Глава 1 «За деньги можно купить всё. Даже жену» Орион

Бостон, Массачусетс

Орион

Деревянные часы на стене, сделанные из лучшего дуба, громко тикают, и этот звук разносится по комнате эхом под раскаты грома снаружи, предвещающие шторм, который грозит размыть дороги на несколько часов.

Мать-природа в очередной раз желает продемонстрировать свою абсолютную власть и напомнить нам о том, как беспомощны люди перед ее гневом.

И это само по себе завораживает.

Откинувшись на спинку кожаного кресла, я потягиваю виски и изучаю сидящего передо мной мужчину. Его плечи поникли, он смахивает одинокую слезу, бегущую по щеке, а его седина блестит под резким светом лампы.

Воистину, скучное и жалкое зрелище.

Он смотрит на свои колени, потирая ладонями бедра, обтянутые застиранным черным костюмом, который, должно быть, был куплен десятилетия назад, с несколькими дырками, которые кто-то пытался зашить, но сделал это слишком плохо. Он постукивает поношенными туфлями по полу, а его губы дрожат так сильно, что удивительно, как у него не крошатся зубы. В любую минуту он может впасть в истерику, превратив и без того раздражающую встречу в сплошную обузу.

Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так.

Сердцебиение его учащается с каждой секундой, судя по пульсирующей вене на шее, и, наконец, он тяжело выдыхает, поднимая на меня полные тревоги глаза, и шепчет:

— Пожалуйста.

Он тяжело сглатывает.

— Мне просто нужно еще немного времени. Один месяц. Это все, о чем я прошу.

Он вздрагивает от моего глухого смешка, впиваясь пальцами в колени и кусая нижнюю губу.

— И вы думаете, этого будет достаточно, чтобы выплатить долг?

Он кивает.

— Мы сейчас работаем над проектом. Мой сын — гений. Эта новая технология изменит мир инженерии.

Гордость в его голосе говорит о глубокой любви к своему отпрыску, и, к моему неудовольствию, это тревожит раны, все еще свежие в моей темной душе.

Резкий удар справа отправляет меня в полет, я влетаю спиной в стену, пронзительная боль охватывает все тело, а в ушах начинает звенеть.

— Пусть это будет уроком, Орион. Мы не показываем слабость. Никогда.

Он расстегивает кожаный ремень и с громким свистом вытягивает его, складывает вдвое и щелкает им передо мной.

— В следующий раз, когда решишь поиграть в героя, помни, что ты никогда не был рожден им быть.

Он замахивается и с силой бьет меня по лицу, кожа обжигает так сильно, что мне следовало бы заплакать.

Но я не плачу.

Потому что слезы — это привилегия тех, кто знал счастье и потерял его.

Те из нас, кто живет в кошмарах, знают одно золотое правило.

Чем больше ты плачешь, тем мучительнее становится наказание.

Мужчина продолжает говорить, временно заглушая садистский голос, звучащий в моей голове каждый божий день и толкающий в бездну, откуда нет возврата.

— Если мы продадим его в течение месяца, у нас будет достаточно денег, чтобы выкупить наши акции.

Он тянется к своему портфелю, на котором столько царапин и вмятин, что я удивляюсь, как в нем вообще что-то держится, и, запустив руку внутрь, выхватывает помятую красную папку.

— Вот подробности.

Он кладет ее на стол, его руки слегка дрожат, когда он делает еще один тяжелый выдох.

— Всего один месяц.

Даже не взглянув на папку, я встаю и иду к бару, наливаю себе еще виски и бросаю несколько кубиков льда. Лед всегда напоминает мне о самом важном правиле в жизни, именно поэтому в моем кабинете его в избытке. Даже самые твердые и холодные структуры разрушаются под правильным давлением.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прислонившись плечом к стене.

Сквозь скуку в голосе я спрашиваю:

— Мистер Джонс, вы знаете, сколько лет я в этом бизнесе?

Он удивленно моргает и хмурится.

— Вы возглавили компанию, когда ваш отец погиб при пожаре восемнадцать лет назад. Вам самому едва исполнилось восемнадцать.

Нечто похожее на жалость мелькает на его лице, и это пробуждает ярость, кипящую в моих венах.

— Мне жаль, что вы понесли такую утрату.

— Вы знаете, сколько раз за эти годы мужчины, принимавшие ужасные решения в бизнесе, умоляли меня пощадить их?

— Я… я…

— Слишком много, чтобы сосчитать. Истина заключается в том, что нельзя починить тонущий корабль, если повреждения уже нанесены.

Вернувшись к столу, я беру папку и встряхиваю ее в воздухе.

— Эта идея так и останется идеей без результатов, и она отнимет у меня месяц времени.

Кроме того, когда я решаю поглотить компанию и добавить ее в свою бесконечную империю, я всегда провожу проверку семей и акционеров, чтобы оценить их сильные и слабые стороны.

Семья Джонс десятилетия назад создала очень успешную компанию, специализирующуюся на технологиях, которые процветали под их началом. Это принесло им богатство и клиентов из высшего общества, которые предпочитали работать с ними из-за их этики и семейных ценностей.

Однако в ту минуту, когда старший Джонс отошел от дел и передал бразды правления сыну, который ни черта не смыслил в бизнесе, тот полностью разрушил наследие и привел их к грани банкротства.

Кредиторы стучались в их двери, в то время как акционеры требовали свои деньги, а поскольку все было либо вложено в проекты, либо потеряно, они не могли расплатиться.

Обычно такая компания меня бы не заинтересовала. В приобретении тонущих кораблей, которые больше никому не нужны, мало гордости или достижений. Куда интереснее получать то, чего жаждут все остальные.

Однако у них было одно преимущество.

Их персонал.

Они знают свое дело, и поскольку я видел, что у компании все еще есть шанс под правильным руководством, я сделал предложение, от которого акционеры не смогли отказаться. Почти все передали мне свои акции, и теперь я владею более чем 50 процентами компании, в то время как остальные акции остаются у семьи Джонс.

Патриарх все еще упрямо верит, что может спасти свое наследие, и неустанно умолял меня о встрече, чтобы дать им всем шанс.

Какая нелепая концепция. Он что, думает, мы тут благотворительностью занимаемся?

Корпоративный мир — это красный океан с акулами, которые разорвут твою плоть в клочья, как только почуют кровь.

Это в нашей природе.

Состраданию, эмпатии и милосердию здесь не место, и выживает только сильнейший соперник.

Почему Джонсы решили, что они будут чем-то отличаться от всех тех компаний, которые я аннексировал за эти годы, — выше моего понимания.

Моя беспощадная репутация идет впереди меня, и любой, кто верит в обратное — глупец, готовый проиграть, так как никто не идет против меня и не выигрывает.

Моя абсолютная власть остается таковой, потому что я не даю вторых шансов.

— Мистер Райт, пожалуйста, если вы просто посмотрите…

— Я не стану этого делать.

Я швыряю ему папку, и он ловит ее, обреченно вздыхая.

— Ваш сын — пьяница, который довел вас всех до жалкого состояния. Вам никогда не следовало отдавать ему бразды правления. Он уничтожил ваше наследие и сделал вас посмешищем в деловом мире.

Он ерзает на стуле.

— Если вы предпочитаете верить, что он может вас спасти — что ж, верьте. Однако я не потакаю людям в их фантазиях.

Я указываю на дверь.

— А теперь, пожалуйста, убирайтесь к черту из моего кабинета и подпишите передачу акций, пока я еще чувствую себя щедрым.

По крайней мере, у него будет достаточно денег, чтобы купить новый костюм.

Полное опустошение искажает его черты, он открывает и закрывает рот, все еще пытаясь отстоять свое дело, но, в конце концов, он должен понять обстановку. Он берет папку и кладет ее обратно, прижимая портфель к груди, встает и медленно направляется к двери. Его походка неустойчива, дыхание учащается. Должно быть, он изо всех сил пытается сохранить самообладание и не разрыдаться, ведь он только что потерял компанию, которую построил с нуля.

На мгновение что-то шевелится в моей несуществующей душе, напоминая мне о мальчике, которым я когда-то был, который смотрел, как его отец лишает людей надежд и мечтаний, и клялся никогда не превращаться в монстра самому.

Но затем я разворачиваюсь и ловлю свое отражение в панорамном окне, где на меня смотрит уродливое существо с изуродованной половиной лица.

Я — монстр без единого достоинства, и какие бы надежды и мечты у меня ни были в прошлом, они погибли в том огне, который убил моего отца и отнял у меня половину лица.

Поднеся бокал к губам, я приветствую горький холодный вкус виски на языке, смывающий привычную обиду, и хмурюсь, видя, что Джонс все еще стоит у выхода, положив руку на дверную ручку.

Он выпрямляется, и я смотрю через плечо, приподняв бровь и гадая, какую еще чушь он придумает на этот раз.

Этому человеку нужно научиться сдаваться. Ему следовало проявить такую решительность при выборе наследника своей империи. Иначе ему не пришлось бы выпрашивать подачки.

— У меня есть дочь.

Все вокруг замирает, мои охотничьи инстинкты переходят в состояние полной боевой готовности.

— Что, если я предложу ее?

Он с трудом выдавливает эти слова, будто они причиняют ему физическую боль, и во мне вспыхивает азарт.

Так-так-так.

Оказывается, Джонс не такой уж святой, каким себя рисовал, раз готов подложить мне собственную дочь.

— Она очень красива, — добавляет он, как будто этот факт имеет для меня значение.

Я допиваю свой напиток, разворачиваюсь на каблуках и ставлю бокал на стол, где он громко звякает.

Красивые женщины никогда не были в дефиците в моем блестящем фальшивом мире, где власть и богатство значат все. Они игнорируют шрамы, играя свои роли до тех пор, пока получают за это щедрое вознаграждение.

Не то чтобы кто-то из них задерживался дольше необходимого. Они едва могли скрыть отвращение ко мне, и меня это вполне устраивает.

Для меня иллюзий не существует.

Принцесса может сделать что угодно ради своего папочки, но я не связываюсь с невинными или не желающими того существами. Слишком много осложнений.

Секс — это взаимное соглашение. Так было всегда, и так будет для меня всегда. Я не ищу любви или привязанности. Сама идея смехотворна.

Я — зверь, но даже я провожу черту и не принимаю подобных предложений от отчаявшихся мужчин. Если он хочет продать свою дочь, то я не та аудитория для этого дерьма.

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он шел к черту, когда мой взгляд падает на белый конверт, доставленный мне ранее.

Последние указания в завещании моего отца относительно нашего старейшего поместья, хранящего богатую семейную историю.

Наше самое ценное владение, на которое коллекционеры пускают слюни в ожидании того момента, когда мне исполнится тридцать шесть — ровно через месяц.

Потому что дорогой папочка говорил, что его сын может унаследовать поместье только в том случае, если будет женат, иначе оно будет продано с аукциона тому, кто предложит самую высокую цену.

И самое смешное?

Он запретил мне участвовать в торгах.

Старый ублюдок ухитряется портить мои планы даже из могилы.

У меня достаточно денег, чтобы хватило на несколько жизней, но то конкретное поместье… моя мать любила его всем сердцем.

— Обещай, Орион. Обещай мне, что когда вырастешь, ты заберешь его у него. Я совершила ошибку, любовь затуманила мой рассудок, и я заплатила за это. Я не могу жить с мыслью, что он отнимет это и у меня тоже. Обещай мне, Орион.

Ее холодная рука касается моей щеки, пока она борется за вдох через кислородную маску, ее кожа становится такой бледной, что я вижу все вены.

— Если ты этого не сделаешь… он победит, а он побеждал всю свою жизнь. Пожалуйста, не дай ему победить из могилы.

В возрасте десяти лет я дал матери обещание, которое твердо намерен сдержать: найти хорошую актрису, которая правильно сыграет свою роль и получит за это соответствующее вознаграждение. У судьбы, однако, неплохое чувство юмора и момента, потому что все обернулось еще лучше, предоставив мне интригующую возможность.

Никто не поставит под сомнение мой брак с дочерью Джонса, так как договорные браки все еще являются обычной практикой в нашем мире, потому что так проще и взаимовыгодно — жениться внутри своего круга.

Если она действительно так красива, как он утверждает — я никогда не находил и не видел ее фотографий в сети, — тогда все решат, что я пал жертвой ее чар и решил спасти ее старика.

И в этом она может стать идеальным оружием, чтобы послать гигантское «пошел ты» моему отцу в аду и получить поместье, которое так любила моя мать.

Джонс наблюдает за мной, надежда озаряет все его лицо, когда я отвечаю:

— Считайте, мы договорились. — Я делаю глубокий вдох. — На определенных условиях.

— Назовите их. Я сделаю что угодно.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер, но мне интересно, как нужно воспитывать дочь, чтобы быть уверенным в ее согласии играть роль и подписаться на «что угодно».

Это уровень самопожертвования, который я никогда не пойму, но в глобальном масштабе это не имеет значения.

Красавица выйдет замуж за чудовище и даст ему то, что он хочет, пока мы не сможем разойтись в разные стороны.

Потому что мы живем не в сказке, и мне не нужна ее любовь, чтобы исцелиться.

Мои душа и сердце давным-давно пропитались грехом и адом, и никто никогда не сможет разрушить это проклятие.

Глава 2 «Моей любимой сказкой всегда была «Красавица и чудовище». Ведь он не ждал, что она изменится, и любил её такой, какая она была. И разве это не самый большой подарок из всех? Но с другой стороны… Какая прекрасная ложь. Ведь любовь всегда обусловлена. Это суровая правда, которую мне пришлось усвоить ещё в самом раннем возрасте». Диана Диана

Проводя пальцами по корешкам книг, я цепляю самую толстую и открываю ее, вдыхая легкими старый пыльный запах, пока губы изгибаются в улыбке.

— Ты хочешь, чтобы я вышла? — раздается насмешливый голос позади меня. Я наполовину оборачиваюсь и усмехаюсь своей лучшей подруге, которая входит в библиотеку с тяжелой коробкой в руках. — Тебе стоит быть осторожнее, а то люди могут подумать, что ты влюблена.

Я прижимаю книгу к груди и пожимаю плечами:

— И они будут правы. Я люблю книги и те бесконечные истории, что в них сокрыты, которые позволяют мне путешествовать по всему миру и проживать столько разных жизней. — Вздох срывается с моих губ, и я возвращаю книгу на полку. — К тому же сюда все равно почти никто не заходит.

Сердце больно сжимается при этой мысли, и настроение портится, ведь это напоминание о том, что мечта всей моей жизни вот-вот оборвется, даже не успев расцвести.

Когда-то давно я нашла эту заброшенную библиотеку в маленьком закоулке в самом центре города и с тех пор ни разу не захотела уходить. Несмотря на пыль и паутину, заполняющую пространство, треснувшую мебель, протекающие старые трубы, из-за которых вода портила пол, и все остальное прочее.

И пока реальность показывала мне одно, воображение рисовало совсем другое, уже превращая измученное старое здание в его былое величие, создавая убежище для тех из нас, кто жаждет затеряться между книжных страниц, забыв обо всех заботах.

С ярким видением в голове я вложила все свои сбережения в ремонт, как только владелец продал мне здание, и сердце мое было полно надежд.

Надежд и мечтаний, которые были раздавлены печальной штукой под названием реальность. Потому что даже проведение книжных клубов и работа в качестве книжного магазина, чтобы заработать немного денег на содержание библиотеки… этого было недостаточно, чтобы удержать это место на плаву, когда постоянно возникали новые проблемы, и мое пристанище превратилось в яму, поглощающую все мои деньги.

Слава богу, я все еще сохранила работу учителя английской литературы в местной школе три раза в неделю, иначе я осталась бы без гроша с библиотекой-магазином, которую никто не хотел посещать.

Моя степень по греческой мифологии со специализацией в английской литературе наконец-то пригодилась.

Легкий дождь постукивает по крыше, погода вторит моему внутреннему смятению, пока Психея с пыхтением ставит коробку на мой стол.

— Идеальное время. Не представляю, чтобы они промокли. — Она достает несколько книг и протирает их салфеткой, прежде чем положить на стол одну на другую. — Я нашла их на чердаке. — Она постукивает по ним. — Издания датируются пятидесятыми годами, так что, может, ты сможешь их продать и быстро подзаработать.

Как только она это говорит, что-то падает с полки, вызывая цепную реакцию, и еще несколько предметов с громким стуком валятся на пол. Она морщится.

— Серьезно.

Я хмурюсь и, отряхнув руки, бросаюсь к ней.

— Что ты там делала?

Она боится высоты. В подростковом возрасте она упала с крыши и сломала ногу в нескольких местах, из-за чего теперь хромает — ее семья отказывается оплачивать операцию.

Она закатывает глаза.

— Мачеха велела мне там прибраться.

— Что? — Эта женщина явно не получит в ближайшее время наград. Она относится к Психее как к любимой служанке, вливая все семейные деньги, любовь и нежность в двух своих дочерей. Отец Психеи тоже ничего не делает, чтобы помочь старшему ребенку. У этого человека никогда не было хребта, и я не ожидаю, что он отрастет у него в ближайшее время. — Зачем?

— Вечером к нам придет гость.

Я моргаю. Что за гость требует уборки на чердаке?

— У папы с ним какие-то дела. Он типа супербогатый, поэтому папа пригласил его на ужин. Алисия в восторге и вся на взводе.

Я подхожу к столу и просматриваю книги, ахнув, когда вижу различные старые мифы и сказки с мягкими корешками. Эти издания действительно редкие, их трудно найти, и хотя их продажа помогла бы мне… я бы никогда этого не сделала.

Старые и редкие издания — это как искусство, ими должны восхищаться многие, а не прятать их в чьей-то библиотеке, чтобы тешить собственное эго.

— Разве у вас не постоянно гости? Что такого особенного в этом?

Ее семья постоянно устраивает балы и приемы — и все это время Психея должна оставаться в своей комнате, скрытая от глаз. Ее хромота не вписывается в их критерии идеальной семьи.

Кучка подонков, вот они кто, и никто не заставит меня передумать.

Она морщит нос, опускается на ближайший стул и облегченно выдыхает. Вытягивает ноги, шевеля пальцами в сандалиях, отчего ее цветочное красное платье колышется в разные стороны.

— Ему тридцать шесть, и он супербогат, а значит, идеально подходит для одной из близняшек.

При этих словах у меня едва челюсть не падает на пол.

— Им же вроде лет восемнадцать?

— Ага, и по словам Алисии, возможно, уже слишком поздно. — Она закатывает глаза и машет рукой. — Плевать. По крайней мере, я поем чего-нибудь вкусненького. Еще два года, и это безумие закончится.

Точно. Как только ей исполнится двадцать пять, она получит доступ к своему трастовому фонду и сможет закончить обучение бизнесу, так как сейчас у нее нет денег. Отец запрещает ей работать, потому что это повредит репутации семьи.

— Я не могу это принять, — говорю я, отрывая салфетку и стирая пыль со старых корешков. — Ты могла бы использовать эти деньги.

— Ой, да ладно тебе. Тебе едва хватает на аренду или еду. — Мои щеки вспыхивают при этом напоминании, и меня накрывает волна стыда, потому что в своем мечтательном, наивном сознании я никак не ожидала оказаться на мели.

Век живи — век учись, хотя этот конкретный урок может оставить меня бездомной.

— Я могла бы поговорить со своим арендодателем. — В последний раз, когда я поднимала этот вопрос, он посмотрел на меня так сурово, что все стало ясно без слов. С него хватит, и я не могу его винить. — Моя жизнь — сплошной беспорядок, — наконец произношу я, опускаясь на стул напротив нее, пока знакомое чувство разочарования наполняет меня. — А мне двадцать три. Я должна была соображать лучше. — Вдалеке снова что-то падает, и у меня внутри все переворачивается, пока я откладываю книгу. — Это безумие.

— Ты всегда можешь позвонить отцу, — предлагает она, и холод пробирает меня, ногти впиваются в ладонь, а мгновенное отвращение разливается по венам.

Знакомый, резкий и раздраженный голос звучит в ушах, заставляя сердце биться чаще и напоминая мне, что само мое существование вызывает у кого-то гнев, настолько сильный, что его можно почти потрогать.

Плотнее закутываясь в одеяло, я готова перевернуть страницу и наконец узнать, покорил ли герой новую землю, но тут же вскрикиваю, когда входит отец, вырывает книгу у меня из рук и бросает ее в огонь, где она ярко вспыхивает.

— Хватит витать в облаках, Диана, и сосредоточься. Твои книги ни к чему тебя не приведут. А теперь возьми чертов учебник и выучи что-нибудь полезное вместо того, чтобы болтать о каком-то несуществующем персонаже.

— Нет уж, спасибо, — быстро отвечаю я ей, едва сдерживая горький смех, потому что от одного представления о подобном меня тянет тошнить.

Годами я мирилась с его ненавистью и постоянным разочарованием, чтобы чувствовать хоть какую-то семейную связь. Иногда семья становится настолько токсичной, что нужно отпустить ее и никогда не оглядываться назад, что я и намерена делать всю оставшуюся жизнь.

Как только эта мысль проносится в моей голове, мы слышим, как снова открывается дверь, и обмениваемся растерянными взглядами.

Кого, черт возьми, принесло сюда в такой час?

Мое замешательство сменяется шоком, когда я вижу входящего отца: он встряхивает зонт и снимает пальто, пока его глаза блуждают по помещению и, наконец, останавливаются на мне.

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность, прежде чем я, наконец, выхожу из оцепенения.

— Что ты здесь делаешь?

— Так ты приветствуешь своего отца, Диана? Прояви хоть каплю уважения. — Знакомое чувство вины вместе с дискомфортом накрывает меня от его неодобрительного тона, пропитанного негодованием. Он обводит библиотеку взглядом, и на его лице застывает отвращение. — Вижу, дела идут именно так, как я и ожидал. — Позади меня снова что-то падает, подсыпая соли на рану, и его лицо кривится в неудовольствии.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь защититься от предстоящего допроса, и в этот момент Психея вскакивает, растягивая губы в той самой фальшивой улыбке, которую она обычно приберегает для мачехи.

— Я пойду проверю, что там за шум. Рада снова вас видеть, сэр. — Он игнорирует ее слова, никогда не скрывая того факта, что она ему не нравится и что ему плевать на моих друзей в целом. — Позови меня, если понадоблюсь, — шепчет она мне на ухо, проходя мимо. Послав ей благодарную усмешку, я благодарю богов за такую подругу.

По крайней мере, в чем-то жизнь была ко мне добра, даже если умудрилась подгадить во всех остальных сферах.

Маленькие победы и все такое.

— Что ты здесь делаешь? — повторяю я свой вопрос, вскидывая подбородок и отказываясь снова превращаться в неуверенную маленькую девочку, которая отчаянно ищет одобрения отца, но натыкается лишь на гнев. — Мы оба знаем, что ты ненавидишь это место.

И меня.

Не то чтобы я могла когда-либо озвучить это, ведь он найдет тысячи оправданий своему ужасному обращению, хотя их нет.

Только простая истина. Я была ребенком, которого он никогда не хотел, и он застрял со мной, потому что его любовница отказалась от меня избавляться.

— У меня есть важное дело, которое нужно обсудить. — Его загадочный ответ заставляет меня нахмуриться, и, поскольку я не могу его выставить, я указываю на стул напротив. — Это здание держится на честном слове, — бормочет он, расстегивая пальто и не сводя с меня глаз, пока я присаживаюсь на край стола, надеясь, что он будет краток. — Если бы ты меня слушала, ты бы никогда не оказалась в такой ситуации.

— Если это и есть «важное дело», я не хочу об этом слушать. — В его взгляде мелькает удивление от моего холодного и отстраненного тона. Та маленькая девочка, которая держала рот на замке, пока он изливал свое дерьмо, давно исчезла. Независимая жизнь после того, как он меня выставил, определенно излечила меня от бесконечного желания угодить отцу, которому плевать на то, что он делает мне больно. — Мне нужно быть в одном месте через час, так что в чем дело?

Это чистая ложь, но если и есть что-то, что мой отец уважает, так это пунктуальность, а следом — мнение общества о нас.

По словам его персонала, он был хорошим и справедливым боссом, который ценил семью и давал своим сотрудникам много возможностей. Каким-то образом его великий характер и теплота никогда не распространялись на меня, так что в конечном итоге… даже его потрясающая трудовая этика служила напоминанием о том, что когда мужчина не хочет ребенка, он не может проявлять к нему доброту.

— У компании проблемы.

Он откидывает полы пальто и берет ближайший стул, ножки которого со скрежетом проезжают по треснувшему деревянному полу, пока я все еще перевариваю эту бомбу, которую он на меня сбросил.

— Что ты имеешь в виду?

Я никогда не слышала, чтобы отец использовал это слово по отношению к своей компании. Она всегда была его главным приоритетом, потому что он чувствовал ответственность за всех своих сотрудников. Некоторые из них проработали в компании более сорока лет!

Я замечаю темные круги под его глазами и то, как его морщины стали глубже. От отца исходит изнеможение, столь непохожее на его обычную стоическую, уверенную манеру поведения.

— Мы в долгах. У Гранта были идеи, которые не сработали.

Я фыркаю, несмотря на серьезность ситуации.

Мой старший брат, свет очей моего отца, редко выдает хорошие идеи и обычно приносит больше проблем, чем пользы. И все же он стал любимчиком папы.

Он блестящий ученый, который мог бы многого добиться, если бы сосредоточился на собственных целях и перестал быть так привязан к отцу. Хотя… когда растешь в роскоши и все потакают любой твоей прихоти, полагаю, от этого трудно отказаться.

Мне этого не понять. Отец никогда не баловал меня и заставлял быть благодарной за каждую крошку, которую он бросал в мою сторону.

— Разве ты не можешь использовать семейный фонд, чтобы все исправить?

Мой дед ценил свою империю. Тем не менее, он умудрился оставить своим детям личные состояния, чтобы им не приходилось полагаться исключительно на бизнес. Мой отец часто использовал эти деньги, чтобы прикрывать неудачные решения. В конце концов это окупалось, так как он всегда оказывался на коне и приносил компании еще больше богатства.

— Мы исчерпали все наши фонды и находимся на грани банкротства. Орион Райт желает выкупить наши акции и сохранить персонал. — Пустой смешок срывается с его губ. — Или, вернее, он ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемое.

— Чудовище корпоративного мира? — спрашиваю я, и ужас пробирает до костей, так как его репутация бежит впереди него, и, ну… если что-то встает у него на пути, он не бывает милым или добрым.

Он жестоко уничтожает и демонстрирует всем свою абсолютную власть, так как ему никогда ни в чем не отказывали за всю его жизнь. Рожденный в богатстве и роскоши, воспитанный на лучшем из лучшего и приумноживший многомиллиардную семейную империю…

Орион Райт — это шторм, с которым никто не желает столкнуться, ибо его победа будет абсолютной.

При этом я никогда не видела этого человека. Рассказов о нем было достаточно, чтобы составить довольно депрессивный образ, учитывая все обстоятельства.

— Нам просто нужно немного времени, месяц или два, чтобы Грант мог протестировать свою новую идею.

Невероятно. Как он может до сих пор так заблуждаться, когда дело касается моего брата? Тот пустил ко дну пятидесятилетнюю империю меньше чем за год, а он все еще думает, что Грант может их всех спасти?

— Орион не даст вам времени, — догадываюсь я, и он кивает. — Это действительно паршиво.

Я не знаю, что еще сказать и зачем он вообще пришел с этим ко мне.

Он предельно ясно выразился год назад.

— Ты абсолютно ничему не научилась. — Я низко опускаю голову, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу и, вероятно, пускают кровь, пока отец кричит на меня. — В очередной раз ты доказала мне, насколько ты бесполезна для этой семьи. — Колющая боль отдается в сердце, но я стараюсь не зацикливаться на ней.

Может, если я буду ее игнорировать, она не будет так сильно ранить.

— Бабушка…

— Не глава этой семьи. Глава — я, и пока ты живешь под моей крышей, ты живешь по моим гребаным правилам. Что я говорил тебе об этом? — Он указывает на контракт, лежащий на столе между нами. — Я попросил одного из наших партнеров найти тебе подходящую работу в университете. Тебе предложили хорошую должность, а ты выбросила ее ради вот этого дерьма? — Он обводит пальцем воздух, указывая на мою библиотеку. — Тогда ты сама по себе.

— Я…

— С сегодняшнего дня ты полностью отрезана от содержания. Собирай вещи и убирайся из моего дома.

Снаружи гремит гром, заставляя меня слегка вздрогнуть и возвращая в настоящее. Заметив на себе пронзительный взгляд отца, я внутренне напрягаюсь.

Обычно такие взгляды не сулят мне ничего хорошего, и, к счастью, он не дает мне долго раздумывать над этим, говоря:

— Орион согласился дать нам время. Еще один шанс для нас выкупить акции и сохранить компанию в семье.

— Ну, это…

— При одном условии. Если ты выйдешь за него замуж завтра.

Я моргаю, гадая, не ослышалась ли я, так как он отказывается вдаваться в подробности и просто смотрит на меня.

— Прости, не мог бы ты повторить? Потому что…

— Он даст нам время проявить себя, если ты выйдешь за него замуж завтра. — Он перебивает меня прежде, чем я успеваю закончить, и у меня отвисает челюсть от того, насколько буднично он преподносит мне эту информацию. — Ему нужна невеста, а нам нужна его помощь, так что это кажется идеальным решением. — Он пожимает плечами. — Я согласился.

Заявление настолько абсурдное, что во мне закипает смех, вырываясь фырканьем, которое заставляет его нахмуриться, в то время как агония разливается в моей груди, сжигая меня изнутри.

— Ты, должно быть, шутишь, отец. — Я наконец выдавливаю из себя слова, качая головой. — Ты, должно быть, шутишь, — повторяю я.

— Семье нужна помощь, и ты можешь ее оказать. У тебя много недостатков, видит бог. — Он осматривает меня с головы до ног, и я мгновенно чувствую себя так, словно он облил меня грязью — столько придирчивости и осуждения в его взгляде. — Если и есть одна вещь, которой одарила тебя судьба, так это красота. Не в классическом смысле, но ее будет достаточно, чтобы послужить цели. По крайней мере, сейчас мы можем ее использовать.

Конечно. Мне следовало знать, что отец никогда бы не разыскал меня, если бы это не было связано с семейным бизнесом.

Когда же я научусь? Мое существование очень мало значит для этого человека, ведь я была занозой в его заднице с тех пор, как сделала первый вдох.

Потому что мое рождение стоило ему любви всей его жизни.

Игнорируя гноящуюся рану внутри себя, которая все еще кровоточит, я выпрямляюсь, и мой голос становится на несколько октав ниже.

— Я даже не собираюсь комментировать, насколько оскорбительно это твое заявление, отец. Я не выйду за Ориона Райта. — Я указываю на выход. — Пожалуйста, уйди.

Он вскакивает и закипает:

— Ты сделаешь то, что пойдет на пользу семье.

— Какой семье, отец? Ты отрекся от меня, помнишь? — Не то чтобы это многое изменило в моей жизни, ведь ты заставлял меня работать с четырнадцати лет, в то время как Грант получал все, что хотел. Полагаю, когда ты ребенок шлюхи, у тебя нет права выбора. — А теперь ты хочешь продать меня, потому что мой брат не приспособлен для бизнеса? — Я щелкаю языком, его лицо краснеет, и он сжимает кулаки так сильно, что костяшки пальцев белеют. — Тебе не следовало давать ему власть, но, опять же, Грант всегда был твоим любимчиком. Потому что он законнорожденный ребенок, верно?

Снова гремит гром, между нами повисает тишина, и я ненавижу то, что его безразличие и ненависть на протяжении многих лет все еще способны причинить мне боль. Какой отец согласится на подобную сделку? Как унизительно.

И что не так с Орионом Райтом, раз ему приходится покупать себе жену? Конечно, я никогда ничего не слышала о его личной жизни и не видела женщин, с которыми он был, но ведь этот человек — миллиардер. Наверняка у него достаточно желающих кандидаток, готовых носить его фамилию?

— У меня нет времени на твою драму. Этот брак будет только на бумаге и продлится год. После этого ты сможешь развестись, при условии, что будешь держать язык за зубами обо всем этом. — Я открываю рот, чтобы снова его осадить, но он продолжает говорить. — Никто не ждет, что ты сделаешь это бесплатно.

— О, вот как, отец? Что ж, приятно знать, что у моего тела и свободы есть цена. Какое облегчение. Мне отправить свой прейскурант Ориону или ты сам передашь его ему?

Он игнорирует мою колкость, хотя в голове у меня роится вихрь мыслей. Брак только по названию? Кто поверит в такую глупость? Хотя…

Человек решил жениться по прихоти, так что, может быть, ему действительно нужно быть женатым, чтобы чего-то добиться. Орион и пальцем не пошевелит, если это не принесет ему выгоды.

Вот только я не хочу быть сопутствующим ущербом в том, что он запланировал дальше.

— Я дам тебе миллион долларов, чтобы привести это место в порядок и выплатить все твои долги. Ты тонешь, Диана, и если не послушаешь меня, ты потеряешь этот никчемный книжный магазин. И окажешься на улице. — Он пыхтит. — Ты отказалась слушать, когда я предупреждал тебя о твоих бесполезных иллюзиях.

Его слова подобны невидимым ударам ножа, пронзающим плоть и пускающим кровь. В этот момент я жажду настоящего ножа, чтобы он вскрыл меня. Физическая боль куда более невыносима, чем внутренняя.

— Возможно, для тебя это станет шоком, отец. Я не продаю себя ради того, чтобы исправить свое финансовое положение.

Не то чтобы я судила женщин, которые так поступают, но в данном случае, насколько это оскорбительно?

Человек всю жизнь называл мою мать мстительной шлюхой и ждет, что я буду вести себя точно так же, чтобы спасти их задницы?

Он все еще так сильно ее ненавидит, и ему наплевать на мои чувства.

Я снова указываю на дверь.

— Попробуй предложить ему что-нибудь другое. Я не продаюсь.

Он застегивает пальто.

— Осторожнее, Диана. У действий есть последствия, и ты бы не хотела, чтобы твоя бабушка столкнулась с твоими, не так ли?

Тяжело сглотнув, я смотрю на него, и ужас наполняет каждую косточку моего тела от этого намека.

— Она твоя мать.

Он фыркает.

— Она перестала быть моей матерью, когда притащила тебя в мой дом и решила растить как родную. Она выбрала тебя, так что теперь ее судьба в твоих руках. Либо соглашайся на брак, либо я перестану оплачивать ее уход в доме престарелых. Только представь, что с ней сделает самостоятельная жизнь с ее болезнью Альцгеймера.

Он берет зонт и, наконец, покидает мою библиотеку. Мое сердце дико бьется, пока в голове прокручиваются тысячи сценариев.

Одна мысль звучит исключительно громко и отчетливо.

Завтра мне придется выйти замуж за Ориона Райта.

Потому что я никогда не позволю отцу уничтожить единственного человека, который когда-либо меня любил.

Глава 3 «Клятвы могут быть обманчивыми. Ведь мы обещаем многое, не намереваясь выполнять эти обещания. Но клятвы всегда имеют обязательную силу. Нам следует быть осторожными, ведь знаете, что такое слова и намерения? Они, как правило, имеют свидетелей и влекут за собой последствия». Орион Орион

Схватив пиджак со стула, я надеваю его. Раздаются три удара в дверь, возвещающие о чьем-то прибытии, и мужчина входит, не дожидаясь моего разрешения.

Впрочем, я не должен удивляться.

Он редко, если вообще когда-либо, спрашивает у кого-то разрешения на что-либо.

На его лице застыла фирменная ухмылка, а зеленые глаза блестят от веселья и холода, который обычно заставляет всех содрогаться.

— Как твой адвокат, я обязан предупредить, что эта твоя затея сопряжена с кучей рисков, которые могут — и, скорее всего, будут — стоить тебе миллиардов долларов. — Его глубокий голос гремит, заявляя всем о его властном присутствии, пока он бросает на стол толстую черную папку. — Но как твой двоюродный брат… браво. Я всегда знал, что ты найдешь способ перехитрить этого ублюдка и обеспечить себе сделку всей жизни.

Мы обмениваемся долгим взглядом, и пространство наполняется нашим смехом, когда мы обнимаем друг друга за плечи.

— Сам Рафаэль Райт делает мне комплимент. Брак действительно тебя изменил. — Он прищуривается, а я усмехаюсь, хотя втайне задаюсь вопросом, как, черт возьми, его вообще угораздило жениться.

Да еще на Эммалин Кинг.

Женщине, которая упекла его в тюрьму и разрушила его репутацию. Рафаэль едва пережил тот скандал, и разве она не была помолвлена еще несколько дней назад?

Не говоря уже о том, что она на пятнадцать лет моложе его и является наследницей состояния Кингов.

Он не скрывал своей ненависти к ней и презирал даже упоминание ее имени. Видимо, не настолько сильно, чтобы держаться от нее подальше. К несчастью для большинства людей, решивших перейти нам дорогу… месть у Райтов в крови.

Мне ли не знать, учитывая то, что я собираюсь сделать.

— Мой брак — это деловое соглашение.

Я шиплю сквозь зубы, беря папку и просматривая контракт, который он для меня составил.

— Мой брак — это деловое соглашение, дорогой кузен. Я ее даже не видел, так что на ее месте мог быть кто угодно. А вот ты… там замешано слишком много эмоций.

Он расстегивает пиджак и садится в кресло напротив моего, упираясь локтями в бедра и подпирая подбородок тыльной стороной ладони.

— Не могу этого отрицать. Я действительно ненавижу свою жену всеми фибрами души.

— Знаешь, что говорят. От любви до ненависти один шаг.

По правде говоря, мне плевать на его личную жизнь. Но мой кузен последние десять лет был такой неприступной, безжалостной и свирепой стеной, что наконец-то появился повод подколоть его?

О, я никогда не упущу такую возможность.

— Если ты вдруг заделался романтиком, Орион, я должен тебя предупредить. Ты женишься на невинном создании. Она может повестись на твою перемену в характере и подумать, что сможет тебя исправить.

По какой-то причине странное чувство раздражения разливается по моим венам от его саркастичного и издевательского тона, когда он говорит о моей будущей жене.

— Следи за языком, Рафаэль. — В его глазах вспыхивает предупреждение, потому что никто не смеет бросать ему такие слова, но на то мы и кузены. Ни одному из нас нет дела до последствий, и мы не приукрашиваем дерьмо. — Деловое соглашение или нет, она все равно будет моей женой, и ты не будешь проявлять к ней неуважение.

Мне следовало бы счесть странным то чувство покровительства, которое шевелится в моей груди всякий раз, когда упоминают о ней.

Может, мне просто ее жаль. В конце концов, что еще можно к ней чувствовать?

Прежде чем согласиться на всю эту сделку с Джонсом, я попросил Рафаэля проверить подноготную его дочери, и, ну… весь отчет занял одну страницу.

Насколько скучную жизнь нужно вести, чтобы так получилось?

Я специально просил не присылать фотографии, потому что ее внешность не играет никакой роли в принятии моего решения. И все же, исходя из того, что я прочитал на этой странице… ее постоянно травили из-за фигуры или успехов в учебе, она была одиночкой почти всю старшую школу и никогда ни с кем не встречалась. Она находила утешение в книгах, и это, вероятно, привело ее к открытию библиотеки, которая с самого начала была провальной затеей.

Владелец продал ее ей, прекрасно зная о состоянии здания, и это то, что я отложил в памяти, чтобы разобраться позже.

Никто не смеет задирать мою жену, и пока длится этот брак, она будет находиться под защитой моего имени и моей репутации. Ни один дурак не сможет похвастаться тем, что ему удалось обмануть мою жену.

Одна близкая подруга и ни одного значимого бывшего, только бесконечные провальные свидания с неудачниками.

Судя по отчету, она добрая, любит цветы, книги и в основном сидит дома. Даже ни разу не была за границей, что кажется мне странным, учитывая состояние ее семьи. Короче говоря, она — полная противоположность женщинам, которых я обычно выбираю, и это играет мне на руку.

Все поверят, что я действительно влюбился. А так как в ней, похоже, нет ни капли злобы, никто не подумает, что она вышла за меня ради денег или чтобы получить мое наследство.

Я не смог бы выбрать более идеальную невесту, даже если бы постарался.

— Твое новообретенное уважение к узам брака поразительно. Тем не менее, насчет жены я тебя услышал. — Рафаэль наконец подает голос, поправляя запонки. — Я составил выгодный для обеих сторон контракт и брачный договор. — Он поднимает раскрытую ладонь. — Не хочу ничего слышать. Исходя из того, что я разузнал, у нее сложные отношения с отцом. Неразрешенные проблемы с папочкой, как правило, создают трудности при разводах, когда «дорогой папа» решает, что может использовать своего нежеланного ребенка в своих интересах. Давай не будем давать Джонсу никаких шансов.

Использовать слово «сложные», когда речь идет о чистой ненависти Джонса к этой девочке, — значит быть очень тактичным и щедрым.

Он ясно дал понять, что его незаконнорожденный ребенок был проклятием его жизни, из-за которого его бросила жена. Она погибла в автокатастрофе через несколько месяцев, поэтому он в итоге души не чаял в их единственном сыне и вымещал все свое разочарование на дочери.

Еще одна деталь, говорящая о его далеко не блестящем характере и объясняющая его отчаянное желание спасти семейное наследие для этого идиота.

Если бы не мое наследство, я бы послал его к черту. Я презираю родителей, которые выделяют любимчиков.

И еще больше я презираю родителей, которые винят своих ни в чем не повинных детей за собственные ошибки.

Взяв яблоко, я откусываю его, наслаждаясь сладким вкусом, и вдруг вижу, как мой отец пошатывается в сторону и роняет бутылку виски на пол, коричневая жидкость разливается вокруг него.

— Разве я не велел тебе сидеть в своей комнате? — орет он, швыряя пустой стакан в мою сторону. У меня есть секунда, чтобы увернуться, прежде чем он ударится о стену и разлетится на мелкие кусочки, осколки разлетаются в разные стороны. Я морщусь, когда один острый осколок задевает мою щеку. — Почему ты не можешь научиться сидеть смирно? Бесполезный, прямо как твоя мать.

— Ты добавил туда тот последний пункт? — спрашиваю я, и он кивает. — Тогда все в порядке. Пресса должна узнать о браке как можно скорее.

— Я солью фотографии, так что постарайся выглядеть счастливым.

— Как ты на своих? — парирую я, и он хмурится. — На секунду я даже поверил, что ты влюбился.

Его лицо темнеет, а резкий тон способен разрезать человека надвое.

— Перестань говорить о моей жене, Орион. Похоже, у тебя нездоровый интерес к тому, что принадлежит мне, и мне это не нравится.

Я никогда в жизни не видел его таким собственником по отношению к кому-то или чему-то, что дает мне понять: эта его жена… нечто гораздо большее, чем просто план мести.

Раздается звонок интеркома, прерывая наш разговор, и я нажимаю кнопку громкой связи.

— Здравствуйте, сэр, — приветствует меня Элизабет, мой секретарь.

Решение нанять ее пять лет назад было лучшим в моей жизни. Она как раз отправила единственную дочь в колледж и искала работу после трагической гибели мужа.

Она эффективна, тиха, строга и ценит порядок больше, чем я.

— Мисс Диана пришла к вам. И на первом этаже судья, говорит, что у него назначена встреча. Я не вижу его имени в списке.

— Согласуйте судью с охраной и выдайте ему специальный пропуск. Можете впустить его через десять минут после мисс Дианы.

— Будет сделано, сэр.

Она вешает трубку, и мгновенно раздается нерешительный стук в дверь, за которым следует мягкий щелчок, и входит женщина. Ее нежный голос заставляет все мои мысли разом замереть, ибо в этот момент я не могу сосредоточиться ни на ком и ни на чем, кроме нее.

— Привет.

Моя будущая невеста выделяется на фоне скучного черно-белого интерьера офиса, как редкий драгоценный камень посреди бесконечного хаоса, приковывая внимание своей потрясающей красотой, которая должна быть запрещена — настолько она совершенна.

С каких это пор я стал таким чертовски поэтичным?

Все, что я могу — это смотреть на нее, и я благодарен, что никогда не просил фотографию, потому что она не передала бы и доли реальности.

Ее тяжелые рыжие локоны, каскадом спускающиеся к пояснице, слегка покачиваются под гул кондиционера, их шелковистая текстура блестит в солнечном свете, льющемся из окна. Голубые кончики создают ощущение огня, окружающего ее, к которому отчаянно хочется прикоснуться. Мое тело напрягается при мысли о том, как я провожу по ним пальцами, крепко сжимаю их в кулак, когда она прогибает спину и позволяет мне оставить следы от укусов на ее бледной коже.

Чтобы ни у кого не возникло сомнений, кому она принадлежит.

Покорная, обессиленная от удовольствия, пока ее сапфировые глаза будут умолять меня продолжать.

Еще одна мысль, которая никогда не приходила мне в голову, когда дело касалось женщин, потому что идея о том, что кто-то действительно может меня хотеть, была фантазией, которой я никогда не жаждал предаваться.

Хриплый вздох срывается с ее полных губ, и она вскидывает подбородок, ее острый носик слегка дергается в знак протеста, когда она замечает мой пристальный взгляд. Она проводит пальцами по своему облегающему черному платью, которое подчеркивает полную грудь, узкую талию и широкие бедра, которые, вероятно, не соответствуют большинству современных стандартов красоты. Не то чтобы мне было не плевать.

Какой мужчина не захотел бы оказаться между ее бедер, когда она шепчет его имя ему на ухо, пока он берет ее снова и снова?

Незнакомое, но мощное чувство собственничества, смешанное с яростью, накрывает меня, воспламеняя кровь и превращая любых потенциальных мужчин, которые могли бы захотеть ее, в врагов, которых нужно уничтожить — потому что она моя.

Только моя.

Я ненавижу саму мысль о том, что кто-то может думать о том же, что и я, не говоря уже о действиях, и будь это любая другая ситуация, я бы счел это забавным.

Тридцать пять лет без одержимостей, которые могли бы управлять мной, но это прекрасное создание с ее любопытным, но осторожным взглядом и аурой невинности, окружающей ее, взывает к первобытной части меня, которая желает увести ее далеко и запереть, чтобы никто другой не мог предъявлять на нее права.

А может быть, такая реакция была неизбежна?

Я никогда не любил делиться, и у меня никогда не было ничего своего, кроме вещей. Теперь она станет моей женой. И весь мир узнает об этом, а те, кто не поймет?

Что ж, удачи им, она им понадобится, когда они предстанут передо мной.

Любой мужчина, который осмелится прикоснуться к ней, пока на ее пальце мое кольцо, обречен на смерть самым мучительным способом.

Она ахает, и я гадаю, что так сильно ее шокировало, и именно тогда я понимаю, что ее внимание переключилось на мою правую щеку. Спустя годы я начал понимать: это происходит, когда люди видят мои шрамы во всей красе. Что-то похожее на страх и жалость наполняет ее глаза, возвращая меня в настоящее, и знакомый холод возвращается.

Холод и здравый смысл напоминают мне, что такие женщины, как Диана, никогда по доброй воле не лягут в постель с таким мужчиной, как я. Они заслуживают принцев, а мое изуродованное «я» может быть ей только отвратительно.

И хотя я всегда покупал внимание женщин, я не стану делать этого со своей собственной женой.

— Это должно быть… интересно. — Голос Рафаэля пронзает мои мысли, и я перевожу на него взгляд, качая головой.

Нет.

Ничего интересного в этом не будет. Простое деловое соглашение, гарантирующее мне наследство.

Потому что все остальное?

Было бы принятием желаемого за действительное, а я давно усвоил, что загадывать желания на звезду — глупо.

Ибо жизнь имеет обыкновение заботиться о том, чтобы сбывались мои кошмары, а не мечты.

Диану никогда не затянет в мой темный мир, так как его уродство уничтожит ее.

И во мне еще должны оставаться частички сердца, потому что я этого не хочу.

Это означает, что этот брак будет холодным и безразличным, пока не закончится срок нашего контракта и мы оба не пойдем своими путями.

В конце концов…

Я вполне мог бы получить ученую степень по умению заставлять людей ненавидеть меня.

И раз уж Диана затронула струны моей темной души, я буду защищать ее от правды и тайн, которые окружают меня с той роковой ночи пожара. Будем надеяться, что у нее нет любопытной натуры и она сможет следовать всем правилам, обеспечивающим ее безопасность.

Потому что, если она решит вкусить запретный плод… она даст волю всем моим демонам, и я заманю ее в свой собственный ад, из которого нет выхода.

Мне ли не знать.

Я нахожусь в нем последние восемнадцать лет.

Глава 4 «Всякий раз, когда я читаю истории о злодеях, я задаюсь вопросом… Были ли они когда-то принцами с благими намерениями? Или же они родились с тьмой внутри, которой нужен был выход в виде разрушения? Почему же тогда так много людей сопереживают их страданиям? Возможно, в некотором смысле мы все в какой-то момент своей истории становимся злодеями. И если это правда… Я стала злодейкой в ту самую минуту, когда согласилась на эту свадьбу». Диана Диана

Откашлявшись в затянувшейся тишине, я повторяю:

— Привет, — и пристально смотрю на человека, который вот-вот станет моим будущим мужем.

Я тяжело сглатываю, мысленно проклиная себя за то, что не навела о нем справки до того, как решила прийти сюда.

Возможно, тогда я не была бы так шокирована.

Несмотря на любопытство, я отказывалась зацикливаться на его внешности, потому что это означало бы проявить интерес к этой сделке, а я его не испытывала.

Отец поставил меня в безвыходное положение, поэтому мне пришлось согласиться, особенно после того, как в больнице, где лежит бабушка, подтвердили, что он отказался оплачивать ее следующий ежемесячный счет. Тактика шантажа сработала на мне магическим образом: я сразу же написала ему, что согласна на этот фарс, ненавидя себя за свою слабость.

Я провела бессонную ночь, прокручивая в голове разные сценарии встречи с этим человеком, которому так отчаянно нужна жена, что он готов дать моей семье время разобраться со своим дерьмом, хотя это и бесполезно.

Грант просто использует это дополнительное время, чтобы создать еще больше проблем, потому что это его особый талант, и мстительная часть меня не могла бы радоваться этому сильнее.

Пусть семейная империя горит синим пламенем, мне плевать. Миллиона, который я получу от этой сделки, хватит на оплату медицинских счетов бабушки.

Однако никакие воображаемые сценарии не могли подготовить меня к моей новой реальности.

Его светлые волосы подчеркивают впалые изумрудно-зеленые глаза, которые, кажется, хранят в себе столько тайн, что любопытная часть меня так и тянется раскрыть их все. Однако холод и мощь, исходящие от него, словно предупреждают: не смей даже пытаться.

Для него его личное пространство священно, и никто не должен пересекать границы, которые он возвел вокруг себя.

Белая рубашка под серым костюмом натягивается на широких плечах, подчеркивая мускулистую фигуру, и мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В нем должно быть около метра девяноста пяти. Судя по всему, я едва достаю ему до плеча. Его массивная фигура, вероятно, позволяет ему возвышаться над большинством людей и добавляет веса его беспощадной репутации.

Галстук на его шее завязан чуть небрежно, и у меня чешутся руки подойти ближе и поправить его, чтобы ничто не портило его совершенство.

О боже.

Что это за мысли? Я никогда не считала мужчин в костюмах — и уж тем более в галстуках — сексуальными, но от мысли о том, чтобы поправить галстук этому человеку, по коже пробегают мурашки, создавая в голове довольно плотские образы, от которых трудно избавиться.

Мое нетронутое тело так изголодалось по вниманию, что, видимо, находит привлекательным любого парня, хотя сказать так было бы несправедливо по отношению к этому человеку.

Он великолепен — от его темного мужского обаяния до харизмы, которая окутывает меня, показывая, что этот человек подчиняет всех своей воле, и идти против него или пытаться обмануть было бы большой ошибкой.

Это знание разливает огонь по каждой клеточке моего тела, потому что рядом с таким мужчиной никто не посмеет обидеть женщину. Она будет знать, что он всегда заставит всех заплатить за причиненный ей вред, и сама эта мысль одурманивает.

Высокие скулы могли бы придать его лицу идеальную симметрию, высеченную скульпторами, если бы не длинный, злой красный шрам, тянущийся от правой щеки к шее. Что-то внутри меня надламывается при мысли о том, как больно, должно быть, было почти сгореть заживо; в газетах упоминали, что он перенес несколько операций, чтобы исправить другие травмы. Тем не менее, из-за того, что нервы находились слишком близко к глазу, они не смогли убрать шрам на лице.

Я сжимаю кулаки, сопротивляясь импульсивному желанию коснуться его, гадая, какова эта стянутая кожа на ощупь под моей ладонью и болит ли она до сих пор.

Любому другому мужчине это могло бы испортить внешность, но Ориону… это лишь добавляет сурового шарма.

Красивый злодей прямиком из сказок, ведь его никак нельзя назвать принцем, и все, что я могу — это пялиться на него как идиотка, не в силах даже представиться.

— Если ты закончила глазеть на меня, Диана, закрой дверь, и давай приступим. Время — деньги, а я бизнесмен.

Его резкий тон подобен ледяной воде, которая окатывает меня и вырывает из чар, наложенных в ту минуту, когда наши глаза встретились. Мои щеки вспыхивают при одной мысли о подтексте его слов.

Какой жалкой и нелепой я, должно быть, ему кажусь. Орион, вероятно, привык к тому, что женщины теряют дар речи, и мое внимание его раздражает.

У меня нет иллюзий по поводу своей внешности. Большую часть школьных лет я провела, борясь с комплексами из-за своих пышных форм и постоянных поддразниваний парней по поводу моих изгибов. Они из кожи вон лезли, чтобы указать на то, как я не вписываюсь ни в какие стандарты красоты. Я до сих пор содрогаюсь при мысли о том, как они щипали и хлопали меня по заду, считая это забавным.

Кто-то цокает языком, и только тогда я замечаю в офисе еще одного мужчину. Мои глаза расширяются, потому что я узнаю его мгновенно.

Он — легенда залов суда, я даже присутствовала на одном из его процессов, когда исполняла обязанности присяжного. Скажем так: мне жаль любого, кто решит сразиться с этим парнем в суде.

Насколько мне известно, на сегодняшний день он не проиграл ни одного дела.

— Орион, где твои манеры? — Он встает со стула, расплывается в улыбке и протягивает мне руку. — Рафаэль Райт. Приятно познакомиться.

— Диана. Мне тоже очень приятно. — Я жму его руку и быстро отпускаю, когда в воздухе разливается странное напряжение, словно кто-то обматывает мою шею шелковыми лентами и перекрывает кислород. — Вы будете проводить церемонию? — Я в замешательстве хмурю брови. Зачем еще нам здесь адвокат? И тут до меня доходит общая фамилия. — Вы братья? — Об их семье доступно так мало информации, что я всегда считала Ориона единственным ребенком.

Рафаэль посмеивается.

— Троюродные братья, если быть точным. И отвечая на твой вопрос: нет. Судья прибудет с минуты на минуту. Я адвокат Ориона, и пока ты его жена… и твой тоже. Я подготовил брачный контракт и соглашение, которые тебе нужно подписать до церемонии. — Он тянется к чему-то рядом со своим стулом, и я вижу в его руке черную папку. — Вот. Это надежный контракт, выгодный для вас обоих. Подписывай без опасений.

Я беру его, раскрываю, чувствуя себя неловко под долгим, сверлящим взглядом Ориона. Интересно, он ожидал, что я буду красивее или вроде того?

Я выпрямляюсь, отказываясь расстраиваться из-за этого. Кого волнует мнение незнакомца?

Затем я подавляю истерический смех, подступающий к горлу, ведь этот незнакомец скоро станет моим мужем.

Я вскидываю бровь, глядя на Рафаэля:

— Без обид, но пока я официально не замужем за вашим кузеном, вы представляете только его интересы. А значит, контракт надежен и выгоден для него. Не уверена, что то же самое относится и ко мне.

— О, мне нравится ход твоих мыслей, будущая невестка. — Он подходит к бару в правом углу этого просторного, но на вид такого безликого офиса. Должно быть, здесь есть дверь, ведущая в личную ванную комнату.

И, конечно же, великолепный вид на Бостон с тридцать пятого этажа. Будь я на его месте, я бы не смогла работать, а просто смотрела бы в окно все время.

Даже в ярком солнечном свете нельзя не заметить красоту города, а тысячи движущихся машин в плотном потоке создают ощущение спешки и хаоса, вместе с неугомонной потребностью исследовать этот мир.

Одна из причин, по которой я никогда не уеду в другой город или штат. Бостон безраздельно владеет моим сердцем.

Рафаэль наливает себе воды, делает жадный глоток и спрашивает:

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Ты теперь официант, Рафаэль? Если она чего-то захочет, Элизабет принесет. Пей свою чертову воду, — огрызается на него Орион, и губы мужчины дергаются, будто вся эта ситуация кажется ему забавной. — У тебя есть около пяти минут, чтобы прочитать документы. Когда придет судья, мы поженимся без промедлений, иначе сделка отменяется.

Я едва не подпрыгиваю от его окрика и отступаю назад, хмурясь на этого человека, который ведет себя со мной как полный придурок без всякой причины. Не я предлагала ему эту сделку о браке, и если он считает меня слишком невзрачной для себя, то пусть поищет другую невесту.

Неудивительно, что он создал такую империю, поглощая все эти компании. Нужно быть бессердечным, чтобы уничтожать всех вокруг.

Я, однако, держу рот на замке, так как это лучшая стратегия, которой я научилась в общении с влиятельными мужчинами.

Молчание нельзя процитировать неверно или использовать против тебя, и это очень кстати, когда растешь рядом с избалованным ябедой.

Просматривая сначала контракт, я нахожу большинство пунктов, о которых отец уже упоминал в своем гневном сообщении ранее.

Брак продлится один год, о нем будет знать весь мир. Если репортеры будут задавать вопросы, я должна говорить, что это брак по любви, и никто не должен сомневаться в моей преданности мужу.

Однако я замираю на пункте номер семь, прежде чем мои глаза встречаются с глазами Ориона. Он прислонился к столу, скрестив руки на груди, всё его внимание сосредоточено на мне, и у меня внутри всё переворачивается.

— Мы будем жить в твоем особняке? Почему? Я была под впечатлением, что мы будем вести раздельную жизнь. — По слухам, он живет в старом замке далеко от города. Там никто не бывал последние восемнадцать лет, так как он никогда не устраивает вечеринок, в отличие от своего покойного отца. — У меня есть бизнес, которым нужно управлять.

— Называть эту разваливающуюся библиотеку бизнесом — значит оскорблять само это слово.

Гнев захлестывает меня от его покровительственного тона, подразумевающего полное отсутствие уважения к моей работе, и я срываюсь прежде, чем успеваю себя остановить.

— Прошу прощения, что не все мы родились корпоративными акулами, которые пошли по стопам отцов и раздавливают терпящие крах предприятия направо и налево.

Его глаза темнеют от этих слов, я вижу, как он крепче вцепляется в стол, но его тон остается таким же отстраненным и ровным, как и прежде.

— Да, какая жалость. И, возможно, если бы вы использовали этот свой сарказм в общении с семьей, вы бы не оказались в такой ситуации. —Вот же…! — Сколько счастливых женатых пар вы знаете, которые живут в разных домах? — Резкая смена темы едва не вызывает у меня головокружение, но возвращает к сути разговора. — Это пункт, не подлежащий обсуждению. — Он вздыхает. — Мой особняк огромен, в большинстве случаев мы даже не будем видеться.

Он звучит так, будто в восторге от этой перспективы, и хотя я должна испытывать облегчение, мне больно осознавать, что он настолько во мне не заинтересован. Это настолько безумно, что я качаю головой и продолжаю читать контракт.

— Пункт десять. Мне не разрешается встречаться с кем-либо в течение всего срока этого брака. — Я бросаю взгляд на Ориона: кажется, стол сейчас треснет под его ладонью, в то время как Рафаэль посмеивается, делая еще один глоток воды.

Что в этом такого смешного?

— Ты хочешь встречаться с другими мужчинами, пока замужем за мной? — То, как он задает этот вопрос — отрывисто, — заставляет предположить, что ему трудно даже осознать подобную мысль.

Какой придурок. Он не может представить, что я кому-то нужна?

— Нет. Я имею в виду… нет. — Я замечаю, как его хватка немного ослабевает, но затем его костяшки снова белеют на краю стола, когда я задаю следующий вопрос. — В контракте ничего не говорится о вашей личной жизни. Собираетесь ли вы встречаться с другими женщинами, пока женаты на мне?

— Я не встречаюсь с женщинами.

— О.

Он хочет сказать, что ему нравятся мужчины? Это бы объяснило всё это…

— Я сплю с ними.

Мои щеки пылают так сильно, что наверняка стали пунцовыми, и незнакомая ярость пробегает по венам, потому что его слова задевают что-то глубоко внутри и пробуждают зеленого монстра, о существовании которого я и не подозревала.

Неужели это ревность? Не верится, что я могу чувствовать такое к парню, которого встретила всего несколько минут назад; возможно, я более бредовая и глупая особа, чем думала.

— Что ж, в любом случае, будете ли вы продолжать спать с другими женщинами, пока женаты на мне?

Мы замираем, глядя друг другу в глаза, и его полные губы изгибаются в улыбке, которая не достигает его хищного взгляда.

— Почему? Не хочешь меня ни с кем делить?

Я ощетиниваюсь, хотя от мысли о том, что любая другая женщина будет касаться его шрамов, я прихожу в ярость.

— Мне все равно! Я просто хочу, чтобы вы были благоразумны. Брак по контракту или нет, я не позволю проявлять к себе неуважение, чтобы все думали, будто муж мне изменяет.

— А, понятно. Значит, пока я делаю это тайно, я могу трахать других женщин, и ты не будешь против?

— Вам обязательно быть таким грубым?

— Тебе обязательно быть такой паинькой?

Его манера поведения раздражает меня настолько, что я перевожу внимание на Рафаэля, который все еще пьет воду и наблюдает за нами так, будто мы — развлекательное шоу.

— Я передумала. Я хочу быть уверенной, что никто из нас не будет спать с другими людьми, пока мы женаты. — Несмотря на то что я почти запнулась на этом слове, я произнесла его вслух, и это принесло такое освобождение. К черту все эти уроки этикета.

Я ожидаю, что Орион начнет протестовать, но он пожимает плечами — черт возьми, просто пожимает плечами — и говорит:

— Ладно.

Ладно? Это вся реакция? Я думала, он станет спорить, а он сдался так, будто его это вообще не волнует.

— Нам не обязательно прописывать это в контракте. Следующий пункт и так гласит, что обе стороны будут уважать брачные клятвы и вести себя соответствующим образом, — добавляет Рафаэль, поглядывая на свои платиновые наручные часы. — По моим расчетам, у вас осталась одна минута до прихода судьи. Что-нибудь еще, или вы готовы подписывать?

Я снова просматриваю его, затем перехожу к брачному договору, который вполне стандартен, и замираю на последнем пункте.

— Здесь сказано, что я получу десять миллионов долларов, когда брак закончится. Почему?

Отец никогда не упоминал об этом. Этот брак задумывался для того, чтобы дать им время спасти семейную компанию.

И десять миллионов? У меня никогда не было доступа к таким деньгам.

Орион отстраняется от стола и достает ручку из кармана пиджака.

— Потому что я не верю в бесплатный труд. — Я хмурюсь, и дыхание перехватывает, когда он подходит ближе. Его мужской аромат мгновенно окутывает меня, еще больше путая чувства. — Кажется несправедливым, что ты будешь выполнять работу только для того, чтобы твоя семья пожинала все плоды. — Он протягивает мне ручку. — Подписывай, Диана, и давай поженимся. — Его голос падает на несколько октав, пока я беру у него ручку, все еще не отрывая взгляда от его глаз, и в этот момент мне кажется, что весь мир исчезает.

Как я выживу целый год в браке с этим человеком, если я превратилась в полную дуру через десять минут после знакомства?

Оторвав взгляд от его глаз, я быстро подписываю оба документа, и он выхватывает их, протягивая руку Рафаэлю, который стоит в нескольких футах от нас.

Он забирает их, когда в помещении раздается стук и входит судья.

— Нам пора прекращать встречи при таких обстоятельствах, Рафаэль, — ворчит пожилой мужчина на адвоката, а затем улыбается нам. Многочисленные морщинки на его лице углубляются, он проводит рукой по седой бороде. — Это жених и невеста, я полагаю? Только никаких поцелуев до окончания церемонии. Вам повезло, что я обожаю любовь, иначе я бы отказался венчать вас в такой короткий срок. — Он грозит нам пальцем, и я собираюсь отодвинуться, чтобы создать хоть какое-то пространство между нами, но Орион ловит мою ладонь, осторожно подносит ее к губам и запечатлевает на ней легкий, как крыло бабочки, поцелуй, от которого по моему телу разливается жар.

— Что я могу сказать, судья? Я одержим своей невестой и не могу дождаться, когда запру ее. — Его хриплый голос вызывает дрожь во всем теле, и на мгновение я почти верю его словам. — Давайте сделаем это.

Вот только все это — огромная ложь.

Мне стоит возвести броню вокруг своего сердца и никогда не питать никаких чувств к своему без-пяти-минут-мужу, потому что это не любовный роман.

Чудовище не превратится в принца от капли любви, и подобные иллюзии только сломают меня.

Деловая сделка.

Я позабочусь о том, чтобы эти слова выгравировались в моем мозгу, и буду игнорировать свои запутанные эмоции, потому что физические реакции ничего не значат.

Сегодня я выйду замуж за Ориона Райта, и если все пойдет хорошо, я уйду, имея на счету десять миллионов долларов.

Деньги, которые спасут бабушку и избавят меня от необходимости когда-либо исполнять прихоти отца.

Однако почему-то эта мысль не приносит мне покоя.

Брак с Орионом станет испытанием для всей моей силы воли — а если и есть что-то, в чем я безнадежна…

Так это в победе над властными мужчинами.

Глава 5 «Говорят, что с каждым замком связана своя история. В конце концов, они были построены в те времена, о которых мы можем читать только в книгах. Но… Некоторые из них настолько холодны и мрачны, что в них не осталось ничего, кроме одиночества и бедствий, которые грозят поглотить тебя целиком. И единственный способ избежать своей несчастной участи? Убежать от него как можно дальше. Ведь даже у замков есть души, которые могут захотеть раздавить тебя». Диана Диана

Дождь барабанит по крыше машины, пока мы едем по пустому шоссе. Я смотрю в окно, почти ничего не видя из-за ливня.

— Вам комфортно, мэм? — спрашивает водитель, Тимоти, и я ловлю его отражение в зеркале заднего вида. — На улице немного похолодало, так что, если нужно, рядом с вами есть плед. Мы должны быть на месте через пять минут.

Несмотря на бодрый тон, его бесстрастное выражение лица остается неизменным. Этому человеку должно быть за шестьдесят: седая борода, жесткие волосы и глубокие морщины, испещряющие лицо.

— Матильда уже ждет вас.

— Матильда?

— Да. Она присматривает за особняком. Можно сказать, мы все под ее властью. — Он проводит пальцами по бакенбардам. — У нее много строгих правил, благодаря которым особняк функционирует. — Он бросает взгляд через плечо. — Она презирает хаос и крайне нетерпима к беспорядку.

Судя по описанию, Матильда — та еще заноза, но я оставляю это при себе, так как последние полтора часа мои эмоции и так на пределе.

После короткой церемонии, на которой Рафаэль сделал несколько снимков и сообщил нам, что отправит их в крупные таблоиды, чтобы информация распространилась быстрее, мы получили свидетельство о браке. Орион позвал Элизабет — она оказалась приятной женщиной, хоть и совсем не улыбается. В мгновение ока она подготовила водителя, чтобы отвезти меня в семейное поместье Райтов.

В кабинет вошла женщина в строгом костюме-двойке с белым конвертом и передала его судье, который поправил пиджак и в замешательстве нахмурился.

— Это моя благодарность за то, что выручили нас в такой короткий срок. Тот взял конверт, заглянул внутрь и покачал головой: — Я слышал, вы любите рыбалку.

— Люблю, но это слишком. — Он постучал по конверту. — Мне не нужен дорогой курорт, чтобы предаваться любимому хобби.

— Ваша жена могла бы это оценить. Рыбалка ведь не самое ее любимое занятие? Так вы оба сможете насладиться небольшим отпуском без споров.

Судья улыбнулся и кивнул:

— С этим трудно спорить. Что ж, тогда я приму этот подарок. Желаю вам счастливой семейной жизни и рассчитываю на приглашение на крестины. — Должно быть, он прочитал шок на моем лице, потому что тут же цокнул языком. — Не волнуйся, дорогая. Если вы не хотите детей, это тоже нормально. Я просто шучу.

Рафаэль положил руку на плечо судьи и указал на дверь:

— Позвольте, я вас провожу. — Он отсалютовал мне: — Добро пожаловать в семью, Диана. Она сумасшедшая и чокнутая, но тебе может даже понравиться.

Моргнув от удивления, я пробормотала:

— Спасибо.

Кузены обменялись долгим взглядом, прежде чем Рафаэль и судья вышли из кабинета.

— Элизабет, пожалуйста, вызови Тимоти. Он отвезет Диану домой. — Элизабет, не теряя ни секунды, что-то напечатала на планшете. — Также нужно нанять грузчиков, чтобы они занялись ее вещами.

Я была настолько ошарашена этим распоряжением, что пришла в себя лишь через секунду.

— Я не хочу, чтобы кто-то копался в моих вещах. Почему я не могу сейчас поехать к себе домой и встретить вас уже там, когда приедут грузчики? Я предпочла бы найти утешение в собственном доме, даже несмотря на арендодателя, который стучит в мою дверь каждые пару часов, напоминая о долгах. Отец обещал покрыть их в рамках нашей сделки.

— Ты моя жена, Диана, и ты будешь жить в моем доме. Если хочешь присутствовать при приезде грузчиков — пожалуйста. Но пока ты моя жена, ты спишь там же, где и я. Это ясно?

— Мне нужно заплатить арендодателю за несколько месяцев. Он ждет денег сегодня, иначе выбросит мои вещи. — Мне хотелось, чтобы земля разошлась и поглотила меня целиком, лишь бы избежать этого постыдного признания; этот человек наверняка понятия не имеет, что такое нужда. — Так что мне нужно…

— Элизабет.

— Считайте, уже сделано, сэр.

Его зеленые глаза по какой-то причине потемнели, когда он посмотрел на мои руки, и я быстро спрятала их за спину, гадая, не осуждает ли он мои ненакрашенные ногти или что-то в этом роде. У меня не было времени заняться маникюром, но он, вероятно, привык к более изысканным вариантам.

— Я обо всем позабочусь, а завтра ты сможешь забрать свои вещи. Дискуссия окончена. Я и так потратил достаточно времени на этот бесполезный разговор.

Я даже не стала спорить. Моя реакция на его прикосновения и слова вызвала в душе такой хаос, что мне хотелось поскорее убраться оттуда и использовать первую же возможность сбежать из его компании.

— В доме работает много людей?

Несмотря на свой стоический вид, Тимоти оказался чертовски болтливым.

— Да. Большинство из нас наняла еще покойная мать Ориона, мисс Анжелика. Она была прекрасной души человеком. — В его словах слышались нотки грусти, и это меня задело. — Впрочем, мы наняли несколько новых горничных и садовников. Наши семьи работали на Райтов поколениями, поэтому наши дома построены на их земле. — Он подмигнул мне, и я выдавила ответную улыбку. — Мы все очень близки. Не волнуйтесь, мэм. Вы никогда не почувствуете себя одинокой. Наша работа — сделать вашу жизнь проще.

Ну конечно.

Я тоже выросла в окружении прислуги, и хотя они стараются держаться в стороне, они всегда маячат на заднем плане, и со временем понимаешь, что и у стен есть уши. Это в каком-то смысле шахматная партия, так как их лояльность зависит от того, как ты к ним относишься; некоторые союзы могут быть выгодными, а другие — наоборот. Если перейдешь дорогу кому-то из них, они могут превратить твою жизнь в ад. Судя по информации, которую я получила, они по-настоящему любили мать Ориона, и эта преданность перешла на него, а значит, они будут присматривать за мной ради него.

Я не буду одна, но я буду одинока, что бы там ни говорил Тимоти. Еще один момент, который я решила оставить без комментариев.

— Приятно слышать, — ответила я, как раз в тот момент, когда в сумочке завибрировал телефон. Я выхватила его, мысленно застонав при виде имени отца, высветившегося на экране.

«Ты вышла за него????» «Почему не отвечаешь на звонки?» «Если в последний момент ты струсила, я никогда тебя не прощу, Диана». «Позвони мне, как только увидишь эти сообщения, и жду от тебя подобающего поведения в дальнейшем».

Неужели он правда думает, что мне есть дело до его ожиданий? Пусть катится ко всем чертям.

Машина резко остановилась, и водитель объявил:

— Мы приехали.

Сквозь яростно работающие дворники я увидела железные ворота и нескольких охранников в дождевиках. Один из них свистнул, они отступили, затем раздался скрежет, и ворота открылись. Тимоти въехал внутрь, на узкую асфальтированную дорогу, освещенную бесчисленными лампами, которые, казалось, светили прямо из земли.

Опустив стекло и игнорируя капли дождя, падающие на нос, я прильнула к двери, изучая открывающийся вид.

Аккуратно подстриженная, мерцающая трава покрывала огромную территорию. По всему поместью были разбросаны бесконечные кусты роз; их цветочный аромат висел в воздухе, щекоча ноздри. Они цвели так ярко, что казались почти нереальными. Наверное, срезать их — преступление.

Казалось, этот великолепный сад существует только ради роз. Это создавало какое-то магическое ощущение, и даже гром, сотрясающий небо и нагоняющий мрак, лишь добавлял очарования.

По мере того как мы продвигались вглубь поместья, вдали мелькали мраморные статуи, изображающие древнегреческих богов и богинь. Та, что стояла в самом центре, в окружении красных роз, привлекла мое внимание больше всего — свирепая богиня с луком в руках, целящаяся прямо перед собой, пока ветер откидывает ее волосы назад. Скульптор настолько точно передал ее черты, что я почувствовала, как она охраняет территорию, словно посылая предупреждение каждому входящему.

Артемида.

Богиня охоты, дикой природы, зверей, луны и деторождения. Яростная защитница тех, кто этого заслуживает, но способная с легкостью уничтожить любого, кто перейдет ей дорогу. Она — любимая дочь Зевса, которая попросила его никогда не выдавать ее замуж. И единственная причина, по которой я знаю все эти факты? Моя мать была помешана на греческой мифологии, хранила книги на эту тему и собирала всю информацию, которую только могла найти. Именно поэтому я получила свое имя. Она назвала меня в честь Артемиды, потому что Диана — это римское имя богини. Она надеялась, что с этим именем я заслужу любовь отца. Я никогда не могла понять ее заблуждений, учитывая, что они познакомились, когда она работала элитной эскортницей, и влюбилась в женатого мужчину, которому на нее было наплевать.

— Улыбнись, радость моя, — говорит мама, заканчивая заплетать мне косы и проводя пальцами по моему фиолетовому платью со вздохом. — Посмотри, какая ты красавица. Уверена, ему понравится. — Она указывает на наше отражение в зеркале. — У нас даже бантики на платьях одинаковые. — Она хлопает себя по бедру. — Мы пойдем сегодня в парк и проведем весь день с папочкой. Ты рада, малышка?

Я киваю, хотя сердце уходит в пятки, потому что папочка никогда не бывает рад проводить с нами время. Обычно он кричит на маму, отталкивает ее и игнорирует меня. В редких случаях мне удается поесть мороженое с охранниками, пока они продолжают ругаться.

— Папочка очень тебя любит, Диана. — Мама обнимает меня сзади, и на секунду я вижу грусть в ее глазах — таких же синих, как мои, — и ее объятия становятся крепче. — Он любит тебя. Просто не знает, как это показать. Ты его дочь. Никогда об этом не забывай. — Она целует меня в щеку. — Ты никогда не проживешь такую ужасную жизнь, как я. Я об этом позабочусь.

Я быстро смахиваю слезу, скатывающуюся по щеке, и прикусываю изнутри нижнюю губу, отказываясь идти по тропе этих воспоминаний — детство оставляет во мне лишь пустоту. Единственным грехом моей матери было то, что она полюбила человека, который ее ненавидел, и это в конечном итоге ее убило.

Сосредоточившись на дороге впереди, я вижу беседки и оранжереи, где наверняка выращивают еще больше роз. Фонари по всему периметру позволяют гулять по саду в полночь, не боясь заблудиться.

— Анжелика обожала розы. Это были ее любимые цветы, поэтому после ее смерти Орион изменил ландшафт. Иначе мы бы не вырастили все эти кусты. — Сердце больно сжимается от этого печального проявления любви. Кто-то скажет, что когда есть деньги, можно купить что угодно, но вложить в это такой смысл… ребенок внутри меня, потерявший маму слишком рано, сопереживает его боли. — Они такие красивые, но сущий ад для моей аллергии. — Он смеется и хлопает себя по груди. — У меня теплеет на душе, когда я вижу их, потому что это была ее мечта.

— Она не могла выращивать их при жизни?

Он поджимает губы и качает головой, поворачивая направо. Именно тогда я замечаю трехэтажный замок, раскинувшийся вширь, кирпичное строение, стены которого увиты розами. Там должно быть около двадцати комнат, судя по окнам с цветными стеклами и массивным двойным дверям, которые охраняют огромные мраморные псы. В общем, всё вокруг кричит о власти, и по архитектуре я могу догадаться, что здание было спроектировано в девятнадцатом веке. Можно подумать, Орион из королевской семьи. Всем известно, что его отец был нищим студентом, когда встретил его мать. Это одна из причин, почему они поженились совсем молодыми. Очевидно, он сколотил состояние с нуля, но как он купил такой замок? Подобная архитектура обычно остается в семьях поколениями, и я не представляю, чтобы кто-то продал семейное наследие. Это глупое решение со всех сторон, включая деловую, ведь можно было получить гораздо больше денег, превратив это в музей или что-то подобное.

— Мистер Уокер не позволял.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что он отвечает на мой вопрос, паркуя машину у мраморной лестницы, ведущей к дому.

— Кто такой мистер Уокер?

— Отец Ориона.

Я моргаю.

— Разве он не был мистером Райтом?

Он фыркает, вцепляясь в руль, и ворчит:

— Нет. Он взял фамилию семьи Анжелики, когда понял, как далеко сможет продвинуться с ней. — Проходит мгновение. — Как будто женитьбы на богатой наследнице ему было мало.

Значит, отец Рафаэля, должно быть, был двоюродным братом матери Ориона? Это определенно объясняет их огромные состояния.

— Его смерть могла бы стать праздником, если бы только Анжелика не умерла первой.

У меня нет времени размышлять над всеми этими довольно тревожными семейными преданиями — каким человеком нужно быть, чтобы твой водитель мечтал отпраздновать твою смерть? — дверь машины открывается как раз в тот момент, когда гром сотрясает небо. Я вижу пожилую женщину во всем черном с туго зачесанными назад волосами. Она стоит у входной двери и с мрачным выражением лица наблюдает за нами.

— Добро пожаловать домой, миссис Райт. — Я ошарашенно смотрю на пожилого мужчину, который приветствует меня, держа зонт, пока сам промокает до нитки под дождем. — Позвольте мне помочь вам. — Он протягивает мне руку в перчатке, и я замечаю, что его ливрея состоит из длинного черного фрака и серых брюк с соответствующими кожаными туфлями.

Совершенно ошеломленная, я отвечаю:

— Здравствуйте, — и вкладываю свою ладонь в его руку, выбираясь из машины и махая Тимоти. — Спасибо, что подвезли.

— К вашим услугам в любое время, мэм.

— Пожалуйста, зовите меня Диана.

Меньше всего мне нужно, чтобы все эти почтенные люди величали меня «мэм». Бабушка бы мне шею за такое намылила. В нашей семье она была единственной, кто ценил людей, работавших на нас, и никогда не позволял неуважения, даже когда мой брат закатывал истерику за истерикой, требуя уволить «этих церберов». А церберами он называл всех, кто не позволял ему творить всякую хрень.

— Меня зовут Леон. — Мужчина рядом со мной, которому тоже должно быть за шестьдесят, представляется, пока мы идем к дому. — Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, дайте мне знать. Всё, что вам нужно сделать — это позвонить в колокольчик.

— Позвонить в колокольчик? —Что за бред?

— Да. В каждой комнате есть колокольчик, в который можно позвонить, чтобы вызвать нас.

— Да уж, не думаю, что это будет необходимо.

Очевидно, существует уровень богатства моей семьи и уровень достатка семьи Райт.

Мы доходим до дверей, Леон закрывает зонт, стряхивая воду, пока мы с женщиной переглядываемся. Матильда наконец решает заговорить, ее голос настолько пустой и ворчливый, что кажется, будто он доносится прямиком из преисподней.

— Добро пожаловать, миссис Райт.

— Привет. Очень приятно познакомиться. Просто зовите меня Диана, пожалуйста.

В ее взгляде проскальзывает холод.

— Вы — жена мистера Райта, и к вам будут обращаться по титулу. Мы не допускаем фамильярности.

Ладно.

— Я провожу вас в вашу комнату. Мистер Райт сообщил мне, что вы поселитесь в левом крыле, в то время как он займет правое. Постарайтесь туда не заходить. Он предпочитает уединение, а мы не позволяем никому нарушать правила.

О, жизнь с этой женщиной в течение года будет тем еще опытом.

— Не беспокойтесь. Мне неинтересно осматривать его крыло.

На самом деле, я буду держаться от него как можно дальше.

Она игнорирует мою реплику, и мы входим в дом. Нас встречает золотистый мрамор, каблуки звонко стучат по нему, пока мы идем по коридору с развешанными на стенах картинами в сторону лестницы. Скорость Матильды не позволяет мне ничего рассмотреть.

Мы быстро поднимаемся на второй этаж, и она сворачивает налево в бесконечный коридор, где расположено около десяти комнат. Когда мы входим в третью, она хлопает в ладоши, и свет мгновенно зажигается.

Я замираю, разглядывая огромную комнату с кроватью «queen-size», белым диваном, парой кресел, шкафом и небольшим столиком у распахнутых дверей балкона. Белые занавески колышутся в разные стороны под порывами ветра снаружи, приносящего свежий воздух. В общем… Здесь настолько же безлико, насколько и холодно. У Райтов что, аллергия на цвет? Почему весь интерьер черно-белый?

— Ванная там. — Она указывает на черную дверь в нескольких футах. — Поскольку вся ваша одежда прибудет завтра, мы взяли на себя смелость обеспечить вас всем необходимым на сегодняшнюю ночь. Ужин будет подан в восемь, так что у вас достаточно времени, чтобы отдохнуть.

Она разворачивается на каблуках и направляется к двери, а я, наконец, выхожу из оцепенения.

— Я не голодна. Я просто лягу спать, а перекушу позже.

Она замирает на пороге, и у меня по спине пробегает холодок, когда она оглядывается на меня через плечо.

— Ужин будет подан в восемь. На ужин у нас принят формальный стиль одежды, так что, пожалуйста, выберите платье, которое для вас приготовили.

Одно дело — иметь общие правила, и совсем другое — пытаться заставить меня есть, когда я не хочу, или следовать какому-то странному этикету, который она тут развела.

— Я не думаю…

— Это не обсуждается. — Она закрывает дверь, но я отчетливо слышу то, что осталось несказанным.Иначе хуже будет.

Что за чертовщина здесь творится, еще раз?

С громким вздохом плюхнувшись на кровать, я задаюсь вопросом: а может, Орион — самый нормальный человек здесь? Разве это не просто чудесно?

Однако одна лишь мысль о муже проносится в голове, и у меня перехватывает дыхание, ведь это значит, что нам придется ужинать вместе. Целый ужин в компании человека, который умудрился за десять минут сбить меня с толку и разбудить мое тело — как бы жалко ни было это признавать.

— Во что ты ввязалась, Диана? — бормочу я себе под нос и закрываю лицо руками, тяжело выдыхая и моля всех богов о помощи.

Потому что мне кажется, я только что вошла в проклятый замок, и раз уж я не собираюсь разрушать никакие чары…

Будем надеяться, что я выберусь отсюда живой.

Потому что пока я чувствую себя добычей, попавшей на вражескую территорию.

А что делает добыча, когда охотник нацеливает на нее свой взгляд?

Она бежит.

Глава 6 «Мне всегда казалось интересным, что в оригинальной французской сказке Зверь никогда не похищал Красавицу. Он дал ей выбор, и она решила пожертвовать собой, чтобы спасти своего отца. И тем не менее на протяжении многих поколений эту историю использовали для описания всевозможных испорченных отношений. Как глупо, правда? Винить того, кто никого ни к чему не принуждал. Но такова жизнь. Она никогда не бывает справедливой. И чем раньше мы это поймем? Тем легче будет с этим смириться». Орион Орион

— Это большой объем работы, — говорит архитектор, оглядывая библиотеку и морщась, когда что-то падает с крыши вместе с несколькими книгами где-то вдали. — По правде говоря, Орион, я не уверен, что здесь вообще безопасно находиться прямо сейчас.

Он достает сигарету из заднего кармана и закуривает, вдыхая никотин и выпуская дым с громким выдохом.

— Судя по эскизам и инфраструктуре, это здание должны были снести давным-давно. Удивлен, что владельцу удалось продать его ей. Любая законная инспекция выявила бы все эти проблемы.

Он приседает и стучит по полу, и тот трескается под его костяшками.

— Да, это место — одна сплошная зона риска.

Гнев скользит по моим венам, заражая кровь и пробуждая во мне ревущего монстра, который жаждет убить любого, кто подверг мою жену такой опасности. Мне ненавистна сама мысль о том, что могло бы с ней здесь случиться.

В ловушке, в холоде, в одиночестве и боли, когда бы это чертово здание ни решило сдаться…

Мои кулаки сжимаются, и я с трудом сдерживаю ярость в голосе, потому что Эрос сразу послал бы меня к черту. Он человек не из терпеливых. Но он лучший из лучших в своем деле. Я бы не стал обращаться к нему за быстрой услугой, если бы это было не так.

— Ты можешь это исправить?

Он встает и выдыхает еще порцию дыма, усмехаясь.

— Конечно. Я бы снес большую часть и построил поверх определенную конструкцию. Мы все еще можем сохранить первоначальный дизайн и довести его до совершенства.

— Значит, так мы и сделаем. Деньги и время не проблема.

В ту же минуту, как мы поженились, я отправил ее домой, потому что в ее присутствии мне было трудно дышать. Мои собственнические порывы требовали схватить ее и запереть где-нибудь, чтобы я мог изучить все способы, которыми ее тело будет откликаться на меня.

Только на меня.

Однако моему разочарованию и эрекции ничем нельзя было помочь, поэтому я всегда мог направить энергию во что-то другое — именно тогда я и привел свой план в действие. За эти короткие часы я обнаружил, что хочу увидеть место, которое так любила моя жена, потому что, черт возьми.

Да, я собственник, когда дело касается нее, и это то, что я должен признать, как бы нелепо это меня ни выставляло.

Эрос оглядывает мою фигуру с ног до головы.

— Ты, должно быть, очень любишь свою жену, раз хочешь провернуть всё это.

Он описывает пальцем круг в воздухе.

— Для нее. Кстати, поздравляю со свадьбой.

— Безопасность моей жены превыше всего.

Я предпочитаю не углубляться в то, почему мне так нравится называть ее своей женой, чтобы все мужчины слышали и знали, что она недосягаема. Это наполняет меня удовлетворением настолько сильным, что я могу получить разрядку от одного этого чувства. Что напоминает мне…

— Мне нужно попросить тебя об услуге.

— Я полагал, что услуга — это то, что ты вытащил меня из постели в такую рань.

У нас обоих огромные империи, которыми нужно управлять. Разница лишь в том, что Эрос не может функционировать по утрам и обычно создает свои шедевры после девяти вечера, игнорируя внешний мир до этого времени. Его младшая сестра занимается управленческими делами в его отсутствие.

— Поскольку свадьба была спешной, у моей жены нет приличного кольца на пальце.

Я решил никому не говорить об истинных причинах этой свадьбы, включая Эроса.

— Разве у тебя нет какой-нибудь семейной реликвии, чтобы подарить ей?

— Моя жена будет носить кольцо, которое купил для нее я.

В его взгляде вспыхивает удивление от моего резкого тона, потому что мысль о том, что она будет носить всё то дерьмо, что покупали мой отец и дед, вводит меня в иного рода безумную спираль. Эти кольца с тем же успехом могут быть прокляты, поскольку все женщины, носившие их, редко были счастливы.

— Я хочу кольцо для помолвки от Прайсов.

Ювелирный дом семьи Прайс легендарен своими уникальными и изысканными бриллиантами, что делает его одним из самых востребованных ювелирных домов в мире. Чтобы получить помолвочное кольцо, созданное одним из них, нужно пройти через определенные тернии, и даже этого может быть недостаточно.

На самом деле, они очень дотошны — возможно, потому, что пары, для которых они создают кольца, обычно живут вместе десятилетиями, так что их кольца почти стали синонимом слова «преданность».

Но также из-за ценника немногие могут их себе позволить. Обычно они показывают, что мужчины обожают своих женщин, когда делают это, и я не допущу, чтобы кто-то думал иначе.

Меня до сих пор бесит, что Диане пришлось терпеть все издевательства со стороны семьи и одноклассников. Если бы я мог найти каждого из них и заставить заплатить, я бы это сделал. На самом деле, какая блестящая идея.

Эрос возвращает меня к текущему разговору.

— Тогда купи его.

Он закашливается дымом, когда я сильно толкаю его, и он спотыкается, усмехаясь.

— Какие мы чувствительные, а?

— Флориан Прайс послал меня к черту, потому что он в отпуске со своей женой.

Вчера я бы расспросил его подробнее, хотя за эти годы слышал о нем разные слухи.

Самый примечательный из них гласил, что он влюбился в младшую сестру своего лучшего друга и обрюхатил ее, что разозлило его крестного отца, который по совместительству был отцом его жены.

Чертовски запутанная история, если спросите меня, но у них, должно быть, всё сложилось. К его жене нельзя подойти так, чтобы он не оказался где-то рядом, и я не могу сказать, что осуждаю парня.

Я тоже не хочу, чтобы кто-то приближался к Диане, и хотя моя одержимость кажется стремительной и нездоровой, мне плевать.

Моя жена — моя, и я позабочусь о том, чтобы весь мир узнал об этом всеми возможными способами.

— Так я нужен тебе из-за моих связей, так? — спрашивает Эрос и шипит сквозь зубы. — Какой же ты плохой друг.

— Мы не друзья.

Мы знаем друг друга с пяти лет, и нас сблизила взаимная ненависть к нашим отцам, которые использовали своих детей как оружие и никогда не заботились о них.

Семейные торжества и отпуска, частные школы-пансионы и даже престижные университеты.

Похороны наших матерей.

Мы шли по жизни вместе, всегда видя друг друга, но никогда не доверяя друг другу свои секреты, так как отцы преподали нам ценный урок.

Уязвимость может быть и будет использована против тебя, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Поэтому, хотя мы всегда прикрываем друг другу спины, и он был единственным, кто навестил меня в больнице после пожара и помог мне… мы никогда не называли друг друга друзьями и не просили ни о чем, кроме услуг.

— Как скажешь, влюбленный мальчик. Думаю, нам нужно принять тот факт, что, похоже, ни ты, ни я не завели друзей в этой жизни.

— У нас есть семьи, и говоря о семьях… поговори со своим зятем. Сейчас же.

— Мой зять может быть младше Флориана на двенадцать лет, но он всё равно Прайс. Он тоже может послать тебя к черту и сделает это. И сделает это, смеясь тебе в лицо.

Да, Киан Прайс известен своим вспыльчивым нравом, он чертовски забавен, когда устраивает хаос, и это мне в нем нравилось.

Эросу — не очень, особенно когда тот похитил его сестру, но это совсем другая история.

— Тебя он не пошлет. Или, что еще лучше… позвони Мирабель. Он сделает всё, о чем она попросит.

Одна из причин, по которой Эрос не убил этого парня все те годы назад, хотя я бы не винил его, если бы он это сделал. Этот человек — полный психопат, и я думаю, Мирабель — единственная, кто держит его в узде.

Ну, он почти сжег целый остров ради нее, так что и это тоже было.

— Если подумать… он работал над помолвочным кольцом несколько дней назад. Назвал его одним из своих лучших шедевров, который планировал выставить на аукцион.

— Звучит как кольцо, подходящее для моей жены. Позвони ему. Сейчас же.

Он закатывает глаза.

— Пожалуйста, только не ты. У меня скоро будет аллергия на слово «жена» из-за того, как часто вы все его используете.

Он вздыхает.

— Я позвоню ему, а тебе придется заплатить, — предупреждает он, и мои губы дергаются, как будто подобные предупреждения когда-либо на меня действовали.

— Деньги — не проблема. Ты знаешь это лучше всех.

Мы оба постоянно возглавляем списки самых богатых холостяков, и Эрос редко, если вообще когда-либо, посещает собрания. Большую часть времени он игнорирует женщин.

На самом деле, я никогда не видел его на свидании, и он никогда не обращал внимания на женщин, пока мы росли. Да и вообще ни на кого.

Я просто предполагал, что секс его не интересует вовсе.

— Если я это сделаю, мне тоже понадобится услуга.

В последний раз он просил об услуге, чтобы выследить Киана на одном из его частных островов, который граничил с моим.

— Называй ее.

— Мне нужно притворяться паинькой с одной семьей, чтобы получить от них то, что я хочу. Мать спит и видит, как бы сбыть мне одну из двух своих юных дочерей. Если спросишь меня, она бы с радостью отдала мне обеих. Вот насколько она помешана на моем состоянии.

Мы оба усмехаемся, потому что некоторые матери вообще не заслуживают быть матерями и видят только знаки доллара, игнорируя счастье своих дочерей.

— Как фамилия семьи?

Его губы сжимаются в ниточку, когда гром снова сотрясает небо, и дождь льется сквозь маленькие щели в потолке, капая на книги и мебель.

Диане пришлось всё это терпеть?

Мне лучше поскорее убраться отсюда, пока я сам не снес это здание из-за того, насколько опасным оно было для моей жены.

— Уильямс.

Моя бровь взлетает вверх, я скрещиваю руки на груди, прислонившись спиной к одному из стеллажей и изучая его.

— Уильямс — это тот самый доктор Уильямс, который был онкологом твоей матери?

Один из лучших в своей области, по словам отца Эроса, за исключением того, что как только его мать начала у него лечиться, ей стало хуже, и она умерла в муках.

Он всегда винил врача и верил, что отец подкупил его, чтобы тот убил его мать самым естественным способом, но у него никогда не было доказательств. Я думал, он оставил эту затею.

Очевидно, он просто ждал идеального момента для удара.

— Тот самый.

Я не вижу, чем могу ему помочь, но всё же спрашиваю:

— Какую услугу ты хочешь?

— Его старшая дочь — лучшая подруга твоей жены. Ее зовут Психея.

Имя кажется знакомым, и я вспоминаю, что читал отчет о ней, изучая ее фотографию.

— У нее проблемы с ногой после опасного падения.

— Ничего такого, что не исправила бы операция, но ее мачеха не хочет за нее платить.

Я замечаю, как напрягается его голос.

— В любом случае… она единственная наследница состояния своей матери, и отец любит ее.

Спорно. Когда любишь своего ребенка, ты не позволяешь никому, а тем более жене, плохо с ним обращаться.

— Я всё еще не понимаю, в чем заключается услуга.

— Услуга в следующем: когда бы мне ни понадобилась твоя помощь с Психеей… ты сделаешь то, что я попрошу, даже если это может разозлить твою жену. Соглашайся сейчас, иначе я не буду звонить Киану.

Я выпрямляюсь.

— Я ничего не обещаю. Если ты планируешь какую-то херню…

— Нет, — отрезает он, туша окурок о ближайшую поверхность, явно не заботясь о мебели, которую мы всё равно выбросим. — Я не причиню ей физической боли, но она — оружие, которое я хочу использовать против ее отца, если понадобится. Наши методы не всегда приятны, и мы оба это знаем. У твоей жены могут возникнуть проблемы с этим, и ты должен пообещать поддержать меня. И я обещаю, что всё, что я сделаю, не будет опасным для Психеи и не заставит ее ни к чему принуждать.

Мы оцениваем друг друга несколько мгновений, прежде чем я, наконец, протягиваю руку.

— По рукам, но если ты когда-нибудь нарушишь договор или Психея прибежит ко мне в слезах? Сделка расторгнута.

Как ребенок жестокого отца, ведшего двойную жизнь, я бы никогда не проигнорировал крик женщины о помощи.

— По рукам.

Он достает телефон, нажимает что-то на экране и подносит его к уху. Через секунду он говорит:

— Киан, помнишь то кольцо, которое ты разработал?

Он уходит, чтобы обсудить детали, когда звонит мой собственный телефон.

Я вижу имя Матильды, вспыхивающее на экране, и снимаю трубку.

— Алло?

— Мистер Райт, я звоню сообщить вам, что ужин будет подан через час.

— Что?

Взглянув на кривые часы, висящие на стене, я понимаю, что уже семь.

— С каких это пор ты информируешь меня о таких вещах?

Я целую вечность не ужинал дома, и когда я всё-таки появляюсь в особняке, то либо для того, чтобы завалиться спать, либо чтобы перезарядиться.

Единственная причина, по которой я всё еще содержу это поместье и весь персонал, — это уважение. Они работали на мою семью с моего рождения, а Матильда когда-то была моей няней.

Даже если эта женщина помешана на правилах, которые не имеют никакого смысла, — не то чтобы я расспрашивал ее о них.

— Мистер Райт, теперь вы женаты, и по правилам этого дома супружеская пара обедает вместе.

Несмотря на то, что я приехал сюда за кольцом, я планирую игнорировать свою жену, потому что если я увижу ее в своем доме, в моем кольце, когда она ест мою еду?

Да, я могу просто снести всё со стола и взять ее прямо там, если она будет не против.

Это катастрофа в зародыше, и я не стану подвергать себя такой пытке, потому что я недостаточно силен, чтобы выдержать это.

— Мне плевать на правила, Матильда. Я не приду, так что не ждите меня.

— Вы придете на ужин и пообедаете со своей молодой женой, мистер Райт, или клянусь богом… — она почти визжит в трубку и бросает ее.

Чтобы Матильда так вышла из себя, она должна действительно дорожить этим ужином. Хотя я не помню, чтобы мои родители когда-либо обедали вместе, но опять же, они не лучший пример, так как мой отец никогда не уважал свой брак.

Я бы всё равно проигнорировал это, но я хорошо знаю Матильду. Когда она раздражена, она склонна выбирать цель, на которую выплескивает свое недовольство. Если я не явлюсь, она отыграется на Диане, а это неприемлемо.

Так что, даже если это убьет меня, я пойду и поужинаю со своей женой.

Остается только надеяться, что после этого я не прикую ее к своей кровати.

Глава 7 «Дома нашего детства хранят все наши сокровенные секреты… Ведь они видели, как мы росли, и поэтому являются свидетелями нашей жизни. А разве есть человек, который вырос бы без травм? Вот почему нам следует быть осторожными… Ведь стоит лишь немного покопаться, как люди могут раскрыть нашу самую большую боль». Диана Диана

— Что ж, вполне презентабельно, — бормочу я себе под нос, изучая свое отражение в зеркале и проводя раскрытыми ладонями по шелковистому белому платью.

Оно спадает волнами, открывая высокий разрез сбоку, в котором мелькает бедро, и облегает меня так плотно, что подчеркивает каждый изгиб, который в обычные дни я предпочла бы скрыть.

Однако когда я вошла в гардеробную, на единственных плечиках висело только это платье, а рядом — комплект белья и ночная сорочка. Внизу стояли серебристые туфли на каблуках; я поняла, что тот, кто это выбирал, продумал всё до мелочей, так как вещи идеально сочетались между собой.

Словно это мое свадебное платье, а лежащий на кровати букет завершает композицию.

Красные розы, разумеется.

Я беру с прикроватной тумбочки кисть и наношу немного румян на щеки, затем подкрашиваю губы помадой. Я не спала, поэтому макияж еще свежий, и я до сих пор не понимаю, зачем мне вообще нужно было переодеваться.

Можно подумать, я настоящая невеста, которая собирается отпраздновать торжество, а не фиктивная жена угрюмого козла, который терпеть не может находиться в моем обществе. И что самое худшее? Несмотря на всё это, я нахожу его привлекательным.

Мне определенно стоит снова пойти к психотерапевту и проработать свои проблемы с отцом. Это единственное объяснение подобному поведению. Может, у меня слабость к мужчинам, которые проявляют ко мне нулевой интерес? Мои проблемы с привязанностью можно описать одной этой влюбленностью.

Раздается громкий стук, и входит Матильда, а за ней — две женщины.

Та, что одета в стандартную черно-белую форму горничной, представляется:

— Здравствуйте, миссис Райт. Меня зовут Анна, и я к вашим услугам.

Что-что?

Я смотрю на Матильду, так как это, вероятно, очередное ее правило. У нее что, припрятана какая-то древняя книга с указаниями, или она придумывает всё это сама?

— Анна будет заниматься вашими вещами и поручениями. Если вам что-то понадобится, зовите ее.Не Леона.

Она делает ударение на его имени, и я пожала плечами. Я бы и так не стала его звать, но мне любопытно, почему она так непреклонна в том, чтобы не беспокоить дворецкого. Если только это не еще одно правило, которое нужно соблюдать?

— А это Риа. Она сейчас снимет с вас мерки.

Она указывает на женщину в черном платье и балетках в тон.

— Мои мерки?

— Да. Она будет вашим персональным шоппером[1] и стилистом. Как только у нее будут ваши мерки, она сможет приносить вам всю необходимую одежду, которая будет сидеть на вас и подчеркивать вашу красоту.

— Не думаю, что в этом есть необходимость. У меня есть одежда дома.

Риа и Анна переглядываются, а затем опускают глаза, пока Матильда хмурится и подходит к кровати, где лежит мое черное платье. Она берет его, проверяет материал и этикетку.

— Это очень дешево, и цвет выцвел. Если вы надели это на свадьбу, я полагаю, это было ваше лучшее платье.

Я хлопаю ресницами, потому что, да, это правда. У меня никогда не было дорогой одежды, так как отец считал это пустой тратой денег. По его словам, что бы я ни надела, я всегда буду дочерью шлюхи, так что нет смысла пытаться выглядеть элегантно.

Отцу повезло, что он всё еще может манипулировать мной с помощью бабушки. Иначе он бы сейчас заливал горе алкоголем вместе с Грантом.

— Не все из нас могут позволить себе дизайнерскую одежду, — наконец говорю я.

Что-то промелькнуло в ее лице, но исчезло так быстро, что я решила, будто мне показалось.

— Теперь вы Райт. Куда бы вы ни вышли, вы представляете своего мужа и его фамилию. Если вы выглядите плохо, это бросает тень на него, а я не допущу, чтобы пресса распускала об Орионе слухи, которые могут ему навредить. К нему и так приковано слишком много внимания.

У меня всё переворачивается внутри от этих слов.

— Что вы имеете в виду?

Она отмахивается рукой.

— Неважно. Вы будете носить одежду, которую выберет Риа. Можете привезти свои старые вещи, если хотите, но носить их вы не будете.

В этот момент я понимаю две вещи.

Матильда питает слабость к Ориону, и что бы она ни делала, она в первую очередь думает о нем — вероятно, потому, что он так сильно пострадал в том пожаре много лет назад.

Читая между строк, я предполагаю, что пресса не была к нему добра. Она никогда не бывает доброй, когда речь заходит о чьей-то внешности.

И второе: она считает меня его продолжением, поэтому будет контролировать каждый мой шаг двадцать четыре на семь. Каждый мой поступок будет рассматриваться под микроскопом, если я не прекращу это сейчас.

— Матильда, вы ровесница моей бабушки, поэтому я буду относиться к вам с уважением, но при этом оно должно быть взаимным. Я взрослая женщина, и вы не можете мной командовать.

Она открывает рот, но я жестом ладони пресекаю всё, что она хочет сказать.

— Я буду носить эту одежду и вести себя соответствующе на публике. При этом вы не будете контролировать меня дома и не будете тыкать мне в лицо правилами при каждом удобном случае. Потому что мне на них плевать.

Риа и Анна ахают.

— Мы договорились?

Ее нос дергается, и в глазах снова появляется этот странный блеск, но в конце концов она кивает.

— Договорились. Однако если у нас будут гости, вы будете слушать то, что я говорю.

— Хорошо.

Я сильно сомневаюсь, что Орион захочет каких-либо гостей, так как обмануть их здесь будет невозможно.

Она хлопает в ладоши.

— Давайте, девочки, за работу. Риа, сними мерки с миссис Райт. Анна, спустись вниз и скажи, чтобы подавали ужин через пять минут, все готовы.

Женщины тут же принимаются за дело. Анна выбегает в коридор, а Риа хватает измерительную ленту и подходит ко мне. Она быстро снимает мерки, и кажется, что это происходит в мгновение ока.

— Мы закончили. Есть какие-то конкретные цвета, которые вам не нравятся?

Я качаю головой.

— Отлично. Тогда до завтра.

И она уходит вслед за Анной, оставляя меня стоять в безмолвии.

— Мистер Райт прибыл, — сообщает мне Матильда, и мое тело бросает в жар от этой мысли.

Как бы мне хотелось залезть под одеяло и избежать этого ужина, чтобы мое тело не выдало новых постыдных реакций.

— И на будущее: не спорьте со мной в присутствии других людей.

Она похлопывает меня по плечу.

— Хотя я рада, что ты не тряпка. К сожалению, Анджелика так и не научилась этому и заплатила за это высокую цену.

Еще одно похлопывание, и она исчезает в коридоре, пока я обдумываю ее слова.

Брак Анджелики с отцом Ориона, должно быть, был очень сложным.

Он был обаятельным мужчиной, который привлекал женщин везде, где бы ни появлялся. У него были интрижки направо и налево, а также скандал с беременностью. Моя бабушка обожала читать колонки сплетен в газетах, и он часто украшал их обложки.

Его жена, напротив, никогда не появлялась на публике и не давала интервью, как бы ни умоляли ее популярные журналы.

Общество всегда гадало, почему она не уходит от него, хотя у нее были все средства для этого. Однако, слушая, как о ней говорят… Когда нежная душа встречает садистскую, у нее почти нет шанса разорвать этот удушающий круг.

Как и у моей матери.

Она сбежала от жестокого отца и начала работать эскортницей в поисках лучшей жизни, только чтобы влюбиться в бессердечного человека, которого решила привязать к себе ребенком. Он никогда не признавал ни одну из нас на публике и игнорировал ее всякий раз, когда она пыталась подойти к нему на подобных мероприятиях.

— Пожалуйста, останься.

Мамочка падает на колени, обнимая папины ноги, пока он пытается стряхнуть ее.

— Пожалуйста, останься. Это ее пятый день рождения. Мы — семья. Мы должны отпраздновать его вместе.

Он наклоняется вперед и запускает пальцы в ее волосы, заставляя ее вскрикнуть, когда он сильно сжимает их и закидывает ее голову назад, слезы текут по ее щекам. Его голос настолько холодный, что я сильнее прижимаю пушистого мишку к груди.

— Знай свое место. Мы не семья. Ты — шлюха, а этот ребенок, — он кивает головой в мою сторону, — для меня лишь помеха. Никогда больше не звони ко мне домой. Если только не хочешь растить Диану на улице.

Он отталкивает ее, и она, наконец, отпускает его. Он уходит из нашей квартиры, игнорируя громкие рыдания моей матери.

Колокольчик, прозвеневший в коридоре, вырывает меня из воспоминаний, и нервный смешок срывается с моих губ, потому что я полагаю, что это их способ велеть мне поторопиться к ужину.

Жизнь в этом замке сама по себе станет заточением.

Я наконец выхожу, впервые изучая дизайн интерьера.

Наверху преобладают темно-зеленый и черный цвета, на стенах висят бесконечные портреты, в основном угрюмых мужчин, стоящих за спинами своих жен и смотрящих в объектив камеры. Некоторые датируются девятнадцатым веком — должно быть, именно тогда у Райтов зародилась эта семейная традиция.

Осматривая их все, я не нахожу самого свежего, так что либо кто-то его снял, либо его никогда не существовало.

Возможно, когда женщина выходила замуж за человека ниже ее статуса, это не считалось достойным семейного портрета.

Остальные комнаты с черными дверями закрыты. Я всё еще чувствую легкий ветерок на подошвах ног, значит, их регулярно убирают и проветривают. Хотя зачем кому-то может понадобиться столько комнат — выше моего понимания.

Я останавливаюсь у лестницы и бросаю взгляд на правое крыло, замечая, что свет в коридоре там приглушен. Кое-где обои ободраны, а сами стены пустые.

Оттуда доносится странно звучащая классическая музыка, которая должна была бы меня успокоить, ведь я люблю классику. Вместо этого она вызывает тревогу в глубине души, побуждающую нарушить все правила и исследовать, что происходит в правом крыле.

Я никогда не была любопытной, потому что мать учила меня, что это никогда не заканчивается добром, но этот замок заставит проявить любопытство даже самого равнодушного человека.

И всё же инстинкт самосохранения побеждает каждый раз.

Какие бы секреты ни скрывал Орион в своем крыле, я даже не попытаюсь их раскрыть, потому что это станет еще одним оружием, которое будет использовано против меня.

— Невероятно, — шепчу я, спускаясь на первый этаж, и меня поражает, насколько здесь другая цветовая гамма.

Бежевый, золотой и красный окружают меня повсюду и придают интерьеру величественную атмосферу, которая приглашает внутрь, обещая мир роскоши и власти, поскольку некоторые из картин и антиквариата здесь стоят целое состояние.

И повсюду расставлены вазы, полные роз.

В воздухе витают запахи восхитительной еды, и несколько горничных плавно перемещаются, неся тяжелые подносы. Леон встречает меня у двери, которая, должно быть, ведет в гостиную или столовую. Он предлагает мне бокал шампанского.

— Миссис Райт, добро пожаловать. Это для вас.

Я принимаю бокал с благодарной улыбкой и делаю глоток, приветствуя горько-сладкую холодную жидкость в горле. Мне нужно немного расслабиться перед этим ужином, чтобы лучше контролировать свои эмоции, несмотря на то что я никогда особо не любила алкоголь.

— Оно вкусное, — говорю я ему, и он сияет, когда мы входим в столовую.

Мои глаза расширяются от красоты, окружающей меня, хотя я уже должна была к этому привыкнуть.

Помещение обставлено дорогой антикварной дубовой мебелью: от просторных диванов и кресел до овального обеденного стола вдали, а бриллиантовая люстра, свисающая с потолка, отбрасывает разноцветные блики на сверкающий мрамор.

Дверь террасы, ведущая в сад, широко распахнута, впуская свежий воздух и открывая вид на огромный фонтан в центре сада. Я подхожу чуть ближе, чтобы лучше его рассмотреть, впитывая каждую деталь, и снова поражаюсь.

Это мужчина с луком в руках, готовый выпустить стрелу, и скульптор, должно быть, хотел запечатлеть его в движении, потому что кажется, будто одежда на нем шевелится.

— Впечатляет, не правда ли? — подает голос Леон, пока я делаю еще глоток. — Ашер Уолш — истинный гений.

Точно.

Один из лучших художников нашего века, по крайней мере, так говорят профессионалы в области искусства. Он переехал в Чикаго восемнадцать лет назад, когда его единственная дочь Пенелопа вышла замуж за Реми Рейеса. Согласно историям, циркулировавшим в городе в то время, Пенелопу заставили выйти замуж из-за неразглашаемых обстоятельств. Репутация Реми была крайне сомнительной. Он редко улыбался, и все его боялись. Кое-кто даже утверждал, что он держал невесту в заложницах.

Они до сих пор женаты, так что, должно быть, это были просто слухи. Не могу представить, как можно выйти замуж за своего похитителя.

— Да. Кажется, будто статуя вот-вот превратится в живого героя и прыгнет на тебя, — отвечаю я, отступая назад, чтобы рассмотреть пустой зал для приемов. Там даже есть сцена, где могут выступать музыканты.

Нижний этаж настолько величественен и отполирован, что всё вокруг сияет. Мне неловко перед персоналом, проделавшим всю эту работу ради обычного ужина. Матильда действительно правит ими железной рукой. Жаль, что некому оценить их труд.

Или Орион, должно быть, хорошо им платит. Другого объяснения этому нет.

— Он был любимцем Анджелики, — быстро произносит Леон, и я снова уставляюсь на статую, на двух гончих, окружающих ее; они должны были бы стоять в защитной позе, но вместо этого их пасти широко раскрыты, а острые зубы нацелены в плоть мужчины. — Она была очарована трагедией, которую олицетворяли его жизнь и смерть.

Мои брови хмурятся, потому что я не совсем понимаю, о чем он говорит. Очевидно, это статуя героя, но какого именно?

— Нет.

Глубокий и хриплый голос раздается у нас за спиной, и я замираю, когда обжигающий жар разливается по моему телу, пробуждая каждый нерв.

— Она была очарована тем фактом, что тот, кого ты так сильно любишь, может тебя убить.

Допив остатки шампанского, я делаю глубокий вдох и оборачиваюсь к своему новоиспеченному мужу, внутренне ахая, когда наши взгляды сталкиваются.

Быть настолько красивым должно быть преступлением.

Его светлые волосы еще влажные после душа, который, как я полагаю, он только что принял, и по сравнению со мной он одет в более повседневную одежду: черные джинсы, такая же рубашка, кожаные туфли. Его рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья и вздувшиеся вены, к которым так и чешутся прикоснуться мои пальцы.

— Мистер Райт, всё готово.

Леон мгновенно становится серьезным, забирает мой пустой бокал и отходит в сторону, указывая на обеденный стол, в то время как Орион идет ко мне.

— Должны ли мы…

— Нет, — мягко произносит он, но с тем же успехом он мог бы рявкнуть приказ, потому что в мгновение ока все исчезают, оставляя нас в полной тишине. Он протягивает раскрытую ладонь. — Дай мне руку.

Слишком ошеломленная этой просьбой, я выполняю ее, и внутри у меня всё трепещет, когда наша кожа соприкасается, и электрический разряд прошивает меня насквозь, вызывая покалывание в месте касания.

И тут я вижу черную бархатную коробочку с надписью «Price», он открывает ее, и мой вздох эхом разносится между нами при виде великолепного кольца.

Красный бриллиант круглой огранки сверкает в свете люстр, и я вижу в нем свое отражение. Платиновая оправа с окружающими ее мелкими бриллиантами представляет собой одно из самых роскошных украшений, которые я когда-либо видела, а у моей бабушки внушительная ювелирная коллекция.

Но у нее никогда не было украшения от Прайсов. Моя так называемая богатая семья не могла себе этого позволить, и я не могу представить, сколько Орион заплатил за это кольцо.

Это красный бриллиант, один из самых редких в мире.

— Оно прекрасное.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

— Подходящее для моей невесты. Дизайн Киана Прайса.

О, значит, оно должно быть еще дороже, чем я могла себе представить. Флориан и Киан Прайс считаются самыми одаренными среди Прайсов в ювелирном деле, и никто не может соперничать с их талантом. Разница между ними в том, что Киан работает только с чрезвычайно редкими бриллиантами, которым почти невозможно придать требуемую форму. Его искусство рождается из вызова, и почему-то это заставляет людей еще больше жаждать обладать его работами.

— Зачем мне помолвочное кольцо?

Его мать могла бы сойти за королеву с таким штатом слуг. Наверняка у них завалялось пара колец, которые я могла бы использовать ради приличия?

— Потому что ты — моя жена, и я не допущу, чтобы кто-то усомнился в этом факте.

Он берет кольцо, надевает его мне на палец, и я ощущаю его тяжелый вес, когда он проводит по нему большим пальцем.

— Это само по себе заявление.

Он поднимает мою руку, заставляя мелкие бриллианты создавать сверкающие блики на стене, и наши взгляды снова сталкиваются над камнем.

— Ты будешь носить его. Всегда.

Его хватка усиливается, и мои пальцы смыкаются вокруг его ладони; между нами возникает неведомое напряжение, наполняющее мою голову запретными мыслями.

— Куда бы ты ни пошла и что бы ты ни делала, пока ты замужем за мной, ты будешь его носить.

Его властный тон не оставляет места для споров, и почему-то мне не хочется возражать, потому что это кольцо заставит людей поверить, будто он действительно что-то ко мне чувствует. Как бы глупо это ни звучало… приятно быть достойной такого кольца даже в моей воображаемой реальности. Раз уж я застряла в этом браке, можно и предаться иллюзиям, пока есть такая возможность.

— Хорошо.

Его запястье напрягается, и на долю секунды мне кажется, что он притянет меня к себе. Вместо этого он отступает, отпуская мою руку. Холод мгновенно просачивается в меня после разрыва контакта.

— Давай поедим. Это ведь правило, в конце концов.

Бросив еще один взгляд на кольцо, я следую за ним, собирая в кулак всё самообладание, на которое способна, и отгоняя сбивающие с толку мысли, которые никогда не посещали меня раньше, но теперь бушуют в полную силу, когда он рядом, разрывая меня на куски.

Да, правила нужно соблюдать.

Остается только надеяться, что в конце этого брака одно из них меня не убьет.

Глава 8 «Некоторые говорят, что наше влечение — это невольное явление, ведь это некая физическая реакция, продиктованная нашими гормонами. Мне всегда казалось, что это глупо, ведь разве у всех нас нет определенных критериев, которым должны соответствовать люди, чтобы мы к ним почувствовали влечение? Мысль о том, что какая-то неподконтрольная сила управляет нашими телами, вызывала у меня беспокойство и тревогу. Однако жизнь имеет свойство опровергать наши представления. Ведь наш разум может вступить в конфликт с нашими гормонами и сердцем, создавая желание там, где его не должно быть. И что в этом самое страшное? Все, что настолько интенсивно, в какой-то момент имеет тенденцию выгорать. Главное — не дать огню поглотить и тебя самого. Иначе ты никогда не выберешься из ямы, которую сам себе выкопал». Диана Диана

Мои глаза расширяются, когда мы подходим к обеденному столу, заставленному множеством блюд, которыми можно было бы накормить целую армию, и от этих запахов у меня в животе начинает урчать. Приложив к нему руку в надежде, что он ничего не услышал, я спрашиваю:

— Неужели они всегда так много готовят?

Стол расположен горизонтально, массивная дубовая конструкция поблескивает под хрустальной люстрой, которая подчеркивает вырезанные в дереве маленькие лепестки роз, намекая на уникальный дизайн. Такой уровень внимания к деталям может означать только одно: стол был изготовлен специально для них, и это единственное в своем роде изделие. Больше ни у кого нет ничего подобного. Вероятно, именно здесь Райты устраивали свои знаменитые званые ужины, которые внезапно прекратились после смерти отца Ориона, но, к моему удивлению, стульев всего два.

Один во главе стола, а второй — справа от него. Куда же делись остальные?

Он берется за спинку стула справа и отодвигает его, кивком головы приглашая меня сесть. Я сажусь, нервно выдыхая в затянувшейся тишине. Тиканье деревянных часов в левом углу в сочетании с уханьем сов за окном усиливает растущую тревогу, которая грызет меня и толкает к привычному самокопанию. Я рассматриваю каждое свое слово и движение под микроскопом, пытаясь заранее предсказать, какую реакцию это вызовет у окружающих, чтобы подготовиться к худшему.

Тишина никогда не бывает хорошим знаком, потому что, по моему опыту, именно в ней зреет ярость. А это обычно имеет для меня роковые последствия.

Мой отец использовал ее как форму наказания, приводившую к ужасным вещам.

Хотя мне не нравилась идея этого ужина после моей яркой реакции на этого незнакомца, ставшего теперь моим мужем, я думала, что мы сможем хотя бы соблюдать приличия и притворяться, что ведем нормальный разговор. Нам придется играть влюбленную пару, так не стоит ли нам хотя бы немного лучше узнать друг друга?

— Не знаю, — отвечает он, прерывая мои мысли.

Я наблюдаю, как он занимает свое место, берет салфетку и кладет ее на колени. Я следую его примеру. Моя неуклюжесть наверняка оставила бы пятно на этом белом платье, а это, возможно, разозлило бы его. Гневные мужчины непредсказуемы — суровый урок, который приходится усвоить, когда растешь с братьями, видящими в тебе угрозу своему статусу.

— В последний раз меня заставили ужинать здесь во время похорон моей матери. Конрад, он же «дорогой папочка», решил устроить ей прощальную вечеринку. Он захотел отметить это событие алкоголем, наркотиками и голыми женщинами, танцующими на коленях у всех желающих.

Хотя его голос остается ровным, будто мы обсуждаем погоду, я слышу в нем следы ярости, говорящие о его истинных чувствах, и мое сердце сжимается при мысли о том, что ему пришлось пережить ребенком. Его отец кажется чудовищем; неудивительно, что весь персонал его ненавидит. Одно дело быть бабником и подонком, и совсем другое — устраивать вечеринку во время похорон. Судя по моим скудным знаниям, Ориону было десять лет, когда умерла его мать, так что жестокость его отца за гранью моего понимания. Согласно газетам, она годами боролась с каким-то аутоиммунным заболеванием, пока ее организм окончательно не сдался.

— Мне очень жаль, это большая утрата. — Я сглатываю. — Это то горе, которое никогда не проходит, оно всегда следует за тобой тенью и подкрадывается, когда меньше всего этого ждешь.

Или когда мечтаешь, чтобы родитель был рядом в самые важные и ужасные моменты жизни, чтобы можно было найти утешение в его объятиях.

Ребенок внутри нас никогда не перестает тосковать по ушедшему родителю, но учится терпеть чувство потери, которое ноет вечно.

Наши глаза снова встречаются, и мои пальцы впиваются в колени от напряжения в его взгляде.

— Тебе ли не знать. Тебе было шесть, когда умерла твоя мать. Твой мир, должно быть, рухнул в тот момент.

Оторвав от него взгляд, я обхватываю стакан и делаю глоток воды, чтобы принести облегчение пересохшему горлу, потому что смерть моей матери… это не то, о чем я люблю говорить.

Или вспоминать.

Мама смеется, нанося макияж на свою и без того идеальную кожу, и закончив, откладывает кисть, слегка взбивая рыжие волосы, чтобы придать им объем. Она смотрит на свое отражение в зеркале, поправляя локоны на плечах, которые ярко выделяются на фоне ее смуглой кожи. Мама очень красивая, как куколка!

— Он обожает, когда у меня распущены волосы.

Она кружится в ночной сорочке и подмигивает себе в зеркале, а затем переводит взгляд на меня и берет мои щеки в ладони, пока я прижимаю к себе пушистого мишку.

— Мамочка сейчас примет ванну, дорогая. Позвони папе через пятнадцать минут, хорошо? Скажи ему, что мамочка его ждет. — Она нежно целует меня в щеку. — Он разорвал отношения и дал мне денег, чтобы мы могли переехать. Я знаю, это говорит его жена, а не он. Он любит меня. Ему просто нужен небольшой толчок, чтобы он понял, что не сможет без меня жить.

Она подводит меня к двери, и прямо перед тем, как запереть ее, я вижу, как она берет бритву, и слышу крик сквозь дерево:

— Позвони ему, Диана!

— В сердце моей матери было много боли, и, к сожалению, рядом не оказалось людей, которые могли бы помочь ей справиться с душевными страданиями. — Я отгоняю последнее воспоминание о матери подальше, потому что оно вскрывает рану, которая кровоточит по сей день. — Мне было шесть с половиной.

— Тебя привезли в больницу вместе с ней, и там социальные работники позвонили твоей бабушке. Твоя мать указала ее как контактное лицо на случай чрезвычайной ситуации.

Мои пальцы крепче сжимают стакан. Он знает, что случилось с моей мамой, хотя это не должно меня удивлять. Такой человек, как он, не женится на ком-то, не проверив биографию.

Я делаю еще глоток, который кажется кислотой на вкус, и ерзаю на стуле, ненавидя мягкую нотку в его голосе — должно быть, это жалость.

— Она была любящей мамой и хорошим человеком. Все, кто с ней сталкивался, обожали ее. — Не знаю, почему мне всегда нужно подчеркивать это, когда кто-то заговаривает о ее смерти, словно я пытаюсь оправдать ее в их глазах, хотя она не нуждается в их понимании.

Моя мать была сломленной душой, которую раз за разом предавали люди, обещавшие любовь и защиту, но давшие лишь мучения.

— Мне тоже жаль, что тебе пришлось это пережить, Диана.

Прежде чем я успеваю ответить, Леон возвращается в столовую и посылает мне улыбку, которая мгновенно исчезает, когда он встречается взглядом с Орионом.

— Приятного аппетита, сэр.

Губы моего мужа дергаются. Боже мой, это звучит нереально даже в моих мыслях, и почему это приносит облегчение моим измотанным нервам? Он уж точно не мой новый защитник, а всего лишь очередной враг, которому суждено причинить мне боль по своим садистским причинам.

— С каких это пор я стал сэром?

Леон переходит на шепот.

— С тех пор, как вы женились. У Матильды чуть инфаркт не случился от новостей, учитывая, как мы были не готовы. — Он хмурится и, к моему изумлению, слегка хлопает его по плечу. — Никогда больше не вываливай на нас такие новости, парень.

— Я не планирую жениться снова.

От этих слов у меня по телу пробегает очередная порция мурашек, и я изо всех сил стараюсь подавить их, потому что ко мне это не имеет никакого отношения. У этого человека, вероятно, отвращение к браку в целом, так почему же мысль о том, что он больше ни на ком не женится, вызывает у меня такой трепет?

Мое безумие нужно изучать под микроскопом, потому что физическое влечение затмевает рассудок. Хорошо, что я никогда раньше не испытывала вожделения. Хотя мысль о любом другом мужчине вызывает дрожь отвращения, что делает всю ситуацию еще хуже.

Леон выпрямляется, кивает, прочищает горло и объявляет:

— Сегодня мы решили подать лосося с картофельным пюре и овощами. — Он встает между нами и снимает крышки с тарелок. Вид еды заставляет рот наполниться слюной. Как они узнали, что я люблю есть, или просто угадали? — Также для вас подготовлен выбор салатов. Поскольку миссис Райт не любит суп, мы убрали его из меню. Десерты будут поданы после основного блюда. Между тем, желаете ли вы, чтобы я налил вам вина?

Так как он обращается ко мне, я качаю головой. Одного бокала шампанского было достаточно.

— Мы будем на кухне, пожалуйста, зовите, если что-нибудь понадобится.

С этими словами он уходит, по пути поправляя розы на одной из подставок и изумленно вздыхая, глядя на нас.

Думаю, они всё неправильно поняли насчет этого брака, но не мне вносить ясность.

— Они действительно тебя любят, — говорю я, беря вилку и вонзая ее в лосося, прежде чем разрезать его ножом. — Кажется, они рады этой свадьбе.

— Естественно привязываться к человеку, которого ты вырастил. Они любили мою мать, буквально молились на нее за всё, что она для них сделала. То, что они чувствуют, — это не любовь. Это чувство преданности и долга перед женщиной, которая дала им всем дом и обеспечила их будущее.

Анджелика Райт звучит как женщина, которой стоит восхищаться. Жаль, что она вышла замуж за жестокого, гулящего подонка, который использовал все ее ресурсы и выпил из нее жизнь.

Пережевывая еду, я снова смотрю на него и замечаю, что он лишь ковыряется в овощах и даже не притрагивается к рыбе. Мое любопытство берет верх, и я спрашиваю:

— Ты не любишь морепродукты?

— Нет.

— Оу.

Значит, они приготовили всё это только для меня?

— Дай мне знать, если Матильда будет донимать тебя. Она временами бывает слишком навязчивой.

Не зная, ловушка это или проверка, я отвечаю:

— Она хочет как лучше.

Отец учил меня, что нельзя верить ни единому слову мужчины, так что, возможно, он сейчас ведет себя мило, чтобы я потеряла бдительность и выдала свои слабые места, по которым можно будет ударить, если возникнет необходимость.

Хотя этот брак — простая деловая сделка, никогда не знаешь наверняка, так что лучше оставаться настороже. Или это лишь мое оправдание, чтобы не поддаться его обаянию.

— Не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

— Мне всегда казалось интересным существование такой пословицы, словно она предостерегает людей от добрых дел. — Мои мысли на эту тему вряд ли кто-то захочет услышать, поэтому с моих губ срывается нервный смешок. — Я думала, пословицы должны были направлять людей в прошлом, учить их жить правильно. Поощрять общее благо и жертвы ради общества, чтобы попасть в вечный рай в загробной жизни.

Я внутренне напрягаюсь, когда он поднимает бровь, готовая к выговору или едкому замечанию, которые обычно следовали за моим мнением дома, но я удивленно моргаю, когда он говорит:

— Общего блага не существует. Это иллюзия, созданная для того, чтобы мы приносили бесчисленные жертвы, которые никому не будут нужны, и, думаю, тот, кто придумал эту пословицу, знал это.

Забыв о колебаниях, я хмурюсь и наклоняюсь вперед.

— Иногда люди делают что-то, не ожидая ничего взамен. Не все эгоистичны.

Он цокает языком.

— В этом ты ошибаешься. Мы все эгоистичны в тех или иных аспектах нашей жизни. И, кроме того… все наши действия продиктованы в основном страхом, желанием угодить или погоней за счастьем, которое от нас ускользает. Это позволяет легко манипулировать определенными людьми, заставляя их делать то, что тебе нужно.

— Это очень искаженный образ мышления. — Я снова вонзаю вилку в лосося и мычу от удовольствия, когда специи касаются языка. Мои щеки обдает жаром, когда его лицо темнеет; я быстро сглатываю и пью воду. — Звучит так, будто у нас нет свободы воли.

— В какой-то степени — нет. Нами управляют наши травмы, инстинкты и эмоции, и мы редко, если вообще когда-либо, прислушиваемся к здравому смыслу. А когда прислушиваемся, это обычно происходит после того, как жизнь показывает нам, насколько мы были глупы.

Он хлопает в ладоши, и по столовой разносится классический джаз. Это накладывает на нас волшебные, но мрачные чары, и я ахаю, когда большая часть света гаснет. Единственная люстра в комнате остается единственным источником света, создавая еще более интимную атмосферу. Но она рушится в ту же минуту, как он заговаривает.

— Я знаю, тебе трудно это осознать, что прискорбно.

Я ощетиниваюсь от его снисходительного тона. Очевидно, прежний козел вернулся.

— Вопреки тому, что ты думаешь, я не глупая.

Хотя для такого успешного человека я вполне могу ею казаться. Но это ничего не меняет. Пусть катится к черту с такими рассуждениями. С меня хватит этого дерьма в родном доме.

— Я никогда не говорил, что ты глупая. Ты наивна и эмпатична. Это более опасное сочетание, чем глупость.

— И почему же?

— Всеми тремя качествами можно воспользоваться, но наивность и эмпатия толкают нас делать вещи, которые мы делать не хотим. Потому что мы либо верим в общее благо, либо жалеем тех, кто никогда не заслуживал жалости. — Он выжидает мгновение и наносит следующий словесный удар. — Твоя семья всю жизнь обращалась с тобой как с дерьмом, но в ту минуту, когда им понадобилась помощь, они велели тебе прыгать. И всё, что ты сделала, — это спросила «как высоко», вместо того чтобы послать их к черту.

В каждом его слове сквозит гнев, и я задаюсь вопросом: неужели он злится за меня? Или это отвращение?

Запихивая в рот побольше еды, потому что хочу закончить этот ужин как можно скорее, я раздумываю, что ответить. Упоминать при нем бабушку было бы неумно. Это означало бы дать ему еще одно оружие против меня. Я и так не могу часто ее навещать, она меня не узнает, что всегда приводит к тяжелым срывам после посещений. Вот почему для меня было так важно обеспечить ей лучший уход. По крайней мере, в этой больнице о ней заботятся, и ей комфортно.

— Сила не всегда заключается в конфронтации или умении дать отпор. Иногда нам приходится делать то, чего мы не хотим, чтобы обеспечить будущее, которого мы жаждем. — Мой двусмысленный ответ встречается тишиной. — Я полагаю,тебе трудно это осознать. Не все мы родились с серебряной ложкой во рту, в замке, в окружении людей, которые потакают любой нашей прихоти.

Вкусный ужин теперь кажется мне травой, но я продолжаю есть, потому что голодание не входит в мои планы.

Мои глаза вскидываются на него, когда я слышу скрежет стула о мрамор: он встает, подходит к мини-бару, берет бутылку виски и, откупорив ее, наливает себе щедрую порцию. Закончив, он бросает в стакан несколько кубиков льда и слегка встряхивает его, снова переводя внимание на меня. Он прислоняется плечом к стене и изучает меня, отчего по моему телу разливается жар.

— Если бы у меня всегда была свобода делать то, что я хочу, мы бы не были женаты. — Он делает глоток из стакана. — Так что видишь,Жена , родители могут испортить даже самую привилегированную жизнь.

И вот так просто он сталкивает меня в метафорический ледяной бассейн, напоминая, что он ничем не отличается от всех тех мужчин, которых я встречала за эти годы. Почему я ждала чего-то другого?

Вытерев рот салфеткой, я встаю и натягиваю на лицо улыбку, отработанную до совершенства перед отцом.

— Я закончила. Пожалуйста, передай мою благодарность Леону. Я бы хотела подняться наверх и отдохнуть. День был насыщенным.

Развернувшись, я возвращаюсь в гостиную и снова замечаю статую фонтана, чья красота кажется исключительной в лунном свете. Замешкавшись, я смотрю на нее, всё еще гадая, кто из героев мифов это мог быть.

— Орион.

Я вздрагиваю оттого, как близко раздался его голос, тепло окутывает мою спину. Я оборачиваюсь и утыкаюсь грудью в грудь Ориона, его дыхание с запахом виски овевает мои губы, его мужской аромат щекочет ноздри, а по телу разбегаются мурашки.

Должно быть, он читает замешательство на моем лице, потому что указывает на статую.

— Герой, изображенный там, — это Орион.

Тот самый выдающийся охотник из древнегреческой мифологии, печально известный своей красотой и огромным ростом, которого некоторые считали великаном? Хотя герои мифов редко меня интересовали, я читала несколько версий мифа об Орионе, потому что в большинстве из них фигурировала Артемида.

В одном конкретном мифе они были близкими друзьями, сблизившимися на почве охоты, в другом — он пытался изнасиловать ее, за что она покарала его и убила. Была также версия, в которой его укусил скорпион — наказание за обещание истребить всех животных. Все они казались мне неинтересными, и я полагала, что это не тот персонаж, о котором мне хотелось бы читать.

Пока однажды я не наткнулась на версию, которая разбила мне сердце и заставила тосковать о вещах, которых я никогда не знала, гадая, как жизнь может быть жестока даже к бессмертным.

Согласно некоторым мифам, у них были романтические чувства друг к другу, несмотря на обет Артемиды оставаться богиней-девственницей и никогда не выходить замуж. Это не понравилось ее брату-близнецу Аполлону, который придумал хитрость: он поставил под сомнение охотничьи навыки Артемиды и указал на едва заметную цель в воде. Она приняла вызов и выпустила стрелу, не зная, что целью была голова Ориона, и убила его.

Убитая горем, она создала созвездие, названное в его честь, чтобы всегда иметь возможность смотреть на него, при этом сдержав слово и никогда не позволив мужчине или богу прикоснуться к ней.

До этого момента я не задумывалась над именем мужа, не понимая, как оно связано с моим.

— Твоей матери нравился миф об Орионе и Артемиде? — Я делаю шаг назад, чувствуя необходимость увеличить дистанцию между нами. — Ты упоминал, что ее завораживал тот факт, что кто-то, кого ты так сильно любишь, может тебя убить.

— Она любила мифы. Ее жизнь была слишком трагичной, чтобы верить в сказки, и она в какой-то степени отождествляла себя с Орионом — возможно, поэтому назвала меня в его честь. В конце концов, ее любовь убила ее. Прямо как любовь погубила Ориона.

Он делает шаг вперед, и я отступаю, слегка спотыкаясь. Я ахаю, когда его рука обхватывает мою талию, притягивая ближе к себе, и мои ладони оказываются на его груди. Кольцо поблескивает в лунном свете, напоминая мне о том, что этот сильный, красивый мужчина — мой муж.

— Осторожнее, Диана.

— Мне пора идти, — шепчу я, наши губы находятся в волоске друг от друга, мои пальцы впиваются в его грудь.

Неведомый огонь разливается по моим венам, и рассудок кричит, чтобы я бежала. Бежала от человека, который, без сомнения, причинит мне боль. Потому что хаос и эмоции, которые он пробуждает во мне, угрожают тщательно выстроенным внутренним стенам, которые я возводила годами, чтобы защитить себя от неизбежного. От любви к человеку, который уничтожит меня, — а этого моя истерзанная в клочья душа допустить не может. Я никогда не дам мужчине такую власть над собой, и мать преподала мне этот ценный урок в очень раннем возрасте.

Воздух застревает в легких, когда он кладет руку мне на грудь, отчего по коже пробегают мурашки. Сердце ускоряется, колотясь так неистово, что я чувствую удары в ушах вместе с трепетом, проникающим в вены.

— Почему? — Этот вопрос останавливает внутренний хаос, назревающий во мне, и я хмурюсь. Должно быть, он читает мое замешательство, потому что продолжает, в то время как его рука поднимается выше, пока он не обхватывает мою шею. Его большой палец поглаживает точку пульса, и с моих губ срывается вздох от его крепкой, но нежной хватки. — Почему тебе пора идти?

Я едва сдерживаю желание закрыть глаза от звука его хриплого, глубокого голоса. Он подобен тугой, но шелковистой веревке, которая медленно опутывает меня, заставляя привыкать к его присутствию, искушая поддаться раздавливающим меня желаниям. Одно его присутствие рисует в моей голове плотские образы, которые потрясают меня и требуют выхода, любопытная и истосковавшаяся часть меня хочет открыть для себя те греховные вещи, которые может предложить этот мир.

Я жалею, что у меня не было больше опыта с мужчинами за эти годы, потому что меня не должно так тянуть к незнакомцу, который большую часть дня был со мной груб. Может быть, это и есть то физическое влечение, о котором все говорят, когда ты можешь желать кого-то, прекрасно зная, что он для тебя токсичен.

— Уже поздно, — отвечаю я, снова пытаясь освободиться из его объятий, но вместо этого он маневрирует, оттесняя меня назад, пока я не упираюсь бедрами в край стола. С террасы доносится порыв ветра, но свежий воздух совершенно не помогает унять огонь, медленно распространяющийся во мне. Внутренняя паника, служащая щитом для моих эмоций, кричит мне убираться отсюда, и быстро. — К тому же мы чужие люди. Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем тратить свободное время на меня.

Он делает шаг вперед, и его таз соприкасается с моим, зажимая меня между столом, дребезжащим под напором, и его мускулистой грудью. Его руки ложатся по обе стороны от меня, запирая в клетку, и это действие должно было бы усилить мою панику, так как оно не оставляет мне путей к отступлению. Вместо этого я ненавижу то, как мое тело мгновенно начинает тосковать по его прикосновениям и трепетать от его близости — всё женское во мне реагирует на его присутствие и на его возбуждение, прижимающееся к моему самому сокровенному месту.

— Это моя брачная ночь. — Я замираю от его хрипло произнесенных слов, которые вызывают дрожь, пробегающую по всему телу. Его мужской аромат в сочетании с запахом виски спутывает мои чувства, заставляя застыть на месте, пока наши глаза встречаются. — Почему бы мне не хотеть провести ее со своей невестой?

Я понятия не имею, что должна ответить, и сердцебиение ускоряется еще сильнее. Если оно застучит еще быстрее, то просто выпрыгнет из груди, и разве это не будет унизительно? Хотя в этот момент мое сердце — предатель, пытающийся убедить мое тело поддаться запретному и заставить замолчать остатки моего здравого смысла.

Облизнув пересохшие губы, я отвечаю, а мои пальцы сильнее сжимают его рубашку, потому что это дает мне хотя бы призрачную иллюзию дистанции между нами:

— Наш брак — это деловая сделка.

Деловая сделка, навязанная мне моей семьей и человеком, который думает, что правит этим миром, и мало считается с кем-либо, кроме самого себя. И несмотря на всё это, я чувствую к нему влечение, необъяснимое и опасное одновременно.

Его глаза темнеют, тело напрягается под моей ладонью, и энергия вокруг нас стремительно меняется, заряжаясь неведомым предвкушением и яростью, которая накрывает нас куполом, сбрасывая в бездну, где царят дьявольские пороки, призывающие предаться любым грехам, лишь бы это принесло удовольствие, о существовании которого ты и не подозревала.

Прежнее желание сбежать нарастает внутри меня с новой силой. Только на этот раз я знаю, что это бесполезно: Орион не даст мне уйти далеко и поймает, несмотря ни на что. Охотник, ищущий свою добычу, — совсем как герой, в честь которого он назван, с той лишь разницей, что власть его земного тезки здесь абсолютна, а я совсем не Артемида.

И хотя эта мысль должна бы меня пугать, она приводит в трепет дремавшие во мне чувства, и это осознание способно разрушить тщательно выстроенный фасад, который я создавала годами, чтобы сохранить рассудок.

Он накрывает мою левую руку своей, его пальцы скользят по кольцу, и его порочный смешок пробуждает каждую волосинку на моем теле, когда он наклоняется и прижимается губами к точке пульса на шее; от этого контакта у меня вырывается удивленный вздох.

— Пока ты носишь мое кольцо, Диана, ты — моя жена.

Эти чувственные слова не должны бы подпитывать огонь, медленно растекающийся по моим венам и сжигающий всё на своем пути. Здравый смысл притуплен, и мне всё труднее вспоминать, почему я должна сопротивляться его чарам.

— Никогда не лги мне, дорогая.

Его губы переходят на мое плечо, слегка царапая кожу, и я вздрагиваю, когда он зубами стягивает бретельку моего платья, обнажая меня перед своим взором. Это действие могло бы быть невинным, но оно уводит нас на территорию, которой нам следовало бы избегать.

Потому что, как только мы перейдем эту черту, пути назад не будет. А я недостаточно сильна, чтобы встретить катастрофические последствия.

— Я никогда не лгала тебе.

Мне следовало бы сказать ему, чтобы он остановился, потому что он ведет себя так, будто этот брак настоящий, хотя это не так.

Может быть, этот проклятый холодный замок находится под каким-то заклятием? Чем еще объяснить причину этой завораживающей встречи, которая заставляет нас тянуться друг к другу, несмотря на то что он обещал мне: наша совместная жизнь не будет ничего значить? Или я просто трусиха, которая не может признать, что муж привлек меня с первого взгляда?

— Мы не должны этого делать, — нахожу я в себе силы сказать, и он снова смеется. Его губы скользят обратно и останавливаются у моей ключицы; это прикосновение пронзает самый центр моего существа покалывающими стрелами. Я сопротивляюсь желанию выгнуть спину и дать ему больший доступ к моему телу. — Это неправильно.

Грань уже размыта, и если мы не остановимся сейчас, я думаю, мы не остановимся никогда.

Разве это было бы так уж плохо? По закону мы уже принадлежим друг другу.

Я качаю головой, отказываясь позволять этому тихому голосу отвлекать и запутывать меня. Фантазии, мечты, иллюзии… они для тех, кто знает, что такое счастье. Всё, что я знала в своей жизни, — это печаль, а чему учит печаль? Тому, что ты редко, если вообще когда-либо, получаешь то, что хочешь, и должен быть благодарен за то, что имеешь.

— Наш брак ненастоящий, — наконец выдыхаю я, пытаясь черпать силу в этом утверждении и найти решимость всё прекратить.

Почему же я до сих пор стою на месте? Если это возможно, напряжение в воздухе становится еще плотнее. Кажется, его можно резать ножом, но я сдерживаю стон, когда он прикусывает мою шею, эта колющая боль подливает бензина в полыхающий внутри меня костер, который жаждет лишь одного.

Его.

— Если это неправильно… ты хочешь, чтобы я остановился?

Мои глаза закрываются, и я сглатываю при этом вопросе, так как он разжигает мои внутренние протесты.

Физическая близость была привилегией, которую никто в моей семье не желал мне даровать, и, вкусив лишь малую ее часть сейчас, я начинаю тосковать по ней. Каково это — когда кто-то прикасается к тебе с благоговением, нуждой и… нежностью? Каково это — когда чья-то близость впрыскивает защиту в каждую клетку твоего тела, словно предостерегая всех от того, чтобы причинить тебе боль, потому что за твоей спиной стоит человек, всегда готовый покарать любого обидчика?

Орион не обещал мне ничего подобного, но почему-то прямо сейчас он — единственный человек, который внушает мне такие эмоции и заставляет любопытную, изголодавшуюся часть меня жаждать неизведанного, к черту здравый смысл.

Он проводит языком по укушенной плоти, вызывая новую волну мурашек на моей коже, и его рот движется вверх, оставляя невидимые следы повсюду. С каждым прикосновением кажется, будто он заявляет свои права на всё мое тело.

— Я… — Что бы я ни хотела сказать, это превращается в хныканье, когда он подается вперед, и плотный бугор, скрытый ширинкой его брюк, вжимается в меня, и мои внутренности сжимаются. Мои руки сами собой обвивают его шею, когда его губы скользят вверх, и наше дыхание смешивается, когда он прикусывает мой подбородок. — Мы должны…

Остановиться .

Вот слово, которое я ищу.

То самое, которое я не могу произнести.

Потому что я знаю, если я скажу, он остановится. Я не сомневаюсь в этом факте, и сама эта мысль сейчас кажется невыносимой, что просто ужасает. Орион, возможно, играл в эти игры раньше и знает, как справляться со своими физическими желаниями, но я — нет. Идея отпустить себя пугает во многих смыслах, так как делает меня уязвимой перед ним.

Было бы так плохо отпустить себя хотя бы один раз? Если я застряла в этом браке с пугающе красивым мужчиной, который, кажется, хочет меня, не должна ли я исследовать это влечение, а не убегать от него? Как еще можно набраться опыта в таких делах? Не то чтобы за эти годы мне выпадало много возможностей. Мой разум всё равно восстает против этой идеи, так как она порочит текущий момент.

Я хочу Ориона и никого другого.

Всё во мне умоляет продолжать, толкая меня глубже в его туман похоти, мои соски проступают сквозь платье, когда его голос опускается на несколько октав, а руки ложатся на мои бедра, задирая подол и сильно сминая мои обнаженные ягодицы. Боль смешивается с похотью. Разливаясь по всему телу, она становится почти невыносимо жаркой, а его прикосновение само по себе — как клеймо.

— Ах, мое невинное создание. Ты хочешь этого, но не знаешь, как попросить.

Он проводит языком по моим губам, прежде чем прильнуть к нижней, и мои ногти впиваются в его плечо, когда я подаюсь к нему, позволяя ему сильнее вжиматься в меня, и еще один стон вырывается из груди. Он ведет раскрытой ладонью вниз по моей ягодице, пока не сдвигает руку в сторону и не накрывает меня, жар его ладони заставляет меня стать еще более влажной. Его средний палец скользит вверх и вниз по моей плоти, проникая внутрь, в то время как основание ладони давит на меня. Он улыбается, когда я стону, и скребет зубами по моему подбородку.

— Бедное дитя. Твоя киска промокла под всем этим шелком и кружевом, укрывающим то, что принадлежит мне.

Он отстраняется, обеими руками скользит вниз и хватает меня за бедра, подсаживая и усаживая на стол. Несколько тарелок и стаканов падают на пол и громко разбиваются, а ветер за окном тем временем усиливается. Мне должно быть неловко от того, что прислуга может нас услышать, или, что еще хуже, застать нас за столь рискованным занятием, от которого Матильда наверняка схватилась бы за свои жемчуга.

Но невозможно думать о них, когда он создает вокруг меня защитный кокон, где его слишком гипнотический взгляд обещает мне всевозможные порочные вещи и шепчет, чтобы я ослабила бдительность, ибо награда может разрушить мир, каким я его знаю.

Он снова делает толчок, и мои ноги обвивают его, а пальцы зарываются в его волосы, притягивая его ближе к себе. Наши губы соприкасаются, когда он заговаривает. Его грубые слова должны быть под запретом, так как они усиливают жар в моем лоне, в то время как чувственные образы, которые он порождает в моей голове, намекают на удовлетворение, о котором я читала только в книгах. Даже если на них написано «разбитое сердце».

— Тобой пренебрегали слишком долго, моя прекрасная жена. Теперь этому конец. Твой муж здесь.

Муж.

В этом титуле есть некое право собственности, которое закрепляет мои права на этого горячего, величественного мужчину, заставляющего меня гореть. Согласно нашему брачному контракту, Орион принадлежит мне до тех пор, пока я ношу его кольцо.

Он мой и ничей больше, и я ненавижу мысль о том, что любая женщина может даже подумать, что он может достаться ей. Эта мысль настолько тревожит, что меня захлестывает гнев, и мои ногти вонзаются в его шею, вызывая у него приглушенный довольный стон. И тут я понимаю, что, должно быть, произнесла эти слова вслух!

Он обхватывает рукой мое горло, приподнимая подбородок, и его большой палец давит на него, пока мои губы не приоткрываются.

— Нет нужды быть такой собственницей, Жена. Ты единственная, кто носит мое кольцо.

Он проглатывает все мои протесты своим ртом, запирая нас в глубоком и вызывающем привыкание поцелуе, его язык блуждает во мне, исследуя новообретенную территорию и оставляя свои метки повсюду, словно предостерегая любого держаться от нее подальше. Собственничество практически сочится из каждого движения его языка против моего, медленно сплетая нас в страстном объятии. Мы оба стонем, когда он вжимается в меня сильнее, его руки перемещаются к моему затылку, затем одна запутывается в моих волосах и тянет за них, заставляя меня выгнуть спину. Более удобный угол позволяет ему углубить поцелуй, он полностью овладевает моим ртом и делает меня испорченной для кого-либо другого.

Мы прерываем поцелуй, оба смотрим друг на друга, тяжело дыша, и он задирает мое платье выше по бедрам, пока моя голая кожа не соприкасается с холодным деревом, и мои трусики не открываются его взору.

— Ах, дорогая, ты промокла насквозь.

Грубо потянув меня за волосы, он скользит губами вверх и вниз по моей шее, прежде чем сильно присосаться к плоти, втягивая кожу и оставляя засосы на виду у всех. И они будут знать, что я свела своего мужа с ума, и никто не посмеет подвергнуть сомнению действительность нашего брака. Кое-кто уже пытался. В различных постах в сети гадают, как такой маленькой «никтошке», как я (по их мнению), удалось отхватить такой куш — завидного холостяка года, как все его называют. Даже если сами они его боятся и называют «чудовищем», что вызывает во мне совсем иной гнев.

Ни одно из этих чувств не кажется мне логичным, и я решаю разобраться в них позже. Единственное, на чем я могу сосредоточиться сейчас, — это трепет, пробегающий волнами по моему позвоночнику и требующий разрядки.

— Орион, — шепчу я, мои бедра напрягаются вокруг него.

Его аромат окружает меня, смывая все тревоги, включая ту, что кто-то может войти к нам в любой момент. Ничто не имеет значения, кроме него.

Он ловит мой рот в очередном жарком поцелуе, который снова напоминает мне, что я должна бежать. Потому что, если он способен заставить мое тело парить одним только поцелуем, что же произойдет, когда мы пойдем дальше? Пусть я неопытна, но даже я знаю, что такие поцелуи ведут к зависимостям, которые трудно, а порой и невозможно разорвать.

Каждая женщина заслуживает того, чтобы узнать, каково это — быть поцелованной Орионом Райтом, потому что это был бы поцелуй, который она никогда не забудет, и я ненавижу эту мысль. Судя по всему, рациональность покинула чат в том, что касается меня, и я снова иррационально ревную. Не думая, я прикусываю его губу, прежде чем оторвать рот и жадно глотнуть столь необходимый кислород.

Мои глаза расширяются при виде крови на его губе, которую он слизывает, шипя сквозь зубы, его зеленые глаза темнеют еще сильнее, наполняясь голодом, который я еще не понимаю, но которого безумно жажду.

— Ах, дорогая. Уже метишь меня? — Он ухмыляется. — Маленькая охотница — та еще собственница, не так ли?

Эта мысль не должна бы приносить мне радость, но она приносит, и это злит меня еще больше. Веселье Ориона только сильнее разжигает мой гнев, который, в свою очередь, побуждает меня снова укусить его, на этот раз сильнее.

— Мы исследуем твои мстительные желания как-нибудь в другой раз, дорогая. Сейчас ты слишком возбуждена, чтобы с ними справиться.

Он запечатлевает поцелуй на моем плече и снова запускает пальцы в мои волосы, наклоняя мою голову так, что у меня не остается выбора, кроме как завести руки за спину. Это движение заставляет мою спину немного прогнуться, давая ему больше места для маневра.

Он целует мою шею, спускаясь ниже к ключице, и мои пальцы впиваются в стол. Я ахаю, когда он проводит языком по моему напряженному соску сквозь шелковое платье, влажный след кажется почти невыносимым на моей чувствительной коже. Мое нутро увлажняется, когда по мне пробегает горячая волна. Мои ноги плотнее обхватывают его, прижимаясь сильнее, чтобы поймать трение. Переместив раскрытую ладонь на мою спину, он медленно тянет застежку-молнию, и платье соскальзывает к животу, обнажая мою грудь. Он хмыкает, обводя пальцем каждую по очереди, пока они твердеют и кажутся невероятно тяжелыми.

— Дорогая, прятать такое — преступление.

Я шиплю, когда он сжимает мои соски, задыхаясь от боли и становясь еще горячее от собственнического блеска в его глазах.

— Никто другой их не увидит. Ты — моя жена. Ты принадлежишь только мне.

Хотя это утверждение одновременно сбивает с толку и приводит в восторг, у меня нет времени на раздумья: мой вскрик эхом разносится в ночи, когда он опрокидывает меня, и я оказываюсь плашмя на спине, хватая ртом воздух и глядя на великолепный потолок. Я благодарна, что большая часть еды находится на другом конце стола.

— Позволь мне как следует представиться этому твоему восхитительному телу, дорогая. Отныне мы будем хорошо знакомы.

Стон рождается в моем горле, когда воздух касается обнаженных сосков, пока они не превращаются в острые пики. Орион медленно трется о них своей щетиной, заставляя их покалывать, и жар внутри меня растет, пуская стрелы желания прямо в мой центр.

Упираясь руками в стол, я знаю, что должна бы чувствовать стыд или смущение, так как никогда прежде не была так обнажена перед мужчиной. Вместо этого всё, на чем я могу сосредоточиться, — это погоня за предвкушением, подпитывающим мою кровь и побуждающим искать удовольствие, которое, кажется, способен дать мне только мой новый муж.

Он обводит мой сосок, прежде чем втянуть его в рот, одаривая щедрым вниманием. Внешний мир медленно перестает существовать для меня, пока наслаждение толкает меня к краю, обещая всё на свете, если только я доверюсь ему.

— Орион, — произношу я, мои пальцы скользят по дереву, когда я выгибаю спину, видя его и вздыхая с облегчением, когда он переходит к другой груди, чтобы повторить свое действие. — Это слишком.

Я не уверена, прошу ли я его остановиться или продолжать. Это беспокойство, растущее во мне, не похоже ни на одно другое чувство, которое я испытывала раньше.

Он посмеивается, вибрация добавляет новых ощущений его прикосновению, он медленно отстраняется и ловит мой взгляд.

— Ах, моя невинная жена. Тебе нравится? — Я киваю, уже слишком далеко зайдя к этому моменту. — Думаю, кое-что другое понравится тебе еще больше.

Он спускается ниже, его подбородок скользит по моему прикрытому шелком животу, оставляя поцелуи на своем пути, сводя меня с ума и усиливая обжигающий жар, пробегающий по мне мощными волнами, которые вызывают бурю внутри.

— Хорошая девочка, — хвалит он, когда я приподнимаю бедра и позволяю ему задрать платье еще выше, открываясь его голодному взгляду.

Ткань тревожит мою разгоряченную кожу, и всё во мне находит это почти оскорбительным, так как она мешает мне полностью ощутить его прикосновение. От света, льющегося из люстры над нами, у меня кружится голова, и я закрываю глаза, когда чувствую его горячее дыхание у моего центра. Мои бедра дергаются вверх, но он кладет предплечье мне на живот, удерживая меня на месте для того, что он планирует сделать дальше.

Мое сердце несется вскачь в груди, мое хриплое дыхание заполняет пространство, и я стону, сжимая руками платье, когда он проводит указательным пальцем по моим намокшим кружевным трусикам, жар обрушивается на меня со всех сторон. Желание поглощает меня с каждой секундой, и у меня вырывается всхлип, когда он проводит ладонями по внутренней стороне моих бедер, разводя их шире. Он закидывает мои пятки на край стола, полностью открывая меня ему. Я закрываю рот кулаком, сдерживая стон, когда он целует меня там — сначала нежно, но лишь для того, чтобы затем сильно присосаться к плоти, мои бедра сжимаются вокруг него, а мощные ощущения устремляются прямо к моему клитору.

Он перехватывает мои трусики, потянув за них и позволяя кружеву натянуться на мне, что вызывает очередной мой стон, пока наслаждение пронзает меня. Незнакомый жар охватывает меня, создавая глубокое напряжение, которое побуждает меня хоть немного пошевелиться, чтобы ослабить его хватку и дать моему телу то, чего оно жаждет. Даже если я понятия не имею, что это такое.

— Сладкая крошка, — шепчет он, потираясь подбородком о мое лоно, прежде чем откинуть трусики в сторону и приказать: — Диана, посмотри на меня.

Всё еще слишком потерянная в предвкушении, я зажмуриваю глаза, желая остаться в своей фантазии и не думать слишком много о том, что произойдет дальше. О вещах, о которых я только читала, но которые теперь могут стать реальностью, о вещах, которые мне, вероятно, не следовало бы делать с незнакомцем или человеком, который не был ко мне добр. Но ведь у бесчисленного количества людей бывают связи на одну ночь, не так ли? Разве это так плохо — узнать, что такое близость, с моим фиктивным мужем? Все и так уже думают, что я принадлежу ему. С таким же успехом можно предаться хаосу, и плевать на последствия.

— Диана.

Я ахаю, когда он срывает с меня трусики, его ладони скользят под мои ягодицы, а пальцы впиваются в меня, болезненные и блаженные ощущения смешиваются, в то время как давление внизу живота нарастает.

— Посмотри на меня.

Я немного приподнимаю голову, и наши взгляды сталкиваются. Воздух застревает в легких от обещания и интенсивности, сияющих в его глазах, он освобождает для себя больше места и приказывает хриплым, надтреснутым голосом:

— Смотри.

Это слово вызывает покалывание во всем теле, бросая на нас тень похоти.

Мое тело напрягается, мышцы на животе сокращаются, а вожделение сжигает всё внутри меня, умоляя его сделать что-нибудь. Мой вскрик разносится эхом, когда он высовывает язык, облизывая меня сверху донизу.

— О-о, — шепчу я, сжимая бедра вокруг него и утопая в жаре, который он создает.

Это заставляет меня запустить пальцы в его волосы, притягивая его к себе ради нужды, которая должна быть утолена.

Его рот полностью накрывает меня, его язык блуждает между моих складок и проскальзывает внутрь, пока жар окружает меня. Он делает толчок, и я всхлипываю, сильнее дергая его за волосы, а он закидывает одну мою ногу себе на плечо. Моя пятка впивается ему в спину, и он стонет против меня. Он водит языком вверх и вниз, зажимая мой клитор зубами, прежде чем слизнуть боль и начать сосать его, мои бедра еще сильнее сжимаются вокруг него, а его пальцы глубоко вонзаются в мои ягодицы, приподнимая меня выше. Эта сладкая пытка кажется бесконечной, и всё, что я могу делать, — это всхлипывать и сильнее дергать его за волосы, удерживая на месте, чтобы он никуда не делся, пока не утолит пожирающий меня голод.

Еще одно долгое движение языка, и он проникает им глубже. Мое нутро растягивается вокруг этого мускула, и каждый толчок наращивает давление, заставляя кожу натягиваться, а живот — сжиматься. Горячие вспышки пронзают меня одна за другой. Я начинаю тереться о его язык, всхлипывая от приносимого им облегчения и жадно глотая воздух, когда это лишь усиливает впивающуюся в меня нужду.

— Мне нужно… — Я не узнаю этот задыхающийся и изголодавшийся голос. В горле пересохло. Подаваясь бедрами ближе к нему, когда он дарит мне горячий поцелуй, я выкрикиваю и умоляю: — Пожалуйста, мне нужно…

— Я, — отвечает он, вынимая язык и скользя им вверх, пока его пальцы входят в меня. Двойное ощущение и ритм вызывают у меня громкий стон, а у него — рычание. — Тебе нужен я. — Еще один вздох срывается с моих приоткрытых губ, когда он хлопает меня по ягодице, звук отражается от стен и погружает меня еще глубже в его извращенную сеть. — И кто я такой?

Я прикусываю губу, наслаждение подкрадывается ко мне и бежит вверх по спине, пока обжигающий жар кружится внутри, готовый вспыхнуть в любой момент и превратить всё в пламя. Он замирает, и я всхлипываю в отчаянии, ненавидя его и нуждаясь в нем одновременно, прекрасно зная, что он не продолжит, пока не услышит то, что хочет.

— Мой муж.

Орион заменяет палец языком. Когда его рот становится более требовательным, я начинаю двигаться в такт его толчкам, и мое дыхание учащается. Мой живот сводит, нутро сжимается вокруг него, а его руки вцепляются в меня, становясь грубее. Сочетание всего этого наконец сокрушает что-то во мне, и я достигаю пика.

— О боже мой, — бормочу я, а затем замираю, когда он высвобождает мои пальцы из своих волос и возвращает мою ногу на стол.

Мои щеки, должно быть, становятся пунцовыми, когда я вижу на его губах блеск от себя самой.

Его губы поднимаются по моему животу, груди, ключицам и шее, прежде чем достичь моих, он вовлекает нас в умопомрачительный поцелуй, требуя полного обладания и покорности, пока мое тело обмякает, а он проглатывает мои стоны. Я чувствую вкус самой себя на его языке, и потребность узнать, каков на вкус он, захлестывает меня. Одна лишь мысль о том, чтобы взять его в рот, вызывает в моих венах совсем другой пожар.

Я отстраняюсь и жадно вдыхаю воздух, пока мои бедра напрягаются вокруг него, а пальцы вцепляются в его рубашку. Каждая клетка моего тела наполнена блаженством и голодом, жаждущим большего. Это движение прижимает его возбуждение к моему лону, грубая ткань его джинсов скребет по мне, и я становлюсь влажной только от воображения того, как он входит в меня впервые и берет то, что я так открыто ему предлагаю. Неужели только этим утром я считала этого человека просто незнакомцем? Я не могу представить, что можно желать кого-то сильнее, и, как бы безумно это ни звучало, я хочу, чтобы он заявил права на каждый дюйм моего тела и показал мне, что на самом деле значит принадлежать такому мужчине.

Его мужской аромат играет на струнах моего желания. Я хочу сорвать эту рубашку, преграждающую мне путь к его обнаженной коже, чтобы я могла обожать его всеми теми способами, которыми он поклонялся мне, и оставить свои собственные следы на его теле. Его тело станет холстом для моей любопытной натуры, и хотя при этой мысли меня охватывает смущение, я не могу не хотеть заявить на него свои права, чтобы никто никогда не посмел прикоснуться к нему. Или снова причинить ему боль — если судить по шраму на его плече, нащупанному моими пальцами под грубой кожей.

Его мышцы каменеют, и мои веки распахиваются, когда он немного отстраняется, его тепло мгновенно покидает меня. Он крепче сжимает мои бедра в тот самый момент, когда поднимает нас, заключая меня в объятия. Голод и смятение в его глазах только усиливают пожирающую меня тягу, мое сердце громко бухает о ребра при виде шрама, который, должно быть, принес ему столько боли. Его называют чудовищем не по его вине. В этот момент он для меня принц, и я жалею, что меня не было рядом, чтобы защитить его от того осуждения, которое общество высказывало ему все эти годы. Шрам, который мне еще предстоит поцеловать.

Я кладу раскрытую ладонь на его щеку, проводя по ней пальцами, и замираю, когда его взгляд постепенно превращается из пылающего в холодный, а затем и вовсе в жестокий, жалящий меня. Он хватает мою руку и отталкивает ее, отступая назад, я в замешательстве хмурюсь.

— Орион, — шепчу я, ненавидя то, как неуверенно и дрожаще звучит мой голос даже для моих собственных ушей.

Но я понятия не имею, что происходит. Мы только что пережили нечто прекрасное, а он ведет себя так, будто…

Не проронив ни слова, он разворачивается на каблуках и уходит от обеденного стола, в то время как ветер врывается внутрь через открытую дверь террасы. Холод ложится на мою разгоряченную кожу, стыд и обида скользят по моим венам, сменяя прежний трепет. Мое тело, которое всего несколько секунд назад парило, чувствует себя использованным и брошенным, и все мои прошлые комплексы возвращаются, преследуя мой разум и рисуя в голове сценарии. Я неопытна, может быть, я сделала что-то не так?

— Ты никчемна, — говорит отец, срывая бант с моих волос и отбрасывая его в сторону. Мои руки дрожат, потому что я пролила апельсиновый сок на свое белое платье. — Бесполезный кусок дерьма, вся в мать. — Я склоняю голову под его пристальным взглядом. — Как бы я хотел, чтобы ты сдохла вместе с ней.

Деревянные часы громко тикают в затихшей комнате, пока я поправляю платье, из последних сил сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Я подавляю слезы, потому что мне следовало бы знать лучше.

Когда же я наконец научусь?

Глава 9 «Любовь — это привилегия, и тот, кто говорит тебе обратное, никогда не знал тьмы и одиночества. Ведь за всё в этой жизни приходится платить. И я продолжаю расплачиваться за своё с каждым вздохом». Орион Орион

В последний раз пролистав маркетинговый отчет, я пробегаю глазами по цифрам и бросаю его на стол, поставив свою подпись.

— Отдай это Иеремию и передай ему: если он в следующий раз не сможет сам справиться с такой мелкой проблемой, он лишится должности главы отдела маркетинга.

Элизабет кивает, ее стандартный черно-белый костюм-тройка практически сливается с интерьером, делая ее почти невидимой, если не считать толстых красных очков, которые она поправляет на носу.

— И скажи Тому, что если он не закроет сделку со Смитом до понедельника, он может искать другую работу.

Она забирает отчет.

— К вам мистер Райт, сэр.

Мои брови хмурятся.

— Зачем?

Она пожимает плечами.

— Думаю, вам стоит спросить об этом его, сэр. Я впущу его и перенесу вашу встречу с двух часов на три.

— Спасибо.

Рафаэль редко навещает меня без приглашения, так что, какая бы чертовщина ни происходила, это должно быть важно.

Она уходит, а я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно, обхватив ладонью кружку с кофе. Я делаю глоток горькой жидкости, ненавидя каждую секунду этого процесса.

Я всю жизнь не любил кофе. Однако его употребление всегда напоминает мне о настоящем и о том, что нам приходится через что-то страдать, чтобы потом пожать плоды.

Мне следует быть спокойным и расчетливым, двигаться к своим целям и дорабатывать все документы для предстоящего аукциона, одновременно отбиваясь от адвокатов поместья, которые отчаянно пытаются найти лазейки в моей истории, чтобы оставить собственность себе.

Единственная мысль, которая у меня сейчас есть, — выбросить к чертям эту кружку и вернуться домой к жене, чья красота и очарование стали моей погибелью.

И эта слабость — одновременно и проблема, и проклятие.

— Орион, — шепчет она мне на ухо, ее ногти впиваются в мою кожу, а бедра сжимаются вокруг меня.

Ее пьянящий аромат окружает меня, стирая все мысли, кроме одной.

Завладеть ею прямо здесь и никогда не отпускать.

Мое тело твердое как скала. Никогда в жизни я не желал женщину сильнее.

Скользнув губами вверх, я ловлю ее губы в жарком поцелуе, проталкивая язык глубоко, пока мои бедра толкаются вперед, и мы оба стонем от того, как ее нежность встречает меня.

Что-то обжигает мою ладонь, вырывая меня из навязчивых воспоминаний и заставляя избегать Диану, потому что бушующие во мне инстинкты невозможно контролировать.

Они хотят обладать, владеть, присвоить и показать всем, что она принадлежит мне.

Какая женщина захочет такого безумия?

Особенно от такого, как я. Мое отражение в зеркале напугало бы самых храбрых душ, и если я проведу с ней больше времени… я заманю ее в ловушку.

И тогда я стану не лучше него.

— Блять, — произношу я, кружка трескается в моей хватке, повреждая ладонь. Горячая жидкость смешивается с моей кровью — сочетание, которое должно было бы причинить боль, но я принимаю ее с благодарностью.

Просто на мгновение я могу сосредоточиться на чем-то другом, кроме своей одержимой потребности.

Это еще одна вещь, которую мне пришлось усвоить на горьком опыте.

От моей жены не сбежать. Она отравляет каждую мою темную мысль и фантазию, наполняя мои сны своей красотой и становясь искушением, перед которым не могут устоять ни мой контроль, ни мой разум.

Я слышу, как открывается дверь, а затем раздается насмешливый голос, действующий мне на нервы:

— Это может оставить шрам, дорогой кузен.

Развернувшись в кресле, я хватаю салфетку и вытираю ладонь, сильно придавливая рану после того, как выбросил кружку в мусорную корзину под столом.

— Ты видел мое лицо? Шрамы меня не пугают.

— Грубо комментировать чью-то внешность. За это на тебя могут даже подать в суд.

Рафаэль и его способность видеть судебный иск во всем — это смешно, учитывая, что этот человек в итоге все равно оказался за решеткой.

А потом женился на той, кто его туда посадил. Факт, который никогда не перестанет меня изумлять, потому что такое предательство в моих глазах непростительно.

Верность стоит выше всего остального.

— Что ты здесь делаешь?

Он расстегивает пуговицу на своем синем пиджаке и опускается в кресло напротив меня.

— Когда одна из твоих самых преданных секретарей звонит мне, чтобы сказать, что в компании кризис, я понимаю, что пора нанести тебе визит. Что случилось, Орион? Семейная жизнь тебе не по нутру?

Игнорируя его последний вопрос, я сосредотачиваюсь на его первой фразе, и все внутри меня мгновенно холодеет, когда на поверхность выходит гнев, который тенью преследовал меня все эти годы, подпитывая мои амбиции и драйв.

— Элизабет звонила тебе?

— Да. Она сказала мне, цитирую: «Мистер Райт сошел с ума и нуждается в вашей помощи». Она звучала обеспокоенной.

Если бы Рафаэлю позвонил кто-то другой, я бы уволил его немедленно. Единственная причина, удерживающая меня сейчас, — это то, что Элизабет никогда не пошла бы у меня за спиной, если бы не верила, что это угрожает благополучию моей компании.

Рафаэль продолжает, бросая синюю папку на мой стол.

— Я бы, наверное, проигнорировал ее, потому что, как твой кузен, я не обязан контролировать твои перепады настроения. Но я также твой адвокат, и твои деловые проблемы касаются меня. Итак, проведя расследование, я обнаружил, что несколько твоих топ-менеджеров находятся на грани увольнения. Судя по всему, в последний месяц ты был исключительно невыносим.

Он хлопает себя по груди.

— В конце концов, навестить тебя и поговорить об этом показалось хорошей идеей.

Его глаза впиваются в мою кровоточащую ладонь.

— Здесь понадобятся швы.

Он наклоняет голову набок.

— А может, и нет. Тебе нужно ее промыть, чтобы убедиться.

Будучи детьми, которых ежедневно пороли, мы научились различать разные раны и оказывать себе помощь так, чтобы мир об этом не узнал.

Статус превыше всего, и не дай бог кто-нибудь узнает, что происходит за закрытыми дверями Райтов.

Аптечки были моими лучшими друзьями с пяти лет.

Потому что моя мать никогда не должна была узнать, что этот монстр со мной делал. Иначе ее и без того слабое сердце сдалось бы гораздо раньше.

И я готов был принимать любую боль, лишь бы это гарантировало, что моя мать останется на этой Земле со мной дольше.

Поднявшись, я иду в прилегающую ванную и мою руки, позволяя крови капать на белый фарфор, прежде чем выключить кран и обернуть руку полотенцем.

— Само заживет.

— Какое облегчение, правда? Нам не нужно, чтобы ты разгуливал с зашитой рукой так скоро после свадьбы. Это вызвало бы ненужные слухи.

Он барабанит пальцами по папке.

— У нас и так достаточно проблем с твоим наследством.

Ярость мгновенно наполняет мои вены, и мой голос падает на несколько октав, когда я пристально смотрю на Рафаэля.

— Я бы никогда не причинил вреда своей жене.

Просто идея причинить ей вред или оставить синяки на ее гладкой коже повергает меня в безумную спираль.

Я убью любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Понимание отражается на его лице, и он серьезно кивает.

— Я и не говорил, что причинишь, кузен. Но адвокаты поместья используют любое оружие в своем распоряжении, чтобы сохранить особняк. Эта собственность принесла бы им миллиарды долларов, и они не хотят ее терять. Ты и так ходишь по тонкой грани с завещанием, учитывая, что вы женаты уже месяц, но ни разу не появились с женой на публике. То, что она заперта в этом твоем замке и редко выходит на улицу, делу не помогает.

Он крутит пальцем в воздухе.

— Я также думаю, что в твоей корпорации есть «крот», потому что адвокаты поместья? Они знают о твоем, мягко говоря, не самом блестящем настроении, и поверь мне, они построят на этом свое дело. Нам нужно принять меры по минимизации ущерба, и быстро, пока ситуация не обострилась.

Если бы я мог еще раз увидеть своего отца, я бы нашел способ заставить его страдать сильнее в его последние мгновения за то, что он нанял этот кусок дерьма заниматься своими делами.

Алан может быть блестящим адвокатом. Однако у него нет моральных принципов, и он будет защищать и работать с кем угодно, пока ему платят нужную сумму. Он также любит играть грязно, используя любой трюк в рукаве, чтобы втянуть оппонентов в сомнительные ситуации, из-за которых они проигрывают дела.

Этот нечестный и вконец испорченный человек закрывал глаза на многие вещи, и единственная причина, по которой он все еще дышит? Он понятия не имеет, что на самом деле произошло все те годы назад.

Иначе он бы уже был на глубине шести футов под землей.

К сожалению, быть эгоистичным и нечестным подонком — не преступление.

Хотя я начал сомневаться в его так называемом блестящем уме, когда он придумал глупую схему, которую я раскусил за милю.

Когда как раз перед моим тридцатишестилетием пришел человек с высокими рекомендациями в поисках работы, я понял, что это «крот». Идиот действительно думал, что получает секретную информацию для Алана, но он рассказывал ему только то, что я хотел, чтобы Алан знал.

И пока всё это было лишь дымовой завесой, их компания этого не знала, и в результате они начали вести себя слишком самоуверенно для своего же блага.

Мое настроение в этом месяце могло быть и не самым лучшим, но для судьи это не будет значить ровным счетом ничего.

В законе нет серых зон, он существует только на фактах.

— Все под контролем. «Крот» совершил множество корпоративных преступлений, и поскольку он находится под наблюдением, у нас есть все видеозаписи, необходимые для того, чтобы засудить его, как только все закончится.

Мой кузен молчит, хотя я вижу расчетливый блеск в его глазах. Этот человек очень проактивен во всех своих делах, так что я уверен, он уже набросал весь план в голове. Мы можем считать это дело закрытым.

— Согласно завещанию моего отца, я должен состоять в законном браке к тридцати шести годам, чтобы получить собственность. Будет трудно доказать судье, что моя жена — не моя жена.

И пусть кто-нибудь только, блять, попробует.

Рафаэль потирает подбородок и кладет лодыжку на колено, откидываясь в кресле. Судя по выражению его лица, он в одной секунде от того, чтобы показать мне свой знаменитый темперамент во всей красе.

Боюсь, это черта Райтов.

У нас нет терпения, когда дело касается вещей, которые нас до чертиков раздражают.

— Посеять сомнения в голове судьи будет легко. Судебный процесс может затянуться на годы, и именно этого хочет фирма Алана, потому что они все равно будут получать деньги за управление по завещанию твоего отца. В любом случае, это будет огромной потерей для всех нас, а я не из тех, кто проигрывает, Орион. Так что возьми себя в руки, или я откажусь от тебя как от клиента, семья ты мне или нет.

Проходит мгновение.

— И подумай о Диане. Она не подписывалась оставаться твоей женой до бесконечности.

Моя хватка на полотенце усиливается, я сжимаю его на руке так сильно, что на ткань просачивается еще больше крови, что не ускользает от его внимания.

— Значит,она и есть причина твоего паршивого настроения.

— Не говори о моей жене, Рафаэль. Мне это не нравится.

На самом деле, слышать, как другой мужчина произносит ее имя, заставляет меня видеть все в красном свете. Возможно, потому, что я до сих пор не заявил на нее свои права, что делает ее «добычей» для всех остальных.

И даже я осознаю, как безумно это звучит, но ебет ли меня это?

Нет.

Он усмехается, хотя его глаза остаются пустыми, и под напускным весельем я вижу кипящий гнев.

— Что бы там между вами ни происходило, исправь это, и быстро. Я хочу закрыть это дело и сосредоточиться на собственном браке. Моя жена хочет исследовать мир вместе со мной, и ее желание для меня закон.

Мои брови поднимаются от его тона, но я его понимаю. Если Диана попросит меня о чем-то, я отдам ей это в мгновение ока.

Она красавица, которая заслуживает лучшего, чем чудовище из ада, скрывающее ужасную тайну, от которой она бросится наутек. Вот почему я ее избегаю.

— Если ты ожидаешь, что я буду выставлять свою жену напоказ перед кучкой идиотов только для того, чтобы что-то доказать, то ты сошел с ума.

Мне плевать, если таков был первоначальный уговор. Диана не будет ходить среди мужчин, пытаясь изображать преданную жену, чтобы те остались довольны.

Моя жена удовлетворяет только мои потребности и ничьи больше.

Рафаэль достает золотой конверт из кармана пиджака и кладет его на стол поверх синей папки. Я вижу на нем свое имя.

— Через два дня у Раша и Эйлин вечеринка в честь помолвки на острове нашей семьи. Ты приглашен, и хотя церемония будет в основном частной, там все равно будут проверенные репортеры, которые сделают несколько снимков. Твое присутствие там утихомирит слухи и продемонстрирует единый фронт. Судья — человек традиционный, который ценит семью превыше всего, что в любом другом случае было бы занозой в заднице, но в этом случае дает нам возможность склонить его на нашу сторону.

Взяв приглашение, я открываю его, игнорируя пятна крови, размазывающиеся по бумаге, пока читаю слова. Первое же предложение заставляет меня замереть.

Орион и Диана Райт…

Владельческая ревность захлёстывает меня, когда я вижу, как она использует мою фамилию, потому что это ещё один способ показать всем, что она моя.

Кроме кольца, которое никто, чёрт возьми, не видит, поскольку она не выходит.

— Если хочешь мой совет…

— Не хочу.

— Твоё эго может встать на пути твоего счастья, Орион. Я бы оценил мои усилия и послушал, если бы был на твоём месте.

— Твоё эго может быть больше моего, и единственная причина, по которой ты так стараешься в этом разговоре, — потому что ты не любишь проигрывать. Ты женатый мужчина, Рафаэль, не святой.

Он громко смеётся над этим.

— В любом случае, я возьму свой темперамент под контроль и исправлю дела в компании.

— Компания меня не интересует. Если твои топ-менеджеры не выдерживают напора, то уволи их. Они не будут стойкими под давлением.

С этим не поспоришь, и если взрослые люди бегут к Элизабет, чтобы разобраться со своими проблемами, вместо того чтобы подойти ко мне напрямую, они не достойны моего времени и ресурсов.

— Однако брачные дела меня волнуют. Так что мой совет…

— Оставь при себе.

Он и Раш, его брат-близнец, могли засунуть свои советы себе в глотку.

Рафаэль шантажировал свою жену, чтобы та вышла за него замуж. Раш похитил дочь своего врага и увёз её на свой частный остров, где намеревался использовать её как приманку. Но в итоге захотел эту девушку, которой было почти вдвое меньше его возраста, и безумно влюбился в неё.

Лишь чтобы обнаружить, что её влиятельная семья не имеет никакого отношения к тому, что случилось с их семьей все эти годы назад.

Мои двоюродные братья — не эксперты в вопросах брака.

— Избегание жены не заставит эти новые, незнакомые чувства уйти. Они просто усилятся, а потом взорвутся у тебя перед лицом, когда ты этого меньше всего будешь ожидать. Твои собственнические инстинкты победят твой разум, который так долго держал тебя на коротком поводке. Это природа. Мы не можем с ней бороться.

Ненавидя, как близко он подходит к правде, я сажусь на край стола и спрашиваю, сарказм капает с каждого моего слова:

— И один месяц брака делает тебя экспертом по этому вопросу, я полагаю?

— Ты угадал правильно.

Он указывает на приглашение.

— Используй то, что я тебе дал, мудро, и, возможно, получишь то, чего так желаешь.

Невозможно.

Если я выпущу свои желания на свободу, они наденут золотые цепи на Диану и посадят её в тюрьму моего создания. Тюрьму, из которой она никогда не выберется.

Пожизненное заключение — высокая цена за мою одержимость, которая растёт с каждым днём, по кусочкам разрушая мою спокойную натуру.

— Я приеду на помолвку. Я веду бизнес со Скоттами и Кингами, так что не стану их оскорблять.

Смешно, учитывая, что мои двоюродные братья чуть не разрушили их дочерей. Впрочем, это никогда не влияло на наши деловые отношения, что показывает, как Лаклан Скотт и Захари Кинг никогда не смешивают личное с бизнесом. Если только ты не пытаешься напрямую навредить их семьям. Патриархи не терпят такого.

— Я не против представить Диане семью.

Лучше моя семья, чем та кучка идиотов, о которых я упомянул ранее.

К тому же моя жена уже сидит в своём крыле несколько дней, отказываясь даже спуститься вниз, чтобы поесть со мной за завтраком и ужином. Так что вывести её наружу будет приятной сменой обстановки.

— Отлично.

Он встаёт и кладёт раскрытую ладонь на папку.

— Я сделал несколько звонков по делу Джонсов, как ты просил. Смерть её матери была трагической случайностью, но я думаю, ей помог её любовник.

Я застываю при этих словах.

— Аутопсия показала, что она умерла через десять минут после его прибытия на место, по моим расчётам. Так что, хотя он не убил её голыми руками, это как будто он это сделал, потому что смотрел, как она истекает кровью до смерти.

— Он так её ненавидел.

Рафаэль шипит сквозь зубы.

— Мне придётся использовать наши связи в преступном мире, чтобы подтвердить некоторые детали. Есть вероятность, что она знала слишком много, и он хотел убрать её из картины, как только порвал с ней. Её любовь к нему была очень нездоровой, и она бы иначе не остановилась.

— Лаклан?

Он кивает.

— Тёмные Подопечные имеют некоторую информацию о том, что случилось семнадцать лет назад. Это причина, по которой я никогда не хотел, чтобы Джонс был в комнате во время брачной церемонии, и почему он не знает деталей контракта и брачного договора. Мы не хотим, чтобы он устроил истерику и накормил таблоиды, которые жаждут сплетен. Пока у него нет доказательств, чтобы подкрепить его заявления, это его слово против нашего, и сейчас его слово мало что значит.

Я складываю все кусочки в голове и высказываю свою теорию.

— Мать Дианы была не просто эскортницей.

Когда она сошлась с Джонсом, он был на пике своей формы, и то, что он всё ещё навещал женщину, которая принесла ему столько проблем… должна была быть причина.

— Нет. Они познакомились на вечеринке, устроенной твоим отцом.

Отшвырнув приглашение, я хватаю папку и просматриваю её, внутри меня всё холодеет от информации, которая там меня встречает.

— Он вел бизнес с моим отцом?

— Не того рода, о котором ты думаешь. Он тусовался с добровольцами и никогда не допускался к настоящим мерзостям.

Его слова только подливают масла в огонь ярости, что во мне закипает.

— В любом случае, я бы держал его как можно дальше от Дианы. Этой семье нельзя доверять.

Мы оба знаем о моём отце и о том, что подразумевали некоторые из его деловых сделок. Чтобы Джонсу разрешили приблизиться к моему отцу, он должен был знать о нём другие вещи.

И само по себе это делает его виновным по ассоциации, и он заслуживает, чтобы его заперли.

Вода капает вдалеке, когда холод встречает меня, стоило мне открыть дверь подвала, включить фонарик и медленно спуститься по лестнице.

Насколько я знаю, наша семья никогда не использовала подвал, построенный как туннель моим прапрапрадедом, поскольку до него нужно было идти не менее 15 минут, а потом спуститься по примерно 100 ступенькам. Этот человек хотел защиты от любых природных сил или войн, хотя кто-то мог умереть, прежде чем пройдёт через всё это.

После смерти моей матери оставаться дома не имело смысла, так что я в основном жил в своём пентхаусе, но звонок Матильды о странных вещах, происходящих в доме, заставил меня насторожиться. Это совпало с огромными налоговыми вычетами и новой любовью моего отца к путешествиям.

Его странное поведение могло означать разные вещи, и я всё ещё чувствовал ответственность за свой штат, который получал зарплату от меня. Отец Рафаэля защитил все мои активы и трастовые фонды в своём завещании. Мне не нужно полагаться на отца, чтобы получить доступ к своим финансам, поскольку Конрад иначе не дал бы мне ничего и лишил бы моего наследия.

Лучше подстроив фонарик в руке, я хмурюсь при виде кодового замка на двери подвала, показывающего, что им недавно пользовались.

Зачем ещё подвалу нужна такая продвинутая технология для входа?

И пароль должен быть правильным, иначе сработает тревога. У меня похожий замок в квартире, так что, подумав пару мгновений, я набираю дату смерти моей матери. Замок щёлкает и открывается.

Конрад всегда говорил, что это его любимая дата.

Ублюдок.

Как ни старайся, я никогда не пойму, как моя мать могла так сильно любить эту мразь, что подписала ему все свое наследство.

Горькие, гнилостные запахи достигают моих ноздрей, когда я спускаюсь дальше, вызывая рвотный рефлекс, но я подавляю его и замираю, когда пространство заполняют стоны, едва слышные, но от них разит отчаянием.

Ускорив шаг, я быстро бегу вниз и сглатываю, увидев бесчисленные клетки, разбросанные по всему подвалу, с запертыми внутри молодыми девушками.

Всех разных возрастов.

Рвотный рефлекс возвращается с новой силой, когда я понимаю, что одна из них должна быть лет семи.

Избитые, в синяках, их одежда грязная и порванная, пока они крепко держатся за прутья и прижимаются к ним телами, уставившись на меня.

— О нет, — шепчет одна из них, и я отшатываюсь в шоке, сразу её узнавая.

Она качает головой.

Она пропадала почти год. Её отец использовал все связи, чтобы найти её, и держал мир в смятении, а всё это время она была… здесь?

Изнасилованная моим отцом?

Она бросается в дальний угол и обхватывает руками колени, пряча лицо между ними, пока раскачивается взад-вперёд.

— Не ты тоже. Пожалуйста, нет. Пожалуйста.

И вот тогда она поворачивается, и я вижу остатки её одежды, натянутые на животе.

Очень беременном животе.

— Я использую свои связи, чтобы подтвердить эту информацию. Присматривай за Джонсом и его сыном до тех пор. В любом случае, я с ними разберусь.

Мы обмениваемся долгим взглядом, затем Рафаэль суёт руки в карманы брюк и отводит плечи назад, кивая.

— И когда я это сделаю, тебе придётся прикрыть мои следы.

— Поверь мне. Ты не будешь единственным, кто с ними разберётся.

Проходит пауза, пока я сжимаю папку, полную прошлого, которое я хотел бы забыть и за которое не могу искупить вину, что бы ни делал.

— Увидимся на вечеринке. Убедись, что улыбаешься для репортёров и ничего не делаешь, чтобы расстроить мою невестку. Раш дикий, когда дело касается неё. Любая грусть приведёт к тому, что он сломает тебе челюсть.

Несмотря на ситуацию, я улыбаюсь. Хотя соблазн поддеть моего двоюродного брата силён, я этого не сделаю. Если он так относится к своей будущей жене, он действительно сломает мне челюсть, а потом мне придётся сломать его, что вызовет драму.

У нас нет на это времени, и, помимо всего прочего, несмотря на близкие узы или их отсутствие, за нами наблюдают Скотты и Кингы. Наша семья — все оттенки испорченности.

Однако у нас есть репутация, которую нужно поддерживать, и драка на глазах у свидетелей — это то, чего мы никогда не сделаем.

Мы должны это нашим родителям.

И, как я сказал, Райты не терпят глупости.

Рафаэль хлопает меня по спине и направляется к выходу, бросая через плечо прямо перед уходом:

— Помнишь, что говорят. Счастливая жена — счастливая жизнь. Держи это в уме, Орион.

В том-то и дело.

Пока она со мной… моя жена никогда не сможет быть счастливой.

Потому что руки, которые хотят крепко её обнять и приковать к себе?

Они в крови.

Её муж — убийца.

И как таковой, я должен держаться подальше.

Потому что какая женщина простит такое прошлое?

Глава 10 «Интересный факт из истории? Она имеет свойство повторяться. Нам следует быть осторожными, иначе… Мы рискуем оказаться в том же замкнутом круге, которого изначально пытались избежать. И разве это не трагично?» Диана Диана

— Мне очень жаль, Диана. С ними невозможно было договориться.

Майк вздыхает мне в ухо, пока я сжимаю телефон так сильно, что удивляюсь, как эта чертова штуковина не ломается.

— Их решение было окончательным. Здание признали аварийным, поэтому его снесли.

— Как они могли сделать это, не предупредив меня? — спрашиваю я, меряя шагами комнату, раздосадованная этой ситуацией до глубины души. — Я имею в виду, могли ли они сделать это без моего разрешения?

За моим вопросом следует долгая пауза, и у меня внутри все переворачивается, когда его голос становится мягким — а это никогда не предвещает ничего хорошего. Майку плевать на чьи-либо чувства. Но его юридическая фирма была единственной, которую я могла себе позволить.

— Мне нужно, чтобы ты была спокойна. Истерики только испортят мне настроение, а я плохо работаю под давлением.

Как будто он вообще когда-либо работает хорошо, но это замечание я оставляю при себе.

— Я спокойна.

Настолько спокойна, насколько может быть женщина, когда у нее вот-вот отнимут бизнес.

— Тебя надули, Диана. Бумаги, которые ты подписала, ничего не значат. Здание было муниципальной собственностью. Всем было на него наплевать, поэтому ты и могла пользоваться им так долго, и никто не замечал. Эта новая компания выкупила его у города, и теперь они могут делать с ним что угодно.

В шоке опустившись на ближайший стул, я запускаю пальцы в волосы, потягивая за пряди и надеясь, что все это — лишь дурной сон.

— Надули? В смысле, человек взял мои деньги и…

— Ну, обычно это именно это и означает, да.

Его скучающий тон действует мне на нервы, и я огрызаюсь:

— Вы проверяли мои документы по этой сделке и упустили это?

— Я говорил тебе подождать, прежде чем подписывать договор. Мы все совершаем ошибки.

Несмотря на шок, я недоверчиво качаю головой, и в моем ответе звучит резкость.

— Вы мой адвокат. Вы должны следить за тем, чтобы я никогда не совершала ошибок.

В ответ тишина, и я вытираю слезы, текущие по щекам, когда до меня доходит вся серьезность ситуации.

— Это значит, что мое наследство пропало, как и здание. У меня больше нет бизнеса.

Я слышу, как где-то там он открывает бутылку, и даже не удивляюсь тому, что он начинает свой день с алкоголя. От этого человека разило виски в те редкие моменты, когда нам приходилось встречаться.

— Если честно, Диана, эту дыру вряд ли можно было считать бизнесом.

Я слышу звуки глотков, за которыми следует смешок.

— На твоем месте я бы радовался.

Может, алкоголь уже ударил ему в голову, потому что, как я ни стараюсь, не вижу ничего, что должно заставить меня радоваться в этой ситуации.

— Ты бы радовался?

— Да. Компания, которая его купила, выплатит тебе миллион долларов компенсации. Это больше, чем ты изначально туда вложила, верно? Так что у тебя есть твой миллион, плюс тебе больше не нужно заботиться об этой свалке. Взаимная выгода, если хочешь знать мое мнение. И я, разумеется, получу комиссионные.

Он звучит чертовски гордо, пока я перевариваю очередной шок за последние пять минут.

С какой стати компании платить мне компенсацию? Юридически они даже не обязаны мне ничего сообщать, не говоря уже о таком.

— Кто его купил?

— Не знаю. Это конфиденциальная информация, да и какая разница? Нам стоит отпраздновать. Мне полагается двадцать процентов по нашему контракту.

— Вы упустили важнейшую информацию, что стоило мне денег, и считаете, что заслуживаете свои двадцать процентов?

Если бы у меня была хоть капля той уверенности, которой обладают некоторые из этих мужчин, моя жизнь была бы значительно проще.

— Посмотри на это с другой стороны, Диана. Если бы не моя ошибка, ты бы не получила сейчас миллион. Так что не благодари, и увидимся в понедельник, чтобы обсудить детали и подписать бумаги.

Он делает еще один глоток, и этот раздражающий звук бьет мне по ушам.

— Кстати, поздравляю со свадьбой. Этот миллион для тебя теперь, должно быть, сущие копейки, а? — он заливается смехом. — Может быть…

— До свидания, Майк. И, кстати, ты уволен. Ты не получишь от меня ни цента.

Я вешаю трубку и кладу телефон на тумбочку, выхожу на балкон и крепко хватаюсь за перила. Холодный ветер обдает меня и щиплет кожу, принося хоть какое-то облегчение от сотрясающего меня гнева.

Луна необычайно ярко сияет в темном небе, освещенном тысячами звезд, а великолепный сад, открывающийся моему взору, кажется, гипнотизирует меня и манит снова исследовать его, спрятавшись за бесконечными розовыми кустами, словно они могут дать мне хоть какое-то утешение.

Я не знала покоя с тех пор, как вошла в этот замок, и на то есть причина.

Жар разливается по телу, и дыхание перехватывает, когда на ум приходит мой красавец, но жестокий муж — мужчина, который преследует мои мысли целый месяц, несмотря на то, что я избегаю его при каждой возможности.

Инстинктивно я прикладываю руку к шее, где он оставил свой след. Он побледнел, и часть меня ненавидит себя за то, как я оплакиваю эту потерю.

Почему-то, глядя на него, я чувствовала себя желанной, нужной до безумия, даже если потом он меня оттолкнул.

И как бы я ни старалась забыть нашу жаркую встречу, то, как мое тело впервые пробудилось для наслаждения, я не могу не задаваться вопросом: что, черт возьми, произошло?

Это из-за того, что я коснулась его шрама?

— Можешь ли ты быть еще более отчаянной? — бормочу я себе под нос, со вздохом смиряясь со своей глупостью.

Мое тело выбрало мужчину, который его пробудил, только чтобы мой разум и сердце восстали против этой идеи, потому что его ужасное поведение по отношению ко мне невозможно оправдать.

За прошедший месяц мы ни разу не обедали вместе, к вящему неудовольствию Матильды, которая продолжала твердить о правилах, но мы оба игнорировали ее в этом вопросе. Мы занимали свои соответствующие крылья, когда знали, что другой дома, и следили за тем, чтобы наши пути никогда не пересекались.

Я бы не удивилась, если бы у этого человека был доступ к моему расписанию — или его отсутствию. Вот насколько преданным он был своей миссии избегать меня.

— Добрый вечер, миссис Райт.

Леон машет рукой и собирает свежие розы в свою плетеную корзину, пока садовник рядом с ним поливает и ухаживает за теми, что растут поблизости.

Одна вещь, которую я усвоила быстро: кусты роз в этом доме священны. Матильда, кажется, упивается ими, расставленными по всему дому, даже в ванных комнатах.

И любое желание этой женщины закон, что позволяет особняку функционировать как отлаженный механизм, пахнущий розовой оранжереей, в которой можно задохнуться насмерть.

— Добрый вечер, Леон.

Я машу в ответ, и мое кольцо поблескивает, отбрасывая разноцветную призму на пол балкона, заставляя мое сердце снова пропустить удар.

Его красота причиняет боль и утешает одновременно, бриллианты держат мой взгляд в плену каждый раз, когда глаза падают на него, а их тяжелый вес всегда напоминает мне: я могу избегать мужа, но его клеймо на мне на виду у всего мира.

Больно, потому что, несмотря на то что это украшение от «Прайс», я знаю, что чувство за ним фальшивое и не имеет для Ориона никакого значения. Мое книжное сердце может катиться ко всем чертям со всеми фантазиями, заполняющими голову.

Утешает, потому что это единственное, о чем репортеры и социальные сети склонны отзываться в позитивном ключе, когда речь заходит об этом браке. В остальном нас разнесли в щепки: папарацци постоянно пытались раскрыть наши секреты, а слухи варьировались от моей беременности до того, что Орион использует меня ради наследства.

Я просто рада, что во всей этой неразберихе не всплыли никакие бывшие, потому что я бы этого не вынесла.

Быть отвергнутой собственным мужем и видеть женщин, которых он на самом деле счел достойными секса… да, к черту это.

Я считаю это маленьким благословением в этой во всем остальном дерьмовой ситуации.

— Ужин готов, — сообщает мне Леон. — Я попросил шеф-повара приготовить ваше любимое блюдо сегодня. В конце концов, это праздник.

Я хмурюсь и мысленно сверяюсь с календарем, гадая, не пропустила ли я что-то. Поскольку Леон сияет, я заставляю себя улыбнуться и спрашиваю:

— Что мы празднуем?

— Сегодня месяц со дня вашей свадьбы. Матильда объявила это особым случаем. Мы заказали торт в лучшей пекарне города, ваш любимый.

Сохранение улыбки требует сейчас нечеловеческих усилий, потому что — какого черта? Кто празднует годовщины, когда супруги из кожи вон лезут, чтобы игнорировать друг друга?

— Я полагаю, это кокосовый торт?

Если уж мне придется ужинать в честь фальшивого союза, я надеюсь хотя бы насладиться десертом.

— Да. Мы все ждем вас внизу.

Он возвращается к сбору роз, пока садовники убирают инвентарь и благодарят горничных, принесших им бутылки с водой.

Большинство слуг занимаются своими делами, редко поднимая глаза, чтобы встретиться с моими. Единственный раз, когда я видела их всех громкими и активными рядом со мной, был когда они переставляли мебель в моей комнате и приносили всю одежду, которую заказала Риа.

Бесчисленные платья, брюки, блузки, дорогие сумки и обувь, увенчанные уникальными украшениями.

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Длинное шелковистое серое платье-макси ниспадает по моей фигуре, закрывая каждый сантиметр тела и подчеркивая все мои лучшие черты. И хотя у меня любовь-ненависть к каблукам, я обуваю серебристые туфли с ремешком на щиколотке, потому что, по словам Рии, они идеально сочетаются с платьем. Она придумала всевозможные комбинации для моей одежды и создала мой уникальный стиль — нечто величественное, но простое.

Что бы это ни значило. У меня никогда не было возможности изучить свою любовь к шопингу, так как отец отказывался тратить деньги на мою одежду, но я до сих пор помню, что у моей матери был волшебный гардероб.

Она могла стоять в нем часами, пытаясь подобрать лучшие наряды, чтобы угодить отцу, а потом плакала после его ухода, потому что он не ценил ее стараний.

Ничто из того, что она делала, казалось, не радовало его.

Ничто, кроме ее смерти.

Хриплый вздох срывается с моих губ при этих воспоминаниях, и я хлопаю себя по щекам, сосредотачиваясь на настоящем, и снова критически изучаю свое отражение.

Поправив бретельки на плечах, я беру заколку с тумбочки и закалываю непослушные пряди с левой стороны, создавая хотя бы иллюзию того, что с моими дикими рыжими локонами можно что-то сделать — они отказываются покоряться, какое бы средство я не наносила.

Какая расточительность — носить все это дома.

После того как я получила уведомление, что власти проводят расследование в отношении моего здания из-за аварийности, я решила на время сосредоточиться на преподавании, но на следующий день меня уволили. Видимо, школу окружило слишком много репортеров, желающих на меня взглянуть, и школа не настолько ценила меня, чтобы со всем этим разбираться. К тому же, это было небезопасно для детей.

Так что я застряла в этом доме, и мне нечего делать, кроме как читать книги из огромной библиотеки, которая здесь есть, и носить всю эту одежду, потому что в ней я чувствую себя красивой. Если я когда-нибудь увижу своего мужа, я предпочла бы выглядеть хорошо, а не жалко в его глазах.

Что, как мне кажется, в любом случае делает меня жалкой, но я отвлеклась.

Иногда, в редких случаях, мне удается встретиться с Психеей. Она начала работать секретарем у какого-то важного архитектора, и он забирает все ее время. По крайней мере, он — единственный, о ком она, кажется, говорит, и если бы я не знала ее лучше, я бы подумала, что она в него влюблена.

В последний раз взглянув на полную луну, я разворачиваюсь и, закрыв ноутбук, направляюсь в коридор. На ходу хватаю телефон, и незнакомый прилив возбуждения наполняет меня.

В том, чтобы застрять здесь, есть и светлая сторона: я думала об этой истории в жанре триллера в своей голове и начала ее записывать. И хотя она, вероятно, не так уж хороша и я ее никогда не опубликую, я решила дать волю творчеству, пока снова не смогу контролировать свою жизнь. Может быть, я перееду в другой штат и найду там работу учителя или получу степень магистра.

Телефон вибрирует в ладони, и я улыбаюсь, читая сообщение от врача моей бабушки.

«У нее все хорошо, она посещает некоторые занятия и рассказывает медсестрам истории из своей молодости. После перенесенного гриппа ей по-прежнему нельзя принимать посетителей. Если хотите, мы можем прислать вам видеозапись, чтобы вы сами могли увидеть, как у нее дела. Спасибо, что оплатили все ее медицинские с чета на несколько лет вперед. Мы перевели ее в наш лучший корпус, где у нее будет надежная медсестра, доступная круглосуточно. Не беспокойся ни о чем, Диана.»

— Не могу в это поверить. Папа действительно сдержал слово.

После того как я проигнорировала все его звонки, я ожидала, что он удержит выплату или снова попытается запугать меня бабушкой, чтобы я сделала то, о чем он просил, но в конце концов он сдержал обещание.

Я вздыхаю с облегчением, благодарная за то, что, по крайней мере, это того стоит, пока у моей бабушки есть все необходимое для комфорта.

Как по команде, я получаю еще одно сообщение, и мое настроение сразу портится, несмотря на хорошие новости.

Это мой отец.

«Молчание имеет свои последствия, Диана». «Нам нужно больше времени, чтобы доработать проект Гранта. Поговори со своим мужем о продлении срока. Он не отвечает на мои звонки, и хотя я уже привык к такому поведению с его стороны, тебе это известно лучше меня». «Не заставляй меня показать тебе свою худшую сторону. Мы оба знаем, что ты не самый выносливый солдат…»

Я замираю посреди коридора, тяжело сглатывая и зажмуриваясь, когда на меня обрушиваются воспоминания. Они быстро превращаются в кошмар.

Отец вцепляется кулаком в мои волосы, дергая их так сильно, что на глазах выступают слезы, и толкает меня вперед, пока моя голова не погружается в ванну. Холодная вода мгновенно заглушает все вокруг.

Горло сжимается, легкие отчаянно молят о кислороде, заставляя меня биться в его грубой хватке. Когда давление в груди становится невыносимым, меня резко выдергивают обратно.

Жадно хватая ртом воздух и кашляя от воды, я слышу у самого уха резкий голос отца.

— Кто ты такая?

Я слишком долго не отвечаю, поэтому он снова погружает мою голову под воду, а через мгновение — которое кажется мне вечностью — вытаскивает обратно.

— Кто ты такая?

— Я никто.

Мой охрипший ответ встречается смехом Гранта, отец отпускает меня и дает такую пощечину, что щеку обжигает огнем. От удара я отлетаю на пол и ударяюсь головой о плитку.

— Я никто, — шепчу я снова.

— Как быстро сломалась. — Грант цокает языком, возвышаясь надо мной и надувая пузырь из жвачки. — Это научит тебя не распускать язык, он не для разговоров предназначен. Держи рот на замке. Всегда.

Отец берет полотенце и вытирает руки, его суровый взгляд все еще сверлит меня, пока по моему лицу текут слезы. Я растираю горло, вдыхая как можно больше воздуха.

— Если я еще раз услышу, как ты называешь себя моей дочерью, наказание будет суровым. Знай свое место. — Он перешагивает через меня, пока я отползаю в ближайший угол, обхватив колени руками и глядя на них обоих. — Бесполезная, тупая девчонка. Жаль, что ты не сдохла вместе со своей матерью в той ванне.

Я судорожно вдыхаю воздух, когда на первом этаже что-то падает и разбивается. Потирая горло, я дорожу каждым вдохом. Как я поняла в этой жизни, право дышать дано нам не всегда.

Я больше не беспомощная восьмилетняя девочка, и как бы отец ни любил мне угрожать, сейчас он ничего не может мне сделать. По крайней мере, пока на моем пальце кольцо Ориона.

И к тому же, он уже заплатил за бабушку, так что даже если он прекратит финансирование, у меня скоро будет тот миллион от щедрой компании, чтобы спасти ее. В любом случае, мне не придется зависеть от всех этих мужчин в моей жизни ради спасения бабушки, так что я проигнорирую и эти сообщения тоже.

Пусть храбрится перед Орионом, хотя мой отец — трус. Все тираны — трусы, которые никогда не посмеют противостоять кому-то сильнее себя, предпочитая охотиться на слабых. Это одна из вещей, которые мой терапевт объяснил мне на сеансе.

Я возвращаюсь в комнату и оставляю телефон там, не желая больше читать расстраивающие сообщения.

— О боже, — произносит одна из горничных, и я тороплюсь вниз по лестнице, где Анна подбирает осколки разбитой тарелки. — Миссис Райт. — Она кивает мне и нервно косится в сторону гостиной. — Ужин еще не подан. Возможно, вам стоит подождать наверху, пока мы не будем полностью готовы.

— Леон сказал мне, что всё готово. — На ее лице проступает паника, поэтому я добавляю: — Все в порядке. Я подожду на террасе.

Мои глаза расширяются, когда она хватает меня за локоть, не давая войти в гостиную.

— Может быть, вам стоит подождать Матильду. Она отдыхала наверху и должна спуститься с минуты на минуту.

Персонал ведет себя странно почти всегда, но это уже чересчур даже для них.

— Все хорошо, Анна. Расслабься. — Я высвобождаю руки и улыбаюсь, надеясь снять ее напряжение. Наверное, она переживает из-за фарфоровой тарелки. Бог знает, как Матильда реагирует на подобные происшествия. — Просто позовите меня, когда ужин будет готов.

Я прохожу через гостиную на террасу и спускаюсь по мраморным ступеням к фонтану Ориона. По пути мои пальцы скользят по лепесткам орхидей, я гадаю, не сорвать ли несколько штук для своей комнаты. Я ненавижу вырывать цветы из их естественной среды, но в то же время этому темному замку, пропахшему холодом, просто необходима капля красоты.

И хотя розы прекрасны, я бы очень оценила смену обстановки. Я наклоняюсь, чтобы вдохнуть аромат белой орхидеи, когда глубокий, хриплый голос заставляет меня замереть.

— Диана в саду Ориона, какое интересное зрелище. — Я смотрю в сторону и цепенею при виде красивого незнакомца, который склоняет голову набок. Он пробегает взглядом по моей фигуре, крутя зажигалку в пальцах. — Я бы сказал, что это поэтично, если бы не тот факт, что она его убила. Это портит всю поэтичную хрень.

Выпрямившись, я изучаю мужчину. Темные волосы до плеч, загорелая кожа. Глаза разного цвета — один карий, другой серый, и почему-то оба цвета на нем выглядят жутко, будто сам взгляд предупреждает держаться подальше. Кожаные сапоги, черные джинсы и рубашка, подчеркивающая мускулистую, но поджарую фигуру. Шея, предплечья и грудь покрыты разнообразными татуировками, дополняющими опасную энергию, которая исходит от него в избытке. Я так ошеломлена видом этого незнакомца, что отвечаю не задумываясь.

— Существует много разных мифов об Орионе. Не думаю, что стоит винить Артемиду в том, что с ним случилось.

Он усмехается, еще раз подбросив зажигалку, прежде чем щелкнуть ею и уставиться на пламя. Должно быть, оно обжигает его, судя по покрасневшей коже на большом пальце.

— Ах, женщины. Вы предпочитаете романтизировать мифы вместо того, чтобы принять простой факт. Богини тоже могли быть жестокими. На самом деле, они находили в этом упоение. Что делает их еще более привлекательными для масс.

Проходит мгновение.

— Эта мысль, должно быть, пугает.

— Почему она должна пугать? — спрашиваю я, делая осторожный шаг назад, когда в его глазах вспыхивает нечто злобное. Жизнь с жестоким братом научила меня осторожности.

Он закрывает зажигалку, пожимает плечами и делает шаг ближе, пока я отступаю дальше.

— Потому что женщин учат быть хорошими девочками, которые должны следовать правилам и получать за это награды. Когда правда в том, что… они не получают ничего, тратя жизнь на погоню за идеальными образами. Богини же жили так, как хотели, и устраняли любого, кто вставал у них на пути. И их никогда за это не наказывали. Это определенного рода власть, которой хочется обладать, но которой редко достигают в реальной жизни. — Он подмигивает, и мне становится холодно. — Артемида — воплощение этого определения. Жила свободно, отомстила за мать, добилась от Зевса обещания никогда не выдавать ее замуж и сбежала от одержимости Ориона ею. Или так говорят мифы.

Я не уверена, понимает ли он сам, что, черт возьми, только что сказал, но опять же — спор с незнакомцем не является моим приоритетом. Он продвигается еще немного вперед, и я задаю вопрос, надеясь задержать его, и оглядываюсь в поисках персонала, который обычно выскакивает из каждого угла, но сейчас никого не видно.

— У вас есть другая теория?

— Ей нужен был мужчина на ее собственных условиях. Думаю, Зевс, как ее отец, исказил ее взгляды на отношения, но одержимый охотник? Готов поспорить, она могла бы с этим жить и приняла бы его. Почему мы вообще обсуждаем мифических богов так, будто они люди? Ее брат не смог этого принять, что доказывает: никто в этой жизни не портит тебя сильнее, чем собственная семья.

— Эти теории даже не пользуются популярностью. Она была богиней-девственницей, которая ускользала от мужчин, жаждущих завоеваний или власти. Она никогда не была влюблена ни в одного из них.

— Тебя назвали в ее честь. Изучи вопрос получше, дорогая, и посмотри, что она представляет на самом деле.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу.

— Знание — сила. И поверь мне, она тебе понадобится. — Он указывает на мое кольцо. — Ношение этого делает тебя мишенью для злобных людей, и лучше иметь наготове эпичные ответы для них.

Что за бред?

— Кто вы такой? — наконец спрашиваю я.

— По сообщениям в прессе, ты проще некуда, — шипит он сквозь зубы. — Они лжецы. Ты очень красива. Что делает всё это еще интереснее.

Почему-то его так называемый комплимент звучит скорее как насмешка.

— Кто вы такой? — повторяю я, прочистив горло и выпрямившись. Почему я должна бояться какого-то случайного парня в своем — на данный момент — доме?

— Мое второе имя — Актеон. Больше тебе ничего знать не нужно.

Это имя кажется знакомым. Честно говоря, существует столько версий этих мифов, что новую историю можно придумывать каждый раз.

— Актеон? Тот самый печально известный герой, который навлек на себя гнев Артемиды, потому что подсмотрел за ней во время купания? В наказание она превратила его в оленя, и его собственные псы разорвали его на части?

Его взгляд темнеет.

— Можно и так сказать. Чертовски раздражающее имя, если спросишь меня. Умирать из-за собственной слабости — не лучший путь.

Ладно. Все становится еще страннее.

— Что вы здесь делаете?

— Пришел повидаться с тобой, конечно. — Я хмурюсь. — В каком-то смысле, Артемида стала причиной того, что и Актеон, и Орион встретили свою печальную участь. Всегда нужно изучать врага, чтобы знать, чего ожидать. Мифы учат нас осторожности не просто так, а те, кто их игнорирует — глупцы, обреченные на провал и повторение истории раз за разом.

Теперь он звучит как человек с бредовыми идеями. Этот Актеон ведь понимает, что мы не персонажи мифов, верно? Он протягивает руку к моему лицу, собираясь коснуться меня, когда я чувствую жар за спиной, и сильная рука обхватывает мою талию, прижимая к твердой груди. Как только меня окружает его тепло, все сигналы тревоги, звенящие в ушах, затихают. Мое тело мгновенно расслабляется, и облегчение наполняет каждую клетку, когда голос Ориона разносится в ночи, окутывая меня защитным коконом.

— Не прикасайся к моей жене, Актеон, если не хочешь, чтобы я сломал тебе руку.

Я знаю, что должна высвободиться из объятий, но вместо этого прижимаюсь крепче и кладу ладони на его руку, выбирая из двух зол знакомое. Актеон драматично вздыхает и снова щелкает зажигалкой, в его глазах вспыхивает веселье, пока он наблюдает за нами.

— Я просто приветствовал Диану в семье.

В какой еще семье?

— В конце концов, она моя невестка, и так как вы, ребята, празднуете сегодня месяц со дня свадьбы, я решил, что это идеальный момент.

Он зажигает огонь и подносит его к подбородку, проводя пламенем по коже, это должно быть как минимум больно. Он даже не вздрагивает.

— Так что я взял наш частный самолет и прилетел. Разве ты не ценишь этого, Диана?

У меня едва челюсть не отвисает от этих новостей, которые лишены всякого смысла. Брат? Нигде не было информации о том, что у Ориона есть брат или сестра. Актеон также не похож на человека, которого можно утаить, — личность с его характером уже давно попала бы в заголовки газет. Или, может, я что-то не так поняла?

— Брат… в смысле, вы его двоюродный брат?

Орион напрягается за моей спиной, и его хватка становится сильнее, когда Актеон качает головой, закрывая зажигалку.

— Мы родные, если точнее — сводные братья. У нас один отец. К несчастью, этот ублюдок размножился дважды. Ну, то есть, успешно. — В его словах сквозит такая злость, что не остается сомнений: он разделяет чувства всех в этом замке по отношению к тому человеку. — Пусть гниет в вечном аду. Аминь.

— Значит, вы Уокер? — это объяснило бы, почему никто не провел связь между ними.

— Я не Уокер.

— О.

Как это возможно? Значит, он Райт? Братья не горят желанием развеять мое замешательство. Вместо этого Орион рявкает:

— Почему ты не в школе-пансионе? О, так ему сколько? Семнадцать или восемнадцать?

Актеон достает сигарету из пачки в заднем кармане и закатывает глаза, когда мой муж добавляет:

— Даже не думай курить при Диане.

Вместо этого он закладывает сигарету за ухо и зацепляет большие пальцы за передние карманы.

— Небольшой перерыв никому не повредит. К тому же, я лучший в классе, а большинство из них скучные до жути. Учителя тоже не против.

— Я слышал другое.

— И что же ты слышал?

— Ты изводишь новую ученицу. Она боится ходить на занятия, потому что ты уже сорвал несколько из них. Она к тому же не разговаривает из-за детской травмы, в которой потеряла родителей.

Теперь наступает очередь Актеона напрячься, его пальцы сжимаются вокруг зажигалки. Лицо остается бесстрастным, но на щеке дергается желвак.

— Изводить — слишком сильное слово для того, что между нами происходит. Скажем так: она увидела то, чего не должна была, и теперь у нас проблема. Со временем она научится.

Если раньше я думала, что он странный, то теперь он звучит как настоящий безумец, напоминая психопатов, о которых психиатры рассказывают в документальных фильмах.

— На этом всё, Актеон. Если ты продолжишь преследовать девчонку, будут последствия, и они тебе не понравятся.

Похоже, мой муж может быть жестоким, но не настолько, чтобы позволить своему избалованному брату издеваться над невинной девушкой.

Я ожидаю, что Актеон снова скажет что-то причудливое или начнет спорить с Орионом, так как он не похож на человека, привыкшего подчиняться приказам. Но он ничего этого не делает, лишь пожимает плечами.

— Как пожелаешь, брат. — Я замечаю отсутствие искренности в его словах. Он просто хлопает в ладоши. — Я умираю с голоду. Давайте есть. Та ведьма запретила мне к чему-либо прикасаться. Не забудь пригласить меня на ее похороны. Я за это выпью.

С этими словами он направляется к террасе, пока мы стоим на месте. Тем временем я пытаюсь всё это переварить.

Я ахаю, когда Орион разворачивает меня к себе, беря за щеку. Другая его рука скользит от предплечья к талии, сжимая ее.

— Ты в порядке? Он ничего тебе не сделал? Он приподнимает мой подбородок. — Ты можешь мне сказать.

— Нет, он появился всего пять минут назад. Я не знала, что у тебя есть брат.

— Это долгая история. — Его большой палец проводит по моей щеке, прикосновение вызывает мурашки и обдает обжигающим жаром. Сердце забивается быстрее, когда он наклоняется вперед, его дыхание касается моих губ. — Он не знает правды. Для него этот брак настоящий, так что нам лучше вести себя так, будто мы обожаем друг друга сегодня вечером.

И эти слова мгновенно разрушают кокон вокруг меня, напоминая о нашей ситуации и о том, что близость с этим мужчиной опасна для моего сердца. Оттолкнув его, я делаю несколько шагов назад и поднимаю подбородок, встречая его взгляд.

— Что ж, давай устроим отличное шоу.

Я иду за Актеоном, когда Орион говорит:

— Диана, мне нужно поговорить с тобой после ужина.

Он игнорировал меня всё это время, а теперь хочет поговорить? И тут до меня доходит. Прошел месяц со дня нашей свадьбы, а значит, ему скоро тридцать шесть. Я не смогла найти информацию о дате его рождения — он ее тщательно скрывает, — но я знаю, что это означает получение семейного поместья в ближайшее время. Я слышала сплетни персонала об этом, когда они думали, что я их не слышу. Возможно, когда он получит поместье, ему больше не нужно будет, чтобы я жила с ним, и эта мысль поднимает на поверхность ту глупую боль, которую я хотела бы забыть.

Я ускоряю шаг, молясь о том, чтобы пережить это испытание спокойно, хотя все мое тело, кажется, забывает, как нормально функционировать в его присутствии. Даже при том, что этот человек мог бы написать книгу о том, как он постоянно меня отвергает.

Сегодня вечером Диана, Орион и Актеон будут ужинать вместе.

Звучит как начало какой-то ироничной или плохой шутки. Будем надеяться, что для меня это не обернется кошмаром, ведь у этой семьи, кажется, гораздо больше тайн, чем я предполагала изначально. А загвоздка в том, что тайны…

Они обладают силой пугать, ранить и разрушать.

Пусть боги сегодня бросят жребий.

И пусть удача, как всегда, будет на стороне Артемиды.

Глава 11 «Нужно быть осторожным, когда копаешься в чьём-то прошлом. Ведь даже сам дьявол когда-то был ангелом». Диана Диана

— Ты не прикоснешься к еде, пока не подадут ужин.

Суровый голос Матильды встречает нас, едва мы переступаем порог дома и видим, как Актеон стаскивает виноградину с фруктовой тарелки и отправляет ее в рот.

— У тебя нет манер. Вечно ты как…

— Еще хоть раз назовешь этого ублюдка моим отцом, Матильда, и я сотворю с тобой что-нибудь очень нехорошее. Просто предупреждаю.

Он выдвигает ближайший стул, пока экономка поджимает губы, метая в него грозные взгляды.

Служанки быстро все расставляют, стараясь даже не смотреть на Актеона или Ориона, в то время как Леон вдалеке пыхтит, разливая виски по бокалам, но бросая на нас любопытные взгляды.

По крайней мере, в его глазах нет враждебности. В отличие от Матильды, он не винит парней за то, что совершил их отец.

Ужасно раздражает, что я почти ничего не знаю об истории их семьи. Поскольку здесь никто ничем не делится, а Орион отказывается говорить, мой единственный источник — это интернет, от которого мало толку. Райты, должно быть, очень заботятся о своей репутации, потому что о них нет ни скандалов, ни слухов. Мой брак с Орионом и брак Рафаэля — это максимум, что мне удалось найти о них за последние два десятилетия.

— Актеон.

Предупреждения Ориона достаточно, чтобы его брат снова закатил глаза и рухнул на свой стул.

— Ты надолго здесь?

— Ненадолго. Драконша может отравить меня, если я злоупотреблю ее гостеприимством. Хотя, если подумать, я бы хотел посмотреть на ее попытку. — Он подмигивает Матильде и постукивает указательным пальцем по своей тарелке. — Я не притронусь к еде, пока мой брат ее не попробует. Береженого бог бережет.

Матильда визжит на него:

— Я же просила не называть меня так!

— Да неужели? Должно быть, я забыл.

Он хватает еще одну виноградину и бросает ее в рот прямо перед ее кипящим от ярости лицом.

— Может, у тебя память сдавать начала, Матильда. К сожалению, старение — штука не из веселых.

— Ах ты, маленький… — Она делает глубокий вдох и закрывает глаза, после чего резко распахивает их и, кажется, берет себя в руки, поскольку ее голос звучит спокойно. При всем при этом невозможно не заметить сочащуюся из него холодность. — В один прекрасный день твои выходки тебе аукнутся.

Уголок рта Актеона дергается, он откидывается на спинку стула, на его правой щеке проступает ямочка, а в глазах появляется еще больше веселья.

— Матильда, это сейчас был подкол?

— Актеон, перестань вести себя как избалованный сопляк и прояви хоть немного уважения к Матильде.

Суровый голос Леона заставляет мои брови поползти вверх, а челюсть отвисает при виде того, как краснеет лицо Матильды. Они что, вместе? Это бы многое объяснило.

Леон поворачивается ко мне:

— Пожалуйста, миссис Райт.

Он берется за мой стул и отодвигает его, жестом приглашая меня присесть, и я сажусь в тот же момент, когда Орион делает то же самое. В итоге я оказываюсь на стуле напротив Актеона, но справа от своего мужа.

— Ну надо же, надо же. — Мой деверь щелкает языком и указывает на Леона. — Вы только посмотрите на…

— Актеон, заткнись, иначе твой зад вылетит отсюда в то же мгновение. Мое терпение не безгранично, и ты уже достаточно его испытал.

Они обмениваются долгим взглядом, и, к моему изумлению, Актеон кивает, отчего Леон с облегчением выдыхает.

Матильда качает головой, прежде чем направиться на кухню.

— Леон, нет необходимости нас обслуживать. Оставь нас одних, пожалуйста.

— Как пожелаете, сэр.

Он кладет руку мне на плечо и ободряюще похлопывает.

— Я поставил свежие розы в вашу комнату, миссис Райт.

Поскольку у меня не хватает духу сказать ему, что меня уже начинает от них тошнить, я просто улыбаюсь:

— Спасибо, Леон. Я ценю это.

— Просто позовите меня, если вам что-нибудь понадобится.

Затем он выходит из столовой, и Актеон тут же заполняет тишину.

— Так как вы двое познакомились?

Он спрашивает это, поднимая вилку с ножом и отрезая кусок от своего стейка прожарки medium-rare. Я подавляю подступившую тошноту. Я никогда не могла выносить полусырую еду. Если я вижу кровь, то не стану єто есть.

— Мне правда любопытно, потому что вы не похожи на людей с общими интересами.

Я беру свой стакан с водой и делаю большой глоток, ожидая ответа его брата, так как понятия не имею, что именно он хочет рассказать Актеону.

И я никогда не умела лгать. Еще одна причина, почему я предпочитаю отсиживаться в своем крыле. Я не хочу выходить наружу, наткнуться на репортера и случайно сболтнуть то, чего не следовало бы.

— Я решил купить компанию ее отца. Так мы и познакомились. Можешь назвать это одержимостью с первого взгляда.

От этих слов мои глаза округляются, и я подавляюсь водой, заставляя Ориона посмотреть на меня. Интенсивность его взгляда прошибает мое тело электрическими разрядами.

Он сказал это с такой уверенностью и убежденностью, что на секунду я чуть не поверила, что это правда.

Какая же я идиотка. Он игнорировал меня почти месяц, и одного взгляда достаточно, чтобы я растаяла? Мои чувства к нему пора бы изучить ученым. Или, может быть, это то, что люди называют похотью, и мое изголодавшееся по ласке и плотским утехам тело видит в этом зеленый свет, чтобы наконец поддаться всем этим желаниям, которые сводят меня с ума по ночам.

Я сбилась с счета, сколько раз просыпалась посреди ночи в холодном поту после того, как Орион во сне играл с моим телом, словно самый искусный мастер.

В любом случае, для моего сердца это обернется катастрофой, так что мне следовало бы запереть их все в метафорический мешок и выбросить. Вот только сделать это трудно, когда он так на меня смотрит. По крайней мере, когда он меня игнорирует, он напоминает мне, за что я его недолюбливаю.

Актеон свистит, прерывая нашу дуэль взглядов, и мы переключаем внимание на него. Он пережевывает стейк, а затем отвечает:

— Серьезно? Потому что, по словам некоторых людей, отец продал ее, чтобы сохранить свою компанию. — Я снова давлюсь водой и отодвигаю стакан. Мне лучше вообще ничего не есть и не пить за этим ужином. — Должен сказать, эта версия мне нравилась больше. Она придает этому браку мрачноватый оттенок.

— Тебе не стоит верить слухам. Ты лучше кого бы то ни было знаешь, как люди любят чесать языками. Точно так же, как они разговаривают о тебе и той девчонке, которую ты любишь донимать.

Актеон замирает на середине движения, разрезая стейк, и хотя выражение его лица остается невозмутимым, я вижу, как его пальцы сжимаются вокруг вилки.

— Думаю, мы стоим друг друга, не так ли, брат?

Он ухмыляется, хотя его глаза подергиваются иного рода холодом, говорящим о жестокости, скрытой за маской безразличия. Мне ли не знать, ведь мой собственный брат обожал притворяться равнодушным и мучить людей за закрытыми дверями.

— Ты спец попокупкам , а я, судя по всему, попреследованию женщин. Похоже, гены этого ублюдка в нас сильны. Он бы гордился.

Он подмигивает мне и берет свой бокал, делая большой глоток воды, а затем крутит его в руке, пока напряжение между двумя братьями нарастает.

— Добро пожаловать в нашу гребаную семейку, Диана. Некоторые секреты тебя раздавят, но если это настоящая любовь, ты должна отнестись ко всему с пониманием.

От его слов в моей душе поселяется еще больший страх и смятение, потому что, черт возьми, что это вообще значит?

Покупка и преследование женщин — это то, чем гордился бы их отец? Это сразу же включает во мне сигналы тревоги. Мужчина, обладающий такой огромной властью… просто невыносимо думать о том, что он мог творить с ее помощью.

— Кого ваш отец купил и преследовал?

Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить, и вокруг мгновенно сгущается нервная энергия, ведь ярость, промелькнувшая на их лицах, заставляет меня хотеть сбежать.

— Не обращайте внимания, — шепчу я, хватая вилку и заталкивая кусок брокколи в горло, чтобы переключиться на что угодно, кроме пугающих мыслей, крутящихся в голове.

Может, я все неправильно поняла, и это просто два брата выпускают пар, говоря все что угодно, лишь бы побольнее задеть друг друга? Учитывая все, что мне известно, Конрад мог нанимать эскортниц или преследовать каких-нибудь бедных женщин, ответивших отказом на его ухаживания. Вещи ужасные, конечно, но это не то, на что они намекают.

— Это хороший вопрос. Уверен, мой брат когда-нибудь ответит на него. Этот стейк холодный.

Я моргаю, когда Актеон отодвигает стул и встает, запуская пальцы в свои растрепанные волосы, что только добавляет ему привлекательности.

— Я, пожалуй, пойду. Ночная жизнь Бостона — это отдельный опыт. Было приятно познакомиться. Артемида, ты отлично вписываешься в семью со своим дерьмовым папашей. Теперь я вижу ваш общий интерес.

Я едва сдерживаю смех, готовый сорваться с моих губ. Он обходит стол и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Актеон вздыхает, когда Орион отталкивает его, отчего тот отлетает в сторону. Он щелкает языком.

— Не нужно быть таким собственником, брат.

Игнорируя трепет в животе, я устремляю взгляд на Актеона и произношу:

— Меня зовут Диана.

— Один и тоже. В любом случае, развлекайтесь, ребята. Увидимся завтра.

— Завтра ты возвращаешься в школу, и даже не думай устраивать сегодня какой-либо погром.

— Расслабься. Я просто собираюсь повидаться с друзьями.

— У тебя нет друзей в Бостоне.

— Уайатт Кинг и Леви Скотт в городе. Я вырос с ними, если помнишь, несмотря на их тяжелые характеры.

— Как будто твой характер — это просто подарок для общества?

Актеон ухмыляется:

— Рад, что мы на одной волне, брат.

Поскольку моя бабушка обожала Нью-Йорк и часто брала меня туда на светские мероприятия, эти фамилии кажутся мне знакомыми.

Обе — могущественные и богатые династии, которые без особых усилий правят Нью-Йорком. Каждый мечтает стать частью их узкого круга, но это невозможно, поскольку они не подпускают к себе чужаков.

Двое парней, о которых идет речь — прямые наследники престолов своих отцов. Они неразлучны с самого детства, и об их проделках и порочных наклонностях, как называла это моя бабушка, ходит немало слухов.

— Что они здесь делают?

— Существует такая штука, как свобода воли. Я знаю, что для тебя это, должно быть, новое понятие.

Орион просто смотрит на брата, поэтому тот пускается в объяснения с затяжным драматическим вздохом.

— Один из них помешан на девчонке, которая сейчас в городе. Не уверен, кто именно по ней сохнет, а может, и оба сразу.

Я тяжело сглатываю от такого намека, потому что — что?

— Нет. Кто-то один из них. Они слишком ревнивые собственники, чтобы когда-либо делиться. Прямо как ты, брат.

Он хлопает Ориона по плечу и на этот раз уворачивается от его толчка, отвешивая поклон в нескольких футах от нас.

— До встречи.

И спустя мгновение он исчезает.

Нас окутывает тишина, прерываемая лишь стрекотом сверчков за открытой дверью террасы, и я отправляю в рот еще порцию овощей, пережевывая их, пока Орион принимается резать свой стейк.

— Как так вышло, что никто не знает о существовании твоего брата?

— Я забочусь о том, чтобы моя жизнь оставалась частной.

— Но он же дружит с Леви и Уайаттом. Значит, они, должно быть, учились в одной школе.

А эти парни постоянно под прицелом СМИ. Не говоря уже о том, что они получили лучшее образование в мире, так что для Актеона было бы невозможно избегать людей.

— Так и было.

Слова Актеона снова звучат у меня в ушах.

— Он сказал, что это его второе имя. Значит, он пользуется другим?

Он кивает.

— Почему?

Я имею в виду, они оба говорят об этом так, словно вообще никто не знает его настоящего имени, и зачем кому-то заходить так далеко, чтобы скрывать его… если только Актеона не подстерегает реальная опасность?

Орион богат и вполне может стать мишенью для злоумышленников, зарабатывающих на выкупах. Тем не менее, я не уверена, что это веская причина держать его в таком секрете, и он ведь не в мафии, где брата могли бы использовать как рычаг давления на него.

— Так для него лучше.

Загадочные ответы напоминают мне о том, что я живу в иллюзиях, когда дело касается этого человека. Кажется, независимо от того, как он поступает, итог всегда один.

Орион Райт ранит меня своим равнодушием сразу после того, как проявит хоть каплю нежности, а я, как изголодавшаяся дура, цепляюсь за это только для того, чтобы меня снова оттолкнули.

Эта мысль подталкивает меня к действию.

Проглотив еду, я встаю.

— Я не особо голодна, так что пойду к себе в комнату и немного отдохну.

— Сядь.

— Зачем? Чтобы ты продолжал давать мне сухие, короткие ответы, пока ешь свою еду, прежде чем мы разойдемся в разные стороны? Нет, спасибо. С меня хватит.

Я бросаюсь в сторону, готовая сбежать, но лишь вскрикиваю от неожиданности, когда он посильнее перехватывает мою руку и притягивает к себе, заставляя сесть к нему на колени, крепко обхватив меня своими мускулистыми руками. Мои ладони покоятся на его груди, а наши губы в считанных дюймах друг от друга.

— Отпусти меня.

Наша близость обычно туманила мои чувства и заставляла вести себя жалко. К тому же воспоминания о нашем последнем разе здесь, в этой самой столовой, проносятся в моей голове, умоляя меня бежать без оглядки, чтобы снова не поддаться его чарам.

Я не хочу очередного отторжения.

— Прости.

Я моргаю, замирая в его хватке, и ахаю, когда его раскрытая ладонь скользит вверх по моей руке и смыкается на моем горле.

— Я не силен в словах.

— Ты владеешь многомиллиардной компанией. Ты общаешься каждый день. Твоя империя зависит от того, насколько хорошо ты умеешь налаживать связи с другими людьми.

— Это бизнес, ничего личного. Веришь или нет, но обычно я посылаю людей нахер, когда мне задают вопросы о моей семье. Мои сухие ответы, как ты так красноречиво выразилась, были моей попыткой быть с тобой милым.

Он о чем-то размышляет несколько мгновений.

— Мать Актеона мертва, и у него нет других родственников. Его настоящее имя служит щитом от любопытных людей, которые превратили бы его жизнь в ад, если бы его истинное происхождение выплыло наружу. Даже Рафаэль не знает его имени, потому что защита брата — мой главный приоритет, и я не хочу обременять тебя этим грузом.

Это самый длинный монолог, который он произнес в разговоре со мной с тех пор, как мы встретились, и мое сердце теплеет от мысли, как сильно он, должно быть, обожает своего младшего брата. Многие в его ситуации отвернулись бы от сводных братьев или сестер. По моим подсчетам, он, должно быть, родился примерно в то же время, когда умер Конрад, его отец, так что у малыша не было никого, кроме брата. Учитывая сложные отношения, которые связывали его с отцом, Орион проявил силу своего истинного характера, приняв мальчика и вырастив его.

У моего собственного брата никогда не было достаточно эмпатии или любви, чтобы принять меня, поэтому то, что Орион сделал для Актеона, значит для меня целый мир.

Я не удивлюсь, если узнаю, что Конрад как-то несправедливо обошелся с матерью Актеона. И как ребенок, которому в свое время годами приходилось слушать, что моя мать была шлюхой, я ценю то, что он защищает своего брата от подобного пристального внимания.

Но это все равно не объясняет поведение Актеона в целом.

— Я верю в это.

Вздох срывается с моих губ, когда его большой палец касается точки пульса. Он, вероятно, чувствует, как бешено колотится мое сердце в груди. Мне следует напомнить ему, да и самой себе, что какая бы реакция ни возникала между нами, она ничего не значит.

— Тебе не обязательно мне что-то рассказывать.

Его мускулы напрягаются под моими пальцами, когда мои ногти впиваются в его плечи, и я не могу удержаться от добавления:

— Наш брак — это бизнес-сделка.

Его ладонь сжимается вокруг моего горла достаточно крепко, чтобы удержать меня на месте, запертую в его объятиях, но достаточно нежно, чтобы не перекрывать кислород.

— Если бы это было бизнес-сделкой, я бы не хотел трахнуть тебя прямо на этом столе, пока мы оба не сможем ходить.

Его голос становится глубже, по всей моей коже пробегают мурашки, когда он наклоняется ближе и приподнимает мою голову, обнажая шею для своего рта. Его губы скользят вверх, пока он не достигает моего уха, и шепчет:

— Я бы не хотел обладать этим телом, представляя, как прикую тебя к своей постели, чтобы использовать так, как мне вздумается, и смотреть, как ты теряешь себя в наслаждении, которое могу подарить тебе только я.

Он осыпает меня быстрыми поцелуями, после чего бормочет:

— Ты была бы в моей власти, моя особенная маленькая невинная роза, созданная для того, чтобы сорвать ее.

Горячая вспышка проносится по моим венам от плотских образов, которые его слова рисуют в моей голове, мое нутро умоляет меня изведать их все и дать ему полную волю надо мной, чтобы он мог показать мне наслаждение в постели этого мужчины.

Затем ее сменяет другая картина, холодная и постыдная, где он отправляет меня в блаженную бездну только для того, чтобы бросить меня опустошенной после всего.

Встреча, которая подарила мне бесчисленное количество бессонных ночей, пока мое тело умоляло о вещах, которые я не могла ему дать.

Что со мной будет сейчас, если он снова меня отвергнет?

Я упираюсь в его грудь, пока его хватка не ослабевает, и быстро встаю, поправляя платье дрожащими руками. Мое тело все еще жаждет только одного, но разум наконец берет верх над похотью и увлечением.

— У тебя был этот шанс, помнишь? Ты отказался им воспользоваться.

Мои резкие слова повисают между нами, пока снаружи гремит гром. Развернувшись, я бросаюсь обратно на террасу, жадно глотая воздух, в то время как лихорадочные и путаные мысли разлетаются в моей голове в разные стороны. Подойдя к перилам, я опираюсь на мрамор и смотрю на беззвездное небо, освещенное полной луной, которую изо всех сил пытаются скрыть темные тучи.

Резкий ветер отбрасывает мои волосы назад, и я подставляю горячую кожу под холод, надеясь, что буря, ожидающая нас, затмит ту, что бушует внутри меня.

— Диана.

Я закрываю глаза при звуке его хриплого голоса, который каждый раз колеблет мою решимость. Я не понимаю этого внезапного желания к нему, которое проснулось с первого взгляда и не исчезает, что бы я ни делала.

Потакание ему действительно сделало бы меня дочерью своей матери, а я делала все, что в моих силах, чтобы избежать ее участи.

То, что Орион ведет себя то горячо, то холодно, приносит мне только боль, и я не могу позволить такому поведению продолжаться. Иначе где мой внутренний стержень?

Если я буду убегать каждый раз, когда что-то причиняет мне дискомфорт, я навсегда останусь трусихой.

Что говорил один из моих профессоров психологии в колледже? Все испытывают страх, но в чем разница между храбрецом и трусом? Один идет навстречу своему страху, шагая прямо в него, а другой уклоняется.

— Ты хочешь развода? — спрашиваю я, когда начинает накрапывать дождь, сопровождаемый молнией и громом.

Обернувшись, я замираю при виде гнева, омрачившего его зеленые глаза. Свет, пробивающийся сзади него, когда он стоит на пороге, делает его почти зловещим и слишком соблазнительным, чтобы устоять.

Несмотря на его попытки сохранить ровный тон, в голосе сквозит ярость, но вместо того, чтобы испугать меня, она посылает трепет по моему позвоночнику.

— С какого хера ты это взяла?

— Это первый раз, когда ты сделал хоть какую-то попытку поговорить со мной за последний месяц, поэтому я предположила, учитывая, как пресса твердит о твоем наследстве…

— Ты предположила неверно.

Он упирается ладонями выше головы в дверной косяк, крепко сжимая его, и исходящее от него напряжение вызывает привыкание. До этого момента я никогда не видела трещин в его непоколебимой решимости. Вены на его мускулистых руках напряжены, и у меня возникает глубокое желание очертить их языком. О боже. Это вообще никак не помогает утихомирить пожар, полыхающий в глубине моего живота.

— О чем же ты тогда хотел поговорить?

Я приподнимаю подбородок и скрещиваю руки на груди, когда нас настигает очередной порыв ветра.

— Мой кузен Раш и его невеста Эйлин устраивают вечеринку в честь помолвки на своем частном острове через два дня. Они пригласили нас, так что мы поедем. Это пойдет нам на пользу. Мы можем полететь на нашем частном самолете, чтобы избежать репортеров.

Разочарование наполняет меня.

— Чтобы все поверили в нашу ложь? Неужели это наконец убедит судью вернуть тебе имущество твоей матери? — Я поднимаю руку, кольцо поблескивает под лунным светом. — Мне больше не придется его носить?

Чувство тоски охватывает меня от этой мысли, потому что, несмотря на то, что все это иллюзия, я привязалась к кольцу и полюбила его.

Дождь усиливается вместе с ветром, заставляя подол моего платья биться о бедра. Мне пора вернуться в дом.

Вместо этого я стою как вкопанная, пока он так пристально наблюдает за мной. Спустя несколько минут, показавшихся вечностью, он настигает меня в четыре коротких шага.

Орион кладет руки по обе стороны от меня, пока молнии снова озаряют небо, подобно электрическим разрядам, прошибающим меня от его близости, когда он зажимает меня между своей твердой грудью и перилами.

— Что внушило тебе иллюзию, будто ты можешь снять мое кольцо, Жена?

Собственнические нотки в его голосе заставляют мое сердце биться чаще, но моя решимость все еще должна быть сильна, поэтому я отклоняюсь назад, пытаясь хотя бы создать какое-то пространство между нами.

Пространство, которое он заполняет, когда делает шаг вперед, и я с трудом сдерживаю вздох, готовый вырваться из моих губ, когда его бедра прижимаются к моим, и от этого прикосновения все мое тело загорается пламенем. Тем временем очередной раскат грома сотрясает все вокруг. К этому моменту мы оба промокли насквозь, и нам следовало бы зайти внутрь. Но мне совсем не холодно. Все, что я могу сделать — это выдержать его взгляд и ответить:

— Разве это не просто символ нашего обмана? Что-то, что заставляет людей верить в нас, когда мы всего лишь двое лжецов, использующих этот брак для взаимной выгоды?

Он перехватывает мою руку, и я чуть не теряю равновесие, поэтому свободной рукой хватаюсь за его рубашку, пока он проводит большим пальцем по кольцу, бриллиант которого блестит под дождем.

— Это символ моего владения. Ты принадлежишь мне.

Определенный трепет пробегает по мне от его грубо произнесенных слов, которые играют со всеми моими нервными окончаниями и побуждают уступить желанию, пылающему в глубине моего живота, но я сопротивляюсь этому зову. Хотя его властное присутствие заставляет меня всю содрогаться.

— Наш брак фальшивый.

Может, если я повторю эту фразу достаточное количество раз, она запечатлится в моем запутавшемся сердце, которое отказывается слушать разум.

Рациональности не существует, когда дело касается этого человека для меня, потому что, судя по всему, мое спящее тело, которое наконец открыло для себя плотские удовольствия, жаждет моего мужа, даже когда он ведет себя как козел.

— Нет, наш брак самый что ни на есть настоящий. По закону ты моя, и это кольцо просто доказывает всем, что никогда нельзя трогать, связываться или расстраивать то, что принадлежит мне.

Я едва замечаю дождь, покалывающий кожу, пока жар от этих слов накатывает волнами. И все же месяц назад он говорил мне самые разные сладкие слова только для того, чтобы сбежать, а потом игнорировать.

— Я девственница.

Он замирает от этих слов, его рука сильнее сжимает мои пальцы, в то время как стыд проникает до самых костей, потому что, черт возьми, что? Это совсем не то, что я хотела сказать!

— Если бы я принадлежала тебе, то сомневаюсь, что осталась бы девственницей.

— Тебе следует быть осторожнее в том, что ты говоришь мне, моя невинная жена.

Вздох срывается с моих губ, когда его сильная рука обвивает меня, его таз подается вперед и соединяется с моим, в то время как другая рука ложится на мою шею, крепко сжимая ее. Моя хватка на его рубашке усиливается, пока молния озаряет небо.

— Это приглашение, Диана?

Мое сердцебиение ускоряется, его запах туманит мои чувства, и волна тревоги и предчувствия гибели накатывает на меня. И все мое тело гудит в предвкушении, пока его вопрос тяжелым грузом повисает в воздухе.

— Как только ты дашь мне свое разрешение, пути назад не будет.

Я сглатываю, глядя на обещание, светящееся в его зеленых глазах. Несмотря на мою прежнюю браваду, все прежние комплексы вновь закрадываются в мои мысли, рисуя унизительные картины, где я снова буду отвергнута, если озвучу то, чего желаю.

Или еще хуже.

Отказа не будет, и я каким-то образом все испорчу из-за своей неопытности. Один бог знает, каких вещей ожидает Орион.

С другой стороны.

Как человек должен учиться без практики?

Как бы он ни вел себя, Орион, похоже, хочет меня, и это осознание наполняет меня таким волнением, что сметает все сомнения и тот тихий голосок, шепчущий мне на ухо, что всё это — лишь иллюзия.

Мираж, который принесет боль в долгосрочной перспективе, потому что сказки никогда не сбываются в реальной жизни.

Мои эмоции по отношению к этому человеку совершенно запутаны. Ни одна из них не имеет смысла, и я не должна хотеть его.

Но я хочу, и на этот раз я возьму то, что хочу, и к черту все остальное.

Моя жизнь уже пошла к чертям, почему бы мне заодно не поиграть с дьяволом?

Он принимает мое затянувшееся молчание за ответ, и его хватка на мне медленно ослабевает, и я дергаю его за рубашку, впиваясь пальцами в его грудь, боясь, что он снова исчезнет.

— Не уходи.

Его мускулы каменеют под моими пальцами, и, облизав губы, я повторяю:

— Не уходи.

Он замирает, а затем запускает пальцы в мои волосы, натягивая их и запрокидывая мою голову назад, пока сам наклоняется вперед, и наше дыхание смешивается.

— Будь абсолютно уверена, Диана, — Он снова крепко обнимает меня, мое тело прижимается к его телу, пока на нас льется дождь. — Как только ты станешь моей, пути назад не будет.

В его словах звучит определенная резкость, обещание, которое сбивает меня с толку, и хотя оно посылает трепет по всей моей системе, он, вероятно, имеет в виду только эту ночь.

Потерять девственность можно только раз, и я хочу, чтобы мои первым был мой муж — чтобы, когда наш брак закончится, у меня осталось воспоминание о том, как я взяла то, чего хотела, и никогда не оглядывалась назад.

Такие женщины, как я, не оказываются рядом с такими мужчинами, как Орион Райт.

Честно говоря, я до сих пор в шоке от того, что вообще привлекла его внимание.

Сглотнув, я скольжу руками вверх, пока они не обнимают его шею, и приподнимаюсь на цыпочки, шепча:

— Я уверена. Будь моим первым, Орион.

Я едва успеваю закончить фразу, как его рот с силой накрывает мой, его язык настойчиво касается моих губ и проскальзывает внутрь, неторопливо ища мой собственный. Как только он находит его, то сплетает их в страстном поцелуе.

Он поглощает мои тихие стоны, пока чувство облегчения наполняет меня от этого контакта, и, наклонив голову, я позволяю ему проникнуть глубже, в то время как он постепенно берет полный контроль над поцелуем, уверенными движениями властвуя в моем рту, лаская и безвозвратно портя меня для всех других поцелуев в будущем.

Мои соски проступают сквозь влажную одежду, а ногти впиваются в его затылок, когда я прижимаюсь к нему ближе, так что наши грудные клетки практически сливаются, и его хватка на моей голове усиливается, удерживая меня на месте для его похотливого поцелуя, пока томление разливается по всему моему телу. От этого я становлюсь отчаянной и жаждущей облегчения.

Я судорожно ловлю ртом воздух, когда он подхватывает меня одной рукой, и мои ноги инстинктивно обхватывают его. Мы оба стонем, когда его возбуждение прижимается к моему лону, а грубая текстура его джинсов трется о меня, заставляя мою кожу покрываться мурашками. В моих венах разгорается пожар.

Он разворачивается, и мои бедра еще крепче сжимаются вокруг его поясницы. У меня вырывается судорожный вздох, и он тихо смеется мне в шею, осыпая ее мелкими поцелуями, которые ощущаются как жгучие клейма, способные свести меня с ума.

— Чего ты хочешь, Жена? — Потянув меня за волосы, он заставляет меня запрокинуть голову и еще больше открыться его горячему рту. — Озвучь свое желание.

Я запускаю пальцы под воротник его рубашки, очерчивая его шрамы, прежде чем крепко, тяжело дыша, вонзить ногти в его плечи.

— Тебя.

Его мускулы напрягаются. От того, как легко он манипулирует моим телом, можно впасть в зависимость. Он воспламеняет меня одним своим присутствием, и обжигающий жар проносится сквозь меня, стоит ему снова запечатать мой рот очередным лихорадочном поцелуем.

Он начинает двигаться, унося меня вглубь дома — я замечаю, что дождь больше не льет на нас, и по коже разливается приятное тепло. Я тихо стонаю ему в губы: с каждым шагом его твердость упирается в мое лоно, создавая трение, которое разносит вожделение по каждой клеточке.

Смутно, будто издалека, до меня доносятся голоса и звук падающих на пол подносов, пока мы упоенно отдаемся этому сокрушительному поцелую. Орион выпускает мои волосы, чтобы обхватить меня за ягодицы и поднять выше. От этого движения из глаз сыплются искры — его член упирается в мой клитор.

— А ну-ка все перестаньте пялиться и возвращайтесь к работе! — Голос Леона пробивается сквозь туман. Мне, наверное, следовало бы сгореть от стыда из-за того, что прислуга видит все это.

Но природная застенчивость отступает. Вместо нее сознание заполняет глухая нужда, которая царапает изнутри и требует раскрыть все обещания, скрывающиеся за каждым движением языка Ориона.

Мы отстраняемся друг от друга на секунду, оба тяжело дыша. Он начинает подниматься по лестнице, и его обувь гулко стучит по мрамору, словно провозглашая окончательность моего решения. И затем его губы снова накрывают мои, а напряжение внизу живота нарастает с новой силой.

Легкие умоляют о глотке кислорода. Я часто дышу, крепко обнимая его и стараясь не потерять себя в этом бушующем пламени, которое, кажется, сжигает все на своем пути. Он немного отстраняется, давая себе пространство, чтобы кусать и ласкать мою шею. Орион сильно впивается в кожу, наверняка оставляя новые отметины поверх тех, что уже успели поблекнуть.

Я приветствую эти знаки его обладания. В этом коридоре, залитом лунным светом, внешнего мира больше не существует — осталась только наша переполняющая страсть. Собственничество мужа разрушает все мои границы, подталкивая к неизведанному, которое одновременно опасно и чертовски заманчиво.

Чувствуют ли ангелы то же самое, когда падают в бездну и оказываются в аду? Там, где правят пороки и грех, позволяя отбросить запреты и следовать эгоистичным желаниям, грозящим катастрофой? Если так, то это падение приносит удовольствие, не похожее ни на что, изведанное ранее.

— Диана, — произносит он прямо мне в ухо, отчего меня пробирает дрожь, и я крепче сжимаю бедра вокруг его талии. — Ты моя.

Его слова одновременно исцеляют и ранят: они взывают к той заброшенной части моей души, которая всю жизнь мечтала кому-то принадлежать. Но я знаю, что не могу полностью погрузиться в эту фантазию.

Краткий миг — это все, что у нас есть. Скоро мы снова станем чужими людьми, он будет вести себя так, словно меня не существует, и избегать меня любой ценой. К этому моменту он стал настоящим мастером: доводить меня до оргазма и исчезать.

Откинувшись назад и обхватив ладонями его щеки, я отвечаю, едва касаясь его губ. Прежний гнев возвращается с ревом. Он заземляет меня в настоящем, смешиваясь с вожделением, и это сочетание только усиливает мое беспокойство.

— На эту ночь, — выдыхаю я.

Он пинком распахивает дверь в мою комнату. Аромат роз щекочет нос — ветер из открытого балкона проносится вокруг нас, штора взлетает в разные стороны, пока матушка-природа продолжает бушевать снаружи.

Я ожидаю, что он бросит меня на кровать, и недоуменно хмурюсь, когда он опускает меня посреди комнаты и делает шаг назад. Неужели передумал?

Я замираю. Он расстегивает мокрую рубашку, обнажая великолепный торс. Пальцы так и чешутся очертить идеально высеченные кубики пресса, хотя сердце болезненно сжимается при виде многочисленных шрамов. Они испещрили его лопатки, руки и тянутся к животу, уходя на спину.

Красные полосы на мускулистом теле говорят о былых ранах, которые, должно быть, когда-то адски болели. Это объясняет, почему его никогда не застанешь с голым торсом на публике и почему этого нет ни на одной фотографии в сети. На самом деле, несмотря на несколько перенесенных им операций, никто не знал точных масштабов ущерба. Люди любили строить домыслы по этому поводу.

Я не понимаю, почему он прячет их. Ему следовало бы носить их с гордостью, ведь они говорят о силе воина, получившего раны на поле боя, защищая то, во что верил. Выжить в пожаре с такими повреждениями и все еще противостоять миру, который всегда находит способ высказаться о его внешности… Миру, который пытается превратить его силу в слабость, придумывая унизительные прозвища. Похоже, толпа просто негодует из-за пьедестала, на котором он стоит.

Я ненавижу их всех за это. И вижу вызов в его взгляде — словно он подстрекает меня сбежать, показав свое истинное «я».

— Как ты думаешь, что здесь происходит, дорогая? — Его хриплый голос будоражит чувства, а брови хмурятся в еще большем замешательстве. Должно быть, это написано у меня на лице, поскольку он развивает мысль: — Когда я говорю, что ты моя, с чего ты взяла, что это только на одну ночь?

Он снимает рубашку и отбрасывает ее в сторону. Я сдерживаю стон — он чертовски хорош. Вместо этого я отступаю на шаг и приподнимаю подбородок, задавая встречный вопрос:

— Ты мне скажи. Ты ведь у нас опытный, помнишь?

Зеленый монстр ревности просыпается во мне с новой силой. Мысль о том, что у него был секс с другими женщинами, вызывает желание крушить и резать.

— Твоя ревность меня хоть и заводит, но в то же время и бесит, так что прекращай. У тебя нет для нее причин. — Он расстегивает ремень, вытягивая его из шлевок. Кожа резко щелкает в его руках, прежде чем он бросает его на пол.

Орион шагает ко мне. Я снова отступаю, хотя все мое существо дрожит от голодного блеска в его глазах.

— Ты знаешь, чем я занимался весь прошлый месяц? — Он сбрасывает обувь и запускает пальцы в волосы, отчего мышцы на его руках натягиваются.

Быть настолько красивым — это преступление.

Именно в этот момент до меня доходит, что скоро мне тоже придется раздеться, а мое тело… далеко от идеала. В сочетании с комплексами это наносит смертельный удар по самооценке и подпитывает нервозность. Скрестив руки на груди, чтобы хоть как-то защититься в этой уязвимости, я добавляю колкости в тон:

— Избегал меня?

Его невеселый смешок заставляет меня содрогнуться от предчувствия.

— А это вообще возможно? — Еще один шаг с его стороны, и я снова пячусь назад, пока занавеска не начинает ласкать мои икры. — Образ твоего восхитительного, великолепного тела осквернял мой разум каждую божью ночь. Из-за тебя я становился твердым как камень, пытаясь кончить от одних лишь фантазий, но этого всегда мало! Я жажду твоего вкуса, как наркоман — очередной дозы.

От его признания перехватывает дыхание. Кожа покрывается мурашками, когда этот жар обрушивается на меня, окутывая целиком. Я могу лишь смотреть на него, впитывая каждое слово.

— Ты преследуешь меня в моих снах и кошмарах. Куда бы я ни пошел, нет спасения от этого безумия. Оно требует взять тебя на первой же доступной поверхности и сделать моей, пока твои крики наслаждения заполняют комнату.

Мускул на его щеке вздрагивает. Я ошеломленно хлопаю глазами, и странное чувство триумфа охватывает меня: значит, у него тоже были беспокойные ночи из-за меня. По крайней мере, я была не одинока в своих страданиях из-за его решения отказать нам обоим.

Упрямый, невыносимый, непонятный мужчина, но такой желанный.

— Я мужчина, одержимый своей женой. К несчастью для тебя, это проклятие.

Я сглатываю. Электрические разряды покалывают кожу, от его признания кружится голова, а невидимый узел вокруг горла ослабевает. Его голос вытесняет все те жестокие голоса, что я слышала на протяжении многих лет.

— Ты — мой единственный центр внимания, так что выбрось из своей хорошенькой головки мысль, будто это только на сегодня. Ты моя, и да поможет Бог любому, кто усомнится в этом. Включая тебя саму.

В его заявлении звучит абсолютная окончательность, не оставляющая места для споров. И я приветствую ее. Мой измученный разум вздыхает с облегчением: ему больше не нужно принимать никаких решений, чтобы защитить себя, а сердце может расцветать в этом хаосе без вины и страха. Иногда отсутствие выбора — это истинная свобода, потому что оно дает шанс делать все, что мы пожелаем, не думая ни о чем, кроме своих потребностей.

Его слова отгоняют все комплексы. Удерживая его взгляд, я завожу руку за спину, нащупываю молнию и тяну ее вниз. Бретельки спадают с плеч, и платье медленно собирается вокруг талии.

Его взгляд темнеет. Сердцебиение ускоряется, когда я расстегиваю молнию до конца, и на этот раз шелк без усилий соскальзывает к моим ногам. Я остаюсь стоять в одних трусиках и на высоких каблуках, что исторгает у него глухой стон.

Мои изгибы предстают перед Орионом во всей красе. Соски мгновенно напрягаются. Я поднимаю руки и вынимаю шпильки, удерживающие прическу. Каштановые локоны каскадом спадают по телу. Желание, сияющее в его зеленых глазах, посылает волну возбуждения от макушки до кончиков пальцев ног. Я нерешительно делаю шаг к нему.

Он был смел, когда признался, что хочет меня, ведь для такого человека, как он, это огромная слабость. Я не могла представить, чтобы хоть что-то нарушило покой Ориона, но я это сделала. И это ощущение власти слишком пьянит, чтобы ему сопротивляться.

Я подхожу ближе и кладу ладонь на его грудь, прямо на огрубевшую кожу, ведя пальцами по шрамам.

— Мне так жаль, — шепчу я, наклоняясь, чтобы поцеловать отметину.

Он вздрагивает, крепко вплетая пальцы в мои волосы. Скользя ладонями вниз по его прессу, я изучаю это тело, надеясь, что мое прикосновение сможет облегчить годы боли, которую ему пришлось перенести.

— Тебе не стоит трогать их, — его грубый голос будоражит чувства. Мои руки взлетают вверх и останавливаются на его плечах. — Они уродливы.

— Не для меня.

— Моя тьма не должна тебя пачкать. — Гром гремит снаружи, и молния на мгновение освещает комнату. — Эти шрамы… они доказывают, что я монстр, и тебе следовало держаться от меня подальше. — Он резко притягивает меня за волосы, пока между нами не остается расстояния в один вдох. — Не то чтобы тебе это помогло. Куда бы ты ни пошла, я все равно тебя поймаю.

— Ты не монстр.

Он хрипло посмеивается, прижимая свою грудь к моей. Я стонаю, когда соски задевают его обнаженную кожу.

— Ах, дорогая. Если бы ты только знала.

Слишком потерянная, чтобы вникать в его загадки, я приоткрываю рот, чтобы возразить, но он заглушает мои слова поцелуем. Его язык проникает внутрь, властно блуждая и словно помечая свою территорию. Этот поцелуй — абсолютный знак обладания. Возможно, он и правда монстр, который имеет полную власть надо мной и будет использовать мое тело так, как посчитает нужным, потому что верит в свое законное право.

Наши языки соприкасаются, жар в паху разгорается, и я подаюсь навстречу его объятиям, презирая любое расстояние между нами — оно лишь продлевает томление.

Мои удивленные стоны эхом раздаются в тишине, когда он прерывает поцелуй, разворачивает меня спиной к себе и прижимает к своему телу. Его возбуждение отчетливо впивается в мою поясницу, заставляя мышцы изнутри сладко сжаться.

— Орион… — произношу я в знак протеста, когда он перекидывает мои волосы через плечо и трется щетиной о мое обнаженное предплечье, а затем присасывается к коже.

Вожделение вспыхивает внизу живота с новой силой. Его мускулистые руки служат надежной цепью вокруг моей талии, удерживая на месте для этой восхитительной пытки.

Откинув голову ему на грудь, я вздыхаю, когда его ладонь бесцеремонно сминает мою грудь, а затем сжимает соски. Я дергаюсь в его объятиях, прижимаясь к нему еще плотнее. Он проводит зубами по моему затылку и шепчет над разгоряченной кожей:

— Моя невинная жена.

Он сжимает мою грудь сильнее, подстегивая потребность, которая, кажется, высасывает весь кислород из комнаты. Его раскрытая ладонь перемещается на живот, который инстинктивно втягивается под его прикосновением. Мурашки проступают по всему телу, когда он опускает руку ниже. Подушечки пальцев задевают половые губы сквозь кружево трусиков, скользя по влаге.

— Посмотри на себя, ты вся течешь для своего мужа.

Я вскрикиваю, когда он отодвигает белье в сторону. Два его пальца проскальзывают внутрь, посылая разряды прямо к клитору, который умоляет о прикосновении. Орион мучительно медленно растягивает меня. Мои ногти впиваются в его предплечье; я поднимаю руку и хватаю его за волосы, кусая губу от того, как глубоко он продвигается. Я медленно покачиваю бедрами, отчаянно пытаясь следовать за нарастающим внутри давлением.

— Ты такая узкая, дорогая. Нам придется уделить этой киске особое внимание сегодня ночью, чтобы подготовить ее ко мне.

Я ахаю, когда он убирает пальцы и сильно прижимает основание ладони к моему клитору. Его слова создают чувственный кокон, окружая нас жаром настолько сильным, что это сводит с ума.

— Тебе это нравится, дорогая?

Я сжимаю его волосы в кулаке, пока он перебирает пальцами по нежной плоти, водя вокруг входа, но не заходя внутрь. Эта дразнящая ласка только усиливает пульсирующую боль.

— Орион, пожалуйста. Мне нужно… — Я сжимаю бедра вокруг его руки, ища трение, которое принесло бы облегчение. — Мне нужно… — Я слегка поворачиваю голову, наши губы соприкасаются, пока мы оба тяжело дышим. — Я…

Он прерывает меня поцелуем. Я стонаю ему в рот, подаваясь тазом вперед, желая, чтобы его пальцы наконец вернулись внутрь и утолили этот голод.

Глаза прикрываются от наслаждения, но тут же распахиваются вновь: его прикосновение исчезает. Он отстраняется. Его хриплый голос играет с моими нервными окончаниями, а на губах играет порочная улыбка:

— Думаю, кое-что другое понравится тебе больше.

Он подталкивает меня вперед. Потеряв равновесие, я с громким вскриком падаю на кровать, хватаясь за покрывало и оставаясь на четвереньках.

— Возможно, именно это мне следовало сделать в нашу брачную ночь, — зацепив большими пальцами боковины моих трусиков, он безжалостно стягивает их вниз.

Пальцы судорожно сжимают одеяло, когда он кусает меня за ягодицу, а затем почти мгновенно успокаивает жжение языком. Его горячие прикосновения переходят на бедра, а затем к подколенным впадинам.

— Затащить тебя сюда и заявить права на твое тело, чтобы в твоей голове не осталось никаких сомнений. — Он перемещает губы вверх по моей спине, раздвигая мои бедра шире; снятые трусики теперь сковывают колени. — Ты прекрасна, — он обхватывает мою задницу с громким шлепком. — И ты моя.

— Да, — отвечаю я, прогибаясь в пояснице и пытаясь дышать сквозь эту удушающую нужду. — Орион…

Вздох вырывается у меня, когда он грубо переворачивает меня на спину. Мне приходится поставить ноги в туфлях прямо на матрас — из-за этого ракурса все кажется немного непривычным и порочным, к тому же белье на коленях мешает двигаться.

— Пожалуйста…

Все мысли улетучиваются, когда он приникает к моему соску, втягивая его в рот, посасывая и водя языком вокруг кончика. Стоит ему отпустить грудь, как сосок еще больше сжимается под воздействием прохладного воздуха. Он снова проводит по нему языком, посылая этот импульс прямиком к паху. Затем переходит к другой груди, повторяя все заново. Меня бросает в дрожь, томление становится невыносимым.

Его губы спускаются к животу, зубы слегка царапают кожу, и я чувствую его горячее дыхание на своем лоне. Я стонаю от досады, когда он наконец срывает с моих ног трусики и приподнимается. Закинув мою ногу себе на плечо, он мягко целует ступню. Я и подумать не могла, что эта зона может быть такой чувствительной. Жар разливается по всему телу, когда он снимает с меня туфлю и возвращает мою ногу на кровать, где пальцы судорожно впиваются в прохладное одеяло.

То же самое он проделывает и со второй ногой, а затем устраивается между моих разведенных бедер. Я сглатываю, когда он заводит руки под мою задницу, по очереди прижимаясь щекой к внутренней стороне моих бедер и посасывая нежную кожу, словно окончательно заявляя права на свою территорию.

Мои пальцы находят путь к его волосам, и я шепчу:

— Я хочу…

— Чего ты хочешь? — бормочет он над моей плотью, ведя кончиком языка снизу вверх и припадая к клитору. Тысячи электрических разрядов пронзают тело.

Разве есть другой ответ на этот вопрос?

— Тебя.

Он приникает ртом ко мне, глубоко проникая языком и крепко удерживая мои бедра. Я тяну его за волосы: ощущение того, как он исследует меня, настолько потрясающее, что я хочу, чтобы это длилось вечно. Но в то же время это лишь усиливает внутренний зуд, требующий жесткого облегчения, пока он продолжает дразнить меня.

Орион рычит мне в лоно, вытаскивая язык и облизывая меня снизу вверх, прежде чем зажать клитор между губ. Он снова проникает в меня пальцами — только на этот раз глубже и жестче, заставляя меня приподнимать бедра и раскрываться перед ним еще шире, двигаясь в такт его ритму. Желание сжимает в тисках, мешая дышать и соображать.

Один долгий мазок языком вверх и вниз, еще раз, прежде чем он снова толкается в меня языком. Я чувствую его мокрые пальцы на задней стороне моих бедер и начинаю непроизвольно тереться о его руку. Мои стоны и тяжелое дыхание заполняют комнату. Эти звуки настолько порочны, что мне следовало бы смутиться, но сейчас мне плевать. Каждый толчок его языка подталкивает меня к краю, угрожая разорвать на части.

Однако, прежде чем это успевает произойти, он останавливается.

Его прикосновение исчезает. Влажный рот оставляет мокрые следы на моей натянутой коже, пока он поднимается выше по моему телу, осыпая меня мелкими поцелуями.

— Ты на вкус как моя, Диана. — Он водит языком по ключицам, поднимаясь к губам. Наши языки снова соприкасаются, и я стонаю. Он завершает поцелуй и отстраняется, спрашивая: — Тебе нравится, какая на вкус твоя страсть ко мне?

Я киваю — напряжение к этому моменту становится невыносимым. Он стонет, поднимаясь на колени, и расстегивает ширинку. Его член высвобождается.

Мои глаза округляются. Я никогда не видела мужчину так близко.

Он обхватывает рукой свою длинную, плотную плоть, поглаживая ее от основания до кончика. Проводит большим пальцем по предэякуляту и подносит его к моему рту. Я жадно слизываю каплю, и этот вкус лишь подливает масла в пожирающий меня адский огонь. Мои бедра непроизвольно сжимаются, когда я представляю, как беру его в рот. Он тихо смеется, обхватив мою шею ладонью.

— Скоро я поставлю тебя на колени с широко открытым ртом. — Кожа покрывается мурашками. Его грубые слова подливают бензина в полыхающий огонь. Это ведь не должно так сильно меня заводить, верно? — О, тебе бы это понравилось, не так ли, дорогая? Видеть меня полностью в твоей власти?

Сделав последнее сжимающее движение на моей шее, он убирает руку, достает презерватив из заднего кармана, разрывает упаковку зубами и натягивает его на член.

Его светлые волосы растрепаны из-за того, что я тянула их. Тело блестит от пота. Он медленно опускается на меня, упираясь одной ладонью сбоку от моей головы, в то время как другая подхватывает мою левую ногу, закидывая ее через свое бедро. Он полностью раскрывает меня, и кончик его члена касается входа.

Наши глаза встречаются. Прежняя нервозность возвращается вопреки вожделению: я боюсь неизвестности.

Он скользит своей плотью вверх и вниз по мне, слегка подталкивая внутрь, словно увлажняя кончик и исследуя новую территорию, что немного унимает мой страх. Он плавно покачивается во мне — мягкое превью того, чего ожидать дальше, — и хрипло спрашивает:

— Готова быть принятой своим мужем, Жена?

Обняв его за шею, я киваю. И шиплю, когда он перехватывает мою нижнюю губу, прикусывает ее, а затем слизывает жжение.

— Никогда не будет никого, кроме меня, Диана.

Он целует меня прежде, чем я успеваю подумать о последствиях его слов, вовлекая в страстный поединок. Это единственное предупреждение, которое он мне дает перед тем, как резко толкнуться в меня до самого упора. Орион полностью заполняет меня своей длиной.

Мои руки сжимаются в кулаки на его плечах, я пытаюсь оттолкнуть его, когда болезненное, острое жжение перекрывает любое другое ощущение. Я отрываю свои губы от его рта, жалобно скуля от боли.

Орион замирает, его член пульсирует внутри меня. В этот момент я действительно задаюсь вопросом: если это и есть секс, почему, черт возьми, все его так хвалят?

— Думаю, я предпочитаю прелюдию, — выдыхаю я.

Он прячет лицо в изгибе моей шеи и тихо смеется.

— Рада, что тебя это так забавляет! — Я слабо шлепаю его по плечу. — Это больно.

— Тшшш, дорогая. Тебе нужно ко мне привыкнуть.

Желание уколоть его сменяет боль и тревогу, и я огрызаюсь:

— Откуда тебе знать? — Было ли у него много девственниц за эти годы? — Ты что, эксперт в этом вопросе?

Мои ногти впиваются в его плечи, чтобы удержать меня от искушения содрать это самодовольное выражение с его лица.

— Я эксперт, когда дело касается тебя. — Он слегка сдвигается, и мое лоно сжимается, легкое щекотание закручивается глубоко внутри. Он сильно разминает мое бедро, и этот контакт посылает электрические разряды по всему телу. Страсть усиливается, заставляя боль и скованность наконец отступить. — Спрячь когти, Диана. Ты моя первая и единственная девственница.

Томление подстегивает меня. Чем дольше он остается неподвижным, тем сильнее пульсация его плоти заставляет меня сжиматься вокруг него. Наконец он медленно подается назад, позволяя мне почувствовать всю его длину, и толкается снова. На этот раз его толчки глубже, и сладкое наслаждение накрывает меня вместо ожидаемой боли. Оно обрушивается каскадом. Дыхание ускоряется, я переплетаю пальцы в его волосах, притягивая его к себе для поцелуя.

— Так ведь лучше, правда, дорогая? — Он облизывает мои губы, прежде чем поглотить мои стоны и начать по-настоящему вбиваться в меня.

Наши тела покрыты потом. Наши запахи смешиваются с его жесткими толчками, усиливая сладкую энергию, расцветающую во мне. Она растет еще быстрее, когда он меняет темп.

Один. Два. Еще три мощных толчка, пока мое лоно не сжимается в диком спазме вокруг него. Я вскрываюсь в крике, радостные волны обрушиваются на меня снова и снова, пока он продолжает владеть моим телом и душой, доведя меня до полного изнеможения.

Прижав голову к подушке, я тяжело дышу и кладу руки на его натянутый живот, скользя ими по блестящей коже. Он толкается во мне еще несколько раз, великолепный в своем вожделении, прежде чем издать глухой рык и излиться внутрь презерватива.

Он опускается на меня, и я полностью обвиваю его руками и ногами, сцепляя наши липкие тела вместе. Я никогда не хочу его отпускать.

Он поднимает голову, и мое сердце теплеет при виде того, как его губы трогает легкая улыбка.

— Каков теперь вердикт, дорогая? Все еще предпочитаешь прелюдию?

Я фыркаю от напускного изнеможения и сглатываю. От этого движения его член погружается в меня еще глубже, и отголоски прежнего блаженства снова проносятся сквозь тело.

— Думаю, мне нужно провести еще несколько экспериментов, прежде чем выносить окончательный вердикт по данному вопросу.

Он смеется перед тем, как поцеловать меня. Дождь стучит по крыше, укрывая нас от внешнего мира, и в этот момент я впервые по-настоящему счастлива.

Я понятия не имею, что принесет завтрашний день, но в одном я уверена железно: я никогда не пожалею об этом, когда все неизбежно закончится.

Орион

Моя невинная жена больше не так невинна, потому что она отдала себя мне.

Мне было бы все равно, будь у нее бесчисленное множество мужчин до меня, но мысль о том, что я единственный, кто владеет ею, взывает к темной и первобытной стороне меня, которая желает получить все ее первые разы. Только для меня.

Я все еще вижу следы ее крови на себе, и собственничество скребет меня изнутри, жаждя запереть ее здесь, чтобы ничто и никто не мог ее коснуться.

Диана моя.

И пусть удача будет на ее стороне, как только она узнает, что это влечет за собой на самом деле.

Глава 12 «Некоторые секреты священны. Но знаете, что характерно для священного? В какой-то момент оно, как правило, теряет свою чистоту». Диана Диана

Морось, стучащая по крыше, нарушает мой сон, поэтому я переворачиваюсь на бок и резко открываю глаза, но тут же снова зажмуриваюсь, когда солнце, льющееся сквозь открытые жалюзи, ослепляет меня.

Поморщившись, я прикрываю глаза ладонью и привыкаю к свету, качая головой. Похоже, несмотря на дождь, солнце все же завоевало право осветить все вокруг. Ночных темных туч нигде не видно.

Взглянув на прикроватные часы и поняв, что уже десять, я сажусь в постели, но тут же стону, когда мое ноющее тело протестует во всех непривычных местах.

— Боже мой. Что вообще произошло? — бормочу я, потягивая руки над головой, и в этот момент обжигающий румянец проносится по моим венам, когда воспоминания о прошлой ночи проносятся в голове, обреченные вечно искушать всю мою решимость.

Орион играл моим телом, как своим самым любимым инструментом, и пробудил потребности, которые спали внутри меня, но теперь я не уверена, что смогу выжить без них.

Когда человек всю жизнь обделен элементарными человеческими прикосновениями… трудно снова вернуться к холоду, как только он их получает.

Особенно после прошлой ночи, когда показалось, что мой муж наконец перестал быть чужаком и открылся мне так, как я не ожидала, от чего он стал привлекать меня еще сильнее.

После нашего первого раза он приготовил для нас ванну, и мы провели там часы, прежде чем он решил побаловать себя вторым раундом. Мои щеки горят при этом воспоминании.

Он скользит губами вверх к моему плечу, укрывая мое тело со спины, и целует мою шею, облизывая мою чувствительную кожу и посылая приятные ощущения по всему телу. Мои ногти впиваются в матрас, сжимая простыни в кулаках.

— Ты прекрасна, — шепчет он, пока его руки скользят вверх по моим бокам и сжимают бедра, прежде чем сильнее прижаться к моему телу, что заставляет меня шумно выдохнуть. — И ты моя. — Он сильно впивается ртом в мою плоть, и это жжение передается моим нервным окончаниям, разжигая огонь внизу живота, который может унять только его прикосновение. — Любой, кто посмеет отнять тебя у меня — покойник.

Прежде чем я успеваю отреагировать на его слова, он переворачивает меня на спину, устраиваясь между моих бедер. Его рот накрывает мой, заключая нас в обжигающий поцелуй, пока он резко входит в меня.

Мой телефон громко звонит в этой тишине, и, прикрывая пылающие щеки, я делаю глубокие вздохи и пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, кроме эмоций, обрушивающихся на меня со всех сторон.

Я и представить себе не могла, что мужское собственничество может быть чем-то, чего будет жаждать моя застенчивая натура, но это вызывает зависимость — знать, что такой сильный и красивый мужчина одержим мной.

Той, которая никому не была нужна, даже собственному отцу.

Психологи сказали бы, что опасно привязываться к первому мужчине, который проявляет к тебе внимание, так как он может легко манипулировать тобой, чтобы ты жила той жизнью, которую хочет он. Вот только прямо в этот момент мне, кажется, плевать.

Мой телефон продолжает звонить, и я хватаю его, стоная при виде имени, вспыхнувшего на экране.

Вспомнишь солнце — вот и лучик.

И хотя все, чего я желаю — это избежать разговора с отцом, иногда это просто невозможно.

— Алло. — Его раздраженный и злой голос сочится мне в ухо. — Самое время тебе начать отвечать на мои звонки, Диана!

Я спускаю ноги с кровати, и мои пальцы поджимаются, касаясь холодного мрамора, возвращая меня в настоящее, ведь этот разговор уже обещает головную боль.

— Я не обязана отвечать на твои звонки. — Я беру с кресла длинный шелковый халат и надеваю его, приветствуя мягкую ткань на своей коже. Когда я разговариваю с отцом, то ищу утешение в самых мелочах и отношусь к одежде как к доспехам. — Чего ты хочешь?

— Чего я хочу? — повторяет он, и его привычная ярость заставляет меня замереть на секунду, прежде чем я напоминаю себе, что я больше не маленькая девочка, и его гнев не возымеет последствий для моей жизни.

Орион защитит мою бабушку и меня от него. Он уже защитил, в каком-то смысле, и это наполняет мое сердце такой теплотой, что я боюсь, оно может разорваться.

Кто-то скажет, что доверять мужчине глупо, учитывая все обстоятельства, но впервые в жизни я хочу сделать этот шаг и не подвергать сомнению каждое решение.

— Ты замужем уже месяц, и ты обязана проявлять хоть какое-то уважение к этой семье. — Мой смешок не находит понимания, потому что он рявкает: — Диана!

— Уважение нужно заслужить, а ты ничего не сделал, чтобы заслужить мое. Я была бы признательна, если бы ты перестал меня донимать. Что бы там ни было, я уверена, твой любимый золотой мальчик с этим справится.

— Гранту нужно больше времени, чтобы довести свое творение до идеала. Месяца было недостаточно. Тебе нужно поговорить со своим мужем, чтобы он продлил дедлайн. — Я хлопаю глазами и убираю телефон от уха, в шоке уставившись на него. Оказывается, у моего отца все еще есть способность удивлять меня. Разве то, что я не отвечала на его сообщения, не было достаточным намеком на то, что я не стану потакать каждой его прихоти? — Он купил тебя на год, но при этом ожидает, что мы решим все наши проблемы за месяц.

Я вскипаю от его высокомерного тона.

— Он не покупал меня, отец. Я вступила в этот брак по собственной воле. — Как бы ты ни извращал случившееся, это правда, даже если отец и подталкивал меня к этому союзу. В конечном счете, это было мое решение — выйти замуж за Ориона, чтобы спасти бабушку, и поведение жертвы никому не пойдет на пользу. Я рада, что Рафаэль так и не позволил моему отцу приложить руку к брачному контракту или брачному договору. Иначе он мог бы использовать это в своих интересах или попытаться шантажировать Ориона. То есть, я не думаю, что мой отец настолько глуп, но отчаянные времена заставляют людей совершать несвойственные им поступки. — И я не стану говорить с ним о Гранте. Помогать ему — не моя работа.

Он кричит мне в ухо, пока я обуваю пушистые тапочки и иду в ванную, сглатывая, когда вижу свое отражение в зеркале. Бесчисленные засосы усеивают мою шею и плечи, не оставляя сомнений в моих ночных похождениях.

— Ах ты, маленькая неблагодарная дрянь! — Нажав на кнопку громкой связи, я кладу телефон на столешницу и начинаю умываться, пока отец продолжает свои словесные нападки. — Ты вышла замуж за Райта и забыла свое место. Позволь мне напомнить тебе… ты существуешь в этом мире только благодаря моей щедрости.

Мой болезненный стон разносится по комнате, когда Грант заносит руку и бьет меня прямо в живот, заставляя меня согнуться пополам и сильно закашляться, пока я падаю назад, приземляясь на задницу.

Он смеется, отпивая еще пива и указывая на меня пальцем.

— Я ненавижу тебя. Дурацкое отродье, которое разрушило мою семью. Моя мать умерла из-за тебя. — Он пинает меня в спину, заставляя закричать. Я пытаюсь отползти в сторону, чтобы спастись от его ударов, но это бесполезно. Грант намного быстрее. — Ты заслуживаешь смерти, прямо как твоя мать. Я ненавижу вас обеих. Бесполезные шлюхи. — Пинок. Пинок. Пинок. — Почему ты просто не можешь сдохнуть?

Моя голова начинает кружиться, и я наконец добираюсь до стены, но боль берет верх над моими чувствами и грозит уничтожить мою душу, пока Грант беснуется за моей спиной.

Мое сердце замирает, когда я слышу знакомый свист кожи, и молюсь, чтобы земля разошлась и поглотила меня целиком, лишь бы мне не пришлось столкнуться с тем, что будет дальше.

Он снимает ремень и наматывает кожу на руку, чтобы ударить меня металлической пряжкой. У меня на спине уже есть несколько шрамов от его последней вспышки ярости.

— Что должно произойти, чтобы ты сдохла, Диана? — Когда обрушивается первый удар, боль настолько сильна, словно тысячи ножей вонзились в меня одновременно. — Я потерял маму из-за тебя.

Удар. Удар. Удар.

Я обхватываю руками колени, делая все возможное, чтобы защитить себя от его ярости.

Ничто его не останавливает. Его удары становятся жестче, а рот наполняется кровью от того, как сильно я прикусываю нижнюю губу.

С ранних лет я уяснила, что мои слезы только усиливают его гнев, и он получает от них удовольствие, жаждя видеть, как я плачу еще сильнее.

— Тупая сука, — рявкает он, и я вскрикиваю, когда он поднимает меня в сидячее положение за волосы и обматывает кожу вокруг моей шеи, фактически перекрывая доступ кислорода. — Мне следует взять всё в свои руки. Как говорит дорогой папочка: Если хочешь сделать работу хорошо, сделай ее сам. Иначе люди найдут способ тебя кинуть. — Я хватаюсь за кожу, делая все возможное, чтобы оттянуть ее и сделать вдох, но тщетно борюсь в его хватке. Мои легкие горят, требуя воздуха. Мое тело слабеет, а головокружение усиливается с каждой секундой. — Сдохни, тупая сука. Сдохни.

В одно мгновение он делает все возможное, чтобы убить меня, а в следующее я судорожно хватаю ртом воздух, когда его хватка ослабевает. Я кашляю, слезы наполняют мои глаза.

— Нет, сын. Нет, — шепчет отец, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он прижимает Гранта к своей груди и свирепо смотрит на меня. — Она того не стоит.

Всплеск холодной воды на моем лице возвращает меня в настоящее, прочь от этих тревожных и все еще болезненных воспоминаний, которые, кажется, не могут исцелить ни терапия, ни время. Я инстинктивно прикасаюсь к горлу, проверяя пульс — привычка, которую я приобрела за эти годы, поскольку мой брат любил частенько играть в игру «придуши суку», как он это называл.

— Я даже не знаю, что более удивительно, отец. То, что ты ждешь от меня благодарности за то, что не позволил своему сыну убить меня все те годы назад, или то, что ты думаешь, будто я расшибусь в лепешку, чтобы помочь ему. Если ты вдруг не заметил, я его на дух не переношу. Я и пальцем не пошевелю, чтобы спасти семейное наследие, потому что я никогда не была частью вашей семьи. О чем ты напоминал мне снова и снова.

— Ах ты, маленькая дрянь. — Я закатываю глаза, потому что слова «дрянь» и «шлюха» — их любимые, когда дело касается меня, что довольно забавно, учитывая, что они сами те еще подонки. — Поговори со своим мужем, иначе пожалеешь.

— Ты больше не можешь мне угрожать. Я не ребенок, который зависит от тебя.

Его садистский смех заставляет холод пробежать по моей спине, несмотря на мою новообретенную решимость.

— О, ты такая смелая, потому что думаешь, что теперь у тебя есть Орион? Мужчины вроде него не связываются с дочерьми шлюх. Тебе лучше хорошенько это запомнить, Диана. Скоро ты станешь ему не нужна, и он тебя вышвырнет. И тогда у тебя больше не будет никого, у кого можно умолять о помощи. И я тебе не помогу. Может, жизнь наконец найдет способ стереть тебя с лица этой земли. — Проходит пауза. — Делай, что тебе сказано, пока я не нашел способ заставить тебя пожалеть о своем своеволии. Ты меня знаешь. Я не бросаю слов на ветер.

Он бросает трубку прежде, чем я успеваю сказать хоть слово. Сделав глубокий вдох, я беру полотенце и промакиваю лицо насухо.

Мое волшебное утро испорчено, но затем что-то бунтует во мне против этого.

К черту моего отца и к черту моего брата тоже. Они оба могут катиться и гореть в аду, мне плевать. В любом случае, они не должны иметь такую власть над моим настроением.

Хотя его слова об Орионе задерживаются в моей голове, пока я быстро принимаю душ и переодеваюсь в летнее платье и босоножки на высоком каблуке.

Я проверяю свое отражение в зеркале, наношу немного макияжа и провожу щеткой по своим длинным волосам.

Именно тогда я замечаю кое-что на полу у двери.

Красная роза с прикрепленной к ней запиской.

Наклонившись, я поднимаю ее, читаю и улыбаюсь.

Доброе утро, Жена. Следуй за розами, у меня для тебя особенный сюрприз. Орион

Прижав розу к носу и вдыхая сладкий аромат, я выхожу из комнаты и вижу еще больше роз в коридоре, ведущем прямо к лестнице. Я иду по их следу, подбирая каждую, пока не дохожу до входной двери. Мои брови сдвигаются в замешательстве.

Именно тогда я вижу Леона, который усмехается мне и указывает на Тимоти, стоящего у машины. В одной руке он держит розу, а в другой — ведро, вероятно, для тех, что уже у меня в руках.

— Вам нужно проехаться до места, миссис Райт, чтобы увидеть сюрприз.

— И вам нужна куртка, так как там может быть ветрено. Уже осень. — Строгий голос Матильды доносится сзади, когда она направляется ко мне, держа в руках коричневую куртку, которая подходит к моему платью, и накидывает ее мне на плечи. — Вы выглядите прекрасно.

Должно быть, я проснулась в каком-то другом измерении, раз Матильда в хорошем настроении. На самом деле, они все ведут себя как гордые родители, собирающиеся отправить своего ребенка на выпускной.

— Что происходит?

— Наш мальчик наконец-то пытается быть романтичным впервые в жизни. Позвольте ему это и перестаньте задавать вопросы, — отвечает она, похлопывая меня по щеке. — Молодец, девочка моя. — Ее лицо снова становится серьезным, когда она переводит взгляд на Тимоти. — Чего ты ждешь? Отдай ей розу и вези ее на место, пока не поздно.

С этими словами Матильда подталкивает меня к машине. Я делаю, как она говорит, складывая розы в ведро, которое Тимоти передает Леону. Оказавшись внутри автомобиля, я откидываюсь на спинку сиденья, и смех срывается с моих губ, пока боль от слов отца утихает.

Это может быть не навсегда, и Ориону может надоесть, и он бросит меня, как только получит то, чего хочет от этого брака.

Однако сейчас я собираюсь насладиться этим по полной, а со всеми разбитыми сердцами разберусь позже.

И это неизбежно, не так ли?

Любовь никогда в жизни не была на моей стороне.

Орион

Сняв наушники, я поднимаюсь и прижимаю руку к окну. Я изучаю великолепный вид с высоты, пока ярость скользит по моим венам, отравляя мой разум и наполняя меня одной-единственной мыслью.

Истребить.

В ту минуту, когда мы поженились, и я понял глубину своей одержимости — той самой, которой я никогда не планировал давать волю, но которая тем не менее поглотила меня — я решил установить прослушку и жучки на всю ее технику, чтобы следить за ее жизнью двадцать четыре на семь.

Безумно ли это и неэтично?

Да.

Плевать ли мне?

Нет.

Я ни на грамм не доверял ее отцу и не хотел, чтобы он строил какие-то идиотские планы и втягивал ее в них, чтобы убедить меня дать их фирме еще один шанс.

Я принял решение касательно их фирмы еще несколько недель назад, после прочтения всех сообщений, которые этот ублюдок продолжал ей слать, проявляя к ней неуважение снова и снова. Это одна из причин, почему я нанял специальных менеджеров и поручил им саботировать любые решения или идеи, которые могли прийти в голову Гранту и сыграть им на руку. Он и так не блистал умом, так что это не было трудной задачей. К тому же, вечеринки он предпочитал всему остальному.

Но этот разговор?

Слушать то, что этот ублюдок и его сын вытворяли с моей женой?

Мои защитные инстинкты по отношению к ней уже вышли за рамки рационального или здорового. Я никогда в жизни никого не хотел так сильно, как ее, но после прошлой ночи, когда она безвозвратно стала моей… они превратились во что-то безумное и всепоглощающее.

Я бы сжег весь мир ради нее и уничтожил любого, кто хоть как-то причинил ей боль. В прошлом, настоящем или будущем — не имеет значения.

На этой Земле не останется человека, который причинит вред моей жене и уйдет безнаказанным, ведь ее боль хуже моей собственной. Она стоит на первом месте превыше кого бы то ни было и чего бы то ни было, и каким-то образом эти чувства… это собственничество… эта потребность, которая не знает границ и просто требует и требует от меня все большего… пробудили ту часть меня, которая спала почти восемнадцать лет.

Ту часть меня, которую мне удавалось контролировать и превращать во что-то полезное, обуздывая желания, которые в какой-то момент привели бы меня в тюрьму.

Однако все изменилось, и я не успокоюсь, пока не исполню эти желания.

Достав телефон, я пролистываю свои контакты в поисках одного конкретного человека.

Хотя я знаю бесчисленное множество мужчин с сомнительной моралью, только один из них будет держать язык за зубами и предоставит мне необходимые ресурсы, чтобы сделать то, что нужно, дабы утихомирить зверя, бушующего внутри меня.

Он поднимает трубку на второй гудок, его голос звучит грубо и с усмешкой.

— Что ж, это неожиданный звонок.

— Разве?

— Если ты ищешь Актеона, то я понятия не имею, где он. Он сорвался куда-то по делам. — Он зевает. — Так что, если это все…

Леви Скотт уже развил в себе наглость посылать людей к черту, даже не произнося этих слов. И то, что он отмахивается от меня, из всех людей, было бы забавным, если бы он действительно не считал себя непобедимым и могущественным.

Учитывая его возраст, это раздражает, хотя я, должно быть, был таким же в свои двадцать с небольшим. И скорое замужество его сестры с Рашем — еще одна забавная вещь, потому что мой кузен не отличается терпением. Так что я не уверен, как он справляется с характером своего будущего зятя.

— У меня к тебе просьба о выслуге.

Проходит несколько мгновений, прежде чем он отвечает, и я слышу, как он щелкает зажигалкой.

— Почему я?

— Потому что я знаю твой секрет, и прямо сейчас твой секрет мог бы мне пригодиться.

— Вот как? — Я могу представить, как он ухмыляется, пока его океанские синие глаза остаются чертовски холодными. Его тепло предназначено только для матери и сестры, но даже им пришлось изрядно постараться, чтобы вызвать у него хоть какие-то эмоции.

Леви раньше жил на улицах и был похищен торговцами детьми, которые творили с ним и бесчисленным количеством других детей Бог знает что. Ему было восемь, когда Лаклан Скотт и его друзья нашли его во время одной из своих спасательных миссий.

Если то, что он делает, можно считатьспасением , учитывая, что этот человек управляет целой сетью убийц в своей подпольной жизни, и у них есть свой собственный моральный кодекс, которому они обязаны следовать. В противном случае он убивает их всех. Их не зря называют темными протеже, а сам этот человек когда-то похитил собственную жену, чтобы наказать ее отца. Его жена, похоже, любит его теперь, хотя я не уверен, что у нее в любом случае был бы выбор.

Лаклан, может, и защищает невинных, но он далеко не святой. Скорее, хитрый дьявол, который процветает в аду, созданном им самим.

Семья Скотт усыновила Леви и окружила его любовью, заботой и всем, в чем может нуждаться ребенок, но ущерб уже был нанесен.

Ему следовало бы пойти в актерскую школу, учитывая то, как хорошо он скрывает от них свою истинную природу. Природу, которая заставляет его так идеально вписываться в мир его отца, вот только тот понятия не имеет, чем занимается его сын.

Не то чтобы меня это волновало.

Мне и своей семейной драмы хватит на всю жизнь.

— Ты не просишь об услуге. Ты пытаешься шантажом заставить меня сделать то, что тебе нужно. — Леви выдыхает дым в трубку, без сомнения, затягиваясь сигаретой. — Просто чтобы мы прояснили: я плохо реагирую на любое давление или шантаж. Так что на твоем месте я бы осторожнее подбирал слова для этой твоей просьбы.

Ухмылка дергает мой рот при звуке его холодного, но уверенного, невозмутимого тона. Его характер так идеально совпадает с отцовским. И именно поэтому столкновение отца и сына будет великолепным зрелищем, когда правда всплывет наружу.

— Мне нужен доступ к твоему подвалу в Бостоне. Я знаю, что он у тебя есть, так как ты учился здесь один семестр. Одна ночь. Это все, о чем я прошу.

Он смеется.

— Я всегда знал, что под этой маской скрывается психопат. — Я игнорирую его выпад и слышу, как он выпускает еще больше дыма. — Я ожидал услышать нечто подобное от Актеона, но уж точно не от тебя. — Он цедит сквозь зубы: — Твой брат не из тех, кто ввязывается в убийства. По крайней мере, пока нет.

Я предпочитаю не анализировать наклонности моего брата.

— Считай, что сегодня твой счастливый день.

— Я могу дать тебе доступ, вот только какая мне от этого выгода?

Ах, семья Скотт и пальцем не ударит, если это не принесет им какой-то выгоды, и это то, что я уважаю.

Такую империю, как их, не построишь без хребта. По сравнению со мной, Лаклан поднялся из нищеты, и его богатство не может быть измерено ни одним финансовым институтом. Многие пытались за эти годы и потерпели неудачу.

Такая сила и стойкость вызывают восхищение, пока этот человек не является твоим врагом, потому что фишка Скоттов в чем?

Они свирепы, если ты посмеешь перейти им дорогу, и не успокоятся, пока не загонят тебя на два метра под землю.

— Я не скажу моим кузенам, почему ты в Бостоне. — Моя затянувшаяся пауза позволяет мне развить тему, потому что я знаю, что задел за живое. — Не думаю, что Раш и Рафаэль отнесутся с пониманием к тому, что ты преследуешь их сестру.

Тот факт, что сестра, о которой идет речь, приходится мне кузиной и почти на десять лет старше его, не имеет значения.

Ситуация с Лавандой в любом случае дерьмовая, и пока что Леви не делает ничего, что могло бы поставить ее жизнь под угрозу. Однако я знаю, что это затишье перед бурей, и скоро он нанесет удар. Вот тогда я защищу ее, если потребуется.

Прямо сейчас я могу использовать его одержимость как рычаг давления.

Его тон падает на несколько октав ниже.

— Никогда не пытайся использовать ее, чтобы получить от меня желаемое, потому что я отвечу так, как ты и представить себе не можешь. — Мои брови приподнимаются от этого. Значит, он способен испытывать эмоции? Это становится интересным. — У тебя есть время до завтра, чтобы делать все, что хочешь. Я пришлю ключи и адрес, но, Орион? Я делаю это только потому, что мне любопытна твоя истинная природа. Помни об этом в следующий раз, когда решишь меня шантажировать.

Он вешает трубку, и я присвистываю.

Столкновение семей Райт и Скотт из-за Лаванды будет жестоким зрелищем. Они уже прошлись по тонкой грани, когда Раш похитил Эйлин, но это совсем другая ситуация, потому что, каким бы безумным ни был Раш… Леви гораздо хуже.

Я знаю, что он так и не простил нашу семью за то, что было сделано с его близкими, а когда Скотт держит обиду, можно ожидать взрывов и хаоса, куда бы они ни пошли.

Я отбрасываю эти мысли и сосредотачиваюсь на собственной жизни.

Вскоре я заставлю Гранта и Джонса заплатить за то, что они сделали с моей женой.

Сегодня я покажу ей, что она в безопасности и обожаемая мной.

И будем надеяться, она никогда не узнает, за какого монстра вышла замуж.

Потому что теперь из этого брака ей не сбежать.

Только смерть разлучит нас.

Глава 13 «Моя бабушка всегда говорила, что любовь — это иллюзия, придуманная поэтами, чтобы обманом заставить женщин доверять мужчинам. Учитывая её трагическую историю с дедушкой, который был вдвое старше её и ненавидел её до глубины души, я могла понять её извращённую логику. Однако… А что, если моя бабушка ошибалась? И любовь — это настоящее чувство. Чувство, которое, к сожалению, способно навсегда изменить тебя». Диана Диана

— Что это? — спрашиваю я, когда Тимоти подъезжает к изящным, изысканным золотым воротам, охраняемым службой безопасности, а солнце сияет так ярко, что почти завлекает тебя чувством покоя.

Вот только огромные статуи вдали указывают на то, что это было бы ошибкой, потому что за ними скрывается роскошь, и нужно быть осторожной, вступая во владения этой самой роскоши.

Веть там, где есть власть, приходится следовать определенным правилам.

— Это сюрприз, миссис Райт, — отвечает водитель, опуская стекло, когда один из охранников подходит ближе, кивая мне и вскидывая подбородок в знак приветствия Тимоти.

— Привет, Дэниел.

Охранник просовывает руку в окно и протягивает мне красную розу, подмигивая.

— Для вас, мэм.

Я никогда не получала так много цветов за такой короткий промежуток времени и, отвечая на его улыбку, беру протянутую розу.

— Спасибо.

Он свистит двум другим охранникам.

— Хозяйка замка здесь. Открывайте ворота.

— Боже мой, — бормочу я, потирая пылающие щеки, потому что они объявляют о моем приезде так, словно я какая-то королевская особа. Не думаю, что я когда-нибудь привыкну ко всем этим формальностям персонала Ориона.

Тимоти пролетает через открывшиеся ворота, двигаясь по узкой асфальтированной дороге, и живописный вид, открывающийся передо мной, приковывает все мое внимание, заставляя меня прижать ладони к стеклу, пока мои глаза в трепете впитывают все вокруг.

Это завораживающая, бескрайняя зеленая земля, засаженная изысканными деревьями и разноцветными кустами роз, расположенными так пропорционально, что невольно задумываешься, не художник ли это сделал. Хотя есть ли художник более великий, чем сама Матушка-Природа?

Картинка прямо из сказки: тысячи встроенных в землю светильников озаряют пейзаж, несмотря на ранний час, разливая разноцветное сияние по всему поместью, а стекло оранжереи далеко впереди создает мерцающую иллюзию, будто здесь творится волшебство.

Я почти ожидаю, что в воздухе появятся феи.

Здесь есть как минимум пять беседок, и хотя архитектура похожа на особняк семьи Ориона, она все же выделяется различными статуями, окружающими здание.

Мраморные произведения искусства у фонтанов изображают нимф с длинными волосами и в похожих платьях, держащих цветы.

Все в этом виде мягкое, нежное и мирное.

Словно тьмы, отчаяния и разочарования здесь никогда не существовало, а вместо этого осталось только счастье.

— Это прекрасно.

Тимоти кивает и жмет на педаль газа.

— Да. Дедушка Ориона обожал свою семью и часто привозил сюда Анжелику, потому что она очень любила это место. Она играла здесь, воображая себя принцессой, застрявшей в одной из своих книг. Думаю, именно здесь она открыла в себе любовь к Древней Греции.

Я улыбаюсь, думая о том, как, должно быть, приятно было иметь отца, который понимал ее любовь к чтению, а не стыдил ее за это и не называл глупой. Мой отец никогда бы так не поступил.

— Вот почему Хоакин Райт подарил ей его, когда ей исполнилось восемнадцать. Ему самому едва исполнилось двадцать.

Значит, раньше это принадлежало отцу Рафаэля? Это объяснило бы, почему у Ориона такие хорошие отношения со своими кузенами. Их родители, должно быть, были близки.

— По ее словам, здесь происходило волшебство.

— Я верю ей.

Мы едем дальше, нас встречает еще больше статуй и цветов, пока я не вижу большую высокую кирпичную башню, четыре окна наверху которой — единственное указание на то, что там кто-то может жить. Красная конусная крыша, кажется, касается неба своим шпилем, а белые голуби летают вокруг нее, греясь в солнечных лучах, пока розы прорастают сквозь кирпич, выглядывая наружу и добавляя красок. Оглядываясь по сторонам, я не нахожу никакого другого здания, поэтому спрашиваю:

— А где дом?

Многие СМИ сообщали о предстоящей судебной битве и говорили, что юридическая фирма, борющаяся с Орионом, не отпустит это без боя. Эта земля — почти историческое сокровище, и тот, кто ее приобретет, будет иметь достаточно ресурсов, чтобы превратить ее во все, что пожелает, и таким образом получить хорошую компенсацию за нее.

— Башня — единственное здание на всей территории. Она была построена еще в девятнадцатом веке, и хотя семья Райт провела некоторые ремонтные работы, чтобы сделать ее пригодной для жизни, они решили сохранить первоначальный план архитектора.

Хотя она великолепна и, я уверена, стоит дорого, она бледнеет по сравнению со всем остальным, чем владеет Орион. Так почему же для него так важно приобрести ее, что он даже пошел на фиктивный брак?

Отец поставил его в невозможное положение и вынудил пойти на этот шаг, чтобы получить недвижимость. Разве отказ подчиниться его требованиям не был бы более в его характере? Что-то вроде среднего пальца его отцу, которого он так сильно ненавидит?

Пока мы направляемся к башне, я замечаю животных, которые бегают вокруг и прячутся за деревьями, наблюдая за проезжающей машиной.

Косули, кролики и бобры — вот лишь некоторые из них.

Разве ему не нужно разрешение на это в нашем штате? Мы находимся близко к лесу с озером, так что, может быть, для них просто естественно бродить по территории, когда здесь тихо?

— Вау, может быть, мы все-таки в сказке.

— Им нравится заглядывать сюда время от времени. У нас для них есть и вода, а однажды они даже оставались внутри, прячась от бури.

Ветер бьет меня по лицу, когда Тимоти ускоряет наш ход.

— Я отвез Актеона в аэропорт сегодня утром.

Я забыла о брате Ориона со всеми событиями последних двадцати четырех часов. Он, должно быть, послушался предупреждения моего мужа и вернулся на учебу.

— Он попросил меня передать тебе это.

Он берет с переднего сиденья прямоугольную темно-синюю бархатную коробочку и протягивает мне руку.

Взяв у него коробочку, я открываю ее и ахаю при виде ожерелья с сапфирами и бриллиантами. Камни настолько чистые, что в них можно увидеть собственное отражение. Оно закрыло бы всю мою шею, потому что оно такое большое. Я никогда в жизни не носила ничего подобного.

Я читаю записку, прикрепленную к коробочке.

Добро пожаловать в нашу семью, Диана. Мы все не в себе. Но в этом всегда есть и плюс. Ведь мы защищаем то, что принадлежит нам. И всегда будем на твоей стороне, что бы ни случилось. Актеон

Похоже, мой деверь принимает меня только потому, что так велел его брат. Это говорит о преданности и доверии, которых я сама никогда не испытывала. И да, его послание немного тревожит, ведь оно звучит так, словно Актеону плевать на всё вокруг, пока речь идёт о моей безопасности. В прошлом меня никто и никогда не защищал. Знать, что теперь на моей стороне больше одного человека? Что ж, это творит чудеса с моей новообретенной уверенностью.

Даже если я едва знаю этого парня, моё будущее с его братом всё ещё остаётся предметом споров.

— Это так мило с его стороны.

Проводя кончиком пальца по сапфирам, я замечаю, что это изделие ювелирного дома Прайс, как и моё кольцо. Но это украшение, должно быть, разработал сам Флориан, потому что на нём красуется его отличительная подпись. Он работает почти исключительно с сапфирами, которые, по его собственным словам, напоминают ему об океанской синеве глаз его жены.

— Я поблагодарю его позже, как только раздобуду его номер.

— «Мило» — это не то слово, которое я когда-либо связал бы с Актеоном.

Я узнаю этот тон Тимоти. Матильда говорила похожим голосом, когда речь заходила о брате Ориона. Строгий, пропитанный подспудным страхом — враждебное сочетание.

— Он тебе не нравится?

Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида, и я надеюсь, он прочитает по моему лицу, что не потерплю злословия в адрес Актеона. Семья не наказывает Ориона за то, что он сын Конрада, потому что все они обожали Анжелику. Но кем бы ни была мать Актеона… к ней они явно питали мало любви, и это отражается на их отношении к её сыну. На каком-то уровне я могу понять его боль. Быть изгоем в доме, где все боготворят покойную жену твоего отца, а тебя ненавидят просто за факт твоего существования, вымещая на тебе всю обиду и разочарование. Вот только Анжелика была мертва уже восемь лет, когда родился Актеон, так что их гнев кажется совершенно необоснованным.

— У пацана бывают свои заскоки, и Бог знает, характер у него ещё тот, — вздыхает водитель. — Но у него есть одно качество, которое затмевает все остальные.

— Какое?

— Он бы умер за Ориона. Вот насколько он ему предан, и для меня это всё, что имеет значение. Когда придет время, он сделает правильный выбор.

У меня нет времени размышлять над этим загадочным заявлением. Тимоти останавливает машину у башни. Закрыв бархатную коробочку, я кладу её на сиденье рядом со собой.

— Спасибо. Ты остаешься?

Тимоти качает головой.

— Пожалуйста, забери её с собой в дом.

— Конечно. Приятно провести время, миссис Райт.

Я выхожу из машины, подставляя разгорячённое лицо прохладному ветру, и оглядываюсь по сторонам в поисках мужчины, который заманил меня сюда. Тимоти уезжает, оставляя за собой лишь шлейф пыли.

Затылок покалывает, когда по позвоночнику пробегает жгучая волна предвкушения. Я оборачиваюсь и вижу Ориона — он стоит у входа в башню. Его задумчивые зелёные глаза смотрят так лихорадочно и пристально, словно оставляют на мне невидимые отпечатки.

Хриплый вздох срывается с моих губ от мощной энергии, окутывающей пространство. Я направляюсь к нему, пытаясь сдержать жаркий прилив, проносящийся по венам. Мы стоим лицом к лицу впервые после нашей совместной ночи.

Он так красив в своём костюме без пиджака, что это причиняет почти физическую боль. Плотный жилет подчёркивает каждый мускул его великолепного телосложения, напоминая о том, что скрывается под всеми этими слоями ткани. Засученные рукава рубашки обнажают рельефные предплечья. Прошлой ночью эти руки держали меня так крепко, что я ясно осознала: никто и ничто больше не посмеет прикоснуться ко мне без его дозволения.

В этот момент он действительно кажется Орионом из мифов — искусным охотником, наблюдающим за своей обречённой добычей, которая не в силах устоять перед его мощным притяжением, даже если последствия окажутся катастрофическими.

Может быть, именно эту деталь упустили в древних легендах? Впервые богиня сама возжелала быть пойманной охотником. Однако судьба никогда не была на их стороне, и их путям не суждено было переплестись.

— Привет.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него.

— Так вот в чём истинная причина нашего брака?

Я кручу пальцем в воздухе, указывая на пейзаж, и улыбаюсь, вдруг почувствовав себя немного робко в его присутствии. Ведь этот человек видел и целовал каждый дюйм моего тела.

— Здесь очень красиво. Было бы обидно потерять такое место.

Он сканирует меня взглядом с ног до головы, а затем медленно походит ближе. Я замираю, пока мыски его кожаных туфель не сталкиваются с мысками моих туфель на каблуках. Орион запускает пальцы в мои волосы, слегка запрокидывая мою голову назад, и проводит большим пальцем по моим губам. Вторая его рука властно обвивает мою талию, прижимая нас друг к другу.

— Привет, — тихо говорит он, а в следующий миг накрывает мой рот своим. Он вовлекает меня в глубокий, сокрушительный поцелуй, который мгновенно смывает все сомнения, унося в сумасшедший вихрь и пробуждая каждую клеточку тела. Когда он нехотя отстраняется, то произносит: — Это я выкупил твою библиотеку.

Пока моё тело всё ещё вибрирует от его близости, а в голове стоит туман, мне едва удается прошептать:

— Что?

— Я тот, кто собирался снести это здание. Оно находится в аварийном состоянии, и нам стоит благодарить богов, что оно не рухнуло, пока ты находилась внутри. — Его хватка на моей талии усиливается. — Одна мысль об этом для меня неприемлема.

Моргнув несколько раз от его признания, я пытаюсь отстраниться, и его тело тут же напрягается. Очевидно, мой муж не приветствует никакой дистанции между нами, но этот разговор слишком важен, чтобы отвлекаться на ласки.

— Когда ты это сделал?

В его тоне звучит вызов, когда он отвечает, скрестив руки на груди:

— В день нашей свадьбы.

Что?

— Ты казалась одержимой этой библиотекой, а я не потерплю, чтобы твоё внимание принадлежало чему-то, кроме меня. Твой взгляд должен быть прикован только ко мне.

Собственническая ревность в его голосе обдает меня волной тепла, смешиваясь с трепетом от его заботы о моей безопасности. Однако это чувство длится недолго — в памяти всплывает другое воспоминание. Я упираю руки в бока и сужаю глаза.

— Так это из-за тебя власти закрыли её на проверку!

Это объясняет, почему мне запретили даже заходить на территорию. Они просто отчитали меня, наговорив кучу лекций об опасностях вдыхания ядовитых химикатов при обрушении. А я-то думала, что это дело рук моего отца, который таким образом решил отыграться на мне за пропущенные звонки.

— А я ведь думала, что ты совсем не интересуешься моей жизнью.

— Всё, что связано с тобой, интересует меня.

О, это так мило…

Подождите.

— Майк действительно всё испортил и украл деньги, или это тоже была одна из твоих схем?

Он выглядит почти оскорбленным моим подозрением.

— Это правда. Кроме того, этот идиот уже уволен и не получит ни цента из твоих сбережений. Рафаэль лично об этом позаботился.

Его высокомерие должно было бы раздражать, но, учитывая все обстоятельства, я нахожу это безумно сексуальным.

— И я нашёл того мошенника, который притворился, будто продаёт тебе эту недвижимость. Скажем так, он больше никогда так не поступит. И ты получишь от него долгие, искренние извинения… как только он снова сможет говорить.

Определенная жёсткость в его голосе ясно даёт понять: упомянутый вор уже горько пожалел о том, что связался со мной. Вместо страха внутри меня разливается ликование.

Потому что впервые в жизни появился кто-то, кто защищает меня и закрывает собой от людей, привыкших пользоваться моей беззащитностью.

— О, ты стала такой смелой, потому что думаешь, будто теперь у тебя есть Орион? Мужчины вроде него не связываются с дочерьми шлюх. Тебе лучше хорошенько это запомнить, Диана. Скоро ты станешь ему не нужна, и он тебя вышвырнет.

Слова отца ядовитым эхом отдаются в моих ушах, принося холод в этот солнечный день. Я веду руками по предплечьям, пытаясь избавиться от нахлынувшего чувства, чтобы сосредоточиться на настоящем. На моём муже, который, кажется, считает своим законным правом вершить правосудие ради меня.

Я моргаю, когда он снимает свой пиджак и бережно накидывает его мне на плечи. Перехватив лацканы ткани, он притягивает меня ближе к себе.

— Забудь всё, что этот ублюдок тебе наговорил.

Сглотнув подступившую к горлу горечь, я хмурю брови:

— Как ты узнал, о чём я думаю?

Неужели он прослушивает мои телефонные звонки?

Я подавляю смешок. Насколько это нелепо? Орион не какой-то безумный преследователь, следящий за каждым моим шагом.

И я стараюсь не задумываться о том, почему эта мысль не пугает меня так сильно, как следовало бы нормальному человеку.

— У тебя появляется этот ранимый, потерянный взгляд всякий раз, когда ты думаешь о своём отце. В такие моменты мне хочется лично его придушить. — Я замираю, воздух перехватывает в горле, когда его губы почти касаются моих. — Это неприемлемо для меня. Ты не должна никого бояться. Никто и никогда больше не причинит тебе вред. Ты моя жена.

Птицы звонко щебечут в вышине. Солнце заливает поместье ярким светом. И всё же среди всей этой красоты… тени моего прошлого никуда не исчезли, напоминая, что я всегда должна быть настороже.

Я поднимаю левую руку, демонстрируя обручальное кольцо.

— До тех пор, пока я ношу это, Орион. Как только ты вернёшь эту собственность в суде, в нашем браке больше не будет смысла. Мы заключили контракт, помнишь?

Говорят, мужчины думают импульсивно до секса и слишком рационально после него, так что его ночные откровения могут оказаться лишь следствием вспыхнувшей страсти.

Одно дело — хотеть, чтобы этот брак казался настоящим в течение какого-то срока, и совсем другое — делать вид, будто мы останемся вместе навсегда, когда юридический документ утверждает обратное.

Как брак, у которого есть официальный срок годности, может защитить меня от отца?

Я знаю, что как взрослая женщина должна быть в состоянии выдержать любые удары, и я справлюсь. Но было бы так здорово иметь кого-то, на кого можно опереться, чтобы не чувствовать себя такой одинокой и брошенной.

Я жду, что он начнёт спорить, но вместо этого Орион перехватывает мою руку и уверенно тянет за собой к входу.

— Позволь мне кое-что тебе показать.

Мои каблуки стучат по асфальту. Мы переступаем порог башни, где в воздухе витает густой аромат роз и орхидей, а наверх ведёт массивная бетонная лестница. Повсюду на стенах развешаны картины, изображающие довольно мрачные, кровавые сюжеты. Мой голос гулким эхом разносится по пространству:

— Они ведь стоят целое состояние.

Я осторожно касаюсь рам, выполненных из лучшего дуба, узнавая характерный стиль живописи восемнадцатого века.

— Обидно вешать такие шедевры в заброшенной башне, где никто не может ими полюбоваться.

От моего внимания не ускользает одна деталь: на большинстве полотен изображён жуткий зверь, кружащий вокруг своей красавицы. На одних картинах она игнорирует его, на других — пронзает его сердце кинжалом, пока чудовище истекает кровью прямо на её белоснежное платье.

— Дядя Хоакин свято верил в сохранение семейного богатства и обожал антиквариат. Поэтому вместо того, чтобы продать эти произведения искусства, он подарил их вместе с недвижимостью моей матери. — Орион равнодушно качает плечами. — К тому же, он всегда считал сказку о Красавице и Чудовище глупой и неинтересной, так что эти картины ему в любом случае были не нужны.

О.

Так вот в чём дело.

Это различные сцены из оригинальной французской сказки: от пира в замке чудовища до его попыток завоевать сердце героини и его окончательной гибели. Если присмотреться, то кажется, будто история раскрывается по мере того, как мы поднимаемся выше. Вероятно, так и задумывалось с самого начала.

Если бы кто-то выставил эту коллекцию на аукцион, он мог бы безбедно жить до конца своих дней, это уж точно.

— То есть он подарил поместье твоей маме просто потому, что ему не нравились картины? Должно быть, он был баснословно богат.

Орион тихо усмехается, пока мы преодолеваем ступеньку за ступенькой. Наши пальцы крепко переплетены, и я невольно задаюсь вопросом: что вообще подтолкнуло Хоакина отдать всё это Анжелике? Разве он не должен был сохранить такое наследство для собственных детей?

— Он был очень проницательным человеком и прекрасно знал наивную натуру моей матери. Она встретила Конрада в восемнадцать лет и грезила о замужестве, потому что тот убедил её в своей вечной любви. Вся семья была против этого союза, но она и слушать ничего не хотела. В конце концов моим бабушке и дедушке пришлось уступить, потому что мама пригрозила сбежать с ним.

Моё сердце сжимается от кипящей ярости, которая сквозит в его голосе, когда он говорит о прошлом своих родителей.

— Подарив ей эту собственность, дядя Хоакин навсегда завоевал её доверие. Поэтому, когда её брак превратился в сущий кошмар, она пришла именно к нему, чтобы спасти моё наследство.

Я пытаюсь сопоставить это с информацией, которую недавно откопала в сети о семье Райт. Несмотря на близкие отношения, кузены никогда не делили общий бизнес, потому что их деды в своё время основали две совершенно разные империи. Дедушка Рафаэля был старшим сыном, поэтому по древней семейной традиции унаследовал основные активы. Однако он решил поступить по справедливости: они разделили недвижимость и острова, просто бросив кости. Это всё, что прессе известно об их финансах.

— Что ты имеешь в виду под «спасти наследство»?

— Она отказалась от брачного договора и в порыве глупости отписала свои акции компании Конраду.

Боже мой.

— Мой дедушка предвидел такой исход. Вот почему он составил секретное завещание, по которому передал своему племяннику сорок процентов всех семейных акций и эту землю. Это был единственный способ уберечь их от Конрада. А дядя Хоакин переписал всё на меня, едва мне исполнилось восемнадцать. То, что дед и дядя защищали меня даже из могилы — единственная причина, по которой я вообще хоть что-то унаследовал. Отец не оставил бы мне ни цента. И одна из причин, по которой он указал в своём завещании, что я должен жениться ради получения этой башни, заключается в том, что он знал: моя мать перед смертью умоляла меня сохранить её в семье. Он думал, что напоследок посмеётся надо мной.

— Мне так жаль, — тихо говорю я, всем сердцем ненавидя то, что ему до сих пор приходится плясать под дудку покойного тирана. Для такого гордого мужчины, как Орион, это должно быть сокрушительно. Конрад был жестоким ублюдком, и пусть он никогда не упокоится с миром.

— А мне нет.

Я удивленно моргаю, когда мы наконец добираемся до вершины лестницы. Он порывисто хватает меня за локоть, увлекая внутрь просторной комнаты, и мои глаза округляются от шока.

— Добро пожаловать в твоё новое убежище, Диана.

— Боже мой, — шепчу я, застывая посреди огромного пространства и жадно впитывая каждую деталь.

В центре комнаты расположился большой уютный диван с двумя креслами, а на небольшом круглом столике между ними уже стоит ваза со свежими розами и две чайные чашки. В правом углу притаился стильный мини-холодильник, доверху забитый прохладительными напитками, а над ним — кофейная станция с чайником и кофемашиной. В деревянной корзине рядом аккуратно разложены разнообразные закуски: от орехов до чипсов и изысканных конфет.

Камин в левом углу кажется идеальным местом для уютных дождливых вечеров. Мои щеки мгновенно вспыхивают при виде мягкого матраса, брошенного прямо перед очагом, потому что в голове тут же начинают прокручиваться весьма недвусмысленные картинки.

Огромное панорамное окно пропускает потоки солнечного света, озаряя всё вокруг. Когда я подхожу ближе, у меня перехватывает дыхание от открывшегося вида. Сад отсюда, сверху, выглядит просто божественно. Я и понятия не имела, насколько огромна эта территория на самом деле.

— Орион… как ты всё это успел?

Здесь всё кажется таким свежим, чистым и новым. Я точно знаю, что его мать не обставляла эту комнату.

Пушистый белоснежный ковер приятно скрадывает шаги по бетонному полу. Мой взгляд устремляется вверх, где небольшая винтовая лестница ведет на второй уровень — своеобразный балкон, вдоль стен которого тянутся бесконечные книжные полки.

Там тысячи, сотни тысяч книг.

Я стремительно поднимаюсь по ступеням и подбегаю к стеллажам, ведя пальцами по старинным корешкам редких изданий, которые, скорее всего, принадлежали частным коллекционерам. Я аккуратно вытаскиваю один увесистый том, слегка смахивая скопившуюся пыль, и раскрываю его, пробегая глазами по тексту.

— Где ты вообще это нашёл?

Это одно из первых печатных изданий о древних мифах. Я даже не была уверена, что в мире сохранились эти экземпляры. Подойдя к перилам балкона, я опираюсь на них и смотрю вниз на своего мужа. Он лишь снисходительно усмехается.

— Что ты натворил, Орион?

— Я подумал, что раз моя жена так сильно любит книги, мне стоит обустроить для неё достойное место.

— То есть ты скупил их все? Я ведь люблю и современную литературу, знаешь ли.

Я снова оглядываюсь по сторонам, вчитываясь в названия на корешках, и некоторые кажутся мне до боли знакомыми.

— Ты… ты перевёз сюда книги из моей библиотеки?

— Только твои самые любимые. Психея помогла мне составить список.

Моя лучшая подруга определённо умеет хранить секреты, ведь она ни словом мне об этом не обмолвилась. Впрочем, справедливости ради, я тоже не спешила делиться с ней всей правдой о своём замужестве.

— Все остальные книги я приказал аккуратно упаковать и вывезти на склад, пока мы не закончим масштабную реконструкцию здания, которая может занять годы. Они хранятся в идеальных условиях, так что не повредятся. Как только зданию вернут его былое величие, ты сможешь открыть свою публичную библиотеку и вкладывать в неё столько ресурсов, сколько пожелаешь. Всё, что сделает тебя счастливой, дорогая.

Моё сердце начинает бешено колотиться от этого признания. Я так отчаянно переживала за судьбу своих книг, судорожно соображая, что с ними делать после новостей о сносе, а он уже обо всём позаботился. Вот каково это — когда в твоей жизни есть мужчина, на которого можно безоговорочно опираться?

Наконец, обретя дар речи, я тихо произношу:

— Тебе вовсе не обязательно было это делать.

И он действительно собирается помочь с ремонтом здания? Кажется, я сейчас просто сгорю от нахлынувшего счастья.

— Эта библиотека дарит тебе радость. А всё, что делает тебя счастливой, отныне находится под моей защитой.

Прижимая старинную книгу к груди, я неотрывно смотрю на него, молясь лишь о том, чтобы не потерять равновесие и не перелететь через эти перила прямо на первый этаж.

— К тому же, это было твоё безопасное место. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя пленницей в нашем общем доме.

Он подходит к небольшому столику, и только сейчас я замечаю лежащую там кожаную папку. Орион достает несколько плотных листов и слегка встряхивает ими в воздухе.

— Вот почему это поместье — мой свадебный подарок тебе.

Книга с глухим стуком выпадает из моих рук. Я поспешно поднимаю её, возвращаю на полку и стремительно сбегаю по лестнице вниз, останавливаясь прямо перед ним.

— Что?

— Я считаю, это место идеально тебе подходит. Нам всё ещё нужно официально выиграть судебный процесс, но на данный момент это чистая формальность. В этих бумагах указано, что в ту самую секунду, когда документ о праве собственности будет передан мне, угодья автоматически и безраздельно переходят тебе по закону. Ты сможешь делать здесь всё, что пожелаешь. Вышивать, читать, писать свои истории.

Даже не утруждая себя вопросом, откуда он прознал про моё тайное увлечение писательством, я потрясённо шиплю:

— Ты сошёл с ума, Орион? Это ведь великое наследие твоей семьи!

Он спокойным движением расстегивает пуговицы жилета.

— А ты — моя жена. Имущество останется в семье, даже если по документам оно принадлежит тебе.

— Ты не можешь просто взять и подарить его мне! Эта недвижимость — единственная причина, по которой мы вообще заключили этот брак!

Энергия в комнате мгновенно меняется, становясь опасно густой, наэлектризованной чем-то глубоким и первобытным. Это странное напряжение мгновенно пробуждает каждое нервное окончание в моём теле в предвкушении чего-то тёмного.

— Я предупреждал тебя прошлой ночью: хорошенько подумай, прежде чем стать моей, потому что пути назад уже не будет.

Он окончательно снимает жилет и небрежно швыряет его на диван, после чего убирает дарственную и достает из папки другой документ.

— Это наш брачный контракт и соглашение о разводе.

Под мой громкий, испуганный ах он хладнокровно разрывает плотную бумагу надвое. Я бросаюсь к нему, но обрывки уже медленно падают на пушистый ковер.

— Они аннулированы.

— Орион! — восклицаю я. Внутри бушует дикая смесь страха и безумного восторга, потому что я давно забыла, каково это — надеяться на лучшее. Мой разум привык всегда готовиться к худшему, чтобы не позволять сердцу разбиваться снова и снова. — Это был юридически обязывающий контракт, защищающий твои колоссальные активы!

— Больше нет.

Он достает следующий лист из папки.

— Я также открыл специальный безотзывный банковский счет, куда перевёл все деньги, обещанные тебе по нашему прежнему уговору. У меня самого нет к нему доступа, и никогда не будет. Как и к доле семейных акций бизнеса, которые я переписал на твоё имя.

Эта информация обрушивается на меня слишком тяжёлым грузом, но его следующие слова буквально приковывают меня к месту.

— Я полностью оплатил все счета твоей бабушки в клинике. Она ни в чём не будет нуждаться до конца своих дней, ей обеспечат лучший уход в стране.

— Так это был ты?.. Не мой отец.

Горький, пустой смешок срывается из моего горла, звучит холодно и чуждо даже для моих собственных ушей.

— Конечно, это не он. Как я вообще могла быть такой наивной и думать, будто он сдержит свою часть сделки?

Мой отец, скорее всего, никогда и не планировал заботиться о бабушке. Он просто умело использовал её немощь, чтобы сделать меня послушной соучастницей своего грязного плана. А я, как последняя дура, поверила его фальшивым слезам.

— Какая же я идиотка.

— Нет, ты моя.

Он властно перехватывает мою руку и притягивает к себе. Наши грудные клетки сталкиваются. Он запускает пальцы в мои волосы, заставляя приподнять подбородок.

— Никому не дозволено оскорблять мою жену. Даже тебе самой, Диана.

Что-то в моей груди сладко сжимается. Судорожно вздохнув, я утыкаюсь лбом в его лоб, закрывая глаза и глубоко вдыхая его фирменный запах, который мгновенно утихомиривает все мои душевные раны. Одно его присутствие дарует мне абсолютный покой.

— Зачем ты всё это делаешь, Орион? Что всё это значит? — Мои пальцы судорожно сжимают ткань его рубашки. — Я не понимаю.

Всю жизнь оберегать своё израненное сердце было моей единственной обязанностью. Я привыкла быть предельно осторожной, иначе просто не выжила бы в родительском доме. Именно поэтому, даже после нашей сумасшедшей ночи, что бы он ни говорил… мне жизненно необходимо, чтобы он высказался предельно ясно.

— Они знатно потрепали тебя в прошлом, верно?

Он нежно проводит большим пальцем по моим губам, и его рот изгибается в хищной улыбке, которая, однако, не достигает его потемневших от затаённого гнева глаз.

— Им всем придётся жестоко за это заплатить.

У меня нет времени размышлять над его зловещими словами, поскольку он продолжает, разом воскрешая все мои самые сокровенные надежды. И я, словно безвольный мотылёк, заворожённый смертоносным пламенем, покорно лечу на его зов.

— Я хочу, чтобы этот брак был настоящим и вечным. Я никогда в своей жизни не желал обладать кем-то так, как тобой. Я не могу нормально думать, не могу спать и я, блять, точно больше не могу функционировать, если тебя нет рядом.

— Но мы ведь едва знаем друг друга…

Разве люди не станут говорить, что мы совершаем безумную глупость, поспешив? Хотя мы уже официально женаты, так что чужое мнение не имеет никакого значения. К тому же, мы не обмениваемся сопливыми признаниями в любви прямо сейчас. Это больше похоже на взаимную, всепоглощающую одержимость и дикое влечение, которые далеки от здоровых понятий. И всё же ни один из нас больше не мыслит своей жизни врозь.

— Мы, мужчины из рода Райт, всегда чётко знаем, чего хотим, и забираем своё. Мне не требуются годы, чтобы осознать очевидное: моя жена принадлежит мне.

Он слегка надавливает большим пальцем на мою нижнюю lip, заставляя рот соблазнительно приоткрыться, и наклоняется ниже.

— Смирись с этим и прекрати свою внутреннюю борьбу. Я никогда не причиню тебе боль.

Вот только он, если захочет, сможет ранить моё сердце гораздо больнее, чем вся моя семья. От родственников я никогда не ждала ничего хорошего, а потому была защищена. Однако призраки прошлого больше не должны быть причиной моей вечной паранойи. Я доверю Ориону своё сердце и буду неистово надеяться, что он не осквернит то, что от него осталось.

— Орион.

— Да?

Я поднимаюсь на цыпочки и жарко шепчу, прижимаясь губами к его пальцу:

— Поцелуй меня.

И он подчиняется. Его язык властно проникает в мой рот, переплетаясь с моим в требовательном, голодном приветствии, от которого мы оба тихо стонем. Орион плотно прижимает свой таз к моему, и я отчётливо чувствую его внушительную, налившуюся тяжесть сквозь одежду.

Каждое его движение обдает меня обжигающим жаром, заставляя внутреннее пламя полыхать с новой силой. Нас накрывает потребность настолько мощная, что я почти физически ощущаю её вкус на губах.

Я нетерпеливо принимаюсь расстегивать пуговицы его рубашки, испытывая дикое желание ощутить его горячую обнажённую кожу под своими ладонями. Спустя секунду дорогая ткань летит на пол, пока он продолжает неистово терзать мой рот. Следующим шагом я опускаю руки к его брюкам, накрывая ладонью его твёрдое естество через плотную материю, и всё моё существо сладостно сжимается, рисуя картины того, как он окажется внутри.

Он хрипло посмеивается. Его пальцы безошибочно находят молнию на спинке моего платья и резко дергают её вниз. Он отрывается от моих губ, оставляя влажную дорожку из мелких поцелуев на шее, пока я судорожно глотаю ртом воздух.

— Спокойно, дорогая. У нас впереди полно времени, — бормочет он.

Шелковая ткань платья плавно соскальзывает по моим бедрам, пока он ведет горячими губами по ключицам, опускаясь к груди, а затем к животу, слегка царапая кожу двухдневной щетиной. Я шумно ахаю, когда наряд окончательно падает к моим ногам. Теперь я стою перед ним лишь в кружевных трусиках и туфлях на высоком каблуке. Прохладный воздух, проникающий из приоткрытого панорамного окна, приятно щиплет обнажённую кожу, заставляя соски мгновенно затвердеть.

— Иногда я искренне задаюсь вопросом: как такая чистая красавица, как ты, позволяет такому чудовищу, как я, прикасаться к себе?

Он нежно трется лицом о мой живот, и его заживший шрам на правой щеке ощущается приятно шершавым на моей коже. Костяшки его пальцев тем временем дразняще задевают мои уже промокшие трусики, плавно сдвигая кружево в сторону. Он проводит по мне долгим, влажным лизком. Его язык слегка скребётся у входа, после чего устремляется выше, целенаправленно накрывая чувствительный клитор.

— А потом я напоминаю себе, что это не имеет ровно никакого значения. Потому что никто другой никогда не получит тебя. Ты только моя.

— Ты не чудовище… — выталкиваю я из себя сквозь волны чистой похоти, которая затапливает разум и заставляет кровь буквально закипать в жилах.

Я пытаюсь податься навстречу его ласкам, но лишь беспомощно всхлипываю, когда он резко поднимается и подхватывает меня на руки. Мои ноги рефлекторно обвивают его мощную талию. Он разворачивается и делает несколько шагов в сторону брошенного у камина матраса. Грубая текстура его брюк ощутимо трется о мои обнажённые бедра, лишь усиливая покалывание, распространяющееся по телу сладостными волнами.

— Никому не дозволено оскорблять моего мужа. Даже тебе самому, Орион.

Я дразняще повторяю его недавнюю фразу и испуганно пищу, когда он опускает меня на матрас. Моя спина соприкасается с прохладной поверхностью, пока он нависает надо мной во всём своём пугающем и прекрасном величии.

Согнув колени, я поджимаю пальцы ног, а мои ладони судорожно сжимают покрывало по бокам. Я неотрывно наблюдаю за тем, как он медленно избавляется от своих брюк. Его внушительный член окончательно освобождается из плена одежды, и тихий стон срывается с моих губ, когда Орион медленно проводит по нему рукой от самого основания до кончика. Внутри меня воцаряется первобытный хаос. Абсолютное собственничество и право владения ярко сияют в его потемневшем взгляде, пока он сканирует моё обнажённое тело, распластанное перед ним.

Он медленно облизывает губы, блестящие от моих соков, и цокает языком. От этого жеста новый горячий прилив устремляется прямиком к моему паху.

— Готова к тому, что твой муж наконец трахнет тебя, дорогая?

Вся моя былая робость мгновенно испаряется от его порочного тона. Широко раскинув руки навстречу ему, я выдыхаю:

— Да, пожалуйста.

Кажется, всё моё существо истошно кричит в поисках разрядки. Я вздыхаю с облегчением, когда он наконец опускается на меня, упираясь руками по обе стороны от моих плеч. Он слегка покусывает мою шею, тут же успокаивая растревоженную кожу влажным лизком. Перемещаясь к ключицам, он спускается ниже, поочередно втягивая каждый сосок в свой горячий рот, что заставляет меня судорожно выгибать спину от накатывающего удовольствия. Все нервные окончания замерли в предвкушении. Я стонаю, когда он принимается дразнить сосок языком, а затем переключает всё внимание на второй, повторяя действие. По приятной боли, покалывающей кожу, я точно знаю: он намерен оставить здесь новые отчетливые следы.

— Я хочу запечатлеть как можно больше своих отметин на твоей безупречной коже. Чтобы ни один ублюдок в этом мире даже помыслить не посмел о том, чтобы заявить на тебя свои права.

Он покрывает быстрыми поцелуями мои ребра и спускается к животу. Я ощутимо вздрагиваю, когда он слегка прикусывает кожу зубами, а его губы щекочут меня, когда он хрипло шепчет:

— Впрочем, им никогда не представится такого шанса. Твоё тело отныне принадлежит только мне.

Одным точным движением он окончательно срывает с меня кружевные трусики. Мои бедра непроизвольно сжимаются, когда его горячее дыхание обдувает мою влажную плоть. Я уже готова запустить пальцы в его тёмные волосы, но в этот момент он резко и неожиданно переворачивает наше положение.

Ахкнув от неожиданности, я на мгновение теряю ориентацию в пространстве. В следующий миг я осознаю, что мои колени находятся по обе стороны от его головы. Мои щеки мгновенно вспыхивают густым румянцем, а по телу пробегает стая мурашек — я нахожусь прямо над его лицом!

Я панически пытаюсь отползти назад, но Орион бесцеремонно вонзает пальцы в мои ягодицы, крепко сжимая плоть и намертво удерживая меня на месте.

— Оставайся там, где сидишь, — властно приказывает он. Его сиплый, сорванный голос сам по себе является опасной ловушкой, обладающей для меня непреодолимым чувственным притяжением. — Устраивайся поудобнее, Жена.

Удобнее? Я практически сижу на его лице, и прежний стыд возвращается с новой силой, заставляя сердце биться в горле.

— Мне кажется, мне нужно…

Мой протест захлёбывается и превращается в оглушительный стон, когда он целует меня открытым ртом. Его горячий язык уверенно слизывает влагу от самого основания до клитора, слегка ущемляя чувствительный бугорок зубами и принимаясь неистово вылизывать этот беззащитный пучок нервов. Я отчаянно пытаюсь приподнять бедра, чтобы ослабить напор, но его железная хватка лишает меня всяких сил перед лицом пожирающего пламени.

Весь мир вокруг перестаёт существовать, сужаясь до сокрушительных ощущений в паху. Я беспомощно опускаю ладони на его широкую грудь, пока бушующий огонь создаёт внутри меня невыносимое давление. Орион спускает язык ниже, резко проталкивая его внутрь меня. Мои бедра начинают двигаться в собственном, рваном ритме, пока он напрягает язык, позволяя мне неистово тереться о него.

Закрыв глаза и запрокинув голову назад, я полностью растворяюсь в оргазме, который уже затапливает меня до самых краёв. Он проникает в меня глубоко и ритмично, кружась между чувствительных складок. Моё лоно становится всё более мокрым с каждым толчком его бархатного языка, растягивающего меня изнутри.

И всё же, несмотря на колоссальное удовольствие, окончательное облегчение не приходит — потребность лишь обостряется. Каждая клеточка моего существа истошно требует полноценной разрядки. Орион сильнее вонзает пальцы в мою плоть и слегка приподнимает мои бедра, принимаясь намеренно тереться своими шрамированными щеками о мою сверхчувствительную кожу. От этой дикой смеси ласки и грубости я едва не взмываю в его руках.

Он жадно вылизывает мою щель, слегка покусывая края плоти. Он дразняще постукивает по клитору прямо перед тем, как с силой всосать его в себя. Затем снова скользит вниз, продвигаясь языком глубоко внутрь. Каждый взмах его бархатной плоти задуман с одной целью — разжечь мою похоть до предела, но не дать мне окончательной передышки.

Горячий, невидимый кокон плотно разрастается вокруг нас, наполняясь диким напряжением. Тысячи искр сжигают меня изнутри, пока долгожданное блаженство наконец не проносится по моему телу сокрушительной волной, разливая сладостное тепло по всему существу.

Ещё несколько глубоких, резких толчков языка — и внутри меня всё окончательно взрывается. Настоящий восторг и трепет обрушиваются на меня одновременно. Моё лоно начинает судорожно спазмировать вокруг его рта, заставляя Ориона издать глухой, довольный стон. Он целует меня ещё некоторое время, осыпая мелкими, успокаивающими поцелуями внутреннюю сторону моих бедер, пока я отчаянно пытаюсь перевести дыхание. Затем он плавно приподнимает меня и подталкивает назад, позволяя сесть ему на грудь.

Сползая чуть ниже, я нежно целую его губы, которые всё ещё влажные от моих соков, и он с готовностью разделяет мой собственный вкус вместе со мной. Мой силуэт заметно дрожит, тело покачивается в опасной близости от его паха, и именно в этот момент до меня доходит, что он оказался полностью подо мной.

Судя по его потемневшим, хищным глазам и по тому, как угрожающе вздулись мускулы на его руках, он вот-вот перевернёт меня, чтобы сдержать своё ночное обещание и взять силой.

— Нет, — шепчу я, одаривая его коротким, многозначительным поцелуем, прежде чем слегка приподняться на коленях и властно положить ладонь на его бешено бьющееся сердце. — Теперь моя очередь.

Я всё ещё прекрасно помню его глупое замечание по поводу чудовища. И сейчас самое время доказать моему мужчине, что для меня он всегда был и остаётся единственным принцем.

Орион

Она великолепна — богиня, сидящая на мне. Озорной блеск освещает её полуприкрытые глаза, мгновенно превращая её из невинного существа в соблазнительницу, созданную природой исключительно для того, чтобы увлечь меня за собой.

— Ты мой, Орион.

Моё тело каменеет от дикого чувства обладания, звучащего в её голосе, когда она собственнически прикусывает мою шею, нежно оттягивая зубами кожу.

— Это вопрос или утверждение? Потому что это, блять, должно быть чертовым утверждением, Жена.

— Утверждение.

Она осыпает поцелуями мою грудь, благоговейно прослеживая языком рваные контуры моих шрамов, будто пытаясь успокоить и исцелить то, что внутри меня когда-то так сильно и безнадёжно болело.

И дело вовсе не в ожогах — они были лишь наглядным свидетельством того, кем я стал. Они всегда служили мне напоминанием, что я могу сколько угодно притворяться цивилизованным, светским и разумным человеком, но это никогда не изменит мою гнилую натуру. Монстра, который затаился глубоко внутри и родился из первобытной жестокости моего отца.

Несмотря на все преступления и пороки, которым я предавался на протяжении многих лет, самым большим моим грехом всегда будет то, что я посмел затащить Диану в свою беспросветную темноту, намертво связав её невидимыми цепями и поймав в ловушку собственной реальности.

Моя чистая жена запуталась в изощрённых сетях охотника, и она до сих пор даже понятия не имеет, что это для неё значит.

Мне должно быть стыдно.

Но мне ни капли не стыдно.

Когда дело касается её, я становлюсь эгоистичным, безжалостным деспотом. И я готов использовать абсолютно любые средства, чтобы удержать её рядом с собой. Шантаж, манипуляции и ложь в том числе.

Диана заслуживала того, чтобы её лелеяли, обожали и боготворили все эти годы. Вместо этого те ублюдки оскверняли и истязали моего ангела, принимая её редкую доброту за должное. Они почти сломили её гордый дух, годами внушая, что она пустое место.

Но теперь она моя. И моя тьма, блять, разорвёт любого, кто посмеет хотя бы посмотреть в её сторону.

Она спускается губами ниже. Её обжигающий жар плавно размазывается по моим бедрам, пока она ведёт тонкими пальцами по моим ребрам. Она дразняще погружает язык в мой пупок, а затем легонько прикусывает кубики пресса. В то время как изнурительные тренировки всегда были для меня лишь единственным легальным способом выпустить пар… увлечение моей жены моими мускулами, блять, определенно внесло новый, чертовски приятный смысл в мои занятия в спортзале.

— Ты такой красивый…

Низкий смех рокочет в моей груди. Я запускаю пальцы в её шелковистые волосы и мягко приподнимаю её голову, заставляя посмотреть мне прямо в глаза.

— Весь мир бы с тобой не согласился, дорогая. Прекрасна здесь только ты.

Она в ответ впивается ногтями в мои бока, но эта мимолётная боль лишь добавляет пронзительного, первобытного жара. Это разжигает во мне глухое желание трахать её жестко, глубоко и долго — так, чтобы у неё больше никогда в жизни не возникло сомнений ни во мне, ни в нерушимости нашего брака.

— Готов поспорить, каждый мужчина, который смеет смотреть на тебя, спит и видит, как бы обхватить эти хорошенькие маленькие губки, — я медленно провожу большим пальцем по её рту, ловя её прерывистый вздох у самого своего паха.

Моя рука ощутимо сжимается в её волосах. Я с удовольствием наблюдаю, как густой, яркий румянец заливает её нежную кожу.

— Не то чтобы у кого-то из них появится хотя бы призрачный шанс. Я лично убью любого мужчину, который окажется настолько слабоумным, чтобы просто помыслить об обладании тобой.

Она сдвигается по мне ещё ниже, пока я не ощущаю её прерывистое горячее дыхание прямо на своём твёрдом члене, который уже вовсю сочится от её нежного, неумелого внимания. Диана восхищённо шепчет:

— Оу…

Она робко проводит пальцами по кончику, прежде чем доверчиво наклониться вперед и аккуратно лизнуть его языком, пробуждая меня на вкус в самый первый раз. Моя хватка на её затылке непроизвольно усиливается, а все мускулы мгновенно каменеют от этого невинного прикосновения.

Чистое любопытство сияет в её бездонных голубых глазах. У моей целомудренной жены никогда раньше не было возможности изучить мужчину, и мне до безумия, до скрежета зубов нравится осознавать, что до меня у неё никого не было.

Я её первый мужчина абсолютно во всём. И ни один другой ублюдок в этом мире никогда не узнает, каково это — обладать её телом и душой.

Да, это делает меня законченным собственником и шовинистическим ублюдком. И мне на это абсолютно похрен.

Моя красавица принадлежит только мне, и я не собираюсь ни перед кем за это извиняться.

Ещё один судорожный вздох вырывается из её груди. Я замечаю, как тяжело она сглатывает, глядя на мою плоть, поэтому мягко, но настойчиво тяну её за волосы назад. Я терпеливо жду, пока она встретится со мной взглядом, после чего бережно приподнимаю её подбородок свободной рукой.

— Что бы ты сейчас ни сделала, мне, блять, это безоговорочно понравится. И я обязательно попрошу ещё.

Обхватив ствол своей мягкой ладонью, она начинает медленно качать мой член вверх и вниз. Эта крепкая, неуверенная хватка испытывает мой хвалёный самоконтроль так, как ничто другое в этой жизни. Каждое плавное скольжение её руки делает меня только твёрже. Я едва сдерживаю звериное желание перевернуть её на спину и взять прямо здесь. Но моя маленькая жена желает играть и исследовать. А что бы Диана ни захотела, она это получает.

Высунув аккуратный язычок, она медленно проводит им от самого основания до кончика, слегка покусывая чувствительную головку, прежде чем зажать её между губами и глубоко всосать. Это действие мгновенно посылает мощный разряд тока в каждую клеточку моего изголодавшегося тела, желающего обладать ею каждую секунду.

— Осторожнее, — хрипло предупреждаю я её, когда она шире открывает рот и пытается вобрать меня в себя так глубоко, как только способна.

Она предсказуемо давится с непривычки, и мелкие слёзы выступают на её глазах. Она испуганно отстраняется, судорожно дыша носом. Я снова запускаю пальцы в её волосы для лучшего контроля, аккуратно наклоняя её голову под нужным углом, при котором она не причинит себе вреда.

— Моя нетерпеливая отличница, — дразню я, в то время как невыносимый, влажный жар её рта заставляет меня балансировать на грани того, чтобы излиться прямо сейчас.

Одного её робкого прикосновения достаточно, чтобы я испытал острое удовольствие, непохожее ни на что из того, что я чувствовал ранее за все свои тридцать лет.

Её глаза азартно сужаются. Она коротко царапает ногтями кожу моего живота, заставляя мой член ощутимо дернуться, и в ответ на эту проказу я сам плавно продвигаюсь глубже в её горло. Диана сладостно стонет, обхватывая меня губами.

Она скользит ртом ниже, чтобы затем снова подняться к самой головке. Она слегка прикусывает кончик и жарко шепчет:

— Помнишь, что ты обещал мне прошлой ночью?

Она медленно очерчивает вспухшую вену кончиком языка, добавляя новых чувственных разрядов, проносящихся сквозь мой позвоночник.

— Что в следующий раз…

— Да, — перебиваю я её.

Я собственнически обхватываю её изящную шею ладонью и направляю её подбородок вверх. Она послушно открывает рот, тихо стоня от моих слов, и заглатывает как можно больше моей длины. Я подаюсь вперед, и моя хватка на ней становится крепче.

Её ладонь плотно обхватывает основание моего члена, двигаясь в едином, рваном ритме с её языком. Каждое её мимолётное прикосновение создано для того, чтобы окончательно свести меня с ума. Она глубоко и упоительно сосёт меня, буквально вынуждая начать трахать её в рот, но я жёстко контролирую каждый свой толчок, наотрез отказываясь быть слишком грубым с ней в её самый первый раз.

Этот влажный, запредельный жар и её шелковистые волосы, щекочущие мой пах, стреляют концентрированным желанием прямо в пах, окончательно уничтожая остатки моего самоконтроля.

Только моя жена обладает столь безграничной властью над моим телом в этом мире, и я бы ни за что не пожелал себе иной участи.

Она моя, так что вполне справедливо, что я без остатка принадлежу ей.

— Хорошая девочка, — хвалю я её, когда продвигаюсь ещё немного дальше.

Диана шумно дышит носом, продолжая двигать влажной ладонью вверх и вниз. Моя смазка сильнее смешивается на её языке, что она приветствует довольным, гортанным стоном.

— Нравится иметь такую безграничную власть над своим мужем, дорогая? — спрашиваю я, слегка дергая её за волосы, пока она не подается назад, припадая к самому кончику, прежде чем снова упрямо втянуть меня в себя. Она отсасывает мне так чертовски хорошо, что мне жизненно необходимо продлить это удовольствие, но я физически больше не могу сдерживаться.

Я не стану кончать в рот своей чистой жене сегодня.

— В следующий раз, дорогая. В следующий раз я позволю тебе играть с этим столько, сколько ты сама захочешь.

Она обиженно хнычет от моих слов, упрямо прижимая ладонь к моему животу и продолжая осыпать меня своим ласковым вниманием.

— Достаточно, Жена, — приказываю я.

Я настойчиво тяну её за волосы, медленно наклоняя её голову назад, пока мой мокрый член наконец не выскальзывает из её плена. Густая слюна тонкой дорожкой капает по её подбородку. Её помутневший, наполненный чистой похотью взгляд заставляет меня едва не кончить прямо на её глазах.

Если бы великие художники искали идеальное человеческое воплощение женщины, полностью поглощённой первобытным желанием, им не пришлось бы искать дальше моей Дианы. И эта мысль мгновенно пробуждает яростного монстра внутри меня, который никогда в жизни не допустит подобного.

Она создана исключительно для моего личного удовольствия, и ни один другой мужчина в этом мире никогда не посмеет увидеть её такой. Мне пришлось бы лично лишить их глаз, если бы они только посмели взглянуть на неё.

Сделав напоследок один долгий, собственнический лизок, она наконец садится на колени. Её полные губы выглядят вызывающе красными и припухшими. Она нетерпеливо вжимается своим пылающим лоном в мои бедра, отчаянно ища того облегчения, которое ей может даровать только её законный муж.

Я лениво поглаживаю её бока тыльной стороной ладоней, заворожённо наблюдая, как крупные мурашки пробегают по её безупречной коже. Она слегка дрожит надо мной. Её хриплое, прерывистое дыхание заполняет пространство башни и взывает к самой тёмной, первобытной части моего существа.

Эта потрясающая, чистая женщина — моя.

Я понятия не имею, почему капризная судьба решила наградить такого ублюдка, как я, настоящим ангелом прямо с небес, чьи крылья мне в какой-то момент неизбежно придётся подрезать, но я не стану спорить. Она — моя главная награда и спасение за всё то, что эта суровая жизнь когда-то у меня украла. И хотя моя внутренняя тьма со временем может показаться ей отвратительной… эта тьма всегда будет защищать её от любых внешних угроз.

Она неспокойно, хаотично двигается на мне. Её влажная, сочащаяся киска скользит прямо по моему животу — любопытная, голодная до вещей, о которых она ещё просто не умеет правильно просить, но которых уже отчаянно жаждет.

— Что такое, дорогая?

Я по-хозяйски сжимаю её округлую задницу, заставляя её издать громкий стон. Её ладони мгновенно падают на мою грудь, и она сильно вонзает ногти в мои грудные мышцы, заставляя меня шумно зашипеть от удовольствия.

— Что тебе нужно? Расскажи мне.

Она до крови кусает губу. Её колени глубже погружаются в мягкий матрас, когда она снова нетерпеливо сдвигается, толком не понимая, что ей делать дальше, кроме как тереться всем телом о мой сочащийся член, который уже едва ли не разрывается от желания обладать ею.

— Завладела мной с помощью этого хорошенького горлышка, а теперь хочешь оседлать меня, дорогая?

Она вонзает ногти в мою кожу ещё глубже, сладостно содрогаясь от моего прямого предположения, и я довольно улыбаюсь. Мои руки возобновляют свой неторопливый путь вверх по её животу, пока я не достигаю основания её грудей. Я жестко разминаю их в ладонях, прижимая большие пальцы к затвердевшим соскам и ощутимо пощипывая их, что заставляет её импульсивно приподняться на коленях. Её мокрая киска зависает прямо над моим кончиком. Я дразняще задеваю её клитор, и она беспомощно стонет.

— Орион, прекрати это… — шепчу она со всхлипом.

В ответ я мягко обхватываю рукой её горло, притягивая ближе к себе, и грубо целую. Мы делимся нашими смешанными, порочными вкусами, и оба одновременно стонем в объятиях друг друга. Коротко оторвав свой рот, я ощутимо кусаю её за нижнюю губу, плавно потянув за неё, прежде чем собственнически облизать плоть. Диана шумно сглатывает и снова нетерпеливо сдвигается по мне. Её глаза затуманены одновременно дикой нуждой и полным замешательством.

— Бедняжка. Ты ведь так сильно хочешь этого, но просто не знаешь, как правильно попросить, верно?

Я снова резко хватаю её за бедра, до боли усиливая хватку, и спрашиваю сквозь её прерывистое, громкое дыхание:

— Тебе нужна моя помощь, чтобы оседлать своего мужа, Жена?

— Да… да, пожалуйста!

Она истошно вскрикивает, когда я приподнимаю её бедра и медленно, сантиметр за сантиметром, опускаю её на себя, проникая в самый тесный, обжигающий жар, который я когда-либо знал в этой жизни. Её киска туго растягивается вокруг моей массивной длины. Пока она окончательно усаживается на меня, её глаза шокированно расширяются. Она подходит мне просто как влитая.

— Я чувствую себя такой полной… — выдыхает она, пытаясь подстроиться под мои габариты.

Намертво прижав затылок к матрасу, я удерживаю её безумный взгляд и плавно приподнимаю её бедра вверх, пока полностью не выйду из её лона, после чего снова мощно толкаюсь вперед. Ощущение моего обнажённого члена в её скользком, тесном жару стократно усиливает первобытное желание, отравляющее мои вены. Мои пальцы ещё грубее впиваются в её нежную кожу, заставляя её громко стонать от восторга.

Она заводит руки назад, упираясь ладонями в мои бедра и шире разводя согнутые колени. Она начинает двигаться в такт моим движениям, поднимаясь и опускаясь мучительно медленно. Из-за этого мы оба во всех красках чувствуем каждое скольжение и внутренний огонь, буквально электризующий пространство вокруг нас.

— Посмотри, какая ты хорошая девочка, дорогая.

Она становится ещё влажнее от моих хвалебных слов. На этот раз я сам жёстко прижимаю её к себе на встречном толчке, заставляя её испуганно ахнуть.

Все мои мускулы каменеют, абсолютно вся кровь до предела приливает к члену, а её пульсирующий, тесный жар вокруг меня лишь усиливается с каждой секундой. Диана продолжает инстинктивно искать то, чего она, кажется, так сильно жаждет. Однако затем она разочарованно стонет, ведь её неуверенный, медленный темп почти не успокаивает внутренний зуд.

— Нет, нет… — тяжело дышит она, теряя контроль.

Я резко перехватываю её и единым движением переворачиваю нас, так что теперь она оказывается на спине. Она сладостно стонет, когда я опускаюсь между её широко разведенных бедер. Я закидываю одну из её стройных ног себе на плечо и с силой вбиваюсь в её нутро, отчего матрас под нами ощутимо прогибается под силой моих мощных толчков.

Она в экстазе выгибает шею, подставляя грудь прямо в моем направлении. Я жадно зажимаю сосок между губами, властно покусывая и облизывая ареолу, одновременно продолжая ритмично толкаться в неё. Её податливая киска намертво сжимается вокруг меня, пока она в беспамятстве царапает мою спину ногтями.

— Орион, ты должен…

Я тихо посмеиваюсь и отпускаю её истерзанный сосок с громким, мокрым чмоком, прежде чем резко укусить её за шею.

— Неужели должен, дорогая?

Она царапает мою спину ещё сильнее, наверняка оставляя глубокие отметины, которые я впоследствии буду носить с абсолютной гордостью. Я никогда в жизни не любил ходить без рубашки, потому что люди вечно глазели на мои уродливые ожоги. Но теперь я, блять, просто не могу дождаться, чтобы продемонстрировать её знаки владения по всему моему телу. Пусть весь этот чертов мир знает, что Орион Райт до умопомрачения одержим своей женой. Моей женой, которая, судя по всему, в равной степени одержима мной.

— Дорогой, пожалуйста… Я уже не могу!

Скользя ртом выше по её шее, я намертво ловлю её губы в сокрушительном поцелуе. Я ощутимо ускоряю свой темп, проникая на предельную глубину её тесного лона. Крупные капли пота скатываются по моей напряжённой коже. Воздух в комнате становится невыносимо густым, а наши смешавшиеся запахи пропитывают его насквозь, лишь усиливая безумие, окончательно окутавшее нас обоих.

Всю мою сознательную жизнь секс был лишь чем-то обыденным, чему я предавался, когда мне требовалась физиологическая разрядка. Это был холодный, взаимный обмен, где, как я чётко знал, мои истинные чувства никогда не были задействованы. Я принципиально никогда не спал ни с одной женщиной больше одного раза. Все встречи были быстрыми, техничными и обезличенными — я никогда не мог по-настоящему расслабиться, всегда оставаясь ментально отстранённым. Я уважительно относился ко всем своим прошлым партнёршам, даже зная, что они соглашались на постель только ради того, чтобы получить от меня что-то взамен.

Но разделять этот акт с моей Дианой?..

Это чертовски похоже на то, будто я снова стал зелёным девственником. Потому что мне никогда ещё в жизни не было так хорошо, так интенсивно и остро. Сам этот акт сейчас значит для меня слишком много — моё жёсткое сердце испуганно сжимается внутри груди от странных, незнакомых эмоций, которые я пока не в силах понять или просто не желаю глубоко исследовать.

Она крепко переплетает свои пальцы в моих волосах, пока я продолжаю жадно целовать её. Затем она импульсивно подает свои бедра вверх, встречая мои глубокие толчки своими собственными мощными, инстинктивными ударами. Её лоно внезапно начинает судорожно спазмировать вокруг моего члена, обильно покрывая меня горячей влагой. Она сорванным движением отрывает свой рот от моих губ, судорожно хватая воздух. Её киска намертво зажимает меня в тиски, а кожа на лице и шее вспыхивает ярким румянцем, когда она наконец достигает своего сокрушительного пика.

Всхлипывая и продолжая сладостно стонать, она намертво обвивает ногами мою талию. Я упираюсь локтями по обе стороны от её головы, полностью принимая её вес. Я продолжаю мощно толкаться в её пульсирующее нутро снова и снова, чувствуя, как невыносимое покалывание зарождается у самого основания моего позвоночника. Её тесная плоть буквально выдавливает из меня финал. Давление становится слишком сильным, первобытным, и я с громким, звериным рычанием изливаюсь глубоко внутри неё.

Аккуратно опускаясь всем телом на Диану, я позволяю ей крепко обнять меня за плечи. Наши сердца бешено, оглушительно бьются друг о друга, пока мы пытаемся перевести дух. В этот неповторимый момент мне хочется оставаться внутри своей жены бесконечно, никогда не отпуская её, чтобы ничто и никто в этом подлом мире не посмел её у меня отобрать.

Однако, если сама Диана когда-нибудь прознает всю грязную правду о моих схемах, она гарантированно захочет уйти от меня. И вот тогда она на собственном опыте узнает, что, прямо как мой мифический тезка, я — превосходный, безжалостный охотник.

А из моих сетей она уже никогда не сможет сбежать.

Глава 14 «У всякого зла в мире есть своё прошлое. Можем ли мы его оправдать или извинить — это зависит от нас». Орион Орион

Джазовая музыка оглушительно грохочет из динамиков, эхом разносясь по углам и лишь усугубляя гнетущую, мрачную и отчаянную атмосферу, которая намертво отравляет воздух в этом тёмном, просторном подземелье. Стоит признать, это место — своего рода произведение искусства. Я и не ожидал от Леви Скотта ничего другого. Хотя, когда я сам был в его возрасте, я всё же предпочитал немного иную обстановку: её первозданная, дикая грубость куда лучше подпитывала ту постоянную бурю, что яростно бушевала в моих собственных венах.

Разнообразные, изощрённые орудия пыток заполняют это пространство — от модифицированных электрических стульев до огромных деревянных крестов, на которых можно быть распятым до смерти.

Мои губы цинично подёргиваются при мысли о креативности и латентном безумии Леви. Мне искренне любопытно узнать, как именно и на ком конкретно он успел их опробовать.

Я лениво осматриваю столы, буквально ломящиеся от хирургических ножей, лезвий, электрических дрелей, тяжёлых топоров и огнестрельного оружия всех мыслимых калибров. Редкие, баснословно дорогие экземпляры, которые можно достать лишь в том случае, если у тебя водятся колоссальные деньги и правильные связи в криминальном мире.

Я не просто так называю подобных нам людей художниками. Мы действительно используем орудия пыток как тонкие инструменты для создания идеального шедевра, коим является чистое человеческое страдание. Их податливые тела служат холстами, которые мы впоследствии выставляем на всеобщее обозрение, чтобы этот прогнивший мир мог по достоинству оценить нашу работу.

С другой стороны, ублюдков, которые оказываются на другом конце нашей праведной ярости, редко, если вообще когда-либо, можно назвать людьми. Их отвратительные, мерзкие поступки ломают чужие жизни и обрекают невинные души на вечные, прижизненные муки.

Жалкий, приглушённый всхлип резко переключает моё внимание на стену передо мной, где к самому потолку на цепях прикован мужчина. Острые стальные шипы на его глухом ошейнике глубоко врезаются в шею, отчего тёмная кровь толчками хлещет ему прямо на грудь, пачкая дорогую белую рубашку, насквозь промокшую от холодного пота.

— Мне жаль… — хрипло шепчет он, изломанно переступая босыми ногами.

Он истошно вскрикивает, когда в очередной раз наступает на острые осколки битого стекла, усеивающие пол.

— Я не хотел… не хотел причинять ей вред.

Он с трудом поднимает на меня полные первобытного ужаса глаза. Горькие слёзы катятся по его бледным щекам, пока он отчаянно цепляется руками за ошейник. Всё его испитое лицо безмолвно умоляет меня о пощаде, что со стороны выглядит до тошноты жалко. Тёмные волосы Гранта намертво пропитаны потом, а судя по характерному потемневшему пятну на брюках и отвратительному, резкому запаху, исходившему от него, ублюдок уже обмочился от страха.

Ах, эти ничтожные трусы… Они горазды задействовать свою призрачную власть лишь над теми, у кого нет ни единой возможности защитить себя. Но они никогда не имеют и шанса, оказавшись лицом к лицу с кем-то, кто несоизмеримо сильнее их.

Они мгновенно сминаются, как дешёвые бумажные полотенца, и этот факт злит меня ещё сильнее.

— Что именно ты не хотел делать, Грант? — спокойно спрашиваю я.

Я неторопливо беру бутылку выдержанного виски с соседнего стола и щедро наливаю янтарную жидкость в гранёный стакан.

— Расскажи мне. Поделись.

На его испуганном лице на миг вспыхивает безумная надежда. Все те слухи о его блестящем, выдающемся уме, должно быть, были наглой ложью. С какой стати этот законченный идиот решил, что мой дежурный вопрос предвещает ему хоть что-то хорошее?

— Диана… она не та, кем кажется! — Он судорожно облизывает потрескавшиеся, разбитые губы, сильно морщась, когда язык касается содранной кожи, и снова тянет за цепь ошейника. — Она лгунья! Я просто пытался защитить её от самой себя, но она не слушала… не слушала меня! Мне пришлось… пришлось применить немного силы, чтобы просто удержать её в узде!

Слегка покачивая стакан, я заворожённо наблюдаю, как медленно тает прозрачный лёд, а стекло становится всё холоднее. Какой поразительный контраст с той глухой яростью, что полыхает во мне праведным огнём. Огнём, который жаждет сжечь этого выродка дотла, чтобы от него физически ничего не осталось.

Тем не менее, в одном я безоговорочно согласен с Леви Скоттом.

Наказание должно строго соответствовать совершённому преступлению, поэтому я не стану убивать его слишком быстро.

Хотя, вполне возможно, Грант ещё на коленях будет вымаливать смерть, когда поймёт, что именно я планирую сделать с ним дальше.

Моей нежной жене пришлось годами жить с ужасающими последствиями его мелочной, убогой ревности. Этот подонок просто не смог заставить себя любить собственную сестру, пусть даже в случившейся семейной трагедии не было ни капли её вины.

Я никогда не мог понять подобного. Я искренне ненавидел своего отца всем существом, но эта лютая ненависть никогда автоматически не переносилась на моего брата Актеона.

Пришло время для Гранта заплатить сполна за каждый свой грех.

— Неужели? — тихо роняю я.

— Да! Да, клянусь! Она сама выдумывает эти жуткие истории у себя в голове! Она просто пытается добиться твоего сочувствия, манипулирует тобой! Не верь ей!

Он снова истошно вскрикивает, непроизвольно делая шаг в сторону. Осколок стекла врезается ещё глубже в его израненную стопу, и густая кровь крупными каплями капает на серый паркет.

— Она психопатка! Ты просто совсем не знаешь её!

Ещё одна типичная черта всех жестоких трусов?

Они всегда нагло лгут и до последнего пытаются выставить себя в лучшем свете. Они виртуозно выдумывают несуществующую грязь на своих жертв, планомерно уничтожая их репутацию до тех пор, пока все вокруг действительно не начнут считать несчастных сумасшедшими.

И наше доверчивое общество настолько слепо, что охотно прислушивается к подобной мерзкой лжи. Яркий тому пример: Грант ни за что не стал бы использовать эту же тактику со мной, если бы она неоднократно и успешно не срабатывала у него в прошлом.

— Её мать тоже была конченой сумасшедшей! Она покончила с собой только потому, что отец бросил её! Им обеим место в психушке! — Он ожесточённо сплевывает кровь под ноги. — Какова мать, такова и дочь!

Мне требуется всё моё хвалёное, титаническое самообладание, чтобы не достать ствол и не пристрелить его прямо здесь и сейчас за то, что он посмел раскрывать свой грязный рот в адрес моей жены и её покойной матери, чья жизнь и без того была сплошной трагедией.

После того как Рафаэль передал мне детальную папку с компроматом на Джонса-старшего, я задействовал все свои теневые связи, чтобы досконально перепроверить его возможную причастность к незаконному бизнесу моего покойного отца.

Оказывается, Джонс прекрасно знал про подпольные стриптиз-клубы, элитных, высокооплачиваемых эскортниц и даже про нелегальные азартные игры. Однако он понятия не имел о более извращённых, садистских предпочтениях Конрада Райта и никогда лично не участвовал в подобных зверствах.

И всё же мать Дианы была всего лишь невинной семнадцатилетней девушкой, которую мой покойный отец хитростью заманил в свою ловушку только для того, чтобы щеголять ей, как породистой кобылой, перед своими богатыми знакомыми. И Джонс, несмотря на весь свой фальшивый семейный имидж, не смог устоять перед искушением. На самом деле он был настолько болезненно увлечён этой девочкой, что патологически не хотел, чтобы она досталась кому-то другому. Он каждый месяц платил моему отцу баснословные деньги, чтобы эксклюзивно зарезервировать за собой это право.

Конрад всячески поощрял этот порок, так как это давало ему идеальный рычаг давления на Джонса на случай, если тот вздумает пойти против него. А несчастная женщина в итоге влюбилась в своего мучителя настолько, что была готова ради него на всё.

— Моя мать была совсем не такой, как она! — упрямо продолжает Грант, вероятно, всё ещё наивно надеясь, что его сбивчивые объяснения вызовут у меня хоть каплю сочувствия.

Однако у меня нет и никогда не будет к нему жалости. Как ребёнок, не понаслышке знающий, каково это — в раннем возрасте потерять мать, как он мог быть настолько чудовищно жесток к маленькой девочке, которая осталась совсем одна? Джонс-старший ведь даже не любил Диану, так что никакой реальной конкуренции за его отцовское внимание между ними никогда не было.

— И мы потеряли маму тоже из-за них…

— С ней произошёл несчастный случай, — холодно поправляю я.

Безумный гнев вспыхивает на его жалком лице.

— Нет! Она узнала про ту шлюху! Из-за этого всё случилось!

— Значит, это твой отец фактически убил её. Именно он наплевал на супружеские клятва и изменил твоей матери, — Грант отчаянно качает головой, словно пытаясь вычеркнуть этот неоспоримый факт из памяти, но, к несчастью для него, я не привык поддерживать людей в их удобных иллюзиях. — Можно сказать, вся твоя сыновья злость все эти годы была направлена не по адресу.

— С Дианой тяжело… Она предаст тебя! Причинит тебе боль, когда ты меньше всего будешь этого ожидать! Это у них в породе, понимаешь?!

Сдел ав маленький, неторопливый глоток, я искренне наслаждаюсь обжигающим жжением, плавно скользящим по моему горлу. Оно лишь сильнее подпитывает тот праведный огонь, что стремительно разгорается внутри меня. То, в каком тоне этот подонок смеет говорить о моей женщине и её матери, планомерно подталкивает меня всё ближе к той опасной черте, из-за которой для него уже не будет возврата.

— И что же это за порода такая? — вкрадчиво интересуюсь я.

— Бесполезные шлюхи, которые привыкли управлять мужчинами с помощью своих дешёвых чар!

Его ублюдок-отец годами эксплуатировал несчастную мать Дианы сексульно и морально, а теперь этот щенок смеет говорить о ней так, словно она сама заслужила весь этот ад?

К сожалению, слабые, ничтожные мужчины вроде Джонса, которые органически неспособны признавать собственные ошибки, воспитывают точно таких же мужчин, как Грант. Существ, которые свято уверены, что в их личных неудачах виноват кто угодно, только не они сами.

Я медленно останавливаюсь у стола с ножами, разложенными во всём их пугающем великолепии. Я отчётливо ощущаю приятную тяжесть и холод острых лезвий подушечками пальцев. Внимательно изучив несколько штук, я выбираю самый тонкий и острый.

Крепко сжав ладонь вокруг гладкой деревянной рукояти, я направляюсь прямиком к Гранту. Он тяжело, со свистом выдыхает и испуганно замирает, когда я задаю ему очередной вопрос, а в его глазах наконец-то застывает подлинная паника.

— Знаешь, что в прежние времена делали со лжецами, Грант? — Мои тяжёлые сапоги громко, зловеще стучат по полу, пока я приближаюсь к нему вплотную. С каждым моим шагом его дрожь усиливается. — Им безжалостно отрезали языки.

— Нет, я… — Что бы он ни хотел сказать в своё оправдание, это мгновенно превращается в полный дикой муки крик, когда я резким движением выливаю остатки виски ему прямо в лицо. Крепкий алкоголь огнём обжигает его открытые раны.

Медленно поднеся нож к его бледной щеке, я надавливаю достаточно сильно, чтобы лезвие с характерным звуком пронзило кожу, и плавно веду его вниз. Я оставляю глубокий, огромный шрам, который впоследствии ни один пластический хирург не сможет скрыть.

Точно такой же, как тот, что изуродовал спину Дианы. Он едва заметен, и я никогда сознательно не упоминал о нём в разговорах с ней, но я слишком хорошо знаю, как выглядит шрам от тяжёлой пряжки армейского ремня, когда вижу его.

Меня до глубины души убивает тот факт, что никакие страдания, причинённые Гранту сегодня, никогда не компенсируют все те многолетние зверства, которые он хладнокровно совершал по отношению к ней.

— Нет… нет… — едва слышно шепчет он, когда я вытаскиваю окровавленный нож и небрежно отбрасываю его в сторону.

Я наношу ему короткий, мощный удар кулаком под дых, отчего он резко подается вперед, судорожно хватая ртом воздух, пока острые шипы ошейника вонзаются в его шею ещё глубже.

Ухватившись за свисающую цепь, я с силой дергаю за неё, пока стальное звено с треском не рвётся, и Грант с глухим стуком валится на колени, ударяясь о деревянный пол. Он надрывно кашляет, но снова истошно кричит, когда я перехватываю оборванную цепь, плотно обматываю её вокруг его горла и туго затягиваю удавку.

— Вот ведь в чём дело с верностью, Грант. Её нужно заслужить. А ты, подонок, не сделал ровным счётом ничего, чтобы заслужить её от людей, которые годами на тебя работали.

Пока он отчаянно и безуспешно пытается сделать хоть один глоток воздуха, я бесцеремонно тяну за цепь и буквально тащу его по полу к огромной дубовой бочке, до краёв наполненной ледяной водой. Он жалко скулит, когда его обнажённые колени скользят по битому стеклу, которое ещё глубже врезается в живую плоть, но мне абсолютно плевать. Чем больше физических страданий это ему приносит, тем лучше для его прогнившей души.

— За правильную, хорошую цену твои люди были готовы в красках рассказать мне всё, что ты творил с моей женой на протяжении многих лет, — я с силой приподнимаю его за цепь вверх, а затем без предупреждения резко окунаю его голову в бочку, жёстко удерживая там в течение нескольких секунд, после чего выдергиваю обратно, давая ему сделать пару судорожных вдохов. — Я знаю абсолютно всё, Грант. И хотя я обещал Леви, что не убью тебя… в какой-то момент ты сам горько пожалеешь, что я этого не сделал, — издеваюсь я, снова безжалостно погружая его голову под воду.

Он отчаянно пытается вырваться из моей железной хватки, его кровь плавно окрашивает воду в бочке в багровый цвет, и, признаться, это поистине великолепное зрелище. Вытащив его голову обратно за волосы, я с искренним удовольствием наблюдаю, как солёная от крови вода стекает по его свежим ранам.

— Ни один ублюдок в этом мире не причинит вреда моей жене и не уйдёт после этого безнаказанным.

Он надрывно кашляет, брызжет слюной и захлёбывается собственными слезами, из последних сил цепляясь руками за края бочки.

— Мне жаль… Мне так жаль… Пожалуйста…

Вот только его запоздалые, трусливые мольбы о прощении прямо сейчас не значат для меня ровным счётом ничего.

Молитвы моей маленькой жены оставались без ответа все эти долгие, мучительные годы, так что Грант сегодня не получит от меня ни капли пощады.

Всю оставшуюся ночь я методично подвергаю его всем тем отвратительным, мерзким вещам, которые он когда-то творил с Дианой. Я сознательно умножаю его наказание, делая его в сотни раз более невыносимым, филигранно балансируя на той тонкой, едва различимой грани между тем, чтобы окончательно покалечить его тело, и тем, чтобы случайно не убить.

Наконец, закончив свое маленькое правосудие, я отправляю его полуживое тело в закрытую частную клинику, прекрасно зная, что этот трус никогда в жизни не обмолвится о содеянном ни единой живой душе. А у Рафаэля уже давно готово моё железное, неопровержимое алиби на случай, если этот идиот всё же окажется достаточно глуп, чтобы попытаться пойти против меня законным путём.

Приведя разгромленное подземелье в надлежащий порядок, я оставляю его безупречно чистым, после чего достаю телефон и набираю номер Леви. Он лениво снимает трубку на второй же гудок.

— Я закончил, — ровно говорю я в трубку. — Я пришлю тебе ключи курьером.

Он коротко, сухо усмехается, и на заднем плане я отчётливо слышу характерный, оглушительный рёв мощного мотоциклетного двигателя.

— В этом нет никакой необходимости, Райт, — отрезает Леви. — Я лично сменю все замки.

Самоуверенный, параноидальный ублюдок. Он патологически никому не доверяет, и я готов поставить всё своё состояние на то, что у него здесь скрыто установлены камеры, чтобы сохранить железные улики против меня на случай, если я когда-нибудь вздумаю повернуться против него или его влиятельной семьи.

Как я уже говорил ранее, Скотты никогда не делают ничего, что могло бы поставить их в заведомо невыгодное положение. И они всегда яростно, до последней капли крови защищают друг друга.

Не то чтобы мне было на это не плевать. У меня самого припрятано столько собственных улик на их семейство, что их с лихвой хватит на всю оставшуюся жизнь. Так что если он когда-нибудь решит разыграть эту карту против меня, я без колебаний разыграю свою.

— Что ж, тогда увидимся на вечеринке по случаю помолвки, Орион, — сухо добавляет он.

Брат будущей невесты, вот только…

— Постарайся не расстраивать мою кузину, Леви, — предупреждаю я, сузив глаза. — Я более чем уверен, что Раш и Эйлин предпочли бы эту вечеринку без лишней, неуместной драмы.

Очередной яростный рёв двигателя оглушительно отдается в моем ухе, за которым незамедлительно следуют его холодные слова, сами по себе служащие прямым предупреждением. И я нахожу всё это глубоко забавным, несмотря на масштабную катастрофу, которую они сулят всем нам в ближайшем будущем.

— Я что-то не помню, чтобы твой кузен Раш особо думал обо мне или моей семье, когда хладнокровно похищал мою родную сестру, — ледяным тоном отрезает Леви. — Этот разговор окончен, Райт.

Он резко вешает трубку, и я даже не могу искренне обидеться на его агрессивный тон.

Леви Скотт спит и видит, как бы получить свою кровавую расплату, но это ведь было абсолютно неизбежно, не так ли?

Никому не стоит переходить дорогу голодному льву, жаждущему чужой крови.

На самом деле я знаю обо всей этой ситуации гораздо больше, чем он вообще может себе представить. И каким-то образом Лаванда оказалась сопутствующим, невинным ущербом во всей этой криминальной неразберихе, поскольку она также является идеальным рычагом давления, который он может успешно использовать, чтобы наконец выманить опасного призрака из их общего прошлого.

Мои кузены не смогут его остановить, как бы ни пытались. Единственный человек в этом мире, способный на такое, — его собственный отец Лаклан. И это было бы поистине ужасающее, эпическое зрелище — наблюдать, как отец и сын Скотты пойдут войной друг против друга.

Во многом Лаклан и Леви являются точным, зеркальным отражением друг друга, поэтому я заранее знаю, что младший Скотт не прислушается ни к какому голосу разума.

Впрочем, я не могу искренне винить за это Леви.

Если бы кто-то посмел встать между моей любимой женой и мной, я бы без раздумий уничтожил их всех до единого и с искренним удовольствием смотрел, как они горят в адском пламени.

Она стала безвозвратно, навсегда моей, и ничто в этой жизни никогда не разлучит нас.

Даже если, или когда, она наконец узнает всю грязную правду обо мне.

Навеки моя и только моя.

В конце концов…

Наша жизнь изначально несправедлива.

Она до ужаса жестока, порочна и цинична.

И чем скорее мы примем этот неоспоримый факт, тем легче нам будет его переносить.

Глава 15 «Артемида не хотела выходить замуж, потому что видела, как её отец, Зевс, испортил жизнь её матери. Она ни за что не хотела такого для себя. Мне следовало внимательнее прислушиваться к жизни богини. Может быть, тогда я не совершила бы столь роковую ошибку, доверившись тому, кому не следовало доверять». Диана Диана

— Я хочу отремонтировать весь второй этаж, — объявляю я, делая глоток зелёного чая.

Я наблюдаю, как краска сходит с лица Матильды, а Леон роняет салфетки на пол и растерянно хлопает глазами.

— Меня уже тошнит от всех этих мрачных, тёмных цветов. Это угнетает.

Не говоря уже о том, что жить здесь — всё равно что жить в мавзолее: портреты на стенах следят за каждым твоим шагом, словно вынося приговор.

Матильда прочищает горло, берёт чайник и подливает мне в кружку, пока Леон кладёт яйца на мою тарелку. Мягкий ветерок, залетающий сквозь открытую дверь террасы, обещает тёплый день.

— Что сказал мистер Райт по этому поводу?

— Он всецело поддержал мою идею, — отвечаю я, не в силах сдержать мечтательные нотки в голосе.

Это заставляет Леона улыбнуться, хотя он и пытается скрыть улыбку от Матильды. Та, судя по виду, вот-вот получит сердечный приступ от этой новости. Женщина терпеть не может никаких перемен.

— И он тоже дал мне полную свободу действий.

С тех пор как он показал мне своё родовое поместье, жизнь стала похожа на сказку, и порой я задаюсь вопросом: а вдруг всё это мне снится и является плодом моего воображения?

Однако сколько бы раз я себя ни щипала, моя реальность не меняется. Она лишь становится ярче с каждым днём.

Орион сдержал слово и решил устроить нам маленький медовый месяц: увёз меня на частный остров Райтов и целую неделю держал нас вдали от внешнего мира. Не иметь дела с отцом было настоящим блаженством, и каким-то образом наши фото оказались в социальных сетях, раз и навсегда убедив всех, что мы настоящая пара.

Мы побывали на вечеринке по случаю помолвки Раша и Эйлин — это было целое событие. Если я считала Рафаэля человеком с сильным характером, то его брат-близнец — это нечто совершенно иное.

Их сестра Лаванда оказалась милой, несмотря на всё, что ей пришлось пережить. Она лучше меня: если бы Леви Скотт сделал со мной то, что сделал с ней на той вечеринке… я бы забилась в нору и не показывалась людям на глаза.

Унижение убило бы меня.

По какой-то причине этот парень, кажется, ненавидит её, и чувство взаимно — между ними летели такие злобные искры, что все предпочитали держаться подальше, лишь бы случайно не обжечься.

Кроме того, мы с Орионом проводили всё время вместе, всё глубже погружаясь в эти новые отношения, и я хотела наслаждаться ими как можно дольше, зная, что реальный мир скоро вмешается.

Мы вернулись вчера, а утром ему пришлось ехать в офис разобраться с делами, многомиллиардная компания сама себя не ведёт, поэтому я осталась одна и писала свою книгу.

Не знаю, выйдет ли из этого что-нибудь, но, как сказал Орион… можно просто попробовать и посмотреть. По крайней мере,если иликогда я потерплю неудачу, то буду знать, что сделала всё возможное.

Я начинаю придумывать, как изменить этот особняк, потому что у меня есть видение: светловолосые малыши бегают по саду. Если у нас будут дети, я хочу, чтобы они росли в тёплом, солнечном доме, а не в том, которое населено призраками нашего прошлого.

Отсюда и идея с ремонтом, которую я упомянула Ориону. Воспоминание об этом разговоре заставляет губы растянуться в улыбке.

Муж кладёт щёку мне на живот, и я взвизгиваю, когда его борода щекочет кожу. Я пропускаю пальцы через его волосы, и мы слушаем, как вдали волны бьются о скалы под крики чаек.

— Ты любишь родовое поместье?

Он напрягается и поворачивает голову, теперь его подбородок упирается мне в пупок, и изучающе смотрит на меня, поэтому я уточняю.

— Если именно здесь ты видишь нас живущими…

— Мне всё равно, где жить, лишь бы вместе с тобой, — говорит он, и, как всегда, Орион заставляет моё сердце перевернуться. — Но это место, которое мама любила больше всего, и все люди, работающие здесь… я не могу бросить их.

— Знаю. Думаю, они тоже считают тебя своей семьёй. Поверь, они были твоими главными болельщиками, когда ты вёл себя как осёл.

Тут он кусает меня, и смех клокочет у меня в горле.

— Так ты не против, если я немного изменю интерьер?

Он целует мой живот и движется вверх, пока его губы не оказываются в сантиметре от моих. Он опирается руками по обе стороны от моей головы, заключая меня в объятия. Наши взгляды встречаются, и снова я заворожена этим собственническим выражением его глаз, от которого по всему телу бегут мурашки.

— Всё, что моё — твоё. Делай что хочешь.

Я скольжу руками вверх, обвивая их вокруг его шеи, прижимаюсь к нему теснее и шепчу:

— Что хочу?

— Да. Кроме одного — не уходи от меня.

— Думаю, стоит начать с крыла Ориона. Я никогда там не была, так что сначала осмотрюсь, чтобы понять, что нужно сделать. Отныне мы будем жить в одном крыле, — говорю я Матильде.

На этот раз Леон роняет со стола сразу несколько вилок, и они обмениваются долгим взглядом, отчего у меня что-то сжимается внутри. Я подавляю это чувство вместе со знакомым покалыванием в спине — оно всегда сопровождало меня в доме отца, предупреждая об опасности, которая таилась за каждым углом.

— Я уверена, вы кое-что знаете о ремонтах, поэтому была бы рада вашей помощи в этом проекте.

К моему удивлению, это не улучшает настроения Матильды — на её лице появляется беспокойство, хотя она быстро прячет его за маской безразличия.

— К концу недели я подготовлю для вас список дизайнеров интерьера. А пока можете сосредоточиться на работе.

Я хмурюсь.

— Сейчас понедельник. Зачем ждать до конца недели?

Эта женщина собрала мне целый новый гардероб меньше чем за двадцать четыре часа, а на поиск дизайнера ей нужна целая неделя?

— Кроме того, я хочу осмотреть весь особняк, прежде чем нанимать кого-либо. Так почему бы нам не…

— Нет, — восклицают они оба одновременно, лишь усиливая мою растущую растерянность. — Орион должен сначала всё одобрить.

Хотя мне не нравится, куда идёт этот разговор, я могу понять их колебания.

— Я же сказала вам: он разрешил мне делать всё, что я хочу.

— Я в этом не уверена. В любом случае, я бы хотела поговорить с ним лично, — отвечает Матильда.

Хорошо.

Моему пониманию тоже есть предел.

— Ясно. Значит, пока вы не услышите это непосредственно от Ориона, мои слова здесь ничего не значат?

Леон кашляет, а Матильда, явно не уловив раздражения в моём тоне, упирает руки в бока и кивает.

— Да. Мы работаем на мистера Райта и будем выполнять только те решения, которые кардинально меняют жизнь и исходят непосредственно от него.

— С каких пор ремонт — это решение, кардинально меняющее жизнь?

Они ведут себя так, словно войти в крыло Ориона — всё равно что спуститься в ад. Что вообще происходит?

— Я не намерена обсуждать это дальше. Приятного завтрака, миссис Райт.

Она вздёргивает нос и удаляется в коридор, а я лишь качаю головой.

Только когда мне показалось, что в наших отношениях наметился прогресс, Матильда показала своё истинное лицо.

— Уверена, что увольнять жену хозяина противоречит правилам, которые вы мне постоянно навязываете, — кричу я ей вслед, вызывая смешки у проходящих мимо горничных.

— Пожалуйста, будьте к ней добры. — Леон нервно теребит перчатки. — Она очень привязана к Ориону и хочет защитить его.

Судя по той нежности, которую он, кажется, приберегает только для Матильды, и по тому, как смотрит на неё, у меня есть ощущение, что между ними что-то происходит. Хотя, скорее всего, мы так никогда и не узнаем правды — наверняка это противоречит каким-нибудь местным правилам о служебных отношениях.

— Я не причиняю ему вреда.

Невесёлый смешок срывается с его губ.

— Боль бывает разной, Диана. — Он прочищает горло. — Пойду в сад. Скоро принесу вам свежих роз.

С этими словами он тоже исчезает.

Совершенно потеряв аппетит, я убираю кружку в сторону, беру салфетку, вытираю губы и встаю, ощущая, как решимость наполняет каждую косточку моего тела.

Я замужем, и мы с Орионом решили идти к этому браку, как бы он ни начался. А значит, мне не нужно ничье разрешение, чтобы войти в крыло Ориона, тем более Матильды.

Выходя в коридор, я оглядываюсь, и, убедившись, что никого нет, быстро поднимаюсь по лестнице и сворачиваю направо, замечая слой пыли на чёрном мраморе.

Неужели горничным сюда вход закрыт?

Везде в доме полы отполированы до зеркального блеска, в них можно разглядеть собственное отражение до мельчайших деталей.

Идя дальше по коридору, я замечаю странное эхо и тусклый свет. Ни одного окна поблизости, чтобы осветить пространство.

Вдоль коридора тянутся несколько пустых комнат без дверей, будто их так и не тронули после пожара, унесшего жизнь отца Ориона.

Мне было всего пять, когда это случилось, и я смутно помню репортажи на новостных каналах: что-то взорвалось в подвале, что привело к гибели Конрада и травмам Ориона. Помню, все говорили, как удачно совпало, что в тот момент прислуги не было дома, никто из посторонних не пострадал, только само здание.

Покачав головой, я продолжаю идти и останавливаюсь перед двустворчатой дверью в конце коридора. Должно быть, это комната мужа и, к моему удивлению, без замка. За ней меня встречает интерьер, похожий на мой.

Разница лишь в том, что его комната больше: здесь есть диван, письменный стол и огромное окно с видом на весь сад. Ориону не составит труда увидеть каждого, кто приходит и уходит из поместья. Живая камера наблюдения.

— Что в нём такого секретного, что сюда никому нельзя? — бормочу я себе под нос, поворачиваясь, чтобы вернуться в коридор и спуститься к Матильде с вопросами о её странном поведении.

Но небольшая лестница слева останавливает меня, и мои глаза широко распахиваются от удивления. Перед мысленным взором мелькает маленькая башенка, выглядывающая из крыши ближе к той части сада, что уставлена статуями. Я думала, это просто декоративный архитектурный элемент, но, похоже, там есть настоящее помещение?

Меня охватывает какое-то предчувствие, разум уговаривает придерживаться первоначального плана и идти к Матильде. Но любопытство протестует, и я, вопреки здравому смыслу, поднимаюсь по ступеням, замечая мелкие трещины на них. Холод, исходящий от стен, заставляет меня поежиться.

Я вижу замок на двери и поворачиваю его. С облегчением вздыхаю, когда он легко открывается и вхожу в кромешную темноту, в тот момент, когда небо разрывает гром. Здесь, наверху, звук такой оглушительный, что я закрываю уши руками.

Нащупав вслепую выключатель, я наконец нахожу его и включаю свет, и от потрясения у меня перехватывает дыхание.

Стены сплошь покрыты чёрно-белыми фотографиями. Девушки разного возраста в ужасных условиях. Одежда разорвана, тела перепачканы грязью, покрыты синяками. Как ни страшно это выглядит, самое жуткое — не это. Самое страшное — отчаяние и мука в их глазах, застывших на объективе камеры сквозь прутья клетки.

Красные нити на стене связывают их всех с разными мужчинами, чьи фотографии подчеркнуты жирными крестами. В комнате несколько письменных столов с пыльными папками, стопками кассет и двумя настольными компьютерами. Маленький диван и мини-бар в правом углу — единственное напоминание о том, что здесь когда-то кто-то жил.

На полу повсюду лежат толстые журналы и фотоальбомы.

— Боже мой. Что это такое?

Тишина отвечает на мой растерянный вопрос. В голове всплывают занятия по криминальной психологии. Образы вспыхивают один за другим, пытаясь осветить правду, которую я изо всех сил не хочу признавать. Но чем ещё это можно объяснить?

— Нет. Не может быть.

Мне физически больно смотреть на этих женщин и их страдания. Я наклоняюсь, поднимаю один из журналов — в воздух поднимается пыль, и я чихаю.

Листаю страницы в надежде, что что-то прояснится. С трудом сглатываю при виде безупречного почерка и фотографии светловолосой девушки под ним. Датировано более чем двадцатью годами назад.

Сюзанна Я нашёл её на улице, она просила еду. Её красота сияла даже сквозь уродливую одежду, которая не могла скрыть тело, созданное, чтобы произвести на свет моё потомство. Ей было пятнадцать, и она любила бороться — это делало её ещё более желанной. Убивать её было больно, но она не смогла дать мне то, что я хотел, и после того, как я её сломил, она мне больше не была нужна.

С трудом подавляя рвотный рефлекс, я сглатываю горечь и переворачиваю страницу. На этот раз темноволосая девочка держит плюшевого медведя, и моё сердце разлетается на мелкие осколки.

Ава После последнего опыта я решил, что генетика, возможно, играет роль в моём плане, и в следующий раз надо подойти к выбору тщательнее. Она была маленькой принцессой на детской площадке, обожаемой родителями, которых, к несчастью для неё, было так легко отвлечь. Похитить её не составило труда. Двенадцатилетняя, которая должна была дать мне то, о чём я так мечтал, но она тоже подвела меня. Умерла при родах.

— О боже, — шепчу я, листая ещё несколько страниц и находя схожие записи.

С каждой из них сдерживать тошноту становится всё труднее.

На протяжении многих лет я искал совершенных девушек, которые могли бы удовлетворить мои потребности так, как никогда не смогли бы моя глупая жена и все эти светские бабочки. И каждый раз они подводили меня, ведь совершенство требует усилий и самоотдачи. Я понял, что мне нужно собственное подземелье, где я буду держать всех своих девушек, а использование их по одной снижало мои шансы. Так я нашёл друзей в работорговле. Это позволило мне создать собственное маленькое королевство, где никто не ставил под сомнение мою власть. Где никто не смел говорить мне, что моё имя, богатство и положение принадлежат жене, или напоминать, что всё нажитое мной не было заработано. Здесь я — абсолютный король. Мои друзья… они очень помогли мне, но я слежу за их деятельностью. Потому что никогда не знаешь, когда эти люди могут обернуться против тебя, а иметь на них компромат всегда полезно, не правда ли?

Я снова смотрю на мужчин на стене и понимаю, что их имена совпадают с теми, что он упоминает в дневнике. Крест означает, что они мертвы или в тюрьме?

Судя по датам и записям, все эти чудовищные вещи совершил отец Ориона — Конрад. Но зачем мой муж хранит всё это? Разве это не должно принадлежать полиции?

Нет, погодите…

Почему это вообще никогда не было предано огласке? Эти женщины заслуживали справедливости, их семьи — правды, но ничего этого так и не просочилось в прессу.

Было ли засекреченное расследование?

Я открываю страницу с очередной молодой девушкой и замираю. Смотрю на неё, не читая запись, я уже знаю, какую правду найду там.

Магдалена Я купил её за высокую цену. Она досталась мне чистой и нетронутой, её забрали из известной семьи с многовековым состоянием. Ей было пятнадцать, чуть старше того, что я предпочитал, но её очарование было неоспоримым. Далеко не совершенная, она боролась со мной каждый раз и никогда не шла ко мне добровольно, сколько бы я ни причинял ей боль и ни бил её. Маленькая стерва кричала и плакала, что когда-нибудь отец придёт её спасти. Это вызывало у меня лишь смех, как мог он, если думал, что она мертва? Она могла бороться и обладала достойным духом, но дух можно убить, что и случилось, когда она забеременела. Она даст мне идеального сына, который будет носить моё имя, и в его жилах не будет ни капли крови Райтов. И как нельзя вовремя — вести бизнес становится всё труднее, пока Лаклан Скотт и его чёртовы друзья уничтожают моих деловых партнёров направо и налево, разрушая мои тщательно выстроенные планы. Знаю, когда он найдёт меня, пощады не будет. Он убьёт меня, поэтому я должен уйти в тень. Когда Магдалена родит здорового мальчика… я сожгу этот особняк дотла вместе с Орионом и слугами, которые никогда не проявляли ко мне ни капли уважения, водрузив свою мёртвую глупую жену на пьедестал. Пусть все горят в аду. Мир может думать, что я мёртв, но это не так. Нет. Я создам собственное наследие, где мой сын пойдёт по моим стопам и не будет напоминать мне о моих несовершенствах.

Все кусочки пазла складываются разом.

— Актеон, — произношу я, проводя пальцами по выцветшей фотографии, на которой Магдалена обнимает свой округлившийся живот, а разорванная одежда свидетельствует о далеко не лучших условиях её жизни. — Больной ублюдок.

Вот как начался пожар, и что-то пошло не так, потому что вместо этого погиб Конрад.

Отложив журналы, я изучаю стопки кассет, которые, судя по всему, были перенесены на компьютер. На экране вижу несколько файлов, каждый с именем, совпадающим с именами на кассетах и в журналах.

Нажав на «Магдалену», я застываю, когда вижу лицо Конрада, он поправляет камеру и отступает назад, пока девушка бросается в дальний угол своей клетки, дрожа.

Улыбаясь, он поднимает стакан виски, словно в тосте, делает большой глоток, а затем бросает его — стекло разлетается на мелкие осколки. Потом начинает расстёгивать рубашку и, щёлкнув языком, обращается к Магдалене:

— Папа тебя здесь не найдёт. Так что учись быть покорной. Так будет не так больно. И тогда я буду добр к тебе.

Девушка вскидывает подбородок, хотя в её глазах всё ещё живёт страх. На лице — вызов.

Она плюёт в его сторону.

— Я тебя ненавижу.

Конрад смеётся.

— Ненавидь сколько угодно, Магдалена. Мне нравится твоя строптивость. Твой отец воспитал настоящую принцессу. Ты подаришь мне крепкого сына. Жаль, что он никогда не узнает, кто его дед. — Следует очередной взрыв смеха, после чего он полностью снимает рубашку и расстёгивает ремень. — Будучи главой одного из самых мощных картелей в нашей стране, он никогда не примет моего сына и при первой возможности убьёт нашего ребёнка, чтобы наказать и дитя, и меня за боль, причинённую тебе. — Он указывает на её беременный живот. — Поэтому он никогда не узнает правды.

Он начинает двигаться в её сторону, и я останавливаю видео, зная, что будет дальше, и ненавидя себя за то, что не могу перенестись в прошлое и остановить его от очередного насилия над ней.

— Вот почему Орион скрывает настоящее имя Актеона.

Если его дед — тот, о ком я думаю… он никогда бы не принял Актеона и действительно убил бы его.

Что трагически иронично, ведь Актеон — его единственный наследник. Когда Магдалену похитили, её мать умерла от горя, а отец так и не женился снова. Сложно осуждать его за это. Он боготворил свою семью, а Конрад украл её.

— Что же произошло все эти годы назад?

И почему улики, которые могли бы спасти стольких людей, заперты в этом особняке? Ведь они явно не сгорели при пожаре.

Я понимаю лишь малую часть.

Я начинаю наугад открывать видео, и с каждым из них моя душа всё холоднее, дыхание всё учащеннее, а сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот вырвется из груди и упадёт на пол.

Потому что на этих видео Орион методично убивает всех этих мужчин с фотографий ужасными способами. Они корчатся и умоляют о пощаде, которой он не даёт. Вместо этого — ножи, пистолеты, электрические стулья, дрели. Преступление за преступлением. А лицо его остаётся холодным.

Чудовищные образы, разрушающие всё.

Как бы это ни звучало, само по себе это не имело бы для меня значения, эти люди заслуживали того, что получили за все зверства, совершённые над женщинами и детьми. Жизнь рядом с монстрами научила меня, некоторое зло нельзя исцелить — его можно только уничтожить.

Но последние два видео… последние две жертвы… они разрушают тот пузырь, который он создал вокруг меня за прошлую неделю, оставляя меня сгорать в этой новой реальности, из которой нет выхода.

На первом видео Орион разливает бензин по подземелью своего отца, по всей видимости, уничтожая следы преступлений. Женщин нигде нет.

Неужели Конрад убил их всех?

Однако посреди комнаты лежит мужчина — весь в крови, задыхающийся, тянущийся к пистолету. Но Орион ударом ноги отшвыривает оружие прочь.

Затем льёт бензин и на него, и мужчина кричит его имя.

Мой муж не обращает внимания на его мольбы, поднимается по ступенями поджигает спичку, бросая её на пол. Всё вспыхивает, и мучительный крик мужчины эхом разносится в тишине, пока экран не темнеет.

Вот как умер Конрад, собственный сын убил его, вероятно, намеренно позволив огню скрыть следы своей причастности.

Орион, должно быть, убил отца первым, потому что на всех остальных видео шрамы у него уже есть. Значит, он не только обернул план Конрада против него самого, но и решил вершить справедливость своими руками, минуя полицию.

Я отступаю назад, качаю головой и пытаюсь смириться с тем, что его отец совершал чудовищные вещи и заслуживал смерти. И всё же это делает Ориона убийцей, какими бы ни были обстоятельства.

Как можно это оправдать?

Законы существуют не просто так, и если каждый начнёт вершить суд по собственному кодексу справедливости, к чему это приведёт нас, как общество?

Но это ещё не всё.

С тяжёлым сердцем я нажимаю на видео с названием «Грант». За прошедшую неделю отец постоянно писал мне, пока Орион не заблокировал его номер и не велел мне не обращать на него внимания.

Он сообщил, что не будет помогать им спасать компанию, и меня это устроило.

Почему здесь есть файл с именем Гранта?

Ладони потеют, и я вытираю их о платье, прежде чем взяться за мышь и нажать на папку.

И в этот момент я жалею, что сделала это.

Потому что то, что я вижу, раз и навсегда разрушает мою сказку и напоминает, почему я всегда предпочитала мифы реальности.

По крайней мере, в мифах никогда не строят иллюзий о счастливых концах и показывают человечество во всей его низкой красе.

Глава 16 «Когда правда выходит на свет, у человека есть два выбора. Принять её. Или бороться с ней. Независимо от того, что он выберет… Его жизнь уже никогда не будет прежней. Потому что… Порой люди предпочитают сладкую ложь горькой правде». Орион Орион

Я допиваю второй кофе за день, читая квартальный отчёт о только что приобретённой компании. Грант едва не довёл её до краха, и удивительно, что там вообще оставались люди, готовые работать.

Как я и говорил, она станет для меня ценным активом, и я восстановлю фирму до прежней славы, чтобы подарить её жене и наконец сделать её законной наследницей.

Это станет последним «иди к чёрту» для тех ублюдков, которые пытались погасить свет того, что принадлежит мне. Глубокое удовлетворение захлёстывает меня при мысли о том, что я наконец-то её удержал.

Моя одержимость ею растёт с каждой секундой, и чем ближе мы становимся, тем сильнее она становится.

Именно тогда двери моего кабинета распахиваются настежь. Я слышу пронзительный голос Элизабет:

— Сэр, вам нельзя сюда входить!

В этот момент в комнату входит поджарый, мускулистый мужчина в костюме-тройке, его магнетическая аура сметает всё на своём пути. Он идёт так, словно весь мир принадлежит ему, и в какой-то мере так оно и есть.

Ибо он — король в полном смысле этого слова, правящий железной рукой, которая способна убить любого по его желанию.

Тёмные волосы с несколькими серебристыми прядями выделяются на фоне смуглой кожи, а разноцветные глаза изучают меня с одновременной скукой и насмешкой, холодной и хищной по своей природе.

Несмотря на то что ему пятьдесят, все знают, с ним лучше не связываться, потому что слово «милосердие» в его лексиконе отсутствует.

— Орион Райт. Наконец-то мы встретились, — обращается он ко мне, поправляя запонки, пока Элизабет растерянно моргает, переводя взгляд с него на меня и, по всей видимости, безмолвно спрашивая, как ей поступить.

Удивительно, что охрана ещё не появилась.

— Отмените все запланированные встречи, — бросает он через плечо, и уголки моих губ непроизвольно дёргаются. Так на него похоже — раздавать приказы там, где у него нет никаких полномочий. — И принесите мне кофе.

— Последний раз, когда я проверяла, я на вас не работаю, а если вам нужен кофе — сделайте сами, — резко отвечает ему Элизабет, и его бровь ползёт вверх.

— Мистер Райт?

— Вы можете идти. Всё в порядке.

Она бросает последний сердитый взгляд на мужчину, прежде чем закрыть дверь. Я ставлю кофе на стол и поднимаюсь.

— Я не в восторге, когда незваные гости врываются в мой кабинет. Не делайте этого больше. Никогда.

Пауза.

— Кто вы и что вам здесь нужно?

Разумеется, я знаю, кто этот человек. Нужно всегда изучать своих врагов, чтобы быть готовым, если они нанесут удар. Однако дать ему это понять было бы с моей стороны роковой ошибкой.

— А, справедливо. Вот, значит, каков этот персонаж, о котором все говорят. Должен признать, ваша репутация вас опережает, и из того, что я слышал… ничего лестного. — Он протягивает мне руку и представляется. — Гаэль Кастильо.

— Если ничего лестного — зачем вы здесь?

Я указываю на кресло напротив, и мы оба садимся одновременно. Гаэль опирается руками о подлокотники, его взгляд, острый, как у ястреба, буравит меня насквозь, ища слабое место, которое он хотел бы использовать. Хотя, зная его методы, он уже собрал досье на мою жизнь и наконец решил, что у него достаточно материала, чтобы предъявить свои требования.

Это значит, что он считает мою жену моим слабым местом. Мгновенно зверь внутри меня рычит при мысли о том, что кто-то может захотеть причинить ей вред.

Он нарушает тишину, голос ровный, черты лица непроницаемы. Кажется, я воочию наблюдаю его легендарный покерфейс, от которого даже самый смелый человек задрожит от страха.

— Я достаточно стар, чтобы знать, как вести бессмысленные вежливые беседы, ходя вокруг да около. Мы оба занятые люди, так что давайте говорить прямо. — Пауза. — Я хочу то, что ваша семья украла у меня.

Откидываясь на спинку кресла, я отвечаю, сдерживая эмоции.

— Понятия не имею, о чём вы говорите. Райты не известны как воры.

— Вы родились в богатстве, и ваша мать оставила вам наследство и у вас хватило ума, чтобы сохранить. Я восхищаюсь такой силой. При этом я сам проложил себе дорогу наверх. Вот в чём разница между нами. Не будем морочить друг другу голову и разберёмся с этим раз и навсегда.

— Вы пробились наверх, убивая людей, — напоминаю я ему, и он одаривает меня улыбкой.

— Вы вступили в картель в пятнадцать лет, и всего через восемь лет устранили босса и сами заняли его место. Позицию, которую вам удавалось удерживать последние двадцать семь лет.

Я постукиваю пальцем по подбородку и делаю вид, что напряжённо о чём-то думаю.

— Разве он не был вашим самым доверенным человеком? Он любил вас как сына, а вы ударили его в спину. Так что вы правы. Мы разные. Я ценю и уважаю верность.

Он смеётся и достаёт из кармана сигару, привычным жестом щёлкая зажигалкой. Прикуривает, выпуская дым, и никотин заполняет пространство между нами.

— Босс стал угрозой для себя и для общества. Это опасно — иметь столько власти, когда позволяешь злу в своей голове одержать верх. Верьте или нет, но убийство может быть милосердием во имя общего блага. — Ещё одна струя дыма. — Уверен, вы это понимаете, ведь вы убили собственного отца и защитили наследие своей семьи. — В ту же минуту, как он упоминает семью, всё безразличие испаряется, и злость сочится из каждого его последующего слова. — Все долги должны быть оплачены, Орион. Верните мне то, что вы украли. Время пришло.

Справедливость.

Я украл у Гаэля справедливость и возмездие, убив Конрада, и с тех пор его душа горит лишь одним.

Он так и не получил возможности отомстить за смерть дочери, и, к несчастью для него, я никогда не мог допустить единственного пути, который ему остался.

— Как я уже сказал. Понятия не имею, о чём вы говорите.

— Я был терпелив с вами. Я уважал то, как вы разобрались с отцом и со всеми сетями торговли людьми, хотя это было моим законным правом. — Он ударяет кулаком по столу, пальцы сжимаются вокруг сигары. — И я даже понял вашу привязанность к нему. У вас было с ним восемнадцать лет. Он больше не ребёнок, которого нужно беречь и защищать. Он уже мужчина, и время ответить за всё пришло.

— Значит, вы знаете, что Актеон — ваш внук.

Его настоящее имя было тщательно охраняемой тайной. Даже Рафаэль не знает его именно по этой причине.

Он вздрагивает при слове «внук», и ярость вспыхивает в его разноцветных глазах. Они похожи даже в своём гневе. Фактически я бы сказал, что Актеон — его вылитая копия. Факт, который ненавидел бы сам Гаэль.

— Не называйте его моим внуком. Конрад изнасиловал мою дочь, и он — результат её страданий. Я никогда не приму его.

Она тоже это знала.

Магдалена тяжело дышит, вцепившись в прут клетки, и её мучительный крик эхом разносится по подземелью, когда она тужится ещё раз. Я наблюдаю, как медленно появляется головка.

— Я ненавижу вашу семью, — шепчет она, снова тужась, и я подхватываю ребёнка в принесённое полотенце.

Пронзительно кричащий красно-синий комочек весь в слизи.

— Мальчик, — говорю я ей.

Она прислоняется к прутьям, пот стекает по её исцарапанной коже, слёзы катятся по щекам, которые она тут же торопливо вытирает.

Она никогда не плачет на людях, и, к несчастью для неё, именно это, вероятно, сделало её любимицей Конрада.

— Не позволяйте Конраду забрать его, — умоляет она слабым голосом, с трудом переводя дыхание.

Она морщится, меняя положение, и я говорю ей:

— Помощь уже в пути. Мой друг — врач. Он поможет вам и позвонит вашему отцу.

Сразу после этого я наконец убью своего отца, потому что никакое наказание, кроме смерти, не будет достаточным для его безумия.

И, может быть, это говорит во мне его кровь, потому что я не против приносить смерть, если это гарантирует, что ни один ребенок не будет страдать.

Лаклан и его верные рыцари, как я их называю, уже переправили всех девушек в тайное место для лечения, прежде чем вернуть их семьям.

Отец в деловой поездке, и единственная причина, по которой Магдалена всё ещё здесь, роды, поэтому я остался с ней, ужасаясь, что она вот-вот родит моего брата в полном одиночестве.

Жизнерадостная девушка, которую я изредка видел на светских мероприятиях и которой понравилось моё имя, хотя она не любила сказки и мифы. Она обожала легенду о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Её отец покупал ей самые разные подарочные издания на эту тему.

— Для этого уже слишком поздно.

Она облизывает пересохшие губы, и наши глаза встречаются. Боль в её взгляде такая сильная, что я едва выдерживаю его.

— Мой отец никогда не примет его. Если он когда-нибудь найдёт его, он… — Её глаза медленно закрываются, дыхание становится всё тише. — Мой отец любит меня больше всего, но ребёнка… ребёнка он возненавидит. Помните об этом.

И спустя мгновение её не стало — она оставила меня с орущим младенцем.

Младенца я называю Артуро Актеон Кастильо, иронично давая ему настоящую фамилию матери, и тем самым делая его невидимым для гнева деда.

— Я был щедрее, чем мог позволить себе любой отец. Я дал ему возможность прожить нормальное детство. Вы не можете требовать большего без последствий.

Его сухой тон возвращает меня в настоящее, и я снова изучаю человека напротив.

Гаэль, возможно, и возглавляет жестокий картель, но у него есть законы и ценности, которым он следует сам и которые заставляет соблюдать всех вокруг.

Потому что нарушение этих правил карается смертью.

Он никогда не похищает и не причиняет вреда женщинам и детям. Более того, он создал организацию, помогающую жертвам сексуального насилия встать на ноги, если им не к кому обратиться, и даже обеспечивает их юридической помощью.

Его враги знают, он никогда не использует их семьи против них.

До тех пор, пока тем не исполнится восемнадцать лет.

После этого у него нет никаких сомнений насчёт того, чтобы убить их сыновей или устроить браки для их дочерей — ради хороших отношений между мафиозными кланами.

Он всегда собирает свои долги.

Единственная причина, по которой он вообще знает об Актеоне, — Конрад прислал ему письмо с фотографией беременной Магдалены, хвастаясь своей победой и тем, что Гаэль никогда их не найдёт. Судя по его дневникам, он хотел скрыть то, что сделал с дочерью Гаэля, но его нарциссическая натура не позволяла держать рот на замке.

Этот ублюдок был извращённым идиотом, которого я убивал бы снова и снова, представься мне такая возможность.

Кроме того, когда Лаклан передал тело Магдалены Гаэлю, тот потребовал вскрытия, которое показало: она только что родила. А поскольку никакого ребёнка нигде не было, он не поверил в историю о том, что дитя умерло.

— Вы ожидаете, что я отдам вам своего брата, чтобы вы убили его?

Он докуривает сигару и давит окурок в пепельнице на моём столе.

— Убить его сейчас было бы слишком лёгким выходом, не правда ли? Сначала он будет страдать, а потом я подумаю, что с ним делать.

Невесёлый смешок срывается с моих губ — это предупреждение, у Гаэля немало наглости, чтобы явиться в моё владение и угрожать жизни моего брата.

— Вот как? Что ж, Гаэль, уверен, вы слышите это нечасто, но можете идти к чёрту со своим предложением. Я не отдам вам брата.

Мышца на его щеке дёргается. Представляю, как редко, если вообще когда-либо, с ним так разговаривают, и при любых других обстоятельствах я бы так не стал. Я уважаю этого человека, несмотря ни на что, и сочувствую его боли. Я могу понять его точку зрения.

— Если вы пришли ко мне, значит, не смогли найти его самостоятельно, и так оно и останется. Он не имеет никакого отношения к прошлому. Все причастные к похищению и надругательству над вашей дочерью мертвы. Я позаботился об этом.

— И тем самым вы лишили меня выбора. Он должен ответить за то, что его отец сделал с моей дочерью. — Я не упускаю, что он не называет Магдалену матерью моего брата. — Это так же неизбежно, как восход и закат солнца.

— Я тоже сын Конрада. Мне было восемнадцать, когда он сделал то, что сделал. Почему бы вам не отомстить мне вместо брата?

— Иногда нам приходится расплачиваться за грехи наших отцов. Такова жизнь — жестокая и несправедливая.

Актеон никогда не был идеальным ребёнком, но я вырастил его, и он мой брат. Я никогда не позволю никому причинить ему вред.

— Почему не я? — повторяю я снова.

Я так и не понял, почему он не пришел за мной.

— Потому что вы доказали мне, что вы сын своей матери. И кроме того… без обид, Орион, но Конрад вас ненавидел. У него не было к вам никакой привязанности.

— Он мёртв. Ему будет всё равно, что вы убили его любимого ребёнка.

— Моя дочь тоже мертва, и я не успокоюсь, пока не получу расплату за её смерть.

Мы оба встаём и смотрим друг другу в глаза.

— Рано или поздно я его найду. Вы не сможете прятать его вечно. Он не ваш сын. Он не является и никогда не станет Райтом.

Если бы он только знал, что я никогда не воспитывал Актеона во лжи и не притворялся его отцом.

Честность превыше всего — вот девиз наших братских уз.

Актеон знает, что с ним произошло и как он появился на свет, потому что я понимал, узнать об этом позже могло бы стать катастрофой для его психики.

Он знает всё, кроме того, кто его дед. Он считает, что его мать была сиротой, которую Конрад нашёл на улице.

— Но для меня он Райт. Я дал ему это право. Я никогда не позволю вам причинить ему вред, и если вы хотите войны — война будет. Я не один в этом мире, позвольте напомнить вам этот маленький факт, который вы склонны забывать.

Гаэль смеётся, засовывая большие пальцы за пояс брюк.

— А, да. Мне известно о Райтах и их семейных связях со Скоттами. Которые, в свою очередь, имеют всевозможные контакты с различными убийцами и мафиозными синдикатами, — цедит он сквозь зубы. — У вас есть три месяца, пока ему не исполнится восемнадцать. После этого, если вы хотите войны — она будет. — Щелчок языком. — Советую хорошенько подумать над этой идеей. Вы женились и, похоже, любите свою жену. Я был бы огорчён, если бы она или ваши будущие дети стали жертвами всего этого. Поверьте, это тяжкое бремя.

Я выпрямляюсь.

— Не говорите о моей жене, Гаэль.

При всём сочувствии к его боли моё терпение тоже имеет предел. Ещё немного — и я сверну ему шею.

— Успокойтесь, Райт. Я не трогаю женщин. Я не Конрад. — Щелчок пальцами. — Я лишь констатирую факты. Отдайте его мне, и мы разберёмся между собой. Если он мужчина, он примет любое наказание, которое я ему назначу.

— Наказание за то, что он родился?

Он хлопает в ладоши.

— Я достаточно потратил времени. Вы получили мой совет, предложение или предупреждение — называйте как хотите. Мне всё равно. Я жду его на пороге своего дома в день его восемнадцатилетия. Время пришло расплатиться по долгу, который ваша семья мне должна.

Он разворачивается и направляется к двери, но мои следующие слова останавливают его на полпути.

— У него глаза Магдалены. Ваши глаза.

Он смотрит через плечо — взгляд непроницаем, тело напряжено.

— Он сын своей матери тоже, Гаэль. Вы не обязаны принимать или признавать его. Вы вправе его ненавидеть. У вас нет никакой ответственности перед ним. Но вы не можете причинить ему вред. Принцип «око за око» здесь не работает. Потому что Конраду будет всё равно так или иначе.

Между нами повисает тяжёлая тишина, и он полуоборачивается ко мне — на его чертах оседает расчётливое выражение. В этот момент я понимаю, почему его называют одним из самых хитрых людей среди криминальных авторитетов.

— Он знает обо мне?

Должно быть, он читает ответ на моём лице, потому что продолжает.

— Вот именно.

Пауза.

— Моя дочь должна была стать моей наследницей. Она была смелой, умной, красивой и очень хитрой. Качество, совершенно необходимое в делах с мафиозными структурами. Боец, который, я знаю, изо всех сил пытался выжить, и я уверен, что Конраду не удалось сломить её дух. Она стала бы первой женщиной, возглавившей наш картель, но вместо этого у меня есть лишь её могила.

Он выдыхает и снова берёт себя в руки.

— Давайте заключим сделку, Райт. Скажите ему правду и посмотрите, что он сделает. Его выбор докажет мне, чья кровь в его жилах сильнее. Или будет война. Хотя я не уверен, кто в здравом уме захочет воевать за труса.

Бросив это на меня, он возобновляет ходьбу и через мгновение исчезает. Я тем временем взвешиваю его слова.

Сказать Актеону правду — всё равно что помахать красной тряпкой перед быком. Он примет вызов и, скорее всего, отправится к Гаэлю, готовый играть в любые игры, которые старик сочтёт нужными.

Вопреки тому, что думает мой младший брат, я знаю о его наклонностях и о том, чем он занимается в свободное время.

И о том, где он приобрёл все свои навыки.

Гаэль и Актеон вместе со своей объединённой яростью подожгут этот мир. Они похожи и в то же время так по-разному ненавидят.

Оба тоскуют по Магдалене каждый по-своему и никогда не имели возможности восстановить справедливость для неё.

Актеон собирает свои игрушки из песочницы и бежит ко мне, хватая меня за руку. Хотя мне до сих пор странно, что этот пятилетний малыш всюду ходит за мной следом, я ни за что не отпущу его.

Эрос предложил отдать его в приёмную семью, чтобы защитить, и наблюдать за ним на расстоянии.

Но я не смог.

Лицо его матери не выходило из моей головы, преследуя меня во сне, а мысль о том, что Актеон может пострадать, попав в плохую семью, не давала мне покоя.

Я был обязан Магдалене воспитать его, даже если понятия не имею, что, чёрт возьми, делаю. Скрывать его от прессы и от мира — само по себе задача не из лёгких. Я рад, что рядом есть Эрос и мои кузены, помогающие создать ему спокойную жизнь.

— Орион.

Он дёргает меня за руку, и я останавливаюсь, опуская взгляд на него.

— Ты любишь меня?

Не знаю, что такое любовь, но я готов защищать и умереть за этого малыша. Правда едва ли успокоит его, поэтому я говорю то, чего он ждёт.

— Да. Конечно.

Я взъерошиваю ему волосы, а он прижимается ко мне, обхватывая крошечными руками мои колени.

— Всё в порядке?

Поскольку его существование — тайна, он учится дома у частных репетиторов, подписавших соглашение о неразглашении. Когда он дойдёт до третьего класса, я планирую отправить его в одну из самых престижных частных школ в мире, где никто никогда его не тронет.

Мой брат получит лучшее образование, и я уже открыл для него трастовый фонд.

Это единственный способ, которым я умею искупать грехи нашего отца.

Он кивает, крепче обнимая меня.

— Я тоже люблю тебя, Орион. — Он запрокидывает голову. — Я всегда буду защищать тебя.

Это вызывает у меня смех.

— Мне не нужна защита, маленький охотник.

— Буду, — упрямо настаивает он, а потом расплывается в беззубой улыбке. — Потому что ты единственный, кто меня любит.

Актеон сделает всё ради меня, а значит — подчинится условию Гаэля.

Я не позволю этому случиться.

Мой брат не одинок в этом, и он не будет один на один с гневом деда за то, над чем у него не было никакой власти.

Звонок телефона прерывает мои мысли. Я беру трубку и вижу на экране имя Леона.

— Что случилось? — спрашиваю я сразу, потому что семейный дворецкий никогда мне не звонит.

Он прочищает горло, и в каждом его слове я слышу тревогу.

— Дианы нет.

Я застываю.

— Что?

— Её нет. Она тайком ушла, никому не сказав, и пропала.

Тысячи сценариев проносятся в голове, и я уже готов броситься вслед за Гаэлем с требованием вернуть жену, когда Леон останавливает меня.

— Она была в вашем крыле. Она всё видела.

Матильда и Леон были единственными, кто знал, что произошло все эти годы назад. Они хранили мои тайны с такой железной верностью. Именно они перед пожаром очистили особняк, помогая мне защитить личность Актеона. Для всех остальных работников дома Актеон — двоюродный брат Раша и Рафаэля по материнской линии. Матильда, может, и держится с ним сурово, но она заботилась о нём, когда он был маленьким.

— Я разберусь с этим.

— Орион, я не думаю, что она сможет…

Я вешаю трубку, не дослушав Леона, и хватаю пиджак, покидая кабинет с единственной мыслью в голове.

Мне нужно найти жену и напомнить ей, что я пытался дать ей выбор.

Выбор, от которого она отказалась.

А это значит — мы связаны друг с другом навсегда.

Монстр я или нет — я её, и ей придётся это принять.

И если мне придётся охотиться за ней, чтобы донести эту мысль?

Пусть так.

На этот раз Диана от меня не уйдёт.

Глава 17 «Безопасная гавань. Я думала, что у меня она есть. Оказалось, что как только выходишь замуж за охотника, у тебя её больше не будет. Потому что он найдёт тебя где угодно. Даже в аду». Диана Диана

— Я очень беспокоюсь, Диана, — говорит экономка, пока я переодеваюсь в длинное белое платье, бабушка не позволяет носить здесь ничего другого.

По её мнению, тот, кто входит в её владения, обязан быть одет подобающе, для женщин это означало приличные длинные платья, для мужчин — костюмы. Так она выказывала уважение к дому, передававшемуся от матери к дочери из поколения в поколение, тому самому дому, который она намеревалась отдать мне. К несчастью, она заболела прежде, чем успела переоформить документы на моё имя.

К счастью, он стоит в самой глуши, и отец всегда считал его «слишком маленьким, чтобы быть хоть для чего-то полезным». Архитектура здесь своеобразная и интересная, но никто не стремился приобрести это поместье. У него есть красивый сад, однако это совсем не то, что роскошные особняки высшего общества.

Это позволило мне сохранить ключи и приезжать сюда всякий раз, когда нужно было отдохнуть или просто закрыться от мира.

Единственные, кто следит за домом — Марта, та самая экономка, и её муж, садовник. Не знаю, откуда они до сих пор получают зарплату. Думаю, они остались бы здесь, даже если бы им не платили ни гроша.

— Это так на вас не похоже, — снова бормочет Марта, когда я берусь за лук и стрелы, проверяя острые наконечники.

В прошлый раз, когда я с ними упражнялась, наконечники повредились, и пришлось заказывать новый комплект. Обуви я не надеваю, предпочитаю чувствовать землю под ногами, чтобы лучше улавливать погоду, и направляюсь к двери. Уютный одноэтажный домик не помешало бы отремонтировать, но он может потерять своё очарование.

— Я очень беспокоюсь, — повторяет она.

— Почему вы беспокоитесь? Я всегда приезжаю сюда для занятий стрельбой из лука и отдыха.

Я приезжала бы чаще, но с тех пор как бабушка заболела, находить покой в этих стенах стало тяжело. Раньше они умели исцелять меня, создавая защитный кокон от отца и брата. Когда же её положили в больницу, казалось, этот кокон разрушился, и приезды сюда стали приносить больше боли, чем облегчения. К тому же я не хотела ещё сильнее привязываться к этому месту, зная, что отец продаст его просто назло мне.

— Это было раньше. Теперь вы замужем. Это плохой знак.

Я останавливаюсь и смотрю на неё.

— Плохой знак?

Она кивает, поправляя кружку на подносе и придвигая её ближе к печенью с шоколадной крошкой. Эта женщина всегда пытается меня накормить.

— Да. Вы используете стрельбу из лука, чтобы выплеснуть раздражение. И вы здесь одна. Это означает, что в вашем браке есть проблемы, и это меня беспокоит.

Прекрасно.

Моя лучшая подруга тоже это заметила, именно поэтому я весь день избегала её звонков. Я не знала, как объяснить, что мой муж — серийный убийца, причём далеко не заурядный.

Она сочла бы меня сумасшедшей идиоткой и вызвала полицию, чтобы меня спасти.

— Перестаньте мучить нашу девочку, Марта. Её брак — это её и только её дело. — Мартин машет мне рукой, когда мы выходим из дома, он подстригает кусты и ухаживает за всей растительностью вокруг. — Дайте ей отдохнуть.

— Хорошо. Тогда приготовь ружьё. На случай, если её муж явится сюда в гневе.

— Женщина, я в жизни не держал ружья в руках, а ты хочешь, чтобы я угрожал им её мужу?

Она упирает руки в бока и кивает.

— Да.

— Ну, ладно.

И он возвращается к своей работе, а Марта лучезарно улыбается мне.

Покачав головой над их взаимодействием и тем, как легко выглядит их брак, я иду на своё привычное место в саду, где на расстоянии друг от друга расставлены несколько мишеней.

Я кладу лук и стрелы на землю. Берусь за бутылку с водой, делаю глоток и поднимаю взгляд — тёмные тучи собираются, но дождём не пахнет.

Порыв ветра облепляет платье вокруг ног, и Марта цокает языком.

— Погода ужасная для стрельбы из лука.

Да, ветер сегодня не мой друг. Но какой смысл в стрельбе из лука, да и в любом другом спорте, если нет никакого вызова?

— Всё нормально.

— Ладно, ладно. Оставляю вас в покое. Скоро будем ужинать в доме. Выпейте чаю. Ветер ледяной.

Она ставит поднос на садовый столик и похлопывает меня по плечу.

— Хорошо вам провести время, дорогая.

Через силу улыбнувшись, я жду, пока она войдёт в дом, а затем выдыхаю и наконец позволяю мыслям вернуться к тому, что я обнаружила дома.

Нет.

В доме Ориона.

Пока я не пойму, что со мной происходит и что я чувствую по поводу всех истин, которые узнала сегодня утром… у меня нет дома.

Что само по себе грустный факт.

Беря лук и стрелу, я оттягиваю руку назад и сосредотачиваюсь на мишени передо мной. Она стоит почти у деревьев, и как только ветер на секунду стихает, я отпускаю и наблюдаю, как стрела попадает точно в яблочко.

Мой муж — убийца, сколько бы я ни переворачивала факты и ни убеждала себя, что он действовал во имя общего блага. Пусть он и спас жизни, устранив всех этих людей… правда остаётся неизменной.

Он убийца, и на его руках кровь, которую никто и ничто никогда не смоет.

Подхватывая ещё одну стрелу, я смещаюсь влево и оттягиваю руку назад, сосредотачиваясь на мишени, стоящей чуть криво в нескольких шагах от первой.

Порыв ветра бьёт мне в лицо, волосы отлетают назад. Я выравниваю дыхание и жду.

Когда момент оказывается подходящим, я отпускаю и попадаю ещё в одно яблочко, хотя стрела едва держится.

Я недовольно хмыкаю и возвращаюсь к садовому столику.

— Что мне делать? — шепчу я, жуя печенье, пока в памяти мелькают моменты, проведённые с Орионом.

Прекрасные, манящие воспоминания о том, как впервые в жизни чувствовала себя обожаемой и желанной. Даже любовь бабушки была условной, и я всегда боялась её потерять. Она взяла меня к себе и приняла как внучку, дав возможность получить хорошее образование и крышу над головой. Она даже поощряла мою любовь к чтению, и мы вели долгие беседы о разных историях, или она делилась городскими сплетнями за бокалом скотча. Однако она никогда не защищала меня от отца и Гранта, молча принимая их обращение со мной, и когда видела раны у меня на спине, советовала никогда об этом не говорить.

Ведь семейные дела не обсуждают с посторонними.

Мой муж заставил меня поверить, что можно просто быть собой.

Но что это говорит обо мне, если мне всё равно, что он сделал? Я ненавижу то, что он сделал, и не могу это оправдать, ведь законы и правила существуют не просто так. В конце концов, нельзя просто ходить и убивать людей.

Оправдывает ли цель средства в данном случае?

Стряхнув крошки с рук, я беру ещё одну стрелу и смотрю на третью мишень, стоящую чуть правее, дальше от двух предыдущих, и оттягиваю руку назад, стискивая зубы, когда раскат грома разносится по небу, за ним следует молния. Ветер усиливается, лишь чтобы мгновение спустя стихнуть.

Я делаю выстрел и наблюдаю, как стрела летит прямо к мишени, но на этот раз падает в нескольких сантиметрах, когда очередной порыв ветра настигает нас и не позволяет ей достичь цели.

Взглянув на небо, я ворчу:

— Нельзя ли дать мне выпустить пар? Я принимаю здесь судьбоносные решения.

Вернее, прихожу к осознанию того, что мои нравственные устои не так уж высоки.

Действовать во имя общего блага всё равно делает его злодеем.

Впрочем, я никогда особо не была привязана к героям в своих историях.

Делает ли это меня такой же плохой, как он?

— Есть ещё Грант.

Он не мёртв. Посмотрев запись, я позвонила нашей прежней экономке, чтобы узнать, что происходит, и выяснила, что последнюю неделю он лежит в больнице. Многочисленные травмы указывают на то, что его подвергли жестоким пыткам, но он отказывается говорить об этом, даже властям. Несмотря на то что он жив, врачи говорят: восстановление будет трудным, и некоторые физические функции к нему уже не вернутся.

И шрамы.

Его тело буквально покрыто ими, и каждый в точности повторяет те, что у меня на спине, словно Орион намеренно сыпал соль в раны, чтобы они никогда не затянулись.

Я должна была бы прийти в ужас… однако маленькая девочка, которая всё ещё живёт внутри меня и которую он терроризировал просто за то, что я существовала, ликует от того, что с ним случилось.

Потому что Орион сделал с ним всё то, что Грант делал со мной в детстве. И больше.

Справедливость, которую никто другой мне бы не дал. И если это неправильно с точки зрения общества… имеет ли это для меня значение?

Где было общество, когда отец и брат издевались надо мной? Когда я приходила в школу с синяками, для которых они придумывали тысячу оправданий? Когда умерла мама?

Я сбежала из особняка, потому что там не могла думать.

Здесь, в своём убежище, я вижу всё ясно. И пусть это рисует меня далеко не в лучшем свете — мне всё равно.

И, может быть, именно это страшнее всего.

Если это означает, что такие люди, как Конрад и Грант, будут наказаны — мне всё равно, что делает Орион.

Я знаю, что он никогда не причинит вред невиновному.

Он избирательно жесток, хотя большинство психологов скажут, что это всё равно делает его психопатом, нормальные люди не совершают преступлений, искупая грехи отца.

Общество наказывает тех, кто ищет справедливости самостоятельно, и при этом так часто подводит тех, кто действительно в ней нуждается. Стоит ли удивляться, что некоторые не желают ждать и действуют по собственному усмотрению?

Это никогда не оправдание, но, пожалуй, я могу с этим жить, пока он не теряет голову, потому что тогда я уйду и убегу.

Нет.

Я пойду в полицию и буду наблюдать, как его посадят.

Моя любовь — не разрушительная вещь, и я никогда не захочу, чтобы мои дети страдали так, как я. Моя любовь никогда не оправдает плохое или жестокое обращение. Мама научила меня: сколько бы ты ни любила человека, если он гнилой внутри — он не изменится.

Он лишь запятнает тебя, пока от твоей души ничего не останется.

Я застываю, руки зависают над очередной стрелой, когда меня настигает осознание.

Я люблю его.

Более того, должно быть, я влюбилась в него с первого взгляда.

Я никогда никого раньше не любила. Точнее, у меня никогда не было серьёзных отношений ни с одним мужчиной. Я доверилась ему настолько, чтобы открыться ему, несмотря на то, что всю жизнь знала лишь жестоких мужчин. Что, если я выбираю его только потому, что он первый, кто проявил ко мне доброту, и в итоге воспользуется этим?

Ведь легко привязать к себе невинное существо, правда? Оно ничего лучшего не знает и поверит чему угодно.

Нет.

Я не ребёнок. Я взрослая женщина, и я знаю, что чувствую и чего хочу.

Он не манипулировал мной, добиваясь своего — он давал мне все возможности уйти. И он предупреждал меня, что будет, если мы переступим черту.

Что не отпустит меня, как только мы её переступим, и я сделала этот выбор добровольно.

Я по-прежнему его придерживаюсь.

Я хочу жизни с мужчиной, которого люблю и который любит меня, но способен ли такой человек, как Орион, любить кого-то?

Одержимость — это совсем не то же самое, что любовь, хотя они могут существовать на одной траектории. Одержимость несёт много разрушений, тогда как любовь должна исцелять надломленные души.

Понимает ли он вообще это чувство?

— Тебе нужно поговорить с ним, — говорю я себе, беря стрелу и сосредотачиваясь на четвёртой мишени. — Внутренний монолог не даст тебе ответов.

Я почти готова попробовать выбить очередное яблочко, когда голос отца разносится в вечернем воздухе, мешаясь с раскатами грома.

— Маленькая стерва!

Я резко оборачиваюсь и вижу, как он идёт ко мне в потрёпанном костюме, и на его лице такой гнев, какого я прежде не видела.

— Ты всё разрушила, — шипит он, закатывая рукава.

В животе просыпается знакомый страх. Закатанные рукава всегда означали, что сейчас последует наказание.

— Мой сын в больнице из-за тебя. Мы потеряли бизнес и будем вынуждены продать всё имущество, чтобы расплатиться с долгами. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Мне не следовало доверять тебе что-то исправить. Ты — проклятие этой семьи.

Не думая, я пускаю стрелу в его сторону, пока он продолжает надвигаться на меня, и он ахает от потрясения, когда она вонзается у его ног, слегка задевая голень.

— Что ты делаешь, глупая девчонка?

Быстро беря ещё одну стрелу, я направляю её на него и говорю, холод сочится из каждого слова, пока я решаюсь сделать то, чего никто никогда не делал. Защитить маленькую девочку, которая всё ещё живёт во мне. Он больше не имеет права причинять ей боль.

— Не подходи ко мне.

— Ты собираешься в меня выстрелить?

Он делает ещё шаг вперёд, игнорируя моё предупреждение, и моя стрела пронзает его икру. Болезненный вскрик отца — музыка для моих ушей.

— Ты сошла с ума?

Он хватается за стрелу и вырывает её, кровь пачкает наконечник. Это всего лишь царапина и особого вреда не нанесёт.

— Вот как ты отплачиваешь мне за всё, что я для тебя сделал?

Замечаю, что он не делает больше ни шага, когда я беру новую стрелу. Отец годами демонстрировал, что его ненависть ко мне намного сильнее здравого смысла.

— Ты ничего не сделал для меня. Ты завёл роман на стороне, а потом наказывал нас за свою слабость. Если уж на то пошло, это ты сломал нашу жизнь.

Он фыркает.

— Ты получила куда больше, чем заслуживала, и доказала мне, что ты дочь своей матери. Прыгнула прямо в постель к тому, за кого вышла замуж, и повернулась к нам спиной. Он хочет отдать тебе компанию. Тебе! Незаконнорождённой!

Он кричит, и хотя в прошлом его слова причиняли мне боль — теперь они значат для меня немного. Мой отец — настоящий монстр, и Орион со всеми своими пороками никогда не сможет сравниться с ним.

Он никогда не обидит свою дочь, это я знаю без тени сомнения. Он растил Актеона, несмотря на все ужасные обстоятельства его рождения, а мой отец не мог даже взять на себя ответственность за собственные поступки.

Тепло разливается во мне при мысли о том, что он хочет отдать мне компанию, хотя она мне и не нужна. Я не хочу сохранять наследие, которое принесло мне столько боли.

— Я горжусь тем, что я дочь своей мамы. По крайней мере, у неё было сердце. Не уверена, что перекачивает кровь в твоих венах.

Его дыхание учащается, он делает шаг вперёд, но тут же замирает, когда я натягиваю тетиву, направляя стрелу прямо на него, пока мы стоим лицом к лицу.

— Ты забрала у меня всё. Мою любимую жену. Мою ком…

Мой смех обрывает его.

— Твою любимую жену? Если ты так её любил, может не стоило ей изменять. — Он сжимает кулаки. — Твой сын — избалованный бездарь, у которого нет никаких способностей к семейному бизнесу. Единственный человек, который всё у тебя отнял — это ты сам. Потому что ты трус, который никогда не мог признать своих ошибок.

И, сказав это, я наконец освобождаюсь от вины, которая поедала меня всё детство.

Всю свою жизнь я чувствовала себя виноватой за то, что просто родилась, ведь в моей голове без меня мама была бы свободна от него. Она бы ушла и нашла счастье с кем-то другим. И тогда моё существование не стало бы позором для отца.

Но это была лишь детская иллюзия.

Мои родители сами делали свой выбор, и всё, что с ними произошло — результат этих выборов.

Мне следует перестать оглядываться назад и сосредоточиться на будущем. А в моём будущем есть мужчина, который действительно обожает меня, и часть этого обожания — разбираться с теми, кто причинял мне боль.

Как я вообще могу ставить ему это в вину?

— Ты — моя главная ошибка, и ты думаешь, что можешь жить счастливо?

Мои глаза расширяются, когда он достаёт из кармана пистолет и снимает его с предохранителя. Пустить стрелу в его сторону не поможет — он нажмёт на курок быстрее, чем я успею выстрелить.

— Мне нечего терять. Но и тебе я не дам жить.

Прежде чем он успевает выстрелить, между нами раздаётся свистящий звук, и он вскрикивает — пистолет падает на землю, когда отец опускается на колени. Его руки вцепляются в траву, и тут я замечаю стрелу, торчащую у него из спины. Серый пиджак медленно окрашивается красным. И снова рана недостаточно глубока, чтобы убить, но она причинит боль и повредит позвоночник. Если вовремя не оказать помощь, это будет иметь для него смертельные последствия, рана совсем близко к артерии.

Я поднимаю глаза и встречаю собственнический, яростный зелёный взгляд.

Орион держит собственный лук и бросает вверх ещё одну стрелу, подхватывает её в воздухе, крутит и посылает прямо в нижнюю часть спины моего отца. Это вырывает у него очередной мучительный крик, переходящий в болезненный стон.

Он только что выстрелил в моего отца, и самое страшное — мне почти всё равно. Единственное, о чём я могу думать, мой муж нашёл меня, и он выглядит взбешенным!

В памяти всплывает разговор нескольких дней назад на острове, когда мы исследовали семейный дом Раша.

— Зачем ему столько мишеней?

Я указываю на стрельбище вдали, и Орион обвивает рукой мою талию. Я замечаю топоры, лежащие на столе, и бормочу:

— О.

Мой нос морщится от отвращения.

— Он любит бросать топоры.

— В них есть своё обаяние, не находишь?

Орион трётся щетиной о моё плечо, и я смеюсь.

— Они быстро достигают цели, и погодные условия редко влияют на их точность.

— Топоры очень опасны. Ими легко пораниться тому, кто бросает. — Некоторые к тому же тяжёлые, если неопытный человек возьмёт один и решит поиграть, он может причинить больше вреда, чем пользы. — Я предпочитаю стрельбу из лука.

Он разворачивает меня к себе и запускает пальцы в мои волосы, откидывает мою голову назад и прижимается губами к моим в нежном поцелуе, пока солнце ярко светит вокруг нас и вдали слышны крики чаек.

— Конечно же, моя прекрасная охотница.

Закатив глаза, я хлопаю его по груди и вздыхаю.

— Это было так банально.

— Было, не спорю.

Мы вместе смеёмся.

— Хочешь узнать маленький секрет?

— Всегда.

— Я тоже предпочитаю стрельбу из лука. Более того — перед тобой чемпион.

Я обвиваю руки вокруг его шеи и привстаю на цыпочки, наши губы на расстоянии одного вздоха.

— Неужели?

Его пальцы впиваются в мои бёдра, притягивая меня ближе, и я задыхаюсь, когда моё тело прижимается к его мышцам.

— Да. В моей частной школе любили проводить всякие соревнования, и маме нравилась идея, что её Орион владеет стрельбой из лука, это как-то совпало. После её смерти это стало тем, что я продолжал делать. Просто ради неё.

Его глухой смешок холодит мне кровь.

— Конрад ненавидел это, что лишь усиливало моё желание добиться успеха в этом виде спорта.

Сердце переворачивается в груди от отголосков боли, всё ещё звучащей в его голосе, поэтому я обнимаю его крепче и шепчу:

— Хочешь узнать маленький секрет?

Он кивает.

— Я тоже была чемпионкой в своей школе.

— Тогда мы очень подходим друг другу, не правда ли, дорогая?

Он кусает кончик моего носа.

— Может, устроим собственные соревнования?

— Это зависит от обстоятельств. Ты плохо переносишь поражения?

— В своей жизни я никогда не проигрывал.

— Тогда мне жаль разрушать твои иллюзии.

— Мне нравится твоя уверенность, дорогая.

Оказывается, те, кто говорит «будь осторожен в своих желаниях», совершенно правы — я бы предпочла никогда не знать его остальных секретов.

— По крайней мере, теперь понятно, в кого Грант такой тупой, — говорит Орион, проходя мимо моего отца и пиная его в живот.

Тот вскрикивает и падает на бок.

— Твоей главной ошибкой было то, что ты причинял боль моей жене всю её жизнь. Так что я прослежу, чтобы тебе было больно всю оставшуюся твою.

Марта и Мартин выбегают из дома — их челюсти отвисают при этом зрелище, пока муж обращается к Тимоти, стоящему за ним.

— Отвезите его в ближайший полицейский участок. Позвоните Рафаэлю и скажите ему, чтобы выпустил все файлы. И отдайте им нашу запись. Никаких сделок с обвинением. Я хочу, чтобы дело получило широкую огласку. Пусть весь мир узнает, что он сделал с Дианой и её матерью. И я не хочу, чтобы нас беспокоили следующие двадцать четыре часа. — Он переводит взгляд на людей за моей спиной. — Вы можете жить здесь сколько угодно. Я буду платить вам зарплату и оплачивать ежегодный отпуск. Даю вам слово.

Они кивают.

— А теперь, пожалуйста, оставьте меня наедине с женой. Нам есть что обсудить.

— Нет.

Никто меня не слушает. Мартин и Тимоти подхватывают стонущего отца и волокут его к машине, где небрежно бросают внутрь, после чего все садятся в автомобиль и машут мне рукой на прощание.

Ну и толку с этого. Вся эта ситуация нереальна! Кто в здравом уме оставит женщину с разъярённым мужчиной, который едва не убил её отца?

Справедливости ради, Мартин и Марта никогда не любили мою семью. Думаю, они терпели бабушку лишь потому, что обожали эту землю, и всегда питали ко мне слабость, так как своих детей у них нет.

И всё же, разве они не должны были проявить хоть немного больше беспокойства, вместо того чтобы бросить меня?

— Ты убежала от меня, — говорит Орион, снимая пиджак. — Он бросает его в сторону, потом снимает туфли и носки. — Тебе не следовало этого делать, моя прекрасная роза.

— Ты лгал мне.

Я делаю шаг назад, и желудок несколько раз переворачивается, когда он берёт стрелу со стола — лук по-прежнему висит у него на плече.

— Ты чудовище.

Я произношу слова, которые верны для всего мира, но не для меня. По моему мнению, настоящие чудовища — это такие люди, как Конрад, Грант и мой отец. Омерзительные и гнусные личности, стремящиеся подчинить всех своим эгоистичным желаниям и эксплуатировать невинных в своё удовольствие. Подлые люди, которых никогда не победить добром, потому что они его не понимают и не боятся.

Нет.

Только зло схожей природы способно уничтожить их, оставив после себя лишь пепел.

Но означает ли это понимание, что я должна принять Ориона и его нравственность? Кем тогда это делает меня?

Его соучастницей?

Мышца на его щеке дёргается, глаза блестят с такой силой огня, что я почти чувствую, как он обжигает мою кожу.

— Нет, дорогая. Я охотник.

Ещё один осторожный шаг назад, я облизываю пересохшие губы и спрашиваю:

— Что это должно значить?

У него есть для меня свой вопрос.

— Почему ты убежала от меня, Диана?

— Потому что ты лгал мне, — повторяю я.

Зловещая улыбка искривляет его губы, и он шипит сквозь зубы. По всему телу рассыпаются мурашки, жжение скользит по коже.

— Нет, дорогая. Ты хотела, чтобы я тебя преследовал.

О боже.

Это признание, произнесённое его тихим, соблазнительным голосом, не позволяет мне прятаться за маской и заставляет смотреть правде в глаза.

Я и правда этого хотела, не так ли?

Всю свою жизнь все воспринимали моё присутствие как крест, который приходится нести.

Мама любила меня так, как умела, но всё же без колебаний отказалась бы от меня, если бы это означало, что отец останется с ней.

Бабушка приняла меня, потому что в моих жилах текла кровь её сына. Однако она никогда по-настоящему не пыталась меня узнать, а когда заболела — совсем забыла обо мне. У неё бывают проблески узнавания, когда дело касается Гранта или отца, но никогда меня.

Отец и брат… тут мне нечего добавить.

У меня никогда не было человека, которому я была бы нужна настолько, чтобы он боролся за меня, человека, чьё отсутствие приносило бы радость, а не боль.

Это было испытанием для Ориона?

Потому что если бы я не приняла его образ жизни, то позвонила бы в полицию, а не убегала бы, подставляя себя под его возможный гнев.

Нет.

Вместо этого я оказалась здесь — идеальном месте для охоты для такого одержимого человека, как Орион.

— Диана. — Раздался раскат грома, и у меня перехватило дыхание, когда пошел мелкий дождь. — Беги.

И я так и сделала.

Глава 18 «Любить злодея — это выбор. Какая забавная идея. Ведь любовь — это вовсе не выбор. Если бы это было так… у нас не было бы столько трагических историй. В конце концов… Любовь — это и есть наша величайшая сила, и наша самая большая слабость». Диана Диана

В великолепном саду эхом отдается свистящий звук.

О боже!

Он действительно пускает стрелы в мою сторону, и я не понимаю, что за восторженный трепет скользит по моим венам, пробуждая каждый инстинкт в моем теле и даря мне волнующее ощущение. Это обещает что-то порочное.

Я представляю себя другой Дианой — добродетельной и умелой охотницей, которая бежала от своих чувств. Чувств, которые угрожали всему, во что она верила, и все же она желала, чтобы охотник поймал ее и загнал в ловушку.

Чтобы у нее не осталось выбора в этом деле, и она поддалась своим самым глубоким желаниям, не нарушая обет целомудрия.

Что бы она почувствовала, окажись сейчас на моем месте?

Я закрываю глаза и на мгновение притворяюсь, будто живу между страниц моего любимого мифа.

И пропускаю через себя те эмоции, которые, должно быть, испытывала Артемида.

Гром сотрясает небо, и я резко дёргаюсь в сторону, когда стрела приземляется прямо рядом со мной, напоминая об опасности, подстерегающей меня в эту прекрасную, но роковую ночь.

В конце концов, охотник явился без приглашения, уничтожая всех на своем пути, ведь он пришел ради одного, и только одного.

Завоевать и разрушить.

По крайней мере, пока его глаза не останавливаются на мне, и они наполняются таким жаром, что он сжигает меня изнутри и пробуждает запретные эмоции, которые могут стоить ему жизни.

Однако он враг с дурными намерениями, и покориться ему означало бы для меня гибель, а этого я никогда не могу допустить.

Еще одна стрела приземляется позади меня, и я качаю головой, тяжело выдыхая. Сняв с плеча собственный лук, я нацеливаю стрелу в его сторону, прямо в сердце. Он ловит ее в самый последний момент, прежде чем она вонзится ему в грудь.

Я ахаю от его мастерства, чувство тревоги переполняет меня до краев.

Он шипит сквозь зубы, переворачивает стрелу и закладывает ее в свой лук.

— Диана. — Его соблазнительный и зловещий тон скользит по моей коже, но все внутри меня кричит о том, что нужно держаться от него как можно дальше, ведь он не успокоится, пока не разобьет меня на мелкие кусочки.

Кусочки, которые будут принадлежать ему и сделают меня уязвимой перед всеми остальными.

— Иди сюда, дорогая. — Он отправляет украденную стрелу в мою сторону, и я, перехватив в кулак юбку платья, мчусь в сад, пока резкий ветер бьет меня по щекам, волосы развеваются назад, а босые ноги стучат почти бесшумно по мокрой от дождя траве.

— У этой охоты будет только один победитель. — Стрела приземляется справа от меня.

— И это будешь не ты, — кричу я через плечо, сворачивая налево, пока проливной дождь льется с неба, затуманивая мне зрение. Тем не менее, я бегу по саду, желая найти выход из ловушки, которую он создал.

— Выхода нет. Ни сегодня, ни когда-либо еще. Потому чтоты моя .

Пальцы сильнее сжимают платье, когда решимость наполняет каждую клетку моего тела, заставляя меня прибавить скорость, но я вскрикиваю, когда на этот раз стрела зацепляет подол моего платья, обрывая мои движения и удерживая на месте.

— Некоторые вещи в жизни неизбежны, дорогая.

Как его прицел может быть настолько точным в темноте? Его способности внушают исключительно трепет. Жаль, что он использует их против меня, создавая тем самым пропасть между нами.

— Иди к черту. — Я сильно дергаю за ткань, разрывая ее, чтобы освободиться, а затем возобновляю бег. Мои легкие умоляют о кислороде, но времени на отдых нет.

Незваный гость пришел в мою гавань, в мой дом, построенный с любовью и миром, и решил уничтожить его самым жестоким образом.

Он нарушил древние законы и посмел прикоснуться к тому, чего никогда не мог иметь, и за это всегда приходится платить свою цену.

Молния прорезает небо, на мгновение освещая все вокруг, только чтобы снова погрузить нас в темноту, подобную той, что он обрушил на нас всех, когда наложил на каждого свое проклятие.

Мужчина, который ищет разрушения, поскольку это единственное, что питает его хаотичную душу.

И все же моя душа тоскует по нему, расцветая под действием его одержимости и находя покой там, где его быть не должно.

— Диана! — снова зовет он, и меняющаяся вокруг меня энергия становится все более напряженной и опасной, заставляя кричать даже сов.

Деревья вокруг меня, кажется, качаются под резкими порывами ветра. Я боюсь, что они могут рухнуть в любой момент, дав охотнику преимущество.

По тяжелому топоту позади себя я понимаю, что он близко, намереваясь поймать свою добычу и испачкать меня в своей крови.

Заявляя права на то, на что никто никогда не осмеливался заявить права до него, зарабатывая себе бесконечный запас славы, которая никогда не должна быть его.

Властный человек, который никому не подчиняется, живущий по своей собственной книге, где правят насилие и хаос, поскольку все богатства мира принадлежат ему.

Но то, чего он действительно хочет — это я, и это не должно воспламенять мое сердце. И все же воспламеняет.

Мое тело не продается, и я не отдам его ему без боя.

Еще несколько стрел приземляются у моих ног, преграждая мне путь, и, судя по тому, как искусно он ими пользуется, я знаю, что он пытается меня напугать. Он никогда не причинит мне вреда.

Во всяком случае, пока нет.

В конце концов, он известен тем, что мучает свою добычу, прежде чем окончательно потакать своим темным желаниям, убивая ее и выставляя плоть на всеобщее обозрение.

И только после этого он позволяет своим гончим пировать на останках.

Эта мысль вызывает во мне настолько сильный гнев, что я чувствую его вкус на языке, и я позволяю ему поглотить каждое нервное окончание в моем теле. Подпитывая меня яростью и местью, стирая любой инстинкт самосохранения или выживания.

Остановившись прямо посреди сада, я беру лук со стрелой и стремительно разворачиваюсь, только чтобы оказаться лицом к лицу с ним. Мы оба тяжело дышим, глядя друг на друга, и моя стрела нацелена прямо ему в горло.

Его рот изгибается в улыбке, а глаза блестят от желания и предвкушения. Он отбрасывает свой лук, широко раскидывая руки и делая шаг ближе ко мне, пока кончик моей стрелы не упирается в голую плоть его шеи.

— Стреляй, дорогая. Я получу удовольствие от вида своей крови на тебе.

— Ты психопат, — шепчу я, мое сердце бешено колотится, пока на небе грохочет очередной раскат грома, а дождь промачивает нас с ног до головы.

И вот так просто игра в ролевые игры окончена, и мы больше не притворяемся.

Нет.

Передо мной стоит мой муж, демонстрируя мне все свои пороки и ожидая суда. Даже несмотря на то, что он не собирается меня отпускать.

Он делает еще один шаг, и стрела вонзается глубже в его горло, пуская кровь, и я знаю, что если я просто надавлю еще немного, я смогу убить его.

Это уязвимость, которой больше никто не удостоится, кроме меня.

Как далеко он позволит мне зайти в причинении ему боли, прежде чем его решимость сломается, и он возьмет то, что пожелает, невзирая на мои чувства?

И можно ли вообще назвать психопатом человека, способного на столь многие эмоции? Если бы у меня была возможность убить всех тех мужчин, которые помогали Конраду, я бы сделала это не раздумывая.

Что это говорит обо мне?

Напрягая пальцы на луке, я собираюсь надавить сильнее, просто чтобы посмотреть, как он на это отреагирует. Из моей груди вырывается ах, раздающийся в ночи, когда он хватает мою стрелу, ломает ее, а затем разворачивает меня, прижимая меня спиной к своей груди. Его горячее дыхание обдает мою щеку, когда он шепчет мне на ухо:

— Попалась, дорогая. Тебе не следовало колебаться.

Он кладет свою раскрытую ладонь мне на живот, скользя ею вверх и вниз, прежде чем сжать мое платье в кулаке, пока гром продолжает сотрясать ночное небо, заглушая стон, срывающийся с моих губ.

— Теперь охотница сама стала добычей.

Глубокая собственническая страсть и удовлетворение в его тоне вызывают у меня мурашки по всему телу, когда знакомый обжигающий жар вместе с похотью проникает в мои вены. Всё моё тело тянется к жестким мускулам, окутывающим меня. Его мощная рука напрягается вокруг меня, когда он подается вперед, подбородком сдвигая верх моего платья вниз, прежде чем провести языком от моего обнаженного плеча к шее, слегка царапая ее зубами и добавляя жара к буре, зреющей в моих венах.

— Ты моя, — шепчет он мне на ухо, пока дождь усиливается, насквозь промачивая нас обоих.

Ткань моего платья кажется невероятно тяжелой на моей коже, в то время как пожирающий меня огонь грозит уничтожить весь здравый смысл.

Сосредоточься, Диана!

Я барахтаюсь в его хватке и требую:

— Отпусти меня! — Мне следует бороться дальше, пусть даже я не понимаю этой внезапной потребности бросить ему вызов. Разве я уже не решила для себя, что мне плевать на его прошлое или на то, как он решает наказывать тех, кто этого заслуживает? Мой моральный компас сейчас искривлен, так что я постараюсь не слишком сильно винить себя за это позже. — Ты лгал мне!

Я пытаюсь оторвать его руку от своего живота, но это бесполезно. Я знаю, что сейчас это кажется самой иррациональной вещью для злости.

Он просил меня довериться ему и дать нам шанс, и все же все это было построено на ложе из лжи.

Он должен понимать, что так браки не начинаются, но, по крайней мере, у нас здесь есть кое-что общее. Ни один из нас понятия не имеет, как строить отношения.

Он трется щетиной о ложбинку между моим плечом и шеей, и в его груди рокочет смешок.

— Так вот почему ты злишься?

Я толкаю его локтем, не оценив его веселья по этому поводу. Он шипит сквозь зубы, теснее прижимаясь своими бедрами к моим, и я сдерживаю вздох, готовый сорваться при ощущении его эрекции, упирающейся в меня. Это пробуждает все внутри меня.

— Ты мог бы попытаться объяснить мне все. И Актеон! — Давай не будем забывать, что он связан с целым картелем! За эти годы я встречала Гаэля всего несколько раз, и он был безумно очарователен с женщинами, которые так и вились вокруг него, желая стать его следующей женой. К несчастью для них, он всегда игнорировал все их заигрывания. Ходят слухи, что он уже много лет живет в воздержании, и, согласно горячим сплетням, его брак был вынужденным, и он никогда не любил свою жену. — Столько лжи, и ты ждешь, что я не буду злиться?

Зловещая энергия кружится вокруг меня, наполняя меня предвкушением и жаром, которым не должно быть места после всего, что произошло. Этот человек стрелял в моего отца, ради всего святого, хотя так трудно заботиться о человеке, который издевался надо мной всю мою жизнь.

— Что я должен был сказать, дорогая? Будь моей, и, о, кстати, я убил своего отца, потому что он был извращенным, садистским ублюдком? А после я с кое-чьей помощью уничтожил всю его подпольную организацию? Это бы сработало?

Когда он преподносит это таким образом, это действительно звучит нелепо, и мне это ненавистно.

Я могла бы прожить всю свою жизнь, ничего не зная о его прошлом, пребывая в блаженном неведении, но теперь это невозможно. Шило вылезло из мешка, и нам придется с этим разбираться.

Его вторая рука устраивается на моем бедре, и он сильно сжимает его, заставляя меня снова ахнуть.

— Или, может быть, мне следовало запереть тебя в башне, заставляя смотреть на все бесчинства, совершенные мною за эти годы, и принимать меня несмотря ни на что? — Я замираю от этих слов, и мое сердцебиение учащается. Одно лишь представление о том, как он это делает, вселяет в меня тревогу и… странное чувство возбуждения, выставляя меня довольно глупым человеком. — Ах, моя дорогая. — Он щелкает языком. — Тебе бы это понравилось, не так ли? — Он проводит зубами по моему плечу, прежде чем сильно укусить его, и я дёргаюсь в его объятиях, мои ногти впиваются в его руку, заставляя его застонать. — Стоит ли мне запереть тебя в моем замке сейчас, Жена? Я поймал тебя, и теперь могу делать с тобой все, что захочу.

О боже мой.

Он ведь прав, не так ли?

Что со мной не так?

— Ничего, моя дорогая. — Я понимаю, что задала этот вопрос вслух. — Ты просто знаешь, где твое место.

Несмотря на жар, его уверенный и полный веселья тон оставляет горький привкус у меня во рту, и я сильно толкаю его локтем. Орион удивленно выдыхает, что дает мне возможность выскользнуть из его хватки и развернуться.

Убрав мокрые пряди волос с лица, я свирепо смотрю на него и мысленно стонаю от того, как его белая рубашка облепляет его великолепные мускулы. Мои руки так и чешутся снова прикоснуться к нему, пока дрожь пробегает по мне.

Сосредоточься, Диана!

— Это не смешно, Орион.

Что-то вспыхивает в его глазах, и его тон падает на несколько октав, посылая холодную дрожь по моему телу, пока гремит очередной раскат грома.

— Поверь мне, Диана. Мне совсем не весело. Ты сбежала от меня. Подвергла себя опасности. Сделала себя уязвимой.

— Какой выбор у меня был? Мне нужно было подумать, разложить все в своей голове, а там я не могла этого сделать. Если бы ты был честен со мной с самого начала, ничего этого бы не случилось!

— Моим действиям нет оправдания или объяснения, потому что кого бы я ни убил, я все равно убил всех тех людей. Заслужили ли они это? Да. Но не мне было решать. Для этого у нас есть законы, и я пошел против них.

У меня такое ощущение, что я начинаю терять нить разговора.

— Значит, ты не думаешь, что то, что ты сделал, было правильно?

— Две вещи могут быть правдой одновременно. То, что я сделал, было неправильно, но я не чувствую раскаяния. Более того, я бы сделал все это снова, если бы это гарантировало, что ублюдки, которые похищают и насилуют людей, останутся на глубине шести футов под землей. — Он запускает пальцы в волосы, и вены на его предплечьях вздуваются, пока я вдавливаю пальцы ног в почву. Он делает шаг вперед, поэтому я отступаю, удерживая его взгляд, который становится все более напряженным с каждой тикающей секундой. — В последний раз я убил человека очень давно. Это ничего не меняет.

— Ты причинил боль моему брату.

— Называть этого ублюдка братом — позор для каждого брата в мире. — Проходит пауза. — К тому же, он ведь не мертв, верно? Когда наказание не соответствует преступлению, я умею быть очень разумным.

Истерический смех вскипает в моей груди от этого, и мне удается держать его на крепком поводке. Не думаю, что он оценил бы это прямо сейчас.

— И ты думаешь, это все меняет к лучшему?

Он пожимает плечами и делает еще один шаг ко мне.

— Ты должна принять эту часть меня.

— А если я не приму?

Пока он продолжает двигаться вперед, я отступаю еще дальше назад, пока мой позвоночник не сталкивается с жесткой поверхностью, и Орион упирается руками по обе стороны от моей головы, зажимая меня между дубом и своей твердой грудью. Сильный дождь продолжает лить на нас, и листья дерева служат щитом от внешнего мира. Вода капает на нас и погружает нас еще глубже в бездну его творения.

Сглотнув, я поднимаю подбородок и спрашиваю снова:

— А если я не приму? Что произойдет тогда? — Еще один глоток, когда меня охватывает нервозность. Его ответ жизненно важен для меня, и он определит траекторию наших отношений. — Ты стал бы удерживать меня против моей воли?

— Я бы отпустил тебя. — Я замираю от его хриплого признания, хотя напряжение исходит от него, наэлектризовывая воздух вокруг нас. — Это пошло бы вразрез с самой моей природой, и мне, вероятно, пришлось бы просить моих кузенов держать меня подальше от тебя. И все же я бы сделал это. Вынуждать тебя быть со мной означало бы, что я стану точно таким же, как мой отец. Я бы никогда не подверг ни одну женщину такой участи, не говоря уже о той, которую люблю.

Тепло проносится по мне с ног до головы, когда незнакомое чувство счастья наполняет все мои клетки. Это первый раз в жизни, когда я слышу, чтобы кто-то говорил, что любит меня.

Орион любит меня. Мой муж, чье прошлое так темно и запутано, любит меня.

Позволить мне уйти означало бы, что я могу сделать все, что угодно, включая заявление на него в полицию.

Говорят, мы платим за грехи наших отцов, что их отвратительные преступления ложатся на нас пятном, и нам может потребоваться целая жизнь, чтобы искупить все бесчинства, совершенные ими.

И даже этого может быть недостаточно для общества, чтобы простить нас просто за то, что мы носим ту же фамилию.

Наши отцы, казалось, так долго диктовали нам условия жизни, их воспитание определяло многие выборы, которые мы делали на протяжении многих лет.

Даже наш брак — это результат их эгоизма и жадности, но, по крайней мере, они сделали одну хорошую вещь. Они свели нас вместе, и я собираюсь использовать этот шанс в своих интересах.

Окончательным поражением наших отцов станет наше счастье, потому что наша любовь сильнее их ненависти к нам.

Одинокая слеза скатывается по моей щеке, и Орион стирает ее большим пальцем, нежно проводя им, прежде чем обхватить ладонью мою шею сбоку и приподнять мое лицо, приближаясь, так что его губы оказываются в считанных дюймах от моих.

— Каков вердикт, дорогая?

Я кладу ладонь на его шрамированную щеку, прослеживая пальцами огрубевшую кожу, и мое сердце сжимается при мысли о всей той физической боли, которую ему пришлось перенести.

И все же каким-то образом он никогда полностью не поддавался тьме до такой степени, чтобы не оставить мне выбора.

Чего бы он ни захотел, он получает, но не за счет моих потребностей.

Нам все еще нужно о многом поговорить. Я хочу услышать от него все, потому что считаю важным, чтобы он поделился этим с кем-то, кто примет все его недостатки.

Впрочем, это может подождать.

Собрав все мужество, каким обладаю, я произношу слова, которые никогда никому не говорила из страха быть отвергнутой. Из нежелания давать ему оружие, которое он может использовать против меня, чтобы раздавить мою душу.

— Я люблю тебя.

Он прижимается своим лбом к моему, пока дождь льет на нас, и моя свободная рука цепляется за его рубашку. Ритм его учащенно бьющегося сердца совпадает с моим собственным.

— Спасибо. — Его рука опускается ниже, и вздох срывается с моих губ, когда он обхватывает ею мое горло и вжимается своим тазом в меня, его эрекция упирается в мой центр, и огонь мгновенно пробуждается в моих венах. Мои изгибы прижимаются к его мускулам, пока его запах заполняет мои легкие. Собственнические и яростные слова Ориона служат подобием шелка, скользящего по мне и медленно завлекающего меня в свои чувственные сети. — Ты сбежала от меня, моя прекрасная Жена.

Его губы касаются моих, и я открываю рот, чтобы принять столь необходимый поцелуй, только чтобы разочарованно выдохнуть, когда он щелкает языком, едва коснувшись меня.

— О нет, дорогая. Ты ведь не была хорошей девочкой сегодня, верно?

Усилив хватку на моем горле, он наклоняет мою шею в сторону и приникает к коже моего обнаженного плеча, и у меня вырывается стон.

Удовольствие и боль смешиваются, выстреливая чувственными стрелами прямо в мой клитор, и мое нутро сжимается, когда он толкается в меня, промокшая одежда становится невыносимой на моей чувствительной коже, в то время как мурашки проступают повсюду в предвкушении его похоти.

— Нет, не была, — отвечаю я охрипшим голосом, пока его вторая рука добирается до верха моего платья и дергает за него, пока не освобождает мою обнаженную грудь. Он обхватывает одну из них ладонью, его большой палец потирает заострившийся сосок, сводя меня с ума. — Как ты собираешься наказать меня за это?

Я ахаю, когда его рука сжимается вокруг моего горла, почти перекрывая мне доступ кислорода, и он с большей силой прижимает меня к дереву, заставляя возбуждение окутать меня. Странное чувство трепета проникает в меня в темноте, где Орион — мой единственный фокус.

Он сжимает мою грудь, и я приподнимаюсь на цыпочки, пока жар полыхает в глубине моего живота, а напряжение нарастает. Я ищу трения, но скулю, когда он отстраняется, не давая мне того, чего я так жажду.

— Возможно, это и должно стать твоим наказанием, дорогая. — Его губы перемещаются с моего плеча на щеку, пока не достигают подбородка, затем он прикусывает его, и я становлюсь ещё более мокрой. — Мой отказ тебе в твоем удовольствии, чтобы ты никогда не сомневалась в том, что ты моя.

— Нет, нет, — стону я в знак протеста, дергая за его рубашку, чтобы он приблизился ко мне, презирая любое пространство между нами.

— Ты. Принадлежишь. Мне.

С этими словами он накрывает мой рот своим, поглощая мой стон, наши языки переплетаются, когда мы сливаемся в поцелуе, который горяч и разит собственничеством, нуждой и облегчением. Этот поцелуй — заявление само по себе. Он показывает, что мы принадлежат друг другу, что мой муж — мой.

Никому больше он не достанется, и это собственническое чувство заставляет меня почти терять голову, когда я откидываю голову назад, позволяя ему углубить поцелуй, пока он исследует мой рот, запечатлевая свое право владения на мне повсюду.

Он ослабляет хватку на моем горле, пока качается, упираясь в меня, побуждая меня тянуть за его рубашку, чтобы он наконец дал мне то, что обещает каждое прикосновение его языка к моему.

Внезапно он прерывает поцелуй под мой громкий жалобный вскрик и опускает голову, зажимая мой сосок между зубами и потирая его, лаская кончик и покрывая его своей слюной, прежде чем припасть к нему.

Его руки ложатся на мои бедра, и он крепко хватает их, боль подливает масла в огонь, когда я выгибаю спину и запускаю пальцы в его волосы, удерживая его неподвижно. Наслаждение разливается по мне, маяча прямо перед моим носом, только чтобы быть сорванным, когда он переключается на другую грудь, чтобы начать свою пытку заново.

Он затягивает подол моего платья вверх, и холодный воздух обжигает мою разгоряченную плоть. Его пальцы скользят по моим промокшим трусикам, каждое скольжение увеличивает напряжение внутри меня, грозя превратиться в адское пламя. Я вскрикиваю, когда он срывает с меня трусики, его прохладные пальцы касаются моего обнаженного центра, и он шипит сквозь зубы:

— Посмотри, какая ты мокрая для своего мужа, Диана. — Я становлюсь еще мокрее от его слов, и он усмехается, потираясь щетиной о мою ключицу, пока его пальцы погружаются внутрь, заставляя меня стонать. Его рот поднимается выше, пока не достигает моего собственного, прежде чем он понижает голос до едва различимого шепота. — Хочешь узнать маленький секрет, дорогая?

— Нет. — Я хнычу, когда он водит пальцами между моих складок, продвигаясь все дальше и дальше, в то время как основание его ладони прижимается к моему клитору, и моя голова идет кругом от двойного натиска, пока удовольствие влечет меня ближе к краю обрыва, который обещает мне избавление от этого безумия и награду за весь мой голод.

Если бы только он прекратил свою сладкую пытку и дал мне то, чего я вожделею.

— Лгунья, — шепчет он, прикусывая мою нижнюю губу и потягивая за нее, прежде чем провести языком по искусанной плоти, добавляя еще один палец, растягивая меня сильнее. Я подаю бедра вперед, ища более глубокого проникновения, и вскрикиваю от разочарования, когда он отказывает мне. — Диана… — Слишком потерянная в своем тумане, я едва могу сосредоточиться на том, что он говорит, когда он добавляет еще один палец. Это чувство поглощает меня, потребность растет, пока щекочущие ощущения каскадом проносятся по мне.

Моя кожа становится горячей на ощупь, напряжение растет. Воздух застревает у меня в горле, и я хнычу, когда он снова целует меня, на этот раз глубоко вонзая свой язык и переплетая его с моим в страстном танце, все это время продолжая толкаться в меня пальцами.

Прижимаясь к нему всем телом, я начинаю совершать толчки бедрами в такт его движениям, наконец получая то самое правильное давление, которое просто идеально, если он продолжит…

— Нет, нет, — шепчу я, когда он убирает пальцы и отрывает свой рот от моего. — Перестань мучить меня. — Я никогда не была так прямолинейна с ним, и чувствую, как горят мои щеки. Не то чтобы меня это волновало. — Покажи мне, кому я принадлежу.

— Ты принадлежишь мне, Диана.

Подався немного назад, он раздвигает мои ноги и забрасывает мое левое бедро себе на бок, прежде чем расстегнуть молнию на своих брюках.

Его слова вызывают совсем другой трепет, пробегающий по мне, хотя я едва могу сосредоточиться на этом прямо сейчас, когда он входит в меня одним стремительным движением.

Он ловит мой стон, переходящий в крик, в поцелуе, овладевая моим ртом, пока растягивает меня до отказа вокруг своей внушительной длины, только чтобы отпрянуть и войти в меня снова. Он стонет, когда я царапаю его лопатки, пятка моей ноги устраивается на его спине, открывая меня еще больше для его голодного вторжения.

Каждый волосок и нервное окончание в моем теле электризуются, пульсируя внутри меня в предвкушении чего-то великолепного, что может дать мне только этот человек.

Он научил меня тому, что такое удовольствие, и он единственный, кто заставляет меня жаждать плотских потребностей, которые, кажется, поглощают все мое существо, когда дело касается него.

Он вбивается в меня сильнее, его толчки становятся глубже и соответствуют движениям наших языков. Мои бедра медленно сжимаются вокруг него, и я судорожно глотаю воздух. Я прижимаюсь головой к дереву, пока он продолжает врезаться в меня.

— Орион, — произношу я, сжимая его волосы, пока наши глаза не встречаются. — Ты мой. — Я никогда в жизни не была собственницей, но он вдохновляет во мне самые разные нездоровые эмоции.

Этот человек принадлежит мне, и я оставлю на нем столько следов, сколько захочу, чтобы никто никогда в этом не усомнился.

Его пальцы впиваются в мои бедра, когда он увеличивает темп и наклоняется вперед, наши губы снова соприкасаются, пока он отвечает:

— Да. А ты. —Толчок . — Моя. —Толчок .

Мое лоно сжимается вокруг его члена, когда нарастающее во мне напряжение больше не поддается сдерживанию, наслаждение разливается по всему телу, пока не вырывается наружу, сжимая его с силой, и я вскрикиваю.

Орион толкается в меня еще три раза, прежде чем застонать и излиться внутрь меня, и я крепко обнимаю его, наслаждаясь этим моментом, где все идеально.

Мой красивый, покрытый шрамами муж, которого я обожаю всем сердцем.

Мать-природа все еще бушует вовсю, в то время как наша внутренняя буря утихает, блаженные волны окутывают нас эйфорией, пока внешний мир медленно возвращается ко мне, и мы оба переводим дух.

— Орион? — шепчу я ему на ухо, и он дергается внутри меня, отчего мои пальцы ног сжимаются на его спине от этого действия.

Мое тело жаждет большего.

Он целует меня в шею, его пальцы все еще крепко сжимают меня, пока его щетина трется о мою кожу и заставляет меня чувствовать щекотку.

— Да?

— Нам стоит чаще заниматься стрельбой из лука.

Его смех разносится в ночи, когда он целует меня в шею и подхватывает на руки, шагая через сад по направлению к дому.

— Пойдем внутрь и примем горячую ванну, дорогая. А потом мы сможем снова исследовать твой порочный разум.

Дождь, должно быть, прекратился несколько минут назад, ветер разогнал темные тучи, позволяя лунному свету и звездам ярко сиять в этот мрачный вечер. Я смотрю вверх, и мое сердце болезненно стучит в груди, заставляя меня крепче прижаться к мужу, когда я замечаю нечто прекрасное.

Пояс Ориона ярко сияет на ночном небе.

Эпилог «Хотя мы и носим имена некоторых персонажей из известных мифов, это не значит, что мы обязаны жить их жизнью. У нас есть сила изменить свою судьбу. И в этом заключается истинная красота того, что мы — смертные». Орион

Восемь лет спустя

Орион

— Шевелись, Леон! — кричит веселый юный голос.

Ее босые ноги бесшумно ступают по изумрудно-зеленой траве, пока она мчится по саду, а ветер разносит ее золотистые локоны в разные стороны, и голубые глаза искрятся озорством.

— Нам нужно поймать полнолуние, пока оно не исчезло. — Она трясет камерой в руке. — Это жизненно важно.

— Смилуйся над моими коленями и сердцем, малышка. — Леон тяжело дышит позади нее, вытирая белой салфеткой пот, стекающий по лбу. — Через месяц будет еще одно полнолуние.

— Сегодняшняя ночь волшебная, Леон. Это ночь перед моим днем рождения. Марта говорит, что я родилась в полнолуние, так что нам придется ждатьцелый год , — спорит в ответ моя шестилетняя дочь, обрывая свои движения и упирая руки в бока, пока подол ее желтого летнего платья колышется над ногами. — Я буду очень расстроена.

Леон делает короткий глубокий вдох, стирая капли пота.

— Раз уж ты так говоришь, принцесса. — Он взъерошивает ее волосы, заставляя ее рассмеяться. — В конце концов, ты будущий фотограф.

Моя дочь помешалась на своей новой камере последние пару недель, таская ее за собой повсюду и делая бесконечные снимки, которые позже проявляла и вставляла в разные фотоальбомы. Ее самые любимые были вставлены в рамки, и она развешивает их по всему дому или дарит персоналу. Это значит, что Актеон получает ежедневные телефонные звонки и похвалы, так как именно он подарил ее ей.

Я просто рад, что это был не пистолет ограниченной серии, потому что, когда он вручил ей огромный черный кожаный горизонтальный футляр, мое сердце рухнуло, и я был готов ударить его.

Она грозит пальцем Леону.

— Нет. Я папина наследница, а это значит, что однажды я буду владеть его корпорацией. Это будет хобби. — Она стучит пальчиком по губам. — Оно учит меня быть наблюдательной. Дядя А говорит, что очень важно обращать внимание на детали, особенно когда ты лидер.

— Столько трудов ради хобби? — Он еще раз вытирает пот и обмахивает лицо. — Дитя, тебе нужно быть добрее к старшим.

Она закатывает глаза.

— Ты все еще горяч, по крайней мере, так говорит Матильда. Правда, не знаю, что это значит. Что это значит? — Она наклоняет голову, изучая его, и его щеки краснеют.

Я содрогаюсь внутри от мысленной картины, которую создают эти слова. Они практически вырастили меня, я не хочу знать, что они считают друг друга «горячими» или как они до сих пор пробираются по ночам в комнаты друг друга, будто кому-то вообще есть дело до их отношений.

Но, по словам Матильды, правила есть правила, поэтому мы все должны притворяться, что они не любят друг друга. Все это одновременно и смешно, и жутко.

— Ну… ну…

Старик пытается найти слова, чтобы прикрыть свою задницу, но именно в этот момент дочь замечает меня. Все ее лицо сияет, и она бросает камеру на траву, широко раскидывая руки и устремляясь ко мне. Ее голос разносится эхом.

— Папа!

У меня есть секунда, чтобы поймать ее, прежде чем она врежется в мои колени, и я поднимаю ее высоко вверх, ее смех согревает меня изнутри. Я прижимаю ее к груди, и она обвивает руками мою шею, крепко обнимая.

— Я скучала по тебе, папа, — шепчет она мне на ухо, пока я отвечаю на объятия, покачивая ее из стороны в сторону на руках.

Она отстраняется, обхватывая мои щеки ладонями и нежно похлопывая по ним. Ее прикосновения всегда очень мягкие, словно она боится повредить шрамы на моем лице, которые зажили давным-давно. Моя маленькая принцесса все еще пытается уберечь меня от любого дискомфорта.

— Как прошла рабочая поездка?

— Скучно.

Время вдали от моей семьи всегда такое.

— Я боялась, что ты пропустишь мой день рождения, но мама сказала, что ты никогда этого не сделаешь. — Она дарит мне беззубую улыбку. — Я так счастлива, что ты вернулся.

— Я бы никогда не пропустил твой день рождения, принцесса.

Я терял свое сердце дважды в этой жизни.

В первый раз это случилось, когда я встретил свою прекрасную жену, которая перевернула мой мир с ног на голову, изменив все, что я знал о себе, и дав нашей любви шанс, приняв каждую мою темную сторону.

Моя тьма не испугала ее, она нашла в ней защиту.

Второй раз был, когда мы пошли на УЗИ, и я услышал сердцебиение Роуз. Все мои защитные и собственнические инстинкты вырвались наружу, когда меня заполнила полная беспомощность, потому что я никогда не мог представить, что кто-то причинит вред моему ребенку.

И я поклялся дать ей все самое светлое, что может предложить этот мир, чтобы она никогда не узнала, насколько уродливым он может быть.

По крайней мере, пока нет.

— Ты ездил с дядей Эросом? — Голос Роуз возвращает меня в настоящее, и в ее голубых глазах вспыхивает озорной огонек.

Судьба действительно сыграла со мной шутку, сделав ее точной копией моей жены, за исключением волос. Как я мог когда-либо отказать ей в чем-то или быть с ней строгим? Не то чтобы я хотел, чтобы было как-то иначе.

— Мама сказала, что он проектирует новое здание. — Она мечтательно вздыхает. — Когда-нибудь я буду делать такие же крутые вещи, как он. — Она снова гладит меня по щекам. — Не волнуйся. За твоей империей я тоже присмотрю, папа.

Я сдерживаю смех, потому что моя дочь находит мою работу скучной среди всех остальных сфер бизнеса, в которых я участвую, хотя когда-нибудь она хочет взять бразды правления в свои руки.

За это мы можем поблагодарить Актеона, так как он часто вскользь упоминает, что ее дед гордился бы, узнав, что его единственная внучка пошла по его стопам, несмотря на то, что в этом наследии доминировали мужчины, и стала величайшим лидером, который когда-либо был у этой компании.

На самом деле мы оба знаем, что этот кусок дерьма переворачивается в гробу, и мы пьем за этот факт каждый божий раз, когда видим друг друга.

Ее никто не заставит руководить, моя принцесса может делать все, что ей, блять, захочется, и я поддержу ее на каждом шагу.

— Конечно присмотришь, принцесса. Дядя Эрос приедет поздравить тебя с днем рождения завтра.

— А как же Дядя А? — Она хмурит брови, и ее хватка на моих щеках усиливается. — Он приедет? Он обещал!

Точно.

Он всегда был ее любимчиком, так как позволяет ей делать все, что угодно.

Он также заботится о том, чтобы летать в Бостон по крайней мере раз в неделю и проводить с ней время, поддерживая их крепкую связь между дядей и племянницей.

Мой младший брат теперь сам по себе могущественный лидер. Факт, который до сих пор является болезненной темой между нами.

— Дядя А всегда сдерживает свои обещания, верно? — спрашиваю я ее, и она кивает. — Я уверен, он будет там.

Даже если он… ну… Сложный — это было бы преуменьшением, но он процветает в хаосе и жестокости, наслаждаясь этим в полной мере.

С его темпами я не удивлюсь, если узнаю, что он совсем забыл о человечности и поддался всем своим темным желаниям. Он уже ступил на опасную территорию с Лакланом, и роль буфера между ними и Актеоном была сплошной головной болью для Рафаэля и меня.

Несмотря на все это, он не нарушит своего обещания, данного Роуз.

За эти годы Актеон превратился во много чего, и мы не согласны с большей частью того дерьма, которое он творит. Несмотря на это, он мой брат, рожденный и воспитанный мной. Я никогда не забываю об этом факте, и поэтому его врагам запрещено приближаться к нам, потому что они знают: если они тронут нас, он потеряет голову.

И мы уже видели, что происходит, когда Актеон теряет голову, и, скажем прямо, это было не самое приятное зрелище.

Я предпочитаю навсегда стереть эти конкретные воспоминания из своей памяти.

Одно время я задавался вопросом, смогу ли я спасти его от гибели.

Он никогда не повернется спиной к своей семье, и если он дает слово, то сдержит его, несмотря ни на что.

— Мама! — кричит Роуз и ерзает у меня на руках.

Я опускаю ее обратно на землю. Она начинает бежать к моей жене, которая направляется в нашу сторону с тарелкой печенья, ее рыжие волосы слегка колышутся на летнем ветру.

Изумрудно-зеленое длинное платье, которое на ней надето, струится ниже колен, демонстрируя ее хрупкое тело во всей его пышной красе. Мои руки так и чешутся прикоснуться к ней. Мне хочется впиться зубами в ее плоть и снова оставить свои следы по всему ее телу, напоминая ей, что она принадлежит только мне.

Мои собственнические наклонности с годами только усилились, и моей жене, похоже, это нравится, а это все, что имеет для меня значение.

Разве кто-то может меня винить?

Я женился на самой красивой женщине в мире, и по какому-то чуду она любит меня.

Она действительно подарок богов за все те ужасные вещи, через которые мне пришлось пройти, и меня больше даже не волнуют мои шрамы, потому что их наличие привело меня к ней.

Каждый раз, когда она прикасается к ним, она исцеляет раны, которые не наносила, принося покой в мою израненную и измученную душу.

— Привет, дорогая. — Роуз обнимает ее за колени и хихикает, когда жена дергает ее за хвостики. — Матильда приготовила для тебя печенье, чтобы ты могла насладиться своей лунной фотосессией.

— Это очень важно, мама. Я повешу эту фотографию в своей комнате.

— Звучит как отличный план.

Роуз выхватывает тарелку у матери и, послав ей воздушный поцелуй, бежит обратно к Леону, который наконец перевел дух. Они возобновляют прогулку к беседке рядом с теплицей. Именно там мы установили ее телескоп.

Подарок Лаванды на пятый день рождения Роуз, когда моя девочка была одержима всем, что связано с космосом, и мечтала стать астронавтом.

Как только они скрываются из виду, я переключаю внимание на жену. Она подмигивает мне.

— Мне тоже прыгнуть к тебе на руки?

Широко раскинув их, я говорю:

— Иди сюда, малышка.

Приподняв юбку, она бежит ко мне, и я ловлю ее, ее ноги обвивают меня, а руки цепляются за мои плечи.

— Привет, — шепчет она, ее пальцы очерчивают мои шрамы. Ее наполненные любовью глаза до сих пор способны поставить меня на колени. — Ты дома.

Мои руки напрягаются вокруг нее, пальцы впиваются в ее бедра, и ее дыхание перехватывает.

— Дом там, где ты, так что да. — Я сжимаю ее рот в горячем поцелуе, переплетая наши языки в знакомом танце, пока она не отстраняется, судорожно глотая воздух. — Ты закончила свою книгу?

Отец Дианы отправился в тюрьму за несколько преступлений, включая сомнительные деловые сделки, которые привели к их первоначальному банкротству. Его дело было самой горячей сплетней в городе, и по сей день все хотят знать, что произошло. Поскольку моя жена не испытывала сентиментальной ценности ни к какому имуществу Джонсов, кроме дома ее бабушки, я не стал утруждать себя спасением их семейного наследия, и в результате все это было продано с аукциона для погашения долгов, которые накопил ее брат.

Гранта выписали из больницы через несколько месяцев после поступления, и в итоге он год прожил на улице, пока его наконец не разыскала тетя по материнской линии. Последнее, что мы слышали, это то, что он взял себя в руки, начав терапию и обнаружив в себе любовь к религии. Он преподает физику в вечерней школе и работает волонтером в местном приюте для животных. Он никогда не навещает Джонса в тюрьме и отказывается давать какие-либо интервью, хотя многие журналисты пытались в надежде узнать что-то новое о наших семьях. Он несколько раз связывался с нами, чтобы искупить свои грехи, и все его попытки провалились, потому что никому из нас не было интересно слушать то, что он хотел сказать.

Я не даю вторых шансов тем, кто хоть как-то навредил моей жене. Он должен быть благодарен, что все еще дышит.

В этот бурный период моя жена открыла в себе талант к написанию триллеров.

Она проводила дни в своей библиотеке среди книг, которые любит, общаясь со всеми вокруг, а по вечерам писала свой роман, находя радость в своей новой профессии. Она предпочла писать под псевдонимом, чтобы сохранить нашу частную жизнь, и у нее все идет хорошо. Хотя я хочу предоставить ей все возможности, она запретила мне как-либо вмешиваться в ее карьеру.

Ее бабушка, несмотря на прогнозы врачей о том, что ее состояние с годами ухудшится, продолжает держаться молодцом. Мы редко навещаем ее, потому что она не узнает Диану, и воспоминания причиняют ей слишком много стресса. Тем не менее, её здоровье относительно хорошее, и она делится всякими интересными историями из своей юности с медсестрами и другими пациентами, когда мы приезжаем ее навестить.

А пресса, они все еще любят время от времени порассуждать о нашем браке, учитывая всю вовлеченную семейную драму, но они в основном потеряли к нам интерес, как только я официально выиграл судебный процесс и получил землю моей матери.

Когда родилась наша дочь, мы записали в завещании, что она унаследует эту землю, как только ей исполнится тридцать, при одном условии. Она никогда не сможет передать права собственности своему мужу или кому-либо еще, кроме своих детей, как только им исполнится двадцать один год. Кроме того, я думаю, моей маме было бы приятно узнать, что ее внучка получила землю, которая была ей так дорога.

С годами мы вошли в великолепную рутину, в основном общаясь с Психеей, Эросом, моим братом, моими кузенами и их супругами, ища счастья в нашем маленьком мире.

И в этом нашем новом мире нет места призракам или монстрам из прошлого.

— Да. Я наконец-то придумала сюжетный поворот. Героиня убила своего неверного мужа очень жестоким способом. — Она понижает голос на несколько октав. — У твоей жены очень живое воображение.

— Вот как? — Она кивает, ахая, когда я провожу зубами по чувствительной коже ее шеи. — Сегодня вечером я хочу это услышать, малышка. — Развернувшись, я начинаю двигаться к дому и поднимаю ее выше, пока она не прижимается ко мне так крепко, что между нами не остается ни дюйма пространства. Вот какими мы мне нравимся больше всего. — Я действительно люблю твой порочный разум.

Она смеется, запуская пальцы в мои волосы и прижимаясь щекой к моей шрассированной щеке.

— Это твой разум порочен. Ты развратил меня.

— Это справедливо. Ты пленила мое сердце.

Ее взгляд смягчается.

— Я люблю тебя, Орион.

— Я тоже люблю тебя, Диана.

Любить мою жену оказалось самым легким и самым трудным делом, которое я когда-либо делал, и я бы не хотел, чтобы все было иначе.

Когда-то давно смертный охотник влюбился в прекрасную, но запретную богиню.

Наконец, в этой жизни, они получили свой счастливый конец.

И я буду держаться за него до своего последнего вздоха.

КОНЕЦ

Благодарности

Во-первых, я хочу поблагодарить Бога и мою семью за то, что они дали мне возможность писать и сделали эту мечту реальностью. Ваша поддержка так много значит для меня, и я понимаю, что порой она сводит вас с ума, особенно когда я пытаюсь уложиться в сроки и кажусь недоступной для вас. Но я люблю вас, ребята, и ценю все, что вы для меня делаете.

Эта книга… Мне было безумно приятно писать её, и я надеюсь, что вам понравилось её читать.

Спасибо Дженни Симс и Руми Хан за редактуру моей книги.

Спасибо Ханг Ле за потрясающую обложку.

Спасибо моей читательской группе, вы потрясающие!

Спасибо всем блогерам за то, что рассказывали о книге «Нежеланный жених» и оставляли отзывы.

И, наконец, спасибо всем читателям, которые разделили это путешествие любви между Орионом и Дианой. Спасибо каждому из вас.