям не собирались. В последнее время Псков начал тяготеть к Московскому княжеству. Дальновидные там люди живут. Они сами отбили нападение. Более того, наведались в ответ, разорив окрестности города Кирумяэ и разбив там армию под командованием Конрада фон Фитингхофа, магистра Ливонского ордена, который является подразделением Тевтонского.

В конце осени до нас добралось известие, что армия Московского княжества под командованием самого Василия Дмитриевича встретилась с литовской под командованием князя Витовта. Сражение не случилось. Как предполагаю, на кон было поставлено слишком много, поэтому обе стороны предпочли не рисковать. Был заключен мирный договор на полгода. В течение этого срока собирались составить второй о вечном мире, разделив сферы влияния. Новгородцы предположили, что отбиваться дальше придется от двух врагов. Я знал, что они правы.

30

В конце декабря до нас дошло известие из Торжка, что Юрий Святославич, бывший князь Смоленский, порешил во время пира своего кореша Семена Мстиславича, бывшего князя Вяземского, и попытался изнасиловать его жену Ульяну, но ножом был ранен ею. В ответ отсек женщине руки и ноги и приказал выкинуть тело в реку Тверцу. Утром, протрезвев, собрал манатки и ускакал в Орду. Новгородцы оказались дальновидными, показав ему на дверь. Теперь более понятны были смоляне, которые предпочли перейти под руку Витовта.

Зимой я продолжал заниматься изготовлением стекол и стеклянной посуды. Появились покупатели из других городов, в том числе из Москвы, которые по санному пути увозили нашу продукцию. При этом многие были уверены, что перепродаю немецкое, а не сам изготавливаю. Нет пророка в отечестве. Не разочаровывал их, а повышал цену.

Заодно наделал свечей из воска, который сдали мне крестьяне в счет оброка. Большую часть оставил себе. Мне нравится, как они горят, испуская приятный, сладковатый аромат. Местные, кроме богачей, делают тонкие и короткие, потому что редко пользуются ими, экономят. Товар ведь не дешевый. Для себя изготовил толстые и длинные.

Я люблю работать по ночам. Подсчитываю доходы-расходы, делаю кривые чертежи того, что собираюсь заказать, читаю летописи, которые беру под большой денежный залог в Юрьевом монастыре. Старые написаны на пергаменте, а часть новых — на бумаге. Переписчиков называют на греческий манер археографами. Одна рукопись была на папирусе с текстом на арамейском языке. Это было неканоническое Евангелие, более короткое и с неизвестными мне подробностями. Автор себя никак не обозначил. Представляю, как обрадовались бы в будущем, найдя ее. Наверное, ушла бы на аукционе за бешеные деньги.

Я рассказал о рукописи старому подслеповатому монаху Феофилу, который заведовал хранилищем. У меня сложились с ним хорошие отношения. Наверное, мое самолюбие тешило, как он восхищался моей образованностью, ведь я в совершенстве владел латынью и греческим. Я сделал ему подарок, подарив увеличительное стекло с деревянной оправой и рукояткой. Старик был вне себя от счастья: он опять мог читать и писать! Благое дело не осталось без наказания: от монастыря последовал заказ еще на два десятка увеличительных стекол. Это сильно сократило мой долг.

— Есть всего четыре Евангелия: от Матфея, Марка, Луки, Иоанна! Других не может быть! — не поверил мне монах Феофил.

— Их было много, но более тысячи лет назад отобрали эти четыре, а остальные объявили неканоническими, — выдал я небольшую историческую справку.

— Надо же, а я и не знал! — произнес он таким тоном, будто знает все на свете, то есть больше меня, и спросил: — Ты можешь перевести его?

— Да. Я владею арамейским языком, на котором написана рукопись, но некоторые куски трудно прочесть, — ответил я.

— Поговорю с отцом-настоятелем. Может быть, перепишем ее с переводом, если поможешь нам, — предложил он.

— Помогу. Зимой у меня дел мало, — согласился я.

Действительно помог. В большой теплой комнате, окна в которой были со стеклами из моей мастерской, два археографа записывали мой перевод древнего текста, не очень точный, потому что некоторые фрагменты я не понимал, поэтому выдавал собственную версию, некоторые в дословном переводе звучали бы несуразно, приходилось делать литературную обработку, некоторые места были не читаемы, о чем я и сообщал. Писали гусиными перьями на плохой бумаге. Пообещали, что после ознакомления с текстом и одобрения архиепископом, перенесут на хорошую и украсят красными или золотыми буквицами и картиночками. Черные чернила были изготовлены из дубовых «орешков» — злокачественных наростов на листьях.

Работа заняла две недели. Я приезжал утром, иногда после визита в свои мастерские, до полудня занимались делом, потом обедали в трапезной, где мне выделили место рядом с настоятелем Леонидом, грузным человеком с отдышкой, который ел очень мало, но много пил кваса из ржаных сухарей и лесных ягод, а иногда медовуху. Видимо, разнесло его из-за избыточного потребления жидкостей. Он хорошо говорил на греческом языке, и мы в конце трапезы порой болтали о Константинополе, Софийском соборе, в котором настоятель побывал в молодости по пути на гору Афон, где провел год. После обеда все монахи отправлялись на покой. Так их научили греческие монахи. Несмотря на то, что на Руси климат далеко не жаркий, полуденный сон блюли строго. Предлагали и мне отдохнуть у них в отдельной келье, но я ссылался на другие дела, уезжал.

— Мы зачтем твой труд в счет долга, — предложил настоятель Леонид, когда перевод был окончен.

— Это не труд, а богоугодное дело, за которое платить не положено, — отказался я, чем сильно повысил свой рейтинг среди слишком ретивых христиан.

Я всячески отлынивал от посещений церквей, исповедей, любых религиозных мероприятий, что не осталось незамеченным. Меня за это не порицали в открытую, но подозревали, что я замаскированный католик. Сперва предположили, что принял ислам, но, увидев, что не обрезан, отмели эту версию, сошлись на более правдоподобной. Теперь настоятель Леонид пустил в народ другую, что есть люди заняты́е, которые помогают делами больше, чем молитвами. За это им честь и хвала.

6

31

Весна выдалась холодная. Снег и лед таяли медленно. Ледоход на реке Волхов был тихий, будто извинялся за прошлогодние безобразия. Мою шхуну не зацепил. Как только подсохло, я купил смолу и нанял людей, чтобы обработали подводную часть корпуса. Витовт, вроде бы, не собирался нападать на нас, как и крестоносцы, получившие от пскопских по соплям, а Великий Новгород покруче будет. Может быть, сделаю несколько рейсов в балтийские порты. Не столько корысти ради, сколько засиделся я дома, скучно.

В конце апреля Лейла родила дочку, как мечтала. У моей жены был пунктик, что два сына — это мало для нормальной женщины. Вон наши служанки родили уже по четверо детей и опять брюхатые. То, что половина этих детей умерла, а у нее оба сына живы, Лейлу не убеждало. Детская смертность сейчас очень высокая. Выживает процентов сорок. Зато, за редчайшим исключением, все очень здоровые, никакая зараза не берет, кроме завезенной немцами чумы. Назвали девочку Людмилой, как зовут мою тещу, потому что похожа. Я бы поспорил, но у нас с Лейлой для ссор хватает других поводов.

Я перевез в свои деревни еще десять семей новоселов. Осенью для них были вспаханы участки на целине, удобрены и засеяны озимым овсом. Зимой односельчане, нанятые мной, навозили им бревен из леса, обтесали. Оставалось только собрать сруб, законопатить мхом щели, навесить дверь и сделать крышу из прошлогодней ржаной соломы. Каждый такой дом собирали за неполный день. Квартирного вопроса сейчас нет в принципе. У меня в планах со временем застроить пустырь между деревнями, объединить их в одну большую. Возведу им церковь — и тогда уж точно не разбегутся, если большая беда не случится.

Крестьяне втихаря обзавелись дополнительными ульями, самостоятельно сделав разделительные решетки. Много ума не надо для этого. Летом узнаем, у кого и такого количества нет, кто сделал щели шире четырех с половиной миллиметров. Что надо сажать в этом году, я им сказал еще прошлым летом, а приехавшим сами объяснили. Начало пути на новом месте у них одинаковое: запахать озимый овес, посеять гречиху, а потом озимую рожь. Дальше могут быть варианты, которые я составил для них, чтобы всей тупой толпой не выращивали одну культуру. Понятие о севообороте они имели, поэтому не спорили. Если князь сказал, что так надо, значит, так и сделаем. Получится плохо — виноват он, а не мы, лапотники неученые. Урожай соберут хороший — сами так и собирались сделать, а князь опередил.

После ледохода начался подвоз кварцевого песка в стекольную мастерскую из Егорьевского погоста. Запасы к тому времени закончились, я отпустил работников в неоплачиваемый отпуск. После прибытия первой груженой лодки работы возобновились. К тому времени у меня уже был список заказов до осени. Большая часть от новгородских купцов. Они быстро сообразили, что на новом товаре можно неплохо заработать, если довезут его в целости и сохранности. Впрочем, навар с лихвой окупал незначительные потери, а от значительных никакой товар не застрахован.

Я еще с прошлого лета начал привлекать своего слугу Петра к управлению стекольной мастерской. Он с возрастом стал толковым управленцем-хозяйственником, пусть и медленным. Я заготовил для него шихту, объяснил, в каких пропорциях смешивать с кварцевым песком, передал список заказов с ценами. Писать, читать и считать я научил обоих братьев, когда зимовали в Грузии. Дальше и без меня справится.

В середине мая шхуна была спущена на воду и ошвартована к пристани под погрузку. Как обычно, второй трюм набили моими товарами, а первый — чужими. В конце зимы по санному пути в Новгород вернулся Якоб Врезе. Такие большие доходы, что он имел, благодаря торговле с Новгородом, больше нигде не получишь. По народной примете это к мирному году.

— Великий магистр вспоминал тебя. Ему очень понравился твой ставленый мед, — сообщил купец.

— Намек понял! — шутливо произнес я. — Привезу ему пару бочек.

У меня теперь очень хорошие отношения с Юрьевым монастырем, так что с поставками этого товара проблем не будет.

Задул попутный юго-западный ветер, и мы снялись в рейс на несколько дней раньше. Я собирался проследить, как выполнят важный заказ для рязанского князя. Федору Ольговичу потребовались большие окна. Мы сделали сразу в деревянных рамах. Поскольку заказчик умолчал, для какого именно строения нужны, изготовили из дуба, а не из сосны, которая легче, но мягче и менее долговечна.

Волховские пороги проскочили по светлому. Вода все еще высокая, проблем не было. Как и на Неве, где нам помог ветер, сменившийся на юго-восточный. Не успели выйти в озеро Котлино, как задул западный, принес дождь, мелкий и нудный. Мы встали на якорь, дожидаясь попутного. Там слишком мало места и мелко, чтобы выписывать галсы.

Проторчали шесть дней. Зато рыбы наловили много. Ее готовили на кострах на островке по соседству. На нем росли невысокие, чахлые деревца и кусты. Я тоже вместе с псом Гариком съездил на остров. Вот уж кто душу там отвел. Не знаю, за кем он гонялся по кустам, но лаял громко и радостно. Я прошелся вдоль берега и обнаружил выход фосфорита со значительной примесью кальцита. Слой был шириной метра три и высотой сантиметров двадцать пять. Первый минерал нужен для получения удобрений, а второй годился не только для изготовления мелков и побелки стен, но и в качестве добавки при литье оконного стекла, хотя особой нужды в нем в Новгороде нет, своего хватает. Видимо, не зря нас задержала погода. Я отправил часть экипажа на берег, чтобы наковыряли фосфоритов и пока оставили там. Заберем на обратном пути.

С северным, а потом и северо-восточным ветром мы продолжили путь по Финскому заливу. Не знаю, почему, но, несмотря на обилие зелени, мне эти края, оба берега, кажутся серыми. Всё, что другого цвета, как бы накрыто полупрозрачной темной пленкой. Как и люди, которые из-за нее движутся и соображают медленно.

Иоганн Шварц, на катере встретивший шхуну у устья реки, ни словом не обмолвился о пиратах, нападавших на нас, словно ничего такого и не было. Городские власти тоже никаких претензий не предъявили. На их территории мы никого не убили, а что там было в море, их не касается.

— Передай кастеляну ордена, что я привез в подарок две бочки ставленого меда их великому магистру Конраду фон Юнгингену. — попросил я купца после того, как разобрались с делами.

— Так он умер весной. Теперь у нас новый магистр, его младший брат Ульрих, — сообщил Иоганн Шварц.

— Тогда привез новому, — решил я. — Пусть от моего имени помянет почившего брата.

Кастелян данцигского отделения ордена примчался через час в сопровождении охраны и телеги, на которую тут же был переправлен груз из трюма.

— Утром отправлю мед два дня, — заверил он.

Пока шла выгрузка, я прогулялся по купеческим складам, отобрал нужный мне товар. Купил много дешевого сильвина. Малоимущие горожане использует его для засолки рыбы, овощей, грибов. Получаются горькими, но бедность не привередлива. Богатые предпочитают поваренную соль из морской воды, которая стоит в три-четыре раза дороже. Жил бы я в этих краях, на одном только знании, как отделить галит от сильвина, сделал бы состояние.

На третий день прискакал гонец с подарком от великого магистра — шкатулкой из янтаря, на крышке которой был барельеф из цветов. Милая вещичка. Здесь стоит недорого, потому что янтаря валом, а где-нибудь в Италии или Азии — целое состояние. Меня пригласили в гости в замок Мариенбург, предложили верховую лошадь и охрану. Я отказался. Мол, судно на отходе, некогда отдыхать. Надо сделать несколько рейсов до холодов. Меня не покидало чувство, что тевтонские рыцари, если не сами организовали нападение на шхуну, то знали о нем и не предупредили. Предполагая, что хотели таким немудреным способом заполучить пушки. Хотя могу и ошибаться, переоценивая свое оружие, о котором до того нападения здесь имели смутное представление.

Забив полтора трюма своими товарами и половину первого чужими, отправились в обратный путь. Если с выгодой реализую привезенное, мне больше не надо будет наниматься к немцам. Пусть возят на своих медленных коггах и хольках.

32

На обратном пути мы остановились возле острова, на котором я нашел фосфориты. Кто-то там побывал, раскидал ветки, которыми были накрыты кучи выкопанных минералов. Скорее всего, из любопытства, потому что ничего не взяли. Им, наверное, и в голову не пришло, что в этих кучах лежат, если не сокровища, то немалые деньги. Вот так вот мы часто по незнанию проходим мимо своего счастья, не разглядев его в скромной оболочке. Матросы наполнили минералами мешки, часть которых у нас была с собой, часть купили в Данциге, и перевезли на судно, поместив во второй трюм, где я оставил для них место. Этого хватит на все поля, которые уже обрабатывают мои крестьяне, и немного останется про запас. В следующий раз возьмем с собой кирки и лопаты и добудем еще.

Невские пороги проскочили с попутным ветром. Нервничать на Волховских я не решился. С деньгами проблем нет, поэтому ни к чему рисковать. Встали к пристани в Ладоге. Пороги начинаются в семи верстах выше города.

Я нанял большие лодки, которые здесь называют ушкуями. Они длиной десять-пятнадцать метров, шириной — два-два с половиной, высота борта около восьмидесяти-девяноста сантиметров, осадка не больше пятидесяти, грузоподъемность тонны три-четыре, количество гребцов от шестнадцати до тридцати. При попутном ветре ставят прямой парус на съемную мачту. Нос и корма одинаковые: и там, и там резная фигура на штевне в виде лошадиной головы, изредка другого какого-нибудь животного, и крепление для рулевого весла. В какую сторону надо плыть, там и форштевень, а на противоположной место для рулевого. Перегрузили на них большую часть моих грузов, включая фосфориты. На одном из ушкуев отправился и я. Архип Безрукий остался руководить грузовыми работами. Дома он побывает нескоро, если вообще получится.

Я предупреждал Якоба Врезе, что могу остановиться в Ладоге. Видимо, он надеялся на лучшее, потому что огорчился, увидев меня, плывущего на ушкуе. Я поковырялся в его ране, сообщив, что в ближайшее время в Данциг не поплыву.

— Посидишь на берегу? — поинтересовался купец.

— Нет, — ответил я. — Хочу сплавать в Любек, посмотреть этот город.

Любек — столица Ганзейского союза. Обычно там проводят сходняки, решают общие вопросы, согласовывают цены. Вдобавок это перевалочный пункт, куда свозят товары со всей Северной и Центральной Европы, что для меня было важно. В Данциге я не нашел много чего, что мне было нужно. В первую очередь селитру, необходимую для изготовления пороха. Запасы у меня есть, но они не бесконечны. Думал завести селитряницы в деревнях. Отказался от этой мысли потому, что даже в жарких странах надо несколько месяцев, когда образуется селитра, а в холодной Новгородчине — и того дольше, и выход будет маленький.

Лейла была в восторге от шкатулки, подаренной мне великим магистром. Я сказал, что купил в подарок ей. Ничего не жалко для любимой жены.

— Будешь хранить в этой шкатулке самые ценные украшения, — подсказал я.

У Лейлы много всяких побрякушек, награбленных во время похода по Малой Азии и Ближнему Востоку. Мне кажется, есть даже такие, которые не надевала ни разу. Это наш резервный фонд. Если дела вдруг пойдут очень плохо, начнем продавать.

Я отвез фосфориты Федору Кривому, который теперь мельник, староста и мой смотрящий в одном лице. Теперь к нему обращаются строго по отчеству — Кузьмич, про кличку забыли. Я объяснил, что минералы надо растолочь мелко и перед пахотой рассыпать по полям. Они насытят почву фосфором, а сопутствующие кальцит и небольшая доля доломита снизят кислотность.

— После этого желательно посадить горох или бобы, если не под зиму, то по весне. Эти растения помогут остальным взять все ценное из внесенного в почву порошка, — образно выразился я.

Федор Кузьмич выслушал внимательно и заверил, что все будет сделано, как я сказал. Их поля, на которых рожь и гречиха стоят стеной на зависть обитателям соседних деревень и не только, чего раньше никогда здесь не бывало, лучше всяких слов убедили моих крестьян в том, что я знаю толк в сельском хозяйстве, что плохого им не посоветую, потому что, как и они, заинтересован, чтобы собрали большие урожаи, рассчитались со мной.

— Мы отвезли в Юрьев монастырь весь весенний мед. Монахи хотят, чтобы отдали им и весь главный сбор, а платят меньше, — сообщил староста. — Что прикажешь сделать?

— Они ведь не знают, что в этом году получите меда больше, чем в прошлом. Отвезете им мою долю, скажите, что это весь сбор, а остальное продайте по-тихому надежным покупателям по высокой цене, — посоветовал я и, подмигнув, добавил: — Мне об этом вы не говорили. Если монахи пожалуются, пообещаю выпороть вас. Может, и стегну разок-другой, чтобы вруном не прослыть.

— Да чего уж там, потерпим! — улыбаясь, пообещал Федор Кузьмич.

Вернувшись в Новгород, я съездил в Юрьев монастырь, купил ставленого меда и сообщил, что весь главный сбор мои крестьяне привезут им в счет погашения долга. В этом году должен погасить процентов девяносто его, а весной добить. Больше не буду брать у них в долг, невыгодно.

В стекольной мастерской я отодвинул выполнение заказов, приказал изготовить оконные стекла на продажу за границей. Их упаковывали в ящики, перекладывая прошлогодней ржаной соломой. Если побьются, привезу назад, еще раз переплавим и получим новые. Когда набиралось ящиков на ушкуй, отправлял в Ладогу, где их укладывали в трюмах поверх бочек со ставленым и вареным медом и беличьими шкурками, которые я приобрел, наняв на время осмотрщиков Якоба Врезе. Русский купец, если не сжульничал, то и не торговал. Божатся, что товар великолепный, а когда носом ткнешь в изъяны, нимало не смутившись, меняют на другой, такой же прекрасный.

33

Любек расположен на холмистом острове, омываемом реками Траве и Вакениц, неподалеку от устья первой. Там к шхуне подплыл на маленькой лодочке лоцман с круглой рязанской харей и носом-картошкой, говоривший на местном диалекте немецкого без акцента. Раньше здесь жили славяне-обориты. Видимо, онемеченный их потомок. Он предложил свои услуги за один серебряный виттен или фирлинг, как еще называли эту монету, потому что равнялась четырем пфеннигам. Сейчас в Любеке, если не считать общегерманский золотой гульден, аналог флорентийского флорина, в ходу собственные серебряные монеты. Из счетно-весовой единицы любекская марка, которая весит двести тридцать четыре грамма (две трети римского фунта), чеканят шестнадцать шиллингов, или сорок восемь виттенов, или сто девяносто два пфеннига.

— Ты хотел сказать один пфенниг⁈ — иронично спросил я, потому что разузнал у новгородских купцов, что здесь почем.

— Можно и за один пфенниг, — улыбнувшись, согласился лоцман.

Ему спустили штормтрап, лодочку взяли на бакштов и вошли в реку, на обоих берегах которой почти без разрывов шли рыбачьи деревеньки. По большому счету в услугах лоцмана я не нуждался. Река была достаточно широкой и без сюрпризов. Любек заметен издали, благодаря семи высоченным по нынешним меркам, каменным башням церквей с острыми шпилями, покрытыми тонкими листами бронзы, верхний слой которой превратился в карбонат меди (малахит), сделав их зелеными.

Это вольный город. Он поднялся на торговле каменной солью, которую добывали где-то неподалеку. Почти два века назад Любек выкупился у римского императора, Теперь как бы самостоятельное государство, причем способное постоять за себя. Оно достаточно богато, чтобы содержать армию наемников, а вместе с другими городами Ганзейского союза и вовсе главная сила в Северной Европе. Пятьдесят шесть лет назад датский король Вальдемар решил, что он самый крутой на Балтийском море, и захватил остров Готланд. В ответ через семь лет были захвачены Копенгаген, Хельсингборг, несколько крепостей поменьше и островов — и Дания сдалась. Чтобы такое безобразие больше не повторилось, Ганзейский союз получил право вето на выборах следующих датских королей. С тех пор местные правители ведут себя очень осторожно с вольными городами.

Единственное, в чем потребовалась помощь лоцмана — подсказал, где можно ошвартоваться к пристани, а не становиться на якорь, пока не найду покупателей. Получив любекскую серебряную монету, которыми я запасся в Новгороде, он предложил свои услуги на обратный путь и, услышав отказ, не шибко расстроился. Мои матросы оборудовали сходню на причал, по которой он спустился на берег и подождал, когда подтянут его лодочку. Погреб не вниз, а вверх по течению. Наверное, домой. Немного заработал, можно отдохнуть.

На пристани тут же нарисовался важный тип лет двадцати трех с длинными, вьющимися, явно завитыми, черными волосами и в черном головном уборе, похожем на высокий берет с тульей. Я видел такие когда-то у венецианских купцов. На незнакомце темно-красный пурпуэн, темно-коричневые штаны-чулки и черные пулены со сравнительно короткими узкими носами, загнутыми вверх. На кожаном коричневом ремне висит довольно таки вместительный кожаный кошель, объем которого, как предполагаю, обратно пропорционален содержимому.

— Кто такие? — подойдя к сходне и не представившись, строго спросил он на местном диалекте немецкого без акцента.

— Купец из Новгорода. Привез товары на продажу, — ответил я.

Новгород входит в Ганзейский союз. Купцы не облагаются пошлинами, кроме портовых сборов, если пользуешься причалом и береговыми грузовыми стрелами. Так что непонятно было, что это за тип и что ему надо.

— Для вашей конторы? — продолжил он опрос.

Каждый город Ганзейского союза может выкупить участок у союзника и построить там контору, как сейчас называют торговое представительство. Оно считается экстерриториальным, живет по своим законам. В Новгороде такое расположено неподалеку от моего дома и называется Петров двор. Оно огорожено частоколом. Внутри склады, в том числе Якоба Врезе, жилые дома, католическая церковь. В Любеке есть контора новгородских купцов, пока единственная заграничная.

— Нет, сам буду продавать, — сообщил я.

Незнакомец тут же взбодрился и представился:

— Меня зовут Микаэль Мочениго. Я купец торгового дома «Мочениго и сыновья». Будь добр, расскажи и покажи, что привез. Может быть, мы купим твой товар весь или часть его.

Фамилия была мне знакома, поэтому, назвав свое имя на немецкий манер, задал встречный вопрос на итальянском языке:

— Ты из Венеции?

— Нет, родился здесь, но мой отец оттуда, — улыбнувшись, как старому знакомому, и растеряв чопорность, признался он на итальянском и поинтересовался: — Ты бывал в Венеции?

— В детстве жил там. Потом переехали в Анкону, — соврал я.

— То-то я смотрю, ты совсем не похож на новгородских купцов, и языки знаешь! — радостно воскликнул он и тут же печально признался: — Я так мечтаю побывать в Венеции!

— Поднимайся на борт, угощу тебя хмельным медом, — пригласил я.

— О-о, медавук! Я его пробовал! — мигом сменив печаль на радость, известил он и взбежал по сходне.

Мы расположились на полуюте за широким столиком на низких ножках, чтобы не перевернулся во время крена. Афоня принес серебряные бокалы и кувшин с вареным медом. Ставленый в бочках в трюме и для таких случаев не предназначен. Мы выпили. Я поделился воспоминаниями о Венеции, предупредив, что помню плохо, потому что был мал и глуп.

— О, нет! Твои рассказы один в один совпадают с тем, что я слышал от отца! — польстил мне Микаэль Мочениго.

Дальше я перечислил, что привез в Любек. Акцентировав внимание на эксклюзивном товаре:

— Еще у меня есть стекла для окон — прямоугольные листы длиной два фута, шириной полтора и такой прозрачности, что, если не знаешь, не заметишь его.

— Такого не может быть! — вспыхнул мой собеседник. словно до этого слышал только правду, а тут я вдруг безбожно соврал.

— Принеси стекло, — приказал я слуге.

У меня в каюте лежали образцы товаров.

У Микаэля Мочениго отвисла челюсть, когда увидел Афанасия, державшего стекло широко раздвинутыми руками за короткие стороны. При этом мой слуга был виден через преграду без малейших искажений. Осторожно, боясь, что треснет, любекский итальянец постучал ногтем по стеклу, послушал характерный звон.

— Смелее! — предложил я и отбил дробь согнутым указательным пальцем.

— Бог мой! Если бы не видел, ни за что бы не поверил! — восхищенно признался он и потребовал: — Больше никому не предлагай! Мы заберем всё!

— Если сойдемся в цене, — сделал я оговорку.

— Сойдемся! — искренне заверил меня Микаэль Мочениго и тут же побежал к отцу, чтобы сообщить о фантастическом товаре, которого нет ни у кого из конкурентов.

Я прикинул, что итальянцы прибудут нескоро, потому что должны сперва эмоционально обсудить новость в кругу своих, чужих, соседей… Взяв пару артиллеристов, отправился в город за покупками. Мне чертовски надоели сухари, а члены моего экипажа не могут жить без свежего молока. Дома пьют его целый день вместо воды. Да и зелени какой-нибудь не помешало бы прикупить.

Почти все дома в Любеке из красновато-коричневого кирпича. Некоторые в три-четыре высоких этажа. Окна арочные небольшие с деревянными ставнями. Застеклены слюдой или промасленной тканью. На первых этажах часто находятся галереи, в которых работают мастера, когда тепло, и выставлен товар на продажу. Улицы мощеные и чистые. Конские «каштаны» попадаются очень редко и свежие. Не удивлюсь, если узнаю, что лошади строго-настрого предупреждены и что метут улицы по несколько раз в день. Ордунг, понимашь. В первой же пекарне я купил два десятка теплых караваев из смеси пшеничной и ячменной муки. Ржаная здесь не в почете. Договорился с хозяином пекарни, заикой с заячьей губой, что утром подмастерье принесет еще столько же на судно, оставив ему задаток в один пфенниг. В овощной лавке по соседству купил свежий зеленый лук и ранние огурцы.

Молоко продавалось только на рыночной площади, куда дойти мы не успели, потому что встретили всю мужскую часть семейства Мочениго — восемь человек, включая младшего сына лет двенадцати. Все в головных уборах типа берета с тульей. Жаль, что не дали дойти до рынка. Я уж было приготовился посмотреть, во что выльется в прямом смысле слова употребление молока со свежими огурцами.

— Приветствую тебя, мой земляк! — патетично воскликнул на итальянском языке глава семейства — пожилой полный мужчина, нос которого по площади уступал только ушам, причем левое было заметно больше, что говорило о сложном детстве и нечутких родителях — облапил меня, как родственника, выхлопывая ядреный винный перегар.

Я поздоровался на итальянском, представился, соврал, что рад встретить здесь выходца из Венеции. Звали его Джакомо. Имена остальных шести родственников я даже не попытался запоминать, потому что все равно перепутаю. Хватит, что помню двух — первого и старшего. Мы толпой пошли на шхуну, болтая по пути. Как бы между прочим, Джакомо Мочениго задал несколько вопросов, проверяя, действительно ли я жил в Венеции. Я отвечал от лица подростка, но точно. Адрес, где мы жили, не помнил. Возле канала. Вся Венеция живет рядом с каким-нибудь. Зато подробно описал ритуал открытия навигации, так и не вспомнив имя дожа, что мне простили, потому что рассказать такое мог только тот, кто, действительно, видел.

Сдав экзамен на честного парня и земляка, я был объявлен чуть ли не родственником шумной итальянской семьей и приглашен на ужин, от которого отказался, сославшись на усталость во время перехода. Засидимся допоздна, городские ворота закроют, придется ночевать в чужом доме, что мне не в кайф. Проснусь ночью отлить и начну шоркаться по незнакомому жилью в поисках ночной посудины, зайду куда-нибудь не туда. Хорошо, если правильно поймут.

На полуюте Афоня выставил на стол кувшин с вареным медом и все четыре серебряных бокала и в помощь им пять деревянных стаканов. Зато медовухи было вдоволь, и гостям она понравилась. Венецианцы сейчас любят сладкие спиртные напитки. Стекло оценили охами и ахами, подивившись большому размеру и прозрачности.

— У меня дома такие во всех окнах. В комнатах светло, как снаружи. — прорекламировал я и подкинул им идею: — Из трех таких получится отличное зеркало, в котором будешь видеть себя от макушки до пят. Моя жена возле такого полдня проводит.

Я собирался перейти на изготовление трельяжей, когда пройдет ажиотажный спрос на оконные стекла. С зеркалами больше мороки. Зато есть заказы на всю зиму и не одну от мужей ее подруг, которые полюбовались своим отражением сразу в трех зеркалах и отражениями отражений или услышали от других, что такое возможно.

Дальше был торг с венецианцами, осмысленный, но беспощадный, с яростной жестикуляцией, криками, стонами, руганью. Вся Италия на отдельно взятом полуюте. Мы таки договорились. Порядок цен в Любеке я знал. Меня проинформировали в Новгороде, узнав, что собираюсь туда. В Ганзейском союзе строго соблюдается правило минимальной и максимальной цены, обязательной для всех ее членов. Оконные стекла были вне этого списка, поэтому я взял свое. Судя по довольным физиономиям немецких итальянцев, они тоже не сплоховали. Заодно они забрали и все остальные мои товары, за которые я особо не бодался, взяв среднюю цену.

— Так, может, купишь у нас товары для Новгорода? — предложил Джакомо Мочениго.

Я не был уверен, что найду в Любеке нужные мне товары, поэтому отказался:

— Пока не собираюсь домой. Хочу посетить другие города Ганзейского союза, посмотреть, что в них продают, в чем нуждаются.

— У нас опасно плавать. Морских разбойников развелось несчитано. Называют себя виталийскими братьями. Мы выгнали их с Восточного озера (Балтийского моря), но в Западном озере (Северном море) их еще много, — предупредил Джакомо Мочениго.

— С ними как-нибудь справлюсь, — отмахнулся я.

Договорились, что выгрузку начнем утром. После чего я проводил гостей до городских ворот, которые уже собирались закрывать. Расстались, как лучшие друзья, нет, почти родственники. Представляю, сколько гадостей наговорят обо мне по пути домой и не только.

34

Как я и предполагал, селитры в товарных количествах в Любеке не было. Здесь в деревнях уже есть селитряницы, но выход у них очень скромный, не хватает даже для собственных немногочисленных кулеврин. Климат не жаркий, разложение сырья идет медленно. Остальную селитру или готовый порох привозят из Франции. Из каких именно портов, никто не знает или не хочет выдавать коммерческую тайну. Придется искать самому. Чтобы не мотаться без дела, я купил в Любеке самый главный товар города — каменную соль — и повез ее в знакомый мне датский порт Ольборг. Там сейчас селедочная путина в самом разгаре, а эта рыба в большой цене во всех христианских странах, где много монастырей и строго соблюдаются посты.

Члены экипажа приуныли, узнав, что пойдем не домой, а на север, в Датское королевство. Нет в них моего азарта, желания побывать в других странах. Они бы и в Любек, и даже Данциг не совались, если бы не нужда в деньгах. Вдобавок я усилил караулы. Днем и ночью два артиллерийских расчета несли службу у орудий, расположенных по два на борт в носовой и кормовой части. Идти придется по проливу Большой Бельт между островами. В некоторых местах до берега будет около мили. На месте виталийских братьев именно там я бы и напал.

Вышли мы при северо-восточном, противном ветре. В проливе помогло попутное течение, скорость которого была около одного узла. До темноты подошли к острову Спрогё, мили три оставалось. В будущем в этом месте будет мост через пролив: висячий автомобильный и под ним железнодорожный тоннель восточнее острова и автомобильно-железнодорожный западнее. Сейчас на Спрогё только каменно-деревянная крепость на холме, которая служит заодно таможенным пунктом. Надо встать на якорь напротив острова, дождаться, когда приплывет чиновник и обдерет в пользу датского короля. Поскольку ни ждать, ни, тем более, платить у меня не было желания, мы прошли в темноте без остановки, чего, уверен, до нас никто не делал, потому что место сложное в навигационном отношении: много отмелей и течение может резко сменить направление на противоположное или прижать к берегу. Все темное, точнее, темно-серое время суток на вахте был я. На рассвете, когда миновали остров Фюн, меня сменил Архип Безрукий.

— Если поменяется ветер или увидишь, что кто-то плывет нам наперерез, даже на маленьких лодках, разбуди меня, — распорядился я, сдавая вахту.

Спасть лег одетым, только разулся, как положено было по «Уставу службы на судах Министерства морского флота СССР» во время стояночной вахты. Если что, выбегу на палубу босым. Погода теплая, даже в кайф ходить по надраенным доскам.

Видимо, пиратов здесь подчистили основательно, потому что никто на нас не напал и даже не попытался. Проснулся я сразу после полудня. К тому времени шхуна сильно поджалась к берегу полуострова Ютландия. Взять вправо нельзя было, потому что шли курсом крутой бейдевинд, а менять галс без меня мой помощник не решался. Пришлось мне заняться этим. Часа за четыре поджались к острову Зеландия, после чего опять поменяли галс и легли на курс на порт Ольборг, точнее, на вход в Лим-фьорд, на берегу которого находится этот порт. Я сдал вахту Архипу Безрукому и опять отправился на боковую.

Добрались до него на следующее утро. Я чертовски хотел спать, но понимал, что мой помощник не справится. Во фьорде было столпотворение рыбачьих лодок, с которых буквально черпали селедок из морской воды, от которой шел специфичный запах. Я не рыскал, а четко держал курс. Народ здесь опытный, сами уступят дорогу. Это у них в крови — пропускать того, кто больше, сильнее, богаче, родовитее… И место у каменного причала с каменными кнехтами, занял без спроса по праву большого.

Тощий белобрысый рыбак в длинной желтовато-белой рубахе навыпуск и штанах из дерюги, но без головного убора, что по нынешним меркам, считай, голый, молча принял у нас швартовы и спросил на корявом немецком языке:

— Что привезли?

— Соль из Любека, — ответил я на датском и добавил шутливо: — Слышал, вы зимой ее ложками ели, ничего не осталось.

Он улыбнулся, показав кривоватые, как бы гармошкой, но удивительно белые зубы и опроверг задорно:

— Мы не любекцы, мы соль экономим! — после чего обернулся и крикнул рыбакам. выгружавшим неподалеку улов из большой лодки: — Он соль привез!

Те крикнули другим — и пошла эстафета вдоль берега. Навстречу ей вприпрыжку примчался таможенник — толстенький коротышка с круглым румяным лицом. У этого поверх льняной красной рубахи навыпуск из льняной ткани было что-то типа черного жилета на шнуровке. Узнав, что привез я соль и только соль, заулыбался радостно. Предполагаю, что настроение ему подняло не то, что не надо будет делать сложные расчеты по нескольким товарам, а здесь действительно напряги с солью. Одной бочки соли хватает на четыре-пять бочек селедки. Он подтвердил мою догадку, попросив уплатить пошлину товаром по оптовой цене. Вроде бы и не взятка, а малость заработал. В этом вся сущность датчан, которая не изменится до начала двадцать первого века точно.

— Много сельди пришло? — спросил я.

— Никогда столько не было! — чуть не захлебнувшись от восторга, ответил он.

Благодаря этим его словам я заработал лишние десять процентов, подняв цену выше той, что мне советовали в Любеке. Соль в прямом смысле слова вымели из обоих трюмов. Вез я ее насыпью, чтобы не тратиться на бочки, которые в Ольберге вдвое дешевле. Поэтому на дне осталось немного грязной. Меня попросили уступить и ее за треть цены. Привели четырех баб, своих жен, которые вениками из полыни и молодых, гибких веток березы подмели трюма, выковыряв соль даже оттуда, куда я бы не додумался заглянуть. После чего мы погрузили бочки с соленой сельдью, полученные в счет оплаты. К ним добавили серебряные монеты соседних стран, включая любекские. При одинаковом весе соль здесь в разы дороже рыбы в бочках.

— Еще привезешь? — спросили меня покупатели в конце погрузки.

— В этом году вряд ли. Поплыву во Фландрию, — ответил я и в утешение соврал, а может, и нет: — В Любеке рядом со мной грузился солью когг для вас.

Они переглянулись. Знали бы, что скоро здесь будет когг, в который влезает в два-три раза больше соли, не стали бы переплачивать мне. Ничего, простят меня, если в ближайшее время никто не привезет им соль.

35

Давненько я не был в Северном море, с римских времен. Оно всё такое же — хмурое даже летом. Мы долго ковырялись против северо-восточного ветра в проливе Каттегат, а стоило выйти в пролив Скагеррак и повернуть на юг, задул южак. Я собирался навестить Гамбург или Бремен, находящийся немного западнее и тоже входящий в Ганзейский союз. Южные ветра не гостят в этих краях подолгу. Задует северный, определимся, куда плыть. Пока что шли почти параллельно берегу полуострова Ютландия, который тянулся на юго-запад. Он низкий песчаный. Дальше от соленой воды растут сосны. В будущем их сведут напрочь, только вереск останется, а потом посадят искусственные леса и объявят национальными парками.

Берег повернул на юг, а мы продолжили потихоньку ковылять на юго-запад, медленно удаляясь от полуострова. В этих местах возле него много песчаных островков, которые полностью или частично затапливает во время приливов. Увидев пять больших одномачтовых рыбачьих лодок, вышедших на веслах из-за одного из них, высоковатого и поросшего соснами, я подумал, что пахари моря собрались поставить сети на ночь. Солнце уже садилось. До темноты успеют вернуться домой.

Каково же было мое разочарование в этих людях, когда на всех лодках подняли прямые паруса и, растянувшись в кривую линию, понеслись наперерез шхуне. В каждой человек двадцать. Наверное, наслушались саг о викингах и решили разбогатеть по-быстрому. Только вот на берсерков они не тянули. Да и времена уже не те. Картечи пофиг, нажрался ты мухоморов или нет. Она косит всех подряд одинаково смертельно.

— Пушки в бою! Стрелять будем на оба борта! — скомандовал я и пошел облачаться в доспехи.

Когда вышел из каюты, снаряженный к битве, пираты уже пересекли наш курс по носу и легли на встречный. Три собрались напасть на наш правый борт, две — на левый. Это не рыцари, которые в море оказались случайно. Эти люди на воде провели не меньше, если не больше, времени, чем на суше. Почти родственные души. Даже жалко убивать их.

— Помалу вправо! — скомандовал я рулевому, которому помогал Архип Безрукий и артиллеристам: — Левый борт, заряжаем картечью! Кормовая пушка берет ближнюю лодку, носовая — дальнюю! Стрельба по готовности!

Чем хорошо картечь, не надо особо прицеливаться, бьешь по направлению. На дистанции кабельтова полтора промазать трудно. Первой рявкнула носовая пушка. Я заметил, как задергались люди в обоих лодках. Досталось всем. Через несколько секунд добавила вторая пушка. В обеих лодках не осталось никого, кто бы стоял или сидел. Теперь все лежали, но одни мертвыми, другие ранеными тяжело или не очень и кому-то пока везло. Ближняя лодка сама по себе начала поворачиваться к берегу, дальняя — в море.

— Лево на борт! — скомандовал я рулевому, а артиллеристам: — Левый борт больше не заряжаем! Правый борт, картечь! Цельтесь в крайние лодки!

Дистанция уже меньше кабельтова. Так что каждая пушка выдаст сразу всем трем. Впрочем, увидев, что случилось с их соратниками на двух лодках, которые собирались напасть с левого борта, у пиратов резко поубавился пыл. Все три начали поворачивать к берегу и опускать паруса. В этот момент их и настигла картечь из двух пушек, выстреливших почти залпом. На этот раз я заметил не только, как свинцовые шарики прошивали тела в матерчатых доспехах и кольчугах, но и появление дырок в парусах и разлет щепок. Славно мы отработали!

Сбор трофеев начали с первых двух лодок, которые были ближе к берегу. Опыт уже имелся. Лодку подтягивали баграми к борту и швартовали, обстреливая из луков тех. кто шевелился, и шли к следующей, чтобы принять ее к другому борту. В это время на первую перебирались несколько воинов с копьями и, вгоняя в тела пиратов острые наконечники, проверяли, живы или нет? После чего собирали трофеи, передавая на шхуну.

Одного пирата, даже не раненого, отправили ко мне на допрос. Это был белобрысый голубоглазый рослый крепкий парень лет двадцати в холщовой рубахе навыпуск и штанах, босой, лицо абсолютно не замутнено интеллектом. Глядя на него, я поверил в поговорку, что дуракам всегда везет.

— Ты дан? — первым делом спросил я. потому что сомневался, что на полуострове Ютландия сохранились пассионарные личности.

Все, кто чего-то стоил и на что-то был способен, рассеялись по миру, став знатью и даже королями. Остались только те, у кого, так сказать, севшие батарейки. Такие крутят быкам хвосты и живут счастливо, потому что работы много, горевать некогда.

— Нет, я фриз, — после паузы ответил он.

— Вы сами по себе или кому-то служите? — поинтересовался я.

— Ага, — ответил он.

— Что «ага»? Служите? — задал я уточняющий вопрос.

— Ага, — подтвердил пленник и после продолжительной паузы добавил: — Герцогу Альбрехту.

В этих краях я знал только одного герцога с таким именем — правителя Мекленбурга, восточного соседа Любека. С помощью ганзейцев и виталийских братьев захватил трон Швеции и пробыл королем двадцать пять лет. После чего был изгнан оттуда и стал обычным герцогом, но с пиратами, как видно, дружить не перестал.

— Куда вы отводили добычу? — спросил я, уверенный, что на Балтику.

— В Гамбург или Бремен, — ответил он.

Я собирался продать в этих городах трофейные лодки. Значит, не судьба навестить их в этом рейсе.

— Как закончите, прорубите две-три дыры в днище. Пусть тонут, — приказал я собиравшим трофеи, а у пленника спросил: — Плавать умеешь?

Обычно в пираты идут те, кто не умеет. Удивительная разновидность мазохизма.

— Ага, — подтвердил пленник.

— Тогда прыгай за борт и плыви на берег. Передашь своим, чтобы больше не нападали на мой когг. Он приметный, не перепутаешь, — предложил я.

— Ага, — в очередной раз произнес он, ловко взобрался на планширь, сиганул «солдатиком» в море и поплыл стилем, который я бы назвал полу-кроль.

Видимо за нами наблюдали с трех лодок, дрейфовавших мористее. Еще четыре пирата поплыли с разной степенью умения к берегу. Один держался за доску. Наверное, банку выдернул. Я приказал не стрелять по ним. Все-таки коллеги.

Закончив собирать трофеи и утопив захваченные лодки с голыми трупами, я приказал ложиться на курс вест-зюйд-вест. Пойдем курсом бакштаг в сторону пролива Ла-Манш, заглянем в Руан или другой французский порт. Ветер подскажет, куда идти дальше.

36

В бытность мою датским дворянином существовала поговорка, что в Брюгге есть всё, а если чего-то нет, значит, скоро привезут. Северо-западный ветер, не лучший для следования в пролив Ла-Манш, заставил меня изменить планы. Решил зайти в Брюгге и проверить, действует ли сейчаспоговорка? Этот город не входит в Ганзейский союз, но имеются его конторы. Отсюда развозят по всей Европе шерстяные ткани высочайшего качества, изготовленные из английской шерсти. Обменяю на них засоленную селедку и, если не куплю достаточно селитры, отправлюсь дальше. Ткани весят меньше, будем идти быстрее, и стоят дороже, наварю больше. Их купят везде, в том числе и в Новгороде.

Город милях в девяти от моря. Заход по каналу, достаточно широкому для нынешних судов, два больших когга могли бы свободно разойтись, если бы его чистили регулярно. То ли денег жалко, то ли не умеют проводить дноуглубительные работы, но на некоторых участках фарватер отмечен вешками и движение одностороннее. Впрочем, это не слишком оживленный участок. Шхуна под управлением местного лоцмана, сухого, костистого и неразговорчивого, будто на слова расходовал остатки своего мяса, прошла по каналу, не встретив никого. Рыбацкие лодки, которые жались к берегам, не в счет. Узнав, что мы привезли селедку, лоцман посоветовал сразу становиться к пристани в канале возле монастыря бегинок. Как он объяснил, это учреждение было основано Маргаритой Константинопольской, графиней Фландрии, полтора века назад. Бегинки — это не монашки в прямом смысле слова, По большей части это вдовы, которые решили посвятить себя богу, не давая обет. Они под руководством настоятельницы жили в группе городских домов между двумя часовнями, маленькой и большой, строго блюли посты, много молились и при этом носили обычную одежду, воспитывали сирот и зарабатывали на жизнь. Когда мы вошли в канал, на его берегу много бегинок мыло шерсть. Они и станут нашими основными покупателями, скидываясь и приобретая сельдь бочками. Мои матросы помогут им докатить товар до дома. Остаток заберет на следующий день эконом мужского монастыря, расположенного за городом, которому сообщит о нас настоятельница бегинского.

Не успели мы открыть трюма, как в сопровождении трех городских стражников появился чиновник с невыразительным, незапоминающимся лицом и в неприметной одежде. Я видел, во что он одет, но стоило перевести взгляд на другого человека, тут же забывал. Ему бы в шпионы податься. Единственным предметом, привлекающим внимание, была висевшая через плечо кожаная сумка с клапаном с надраенной, бронзовой, поворотной застежкой.

— Что привез? — не поприветствовав и довольно грубым тоном, спросил он, доставая из сумки черную грифельную дощечку и мелок.

— Сельдь из Ольберга, сто восемьдесят бочек, — ответил я, предугадав его следующий вопрос.

— Если окажется больше, отберем остальные, — предупредил он.

— Ваше право, — сказал я.

— Пятидесятая часть от ста восьмидесяти бочек по оптовой цене три с половиной грота каждая будет… — он начал умножать на грифельной дощечке, беззвучно шевеля губами.

В Любеке я расспросил, где и какие сейчас монеты в ходу. Во Фландрии основная серебряная монета — грот весом около четырех грамм, равный двенадцати денье. Есть двойной грот, полугрот, стерлинг (треть грота), двойной стерлинг (две трети грота). Это так называемые «белые» монеты. Медные гроши называются «черными». Они номиналом в полденье и двойной в один денье. При этом покупательная способность их поддерживается властями выше цены металла на двенадцать процентов у серебряных и почти на сто у медных, чтобы никто не занимался переплавкой и чеканкой. Это одна из форм государственного налога. В ходу только местные монеты, и следят за этим очень строго. Обмен у менял, которые удерживали фиксированную сумму — одну пятисотую, а потом переплавляли монеты других стран в гроты, отдавая государству те самые двенадцать или сто процентов.

— Двенадцать гротов, семь денье и немногим менее половины гроша, — посчитав в уме, подсказал я.

Таможенник оторвался от грифельной дощечки и посмотрел на меня, как на тупого придурка, который мешает работать образованному человеку. Ничего не сказав, продолжил работу, но губами больше не шевелил. Наверное, решил, что я сумел дать ответ. «читая» по ним. Закончив, посмотрел на меня еще раз: надо же, идиоты иногда дают правильный ответ!

— Половину гроша опустим, — решил он, извиняясь, видимо, за недоверие к моим способностям: — С тебя двенадцать гротов и семь денье.

— У меня нет ваших монет. Подожди, когда продадим первые четыре бочки, — предложил я.

— Зайду завтра утром, — согласился таможенник и, не попрощавшись, ушел.

Наверное, никто его не любит. Мне кажется, он и его коллеги никогда не смотрятся в зеркало, потому что тоже ненавидят сборщиков налогов.

Пока Архип Безрукий занимался реализацией товара, я походил по местным складам, поискал нужные мне товары. С тканями никаких проблем не было. Предлагали разных цветов, качества и цены. Я выбрал самые лучшие и самые дешевые. Такие продаются быстрее, чем золотая середина, несмотря на ее красивое название. Договорился, что куплю и заберу, когда после выгрузки привезенного товара перешвартуюсь ближе к складу.

С селитрой было хуже. В продаже она отсутствовала. Всю забирали власти во всех странах. Это стратегическое сырье, необходимое для производства пороха. По всей Западной Европе воняют селитряницы — кучи высотой метра два-три из навоза, человеческого говна, отходов скотобоен и трупов животных, перемешанных с известью и золой и переложенных слоями сена, чтобы лучше вентилировались, которые поливали мочой или, на худой конец, горячей водой. В итоге сверху образовывался тонкий слой селитросодержащей субстанции. Выход с одной кучи в среднем был на два-три выстрела из кулеврины. Этого хватало крестьянину, владевшему ею, чтобы заплатить оброк и прочие налоги, а весь урожай оставить себе.

Я нашел селитру случайно в самом неожиданном месте — в винном складе. Махнув рукой на поиски ее, зашел, чтобы купить красного вина из Бордо, часть обменять на селедку у датчан, а остальное отвезти в Новгород. Желательно набивать трюма разными товарами, понемногу каждого, чтобы не обрушить цены при продаже. Принадлежал винный склад гасконцу, плюгавому и волосатому. На киношного земляка д’Артаньяна совсем не похож, хотя у того предки тоже торговали вином, пока не купили титул. Видны были только темно-карие блестящие глаза и длинный нос, сумевший протиснуться между густой черной курчавой растительностью. Гасконец обрадовался, что нашел свободные уши, которые понимают его диалект французского языка, и вывалил на меня все слова. накопившиеся, судя по количеству, за несколько лет. При этом он не ведал состояния покоя: или жестикулировал, восторженно рассказывая что-нибудь, или, слушая, дергался, словно ему в задницу вгоняли иголки, нетерпеливо дожидаясь, когда собеседник замолчит или хотя бы запнется, и снова говорил, захлебываясь чувствами и словами.

Внимая вполуха его похвалы вину и прочую ерунду, я смотрел по сторонам, пока мой глаз не зацепился за белый налет на крышке открытой пустой бочки. Похоже на соль, но это точно не она. Я вспомнил, что запорожские казаки консервировали с помощью селитры мясо и рыбу. Если соль придает мясу серый цвет, то селитра делает ярко-красным. Находка для торговцев подтухшим товаром. Я подошел к бочке, от которой шел слабый запах несвежей рыбы, и старым проверенным геологическим способом — взяв щепотку и лизнув — проверил свою догадку. Да, это была натриевая селитра.

— Странная соль! — включив дурака, пожаловался я.

— Это не обычная соль, а кислая! — радостно оповестил гасконский купец. — Ею посыпают сверху китовый жир в бочках, чтобы не испортился по пути. Я торгую еще и им. Здесь из китового жира делают свечи.

— Представляю, какая от них вонища! — сказал я, хотя прекрасно знал.

— Зато стоят раза в три дешевле восковых, — с важным видом сообщил мой собеседник.

Для любого западноевропейца слово «дешевле» имеет сакральный смысл.

— Мне казалось, что из Бордо выгоднее возить вино, чем китовый жир, — удивился я.

— Его доставили из Сан-Себастьяна. Это в Арагоне. Туда перебралось много гасконцев, в том числе мои родственники. Я помогаю им, — поведал он.

Французская помощь — это когда благодетель имеет с нее больше, чем нуждающийся. В любом случае я был благодарен виноторговцу за сообщение важной информации. Помнил, что где-то на Пиренейском полуострове были залежи натриевой селитры, но не знал точного места. Вполне возможно, что их было несколько. Видимо, одно из них находится неподалеку от Сан-Себастьяна. Я знал, что в будущем город будет чисто испанским. Куда денутся гасконцы — вернутся на родину, будут вырезаны или «обиспанятся» — не знаю, но уверен, что многие пожалеют, что перебрались туда. Хотя, кто знает⁈ Может быть, из гасконцев получатся хорошие инквизиторы и конкистадоры.

37

Не зря я рвался в пролив Ла-Манш. Мне пришлось пройти по нему по пути в Сан-Себастьян. В будущем это будет что-то типа морского хайвэя. В обе стороны чуть ли не сплошным потоком будут идти суда. В проливе организуют зоны разделения и оборудуют пункты регулирования движения, на которые французские рыбаки будут постоянно забивать, подбешивая зарегулированных наглосаксов. Ветер был попутный, северо-восточный, и довольно свежий. Шхуна летела со скоростью узлов восемь-девять. Каждый день шел дождь, если не утром, то вечером, так что проблем с чистой питьевой водой не было. Ближе к берегу виднелись рыбачьи лодки. На нас не реагировали. Зато от острова Уайт наперерез нам рванула большая галера. Пеленг на нее смешался в корму шхуны. Не этим горе-пиратам гоняться за нами. На их счастье. Я не стал беспокоить артиллеристов, которые готовы были сразиться и захватить трофеи. На этот рейс у нас задача не потратить порох, а поспособствовать его изготовлению.

Бискайский залив, который французы называют Гасконским, был в своем репертуаре, встретив нас высокими длинными волнами и западным ветром. Наверное, недавно был шторм. Мы пошли курсом галфвинд со скоростью узлов пять, плавно переходящим в бакштаг с увеличением скорости. Члены экипажа первое время с опаской смотрели на волны, но, поняв, что шхуне они нипочем, успокоились, а на второй день и пообвыклись. Мы шли вдали от берега, чтобы никого не провоцировать. Океанская вода была удивительно чистой и бирюзового цвета. Солнечные лучи наполняли ее светом, прихорашивая. Изредка встречались киты. В молодости, впервые увидев их, я долго пялился в бинокль, потому что морское животное улепетывало от шумного теплохода, а потом они стали такой обыденностью, что перестал замечать. Сейчас тоже бы не обратил внимания, если бы не крики членов экипажа. Правда, не всех. Кое-кто побывал на Баренцевом море, которое новгородцы называют Студенец, поохотился там на морского зверя, в том числе и на китов.

По моим прикидкам мы уже подходили к порту Сан-Себастьян, когда увидели шесть суденышек. Кому что, а моему экипажу везде пираты мерещатся. Впрочем, если бы мы были ближе к берегу, я бы подумал так же. В открытом море торчать им нет смысла. Сейчас все суда, как гребные, так и парусные, стараются держаться ближе к берегу.

Оказалось, что это китобои гонят добычу к нему, громко колотя по тамбуринам (цилиндрическим барабанам), трубя в горны, шлепая по воде чем-то типа весел, но с длинными и широкими лопастями. Охотятся здесь на гладких китов, у которых толстый слой жира, удерживающий тушу на плаву, даже после смерти животного. Разделывают и вытапливают жир на суше, поэтому, чтобы меньше буксировать, подгоняют поближе к берегу. Надо успеть за светлое время суток. Когда берег был близко или поджимало время, несколько лодок подплывали к киту и по команде всаживали в него гарпуны, которые толще и тяжелее копий, а наконечник обязательно зазубрен, чтобы не выскочил из раны. К нему привязывают линь из китовой кожи с буем яркого цвета. На большого кита надо пять-семь гарпунов. Если не всадили столько с первого раза, догоняют и добавляют. После попадания тут же отплывают подальше, а потом возвращаются к своим судам. Раненый кит становится агрессивным и порой подныривает под лодку и переворачивает ее или топит ударом хвоста. Он пытается удрать, но буи не дают нырнуть глубоко, и их надо тянуть за собой. Суда с китобоями следуют за ним на безопасной дистанции, ориентируясь по ярким буям. В конце концов, кит выматывается, и его добивают копьями. Обвязав веревками или обернув сетью, буксируют к берегу, на который вытаскивают несколькими парами волов, привязав буксирный трос к хвосту. Затем разделывают, используя все. Самым вкусным считается язык. Мясо порой едят сырым, но чаще вялят. Из шкуры и костей делают много всякого ширпотреба. Жир перетапливают и пускают на свечи или мыло, а то и просто заправляют светильники. Первого в году кита, разрезав на части, отправляют в дар своему правителю. Сейчас сан-себастьянцы под властью Мартина, короля Арагона, который обязан половину туши вернуть. Какую именно, решает сам. Предполагаю, что к тому времени, если дело происходит не зимой, она уже протухает, так что неважно, какую выкинуть, а какую отослать обратно верным подданным.

Мы не стали мешать им, обогнули по дуге мористее, и к вечеру увидели Сан-Себастьян. Я бывал в нем в разных эпохах. Сейчас это небольшой городок на холме, обнесенный стенами высотой метра четыре, кое-где еще не законченными. Мы встали на рейде на якорь и легли спать, потому что начало темнеть, а никто не удосужился подплыть к нам и поинтересоваться, кто такие и зачем пожаловали? Предполагаю, что живут в Сан-Себастьяне счастливые люди, у которых есть все, и им неважно, что мы привезли, или хотя бы есть возможность не напрягаться лишний раз.

Не появились ни таможенники, ни купцы и утром. Как мне доложили вахтенные матросы, на заре мимо шхуны проплыли, огибая ее по дуге, несколько рыбачьих лодок. Такое впечатление, что мы зачумленные. Вполне возможно, что нас такими считают. Чума сейчас наведывается в эти края с регулярностью раз в три года.

Я искупался в море, позавтракал, после чего отправился на лодке на берег. С собой взял два рулона ткани, дешевую и дорогую. На берегу несколько рыбаков чинили сети, натянутые между воткнутыми в землю шестами, и делали вид, что не замечают меня. В сопровождении матроса, который нес ткани, я подошел к ним, поздоровался на гасконском диалекте французского. Ответили вразнобой и перестали работать.

— Где склад купца Леро? — спросил я.

Это кузен гасконца, торговавшего вином и ворванью в Брюгге. Родственникам надо помогать, если это ничего тебе не стоит.

— Справа от ворот, — глядя из-под обвисшего поля соломенной шляпы, явно недожеванной быком, ответил сухой, жилистый старик и почесал спину острием челнока с намотанной нитью, засунув его сверху под рубаху навыпуск, старую, мятую и грязную.

То ли жены у него нет, то ли есть, но лучше бы не было.

Пятеро стражников у ворот играли в кости в тени от башни. Кричали так, будто на кон ставят все свое имущество. На нас с матросом даже не глянули. Редкий для этой эпохи случай жизни на расслабоне.

Купец Леро (Рыжий), как и его брюггский кузен, не соответствовал своей фамилии, а был жгучим брюнетом. Густая курчавая растительность на лице и, наверное, теле подтверждала их родство. Разница была в темпераменте: сан-себастьянский Леро был малоподвижен, немногословен и одет строго и дорого. Денег, потраченных на один черно-красный пурпуэн, хватило бы многодетной крестьянской семье, чтобы питаться год, а то и дольше. При этом обувь, что-то типа полуботинок со шнуровкой сбоку, была с тупыми носами, не по моде. Купец, почти не шевеля темно-коричневыми губами, дважды прочитал вслух послание брюггского кузена. Слова произносил четко и с паузами. Читать про себя все еще не принято. Впрочем, я знал, что в нем написано. Во время перехода было много свободного времени.

— Так тебе нужна кислая соль? — спросил он, хотя в письме об этом говорилось.

— И она тоже. Еще куплю вино красное, — ответил я.

— Много надо? — задал он второй вопрос.

— В трюма моего судна влезет около еще около ста пятидесяти бочек вина, если продам привезенные ткани, — ответил я, будто в первую очередь меня интересовал этот товар.

— Я имел в виду кислую соль, — уточнил он. — У нас ее покупают англичане, хорошо платят.

— Могу взять бочек десять, если сойдемся в цене, — сказал я.

— Достану две пипы и продам по сто суэльдо, -сообщил купец.

Пипа — это бочка для вина емкостью четыреста восемьдесят два литра, а суэльдо — это местная серебряная монета, равная фламандскому гроту.

— Ты хотел сказать, по десять, — поправил я.

— Нет, по сто, — упрямо повторил Леро.

Гасконцы во все времена страдают твердолобием.

— Тогда поищу других продавцов и покупателей на мой товар, — объявил я и изобразил намерение уйти.

— Подожди, — остановил он. — А что за ткани ты привез?

— Фламандские. Много дешевых разных цветов и немного дорогих, — ответил я. — Такие лучше всего покупают.

— Это точно, — согласился он.

Я позвал матроса, у которого были рулоны ткани. Купец осмотрел оба. Помяв дешевую ткань, сделал неприятный вывод и гмыкнул. Дорогой потер наслюнявленным пальцем, убедившись, что не линяет. Как предполагаю, кузен присылал ему из Брюгге только дешевые ткани, выдавая за средние.

— Сколько ты за них хочешь? — спросил Леро.

— Если ты продаешь кислую соль по сто суэльдо за пипу, то и мои дорогие ткани будут стоить столько же за рулон, а дешевые по пятьдесят, — предложил я.

— Ты такой же хитрый, как мой кузен, — сделал он вывод.

А я собирался его сравнить с брюггским кузеном. Воистину, мы приписываем другим собственные недостатки!

Мы сошлись на бартере: рулон дорогой ткани обменивали на пипу селитры, а дешевой — на пипу вина. Оба остались довольны, потому что каждый думал, что деловой партнер не знает истинную цену селитры.

Причалов тут нет, так что грузовые работы проводили на рейде. К бортам подходили две большие лодки с бочками, которые с помощью грузовых стрел отправляли в трюма и взамен получали рулоны тканей. Купец Леро нашел для меня четыре пипы селитры. Поставили их во второй трюм, где лежали товары, оставленные для Новгорода.

Таможенник нарисовался с последней партией груза. Он тоже был Леро, состоял в родстве с моими деловыми партнерами, но внешне и по характеру являлся промежуточным вариантом. Пошлину взял тканью, выпил со мной вина на полуюте, рассказал пару смешных историй про англичан, приняв меня за немца, и умотал, когда закончилась выгрузка, пожелав прийти к ним еще раз. Я пообещал, но не думаю, что попрусь в такую даль еще раз. Если не будет продолжительной интенсивной войны, то без малого двух тонн селитры хватит мне на всю эту эпоху. Я ведь использую меньше пороха для заряжания пушки, потому что добавляю бездымный, который мощнее при одинаковом весе. Длинноволокнистый хлопок для изготовления его можно достать и в Новгороде. Им набивают стеганые доспехи — предков фуфайки, будущей национальной русской одежды.

38

Обратный путь занял больше времени, но показалось, что меньше. Дорога домой всегда короче. Мы сделали только одну остановку в Ольберге, где я продал примерно половину вина. Часть платы взял бочками с сельдью. В Новгороде рыбы хватает, а вот с солью проблемы.

Остров Зеландия обогнули с севера по проливу Эресунн. Здесь пока не взимают пошлины с проходящих судов. Может быть, потому, что здесь редко бывают иностранные, предпочитают проливы Большой и Малый Бельт. Выйдя из Эресунна, пошли курсом крутой бейдевинд левого галса в сторону южного берега Балтийского моря, потому что сильный северо-восточный ветер не пускал к Финскому заливу. Я еще подумал, что нас принуждают зайти в Данциг и обменять часть товара на сильвин. Миль за тридцать до этого порта ветер сменился сперва на северный, а потом на свежий северо-западный, благодаря которому мы понеслись под всеми парусами на северо-восток вполветра со скоростью узлов семь-восемь. Правда, к ночи ветер стихал, и скорость падала до пары узлов, а то и вовсе останавливались.

Как бы то ни было, на четвертый день мы обогнули острова Хийумаа, который немцы сейчас почему-то называют Дагден (Дневной), и с попутным ветром рванули на восток. Остановку сделали только возле устья Невы, чтобы набрать на островке фосфоритов. Я уже примеряю роль агронома. Прямо-таки не терпится узнать, что там на полях у моих крестьян, какой урожай собрали, сколько меда накачали?

Северо-западный ветер помог нам проскочить Невские пороги и добраться до Ладоги. Я решил оставить там шхуну на зиму. Если ничего не случится, то в этом году никуда больше не поплыву. Наняв ушкуи, перегрузил на них привезенное, а также пушки и боеприпасы, и отправил с Афоней в Новгород. Сам задержался еще на день, чтобы проследить, как четырьмя парами волов вытащат шхуну на берег, как установят на кильблоки из камней и бревен. Внимательно осмотрел корпус, отметил, где подтекает. Серьезных повреждений не было. По весне надо будет подконопатить кое-где и хорошенько просмолить подводную часть. Нанял двух человек, чтобы охраняли судно до весны или пока не потребуется. Работа непыльная, через день или два, как договорятся, не мешает заниматься другими делами, так что желающих было много. Взял двух родственников Архипа Безрукого, перед которым они будут отвечать головой, потому что могут оставить без высокодоходной работы.

Поутру на шестивесельной лодке отправился в Новгород. Я сидел на носовой банке. Рядом — Гарик, который вставал лапами то на планширь левого борта, то правого и смотрел в сторону берега, изредка гавкая. В большинстве случаев я там никого не замечал, но псу виднее. С лодки, почти с уровня воды, все кажется другим. Пороги и вовсе не замечаешь. Да, бурлит где-то там вода — и пусть себе.

Миновав их, по моему распоряжению сделали остановку на правом берегу. Гребцы отдохнули, перекусили, чем бог послал, то есть тем, что я взял в дорогу на всех. Я прогулялся вместе с собакой по берегу, размялся. Места в лодке мало, ноги не протянешь в прямом смысле слова, поэтому начинают болеть колени.

После чего гребли до сумерек. Меня удивляла выносливость этих людей. Тут просто сидеть устаешь, а они гребут без остановки, изредка обмениваясь парой фраз. На их фоне я выглядел патологическим лодырем, а может, и не только выглядел.

Ночевали в деревне из трех домов. Хозяин ближнего к реке за щепотку соли пустил нас на сеновал. Траву скосили этим летом, приятно пахла. Такое впечатление, что спишь на лугу. Поутру выпили парного молока с горячим хлебом, которым угостили нас хозяева, после чего отправились дальше.

Так не спеша, с остановками, добрались на третий день к вечеру до Новгорода. По пути встретили ушкуи, которые отвезли груз со шхуны. Они доложили, что все доставили в целости и сохранности. Если бы еще заявили, что ничего не украли, я бы прослезился от счастья. Вытащив лодку на берег почти под крепостную стену Торговой стороны и захватив весла, гребцы отправились ко мне домой, где переночуют в доме для слуг и поутру, позавтракав и получив расчет, отправятся восвояси. В Ладоге будут несколько дней рассказывать всем и каждому о двухэтажном каменном доме князя с большими застекленными окнами, через которые видно так, будто нет никакой преграды.

Лейла вместо меня прослезилась от счастья, что я благополучно вернулся из дальних стран. В отличие от меня, ее не тянет даже за пределы двора, не говоря уже выйти за город. Ни разу не была в моих деревнях и не поддается на мои уговоры прокатиться туда со всеми удобствами — в телеге на мешках с соломой. Говорит, что напутешествовалась вместе с армией великого эмира Тимура ибн Тарагая. На всю оставшуюся жизнь хватит впечатлений. Что ж, закон притяжения противоположностей никто не отменял.

Пока я бороздил моря, московский князь Василий Дмитриевич опять повоевал со своим литовским тестем Витовтом и заключил очередной мир, а псковичи вломили ливонцам. Из Новгорода наблюдали за этим с радостью, желая в обоих конфликтах обеим сторонам не останавливаться на достигнутом, сражаться дальше. Пусть разбираются между собой и не лезут к нам.

Из-за этих войн, засухи и плохого урожая сильно выросли цены на продукты питания. На полях моих крестьян тоже уродилось хуже, чем в прошлом году, но и это было в разы лучше, чем по всей Новгородской земле, а то и по всей Руси и Литве. Мои крестьяне собрали много ржи, гречихи, репы, которую я посоветовал посадить для севооборота. Зато меда накачали намного больше. Мало того, что теперь у каждого десятка по три ульев, так еще и пчелы потрудились на славу. Для кого-то засуха — это плохо, а для них — прекрасная рабочая погода. Благодаря такому удачному году, я полностью рассчитался с Юрьевым монастырем и кое-что осталось.

Теперь никому и ничего не должен, поэтому, оставив себе пару бочек, всю сельдь продал московскому купцу, который предложил лучшую цену. Заодно он купил у меня оконные стекла. Сказал, что продаст великому князю. Может, не врал, но археологи их точно не находили, или списали на изготовленные позже и случайно попавшие не в тот культурный слой. Повез купец купленные товары на ушкуях, нанятых им, по тому же пути, по которому мы добирались сюда с Волги. Остальное продал новгородским купцам, оставив себе только селитру. Буду по мере надобности делать из нее порох для себя. Денег у меня теперь достаточно, чтобы набить трюма шхуны дорогими товарами. На текущие расходы хватает с лихвой того, что дают деревни и мастерские. В общем, обустроился, обжился, начал обрастать жирком.

7

39

Зима выдалась очень снежная. Мои слуги не успевали сгребать снег со двора и на улице возле него и на санях вывозить на поля и огороды за городом. До конца зимы там выросли высокие кучи. Старосты улиц следили, чтобы возле каждого двора было убрано, деревянные тротуары очищены и посыпаны песком, чтобы люди не поскальзывались и падали, а что там внутри, за забором — это уже твое дело. Старики утверждали, что надо ждать хороший урожай, особенно озимых. Я с ними соглашался, но добавлял условие, что лето не выдастся сырым. В почве и так будет много влаги.

На охоту я ездил редко, потому что собаки грузли в глубоком снегу, быстро уставали. Проводил время в мастерской, где наладил изготовление больших зеркал, в том числе трельяжей, которые пользовались повышенным спросом. Увидев у знакомых, каждая нормальная богатая женщина зацикливалась на мысли, что у нее должен быть не хуже. Дальше, как предполагаю, было выедание мозга у мужа, пока не решался на очень ненужную, по его мнению, покупку. Не знаю, кто из моих работников предал, или проболтался по пьяне, или сами допёрли, но к весне похожие зеркала начали изготавливать и в других мастерских. Да, они были худшего качества, зато намного дешевле. Так сказать, фирма́для голодранцев.

Параллельно шло изготовление пороха, как дымного, так и бездымного. Последний я делал сам, никого не посвящая в секреты, которые еще предстоит открыть века через четыре с половиной. Требовалось его мало, так что справлялся. Зато дымный делали мои рабочие. Я «выдал» им правильную пропорцию ингредиентов, научил перемешивать смоченную смесь, прессовать, сушить, размалывать бронзовыми молотками и зерновать в кожаных мешках с бронзовыми шарами, роль которых выполняли ядра. В результате получался, по нынешним меркам, первоклассный порох, который не так сильно впитывает влагу, как тот, что делают нынешние мастера. Большую часть я оставил себе, подмешав к нему бездымный для ядрености и расфасовав по навощенным картузам, а меньшую продал Новгороду и побожился на икону, что не дам ни за какие деньги никому из наших соседей, потенциальных противников. Разрешили реализовать в Любеке и дальше на запад. Я не буду это делать потому, что существует железное правило, гласящее, что дикарям нельзя продавать новое оружие, иначе оно рано или поздно будет использовано против тебя.

После пороха занялись отделением каменной соли от сильвина или наоборот. Горожанам позарез нужна была первая, крестьянам — вторая. Появилось много желающих получить надел у меня. Для них была поднята и удобрена доломитом, сильвином и фосфоритами целина, засеяна овсом под зиму и заготовлены бревна на срубы. Весной переберутся туда. В итоге мои деревни сольются в одну, получив общее название Мшага. Уверен, что еще много лет, если не веков, один конец новой деревни будет называться Большим, а второй Малым.

Чтобы крепче привязать крестьян, а они имеют склонность бросать в Юрьев день наделы и разбегаться в разные стороны, построю там церковь. Поп больше меня будет заинтересован в увеличении количества сельчан-прихожан. По моей просьбе настоятель Юрьева монастыря поговорил с архиепископом Иоанном, вернувшимся три года назад из московского плена, и тот пообещал выделить бригаду строителей. Она как раз закончила возведение церкви Власия в Людином конце. Я обязан буду только обеспечить их строительными материалами и пропитанием. Переложил это на крестьян, причем не только своей деревни. Обитатели соседних тоже подключились, прослышав, что именно будет строиться. Там понимаю, им влом отмахивать пятнадцать верст до ближайшей церкви. За зиму крестьяне навозили валунов на фундамент и бревна, напилили досок, изготовили дранку на крышу и договорились, у кого сколько строителей будет жить и харчиться. Мне оставалось только подвезти из Новгорода кирпичи для внутренней отделки, стекла для окон и отлитый зимой, небольшой, бронзовый колокол. Из Юрьева монастыря обещали подогнать иконы и художников для росписи стен. В итоге я буду считаться строителем церкви, что по нынешним меркам почетное звание, переводящее в разряд особо уважаемых жителей города и обычно обеспечивающее должность посадника, которая мне не нужна, о чем я дал понять нынешним городским чиновникам. После этого они стали относиться ко мне еще лучше. У каждого ведь есть родственники, которым надо помочь устроиться в жизни повыше, а мест таких очень мало, на всех не хватает.

Весной я начал скупать меха, добытые за зиму, на перепродажу за границу. Охотники утверждали, что такого хорошего меха, как в этом году, давно не было. Наверное, из-за снежной зимы. Я в мехах не шибко разбираюсь, поэтому нашел толкового отборщика среди горожан, предложил ему приличное вознаграждение с условием, что сразу получит четверть, а остальное после продажи товара. Весь брак будет возвращен ему и деньги удержаны из заработанного. Вот уж кто старался на совесть! Со склада в мастерской, где проходила проверка и покупка мехов, частенько слышалась ругань. Материться новгородцы мастера, не отнимешь.

Купленные меха паковались в бочки по пять тысяч беличьих шкурок в каждой, закрывались крышкой и смолились. Когда склад наполнялся до отказа, я нанимал три-четыре ушкуя и отправлял бочки под надзором Архипа Безрукого в Ладогу, где их грузили в шхуну. Он же нанял там дополнительных охранников. Народ в тех краях живет озорной. Стянут всё, что не приколочено, а остальное выковыряют по-тихому и унесут.

40

Я долго раздумывал, куда отвезти меха? В Любеке они стоят дороже и можно сравнительно дешево купить каменную соль, а в Данциге меха дешевле, зато можно привезти много сильвина и получить не только каменную соль, но и удобрения. Все решилось в последние дни. Еще осенью московский купец заказал у меня оконные стекла, пообещал забрать в мае, но так и не объявился. По какой причине, не знаю. Вроде бы воевать с нами москвичи не собираются. У них еще не закончились разборки с литвинами. Залог купец не оставлял, так что обязательств перед ним у меня не было. Я знал, в каком именно порту заберут оконные стекла быстро и дорого. Так выбор был сделан в пользу Любека. Я нанял два ушкуя и перевез на них в Ладогу себя любимого, членов экипажа и партию стекол, переложенных соломой в деревянных ящиках.

Архип Безрукий уже был там. Он организовал и проследил за обработкой смолой подводной части шхуны. По его совету нанесли три слоя, хотя я сомневаюсь, что в данном случае количество перешло в качество. Судно ходит в холодных морях. Древоточцев здесь мало. Если судно не рассохлось, то вполне хватило бы и одного толстого слоя. Раз сделал, пусть так и будет. Тем более, что часть смолы содрали, пока стаскивали шхуну на воду. В нее догрузили сверху ящики со стеклом, хотя, как груз с более высоким удельным весом, следовало бы положить на самое дно трюмов. Так будет меньше шансов, что привезем одни осколки.

Снялись с почти попутным на первом этапе северо-восточным ветром, а после поворота к устью Невы полетели курсом полный бакштаг левого галса со скоростью узлов девять. На реке добавилось течение, так что до захода солнца проскочили Невские пороги, частично скрытые полной водой, и пошли дальше в полветра, поменяв галс. Сейчас белые ночи, хотя на самом деле серые.

После выхода из реки движение сильно замедлилось. Ветер дул легкими порывами. Паруса то безжизненно обвисали, то надувались неохотно и ненадолго. Мол, ладно, толкнем вас немного. Вокруг было тихо и пусто. Даже крики птиц не слышны, хотя берег недалеко. Трудно поверить, что в этой глухомани через три века появится город, в котором еще через пару с лишним веков будут проживать несколько миллионов жителей, в несколько раз больше, чем в Новгороде, который уйдет из лидеров Земли Русской на задний план, будет считаться провинцией, правда, не совсем уж забытой богом, превратится в поставщика рабочей силы для расположенного по соседству мегаполиса. Было бы забавно, если бы еще века через три-четыре поменялись местами, что вполне возможно при потеплении климата на планете и повышении уровня Мирового океана. Санкт-Петербург уйдет под воду одним из первых.

Перед рассветом меня сменил Архип Безрукий. Я зашел в каюту, которая за ночь выстыла. Желание раздеваться пропало. Я снял ботинки, сшитые по моему заказу из мягкой кожи, и завалился на не расстеленную койку с высоким бортиком, чтобы не вывалиться во время шторма. Укрылся длинным нагольным овчинным тулупом, предназначенным для вахт в холода и непогоду. Он все еще вонял овцой. Мне кажется, от этого запаха тупеешь.

Как обычно после вахты у меня смесь радости, что отработал, можно отдохнуть, и грусти. Появление последней объяснить не могу. Причин много, но ни одна не дает полный ответ, а все вместе противоречат друг другу. Интересно, есть у философов или хотя бы у психиатров объяснение этому явлению? Первые могут трепаться часами на любую тему, особенно, если не рубят в ней, а последние заставляют трепаться тебя в надежде, что подскажешь им ответ. Зато размышления о профессиональной кривизне тех и других лучше всякого снотворного усыпляют меня.

Меня разбудил Афоня. Он умеет двигаться так, чтобы не разбудить ненароком и обязательно сделать это. Типа виноват Гарик, который забежал вслед за ним в каюту и, самом собой, запрыгнул на кровать, собираясь улечься рядом. Я постоянно сгоняю его, а он с таким же упрямством повторяет попытки. Видимо, псу обязательно надо продемонстрировать хозяину, что мы одной крови, он и я.

— Что случилось? — спросил я, разгадав хитрый маневр слуги.

— Там возле берега лодки, — ответил он.

— Наверное, рыбаки, — предположил я.

— Может, и рыбаки, но очень много, — сказал Афоня.

Я обулся и вышел на главную палубу. Было солнечно и тепло. Северо-восточный ветер силой балла четыре неторопливо гнал шхуну на запад. Мы проходили Кургальский полуостров, ограничивающий с востока Нарвскую губу. Это территория Ливонского ордена, с которым у Новгорода сейчас мир. Крестоносцы с Псковом не могут справиться, поэтому к нам не суются. Лодок разного размера в заливе, действительно, было многовато, десятков пять, и самая маленькая весел на двенадцать. В будущем я бы подумал, что проводят регату. Сейчас людям не до соревнований, есть проблемы поважнее. Они шли в нашу сторону, собираясь, наверное, обогнуть полуостров. Когда приблизились, рассмотрел, что везут воинов. Наверное, собрались чудь белоглазую погонять-пограбить на северном или восточном берегу Финского залива. Мне бы их проблемы.

Я был уверен, что разойдемся мирно. Нетрудно догадаться, что судно идет из Новгорода. Судовладелец может быть новгородцем, с которыми они сейчас не воюют, а то и вовсе из Данцига, принадлежавшего Тевтонскому ордену, подразделением которого является Ливонский. Видимо, руководил походом кто-то не слишком дальновидный или слишком самоуверенный, у которого борзометр зашкалил, потому что лодки все вдруг начали поворачивать в нашу сторону.

— Пушки на левый борт! Заряды — картечь! — скомандовал я.

Пришлось опять возвращаться в каюту, облачаться в доспехи, готовить оружие. На всякий случай вынес и положил на палубу полуюта две винтовки. Третью оставил дома своему мажордому Петру на случай неразумных действий какого-нибудь новгородца. Испытал винтовки на охоте, убедился, что бой хороший, а вот по людям пока не стрелял. Положил рядом и лук с двумя колчанами. Это оружие попроще, но проверено во многих боях.

Шхуна шла прежним курсом, словно мы не видели гребущих к нам лодок. Это не насторожило их. Как-то само собой подразумевается, что потенциальная жертва — лох трусливый, а мы самые умные, хитрые, отважные и далее без остановок. Мои артиллеристы, многие из которых облачены в трофейные шлемы и хауберки, уже у орудий на левом борту. Рядом лежат боеприпасы и холодное оружие и стоят щиты, прислонены к комингсам трюмов. Обычно вражеские арбалетчики, которых сейчас много среди крестоносцев, не успевают выйти на дистанцию прицельного выстрела до того, как получают свою порцию картечи. Матросы в стеганках и с копьями или топорами. Так им удобнее работать с парусами. Афоня в рыцарском хауберке и шлеме-бацинете заряжает мои винтовки.

Сближаемся с врагом медленно. Есть время обдумать ход сражения, прицелиться. Я прошел вдоль левого борта, выбрал цель для каждого орудия. Впрочем, шли лодки плотно. Любой выстрел в их сторону кого-нибудь да заденет. Мне надо сперва поразить ближние. Чтобы цели смешались медленнее, и не надо было подворачивать громоздкие лафеты, приказал убрать стакселя и кливера, убавить скорость и так невысокую. После чего вернулся на полуют, откуда лучше было видно.

Впереди плывет, стоя на носовой банке восемнадцативесельного баркаса со снятыми мачтами, предводитель, которому мы сейчас пропишем порцию антиборзина — ливонский рыцарь в белом плаще с красным крестом слева, напоминающим тамплиерский, и двумя пересекающимися мечами ниже. На нем длинный хауберк, усиленный на груди и животе девятью прямоугольными пластинами. Длинные светло-русые волосы собраны сзади в хвост, который подворачивают вверх, когда надевают головной убор, чтобы смягчали удар. Его шерстяной подшлемник и шлем-клапвизор с продвинутым, поднимающимся забралом, не сильно выпирающим вперед, держит юный оруженосец, стоящий позади на дне баркаса. Мне кажется, именно этот головной убор позаимствуют, творчески переработав, для ситхов из эпопеи «Звездные войны». Я прямо таки почувствовал себя джедаем.

Когда дистанция сократилась до кабельтова и вражеские арбалетчики начали готовить оружие, я приказал рулевому взять немного вправо, чтобы главная цель — передовой баркас — досталась кормовой пушке, и скомандовал:

— Залпом, пли!

Громыхнули дружненько и попали здорово — поразили не меньше десятка лодок, одни больше, другие меньше. Весла на них остались опущенными в воду. Гребцы, кто уцелел, занялись оказанием первой помощи себе или соратникам. Обнаглевшего предводителя ливонцев сдуло с носовой банки баркаса, шлепнулся между гребцами, сбив своего оруженосца. Хотя допуская, что и пацану досталось неслабо. Наверняка чувствовал себя бессмертным и неуязвимым, мечтал стать отважным воином и великим полководцем — и в самом начале первого боя получил пару картечин, которые понятия не имели о его наворотах и планах.

— Заряжаем и наводимся на следующую цель! — приказал я.

Расчеты отработали быстро и четко. Вернув отъехавшие пушки к портам, навелись, доложили о готовности.

— Залпом, пли! — рявкнул я.

Второй залп оказался не менее результативным. Десятка два лодок или замерло на месте или двигалось по инерции, быстро теряя скорость. Те, кто находился в них, не высовывались выше планширя, надеясь, что деревянные борта спасут. Остальные быстро ложились на обратный курс, передумав нападать.

— Перекатываем две пушки на правый борт, не заряжаем, но от орудий не отходим! — отдал я приказ артиллеристам, а рулевому — положить руль лево на борт, чтобы вернуться к обстрелянным лодкам и начать сбор трофеев.

Я уж подумал, что так и не испытаю винтовки в бою. Стою себе, держу ее за ствол, поставив прикладом из орехового дерева на палубу, и вдруг вижу, что в баркасе, в котором валялся убитый предводитель, собрался отомстить раненый арбалетчик, лежавший рядом с ним,. Он сумел зарядить болт и приготовился выстрелить, когда кто-нибудь окажется в зоне поражения. Видимо, повернуться и выбрать цель не хватало сил. Я выстрелил первым, попав ему в правый висок, прикрытый такими светлыми волосами, что казались седыми. Арбалетчик дернулся и расслабился. Оружие выпало из рук, съехало на дно баркаса. Одну винтовку обновил.

— Если увидите рыцаря в хороших доспехах, не убивайте, — приказал я команде, которая готовилась спуститься по штормтрапу, оборудованному на правом борту, в баркас и провести зачистку.

Впрочем, в этом суденышке живых рыцарей не наблюдалось. Судя по хауберкам, их плыло на баркасе пятеро. Каждый получил сполна свинца. Доспех не спас. Один застонал, когда с него стягивали сапоги, и был добит перепуганным матросом. Зато на следующей лодке взяли в плен сразу двоих. Одному картечина проделала сквозную дырку ниже левой ключицы, а у другого пострадали обе руки, но в голову и туловище ничего не попало. Его прикрыл арбалетчик, сидевший впереди. Обоим промыли морской водой и перевязали раны.

— Куда вы плыли? — спросил я у пленников.

— За данью, — коротко ответил раненый в обе руки.

— Почему напали на нас? — задал я следующий вопрос. — Новгород с вами не воюет.

— Нам крикнули, что вы из Пскова, — сообщил он и сделал вывод: — Вот и поплатились за обман.

— За сколько орден выкупает своих рыцарей? — поинтересовался я.

Ливонец помотал головой:

— Не слышал, чтобы кого-нибудь выкупали.

— Подумай хорошенько, иначе полетишь за борт. Нам бесполезный груз везти ни к чему, — посоветовал я.

— Последний раз заплатили десять тысяч хальбшотеров (тридцать один килограмм серебра) за комтура, — вмешался второй раненый, которому явно не хотелось утонуть.

Комтур — это командир среднего звена в рыцарских орденах. Обычно управляет замком или небольшим округом. Значит, за простого рыцаря дадут раза в три меньше. В Англии во времена короля Стефана выкупались за примерно такую же сумму — девять килограмм серебра. На драгоценные металлы инфляция пока не распространяется.

Пленных отправили в носовой кубрик, который запирался снаружи на засов. Позже к ним добавили еще троих, снятых с других лодок. У одного не было ни царапины, хотя на дурака не похож. Если бы умел плавать, вовсе бы отделался легким испугом, ведь берег рядом и вода не холодная. Кое-кто из уцелевших или легкораненых так и сделали, оставив в лодках на память о себе доспехи и оружие. Здесь мелко, дольше бредешь по мелководью, чем плывешь. Удравшие наблюдали за нами с высокого холма на оконечности Кургальского полуострова. Расскажут потом своему командору, что нападение на новгородское купеческое судно обошлось им в девятнадцать лодок разного размера, которые были нами потоплены после шмона, и сотни три или даже больше, я не считал, братьев-рыцарей и братьев-сариантов. По местным меркам это средний отряд. Такой посылают захватить небольшую крепость или ограбить и сжечь округ. Их трупы, раздувшиеся и обклеванные чайками, море еще долго будет выбрасывать на берег. Псковичи должны сказать мне спасибо. Не дождусь, однако.

41

На этот раз я без помощи лоцмана довел шхуну до городской пристани. Один раз показали — и хватит. Там нас ждал Микаэль Мочениго в новом красно-желто-зеленом пурпуэне и пуленах с носами такой длины, что, загнутыми назад доставали почти до щиколоток Такое впечатление, что передразнивает чукчу на лыжах.

— Когда нам сообщили, что приближается странное судно, мы так и решили, что это ты, и не ошиблись! — сообщил он так радостно, словно привезли ему красавицу-невесту или пулены с более длинными носами. — Отец отправил меня сюда, чтобы встретить вас и пригласить тебя к нам на званый ужин! Мы отмечаем Пятидесятницу!

Значит, купленные у меня товары продали с хорошим наваром.

— С удовольствием навещу ваш дом! — сразу согласился я, потому что за время перехода надоело питаться всухомятку.

Отправился в сопровождении четырех матросов, чтобы по пути заглянуть в лавки и купить для экипажа свежего мяса, сыра, молока и хлеба. Расплачивались тряпьем, снятым с убитых ливонцев. Брали его с удовольствием, потому что отдавал я по дешевке. Освободив две корзины от трофеев и наполнив их купленными продуктами, матросы отправились на судно, а мы с Микаэлем Мочениго пошли дальше.

— Что это за вещи? — поинтересовался он.

— Сняли с морских разбойников, напавших на нас, — ответил я.

— С виталийских братьев? — спросил он.

— Нет, с этими мы в прошлом году разобрались, когда шли из Ольборга в Брюгге, а в этом на нас напали ливонские рыцари возле Нарвы, — сообщил я.

— Да ты что⁈ Не может быть! — не поверил Микаэль Мочениго.

— Еще и как может! — возразил я. — Пять рыцарей сидят под замком. Надо будет найти кого-нибудь, кто выкупит их.

— Я знаю такого купца! — радостно сообщил немецкий венецианец. — Он возит товары в Данциг. Завтра сведу вас, но сперва расскажи, как было дело?

— Во время пира изложу подробнейше, чтобы не повторять два раза, — пообещал я.

— Точно! Как же я не подумал⁈ — шлепнув себя правой ладонью по лбу, счастливым тоном признался он в собственной, мягко выражаясь, недальновидности.

Дом у главы семейства Мочениго двухэтажный кирпичный. Сыновья живут со своими семьями отдельно, кроме младшего, пока неженатого. Видимо, копят деньги на покупку дома и ему или достанется родительский. В одном окне на втором этаже было купленное у меня стекло, но меньшего размера. Наверное, отбили край и, укоротив, оставили себе, как нестандарт. Пировали на первом этаже в длинной комнате с высоким арочным потолком. Такое впечатление, что в церкви находишься. Гостей было десятка три. Все мужчины. В Западной Европе уже принято приглашать дам на пиры, но на этот позабыли. Почти все мужи зрелые и степенные, коллеги хозяина. Одеты дорого и, по большей части, безвкусно. Несмотря на то, что погода тепла, температура явно выше двадцати градусов, у многих меховая опушка на одежде, иногда в самом неожиданном месте. Обычно белка или куница, но видел и соболиный хвост. Правда, в пуленах мало кто был, только сравнительно молодые. Остальные в добротных башмаках на подошве из двух-трех слоев толстой кожи. В Новгороде подобные редко увидишь, но там и почва не такая каменистая, как здесь.

Меня, как гостя, посадили за верхним столом по левую руку от хозяина. Справа от него сидел Хайнц Доллбаум, глава купеческой гильдии города Любек, к которому Джакомо Мочениго обращался с заискиванием. Это был худой старик с недовольным лицом страдающего геморроем, одетый, как ни странно, скромнее остальных, зато на шее висела поверх одежды золотая цепь с бляхой с барельефом Мины Египетского, католического святого, покровителя купцов, несмотря на то, что был солдатом, служил в гарнизоне фригийского города Котуана, который я когда-то захватывал под командованием Александра Македонского. Наверное, приторговывал винишком в долг сослуживцам.

Посуда на верхнем столе была серебряная, а на нижних — бронзовая или керамическая. Вино пили красное и якобы венецианское. Правда, рядом с этим городом виноградников мало. Почва там не ахти для этого растения. Однако не сомневаюсь, что привезли вино сюда венецианцы. Республика пока что в силе, потому что еще не родился Васко да Гама, который откроет морской путь в Ост-Индию и лишит венецианцев, оседлавших все торговые потоки оттуда, конкурентного преимущества. Подавали много мяса, как печеного, так и вареного, и соленой рыбы. Почему последняя только в таком виде, не знаю. Постеснялся спросить. Принесли и обязательное венецианское блюдо — телячью печень, которую готовят со свежим или сушеным, как сейчас, инжиром и подают с подсушенными хлебными корками в роли гарнира. Фрукты приглушают горчинку печени и добавляют приятный аромат и вкус. На самом деле блюдо римское, часто ел его в бытность гладиатором и позже, просто в других итальянских городах оно сейчас, видимо, не в моде.

Когда гости насытились, меня попросили рассказать, как отбивались от пиратов. Как-как⁈ Выгодно, затратив меньше боеприпасов, чем собрали трофеев. Особенно повезло с ливонцами. Одних только хауберков взяли тридцать семь. Плюс оружие, паруса, весла, съестные припасы, одежда и выкуп за пленных.

— Даже выгоднее, чем торговать, — закончил я рассказ.

Со мной согласились, хотя желающих заняться таким рискованным бизнесом не нашлось. По их мнению, пусть другие шляются по морям и воюют, а солидный купец должен сидеть в конторе и подсчитывать барыши.

— Если вдруг нам потребуется, тебя можно будет нанять для борьбы с виталийскими братьями? — поинтересовался глава купеческой гильдии города Любек.

— Если предложите хорошие условия, то можно будет, — ответил я.

В отличие от них, я считаю, что в жизни должно быть место авантюрам, чтобы появился приятный повод выматерить себя.

42

Пленных рыцарей выкупил тевтонский великий комтур Конрад фон Лихтенштейн, который прибыл в Любек по поручению великого магистра, чтобы уладить возникшие терки по поводу налогов и торговых пошлин. Рыцари, как обычно, хотели получать еще больше, а им советовали закатать губу, пока ее не обрезали. Кто-то сказал ему, что ливонцы напали на судно новгородского купца и получили по заслугам. Великий комтур пришел посмотреть на тех, кому это удалось, потому что такое очень редко случается, и узнать о пленных рыцарях.

Я был в своей каюте, пересчитывал, сколько наварил, продав товары семейству Мочениго. Они были готовы забрать всё, но дешево. Я согласился продать им примерно половину, но дорого.

— Князь, тут какой-то важный немец пришел, зовет тебя! — крикнул с палубы вахтенный матрос.

Увидев набыченный взгляд гостя, я сразу опознал его. К тому же, на его имя я желание загадывал, и фамилия запоминающаяся, как название будущего государства. Он тоже узнал меня и покивал молча головой. Наверное, это должно было обозначать «Я так и думал!».

Я пригласил его за столик на полуюте, где обычно вел переговоры с деловыми партнерами и гостями. В каюте мало места, двоим тесно. Слуга Афоня принес нам белое вино, купленное мной у любекского купца, средненькое, но лучше здесь редко бывает, и приобретенные в пекарне неподалеку пирожки из песочного теста с творогом, очень вкусные. Мы выпили, закусили.

В том, что ливонцы напали на меня, а не я на них, Конрад фон Лихтенштейн не сомневался, поэтому сразу перешел к делу:

— Покажи мне их.

Я приказал матросам вооружиться и привести пленников.

— Сколько ты хочешь за них? — спросил великий комтур, пока мы ждали.

— Стандартную цену за простых рыцарей — три тысячи хальбшотеров за каждого, — ответил я. — Заберешь сразу всех, сделаю скидку в десятую часть и еще скину двадцатую, как старому знакомому. Останется… — я посчитал в уме: — … двенадцать тысяч семьсот пятьдесят. Округлим до двенадцати с половиной.

— Это очень большие деньги, — засопев, произнес он.

— Так и орден у вас не бедный, и рыцари ему нужны позарез, — напомнил я и сообщил: — Здесь есть купец из Данцига, готовый заплатить столько. С вас он возьмет все пятнадцать тысяч.

На самом деле купец хотел скидку в тридцать процентов, но я не согласился, потому что Михаэль Мочениго обещал подогнать еще одного, который со дня на день должен был вернуться в Любек.

Привели пленных под охраной. Они узнали великого комтура и взбодрились. Стоя на главной палубе, смотрели на нас, сидящих за столом, снизу вверх и с надеждой, что вот-вот их мучения закончатся.

— Кто приказал напасть на судно нашего друга? — строго спросил Конрад фон Лихтенштейн.

— Комтур Фридрих фон Боппард, — ответил пленник, раненый ниже ключицы, и, упреждая следующий вопрос, добавил: — Он погиб после первого выстрела кулеврины.

— Царство ему небесное, хвастливому дураку! — перекрестившись, молвил великий комтур, после чего попросил: — Не отдавай их никому. Я договорюсь с данцигскими купцами, чтобы дали деньги на выкуп.

На следующее утро на шхуну прибыл невысокий худощавый верткий купец лет сорока семи в желтой шапке с пучком пестрых фазаньих перьев, алом шелковом пурпуэне и красных пуленах с длинными острыми носами, загнутыми назад. Благодаря одежде, издали был похож на юношу, а вблизи на дряхлеющую кокотку. Я видел его на пиру в Данциге после турнира. Яркая личность в смысле цветовой гаммы.

Поздоровавшись, он представился купцом Вильгельмом Крюгером и сообщил:

— Великий комтур Конрад фон Лихтенштейн попросил меня заплатить тебе двенадцать с половиной тысяч хальбшотеров (почти тридцать девять килограмм) за освобождение пяти рыцарей. Он сказал, что ты новгородский купец. Я могу выписать тебе вексель на Якоба Врезе. Знаешь такого?

— Конечно, знаю, — ответил я, — но деньги мне нужны здесь и сейчас. Мне надо закупиться товаром на обратную дорогу.

Денег у меня хватало, но не говорить же ему, что я не тупой лох.

— Можно и здесь, но не серебром. У меня нет столько с собой, а брать в долг невыгодно. Договорись с продавцами, и я расплачусь с ними векселями, — предложил купец.

— Уже договорился. Можем прямо сейчас и сходить к ним, — сказал я и приготовился выслушать отмазку и послать его.

— Пойдем, — тут же согласился он.

Надо же так обмануться — принять делового человека за мошенника! Порой то, что блестит ярко, является драгоценным металлом.

Мы обошли с ним трех купцов. У одного я купил пять ластов (десять тонн) каменной соли в бочках. Тара была не нужна мне, собирался перевезти насыпью, но продавец-немец не понял меня. Она же намокнет и станет грязной. Я подумал, что, действительно, пора расставаться со средневековыми замашками, и купил соль в бочках. Вильгельм Крюгер заплатил за меня векселем, который взяли без раздумий и оговорок. Следующими были два оптовых торговца тканями. В последнем случае мне надо было доплатить.

— За остальное могу сегодня рассчитаться векселем Джакомо Мочениго или придется подождать два дня, — предложил я. — Продал ему товар. Пообещал привезти деньги послезавтра.

Венецианец сам мне предлагал сделать так, но я подозрительно относился к векселям любекских купцов. Серебро надежнее. Наверное, налички у него не хватает, а брать в долг, платить проценты не хочет, вот и попросил подождать, пока перепродаст товар.

— Безусловно, — тут же согласился продавец, пожилой мужчина в черном, похожий на мрачного монаха, и спросил: — Это ты продаешь ему стекла для окон?

— Да, — подтвердил я.

— Готов купить их на десятую часть дороже, — предложил он.

— Так это ты их привозишь⁈ — удивленно воскликнул Вильгельм Крюгер и тут же перешел к делу: — Я заплачу на четверть больше! Привози в Данциг, спроси меня. Тебе каждый покажет мою контору. Если меня не будет, я предупрежу сына, чтобы заплатил за товар.

— Может, следующий рейс сделаю в Данциг, — сказал я.

Проблема с пленными рыцарями решена. Если на меня и затаили обиду, то пока тихо держат камень за пазухой. Значит, можно и туда смотаться. Это и ближе, и выгоднее. Мы обговорили примерные сроки моего прибытия в Данциг, количество товара и цену. После этого я сходил к Джакомо Мочениго и взял у него векселя на большую часть долга, которыми расплатился за ткани и бронзу, олово и свинец в слитках. В Новгороде острая нужда в любых металлах, а в Любек их привозят из глубины материка. Откуда — помалкивают. Предполагаю, что добывают в горах Гарца.

Соль и металлы погрузили на дно трюмов. Рядом с ними разместили трофейные доспехи и оружие. Здесь продавать их невыгодно, своих хватает. Немцы уже вырвались вперед в производстве предметов из разных металлов. Рукастая нация, не отнимешь. Им бы предусмотрительности добавить за счет уменьшения жадности — и получились бы идеальные соседи и деловые партнеры. К сожалению, эти две черты характера живут на разных планетах.

43

На обратном пути в Нарвской губе опять обнаружили много лодок разного размера. Не знаю, были ли это рыбаки или рыцари опять собрались за добычей, но, завидев нас, они дружно рванули к берегу. Там и пережидали, пока шхуна с попутным северо-западным ветром пройдет мимо. Урок усвоили. За битого немца можно трех небитых давать.

Мы сделали остановку у безымянного острова возле устья Невы, набрали фосфоритов. Весной на меня вышел Тимофей Юрьевич, один из посадников, и предложил после сбора урожая купить без права на лесной участок с бортями деревню Кунино, расположенную верстах в шести-семи от города на дороге в мою Мшагу. Там семнадцать жилых домов и восемь брошенных. Доход от полей и лугов мизерный, никто не хочет работать на земле, когда рядом большой город. Вот посадник и решил переложиться в торговлю. Я согласился. У меня два сына. Благодаря хорошей родословной и деревням, они и их дети будут числиться боярами. Это им пригодится, когда Новгород будет захвачен Московским княжеством и заморская торговля резко пойдет на спад.

Уровень воды в реке Волхов был высокий из-за дождей, поэтому я повел шхуну в Новгород. Не обмануло меня предчувствие, что лето будет сырым. Недаром я посоветовал своим крестьянам посадить этой весной капусту и репу, которым прохладное сырое лето — самое то. Пороги проскочили удачно. Правда, за ними застряли на два дня из-за встречного южного ветра, который ненадолго принес тепло и сушь. Тоже неплохо для полевых культур и пчел. Я уплыл в Новгород на лодке, поручив Архипу Безрукому довести шхуну до Новгорода, когда сменится ветер.

Дома все было без серьезных перемен. Первое время Лейлу, особенно зимой, накрывала ностальгия. Не привыкла она к холодам. Снег четыре месяца в году и вовсе вгонял ее в тоску. После рождения дочери или просто пообвыклась грустить по родине стала реже. Возвращение мужа из рейса для нее праздник. К тому же, подарки привез. Жене ткани разных цветов, детям керамические игрушки: рыцарей, куколок, лошадок, овечек. Немцы навострились делать красивые расписанные. Один из товаров, который хорошо раскупают и в Новгороде.

На следующий день встретился с посадником Тимофеем Юрьевичем и купил деревню Кунино за примерно два килограмма каменной соли. Для людей из будущего, когда галит будет стоить гроши, фантастически выгодная сделка. Съездил с ним туда, проинформировали крестьян, что у них теперь новый хозяин. Узнав, что тот же, что и в Мшаге, обрадовались, сильно огорчив предыдущего владельца. Он-то верил их лести.

— Теперь заживем! — высказал общее мнение один из крестьян.

— Кто-то заживет, а кого-то выгоню, если будет лениться, — предупредил я.

Из Мшаги погнал одну семью. Муж бездельник и пьяница, а жена склочница. Та еще парочка — гусь да цесарочка.

Чтобы два раза не ездить в эту сторону, распрощался в Кунино с посадником и поехал в Мшагу. Там у меня был кандидат на должность старосты в купленной деревне — Евсей Гнатович. Мужик деловой, работящий. Переезжать не хотел, пока я не пообещал, что со временем построю и в Кунино ветряную мельницу и сделаю его мельником. Да и город рядом. В Мшагу приезжает два-три раза в неделю мелкий торговец, покупает по дешевке молоко, творог, сметану, масло, куриные яйца, овощи, лесные ягоды, грибы и перепродает в Новгороде, а из Кунино сами возят и даже носят. Часа за полтора неспешным шагом добираются до городского рынка. Выходить, правда, приходится затемно, зато какая-никакая денежка все время есть.

Вернувшись в Новгород, заказал новый плуг с железным лемехом, купил доломит с доставкой в Кунино и отправил туда сильвин и фосфориты. Евсей Гнатович знает, что надо делать с минералами и сажать осенью. Он быстрее и понятнее объяснит крестьянам, зачем надо в конце лета рассыпать по полям странные порошки и запахивать весной озимый овес. До холодов староста должен будет организовать вспашку целины возле деревни, организовать ремонт пустующих домов и заготовить бревна на новые, чтобы весной принять в Кунино переселенцев, которые разбавят старожилов и собьют с них гонор, привычку льстить и одновременно поплевывать на землевладельца. Впрочем, насчет того, что избавят от привычки, я, скорее всего, погорячился. Мшагские крестьяне, что старые, что новые, быстро обзавелись ею. Делаю вид, что не замечаю. Главное, что землю пашут исправно и мед из ульев качают вовремя и много. Правда, в этом году будет недобор из-за нелетной для пчел погоды.

Шхуна пришла в Новгород, стала под выгрузку. Покупатели на соль и ткани у меня уже были. Разделил оставшиеся трофеи между членами экипажа по паям, после чего продал доставшуюся мне долю доспехов и оружия. И то, и другое было добротное, из хорошего металла и от умелых мастеров. Почти все раскупили новгородцы. Немного уехало в Псков. Псковский купец, купивший его, узнав, как к нам попало, даже не стал сильно торговаться. Есть особый кайф, что немецкое оружие послужит против немцев. Аборигены свято верят, что добытое у врага будет исключительно полезным против своих бывших хозяев.

В мастерской работа шла полным ходом. К моему приезду заготовили, упаковав в ящики, оконные стекла и восковые свечи. Последние очень ценятся в Западной Европе среди богачей, которым западло нюхать вонь изготовленных из китового жира. Сделали под их стандарт толщины. Наши предпочитают потоньше. В чем причина, никто не смог объяснить. Скорее всего, немцы уверены, что толстые свечи горят дольше. Не проверял, поэтому не скажу, так это или нет. Сделали, как нравится заказчику. Ящики с оконными стеклами и свечами погрузили в трюма у кормовых переборок в обоих трюмах, а бочки с мехами — у носовых.

Дождавшись юго-западного ветра, снялись в рейс на Данциг. Уровень воды в реке Волхов был все еще выше, чем в это время в предыдущие годы, но мы таки умудрились дважды удариться днищем о камни. Пробоин, вроде бы, не было, но где-то подтекало. Матросы дважды в день выкачивали воду из трюмов помпами с рычагом-коромыслом, изготовленных по моим чертежам, которые пока что в диковинку.

На Неве еще раз ударились на порогах. Рейс не задался с самого начала. Я даже настроился на нападение пиратов в Финском заливе. Видимо, они были бы не наказанием, а наградой, поэтому никто на нас не покусился.

Вместо них задул встречный западный ветер, принесший дождь. Лило восемь дней без остановки. Представляю, во что превратились поля. Хорошо, урожай зерновых успели собрать, иначе бы случился голод. Правда, явно без гречихи останемся в этом году и без меда.

В Балтийском море случилась другая напасть — задул теплый сухой южак, оказавшийся тоже противным. Пришлось идти галсами. Милях в тридцати от Данцига он стих, будто удрал с поста, а смена не пришла. Два дня мы дрейфовали, любуясь чистым небом. В общем, меня неоднократно предупреждали, но я затупил.

44

Вильгельм Крюгер встретил нас на пристани. На этот раз был одет немного скромнее, если бы не пулены оранжевого цвета. Ему бы еще красную бульбу на нос — и вылитый клоун. Природа иногда любит пошутить, придавая деловому человеку вид посмешища или делает фигляра по жизни похожим на президента страны. Узнав, что еще привезли, забрал всё, заплатив немного больше, чем покупали у нас данцигские купцы.

— Могу расплатиться серебром, могу векселями, — предложил Вильгельм Крюгер, когда мы на полуюте согласовали все детали.

— Возьму векселя для расчета с местными купцами, а остальное серебром, — выдвинул я свой вариант.

— Как скажешь, — согласился он, спускаясь по трапу на главную палубу, и остановился возле двух пушек, принайтованных к комингсу второго трюма. — Это те самые кулеврины, благодаря которым ты разгромил наших рыцарей?

— Да, так получилось, — подтвердил я.

— Их в Новгороде изготовили? — поинтересовался он.

— Нет, в Самарканде — столице империи великого эмира Тамерлана по его приказу, — поведал я.

— Тогда понятно! — радостно воскликнул он. — А то я удивился, что у новгородского купца есть такое! Я слышал, что ваши мастера не умеют отливать из бронзы большие предметы.

— Скоро научатся, — заверил я, потому что знал, что так и будет.

— Я куплю все твои кулеврины и ядра и порох к ним. Заплачу серебром по весу один к одному, — предложил данцигский купец.

Даже без лафетов это больше четырех тонн драгоценного металла. Где он столько хранит⁈

Говорил Вильгельм Крюгер серьезно, поэтому и я ответил так же:

— Они не продаются. С ними я добуду больше серебра, чем ты предлагаешь, а без них останусь без того, что есть.

— Тут ты прав! — согласился он, не шибко расстроившись, что сделка не удалась.

В обратную сторону я накупил, расплачиваясь векселями Вильгельма Крюгера, дешевого сильвина, который загрузили в оба трюма насыпью. Сверху добавил хорошо прокованное железо в полосах длиной около полуметра и шириной сантиметров пять-семь — заготовки для меча. Они шли пучками по дюжине. Добавил овальные «лепешки» бронзы весом около двадцати килограммов. Сверху поставили бочки с венгерским золотистым вином, похожим на токайское из подгнивших ягод, которое века через четыре будут называть королем вин и вином королей. Впервые попробовал его в юности в Одессе и впечатлился, хотя в то время не разбирался в винах, отличал только красное от белого и сухое от высохшего крепленого.

Оставалось погрузить сверху самую дорогую часть груза — шерстяные ткани в мешках. Их обещали подвезти вечером, а потом отложили до утра, сообщив, что перепутали партии, пересчитывают, проверяют, заменяют. Такое иногда бывает у новгородских купцов. У немцев столкнулся впервые. Что ж, выйдем во второй половине следующего дня или позже.

Утром вместо тканей прибыл отряд из полусотни стражников под командованием тевтонского рыцаря в шлеме-бацинете без забрала и новеньком хауберке из маленьких колец. Несмотря на то, что день был теплым, поверх доспеха не сюрко, а белый шерстяной плащ с черным крестом слева на уровне плеча. Мне показалось странным, что рыцарь командует городскими стражниками. Видимо, в городах Тевтонского ордена они командуют всеми воинскими подразделениями.

— Торговец тканями Отто Пихлер обвиняет тебя в подделке векселя. Ты должен прибыть в суд для разбирательства, — важно объявил командир отряда.

— Какого векселя⁈ Я не выдавал свои, а расплачивался только теми, что получил от купца Вильгельма Крюгера, — удивился я.

— Он утверждает, что не давал тебе тот вексель, которым ты расплатился с торговцем тканями, — заявил тевтонский рыцарь.

Тут до меня и дошло, что попал в заранее, еще в Любеке, спланированную ловушку.

— Хорошо, сейчас я переоденусь, возьму оставшиеся векселя Вильгельма Крюгера и пойду с тобой в суд. Уверен, что выиграю его запросто, — с долей хвастовства заявил я.

— Только быстро, — милостиво разрешил он, уверенный, что никуда не денусь, что его отряд мигом сомнет мой экипаж, ведь кулеврины не годятся для ближнего боя

Направляясь к каюте, тихо приказал Афоне:

— Всем к бою, но так, чтоб немцы не догадались.

В каюте я облачился в доспехи, взял саблю, кинжал, зарядил обе винтовки и прихватил патронташ. Со всем этим я вышел на главную палубу. Увидев меня в доспехах, засуетились мои артиллеристы, доставая оружие, которое прятали до поры. Сказать, что тевтонский рыцарь удивился, увидев меня готовым к бою — ничего не сказать. Согласно немецкому менталитету, я должен был подчиниться приказу, отправиться в суд, где меня арестуют за подделку векселя, разграбят шхуну, а потом или отпустят, или казнят. Вдобавок какой купец бросит здесь оплаченный товар и остаток долга, который Вильгельм Крюгер обещал принести вчера, а потом прислал слугу с сообщением, что отдаст утром⁈

— Идите прочь! — посоветовал я тевтонцу. — Передашь великому магистру Ульриху фон Юнгингену, что я не ожидал от него такой подлости!

В отличие от Конрада фон Юнгингена, его младший брат имел смутное представление о вопросах чести.

Мой ответ не понравился. Командир отряда собрался было отдать приказ стражникам атаковать шхуну и схватить меня силой, но я опередил его, выстрелив из винтовки. Пуля попала в светло-русые густые усы. Рыцарь захрипел, выпучив глаза под широкими белесыми бровями, и рухнул на спину.

Я передал винтовку для заряжания Афоне, который подошел ко мне сзади, вооруженный копьем, взял вторую и, прицелившись в стражников, громко крикнул:

— Кто хочет умереть следующим?

Желающих не нашлось. Дружно развернувшись, они ломанулись в сторону городских ворот.

— Расчеты, пушки к бою, но пока не заряжаем! Два матроса на берег снять доспехи с убитого! Остальные закрывают трюма и готовятся отдать швартовы и поднять паруса! И шустро, иначе останемся без голов! — выдал я сразу несколько приказов.

Ветер был северо-западный, встречный, поэтому развернулись мы на кормовом шпринге. Течение отжало нос шхуны, развернув ее сперва поперек реки, а потом, поскольку корму удерживал швартов, и носом вниз. После чего мы отдали шпринг, оставив его в подарок тевтонцам, и самосплавом отправились в сторону моря, где подняли паруса и направились вполветра на северо-восток.

Я предполагал, что будет погоня, но ошибся. То ли вся операция была задумана, чтобы вернуть деньги, потраченные на выкуп ливонцев, и даже неплохо заработать, то ли нужны были пушки и боеприпасы, но побоялись повторить их судьбу. В итоге я потерял всё, что поимел на разгромленных пиратах, и немного сверху. А меня ведь предупреждали…

8

45

Я не привык оставаться в долгу. Добравшись до Ладоги, перегрузил на ушкуи привезенные товары. Пришлось арендовать бочки, чтобы доставить в Новгород сильвин. Везти его насыпью отказывались. После этого вытащили шхуну на берег, осмотрели днище. Доски были целы, но кое-где ободралась смола и вылезла пакля. Приказал восстановить, когда подсохнем, и спустить на воду, чтобы приняла новый груз на Любек. Уверен, что у Вильгельма Крюгера там нет таких влиятельных покровителей, как в Данциге. Если не застану, то подожду или сделаю пару ходок на Ольборг и обратно.

После чего отправился на ушкуе в Новгород, оставив руководить работами Архипа Безрукого. Три дня, пока плыли против течения, шел дождь. Я сидел на носовой банке под брезентовым плащом, напоминая самому себе нахохлившегося воробья, которого в непогоду выгнали из гнезда под крышей. Об остановках для разминки даже не заикался. Матросы, накрытые попарно кусками брезента, гребли без остановки. Серое небо, серая река, серые берега, серые лица людей…

В Новгороде я первым делом зашел на Немецкий двор, чтобы пообщаться с Августом Алтманом, представителем Любека от Ганзейского союза, плотным немногословным мужчиной, которого частенько видел на городском рынке, где он прогуливался между рядами, ничего не спрашивая и не покупая. Здороваясь, обязательно приподнимал головной убор, хотя это сейчас не принято. Он принял меня в своей конторе — узкой полутемной комнате, в которой стояли мешки со специями и аромат был острым и ядреным. Я бы в таких условиях долго не выдержал. Поведав ему о своих приключениях в Данциге, попросил совет. На самом деле мне было плевать на его советы и потерянные деньги. Надо было подключить Августа Алтмана к процессу, чтобы ко мне не прилипла репутация изготовителя фальшивых векселей. Судя по выражению лица собеседника, моя история его не сильно удивила.

— За Вильгельмом Крамером и раньше числились сомнительные делишки. Серьезные торговцы не вели с ним дела. Было подозрение, что он приезжает на разведку. Со сменой великого магистра у нас осложнились отношения с Тевтонским орденом, — рассказал Август Алтман и пообещал: — Я напишу о твоем деле в Любек. Если Вильгельм Крамер появится там, его товары будут арестованы, и спор между вами решит наш суд.

— Через несколько дней поплыву в Любек с товарами. Могу отвезти письмо, — предложил я.

— Да, так будет быстрее, — согласился он и предупредил: — На всякий случай я отправлю копию по суше.

Подделывать письмо мне было ни к чему. Главное, прочитать, что в нем, чтобы понять, насколько искренним был со мной представитель Любека, и узнать, что он думает о моем деле. Оказалось, что вообще не думал, а сухо изложил мою версию. Мол, разбирайтесь сами, у меня своих дел хватает.

Я распродал оптом привезенные товары и закупился на Любек, отправив на шхуну вслед за оконными стеклами, упакованными в ящики. Затем смотался в деревни, посмотрел, как там идут дела. Мои крестьяне приуныли, потому что меда в этом году будет очень мало. Зато хорошо уродились капуста и репа. Те, кто посадил их по моему совету, отобьют часть потерь на меде.

— Что прикажешь посадить на зиму? — задал вопрос Федор Кривой, который был одним из прислушавшихся ко мне.

— Кто давно не сажал овес, пусть его. Если плохо перезимует, перепашете, если хорошо, пусть растет. Остальные могут рожь после репы и наоборот, а кто капусту вырастил, пусть поля отдохнут. До снега удобрите их хорошенько фосфоритами, что прислал вам, а по весне обязательно засейте горохом, — распорядился я.

При слове «горох» мне всегда вспоминается советский капитан, под командованием которого я начинал штурманскую карьеру. После Второй мировой войны его родители получали паек, в который входили брикеты сухой гороховой каши из американской гуманитарной помощи, которые надо было растолочь и отварить. Пацаном он грыз брикеты сухими. Когда нас свела судьба, ему было за сорок, а привычка осталась, только перешел на советские брикеты, потому что американских в продаже не было.

46

На этот раз ветер был попутным во всех смыслах слова. Мы буквально долетели до Любека. В реку Траве зашли на заходе солнца и ошвартовались к пристани, когда городские ворота уже были закрыты. Я приказал снять брезент с крышек трюмов, после чего отправиться на боковую, кроме вахтенных матросов, в помощь которым оставил кобеля Гарика. В прошлый рейс не взял его — и влип.

Разбудил меня Микаэль Мочениго, который приперся, как только открыли ворота. На этот раз пурпуэн на нем был лилово-сине-зеленый. Радостная улыбка не сходила с его лица.

— Я был уверен, что ты приплывешь к нам — и не ошибся! — сразу объяснил он причину своего счастья.

Пока я умывался, рассказал ему, как поторговал с Вильгельмом Крюгером.

— Мы с ним никаких дел не ведем. Друзья отца посоветовали, — поделился Микаэль Мочениго.

— Я привез письмо для главы гильдии Хайнца Доллбаума от Августа Алтмана, вашего представителя в Новгороде. Надо сходить к нему, а потом уже займемся торговлей, — сообщил я.

— Зайдем к нам, возьмем отца и вместе пойдем! — радостно предложил он. — У нас с ним очень хорошие отношения!

У Микаэля Мочениго со всеми хорошие отношения. Боюсь даже представить человека, с которым у него будут плохие.

Прихватив шестерых матросов с мешками и корзинами, мы пошли в город. В лавках сразу за воротами я накупил для экипажа свежего хлеба, испеченного из смеси ячменной и пшеничной муки, коровьего молока, яиц, десяток живых кур. Все это матросы понесли на шхуну, а мы с любекским венецианцем выпили по чаше молока с теплыми булочками из пшеничной муки и отправились к его отцу.

Там я повторил рассказ о своих приключениях в Дрездене, услышав от Джакомо то же самое, что сказал его сын, только другими словами, скажем так, более приземленными. После чего мы втроем отправились в ратушу, где на втором этаже был кабинет Хайнца Доллбаума. В Любеке глава гильдии купцов более важная персона, чем градоначальник, и является обязательным членом городского совета, который, за редчайшим исключением, голосует так же, как он. Хайнц Доллбаум потягивал из серебряной кружки настойку трав на спирту. Говорит, что помогает при болях в желудке. Как по мне, спирт лечит при любых болезнях, дело только в количестве. После того, как он прочитал письмо, я в третий раз за сегодняшнее утро повторил свой рассказ.

— Предполагаю, что затеяли это всё, чтобы вернуть деньги, заплаченные мне за пленных ливонских рыцарей, и захватить мои кулеврины, с помощью которых я победил их, — высказал я в конце свои предположения.

— Я тоже так думаю, — согласился со мной Джакомо Мочениго.

Глава гильдии купцов сперва покивал головой, а потом изрек важно:

— Готовятся к войне с нами. Надо будет предупредить наших купцов, чтобы не вели дела с тевтонами без крайней необходимости. Всякое может случиться. При новом великом магистре они совсем потеряли стыд и совесть.

— Если буду здесь во время их нападения, помогу вам, — пообещал я. — У меня теперь к ним личные счеты.

— Это хорошо, — похвалил Хайнц Доллбаум без энтузиазма потому, что уверен, что меня здесь точно не будет, и объявил: — Я предупрежу, чтобы арестовали товары Вильгельма Крюгера, если появится в Любеке, и ждали, когда прибудешь ты. Сколько потребуется, столько и подождем. После чего ваше дело будет разбирать наш суд. Как он решит, так и будет.

Я уверен, что суд решит так, как скажет глава купеческой гильдии, для которого, как надеюсь, богатый и воинственный новгородец важнее, чем проходимец из враждебного государства.

После чего мы с отцом и сыном Мочениго отправились на шхуну. По пути сообщил им, что и сколько привез, договорились о ценах. Я решил не гнаться за прибылью, а вести дела с надежным, проверенным, деловым партнером.

— Только никаких векселей! — потребовал я. — Не сомневаюсь в вашей честности, а просто боюсь с ними связываться. Не дай бог случится еще что-нибудь — и со мной никто не будет торговать!

— Я тебя понимаю, — заверил Мочениго-старший, хотя по лицу было заметно, что мое требование ему не по душе, и нашел выход: — Договаривайся с продавцами, а я буду платить им и вычитать эту сумму из моего долга.

— Такой вариант мне подходит, — согласился я.

Так мы и сделали. Джакомо Мочениго забрал весь товар, который я привез. Что-то продал быстро, что-то не успел до моего отхода. Я находил нужный мне товар — каменная соль, металлы, ткани, вино, пшеничная мука, детские игрушки — договаривался с продавцом, после чего приходил Микаэль Мочениго с векселем, и купленное доставляли к борту шхуны. Через шесть дней при северо-западном ветре мы отправились в Новгород. Я решил не ждать, когда в Любеке появится Вильгельм Крюгер. Если все-таки приедет, пусть он ждет меня.

47

Обратный путь был всего на два дня дольше. Шхуну разгрузили и вытащили на берег до следующей навигации. Прошлогодние кильблоки дождались ее. Они ведь обеспечат непыльной работой двух жителей Ладоги, поэтому никто и не утащил.

Можно было бы сделать еще один рейс на Любек, но я решил не жадничать. Потерянное в Данциге я отбил и даже заработал прилично. Нечего шляться по морю осенью, когда сыро и холодно. Лучше посижу в своем теплом и уютном доме в мягком кресле у камина с бокалом венгерского белого вина в руке. Буду отхлебывать помаленьку, наслаждаясь интересным вкусом, глядя на пламя и слушая постреливание березовых поленьев. Мимо будет проходить жена и что-то спрашивать, а я буду отвечать невпопад, как заведено в благополучных семьях. Когда станет скучно, поеду на охоту со сворой собак, которых у меня уже семь штук. Стараюсь продавать всех щенков, но какой-нибудь да приглянется, оставляю.

Работа мастерской налажена. Одни производят изделия из стекла, другие отделяют сильвин от галита. И то, и другое улетает. В Новгороде еще много купцов из Тверского, Московского и Рязанского княжеств. Разъедутся перед холодами, а потом кое-кто вернется по санному пути. Все хотят разбогатеть.

В деревнях собрали урожай и посеяли озимые. Действовали строго по моим указаниям. Я теперь для них авторитет. Кто меня слушает, тот собирает большой урожай даже в такой плохой год, как этот.

Съездил на освящение новой церкви. Теперь Мшага стала селом и духовным центром округи. Поп был молодой, немного за двадцать, тщедушный и сладкоголосый. Видимо, старшие товарищи не захотели ехать в такую глухомань. Зато попадья, поповна (дочь попа), была рослая и широкобедрая, успевшая родить пятерых детей. Она быстро построила Федора Кривого, дав понять не только ему, кто отныне будет заправлять в селе. При этом со мной общалась подобострастно. Как-никак это я помог ее мужу обзавестись приходом и обеспечил ее домом и уважением сельчан. Как она думает, могу и потребовать заменить священника. Сказал ей, чтобы не лезла в полевые работы, на пасеки и мельницу. Побожилась без колебаний. Значит, обязательно сунет нос в то, в чем не разбирается. Предупредил Федора Кривого, чтобы не заводился с ней, но и в дела не давал вмешиваться. Если попадья будет наглеть, пусть пригрозит, что скажет мне, но не часто, иначе перестанет бояться.

Все лето наши соседи пытались нагнуть друг друга. В Московское княжество перешел на службу вместе со своей дружиной Свидригайло Ольгердович, кузен Витовта. Они не поделили Витебск. Король польский Ягайло Ольгердович, вассалами которого являлись оба, отдал этот город на кормление своему сокольничему Федору Весне. Свидригайло Ольгердович убил его и захватил город. Тогда король приказал кузену Витовту и младшему брату Скиргайло Ольгердовичу отбить этот город у другого своего младшего брата, что они и сделали. Поскольку большинство литвинов пока что православные, проблем с приемом на службу не было, даже несмотря на то, что сам Свидригайло принял католичество. Перебежчику и его боярам дали на кормление Владимир, Переяславль, Юрьев, Волок, Ржев и половину Коломны. Витовту это не понравилось. Московская и литовская армии встретились на реке Угре, где простояли двенадцать дней каждая на своем берегу и в середине сентября подписали мирный договор.

Пока они играли в гляделки через реку, Едигей, беклярбек (наместник) Золотой орды, менявший ее ханов, как перчатки, захватил город Брянск, которым ранее владел Свидригайло Ольгердович. Разорив Брянское княжество, двинулся на Москву. Василий Дмитриевич, князь московский и отважный, сбежал в Кострому якобы собирать армию, оставив защищать столицу дядю Владимира Андреевича и двух своих младших братьев Андрея и Петра. В конце ноября Москва была осаждена.

Новгородцы обрадовались этому, потому что жадный московский князь порядком достал их. Правда, торжествовали недолго, потому что ордынская армия, разделившись на отряды, принялась грабить всех подряд, в том числе Тверское княжество, продвигаясь все дальше на северо-запад, в сторону Новгорода. Богдан Абакумович, заступивший первого сентября на пост степенного посадника, приказал ратным людям готовиться к походу, а горожанам заняться укреплением крепостных стен, подготовиться к осаде. Каждая куртина и башня закреплены за улицей или частью ее. У каждого мужчины есть штатное место на случай обороны города, расположенное рядом с домом. Он подчиняется десятнику, назначенному из городских стражников. Обычно зимой, когда дел мало, проводят учения. Меня не привлекали, потому что командую особым подразделением.

Зато меня позвали на совещание посадников, тысяцкого и князя. Последнюю должность сейчас занимает Лугвений (новгородцы называют его Симеоном) Ольгердович, родной брат Свидригайло, ушедший от Витовта в прошлом году. Их мать Ульяна, дочь тверского князя, родила шестнадцать детей. Лугвений шестой по счету и четвертый из сыновей. Свидригайло — пятнадцатый/девятый. Есть женщины в русских теремах! Нынешний новгородский князь светловолос и высок ростом, почти с меня. Борода клином. Недавно ее подравняли. Одет во что-то среднее между свитой и пурпуэном вишневого цвета с воротником и опушкой на концах рукавов из соболя. Сапоги из ярко-красного сафьяна — тонкой козьей или овечьей кожи специальной выделки с гладкой, глянцевой поверхностью, на которой отчетливо виден натуральный рисунок. Его привозят в Западную и Центральную Европу из Северной Африки. На Руси пока большущая редкость.

Заметив мой интерес к его сапогам, Лугвений Ольгердович спросил с подковыркой:

— Небось, понравились⁈

— У меня были такие в юности, когда жил в Венеции, — не моргнув, соврал я. — Они хороши по дому ходить да по чистым мощеным улицам, а грязь месить лучше в наших.

— Это ты верно заметил! — улыбнувшись, словно после долгих лет поисков наконец-то узрел единомышленника, произнес князь и, шлепнув широкой ладонью по лавке справа от себя, пригласил: — Садись!

Я расположился рядом с ним и напротив тысяцкого Ивана Александровича, который, несмотря на то, что в светелке было натоплено, кутался в шубу из бобра. Мех этот тяжелый, из него редко шьют большие вещи, разве что шапки, зато хорошо держит тепло и не намокает. Судя по отекшему лицу, красному носу и грудному кашлю, сильно простужен, а то и вовсе с воспалением легких пришел. Народ сейчас крепкий, такой ерундой с ног не свалишь.

— Я чего вас всех собрал? — начал степенный посадник Богдан Абакумович. — Я собрал вас, чтобы решить, что делать будем. Говорят, ордынцев тьма тьмущая пришла. Все южные княжества заполонили. Могут и к нам наведаться. Я приказал готовиться к осаде.

Я знал, что монголы и тюрки до Новгорода не доберутся, поэтому уверенно заявил:

— До нас не доберутся.

— С чего ты взял? — поинтересовался посадник Александр Фомич, он же Царько, сидевший напротив новгородского князя.

— Я их не пущу, — спокойно пообещал собравшимся.

Они посмотрели на меня, как на пацаненка, который пригрозил их всех вот прямо сейчас отметелить на раз. Лугвений Ольгердович даже гмыкнул неодобрительно и поерзал на лавке, будто в задницу укололи.

— А сумеешь такую рать одолеть? — серьезно спросил Богдан Абакумович.

— Вся рать к нам не пойдет. Им до распутицы и в Московии есть, кого грабить. Может, пошлют две-три тысячи, с которыми как-нибудь справлюсь. Мне потребуется сотня всадников для охраны тюфяков, сани для перевозки их, моих людей и продуктов на пару месяцев, — ответил я и сам задал вопрос: — У нас есть надежные люди в Торжке, чтобы открыли ворота? — и объяснил причину своего любопытства: — Из города легче будет нападать на ордынцев.

— Найдем, — коротко молвил степенный посадник.

— Пусть распустят в народе слух, что к ним идет на помощь рать новгородская, а мы передовой отряд. Мол, если не впустят, тогда пусть ждут помощь от московского князя, который бросил свою столицу, а уж о Торжке точно позаботится, — посоветовал я.

Все заулыбались. Не любят в Новгороде москвичей, но их трусливого князя-интригана еще больше.

— Сегодня же отправлю гонца в Торжок, — пообещал Богдан Абакумович и спросил: — Сколько тебе надо времени на сборы?

— Как сани и продукты соберете и еще один день, — ответил я.

— Послезавтра все получишь, и на третий день выступай, — распорядился он.

Вот и пришел черед отработать всё, что мне дали в Новгороде. Они не пожадничали, и я постараюсь.

48

Морозы в этих краях крепкие. Река Мста покрылась толстым льдом, который засыпало снегом. Кто-то уже ездил по ней незадолго до нас, причем в обе стороны, прокатал дорогу. Впереди скачет конная сотня. За ней тянется обоз из саней: передние везут пушки и колесные лафеты, средние — боеприпасы и инвентарь, задние — провиант. Еды выдали с запасом, хватит до конца зимы. Это если в Торжке нам будут не рады. Я скачу на кохейлане следом за конной сотней, а за мной на сиглави — слуга Афанасий. На этом коне он настолько раздувается от самомнения, что становится длиннее и толще. В день одолеваем километров тридцать-сорок. Ночуем в деревнях, набиваясь в избы так, что ночью ступить негде.

На шестой день встретили большой отряд, не меньше тысячи воинов и обоз с женщинами и детьми и всяким барахлом. Дозор заметил их издали. Мы не знали, кто это, поэтому съехали с реки на холм, где приготовились к бою. Увидев нас, они остановились, выслали переговорщиков. Оказалось, что это князь Свидригайло Ольгердович. Я подумал, что, испугавшись ордынцев, вместе со своими боярами удирает к Витовту, поэтому шли кружным путем через Новгородчину, чтобы не нарваться на кочевников. Узнав, кто мы, долго совещались. Жаль, что приняли правильное решение и проехали без попытки напасть и ограбить нас. Я бы вломил им от души. Не люблю перебежчиков. Ладно бы один раз. Не ужился с кем-то, бывает, но бегать туда-сюда — это уже край.

Вечером девятого дня увидели вдали зеленый деревянный купол церкви в Торжке. Переночевав в деревне, заехали в город перед полуднем. Я скакал первым во главе конной сотни. Возле ворот нас встретил с глубоким поклоном посадник, в свое время сдавший город москвичам. Это довольно невзрачный мужичок с бородой, в которой среди темно-русых волос были светлые пряди, из-за чего казалась мне собранной из чужих, какие смог достать, и приклеенной. Звали его Ефим Пименович. Кличка Квашня. Князя в Торжке нет. Георгий Святославович, сбежавший в Орду после убийства бывшего вяземского князя и его жены, там и сдох. Сам или помогли, не знаю. Нового назначать не спешили. Видимо, эта посредственность — бесхребетный посадник — устраивала всех.

— Добро пожаловать, гости дорогие! Терем княжеский пустует. Можете занять его. Остальную рать поселим в осадных домах, когда подойдет, — предложил посадник елейным голосом и как бы между прочим поинтересовался: — Когда остальные прибудут?

— Как только, так сразу! — шутливо ответил я. — Показывай дорогу.

Незачем ему знать, что больше никто не прибудет. Пусть и дальше думает, что мы передовой отряд, который должен задержать ордынцев до прибытия основных сил.

Княжеский терем был деревянный на подклетях — жилые помещения на втором этаже. Двор большой. В нем еще несколько деревянных домов, жилых для слуг и служебных: поварня, пекарня, баня, конюшня, хлев, птичник, сеновал, амбар и другие склады. Терем протоплен. Баня тоже. Нас ждали, подготовились. Я сразу отправился помыться, снять усталость от многодневного перехода. Грязную одежду оставил в предбаннике, приказав постирать. Топилась баня по-черному. Угар помогает самоустраниться от мирской суеты. Я завалился на полке, вдыхая влажный пар вместе с дымом. Когда разогрелся, открылись поры, меня от души отхлестали березовым веником. Баня — одно из немногих мест, где человека можно бить безнаказанно. После чего я выскочил во двор и покатался в колючем снегу, который показался горячим. Помывшись, побежал в терем босиком, накинув на плечи овчинный тулуп. В общем, показал горожанам, что князь хоть и вырос заграницей, а в доску свой.

Афоня приготовил мне сменную одежду и сам отправился в баню, захватив тулуп. Я сел за длинный прямоугольный стол, предназначенный, видимо, для посиделок в близком кругу. Служанка, пожилая широкозадая коротконогая баба, принесла глиняный кувшин литра на три с узваром. Готовится из сушеных фруктов, но, в отличие от компота, пришедшего на Русь из Франции, их не варят, а заливают кипятком и дают настояться несколько часов, закутав в одеяло. В теплый добавляют мед для сладости и подают к столу. Особенно хорошо заходит после бани, когда тело обезвожено. Я выдул литра два и отправился на боковую. Зима зимой, а сиеста по расписанию.

Вечером в гриднице, которая соединялась с теремом холодными сенями, был пир. Пришли старшие люди города, расселись строго по чину. Занять место выше — нажить смертного врага. Безопасней плюнуть в лицо. К пиру тоже подготовились основательно: забили бычка и свинью, зарезали много гусей и кур. Блюда приносили по одному и раздавали, кто что выберет. Пили медовуху, сладкую брагу и клюквенный квас, напоминающий слабое пиво. Подняли чаши за новгородского степенного посадника Богдана Абакумовича, архиепископа Иоанна, князя Лугвения Ольгердовича и меня. Я в ответ выдал тост за торжсковского посадника, принявшего правильное решение вернуться под крыло Новгородской земли. На самом деле пока непонятно, может, и неправильное, если ордынцы не доберутся до города. Я-то знаю, что Торжок скоро по историческим меркам вернется в Московское княжество, а вслед за ним Иван Грозный найдет управу и на Новгородскую республику, заставив вдобавок отхлестать кнутами вечевой колокол. На Руси принимать решения должен один человек, а отвечать другой.

Посадник не удержался и еще раз спросил:

— А когда главная рать придет?

— Она уже здесь, — ответил я. — Чтобы прогнать ордынцев, больше не потребуется.

— Ты шутишь, князь⁈ — обиженно воскликнул Квашня и повертел головой, посмотрев на сидевших слева и справа сограждан, призывая их в свидетели такого безобразного поведения.

— В таких делах не шутят, — строго произнес я. — Надо было бы больше, пришло бы больше, но новгородский совет решил, что хватит моего отряда. Если не веришь в нас или боязно тебе, беги к московскому князю в Кострому. Он тебя обязательно приветит и наградит по заслугам.

Видимо, награда московского князя ему не была нужна, потому что скривился и наклонил голову, якобы чтобы отпить медовухи, а на самом деле, чтобы не заметили, какой лютой ненавистью наполнились его глаза. Я заметил и запомнил.

— Не ссыте, бояре! Если ордынцы придут, начистим им рыла так, что больше никогда к вам не сунутся, — насмешливо пообещал я.

Не думаю, что мне поверили, но других вариантов у них нет. Сдаваться ордынцам бестолку. Все равно перебьют или продадут в рабство. До конца пира торжковцы сидели насупленными, почти не ели, зато хмельное пили без меры, как в последний раз. Некоторых слуги повели домой под руки.

49

Где находятся ордынцы, можно было определить по дымам. Переночевав в деревне, поджигали ее и шли дальше. Такое впечатление, что их армия состоит из злостных пироманов. Мои дозоры следили за дымами, благодаря чему я определил среднюю скорость передвижения отряда кочевников. Генеральный курс был тоже понятен — от Волги по ее притоку Тверце на северо-запад.

На ее излучине неподалеку от деревеньки на восемь домов я и выбрал место для засады. Перед ней река шла почти ровно с пару верст. Оба берега низкие, только в этом месте был плоский известняковый холм, поросший наверху деревьями и кустами, который река не одолела, обогнула. Прибыли туда за день до ордынцев, оборудовали позиции для пушек, замаскировали их, укутав стволы белой тканью. Ночь провели в брошенных домах, которые топились по-черному. Русских печей и полатей пока нет. Внутри сильно воняло гарью, словно дом уже сожгли. Хозяева убежали в Торжок, увели скотину и унесли кур. Остался только кот, который наблюдал за нами с сеновала. Мои воины нашли яму с рожью на посев, подробили зерно и сварили «черную» кашу. Есть еще «зеленая» или вараховица из зерна молочно-восковой спелости, которая повкуснее будет. Когда сели ужинать, пошел снег, засыпая наши следы на реке возле засады, хотя врагу они ничего важного не сообщили бы.

Утро выдалось пасмурным, но теплым, немного ниже ноля. Тяжелые темно-серые тучи медленно ползли на юго-восток. Казалось, что вот-вот опять пойдет снег. Ордынцы запаздывали. Я уж решил, что передумали, поскакали на свое счастье в обратную сторону, к осажденной Москве.

Они появились во второй половине дня, когда я чертовски промерз. Впереди скакала основная часть отряда, сотни четыре. За ними ехал длинный обоз из нагруженных с верхом саней. Следом шел полон — молодые мужчины и женщины. Остальных убивают, потому что таскать за собой невыгодно, а оставлять на произвол судьба не по-людски. Мне было непонятно, как эти попались. Вроде бы все давно знают, что пришла беда, прячутся в крепких городах. Скорее всего, эти не захотели или не успели добраться до города, или решили отсидеться в лесу в землянках. Такие обязательно есть неподалеку от каждой деревни. Предполагаю, что вели себя расслабленно, наведывались домой, вот кочевники и нашли их по следам. Хотя могут быть и другие варианты тупости. Замыкала колонну пара сотен всадников. Наверняка несколько небольших отрядов ускакали вправо-влево от реки на поиски добычи.

Мы заранее зарядили пушки картечью и подпустили передовой отряд метров на сто. Нас заметили только, когда артиллеристы по моему приказу вышли из укрытий к орудиям, начали снимать с них маскировку. Передовой отряд ордынцев остановился, пытаясь понять, кто мы такие и почему не боимся их.

— Первое, третье орудия, пли! — скомандовал я.

Две пушки дружно изрыгнули пламя, дым и картечь. Наведены были заранее: одна на переднюю часть отряда, другая на заднюю. Урон нанесли серьезный, скосили по несколько десятков воинов каждая. На реке началась суматоха. Уцелевшие разворачивали лошадей. Раненые люди и животные катались по белому снегу, пачкая его красной кровью.

— Второе, четвертое, пли! — отдал я следующий приказ.

Картечь полетела вдогонку за удирающими врагами, изрядно проредив их. Уцелевшие и раненые легко, меньше половины передового отряда, пронеслись стремглав мимо обоза и полона и вместе с замыкающим отрядом умотали без остановок по реке в обратную сторону. Как сказал один литературный герой, минут через пятнадцать будут на канадской границе.

— Вперед! — крикнул я конной сотне, прятавшейся с другой стороны холма.

Они не видели, что натворили пушки, поэтому выезжали осторожно, готовые развернуться и удрать. Когда убедились, что на реке только лошади без всадников и лед устелен трупами, поскакали быстрее, поражая копьями раненых, хотя я строго-настрого приказал захватить как можно больше пленных, чтобы потом обменять их.

Артиллеристы, почистив стволы и приготовив на всякий случай заряды, наблюдали за нашей конницей. Для старых бойцов, послуживших под знаменем Тимура ибн Тарагая, зрелище было привычным, видели и покруче, а вот для нескольких новичков, набранных в коноводы и подносчики зарядов, выглядело на «ах!». Они слышали рассказы ветеранов о страшной убойной силе пушек, но узреть своими глазами — это не просто другое, это из категории очевидное и невероятное.

Сотня доскакала до полона и повернула назад, но уже ехали медленно, собирая трофеи, подгоняя бесхозных лошадей. Вместе с ними пошел вперед полон и поехал обоз из нагруженных саней. Возницы были из пленников. Часть мужчин осталась возле места побоища, помогла собрать трофеи. Забирали все, оставляя на льду только голые трупы. Захватили и восемнадцать пленных, все раненые, которым порядком намяли бока, пока я не прикрикнул грозно.

Я спустился на лед, чтобы допросить их. В овчинных тулупах и кожаных штанах издали были похожи на русских крестьян, а вблизи нет из-за лиц почти без растительности и узковатых глаз. Впрочем, двое были бородатыми, а один еще и голубоглазым. Благодаря постоянным налетам и пленению женщин, метисация идет быстро. Многие русские больше похожи на тюрок и наоборот. Один пленник показался мне знакомым. Он был без шапки и с выбритой головой, поэтому не сразу узнал своего бывшего он-баши (десятника), с которым захватил табун лошадей возле Азова.

— Джамал, ты, что ли⁈ — удивился я. — Тебе уже пора с правнуками возиться, а ты всё воюешь!

— А я, когда модфы загрохотали, сразу подумал о тебе, мин-баши (командир тысячи)! — натужно улыбаясь, признался он. — А говорили, что ты утонул!

— Ифриты не тонут, — шутливо произнес я.

Джамал отнесся к услышанному с полной серьезностью, посмотрел на меня с долей мистического ужаса.

— Значит так. Я тебя отпущу. Поскачешь к Едигею и скажешь ему, что в этом месте проходит граница Великого Новгорода. Охраняют ее ифриты. Лучше к нам не соваться. Если не поверит, что ж, пусть пеняет на себя. Встретим, как и вас, — проинструктировал я. — Твоих соратников оставлю при себе, пока не приведешь на обмен две сотни пленников, молодых мужчин и женщин. Буду ждать в городе Торжок, который выше по реке. Только поторопись.

— Сделаю, как ты сказал, мин-баши! Вернусь быстро! — искренне обрадовавшись, пообещал Джамал.

Отряхнув снег с шапки из овчины, которую ему дали по моему приказу, он вскочил на неказистого конька и поскакал по речному льду, звонко барабаня железными подковами. Остальные пленные с завистью и грустью посмотрели ему вслед. Так вот бывает жизни: в первой половине дня ты ведешь пленных, а во второй они тебя.

Весть о победе над ордынцами добралась до Торжка быстрее нас. Задерживал обоз. Несмотря на то, что уже темнело, весь город забрался на крепостные стены, чтобы полюбоваться нами. Улица от ворот до княжеского терема были забита зеваками, которым позарез нужно было ударить или хотя бы плюнуть в пленников. Мои конники отгоняли их нагайками, стегая без разбора и мужиков, и баб, и детвору.

Посадник Ефим Пименович, еще вчера не веривший, что мы справимся с ордынцами, встретил в воротах княжеского двора караваем с солью, насыпанной в выемку сверху:

— Хлеб да соль, князь, спаситель ты наш!

Хотел сказать ему грубо: «Ем, да свой!», но сдержался. Дар ведь от всего города, а не от этой квашни. Отломил от каравая кусочек, макнул легонько в выемку, сжевал. Хлеб был ржаной, а соль горьковатая, с сильвином.

— Банька истоплена. Попарься, князь, отдохни, а завтра будем пировать, победу отмечать! — пообещал посадник.

— Это еще не победа, — отмахнулся я. — Надо дождаться, когда ордынцы уберутся восвояси.

— К нам они больше не сунутся! — уверенно заявил он. — Мне люди такие страсти рассказали, как ты метал в них громы и молнии! Ужас! Увидеть такое было страшно, а испытать на собственной шкуре — не приведи бог!!

Интересно, кто это мог рассказать⁈ Разве что кто-то из освобожденных пленников побеждал впереди, побоявшись, что кочевники вернутся, и опять схватят его. Ладно, это дело десятое. Я отдал коня слуге, чтобы отвел в конюшню, снял в тереме верхнюю одежду и, накинув на плечи «банный» тулуп, отправился мыться в баню по деревянным мосткам, с которых сгребли снег. Мне кажется, что после парной становлюсь чистым не только телом, но и душой.

50

Через два дня мне доложили, что к Торжку движется отряд в сотню ордынцев, которые ведут пленников. Несмотря на мои слова, что это договорняк, посадник Ефим Пименович приказал закрыть ворота и приготовиться к бою. Я знал, что у страха глаза велики, но не предполагал, что настолько. Я выехал со своей сотней всадников навстречу ордынцам. Мы вели семнадцать пленных. Восемнадцатого они несли по очереди на носилках. У него рана на ноге начала гноиться. Торжсковского лекаря, у которого рожа была зверской, на зависть школьным учителям, к себе не подпускал.

Встретились на речном льду, присыпанном свежим снегом. Обе стороны предполагали подляну, поэтому были готовы к бою. Я выехал вперед, поприветствовал на тюркском языке. Мне ответили вразнобой несколько человек. В любой, даже самой отбитой компании, попадаются воспитанные люди.

— А где мой приятель Джамал? — поинтересовался я.

— Поскакал к беклярбеку Едигею, скоро вернется, — ответил юз-баши (сотник) с плутоватым круглым лицом и редкой черной растительностью под носом, который смотрел на меня так, точно должен разгадать мой главный секрет, после чего сам станет обладателем его.

— Мы с тобой встречались раньше? — спросил я.

— Нет, я служил у хана Тохтамыша, — признался он.

Беклярбек Едигей был в составе армии великого эмира Тимура ибн Тарагая во время нападения на Золотую орду. После разгрома Тохтамыша понял, что можно взять власть в свои руки, пусть и не напрямую, и остался в Сарае. Он сделал ханом Тимура Кутлуга, потомка Джучи, старшего сына хана Чингиза, а потом его внука Шанибека (Жанибека). Два года назад все-таки разыскал Тохтамыша где-то в сибирской глуши и убил. Проигранная война всегда ведет к смене власти, государственной политики, даже такая маленькая, как вторжение СССР в Афганистан. Жанибеку не понравилось быть на вторых ролях, взбунтовался и проиграл. Теперь прячется в Дербенте у шейха Ибрагима. Ханом Золотой орды стал его сын Пулат, который, как и московский князь, предпочитает договариваться, а не воевать.

— Отпустите пленных! — обернувшись, крикнул я своим воинам и почувствовал яркое желание юз-баши напасть на меня.

Не решился, потому что расстояние между нами было великовато.

Я, ухмыльнувшись, уставился в его темно-карие глаза, пока юз-баши не потупился, и произнес насмешливо:

— Только безумец нападает на ифрита!

Попал в точку, потому что ордынец испугался и молвил подрагивающим голосом:

— Прости меня! Не знаю, что со мной случилось!

А я знаю. Быстрой славы захотел.

Мы обменялись пленниками. Вместо двух сотен нам отдали сто девяносто три молодых мужчин и женщин. Для не умеющих считать кочевников хорошая точность. Главное, что в свою пользу. После чего я распрощался с юз-баши, который старался не встретиться со мной взглядом. Отряды неторопливо поехали по речному льду в противоположные стороны.

По пути мы сделали привал, и я сообщил освобожденным пленникам:

— Поселим вас в Торжке в осадном доме. Когда кочевники уберутся к себе, пойдете, куда хотите. Если у кого-то будет желание поселиться в моих деревнях неподалеку от Новгорода, помогу обустроиться, дам в долг коня и корову. Нужны семейные пары.

Несколько человек выразили желание сразу, но я посоветовал им подумать. Это сейчас из благодарности за спасение они готовы сделать мне приятно, а через несколько дней планы могут поменяться.

Городские ворота все еще были закрыты. С башен прекрасно видели, что едет наш отряд с освобожденными пленниками, но все еще боялись нападения. Посадник Ефим Пименович стоял на верхней площадке надвратной башни и что-то говорил своей свите. Я уж было решил, что Квашня задумал измену. Нет, городские ворота начали открываться со страшным скрипом. Самое забавное, что только вчера их смазывали.

Освобожденных отвели в осадные дома, как называют здания, пустующие в мирное время. Обычно в них пережидают нападение крестьяне из ближних деревень. На этот раз добавились из дальних, в том числе захваченные в Тверской области. В обозе, отбитом у ордынцев, было много зерна и круп, которые они нашли в брошенных деревнях. Большую часть я распорядился передать в осадные дома и назначил своих подчиненных распределять между нуждающимися, чем обидел Квашню. Говорят, что нечист на руку, что и подтвердило его огорчение. Честный человек отнесся бы спокойно.

Остальные трофеи были поделены между воинами моего отряда. Мне досталась десятая часть. Сотник получил пять долей из остального, артиллеристы по две, а кавалеристы по одной. Я взял санями с лошадьми и зерном и крупами. Отвезу в свои деревни, раздам вновь прибывшим крестьянам. Все меньше издержек.

51

Он-баши Джамал так и не приехал. Почему, стало понятно, когда прискакал гонец из Твери и сообщал, что Едигей повел свою армию в Сарай. Там объявился претендент на престол, то ли сын Тохтамыша, то ли Тимура Кутлуга. Князья, осажденные в Москве, не зная этого, согласились заплатить за снятие осады с Москвы дань за прошлый год в сумме три тысячи рублей и поклялись делать это исправно и дальше. Раньше Московское княжество ежегодно отправляло в Золотую орду три тысячи новгородских серебряных гривен. Последние годы, с тех пор, как Тимур ибн Тарагай загнал Тохтамыша в Сибирь, не делали этого. Едигей знал, что должны платить три тысячи слитков серебра, поэтому не заподозрил подвоха, получив три тысячи рублей. Это пока что не монета, а счетно-весовая единица. Москвичи разрубали новгородскую гривну напополам и получали два рубля, каждый весом чуть больше ста грамм, из которых, вытянув в проволоку и разделив на равные куски, чеканили по сто денег или двести полушек. Если и рубль половинили, то получали две полтины.

Услышав эту новость, я приказал подчиненным готовиться к отъезду на следующее утро. Затем сходил в осадный дом, посмотрел и поговорил с теми шестнадцатью парами, которые согласились перебраться в Новгородчину. Выдал каждой в долг сани с лошадью и запасом зерна и крупы. Будет с чего начать на новом месте. Целина там была вспахана осенью, а за зиму должны навозить бревна на дома и хозяйственные строения.

Вечером в княжеской гриднице собрались старшие люди отпраздновать победу над ордынцами и наш отъезд. На этот раз все было скромнее. А чего тратиться на нас, если больше не нужны⁈ Впрочем, кое-кто был нужен.

Когда выпили основательно и закусили, захмелевший посадник Ефим Пименович закинул мне:

— Оставайся у нас князем. Город у нас маленький, служба легкая. Терем будет твой. Дадим пять деревенек на кормление.

Предложение, конечно, интересное. Не думаю, что в Новгороде стали бы возражать, если бы пообещал приходить на помощь, когда потребуется. Было бы море рядом, согласился бы неглядя. Без него мне будет здесь скучно. Разве что войну с Тверским княжеством затеял бы. Так воевать со своими и без меня хватает желающих.

— Не хочу. Скучно у вас. Я привык к большим городам, многолюдным, шумным. От тоски здесь завою, — как бы шутливо отказался я.

— Ты не спеши с ответом. Может, передумаешь. Мы всегда будем рады тебе. Ты повоевал много где, опытный в ратном деле, человек рассудительный, слов на ветер не бросаешь, — продолжил он уговаривать. — Если бы ты знал, как нам надоели князья, которых присылали из Москвы! Один другого краше: или по три шкуры со всех дерет, или пьянствует беспробудно, или сбегает, когда враги к городу подойдут. Последний, бывший смоленский, и вовсе извергом оказался. Чужой жене руки-ноги отрубил, а перед этим мужа прямо на пиру зарезал вот в этой гриднице. На твоем месте он сидел, а убитый на моем, а я вон там, — показал он примерно на середину левой перекладины П-образного стола. — Грешно так говорить, но за дело отравили его в Орде. Получил, что заслужил, — перекрестившись, продолжил посадник. — Теперь вот ждем, кого нам из Новгорода назначат. Мы на границе живем. Не с одной стороны нападут, так с другой. Без князя нам никак. Что, если опять какого-нибудь изверга пришлют⁈

— Подумаю, — пообещал я, чтобы не расстраивать Ефима Пименовича.

Иногда у тебя складывается один образ человека, а потом он вдруг выворачивается наизнанку, которая оказывается намного чище или грязнее. Вильгельма Крюгера я принял за чистокровного бизнесмена, а он оказался беспринципным торгашом. В плане прибыли у него, наверное, все в порядке, зато методы чисто по Карлу Марксу: за триста процентов прибыли пойдет на любое преступление. Вот и Квашня открылся для меня с неожиданной стороны. Считал его недалеким крученым ворюгой, а оказался патриотом своего города. Да, не без изъянов, но на месте посадника в этом городишке нормальному человеку не усидеть. Может, Ефим Пименович поначалу и был таким, а потом, подстраиваясь под князей, которых в Торжке меняли чуть ли ни каждый год, искривился так, что сам себя не узнает, наверное.

— Мы за тебя похлопочем, подмажем, кого надо, — пообещал он.

— Не тратьте деньги понапрасну. Если не захочу, никто сюда не отправит, а у меня сейчас много дел и в Новгороде, и у немцев. Должник в Любеке появился, надо рассчитаться, — посоветовал я.

— Любек — это где? — поинтересовался посадник.

— По морю недели две-три плыть на ладье, смотря какой ветер будет, — ответил я.

— Надо же! — искренне удивился он. — А я дальше Твери нигде не бывал, да и то в молодости.

— Везде всё одинаково: сильный давит слабого, богатый бедного, знатный простолюдина, — философским тоном молвил я.

Мои слова попали на плодородную почву. До конца пира Ефим Пименович жаловался, как над ним измывались князья. О том, как сам нагибал горожан, скромно помалкивал. В первую очередь мы обвиняем других в том, в чем грешны сами.

Поутру мы двинулись в Новгород. Нас провожал весь город. Событий здесь мало, а день был воскресный, морозный и солнечный. Люди стояли на улице, ведущей от княжеского терема к Речным воротам, а потом на крепостных стенах махали нам руками и желали счастливого пути. Обоз теперь был раза в три длиннее. К нам пристроился торжсковский купец, который арендовал часть трофейных саней для перевозки в Новгород пеньки. Ее продают во многие города Ганзейского союза. Чуть ли не стратегический товар, потому что нужен кораблестроителям конопатить обшивку и плести веревки разного диаметра и названия. Если зимой привезет товар в Ладогу, то продаст дороже, потому что успеет к первому рейсу.

Пока ехали, я сделал вывод, что, захватив и удержав Торжок, рассчитался с Новгородской республикой сполна за то, что помогли обосноваться у них. Нет, я не отказываюсь и дальше служить на благо ее, потому что это теперь мой город, да и страна моя, что сейчас, что в будущем, но теперь чувствую себя свободнее, что ли. Не подвел, оказался таким, за кого себя выдаю. Так что обе стороны остались не в накладе.

Продолжение следует: Боги войны — 3.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Боги войны – 2