Эмили Кокс, Николь Аллен

По ту сторону любви

© 2023 by Emily Cox and Nicole Allen

© А. А. Ягодина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Посвящения

Эмили:

Нэнси Такэкс – за вопрос, который однажды пролил свет на мою невысказанную мечту. Теперь она напечатана на этих страницах – черным по белому

Николь:

Настоящей Мэйли – пусть вымышленная родилась у меня в голове, зато ты – в моем сердцеГлава 1

К анатный трамвай скрипит, останавливаясь, и я спешу занять открытое место с видом на город. В этот момент кто-то зовет меня по имени:

– Мэй Ли!

Шеф Марко подбегает к вагону, улыбаясь и пытаясь отдышаться.

– Я просто хотел сказать… – Он переводит дух. – Ты многого добьешься. Учить тебя – одно удовольствие.

У меня замирает сердце.

– Спасибо, – едва выдавливаю я.

Трамвай трогается с места. Марко машет на прощание и возвращается на тротуар.

Большую часть жизни за меня все решали другие, но есть кое-что, о чем мама и баба[1] не знают, и просвещать я их не планирую. Кулинарные курсы. Решение записаться на них было моим, и ничьим больше. Только вот это будет моим первым и последним самостоятельным поступком. Ни один кулинарный колледж не примет меня, если узнает, кто я. Или кем я не являюсь.

Зато Ник уверен, что меня возьмут на стажировку. Всего восемь недель – и я окажусь в Лос-Анджелесе, среди знаменитых шефов. Восемь недель – и начнется моя настоящая жизнь.

И все благодаря Нику. Чем сильнее он меня поддерживает, тем яснее я вижу нас вместе. Когда-нибудь. Наверное.

Я устраиваюсь на краешке сиденья и снимаю резинку, позволяя волосам свободно спадать на плечи – они хоть немного спасут меня от прохладного ветерка, дующего с залива. Мой вагон гремит по рельсам, улицы наполняются вечерней суетой. Люди спешат в бары и клубы, кто-то допоздна задержался на работе. Ночную прохладу разрывают отголоски смеха, гудки машин. Трамвай скользит вверх по холмам, направляясь к Чайна-тауну, а мои страхи и тревоги неотрывно следуют за мной. Выпускной. Возможность стажироваться у именитого шефа. Шанс осенью поступить в кулинарный колледж. Ник, который все чаще говорит о нашем совместном будущем. Дом, в котором становится все теснее под гнетом папиного гнева.

Восемь недель, чтобы во всем разобраться.

Трамвай со скрежетом тормозит. В вагон заходит шумная компания, их голоса эхом разносятся по салону. Я невольно задумываюсь: каково это – иметь столько друзей, что всегда есть выбор, с кем поговорить? Впрочем, у меня есть Лин, а она болтает за сотню человек. Без нее мой мир был бы слишком тихим.

Вагончик трогается. Рядом со мной девушка рассказывает подруге, как познакомилась в клубе с парнем, подумала, что он «тот самый», но он так и не перезвонил. Затем требует, чтобы подруга не дала ей сегодня снова влюбиться в кого-то, потому что парням в клубах нужно только одно.

Мне, вероятно, не суждено побывать в клубе, ведь баба считает, что Ник – отличная партия. И все же. Каково это – иметь выбор?

С Ником мы целовались, может, раз десять. Это был мой первый опыт – и, похоже, единственный. Хотя… люди ведь часто женятся на друзьях детства, ничего в этом такого нет. Ладно, подумаю об этом, когда исполнится лет двадцать пять. А пока мне восемнадцать.

Вагон останавливается, и шумная компания выпрыгивает на улицу. Возможно, для той девушки этот вечер станет особенным и она встретит кого-нибудь. Я опускаю руку в сумку и вытаскиваю блеск для губ. Канатный трамвай резко дергается вперед, и в этот же момент в салон запрыгивает новый пассажир. Я замираю, не донеся арбузный блеск до губ.

По проходу, цепляясь за поручни, идет Маркус Миллер.

На плечи небрежно накинута толстовка с эмблемой школы. Ветер треплет его отросшие, выгоревшие на солнце волосы. А его ноги… Лин не может отвести от них взгляд всякий раз, когда Маркус появляется в поле зрения. Меня же всегда завораживала его улыбка.

Ник тоже красив – я правда так считаю. Но я знаю его всю жизнь. Он понятный. Предсказуемый. Маркус же – полная противоположность.

Мы живем в одном квартале вот уже десять лет – с тех самых пор, как я сюда переехала. Он бывает в тех же местах, что и я, – правда, мы крайне редко оказываемся там одновременно. К моему большому сожалению. Но даже если бы мы пересекались чаще – что бы я сказала? Осмелилась бы я вообще заговорить? Что у нас общего, кроме того, что выходить нам на одной остановке?

Маркус меняет положение, и его силуэт подсвечивается неоновыми вывесками и уличными фонарями. Я молюсь, чтобы ночной ветер не донес до него отголоски моих мыслей.

Он достает телефон. Экран освещает лицо Маркуса, и он вдруг улыбается, читая что-то. Милостивый боже! Его улыбка разливается по вагону, дотягивается до меня. И вдруг я снова в Тайване – бегу под теплым ливнем, вымокшая насквозь. Я щурюсь, словно ночь вдруг вспыхнула ярче. Кто бы ни заставил Маркуса так улыбаться, он, должно быть, понятия не имеет, какую магию только что сотворил. Это наверняка девушка. Красивая. Высокая. Стройная. Та, что не понимает своего счастья, потому что привыкла к таким парням, как он.

Я провожу по губам блеском, затем достаю телефон и открываю чат с Лин. Делаю вид, что печатаю ответ, а сама направляю камеру на Маркуса, проверяю, выключена ли вспышка, а потом касаюсь пальцем кнопки. Маркус все еще улыбается, и я прикусываю губу. Отправляю фотографию, не утруждаясь сопроводить ее текстом.

Через две секунды телефон пиликает.

Лин: ЧТО????????????

КАК ТАК??????????

ВЫ СЕЙЧАС ДЫШИТЕ ОДНИМ ВОЗДУХОМ!!!!!!!!!!!!

Маркус опирается бедром о поручни, не отрываясь от экрана, и набирает сообщение. Волосы падают ему на лицо. Темные брови, почти черные ресницы, золотистая кожа. Легкая тень улыбки. Он поднимает глаза, и я спешно утыкаюсь в телефон, изображая сосредоточенность. Глаза болят от напряжения, но я не смею отвести взгляд. Сдвигаюсь на сиденье, подтягиваю колени к груди и начинаю строчить Лин, рапортуя о каждом движении Маркуса в режиме реального времени. Вагон снова дергается. Моя остановка. Я хватаю сумку, спрыгиваю на тротуар и иду вперед, прокручивая в голове последние десять минут. Нужно все пересказать Лин. От начала и до конца.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран, обходя дорожные конусы.

Лин: ЖДУ НА ПОЖАРНОЙ ЛЕСТНИЦЕ. ДАВАЙ БЕГОМ!

Я засовываю телефон в задний карман и ускоряю шаг, взбираясь на холм. Икры горят. Поднимаю глаза на поток машин и сталкиваюсь взглядом с Маркусом, стоящим на другой стороне улицы. Я резко отворачиваюсь, едва не налетая на выходящего из магазина человека. Бормочу извинения и спешу дальше, чувствуя, как лицо и шея заливаются жаром. Он заметил, что я смотрю. Но это еще не значит, что я его преследую. Мы живем через дорогу друг от друга. Он сел в трамвай уже после меня. Я просто иду домой, смотря по сторонам. Если уж на то пошло, это он за мной увязался, а не наоборот. Вот только об этом я могу лишь мечтать.

Я так сосредоточена на том, чтобы не кинуться на другую сторону дороги, что не замечаю трещину в тротуаре, пока не цепляюсь за нее ногой. Споткнувшись, я вскидываю руки, пытаясь удержать равновесие, и вскрикиваю. Когда наконец твердо встаю на ноги, тут же хватаюсь за лямку сумки, будто она поможет сохранить остатки достоинства. Чертовы землетрясения, чертовы трещины на тротуарах. Маркус, вероятно, все видел, но проверять этого я не собираюсь, поэтому не отрываю взгляд от дороги.

Свернув на свою улицу и оказавшись вне поля его зрения, я вздыхаю с облегчением. Неоновые огни семейного ресторана уже не горят, а на пожарной лестнице никого нет, поэтому я направляюсь к магазину матушки Гуо. Там можно подождать Лин и заодно избежать встречи с баба, который, скорее всего, сейчас пересчитывает кассу. Я уже тянусь к двери, но, прежде чем успеваю дотронуться до ручки, кто-то открывает ее за меня. Я резко оборачиваюсь. Взгляд скользит по изображению бульдога на груди подошедшего и поднимается выше. Когда я наконец встречаюсь с ним глазами, сердце уходит в пятки.

– Великие умы мыслят одинаково, – улыбается Маркус.

Я пытаюсь издать вежливый смешок, но звук, который выходит из горла, больше напоминает рык гориллы.

Я устремляюсь в магазин. Напрягаю слух до предела, вслушиваясь в шаги Маркуса за спиной. Его кроссовки «адидас» негромко скрипят по свежевымытому терракотовому полу. На каждые два моих шага приходится один его. Я ощущаю исходящий от него аромат мяты и кондиционера для белья, свежий и легкий.

– Гуо!

Звук его голоса разливается по моему телу, пробегает дрожью по рукам и ногам, а потом застревает в груди, будто я вдохнула его, и теперь он вибрирует, сотрясая меня изнутри.

– Маркус Миллер! – Пронзительный голос матушки Гуо раздается за секунду до того, как она появляется из-за угла, шаркая по полу. Из-под фартука выбивается фиолетовая рубашка, седые волосы растрепались. День был долгим.

– И Мэй Ли! Что за радость! – Она поднимает бутылку со средством для мытья стекол, словно собирается произнести тост за встречу.

Мы с Маркусом оказываемся у прилавка одновременно. Только он заходит за него, словно работает в магазине Гуо. Матушка тут же шлепает его тряпкой, но потом улыбается, наблюдая, как он достает из-под стойки огромную банку печенья с предсказаниями. Стеклянная крышка звякает, когда Маркус ее поднимает.

– Здравствуйте, матушка Гуо! – Я улыбаюсь ей, на секунду задерживаю взгляд на Маркусе, а потом быстро перевожу его обратно на хозяйку. – Решила заглянуть по дороге домой.

– Как твои занятия? – Гуо прыскает средством на прилавок и начинает вытирать его тряпкой.

– Хорошо. Думаю, я готова.

– К чему?

Маркус разламывает печенье, достает бумажку, затем отправляет обе половинки себе в рот. Я слышу хруст. Не отрывая от меня взгляда, он небрежно кидает предсказание в мусорку, явно ожидая моего ответа. Голубые глаза горят, и я почти чувствую исходящий от них жар.

Матушка Гуо поворачивается к Маркусу и хлопает его по плечу.

– Мисс Чжан планирует стать знаменитым шеф-поваром, – провозглашает она, хитро улыбаясь.

Я закатываю глаза.

– Просто шеф-поваром!

– Погодите-ка! – Маркус вдруг широко распахивает глаза, и комнату затапливает синева. Я словно парю в ней.

– Чжан? Тут через дорогу ресторан так называется. – Он возбужденно тычет пальцем в противоположную стену.

Ну конечно. Откуда ему знать? Мы живем в двух шагах друг от друга десять лет, но не разговаривали ни разу. Я киваю:

– Это ресторан моей семьи.

Маркус медленно выдыхает и качает головой:

– Обалдеть… Лучший китайский ресторан в этой части города. Мы с отцом ходим туда каждый вторник. Без шуток.

Я знаю.

– И я каждый раз заказываю одно и то же. Серьезно.

И это тоже. Свинину в кисло-сладком соусе.

– Свинину в кисло-сладком соусе. – Маркус прикрывает глаза, а затем театрально целует кончики пальцев и подбрасывает их в воздух, как настоящий итальянский шеф.

Я киваю:

– Хороший выбор. – Голос чуть дрожит, потому что я все еще слегка оглушена осознанием, что стою здесь, разговариваю с ним, смотрю прямо в его сияющие голубые глаза.

Лин будет вне себя, когда я расскажу. Может, это я не в себе?

Маркус разворачивает еще одно печенье, разламывает его и снова кладет обе половинки в рот, даже не переставая говорить:

– Может, дочь владельца сможет наколдовать двойную порцию свинины?..

Я смеюсь:

– Прямо сейчас?

Он кивает, торопливо дожевывая.

– Да. Сейчас, завтра, когда захочешь. В любое время. Я бы ее за две минуты проглотил. Мне не впервой.

Маркус тянется за еще одним печеньем.

– Прости, ресторан уже закрыт. Может, в другой раз?

В другой раз, ага. Размечталась.

– Давай так. – Маркус поднимает палец, дожевывает и продолжает: – Я напишу тебе предсказание. Если завтра оно сбудется, с тебя порция свинины. Можешь оставить здесь, я заберу вечером после тренировки. Ну как? Идет?

Я наклоняю голову и сжимаю губы, стараясь сдержать безумную улыбку.

– Ты, значит, предсказатель?

Он пожимает плечами, протягивая мне руку.

– Скоро узнаешь.

Я смотрю на его ладонь, а потом сжимаю ее в своей, едва сдерживая рвущийся наружу визг.

– Договорились.

Отпустив его руку, я сжимаю свою в кулак – так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

– Но если предсказание не сбудется, ты будешь должен мне самую большую пачку кислых «Скитлс», какая только есть в Сан-Франциско.

Матушка Гуо хихикает, и я вспоминаю, что мы здесь не одни, пусть лично для меня мир только что и сузился до размеров Маркуса Миллера.

– Вероятность крайне мала.

Он ухмыляется, закручивает крышку банки с печеньем и убирает ее под прилавок. У меня в кармане вибрирует телефон. Я моргаю, достаю его и отрываю взгляд от Маркуса.

Лин: Где тебя носит?

Маркус тем временем выуживает из кармана маркер и тянется к стопке оранжевых стикеров у кассы. Отрывает один, клеит на прилавок и склоняется над ним, прикрывая рукой так, чтобы я не могла подсмотреть. Левша. Теперь понятно, почему ладонь у него постоянно в чернилах. Он складывает записку вчетверо и протягивает мне. Я беру ее, но Маркус не спешит отпускать.

– Не смотри, пока не дойдешь до дома.

Я киваю:

– Не буду. А ты пока погугли, где продаются самые большие пачки кислых «Скитлс». Так, на всякий случай.

Выхватываю предсказание из его руки и прячу в карман. От осознания, что теперь у меня есть образец почерка Маркуса Миллера, прерывается дыхание.

– Я подумаю. – Он пожимает плечами, усмехаясь.

Матушка Гуо снова хихикает. Я поворачиваюсь к ней:

– Меня Лин заждалась. Я зайду завтра.

– Мэй Ли, я так горжусь тобой. – Она нежно проводит рукой по моей щеке. – Уверена, ты многого добьешься. Сделаешь много прекрасного.

Я улыбаюсь ей. Уже второй человек за вечер говорит мне это. Надеюсь, они правы. Я бросаю быстрый взгляд на Маркуса.

– Пока, – только и получается выдавить у меня.

Он машет мне рукой, и я направляюсь к двери.

– Мэй Ли, я уже представляю, как приятно после тренировки будет поесть свинины в кисло-сладком соусе.

Его голос обволакивает меня теплым медом, но я не оглядываюсь. Просто открываю дверь и выхожу на улицу. Ночь переливается и блестит, словно мои мысли. Парень с собакой проходит мимо магазина, даже не подозревая, что внутри только что перевернулся целый мир. То есть Маркус Миллер назвал меня по имени.

Сердце бьется где-то в горле. Я прижимаю руку к шее, улыбаюсь во весь рот и почти бегу к переулку. Взлетаю по пожарной лестнице и лишь тогда осмеливаюсь вздохнуть.

Лин высовывается из-за перил, растрепанные волосы падают вниз.

– Где ты была? Я тут уже семь минут, вся извелась. Никогда больше так не делай!

– Поверь, оно того стоило. Я тебе сейчас такое расскажу!

Я поднимаюсь на площадку перед своей комнатой и открываю окно.

– Шевелись! – Лин подталкивает меня в спину. – Папа не знает, что я ушла, так что времени мало, а мне нужны все подробности!

Она вползает внутрь следом за мной, плюхается на кровать и начинает болтать ногами, разглаживая ладонями блестящую золотую юбку.

– Только ничего не упусти.

Я опускаюсь на колени перед кроватью, упираясь локтями в матрас напротив Лин, наклоняюсь поближе и рассказываю ей все до мельчайших деталей. Даже про неоново-зеленый маркер, которым Маркус написал предсказание, которое я до сих пор не решаюсь прочитать.

Лин округляет глаза и хватает меня за руку:

– Так что он там написал?

Я вытаскиваю бумажку из кармана, разворачиваю ее и читаю вслух:

– Завтра после школы в магазине Гуо тебя будет ждать еще одно предсказание.

У Лин отвисает челюсть. Она какое-то время просто смотрит на меня, а потом ее губы медленно растягиваются в улыбке.

– А он хитрый, – отмечает она, играя бровями. – И умный. Знает, как получить желаемое.

Я зажмуриваюсь и качаю головой:

– Он забудет.

Снова распахиваю глаза.

– Нужно сосредоточиться на реальных вещах. Маркус к ним не относится. Например, на стажировке, которую организует Ник.

– Маркус как раз реальнее некуда! Ты только что разговаривала с ним. С Маркусом Миллером собственной персоной. Даже не смей думать о Нике, не порть момент. Ты – единственная, у кого есть право фантазировать о Маркусе Миллере. Официально. Он – ходячая мечта. А Ник… стремный. – Лин морщит нос. – Прости. Я понимаю, что у вас там что-то намечается, но пахнет это все дурно. Старостью пахнет, если точнее. Мэй Ли, у вас с Ником семь лет разницы! Семь! Это слишком много. Тебе нужен кто-то получше. Маркус, например.

Она умолкает, вздыхает и пожимает плечами:

– Ладно, все, заканчиваю.

– Ты просто не знаешь Ника.

– Может, и не знаю, но он все равно странный. Даже с его деньгами этого не скроешь. И если он хоть попробует помешать нам попасть летом на «Цену вопроса»[2] , я… – Она машет рукой. – Короче, мне без разницы. Но лично я бы предпочла встречаться с тем бездомным с нашей улицы, который уверен, что у него есть собака. Но…

Лин трясет головой и поднимает руки, останавливая свой поток мыслей.

– Давай лучше вернемся к теме Маркуса.

Я молчу, прокручивая в голове проведенные с ним десять минут.

– Как думаешь, он все еще у матушки Гуо?

Я вскакиваю и раздвигаю шторы.

Лин тут же оказывается рядом. Повиснув друг на друге, мы почти прижимаемся к прохладному стеклу, которое слегка запотевает от нашего дыхания. Я вытягиваю шею и смотрю вниз. Маркус с матушкой стоят перед магазином, его рука лежит у нее на плече. Он что-то говорит, склоняясь к крохотной старушке. Толстовку он повязал на поясе, и теперь его рельефные мышцы ничто не скрывает. На предплечьях что-то написано черным маркером. Я щурюсь, пытаясь разобрать угловатый почерк, но стекло снова запотевает. Протираю его ладонью.

– Как думаешь, девчонки в его школе тоже так на него пялятся? – Лин трет стекло.

– Если только они не слепые. Я им безумно завидую. А еще больше – его девушке. У такого парня не может никого не быть.

– Однозначно, – соглашается Лин.

Не сводя глаз с улицы, она сжимает мою руку, словно пытается измерить мне давление.

– Боже, ну что за ноги. – Лин почти всхлипывает от восторга.

Я перевожу взгляд с его рук вниз, а потом возвращаюсь к лицу.

– Хороши. Но глянь на его улыбку.

– Какие белые зубы…

Мы наблюдаем, как матушка Гуо берет Маркуса за руку, а он накрывает ее ладонь своей. У меня замирает сердце от того, как бережно он это делает. Особенно учитывая, что при желании мог бы поднять старушку одной левой. В голову лезут мысли о том, как пальцы Маркуса переплетаются с моими, и я сглатываю. Запрокинув голову назад, Маркус смеется. Чайна-таун словно озаряет вспышка света.

– Боже, ты это видела? – ахает Лин. – Он наверняка потрясающе целуется.

Мы обе замолкаем на секунду, не отрывая взгляда от него и матушки Гуо.

– Интересно, каково это – целоваться с таким парнем…

– Я об этом могу только мечтать.

– Глупости! Вы оба такие красивые. Если бы последние месяцы школы были шоу «Цена вопроса» с Маркусом Миллером в роли ведущего, ты бы выиграла главный приз.

– Ты знаешь, что это невозможно, – пожимаю плечами я. – Я устану перечислять аргументы «против».

Лин поворачивается и хватает меня за плечи:

– Да нет же, как раз возможно. Здесь все как в «Цене вопроса»: есть две двери. Ты собираешься открыть первую, а за ней… какая-то ерунда. Уродская дубовая кровать из девяностых и бонусом к ней – водяной матрас. Но ведь есть и вторая дверь! Полностью оплаченная кругосветка на частной яхте под названием «Маркус Миллер»! Что выберешь? Мэй Ли, у тебя ведь есть право выбора. Подумай и о себе, а не только о родителях и этом мерзком Нике!

Между нами повисает пауза. Она не понимает, насколько важно для меня будущее с Ником. Насколько оно важно для моей семьи.

Лин глубоко вздыхает и улыбается:

– Ладно, мне пора. Хотя я бы, конечно, предпочла остаться и разрабатывать план, как заставить Маркуса поцеловать тебя до выпускного.

Она открывает окно, вылезает наружу и, пригладив юбку, посылает мне воздушный поцелуй. Затем снова заглядывает в комнату:

– Я выбираю вторую дверь. Осталось только, чтобы ты тоже сделала выбор.

Она ухмыляется, машет рукой и сбегает вниз по лестнице.

Апрельский воздух прохладной волной вливается в комнату, и я выползаю на улицу ему навстречу. Прислоняюсь к перилам и улыбаюсь, прикрывая рот рукой, когда Лин пересекает переулок, проходит мимо матушки Гуо и Маркуса. На секунду она оборачивается, посылает мне еще один воздушный поцелуй и кричит в ночь:

– Мэй Ли, увидимся завтра!

Маркус поднимает глаза. Наши взгляды встречаются. Я хватаюсь за перила, подумывая пригнуться, но сквозь них меня все равно будет видно, так что выглядеть я буду еще страннее. Так что я просто забираюсь обратно в комнату, захлопываю окно и задергиваю шторы.

Глава 2

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

О да! Вечер вторника, мы с папой и Лексом наслаждаемся китайской кухней. Бонусом – возможность наблюдать за Мэй Ли. Идеально… В ресторане семьи Чжан готовят лучшую китайскую еду в Сан-Франциско, но сейчас мне не до нее. Не до разговора папы и Лекса об их новом коллеге в Департаменте полиции Сан-Франциско. Не до свинины в кисло-сладком соусе, о которой я мечтал с самого урока биологии. После этого предмета вообще сложно захотеть есть, но я был так голоден, что мой желудок, кажется, начал переваривать сам себя. Теперь же вся прелесть блюда передо мной меркнет, потому что между нашим и соседним столиком стоит Мэй Ли.

Она тянется за стаканом, и в этот момент между узкими джинсами и рубашкой мелькает тонкая полоска кожи. Я задерживаю взгляд, но она тут же выпрямляется – и роняет на пол клочок бумаги. Я наклоняюсь, поднимаю его и, выпрямившись, провожаю глазами удаляющуюся Мэй Ли. Развернув записку на коленях, вглядываюсь в неровный почерк.

«Я поменялась сменами совсем не потому, что знала, что ты придешь… Но и отказываться не стала, так что…»

Губы сами собой растягиваются в улыбке, но я сдерживаю ее, прячу записку в карман и снова высматриваю Мэй Ли. Она уже у другого столика. Записка № 24 с тех пор, как мы встретились в магазине Гуо две недели назад. На следующее утро я заскочил туда по дороге в школу и оставил для нее очередное предсказание. Оно сбылось – и принесло мне двойную порцию свинины в кисло-сладком соусе. После тренировки меня ждала огромная коробка еды на вынос. И записка. Номер три. Интересно, сколько у нее уйдет времени, чтобы съесть целую упаковку кислых «Скитлс», которую я ей все же принес – мне просто так захотелось.

Я снова нахожу Мэй Ли взглядом. Она смеется над чем-то вместе с посетительницей. Я не могу отвести взгляд от ее губ. Ее улыбка озаряет красный полумрак ресторана. Волосы собраны в конский хвост, покачивающийся при каждом движении. Он словно манит меня последовать за ней через створчатую дверь, которую она только что распахнула бедром.

– Маркус? Маркус Миллер, прием! – басит папа со своим южным акцентом.

Я возвращаюсь в реальность и фокусирую взгляд на огромном конверте, который он держит у меня перед лицом.

– Пришло сегодня. Полагаю, содержимое может тебя заинтересовать.

Он закидывает галстук на плечо и с характерным звуком всасывает лапшу ло-мейн[3] . Лекс неохотно ковыряется в своей тарелке – слишком много брокколи, слишком мало говядины.

Я откладываю палочки, бросаю взгляд на графу «отправитель» и перевожу глаза на папу. Потом снова на конверт. Потом опять на папу. Как в пинг-понге. Он еще не знает, что я собираюсь отказаться от предложения внутри. И сегодня рассказывать я ему не стану.

– Ну же, открывай! – бормочет он с набитым ртом, протягивая мне конверт. – Узнаем, сколько я сэкономлю, не оплачивая твою учебу на нейрохирурга.

Под рубашкой впечатляюще напрягаются мышцы, словно он едва сдерживается, чтобы не открыть конверт самому.

Моя нога начинает нервно подрагивать. Задеваю коленом край стола, свеча в центре покачивается. Я всем телом чувствую, что внутри конверта. Мозг судорожно ищет способ сказать этому «да». Но не может.

Я просовываю палец под клапан, разрываю бумагу и вытягиваю официальный бланк Стэнфорда. Меня приняли. Полная стипендия, футбольная форма Стэнфорда – все это будет моим, стоит только поставить подпись.

– Как тебе предсказание? Получше, чем в печенье? – восклицает папа, и Мэй Ли оборачивается.

Я ловлю ее взгляд, но посетитель, которого она обслуживает, хватает ее за руку, и она вынуждена повернуться к нему. Я в упор смотрю на сжимающую ее предплечье ладонь, но Лекс перегибается через стол и хлопает меня по груди, будто отбивает ритм на барабане.

– Молодец, парень, не подвел своего крестного.

Он откидывается на спинку стула и сверкает улыбкой, скрещивая руки поверх прикрепленной к рубашке рации.

– Хотя чему тут удивляться? Рэй вырастил идеального ребенка.

Вот только идеальные дети не рассматривают вариант подписать предложение Стэнфорда и оставить отца одного. Мы всегда были вдвоем. Если я уйду, то буду ничем не лучше мамы.

Мэй Ли направляется на кухню, вцепившись в тяжеленный поднос с грязной посудой. Я думаю о ее записке. О том, что написать в ответ. Думаю о маркере в кармане и о печенье с предсказаниями у кассы. Надо убраться из-за стола, прежде чем я ляпну отцу, что принял предложение Университета Сан-Франциско ради возможности остаться дома. Я мог бы подписать договор прямо сейчас. Сделать шаг к мечте. Но я не могу, а потому лучше держаться от соблазна подальше.

Беру стакан и как бы случайно роняю его. Остатки «Доктора Пеппера» выплескиваются на мою тренировочную форму. Чертыхаясь, пытаюсь затереть пятно, а папа и Лекс кидают в меня салфетками. Я отодвигаю стул.

– Пойду приведу себя в порядок.

Лавируя от нашего столика к уборной, я прихватываю печенье с предсказанием из вазы у кассы. Толкаю дверь, одновременно держась за край футболки и тряся ее в попытках хоть немного подсушить. Аккуратно разломав печенье, вытаскиваю предсказание. Достаю маркер, срываю колпачок зубами и, приложив бумажку к стене, пишу на оборотной стороне свой номер. Перевернув ее, читаю предсказание и неверяще усмехаюсь. «Кто-то из твоих знакомых ждет от тебя письма». Я бы предпочел сообщение. Или звонок? И то и другое.

Аккуратно сворачиваю бумажку, засовываю обратно в печенье и сажусь на корточки под сушилкой для рук. Включаю ее и начинаю просушивать футболку. От горячего воздуха по телу струится пот, а мысли о Стэнфорде снова маячат в сознании. Выходя из туалета, я осматриваю ресторан. Мэй Ли балансирует с подносом, раздавая напитки новой компании. Я протискиваюсь по лабиринту столиков и стульев и, поравнявшись с ней, роняю печенье на ее поднос.

Когда я возвращаюсь за стол, письмо из Стэнфорда все еще там. Рядом с ним стоит новая бутылка «Доктора Пеппера». Значит, Мэй Ли подходила к нашему столику, пока меня не было. Я беру бутылку и делаю глоток, зная, что тренер убил бы меня за это.

– Даже не верится. – Папа встряхивает свой стакан, взбалтывая газировку, делает несколько глотков. – Маркус Чарльстон Миллер – будущая звезда Стэнфорда.

Он кивает, Лекс довольно улыбается:

– Я даже не сомневался.

Папа потирает щетину, успевшую появиться за восемнадцатичасовую смену. Я перехватываю улыбку Мэй Ли. По ее шее тут же ползет румянец, потом расцветает на щеках. У меня перехватывает дыхание, желудок делает сальто, и мне становится нечем дышать.

Ого.

Папа наклоняется так, чтобы попасть в поле моего зрения.

– Поедешь в Стэнфорд на новом мотоцикле, а? – приподнимает брови он.

Я отрываю взгляд от Мэй Ли и отмираю. Кивнув, снова принимаюсь за еду.

– Конечно.

С Мэй Ли даже нехватка кислорода ощущается приятно.

Папа берет палочки и снова набрасывается на лапшу.

– Я тут подумал, может, сделать предложение поинтереснее?

Я прищуриваюсь:

– Как это?

– Как мы уже договорились, никаких девушек до выпускного – и мотоцикл твой. – Он скрещивает руки на груди, опирается на стол и наклоняется ближе. – А если продержишься до последнего курса – получишь машину.

Я смотрю на него. Открываю рот. Закрываю. Откидываюсь на спинку стула.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

Лекс присвистывает, качает головой:

– Да отправь его сразу в монастырь, Рэй. Чего мелочиться?

Я перевожу взгляд с него на папу:

– О какой машине речь?

Он пожимает плечами:

– О какой захочешь. Как думаешь, справишься?

– Надо подумать.

Папа хмурится, а потом усмехается, склонив голову:

– Тут и думать нечего. Позволить какой-то девчонке сбить тебя с пути или разъезжать на крутой тачке – выбор очевиден.

До недавних пор избегать девушек было легко. Ну, относительно. Бывало, я заглядывался на какую-нибудь длинноногую красавицу, но… до выпускного всего шесть недель. Мы с Мэй Ли по-настоящему разговаривали один раз. Правда, были еще двадцать четыре записки… И теперь у нее есть мой номер…

– Итак, предложение я озвучил. На твоем месте я бы не сомневался.

Папа возвращается к лапше, а перед моим мысленным взором проносятся мотоциклы и навороченные тачки. Тонированные стекла, крутые диски, мощная система. Я уже ощущаю вкус скорости. Это будет легко. Да ведь? Я украдкой бросаю взгляд на Мэй Ли.

Наверное.

– Маркус?..

Папа выдергивает меня из фантазий, в которых я катаю ее на своей новой – и чертовски быстрой – машине. Он поднимает глаза от лежащего рядом с тарелкой телефона и показывает что-то Лексу.

– Давай-ка возвращайся на Базу и садись за домашку. Проведи вечер дома.

Он встает, Лекс вытирает рот, швыряет салфетку на стол и тоже отодвигает стул.

– Что случилось?

Я закидываю в рот еще один кусок свинины и смотрю на них. Папа натягивает куртку, заглядывает в бумажник, пересчитывает деньги и, не поднимая от них глаз, говорит:

– Пропала еще одна женщина. Четырнадцатая. Вряд ли они все просто сбежали из дома.

Он убирает бумажник обратно. Лекс, проходя мимо, сильно хлопает меня по спине:

– Дуй домой, Маркус.

На моих глазах детектив Рэй Миллер превращается в Робокопа[4] . Вечер китайской еды официально закончился.

– Может, возьмете меня с собой? Химию потом сделаю, и…

– Ни за что. Тебя мы в это впутывать точно не будем.

Глава 3

Никогда раньше не вел переписку на обороте меню, но мне нравится. Проверяй каждый клочок бумаги – никогда не знаешь, где я оставлю следующее послание.

Кстати, я погуглил значение имени Мэй Ли. Миллион очков твоим родителям за поразительно удачный выбор[5] .

М

К ряхтя, я поднимаю два тяжелых мусорных мешка и толкаю ими заднюю дверь кухни. Огни Чайна-тауна струятся по переулку, оседая в углах неоновым туманом. Примерно то же самое происходит у меня в голове, когда в нее забредает Маркус Миллер. Или когда в кармане внезапно оказывается печенье с предсказанием.

Прикусив нижнюю губу, я швыряю мешки в контейнер. По улице, смеясь и переговариваясь, идут люди. На витрине магазина матушки Гуо значится «Открыто», но ее самой нет в привычном бамбуковом кресле у входа. А жаль – я бы побежала рассказывать ей, кого обслуживала сегодня. Будь она моложе… ну, скажем, лет на шестьдесят, она бы сама пускала слюни на Маркуса Миллера. Она – единственная женщина, с которой он здесь общается. Лично, по крайней мере. С недавних пор еще и со мной – по переписке.

Я закрываю глаза и прокручиваю в памяти события сегодняшнего вечера. Как он смотрел на меня, когда шел в уборную. Легкое движение воздуха, когда он уронил мне на поднос печенье с предсказанием. Словно порыв ветра выбил из меня дух.

Прячась в тени, я вытаскиваю печенье из кармана. Упаковка шуршит, само лакомство почти рассыпалось. Я вытряхиваю содержимое на ладонь, позволяя крошкам просочиться сквозь пальцы. В руке остается лишь полоска бумаги. Самое лучшее из всех предсказаний.

Переворачиваю ее. Темные символы смотрят на меня снизу вверх. Это номер Маркуса? Да быть не может. Хотя… а если да?

За две недели – и двадцать четыре записки – он ни разу даже не намекнул, что хочет общаться каким-то иным способом. А сегодня появляется в ресторане, совершенно сногсшибательный, только что с футбольного поля, обычно взъерошенные волосы собраны в небрежный полухвост. Я старалась не смотреть, но сам он постоянно оглядывался на меня, так что я сдалась. Когда наши взгляды встретились, его раскрасневшееся лицо заговорило, и мое ответило румянцем, вспыхнувшим по шее и растекшимся по щекам. Его голубые глаза и мои алые щеки окрасили воздух в ресторане в фиолетовый цвет. Неудивительно, что Ник все время на меня косился, – наверняка заметил мою розово-голубую ауру.

А теперь сердце готово выскочить из груди и нестись по Чайна-тауну, крича на каждом углу, что я держу в руках номер телефона Маркуса. Что он сам мне его дал. Но только одному человеку я должна рассказать все немедленно – в противном случае она меня просто придушит.

Я выуживаю телефон из заднего кармана, набираю номер и, переступая с ноги на ногу одновременно от нетерпения и в попытке согреться, жду, когда Лин возьмет трубку. Вместо настоящей Лин ее привычно бодрый голос приглашает меня остаться на линии. Я смотрю на экран – 20:02. Наверное, укладывает младшего брата.

Раздается сигнал, а потом я шепчу:

– Ты ни за что не угадаешь, чей номер у меня сейчас в руках.

Сбрасываю вызов, сжимаю телефон в ладони, оглядываю переулок и улицу, затем быстро строчу сообщение.

RE: обладателя невероятных ног (а также улыбки, лица, глаз, волос и т. д.). Набери меня!

Дверь кухни скрипит, и я вскидываю голову, тут же запихивая телефон в карман – туда, где лежит номер Маркуса. Это Ник.

– Вот ты где.

Он выходит наружу, слегка пошатываясь, а потом облокачивается на кирпичную стену. В конце переулка громыхает грузовик. Наконец Ник снова заговаривает.

– Не могу не отметить, что выглядишь ты сегодня изумительно, – говорит он слегка невнятно, и его слова отдаются неприятной дрожью у меня в животе.

Когда Ник зашел сегодня в ресторан, я сразу поняла, что он пьян. Над его любимым столиком в углу буквально висело облако перегара.

– Особенно в этом фартуке.

Я делаю короткий вдох, чтобы отогнать от себя мысли о Маркусе, и хлопаю крышкой мусорного контейнера.

– Ты что, издеваешься над моим фартуком?

Я шагаю к нему, не желая, чтобы он уловил искру радости, что осталась в тени под пожарной лестницей. С улыбкой направляюсь к кухне, стараясь делать шаги пошире, и уже протягиваю руку к двери, когда Ник перехватывает меня за фартук и притягивает ближе.

– Ни в коем случае. Наоборот, ты выглядишь горячо.

Я отшатываюсь, когда мне в лицо ударяет резкий запах алкоголя.

– Думаю, ты немного перебрал с выпивкой.

– Не настолько, чтобы не заметить очевидное. Знаешь, о чем я?

Ник подносит палец к затуманенному глазу. В голосе проскальзывает резкость, от которой у меня скручивает живот.

– Это заметил бы любой. – Он подходит ближе. – Ты заглядывалась на кое-кого. А он заглядывался на тебя.

Он обшаривает меня взглядом. Я сглатываю металлический привкус вины и качаю головой:

– Я не понимаю, о чем ты. – Отступаю назад и нащупываю за спиной ручку двери, но Ник толкает ее, захлопывая. Я прижимаюсь спиной к стене. – Мне было некогда.

Слова Ника падают между нами горстью гравия.

– О, Мэй Ли, я все прекрасно видел. Сыночек детектива. Он не сводил с тебя глаз. И ему явно нравилось то, что он видел.

Его пальцы, тяжелые и вялые, скользят по моей щеке. Я замираю, надеясь раствориться в кирпичной кладке.

– Я понимаю, почему он глазел. Ты была там самой красивой. Но… он не знает, что я терпеть не могу, когда кто-то хочет того же, чего и я.

Он наклоняется ближе, его нос почти касается моего уха. Я напрягаюсь.

– Я защищаю тебя, вот и все. – Его ладонь скользит вниз по моей голой руке, а за ней поднимается рябь мурашек, словно предупреждение. – Разве это плохо? Мы ведь не хотим, чтобы детектив знал слишком много, верно?

Горло обжигает, и я сглатываю, качая головой. Он прав. Детектив Миллер не должен ничего знать о моей семье.

Телефон вибрирует в кармане, но я не отрываю взгляда от Ника. Он пытается сфокусироваться на мне. Разве плохо, что он хочет меня защитить? Его отец умер три года назад, и с тех пор он всегда был рядом. Оберегал меня и мою семью, наши секреты. Открывал передо мной двери, которые я бы никогда не открыла сама. В этом нет ничего плохого, но и хорошего тоже мало. По крайней мере, так мне кажется сейчас. Почему все изменилось? Раньше мне нравилось, что присутствие Ника ощущается в каждом аспекте моей жизни. Все сложные, пугающие решения за меня принимал он. Следил за тем, чтобы все шло гладко. Если бы не он, нас бы давно депортировали. Я знаю, он заботится о нас. Но с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, его забота стала… слишком настойчивой. Он заговорил о вещах, которые казались слишком… окончательными. Пару месяцев назад мне эта идея даже нравилась – тогда все в моей жизни было хрупким, ненадежным. Приятно было хоть что-то знать наверняка. Но сейчас… Я больше не уверена, что хочу, чтобы Ник стал моим окончательным решением.

Глава 4

Я засовываю письмо из Стэнфорда в рюкзак, перекидываю его через плечо вместе с сумкой для футбольной формы и направляюсь к заднему выходу, быстро скользя взглядом по ресторану в поисках Мэй Ли. Эта игра с записками совершенно безобидна. Я ведь просто любуюсь ею издалека, папа не лишит меня мотоцикла за такое. Я уже много раз засматривался на девушек. В девятом классе, еще до пари с отцом, я даже поцеловался разок на вечеринке – ну, если можно считать поцелуем короткое касание губ. Многие девушки тоже заглядывались на меня – и ничего со мной не случилось. Папе необязательно знать, что сегодня вечером я представлял, как целую Мэй Ли.

Наверное, она на кухне. Надо выяснить, в какие дни она работает, чтобы снова ее увидеть. Я вытаскиваю телефон и пишу Джонни.

Маркус: Встретимся на Базе.

Раз уж я не могу поехать с папой охотиться за плохими парнями, пусть хотя бы Джонни придет. Начнем наш итоговый проект по углубленному курсу истории. Отец как раз забил холодильник «Маунтин дью» – хорошая приманка.

Я выхожу через заднюю дверь и поворачиваю в переулок, ведущий домой. Вдруг слышу, как низкий голос рычит: «Мне это не понравилось», и резко поворачиваю голову на звук.

У двери кухни в желто-оранжевом свете прожектора стоит Мэй Ли. Перед ней – тот самый высокомерный парень, который хватал ее за руку в зале.

Я прячусь за мусорным баком. Он что-то шепчет ей на ухо. Кто это? Мэй Ли не упоминала, что у нее есть парень, да и этот тип сейчас больше похож на насильника, чем на влюбленного юношу. Он прижимает девушку бедрами к стене, а хватка на ее запястье заставляет меня поежиться.

Парень стоит спиной ко мне, но я могу разобрать слова. Они слизью растекаются по воздуху.

– Ты такая красивая. Он пялился на тебя весь вечер. Сегодня вечером я понял, что такое ревность.

Неприятный тип гладит Мэй Ли по щеке и склоняется ближе.

– Надеюсь, нам не придется возвращаться к этому.

Она смотрит ему в глаза, затем качает головой. А потом он целует ее. А она целует его в ответ. По-настоящему. В этот момент мне хочется исчезнуть, сбежать из этого переулка. Кажется, что мой желудок падает мне под ноги, пульсирует в грязи. С этим парнем что-то не так, мне не по себе от одного его вида. Пока он целует ее шею, Мэй Ли открывает глаза и встречается взглядом со мной, окончательно выбивая из меня дух.

Я качаю головой и поднимаю руки в безмолвном извинении.

Ее глаза расширяются, и она едва заметно наклоняет голову.

«Это не то, что ты думаешь».

Ого. Кажется, наши взгляды говорят на одном языке – я понял ее без единого слова.

Ее ладони упираются в кирпичную стену. Она зажмуривает глаза. Потом сжимает их еще крепче, когда парень снова шепчет ей на ухо. Он выпрямляется, берет ее за подбородок, заставляя посмотреть на него.

Не важно, кто он такой, – ему явно нужен холодный душ. Или удар бутсами между ног. С другой стороны, она ведь ответила на поцелуй.

Хотя… судя по ее виду, Мэй Ли хочет, чтобы он от нее отстал. Может, бросить в него что-нибудь? Я осматриваюсь. В рюкзаке только папки – не самый надежный арсенал. Можно запустить ему в голову футбольный мяч – точно отвлеку. Но…

Но тут он снова ее целует, и от этого зрелища все мысли разом отключаются. Этот тип словно собрался сожрать ее лицо. Я сосредотачиваюсь на девушке, и через какое-то время ее глаза снова встречаются с моими поверх его плеча.

Я, конечно, не эксперт, но то, что он вытворяет, – почти за гранью пристойности.

«Насколько тебе дорога твоя нижняя губа? А то он, по-моему, нацелен ее отгрызть».

Я почти уверен, что в ее распахнутых глаза – мольба остаться. Но возможно, я все неправильно понял. Еще немного, и я не выдержу. Кину в него мяч, чтобы он прикусил себе язык, а не запихивал его в горло Мэй, или…

Я наклоняюсь, тихо расстегиваю рюкзак и беру мяч в руку. Но как только я выглядываю из-за мусорного бака, ее глаза становятся еще шире.

«Нет!»

«Он скоро до пищевода дотянется, а я…»

К ресторану подъезжают две полицейские машины, перекрывая переулок, и парень исчезает в мгновение ока – срывается с места, проскальзывает по переулку и ныряет в дверь здания за рестораном. Мэй Ли остается стоять, вцепившись в кирпичную стену. Несколько секунд мы оба совершенно неподвижны, но затем она отталкивается от стены и бросается внутрь, в кухню. Дверь со скрежетом захлопывается, а я так и стою в переулке, сжимая в руке мяч и понятия не имея, что только что произошло.

Почему этот Лицегрыз сбежал, когда появились копы? И неужели он говорил обо мне, когда упомянул, что на Мэй Ли кто-то заглядывался? Я и правда смотрел, но почему его это волнует? И как мы умудрились поддерживать полноценный диалог одними глазами? Мне даже кажется, что я должен перед ней извиниться, – раз уж он не собирается этого делать. Хотя… может, эта ее странная гримаса означала, что ей все понравилось? Я бы не хотел увидеть такое выражение на лице девушки, но, опять же, я не эксперт.

На втором этаже ресторана загорается свет, и мой взгляд сразу же перемещается к окну, за которым мелькает силуэт девушки. Она резко закрывает шторы. На подоконнике стоит миниатюрная статуэтка Будды. Это то самое окно у пожарного выхода, где Мэй Ли сидела с подругой в тот вечер, когда мы познакомились. Когда за шторой качается тень с собранным в хвост волосами, становится окончательно ясно, что это она. Будда знает толк в девушках. Эта толстая, довольная жизнью статуэтка в курсе всего, что происходит между ней и Лицегрызом. И вероятно, всего остального в ее жизни.

Я продолжаю смотреть на окно и мысленно рисую круговую диаграмму «ПРИЧИНЫ, ПО КОТОРЫМ Я СТОЮ В ПЕРЕУЛКЕ И ПЯЛЮСЬ НА ОКНО МЭЙ ЛИ, ХОТЯ У НЕЕ, ПОХОЖЕ, ЕСТЬ ПАРЕНЬ»:

47% – адреналин вперемешку с яростью на Лицегрыза;

43% – наш безмолвный разговор;

11% – ощущение, которого я не испытывал с тех пор, как пару месяцев назад увидел старшую сестру Джейка в бюстгальтере. Совершенно случайно! Не то чтобы она оставила дверь открытой специально, зная, что я пройду мимо.

Я хочу поговорить с Мэй Ли. С другой стороны, зачем пытаться узнать ее получше, если у нее есть парень? И все же мне до жути хочется спросить: что она нашла в таком, как он? Я его не знаю, но после увиденного могу составить неплохое представление о его характере. Впрочем, я и ее не знаю – разве что по паре записок. Но то, что она в них писала, мне кажется весьма остроумным. В общем и целом, Мэй Ли мне нравится. Очень. Но если я продолжу наблюдать за этим окном и если оно действительно ее, то, возможно, увижу больше, чем готов на данный момент.

– Маркус Миллер! Я тебя вижу, мальчик, – окликает меня знакомый голос с сильным акцентом.

Я резко поворачиваю голову, будто меня поймали за чем-то запрещенным, но в глубине души радуюсь поводу отвлечься. Правда, сомневаюсь, что морщинистая старушка сможет так легко вернуть меня в реальность.

– Гуо! – Я перекидываю сумки через плечо и подхожу к ней с раскинутыми руками. – Привет, красотка!

Наклоняюсь и заключаю старушку в объятия. Она хлопает меня по спине, а потом отстраняется и тыкает пальцем в лицо:

– Почему ты не остановил этого уродца Чао, когда он приставал к Мэй Ли?

– Уродца Чао? – прищуриваюсь я.

– Почему ты его не побил? – Она кивает в сторону двери в конце переулка, затем делает мне знак наклониться ближе и качает головой. – Он плохой человек. А Мэй Ли нужен хороший мальчик. Такой, как ты. Мало ли что там мистер Рэй вбил себе в голову про девчонок или чего хочет папа Чжан.

Гуо хлопает ресницами, а я смеюсь, обнимая ее за плечи и ведя к магазину.

– Вы мне льстите.

– Я не шучу. – Она выскальзывает из-под моей руки и становится передо мной. – Ей нужен хороший мальчик. Как ты.

Старушка поднимает руку, гладит меня по щеке, а потом прижимает ладони к моей груди.

– Я же вижу, как ты на нее смотришь.

Ее губы приоткрываются, руки смыкаются у груди в притворном восторге – словно она готова упасть в обморок. Потом она хватает меня за руку и воздевает палец.

– А теперь иди назад. Сделай так, чтобы Мэй Ли улыбалась.

– Простите, но она ведь уже у себя, мне к ней не попасть. Да и папа хочет, чтобы я шел домой. Беспокоится за меня. – Я киваю на всё подъезжающие полицейские машины. – Все-таки молодой, невинный мальчик, а соседские дамы пристают ко мне в темных переулках…

Она хлопает меня по руке и грозит пальцем:

– Посмотри на себя, такие мышцы. Все будет хорошо.

Я кладу руку ей на плечо:

– Ко мне сейчас друг придет. А у Мэй Ли есть парень, так что…

– Нет, нет, нет. – Топнув, Гуо качает головой и отметает эту мысль взмахом руки. – Он ей не парень. И мы хотим, чтобы так и оставалось. Неужели твой друг красивее Мэй Ли? – Она смеется, запрокинув голову. – Невозможно, Маркус Миллер.

Я усмехаюсь и качаю головой:

– Эм… Однозначно нет. Это Джонни.

– О! Джонни поймет! Он любит девушек. Тебе нужна тоже девушка, а я – Охотница за любовью[6] . Мэй Ли – твоя судьба, Маркус Миллер. – Она уверенно кивает. – Она – та самая.

Гуо тыкает мне в грудь, и я с улыбкой смотрю на нее сверху вниз.

– После сегодняшней сцены я пришел к выводу, что она предпочитает китайцев, а не белых парней вдвое больше ее самой. Да и ему она явно очень нравится. Не думаю, что смогу конкурировать с таким собственником. Так что вы пока поищите мне любовь, а я потом, после универа, посмотрю, что там у вас вышло.

– Смешно тебе? – Она прищуривается. – Хочешь, предскажу будущее без печенья?

Матушка шагает ко мне и хватает меня за руку:

– Вы с Мэй Ли будете вместе. Вот увидишь. Уж матушка Гуо знает. Матушка Гуо точно знает.

Глава 5

О ткуда-то из груды подушек на моей кровати уже в четвертый раз звонит телефон, но я как раз чищу зубы и ответить не могу. Или, возможно, просто не хочу. Это, несомненно, снова Ник. Он не привык, что его игнорируют, но я не хочу слушать его оправдания. Он пьет все больше, но сам пока не осознает масштаб проблемы. А уж то, как он сбежал, когда приехали полицейские машины…

Что бы с ним ни случилось этой ночью, я не могу перестать об этом думать. Ник пришел в ресторан уже пьяным – алкоголь буквально сочился из его пор. Мне тошно от его горького привкуса, оставшегося на губах. Тошно от его ревности, от того, как он меня целовал – словно наказывая. От того, что я ответила на этот поцелуй – пусть даже ради того, чтобы он не заметил Маркуса. Но больше всего мне тошно из-за того, что Маркус все это видел.

Горячий, жгучий стыд наполняет комнату, становится таким плотным, что вытесняет меня наружу, на пожарную лестницу. Схватившись за перила, я делаю глубокий, прерывистый вдох, холодный воздух обжигает легкие. Опустив взгляд на улицу, затаиваю дыхание – Маркус все еще там, с матушкой Гуо.

Я делаю шаг назад, скользя ладонью по подоконнику, и пригибаюсь, пытаясь незамеченной проскользнуть обратно в комнату, но задеваю Будду, и он со стуком падает на металлическую площадку.

Наклоняясь, чтобы поднять статуэтку, смотрю на темное пятно у нее на животе в том месте, где я стерла позолоту своими желаниями, но глаза сами собой находят Маркуса. Сердце подскакивает к горлу, словно это его поймали на подглядывании. Он смотрит прямо на меня. Матушка Гуо хихикает, а потом шаркает в магазин.

Маркус стоит, держась за лямки рюкзака, потом делает шаг к моей пожарной лестнице и с улыбкой машет мне рукой. Нас разделяют два этажа, но я читаю в его глазах:«Привет».

Я выпрямляюсь, прикусываю губу и сжимаю Будду в руках.«Привет».

Маркус щурится, не сводя с меня взгляда.«Ты как?»

Я киваю и пожимаю плечами.«Все нормально».

Он смотрит по сторонам и переходит дорогу. Я нервно хватаюсь за шею. Переписываться куда проще. Общаться словами (или взглядами) – все равно что стоять посреди урагана. Эмоции сбивают с ног, но я не спешу из него выбираться. Не тогда, когда он улыбается мне, запрокинув голову, а по его руке, словно неряшливая татуировка, бегут черные слова.

– Насчет той ситуации… – начинает он.

Я крепче сжимаю перила.

– Какой?

– С тем парнем.

Маркус складывает пальцами обеих рук «V» и сводит их вместе, открывая и закрывая так, словно два аллигатора вздумали целоваться.

– Поцелуи разве не должны быть проявлением нежности? – Он прячет руки в карманы толстовки. – Но не мне судить, конечно. Не каждый день за таким наблюдаю.

Его голос вибрирует в воздухе, взлетает наверх, проникает в меня. Внутри поднимаются смущение и стыд. Но Маркус не знает меня. Может, Ник меня так каждый день целует. Может, мне это нравится. Я сжимаю кулаки. Только вот мне не нравится, и это видно невооруженным взглядом.

– Да и зрители у нас не каждый день бывают, – выдавливаю я.

В темноте вспыхивает его улыбка.

– Понимаю, тебе было не до того, но если ты не заметила, я не мог выйти из-за мусорки, поэтому и пришлось наблюдать, как он отгрызает тебе губы.

– Тебя никто не просил там торчать.

– Ну не скажи. Твои глаза очень даже просили. Так что, может, стоит с ними поговорить и прояснить ситуацию? Все, что я знаю, – им происходящее нравилось не больше, чем мне.

Маркус сжимает лямки рюкзака.

– Погоди! Я тут подумал… – таращится он на меня. – А если наши глаза говорят на одном языке, значит мы – глазолингвы? Ну, как билингвы, только глазами.

Он ухмыляется, задрав голову вверх. Я стискиваю губы и поджимаю пальцы ног, удерживая улыбку изо всех сил, но она все равно выскальзывает, и я отпускаю ее в небо, прежде чем снова взглянуть на Маркуса.

– Похоже на то.

Парень наклоняет голову и потирает шею, а потом снова смотрит на меня.

– Здесь, внизу, как-то скучновато. И шея уже болит. Не возражаешь, если я поднимусь?

Не дождавшись моего ответа, он шагает к лестнице, ловко подтягивается на нее, поднимается и, перемахнув через перила, спрыгивает на лестничную площадку.

Лампа у окна отбрасывает свет на его лицо. Кожа мягко сияет, в глазах играют блики. У меня в животе вспыхивает огонь, потом пламя перекидывается на щеки. Маркус опирается на перила, раскинув руки по обе стороны. Он почти в два раза больше меня. Если он подойдет ближе, то я притянусь к нему силой тяжести и…

– Значит, ты обычно не работаешь по вторникам? – Он наклоняет голову, длинные пальцы обхватывают перила.

Я моргаю, вырванная из фантазий, и сжимаю Будду в кулаке.

– Я подменяла подругу. По вторникам я работаю на кухне.

– Может, мне приходить в другой день?

Я улыбаюсь, чувствуя, как атмосфера разряжается, но качаю головой:

– Думаю, не стоит. Приходи по вторникам.

– Это потому, что у тебя есть парень, о котором ты мне не хотела рассказывать, потому что тебе слишком нравятся мои записки?

Я резко перевожу взгляд на его лицо, глубоко вздыхаю, а потом качаю головой.«Он не… Я не…»

Маркус приподнимает левую бровь.

– Мне спросить у Будды, кто тебе Лицегрыз? – интересуется он, наблюдая, как я нервно перекладываю статуэтку из руки в руку, пытаясь справиться с тревогой. – Уж он-то расскажет мне все, что ты забыла упомянуть в записках. Или могу спросить у Гуо. Она сказала, цитирую: «Этот уродец Чао и целуется отвратно, и человек плохой». И знаешь, я с ней согласен. Без обид, но… – Маркус качает головой.

– Как точно ты ее передразнил, просто поразительно. Вы с ней, кажется, долго меня обсуждали.

Я сглатываю горячий, колючий стыд и бросаю взгляд вниз, на магазин. Гуо старательно трет витрину. В одном и том же месте. Снова и снова. Я понимаю, что она просто украдкой следит за нами.

– Надо было догадаться, что все из-за нее.

– Что «все»? – поднимает брови он.

– То, что ты пришел ко мне. – Я неопределенно обвожу одной рукой пространство между нами, другой крепко сжимая Будду, и глубоко вдыхаю. – Она тебя подкупила, да?

Маркус снова берется за лямки рюкзака и откидывается на перила, скрестив лодыжки.

– В смысле – подкупила?

– Не знаю. Чтобы ты начал со мной общаться. Переписываться.

Я прикусываю губу и затаиваю дыхание, ожидая ответа. Маркус возводит глаза к небу, потом снова смотрит на меня:

– Вот это у тебя идеи. Нет, никто меня не подкупал. Даже обидно, что ты не понимаешь, что мне понадобилось все мое мужество, чтобы подойти к тебе две недели назад.

Сердце сбивается с ритма, но я сжимаю Будду в кулаке и закатываю глаза, сдерживаясь, чтобы не зажмуриться и не завизжать.

– Она подкупила тебя, чтобы ты начал со мной общаться, потому что ей не нравится Ник.

Он хмурится и чешет висок.

– Ладно, во-первых, с чего ей думать, что наше с тобой общение что-то изменит? А во-вторых, я правильно понимаю, что Ник – это Лицегрыз?

Я смотрю на него в упор.

– Он тебе лицо почти отгрыз. Ну после того, как наорал на тебя. Поэтому и Лицегрыз. Прозвище, может, не самое оригинальное, но он его точно заслужил. Я не прав?

Стыд поднимается по шее горячей волной, и я утыкаюсь взглядом в лестничную площадку.

– Ничего он не грыз.

– Это, Мэй, с какой стороны посмотреть. – Он делает паузу, поднимая брови. – Можно ведь, я буду называть тебя Мэй?

– Эм… думаю, да.

– Ну, знаешь, раз уж мы единственные люди, которые общаются взглядами, нам пора перейти на новый уровень.

Парень рядом со мной улыбается, ероша волосы, а мой мозг заполняется десятками прозвищ для него. Все они останутся у меня в голове.

Щеки вспыхивают, но я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Между нами повисает тишина, а потом Маркус выпрямляется и прочищает горло.

– Так, вернемся к этой истории с подкупом. Почему Гуо вообще должно волновать, общаюсь я с тобой или…

Изнутри раздается мамин голос, и я напрягаюсь, бросая взгляд на окно, потом снова на Маркуса.

– Тебе нужно идти, – шепчу я, ныряя обратно в свою комнату. Ставлю Будду на подоконник и тянусь к створке, но Маркус успевает просунуть голову в окно. Его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего.

– Когда я снова тебя увижу? Кроме как в ресторане.

Брови у него почти идеальные, только левую пересекает тоненький шрам. Глаза голубые-голубые, а на переносице несколько едва заметных веснушек. Я цепляюсь за окно изо всех сил.

– Лучше записки.

Я пока не готова от них отказываться. Каждая из двадцати четырех ощущалась яркой вспышкой посреди обыденности последних двух недель.

– Тогда я забираю Будду. – Он ловко хватает статуэтку, продолжая смотреть мне в глаза и смывать тьму волнами небесной синевы. – Он выдаст мне все, что не скажешь ты.

– Он не разговаривает с незнакомцами, – шепчу я.

– О, ну конечно. – Маркус закатывает глаза. – Будда говорит со всеми добрыми людьми. К тому же мы соседи. Если достаточно сильно перегнуться через пожарную лестницу… – он указывает в сторону своего дома, – то почти увидишь мое окно. Так что мы не совсем незнакомцы.

Мама зовет меня снова, и я вцепляюсь в окно, разрываясь между Маркусом и ней.

– Мне нужно идти, – поспешно говорю я, начиная закрывать створку.

– Стой! – Он хватает раму. – Будда хочет мне что-то сказать.

Маркус прижимает статуэтку к уху и делает вид, что слушает. Его взгляд скользит к моим губам, потом он качает головой и снова обращается к Будде.

– Прости, приятель, что ты говоришь? Я слегка отвлекся. – Он снова бросает на меня быстрый взгляд, улыбается, потом кивает, все еще держа Будду у уха. – Да, полностью согласен. Тоже не понимаю, но скажу ей. Правда, зря ты думаешь, что она меня послушает.

Он закатывает глаза и с громким вздохом прячет Будду в карман куртки.

– Так вот, он говорит, что, если Лицегрыз не твой парень, тебе надо бы перестать с ним целоваться. А если все-таки парень, то тебе стоит с ним расстаться.

Я прищуриваюсь, а Маркус поднимает руки:

– Я же просто передал.

Схватившись за поручни, он спускается вниз и исчезает в переулке.

Я закрываю глаза. Сердце все еще колотится. Я не сплю. Это действительно произошло. Маркус Миллер только что был здесь и хочет увидеть меня снова. Даже после всей этой истории с Ником.

Улыбка, до боли широкая, расползается по лицу, но я тут же стискиваю губы, вдыхаю через нос и отгоняю чувства, которые мне нельзя испытывать. Особенно из-за момента, которого не должно было быть и который точно не повторится. Если, конечно, я не попрошу Су Лин навсегда поменяться сменами.

Телефон снова вибрирует где-то в подушках, и Ник без стука врывается обратно в мои мысли. Чувство вины затапливает мозг. Так, хватит. Отныне каждый вечер вторника я буду проводить на кухне. Других вариантов устоять перед Маркусом Миллером и его потрясающей улыбкой у меня нет.

В пустом зале мысли мечутся, как обезьянки с лицом Маркуса: скачут по лампам, прыгают со стола на стол – будто вчера, после нашей встречи, их посадили в клетку и выпустили только сейчас. Я улыбаюсь столу, пока на кухне гремят кастрюли – персонал готовится к завтраку.

Брызгаю чистящее средство на столы и стулья и яростно тру их, надеясь, что с каждым движением мысли о Маркусе и вчерашнем разговоре на пожарной лестнице вытрутся из пальцев, оставив меня наконец в покое. Сегодня ночью я почти совсем не спала – стоило закрыть глаза, и его улыбка вспыхивала в голове, озаряя все вокруг.

Телефон вибрирует. Я бросаю тряпку в ведро и вытаскиваю его из кармана.

Ник: Все нормально? Почему не отвечаешь?

Запах вчерашнего Ника, запах алкоголя просачивается в память. Я снова прыскаю средство на стол и пытаюсь стереть им воспоминания о прошлой ночи. По правде говоря, сейчас в голове нет места для плохого – все пространство занимает Маркус. И пусть это больно, но я хочу, чтобы так и оставалось. Ведь что бы он там ни говорил, такие, как он, не влюбляются в таких, как я. Мы слишком разные. И потом – Ник. Человек, который с самого моего приезда в Америку открывал передо мной все двери. Через пару недель мы поедем в Лос-Анджелес встречаться с именитыми шефами. Если повезет, я попаду на стажировку к одному из них. И все благодаря ему. Я хочу это будущее. А флирт с другим парнем может все разрушить.

Особенно если этот парень – Маркус Миллер. Притяжение у него сильнее, чем у Земли.

Я достаю из кармана предсказание с его номером телефона на обороте, которое он подкинул мне в прошлую смену. Нужно всего лишь набрать номер, и… Маркус Миллер ответит мне. Я не должна радоваться, что Су Лин приболела, но… это был вторник. А значит, благодаря этому я оказалась в одном помещении с Маркусом, вместо того чтобы слушать раскатистый смех детектива Миллера, доносящийся на кухню сквозь звон кастрюль и шипение гриля. Спасибо тебе, Су Лин.

Звенит дверной колокольчик. Я поднимаю взгляд, и вместе с ослепительным утренним солнцем в зал входит мужчина в костюме. Глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к свету, а потом я вижу, что через пустую столовую шагает детектив Миллер. Его улыбка добирается до меня раньше, чем он сам. Такая знакомая. Я сглатываю, испугавшись, что он знает, что я думала о его сыне, и пришел арестовать меня за мысли, которые мне не позволены.

– Привет, Мэй Ли, – здоровается он, протягивая руку.

Я неловко улыбаюсь, вытираю ладонь о фартук и пожимаю ее, а потом утыкаюсь взглядом в блестящий черный стул, который задвигаю под стол. А вдруг он все поймет по глазам?

– Здравствуйте, детектив Миллер.

– Как у вас вкусно пахнет. Ну и сила воли у тебя! Если бы я работал здесь, то весил бы уже килограммов двести. Ел бы лапшу на завтрак, обед и ужин.

Он хлопает по плоскому животу, задевая ладонью розовый галстук. Я смеюсь, брызгаю средство на стол и начинаю вытирать, поглядывая на детектива.

– Завтрак начнется через полчаса, но Вонг наверняка сделает для вас исключение.

Он улыбается.

– Заманчиво, но сегодня мне нужно, чтобы мозг работал, так что обойдемся без лапши. На самом деле, я пришел поговорить, если у тебя найдется минутка, – объясняет он с южным акцентом. У меня пересыхает в горле. – Всего несколько вопросов. Не переживай, на автобус ты не опоздаешь. Давай присядем?

– Эм… хорошо. – Я ставлю средство, аккуратно сажусь напротив, кладу руки на колени и изо всех сил сжимаю пальцы.

Это же отец Маркуса. Детектив. Вычислять ложь – его профессия. А я собираюсь соврать.

Он сбрасывает пиджак, вешает его на спинку стула и садится. Под кожей словно пробегает ток – в голове снова возникает Маркус в футбольных шортах. А я сижу напротив его отца.

– Ты, наверное, слышала, что за последний год в этом районе пропало несколько женщин. – Мой собеседник наклоняется, потирая заросший щетиной подбородок. – Мы из кожи вон лезем, пытаясь их найти.

Тело немного расслабляется, я откидываюсь на спинку стула и киваю.

– Я могу чем-то помочь?

– Так вышло, что да.

Детектив Миллер опирается локтями на край стола, и рубашка туго натягивается на плечах. Он изучает принесенную бумагу, а потом меняет положение и переводит взгляд на меня. Зеленые глаза. Не голубые.

– Сегодня утром Су Лин объявили пропавшей.

Сердце замирает, и я резко подаюсь вперед, прижимая ладонь к горлу. Голос звучит едва слышно:

– Папа сказал, она приболела…

– Детектив Миллер, доброе утро, – раздается голос баба у меня за спиной.

Миллер кидает взгляд поверх моей головы, а я оборачиваюсь. Баба направляется к нам, лавируя между столами, и мой собеседник встает ему навстречу. Они пожимают друг другу руки, но улыбка у баба такая натянутая, будто вот-вот превратится в оскал.

– Мэй Ли, – говорит он, глядя на меня сверху вниз, – пора. Иначе опоздаешь на автобус. – Голос у него, как сжатый кулак.

Я хватаю чистящее средство, тряпки и освобождаю ему свой стул, но баба остается стоять. Киваю детективу Миллеру и почти бегом несусь на кухню. Новость о Су Лин словно цепляется за ноги и тащится за мной, пока я хватаю рюкзак и вылетаю через заднюю дверь.

Глава 6

Что касается путешествий во времени: если бы ты мог выбрать один день, чтобы прожить его снова, – что это был бы за день?

Я бы, наверное, выбрала… что-то совсем недавнее. Пожалуй, прошлый вечер. Только без части с переулком – сразу к разговору на пожарной лестнице. Наш первый разговор. И он мне понравился.

Мэй

Н е знал, что у той девчонки фиолетовые линзы. Или что та, которая вечно щеголяет в кроп-топах, красит веки синим. Раньше слишком отвлекался на пять сережек у нее в пупке. Я встречаюсь взглядом с каждой девушкой, идущей мне навстречу в коридоре между кабинетами химии и истории. Одна улыбается, но имени вспомнить не получается. Киваю ей и осматриваю толпу, заглядывая девушкам в глаза и пытаясь прочитать в них хоть что-нибудь. Пока – безуспешно.

Захожу в кабинет химии и протискиваюсь к своему месту. Тава поднимает взгляд от рюкзака, когда я плюхаюсь рядом и швыряю рюкзак на парту. Я смотрю на нее. Она улыбается. Глаза у нее зеленые, искрящиеся в свете люминесцентных ламп. Я не могу прочитать в них ни слова.

Расстегиваю рюкзак, ищу в нем папку по химии.

– Маркус, как дела?

Я смотрю ей в глаза целых три секунды. Ничего. Судя по всему, общаться взглядом умеет только Мэй.

– Привет. Все норм, – улыбаюсь я, достаю папку и шлепаю ее на стол. – А у тебя как?

Брови Тавы подпрыгивают, а на лице расплывается широкая, сияющая улыбка. Она искрится так же, как и ее глаза.

– Хочу уже сдать этот тест. – Она постукивает ручкой по папке, а потом поворачивается ко мне, облокотившись на стол. – Через шесть недель школа закончится. Как-то странно, да?

Ага. Выпускной. Университет. Но сначала – тест. Правда, домашка по химии меня мало волнует – в отличие от химии между мной и Мэй.

– Точно. Даже не верится.

Я достаю телефон и проверяю сообщения. От Мэй – ничего. Номер у нее есть, она уже сто раз могла мне написать. Но зачем ей это? У нее есть парень. Или нет? Я не вполне это уловил из ее слов.

Мистер Ломакс степенно вплывает в комнату, извиняясь за опоздание, – ждал, пока жена принесет его ноутбук.

– Миллер, телефон, – бурчит он, включая проектор.

Я запихиваю гаджет в рюкзак, открываю тетрадь и начинаю списывать с экрана. В памяти, впрочем, не откладывается ровным счетом ничего, потому что перед глазами стоит образ улыбающейся Мэй. Ручка замирает над страницей. Интересно, на каком она сейчас уроке? Какому парню посчастливилось оказаться ее соседом по парте? Виделась ли она с Лицегрызом? Не сожрал ли он ей половину лица? Я барабаню ручкой по тетради. Что она в нем нашла? Неужели ей нравятся такие парни? Впрочем, не мне судить.

Боковым зрением ловлю Таву – соседка по парте внимательно смотрит на экран. Вспоминаю, как Джонни говорил, что она с подружками приходит поболеть на наши матчи. Интересно, есть ли кто-то, кто завидует тому, что я сижу рядом с ней, как я завидую соседу Мэй? Мы с Тавой учимся вместе с седьмого класса и ни разу нормально не разговаривали. Она определенно красива. Яркая, солнечная. Всегда улыбается. Блеск на губах, сияющие каштановые волосы до плеч. Интересно, как бы она смотрелась с хвостиком, как у Мэй. На самом деле она – полная противоположность Мэй: высокая, спортивная, наверное волейболистка. В зеленых глазах – чистая энергия. Вот только они не говорят мне ровным счетом ничего. А в глазах Мэй – целый мир, который мне только предстоит открыть. У Тавы – веснушки на руках. У Мэй – нет ни одной.

Тава поворачивается и случайно задевает меня ногой под столом.

– Ой, прости, – шепчет она.

Я снова ловлю ее взгляд. Все еще ничего.

Ломакс пишет уравнение, которое я должен знать, но у меня внутри свои химические реакции. Из-за Мэй.

Я дергаю ногой под столом, стараясь не поддаваться этой «мэйфории», но фантазии мчатся вперед, перепрыгивая через все «а если», и мысленно я уже целую ее в первый раз. В каком-нибудь безумно крутом месте. Свет приглушенный, но мы не в полной тьме – я хочу видеть ее лицо. Точно не хочется банальщины вроде Золотых Ворот[7] или Мьюир-Вудс[8] . Лучше куда-нибудь… на Майл-Рок-Бич![9] Точно! Поплыть на сапе к скале, чтобы любоваться оттуда закатом. Обязательно нужно взять с собой плед – не хотелось бы, чтобы в такой момент мы дрожали от холода, а губы Мэй онемели настолько, что потеряли чувствительность.

– До завтра.

Тава улыбается, подхватывает рюкзак и уходит. Я моргаю. Урок уже кончился. А я провел его, целуясь с Мэй в своих фантазиях.

– Ну что? – Тетя Одри вонзает вилку в стоящую перед ней пахлаву. Я двигаю стул ближе к столику, чтобы не мешать прохожим за спиной.

Желудок яростно урчит. Подтягиваю тарелку к себе.

– С мотоциклом все по плану? – интересуется она и продолжает жевать.

– Конечно. У меня вообще все всегда идет по плану, – отзываюсь я, набрасываясь на пахлаву.

В сознании проносится вожделенный мотоцикл. Он точно будет моим.

– Не передумал? – настаивает тетя. Наклонив голову, она поигрывает бровями.

– Нет.

Если только Мэй не бросит своего парня. Тогда можно было бы и задуматься.

Ее плечи опускаются, она тянет тарелку к себе и берет последний кусочек моей любимой пахлавы в заложники.

– Серьезно? Ни симпатичной девчонки на математике, ни сестры друга? Может, у тебя со зрением проблемы?

Я подаюсь вперед, разглядывая десерт, а потом изображаю тот самый пустой взгляд, от которого у Одри обычно начинает дергаться глаз. Ей ни к чему знать, что мысли о Мэй не давали мне покоя весь день. Тетя снова набрасывается на ни в чем не повинную пахлаву.

– Понятно. Опять позволяешь прошлому твоего отца определять свое будущее, даже если сам не хочешь такой судьбы.

Я всаживаю трубочку в шейк.

– Ты закончила? А то мне нужно покормить разбушевавшегося зверя в желудке и пойти на тренировку.

Одри смотрит мне в глаза.

– Я люблю своего брата, но его «все женщины – зло» у меня уже в печенках сидит. Им с твоей мамой было по восемнадцать. Они сделали выбор, ничего уже не исправишь. – Она делает глубокий вдох, на секунду задерживает дыхание, а потом выпускает его с тихим вздохом.

Я закатываю глаза и отвожу взгляд на витражное окно кафе, но не могу сдержать улыбку.

Для тети, Одри крутая. Немного сумасшедшая, любит подначивать отца и его кампанию по защите меня от всего женского пола, но классная.

– И еще кое-что. – Моя собеседница поднимает палец. – Твоя мама не была плохой. Она боялась, и Рэй тоже. Но ты не они. Тебе не нужно переживать. Ни из-за девушек, ни из-за того, что ты оставляешь отца одного.

Она берет еще кусочек, пристально глядя на меня. Ждет. Я молчу, и тетя продолжает:

– Ты вообще девочками интересуешься?

– Ладно, давай честно. – Я вскидываю руки и качаю головой, затем кладу одну ладонь на стол, другую на живот. – Я смотрю на девушек. Постоянно. Но ведь не они заработали мне одни пятерки по всем предметам и место в основном составе команды. Да и сохранить их вряд ли помогут. Так что пока мне не до них. Я хочу этот мотоцикл.

И чтобы позади меня сидела Мэй. Я догрызаю остатки льда.

– Как насчет пари? Знаю, как ты любишь вызовы, – подается вперед она. – Назначь свидание. Одно. До нашей следующей встречи. И я покупаю тебе годовой запас пахлавы. Даже в Стэнфорд отправлю.

Я никак не комментирую упоминание Стэнфорда. Она еще не знает, что я выбрал Университет Сан-Франциско, и я пока не готов к этому разговору. Вместо этого скрещиваю руки на груди.

– А тебе что с этого?

– Не хочу, чтобы мой малыш Маркус был единственным в футбольной команде Стэнфорда, кто ни с кем не целовался. Просто выполняю обязанности тети.

– Не начинай, ты же всего на пять лет старше. Но ладно, по рукам. Только я хочу сделку поинтереснее. Кто первым позовет кого-нибудь на свидание – тому и пахлава. Я тебя ни с кем не видел с того странного типа, который выглядел так, будто его из шкафа пятнадцать лет не выпускали.

Тетя хватает кусочек пахлавы и бросает мне в щеку.

Я смеюсь, швыряю в нее салфеткой и поднимаюсь, закидывая рюкзак на плечо.

– Договорились?

– Договорились, – отвечает она, напустив на себя крутой вид, но ее красные очки все портят.

– Так и знал, что тебе понравится. – Я ерзаю на стуле. – Но даже если я схожу на свидание, в ночь выпускного верхом я буду только на байке.

– Фу, не пошли! – кричит она мне вслед, а я улыбаюсь и машу рукой.

После тренировки я иду домой уже затемно, но в свете неоновых вывесок и автомобильных фар Гуо все еще сидит у своего магазинчика в разваливающемся бамбуковом кресле, жуя вяленые манго.

Я вытаскиваю наушники и кричу ей:

– Есть для меня сегодня хорошее предсказание? А может, записочка? Или даже несколько?

– А! Маркус Миллер! Привет, секси!

Я смеюсь и останавливаюсь перед ее креслом.

– Вы откуда такие словечки берете?

– Говорю то, что вижу, – отмахивается она. – И я хочу увидеть тебя поближе. Иди сюда.

Она хлопает по соседнему креслу. Я роняю сумки и сажусь.

– Теперь я переживаю…

– Боишься, что я поцелую тебя и все девчонки обзавидуются?

Я хохочу, а Гуо за плечи разворачивает меня к себе.

– Смотри на меня.

Старушки меня немного пугают, так что я покорно поворачиваюсь. Она берет мое лицо в ладони, щурится, ощупывает щеки, изучает лоб.

– Понятно, – бормочет она наконец.

Я ерзаю.

– Что вы делаете?

– Читаю твое лицо. Оно говорит мне только хорошее. – Она улыбается, и ее глаза исчезают за щеками. – О твоей личной жизни. То, что я вижу, тебе точно понравится. Но сначала я принесу чая и важную записку. Думаю, она тебя порадует. А потом я все тебе расскажу. Тебе надо подкрепиться.

Она хихикает и шаркает в магазин, шлепая сандалиями по плитке.

Я оглядываю улицу, пытаясь угадать, что же написала Мэй. Может, хоть немного правды про Лицегрыза… Хотя… хочу ли я ее знать?

Окна нашей квартиры не горят – отец ночами напролет работает над делом о пропавших девушках. Спешить некуда. Ну разве что в душ. Зато с Гуо весело. Она разрешает брать столько печенек с предсказаниями, сколько душа пожелает, а еще – учит материться на китайском. И… записка от Мэй. Не самый плохой способ провести вечер среды.

Я вытираю ладони о шорты и откидываюсь на спинку кресла. Гуо возвращается с чашкой чая, протягивает ее мне. Я нюхаю напиток и поднимаю брови.

– Это снова те странные травы, от которых меня накрыло в прошлый раз?

Она машет рукой:

– От любовного зелья никого не накрывает. Особенно тебя.

– Полегче! Что вы хотите этим сказать? Что со мной не так?

– Все так. Просто тебе нужно много, очень много любви. Ты никогда не бываешь с девушкой. Всегда идешь по улице, глядя прямо перед собой. Я – единственная девушка, с которой ты общаешься.

Я давлюсь чаем и смеюсь, вытирая подбородок ладонью.

– Хорошая попытка, Гуо. Я же видел, как вы вчера подглядывали за мной и Мэй, пока мыли идеально чистую витрину.

Она пристально смотрит на меня, потом хватает мой подбородок и изучает его. Я не знаю, смотреть ей в глаза или зажмуриться. Не хочу, чтобы мой первый настоящий поцелуй случился с женщиной под семьдесят.

– У меня что-то на лице?

– Да. Все твои секреты. Много чудесного. – Она горбится и смеется.

– Например?

– То, что ты будешь отличным любовником.

– Оу. Ладно.

Я заставляю себя подняться, хватаю сумки и чашку, затем захожу в магазин. Петляя между вешалками с китайскими халатами и машущими Манэки-нэко[10] , направляюсь в сторону кухоньки в подсобке. Я ни за что не стану обсуждать это с Гуо. Ставлю пустую чашку на стойку, но промахиваюсь, потому что чувствую себя так, будто я в невесомости. Она разбивается вдребезги. Я смотрю вниз: ноги твердо стоят на полу, вокруг осколки. Голова парит где-то над телом. Перед глазами – какое-то свечение, но мне… тепло. Спокойно. Я ничего не боюсь.

Гуо вбегает и хватает веник. Я отбираю его, зачарованно наблюдая, как щетинки скользят по терракотовому полу. Я подметаю и подметаю, под ногами кружатся вихри, все вокруг начинает плыть. Она точно подсыпала что-то в чай. Я прислоняю веник к стене и медленно поворачиваюсь к Гуо. Она протягивает мне большую стеклянную банку.

– Возьми печенье.

– Вы меня накачали.

Она машет рукой:

– Глупый мальчик. Возьми печенье.

Я неуклюже тянусь к банке и вытаскиваю печенье. Жуя, читаю предсказание вслух: «Самое верное – держать сердце горячим, а голову – холодной».

– Как мудро. – Я комкаю бумажку и бросаю ее в урну.

– Тоже мне. Я предскажу тебе кое-что получше.

– Да? – Я беру еще одно печенье и снова выбрасываю бумажку в мусорное ведро.

– Да. Ты посмотрел на дом Мэй Ли, прежде чем зайти. Я видела. Она тебе нравится. – Матушка хитро улыбается и кивает, скрестив руки на груди. – Да-да. Ты найдешь свою любовь с Мэй Ли. Она будет делать тебя счастливым каждый день. Я знаю. – Она стучит по виску. – Ты сильно полюбишь мисс Чжан.

Гуо смотрит на меня в упор. Видимо, я должен что-то сказать, но выдавливаю только:

– Слушайте, Гуо… А почему у меня ощущение, будто я парю? Я реально парю?

Она заходит за прилавок, наклоняется и достает магический шар предсказаний[11] .

– Спроси у шара, полюбишь ли ты мисс Чжан.

Гуо показывает, как правильно задать вопрос, затем встряхивает его и протягивает мне.

Я забираю шар, бросаю взгляд на старушку. Откуда она знает, что тренер сегодня наорал на меня, потому что мыслями я снова был на пожарной лестнице рядом с Мэй и мои глаза говорили ей все, что… лучше бы никогда не говорили. А если все же скажут? Это было так странно. Но в то же время здорово. Хочу испытать это снова. Но надо будет следить за глазами.

Гуо похлопывает меня по руке, и я выныриваю из своих на удивление ярких фантазий. Голова, правда, все еще парит где-то надо мной. Или рядом? По крайней мере, она точно не на плечах, раз я все еще здесь – с Гуо и ее магическим шаром.

Смеясь, я задаю вопрос, и воздух вокруг меня окрашивается в фиолетовый.

– Лицегрыз – это парень Мэй Ли?

Встряхиваю шар и переворачиваю его. Пытаюсь сфокусироваться на ответе.«По моим данным – нет».

Так. Пока неплохо. Мне начинает нравиться. Я бросаю взгляд на Гуо, а потом формулирую еще один вопрос.

– Считает ли Мэй Ли Чжан, что я самый горячий парень на свете?

«Определенно».

Закатываю глаза, трясу шар снова.

– Влюблюсь ли я в Мэй Ли без памяти?

«Можешь быть уверен в этом».

Гуо скрещивает руки на груди и сияет улыбкой:

– Видишь?

– Вы даже не знаете, что он сказал.

– Я видела твое лицо. У тебя в глазах зажегся свет.

– Это все ваше зелье.

Я запихиваю шар в рюкзак и снова тянусь за печеньем – не могу справиться с этим желанием.

– Все! Хватит тебе! – Она отдергивает банку, прижимает ее к груди.

– Что вы мне в чай подмешали? Серьезно, Гуо. Почему я чувствую себя так, будто выдул чашку травки?

– А! Аппетит проснулся? – хихикает старушка. Зубы у нее – как у бешеной белки.

– Немного. Я бы за всю банку сейчас… что угодно сделал.

– Что угодно?..

– Думаю, да.

– У меня есть для тебя задание. – Гуо, шаркая, подходит ко мне. – Мэй Ли сейчас нет дома.

Она достает из вазы у кассы голубую шелковую розу – всю в пыли – и сует мне.

– Поставь на ее подоконник. Романтично. Иди. Давай.

– Эм… Ни за что. Это не в моем стиле, ну если бы у меня был стиль. Да и вообще, пойду-ка я возьму себе пару пачек «Орео».

– Нет. – Она крепче прижимает банку под моим взглядом. – Ты сделаешь это. Ей будет очень приятно.

– Нет. Я дал ей свой номер, а она так и не написала. Она, наверное, сейчас со своим парнем. Прощается с остатками губ.

– Никакого парня. Иди. Я отдам тебе все печенье из банки. И «Орео» на неделю.

Я приподнимаю брови – искушение сильно.

– Вы даже не представляете, сколько «Орео» я могу съесть за раз.

Гуо кивает так резко, что я на секунду пугаюсь, что у нее припадок.

– Это не важно, когда на кону любовь.

– Любовь? Полегче, Гуо, мы только что познакомились.

Она прячет банку под прилавок и выпрямляется.

– Матушка Гуо все видит. Все знает.

– Все?

– Все, – кивает она.

– Вы с ней с тех пор говорили?

Она пожимает плечами.

– Знаете что-то, чего я не знаю? – настаиваю я.

Гуо протягивает записку, а потом шлепает меня по заднице.

– Я знаю много того, чего ты не знаешь, малыш Маркус.

Глава 7

Будда не любит совать нос не в свое дело, но нам обоим интересно, чем ты сейчас занята. Я все думаю о твоем вопросе про путешествия во времени. До встречи с тобой я бы выбрал финал чемпионата мира 1966-го. Англия против ФРГ. Но теперь я выбираю две недели назад. Магазин Гуо. Но почему – не скажу. Даже не спрашивай. Мой рот на замке. Если только на меня не нападет Лицегрыз и не сожрет его. Шучу, он не в моем вкусе. Надеюсь, не в твоем тоже. Ладно, мне пора. Будда говорит, у него есть очень сочный секрет про тебя и твоего парня.

М

Я засовываю записку Маркуса поглубже в карман и мечтаю оказаться с ним и Буддой, а не стоять у ворот Ника. Они пронзительно скрипят, когда я их толкаю, а потом с грохотом захлопываются за спиной. Хотя, может, и к лучшему, что я не с Маркусом, – иначе точно не сдержалась бы и рассказала обо всем, что происходит у нас с Ником. После этого он вряд ли продолжил бы со мной общаться.

Я колеблюсь перед тем, как сделать семнадцать шагов к огромной металлической двери. Но чем раньше войду, тем скорее выйду. Вообще-то, я собиралась пару дней игнорировать Ника – дать себе время обдумать, как поговорить с ним про случившееся. Но баба настоял, чтобы я передала ему конверт.

Палец зависает над кнопкой звонка, но замок щелкает, и дверь распахивается. На пороге – огромная тень Холдена. Рубашка заправлена наполовину, светлые волосы прилипли ко лбу. Его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на груди. Я скрещиваю руки, а он хохочет и кивком указывает мне идти за ним.

Я останавливаюсь в мраморном вестибюле. Люстра надо мной выглядит достаточно тяжелой, чтобы обрушить потолок на всю эту сияющую роскошь. Холден касается меня плечом, закрывая дверь. Я напрягаюсь, но иду следом по коридору.

Из гостиной доносится мужской смех – громкий, резкий, несдержанный. Я сжимаю ремешок сумки и вхожу туда. Над столом вьется белый дым, стоящий в воздухе запах алкоголя обжигает мне ноздри, словно я вдыхаю бензин. Вечер покера.

Я достаю конверт, кладу его на стол и уже разворачиваюсь к выходу, но по полу царапает стул, и ему вторит голос Ника – точно гвоздь по стеклу.

– Пришла наконец-то. Моя девочка.

Я оглядываюсь. Ник, пошатываясь, обходит стол, потом спотыкается и опирается на стену. Не прекращая улыбаться, он направляется ко мне, и тошнотворная волна перегара захлестывает меня раньше, чем он успевает приблизиться.

– Хочешь, раздадим тебе карты? Снова разделаешь меня под орех.

Мой взгляд блуждает по кучкам покерных фишек, и я вспоминаю второй год старшей школы, когда Ник учил меня играть. Вместо денег он тогда принес мои любимые сладости. Глаза у него были еще ясные, яркие. Когда я разбила его в пух и прах, он искренне удивился. Сейчас же его взгляд мутный и пустой. И ведь даже семи вечера нет.

– Я не останусь. Просто зашла передать кое-что от баба. – Я качаю головой, указывая на конверт.

Я уже поворачиваюсь к черной лакированной двери в конце коридора, когда Ник хватает меня за ту самую руку, на которой вчера оставил след. Я морщусь.

– Стой! Прости. – Ник ослабляет хватку и гладит мою руку. – Я с ума сходил – ты не отвечаешь ни на звонки, ни на сообщения. Мы можем поговорить?

– Мне нужно идти…

– Пожалуйста. – Его черные глаза вращаются, пытаясь сфокусироваться.

В мои задачи не входило еще и поболтать с пьяным Ником, но я боюсь его реакции на отказ, поэтому киваю, потирая руку, и иду за ним через гостиную. Чаз сидит за столом и сдает карты, во рту у него косяк. Его взгляд скользит по мне, и в этот момент я мечтаю, чтобы кузены умели общаться глазами. Мечтаю, чтобы он понял, что надо отвлечь Ника. Но Чаз отводит взгляд, а Ник хватает меня за руку и тянет наверх.

Споткнувшись на ступеньке, он хватается за перила, увлекая меня за собой. Я падаю ему на спину, он поворачивается ко мне лицом и пьяно ухмыляется, а потом издает смешок. Руки шарят у меня на талии.

– Не надо.

Я отталкиваю его руки. Если бы он не преграждал мне путь, я бы уже сбежала вниз и была свободна. Мозг возвращается к вчерашнему – как он лапал меня, пока его не спугнули копы. Неужели он ожидал, что я позволю ему что-то прямо в переулке? Или сейчас?

Он восстанавливает равновесие и тащит меня наверх. Кажется, что даже от его пота несет алкоголем. Я задерживаю дыхание.

– Закрой глаза, – невнятно бормочет он, когда мы оказываемся на площадке. Я боюсь, что он снова попытается меня поцеловать, но подчиняюсь. Тело наряжено до предела, словно пружина. Я вытягиваю руку вперед, позволяя Нику себя вести. Ручка двери поворачивается, и я распахиваю глаза.

Он щелкает выключателем. С потолка свисает люстра, под ней – огромная кровать, мех, шелк, куча бархатных подушек. Ник обнимает меня сзади.

– Это все твое.

Его дыхание горячее, липкое. Мои глаза мечутся по комнате.

– Наше. Будешь жить здесь, когда начнешь учиться в кулинарном колледже. Как мы и договаривались.

Его слова вгоняют меня в ступор. Я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Месяц назад Ник говорил, что я могла бы переехать в один из трех его домов. Я тогда подумала, что он имел в виду тот, где он не живет.

– Я еще не решила, где буду жить.

– Мы знакомы целую вечность. Пора переходить на новый уровень.

– После вчерашнего я не уверена, что у нас вообще может быть какой-то «новый уровень».

Он отступает, смотрит в пол, трет шею.

– Послушай, мне жаль. Не знаю, что на меня нашло и…

– А я знаю, – указываю рукой на него. – Все из-за алкоголя. Он тебя меняет.

Ник кивает:

– Знаю. Но сейчас у меня непростой период. – Он тянется ко мне, притягивает ближе. – Я постараюсь исправиться, клянусь. Брошу пить, если ты этого хочешь.

Ник наклоняется, проводит носом по моей щеке, по шее. Обнимает и крепко прижимает меня к себе. Когда его губы касаются моей шеи, я напрягаюсь.

– Прекрати. – Я вырываюсь из его объятий. – Ты пьян.

– Да ладно тебе. Ты и я, Мэй Ли. Все ведь решено уже очень давно. Так почему бы не стать парой по-настоящему? – Он замолкает, ловит мой взгляд. – Или у тебя есть кто-то еще?

В сознании всплывает лицо Маркуса. Я мысленно прогоняю его прочь – чтобы Ник не разглядел его образ в моих глазах. Чтобы, если мы с Маркусом еще встретимся, он не понял, что Ник держит мое будущее в кулаке и легко может раздавить его, если узнает, что мы общались. До поступления в кулинарный колледж обычно на стажировку не берут. Мне повезло, пусть сейчас мне так не кажется. Может, это единственный способ показать ему, насколько я благодарна.

Когда он снова обнимает меня сзади, я закрываю глаза и глотаю комок в горле. Надо забыть про Маркуса. Думать о Нике. Но когда его рука начинает возиться с пуговицей на моих джинсах, я перехватываю ее.

– Я не готова. – Слова застревают в горле, сердце колотится, словно подталкивая меня к двери.

Он кусает меня за шею. Я вырываюсь, разворачиваюсь к нему.

– Прекрати, Ник.

Он рычит проклятье.

– Что с тобой не так?

Огонь в его глазах сжигает все, что там еще оставалось мягкого.

– Мне нужно идти. Родители могут подумать что-то не то.

– Что, например? Тебе восемнадцать. Я ждал достаточно.

Он снова хватает меня, толкая к кровати, пока я не падаю на нее навзничь. Ник нависает надо мной и прижимает мои руки к кровати, скользя губами по шее.

– Я сказала – прекрати!

Я извиваюсь под ним, но он рывком притягивает меня ближе. Паника, сдавившая грудь, вырывается из горла криком. Он глушит его поцелуем, но я отворачиваюсь, сжимаю губы.

– Мне надоело, что ты меня дразнишь, – рычит он.

Я отвожу голову, вены пульсируют адреналином. Пальцы Ника скользят под мою футболку.

– Я даю тебе все, чего ты хочешь. Теперь моя очередь.

Я со всей силы бью его коленом в пах. Ник орет и скатывается с меня. Я вскакиваю на ноги, рвусь к двери, но он хватает меня, разворачивает, спотыкается – и мы валимся на ковер. В падении я ударяюсь щекой о прикроватную тумбочку.

Он прижимает меня лицом к полу, красные и оранжевые цветы на ковре сливаются в пятна, звуки приглушаются. Я держусь за лицо, пытаясь прийти в себя. Под ладонью нарастает пульсирующая боль, слезы жгут глаза, я задыхаюсь.

Комната кружится, я мысленно умоляю ее остановиться. Ник переворачивает меня на спину. Он нависает, глаза жадные, руки еще жаднее.

– Ник! – Чей-то голос врывается в комнату, и мое сердце бросается к нему.

Я вижу Чаза. Он смотрит то на Ника, то на меня.

– Вон! – рявкает Ник, голос у него, как наждак.

Чаз качает головой, показывая за спину, и бросает на меня короткий взгляд.

– Тебе нужно в город, разобраться кое с чем.

– Разберись сам, – огрызается Ник, но Чаз не двигается с места.

– Не мой уровень. Нужен ты.

Ник чертыхается, кое-как поднимается и уходит пошатываясь. Грудь вздымается, сердце стучит где-то в горле, но я лежу, стараясь не шевелиться – не напоминать Нику о себе.

Чаз награждает меня тяжелым взглядом, пригвождая к полу, а потом уходит. Мышцы резко расслабляются, лопатки вжимаются в ковер. Вся дрожа, я прижимаю колени к груди. Слезы обжигают распухшее горло.

Где-то хлопает дверь, и хрустальные подвески на люстре дрожат у меня над головой. Их сотни, но даже все вместе они не способны разогнать тьму, растущую внутри. Ник никогда раньше не причинял мне боль. Он дарил подарки. Обещал оплатить кулинарный колледж, говорил, что я могу жить в одном из его домов. И я позволяла. А сейчас я почти позволила ему взять то, чего не хотела отдавать.

Я кладу ладонь на отзывающееся болью место удара, как будто могу спрятаться от случившегося на этом кроваво-цветочном ковре. В пальцы возвращается чувствительность, и когда я слышу скрип стульев внизу, то вскакиваю, хватаясь за кровать, чтобы удержаться на ногах.

Бросив взгляд на открытую дверь, я провожу тыльной стороной ладони по шее – там, где остались влажные следы от губ Ника. Приглаживаю футболку. Дрожащими пальцами застегиваю пуговицу на джинсах. Я цела. Все на месте. Кроме того, что внутри.

Я беру сумку с пола и выбегаю из комнаты. Хватаясь за перила, мчусь по ступенькам вниз, а потом резко торможу, добежав конца лестницы. На диване развалился Чаз, курящий очередной косяк. Рядом с ним – почти голая девушка, ее запавшие глаза следят за мной, пальцы скользят по его животу. Я бросаюсь к входной двери, но за спиной звучит голос Чаза:

– Мы, конечно, родня, но я не могу вечно тебя спасать.

Я оглядываюсь через плечо, скольжу взглядом по девушке, потом перевожу его на Чаза.

– Тебе и не приходилось. Он никогда раньше так себя не вел.

– Это не важно. Он возьмет все, что захочет. Как захочет. Потому что может. Он владеет тобой, мной, твоими родителями, рестораном, всей нашей жизнью в этой стране. Некоторые из нас хотели бы, чтобы так все и оставалось. – Чаз затягивается, запрокинув голову, и выпускает дым над головой девушки. – Если вам с родителями нравиться здесь жить, тебе придется ему уступить.

Горло обжигает огнем. Я бросаюсь к входной двери и выскакиваю на улицу. Пышные бугенвиллеи поглощают свет вокруг дома Ника. Я сворачиваю за угол и клянусь себе: больше никогда и близко к нему не подойду. Закончу школу, перееду и никому не скажу куда. Шеф Марко сказал, что я многого добьюсь. Я смогу. Найду способ.

Не хочу дубовую кровать. Я могу выбрать другую дверь.

Жгучая, бурлящая злость просачивается из-под застывшей в животе паники. Я сжимаю челюсти, скрещиваю руки и прячу ладони под мышками – пусть хоть так чувствительность вернется в пальцы. Щедрость Ника не от доброты его сердца. С ней в комплекте идут крепкие, удушающие путы.

Привалившийся к зданию бездомный свистит мне вслед. Я бросаю на него свирепый взгляд, и моя ненависть к Нику выплескивается из глаз и ударяет по нему, хоть он ни в чем и не виноват. Я петляю по улицам, почти бегу вниз по лестницам, пересекаю Юнион-сквер и, наконец, добираюсь до Чайнатауна, где воздух пропитан запахом вонючего тофу. Смех проходящих мимо подростков обжигает мне уши. Это звук свободы. Мне все равно, что баба и папа Ника были лучшими друзьями. Мне все равно, что часть наследства после смерти отца Ник потратил на то, чтобы помочь нам с рестораном. Его папа помог нам перебраться в Америку, а сам Ник – остаться здесь. Так что теперь у него, видимо, есть право распоряжаться мной. Уверена, это не то, чего хотел его отец. Вряд ли он мог подумать, что Ник превратится в чудовище.

По спине проходит дрожь. Холодный стыд разливается по телу. Я так боялась потерять свое будущее, что была готова позволить Нику стать его частью. А потом, вчера вечером, поцеловала его, только чтобы он перестал обвинять меня в связи с Маркусом.

Я касаюсь ушиба на щеке. Чаз говорит, что я принадлежу Нику, но я не могу потерять себя из-за него и обещаний, которыми он меня осыпает.

Тусклая неоновая вывеска «ТАТУ, ПИРСИНГ, ПРЕДСКАЗАНИЯ» мигает на двух языках – китайском и английском. Я останавливаюсь в лужице оранжевого света под ней. Туман внутри обшарпанного салона напоминает туман у меня в голове. Он окутывает меня, затягивая внутрь.

На полу вокруг огромного бонга[12] сидит группа людей, покачиваясь под ритм гитары, на которой играет китаец с дредами. Я завидую их спокойствию. Никогда не пробовала наркотики, но слышала, что они уносят людей прочь. А я бы очень хотела быть далеко-далеко отсюда.

Из-за облепленного стикерами прилавка мне улыбается бородатый здоровяк с кривыми зубами. Я уже собираюсь уйти, но взгляд цепляется за деревянную табличку над дверью: «Я слышу и забываю. Я вижу и запоминаю. Я делаю и понимаю. Конфуций».

– Ты в норме?

Бородатый показывает на мою щеку, и я торопливо прикрываю ее ладонью.

– Да. Все хорошо. Врезалась в дверь. Переписывалась на ходу, – выдавливаю я слабую улыбку.

Он морщится и кивает за спину.

– Могу принести лед, если хочешь. Выглядит… ну, припухло.

– Да нет, я рядом живу.

– Тогда что я могу тебе предложить? Сейчас как раз затишье, лучшее время сделать татуировку.

Он берет альбом с эскизами и открывает его на одной из страниц.

– Пожалуй, нет, спасибо, – качаю я головой.

Он с улыбкой кивает.

– Я тоже в первый раз боялся. А теперь вот. – Мужчина закатывает рукава и демонстрирует полностью покрытые цветными татуировками руки.

Во мне вдруг просыпаются те же решимость и гордость, с которыми я однажды пошла на кулинарные курсы. Шеф Марко сказал, что я многого добьюсь. Я. Мэй Ли Чжан.

– А можно набить свое имя?

Я смотрю на запястье, на щиколотку, но потом вспоминаю уличную танцовщицу, выступавшую у нашего ресторана несколько месяцев назад. У нее на шее были вытатуированы птицы. Как бы она ни изгибалась, они не шевелились. Я поднимаю волосы, оголяя шею.

– Может, здесь?

Мужчина потирает ладони.

– Конечно. Покажи, как оно пишется.

Он выныривает из-за прилавка и выкладывает передо мной ручку и блокнот. Я сжимаю ручку и вывожу иероглифы: 張美麗.

Мое имя. Не его. Вечное напоминание о том, что пусть он и контролирует мою жизнь, но принадлежать ему я никогда не буду.

Я проскальзываю через кухню и на цыпочках поднимаюсь по лестнице. Снизу доносится запах жареной лапши и рыбы. Услышав из-за закрытой двери кабинета голос баба, я замираю.

– Но где она? – отвечает мама тихо, как всегда. – Ты знаешь?

Я хватаюсь за перила. Меня не было больше часа, и баба сейчас…

– Это не наша забота, – шипит он. – Если кто-то спросит, скажи, что Су Лин нашла работу получше. Детектив Миллер уже заходил.

Половица под ногами предательски скрипит. Я несусь наверх и влетаю в комнату, тихонько закрываю за собой дверь и прижимаюсь к ней спиной. Су Лин не уволилась, она пропала. А баба знает больше, чем говорит.

Я подхожу к окну и распахиваю его. Прохладный воздух обдает мои мечущиеся мысли, а я жду, пока утихнет шторм внутри. И тут мой взгляд падает на магический шар предсказаний – он лежит окошком вверх на подоконнике рядом с запиской, написанной черным маркером знакомым почерком: «Стоит ли Мэй позвонить Маркусу?»

Глаза скользят на ответ шара.«Знаки говорят – „да“». У меня перехватывает дыхание.

Глава 8

–Т авa Риггс опять пришла на игру ради тебя, Миллер. Серьезно.

Вальяжно развалившись и уперевшись коленями в спинку сиденья передо мной, я дописываю бабуле эсэмэску о нашем триумфе.

Джонни откидывает голову назад и поворачивает ее ко мне.

– Да-а! Чудо-Миллер! – тихонько кричит он фальцетом и машет руками, подражая девчонкам с трибун.

Я хмыкаю, качаю головой, продолжаю печатать. Джонни не унимается.

– Ты бы видел лицо своего отца, чувак. С моего места был отличный обзор. Каждый раз, когда девчонки начинали скандировать твое имя, он хватался за пистолет.

Я пожимаю плечами, в голове все еще прокручивается матч. Хотелось бы забить еще один гол… Вагон, качаясь, катит к Чайна-тауну.

– Ты что, глухой и слепой? Кроме девчонок, вопящих твое имя, на наши игры вообще никто не ходит.

Он смеется над чем-то в телефоне, строчит ответ и снова поворачивается ко мне, но тут пиликает мой мобильник. Я читаю ответ бабули.

Бабуля: ТЫ МОЙ ЧЕМПИОН. Люблю тебя, мой взрослый малыш.

– Может, ты по парням? – настаивает Джонни.

Я молчу. Он выпрямляется, разворачивается ко мне всем корпусом. Я бросаю взгляд на Джонни, выключаю экран.

– Или тебя вообще никто не интересует? Все нормально, можешь мне рассказать.

Я вздыхаю, достаю маркер и пишу на руке финальный счет матча.

– Мне нравятся девушки.

Особенно учитывая, что где-то в мире есть такие девушки, как Мэй. Ни Джонни, ни остальным парням я про нее не рассказывал – рты у них не закрываются, поэтому слухи легко могут дойти до отца.

– Рад слышать, а то желающих тебя заполучить уже на целый стадион набралось, – качает головой он. – А Тава так вообще… Просто красотка. Лучшая подружка Сэвви, кстати. Будем дружить парами…

Я нахожу в галерее фотку мотоцикла своей мечты и показываю Джонни:

– Познакомься с моей девушкой, она азиатка. Мне нравятся азиатки.

Да уж, тут я не соврал. Но пока не заполучу свою двухколесную красавицу, влюбляться в реальную азиатскую девушку не стоит.

– Неудивительно, что ты так рвешь всех на поле – выплескиваешь нереализованную страсть.

Я снова смеюсь.

– Может, тебе стоит пореже тренироваться с Сэвви? Глядишь, тогда и на поле результаты улучшатся.

Я ухмыляюсь, глядя на экран телефона. Вдруг на нем высвечивается звонок с неизвестного номера. Обычно такие звонки я игнорирую, но Джонни явно готовит новую порцию подколок про девчонок, так что я принимаю вызов и прижимаю трубку к уху.

– Алло?

– Магический шар – тот еще командир.

Тело напрягается от затылка до ноющих икр, и я резко выпрямляюсь. Девичий голос. Незнакомый номер. Магический шар. Быть не может.

– Алло? Можно поговорить с Буддой?

Я вытираю пот со лба. Хорошо, что по телефону не передаются запахи.

– Кто это? – беззвучно спрашивает Джонни.

Если скажу – узнают все, и пощады не жди. Потом мы соберемся у нас дома, шутки дойдут до папы, и…

– Алло? – Голос Мэй звучит у меня в ушах, и это все настолько реально, что я подскакиваю.

Хватаюсь за поручень, ухожу подальше от Джонни и его заинтересованного взгляда.

– Эм… привет. Будда сейчас… в душе. А потом у него медитации и еще куча дел перед сном. Хочешь ему что-нибудь передать?

Прижимаю кулак ко рту, не зная, то ли улыбаться, то ли заорать.

– У заложников, наверное, плотный график.

– И свободной минутки нет, я на него все свои обязанности перекинул. В шкафу прибирается, на письма отвечает, носки складывает. Учитывая его габариты, приходится, конечно, тяжеловато.

– Угу. Важные дела, – улыбается она в трубку.

Черт, она улыбается. Я сжимаю поручень сильнее, металл обжигает вспотевшую ладонь.

– Не грусти так. Думаю, мы как-нибудь договоримся о праве на посещения.

– А он не боится, что его место займет магический шар?

– Не-а. – Я улыбаюсь темному туннелю за окном. – Они теперь в команде. Сработались отлично. А еще Будда говорит, что с моего подоконника вид лучше – улица, а не подворотня какая-то. И вообще, он рад, что теперь живет с мужчиной, потому что, по его словам, ты говоришь про всякие девчачьи штуки. А ему хочется про спорт, причем не стесняясь в выражениях. Но он признался мне по большому секрету, что скучает по тебе.

У меня поджимаются пальцы на ногах.

– А не слишком ли часто вы засиживаетесь допоздна? У него ведь возраст. Ему бы домой, отдохнуть. А то вдруг еще чего плохого наберется.

– Увы, – вздыхаю я, – уже набрался. Но… – я понижаю голос, – может, устроим встречу? Я дам вам время, а потом он сам решит, нужна ли совместная опека.

– Я слушаю…

Надо было сначала думать, а потом говорить.

– Эм, так…

Где с ней встретиться? База отпадает – если у нас дома побывает девушка, папа унюхает это в первую же секунду. Я мысленно перебираю места, но объявляют мою остановку, и у меня не остается времени на раздумья. Кроме Мэй, в голове только одно: печенье «Орео».

– Встретимся у Фила, в «Большом куше».

– Где это?

– Ты не знаешь Фила? Тот продавец за углом от наших домов. Огромная оранжевая вывеска. Там еще новая кафешка с бабл-ти рядом.

Молчание.

– Он лысый, с белой козлиной бородкой, в коротких фиолетовых штанах. Я не знаю, как магазин на самом деле называется, по-китайски ведь не говорю. Просто зову его так, потому что Фил проводит у себя в подвале турниры по маджонгу.

– Это куда матушка Гуо ходит по воскресеньям?

– Да, точно! Встретимся там через пять минут? Напротив «Орео». Третий ряд.

– Хорошо. – Под конец ее голос становится мягче.

Я сбрасываю вызов и смотрю на телефон. В животе словно ком холодной, дрожащей лапши. Момент, о котором я мечтал весь день, сейчас произойдет. Я и Мэй. Вдвоем. Вот бы у меня уже был мой мотоцикл. Вот бы знать наверняка, что происходит между ней и Лицегрызом. Вот бы быть таким же крутым в реальной жизни, как в голове. Что мы только ни творили в моей голове…

Я возвращаюсь к своему месту за вещами, хватаясь за поручни. Джонни не сводит с меня глаз.

– Миллер, даже не пытайся врать. Это была девушка.

– Увидимся, чувак.

Я иду к выходу, и, когда двери открываются, делаю глубокий вдох и вылетаю наружу.

Перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь по эскалатору, выбегаю на улицу. Сумки подпрыгивают за спиной. Я останавливаюсь у ярко-оранжевой вывески Фила и перевожу дыхание. Меня сюда привело предвкушение. Я хочу увидеть ее, но этим подолью масла в и так бушующий огонь. Готов ли я пожертвовать мечтой о мотоцикле ради нее? Я ведь уверял отца, что мне ничего не стоит избегать девушек. Сейчас я уже так не считаю. Я хочу увидеть Мэй. До одури. С другой стороны, папа не говорил, что мне нельзя даже разговаривать с девчонками. Мы же просто поболтаем в круглосуточном магазине. Совершенно обычное дело. От разговоров дети не рождаются.

Открываю дверь, замедляю шаг, разминая шею и щелкая костяшками. Фила за прилавком нет – и слава богу. Он классный, но то, что ждет меня в третьем ряду, куда круче.

Я поворачиваю у стеллажа с китайскими сладостями и замираю. Облегающие джинсы обрисовывают ноги девушки – длиннее, чем я думал. Блестящие волосы спадают на плечи черным водопадом. А вокруг – яркие упаковки «Орео». Все самые прекрасные творения Господа в одном месте.

Я собираюсь с духом и останавливаюсь перед Мэй, встречаясь с ней взглядом.

– Привет. – Она наклоняет голову и неуверенно улыбается мне уголком рта, отводя глаза в сторону. – Мне показалось, это подходящее место, чтобы случайно на тебя наткнуться.

Это свет так падает? Или у нее синяк на лице?

– Я теперь буду заглядывать к этому стеллажу еще чаще, чем раньше, – улыбаюсь я, а потом прищуриваюсь.

Ее скула отбрасывает подозрительно большую тень. Она явно опухла. Я еле сдерживаюсь, чтобы не взять лицо девушки в ладони и рассмотреть поближе.

– У тебя тут… кое-что на лице. Я бы предложил стереть, но, похоже, это не поможет.

Она плотнее запахивает куртку и отворачивается к полкам.

– Это тебя Лицегрыз так?

Мэй качает головой:

– Врезалась в дверь шкафа.

Я протискиваюсь между ней и полкой, глядя на девушку сверху вниз.

– У твоего шкафа есть кулаки?

Она смотрит себе под ноги, поэтому я дожимаю:

– Дома все хорошо?

– Да. Просто… не хочу об этом говорить.

Ну все ясно – Лицегрыз.

– Ладно. То есть мне не нравится, как твой шкаф с тобой обходится, и я почти гарантирую, что еще подниму эту тему. Но пока – о’кей.

– Все правда нормально.

– С тобой-то, может, и да. А вот с твоим глазом – не особо. – Я достаю телефон. – Так что придется твоему шкафу пообщаться с полицией по душам.

– Не надо.

Она кладет руку на телефон, ее пальцы касаются моих. Я смотрю сначала на них, потом на Мэй.

– Пожалуйста. Это была случайность. И я сама виновата. Глупо и неловко.

– Я тебе не верю. – Я всматриваюсь в ее глаза в надежде разглядеть там правду.

– Ты и не должен. – Она поджимает губы и разворачивается, собираясь уйти.

– Ладно, хорошо. – Я делаю шаг в сторону, перекрывая ей путь, и поднимаю руки. – Прости. Давай найдем что-нибудь от ушибов, а потом просто погуляем. Молча.

– А может, побудем где-нибудь не на улице?

– Давай.

Так, думаем. Можно пойти к Гуо, вот только слух у старушки удивительно острый для ее лет, а мне хочется спокойно поговорить с Мэй. Можно неторопливо проводить ее домой, плутая по подворотням, но я пока что не хочу прощаться. Да и вдруг где-то у ее дома затаился Лицегрыз в костюме ниндзя? Совершенно ведь ясно, что сегодня он как раз оттачивал на ней свои удары. От мысли об этом мне хочется расквасить его уродливую физиономию. Я глотаю злость. Можно пойти на Базу. Папа точно еще на работе – он вообще всю неделю не появлялся дома раньше четырех утра. А как она уйдет, я устрою уборку, чтобы дома даже не пахло девчонкой.

Но если мы останемся вдвоем, есть риск лишиться мотоцикла… Хотя нет. Ничего подобного не будет. Просто дам ей лед для щеки, и мы поболтаем. И все.

Через пару минут Мэй уже заходит на Базу, держа в руке пакет с молоком и «Орео». Я застываю в дверях. Ни одна девушка, кроме тети Одри и бабули, не переступала этот порог. Это вообще первый раз, когда я провожу время с ровесницей, – не считая девочек из воскресной школы, которые заставляют меня помогать им печь печенье для пожилых. Эти в списке одобренных папой, потому что они любят Иисуса и помогают людям. Но ведь и я помогаю. Даже печеньем угощу – просто не пожилых. Не такая уж и большая разница. Так что наш с папой уговор остается в силе.

Мэй проходит внутрь, и я запираю за нами дверь. Девушка НА БАЗЕ. Где сирены? Где вспышки? Где мой здравый смысл? Он же был у меня, пока Мэй не позвонила. Хотя, если честно, с ней мне он как будто и не нужен. Я словно на автопилоте. Не знал, что у меня есть такая функция.

– Теперь-то дашь повидаться с Буддой?

Ее голос возвращает меня в реальность, и я начинаю суетиться. Ставлю пакеты на столешницу, хватаю из морозилки горошек, заматываю в полотенце и протягиваю ей:

– Сначала вот это. Пойду скажу ему, что ты пришла, но он будет недоволен поведением твоего шкафа.

Я захожу в свою комнату, останавливаюсь, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Выдох… Вдох… Надо успокоиться. Собрать воедино все паникующие клетки моего тела. Разминаю шею, как перед игрой, прерывисто выдыхаю. Забираю Будду с подоконника и возвращаюсь на кухню.

Мэй разглядывает книжный уголок, и я безмерно рад, что вчера все-таки убрал валявшиеся у пуфика грязные носки и пропылесосил ковер. И хорошо, что вроде нигде не видно пахового спортивного бандажа.

Мэй поднимает взгляд.

– Кто-то у нас любит историю, – говорит она, указывая в сторону полки.

Я киваю, ставлю Будду в центр стола и беру две миски.

– Это отец. Обожает читать. Причем при свечах. Поэтому тут еще и свечи. – Я обвожу комнату рукой.

– Он читает при свечах?

Я пожимаю плечами и киваю:

– Ага. Такая вот у него фишка. И еще он собирает странные абстрактные фотографии. – Я указываю в сторону рамок над столом: дерево из велосипедных цепей, река из проволоки и веревок.

– Нетипичные хобби для детектива.

Она улыбается, садится за стол и берет Будду. Я поливаю молоком горки «Орео» в наших мисках, не сводя глаз со статуэтки в руках Мэй. Как бы я хотел оказаться на его месте – у нее в ладонях, чтобы пальцы касались…

Я придвигаю миску к себе так, чтобы она прикрывала засохшие хлопья, которые я пропустил, вытирая утром стол, и перевожу взгляд на ее лицо.

– Итак, слушай внимательно, – начинаю я объяснять девушке. – Берешь самую большую миску в квартире, насыпаешь туда «Орео». Потом заливаешь молоком – только лей от души, чтоб прям молочные реки текли. Потом ждешь ровно четыре с половиной минуты, они как раз пропитаются. Ты познаешь новый мир вкусовых ощущений. Гарантирую.

Мэй держит горошек у левой щеки и глаза, но ее правая бровь недоверчиво приподнимается.

– А пока ждем, попробуй угадать, что сказал буддист продавцу хот-догов[13] .

Она опирается локтем на стол.

– Что?

Я закрываю молоко крышкой.

– Если мы будем общаться, тебе стоит знать: я рассказываю дурацкие шутки. Постоянно. И нет предела их тупости.

– Я не против.

– Не против шуток или не против общаться со мной?

Она пожимает плечами:

– Ни того ни другого.

– Серьезно?

– Да.

– Класс.

Я размешиваю «Орео» в молоке ложкой.

– Так что же сказал буддист? – спрашивает она.

– А ты угадай.

– Я не любитель угадывать.

– Но меня ведь ты заставляешь гадать.

Я гляжу на горошек, который она все еще прижимает к лицу. Она пристально смотрит на меня в ответ. А потом начинают говорить ее глаза.

«Привет».

Я улыбаюсь, наклоняюсь чуть ближе, кладу руки на стол и отвечаю, не издав ни единого звука.

«Привет».

Она моргает.

Я удерживаю зрительный контакт, и мои глаза говорят:«Итак, Лицегрыз» .

Ее один глаз отвечает:«Я все еще не хочу о нем говорить».

– Я не хочу говорить о нем в принципе, но Лицегрыз – это твой… – Я топлю печенье в молоке ложкой. – Предполагается, что ты закончишь предложение.

Наши взгляды снова встречаются, и мое сердце пускается в галоп. Я очень хочу продолжить это предложение встречей наших губ.

Мэй сжимает губы, но по глазам видно – она все поняла. Мои мысли прозвучали для нее так громко, словно я проорал их в мегафон у самого ее уха. Я криво улыбаюсь и поднимаю руки:

– Прости! Только что нашел минусы в общении взглядами. Не могу от тебя ничего скрыть. Даже несмотря на то, рабочий глаз у тебя сейчас один.

– А мне нравится.

– Было бы лучше, если бы это работало в обе стороны.

– Увидим.

Из меня вырывается лающий смешок.

– Это сейчас была игра слов, да?

Мэй пожимает плечами и улыбается.

– Ты можешь быть еще более загадочной?

Она снова пожимает плечами.

– Ага, можешь. Потрясающе.

Я набрасываюсь на печенье. Четыре с половиной минуты еще не прошли, но мне срочно нужно отвлечься.

– Так ты расскажешь концовку своей шутки?

Я поднимаю взгляд, качая головой, рот набит печеньем.

– Не-а. Ее надо заслужить.

– И как именно?

– Позволь, я посоветуюсь с Буддой. – Я протягиваю руку ладонью вверх, и Мэй вкладывает в нее статуэтку. – Он умеет решать все мирно. И умеет слушать. Я ему все рассказываю. А он поведал мне кое-что любопытное о тебе.

– Например?

– Не-а. Строго конфиденциально. Знаешь, религиозные принципы и все такое. Ему можно доверять.

Она откидывается на спинку стула:

– И как, интересно, ты с ним разговариваешь?

– Смотри. – Я поднимаю палец и наклоняюсь к статуэтке. – Он хочет кое-что мне сообщить. Минутку.

Я глажу Будду по животу и прижимаю статуэтку к уху, смеясь и качая головой, будто он сказал что-то забавное. Шепчу ему что-то, потом снова прислушиваюсь.

– Я знаю, чувак, знаю. Но ты же статуэтка, поэтому придется с этим смириться.

Мэй наклоняет голову.

– Смириться с чем?

– Ну… с тем, что мы едим печенье. Вместе. Ты и я. – Я указываю пальцем на пространство между нами. – Тусуемся.

Сирены воют за окном, а Мэй смотрит на меня и улыбается.

– Расскажи подробнее, что значит «тусоваться» с тобой. Мне нужно понять, готова ли я к этому.

Я закатываю глаза.

– Если честно, это очень тяжело. – Усевшись поудобнее, я откидываю голову назад. – Никто еще не выжил. С другой стороны, пока что ни одна девушка не пыталась.

– Ни одна? – Она отводит взгляд, но я успеваю прочитать в ее глазах вопрос:«Как это вообще возможно?»

– Ха! – Я вскакиваю и перегибаюсь через стол. – Я все видел. Я, между прочим, уже довольно хорош в переводе с языка взглядов, хотя прошло всего минут двадцать. А ты еще и говоришь одним глазом.

Я снова сажусь и вздыхаю.

– Опережаю события. Как всегда. – Закидываю в рот еще одно печенье. – Мне лестно твое удивление, но последние восемнадцать лет мне неплохо и так.

– Но почему? Ты нравишься миллиону девчонок.

Я морщусь:

– Цифры у тебя, конечно, немного завышены, но даже если и так, мне-то ни одна из них не нравилась. Кроме… – Я верчу ложку так и сяк, не отрывая от нее глаз. – В общем… – Я смотрю на печенье, а потом бросаю быстрый взгляд на Мэй. – Кажется, мне нравишься ты.

Слова срываются с моих губ, летят без оглядки, словно выпущенные на свободу заключенные. Лицо Мэй озаряет улыбка, и она кладет пакет с горошком.

– Ты ведь меня не знаешь.

Я вытираю ладони о шорты и облокачиваюсь на стол.

– Но я знаю, что мне нравится твоя улыбка. Даже очень. И твои записки. Особенно твой чрезвычайно симметричный почерк. – Я смотрю на нее, вцепившись в колени под столом. – У тебя потрясающие глаза. Большие, карие, с искорками зеленого. Это как… – оглядываю гостиную за ее спиной, вспоминая поездку в Асторию, штат Орегон. – Это как сидеть под деревьями в лесу и смотреть вверх.

Она стискивает губы, пытаясь спрятать улыбку, а щеки заливает румянец.

Я удерживаю ее взгляд, а из меня выливаются слова:

– Ты напоминаешь одно из моих любимых мест. Будто… ты сама – такое место. И… ты мне нравишься. И… все остальное тоже. Включая тот факт, что вечер среды ты решила провести со мной.

Она улыбается, но смотрит на фотографию над столом.

– Ты не настолько смел, чтобы я тебе нравилась.

– Почему это?

Она пожимает плечами, снова улыбаясь столу, а потом поднимает лицо.

«А если… мне тоже кажется, что ты мне нравишься? Каковы мои шансы?»

Смотря на нее в упор, я наклоняюсь вперед и достаю из кармана маркер. Беру ее за запястье и подтягиваю руку к себе. Пишу: «100%», щелкаю колпачком и откидываюсь на спинку стула. Только бы папа не узнал. Где-то внутри предательство и вина кружатся в танго, оставляя за собой реки раскаленной лавы. С таким ни одна таблетка от изжоги не справится. Но я не хочу ничего с этим делать, если это означает отказаться от Мэй. Почему нельзя заполучить и ее, и мотоцикл? Если я вообще могу ее заполучить. Мы же просто нравимся друг другу. Осталось продержаться до выпуска. Бог с ней, с машиной. Да и мотоцикл уже подрастерял свою привлекательность.

Она читает число.

– Серьезно?

– Да. – Я постукиваю маркером по краю стола. – Если только Лицегрыз не захочет составить нам компанию. Повторюсь: абсолютно не мой типаж. Плюс на языке взглядов умеем общаться только мы. Ему будет обидно.

– Мы вообще, пожалуй, самая невозможная пара на свете.

– Почему?

– Потому что, – говорит она помятому пакету горошка. – Ты – это ты, а я – это я.

Я хмурюсь в потолок.

– И это все аргументы?

Мэй наклоняет голову:

– Ты вроде сказал, что у тебя нет опыта, а ведешь себя так, будто знаешь, что делаешь.

– Или просто рядом с тобой мне кажется, что не нужно переживать о том, что я делаю.

Она снова опускает глаза.

– Думаю, у меня перед Лицегрызом неоспоримое преимущество – я хотя бы тебя не побью. Но было бы интересно узнать в процентах. Судя по глазам, я бы сказал, что шанс у меня где-то… 75%?

Мэй смотрит на меня:

– Все-таки с чтением взглядов у тебя не очень.

– Меньше?

– Сложный вопрос.

– Ага. – Барабаню я пальцами по столу. – Я недостаточно разбираюсь в отношениях и симпатиях, чтобы понять, какие могут быть сложности.

Она прикусывает губу и отводит взгляд, помешивая печенье.

Когда она снова поднимает глаза, я спрашиваю взглядом:«Я глупо себя веду?»

Мэй качает головой, я сглатываю.

– Просто я хочу получить по этому предмету твердую пятерку.

– Я тебе подпорчу средний балл.

За дверью кто-то тяжело поднимается по лестнице, и сердце уходит в пятки. Это папа. Я хватаю Будду и обе миски, мчусь в комнату, жестом показывая Мэй следовать за мной. Закрываю за нами дверь.

– Отец вернулся, – шепчу я. – Он не должен узнать, что ты здесь.

– Давай я вылезу через окно?

Я качаю головой, не сводя глаз с двери, в голове – фильм ужасов на тему «папа застал меня с девчонкой».

– Нет. Сиди здесь. Я сейчас вернусь.

Глаза Мэй округляются.

– Я там куртку оставила.

Глава 9

Б оже.

Размякшие «Орео» дрожат в молоке из-за того, что у меня трясутся руки. Я ставлю миску на комод рядом с фотографией в рамочке – на ней Маркус и его отец стоят возле горных велосипедов, счастливые и вспотевшие.

Я отвожу взгляд, чтобы не оставлять своих отпечатков на жизни, к которой я не имею и никогда не буду иметь отношения. Из гостиной, сквозь закрытую дверь, доносится голос детектива Миллера:

– Сегодня без кино?

Маркус, судя по голосу, где-то ближе.

– Нет, извини. Надо лечь пораньше.

– Понял. Может, завтра?

– Да, супер. Спокойной ночи, пап.

Я оборачиваюсь вокруг своей оси, осматривая комнату. Надо сесть и сделать вид, что все в порядке. Глазами пробегаю по полкам с подписанными футбольными мячами и трофеями, по стопке книг на тумбочке, по меловой стене с диаграммами, графиками, процентами. На кровати – темно-синее пуховое одеяло, рядом с грудой подушек комом лежит оранжевый плед… Нет. Точно не туда. Я резко отвожу взгляд. Рабочее кресло?

Я на цыпочках перебегаю к столу у окна и падаю в кресло. Как только дверь открывается, я поворачиваюсь в ее сторону. Комната мелькает перед глазами вихрем, а потом я фокусирую взгляд на Маркусе. На нем теперь только майка, плечи и руки обнажены.

– Уф, – выдыхает он, прислоняясь головой к двери и закрывая глаза.

В руках у него скомканная одежда. Он проходит к корзине и бросает туда вещи.

– Куртку спас. Никаких улик, – шепчет он. – Но я ее постираю. Прятал под толстовкой, и она пропахла страхом. Еле пронесло.

Парень проводит рукой по волосам.

– Меня здесь быть не должно, да?

– Ну… насчет этого… – Маркус выдыхает, достает чистую футболку и натягивает ее через голову.

Я чувствую себя так, будто застала его за переодеванием, поэтому вскакиваю со стула и отворачиваюсь к меловой стене. Мои уши фиксируют каждый издаваемый им шорох, а татуировка на шее словно пульсирует.

Половицы скрипят – Маркус встает рядом, его рука касается моей.

– Отвечая на твой вопрос, – шепчет он, – папа не хочет, чтобы здесь бывали девочки. Или вообще в поле моей досягаемости.

Его слова обрушиваются мне на голову и распадаются каменной тяжестью по плечам.

– Что-то случилось или?..

– Да, – кивает он, глядя на стену. – Мама. Она его сломала, и теперь он… – Маркус щелкает костяшками и разминает шею. – Пытается меня защитить.

– От девушек.

– Угу. Из всех женщин ко мне – или на нашу Базу – допускаются только бабушка и тетя.

– Тогда я пошла. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Себе и своей семье неприятностей я тоже не хочу.

– Есть проблемка, – шепчет он. – Выход один, а папа как раз рядом с ним. Мы тут застряли, пока он не уйдет спать. А когда это случится – вопрос. Он привык не ложиться допоздна. Плюс…

Маркус смотрит на меня:«Я не хочу, чтобы ты уходила».

У меня в животе словно бенгальский огонь зажгли. Я достаю телефон и пишу Лин.

Мэй: Прикрой меня.

Ответа можно не ждать – знаю, прикроет. Я подхожу к шкафу Маркуса, отворачиваюсь, чтобы заглушить голос, и набираю номер мамы. Она отвечает после третьего гудка.

– Wéi?[14]

– Можно мне прийти попозже? Мы с Лин заканчиваем химию, наш итоговый проект. Сдавать завтра.

Ложь срывается с языка, не встречая никакого сопротивления. Мысль о том, чтобы побыть с Маркусом еще немного, вытеснила все сомнения.

На том конце раздается шорох, потом – щелчок двери. Мама понижает голос.

– Хорошо. Только не шуми, когда придешь. Поняла?

– Да. Спасибо. – Я сбрасываю звонок и поворачиваюсь к Маркусу. – Я могу остаться ненадолго.

Парень расплывается в улыбке.

– Тогда проведу тебе очень тихую экскурсию по моему миру. Думаю, тут как раз пригодится наш язык взглядов. – Он снова смотрит на меловую стену. – И да, тебе стоит знать – я рисую везде. На руках, ногах… стенах. Папа поставил ее, когда я в детстве разрисовал всю комнату маркером.

Я улыбаюсь, глядя на усеявшие стену графики и диаграммы, сердце бьется где-то в горле.

– И что ты рисовал чаще всего? – еле слышно спрашиваю я.

– Солдат. Коал на воздушных шарах.

– Подожди. У меня в списке желаний есть пункт – увидеть коалу на воздушном шаре, и ты говоришь, что один из них прячется прямо за этой стеной? – Я преувеличенно удивленно улыбаюсь Маркусу, затем снова смотрю на стену. – А сейчас тут сплошная математика.

Он улыбается стене и чешет затылок.

– Вероятности.

Я указываю на пустой участок:

– Это ты для очень большого коалы приберег?

Маркус наклоняет голову, вглядывается в стену, затем переводит взгляд на меня.

– Приберег, – шепчет он. – Но сейчас есть идея получше.

Подойдя к прикроватной тумбочке, он достает кусочек мела и указывает на пустое место.

– Встань сюда. И помаши.

Я колеблюсь, потом становлюсь спиной к стене и поднимаю руку.

– Вот так?

Его улыбка словно включает свет.«Идеально».

Он садится передо мной на корточки, обводит мелом мою левую ступню, поднимается вдоль ноги. От мимолетного прикосновения по ней взлетают мурашки. Мелок задерживается в районе бедер, потом линия идет выше, по торсу. У груди Маркус замирает и ловит мой взгляд.

– Я как-то не подумал, что будет настолько неловко. В детском саду такой проблемы не было.

– Какой проблемы?

Маркус выпрямляется, делает шаг назад, смотрит на пол с улыбкой, постукивая мелком по бедру.

– У меня в комнате девушка. Причем в непосредственной близости. Гормоны… – он краснеет, – играют.

Он приближается, глядя на меня с притворной серьезностью. У меня внутри все скручивается, вырываясь нервным смешком.

– Не смейся, – шепчет, и воздух между нами становится теплее. – Девяносто пять процентов парней от двенадцати до двадцати одного борются с этим каждую секунду.

Я улыбаюсь и закатываю глаза, а он продолжает обводить мой силуэт.

– Не слишком странно для первого свидания? – спрашивает он у стены под моим локтем.

Я сжимаю губы, чтобы удержать внутри все, что переворачивается во мне.

– Нет.

– Если это вообще можно считать свиданием, – уточняет он и делает шаг назад, снова принимаясь за рисунок. Я зажмуриваюсь, чтобы удержать мысль внутри.

– Полагаю, все зависит от того, какое название дашь этому ты.

Маркус обводит мое плечо и поднимается наверх, к шее. Лицо так близко к моему, что я щекой ощущаю его тепло. Я сглатываю, сжимая губы, а он отвечает:

– Я пока не знаю, но… – Он замирает, стирает что-то пальцем и продолжает. – Я бы проголосовал за «свидание». Если ты не против, конечно.

Грудь сжимается от сдерживаемого вопля, и я киваю:

– Я – за.

– Е-е-ес, – улыбается он и откидывает мои волосы.

На коже играют в салочки мурашки. Я втягиваю носом воздух и шевелю пальцами ног по ковру, когда линия, которую он ведет, уходит вбок.

– У меня нога вроде так не сгибается, – шепчу я в потолок.

Маркус хватает губку с тумбочки.

– Отвлекся.

– На что?..

– Представил, как я тебя поцелую. – Он бросает губку на пол и снова сосредотачивается на рисунке. – Но не буду. Обещаю.

Комок в горле мешает дышать. Это все просто сон. Или я отключилась. На самом деле я сейчас на уроке математики и просто мечтаю обо всем этом. Если он и правда попробует меня поцеловать – это будут просто галлюцинации, ничего больше.

Маркус быстро дорисовывает остальную часть меня, затем отходит, подняв руки.

– Готово.

Я ловлю его взгляд, но слишком боюсь того, что могут сказать мои глаза, – поэтому делаю шаг от стены, разворачиваюсь, обхватываю себя за шею и киваю.

– Превосходная двухмерная версия меня, – улыбаюсь я своему меловому силуэту на стене.

В его комнате. Нарисованному им. Я точно сплю.

– Ого. – Маркус нависает за спиной, и я оглядываюсь. – Этой тату у тебя на шее раньше не было.

Кровь мгновенно отливает от лица, опускается в пятки, и я поворачиваюсь обратно к доске – не хочу обсуждать, откуда она взялась. А потом пальцы Маркуса аккуратно отводят мои волосы на плечо, и притупившаяся пять секунд назад чувствительность мгновенно возвращается жаром и дрожью.

– Что там написано?

Я сжимаю губы и закрываю глаза, воздух, который я вдыхаю, кажется раскаленным.

– Мое имя.

Он молчит пару секунд, а потом нарушает тишину:

– Тогда… – Он обходит меня, шагает к стене и рисует сердце в центре моего силуэта. – Это прям констатация очевидного.

– В смысле?

– Ну… твое имя значит, – он потирает затылок, – «красивая». А это и без подписи очевидно.

Маркус сосредотачивает взгляд на стене и сглатывает.

– Больно было?

Я улыбаюсь своим ногам, шевеля пальцами, словно пытаясь распределить по телу жар от его слов, и пожимаю плечами:

– Немного.

Маркус делит нарисованное сердце на две половины, а я наблюдаю за тем, как у него под кожей играют вены, пока он пишет «50% Будда» в одной половине и «50% Лицегрыз» – в другой. Меня передергивает, я выхватываю мел, стираю «Лицегрыз» ладонью и вместо него рисую вопросительный знак.

Потом разворачиваюсь к Маркусу и пихаю мелок ему в грудь, похлопывая сверху рукой. Пальцы чешутся от желания прижаться сильнее.

Он смотрит на доску, и по его лицу расплывается улыбка.

– С этим вопросительным знаком я готов посоревноваться.

Солнечный луч, пробившись сквозь щель в занавеске, целится мне прямо в лицо. Я распахиваю глаза. Я заснула в толстовке Маркуса – той самой, что он дал мне, когда мы возвращались домой в три ночи. Стаскивая ее с себя, чувствую, как кожа не хочет отпускать его запах, так же как мой мозг не хочет отпускать воспоминания о прошедшей ночи. Кстати… Я бросаю взгляд на часы на экране телефона. Семь часов назад. Когда он проводил меня до пожарной лестницы, я уже решила, что больше его не увижу. Но он сказал: «Увидимся завтра».

Я хватаю телефон с тумбочки и смотрю на экран, сияющий сообщениями от Маркуса. Целой кучей. Прижимая его к груди, я откидываюсь на подушки с взвизгом и открываю последнее из них.

Маркус: Доброе утро, соня! Это снова я, просто надеюсь, что ты наконец проснулась и я не болтаю сам с собой. Как глаз? Как голова? Как школа? Я не могу сконцентрироваться ни на чем, зато энергии – хоть отбавляй, хотя спал всего два часа. Чудеса.

Я прикусываю губу и улыбаюсь, листая к самому первому сообщению. В животе все кувыркается. Пока я спала – и вместо того, чтобы спать самому, – Маркус настрочил мне целое полотно текста.

Маркус: Не могу уснуть после сегодняшнего.

Маркус: Теперь, скорее всего, и ты не можешь. Прости. Спи. Возвращаюсь на свою сторону телефона. Прости. Серьезно, прости. Все, молчу. Ни слова…

Маркус: Нет, еще кое-что скажу… Было бы здорово сейчас быть рядом. Ну да, понятно, что в такое время обычно не спят только кошки и те, кто работает в ночную смену, но зачем тратить время на сон, когда можно шикарно затусить?

Маркус: Ладно. Похоже, ты спишь. Я даже отсюда слышу твой храп. Так что пусть с опозданием, но… спокойной ночи. Точнее… доброе утро. Добрые 4:11 утра. В любом случае – пока. Сладких снов. Увидимся позже. Споки-ноки. Пока-пока. Конец связи…

Маркус: (Если, конечно, ты не проснулась и тебе нечего делать, кроме как написать мне…)

Маркус: Черт, не могу перестать думать. Как мы вообще проговорили столько времени у меня дома. Я раньше никогда так не делал. Ни с кем. Даже с отцом, с которым я, на минуточку, живу.

Маркус: И как он нас не услышал? Особенно когда ты хрюкнула от смеха. Он ведь детектив. Мы прямо шпионы! Это была жесть в самом лучшем смысле этого слова. Очень хочу повторить. И как можно скорее. Жду на все сто процентов, помноженные на миллиард!

Маркус: Как глаз? Надеюсь, закрыт, потому что ты спишь. Или смотрит в экран, потому что ты набираешь мне сообщение…

Маркус: Жду…

Маркус: Очень жду…

Маркус: Ладно, видимо, ты и правда спишь. Пойду тоже попробую. Поехали…

Я смеюсь в потолок, а потом отвечаю.

Мэй: Я здесь! Проснулась! Но в 4:11 я спала. А теперь жалею об этом. Видимо, просто быть шпионом сильно выматывает, но я бы с радостью снова так вымоталась… на все сто процентов, помноженные на два миллиарда.

Я прижимаю телефон к груди и представляю, как Маркус лежит на кровати, раскинув руки и ноги, и думает обо мне. Как он ворочается на простынях, ждет моего ответа. Внутри все пузырится от счастья, и я тихонько визжу в подушку.

Из ресторана внизу доносится глухой гул голосов и запах кофе, просачиваясь под мою закрытую дверь. Значит, мама и баба заняты, отвлечены, и у меня есть немного времени, чтобы попытаться понять, как прожить этот день. Я никогда не прогуливала школу, но автобус уехал уже пару часов назад, да и мне не хочется ходить по школьным коридорам с подарком от Ника на лице.

Телефон вибрирует в руке, я переворачиваю его. Желудок тоже делает сальто, но потом резко ухает вниз, когда я вижу на экране имя Ника и сообщение, от которого хочется запустить телефон в стену.

Ник: Прости за вчерашнее. Очень жду встречи – хочу показать, насколько мне жаль. Обещаю, я все исправлю.

Я сжимаю телефон так, словно пытаюсь выдавить из него слова. Я не хочу слышать ни его грандиозных планов на наше будущее, ни оправданий, которыми он надеется все исправить. Я вообще не хочу его видеть. Но это, увы, невозможно – если я хочу иметь хоть какие-то перспективы.

Я разочарованно вздыхаю и поворачиваюсь на бок, дрожа от злости. Меня бесит, что все мое будущее так или иначе связано с Ником, что без него ничего не выйдет. Бесит, что он ворвался в мое идеальное утро. Я колеблюсь, а потом заставляю пальцы набрать единственное слово – просто чтобы он не заподозрил ничего лишнего.

Мэй: Хорошо.

Я нажимаю «отправить», и в ту же секунду приходит новое сообщение от Маркуса.

Маркус: НАКОНЕЦ-ТО. А ты умеешь заставить мужчину помучиться. Я пережил эту бесконечную ночь и теперь пытаюсь пережить урок истории, думая о нашей самой свежей истории. Истории о прошлой ночи. Или это было уже утро? В любом случае это было круче, чем все подвиги Наполеона. Он, кстати, был карликом с манией величия.

Маркус: Ты сейчас на каком уроке? Как себя чувствуешь?

Меня захлестывает волна тепла. Будет здорово, если он продолжит писать так же часто и его сообщения вытеснят сообщения Ника. Я улыбаюсь, набирая ответ.

Мэй: Не могу перестать улыбаться после твоих ночных сообщений. Только что все прочитала. И… прогуливаю школу.

Телефон снова вибрирует уже через несколько секунд.

Маркус: Серьезно?! Аааааргх!!! Спрошу у магического шара, стоит ли мне прогулять с тобой.

А мне и не нужно ничего спрашивать у шара, потому что на все, что касается Маркуса, мой ответ – да. С кучей восклицательных знаков.

Маркус: Он сказал, цитирую: «ЗАЧЕМ ТЫ ЗАДАЕШЬ МНЕ ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОПРОС?!» Странно. Никогда такого ответа не видел.

На экране появляется его селфи, где он почти лежит за партой. Я не могу перестать улыбаться.

Маркус: Уже разучился принимать решения без него. Вот, например, выбрал не тот путь и приперся в школу. Целый день впустую. Полон сожалений и уже поглядываю на выход.

Я фотографируюсь в кровати, отвернув голову, чтобы не было видно синяка на щеке, и отправляю ему.

Мэй: У меня тоже тяжелый день:)

Мы переписываемся еще минут десять, и от улыбки у меня уже начинает ныть челюсть. Потом Маркус присылает аудиофайл со звуком звонка на урок, а следом – записанное второпях, шепотом голосовое сообщение: «Просто хотел сказать, что ты выглядишь слишком уютно в моей самой любимой толстовке, когда я тут иду страдать на химию. Но тебе она идет гораздо, го-о-о-ораздо больше, чем мне, так что продолжай ее носить. И еще! Есть вероятность, что я оставил кое-что для тебя у Гуо. Подсказка: это не я, как бы сильно мне этого ни хотелось. До скорого, моя дорогая нарушительница учебного режима».

Запись обрывается, а я сижу, смакуя момент. Разглядываю селфи Маркуса, стараясь запомнить каждую деталь: как непослушные волосы падают ему на лоб, как длинные темные ресницы будто утягивают меня вглубь его голубых глаз. Ухмылка в уголке губ, симметричные черты лица, словно выточенные рукой мастера. Я так долго пялюсь в экран, что перед глазами начинает плыть. Моргнув, гашу его, медленно сползаю с кровати и направляюсь к шкафу. Все тело ноет, как будто меня бросили об стену. Или о ковер с кровавыми цветами.

Качая головой, сосредотачиваюсь на выборе свитера, но в зеркале ловлю свое отражение – по лицу синяками размазаны воспоминания. Утро резко блекнет. Я отворачиваюсь. В этом дне Нику не место.

Неохотно снимаю толстовку Маркуса. Его запах цепляется за мою кожу, как мой разум – за его голос и улыбку. Прячу толстовку под подушку, надеваю свитер и иду в ванную, чтобы причесаться и почистить зубы. Схватив шарф, я оборачиваю его вокруг шеи, морщась, – ткань задевает незажившую татуировку.

Я торопливо спускаюсь по лестнице, пробираюсь через кухню: белые силуэты поваров выделяются на фоне нержавейки, над грилем клубится пар. Официанты снуют туда-сюда с подносами и кофейниками. Я проскальзываю за полки с консервами, открываю заднюю дверь – и врезаюсь в парня с огромным букетом алых роз.

– Ой, извините! – вскрикиваю я, сбегая по выщербленным ступенькам.

– Мэй Ли, подожди!

Оборачиваюсь. Парень снимает шапку – это Ксандер.

Его зубы сверкают в лучах утреннего солнца, озаряющего переулок. Он протягивает букет мне:

– От Ника.

Я смотрю на цветы, потом снова отворачиваюсь. Они не залечат мой глаз. И не исправят того, что у Ника проблемы с алкоголем.

– Он хотел сам их привезти, но пришлось срочно лететь в Лос-Анджелес. Вернется где-то через неделю.

Я впиваюсь ногтями в ладони и оглядываюсь через плечо. Ксандер как раз достает из букета розовую открытку.

– Хотя бы записку прочти.

Я колеблюсь, но все же подхожу, вырываю конверт и, не дыша, достаю открытку.

Мэй Ли,

я очень сожалею о том, как я повел себя вчера. Я хочу измениться, стать тем, кого ты действительно заслуживаешь. Пожалуйста, дай мне шанс.

Твой Ник

При виде его имени у меня холодеет в груди и я сжимаю губы, чтобы они перестали дрожать. Он правда думал, что подарит мне цветы, и я все забуду? Ксандер все еще держит букет. Я беру его и, сжимая стебли до боли в пальцах, иду в сторону магазинчика Гуо.

Я не хочу, чтобы Ник был моим «парнем». Больше нет. Алкоголь меняет людей. Баба тоже пил годами – и разрушил нам жизнь на Тайване. Если Ник продолжит в том же духе, что разрушит он?

Я прикладываю ладонь к синяку и, снова стиснув зубы от воспоминания, захожу в магазин. Бросаю цветы и открытку в мусорное ведро, а потом прохожу между стеллажами в подсобку и плюхаюсь за стол. Три дня назад Ник был таким милым. Флиртовал, но безобидно. Баба ничего не скрывал. А Маркус был просто словами на бумаге и искрой света в ресторане по вторникам. Теперь все перевернулось с ног на голову. Теперь сноп этих искр рассыпался по всей моей жизни, и мне приходится постоянно затаптывать их, чтобы они не начали пожар.

За углом, из кладовой, раздается бормотание. Я поворачиваюсь и прислушиваюсь. Узнаю мамин голос и прищуриваюсь, уловив, как матушка Гуо фыркает над тем, что она сказала.

– Она больше не ребенок, Цзя Ли. Она справится, если ты расскажешь правду.

– Она и так меня ненавидит. Если я скажу, потеряю ее навсегда. Надо было рассказать все много лет назад, но я боялась, что она сбежит и я ее больше никогда не увижу.

Становится тихо. Хлопает дверь. Я уже собираюсь улизнуть, но из-за угла появляется мама. Ее глаза расширяются. Она мгновенно замечает то, что я хотела скрыться.

– Что ты здесь делаешь?

Я сжимаю кулаки, словно это поможет выжать из себя слова. Воздух между нами сгущается, но потом из кладовки выходит матушка Гуо и встает рядом с мамой, сцепив руки за спиной.

– Я просила ее помочь с коробками после школы. Но спасибо, что пришла пораньше, Сяо[15] Мэй, – цедит она, внимательно глядя на мое лицо.

Сперва я порываюсь поймать мамин взгляд, чтобы сказать, смотря ей прямо в глаза: «Ты знаешь, чья это работа». Но вместо этого киваю и говорю в пустоту, надеясь, что мама поймет намек и уйдет.

– Я вернусь до начала смены.

Мама смотрит в пол и кивает, а потом разворачивается и выходит из магазина, не поднимая головы.

– Ах ты, красавица Мэй Ли… – Гуо печально изучает мое лицо. – Я могу либо угадать, – она касается своей щеки, – либо ты сама расскажешь. Я не твои мама и баба. Мне не нужно защищать уродца Чао – и тебе тоже.

Стыд накрывает меня с головой. Она смотрит на меня в упор:

– Это ведь он сделал?

Я колеблюсь, затем киваю. Старушка поджимает губы, качает головой и поворачивается к прилавку.

– Он еще пожалеет, что я это увидела. – Она, словно якорь, бросает тяжелые слова.

Гуо подходит к выдвижному ящику, открывает его и вынимает пластиковый контейнер. Сняв крышку своими скрюченными пальцами, она достает сложенный листок бумаги и протягивает его мне:

– Вот. Это все исправит. Вообще все, так и знай.

Я смотрю на записку, и все мысли о том, чтобы порасспрашивать Гуо об их с мамой разговоре, мгновенно улетучиваются. Пускай мама хранит свои тайны. Меня больше интересуют мои.

Я узнаю почерк Маркуса по квадратным, чуть наклоненным буквам. Улыбаюсь тому, как аккуратно он сложил бумажку.

Я смотрю на матушку Гуо, и она машет рукой в сторону записки:

– Читай, читай! Она такая хорошая!

– Вы что, прочли ее?

– Конечно. Я же не могу передавать послания, не зная, что там написано. – Гуо складывает руки в молитвенном жесте. – Все будет прекрасно. Я предсказываю.

Напевая, она шаркает в сторону кладовки, толкая перед собой гремящую тележку. Я сглатываю и разворачиваю записку. Вцепившись в бумагу, читаю строчку, написанную не ручкой, а маркером в самом углу:

Как насчет второго свидания? Суббота, 10 утра? Ну, если только работа и домашка не шутят лучше, чем я.

Сандалии матушки Гуо шлепают по терракотовому полу. Я выпрямляюсь, сжимаю кулаки, чтобы удержать растущее чувство внутри. Не хочу потерять ни капли. Проходя мимо, матушка похлопывает меня по плечу. Я поворачиваюсь к ней:

– Никому нельзя рассказывать, матушка Гуо, ладно? Обещаете? Я знаю, что это глупо, я не могу быть с ним, но… – Я снова перечитываю записку, и уголки губ ползут вверх. – Мне он очень нравится. Я просто хочу притвориться… еще на одно свидание.

Гуо заливается смехом, глядя на фонарики в виде драконов под потолком, а потом подмигивает:

– Я умею хранить тайны, ты же знаешь. Эта – особенная, и боги уже тебе помогают. Посмотри свое расписание, и все сама поймешь.

Глава 10

Мэй: По вчерашнему вопросу – я лучше откажусь от сахара на неделю, чем не побрею ноги. А если выбирать американское имя, то, наверное, Стелла. Или Вайолет[16] – потому что это мой любимый цвет. Что думаешь? А если бы я выбирала имя для тебя, то, может… Бруно? Элвуд? Или – знаю! – Алистер. Сокращенно – Али. Все же ты учишься в пафосной частной школе. Так что выкидывай свои футболки и джинсы и переходи на чиносы и лоферы. И накинь свитер на плечи. И всегда таскай с собой теннисную ракетку.

Д очитав сообщение, я прыскаю, а потом запихиваю телефон в карман и перехожу улицу, направляясь в парк. Парни уже расселись за столом под Элли – красной скульптурой обнаженной полуженщины, полуслонихи.

Джонни подбрасывает апельсин в воздух и отбивает его коленом, остальные ведут счет. Проходя мимо, я ловлю фрукт и швыряю его через голову Таю. Джонни делает выпад наотмашь и едва не попадает в меня. В отместку я хватаю его за ногу, и он валится на землю. Ребята заливаются смехом, а я плюхаюсь на скамейку и с аппетитом набрасываюсь на трехэтажный сэндвич с индейкой, который собрал с утра.

– Миллер, ты где витаешь в последнее время? Тренер вчера чуть тебя не прибил после того, как ты пропустил тот пас.

Я откусываю огромный кусок, жую, качаю головой.

– Говорю же вам, – Джонни перегибается через Джеффа и тычет в меня пальцем, – у Миллера есть девушка, а он не сознается. Вчера в трамвае он с кем-то шептался по телефону. Причем девушка явно красотка – потому что лицо у него было вот такое. – Он пялится в небо с идиотской ухмылкой.

Джефф ржет, Тай хлопает по столу.

– Ага, конечно. Ха-ха. Наверное, это бабушка рассказывала ему, сколько подарит на выпускной.

Тай наклоняется через стол и хлопает меня по щекам ладонями.

– Вокруг Миллера вечно девчонки вьются. Чтоб его заполучить, нужно супермоделью быть, не меньше.

Я отталкиваю его, а Джонни плюхается рядом, закидывает руку мне на шею и пытается уложить мою голову себе на плечо, поглаживая ее. Я вырываюсь, сталкиваю его со скамейки, доедаю остатки сэндвича и разрываю пакет с «Читос».

Еще неделю назад моей девушкой был футбол, и я был ему предан. Он всегда останется моей первой любовью, но все же не умеет улыбаться так, что сердце взрывается в груди. И уж точно не может ничего противопоставить тому, как на Мэй смотрятся узкие джинсы… Футбол не говорит голосом, от которого у меня мурашки по спине, а мозг превращается в неоновую сладкую вату.

Ребята уже болтают о чем-то другом, и я достаю телефон. Сердце делает кульбит, когда вижу сообщение от той самой.

Мэй: Что-то не получается сосредоточиться ни на чем, кроме вчерашнего вечера…

Бросив взгляд на парней, отхожу от стола, прячусь в деревьях за Элли и набираю Мэй. Замираю, затаив дыхание.

– Привет.

Сердце подпрыгивает при звуке ее голоса.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Угадай с трех раз.

– Если ответ «работаю», то надо что-то менять.

– Жаль, нет достойной причины отпроситься.

– А если кое-кто зайдет вечером в ресторан…

Я поворачиваюсь в сторону Чайна-тауна и школы Мэй, полной парней, на которых я не похож. Оглядываюсь по сторонам – девчонки, уткнувшись в телефоны, сидят кучками в парке и вдоль тротуара. Никто даже не сравнится с Мэй. Ни одна из них даже близко не стояла.

– Второй раз за неделю? – спрашивает она с улыбкой, тепло которой дотягивается до меня сквозь телефон. – Впечатляет.

Джефф что-то мне кричит. Я оглядываюсь через плечо.

– Мне пора, – торопливо шепчу я.

– Мне тоже, к сожалению.

– Не удивляйся, если увидишь меня сегодня.

– Я люблю, когда меня удивляют.

– Причина номер триста шестьдесят два, почему ты мне нравишься. До встречи.

Я заканчиваю звонок, возвращаюсь к столу и хватаю рюкзак.

– Кто-нибудь хочет после тренировки заскочить в китайский ресторанчик?

Джонни кидает в рот печеньку с предсказанием, читает текст на бумажке, а потом начинает размахивать ею над столом.

– Обожаю это место! – восклицает он с набитым ртом. – Тут печенье до ужина, а не после. И вот это предсказание – просто пушка.

Он швыряет бумажку в центр стола так, словно делает тачдаун.

– Удача? Я готов. Может, теперь девчонки будут бегать за мной, а не за Миллером.

Я перехватываю бумажку, читаю ее и закатываю глаза. Украдкой смотрю на Мэй – она моет стол. Девушка оглядывается, замечает меня и улыбается, потом снова отворачивается и с такой силой работает тряпкой, будто пытается стереть сам стол. Я хочу видеть эту улыбку как можно чаще, как можно ближе – и как можно скорее. Но не слишком близко. Не в ближайшие четыре недели. Я справлюсь.

Она скользит к кухонной двери, и я не могу отвести взгляд. Или не справлюсь.

Я забираю предсказание у Джонни и отдаю ему свое.

– Не, чувак. Ты перепутал. Твое – вот это.

Друг берет бумажку и читает вслух:

– Одиночество откроет тебе новые перспективы.

Он бросает его на пустую тарелку и ругается.

– Похоже, быть тебе одиночкой. Но «перспективы» звучит многообещающе.

Он показывает мне средний палец, потом делает глоток «Маунтин дью».

– Это мы еще посмотрим, Миллер. Сейчас покажу вам фокус с нашей официанткой. Смотрите и учитесь, детки… Смотрите и учитесь.

Он перегибается через Тая и машет рукой Мэй, которая ловко пробирается к нам между столиками. Из нее бы вышла классная футболистка.

Подойдя, Мэй убирает прядь волос за ухо, избегая моего взгляда. Я схожу с ума от каждого движения. Сегодня она накрасилась. Первый раз вижу ее с косметикой – и мне гораздо больше нравится без. Но синяк она замазала неплохо. Хотя я бы, конечно, предпочел, чтобы замазывать было нечего. Все еще хочу надавать Лицегрызу по морде. Или понаблюдать, как это делает мой папа, – он бы его уничтожил. Не понимаю, почему она его защищает.

Мэй улыбается всем, кроме меня.

– Готовы сделать заказ?

– Да, но сначала вопросик. – Джонни откидывается на спинку стула и смотрит на нее снизу вверх. – Если бы вы выбирали кого-то из нас, на которого черного парня вы бы запали?

Мэй бросает на меня взгляд, и я не понимаю, это отсветы от красного стола или она покраснела. У меня под столом начинает дергаться нога.

– Учитывая, что вы тут единственный чернокожий, шансы у вас неплохие.

– Ну я же говорил! – Джонни хлопает себя по груди.

– Но, – продолжает Мэй, – если вы хотите знать, с кем бы я пошла в кладовку… скажу так… – Она смотрит на меня в упор, потом переводит взгляд на Джонни. – Это были бы не вы.

Мэй поворачивается, и ее тело изгибается так, что меня почти сносит со стула – как будто по залу прошла ударная волна.

– У-у, чувак! – Тай смеется, запрокинув голову. – Видел бы ты сейчас свое лицо. Эта девчонка только что завоевала мое глубочайшее уважение.

Пытаюсь отвлечься на ребят, не думать о кладовке и том, что могло бы там произойти, и отправляю ей сообщение, делая вид, будто пишу отцу.

Маркус: Кладовка – это куда?

Держу телефон на коленях, наблюдая за тем, как Мэй перемещается по ресторану. Когда с тарелок исчезают последние рисинки и лапшинки, она устремляется к нашему столу. Не глядя на меня, она перегибается через него, раздавая счета, и ее грудь оказывается прямо напротив моих глаз. Я сглатываю и отвожу взгляд. Открываю счет, чтобы положить карту, но вместо чека – записка.

Я была в кладовке. Похоже, разминулись. Но есть и хорошие новости! У меня изменился график. Как и почему – не знаю, вопросов задавать не стала. Так что, если предложение о втором свидании все еще в силе…

Я поднимаю взгляд, и в животе все переворачивается. Она болтает со старушками за соседним столиком, держа кувшин. Длинные пальцы обхватывают ручку, и я представляю, как они запутываются у меня в волосах. Опрокидываю в себя стакан «Доктора Пеппера», чтобы немного охладить свой пыл.

Я вкладываю записку, которую написал на уроке, в кармашек для чека, а потом ручкой приписываю:

Суббота = ты + я + весь день. Жду в 10:00.

Лежу на кровати, уставившись в потолочный вентилятор. Мысли в голове крутятся не хуже его лопастей. Голова – тяжеленная, потому что я так и не задал изводящий меня вопрос, когда мы с отцом пошли на пробежку вдоль залива после моего возвращения домой – впервые за пару недель он был свободен больше чем на два часа. Не хотел грузить его своими тараканами. Он сейчас бодрствует, красит стены у себя в комнате, потому что разучился спать по ночам, как нормальные люди. А я лежу, прикидываюсь спящим – потому что трушу. Так и не придумал, как подступиться к волнующему меня вопросу. Два часа ночи. Уже два часа ворочаюсь, думая и о Мэй, и об этом дурацком пари. До завтрашнего дня, кажется, целая вечность. Как и до выпускного. Если, конечно, я не найду какую-нибудь лазейку в правилах нашего пари. Надо поговорить с отцом.

Я скидываю с себя одеяло и тащусь через коридор в его комнату.

Он перестает подпевать играющей музыке и оборачивается:

– Мешаю уснуть? Прости, сын, без «Лед Зеппелин»[17] красить не могу.

– Да нет, – провожу рукой по волосам. – Просто… не спится. Подумал, может, тебе помощь не помешает.

Он улыбается и снова поворачивается к стене.

– Я всегда рад компании. Кисти в коробке.

Я тру глаз, хватаю кисть, начинаю судорожно сдирать с нее пленку, одновременно придумывая, как подступиться к вопросу.

Папа провел со мной «тот самый разговор» еще в третьем классе – когда я спросил его, что такое секс. Мы тогда ехали на трамвае на матч «Сан-Франциско Джайентс». Он сказал: «Поговорим дома», а потом просидел весь матч, уставившись в банку «Доктора Пеппера». Жаль, что сейчас у нас нет еще одной. Этот вопрос ему тоже не понравится.

Я макаю кисть в банку и провожу по дверному косяку в такт визжащим из динамика «Лед Зеппелин». Под эту песню папа всегда поет фальцетом, и я невольно улыбаюсь. Но композиция почти закончилась, а у меня после сегодняшних разговоров о кладовке образовалась куча вопросов про мотоцикл. Если не задам, совесть порвет меня на ленточки. По-хорошему, нужно просто избегать Мэй, но я не могу. Но и врать отцу тоже не вариант.

Я спрыгиваю со стремянки, вытираю руки о полотенце, брошенное на ведро краски, и, пока песня затихает, начинаю:

– Пап…

Он не сводит глаз с белой стены своей спальни, которую сейчас красит роликом в серый цвет.

– Угу?

– По поводу пари…

– Угу?

Я нервно скручиваю тряпку в пальцах.

– У меня есть пара уточняющих вопросов.

– Валяй.

Он отступает на шаг, любуясь своими трудами.

– Вот насчет условий… Можешь уточнить их? Ну, понимаешь… – мямлю я.

Я разглядываю пленку в горошек, расстеленную на полу, и синюю малярную ленту на раме раскрытого окна, надеясь, что оттуда в комнату влетят нужные слова. Или, может, я сейчас окончательно надышусь краской, и вопрос просто вырвется сам собой.

– Просто… я хочу точно понимать, что именно считается «держаться подальше от девчонок». Скоро выпускной. Я ведь старшеклассник, хочется знать наверняка, что можно, а что – уже нарушение.

Отец оборачивается, и в его взгляде – паника. Я спешу продолжить:

– Просто перестраховываюсь. Не хочется потерять мотоцикл из-за какой-нибудь ерунды.

Папа так сильно впился пальцами в валик, что побелели костяшки. Я сосредоточенно отковыриваю краску с ногтя. Он вздыхает, кладет валик в поддон, проводит рукой по затылку, оставляя серую полосу на каштановых волосах. Осматривает пальцы, берет тряпку и, сев на перевернутое ведро, упирается локтями в колени.

– Эм-Эм, смотри. Если хочешь пойти на выпускной – иди. Все понимаю.

Он трет ладонь с такой силой, что кажется, вместе с краской сейчас слезет кожа.

– Только вот что… – Папа бросает тряпку в угол. В волосах еще виднеется серая краска. – У тебя есть мечты. Цели. А девушки – помеха, уж поверь мне. Смотреть приятно, спору нет. Но они… – Он оглядывается. – Как конфеты, пожалуй. Перед ними трудно устоять, так они хороши, только вот когда наешься их – становится плохо. И сидишь потом, ругаешь себя, что не остановился вовремя.

Ага. То есть мама была так хороша, что папа не смог сдержаться, и потом пожалел об этом. С такой стороны смотреть на это не очень приятно, но я его в какой-то мере понимаю. Сколько раз я сам съедал упаковку «Орео», целиком, а потом страдал. А Мэй в сто раз круче, чем «Орео»…

– Если держаться подальше, – продолжает он, – добьешься всего и избежишь лишних страданий. Но! Девушку на выпускной приглашай, конечно. Можешь даже с ней потанцевать. Только вот… без послевыпускных мероприятий. Тогда все о’кей. – Он машет рукой. – А если встретишь ту самую – прекрасно. Заканчивай медицинский, потом женись. Возьми на себя ответственность. Докажи, что все всерьез. Но остальное – после свадьбы. Ты меня понял.

Он снова отворачивается к стене.

– Поверь, я сам это старомодное правило нарушил – и сильно усложнил себе жизнь. – Он встает и снова берет валик. – Я не жалею, потому что благодаря этому у меня появился ты. Но… все равно, – качает головой он. – Мне было очень тяжело. Так что сбереги себя для той, кто действительно этого стоит. Ты сам понимаешь, что мне виднее. И я не хочу, чтобы ты прошел через то же, что и я.

Мое существование – результат того, что два человека влюбились друг в друга, но как-то позабыли о том, что бонусом к чувствам идут дети. Так странно думать, что папа когда-то так же сходил с ума по моей матери, как я по Мэй. Но мы еще даже не целовались, так что вероятность стать молодыми родителями равна нулю. С другой стороны… Я понимаю, как до этого может дойти. Пару недель назад я думал о чемпионате штата, университете, работе, тако и о том, как прогулять выпускной. А потом случилась Мэй. Теперь моя голова переполнена мыслями о ней, и они стараются захватить и другие части тела. Папа, очевидно, не смог сдержаться в свое время. Смогу ли я, если начну встречаться с Мэй?

– В общем, – подытоживает папа, не отрывая глаз от скользящего по стене валика, – руки при себе, ширинка – под замком. До окончания меда. Тогда – и мотоцикл, и машина, и счастливая жизнь. Все прилагается.

Руки при себе. Ширинку – под замок. О’кей, но как быть с тем, что меня так и тянет оказаться к Мэй как можно ближе? Что мне делать, если я хочу дышать воздухом, который она выдыхает? Что делать, если я хочу отпечатать ее улыбку на внутренней стороне век, чтобы видеть ее каждый раз, когда моргаю? А как мне остановить пальцы, которые хотят прикоснуться к ней, словно я слепой, пытающийся узнать ее среди тысячи девушек? Как заглушить ее смех, бесконечно звучащий в моей голове?

Я нахожу край малярной ленты и срываю ее со стены. Мэй – определенно моя слабость, и мне придется строго контролировать дозировку.

Глава 11

Привет, Мэй. Сижу тут на биологии. Популяционная экология, конечно, интересная штука, но я все думаю о тебе. Интересно, на каком ты сейчас уроке? А еще – собираешься ли когда-нибудь ответить на мою вчерашнюю идиотскую шутку?[18]Это ж классика. Еще думаю, может, увидимся до субботы? Где-нибудь с полуночи до трех утра было бы идеально. Особенно учитывая, что в районе двух ты становишься немного чокнутой – дополнительный бонус. Так, учитель ходит между партами, притворюсь, что пишу конспект.

Равномерное распределение: особи находятся на относительно равном расстоянии друг от друга, бла-бла-бла, ля-ля-ля.

Все. Он ушел. Определение, кстати, в тему пришлось. Моя школа – на востоке города, твоя – на юге, между нами целая куча всего. Мне не нравится, что между нами есть расстояние. Хоть равномерное, хоть какое. Было бы куда веселее, если бы ты сейчас сидела рядом. К тебе я прийти не могу, по-китайски не пойму. Как думаешь, язык взглядов где-то преподают? Крошечная была бы школа.

В любом случае… если бы ты сейчас была в моей школе, я бы тебе спину прожег взглядом. Совсем не по-сталкерски, разумеется. Перебирал бы в голове варианты, как пригласить тебя на свидание, и в конце концов забраковал бы каждый из них, потому что все тупые, ведь я даже не знаю, что тебе нравится. Большое упущение. Надо исправлять. Учитель возвращается. Конец связи.

К ладу записку Маркуса в папку с надписью «МАТАНАЛИЗ» и пихаю ее обратно в нижний ящик стола. Потом иду в ванную и достаю косметичку.

Я точно не собираюсь идти в школу с фиолетово-зеленым синяком, который сейчас наблюдаю в зеркале. Я думала, он хоть немного сойдет, но нет. Как и моя злость на Ника. За последние два дня я не ответила ни на одно его сообщение и ни на один звонок, но рано или поздно мне придется. Даже не хочу думать, что может случиться, если продолжу его игнорировать. Поэтому я просто попритворяюсь, что все нормально, еще какое-то время. Хотелось бы мне еще притвориться, что контрольной по матанализу сегодня не будет, и остаться дома.

Схватив с кровати рюкзак, я сбегаю вниз по лестнице и выскакиваю через парадную дверь, надеясь не столкнуться с родителями. Быстро шагаю по улице и заворачиваю за угол, мельком взглянув на окно Маркуса. Я была там два дня назад. С ним. Мы смеялись вполголоса, болтая обо всем на свете, будто знаем друг друга уже вечность.

Автобус шипит, тормозя, двери распахиваются. Я бросаю последний взгляд на фигурку Будды на подоконнике Маркуса и, забравшись внутрь, плюхаюсь на свое место и прижимаюсь лбом к окну. Крики и смех отскакивают от металлической крыши, осыпая меня градом. Мимо проносятся машины. Лин, как всегда опаздывает, несется через дорогу сквозь поток. Через пару секунд она опускается рядом, поправляя ремешки на своих оранжевых босоножках на танкетке.

– Опять из-за посуды задержалась.

– Как неожиданно, – улыбаюсь я, поворачиваясь щекой с синяком к окну.

– Серьезно. – Подруга закатывает глаза, потом щурится и смотрит на мое лицо.

– Где ты была вчера? – Ее пристальный взгляд прожигает насквозь, словно лазером. – Это как-то связано с твоим сегодняшним мейкапом?

Лин хмурится, сверкая золотистыми тенями на веках. Взгляд у нее такой тяжелый, что я ерзаю, пытаясь его стряхнуть.

– Маркус ведь не учится с нами. И я точно знаю, что это не ради Шона, как бы он сам ни надеялся на обратное.

Я сглатываю, делаю вдох и медленно выдыхаю, пытаясь успокоить сердцебиение. Говорю, обращаясь к зеленой коже сиденья перед нами, где кто-то с ошибкой нацарапал ругательство.

– Просто решила попробовать.

Я протягиваю руку, касаюсь пальцем надписи, представляя, что материал под ним гладкий, нетронутый. Очень хочется, чтобы мое лицо тоже было таким.

Лин опускает плечи, закатывает глаза.

– У тебя и так все прекрасно, краситься тебе не нужно. Так что скажи, когда захочешь озвучить настоящую причину. И подтвердить то, что я уже и так знаю про этого мерзкого Ника. – Она скользит взглядом по моей щеке. – Что случилось?

В прошлый раз, когда Лин задавала слишком много вопросов, она узнала про мою семью то, чего ей знать не стоило. Так что странно, что она опять лезет. Но на этот раз я не скажу ни слова. Слишком опасно.

– Ладно, раз молчишь… – бормочет она, показывая на мою щеку, – расскажи хотя бы, что нового у твоего кавалера.

Я смотрю на ряды голов перед нами. Мне хочется рассказать ей каждую деталь того вечера. Что рядом с Маркусом я чувствую себя непобедимой, что он буквально излучает свет. Но в то же время не хочется говорить вообще ничего, ведь, как только я произнесу все это вслух, оно разобьется о реальность.

– Он мне не кавалер. Но он вчера заходил в ресторан с друзьями. Так что… вот так.

– И зачем, как думаешь? – Лин поднимает брови.

– Проголодались, наверное.

– Хорошо, как скажешь. Хотя мы-то знаем, что Маркус без ума от тебя. Как и все остальные парни.

Лин продолжает болтать, спрашивает, не против ли я, что она пускает слюни на моего парня, а я все не могу отцепиться от слов «без ума от тебя». Как бы ярко ни загорались у меня внутри лампочки при этой мысли, Маркус Миллер никогда не будет моим. Даже если та ночь и правда случилась, у нас нет шансов. Детектив Миллер раскопает все про мою семью, и мы следующим же самолетом полетим на родину. Но… если это мои последние дни в Америке, я бы предпочла их провести на втором свидании с Маркусом.

Мой взгляд блуждает по автобусу и останавливается на Харви, сидящем несколькими рядами впереди. Он смеется с друзьями. На губах у него – та же улыбка, от которой в пятом классе у меня трепетало сердце. Мы тогда постоянно играли в «поцелуйные догонялки», и я ловила его не раз и не два. Он забавный. И милый. И неплохо целовался, когда ему было десять.

Джеймс что-то шепчет Харви на ухо, и тот отвешивает ему подзатыльник. Может, мне стоит держаться того, что я знаю. Харви поймет мою ситуацию – он ведь тоже первый в семье, кто родился в США. Но его улыбка не оставляет в уголках губ таких морщинок, как у Маркуса, и хотя волосы Харви тоже падают ему на глаза, они совсем не вьются.

Я зажмуриваюсь, впиваюсь ногтями в ладони, но смех Маркуса все равно вибрирует в воспоминаниях, прокатывается по всем ледяным, хрупким уголкам моей души, будто может растопить их. И его тело… Я вонзаю ногти глубже. Ноги у Маркуса сильные, стройные. Плечи под футболкой широкие, спина напоминает перевернутый треугольник, указывающий на болтающиеся на бедрах шорты и ниже.

Щеки вспыхивают, я съезжаю вниз по сиденью. Хорошо, что под макияжем не видно не только синяка, но и румянца от подобных размышлений. Но как бы красиво ни выглядели пресс и спина Маркуса, я все равно всегда возвращаюсь мыслями к его глазам. К тому, как он смотрит на меня, словно впитывая каждое сказанной мной слово, сохраняя его где-то глубоко внутри.

Я выпрямляюсь и смотрю на Харви. Лин болтает с Шуни через проход. Если я буду смотреть достаточно долго, он заметит. Может, я просто никогда не давала его глазам шанс заговорить с моими. Он поворачивается, улыбается и машет. Я поднимаю руку в ответ, пробую начать беззвучный разговор… но его глаза молчат. Пробую с Джеймсом – он несколько раз пересекается со мной взглядами, потом приподнимает брови и подмигивает. Нет, мои мысли он точно не слышит. Может, попробовать с Шоном на первом уроке?

Телефон вибрирует, и я, моргая, возвращаюсь в трясущийся автобус и достаю его из сумки. На экране всплывает сообщение.

Ник: Поужинаем, когда я вернусь? В районе Мишен открылся новый ресторан. Тебе должно понравиться.

Сообщение от Ника – это напоминание: я не могу быть ни с Харви, ни с Джеймсом, ни с Шоном. С Маркусом – тем более.

Я смотрю на экран, а перед глазами проносятся воспоминания о том, что почти случилось в комнате Ника. Он был пьян. В последнее время он вообще часто пьян. Алкоголь толкает Ника на несвойственные ему поступки. И если я продолжу игнорировать его, то с последствиями этого решения так сделать не выйдет. Я должна притвориться, что Ник мне хоть немного небезразличен, – чтобы спокойно продолжать фантазировать о Маркусе.

Щека пульсирует. Я тяжело вздыхаю и набираю ответ.

Мэй: Конечно.

И тут же на экране появляется сообщение от Маркуса – он словно умудрился прочесть мои мысли с другого конца Сан-Франциско.

Маркус: Как жаль, что сегодня еще не завтра.

Шум автобуса, болтовня, гудки машин за окном – все замирает. Мир сжимается в комок, горло пересыхает, пальцы немеют.

– Кто это? – Лин наваливается на меня, вытягивая шею, чтобы прочитать сообщение. Я резко выпрямляюсь, поворачиваясь к ней, пряча экран.

– Ник.

Она скрещивает руки на груди.

– Скажи ему, чтоб убрал свои мерзости из твоего телефона. А то еще заразишься чем-нибудь.

Еще одно уведомление.

Маркус: Ты тут?

Мысли вихрем носятся в голове, я пытаюсь ухватить хоть одну умную, но пальцы оказываются быстрее. Я набираю: «Да!», секунду колеблюсь, потом качаю головой, удаляю его и набираю новое.

Мэй: Если под «тут» ты подразумеваешь школьный автобус, то да. Очень даже тут, к сожалению. А ты?

Он присылает гифку – ребенок за партой закатывает глаза.

Маркус: Мыслями? Точно не в трамвае по дороге в школу. Давай потусим вечером. Ты, я, Будда, «Орео» и любой фильм на твой выбор.

Ветер в голове стихает, вихрь мыслей оседает. Тишину нарушает Лин.

– Ого! – удивленно смотрит на меня она. – Что этот мерзкий Ник такого написал? Ты аж пискнула. Хотя… может, я и не хочу знать. Забей.

Лихорадочные, восторженные мысли о Маркусе вытесняют все рациональные, пытаются как-то обойти тот факт, что я совершенно точно не могу встретиться с ним сегодня вечером.

Автобус сворачивает на школьную стоянку, все начинают вставать. У меня дрожат руки, разочарование сжимает грудь. Съежившись на сиденье, я отвечаю Маркусу.

Мэй: Не могу. Работа. L Но можем потусить мысленно.

В ответ прилетает гифка – мультяшный кот рыдает фонтаном. Я прикрываю улыбку рукой, и в груди, словно перепившая кофе бабочка, трепещет надежда.

Мэй: Но я очень жду завтрашнего дня.

Маркус отвечает мгновенно.

Маркус: 27 часов 24 минуты. Или, если точнее, 1640 минут. Угадай, сколько из них я потрачу, думая о завтрашнем дне? Ах да, ты же не любишь угадывать.

Глава 12

Маркус: Семь бесконечных часов до Свидания № 2. С большой буквы. В моей голове это выглядит так: СВИДАНИЕ № 2!!!!!!!!!!!!!@#$##@#!!!!! ОСТАЛОСЬ СЕМЬ ЧАСОВ!!!! Но я могу только писать, потому что странно будет лежать в кровати и орать. Переписка – это лучше, чем ничего, но… отправить свою улыбку сообщением ты, к сожалению, не можешь.

Мэй: Почему ты не спишь в 3 часа ночи?

Маркус: Вероятно, по той же причине, что и ты. P. S. Это странно, что я ревновал к Джонни, когда он *пытался* с тобой флиртовать?

Мэй: Общение с тобой – просто предлог, настоящая цель – твои друзья.

Маркус: Будет стремно, если у меня уведут девчонку еще до того, как она станет моей девушкой.

Маркус: Не то чтобы ты уже.

Маркус: Моя девушка

Маркус: Пока нет

М эй выходит из переулка и идет в мою сторону, держась поближе к стене своего дома. Когда она замечает меня, я прикладываю руку к сердцу и посылаю ей улыбку сквозь поток машин, тормозящих на спуске с холма, и группу туристов, заслоняющих обзор. Когда они проходят мимо, я снова ловлю ее взгляд и набираю номер.

Она отвечает после первого же гудка.

– Привет.

– Чем сегодня занимаешься?

Ее улыбка становится шире, а вместе с ней и моя.

– Вяжу. Много.

– О, я бы с радостью посмотрел на твои творения. Возьми пряжу и приходи к Воротам Дракона.

– Ее слишком много. Лучше дома оставлю. Но я приду.

Она сбрасывает звонок, сжимает ремешок сумки, улыбается и идет дальше. Я запихиваю телефон в карман и следую за ней, наблюдая, как она лавирует между фруктовыми лавками и прохожими, и едва не врезаюсь в гидрант.

У пешеходного перехода я остаюсь с краю. Ловлю взгляд Мэй с другой стороны перекрестка и кладу руку на грудь, отбивая ритм сердца. Она прикусывает губу, опускает взгляд и дотрагивается до своей татуировки. Вот бы и мне ее коснуться.

Мы продолжаем идти по разным сторонам улицы, пока не проходим под Воротами Дракона – за границей папиной юрисдикции и, надеюсь, вне поля зрения Лицегрыза.

Мэй переходит улицу – плавно, почти скользя сквозь толпу. Она покачивает бедрами, переступая трещины на асфальте. У меня захватывает дух.

– Привет, – только через несколько секунд выдавливаю я.

Она улыбается мне. Костяшки пальцев, сжимающих ремешок сумки, белые, а щеки слегка порозовели. Явно не от солнца.

– Привет.

Я протягиваю руку – она берет ее, смотрит, как переплетаются наши пальцы, а я смотрю на нее. Не рано ли? Я сжимаю ее ладонь – Мэй отвечает тем же. Нет, не рано.

Ее ладонь вдвое меньше моей, но пальцы идеально подходят друг другу. Я притягиваю ее ближе, второй рукой она обхватывает мое плечо – от прикосновения оно тут же напрягается. Мэй улыбается тротуару и оставляет руку на месте. Кажется, я сейчас взлечу.

Мы петляем по закоулкам, пока перед нами не вырастает Дворец изящных искусств.

– Лучшее место для вязания, – смеется она.

Я сбрасываю рюкзак, вытаскиваю свой любимый плед, расстилаю и валюсь на него. Лежа на боку, опираюсь на локоть и хлопаю ладонью по свободному месту. Девушка стягивает сумку через голову, снимает кеды и ложится рядом, лицом ко мне.

– Я никогда тут не была. – Она теребит нитку на пледе. – И точно не думала, что буду лежать тут на покрывале в оранжевых динозаврах.

Мэй улыбается и проводит рукой по двум тираннозаврам, которые едят мороженое из одной миски.

– Это шедевр моей бабули, единственный в своем роде. Она подарила его на мое восьмилетие, и с тех пор оно всегда лежит на моей кровати. Я стираю его специальным кондиционером с запахом бабушкиного дома. Этот плед будет со мной до самой смерти. Хотя, думаю, сейчас он доволен – наконец-то сменил обстановку и выбрался из квартиры. Но давай вернемся к тому факту, что ты никогда тут не была, – хмурюсь я. – Сколько ты уже здесь живешь?

– Десять лет. Я нечасто выхожу за пределы Чайна-тауна.

Ее глаза сияют, словно растопленный шоколад, а блеск для губ обводит рот светло-розовым. Я думаю о том, что сам хотел бы обвести эти губы пальцем.

– Сегодня мы это изменим.

У меня такое чувство, что сегодня изменится не только это. Стоит мне оказаться так близко к Мэй – все приоритеты тают. Когда я с ней, мне уже не кажется таким ужасным, что я вру отцу. Главное – держать руки при себе, и все будет нормально. Или, во всяком случае, не заходить дальше держания за ручки.

– Откуда ты переехала?

На плед падает листик, я поднимаю его, не отрывая взгляда от ее глаз.

– Из Тайваня. Мне было восемь.

– Вау. – У меня аж брови подскакивают. – Получается, мне на восьмой день рождения подарили плед с динозавриками, а ты это время переезжала в другую страну. Ты еще помнишь Тайвань?

Она кивает:

– Более-менее. В основном запахи. И дом моей Най-Най. Ей нравился желтый цвет.

– Бабушка, я правильно понимаю?

Она кивает:

– Угу. Самая лучшая бабушка на свете. Она подарила мне Будду перед нашим отъездом. Сама вылепила. Сказала, что он принесет удачу.

Я кручу листок в пальцах.

– Она еще жива?

Мэй качает головой:

– Умерла три года назад.

– Обязуюсь заботиться о Будде изо всех сил. Потому что твоя бабушка, видимо, была права насчет удачи – с тех пор как я встретил его, мне везет во многом. – Меня охватывает желание наклониться к Мэй поближе, и я нервно подергиваю ногой. – Но подожди, – я расширяю глаза. – А вдруг твоя бабушка переродилась в этого Будду и теперь шпионит за мной?

Мэй наклоняет голову:

– Если бы я верила в реинкарнацию, то надеялась бы, что она переродится в более… одушевленный объект.

Я смеюсь в плед и шевелю пальцами ног в кроссовках.

– Прости. Просто решил, что буддисты…

– У нас в семье это скорее традиция, чем вера. А я хочу чего-то другого.

– Понимаю. – Она смотрит на меня выжидающе, так что я озвучиваю слова, крутившиеся у меня в голове уже какое-то время: – Мне нравится Бог. Чувствую, что мы с ним ладим. – Я пожимаю плечами. – Но у меня много вопросов. Про него. Про религию. И еще про всякое разное. В последнее время – особенно.

Она приподнимает брови:

– Всякое разное – это что?

– Это ты. Очень много вопросов про тебя.

– Например?

– Например, как так вышло, что мы жили рядом десять лет, а познакомились только сейчас.

Я смахиваю мошку с запястья.

– Я-то про тебя знала давно, – сообщает она, поднимая глаза на дерево над нами. – Это ты меня не замечал. Слишком крутой для таких, как я.

Я мотаю головой:

– Неправда. Если бы я тебя встретил раньше, вот это все… – я обвожу рукой пространство между нами, – случилось бы уже давно. Ты просто не хочешь признавать, что тебя десять лет держали в чулане и ты только что сбежала.

Мэй смеется, ее улыбка рассекает воздух, словно солнечный луч. Потом она снова закатывает глаза.

– Баба наверняка рассматривал такой вариант. Скорее бы уехать отсюда.

– Не будешь скучать по родителям?

– Нет.

Я киваю и почти слышу, как она мысленно хлопает дверью. Этот разговор окончен.

– Так что… если бы они знали, что ты сейчас со мной, тебя бы и правда заперли в чулане?

– Хорошо, что не знают.

Ее улыбка – как молния в ясный день – опаляет меня огнем.

– А вот против Лицегрыза они ничего не имеют?

– Он член семьи. И он тайванец, так что…

Мэй опускает глаза, уставившись на плед, и свет на ее лице меркнет. Мне тут же хочется его вернуть, поэтому я наклоняюсь и ловлю ее взгляд.

– А как ты относишься к парням не тайваньцам?

Она улыбается покрывалу, потом смотрит на небо и наконец переводит глаза на меня.

– Думаю… мне нравятся высокие футболисты-отличники, которые отправляют смешные записки, спят под подаренным бабушкой пледом с динозавриками, рассказывают глупые шутки, и…

– Глупые?!

Мэй кивает:

– Глупее не слышала.

Я пожимаю плечами и устраиваюсь поудобнее.

– Например: как называется рыба, которая читает книги?[19]

– Вот именно такие.

– Отгадаешь – и заработаешь еще одно свидание с высоким белым футболистом, который пишет записки, учится на одни пятерки и приносит на встречи плед с динозаврами. Хотя… его пятерки под угрозой – из-за одной невысокой тайваньской девушки с невозможным взглядом и улыбкой, как у наемного убийцы, которая смешит меня до такой степени, что это уже превращается в тренировку пресса.

– А если невысокая – по твоим стандартам – тайванька не отгадает, то свидания не будет?

– Будет, – качаю головой я. – Просто тогда ей придется организовать его самой.

Мэй бросает на меня взгляд.

– Так что я в любом случае в выигрыше, – продолжаю я. – Будда не жалеет удачи.

Я медленно двигаю рукой по покрывалу и переплетаю наши пальцы так, будто мы возносим благодарственную молитву Богу. Наши глаза сталкиваются, пальцы изучают друг друга. Я засыпаю Мэй вопросами, пока у меня не начинает урчать в животе.

Она смеется и поднимает брови, а я отпускаю ее, хлопаю себя по животу и достаю телефон.

– Да ладно! Уже час дня? – Я ругаюсь и падаю лбом на плед, потом поднимаюсь и встречаюсь с ней глазами. – Почему идеальные дни пролетают в мгновение ока, а обычные так тянутся?

Я встаю, помогаю подняться Мэй, потом убираю плед в рюкзак и беру ее за руку, как будто для нас это в порядке вещей. Как будто я и должен ее касаться. Только вот на самом деле мне стоит держаться подальше, потому что она – мой личный сорт «Орео», и если я слишком увлекусь, то с мечтами о мотоцикле можно будет попрощаться.

– Тебе пока не нужно обратно в чулан? – ухмыляюсь я, смотря на девушку сверху вниз, и надевая рюкзак на плечи.

Задрав голову, она улыбается в ответ:

– Нет. Родители думают, что я у Лин.

– А если ты пробудешь у Лин, скажем, до десяти вечера? В это время мне надо быть дома и делать вид, будто я весь день учился, чтобы папа не понял, чем я занимался на самом деле.

Она смеется, и мы переходим улицу.

– Уверена, Лин не будет против моего воображаемого визита. Но… я так понимаю, твой папа не в курсе, что ты сегодня с девушкой?

Я опускаю взгляд на наши переплетенные руки, наблюдая, как они раскачиваются при ходьбе. Моя рука вдвое длиннее ее, но каким-то образом ее ладонь идеально ложится в мою. Наверняка есть еще кое-что, что совпало бы не хуже. Губы. Только губы. Боже мой. Я мысленно даю себе подзатыльник и прочищаю горло.

– Эм… нет. Определенно не в курсе. Но я тебя еще даже не поцеловал, так что пока все под контролем.

Я улыбаюсь в лучах солнца, а она удивленно смеется. Я удивлен не меньше – как вообще меня угораздило произнести такое вслух?

– И да, хорошо, что ты не отгадала мою дурацкую шутку. Теперь ты мне должна свидание. В стиле Мэй Ли Чжан.

Дождь усиливается, а потом переходит в ливень. Промокшие насквозь, мы прячемся под деревом и едим купленные по пути жевательные конфеты. Мы стоим, завернувшись в мой плед, и Мэй так близко, что меня кидает в жар, ладони потеют, а лицо заливает краска. Я молюсь, чтобы дождь никогда не кончился. Хочется вечно стоять вот так, вбирая в себя каждую ее частичку. Или целуя ее. На вкус она будет как лимонные конфеты. Но если я это сделаю, плед упадет, и она отодвинется… Момент будет испорчен. Да и лучше, чтобы руки были свободны. Тогда я смогу прикасаться к ней везде, где пожелаю. То есть как раз там, где касаться ее мне точно не стоит. Так. Мотоцикл. МОТОЦИКЛ. Я всегда знал, что девчонки могут вскружить голову, но сейчас у меня в голове настоящий апокалипсис. Слава богу, мыслей не видно на лбу.

Когда дождь стихает, мы неторопливо выходим из Пресидио[20] и направляемся в сторону Золотых Ворот. Мэй улыбается, глядя себе под ноги.

– Что? – спрашиваю я, пытаясь поймать ее взгляд.

– Ничего.

– По улыбке видно, что ты врешь.

– Мне просто интересно, о чем ты думаешь. Я ведь отсюда не вижу твоих глаз, ты слишком высокий.

Я улыбаюсь воздуху перед нами.

– Эм… В основном я думаю о том, как мне хочется тебя поцеловать.

Она поджимает губы, и я поспешно продолжаю:

– Но я не буду. Я прекрасно знаю, что с силой воли у меня беда, когда дело касается футбола или «Орео»… А ты в сто раз привлекательнее и того и другого. Так что… – Я отправляю в рот конфетку, чтобы занять его чем-нибудь.

Она хмурится, но на губах все равно играет улыбка.

– Это что еще значит?

Я пожимаю плечами:

– «Орео» – моя слабость. Раньше – самая большая.

Беру мокрый плед, запихиваю в рюкзак, потом начинаю пятиться назад, разворачивая еще одну конфетку и глядя, как она улыбается. Кладу ее в рот, поднимаю брови и оглядываюсь через плечо – вдруг сейчас врежусь во что-нибудь.

– Если продолжишь со мной гулять, поцелуев не избежать. Просто предупреждаю, Мэй Чэ. Надо только держать себя в руках до выпускного.

Она теребит подвеску на шее, прикусывает губу.

– Почему?

– В девятом классе я заключил с отцом небольшое пари, – перекрикиваю я шум проезжающих по мосту машин. – Если буду избегать девушек до выпуска – он купит мне мотоцикл.

Она кивает, и я продолжаю:

– Я его очень хочу. Но еще больше я хочу быть с тобой. Так что… если мы не сбавим обороты, будет сложно.

– Не уверена, что могу соперничать с мотоциклом.

Кроссовки скрипят по мокрой траве. Я продолжаю пятиться, а Мэй медленно идет ко мне.

– Я уже знаю, что ты в сто раз лучше любого мотоцикла. Я просто хочу и то и другое.

Улыбка Мэй прорезает туман, и я щурюсь, улыбаясь в ответ. Она срывается с места и бежит ко мне. Я перекидываю рюкзак на грудь, чтобы подхватить ее и закинуть себе на спину. Она визжит, а я крепче хватаю ее за бедра и бегу вперед – через поле, по дороге и в туннель. Мэй хохочет, подпрыгивая у меня на спине, звук отскакивает от бетонных стен и проникает в меня. Поднимаясь по пандусу, я задыхаюсь от смеха вместе с ней.

Я сбавляю темп, чтобы перевести дыхание, и иду вдоль перил моста. Ее грудь прижимается к моей мокрой спине, руки обвивают плечи, ладони – у меня на груди, будто держат нас вместе. Кончики моих пальцев скользят по ее бедрам, и я замедляю шаг еще сильнее. Волосы девушки щекочут мне шею, и мне хочется развернуть ее и прижать к ограде. Целоваться, пока машины проносятся мимо, сотрясая мост под нашими ногами. Но если я хочу мотоцикл – нельзя. И если не хочу испугать ее или себя – тоже нельзя. Хотя, по-хорошему, мне бы стоило испугаться. Я вдруг начал понимать, почему люди прыгают с моста из-за того, что не могут справиться с чувствами. Мои сейчас тоже рвутся наружу, хотят вскарабкаться на мост и улететь в океан.

Мэй кладет подбородок мне на макушку, я вдыхаю слишком резко и начинаю кашлять. Примерно на середине моста останавливаюсь и позволяю ей соскользнуть с моей спины. Мы стоим рядом, зацепившись мизинцами, и смотрим на залив. Она набирает в легкие воздух и выпускает его с тихим вздохом.

– Это был один из лучших дней в моей жизни.

Я улыбаюсь ветру.

– В десятку входит, надеюсь?

– В двойку.

Она косится на меня. Я разворачиваюсь к ней, облокачиваясь на перила.

– А какой был самый лучший?

– Еще не наступил. Когда случится – расскажу, – говорит Мэй, наблюдая за чайкой, парящей в потоке воздуха.

Мне хочется разделить с ней этот день, сыграть в нем главную роль. Хочется разделить с ней всю жизнь.

– А ты что собираешься делать после выпуска? – Я сглатываю и поджимаю пальцы ног.

Она замолкает, следит за кораблем внизу, а потом отвечает, обращаясь к воде под нами:

– У меня стажировка в Лос-Анджелесе. А осенью, надеюсь, поступлю в кулинарный колледж.

– Где именно?

Мой желудок пытается спрятаться за всеми остальными органами. Мэй пожимает плечами и болезненно сглатывает, словно то, что она собирается сказать, причиняет ей дискомфорт.

– Я жду ответа.

Она отворачивается, глядя на залив сквозь ограду.

– А ты? Какие у тебя планы?

Я хочу задать еще миллион вопросов, но она снова закрылась от меня и повесила замок на свою внутреннюю дверь. Не надо было вообще заводить разговор о будущем – свое-то мне не хочется обсуждать. Я переплетаю наши пальцы, ответ на ее вопрос царапает горло, не желая срываться с губ. Я тяну Мэй прочь от перил, увожу ее с моста обратно в туннель.

Она глядит на меня, вопросительно подняв брови, а я упрямо смотрю вперед, на конец туннеля где-то вдалеке.

– Устно подтвердил поступление в Университет Сан-Франциско.

В туннеле слишком шумно, и я почти не слышу самого себя. Над головой грохочут машины, в ушах свистит ветер, а тишина невысказанного между нами оглушает.

У выхода из туннеля я притягиваю ее к себе:

– Готова погулять еще пару часов?

Она кивает:

– Я готова вообще не возвращаться. Если ты не против, конечно.

– Еще бы я был против.

Отгоняю мысли об университете, стажировках и «а что если» и притягиваю ее ближе так, что теперь при ходьбе мы задеваем друг друга.

– А если я на самом деле собираюсь тебя похитить?

– Тебе бы я точно позволила себя украсть.

Я останавливаюсь, заключаю ее в объятия.

– Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Она смеется мне в грудь, потом поднимает на меня глаза:

– Кстати, о похищениях. В понедельник в парке Долорес показывают мой самый любимый фильм на свете. Я подумала – раз уж я должна тебе свидание, может, сходим? Только если добровольно. Не хочется засовывать тебя в мой белый фургон.

– А у тебя в фургоне есть конфеты и щенки? – Улыбаясь, я крепко обнимаю ее. Тепло улыбки Мэй проникает под мою футболку. – Только не ври!

Она запрокидывает голову и смеется, уткнувшись подбородком мне в грудь.

– Конфеты точно будут.

– Тогда я сам себя свяжу и буду ждать понедельника.

Ее улыбка освещает пространство между нами, и вот сейчас я уже хочу думать о будущем. Об остатке этого дня. О понедельнике. Обо всех днях, которые проведу с ней после.

– В общем… – Я убираю прядь растрепавшихся от ветра волос с ее лица. – Когда ты сказала, что лучший день еще впереди… я решил, что хочу, чтобы он был со мной. И все остальные дни тоже.

Морской ветер путает нам волосы, и я аккуратно приглаживаю пряди у нее на затылке.

– Но только если у меня шансы хотя бы пятьдесят на пятьдесят.

Мимо проносится мотоцикл, и земля под нами трясется, будя во мне чувство вины. Я почти выпускаю Мэй из рук, но она бормочет мне в грудь:

– Это как минимум.

Я делаю глубокий вдох, легкие заполняются туманом. Сегодня ночью, когда я не смогу уснуть из-за переизбытка Мэй в голове, придумаю, как мне заполучить и ее, и мотоцикл.

Я отстраняюсь.

– Вызов принят.

Я вытаскиваю маркер, пишу на руке «№ 1», закрываю колпачок и убираю его обратно в карман.

Глава 13

Маркус: Мэйдэй[21] , мэйдэй, я падаю. Устал дико. Болтать по видео до двух ночи – штука не из легких. Помнишь того чувака в фетровой шляпе на станции Юнион, который спал стоя? Я сейчас такой же. Но это на 429% того стоило. Кстати, в церкви легче не стало. Я реально сейчас клевал носом и получил локтем под ребра. Ты чем занимаешься?

Мэй: Думаю о тебе.

Маркус: Одобряю. Мы в двух разных местах, а думаем об одном и том же. Даже когда я, по идее, должен думать об Иисусе. Но у нас с Иисусом все норм. Вот только получил от него сообщение, что нам с тобой нужно срочно снова встретиться. Причем как можно скорее. Срочнее срочного. Muy rаpido[22] . И как там «срочно» по-китайски?.. Добавь сама. Не знаю, как дотянуть до завтра.

Мэй: Очень мило со стороны Иисуса. Наверное, он с Буддой это обсудил. Но плохая новость – мне пора. L Спасибо за записку. Я все еще улыбаюсь.

Маркус: НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ………

Мэй: Напишу после смены.

Маркус: А может, встретимся после смены? Потусим с тобой у залива… погреемся под солнцем неторопливо… проведем остаток дня… вместе – ты и я…

Мэй: Я б пошла, сказала Мэй…третий был бы лучший день… но в два на смену, вот беда… лучше б остаться с тобой навсегда…

Маркус: Тогда пока что я с Иисусом наедине… а потом и ты придешь ко мне… Главное – не проспи… наше #СвиданиеНомерТри.

Если бы только Маркус знал правду обо мне. Я чуть не рассказала ему вчера. Мы переписывались весь день, Маркус насчитал 1353 сообщения. Столько возможностей признаться, но я струсила. Так что… может, сегодня.

Мимо меня хлынул поток людей – с пледами и подушками, складными креслами и бутылками вина. Я вглядываюсь в лица парочек, которые, держась за руки и смеясь, спускаются по заросшему травой склону к экрану. Неподалеку проносятся двое парней в светящихся пижамах, за ними – стайка бабушек в шляпках, как у Одри Хепберн[23] , халатах и тапочках. Маркус написал, что уже в пути, и теперь я нервничаю – внутри все искрится и трепещет от волнения и капельки адреналина.

Я осматриваю парк и вижу его, спускающегося по ступенькам. Джинсы прямого кроя, закатанные по щиколотку, черная толстовка, повернутая задом наперед бейсболка, и его любимые серые «адидасы». Я сглатываю, сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Это Маркус Миллер. И он здесь со мной.

Увидев меня рядом с Колоколом Свободы Мексики, он улыбается – в сумраке его улыбка вспыхивает, как прожектор, – и бежит в мою сторону. Все мысли о том, чтобы стереть ее своим признанием, растворяются в облаках.

– Привет, – здоровается он, наклоняется, обнимает и отрывает меня от земли.

Очень вовремя, потому что при виде него у меня всегда подкашиваются ноги. Я обнимаю Маркуса за шею и вдыхаю аромат мяты, его теплая щека прижимается к моей.

– Матушка Гуо передала твою записку, – улыбаюсь я ему в плечо.

Парень аккуратно опускает меня на землю, переплетает наши пальцы.

– Занес после молодежного служения. – Его голос гулко проходит сквозь меня. – Гуо прямо при мне ее открыла и прочитала, вообще ничего не стесняется. Смотрела так, будто сейчас поцелует.

Маркус улыбается поверх моей головы, затем смотрит на меня сверху вниз и тянет за руки, прижимая к себе. Наши раскинутые руки напоминают крылья.

– К счастью, ограничилась шлепком по заднице. Так что я цел и невредим, просто слегка травмирован психологически.

Я смеюсь, уткнувшись ему в грудь, потом запрокидываю голову, чтобы увидеть лицо Маркуса.

– А по-моему, тебе это даже нравится.

Он наклоняется ко мне, касаясь моего уха губами. По телу бежит дрожь.

– Я бы предпочел получить по заднице от одной тайваньской девушки, но Гуо тоже ничего, особенно для своих двухсот лет.

Маркус улыбается, а я веду его к людскому морю, раскинувшемуся на траве перед гигантским экраном.

– Ну что, какие планы на вечер, кроме как пялиться на мою задницу?

Я толкаю его бедром.

– Пялилась уже много раз. Ничего нового не увижу, – ухмыляюсь я.

Маркус останавливается и поворачивается ко мне.

– Стоило ожидать. Я разное слышал о вас, мисс Чжан… – качает головой он, пока я тащу его за собой. – Рад, что надел эти джинсы: в них у меня попа – огонь.

Я закатываю глаза, но все равно не могу сдержать улыбку. Хватаю его за бицепс и сжимаю покрепче.

– А если серьезно, – он оглядывается по сторонам, – что ты запланировала на этот чудесный апрельский вечер?

– Думала, просто побудем здесь. Только мы. И все эти люди. И Одри Хепберн. – Я киваю на огромный экран. – Фургон я не пригнала, но зато принесла конфеты. И еще взяла «Орео» – так что, если фильм не понравится, хоть желудок будет счастлив.

– Что смотрим?

– Оригинальную «Сабрину»[24] . Мой любимый фильм.

– Хм, – кивает он, и мы идем вниз по траве, сталкиваясь по дороге. – Не видел.

– Ты просто вырос без женского влияния, и тебя никто не приобщил к хорошему кино.

– Да было у меня женское влияние. У меня тетя – воплощение всего девчачьего. Но она смотрит немецкие фильмы. Это странно. А бабуля залипает на канале с ромкомами, это тоже такое себе. Так что тебе придется стать моей первой. – Он останавливается и опускает глаза на меня, качая головой. – Да уж… Прозвучало не очень.

Я смеюсь, а сама краснею до самых корней волос.

– Пока что ограничимся кинематографом.

Мы находим идеальное местечко у дерева позади нескольких пар, которые уже уютно устроились под пледами. Я достаю свой.

– Мои динозавры как-то теряются на фоне твоего пледа, – тянет Маркус, расстилая его. – Он у тебя такой утонченный.

Я улыбаюсь, глядя на полоски и цветочки.

– Искала самый длинный. Привыкаю к тому, что тусуюсь с великаном.

Опустившись на колени, я достаю из сумки большую упаковку «Орео», два пакетика молока, пластиковые миски и ложки.

У Маркуса загораются глаза.

– Я не думал, что этот вечер может стать еще лучше.

– Так сложилось, что я знаю кое-что о печально известном Маркусе Миллере. Но есть еще кое-что, что я должна узнать перед началом фильма.

– Ладно… – Маркус устраивается на пледе, и я замечаю, что его джинсы и правда сидят отлично. Он ложится на бок, лицом ко мне. – Что тебе так нужно знать?

– Обещай, что будешь абсолютно честен?

Он хмурится:

– Не знаю, какие слухи до тебя дошли, но все они – клевета.

Я смеюсь, достаю из сумки два пакетика и ставлю их перед ним.

– «Твизлерс» или «Ред Вайнс»?[25]

– Серьезно? – Он закатывает глаза, хватает «Ред Вайнс» и тут же вскрывает пакет, приподнявшись на локте.

– Слава богу, – говорю я, убирая «Твизлерс» обратно в сумку. – Вечер спасен.

Он откусывает зубами кусочек лакрицы.

– А если бы я выбрал «Твизлерс»?

– Тогда я бы сбежала вон к тому парню. – Я киваю в сторону парня с гигантским плюшевым мишкой и ложусь на живот рядом с Маркусом. Наши плечи соприкасаются.

– Остался бы наедине с лакрицей, получается. – Он снова опускает руку в пакетик.

Наши лица так близко, что я могу пересчитать веснушки у него на носу. Их четыре.

Маркус зажимает полоску лакрицы между зубами и держит ее передо мной словно мостик между нашими губами. Я смотрю на нее, потом в глаза Маркуса и снова на лакрицу. Затем ловлю его взгляд, наклоняюсь ближе и кусаю.

Маркус дожевывает оставшуюся у него во рту часть и двигает бровями.

– Вот это было близко, – шепчет он, затем отламывает совсем крошечный кусочек и зажимает во рту.

Если я попробую откусить, наши губы соприкоснутся. Тут он смеется, качает головой и съедает его целиком.

– Шучу. Хочу, чтобы ты поцеловала меня, когда будешь готова. В любой момент, какой посчитаешь нужным. Сейчас, например. Или когда захочешь. – Он смотрит на меня искоса и смеется. – А если серьезно, то я шучу, конечно. Все случится, когда случится. Но когда-нибудь – однозначно. А пока я просто счастлив валяться на пледе для великанов в парке Долорес. Отец, кстати, думает, что я с Джонни играю на компьютере, Джонни – что я у тети, а тетя – что на тренировке. Сложная логистика, и все ради того, чтобы провести время с тобой. Но оно того стоит где-то… на триста четыре процента.

Начинается фильм. Я раскладываю печенье в наши миски и заливаю его молоком. Маркус устанавливает таймер на четыре с половиной минуты, и мы ждем, когда можно будет приступать к еде. Лежа на животе, наблюдаем за Сабриной – неловкой и милой. К тому времени, как она добирается до Парижа, Маркус, съев две порции «Орео» с молоком, лежит на спине, положив голову на мою сумку, в руке – пакетик «Ред Вайнс». Я лежу на боку, положив голову ему на грудь и обнимая его одной рукой.

Пальцы Маркуса медленно скользят вверх-вниз по моей спине. Когда он смеется над чем-то в фильме, моя голова подпрыгивает у него на груди. Правда, меня больше интересует не происходящее на экране, а его сердцебиение: ровное, четкое, нетерпеливое. Я слушаю его, пока Сабрина стрижется. Затем, подняв голову, кладу подбородок на руку, которая лежит у Маркуса на животе.

– А что ты думаешь о девушках с короткими стрижками?

– Вопрос с подвохом, – отмечает он, уставившись в небо, а потом переводит взгляд на меня. – Папа меня про такие предупреждал.

Проводит рукой по моим волосам, гладит по щеке.

– Думаю, что мне не принципиально. Некоторые девушки – например, одна азиатка, которая сейчас смотрит старый фильм, – будут шикарно выглядеть и с короткими волосами, и с длинными, и без волос вовсе. Лысая Мэй все равно смотрелась бы горячо.

Я закатываю глаза и щиплю его за живот, пока он не начинает хохотать. Когда начинаются титры, я сажусь и смотрю на него сверху вниз.

– Ну? Как тебе?

Маркус закидывает руки за голову, глаза блестят в свете фонаря.

– Это был мой первый черно-белый фильм… и мне понравилось. Особенно про кулинарную школу. Я рад, что ты хотя бы не в Париж уезжаешь. Но если бы и уезжала, я бы что-нибудь придумал.

Я поднимаю брови.

– Что придумал? – с улыбкой наклоняюсь я ближе.

– Ну… Говорят, есть одна безумно смешная, смелая, интересная… привлекательная, талантливая… и, да, привлекательная азиатка с волосами, которая поступает в кулинарный колледж и скоро станет моей девушкой. Так что, если слухи правдивы, мне придется найти способ видеться с ней. Часто.

Я поджимаю пальцы ног и разминаю руки, которым так и хочется придержать сердце, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

– А эта девушка знает, что ты к ней чувствуешь?

Его глаза словно пронзают меня голубыми молниями.

– Думаю, начинает догадываться.

Я улыбаюсь и поднимаю его на ноги. Мы запихиваем плед и остатки еды в мою сумку. На выходе из парка выбрасываем наши миски и направляемся в сторону Чайна-тауна. Через какое-то время Маркус останавливается и тянет меня за руку.

– Сейчас только половина двенадцатого. Рановато расходиться, особенно если учесть, что я собирался сегодня гулять допоздна и потом дрыхнуть на уроке истории.

Он берет мою сумку, закидывает ее через плечо, хватает меня за руку и выводит нас из толпы в противоположном Чайна-тауну направлении.

– Папа, скорее всего, вырубился на диване, потому что не отвечает на сообщения, так что время у меня есть. Как насчет полуночного променада по Мишену? Обойдем пару куч какашек, несколько шприцев. Прогулочка – безопаснее некуда. Папа бы точно одобрил.

Маркус обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

Я вспоминаю улицы, по которым хожу к Нику, и думаю, что бы сказал детектив Миллер, если бы узнал, что я гуляю по ним одна, да еще и в ночи. Для баба, наверное, будет не важно, лишь бы я выполнила очередное поручение. Но после прошлого раза я больше боюсь Ника, чем того, что прячется в темноте переулков.

Маркус притормаживает перед витриной и разворачивает нас к манекенам.

– Какой наряд ты бы выбрала? Просто интересно. Думаю, что ответ я знаю, но хочу проверить.

Я улыбаюсь и оглядываю летние платья всех оттенков синего, оранжевого и желтого.

– Наверное, этот. – Я указываю на короткое струящееся голубое платье с V-образным вырезом и длинными широкими рукавами.

Маркус смотрит на платье, потом на меня.

– Угадал. И выглядеть ты в нем будешь куда круче, чем этот манекен. Особенно когда отправишься на своей яхте на фестиваль воздушных змеев. Он проводится раз в полгода и должен был пройти на острове в Средиземном море, но в последний момент его перенесли в Новую Шотландию. Тебе, конечно, будет зябко, зато смотреться будешь сногсшибательно.

Я смеюсь так, что у меня начинают болеть щеки, и думаю, как бы сделать, чтобы ночи, подобные этой, длились вечно.

Глава 14

Дорогой Маркус,

я просто в восторге от круиза по Новой Шотландии. Да, здесь довольно прохладно, но в своем голубом платье я и правда выгляжу сногсшибательно. Мой воздушный змей занял второе место, что, конечно, немного разочаровало, но ему оторвало хвост шквальным ветром, так что этого стоило ожидать. Если бы только мой лучший мастер по ремонту воздушных змеев не опоздал к отправлению… Но я получила твою телеграмму и прикажу капитану немедленно развернуть судно. Просто умираю от желания увидеть тебя в зелено-оранжевом костюме в клетку, который я подобрала. На тебе он будет смотреться очень соблазнительно. Все пожилые дамы на борту обязательно потеряют от тебя голову. Да, тебе придется играть в бинго до посинения, зато денег на дни рождения тебе надарят на годы вперед. А учитывая, что чинить воздушных змеев не самая прибыльная работа, оно того стоит.

С самыми морскими пожеланиями,

Мэй, серебряный призер Международного фестиваля воздушных змеев

– Итак. – Одри откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. – Что нового? На свидание уже сходил?

Я подражаю ей, разваливаюсь на стуле и тоже скрещиваю руки.

– А ты?

Она резко подается вперед:

– О, за меня не переживай, без пахлавы не останусь. Сходила на этой неделе на чудесное свидание за ланчем. Просто хочу понять – поделим пахлаву пополам или мне достанется все.

– Я же говорил – свидание должно быть настоящим. Не со Стейси из бухгалтерии.

– Поправочка: c Рики из бухгалтерии. И сегодня вечером у нас снова свидание. Так что, похоже, пахлава вся моя.

– А вот и нет. – Покачав головой, я постукиваю по столу пальцем. – Вторую половину я честно заработал. Дважды.

Когда Одри удивляется, брови у нее складываются домиком.

– Не смей врать ради пахлавы. Она превратится у тебя во рту в лаву и сожжет язык.

Я улыбаюсь и киваю:

– А я и не вру. Сам в шоке.

Тетя прищуривается:

– Ты серьезно?

Я пожимаю плечами:

– Ага. Пока ты была в Бостоне, многое изменилось.

Ее плечи опускаются.

– Быстро ты. – Она пододвигает мне милкшейк. – Даже не знаю, что об этом думать. Если ты, конечно, не врешь.

– Да ладно тебе. – Я закатываю глаза и набираю в рот мороженое, продолжая говорить. – Ты же знала, что рано или поздно это случится. Просто на горизонте не было девушки, которая бы мне настолько нравилась. Теперь есть.

Подозрительность на ее лице сменяется любопытством.

– Ты сказал Рэю? Вы уже целовались?

Одри наклоняется вперед, набирая полную ложку мороженого. Глаза у нее горят, и я боюсь, что она подожжет салфетки взглядом. Я ловлю ее взгляд, а затем сосредотачиваюсь на своей ложке.

– Да скажи уже! – взрывается она, хлопая ладонями по столу и нависая надо мной. – Ты проиграл пари?!

Да, подумывал проиграть. Даже хотел. Раз так триста двадцать пять. Но это я оставлю при себе. Я тянусь через стол и тычу ее в плечо.

– Полегче, – отрицательно качаю я головой. – У нас было всего два свидания.

При мысли о Мэй в животе у меня все переворачивается. Как я буду ее целовать, касаться ее и… Когда-нибудь.

Одри сужает глаза.

– Ты что-то недоговариваешь, я чувствую.

Я опускаю ложку в шейк, откидываюсь на спинку стула. Она не отстанет, так что надо дать ей хоть что-то. К тому же я умираю от желания рассказать о Мэй хоть кому-нибудь.

– Врать не буду – рядом с ней о мотоцикле не забывать трудно. – Я ковыряю край стола. – Только о ней и думаю. О ней и… ну, об этом.

Так, пора заткнуться. И так много выболтал. Но вдруг она подскажет, как не облажаться? С отцом об этом не поговоришь. И я видел, как целуются Джонни и Сэвви, и уж у них совета точно спрашивать не стану. Они за десять секунд разогнались с нуля до девяноста – вопрос времени, когда все полетит к чертям. С Мэй мне бы такого не хотелось.

Одри расслабляется, складывает руки на столе и смотрит прямо перед собой.

– Давно пора.

– Я ничего делать не собираюсь, Одри.

Хотя хочу до ужаса.

– Я вообще не знаю, что делаю, но… вроде начинаю понимать, как могу лишиться мотоцикла. Но я не лишусь. Просто немного переживаю, что такая вероятность появилась. Но я не буду точно. Но еще я… – Я оглядываю подвесные растения и желтые колокольчики над столом, стыдясь своего дилетантства во всем, что касается девушек. – Я полный профан. Ну, основы знаю, можешь не рассказывать про пестики и тычинки. Но я не знал… – Я сглатываю.

Не знал, что чувства могут быть такими сильными. Что гормоны станут мной управлять. Что буду готов поклясться, что прочел у нее в глазах: «Я люблю тебя». А может, просто увидел в них отражение собственных мыслей.

Я наклоняю голову, уставившись в свой шейк.

– Не знал, что способен чувствовать такое. Папа говорил, что девчонки могут сломать мне жизнь, а про это не упоминал. И если ты расскажешь ему, Одри, клянусь, я…

Она смотрит на меня, и по ее лицу медленно расползается улыбка.

– Издеваешься? Ты серьезно думаешь, что я испорчу такой момент, рассказав все этому душниле? Нет, только не это. Но на следующую нашу встречу приведи свою возлюбленную.

– Нет уж, – отрицательно качаю я головой.

– Нет?

– Нет.

– Почему? Ты что, стесняешься меня? – Одри корчит гримасу.

– Нет, хотя следовало бы.

– Как ее зовут? Она красивая? – Одри подается вперед, размешивая шейк ложечкой. Браслеты на запястьях позвякивают.

– Зовут Мэй, и выглядит она нереально, – говорю я столу, вспоминая, как улыбка девушки отражается во всем, что ее окружает.

– Так, дай угадаю… блондинка? Длинные ноги, длинные волосы, идеальные зубы – стандартный набор?

– Идеальная, но набор такой: черные волосы, сногсшибательная улыбка, карие глаза, тайваньские корни.

Брови Одри взмывают вверх, словно собрались взобраться на Эверест.

– То есть… – Она оглядывает кафе. – Она не из тех девчонок, что приходят на твои матчи повизжать на трибунах?

– Полная противоположность, – качаю я головой.

Одри наклоняется вперед со странной улыбкой на лице.

– Какая она?

Я мысленно рисую поперечный разрез Мэй – с подписями и стрелочками. Стрелка с надписью «загадочная» указывает на ее голову. Ее разум – это целая вселенная, которую хочется исследовать. «Сногсшибательная» ведет к улыбке Мей. Целая куча стрелок ко всему, что мне в ней нравится: длинные, изящные пальцы; глубокие глаза; тонкие ноги, как у птички. Другие стрелочки указывают на то, как она одевается, как смотрит на меня, когда я говорю, – будто впитывает каждое слово. На то, как она двигается, точно скользит по воздуху. На ее остроумные, забавные реплики. Единственное, что мне в ней не нравится, – ее музыкальный вкус, но над этим можно поработать.

Есть стрелочка и к татуировке на ее шее. В моей воображаемой схеме под ней стоят мои инициалы. Мысль о чем-то настолько личном, окончательном выбивает из меня воздух, в желудке завязывается узел.

– Что с тобой? – наклоняет голову Одри.

– Все нормально.

– Ты как в космос улетел. Да, крышу у тебя снесло конкретно. – Она улыбается слишком широко. – Не могу дождаться встречи с девушкой, которая превратила моего боявшегося женщин как огня племянника во влюбленного мужчину.

– Да не влюблен я.

Она скептически приподнимает брови.

Влюблен… Так оно и начинается? Да ну, бред какой. Всего две недели прошло. Месяц, с учетом записок. Но почему мне тогда не спится? У меня никогда не было проблем со сном. На уроках пялюсь в окно. Вижу ее повсюду, будто она у меня на роговице вытатуирована. Все, на что я смотрю, носит ее отпечаток. Я повторяю про себя слово «влюбленность», пытаясь к нему привыкнуть. Раньше о таком думать не приходилось. Неужели то, что я чувствую, – и правда она? Да нет. Хотя… Если все продолжится в том же духе, то рано или поздно – возможно. Да ведь?

– Маркус, только не торопись. Я видела достаточно озабоченных парней, чтобы знать: любовь часто вытесняют другие чувства. Спешить некуда.

– Да я сам не знаю, что делаю. Я ведь, кроме тебя, с девушками-то особо и не общаюсь. Я просто… не хочу все испортить.

В голове всплывает образ Лицегрыза, зажавшего Мэй в переулке.

– Хочу, чтобы все было идеально.

Мне нравится присутствие Мэй в моей жизни. Она словно везде – в каждом моем дне, в каждом позднем разговоре. Мысли о ней заполонили голову, ее смех звучит там снова и снова. Если бы она была рядом по-настоящему – это был бы просто бонус. С ней жизнь ощущается ярче. Футбол и школа – все еще круто, но Мэй лучше и того и другого, вместе взятых. С мыслей о ней начинается мое утро, и я возвращаюсь к ним весь день. Думаю, что бы она сказала про извращенца, который ходит со мной на историю. Представляю, как она сидит за партой, решает задачку по алгебре. Мне постоянно интересно, чем она сейчас занята. О чем думает. Как двигается. Кому сегодня посчастливилось увидеть ее улыбку. Или она приберегает ее сияние с ямочками на щеках только для меня?

Мэй открыла во мне совершенно новую сторону. Что-то волшебное, невероятное ворвалось в мою жизнь. Я готов признать, что влюбляюсь в нее. По уши.

Я резко перевожу взгляд на Одри.

– Не может такого быть, мне всего восемнадцать. Мы еще даже не целовались, – выпаливаю я.

Одри улыбается и наклоняет голову.

– Твой отец влюбился в семнадцать.

– Ну, это ж явно была не любовь. Он просто так думал. А потом все рухнуло, и теперь ему одиноко, грустно и настолько скучно, что он не хочет отпускать меня от себя.

Она смотрит на меня материнским взглядом:

– Для Рэя это была любовь. Для твоей мамы – не знаю, может, да, а может, и нет. У всех любовь разная. И опыт тоже разный. У тебя – такой.

А если я влюблюсь, а Мэй – нет? Это был бы просто кошмар. Грудь сжимается, дышать нечем. Нет, только не это. Она совершенно точно испытывает то же самое. Да ведь? Или она уйдет, как мама? Оставит меня один на один с чувствами, с которыми я понятия не имею, как справиться?

– Что мне делать? – спрашиваю я у Одри. – Я понятия не имею, как все устроено.

– Ну раз она все еще с тобой общается, значит что-то ты точно делаешь правильно.

– Это да, но теперь мне хочется знать про девочек все. Чтобы сделать все идеально, нигде не облажаться. Чтобы ей не захотелось уйти… – Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю.

Одри гладит листочек растения в центре стола, потом смотрит на меня:

– Ты сейчас говоришь о любви? Или о… ну, сопутствующих вещах?

Я ерзаю на стуле, прижимаю ладонь к ребрам.

– Нет! То есть да. Обо всем вместе. Просто интересуюсь. Когда-нибудь, уже после выпуска, это ведь мне пригодится. Если мы все еще будем вместе. Я же не проживу монахом до старости, так что надо подготовиться заранее. К тому, чтобы взять на себя большую ответственность, как говорит папа.

Тетя закатывает глаза.

– Ну конечно, чего еще от тебя ждать. – Откинув волосы с шеи, она собирает их в высокий хвост. – Ты уверен, что хочешь знать о девушках все? Такое может поумерить твой пыл.

Я колеблюсь.

– Наверное? То есть… да.

– Ага. Нацелился стать отличником и по этому предмету?

– Именно! – ухмыляюсь я.

Она кивает.

– Очень в твоем стиле. Другие мальчишки о таком обычно не парятся. – Ее взгляд пригвождает меня к стулу. – Но это очень, очень хорошо, что ты не такой, поверь мне. – Одри выпрямляется и улыбается. – Я могу рассказать тебе абсолютно все, ответить на любой вопрос. Спрашивай!

Я снова втыкаю ложку в шейк.

– Что? – наклоняется она ко мне. – Моей девчачьей экспертности недостаточно?

Я бросаю на нее взгляд и неловко смеюсь:

– Неужели не понимаешь? Ты моя тетя. Мне некомфортно.

Одри прищуривается, окидывает меня взглядом.

– А, ну да. То есть я не настоящая девушка. Поняла, о’кей. Логично. – Она хватает сумку со стула. – Тогда направлю тебя к источнику истины. Допивай шейк и пошли. – Она встает и задвигает стул.

Оказавшись в отделе книг о самопомощи и отношениях, я пытаюсь слиться со стеной, а Одри одну за другой перелистывает книги про женский мозг и взаимоотношения. О том, как с ними общаться. О женской анатомии.

Моя толстовка внезапно кажется слишком просторной – будто из нее вываливаются все мои мысли на обозрение каждому, кто зашел в этот книжный. И при этом словно душит.

– Так, Одри, давай остановимся. Десяти книг хватит. Давай изучу сначала их.

Она хмыкает над чем-то, захлопывает книгу и указывает на стопку между моими ногами.

– Бери-ка свой кладезь мудрости и гордо иди с ним на кассу. Ты на пути к знаниям. Твоя девушка будет тебе благодарна.

Я еле удерживаю свои десять книг под мышкой, пока пробираюсь к кассе между книжных полок и кирпичных колонн. Да, мне стыдно, и я чувствую себя полным дилетантом, но в то же время мне очень любопытно. Может, в этой стопке есть ответ, почему Мэй не хочет говорить о Лицегрызе. Почему она так нервничает, когда я спрашиваю о ее семье. Как она умудряется говорить со мной, не произнося ни слова. И конечно, все то, о чем я не должен думать, но думаю. Постоянно.

Одри расплачивается и вручает мне здоровенную холщовую сумку весом килограммов сорок.

– Ну что, Ромео, впереди много чтения. Только если Рэй найдет все это – я ни при чем, ясно?

– Не найдет. Уж поверь. Спрячу подальше, обложки оторву.

Она усмехается и закатывает глаза.

– Делай что хочешь, но вот тебе напоследок тетушкино наставление. – Она встает передо мной. – Это твоя жизнь, не отца.

– Ладно, я…

– Ты строишь свое будущее. Не его, не мамино, а свое. Это классное время. Наслаждайся им.

Я молчу, зная, что она еще не закончила. Сумка врезается в пальцы, а голова будто тяжелеет.

Одри очень громко причмокивает.

– И еще – раз уж я потратила две сотни баксов на книги, то явно могу рассчитывать на знакомство с твоей дамой.

Тетя разворачивается к выходу.

– Вперед, тигр! – бросает она через плечо.

Глава 15

Маркус: Обидно, что мы не тусуемся сейчас, но эту победу я посвящу тебе. А она будет грандиозной.

– Ого, – качает головой Лин, уставившись в потолок. Я лежу рядом на животе. – Ты меня поразила. А это не так-то просто сделать, между прочим. Единственное, что могло бы сильнее изменить мою жизнь, – это если бы ты сказала, что добыла нам приглашения на «Цену вопроса». Но зачем нам это, если у тебя уже есть главный приз? Даже больше – все призы всех суперфиналов, вместе взятые.

Рассказать Лин о Маркусе оказалось не так странно, как я представляла. Впервые в жизни она сидела спокойно и не перебивала меня, пока я говорила. Я рассказала ей почти все. Ладно, половину.

– Значит… – округляет губы Лин, окидывая мою комнату взглядом. Помада у нее нежно-розовая с холодным отливом, глаза подведены голубым. – Ты и… Маркус Миллер собственной персоной. Не успеешь оглянуться, и он тебя поцелует… Явно ведь не будете ждать четыре недели. Я бы и четырех секунд не выдержала.

Я пожимаю плечами и, когда глаза подруги расширяются, замираю в ожидании. Через секунду тишину прорезает ее пронзительный визг.

– Постой, – обрывает она сама себя. – Ты уже целовалась с ним и молчишь?

Я поворачиваю голову и улыбаюсь:

– Думаешь, я бы смогла удержать такое в себе?

Она с визгом утыкается в покрывало на кровати и обеими руками сжимает мое предплечье.

– Мэй Ли! С ума сойти. Маркус Миллер, мы говорим о Маркусе Миллере! Даже не буду притворяться, что не завидую. – Она мотает головой. – Пообещай рассказать каждую мелочь, каждую! Я хочу знать все. Обещаешь? Скажем, если поцелуй длился десять минут – будешь десять минут о нем рассказывать, со всеми деталями! Поняла?

Она протягивает мизинец, и я цепляюсь за него своим. Оставив их в таком положении, мы прижимаем подушечки больших пальцев друг к другу, скрепляя обещание. Лин кивает:

– Ты сегодня его увидишь?

Я откидываю волосы с лица.

– У него игра.

– Выездная?

– Нет. Домашняя вроде.

Глаза у подруги загораются. Она поигрывает бровями.

– Итак, у нас есть ноги. С их помощью очень удобно идти до трамвая. Проездные у нас тоже есть, так что и сесть на трамвай проблемой не будет. Уроки можно сделать и попозже. Улавливаешь мысль?

Стадион гудит от криков и топота, толпа скандирует, повторяя за чирлидершами. Заполненные болельщиками трибуны пестрят разными цветами. Мы с Лин пробираемся к свободным местам рядом со старичком и его собакой.

Чирлидерши пересекают поле обратными сальто, и я перевожу взгляд с одной на другую. Интересно, разговаривал ли Маркус с кем-нибудь из них? С той блондинкой с длинными, сильными ногами, которая сейчас стоит на плечах у парня? Или с девчонкой с торчащими синими волосами? Нравится ли он кому-нибудь из девушек, столпившихся у забора? Они все такие ухоженные, стильные, сияющие. Он сказал, что у него никогда не было девушки, но это не мешает им мечтать о Маркусе.

Чирлидерши прыгают вперед и назад, а потом звучит сигнал, и на поле выбегает команда. Толпа ревет. Когда я замечаю игрока под номером восемь, бегущего с дальнего конца поля, сердце у меня подпрыгивает. Волосы у него собраны на макушке в «пальмочку». У меня на лице расплывается улыбка, так что я невзначай прикрываю рот рукой и опираюсь локтем на колено. Вчера вечером, когда мы переписывались, я посоветовала ему сделать такую прическу на удачу. Он сделал, хотя знал, что меня не будет.

Я краснею с головы до пят. Лин хватает меня за руку, наклоняется поближе и шепчет мне в ухо:

– Боже мой, ну что за ноги!

Я слежу за каждым его движением – вот он петляет, делает рывок и забивает первый гол в игре. Стадион ревет, и все, включая нас с Лин, вскакивают на ноги. Соперники выбивают мяч за пределы поля. Я не свожу глаз с Маркуса, когда он, весь в поту, полностью сосредоточенный на игре, подает его одному из своих. Я хочу встать и скандировать его имя, как остальные девчонки на стадионе. Но эту прическу он сделал для меня, а не для них. Это я была у него дома до трех ночи, а не они. Это мне он писал весь день.

Он бьет по мячу и несется к воротам, а у меня аж ноги сводит от напряжения. Я хватаю Лин за руку. Одна часть стадиона скандирует: «Чудо», а другая отвечает: «Миллер».

Лин толкает меня плечом и наклоняется ко мне, брови у нее ползут вверх.

– Чудо-Миллер? Только один человек на этом стадионе знает, какие он умеет творить чудеса.

Голова начинает кружиться, грудь распирает от гордости и восторга, а потом на нее с глухим стуком обрушивается сомнение. В горле встает облако металлической пыли. Почему меня так волнуют девушки, скандирующие прозвище, о котором я до этого момента даже не знала? Они же явно не ради футбола пришли.

Он сказал, что я ему нравлюсь. Верно? Это ведь было? Я делаю глубокий вдох, не спуская глаз с девушек на трибунах. А потом толпа взрывается криками, и я возвращаюсь к происходящему на поле. Маркус только что забил второй гол. К нему подбегают товарищи по команде, кто-то хлопает его по заднице, кто-то дает пять. Его улыбка сияет на весь стадион, озаряя каждого присутствующего.

Маркус наклоняется, переводя дух, а его напарник возвращает мяч в игру, но мое внимание уже снова на болельщицах – взгляд цепляется за блестящие каштановые волосы. Девушка поворачивается к своей подруге, на губах – широкая улыбка, глаза сияют. Возвращая взгляд на поле, она выкрикивает прозвище Маркуса.

Я не идеальна и никогда не буду высокой. Она красивая, яркая, уверенная. Я – совсем не такая. Вот с ней Маркус смотрелся бы отлично.

Проглотив вязкий ком сравнений, я снова сосредотачиваюсь на игре – и в этот момент по ступенькам справа от меня поднимается высокий мужчина в костюме и длинном пальто. Я бросаю на него взгляд и слишком резко вдыхаю, закашливаясь.

Лин тут же поворачивается ко мне:

– Что с тобой?

Я съеживаюсь на сиденье и наклоняюсь к ней:

– Это отец Маркуса, он совсем рядом.

Лин тоже оглядывается, а я опираюсь локтем о подлокотник, в этот раз пытаясь прикрыть рукой лицо и как можно сильнее вжаться в сиденье.

– Вот черт! – взвизгивает Лин, поворачиваясь ко мне. – Ладно, о’кей, он детектив, но он ведь даже не знает, что ты была у них дома. Все под контролем.

Детектив Миллер поднимается наверх, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и садится через проход прямо напротив нас, а я пытаюсь слиться с сиденьем, наблюдая за ним краем глаза.

У них с Маркусом одинаково прямые носы, глубоко посаженные глаза и густые каштановые брови. Интересно, как выглядит мама Маркуса? От нее, наверное, он унаследовал небесно-голубые глаза и светло-русые волосы. А вот улыбка – точно от отца.

Я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и ищу Маркуса взглядом. Один из игроков передает ему мяч, он несется вперед, пасует другому. Когда Маркус добегает до ворот, тот возвращает ему мяч. Мяч летит по воздуху, вратарь бросается за ним – но толпа уже поднимается на ноги. Я тоже вскакиваю, потому что все знают, чем это закончится, – Маркус сделает именно то, что задумал.

Мяч влетает в ворота, трибуны кричат его имя, а он улыбается. Товарищ по команде, наклонившись поближе, что-то ему говорит. Маркус поднимает взгляд на зрителей, вокруг раздаются визги девчонок. Он бежит к боковой линии поля, хватает бутылку со спортивным напитком и осушает ее в два глотка. Лицо у него пылает, волосы влажные от пота. Отбросив бутылку в сторону, Маркус улыбается, заметив отца. Тот встал с сиденья и машет обеими руками. Маркус машет в ответ, а потом тренер жестом велит ему возвращаться в игру. Парень уже собирается бежать обратно, когда его взгляд натыкается на нас с Лин. Он замирает, глаза округляются, рот приоткрыт.

Я подумываю о том, чтобы спрятаться за спинкой сиденья передо мной, не зная, как он отреагирует, но по его лицу расплывается улыбка. Рев на стадионе стихает, превращаясь в фоновый шум, и я улыбаюсь в ответ. Он не отводит от меня глаз.

«Ого. Привет».

«Привет».

Я сжимаю губы, чтобы улыбка не выдала меня с головой.

«Не знал, что ты придешь».

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

«Я же футбольный фанат, ты не в курсе?»

«Эта игра только что стала лучшей в сезоне».

В этот момент другой игрок врезается в него сзади. Его товарищ кричит, но Маркус не двигается и продолжает смотреть на меня. Лин крутит головой, переводя взгляд с меня на него, и глаза у нее становятся огромными.

– Боже мой, он же прямо пялится на тебя!

Ее голос звучит как будто издалека, и мне не удается оторвать взгляд от Маркуса. Его глаза говорят:«Я найду тебя после игры».

Я киваю, и Маркус улыбается. У меня по спине прокатывается волна жара, а он срывается с места, возвращаясь в игру.

– Э-э-э… что это, вообще, было? – недоумевает Лин, поворачиваясь ко мне. Я отрываюсь от Маркуса и смотрю на нее:

– Что?

Она хватает меня за руку и сжимает ее, возвращая в реальность.

– Вы двое словно только что поговорили о чем-то, не произнеся ни слова. На глазах у всего стадиона. Включая его отца!

Моя улыбка исчезает.

– Он смотрел на меня?

– Да. Все смотрели. Не знаю, поняли ли они, на кого именно он так пялился, но вариантов маловато. – Она показывает на собаку, потом на старика, который уставился на меня, потом качает головой и хлопает меня по плечу. – Думаю, все нормально. Он же не в курсе, что у вас что-то есть. Дел у него точно слишком много, чтобы заметить такое.

Я украдкой бросаю взгляд на детектива Миллера. Он стоит, выкрикивая имя Маркуса, и я выдыхаю. Но тут он поворачивает голову, и его глаза встречаются с моими. Он кажется немного озадаченным, но улыбается и шагает через проход к нам.

– Мэй Ли, Лин. Привет. А вы чего здесь? Я думал, вы в другой школе учитесь.

Мой желудок сжимается еще сильнее, я проглатываю тягучий страх.

– Эм… здравствуйте. Да просто у меня сегодня друг играет.

– А, ну… надеюсь, он за «Бульдогов», потому что они размажут «Лоуэлл».

– Это уж точно. – Слова слетают с губ неуклюже и тяжело, но я вымучиваю улыбку. Детектив Миллер усмехается, а затем возвращается на свое место.

– Твой друг и правда из «Бульдогов», – шепчет Лин, наклонившись к моему уху. – Вот бы у него было четыре таких ноги, а не две. – Она обмахивается рукой. – А детектив наш оплошал. Хотя знаешь, я бы больше переживала, что о вас узнают те девчонки внизу.

Когда игра, как и ожидалось, заканчивается победой команды Маркуса, толпа начинает медленно расходиться под девичьи визги и смех. Мы с Лин остаемся сидеть, наблюдая, как детектив Миллер выходит на поле, по-медвежьи крепко обнимает сына и приподнимает его над землей. Оба смеются, Маркус качает головой. Потом отец хлопает его по плечу, разворачивается и исчезает в толпе, даже не взглянув в мою сторону.

Брюнетка с подругами подходит к Маркусу, он улыбается, что-то им говорит, но его взгляд скользит мимо них, на трибуны – ко мне. Брюнетка продолжает говорить, и Маркус смеется, но, поймав мой взгляд, поднимает брови. Девушки уходят, и он машет им на прощание, потом подбегает к скамейке, хватает свои вещи и достает телефон. Через две секунды приходит сообщение.

Маркус: Встретимся у южного входа через пять минут? Найдешь меня по запаху пота.

Я ловлю взгляд Лин, которая смотрит на меня в упор. Встаю и хватаю ее за руку, помогая подняться.

– Готова познакомиться с Маркусом Миллером?

– О. Мой. Бог, – выдыхает Лин, наблюдая, как Маркус закидывает сумку на плечо и уходит в сторону раздевалки. – Я ни к чему в жизни не была так готова.

Мы спускаемся по ступенькам, выходим со стадиона и огибаем его, направляясь к южной парковке. Через несколько минут к нам подбегает Маркус.

– Прости, что заставил ждать. – Его взгляд скользит с меня на Лин, потом снова на меня, окрашивая воздух голубым сиянием.

«Ты сделала мой день в сто раз лучше».

Я улыбаюсь и, силясь не пялиться на Маркуса, смотрю себе под ноги. Лин делает шаг вперед и встает между нами.

– Привет… Я Лин. Лучшая подруга Мэй Ли. И твоя соседка. – Она отвешивает преувеличенно церемонный поклон, и Маркус смеется, отвечая ей тем же. Лин хихикает и, выпрямившись, поднимает руку. – Ух ты. Ладно. Одобрение получено.

Маркус поднимает брови смеясь. Смотрит на меня, затем снова на Лин.

– Не знал, что мне нужно было получать одобрение, но я просто счастлив, что теперь оно у меня есть. Для… чего бы то ни было. – Он улыбается ей, и лицо Лин озаряется. – Я тебя вроде где-то видел. Так что привет, соседка. Я Маркус.

– О, я в курсе. Все девушки знают, как тебя зовут, – наклоняет голову она, – ну а вообще, Чудо-Миллер… – Лин бросает взгляд в мою сторону. – Мы с Мэй Ли как раз собирались домой. Хочешь присоединиться? Или у тебя тут автограф-сессия? Пресс-конференция?

Мне хочется зажать ей рот рукой – у него наверняка дела, другие люди, настоящая жизнь. Я перебиваю:

– Не обращай внимания. У тебя, наверное, есть планы. Мы хотели просто поздороваться, так что…

Он улыбается мне, поправляя сумки на плече.

– Ничего важного не планируется. Я пойду с вами.

Он ловит мой взгляд и удерживает его:«Пойдем длинной дорогой».

– Так, мне сюда, – сообщает Лин, обнимая меня. – Позвони потом и расскажи все до последней детали, – шепчет она мне на ухо, а потом поворачивается к Маркусу. – Рада знакомству, добрый сэр.

Она приподнимает воображаемую шляпу и вприпрыжку скачет в сторону своего дома. Маркус смотрит ей вслед, улыбаясь и качая головой:

– Ух ты! Сколько энергии умещается в такой крохотной девушке. – Он бросает взгляд на телефон в руке, быстро пишет кому-то сообщение, убирает его в сумку и шевелит пальцами. – Руки свободны. Вдруг им захочется потянуться к твоим. Или наоборот. Просто… на всякий случай.

Я улыбаюсь, когда его мизинец цепляется за мой. Потом Маркус переплетает остальные наши пальцы. Мы идем в сторону пешеходного перехода.

– Итак. – Маркус смотрит на меня сверху вниз, глаза блуждают по моему лицу. – Сегодня настолько нечего было делать, что решила посмотреть футбол?

– На него часто ходят девушки, у которых любимое число – восемь. Оказывается, нас таких много.

Мы поворачиваем за угол, и он улыбается в фиолетовую дымку сумерек.

– Хорошо, что игрок под номером восемь втайне – или не совсем втайне – хотел увидеть на матче только одну из них.

У меня болят щеки от улыбки, пока мы переходим улицу. Я просто на седьмом небе – если не считать тонкого голоска в голове, который спрашивает, безопасно ли нам вот так идти за руку.

– Может, нам разойтись по разным сторонам улицы?

Маркус останавливается, смотрит на меня сверху вниз, потом окидывает взглядом улицу и качает головой:

– Ну… да, наверное, стоило бы. Но… я не хочу. – Его лицо очерчено огнями, на щеках розовые и оранжевые отсветы неоновых вывесок. – Мне надоело делать то, чего я не хочу, так что руку твою я не отпущу.

– Уверен? А если твой отец увидит?

Или Ник…

Маркус оглядывается, потом тянет меня за собой в другую сторону и заворачивает за угол.

– Помнишь, я сказал, что мы пойдем домой длинной дорогой? Я имел в виду реально длинной – по закоулкам.

Он сжимает мою ладонь и уводит меня в противоположную сторону от нашего района. Я смеюсь и болтаю так много, что к моменту, когда мы доходим до моего дома и останавливаемся под пожарной лестницей, у меня совсем сипнет голос.

Я сжимаю губы и смотрю на его грудь – на ней в темноте светится бульдог, талисман его школы. Я хочу поцеловать его. Хочу, чтобы он поцеловал меня. Он сказал, что это произойдет. Надеюсь, он не имел в виду «через четыре недели». Я хочу узнать, на что похож настоящий поцелуй, а потом испытать это чувство еще сотню раз, прежде чем уеду в Лос-Анджелес и потеряю Маркуса.

Он наблюдает, как его пальцы играют с моими.

– Спасибо, что пришла на игру. Правда, из-за тебя я чуть не потерял самообладание. И статус победителя.

Я пожимаю плечами, чуть склоняю голову и начинаю теребить шнурок на его толстовке.

– Хотела понять, из-за чего столько ажиотажа.

– И?.. – Взгляд Маркуса собирает мои хаотичные мысли и чувства в наш теплый, темный кокон.

– Поняла, даже очень хорошо.

Он встречается со мной глазами, его взгляд падает на мои губы, задерживаясь там на два удара сердца, а потом Маркус стонет и резко отступает.

– Нет, – мотает он головой, поднимая руки. – Я не стану тебя целовать в том же переулке, где Лицегрыз заработал свое прозвище. Ни за что. – Он проводит рукой по волосам, набирает в легкие побольше воздуха и выдыхает с улыбкой. – Но… ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Мое сердце прыгает вверх-вниз, переворачивается, падает в желудок и трепыхается там. На меня накатывает осознание, что Маркус действительно собирался поцеловать меня. Это могло случиться прямо здесь, прямо сейчас. Но теперь он сжимает лямки рюкзака, костяшки пальцев у него побелели. Мое бешено колотящееся сердце вышибает из меня слова:

– Я позвоню, как только смогу.

Я быстро обнимаю его и бегу вверх по пожарной лестнице, хотя мысленно остаюсь в объятиях – прижатая к его груди, в его руках, окутанная жаром его тела. Я оглядываюсь через плечо:

– Увидимся завтра?

Он кладет руку на сердце, кончиками пальцев сжимает ткань толстовки.

– Обязательно.

Я вскарабкиваюсь на лестничную площадку, все тело покалывает. Я открываю окно и смотрю вниз – туда, где почти произошло То Самое. Наш почти случившийся поцелуй, самое драгоценное воспоминание моего сердца, перевернувший мой мир взрыв, гарантированно лучший момент всей моей жизни. Как раз в этот момент Маркус отходит от пожарной лестницы и поднимает глаза, его улыбка зажигает свет в темном переулке.

Он делает пару шагов назад, и наши взгляды встречаются:«Поскорее бы уже завтра».

Я улыбаюсь так широко, что щеки вот-вот лопнут, машу ему рукой, потом прижимаю ее к груди, наблюдая, как он поворачивается, идет в сторону улицы и исчезает за углом.

Зажмурившись, я задерживаю дыхание, а потом тихонько пищу, залезая в окно. Падаю на пол, в кармане куртки вибрирует телефон.

Я достаю его. На экране высвечивается звонок от «Ммм», но тут в дверь моей комнаты стучат, и я слышу голос мамы:

– Мэй Ли?

– Да? – Я сбрасываю вызов и приоткрываю дверь.

– Можем поговорить? – Ее слова повисают в воздухе, ожидая, что я обращу на них внимание, но мама сама входит в комнату. – Я приходила раньше, но тебя не было, – говорит она, понизив голос.

– Мы с Лин ходили на школьный футбольный матч, – спешно отчитываюсь я, и в этот момент телефон снова вибрирует. – Прости, что не сказала.

Я бросаю взгляд вниз и наклоняю телефон, чтобы прочитать сообщение.

Маркус: Зачем ждать до завтра? Отца не будет дома еще пару часов. Встретимся за моим домом в 10?

Сердце подпрыгивает к горлу. Я смотрю на изучаю-щую мое лицо маму, пытаясь придумать, как бы выпроводить ее из комнаты, чтобы я могла улизнуть к Маркусу.

Мама бросает взгляд на прижатый к моему бедру телефон, кивает, опускает глаза, потом снова поднимает их на меня. Она тянется ко мне, но я напрягаюсь, и она отдергивает руку, глядя на свои шелковые тапочки.

– Мэй Ли, я знаю, что происходит.

Я сильнее прижимаю телефон к бедру, а в голове бешено перелистываю возможные варианты – как в забитом покупателями магазине одежды, когда лихорадочно ищешь хоть что-нибудь подходящее. Она про то, что я тайком гуляю с Маркусом? Что я помешана на нем? Что я ищу способы быть с ним? Что она знает и откуда? Матушка Гуо обещала никому не говорить. Может, мама увидела нас вместе? Мы были не слишком осторожны по дороге домой. Я возвращаюсь мыслями к почти подслушанному разговору мамы и Гуо. Может, как раз это они и обсуждали?

Я сглатываю и крепче сжимаю телефон, стараясь силой мысли отправить Маркусу сообщение, что я побегу к нему, как только выпровожу маму.

– Что происходит?

Она колеблется, окидывает взглядом комнату, а потом впервые за долгое время смотрит мне прямо в глаза.

– Ник.

У меня подгибаются колени, кровь застывает.

– Ты о чем? – Голос звучит сухо и хрипло, слабо и настороженно, словно одно лишь его имя высосало из меня жизнь.

– Я о том, что… – Мама садится на край кровати, кладет руки на колени и сжимает ладони в кулаки. – Что он с тобой делает. Что уже сделал.

Я смотрю на нее и, когда она отводит взгляд, сжимаю челюсть. Я не хочу притворяться. С этим прекрасно справляется мама. За нас обеих. Я не хочу быть такой же незаметной, как она. Не хочу, чтобы мои глаза стали такими же грустными, такими же запавшими. Она стала прозрачной, будто сотканной из дымки, ее острые скулы – единственное, что не кажется двухмерным. Раньше она была яркой, веселой. Мы много смеялись. Я восхищалась ею – ровно до тех пор, пока баба не начал ее бить, а она ничего не сделала, чтобы его остановить.

Живот у меня сводит от осознания, поднимающегося из трещин где-то внутри меня. Если я позволю Нику продолжать в том же духе, стану такой же, как она.

Я расправляю плечи и встречаюсь с ней взглядом, меня переполняет негодование.

– Так почему ты его не остановишь? – Я хочу, чтобы мама прочла все у меня в глазах, но она избегает моего взгляда. – А, точно. Потому что мы с тобой обе беспомощны, обе в ловушке: ты и я. По твоей вине.

Я качаю головой. Срывающиеся с губ слова пропитаны едкой кислотой, в которой варились годами.

– Но я не останусь в ловушке. Я хочу другого.

Мамины сцепленные руки сжимаются еще сильнее, как будто мои слова причинили ей физическую боль. У меня внутри все тянет от жестокости, которую я на нее обрушила. Я закрываю глаза, подбирая извинение, но она встает.

– Я тоже хочу для тебя другого.

Мама выходит и закрывает за собой дверь, а ее слова остаются в комнате, грудой падая на пол. Я гадаю, что она имела в виду. Так или иначе, сказанное ей не имеет значения. Может, ей уже и не выбраться, но я – могу. У меня все еще есть выбор, и я выбираю Маркуса.

Глава 16

Н у все. Теперь я точно переступил какую-то черту – где-то в голове, где-то ближе к сердцу. Захлопнул дверь тем мыслям, что раньше считал своими, и вломился через запретные ворота в страну по имени Мэй. Новый мир. И я весь в нем. С головой.

Желтый свет, льющийся из окон зданий, напоминает злобные хеллоуинские тыквы, которые щерятся на меня: «Ты лжец, как и твоя мать». Я отворачиваюсь – не хочу, чтобы чувство вины отравляло то, что сейчас кипит внутри. Победа в игре. Победа с Мэй. Большая победа моего самообладания, хотя я был бы не прочь, чтобы оно проиграло. Я по уши увяз в Мэй, но это совсем не беда.

Когда я увидел ее на стадионе, сердце вдруг рвануло ввысь, словно на рампе, и закрутилось в «трешке»[26] . Даже выиграть матч – это ничто по сравнению с тем, как я почувствовал себя, когда ее увидел. Пока что я совсем не проникся папиными проповедями, потому что проводить время с Мэй чудеснее всего, что мне когда-либо довелось испытывать. Он просто забыл свою молодость. А может, мама была не такой классной, как Мэй. Что-то внутри меня всегда знало, что она где-то есть, и просто ждало, когда я ее найду.

Я крепче сжимаю лямки рюкзака и улыбаюсь, поворачивая за угол от ее переулка, но на переходе ждать не хочется – надо сжечь ту энергию, которую она во мне пробудила. Надо усмирить свою улыбку, чтобы отец не увидел на ней отпечаток Мэй. Он вернется не раньше двух ночи, но… возможно, столько времени и понадобится, чтобы успокоиться. Особенно если она сегодня все-таки придет. Я бросаю взгляд на телефон. Девушка пока не ответила, но обязательно ответит, а потом… еще два часа в стране Мэй.

Снова набираю ее, но звонок сразу переводится на голосовую почту. И тут приходит сообщение.

Мэй: Я приду.

Я буквально парю над асфальтом, а улыбка такая широкая, что ей уже мало моего лица, и она расползается по пустым тротуарам и улицам.

Я обхожу свой дом, чтобы дождаться за ним Мэй и придумать, куда бы нам с ней исчезнуть ото всех, как вдруг через перекресток ко мне направляются двое. Когда я встречаюсь с ними взглядом, они ускоряют шаг. Сердце глухо бьется, предупреждая об опасности.

Один из них кричит мне, чтобы я остановился, но мозг орет: «Беги!» Я роняю сумки – вернусь за ними позже – и срываюсь с места, хоть и понятия не имею, почему бегу от одного амбала и его мелкого – вдвое ниже меня – приятеля.

Топот позади все ближе. Я ускоряюсь, оглядываюсь – и в этот момент мелкий хватает меня за шею.

Я ругаюсь, выворачиваюсь, пуская в ход локти, но мелкий удерживает меня, а громила заламывает руки за спину, швыряет к стене.

– Держись от нее подальше, – рычит он мне в ухо.

Я дергаюсь, вырываю руки, и он валится на землю. Я тут же нападаю на мелкого, страх гонит по телу жар адреналина. Я сбиваю его с ног, машу кулаками, но его даже не задеваю – амбал дергает меня сзади за толстовку. Он поднимает меня на ноги, прижимает к металлической двери служебного входа, его лицо оказывается прямо передо мной.

– Ты даже не представляешь, с кем связался, – рычит он.

Я отталкиваю его, но он в два раза шире меня и с огромным пузом. Он хватает меня за ворот и выкручивает так, что я начинаю задыхаться. За его плечом я вижу, как мелкий с трудом поднимается на ноги и бежит к нам. Я извиваюсь, но громила бросает меня в сторону. Я влетаю ребрами в металлическое ограждение, вспыхнувший внутри гнев уходит в ноги.

Я бросаюсь на амбала, пихаю к гаражной двери, вцепляюсь в воротник так, что белеют костяшки. Потом бью его головой о металл. Я так близко, что чувствую, как от него разит травкой, она словно сочится из его пор.

– Кто вы такие?! – Моя слюна попадает амбалу в лицо, он дергается, но мелкий хватает меня сзади и валит на землю.

Громила кидается ко мне, так что я заставляю себя подняться, размахиваюсь и со всей силы бью его кулаком по лицу. Он ревет, губы все в крови. Потом бросается на меня, швыряет к мусорному баку, и тот с грохотом отлетает на середину переулка.

Я падаю на тротуар, гнев бурлит у меня в груди, разливается по венам и наконец вырывается изо рта. Сплюнув кровь на землю, поднимаюсь, врезаюсь громиле в живот, отбрасывая его к фонарному столбу. Он валится и тянет меня за собой, а мелкий уже стоит надо мной, склонившись так низко, что почти касается моего лица.

– Если проигнорируешь это дружеское предупреждение, – задыхаясь, обещает он, – в следующий раз на своих двоих не уйдешь.

Я хватаю его ногу и выкручиваю, он падает и вцепляется в мои руки, мы катимся по асфальту, пинаем мусорные баки. Какое-то время раздаются только стоны и ругань, а потом громила врезает мне по ребрам. Резкая, словно выстрел, боль пронзает грудь, и я сворачиваюсь калачиком в канаве. В этот момент кто-то выкрикивает мое имя:

– Маркус!

Голос звучит отчаянно, в нем слышится дрожь.

Его звук вырывает меня из оцепенения.

Мэй.

Перекатившись на бок, я с проклятиями выбираюсь на тротуар, прижимаюсь лбом к холодному асфальту, упираюсь в него ладонями и кое-как встаю.

Мэй толкает мелкого в грудь, он забирает ее телефон и поднимает его над головой.

– Ты что творишь?! – кричит она ему в лицо, нанося удар за ударом, пока громила не хватает ее.

Сквозь гудящую боль во мне вспыхивает ярость, слух возвращается, и рев звуков врывается в уши. Держась за ребра, я кидаюсь к ним.

– Ты нарушаешь договор! – рычит он Мэй.

Я, спотыкаясь, иду к ним, но тут раздается металлический щелчок, и я вскидываю голову. Амбал стоит позади Мэй, направив на меня пистолет поверх ее головы. Я смотрю то в блестящее дуло, то в ее испуганные глаза.

– Еще шаг – и все закончится, – гремит он.

Мелкий чертыхается и роняет телефон Мэй, медленно подходит к громиле.

– Убери, мужик. Давай, ну.

Тот, не сводя с меня глаз, склоняется к Мэй, ствол все еще нацелен на меня.

– Думаешь, это игра? Ну, играй, я не против. Только не забывай – мы умеем делать больно. – Он засовывает пистолет за пояс и пускается бежать, мелкий, хромая, плетется за ним.

Глава 17

М аркус приваливается к кирпичной стене, переводя дыхание.

– Мэй, это что за типы?

Его левый глаз уже опух, от брови тонкой струйкой стекает кровь.

И что мне на это ответить? Если скажу правду, все закончится. Если промолчу, тоже, просто чуть позже. Как ему доверять мне после этого? Я оглядываюсь вверх по улице, вниз, по сторонам. Ника, может, и нет в городе, но за мной следят его ребята. Я сжимаю челюсти и проглатываю металлический привкус – смесь ярости и разбитого, истекающего кровью сердца. Он все разрушил.

– Маркус, мне так жаль. Я не хотела всего этого.

Он раздраженно стонет, отталкивается от стены и, сгорбившись, хромает к своему дому. Я иду за ним, сама не зная зачем. Может быть, стоит просто пойти домой и запереться в комнате? Или сбежать куда подальше. За углом я замечаю сумки Маркуса – теперь у меня хотя бы есть повод проводить его до дома. Я поднимаю их, и он останавливается.

– Почему ты их защищаешь?

– Я не защищаю их, я защищаю…

Себя? Свою семью? Но явно не его.

– Они тебе друзья?

– Нет. – Голос ломается, я с трудом сдерживаю отчаяние.

Он поворачивается ко мне, держась за ребра.

– Тогда расскажи, кто они, а то я немного запутался. Может, у меня сотрясение – после того, как меня приложили об асфальт. – Его глаза затуманены гневом, болью и усталостью. – На меня напали, и ты их знаешь. Думаю, теперь точно пора закончить с секретами, как считаешь?

Кровь заливает Маркусу глаз, он вытирает ее и чертыхается.

Я не отвечаю, и он извергает очередное ругательство в асфальт под ногами, выхватывает у меня сумки и хромает дальше, за угол. Я закрываю глаза, во мне оседает темнота обшарпанного переулка. Но я не хочу ее. Я хочу все рассказать Маркусу. Он заслуживает правду.

Я поворачиваю за угол, он как раз яростно набирает код домофона. Когда раздается звуковой сигнал, я открываю перед ним дверь. Он говорил, что отца нет дома, но, если он все-таки там, эта ночь станет еще хуже.

Маркус хватается за перила и медленно тащится на второй этаж. Я жалею, что впутала его во все это. Что сходила на эту игру. Что в этом доме нет лифта. Что от Ника нельзя избавиться простым звонком в полицию. В этой ситуации вообще ничего не получится сделать «просто». А труднее всего – найти в себе силы все закончить. Но я должна это сделать.

Мы наконец добираемся до его квартиры. Когда Маркус берется за дверную ручку, руки у него дрожат. Он резко распахивает дверь, его злость окатывает меня горячей волной. Сумки падают на пол.

Я захожу следом, пододвигаю ему барный стул. Парень осторожно садится на него, опустив взгляд на руки, лежащие на столешнице.

– Кто они? – Голос у него хриплый, глаз заплыл, скула вся в багровых пятнах.

Я достаю из аккуратной стопки в морозилке пакет горошка. Маркус закрывает глаза, набирает в легкие побольше воздуха и выдыхает с потоком ругательств.

– Что мне сделать? Как тебе помочь?

– В шкафу в прихожей есть аптечка.

Я бросаю горошек на стойку и бегу в коридор. Мир замер, а правда написана на покрытом кровоподтеками лице Маркуса. Я готовлюсь к вопросам, которые вот-вот воздвигнут между нами стену.

Распахиваю дверцу шкафа, хватаю красную коробку и спешу обратно к нему, открывая ее на столе. Он подтягивает ее к себе и роется внутри, пока в конце концов не находит рулон пластыря. Задрав толстовку до груди, парень шипит сквозь стиснутые зубы. Я подхожу к нему, дрожащими пальцами помогая стянуть ее через голову. Он ловит мой взгляд, но тут же опускает глаза на опухший торс и неловко тянется к пластырю.

Оторвав кусочек зубами, он откладывает рулон и клеит пластырь под грудью. Я наблюдаю, ощущая себя абсолютно беспомощной. Он отрывает еще несколько кусочков и приклеивает их на то же место. Я отмираю и забираю у него рулон непослушными, дрожащими пальцами.

Маркус смотрит, как мои пальцы разглаживают ленту, по коже у него бегут мурашки. Затем он закрывает глаза, выдыхает, долго и устало. Когда он снова смотрит на меня, я избегаю его взгляда, сосредотачиваясь на последнем кусочке ленты, а потом вручаю ему горошек.

Он медлит, но все же принимает его и прикладывает к глазу. Я беру полотенце, мочу его и встаю перед ним, аккуратно вытирая кровь с брови и губы. Маркус втягивает воздух и напрягается.

– Прости меня, – шепчу я. – За все.

Голос дрожит. Лучше бы я молчала. Каждое слово – еще один кусочек меня, который я оставляю ему.

– Давай я сделаю анонимный звонок, и они оставят нас в покое.

Я подхожу к раковине и споласкиваю полотенце. Он прав. Если копы узнают, Ксандер и Холден действительно оставят нас в покое – они вместе с остальным семейством Чжан окажутся по другую сторону океана. Двадцать минут назад я была уверена, что не повторю судьбу мамы. Я выбрала Маркуса. Хотела рассказать ему все. Но теперь… теперь я лучше стану такой, как она, чем снова подвергну его риску. Мы не можем быть вместе, иначе произойдет что-то еще. За мной следят. Я и представить не могла, что Ник зайдет так далеко, но он уже не тот человек, которого я знала.

– С тобой бы ничего не случилось, если бы не я. – Я стискиваю полотенце в кулаке, закрываю глаза.

Я позволила себе верить, надеяться и мечтать, что у нас с Маркусом есть шанс. Что Ник найдет себе занятие поинтереснее, чем распоряжаться судьбой моей семьи. Я думала, мне хватит мозгов, чтобы отделить мечты от реальности.

Я поворачиваюсь к Маркусу, но не могу заставить себя встретиться с ним взглядом, вытирая кровь с его брови, которая до встречи со мной была совершенно цела. Хотела бы я так же легко смыть кровь со своей искалеченной души.

– Мы больше не можем видеться, Маркус. – Слова горькие, пропитанные кровью и слезами, в которых они тонули.

Его глаза резко раскрываются. Он хватает меня за руку:

– Что ты сказала?

Слезы застилают мне глаза.

– Мы слишком разные. Я не хотела, чтобы ты увидел мой мир.

Он качает головой, его тело напрягается.

– Мэй, дело ведь не в нашем прошлом. А в том, чего ты мне не рассказываешь.

– Я не позволю, чтобы тебе снова причинили боль.

– Хватит. Хватит отговорок, хватит лжи и тайн. Кто такой Лицегрыз и что его людям от меня нужно?

Я сжимаю губы, снова промокаю его бровь.

– Объясни хотя бы, почему его защищаешь. Я думал, что мы с тобой…

– Мы и есть… были, – бормочу я, не поднимая глаз от рук. – Но теперь не можем.

– Да что за бред! – Он запускает пальцы в волосы, морщась и ругаясь.

– Маркус, со мной ты в опасности.

Он чертыхается, обращаясь к полу, потом поднимает глаза на меня:

– А я и не хочу безопасности…

– Всем хочется чувствовать себя в безопасности. Просто не всем это доступно. А тебе – да. У тебя может быть все. Все, что ты захочешь.

Он встает, опрокидывая стул назад, одной рукой хватается за столешницу, другой – за ребра.

– Перестань вести себя так, будто я какой-то золотой мальчик, который получает все, что хочет. Это не так. Посмотри на мою жизнь: мама ушла, потому что я был ей не нужен. Отец до сих пор не может это пережить и вдалбливает в меня страх перед женщинами. Я боюсь поступить с ним так же, как моя мать, поэтому застрял здесь на неопределенный срок. Я отказался от полной стипендии в Стэнфорде, потому что нужен отцу. Но хуже всего то, что я нашел девушку, с которой хочу быть, но, оказывается, не могу. А почему – не знаю. Так что нет, Мэй, я не получаю всего, что мне хочется.

Маркус вцепляется в столешницу, отводя взгляд. Он словно бы вывернул себя наизнанку. Между нами повисает его тяжелая, сокровенная боль.

Образ его сияющего, идеального мира тускнеет. Тени, что прятались по углам, вылезают наружу и проступают под его глазами. Я думала, они от наших ночных разговоров, но теперь…

Мы оба пытались сбежать от реальности, но она срезала путь и теперь несется навстречу. Но его мир хотя бы здесь, в этой стране. Если он просто поговорит с отцом о Стэнфорде, тот поймет. Я слышала, как он радовался тем вечером, когда Маркус получил письмо. И вряд ли его мама ушла, потому что он был ей не нужен. Наверняка причина была другой. А если бы она осталась, то не стала бы держать его в заложниках секретами, которые могут погубить всю семью. Он может разобраться со своими проблемами. Он же Маркус. И как бы он ни отрицал, в итоге у него будет все, чего он хочет.

– У тебя и правда есть все. И ты можешь получить остальное – что пожелаешь, – говорю я резко, горячо. – Я бы и за часть твоей жизни отдала многое.

Он смотрит на меня, затем качает головой, его взгляд приковывает меня к месту.

– Ты явно понятия не имеешь, чего я хочу, потому что сейчас я хочу, чтобы ты была честна, – и даже этого не получаю. – Он сглатывает, словно слова жгут ему горло так же сильно, как и мне грудь. – Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы то, что между нами происходит, не заканчивалось. Но ты защищаешь Лицегрыза, и с этим я ничего поделать не могу. Так что, возможно, тебе нужен он.

Я качаю головой, сглатывая слезы и моргая.

– Это не так.

– Тогда скажи, что я тебе никогда интересен не был. Что я сам себя в этом убедил. Что все это время ты со мной просто играла и что все, что между нами происходило, для тебя ничего не значило. Скажи. Давай.

Я не отрываю взгляда от рук.

– Я сделала выбор – выбрала то, что хотела сама. И посмотри, к чему он привел.

Когда я поднимаю взгляд, Маркус ловит его и какое-то время смотрит мне в глаза, а потом таращится в темноту гостиной. Я снова тянусь к его лицу, но он отшатывается, вырывает полотенце у меня из рук и швыряет его в раковину.

– Почему ты позволяешь ему все это?

Я качаю головой и собираюсь сказать, что у меня нет выбора, но Маркус продолжает:

– А ведь я, если честно, думал, что у нас что-то есть. Я позволил себе думать, что я твой парень. Ну и идиот. – Он делает неглубокий вдох, затем разочарованно морщится.

Это слово проносится сквозь мою перегревшуюся, гудящую голову, и все остальные мысли исчезают.

Парень.

– Может, это моя вина, – делает он неопределенный жест рукой. – Я сам себе все напридумывал, но при этом так и не осмелился честно рассказать, как к тебе отношусь.

Я смахиваю слезу, и Маркус хватает меня за руку. Его взгляд проникает так глубоко, что от моей решимости не остается почти ничего. Отвернувшись, я обхожу стойку и открываю кран, наблюдая, как вода уходит в слив, и мечтаю, чтобы туда утекла и моя реальность. И все же нашим встречам нужно положить конец – как бы сильно это ни ранило Маркуса, как бы ни убивало меня саму.

– Я должна тебя отпустить, – шепчу я бегущей воде.

Я выжимаю полотенце, проклиная себя, а потом спиной ощущаю тепло его груди. Его ладони мягко скользят вверх по моим рукам, пальцы забираются под рукава, затем перемещаются к задней стороне шеи.

– Я тебе не верю, – шепчет он.

Его дыхание обжигает мне кожу, огонь разгорается по всему телу. Когда Маркус прижимается ближе, я выдыхаю, вцепляясь в край столешницы обеими руками.

– Ты говоришь одно, а твои глаза – совершенно другое.

Он перекидывает мои волосы через плечо, вызывая у меня дрожь. Жар между нами обращает в пепел все мысли о прощании.

– У тебя есть выбор. Мы со всем разберемся. Вместе. Я не убегаю. И тебе не нужно.

Маркус проводит пальцем по моей татуировке, второй рукой скользит по предплечью. Когда его пальцы переплетаются с моими, я закрываю глаза.

– Произнеси вслух то, что говорят твои глаза, – выдыхает он, и его голос эхом отдается во мне. – Что между нами ничего не кончено.

Эти слова обвивают меня, разворачивая к нему лицом. Его взгляд скользит с моих глаз на губы и обратно, я читаю в нем немой вопрос.

Я киваю, не отводя глаз, и его дрожащая рука тянется к моему затылку. Он наклоняется ко мне, нависая, и, когда его губы находят мои, по телу прокатывается жар, словно я погрузилась в теплую воду. Пальцы Маркуса мнут футболку у меня на спине, его губы манят шагнуть еще ближе, и я встаю на цыпочки.

Его руки скользят по моей талии, опускаются к бедрам, пальцы подталкивают вперед, и я обвиваю его шею, прижимаюсь к нему всем телом. Он морщится, и я отстраняюсь, но он снова притягивает меня к себе. Я хватаюсь за край стойки и забираюсь на нее, чтобы ему не приходилось наклоняться, и он приближается, прикусывая мою нижнюю губу. Я хватаю ртом воздух, вплетаю пальцы в его волосы, затем медленно глажу его по шее.

Одним взглядом говорю:«Прости».

Мы смотрим друг другу в глаза, одна рука Маркуса лежит у меня на затылке, второй он сжимает мою футболку в районе талии.

«За все».

– Значит ли это, что мы все еще вместе? – уточняет Маркус, дыхание у него горячее и прерывистое. Его губы вновь почти касаются моих. – Похоже на то, но мне нужно это услышать, – шепчет он мне в губы, потом отстраняется, чтобы заглянуть в глаза.

Его руки обхватывают мою шею, запрокидывают голову назад, а большие пальцы гладят подбородок.

– Мы все еще вместе, – тихо говорю я, беря его за запястья.

Если Маркус прав и у меня есть выбор – это он. Он и есть мой выбор. С остальным мы разберемся вместе.

Он прижимается своим лбом к моему, наши губы так близко, что я чувствую пульсацию его крови. Он со стоном чертыхается, и его рот вновь накрывает мой, выпуская наружу три слова, которые я берегла и лелеяла с той самой ночи, когда встретила его. Я закрываю глаза, чтобы Маркус не смог их прочитать, но мы так близко, что он все равно почувствует их в биении моего сердца.

Wŏ ài nĭ.

Я тебя люблю.

Глава 18

Мэй: Как поется в песне Аланис Мориссетт[27] «Unsent»: «Дорогой Маркус, ты перевернул мой мир».

Маркус: Это, конечно, приятно слышать, но ты меня вообще в другую реальность отправила.

К огда срабатывает будильник, я выключаю его и переворачиваюсь на другой бок. Ребра отзываются болью, поэтому я аккуратно снимаю растаявший ледяной компресс с торса и медленно опускаюсь на подушку. В школу сегодня – ни ногой. И дело даже не в ребрах, мне просто не хочется, чтобы кто-то заметил мой фингал. Сегодня я собираюсь увидеться только с одним человеком. И вообще, хочу видеть ее каждый день, всю жизнь.

Я закрываю глаза, вспоминая, как волосы на затылке встали дыбом, когда ко мне прикоснулась Мэй. Как бешено неслась по венам кровь – настолько, что они будто растянулись под ее напором, а сейчас обмякли. У меня так много вопросов. И так много чувств. Я задам ей их все и покажу, что чувствую. Игра «Покажи и назови» с Маркусом и Мэй. И в ней явно будет место для поцелуя. Множества поцелуев. Я бы весь день этому посвятил. Только желательно при этом держать руки при себе, а это теперь стало намного сложнее.

Я хватаю телефон с прикроватной тумбочки, морщась от болезненного напоминания о том, какую мне вчера задали трепку. Я уже ждал, что достанут кастеты. Или нунчаки. Или даже сабли. Сам уродец Чао до меня, конечно, не снизошел, но послание было явно от него.

Мысли путаются в попытках понять, что у него за дела с Мэй. Почему она его так волнует? Мэй от него просто в ужасе, так что, может, и мне стоит начинать волноваться?

Беру телефон и вижу сообщение от Мэй, отправленное в 2:48 ночи.

Мэй: Как ты себя чувствуешь?

Ты не станешь целовать девушку так, как я целовал Мэй, и драться с отморозками ради нее, если она тебе никто. Все во мне взорвалось, я не думал – просто действовал. Я улыбаюсь и набираю ее номер. Вероятность того, что Мэй и Маркус вместе, составляет 99,98%. С оставшимися 0,02% я сегодня разберусь.

Мэй отвечает после первого же гудка.

– Привет.

Боже, какой у нее голос.

– Привет, слушай… – Я закидываю руку за голову, но резко останавливаюсь, когда ребра протестуют. – То, что вчера произошло на кухне… – Я делаю паузу, позволяя нам обоим освежить в памяти картинки прошлой ночи. – Это было чертовски горячо, Мэй.

У меня немеют ноги. Я шевелю пальцами, проверяя, не парализовало ли меня от таких мыслей.

– Согласна.

Она точно улыбается сейчас. И наверное, трогает нижнюю губу, как делает всегда, когда пытается сдержать эмоции.

– Не могу перестать об этом думать.

– Я тоже.

Улыбка. Прикосновение к губам.

– Именно поэтому хотел бы заранее поблагодарить тебя за то, что прогуляешь школу и проведешь со мной эту волшебную пятницу.

Улыбается. Прикусывает губу. Закрывает глаза.

– Я не могу. – С минуту она молчит. – Но я могу встретиться после…

Я прерываю ее драматичным вздохом.

– У меня тут просто Будда взбесился. Вещами швыряется и орет. Вроде даже матом ругался. И угрожал выброситься с подоконника, если ты не придешь. Когда я сказал ему, что прошлой ночью ты пыталась со мной порвать, он вообще в ярость пришел. А я сейчас не в том состоянии, чтобы с ним справиться.

– Тяжко тебе приходится.

– Особенно после вчерашнего.

Тишина в трубке искрится ее улыбкой.

– Как твои ребра?

– Не в ребрах проблема.

– А в чем?

– В губах. Им срочно необходима, хм… – Я щурюсь в потолок. – Доза блеска для губ, что-то в этом роде. От донора, желательно добровольного.

Телефон весь сияет, озаренный лучами ее улыбки.

– Звучит смертельно.

– Меня ждет медленная, мучительная смерть.

– Тогда надо бы прийти и попрощаться.

– Очень надо. – От одной мысли о том, чтобы снова поцеловать ее, пресс напрягается до боли. Приятное ощущение.

– Может, и приду.

– Тогда, может быть, увидимся через час? Я постараюсь дожить до этого момента, – шепчу я.

Наши улыбки встречаются где-то между телефонами. Я отключаюсь, затем стискиваю зубы и соскальзываю с кровати, осыпая проклятиями ковер под ногами. Держась за ребра, бреду на кухню. Ненавижу этих уродов. Меня дико злит, что я не могу ничего сказать папе. Злит то, что, если я хочу быть с Мэй, нам придется шифроваться.

Папа сидит за столом и читает что-то в телефоне.

– Привет.

Я подхожу к шкафу, стараясь двигаться по возможности непринужденно. Он убирает телефон в карман.

– Эм-Эм, ну как дела?

– Да ничего нового.

На данный момент.

– Ого. – Папа встает и подходит ближе. – А откуда фингал?

Он запрокидывает мою голову и осматривает глаз.

– Неудачный финт. Вчера с Джонни тренировались. – Вранье горчит на языке. – Лучше бы сходил на молодежное служение.

Ложь разгорается в груди, обжигает горло и лезет в глаза.

Папа кивает.

– Ага. Иисус спасает, – улыбается он и замахивается, словно сейчас ударит меня в подбородок, а потом гладит по голове.

Отец достает телефон и заканчивает набирать сообщение, а я тем временем насыпаю в миску горку фруктовых колечек и усаживаюсь на барный стул, как будто это обычное утро школьного дня и сейчас я пойду получать знания. Я ведь и правда узнаю много нового – о Мэй. Раскрою ее секреты. Исследую губы. Но, кроме них, – ничего. Надо думать о мотоцикле.

– Маркус?

Я отрываю взгляд от миски.

– А?

Он поднимает брови.

– Ты меня, вообще, слушал?

– Ой… Прослушал, прости.

– Я извинялся за то, что так поздно вчера пришел. На участке сейчас жарко. Меня расстраивает, что я почти не бываю дома.

– Есть какие-нибудь зацепки? – интересуюсь я с полным ртом.

– Если это тот, о ком я думаю, то он настоящий отморозок. Хочу поскорее его упечь. – Папа косится на телефон. – А хуже всего, что там, похоже, много народу замешано. Нелегальные иммигранты. Люди приезжают сюда ради лучшей жизни, а в итоге им приходится заниматься вещами, о которых они и помыслить не могли, лишь бы остаться.

Он берет тарелку, ставит ее в посудомоечную машину и смотрит на меня:

– Напиши, когда сделаешь домашку. Мы с Лексом заберем тебя, поужинаем где-нибудь. Возьмешь его байк, покатаешься? – потирает руки он. – Тебе нужно попрактиковаться. Скоро выпускной.

– Ага. – Ответ с трудом протискивается через сжатое горло. – Практика не помешает, это точно.

Когда отец уходит, я осторожно залезаю в душ, чищу зубы и пишу Мэй. Десять минут спустя я стою, облокотившись об открытую дверь Базы, и почти не узнаю ее, бегущую по лестнице в бейсболке и огромных солнцезащитных очках. Но то, как двигаются ее бедра при ходьбе… Это я ни с чем не спутаю. На Мэй узкие джинсы с низкой посадкой, куртка, а под ней – облегающая кофточка с V-образным вырезом. Я сдерживаю свое бешено колотящееся сердце, хватаю девушку за руку и затаскиваю внутрь, тут же запирая дверь.

– Привет.

Я обнимаю Мэй за талию, и жар от моего тела легко проникает во все еще окутывающую ее утреннюю прохладу. Она улыбается, смотря на меня снизу вверх, а мои губы зависают над ее.

– Просто хочу убедиться, что ты сегодня накрасилась тем лаймовым, – улыбаюсь я и медленно целую ее.

Она тянется ко мне, и я прижимаю ее ближе, но ребра тут же протестующе ноют.

– Прости, – шепчу я в ее губы и неохотно ослабляю хватку. Я снимаю с девушки бейсболку и очки, прижимаюсь лбом к ее лбу. – Немного больно.

Она закрывает глаза.

– Маркус, мне так жаль. Я не знаю, что на меня нашло вчера, – шепчет она, ее губы касаются моих, руки обвивают шею. – Но я точно не смогу держаться от тебя подальше. Так что пришлось замаскироваться.

Я поджимаю пальцы ног, цепляясь за ковер, чтобы не уплыть в страну Мэй.

– Кстати, после вчерашнего… мы теперь официально вместе? Так ведь?

– Так.

Я переплетаю свои пальцы с ее и отступаю назад, увлекая девушку к дивану. Затаив дыхание, осторожно опускаюсь на него, затем притягиваю Мэй к себе, не обращая внимания на ощущения в ребрах, когда она устраивается рядом, прижавшись ко мне.

– Так вот… пора, наверное, нормально поговорить, а то вчера нашим ртам было не до того. Надо придумать, как нам все устроить так, чтобы на нас не нападали каждый день. Момент отличный: мы не в школе, но при этом не целуемся. Сейчас. И пока не начали, давай все-таки обсудим, что произошло.

Она молчит несколько секунд, мой вопрос повисает в воздухе.

– Ладно…

– Почему этих парней вообще волнует, что мы вместе? А сегодня они за тобой следили? Типа… могут они сейчас вломиться сюда и убить нас?

Напряжение, оставшееся со вчерашнего вечера, заглушает все мысли о ее губах.

Мэй делает глубокий вдох и выдыхает, словно капитулируя.

– Я убедилась, что никого рядом не было, – теребит она свои джинсы. – Ник просто… защищает меня.

– А… Ну да. Оно и видно. – У меня в груди растет комок. – Но почему? Кто он для тебя? Только не говори «никто», потому что… – я легонько похлопываю по заклеенным ребрам, – «никто» таким заниматься бы не стал.

Она качает головой, ловит мой взгляд и смотрит в упор:

– Он хочет, чтобы между нами что-то было. А я – нет. Наверное, он как-то узнал о тебе.

– Ага. Ревнивец, значит. – Я касаюсь рукой ребер. – Теперь понял. Родители знают?

Она кивает.

Я поднимаю брови и пытаюсь подобрать слова.

– И их устраивает, как он с тобой обращается?

Мэй отводит взгляд.

– Не совсем, но…

– Что «но»?

– Как я уже говорила вчера, мы с тобой из одного района, но из совершенно разных миров. Наши родители волнуются о разном.

Она стискивает челюсть, словно намерена не позволить себе сказать ничего лишнего. Я откидываю голову на спинку дивана.

– Это все… жесть какая-то, без обид. Ну серьезно.

– В твоем мире – может быть.

– Нет. В любом мире. Это ненормально. – Резкие нотки в ее голосе будто раскололи что-то внутри, там, где я держу свой гнев, и тишина становится острой, как осколки. – Получается, Лицегрыз тебе не парень? Просто уточняю. Поклянись Буддой.

– Клянусь, Маркус. Просто… там все из-за этой семейной истории. Если бы я могла рассказать, то рассказала бы. Но я не могу, и ничего с этим не поделаешь. Обещаю, что объясню все, что возможно, – почти шепчет она.

Я беру ее за руку, прижимаю к груди.

– И… – продолжает она, – если мы собираемся встречаться, твой отец ничего из сказанного мной знать не должен. Иначе ты меня больше не увидишь.

Ого. Моя голова резко дергается назад, будто она врезала мне по лицу.

– Серьезно? Настолько все плохо?

– Да.

Секунду прихожу в себя, словно Мэй и правда огрела меня по голове, потом оглядываю гостиную и снова смотрю на девушку:

– Ты что, из мафии, что ли?

Мэй пригвождает меня взглядом к месту, и я поднимаю руки.

– Просто… Лицегрыз точно из мафии, так что…

Она отворачивается, смотрит в окно. У меня путаются мысли, и я выдавливаю:

– Ладно. Хорошо. Пусть будет так – пока. Но мне бы очень не хотелось, чтобы ко мне снова кто-то полез драться. И… я не намерен ничего от тебя требовать, но… если мы вместе, я не вынесу мысли, что этот чувак снова будет тебя целовать. По-семейному, как у вас, видимо, принято. Или снова тебя ударит. Или как-то еще прикоснется. Если только ты сама этого не хочешь, а тогда… ну, ладно. Это твое дело. Но я просто… не могу.

Я выпрямляюсь, стиснув зубы от боли, запускаю пальцы в волосы и продолжаю, не сводя глаз с ковра.

– Я обещаю, что не скажу отцу. А ты пообещай, что будешь держаться подальше от Лицегрыза.

Она закатывает глаза и отводит взгляд, но я поворачиваю ее лицом к себе.

– И… скажи, что ты не играешь со мной. Что вчерашнее что-то для тебя значило.

Она вглядывается в мое лицо:

– Маркус, я…

– Потому что, если нет, пожалуйста…

– Клянусь тебе.

Я хватаю Мэй за руку и утягиваю по коридору в свою комнату. Подхожу к подоконнику и хватаю Будду.

– Поклянись им – и я больше не задам ни одного вопроса. Пока. Расскажешь, когда будешь готова. Если поклянешься Буддой, я весь твой. – Я держу фигурку между нами, глядя на девушку сверху вниз. – Вот прям всерьез-всерьез. Будем шифроваться, пока не найдем способ быть вместе по-нормальному, без угрозы для жизни.

Мэй выглядит меньше, чем была, когда пришла. Я приподнимаю ее подбородок, наши взгляды встречаются.

«Ты со мной?»

Мэй закрывает глаза и кивает, потом снова смотрит на меня и шепчет:

– Я с тобой. – Она берет Будду и обвивает руками мою шею. – На сто процентов. Но нельзя, чтобы кто-нибудь узнал.

Когда я кряхчу и хватаюсь за стену, она тут же отпускает меня и отходит назад, прижав ладонь ко рту, но я сквозь гримасу все-таки улыбаюсь, опускаясь на кровать и распластываюсь на спине, чтобы хоть как-то дышать сквозь боль.

– Вы с Лицегрызом явно оба хотите моей смерти.

Я стою у Лекса в гараже, провонявшем марихуаной, которую его сосед выращивает у себя на балконе. Солнце уже садится, но я не снимаю темные очки – чтобы отец не увидел всего, что я от него прячу. Насколько я знаю, Мэй – единственная, кто умеет читать мои мысли, но перестраховаться не помешает.

Я все еще весь горю после сегодняшнего марафона поцелуев, который продлился куда дольше, чем вчерашний. Гораздо дольше. Целоваться с Мэй – просто волшебно, но мне пришлось пару сотен раз напомнить себе о мотоцикле. К счастью, ныли ребра – и это немного отрезвляло.

– Покажи, что умеешь, Эм-Эм, – говорит отец, поднимая дверь гаража.

Он кидает мне шлем, я надеваю его и сажусь на мотоцикл, придерживая его, пока папа устраивается позади.

Стиснув челюсти, перекидываю ногу через сиденье, стараясь не показывать, что каждое движение превращает мои ребра в пыль, потом хватаюсь за руль и выезжаю из гаража. Папа хлопает меня по плечу, чтобы я сбавил скорость. Поздно. С тех пор как я встретил Мэй, тормоза у меня отказали – вопреки всем его проповедям. И все же я сбавляю газ.

Через несколько минут мы подъезжаем к парку «Золотые Ворота». Я глушу двигатель и снимаю шлем. Папа соскальзывает с мотоцикла, я ставлю его на подножку и слезаю сам.

Мы садимся на перила, глядя на залив и болтая ногами в воздухе, шлемы лежат у нас на коленях. Я стараюсь смотреть на воду, а не на мост, где мы с Мэй были на прошлых выходных. Не хочу отвлекаться, проводя время с папой.

– Серьезный месяц, сын.

Папа обнимает меня за плечи, ловко затягивает в захват, трет кулаком по голове и отпускает. Кадык у него вздрагивает.

Я смотрю на залив и моргаю, желая избавиться от жжения в глазах. Вот оно. Последние недели той жизни, что я знал. Только я и папа – так всегда было. После окончания школы все изменится. Особенно если Мэй поступит в местный кулинарный колледж и останется в Сан-Франциско. Мы продолжим встречаться, рано или поздно я расскажу о ней папе. Как только он узнает ее поближе, то точно одобрит мой выбор, и все будет классно.

Я проглатываю тошноту и тревогу. Грусть. Разочарование в себе. Все это на вкус, как ржавое железо вперемешку с блевотой. Поджимая пальцы ног в кроссовках, я изо всех сил стараюсь держать рот на замке, хотя слова рвутся наружу – хочется рассказать отцу все, как делал всегда. Рассказать о Мэй и о том, что я начинаю чувствовать к ней. Услышать в ответ, что он все понимает и мне не нужно ничего скрывать. Что он посадит Лицегрыза и разрулит все, что не так в ее семье. Что все будет хорошо.

Я хочу и Мэй, и отца. Почему я должен выбирать?

– Готов к выпускному? Как ощущения? – Папа смотрит прямо перед собой, но его челюсть сжимается и разжимается, словно он борется с эмоциями.

Я глубоко вдыхаю, надеясь, что свежий воздух выгонит из головы грустные мысли.

– Готов. Предвкушаю и нервничаю одновременно.

Он бросает на меня взгляд:

– Почему?

Я отворачиваюсь, чтобы сморгнуть слезы, – оттого, что выбрал Университет Сан-Франциско вместо Стэнфорда. Оттого, что вру ему. Оттого, что взрослею и подумывал уехать.

– Просто… все становится слишком реальным.

Отец ерзает на перилах и прочищает горло.

– Да. Не думал, что этот момент настанет так скоро. Но я очень горжусь тобой, сынок. – Он моргает и сильнее сжимает перила.

– Пап. – Голос срывается. – Ты меня добить решил?

Он улыбается, но глаза влажно блестят.

– Может, разрыдаемся уже и все, раз такое дело? Нам же радоваться надо, разве нет? Мой сын строит жизнь, о которой я сам только мечтал. Делает то, чего мне сделать не удалось.

У него по щеке катится слеза. Я опускаю локти на колени, чувствуя себя так, будто мне врезали по животу. Боль внутри даже сильнее, чем в ребрах. Я выдыхаю – долго и прерывисто. Папа смеется.

– Воспитывать тебя было лучшим, что случалось со мной за последние восемнадцать лет, – кивает он и смахивает очередную слезу. – Я долго переживал, когда твоя мама ушла… но на самом-то деле ей же хуже. А мне повезло.

Я обеими ладонями вытираю лицо от слез и стону:

– Пап, ну хватит уже, правда.

– Нет уж. Я говорю как есть. Я ведь нечасто позволяю себе сантименты, так что уж потерпи льющуюся из моих глаз любовь. – Он толкает меня плечом. – Люблю тебя, сынок.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что тоже его люблю, но стоящая рядом группка женщин просит его сфотографировать их. Одна из них улыбается папе чуть шире, чем обязывают правила приличия. Когда он возвращается, я киваю в сторону дам, радуясь возможности сменить тему.

– Кажется, она ждет, что ты попросишь ее номер.

Он бросает взгляд на нее, потом снова смотрит на меня.

– Не дождется.

– Не в твоем вкусе?

Он пожимает плечами, наблюдая, как под мостом медленно плывет лодка.

– А я уже и не знаю, какой у меня вкус. Раньше думал – твоя мама. Считал, она хочет того же, что и я. У меня были на нас большие планы. Я собирался устроиться в ФБР, потом жениться на ней… Но она забеременела и ушла сразу после твоего рождения. – Папа не сводит глаз с ботинок. – Мне очень жаль, что с ней все закончилось так, но я рад, что у меня есть ты. Проиграла в итоге она.

Он щурится, глядя на воду, его ноги бьют по перилам. Если в папиной кампании против женщин есть хоть малейшая брешь, мне нужно в нее пробиться. Может, сказать, что мне нравится Мэй? Так, легкий интерес к соседской девушке. Тогда ложь не будет ощущаться столь остро.

– Не все женщины такие, как мама. – Теперь уже я наблюдаю за лодками, в окнах которых отражается заходящее солнце.

Он поднимает брови:

– Говоришь по опыту?

Ладно, отбой. Я поспешил, не хочу пока что ничего рассказывать.

– Нет, – тут же качаю головой я. Пожалуй, слишком быстро. – Просто… мысли вслух. Вряд ли ведь все одинаковы – хотя бы по теории вероятности.

– Зачем рисковать прекрасным будущим, полагаясь на вероятность? – Отец качает головой, глядя на океан.

Комок у меня в животе обретает ноги и заползает в горло, впиваясь клещом, высасывая всю уверенность насчет Мэй. Хочется спросить, чувствовал ли он когда-нибудь к кому-то то же, что я чувствую к ней.

– Я знаю, что хорошие женщины бывают, но ты еще молод. И никогда не знаешь, что будет, пока не прыгнешь, а потом-то и начинаются все проблемы.

С каких это пор он думает, что хорошие женщины существуют? Новообретенное знание с глухим стуком врезается в голову и вызывает утечку в резервуаре для хранения признаний. Поток подхватывает все, что я скрывал от папы, слова вот-вот сорвутся с губ. Не знаю, что и делать. Почему ты не сообщил мне об этой перемене на месяцок пораньше, пап? Но прежде чем успеваю все ему выложить, я соскальзываю с перил – торс кричит от боли – и киваю в сторону мотоцикла:

– Ну все, пора уже домой. Если не сделаю домашку, выпускного ждать не придется.

Я надеваю шлем, и мы садимся обратно на мотоцикл. Костяшки пальцев на руле побелели, и дело не в болящих ребрах или вождении.

– А может, сначала заедем поужинать с Лексом? – предлагает папа, надевая шлем. – Мы во вторник так до «Чжана» и не доехали, а я уже жду не дождусь.

Глава 19

ТРЕБУЕТСЯ: Красивая тайванька для ежедневных прогулок. В случае заинтересованности обращаться к Будде.

Щ еки уже болят от улыбки, когда я заворачиваю в свой переулок и оглядываю улицу в поисках людей Ника. Тут из своей лавки выходит матушка Гуо, и я сразу направляюсь к ней.

– А! Вот это взгляд, – улыбается она так широко, что я вижу все ее вставные зубы.

– Какой еще взгляд? – Я перехватываю пакеты с продуктами поудобнее.

– Влюбленной девушки, – сияет она. – Ты не можешь отрицать. Я все прочла тут.

Она протягивает мне сложенный листок, и лицо у меня моментально заливает жаром. Я ставлю пакеты, выхватываю записку и качаю головой:

– Матушка Гуо, вы серьезно?

Она поднимает руки:

– Ничего не могу с собой поделать. Я очень рада.

Я пробегаю глазами записку Маркуса и улыбаюсь, увидев кривобокие буквы своего имени.

– Мне пора работать. Спасибо! – кричу ей через плечо, уже выскакивая за порог, а потом скольжу за угол, кидая быстрый взгляд на окно квартиры Маркуса и пряча конверт в карман. Захожу через заднюю дверь.

Гуо права: я влюблена и хочу ему признаться. Эти слова так и просятся наружу каждый раз, когда Маркус рядом. Он рано или поздно сам это поймет – увидит или почувствует, – но мне хочется произнести их вслух.

Бросив пакеты с продуктами на прилавок, крадусь наверх, скидываю сумку на кровать, захлопываю дверь и запираю ее. Массирую шею в том месте, где меня схватил Холден. Еще одно напоминание о том, что, если кто-нибудь раскроет нас с Маркусом, все станет намного хуже.

Смотрю на конверт, пока не завибрировал телефон. Я спешу достать его из кармана, но это всего лишь Лин: она зайдет после моей смены. Что ж, по крайней мере, не очередное сообщение от Ника. Каждый раз, когда он мне пишет, я заставляю себя отвечать односложно, но радостно и дружелюбно, да еще и с восклицательными знаками, чтобы он ничего не заподозрил. А в голове ответы совсем не радостные. И уж точно не дружелюбные.

Подхожу к столу, прячу письмо Маркуса в папку «МАТАНАЛИЗ», к остальным, и спускаюсь вниз, на работу. С улыбкой вспоминаю, как мы лежали у него на кровати, свернувшись калачиком на пледе под окном. Та комната была словно на совершенно другой, очень далекой планете. Я бы с легкостью променяла здесь все на ту комнату. Навсегда переселилась бы в его мир – пусть без кулинарного колледжа, зато с Маркусом. Если бы я просто исчезла, Нику пришлось бы смириться. Родители остались бы в Штатах. Все могло бы быть хорошо.

На кухне полно народу. Я встаю на цыпочки, выглядывая через мутное стекло двери, пытаясь прикинуть, сколько сегодня гостей. Взгляд скользит по морю красных столиков, по клиентам – кто-то смеется, запрокинув голову, кто-то склонился над тарелкой. Жалея, что сегодня не вторник, я пробегаю глазами по обычному столику Маркуса и замираю.

Детектив Миллер. Детектив Робинсон. И… Маркус. Сын детектива Миллера, который целовался со мной весь день. Впрочем, мне этого все равно не хватило.

Смотрю на обычный столик Ника, который сегодня снова пуст, прерывисто вздыхаю и закрываю глаза, вспоминая его сообщение: «Тебе понравится Лос-Анджелес. Еще пара недель, и я наконец-то покажу тебе этот город». Я тогда написала, что не могу дождаться, но его отсутствие сейчас – будто глоток свободы. Вслед за ним вспышка воспоминаний: я и Маркус, его губы у меня на шее, руки отчаянно пытаются держаться в «безопасной зоне». И мое дикое желание, чтобы он потерял контроль.

Я прижимаю к бедру запястье, на котором он маркером нарисовал сердечко. Где-то в животе разгорается пламя и взлетает к щекам. Я отворачиваюсь от окошка, вдыхаю глубоко, нервно и иду к задней части кухни, за полки.

Пальцы путаются в завязках фартука, руки и ноги словно ватные, легкие горят. Детективы чуют ложь, а я вся ею пропитана: ложь про Ника, ложь про семью, ложь про школу, которую я на самом деле прогуливаю в квартире Миллеров. Я целовалась с его сыном в его же собственном доме вчера и сегодня. Отпечатки пальцев Маркуса на мне повсюду. Его тепло до сих пор окрашивает мои щеки румянцем, – словно солнечный ожог от любви, который, надеюсь, никогда не пройдет.

Баба заходит на кухню и рявкает на одного из поваров. Я хватаю планшет и сжимаю его так, что у меня белеют кончики пальцев. Протискиваюсь через створчатую дверь, смотря поверх голов посетителей, и огибаю столики, направляясь к Маркусу. Сердце колотится, к голове приливает столько крови, что мне начинает казаться, что я вот-вот взорвусь.

Сначала улыбаюсь детективу Робинсону. Я настолько стараюсь смотреть только на него, что выглядит это так, будто я пялюсь.

– Добрый вечер, – натянуто улыбаюсь я и тут же чувствую, как взгляд Маркуса касается моего лица, словно теплая ладонь.

Я поджимаю пальцы на ногах и сосредотачиваюсь на детективе Робинсоне, надеясь, что хотя бы не щурюсь.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить или, возможно, вы уже готовы сделать заказ?

– Привет, Мэй Ли! – гремит детектив Миллер, вертя ложку на столе и сияя, как софит, освещающий все мои грехи. – Похоже, сегодня у нас особое обслуживание – от самой мисс Чжан!

Маркус усмехается, кладет руки на край стола и начинает постукивать пальцами – теми самыми, что сегодня весь день касались меня. На его руке выделяется красным новая цифра:3 /1000 . Мне нужно посмотреть на детектива Миллера, но Маркус облокачивается на стол, подперев подбородок рукой, и смотрит на меня. Его отец роняет ложку, которую крутил, и она со звоном падает на пол. Когда он наклоняется, чтобы поднять ее, глаза Маркуса встречаются с моими.

«Насчет особого обслуживания… Встретимся в кладовке?»

У меня подкашиваются ноги, и я шевелю ими, прикусывая губу, чтобы сдержать улыбку, затем перевожу взгляд обратно на детектива Миллера. Тот как раз выпрямляется.

– Я принесу вам новую ложку, – говорю я, стоя на одной ноге и покачивая другой.

Миллер откидывается на спинку стула и улыбается:

– Думал заказать что-нибудь новенькое, но…

– Или… – выпаливаю я, вся дрожа, – могу принести вам большую порцию лапши ло-мейн…

Сказав это, я смеюсь, словно экзальтированная бабочка. Взгляд скользит к Маркусу. Он приподнимает бровь, в глазах вспыхивают искорки.

– Ого, – присвистывает детектив Миллер. – Впечатляет. Похоже, я и правда настолько предсказуем, раз все знают, что я обычно беру.

– Не все, а только я. Я ведь и сама немного детектив.

Оба детектива смеются и кивают, а я улыбаюсь значку Робинсона, радуясь, что в зале полумрак и мои пылающие щеки никто не заметит.

– А что я могу предложить вам? – спрашиваю я Робинсона, задержав палец над «говядиной с брокколи».

– Ну раз ты знаешь его заказ, наверняка в курсе и моего, – указывает детектив на планшет в моих руках. – Посмотрим, получится сюрприз или мы и правда ваши VIP-клиенты.

Он улыбается, показывая щель между передними зубами.

– Вызов принят, – говорю я своему планшету, но взгляд снова скользит к Маркусу, который берет свой стакан с водой и осушает его в два глотка.

Детектив Миллер смеется и бьет по столу.

– Лекс оставит тебе щедрые чаевые за то, что терпишь нас. – Он перегибается через стол и хлопает детектива Робинсона по плечу.

Шея пылает так, будто там разгорается костер и жар вот-вот вырвется наружу через макушку. Мне кажется, что воздух, которым я дышу, раскалился, но я улыбаюсь, согнув одно колено, чтобы не упасть в обморок.

– Что будете пить? – спрашиваю я и нажимаю на экран, не дожидаясь ответа. «Доктор Пеппер», «Маунтин дью», «Доктор Пеппер».

Я дышу через нос, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица и не обращать внимания на Маркуса, но он наклоняется ближе к столу, опускает руки под него. Секунду спустя его пальцы скользят под моей коленкой, спускаются вниз по икре. Сердце у меня подпрыгивает, я резко втягиваю воздух, встряхивая ногой, как будто отгоняю насекомое.

– Все в порядке? – хмурится Миллер.

Пальцы Маркуса тут же перемещаются на стол, к меню, и он делает вид, что изучает его, все еще слегка задевая мое колено.

Я выпрямляюсь, перевожу взгляд на детектива Миллера и улыбаюсь, судорожно кивая, хотя желудок скрутился узлом.

– Да-да. Все хорошо. – Мысли со скоростью света перемещаются обратно к пальцам Маркуса на моей ноге. – Простите. Вы попросили большой «Доктор Пеппер», верно?

Он кивает и протягивает мне меню, а я прикусываю губу, возвращая свое внимание к Маркусу.

– А вам что принести?

Он откидывается назад и скрещивает руки на груди, раскачиваясь на стуле. Я смотрю на его пальцы, которые только что прошлись по моим ногам раскаленной лавой, затем на дробь у него на руке.

Спрашиваю взглядом:«Что значит 3 / 1000 ?»

«Покажу в кладовке. А это сердечко на запястье выглядит серьезно. У тебя есть парень?»

Я смотрю на планшет, потом снова на Маркуса и опять отвечаю ему глазами:«Лучше определяйся с заказом, а то твой отец сейчас все заметит».

К счастью, детектив Миллер что-то обсуждает с детективом Робинсоном. Маркус драматично вздыхает.

– Ну… если вы помните заказы этих шутников, то, наверное, знаете, что люблю я. – Его глаза расширяются.

«И я сейчас не о еде».

Я крепче сжимаю планшет, а Маркус пробегается глазами по меню, потом снова вздыхает и смотрит на меня:

– Я уже, правда, утром перекусил кое-чем от Чжанов, но мне все мало. Просто в восторге от этого заведения. Обожаю.

Его глаза искрятся и разжигают во мне крошечные огоньки. Мне одновременно хочется либо забраться к нему на колени, либо сигануть в океан. Он довольно ухмыляется, и я пинаю его по лодыжке. Сильно. Маркус вздрагивает, затем выпрямляется и снова улыбается мне:

– Мне, пожалуйста, свинину в кисло-сладком соусе.

Когда Лин влетает по лестнице и, надувая пузырь из жвачки, заходит ко мне в комнату, я расчесываю мокрые после душа волосы.

– Привет, красотка. – Она плюхается на мою кровать животом. – Ну-ка, пообещай, что мы будем разговаривать о чем-то поинтереснее матанализа. Неужели его и правда кто-то любит? Или хотя бы использует?

Подруга поворачивается ко мне, я падаю в свое рабочее кресло.

– Решительно никто. Итак, давай для начала поговорим о чем-нибудь конструктивном. Например… почему тебя сегодня не было в школе на самом деле? Хм? Это, случайно, не связано с неким футболистом? – Она смотрит на меня, театрально постукивая по подбородку. – Это был бы огромный удар для Харви – он-то уверен, что вы с ним завершите этот год, целуясь в день выпускного на какой-нибудь дико страшной горке в парке аттракционов.

– Откуда ты это взяла?

Я закидываю ноги на стол и вспоминаю, как целовалась с Маркусом, пока должна была быть в школе с Харви. Его поцелуи действуют на мой желудок куда сильнее любого аттракциона. Чувство свободного падения накрывало меня за последние сутки множество раз. Я прикладываю руку к животу, потом замечаю взгляд Лин и притворяюсь, что поправляю футболку. Она достает из сумки ручку.

– Слышала, он собирается позвать тебя на выпускной.

Ой! Точно. О выпускном я не думала с тех пор, как Маркус завладел всеми уголками моего сознания.

Телефон на столе начинает вибрировать. Подняв его, я вижу на экране «Ммм» и делаю над собой усилие, чтобы не завизжать.

– Сейчас вернусь, – бросаю я, вскакиваю и кидаюсь в ванную, захлопывая за собой дверь. Забравшись в душ, я забиваюсь в угол и отвечаю на звонок.

– Привет, – шепчу я, расплываясь в улыбке.

– Привет, – вздыхает он в трубку.

– Это ты позвал их сегодня в наш ресторан? Очень приятная неожиданность.

– Нет, папа. Так что все совпало идеально. Может, он чувствует, насколько меня в последнее время тянет на все азиатское…

Где-то у него на фоне сигналит машина.

– А ты где?

– Смотрю в твое окно.

Я выпрямляюсь и прикрываю рот рукой. По венам ползет лед.

– Ксандер и Холден могут быть где угодно.

– И что?

Я выскакиваю из ванной и отдергиваю штору, Лин наблюдает за мной с кровати. Маркус стоит на другой стороне переулка. Одной рукой он держит телефон, а другую прижимает к сердцу. Волосы развеваются на ветру, а улыбка освещает все вокруг.

– Поднимайся сюда. Быстро.

– Это тот, кто я думаю?! – восклицает Лин у меня за плечом, пока я открываю окно.

– Живее, – тороплю я, потом сбрасываю звонок и засовываю телефон в задний карман, смотря на Маркуса.

В переулке особо не спрячешься, каждая тень очерчена неоновыми вывесками. Кажется, парней Ника там нет, если только они не спрятались в мусорном баке. И все же лучше перебдеть.

– Ты явно мне много чего недоговаривала, – шипит Лин, схватив меня за руку. – А обещала рассказывать каждую мелочь!

Я поворачиваюсь к ней:

– О’кей, не убивай, но… мы с Маркусом…

– Вы что?! – ахает она. Ее глаза сверкают, она высовывается в окно рядом со мной, потом резко отдергивается. – Вы… вы уже целовались, да?

Я молчу, и она ловит ртом воздух.

– Я тебя своими руками задушу, что не рассказала!

Я ныряю обратно в комнату и поворачиваюсь к ней:

– Я клянусь, расскажу все-все. Но ты должна пообещать – никому ни слова. Ни единой душе не рассказывай о том, что сейчас увидишь. Лин, серьезно. Клянись.

Я снова выглядываю в окно – Маркус уже карабкается по пожарной лестнице, ругаясь и держась за ребра. Возвращаюсь к Лин и протягиваю мизинец.

Она подает мне свой, потом хватает меня за запястье и разглядывает нарисованное маркером сердечко. Прищурившись, наклоняет голову:

– А это откуда?

– Пообещай, что никому не расскажешь.

Она задерживает дыхание, потом выдыхает, зажмуривается и кивает:

– Ладно. Но… – Она сцепляет наши мизинцы и прижимает большой палец к моему, скрепляя обещание. – Ты мне должна рассказать вообще все.

– Ой, Лин, привет, – говорит Маркус, просовывая голову в окно. – Рад снова тебя видеть.

Она не отвечает, только улыбается с открытым ртом. Маркус бросает на меня взгляд. Я толкаю ее в плечо.

– Проверишь, что дверь заперта?

Подруга моргает, кивает, поворачивается к двери и начинает визжать, а потом оглядывается через плечо на Маркуса, осторожно вползающего через окно. Ввалившись в мою комнату, он ругается, обращаясь к потолку, и держится за ребра. Я закрываю окно и задергиваю шторы.

Прижимаю палец к губам, и он кивает, затем тянется к моей талии, но отстраняется, когда Лин встает рядом со мной.

– Вы… – Она медленно качает головой, не сводя глаз с Маркуса. – Это…

– Секрет, – перебиваю я, поворачиваясь к ней. – Ты поклялась.

Я предупреждающе округляю глаза.

– О, с моих уст не сорвется ни звука, но в голове у меня сейчас настоящий тарарам из-за этого всего. – Она машет рукой между нами. – С тех пор как я оставила вас вдвоем после игры, многое поменялось, а? Включая вот это, – указывает она на фингал Маркуса. – Впрочем, я уверена, что, когда Мэй Ли его поцеловала, боль как рукой сняло.

Маркус вскидывает брови и смеется, наблюдая, как Лин отступает, хватает сумку с кровати и, глядя на меня, беззвучно шепчет: «Божечки». Когда подруга открывает дверь, я изображаю, как застегиваю рот на молнию. Лин подносит невидимый телефон к уху и одними губами произносит: «Позвони мне». Я прикрываю дверь и запираю ее, а затем поворачиваюсь к Маркусу.

– Ты с ума сошел, прийти сюда? – шепчу я.

Он пожимает плечами и ухмыляется:

– Не удержался. Сказал папе, что иду на пробежку. Он меня ждет, чтобы посмотреть вместе кино. Если не вернусь – объявит тревогу.

Я встаю на цыпочки и почти прикасаюсь своими губами к его, улыбаясь.

– Итак, что означают цифры у тебя на руке?

Он хватает меня за край футболки и притягивает к себе.

– Скажем так… сегодня днем «два» изменилось на «три». И знаешь, я бы хотел, чтобы сейчас стало «четыре»…

Я смеюсь, запрокинув голову, потом прижимаюсь ближе – и хмурюсь: его толстовка странно шуршит.

Он легонько хлопает себя по груди и шепчет:

– Там километры медицинской ленты. Реально, рулона два.

Я тяну за молнию его толстовки, пока Маркус не наклоняется пониже – и наши губы сталкиваются.

– Я знал, – выдыхает он между поцелуями, – что, если приду сюда… весь вспотею…

Парень на секунду замирает, слишком поглощенный моими губами, и крепче сжимает мои бедра.

– Надо пропотеть настолько, чтобы папа поверил, что я бегал.

Маркус подталкивает меня назад, прижимает к стене, и наши рты говорят друг другу все то, что мы не решаемся произнести вслух. Вдруг на лестнице раздаются шаги.

Я пихаю Маркуса к окну, тянусь ему за спину и распахиваю его, отдернув шторы.

– Тебе надо идти, – шепчу я.

Он выскакивает наружу, поворачивается ко мне и ухмыляется.

«Взмок я, в принципе, достаточно».

Кто-то стучит в дверь, и я оборачиваюсь.

– Да?

– Мне нужна твоя помощь, спустись, пожалуйста. – Мамин голос едва слышен сквозь закрытую дверь.

– Иду, – отзываюсь я. – Дай минутку, я тут математику заканчиваю.

Я морщусь, а потом бросаюсь к Маркусу, высовываюсь в окно. Наши лица почти соприкасаются.

– Мне жаль, – шепчу я.

– А я вот совсем не жалею, – шепчет он в ответ, подсвеченный моей лампой и собственной улыбкой.

– Стой!

– А?

Маркус снова просовывает голову в окно. Я беру его лицо в ладони, наклоняюсь к самому уху. Сердце бешено колотится, выталкивая из меня слова.

– Я тебя люблю, – выдыхаю я и отстраняюсь, но Маркус хватает меня за запястья.

– Так, стоп. Что ты сейчас сказала?

Я прикладываю палец к губам, киваю в сторону закрытой двери и снова смотрю на него. Я уверена, что он и так давно прочитал все в моих глазах, но на всякий случай повторяю, горло перехватывает.

– Я тебя люблю.

Он замирает, смотрит на меня, потом начинает качать головой:

– Нет… нет-нет-нет. – Ладонь Маркуса скользит по моему уху, пальцы запутываются в волосах. – Все должно было быть не так.

Он прижимается ко мне лбом, и я закрываю глаза, вдыхая его тепло.

– Это нужно было делать в особый момент. – Звук его голоса расходится вокруг меня рябью. – Я должен был сказать это первым. А потом – ты мне и…

Я закрываю ему рот ладонью:

– Тсс! Если тебя услышат, у меня будет куча проблем.

Маркус отстраняется:

– Тогда скажи еще раз. Я хочу посмотреть, как ты это говоришь.

Он проводит пальцем по моей нижней губе, а потом снова встречается со мной взглядом. Я хватаю его за руку:

– Надо было слушать внимательнее.

– Я слушал, – бормочет он, вглядываясь в мое лицо. – Но… Черт! – Маркус сглатывает, и кадык у него дергается. Его глаза блуждают по моему лицу. – Я ждал идеального момента, чтобы сказать это, и…

– Ну вот ты и жди свои идеалы, а я буду озвучивать свои мысли в тот момент, когда они появляются.

– Ты только сейчас это подумала? – Он приподнимает бровь и усмехается.

– Не скажу.

– Да ладно. Я и так уже все видел. Ты меня хочешь.

Кровь в венах бурлит, у меня кружится голова.

«Это правда».

«Докажи».

От скачка адреналина мне хочется выскочить через окно прямо к нему, но я удерживаюсь, напрягая колени.

«Только если ответишь на признание».

– Я не так хотел это сказать. И не здесь. Вообще по-другому, – шепчет он.

– Значит, ты об этом думал… – наклоняю я голову улыбаясь.

Он медленно кивает:

– Да. Думаю каждый раз, как смотрю на тебя. Или говорю с тобой. Или когда читаю твои сообщения. Или пишу тебе записки. Или отвечаю на твои. Когда мы болтаем по видео и я мечтаю, чтобы ты была рядом в постели, а не черт знает где.

У меня в животе все переворачивается, и я стискиваю подоконник. Маркус отводит взгляд вправо, неяркий свет сглаживает черты его лица. Потом он снова смотрит на меня, глаза мягко блестят.

– Я думаю об этом, когда мечтаю о тебе на биологии. На английском. На математике. На истории. На тренировках. В церкви. В трамвае. Когда иду домой. Когда дышу. Так что да… – медленно кивает он. – Мне случалось об этом думать – так, пару раз.

Он пожимает плечами.

– Звучит безумно, но ощущается, словно так и должно быть.

Он смотрит мне в глаза, и я улыбаюсь ему во весь рот.

– Мэй Ли? – доносится с лестницы мамин голос. – Спустись, пожалуйста.

– Иду! – кричу я и снова обращаю взгляд на Маркуса, говоря глазами:«Тебе правда пора», а потом тянусь закрыть окно.

«Но я еще не сказал».

«Значит, придется ждать идеального момента».

Он улыбается и начинает спускаться по лестнице, потом прикасается к груди в районе сердца и исчезает.

Я опускаю окно, делаю глубокий вдох и визжу – правда, беззвучно, чтобы никто не узнал, что я только что призналась Маркусу Миллеру в любви.

Глава 20

Маркус,

тебе нравится, как я сложила эту записку? Я специально смотрела туториалы. Матушка Гуо не должна суметь ее открыть, а значит, это мой шанс написать что-нибудь фривольное, например… можно продолжить игру в три случайных предмета, начатую вчера вечером. Точнее, в два часа ночи (я, кстати, удивительно бодра). Первые три предмета: улыбка Маркуса Миллера, смех Маркуса Миллера, губы Маркуса Миллера, касающиеся моих. Твоя очередь.

Я швыряю свой учебник по углубленному курсу химии рядом с раскладным креслом и сутулюсь, пряча в капюшоне лицо от прохладного апрельского ветра, лениво бродящего по улице. Каждое уравнение, которое я пытаюсь решить, приводит меня к одному и тому же ответу: Мэй Ли Чжан, элемент Мэйличжаний. И все – в голове больше почти ничего нет. Только она. И последние три слова, которые она сказала мне: «Я тебя люблю». А потом еще два слова, которые она отправила в три утра, проболтав со мной по видео два часа: «Увидимся завтра».

То есть уже сегодня. Почти семь вечера, а мы все еще не увиделись. Но как же я этого хочу… В 16:45 она написала, что проберется ко мне, как только сможет. Я дал ей зеленый свет и стал ждать. И вот я сижу у своей пожарной лестницы, пытаюсь заняться химией, но все мысли только о вчерашнем вечере – ее лицо на экране, вопросы, которые мы задавали друг другу, но не стали бы задавать никому другому, то, как мы прощались, – как всегда, поздно ночью, неохотно, растянув это на двадцать минут. То, что она написала, отправляясь спать, запечатлелось на сетчатке. А то, что я почувствовал, прочитав, все еще обжигает грудь.

Я стучу ногой по железной лестнице, лязг разносится по всему дому. Нам нужно разобраться во всем этом. Как, где, когда… Я хочу, чтобы встречи с Мэй стали повседневностью. Нужно придумать больше тайных мест, где мы сможем видеться, больше отговорок, чтобы вырваться друг к другу. А еще нужно найти способ держать руки при себе, чтобы все же заполучить свой мотоцикл. Сейчас, правда, он растерял большую часть своего очарования. Если выбирать между ним и…

Эта мысль резко обрывается, потому что Мэй наконец-то появляется в поле зрения, сворачивая за угол своего дома. Я вскакиваю со стула, и, вцепившись в перила, наблюдаю, как она переходит улицу. Руки в карманах огромного пальто, волосы спрятаны под шапкой – явно старалась замаскироваться. Пока она трусцой бежит к моему дому, я бегло оглядываю улицу – нет ли кого постороннего – и снова смотрю на Мэй.

Она глядит под ноги, пока не подходит к аптеке, где ее владелец мистер Хуан метет тротуар. Он останавливается и улыбается ей, кланяясь, потом поправляет очки и говорит девушке пару слов.

Нет-нет-нет, иди дальше! Переодевание явно не помогло – он ее узнал. А значит, и люди Лицегрыза тоже узнают. Особенно если она продолжит улыбаться мистеру Хуану, озаряя переулок словно вспышка от взрыва.

Вцепившись в перила, я наблюдаю, как она переходит улицу, направляясь к моему дому, затем стремглав бегу в гостиную и вылетаю к входной двери – все это за один удар сердца. Я ждал ее почти двадцать четыре мучительных часа. Не мог сосредоточиться на учебе, потому что в голове роились мысли. Каждый раз, моргая, я видел ее улыбку, ощущал прикосновение губ.

Я достаю из шкафа жвачку, поправляю куртку, провожу пальцами по волосам. Смотрю на дверь. Интересно, она получила записку, которую я оставил утром у Гуо? Эта, наверное, одна из лучших. У меня аж мурашки по спине бегали, пока я ее писал. Казалось, будто мысль о Мэй расколола меня на части и скрывавшиеся внутри чувства выплеснулись на бумагу. Сильные чувства. Я рассказал в записке почти все – опустил только три слова, которые все вертятся у меня в голове. Приберег их для личной встречи, в идеальное время и в идеальном месте. Сейчас – точно не оно. У меня есть всего два часа до того, как папа вернется домой со своего собрания. Надеюсь, он не ощутит в воздухе ни этих мыслей, ни отголосков женского присутствия. Вот если бы папа познакомился с Мэй, то изменил бы свое мнение о женщинах. Пять недель назад я, например, был ярым сторонником мотоциклов и таким же ярым противником девчонок и любви. А потом появилась Мэй. Я все еще за мотоциклы, но еще больше – за девчонок и за любовь. И мне это нравится.

Обожаю это чувство.

И люблю Мэй.

Люблю? Да, именно.

Я улыбаюсь, глядя на дверь. Да. Однозначно. Определенно.

Раздается сигнал домофона, я впускаю ее. Считаю до семнадцати и открываю дверь до того, как Мэй успевает постучать.

– Привет. – Я втаскиваю ее внутрь, запираю дверь и прижимаю к себе. – Прошло двадцать два часа с тех пор, как я тебя видел. Слишком долго.

Я прислоняюсь своим лбом к ее. Она обвивает руками мою шею и смеется мне в ухо.

– То, что ты написал мне… это правда? – шепчет она.

Чувствуя, как у меня на шее бьется жилка, я снимаю с нее шапку, приглаживаю разлетающиеся от статического электричества волосы. Вот он, момент. Не так я это себе представлял, не здесь, но слова уже рвутся наружу и…

– Не хочу делать поспешные выводы, но звучало так, будто ты на меня запал, – сообщает она и встает на носочки, ластясь ко мне.

У меня отключаются тормоза. Я разворачиваю ее и прижимаю к стене, и наконец – НАКОНЕЦ – мои губы, мечтавшие об этом весь день, находят губы Мэй. Ммм… клубничная жвачка. Черт, она на вкус, как клубничная жвачка. Губы у нее теплые, они говорят вещи, которые сама Мэй никогда не произнесет вслух, но в этом нет необходимости. Я и так понимаю каждое слово. Ммм… ага… Понял тебя, детка. Я тоже хочу тебя, очень. Я тебя услышал…

– Ты – лучшая пытка на свете, – стону я ей в губы, пытаясь перевести дух.

Если бы она знала, что творит со мной, то наверняка испугалась бы – мои мысли сейчас целомудренностью не блещут. Я ей еще даже не сказал, что люблю ее. Но это так, и поэтому пытаться не прикасаться к ней – все равно что сопротивляться земному притяжению.

Мэй расстегивает пальто, не прерывая поцелуя. Я распахиваю глаза, встречаюсь с ней взглядом, дергаю за молнию и стягиваю его с плеч Мэй. Оно падает на пол. Только пальто. Мы все еще не перешли границу.

Она зарывается пальцами в мои волосы, гормоны бьют через край, у меня внутри начинает бушевать торнадо, обнажая все мои чувства к Мэй, разбрасывая их по телу. Пальцы сжимаются на бедрах девушки, притягивая ее ближе, пока она не выдыхает мое имя. Теперь меня остановит только сверхчеловек или стихийное бедствие. Я поднимаю ее, чтобы она обвила меня ногами, сжала ребра, выдавила из меня всю жизнь, убила самым блаженным способом.

Кровь и адреналин мчатся по венам наперегонки, за ними тянется огненный след. Тормозов нет. Мои руки поднимают ее футболку. Глаза невольно скользят вниз, и с ними уходит весь самоконтроль. Мэй. В черном кружевном бюстгальтере. И все то, что скрывается под ним.

Мотоцикл, Мэй, мотоцикл, Мэй, мотоцикл.

Мэй.

Сейчас.

Шелковистая кожа за ее ухом тает под моими губами. Я срываю с себя куртку, за ней с помощью Мэй следует футболка. Руки Мэй скользят по моей обнаженной груди, и я закрываю глаза, мечтая, чтобы между ее пальцами и остальной моей кожей не было этой чертовой повязки.

Она гладит мою спину, притягивает ближе, впиваясь ногтями. Мне кажется, что я на бешеной скорости несусь на гоночной машине. Я так сильно ее хочу, что меня трясет.

Когда ее пальцы тянутся к пуговице моих джинсов, я, чуть не задохнувшись, отстраняюсь.

– Скажи хоть какую-нибудь глупость. Пословицу, дурацкий анекдот – что угодно.

Вместо этого Мэй касается губами моей шеи, притягивает меня ближе. Если она прямо сейчас не скажет что-нибудь глупое, глупость совершу я. Но папа должен был рассказать мне, как это потрясающе. Почему он меня от этого оберегал? Зачем я вообще решил ждать? Если бы мир сейчас взорвался, я бы и не заметил – все тело и так охвачено раскаленным добела огнем.

Я сам куплю себе мотоцикл.

Опускаю девушку на диван, сжимаю ее бедра. В голове у меня воет сирена. Звук резонирует с треском шестеренок в мозгу, и я заставляю себя быстро, со скоростью света, разложить происходящее по полочкам:

Мэй – пылает. Я – в огне. Между нами – ничего, кроме переплетенных рук и ног и тяжелого дыхания. Мы, кажется, потребляем сейчас столько кислорода, что хватило бы на целое отделение интенсивной терапии. Пылающие стрелки указывают на раскаленные части тела, а в углу мигает красное: «Вероятность все испортить – 99,99999%».

В голове вспышкой проносится образ Мэй в ту ночь, когда Ник пытался сожрать нижнюю половину ее лица. Потом – синяк на ее щеке, подарок от него.

Нет.

Я не хочу ему уподобляться. Я не хочу брать то, что мне не принадлежит. Не хочу, чтобы все закончилось так же, как у всех. Парни из команды постоянно хвастаются, кого затащили в постель. Смеются, повествуя, что сказали, чтобы добиться своего. Но и у Джеффа, и у Тая после этого с их девчонками не заладилось. Как и у всех членов моей команды. И у папы с мамой. У всех – одни и те же концовки.

Но почему так происходит? Мои руки сами знают, что делать. А Мэй – говорит мне, не произнеся ни слова, как сильно она этого хочет. И я хочу. И это – лучше любого мотоцикла. И…

Я теряю самообладание и забираюсь на нее сверху. Кружево и все, что под ним, прижимаются к моей груди. Сердце к сердцу. Только мое выбивает сигнал тревоги.

Я прижимаюсь своим лбом к ее, крепко зажмуриваюсь и пытаюсь представить себе что-то максимально отталкивающее. Свалка… дымящаяся, вонючая. Крысы повсюду. Бешеные, кишащие блохами крысы. Табель успеваемости, испещренный двойками и тройками… Куча крошечных Маркусов. Наше расставание.

Я отстраняюсь, опуская голову девушке на ключицу.

– Дай мне минутку… – Я поглаживаю ее руки, уговаривая себя остыть.

Остыть. Холод. Точно! Нужно думать о нем. Повсюду ледники. Ледяная вода плещется у ног. Я в одних трусах, весь дрожу. Стоп, не надо о трусах. Я полностью одет, на мне куча слоев одежды. Я дрожу, укутанный, как полярник. И я в Антарктике.

– Прости, – выдыхаю я. Подняв голову, заглядываю Мэй в глаза и отодвигаю ее колено от своих ребер. – Я чуть все не испортил.

– Ты ничего не испортил бы, – шепчет она, ее слова щекочут шею. – С тобой все идеально.

Она тянет меня за волосы, и каким-то неведомым образом придвигается еще ближе. Я стискиваю зубы, пытаясь заглушить чувства, и сжимаю ее талию.

– Мэй… – Голос почти пропал, а благородная решимость разлетелась на тысячи крошечных осколков. – Я ведь говорю «нет» не просто так, ради забавы. Если мы сделаем это сейчас – а я, поверь мне, очень этого хочу, – то просто… я не хочу, чтобы у нас все кончилось, как у моих родителей. Я не хочу торопиться – ни в чем, что касается тебя. Хочу, но… не хочу.

Она переводит дыхание и садится, поджимая губы, потом начинает говорить, обращаясь к своим рукам:

– А может, все просто не так, как ты себе представлял. Не идеально.

Она поднимает голову и смотрит мне в глаза. Я чертыхаюсь.

– Дело не в идеальности, о чем ты вообще? Просто… почему здесь? На диване, когда в любую секунду может войти мой отец?

Мэй сглатывает и смотрит на меня, затем слезает с дивана, поворачиваясь ко мне спиной.

– Давай все обсудим.

Она качает головой:

– Мне не стоило сегодня приходить.

– Мэй… – Я проглатываю опаляющий горло жар. – Я не хочу торопиться, не хочу все испортить. Я устал врать отцу, мне хочется честно заслужить мотоцикл.

– Ну да, куда мне, с мотоциклом соперничать я не могу. И стать для тебя идеальной – тоже. – Мэй отводит взгляд, качая головой. – Не стоило и надеяться, что у нас что-то получится.

Ее слова накрывают меня волной, кружат ураганом. Мозг бьет по тормозам, буксует, пытаясь понять, что она на самом деле имеет в виду.

– Стой. Ты меня бросаешь? – Слова такие тяжелые, что падают между нами, как валуны, через которые надо перелезать. – Ты только этого от меня хотела? И раз не получила – все? – Я чертыхаюсь и качаю головой. – Я родился только потому, что мама просто взяла от отца, что хотела, и ушла. Да, он тоже виноват, но я не хочу повторять их ошибки.

Разочарование, злость и замешательство сплетаются в груди в тугой клубок, давящий на ноющие ребра. Я поднимаюсь на ноги.

– Ты серьезно думаешь, что я такая же, как она? – Мэй отворачивается, мотает головой и смахивает слезу. Я не нахожу ответа, и она усмехается. – Так и есть. Ты думаешь, что я – это она, хотя ты ее никогда не знал. И похоже, не знаешь и меня.

– Правильно, не знаю. Потому что ты не даешь мне себя узнать! Откуда мне знать, что ты не смеешься надо мной с подружками? Или не встречаешься с Лицегрызом, пока меня нет рядом?

Мэй открывает рот, и я мгновенно раскаиваюсь в сказанном. И все же я жду, какое объяснение она мне даст. Хочется наконец услышать хоть что-то. Но она поджимает губы, качает головой, и все несказанные слова снова прячутся за закрытыми дверями.

– Мне нужно идти.

Я снова чертыхаюсь, хватаюсь за голову и отворачиваюсь от нее. Нужно остановить ее, но меня сейчас вырвет. От сожаления. От страха. От паники. Папа прав. От женщин одни беды. Я и забыл, что Мэй тоже одна из них. Теперь она мне это напомнила, словно пройдясь по мне катком.

Я разворачиваюсь и наблюдаю, как она идет через всю комнату за своей футболкой. Потом за пальто.

– Почему ты не можешь просто сказать, что происходит?

Она качает головой, прижимая пальто и футболку к груди, словно щит, пересекает комнату и наклоняется, чтобы дрожащей рукой поднять шапку.

– Ты не можешь просто взять и уйти. Мы…

Кто-то набирает код с другой стороны двери. Я резко поворачиваю голову в ту сторону. Мэй замирает посреди гостиной. Без футболки.

Я бросаюсь к ней, но уже слишком поздно – дверь распахивается, и в темную квартиру вливается свет. В гостиную в своем вечном облаке шарфов вплывает бабуля. Я резко оборачиваюсь, но ее рука уже на выключателе. Щелк – и миллион ватт освещения обрушиваются на нас. Я застыл, как истукан, сдерживая истерику, Мэй – почти топлес – прячется за моей спиной.

Увидев меня, бабуля подпрыгивает и роняет сумку.

– Боже! – восклицает она, прижав одну руку к груди, а второй упершись в стену. – Маркус!

Лицо у нее вытягивается, брови ползут вверх. У меня учащается пульс и поднимается температура.

Мэй размытым пятном проносится мимо меня к двери и исчезает в коридоре. Я перевожу взгляд на бабулю. Она провожает девушку взглядом, потом переводит глаза на меня. Я натягиваю на лицо жалкое, дрожащее подобие улыбки.

– Привет… – Я дышу так тяжело, будто только что залез по стене в окно.

Бабуля захлопывает за собой дверь.

– Боже милостивый. – Ее взгляд скользит по мне сверху вниз. – Ну и ну.

Она откашливается, несколько раз моргает, затем наклоняется и поднимает свою сумку. Я слежу за каждым ее движением. Она ставит сумку на стол, пару раз похлопывает по ней ладонью и тяжело вздыхает, вновь переводя взгляд на меня.

– Почему бы тебе не надеть футболку? – машет она рукой в сторону моей голой груди. – А потом иди к бабуле.

Она раскрывает объятия и жестом приглашает подойти ближе.

– Кажется, новостей у тебя накопилось немало. Иди ко мне, малыш.

Я сглатываю обжигающую металлическую панику, хватаю с пола футболку и натягиваю ее. Потом на негнущихся ногах подхожу к бабуле и обнимаю ее – неловко, скованно, руки словно одеревенели. Все мое тело свело судорогой, будто меня кинули из печки в морозилку.

Бабуля сжимает меня в объятиях, а я пытаюсь забыть, что она только что видела Мэй почти без одежды. И знает, что виной тому – я. Она расскажет папе. О мотоцикле можно забыть. А Мэй… Если до прихода бабули еще были шансы ее вернуть, то сейчас они растворились.

– Прости, что прервала веселье, – говорит бабуля, гладя меня по спине. Потом отстраняется, берет меня за плечи, на лице у нее напряженная улыбка. – Хотела сделать вам с папой сюрприз… но похоже, сюрприз достался мне.

Качая головой, я прячу лицо в ладонях, а убрав их, стараюсь смотреть куда угодно, но только не ей в глаза.

– Не знала, что ты устраиваешь вечеринку без футболок… – кивает она на дверь. – Но, похоже, я все испортила.

Я закрываю глаза, тихо ругаюсь и киваю.

– Бабуль… я…

Я что? Просто хотел взглянуть, какое у Мэй нижнее белье? Собирался проверить, нет ли у нее рака молочной железы? Я мотаю головой, лицо горит, ноги словно ватные. Тестостерон опускается в пальцы ног тяжелым ледяным комом, и я падаю на диван.

Когда бабулина ладонь ложится мне на щеку, я открываю глаза.

– Маркус, милый мой. Мне не впервой заставать восемнадцатилетнего Миллера в компрометирующей ситуации. Просто не ожидала найти сегодня своего внучка за попыткой подарить мне правнука.

Бабуля достает из сумки «Доктор Пеппер», садится рядом со мной и делает большой глоток. Я открываю рот, но она продолжает:

– Радуйся лучше, что пришла я, а не твой папа. А то просидел бы в чулане до самой смерти. – Она поворачивается ко мне и моргает. – А Рэймонд знает об этой молодой леди? Он о ней ни словом не обмолвился, а я уверена, что он не стал бы молчать…

– Нет, не знает. И мы… с ней… мы еще ничего… – Слова вырываются из пересохшего горла с трудом. – Мы еще ничего такого не делали. Просто… немного увлеклись.

– Значит, я и правда помешала.

Я подаюсь вперед, опираясь на колени, сцепляю руки и опускаю голову.

– Я потерял контроль, совершенно.

– Мм. Что ж… с каждым бывает.

– Я ведь обещал, что не допущу этого, – бормочу я в пол.

Бабуля поглаживает меня по спине, ногти задевают ткань футболки.

– Полагаю, тогда тебе нужен веский повод держать себя в руках. Особенно если ты и вправду любишь эту красавицу. – В ее голосе звучит улыбка. – Ты ведь любишь ее?

Я закрываю глаза, зарываюсь пальцами ног в ковер и киваю:

– Да. Я знаю, что это глупо – нам ведь всего по восемнадцать. Поверь, я уже сто раз пытался себе это объяснить. Но я просто… с первой же встречи влюбился по уши. И никак не могу избавиться от этого чувства. Пытался держать все под контролем, но ты сама видела, что из этого вышло.

Я провожу руками по лицу.

– Ты всегда все чувствовал слишком сильно. Девочкам это нравится в мальчиках. Наверное, поэтому Рэймонд и затеял это глупое пари. Не то чтобы я не согласна с ним в том, что тебе пока не стоит выпрыгивать из штанов. – Она делает глоток. – В твоем возрасте у мальчиков гормоны бьют ключом, и они не понимают, что секс – это не любовь. А любовь – это не секс. И мозги себе можно легко запутать, если слишком рано начать играть в твистер под одеялом.

Я бросаю на нее взгляд, лицо горит.

– Ты где такие выражения берешь?

Она хихикает и хлопает меня по руке.

– Вся это история с мотоциклом – просто способ уберечь тебя от ошибок твоего отца. Но… – вздыхает она. – Рэймонду пора перестать держать тебя в плену собственного прошлого. Он слишком долго носил на себе этот груз. Мог ведь уже давным-давно жениться и жить счастливо, а не изводить себя и ненавидеть весь женский род. – Она теребит язычок на банке лимонада. – Но я-то всего лишь его мать, что я понимаю?

Бабуля закатывает глаза, ее серьги задевают мое плечо.

– Он сделал очень большое дело, вырастив из тебя такого замечательного парня. Впрочем, это не далось легко ни ему, ни тебе. – Она гладит меня по спине и продолжает: – Я рада, что ты решил дать девочкам шанс. Просто постарайся не так гнать коней. Найди ту самую причину держать себя в руках и обдумай, что будет лучше для вас обоих в долгосрочной перспективе. Это спасет тебя от душевной боли и сожалений в будущем.

Мы сидим плечом к плечу в тишине, как делали каждое лето. Во время гроз мы устраивались на качелях у бабули на крыльце, разговаривая о вещах, которые с кем угодно другим обсуждать было бы неловко, но только не с ней. Я постепенно расслабляюсь и хочу забраться к ней на колени, как в детстве, чтобы она сказала, что с Мэй все будет хорошо.

– Твоя мама выбрала не быть мамой. И хоть у нее теперь другая жизнь, я своим материнским сердцем чувствую: она жалеет об этом каждый день. Даже у моделей есть о чем жалеть. Особенно когда они видят новость о выпуске своих детей.

Я поворачиваю к ней голову:

– Откуда она могла узнать?

Бабуля ставит пустую банку на кофейный столик и выпрямляется, потом поворачивается ко мне и кладет руки на колени.

– Твоя мама сейчас в Лос-Анджелесе. Я встретила Айрис – ее мать, твою вторую бабушку, – пару недель назад в супермаркете. Взяла у нее адрес Оливии. И отправила ей новостную заметку. – Она пожимает плечами. – Подумала, что она захочет увидеть, каким стал ее ребенок, в какого превратился мужчину. И на кого он очень уж похож.

Я смотрю на бабулю и думаю о двух фотографиях своей мамы, которые я видел. Представляю ее лицо в тот момент, когда она увидела на снимке меня – незнакомца, которого предпочла не знать. Частичку ее самой, с которой она даже не хочет встретиться.

– Зачем ты это сделала? Она мне не нужна.

– Я знаю, милый. И все же твоя мама имеет право узнать, какого потрясающего человека она привела в этот мир. Я ужасно тобой горжусь, вот и все. Захотелось немного похвастаться. Показать ей, что она потеряла.

Волна переживаний – обида на маму, страх разочаровать бабулю, ложь папе и ссора с Мэй – обрушивается на меня и сбивает с ног. Я должен позвонить Мэй и все объяснить, поговорить с ней. Но взгляд, который она бросила мне перед тем, как пришла бабушка, сказал то, чего я не готов слышать. Не может быть, чтобы все закончилось. Она же не всерьез, так же как и я не всерьез наговорил все это. А если я ошибаюсь?

Я кряхчу, будто меня ударили под дых, подаюсь вперед, упираюсь локтями в колени и смотрю на ковер. Закрываю глаза, но уже поздно – слезы обжигают щеки, и я спешно их вытираю.

– Только, пожалуйста, не говори папе, – бормочу я себе в ладони. – Я сам все ему скажу, честно. Просто… пожалуйста.

Бабуля вздыхает:

– Я ничего ему не скажу, малыш. Это твое дело. А пока расскажи мне, что там за беда такая, что заставила тебя плакать.

Глава 21

Я запахиваю пальто поплотнее и ускоряю шаг, будто могу убежать от произошедшего за последний час. Несмотря на прохладную ночь, я обливаюсь потом. Лицо горит от стыда, от неловкости, от того, что бабушка Маркуса застала нас почти голыми. Да еще и посреди ссоры. Раздраженными. Растрепанными.

Я иду все быстрее, стараясь убежать от самой себя. Все ведь было нормально. А потом мои гормоны взяли верх. Не стоило кидаться к нему на шею – даже несмотря на то, что я по уши влюблена. Я думала, он чувствует то же. Думала, что видела это в его глазах. Но он оказался не готов отказаться от своего будущего и отношений с отцом, а я – рассказать ему всю правду о своей жизни, полной боли и лжи.

Я никогда не видела его таким раздраженным. Даже после всей истории с Холденом и Ксандером. А когда его сегодня прорвало, я замкнулась, как делала это всю жизнь – с мамой и баба, с недавних пор – с Ником. А с Маркусом до этого – никогда.

Когда он попросил рассказать правду, внутри у меня все оборвалось. Будто чей-то голос напомнил: хватит притворяться. Даже если я все расскажу, это ничего не изменит, а Маркус заслуживает знать. До сегодняшнего вечера он позволял мне хранить свои секреты – даже после того, как его из-за них избили. Причем абсолютно ни за что. А теперь между нами все закончилось, даже толком не начавшись.

Я заворачиваю за угол, слезы застилают глаза, но тут мысли о Маркусе резко обрываются – у входа в ресторан стоит Ник и разговаривает с баба. Я делаю шаг назад, но он замечает меня, и его взгляд пригвождает меня к месту. На губах растягивается тонкая улыбка.

– А вот и та, ради кого я сюда пришел. – Он раскрывает руки и идет ко мне.

Перед ним, на несколько шагов впереди, ползут темные воспоминания, в конечном итоге врезаясь в меня. Кровь на ковре с цветами. Люстра. Огромная кровать. Боль. Стыд. Осознание.

Я проглатываю все это одним горьким комом. Я в ловушке, застряла между ним и всеми секретами, которые мешают мне вернуться обратно к Маркусу. Ник обнимает меня крепко, прижимаясь всем телом, и мне кажется, что я сейчас задохнусь. Мой голос прячется где-то глубоко внутри.

– Я скучал по тебе. Зато у меня хорошие новости. Даже отличные. – Он отстраняется, его рука скользит к моей пояснице, разворачивает нас к баба. – Мой столик готов?

Я выпрямляюсь, стараясь свести к минимуму контакт между его рукой и моей спиной, которая еще помнит, как десять минут назад ее касались пальцы Маркуса.

– Готов, – кивает баба, указывая на дверь.

– Прекрасно.

Ник берет меня за руку, увлекая за собой. Ноги словно деревянные, меня подмывает сорваться с места и побежать, лишь бы не оставаться здесь. И все же мне придется остаться и притворяться, что Ник мне дорог, как я делала это в переписке.

Мы идем через зал, он подводит меня к своему столику и отодвигает стул. Я опускаюсь на твердое, неподатливое дерево. Проглатываю страх, когда он садится напротив. Мерцающее пламя свечи на столе дрожит от этого движения, отбрасывает резкие тени на его лицо.

Я Тин бросает на меня взгляд и слабо улыбается. Я не свожу с нее глаз, пока она ставит на стол стаканы с водой и принимает наш заказ. Я молча умоляю ее увидеть мое отчаяние, но Ник вцепился взглядом в мое лицо, словно вонзил когти в нежную кожу. Сейчас снимет ее с меня, сделает надрезы, выпустит наружу все, что я от него прятала. А может, увидит, как я пуста, и поймет, что я не стою его времени.

Я Тин уходит, я отчаянно ищу предлог позвать ее назад, но взгляд Ника проникает все глубже, задевает нервы. Я почти готова сказать ему: «Ну давай, разорви меня уже». Он улыбается во весь рот, и эта улыбка – как лезвие. Я теряюсь, сбиваюсь с мысли.

– Расскажи, что я пропустил, пока был в отъезде.

Я смотрю в его темные, пустые глаза, напоминающие черные дыры. Он что, правда не помнит, что сделал со мной? Неужели он ничего не скажет о том, что его люди следили за мной? Избили Маркуса?

Я вонзаю ногти в бедро под столом.

– Эм… Домашка и работа в ресторане, больше ничего.

Беспокойные руки хватаются за вилку, я тру ее в пальцах, пока они не начинают гореть.

– Вот поэтому я и хочу вытащить тебя из Сан-Франциско. Получишь кучу нового крутого опыта. Кстати… – Он достает телефон, включает и листает. – Я показал шефу Торрес несколько твоих творений, и она впечатлена.

Он показывает мне снимок блюда, которое я придумала пару месяцев назад, – французско-азиатский фьюжн. В ту пору будущее казалось мне понятным и простым. Тогда я еще не боялась Ника. И не знала, что скоро в мою жизнь придет Маркус, а вместе с ним – счастье.

– Она сказала, что с удовольствием посмотрела бы на другие твои работы.

Я сжимаю губы и заставляю их растянуться в дрожащей улыбке:

– Ух ты! Это здорово!

Если бы только страх и боль разбитого сердца дали хоть капле радости пробиться наружу.

– Ее трудно впечатлить, но, похоже, у меня получилось. – Ник откидывается назад, скрещивая руки. – Но погоди, это еще не все. Я нашел нам квартиру в Лос-Анджелесе. Новую, с нереальным видом. Все по высшему разряду. Не хватает только тебя.

Я сглатываю и смотрю на стол, надеясь, что там будет написан ответ, но Ник сжимает мою руку, и я поднимаю на него взгляд. Эмоции не находят опоры, слова сами вылетают изо рта.

– Звучит чудесно, но я не уверена, что готова к этому… и вообще, я не знаю, я просто…

– Ты просто запуталась, – склоняет голову Ник. – Это вполне ожидаемо после твоих игр с сыном детектива.

Я резко поднимаю глаза, пульс учащается. Уже открываю рот, чтобы выпалить отрицание, но Ник качает головой.

– Пока я строил наше с тобой чудесное будущее, ты предавала и меня, и свою семью. – Он медленно качает головой. – Я тебя не узнаю. Признаться, не ожидал такого пренебрежения нашим планам и тем, что я для тебя делаю.

Он тянется к моей руке, но я отдергиваю ее. С секунду он колеблется, потом продолжает:

– Да, я совершал ошибки. Но мы ведь через это уже прошли. Ты правда готова отказаться от всего ради мальчишки, отец которого может в любой момент разрушить все твои мечты и отправить твою семью обратно на Тайвань?

– Это не…

– Не перебивай меня. – Его голос бьет наотмашь, и я сжимаю кулаки на коленях, чтобы не закрыть лицо руками, как щитом. – Я дал тебе все, о чем ты только могла мечтать, но, видимо, этого мало. А удивительнее всего – ты готова выбросить все это ради какого-то мальчишки. Я понимаю, что тебе любопытно, но мы ведь оба знаем, что с ним тебе рассчитывать не на что. Не те обстоятельства. Ты ведь осознаешь это, верно?

– Позволь мне объяснить…

– Нет. Сейчас говорю я, – подается вперед он, голос звучит глухим раскатом грома. – Ты – блестящий кулинар, но этого недостаточно, тебе нужна помощь. Так что в следующий четверг ты поедешь со мной в Лос-Анджелес на встречу с шефом Торрес. Будешь стажироваться у нее этим летом, и я не позволю тебе поставить меня в неловкое положение, отказавшись. Ты уже много лет рассказываешь мне о своих мечтах. Я воплощаю их в жизнь. Мы будем жить в роскоши. Осенью поступишь в Кулинарный институт в Напе. Как выпустишься, откроем ресторан. Ты станешь звездой Лос-Анджелеса в своей сфере. Что еще я могу тебе дать?

Я едва сдерживаю слезы, которые должна была бы выплакать из-за Маркуса, но растрачу на собственную глупость. Я прикусываю дрожащую губу. То, что я раньше считала шансом на свободу, сейчас ощущается оковами. Я не хочу работать с ним, но и не хочу остаться здесь навсегда – жить по соседству с тем, что могла иметь. Пускай даже я потеряла все это в момент, когда моя футболка упала на пол.

Лицо горит, а голос такой тонкий, что, кажется, вот-вот порвется.

– Я могла бы справиться и сама – cэкономила бы тебе силы, – перед глазами встает шеф Марко в белом халате, пробирающийся сквозь толпу, чтобы сказать, что я многого добьюсь. Сама. Без Ника.

Ник улыбается столу, потом снова поднимает взгляд на меня:

– Тебе пришлось бы начинать с самого низа, как это делают обычные люди. А на такую возможность, какую тебе даю я, ушли бы годы.

Я поджимаю пальцы ног и вглядываюсь в его лицо, горло сжимается от гнева и ненависти.

– Зачем?

Он ведь знает о Маркусе. Знает, что я избегаю его, вру в каждом сообщении. Он же должен понимать, что я не чувствую к нему того, чего он хочет. Я снова впиваюсь ногтями в бедра.

– Почему ты все это делаешь?

Он наклоняет голову.

– Потому что. Ты бы не попала в эту страну без помощи моего отца, а остаться в ней можешь только благодаря мне. Ты хочешь выбраться из дома, но без меня это невозможно. Я даю тебе этот шанс, потому что всегда тебя любил, – несмотря на то, как ты отблагодарила меня за мою щедрость. – Ник складывает руки на столе и продолжает, глядя на них: – Я хочу для тебя лишь самого лучшего. Так объясни мне, почему это делает меня плохим человеком?

Когда Ник снова поднимает глаза на меня, мысли замирают, опускаются на дно сознания – потому что он прав. Без него мне не выбраться из дома, не поступить в кулинарный колледж – или вообще в любой колледж. Потому что меня в Америке быть не должно. Ник и его связи – единственный для меня способ остаться в стране и чем-то заниматься. Даже Маркус никак не смог бы мне помочь.

Ник тянется через стол и берет меня за руку, его большой палец скользит по моим костяшкам.

– Я знаю, тебе страшно. И знаю, что у тебя есть планы. Но без меня они не воплотятся. Пострадают люди. Твоя семья… я, – он гладит меня по руке, – сынок детектива.

Ник еще крепче сжимает мою руку, его голос режет мне слух. Я напрягаюсь, борясь с желанием вырваться.

– У тебя может быть все. Или ничего. Выбор твой.

Смысл его слов просачивается в меня, затапливает пустоты.

– Неужели ты не видишь, какой прекрасной может стать твоя жизнь? Легкой, другой, не такой, как сейчас?

Его темные глаза оглядывают зал, а потом снова встречаются с моими, вливая в меня черноту. И прямо перед тем, как утонуть в осознании, я киваю. Еще час назад я была готова отдать Маркусу себя и все свои секреты, а теперь мне напомнили, что я сама себе не принадлежу, так что и отдавать особо нечего.

Улыбка Ника становится шире, но в голосе доброты не прибавляется.

– Вот она, девушка, которую я люблю. Я знал, что ты образумишься. Ты простила меня, а я прощаю тебя. – Он берет стакан с водой, делает долгий, властный глоток, ставит его обратно и наклоняется ко мне. – Итак, давай поговорим о Лос-Анджелесе.

Ник начинает рассказывать о ресторане шефа Торрес. Мы приглашены на официальное мероприятие. Мне нужно платье и украшения. Он говорит что-то о том, что ему не терпится показать меня всем. Объясняет, как я должна себя вести, что говорить можно, а что нет. Я не улавливаю ни одной подробности – пока Ник говорит, мой разум отчаянно колотит в дверь квартиры Маркуса. Но мне нельзя побежать к нему. Нельзя с ним видеться. Никогда. Его голос больше никогда не будет звучать у меня в голове, и мне уже никогда не посмеяться над его занудными речами. Он больше не сможет задавать вопросы, проникающие в самую душу. Я больше никогда не почувствую его пальцы в своих волосах, его тело, прижимающееся ко мне, словно щит.

Я никогда не смогу рассказать ему правду.

Если я впущу в себя тьму Ника, она задушит все мои тайны, все чувство вины, все воспоминания о Маркусе, все счастье и всю надежду. Но может, пустота – это лучше, чем осколки моего сердца, раздирающие изнутри. Поддаться Нику – самый быстрый способ покончить со всем этим и вернуться в реальность.

Остаток ужина я смотрю прямо в темноту, таящуюся за его глазами, и только когда его губы прижимаются к моим, заставляя меня ответить на поцелуй, я закрываю глаза. Это его способ донести до меня истину перед уходом.

И даже после этого его тьма остается со мной, волочится следом до самой комнаты. Она тянет меня на пол и накрывает с головой, пока я не выплакиваю все, что еще живо внутри. И вдруг – вибрация телефона, вспышка света в черной тишине.

Я поднимаюсь с пола, достаю мобильник и читаю, схватившись за горло.

Маркус: Мэй, мне жаль. Все случилось так быстро, а потом бабуля пришла и… Черт. Прости меня, пожалуйста. За то, что я наговорил до ее прихода. За то, как неприятно себя повел. Бабуля хотела поболтать, поэтому пишу только сейчас. Можно я позвоню?

Я моргаю, в голове туман, сотканный из надежды и реальности. Нужно с этим покончить. Сейчас. Наши с Маркусом отношения и так висели на волоске, а теперь Ник их оборвал. То, что у нас было, рухнуло и разбилось вдребезги вместе с моей надеждой. Маркус все равно однажды ушел бы, увидев мой мир. Он бы никогда не понял. Я и сама его не понимаю.

Задержав дыхание, я не свожу глаз с экрана, с которого на меня смотрят слова Маркуса. Но пальцы – холодные, непослушные – печатают ответ и отправляют его:

Мэй: Думаю, нам нужно взять паузу.

Вибрация: новое сообщение.

Маркус: ЧТО?.. Нет. Нам просто нужно поговорить. Мне жаль, что я разозлился и сказал то, о чем теперь жалею. А насчет бабушки не волнуйся, все нормально, мы поговорили. Мы со всем справимся, только, пожалуйста, ответь на звонок.

Телефон вибрирует, и я прижимаю руку к сердцу, чтобы оно не услышало звонок Маркуса, а потом быстро, пока не закончилась выдержка, набираю ответ:

Мэй: Мне нужно немного пространства.

Видеозвонок. Фото Маркуса на экране улыбается мне так солнечно, что я прищуриваюсь, потом зажмуриваю глаза и кладу телефон экраном вниз, чтобы заглушить сигнал. Через пару секунд приходит еще одно сообщение. Я глубоко вдыхаю и переворачиваю телефон.

Маркус: В буквальном смысле или в переносном?

Грудь сдавливает, но это единственный способ окончательно убить надежду.

Мэй: И то и другое.

Я со всей силы швыряю телефон в стену, надеясь, что он разобьется, а потом скрючиваюсь на полу.

Через несколько минут кто-то стучит в мое окно, и я прижимаю ладони к глазам, вытирая слезы. Три удара – пауза – два удара. Это не просто кто-то. Это Маркус. Я сажусь и смотрю на занавешенное окно, будто взглядом могу распахнуть шторы. Ноги дрожат. Все, что нужно, – открыть окно и сказать ему правду. Убежать с ним, куда бы он ни направился. Но меня все еще окутывает тьма Ника. Я не хочу, чтобы Маркус ее видел, поэтому снова сворачиваюсь в клубок на полу и лежу, вонзив ногти себе в руку, пока стук не затихает.

Звенит звонок, и вся моя группа по матанализу выбегает из кабинета – начались трехдневные выходные. Завтра выпускники отправятся в Санта-Круз – последняя поездка всем классом. Ну, почти всем. Я и шагу не могу ступить из квартиры, не думая о том, что за мной следят люди Ника. Они – постоянное напоминание о последствиях моих действий. Сегодня Ксандер ехал за моим автобусом до самой школы. Мне остается только надеяться, что Маркус без происшествий добрался до дома после того, как приходил ко мне. Он и так достаточно пострадал из-за моих ошибок.

Я проскальзываю по коридору в туалет и запираюсь в кабинке. Прерывисто вздохнув, достаю из сумки телефон, включаю его и жду вибрации, которая скажет, что на том конце – Маркус. Не читать его сообщения последние четыре часа – мой способ создать личное пространство, пусть на самом деле я хочу прямо противоположного. Мои глаза изголодались по его словам.

Маркус: Пытаюсь дать тебе это твое «ПРОСТРАНСТВО», но без тебя у меня началась ломка. Можешь, пожалуйста, позвонить мне? Или на сообщения ответь, да хоть записку оставь. Поговори со мной.

Я прижимаю телефон к сердцу, будто так смогу вобрать в себя его слова, и закрываю глаза. Когда он снова вибрирует, я сдерживаю всхлип, сердце тянется к экрану.

Маркус: МЭЙ!!!! *#@%, *#@$, *#@%!

Маркус: Между нами ничего не кончено. Мы ведь решили быть вместе всегда, помнишь?

Я смотрю на экран, пока слова не начинают расплываться. Когда-нибудь Маркус отпустит меня и все закончится, но сейчас эти сообщения – все, что у меня есть, и я перечитываю их снова и снова, пока не приходит следующее. Я делаю глубокий вдох и просматриваю его.

Маркус: Я ужасно по тебе скучаю. Пожалуйста, давай поговорим.

Слеза скатывается по щеке, я стираю ее. Если бы я могла ответить, я бы сказала ему, что слово «скучаю» даже близко не описывает того, что я чувствую, а слова «прости» недостаточно, чтобы выразить, насколько мне жаль. Я бы сказала, что не врала, признаваясь ему в любви. Что я по-прежнему его люблю и всегда буду. Я бы объяснила, почему хранила от него секреты. Сказала бы, что, будь на то моя воля, я бы никогда не дала ему повода бежать от меня, как я убегаю сейчас от него.

Телефон звонит, на экране появляется «Ммм», и я отключаю звук. Я смотрю на эти красивые буквы, представляя красивого парня, которого я ими обозначила, пока звонок не прерывается. Очередное, уже девятое сообщение отправляется на голосовую почту, которую я все еще не прослушала лишь усилием воли.

Я вылетаю из кабинки, сжимая телефон, не заботясь о том, кто из людей Ника может ждать меня у выхода, чтобы убедиться, что я пойду сразу домой. Мне плевать, дойду ли я вообще до дома. На душе только гнетущий ужас от предстоящей поездки в Лос-Анджелес с Ником. И от того, какой станет моя жизнь после.

Все, чего я хочу, – чтобы Маркус крепко обнял меня, спрятал в своем безопасном, счастливом мире. Я хочу ощутить на шее нежность его губ, которые без слов расскажут мне, что он чувствует. Хочу его смеха и дурацких историй. Того, как он замечает странные мелочи, на которые я сама не обратила бы внимания. Наших многочасовых разговоров – нам всегда хочется сказать что-то еще, а времени всегда не хватает. Его уверенности. Его интереса к моему мнению, сотен вопросов за одну беседу. Хочу снова вникать в то, как работает его мозг, снова замечать, как он расплывается в улыбке, едва завидев меня. Я вспоминаю, как сильно он любит своего отца, как держит свое слово. Вспоминаю тот краткий, сияющий миг, на который он втянул меня в свой идеальный мир, ничего обо мне не зная, не заботясь о том, что я не идеальна и представляю опасность. В тот момент я узнала, что значит быть по-настоящему счастливой.

Я спешу по коридору, мимо своего класса, мимо кабинетов. Бегу от всего навстречу ничему. Телефон снова вибрирует. Я поворачиваю за угол и смотрю на экран. Появившиеся на нем слова выжимают из меня весь кислород. Я прислоняюсь к шкафчику, и то, что осталось от моего сердца, разбивается вдребезги.

Маркус: Я люблю тебя, Мэй.

Глава 22

Мэй,

прошло три дня. Ты не ответила ни разу. Кажется, это навсегда. Если бы ты была рядом, как три дня назад, я бы говорил, что люблю тебя, как минимум раз в минуту. Может, если я открою окно и прокричу это на весь Сан-Франциско, ты услышишь меня и вернешься.

Я сижу на пожарной лестнице в своем раскладном кресле и смотрю вниз, на улицу. Может, если достаточно сильно сосредоточиться, Мэй появится и все снова станет как прежде – как до нашей ссоры. До того, как пришла бабуля.

Ерзаю в кресле, пытаюсь ускользнуть от стыда, который преследует меня с той самой ночи. Обычно я грущу, когда бабуля уходит, но сейчас я рад, что она остановилась у тети Одри. По крайней мере, не приходится тратить столько сил, стараясь избегать ее взгляда.

Вот бы Мэй просто позвонила. Я бы извинился перед ней. Снова. Она бы все объяснила, рассказала наконец свои тайны. Доказала бы, что не шутила, говоря, что любит меня. Тогда бы я смог поверить, что она не играла со мной. Тогда мы бы снова строили планы. И в них не было бы места ни ее семье, ни Лицегрызу, ни отцу, ни мотоциклу. Я бы показал ей, что она значит для меня гораздо больше этого всего.

Но сейчас 5:30 утра. Она, наверное, еще спит. Хотя… вдруг тоже не может уснуть?

Натягиваю шапку пониже, прикрываю пледом голые ноги. Я не могу согреться с тех пор, как Мэй выбежала из моей квартиры. Сижу тут уже несколько часов, а сон все не идет. Руки все не отпускают телефон – вдруг Мэй решит, что с нее хватит этого «пространства».

– Привет.

Оглядываюсь через плечо. Папа вылезает в окно и садится рядом со мной на пожарной лестнице. Он без футболки, и для своих тридцати шести выглядит шикарно. Чувствую себя рядом с ним стариком.

– Привет, – отзываюсь я и снова отворачиваюсь.

– Рановато ты вылез. Все в порядке?

Нет. Все ужасно. Я пришел к ней после того, как она ушла, но шторы были задернуты. Поднялся по пожарной лестнице, постучал в окно, но они даже не шелохнулись. С тех пор лестница каждый день поднята, и мне никак до нее не добраться. Я отправил 43 сообщения. Оставил 12 голосовых. Не ответила ни разу. Полная тишина.

– Да. Отлично.

Папа кивает, облокачивается на перила и смотрит в утренний туман.

– Последние пару дней ты как-то притих. Ты хорошо себя чувствуешь? – Он кивает в сторону моей шапки и пледа.

Будто меня выпотрошили.

– Просто замерз.

Он хмурится и поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди.

– Что ж… вчера на игре ты просто блистал. Очень здорово, что бабуля все это видела. Она визжала как сумасшедшая, а ты по мячу лупил от души. Не знаю, откуда у тебя такой талант, но очень тобой горжусь, пусть даже навыки ты явно не от меня унаследовал.

Он бы не гордился мной, если бы знал то, что знает бабуля. Если бы знал, сколько раз Мэй была на Базе и что я чуть не сделал с ней в нашей гостиной…

Желудок делает сальто.

– Спасибо.

Папа ищет что-то в моем лице.

– Что-то с тобой не то, Эм-Эм. О чем думаешь?

Я не просто думаю о ней, она занимает абсолютно все мои мысли, каждый уголок сознания. Вот тебе и «пространство». Я пожимаю плечами.

– Как думаешь, почему у вас с мамой ничего не вышло? Ну, то есть я знаю, она ушла… но почему?

Брови у отца взлетают, он замирает, потом прочищает горло.

– Эм… ну… на этот вопрос у меня ответа как раз нет. Только догадки.

– А какие? Кроме того, что она не хотела ребенка.

Испытывал ли он когда-нибудь это чувство внизу живота, когда готов вывернуться наизнанку, лишь бы от него избавиться?

– Я думаю… хм… – папа оглядывается по сторонам, будто кто-то в Сан-Франциско сейчас подскажет ему правильный ответ, – думаю, мы были слишком молоды. – Он встречается со мной взглядом. – И у нее было совсем другое представление о том, куда мы движемся.

– А ты что думал по этому поводу?

Папа будто бы хочет что-то спросить, но продолжает:

– Я думал, мы будем вместе всегда.

Он уже где-то далеко, отправился на восемнадцать лет назад.

– Честно говоря, большую часть времени мы сами не знали, что делаем. Думали, что как-нибудь справимся, несмотря ни на что. – Папа качает головой, коротко смеется. – То сходились, то разбегались. И вот однажды на вечеринке мы немного увлеклись, и она забеременела.

Я ерзаю в кресле.

– Значит, ты жалеешь, что у вас с дедушкой не было пари на мотоцикл?

Опускаю взгляд на улицу, мысленно переношусь к дому Мэй, на ее пожарную лестницу. Жду, когда она снова впустит меня в свою комнату – и в свою жизнь.

Папа снова хохочет, его смех разносится между домами. Он качает головой:

– Да нет. Ну конечно, о некоторых решениях я жалею, но ведь если бы я тогда заключил такое пари, ты бы сейчас здесь не сидел. А тебя я не променяю ни на что в мире. С твоей мамой у нас просто все было… сложно. Понимаешь?

О да. Кому знать, как не мне.

– Слушай, если хочешь с ней встретиться или просто связаться, я могу узнать, где она сейчас. Последний раз, когда я про нее слышал, она была в Нью-Йорке, но я могу поспрашивать.

– Да нет. Не надо. Просто спросил. Как ты сам говоришь, от девушек одни беды.

Значит, он не знает, что бабуля отправила заметку о моем выпускном. И что мама живет в шести часах отсюда. Интересно, насколько плохо будет папе, если она придет на выпускной? А мне?

– От большинства – да, – соглашается он, потягиваясь, и я тут же цепляюсь за его слова. От большинства? А как же «все женщины – зло»?

– Поэтому мы с тобой и живем вдвоем. Настоящая холостяцкая берлога, женской руки не чувствуется вообще. Но и зачем оно нам, верно?

Три дня назад женские руки я чувствовал очень даже отчетливо, и не сказал бы, что мне не понравилось. Грудь все еще покалывает в том месте, где к ней прижималась Мэй. То есть практически везде. Я меняю положение.

– Особенно учитывая, что в гараже у Лекса стоит блестящая новая красотка и только и ждет, когда ты за ней придешь.

Я вскидываю голову:

– Она уже приехала?

– Пару дней назад. Удивлен, что ты до сих пор не заметил на кухне ключ – он прямо дразнит. – Папа потирает руки и улыбается. – Меня так точно. Но сперва надо дождаться выпускного и повесить на нее здоровенный красный бант. А потом – она вся твоя.

Я смотрю вниз, на улицу. Я ждал этого момента последние четыре года, а сейчас не чувствую ничего.

– Сегодняшняя экскурсия по Стэнфорду все еще в силе?

Я перевожу взгляд на отца, прочищаю горло.

– Ага.

Совсем забыл, что мы записались туда еще пару месяцев назад. Впрочем, за последние недели я забыл почти все. Преданность отцу. Свои обещания. И то, что я еще не сказал ему, что на самом деле не собираюсь поступать в Стэнфорд.

– Я тут подумал… Раз у бабушки с Одри уже есть планы на день, может, съездим вместе в новый филиал Базы? Я забронирую пару номеров, ты позовешь ребят, до завтрашней службы успеем вернуться. Что скажешь?

Я удивленно поднимаю глаза. Я уже столько времени притворяюсь – почему бы не продолжить? К тому же это шанс ненадолго выбраться отсюда и, возможно, единственный раз, когда я вообще ступлю на территорию Стэнфорда.

– Звучит здорово.

Мэй – повсюду. В песне, которая играла в ресторане за ужином. На смятой рекламной листовке китайской закусочной, которая валялась на тротуаре во время экскурсии по кампусу. В пачке кислых «Скитлс» из автомата, которую я не смог не купить. В лаймовом освежителе воздуха в лифте. В девчонке, которая истерически смеялась над чем-то, что сказал ее парень, пока мы должны были слушать презентацию от приемной комиссии. Она в моей голове, на моей коже, в моем сердце… Ее отсутствие режет меня, словно нож. Я падаю на колени на пустом футбольном поле и хватаюсь за живот. Кажется, Мэй влияет даже на мое пищеварение.

Мне нужно с ней поговорить. Я устал говорить сам с собой, бесконечно прокручивать в голове произошедшее. Надо связаться с ней единственным доступным мне сейчас способом. Я не хотел отправлять записку через Гуо, потому что не желаю, чтобы она прочитала ее, но я в отчаянии.

Достаю из кармана маркер и закрашиваю еще одну букву в слове «КОНЕЦ», которое написал у себя на руке печатными буквами. Когда закрашу все, можно будет с уверенностью сказать, что Мэй ушла навсегда. Я вытаскиваю листок с рекламой недвижимости, который мне сунули, пока мы бродили по кампусу, переворачиваю его и кладу себе на ногу, словно на стол.

Мэй,

я сижу на пустом футбольном поле в Стэнфорде. Сейчас 20:21. По ноге ползет жук. Голова перегружена вопросами о будущем. Жаль, что осенью я сюда не приеду. Папа купил мне футболку Стэнфорда, я сейчас в ней. До сих пор не придумал, как сказать ему, что выбрал Университет Сан-Франциско. Жутко болит голова, но это ничто по сравнению с тем, как разрывается мое сердце. Все кажется совершенно неправильным. Что на ужин я ел греческий фастфуд, а хотелось китайской кухни. Что мы не разговаривали уже три дня. Черт, я никак не могу перестать думать о тебе, но и не могу оставить еще одно голосовое – их уже двенадцать. И худшее (лучшее?) – я не могу перестать вспоминать, что почувствовал, когда ты сказала, что любишь меня. Не могу перестать думать о том, что я совершенно не против того, что мне испортят жизнь, если это сделаешь ты. Прошло 76 часов 12 минут и, если верить моим очень даже надежным часам, 34 секунды с того момента, как я тебя видел. ТРИ ДНЯ. Мэй, я так не могу. Я согласен, чтобы ты каждый день по-новому портила мне жизнь, потому что по крайней мере…

– Маркус?

Я вскидываю голову. Ко мне осторожно подходит Тава Риггс, и я поспешно засовываю письмо в задний карман.

– Привет. Джонни пригласил нас всех на тусовку, чтобы познакомиться, но тебя там не было. Он рассказал, что ты здесь, чтобы я отстала и не мешала ему целоваться с Сэв. Не против, если я составлю тебе компанию?

Я смотрю на нее снизу вверх, соображая, что сказать. Тава останавливается.

– Все-таки против. Прости.

– Стой, нет, все хорошо.

– Серьезно?

– Я не против. Я просто… сижу.

– Точно? – Она наклоняет голову.

У нее невероятно сияющие волосы и губы. Все вместе смотрится… ярко.

– Да, конечно.

Она опускается на траву рядом со мной, оставляя между нами приличное расстояние. Надо просто представить, что мы сейчас на химии, сидим за нашим столом. Все просто.

– Эм… Маркус, а можно кое-что спросить?

Я бросаю на Таву взгляд. Она хорошенькая. Я забыл об этом. К тому же на этом футбольном поле она сейчас явно самый адекватный человек. Это даже успокаивает.

– То, что о тебе говорят, – правда?

– Смотря о чем речь.

Она заправляет волосы за ухо и вытягивает ноги – загорелые, гладкие и очень длинные.

– Что тебе не нравятся девушки. И что ты считаешь, что никто в нашей школе тебя не достоин.

Я фыркаю в темноту – смесь раздражения и веселья.

– Мне нравятся девушки.

– Не верю, – ухмыляется она.

Если бы ты была у меня в среду и видела, чем я там занимался с одной из них, – ни капли сомнений бы не осталось.

– Почему?

– Потому что. Ты словно никого не видишь.

Не всех. Есть одна, которую я вижу каждый раз, как закрываю глаза. Я тщательно подбираю слова, глядя на поле.

– Просто у меня пари с отцом. Если я буду избегать девушек – он подарит мне мотоцикл. Вот и все, – пожимаю плечами я.

Брови Тавы ползут вверх.

– Ого. Он что, ненавидит женщин?

– Вроде того. Не хочет, чтобы они сломали мне жизнь.

Слишком поздно.

Смех Тавы переливается мелодией какого-то восточного инструмента.

– А как девушка может сломать тебе жизнь? – спрашивает она, пристально глядя мне в глаза.

Например, появиться в моей жизни – со своей идеальной кожей, идеальными волосами, идеальным телом, узкими джинсами – и заставить мои гормоны взбеситься. Говорить так, что каждое слетающее с ее губ слово становится самым интересным, что я слышал в своей жизни. Улыбаться мне без причины и смешить до боли в животе. Свести меня с ума и сделать так, что я решу, будто влюблен. Одним взглядом поменять мои приоритеты. Заполнить все мои мысли, мешая уснуть, отвлекая от учебы, футбола, планов на будущее. Насытить кровь в моих венах углекислым газом. Стать для меня всем. Для начала.

– Все хорошо?

– Ага. – Голос звучит ниже обычного, будто он нырнул вместе со мной в глубину моих мыслей. Я прочищаю горло. – Отлично.

Только это ложь. Я скучаю по тому, как Мэй разглядывала мои ноги. По тому, как она визжала, когда мы катались по поросшему травой холму во время нашей прогулки по Сан-Франциско, как трава путалась в ее влажных волосах. По тому, как она наблюдала за выражением моего лица, когда я прикасался к ней. Как прикусывала губу, сдерживая улыбку. По ее хитрой ухмылке в моменты, когда мы общались глазами. Ее глаза. Очень по ним скучаю. Скучаю по тому, как идеально совпадали наши тела, когда мы обнимались. По тому, как она клала голову мне на грудь и обвивала талию, будто никогда не отпустит. По тому, как она сказала, что любит меня, – будто вытащила это из потаенного места внутри, где были только мы. И я поверил ей.

– Так вот оно что. Кто-то уже успел сломать тебе жизнь?

На мгновение у меня возникает искушение вывалить свои эмоции на Таву – как если бы я случайно облил ее лимонадом. Но эти чувства так близко к поверхности, что, кажется, она уже их видит. Я словно аквариум, только вместо рыб во мне плавают эмоции.

Я смеюсь. Не так, как с Мэй. А так, как смеются, чтобы не расплакаться. Нужно сдержаться, промолчать, потому что, если я заговорю о Мэй, – не остановлюсь. А потом мой разум догонит сердце и я пойму, что на самом деле разговариваю не с ней.

– Что смешного?

Я качаю головой, уткнувшись взглядом в колени.

– Я просто подумал, что сейчас похож на эмоциональный аквариум. Ты смотришь сквозь меня.

Тава и правда смотрит сквозь. А Мэй – видит все, что скрывается внутри.

Девушка запрокидывает голову и мелодично смеется. Когда Мэй смеется вот так, она прикрывает рот, будто пытаясь сдержать свою безуминку. А Тава, наоборот, позволяет ей бесноваться.

– Мне теперь интересно, как выглядит эмоциональный аквариум.

– Не знаю… ты мне скажи.

Она опять хохочет и качает головой, глядя то на меня, то на траву.

– Ладно, тогда… – она откидывает волосы с лица и смотрит в небо, – весьма привлекательно. – Тава набирает горсть травы. – Я уже давненько наблюдаю за твоими эмоциональными рыбками.

Стрекочут сверчки. Над головой пролетает самолет. Что мне ответить? ЧТО МНЕ ОТВЕТИТЬ? ЭТО ПРОЗВУЧАЛО КАК ПРИЗНАНИЕ.

– Хотя это, скорее, акулы, причем довольно притягательные.

Она бросает траву, наблюдая, как та падает.

Ох.

– Акулы?

– Да. Такие… пугающие. Страшные, – пожимает плечами она и встречается со мной взглядом.

– Я не страшный. – Я заглядываю ей в глаза, проверяя, не научились ли они говорить без слов. Нет. Я скучаю по Мэй.

– Еще какой. Девчонки никогда не могут угадать, о чем ты думаешь.

Есть одна, которая угадывает безошибочно. Хотел бы я, чтобы она знала, о чем я думаю сейчас. Тогда она бы мне перезвонила. Она бы…

– Хотела бы я знать, о чем ты думаешь сейчас, – тихо говорит Тава, не поднимая на меня глаз. Оно и к лучшему.

Эта девушка – новая территория. Искренняя, готовая признаться в своих самых глубинных чувствах и вырвать у меня мои.

– Извини, – качает она головой и делает глубокий вдох.

– За что? – торопливо спрашиваю я, пытаясь сбежать от мыслей о Мэй.

Тава сглатывает.

– Думаю, мне просто нужно было сказать, что я чувствую. Чтобы перестать о тебе думать.

Что? Погодите-ка. Думать обо мне?

– Думать обо мне?

Она улыбается и кивает:

– Да. О тебе.

– Что именно ты пытаешься…

– Маркус, прошу тебя, – закатывает глаза она. – Я не умею намекать. У меня же на все лицо неоновая вывеска «Ты мне нравишься», вряд ли ты ее не замечал. Причем очень нравишься. Даже слишком. И слишком давно.

Ого. Так. Аквариум закрыт. Приходите… никогда.

– Дай влюбленности шесть лет, и она станет чем-то большим. А ведь я вижу только внешнюю оболочку. Нет, внешность твоя мне, конечно, нравится, – она бросает на меня взгляд, внезапно застеснявшись, – но хотелось бы узнать тебя получше. – Она делает паузу, вдыхает и медленно выдыхает. – Ух ты. Боже, это оказалось еще труднее, чем я думала. Хотя, если честно, я знала, что будет трудно.

Я улыбаюсь ей:

– Что ты имеешь в виду?

Тава запрокидывает голову и улыбается небу.

– Просто… Ладно, будь что будет. – Выпрямившись, она поворачивается ко мне лицом, скрещивает ноги и обхватывает колени. – Меня позвали на выпускной бал. Скайлар Санчес написал мне сегодня. Он классный. Я была в восторге и уже собиралась ответить «да», но… на самом деле я хочу пойти на бал с тобой.

Тава сглатывает и кивает. Ее слова плывут ко мне, словно пыль, не успевшая осесть на землю.

– Джонни сказал, что ты не идешь, но это ведь наш выпускной год, и я просто… – Она смотрит на траву, потом выпаливает, зажмурившись: – Хочешь пойти со мной? Возможно? Хотя бы чуть-чуть хочешь?

Тава морщит нос и улыбается, затем мельком смотрит на меня и снова начинает выдергивать травинки.

– Божечки, это ужасно сложно. Кругом акулы.

Я открываю рот, потом закрываю. Смотрю на темное поле. На выпускной бал я идти не планировал. С другой стороны, я и влюбляться не собирался, а тем более потом страдать, потому что объект влюбленности перестал со мной разговаривать.

Тава играет прядью своих волос. Эта девушка говорит мне все, что у нее на уме. С ней просто – ничего не нужно угадывать. На балу будут мои ребята. А у меня все равно нет других планов, кроме как сидеть дома и думать о том, что Мэй не со мной.

– Ага, – киваю я. – Давай. Пошли вместе на бал.

Глава 23

Мэй: Моя Най-Най однажды сказала мне, что важны всего три вещи: как сильно ты любил, как нежно ты жил и насколько достойно ты умеешь отпускать то, что тебе не предназначено. Первые два пункта я испытала с тобой. А вот к третьему я не готова. Я не знаю, как это сделать. Да и не хочу знать.

Я лежу на кровати и смотрю на неотправленное сообщение, пока глаза не наполняются слезами, а потом удаляю его. За эту неделю я набрала и стерла сотни сообщений, но ни одно так и не отправила. И уже никогда не отправлю. Забавно, что «никогда» ощущается очень долгим сроком и очень коротким одновременно. За последние семь дней я проработала больше, чем за весь прошлый месяц, а в перерывах делала домашку, чтобы все успеть, ведь «никогда» начинается сегодня.

Когда я сказала баба, что не хочу ехать в Лос-Анджелес, он ответил, что со мной могут случиться вещи и похуже. Он сказал, что я поеду с Ником, потому что тот много сделал для нашей семьи, а теперь «мы» можем помочь ему в этом новом начинании. Это меньшее, что мы можем сделать. Он говорит «мы», хотя это не совсем правда. От Ника зависит мое будущее, а не его. Ну и, конечно, я еду в Эл-Эй потому, что он так сказал.

В довесок он еще запретил мне идти на выпускной с классом в следующую среду, потому что «нам не нужно выставлять себя напоказ».

Итак, через три часа за мной приедет машина и отвезет меня в аэропорт. Мы отправимся в Эл-Эй, в пентхаус Ника в каком-то отеле. Там я буду ждать, что случится дальше. Я хочу, чтобы это все не наступало как можно дольше.

Мне остается только мечтать о том, чтобы иметь возможность никуда не ехать. Не быть частью этой семьи. Быть с Маркусом, а не уезжать от него все дальше. Быть с Лин, а не прятаться от ее тревожных сообщений. Хотя я даже не знаю, что бы я ей ответила. Я писала Маркусу записки, которые никуда не отнесу, набирала сообщения, которые никогда не отправлю. Отказала Харви, когда он пригласил меня на выпускной бал. Избегала матушку Гуо. Зарывалась лицом в подушки, чтобы не было слышно, как мое сердце тонет в слезах. Перестала надеяться. Поток сообщений от Маркуса закончился два дня назад, и мое сердце перестало биться и утонуло.

Но, по мнению баба, мне очень повезло. Если это везение, то Маркус, выходит, сделал мне одолжение, забрав Будду, хоть тот больше и не стоит на его подоконнике. Видимо, он понял, что Будда приносит неудачу и ему тоже.

Я поднимаю голову с кровати и тянусь к магическому шару. Я спрашивала у него сотню раз, есть ли у меня какой-то выход. Четкого ответа он так и не дал. Но, когда я спрашиваю, думает ли обо мне Маркус, он каждый раз показывает «да». В том числе и сейчас.

Я бросаю шар на край кровати и беру телефон. Грудь сжимается, тело наполняется надеждой, но от Маркуса нет ни одного сообщения.

Я переворачиваюсь на спину и в пятисотый раз листаю фотографии. Вот мы у тайской закусочной, я закатываю глаза, а Маркус выпячивает подбородок. Вот Маркус смеется, пытаясь забрать у меня телефон, пока я делаю снимок за снимком. Маркус лежит на своей кровати в белой майке и свободных штанах, одна рука за головой, голубые глаза смотрят прямо в камеру. Присланное им видео, где он бреется. Секретный код, который Маркус нарисовал у себя на руке. В нем зашифровано «Марли» – наше с ним имя. Селфи с химическим уравнением, которое он составил, чтобы доказать нашу с ним «химию». Селфи за селфи со всякой ерундой, которую он видел по пути домой, каждое – со смешной подписью. Маркус лежит на спине, подмигивая мне, изо рта торчит лакричная конфетка. Снимок его меловой стены и круговой диаграммы, которую он нарисовал про меня. Его счастливые футбольные носки с моим именем, написанным на подошве китайскими иероглифами. Селфи без рубашки, на груди красным маркером нарисовано сердечко с моим именем внутри. Очередной скриншот видеозвонка, где он показывает новые «адидасы». Фото сверху, где мы лежим под его окном, он целует меня в висок, а я улыбаюсь в камеру.

На 134-й из 368 фотографий я выключаю телефон. Сердце уходит обратно в свой темный уголок, и тут экран загорается.

Лин: Я уже в пути, детка. Вечно ты от меня прятаться не сможешь.

Я кладу телефон на тумбочку экраном вниз, злясь на себя за то, что снова погрузилась в мысли о Маркусе, из-за чего грудь сдавило еще сильнее, а все тело ноет. Я утыкаюсь в подушку и лежу так, пока дверь не распахивается. В комнату врывается энергия Лин, будто прижимая меня к кровати еще сильнее.

– Так. Что случилось? – Она падает на кровать, прижимается ко мне сзади и кладет свою голову на мою. – Ты что-то давно мне не писала. Давай выкладывай.

Ее забота – как разрешение заплакать. Я сотрясаю кровать беззвучными рыданиями, а подруга гладит меня по спине.

– Мы с Маркусом расстались. – Слова царапают горло.

Я не произносила его имя вслух уже так давно, что оно будто разрослось внутри головы и теперь причиняет боль, вырываясь наружу. Я рассказываю Лин все – про ссору, про бабушку Маркуса, про Ника и его угрозы. Начав, я уже не могу остановить поток слов.

– И теперь я должна ехать с Ником в Лос-Анджелес. Сегодня. И ничего нельзя с этим сделать. Я пыталась.

Лин вскакивает с таким видом, будто пытается прожевать и проглотить железо.

– Ты серьезно? Нет. Ни за что, – мотает головой она, срывается с кровати и начинает метаться по комнате. – Никуда ты не едешь. Я не позволю.

Я наблюдаю за ней, прижавшись щекой к мокрой подушке.

– Он узнал о Маркусе. Он отомстит. Причинит ему боль. Закроет ресторан. Сделает так, что нас депортируют.

– Скажи Маркусу. Его отец…

– Никогда не должен узнать, – перебиваю я, поднимая голову. – Ты же помнишь.

Она опускается передо мной на колени и сжимает мою руку.

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Но быть лучшей подругой – это в том числе говорить, когда ты несешь чушь. А сейчас ты несешь чушь. По двум пунктам. – Она поднимает палец. – Во-первых, в нем, думаю, метр девяносто или около того – ты-то эти параметры наизусть знаешь, так что поправь, если ошибаюсь. Его ноги – шедевр, лицо будто боги лепили, а тело…

– Лин, прекрати. – Я зажмуриваюсь, но тут же снова открываю глаза, потому что слишком отчетливо вспоминается Маркус без футболки.

– Вот что у тебя было и еще может быть. Если, конечно, не уедешь в Эл-Эй. У вас была первая ссора, а не расставание. Скажи только слово – и здесь будет он, а не я. Мне нравится с тобой тусоваться, но вот целоваться как-то не тянет. Ты красивая, все такое, просто не мой типаж.

– А где в твоей гениальной схеме Ник? Просто испаряется? – Я сажусь и откидываюсь на спинку кровати, ощущая во всем теле тяжесть. – Если я не сделаю, как он хочет, пострадают люди.

– А с тобой что, как думаешь, будет, если поедешь с ним? Ты тоже пострадаешь, и я сейчас не про разбитое сердечко – он тебя покалечит. Даже не пытайся спорить. Ты знаешь, что я права. И все, я больше не хочу о нем говорить. Мне как будто слизь в уши заливают.

– Ну, пусть он меня добьет.

Лин закатывает глаза и делает вид, что ее тошнит прямо на мой ковер.

– Ты слишком уж драматизируешь. Другие варианты совсем не рассматривала? Сбежать, например?

– И куда?

– Куда угодно, – разводит руками Лин, – главное – туда, где нет Ника. – Она стучит пальцем по подбородку, смотрит в потолок. – Уедешь. Начнешь новую жизнь. Избежишь изнасилования. Или чего похуже. – Подруга хватает меня за руки. – Ты будешь в безопасности. Нашего красавца ты, конечно, упустишь, но и с Ником не будешь. И я буду знать, где ты. Мы сможем говорить каждый день. А когда все уляжется и станет безопасно, я сообщу Тому Самому твое местоположение, и он приедет за тобой.

Мысль проникает в меня, расползается по телу, укореняется. Это может сработать. Мне не придется быть с Ником. Ни здесь, ни в Лос-Анджелесе. Но есть загвоздка. У меня всего около 350 баксов, фальшивый паспорт и нет водительских прав.

Я смотрю на руку Лин, потом на нее саму. Мы сидим в задумчивости, пока меня не зовет баба. Мы смотрим друг на друга, потом я неохотно поднимаюсь с кровати и подхожу к двери, приоткрывая ее лишь слегка.

– Да?

– Мэй Ли, поторапливайся. Чаз уже приехал отвезти тебя в аэропорт.

Я вцепляюсь в дверную ручку. В щель жидкой сталью просачивается реальность, застывая внутри меня. Поворачиваюсь к Лин:

– Который час?

Она смотрит в телефон:

– Почти четыре…

Ник сказал, в шесть.

– Мэй Ли! Сейчас же! – гремит голос баба снизу.

Я закрываю глаза, мысленно прощаюсь с Маркусом и беру свою сумку. Не глядя на Лин, открываю ее, кладу внутрь магический шар, застегиваю молнию и закидываю сумку на плечо. В ней – пара центнеров страха и сожаления. Еще столько же весят мои ноги, голова и сердце.

Лин встает между мной и дверью.

– Я спущусь вниз, организую ЧП. Надо придумать план.

Шаги баба грохочут по лестнице, и я срываюсь с места, дергая Лин за руку.

– Пойдем со мной. Проводишь. Я напишу тебе по дороге в аэропорт.

Я напрягаюсь в кресле, когда самолет уходит в правый крен и начинает снижение над Лос-Анджелесом. Я не хочу касаться ни Чаза слева, ни Ксандера справа. Молюсь, чтобы полет длился вечность. В последний раз я летела самолетом из Тайваня в Америку. Тогда я не знала, что меня ждет. И жаль, что теперь знаю. Если бы этот самолет разбился, я бы совсем не расстроилась. Вот бы нашлась черная дыра поглубже – я бы с радостью в ней исчезла.

Как только выключили табло «пристегните ремни», я закрылась в туалете, подключилась к Wi-Fi и написала Лин. Мы торопливо обсуждали возможные планы побега, пока Чаз не постучал и не позвал меня по имени. Тогда я спрятала телефон в бюстгальтер и застегнула куртку. Она так и осталась застегнутой – и тяжелой от кучи непрочитанных сообщений с идеями спасения.

Жаль, мама не остановила все это. Видимо, нашего разговора тем вечером в подсобке матушки Гуо оказалось недостаточно, чтобы что-то предпринять.

По приземлении нас уже встречает машина. Я предполагала, что мы поедем в отель, но она останавливается у какого-то склада за сетчатым ограждением. Сердце протестующе колотится, но Чаз оборачивается ко мне с пассажирского сиденья.

– Ник прислал тебе кое-что – надеть на торжество. Он щедр, так что пользуйся редким моментом.

– Иногда быть паинькой выгодно, – добавляет Ксандер.

Я распахиваю дверь и выскакиваю, захлопывая ее так, будто пытаюсь запереть слова Ксандера внутри. Ни деньги, ни дорогая одежда не стоят того, чтобы быть с Ником.

Ксандер и Чаз выходят из машины и идут по обе стороны от меня к двери склада. Того и гляди накинут ошейник с поводком. Ник, видимо, предупредил их, что я могу попытаться сбежать. И он прав, я не просто попытаюсь – я обязательно исчезну, как только появится шанс позвонить Лин.

Нас встречает пожилая женщина. Она кланяется, говорит Чазу и Ксандеру по-китайски, что они могут подождать на диване, и ведет меня через лабиринт коробок и чехлов с одеждой. Полная энтузиазма, она проходит вдоль металлических стен склада, открывает большую дверь и шмыгает в почти полностью зеркальную комнату. Десятки отражений, и на каждом я – маленькая безэмоциональная марионетка на невидимых нитях.

– Мистер Ник выбрал платье специально для вас. Он говорит, что оно сядет по фигуре идеально.

Не глядя мне в лицо, женщина заводит меня в продуваемую сквозняками тесную гардеробную, затем выжидающе смотрит, жестом веля раздеться.

Я жду, что она выйдет, чтобы я могла написать Лин, но она снова машет рукой. Я отворачиваюсь, вытаскиваю телефон из бюстгальтера, кладу в карман куртки и вздрагиваю, когда она помогает снять футболку. Женщина расстегивает висящий на двери чехол для одежды и достает оттуда черное платье, жестом подзывая меня поближе. Помогает мне надеть его и встать на платформу перед зеркалами.

Мои глаза скользят по черному атласу, облегающему бедра, собирающемуся сзади и ниспадающему до пола. V-образный вырез уходит до середины груди, а открытая спина – почти до копчика.

– Нравится? – спрашивает древняя портниха, подгоняя платье и закрепляя его булавками.

Все, чего я хочу, – чтобы она вышла и я смогла написать Лин и продолжить разработку плана побега. Но она ждет, не сводя с меня глаз. Я сглатываю, качаю головой. Нет. Это платье для моих похорон.

– Нет? – замирает она, округляя глаза.

Платье открывает гораздо больше, чем я готова показать Нику, и никак не защитит меня от него. Мне нужны доспехи, а не оно. Так что нет, платье мне не нравится. Единственное, что мне действительно нравилось, – любовь – теперь под запретом. Из-за «мистера Ника».

– Мистер Ник пришел и все проверил. Я делаю, как он велит.

Она в панике, и страх в ее взгляде мне знаком, поэтому я кладу руку на хрупкое плечо и заставляю себя улыбнуться. Говорю по-китайски:

– Мистер Ник будет очень рад.

А Мэй Ли – никогда.

– Хорошо, хорошо. Платье доставят в его номер завтра к девяти утра, – радостно кивает пожилая дама, затягивая платье так туго, что грудь вот-вот выскочит.

Когда она наконец выходит, я смотрю в зеркало. Этот наряд говорит все, что мне нужно знать, о жизни, которая меня теперь ждет.

Швея спешит обратно и заканчивает подгонять платье. Я стягиваю его так, словно вместе с ним хотела бы содрать с себя этот момент и все следующие за ним, только и ждущие, чтобы меня атаковать. Она стоит рядом, пока я одеваюсь, затем провожает к выходу. Мне срочно нужен туалет. Надеюсь, она не пойдет за мной внутрь.

– Вы закончили? – спрашивает выходящая из кабинета девушка. Она листает блокнот, затем поднимает на меня взгляд. – Вы невеста мистера Чао, верно?

Глаза у меня расширяются.

– Нет. Я не его невеста, – качаю я головой.

– Мэй Ли Чжан, верно? – натянуто улыбается она.

Я киваю.

– Пойдемте со мной, – предлагает она, жестом указывая на свой кабинет. – Мистер Чао попросил вас выбрать что-нибудь здесь.

Она открывает дверь за занавеской, и я шагаю внутрь. Комната за ней сверкает. Нефритовые подвески, браслеты, серьги подмигивают мне с потолков и крючков, бриллианты бросают на пол зайчики. Я иду за девушкой к стеклянной витрине с драгоценностями.

Она улыбается и выжидающе приподнимает брови.

– Выбирайте все, что захочется. Мы по указанию мистера Чао запишем все на его счет, – объясняет она.

Счет? На складе с платьями и украшениями? Сколько у него невест? Но сердцебиение мое учащается – среди бриллиантов у меня рождается новая блестящая мысль. Она проникает в сознание, оседает там, резонируя со словами Лин. Мысль, которая может изменить будущее.

Бриллианты – это мое «как» в плане побега.

– Покажите еще, – говорю я девушке, заходя в помещение.

Чаз достает из кармана ключ-карту и проводит ею по двери. Та издает звуковой сигнал и щелкает, открываясь. Он распахивает ее передо мной, но ноги отказываются идти, поэтому он хватает меня за локоть и втаскивает внутрь.

Я захожу в прихожую и оглядываю гостиную – она ниже уровня пола, словно в яме. Огни Лос-Анджелеса мерцают за стеклом панорамных окон, секционный диван напоминает королевский трон, откуда удобно взирать на маленькие, незначительные жизни внизу. Чаз показывает через плечо, и я иду за ним к открытой двери в другом конце гостиной.

– Твоя комната, – говорит он. – Через полчаса выезжаем к шефу Торрес, будь готова. Ник встретит нас там.

Я запираю дверь, бросаю сумку на кровать и достаю из подарочного пакета, спрятанного среди моей одежды, бархатную коробочку. Сглатываю и начинаю рассматривать бриллиантовый комплект из колье, браслета и сережек, которые, должно быть, стоят больше машины. И определенно больше билета в новую жизнь. Продавщица сказала, что этот комплект – самый дорогой из всех украшений, что у них есть. Думаю, Ник не это имел в виду, когда сказал: «Выбирай что хочешь», но это мой билет подальше отсюда. То, что даст мне силы пережить предстоящее, пока не подвернется возможность сбежать. То, на что я куплю свою новую жизнь.

Я достаю из кармана куртки телефон, делаю фото и отправляю Лин: «У меня есть идея». Я кладу коробку в ящик прикроватной тумбочки и еще раз проверяю, заперта ли дверь в спальню. Из-за нее доносится голос Чаза, и я наклоняюсь ближе.

– Когда прилетают?

– В 10:30, – отвечает Ксандер, и я, затаив дыхание, прижимаюсь к двери.

– Есть что-нибудь еще, что мне следует знать?

– Ник хочет, чтобы они были здесь через полчаса после посадки.

– Это слишком быстро, – рычит Чаз. – Только дорога из аэропорта столько занимает.

– Хотел бы дать тебе больше времени, но…

– Не надо, Ксан, ты и так сделал более чем достаточно…

Я морщусь от мягкости в голосе Чаза. Ксан?

– А Ник? – уточняет Чаз, и Ксандер коротко смеется:

– Думаешь, он станет марать руки? Он просто затянет ужин, чтобы к их возвращению работа была уже сделана.

Чаз чертыхается.

– Ладно. Сделаем. Только вряд ли так, как мистеру Чао хотелось бы.

– Не рискуй, Чэ. – От страха и отчаяния голос у Ксандера звучит ниже обычного.

Я сжимаю губы и думаю о женщинах, которые обычно увиваются вокруг Чаза. Может быть, они – его доспехи?..

– Я буду осторожен. Мне просто осточертело это все. Су Лин – это уже перебор.

Я выпрямляюсь.

– У нее дети. В этот раз Ник перешел черту. Он ведет себя безрассудно, а расплачиваться придется нам всем.

– Согласен. Но мы не можем сдать его полиции. Он отомстит.

– Если мы не можем сдать его… может, мне стоит сдаться самому. Отдам остатки фентанила, расскажу копам все, что знаю. Получу максимум десять лет, зато выпутаюсь из этого всего.

– Стоп, стоп, стоп. Ты что такое говоришь? – Голос Чаза становится хриплым. – Нет, Ксан. Не бросай меня в этом дерьме.

За дверью все стихает, и я прикрываю рот рукой, понимая, что услышала слишком много. Но возможно, именно это мне и нужно было услышать.

Глава 24

Мэй,

сегодня суббота. Мы не разговаривали десять дней. Через пару минут придет Тава, и я чувствую себя так, будто тебе изменяю. Можно ли изменить тишине? Прошлой неделе? Призраку? Если да… то вот оно.

С иние и оранжевые вспышки света бьют в толпу, мы беснуемся под грохочущую из колонок музыку. Жара и влажность липнут к коже, я расстегиваю воротник и сдергиваю с себя смокинг, бросаю его на ближайший стол. По виску стекает пот, щеки болят от улыбки, голос охрип от смеха и попыток перекричать музыку. Из нашей компании никто ни бокала не выпил, но это не мешает нам отрываться.

Тай и Радж по очереди врезаются мне в грудь с боевым кличем, а Тава и ее подруги извиваются между нами, задыхаясь и хохоча. Они задирают руки, двигая бедрами в такт музыке. Джонни с Сэв, как обычно, уже прилипли друг к другу и медленно вальсируют, целуясь. Как бы глупо это ни выглядело и ни было, я отворачиваюсь, – глядя на них, я не могу не думать о Мэй.

Толпа бурлит, Тава налетает на меня, выдергивая из мыслей о Мэй, и я снова прыгаю, оказываясь в центре нашей компании, с Тавой напротив меня. Когда песня заканчивается, мы остаемся лицом к лицу, хохоча и вытирая лбы. Я смеюсь, глядя на нее сверху вниз, взбивая ее пышные рукава, словно подушки.

– О нет! – кричу я сквозь басы следующего трека. – Ты сдулась! Восьмидесятые умирают!

Она откидывает голову назад, смеется, волосы развеваются – все заколки слетели с нее во время танца еще в начале вечера. Я не отступаю, даже когда толпа прижимает нас друг к другу. Я хочу узнать, каково это – быть рядом с этой девушкой, похожей на открытую бутылку шампанского, бурлящей и искрящейся.

Подруги Тавы протискиваются обратно к нам, их неоновые платья сверкают в темноте. Мы дружно вопим во все горло текст песни, Тава – громче всех.

– Да ладно! – кричу я ей, поднимая брови. – Тебе нравится эта песня?

– Ты издеваешься? – Ее улыбка вспыхивает в темноте, розовые сполохи света играют на лице. – Я ее обожаю! Никак наслушаться не могу, постоянно на повторе.

Лицо девушки блестит от пота и от какой-то сияющей штуки на веках. Мы скачем в такт, толкая друг друга и всех вокруг. Когда песня сменяется другой, спокойной, я обвиваю ее талию руками, притягиваю к себе и наклоняюсь.

– Как насчет медленного танца?

Она улыбается и кивает, прислоняясь ко мне грудью и закидывая руки на шею. Я сжимаю пальцы на ее талии, руки соскальзывают чуть ниже, к бедрам. Мы начинаем покачиваться под музыку, наши колени и бедра соприкасаются, тела двигаются в такт. Тава кладет подбородок мне на плечо, и я закрываю глаза. Мэй пришлось бы надеть двадцатипятисантиметровые каблуки, чтобы ее подбородок достал до моего плеча. Я сжимаю челюсти. А еще ей пришлось бы прийти сюда, чтобы необходимость в каблуках вообще возникла. Десять дней. Ни звонков, ни сообщений, ни ночных разговоров по видео. Ничего, кроме вины, стыда, сожаления и боли. И вопросов, оставленных без ответов.

Я наклоняюсь к Таве, соприкасаюсь с ней головами, ее руки крепче обнимают меня, тело расслабляется, тает. Я ощущаю ее сердцебиение там, где она прижалась к моей груди. Внутри становится тепло и щекотно, но я отодвигаюсь, когда ребра протестуют. Все, что связано с Мэй, причиняет страдания. Все, к чему она прикасалась, отзывается болью. Если бы у Тавы были телохранители, она хотя бы предупредила о них заранее и объяснила, за что меня собираются поколотить. Дала бы возможность подготовиться. А если бы мы с Тавой были вместе, а потом расстались, она бы сказала мне причину. Не заставила бы гадать. Этим вечером мне вообще не приходилось гадать. Она даже позвонила мне в понедельник и попросила мои мерки, чтобы подобрать идеальный нежно-голубой смокинг и туфли в стиле восьмидесятых. Рассказала мне все планы, даже предупредила про рубашку с рюшами.

Сегодня перед выездом к нам заходила Одри. Увидев мою рубашку, она чуть не прослезилась от восторга, потом буквально приковала меня к унитазу, чтобы сделать прическу в духе восьмидесятых. В процессе она попыталась выяснить, что у нас с Мэй, а когда я сообщил, что мы расстались, спросила, в порядке ли я. Сказала, что переживает, как переживала бы любая любящая тетя, но похвалила за то, что не заперся в комнате и пытаюсь жить дальше. Я старался не смотреть ей в глаза на случай, если бабуля рассказала ей, за чем нас застала, и быстро сменил тему. Когда Тава зашла на Базу со своими пышными рукавами, такой же пышной прической и объемными серьгами, они начали дружно хихикать. Наблюдая за второй девушкой, которая переступала порог Базы, я задался вопросом, поладили ли бы Одри и Мэй. Впрочем, уже не важно.

Отец на удивление спокойно отнесся и к выпускному балу, и к тому, что я иду на него с Тавой. Когда мы ехали из Стэнфорда на поезде домой, он отвлекся на сообщение и казался странно взволнованным, поэтому я воспользовался моментом и сообщил, что Тава пригласила меня на выпускной. Пожалуй, стоило признаться и о Мэй, когда мы еще были вместе. Сейчас необходимость отпала. Мотоцикл мой. Особенно учитывая, что папа назначил мне комендантский час и велел вернуться до двух ночи, в тысячный раз повторяя: после полуночи случаются только беременности, а не мотоциклы. Правда, для того, чтобы это произошло, сначала надо снять штаны, а они такие тесные, что понадобится помощь группы спасателей.

Теперь, когда бас стал мягче, я наконец чувствую свое сердце и мне хочется вырвать его из груди и засунуть между мной и Мэй, прямо в это ее «пространство», лишь бы не носить его в себе. Интересно, что бы она подумала, увидев, какое маленькое сейчас пространство между мной и Тавой?

Если Мэй больше никогда не выйдет на связь… начну ли я встречаться с Тавой? Почувствую ли я то же, что с ней? Сейчас с Тавой очень даже приятно. Она подтянутая, кожа словно шелк. Ее объятия ощущаются иначе, чем с Мэй, но к этому можно привыкнуть. Но… поехал бы я ради нее на поезде в Беркли? А она ко мне, чтобы провести вместе выходные?

Наши лбы соприкасаются, животы двигаются в такт дыханию. Когда начинается новая песня, более бодрая, я отстраняюсь.

– Надо в туалет. Переборщил с безалкогольными дайкири на банкете, прости.

Ее руки спускаются с моей шеи, скользят по плечам.

– Ага, мне тоже, наверное, не помешает. Столько прыгали, – улыбается она, поправляя волосы.

Мы отодвигаемся друг от друга, и тут же Джонни локтем толкает меня в бок, шепча:

– Мужская уборная. Срочно.

Мы пробираемся к выходу в коридор сквозь толпу. Пара ребят из команды окликает меня, и я останавливаюсь поболтать, а потом догоняю Джонни. Когда мы выходим в коридор, направляясь к туалету, нас обдает холодным сухим воздухом.

– Чувак. – Джонни расстегивает ширинку и встает к писсуару.

– Что? – Я становлюсь рядом и делаю то же самое.

– Ты и Тава? – бросает он на меня косой взгляд, ворот смокинга торчит вверх, касаясь его подбородка.

– Ты это к чему?

– Пфф, – качает он головой. – Вы приятно проводите время, а? Для парня, который делает вид, будто не в курсе, что женщины вообще существуют, ты двигался неплохо.

– Может, посоветуешь тогда, как танцевать медляк, не прикасаясь друг к другу?

– Дело не только в танцах. – Он застегивает молнию на брюках и отходит от писсуара, а я встречаю его у раковины.

– Тогда в чем? – Я сосредоточенно мою руки.

– Ты давно так не смеялся. Будто на прошлой неделе ушел в эмо-режим, весь такой мрачный и страдающий, а сегодня – хохочешь и паришь где-то в мире красивых людей. А уж на банкете… – Он поворачивается ко мне, все руки в мыле. – Вы болтали все время без остановки, еду делили. Ты, между прочим, пил из ее трубочки. Я видел. Даже мы с Сэв пока не так близки.

Он смывает мыло и отряхивает руки.

– Это потому, что вы весь вечер обмениваетесь слюной напрямую. Зачем вам трубочки?

Джонни хватает бумажное полотенце и смотрит на себя в зеркало, а я сую руки под сушилку.

– Она тебе нравится, – орет он, перекрывая шум. – Наконец-то решился, Миллер. Я рад. Красавчик. Просто красавчик. Больше и добавить нечего.

Проходя мимо меня к двери, он задевает рюши на моей рубашке, а потом хлопает по стене. Мы выходим в коридор, затем сворачиваем к стойке с газировкой у входа в спортзал.

– Пойду возьму своей даме напиток. Увидимся снова на танцполе. Давай, Миллер, делай ход. Делай. Свой. Ход. Без риска потерять мотоцикл, конечно, – поднимает палец он, наклонив голову.

Я застываю на границе освещенного коридора и пульсирующего огнями зала и глотаю подступившую вину. С Тавой было классно. Я переживал, что нам не о чем будет говорить, но оказалось – наоборот. Мы болтали без остановки, почти ни с кем больше не разговаривали. На фуршете мы брали блюда на двоих, потому что не могли определиться, да еще и умирали с голоду. Когда она придвинулась ближе, я невольно уставился на ее губы и задумался, каково это – поцеловать ее теперь, когда между мной и Мэй «пространство».

Но нельзя думать о Таве вот так. Чуть больше недели назад мы с Мэй целовались у меня в гостиной, и все мое внимание было только на ее губах, на дрожащем подо мной теле. И если бы Мэй позвонила мне сейчас, я бы все бросил ради нее. Но она не звонит, а мне пора перестать надеяться и убеждать себя. Прямо перед приходом Тавы я закрасил последнюю букву в надписи «КОНЕЦ» у себя на руке. А Мэй так и не появилась, чтобы меня остановить.

Горло горит от слез, которые я глотал всю неделю, и я зажмуриваюсь, когда сердце сжимается, стараясь задавить боль. Ругаюсь себе под нос. Так не бывает – неделю назад любил одну, а сегодня целуюсь с другой. Разве что я никогда по-настоящему не любил Мэй.

Но нет. Я знаю, что я чувствую. И это разъедает меня изнутри. Тогда что я чувствую к Таве? До разговора с Джонни все было хорошо – близость Тавы заглушала мысли о Мэй. А теперь, когда ее нет рядом, они снова прошивают меня насквозь.

Я проталкиваюсь мимо девчонок, танцующих с кавалерами. Киваю, машу нескольким людям. Обхожу обнимающиеся пары – девушки почти висят на своих парнях. Вспыхивают огни, и я, щурясь, вглядываюсь в толпу, высматривая Таву.

Отмахиваясь от дыма травки, которую кто-то протащил сюда тайком, я обхожу бьющуюся в танце толпу. В животе словно перекатывается камень. Наконец вижу ее – танцует с подругами, сияющая, словно соткана из шелка. С Тавой спокойно. Комфортно. Я мог бы легко увлечься ею. Еще пара таких вечеров, и я бы влип. Но то, что я испытывал бы к ней, не пугало бы меня так, как пугают чувства к Мэй. А значит, оно было бы несравнимо слабее.

Тава безумно красивая, яркая, веселая и умная. В ней все, о чем только можно мечтать: сексуальность, уверенность, честность, даже грубость – я и не думал, что мне такое нравится, но, черт, нравится. Поступила в Беркли со стипендией. У нее есть цели. Меня определенно к ней тянет. Она нравится всем. Ничего не утаивает – настоящая открытая книга. И мое тело на нее реагирует. За этот вечер я пару раз ощущал, как играют гормоны, – когда она поправила мне воротник, когда прижалась во время танца. И это лишь малая часть – у нее наверняка есть еще сотня других достоинств.

Тава отдаляется, расплываясь в темноте, но я не свожу с нее глаз. Она смеется над чем-то, что сказал другой парень, а потом начинает яростно танцевать под ритм, запрокинув голову и тряся волосами.

Сердце сжимается, и я резко втягиваю воздух. У Тавы, несомненно, множество достоинств. Вот только она не Мэй.

Глава 25

Я боюсь прикоснуться хоть к чему-то в ванной отеля – как бы не оставить отпечатков на позолоченных кранах. Если бы я продумала план побега заранее, то сейчас была бы уже очень далеко отсюда. Но вероятно, и от Маркуса тоже.

Крепко зажмурившись, я цепляюсь за край раковины, пытаясь вернуть мысли на холодный мраморный пол под босыми ногами. С потолочной вентиляции тянет затхлым, ледяным воздухом, обдает обнаженные плечи. Истерзанное, изорванное в клочья сердце оседает внутри. Вчера вечером оно билось все медленнее и медленнее, пока я стояла на кухне у шефа Торрес, а рядом со мной, потерянная и неуместная, маячила тень моей старой мечты. Три месяца назад сердце бы колотилось в горле от восторга – так много новых возможностей. Теперь, без Маркуса, оно едва бьется.

Шеф Торрес вела себя отстраненно, над грилями на ее фешенебельной кухне, где я должна буду провести лето, поднимался пар. Но сколько бы я ни пряталась среди кастрюль, все равно каждую ночь мне придется возвращаться в квартиру, которую сразу после того, как Торрес согласилась взять меня на стажировку, снял для нас Ник.

После позднего ужина, едва мы вернулись в отель, Ник, шатаясь, дошел до дивана, рухнул на него и вырубился, а я поспешила к себе и заперлась. Всю ночь я наблюдала, как время плывет по потолку, боясь услышать, как поворачивается дверная ручка, и мечтая, чтобы у меня хватило духу просто схватить свои вещи и сбежать. Но между мной и дверью был Ник.

Утром сквозь закрытую дверь моей спальни он сообщил, что у него весь день встречи, но к торжеству он вернется. На долю секунды я подумала, что боги услышали мои молитвы. Я уставилась на коробку с украшениями и представила, как исчезаю вместе с ней, но надежда тут же испарилась, когда Ник добавил, что Чаз и Ксандер будут в номере весь день на случай, если мне что-то понадобится.

Я поворачиваюсь к зеркалу на туалетном столике и утыкаюсь взглядом в набор косметики, который Ник купил для меня. Не хочу ничего скрывать. Хочу, чтобы он видел, как я к нему отношусь. Хватит притворяться.

Тяжесть в груди тянет меня опуститься на мягкую скамью. Я беру телефон со стойки и прижимаю его к груди, холодный металл обжигает обнаженную кожу. Нужно лишь позвонить Маркусу. Он умолял об этом. Я много раз набирала номер, но так и не решалась нажать вызов. Я открываю его сообщения за последние десять дней и пролистываю до последнего, смаргивая слезы.

Маркус: Тяжелый был день. Я даже не знаю, какое сегодня число. Когда ты ушла, все как-то замерло. Сегодня опоздал в школу – не мог встать с кровати, просто лежал и смотрел на вентилятор. Было слишком темно. Отец вчера засыпал вопросами, когда я отказался от китайской еды. Сказал, что ему не нравятся темные круги у меня под глазами. Спросил, не принимаю ли я что-нибудь. На прошлой неделе я и правда словно был под чем-то. Не знаю, сколько меня еще будет ломать, но, судя по ощущениям в груди, в ближайшее время явно не отпустит. Джонни час назад написал, что ему не нравится, сколько раз на прошлой неделе я сливался со встреч. Одри в бешенстве, что я отменил наш традиционный ланч. А я не могу есть – тошнит от одной мысли. Учителю истории не понравилась моя итоговая работа. А знаешь, что не нравится мне? Что раньше жизнь приносила радость, а сейчас – нет. Попробуешь угадать, что еще? Что ты ушла, а я понятия не имею почему. А еще мне не нравится, что я так злюсь на тебя. Не нравится, что ты разрушила меня. И что я тебе это позволил. Меня бесит, что у меня остались воспоминания. Что я все еще мысленно разговариваю с тобой, лишь бы не забыть твой голос. Бесит, что у меня не хватает сил удалить твои сообщения и голосовые, которые остались с тех времен, когда все было хорошо. Знаешь, сколько сообщений мы отправляли в среднем за день? 410. В среднем! А один раз – больше тысячи. Может, однажды я удалю все 20 960, но пока даже думать об этом больно. А ненавидеть тебя у меня не получается. Как ни стараюсь. Слишком много любви, с которой я теперь не знаю, что делать. Попробую поработать над этим и, наверное, лет через пятьдесят я наконец полюблю хоть что-то, кроме тебя.

Его слова врезаются в мою грудь, словно кто-то колотит кулаками в запертую дверь. Я читаю одно сообщение за другим, по лицу текут слезы. Открываю голосовую почту. Двенадцать сообщений смотрят на меня в упор. Каждое почти убивало меня всякий раз, как я их переслушивала. Надеюсь, на этот раз они меня прикончат. Пусть последнее, что я услышу, – будет голос Маркуса. Я проматываю к предпоследнему голосовому, закрываю глаза и прислоняюсь к стене. Сжимаю телефон одной рукой, другой вдавливаю сердце обратно в грудь.

«Если кто-то когда-нибудь скажет мне, что я слишком юн, чтобы влюбиться, я просто психану».

Я ставлю сообщение на паузу, позволяя его голосу растечься по всем кровоточащим ранам у меня внутри.

«Я сегодня утром сам себя не узнал. Выгляжу как-то по-другому, не чувствую себя собой. И, честно, сейчас я и не хочу быть собой. Знаю, звучит драматично, но я готов быть кем угодно, лишь бы ты была рядом. Ты – единственное, чего я хочу. Сегодня встал и вышел с урока, потому что кто-то сказал „май“, а мне послышалось твое имя, и я… просто сломался. Не знаю, как жить теперь. Может, ты и не хочешь все исправить, но…»

Голос Маркуса затихает, а когда он снова заговаривает, в нем слышится дрожь.

«Ты мне нужна».

Он снова замолкает, испуская долгий, усталый вздох. Я представляю, как он сидит на краю кровати, уставившись в темноту.

«Мы не можем все оставить вот так. Я не могу, по крайней мере».

Я тоже не могу. Но должна. Поэтому я спущусь вниз и буду притворяться рядом с Ником – прокручивая слова Маркуса в голове.

Я нажимаю на последнее голосовое сообщение и закрываю глаза. Тишина, шорох. Я представляю, как Маркус проводит рукой по волосам, локти на коленях, голова опущена. Потом раздается его хриплый голос.

«Я люблю тебя, Мэй».

Щелчок – и тому миру приходит конец.

Невидимый поводок Ника тащит меня через огромный бальный зал, увешанный люстрами и обернутый в золотые обои. Я – всего лишь питомец, наряженный в атлас и бриллианты. А нарядные питомцы на дорогих поводках хотят того же, чего хотят обычные: свободы.

Мое платье липнет к телу, и мне хочется сорвать его, чтобы нормально вдохнуть. Бриллианты на шее и в ушах такие тяжелые, что единственное удобное положение – смотреть вниз, на хрустальную тарелку с закусками. Когда я побегу, их придется снять.

Я оглядываю зал в поисках выходов, делаю глоток пузырящегося шампанского. Оно смешивается с кислотой в горле, и я едва не выплескиваю все на накрахмаленные смокинги и струящиеся платья. Хозяйки последних смеются в нос, готовые оцарапать меня одним взмахом ресниц, если я подойду слишком близко. Но я не подойду. Я ускользну через одну из четырех дверей. Моя единственная надежда воплотить этот план в жизнь – напоить Ника до такого же состояния, что и вчера.

– Так вот кто эта счастливица, сопровождающая мистера Чао. – Женщина вдвое старше меня, в платье, больше похожем на вампирский плащ, одаривает меня хищной улыбкой, которая тут же гаснет, когда она замечает бриллиантовое колье в широком вырезе у меня на груди. – Мы гадали, кого он сегодня приведет.

Она наклоняет голову, ожидая моего ответа. Я улыбаюсь и пожимаю плечами, гадая, что же мне сказать этой женщине, которая видит в Нике своего рода награду, но он целует ее в обе щеки и сияет улыбкой.

– Да, это Мэй Ли, моя невеста. Мэй Ли, познакомься, – Роза.

Пузырьки от микроскопического глотка шампанского в животе вспениваются, и меня вот-вот стошнит ими пополам со страхом и отвращением. Я сдерживаю позыв и делаю вид, что отпиваю еще, а между ней и Ником продолжается разговор. Я киваю в нужных местах, а официантки в коротких мерцающих платьях снуют вокруг, забирая пустые бокалы и заменяя их полными. Одна тянется к моему, но я приподнимаю его, показывая, что он все еще полон. Мне нужно за что-то держаться. И тут наши взгляды встречаются. Я замираю, в горле пересыхает. Су Лин. Она колеблется, затем отворачивается, а я намертво сжимаю ножку бокала.

Я не свожу с нее глаз, застыв посреди людного зала. Толпа плещется вокруг меня, словно вода омывает айсберг. У нее та же еле заметная родинка на нижней челюсти, и даже обесцвеченные, светлые волосы не мешают мне узнать ее лицо.

Я наблюдаю за Су Лин, пока она обходит столы, короткая юбка задирается, когда девушка наклоняется и поворачивается. Она что-то говорит компании мужчин, глаза которых блуждают по ее телу, даже не задерживаясь на лице. Один встает, берет ее за руку.

Они идут в мою сторону. Сердце делает сальто, и я не знаю, броситься к ней или бежать прочь. Они проходят мимо, я открываю рот и замираю, когда Су Лин ловит мою руку и вкладывает в ладонь что-то твердое. Я смотрю вниз – ключ-карта и коктейльное меню с накорябанной на обороте надписью: «Встретимся в 2803 до тоста».

Поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как она уходит с мужчиной. Ее ищут. Детектив Миллер – в том числе. Она явно не сбежала бы просто ради того, чтобы работать здесь официанткой. Она бы не бросила своих детей. Так почему она здесь? Может, тоже от чего-то бежит? Или от кого-то.

Я торопливо иду к двери, через которую вышла Су Лин, но кто-то хватает меня за руку и разворачивает к себе. Я почти теряю равновесие на своих шпильках, но крепкая хватка Ника удерживает меня в вертикальном положении. Его лицо оказывается напротив моего.

– Куда это ты собралась?

От него несет терпким запахом ликера, и я замираю, задерживая дыхание.

– Я что-то потерялась в этой толпе. Зал просто огромный.

Взгляд Ника меняется, и он притягивает меня ближе.

– Может, потеряемся вместе? Сразу после тоста.

– Я неважно себя чувствую. Живот крутит, – вру я, молясь, чтобы он мне поверил, – ничего, если я пойду прилягу ненадолго? – Я делаю паузу, собираю все силы и продолжаю, выдавив слабую улыбку: – Может, после тоста мне станет получше…

Ник крепче сжимает мою руку, делает глубокий вдох и медленно выдыхает. У меня в животе бурлит от паники, но потом она сменяется надеждой и облегчением: Чао протягивает мне ключ-карту.

Я проскальзываю в темный гостиничный номер, отсчитывая безмолвные, полные ужаса секунды. В голове проносится мысль о том, чтобы сбежать, не дождавшись Су Лин. Мне нельзя терять ни минуты. Надо убираться отсюда. Но как здесь оказалась Су Лин? Вдруг ей нужна помощь, а я все, что у нее есть?

На 683-й секунде она врывается в дверь, поспешно запирает ее за собой и поворачивается ко мне.

– Мэй Ли, что ты здесь делаешь? – Ее глаза внимательно изучают мое лицо в полумраке.

Я смотрю на платиновые волосы, на запавшие глаза. Она словно постарела лет на сорок за последние три недели.

– Я… я приехала на встречу с шефом. По поводу стажировки. Ник все устроил.

Она сглатывает, сжимая кулаки у бедер.

– Я боялась…

– А что здесь делаешь ты? – перебиваю я, мой резкий шепот разносится по тишине номера. – Тебя ищет полиция.

– Знаю, – кивает она, ее шея напрягается.

– Тогда почему ты не сообщила, где находишься?

– Ник угрожал моим мальчикам. – Слова вырываются сдавленным выдохом, глаза сверлят мое лицо. – Я подслушала в ресторане кое-что, чего не должна была знать. Он сказал, что, если я не буду подчиняться, он им навредит. Но у нас нет времени на это. Просто знай: я не единственная пропавшая женщина здесь. Если ты не сбежишь, станешь одной из нас. Никому не говори, что видела меня. Собирай вещи, встретимся на втором уровне парковки. Машина будет ждать. И держись подальше от Ника.

Я вглядываюсь в ее глаза.

– Зачем он привез тебя сюда?

Су Лин хватает меня за руку:

– Что бы ты сейчас ни думала, ты, скорее всего, угадала. Уезжай. Как можно дальше от Ника. – Она отпускает меня и бросается к двери, распахивая ее. – У тебя пять минут.

Я смотрю на нее во все глаза, затем выскальзываю из комнаты, снимаю туфли и бегу по коридору к лифту. Раз за разом нажимаю на кнопку, пока дверь не открывается, но тут кто-то хватает меня сзади и разворачивает к себе. Горячий страх режет горло: я встречаюсь взглядом с Чазом.

– Что ты тут делаешь?

Он впивается пальцами в мою руку. Сердце уже где-то в горле, душит, не дает произнести ни слова. Я ищу в его глазах намек на то, что он планирует со мной сделать.

– Отвечай, – шипит он, усиливая хватку.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы ослабить давление на руку.

– Я… иду к себе. Мне плохо.

– Это не твой этаж.

– Я… заблудилась.

– А Су Лин тут что забыла? Ник не будет рад это услышать.

Мой пульс бешено колотится под его рукой, я пытаюсь вырваться.

– Отпусти!

Вместо этого он прижимает меня к жесткой деревянной стене.

– Надо бы ему рассказать про вас обеих.

Слова бьют наотмашь, разжигая во мне гнев.

– Вперед! – выплевываю я. – А я расскажу о тебе и Ксандере.

– А что с нами? – прищуривает глаза Чаз, но я все же замечаю промелькнувший в них страх.

– Я слышала, о чем вы говорили в номере.

Чаз наклоняется ближе:

– С перерезанным горлом много не наговоришь.

Я запрокидываю голову, открывая шею:

– Давай. Только одолжение сделаешь.

Он отстраняется от меня, поворачивается спиной, схватившись руками за голову. Потом резко оборачивается назад:

– Если повторишь хоть слово из услышанного, ты – труп.

Я сжимаю челюсти, втягиваю носом воздух.

– Я ничего не скажу, – мой голос звучит тихо и напряженно, словно эхо того риска, на который я иду, – если ты тоже будешь молчать.

Дыхание Чаза учащается, и я напрягаюсь, но он лишь ударяет кулаком по стене рядом со мной. Я вздрагиваю, светильники над головой дребезжат.

– Теперь ты сама по себе, – бросает он. – И лучше бы тебе ему не попасться.

Он исчезает в коридоре, а я с трудом выдыхаю и трясущейся рукой нажимаю кнопку лифта. Когда двери открываются, я влетаю внутрь и нажимаю на цифру 46. Писк становится громче и пронзительнее по мере того, как я поднимаюсь выше. 43. 44. 45. Я вздрагиваю на каждом этаже.

Когда лифт останавливается, я выскакиваю из него и бегу по коридору к своему номеру. Грубый ковролин неумолимо царапает босые ноги. Провожу ключ-картой, врываюсь внутрь, прижимаюсь лбом к закрытой двери. В голове бешено носятся мысли, я почти задыхаюсь от паники. Пытаюсь успокоиться, и вдруг тишину прорезает голос:

– А вот и ты.

Я разворачиваюсь, упираясь ладонями в дверь позади в поисках опоры. К ногам приливает кровь.

Ник сидит на диване, положив ногу на ногу, руки закинуты на спинку. Черное на черном. Я стараюсь унять дрожь в коленях.

– Я уже начал беспокоиться. – Голос звучит ровно, мутные глаза обшаривают мое тело.

Я вжимаюсь ступнями в холодный мрамор.

– Я же обещал немного веселья после тоста. Но сначала – викторина. Вопрос первый. Где была моя маленькая Мэй Ли? – Язык у Ника заплетается, но злость в его тоне пронзает меня насквозь. – Или я прервал важный звонок… с твоим мальчишкой?

Я мотаю головой так резко, что теряю равновесие и хватаюсь за дверную ручку.

– Нет! Я… меня вырвало. В кашпо. Потом я пошла отмываться. Перебор с шампанским. Я же не пью.

Ник издает сухой смешок, звук уносится, как пыль.

– Почему ты всегда такая непокорная?

Он хочет, чтобы я умоляла о пощаде. Просила, плакала, исполняла любой приказ, лишь бы он меня не покалечил. Но его перекошенное лицо, его слова задевают что-то внутри, разжигают ярость, и изо рта вырываются слова:

– Я тебе не зверушка. Меня нельзя держать в клетке.

Ник смеется, вливая в темноту еще больше черного. С трудом встает и поднимается по двум ступенькам из ямы гостиной, а потом, покачиваясь, идет по мрамору ко мне.

– Как жаль. Я предпочитаю женщин в клетке.

Он тянется к стене, и я бросаю в него лихорадочные слова:

– Я знаю, чем ты занимаешься.

Я дергаю дверную ручку, но Ник бросается на меня, превращаясь в темное пятно, ударяет рукой по двери, а потом врезается в меня всем телом.

– Ты не представляешь, на что я способен.

Он хватает меня за волосы, вторая рука соскальзывает по пояснице ниже, притягивает к нему. Я напрягаюсь.

– У тебя могла быть самая роскошная клетка. Но теперь… я сниму с нее все. Ни стажировки. Ни учебы. Ты просто будешь играть роль, которую я тебе дам. Делать все, что я хочу.

Я дергаюсь в его хватке, но он сжимает руки сильнее.

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что я всегда получаю то, чего хочу.

Чао прижимается горячими, липкими губами к моему уху, и я зажмуриваюсь, когда он придавливает меня к двери бедрами.

– Все без исключения, – рычит Ник, сдергивая с меня платье.

Я отталкиваю его, но он прижимает меня еще сильнее, его рот вдавливается в мой так грубо, что я начинаю вырываться, царапая его лицо ногтями. Ник пытается схватить меня за руки, но теряет равновесие и, падая, хватается за меня, вырывая сережку.

Я кричу и хватаюсь за ухо, в ладони собирается теплая кровь. Он валит меня на пол. Слезы застилают глаза. Я выдергиваю ногу из-под его тела и отползаю, оставляя на полу кровавые отпечатки ладоней. Платье соскальзывает с меня, пока я пытаюсь ползти к своей комнате, но Чао хватает меня за талию и дергает назад, грубые руки сжимают мой живот.

Я ору от ярости и ужаса и пинаюсь, а он тащит меня в свою комнату и бросает на кровать. Переворачивает на спину, фиксирует мои руки над головой.

– Хотел спросить у твоего мальчишки, какая ты на вкус, но, пожалуй, сам выясню.

Когда он снова впивается в меня ртом, я пихаю его коленом в пах. Он чертыхается и отдергивается настолько, что у меня получается навалиться на него всем телом, опрокидывая на бок, а потом сползти с кровати.

Я уже почти у двери, когда Ник хватает меня за талию и резко дергает назад – воздух вырывается из груди с глухим стоном.

Ник разворачивает меня, швыряет обратно на кровать и садится на меня верхом. Одна рука зажимает мне рот, другая сдавливает горло так сильно, что я давлюсь криком, а глаза горят. Я вцепляюсь в его руки, чернота застилает мне глаза, а в голове звенит, но потом Ник отвешивает мне пощечину.

Мир замедляется, по горлу течет едкий, словно кислота, страх. Грудь сдавливает от беззвучного крика, в голове вибрирует его эхо. Остатками угасающих сил я цепляюсь за воспоминание, в котором нет страха.

Я у Маркуса. Его нога подергивается в такт какой-то ужасной хип-хоп-песне. Он рисует у меня на руке диаграмму, а я смеюсь. Он возмущается, и я хохочу еще сильнее. Я испортила шедевр, но Маркусу все равно. Он поднимает глаза – и одним взглядом сметает все мысли, оставляя только чувства.

Грудь болит, я пытаюсь сделать вдох, но воздух как будто стал слишком густым от ужаса. Мне страшно. Я не могу дышать… Ничто не спасет меня от Ника. Нет. Меня здесь нет. Я не здесь.

Когда я была маленькой, мама рассказывала мне о реинкарнации. Когда мы умираем, тело обращается в пепел, но душа живет дальше. От того, насколько хорошим ты был в этой жизни, зависит, какой будет следующая. Мне же всегда было интересно, что случится, если первой умрет душа.

Сейчас моя душа умирает. Я это слышу. Я думала, что ее гибель ознаменуется звуком голоса Маркуса, ведь жила она благодаря ему, но нет… Она ощущается, как бьющееся стекло. Груз, раздавливающий грудь. Тишина.

Глаза распахиваются, и я хватаю ртом воздух, но меня душит темнота и запах одеколона. Тело Ника заваливается набок, придавливая мне ноги, и я вижу Су Лин, стоящую надо мной с разбитой вазой в трясущихся руках и паникой в глазах.

Она пятится, роняет то, что осталось от вазы, а я высвобождаю ноги из-под Ника и скатываюсь с кровати. Взгляд падает на его спущенные до колен штаны, на расползающееся на белом одеяле у него под головой кровавое пятно.

Су Лин уводит меня из комнаты.

– Надень платье, а я принесу твои вещи. Твоя машина уже приехала.

Она бежит в мою комнату, а я, дрожа и спотыкаясь, иду в гостиную, подбираю платье с пола и пытаюсь натянуть его на себя.

Когда Су Лин возвращается, в руках у нее моя сумка.

– Пошли.

Она ведет меня по коридору к служебным лифтам, потом прикладывает ключ-карту и, когда двери открываются, затягивает меня внутрь. Мы выходим на уровне Р2, выскакиваем из лифта, проходим через двойную металлическую дверь.

На парковке нас уже ждет машина. Су Лин открывает мне дверцу, торопливо давая указания водителю. Ее глаза скользят по моему лицу, а потом она захлопывает машину и исчезает в здании.

Водитель выезжает с парковки и смотрит на меня в зеркало заднего вида. Длинные волнистые волосы треплет ветерок, врывающийся в открытое окно.

– Ты как, милая?

Его британский акцент сглаживает острые углы моей паники. Мужчина внимательно смотрит на меня, потом загорается зеленый свет, и он сосредотачивает взгляд на дороге, поворачивая за угол. Салон освещает заходящее солнце, и водитель опускает козырек, затем снова подает голос.

– Тебя отвезти в больницу? Она тут недалеко, в паре кварталов.

Промакивая засохшую кровь под носом, я качаю головой слишком резко, и внутри черепа будто разлетаются металлические обломки. Я хватаюсь за голову.

– Нет. Просто отвезите меня домой, пожалуйста.

Я касаюсь шеи, стараясь взять себя в руки, но задеваю все еще висящее на ней колье, холодные бриллианты обжигают кожу. Шипя от боли, я тянусь к серьгам. Осталась только одна. Вторая валяется где-то на полу гостиничного номера.

Водитель снова смотрит на меня в зеркало заднего вида, затем кивает и обращает взгляд к лобовому стеклу.

– Если хочешь, можешь взять мою куртку, – предлагает он, беря ее с пассажирского сиденья и протягивая мне через плечо.

Я осторожно наклоняюсь вперед, придерживая разорванное платье, и просовываю ладони в рукава. Закутываюсь в куртку поплотнее, будто она может стереть расползающиеся по коже синяки и отметины.

– Спасибо.

Он кивает:

– Отдохни немного, ладно? Тебе явно нужно прийти в себя. Если надо будет остановиться – просто скажи, я сверну с трассы.

Я тихо выдыхаю еще одно «спасибо». В воспаленном горле стоит ком. Что бы я только не отдала, лишь бы просто «немного отдохнуть»… Сбросить с себя все, что было этой ночью, а потом выкинуть в окно. Наблюдать, как эти воспоминания отскакивают от асфальта, как их давят огромные колеса фуры, как они разбиваются о бетонные заграждения.

Паника и страх сплетаются в груди, извиваются, разрастаясь, заливают меня черным, вязким сиропом. Что Ник со мной сделал?

Я зажмуриваюсь, сосредотачиваясь на каждом болевом сигнале. Щека… шея… красные следы на животе от жесткого ковра… расцветающие на спине синяки от удара о мраморный пол. Я сглатываю, не позволяя мыслям опуститься ниже, но затекшие колени тоже отзываются болью ушибов. А между животом и коленями… между ног… ничего.

Я резко открываю глаза, напрягаюсь, снова сосредотачиваюсь. Все еще ничего. Ерзаю на сиденье, меняя положение. По-прежнему ничего не чувствую. Туда он не добрался. Я мысленно благодарю Су Лин, расстегиваю молнию на сумке, достаю оттуда трусики и натягиваю их.

Худшего не случилось, но еще может. Ник может меня найти. Мне нельзя ни домой, ни к Лин. Нельзя и к Маркусу. Надо было уйти, когда был шанс, – не встречаться с Су Лин, а просто бежать. Теперь же меня будут преследовать. Выслеживать. А потом посадят в клетку. И Су Лин тоже.

Разве что… сначала в клетку сядет Ник.

Я судорожно роюсь в сумке в поисках телефона, благодарная за то, что Су Лин закинула туда мой клатч. Включаю экран, открываю браузер, нахожу нужный номер и, затаив дыхание, нажимаю «вызов» непослушными, холодными пальцами.

На втором гудке уставший женский голос отвечает:

– Полицейское управление Сан-Франциско.

– Я знаю, где найти Су Лин Ван, – выпаливаю я, не успев подумать. – И других пропавших женщин из Сан-Франциско.

Глава 26

Т ава скидывает сверкающие неоновые туфли на каблуках и берет их в руки. Мы стоим под фонарем на углу.

– Можешь не провожать меня до дома. У меня тут просто убийственный подъем.

– Обожаю ходить в гору.

Моя спутница улыбается, качает головой, и мы сворачиваем на ее улицу. По мере того как мы поднимаемся, она шагает все шире, размахивая каблуками в руке.

– Это был лучший выпускной в моей жизни, – говорит она, смотря прямо перед собой. – В прошлом году Сэв попросила меня сходить на бал с ее кузеном, которого мы теперь зовем Лапун. А в позапрошлом – с Брэндоном Сотби. Тот настолько влюблен в самого себя, что ему не до девушек. Еще он поджег тканевые салфетки во время банкета. Так что…

– Сотби – идиот, – усмехаюсь я, глядя то на нее, то на тротуар, мечтая, чтобы на мне были мои «адидасы». – Я очень рад, что ты меня позвала.

– Спасибо, что согласился. Ты прекрасный кавалер. Десять из десяти. Пять звезд. И теперь я могу вычеркнуть «пойти на выпускной с Маркусом Миллером» из своего списка желаний и с чистой душой двигаться дальше. Я знаю, что ты бы предпочел провести этот вечер с другой, так что довольствуюсь тем, что есть.

Я мотаю головой:

– Тава, все не так, просто…

– Ты до сих пор о ней думаешь. Это видно, но я все понимаю. Я же не собиралась тебе предложение делать, – она легонько бьет меня кулаком по плечу, и я улыбаюсь, глядя вниз, – я не буду врать, что совсем ей не завидую, потому что это не так. Очень даже завидую. Особенно после того, как провела с тобой вечер. Но! Все школьные влюбленности, начавшиеся в седьмом классе, рано или поздно проходят, пройдет и эта. – Она толкает меня плечом, и я снова улыбаюсь. – Сегодня ты, конечно, все усложнил, но… до моего дома идти еще десять минут. Помоги мне быстрее тебя забыть – расскажи об этой девушке все. У меня начнется приступ ревности, я устрою истерику прямо на улице, мои роскошные рукава сдуются… И к тому времени, как мы доберемся до дома, ты мне будешь уже безразличен. Готов? Вперед!

Я бросаю на нее взгляд, потом прячу руки в чересчур тесные карманы и смотрю на трещины в асфальте под своими такими же тесными кедами. Понадобилось всего пять минут, чтобы понять, что Тава мне нравится. С ней легко разговаривать. Она честная, прямолинейная, я никогда не гадаю, что у нее на уме. С ней как будто у меня с плеч сняли килограммов десять. Но… Мэй мне не просто нравится, и это чувство никуда не уходит.

Рука тянется к груди, и я поспешно убираю ее, делая вид, что поправляю рюши.

– Это немного странно, – признаюсь я, разрушая остатки неловкости. – Не настолько странно, как могло бы быть, конечно, но все равно. Мне жаль, что все так вышло. Просто я… не знал или не…

– Маркус, прекрати, – улыбается Тава, блеснув зубами в свете уличных фонарей. – Не о чем тут переживать. Ты нравишься мне, а тебе нравится кто-то другой. Так бывает. Я это еще в третьем классе поняла. Рики Арчулета.

Она прикладывает ладонь к сердцу, мечтательно смотрит в небо, а потом смеется и снова обращается к тротуару.

– Я хотела рассказать тебе о своих чувствах до выпуска, так что свою цель я выполнила. Столько раз планировала, но каждый раз не хватало смелости. Так что в каком-то смысле сейчас все случилось идеально.

Нет. Ничего идеального в этом нет. Я не должен слушать, как мне изливает душу другая девушка. Я должен быть с Мэй, изливать ей свою.

– Так что спасибо, – улыбается Тава и отводит взгляд. – Миссия выполнена. Все. Да ведь? Ты теперь знаешь, что я чувствую?

Я киваю.

Она тоже кивает.

– Круто. Тогда можем жить дальше.

Нет. Совсем не круто. Да и меня крутым не назовешь. Я до сих пор не сказал Мэй в лицо, что люблю ее. У Тавы это получается так просто, а я сумел признаться только в сообщении и в голосовом. Нужно сказать ей все лично. Я сделаю все, что она пожелает. Стану таким, каким она хочет меня видеть. Тем, кто ей нужен. Нам надо поговорить – честно, по-настоящему. Как Тава говорит со мной.

Я не вижу будущего без Мэй, а все остальные желания кажутся сейчас не такими важными. Они подождут. Сейчас я мечтаю лишь сказать Мэй, что хочу быть с ней.

У нас с ней еще ничего не кончено.

Смотрю на часы – 00:53. Трамвай до дома – двадцать минут. Переодеться – две. Добежать до Мэй – еще одна.

Тава притормаживает у огромного трехэтажного дома, скрытого за увитыми плющом воротами. Широкие кирпичные ступени ведут к двери, где, насколько я понимаю, после свидания полагается поцеловать даму. Я останавливаюсь у ворот.

– Еще раз спасибо, что пригласила меня. Это было неожиданно круто для выпускного, да и просто прекрасный субботний вечер.

Я чешу затылок и шевелю пальцами в тесных кедах, таймер в голове отсчитывает минуты. Тава улыбается мне снизу вверх.

– А тебе спасибо за то, что показал мне, каким должен быть идеальный выпускной, и за то, что был таким классным. И… что дал мне сказать то, что, может, стоило оставить при себе, – смеется она, закатив глаза. – Но… удачи тебе с ней. Увидимся на химии.

Она касается моего предплечья, поворачивается и, шурша платьем, проходит в ворота, улыбаясь напоследок через плечо, когда те захлопываются.

Ноги напрягаются, готовые сорваться с места, но я стою на темном тротуаре у гудящего от сверчков куста и смотрю, как Тава поднимается по ступенькам и входит в белую дверь. А потом бегу вниз по холму. Сегодняшний вечер еще не закончен. Через час Мэй узнает, что я ее люблю. Услышит это, увидит. И надеюсь – больше всего на свете надеюсь, – почувствует. Потому что я чувствую это. Сильнее, чем когда-либо.

Спасибо, Тава.

Как только двери вагона распахиваются, я спрыгиваю на тротуар. По дороге в Чайна-таун я чуть не сошел с ума – расстегнул ворот, когда он начал душить, считал рекламные щиты, прокручивал в голове речь для Мэй, вставил наушники, надеясь, что музыка заглушит мысли.

Высокие кеды врезаются в лодыжки, но, завернув в Чайна-таун, я лишь ускоряю бег. Если бы я был на футбольном поле, а Мэй стояла в самом его конце, я бы установил мировой рекорд. Сердце бешено колотится, а мысли скачут, но не из-за бега.

Что, если она не захочет меня видеть? Что, если она никогда меня не любила? А вдруг она сейчас с Лицегрызом? И все это время была с ним? Что, если… что, если…

Я осторожно открываю дверь на Базу и захожу в залитую темнотой гостиную. В воздухе витает запах пиццы с пепперони. Наверняка папа вырубился на диване с этой своей странной Библией. Но диван пуст. Молюсь, чтобы он уже спал у себя в комнате, потому что мне нужно срочно переодеться из смокинга и валить отсюда.

Я стаскиваю кеды и крадусь к своей комнате, обходя скрипучую доску в полу, но замираю, когда слышу папин голос и замечаю полоску желтого света из его комнаты, разрезающую ковер в коридоре. Он все еще не спит. Захочет услышать, как все прошло, причем в деталях. А мне нужно к Мэй. Разбудить ее, признаться в своих чувствах и надеяться, что они взаимны.

Может, папа разговаривает во сне? Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь и уже почти прохожу мимо, но он смеется и говорит:

– Да нет, даже не близко.

Я замираю. Во сне папа никогда не произносит осмысленные фразы. Так с кем он разговаривает в полвторого ночи? Точно не с кем-то из управления – с коллегами он так не смеется. Да что там, даже я никогда не слышал у него такого смеха. Я прижимаюсь к стене за углом его комнаты.

– Я знаю, – вздыхает он.

Голос тише, мягче. Совсем не такой зычный, как я привык слышать. Обычно он говорит так, будто слова выходят из него под давлением. Сейчас – совсем по-другому. Это точно не коп. И не Лекс. С ним он бы так не вздыхал.

– Я пытаюсь придумать, как ему все сказать. Понимаешь, я хочу, чтобы он закончил школу, прежде чем я обрушу такие новости. Мы всегда были вдвоем, и я не знаю, как он это примет. Хорошо, что он едет в Стэнфорд, – пусть злится на меня оттуда.

Ого! Я чувствую, как в шее пульсирует кровь. Он говорит обо мне. По крайней мере, о той версии меня, что, по его мнению, поступает в Стэнфорд. Но с чего бы мне злиться на него? И кто, черт возьми, на том конце провода?

– Знаю, знаю. Да. Он у меня идеальный ребенок и все поймет рано или поздно, но мне все равно кажется, что я его обманываю. Я же заставил его пообещать, что у него не будет девушки. И он держит слово. Думал, что для нас обоих это лучший вариант. А потом появилась ты – и разрушила мой предсказуемый, скучный мир до основания.

Стоп. Девушка?

Это слово с визгом вылетает из-за угла и врезается в меня, забивает уши, будто туда натолкали грязи, и теперь слышно только его – снова и снова. Папа врал мне. Но как долго? Все эти лекции, все разговоры про то, что девушки сломают мне жизнь. А сам решил найти подружку?

Сердце колотится где-то в горле, подталкиваемое потоком гневных слов. Я сжимаю челюсти и снова прислушиваюсь.

– Думаю, тебе стоит приехать на следующей неделе, после выпуска, – говорит папа. – Познакомишься с Маркусом, и мне больше не придется шифроваться. Представлю друг другу двух моих самых любимых людей.

Он смеется над сказанным ей, в голосе звучит радость. Я пытаюсь представить ее лицо, но не знаю, кого бы папа мог выбрать. Он ведь считал женщин чем-то вроде венерических болезней – всегда относил их к той же категории опасности. Но сейчас он говорит не как человек, борющийся с инфекцией, а как будто сам ею заражен. Голос у отца нежный, словно шелковый, и мне хочется ворваться в его комнату. Но в то же время – нет. Потому что он звучит так, будто… будто он в кружевном белье.

– Да нет, просто… – Он раздосадованно стонет. – Я хочу большего, Кенна. Намного большего. Чтобы ты была ближе. Видеться чаще. Скажем, каждый день… – В голосе у него такой восторг, будто он только что выбил хоум-ран. – Даже просто жить в одном штате было бы уже неплохо. До Юты все же далековато.

Папа улыбается, болтая с какой-то девушкой из другого штата. Я знаю, как звучит голос, когда ты по уши влюблен, – медленнее, мягче, как будто каждое слово – это конфетка, которую хочется укусить, но ты тянешь удовольствие. Я сам так звучал каждый раз, когда Мэй улыбалась в трубку. Ее голос вливался прямо мне в вены, и я пьянел от него, начинал мямлить, говорить медленно и…

– Да. Вечером наткнулся на пару интересных стихов. Не все понял, но они заставили задуматься.

Пауза. Ругательство.

– Мне пора. Маркус вот-вот придет. Ни разу не нарушал комендантский час. Этим он точно не в меня пошел, – смеется он, потом снова выдыхает. – Вот бы сейчас тоже опаздывать домой из-за тебя, но… я позвоню тебе завтра, как только получится улизнуть.

Он снова замолкает, и его слова микробами расползаются по комнате, я вдыхаю их, и они оседают у меня в животе тошнотой.

– Я тебя тоже люблю, детка.

Ничего себе. «Люблю»? «Детка»?! Я забываю, как глотать, и ком в горле распухает так, что я почти начинаю задыхаться. Он уже на стадии признаний в любви? И давно это длится? Сколько он уже притворяется и врет? Заставляет меня жертвовать всем, чего я хочу, потому что мне его жалко, потому что я чувствую вину, потому что я хочу, чтобы он мною гордился. Я мог бы поступить в Стэнфорд. Мог бы быть с Мэй. Мы бы все еще были вместе.

Это отец разрушил мою жизнь. Не Мэй.

Я заворачиваю за угол, толкаю дверь его комнаты. Лежащая на подушке голова дергается в мою сторону, потом отец садится, ероша волосы.

– Эм-Эм, привет! Как все прошло?

Он кладет руку на лежащий на кровати телефон, словно надеясь спрятать только что состоявшийся разговор.

– Стоило еще подзадержаться, судя по всему, – цежу я, показывая большим пальцем себе за плечо. – Хочешь, я уйду, чтобы ты договорил со своей девушкой о том, что мне можно знать, а что не стоит?

У отца дергается кадык, он смотрит на меня раздраженно пару секунд, потом закрывает глаза и долго выдыхает.

– Маркус, я… да. – Он ругается сквозь зубы и снова смотрит на меня. – Нам надо поговорить.

– Считаешь? А мне кажется, что поговорить стоило до того, как ты влюбился в ту, с кем сейчас разговаривал, – кем бы она ни была. Не хочу тыкать в очевидное, но ты же меня чуть ли не в клетку запирал, чтобы я не подходил к девушкам, а сам своих же правил не соблюдаешь. – Я закипаю, голос дрожит от напряжения. – И что ты хочешь мне рассказать, кроме того, что влюблен в женщину из другого штата? Я весь внимание. Бодр как никогда, ведь я-то дома вовремя, как ты и просил, – чтобы Тава точно не залетела. Я слышал все, кроме того, что чужой человек знает про меня, а я сам – нет. Так что выкладывай: о чем речь и кто она?

Он пристально смотрит на меня, потом опускает глаза на кровать и поднимает снова.

– Это была… Кенна.

– Ага, я слышал. И?..

– Ну… – Он кивает своему одеялу.

– Кенна материализовалась по волшебству, да? Сегодня? Вчера? Явно не четыре года назад, когда ты решил, что я должен быть монахом.

– Нет, Эм-Эм… послушай. – Он отодвигается на край кровати, вцепляется в матрас, зарывается пальцами ног в ковер и говорит, не сводя с них глаз. – Нас познакомила моя коллега Коринн. Кенна – ее сестра. Она живет в Юте.

– То есть ты с ней даже не виделся?

– Виделся.

– Онлайн? По «Фейстайму»? Как? Когда?

– Она несколько раз приезжала в Сан-Франциско, и я…

– И ты мне врал. Говорил, что на работе или?..

Отец стискивает челюсти, на шее бьется жилка.

– Ну… – медленно кивает он. – Да.

Его признание – как ядерный взрыв. Я бегу от ударной волны, от обломков, от всего этого спектакля. Мир снова рушится – во второй раз за две недели. Я не виделся с Мэй из-за отца. Мы поссорились из-за него. Скрытничали, переживали, мучились чувством вины. И все впустую. Я ухожу. Пойду к Мэй, если понадобится, разобью окно. Отныне я буду делать все, что захочу. Не желаю оставаться, если мне здесь будет отведено лишь второе место.

Я срываю с себя рубашку, пуговицы разлетаются в стороны. Швыряю ее на стол, стягиваю тесные штаны – ноги после бега липкие от пота, тело дрожит от шока. Натягиваю чистые боксеры, футболку и шорты, запрыгиваю в кроссовки. Пнув дверь, гневно топаю мимо отца, который стоит в коридоре, скрестив руки.

– Куда ты собрался, Маркус?

– Позвони Кенне, – бросаю я, распахивая входную дверь. – Может, она подскажет.

Глава 27

–Э то здесь?

При звуке голоса водителя я распахиваю глаза, голова падает с подголовника. Тело вопит от боли, пробуждаясь. Я на заднем сиденье автомобиля. Не в отеле. Не с Ником. Над улицей – темная сетка фонарей. Я смотрю на часы – 1:18. Прошло шесть часов с тех пор, как я оставила Ника истекать кровью в гостиничном номере. Шесть часов с тех пор, как Су Лин вывела меня через черный ход. Шесть часов с момента, как я позвонила в полицию. Этого времени вполне достаточно, чтобы Ник очнулся и послал за мной кого-то. Или за моей семьей. Или за Маркусом.

Но… этого же времени достаточно, чтобы его арестовали.

Рисковать я не могу.

– Да, спасибо, – с трудом выдавливаю я из себя.

Водитель чешет руку.

– Кто-то тебя встретит или…

Да. Если полиция его не найдет, Ник заявится сюда. Надо, чтобы матушка Гуо помогла разобраться, что делать дальше. Я набираю ее номер, сжимаю телефон так крепко, что пальцы немеют.

Мне так жаль, так жаль…

– Сяо Мэй?

Глаза наполняются слезами, но, прежде чем я успеваю ответить, матушка Гуо появляется в дверях магазина, прижимая телефон к уху. Я сбрасываю звонок, снимаю с себя куртку водителя и передаю ее через сиденье, потом хватаю сумку и выскакиваю из машины.

Взгляд старушки останавливается на мне и из усталого мгновенно становится испуганным. Я, придерживая платье, ковыляю к ней. Она благодарит водителя, втягивает меня в магазин и запирает за нами дверь.

У меня подкашиваются ноги, но матушка Гуо обнимает меня за плечи и ведет через магазин в подсобку. Она усаживает меня на стул, придерживая, пока я опускаюсь, а потом торопливо исчезает за занавеской и возвращается с шелковым халатом. Накинув его на меня, она спешит к плите.

Я кутаюсь в халат, позволяю порванному платью соскользнуть на бедра и смотрю в пол, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Гуо молча хлопочет у плиты, оглядываясь через плечо каждые несколько секунд. Через пару минут она берет мои ладони и вкладывает в них чашку с дымящимся чаем:

– Пей. Это поможет.

Я смотрю на темную, подернутую рябью жидкость, потом наклоняю чашку и делаю глоток – чай обжигает горло, и впервые за много дней я чувствую тепло.

– Простите, что разбудила. Я не знала, куда еще пойти.

– Ты меня не разбудила. Я жду твоего звонка уже несколько часов.

Я встречаюсь с ней взглядом. В голове роятся тысячи вопросов, их так много, что они застревают в горле, и у меня не получается вымолвить ни слова, но Гуо отвечает и так.

– Су Лин позвонила твоей маме. Твоя мама позвонила мне.

– Она знает?

– Да. Ждет моего звонка. – Она закрывает глаза. – Слава богам, что ты здесь и в безопасности, Сяо Мэй.

Снова распахнув глаза, Гуо принимается изучать мое лицо. Челюсть у нее напрягается.

– Что случилось? Хотя нет, – машет она рукой, обрывая себя, и на несколько секунд снова зажмуривается. – Не важно. Я и так знаю. Мне очень жаль.

Я пытаюсь покачать головой, но замираю от боли.

– Мне очень, очень жаль, что я подвергаю вас опасности. Я не знаю, куда мне теперь податься. – Слова вырываются из меня с трудом. – Я встретила Су Лин в Лос-Анджелесе. Она помогла мне сбежать. Я сообщила полиции, где ее искать. Ник тоже там. Но, если они его не поймают, он явится за мной.

– Это ты сообщила в полицию о Нике?

Я закрываю лицо руками и качаю головой.

– Я очень испугалась. Надеюсь, если найдут ее, то найдут и его.

Истекающего кровью на кровати в отеле.

Ее рука ложится мне на плечо.

– Я помогу тебе найти безопасное место, – кивает она, вглядываясь в мое лицо. – Но сначала – теплый душ. Потом решим, что делать дальше.Глава 28

Я влетаю за угол и пробегаю мимо магазинчика Гуо. У тротуара стоит машина. Двигатель работает, но водитель уткнулся в экран телефона. Рольставни у Гуо подняты, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь под окном Мэй.

Наклоняюсь и перевожу дыхание. Сердце колотится так, что на внутренней стороне груди, пылающей гневом и отчаянием, останется синяк. В кармане непрерывно вибрирует телефон. Я достаю его. Четыре пропущенных и сообщение от отца: «Эм-Эм, прости меня. Вернись домой. Давай поговорим. Ты не можешь вот так убегать в два ночи. Если не вернешься, я сам приеду».

Нет. Раз он может уходить куда хочет и с кем хочет, я тоже могу. Я убираю телефон обратно и смотрю на пожарную лестницу Мэй. Отец уже и так все испортил. Больше я ему этого не дам.

Лестница все еще поднята, но я так зол, что, кажется, мог бы вскарабкаться по стене. Если парни Ника ошиваются где-то поблизости – пусть берегутся.

Я окидываю взглядом мусорные баки, выстроившиеся поперек переулка. Если поставить их друг на друга, дотянусь до нижней перекладины. Но только я делаю шаг к ним – машина у магазина Гуо отъезжает, и внутри меня срабатывает тревога. Матушка должна была запереть магазин еще пару часов назад, плюс у нее почему-то в задней части дома и в окне второго этажа горит свет.

В голове проносится образ лежащей без сознания старушки, и я бросаюсь к двери, но она заперта. Я прикладываю ладони к стеклу и заглядываю внутрь. Свет идет из задней комнаты, по магазину никто не бродит, на полу тоже никого, но я все равно набираю ее номер.

После двух гудков на другом конце провода раздается шуршание.

– Где ты, мальчик?

– Гуо, у вас все хорошо? Почему у вас рольставни подняты?

– Тебе надо прийти. Сейчас.

– Я у вас под дверью.

– Жди, – велит она и отключается.

Я смотрю на экран, разрываясь между ее приказом и желанием побежать обратно к Мэй. С Гуо вроде все нормально, но вот ее тон…

Моя холодная тревога за нее перемешивается со жгучей яростью на отца, все это бурлит, шипит, дымится внутри. Запихиваю телефон в карман и провожу ладонями по лицу, осматривая пустую улицу. Светофор на пешеходном переходе мигает, то включаясь, то выключаясь, как будто моя злость просочилась в него и сожгла проводку. Что, собственно, не так с папой? Этого всего не должно было произойти. Да, я тоже лгал ему, но мое вранье не разрушило ему жизнь. У него все осталось – и девушка, и вообще все, чего ни пожелает. А я? Я отказался от Стэнфорда и, возможно, потерял Мэй навсегда. И все из-за него. О чем еще он солгал? О маме? Может, там я тоже не знаю всей правды?

Я ругаюсь себе под нос и смотрю вверх, на окна нашей квартиры, положив ладони на голову. Я уж точно не собираюсь оставаться, чтобы выяснить, что еще он от меня скрывает. Полчаса назад я боялся уехать и оставить отца одного, а теперь даже приближаться к нему не хочу. Сейчас поговорю с Гуо, потом с Мэй. А после пойду к Джонни. Напишу в Стэнфорд. Как там папа сказал своей подружке? Буду ненавидеть его оттуда. Если, конечно, меня еще возьмут.

Дверь магазина со скрипом открывается. Я оборачиваюсь, разглядывая Гуо, – она в халате, волосы с одной стороны примяты. Старушка хватает меня и втаскивает внутрь.

– Гуо, что происходит?

Маленький холодильник под стойкой начинает гудеть, часы в виде кошек тикают на полках, но матушка качает головой, поворачивается, закрывает замок, а потом нажимает на кнопку рольставней.

Я резко поворачиваю голову к ним, потом снова смотрю на нее:

– Вы что, в заложники меня взять решили?

– Я так рада, что ты пришел. Так рада.

Глаза у нее красные, опухшие. Она медленно закрывает их, потом опять открывает.

– Все хорошо?

– Нет! Ничего не хорошо, – вырывается у Гуо, и она опускает голову, плечи поникли. – Извини. Ты не виноват. Но теперь ей надо уехать.

Я хмурюсь:

– Постой. Кому уехать?

– Мэй Ли.

Ее имя – словно силовое поле. Я врезаюсь в него, сотрясая разум и тело, и по помещению расходится рябь. В голове – настоящее извержение эмоций, вопросов, страхов. Я обхожу Гуо, отталкиваю вешалки с халатами, мчусь к свету в глубине лавки. В груди – реактивный двигатель, толкающий меня вперед, сердце бьется изо всех сил, чтобы доставить меня к ней.

Я отдергиваю занавеску, закрывающую вход в подсобку, и осматриваю пустой стол, два стула, отодвинутых от него, две недопитые чашки чая. Резко оборачиваюсь:

– Где она?

Гуо подходит, сжимает мою руку и смотрит на меня снизу вверх:

– Она здесь, но…

– Но что? Что происходит? Рассказывайте, – прошу я, ища ответ в ее глазах, но она лишь похлопывает меня по руке.

– Она не захочет, чтобы ты видел ее такой.

Желудок сжимается.

– Какой?

Гуо делает глубокий вдох, затем выдыхает. Плечи ее опускаются под тяжестью невидимого груза.

– Ей очень больно, Маркус Миллер.

– Что он сделал? – Голос звучит ломко, в нем прорывается ярость.

Матушка не отвечает, и в ее молчании – все, что мне нужно знать. В голове мелькают образы, и меня, кажется, вот-вот стошнит ими. Хочется крушить все вокруг, хочется разорвать его в клочья.

– Где она? Ей нужен врач? Я заберу ее и…

– Нет, – качает головой Гуо. – В больницу нельзя. Врача нельзя. Рэя тоже. Только ты. Понял? – Она поднимает палец. – С ней все будет хорошо. Я дала ей кое-что от боли. Если тебе важна Мэй Ли, ты сделаешь так, как я говорю. Скажи, что понял меня.

Ее голос тих, но взгляд пригвождает меня к стене.

Нет. Я не понимаю. Ничего. И все же я киваю – боюсь, что если открою рот, то закричу или разрыдаюсь.

– Она наверху, в душе.

Мэй. Наверху. Ей больно.

– Что мне делать? – спрашиваю я, чувствуя, как накатывает паника.

Мне надо ее увидеть. Облегчить ее боль. Убедить остаться. Все это – моя вина. Если бы я не психанул тем вечером на Базе, а просто поговорил бы с ней, она бы не ушла. Не оказалась бы в лапах Ника. Он бы не…

– Что он с ней сделал?

– То, чего больше сделать не сможет никогда. Она уедет. Я обо всем договорилась, нашла для нее безопасное место.

– Нет. – Слово вырывается из меня ракетой, целящейся в мысль об ее отъезде. – Ни за что. Она не может.

– Она должна. Здесь все не очень хорошо.

– Я смогу ее защитить. Она может жить у нас. У отца нет права возразить. Я от нее ни на шаг теперь не отойду. И почему никто не вызовет полицию? Нельзя же спустить ему это…

– Полиция уже все знает, и это еще одна причина, по которой ей надо уехать. Но пусть сама тебе все расскажет. Она не захочет, чтобы ты видел ее такой, но ты ей сейчас нужен. Иди к ней. – Она указывает узловатым пальцем на лестницу, ведущую в ее квартиру над магазином.

Я смотрю на Гуо, на ее палец, на лестницу, снова на нее. А потом срываюсь с места и бегу вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце пытается вырваться из груди, но у запертой двери в ванную оно замирает. Я смотрю на узоры деревянной поверхности, сжав руки в кулаки.

По ту сторону вода с шумом бьется о кафельную плитку. Там, за дверью, под потоками воды стоит Мэй. Так близко… Изувеченная. Насколько сильно? Я прислоняюсь лбом к двери, ладонь ложится на запертый замок. Я без труда смогу его выломать.

Поворачиваюсь и сползаю по стене, прислоняюсь к ней затылком. Обхватив руками согнутые колени и пытаясь успокоить дыхание, жду, когда перестанет шуметь вода. Зажмуриваюсь. Слушаю. Жду.

Гуо медленно поднимается по ступенькам мимо меня, проходит в свою спальню и садится на край кровати, сложив руки на коленях.

Когда из ванной доносится всхлип, я резко открываю глаза и вскакиваю на ноги.

– Гуо, мне нужно к ней.

Она колеблется, затем кивает. Шаркает к прикроватной тумбочке, выдвигает ящик и, покопавшись в нем, протягивает мне скрепку. Я разгибаю ее, засовываю в замок и двигаю, пока тот не щелкает, а потом проскальзываю в ванную.

Мэй – расплывчатое пятно за матовым стеклом. Она всхлипывает, сжавшись в комок в углу. Я глотаю пар пополам со страхом, не решаясь подать голос.

– Мэй?

Сквозь шум воды пробивается еще один всхлип. Я чертыхаюсь, хватаюсь за ручку и распахиваю дверь в душевую. Мэй сидит на кафельном полу, прижав согнутые колени к груди, тело покрыто синяками. Она дрожит.

– Уйди, пожалуйста, – задыхаясь, выдавливает она и сжимается еще сильнее.

Я падаю на колени рядом с ней, вода хлещет сверху, стекает по волосам, шее.

– Никуда я не уйду.

Я смаргиваю воду и слезы, обнимаю девушку, прижимаю к себе и укладываю подбородок ей на макушку. Она дышит неглубоко, тело дрожит даже в обжигающе горячей воде. Я тянусь, чтобы выключить душ, потом сильнее прижимаю ее к себе, пальцы стискиваются на ее голой спине, скользкой от воды. Мне хочется проломить стену кулаком, но мягкий голос матушки Гуо гасит мою ярость.

– Маркус.

Она стоит в дверях, держа в руках пушистый фиолетовый халат. Если я потянусь за ним, отпущу прижавшуюся ко мне Мэй. Если я отстранюсь, увижу ее всю. Целиком. Все, о чем я сколько фантазировал. Но я не хочу видеть ее такой – всю в отпечатках, оставленных Ником.

Я сжимаю челюсти и хватаю халат одной рукой. Не отрывая глаз от лица Мэй, я набрасываю его на нее, мягко размыкаю ее обвившие колени руки и просовываю их в рукава. Сглатываю, изо всех сил стараясь, чтобы взгляд не скользнул ниже.

Когда мне удается сделать так, чтобы халат прикрывал большую часть ее тела, я прижимаю Мэй к груди, поднимаю, выношу из душа, из ванной и иду по коридору. Халат распахивается, и ее обнаженная грудь будто прожигает мою насквозь мокрую футболку. Я стискиваю зубы, укладываю девушку на кровать и запахиваю халат. Каждый раз, когда я моргаю, перед глазами встает ее избитое тело и во мне закипает гнев.

Вместо того чтобы ударить по стене или что-нибудь разбить, я забираюсь к ней на кровать, ложусь рядом, прижимаюсь губами к ее лбу. Голос в голове беснуется, приказывая что-нибудь швырнуть. Найти Лицегрыза. Сделать ему больно.

Мэй все так же лежит, свернувшись в клубок. Зажмурив глаза и прикрыв лицо ладонями, она словно старается отгородиться от меня. Я убираю волосы у нее с лица и вижу ушиб на щеке – такой же, как в тот вечер, когда она впервые пришла на Базу. На брови и вдоль линии роста волос запеклась кровь. Мочка одного уха порвана, распухла, покраснела.

Желудок подкатывает к горлу, меня вот-вот стошнит, но вместо этого я провожу рукой по ее лбу, а потом глажу по щеке, стараясь не задеть ушиб.

– Мэй, – шепчу я, – посмотри на меня. Пожалуйста.

Она отворачивает голову, и я вижу фиолетовые синяки в форме пальцев, обхватывающие шею. Он пытался ее задушить?

Я срываюсь с кровати, несусь в туалет и едва успеваю добежать до унитаза – меня выворачивает. Выплескиваются все эмоции сегодняшнего вечера – волнение и адреналин от проведенного с Тавой выпускного, любопытство, надежда, предательство отца. То, что я испытал, увидев Мэй такой. Я цепляюсь за унитаз обеими руками, и меня снова рвет. Что Ник с ней сделал?

Я, кажется, знаю ответ на этот вопрос, и от одной мысли у меня подкашиваются колени. Я прижимаюсь лбом к пушистому коврику в ванной, закидываю руки за голову и крепко зажмуриваюсь, пытаясь отделить гнев от боли. Ник к ней больше не приблизится. Мэй будет со мной. Плевать на отца, Стэнфорд, Кенну, на всех плевать. Пусть Гуо говорит что хочет, мне важна Мэй, и, если я добьюсь своего, Ник сядет.

Я поднимаюсь на ноги. Уговариваю себя успокоиться, мою руки, а потом ищу в шкафчике у Гуо ополаскиватель для рта. Полощу им рот, протираю лицо мокрым полотенцем и бросаю его на пол вместе с мокрой футболкой. А потом иду к Мэй – и ко всему, что случится дальше.

Глава 29

Я вцепляюсь в край матраса, на котором сижу, а Маркус молча стоит в дверном проеме – без рубашки, бледный. Я не поднимаю глаз от пальцев ног, зарывшихся в ковер. Чувство потери, отвращение и стыд всплывают на поверхность, как масло на воде. Я смотрю в потолок, а потом моргаю, пытаясь затолкать их поглубже.

– Тебе не стоит здесь быть.

Маркус медлит в дверях, затем подходит к кровати и опускается передо мной на колени, бережно обхватывая мое лицо ладонями.

– Мэй, я никуда не уйду. Мне просто нужны были несколько минут, но теперь я здесь. Поговори со мной. Расскажи, что произошло.

Скрывая от него правду, я руководствовалась страхом, что моя реальность разрушит его. Или меня. Или нас. Но теперь Маркус видел меня всю, и моя решимость держать его на расстоянии рушится под тяжестью слишком многих секретов. Я выдыхаю, и слова срываются с губ едва слышным шепотом:

– Ник случился.

Челюсть Маркуса напрягается. Когда я осмеливаюсь взглянуть ему в глаза, то вижу, как искра в них превращается в полыхающий пожар.

– Кто он тебе? – Его голос дрожит, а ладони вжимаются в матрас по обе стороны от меня. Он не сводит глаз с моего лица.

– Я знаю его с восьми лет, – говорю я, уткнувшись взглядом в лежащие на коленях руки. Голос дрожит. – Ему тогда было пятнадцать. До недавнего времени я не понимала, что он хочет большего, чем просто дружба.

Правда обрушивается на Маркуса, но я продолжаю говорить, будто стараясь утопить первое признание новыми.

– Я не знала, что все, что он делал для меня и моей семьи, имело цену. – Я качаю головой, лицо горит, пульсирует от тяжести стольких признаний. – Я думала, он просто часть семьи. Но в прошлом году он начал вести себя по-другому. Стал покупать мне подарки и водить на свидания. Подключал свои связи, чтобы дать мне все, что я хотела.

Слова застревают в горле, но я хочу, чтобы они наконец нашли выход.

– Целовал меня. Прикасался. Требовал того, чего я не хотела ему давать. Я не знала, как ему отказать. – Я закрываю глаза. – Я просто думала…

Что? Что я думала? Разве не было очевидно, чего он хотел? Я обхватываю рукой распухшее горло, голос звучит сдавленным шепотом.

– Надо было сбежать много месяцев назад. Лин умоляла меня не ехать в Лос-Анджелес, но у меня не было выбора, – мотаю я головой.

Маркус молча слушает, и я рассказываю обо всем, что произошло в ту ночь, когда я ушла из его квартиры. Как Ник угрожал навредить ему. Как не спускал с меня глаз. Как подослал людей следить за мной. Что я хотела связаться с ним, но не посмела. Как Су Лин спасла мне жизнь на той вечеринке.

Слезы жгут мне глаза, и я вытираю их, качая головой, но Маркус прижимается своим лбом к моему.

– Я с тобой, – говорит он тихо, напряженно, но уверенно. – И больше никогда тебя не оставлю.

Он с трудом сглатывает, умолкает и обхватывает меня руками, бережно прижимая к себе.

– Никогда, Мэй. С Ником покончено. Навсегда. Он больше не сможет тебе навредить. Не подойдет даже близко.

– Маркус, – шепчу я ему в шею, прижимаясь крепче. – Когда я сказала тебе, что со мной небезопасно, это была правда. Я не из твоего мира.

Он отстраняется, снова берет мое лицо в ладони.

– Тебе не нужен твой мир, – говорит он хрипло. – Мэй, я хочу, чтобы ты была в моем. Нигде больше. И ни с кем другим.

Его слова наполняют меня, и я задерживаю дыхание, чтобы удержать их внутри, позволить им осесть в трещинках и зияющих ранах.

– Ты не представляешь, как сильно я этого хочу.

Его рука ложится мне на затылок.

– Это возможно. Надо просто рассказать все полиции. Они арестуют Ника. Он не сможет…

– Я уже позвонила в полицию, – шепчу я. – Сказала им, где искать Су Лин. Надеюсь, они найдут и Ника тоже.

Его глаза ищут в моих ответы.

– Тогда его посадят. Ты в безопасности. Все кончено.

Он проводит пальцем по моей щеке, но я качаю головой, глотаю ком в горле.

– Для нас тоже все кончено.

Он замирает, вглядываясь в меня:

– Ты о чем?

Я отворачиваюсь, рассматривая матушкины полки с китайскими книгами в мягкой обложке, потом закрываю глаза. Слова, которые так долго зрели внутри, наконец выходят наружу.

– Маркус, у меня нет документов. Меня здесь быть не должно. В Америке.

Между нами повисает тишина. Я жду, когда она оборвется, но на лице у Маркуса только растерянность, и я не выдерживаю.

– Я не гражданка Соединенных Штатов. Ты хотел знать, кто для меня Ник? Он – единственная причина, по которой моя семья все еще здесь. Благодаря ему у нас есть ресторан. Его отец помог нам выбраться из Тайваня и успел перед смертью купить нам его. Оставшееся наследство досталось Нику. Так что он и баба работают вместе. Он знает о нас все. Один звонок – и нас депортируют.

Я закрываю глаза.

– Даже думать не хочу, что сделает со мной баба, если узнает, что я звонила в полицию. – Я сглатываю и прерывисто выдыхаю. – Нас скоро отсюда вышвырнут, вопрос только когда.

Маркус садится на корточки, потирая затылок. Я смаргиваю слезы.

– Я думала, что смогу найти способ быть с тобой. Очень глупо с моей стороны. – Голос срывается, и я прикрываю рот рукой. – Матушка Гуо поможет мне исчезнуть, спрятаться даже от Ника. Сейчас у меня не так уж много вариантов.

Маркус резко подается вперед, снова становится на колени, берет мое лицо в ладони.

– Нет, – говорит он, морщась, словно мои слова причинили ему боль. Он медленно качает головой, открывает рот, затем закрывает его. Его глаза впиваются в мои. – Нет.

Я опускаю взгляд на свои руки.

– Маркус, у меня нет выбора.

– Нет, – повторяет он, поднимает меня с кровати и заключает в объятия. – Я не потеряю тебя еще раз.

Реальность давит, и я закрываю глаза, касаясь ресницами его груди. Выбора действительно нет. Я всегда это знала. А теперь и он начинает понимать.

– Мне не стоило пускать тебя на свою пожарную лестницу, не стоило писать тебе записки, разговаривать с тобой. Не стоило позволять себе влюбиться в тебя. Я ведь знала, что рано или поздно все закончится.

Снова выругавшись, Маркус качает головой и, положив ладонь мне на затылок, прижимает щекой к своей груди.

– Нет. Ни за что.

Отпустив меня, парень отступает назад, проводит ладонями по лицу, опускает руки.

– Нам просто… надо поспать. Завтра со всем разберемся. Я сейчас не могу нормально соображать.

Маркус откидывает одеяло и помогает мне устроиться под ним, потом ложится сам и обнимает меня сзади, словно может помешать завтрашнему дню встать между нами.

Глава 30

Д ыхание у Мэй ровное, глубокое. Мне не хочется, чтобы оно унесло ее слишком далеко от меня, но нужно подумать. Очистить голову, разложить по полочкам всю новую информацию. Я аккуратно отодвигаюсь от спящей девушки – и мгновенно зябну без ее теплой спины у груди.

Подумываю, не надеть ли мокрую футболку, потом отбрасываю эту мысль. Закрываю за собой дверь и спускаюсь на первый этаж, перепрыгивая через ступеньку. Гуо сидит за столом, уставившись в чашку с чаем, халат свисает с ее плеч, делая старушку еще меньше. Она поднимает взгляд, похлопывает по столу и указывает на стул напротив себя:

– Иди сюда, мальчик.

Я плюхаюсь на него, голова все еще кружится от усталости.

– Все это… – Я кладу локти на стол, пряча лицо в ладони, и говорю, обращаясь к испещренному шрамами дереву: – Что мне делать, Гуо?

Руки бессильно падают на стол. Я поднимаю взгляд.

– Я обещал ей, что не дам Нику добраться до нее, но… как? Что я вообще могу с этим всем сделать?

– Она тебе рассказала.

Я закрываю глаза и киваю:

– Да.

– Она рассказала то, что знает, да. Но это не все. Есть очень много вещей, о которых я не могу говорить.

Я качаю головой и открываю глаза.

– Тогда… раз не можешь сказать мне, в чем дело, то хотя бы скажи, что мне делать. Я сделаю. Что угодно. Если только ты не прикажешь ее отпустить. Этого я не смогу.

Гуо наблюдает за мной, сложив руки на столе.

– Мэй Ли не может остаться здесь. Это слишком опасно.

Я моргаю.

– Но что, если…

Гуо поднимает руку:

– Маркус, она не может остаться. Ей нужно уехать. Все это очень сложно, но… я подумала, и…

Я смотрю на нее в ожидании.

– И?..

– Ей нужно уехать из Сан-Франциско, и вы не будете вместе.

Я хмурюсь, скользя взглядом по кухне.

– И все? Это вы придумали?

Гуо колеблется:

– Да… но еще…

Я подаюсь вперед:

– Помогите мне, Гуо.

– Она может уехать… а вы все равно будете вместе.

Я прищуриваюсь:

– В смысле? Как нам быть вместе, если она уедет?

Ее глаза вспыхивают, и я напрягаю ноги.

– Я пока не улавливаю…

Она кладет руку мне на предплечье, ее узловатые пальцы похожи на согнутые сухие веточки.

– Я позвонила своему брату в Сиэтле. У него есть отдельный домик, Мэй Ли может там пожить. Места в нем хватит на двоих. На время, пока мы не придумаем, как оставить ее в Америке.

У меня немеет все тело, кроме ног, которые рвутся убежать подальше от этого разговора.

– Что вы сказали?

Я щурюсь, будто в лицо мне ударила вспышка… моего взорвавшегося мозга.

– Ты прекрасно меня расслышал, но тебе нужно время подумать. Это важное решение. Простого выхода нет.

– То есть… – Я снова утыкаюсь взглядом в стол, будто на нем нарисована карта, следуя которой можно не заблудиться в этом разговоре. – Вы хотите сказать, что я должен поехать в Сиэтл с Мэй?

Гуо вздернула подбородок.

– Я ничего не хочу сказать. Это твой выбор. Ты не обязан ехать, но это единственный способ вам быть вместе. Я не буду винить тебя, если ты решишь остаться. Мы придумаем, как вам общаться с Мэй Ли, где бы она ни была. Вы просто не будете вместе.

Я снова пялюсь на стол, пока текстура дерева не начинает расплываться перед глазами, потом резко отталкиваюсь от него ладонями и бегу к задней двери.

– Мне нужна минутка.

А лучше пятьсот.

– Да, тебе нужно подумать. И надеть футболку, они на полке. Ты полуголый.

Я хватаю с ближайшей полки футболку «Я люблю Чайна-таун, Сан-Франциско» и натягиваю ее на себя. Она чуть тесновата, но я поворачиваюсь к двери, потом оглядываюсь на Гуо.

– Это безумие.

Она медленно кивает:

– Так и есть, да. Но я тебя поддержу. Как если бы ты был моим сыном. Всегда. Что бы ты ни решил. Понял?

Я подхожу к старушке и заключаю в объятия. Пушистый халат липнет к моим вспотевшим ладоням.

– Все так запутано. Я просто с ума схожу от страха. Но спасибо, что стали мне настоящей мамой. Сейчас мне это особенно нужно, учитывая, что у меня, возможно, теперь нет отца.

– Ох… – она обнимает меня за талию, быстро смахивает слезы и отходит назад, – я так горжусь тобой и всегда буду рядом. Ты и Мэй Ли – мои сяо хайцзы. – Гуо улыбается и кивает. – Дети.

Я целую ее в макушку и поворачиваюсь к двери.

– Если Мэй проснется, скажите ей, что я скоро вернусь.

За считаные секунды я оказываюсь в переулке, а потом сгибаюсь пополам, упершись руками в колени, и пытаюсь отдышаться. Черт подери. Не могу поверить, что этот разговор и правда был. Десять часов назад я выходил из своей квартиры с Тавой. Два часа назад вылетал из нее, чтобы побежать искать Мэй. Ее-то я нашел, но вместе с ней – кучу всего еще. Слишком много.

Я бегу к перекрестку. Слежу, как свет меняется с красного на зеленый, потом на желтый и снова на красный. В голове тоже мигают огни. Убежать с Мэй? Как? Насколько? Что сказать отцу? Говорить ли вообще? Челюсть сжимается. Нет. Этого можно не делать. У него теперь есть Кенна. А у меня может быть Мэй.

Но как? Все обречено по тысяче причин.

Я ускоряюсь, забегаю за угол, представляя Мэй в халате. А под ним – ничего. Вообще ничего. Только она. Вся. Полностью голая. Я мечтал увидеть ее такой, но без уродливых меток, оставленных Лицегрызом.

Я бегу еще быстрее, будто могу оставить мысли позади. Пересекаю улицы, взбираюсь на холмы, напрягая легкие до предела, пока не добираюсь до Телеграфного холма. Я пытаюсь отдышаться, но не могу. Несусь по ступенькам, но мысли все равно догоняют.

На пятнадцатой я перегибаюсь через перила и блюю в кусты. На языке остается привкус растерянности, голова кружится, и меня снова выворачивает. На этот раз – жгучей, маслянистой злостью на Лицегрыза. За то, что сделал с Мэй. За то, что поставил меня перед невозможным выбором. А еще – на отца. За ложь, за то, что разрушил единственную стабильную вещь в моей жизни.

За злостью накатывает холодный страх, и я сжимаю грудь. Сегодня я потерял отца. Свою надежную опору. Я не могу потерять и Мэй тоже. То, что она рассказала, и то, что предложила Гуо, меняет все. Хотя… ничего оно не меняет. По крайней мере, не мои чувства к Мэй.

Я сажусь на ступень, переваривая все сказанное ею. Мне нужно поехать с Мэй. Я хочу этого. Она наконец-то рассказала мне все. Я уже часть ее реальности.

Я обдумываю ситуацию, пока город внизу не освещают первые лучи солнца. Потом поднимаюсь, разминаю ноющие после выпускного бала мышцы ног. Выпускной сейчас кажется таким глупым – люди наряжались, притворялись кем-то, кем на деле не являются. Я сам пытался на вечер перестать быть собой, испытать что-то к другой девушке. А Мэй в это время отбивалась от Ника – или была в его власти, не сумев отбиться. Мне тошно от мысли, что я не знаю наверняка.

Я снова бегу вверх по ступенькам, вместе с потом из меня ручьями льются страх и растерянность. Но мы справимся, потому что на ступени номер 116 я осознаю, насколько Мэй мне нужна. Я места себе не находил, когда между нами была всего одна улица, непрочитанное сообщение, неотвеченный звонок. Как я тогда смогу жить в разных точках мира? Никак.

Во мне снова оживает все, что без нее завяло, иссохло. Пока ее не было со мной, не было и меня. Мои чувства к ней гораздо сильнее, чем моя потребность слышать ее смех, видеть ее улыбку, обладать ее телом. Без Мэй я не узнаю себя. Я не могу и не хочу существовать без нее. И не буду. И раз она уезжает в Сиэтл – я еду с ней.

На трехсотом шаге я останавливаюсь, уперев руки в бока, и щурюсь на утреннее солнце. Но у меня же университет. Футбол. Медицинский. Так ведь? Это все еще важно?

Моя жизнь была расписана до мелочей – до сегодняшнего дня. До того, как узнал папин секрет. Теперь я не обязан оставаться в Сан-Франциско. Я могу поехать с Мэй.

Могу поступить в Стэнфорд и забрать Мэй с собой. Там ее никто не будет искать. Я смогу защитить ее, всегда буду рядом.

Я опускаюсь на ступеньку, упираюсь локтями в колени и стискиваю ладони перед собой, словно могу выдавить из них ответ.

Сценарий № 1: поступить в Стэнфорд. В стипендию входит отдельное жилье. Мэй сможет поселиться там со мной.

Вероятность попасть в Стэнфорд: неизвестна.

Сценарий № 2: снять жилье рядом с Университетом Сан-Франциско вместе с Мэй.

Вероятность, что ее найдет Ник: 281%.

Вероятность, что нас найдет отец и Мэй депортируют: 99%.

Вероятность, что я причиню боль отцу: 100%.

Вероятность, что мне уже плевать: 3000%.

Сценарий № 3: забыть о гордости и рассказать отцу о Нике. Заставить его пообещать не сдать Мэй. Спрятать ее на Базе, пока я разбираюсь со Стэнфордом.

Вероятность того, что я не смогу вынести выражения папиного лица (даже с учетом, что он тоже врал): 98,9%. Я помню его удивленный, разочарованный взгляд, когда один из его друзей-полицейских поймал нас с Джеффом на заброшке рядом с домом друга. А это в сто раз хуже.

Вероятность, что отец арестует Ника: 100%.

Вероятность, что Ник навредит Мэй даже из тюрьмы: 50%. У него останутся люди на свободе.

Вероятность потерять Мэй: 100%.

Так что… мне нужно уехать из Сан-Франциско. Если только не…

Сценарий № 4: забыть обо всей заварушке и больше никогда не видеть Мэй.

Вероятность того, что это меня сломает/парализует/сотрет в порошок/сделает живым трупом: 1713%.

В каждом из сценариев кому-то придется плохо. Мне? Папе? Мэй? Может, всем троим – зависит от решения.

Я рисую в голове круговую диаграмму. Уверенно отвожу Мэй 0% боли. Себе тоже. Значит, вся сотня – отцу. Несколько часов назад я бы ни за что на это не пошел, но теперь все изменилось. Я хочу быть с Мэй. А у него будет Кенна.

Единственный способ остаться с Мэй – уехать с ней из Сан-Франциско.

Решение: избегать отца. Покинуть Сан-Франциско. Молиться, что меня все еще примут в Стэнфорд.

Но даже если меня все же возьмут, раньше июля нас все равно там никто ждать не будет. А если не возьмут… мы что-нибудь придумаем. Вместе. В Сиэтле.

Вероятность, что это идиотский план: 99,999998%.

Но после того, что Ник сделал с ней, я готов на все, чтобы защитить ее от него и показать, что я никогда ее не оставлю и не стану с ней обращаться так. Я буду с ней очень бережен, буду уважать ее границы. Не дам ни одного повода сравнивать меня с ним. Она как-то сказала мне, что все хотят чувствовать себя в безопасности. Ей это нужно особенно. И я могу ей эту безопасность дать.

Я сжимаю челюсти и смотрю на залив. Я не пойду домой. Напишу папе, что побуду у Джонни пару дней, чтобы остыть. Мы с Мэй поедем в Сиэтл и подождем там ответа из Стэнфорда. Чтобы протянуть, буду тратить деньги, подаренные на выпуск бабулей, – десять тысяч долларов. Хватит, чтобы начать нашу новую жизнь.

Я закрываю глаза. Это и правда может сработать. Не знаю, что будет с семьей Мэй, но мы с ней будем вместе. Она будет в безопасности. Без угрозы депортации. Так ведь? Я не знаю. Я вообще ничего не смыслю в этом.

Я ругаюсь и запускаю пальцы в волосы. Мысленно кричу: «Что теперь, Господи? Что мне с этим делать? Ты привел Мэй в мою жизнь, и это было лучшее из твоих решений, но потом… вот это. Я знаю, что я не самое добродетельное из твоих созданий. Я иногда дремлю в церкви и прошлым летом пропустил гуманитарную поездку молодежной миссии. И да, я лгал отцу. Но пожалуйста… я бы не отказался от подсказки. Скажи мне, стоит ли это делать. Обещаю держать руки при себе. И пальцем ее не трону, если ей это нужно. Я никогда не буду таким, как Ник. Я хочу показать ей, что правда ее люблю. Что до отца… с ним все будет нормально. Сам разберется со своими тараканами. А вот мне нужна твоя помощь. Только, пожалуйста, что бы ты мне ни велел – оставь мне Мэй».

Я сцепляю руки между коленями и смотрю на них, потом рычу, вскакиваю и бегом мчусь вниз по ступеням. Когда я петляю по переулкам в сторону Чайна-тауна, накрывший меня прилив адреналина иссякает, оставляя после себя боль. Мне надо вернуться к Мэй, но еще мне нужен кто-то, кто скажет, правильно ли я поступаю. Бог молчит. Впервые в жизни я жалею, что у меня нет мамы.

Но у меня есть Гуо. Может, она и есть та самая подсказка Бога. Ладно, а если серьезно… сбежать с Мэй? Нам всего восемнадцать. Впереди годы высшего образования. Она мечтает об учебе на кулинарном. Может быть, она захочет начать все сначала в новом месте. Возможно, там она могла бы встретить кого-то другого. Возможно, кого-то другого могу встретить я.

Нет. Ни за что. Никакая другая девушка, ни учеба – ничто не заставит меня чувствовать то, что я ощущаю, всего лишь увидев ее улыбку. Она – моя. А я хочу быть ее. Навсегда. И если для этого нам надо вдвоем уехать из Сан-Франциско…

Я сглатываю, когда туман в голове начинает рассеиваться. Если я сделаю это, Мэй поймет, что я хочу, чтобы мы были вместе всегда. Что я готов взять на себя ответственность, как сказал отец. Может быть, если бы он последовал своему собственному совету, мама бы не ушла и они все еще были бы вместе. Может, он просто недостаточно сильно ее любил. А я, хоть и знаю Мэй всего восемь недель, уже люблю ее больше всего на свете. И я никогда не хочу снова оказаться в том же состоянии, что и пять часов назад, – без нее.

Я бегу с холма, позволяя инерции нести меня в новом направлении, оставляя все сомнения и страхи в поднятой моими ногами пыли. С каждым шагом в голове бьется ее имя – Мэй, Мэй, Мэй. Я. Мы.

Перед проезжей частью я оглядываюсь по сторонам, а потом перебегаю ее, не дожидаясь зеленого света. Когда я поворачиваю за угол, раздается короткий визг сирены, как будто кого-то остановили на досмотр. Я оборачиваюсь через плечо и бегу вверх по холму, но тут сирена воет снова, и я оступаюсь. Это патрульная машина отца.

Я резко поворачиваюсь обратно, оглядываю улицу в поисках, куда бы свернуть, где исчезнуть, но его машина уже рядом, прямо за мной, прижимается к бордюру. Папа распахивает дверцу и выпрыгивает наружу.

– Маркус, стой!

Ноги напрягаются, но я продолжаю бежать, сжав руки в кулаки.

– Я приказываю тебе как полицейский, а не как отец. Остановись сейчас же, или я тебя арестую.

– Ты не можешь арестовать меня за то, что я поймал тебя на вранье! – кричу я через плечо, замедляясь по мере того, как холм становится круче. – Иди позвони Кенне.

Стиснув зубы и напрягая ноги до предела, я из последних сил толкаю себя вперед, но тут машина резко обгоняет меня и с визгом тормозит передо мной, преграждая путь. Папа снова выскакивает из машины и шагает ко мне, лицо серьезное, деловое, ни тени вины. Его глаза прожигают меня насквозь.

– Обсудим наши личные разногласия после того, как ты объяснишь вот это.

Продолжая наступать, он показывает мне экран своего телефона. Я замираю, завороженный происходящим и снимком на экране. Я. Мэй. Держимся за руки на прогулке. Я сглатываю, кровь в венах застывает, потом отливает от лица и вся уходит в ноги.

Папа тыкает в экран и листает, не сводя с меня холодных, как прутья тюремной решетки, глаз.

– Надумал что-нибудь рассказать? Например, почему в телефоне моего главного подозреваемого куча фотографий тебя с Мэй Ли Чжан?

Сердце колотится где-то в горле, во рту пересохло. Я кашляю, пытаясь глотнуть воздуха. Вот я на пожарной лестнице Мэй. Свайп. Мэй в своей шапке заходит в мой подъезд. Свайп. Мэй, Лин и я идем домой с футбольного матча.

Папа останавливается так близко от меня, что я чувствую запах его дезодоранта.

– Ну давай, объясни. Я весь внимание.

В голове шумит, сквозь черно-белые помехи проступает только одно слово: «как»?

– Отвечай. Или поедем в участок – там разговоришься.

Папа включил свой полицейский голос, и он звенит у меня в ушах, вновь пробуждает гнев, который я затоптал во время пробежки.

– Ты реально думаешь, что я буду тебе что-то рассказывать после того, как ты сам столько всего от меня скрывал?

– Дело сейчас не во мне и не в Кенне, а в тебе и том, как ты связан с Ником Чао.

Я издаю лающий смешок.

– Я не связан с Ником. Но очень даже связан с Мэй Ли Чжан. И вообще, дело не во мне. И никогда не было. Дело как раз в тебе и в твоих попытках исправить свои ошибки через меня. И вот я впервые в жизни делаю что-то для себя – и ты уже готов меня арестовать?

Отец подходит ближе, мы стоим почти нос к носу.

– Маркус, ты понятия не имеешь, во что вляпался и с кем имеешь…

– Я отказался от Стэнфорда. – Слова вырываются снарядом, и я напрягаюсь. Хочу, чтобы новость оглушила его, ударила по нему так же сильно, как ударил по мне отказ от стипендии. – Ради тебя.

Он прищуривается:

– Что ты сделал?

– Отказался от стипендии. Из-за тебя. Потому что боялся оставить тебя одного. А оказалось, что одиночество тебе точно не грозит.

Глаза у папы вспыхивают, лицо бледнеет, но он сжимает челюсти и отступает назад.

– Обсудим это позже. Сейчас я хочу, чтобы ты не отсвечивал здесь и заперся на Базе. Я четыре года веду это дело и знаю, что собой представляет Ник Чао. – Он поднимает телефон, все еще прожигая меня взглядом, словно лазером. – Если ты связан с Мэй Ли, значит связан и с Ником. А если он знает о тебе, значит его люди тоже знают. Ты ходишь по улицам с мишенью на спине.

Папины слова резкие, словно выстрелы из его же пистолета.

– Из всех девушек, с которыми ты мог спутаться, ты выбрал худший вариант, и с этим нужно покончить. – Он подходит к дверце со стороны водителя и говорит через крышу машины. – Садись. Я отвезу тебя домой. Ты не должен покидать квартиру. Понял?

– Я никуда не поеду, пока ты не скажешь, почему Ника волнует, что я с Мэй. Какое это вообще имеет отношение ко мне и к ней?

Отец облокачивается на машину, стреляя словами в упор.

– Маркус, тебе сейчас не о Нике следует беспокоиться. – Он чертыхается, закрывает глаза, трет лоб, затем снова смотрит на меня. – Ты вляпался в это дело сильнее, чем можешь себе представить. Полезай в машину.

Его взгляд будто вдавливает меня в невидимую стену. Я рывком открываю дверь и плюхаюсь на сиденье. Отец садится за руль, ведет машину вниз по склону и, глядя перед собой, продолжает:

– Я жду рассказа о твой связи с Мэй Ли и Ником. Каждую деталь. До того, как мы доедем до Базы.

Я смотрю, как фиолетовые тени растекаются по домам по мере того, как солнце поднимается все выше. Город просыпается, у людей начинается обычный день – без обвинений в связи с местными преступниками. Я пытаюсь снова поймать ту волну, на которой был, пока не появился отец, но неотвеченные вопросы и угроза ареста все убивают. Мне нужно знать, как наши с Мэй фотографии попали на телефон Ника и почему. Нужно уехать из Сан-Франциско. С Мэй. Забыть о выпуске – пусть вышлют диплом по почте. Забыть об угрозах отца – я уже рассказал все, что ему нужно было знать. Даже больше, пожалуй. Слишком много.

Глава 31

Х олод поднимается по спине. Когда я засыпала, сзади ко мне прижимался Маркус, а сейчас его отсутствие отдается дрожью. Я распахиваю глаза и еще глубже погружаюсь в темноту. Она внутри моей головы, в груди, а теперь еще и вокруг. Она рассеялась, когда Маркус нес меня из душа, – тьма никогда не выдерживает его присутствия. Но наверное, в этот раз ее было слишком много. Я не стану винить его, если он ушел насовсем. Он говорил, что никогда меня не оставит, но ведь ему казалось, что он разговаривает с прежней мной.

Я смаргиваю слезы – не хочу добавлять к этой темноте еще и их. Не хочу слышать собственный голос, потому что произнесенные мной слова оттолкнули Маркуса. Я морщусь и переворачиваюсь на другой бок, хватая телефон. 5:07. Мир все еще крутится. Я жива. И не в Лос-Анджелесе.

Я разблокирую экран и открываю местные новости. Далеко листать не приходится – почти сразу я спотыкаюсь взглядом о заголовок: «Пропавшие женщины вырваны из лап сутенерской группировки в Лос-Анджелесе». На словах «сутенерская группировка» у меня перехватывает дыхание. Мысли кружатся, пытаясь сложиться в осознание, что эти слова могли значить для меня, но разум блокирует его. Я нажимаю на ссылку и читаю статью о пропавших женщинах, которых спасли из фешенебельного отеля в центре Лос-Анджелеса. Рука тянется к горлу – всего несколько часов назад руки Ника сжимали его в том самом отеле.

Я снова просматриваю статью. Освобождено восемнадцать женщин. Имена пока не разглашаются, но Су Лин точно одна из них. Если бы она меня не спасла, оказалась бы я девятнадцатой? Что Ник собирался со мной сделать? А с остальными?

Я ввожу его имя в поиск. Несколько подозреваемых арестованы. Имена не указаны, но Ник должен быть среди них. И Ксандер. И Чаз?

Страх и стыд, которыми меня обвил Ник, душат. Я кладу руку на живот, с трудом глотаю. Смотрю на потолочный вентилятор, позволяя ему закружить мои мысли и унести их в момент за несколько секунд до того, как появилась Су Лин. Холод. Уязвимость. Дискомфорт. Дискомфорт причиняет все – грубые поцелуи и прикосновения, твердая кровать подо мной, жесткий голос Ника. Раздирающие горло крики. Борьба, попытки вырваться. Молитвы. Требования Ника.

Я закрываю лицо руками, пытаясь остановить этот ураган воспоминаний, слезы просачиваются сквозь пальцы, стараясь смыть их. Ноги подрагивают, готовые броситься прочь от этих картин. Я срываюсь с кровати, встаю посреди комнаты, зажимая рот рукой, чтобы сдержать крик и приступ тошноты.

Отражение в зеркале на внутренней стороне двери привлекает мое внимание, и я поворачиваюсь к нему. За исключением синяков на лице и шее, я выгляжу как обычно. Халат скрывает причиненный мне ущерб, но я чувствую его всеми внутренностями.

Дрожащими пальцами я тяну за конец пояса. Халат соскальзывает с плеч и падает на пол, открывая красные следы на животе, оставшиеся после того, как Ник протащил меня по ковру. Я касаюсь опухших синяков в форме пальцев на шее, поворачиваюсь спиной к зеркалу и оглядываю себя через плечо. Фиолетовые кляксы усеяли спину, плечи, бедра. Поворачиваюсь обратно и, задержав дыхание, соединяю точки между пятнами и синяками на животе, бедрах, боках. Болезненно выдыхаю, закапывая эти воспоминания в яму, которую вырывает мой разум, и меня переполняет благодарность. Ник забрал у меня многое, но Су Лин спасла от самого страшного.

Раздается тихий стук в дверь, сердце екает. Я быстро поднимаю халат, заворачиваюсь в него.

– Сяо Мэй? – мягко зовет матушка Гуо. Я приглашаю ее войти, и она проскальзывает внутрь, протягивая мне чашку чая. – Выпей. Маркус скоро вернется.

Я осторожно опускаюсь на край кровати, надеясь, что она права, и обхватываю чашку обеими руками, впитывая тепло кончиками пальцев.

– Я позвонила брату в Сиэтл, – сообщает она, садясь рядом. Матрас слегка прогибается. Старушка смотрит в пространство, положив ладонь мне на колено. – Все готово. Ты будешь жить в домике у него во дворе, пока мы не решим, куда ты поедешь дальше. Он маленький, но уютный.

Я киваю, но в голове у меня все плывет, когда я представляю себе свое будущее. Будущее, которое навсегда разлучит меня с Маркусом. Я проглатываю боль.

– И я никогда не смогу вернуться.

Матушка Гуо накрывает мою руку своей и качает головой:

– Нет, Сяо Мэй.

Я киваю слишком резко, и от этого движения у меня сотрясается все тело. Так оно пытается вытряхнуть из головы мысли о Маркусе, стряхнуть с себя страх и боль. Я должна это сделать. Сейчас. Из-за Ника. Я стискиваю челюсть, выталкивая его из сознания.

– А мои родители? Что будет с ними?

Матушка Гуо поворачивается ко мне лицом, ее мягкие глаза не отрываются от моих.

– Этого я не знаю. Они сами впутались в эту неприятность, так что и разбираться с ней придется им самим. Но ты не можешь вернуться. Несмотря ни на что. Поняла?

У меня перед глазами все расплывается. Я смотрю на чай, колышущийся в чашке. Мне хочется вернуться в свою прежнюю жизнь. Хочется работать в ресторане, видеться с Лин, ходить в школу и болтать о мальчишках. Оставить парня, что живет на соседней улице, только в мечтах, лишь бы не знать, каково это – потерять его. Мне следовало остаться в своей реальности – тогда у меня все еще был бы выбор. Раньше мне казалось, что выбора у меня не было никогда, но теперь, когда я его действительно лишилась, я понимаю, что ошибалась. Я получила ровно то, чего хотела. Я ведь всегда мечтала уйти из дома, просто не таким образом. Надо было притвориться больной и остаться в городе, не ехать в Лос-Анджелес. Сбежать на своих условиях. Но возможно, попытка убежать от своей жизни и привела меня туда, где я сейчас нахожусь.

Я смотрю на матушку Гуо, которая за последние четыре часа словно постарела лет на десять, и заставляю себя улыбнуться:

– Спасибо вам за помощь. Когда я уезжаю?

Я вздрагиваю от стука в дверь. Старушка улыбается, касается моей щеки, а потом идет открывать. Это не может быть Маркус – он бы не стал стучать. А посетителей здесь в такой ранний час не бывает. Когда Гуо открывает дверь, на пороге стоит мама.

Старушка трогает ее за плечо и смотрит на меня.

– Я буду внизу, – говорит она, поспешно выходя из комнаты.

Мама шагает внутрь и закрывает за собой дверь. На ней спортивные штаны и куртка, волосы собраны в небрежный пучок. Она прижимает к груди толстый конверт из плотной бумаги.

– Что ты здесь делаешь? – выдавливаю я, все еще приходя в себя от шока.

– Моя Мэй Ли… – Голос у нее срывается, когда она всматривается в мое лицо. – Матушка Гуо рассказала мне, что произошло. Мне так жаль.

Слеза скатывается по щеке и падает прямо в чай. Тишина между нами становится почти ощутимой.

– Она говорит, ты уезжаешь. Это хорошо.

Я поднимаю глаза:

– Хорошо?

– Нет, – качает головой мама. – Совсем нет, но это к лучшему. Мэй Ли, я так горжусь тобой. Ты невероятно смелая.

– Я не хочу быть смелой… Я просто хочу вернуть свою жизнь. А это невозможно, потому что я испугалась и позвонила в полицию.

Мама сглатывает и кивает, не отводя взгляда. Ее глаза блестят в полумраке.

– Я знаю. И я рада, что ты позвонила и что не вернешь свою прежнюю жизнь. У тебя будет новая, гораздо лучше. Благодаря тебе восемнадцать женщин спасены, а Ника и многих его сообщников арестовали. – Она сжимает губы, лицо бледнеет. – Я уверена, что будет еще много арестов. И рада этому.

Я резко поднимаю голову:

– Откуда ты знаешь?

– Ксандер позвонил Чазу из тюрьмы. А Чаз – мне. Рассказал все.

– С чего Чазу тебе звонить?..

– Потому что есть много вещей, о которых я не знала.

– Но Чаз тоже замешан. Почему его не арестовали?

– Он уверен, что скоро арестуют. А я уверена, что ресторан скоро закроется и нас отправят обратно на Тайвань. – Она опускает глаза. – Этому я тоже рада, потому что хочу вернуть свою прежнюю жизнь. С нынешней я не желаю иметь ничего общего, и уже тем более не хочу, чтобы с ней что-то связывало тебя.

Ее слова ливнем барабанят у меня в голове, некоторые из них впитываются. Я моргаю. Аресты. Закрытие ресторана. Тайвань. Этот остров мне уже не дом, но он далеко от воспоминаний. От Ника. Далеко от мечты, которая не может сбыться.

– Я поеду с тобой, – вырывается у меня.

Мама смотрит на меня, потом качает головой:

– Нет, Мэй Ли.

– Почему? – шепчу я. – Я ведь все равно должна уехать… Почему бы мне тогда…

– Нет, – твердо говорит мама, затем делает глубокий вдох и садится на кровать рядом со мной, стараясь не прикасаться. – Меня послали найти тебя и немедленно вернуть домой. Но если хочешь знать, что я думаю, то отвечу: следуй плану матушки Гуо. От и до.

– Но как же баба? Что будет с ним? – хрипло спрашиваю я.

– Ты ничего не должна этому человеку, – впервые за много дней мама смотрит мне прямо в глаза. – Он не тот, кем мы обе его считали.

Она кладет конверт мне на колени и смотрит в пустоту. В уголках ее глаз дрожат слезы, но она поворачивается ко мне и натянуто улыбается, изучая мое лицо.

– Мне нужно идти. Делай, как скажет матушка Гуо, и все будет хорошо. Я буду узнавать о тебе через нее. – Мамин голос срывается. Она встает, идет к двери, потом замирает спиной ко мне, положив ладонь на ручку. – Когда прочтешь то, что в этом конверте… просто знай: я ни о чем не жалею. Потому что то, чем я пожертвовала, привело тебя сюда. А то, что ты здесь нашла, говорит мне, что все было не зря. Я люблю тебя.

Мама бросает взгляд через плечо, затем открывает дверь.

Я сглатываю комок слез, застрявший в моем опухшем горле, и выдавливаю:

– Подожди! Ты можешь поехать со мной.

Она делает шаг назад, держась за дверной косяк.

– Не могу. Но мы еще увидимся. Я это знаю.

Мама торопливо спускается вниз, скрипя ступеньками, а я смотрю на пустой дверной проем, затем, моргнув, перевожу взгляд на конверт. Беру его аккуратно, словно он в любую минуту может загореться, открываю клапан и достаю стопку бумаг и папок.

Наверху – мой паспорт и папка «МАТАНАЛИЗ». Я смотрю на них во все глаза. Мои записки… от Маркуса. Я думала, что о них знаем только мы с ним и матушка Гуо. Я прятала их в ящике стола…

Пальцы зависают над ними, а потом отодвигают в сторону, открывая взгляду стопку скрепленных степлером распечаток электронных писем. Поднимаю первое и читаю дату. 17 августа 2005 года. Отправитель: Питер Митчелл. Получатель: Хуан, Цзя Ли. Все за август и сентябрь, несколько за октябрь. Я листаю распечатки, пробегая глазами по страницам переписки между восемнадцатилетней мамой и парнем из, судя по его первому сообщению, Род-Айленда. Когда взгляд цепляется за слово «беременна», я захлопываю папку, будто мне нельзя знать больше, но из нее выпадают, медленно опускаясь на пол, фотография и сложенный лист бумаги.

Дрожащими пальцами я поднимаю листок и разглядываю портрет подростка с волнистыми светло-рыжими волосами, лежащего на пляже. Он улыбается в камеру, а в его солнцезащитных очках отражается девушка, которая его снимает. Нахмурившись, я разворачиваю сложенный листок и смотрю на распечатанный профиль Питера Митчелла в «Фейсбуке»[28] – на фото тот же парень, только постарше, стоит на каменистом берегу с тремя светловолосыми детьми. Я вглядываюсь в его лицо, в кривоватую улыбку. Он мне незнаком, но почерк мамы наверху страницы я узнаю мгновенно, и послание холодной твердой глыбой оседает у меня в животе: «Он не знает о тебе, но ты должна знать о нем».

Глава 32

Я даю отцу буквально крохи информации – как давно встречаюсь с Мэй и что Ник сделал с ней тогда, в том переулке. То, что он сотворил с ней прошлой ночью и во все остальные разы, я опускаю. Где она сейчас, что рассказала мне о своей жизненной ситуации – тоже. Просто потому, что не знаю, куда это все ведет. Взамен папа отвечает на мой вопрос о том, что именно сделал Ник. Он не говорит ничего из того, что предназначено только для глаз и ушей полицейских, но подтверждает: Ник – в центре дела о пропавших женщинах. И не только его.

Ладно, о’кей… Если верить Мэй, она и ее семья – нелегалы и якобы все еще в Америке исключительно благодаря Нику. Но может, есть еще что-то? А если она гораздо ближе к нему, чем говорила? Действительно ли она та, за кого себя выдает? Или просто прикрывает Ника и свою семью? Ее изувеченный вид наводит на мысли об обратном, но я не могу знать наверняка.

– Мне нужно, чтобы ты хорошенько обдумал то, что рассказал. Все ли ты вспомнил? Если всплывет что-то еще, можешь забыть про университет. Итак, еще раз: есть ли что-то, о чем ты должен был сказать, но пока этого не сделал?

Отец оглядывается через плечо, перестраивается и сворачивает куда более резко, чем следовало бы законопослушному полицейскому.

Я не знаю, что еще ему сказать, – я и сам не понимаю, во что вляпался. Мог бы рассказать, как на меня напали люди Ника. Что Гуо кое-что знает. Но все это слишком тяжело вытащить наружу, поэтому я качаю головой:

– Нет.

У папы звонит телефон, он бросает взгляд на экран, чертыхается и нажимает на кнопку, отвечая: – Перезвоню тебе через пять минут. – Он сбрасывает вызов и смотрит прямо перед собой. – Мне надо в участок. Высажу тебя у Базы, а ты будешь сидеть там и не станешь открывать никому дверь, понял? Покидать ее нельзя ни при каких обстоятельствах, разговаривать с Мэй Ли – тоже. Это опасно для вас обоих. Без исключений. Без возражений.

Я смотрю в окно.

– Маркус?

– Понял, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

– Когда вернусь домой, обсудим остальное. Абсолютно все.

Папа сворачивает на обочину, и я выскакиваю из машины, несусь в наше здание и поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, стараясь убежать от нагоняющих меня вопросов.

Он все это делает просто потому, что узнал, что я встречаюсь с Мэй? Стоило ли рассказать ему, что с ней случилось? Стоит ли мне вообще быть с ней? Безопасно ли нам сейчас уезжать? Вдруг за нами отправят хвост? Стоит ли вообще мне ехать?

Я врываюсь на Базу, захлопываю за собой дверь, прижимаюсь к ней спиной и оглядываю гостиную. Это больше не мой дом. Это место, где закончились наши с Мэй отношения. Где я верил всему, что говорил отец. Мне хочется оставить эти воспоминания здесь и уехать из Сан-Франциско.

Здесь так тихо, что я слышу, как в голове тикают часы, напоминая, сколько времени я провел вдали от Мэй. Я достаю телефон и набираю номер Гуо.

– Ты в порядке, мальчик?

– Да. Просто… слишком много всего. – Я провожу ладонью по лбу, закрываю глаза. – Я могу задать вопрос и рассчитывать на честный ответ?

– Я отвечаю честно на каждый вопрос.

– Замешана ли Мэй в преступлениях Ника? Она когда-нибудь в них участвовала? Или, может, ее семья?

– Нет, она не замешана в них. Ее мама тоже, но… – Гуо на другом конце провода замолкает, и я напрягаюсь. – Я не могу сказать того же о ее баба.

– Ее отец замешан? А насколько? На него просто пытаются свалить вину? Или он подручный Ника? Или что-то в этом роде… Мне нужно знать наверняка!

– Или что-то в этом роде.

Я сжимаю телефон и вглядываюсь в темную гостиную. Значит, Мэй ни при чем, но все же слишком близка ко всему этому.

– А она знает?

– Нет. И так оно и должно оставаться, пока все не подтвердится.

Такие секреты моему телефону слышать еще не приходилось. У меня ноет рука, саднит горло. Голова никак не может справиться с осознанием, которое только что на меня навалилось: даже если я останусь в Сан-Франциско, с Мэй я не буду. Если ее отец действительно замешан, ее семье ничего хорошего ждать не приходится. Нам точно нужно не только уехать, но и залечь на дно, потому что все это может обернуться очень плохо.

– Ты в порядке, мальчик?

Я выбираюсь из-под завалов только что обрушившейся жизни.

– Да. Слушайте… как думаете, ваш брат не будет против, если я тоже поселюсь у него? И как скоро он будет готов нас принять?

– Он готов уже сейчас. Я уже сказала ему, что ты приедешь с Мэй Ли. К твоему приходу она будет готова выезжать.

Связь обрывается, я смотрю на экран, а потом мчусь на кухню, срываю со стены шнурок с ключом от мотоцикла, набрасываю его на шею. Врываюсь в комнату, вытаскиваю из-под кровати футбольную сумку и, вытряхнув содержимое, запихиваю внутрь одежду, толстовки и запасную пару «адидасов». Хватаю свой кошелек и бабулины подарочные деньги, закидывая их в сумку вместе с паспортом, – вдруг придется уехать гораздо дальше, чем я думал до разговора с отцом.

Уже почти выбежав из двери, я торможу, возвращаюсь и рывком открываю верхний ящик комода, хватая Будду и пару недочитанных книг.

Проходя мимо кухни, я замечаю послание, которое папа оставил на доске на холодильнике. Я не заметил его, когда вернулся домой после выпускного, – было слишком темно. «Разбуди меня, когда придешь домой». Будить не пришлось. Интересно, как бы все сложилось, если бы он действительно спал, а не болтал с Кенной. Или повесил трубку двумя минутами раньше. Я бы никогда не узнал, что папа мне врет. Не побежал бы к Мэй. Не узнал бы о том, что с ней случилось, да и обо всем остальном тоже. Возможно, потерял бы ее. Никогда бы больше не увидел. Может, мне стоит радоваться, что папа встретил Кенну.

Я стираю сообщение отца тыльной стороной ладони, беру маркер и пишу: «Я ушел. Это мой выбор. Позже дам о себе знать».

Откладываю маркер и выхожу из Базы. Бегу по лестнице вниз, потом на улицу, несусь по переулкам, перепрыгивая через лужи. Каждый раз, когда вспоминаю дрожащую, избитую Мэй в душе, я ускоряюсь, а потом спотыкаюсь, вспоминая о фотографиях в телефоне отца. Вполне вероятно, что за мной следят. На меня могут наброситься прямо сейчас, и все, туши свет. С другой стороны, перспектива снова встретиться с папой и объяснять ему, почему я делаю прямо противоположное тому, что он мне велел, выглядит не сильно соблазнительнее.

К моменту, когда добегаю до дома Лекса, у меня от боли сводит ноги, пот льется в глаза. Я вбиваю код от гаража и молюсь, чтобы дверь поднималась быстрее. Надеюсь, Лекс и правда с отцом.

Как только дверь приподнимается достаточно, чтобы я смог проскочить под ней, взгляд падает на мотоцикл. Я выпрямляюсь, уставившись на свою красавицу. Она еще лучше, чем на фото. Я обхожу ее кругом, провожу по ней руками. Матово-черный корпус, остальные детали хромированные. На сиденье идеально поместимся мы с Мэй вдвоем.

Впервые за многие часы я улыбаюсь. Запихиваю сумку в отсек под сиденьем и устраиваюсь на мотоцикле, гладя руль. Я по уши влюблен. Она – моя. И если ориентироваться на условия нашего пари, то я ее заслужил до последнего винтика.

Я выкатываю мотоцикл из гаража, нажимаю кнопку, чтобы дверь закрылась, вставляю ключ в замок зажигания – и еду навстречу свободе.

Руки ноют от напряжения – я сжимаю руль так, будто смогу удержать контроль над собственной жизнью, если просто не ослаблю хватку. Я щурюсь, пробиваясь сквозь плотный туман, повисший между домами, глаза режет. Несусь обратно в Чайна-таун, вхожу в повороты слишком резко, представляя, что в любую секунду меня догонит отец.

Утренние автобусы с грохотом проезжают мимо, от них расходятся волны, которые задевают меня, пытаясь стряхнуть с мотоцикла. Земля подо мной будто дрожит. Я прибавляю газу и спустя пару минут так резко сворачиваю в переулок за магазином Гуо, что мне приходится выставить ногу, чтобы не упасть вместе с байком. Выругавшись, я выравниваю его, завожу за мусорный бак, глушу мотор и спрыгиваю.

Распахнув заднюю дверь магазина, я пробираюсь в темноте, огибая штабеля коробок, потом отшвыриваю бархатную занавеску и врываюсь в кухоньку Гуо, где они с Мэй сидят за столом.

Обе женщины вскидывают голову. Мэй прижимает руку к груди, потом закрывает глаза и выдыхает мое имя.

– Ты меня напугал.

– Нам нужно ехать. Прямо сейчас. Отец знает про нас. И Ника. Там… потом все объясню. – Мои глаза встречаются с ее. – Я еду с тобой в Сиэтл.

На лице Мэй сменяются эмоции – страх, замешательство, надежда и в конце – вопрос. Гуо молча наблюдает за происходящим.

– Нет, Маркус, ты не можешь…

– Я еду с тобой, и нам надо выдвигаться прямо сейчас.

Она колеблется, держась рукой за край стола, потом встает.

«Ты уверен?»

Я судорожно киваю в ответ на заданный одним взглядом вопрос.

«Абсолютно».

Девушка сжимает губы, сглатывает, потом поворачивается к стоящей у лестницы сумке. Она уже одета и обута, вещи собраны. Значит, планировала уехать без меня. Я мог потерять ее вот так. То, как мое сердце тут же сжимается, стараясь задавить эту мысль, – единственный знак, который мне нужен. Я поступаю правильно.

Стул Гуо со скрипом отодвигается.

– Там вы будете в безопасности, пока мы не придумаем что-нибудь получше. Я буду на связи. Все идет так, как и должно.

Она протягивает руку и гладит меня по лицу.

Я сглатываю и киваю, бросая взгляд на старушку, которая пристально на меня смотрит.

– Ты волнуешься, что будет с мистером Рэем, да?

– Да. Хотя, наверное, сейчас мне должно быть все равно.

Она кладет руку мне на плечо:

– Ты его любишь, и он любит тебя. Все будет хорошо. Так сказал магический шар, а я позабочусь об этом.

Она распахивает руки и обнимает нас обоих.

– Пожалуйста, берегите себя, – просит матушка Гуо, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я прижимаю щеку к ее макушке, пока она говорит с Мэй по-китайски. Сердце колотится как сумасшедшее. Мы пробыли здесь слишком долго. Сейчас заявится отец и не даст нам уехать, не даст нам быть вместе. Снова разрушит мой мир.

Я наклоняюсь, целую Гуо в щеку, беру Мэй за руку и хватаю ее сумку. Не могу выдавить ни слова, потому что на меня нахлынуло слишком много эмоций.

Гуо вкладывает Мэй в ладонь записку с адресом, и мы выходим. Мэй замирает на верхней ступеньке и смотрит на мотоцикл.

– Он у тебя, – выдыхает она, оборачиваясь, чтобы взглянуть на меня. – Когда это вообще произошло?

– Это длиннющая история, которую я обязательно тебе расскажу. Но сейчас нам нужно ехать.

Обогнув девушку, я закидываю ее сумку на заднюю часть мотоцикла так, чтобы она закрывала временный номер, потом снимаю шлем с руля. Мэй осторожно устраивается на сиденье.

Я замираю с шлемом в руках, потому что на моем мотоцикле сидит Мэй. Все, чего я хочу, сейчас находится прямо передо мной. Еще двенадцать часов назад я даже не смел надеяться, что увижу ее снова, – слишком было больно. А теперь она здесь. Мы – вместе.

Мое сердце бьется где-то в горле, когда она берет у меня шлем, надевает его и застегивает. Решительная. Уверенная. Я закатываю рукава, чтобы выпустить тепло из толстовки, но Мэй хватает меня за руку, глядя на жирную, черную надпись «КОНЕЦ», которую я докрасил прошлой ночью, а затем испытующе смотрит на меня.

«Почему?»

Слова кувыркаются в голове, натыкаются друг на друга в панике.

– Ты долго не отвечала, и я подумал, что мы…

Она зажмуривается и качает головой в направлении моего предплечья, затем снова встречается со мной взглядом.

– У тебя есть маркер?

Я достаю из кармана тот, что прихватил на выходе с Базы. Она берет его, снимает колпачок, несколько раз зачеркивает «КОНЕЦ» и прямо под размазанным пятном пишет: «НАЧАЛО».

Моргаю, стараясь сдержать эмоции, а потом тяну к себе ремешок шлема Мэй, смотря ей в глаза.

– Я люблю тебя, – шепчу я ей в губы.

Мой рот все еще помнит их наизусть. Я бы не смог забыть, каково это – целовать Мэй, даже если бы так и не увидел ее снова. Ее губы говорят мне то же самое, и я разрешаю себе идти с ней дальше. За грань «конца», по ту сторону любви. Где мы – вместе, и это уже навсегда.

В конце переулка останавливается машина, и я отстраняюсь от Мэй, глядя поверх ее головы. Не отец. Не коп. Но нужно валить, пока не стало слишком поздно.

Я сажусь вперед, поворачиваю ключ и завожу двигатель. Киваю Гуо, стоящей в дверях, мы выруливаем из-за мусорного бака и едем по переулку. Мэй обвивает меня руками, прижимаясь ко мне, и мы становимся почти одним целым. За нашими спинами рушится старая жизнь, а мы мчимся навстречу тому, что будет дальше.

Благодарности

И «Оскар» достается…

Режиссер: Эми Мишель Карпентер

Монтажер: Джон Олсен

Художник-постановщик: Мэри Грей

Визуальные эффекты: Натиша Бетерс иAsombra Studios

Лучший фильм: вся командаMonster Ivy

Оператор: Джейк Аллен

Почетные упоминания:

Огромное спасибо…

Настойчивости – за то, что не покидала нас с самого первого дня.

Хейли, Ребе, Эрике и всем нашим подписчикам в Instagram[29] , которые поддерживали и вдохновляли, репостили и рассказывали о нас. Благодаря вам наша книга разлетелась по просторам интернета.

Уитни – за то, что между делом упомянулаMonster Ivy за обедом вStorymakers . Ты была права насчет них!

Нашей любимой писательской группе, которая видела эту книгу в ее самые худшие и сумбурные, самые мучительные и светлые моменты, а теперь наконец – в завершенном виде, на пороге рождения. Частичка каждого из вас живет на ее страницах.

Друзьям, которые следили за нами, поддерживали, утешали на протяжении всего этого мучительно долгого процесса. Вы знаете, какие мы на самом деле.

Нашим семьям, которые наблюдали за бесчисленными часами писательства на протяжении целых четырнадцати лет. Возможно, вы не раз думали, что эта книга так и останется в наших компьютерах, но ни разу не произнесли это вслух. Беннету, Майлзу, Лондону, Лиаму и Мэйли за то, что терпеливо ждали, когда наши мысли вернутся из других миров обратно к вам. Признаемся: те долгие прогулки с вами в детстве были прикрытием – мы просто прокручивали сюжет и проговаривали диалоги вслух, толкая двойные коляски в гору. А нашим мужьям – Кристоферу и Джейку – за то, что никогда не жаловались, что мы проводим больше времени с воображаемыми людьми и в воображаемых местах, чем с вами. Мы любим вас всех даже сильнее, чем эту книгу. То есть… безмерно.

И наконец, Отцу Небесному и Иисусу Христу, которые, несмотря на их бессмертие, тоже наверняка порядком устали от наших молитв. Даже неловко, сколько времени нам потребовалось, чтобы понять, что вы всегда знаете лучше. Мы всегда будем благодарны за ваше бесконечное терпение и внимание. Наши молитвы теперь будут звучать иначе, но не волнуйтесь – мы еще не раз дадим о себе знать. Нам еще столько книг нужно написать.Об авторах

Эмили Кокс – ходит быстро, думает масштабно, верит в инопланетян. Обладательница титанового лица и рифмующихся девичьей фамилии и фамилии по мужу (Бокс-Кокс). Живет в Юте в доме, полном мальчишек.

Николь Аллен – фанатка театра, знаток криминальных подкастов и, по ее мнению, самый смешной человек в семье. Верит в карму, но скептически относится к динозаврам.

Notes

1

Баба (кит. bàba) – ласковое разговорное обращение детей к отцу.(Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

Вернуться

2

«Цена вопроса» – американское шоу, где участники выигрывают призы, пытаясь угадать цену различных товаров.

Вернуться

3

Ло-мейн – популярное китайское блюдо из пшеничной лапши, обжаренной с овощами, мясом или морепродуктами в пикантном соусе.

Вернуться

4

Робокоп – герой одноименной научно-фантастической медиафраншизы о киборге-полицейском, созданном из частей тела погибшего офицера полиции Детройта Алекса Мёрфи.

Вернуться

5

«Мэй Ли» в переводе с китайского означает «красивая».(Примеч. авторов.)

Вернуться

6

Отсылка к «Охотникам за любовью» – американскому реалити-шоу в жанре знакомств, которое выходило в 2012 году.

Вернуться

7

Золотые Ворота – знаменитый мост в Сан-Франциско, очень романтичное место, которое часто выбирают для свиданий.

Вернуться

8

Мьюир-Вудс – национальный памятник с древними секвойями, расположенный в 20 км к северу от Сан-Франциско.

Вернуться

9

Майл-Рок-Бич – уединенный и живописный пляж в Сан-Франциско, известный своими скалистыми берегами и видами на Тихий океан.

Вернуться

10

Манэки-нэко – популярный японский талисман в виде сидящей кошки, которая машет поднятой лапой, привлекая удачу, деньги и процветание.

Вернуться

11

Магический шар предсказаний – популярная игрушка и сувенир, используемый для шуточного гадания и принятия решений. Внешне представляет собой черный шар, похожий на бильярдный шар № 8.

Вернуться

12

Бонг – устройство для курения табака, лечебных масел и иных смесей, в том числе наркотических.(Примеч. перев.)

Вернуться

13

Ответ: «Хот-дог со всем, включая просветление, пожалуйста».(Примеч. авторов.)

Вернуться

14

Алло?(кит.)

Вернуться

15

Сяо (кит. xiāo) – маленький, малыш.

Вернуться

16

«Вайолет» в переводе с английского – «фиолетовый».

Вернуться

17

«Лед Зеппелин» – британская рок-группа, образованная в 1968 году, одна из самых успешных и влиятельных в истории.

Вернуться

18

– Чем скелет покрывает крышу дома? – ЧЕРЕПицей.(Примеч. авторов.)

Вернуться

19

Ответ: «Интеллекарп».(Примеч. авторов.)

Вернуться

20

Пресидио – бывшая военная база, а ныне популярный национальный парк, расположенный в северной части Сан-Франциско.

Вернуться

21

Мэйдэй – международный сигнал бедствия в радиотелефонной связи.(Примеч. перев.)

Вернуться

22

Очень быстро(исп.) .

Вернуться

23

Одри Хепберн (1929–1993) – британская актриса, фотомодель и гуманитарный деятель, ставшая иконой стиля золотого века Голливуда и эталоном женственности.

Вернуться

24

«Сабрина» (англ. «Sabrina») – американская черно-белая романтическая кинокомедия Билли Уайлдера 1954 года с участием Одри Хепберн.

Вернуться

25

«Твизлерс» и«Ред Вайнс» – популярные в Америке бренды жевательных конфет с лакрицей.

Вернуться

26

Трюк на скейте (также известный как 360 флип), когда доска делает полный оборот на 360 градусов.(Примеч. перев.)

Вернуться

27

Аланис Мориссетт (род. 1974) – канадско-американская певица, композитор, музыкальный продюсер и актриса, получившая мировое признание в 1995 году.

Вернуться

28

Соцсеть признана экстремистской организацией, и ее деятельность запрещена на территории РФ.

Вернуться

29

Соцсеть признана экстремистской организацией, и ее деятельность запрещена на территории РФ.

Вернуться