Глава 1 Снага в деле

«Э, а чо это было, пацаны? Чо было-то?»

Колян Гугнявый, депутат

[От третьего лица. Сервитут Казнь. Полковник ЕИВ Опричного войска Кацман-Куркачевский. 4 июля 1985 года, четверг.]

«Po suchestvu zadannykh mne voprosov imeju pojasnit» sledujuscheje, nakh!'

Смятый лист бумаги был отправлен в нарочитую корзину, куда и упал — поверх еще десятка очень похожих комков.

Капитан егерей, он же — полковник опричной службы, он же — господин Кацман, устало откинулся на спинку кресла. Не то, чтобы киборг реально был способен уставать физически, но вот с точки зрения моральной он уставал, и даже очень сильно.

— И что это было? — спросил опричник у рослого снага, обряженного в полицейскую форму — украшеную лычками городового старшего разряда.

Тот сидел сидел на неудобном табурете — том, что для посетителей, и видом своим являл виноватое уныние. Причиной того был разнос, идущий вот прямо сейчас.

— Не могу знать, господин полковник!

— Дятлин, не ерничайте! — потребовал тот. — Я еще понимаю, когда вы бросаетесь речевым мусором среди своих соплеменников, но делать то же самое в официальном отчете — не позволю! Зачем, Дятлин, а главное — нахрена?

— Согласно команде! — полицейский чин не раз принимал участие в подобных беседах, и сдаваться не хотел. — Писать дословно так, как было!

А то сами знаете — раз признаешь вину, два признаешь, а там и премии лишат, в звании понизят…

— Допустим, — полицейский выглядел настолько комично, что сердиться киборг передумал. — Хотя ладно. Вы ведь, Дятлин, владеете электрической грамотой?

— Так точно! — сидя во фрунт тянуться сложно, но полицейский справился. — За что имею благодарность в личном деле и прибавку к окладу! Согласно штатного расписания.

Полковник, он же — капитан, поднялся на колесо и двинулся в сторону большого секретера. Мебель занимала мало не половину длинной стены.

— Идите сюда, Дятлин, — позвал киборг. — Открывайте.

Снага повиновался: видно было, что содержимое секретера для него не только не тайна, но и штука довольно простая и понятная.

Внутри секретера оказалась полицейская ЭВМ — особая антивандальная модель, не боящаяся пыли, влаги, тряски, жары и холода. Еще говорили, что в экран электронно-вычислительной машины можно стрелять — из оружия небольшого калибра. Желающих проверять — не нашлось.

— Возьмите себе табурет, — смилостивился егерь. — Набивайте отчет текстом, прямо как есть. То есть «ять», «нах» и прочие милые словечки — тоже можно. После мы… — опричник взял паузу.

Снага включил устройство.

— Работает, и это хорошо, — кивнул сам себе Кацман. — Потом прогоним текст через анализатор, сделаем звуковую запись и послушаем — со старшими коллегами — в виде нормальном, удобном для восприятия. Дерзайте, Дятлин — Держава ждет отчета!

Снага вздохнул тяжко, но перечить не осмелился: и без того чудом прошел по грани, отделяющей служебную недалекость от личной наглости.

— Будет сделано, господин полковник! — полицейский положил руки на клавиши. — Расчетное время — до двух часов!

Печально скрипнули половицы: Кацман поехал к двери, и даже почти в ту вышел, но остановился на пороге. Выдохнувший было снага вновь подобрался.

— И вот еще что, Дятлин, — вспомнил начальник. — Когда общаетесь со мной наедине, говорите так, как вам привычно. Мочи нет слушать уставной канцелярит из уст снага!

[От третьего лица. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда. Ретроспектива.]

В помещении было шумно, людно и накурено.

Собрались, поругали невиновных, похвалили непричастных и нарезали план работ на предстоящий день. Шла обычная полицейская планерка: так живет Большой Район сервитута Казнь.

Не то, чтобы ничего не случилось, просто о масштабе бедствия все узнали позже.

— Да, и вот еще что, — господин коллежский советник, барон фон Физенгофф, притомился орать на нерадивых подчиненных и перешел на тон почти спокойный. — Смежники сообщают: проснулся Большой Зилант. Наружу пока не полез, но ворочается недобро.

Подчиненные сделали стойку: как известно, начальство не говорит просто так.

— Нас это пока не касается, — договорил начальник Большого Участка. — Если что, позовут.

— Господин полковник, разрешите вопрос?

В полицейской системе Державы нет такого звания, но коллежскому советнику страшно нравилось, когда его называли на армейские деньги — как бы намекая на воинское прошлое начальства, в армии отродясь не служившего.

— Разрешаю, — подобрел тот. — Что вам, господин пристав?

— Уточните уровень угрозы, пожалуйста. К чему готовиться? — хуман задал вопрос и стал есть начальство глазами.

— Егеря говорят — красный уровень, перестраховщики. Поэтому — пусть будет оранжевый… Нет, даже желтый, — мудро поделилось начальство.

Тридцать третье патрульное — снажье — отделение вышло из комнаты вместе с коллегами — кто-то остался общаться с начальником, но это было так, другое начальство.

Первым делом снага отправились в оружейку: добрать комплект.

— Чего надо? — спросил дежурный сквозь решетку. Та отделяла общее помещение от оружейного склада.

— Желтый уровень, нах, — поделился городовой старшего разряда, снага Дятлин. — Так что давай, не жмись.

— Ничего не знаю. Не доводили, — дежурный резко и часто замотал головой. — Не дам!

— Мы что? Мы ничего, ять, — почти спокойно ответил командир отделения. — Так господину барону потом и скажешь — мол, задержал выход патрульной группы на маршрут по причинам таким-то…

— Точно, что ли, желтый уровень? — усомнился дежурный.

— Сам подумай, оно мне надо? — удивился снага. — Пулемет — он тяжелый, ять! Патроны еще по тройной норме, а нам все это — тащить, в натуре!

— Вот ведь выдумали, а! Снагам — пулеметы! — Дежурный был хуман, и к вооружению всех видов орков относился так себе.

— Слово «снага» не склоняется, нах, — парировал Дятлин. — Про пулеметы — это, господин дежурный, не твоего ума дело. Государев указ! Желаешь оспорить?

— Умные все стали, — расстроился дежурный, но пулемет выдал — как и тройную норму патронов. Желтый уровень!

Снага вышли наружу, под утреннее солнышко.

— Хорошо не оранжевый, в натуре, — поделился штатный пулеметчик отделения. — Не на бэтэре. Так прогуляемся, по холодку, ять.

— Бэтэр — это броня, — умудренно заметил соратник пулеметчика. — Все лучше, чем в одной форме, да пешком, ять, не топать.

— Отставить лениться, нах! — Дятлин пресек разговорчики в строю. — Защита из бэтэра так себе, сами знаете. Пальцем насквозь. И жарко внутри. И вообще, девять-ноль-одна, маршрут, ять, потопали.

«Хорошо еще», думал по пути городовой старшего разряда, «что, ска, не красный. Винтокрыл — а он всего один, и не факт, что взлетит…»

Утро прошло спокойно.

Полицейские забили — прямо ногами — жирную альфа-крысу, вылезшую из коллектора.

Застрелили — из табельного пистолета — кхазада, с пьяных глаз прыгнувшего на патруль с топором.

Заломали приблудного снагу туповатого вида. Тот еще кричал, мол, «пацаны, да я же свой, ять!»… Крокодил тебе свой, вот что.

Обошли весь район, распотрошили три знакомые закладки и одну неизвестную, вот и околоток, там и обед. Поели хорошо: первое, второе, салат и компот.

— Уф, — сыто отдуваясь, заявил пулеметчик. — Вкусно, много. Внятно кормят, в натуре.

— Тебе зачем форма? — пошутил Дятлин. — Пожрать?

— Не только, — отозвался подчиненный. — Ботинки крепкие, за свет платить не надо и за детский сад еще.

— Это верно, — согласился городовой старшего разряда. — У меня сосед есть — две трети бабла на спиногрызов, а у него тех всего семеро, не то, что твои тринадцать… Или уже четырнадцать?

Ценящие семейные узы снага кивали одобрительно.

Ладно, что им дали доесть, неладно — что не дали отдохнуть после обеда: вбежал дежурный.

Этот был гном. Он ворвался в столовую околотка, будто лесной пожар в летний ельник, вокруг немедленно возгорелось — хорошо, что только в переносном смысле.

— Застава, в ружье! — заорал он с порога.

Сей достойный из кхазадов тащил когда-то службу в пограничном отряде, дело свое знал туго, и переносил иногда старые привычки на новые обстоятельства.

Завыла сирена: дежурный опередил ту совсем на чуть-чуть. Снажье отделение подхватилось и выбежало вон, пересекло плац и ворвалось в зал оперсовещаний, надоевший еще с утра. Прибежали почти первыми, совсем немного отстав от резвого фон Физенгоффа.

[Несколько позже.]

— Он — не что, а кто, — Дятлин возразил незнакомому киборгу. — Точно, кто, живой же. Змей.

Принялись обсуждать тактико-технические характеристики Большого Зиланта. Сошлись на том, что колдовать того — бесполезно.

— Старый добрый огнестрел! — выкрикнул пулеметчик, потрясая автоматом. Почему не пулеметом? Все просто: сверхштатное оружие как было установлено у ног носителя на сошки, так и там стояло. Вот еще выдумали, пулеметом махать… Тяжелый он, пусть и полезный.

[Еще через полчаса]

Пулемет оценили: пуля более мощная, чем автоматная, вышибала мелкого змея с одного выстрела, главное было — попасть. Пулеметчик же стрелял отменно, короткими очередями по три патрона — метко.

— Теперь понял, — Дятлин укрылся за стенкой барака: хлипкого, но кирпичного, — зачем нам в отделении Обжора?

— А то! Виртуоз, ять! — согласился недавний скептик. — Снайпер-пулеметчик!

Прилетел новый плевок: среди змеев оказались какие-то новые, дальнобойные.

— Чо это? — уточнил полицейский. — Кислота или яд?

— Пальцем потычь, в натуре, — предложил Дятлин. — Потом расскажешь, если будет, кому, ять.

— Не, я как-нибудь так, — любопытный кивнул на пузырящуюся жидкость, уверенно разъедавшую деревянную балку, — опыта.

Еще немного постреляли — благо, было, в кого. Потом сбегали до пункта боепитания и набрали патронов. Потом постреляли еще, и мелкие змеи вскоре закончились.

— А они того, — чуть ли не обиженно заявил пулеметчик, успевший сменить уже третий запасной ствол, — Кажется, всё, ять.

Снага взобрались на груду битого кирпича и ломаных бревен: это бывший барак задело проехавшим танком. Сначала полицейские осторожничали, выглядывая с разных сторон и по очереди, но после — осмелели и поднялись во весь рост.

— Ничего себе картина, ять, — сообщил Дятлин. — Прямо феерия. Ледовое побоище, только летом, и змеи, ска, вместо свиньи. Настреляли!

Окоем — до самой Змеиной горки — оказался сейчас плотно завален бесчисленными трупами двухголовых змей.

— Сборщики поднимутся, — поделился Обжора. — Кстати! Надо бы нашим, ска, шепнуть…

— Как, нах? — возразил Дятлин. — Колдовать выучился? Когда успел, ять?

— Телефон имеем, — усмехнулся пулеметчик, извлекая из-под форменного кителя связное устройство. То было густо перемотано изолентой, с расколотым повдоль экранчиком, но выглядело рабочим.

— Цинканешь потом, откуда мобила, — потребовал городовой старшего разряда. — А сейчас — давай, зови своих, ять. И чтобы по понятиям, а не как обычно!

Снага — и примкнувшие к тем градские обитатели — со своей частью работы управились отлично. Останки хтонических змеев, прибрали всех и начисто — по крайности, тех совсем не было видно.

— Тут все, нах, — сообщил гражданский снага, одетый в грязный серый комбинезон. — Может, мы того, до горки?

— Не, — отверг Дятлин. — Мало ли. А ну, как не всех того, ну, этого?

— Если только так, ять, — согласился энтузиаст. — Воевать такое себе. Или разом двинулись? Раз тут все закончилось.

— Потом как-нибудь, — снова отказался полицейский. — Туда смотри, ять. Ничего, ска, не закончилось, вон, воюют.

Воевали авторитетно: два киборга и один шаман. Киборги были опричные — с одним из них отделение уже было знакомо — это оказался тот самый вроде-бы-полковник, с совещания. Шаман был интереснее: бритый всем телом тролль из лесных, сервитуту уже немного известный — как толковый самогонщик.

— Реальные пацаны, — согласился снага-в-комбинезоне. — Только это. Мы, ска, пока пойдем.

И ушел ведь — а то чо они, в натуре?

Было видно, что дела у авторитетов идут неинтересно: куда хуже, чем у всех прочих отрядов, включая даже заблудившийся в развалинах танк.

Большой Зилант, выбрав единожды направление, наползал своей тяжеленной тушей на первые дома трущоб: те трещали и поддавались.

— Гля, чо творит, ять! — восхитился пулеметчик. Дятлин засмотрелся: было, на что.

Общеизвестно: шаманы не умеют колдовать, особенно, когда они пустоцветы. Магии в них самих немного — той только и хватает, что на призыв каких-нибудь полезных духов.

Так рассказывали на инструктаже, и Дятлин верил: не будет же целый офицер жандармерии зазря трепать языком? Стало быть, даже если кажется, что шаман колдует сам, это только кажется. В натуре.

Невидимые для снага духи старались вовсю: Большого Зиланта жгло огнем, морозило холодом, ломало большими булыжниками, падавшими из ниоткуда — то была магия земли. Даже волшебные молнии били из низенько спустившейся тучки, вот как!

Все было эффектно, но совсем впустую: Змей как полз, так и не тормозил, только шустро вертел обеими головами.

— Чо это он? — спросил пулеметчик. — Вертит?

— Пожрать ищет, — пояснил Дятлин. — Устал, ять.

— Может, врежем, в натуре?

— Не, — возразили сбоку и немного сзади. — Без толку.

Это были кхазады, гномий расчет гранатомета: они подобрались поближе, имея в виду занять вновь обретенную высоту, и совершенно не расстроились, обнаружив на той соратников в полицейской форме.

— Пробовали. Две кассеты ушло, — пояснил гномий командир. — Даже не почесался, швайнехунд! А значит — чо?

— Без толку, ять, — повторил-согласился Дятлин. — Хоть автомат, хоть пулемет. Пули не по делу.

— О, вон чего, — пулеметчик вновь привлек общее внимание. — Лаэгрим, в натуре! А чего с луками?

— Нихрена не лаэгрим, — возразил более грамотный Дятлин. — Нолдор, нах. Шлема острые, и луки еще, ять! И древние, в смысле, ска, призраки. Или духи.

Один из лучников взобрался на крышу ближнего сарая, и все согласились с городовым: лук, доспехи и тело зримо просвечивали на фоне разгорающегося неподалеку пожара.

— Не, пацаны, вы как хотите, — решился пулеметчик, — а я не могу, ска, мне надо, ять. Ну, там же эта… — снага сурово сдвинул кустистые брови и почти шагнул с груды кирпича вниз.

— Чо-как, черные уруки в роду? Не было? — уточнил Дятлин, придержав подчиненного за руку. — Или ты того, башкой двинулся?

— Почему «не было»? — чуть ли не оскорбился тот, ничего не ответив про голову. — Прадедушка Грым до сих пор, ска, живой! Только он мне не родной, дедушкин отчим. И переехал недавно, в Сан-Себастьян, ять. Но тут, в Казани, хотя бы сервитут…

— А я согласный, натюрлих! — вдруг заявил тот кхазад, что заговорил первым. — Айда, мужики. Пусть жили грешно, хоть помрем смешно!

И встали, кто сидел, и пошли — потому, что не пойти было нельзя.

Большой Зилант, тем временем, дополз до первого из домов, и головами стал вертеть с утроенным интересом: почуял съедобное.

— Утрям, иждехес! — донесся истошный визг. — Хайван!

Визжали по-мишарски, голосом девичьим, черно-уручьим. Снага прибавили шагу, кхазад не отставали — перейдя на бег.

— Чего бежим, — почти про себя пробурчал Дятлин. — Только помрем уставши, в натуре!

Однако добежали — чтобы не успеть. Правда, сразу же оказалось, что опаздывать можно и в хорошем смысле.

Здоровенный черный урук — довольно молодой, крашеный то ли мелом, то ли краской в белый цвет — спрыгнул с дамбы, отделяющей поле боя от берега реки и достиг гигантского змея в три могучих прыжка.

— Стоять, — вдруг закричал Дятлин — неожиданно для себя самого. — Не лезть!

Все — даже кхазады, даже потомок черноуручьего выкормыша, пулеметчик по кличке Обжора — всезапно послушались.

— Не трожь ребенка, сволочь! — заорал черно-белый урук.

Потом Дятлин услышал звон бьющегося стекла. Запахло спиртом, и снага тут же ослеп: остальное оставалось только слушать. К тому же, ничего особенного больше и не случилось — мощные удары чего-то обо что-то, крики, падение тяжелой туши…

Глава 2 Силы добра и порядка

«Пирр, что молосов владыка, в храме Афины повесил длинные эти щиты»

Надпись в Фессалии

[От героя (офигевшего). Сервитут Казнь, окрестности Змеиной Горки. 3 июля 1985 года, среда]

Битва сил добра и порядка вышла эпичная. Нет, не между добром и порядком — они, как раз, выступили на одной стороне, с другой же выступили… Два слова — всякая хтонь.

Впрочем, часа два уже прошло с того, как пал Большой Зилант. Битва завершилась — осталось разгрести последствия.

Первым делом — тела, они же трупы, они же — ингредиенты.

В этом здорово помогли снага, те самые, с автоматами и пулеметом. Эти ребята — да, полицейские — организовали сбор трофеев на основе почти научной: товарищи Тейлор, Стаханов и Ерманский удостоили бы сборщиков, как минимум, похвалы.

Самое интересное было еще и в том, что часть трофеев пошла налево еще до того, как все закончилось — просто собирали всякое не у нас на глазах, а где-то в отдалении. Там, где воевали без нас, и справлялись, по чести, даже лучше.

Тут было то же самое.

Удивительно быстро набежала огромная толпа снажьих родственников: они выстроились в долгие цепочки, по которым и передавались, скажем так, элементы. То, что выходило при разборе биокомплектов.

Хорошо, что снага не брезгливы! Меня, например, при взгляде на процесс разбора откровенно мутило, и вроде — не меня одного.

— И как они, ну, теперь? — спросил я у егеря. — Поделятся?

— С чего бы? — Кацман чуть сдвинулся влево, будто пытаясь удержаться в поле моего зрения. — Это их добыча. Законная, надо заметить. Могу вспомнить подходящий параграф.

— Верю, господин капитан. Не надо параграфа, — я тяжело вздохнул, обратившись этаким Плюшкиным.

Плевать мне было на добычу с высокой местной колокольни: по сделанным наскоро подсчетам, всю ее я мог бы купить у снага раз шесть, или даже семь — и это только на купоны!

Однако изобразить жадность — стоило. Знакомую поговорку здесь переиначили: «когда тролль родился, гобёл заплакал», а значит — мне не стоило выделяться из сонма соплеменников: постоянная скаредность!

— Переигрываешь, братан, — Зая Зая тоже оказался неподалеку. — В смысле жадности. Вон, и господин капитан… Или полковник? — урук вопросительно посмотрел на егеря. Или опричника.

— Все равно, — тот пожал плечами. — Я с тобой, кстати, согласен. Наш синеватый друг слегка того. Короче, заканчивал бы ты это, Ваня. Вот серьезно, завязывай.

— Богатым будешь, — посулил я орку — будто не понял, о чем говорят они оба. — Только что о тебе думал, на предмет Большого Зиланта.

— Не буду я богатым, — принялся отнекиваться тот. — Тушу забирай хоть всю: мне ее все равно девать некуда, да и живу я в дому у тебя же.

— Уверен? — прищурился я. — Там одной чешуи на… Дофига, короче.

— О, шкура! — обрадовался новоявленный великий герой. — Немного возьму, на жилетку. И череп еще, который целее и лучше сохранился. Второй — так и быть, забирай.

— Они оба в труху, черепа эти, — ответил я. — То есть — сохранились хуже. Оба.

— Это я неловко, — признал Зая Зая. — Ну, раз в труху — забирай и головы тоже. Я тогда возьму еще чешуи — на наручи. И на поножи.

Капитан егерей посмотрел на нас обоих, послушал, да и расхохотался.

— Кожура, — сказал он, — настолько старого змея, да еще магически инертная… Инертная ведь?

— Есть такое, — сурово согласился я.

В самом деле, шкура хтонической твари как была неуязвима для любой доступной мне магии, так и осталась, что на живом змее, что на мертвом. Разве что чешуйки теперь пробивались пулями, выпущенными из пулемета.

— Она сама по себе стоит так много, что твой друг может купить себе хоть осколочный жилет, хоть боевой скафандр, пусть и без бортового оружия. Даже с учетом пошлины, которую нужно будет заплатить за разрешение… Даже два скафандра. Или три. Сумма получается такая, что мне ее даже сосчитать сложно — вот так, сразу.

— Пошлины? — оживился я, подумав о своем. — А может, тогда и мне можно что-то компактное, дальнобойное…

— Огнестрельное? — посуровел капитан. — Нет, и не проси!

— Помню, — стоило пойти на попятный, но что-то подсказывало мне… — Государев именной приказ. — Вздохнул. — Можно хоть услышать, о чем тот? И почему? Снага же, вон, даже при пулемете!

— Казань, она же — Сервитут Казнь — место особое, — капитан егерей потянул волынку в долгий ящик. — Только не надо этих твоих шуточек про «я заметил»!

И не собирался, честное слово! Слушал временное начальство внимательно: не давал мне покоя один момент… Однако, в наличии последнего стоило убедиться доподлинно.

— Дело не только в том, что хтони тут небольшие и слабенькие, — проговорил капитан, — и даже не в великом их количестве. Приходилось ли тебе слышать о казанском феномене?

Конечно, мне приходилось! Я в нем, можно сказать, жил! С конца Поволжского Глада и до окончания Эксперимента… После какового и сам феномен, и порожденные им подростковые банды сошли на нет.

Миры наши и вправду похожи, но не совпадают в точности.

Кивнул согласно. Все равно было ощущение — сейчас мне и расскажут о местной версии феномена… И не только.

— Обратимся к уложению: огнестрельное оружие под запретом — если речь о сервитутах — только для урук-хай, — просвещал меня капитан, а я, стало быть, внимательно того слушал. — Твоему другу Зая Зая даже касаться нельзя — от пистолета до пулемета, даже для самозащиты, даже… Запрещено, в общем, и всегда будет под запретом. Наказание — одно…

— Высшая мера социальной защиты, — догадался я.

— Как? Высшая мера чего? — удивился егерь. — Интересно. Запомню. Блесну как-нибудь в собрании, мол, оригинальный троллий юмор… В целом верно, смерть, да. Здесь же, в Казни, ситуация иная, и виной тому — казанский феномен.

Мимо нас, взяв с места резкий старт, пронесся черно-белый урук.

— Прибью, — орал он, набегая на небольшую группу снажьих подростков, подобравшихся к туше Большого Зиланта, и почти незаметно ковыряющих бок монстра — видимо, на предмет той самой, упомянуто дорогущей, чешуи.

Подростки осознали масштаб проблем и разбежались — очень опытно, в разные стороны, чтобы опасному герою не захотелось гнаться за кем-то одним.

— Мы отвлеклись, — вернул меня к беседе капитан-полковник. — Так вот, феномен. Ты ведь заметил, что на улицах неспокойно не только из-за выхлопов и приблудных волшебников? Криминал, например?

— Его пойди, не заметь, криминал этот — не удержался я. — К тому же, бандиты — как раз при стволах, и очень даже огнестрельных.

— Не все, — покачал головой офицер. — Снага, тролли и гоблины — строго о белом оружии. Мечи, секиры, топоры. Ножи. Стрелядлы всякие, типа той, что висит в шкафу и у тебя самого, и у твоего друга: пневматика, торсионки.

— Ну… Наверное, — поразмыслив пару секунд, я не стал сдавать властям своего бывшего врага, а ныне — полезного подельника по прозвищу Гвоздь. Мало ли. Да и ружье то, поди, провалилось уже в ил метра на три в глубину.

— Оркоиды — тролли тоже — это примерно две трети местных уголовников, что мелких, что покрупнее. Были, до Инцидента.

Сделал себе ментальную закладку: пора уже доподлинно выяснить, что за Инцидент!

— И еще некоторое время после… В общем, Его Величество в неизъяснимой своей милости, именным повелел — распространить запрет на огнестрельное, лазерное, плазменное и любое другое — кроме пневматического и натяжного — дальнобойное оружие с одних только уруков на всех, кто носит приставку «хай». Олог-хай, например.

— Стало прямо полегче? — несколько ехидно поинтересовался я.

— Тон сбавь, — очень спокойно посоветовал мне егерь. — О Государе речь.

— Я не о том! — пришлось изобразить панику верноподданного. Я даже выставил перед собой ладони — в универсальном жесте полного отрицания. — Не смею! Только и исключительно об обстановке!

Знаете, эта история с царизмом — невозможном при развитом магическом обществе — стала уже несколько напрягать и даже прямо бесить. Какой-то один хрен, только тем и славный, что далекие его предки были самыми лихими бандитами на селе, а чуть менее далекие умудрились не упустить преимущества… Не должен один человек принимать судьбоносных решений за все государство!

Вы, конечно, спросите — а как же товарищ Сталин? — и я отвечу: «Это другое, понимать надо!»

— Ладно, — паникой моей капитан остался доволен, и тему негожего тона развивать не стал. — Спокойнее — стало. И заметно. Сам понимаешь, когда бандиту надо до тебя сначала добежать, или выстрел из арбалета не пробьет твоей брони… Даже если таковы не все бандиты, а только их треть!

— Понимаю, — решил согласиться я. — Значит, снага, гоблины, тролли… И, наособицу — урук-хай?

— Именно, — кивнул егерь.

— Хей-хо! — донеслось откуда-то со стороны груды кирпича, получившейся совсем недавно от столкновения с танком. Я отвлекся и присмотрелся.

— Не обращай внимания, — посоветовал егерь. — Сейчас обниматься станут. Может, даже побратаются, хотя последнее — уже вряд ли. Кхазады!

Вездесущий черно-белый урук оказался там, где кричали. Громкие звуки он издавал не сам: с этим прекрасно справлялся кхазадий расчет гранатомета. Я присмотрелся и даже немного позавидовал: и вправду, затеяли обниматься! Боевое братство, все дела…

Пришлось сделать над собой усилие, перестать завидовать и обратиться вновь к источнику информации.

— Не сходится, — сказал я. — Снага, вон гоблины еще. Автоматы, пулеметы…

— И не сойдется, — сердито проскрипел Кацман. — Ты меня еще перебивай почаще, ага: точно ничего не поймешь, а повторять я не стану. Тут одного-то раза многовато, с таким отношением.

— Дамир Тагирович, — немедленно подольстился я. — Я Вас сильно внимательно слушаю, и прям все запоминаю. Хотите, начну записывать?

— Хороший ты тролль, Ваня, — невпопад заявил капитан. — Ладно, давай тогда сразу к делу, без нормативных актов и практики применения.

— У меня хорошие оценки по праву, — напомнил я. — Только все равно не упомню подобного, ни на лекциях, ни в конспектах.

Чужих конспектах, понятно. Только уточнять я посчитал лишним.

— Значит, так, — окончательно вернулся к теме егерь. — Оркоидам — кроме, по-прежнему, урук-хай — разрешается владеть огнестрельным оружием, а также носить его и применять, в одном случае.

Тут немудрено было догадаться: я сразу же так и поступил.

— Ну конечно! — ладонь моя встретилась с моим же лбом. Звук получился глухой и пустоватый — впрочем, неудивительно. — Кроме тех случаев, когда условно подзапретные состоят на действительной государевой службе!

— Не просто службе, — поправил меня капитан, он же полковник. — Определенной. Каждодневной, по охране порядка в обществе и борьбе с хтоническими тварями. То есть нет, не получится — я уже понял, к чему ты клонишь. Хитрый как тролль… А, ну да.

— То есть, моего добровольного содействия егерской службе.

— С заглавной буквы, будь любезен, — потребовал капитан этих самых егерей. — Когда о Службе. Даже если вслух, а не на письме!

— Извините, господин капитан, — потупился я. Конечно, Егерской Службе.

— Так-то лучше. Ну вот, ты, во-первых, иррегуляр, во-вторых, не совсем по боевой части, — уточнил егерь и без того понятное. — И еще один момент, Ваня.

— Да? — я немного даже напрягся.

— Ты — самый сильный шаман-пустоцвет из всех мне знакомых, а я вашего брата повидал, повидал, — похвалил меня временный начальник и боевой соратник. — Я не знаю, как ты это делаешь, да и знать не хочу, но то, что творили твои духи на поле боя… За каким лешим тебе, после всего этого, еще и огнестрельное оружие?

— Ну, как «зачем», — проявил я непреклонную решимость. — Надо!

[От третьего лица. Сервитут Казнь, КАПО. 5 июля 1985 года, пятница]

— Мало ли, чего она там орала, эта девчонка, — барон фон Физенгофф беседовал со смежником своего же ранга и вел себя потому иначе, чем с подчиненными.

Прямо сейчас они — вдвоем, с капитаном егерей и полковником опричнины Кацманом, сидели в большом начальственном кабинете, скрипели креслами и пили невкусный казенный чай.

Морщились, но пили, и иначе было нельзя: Казнь, традиции!

— Все равно я не понимаю нижнего татарского, закончил полицейский. — Только городской диалект.

— Да ничего не мало ли, — возразил Кацман.

Капитан переместился к окну.

За окном как раз нашелся предмет разговора: девочка учила боевых псов егерской службы команде «дай лапу». Сюда, в таинственное и всесильное КАПО, решением совершенно логичным переместились оба начальника. Вместе с теми отправилась львиная доля трофеев… И некоторая часть участников побоища — с хорошей, понятно, стороны.

Участники добирались сами, трофеи — и вот эту вот девочку — пришлось везти.

Собаки понемногу уступали уручке: и в смысле безбашенности, и по части твердолобости. По крайней мере, три из пяти уже подавали любую из передних лап на выбор.

— Что орут все дети мира, когда им страшно? — риторически вопросил куда-то в пространство господин коллежский советник. — Зовут на помощь, маму…

— Мама тут не поможет, — откликнулся егерь. — Не та весовая категория. Однако этой девочке, подозреваю, страшно не было… Одно слово: урук-хай!

— Разве не два? — из принципа усомнился барон.

— Да леший с ней, с орчанкой! — потребовал капитан Кацман, решивший, что время пустой беседы завершилось. — Не о том речь. Отчет — слушали? Что скажете, фон Физенгофф?

— Скажу, что в следующий раз надо как-то проще, — охотно откликнулся тот. — Иначе не документ получается, а какой-то авантюрный, извините, роман!

— Скорее тогда — рассказ. Или повесть, — педантично уточнил капитан. — Впрочем, я и сам не особенно разбираюсь в высоких материях, а так вся наша жизнь — будто книга, иногда даже с продолжением.

— Уж лучше с продолжением, чем без, — умудренно согласился барон.

Однако и вправду — стоило поговорить и о деле.

— Действия Ваших, господин барон, подчиненных, лично я нахожу логичными, своевременными и даже смелыми — без излишней бравады и безрассудства, — порадовал полицейского опричник. — Только танкисты — они выступили немного неудачно.

— Скажу простонародно, — заявил начальник, в том числе, танкистов. — Практика. Вернее, ее отсутствие. И два снаряда на ствол!

— Первым не попали совсем, вторым попали не туда… — потянул капитан. — Ладно. Мы ведь тоже сработали не лучшим образом. Что я, что егерь Ближней Долины, что мой подопечный…

— Кстати, о подопечном! — воодушевился полицейский. — Я впервые видел лысого тролля!

— Это он сам себя так, — пояснил Кацман. — Мало того, что шаман, еще и алхимик… «Надоело ходить волосатым среди бритых», прямо так и сказал!

— Я не про то, хотя и алхимия — это любопытно, — возразил барон. — Я о том, как ваш тролль садил с двух рук: стихийной, прошу заметить, магией!

— Поспешу успокоить коллегу, — егерь принял официальный вид.

Киборг уже догадался, что имеет в виду смежник: полицейский решил наложить мохнатое щупальце на талантливого юношу.

— Он именно что шаман, причем — пустоцвет, но сильный. Еще — упокойщик, тоже не из последних. Думаю, специфика: что одно работа с духами, что другое… Стихийная же магия, а также призыв эльфийских лучников — это не он сам, это его духи. Сильные, бесспорно, требующие активной подпитки — разобраться бы, кстати, как Ване такое вообще удается! Остальное — шаман, сами понимаете.

— Ну да, чудес не бывает, — согласился барон. — Не в мою смену, а так бы хотелось… Духи, духи, все прочее — титры и спецэффекты.

— Вот-вот, — совсем просторечно согласился Кацман. — Шаман без понтов — беспонтовый шаман! И кстати: в полицию его звать не советую — не пойдет.

— Это отчего же? — удивился полицейский. — Льготы, приличный оклад, выслуга лет. Разрешение на табельное оружие!

— Льготы и оклад ему побоку, — егерь пожал плечами. — Он богат, даже неприлично, если для юного тролля. Монеты ведрами, купоны пачками — сам видел! Недвижимость.

Капитан вернулся от окна и снова устроился в кресле — то скрипнуло.

Киборг взял в руку чашку, принюхался к остывшему чаю, поставил сосуд обратно на стол.

— Выслуга у него и по основному месту работы капает неплохая, шаманит же. В Институте.

— Кэ-Ха-НИИ? — загрустил барон. — Тогда понятно.

— Вот, разве что, огнестрел… Есть одна мысль, но тут — егерь опасно прищурился — с условием.

Глава 3 Скачки по времени

«Когда очевидцы молчат, рождаются легенды.»

Илья Григорьевич Эренбург

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. 4 июля 1985 года, четверг.]

Меня зовут Зая Зая. Я — черный урук.

Сейчас вам стало скучно.

Урук-хай не может говорить интересно. Особенно — о себе самом. Может похвастаться, может похвастаться громко. Бахвальство — наша фишка, как сказал бы не помню кто.

Я — легендарный герой.

«Вот», — скажете вы. — «Уже гонит!»

Я не виноват. Так получилось — случайно или почти.

У меня есть друг. Друга зовут Ваня, он тролль.

Еще он охренительный варщик: типа, алхимик. Варит зелья, эликсиры и всякое такое: всё, что угодно сварит, тролль лысый! Даже если такого не бывает на Тверди: придумает.

Про лысого тролля — это я не ругаюсь. У него реально нет волос — кроме ирокеза на башке, правда сам он ругается и говорит, что это не ирокез, а мохавк.

Так-то он от роду волосатый, потому, что лесной: облез Ваня нарочно — тоже кое-чего сварил.

Со мной бывает такое, уручье: вот я стою и что-то умное делаю, говорю или отмалчиваюсь. А вот уже сотворил дичь, хрень или ересь, и я не один таков: все урук-хай такие. Вот и в этот раз — накатил сдуру белки.

Белка — это не для белья, типа отбеливатель — такое даже уруки не пьют. Даже Ваня не пьет. Белка — это зелье для шкуры.

Выпил, и сначала стало смешно: черный урук белого цвета — ржака!

Потом вспомнил: урук этот — я сам, и сразу стало малость не по себе.

Но это ладно — я не умею долго огорчаться, грустить не могу совсем, урук же! Был черный, побелел? Учесть, запомнить, жить дальше. Сложно вот что: белых уруков не бывает, а здесь сервитут, значит, вокруг — хтонь. Хтони.

Всем местным с детства говорили, учили, били по башке: если кто-то выглядит как херново чучело, это оно и есть. Сначала руби, потом спрашивай — останешься целее.

Стремный вид — это всегда мутация. Такое опасно даже для урук-хай, и особенно, если оно само и есть черный орк. Видишь белого орка — прибей, чтобы не мучился, если получится. Я бы точно прибил.

Вот я и сидел себе такой на даче, мал-по-малу делал дела. Разлива всякое — по бутылкам, чтобы было, как настоящее.

О чем речь? Это вы у Вани спросите. Он умный, лучше меня знает, чего можно и о чем нельзя.

Было ли скучно? Да хорош! Когда урук-хай нечем заняться, они меняют мир… Так и вышло.

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда. Ретроспектива.]

— Ты чего прискакал-то? — спросил меня Ваня тем же вечером. — Я страшно рад тебя видеть, и был, и прямо сейчас… Но очень уж внезапно. Пусть и вовремя.

— Урук решил, — пожимаю плечами, — урук сделал.

— Хорошо, — Ваня — редкий зануда, пусть и мой друг. — Как тебе это удалось?

— Что именно, — уточняю, — а?

— Да все! Водокач, Зилант…

— Кувалда еще?

— И молот! Его ты где побрал? Не в сарае же!

— С кувалдометром сложно, — пришлось объяснять. Ваня такой, он не отстанет… — Давай я это, с начала?

— Или так, — согласился братан.

Я крепко укусил воздух. Начинать было стремно, пусть и надо.

— Мы говорим «урук», имеем в виду «дебил», — начал я. — Не возражай, а то собьюсь!

Ваня показал жестами: мол, мочи, черно-белый.

Мы с Иваном сидели на случайном диване: тот уцелел после того, как танк сломал дом и одна из стен сложилась наружу. Диван был пыльный, стоял криво, торчали пружины, но в целом ничего.

Лысый тролль поднялся на ноги, показал жестом круглое, двинулся в сторону.

«Осмотрюсь», понял я. Не, ну все верно: мало ли — кто чужой подберется незаметно?

— Ты говори, — предложил Ваня. — Я тебя и отсюда хорошо слышу.

— Уруки — хорошие, — решил я вслух. — Даже лучшие. Машина для убийства, только живая и без тормозов.

— Вот-вот, — тролль обошел кучу кирпича и заговорил громко: видимо, никого не нашел. — Вам даже автоматы не дают.

В оконцовке тролль хрюкнул: он так смеется. Я понял — это Ваня так пошутил. Шутку я не выкупил, но это ладно: можно было спросить после.

— Все бы хорошо, — сказал я, — если бы не то, что у меня не все дома.

— Я тебе больше скажу, — перебил меня братан. — У тебя не то, что дома не все, у тебя там совсем никого нет, и дверь болтается на одной петле!

Друг плюхнулся рядом. Поднялось облако пыли: стало ничего не видно и трудно дышать. Только я урук, мне пофиг…

— Ну да, — я понял правильно и не стал обижаться.

— Не понимаю, зачем ты это все напоминаешь, — не понял тролль. — Очевидно же, так-то!

— Это важно, Вань. Потерпи малость, — попросил я. — В общем, тяпнул твоего зелья… Сидел на даче, и жопой чуял: что-то не то.

— Поумнел, что ли? — опять пошутил братан.

— Я бы тогда башкой чуял, а не этим самым. Если бы поумнел.

И тут Ваня достал диктофон. Сказал — надо записать, а я что? Я ничего, надо так надо.

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. Еще раньше, ретроспектива.]

Старик Зайнуллин явился на третий день. Я такого не ожидал: думал, что для призыва нужен некромант, то есть — хотя бы шаман-первак.

— Тут место его силы, — я и спросить не успел, а этот уже ответил. Мысли прочитал, что ли? — Начальника. Друга твоего.

Я осознал и проникся — вернее, попытался, и вышло так себе.

— Смотри, чего, — продолжил призрак. — Ты вот нынче белый. Знаешь же, как так вышло?

— Еще бы не знать, — озлился я. — Ты давай без этих всяких!

— Поумнел ты, вот что. Стал адекватен — ну, почти.

— Можно подробнее? — попросил я. — В натуре интересно: что откуда растет!

— Давай так, — предложил призрак. — Я тебе, скажем, закину крючок. За леску потянешь позже — хоть Ваню своего расспроси, он знает куда больше, чем видно со стороны и признается он сам.

— Уж понял, — я не стал глупить и спорить с чем-то явным.

— Тут другое, интереснее, — посулил старик Зайнуллин, — только не перебивай, а?

Где-то я такое уже слышал. Или не я?

— Из урук-хай не вышло ни единого легендарного героя. Пока не вышло, и знаешь, почему?

— Ну, у нас же был… — начал было я и тут же осекся. Ненавижу, когда кто-то старый и прозрачный прав! — Нет, не знаю.

— Героизм завязан на организм, — было мертвецки нудно, но пока терпимо. — У всех разумных рас, и урук-хай — тоже. Там сложно. Веришь?

— Верю, — ответил я. — Слушаю же.

— Серотонин… Слышал? Хоть что-нибудь? — призрак растворился в воздухе — для того, чтобы сгуститься ближе, уже над диваном.

— Понятное дело. Глаза смотрят, уши слушают, нос — чует. Ну, если запах. Дальше не знаю. — На самом деле, что-то еще точно было, но вспоминать оказалось лень.

— Жертвы школьного курса, — посетовал старик в пустоту. — Придется пояснять! Правильно оно называется вот как: пять-гидрокситриптамин.

Слово мне не понравилось: злое и обидное. К тому же — знакомое, хоть и смутно.

— В случае, когда речь о нормальной расе, — призрак присмотрелся: типа, не обидно ли?

— Я черный урук, мы ненормальные, — догадался я, к чему тот клонит. — На правду, ска, не обижаются.

— В случае с урук-хай, всем твоим народом, вместо пятерки — семерка. Изомер такой.

— И чего это? — удивился я. — Пятерка, семерка, разница — два!

— Это очень непростое «два», — старик Зайнуллин сгустился, бросил просвечивать насквозь и стал совсем похож на моего учителя. Не какого-то одного, а на всех скопом — всех двоих. — Представь себе…

Захотелось врезать по призрачной роже: та явно выражала сомнение. «Не поймет же», вот какое.

— Серотонин — это еще и запас, — пояснил мертвец. — Энергии, которой колдуют, чтобы ты понимал.

— Это ты про ману? — тут я не совсем болван. Учился же!

— Не совсем про нее, скорее — о средстве получения последней. — Старик говорил нудно… Бывший учитель, хоть и дохлый! — Чем выше изомер серотонина, тем сильнее магическая энергия.

— То есть сильные маги, у которых маны завались и залейся, они тоже типа меня? А почему тогда?

— Линейкой бы, да по ушам! — разъярился призрак. — Все равно ты ими не пользуешься. Чем слушал, блондинчик? Не «больше маны», а «сильнее энергия».

— Вот сейчас я вообще не понял, — врезать бы ему! Жаль, не умею — тут нужен Ваня.

— Каждый разумный подключен к эгрегору, — призрак глянул на меня с намеком. — Даже самый тупой разумный, неспособный понять простой гимназической лекции.

— Эгрегор знаю, — это я блеснул. — Читал про такое.

— Так вот, — успокоился старик Зайнуллин, — чтобы колдовать, организм как бы пробивает стенку эгрегора, и, что характерно, может это делать в обе стороны. Прямой пробой, обратный…

Долго, нудно, даже запоминать было лень — не то, чтобы повторять дословно. Поэтому будет вкратце: как-то так.

Сначала маг творит прямой пробой в эгрегор. Для этого нужна мана, та получается из серотонина.

Когда пробой готов, маг передает требование — вроде заявки на заклинание. Пройдя сквозь барьер и напитавшись маной, требование становится действием и выходит из эгрегора наружу.

Если у кого-то установился пробой без закрепления — то это пустоцвет. Колдует так себе, силы, мало, получается мизер.

Если установленный пробой закрепился, то это уже цельный маг.

— Это, типа, первая и вторая инициация? — я перебил мертвого наставника. Умничать — так до упора!

— Типа, — устало согласился призрак. — Ты, например, колдовать не умеешь, и не будешь уметь. Как и всякий урук-хай — кроме резчиков и немного шаманов… Только там не совсем такая магия, там все чуть иначе.

— Ага, не колдую. Пробоя нет? — интересуюсь. — Или есть, но так себе?

— Не то, чтобы совсем, но да. Прямой пробой — так себе. Вот если бы был обратный… Понял что-нибудь, голова-два-уха?

— Полностью, — вру, но кто это заметит? Доскажет же, а я подожду. — Пробой слабый, магии мало и не для всех, — ничего сложного.

— Бывают еще нулевки: для этих эгрегор закрыт полностью. Непроницаем, ни в одну из сторон.

— А если расковырять? — спрашиваю.

— Не получится. Прочный очень.

— А если расковырять, только череп? — не, ну правда. А чего они?

— Толку все равно не будет, — возразил нежить. — Была живая нулевка, стала мертвая. Сейчас я вообще не об этом, потерпи малость и послушай!

— А о чем? — нудит себе и нудит. Ему все равно, он дохлый. А мне… Я, может, уже проголодался? Может, уже жрать хочу!

— Урук-хайская особенность в том, — на мои слова про «жрать» внимания никто не обратил, — что в вашем случае барьер проницаем только в обратную сторону.

— Это обидно, — поделился я.

— Да не особенно… Ты слушать будешь, или я пошел?

Он-то пойти мог, конечно, в любой момент: мое разрешение на то не требовалось. Однако, прямо в тот момент я понял — старик подошел к самой сути. Или подходил, но довольно быстро.

— И очень всерьез: для каждого черного урука, от младенцев до седых стариков! Энергии вы получаете — на всех, конечно, то есть, понемногу каждому — уйму дикую, вот только серотонин уручий — не позволяет колдовать, а то вы бы тут смогли!

— Мы и так, — сказал я, — могём. Но побольше бы, да. — Я задумался: что-то с чем-то не сошлось. — А! — вспомнил. — Ты сказал что-то такое про изомер и силу магии!

— Вот и получается, — меня снова проигнорировали, — что у человека, эльфа, даже гоблина или снага, мощный обратный пробой вызывает уникальные способности. Это даже не вторая инициация, это явление прямо иного порядка! Пробои такие потому мощные, что очень редкие, или наоборот.

— Мы, урук-хай, — догадался я окончательно, — герои. Все, каждый, но не до конца, только на пол-шишечки. Поэтому я дурной, ничего не боюсь, депрессии, опять же, не бывает. Какая уж тут этсамая, когда серотонина — под крышечку…

— А я тебе говорю, что ты умнеешь! — обрадовался мертвец. — Этот эликсир, который белка…

— Не эликсир, зелье, — возразил я. — У меня десятка по фарме, знаю, о чем говорю.

— Пусть так. Оно тебя не просто обесцветило. Твой — лично твой — серотонин изменился так, что страшно представить. Изомер, скажем, теперь даже не семь, а все девять!

— Это хорошо или плохо?

— Для тебя хорошо, остальным — надо будет посмотреть. Кстати, верь мне, я же умертвие, я тебя насквозь вижу. И стену, и пол, и потолок, — старик взгрустнул, но опомнился. — Вот только…

— Что? — я насторожился.

— Из тебя может получиться герой, — пояснил покойник. — Не как сейчас, а легендарный: соблазнять принцесс, убивать драконов, полные палаты злата, полцарства впридачу… Про последнее не говори, это фигура речи.

— Главное, чтобы не наоборот, в смысле принцесс и драконов, — это я уже смеялся. — Или я несогласный! Короче, что делать-то?

— Нужно пройти инициацию, или чего-то наподобие того. Освоить новый эгрегор, закрепить пробой — не знаю, правда, чей.

Мертвец посмотрел на меня внимательно, будто прикидывал одно к другому, и продолжил.

— Знать бы, кто такой сидит на девятке! Если там никого нет, все будет твоим. Но если есть…

— Все мое, — я предпочел обрадоваться. — Теперь инициация: как у пустоцветов? Оно же случайное!

— Там одна беда, — поспешил предупредить старик Зайнуллин. — Никто толком не знает, как включить в тебе легендарного героя. Методики нет, только легенды: волшебный туман, аллюзии, символистика.

— Хочу, — решился я, — и буду! Принцессу спасти — хочу. И дракона завалить. Только не в том смысле, — а то смотрю, старикашка наладился мерзко хихикать.

— Тогда тебе надо совершить подвиг, причем не абы какой, а строго архетипичный.

— Психология антинаучна, — вспомнил я лекцию. — Архетипы придуманы для того, чтобы не признаваться во влиянии сомы на психос.

— Да я не про тот архетип! — возразил мертвец. — И чует мое мертвое сердце, что нужная возможность скоро представится.

Как в воду глядел, дура дохлая!

Шумный был день: стрельба, взрывы. Колдовал кто-то, и довольно мощно. Одна радость была — все творилось реально далеко, за старой насыпью и по реке, почти до Змеиной горки — до меня долетали только отголоски.

Я посидел, послушал, да и стал собираться в сервитут. А то мало ли что, а там Ваня: брат за брата, вписаться свято.

Тут и появился старик Зайнуллин.

— О, — сказал. — Ты как, уже готов?

— Ну да, — ответил я. — Вроде того.

— Тогда бери лопату и идем.

— Лопата зачем? — уточнил я уже на всякий случай. — Докапываться?

— Ты возьми, там поймешь, — был мне мертвый ответ.

Шли мы долго, минут десять. Сначала с Ваниного огорода, потом до колодца — тот все равно сухой, перешли вброд ручей: я перешел, мертвец летел рядом.

— Ага, — призрак сверился незнамо с чем. — Копай, вот прямо тут!

Могу копать, могу не копать. Мне-то чего? Разве что, стало интересно.

— О, кувалда, — обрадовался я, докопавшись. Люблю тяжелые железки… И не только железки. — А чего каменная?

— Так надо, парень, — заявил покойник. — Хватай и вперед! И лопату брось, все равно не пригодится и воровать ее некому — потом заберешь, если не забудешь.

Мы вышли на берег, потопали по песку. Я потопал, опять же.

— Зачем нам Водокач? — вдруг догадался я. — Бить не подписывался, он полезный. И на дракона, обратно, не похож!

— Знаешь сказку про Серого Волка? — вдруг уточнил призрак.

— Она запрещена, например, — вспомнил я. — Цензура. Царевич-то там того, Иван…

— Знаешь — уже хорошо. Там у царевича был серый волк, у тебя же будет, — мне резко стало интересно, — бурый кит. Давай, зови его — палкой, что ли, потычь.

Водокач суть проблемы понял: пусть и не говорящий, но внял, даже не пришлось повторять. Надо плыть — значит, поплывем. Типа, в благодарность: вроде животное, а добро помнит.

— Отойди, — предупредил призрак. — Сейчас полезет.

Помните, егерь говорил, что у китяры трубы — щупальца? Врал: не все, или Водокач их сбрасывает, ну, частично.

Короче, вылез такой тушкой из песка, отряхнулся, потянулся, пополз на чистую воду. На волнах качался: довольный — чисто килька в томате, только кит и в Казанке.

— Теперь слушай внимательно, Зая Зая, — ого, этот дохлый даже имя мое запомнил. — Мне с тобой дальше хода нет — сам видишь, текучая вода! Так что запоминай, подсказать по месту будет некому.

Я послушался: прямо лекция!

Хотя — все сходится, он же был препод, пока не подох, да и сейчас такой же.

— Там Зилант полез, Большой. Понимаешь, к чему я?

— Понял, не дурак, — ответил я. — Класс опасности такой, что вполне тянет на дракона! Это и будет твой подвиг?

— Да, но не только, — уточнил призрак. — Там еще нужна принцесса… Любая женщина подойдет, только помоложе. Если еще и невинная дева — будет идеально, но где такую найти, по нынешним-то временам?

Я согласно кивнул: сервитут!

— В общем, парень, дальше вот как. Водокач, — дух ткнул прозрачной рукой в сторону кита, пускающего сейчас фонтанчик высотой этажа в полтора, — отвезет тебя до места, прямо по воде. Речных тварей не бойся, Водокач поглавнее будет.

— Не боюсь, — я посмотрел на воду. — Только каждую падлу валить времени много займет, а надо же быстро.

— Вот и молодец. Спрыгнешь на берег, перелезешь дамбу, там — по обстоятельствам. Лучше всего — если дракон уже найдет принцессу, но не успеет ее убить и съесть! Чтобы даже не надкусил, иначе спасение тебе не засчитают… В общем, если что, подождешь новую жертву, там народу много живет, — ну точно, захихикал, трупанина!

— Как его валить-то? — поинтересовался я как бы напоследок. — А то мало ли, не хозяин хтони, но тварь сильная.

— Кого? А, Большого Зиланта… — типа, мертвец способен что-то забыть… Ладно, нравится ему казаться себе живым, и пусть. — Как получится, голову снеси, что ли? Только их там две!

— В курсе, — я читал и помнил. — А брюхо вспороть можно? Или в печень, там…

— У тебя молот, не сабля, — осадил меня труп. — Да, насчет «снести» я погорячился — разбей, если дотянешься… Хотя — все у тебя получится, главное — помни, что геройская сила дается как бы авансом, прямо перед подвигом, ненадолго — минут на пять, и надо успеть. Управишься?

— Насмерть забить дракона молотком, спасти прекрасную принцессу посреди казанских трущоб… Фигня делов! Ну, я пошел.

Думал, придется плыть: оказалось, не придется. Водокач подхватил меня щупалом — а ничего, теплое — и поставил себе на хребтину, рядом с тем местом, откуда фонтан. Я принял гордую позу — чисто капитан пиратского катера — и мы двинулись.

[От героя. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда.]

Я посмотрел на Заю Заю серьезнее обычного: до сей поры литературного дарования за орком я не замечал. Хоть книжки пиши — про драконов и принцесс!

— Братан, — спросил я белого урука, отжав кнопку диктофона и остановив, тем самым, запись. — Ты точно хочешь того, чтобы твоя история звучала именно так?

Глава 4 Пацаны на раене

«Что тут ни есть, но боюсь я данайцев, дары подносящих!»

Лаокоон, служитель культа

[От героя. Сервитут Казнь. 4 июля 1985 года, четверг.]

Битва была вчера: утро мирного дня мы встретили в моем болотном замке.

Четверг — день, так-то, рабочий, но не в этот раз: начальство успело обрадовать меня тремя днями отпуска. Видимо, в благодарность и ознаменование, или как-то так.

— Теперь давай так, чтоб по чесноку, — потребовал Зая Зая.

— Я горбатого не леплю, — воззрился на друга в недоумении, сам же попытался на ходу понять, о чем проболтался — или в чем белый урук разобрался сам.

— Я не о том, — покачал головой орк. — Я общем смысле. Ты ведь слышал мой рассказ, теперь твоя очередь — интересно же, блин!

Деваться мне было некуда. Вздохнул, кивнул, открыл рот. Рассказал все, как было — или почти так.

— Нормально, чего, — согласился Зая Зая, дослушав. — Не герой, но тоже.

— Герой у нас ты, — позавидовал я. — А я так, товарищ героя.

— А чего, товарищ Йотунин, — порадовался орк. — Звучит!

«Знал бы ты, — подумал я, — как оно звучит на самом деле…»

— Ну да, — что-то сказать было надо, и я сказал. — Заместитель героя. Так, на всякий случай, пока тот не оседлал волшебного кита… Кстати, как он там?

— Он там — кто где? — удивился белый урук.

Он был занят делом: подметал пол. Видели когда-нибудь, как это делает черный урук, пусть даже и белого цвета? Что вы, какой комизм, сплошное превозмогание!

Орк махал метлой остервенело, изо всех уручьих сил. На моих глазах рождался подвиг — или легенда о подвиге: пыль и мелкий сор, неведомо откуда взявшиеся в довольно чистой комнате, будто испарялись под ударами прутьев — ничего не поднималось, не клубилось, не стояло в воздухе.

— Твой кит, — шуршание метлы не мешало: я умею говорить намного громче. — Бурый кит.

В виду, конечно, имелся запрещенный Серый Волк. Транспорт героя, как раз сказочный! И да, о запрете я знал, потому и говорил иносказательно — мало ли, что.

— А, — понял орк. — Водокач! Ничего, он умный, сам доплыл. Или дошел?

— Корабли — ходят, — поделился я древней мудростью иного мира. — Или суда. Животные, вроде, плавают, даже хтонические.

— Хорошо, значит, доплыл, — покладисто согласился мой приятель. — Доплыл, закопался. Все равно буду знать, где он залег, если что: гнездо-то одно!

Урук закончил подметать. Стало чище, метла отправилась в ту же самую подсобку, из которой была извлечена.

— Хотя, — уточнил легендарный уборщик, — лучше бы никакого «если что» не случилось.

— Это уж как водится, — кивнул я.

Люблю кивать, когда согласен. Соглашаться — если по делу — люблю тоже.

— Надо было тебя тоже записать, — урук завершил уборку тем, с чего следовало начать: распахнул дверь и пару окон. — На машинку эту твою. Дорогая штука! Где взял, кстати?

— На работе, — я поднялся с дивана и покинул сцену — вышел на крыльцо.

— Уволок, или так? — сцена отказалась меня отпускать: Зая Зая вышел следом.

— Или так, — почти не соврал я, умолчав о том, что позаимствовал диктофон в совершенно иных целях. — И вообще, знаешь, зачем это все, машинка, запись?

— Я знаю, зачем оно! — обрадовался урук. — Для точности, чтобы ничего не забыть и не переврать.

Да, все верно. Мне нужно было знать о том, как все было, и как можно ближе к тексту.

Кстати, о тексте: звуковая запись позволила еще и не ломать глаза об недопольский письменный язык.

— Не будем, — решил я, — тянуть Водокача за хвостовой плавник. Займемся делом!

— Ура! Поработаем! — урук-хай потер руки.

Я вспомнил недавний разговор — тот, когда орк жаловался на безделье, пусть и мнимое. Да, пожалуй, «поработать» — самое то, что ему сейчас нужно, и мне — тоже.

— Трудиться будем не просто так, — мне надоело стоять на крыльце, и я двинулся по тропинке — меж больших яблонь к бревенчатому домику бани. — Надо создать тебе светлый образ!

— З-зачем? Ч-чего сразу с-светлый?

Приходилось ли вам видеть черного урука так, чтобы он заикался?

Вот и мне не приходилось и не пришлось: потому, что заикаться Зая Зая и начал, и закончил в момент, когда я на него не смотрел — он шел следом.

— Потому, что ты и сам белый, — я обернулся к другу и почти уткнулся в него нос к носу — орк даже шагнул назад. — К тому же, когда чудит черный урук…

— Получается обязательно опасная херня, — перехватил мысль тот, на кого она была обращена.

— Вот, ты и сам все понимаешь. Если этот урук — белый — как ты, то опасная херня предстает милым чудачеством.

— Цвет решает, — согласился черно-белый орк.

Если честно, я забыл, зачем мы сюда вообще пошли. Была же какая-то цель! Ухватил мысль за хвост — но меня прервали.

Явился старик Зайнуллин — хорошо, что не во плоти, так, призрачно.

— Начальник, — сказал он вместо того, чтобы поздороваться.

— Внимательно, — я напрягся.

Пожилое умертвие не любит проявляться самостоятельно, без вызова. Говорит, тратится слишком много его мертвецких сил…

Врёт. Это привычки, заведенные при жизни, переносятся на осколок живой когда-то личности.

— МНОС, — мертвец попытался меня заинтриговать.

— У нас гости? — сложно было не догадаться.

— Их двое, — ответил призрак. — Один из них — посторонний черный урук.

— Опа, — Зая Зая то ли обрадовался, то ли напрягся. — Драться?

— Слабый закос, — я решил: хватит потакать привычке моего друга делать все по-простому. — Давай нормально.

— Тогда я пошел, — согласился белый урук, — только кувалду-то я того, сломал. Возьму грабли!

Драться нам не пришлось.

— Пацаны на раёне, — простецки радовался Зая Зая. Я снова на него шикнул: решили же!

Хотя, чего это я… Вон, почти приехали.

Гости надвигались со стороны колодца — оседлав для того огромный черный эсоцикл. Да помню я, помню: без приставки «эсо».

Гостей оказалось двое. Впереди восседал совершенно незнакомый мне карла — местно говоря, гном или кхазад, коренастый, рыжий, бородатый, весь в черной и шипастой коже

Вторым был… Я подобрался и даже пожалел, что так и не выбил из капитана егерей какой-нибудь крупный калибр.

Магия-шмагия! Колдовать тут можно и даже нужно, но история с Зилантом стукнула меня по носу слишком крепко. Мало ли, как и от чего защищены эти двое?

Второй пассажир слез с что-то-цикла, и я вдруг поразился сам себе. Как так вышло, что я — в нынешнем, хилом и легком, тельце — заломал на тюрьме такую тушу, здоровенную, сильную? И главное — мать магия, он же урук-хай!

Не, в итоге-то мне все объяснили.

Видели смущенного черного урука? Я — видел, и уже дважды. Первым был Зая Зая.

— Поддавки? — изумился я.

— Ну, — согласился второй гость. — Это когда в шашки играешь. Там правила такие, чтобы все наоборот.

— Да я в курсе правил, — кивнул я. — Мне интересен сам факт!

— А чего факт? — спросил тот черный урук, который черный. — Дори, ну хоть ты скажи, — это орк обратился к гному, оседлавшему стул, причем — задом наперед.

— Я бы это, — отказался гном. — Лучше помолчал.

— То есть, — вступил Зая Зая, обращаясь к соплеменнику. — Тебя, настоящего урук-хай, заставила какая-то тварь, и ты…

— Не заставили, попросили, — уточнил второй орк. — Меня пойди заставь! Там такое дело… Денег я должен, был, много. Теперь — нет.

— Основу я понял, — или мне так показалось, или эти двое могут спорить бесконечно. Или подерутся. — Ты ведь, — спросил я второго орка, — приехал не просто так? Давай к делу!

Чего выяснилось-то.

Помните девочку? Ту, которая спасенная принцесса? То ли звавшую на помощь, как показалось мне, то ли сходу полезшую в драку, как уверяли все остальные? Так вот.

Там, в бою, у меня не было ни времени, ни сил удивиться, хотя стоило.

Вот, тот момент, когда Большой Зилант добрался до первой линии домов-трущоб. Помните?

Ну, закричала девочка пронзительно, позвала маму — так это же нормально. Платьишко, косички, рост метр двадцать в прыжке — ребенок!

То, что это в первую очередь урук-хай, и только во вторую — девочка, из внимания выпало совершенно.

Еще подвело знание высокого урук-теле, как этот язык называют в нормальном мире, или так называемого «казньского татарского», как говорят в мире этом. Еще одно расхождение культурной ткани миров: жители этой Казани не стесняются прилюдно говорить на мишарском и других народных диалектах своего языка!

Маленькая уручука кричала, но не то, что мне показалось сначала. Никаких «Помогите» — по-татарски это будет «Ярдэм итегез», да и звать маму она не пыталась.

«Утрям, иждехес» — если на казанском, то выходит полная бессмыслица, только отдаленно напоминающая местный язык. «Утерэм, аджаха!», то есть «Убью, дракон!» — вот как должно было это звучать.

Мишарский же оказался даже не генеральный, татарам более или менее понятный, а какой-то из деревенских, местечковых!

Слово «мама» я тоже додумал: там все было еще сложнее, разве что, два звука «а», причем даже ударение стояло на втором.

«Хайван» — это так-то «скотина», или очень к тому близко. В негативной коннотации, но обозначающее именно негодное животное. Редкие местные иудеи и фомиты, владеющие татарским языком, называют этим словом свиней: нечистое, мол, животное!

В общем, я обмишулился и почти облажался: благо, удалось все это выяснить аккуратно, исподволь, не роняя своего авторитета в глазах пацанов.

— Мелочь, — веселился небелый урук-хай, — выжидала. Сидела, понимаешь, в засаде. Ползет на тебя тварь, чуть ли не Хозяин хтони… Когда еще доведется, а тут такой случай!

— Как знаешь? — протупил я.

— Дочь же, — пояснил для особо одаренных рассказчик. — Моя. Пошел, спросил, ответила.

— Короче, вы оба двое, спасли моего ребенка, — поделился черный урук.

— И много, — уточнил зачем-то Зая Зая, — у тебя дочерей?

— Три, которые от жены, — гость охотно поддержал тему. — И две, которые просто так. Сын еще, но один. С остальными, — орк сделал умное лицо, — незнаком.

— Это важно, — обратился другой орк, который белый, уже ко мне. — Ты же, Ваня, не в курсе. Урук-хай — не снага, сечешь?

Поморщился я внутренне: в конце концов, эти двое, орк и гном, вполне подходили под определение посторонних, и говорить при них Зае Зае следовало так, как он сам считает нужным.

— А то, — согласился я. — И не гоблины еще. И даже не эльфы.

Громыхнуло, заскрежетало, всхлипнуло.

— Гыгыгы, — это гном радовался себе в бороду. — Урук-хай — не гоблины! Тонко, блин, подмечено!

— Я такой, — ответил хохотуну почти равнодушно.

— А если бы ее того? — заинтересовался внутри меня Ваня Йотунин. — Этого?

— «Этого» Зилант не может, змея же, — ответ прозвучал нелогично, но понятно. — А «того»… Что там он, ну, пришиб бы, ну сожрал — бывает! Сервитут!

Мне в диковинку, мне в новинку, мне, местно выражаясь, дико стремно.

Понимаете, дети у троллей рождаются редко.

Для того, чтобы троллья понесла, требуется слишком серьезное совпадение всего подряд: материнский цикл у нее и отцовский у него, подходящая погода, фазы Луны и других планет, побольше и подальше, стабильный фон, хороший источник эфира… Эфир — не абы какой, а особый, горный, на худой конец, земляной.

И любовь, конечно. Взаимная, настоящая, та, что на весь родительский круг — пока ребенку не стукнет двадцать!

В общем, у меня самого детей — всего три человека троллей, от двух женщин. Это, чтобы вы себе понимали, за всю мою жизнь.

Еще я страшно, изо всех сил, надеюсь на то, что в этом мире дело обстоит иначе. Видение, в котором предстает дюжина крепких мохнатых парней, сильно похожих на Ваню Йотунина лицом, преследует меня уже неотступно.

— Короче, — мой друг обращался уже не ко мне. — Левая какая-то тема, Гартуг!

«Так», понял я. «Черного зовут Гартуг. Шут знает, зачем оно мне, но запомню».

— Типа, в благодарочку? Детей дохрена, нарожают еще… А ты, вроде как, приехал мириться? Из-за дочери, даже не из-за сына? С тем, кому пришлось проиграть в позорные поддавки? Чот не сходится.

Или черные уруки от злости становятся серыми, или это не злость, а новая градация смущения.

— Пацаны не поймут, — ответил темно-серый урук после недолгой паузы. — Если не будет отдарка. Индеец, ну хоть ты ему скажи!

«Так», догадался я. «Неизвестно, почему, но я, то есть, Ваня, то есть, Индеец — мы все, три пилота в одной кабине, у местных пацанов оказались в авторитете»…

— И скажу, — поворотился я к другу. — Братан, не тупи. Пацаны реально не поймут, дело такое. Раён — почти весь под снага, у тех семьи.

— Во! — обрадовался Гартуг. — От души!

— Пойдет для начала, — перехватил я нить разговора. — Спасибо, то да сё. Но тут как: вопрос имею.

Или эти двое сговорились, или в эсоциклетном экипаже гном играл роль более важную, чем казалось с самого начала.

— Меня звать Дори. Дортах Дортенштейн, — кхазад представился полностью. Погоняло — Зубила. «А» на конце, вот так. Слышал?

— Допустим, — я почти согласился, хотя про Зубилу узнал впервые от него же самого — вот только что.

В этот момент сбоку и чуть поодаль соткался из воздуха старик Зайнуллин.

Был он бледен, как собственный труп, прозрачен больше, чем обычно, и я сразу догадался: никто из собравшихся умертвие не видит — кроме меня самого.

— Не врет, — прочитал я по бестелесным губам.

— Мне кажется, что вопрос твой не к Гартугу, — уточнил кхазад, — а скорее — ко мне. Так что — задавай.

Дикое, невозможное, небывалое дело: урук-хай не возразил! Зыркнул только исподлобья, и все.

— Отчего вы оба пришли именно ко мне? — я принялся сверлить гнома фирменным своим взором: это когда получается нечто среднее между «будьте любезны, пожалуйста» и «колись, мразь!».

— Зая Зая, как побелел, ходит под Индейцем, — сообщил кхоротышка, явно — с чьих-то слов. — И раньше ходил. Так Марик говорит, а я ему верю, пусть тот и снага.

— Братан, а ты реально ходишь подо мной? — удивился я, и добавил на местном: — Чо, в натуре?

— Не западло, — сурово согласился белый урук. — Ты… Тут сложно все. Учились вместе, друг мой, опять же, сам в авторитете. Короче, долго объяснять, Зубила прав.

— Так, пацаны, — я приложил столешницу ладонью. — Прервемся малость, башня кругом идет. Чай эчэбезме*?

[*Чаю выпьем? (татарск.)]

Чаю никто не хотел, даже я, но пить — стали. Сила традиции, великая вещь!

Сервитут Казань, по-правильному — Казнь, вокруг татары, мишары, чуваши и другие то ли тюрки, то ли нет, чая пьют больше, чем пива и делают это чаще. Чай бывает разный, но сейчас мы пили самый обычный, пусть и хороший-дорогой: серая пачка, написано «Kyakhtinskiy Post», здоровенная казенная печать.

Гном пил аккуратно: держал пиалу за края, тянул неслышно, не прихлебывая. Печенье не брал вовсе, хотя я и выставил того сразу четыре вида, два из которых — вкусные, сам пробовал.

Черный урук из пришлых поступал ровно наоборот: сербал, глотал громко, печеньем чавкал — выбирая, как раз то, что повкуснее.

Зая Зая сидел, глядя в начищенный бок самовара, им же самим перед тем и выставленного: выпил спокойно одну пиалу, дальше — только подливал гостям.

За себя не скажу — со стороны не вижу. Но тоже, вроде, косяка не упорол.

…Завязывать надо с местным молодежным сленгом, вот что.

Зая Зая умнеет не по дням, а по часам, сам же я стал казаться себе не тем, кто я есть. Долой четыреста лет опыта, навыки, умения… Будто во мне все больше от Вани Йотунина, чем от Вано Иотунидзе!

Была в том и положительная сторона: я-прежний, завидев недавнего недруга, запустил бы в того чем попало — хоть огнешаром, хоть ледостоем. Чай бы пить не стали точно.

Настой листа кончился, печенье — тоже.

Самовар я убрал сам — пустой же, несложно. Надо, кстати, спросить приятеля, откуда тот выкопал такой замечательный раритет!

— Короче, Индеец… Или лучше — Иван Сергеевич? — начал вновь кхазад.

— Лучше — Ваня, — разрешил я. — Ближе к делу, да!

— Девочка — это повод. Дойти, заговорить, чтобы не получить сходу промеж глаз чем-то таким, тяжелым.

— Нормально получилось, — я примерно подобного и ожидал. — Дошли, заговорили. Дальше что?

— Мы посовещались, и я решил: идем под тебя, — Зубила, то ли пошутив, то ли нет, остался чудовищно, основательно, по-гномьи серьезен. — Где один урук, — кивок в сторону Заи Заи, — там и два. И гном.

— Зачем это нужно вам двоим, я примерно понимаю, — спокойно ответил я. — Теперь расскажи, для чего это мне?

— Мы не шестерить! — вскинулся урук-хай, слишком долго сидевший без слова. — Это. Вза-и-мо-вы-год-но-е сотрудничество!

— Вот мне и надо понять, в чем тут выгода, — согласился я. — Взаимная, то есть — моя.

— Слухи ходят, — гном зыркнул из стороны в сторону и встопорщил бороду, — что ты, Индеец, собираешь клан!

Глава 5 Охранка

«Знаете ли, товарищи, что если б этот кирасир не был нашим неприятелем, то я поменялся бы с ним крестами?»

Михаил Загоскин, помощник библиотекаря

[От Дамира Тагировича Кацман-Куркачевского. Сервитут Казнь. 5 июля 1985 года, пятница.]

[Мемуар, начало. Запись ЛХ 7895/341-А.]

Первым на курсе назвать меня было нельзя.

Я старался: увы, часто — менее, чем следовало, особенно — при учебе на казенный кошт. На последнем настоял отец — несмотря на то, что денег на образование в нашей семье не считали.

Главное намерение я имел вот какое: выйти в боевики. Из воинских дисциплин я всегда получал высший балл — двенадцать, и по сию пору бережно храню выданную на сей счет выпускную благодарность начальника Высшего Опричного Училища.

С изящными искусствами и свободными науками дело обстояло многим хуже.

Однако лет с тех пор минуло порядком, и ныне мне уже удается излагать мысли свои связно и понятно — пусть и проскальзывает в тех иной раз привычный канцелярский оборот.

Переломным, как говорят, моментом, стало мое отчисление из корпуса опричной жандармерии — как и некоторых моих товарищей по несчастью, с некоей вероятностью повредившихся памятью по причине контузии головы, меня перевели с сохранением чина в Его Величества Особую Егерскую Службу.

Теперь стал я, Дамир Кацман, наследник отцу своему барону фон Кацман-Куркачевскому, охранитель тех границ Державы, что проложены прямо внутри нее самой. Ныне я — старший егерь южной окраины Сервитута Казнь, пусть и сохранивший подчинение и производство в чинах по линии старой службы. Держава наша устроена сообразно: бывших опричников в ней не бывает.

Мемуар сей не подлежит скорому выходу в свет. Всего вернее, любезный читатель мой ознакомится с этими строками многим позже, чем они будут написаны. Причина проста: как известно всякому думающему человеку, не обо всем, что происходит, следует сразу же говорить вслух.

По-моему, неплохое вышло начало. Мой старый учитель изящной словесности все равно стал бы ругаться, но самому мне кажется, что получилось — хорошо.

Сегодня я расскажу о том, как мне довелось работать с легендарным героем сервитута Казнь — широко известным в узких кругах черном уруке по имени Зая Зая.

[Конец записи]

— Ничего себе у вас тут, — заявил белый урук-хай с порога. — Чистенько. Здрасьте.

Я ждал гостя там, где делал это всегда — в специально для того устроенной комнате Сыскной Экспедиции Казанского Анклава Поволжской Опричнины, сокращенно СЭ КАПО.

— Здравствуйте, — поздоровался я в ответ. — Проходите, присаживайтесь, — сам же уазал на особое кресло, установленное для гостей высокого класса опасности. Так — мебель и мебель, но — не без особого умысла.

— Я, если что, ни в чем не виноватый, — начал орк, заняв кресло. — Ничего такого, чтобы напрячь людей государевых, натворить не успел.

Отметка в блокноте: «Прекрасно владеет разговорной речью. Притворяется полуграмотным простецом».

— Так это и не допрос, — позу я принял почти свободную. — Беседа. И да, я не представился!

— А я вас, господин капитан, знаю. Мы с вами виделись до трех раз — в имении у Ивана Йотунина, и на поле у Змеиной горки — тоже, — обрадовался урук.

— Не принципиально, — ответил я. — Представиться я обязан, даже если это не допрос, а беседа. Еще у нас не очень много времени, и мне не хотелось бы общаться в иных условиях — особенно для того, чтобы наверстать упущенное.

— Как скажете, господин капитан, — серьезно согласился урук. — Время — деньги, так еще мой батя говорил, грунт ему стекловатой.

Надо отдать нелюдю должное: держался он хорошо. Сам бы я уже паниковал — если бы не был, конечно, ни государевым киборгом, ни черным уруком. Все-таки, седьмой отдел опричной жандармерии хлеб свой ест заслуженно — население запугано в степени достаточной, пусть и немного сверх меры.

— Вам ведь интересно про Ваню? — орк перешел от слов к делу, сразу же принявшись экономить время. — Всего рассказать не смогу… Наверное.

— А всего и не требуется, — порадовался я за моего подопечного и его друзей. — Однако про Ваню мне пока неинтересно, а если и будет — сам у него спрошу, вы ведь видели, что мы общаемся. Причина нашей встречи — иная.

— Зилант? — вопросительно глянул урук.

— И то, что следует из той истории, — не стал спорить я. — И то, с чего та история началась.

Легендарный герой — явление слишком серьезное для того, чтобы отнестись к тому легкомысленно. Черный урук, чудом пробившийся в легендарные герои — персонаж, серьезный тем более.

Начальство желало подробностей, и я его понимал. Нужны таковые были и мне самому — и себя я понимал еще лучше.

Мало ли, что на самом деле выпрыгнуло из-за старой дамбы? Вдруг это и не урук уже никакой, но какая-нибудь хтоническая тварь, умело притворяющаяся орком по имени Зая Зая?

Обратно, важно не пережать: в архивах жандармских команд нет-нет, да встречаются случаи неприятные — это когда мои коллеги несколько перегибали палку, и вместо полезного державе легендарного героя на свет являлся легендарный же злодей.

Настолько неприятные случаи, что пусть лучше очередной Большой Зилант вылезет еще пять или шесть раз, чем новоявленный герой — поменяет знак с плюса на минус.

— Опричная жандармерия вас, Зая Зая, ни в чем не обвиняет, — я постарался развеять уручьи сомнения. — Пока не обвиняет, и надеется, что так будет и впредь. Однако…

Орк заметно подобрался: сгруппировался, наклонился вперед, оперся левой рукой о столешницу — будто стал готов прыгнуть с места.

— Для начала, я — строго по инструкции — отправлю запрос о Вашей личности и известных Закону делах.

Нелюдь расслабился — действуя строго в обратном порядке. Руку со стола убрал, на спинку сиденья откинулся, мышцы напрягать зря — перестал.

— Вы пока посидите, подумайте, — предложил я, запуская настольную ЭВМ и сразу же заводя контактный шип в серийный порт умной машины. Иные дополнения страшно выглядят, но бывают весьма кстати — не печатать же, в самом деле, текст запроса вручную?

На самом деле, текст я создал сильно заранее: сохранил тот в собственных банках памяти, передать же группу цифр и букв — минутное дело. То есть, занимает оно ровно шестьдесят секунд, пусть можно было бы и быстрее: такое ограничение скорости установили опричные эвээмщики — из соображений безопасности.

Отметка в блокноте: «Фигурант не отмечен в базах особо опасных, разыскиваемых и экстренно потребных подданных».

— Расскажите, для начала, как так вышло, что Вы побелели, — предложил я, покончив с делами электронными. — И отдельно — как удалось при том не умереть? Очень уж результат…

— Ваня сварил эликсир. Назвал — «Белка», — вздохнул орк. — Кто ж знал, что его надо не пить внутрь, а мазать поверх?

Мне показалось, что этот рассказ Зая Зая завел не впервые. Впрочем, именно что показалось.

— То есть, этот случай не был частью эксперимента? — уточнил я.

— Был, — отвечает орк. — Только эксперимент ставил я, и над самим собой. Вы поняли.

— Были ли отмечены ли иные эффекты? — я писал сразу в двух системах: на электрический носитель и карандашом в блокноте. Сети передачи данных слишком пока несовершенны!

— Как не быть… — поник плечами мой собеседник. С учетом общей ширины и крутизны последних, выглядело это внушительно, то есть — прямо наоборот.

— Что-то сложное? — я попытался сыграть лицом повышенный интерес. Получилось, думаю, слабо: мои дополнения в части головы и лица не предназначены для ведения допроса. Разве что, допроса полевого.

— Куда уж сложней, — проговорил орк, и тут же вскинулся: — Ване только не говорите! Я сам потом скажу.

Оставалось умудренно покивать: мол, продолжайте.

— Колбасило меня жутко. И дико еще. Колбасило — это когда… — речь мой визави будто выдавливал из себя через силу, делая паузы после каждого слова.

— Я знаком с уличным жаргоном, — отметил я.

На самом деле я обратился к базе данных, но орку об этом знать было необязательно. Результат-то был, а уж каким путем тот достигнут, всякому опрашиваемому знать не надо. — Вам было очень плохо. Вы болели.

— Да, — согласился урук. — Температура поднималась, даже давление. Наверное, тут не уверен. Болела голова, мышцы — все болело! Мультики виделись — это галлюцинации. Думал, помру, и реально чуть не помер! Особенно — когда начало крутить живот. Аппендицит? Так он справа. Поджелудочная? Так она слева. Эпигастрий… Да везде — боль всего живота! И кардио тоже, колотилось. Аритмия, тахикардия, экстрасистолы десятками с двух рук! — орк замолк на пару секунд.

— Вы не подумайте, — продолжил неуверенно нелюдь. — Я хорошо учился. Даже очень хорошо, лучше, чем Ваня. Доврачебная самодиагностика — штука полезная! Потом, я ведь знаю, где что болит, и без того: урук-хай. У нас такое может каждый второй!

— Долго ли это продолжалось?

Я насторожился: симптомы отчетливо напоминали те, что сам я испытал после установки первых дополнений, они же — аугментации, они же — допы. Не иначе, иммунный ответ. Чего такого мог сварить юный алхимик, чтобы одолеть непрошибаемый иммунитет черного урука?

— Там, у входа, — непонятно ответил орк, — моя сумка. Отобрали, мол, мало ли.

— Сумку вернут, — поспешил успокоить парня. — Что в ней?

— Тетрадь там, — орк потупил взор, будто разом испытал смущенную гордость и возвышенный стыд. — Журнал эксперимента. Вел, как мог, состояние, сами понимаете. Кое-где каракули, может, и не прочтете… Тогда — спрашивайте.

— Отчего Вы не отдали тетрадь Ивану Йотунину? — я подпустил чуть официоза, так было надо.

— И отдал, и получил обратно. Ваня сказал, что сделал копию — на работе — и теперь они с начальником будут изучать то, что получилось.

— Теперь я немного запутался, — это, кстати, было правдой. — О чем, в таком случае, я не должен говорить Вашему другу?

— Там не все. В смысле, в журнале.

Я ни разу в жизни не видел краснеющего черного урука. Бледного — два раза, действительно ставшего черным — вместо обычного землистого цвета — раз десять, один раз встретил урука охряно-рыжего, но то просто была слишком стойкая ритуальная краска.

Но вот так, исходно белого, теперь же краснеющего, мне довелось увидеть впервые. Полноте, точно ли это урук-хай? Может, какая-нибудь хтоническая тварь, неумело притворяющаяся орком… Опять же, цвет!

На то, чтобы нажать под столом две кнопки: «оранжевая тревога» и «изготовиться, ожидать сигнала», времени ушло немного — одна целая и двадцать одна сотая секунды. Орк-или-нет, погруженный в свои мысли, ничего не заметил.

— Ваня, — вновь начал окончательно покрасневший белый урук, — всегда был дурак и раздолбай. Но тролль — очень добрый. Не в смысле, что другие тролли злые, а так… Раньше был. До одного случая.

— Случая? — я попробовал сыграть бровью, которой у меня все равно не было. Учебник — «Metody doveritelnoj besedy», третья глава, та, которая о мимических приемах дознания. Помню наизусть, применять получается не всегда.

— Он сильно бухал. Очень сильно. Лил в себя один стакан за другим, как только совсем не помер… Крепок!

— Сильно пьющий тролль, — проявляю понимание. — Мягко скажем, нетипичный случай. Причина?

— Клан. Мы на втором курсе учились, когда… Сары Тау — это, по-русски, «Желтая гора». Такой горный массив, поросший густым лесом — то есть, был поросший. Гору срыли до основания, клан перебили почти целиком, один Ваня и остался. И, главное, кто, зачем — совсем непонятно.

Орк помолчал, помолчал, и продолжил — с лицом пловца, прыгнувшего в горный поток.

— Грешили на другие тролльи кланы, но те не по этой части. Забрать в свой род, ограбить до исподнего, занять чужую землю — пожалуйста, но вот чтобы так!

— Да, знаю, мало их, лесных — мне не пришлось даже включать дополнение, отвечающее за эмпатию: остатки собственных гормонов справились и так.

— Местным бандитам только и хватало сил, что на приграничные стычки, — продолжил урук. — Лаэгрим тролльи леса не интересуют вовсе, эгрегор там какой-то не такой. Дворян окрестных — тоже, да и далековато юридики от тех мест. Оставалось думать на государев интерес, но…

— Откуда такие познания, — я удивился, пропустив почти что крамолу мимо слуховых сенсоров. — Вас, насколько я помню, учили не на географа.

— Ваня же и рассказал, — пояснил орк. — В перерывах между стаканами. Плакал, клялся всяким… Я, на всякий случай, не вслушивался. Потом чуть не помер.

— Кто? — не понял я. — Вы?

— Нет, конечно. Ваня, — невесело ухмыльнулся белый орк, вернувшийся уже к предыдущей своей окраске. — Мы из бурсы выпустились… Ну, БУРСА, Вы должны знать.

— Знаю. Известное заведение. Богоугодное, если можно так выразиться, — поддерживаю рассказчика.

Тот же учебник, через три главы на четвертую.

— Ваня тогда сам себя превзошел. Уж не знаю, что было в той бутылке, но — алого цвета, и пахло оно яблоками! Не полная бутылка, так, на стакан. Налил себе, — орк сделался собран, будто пытаясь как можно крепче оживить память, — и молвил такой, обычным голосом, будто и не бухал с обеда и до вечера: «Теперь, братан, все будет по-иному!» — и залпом! И сразу — брык ничком!

— Многое поменялось? — я теперь не просто догадывался, но точно знал, какое именно событие стало триггером — для той, частичной, потери Ваниной памяти.

— Да все! Он — Ваня — сначала вообще ходил как сам не свой. Удивлялся простым вещам, кучу всего забыл — потом, правда, вспомнил, постепенно. Или заново выучил, не знаю. Пить бросил, совсем. Манеры завел, на работу устроился — это вы в курсе. Силен стал нетролльи — я про таких мощных шаманов только читал, и то в детских сказках! Это пустоцвет-то!

— Как раз с шаманами такое бывает, — постарался пояснить я. — У говорящего-с-духами вообще сложно понять, где какая инициация, пусть деление на ступени распространяется и на них тоже.

— Пусть, — согласился Зая Зая. — Только теперь мне все время кажется, будто сквозь глаза Вани на меня смотрит кто-то другой, но он же сам. Умнее, что ли, солиднее… Даже выше ростом и больше массой.

— Подселенец? — вот это было уже интересно.

— Не, — урук расслабился и отвечать принялся с этакой легкой ленцой: наконец-то сработали блоки подавления воли, встроенные в стол. — Это все равно Ваня. Мы, урук-хай, такое обязательно чуем.

— Примерно понятно, — я решил не передавливать. — Теперь давайте про клан, подробнее. Я о том, что происходит сейчас.

— Откуда? — почти вскинулся орк. — А, понятно. Служба. Ну так вот.

Я сделал вдумчивое лицо — опять так, как сумел.

— О том, что Ваня собирает клан, я узнал вместе с ним самим, — орк ухмыльнулся. — Ему надо: лесному олог-хай без клана — никуда! Тем более, что технически, — еще одна сардоническая умешка, — Желтая Гора все еще есть, осталась ерунда дел: собрать, поднять, развить…

— Вы уже вступили? — это был важный момент, и его стоило прояснить.

— Конечно, — удивился орк. — Скажем, Вы бы на моем месте… А, ну да. Осталось найти хорошего резчика — нанести клановые наколки. Мне, и вон, еще одному уруку.

— Только урукам?

— Конечно, — ответил орк. — У лесных-то троллей все иначе, они волосатые. Вместо татау — алки, то есть, сережки. Уши у тролля длинные, серег помещается много — да вы сами же видели!

— Видел, — согласился я коротко — чтобы не перебивать.

— Гном этот еще! Рыжий, как сволочь! Но кхазад, вроде, неплохой, — выдал ценную информацию орк. — С ним вот тоже — клан, короче. Жаль, отец не дожил.

— О вашем уважаемом отце мы поговорим в другой раз, — мягко перебил я, — если вы не против.

Действие блоков подавления заканчивалось, и мне было нужно, чтобы нелюдь пришел в себя уже за пределами кабинета — и, желательно, всего КАПО. Иначе — парень он умный, два и два сложит, портить же отношения с единственным — и то, вероятным — агентом в стане удивительного тролля не хотелось.

Оставался один вопрос.

— Скажите, Зая Зая, — урук дернулся от звука своего имени так, будто я ткнул в него боевым разрядником. — Зачем вы мне все это рассказали, да еще в подробностях? Мне, конечно, по душе такая откровенность, но она ведь совершенно не свойственна вашему племени!

— Две причины, — орк окончательно перестал дурачиться, и заговорил, будто относительно образованный человек. — Первая — в том, что я просто больше не могу носить это в себе. Да, скорее всего, это тоже следствие сбоя систем организма… А не надо было глотать всякую дрянь!

Зая Зая посмотрел на меня со значением, и я наклонил согласно голову — в который уже раз за этот долгий разговор.

— Вторая причина… Вижу, все это неспроста. Слышу, что-то надвигается. Чую, не справлюсь один.

Глава 6 Не все секреты

'Я никогда сам не открываю своих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали,

потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться.'

Григорий Печорин, военный блогер

[От героя. Сервитут Казнь, квартира Йотуниных. 6 июля 1985 года, суббота]

— Прямо так и рассказал? — спросил я больше для порядку.

— Почти слово в слово, — кивнул орк.

Тайна! Тайна плескалась на дне раскосых глаз — слишком опасная для того, чтобы вмиг ту раскрыть. Впрочем, урук Зая Зая, пусть белый и легендарный — прост, как трехногий табурет, и обязательно проболтается сам. Потом, не сейчас, когда придет время.

Кроме всего прочего, я не ждал от друга никаких особых неприятностей, поэтому — не напрягался.

Беседу мы вели не на даче: добрались до сервитутской квартиры, почти заброшенной в последние суматошные дни.

Там было все как обычно — котлеты, чай, беседа. Короткий мой отпуск еще не подошел к концу, и вообще — в тот день была суббота.

Нет, вру. Было новое: Зая Зая вынес на помойку все свои полотенца — те, в куче которых имел обыкновение спать.

— Символ уходящей эпохи, — торжественно ответил он на мой вопрос. — Больше не нужны.

— Чего это? — я и не знал, чему удивляться сильнее: высокому штилю в устах орка или тому, что полотенца отправились в мусор.

— А то ты не в курсе! — парировал урук. — Хотя погоди… Опять забыл?

Короче, дело к ночи: Зая Зая спал в куче полотенец потому, что каждую ночь страшно, дико, отчаянно потел.

— Я пробовал спать нормально, — Ване урук напомнил, Вано Сережаевичу — рассказал заново. — Подушка, простыня, одеяло. К утру всё, что было — мокрое насквозь, хоть выжимай! И раскладушка потому же. Думаешь, не хотелось улечься на кровать, как порядочному?

— Это, друг мой, плохо, — задумался я. — Это очень плохо! Не будь ты черный урук, я бы подумал, что у тебя диабет или что-то вроде того!

— У нас не бывает таких проблем. В смысле, со здоровьем, особенно — наследственных, — продолжил за меня черно-белый орк.

— Это могло быть проклятие, какая-нибудь черная магия, — предположил я.

— Ты мне обещал разобраться — давно, еще до того, ну, как… — напомнил Зая Зая.

— Обещал, наверное, — ответил я. — Сам знаешь, не помню, реактивация чего-то молчит. Хочешь, посмотрю прямо сейчас?

— А не надо уже, — порадовал меня приятель. — Прошло оно, совсем. После того, как я чуть коней не двинул от того твоего зелья!

— Не было бы счастья, — поделился я народной мудростью, — да несчастье помогло!

Короче, все вот так взяло, да и вернулось к нормальной жизни, или сделало вид, что вернулось: Зае Зае так, например, не казалось.

Все оставшееся время дня мы хлопотали по хозяйству: мысль об окончательном переезде в родовое гнездо Йотуниных пока не оформилась совсем, но была очень к тому близка.

Готовились — стирали грязное, гладили чистое, все складывали в стопки, да и в целом — наводили чистоту.

Выглядело это, сегомирно выражаясь, хтонически: побелевший черный урук и бесшерстный лесной тролль играют в коллективную домохозяйку, и даже матом ругаются не сильно громче обычного!

К вечеру мы с уруком решили немного отдохнуть.

Всяк делал это по-своему: Зая Зая ушел на кухню возиться с фаршем и специями — сами понимаете, к чему, я же стал глядеть в окно и думать о своем.

За этим занятием меня и застало комплексное явление: в комнату пришел урук, с ним явились флюиды жареных котлет.

— О чем задумался, братан? — обеспокоился белый орк после того, как я даже не повел носом на запах. Вполне, кстати, сногсшибательный.

— Трупы, — ответил я немного непонятно, но уточнил. — Многовато их стало, в смысле, вокруг одного шамана. Который с бубном и посохом.

— Многовато ему! — удивился друг. — Ты, например, в морге трудишься. И вообще, вспомни, где мы с тобой обитаем! Это же…

— Да, я знаю, — отвечать не хотелось, но пришлось. — Сервитут. Мертвых тел с избытком, что так, что этак. Только я не совсем о трупах — о том, что иногда от тех остается. Духи, призраки, — сделал паузу, — умертвия. Многовато выходит.

— Ты — сильный некромант, — вдруг заявил Зая Зая. — Никакой не пустоцвет.

Я дернулся: чего-то подобного ожидал давно, но случилось — все равно внезапно.

— Да не дергайся ты, — потребовал орк. — Тоже мне, секрет. Кацман, например, догадывается, он мне сам сказал.

Из черных глаз белого урука плеснуло той самой опасной тайной, и я вдруг успокоился: подумал, что точно понимаю теперь, о чем мой друг и говорит, и умалчивает.

— Делись, короче, — вежливо потребовал мой Зая Зая.

Я заметил, что сразу после побеления мой друг стал тянуться к знаниям — не только к практическим навыкам, как до того, но и к теории… Даже к абстракциям.

— А то вся эта мертвая тема, — пояснил он, — пробирает до костей.

— Тебя? Пробирает? — настал мой черед удивляться. — Это черного-то урука?

— Я теперь не совсем черный, — парировал орк. — Но да, и меня. Не потому, что страшно — мертвых я не боюсь, хоть спокойных, хоть нет. Просто неправильно это как-то.

— Что верно, то верно, — согласился я. — Вот над этим, как раз, и думаю. Видишь ли, кроме общтх странностей, есть и еще одна проблема, прям мертвецки сложная.

Зая Зая сделал внимательный вид.

— Так вот, — не стал я тянуть. — Даже очень сильный некромант — а сам я так, половинка на серединку — не может игнорировать некоторые… Пусть будут — ограничения. Чем больше мертвецких поводков собрано в одних руках, тем больше сил непокойники тянут из некроманта.

— Сил? Это типа эфирных? — уточнил урук. — Которыми колдуют? Ну, ты как-то рассказывал.

Было дело: проболтался, не имея в виду даже мысли о том, что орк запомнит бесполезную для себя информацию. Однако, вот, ошибся.

— Если так просто, — ответил я. — Тут так: у всякого волшебника может быть несколько видов сил. Даже у шамана, который почти не колдует сам.

— Первые — это эфирные, — серьезно кивнул орк. — Еще?

— Душевные. Они же духовные, — отделаться от урук-хай, проявившего, в кои веки, полезное любопытство, было можно, но сложно и незачем. — Разница между ними в том, что эфир — везде и постоянно. Закончились свои силы — занимаешь у окружающего мира: пустоцветы, например, только так и колдуют!

— Так или так себе? — положительно, слегка обновленный Зая Зая мне нравился куда больше: уважаю толковых собеседников.

— И то, и другое сразу. Силы заемные, колдовство слабенькое, — стало быть, уточнил. — Только я сейчас немного о другом. Душевные силы могут быть только свои собственные. Чем больше их у чародея есть, тем крепче нити, связывающие его с подконтрольными душами и мертвых, и живых.

— Под-кон-Тролль-ными, — ухмыльнулся Зая Зая. — Смешно.

— Прямо обхохочешься, да, — ответил я, хотя самому в тот момент было не до веселья.

Хорошо хоть, орк не заметил мою оговорку — о живых.

Надо, Ваня, надо быть осторожнее и аккуратнее в речах! Как говорят жители сервитута Казнь, «привязывать метлу» — а то мало ли. Я могу доверять закадычному другу, но вокруг лысого тролля трется слишком много иного народу — внимательного, беспокойного, иногда даже — облеченного долгом службы.

— Не так и много, — Зая Зая растопырил пятерню — вроде как, стал считать. — Трупов. Сначала — старик Зайнуллин, который умертвие, — загибать пальцы орк начал, почему-то, с указательного. — Потом — государь Гил-Гэлад.

Призраки обожают специальные эффекты — когда на те хватает невеликих некротических сил. Дохлому эльфийскому владыке сил хватало, даже и с избытком.

— Не понял, — призрак проявился солидно: громыхнуло, сверкнуло, мироздание — в пределах пары метров — сотряслось. — Почему это я — средний палец?

— Извините, — потупился орк. — Так случайно вышло. Могу загнуть большой палец, он тоже рядом.

— Ладно, — проявил покладистость дух моего предка. — Если случайно. А ты продолжай, да, мне и самому уже интересно. Слушай, потомок, — эльфийский призрак повернулся уже ко мне. — Я у вас тут повишу немного? А то скука там, вовне, буквально смертная!

Ответ не требовался: главное — никто не возразил, и ладно.

— Кстати, всё, — подсчитанные орком неупокойники закончились раньше, чем пальцы на руке.

— Кстати, ничего подобного, — проворчал я. — Всего два призрака — даже не смешно, тем более, когда один из них проходит по шаманской линии!

Последнее было правдой, но не до конца: могучий дух эльфийского владыки — или кем тот был при жизни на самом деле — удерживался в связке шаманскими техниками, созданными на чистой некротике. Сомневаюсь, кстати, что местные не в курсе этой милой особенности шаманизма — стараются не трепать языком, но знают — наверняка.

— Тем более, — пришлось дополнить, — это и не повод для беспокойства. Есть другие, скажем, МНОС.

— Чего? — удивился орк. — Причем тут нос?

Да, этот момент я как-то упустил. Подзабыл слегка о том, что не все вещи, очевидные для меня самого, столь же понятны для всех окружающих.

— Я же рассказывал. Мертвецы: наблюдение, обнаружение, связь. Бывшие дачники, приставленные к делу.

— А, эти, ясно. Их тоже считать, что ли? Думал, они за одного, — Зая Зая вновь раскрыл ладонь, и загнул пальцы — на этот раз три, и начал с мизинца.

— Оно так просто не работает, — я пригладил мохавк — для того, чтобы деть куда-нибудь руки. — Они и при жизни были вполне личностями. Взрослые, серьезные тетеньки, часто — куда авторитетнее и главнее мужей.

«Которых я же сам и натравил на конетварей», — говорить об этом вслух, почему-то, не хотелось.

— Каждую считать отдельно? — догадался орк. — Сколько их?

— Дофига, — прикинул я. — Пальцев на руках не хватит, на ногах — тоже. Триста без малого мертвых душ!

— Однако, — орк то ли понял из моих слов больше, чем я сказал, то ли догадался как-то сам. — Нагрузочка. Понятно теперь, чего ты такой хмурый, я бы тоже, наверное, был таким же. Типа, потому никто и не хочет в некроманты?

— И поэтому — тоже, — ответил вместо меня Гил-Гэлад.

Я не стал рассказывать орку — и никому не стану, просто не поймут — об одном существенном нюансе.

Нет, лучше не так.

Там, в моем мире, некромантия работаает куда основательнее: могучий малефик может уверенно управлять сотнями умертвий: свежих, смертью не принятых.

Как? Очень просто. Есть такая штука — ретранслятор.

Берем, к примеру, старого спектра, главное — не привязанного ни к одной стихии. Стихийного тоже можно, но это сложнее, а зачем нам лишние сложности?

Спектр — не-существо почти разумное, примерно, как старый и опытный пес или даже — медведь. Правда, ждать от такой нежити собственных решений не стоит, но это и к лучшему.

На то, что у спектра вместо ментальной сферы, можно подвесить простенький конструкт: тип кардинальности — «один-ко-многим», связь — дуплексная.

То есть, с одной стороны там один вход-выход, с другой — много входов и выходов. По первой связи я общаюсь со спектром, по второй — сам спектр — со всеми подключенными духами, призраками, умертвиями, хоть вампирами! Упырь, как всякий немертвый, отлично подчиняется умелому некроманту.

Тут получается, что спектр тратит собственный резерв, и той энергии у него — как у дурака фантиков: он и есть, в целом, сгусток негативного эфира!

Еще мне, как некроманту, нет нужды контролировать каждого подчиненного по отдельности. Это происходит автоматически, главное — давать тем, кто на той стороне конструкта, примерно одинаковые задачи.

Вот так собираешь армию мертвых, и отправляешь ту куда угодно: копать канал, дробить камень, валить лес, убирать трупы.

Все это расписано, куда понятнее и полнее, в учебнике. Называется он вот как: «Теория Автоматического Управления (мертвыми)», автор — Евгений Юревич, издано в Ленинграде в семидесятые двадцатого. Найдите, почитайте: ТАУ (м) — штука интереснейшая!

Теория, да. Теоретически — все прекрасно, на практике привычные методы работают в этом мире через раз, или даже не действуют вовсе!

Есть здесь что-то такое, что попросту не дает развернуться даже такому старому и опытному волшебнику, как я. Не бездушный ограничитель, но воля. Чья-то могучая воля.

И знаете, что еще? Эксперименты в этом полезном направлении я прекратил почти сразу же — слишком мне не понравилось пристальное внимание кого-то огромного, могучего, непознаваемого, как и его же улыбка, добрая и понимающая.

Хороший, в целом, получился вечер! Я будто снова вернулся ненадолго в свою старую тяжелую шкуру, к внимательно слушающим наставника ученикам Школы Юного Тролля… Эх.

Вечер получился, но — почти.

Мертвые никогда не идут на ум просто так.

Вот и этот день мог бы закончиться просто отходом ко сну — но нет.

Связной аппарат, установленный на моей квартире, давно пора было заменить. Тот, что был сейчас — старый, треснувший пластмассовым корпусом, и потому звенел — сообщая о вызове — особенно противно. Этак с хрипотцой и подвыванием: хрр-дзиньдзиньдзинь-ууу, или как-то так. Трубку не захочешь, а поднимешь, я и поднял.

— Хорошо, что ты дома, — начальственный баритон хрипел искажениями, но в целом — звучал понятно. — В смысле, в сервитуте, а не где-нибудь еще. Ты нужен.

— В смысле, нужен? — затупил я. — Срочно?

— Господин Йотунин, — голос начальства зазвучал до предела официально, и я сразу понял: дело плохо. — Согласно пункта двадцать третьего Устава Института я вынуждено отзываю Вас из отпуска. Более того, могу ли я попросить Вас явиться сей же час?

Я посмотрел на часы: сравнялся ровно двадцать один час вечера.

Ваня Йотунин имел полное право отказаться, но жизненный опыт — даже оба — подсказывали: когда начальство требует, можно задуматься, когда просит — лучше исполнять без лишних раздумий. Особенно, если оно, начальство, адекватно моменту и в целом — относится к тебе хорошо.

Пакман — начальник крайне внятный. Самый внятный из памятных даже мне старому, и отношения заслуживает — такого же.

— Вышел, Иватани Торуевич, — согласился я в трубку. — Прямо бегом.

Допустим, не бегом, но на колесах: снова трех, и вы понимаете, что я имею в виду. Так-то можно было дойти и пешком — недалеко, хоть и вечер, однако, очень уж мне не понравился тон, которым общалось начальство. Оба тона: и обычный, и официальный.

Даже то, что вежливый Пакман забыл поздороваться, могло означать слишком многое: стоило торопиться, мы и поспешили.

— Я не пойду внутрь, — урук окинул взглядом тяжелое здание Института, он же — главный городской морг. — Нечего мне там делать. Кстати, меня и не пустят: покатаюсь пока по району, может, чего интересного найду.

— Ты, — ответил я в тон, — главное, аккуратно. Я знаю, ты теперь так умеешь: не нарываться.

— Заметано, — серьезно согласился соратник.

— Ну, я пойду, — сказал я и действительно пошел.

Иватани Торуевич Пакман полностью лыс. Не как я — на моей голове растет дурацкого цвета мохавк, колобок же головой своей напоминает очень круглую и очень большую коленку.

Отчего же в тот момент у меня было ощущение, будто прическа на голове начальства имеется, и та — не голова, прическа — стояла дыбом?

Шеф встретил меня в дверях лаборатории. От привычной его добродушной вальяжности почти ничего не осталось: шарообразный дядя выглядел предельно собранным. При этом, Пакман приплясывал на месте — видимо, не терпелось… Какие именно тревоги одолевают Колобка я понял в следующую минуту.

— Ваня, у нас труп, похоже — криминал! — огорошил меня начальник.

Во мне будто — щелчком — перемкнуло реле: страшно захотелось возразить, или сделать еще что-нибудь столь же актуальное.

— У нас тут, — ответил я преувеличенно спокойно, — каждый второй труп — криминал. Сервитут же! К тому же, специфика.

Подействовало.

Фраза «действительно, чего это я», в исполнении шефа не прозвучала — я прочитал ту по губам. Начальство немного успокоилось, а мне только того и было надо: габаритное туловище Колобка попросту мешало мне — с учетом бубна за спиной и посоха в чехле — пройти сквозь дверь.

— Сегодня не каждый второй, — начальник задвинулся внутрь помещения. Я немедленно просочился в получившуюся брешь. — Сегодня — гоблин!

Я дошел до шкафчика, положил-поставил инвентарь, открыл дверцу, принялся натягивать свежий халат. Раз уж меня призвали в силах тяжких, да во время неурочное, не стоило тратить время попусту: опять же, чем раньше начнем, тем быстрее закончим.

Совсем переоделся, и тут меня осенило: будто кто-то большой и страшный вбил гвоздь в умную голову.

— Скажите, — обратился я к начальнику. — Этот гоблин, он что…

— Именно, — качнулся всем телом Колобок.

Глава 7 Награда героя

«Случайными кажутся события, причины которых мы не знаем.»

Демокрит, путешественник

[От героя. Сервитут Казнь. 7 июля 1985 года, воскресенье.]

Начальству — вернее, командованию — я позвонил сам.

Дамир Тагирович принял вызов сразу же — будто только того и ждал.

— Здравствуйте. Это Ваня, — я помнил, что все мои номера у капитана где-то записаны, но все равно представился — на всякий случай, мало ли. — Удобно ли Вам говорить?

— Вполне, — ответил киборг. — Излагай. И да, привет.

— Звоню из морга, — изложил я. — Срочно вызвали.

— Так, минуту. Ого, час ночи, — сообразил то ли егерь, то ли опричник, то ли сразу два-в-одном. — Как я понимаю, это все неспроста. Кто на этот раз пал скорбной жертвой?

— Гоблин, — ответил я сразу. — А откуда вы…

— Не бери в голову, — я не видел сейчас собеседника, но был уверен: тот отмахнулся. — Свои методы — здравый смысл, например. Состояние усопшего, как я понимаю, то же?

— И-ден-тич-но, — зачем-то по слогам произнес я. — За одним исключением: предыдущего гоблина в том же состоянии привезли еще до того, как я устроился сюда на работу.

— Начальство рядом? — деловито уточнил капитан, отсеяв лишнее и приняв во внимание нужное. — Если да, то кто именно?

— Иватани Торуевич, — ответил я, — заведующий лабораторией. Если Вам нужен директор, так он ушел. Звоните ему на домашний…

— Если мне будет нужен ваш главный, я его как-нибудь достану, — в голосе, почти не искаженном помехами, слышалось ехидное «яйца курицу не учат» или какой-то местный аналог этой народной мудрости. — Пока передай трубку шефу.

Я так и поступил: отдал аппарат Колобку, сам же скромно отошел в угол кабинета — чтобы не слышать разговора и делать вид, будто не особенно в том заинтересован. Присел на кушетку, подумал о том, что надо бы заняться чем-то полезным: скажем, полистать рабочий справочник.

Сами понимаете, опыт опытом, а лишних навыков и знаний не бывает: тем более, что, как уже не раз выяснялось, старый и новый миры схожи, но не до конца одинаковы. Скажем, вот призрак древнего эльфийского владыки: то ли явление, то ли сущность, в моем мире невозможное в принципе!

— Не переживай, — постучался в мое сознание незримый Гил-Гэлад. Верно, призрак ощутил акцент моего внимания, но неверно понял суть последнего. — Я их слушаю, обоих твоих командиров. После перескажу.

Как будто я сам не слышу, да.

Колобок стоял — вернее, не сидел. Он передвигался по кабинету мелкими шажочками: туда-сюда, взад-назад. Сходство с фольклорным персонажем так усиливалось многократно, и со стороны казалось: шеф не идет, но медленно катится.

Трубку моего телефона Иватани Торуевич перекладывал иногда из руки в руку, так и говорил.

— Да, вот только закончили, — отвечал Пакман Кацману. — Ошибка исключена, совпадение почти стопроцентное, — тут слово взял невидимый мне собеседник. Ненадолго.

— Почти — это потому, что разрезы… — вновь заговорил шеф. — Да, имеющие характер ритуальных, только делала другая рука. Чуть сильнее — раны глубже, точнее — края ближе. Атейм у этого, нового, заточен куда лучше — лично я ставлю даже не на нож, а на хирургический скальпель. Размер тридцать шестой или чуть поменьше.

Мне стало немного скучно: все, о чем сейчас — наверное, докладывал — один мой шеф другому, я помнил наизусть, и мог прекрасно пересказать сам. Другое дело, что субординацию никто не отменял: в этом наши миры между собой похожи до степени смешения.

Так вот, слушать мне стало скучно, и я раскрыл книгу — справочник магических болезней, сильно не таких, какие я знал раньше.

Зачитался: зов шефа стал звучать как окрик.

— Ой, — я встрепенулся, наконец, услышав, что меня зовут. — Да, шеф?

— Нормально! — порадовался Колобок. — Вот это я понимаю: полная самоотдача! Я в его годы уже утек бы домой, а он тут, читает. Кстати, что именно? — Пакман взял из моих рук учебник, прочитал название, хмыкнул одобрительно. — Ну вот, я же говорю, самоотдача!

Я пожал плечами. Главная заповедь всякого подчиненного гласит: спорить с начальством только в крайних случаях! Особенно, когда оно, начальство, тебя хвалит.

— Спасибо, — сказал я, — Иватани Торуевич. Рад стараться.

— Стараться… — на миг показалось, будто Колобок утратил нить беседы.

Страшный зевок показал, что завлаб устал — и не просто, но нечеловечески. — Знаешь что, радостный ты наш, — продолжил он. — Шел бы ты домой, что та Пенелопа! Знаешь ведь, кто это? Не мотай головой, по глазам вижу — знаешь! Вот так и иди, и в понедельник с утра можешь не спешить.

В последних словах звучала легкая недосказанность — так и оказалось.

— В смысле, сюда не спешить, в институт. Или в морг, как тебе больше нравится. Ждут тебя, прямо с утра.

— Господин капитан требуют-с? — терпеть не мог словоерсы в прошлой жизни, не полюбил и в этой, но обстоятельства прямо требовали.

— Ага, — мы вновь пережили могучий зевок. — Позвони Кацману прямо в воскресенье днем, он скажет, куда подъехать.

— Не в КАПО? — уточнил я.

— Мне почем знать? — шеф сделал удивленное лицо. — Все, иди уже, детское время, комендантский час! — и круглый человек сам засмеялся немудреной шутке.

Обратно ехали молча. Зая Зая все порывался о чем-то спросить — или рассказать, но видел мое межеумочное состояние, и сдерживал порыв. Сам же я был не в настроении разговаривать: и устал, и думал тяжкую свою думу.

Так и доехали до самого дома — того, что с квартирой, никого не встретив по пути.

И оставшаяся ночь, и новое утро будто прошли мимо меня: ложился, поднимался, что-то ел, о чем-то говорил — все почти так, как уже привыкли мы оба: и Ваня Йотунин, и я сам — старый я.

А, вот! Пришлось звонить капитану егерей!

Хотя знаете… Телефонный разговор тоже не стоил отдельного описания — разве что, упомянуть его, и дело с концом. Ну, дозвонился, ну, поздоровались, ну, договорились о завтрашней встрече — кстати, прямо у нас, в Институте.

— Я, — непонятно зачем уточнил капитан, — вызвонил этого вашего, так сказать.

— Доцента Иванова? — вопросительно подсказал я.

— Его, — согласился егерь. — Нам выделят комнату. Не ездить же тебе всякий раз через весь сервитут!

[От героя. Сервитут Казнь, Морг. 8 июля 1985 года, понедельник.]

— Сам доберусь, — сказал я уруку на следующее утро. — Сегодня снова в морг.

Это Зая Зая предложил отвезти меня в КАПО — далековато, если на своих двоих, на таксомоторе же не наездишься…

— Гутен морген, — белый орк пошутил в ответ. Н-да, одни юмористы вокруг: что шеф вчера вечером, что сегодня, вон, этот — обычно так себе сатирик.

В морге нам выдали помещение: комнату, смежную с приемной директора.

Доцент Иванов, так сказать, не возражал совершенно, а вот девушка…

Та, давешняя, не умеющая запомнить моей фамилии — имя которой я тоже или не выяснил, или сразу же забыл. Барышня вилась над нами копытным коршуном.

Принести чай, унести чай. Принести вместо чая кофе, унести кофе. Принести, наконец, питьевой воды и сахарных баранок.

— Девушка, — последнего захода не выдержал даже многоопытный и почти не эмоциональный киборг. — Извольте не мешать нашей беседе! Выйдите вон и закройте за собой дверь — до тех пор, пока мы сами вас не позовем!

Матерный цокот копыт, гневный взгляд из-за плеча, хлопок двери.

— Так вот, — вернулся к разговору Кацман, — ты говоришь, что взяли не тех. Это почти верно, но с одним уточнением: не «не тех», а «не единственных».

— Главный злодей, кем бы он ни был, — пришлось согласиться, — господин серьезный. Деньги, понимание реалий, связи. Вполне подстраховался.

— Групп фигурантов могло быть две, — капитан егерей взял в привычку иногда подниматься на колесо и кататься по помещению: по его же словам, так лучше думалось. Что характерно, в те дни, когда отставной опричник являлся на своих — почти своих — двоих, привычки шастать я за ним не замечал. — Первую группу нам подставили. Именно нам, да, нарочито, напоказ, даже как-то глупо!

— Две, — уточнил я, — группы. Или три. Или пять.

— Да хоть дюжина! Ловить исполнителей — это все равно, что бить по хвостам. — гудел Кацман. — Нужен главный. И, конечно, понимать — не только «кто это затеял», а еще и «зачем». Второй вопрос даже важнее.

Так и поговорили — в целом, недолго. Разговор завершился образом неожиданным, но привычным: мне показалось, что кто-то кричит «вот это поворот!» по ту сторону мнимого экрана.

— Скажи-ка мне, Ваня, — егерь глянул внимательно. — Боишься ли ты летать? Не в смысле «быстро ездить», а вот прямо летать, по-настоящему?

— Я не умею, — ответил я в тон. — И нет, не боюсь.

Летательный аппарат тяжелее воздуха — не знаю, как правильно его назвать — летел почти бесшумно, не рассекая воздух долгими лопастями, но мерно гудя чем-то из-под брюха. Магия, не иначе — и я даже понимал, какая именно.

Мы вылетели прямо из двора института, он же морг — с той площадки, с которой я стартовал в историю на овощного цвета мобиле.

Летели недолго — почти по прямой, заложив широкую дугу только над хтонью.

— Швейцария, — сообщил по местной связи авиатор. — На-Казанке, вот как.

Я посмотрел вниз: оказалось похоже. Автономный советский социалистический кантон Гларус с высоты птичьего полета, да, разве что последний — малость гористее.

Долетели, зависли в воздухе, осмотрелись — по крайней мере, я осмотрелся: было интересно.

Капитан егерей вид имел скучающий — все, что под нами, явно было видано им сто раз на все лады.

С высоты трех сотен метров Змеиная Горка выглядела почти игрушечной, и даже юный Большой Зилант, народившийся в сердце кубла, казался аниматронной игрушкой.

— Интересно, — я вволю насмотрелся. — Получается, ничего еще не кончилось?

— Смотря что должно было кончиться, — егерь взглянул туда же: сквозь прозрачный пол кокпита, мимо пилотского кресла. — А, ну да. Хтонь не закрыта, если ты об этом. Хозяин-то цел.

— Мне казалось, что Большой Зилант… — начал я неуверенно.

— Нет, этот — не хозяин, — возразил капитан. — Просто самая большая и сильная тварь из живущих на Горке. Он и выползает-то знаешь, почему?

Тут уже можно было догадаться.

— Голод, другие проблемы — это повод, — уверенно заявил я. — Причина в том, что подрастает свежий Большой Зилант, и старого надо куда-то девать.

— В точку, — не стал спорить егерь. — Правда, обычно это бывает немного в другое время: не летом, как сейчас, а в первых числах ноября, да и выглядит не как беда и проблема, а, скорее, навроде фестиваля: все бегают, орут, стреляют из чего ни попадя, но все — по другую сторону холма…

— … Там, где к фестивалю все готово заранее, — подхватил я.

И тут меня, как водится, осенило.

— Господин капитан, — я зачем-то принял официальный тон. — Должна быть причина раннего выхода змея наружу — не в положенную, уточню, сторону!

— И мы даже знаем, как эту причину зовут, — покивал егерь. — Ладно, Дитрих, — капитан хлопнул пилота по крутому плечу, — мы все видели. Давай на базу.

Поименованный Дитрих, непривычного вида кхазад — ни бороды, ни усов, — отвечать не стал: просто заложил широкий вираж, выходя на дальнюю… Кажется, это называется словом «глиссада».

И вот мы снова летели: на север сервитута, в сторону КАПО.

— И как же зовут нашу причину? — вернулся я к теме прерванной, но тем более интересной.

— Скорее всего, это знакомый тебе персонаж — Гурбашев. Знаешь такую фамилию?

— А то вы не в курсе, — откликнулся я. — Конечно, знаю. Редкого вида тварь.

— Будь с ним осторожен, Ваня, — серьезно потребовал Кацман. — Он немного не таков, каким кажется. Мы вот тоже думали, что просто мошенник, просто ходит под местным бандитом, но стоило копнуть — и ниточки… Да, ниточки. Потянулись.

— Это вы мне говорите? — изумился некий юный тролль. — Капитан-полковник!

— Потому и да, — немного странно согласился тот. — Южане. Сложно с ними. Слишком много древних тайн, с избытком не очевидных связей, разные забытые практики — даром, что люди.

— Гурбашев, вроде, полукровка, — уточнил я. — Не совсем человек.

— Совсем, совсем, — возразил егерь. — Полукровки — народ штучный, встречаются редко, в наше время — тем более. Так что этот наш — человек, просто притворяется четвертушкой урука. Или полуснага.

— Допустим, — наглеть, так уж фасонно. — Как связан этот, пусть серьезный, пусть южанин, пусть… Ну, вы поняли, с выходом тварей с Горки?

— Скорее всего, связан, — прояснил собеседник. — Ровно в то же время, на другой стороне сервитута, новая банда — замеченная в работе на господина Гурбашева — грабила аптечный склад. Ограбление сорвалось: то ли сил не хватило, то ли наоборот — хватило, только у охраны, а не у грабителей… Не верю я в такие совпадения, Ваня. И начальство мое не верит, что куда важнее.

Не знаю, как по мне, так версия притянута за уши — впрочем, специалистам виднее. Кроме того, мне — явно — рассказали не все. Невеликого полета птица!

Кстати, о полете: он завершился. Летательный аппарат тяжело осел на площадку сразу за высокой стеной КАПО.

— Вовремя вы, — сообщил вместо приветствия полицейский чин: кажется, я видел его во время боевого совещания — в одной комнате с вооруженными снага, кхазадами и кем только еще ни попадя.

— А что такое? — спросил мой недавний попутчик, и это я не о пилоте.

— Этот ваш урук. То ли черный, то ли белый…

— Зая Зая? — вклинился я. — Он как здесь?

— Не «как», молодой тролль, — полицейский поглядел на меня неодобрительно: нечего, мол, лезть, когда не просят, — а «зачем». — И, снова обращаясь к егерю: мы обещали орку награду. Вернее, не мы, а вы, ваше ведомство. И я не понимаю, зачем. Обошелся бы!

— Скажите, барон, — вкрадчиво начал Кацман. — Сколько по Вашему учету проходит легендарных героев? Особенно — новых?

— Сами знаете: ни одного, — ответил тот. — Но к чему все это?

— Видит Господь Вседержитель, я этого не хотел, — неожиданно удивил и меня, и полицейского, капитан егерей: до этого Кацман ни разу — в моем присутствии точно — не упоминал высших сутей. — Слово и дело государево!

— Так бы и сказали, — понурился барон. — Мол, забираете дело по подведомственности. Без радикальных мер!

— А не получается без радикальных! — зло ответил капитан, вернее, конечно, полковник. — Я Вам, барон, второй день талдычу, ради чего все это! Теперь вы решили вновь поднять вопрос. При подчиненном, прошу заметить! При моем! — ага, это он, стало быть, обо мне.

— Пойду я, пожалуй, — отчего-то с тоской проговорил полицейский чин. — Оружие как, сейчас сдавать, или попозже?

— Сдалось мне ваше табельное, — уже спокойно ответил полковник. Нет, обратно капитан. — Подождите в моем кабинете, обсудим, как нам жить дальше в одном на двоих сервитуте. И не вздумайте там стреляться!

Вот завертелось, а! И все вокруг одного урук-хай, ну и, немножечко, тролля.

Орк, кстати, легок на помине: бел, суров, взволнован. Как только успел добраться досюда? Совсем ведь недавно сидел дома!

— Здравствуйте, господин капитан! — обратился Зая Зая к егерю. — О, Ваня, и ты тут!

— Привет тебе, герой! — немного странно ответил Кацман.

— Вот именно, что герой. Ну хоть вы им скажите, а! — орк тряс внушительными стопками резаной бумаги: по одной в каждой руке.

— Кому «им» и что сказать? — не понял капитан. — Поясни!

— Дамир Тагирович, — решительно вмешался я. — Скажите, вот Зая Зая… Он ведь за наградой пришел? Той, что положена?

— И пришел, и получил! — несколько агрессивно откликнулся вопрошаемый. — Вот же, в руках!

— Да что он получил! — агрессия на агрессию, да. И ни одной мысли о понуром полицейском бароне. — Это же купоны, не деньги! Даже как-то обидно, а!

— Вот именно, — мой друг понял, куда дует ветер, и решил согласиться. — В уложении о героическом державном поощрении прямо написано: деньги! Пять тысяч денег, иначе — пятьдесят рублей! Рубль — это монета, чеканная, в сто денег. На второй стороне номинал, на первой — государев профиль! А это, извините, что такое? — урук снова потряс бумагой: пачками купонов.

— Да, в таких случаях платят чеканной монетой, — несколько рассеяно протянул Кацман. От агрессии его не осталось и следа. — Идем, разберемся. И вот еще что, — вспомнил егерь. — Ты, Зая Зая, что-то говорил о медали.

— Это необязательно, — скромно потупился мой друг. — Но интересно.

— Медаль мы тебе дадим, — согласился Кацман. — За государем не заржавеет, не жалко, тем более, подвиг. Правда, с одним требованием.

— Каким именно? — насторожился белый урук.

— Простым, общим. — Ехидно, насколько это может сделать киборг, ухмыльнулся капитан егерей. — Носить, не снимая!

Глава 8 И не сон вовсе

'Бросьте жертву в пасть Ваала, киньте мученицу львам.

Отомстит Всевышний вам!'

Шарлотта Баксон, майор государственной безопасности

[Неожиданно от рассказчика]

Казнь — бывший город, ныне сервитут — место, довольно богатое. Богатое и довольно безопасное — если сравнивать с другими сервитутами. Как же так вышло?

Ваня Йотунин — кем бы он ни был в прошлой жизни — на этот вопрос не ответит, его и не спрашивайте.

Во-первых, юный (теперь) тролль совершенно не знает истории Казньского сервитута: так, отдельные эпизоды, и то в смысле сравнения с тем городом, что остался в прошлом мире.

Во-вторых, наш герой вопросом этим ни разу не задавался. Было не до того: ситуация и так казалась ему откровенно ненормальной, и в чем-то он был прав.

Третье? Нет, без третьего. Этот мир двоичен — в смысле причин и их следствий, даже сказочных обстоятельств не три, а только два!

Итак, первое.

Сервитут — поселение при хтони.

Одной, большой, очень опасной: жители сервитута и нужны как раз для того, чтобы как-то сдерживать и саму хтонь, и ее интересных обитателей, так и норовящих полезть наружу из условно очерченных границ. Еще эти же бравые ребята — жители, не обитатели — отлично справляются с делом получения, сохранения и продажи разного рода компонентов, собираемых внутри всякой хтони и вокруг неё.

Что магия, что алхимия — две бездонные пропасти, постоянно требующие всяких ингредиентов, и побольше, побольше!

Жителям Казни то ли повезло, то ли нет: хтонь вокруг сервитута не одна. Их много, больших и мелких, одной же главной, попросту не выделено. Так получилось, уникальное место.

Теперь второе.

Коллаборация, синергия, сотрудничество — называйте, как хотите, все равно это одно и то же явление.

Между опричниной и древними-дробь-благородными родами.

Между аристократами и местным криминалом — той рыбой, что покрупнее и позубастей.

Между простыми людьми, орками, троллями и прочими: в массе разных комбинаций.

Тут можно возразить: например, благородным родам в сервитуте делать нечего, их сотрудничество с жителями выходит однобоким — со скупкой останков хтонических тварей вполне справляется и младший управляющий, и даже какой-нибудь перекупщик из местных.

А вообще — давайте, Ваня расскажет дальше сам?

«Конечно, давайте» — ответите вы.

[От героя. Сервитут Казнь. 13 июля 1985 года, суббота.]

Зая Зая — кругом молодец. Силен, умен, в нужной степени работящ, верен слову. У него есть всего одна особенность, лично мне — неприятная.

Всенародная, блин, слава!

Та настигла и урука, и всех, кто его постоянно окружает, на манер старенького локомотива: медленно поначалу, но все ускоряясь и двигаясь неостановимо.

Например, со мной пытались познакомиться, пообщаться, намутить тем — не считая первой попытки, которую я сдуру и по неожиданности принял — раз так двадцать. Не смешно, кстати: два десятка раз за два дня!

Благо, новые члены моего полудохлого клана проявили себя на все деньги. Лезть в драку с двоими черными уруками (первый из которых и вовсе белый), а также вооруженным до зубов кхазадом желали немногие, и тех было все меньше: заканчивались.

Однако всегда найдется лось рогатее. Эти, например. Вернее сказать, этот и присные.

Дверь распахнулась сама собой: я успел ощутить легкое дуновение эфира.

— Телекинез? — удивился я вслух. — Настоящий? Да ладно!

Верно, явился кто-то серьезный: или в немалых опричных чинах, или, чем бес не шутит, ровно наоборот.

— Йотунин? — осведомился вошедший.

— Так точно! — неведомая сила подбросила Ваню над диваном, утвердив на обеих ногах. — Чем обязан чести?

— Нормально говори, — потребовал тот же голос. — Умеешь же!

Новое действующее лицо оказалось… Неоднозначным.

Я плохо отношусь к мужчинам, плотно затянутым в тонкую кожу. Облегающую тонкую кожу, прошу заметить, тем более, когда кожа эта — цвета нежно-бежевого, почти бедра испуганной нимфы, что бы ни означало это странное словосочетание.

Опять же, длинные волосы, ухоженное лицо, обилие украшений, не все из которых — однозначно мужские… Ладно. Судить по одежке — последнее дело, тем более, что главной в визитере была не внешность, но власть.

Ощущение власти — своей, не заемной — вошло в дом вместе с новым гостем и почти зримо заполнило весь объем комнаты.

— Проходите, — я взял себя в руки и задвинул поглубже внезапного Ваню: не понравились мне, знаете, некоторые рефлексы! — Присаживайтесь. Вина предложить не могу: не пью сам и не держу в доме.

— Мне Вы известны в ином качестве, — начал надменно явный аристократ. — Впрочем, здесь ведь никого больше нет? Только Вы сами и Ваш, извините, клан?

— Никого, — сурово подтвердил я. — Только я, клан и мертвецы. И егеря иногда заглядывают, но о тех меня упреждают сильно заранее.

— Тогда, — гость весь встряхнулся и сразу перестал быть похож сам на себя.

Вам, я уверен, знаком такой литературный прием: сочинители всякого изводу любят менять персонажа на ходу, описывая какие-то детали выражения лиц, заметных только самому автору — потому, что он же сам те и выдумал, вот только что. Здесь же — никакой литературы, только визуальный ряд.

Передо мной — и нами — предстал совершенно иной человек, похожий на того, облегающего, только лицом: стали короче волосы, потемнел и раздался в стороны кожаный костюм, украшения обернулись одним скромным амулетом и тяжелой печаткой, плотно сидящей на безымянном пальце левой руки.

Я присмотрелся к перстню: синий тюльпан, желтая лилия, знак бесконечности — Баал. Меня и нас посетил представитель рода, владеющего юридикой Бавлы.

— Ты ведь не помнишь меня, Ваня? — не надменно, но все еще несколько свысока вопросил гость. — Хотя можешь. Я ведь бывал у вас в БУРСе, и не раз.

— Вы — Баал, — ответил я. — Зовут Вас Рикардо Алонсович. Младший сын главы рода — самый младший, поскольку дочерей считать как-то не принято.

— Надо же, — гость присел на единственный стул, и тоже — поставив тот спинкой вперед. — А говорили — амнезия!

— Она и есть, — киваю серьезно. — Просто перстень как бы говорит сам за себя. Еще я выучил наизусть устав БУРСА, а там глава попечительского совета указан русским по белому!

Не стану же я сдавать родовитому волшебнику все источники информации — особенно мертвые?

— Похвально, — согласился Баал. — Ты, Ваня, понимаешь, зачем я здесь? Причем сам, лично?

«Затем», подумал я, «что сейчас последует предложение. Из тех, от которых не отказываются!»

Вот жили же нормально почти всю неделю, чего им неймется?

— То, что Вы прилетели… Прилетели же? — уточнил я. Баал кивнул, я продолжил, — сюда лично, говорит строго об одном: Вам интересен не только я сам, но и мои — явочным порядком — здешние владения. В противном случае, я был бы вызван, а не посещен.

— И что, явился бы? — ехидно осведомился гость, заранее зная ответ.

— Куда бы я делся, — ответил умудренно. — Тем более, я теперь Вашей семье должен, как земля кол… крестьянину, — чуть было не оговорился я. В самом деле, откуда местным жителям знать, что такое «колхоз»? — Образование — штука, по нынешним временам, дорогая!

— Я не собираюсь тебя вербовать в детские, если ты об этом, — немного задумчиво сообщил аристократ. Мне показалось даже, что прямо сейчас Рикардо Алонсовича больше интересует идеальный маникюр, выполненный на левой его руке. — Или почти не собираюсь. Не нужно все здесь бросать, увольняться с работы… Или со службы? Все равно — не надо. У рода Баал, — сверкнула печатка, — к тебе несколько иное предложение.

— Вы позволите? — неопределенно спросил я. Младший владетель едва заметно кивнул — стало быть, «изволь».

— Парни, — говорю. — Оставьте нас с господином наедине.

— Белый орк, — возражает гость, — может не выходить. Все равно…

Что именно «все равно», аристократ не договорил: двое из упомянутых, урук-второй и кхазад, перестали изображать мебель, отлипли от стен и вышли вон — не забыв притворить за собой дверь. Зая Зая остался там же, где стоял — разве что, стал почти совсем незаметен. И как у него это получилось, хотелось бы знать?

Правильно: все, что случилось с момента открытия двери, было… Наверное, ближе всего будет «театр», хотя сам Зая Зая — в процессе обсуждения плана — настаивал на слове «цирк».

— Я получил твое письмо, — уведомил Баал. — Для начала, готов оказать содействие — хотя бы в том, чтобы закрепить в твоем личном и потомственном, семейном и клановом, владении, окружающий клочок земли.

[От героя. Сервитут Казнь, растянутая ретроспектива (несколько дней назад).]

Мысль о создании местного Совета преследовала меня все активнее, превращаясь в идею-фикс.

Сначала — потому, что в окружающем Ваню Йотунина безумия очень хотелось бросить крепкий якорь: так, чтобы тот не канул навсегда в болотистую почву.

Клан, о воссоздании которого мне так удачно напомнили орк и гном, на роль якоря не годился: в самом деле, что за феодализм! Или даже первобытно-общинный, если верить товарищу Энгельсу, строй!

Второй момент был вот какой: ни я сам, ни нанятый — почти за рубль, то есть сотню денег, юрист, ни решивший помочь недобитый полицейский барон… Никто из нас не нашел в законах, кодексах и уложениях Державы ничего, что запрещало бы низовое самоуправление!

— Наоборот, — утверждал юрист. — Даже Государь не раз высказывался, — ценный специалист закатил глаза, и заговорил вдруг голосом хриплым, суровым — в общем, не своим: — Низовые ячейки общества, общины, при достаточной лояльности подданных, всемерно способствуют сохранению в Державе Нашей должного порядка!

Кто я такой для того, чтобы спорить с Его Величеством?

Получилось так: делаю это все потому, что хочу и потому, что могу! Идеальная же мотивация.

Понятно, что законы — законами, но начинание такого рода требует, кроме наглости и денег, еще двух важных компонент.

Это, во-первых, участие тех, кто имеет право. Во-вторых, местно выражаясь, надежная «крыша» со стороны государства, или, как минимум, отдельных государевых людей.

— Идея-то отличная, — согласился со мной капитан Кацман. — Этакий сервитут внутри сервитута, но под единым — как бы народным — управлением. Заодно можно будет сослать туда, к тебе, всю эту мохнатую банду!

— Какую еще, — удивился я, — банду?

Я ведь тогда еще не знал, что на меня — и всех нас — надвигается!

— Тролли, — просто ответил егерь. — Лесные, много. Едут к нам, в сервитут, на постоянное поселение!

— Вот новости! — поразился я, и тут же глянул подозрительно: — Не по мою ли душу?

— Не в том смысле, — уточнил капитан. — Но да, по твою. Проситься, так сказать, под крыло.

— Да какое крыло? — не выдержал я. — Мне трехсот еще нет! Мне самому еще учиться и…

— Тридцати, наверное? — егерь то ли не понял смысла моей оговорки, то ли предпочел сделать вид. — Лет тебе немного, это верно. Однако на твоей стороне, — киборг принялся загибать механические пальцы, — авторитет серьезного алхимика, образование, финансы, государственная поддержка. А, и ты все еще Наследник Клана, я узнавал!

— Не справлюсь, — помрачнел я совсем по-настоящему. — Ну куда я дену всю эту толпу… Кстати, а сколько их?

— Да не очень много, — легкомысленно отмахнулся Кацман. — Человек, то есть, троллей сто или около того. Это если с бабами и детьми.

Я заткнулся ошарашено. Понимаете, одно дело — думать о Совете. Чуть сложнее, но тоже нормально — делать первые шаги. В конце концов, даже управлять колхозом — небольшим, по плану — особей на десять, много пятнадцать — мне тоже вполне по плечу.

Но сотня! Сотня, мать их лесную, волосатых серьезных мужиков, баб и детей, собравшихся в одно место и конкретно под мою ответственность!

Впрочем, попала нога в колесо — так пищи, но беги.

— Мне, — я хмуро посмотрел на капитана егерей, — потребуется помощь. Причем, как бы это сказать, не совсем государственная.

— В меньшей степени ограниченная законами? — быстро догадался Кацман. — В целом ты прав. Я даже знаю, кто нам с тобой поможет!

Ого… Уже «нам с тобой»? Может, я зря ругался на бывшего опричника, и тот не бросит меня на острые камни?

— Тут нужны дворяне, — понял я неизбежное. — Только раз — лояльные государю, два — имеющие местный интерес.

— Три, — перебил меня егерь, — недостаточно местный для того, чтобы подмять тебя и твое начинание под себя целиком. Так, частично.

— Частично-то нормально, — вздохнул я. — Где бы их взять, дворян-то?

— Я тебе удивляюсь, Ваня, — Кацман поднялся на колесо. — То ты внятен и умен, то — балбес-балбесом!

Балбес, так. В голове негромко щелкнуло.

— Точно! — догадался я. — Баал, кто же еще! Нынче же им напишу!

— Лучше не всем им, а прямо хозяину твоей БУРСА, — капитан подкатился к двери. — Судя по тому, как тот с вами, дураками, носится, и сколько всего полезного сделал для сервитута — человек он неплохой, или даже прямо хороший. Одна просьба, Вань, — потребовал напоследок государев человек. — Ты это письмо — для начала — перешли мне. Мало ли.

Как собирались, так и вышло.

— Мне нравится эта идея, — сообщил мне Баал-младший по телефону. — С одним условием.

Я насторожился.

— Квота и приоритет. Как твой поселок? «Сон Ильича»? Кто такой «Ильич»? Впрочем, неважно. Будешь строить жилье, нужно будет всякое: магазины, околоток, детский сад, гимназия, реальное училище. С этим поможем, не переживай, а вот рабочие места там будут обязательно — их, в первую очередь, должны занять наши люди.

— Я так понимаю, выпускники БУРСА? — спросил я, и не сильно удивился, получив утвердительный ответ.

Еще я решил посоветоваться с начальством. Отчего бы и нет?

— Ты, главное, не расслабляйся и не обольщайся, — Иватани Торуевич Пакман поддержал и саму идею, и методы ее воплощения, и даже привлечение рода Баал. — Бавлинские — ребята себе на уме, пусть и ведут дела честно. Обязательно выспроси — чего конкретно они захотят.

— Так они и ответят, — усомнился я.

— Ответят, если грамотно спросишь, — парировал завлаб.

— Мне бы уметь еще, в смысле, спрашивать, — я откровенно прибеднялся, но таковы уж правила игры.

— Никто лучше эльфов не умеет плести словесное кружево, — резонно заметил шеф. — Особенно родовитых и страшно древних. Я помню гимназические уроки эльфийского — два слова могут быть прочитаны семью способами и означать при этом сто сорок отдельных понятий! Будет сложно — спросишь Гил-Гэлада. И еще один совет…

— Весь внимание, — насторожился я.

— Не делай поселок чисто тролльим, — посоветовал умный человек. — И чисто снажьим. И гномьим тоже не надо, а уж уручьим и подавно!

[От героя. Сервитут Казнь. 17 июля 1985 года, среда.]

Тяжелую технику доставили три дня спустя.

Дни эти — на службе мне, офигевшему от начальственной щедрости, дали новый отпуск — я провел с толком, занимаясь тем, чем и должен был по своей старой должности.

Мы с Заей Заей — от его помощи я решил не отказываться — катались по бывшему садоводству и методично, одного за другим, упокаивали немертвых: тех, кто остался из жен бывших дачников, их подруг и затаившихся детей.

Не всех, конечно: Рикардо Алонсович, подумав, признал очевидную пользу МНОС, и минимальное количество — скажем так, узлов последней — предложил оставить.

Еще мы рисовали план.

Рисовали, спорили, ругаясь до хрипоты, рвали бумагу в клочья, рисовали снова — наконец договорились.

Спорил и ругался не сам аристократ: того я вообще увидел вживую нескоро, но нанятые Рикардо Алонсовичем инженеры, строители и еще какие-то специалисты, роль которых для меня так и осталась глубокой тайной.

Время пришло, техника пришла тоже: в скором времени кургузый остаток дачного массива превратился в ровную, пустую и даже в чем-то красивую, площадку, по которой кое-где змеились трубы-щупала одного нашего знакомого кита.

Часть строений, впрочем, не тронули: мою дачу о трех поверхах да лодочный сарай, выстроенный у болота — о том вы, конечно, помните.

Вскоре на бывшей уже строительной площадке зазвучали первые — живые — детские голоса.

Глава 9 Die Liebe

«У самого злого человека расцветает лицо, когда ему говорят, что его любят. Стало быть, в этом счастье.»

Лев Толстой, командир батареи

[От героя. Сервитут Казнь. 20 июля 1985 года, суббота.]

Ощущалось беспокойство. Некоторое время я не мог понять, что это такое и с чем связано — ну, бывает, забыл. Вано Иотунидзе слишком давно был юн, троллем же — настоящим горным к’ва, а не местным недоразумением — был всегда.

Я ведь рассказывал о том, как у троллей происходит размножение? Кажется, да, пусть и в общих чертах. Все прочее «про любовь» — очень похоже. Например, сами связи: случайными — не бывают.

Поговорили об этом с Заей Заей: нет, а кому еще, кроме лучшего друга, может довериться молодой тролль?

— Пойдем на променад, — предложил Зая Зая, узнав о сути моего беспокойства. — Горгонзола! Тепло, солнечно, птички поют!

— Почки, — пошутил я, — набухают!

— Ты чего, какие почки? — не понял орк. — Август почти!

— Вот эти, — тыкаю пальцем в район орочьей поясницы.

— А, эти могут, — согласился мой друг. — Особенно — после пяти литров пива на каждую. Ну так что, двинули?

Горгонзола — это мощеная улица, она пролегает через центр сервитута. Улица, заметим, нарочно сделанная безопасной.

Этот центр одинаково удален от всех хтоней, не считая Змеиной Горки. Место, одинаково неудобное для всех жителей окраин, нечто вроде культурной площадки, достаточно вытянутой в длину.

— Там музыканты, — напомнил Ване Зая Зая. — Забегаловки. Девушки всякие ходят туда-сюда. Всякие — не в смысле нехорошести, но разных рас! Может, и тролльи встретятся тоже?

— Интересно, — решил я. Потом хлопнул себя ладонью по лбу. — Карта же! Давай смотреть!

Нашли карту, я присмотрелся: если той верить, Горгонзола эта — ровно там же, где в обычной реальности — улица имени товарища Баумана.

Только не вся, а как бы отрезок: от Кольца до визиотеатра. В моем мире тот несколько раз сменил название, в итоге получилась «Родина», в этом же театр как был «Фантазией», так ей и остался.

Еще одно отличие: вместо латинского «визио» местные жители говорят по гречески: «кино». Ну да, правильно должно быть иначе: «кинэ».

— Сходим в кино, — предложил я.

— Дорого, — усомнился Зая Зая. — Хотя чего это я?

«В натуре» прямо просилось, но не прозвучало. Растём!

— Вот-вот, — покивал я.

Наградные деньги привели орка сначала в экстаз, после — в задумчивость… Однако об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.

Это меня все время что-то толкало меня под руку, про другой раз-то. Я вспоминал подробности: некий мнимый отрезок ограничен числом в «пятнадцать тысяч или чуть больше». Чего именно «тысяч» — фиг его знает, и что за отрезок — тоже.

— И правда, — отзеркалил я. — Идем!

До места доехали на таксомоторе: Зая Зая заупрямился.

— Во-первых, движок дышит на ладан, — пояснил он. — Во-вторых, там, на месте, машинку будет негде оставить.

— Сопрут? — удивился я. — У меня?

— На тебе, — резонно ответил орк, — не написано, что ты — это ты. Тем более, нет значка и на трайке. Поехали на травмае!

— А он разве тут? — день удивлений продолжался. — Мне казалось, от моста до КАПО?

— Каз’ань — сервитут немаленький, — через вторую «а» произнес урук. — Ты, не поверишь: тут проложено больше одной тавмайной линии!

Я прикинул: вдруг на втором этаже вагона снова найдется любитель поговорить? Нет уж, в этот раз — без меня. Короче, поехали на таксо.

И приехали, отдав шоферу какую-то несерьезную мелочь, и вышли гулять, и дошли примерно до середины променада.

— Скажи-ка мне, друг мой, — мне надоело разглядывать будто прорубленные насквозь дома. — Была ли в истории Горгонзолы какая-нибудь катастрофа?

— Была, — согласился орк. — Разве ты… А!

Я так и думал.

— В год Инцидента все шло кувырком и не туда, — поведал Зая Зая. — Большой Зилант, вон, тоже пополз не в ту сторону. — Хоть не кувыркался, уже спасибо. Только он ведь народился в первый раз, за пару месяцев отъелся, как не знаю кто. Толстый был, не чета нынешним — того, сильно могучего, я бы так влегкую не вырубил!

— Так это оно тут ползло? — восхитился я.

— Оно. Он, — согласился орк. — В сторону Кольца — неизвестно, что там забыл змей, но ему было надо. Кстати, Кольца тоже еще не было, сплошь дома!

— А потом? — мне стало интересно.

— А потом фиг его знает, — Зая Зая пожал плечами. — Может, колдовство какое, может, крупный калибр. Или, к примеру, легендарный герой — но это вряд ли, я бы знал. — И добавил такой непонятно, — не два же героя за один присест!

— На то и легендариум, — согласился я, все еще вспоминая свой славный мир. — Название «Большая Проломная» подошло бы этой улице куда больше…

— О, ура! — почти воскликнул орк. — Реактивация! Вспоминаешь!

— Вспоминаю — что?

— Ну так улица и есть! — радовался мой друг. — Большая, потому, что длинная, Проломная — ведь проломили же!

— Постой, — мозаика не сходилась. — А как же Горгонзола?

— Это одно и то же, — орку надоело говорить стоя и почти на ходу, и он увлек меня на скамейку — удачно стоявшую, чистую, никем не занятую.

Рядом тут же собралась стайка совсем юных девушек разных рас. До того они шли за нами по пятам, теперь же у них — внезапно — нашлись дела поблизости. Хотелось бы себе польстить, но интересен им был явно не лысый тролль из лесных.

— Правильно — Большая Проломная Улица, но тут все говорят — «Горгонзола», и даже на картах так пишут. Был один легендарный герой, прям, как я. — Орк картинно напряг бицепсы. Стайные девчата затеяли хихикать — делая вид, будто на нас не смотрят.

— Как ты? В смысле, урук? — удивился я. Знал ведь, что мой друг — первый легендарный герой в своем народе!

— В смысле, урук, но не урук-хай, — уточнил Зая Зая. — Сам не пойму, как это, но говорили — лесной.

— Лесных уруков не бывает! — заявил я. Перед глазами, как наяву, встали страницы справочника гоминид. — Если оркоид живет в лесу, то это лесной тролль: олог-хай. Как я!

— Мало ли, — пожал плечами невозможный белый урук. — Меня, вон, тоже быть не должно, а я — вот он!

— Так, допустим, какой-то хайский герой, — я скосил взгляд на стайку: девчата бросили хихикать и снова начали шептаться. — И?

— Он был журналист, — вспомнил урук. — Ну, репортер, стрингер. Знаешь же, кто это такие?

— Примерно знаю, — согласился я. — Репортажи от первого лица, из самой гущи событий, оплата построчно.

— Вот и этот! Влез Большому Зиланту на загривок, так и ехал! И прикинь, — в минуту душевного волнения орк сбился на просторечие. — Всю дорогу вел ре-пор-таж! По радио! Потом слез, то есть спрыгнул. Ногу вывихнул, ключицу сломал, еле жив остался: это он сам так сказал, в микрофон. Не выпустил из рук, короче!

— Прямо герой! — решил я. — Свободная пресса.

— Там и стал, — согласился урук. — Героем. Полежал минут с десять, к нему подтащили лепилу. А он возьми, да сам как вскочит! И нога, говорят, сама собой вправилась, прямо на глазах, и кости какие-то на места встали. Живой и светится!

— Светится? — удивляюсь. — Это как?

— Ну, как я, примерно, — поясняет урук. — Только на мне заметно не было, я ведь и так белый, да дело было днем. А этот, тот — вечером, ночью почти.

— А дальше? — рассказ захватил и меня, и подобравшуюся поближе юную стайку. Спрашивал, кажется, я сам, хоть и не поручусь.

— А дальше — забрал награду, продал интервью в семь газет и на одно радио, да и был таков, — завершил Зая Зая дозволенные речи. — Видели его на границе юридики Вишневецких, но это уже так, слухи, и далековато еще — Полесье.

— Так, а почему Горгонзола? — все еще не понимал я.

Однако понимать было надо — мне тут жить, и неизвестно еще сколько. Может, очередные двести лет!

— Городская, — почти на пальцах показал орк, — гонзо-журналистика. — Казнь тогда еще была городом, сервитут — это после. Время такое было, интересное. Не то, что теперь.

Мы поднялись с лавки и двинулись дальше: поход в, местно говоря, «кино», никто не отменял. Эх, планы-планы!

— Ваня! — догнал меня окрик. — Йотунин! — уточнил тот же голос: звонкий, веселый, юный, девичий. Стало ясно: все занятное еще впереди.

— Таня? — я остановился, оперся на посох, обернулся.

— О, Танюх! Привет! — поздоровался Зая Зая. — Вань, ты и Таню признал?

Ну, как «признал» — скорее, догадался. Татьяна — иа самая барышня, у которой Ваня Йотунин лихо подрезал конспекты! Еще — та же самая, которой шибко нравился все тот же студент БУРСА.

Я присмотрелся: а то мало ли.

Рост — чуть ниже среднего по сервитуту, коса до пояса — толстая, основательная такая, темно-русая, вздернутый носик, веснушки. Фигура… Извините, я лучше промолчу, а то нескромно.

— А тебе так лучше, — барышня коснулась некогда мохнатого предплечья. — Совсем красавчик стал! А ты, белый, — Таня повернулась к орку. — Тоже знаком, будто… А! Зая Зая! Ты зачем покрасился?

— Я и был красавчик! — заявил я. — Братан мой… Там история. Долгая, расскажу как-нибудь.

— И был, — вздохнула девушка.

Понимаю: орк, говоря об этой девушке, что-то напутал.

Девочка видная, ростом невысокая, всем прочим — заметная, вот только на гному она похожа примерно в той же степени, в которой сам я — на черно-белого урука.

Наша Таня — человечка. Стопроцентная хуманка, и это без учета того, насколько редки в этом мире полукровки и прочие квартероны.

— Я соскучилась, — девушка надула вполне себе такие губки.

Так, Ваня, приди в ум, уймись!

— Я, — решил ответить за нас обоих, нынешнего Ваню и предыдущего, — тоже! Слушай… — нужно было время на то, чтобы обдумать ситуацию, и я его нашел. — А давай с нами? Мы в кино! Билет — с меня!

Зая Зая, случайно оказавшийся за девушкиной спиной, проявил весь спектр мужской солидарности: трижды подмигнул, один раз изобразил руками песочные часы, отчаянно закивал, услышав про совместный поход в кино.

— Купим три билета, — сообщил я им обоим, орку и девушке. — Так даже лучше.

— Мне, — урук-хай подмигнул еще раз и особенно ехидно, — на первый ряд. Оттуда хорошо видно. Себе берите на последний, там звук лучше.

— Ты только не приставай, ладно? — попросила девушка, и, вдруг покраснев, уточнила, — не в кино, а?

Смотрели заграничное визио: про принцесс, драконов и мелкого человека — карлика, всю дорогу притворявшегося гномом. Получалось у него смешно, и я сделал зарубку в недрах ментальной сферы: найти другие постановки с этим же актером.

Таня сидела, будто на иголках — переживала то ли за героев картины, то ли сама по себе. Через час девушка завладела моей левой — ближней к себе — рукой, да и успокоилась: смогла пошутить о том, что было на экране.

Мы вышли из кино — все трое — и тут у орка нашлись дела.

— Пойду я, — сообщил Зая Зая. — Проверить кой-чего. Надо мне. — С этими словами мой друг отчалил куда-то в сторону Змеиной Горки.

У нас с Таней никаких дел еще не было: только что познакомились заново!

Мы поступили, как каждая юная парочка в любом из обитаемых миров: пошли гулять — вдоль по променаду Горгонзолы.

А, вот еще: в пути надо было о чем-то говорить!

Тут очень кстати пришлась моя амнезия — о ней девушка уже слышала. Какого лешего, да в этом сервитуте уже каждый слышал о том, что Ваня Йотунин того, малость не в себе!

Так вот, потеря памяти: отличный повод узнать друг друга получше.

— Таня, — нашелся я, — имя не гномье. К тому же ты человек, а не кхазад. Почему же, — я делано удивился, — каждый первый общий знакомый уверен в том, что ты — минимум полукровка?

— Потому, что по паспорту я, — застеснялась девушка, — не Таня. Я Трауди, Гертруда. Гертруда Хлодвиговна Иоахим-Фридрих!

— Вот это номер, — я вдруг понял, что все время учебы девушка называлась как-то нейтрально: скажем, Татьяна Олеговна Иванова.

— Таня Иванова, — я оказался прав, надо же! — Это псевдоним. Чтобы не дразнились.

Чуть шли молча: только я отстукивал ритм шагов посохом да шумела вокруг веселая Горгонзола.

— Хлодвиг Иоахим-Фридрих, — снова заговорила Таня, — не отец мне. Вернее, отец! Как отец! Только — приемный.

Я не стал отвечать: не видел нужды, однако отметил, что приемная дочь знаменитого алхимика не имела шансов избежать общения с алхимиком уже начинающим… Пусть и весьма ограниченным, по причине молодости, в методах и средствах.

— Всю жизнь мечтала стать гномой, — Таня будто разматывала некую нить. Я старался не перебивать и даже дышал через раз: понимал, что прерву девушку единожды, и… Что там дальше, после «и», не было даже интересно.

— Сводные братья… И сестры — смеялись, — жаловалась девушка. — Ты не подумай, они хорошие, только ведь гномы.

— Страшные расисты, — тут от меня требовалось что-то сказать, я и сказал.

— Да. Папа, в смысле, Хлодвиг… Он придумал особое зелье! Придумал и постоянно варил, а я пила — чтобы остаться невысокой, жить подольше, и вообще! Еще сговорили за одного парня, тоже хорошего, из старой, но нищей, семьи.

— Нищие кхазады — это что-то очень новое, — не смог удержаться я. — Так вообще бывает?

— Турусовы — человеки. — Возразила девушка на местно-гномий манер. — Такую, как я, ни один кхазад в жены не возьмет, даже в младшие, даже в побочные.

— Ну, не знаю, — я даже остановился — для того, чтобы оглядеть Танечку. Та немедленно зарделась. — Много они понимают в женской красоте, эти твои свойственники! Я бы — взял.

— Это из-за детей, — Таня было просияла, но вновь нахмурилась. — Между гномами и людьми полукровки получаются чаще, чем между людьми и орками, но все равно — редко. Ты же помнишь генетику!

— Конечно, — кивнул я, узнавший о таком только на днях. — Это понятно. Есть магия, есть алхимия, но нужные мастера встречаются так редко, и работа их стоит, потому, настолько дорого…

Вот, собственно, о видах.

Девочка симпатичная, интересная, даже умненькая. В Ваню — и старого, и, как оказалось, обновленного — была влюблена… Или тот — я — ей, по крайности, сильно нравился.

Однако, перспективы… Их не было.

Во-первых, вся эта история немного отдавала, скажем так, ксенофилией.

Алхимически бритый Индеец на человека стал похож куда больше, чем был волосатый Ваня Йотунин, однако, влюбилась-то Таня в того, мохнатого! Пойти ей в этом вопросе навстречу — так себе приключение, честно говоря.

— Ваня, — девушка прервала молчание первой. — Скажи, а я тебе правда нравлюсь?

Ох, блин, е-мое! Некоторые люди ложь чуют инстинктивно, и я уже понял — моя бывшая одногруппница — как раз из таких.

Это магия — только не эфирная или еще какая-то волшебная, но иррациональное умение, которым владеют девушки самых разных народов и рас.

— Правда, — не врать! Только не врать! — нравишься. Только…

— Только ты тролль, а я — человечка, что притворяется гномой? — ох, поле ты мое минное! Слезы-то в глазах-глазищах уже вон как стоят! И что теперь делать?

Верить в бога — или богов, на выбор — удобно.

Конечно, сущности эти, то ли прямо выдуманные, то ли не особенно вникающие в дела смертных, на молитвы не отвечают — хоть лоб себе расшиби. Не отвечают, но и не возражают же!

Лично я выбрал путь куда более сложный: веры в себя. В разум, в друзей, в причинно-следственные связи, в эфирную физику, аллегорическую химию и диалектическую логику, в объективную действительность и окружающую реальность… Особенно — в последнюю. Я в нее верю, пусть и не молюсь, и она — реальность — старается меня не подводить.

Мы дошли до конца променада: остановились метрах в пятидесяти от охранного поста — полиция сервитута, подкрепленная какими-то военными частниками, строго блюла безопасность Горгонзолы — то есть, право подданных Государя на некоторый гражданский отдых.

— Ой, смотри, — зарделась девушка, указывая куда-то мне за спину.

Я развернулся, смешно выставив посох.

На недальней стене обнаружилась надпись, сделанная чем-то ярко-алым — помадой? — по бежевому камню.

Прочитал. Вздохнул — про себя, чтобы не обидеть девушку.

Сердечко еще было, да. И сама надпись, отчего-то на местном гномьем, мне прежнему казавшемся хохдойчем.

Vanja und Tanja = Die Liebe.

Глава 10 Две встречи и один ритуал

«Познание начинается с удивления»

Аристотель, методолог

[От героя. Сервитут Казнь. 20 июля 1985 года, суббота.]

Беспокойство никуда не делось.

Вы спросите: а как же Танечка, девушка, во всех отношениях замечательная?

Так я отвечу.

Для начала, никуда не делся вопрос межвидового барьера.

Во всяком случае, для меня: ситуацию надо было тщательно обдумать, все взвесить, принять решение. Короче, выключить ненадолго Ваню Йотунина, Вано же Сережаевича Иотунидзе — наоборот, включить.

Кроме того, даже если признать несостоятельной первую основательную причину…

Нет, стоп. Когда я говорил о Вано Иотунидзе, я не имел в виду того, чтобы снова стать им одним. Так, посередке между «было» и «стало».

Поэтому начнем заново.

С девушкой Танечкой я был знаком совсем недолго — часа четыре или около того. Мне прежнему вообще бы показалось, что мы повидались с ней мимолетно, я нынешний… Просто опасался форсировать события.

Был и третий момент, он же — причина, она же — в-третьих.

Мое беспокойство было об ином: я почти перестал колдовать. В том, старом, привычном мне, смысле.

Не скажу, что в этом мире проблем и задач меньше, чем в прошлом — и тех, и других, примерно то же количество, пусть и различия — неимоверны. Однако, все местные задачи решаются — теми же самыми методами.

Грамотное общение, социальные связи, сила — почти исключительно грубая, физическая. Особенно связи — без них никуда во всех мирах! Все методы шли в дело — только не колдовство.

Раньше магия для меня была — как воздух. Всякий взрослый человек колдует как дышит! Здесь это попросту было опасно. Особенно для такого, как я. Особенно, если владеешь всеми стихиями сразу, если вы понимаете, о чем я, плюс еще некромантия.

Главное волшебное правило никуда не делось: чтобы колдовать, нужно колдовать! Надо, обязательно надо устроить что-нибудь этакое, по-волшебному! Только следы замести заранее, в несколько ложных слоев.

Вы спросите: причем тут Таня? А вот причем.

Вано Сережаевич — если допустить саму эту ситуацию, вполне себе невероятную — уже что-нибудь бы, да наколдовал.

Скажем, превратил бы Таню в женщину народа к’ва. Или человечку в карлу… Гному. Или заколдовал бы ее иначе — скажем, чтобы бунт девичьих гормонов прошел сам собой! Кстати, а вдруг и правда — пройдет?

«Ну нет же, уазро ахалгарда хар! *», возразил мысленно кто-то мудрый внутри меня самого.

[*Сам же понимаешь! (к’ва)]

Меня ждала новая встреча: и менее радостная, и более нужная.

Адрес, названный мне Гвоздем по телефону, никаких воспоминаний не вызвал — просто потому, что в той Казани звучал совершенно иначе: и название улицы, и номер дома. Центр и центр — не так далеко от Горгонзолы, и совсем рядом с Лысой Горой, на которой не оказалось университета, зато нашлось кое-что другое… Впрочем, о последнем как-нибудь позже.

— Во! — сообщил мне Гвоздь вместо приветствия. — Зырь!

Глядеть полагалось на алхимического вида аппарат, металлически блестящий округлым боком сквозь толстое стекло.

— Солидно, — согласился я, сам пока не зная, с чем. — Масштабно. А что это?

— Если в целом, то дом Кекина, нах, — обрадовал меня снажий головорез. — А так — пиво! Вон же, вы-вес-ка, ять!

«Pivovarnya na payakh Tupkoff I Synovja». Прочитать удалось с первого же раза. Расту!

Дом купца первой гильдии Кекина оказался на том же самом месте, где я привык тот наблюдать лет сто своей прошлой жизни, или даже дольше.

Не поручусь за улицы и другие дома, но вот само здание… Я ведь говорил, что тролли идеально чуют лей-линии? Это от сродства с магией земли.

В смысле — не говорил? Чтобы я — и не похвастался?

Жизнь обрела чуть больше смысла: такие привязки напоминают мне о том, кем я и был когда-то, и остался сейчас!

— Нам, типа, внутрь? — уточнил я, хотя табличку видел отчетливо, и адрес совпадал с названным.

— Там, — пояснил снага, с натугой открывая тяжелую, дубовую, черной бронзой обитую, дверь, — и поговорим, нах!

Внутри оказалось чисто и светло. Даже очень чисто и светло, если брать во внимание личность, меня сюда приведшую. Скатерти, салфетки, люди!

Не в смысле того, что народу было изрядно — хотя его было. Люди-официанты — признак если не заведения высшего класса, то чего-то вроде того.

— Типа, пивоварня? — решил я уточнить у Гвоздя прямо на ходу.

— Бери выше, нах, — гордо ответил тот. — Пивной ресторан! Снага, ска, вход воспрещен… Правильно, ять.

— А ты как же? — я обратил внимание на то, с какой приязнью мой чичероне обменялся кивками с вооруженным до зубов сторожем.

— Троллям можно, — тихо засмеялся снага. — А я, типа, с тобой!

Прошли внутрь: официантка (человечка!) провела нас куда-то в угол, где нашелся отдельный кабинет.

— Если серьезно, — начал снага, забыв добавить привычный речевой мусор, — то у меня к тебе, Индеец, серьезный разговор. Прямо очень серьезный.

— Излагай, — предложил я. — Только сначала проясни за ресторан, а то я ж от любопытства помру прямо тут!

— Э, не надо тут «помру»! — протест снага вышел комичным. — Я это, типа, заведение, вот неделю как… В кромелн… Комарен…

— Кормление? — с трудом догадался я.

— Да! Дед сказал, присмотреть, я и вот. Все серьезно!

Снага бросил радоваться и сделался мрачен.

— Мне от тебя, Индеец, нужно слово, — сообщил он. — Слово пацана, расшибиться об асфальт! Не как обычно, дал-взял, а вот прям натурально.

— На крови? — нет, не шучу. Снага заговорил как нормальный человек — какие уж тут шутки!

— На ней, — согласился Гвоздь.

— Давай, — вздыхаю, — свою клятву.

Жаровню принесли через три минуты: и саму ее, и все, что полагается в таких случаях. Скрежетнуло колесико поджигалки, загудел в потолке вентилятор.

— … ни словом, ни делом, — завершил я формулу полной клятвы.

Огонек, до того едва теплившийся в ворохе ароматических палочек — нарочно наваленных на жаровню — вдруг вспыхнул в мощь небывалую, но так же быстро и погас. Кто бы там ни принимал мою клятву — он ее принял.

— Теперь делись, — я дождался, пока официант вынес все, что осталось от обряда. — Что за дела?

— Ищем, короче. Этих все ищут, — расслабился снага. — Тех, которые эти самые. Ну, ты в курсе.

— Еще как, — ответил я мрачно. — Лучше всех в этом, мать его город Каз’ань и окрестности, сервитуте! Прямо в лицо помню каждый синий мешок!

Если снага чего и не понял, то виду — не подал.

— Вот именно, — согласился Гвоздь. — А то получается что-то не то. Прямо беспредел!

— А земля — ваша, — ответил я задумчиво. — А вам платят за охрану. Да, нехорошо.

— Марик, вон, думает, что это ты мутишь, — вдруг признался снага.

Хотя как — вдруг? Стальной трос личной привязки натянулся бы и вибрировал, будь он чем-то физическим. Связь с ментальной сферой Наиля я попробовал первым делом — как только услышал в динамике телефона знакомый голос.

Связь оказалась на месте, и со временем только стала прочнее. Значит, получить от прикрепленного информацию любого толка… Ему можно было даже не говорить, а нам — не встречаться.

— Это почему? — удивился я. — Мне с того какой понт?

— Ну, ты же этот… Некромант! — удивил меня снага.

Вот дела! Нет, надо было прояснить: я полез в ментальную сферу Гвоздя. Время снаружи послушно остановилось.

Рылся недолго: было бы, в чем.

Этот снага своих сородичей превосходил мало не на голову: в плане общего интеллекта, объема знаний, умения теми пользоваться. Однако при всем этом, Гвоздь — вернее, Наиль Шамилевич Бадриев, одна тысяча девятьсот… Так вот, Гвоздь был снага, и объем его ментальной сферы оставался удручающе мал для разумного существа человеческого типа.

У меня получилось и успокоиться, и выдохнуть. Помните, как Зая Зая просвещал меня — беспамятного — об отношении к прозекторам? О том, что население не видит разницы между упокойщиками и некромантами, даже с учетом того, что упокойщик — даже не пустоцвет?

Так вот, это оказалось именно оно. Или он, в смысле, стереотип.

— Передай, — приказал я, — Марику… Эй! Прием! Земля вызывает Челюскин! — пришлось даже прищелкнуть пальцами.

— А? Чего? — почти стеклянные глаза Гвоздя прояснились. — Передать?

— Индеец — нифига не некромант! — задал я установку. — Индеец — шаман!

Легкое, почти неосязаемое воздействие — ни один менталист не увидит, а увидит — так не поймет. Какое, зачем?

Это была прокси-менталистика — поганая, по совести, штука. В моем мире наглухо запрещена, и правильно — тем более, что владеют ей считанные единицы разумных существ. Вано Сережаевич, скажем, знал такое чисто теоретически, то есть — не умел, а вот у Вани Йотунина вдруг получилось!

Прокси — это когда тебе надо заколдовать кому-нибудь ментальную сферу, но ты делаешь это не напрямую, а через кого-то еще. Создаешь привязку, запускаешь действие…

В итоге и у самого Гвоздя, и у всякого, с кем тот пообщается в ближайшую пару дней, появится связь: «шаман — не некромант» и даже, в отдельных случаях, «шаман не может быть некромантом!».

Вот мы беседовали, вот нас снова прервали.

Двое официантов (снова — двое людей), внесли два огромных, заставленных всякой снедью, подноса.

Кажется, Гвоздь решил не скупиться — или, как бывает с каждым, обретшим силу и власть, проявил те самым доступным способом: через угощение.

— Приятного аппетита, — хором произнесли официанты, вместе же и ретировались, чудом протиснувшись вдвоем сквозь дверь отдельного кабинета.

Некоторое время мы ели молча. Лично я — со всем моим удовольствием!

— Пристойно кормят, — поделился я. — Пиво свежее. Таньку, что ли, привести?

Так, погодите. Я что, сказал это вслух? Хорошо, что снага не заметил оговорки — он ел.

Наконец, насытились — на подносах не осталось ничего, кроме пустой посуды, грязных салфеток и обглоданных костей.

— Знаешь, что, — я решил, что называется, «перевести стрелки». — Злодея надо искать и найти, а то не дело вот это вот все.

— Надо, без базару, — подтвердил снага. — Только где? Весь сервитут перерыли, ять. Шесть раз!

— Стопудово знаю, где не искали! — прямо заявил я. — И это не про опричнину. Дураков-то нет!

— Дураки-то есть! — Гвоздь заржал. — Но нет.

— Кхазады, а, — спросил, — искали?

— Можно, — согласился снага. — Себе на уме, живут общиной — обабс… Не помню слово, ять.

— Обособленно, — я не дал Гвоздю сбиться с полезной мысли.

— Пошли на второй круг, ять, — углубился в мысли смотрящий над рестораном. — Уже опять гобёл, я по телеку видел. Гоблы, снага, орки, — Наиль сделал паузу. — Эльфы и люди. И ни одного, ска, гнома!

— Могли тело спрятать лучше, чем обычно, — как бы усомнился я.

— Не, это вряд ли, нах, — отказался снага. — Не за этим… Террор!

«Вот это да», подумал я. «Ты, Гвоздь, точно снага? Не согрешила ли бабка с морским эльфом?»

— Им… Или ему, короче, — не сбился с мысли Наиль, — надо, чтоб боялись! Чтоб прям страшно! Не, не стали бы прятать. Топором, опять же, или молотом… Только как?

— Не подступись, да? — посочувствовал я.

Перевожу со снажьего на разговорный: «Жертвы ритуально добивали ударно-дробящим оружием. Гномы такое умеют лучше всех. Только для обыска кхазадьей общины может потребоваться целая армия!»

— Ну, — понуро соглашается Гвоздь. — Марик ради такого дела… Не, не пойдет. Гномы — пацаны серьезные, даже слишком, нах. Вот если знать, не слился ли кто — а то вдруг да, а мы, ска, не в курсе? Тогда и вот!

«Надо проверить, не пропадал ли кто у гномов. Потому, что если пропадал — ситуация выглядит несколько иначе»,

— По случаю, — я улыбнулся во все сорок зубов, — мне есть, кого спросить. Кхазадизм — это учет. Убыль — если она была — гномы заметили сразу. Могли утаить, но заметили — точно!

— Бабу свою напряжешь? — положительно, в этом сервитуте все знают всё и обо всех! С другой стороны, а где не так? — Она ж у тебя из этих, как их, — слово «кхазад» Гвоздь только что забыл.

Надо быть поаккуратнее с менталистикой — или тем, что называют магией разума. Конкретно этому снага — хватит!

— Ну да, пусть будет «бабу», — согласился я вслух.

На том и расстались, страшно довольные друг другом.

Еще одна встреча того же дня прошла в месте другом, куда менее приятном, но полезном — безусловно.

В кабинете нас оказалось трое: ждавший меня Дамир Тагирович Кацман, я сам и вошедший последним лаэгрим — тот самый, что выкупил юного тролля, мастера по части греть уши.

— Вань, мы сегодня ненадолго, — предупредил капитан. — И еще — зайди потом в кассу, по субботам работает. Тебе там кое-что положено.

— За Зиланта? — предположил я.

— За него. И за Водокача. И вообще, я помню, что деньги тебе нужны не очень сильно, но у нас — порядок, — ответил егерь.

— Деньги всем нужны, — умудренно возразил один юный тролль. — Не сейчас — так потом. Схожу, спасибо.

— Простите, коллеги, что прерываю вашу беседу, — подал голос эльф. — Давайте к основной теме дня.

На стол — точнее, на ту его часть, что торчала в сторону от основного начальственного — легла какая-то схема — вида крайне неприятного.

— Есть один ритуал, — начал лаэгрим.

— Вот блин, — перебил я, — дрянь какая!

Дрянь и была: кривоватые многоугольники, проникавшие один в другой. Схематичные изображения свечек, фигур человеческих и не только, лаконичные надписи:

'Три жертвы, усечь главы.

Четыре жертвы, сжечь огнем.

Пять жертв…'

Дальше читать было не то, чтобы страшно, а так, противно.

— Это не ритуал, — пробормотал я. — Это даже не дрянь, это пакость. Фонит, как…

Эльф и киборг переглянулись.

«Я же тебе говорил» — сказал лаэгрим одними глазами.

«А я что, против?» — ответил капитан егерей.

— Вкратце, — развил я мысль, — это описание ритуала. Отрывочное! Вот тут и здесь, и еще в нескольких местах, должно быть продолжение. Я даже могу предположить, о чем придумана эта мерзость.

— Давай, Ваня, удиви нас! — с некоторым азартом потребовал Кацман.

Удивить… Да пожалуйста.

На самом деле, меня уже несло. За последние три минуты я выдал о себе столько информации — важной, секретной, что главное — непротиворечивой, что стоило бы уже заткнуться или сделать вид, что зря болтаешь языком.

Не знаю, что это было такое — может, гормоны, в юном теле просто обязанные резвиться и беситься, толкая на всякое нелогичное… А я ведь, по случаю, вправду понял суть ритуала.

Вот, в самом центре — витрувианский человек. Потрясающей силы каббалистический конструкт! Создатель конструкта вам, конечно, знаком — это Леонардо ди сер Пьеро да Винчи, легендарный флорентийский техномаг.

Основа Третьего Акта Великого Делания, оно же — творение живого из мертвого. Плюс еще некоторые моменты, уже не столь классические и не сразу, но понятные: все вместе получалось… Будто некто, накоротке знакомый с запредельными сущностями, с моралью же и совестью незнакомый вовсе, задумал создать идеального человека! Например — универсального солдата.

Нет, побороть себя — вернее, Ваню Йотунина — мне не удалось.

Он, то есть, я, то есть, мы вместе, вот так взяли и вывалили на господ офицеров и все, что поняли, и то, о чем только догадались.

— Мы подозревали всех, даже тебя, — порадовал меня капитан. — В солдате — твоего друга. В целом — получалось, будто кто-то отвлекает внимание при помощи ритуала глупого и нерабочего от чего-то настоящего и опасного! И думали бы так дальше, но вот незадача…

— Легендарный герой не может быть связан с первородным хаосом, — мелодично пропел эльф. — Легендарный злодей — не может тоже. Что свет, что тьма — суть упорядоченное, высшая форма сущего, то, что бесконечно далеко от хаоса и противно его переменчивой природе!

— Это же хорошо! — обрадовался я. — Знать не знаю никакого хаоса, да и тьмы — тоже!

— Добрый ты, — подмигнул мне егерь. — Хоть и… А, неважно.

— Задался один вопрос, — не упустил темы эльф. — Откуда ты, юный тролль, знаешь, каков фон сего ритуала? Как проник в суть? Вам, шаманам, не положено прозревать подобное!

Я вдруг понял, что капитан егерей — будучи в курсе неких моих способностей — не стал делиться знанием своим с эльфом, и ни с кем больше не стал — тоже. Кстати, о способностях!

— Откуда, откуда, — государь Гил-Гэлад явился во всем великолепии: доспех начищен и вздет, мнимый меч поднят правой рукой, глас трубнозвучен. — Я сказал, вот откуда.

Больше всех офигел лаэгрим.

— Сей неразумный, — эльф заговорил отчего-то не на эльфийском, но на местнорусском языке, — не страдавший и полной Эпохи, покорно и трепетно склоняет главу пред величием твоим, Эренийон Финнеллах, государь Гил-Гэлад!

Я понял: с духом предка стоило поговорить детально.

С пристрастием, так сказать, допросить.

Глава 11 В броне

'В старые времена сибирские служивые выглядели весьма внушительно.

Они носили латы 2-х видов, которые покрывали все тело.'

Иоганн Георг Гмелин, ботаник

[От героя. Сервитут Казнь. 27 июля 1985 года, суббота.]

Человек обречен нехватке: так уж он устроен. Даже когда человек этот — тролль. Особенно, когда он тролль.

Нет, я не жалуюсь — просто вспоминаю, что бывало иначе: правда, не совсем. Тогда Вано Сережаевичу просто не хватало чего-то другого: не того же самого, что Ивану Сергеевичу.

Главное — не смейтесь, но больше всего я переживаю о том, что в мире Тверди нет понятия внятной культурной программы.

Тут ведь как: когда тебе четыреста лет, ты уже пресыщен до самого горлышка любыми возможными глупостями. Телу твоему, а также разуму и тому, что иногда называют словом «душа», хочется большего. Возвышенного чего-то, чистого, но еще умного и интересного.

Тут годится хорошая экскурсия: скажем, по музею, или по туристическим местам ночного города — прежний Вано Иотунидзе не терпел солнечного света. Впрочем, об этом вы помните точно.

Здесь, в сервитуте Казнь, культуры почти что и не было. Сам принцип культурного досуга — без выпивки, половых излишеств и прочих вещей законных, но неприличных отсутствовал почти наглухо. О таком слышали — не слишком уверенно — процентов пять местных жителей или около того. Говорили, что нечто подобное бывает в столице, дворянских юридиках и других крупных поселениях, но не в сервитутах.

Почему не в городах? Потому, что жители сервитутов, юридик и земств отчего-то сложно реагируют на слово «город», с обитателями же земель опричных пообщаться мне было недосуг.

Итак, наступило новое утро дня субботнего.

— Маетно мне как-то, — поделился я с Заей Заей. — Чего-то не хватает…

— Тебе, — кивнул орк, — вечно мало, и именно чего-то. Раньше — не хватало мозга, теперь вот — нормальной бабы. Или баба — уже кто?

Орк подождал — видимо, возражений, вздохнул и добавил: — Танечка не в счет, сам понимаешь!

— Ну, — вздыхаю. — Не только. Культуры бы, хоть какой-нибудь.

— Там, в столе, — Зая Зая махнул рукой в сторону кухни, — кастрюля. Ты суп варил… Или я? Короче, если тебе надо — там, как раз, культура. Развитая такая плесень, того и гляди — собьет крышку и выйдет в космос!

Знаете, белый — в смысле, обновленный — урук импонирует мне куда больше, чем тот, что прикидывался дурачком. Вот еще и чувство юмора, раньше уверенно застывшее на отметке «мужик споткнулся, гыгы, смешно», теперь выдавало в орке существо какого-то иного, более высокого разряда: наверное, таков легендарный героизм.

Кастрюля вместо чашки Петри — это, как минимум, забавно, как максимум — смешно!

Впрочем, это все были мелочи. Главное — в том, что я так никуда и не пошел. Лежал, смотрел в потолок, иногда принимался читать, кровеизглазно продираясь через местную нерегулярную латиницу. Ел, но всего шесть раз, по три в день. Короче, играл в тюленя, только синего и худого.

Я сам себе опротивел, ну и решил: если культуры не наблюдается вокруг, буду создавать ту сам!

Так прошли выходные.

[От героя. Сервитут Казнь. 29 июля 1985 года, понедельник.]

Бойтесь желаний, ибо они ведь исполнятся!

Тем утром Колобок встретил меня видом необычным: помимо привычных уже партикулярных брюк и рубашки, выглядывающих из-под рабочего халата, Иватани Торуевич оказался обряжен в что-то навроде охотничьей жилетки и болотных сапог.

И жилетка, и сапоги отнюдь не выглядели на Пакмане чужеродно: было видно, что надевает те он не то, чтобы очень часто, но и не сделал это впервые.

Спрашивать о несколько странном наряде я — сразу — не стал. Зная характер завлаба, был уверен: вскорости тот сам обо всем расскажет.

— Пора вводить тебя в курс дела, — сообщило начальство. — Всего дела, а не только вот этого, — завлаб повел пухлыми пальцами, будто очертив границы этого самого. — Для начала — пойдем в подвал. Только ты оденься.

— Я, вроде, одет, — ответил я. — Или вы про перчатки и маску?

— Не в этом смысле. Открой шкаф номер ноль!

Содержимое нулевого шкафчика — на дверце действительно было написано, причем буквами заглавными, слово NOL' — для меня было загадкой.

Даже тайной, причем — манящей.

У меня есть привычка — осталась из прежней жизни: смотреть на все интересное и непонятное особым зрением.

Им я и разглядел внутри шкафа тонкие эфирные нити, даже струны — настолько звонко те были натянуты. Оконечный клубок удалось распутать с первой попытки: заклятье было нужно для отвлечения внимания, простой сигнализации и слабого препятствия взлому дверец. Последнее, что характерно, было привязано к личному эфирному слепку Иватани Торуевича.

Виделось еще одно колдунство — размещенное внутри самого шкафа, и потому снаружи понятное плохо.

Я прежний, солидный, основательный, никуда не торопившийся и любопытством не страдавший, взял бы паузу: чтобы до конца разобраться в незнакомой магии. Сейчас и я стал иным, и обстоятельства — тоже. Поэтому решил — долой рефлексию, даешь действие!

Поэтому я подошел к шкафу, взялся за ручку, решительно потянул дверцу на себя.

Внутри шкафа нашлось объемное пространство — куда большее, чем казалось снаружи. Вот, значит, что за колдунство.

Так вышло, что в мире старой Земли магия пространства развита слабо.

Хорошо, буду честен: я слабо той интересовался, и потому не превзошел. Слишком многое требовалось изучить, и одно казалось интереснее другого: алхимия, демонология, стихийный эфир… До некоторых областей физики попросту не дошли руки, даже за четыреста лет долгой жизни к’ва.

Сейчас я постоял, посмотрел внутрь шкафчика, понял, что ничего интересного не достигну… Перешагнул порог, вошел внутрь. Свет под потолком зажегся сам собой.

Это был, наверное, ангар: такое здание из продольной половинки трубы, положенной на широкую сторону. Мы, юные тролли, иногда строили такие в горах — только размеру куда меньшего, то была тренировка: перед тем, как сложить из дикого камня свод своего моста.

Места в ангаре было много, даже очень: часть того занимали стеллажи, разного размера ящики, какие-то подвесные системы — уйма всего!

Я вошел через малую дверь, пробитую в торце огромного помещения: с другой стороны, ровно напротив, видны были циклопические ворота — в пять или шесть моих нынешних ростов высотой, окруженные зубчатыми передачами и гидравлическими рычагами, основательные и тяжелые даже на вид.

Иватани Торуевич вкатился следом — и зачем-то закрыл за собой дверь.

— Ну что, — спросил Колобок весело. — Нравится?

— Внушает, — ответил я осторожно. — А зачем?

— Оденешься — расскажу, — продолжил веселиться Пакман.

— Оденусь… Во что? — я не то, чтобы совсем не понимал, просто вариантов вокруг было куда больше одного.

— Так вот же, — ткнул перстом завлаб. — И размер, как раз, твой.

Я повернулся в указанном направлении, и увидел, и разглядел. Вот оно как!

— Там целая сеть катакомб, — просвещал меня шеф, пока я ловко влезал в скафандр. — Камень ломали, давно. Примерно как в Хаджибее.

— Хаджибей? Тролли называют это место «Одесса», — почти не соврал я. В самом деле ведь называют, пусть и не на Тверди.

— Пару раз слышал, — кивнул Пакман. Интересно, тоже почти не соврал, или что-то совпало? — Раньше можно было пройти до самой Горки — которая Змеиная, выходов было штук шесть, три на Казанку, ну и в разных других местах.

— А потом, — догадался я, — очередная хрень, то есть хтонь?

— Ну да, Инцидент же, — согласился завлаб. — Швейцария.

О том, что такое «Швейцария-на-Казанке», я, конечно, уже знал. Странно было бы: жить в двух шагах буквально от хтони, и совсем той не интересоваться.

Это такой холодильник. Натурально, холодильник!

В Казни-Казани было лето, конец июля: разумным видов и рас, не наделенных тролльей термошкурой, жарко — даже очень. Однако там — внутри хтони — постоянно зима. Если бы не мерзлые твари, можно было бы кататься на лыжах: снег, холмы…

— Тоннели, в которые ты пойдешь — хорошо хоть, что недалеко, — вещал Иватани Торуевич, — сейчас почти все залиты бетоном. Прочным таким, армированным — но и сквозь него иногда лезет всякое. Поэтому — бери ружье. Стрелять умеешь?

— Немного да, — ответил я радостно. — Патроны, магазины, затвор, спусковой крючок. Наставить дульный срез на врага, снять с предохранителя… Одна проблема.

— Какая? — подобрался шеф.

— Я, типа, тролль, — специально подпустил уличного тона. — Нам, типа, нельзя! Так Кацман говорит.

— Говорит он! И я поговорю, только уже с ним самим, — ответил Колобок. — Ты, Ваня, государственный служащий, приравненный к двенадцатому рангу. Это поручик, если в армии. Тебе огнестрельное оружие не просто можно, оно тебе прямо положено! А я все думаю, отчего ты не забираешь и не носишь табельный револьвер?

— Несколько раз, — я хмурился, пытаясь попасть ногой в перекрутившуюся штанину скафандра, — спрашивал. Господин капитан — ни в какую, наотрез! Нельзя!

— Зачем-то это ему надо, — покивал нашим общим мыслям шеф. — Ничего. Бери ружье, пока тебе хватит. Патронов, вон, пару пачек, больше не надо, меньше не стоит. Если что.

— Если что, — повторяю недавнюю инструкцию, — громко крича в эфире, бежать в сторону поста контрольной группы!

[Через сто тридцать одну минуту.]

— Раз, раз, — голос шефа звучал внутри шлема громко и четко: куда лучше, чем, скажем, в телефоне. Странное дело: я ведь ушел глубоко под землю. — Как слышно?

— Слышу Вас хорошо, — вспомнил я недавнее кино. Вроде бы, отвечать полагалось именно так. — Отчетливо!

— Вот и ладно, — совершенно неуставным образом обрадовался Колобок. — Посмотри, кстати: дверь закрылась? Красные маячки потухли?

Я обернулся. Луч нашлемного фонаря — почти прожектора! — высветил край того, что Пакман назвал дверью: той самой, круглой и зубастой по краю махины, что встала сейчас на место, вновь перекрыв проход.

— Потухли, шеф, — бодро отрапортовал я. — Дверь закрыта!

— Тогда — вперед. По вешкам. Видишь их? — завлаб говорил отрывисто: так, будто это он, а не я, был обряжен в скафандр, и это ему мешала дышать система, рассчитанная на человека, но не на тролля.

Вешки я видел: в осязаемую темноту пещеры уходил ряд зеленых маркеров, особенно ярких в свете фонаря.

— Не торопись, — прозвучал совет. — Пост контрольной группы — через полтора километра, по дороге не должно быть ничего особенного, но под ноги лучше смотри.

Да, смотреть под ноги — это самая верная рекомендация. Всегда так делаю и всем советую.

Полтора километра. Это только звучит недалеко, на самом деле — добрых две тысячи шагов, или даже больше: когда топаешь в скафандре, прилично стесняющем подвижность. Две тысячи пятьсот шагов, двадцать пять минут. Уйма времени!

На ходу я думал, вспоминал и думал снова: отличное начало экскурсии в неведомое.

Кстати, о контрольной группе: до чаемого поста я дошел быстро — как раз прошли расчетные двадцать минут.

Встретили меня хорошо — то есть, нет: деловито, собрано, без лишних слов и эмоций. А еще, как я заметил, наглухо пропала внешняя связь, осталась только внутренняя.

— Корнет Радомиров, — отрекомендовался одинокий хуман, юный даже сквозь визор шлема. Голос звучал по местной радиосети. — Нас… Меня предупредили. Господин, — мне показалось, или среди негромких помех прозвучало вечное презрение военного к гражданским? — Йотунин?

— Губернский секретарь Йотунин, если угодно, — парировал я. Терпеть не могу снобов, особенно юных. И тогда тоже не мог. — Шаман. Тролль.

— Примите извинения, Ваше Благородие, — сдал назад юнец. — Нервы. Обстановка. Одиночество.

— Благородие — необязательно. Давайте, что ли, без чинов! — никогда не думал, что навыки и знания, вбитые в подкорку унтер-офицера Иотунидзе еще в Ту войну, когда-нибудь еще пригодятся — ан нет, извольте!

— Тогда я — Ингвар Ингварссон, — протянул перчатку скафандра корнет Радомиров. — Не кхазад. Просто так вышло. Семейство мое…

— Иван Сергеевич, — безчинно назвался, в свою очередь, и я сам. — О делах семейных поговорим позже и не здесь. Пока же давайте экономить ресурс! Вы, я вижу, в боевом скафандре, мой же, скорее, прогулочный — просто намного меньше баллоны. Меня прислал Пакман, завлаб номер…

— Осведомлен, — кажется, корнет, все же, немного обиделся. Да и ладно: мне с ним детей не крестить. — Здесь — все записи, — из перчатки в перчатку перекочевал армейский инфор: нечто вроде магнитного накопителя, нарочно помещенного в сверхпрочный корпус.

— Угодно ли, — принимаю предложенный тон, — передать что-то на словах?

— Затылок бы почесать, — вдруг сообщает корнет человеческим голосом. — Да нельзя. Еще раз извините, Иван Сергеевич. Не знаю даже, что на меня нашло!

Зато я, блин, знаю.

Я увидел: округу опутали эманации. Не просто остаточный фон, но злая и деятельная воля некоего существа, что страшно не любит людей как таковых, и не менее сильно предпочитает тех в пищу!

Присмотрелся, потянулся, двинулся мыслью по одной из нитей — больше всего напоминающих паутину. Нашел.

— Так, на словах, — вспомнил Радомиров. — Осмотрены выработки с пятой по двадцать первую и хранилища семь, девять, двенадцать. Имущества на сумму… Не помню, но это есть в отчете. В двадцатой выработке сохранились останки существа класса опасности неустановленного, но высокого. Ценность ингредиентов — «много». Да и в целом, отдельную экспедицию за останками считаю оправданной — как минимум, окупится!

Вот это вот «не помню», «много» относительно самых важных деталей доклада — признак, симптом, звоночек.

Колдовать в скафандре можно. Тот даже не очень-то и мешает, если вам не нужны для волшебства подпорки: жезл-концентратор, волшебные кольца, шаманский бубен. Ну, вы же помните.

— По слову моему — явись! — картинно воззвал я к духу эльфийского царя. Это спецэффекты: постарался для корнета Радомирова. Тот был уже немного не в себе, но память пока сохранял — и воспоминания армейца обязательно проверили бы те, кому положено.

Гил-Гэлад соткался сразу же: времени и правда оказалось в обрез.

— У, как все запущено, — протянул древний владыка. — Знаешь, что, потомок? Глуши давай этого, ну, — величественный взмах руки в сторону ошалевшего корнета, — хватай его, можно прямо на плечо, и беги.

— Куды бечь? — спросил я коротко: пришлось хватать военного, оседающего на пол. Заклинать обездвижники я научился чуть ли не раньше, чем ходить… Тролль же!

— А вон, — эльф показал совсем в другую сторону.

Из приемной арки телепорта мы вывалились вдвоем и в полном комплекте: вопреки опасениям, мембрану не закоротило, руки, ноги и даже головы наши остались при нас.

В лицо мне уперся сноп ослепительного света: прожектор.

— Стволы на землю! Руки в гору! — потребовали громко. Донесся неприятный звук: будто раскрутился ротор двигателя.

«Пила, что ли», подумал я невпопад, после чего быстро, но аккуратно опустил на пол ружье и сразу же поднял руки.

Знаете, как неудобно снимать скафандр, не опуская обеих рук? Нет? А я вот теперь знаю.

Сначала снял шлем, потом — расстегнул кирасу и принялся, извиваясь, выползать из остального скафандра.

Потом некто, скрывающийся за световым потоком, потребовал разоблачить «спутника», и я не сразу понял, что речь о корнете. Затем…

— Ваня, привет, — свет погас. Я проморгался, гоня световые пятна прочь из поля зрения. Передо мной стоял — во всем своем вооруженном великолепии и даже при моноколесе — капитан Кацман. — Ты как здесь?

— А вот, — ответил я. — Экскурсия.

«Те-ле-порт, те-ле-порт», стучало в левом виске.

Я понял, что это такое: нелинейный портал, вот что!

Так он называется на Земле, и это средство связи и транспорта на недальние дистанции. Недальние настолько, что иногда проще дойти пешком и докричаться голосом.

Здесь действовал тот же принцип: мембрана портала преодолевалась с напряжением если не тем же, то во всем схожим!

Магия — я успел рассмотреть незнакомые руны — только запускает алгоритм, все же прочее имеет характер технический. Электричество, механика — технологии.

Однако там, где есть портал нелинейный, получится выстроить и последовательный вектор, то есть — линию. Это уже совсем другое дело: так можно отправиться и за горизонт, и за океан, и даже — на иной, иным образом достигаемый сложно, план.

Возможно, еще один небольшой шажок для человека и гигантский скачок для человечества… Вектор портала упрется в иные миры.

Луна, Марс, спутники Юпитера.

Земля. Моя Земля.

Глава 12 Хорошее дело

«И шагал я совершенно неженатый, и жалел…»

Роберт Петкевич

[От героя. Сервитут Казнь. 2 августа 1985 года, пятница.]

Есть такое понятие: «событие-отсечка». Придумано оно давно и не нами.

Вернее, придумано явление, и всяк — кто во что горазд — дает тому названия.

Представьте себе: некто проживает свою жизнь — спокойную, размеренную, ничем не примечательную. Живет от случая к случаю — например, между получками.

Случай — необязательно регулярный. Например, у соседской коровы родились телята, и один из тех телят — с двумя головами. А что, тоже ведь событие?

Вообразите, что другой некто живет так себе, пусть и интересно: претерпевает, лишается, влипает в истории, вступает в партии… Нет, в Партию нормальный человек вступает только один раз. Вот оно, то самое событие! Уникальное, так сказать, среди основных.

В жизни всякой, что размеренной, что суматошной, обязательно бывает такое событие, что жизнь человека сразу же делится не просто на «до» и «после», но на «было» и «стало». Или и вовсе «было» и «не было».

Например, это — свадьба. Лучше, чтобы собственная, но и сойдет и чужая.

Все то, что происходило с бывшим Вано Иотунидзе, ныне — Ваней Йотуниным (кто не сразу догадался, речь в обоих случаях обо мне), задумалось, отступило и там — в отступлении — потерялось дня на два: иные свадьбы играют и дольше!

Кто, спросите, женился, и на ком?

Нет, это не я повел под венец кого попало — пусть даже и Танечку-почти-из-кхазадов. Не нашел своей судьбы и друг мой Зая Зая.

Это была та самая свадьба, что мы — вместе с уруком, на двоих — обеспечили водкой. Почти казенной, но полностью настоящей, и даже надпись «STOLICHNAYA» — та, что белыми буквами по красной окантовке — была напечатана без ошибок!

Если кто позабыл, нас с орком на эту свадьбу приглашали. Мы и пригласились, и собрались: пришел нужный день, наступил урочный час, пора было выдвигаться.

Подумав, решили брать таксомотор.

— Ненуачо, — Зая Зая глядел на себя в зеркало, и откровенно сам себе нравился. — Тут, значит, мы, такие все красивые, и на этом, как его, — урук даже немного скривился.

— Давно ли, — спрашиваю, — ты, братан… В смысле, чего это ты?

— Да так, — пожал орк плечами, все еще стоя у зеркала. — Смокинг — вещь дорогая. Жалко.

Костюм внушал. В самом деле, внушал.

[Несколькими днями ранее.]

Изумрудно-зеленая ткань у меня получилась случайно. Я собирался заклясть джутовые мешки — сразу стопку, чтобы два раза не вставать: на прочность, на влагостойскость, на все подряд. Волшебный мешок — штука такая, в хозяйстве полезная.

Заклял, понимаете: получилось что угодно, только не то, что планировал — это снова дала о себе знать небольшая разница между магическими законами двух известных мне миров.

Мешки обрели цвет изумрудной зелени, сама же ткань превратилась в шантунг, текстурный шелк: штуку отличную и дорогую даже на вид.

После взяли те мешки, распороли на куски, да пошили Зае Зае не трусы и не носки — целый смокинг получился всем несчастьям вопреки!

Оказалось, что сосед — даром, что безумный дед, что отметил двухсотлетье прошлой пятницей в обед, сам — рукастейший кхазад, шьет, как швейный автомат, и за долю невеликую помочь соседям рад.

[От героя. Сервитут Казнь. 2 августа 1985 года, пятница.]

Оно к одному: На свадьбу мы с Заей Заей поехали без стихов, но при полном параде, на самом новом и дорогом таксомоторе из тех, что удалось найти.

Из машины мы вышли у крыльца дорогого ресторана — взаправду дорогого, а не просто так. Престиж, элита, D G — дорого и глупо!

При входе нас уже ждали вратари — двое.

— Пускать не велено, — это вратарь-один, тот, что был помельче и слева. Высказался он решительно и даже слишком — особенно, перед лицом белого урука, одетого в зеленый смокинг. — Частная свадьба.

— А то ходют тут всякие, — вратарь-два, покрупнее и справа, повел себя не менее идиотски: преградил нам дорогу своей изрядной тушей.

— Да я… — начал урук-хай.

— Спокойно, братан, — влез я: не годилось драться еще до первого тоста. Было бы еще, с кем… Мелочь подзаборная, даже не крепкие черепом кхазады, так, шпана всякая! — Молодые люди! Мы приглашены. Сейчас, секунду.

— Да хоть два раза, нах! — вратарь-два услышал вежливое обращение и немедленно обнаглел. — Приглашены они. Тут такие люди гуляют! — Слово «люди» начальник шлагбаума выделил тонально, и тут больших усилий стоило сдержаться уже мне самому. — Черного урука, пустить на свадьбу к…

— А я — белый урук, — возразил Зая Зая. — Чо, не видно? И вот, смокинг еще.

Вратарь-два набычился, вратарь-один — усомнился. Особенно человека поразил изумрудного цвета костюм.

— Не, ну так-то да, — протянул усомнившийся. — Белый. А не краска?

— А не в рыло? — в тон тому уточнил Зая Зая. — Я, между прочим, не просто белый урук. Я тот самый белый урук!

Первым сообразил вратарь-два.

— Я тебя же знаю, ять, — включился человек-большой. — Ты же Зая Зая, да? Который Зиланта?

— Большого Зиланта, — вставил я. — И да, это он, в натуре.

— Анысы хак ул*, — обратился вратарь-два к подельнику. — Легендарный герой, ять.

[* Это правда он (татарск.)]

— Так чо? — вратарю-один решать не хотелось: мало ли, потом взгреют!

— Рожайте уже быстрее, — поторопил я. — Пока никого нет. А то серьезные люди же.

Не, ну пустили, конечно. Стоило городить огород!

Пили скучно: я — почти нет.

Не только потому, что ушел в завязку за себя и за того парня. Еще мне было не по себе: вдруг стоит напиться и опыт повторится? Миры совершат новый поворот, и я снова окажусь сознанием в старом теле — солидном, авторитетном, каменеющем на солнце?

Оно было бы неплохо — в целом, но не прямо сейчас: слишком много всего закрутилось вокруг тощей фигуры Вани Йотунина!

Пили скучно, зато дрались весело: оказалось, что чем трезвее ты сам и чем пьянее прочие, тем смешнее получается всё, что положено. Сама драка, раз, попытки разнять драчунов, два.

Особенно, когда сам ты не дерешься: за тебя не абы кто — легендарный герой сервитута Казнь, самолично черно-белый урук Зая Зая!

— Авава! — на нас напрыгнул кто-то из гостей. Не, скорее — наполз. Пьян мужик оказался до изумления, даже борта дорогого — синего с искрой — пиджака застегнул не на те пуговицы.

— Не до смерти! — крикнул я на всякий случай.

Только невиновных трупов нам не хватало — для полноты светлого образа.

— Понятное дело, — согласно прогудел урук=хай.

— Хлобысь! — твердый лоб выпивохи — гостя со стороны подружки невесты — встретил крепкий щелбан. Бить дурака всерьез орк не стал.

Фофана хватило: Зая Зая и без того развешивал те как надо, плюс — герой же!

— Ыыыы! — еще один синий пиджак, и снова — не особо стоящий на ногах.

— Тыдыщ! — выносите, следующий.

— Бубубу! — не, я не понял. Это или тот же мужик, или синие пиджаки вошли в моду — как в этом мире говорят авалонцы, «задан тренд»!

— Бламц! — невнятный вопль, синий пиджак, щелбан.

Еще один, снова, опять.

— Да сколько ж можно? — удивился я.

— А мне норм! — радовался Зая Зая. — А ну, подходи по одному!

Закон то ли жанра, то ли подлости: стоило герою потребовать продолжения драки, как противники сразу закончились.

— Силен, — этот пиджак оказался черным, да еще не совсем пиджаком. Знаете такое слово — виц-мундир? Это до нас добралась половина виновников торжества. Трезвая, то есть, трезвый: жених. — Герой.

— Не, а я чего, — мило смутился Зая Зая. — Нам, татарам, все равно. Что водка, что пулемет — лишь бы с ног валило!

Смеялись все: даже я, эту шутку помнивший по прошлой своей жизни — в версии непечатной. Драка к тому времени затихла: в соответствии с лженаучной теорией лишенца Гумилева, закончились пассионарии, прекратился и порыв масс.

— Один, второй, третий, — сраженных геройскими щелбанами уже считали вслух, и насчитали прилично. — Ого! Больше всех! — вскричал, как оказалось, тамада. — У нас тут герой! Внесите долю!

Есть такая традиция — старинная, хорошая, в ходу у северных германцев и их соседей: самому крепкому кабацкому драчуну выносят окорок, баранью ногу или другую вкусную и дорогую еду.

На советском северном субстрате традиция не прижилась, даже несмотря на происхождение трети населения Крайнего Севера. В смысле, совсем — даже известна была единицам из десятков тысяч. Да, это снова была разница, на этот раз — культурная.

— Какую долю желает герой? — надрывался тамада, потерявший где-то говоритель.

— Герой, — Зая Зая чего-то подобного ожидал и был готов, — желает ведро мясных шариков!

Гости одобрительно загудели.

— Ну, — уже тише пояснил белый урук, — надо же проверить, кто в этом сервитуте главнее по котлетам.

— Герой да изберет друга! — потребовал тамада.

Так, интересно. Об этой части традиции я не знал.

Выставил вперед ногу, сделал колесом грудь, напустил бравое выражение лица… Зря!

— Герой избирает жениха! — громко объявил Зая Зая. Гости зашумели вновь.

— Прости, братан, — шепотом обратился ко мне орк. — Так надо. Потом поясняю, если сам не вспомнишь.

Ай, да выбрал и выбрал!

Жених вернулся на место — во главу стола, там и засел.

Ведро фрикаделек Зая Зая разделил между гостями — теми, кому хватило.

Для нас с ним орк зажал три или четыре штуки: мол, надо же попробовать. Ответственно заявляю — ресторанные фрикадельки против уручьих котлет — фигня полная!

Началась вторая часть свадьбы. «Гости, кто остался на ногах, славят жениха и невесту. Те двое сидят с лицами умными, но счастливыми, и, когда невмоготу терпеть — целуются».

Славили по очереди: вот, дошла та и до меня.

— Славная свадьба, — начал я, осознав, что отвертеться не получится. — Очень славная. Встретили приветливо, рассадили почетно, угостили знатно.

Сделал паузу, гости обадовались. Кто-то закричал: «Дальше давай!».

— Одно плохо, — оглядел притихших в ожидании гостей, немного злую невесту, недоуменно вскинувшего бровь жениха.

Полез левой рукой в солонку — благо, кто-то умный поставил несколько открытых, заполненных солью крупной, каменной, южной. Эх, где он теперь, тот Донецк?

Попробовал соль кончиком языка — дальше тянуть было нельзя: могли побить.

— Соль, — заявил я, — горькая!

— Горько! — первым заорал урук-хай.

— Горько! — подхватили гости.

— Ну ты и тролль, — прошептал мне Зая Зая, накричавшись.

Эти, во главе стола, поцеловались. Свадьба!

Ох, знали бы вы, чего мне стоило успокоить себя же самого! Вано Сережаевич непременно завернул бы настоящий грузинский тост: долгий, цветистый, почти песню о белом стихе.

Только я не знаю, как бы удалось объяснить культурную апроприацию — Ивану Йотунину негде было набраться таких манер! Пришлось бы разговаривать, и неизвестно, чем такая беседа могла завершиться.

Иватани Торуевича я срисовал сразу же: не признать шарообразного завлаба, даже одетого в костюм — кстати, не синий, а темно-малиновый — было решительно нельзя!

Тот сначала меня не трогал — я ведь был его подчиненным. Некий застольный этикет, тот, что работает в любом из миров, прямо требовал: сотрудника вне службы не доставать!

Потому Колобок подкатился ко мне не сразу, а потом, уже после второй драки. Зая Зая, кстати, куда-то в тот момент потерялся, второй раз не дрался, находиться обратно не спешил.

— Здравствуйте! Вы? — ненатурально удивился я. — Нет, я рад, конечно, но — какими судьбами, шеф?

— Все просто, — лучезарно улыбнулся Пакман. — Девичья фамилия невесты.

Тут до меня дошло очевидное: невеста стройна и миловидна, и начальство мое напоминает примерно никак. Но, если девушку как следует откормить — получится версия Иватани Торуевича, только юная и другого пола.

— Ну конечно! — я сделал вид, что был в курсе дела, просто забыл — даже хлопнул себя рукой по лбу.

Между прочим, фамилия мясницкого рода была красиво — с завитушками — вписана в приглашение. Сам дурак, что не обратил внимания.

Надо было срочно перевести тему: не уверен, что у меня получилось.

— Мне страшно интересно, — сообщил я заговорщицки, — отчего примерно половина гостей так одинаково одета, жених же и вовсе — в вицмундире, будто какой государев чин.

— А он и есть, — Колобок принял правила игры, — чин. Даже государев, только так, местный — полиция сервитута!

— Как это — полиция? — удивился я вполне искренне. — Я работал с… Ну… Не припомню. Узнал бы.

— Что, вот прямо со всей Казанской, — название сервитута Пакман произнес простонародно, по-местному, — полицией, и лично работал?

«Ваня, ну не тупи!» — это я сказал сам себе.

Пришлось сделать вид виноватый и малость пьяненький: мол, и правда, чего это я.

— Юному, — назидательно сообщил шеф, — все время кажется, что мир крутится исключительно вокруг него одного. Это, уверяю тебя, не так.

Где-то внутри меня застонал взрослый, разменявший уже пятую сотню лет, горный тролль.

— Кстати, — Пакман казался неостановим. — Позволь тебя кое-с-кем познакомить, раз уж мы все тут собрались.

Что я, спорить буду? Магия, деньги, даже физическая мощь — все это ерунда. Связи! Вот движущая сила общества и настоящая, непреходящая, ценность!

— Надворный советник Лысый, Игорь Семенович, — представился вновь подошедший. По полицейскому ведомству.

Я назвался в ответ. Начал о себе короткий рассказ…

— Не трудитесь, молодой тролль, — прервал меня надворный советник. — Мне о Вас известно несколько даже больше, чем вам самому.

— Господин подполковник, — резво пересчитал я в уме полицейский чин в военный. — Мне, право, неловко.

— Не подполковник, — мягко поправляет меня Лысый. — Не имел чести служить в войсках. Зато вот, ныне, занимаю должность почетную и полезную.

— Игорь Семенович, — поясняет Пакман, — руководит финансовой разведкой сервитута.

«Ого», припомнил я собственную бурную молодость. «Это… Примерно, как Ришелье при Людовике, номер не помню. Только кто у нас тогда получается сам Луи?»

— В этой связи… Нет, что вы, Иван Сергеевич, — полицейский чин вел себя вежливо, и это было хорошо: с откровенным держимордой общаться куда сложнее, — никаких вопросов. Исключительно выражение полной приязни!

— Я, ваше высокоблагородие, — вновь сориентировался вовремя: память не подводит! — сердечно рад таковой приязни, однако же, не понимаю ее причин.

— Ну как же, — тот сделал плавный жест рукой. — Отставка барона. О ней немало было пересудов… В кругах. Есть общее мнение, что Вы, молодой тролль, а также — ваш героический друг, немало сделали для того, чтобы таковая отставка состоялась. Теперь мне и коллегам будет куда проще сделать свое дело — к вящей славе Государевой!

Везде, блин, коррупция! И всюду.

Низовая — вы ведь себе понимаете, что партию почти настоящей водки мне заказал полицейский, пусть и в невеликих чинах? Пока невеликих: в потенциал знакомца Заи Заи мне верилось теперь неотступно.

В высоких кабинетах: полицейский начальник воровал с наглостью восхитительной — и это речь шла только о той части служебной информации, каковую мне посчитали возможным аккуратно разгласить!

Вот, в средних — тоже. Знаете, зачем толстый подвел ко мне Лысого? Хотя — откуда.

— Вернуть семье статус клана не так сложно, как считается, — молвил, тем временем, Игорь Семенович. — Книги закрываются небыстро, вычеркнуть из тех целый клан, пусть и выморочный, сложно. Не так делаются дела в хранимой Богом, — все присутствующие, включая меня самого, истово перекрестились, — Отчизне. Однако… — полицейский чин сделал паузу. Ох, и падки же местные на всякую театральщину!

— Однако — что? — вопроса ожидали, и я тот задал.

— Действовать нужно аккуратно. Как можно аккуратнее, — начальник финансовой разведки посмотрел на меня внимательно и со значением. — И не в одиночку.

— Я, — вскинулся, — не один!

— Знаем, — улыбнулся полицейский чиновник. — Баал.

— Не только! — Возражать было необязательно, но поди пойми, чего неймется юным.

— И об этом — тоже. — Даже не поморщился Лысый. Это все хорошо, но у всякого союзника есть свои цели, и даже мы, полиция, не до конца те понимаем. Местный криминал, — он снова сделал паузу, будто ждал громкого отрицания. — Тоже. Сами понимаете.

Я кивнул: мол, понимаю.

— Егеря, опричнина, ученый люд. Я никого не забыл?

Я молчал: весь, мол, внимание.

— Единственная, надежная, постоянная опора, — подошел к самой сути чиновник, — это мы — люди, служащие на земле!

Так, погодите! Местный мир называется не Земля, но — Твердь.

Да ладно!

Глава 13 Будний выходной

«У тебя каждое утро эти крайние обстоятельства».

Людмила Свиридова, укладчица

[От героя. Сервитут Казнь. 2 августа 1985 года, пятница.]

Твердь там или нет — удар Йотунин держит, на то он и тролль.

Это я про себя, если кто не понял: ошарашен был изрядно, но лицо сохранил — ничего, мол, особенного не услышал.

Решил: надо будет обсудить кое-что с полицейским финансистом наедине да накоротке, заранее закляв пару особых сущностей.

— Опора на надежных людей — штука важная, — кивнул я солидно. Вернее, так, как мог бы кивнуть совсем юный тролль, желающий солидно выглядеть.

Эти двое переглянулись между собой: быстро, коротко — не знай я, куда смотреть и чего ожидать, так бы ничего и не заметил.

— Тем более, вопросов у меня, — бросил внимательный взгляд на собеседника: надо же, сама невинность! — куда больше, чем ответов. Скажем, последние дни клана.

— Главный вопрос мне понятен, — кивнул Лысый. — «Как погиб клан?»

— Вернее, — помрачнел Ваня Йотунин, — «кто отдал приказ». Как именно убивали моих родичей, я в курсе.

Сыграл так себе, на троечку, но местным хватило: иного от меня не ждали. Юнец, блин!

— Ответа у меня нет, — принялся юлить полицейский, — но он будет. Обязательно будет. Поделюсь.

Поделится он, ишь! Делятся, так-то, даром, то есть — бесплатно.

Этот же точно чего-то захочет, к гадалке не ходи! Сам ли, от лица ли полиции — не рискну даже предположить, так, чтобы самому не было стыдно поверить.

— Дурная история. И тема. Совпадения… Не думаю, — надворный советник завершил разговор.

Тут я и вспомнил, на кого похож царский сатрап и душитель свобод!

Ровно такую же морду делает лицом товарищ Кислицын — диктор эловидения и ведущий передачи «Международная Панорама»! Что характерно, по похожим поводам.

— Разговор, нужен, — я набычился.

— Да, — не стал спорить Лысый. — В другом месте, не здесь. — полицейский протянул мне визитную карточку. — Набери…те меня во вторник. Тут личный номер.

Ничего себе! Карточка-то бумажная, типографской выделки, буквы золотые, бумага веленевая… Солидно! Когда-то такая была и у меня самого — давно, не здесь, уже не совсем у меня.

На старушке-Земле картонки забросили лет пятьдесят назад: эфирные слепки и проще, и удобнее. Носить с собой можно сколько угодно, сделать новый слепок — простое усилие воли.

Здесь не так. Колдуют плохо и не все, теормаг вызывает сомнения… Пусть.

— Извините, своих не имею, — карточку-то я принял. — Не дорос, типа.

Такая беседа: поздоровались, перекинулись парой фраз, завязали знакомство, разошлись — зуб за два, со стороны казалось именно так. Я старался.

Ходил себе потом, думал, что-жевал, с кем-то пил. Ну да, вроде как, сорвался.

Я запомнил укор в глазах Заи Заи: «Опять за старое? — и головой еще покачал, удрученно так. — Стоило оставить тебя одного…»

[От героя. Сервитут Казнь. 3 августа 1985 года, суббота.]

Имею сомнение: если звонить кому-то не прямо в вечер пьянки, но наутро, это как, звонок по пьяни? Считается?

До Кацмана я и не дозвонился, а мне было надо! Может, и хорошо, что так вышло.

Вопрос к капитану егерей у меня был один — не про логику, но по синей обидке, и страшно вежливый: «Зачем Вы, господин капитан, лгали мне об огнестрельном оружии?»

Так-то мне ответила машина. Три раза. Всякий раз звучало одно и то же: егерь уехал в столицу, вернется через два дня.

О поездке я знал заранее, и это было смешнее всего: Кацман упоминал о том, что едет в Александровское — возвращать себе место в опричной структуре, получать полное звание полковника жандармерии — вместо временного патента.

Правильно, кстати: название «бревет-полковник» мне не нравилось. Не наше оно какое-то, так и веет духом Авалонщины.

Обидно стало — мрак! А тут еще этот, который черный, то есть белый, то есть урук — Зая Зая, в общем. Сначала вышел из дома с ранья — «решать», как он сам выразился, «транспортную проблему». Потом явился обратно, и тоже не вовремя.

— У, брат, да это ежики! — Зая Зая смотрел на меня пристально. Я не противился: силы меня покинули. Спросил только: — Какие еще ежики?

— Те самые, которые вовнутрях. Бегают, топают, колются…

— Это не те ежики, которых мы ищем? — я попытался улыбнуться, и вдруг понял, о каких ежах говорил мой друг. Наступила очередная — наукой отрицаемая — стадия похмелья.

— Соберись, тряпка! — потребовал орк.

— Чего это? — не, все-таки я был еще сонный.

— Того это! Из нас двоих на работу идти тебе, не?

Ну да, была суббота. Но — местный закон о труде работал немного странно: в какой-то из дней совсем другого месяца совместили выходной и праздник — «через понедельник», и теперь этот день надо было отработать.

Хорошо, что алко-зелье только называется навыворот, действует же — преотлично, особенно будучи сваренным заранее. Нашел, принял, отпустило.

Идти решил пешком: к испытаниям вроде заезда на трайке организм мой не был еще готов динамически.

Я решил, и пошел, и достиг — по дороге не случилось ровным счетом ничего. Получилось даже скучно, пусть и очень кстати.

[Немногим позже]

— Не понимаю я этой системы, — жаловался Ваня Йотунин начальству спустя три часа после начала рабочего дня.

Все дела к тому времени были сделаны: в воздухе витало предвкушение главного события дня — обеда.

Нечего зря терять время! Я — в лице Вани Йотунина — решил прояснить пару моментов, спросив того, кто в моментах разбирается.

Начальство внимало благосклонно и даже изволило отвечать.

— Система, Ваня, на то и существует, чтобы в ней разбирались только те, кому положено, — Колобок, выполнивший накануне программу-максимум, был воплощенное дружелюбие. Даже в большей степени, чем я привык. — Это сразу и показатель твоего знакомства с ситуацией…

— Хорошо, — согласился я. Не всегда стоит казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Или делать так слишком часто. — Заодно, — вроде как догадался, — непонятки — это логические ловушки. На постороннего.

— Вот видишь, — Пакман излучал в пространство радость, — ты и сам все понял!

— Не все, — я упрямо наклонил голову, — только причины. Смысл следствия от меня ускользает. Капитан, полковник, старшина ополчения… Не слишком ли много для одного человека? Нет, Кацман, конечно, киборг уважаемый…

Пакман глянул хитро, и вдруг зашел с другой стороны.

— Скажи, — говорит, — Ваня: что ты знаешь об Инциденте? — умеет огорошить: например, внезапным вопросом. Так получилось и на этот раз.

— Ну… — мнусь немного для порядка. — Он был. Про него вспоминают каждый раз, когда… Почти всякий раз, да.

Колобок взял паузу: посмотрел на меня со значением, пожевал губами воздух, будто решил что-то, подкатился к окну.

В окно шеф смотрел долго — минуты, по настенным часам, три. Затем от окна отвернулся и вновь обратился ко мне.

— Я не буду рассказывать тебе о том, как и что происходило, — уточнил он.

Вот радость-то, а! Мне бы, как раз, не помешал сам рассказ!

— Всегда можно взять учебник истории сервитута Казнь. Кстати, вот он, — Пакман взял со своего стола самую красивую книгу: обложка богатого сиреневого цвета, золотой корешок, такие же — довольно крупные — буквы. Золото по сиреневому… Н-да.

Киваю: хитрость не удалась. Зря я понадеялся на устный рассказ! Придется читать — ломать глаза о бессмысленную русскую латиницу…

— Самое главное, — вещал Иватани Торуевич, — в том, что Инцидент был не один. Это слово — вообще почти термин, так или почти так часто называют обстоятельства, приведшие… Да, приведшие. — Шеф будто застыл. Мне показалось даже, что Пакман потерял нить собственного рассказа.

— К появлению, — не знаю уж, о чем он там задумался, но мне интересно было о своем, — хтони?

— И сервитута, — порадовался моей логике отмерший завлаб, — при той. Или, как в нашем случае, при тех. Уточню, что термин это — именно что «почти», в других местах могут то же самое называть иначе.

— Держава огромна, — соглашаюсь понимающе. — Люди везде разные. Плюс нелюди… Имеют право, короче.

— Одна тысяча девятьсот двадцать восьмой год, — голос моего шефа вдруг стал звучать отстраненно и немного торжественно. — Дальний пригород столицы, тогдашней и нынешней… Тоже Инцидент. Представь себе, Ваня, пункт постоянной дислокации. Ты ведь знаешь, что это такое?

Я сделал недоуменный вид, мол, откуда мне?

Шеф даже нахмурился: мол, не валяй, Ванька, самого себя! Пришлось согласиться: знаю.

— Так вот, Пэ-Пэ-Дэ, — с удовольствием сократил Колобок, — целого флотского подразделения! Большого, вроде дивизии — или как те называются у моряков. Не помню.

— Дивизия — это до двадцати тысяч? — уточнил я на всякий случай. Мало ли, что значит военный термин в реалиях другого мира!

— Да, и целый контр-адмирал во главе, — согласился Пакман. — К тому же, речь шла не просто о какой-то территории, но о целом городе. Его так и назвали, еще сильно заранее, имея в виду планы заселения — «Флотск».

Честно говоря, понятнее не стало. Столичный округ — или даже пригород — это суша. Места настолько не морские, что сложно даже представить, что забыла в таких местах толпа моряков… Надеюсь, хотя бы без кораблей — а то картина получается совсем уже фантасмагорическая!

— Ну, не просто дивизия, конечно, — я спросил, Пакман поспешил ответить. — Учебная. Кроме того, это был эксперимент. Фамилия «Аракчеев» тебе ведь знакома?

— Конечно! Граф, генерал от артиллерии, — ткнул пальцем в небо, и, как это иногда бывает, не попал: на круглом лице Иватани Торуевича проявился вопрос.

— Какой еще граф? А! Тот Аракчеев! — вовремя догадался шеф. — Девятнадцатый век. Нет, графское достоинство род к нашему времени утратил, представь себе — пять поколений одних пустоцветов… — Иватани Торуевич покачал головой, будто лично имел отношение к делам давно минувших дней. — Правда, потом семья возродилась, но это случилось позднее.

Мне стало интересно. Мне стало страшно интересно. Мне стало так интересно, как бывало всякий раз, стоило поймать за хвост очередное расхождение в истории наших миров — слишком похожей, будто идущей в одну сторону, иногда спотыкаясь о мелкие детали — вроде фамилии царского рода.

Когда мне интересно — я слушаю.

— Военные поселения придумали намного раньше, — витийствовал Иватани Торуевич. — Но именно в двадцатые годы прошлого века их решено было — самое правильное выражение будет — «поставить на поток». То ли экономика не справлялась, то ли магия, то ли система государственная? Нет, об этом не стоит, тем более — вслух.

Я понял: рассказ может длиться очень долго, и до сути самого главного мы, пожалуй, и не дойдем. Пришлось сделать вид нетерпеливый и готовый перебивать.

— А, ну да, — будто опомнился завлаб. — Город не просто был заселен флотскими, он ими управлялся — целиком, без единой гражданской службы, понимаешь?

И понял, и ужаснулся: что бывает, когда всю полноту власти на местах отдают военным, я себе представляю неплохо — наблюдал лично.

— Не знаю, как это получилось: подробности в секрете до сих пор, — подобрался Пакман к самому интересному, — какая-то магия, прорыв, не знаю, но флотские… Представь себе: наутро — не проснулись. Не в смысле «умерли», нет, просто остались спать. Буквально сразу и все, и только флотские — сон одолел начальство, от унтер-офицеров и старше!

Я сразу представил себе эту картину: получилось так себе. Магия такого уровня не может действовать избирательно — в любом случае, задело бы непричастных и просто проходивших мимо. Кроме того, сами командиры — то есть, конечно, офицеры, должны были являть исключение: иммунитет, родовые амулеты, специальные практики, наконец!

— Теперь представь себе, Ваня, — вот оно, главное! Да? — Что во всем городе толпа нижних чинов — вчерашних, между прочим, мещан с крестьянами, чуть меньшее количество людей, совсем штатских, и буквально единицы тех, кто может руководить и кого — что важнее — станут слушаться! Город, Ваня, город!

Мне, в целом, стало все ясно.

— Потому, — почти перебил я, — оставшиеся начальники хватались за все и сразу, система управления покатилась кувырком. Пришлось давать перекрестные звания? По несколько пар погон на одни плечи?

— Да, все верно, — согласился шеф. — Так и вышло, что один и тот же человек становился начальником сразу по нескольким линиям.

— Значит, наш общий знакомый, — согласился я, — личность многогранная, но егерь, ополченец и опричник в одном лице — это дело почти обычное. Бывало покруче?

— Например, старший пожарный округа, главный врач полевого госпиталя, и, заодно, командир магов-ассенизаторов, — собрал несобираемое завлаб. — Как тебе такое?

— Ой, — ответил я.

Действительно: ой! Это все — один человек? Да, Дамир Тагирович еще легко отделался.

— Ладно хоть, звания временные, — добавил шеф.

— Кстати, почему? — это тоже было важно.

— Потому, что ни один флотский офицер тогда не умер. Все они именно что уснули, и почти все и не просыпались. Некоторые, вон, спят до сих пор!

— Да, — согласился я, — не должны одну и ту же должность занимать два разных человека. Если на постоянной основе.

— Такое положение и закрепили. Именным рескриптом Государя, как временную меру, — круглое закруглилось: Пакман, наконец, договорил — почти.

Да, нет ничего более постоянного, чем временное — в любом из миров!

— Даже город переназвали, — вдруг вспомнил завлаб. — Два раза!

Нет, обрывать эту лекцию не хотелось — хоть и пора было идти обедать.

— Отчего, — поинтересовался, — так?

— Сперва был просто Флотск, стал — Снофлотск, — Иватани Торуевич коротко хохотнул. — Государь… Грозным никогда нельзя было отказать в отличнейшем чувстве юмора!

— Самому главному-то попробуй, откажи, — не стал я спорить с очевидным. — В чем угодно, например.

— Ну вот, а потом вышло как: раз офицеры спят, значит — корабли не водят, осмысленным чем-то тоже не занимаются, выслуга лет не положена, штаты флотские и без того сокращались — а тут еще пойди, найди кем заместить внезапную, хоть и временную, потерю… Приказом по адмиралтейству перевели всех — скопом — из флота в армию. С сохранением чинов, и в подведомство уважаемое: артиллерия, не пехота!

Пакман взял паузу: фраза получилось длинноватой.

— Теперь, — отдышался шеф, — это не город, но сервитут. Почти уникальный: хтони-то рядом нет! И называется он — года с двадцать девятого, что ли, по-новому: Сноармейск!

Ух ты, как интересно! Появилось у меня одно подозрение: столичный регион, название почти привычное, правда, без первой части, на Тверди лишенной смысла: «Кра». Глянуть бы на карту ретроспективно: была ли на том месте когда-нибудь текстильная фабрика?

Нормально так вышло: за все время рассказа нас никто не перебил — ни одна сволочь не померла смертью противоестественной, или нам о том просто не поспели сообщить.

Поэтому мы пошли обедать — и пошли, и явились, и даже успели что-то съесть. Я успел: Иватани Торуевича оторвали прямо от тарелки какого-то супа.

Вот почему я не ношу в столовую связной амулет, и вообще — убираю телефон на время еды в ящик стола.

У Колобка тоже есть мобильник — то ли был и раньше, то ли оказался куплен по моему примеру. На этот аппарат шефу и позвонили.

— Пакман, — хмуро буркнул тот в микрофон, аккуратно положив ложку на край тарелки. — Слушает.

Не слышал, что там сказали завлабу такое, но помрачнел он изрядно.

«Еще бы не хмуро», — подумал я. «Обед — дело святое!».

Ошибся: дело было вовсе не в супе, или не только в том: уточнение явилось зримо.

Явление вызвало бурю эмоций — все пять десятков работников, сидевших за обедом, повели себя по-разному.

Кто-то хмурился, тайно негодуя. Кто-то — поумнее — сделал каменное лицо: почти так, как совсем недавно умел и я сам. Иные — глупые — принялись возмущаться, но негромко и даже опасливо.

Это в столовую вошли сразу трое опричников — железных наполовину или еще на какую-то солидную часть. Киборги были вооружены — более того, оружие держали наготове, возмущая и пугая население калибром стволов.

— Слово и дело Государево! — заявил опричник, шедший первым.

Тут притихли даже самые глупые — не то явление, с которым стоит спорить или шутить!

— Подданный Пакман Иватани Торуевич! — безошибочно обратился говорящий.

Колобок поднялся на ноги.

— Согласно статей семьдесят девятой, восьмидесятой и девяносто первой Уголовного Уложения Империи, Вы задержаны по подозрению в совершении ритуальных убийств! Вы, — продолжил киборг, — будете препровождены для заключения и дознания!

Судя по вашим охреневшим лицам — вы тоже слегка удивлены.

Глава 14 Спасли и не успели

'Спасать можно человека, который не хочет погибать; но если натура вся так испорчена,

развращена, что самая погибель кажется ей спасением, то что же делать?'

Алексей Каренин, чиновник

[От героя. Сервитут Казнь. 3 августа 1985 года, суббота.]

Такое бывает: читаешь книгу — потому, что тебе интересно. Сейчас у меня нет времени на чтение — все и без того увлекательно, иногда — даже слишком.

Когда-то давно время было, и читать Вано Йотунидзе любил.

Я уже говорил об этом: самиздат, пржесидленцы, польский реванпшизм. Общее в том, что почти все авторы такого чтива — или ненастоящие писатели, или активно такими прикидывались. Под псевдонимами, а то — мало ли что?

И вот, представьте: автор нарисовал сцену, поместил туда персонажа, выпуклого, хорошего. Придумал тому личность, смешное имя, историю, внешность… И всё, в смысле — совсем. Ни в одной сцене романа этот персонаж больше не появился.

И вот ты такой перевернул последнюю страницу, сидишь, думаешь — а он, вот тот маршалок брони Пшеплесмышлец, жуир, бонвиван и отчаянный храбрец — он вообще зачем?

Как хорошо, что я — не герой книги и не, извините за выражение, литератор! Некоторые персонажи из окружающих меня людей и нелюдей появляются в жизни моей нечасто не потому, что чей-то произвол, а просто… Ну, жизнь.

Иван Иванович Иванов, господин доцент, начальник морга, хороший человек, подписавший Ванину путевку в новую жизнь. Идеальный руководитель.

Он, так-то, есть, но где-то не здесь: вместе с матернокопытной секретаршей, документами и кабинетом на втором этаже. Сам я говорил с Ивановым всего трижды, причем один раз — встретив недалеко от столовой. Чаще с господином Так-Сказать общаются только начальники, а я — не они.

Платежные ведомости Иванов, однако, подписывает вовремя. Говорю же — идеален!

В тот день… Лучше бы он оказался рядом. Хорошо хоть, мне объяснили, где его искать — в университете. И да, пришлось снова брать таксомотор.

Благо, денег у Вани Йотунина много и меньше не становится, однако пора бы заиметь и свой транспорт — не трайк, а что-нибудь солиднее, закрепить мобиль за Заей Заей — пусть водит. Или я об этом уже говорил?

Так, таксо. Я выбрал вариант не дешевле и не дороже, так, в пропорцию: слегка внедорожный рыдван, за рулем — пожилой снага. В салоне оказалось почти чисто, ничем особенным не пахло — благодать!

Рынком больше, рынком меньше… В моей яви колхозный базар имени товарища Чехова закрыли в двадцать втором двадцать первого — сразу после того, как одолели зубастую чуму, и население потянулось на улицы, площади и в парки со скверами.

Почему закрыли? Перестал быть нужен, и этот рынок, и остальные. Удобной штукой оказалась сеть доставки всего подряд!

В Казни рынка не оказалось вовсе. На месте базара, и даже в знакомых границах последнего и был выстроен искомый университет. Было и отличие: высокая стена, шедшая вдоль всего периметра.

А, ирония: это здание тоже носит имя великого русского… Врача.

Антона Павловича здесь помнят и уважают, но не за книги, он тех не писал. Зато доктором Чехов был отменным: первым на Тверди победил чахотку, вылечился сам, дожил до конца двадцатого века — в смысле, и сейчас живет где-то на Руси.

Мы доехали до университета и принялись кататься вокруг: очень медленно, подолгу задерживаясь на поворотах.

— А это зачем? — удивился я. — Круги мотать?

— Не, ять, — шофер таксомотора ткнул обкусанным ногтем в замершие на табло счетчика цифры. — Гля, не крутится! Тебе же, — уточнил снага, — а! Вам! Вам же туда, нах?

— Туда, — ответил я. — За время поездки ничо не поменялось.

— Тогда вон, — невысокий темп езды позволял шоферу смотреть за округой и тыкать в ту пальцами.

Я посмотрел туда, куда показали.

— Ничего, — сказал я, — не понял. Стена и стена. Колючка вон, фонари.

— Пулеметы, нах, — уточнил снага. — Детектыры, три круга по солнцу, тогда, ска, пустят.

Решил перевести сказанное на советский язык.

«Если вам надо попасть внутрь Университета имени Чехова, и вы приехали на мобиле, вам нужно трижды объехать периметр внешней стены по часовой стрелке. Тогда ваше транспортное средство и вас самих проверят особые устройства — и охрана, возможно, не станет стрелять.»

Под завершение третьего круга стало вот что: завыла сирена, выдвинулись и зашевелили стволами пулеметные башенки у хорошо заметного въезда, поползла вверх тяжелая плита ворот.

— Не придавило бы, — озаботился я. — Заезжаем.

— Дальше пехом, нах. — Снага дал по тормозам. — Вылезай… Те.

Ну да, я ведь уже расплатился — в самом начале поездки. Наверное, зря.

Торчать на виду у охраны не стоило — мало ли! Поэтому я покинул рыдван, мстительно хлопнув дверью.

— Ять! — донесся вскрик. Ну и плевать.

Вот так взял, и прошел под стальной плитой, и нет, меня не придавило.

Странное дело: наш морг — на окраине сервитута. До ближайшей хтони прямо рукой подать, и люди (снага, гномы, кто там еще?) тоже вокруг живут всякие.

Однако нас охраняют хуже университета: даже стены толковой нет — по периметру! Здесь вот — есть.

— Стоять! — громкий голос звучал сразу отовсюду. Вернее — я присмотрелся — из настенных динамиков. Дурных нет: я застыл на месте.

— Оружие? — спросил все тот же голос, но уже живьем: боец вышел ко мне лично и даже охлопал по бокам — вроде как, провел досмотр.

— Служебный револьвер в кобуре, — ответил я. — Иван Йотунин, государственный служащий. Явился по служебной надобности.

— Разберемся, — посулили отовсюду.

Разобрались быстро: даже как-то обидно, ни поржать, ни пожаловаться.

Внутрь не пустили — господин доцент кафедры медицинской некромантии и упокоения обещался выйти во двор самолично, и обещание сдержал.

— А, Йотунин, — узнал меня Иван Иванович. — Ваня… Привет, — я пожал протянутую руку. — Что-то случилось? Отчего, так сказать, не звонишь? А, ну да.

Еще бы я звонил: самому телефон высокого начальства известен не был, секретарша же встала на защиту данных буквально грудью! Ладно хоть, сообщила, куда делось начальство.

— Пакмана, — сказал я, — приняли. Часа не прошло.

— Как приняли? Кто? Зачем? — удивился доцент.

— Опричнина, — меня спросили, я ответил. — Киборги, незнакомые какие-то. Под «слово и дело», прямо при всех, на обеде.

— Так.

Некоторые люди будто живут в разных режимах, переключаясь между теми в доли секунды. Мне завидно, я так не умею, а вот Иванов — дело другое. Куда только и делся кабинетный администратор и рассеянный ученый?

— Идем, — сказал он мне, и тут же охране: — Этот — со мной.

— Конечно, Иван Иванович, — ответил уже не голос, но живой человек — тот, кто меня только что досматривал.

Ничего так себе, простой доцент.

Спустились в подвал — по лестнице. Ну, как подвал: подземный гараж.

— Выезд наружу, — пояснил Иванов на ходу, — в километре отсюда. Тут вообще весь квартал такой, особый — ну, ты понял. И больница, которая через дорогу.

— Серьезные времена, серьезные меры, — я согласился больше сам с собой.

— Вот именно.

Автомобиль господина доцента внушал. Не монстр, на котором мы катались с егерем, но тоже солидно: четыре больших колеса, высокий корпус, наверняка — страшная проходимость.

В моем мире такой транспорт назывался словом «сув»: это какое-то немецкое сокращение, пришло — вместе с похожими эсомобилями — из ГДР. Теперь уже и спросить не у кого, что означает.

— Мы сейчас куда?

— Куда, — повторил за мной шеф шефов. — В КАПО. Не совсем, так сказать, рядом. Опричнина!

Из подземного гаража выскочили на полном ходу: ворота были открыты, пандус — поднят. Верно, это охрана связалась с дальним постом. Или электроника какая-нибудь сработала, или магия — какая, в целом, разница!

— Давай, давай же! — это Иванов ругался с машиной. Вернее, с устройством, вроде мобильного телефона, только большого и встроенного в приборную панель.

На табло горел знакомый номер Кацмана, только связи не было.

— Он же, — удивился я, — уехал?

— Как уехал, так и вернулся, — Иванов заложил резкий вираж, обогнал полумертвую колымагу, рванул вперед — под обиженный рев чужого клаксона. — Сегодня утром.

— Сам тогда позвоню, — предложил я доценту. — Ведите себе машину.

— Разберусь как-нибудь, — огрызнулся тот. — Хотя… — короткий взгляд на мой телефон: я достал тот из сумки. — Звони.

А я уже и набрал номер: всего и надо, что ткнуть во второй из избранных!

Трубку подняли сразу.

— Ты по Пакману? — даже не поздоровался егерь. Видно, было не до того.

— Да! — каков вопрос, таков ответ.

— Ты тут не нужен, — ответил капитан. — Но раз уж едешь… Едешь ведь? До КАПО?

Конечно: мотор электрического мобиля не ревет, но то, что мы едем, отлично слышно и на той стороне радио-линии.

— Едем, — уточнил я. — Туда, да, я не один.

— Только урука твоего тут не хватало, — начал егерь, но тут подал голос господин доцент.

— Дамир! — заорал Иван Иванович. Я немедленно оглох — на ближнее к крику ухо.

— Мы едем! — и чего так орать? — Полчаса!

— А, давайте, — голос капитана егерей успокоился, но оставался все так же громок. — Мне минут тридцать, много — тридцать пять. Только по месту не суйтесь: в адрес пойду один. Нули.

Связь прервалась.

— Кацман говорит, — начал я пересказ.

— Слышал, — ответил начальник морга. — Доехать, стоять, ждать.

Неслись, как ненормальные: сув — он и есть сув, едет быстро даже там, где ехать негде.

— Вопрос. Разрешите? — мысль вылезла внезапно, верно — от тряски. Мы только что проехали один такой кусок: никакой дороги, только направление и немного колотого бетона.

— Давай, — Иван Иванович лихо крутил баранку, будто тягал рычаги танка, смотрел прямо перед собой, но на контакт шел.

— Меня перевели в шаманы, — начал я.

— Знаю, — кивнул начальник лобовому стеклу. — Сам же, так сказать, и подписывал.

— Я в курсе того, что морг, — фиг его знает, отчего я заробел: слово «Институт» вдруг показалось неуместным, лишним, зря…

— Это хорошо, — согласился господин доцент куда-то вперед. — И то, что ты в курсе, и то, что заклятие Особой Тайны работает лучше, чем месяц назад. А всего-то надо было, что подпитать конструкт!

Заклятие какое-то, а! Мало того, что я первый раз о том слышу, так еще и не вижу никаких следов посторонней магии. С местной менталистикой придется разбираться всерьез…

— Так, вопрос, — собрался я с духом и мыслями. — Вот Вы же начальник.

— Несомненно, — улыбнулся самый главный шеф. — Всё?

— Нет. Но у нас две линии подчинения, — это я усомнился. — Морг и слово на «и». По которой из линий Вы…

— Линий, так сказать, три, — Иванов ответил не сразу: сначала мы объехали кочку и сдали резко вправо: будто уворачивались от обстрела — был в моей долгой жизни и такой опыт. — Но про третью как-нибудь потом, а?

— Тогда потом, — смирился я. Не хочет начальство обсуждать скользкие темы — оно в своем праве!

— А так, в известном тебе ключе, — господин доцент снизошел до ответа на вопрос, — так по обеим. Администрация! Кстати, — меня бросило вперед, грудью на привязной ремень. Это сув резко затормозил, — приехали!

Отстегнулся, открыл дверь, вышел. Ноги размять, например, да и вообще — ждать снаружи машины — если нет дождя, куда интереснее, чем внутри нее же.

Стоял такой, глядел на здание опричнины: в том что-то творилось. Что-то прикольное. Даже отсюда — вы же помните, фасад здания выходит не прямо к дороге — слышно было всякое: кто-то бегао и орал, что-то ломалось, звонко бились стекла. Очень хотелось посмотреть, но нам было сказано: не лезть! Не лезли.

— А вон он, так сказать, наш Кацман! — в самом деле, знакомая мне машина влезла передними колесами на бордюр, и из водительской двери уже лез наружу капитан… То есть — свежие, блестящие звездочки бросились в глаза сразу, — уже майор!

— Привет честной компании, — обрадовался егерь. — Ваня? И Ваня!

Мы поздоровались: я просто так, начальник — поручкался и приобнялся.

— Потом поговорим, — егерь пресек попытку общения — даже две. — Сначала выкатим из плена Колобка!

Надо же! Я искренне полагал, что такое прозвище завлабу придумал сам. В смысле, только я сам. Видимо, в этом мире сказка про колобка тоже есть, и Иватани Торуевич похож на ее героя.

— Я, — сказал, — готов. И даже вооружен, — я сделал смысловой акцент, — по закону!

Мол, а скажи-ка мне, мил человек, какого лешего… Хотя — ладно. Все равно скажи, но потом.

— Не, — возразил капитан, то есть — майор, переходя в уже знакомый мне боевой режим. — Ждите тут. Оба. Это не ваша битва.

— О битве, — я не смог удержаться. — Там, кажется, уже.

— Думаете, ваш Пакман — единственный, кого сегодня приняли? — И, уже почти про себя: — Главное, чтобы не военные, а то…

Что именно «а то», егерь договаривать не стал — выдвинулся, оставив нас с Ивановым стоять у машин.

Какая замечательная штука — тяжелые в адресе! Особенно, когда они — за тебя. Даже, когда тяжелый — всего один.

Колобка нам выкатили через полчаса, или около того.

Иватани Торуевич оказался слегка помят, но не сломлен: улыбался широко, руками водил округло, даже шутил!

— Как Вы, шеф? — спросил я первым — на правах младшего по званию, или как это правильно назвать в нашей ситуации.

— Как огурец! — пошутил Колобок. — Зеленый, в пупырышках!

Смеялись все четверо: майор егерей, оказывается, так тоже умел — только смех у него был немного механический. Или электронный, я тогда не разобрался.

— Лихо вы! — сказал я, отсмеявшись, уже Кацману. — Дефенестрация!

Я был уверен: минимум троих — наверное, коллег — майор выбросил в окна самолично.

— И не хотелось, — покачал головой киборг, — а пришлось. Пусть дураки, но все равно — свои дураки. Одно дело делаем!

— Только некоторые, — возразил Иван Иванович, — как-то по своему. Ну, ты понял.

— Как не понять, — согласился майор. — Ладно. Забирайте своего лишенца.

— Чего это, — удивился Колобок, — я лишенец?

Однако егерю было уже не до спасенного.

— Ваня, — сказал он уже конкретно мне. — Не уезжай из сервитута. Никуда не уезжай, только в поселок свой — можешь. Кстати, название ты выбрал, конечно… Мертвящее: не захочешь, а подумаешь. Надо же, Спящий Лич!

— Не поеду, — поправлять егеря я не решился: не сейчас. Спросить, правда, стоило: — А что такое?

— Беседа у нас будет, с тобой и не только. Я тебе отдельно позвоню.

Майор отвернулся всем корпусом, и, тяжело ступая, ушел в сторону веселящегося опричного офиса.

Мы трое смотрели егерю вслед.

[День тот же, вечер.]

Вечером я пришел на квартиру: добираться до поселка стало лень и неохота.

Зая Зая оказался там же: слегка какой-то взъерошенный, уставший, занятый всякой фигней.

Поздоровались мы кратко, перекинулись парой слов, и тут мне бы отстать… Но не, я так не умею. Когда у друга — а белый урук мне именно что друг — что-то не так, это самое «что-то» не так и у меня самого.

— Колись, — потребовал я, — братан. Какие новости?

— Ничего, — пробурчал тот, — новости. Даже хорошие, сразу обе.

— Чего тогда, — я не отставал, — ты такой хмурый?

— Устал сильно. Еще и трайк — угнали.

— Кто угнал? — Новость, отчего-то, далась легко: никак не получалось ощущать трицикл своим собственным! Будто кто-то покататься дал, да и то не мне, а уруку.

— Хэма помнишь?

Снагу, носящего авалонское имя «Гамильтон» я помнил: тот жил в соседнем доме и все пытался купить наш с Заей Заей транспорт — то за тощую пачку купонов, то за десять сомнительных денег, то и вовсе взять покататься просто так. Получается, угнал.

— Помню Хэма, да, — ответил я. — Стопудово, как угнал, так и вернул! Снага же.

— Не успел, — ответил орк. — Разбился. Машинка — в хлам, сам — пополам.

— Нифига себе, — удивился я, — хорошие новости. Или есть еще хуже?

— Это первая, — вдруг широко улыбнулся мой друг и сосед. — Вторая — вон, под окном. Стоит. Тачка!

Я, кстати, что-то такое, необычное, припомнил — видел, когда шел домой.

— Утром, — сказал, — посмотрим. А то темно уже, устал, спать охота… И жрать! Есть, что пожрать?

И вот, будто за сегодня случилось мало всякого…

Сидели мы такие, сытые, лениво беседовали — «а не пойти ли смотреть тачку прямо сейчас?». Телек, вон, работал, фоном, но со звуком.

— О! — урук сообразил первым и ткнул пальцем в экран. Там — на экране — шла криминальная хроника. Нехорошая такая, почти привычная.

Прибавить звук я не успел: зазвонил телефон. Пришлось брать трубку.

— Дядя Иван! — сообщил страшно спокойный, знакомый, девочковый голос. — Здравствуйте, дядя Иван. Тут того. Папу убили.

Глава 15 Дело клана

'Ничто так не тешит национальную гордость

великоросса, как Лада, обгоняющая Мерседес.'

Олег Дивов

[От героя. Сервитут Казнь. 4 августа 1985 года, воскресенье.]

Ничего не закончилось, все продолжается. Опять ритуальные жертвы. Снова те же расы — точнее, представители: необычные, интересные. Те, кто чем-то отличается от соплеменников.

— Дело Клана! — я ввалился в опричную приемную и слегка пугнул дежурного.

Интересно, как это у меня получилось — напугать боевого киборга при исполнении? Разве что, эффект неожиданности.

— Какого еще, — удивился офицер, — клана?

— Желтая Гора, — дышать я стал глубоко — чтобы успокоиться. — То есть — «Сары Тау», если по татарски.

— Его же как бы больше нет? — удивился киборг.

Я обратил внимание на погон: один просвет, три махонькие звездочки. Поручик, стало быть, жандармерии.

— Ваше благородие, — я принял официальный вид. — Клан упразднен не был ввиду наличия последнего живого двеллера! В настоящее время проходит процедуру восстановления и строительства резиденции! Губернский секретарь Йотунин доклад окончил!

— Присядьте, Йотунин, — предложил разом подобревший жандарм. — Мне надо сделать пару звонков.

— Таким образом, и получается, что убийство подданного Гартуга Бурхата, пятидесяти семи лет, вероисповедания эруического, резидента сервитута Казнь, — я излагал, опричник — выжидал. Наверное, надеялся, что я собьюсь?

А вот хрен тебе по всей железной морде! Ваня Йотунин — тот да, тот давно потерял бы нить, но не таков Вано Иотунидзе.

— … из юрисдикции уголовной полиции переходит в ведомство опричной жандармерии.

— Не частите, Йотунин, — я понял: он издевается! — Я, покамест, не вижу причин.

— Я зато, — пришлось посмотреть недобро, — вижу. Даже усматриваю. Как Глава клана.

— Вы в своем праве, Глава, — согласился жандарм будто нехотя. — Но я так и не понял, отчего что-то куда-то переходит.

— Вы, Ваше благородие, прямо вынуждаете обратиться через вашу голову — к начальству. Благо, этому человеку я тоже некоторым образом подчинен.

— И кто у нас начальство? — стал откровенно ерничать опричник.

— Полковник Кацман, кто же еще, — сообщил я.

Поручик сделал особое лицо. Я понял: это более новая модель киборга, специально предназначенная для работы с населением — ишь, какие эмоции!

Ради него одного — не поручика, выражения — стоило городить огород с Делом Клана.

— Давайте так, — предложил разом осунувшийся дежурный. — Дело в юрисдикцию принимаем на основании… О! Покушения на державный уклад!

— Явного покушения, — уточнил я.

— Да, явного. Только вот что, Иван Сергеевич, — а я ведь не называл поручику имени и отчества. Стало быть, и с моим начальством он откровенно выкрутасничал, — Вы должны понимать, что штаты жандармской команды по сервитуту…

— Расследовать Дело Клана, — перебил я, — попросту некому?

Редко доводится увидеть такое: сочетание облегчения и досады в выражении одного человеческого лица.

— Проблема понятна. Как и решение, — сказал я.

О, напрягся. Бюрократ хренов, а еще в погонах!

— Какое еще, — дернулся поручик, — решение?

— Содейник, — это я сказал, будто гвоздь вколотил.

Новое выражение на железном наполовину лице читалось однозначно: лучше бы это был гвоздь!

[Часом позже.]

— Любишь ты, Ваня, путать путанное и пугать пуганных! — радовался часом позже майор егерской службы. — Поручик Васин звонил мне полчаса назад, блеял что-то человеческим голосом…

— И что? Каков будет Ваш положительный ответ?

— Нахал, — пожаловался в пустоту мой собеседник. — Полезный, но нахал.

— Так чего? — я решил добить ситуацию. — Если по делу?

— Если по делу, то откуда ты вообще знаешь про лист гражданского содействия?

— Про содейник-то? — я сделал вид, что удивился. — Так Вы, Дамир Тагирович, сами как-то и рассказали.

— Это когда? — удивился майор. — Не припомню… Впрочем, неважно. Будет тебе лист, раз такое дело. Но закрытый, только по делам клана.

— Уже, — обрадовался я, — хорошо.

Кацман — сегодня он был без колеса — прошагал через весь кабинет, открыл дверь, высунул голову в коридор.

— Васин! Ко мне!

Ладно хоть не «к ноге». Местная служба — со вчерашнего — основательно запугана, и лично я мог ожидать от ехидного майора и не такого.

Оно и понятно: веселье, устроенное накануне Кацманом — и не им, кажется, одним — явление нечастое, непривычное. Едва стекла вставить успели, вот до чего. Кое-где пришлось менять и рамы, и дверные косяки.

— Да, господин полковник! — давешний поручик тянулся во фрунт, всем своим видом показывая желание угодить начальству.

— Передайте, голубчик, в канцелярию, — преувеличенно вежливо изрекает егерь, чтобы… Вы ведь у нас нынче дежурный? Все еще?

Интересно, младший по званию киборг и правда сглотнул стальной гортанью, или мне показалось?

— Так точно, господин полковник! — а, все верно. Майор-то Кацман по егерской линии, тут же и вовсе жандармерия.

— Значит, передайте: пусть готовят содейник, — суровый взгляд в мою сторону, — закрытый лист! На имя Ивана Сергеевича Йотунина, клан «Желтая Гора».

[От героя. Сервитут Казнь. 5 августа 1985 года, понедельник.]

На работу сегодня пошел, но отпросился — с половины дня. Мол, важные дела — наглость, конечно, но, пока та сходит мне с рук — отчего не пользоваться? Здорово получалось, вот что. Я считал — пятую часть моих рабочих дней смело можно писать в прогулы!

Можно было бы, не имей я на каждый такой случай внезапного отпуска или местной командировки. Все официально, не подкопаешься: правило «чем больше бумаги» прекрасно действует в любом из известных мне (двух!) миров.

В этот раз и повод был что надо. Нормальный такой — дела Клана ведь! Ну, вы в курсе.

Причина же — настоящая — стояла под окном моей квартиры. Под тем окном, что выходит на улицу Академика Губкина, заодно — на пельменную, на хлебный магазин, на улицу, которую я упорно именовал — про себя — «имени 50 лет Октября». Теперь вот — еще и на стоянку, временную ли, постоянную ли, нашего нового транспорта.

— Я, — Заю Заю пришлось ловить на улице, — считай, сегодня дома. Отпросился.

— Огонь, — обрадовался орк. — Чо, айда смотреть? Или сперва завтрак?

— Обед уже, — я посмотрел на наручные часы. — Половина первого.

— Обед, — согласился урук. — Пойдем, что ли, тебя кормить?

А глаза-то, глаза! Чую и вижу: нашел братан себе большую уручью любовь — на всю жизнь, да такую, что больше пристала бы гномьему механику.

Ай, молодца! Реши я сам выбирать, местно говоря, тачку, и то бы не нашел варианта лучше. Или вообще бы не нашел, я же не местный — ни связей, ни ресурсов… Кстати, о ресурсах.

— Дорого, — спросил я для порядка, — встало?

— Пока еще нет, — ответил урук глуховато — потому как торчал по пояс внутри машины, под открытым капотом. — Уважаемый Глава.

О, это что-то новое.

— Какой я тебе…

— Не, Вань, ну важное же дело, — Зая Зая вылез наружу весь, смотрел не то, чтобы виновато, а так. — Транспорт! Если что, то на баланс!

— Ты точно учился на медбрата? — удивился я. — Транспорт, баланс… Будешь начальником транспортного цеха, вот что!

— Благодарю за доверие, — он посмотрел ехидно, — уважаемый Глава.

— Щас как дам больно, — я взвесил в руке тяжелый гаечный ключ. — Вот только соберусь!

Хорошо, что Зае Зае надоело дурачиться — не то шутейная беседа могла затянутьсядо позднего вечера, если не до утра.

Что выяснилось-то.

Во-первых, снага по имени Хэм убрался основательно, даже слишком. Про «пополам» — это даже не была фигура речи, вот как! Во-вторых, трайк восстановлению не подлежал, совсем, вообще — металлолом. В-третьих, я сам, оказывается, не раз и не два рассуждал при орке на тему «вот купим нормальный мобиль».

— Я и подумал: когда, если не теперь? — радостно оскалился урук. — По цене только… Дорого, да.

— Не дороже денег, — ответил я, разобрав на слух сумму. В тех самых деньгах. — Когда платить?

— Сегодня, — ответил урук. — Барбухай попросили не тянуть.

— Кто, — не понял я, — попросил?

— Барбухай, — будто это слово что-то объяснило. — Фирма! — да, вот так, с ударением на второй слог. — Барфуц, Бухер, Хайзенберг.

— А я думал — запил кто-то, по жести, — это я уже ерничал: название мне понравилось не меньше, чем сам мобиль.

Кстати, эслектрический! Именно такой, с «эс» в самом начале: сочетание механики, электроники и изрядного количества эфирных сил, вложенных во что-то наподобие кристалла-накопителя. Прогресс, однако!

Смотрел и видел: на нас уже обращали внимание. Местные какие-то, мелкие, то ли дети, то ли гоблины. В голову сразу пришло вот что: я давно не колдовал — то есть, не шаманил — на людях. А надо бы: реноме — штука полезная.

Магия местных не то, чтобы пугает, но заставляет осторожничать. Полезно.

Чехлы лежали внутри машины, оба — и длинный, и круглый: Зая Зая отнес. Я взял второй из них, достал бубен.

«Бамм! Бам-бабам!»

— Чего надо? — государь Гил-Гэлад проявился зримо, для всех и каждого.

То ли гоблины, то ли дети дружно попятились назад — прямо до стены дома. Мало ли: тролль, даже шаман — дело ясное, призванный дух — дело темное. А ну, как прыгнет!

— Того, — даже хорошо, что не надо было разводить политесы: достало еще утром, в опричной конторе, — Машину видишь?

— Допустим, — ответил дохлый эльф, поворачиваясь к мобилю. — А надо что?

— Ты офигел, — спросил я, — предок? Или?

— Не надо «или», — ответил дух. — И вообще, чего ты начинаешь? Нормально же общались. Сейчас посмотрю.

Это мы с Гил-Гэладом знаем, что никто никуда не смотрел: просто дух поменял присутствие на незримое. И неслышимое — никем, кроме меня самого.

— Если я правильно понял задачу, — уточнил призванный, — надо сделать вид, будто я внимательно изучаю эту телегу. Или карету. Как тебе больше нравится?

— Пусть будет, — это я рисовался, — «вагон».

— Тем более, что похож, — согласился эльф. — Так, вот я ее изучил, и?

— Без всяких «и», — я отплатил той же монетой. — Проявись, выскажись позитивно, мол, вещь хорошая.

— Надо брать, — закруглился эльф.

Хвалит, стало быть, машину.

— Ну что, берем? — осторожно спросил Зая Зая.

И глазами так сделал — чисто домашняя лиса, когда интересуется насчет пожрать. Ну как, блин, отобрать игрушку у престарелого ребенка… Любовь же!

— А мы, — я стал дразниться, — берем?

— Не мне решать, — помрачнел Зая Зая.

— Ладно, — я решил не тянуть слона за хобот. — Берем. Где деньги — ты знаешь.

— Ура! — громко просиял белый урук.

Деньги Зая Зая отвозил один — на этой самой барбухайке. Я не поехал, и сразу по двум причинам.

Сначала — показать, что доверяю людям своим и нелюдям. Даже не для них самих это нужно, для окружающих: вот, например, правая рука Главы клана. Белая, понимаете ли, длань. Доверие — полное, даже деньги в суммах немалых.

Кроме того — стало лень. В том числе, выдумывать второй обоснуй.

[День тот же, вечер, «Сон Ильича»]

— Планы — были, — стул у гнома Дори был особенный, свой собственный: на двадцать сантиметров выше нормального. Поэтому говорить кхазад мог не вставая из-за стола. — Но что уж теперь.

— А что, — я подпустил в голос жести, — теперь? Что поменялось?

— Ну да, — озлился кхазад. — Ты с ним не дружил!

— Не дружил, тут ты прав, — вроде бы согласился я. — Не успел. Но!

Я встал, отошел от стола: так, чтобы всяк мог видеть меня во весь рост.

Троллья магия — штука сразу и сложная, и простая. Простая — легка в применении. Любое горное заклятие нужно просто произнести, и оно тут же сработает. Не чаще раза в сутки, но сработает… И вот уже сложность.

Сложность тролльей магии в том, что применять ту может только природный тролль.

К’ва — дядя крупный, даже очень. Ну, вы помните: два с половиной метра, полторы тонны, однако в горах Кахети раньше водилось и не такое — того же горного великана куда проще отпугнуть, чем убить: а они, великаны, тупые!

Еще одно бытовое заклятье — «Больше, значительнее!». Я прошептал — чтобы никто не слышал: «Шешанаш Ашах!»

Вот так хорошо, вот теперь слушать будут внимательно. Даже гном, горю которого я искренне сопережива, но жалеть которого — прилюдно — готов не был.

— Вчера какая-то тварь завалила одного из наших, — я смотрел в глаза, всем сразу и каждому по очереди. Глаз никто не отвел: вины за собой не знал ни один. — Из моих.

Вижу, гном открыл рот. Ну уж нет уж, ты сказал достаточно. Даже слишком.

— Клан, — продолжил я, — это не тусовка, не место работы, не собрание друзей. Клан — это семья.

Гляжу, Дори захлопнулся. Кивнул сам себе, продолжил.

— Гартуг Бурхат не был моей крови, но — был брат мне, — я перешел на крик. — У! Меня! Убили! Брата! Кто, — уже спокойнее, — думает иначе?

Возразили… Сами-то как думаете? Правильно, никто.

— С самого раннего утра я ездил в опричнину. Догадаетесь, зачем? Дори? — Спросил конкретно кхазада: тему нужно было давить до конца.

— Мало ли, — пробурчал тот. — Ты Глава, тебе надо.

— Зая Зая, — позвал я. — Доки при тебе?

— А то! — белый орк достал папку, развязал тесемки, явил документ.

— В руках у Заи Заи, — сказал я, — содейник. Закрытый лист, но содейник. Печать, исходящий номер, честь по чести. Кто не знает, что это такое?

Даже если кто и не знал, не признался ни один.

— Мы найдем их. Найдем и накажем. Те из них, кто после этого выживет…

— Чуть меньше пафоса, — призрак эльфийского царя появился так, чтобы видеть того мог только я сам. — Перебарщиваешь. Пока им всем на мозги давит твоя невозможная магия, они толком ничего не замечают — хотя вон, твой эксперимент на орках уже что-то подметил.

А я так хотел ввернуть что-нибудь этакое! Вроде «позавидуют мертвым» или еще какой-нибудь культурный артефакт.

— Нет, не выживут, — пообещал я собранию. — Ни один. Но для этого, — действие заклятия кончалось, ну и столо закругляться, — мне нужна ваша помощь. Помощь Клана. Каждого из вас!

Так-то мы собирались не за этим: дело у нас было другое. Стройка!

Первые здания, главная улица нового поселка — это все возвели очень быстро, но вот с прочим ожидалась морока.

Генеральный план. Коммуникации. Дорожная сеть. Объекты инфраструктуры… Да, и менталитет еще.

Здесь ведь сервитут, вольница — ну, почти. Всяк, кому скажешь, что делать надо именно вот так, минимум спросит: «зачем?» или «почему?».

Максимум — куда более вероятный — будет таким: тебя просто не послушают. Не торопись исполнять, еще отменят!

Но, стройка — стройкой, а более важные дела — делами. Сами понимаете, феодализм!

— Что мы имеем, — выступал уже не я: один из новых соклановцев, начальник охраны поселка, человек, в смысле — хуман. — Прошлая банда ушла по этапу.

— Уже осудили? — удивился я. — Быстро.

Так-то я был в курсе — и сообщали одному из первых, и на допросы… Не раз и не два. Суд прошел в закрытом режиме, но на то он и суд, а эти трое — то ли сектанты, то ли чернокнижники.

— Приговор, — начальник охраны улыбнулся бы, располагай к тому ситуация, — вот какой: «За чернокнижие презлое и шарлатанство сущеглупое».

— Можно, — вклинился кхазад, — перевести как «не за то, что колдовали, а за то, что не получилось».

— Так и есть, — ответил докладчик. — Третий том дела, страница пятнадцатая, «расшифровка решения суда». Я, кстати, тоже не думал, что две эти статьи можно применить одновременно.

— Получается, — я взял слово. Мне его попробуй, не дай! — Что старую банду приземлили. Верно ведь?

— Каторга, — кивнул хуман. — Пожизненное.

— Жертвы, получается, новые. — Нет, это не я внезапно поглупел. Это надо было вовлечь в обсуждение весь… Пусть будет «совет клана». Не мне же одному отдуваться!

— Банд, — подал голос снага: из молодых, да ранних! Электрик, сантехник, еще кто-то: руки прямо золотые, половина коммуникаций, считай, на нем, — больше одной, нах.

— Шамиль прав, например, — это сказал Зая Зая, а ведь собирался молчать! Не вынесла душа поэта. — Новая банда как бы не поглавнее старой. Духи же молчат?

Не сами духи — новые жертвы, которых те духи, вроде как, спрашивают.

Не удалось вытянуть и подобия посмертного рассказа давешнего эльфа — не знаем ни «кто», ни «где», ни даже — «зачем на самом деле». Блуждали в тумане, спотыкаясь о трупы. Одно было понятно — в банде завелся специалист.

Упокойщик, или прямо некромант, и это было фигово — на той стороне баррикад знают, с кем имеют дело. В смысле, со мной, Гил-Гэладом, Иватани Торуевичем…

— Короче, — надо было подытожить, я так и сделал. — Ловим, мстим, что останется — выдаем властям. Кто против? Кто воздержался? Единогласно!

Кто бы сомневался, ну!

Глава 16 О высоком и глубоком

'Дом — это то место, где хранится наше барахло в то время,

пока мы находимся вне дома, чтобы добыть больше барахла.'

Джордж Карлин

Вот дорм, который построил тролль.

Урук Зая Зая пакует водяру,

В дорме, который построил тролль.

А это Зубила — гном, вечно в запаре,

Поэтому пьет постоянно водяру,

Разлитую орком в стеклянную тару,

В дорме, который построил тролль.

Вот гоблин Куян, он по части хабара,

Всегда добавляет Зубиле запары,

Что пьет постоянно с напряга водяру,

Поскольку водяра пока что на шару,

В дорме, который построил тролль.

Вот Ульфыч — почти что матерый волчара,

Стеречь был назначен остатки хабара,

Поскольку Зубила с Куяном в запаре,

И сразу в два горла бухают водяру,

Уже из канистры — какая там тара?

В дорме, который построил тролль.

Корнет Радомиров, навроде гусара,

Поставлен смотреть за матерым волчарой,

Чтоб в Лету не канул остаток хабара,

Пока гном и гоблин бухают в запаре,

Пока не закончилась в дорме водяра,

Что орк доливает откуда-то в тару,

В дорме, который построил тролль.

Вот снага Наиль, ему снятся кошмары,

Орет и пугает соседа-гусара,

Что спит по ночам, днем гоняя волчару,

На ключ запирая с хабаром хибару,

Где гоблин задрых, а Зубила — в запаре,

Поскольку уже не осталось водяры,

(Урук собирает разбитую тару),

В дорме, который построил тролль.

Дорм «Сон Ильича», он мечта коммунара,

В котором не снятся Наилю кошмары,

Никто не орет, не пугает гусара,

Который давно подружился с волчарой,

Где гоблин учет завершает хабара,

Зубила решил написать мемуары,

Где орк разливает в бутылки водяру,

В дорме, который построил тролль.

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 5 августа 1985 года, вторник.]

А неплохо получилось.

Хотя знаю я вас, критиков: композиция вам не та, рифма сомнительная, размер строки не соблюден, и вообще — где-то вы такое уже слышали! Тут зависит от того, из какого вы мира. Если ваша родина — Твердь, то попуститесь, не слышали, не могли. Если Земля — просто не палите контору, ладно?

Ну да, еще слово «дорм» не очень понятное.

Я, поразмыслив, остановился именно на нем: это, если кто не в курсе, «дормиторий», сиречь — общежитие, если на британск… То есть, конечно, авалонском. Краткая форма — удобно и запоминать, и писать, если что: Dorm, фигня делов.

Правда вот, Son Iljicha… Хотя тоже — фигня, главное, что коротко.

Я еще некоторое время думал, перебирал варианты.

Поселок — так себе название, не отражает прямо ничего. Дербоград, вон, тоже когда-то был поселком, и что там теперь? Ага, вот именно.

Колхоз… Так-то он, конечно, колхоз и есть. Или скоро будет, но не называться. Не дозрела еще местная общественная формация до такого прогресса: феодальная монархия, даже волшебно-кибернетическая, это ни разу не социализм.

Еще можно взять слово «кибуц». Можно было бы, но у нас тут каждый третий — снага: сами подумайте, какие производные пойдут от этого смешного еврейского слова. Да, и самих иудеев тут, считайте, нет — ни одного не видел после кхазада, заправлявшего памятной дракой.

Да ладно, ладно. Слово легло в размер, совсем нагло тырить у товарища Маршака я не решился, да и домов у нас тут больше одного.

Какого Маршака? А, то есть вы, все-таки, с Тверди… Отличное заклятье — «Последний час — забудь!». Главное, что сутки уже прошли — с тех пор, когда я колдовал по-тролльи в прошлый раз.

Шхедхашаш шенаха анеш!

Да, привет. Новенькие? Айда, покажу, где у нас что.

Вот ангар, он же — гараж… Дворец науки и техники, блин! Видите, так и написано: Sabantuj-Saraj. Почему с ошибками? Да лошадь рогатая его знает, почему. Вдохновение не спрашивает.

— О, привет! — на пороге нас встретил начальник транспортного цеха. Его — начальника — зовут Зая Зая, это имя такое. В натуре, имя, папа назвал. Чего он белый? Так получилось, долгая история. А, да, тот самый. Да, он. Да, в одно лицо.

— Чем занят, братан? — поинтересовался я.

— Ну так, — урук кивнул в глубину ангара. — Да вы входите, чего в дверях стоять!

Прошли. Справа — отмытая до блеска барбухайка, слева — колоссальных размеров самогонный аппарат. Ну, не совсем аппарат, магии всякой в его потрохах куда больше, чем науки и техники… Какая, нафиг, разница?

Не пытайтесь повторить это дома. Синька — чмо.

— Десять литров в час! — порадовался белый урук. — Типа, рекорд!

Тут в аппарате что-то негромко взорвалось и начало весело гореть. Зае Зае стало не до нас, мы вышли в другую дверь.

Вот — мозговой центр нашего дормитория. Правление, оно же — зал заседаний, это же самое — сельсовет. Там же, внутри, бухгалтерия. Где-то уже в ней прячется пьяный в дрова пшедседа. Ничего, что я по польски?

Середина дня, да, а он уже бухой в хламидомонаду — это одноклеточная водоросль. Почему? Ну, горе у кхазада. Черного орка позавчера грохнули, сектанты, слышал? А, даже видел, по телеку? Вот, друг его был, лучший, теперь горюет.

Гном — его звать Зубила — забухал, дела встали. Мы пока решили считать, что это отпуск.

— Товарищ босс! — так в дорме обращаются только ко мне. Даже Марика — вчера, кстати, заезжал поручкаться — его же торпеды при мне называют словом «шеф». Марик бесился, но политесы понял и поддержал.

— Внимательно! Ээээ… А ты где? — заозирался я.

— Здесь, босс! — меня подергали за подол куртки, отчаянно похожей на халат упокойщика: такие еще носят в морге. В девичестве это и был халат, и я его не специально спер, а просто забыл переодеться, но все решили, что так и надо. Теперь этот халат — навроде моей униформы босса, и я таскаю его постоянно. Иначе пацаны не поймут.

Я обратил свой умудренный взор ниже. Там нашелся гоблин. Мелкий, лысый, носатый. Комбинезон, бронежилет, топор. Боевая обезьяна Ильича, блин.

— Чего тебе, товарищ Куян? — я обратился к гоблу по имени. Типа, босс может себе позволить роскошь вежливости.

— Хабар, босс! — радостно сообщил гоблин. — Класть некуда!

— Какой еще, — уточнил я, — хабар? Вернее, который?

— Поле перепахали! В третий раз! — гоблин сделал страшное лицо, хотя куда уж дальше. — Кости!

А, это он про останки хтонических дербоградцев, заглянувших на огонек к одному там троллю…

— Так это, — решил я, — тебе к товарищу Дори. Ну, который Зубила.

Да, у нас тут все товарищи. Почему? А, так вышло. Традиция, если сам не понял, то и не спрашивай, объяснять долго.

— Бухает! — радостно оскалился гоблин.

— Кому веселимся?

— Так это… — признался Куян. — Мне он тоже налил!

А я-то еще подумал — чего он смелый такой?

— Тогда, — порекомендовал я, — неси к Ульфовичу. А вот, кстати, и он. Ульфыч!

На самом деле, Ульфович — это фамилия. Ударение на «о», но попробуйте объяснить это снага! И гоблинам. И оркам. И троллю. Так, стоп.

Натан Ульфович — хуман, но мечтает стать волком. В смысле, давно подался бы в зоотерики, даже фамилию сменил, но вечно что-то мешает.

То денег не было на какой-то там взнос. Скопил.

То жена была сильно против. Развелся.

То в сервитуте Казнь нет зоотерики — зато в Эчке-Яксярго есть, это недалеко.

То… Теперь у него новая тема: на кого же он нас оставит?

Нужный дядька, даже очень: Ульфыч — полицейский в отставке, сейчас — по блату — начальник охраны.

— Товарищ Ульфович, — я обратился к тому официально не по какой-то причине, а просто потому, что так захотелось. — Вот тут товарищ Куян ищет, куда сложить трофеи… Займись, а?

— Так это, — попытался соскочить хуман. — Дортенштейн… А, ну да. Ладно, — это уже гоблину, — идем. Только сначала — за ключами.

Ушли, ну и мы двинули дальше.

Как я тогда уволок на себе корнета Радомирова, теперь не понимаю и я сам.

Во-первых, скафандр. Боевой, не прогулочный: сервоприводы, начинка волшебная и техническая, броня, в конце концов… Уверенно центнер веса!

Во-вторых, он сам. Килограммов восемьдесят родной массы, еще столько же — встроенных железок.

Двести пятьдесят кило! Минимум!

Состояние аффекта, не иначе: и как только не надорвался?

Теперь Игнвар Ингварссон с нами, в смысле, здесь, у нас, в дорме. Не как постоянный житель или сотрудник — государев человек, понимать надо… Командированный.

— Есть у меня, — сказал тогда майор, то есть, еще капитан, Кацман, — кому за вами, баалбесами, присмотреть.

Это он так смешно пошутил: намекает на то, что без семейки Баал фиг бы у меня что получилось.

— Корнет Ингвар Радомиров, — стал радовать дальше егерь, — чуть не повредился рассудком, как по мне. Бормочет о долге жизни, чести и всяком таком, чуть со службы не уволился. Так что — забирайте его головой. Заодно и пригляд будет — дело нужное!

— Иван Сергеевич! — кибернетический корнет поймал меня на противоходе: я думал уже уезжать, и даже двинулся в сторону гаража. Который ангар. — Тут такое дело…

— Четко, решительно! — потребовал я. — Время, корнет, время!

— Господин Йотунин! — блин, да задолбал уже, военный! Опять по стойке «смирно»… — У меня сын родился!

— Ура! — обрадовался я. Люблю, когда хорошие люди размножаются. Этот — хороший. — Крестины?

— Я, собственно, об этом, — замялся корнет. — Не хотите ли… А! Иван Сергеевич, никого не вижу восприемником, кроме Вас!

Вот только этого мне еще не хватало.

— Уверены, — уточнил я, — что я могу? Что, например, христианин?

— А как же! — возвеселился жандарм. — Я читал Вашу учетную карточку! Вероисповедания православного!

Выяснить бы, кто и с какой радости записал Ваню Йотунина в поклонники Христа! Хотя я, кажется, догадываюсь, кто это сделал и по какой причине — жидкая такая причина, в бутылке булькает.

И ведь не отказаться! Только кровного врага мне еще не хватало, особенно, когда такой враг служит в жандармерии!

— Почту за честь, — кивнул я.

Уф, кажется — все сделал правильно. Осталось теперь найти описание крещения — вдруг местный обряд отличается от привычного мне по той, нормальной, жизни?

Нет, не поеду в сервитут. Не сейчас.

— Это Наиль, он же — Гвоздь. — Представил я очередного кадра. — Кровный родич Марика, если не врет.

— Не вру, в натуре! — ответил снага. — Двоюродный, ска, внук!

Ну да, снага — они такие. У некоторых других народов и рас все, что дальше родного — чужак, у этих — все иначе. Семьи большие: десять детей, пятнадцать. Все друг другу родня, и этот — туда же.

— Индеец, тут такое дело, ять, — замандражировал Наиль, — они опять, нах!

«Они» — это кошмары. Не знаю в деталях, что ему снится, и знать не хочу, но…

— Так, и чего, — спросил я, — это же тупо сны! Или боишься?

— Боюсь, в натуре, — согласился снага. — Только не снов, ска, а жандарма. Он мне дверь сломал, ночью, ять.

— Это который из них? — все-таки, егерь в наших краях появляется часто. Мало ли, вдруг это Кацман был, с претензией?

— Младший, нах, — наморщил лоб Гвоздь. — Я ему: ля буду, не нарочно! Ору, потому что кошмар, ять! А он мне: спать, сука, мешаешь! А я не сука!

— Прямо так, — удивился я, — и сказал? Определил на суку?

— Ну, не совсем, — смущенный снага… Скажи кому, ведь не поверят же. — Но похоже. Близко к тексту, нах.

Ох, как вы меня все утомили с вечной привычкой выбиваться из роли!

— Ладно, — пообещал я. — Навещу тебя заполночь, сам погляжу.

— От души, босс! — обрадовался снага.

Обошли дорм по периметру и вышли к болоту.

— Вот это лодочный сарай, — самое время пришло искрометно пошутить, — основа морской мощи клана. И речной. И болотной еще… Не, не сам сарай. Там внутри — плавсредство. Почему не снаружи? Так сопрут!

Вон, видел, мелкие? Орут, да, не от ужаса, нет — они все время орут, и бегают еще туда-сюда.

— Дядя Иван Сергеевич, — из всей толпы, двух дюжин детей разных рас, выделилась юная орчанка — та самая, за папу которой я недавно обещался страшно мстить. — А можно нам лодку? Мы ее поиграем и засунем взад!

— Нет там, — отвечаю, — никакой лодки. И не было никогда.

— Не врешь, — вздыхает ребенок. — Значит…

Вон, помчались — только пятки засверкали, всех возможных цветов.

У нас это нормально, детям не должно быть дела до разногласий родителей. Особенно — по таким глупым поводам, как раса или народ.

Единые цвета Бенетона, блин! Кто такой Бенетон? Да был один, если по фамилии, так галл. «Все цвета, мол, имеют значение!».

Про лодку-то? Нет там лодки, тут все верно. Еще я детям не врал… Там катер!

Куда, говоришь, побежали? Да пойди их пойми, например.

О, братан! Тебя-то мне и…

— Стоямба! — крикнул я на африканском наречии. Ну, или мне так кажется, что на африканском.

Зая Зая замер и повернулся в мою сторону — выражение лица при этом имел обреченное.

— Да, босс? — все правильно, я же был не один, дети неподалеку, да и мало ли, кто еще услышит. Так-то я для него никакой не босс — братан…

— Запомни себе куда-нибудь, — попросил я белого орка. — Вот это болотце, в смысле хтони, откуда шурале, надо бы закрыть. Взять, скажем, бульдозер.

— А зачем? — удивился начальник транспортного цеха. — Шурик — тварь не дурная, на толпу не полезет. Даже на детей.

— Вот именно, — подивился я недогадливости, — что детей. Все-таки как-то…

— У нас такие дети, особенно некоторые, — ответил Зая Зая, — что надо бояться не за них, а за хтоников!

— Так и я не за детей!

— Бульдозера только нет, — так себе аргумент, но для последнего — сойдет.

— Найми, — я пожал плечами. — Укради. Купи, в конце концов, нам тут еще строиться… В хозяйстве пригодится. Кто из нас, в конце концов, начальник транспортного цеха? — И, чуть тише: люди же кругом, добавил, — где деньги — ты знаешь.

— Лады, босс, — орк подставил белую длань, я по той с удовольствием хлопнул своей, синей. — К послезавтрему засыплем.

— И деревья чтоб посадили! Скажи там!

[Интерлюдия: такая же мелкая, как рост большинства участников. Там же, тогда же.]

— Папу грохнули, — вспомнила уручка. — Минута молчания. В смысле, все заткнулись, я — говорю.

Все двадцать три оставшихся ребенка согласно покивали: несмотря на внешнюю вольницу, в банде юных царила железная дисциплина.

— Туда ему и дорога, конечно, — продолжила девочка. — Пусть вечно пирует в этих, как их…

— Чертогах, — подал голос самый мелкий гоблиненок. По очкам было видно, что ребенок умный, поэтому перебивать микро-босса тому — пока — было можно.

— Да, в них. Но теперь как… Я, считай, взрослая. Сила. Ум, — темно-землистого цвета указательный палец устремился ввысь, — ответственность.

Все кивали, как заведенные: несмотря на то, что кроме гоблина никто ничего не понял.

— Жрать все хотят? — орчанка закатила глаза: мол, как же с вами, тупыми, тяжко. — Все! — Тут же ответила она сама себе.

— Нас кормят, — напомнил все тот же мелкий гоблин. — Три раза в день! И полдник! Никогда так не было: много, вкусно!

Если бы Ваня Йотунин слышал эту беседу, он бы обязательно согласился. Сколько сил, прежде всего, моральных, было потрачено на вот этот весь детский сад! Особенно, чтобы кормили.

Никто сначала не понимал, просто никто!

— Не принято так, — хмурился кхазад Зубила.

— Не принято — так примем! — Ваня не спорит, Ваня диктует. Диктатор!

— Кормят, — согласилась орчанка. — А вот мороженое? Где⁈ Зажали?

Толпа детей немного пошумела. Какое еще, мол, мороженое? Может, его и в природе нет, мало ли, кто что выдумал?

— Если есть положняк — дай! — почти скандировала девочка, и с этим, как раз, все были согласны. — Если не дали — отними! Если нет сил отнять… Ээээ… — единоличный порыв масс зашел в тупик.

— Купи? — робко предположил гоблин.

— Да! — Обрадовалась орчанка. — То есть, нет! То есть, не на что.

— Есть тема, — сказал еще один мелкий, страшно мохнатый и при длинном нависающем носе: юный тролль. Кстати, из лесных. — Я подслушал.

— Делись!

Все покивали: вновь согласно.

— Дядька, — мальчик сурово напыжился: дяде боссу Ивану Сергеевичу он приходится очень дальним родичем, седьмая вода на киселе, а туда же! — Лазал в подземлю. Где снег!

— Перевожу, — вклинился гоблин. — Это он про тоннели под Швейцарией, откуда корнет.

Корнета дети знают, знают и уважают: киборг же! Государев человек, понимать надо!

— Там много, — заважичал тролленок, — всякого. Лис… Рис… Ресурсы!

— Это, — снова перевел гоблин, — много всякого такого, что мало весит и дорого стоит. Надо только отнять, если есть, у кого, и унести. И потом продать.

— Отнимем, — пообещала бесстрашная уручка, почти-победитель-Большого-Зиланта. — Унесем, если все разом. Продадим.

— Дядя товарищ Наиль, — юный тролль снова полезен, — ходит под Мариком. А еще под ним же — рынок. Продадим, если будет что, и всем — мороженое!

Что характерно, перевода не потребовалось.

Эх, не надо было зажимать положняк — чем бы он ни был на самом деле.

Над Швейцарией-на-Казанке нависла страшная и неотвратимая угроза: двадцать четыре единых цвета галла по имени Бенетон.

Глава 17 Новые живые и мертвые

«Алё, начальник? У нас потери! Бабушку взяли в плен, а мы попали в утиль.»

Добер-младший, частный детектив

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 6 августа 1985 года, среда.]

Новый мобиль был чудесен — шик, блеск, красота. Прелесть что такое, а не машина! Роскошная вместимость, такая же проходимость, брутальный внешний вид… Так считал Зая Зая, и я был с ним солидарен.

Когда машина нравится, на ней что? Правильно, ездят как можно чаще: по делам важным, делам случайным, просто катаются! Зая Зая теперь садился за руль барбухайки по два раза в день — то есть, минимум по два раза.

Меня, Главу клана, надо возить на службу и обратно.

Нет, ну бред же! Глава клана — и на государевой службе!

Вернее, так думал не я: все остальные, мне-то было вполне себе. Если уволиться… Непонятно, придется ли тогда сдавать револьвер, а мне не хотелось. Прикипел.

В этот день я честным образом собирался в родной морг, который институт: пожать руку Иватани Торуевичу, заглянуть на пару слов к Ивану Ивановичу, наконец, толково пообедать в столовой.

Как вы понимаете — не получилось, иначе зачем бы я об этом вообще заговорил?

— Босс, тут это, — Гвоздь перехватил меня уже на выезде: просто встал перед капотом барбухайки, расставив в стороны руки — будто собирался с мобилем обниматься. Пришлось остановиться, приоткрыть дверь и послушать, что мне скажут.

— Ну это, там… — Наиль все не мог сказать толком. Первому это надоело Зае Зае.

— Слы, Гвоздяря, — обратился он к снага на высоком уличном диалекте. — Отвечаю, время ваще нет! Чо по делу, нах?

— Гобла нашего знаешь? — определился Наиль.

— Что, каждого? — удивился я, спрыгивая на землю: говорить «через дверь» не хотелось. — У Марика их штук десять, не?

— Он не гоблин, ска, он снага, — уточнил Гвоздь. — Гобёл — это погоняло. Умный дофига потому что.

Снагу по прозвищу Гобёл я не знал, но — кивнул, мол, продолжай.

— Звонил он, с раёна.

Звонил? Это было уже серьезно.

Ваня Йотунин, конечно, привык звонить по мобильнику с той же легкостью, с какой заклинал инфолинии в своем родном мире. Однако Ваня — обеспечен, а по меркам уличным — даже богат. Так что одно дело — когда звоню я сам, и совсем другое — когда дорогой мобильной связью пользуется кто-то из уличных бойцов.

— Теперь — внимательно, — это я сказал Гвоздю.

— Пацан один, не местный. Не то, чтобы совсем, а не с нашего раёна, — близко к тексту пересказал снага. — Хочет странного. Красный мел, черные свечи, духов мосол. Стремно, ять.

— Ритуал? — раньше меня догадался Зая Зая.

Брать сектанта решили втроем. Почему — не спрашивайте. Не отвечу.

Ладно, эти двое — что снага, что недалеко от того ушедший урук, как дети, честное слово! Меня-то какой леший понес с ними за компанию? Отчего было не позвать, например, Кацмана, или не взять с собой кибернетического корнета?

А, все равно потом скажут, что он был один, а нас — четверо…

Доехали скоро, встали на стыке Губкина и Мамадышского тракта: там в моем мире расположена Советская площадь, здесь же ее нет — ни Советской, ни какой-нибудь еще. Так, чахлый скверик, заросший непонятного вида деревцами и кустиками.

Из-за одного такого куста и вышел на свет… Нет, не сектант. Снага по имени Гобёл: сначала решили подхватить его, как видока и еще одну боевую единицу.

— Дарова, братан, — Гвоздь протянул руку, второй снага ту пожал.

— Здравствуйте, — это Гобёл уже нам. Сказал крайне вежливо, и рук не тянул: все верно, не про его честь. Я ведь не абы кто уже, а целый Глава клана!

— Привет, — ответил я, сурово сдвинув брови. — Запрыгивай. Гвоздь, открой дверь-то!

Вниз по Губкина катились медленно: миновали казармы военной компании, потом знаменитый Красный Магазин — не потому, что дом из кирпича, а из-за лютой поножовщины, случившейся как-то на местной свадьбе. Все, городские дома кончились, начались пригородные хибары.

— Вон тот дом, ять, — уверенно сообщил Гобёл, тыкая пальцем в стекло.

— С красной крышей? — решил уточнить я.

— С ней, нах, — согласился снага.

— Братан, тормозни чуть поодаль, — попросил я урука. — Выждем. Мало ли, вдруг кто…

— Да он, походу, бухой, — обрадовался Гобёл непонятно чему.

Я посмотрел в ту же сторону, что и снага.

— Наш, — спросил его, — кадр?

Парень вышел из дома — того самого, с красной крышей, и, шатаясь под тяжестью выпитого… В общем, шатаясь, двинулся в сторону улицы, а значит — и в нашу тоже.

— Очень похож, ять, — поделился Гобёл. — Ля буду! Валим? — откуда-то изнутри куртки был извлечен нож: огромный, блестящий, больше всего похожий на внебрачного сына Лоры Мачете от Басавеша Кхукри. Или наоборот.

— Я те дам — валим! — Гвоздь обещал, Гвоздь дал: подзатыльник. — А поговорить?

— Эт' можно, — важным голосом согласился второй снага. Устрашающий пыщак пропал, вместо того появились черные пластиковые стяжки — между прочим, последний писк полицейской моды. Я кивнул уважительно: однако, подготовка.

Оба снага вышли в одну дверь — даже не по очереди, а сразу вместе. Видно, опыта им было не занимать.

— Слы, пацан, — обратился Гвоздь к мутному парнише. — Откуда будешь?

— Во коммен зи херр? — Гобёл зачем-то перевел фразу на кхазадский шпракх. Мне, правда, показалось, что последние два слова прозвучали как одно: «зихер» или как-то так.

— Яаааа этооо… — странненько протянул парень. — Туттаааа…

Не, и на эльфа, вроде, не похож.

Дальше было просто — если смотреть со стороны.

Гвоздь толкнул пьяницу легонечко, будто случайно, Гобёл совсем незаметно подставил ногу.

— Эй, народ! Тут человеку плохо, нах! — заорал на всю улицу Наиль, уже подхватив падающего подмышки.

— Да всем пох! — так же громко ответил Гобёл. — Давай, что ли, в больничку?

Через полминуты искомый — возможный — сектант уже лежал на полу пассажирского отделения — качественно, пусть и неаккуратно, упакованный при помощи черных стяжек.

— Клиент готов, — радостно заявил Гвоздь, ставя на того ногу — навроде победителя, попирающего трофей.

Результат — вот он, а ведь сам я почти не шевелился. Хорошо быть боссом!

В темноте (прикрытые занавесками окна), а также прохладе (воздуходувная система) салона парню явно полегчало.

Фигурант приподнялся — насколько мог, и встретился глазами с участливым взором белого урука.

— Вы, ска, кто такие? — как бы удивился пленник.

А вот я по глазам понял: узнал. Минимум Заю Заю, но — сразу.

— Это ты, ять, — я отвлек внимание на себя, — кто такой?

Гобёл вылез на том же перекрестке, что залез, и ушел в те же кусты, из которых перед тем вышел. Первый снага пошел со вторым: что-то там Гвоздю надо было рассказать, или наоборот — спросить — вникать я не стал: утомился разбираться в бесконечных словоерсах а-ля-казаннан.

Сами попробуйте, например: «А чо, нах, в натуре, типа?». И в ответ такое же: «Конкретно, ска, ять, нах!»

В общем, вышли оба, и ладно: трофей-то остался при нас! И даже не сильно поцарапанный, так, в плепорцию.

Ожил телефон, я взял трубку: тут не захочешь, а возьмешь, когда звонит целый полковник жандармерии! Конечно, это был Дамир Тагирович Кацман.

— Вы сейчас где, бойцы? — вместо приветствия спросил егерь. — И этот, фигурант — он при вас?

И откуда он все знает, хотелось бы спросить? Хорошо, что спрашивать было некого, все равно вопрос получился дурацкий.

— А ничего у вас тут, — здоровенный киборг разместился в пассажирском салоне барбухайки без особого труда. — миленько. Закрасить стекла, намалевать на бортах «KHLEB» — сразу выйдет не машина, а оперативный штаб. Мечта наружника!

Ох уж мне этот державный юмор… Ладно, пусть.

И вот киборг допросил задержанного.

— То есть, ты, подданный Шулаев, — резюмировал майор, — готовил ритуал мужской силы?

— Для тренировки, — почти пришел в ум рекомый. — На кошках.

— На кошках? Значит, — решил снова уточнить егерь, — супротив разумных жителей Державы Государя нашего отнюдь не злоумышлял?

— Да что вы! — возмутился, наконец, пленный. Или задержанный? — Против каких еще «разумных»? Да чтобы я, да человека!

К этому времени он уже был поднят на ноги, усажен в кресло и обращен к светлому лику опричного начальства.

— А эльфа? — вмешался я, уловив невербальный сигнал. — А снага, гоблина, урука?

Ох, неспроста задергался. Ох, быть еще беседе!

— Если кто способен поднять скальпель на кошку, — как бы в пространство заключил Зая Зая, — тому и до гоблина недалеко. А там — уже как посмотреть.

— В любом случае, — майор дожимал фигуранта виртуозно, будто пожилой милиционер еще того, моего, мира, да с огромным стажем работы в хулиганском квартале, — ритуал мужской силы — есть чернокнижье презлейшее. Боюсь, придется нам с тобой, подданный Шулаев, поступить по закону. Знаешь ведь, как это?

Парень, все же, панике поддался: стал дергаться, бросать по сторонам напуганные взгляды, что-то изображать лицом. Я вдруг подумал, что наш фигурант куда как непрост — куда сложнее, чем пытается казаться.

— Выбор-то у тебя есть, — Кацман прищурился ехидно: насколько последнее позволяла почти железная рожа киборга.

Юноша воспрял: как мне тут же показалось — зря.

— Например, я могу отрезать тебе голову, вот прямо сейчас, — поделился егерь с незадачливым вивисектором. — Или отравить свинцом. Интереснее всего, конечно, сжечь, — изнутри левой руки киборга полез наружу пламевод огнемета.

— И это весь выбор? — глядите-ка, а парень-то еще держится!

— Еще можно сдать тебя в Стражный Замок, — егерь дал знак — изобразил что-то такое железной рукой. Зая Зая понял по своему, но правильно: заложил крутой вираж, после чего резко остановил барбухайку. — Кстати, вот он.

Встали мы удачно, прямо у подножия Лысой горы — с той ее стороны, с которой в обоих мирах был выстроен дом купца первой гильдии, господина Кекина.

— Решим только, в качестве кого, — теперь я уже видел: майор нагнетает, имея в виду поставить парня перед выбором настоящим и окончательным. — Как ты думаешь, Ваня?

— Страшникам вечно не хватает подопытных. То есть, конечно, пациентов, — пожал я плечами, принимая правила игры. — То-то те будут рады! Вот только…

Опричная Ученая Стража — структура особая. Своего рода Держава-в-Державе, ребята опасные, непредсказуемые, не совсем нормальные. Это, как можно догадаться, тоже опричнина, орган карательный, следственный, даже надзорный, но в области совершенно отдельной — по части ученых разработок.

Не допустить, пресечь, устранить последствия — а то и верно, мало ли на что способна ненормальная ученая братия? И вот еще что: кто поймет людоеда лучше, чем другой людоед? В общем, репутация ОУС, они же Страшники, они же насельцы Казньской Лысой Горы была крайне неоднозначной, и вполне заслуженно.

До усрачки страшно, вот какая.

— Только — что? — майор смотрел уже на меня, сощурился недовольно, но мелкие бесенята так и прыгали в электрических зрачках.

— А отдайте его мне! — попросил я. — Можно подумать, одному только Замку нужны эти, ну, Вы поняли. Экспериментальные образцы.

— Не знаю, Вань, — усомнился Кацман. — Как-то не по закону. Задержанный же!

— Какой еще, — удивился я, — задержанный? Кто его задерживал? Где запись в журнале, кто свидетель? Где вот это вот «по существу заданных мне вопросов…»?

— Вроде как и не было никого? — обрадовался егерь. — А забирай! Нам же меньше мороки. Бумаги всякие еще — да, забирай!

Фигурант поступил образом наилучшим: тихо выпал в обморок, в нем и оставался до самого нашего прибытия на земли дормитория «Сон Ильича».

— Размести его где-нибудь, — приказал Кацман Радомирову, передавая подданного Шулаева с рук на руки. Буквально: в себя тот еще не пришел, благо, силушки богатырской обоим киборгам было не занимать. — И дверь запри. Снаружи.

— Значит, в хибару к костям конетваров, — решил корнет.

Я посмотрел на младшего опричника подозрительно: этот-то с чего в рифму заговорил? Да еще в такую же, как… Вы ведь помните? А, даже если и нет!

А потом мы взяли, да и поехали в полицейский околоток — в самый главный, тот, в котором лично мне бывать еще не доводилось.

— Полицейские, конечно, будут против, — рассуждал как бы сам с собой егерь, — моего, скажем, визита… Только куда они денутся!

— Дамир Тагирович, — кстати подольстился я. — А расскажите! Интересно же!

— Что тебе, — спросил киборг, — рассказать, Ваня? И о чем?

— Ну, как вы это. Капитан, хоба! — и майор!

— Слушай, ну хоть ты бы не подкалывал, — расстроился то ли егерь, то ли опричник. — Можешь ведь нормально говорить, как образованный! А все будто снага… Спасибо, хоть, не «в натуре, нах»!

Спорить тут было не с чем: пришлось молча согласиться, себе же пообещать как-то следить за тем, что местные называют словом «базар» — не имея в виду торговые площади. Я и вправду стал говорить как-то… Простенько. Даже с самим собой, даже мысленно, и тенденция эта уже пугала.

— В командировку, — ответил, наконец, майор, — я поехал не только за званием. Майора-то мне дали образом внеочередным, мимо всякой выслуги… За полковником поехал, по опричной линии.

Я кивнул важно — знаю, мол. В курсе.

— Полномочия, Ваня. Штука такая — лишней не бывает! Ты ведь, — егерь глянул на меня как бы испытующе, — понимаешь, что внутри той же опричнины могут быть разные службы?

— И даже службы внутри службы, — согласился я. — Разные чины, субординация, зоны ответственности. Интересы.

— Тебе так куда лучше, Глава, — подколол киборг. — Продолжай в том же духе! А то, понимаете, «хоба!»

— Так вот, тебе скажу, и другу твоему, — Зая Зая хоть и вел себя тихо и смирно, что называется, не отсвечивая… Сидел-то он в той же машине, что и мы двое! — Скажу, что в последнее время кое-кто взял слишком много власти. Варяги! — Киборг чуть не сплюнул. — Линейная, понимаешь, жандармская экспедиция! И, вроде как логично — Казнь, все-таки, крупный транспортный узел. Сибирский тракт!

— Что-то у Вас, господин майор, эмо-блок барахлит, — перебил я. Наглость, конечно, но как-то мне не очень понравилась разговорчивость егеря — быть спокойным, как удав, ему шло куда больше. — Или как он там называется? Который об контроле эмоций?

— Уфф, — шумно выдохнул киборг. — А ты ведь прав! Сейчас, погоди, это на полминуты. — Майор будто ушел в себя. Мы с Заей Заей переглянулись: настолько, насколько это было возможно через зеркало заднего вида.

Я решил перехватить инициативу: заодно, дать офицеру время оклематься.

— Если я правильно понимаю, — начал я осторожно, — арест Пакмана — часть той же интриги?

— Верно понимаешь, — Кацман уже справился с засбоившим блоком и вновь стал спокоен. — Только не арест, задержание. Разница, все же, есть.

— Ну, не знаю, — протянул я, — в чем тогда эта самая разница. Как по мне, так «слово и дело»…

— … на каковое у линейного штаб-ротмистра попросту нет права, — закончил за меня майор. — Так, конечно, есть, только в смысле «подданный перед властью», но никак не «власть перед подданным». Донести — обязан, предъявить — никак. Особенно по таким статьям, тем более, по их совокупности.

— Интересно девки пляшут, — ответил я задумчиво. — Что-то мне подсказывает, что сам Пакман линейщикам интересен не был.

— Не был, — согласился егерь. — Им нужен был я. Вернее, скажем так, некие неприятности, которые у меня обязательно бы возникли, отправься я выручать старого друга Иватани в своем прежнем качестве и при иных полномочиях. Малость не рассчитали, господа линейщики.

Я вдруг почуял недоброе: будто проснулись прогностические способности. Что-то такое приближалось, вот-вот, буквально.

— Дамир Тагирович, — решился я, все же, еще на один вопрос. — Чем плохи линейщики? Кроме того, конечно, что их интересы идут вразрез с Вашими?

— Варягам плевать на все, кроме дороги, — пояснил Кацман. — Вообще на все, совсем. Стоит им оседлать сервитут — а это сделать куда проще, чем кажется — так в Казни останется только Сибирский тракт… И домик станционного смотрителя. Большой такой домик, приличный, серого бетона.

Мне показалось, или тот же эмо-блок снова дал сбой?

— Знаю домик, — согласился я. — Видел. Бывший вокзал?

— Или будущий, — ответил егерь. — Между прочим, твоя третья недвижимость тоже… Элегантным движением опричной руки стала бы собственностью уже не твоей! Новые вопросы возникают именно так: неожиданно, невовремя, иррационально.

Но тут, строго по законам жанра, раздался телефонный звонок: звонили мне.

Я взял трубку, выслушал шефа — да, на той стороне связной линии оказался Колобок. После чего охренел — не Пакман, я сам!

Прервал связь. Чуть помолчал.

— Что там? — первым не выдержал Зая Зая.

— У нас, — я порадовал собравшихся и едущих вместе, — новый синий мешок. Вы не поверите: на этот раз — галадрим!

Глава 18 Движимое и недвижимое

'Между титулярным советником и коллежским асессором разверзалась

бездна, мостом через которую служил какой-то диплом.'

Иван Гончаров, переводчик

[От героя. Сервитут Казнь. 6 августа 1985 года, среда.]

— Галадрим — это серьезно, — Кацман не то, чтобы удивился, скорее — проявил интерес. — Это очень серьезно, и сам случай, и в смысле последствий. Это тебе не наши, исконно-посконные, доморощенные, лаэгрим! Откуда он хоть, этот остроухий труп?

Я так и знал, что Гил-Гэлад не пропустит эту реплику мимо призрачных своих ушей.

— Я тоже, — зримо соткался призрак владыки, — остроухий. И тоже неживой. И, кстати, еще и галадрим!

— Извините, владыка, — вежливо повинился егерь. — Но как его еще назвать, если он труп и он остроухий? Это не значит, что все эльфы — трупы, вы же понимаете!

— Чуть больше уважения, — резонно ответил Гил-Гэлад. — Самую малость.

— Договорились, — я подумал, что Кацман шутит, но нет, он оставался необычайно — даже для себя — серьезен.

Я подумал вдруг, что киборг как-то поменял настройки сбоившего эмо-блока. Например, выкрутил тот на на полную мощность!

— Так нам что, — напомнил о себе Зая Зая, — вертаться взад? В полицию — не едем?

— В полицию, — в тон возразил киборг, — едем, ждут же. Надворный советник Лысый — не тот человек, чтобы с ним можно было вот так, запросто: хочу — приеду, не хочу — сиди, жди меня зря. Он памятлив: затаит.

Киборг увидел что-то за окном: что — не сказал, но смотрел в ту сторону Дамир Тагирович минуты две.

— Кстати, — он наконец отвернулся от окна, — при полицейских нового покойника не обсуждаем, не надо. После объясню, хорошо?

— Про эльфа — понял, — ответил я сразу.

— Вот всегда бы так, — киборг вроде порадовался, а вроде и нет.

— В морг, как я понимаю, потом? — я уточнил на всякий случай: и без того все было ясно. — Сразу после полиции?

— Если, — киборг сверкнул электрическим глазом, — ничего не случится по дороге. Сами знаете, бывает.

— Сервитут, — мы согласились хором.

Здание полицейского управления, или, местно говоря, околотка, внушало: стрельчатые окна, мощные стены с контрфорсами, высокие крыши, на каждую из которых так и просилась мрачная горгулья, красный кирпич как основной материал — из-за него готическое здание казалось каким-то даже нарядным и неуместно веселым.

— Что-то оно мне напоминает, — мы вышли из барбухайки и сейчас стояли немного поодаль от здания. Подходить ближе пока не стали: пережидали очередной приступ активности сотрудников: прямо сейчас те разбегались в разные стороны, что твои тараканы из-под тапка.

— Обед, не? — уточнил Зая Зая. — Перерыв?

— Поесть бы не помешало, — я погладил себя по отвратительно впалому животу: ни мощи, ни запасов, ни обаяния, — но я сейчас о другом. Здание, на что-то похоже, и не пойму никак, на что именно.

— Тут строили храм, — пояснил Кацман. — Большой, красивый, новый. Не получилось.

— А чего? — удивился я. Тема отношений местного населения с Богом с большой буквы и богами с букв помельче интересовала меня уже всерьез.

— А ничего. Выбрали неподходящее место, — покивал каким-то своим мыслям егерь. — Источник силы был, и довольно мощный, но текла она здесь как-то не так. Сила должна исходить, вроде, только от Отца, а здесь — и от Отца, и от Сына? Непонятно.

Мне зато было все ясно: филиокве. На Земле я успел пожить добезцаря — даже дольше, чем при народной власти, там же, хотел ты или нет, а в церковь ходить приходилось, поскольку «как это — веры не православной? А на костер, в очищение?».

Здесь, получается, католиков или не было вовсе, или христианская церковь не успела очень уж разделиться, но костёл — а перед нами был именно он — отчего-то оказался выстроен.

Я задумываюсь иногда: вот Ваня Йотунин — единственный ли он пржесидленец на всю Твердь? Некоторые местные явления, предметы, прямо повороты истории слишком напоминают внешнее влияние, где точечное и аккуратное, а где — со всего размаху широкой души. Русской души, уточню.

— Церкви церковь не подошла, — нечаянно схохмил майор, — полиции же, как здание — вполне. Жил тут один лаэгрим, Менжинский. Был весьма толковым полицейским. Жаль, погиб довольно молодым — в перестрелке с бандитами.

Ну точно, пржесидленец, и не потому, что поляк. Здесь, в этом мире, эльфы не носят польских и прибалтийских фамилий! Просто не сложилось.

— Все, идем, — потребовал киборг и первым подал пример. — Все разбежались, а Лысый — он точно на месте.

— Почему? — спросил я из чистого любопытства.

— Язва у него, проклятая, — сообщил куда-то вперед себя егерь, но я услышал. — В смысле, результат проклятия, не лечится. Так что — диета.

Вдруг вспомнилось, что на давешней свадьбе финансовый разведчик пил из одного и того же стакана только нечто белое. Молоко? Сливки? Антацид? Видимо.

— Ну? — нетерпение проявилось только в словах, голос егеря остался ровен. Двинулись: мы с майором, Зая Зая остался при машине.

[Чуть позже, в управлении]

— В целом, мне все ясно, — согласился я час спустя. — Сотрудничать — в таком ключе — я готов, и за себя, и за клан.

Ох, и стоил же мне «такой ключ»… Нервов, времени, всего!

Господин надворный советник пробовал давить — вот так, сходу, просто поставив условия. Я отбивался — просто как мог, но получалось так себе, не очень. Порядок бьет класс, четыреста лет опыта пасуют перед мастерством оперативной вербовки.

Я уже понял: Лысый все еще видит во мне пацана с раёна. До Главы клана нам с ним работать и работать — тем более — до Уважаемого Главы клана. Поэтому говорить с полицейским я старался как можно более вежливо.

— Разрешите задать еще один вопрос? — спросил я аккуратно.

Надворный советник не улыбнулся, только посуровел еще больше, но я все равно понял: доволен. Хорошо, когда непонятная для местных раскладов фигура превращается в просителя!

— Задавайте, Йотунин, — милостиво дозволил полицейский.

Я постарался незаметно вдохнуть: набрать в грудь воздуха. На то, чтобы задать нужный мне вопрос, надо было, для начала, решиться.

— Что Вам, господин надворный советник, известно о Земле?

Ожидал всякого: вокруг ведь здание, хранящее память носителя нетипичной для лаэгрим фамилии, эльфа Менжинского. Явного, как уже говорил, пржесидленца!

— Земля? — нахмурился полицейский: верно, пытался понять, о чем это я. — Ну, почва, грязь — из нее растет хлеб, то есть, зерно.

Лысый глянул искательно: я терпеливо выжидал.

— Еще так можно сказать о территории. Недвижимом имуществе.

Ясно не стало — по крайности, мне.

— Совсем не по нашему ведомству, Ваня! — Теперь полицейский недовольным не только выглядел, но и был.

— Иван Сергеевич, если позволите, — а то знаем мы эти заходы. Ваня, Ванька, Ванёк — не годится, не шпана подзаборная, серьезный чело… тролль: Глава клана, алхимик, служитель науки!

— Иван Сергеевич, — будто процедил сквозь зубы Лысый. — Но это все равно не по нашей части.

— Вы, Игорь Семенович, упоминали землю в несколько ином ключе, — я решил, все же, пояснить: вот только ссоры, рожденной из непонимания, мне не хватало. — Спрошу иначе. Кто из вас служит на Земле?

Тут в кабинет и вошел жандармский полковник Кацман. Дело сразу же пошло на лад.

— Привет, — а, так эти двое были знакомы, и неплохо!

— И тебе не хворать, — полицейский не-полковник поднялся из-за стола.

Коллеги обменялись рукопожатиями. Или они смежники, а не коллеги? Неважно.

— По случаю, слышал последний вопрос, — сообщил Кацман.

— Знаем мы этот случай, — проворчал полицейский чин. — Называется — «направленные микрофоны высокой чувствительности».

— А если даже и так? — удивился жандарм, он же — егерь. — Не из праздного интереса. Служба! Так, вот, Ваня, — обратился киборг уже ко мне. — Или Иван Сергеевич, если настаиваешь. С землей этой все куда проще, чем тебе кажется.

— Это Вам, Дамир Тагирович, кажется, что мне кажется, — начал я.

— Я тебе говорил уже, — ехидно уточнил егерь, — что казуистика — не твое? Так вот, говорю сейчас. Проще надо быть, Глава, проще!

Короче, оказалось, что кто-то, работающий на земле — это попросту нижний полицейский чин. Или кто-то чином повыше, но слегка из себя кокетливый. И никаких других миров.

Про последнее, впрочем, никто не сказал, и сам я не стал уточнять тоже. Дураков ищите в зеркале!

— Господин полковник, — сообщил Лысый, — явился. — Можно и поговорить.

— Можно, если всерьез, — ответил Кацман.

Моего мнения эти двое спросить забыли — ну и пусть. Надо — поговорим. Знаете, кого обсуждали, вернее, что?

Эх, никогда не умел держать пауз! Нате, офигевайте.

— Ваш, господин Йотунин, клан, — начал полицейский после паузы, — стал уже притчей во языцех. И заодно — источником геморроя размером с кулак! Для всех, имеющих отношение.

— Когда это, — поинтересовался я хмуро, — он успел? Возрожденному клану без году неделя, да и то, бумаги…

— Оформлены не до конца, — вступил Кацман. — Вот именно! И имущество это, то ли твое, то ли клановое — ты бы определился уже, что ли! Стратегический объект, между прочим, так и чешутся руки изъять!

— Куда, — напрягся я, — изъять?

Мысль о том, что за неизвестное пока имущество — скорее всего, недвижимость, раз уж объект — надо бороться до конца, появилась как-то сама собой.

— В доход державы, куда же еще, — поддержал егеря полицейский.

Слушайте, да я сам уже запутался, кто он такой, этот Кацман!

Добро бы у него было одно и то же звание по обеим линиям, так ведь нет! Егерь — то капитан, то теперь вот — майор. Опричник — то ли временный полковник, то ли настоящий.

Давайте, он теперь все время будет полковник жандармерии? Тем более, что егерем я не наблюдаю Кацмана уже довольно давно. Опять же, полковник — это солиднее как-то, это звучит!

Вот я сижу, смотрю… Вернее, перевожу взгляд с одного там надворного советника на уже окончательно полковника, ловлю ртом воздух — навроде рыбы, которую достали посмотреть и позабыли засунуть обратно в аквариум.

— Ваня, погоди-ка, — будто вспомнил что-то Дамир Тагирович. — Ты что же, и это запамятовал?

Надворный советник, все это время просидевший в начальственном кресле, вдруг поднялся на ноги. Подошел к окну, выглянул. Заговорил, нарочно стоя ко мне спиной.

— Вы, Иван Сергеевич, бухать изволите? Провалы в памяти? Агентура не лжет?

Я промолчал. Ничего не ответил и полковник — спрашивали-то не его!

— Так вот, имущество, — полицейский все еще говорил в сторону окна, потому звучал глуховато, но понятно. — Не представляю, как о таком можно было забыть!

Нет, это не мне лень выдумывать. Это у них у всех такая привычка: если надо сделать паузу, идут к окну и внимательно в то смотрят, будто есть там, за окном, что-то хорошее. Потом еще и говорят так: с тобой, но будто тебя здесь нет.

У кого «у них»? Ну, у этих, людей государевых. Полиция, опричнина, даже Пакман, который не первое и не второе! Сами вы стереотип, все так и было, чтобы мне больше моста в жизни не выстроить!

И тут до меня дошло: мост, ну конечно! Тролль я или нет, в конце концов? Нет бы нет, а так ведь тролль!

— Да все я помню, — решился ткнуть пальцем в небо: вдруг попаду. — Мост через Казанку, тот, по которому ходит травмай.

Не в пример прошлому разу — попал.

— Стоило тогда, — полицейский так удивился, что даже повернулся лицом в мою сторону, — дурака валять?

— Не в этом дело, — я сделал вид, будто так и было задумано. — Для начала, это не совсем мое имущество. Недвижимость клана!

— Записано сразу и на тебя, и на клан, — парировал Кацман. — Значит, твое. И потом, голову-то включи! Кто, кроме тролля, может быть настоящим хозяином моста?

— Дайте подумать, — наморщил я лоб. — Другой тролль?

— И многих Вы, Иван Сергеевич, — ехидно уточнил надворный советник, — знаете клановых троллей, живущих в сервитуте Казнь? Не временно, а, так сказать, на постоянной основе?

— Кроме себя — ни одного! — честно ответил я.

Ну, как «честно» — уверенно. Неизвестно ведь, какие дела вел с соплеменниками тот, прежний Ваня Йотунин, который как-то ведь дожил до моего пржесидления и всего, что с тем оказалось связано!

Тем временем, полицейский отошел от окна, вернулся в кресло и достал зачем-то пистолет: большой, черный, весьма огнестрельного вида.

Опричный жандарм — напротив, со своего сиденья поднялся и занял место у окна. Хорошо хоть, сразу встал лицом ко мне.

На надворного советника я теперь косился опасливо: когда при мне начинают размахивать штукой определенно смертоносной, я пугаюсь. Когда я пугаюсь, я творю всякую дичь — благо, до последнего дело не дошло.

— Что? — спросил полицейский, извлекая из ящика стола тряпицу, ветошь, ершик… — Люблю чистить табельное. Разбирать, чистить, смазывать, собирать обратно — оно как-то успокаивает, что ли.

— Обрати внимание, — посоветовал Кацман от своего окна. — Господин Лысый чистит оружие только при своих. Это тебе так оказывают доверие — цени!

Я немедленно принялся ценить — и делал это ровно до тех пор, пока вычищенный и смазанный пистолет не вернулся в кобуру, набор же для чистки — обратно в стол.

— Ты, Ваня, одного не понимаешь, — полковник смотрел на меня с видом, который я немедленно обозвал про себя «сейчас поймешь». — Ответственность. Твоя, как Главы, и даже как отдельного подданного, владеющего имуществом!

— За что? — Поинтересовался я. — Или… За кого?

— Вот именно! — Это уже был обратно полицейский.

Ощущал себя героем визио-постановки про работу атлантической полиции: те тоже постоянно делятся на доброго и злого полицейских. Эти двое, правда — ради разнообразия — поделились на доброго и доброго.

— На мосту и при нем, Ваня, работает уйма народу, — продолжил Кацман. — Одной охраны человек десять, а еще орки, снага, пара гоблинов! Благо, объект сей — штука весьма прибыльная, и эти твои подчиненные могли бы сидеть так еще лет пять, и неплохо кормиться.

— Почему — могли бы? — Тупил я отчаянно, но поймите меня правильно: не каждый день узнаешь, что тебе подчиняется небольшой, но серьезный, боевой отряд.

— Потому, — голос надворного советника, — что мост надо содержать. И не только его, все хозяйство: чинить, красить, патроны покупать, в конце концов!

— Кто мешает парням делать то же самое самим, без моего участия? — ненавижу ситуации, в которых смысл происходящего, очевидный для всех окружающих, ускользает от тебя самого!

— Йотунин! — сардонически усмехнулся киборг. Видимо, блок контроля эмоций снова дал сбой, если не отключился совсем. — На пересдачу!

Я посмотрел на полковника как на умалишенного. Тот, верно, и сам понял, что слегка перегнул палку.

— Ваня, ну ты же сдавал этот экзамен, и преотлично сдал, лучше всех на курсе! — эти двое перестали чередоваться, и говорил теперь только жандарм. — Как ты думаешь, станет ли кто-нибудь заключать подряд с кем-то, помимо владельца недвижимости? На тот же самый ремонт моста, например.

— Нет, конечно, — совсем уже смурно ответил я. — И патронов не продаст абы кому, тем более, что там стоит очень крупный калибр.

— Да! И вот, представь: пролет обветшал, патроны кончились, какая-нибудь тварь, необязательно двуногая, явилась в силах тяжких. Персонал разбегается, мост поломан, связи с тем берегом, считай, нет, — пугал меня Кацман. — Как ты думаешь, кого назначат виноватым те же самые жандармы линейной экспедиции?

Да чего уж там — и без того все оказалось понятно!

— Значит, — согласился я обреченно, — пора ехать на объект. У меня, правда, один вопрос.

— Всего один? — полицейский сделал удивленное лицо. Получилось у него это куда лучше, чем до того — у киборга. Правильно, надворный советник-то не из железа, даже частично…

— Да, один, — я непреклонно наклонил голову, будто собравшись бодаться насмерть. — Я ведь уже бывал на мосту. Даже переезжал через него, и не раз! Отчего никто не признал во мне хозяина?

— Ваня, вот скажи мне: правду ли говорят, что у лесных троллей весь интеллект — в волосах? — поинтересовался жандарм.

— Врут, — ответил я. — Это шерсть!

— И? — протянул Кацман. — Вот ты эту свою шерсть удалил. Остриг, опалил, чем-то намазал, тут неважно. Скажи, насколько ты старый похож на себя нынешнего? Насколько просто стало признать в лысом Ване того же Ваню, но шерстяного?

Что интересно — дикое, небывалое, отвратительное хамство сошло мне с рук. Мой следующий поступок остался вообще без последствий, хотя сам я ожидал… Да чего угодно, но все равно — нарывался!

— Сами вы шерстяные, — я ловко вспомнил кусочек воровского кодекса, в этом мире похожего на знакомый мне мало не добуквенно — и то потому, что в ходу латиница! — если по масти. А Вы вот, господин надворный советник, еще и Лысый!

Глава 19 Геометрия вероятностей

'Логические предложения Кольварда: все вероятности равны 50%. Либо случится, либо нет.

Неосознанный комментарий: это особенно верно, когда имеешь дело с женщиной'

Артур Блох

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 9 августа 1985 года, суббота.]

Утро этого дня началось субботне. Спросите, почему? Наверное потому, что это суббота и была.

Этот я встретил в дорме — в который поехал после морга, то есть, института, то есть, со службы.

Вчера мне отчаянно хотелось в городскую квартиру. В ней почти тихо — не считая грузовиков, выезжающих на трассу по улице Губкина.

В квартире почти никого нет — кроме белого урука по имени Зая Зая, да и тот бывает там не каждый день.

В этом маленьком жилище меняется даже ответственность — та, что тяжким грузом лежит на плечах Главы клана. Немного отпускает, вот как: будто бы я снова обычный бурсак Ваня Йотунин, алкоголик и самогонщик, жизнь прекрасна и удивительна — если выпить предварительно. Ага, конечно. Типа, я помню, как это — быть просто Ваней Йотуниным!

Ехать на квартиру было нельзя, идти — тоже.

Да, та самая ответственность! Толпа людей, некоторые из которых нелюди, иные же — и вовсе дети, дома, уже готовые и только в процессе постройки, местные хтони, требующие выведения под корень. Дела Главы клана!

Несмотря на все умные и правильные мысли, накануне я бездельничал. Не сделал ничего особенного: честно говоря, даже не стремился — так и подумал, засыпая: а стоило ли вообще сюда ехать?

— Хуеморген, босс! — это был гном Дори, он же — Зубила, он же… Да и хватит с него.

Впервые на моей памяти гном обратился ко мне на шпракхе, пусть и в виде одного только слова. Или это два слова? Или три… Ты зачем так трещишь, о моя голова?

— Хаерле иртэ, — на татарском я ответил из принципа. Ибо нефиг! — Ты чему такой радостный?

— Ну так утро же. Солнышко, вон, день субботний для всякого отдыха! — жизнелюбие гнома выглядело тем страньше, чем подробнее я вспоминал его же поведение минувшими днями.

Знаете, когда что-то непонятно, надо сделать паузу. Остановиться, оглядеться, прислушаться.

Группа товарищей, заметая на границах зрительной памяти, делала вид, что прогуливается, нашим же разговором не интересуется совсем. Ясно, понятно.

— Так, — сказал я гному. — Все, вкурил. С чем заслали? Колись, делегат!

— Шёл бы ты, босс, — гном перестал кривляться и даже убрал с рожи туповатую радость. — Погулять. Хотя бы полдня, а?

— Опух, рыжий? — завелся я. — Ты кого… А, в этом смысле!

— В этом, в этом, — согласился Зубила. — Вэтомовее не бывает. Вот скажи: давно ли ты видел себя в зеркале?

— С утра видел. Вроде, — вспомнил я.

— И как? — гном говорил уже не радостно, но ехидно, хотя все одно улыбался.

— Да как обычно, рожа и рожа.

— Блин, да у тебя в умывальне темно! Свет надо включать! — я не знаю, откуда у кхазада-мужчины с собой взялось зеркало. Усы завивать, бороду расчесывать? Короче, зеркальце у Дори нашлось. Достал, повернул ко мне, стал тыкать в лицо.

— Вот, гляди, босс! — Зубила уже почти ругался. — Ты же не синий, ты серый, ять! На тебя же смотреть страшно, нах!

Верю, верю.

Сначала потому, что увидел себя в зеркале при полном свете — вот только что. Да, иных и в гроб кладут краше — уж мне-то поверьте, разбираюсь.

Потом и окончательно — потому, что если взрослый кхазад в волнении перешел на снажий вариант русского — дело, значит, совсем труба.

— Погулять, говоришь, — я сделал задумчивый вид. Мысль об отдыхе, однако, захватила меня целиком. — Можно!

— Тогда хорошо, босс! — и подмигнул так, хитренько. — Наиль все устроил!

— Что именно? — напрягся я не зря. Сами подумайте — что может устроить снага в меру своего понимания? Сервитут устоит — уже хорошо!

— Столик заказан, босс, — Гвоздь тихонечко подбирался к нам двоим и подошел уже совсем. — Отдельный кабинет! Цветы! Танечка!

— Хвалю за службу! — это я тоже решил подурачиться. А то что, им можно, а мне? Ване Йотунину, например, еще нет двадцати пяти! Ему хочется веселья — или пожрать, или поржать, и можно — все сразу. Вот только один вопрос.

— Так, стоп. Какая еще Танечка? — вдруг понял я.

— Та самая, ять! — обрадовал меня снага. — Которая кхазад, но не кхазад, на!

Вон, какая на улице красота!

Сказал тролль, четыреста лет боявшийся прямых солнечных лучей.

И вот мы с Таней шли такие по улице, держались за руки: не такая уж и большая разница в росте. Вернее, большая, но как-то пофиг.

— Тебе так намного лучше! — радовалась девушка. Раз, возможно, не в двадцатый, но около десятого — точно. — Не подумай чего такого, ты мне и мохнатым нравился, очень!

Знаете, как краснеют кхазады? Вот и я пока не знаю, потому, что Таня — хуман, и покраснела она по-человечески.

— Это еще что! — я выпятил грудь. — Подумаешь, полысел. Я же нарочно!

— Я знаю, ты говорил, — и глазками так хлоп, хлоп — вроде как, скромница. — Ой, а вот эта, ну, прическа?

— Мохавк, — ответил я. — Прическа называется «мохавк».

— Как у индейцев? — надо же, какая эрудированная барышня. Хотя — чего это я? Это гномье воспитание: девушки сначала читают все подряд, потом идут на войну, потом замуж — в произвольном порядке. Но читать — обязательно!

— Да, как у них, — милая, легкая, не имеющая особенного смысла, болтовня! Ах, как же я по тебе соскучился!

Всем нужно от Вани Йотунина чего-нибудь важного: денег, имущества, выполнения работы. Только девушка Таня радуется мне просто потому, что я есть такой на свете! Или мне так только кажется? Хотя знаете, что? Прочь подозрения! Буду радоваться жизни, пока получается.

— А как ты его стрижешь? — спросила девушка. — Стрижешь ведь?

— Не, это он сам! Сам отрастает, сам — наоборот. — Я посмотрел на барышню внимательно: Таня распахнула очи, приоткрыла рот. «Девушка в ожидании чуда».

Поднапрягся и выдал небольшой экспромт.

— Я долго не мог понять, что такое все время мешается в кровати, — начал я. — Навроде голубоватого порошка. Думал — может, с кожей чего.

Правильно, Таня, отодвинься и руку еще выпусти. Может, сама напугаешься да убежишь — ну его, мол, нафиг, с кожными-то болезнями!

Обрадовался я рано: руку-то она отпустила, но только ради того, чтобы ухватить меня за локоть. Стать, так сказать, ближе!

— Собрал порошок, сунул в спектрохроматограф — а это волосы! — я поспешил закончить рассказ, а то мало ли!

— О, майне либе! Какой же ты умный! Как же это удобно, — практично обрадовалась девушка. — Стричься совсем не надо. И твое средство, которое от роста волос — тебе нужно его патентовать и выпускать! Срочно, слышишь!

Умный — это про спектрохроматограф. А что я могу поделать, если этот прибор есть у меня на службе и я пока не придумал, как понятно сократить его название? Вообще я думал, что меня сейчас станут пугаться — или начнут жалеть, но нет. Девушка пользу увидела, девушке польза нужна!

Извивы женской логики меня когда-нибудь доконают, и случится это скорее, рано, чем поздно.

— Зачем? — я сделал вид, будто туплю. Мало ли, что она себе задумала?

— Любая гномья женщина, — стала горячиться Таня, — за такое средство отдаст… Минимум палец! С любой из ног!

— И зачем мне палец гномы? — это я так, вроде бы, удивился. — Мне бы лучше деньгами!

Все у этих кхазадов не как у людей. Уверен процентов на двести: будь на Танечкином месте человечка — из воспитанных людьми, а не как некоторые — мне бы уже пеняли глупостью, дурацкой мужской логикой, может быть — даже шовинизмом. Таня же! Таня!

— Какой ты славный! — обрадовалась девушка. — практичность — это так мило! Не то, что эти, — она нахмурилась, и кто такие «эти» я решил не уточнять. — Я, кстати, подумала.

«Кстати» она подумала, блин! Барышня-пулемет: перескакивает с темы на тему быстрее, чем я успеваю понять, о чем речь.

— Вот мы поженимся, я рожу тебе троих сыновей, — размечталась моя спутница. — Или лучше пятерых?

Хорошо, что мы не пошли в ресторан и сейчас я ничего, к примеру, не ел. Поперхнулся бы точно, а то и подавился.

— Лучше троих, — надо ведь было что-то ответить. — Если сыновей. И двух дочек.

— Да! — радостно согласилась негнома. — Ты не смотри, что я мелкая! Бедра у меня широкие, рожать будет легко! Дети вырастут здоровые!

А знаете, что? Смотрел я, слушал, и понимал — девушку несет и заносит.

И не просто так несет, и не на пустом месте заносит. Будто тянется от Танечки ниточка — тоненькая такая, прямо паутинка, и на втором конце — не знаю, кто, а главное — зачем!

— А как ты думаешь, они будут пушистые, как ты, или мелкие, как я? — девушка и не думала останавливаться. — А вот еще, слушай, тут…

Короче, я решился.

Для начала понял: хватит кошмарить барышню! Не надо внушать ей ложных надежд! Скажу, как есть — мол, не будет у нас с тобой счастья, и еще совру: не люба ты мне!

Да и связь эта, в смысле, ниточка — очень уж напоминает то, что сам я сотворил с памятным снага по имени Наиль. Странно это и непонятно, а значит — потенциально очень опасно. Не надо мне вот этого вот всего — и без того есть, чего бояться и от чего беречься.

Я открыл рот.

— Тань, а Тань, — сказал я. Слушай, тут такое дело, я…

— Да! — решительно заявила девушка. — Поехали к тебе!

[Квартира Йотунина, чуть позже.]

Сборник типовых инструкций, том второй, страница двести два. «Как очень стараться, но ничего не понять».

До меня-то мы доехали, это да. Поразмыслив, я решил везти девушку на сервитутскую квартиру: места, конечно, поменьше, но и любопытных глаз, и ушей… Вы поняли, взрослые же люди и нелюди.

Вот сидели мы такие на кухне, пили чай.

Вернее, пила Танечка: мне чаю совсем не хотелось, уж не знаю, почему — хоть в глотке и пересохло. И вот, значит, девушка напилась: отодвинула чашку в сторону.

— Ваня! — начала Таня уверенно. — Я ведь не дурочка, память у меня отличная. Я понимаю если не все, то — побольше многих!

Вариантов-то было, на самом деле, немного.

Первое. Местные карлы — в смысле, кхазады — научились как-то ловко вычислять пржесидленцев — таких, как я.

Второе. Таня откуда-то знала (именно откуда-то — общались мы после моего обновления всего несколько дней!) о том, что я не просто упокойщик, но целый некромант, хоть и пустоцвет. Это если в местных терминах.

Третье… Я подумал и решил — хватит.

— У меня, — задумчиво проговорила девушка, — из начерталки был высший балл. В отличие от некоторых, — и глазами на меня так: зырк!

— Да начерта она нужна, эта начерталка! — схохмил я. По-моему, получилось смешно!

— Вот-вот, ты и раньше так же шутил! — я понял, что девушка уже злится, и решил немного разрядить обстановку. Не получилось. — А она нужна! И именно тебе! В твоих обстоятельствах, ну, ты понимаешь.

Да хрен я что понимал! О чем еще могла идти речь?

— Варианты возможны, — эльфийский призрак не стал являться девушке, решив, для начала, достать меня. — Но, поверь тысячелетнему опыту дворцовых интриг…

— Это снова становится интересно, — мысленно ответил я. — То есть, ты, все же, тот самый эльфийский царь?

— Не тот самый, — смутился Гил-Гэлад, — но отношение имел, кажется. Не помню. Вот примерно так же не помню, как ты сам! И я как раз об этом!

— Память? — уточнил я.

— И провалы в ней — тоже, — незримо кивнул владыка. — Я ведь уже с тобой, потомок, вожусь некоторое время. Слушаю, смотрю, наблюдаю. Делаю выводы.

— Много, — усмехнулся я, — вывел?

Всякий раз, когда сильный некромант — или шаман… Я ведь уже говорил, что это почти одно и то же?

Так вот, всякий раз, когда я общаюсь с духом предка, вокруг нас норовит создаться временной карман. Этакий пик на ровной линии физического времени. Поэтому всякий мой диалог с владыкой, кем бы он ни был на самом деле, в мире физическом занимает доли секунды, длись такая беседа хоть минуту, хоть час!

Странное свойство времени. Свойство, которое можно было бы изучить — стань я в мои следующие двести лет темпоральным физиком и займись вопросом всерьез.

Потому и говорили мы так, будто вокруг никого больше нет — в известном смысле, так это и было, только не «вокруг», а «сейчас».

— Прилично вывел! — призрак сделал вид, будто рассержен. Вотще! Знаем мы эти заходы — своих эмоций у мертвеца нет, только заемные… И — имитация оных.

— Можно тогда выжимку? Самую суть? Выводы? — очень, очень мне надо было понять, о чем это Таня — или, хотя бы, попытаться понять.

— Смотри, потомок, — посуровел мертвый галадрим. — До того казуса, что с тобой произошел, у тебя была другая жизнь. Совсем другая! И я сейчас не о болезненном твоем бреде, какой-то «Земле», с которой ты якобы перенесся бестелесно на Твердь. Я про настоящую жизнь, не выдуманную!

— Ну, была и была, — я пожал плечами. Да, тоже мысленно. — Алкоголик, придурок… Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Сдох бы по синей лавочке.

— Если бы все было так просто, — покачал прозрачной головой призрак. — Знаешь, в той моей жизни, которую я не совсем помню, была у меня дворцовая стража. Полк левой руки. Это значит…

— Знаю, — кивнул я. — Разведка, контрразведка. Тайные операции.

— Хорошо, что знаешь, — спокойно отметил эльф. — И хорошо, что мне уже нет дела до источника информации. Будь я жив, да при власти — ух, я бы кое-кому показал!

Да, я сразу понял: ничего хорошего меня бы не ждало.

— Термин «операция прикрытия» тебе ведь тоже знаком? — уточнил владыка. — Да? И отчего я не удивлен… В общем, чем больше я узнаю о том, прежнем, Иване Сергеевиче, тем сильнее мне кажется — это все именно она и есть! Операция прикрытия длинною и объемом в жизнь.

— Дела клана? — предположил я.

— Убитого клана, — согласился Гил-Гэлад. — И всего, что с ним связано. Но об этом я еще подумаю.

— Думай, — разрешил я. — Только надо бы решить: что мне делать сейчас? В смысле, с Таниными намеками?

— А то же, что и всегда, потомок! Ты ведь взрослый тролль, неужели сам не найдешься? Она намекает — и ты намекай, мол, все понимаю, но погоди, не время!

— Таня, знаешь, — сообщил я в реальный мир.

Время послушно отмерло и возобновило свой бег.

— Я знаю, что ты знаешь. Но поверь мне, пожалуйста — сейчас еще не время!

— Это я вижу, — вздохнула девушка. — Сейчас не время. Тогда тоже было не время, но ты, хотя бы, действовал!

— Можно подумать, — деланно огорчился я, — я сейчас ничего не делаю! Сама же видишь: занят! По горло!

— Готовишь базу, понимаю, — девушка спорить не стала, но посмотрела грустно. — И что я тебе сама говорила — помню. А так — друзей ты забросил, со мной видеться совсем перестал. Бегаете с этим твоим орком по округе, как взмыленные! С ума сойти: мой Ваня — на побегушках у опричника. Я все понимаю, но не до такой же степени!

Ох, и за что мне все это? Кажется, я — не нарочно и по незнанию — влез в самую глубину каких-то таких событий, что вылезать придется долго, сложно и не факт, что получится. В крови, грязи, страданиях. Этакие метафизические роды, чисто древний эллинский обряд: появление на свет обновленного Вани Йотунина!

— Расскажи мне, кстати, — потребовала девушка, — как прошел контрольный ритуал?

— Никак, — ответил я. — Не было никакого ритуала. Пока не было!

— С огнем играешь, милый, — грустно улыбнулась псевдогнома. — Это сейчас ты на коне, к тебе все хорошо относятся, ни в чем не подозревают. Так будет не всегда! Дам тебе совет…

— Я тоже, — вновь соткался из воздуха дух эльфийского царя, и снова невидимо для Тани. — Посоветую. Внимательно слушай то, что она тебе скажет, и потом с кем-нибудь обсуди. Например, с этим, железным, который опричник, жандарм и кто-то там еще. И ниточка! Про ниточку не забудь! Как легализовать это твое знание, мы как-нибудь придумаем.

— Обратись к полковнику, — посоветовала Таня. — Напросись на контрольный замер вероятностей — надо исключить саму мысль о том, что ты можешь быть как-то причастен к тому, что происходит. Трупы эти, сектанты — боязно мне, Ваня! И больше всего — даже не за тебя самого, друзья, клан — отобьетесь. Главное — как бы кто не подумал, что ты как-то можешь…

— Так я и не при делах, — спокойно перебил я: потому, что действительно был не в курсе. — Чист, аки слеза младенца!

— Это я знаю, — согласилась девушка. — И ты знаешь. Осталось одно: сделать так, чтобы об этом узнал кто-то еще. Кто-нибудь посерьезнее вчерашнего бурсака и сегодняшнего Главы клана, мелкого клана, Ваня, мелкого. Уж прости.

— Ритуал проведем, — пообещал я. — Вот согласуем с Кацманом время, место, видоков, эм, свидетелей, и сразу проведем. Стану чист перед законом со всех сторон!

— Ну хорошо, — согласилась девушка. — Теперь, раз уж мы закончили с делами…

И уже под утро, глядя бессонно в потолок, я задумался: при чем тут, собственно, начертательная геометрия?

Глава 20 Явление народов

'Мы выслали этих людей, потому что расстреливать

их не было повода, а терпеть не было возможности.'

Антид Ото, журналист

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 11 августа 1985 года, понедельник.]

Ритуал прошел нормально.

Он несложный, даже простой: настолько, что была даже мысль — «не сработает».

А, нет. Эфирные нити, узлы, вполне рабочие руны, глифы и печати — все оказалось на месте.

Селективность вышла так себе, на уровне студенческих работ — второго курса факультета Высшей Математики и Каббалистики казанского, например, университета. Да, того самого, на Земле — где теормаг и тервер.

Однако — что выросло, то выросло.

— Поздравляю, Ваня, ты чист, — полковник Кацман держал в руках длинный свиток распечатки. — Вероятность того, что ты руководишь сектой, составляет семь процентов. Что состоишь в секте — двенадцать.

— Много, — неприятно удивился я.

— Не особенно, — отмел мои сомнения жандарм. — Твой начальник, например, руководит этой сектой с вероятностью в двадцать один процент: тоже не считается.

— А что тогда? — спросил я. Представить милейшего Иватани Торуевича в роли сектанта-изувера я не мог никак. Себя — даже и не хотел, еще — я пока не был готов обсуждать вчерашний разговор с Таней. Надо было основательно подумать.

— Пятьдесят и больше, — ответил киборг. — Ты ведь не знаком с упрощенной теорией вероятности?

Я, как раз, знаком был. Узнал о такой только в новом теле, но уже успел почитать.

— Это когда пятьдесят на пятьдесят, — даешь грамотность! — или «да», или «нет». Точка отсчета — условный пятьдесят один процент. Вроде, такую теорию придумали эльфы — для того, чтобы высокая наука хоть как-то давалась младшим расам.

— Значит, и беспокоиться тут не о чем, — Кацман прервал меня, мягко, но прервал: ему сейчас было интересно иное. — Кстати, об эльфах!

Мы с киборгом вышли из контрольного пункта, одолели длинный коридор и четыре лестницы, потом — еще один коридор, и дошли, наконец, до двери родной лабы.

— А что — об эльфах? — спросил я, уже понимая, что мне сейчас скажут.

— Давай, для начала, войдем в кабинет, — вдруг предложил жандарм. — Пакман же сегодня не на месте?

— Будет после обеда, — ответил я. — Обещал. А что?

— Да так, — киборг сделал вид, что морщится. — Разговор нам с ним предстоит. Сложный. Я не готов. Так что идем сейчас, очень все кстати.

Кабинет я отпер своим ключом: магнитной картой, что нужно приложить к считывателю.

Единую систему доступа в морге-институте смонтировали совсем недавно: я расскажу как-нибудь о том, с какими жертвами и потерями это делалось. Потом, как найдется свободное время.

— Нас не слушают, — Кацман глянул на панель, размещенную на левом предплечье. Все лампочки — я тоже посмотрел, из любопытства — горели зеленым. — Так вот, об эльфах. Точнее, даже о галадрим.

— Что, идем в подвал? — догадался я.

— Незачем, — пожал плечами полковник. — Ты мне тут расскажи, без натурного эпизода. Что там, как? Череп, надеюсь, на месте?

Это он так намекнул — на то, что не все эльфийские черепа лежат у нас в полной сохранности.

— А мы его того, этого, — я прикинулся валенком. — В сейф.

— Целиком или только голову? — уточнил опричник. — Ладно, шучу. Голова — не испортится?

— Сейф — в холодильнике. Надежно!

— Какое там «надежно»! — киборг зачем-то обошел комнату по периметру — хотя знаю я, зачем: берегся от прослушки. Индикаторы-то вон, зеленые. — Когда у вас там ни охраны, ни режима. С тыла здания прямой вход в подвал!

Ну да, у нас был не морг, а целый проходной двор. Я поднимал этот вопрос трижды, и всякий раз слышал непонятное: то нет бюджета, то некому заняться, то и вовсе — что есть некий приказ. Головотяпство и раздолбайство, вот это что такое. В сотый раз повторю: очень похожи наши миры, очень! Особенно — Россия в них обоих.

— Вместе с сейфом не упрут! — уверенно заявил я. — Он тяжелый! Да и не нужна нам эта голова. Разве что — как улика, вещдок.

— Это почему? — удивился опричник. — Я-то, как раз, хотел спросить… Нельзя ли так же, как в прошлый раз? Может, чего поймем или кого поймаем!

— Увы, — мотаю головой. — Инертен. Череп, в смысле. Полностью! Даже Гил-Гэлад не сумел…

— Государь Гил-Гэлад, попрошу! — эльфийскому призраку стало скучно: а тут, кстати, об эльфах, и тоже о мертвых.

— Допустим, — согласился я. — Толку-то?

— Да. Без толку. Ничего. Даже, — мертвый эльф призрачно покачал головой, — «Последний вздох» затерт, и очень умело. Никаких воспоминаний, ни секунды.

С этими словами призрак не растаял, но завис вместе с нами: в прямом смысле завис — остался висеть.

— Это сделал некромант, — задумчиво произнес Кацман. — Причем или очень старый, или настолько же ученый. Практик! Нет, исключено. Этих мы всех знаем наперечет.

«Ой ли, — подумал я. — Иномирцев Вы, Дамир Тагирович, не посчитали точно! Мало ли, кто еще? Вдруг для того, чтобы пржесидлеть, надо непременно быть некромантом? Разобраться бы, кстати, с товарищем Менжинским!»

— Может, высшая нежить? — спросил я. — Не дух, не призрак, кто-то, сохранивший тело, а значит, умеющий колдовать так, как прочие разумные! Вампир?

— Или лич, — предложил Кацман.

— Лич — вряд ли, — моя очередь возражать. — Я так себе учился, но помню, что дохлый колдун — при всем могуществе — тело использует как опорный конструкт. Волшебство совсем другое! Интересы — тоже.

— Хорошо, пусть вампир, — я видел, что полковник согласился то ли для виду, то ли чтобы закончить спор — К упырям мы наведаемся. В Казни три официальные колонии, выбирай любую! Но — немного погодя.

Замолчали все трое, и оба живых, и третий, который нет.

— Давайте сходим в подвал! — предложил я после того, как пауза затянулась совсем уже неприлично. — Своими глазами посмотрим на этот, как его…

— Кстати, о черепе! — вскинулся опричник. — Снова эльфийском. Имел я тут беседу с директором крематория!

Я подобрался: беседа об эльфийском черепе — в этом разрезе — могла окончиться неприятно.

— Вэллаир Нургалеевич отзывается о тебе хорошо, — Кацман тут же развеял мои опасения. — Прямо в превосходных степенях! Череп тот ты упокоил надежно — лежит, не отсвечивает.

— Да что уж там, — сделал вид, что потупился, скромно так. — Жалко мне, что ли? Талоны, опять же, на питание.

— Талоны, ага. Лысого помнишь?

— Его пойди забудь, — ответил я. — Да и беседовали не далее, как недавно.

— Проблема у них, — пояснил киборг. — Деликатного свойства. Череп. Эльфийский. В музее.

— Болтает? — я тяжело вздохнул, будто принимая на себя непомерный груз. — Загляну, чего уж там. Только не сегодня! И не завтра…

— Вот и ладно, — обрадовался опричник. — Тогда я пошел. Бывай!

— Эм… Минуту, господин полковник, — обратился я официально. — Два вопроса, коротких. Возможно даже — один и тот же. Разрешите?

— Давай, — намекающий такой взгляд на настенные часы. Мол, время, Ваня, время!

— Что у Вас за дела с завлабом? — я старательно делал вид, что интересно мне именно это. — Не прошу раскрывать секреты, но к чему-то мне надо готовиться надо!

— А, Пакман, — жандарм остановился в дверях. — Неудобно мне перед ним. Не надо было вовлекать в расклады. Арест этот, сам понимаешь, приятели, все-таки. Надо обсудить.

— Неудобно, — врезал я вторым вопросом, — примерно так, как передо мной?

— Не понял! — удивился полковник.

— Вот, — я извлек из кобуры револьвер. — Оружие совершенно законное, более того — табельное. Огнестрел. А Вы, Дамир Тагирович, говорили — мол, нельзя!

Киборги не едят лимоны. Наверное.

Потому, что мне сейчас показалось, будто Кацман тех прожевал с небольшое ведро.

— Тема сложная, — киборг вздохнул.

Вот знаю же, что имитация, а все равно — как похоже на настоящее! И эмоция, и движение…

— Решение было не мое, — Кацман эдак неопределенно шевельнул рукой — почти указал куда-то вверх, но именно почти. — Применить вербовочный подход, зацепить на сверхценном. Кто-то в карты играет, кто-то по женщинам. Кому-то хлебом не корми, а вынь да положь служебный огнестрел!

— Допустим, — я решил не спорить. — Я Вас услышал, Дамир Тагирович. Спасибо за откровенность.

— Тогда я пойду. Давай, Ваня. На связи, — Кацман повернулся и вышел в дверь.

Я остался один — на всю огромную лабу. Кто сказал — «нечем заняться»? Так могло быть у того, прежнего Вани Йотунина. Однако судя по последним данным — вряд ли. Он тоже был пацан — если не прямо деловой, то занятой страшно.

Хотя да, нечем. Все мои дела сейчас делались где-то вовне, и — без меня.

Как так вышло?

Иван Йотунин, так-то, государственный служащий, прямо сотрудник. Ему, сотруднику, надо если не ходить каждый будний день на службу, то хотя бы делать такой вид! А я тут вот, сижу, бездельничаю.

Но могу, например, позвонить. Телефон-то вот он, исправен, заряжен, к работе готов.

— Наиль, ты? — спросил я после того, как амулет показал: связь установлена.

— Я, товарищ босс! В натуре! — согласился динамик голосом Гвоздя.

— Как чего по месту? — это ж реально босс звонит, по делу, понимать надо!

— Все по плану, нах, — обрадовался снага. — Работу работаем!

— Корнет там далеко? — мне и в самом деле надо было поговорить с Радомировым — был один вопрос. Стоило, конечно, позвонить ему самому, но вот беда, номера-то я и не знал.

— Тут он! Прям вот ваще тут, нах! Трубу дать? — Чего наш Гвоздь все время такой радостный-то? Может, принял чего?

— Здравия желаю, товарищ Йотунин!

Правильно, корнету я не начальник — не до такой степени, чтобы называть меня боссом — но и подрывать авторитет Главы перед лицом клана не годится. Поэтому — пусть так.

— И Вам доброго дня, корнет, — согласился я. — Удобно ли сейчас говорить? Вопрос у меня. Один, — я сразу вспомнил недавний разговор с коллегой Ингвара Радомирова, — или как получится.

— В меру разумения, — это он так согласился. Вроде как, и по матушке не послал, и содействовать готов только в пределах разумного. Называется «фронда».

— Хочу напомнить Вам, корнет, о недавнем случае, — начал я. — Подземном, так сказать.

— Я от своих слов не отказываюсь! — принялся горячиться тот. — Или Вы не об этом?

— Нет, что вы, Радомиров, — подпускаю официоза. — Вопрос конкретный, и это именно вопрос. Скажите, какого рода сущность могла так ловко атаковать Вашу ментальную сферу?

— Мою, извините, что? — удивился корнет.

А, все время путаюсь в терминах…

— Ваш разум, — пояснил я. — Простите великодушно, ученый жаргон!

— Это был хозяин хтони! — вот за что люблю военных, так это за точность формулировок, особенно, когда спрашивают-то их о чем-то совершенно другом! — Или самой Швейцарии, или даже Змеиной горки. Наш контрольный пост выстроен ровно посередине.

— Благодарю Вас, корнет, Вы мне очень помогли! — ответил я. — Передайте, пожалуйста, амул… телефон обратно Наилю.

Ну да, чего я удивляюсь! Кацман ведь говорил, что Большой Зилант — хтони не хозяин, так, самое крупное порождение Змеиной Горки. К тому же, еще и регулярное.

Стало быть, сидит где-то под землей некто мелкий, малозаметный, но — судя по мощи и объему ментальной паутины — страшно головастый. Если не вообще состоящий из одной головы.

Мне представился на секунду кто-то навроде бехолдера. Стало не по себе: такую тварь Ване Йотунину не одолеть.

Спросите: а как же там, под землей? А я отвечу: «бей-и-беги» — это не одоление, это спасение бегством! Разовьем тему дальше.

Мне тут недавно сообщили, что со стороны моста — моего, прошу заметить — Большого Зиланта не пугают, а как бы вам это сказать, пытаются усыпить?

Это то ли древний артефакт, то ли не менее древняя площадная техника: Большой Зилант сползает вниз по пологому склону и сразу же уползает обратно. Спать. Во всех случаях, кроме вам уже известных.

Их и было-то всего два таких. Или первый не считается? Инцидент тогда только случился, может, и артефакта еще никакого не было. В общем, надо было разобраться с тем, что оно такое и как работает.

Теперь Большой Зилант.

Понимаете, неуязвимых волшебных тварей не бывает, ни хтонических, ни каких-нибудь еще. У всякой сволочи есть слабое место — через которое ее, сволочь, можно остановить, напугать, убить! Так вот, что-то мне подсказывало, что уязвимая точка Большого Зиланта лежит где-то в области магии разума, сиречь — ментала.

Легендарных-то героев на каждую змеюку не напасешься.

Получается, что головастик — условный, конечно — вполне может оказаться начальником Зиланта и хозяином всей хтони.

Все это я еще обмозгую, и не раз. Активы… Моё! Не отдам!

Рабочий день, наконец, закончился. Барбухайка уже стояла у самых дверей морга.

За рулем был, против обыкновения, не начальник транспортного цеха, но кто-то из его подчиненных: чернявый кхазад, мне знакомый плохо — не по имени — и потому молчаливый.

Так-то он представился, конечно. Протянул руку, назвал меня уважительно — «Товарищ Глава», но весь остальной путь до дормитория мы одолели молча.

[Немного позже, дормиторий «Сон Ильича».]

— Ваня! — заорал Зая Зая, наплевав на субординацию. — Братан! Тут такое! Такое!

Там, кстати, было.

Помните, мне сулили приличную такую толпу соплеменников? Сто рыл троллей: мужики, бабы, дети? Так вот, они, наконец, прибыли. Только оказалось их не сто, а без малого пять сотен!

— Четыреста девяносто два тролля, — отчитался гном Дори, уже успевший всех посчитать и даже немного учесть. — Сто мужиков, сто тридцать одна баба, остальные — дети.

Охренеть кирэк*! Ну Кацман, ну удружил: «сотня»! Со, вашу мать, тня! А тут…

[*Нужно (искаж. татарск.)]

Нет, поймите меня правильно: лесной тролль — как я уже успел узнать — существо неприхотливое. Где упал — там уснул, что поймал — то сожрал. Даже дети такие. Даже седые старики. Но не пятьсот же штук!

И ладно — «разместить и накормить».

В конце концов, в Казанке водится рыба, и ее там дохрена. Да, пусть хтони, да, рыба непривычная — но съедобная, это точно. Особенно — для тролля.

Потом, мы ведь даже дачные дома снесли не все — там, ближе к реке, еще целый поселок. Изобразить какую крышу — живи, радуйся! Пугало меня другое.

Понимаете, тролли — общество традиционное, куда более, чем черти, гоблины или орки. В моем старом, понятно, мире: в этом чертей, в смысле разумных тварей, не водится.

Это Твердь! Вокруг — волшебный феодализм с элементами кибербыли, сами тролли — общинники! Уклад! Семейственность! Старики!

Вернее, старейшины: я насчитал троих, и это если не брать во внимание просто уважаемых что дедов, что старух. Уловили масштаб бедствия? Нет? Ладно, зайду с другой стороны.

Вот есть клан «Желтая Гора», верно? Клан совсем недавно был истреблен — почти совсем, и даже непонятно кем, но возрождается, уже, считайте, возродился. Так ведь?

У клана есть Глава — даром, что с заглавной буквы, а так — пацан пацаном, пусть и по местным меркам. Это внутри себя я — взрослый и опытный к’ва, снаружи-то все видят иное… Двадцати пяти нет! И вот, значит, этому как бы Главе должны подчиниться трое старейшин. Больше? Еще какие-то взрослые, опытные, серьезные тролли? Нет, не смешно.

Будущий… Назовем это конфликтом интересов. Так вот, грядущий конфликт я и представлял себе во всех красках, и прямо видел — в оценивающих таких взорах лесовиков, явившихся вступать в мой клан. Как в воду глядел, и даже более того!

— Мы, — заявил самый старый, опытный, уважаемый из вновь прибывших — бубен, посох, черепушки — шаман, однако! — Рады приветствовать тебя, лысый мальчик. Нам сказали, что ты — Глава клана, мы посмеялись. Ценим смешную шутку, да. Теперь — давай, зови взрослых!

Да разобрался, конечно. В конце концов, я действительно Глава, и на какой-то срок статус мой им придется принять. Что будет после — пока не знаю. Как-нибудь решу. Старика только пришлось пугнуть, и совсем малость — унизить. А то взяли, блин, моду. Нашли, ять, мальчишку!

Ладно, день закончился. Почти.

Нет, на этот раз мне никто не звонил, не писал, не врывался в силах тяжких, чтобы удивить и напугать. Я просто смотрел телек — купил еще один, уже в дом, и просто увидел это в новостях — прямо как в тот, первый, раз.

— Братан, — громко поделился я с Заей Заей, чем-то занятым в домовой кухне. — Выходной отменяется. Завтра утром я — в морг.

— Чо, снова синий мешок? — белый урук проявил понимание. Может ведь, когда хочет!

— Угу, — согласился я. — И знаешь, кто внутри?

Мой друг возник в дверном проеме: фартук, поварской колпак, пальцы на левой руке. Не в том смысле, что на правой руке пальцев не было — просто на левой орк те загибал.

— Ага, — Зая Зая загнул один палец. — Угу, — второй. — И… — третий.

— Если это то, о чем я думаю, — решил, наконец, урук. — То в мешке — тролль!

Глава 21 Ле, ля, ли

«Большой скандал превращай в маленький, маленький — в ничто.»

Сёнмао Дисян

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 12 августа 1985 года, вторник.]

Пришлось явиться с самого утра.

— Ты можешь выдержать характер, — полковник Кацман то ли согласился со мной, то ли нет, — и быть там, к примеру, после обеда. Но!

Это самое «но» в устах офицера жандармерии даже звучало как-то весомо. Пришлось прислушаться.

— Вот представь, — перекосило лицо киборга: это он так ухмыльнулся, возможно даже ехидно. — Чиновник вернулся с обеда. Обедал хорошо, обстоятельно. Часа два, а то и все два с половиной, и ни в чем себе не отказывал.

— Сидит такой, — подхватил я понятливо, — сыто отдувается, и всех мыслей — об том, как прихватить минуточек сто здоровой дремы.

— Устал, болезный, совсем из сил выбился, — это снова вступил Кацман, пугающий меня сегодня жутковатой своей человечностью. — А тут ты с своим кланом.

— Понял, не дурак, — вздохнул я.

Тяжелую дверь присутствия я — с некоторой натугой — распахнул в девять часов три минуты. Открыл, прошел, проследовал. Там меня уже ждали: то есть — нет.

Пришлось посидеть в коридоре, дождаться, пока письмоводитель… Или как они там называются? Короче, пока чиновник напьется утреннего чаю. Недолго, самую малость. Минут около сорока.

— Здесь, молодой тролль, вам не там! — возмутиться мне не дали.

Иначе о привычке к утреннему чаю, о самом чиновнике, о его начальстве и родителях, об отношениях, в каковых Ваня Йотунин состоял со всеми, перечисленными выше, я бы высказался обязательно. Хоть душу бы отвел.

Промокашки вы чернильные, через зеленое сукно да в бронзовый прибор! Ругаться все еще хотелось, но теперь я понимал точно: нельзя. Этот, который рыцарь пера и печати, стал бы работать медленно — или перестал бы вовсе!

— Опять же, там не оно! — в тон ответил я.

— Именно, — неизвестно чему обрадовался чиновник, и дело, вроде, пошло быстрее.

— Так, давайте по порядку, — строго блеснули круглые стекла в золоченой оправе. — Заявление главы клана!

— Здесь, — ответил я. — И две копии.

— Не торопитесь! — осадил меня владыка присутствия. — Две копии заявления главы клана, заверенные столоначальником управления по делам кланов и коллективных дворян!

— Здесь, — я старался быть односложен, а то мало ли.

— Свидетельство о ликвидации, — чиновник замялся. — А, нет. Не требуется. Вот! Справка о составе клана на момент подачи заявления!

— Имеется, — нужный документ лег на столешницу — слева от заявления и обеих его копий.

Прошло восемнадцать минут, благо, часы висели на стене за спиной моего визави: левее и ниже портрета Государя Императора, Всея пойди пойми чего Владетеля, и прочая, и прочая.

Сам Его Величество все это время взирал на нас обоих грустно и с недоумением, как бы говоря всем своим видом: «вот ведь, какой ерундой приходится заниматься некоторым!».

— Квитанция об уплате гербового сбора! — оппонент посмотрел на меня с видом торжествующим: будто сказал глазами нечто вроде «а вот квитанции-то у вас и нет!»

Как оказалось, мне показалось — просто чиновник, как и всякий живой человек обрадовался: тягомотина выкладки документов, наконец, закончилась.

Выкладка! Надо же, до меня только что дошло — то же слово, которым мы в ином мире называли размещение документов на эслектронном служебнике. Оно, слово, выросло именно отсюда: годы, технологии, сильная архивная магия и суть термина, оставшаяся неизменной.

— Приступим, помолясь, — услышал я, и еще подумал — интересно, а до того мы что делали? Разве что, не молились.

— Итак, название клана…

Хорошо, что все получилось и я никого не убил в процессе. Еще хорошо, что на деснице теперь красуется печатка Главы: увесистая, основательная, на три пальца сразу. Чисто кастет — если сжать ладонь в кулак! Тройное кольцо я, конечно, принес с собой, и вот теперь — с полным на то право надел.

Плохо, что все вот это вот заняло не менее половины дня! Процедура, понимаете ли!

Я вышел из кабинета разъяренным — кипел, что твой чайник. Пока одолел гулкий пустой коридор, пока сдвинул с места тяжелую дубовую створку, пока устало ссыпался по ступеням крыльца — остыл.

Дверь барбухайки оказалась открыта. Я немедленно влез внутрь мобиля, угнездился на переднем пассажирском, пристегнулся ремнем.

— Это ты зачем? — подивился Зая Зая.

— Надо, — ответил я. — Это, например, моя машина! То есть клана, а клан — мой!

— Ээээ… — не понял орк. — А! — понял. — Я про ремень, ну!

— Тем более — надо! — я был неумолим: верно, остыть получилось не слишком хорошо. — Ты же носишься как этот! Который, ну, очень быстро, короче.

— Зато попадаю в повороты! — осклабился белый урук, повернув, наконец, ключ зажигания. Волшебный мотор взревел.

— Чего это он? — я попытался перекричать рев, свист и грохот.

— Пацаны настроили, — так же громко пояснил орк. — Правда, круто?

— Правда, нет! — не согласился я. — Вырубай!

Сам же подумал — а что, если эти шумовые эффекты — они того, насовсем?

— Хорошо, — согласился орк, перекинув справа налево незаметный тумблер. Рев, свист и грохот смолкли — барбухайка теперь стала едва слышна, как и всякий эсомобиль на холостых оборотах. Я готов был поклясться, что еще вчера того переключателя не было — видимо, как раз настроили пацаны.

— Куда едем? — спросил, наконец, Зая Зая.

— К Гвоздю! — решил я. — Обедать! Только как друга прошу — не топи, — сказал я почти жалобно.

— Лады, — согласился урук и втопил.

Потом, правда, дорога стала похуже, и мы поехали медленнее — со скоростью почти нормальной. Я не обольщался: на мои тонкие чувства орку было плевать — он в те не верил!

Что-то такое смутно брезжило внутри ментальной сферы, будто кусочек чужой памяти этого же тела. Если кратко, то тот, ранешний Ваня Йотунин, быструю езду любил не меньше, чем как следует заложить за воротник — и друг мой Зая Зая того же ожидал и от меня нынешнего. Значит, сейчас белый орк берег не мои чувства — забота его была о подвеске мобиля.

— Вечером, — на такой скорости можно было и поговорить, и я решил поделиться сокровенным, — мне предстоит обряд. Я переживаю.

— Обряд — твое второе имя, — не поверил орк. — А по поводу?

— Похороны, — кратко пояснил я. — Тролль-из-мешка.

— Погоди, — Зая Зая прервался на то, чтобы круто повернуть вправо, и снова вернулся к разговору. — Это он что же, из наших?

— Ни разу нет, — отказался Глава клана в моем лице. — Мы его не знаем. Он вообще не клановый, и никогда не был — ни одной алки, уши целые! Явился ниоткуда, собирался незнамо куда.

— Зачем тогда? — не понял белый урук.

— Так надо, братан, — подпустил я дружелюбия. — Головой не понимаю, для чего, сердцем чую.

— И жопой? — догадался Зая Зая.

— Да ну тебя, — я отвернулся к окну.

— В чем беда-то? — спросил орк минуту спустя. — Все же просто. Можно закопать, можно сжечь. Э! А тело?

— Вот именно, — ответил я, — что тело. Кто нам его выдаст-то? Вещдок!

— Типа, улика? — уточнил урук. — Тогда да.

— Все равно так не годится. Всех тех, — я качнул мохавком — мол, понятно, каких именно тех, — схоронили. В итоге-то, потом.

— И этого потом, — предложил орк. — Как и тех.

— Этого нельзя, — туманно пояснил я. — Политика! Клан! Потому хоронить будем символ… Ну, как бы, отпустим душу, что ли, куда положено.

Орк чуть ускорился.

Вообще, зря я ругаю своего братана и соклановца — мол, водит слишком быстро… Зато ловко! И за дорогой следит! И даже, не поверите, показывает все повороты!

Сейчас вон, тоже — чем быстрее едет, тем меньше говорит.

— Я ведь упокойщик, — продолжил я. — Такие вещи обязательно знаю и чую. Надо!

— Да надо, надо, — ответил белый урук, не отрываясь взглядом от дороги.

— Одна проблема, — мне надоело тянуть кота за резину. — Братан, я тупо забыл, как положено хоронить тролля!

Не люблю врать. Каждый раз переживаю, когда приходится — например, как сейчас. Как именно тролли хоронят друг друга — я помню. Ритуал вообще занимает в жизни всякого к’ва очень серьезное место, и похороны — не исключение.

Одна беда: разве эти местные — тролли? Разве можно отнести усопшего повыше в горы — или в какой-нибудь красивый парк, если гор рядом нет? Разве имеет смысл сажать друга в позу «созерцание стрекозы, взлетевшей с усеянного росинками стебля» — ноги скрещены под собой, руки лежат на груди, взгляд устремлен в вечность? Разве превратится усаженный в камень с первыми лучами солнца, на сей раз — навсегда?

Вот и получается, что из местного тролля получится не красивый памятник, но гниющий труп. К тому же, и хороним-то мы не тело, а какой-то неведомый мне символ!

— Я придумал, — вот что Зая Зая умеет очень хорошо, так это отвлекать меня от дурацких мыслей. Так вышло и в этот раз. — Есть же старейшины. Свали все на них! Сам ходи туда-сюда, делай умное лицо, как ты это умеешь — сладится.

— А ведь ты прав, братан, — враз повеселел я.

Разговор на том и закончился, к тому же — мы приехали.

— В тачке посижу, — предложил орк. — Не пустят.

Я кивнул: эти могут. Устраивать скандала по пустякам не хотелось, да и устал я, честно говоря.

— Ухвати тогда чего-нибудь, — попросил белый урук, — типа, на вынос. Только не котлету!

— Не котлету? — немного шкодливо уточнил я. — Ладно. Зразу!

— Э! — возразил Зая Зая.

Только я уже пошел и как бы не услышал.

В ресторан, где Гвоздь смотрящим, с кондачка войдет не каждый.

Кого-то не пустили бы потому, что не слишком человек, эльф или кхазад… И наоборот, слишком гоблин, орк или снага. Почему это поганое правило не касается троллей, я не знаю — сначала не спросил, потом — опять не спросил.

На входе стояла охрана: люди, трое. И еще один какой-то хрен, вроде посетителя, только очень наглого и желающего от охраны чего-то неприятного — вон, как те морщились.

Хрен был одет чисто, дорого, с претензией — длиннополый сюртук, кружевные манжеты, золотые перстни с брюликами на каждом пальце холеных рук. Пригляделся.

А, нет, не на каждом. Минимум семь перстней из десяти — бижутерия, неплохо изображающая драгоценность. Позолоченная медь, фианит вместо алмазов — понятно. По местным меркам — то ли не сильно богатый дворянин, то ли вчерашний купец.

Я хотел прислушаться, но не пришлось: хрен принялся орать так, что слышал его даже Зая Зая — пусть барбухайка и стояла за углом!

— Мы, Кандалинцевы! Род древний и благородный! — надрывался крикун. Охрана делала вид, что это не она и вообще не здесь, но на страже дверей стояла неотступно.

«Ага, подумал я. Скандалинцевы, блин. И ведь помнится что-то такое… Ну конечно! Конец восемнадцатого, Чистополь! Занятнейшая история, и как раз не очень далеко от той еще Казани…»

— Кланяйся, ты обязан! — это древний и благородный обратился к одному из сторожей. Тот — кепи вместо каски, кобура на ремне, ружья в руках нет — значит, старший. — Склонись, низший!

«Имел я в виду и тебя самого, и весь твой род», — явственно читалось на лице старшего смены. Вслух тот, однако, ничего такого не сказал, только пожал плечами — мол, «и чего?».

— Пройти-то дай, например, — я подшагнул к дворянчику со спины. Благо, именно тылом ко мне тот все это время и простоял. — А то встал тут. Чего ваще стоим, кому орем?

Явление очередное: гордость оскорбленная. Или горделивость? Короче, Кандалинцев решил посмотреть на меня свысока, у Кандалинцева не получилось.

— Ты! — побагровел он. — Ты тролль!

— Неужели? — удивился я. — Кто бы мог подумать!

— На колени, тварь! — ух ты, надо же, как интересно.

Я сразу подумал, что этот самый должен неплохо петь — визжит, по крайности, громко и даже на одной ноте, не сбиваясь.

— Я! А я! — вышел он на крещендо.

«Щас колданет», подумал я, и тут же понял — «не».

Этот, конечно, был дворянин. Дворяне, например, волшебники — попросту все, или о других я не слышал. Если в роду вдруг уродится бездарь — в том самом смысле, «без дара», то слово «выродок» тоже звучит именно так не на ровном месте. Означает это слово — «выведенный из рода», в какие-нибудь очередные мещане Смоленской, Тульской или еще какой губернии.

Этот был нормальный дворянин: одаренный. Даже один из перстней, тоже принятых мной за бижутерию, оказался настоящим — кольцом наследника. В остальном же все было не так.

Знаете, бывают такие люди: одаренные с самого рождения. Необязательно волшебники — музыканты, художники, спортсмены? Вру, не бывают.

Почти всякий талант — это пара процентов наследственности и почти сто — упорной работы над собой и навыком. Этот, безымянный Кандалинцев, был почти как те, только наоборот — магически одаренный, он прошел обе инициации, положенные местным магам… И все.

Я пригляделся к эфирным потокам, рассмотрел внимательно ауру. Мощный источник энергии, широкий пробой с удивительно четкими краями и чудовищно простая структура личной силы. Знаете, что такое может означать?

И могло, и означало одно — ленив-с! Не учился, не развивался, не пускал свой навык в ход, или пускал, но так редко, что я не мог сейчас даже понять — какого тот свойства?

— Ты кто таков-то? — спросил я, дождавшись, пока визг прервется хоть на секунду. — Что за дар?

Дворянин оказался одарен. Мобильным телефоном — схватился именно за связной амулет.

— Сейчас! Пехота рода! Через пять минут! — визгун принялся набирать какой-то номер, не внесенный отчего-то в запоминальник телефона.

Э нет. Тут нам такого не надо — особенно, вблизи дружественного заведения. Спалят ведь и скажут потом, будто так и росло… Сервитут!

Поэтому телефон вдруг поломался — совсем сам выпав из руки скандалиста, да угодив в подлые объятия асфальта.

— Мужик, — нарочно обострил я. — Попустись!

— Я дворянин! — да чего он все время визжит-то? Хоть бы наорал нормальным голосом, раз так не терпится. — Мой род получил жалованную грамоту…

— Да знаю я твой род, чоты-чоты, — лениво обронил я. — Вы же прибыльщики. Откупщики. Кандолинцев, ле, ля, ли…

Оставалась некоторая опасность того, что в этом мире и его истории семейство сие было, например, военной аристократией. Или магической. Или, на худой конец, научной!

Опасность миновала: зрачки аристократа расширила режущая глаза правда, тонкогубый рот раззявил крик. Я оказался прав.

— Я! Тебя! Вызываю! — заорал дворянчик. — Прямо тут! Насмерть! На белом оружии!

Да перестаньте, драки я не боюсь — помните же. То, что вместо кулаков в дело пойдет острое железо — невелика проблема. Дело было в ином.

— Я, так-то, не дворянин, — пожал я плечами. — И вообще, тут сервитут или где? В юридике своей понты колоти. Если батя не заругает, — я обидно кивнул на наследное кольцо.

— Тогда никакой дуэли, быдло! — наследник Кандолинцевых почти успокоился: вместо того, чтобы визжать, принялся цедить сквозь зубы. — Ты смерд. Никто. Пыль под подошвами моих сапог! Заколю как свинью! — на сцену явилась шпага.

Охране резко стало скучно. Одно дело — игнорировать истеричного слабосилка, другое — впрягаться против аристократа, да еще — на стороне мутноватого нелюдя.

— Че ты несешь? — удивился я. — Ты свинью собрался колоть или где? Чем? Этим? — в голосе моем звучало вековое презрение мужика, живущего с земли, к глупым забавам владетельских сынков.

— Это шпага! — Кандолинцев вновь сорвался на визг… А нам только того и надо было. Ничего, будет тебе сейчас урок сценического фехтования.

Что ж ты медленный-то какой! Я даже не колдовал: против такого, извините, поединщика вполне хватит природных рефлексов и силы даже тщедушного Ваниного тела.

Я дождался, пока шпага — на самом деле, узкий и длинный меч, а не парадная ковырялка — поднимется параллельно земле, и пойдет острием выше. Не знаю, кто дурака учил и зачем, но хотя бы основы в наследника вбили: сикст, она же — шестая позиция, основная в боевой стойке… почти.

Положил ладонь на лезвие плашмя и осторожно, почти бережно, отвел вправо и вниз. Тут же типичная ошибка — пока острие не вышло из четвертей, попытаться нанести укол.

Выпад! Дворянчик провалился вперед.

Дальше — без затей, просто кулаком — ага, тем самым. Правая рука, тяжелая печатка!

Этот отшатнулся — одной рукой схватился за разбитый нос, посмотрел неверяще. Замахнулся шпагой — по простому, будто палкой. Ой, дурак!

На-ка вот тебе двоечку! Ну, вы помните. Печень, голова.

Хрен завял, листва опала.

— Зови лепилу, — попросил я стража, переступая едва дышащее тело. — Счет — клану Желтой Горы. Претензии — туда же. Пойду, что ли, поем.

Сзади донесся топот: это набегал ко всему опоздавший герой и урук Зая Зая.

Глава 22 Хоронят

«Всегда лучше сгореть, чем сгнить.»

Томас Алан Уэйтс

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 13 августа 1985 года, среда.]

Некроманты из троллей оказались так себе. Очень сильно так себе, если вы понимаете, о чем это я.

— Я раньше думал, что шаманизм и некромантия — одно и то же, — жаловался я духу эльфийского государя. — Энергетика!

Мы сидели на крыше моего старого дачного дома — того, что о трех поверхах — и смотрели вниз: там, внизу, копошились утренние жители. Начинался новый день — и для дормитория «Сон Ильича», и вообще, для всех обитателей Тверди, оказавшихся на одном со мной меридиане.

Сидел, конечно, я один — ушастый призрак предпочитал невесомо парить.

— С одной стороны ты, потомок, прав, — задумчиво согласился дохлый владыка. — С другой — не совсем.

— Диалектика, — вздохнул я. — То так, да не так, и как всегда!

— Методика, положим, схожая, — продолжил эльф. — Обращение к тем, кто когда-то жил, а теперь — не живет. Но это — только нижний мир.

— Верхний мир, — возразил я, — доступен пяти процентам шаманов. От силы — семи. Я проверял! Значит, оставшиеся девяносто, скажем, три — натурально, некроманты!

— Из них мастера мертвых, как из лембаса — наконечник стрелы, — не согласился дух. — Хотя в чем-то ты прав. Когда эти твои приемные дети, — полупрозрачная длань простерлась в сторону стоянки тролльего пополнения, — стучат в бубны, даже я испытываю некое волнение. Будто поблизости стихийно проклюнулся некрос. Не до конца проклюнулся, неуверенный такой, будто чего-то боится!

— Печаль еще в том, — настроение мое упало еще на пару пунктов — из примерно двенадцати, — что даже своего невеликого дара они опасаются! И духов, даже не лоа, а так.

— Ну, бояться мертвых… Так принято, понимаешь? — призрак смотрел на меня ехидно. — Это ты у нас такой, своеобычный.

— А Зая Зая? — вспомнил я. — А Гвоздь?

— Гвоздь твой — снага, — парировал эльф. — Он бы и рад испугаться, да не успевает!

— Наиль не тупой, — обиделся я за подопечного. — Он просто думает медленно!

— Вот я и говорю, — гнул свою линию Гил, — не успевает. Что же до белого урука…

— А, и так понятно, — махнул я рукой. — Блин, что же делать?

— Не совсем понимаю, — удивился эльфийский владыка. — Зачем тебе столько некросов? Ты ведь понимаешь, что твой план… Даже если бы тот удался, внимание Ученой Стражи тебе нужно не очень сильно.

— Да не было, — открестился я, — никакого плана. Мысль была, идея даже. Плана — не было. А вот зачем мне это было нужно — так это, например, МНОС, и еще что-нибудь такое, полезное. Сам понимаешь, мертвецы — роскошный ресурс! Чтобы не отвлекать.

— Кого отвлекать-то, начальник? — наш разговор с владыкой стал интересен еще одному призраку.

— О, товарищ Зайнуллин, — нехорошо обрадовался я. — Вроде и не поминали, а ты — вот он… Где пропадал?

— Помнишь, начальник, ты обещал мне месть? — вдруг напомнило умертвие.

Я кивнул согласно: и правда ведь, обещал!

— Готовлюсь, — просто пояснил призрак. — План, ресурсы, пути отхода. Там и пропадал.

— Расскажешь потом, — потребовал я строго. — Раз все так серьезно.

— Куда я денусь, — согласился старик Зайнуллин.

— Ладно, — решил я, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны: сидел-то на железе. — Время. Пойду.

— Иди, — согласился эльфийский владыка. — Работай. Мы же пока подумаем — как помочь твоему горю. Подумаем же, старик?

Что там ответил дохлый учитель, я уже не слышал: захлопнул за собой люк.

Работать было скучно. В смысле, не всегда, а только сегодня: ни одного поступления, ни единого происшествия, даже начальник куда-то делся с самого утра. Мне только и оставалось, что читать справочники да тихонечко постукивать в бубен, осваивая очередную немудреную технику. Было скучно. Хорошо хоть — всего несколько часов.

Время тянулось навроде подсыхающего гуммиарабика — пошло трещинками, запахло странно и не порвалось, но закончилось.

Домой, в дормиторий, ехали молча. Я думал утренние свои думы, Зая Зая чуял момент и не отсвечивал: я был ему за то благодарен.

И вот, уже под самый конец недолгой поездки мысль, терзавшая меня с самого утра, оформилась, оперилась и встала на крыло — и это не было фигурой речи!

— Дети, — сообщил я снага, торчавшему на посту у ворот. — Нужны, вотпрямщас.

Сторож был из нового пополнения: имени неизвестного, поведения разумного. Видимо, Гвоздь — старший над соплеменниками — поставил того на ворота не просто так.

— Ща, товарищ босс, — правильно понял меня вратарь. — Уши прикройте, нах.

Да что мне, жалко, что ли? Я бы и прикрыл, да не успел — или не до конца.

Оглушительный свист поднял в воздух каких-то мелких птиц вроде воробьев, только цветных. Ну как, воробьев? По крайней мере, эти, яркие, были мелкими и прятались в кустах. За свистом, думаю, последовал топот — но я немного оглох и потому набежавших детей только увидел. Во главе толпы явилась юная орчанка — та самая дочь того самого первого тела на новом клановом кладбище, гроза не летающих драконов и служебных опричных собак.

— Здравствуйте, дядя товарищ босс! — скорее прочитал я по губам, чем услышал ушами. — По вашему приказанию сводный отряд «до шестнадцати и хватит» построен!

— Не то, чтобы построен, — проворчал я. — Скорее, столпился, но это ладно.

Вот и слух вернулся — очень вовремя.

— Нужно наловить воробьев, — потребовал я. — Штук сто, живыми и целыми.

— Кого наловить? — удивилась орчанка.

— Птичек, — уточнил я. — Ярких, мелких, которые в кустах.

— А! — обрадовалась девчонка. — Оползней!

— Оползни — серенькие, — возразил атаманше мелкий гоблин, одетый в белую набедренную повязку и большие круглые очки. — Ля буду.

— Ругаться нехорошо, нах, — весомо заявил умелец по части громкого свиста, отвешивая гоблиненку подзатыльник — скорее обидный, чем крепкий. — При боссе, ять!

— Тогда выползней, — решила орчанка.

— Так, стоять, бояться! — потребовал я. — Птичек. Мелких, летающих, живых и не калечных. Сто штук. Исполнять!

[Там же, немногим позже.]

— Вот так, значит, — у стола я простоял часа полтора, но оно того стоило. — Красная эскадрилья, прошу любить и жаловать.

— Птички, — веско заметил Зая Зая. — Дохлые. А, нет! Шевелится — вот этот.

— Красный-лидер, — пояснил я. — Самый шустрый, самый ловкий, самый, наверное, умный. И да, самый дохлый — тоже.

— Зачем они? — не понял белый урук.

— Ща поясню, — посулил я, аккуратно собирая в кювету остатки набора юного вивисектора. Внутренние органы, кусочки проволоки, мелкие соляные кристаллы, какие-то лишние перья. — Только крикни кого — прибраться надо.

— Эй, там! — правильно понял меня Зая Зая. — Кто ни есть!

Я взял нарочитую жердочку, рассадил на ней красную эскадрилью — мертвые птицы вцепились когтями в насест — и мы с братаном вышли на воздух.

— Эскадрилья, принять полетное задание! — я выставил жердочку перед собой, пустив по цепи десяток эфирных сил: много, расточительно, но так надо. — Патруль, схема три «минус».

— Ого, — не понял Зая Зая. — Это чего?

— Вылет разрешаю! — замкнул я вербальный конструкт.

Красный-лидер, красный-два, красный-три… Птички снялись с жердочки по очереди: все девять штук. Выстроились в подобие летного строя, описали круг почета вокруг нас с орком и улетели в сторону ворот.

— Это, — братан таращился на меня недоуменно: пришла пора пояснений. — Патруль.

— А! — обрадовался белый урук. — Значит, теперь летают.

— Смотрят, — согласился я. — Запоминают. Так-то они тупые, сильного духа в мелкую тушку не запихать, не интеллект.

— А чо тогда? — товарищу стало интересно. Люблю эту его манеру — во всем дойти до самой сути!

— Эталоны. Тысяч шесть или семь, — пояснил я охотно. — Вот это забор, — я стукнул для вида в бубен, и взору явился морок: почти светография, только не очень четкая и висящая в воздухе. — Вот это — забор, через который лезут. — Другой морок, понятно. — А вот забор…

— Который сломали! — уловил суть орк. — То есть, если птичка видит забор, через который кто-то полез, она… Что?

— Пока — поднимает тревогу, — я показал браслет, собранный на коленке из проволоки и кусочков хрусталя. — Вот тут будет часто мигать и жужжать еще противно. Потом, ну, когда будет время, — я не преминул пожаловаться на конскую нагрузку, — сделаю ударный отряд. Ворон каких-нибудь, или галок там, тоже некроматических.

— И что, — подкрался, громыхая железом, корнет Радомиров. Я его, конечно, услышал издалека, но решил: пусть парню будет приятно, — только если через забор?

— Шесть тыщ эталонов, — ответил вместо меня Зая Зая. — Или даже семь. Забор — это девять, край пятнадцать. Не тысяч, штук.

— Так и есть, — согласился я с другом. — Еще есть дороги, ну, подъездные пути. Уток наловим — будут еще и водные, тоже. Лес там, болото, вдруг кто напрямик попрет?

— Ваня, — начал орк.

— Погоди! — я не дал себя перебить: самому стало интересно, чего же я такого навыдумывал и во что это можно будет обратить. — Так вот, для болота можно…

— Ваня! — Зая Зая дернул меня за рукав. — Браслет!

А я уже и сам почуял: жужжит, и увидел: мигает. Хорошо, что бубен — уже почти по привычке — висел на спине. Я перекинул шаманский атрибут вперед, снял, ударил.

— У нас гости, — сообщил я, устав притворяться могучим шаманом — то есть, секунд через двадцать ритмичного битья колотушкой в мембрану. — Сорок человек и нелюдей. Вооружены, есть огнестрел. А… Не совсем у нас!

— Подмогу? — деловито осведомился корнет Радомиров, выдвинув из недр левого плеча блестящую антенну. — То есть, звать?

— Не надо, — ответил я. — Не поверите, товарищи, но там… Идемте смотреть! И это, братан, — повернулся я к уруку. — Кувалда?

— Лучше прежней, — согласился Зая Зая. — Щас, прихвачу, быстро. — И утопал себе в сторону транспортного цеха.

Вот не учатся некоторые и учиться не хотят! Это я к чему.

Мы — сто двадцать пять человек людей, нелюдей и даже киборгов, вышли из тех самых ворот — некогда вросших в землю, теперь же починенных, смазанных и заново выкрашенных, да и встали на месте.

— Пять секунд, — попросил я. — Гляну. Красный-лидер, на связь! — и в бубен обязательно стукнул, да.

Дальше смотрел с высоты птичьего полета: пусть и невысокого, а все же — видно далеко.

Помните самое начало моей истории в этом мире? Я все надеялся, что пребываю тут не во плоти, но в виде эфирно-цифрового слепка, вокруг же, якобы, красочная неявь счетной игры.

Здесь и сейчас мне немного казалось, будто в игру я все же играю — только, на этот раз, стратегию. Вроде шахмат, только фигур куда больше и ходят они не каждая в свой черед, но все сразу.

— Поправка, — сказал я об увиденном. — Сорок два, и восемь мобилей. Кстати, усадите меня кто-нибудь!

Вот взяли меня под руки, вот поднесли какое-то сиденье.

— За насыпью, прямо напротив нас, — можно было дать точные координаты, но кто бы те понял? Разве что, киборг. — Идут слева. Справа же, от реки…

Я сделал вид, что перевожу дух. На самом деле — всмотрелся и посчитал.

— Двадцать один, и четыре грузовика, — доложил вслух об увиденном. — Грузовики поодаль, заехали через старую дорогу.

— Там же луга? — удивился кто-то голосом корнета Радомирова. — Заливные. Проехать нельзя, если не пересохло.

— Пересохло, — я переключился на красного-девять, нарочно нарезающего широкие круги. Мало ли. — Там и двигались, колея свежая.

— Кто где? — это был Зая Зая. Он спросил не только о составе будущих участников побоища, но и о возможных сторонах. — Мы за кого?

— Наши справа, — немного подумав, ответил я. — Узнаю троих… Нет, четверых. Дальнобои, Пердячий пар.

— Это тоже клан, — сообщил всем окружающим Зая Зая. — Мы в нем тоже как бы состоим, свои, короче. Слева кто? — это снова был белый урук.

— Ба, знакомые все лица! — обрадовался я вслух. — Это те, которые те самые. На рынке, у дворца Пи… — чуть было не оговорился я. Какие уж тут пионеры! — Ну, вы поняли. Персонально не они, но банда — та же.

— Гурбашевские, значит, — догадался братан, успевший детально расспросить меня о давешней драке. — Против грузовых. Впрягаемся?

— Ну, — согласился я. — Конечно!

Меня оставили на месте — под охраной киборга. Не дело, мол, Главе самому… Ладно, я даже спорить не стал, не дело — так не дело, тем более, что и без меня есть, кому подраться.

Вот, значит, они сошлись — почти и без нас. Наши сто с лишним рыл в это время лезли через насыпь: сначала ругались неслышно, и я даже попенял себе за глупость — надо было оставить слух хотя бы Красному-лидеру! Гадай теперь, чего орут. Потом выставили двоих закоперщиков…

— Эхма! — я чуть не заорал от огорчения. С той, бандитской стороны, в лося просто разрядили ствол. Дробовик, наверное: широкий сноп, много дыма, достоверный труп. Слушайте, разборки разборками, но есть же правила! Так же нельзя! Хотя, с другой стороны…

А и все, кстати. Не было больше ничего — ни ругани, ни драки, одно только избиение, причем — пусть бородатых и рослых, но младенцев. Вот он, блин, легендарный героизм!

Не знаю, что там орал мой братан и первый в этом мире друг, повелитель котлет и владетель кувалды, но дрался он резво и страшно.

Размахнулся — улица, отмахнулся — переулочек! Тяжеленный молот — попросту кусок бетона, застывший на толстой арматурине — порхал в белых руках как бабочка, жалил… Какая еще пчела? Как кувалда он жалил!

Нет, с ним пытались драться. Всерьез пытались, но нет такой крепкости, что встанет против удара в три тонны! Да, мы нарочно замеряли. Да, в героическом режиме. Таким ударом Зая Зая сносит с места старый грузовик — без колес, но забитый доверху песком! На спор, понятно, но тут тоже было все всерьез. Человек — штука прочная, но не до такой же степени! Три тонны!

Достать орка каким ковырялом не получалось никак — он был не только всех сильнее, но и быстрее — тоже.

Нет, в него пытались стрелять. Не знаю, всерьез ли, но никто не попал! Потом кончились заряды, а сразу после — уже и стрелки. И не только стрелки. И вообще.

О том, как друг мой белокожий отходил от боевого азарта и приходил в себя, как братался с дальнобоями, офигевшими от такой нежданной подмоги, как разбил — снова на спор — кувалду, причем о свой же собственный лоб… Обо всем этом мне рассказали после. Тогда же я попросту отключился от эфирного напряга, и говорят, носом моим шла кровь.

— Проснись, — потребовал скрипучий старческий голос, — Глава. Время, так-то!

И правда, время пришло. Я и встал, и вышел на улицу: над головой уже висели яркие летние звезды, рассыпанные поверх черного покрывала небес.

Да, это был такой настрой — торжественный, немного волшебный, чуть грустный… Похороны.

Это наши.

Вот стояла малая урна с прахом — тот тролль, которого я впервые увидел уже внутри синего мешка. Не весь, и даже не совсем он сам: копия свидетельства о смерти, заверенная большой печатью и сожженная в пламени горелки. Вместе с той — пучок шерсти, другого материала от щедрот урвать не удалось. Однако и так выходило неплохо и даже правильно.

Это мне старейшины сказали, и я сердцем чуял — не врут. Не сейчас, какими бы ни были мои с ними разногласия.

Вот закоперщик от Пердячего Пара: все или почти все, что от него осталось. Старейшины настояли, и парни послушались — не просто принесли тело, а сняли слой грунта на два метра вокруг. Чтобы ни капли благородной крови не осталось непонятно кому!

Вот еще двое грузовых — зацепило шальными дробинами. Одного — сразу наповал, второго — слишком тяжело, не спасли.

Костер!

Встали кругом, мне поднесли и посох, и бубен. Таков я не один — еще четыре шамана и восемь подшаманков: тролльи мастера учат юнцов по двое.

Что делать дальше, я уже знал — вычитал еще накануне. Кто бы тогда понимал, что хоронить будем и этих вот тоже!

Я ударил в бубен, поднял голову. Завыл заунывно — пусть и слышны были слова.

— На глазах у троллей убили троллЯ! — непременно с ударением на последний слог.

…

— Тролли хоронят останки троллЯ! — то же ударение. — Там лишь шерстинки и память его!

— Вместе с троллем хоронят друзей, — подхватили сразу двое из старейшин.

Тела уже лежали поверх шатра из бревен — как там оказались, увидеть я не успел.

— Тролли хоронят троллЯ! Тролли хоронят троллЯ!

Пламя взметнулось выше крыш, выше сосен, до самого неба.

Глава 23 Как бы про дуэль

«А я не знаю! Не знаю, зачем вы, ребята, ходите на перестрелки с ножами!»

Гедеон Леви

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». Ночь 14 августа 1985 года, четверг.]

Кацман явился ночью. Нет, не во сне — это было бы уже слишком даже для него. Интересно, отчего во всех городских легендах госбезопасность — в этом мире опричнина — всегда открывает двери богатырскими пинками ног?

Господин полковник, например, культурно постучался — может, потому, что был в этот раз на колесе. Вроде как, ноги были заняты.

— Не спишь?

— И вам, Дамир Тагирович, здравствуйте, — широко зевнул я. — Чем обязан?

— Дело есть, — коротко пояснил киборг. — Важное.

— У нас других не бывает, — я поднялся на ноги, почти вскочил. Все одно поспать не дадут. — Опять синий мешок?

— Нет, — отчего-то поморщился полковник. — Но будет. Если я правильно понял ситуацию.

— Тогда… Где стул, вы знаете, — я двинулся в сторону кухоньки. — Для кофия поздно, будем пить чай!

Ставить самовар я поленился: обошелся чайником, да и тот вскипятил жульнически, простой игницией: три секунды или четыре, и еще притворился — мол, вода уже была горячей.

— Мне черный, — попросил полковник.

Потом стали говорить.

— Я тоже не знаю. Баал — род не из последних, но даже для них получилось как-то слишком быстро. Вот ты набил лицо Кандалинцеву, это вторник. Вот среда — и твой… Скажем так, патрон, уже в курсе и принял меры. Разве что — следили, — киборг сложил руку в кулак и несколько раз стукнул костяшками о столешницу. Несильно стукнул, стол даже не треснул.

— Вот и я думаю, — кивнул я, — настучал кто-то. Осталось понять — кто?

— Разное бывает, — отметил полковник. — Любой из сторожей, любопытная официантка, просто кто-то проходил мимо. Всякое случается.

— Так, и что теперь делать? — я зевнул уже по-настоящему: теперь мне стало нравиться спать! В прошлой-то жизни я так не умел.

— Сегодня — ничего. Завтра — явишься, прямо с утра, восемь-ноль, — киборг поднялся на колесо.

— Куда явлюсь? — не понял я.

— Вторая дуэльная, — еще непонятнее пояснил Кацман. — Начальство твое я предупрежу, что будешь к обеду. И еще, — полковник уже подкатился к двери, но остановился, обернулся, — героя своего не забудь, легендарного, а то чую я.

— Киборги ничего такого чуять не могут, — немного обнаглел Ваня Йотунин. — Медицинский факт. Мозговые дополнения начисто отрубают прогностику — даже тем, у кого была!

— Ну-ну, — полковник выкатился наружу.

А я что? Я ничего. Пошел спать, уснул и преотлично выспался.

[От героя. Сервитут Казнь. 14 августа 1985 года, четверг. Наутро.]

Наутро оказалось, что «Вторая дуэльная» — точно такой же адрес, как, скажем, «Академика Губкина, дом десять». Для всех, кроме меня — Зая Зая, например, просто кивнул, принимая адрес к сведению, завел барбухайку и мы поехали.

Я смотрел в окно: мне вдруг показалось интересным сосчитать красивых девушек. Еще бы встретить хоть одну!

Зая Зая мои задумчивость и молчание понял по-своему.

— Не журысь, братан, — предложил он, не отрывая от взгляда от дороги. — Ну дуэль и дуэль. Не твоя же! А, чтоб тебя, падла!

Я встрепенулся: падлой друг меня еще не называл! Оказалось, конечно, что не меня.

— Вот так едешь, никого не трогаешь, — белый урук творчески развил отклик. — А тут — всякая сволочь!

— Коммунальная служба, так-то, — опознал я раскраску подрезавшего нас грузовика. — Вдруг ему надо. Вдруг он спешит!

— Трубы ему надо, — возразил Зая Зая, — залить. Со вчерашнего, туда и торопится.

— Почем знаешь? — удивился я. — Может…

— Не может, — возразил орк. — Не я один знаю. Считай, весь сервитут — это ж Халитов!

Про Халитова я до той поры не слышал.

Понимаете, я уже довольно давно живу в этом, так его слева и вверх, сервитуте. Понемногу обрастаю связями, знакомлюсь с людьми и нелюдью, вон, даже классный чин выслужил, незаметно для себя самого. Однако знать всех и каждого не получается просто физически — хотя и очень хочется, ведь всякие связи полезны для дела, даже если самого дела пока не придумано.

— Расскажи, интересно, — попросил я. — Кто это за Халитов такое?

— А нечего рассказывать, — как это у белого урука получается — яростно крутить баранку и при этом спокойно говорить? Легендарный героизм, не иначе! — Халитов — он по трубам, любым, вот вообще. Газ, вода, наоборот.

— Вода наоборот? — сначала не понял я. — А, слив! — потом понял.

— Золото человек, — продолжил орк. — На нем одном, считай, вся коммуналка держится… Ну и бригада его, тоже те еще!

— Падлы? — догадался я.

— Еще какие! — согласился Зая Зая. — Особенно, если вечером налить, с утра не похмелить!

— Зверство какое, — содрогнулся я всем своим существом.

Таинственная «вторая дуэльная» — это спортивная арена, совсем небольшая. Даже, скорее, стадион или и вовсе стадиончик.

На таком примерно Вано Иотунидзе играл в хоккей — как и всякий природный солафоб, в Ночной Лиге Трудящихся. Разумеется, стоял на воротах. Или сидел? Там пойди пойми, во всей этой экипировке!

Для хоккея нужен каток — если хоккей не с мячом. Если с мячом — нужна трава.

На второй дуэльной арене никакого катка не нашлось — как, впрочем, и травы. Была ровная такая площадка, покрытая чем-то вроде щебня, слегка красноватого и очень мелкого.

— Это ведь не то, о чем я подумал? — я поднял один камушек и старательно потер тот между пальцами. Чаемая краска слезать отказывалась — или была особо стойкой, или не была вовсе.

— Ты постоянно, — ухмыльнулся орк, — о чем-то думаешь. Так что хрен его знает, то или нет.

Я бросил камушек обратно, разогнулся, оглядел площадку.

Вокруг арены, как и во всяком таком месте, плотно стояли трибуны — любой желающий мог посмотреть на то, как один достойный господин рихтует личность другому, не менее достойному. Или, что вернее, как два дурака, чего-то не поделив, кружат друг вокруг друга в бесполезном танце.

— Что-то не так, — сообщил я в окружающее пространство, и тут же оказался понят превратно.

— Чо такое? — обеспокоился орк. — Чуйка твоя?

— Чуйка молчит, — не замедлил я с ответом. — Даже странно. А! Я понял! Братан, — обратился я к белому уруку. — А чего она квадратная?

— Кто? — не понял Зая Зая. — Арена, что ли? Какой ей еще быть-то?

Арена, так-то, обычно круглая. Ну, я к такой привык, или к таким. Хотя хоккейная коробка — прямоугольная, с закругленными углами — чисто новейший элофон, только очень большая и не умеет звонить.

— Вон трибуны, — продолжил орк. — Вон негаторы, по углам.

Он бы, может, и дальше что-нибудь сказал, но нас прервали: правда, вежливо.

— Иван Сергеевич, здравствуйте! — громко поздоровались из-за спины.

Я обернулся.

— Здравствуйте, Рикардо Алонсович!

Баал-самый-младший явился, верно, минут на пять позже меня: впрочем, мы с ним оба не опоздали. До времени, назначенного мне киборгом, оставалась уверенная четверть часа.

Второго поединщика — то есть, давешнего Кандалинцева — поблизости не наблюдалось.

— Не то, чтобы опаздывает, — посмотрел на часы аристократ, — но уже немного хамит.

Тут даже мне не надо было объяснять: дуэль, дворяне. На месте нужно быть заблаговременно. Те самые пятнадцать минут!

— Тогда — побеседуем? — вопросительно предложил я.

— Хорошо, — согласился Баал. — Спрашивайте.

— Даже не знаю, с чего начать, — вопросов у меня оказалось слишком много, и вздумай я задать их все, нам не хватило бы не только пятнадцати минут — в пару часов бы уложиться!

— Давайте, Иван Сергеевич, начну я, — открыто и искренне улыбнулся аристократ: не то, чтобы он был настолько мне рад, но происходящее его, как минимум, забавляло. — Вас интересует причина, по которой так сильно поменялось мое к Вам отношение!

— И в рамках этой причины, — подхватил я высокий слог собеседника, — все прочее. То, что вы сочли нужным вмешаться — эта дуэль, то, что я на нее приглашен. Или вызван?

— Я вас именно что пригласил, — кивнул Рикардо Алонсович. — Видите ли, Иван Сергеевич — к юноше по имени Ваня Йотунин мое отношение осталось прежним. Доброжелательным, чего уж греха таить, покровительственным. Дело только в том, что сейчас вы — не совсем вы. Или не только вы.

Так, кажется, у этого в родне тоже затесались эльфы — и не один, а как бы не около взвода. Слова понятны, смысл ускользает.

— Клан, Иван Сергеевич, это — согласно ранешнему Государеву Указу — двухсотлетней, примерно, давности, — сжалился надо мной Баал, — коллективный феодал. Каждый по одному — простолюдин, все вместе — дворянин, и не из худородных.

— Как Новгородская республика? — ляпнул я, не подумав. — Господин Великий Новгород?

— Примерно, — немного напрягся аристократ. — Интересно, откуда… Впрочем, неважно и не здесь. Так, коллективный дворянин — значит, обращаться с кланом надо так, словно мы — ровня! Вы же, как Глава клана, лично представляете этого дворянина, и, значит…

Что там было «значит», я понять не успел.

— А вот и ты! — донесся знакомый уже визг. — Явился!

Слегка опоздавший поединщик был не один: компанию ему составила дюжина лбов… Как говорили в древности — не поручусь, что было именно так, может, мне кажется — амбалов. Росту лбы были все, как один, высокого, в плечах широки, до зубов вооружены, выглядели представительно — или старались такими казаться.

— Что, не по себе, да? — битый дворянчик визжал, отчего-то на меня. Рикардо Алонсовича он то ли прямо игнорировал, то ли сначала хотел закончить со мной. — Силен, кулаками-то исподтишка махать!

— Я тебе, Скандалинцев, — плеваться сквозь зубы я не стал, но изобразил такое очень похоже, — так-то нос разбил. И по печени еще. Никакого исподтишка, лицом к лицу, к тому же — ты был вооружен.

— Подлые приемчики против честной стали, — взъярился упомянутый. — Ничего, теперь тебе… — Кандалинцев обернулся к тому из амбалов, на лице которого читалось немного интеллекта. — Взять нелюдя! Взять обоих! Так, — аристократишка повернулся к Баалу. — Теперь с тобой…

Я изготовился к драке: большой, суровой, нечестной. Не в том смысле, что противников двенадцать на нас с Заей Заей двоих: как раз наоборот, нас много, они одни. Повеселиться нам не дали.

— Это вряд ли, — Дамир Тагирович Кацман умеет, когда надо, появляться тихо, говорить — громко. Вот и в этот раз. — У кого это отросла такая взялка, хотелось бы знать?

Вот умеет ведь! Одно сомнение, один вопрос, один раструб огнемета, торчащий из середины железной ладони.

— Вы прилягте, прилягте, — увещевал полковник. Амбалы, что характерно, слушались: без особых звуков ложились лицами в мелкий щебень и заученно заводили за спины руки. — Устали, наверное. С таким-то господином!

— Он нам не господин, — пробурчал тот самый, с интеллектом. — Свободный найм.

— Тем более, — обрадовался киборг.

Дворяне тем временем почти ничего не делали. Я видел краем глаза: оба они стояли, и каждый рассматривал оппонента.

Кандалинцев — злобно набычившись, швыряя взглядом метафорические молнии — мол, «а ты кто еще такой?»

Баал — надменно, очень спокойно, держа руку на яблоке шпаги. Смысл во взгляде читался примерно тот же.

Наконец, Кандалинцев открыл рот. Набрал воздуху в грудь.

— Господа, — радостным голосом предложил полковник Кацман. — Не ругайтесь, господа! Лучше деритесь!

— Я вообще не знаю, кто это! — вдруг решил мой давешний оппонент и наниматель дюжины бойцов. — Мною вызван этот, который!

— Глава клана Сары Тау, — подсказал киборг на русско-татарском.

— Да! Он! — согласился визгун.

— Начнем с того, — все тот же скучный вид Баал дополнил еще более скучным голосом, — что право на вызов ты, Кандалинцев, утратил. Вместе с прямизной носа. Как, кстати, не болит?

— Я! Я! — все сильнее заводился битый аристо.

— Далее: я, как представитель рода-покровителя, принимаю на себя долг чести и крови. — Баал немного оживился. — И намерен стребовать с тебя, Кандалинцев, и кровь, и честь. Прямо здесь и сейчас. На белом, как ты и хотел, оружии.

— Да кто ты такой есть? — удивился вызванный, забыв даже завизжать. — По какому праву?

— По праву владетеля юридики Ометьево, — просто ответил Рикардо Алонсович. — Ближайшей, как ты понимаешь. Куда ближе твоего Грязовца, или где ты там засел, пока-наследник.

— Давно? — одними губами спросил я полковника.

— Со вчерашнего утра, — так же тихо ответил мне Кацман.

Ну, понятно. Опять какая-то интрига, и я в ее центре!

Вскоре были у Гвоздя.

Ресторан этот назывался как-то еще, но то название я позабыл, уточнять было лень, Гвоздь же был — вот он, во всей своей снажьей красе.

Сидели втроем: полковник Кацман, белый урук Зая Зая и ваш покорный слуга.

Спросите — «Что же Гвоздь? Отчего ты его не посчитал?».

От того и не посчитал, что Гвоздь не сидел, Гвоздь бегал. Целый полковник жандармерии, да в скромном заведении — такая честь, такая честь!

— Не тот пошел аристократ, — Дамир Тагирович изволил отдыхать: впервые на моей памяти.

Полковник принял вальяжную позу, отключил служебный связник и сейчас потягивал из баночки что-то вроде жидкого пюре — особого корма для киборгов. Надпись «Premialnyi», идущая крупными буквами по всей окружности банки, давала понять: не для простых киборгов. Впрочем, за счет заведения-то!

— Ох, не тот, — продолжил полковник. — Раньше дуэли были — что надо! Танки, винтокрылы, заклинания высшего порядка, батальон на батальон, чуть ли не стратегические бомберы. Теперь — потыкали друг в друга острым железом, и всего поединка.

— Это вы о Шереметьевых? — уместно уточнил я.

— И о них тоже, — согласился Кацман, и тут же, без всякого перехода, продолжил: — Я ведь зачем тебя позвал.

— Вот и мне интересно, — обрадовался я. Неужели наконец что-то расскажут, и жизнь станет яснее?

— Этот ваш Кандалинцев, — потянул киборг, — он, как будто, не просто так. В смысле, явился. Знаешь, когда он оказался в сервитуте?

— Интересно, — немного напрягся я. Кацман назвал дату.

— Интересно, — пришлось повторить. — За два дня до первой жертвы. Гоблина, да? Это если мне не изменяет память.

— Не в этом случае, — прорезался Зая Зая, до того молчавший. — Точно, за два дня! Только это ведь ничего…

— Не доказывает, да, — согласился Дамир Тагирович. — А вот то, чем наш недобитый аристо все это время занимался, с кем был на связи — дело другое.

— Например? — вот интересно так интересно! И отчего мне кажется, что я уже знаю ответ?

— Гурбашев, — коротко ответил полковник.

— Мало ли, что Гурбашев, — возразил я. — Нет, мне он тоже не нравится. Оба они, ну, эти. Только это же…

— Это, Ваня, вишенка на торте, — порадовал меня жандарм. — Солидном таком тортике, с айсберг размером!

Ну, не дурак же я, аналогию уловил.

— Прослушка, наружка, аналитика, — продолжил полковник, — Системная работа — не ваши веселые старты и прочие гениальные озарения — результат дает всегда! Скорее, поздно, чем рано, но дает.

Киборг или малость помедлил, или о чем-то плотно задумался: наверное, «говорить или нет, и если говорить, то сказать ли все».

— Девять встреч провели эти двое — и это только те, о которых мы знаем. Каждый раз, что характерно, за два дня до новой жертвы. Сегодня ждали десятую — встречу — но вот дуэль… Кстати! — полковник посмотрел на настенные часы, будто не имея встроенного хронометра — Время!

— Время — что? — удивились мы с Заей Заей хором.

— Время звонить, — туманно пояснил Кацман. — Насколько я знаю Баала-младшего, дуэль на белом оружии в его исполнении — это всегда ровно шестьдесят минут, и час этот только что прошел.

Полковник извлек откуда-то мобильный телефон, ткнул не глядя пару кнопок, включил громкую связь.

— Радомиров, — ответила мембрана динамика. — У аппарата.

— Доклад, — потребовал Кацман.

— Полминуты назад, за явным преимуществом. Один-ноль в нашу пользу.

Ого, а Ингвареша, кажется, азартен!

— Ну все, — полковник поднялся на ноги. — Нам пора.

И вот как человек, внутри которого под центнер боевого железа, может так грациозно двигаться?

— Куда — пора? Кому — нам? — решил уточнить я.

— Всем нам. Снага своего только оставьте, — киборг усмехнулся, — на хозяйстве. Вы двое — со мной. Транспорт у дверей.

— Ничего не понял, — спорить я не стал, но отношение обозначил. — Ну, надо, так надо.

— Кандалинцев кончился, — сжалился надо мной полковник. — Остальных или уже взяли, или плотно ведут, и нам осталось самое интересное. — Кацман решительно двинулся к двери.

— Идем в адрес, брать Гурбаша!

Глава 24 Штурм (нет) и побег (да)

«Наша милиция была все-таки народ веселый, они кое-что себе позволяли, стояли себе расставив ноги, заломив шапку набекрень, жили и другим жить давали, а эти молодцы — что твои машины, — в каждой по черту сидит.»

Еттер, портной из Брюсселя

[От героя. Сервитут Казнь. 14 августа 1985 года, четверг.]

Тяжелые в адресе — это очень хорошо. Особенно, когда адрес — не твой собственный и хорошо вооруженные граждане явились не по твою душу, а по чью-то еще.

В адрес мы поехали на барбухайке — Зая Зая настоял. Сделал он это правильно.

Начнем с того, что оставлять машину посреди некоего нигде, то есть, в центральном районе сервитута, таки можно — но только один раз, без всяких гарантий найти ее комплектной и на том же месте, где оставил.

Потом, с таинственного адреса еще надо будет как-то уехать. Вряд ли опричники… Это что, дежа вю? Если да, то отчего мне кажется, что все это я уже объяснял, и даже не раз?

— Уверен? — Кацман окинул наш транспорт таким взглядом, будто впервые тот видел и даже сомневался в способности эсомобиля ездить. — Тормозить не будем. Или догоняете, или…

— Не отстаем, — закончил чужую мысль белый урук.

— Ну, дело ваше, — решил полковник.

Сам он ловко влез на сиденье служебного броневика — тот дал ход, мы пристроились в хвост.

«И ничего он не быстро едет», подумал было я. Открыл рот, чтобы сказать…

В этот момент мы миновали последнюю заставу, и опричный броневик немного прибавил в скорости. Раза в три, или даже в четыре — впервые видел, как настолько тяжелая машина несется, словно угорелый лось. Впрочем, я много чего видел впервые — в этом мире и этом теле.

Доехали быстро, как по мне — даже слишком!

На месте нашу барбухайку остановили на дальних подступах — мол, «не положено».

Потом полковник — он уже уехал куда-то далеко вперед — понял, что мы безнадежно отстали, вернулся к посту и нас сразу же пропустили — мол, «положено». Ехали мы после этого еще минуты три.

«Адрес» Гурбашева предстал в виде домика.

Такого, средних размеров и богачества, выстроенного посередине чиста поля в ближнем присервитутье. Красные кирпичные стены, блестящая жестяная крыша, небольшой, но очень аккуратный дворик. Был!

Сейчас дом оказался обложен тяжелыми так, что и…

— Мышь не проскочит! — порадовался Зая Зая, тыча пальцем куда-то за окно барбухайки. Я выглянул: вдруг и вправду — мышь?

Нет, это оказался потайной снайпер — холмик, из которого торчал длинный и толстый ствол глушителя.

— Чего это он, — удивился орк. — Куда целится?

Ствол оружия был направлен не в сам дом, а и вовсе в сторону обратную.

— Это затем, — я сделал вид, будто все понял, — чтобы никто не напал на полицию с тылу. Мало ли.

— Сервитут, — согласился легендарный герой.

Я выбрался наружу. Потянулся — люблю это дело сразу после долгой поездки — или недолгой, но слишком быстрой.

— Куда теперь? — спросил Зая Зая, почти сразу встав рядом со мной.

— Мне почем знать? — удивился я. — Вон, пылит кто-то, похоже, до нас. Сейчас скажут.

Пылил полицейский снага на полицейском же мопеде — росту среднего, комплекции — обычной, рожа — умная, колес — два.

— Эт’самое, — сообщил он, представившись по форме: чего-то там городовой какого-то разряда. — Вызывают. Просили прихватить инвентарь.

Это мне было понятно: минимум бубен, максимум — посох. Я подумал, подумал, и взял сразу оба предмета, и револьвер еще — тот самый, о котором я столько мечтал и так быстро забыл, стоило его получить.

— Что, Ваня, интересно? — осведомился полковник Кацман. — Штурм… Желаешь взглянуть?

Я быстро — как умею — прикинул диспозицию.

Оглядел откровенно расслабленных тяжелых, суетливых легких и стоящих по местам всяких. Кроме того, заглянул внутрь дома — да, прямо не сходя с места, и вы знаете, как я это делаю.

— А не будет штурма, — вслух догадался я. — Или будет, но не сейчас. И не здесь.

— Поясни…те, — потребовал не полковник, но какой-то чин, мне не представленный: дорогой цивильный костюм, стрижка и прическа, вызвавшие в памяти старинное слово «куафюра» — явная же сволочь!

Со сволочами у нас разговор короткий — лучше и вовсе промолчать. Поэтому отвечать я стал не любопытному чину, но Кацману.

— Духи, — соврал я с умыслом, — говорят: в доме — шесть трупов и столько же живых. Живые — эксперты-криминалисты и фотограф при них. Еще трое — это вооруженные нижние чины.

— И о чем нам это всё? — уточнил полковник.

— Штурма не было. Стены целые, окна, двери… Не было. Трупы есть, значит, кто-то успел раньше. Или они сами на себя, хотя нет. Духи не видят ни единого неприкаянного — значит, суицид исключен. Мы опоздали?

Дорогая сволочь с прической осмотрела меня взглядом презрительным: будто увидела даже не насекомое, но нечто такое, чего и на свете-то быть не должно, однако же — вот оно! Еще и говорящее!

— Может быть, — вопрос был задан уже не мне: чин повернулся к Кацману, — этот ваш как-бы-специалист назовет и время, и причину — не сходя с места? В подробностях?

Не, ну сам же напросился!

— Фигурант раз, — сообщил я скучным голосом…

Время послушно остановилось.

— Твое эльфийское величество уважаемый предок, — попросил я. — Появись, а?

— Дай, догадаюсь, — государь Гил-Гэлад все больше перенимал повадки своего мнимого потомка, то есть — мои собственные. Хорошо это или плохо я пока не понимал. — Сходить, посмотреть, вернуться, подсказать?

— Сам же знаешь, — проворчал я. Не люблю долго висеть во временной петле: мало ли!

— Ладно, — согласился эльфийский призрак. — В общем, первый…

— Человек, возраст — тридцать, рост — сто семьдесят один, вес… Так, это лишнее, — я сделал вид, будто задумался. — Смерть наступила сорок две минуты назад, огнестрельное, входящее — левая лобная доля, выходящее… Так, фрагменты черепа, вещество мозга.

— Не настолько подробно, пожалуйста! — позеленел презрительный чин. — Можно ограничиться!

— Больше всего интересен третий, — согласился я. — Без подробностей, но кистей рук у него нет, череп проломлен предметом вроде топора. Довольно характерное это все, не раз уже виданное, только в камеральных, скажем так, условиях.

— Знакомый почерк, — полковник смотрел на причесанного с неким изуверским торжеством. — Наши сектанты? Верно?

— Да, — я не стал отрицать очевидного. — Или очень на них похоже. И кстати! Этот, третий — человек, как и остальные пятеро. Только был загримирован, то ли под толстого снага, то ли под мелкого орка.

— Короче, — прервал поток моего красноречия киборг, — Гурбашев. Это он.

Обратно в сервитут полковник поехал с нами, на барбухайке.

— Всё эти, — пояснил он свое решение чуть погодя, — проверяющие. Ни продохнуть, ни давление сбросить, главное — не поговорить! Если по делу.

— К слову об этих. Который в костюме — он кто?

— Советник сервитутского головы по общим вопросам, — сделал невеселую гримасу Кацман. — В каждой бочке затычка. Прибыл убедиться лично!

— Убедился? — мне не то, чтобы надо было знать, просто пришлось к слову.

— Сам же видел, — порадовался полковник. — Такой, зелененький. Интересно, до кустов добежал?

На самом деле, спросить я хотел совсем о другом, и Кацман быстро это понял.

— Спрашивай, — так и предложил, понимаешь.

— Гурбашев… Главный же? — уточнил я. — Или нет? Если его свои же?

— А вот не факт, что свои, — покачал головой киборг.

Или это барбухайка подпрыгнула на особенно удачном ухабе?

— Очень как-то все вовремя, что ли! — продолжил полковник. — И, что характерно, на полчаса раньше нас! — И добавил совсем непонятно: — Каждый раз!

— Сорок минут, так-то, — возразил я зачем-то, после чего решительно замолчал. Минуты на три. Ничего не говорил и Кацман — вроде как, думал.

— Получается, что не Гурбаш, — закончил сомневаться киборг, — главный. Или у них там маленькая внутренняя война, или это с самого начала был не южанин.

— Или это вампиры, — решил я блеснуть интеллектом. — Или кхазады. Или мы с вами, господин полковник — непонятно только, зачем это нам.

— Упырям — тоже не особенно, — начал было Дамир Тагирович, но тут его речь прервала громкая трель звонка.

«Ответь» — одними глазами подсказал мне опричный жандарм. Я так и поступил. Ну, поговорил, послушал, еще поговорил. Сбросил соединение, вдохнул полной грудью, медленно выдохнул.

— Братан, — сказал я нервно. — Планы меняются. Топи на болото, и именно что топи!

— Эт' пожалуйста, — обрадовался белый урук.

Дальше каждый был занят своим делом. Зая Зая топил: филигранно, на полной скорости входя в повороты. Полковник Кацман молча смотрел в окно — наверное, тоже хотел посчитать красивых девушек, которых по дороге снова не попадалось. Я негодовал.

Слышали ведь выражение про мизера, которые ходят парами? Конечно слышали: кто пули не писал, считай, студентом не был! Хочу только добавить: парами, но на одну руку!

— У меня два вопроса, — полковник ожидаемо не нашел, кого посчитать, заскучал, и обратился ко мне — видимо, за развлечениями. — Первый: куда летим?

— В дорм, — ответил я коротко. Кажется, это называется даже «односложно». — Второй вопрос, — попробовал догадаться я, — «Зачем?»

— Нет, — почти отмахнулся Кацман. — Второй вопрос вот какой: «Ваня, что с лицом?»

— Сейчас поймете, — посулил я. — Вон, почти на месте.

И тут мы приехали — уже безо всяких «почти».

Старейшины встретили меня, кажется, полным своим составом. Наверное, надо будет их потом пересчитать, и куда-нибудь запомнить: пусть не имена, так хоть по головам. Вид пожилые мохнатые тролли имели понурый и виноватый, но настрой — боевой и злобный. Нет, не спрашивайте меня, как это так получается, я сам не знаю. Не иначе — глубокий жизненный опыт.

— Как это случилось? — обязательное приветствие я пропустил.

Невежливо? Нифига подобного!

Для начала, со всеми старейшинами я уже виделся с утра.

Кроме того, сейчас и явился, и требовал держать ответ не Ваня Йотунин, даже не просто Глава клана — в эту минуту перед старичками грозно воздвигся тот самый коллективный феодал, о котором вовремя рассказал мне Рикардо Алонсович Баал-и-Ометьев.

— Нет чести водить пленного в кандалах, — пробурчал в ответ кто-то из пенсионеров.

— Куда водить? Зачем водить? — удивился я.

— Морить человека голодом насмерть можно, — вступил второй старик. — Но только по приговору суда клана! Твое же слово, при всем уважении, не приговор!

Кажется, что-то забрезжило… Вроде света в конце тоннеля. Оставалось надеяться, что это не поезд, идущий навстречу.

— То есть, наш сектант сбежал? — уточнил я больше для проформы.

— Сначала мы повели его кормить, — да что у них за манера такая, говорить по очереди!

— Повели кормить, и он сбежал? — окончательно уточнил я.

— Сначала он поел с нами из общего котла. Хлеба не давали! — вскинулся на всякий случай очередной старейшина. — Чтим закон и завет!

Мне бы тоже неплохо что-то такое чтить. Или, для начала, почитать — в смысле чтения, а не… Вы поняли. Ладно, стоило сделать вид, что Главе все понятно.

— Значит, он поел и сбежал? — я начал терять терпение.

— Сытого, мы повели его обратно в сарай, — не в свою очередь сообщил первый из говоривших.

— И вот из сарая он, — я уже ни на что не надеялся — кроме зверской расправы над верхушкой тролльей общины. Только кровавые жертвы и массовые расстрелы… Так, не при опричнике, малость потерплю.

— Да! — обрадовался все тот же старик.

— Тогда пошли смотреть, — потребовал я.

— Бубен возьми, — посоветовал Зая Зая, до того молчавший.

Господин полковник Кацман ничего не сказал, хотя мог: просто покатился рядом.

Открыли сарай. Я принюхался. Закрыли сарай.

— Кто главный? — спросил я у старейшин.

— Мантикорин, — выдвинули те достойного из сплоченных своих рядов.

— Ты? — уточнил я, дождался кивка, продолжил. — Жертвы есть? Кто, сколько?

— Какие еще, — удивился старик, — жертвы? — И тут же, подпустив совсем уже грубости, — Что ты несешь, мальчишка?

— Спокойно, — я положил руку на плечо вышедшего вперед Заи Заи. — Этого я тебе отдам — но потом.

— Зачем отдам? — оторопел Мантикорин. — Меня есть нельзя! Я старейшина!

— Есть варианты, ять, — перешел на уличный говор мой лучший друг. — Тебе, ска, даже понравится!

Замечательную беседу нашу прервал полковник Кацман. Ему, видите ли…

— Мне надоело, — пояснил киборг, — вас слушать. Случилось-то что?

— Это дело клана, так-то, — отвоевал я кусочек позиции. — Но, чисто из уважения — откройте дверь. Газоанализатор включите в режим биологических отходов.

О том, какое именно железо может оказаться в комплекте бывшего капитана егерей, а ныне — полковника жандармерии, я уже знал: это сервитут, если есть деньги, добудут хоть чорта лысого, тем более — такую пустячную вещь, как техническая документация на боевого опричного киборга.

— Кровь? — почти не удивился Кацман.

— Не просто кровь! — поморщился я. — Тут, иху мать, просто смердит кровососами!

Получасом позже собрались в сельсовете — или как я уже называл это здание? Правление? В нем, короче.

— Сидел в железе, ять, — весомо пояснил снага, отвечавший за внутреннюю безопасность — подчиненный, стало быть, нашего Ульфовича. — Потом эти, род-ствен-ни-ки, — по слогам выговорил безопасник, имея в виду что-то явно матерное, — потащили кормить пленного.

— И обратно привели с босыми руками? — восстанавливать цепь событий надо было в точности.

— В натуре, — согласился снага. — Он и утек, падла.

— Что-то не сходится, — подал голос гном Дори. — Или не до конца. Даже если принять как данность то, что парнишка — натурально, упырь, остаются вопросы!

— Сначала — как он ходил под солнцем, — согласился я.

— Плохо ходил, — вспомнил Зая Зая. — Неуверенно. Мы-то сначала подумали, что он под мухой… А оно вона как, солнце, значит!

— Допустим, — решил я. — Еще?

— Всякий упырь, — вступил корнет Радомиров с согласия начальства, молча кивнувшего, — и без своего колдовства-на-крови, это просто не очень сильный человек. Обычный, каким был до обращения. Даже если он высший вампир, хорошо выносящий ультрафиолет!

— Не очень хорошо, — напомнил я.

— Значит, не совсем высший, — согласился корнет. — Но тогда тем более — как он вылез из сарая? Я как-то пробовал ломать что стены, что дверь — не вышло!

— Как пробовал? Зачем пробовал? — не понял я. — Радомиров, объяснитесь!

— На спор, — пояснил младший киборг.

У меня одного такое ощущение, что все важные дела в этом мире делаются или на спор, или из принципа? Неужели никто не может просто делать свою работу? Почему обязательно нужна идиотская мотивация?

Однако мы заболтались, пора уже была перейти к делам.

— Отставить, — решительно потребовал я, — демократию. Всем слушать сюда.

Все стали слушать.

— Кто-то принес нашему бледному юноше крови, — начал я. — Добыл и принес. Кровь не свиная и даже не коровья, хотя бойня и недалеко. Знаете, почему?

— На свиной, — ответил кхазад Дори, — так не разгонишься. Задняя стенка вынесена начисто, а она, между прочим, в четыре кирпича! Кровь была человеческая. Или снажья. Или эльфийская. Разумного, короче, существа.

— Почему не гномья? — Поинтересовался я как бы между прочим.

— От гномьей, — охотно поделился Зубила, — упырей штырит. Причем на особый манер: ни силы, ни ловкости, ни маны — одни мультики!

«Вампир, испив гномьей крови, галлюцинирует», — запомнил я для себя. Всякое знание да будет полезным.

— Итак, — я окинул взглядом старейшин, стоявших у дальней стены, будто на расстреле или прямо перед тем, — осталось понять, кто из вас принес вампиру кровь… Отвечать!

Посох удачно попался под руку, им я и стукнул по полу.

Из небытия соткался владыка Гил-Гэлад.

— Звал, потомок? — спросил эльф.

— Не, не звал, — ответил я. — Случайно так вышло. Но хорошо, что ты пришел.

— Вижу, что хорошо, — согласился призрак. — Так. Эти, мохнатые — ни при чем. Вернее, как: причем, но кровь упырю принесли не они. Остальное я тебе одному расскажу, хорошо?

— Спасибо, прадедушка, — вежливо согласился я. — Конечно!

Сидели рядком, расходились пешком.

Отдельно мы пятеро — я сам, Зая Зая, оба киборга и мертвый эльфийский царь.

Наособицу — сотрудники и рядовые члены клана Желтой Горы.

Совсем отдельно, шарахаясь от призрака владыки так, будто тот чумной — насквозь виноватые старейшины троллей.

Мы немного отошли от Зала Совета, он же — штаб обороны, он же… Надоело придумывать дурацкие названия. Надо утвердить что-нибудь одно!

— Бесовы кровососы, — выразил общее мнение корнет Радомиров. — Вот только упырей нам тут и не хватало, для полного-то счастья!

Глава 25 То, что положено

'Слова подобны листьям: дерево, рождающее их

очень много, приносит очень мало плодов.'

Александр Поуп, торговец полотном

[От героя. Сервитут Казнь. 15 августа 1985 года, пятница.]

Нас невозможно сбить с пути — нам все равно, куда идти.

История с сектантами, или как их еще назвать, чтобы правильно? В ту же копилку — бандиты, причем даже не местные! Ниточки-то тянутся куда-то на юг, или откуда там у нас Гурбашев? Да, связи между первыми и вторыми.

Разборки между разными державными конторами — хоФрошо, что Кацман сотоварищи пока побеждают, и что полковник — за нас, за хороших. А если вдруг нет? Государева служба, особенно в высоких чинах — она такая, обольщаться не стоит.

Вновь созданный клан. Жители клана. Амбиции жителей — это я про старейшин, и, возможно, не только про них.

Девочка Танечка — та, что далеко не так проста, как мне сначала показалось! Ванечкины с Танечкиными общие дела, таинственные настолько, что девушка не решается обсуждать их со мной даже наедине — так и приходится мне идти вслепую, каждый шаг ожидая под ногой то ли болотную топь, то ли военных времен шпрингмину.

Теперь еще вампиры, а! Взялись в нашей истории ниоткуда, что твой таксист из старинного советского анекдота — и не только советского, здесь тоже такой рассказывают.

И вот, теперь между всем этим приходится отчаянно лавировать. Не свернуть бы шею на особо резком повороте!

Так-то корнет Радомиров оказался полностью прав — даже больше, чем мне бы того хотелось. Все расклады закрутились, раскрутить бы хоть один! Вот, кстати, еще вводная. Новый расклад.

Я сидел в сельсовете — пусть пока так, ладно?

Сидел, в общем, в сельсовете и занимался какой-то рутиной: в работе всякого начальника той куда больше, чем принято считать.

То ли накладные подписывал, то ли заявки вычитывал — не помню уже. Возможно, наоборот. И вот, врывается ко мне и всем моим бумагам некий снага, именем Наиль, с погонялом — Гвоздь. Вы его должны помнить — иначе я сильно удивлюсь, а оно вам надо, чтобы я удивлялся?

— Снага, ять, — ворвался Наиль.

— Я помню, — не сразу понял погруженный в бумаги я, — что ты снага. И чего?

— Нашелся, — отдышался Гвоздь. — Стопудово, нах.

Нет, дело было не в бумагах. Я реально не понимал, о чем речь.

— Порядок, — решил напомнить Наиль, — нарушен. Жертвы!

Ага, жертвы, значит.

— Все были по порядку — кроме снага!

Я покраснел бы, не будь синего цвета.

Вместо того пришлось побуреть: давешняя история с тем, как я принял отклонение — снагу-карлика — за типичного представителя этого народца. Лучше забыть, а еще лучше — не забывать. Чтобы не повторялось!

Однако вслух я сказал совсем другое.

— А ведь и верно, — что-то такое взаправду крутилось на краю моего сознания, будто дурная муха, жужжащая внутри двойного остекления — ни прибить, ни выпустить. — Не было снаги-то!

— Оказывается, — начал Гвоздь, и я немедленно похолодел.

Видите ли, есть такой замечательный народ — в моем мире относящийся, как и большинство тюркоязычных, к оркоидам — киргизы. Ребята веселые, миролюбивые, работящие. Но очень, очень сильно склонные к обрядовой магии слова!

Причем ладно бы они в самом деле колдовали — реально, осознанно. Так ведь нет! Берет киргиз какое-нибудь слово — русское, отмечу отдельно, и начинает то зачаровывать. Просто как ключ, на произнесение! Слово сказано, магия явилась миру.

А теперь представьте, что-то же самое в едином порыве, будто сговорившись, делает весь народ! Вся сила слова, заклятого таким количеством людей, да вблизи родного для народа горного эгрегора, становится необоримой.

«Оказывается» — слово как раз такое. Оно означает ничего — и сразу все. Меняется время, люди, обстоятельства, даже гравитационная константа, и все — по одному ключу! Опасное слово, очень опасное. Настолько, что когда кыргыз-урук такое говорил, даже мне прежнему хотелось убежать и спрятаться — можно прямо в горах.

Хорошо еще, что, татары — не киргизы.

— … Хэм!

— Что — Хэм? — удивился я.

Слово было сказано, ничего не случилось, я расслабился — настолько, что даже позабыл малость о судьбе моего верного когда-то трицикла.

— Тот самый Хэм, который на трайке? — уточнил я на всякий случай. Мало ли, кого как зовут, — да?

— Он, товарищ босс, — согласился тот снага, который сейчас был живехонек и стоял передо мной.

— Не сходится, — и вправду ведь не сходилось! Конечно, и авария, и ритуал — только причины, итог один, смерть одна. Но нюансы!

— Там, за рулем, об столб — тоже снага, в натуре… Да не тот! — запутав меня еще больше, пояснил Гвоздь, — не Хэм, ять. Просто похож.

— Слы, Гвоздяра, — подпустил я пацанчика. — Ты по делу можешь? Время!

— По делу — могу, — согласился Наиль. — Хэма, того, нашли.

— Как — нашли? — удивился я.

— Ну как. Шли, шли и нашли! Повезли кое-кого одного кое-куда.

— В двух багажниках? — это я уже глумился. Шутку-то все помнят!

— В одном, — покачал головой Гвоздь. — Но примерно да. А там…

Надо пояснить. По причине, лично мне не очень понятной, все жертвы криминальных разборок — именно разборок, а не вульгарных убийств — свозятся казанской братвой в одно и то же место: на самой границе сервитута, у края Самосыровской хтони, растет приметный такой лесочек.

Хорошо растет, даже отлично — потому, что удобрения. Опять же, там часто роют землю — вентиляция, культивация, что там еще положено делать с почвой?

Гвоздю — или, что вернее, его подельникам — повезло. Во время очередной веселой поездочки они наткнулись на тело снаги, убитого тем самым, нашим любимым, способом. Нет кистей, дырка в черепе, остатки одежды закапаны черным воском.

— Фьють, — присвистнул я, а сам подумал — слово-то работает, пусть Гвоздь наш — никакой не киргиз.

— Везучий ты, — я встал, обошел стол и крепко пожал снага руку. — И спасибо!

— За что, товарищ босс? — не понял Наиль.

— Как за что? — удивился я. — За бдительность!

Ну так что, считаем за новый расклад — или за часть прежнего? Дел-то… Дел еще было полно — начать и кончить.

— Дори! — заорал я изо всех сил: идти в дом за мобилой было откровенно лень, да и ерунда это — звонить по телефону человеку, который от тебя в десяти метрах. Даже когда он гном и метров может быть двадцать. — Зубила!

Гном явился почти сразу же.

— Да, босс? — и весь такой внимательный, куда деваться.

— Разгреби, — попросил я, — тут. Еще немного бумаг осталось.

— Да, босс, — немного горестно вздохнул кхазад. — А это срочно?

— Как пойдет, — умудренно ответил я, и тут же ретировался, оставив гнома вздыхать и работать.

Знаете, что меня ждало на этот раз? Ни за что не угадаете. Оказывается… А, догадались? Да, Киргизия, конкретно — земщина Пишпек.

Вернее, на Тверди земля гор и озер (двух!) называется иначе — какая-то вариация на тему горного Туркестана. Или — я ошибаюсь.

Даже город Фрунзе здесь носит свое старое название — что неудивительно, о местном Михаиле Васильевиче я то ли не слыхивал, то ли не спрашивал.

Так вот, дело было к ночи. Вернее, к вечеру, но в девять часов в Казни уже темно, и окраины сервитута — не исключение. По вечерам молодежь клана и дорма… Нет, вы удивитесь. Вместо того, чтобы предаваться пьянству и разврату, люди, орки, кхазады, тролли и снага, и еще гоблины, наверное — так вот, вся эта разномастная молодежь делала себе культурный досуг.

Сегодня разожгли большой костер, расселись вокруг и слушали истории. Решил послушать и я — не входя, покамест, в круг света.

Сегодня за рассказчика был эльф. Помните, я говорил о том, что среди наших, клановых, есть теперь и они? И добавлял еще, что не только дохлые? Не говорил? Или говорил, но не вам? А, ну и ладно.

— Он — нолдо, — просветил меня Кацман. — Самый настоящий, авалонский. Даже говорит с акцентом, но это пусть, это ничего.

— Понял, — согласился я. — Присмотрим.

— Только в меру, хорошо? — то ли попросил, то ли потребовал полковник. — Не более, чем за всяким новым соклановцем. И клятва!

— Клятву, — кивнул я утвердительно, — он уже принес. По полному канону, настоящую. Не соврал, не умолчал — и без всяких эльфийских смыслов, вторых с третьими.

— Как понял? — удивился киборг. — Или что?

— Дамир Тагирович, — укоризненно потянул я.

— А, конечно! — Кацман сделал лицо «был бы в этом смысл, дал бы себе дланью по челу». — Гил-Гэлад!

И вот охота серьезному, взрослому человеку, настоящему полковнику, постоянно строить из себя дурака? Наверное это он для того, чтобы не шибко выделяться — на общем-то фоне, мда.

Короче, рассказывал эльф, речь шла о Киргизии.

— Пишпек разве земщина? — удивился молодой кхазад.

Нет, он не Дори, он другой. Еще неведомый: я пока не знал, как зовут кандидата на вступление в клан. Почему кандидата?

Для начала, потому, что всякого нового участника в Желтую Гору принимаю я сам. Половину тут же забываю, но принимаю лично, потому как Глава! И никаких больше вступлений пачками — с троллями пробовали, так себе вышло. До сих пор разгребаем, и будем еще долго.

Потом — время вечер. Девять уже, а у нас, например, правила: начиная с половины двадцать первого на клановой территории остаются или члены клана, или кандидаты, или пленные.

Пленный у нас сбежал, про членство мы уже выяснили. Остается — кандидат.

— Пишпек — земщина, но немного необычныя, — ответил парню Эдвард. — Например, там есть аэропорт, прямо в черте.

— Зачем земству аэропорт? — удивился кто-то.

— Затем, что это единственное в державе земство, граничащее только с юридиками, — пояснил эльф. — Со всех сторон. Если ты владетель, ну, хоть какой-нибудь — и пропустят, и проедешь. Или государев человек — тоже. Простолюдин же выходит за границы земства — и, считай, все. Кругом баи, а ты теперь батрак! По полному чину батрак, в ошейнике.

— Жуть какая-то, — снова вступил безымянный кхазад. — Куда смотрит…

— Слушай, — нервно перебил гнома эльф. — Ты вообще слушать будешь, или я пошел?

— Слы, пацан, — включился кто-то из снага — малость постарше всех прочих. — Шел бы ты спать, ять. Или молчал уже, в натуре. Верить не верь, а слушать не мешай!

— И вот приехали мы к тому баю в дом, — рассказывал Эдвард. — Дом, белый, каменный, три поверха. Юрта во дворе — парадная, конечно, вряд ли он сам в ней живет. И сад — черешня! Деревья — весь горизонт, от неба до неба!

Ну понятно же — эльф. Хлебом не корми, дай с природой чего-нибудь того, этого. Или это только наши лаэгрим такие?

— Как раз сезон. Ягод — прорва!

Кто-то из юношей шумно сглотнул, и было, отчего: садов вокруг Казни высажено преизрядно, но сладкая черешня здесь не вызревает, только кислая вишня. Черешня, получается, дефицит — и довольно дорогой.

— Погуляли по саду, бай рассказал, как получил эту землю, как бился за нее — будто лев. Как сад этот сажал, — не знаю, как там бай, а сам эльф болтал вполне пристойно — интересно было не только всякой мелочи, но и парням постарше.

— Сорвал я пару черешен — с байского разрешения, и тут мне в голову как стукнет!

Знаем мы, как нолдор стукает в голову. То камушки у высших сутей отнимать, то за папу мстить, то из Валинора в северную Европу пешком по льду через полюс! Хотя это, вроде, в рамках одного «стука», но — тем более!

— Говорю баю, мол, жаль, дети ни разу в жизни не ели черешни с веток — вот так, как я!

Эту историю я до того не слышал, и потому — слушал вместе со всеми, но не подходя, чтобы не мешать. Нет ничего хуже начальства, пытающегося отдыхать вместе с подчиненными — это я еще по прошлой своей жизни уяснил накрепко.

— Зовет батрака — садовника, вроде. С вот таким секатором, — эльф даже показал руками размеры садового инструмента. Получилось правдоподобно.

— Тот пришел, и как начнет стричь! Настриг мне целый веник этих самых веток, и все с ягодами! — эльф сделал паузу: промочить горло из кем-то поданной фляжки.

— А дальше? — не выдержал кто-то. — Дальше чего?

— Мне ведь в Москву надо было, прямо срочно — к следующему утру. Дочка, младшая. Наречение Второго Детского Имени.

Эта эльфийская традиция выглядела совершенно одинаково что в мире Тверди, что на моей родной Земле: была чем-то вроде выпуска из детского сада, подготовительной группы — той, которая перед первым классом школы.

Из того, что я знал об эльфах — опоздать Эдвард не мог никак. Там тресни, расшибись, а нарекать такое имя должен именно отец — или тот, кто заместо отца, у перворожденных так тоже иногда бывает.

— Времени прошло уже прилично. Вот уже и стемнело, — продолжал бывший авалонец. — значит, мне — стремглав в аэропорт, и нарочный с билетом меня догнал уже по дороге — то ли скороход, то ли на мотоцикле, а сделал вид, что пешком!

Про такое я тоже слышал. Зачарованный скороход — услуга куда более дорогая, чем он же, но на ездовом транспорте.

— И вот меня встречают, — рассказ близился, как мне показалось, к завершению, — местные. Опричная экспедиция на транспорте, они же — вместо таможни. Меня остановили. Мол, что это у вас такое, подданный? Гербарий?

Ага, пошло самое интересное.

— Это меня спросил один, главный: росту мелкого, зато фуражка — что взлетно-посадочная полоса, только круглая. Я рассказал, как было — таможня посмеялась, но добро дала. Теперь представьте, — эльф мечтательно зажмурился.

— Лететь четыре часа. Черешневый веник лежал на полке для клади… И пах!

— Чего это он? — удивился кто-то внимательный. — Вы ж того, В пленку?

— Замотали, да, — согласился эльф. — И дырок наделали. И обратно не заклеили.

— Зачем дырок-то? — не понял все тот же.

— Пока собака понюхала, — ответил Эдвард, — пока искали внутри запрещенку — не нашли, понятно. И смола еще, на срезах, а она пахнет, понимаете, поглавнее чем ягоды. Так и летели: за солнцем по следу, и поздняя весна на весь салон!

Эх, вот умеют же, ушастые! Хотя сам-то я тоже… Короче, даже если это сказка, то какая — со всем вниманием к деталям, логике, сюжет — эльфийская квэнта в полный рост!

— Ягод-то было — чуть. Миска, небольшая и неполная. Но сам факт!

— Успели вы, стало быть, Эдвард Альбертович? — оказалось, гном-перебиватор знает нолдорское отчество.

— Ясное дело, успел. — закруглил свой рассказ Нолдо по имени Эдвард. — Это я все к чему, это я все о детях. Их тут уже немало, и будет еще больше! Я всех своих привезу, у меня много, и не все взрослые. Детям нужны витамины, а значит — надо сажать деревья. Яблони, вишни… Смородину.

— Смородина — вроде, кустарник? — усомнился кхазад, любящий перебивать.

— Да какая разница? — удивился даже не эльф, кто-то другой. — Витамины же, для детей же… Кстати!

Это оказался тот самый Ульфович, который с ударением на «о». Начальник охраны, или как его теперь правильно называть?

— Я чего пришел. Дети здесь? Основной, в смысле, отряд?

— Да куда они денутся, нах, — удивился кто-то из снага. — Вона сидят!

Рука говорящего указала на совершенно пустое место, на котором — вот буквально только что — кучковалась гурьбой клановая мелюзга из основных.

— Нету, — поделился очевидным все тот же снага.

Дело принимало скверный оборот. Начальник охраны шел от сердца дормитория к его краю — такая толпа детей — не имеющая привычки бегать молча — мимо бы не просочилась никак. Здесь их не было тоже, значит — они ушли, и ладно, если недалеко.

Я даже знаю, кто их вел — больше просто некому. Осталось только понять — куда?

— И где они? Где эти единые цвета, батю их Бенетона через забор несказуемым образом? — вышел из себя Ульфович.

Понять пса режима было можно — спросили бы, по итогу с него. Больше не с кого!

— Во, нах! — еще один из снага подобрал что-то с земли. — Чот нашел, ять.

Хе-хе. А ведь это бумажка! Может, кто-то оставил записку?

Снага так и встал: листочек в руке, кирпичи — на один положили, вторым прижали — под ногами.

— Давай сюда, — я решительно вышел из тени и протянул руку. — Да не кирпич!

— Даю, босс! — обрадовался снага.

Да, я тоже люблю, когда ответственность берет на себя кто-то старше и умнее. Или просто умнее — вот, такой как я.

Я взял листок — аккуратный, из тетради в клетку не вырванный, но вырезанный чем-то острым. Развернул.

— Ого, — сказал. — Дети-то какие умные пошли!

Написано было скорее понятно, чем грамотно — и да, чудес не бывает: все на том же недопольском языке. Поперек клетчатого листа, крупными буквами:

«Mi ushli za palazhniak»

Глава 26 Большая маленьких

'Да, жизнь — штука тяжелая, но детям,

пока они дети, этого знать необязательно'

Хаяо Миядзаки

[Большая интерлюдия маленьких. 15 августа 1985 года, пятница, ночь.]

Шли долго.

— Далеко еще? — ныл мелкий гоблин. — Я устал!

— Это у тебя ноги короткие, — авторитетно решила девочка — та, что сама была не сильно выше ростом.

— Причем тут ноги? — спросил кто-то из детей, шедших чуть позади.

— Ногами он ходит, — ответила черная уручка. — И они у него короткие. Пока мы делаем два шага, он — три. Шагов больше, устает раньше.

— Ваа! — восхитился кто-то. — А если…

— Дыхалку, — шикнула девочка, — береги.

Минут пять пыхтели почти молча — только горестно и прерывисто вздыхал коротконогий гоблин.

— А идем мы куда, ять? — спросил какой-то другой голос, типа снага.

— Фара, ты тупой! — сообщили сразу трое. Говорили хором, ладно, слажено — слышно было, что не в первый раз. — Положняк!

Нет, даже не так: протяжно, напевно: «Палажняааак!», вот как.

— А чо ночью? — не унимался Фара.

— Днем видно, — снизошла орчанка. — Увидят, словят, ничего не дадут.

— Тематически, ять, — согласился юный снага, и все снова замолчали.

Между дормиторием «Сон Ильича» и неким… Назовем его «Объект». Так вот, между дормиторием и Объектом было километров около пяти, это если по прямой. Если по дороге и в обход — все шесть.

Ребенок, которому обещали очень много мороженного, идет со скоростью километра три в час. Или четыре — но это пока не задолбается. Пока не задолбается, если не считать гоблина — умного, но легкого — это часа два, или два с половиной, если в темноте — короче, вполне можно успеть.

Куда спешили-то? А, ну это просто: взрослые! Им надо понять, что дети сбежали, поискать детей по дорму, обшарить окрестные нычки, понять, в какую именно сторону все ушли.

Не, понять несложно — у взрослых есть целый егерский киборг, он же — опричный жандарм. Тому, кто читает следы диких зверей, несложно понять, какой дорогой прошли двадцать четыре пары разных башмаков, тапок, сапог и даже сандалий.

Два часа, короче, или около того — еще надо догнать.

— А чо мы по дороге? — спросил уже тролль. — Ща, как это? Наиболее вероятные пути отхода, во! Через лес, не?

— Через лес — страшно, — сказала, как отрезала, уручка.

— Кому страшно? — не поверил тролль. — Тебе, что ли?

— Ему вон, — кивок в сторону умного нытика. — И еще половине. Слабаки! Ну ничего, я еще воспитаю из вас всех достойную смену!

— Кого воспитаешь? — испугался тролль.

— Смену. Не знаю, что это, — уточнила девочка. — Но так твой дядька говорит, когда никто не слышит.

— Дядька могет, — согласился тролль. — Я когда вырасту, буду как он!

— Сначала вырасти, — предложила девочка. — Шухер!

В жизни всякого ребенка есть две главные команды: «Домой» — это когда надо идти на звук, и «шухер» — когда наоборот.

По команде «шухер» выполняется одно из двух действий: или поиски укрытия, или, если укрытия нет, смена скоростного режима — с «пешком» на «стремглав».

Сейчас укрытием служила сама темнота — нужно было только уйти с дороги, присыпанной слишком светлым речным песком.

Дети ссыпались в один из кюветов.

Вдалеке показались фары: они светились и подпрыгивали на неровностях.

— Барбухайка, — шепотом поделился гоблин. — Шесть фар! Значит, и дядя товарищ босс!

— Не, — отвергла орчанка. — Нет его там. Он в дорму. В дорме.

— Как знаешь? — не понял гоблин.

— Знаю, — уперлась девочка. — Гляди, щас мимо просвистит.

Оказалась права. Барбухайка — или другая похожая тачка — пропрыгала по ухабам, и скоро скрылась вдали.

— Уф, — девочка выразила общее мнение. — Каботаж работает!

— Кобеляж, — возразил тролль.

— Это камок! — нашелся гоблин.

— Неважно, — решила уручка, растягивая свою накидку в свете фонарика. — Работает!

Накидка выглядела так: кусок легкой серой ткани, испещренной разномастными пятнами — черными, синими, канареечно-желтыми, карминно-красными, даже белыми.

Маскировочные свойства, конечно, были, но — со знаком минус, а так — обочина имела уклон, ночью было темно, вот и весь камуфляж.

— Сидим тут, как хоббитцы в канавце, — поделился гоблин. — Ну, тогда!

— Знаю, — важно согласился тролль. — Читал.

— Врешь ты все, — не поверила орчанка, и тут же прикрикнула на лихую мелкую братву: — Кончай ночевать! Ноги в руки, потопали! Еще треть пути!

— Четверть, так-то, — поправил ее тролль, гордый дальним, но родством, с боссом клана.

— Пасть захлопни, — посоветовала девочка.

Погнали.

— Завтра тоже возьму фонарь, — посулил кто-то человеческим голосом. — Удобно!

Со светом шагал только авангард — орчанка, тролль и ноющий, но споро переставляющий короткие ноги, гоблин. Остальные двигались почти в темноте, практически на ощупь — благо, трое-с-фонариком путь выбирали самый ровный.

— А чо завтра, ять? — спросил снага.

— Сегодня словят — завтра утеку, — объяснил человеческий ребенок.

[Еще немногим позже.]

— Всё, регламент, — сообщила орчанка. — Пришли. Объект.

— Обана, — обрадовался кто-то из снага. — Хата!

— Не хата, — звук подзатыльника опознать было несложно. — Бункер!

— Тихо! — прикрикнула уручка.

Не, ну правильно. От дороги-то отошли, между старым бункером — вроде, гражданской обороны — и трактом остался лесочек, не очень густой, но звуки глушащий исправно. Кричать можно, если по делу, болтать не по делу — нельзя.

— У кого лом? — уточнила мелкая атаманша.

— Во! — тролль протянул толстый стальной прут.

— Ну раз во, то ты и ломай, — потребовала орчанка.

— Чо ломать-то? — уточнил мохнатый лесовик. — А!

И сломали, и вошли.

— Так, дверь закрыли, — раскомандовалась девочка. — На первый-второй по порядку номеров!

— Это, типа, разное, нах, — поделился снага премудростью почти армейской: отец его когда-то служил в строевой части полиции сервитута, на предмет разгона бунтов, дело свое знал и сына учил крепко. — По порядку или…

— Короче, — прозвучало требование. — Нас сколько?

Воцарилось сопящее молчание: пересчитываться в темноте и наощупь — дело непростое, но справились!

— Ну, раз двадцать четыре, значит, все в сборе. Погнали, — и владелица фонарика первой ступила на длинный наклонный пандус.

[От героя. Сервитут Казнь, центр. 16 августа 1985 года, суббота.]

Здесь мы стояли не втроем, но вдвоем с половиной: я сам, Зая Зая и мелкая орчанка имени неизвестного и вида независимого. Напротив, через холодильный прилавок, монументально возвышалась продавщица кондитерского отдела: такая тётенька в униформе сотрудницы магазина и с кокетливой девичьей заколкой в волосах.

Заколка выглядела лет на тридцать моложе человеко-носителя.

— Ну, излагай, — обернулся я к девочке.

— Сейчас, дядя товарищ босс, — согласилась та. — Только список… Вот!

Продавщица посмотрела на орчанку с чувством опасного умиления во взоре.

Нет, ну как же! Девочка, в сарафанчике, потому и умиление. Черная уручка, потому опасливое. Понимать надо!

Мало ли, что выкинет — тем более, что рядом с орчанкой — бритый лесной тролль и вымазавшийся белилами черный урук. Не отец, нет, молод слишком, а вот старший брат быть может запросто. Осмысленное выражение лица продавщицы все больше уступало место тихой панике.

Мысли эти текли настолько явно, что для их чтения не надо было быть никаким менталистом! Ага, вот, теперь владычица мороженного смотрела уже на нас, взрослых.

— Платим деньгами, — я вынул из мешочка две монеты денег номиналом в рубль.

Здравый смысл возобладал: подумаешь, два урука и один олог. Ради доброй выручки можно и потерпеть.

— Пломбир ванильный в стаканчике, — орчанка принялась читать с листа. — Двадцать четыре штуки! Эскимо шоколадное на палочке — двадцать три штуки…

— А чего на одно меньше? — уточнил весело Зая Зая.

— Рудик, — был ответ. — Шоколад. Аллегория у него.

— Аллергия, — мягко поправил я.

— Да! Ему два клубничных! Можно?

— Вам теперь все можно, — согласился я. — Если положняк.

— Тогда сливочное клубничное, — обрадовалась девочка. — Двадцать пять!

Перестаньте, ну! Еще я детям мороженого жалел. Особенно — нашим детям, клановым. Тем более — настолько полезным! Там ведь как вышло: промахнулись они, и хорошо, что промахнулись.

Если бы дошли, стало бы в клане меньше детей — на два с небольшим десятка меньше. Намекну: скафандр в подземлю я надевал не просто так — и киборг Радомиров — тоже. Ему, кстати, костюм почти и не помог! Ну, вы помните.

Я бы расстроился, честное слово.

[Немногим раньше.]

— Потому и подумал, что заранее, — мы собрались в сельсовете: поговорить, о детях и вообще.

Мы — это я, Зая Зая, гном Дори по прозвищу Зубила и эльфийский Эдвард, позывного пока не имевший.

— Допустим, карту детям сунули верно, — эльф как-то сам собой назначился старшим воспитателем, а против никто и не был. — Контроль отбытия наблюдал и одобряю. А вот дальше… Двадцать четыре ребенка, скованные единой волей — как никого не сожрали еще! В смысле, по дороге.

Спросите — отчего я терплю вот эти вот хамские вопросы?

Во-первых, не хамские, а по делу.

Во-вторых, обращается эльф правильно — на «вы» и «босс».

В-третьих, Эдварду, например, полторы тысячи лет, из которых тысячу двести он работает ментором и тутором при детях разных рас, культур и возрастов. Это вроде как учитель и воспитатель, если по-нашему, и дурак бы я был, а не Глава, не прими столь могучий опыт.

— Уточни, — потребовал я. — Никто не сожрал детей или никого не сожрали дети?

— А это неважно, — парировал эльф. — Почти два с половиной десятка детей и без присмотра? Я протестую!

— Я тоже! — вклинился гном. — Дети — это наше будущее! Сам же говорил, босс!

— Имеете право, — согласился я. — Имели бы. Если бы не.

Я достал и выложил на стол некую бумагу — вида многим знакомого.

— Наемный отряд? — удивился Эдвард.

— Не просто наемный, — уточнил я. — Отряд потайного конвоя. Лучший из тех, что можно было быстро нанять за деньги!

— Ого, — Эдвард протянул руку за бумагой, но орк оказался быстрее. — Лаэгрим, — прочитал Зая Зая. — Семь человек!

— Кроме того, что это эльфы, — согласился я, — все верно. Обалдеть, сколько стоило — сами видите, но стоило того. У детишек просто не было шанса потеряться — или нарваться на что-то такое, с чем семеро спецов бы не справились. Не в наших краях.

— Тогда ладно, — согласился Эдвард, — раз у вас, босс, все было под контролем.

— Ничего не ладно, — отозвался гном Дори. — У меня вопрос есть! У меня! Имущество!

Самое главное — до нужной мне точки дети не дошли! Там, на условленном месте, их и должен был ждать бункер — только залитый бетоном по самую крышу. Ломай дверь, не ломай… Толку-то, все одно упрешься!

— Там сложно получилось, — признал я. — Метров двести оставалось. Еще под землю спустились, а не должны были!

— Я тоже не понял, — согласился кхазад, — как проковырять десять метров бетона?

— А точно десять? — зачем-то уточнил Зая Зая.

— Даже одиннадцать, зуб даю, — гном щелкнул себя ногтем по клыку. — Бетон этот — я же сам и лил!

— Никак, — я вернул себе всеобщее внимание, — не ковыряли. Они бункером ошиблись! Кто же знал, что в этой, как ее…

— Ливадии, — подсказал эльф.

— Да, в Ливадии этих бункеров больше одного? И двух. И трех, — я прервался, но строго для того, чтобы посмотреть нехорошим взглядом на кхазада Зубилу — разведчик местности, блин!

— Бункер там был один! — упрямо наклонил голову гном. — Все остальное — сараи, выходы вентиляции иэвакуационные пункты.

— Хорошо хоть, — теперь я не прервался, но прервал, — что с бункером детям повезло. Я сказал, с бункером! — почти прикрикнул я на Дори, но тот уже и сам понял, что слегка переборщил.

Вот скажите, что вам приходит в голову, если произнести два слова: «военный склад?» Хорошо, что не оружейный — вещевой. И не совсем даже армейский.

— Чей склад-то был? — спросил урук: ему надоело сидеть просто так. — Не армии же.

— Нет, конечно, — согласился я. — Армейский — считай, государев. Пришлось бы отдать. Четверть в зубы — и адьё, да и то — докажи сначала, что не попятил все это добро где-то еще.

— Я герб рассмотрел, — вклинился эльф. — В подробностях. Зайнуллины это — род некрупный и несильный, ныне и вовсе выморочный.

— Чегооо? — удивился я несказанно. — Ну-ка!

Умертвие явилось не сразу — более того, мне даже почудилось, будто призрак пытается противиться. Кому — мне?

В ярости я вбухал в призыв такую прорву сил, что старика втянуло на физический план чуть ли не целиком! Не, ну а что — был бы у нас второй в истории случай полного телесного воскрешения, и никакой некромантии. Ну, почти.

Зайнуллина здесь знали. Некоторые — вроде того же белого урука — знали хорошо. Никто не удивился, не испугался, не показал виду.

— Начальник! — призрак выставил перед собой руки, вроде как — умоляюще. — Все собирался, все! Как на духу!

— И расскажешь, — посулил я мрачно. — И не мне одному.

— Поддерживаю, — проявился на пару секунд эльфийский государь.

— А теперь — брысь под лавку! Или где тебя там закопали, — потребовал я. — После побеседуем.

— Выморочный род, говорю, — повторил эльф, и я понял, что воспитательную беседу восприняли только ее участники — двое дохлых и я сам. — Зайнуллины закусились с Шереметьевыми. Не то, чтобы очень всерьез поспорили, но… — эльф убедился в том, что его все внимательно слушают, и продолжил. — Потомки Кобылы были в то время в силе — эти-то края и вовсе считали чуть ли не своими владениями. Чем-то вроде юридики де-факто!

— Раскатали, значит, эти наших в очень тонкий блин, — невесело пошутил я.

— Исчезающе тонкий, — сострил в ответ эльф.

— Короче, я понял, — дошло до гнома Дори. — Склад ничей, имущество — тоже… Мы его уже посчитали, если что.

— Мы? — не понял я.

— Если кто-то мне подчинен, это ведь считается за «мы»? — Как-то нервно уточнил кхазад. — Куян. Он посчитал. Так, — Зубила потащил из-за пазухи рулон свитка. Я прикинул на глаз толщину, представил длину, если размотать. Встряхнулся.

— Давай, — предложил, — без подробностей. Не «сколько чего», а в целом. И вывод.

— Ботинки, — начал кхазад. — С высоким голенищем и нет. Сапоги, кожаные и резиновые. Штаны, куртки, плащ-палатки.

— Белье, — пошутил я. — Мужское, женское.

— Постельное, — нимало не смутился управделами. — Посуда алюминиевая. Сумки санитарные, рюкзаки рейдовые.

— Короче, — остановил я поток трофейного красноречия. — В целом.

— В целом — куча одежды, обуви и утвари, — кхазад свернул обратно свиток и шпарил как по писанному, но по памяти. — Никакой электроники, ни следа запрещенки — даже обидно.

— Или просто не нашли, — согласился я. — Ищите лучше. Тайники, сейфы — только осторожно! Кадры, кадры бережем!

— Так я все? — уточнил гном, явно собираясь вставать с места.

— Куда? — не понял я. — А количество?

— Клану всего этого лет на тридцать, даже если считать вместе с троллями, — и, наткнувшись на нехороший мой взгляд, — или на четыреста тысяч денег, если сдать все оптом в одни руки. Или на миллион, если продавать понемногу и самим.

— Качество?

— Высшее возможное. Заказ — если верить клейму — частный, но на государевых заводах, — радостно дополнил кхазад: любит подгорный народ качество, и народ лесной с ним в том солидарен. — Мне бы, босс, туда, на место. Куян — свой пацан, но он же гоблин!

— Резонно, — согласился я. — Можешь быть свободен. Мы пока тут посидим, есть еще что обсудить.

Гном ушел.

— Ну что, — спросил я. — Как считаем, дружина — выдать детям положняк?

— Да, — согласился главный наставник юных. — Детишки — молодцы. Отработали на двадцать из десяти. Не, но какое везение!

— И планирование. И командные навыки. И вы все понимаете, о ком это я!

— Мы, уруки, не тупые, — весомо сообщил Зая Зая. — Нам просто учиться не дают. Развиваться. Проявлять себя! Вот и выходит.

— Да нормально всё, — я вдруг представил себе батальон черных уруков: все поголовно с дипломами, развитые, проявленные — содрогнулся. — Такое явление не может быть массовым. Ты вот, девочка еще, и хватит. Кстати! — вдруг сообразил я. — Зовут-то ее как?

— То есть, — не понял белый урук. Кажется, он только сейчас догадался о том, что мелкую орчанку должны хоть как-то, но называть — не только «эй, ты!», но и…

— Имя, братан! Имя!

Глава 27 Имя на «А»

'Что такое знаменитость? Это человек, которого все знают по фамилии,

и потому имя его не имеет значения. У всех других имя значимо.'

Альбер Камю

[От героя. Дормиторий «Сон Ильича». 16 августа 1985 года, суббота.]

Теперь я видел всё. В том числе — черного (белого) урука, которому стало стыдно.

— А нет у нее имени, — ответил Зая Зая, чуть подумав. — И не было никогда.

— Чего так? — удивился Глава клана в моем лице.

В самом деле, непорядок же! Ребенок — да не простой, но юная атаманша, держащая в мелком кулачке детский актив клана.

И нет своего имени! Так нельзя, мало того — прямо не положено.

— Могу пояснить, — предложил эльф. — Педагогика, мой профиль.

— Будь любезен, — согласился я.

— Ей едва двенадцать, — кивнул нолдо. — Вернее, точно двенадцать, но очень недавно. Отец ее… Вы ведь были знакомы?

— Ну да, — не стал я спорить. — Гартуг звали, погиб он — недавно, но еще до твоего появления в клане.

— Тогда все еще проще, — да что за привычка такая, все время кивать? — Я-то думал, просто безотцовщина, ну, или непризнанщина. Бастард, то есть, — догадался до чего-то эльф.

— Имя дает отец, — пояснил будто проснувшийся Зая Зая. — После того, как ребенку стукнет двенадцать. День несовершеннолетия! Гартуг просто не успел.

— И как вы все детство, без имен-то? — поразился я. Нет, что-то такое я предполагал и раньше, но чтобы прямо знать…

— Этническая специфика, — пожал плечами белый урук. — Власть традиции, сила привычки, норма де-факто. Технически, имя есть, даже несколько — но это все детские прозвища, почти клички.

Я уже говорил, что таким — умным, рассудительным, образованным — Зая Зая мне нравится куда больше, чем он же, но в амплуа уличного пацана. Хорошо, что все собравшиеся уже знают орка с лучшей стороны, и тому можно не придуриваться.

Еще я понял, что во всей этой истории с девочкой и именем мне не дают покоя два вопроса, только я пока не знал, каких именно.

— Предлагаю вызвать ребенка, — предложил педагог, — и расспросить. Может, отец упоминал имя? Просто не успел наречь?

Позвали, конечно.

— Здрасьте, — поздоровалась уручка. — Дядя товарищ босс, другие товарищи!

— Подойди, — потребовал я. — Сядь, вот стул.

Ребенок взобралась на сиденье целиком: ноги до пола доставали с трудом.

— Дело есть, — продолжил Глава в моем лице. — Догадайся, какое!

— Положняк? Мороженое? — сверкнула глазами девочка. — Как договаривались?

— Ага, — согласился я. — По сорок пять порций на брата. И сестру. Хранится в отдельном морозильнике при столовой, выдается по одной порции в день — каждому, после ужина. По списку.

— Всего получается восемь сотен мороженого, — важно кивнула мелкая добытчица. — Все верно!

— Не сходится, — вскинулся гном Дори, — твоя арифметика! Двадцать четыре на тридцать — это сколько будет?

— Разница, — девочка посмотрела на кхазада взглядом, исполненным ледяного какого-то спокойствия, — это пожертвование в фонд клана. Вверенная мне группа…

— Так, мелочь, — перебил я. — Нормально говори. Канцелярщина вся эта — рано тебе еще. Успеешь.

— Не, ну а чо, — сразу послушалась уручка. — Мы же не без понятия! Это босяцкий подгон, в натуре! Клан к нам с уважением, и мы к клану — тоже. Положняк!

— Подозреваю, — мягко, но решительно вклинился эльфийский педагог, — что наша юная соратница считает возможным иногда угощать мороженным тех, кто отличился. Лишних порций нет, есть особый фонд!

— А я чо сказала? — девочка приняла независимый вид. — Фонд, в натуре!

— Хорошо, решил я. — От лица клана — спасибо. Но у нас есть еще один нерешенный вопрос.

Видели, как некоторые дети умеют быстро менять выражение лица? Вот эта — так же: сначала обрадовалась, потом напряглась — и все это одним мимическим движением.

Орки, так-то, отличные актеры. Всесоюзная премия «Роль года» — знаете? Хотя откуда вам…

Так вот, главный режиссер Союза, Оскар Луисович Майер, каждый год вручает по десятку премий «за лучшую актерскую игру». Три или четыре — стабильно, орочьи! Взять, к примеру, Куяным Тычканову: три года подряд! Эх, где она теперь?

В этом мире, как оказалось, орки не сильно уступают своим прототипам в версии, мне привычной.

— Вопрос такой. Как тебя — чаще всего — называл отец?

— Имя, да? — догадалась уручка. — Время пришло? Прощай, детство?

— Вроде того, — я не стал спорить. — Итак?

— Мелочь, — ответила девочка. — Тля, в смысле, насекомое такое, мелкое. Эй, ты — но это редко, когда не слушалась.

— Мда, — я понял, что с этой стороны зайти не получится. — А мать?

— А что мать? — удивилась Мелочь, она же Эй, ты. — Гартуговна, это если в хорошем настроении. Бестолочь. Двойка — это потому, что вторая дочь.

— Блин! — спохватился я. Вот же он, первый вопрос! — А мать? Мама твоя где?

— А вон она, — ткнул вовне детский палец. — За окном. Хавчик же привезли!

— Продукты, — машинально поправил я. — Так она что, повариха?

— Главная повариха! — сурово насупилась девочка. — Или старшая. Основная, короче.

— Давайте не будем отвлекать уважаемую Ахтар Бурзумовну от работы, — предложил эльф. — Все равно она тут ничего не решает, только отец, или какой-то другой мужчина, чтобы вместо отца.

Я вдруг подумал: полезно знать имя такой уважаемой женщины. Так-то она представлялась, конечно, когда давала клятву — это я стал многое забывать.

— Дядя товарищ босс! Иван Сергеевич! — девочка будто спохватилась: теребила краешек сарафана, смотрела немного исподлобья, но прямо в глаза. — Можно, я попрошу?

— Проси, — согласился я. — Исполнить — не обещаю, но проси.

— Можно мне имя такое, чтобы начиналось на букву «А»?

— Посмотрим, — сурово посулил я. — Ты беги пока. Матери помоги, что ли.

Девочка — не убежала, ушла. Спокойным таким шагом, уверенным.

Я подумал, что мне заранее жаль ее будущего мужа. Если наша Мелочь даже сейчас — в двенадцать-то лет — натурально вьет веревки сразу из нескольких взрослых мужиков, то что будет, когда она войдет в возраст и силу?

— Погодите, — второй вопрос, не дававший мне покоя. — Когда это нашей мелкой атаманше стукнула дюжина лет?

— Так это, — Зая Зая воззрился на меня, будто архимаг-бестиолог Дроздов на неизвестную науке породу обезьян, и даже сполз обратно на уличный диалект. — Днюха — вотпрямщас!

Собрались быстро, пусть некоторые и ворчали. Дело ясное: Глава зовет, не просто так!

Я оглядел собравшуюся толпу — реально, толпу! Человек двести людей и нелюдей, может, и больше — считать было лень. Спрошу потом Дори, у него-то все записано.

Привычно — по той, старой жизни, поискал глазами трибуну. Не нашел, понятно — надо будет потом выстроить, удобная штука!

Вещать я решил с крыльца сельсовета. Или правления? Не помните, что мы там в прошлый раз решили? С крыльца, короче.

Во-первых, высоко, и меня будет видно. Во-вторых, не надо никуда идти, я и без того стою на верхней ступеньке.

— Слушайте меня, и не говорите, что не слышали! — начал я вечернее вещание.

Получилось громко, даже слишком: первые, скажем так, ряды, отчетливо морщились — глохнут?

— Потише можно? — попросил я нормальным голосом. Стукнул в бубен — для виду, мол, духи. Понятно же, что громкостью голоса я управляю сам, но зачем об этом знать непричастным?

— Сейчас попробуй, — предложил государь Гил-Гэлад, сгустившийся примерно там, куда я задал вопрос.

— Раз, раз, — послушался я. — Вроде нормально, спасибо.

— Обращайся, — кивнул призрак. — Я пока тут повишу.

— Короче, всем, кто собрался, — я решил быть проще — пусть тянутся. — Сегодня у нас праздник. Небольшой, но праздник.

Народ принялся волноваться: «все работа, работа, пора уже и отдохнуть» — вот что читалось на лицах большинства.

— Кто помнит Гартуга? — спросил я, ни на что особенно не надеясь.

Клан отозвался — неожиданно — одобрительным гулом. Черного урука помнили многие: наверное, не все сказали бы за орка хорошо, но что-то — точно.

В сервитуте могли не знать Ваню Йотунина. По малолетству могли, еще по каким-то причинам, однако такую колоритную личность, как покойный черный урук — сами понимаете.

— В клане живет его дочь, — продолжил я.

— Знаем, — заорал кто-то из середины толпы. — Гартуговна жжот!

— Положняаааак! — отозвались хором несколько совсем юных голосов. Вспухла дискуссия.

Я поднял руку. Население шуметь продолжило, но — намного тише прежнего.

— Сегодня у дочери Гартуга день рождения! — продолжил я чуть громче. — Двенадцать лет!

— Дюжина! — заорали из середины толпы. Я присмотрелся — хотя мог этого и не делать. Глотки луженые, слитность — заслушаешься. Клановые черные уруки, все пять штук, не считая нулевого пациента — того, который не черный, а белый. Ну да, для этих-то особенная важность!

— Мелочь, сюда иди! — в этот раз толпу пришлось перекрикивать — я справился. Только передние ряды снова оглохли.

Девочка решительно протолкалась вперед и подошла к самому основанию крыльца. Встала, посмотрела на меня внимательно.

— Вот она я!

— Сегодня ты просила имя, — напомнил я уручке. — Помнишь? На букву «А»!

Девочка смутилась… Или сделала вид. Я ни на секунду не забывал давешний свой конфуз — «помогите» и «мама», когда в виду имелось прямо обратное. Черный урук же, пусть и девочка!

— Значит, помнишь! — я постарался говорить так, чтобы меня было слышно, но не оглушить уже саму виновницу собрания.

— По праву главы клана нарекаю тебя — Альфия! — торжественно произнес Иван Сергеевич Йотунин.

— Спасибо, дядя товарищ босс! — просияла девочка под радостный мужицкий рев.

Как-то отпраздновали: народ расслабился, но не до конца, пусть назавтра предстоял выходной. Работали-то честно, слишком многое нужно было сделать, одной только земли сколько расчистить, не поломав притом водяную систему — ту, которая трубы-щупальца Водокача!

И вообще, стоило обсудить нормальное, а не экстренное, водоснабжение: что-то мне подсказывало, что воду для такой толпы придется приводить откуда-то еще.

Почти семь сотен уже народу, включая баб и детей: ни скважин, ни колодцев нам просто не хватит, фильтровать же Казанку — сложно. Водокач может, но он — хтоническая тварь, и он такой один. Случись с ним что — никто не обрадуется, начиная с него самого и заканчивая самим мной.

Я закрылся внутри правления — и не один. Гном Дортенштейн (напомню, это фамилия нашего Зубилы), еще несколько молчаливых кхазадьих инженеров. Так-то поговорить по воде, но хрена там болотного! Все потому, что перед началом совещания я увидел, как кхазад Дори аккуратно, разборчивым почерком, вносит кое-что в толстенный гроссбух, украшенный надписью Perepis' naseleniya.

Раса: черный урук. Пол: женский. Дата рождения… Так, сегодняшнее число, но двенадцать лет назад. Имя же…

— Йотунина Альфия Ивановна? — не поверил я своим глазам. — Зубила, какого хрена?

— Так это, босс, — сути претензии гном не уловил. — Ты же сам!

— Я сам — что? — уточнил я. — Я сам прилюдно усыновил уручьего ребенка?

— Удочерил, — педантично поправил кхазад. — Девочка же!

— Да хоть… — почуял: зверею.

— Слушай, босс, — гном отложил авторучку. — Давай звать твоего друга, который черный, но белый: ему ты поверишь быстрее, чем мне. В конце концов, он орк, не я!

— Не, братан, Дори так-то прав, — Зая Зая в тему врубился сходу, но ёрничать — как я ожидал — не стал. — Ты дал ей имя.

— И? — я немного уже остыл, но все еще готов был рвать и метать.

— Сам посуди, — продолжил белый урук. — Бати у нее нет, погиб. Имя дал ты. Ты — Глава клана. Клан — это семья, только большая… Надсемейная, что ли?

— Пока все сходится, — согласился я, мрачнея: уже понял примерно, что к чему.

— В той, маленькой семье, мужика нет, — рассудил Зая Зая. — Только мать и две дочери. Да, это та самая Гартугова семья, которая не семья, и жена, которая не жена.

— Короче, — решился я. — Имя должен был дать отец. Вместо отца имя дал я. Поэтому теперь Альфия — как бы моя дочь?

— Вспомнил? — уточнил урук. — Реактивация?

— Логика, — я показал глазами: мол, не при посторонних же! — Мать, вторая девочка — по ним что?

— А это как ты сам захочешь, — улыбнулся наконец Зая Зая. — Никто не заставляет. Алька — отдельно, мать ее и сестра — наособицу.

— Алька? — я лихо перевел тему.

— Ну да, полное — Альфия, детское — Алька. Неплохо же! — порадовал меня белый урук. — Отчего, кстати, так? Ну, кроме первой буквы, — братан напомнил мне об Алькиной просьбе.

— Там полно всего, — решительно расслабился я.

Все гномы, включая Дори, неотрывно внимали. Эта тема мне была уже знакома: бородатых крепышей хлебом не корми, дай прислониться к делам начальства! Во всех смыслах и в любой ситуации.

В гномьей парадигме бытия личная крутость определяется именно так: и собственным мастерством, и близостью к комиссарскому телу. Хотя нет, тело — это немного о другом. Смысл же вы уловили? Отлично.

Это я к чему про гномов? К тому, чтобы не было выкриков с мест. Мол, кхазады, которых в комнате больше, чем всех остальных, да чтобы не вмешались в чужой важный разговор — не умеют!

Ну да, не умеют. Зато могут, когда надо — как сейчас.

— Сначала Альфа, потому, что главная и первая, — орк начал разгибать пальцы, — в этой своей тусовке. На перспективу, кстати! Потом алка, как символ отношения и власти.

— Не, — опроверг я. — Про алку это я сейчас только понял. Она же орк, не тролль.

— Теперь, получается, тролль, — не согласился Зая Зая. — По отцу!

Орк задумался: обвел нехорошим взглядом кхазадов. Те немного занервничали, но на местах остались. Знаю такую его повадку — и ведь ничего плохого в виду не имеет! Просто рожа больно зверская: как рот ни открой, получается злобный оскал.

— На татарском что значит? — спросил орк, подумав.

Надо же, а я и забыл, что уруки этого мира — не тюрки.

— «Долгожительница», — ответил я. — Это с ближневосточного, вроде, я подумал, что не помешает. В смысле, почти заклятье — на «долго и счастливо». При ее-то этнической привычке лезть всюду, где не просят!

— «Долго и счастливо», — усомнился орк, — это вроде про замуж?

— И мужа ей найдем! — согласился я. — Лично сам займусь, как в возраст войдет. Приемная дочь главы клана! От женихов еще отбиваться станем!

— Ей двенадцать, — напомнил белый урук. — Четыре года ждать, например. Чтобы не только по обычаю, но и по закону.

Зая Зая снова задумался — хорошая привычка, между прочим!

Тоже, что ли, начать сначала думать, и уже потом говорить? Имя-то я выдумал от балды, первое, что в голову пришло, чтобы звучало местно и начиналось на выпрошенную девочкой букву. Хорошо хоть, знаний хватает, ну и язык подвешен — обосную чего хошь.

— Хорошее имя, — был вердикт. — Даже отличное. Не очень орочье, но кого это тут, в Казни, напряжет?

— Ну да, — согласился я. — Тролль Йотунин не напрягает. Киборг и аристократ Кацман-Куркачевский не напрягает. Даже орк с персидским именем Зая Зая и вовсе без фамилии — тоже, а уручка Альфия, значит, напряжет?

— Вот и я говорю, — согласился мой друг, — отличное имя.

Я посмотрел на гномов.

— Ладно, — сказал, — уважаемые. Сегодня мы по воде уже не поговорим, сами видите, что творится. Давайте на послезавтра, на семь вечера, как вернусь из сервитута.

— Добро, на понедельник. Тогда мы пошли, — за всех ответил не Дори, а как бы бригадир инженеров, если так вообще бывает. Я знал, что его зовут Сигги, Сигизмунд Вассерштайн. Водяной камень, очень в тему фамилия — впрочем, у гномов иначе и не бывает.

— Вот еще что, — я решил немного загрузить кхазадов работой — чтобы не было лишних мыслей и всякого такого. — Рассчитайте мне ко встрече примерное снабжение водой, на восемь сотен человек. И еще столько же, на всякий случай, — я поднял палец к потолку: — А ну, как производство?

Гномы разошлись, оставив нас с моим братаном вдвоем.

— Я чего подумал, — улыбнулся урук. — Откуда берутся легенды.

— Какие, — не понял я, — легенды?

— Ну, — продолжил Зая Зая мысль. — О полукровках. Смеси кого попало с кем получится. Дочь — орчанка, папа — тролль, лет через сто никого не будет волновать, что приемная.

— Типа того, — согласился я.

Сам же подумал вот о чем.

Помните историю с дюжиной волосатых парней, похожих на меня лицом? Ну, та моя задумка, в этом мире вполне выполнимая?

Началось, так-то!

Глава 28 Глава! Глава!

«Правило первое: будь на ногах и наготове.»

Джек Ричер

[От героя. Дормиторий «Сон Ильича». 17 августа 1985 года, воскресенье.]

Сервитут — не то место, где я хотел бы жить. Мне не нравится ходить — и даже ездить — по этим улицам, смотреть в эти лица, лезть в глупые драки.

Нет, не так, давайте заново

Я не хотел жить в твердянской Казани — как бы ее ни называли местные. Очень уж она из себя… Хмурая, злая, никакая. Тускло, сурово, насмерть.

С другой стороны, я понимал: мне еще повезло. Ваня Йотунин мог жить не в сервитуте, не иметь жилья, средств и друзей. Даже хуже: пржесидлел бы я в какого-нибудь крепостного крестьянина дальней юридики: ни магии, ни гражданских прав, зато с кучей обязанностей и ошейником на шее. Ничего хорошего, о дивный новый мир!

Тем же, кто другой жизни не знал, улицы сервитута казались нормальным местом для жизни. Тем, но не мне. От той Казни, которую видел сейчас, и даже Казани, которую помнил по старой части прошлой жизни, хотелось сбежать — я так и поступил, переехав жить в пригород.

Или как будет правильно? Присервитутье? Сюда, короче. В мной же построенный дормиторий «Сон Ильича». Однако здесь Казань нашла меня сама: не как скопление домов, расставленных вдоль улиц, но — отношение, поведение, претензии.

— Разговор есть, глава.

Этого тролля я видел — он пришел вместе со всеми остальными, здоровенный такой мохнатый бугай, на голову меня выше. Приветствовал, как и все прочие, и ничего больше не сказал. Смотрел, однако, с вызовом — я сразу понял, что будут проблемы.

Ну, вот и они пришли. Пришел. Как квинтэссенция Казани — еще и пришла.

— Они все, — показал тролль себе за спину, — ссут. Старейшины тебя откровенно боятся. Шаманы, однако, уважают — непонятно, за что. Кто помельче и послабее — просто не хотят связываться. Поэтому я.

Очень хотелось ответить обидно и в рифму, но сдержался. Мало ли, может, я сам косяка упорол и даже того не понял? Сразу же бить недовольное лицо — так себе стратегия.

— Ты никого не слушаешь. Ни старейшин, — тролль немного помолчал, верно, для усиления эффекта, — ни достойных мужей. А еще имя! Нарек, понимаешь. Не спросясь, мимо всякого обычая!

— Чтобы слушать — надо знать, кого, — с этакой ленцой ответил я. Мне, в целом, уже было все понятно. — Вот ты, например — кто? Кто по жизни, под кем ходишь? Обзовись!

— Джинневич я, — будто бы признался тролль.

— Джинневич — и все? — Удивился я. Имя, отчество. Погоняло?

— С тебя хватит!

О, а вот это уже совсем хамство. И знаете, что? В жизни не поверю в то, что этот, как его, явился сам и действует своей волей. Понятно, старейшины подослали — потыкать в Главу веточкой, посмотреть на реакцию, может, что и выйдет.

— Не положено так поступать, — мерно гудел тролль. — Сперва подумать, только потом — решать. И не тебе, а кому постарше и поумнее!

Вот это вот «постарше и поумнее» чуть не заставило меня ржать в голос. Знал бы ты, Джинневич… Удалось сохранить лицо, спокойное до мнимой окаменелости.

— Чего хотел-то? В смысле, сказать, — меня откровенно вызывали на конфликт, прямо здесь и сейчас: я, положим, был не против, но надо было дать противнику раскрыть все карты, и даже сделать первый ход в партии.

— Слишком много на себя берешь, глава! — тролль сплюнул.

Я присмотрелся — плевок угодил на дорожку — в трех метрах от стены Правления. Общинная земля?

Я-то хотел развести здоровяка на первый удар — чтобы он потом однозначно был неправ. Джинневич же сделал мне подарок. Прям подарок, из неожиданных и потому приятных.

— Видоки, — позвал я негромко: знал, что люди соберутся быстро.

— Я видок, — откликнулся Зая Зая. Весь мой и второго тролля разговор урук подпирал собой стену правления, смотрел в другую сторону и делал вид, что ни при чем.

— И я — тоже, — это уже был какой-то гном, но не Дори. Вроде, из инженеров, но это неточно.

— А я — так и вовсе Видок, — обрадовался чему-то охранник из людей. — Фамилия такая! Еще я охранник. — Этого приставил его к Правлению Ульфович: «присмотреть и для солидности». Говорил парень, отчего-то, с грассирующим галльским прононсом и ударениями в конце слов.

— И я! И мы трое! — как я и думал, толпа-не толпа, а кворум собрался в минуту.

Местные называют это место «площадка для поединков». Я, не чинясь — и помня любимые скандинавские саги — попросту «тинг». Вы так теперь тоже называйте. Я — Глава, это — приказ!

Короче, в тинг встали через пять минут — формальностей немного, но они есть, и их положено соблюдать. Толпа образовалась вокруг — стояли плотно, черты не переступая.

Вот ведь люди и нелюди, а! Лишь бы не работать, пусть и воскресенье!

— Правильно ли я тебя понял, — потыкал я носком в песок тинга, — что ты, несказуемый Джинневич, вызываешь на бой Главу клана?

— Ничего я не вызываю, — здоровяк занервничал. — Это ты сам все!

— Допустим, — процедил я сквозь зубы. — Но вот вопрос. Бранные слова сказаны?

— Дааа! — заорали сразу несколько видоков, не дав Джинневичу и рта раскрыть.

— Хула на главу возведена? — это тот же вопрос, но мне так показалось правильным.

— Прилюдно! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Оскорбление чести Клана? — последний, самый убойный, аргумент. Подумаешь, Главу обидели. Может, этот поглавнее потом будет? Вон, какой здоровый!

— Плевок на общинную землю в пределах десяти шагов от стен Большого Дома, — кажется, Зая Зая цитировал какой-то кодекс, — приравнивается к плевку на стену Большого Дома, равно как и на любой другой клановый символ. Если это не было вызовом Главе клана — плевун повинен побиению камнями насмерть. Если это был вызов…

— Вызываю, — сорвался Джинневич. — И пусть духи предков будут мне порукой!

— Будут, будут, — согласился я тихо, громко же добавил: — Я, Глава клана Сары Тау, вызов принял. Поединок — до смерти одной из сторон или иной невозможности продолжать бой. Прямо здесь и сейчас!

Ваня Йотунин — так-то, шкафчик и сам немаленький. И не слабенький: пусть скорее и жилистый, чем мускулистый. Без антресолей еще, плечи узковаты, зато грудь колесом.

А этот, Джинневич, с антресолями.

Драться он умеет. Умел. Бил скупо и сильно, целил в стеклянную точку — которая подбородок. Так, чтобы одним ударом, и наверняка, нокаутер!

Попрыгали немного: он лупил, я уклонялся. Это, если кто не понял, была разминка. Для меня — разминка, он — просто уставал.

— Дерись как мужчина, — прорычал, наконец, супротивник. Я-то его понимал, задолбался он, запыхался, концентрацию терял. Вон, и удары какие-то размашистые стали, ребенок увернется! От края тинга послышались смешки.

— А то чо? — глумливо уточнил я, уже не отпрыгивая от прямого левой — просто перенеся корпус чуть в сторону. Вместе с головой, понятно.

— А то я, — перевел он дух, — буду драться, — снова вдох-выдох, — всерьез!

— Так дерись, ну, — потребовал я. Видоки уже смеялись, некоторые — прямо ржали в голос.

Это ведь и правда очень смешно: «увалень против ловкача», спешите видеть на всех подмостках. Старинный сюжет, за одним изъятием: классика требует победы увальня, а я так не хочу.

Джинневич любит джеббы, бьет их часто. На том и возьмем.

Я опять сместился, но не до конца: подхватил руку, повел ее вниз, сам шагнул на другую сторону: рычаг.

Песок тинга принял удар тела. Здоровяк рухнул плашмя — не был готов, не успел сгруппироваться, бывает.

— Вставай и дерись, — потребовал я. — Как мужчина!

Встал, шатаясь. Посмотрел недобро. В левой руке мелькнула полоска стали. Ага, вот это я люблю.

— Папка, перо! — Алька встала так, чтобы я случайно не оглянулся — прямо позади Джинневича.

И ведь не хотел же убивать дурака! Но, раз нож видят даже дети… Кончай плясать.

Железом-то он пользоваться умел не хуже, чем бить прямые. Правда, не хуже — это все равно недостаточно хорошо. Не против меня.

Я ушел от удара — он в печень целил, паскуда!

Взял его левую — вместе с ножом. Прием тот же, только лучше и другой.

Человек — если очень грубо — это система рычагов и тросов. Тролль — тоже система.

Этот, с ножом, упал на колени — и всего-то было усилий, что подумать головой и чуть двинуть руками!

Я был уже у него за спиной — на спине. То, что этот тролль куда выше меня ростом, оказалось даже хорошо: голова и шея легли в захват идеально.

— Ну, — потребовал я: больше для видоков. — Сдайся!

Ничего не ответил Джинневич, лишь ножом замахал бестолково.

— Раз так…

Сладкозвучно хрустел позвоночник.

— Ааааа! — первым заорал Зая Зая.

— Даа! — подхватили остальные.

— Глава! — выкрикнул кто-то.

— Гла-ва! Гла-ва! — скандировали уже все. Совсем все, даже тролли. Мохнатая тусовка, как оказалось, обреталась у меня за спиной — не в первых рядах, но все же — явились, не все, как один, но главные. Старейшины, шаманы, кто-то из мелких вождей.

Дал немного порадоваться, поднял правую руку. Крики не сразу, но стихли.

— Приберитесь тут, — просто попросил я.

Потом было еще одно совещание — по совсем другому, мирному, поводу.

Мост! Тролль я или не тролль?

Ладно, потом расскажу, если еще будет интересно. Сейчас же то закончилось — в смысле, основная часть, и мы перешли к разделу «разное» — моему любимому. Если ругают не меня.

Вел собрание — ради разнообразия — бывший подданный Его Авалонского Величества, или кто у них там? Точно ли монархия?

— Глава, — начал Эдвард. — Товарищ босс!

— А? — спросил я. Говорить было лень, ходить и стоять было лень, даже сидеть. Вот прилег бы — со всем удовольствием.

Со мной такое бывает, ну, иногда: называется — отходняк. Особенно, когда вдруг, постфактум, понимаешь, сколько всего случайно поставил на карту и как мог продуть! Так-то, теоретически, но мог.

— Вы прямо как маленький! — принялся увещевать эльф. — А если…

— Без «если», — поморщился я. — Все учтено могучим ураганом!

Сам себе признаюсь, и вам заодно — самое неприятное сейчас было в том, что мысли мои авалонец воспроизвел почти дословно. Опыт!

— Босс, поймите — вас просто, как это по-русски… Развели! — переживал эльф. — Расчет был на то, чтобы вывести вас из себя!

— Был расчет, — не стал спорить я. — Только мой собственный.

— Ладно, — сдался Эдвард — и вовремя.

Переубедить упершегося тролля — не с его нолдорским счастьем!

— Последний вопрос. Зая Зая?

— Зайнуллин был, — вступил белый урук. — Сказал кое-чего.

— Этот скажет, — я тут же поделился мнением. — Но не до конца и не то, что нужно.

— По делу приходил, — вступился Зая Зая за своего, получается, учителя. — Легендарный героизм, способности.

— Я выяснил, кстати, — вдруг перебил орка эльф. — Вернее, выяснял, и вот что получилось. То знание, которым умертвие поделилось с начальником транспортного цеха, оно, так сказать…

— То ли особо тайное, — продолжил я с намеком, — то ли выдумка. Я ведь тоже немного. И господин полковник еще. Ну, вы поняли.

— Культивация легендарного героя, — согласился Эдвард, — проходит по части слухов. Мифов, легенд, никем не проверенных практик. От Зайнуллина же был получен прямо кодекс! Точное знание, конкретное, не побоюсь этого слова, системное!

— Родовое, — пожал плечами я. — Или, может, по делу службы. Имел ведь он отношение к державным делам, хоть немного?

— Скорее всего, — согласился белый урук. — Короче, Зайнуллин сказал, что легендарный героизм — это как бицепс, надо качать. Если не качать — не растет, если не качать долго — сдуется. Как бы вот так, и я, значит… — Орк сконфуженно замолчал.

— Кувалду бросал, — вступил кхазад Зубила, он же — гном Дори. — И ловил.

— Ага, — согласился белый урук. — Минут двадцать!

— Двадцать одну с четвертью, — вот ведь гномья дотошность! — А потом не поймал.

Я и сам все это видел: думал, это наш секрет.

Кувалда летала все выше и выше, пока не начались специальные эффекты: вспышки в воздухе, свист ветра, сотрясание почвы!

— Земля тряслась, — поделился Дори. — Круто, но стремно, или наоборот.

— Его так зовут, — намекнул я. — Героя нашего. «Зая Зая» — это, так-то когда земля трясется, слово персидское. С намеком назвали, что ли?

— Не удивлюсь, если так, — согласился легендарный герой. — Папаша мой… Тот еще провидец был, но очень часто угадывал! И кувалдометр я словил! — вскинулся вдруг Зая Зая. — Только это, лбом. Поломалась моя кувалда.

— Ты и в прошлый раз так же, — вспомнил я. — Об лоб, когда за насыпью.

— Ну да, — не стал отрицать мой братан. — Башка-то моя, получается… Ух ты!

— Кувалд не напасешься! — проворчал Дори. — Давайте ему, что ли, чего посерьезнее сварганим. О! Лом!

— Титановый? — зачем-то уточнил Зая Зая. Гном кивнул. — Не, не надо.

— А чего? — не понял кхазад. — Даже обидно как-то. Я от чистого сердца!

— Не моя тема, — отказался орк. — Не умею. Лучше молот.

Поздно вечером я сел смотреть телек.

Смотрел не один.

— Что-то у меня чуйка, — сообщил орк ближе к вечеру.

— Это, — возразил я, — научный прогноз. Считаем дни, смотрим на тенденции.

— Ждем подставы, — кивнул Зая Зая.

Короче, сели, смотрим.

Да, поняли вы правильно. Да, завтра с утра на работу, причем — раньше, чем обычно.

Полковник Кацман вкатился на самом интересном месте — в кадре уже появилась женская голова о прическе и густо накрашенных пухлых губах.

— Да ну их, — киборг загородил собой экран. — Все равно в общих чертах. Вы не слушайте телек, вы меня слушайте!

Вот честное слово — не знай я, что вместо желудка у нашего опричника мембранный фильтр, решил бы, что тот выпил, причем — выпил крепко. Его, кажется, даже шатало, или нет, показалось.

— Хорошо, — согласился я. Все равно — перечить господину полковнику — такое себе развлечение, причем во всех смыслах. — Присаживайтесь.

— Ага, — скрипнуло кресло. — Значит, у нас снова труп, вижу, никто не удивлен.

— Пора уже, так-то, — рассудил я. — Кто на этот раз?

Полковник посмотрел на нас странно: будто пытался изобразить хитрый прищур, но что-то мешало.

— Сами-то как думаете? — спросил киборг.

— Гоблин, наверное, — решил за нас обоих Зая Зая. — Третий круг, первый сектор.

— Хуман, — интригу сломали об колено. — Человек.

— Я тогда ничего не понял, — признался белый урук.

Я умудренно молчал: сейчас жандарм все расскажет сам, главное — не мешать.

— Это твое нормальное состояние, — пошутил Кацман. — А так — я сам в шоке.

— Ну да, — поддержал я. — Гурбашев же человек. Следы характерные. Нам его, кстати, не отдали.

— Тело забрали в Москву, — наябедничал киборг. Мне показалось, или ситуация эта его слегка расстроила? Или не слегка. — Личный контроль губернатора. Дела объединить не дали!

— Типа, вы там сами по себе, Гурбашев — вообще ни при чем? — догадался я. — Гнилая история.

Мой друг Зая Зая иногда выдает идеи парадоксальные — прямо на грани абсурда. Вот, как сейчас.

— Может, Гурбаша приняли за снага? — усомнился орк. — Грим же!

— Во-первых, непохож, — возразил полковник. — Во-вторых, дружков его тоже приняли?

— Больше одного трупа в одном месте, — задумчиво согласился я. — Совсем другое дело. Не мог, блин, отбросить копыта в одиночестве!

— Слушайте, — возник Зая Зая. — Может, это того, не наш труп? В смысле, не по нашей теме?

— Не сектанты, не ритуал, — продолжил полковник. — Который из трупов, Гурбаш, или этот, новый?

— Может, вообще оба, — не принял тона белый урук. — Вся эта тема… Надоела, что ли? Кто-то кого-то валит, ритуал, который непонятно для чего, непонятно, кому это надо.

— Ресурсы впустую, — согласился я. — Упыри еще нарисовались, хрен сотрешь. Государева опричная служба волнуется. Волнуется ведь?

Киборг кивнул механически.

— Мы, — поддержал Зая Зая, — не опричнина, но тоже напряглись.

— Признаки же, — будто очнулся жандарм. — Сходятся.

— А что признаки, господин полковник? — это уже я спросил. — Может, просто закос под нашу тему. Подробности известны всему сервитуту!

— Спасибо прессе, — как-то удрученно согласился киборг. — И вообще, я тут зачем приехал?

— Вам виднее, — пожал плечами Глава клана, то есть — я.

Так-то я с братаном был согласен. Очень все это не вовремя: мало того, что опасно нервирует, так еще и времени отнимает уйму. Время… Это сейчас самая главная валюта. Деньги что? Инструмент, не самоцель. Потратились? Так заработаем, не сразу, но справимся. Времени — мало, и оно — очень конечно.

А еще — откуда у меня взялось странное такое чувство, что все хорошо, но это только пока?

Чуяло мое сердце — что-то грядет.

Глава 29 И мосты, и киты

'Благородные люди позвоночные: мягкость у них сверху, твердость — глубоко внутри.

А нынешние трусы — моллюски: твердость у них снаружи, внутри мягко.'

Гилберт Честертон

[От героя. Сервитут Казнь, Большой мост. 18 августа 1985 года, понедельник.]

Можно предвидеть беду, тешить амбиции и даже строить планы. Однако когда у тебя семь сотен подопечных, и все они хотят есть каждый день — главное, что ты станешь делать — это работать.

Сначала — все хотят есть. Еду надо купить, доставить, приготовить. Запасы — сохранить.

Накормил людей и нелюдей? Нужно жилье, то есть — дома.

Кроме того: бить дороги, вывозить мусор, учинять какое-никакое, а производство. Отдельной статьей расходов будет тренировка и учеба: неважно, люди, нелюди! Я не говорю уже о том, что рано или поздно наступит зима — соклановцев надо будет приодеть, а в особых случаях — еще и подлечить.

Трат прорва, ресурсов все меньше, доходов тоже, и динамика не радует — скажем, спиртным вся округа обеспечена мало года не на два. Дешеветь стала, это водка-то!

Значит, надо поработать не Ваней Йотуниным, не декоративным Главой совсем юного клана, не затычкой в каждой дырявой бочке, а, скажем так, троллем.

Короче, прямо после обеда я отпросился с работы и поехал на клановый мост.

Что было до того, утром? Труп человека, синий мешок?

А ничего — то же самое, что с Гурбашевым. Заморозили, погрузили в летадло, увезли в Москву: не ваших местных умов дело! Это ж не гоблин какой или даже эльф, это человек, понимать надо!

Барбухайка встала на том месте, с которого я когда-то давно грузился в травмай.

Я открыл дверь, вылез наружу, встал, огляделся.

— Босс приехал! — заорал кто-то невидимый. — Мишары, строиться!

Это такая шутка — местным нравится. Вроде как, живешь среди татар, но сам не татарин — так мишарин точно! Не знаю, мне не очень смешно.

Короче, мишары — два урука, три кхазада, четыре гоблина, пять снага и шесть человек — собрались довольно быстро, хотя строем я бы это не назвал.

— Э, — не понял я. — Вас специально столько, что ли? Два, три, четыре?

— Это еще что, — подошел сбоку Зая Зая. — Сейчас главный придет, он вообще один. Символизм! Пифагорейство!

— А кто у нас главный? — спросил я негромко, чтобы никто не услышал — кроме самого орка.

— Зильбербаум Галадонович! — заорал, почему-то, один из гоблинов: верно, из-за голоса, мерзкого и пронзительного, но слышного хорошо и издалека. — Босс приехал!

— Не сходится, — пошутил я. — Гномы уже есть, трое.

Шутка не удалась, а я оказался неправ.

— Хуетаг, товарищ босс, — из люка в настиле вылез эльф. Нет, натурально — эльф, и опять не лаэгрим!

— Нолдо по имени Зильбербаум? — не понял я. — Извините, конечно, но очень непривычно. А отчество? Отчество-то эльфийское!

— Не стал менять, — поморщился эльф. — Сребродрев Деревович — совсем ерунда, даже на гномьем. Когда сразу на двух разных языках, звучит куда лучше!

— Расскажете потом, что к чему, — решил я. — Кстати, здравствуйте!

Еще местный начальник посмотрел на меня с недоумением: как, мол, так вышло, что Глава клана не знает его имени? Пришлось пояснить.

— Я же сильно младший сын, и Главой стал почти случайно, — соврал я. — После известных событий. До того не готовился принимать дела и даже заниматься мостами, учился совсем на другое. Теперь вот пришлось заняться, вникаю в дела.

— Все хорошо, Глава, — кивнул Зильбербаум. — Я-то, грешным делом, думал, что все совсем накроется… После известных событий.

Короче, все здесь оказалось неплохо. Даже хорошо — мне есть, с чем сравнивать.

— … в достатке, босс, — порадовал меня эльф. — Даже с запасом.

Оказалось, что сын Галадона служил наемным управляющим и командиром мостового отряда — причем нанимал его, разумеется, не я.

В смысле, не Ваня Йотунин — но его то ли дед, то ли прадед, то ли еще какой старший родич. Дела клана: найм случился почти сто лет тому назад, и с тех пор нанятый ни разу не дал повода себя уволить.

Сейчас мы сидели за крепким столом, сколоченным прямо внутри штаба моста: стального контейнера, намертво приваренного к одной из опор, в таком же, но соседнем, разместили склад. А что, удобно: вроде не на виду, сходу не найдешь, но — все рядом!

— Первый раз слышу, чтобы чего-то хватало, — посетовал я. — Тем более, чтобы всего. Обычно жалуются на нехватку!

— Так это, — с некоторым сомнением вгляделся в меня начальник моста. — Хуфд Дортенштейн…

— Братья? — Фамилию гнома я узнал, имя — нет.

— Нет, тот же самый кхазад, — эльф принял шутку — хотя сам я шутить в тот момент и не думал. — Просто я решил, что называть боссом надо кого-то одного, вот и придумал замену.

Ну конечно! Хуфд — это ведь «начальник», только на нидерландском! Язык гномов, вроде, состоит из староголландского мало не наполовину?

— И что Дори? — мне показалось, что уж сейчас-то мне точно будут жаловаться.

Показалось, именно что.

— Вот накладные, — в руках эльфа появилась стопка желтоватых листков. — Все по списку, как заказано. Топливо, смазка для травмая, смазка для механизмов моста, консервы, опять топливо, патроны, даже краска — все есть! Одна проблема…

Это оно! Сейчас будет.

— Везти далеко и неудобно, вот если бы рекой — было бы куда сподручнее.

— Не понял, — удивился я. — При чем тут река?

— Кратчайший путь, — ответил эльф. — От дормитория клана до моста плыть всего ничего, полтора изгиба реки. А там же у вас и склады, и рабочая сила.

— Склады? Рабочая сила? — ненавижу ничего не понимать.

— Ну да! Тролли ваши — ребята крепкие, в мостах понимают — мое почтение, — признательно покивал Зильбербаум. — Регламент — за день вместо недели, текущий ремонт — два дня вместо месяца.

Так. Чего я еще не знаю о своем клане и соклановцах?

Начнем с того, что знаю.

Они работают — но только тогда, когда я поблизости.

Они живут дружно — пока нет повода для ссоры и драки.

Они… А, к лешему! Да самая полезная часть клана — банда детей со своей атаманшей! Это если не считать нас двоих — Заи Заи и меня самого.

Нихрена я о клане не знаю, и это хорошо!

— То есть, — решил подытожить я. — Клан работает, и работает дельно?

— Просто отлично, босс, — разулыбался эльф. — За что вам отдельное спасибо! Никогда так не было, а ведь я при мосте давно.

— Помню, — перебил я. — Сотню лет, или около того.

Ну, что сказать: пришлось делать вид, что все идет так, как было задумано мудрым мной. Я всегда так поступаю — и раньше тоже так делал, все четыреста лет.

Вано Сережаевичу Иотунидзе везло с личным составом — на уровне ближайшем, прямого подчинения. О тех, кто находится на нижних ступенях служебной лестницы, он — я — не задумывался, так, поигрывал иногда в демократию. В меру, чтобы помнили: вот он, суровый, но справедливый главный начальник! Не то, что эти, которые не главные.

Кажется, везение это я принес с собой и на Твердь.

Ваня Йотунин думать не думал о микроуправлении — сначала было не до того, потом — снова не до того! Правильно делал, как оказалось. Стоило подобрать толковых подручных…

Что-то я задумался, а этот — который эльф — опять заговорил. Вернее, говорил уже некоторое время, а сам я, получается, машинально кивал.

— Так, значит, будет норма патронов? — закончил вопросом хитрый Зильбербаум.

— Подумать надо, — ответил вместо меня Зая Зая.

Я посмотрел на орка взглядом благодарным — но так, чтобы эльф ничего не понял.

— Думать нам нравится на свежем воздухе, — развил идею белый урук. — Это такая традиция, новая, внутри клана.

— Понимаю, — согласился эльф, и мы с орком полезли наружу.

Встали такие на краю моста — чтобы не мешать движению.

— Чего он хотел-то? — спросил я у братана. — Я что-то ничего не понял.

— Не «не понял», а «не слушал», — хохотнул урук. — Я тебя такого знаю: называется «Ваня задумался о вечном». Туши свет, сливай воду, при пожаре выноси первым!

— Короче, братан. Что ему надо?

— Баржу он хочет. Боевую. С пулеметом, — поделился Зая Зая. — А чо, идея же!

— Идея. Только стремная! — не люблю отвергать ничего с порога, но иногда приходится.

— А чего? — удивился орк. — Ты сам слышал — логистика же. Пулемет нужен, а то мало ли, какая хрень завелась в воде? Точнее, много какая — я в тот раз плыл, видел.

— Это когда Водокач? — мне стало интересно. Еще у меня появилась идея, уже нормальная — потому как моя. — Видишь ли, братан, пулемет — штука стремная. Кто будет ходить на новой барже, понимаешь?

— Чего это ходить? — удивился орк. — У ней ног нет, у баржи, она плавает. Плавать же будут… Ну да, тролли, снага.

— Вот именно. Тролли, снага, пулемет: нонсенс, запрещено наглухо, — пояснил я для недогадливых. — А если кто под днищем?

В виду я имел вот что: «Если кто-то подлезет под днище баржи, пулемет будет бесполезен». Орк понял меня верно.

— Фигня затея, — кивнул он. — А если…

— Коня своего напряги, — вдруг догадался я. — Водяного, который кит.

— Типа, пусть впишется, разрулит с водяной братвой? — Зая Зая зачем-то перешел со взрослого обратно на уличный. Нормально же общались!

— Ага, — согласился я. — Водокач — самый крупный пацан на всю акваторию. Типа как на улице, только в воде.

— Крупный, — кивнул орк. — Только он такой один, мало ли!

Тут, кстати, и эльфу надоело отсиживаться в конторе — полез наружу и встал рядом с нами.

— Ну, чего решили? — нетерпеливо (для эльфа) и торопливо (для гнома) спросил Зильбербаум.

— Баржу можно, — ответил я. — Даже две, или три. Найдете же, чем нагрузить?

— Обязательно найдем, — обрадовался эльф. — Там одного кирпича тонн… Много. И железа, и дерева, да хоть песка!

— Дома кончатся, — посулил я. — Скорее, скоро, чем потом, разберут быстро. Нам ведь и самим надо что-то строить, людей все больше, половина живет в палатках! Не дело, зима близко!

— И ночью, типа, темно и страшно, — подхватил урук. — А скоро будет еще и холодно.

— Эти дома кончатся — новые начнутся, — не унывал начальник бригады. — Там кликов на двадцать бывшие дачи, и ни одной живой души! Потом, вырастет что-нибудь, да хоть лес! И Дербоград, опять же.

Орк кивал — типа, согласен. Дербоград дербанить — милое дело, особенно, когда под лопатой и штыком такая толпа здоровых мужиков!

— Еще есть рыба, — эльф решил меня добить. — Она тут разная, ее тут много, главное — прямо под мостом не ловить, а то народ жалуется, травмаем пахнет.

— Во! — обрадовался орк. — Сюда кирпич и всякое строить, отсюда — рыба жрать!

Я понял — эти двое сговорились, и быть скоро тут, возле моста, центру логистики: склады, причалы, краны. Заодно придется строить рыбзавод — холодильники, разделка, фасовка готовой продукции! А я что? Я не против. Земли свободной вон сколько, вода — государева по определению, а значит — общая. Есть, где развернуться!

— Одно «но», — я решил немного остудить трудовой энтузиазм. — Пулемета я вам не дам. Сервитут!

— А! — понял эльф. — И правда. А что тогда делать? Делать чего?

— Ща, — вдруг пообещал Зая Зая. — Уши! Уши берегите!

Орка мы поняли правильно — слух оба притушили как смогли. Все равно, блин, свист получился громкий и звонкий, и мы оглохли. Наверное, не мы одни — в смысле, поблизости.

Взволновалось синее море — за неимением последнего, волнами пошла буро-зеленая гладь реки. Разлетелась в мелкое крошево бутылка, забытая кем-то на перилах.

— Ждем, киту плыть недалеко, скоро будет, — прочитал я по губам орка.

— Братан, — надеюсь, заорал я не слишком громко, сам-то себя пока не слышал. — У тебя в родне соловьев не было?

Сделав дела на мосту, поехали в КАПО — благо, было недалеко, и барбухайка бегала куда как исправно.

Нас уже ждали — полковник Кацман и еще какие-то подданные вида электромеханического, но официального: господа офицеры. Я думал, что мы сначала поговорим по делу — но у командования нашлись свои резоны.

— Скажи мне, подданный Зая Зая, — начал киборг издалека. — Мы тебе зачем медаль давали?

— Потому, что я весь такой молодец, — подбоченился орк.

— Это ответ на вопрос «почему», — не согласился полковник. — Я же спросил — «зачем»?

— Теперь не понял, — удивился белый урук.

— Сейчас поймешь, — пообещал Кацман. — Медаль тебе дали, «чтобы носить, не снимая». Статут награды, не просто так!

— А… Она большая! — ладно, он хотя бы попытался. — Куда мне такая тарелка, на все пузо?

— Во-первых, не на пузо, а на грудь, — начал киборг. — Во-вторых, даже грудь — и то не вся. — Полковник сделал паузу, и вдруг спросил: — Чего уставился?

— Жду «в третьих», — покладисто пояснил подданный.

— В третьих: медаль — это что? — не растерял напора опричник.

— Награда. Награда же? — сомневался орк для виду, но так было надо. Государевы люди редко любят тех, кто излишне в себе уверен: полковник Кацман исключением не был.

— Не просто награда, — возразил киборг. — Это милость Государева, воплощенная в бронзе, стали и золоте! Или ты, — полковник сделал страшное лицо, — не уважаешь Государя?

Не то, чтобы у Кацмана получилось напугать Заю Заю — пусть мимика полковника и была все круче с каждым днем, мой братан, так-то, орк.

— Государя всяк подданный да любит из сердца своего! — процитировал кого-то белый урук. — Конечно, уважаю! Медаль обещаюсь носить — только доеду до дому и сразу надену!

Мы перешли к главной теме дня: тому, ради чего и приехали.

— Я думал, ты будешь клянчить пулемет, — поделился опричник, выслушав пересказ того, что было на мосту.

— Толку то? — пожал я плечами. — Просить пулемет, да еще не совсем для себя — то такое. Опять же, а вдруг — чисто случайно — какой-нибудь урук положит руки на гашетки? Ну так, веселья ради?

— Нехорошо получится, — согласился полковник. — Или уже не получится… Только бунта нам тут не хватало, вот линейщикам будет радость!

— Потому и не будет его, — ответил я. — В смысле, бунта.

— Из положения ты, однако, вышел! — похвалил меня полковник, почти даже и не сменив темы.

— Это вот он, — ткнул я пальцем в Заю Заю. — Герой легендарный цвета белого. Задумка-то моя, но вот исполнение — целиком его.

— Тварей там много, — согласился полковник. — Монстра там разные. Но ты, Ваня, в одном прав — супротив кита в воде не попрет никто, только кальмарх — но тех у нас не водится, глубины совсем не те. Однако, вопрос у меня есть.

— Откуда, — догадался я, — взялись зубатые киты?

— Да, — кивнул киборг. — Это река, не океан, и даже не море.

— Отвечать на вопрос, — снова показал я пальцем, — будет Зая Зая.

— Тут такое дело, — сходу пояснил белый урук. — Водокач, например, баба, то есть — самка. Это получается Водокач-ка!

Орк помотал головой — вроде как, утрясал в голове мысли, слишком для себя сложные. Я подумал о том, что он зря придуривается, а еще — что пора бы ему подстричься. Зарос, как партизан!

— Там, где есть баба, — Зая Зая закончил трясти головой, — заводятся ейные дети. Закон природы! — орк нравоучительно указал куда-то вверх левым указательным пальцем и зачем-то перекрестился правой рукой.

Мы все, даже я, за ним повторили. Православие — главная в Державе религия, а мы тут в державном присутствии, не абы где!

— Чтобы завелись дети, бабе нужен мужик, — возразил полковник. — Тот же закон, той же природы, креститься необязательно.

— Там непросто, — согласился орк. — Я сам не понял, как именно. Какая-то мутная тема с другим хтоническим чудищем — короче, папа у детишек есть, и живет — вместе с китятами — от ихней мамки недалеко. В Волге, только ниже по течению.

— Водохранилище? — уточнил Кацман. — Тогда верю. Там кто только не водится — вон, военный крейсер третьего дня утоп, как не было, а он морской, между прочим! Был морской.

— Так вот, — закруглился орк. — Мама детишек работает со мной. Детишки слушаются маму. Волшебная фауна Казанки и ближайших проток — куда пролезут китята — делится на ноль, кто не делится — тот мелкий, того мы сами. Обычную рыбу они не тронут, мы договорились.

Вы видели, как хохочут киборги? Я теперь тоже видел, больше не хочу.

Понял я многое — не только то, что было сказано вслух. Понимаете, какое дело: опричному полковнику точно следовало пройти технический осмотр, или как это правильно называется в его случае?

Сила эмоций его зашкаливала, и я уже точно знал, что вариантом нормы такое назвать нельзя. Если киборг сойдет с ума — кто знает, что может прийти в электрическую часть головы? Бунты полумашин начинались и по меньшим поводам!

Как там было у Макиавелли? «Держи друзей близко, к подлянке будь готов?»

На такой случай у меня была еще одна максима — куда более поздняя, но тоже из моего мира. Вот какая:

«Всегда готов!»

Глава 30 Что-то будет

«Если виноватых нет, их назначают»

Александр Лебедь

[От героя. Дормиторий «Сон Ильича». 18 августа 1985 года, понедельник.]

И вот зачем, спросите, было драться? А я скажу, зачем.

Понимаете, я все время упускал из виду разницу: например, между нормальными троллями и этими, как их. Нормальным — намекну — считаю себя прежнего, этими-как-их — сами понимаете, кого.

Нормальные тролли между собой дерутся редко: их очень мало. То есть, теперь — мало их. Ритуальные кулачные поединки случаются раз в год, в ночь с последней субботы на последнее воскресенье августа. Почему в ночь, помните? Тогда ладно.

А тут не просто драка — тут вышло смертоубийство! Я, говоря честно, переживал. Мало ли — претензий ждал, хоть и готов был идти до конца.

Это уже совсем вечером было, поздно. Я спать ложился, так-то.

Заглянул Зая Зая.

— Братан, там к тебе, — сообщил он. — По делу, важному.

Дежа вю, вашу эту самую несказуемым образом! Снова, что ли, подумал я, Кацман?

А это был не киборг, это был тролль!

— Здравствуй, Глава, — он сказал, а я понял — речь не о приветствии: мне именно что желают здравствовать. — Я — Циклопичевский, и за мной — косяк.

— Присядь, старейшина, — предложил я. — Говорить будем.

Тролль, кстати, как тролль — мохнатый, тощий, гнутый уже — в спине, ну так возраст же. Алок по три штуки в каждом ухе — или нет, в левом — все четыре, и ни одного камня, как у меня было совсем недавно.

Зачем я так подробно? Ну, мало ли, вдруг — кто из вас понимает?

Так вот, алки, из которых кто-то вынул все камни — это смена статуса в клане. Очень серьезная, не всегда добровольная. Местные говорят: «батареяга бәйләргә һәм ташларны йолкып алырга*», хотя зачем привязывать именно к батарее — леший его поймет, там вторая часть важнее, где про «вырвать камни».

[*Привязать к батарее и вырвать камни (татарск.)]

Еще важнее было то, что еще этим утром все камни были на своих местах.

— Косяк, значит? — тяжело вздохнул я. — Дай, догадаюсь. Джинневича — подослал ты?

— Виновен, — ответил Циклопичевский. — Я. Накрутил, науськал, подослал. Вот, пришел к тебе сдаваться головой, потому как был неправ.

— Главное — зачем? — я приготовился к долгой и нудной исповеди. Ну, сами понимаете — пожилые и умные редко упускают возможность поучить жизни тех, кто младше и глупее! Сами не знаете — мне поверьте, я ведь и сам когда-то был почти что старцем.

Однако я оказался неправ, снова, за весь этот долгий день.

— Глупый был, — понуро ответил старейшина.

— Я тебе так скажу, — начал я. — Джинневич, даже если это ты его настропалил… У него, например, своя голова на плечах была. Он, скажем так, взрослый был тролль. Значит, и сам чего-то такого желал, здоровяк-то.

— А если нет? — вскинулся Циклопичевский.

— А если нет, то и пофиг, — спокойно ответил я. — Ты мне, старейшина, лучше вот чего скажи, с мостом — это кто придумал?

— Это я, — кивнул тот. — Кто же еще? Остальным не по чину!

— Как решил-то?

— Просто, — тон пожилого тролля стал ворчлив. — Мы тут тролли, у нас тут клан, у клана — славный мост. Сидеть, без дела, коли мост не обихожен? Непорядок!

— Это ты правильно решил, — ответил я. — Внимай: потому и голова твоя останется там, где ей самое почетное место — на плечах.

Я чуть помолчал: сами знаете, пауза, то да сё.

— Теперь же, — продолжил я, — ступай и не тупи. И камни обратно вставь, а то ходишь, как голый, смотреть неприлично!

Вот за этим драться и стоило — старое общество, сила традиций!

[От героя. Дормиторий «Сон Ильича». 19 августа 1985 года, вторник.]

Утро Главы клана вновь началось со старейшины.

Вернее, сначала он, то есть я, проснулся, умылся и позавтракал — и только после этого согласился начать утро с визита товарища Циклопичевского.

Да, обращение «товарищ», с легкой руки сумасбродного Главы ставшее чем-то вроде общей шутки, так-таки прижилось. Мне это страшно нравилось: настраивало, знаете ли, на рабочий какой-то лад. Почти как дома!

Товарищ Циклопичевский пришел не один: вчетвером. Так, не хочу никого путать.

Товарищ старейшина пришел один, но с ним были еще трое: тролли, молодые, с умными глазами.

— Интересно, — нужно было как-то ко всему этому отнестись. — Я ждал утреннего визита, но полагал, что состав будет несколько иным.

— Старейшины тут не нужны, хватит и меня одного, — приосанился Циклопичевский.

В исполнении натурально горбатого тролльего старика выглядело это скорее комично, но смеяться я не стал — слишком серьезен был тон.

— Тогда вы трое — кто такие?

— Сергей, инженер, — представился первый из молодых троллей.

— Федор, конструктор, — сообщил о себе второй.

— Игорь, мастер широкого профиля, — признался третий. — Образования не имею. Но сварщик, слесарь, токарь. А, и можно просто — Гарик!

— Вопрос один, — ответил я всем троим сразу. — Фамилии! Очень не хочется через пару недель искать «Федора, который приходил ко мне на следующий день после того, как я…».

— Фамилия у них одна, — вступился за парней старейшина, — на всех. Зато двойная: Сцилло-Харибдины! Они, как можно понять, братья.

Мы поговорили: строго по делу. Они чего пришли-то, все четверо, вернее, эти трое, и старейшина при них: а вдруг я, скажем, не стану говорить непонятно с кем?

— Там не просто текучка, там сложное, — излагал инженер Серега. — Мы проблем ждем, так-то.

— Мы их все время ждем, — ответил я в тон. — Каких конкретно?

— Фиг знает, — мотнул головой собеседник. — Неопределенно все, но в воздухе что-то витает, и это все про мост.

— Раз в воздухе, — задумчиво проговорил я, — тогда да. Кто мы такие для того, чтобы спорить с инженерной интуицией?

— По делу, — это был уже конструктор Федя, — вот что: укрепить опоры, поставить еще два поста.

— С пулеметами? — уточнил я ехидно. — Так это, не дадут! Лично спрашивал: покупать запретили, мол, квота.

— Там есть, — возразил Федор, — на складе. Вытащить, стереть смазку, водрузить на треногу.

— Сварить щитки, — поддержал брата Гарик. — Фигня делов, час работы.

Не зря сын Галадона взял себе кхазадье имя! Все в дом, все в дом: это надо, какой хозяйственный эльф — знал ведь, что пулеметы на складе есть, понимал, что больше не дадут, но для барж просил! Надо было, однако, прояснить один момент.

— Все же помнят, что по огнестрелу в этом, так его, сервитуте? Троллям, оркам, снага, гоблинам — нельзя!

— Там для этого есть люди и гномы, — вступился за идею старейшина Циклопичевский. — Им можно, в смысле, пулемет.

— Допустим, — я не стал спорить. — По месту решим. Опоры, пулеметные гнезда… Все?

— И травмаев бы еще пару пустить, — решительно дополнил Сергей. — Есть, из чего собрать, и нужны они — те, что есть, ходят битком, и все одно не хватает!

— Это дело, — согласился я. — Тогда езжайте.

— Куда? — спросил старейшина, один за всех.

— Как это «куда»? — удивился я. — Инициатива инициатора, все дела. На мост, друзья мои, на мост!

Дела клана — одно, служба — другое.

— Куда сейчас, босс? — спросил Зая Зая изнутри барбухайки.

Я обошел мобиль кругом. Пнул пару раз колесо, открыл и захлопнул дверцу, постучал костяшками по стеклу. Никогда так не делал, а теперь вот решил начать. Ритуал новый, что ли?

— Товарищ босс, я с тобой, — уверенно начал Гвоздь, и осекся, обратившись внутрь мобиля: — чего это он?

— Меня спросить, не? — удивился я. — Тем более, чего это я — что?

— Я со всем уважением, босс, — снага отдал нечто вроде шутовского воинского приветствия. — Только по глазам вижу — сам не знаешь.

— «Нах» забыл, — отметил я. — И «в натуре» еще.

Изнутри барбухайки забулькало, потом прокашлялось: белый урук пытался одновременно пить воду из бутылки и весело смеяться.

— А это Глава время тянет, — поделился орк, откашлявшись. — Он очень на службу не хочет.

— Этсамое, товарищ босс, — обратился Наиль уже ко мне. — А может, и правда — ну ее, эту службу? Ты теперь Глава, у тебя делов — вона сколько!

— Нельзя, Гвоздяра, никак нельзя, — я еще раз пнул колесо, открыл дверцу и полез в салон. — И ты, кстати, тоже залезай, раз со мной. Кстати, зачем?

— Надо, — пожал плечами шибко умный снага. — В сервитут. Марик чего-то просил, ну, заехать. И все-таки, служба…

— Вот настырный, — обрадовался я. — Ну, раз так надо, то давай обсудим, как раз, пока едем.

Все, кто должен был занять свои места, так и поступил. Мы поехали.

— Смотри сюда, какая тема, — во мне опять проснулся местный пацан, но это было даже к лучшему: проще объяснить, быстрее поймут. — Служба — дело полезное. Пока я на службе, я свой для… Для дофига кого.

— Это понятно, — согласился снага. — Опричка, пенты. Власть, ять.

— Вот, — я подпрыгнул на ухабе и за малым не прикусил язык. — Опять же, сбыт.

— Сбыт — это Марик, — авторитетно заявил Гвоздь. — Через него же!

— Так-то да, но нет, — возразил я. — Товар отгружаем твоему… Деду? — снага кивнул, я продолжил. — А почему, скажи мне, друг мой Наиль, этим самым спиртом на весь сервитут банчим только мы? Это ведь монополия, державная!

— А, понял! — догадался снага. — Пока ты при государевых делах…

— Кое-кто закрывает кое на что глаза, — закончил я.

— От души, босс, в натуре. Просветил, ять, — Наиль вернулся в образ, и дальше мы ехали молча.

Знаете, что тут самое главное?

Я легко убедил простодушного Гвоздя — коррупция, мелкий опт, деловые связи. Это понятно всякому казанскому пацану.

Сделал вид, что убежден, и братан мой Зая Зая: именно сделал вид. Это выражение его жуткой рожи «я знаю, что ты знаешь, что мы оба в курсе» я отличаю на раз, десять попыток из дюжины.

Кого мне не удалось убедить ни на йоту — так это я сам! Действительно, какого хрена я шастаю на эту самую службу? Разве что — отдыхать. Дела закрутились основные, и вряд ли тот же полковник Кацман станет относиться ко мне хуже, забрось я дела института — который морг.

Подумаю об этом завтра, или типа того. На самом деле, сегодня у меня были не только поводы, но и причины.

Это для того, чтобы явиться на службу и даже некоторое время там работать: не делать вид, а именно трудиться с полной отдачей. Непонятно? Объяснять долго и лень, просто смотрите и слушайте.

Иватани Торуевич встретил меня на крыльце: небывалое дело!

Завлаб тучен, больше необходимого ходить не любит — ждал бы меня внутри лаборатории, однако встретил.

— Ваня! — Пакман прямо подпрыгивал от нетерпения. — Я же тебя жду!

— Здравствуйте, — я взбежал по ступенькам крыльца, краем глаза отметив старт барбухайки — Зая Зая повез Гвоздя по таинственным делам последнего. В смысле, к Марику: то ли на поклон, то ли на расправу.

— Пойдем, — потребовал шеф. — Все — внутри.

И чего, спрашивается, было ловить меня на крыльце?

В халат я переодевался на бегу и в прыжке — иначе, боюсь, нетерпение порвало бы милейшего Иватани Торуевича на много маленьких колобков.

— Так, — я не стал тянуть время. — Я готов. Идем в подвал?

— Да, но не сразу, — ответил завлаб. — Сначала вот!

«Вот» оказалось стоявшим до того под серым тряпичным чехлом прибором — я ни разу не видел тот открытым, тем более — рабочим.

Средней высоты стойка, увенчанная кубиком белого эмалированного металла. Широкий экран осциллоскопа, россыпь мелких лампочек, десяток верньеров тонкой настройки, большая белая кнопка с надписью VKL.

Если бы меня успели спросить, я отнес бы прибор к предыдущему техническому укладу. Или даже еще раньше.

Экран светился.

— Вот, — Пакман тыкал толстым пальцем в немного пыльную стеклянную поверхность. — Гляди! Видишь?

— Вижу, — согласился я. — А что?

— Чему вас только учат в этой вашей БУРСА, — расстроился шеф. — Некроскопа не видел?

— Ни разу, — честно признался я за Вано Иотунидзе: память Вани Йотунина меня все еще подводила.

— Смотри, тут просто, — Колобок решил отложить поучения на другой раз. — Вот эта линия, чуть ниже — насыщенность некротического поля. Пока понятно?

— Полностью, — почти не слукавил я. В самом деле, чего тут сложного? Поле, насыщенность, можно даже было предположить, что так измеряется все то, что я — по привычке прошлого тела — привык называть негативными эманациями.

— Норма, то есть, фон, — продолжил шеф, — одна енэ.

Дурацкое название. Единица некроэманаций? Скорее всего! Ох уж эти примитивные культуры, стоящие на первых ступенях волшебного познания! Ведь есть же эфирные силы, и они — одинаковы, что для стихийной магии, что для некромантии, разницы — в смысле частиц энергии — просто нет… Ладно. Надо будет пройти по торному пути прогресса, что ли — если не прибьют по дороге.

Так, погодите, вот это самое, только что. Это опять я, что ли? В ментальной сфере бесшабашного юнца проснулся старый солидный к’ва? До чего же не вовремя…

— Здесь сколько? — думаю я быстро, паузы завлаб не заметил.

— Четыре и семь, — прочитал я. — Много?

— Образованщина. Поколение единого стандарта, — обидно вздохнул Иватани Торуевич.

— Других не завезли, — я развел руками. — Поясните, пожалуйста, вкратце.

— Значит, так, — Пакман быстро собрался с мыслями. — Фонит из подвала, четыре енэ и чуть больше — кратковременное возбуждение некроконструкта второго типа. Это…

— Разумный, смерть насильственная, упокоению полного профиля не подвергался, — заученно пробормотал я. — Что еще… А! Не анимирован.

— Строго говоря, — согласился Пакман, — это обычный труп, исходный, так сказать, вариант. Самое интересное — это наш недавний тролль!

— Погодите, — не понял я. — Он же того, стерилен. То есть, конечно, инертен. Мы же не могли…

— Теперь — можем, — сурово кивнул Иватани Торуевич.

Отвечать я не стал — просто подхватил посох с бубном, и, почти сломав на ходу дверь, устремился в подвал.

— Что вы там такое сотворили? — спросил Колобок часом позже.

— Сам не пойму, — ответил я слегка расслаблено.

Уже было нормально: я сделал все, что было можно и половину того, что было нельзя, но перед тем…

— Иватани Торуевич, — начал я. — Могу ли я попросить вас о том, чтобы никто…

— Не узнал, — подхватил завлаб, — о том, что некоторые твои методы выходят за рамки шаманских практик? Попросту говоря, что ты у нас некромант?

— Давно вы в курсе? — хмуро спросил я.

— Арифметика, Ваня. Два плюс два — четыре, пять ю пять — двадцать пять, на ноль делить нельзя, — откликнулся Пакман.

— На ноль — можно, — машинально поправил я. — Асимптотические приближения. Пределы еще, но их я уже не помню.

— Потом расскажешь, — потребовало начальство, — где и как юный медбрат успел изучить высшую математику.

— Куда я денусь, — понуро пообещал я.

Эх, чего мне стоило вовремя наступить себе на язык?

— Значит, так, — решил начальник. — Ты колдуй, давай. Только без фанатизма мне тут, без этих ваших фокусов с ночами живых мертвецов. Делай, что должен…

— И будь, что будет, — весомо закончил я. — Значит, что сотворили… Понимаете, я считал, что это нечто вроде ролевой игры. Ну, сделали приятно старейшинам и шаманам тролльей общины. Ну, вроде ничего особенного, чистый символизм.

— Этот твой символизм, — поделился мнением Колобок, — поломал заклятие непривязки.

— Негатио нексум, — вспомнил я латинский термин. — Он же — арниси синтезис, если по-гречески.

Блин, да куда меня несет? Латынь, греческий, высшая математика? Я вот не уверен, что в этом мире таких, как я, не жгут на кострах!

Пакман смотрел на меня изучающе: будто пивовар на пивной бочонок после того, как предмет заговорил.

— Давайте пока по делу? — осторожно предложил я. — Чует мое все подряд, время на исходе.

— Что-то будет, — кивнул Колобок. — Или нет, не могу быть уверен. Но — не думай теперь, что я забуду хотя бы один из своих вопросов!

Разговор предстоял суровый, разговор предстоял непростой.

Не люблю такое: ждать подобного — даже сильнее, чем отвечать на сложные вопросы. Однако, придется — сам виноват, никто не заставлял выпендриваться.

Нужно было отвлечься, да и дело за меня никто бы не сделал. Я взял бубен, постучал в него — как обычно, для виду.

— Не шуми, — эльфийский призрак явился сразу же. — Чего желаешь, потомок?

— А вон, — показал я направление. — Тролль.

— Он инертен, — возразил Гил-Гэлад. — И замерз еще наглухо.

— То, что замерзло, может оттаять, — сообщил я. — Насчет «инертен» — присмотрись, сделай милость.

— Ого, — удивился призрак.

Не знаю, каков он был из себя царь, но актер — точно неплохой.

Мы ведь все обсудили заранее, кроме того — кому, как не мертвому, знать дела других мертвецов?

— Думаю, — эльф посмотрел сначала на меня, потом на тролля, на Иватани Торуевича, снова на труп, — с этим можно работать. Иван?

Я поднял бубен, поудобнее перехватил колотушку.

— Бумм! Бумм! — мое сознание скользнуло в чужое посмертие.

Глава 31

Я думал, все будет так, как с дохлым эльфом. Помните историю с головой?

Думал я зря.

То есть, думать — привычка полезная, но надо понимать, как и о чем.

Прошлый опыт напоминал визио-постановку — в этом мире такие называют словом «кино» — не от собак, от «кинезис», то есть — «движение». Как по мне, так глупо, не отражает смысла, путает в терминах… Но ладно. Другой мир, иная культура, пора уже привыкнуть.

Сначала я увидел говорящую голову или даже одно лицо — на фоне темно-сером, клубящемся будто туман.

Голова молчала — только смотрела на меня со значением: сначала — изумления, потом — понимания, наконец — предвкушения.

Потом лицо стало говорить.

— Привет тебе, о владыка! — последовал то ли глубокий кивок, то ли мелкий поклон.

Я оглянулся: решил сперва, что мертвец обращается к государю Гил-Гэладу. Он ведь владыка и есть, не?

Мертвого царя поблизости не оказалось.

— И тебе привет, подданный Гамаюнских, — ответил я. — Только я не владыка, с чего ты взял?

Картинка будто отдалилась: в сумрачной хмари стали видны еще шея и плечи.

— Я ведь умер, — тролль не спрашивал, тролль утверждал. — Тот, кто может вызвать из посмертия — Владыка и есть. Владыка мертвых.

— Зови меня Иван Сергеевич, — потребовал я.

— Тогда и ты меня — по имени, — согласился покойный. — Я не любил свою фамилию.

— Митя? — я вспомнил содержимое бумаги — копию которой мы так удачно сожгли.

Мертвец кивнул. Мол, Митя так Митя.

— Знаешь, зачем я тебя призвал? — спросил я.

— Знаю, скорее всего, — бесцветно ответил труп. — Тебе, Иван Сергеевич, надо понять — кто меня убил, как это было и зачем.

— Сам догадался? — ответил я вопросом. — Впрочем, ты прав. Излагай, прямо по порядку. Откуда ты такой взялся в Казни? Зачем?

— Приехал. Работать, — мертвец стал отвечать кратко. Я пока не перебивал — будет надо, уточню. — Встретил одного тут… Хуман, но косит под орка. Косил.

— Это Гурбашев, — подтвердил я. — Знали такого. О том, что он помер, ты, как я понимаю, в курсе.

— Мертвое к мертвому, — философски откликнулся покойный. — Тот, кто тебя убил, умер сам… Конечно, ты об этом узнаешь.

— Общались? — решил уточнить я. — В посмертии?

— А зачем? — тускло удивился мертвец. — Разборки, скандалы, интриги, расследования — дела живых. За гранью всяк становится спокоен.

— Итак, ты встретил Гурбашева и тот тебя убил? — вернулся я к основной линии.

— Самолично, — согласился мертвец. — Там как было: они ждали кого-то, звали его: «Исполнитель». Это то ли имя, то ли кликуха — говорили с большой буквы.

— Не пришел? — уточнил я. Ну, раз Гурбаш сам замарал белы свои рученьки…

— Неа, — согласился тролль. — И вот еще что.

Я обратился в слух. Вдруг — важное?

— Там были еще люди, — вспомнил мертвец. — Именно что люди, ни одного нелюдя. Пеняли Гурбашу… Всяким. Разрез кривой, свечи не той системы, ритуал не соблюден…

— Очень интересно, — подобрался я. — А тот?

— А тот прямо сказал — «какая вам разница», — мертвец будто поморщился — так же, как проявлял и все остальные эмоции. Знаете, будто кто-то набрал текст на пишмашинке — через третью копирку, прочесть можно, но надо долго вчитываться. — Все равно, мол, есть еще основная линия.

— Основная? — в голове мой начала собираться мозаика — та самая, что до этой фразы покойного пребывала в беспорядке.

В самом деле — с какого перепугу мы все решили, будто сектанты — действуют одной группой? Ведь была же предыдущая команда, та, что поехала в дальние края черным этапом! Отчего не быть еще одной, двум, даже трем? Кто-то отвлекает внимание, кто-то работает вторым слоем смысла, кто-то третий — не тот ли самый Исполнитель? — делает настоящее дело…

— Да, так и сказал, — подтвердил мертвый тролль. — Мне продолжать?

— Конечно, — согласился я.

— Напоследок, — продолжил мертвец, — глаза уже ничего не видели, оставался только слух — кто-то из недовольных Гурбашом предложил еще раз связаться с Хозяином. Даже с большой буквы, как в прошлый раз.

— Исполнитель и Хозяин — разные разумные, — понял я. — Но работать могут вместе. Найди первого — найдешь и второго, а там и разберемся, что к чему!

— Иван Сергеевич, — вежливо напомнил о себе мертвец. — Я, может, пойду, а?

Правильно. Сам-то он уйти не может, надо отправить.

— Митя, — я обратился к усопшему по имени. — Тебя просто отпустить, или, может, упокоить?

— Как пожелаете, Владыка.

Образ стал блеклым и прозрачным, голос звучал шелестящим шепотом: время Дмитрия Гамаюнских истекло.

— Покойся с миром, — предложил я троллю.

Слова мои немедленно обрели силу закона.

Призрак улыбнулся — и растаял насовсем.

Что-то я уже ничего не понимаю.

Вернее, понимаю куда больше, чем час назад, но не понимаю — еще больше, чем было!

— Ваня! Иван Сергеевич! Тут ли ты? — меня трясли за плечо. Открыл глаза. Тряс, как я и думал, Пакман — кому еще-то?

— Да, господин завлаб. Тут.

— Ну, как сеанс? Успешно? — Колобок подпрыгивал от нетерпения. Казалось, еще прыжок, легкий уклон — и укатится по своим важным колобочьим делам.

— Более чем, шеф, — я собрался с духом, да и пересказал Пакману содержание нашей беседы — тролля и тролля, живого и мертвого. Опустил некоторые детали — скажем, не стал упоминать о Владыке мертвых. Колобок, конечно, и сам уже обо всем догадался, но одно дело — догадка, другое — точная информация! Опять же, если говорить о масштабе бедствия… Не надо.

— Как интересно, — обрадовался Иватани Торуевич. — И немного жаль.

— О чем жалеть-то? — удивился я.

— Не наших с тобой умов дело, вот о чем, — развел руками Колобок. — Заберут… Как пить дать, заберут. Как бы даже не мимо нашего с тобой знакомца — того, который полковник!

— Тогда, — мысль озарила мою ментальную сферу, будто новая лампа в три сотни свечей, — надо успеть первыми! Звоню Кацману?

— Уже, — скромно ответил шеф. — Он будет нас ждать… — Пакман прищурился на часы, — через три клика.

— КАПО? — следовало уточнить.

— В этом твоем, как его, — возразил завлаб. — Который на «д». Дормитории!

— И вы с нами? — обрадовался я. Давно хотел показать шефу, чем я обычно занят во внерабочее время!

— Куда я денусь, — согласился начальник. — Сказано же — «нас». То есть — нас обоих. Подбросишь до места-то?

Однако, три часа… Полчаса дожидаться Заю Заю, полчаса — при самых суровых раскладах — ехать до места. Таким образом, свободна еще пара часов — их лучше потратить с толком.

— Шеф, — спросил я искательно. — Разрешите, я тут немного поработаю?

— Тут? — не понял он.

— Да, в подвале. И даже глубже, — уточнил я.

— Изолятор? Хорошо, давай, — согласился завлаб. — Пара часов у тебя, как я понял, есть.

Изолятор — штука страшно удобная.

Это такое помещение: облицовано кафелем, под тем — полуметровый слой свинца, на самой плитке — всякие руны и конструкты посложнее. Еще все это закопано глубоко под землю — двадцать два метра, четыре этажа… Или даже шесть, если дом поновее и подешевле.

Ни бубен, ни посох мне нужны не были — но с собой я их все равно взял. Сами понимаете, расширять и крепить всякие в свой адрес подозрения… Не время.

— Нормально тут, — проявился эльфийский царь. — Чистенько. Почему здесь?

— Тихо, — ответил я. — Прохладно. Наводок нет.

— Камеры… — начал Гил-Гэлад.

— Отключил, — похвастался я. — То есть, как «отключил» — вместо нас двоих будет идти двухчасовая трансляция экстатического транса. Шаманизм!

— Заодно и подозрений… Да. — согласился призрак. — Теперь серьезно: зачем звал?

— Да много всего, — пожал я плечами. — Вопросов — больше одного.

Вопросы… Разные. Не все из них стоит задавать даже покойному царю — мало ли. Вряд ли я — единственный сильный некромант этого мира, могут быть и другие — не в пример давешнему опричному специалисту, не только теоретики.

То, что кто-то сказал покойнику, мертвец может передать кому-то еще… Не добровольно, например, но может!

— Знаешь, потомок, — я впервые увидел, как призрак эльфийского государя… Наверное, расслабился. — А я ведь знаю, о чем ты хочешь спросить в первую очередь — так, чтобы не услышали ни живые, ни мертвые.

— Серьезно? — удивился я.

Видите ли, я сам еще не очень понимал, о чем у нас пойдет беседа. О чем именно — варианты-то были.

— А то, — в тон мне согласился Гил-Гэлад. — Зайнуллин. То ли учитель, то ли умертвие древнего рода, готовит какую-то месть…

— И я обещал ему в том помочь, — подхватил я. — Пожалуй, что ты прав. Об этом и поговорим.

— Опрометчиво пообещал, — дополнил призрак. — Даже очень. С другой стороны, история тяжбы «Зайнуллины против Шереметьевых»… Откуда тебе было знать?

— Первое, что меня беспокоит, — начал я, — это то, что он мне солгал. Умертвие, привязанное по второму протоколу, врать некроманту не может в принципе!

— Это если оно — умертвие, — подмигнул мне эльф.

— А кто? — не понял я. — Если кто-то выглядит, как умертвие, ведет себя, как умертвие, даже к бренному праху привязано, как умертвие — это умертвие и есть!

— За одним исключением, — возразил эльф, и я, кажется, понял, о чем это он. — Скажу на синдарине, потомок… Не хочу пачкать эфир черным наречием. Зайнуллин твой — улаири. Так что — ищи якорь.

Ну конечно! Древний род — а кто бы еще закусился с Шереметьевыми? Странное для умертвия поведение. Много моментов, очень — а я все списывал их на разницу миров, да отговаривался — сам для себя — нехваткой времени… Интересно только вот что — это прямо кольцо, по классике, или что-то иное? Найти-то найдем, конечно, только что делать с назгулом после того, как все закончится? Чем бы это «все» ни было!

— Допустим, — согласился я уже с очевидным. — Что делать?

— А это, потомок, уже не ко мне вопрос, — ответил эльф. — Тот, кто создал улаири, сделал это специально против меня, таких, как я, и даже вторых детей, овладевших эльфийской магией!

— Гортау… — начал я.

— Это слишком черное, — перебил меня Гил-Гэлад. — Этим словам не стоит звучать здесь. Тот-кого-не-надо-называть давно покинул тварный мир, однако мне, например, все еще не по себе. Даже вспоминать толком не хочется!

Призрак, которому не по себе… Сильно. И вправду — не стоит.

— А еще… — эльф навострил уши и будто принюхался. — Сейчас за тобой придут. Нет у нас двух часов, там, в дормитории…

Несколько тяжелых ударов в дверь.

Нет, я знал, что Иватани Торуевич нечеловечески силен, но не думал, что до такой степени. Как бы вмятин не было — это в стальной-то броне! Пришлось открыть.

— Ваня, — на пороге и впрямь оказался Пакман. — Звонил наш полковник. Ехать надо прямо сейчас — в дорме… Там что-то срочное.

Зая Зая уже стоял у крыльца — не только он, конечно. Вместе с барбухайкой.

Поздоровались — точнее, поздоровался шеф, запрыгнули внутрь и рванули прямо с места.

— Чего там? — спросил я по дороге.

— Хрен разберет, — ответил урук. — Кацман примчался, бесится. Где-то там прогнозы и чего-то агентура…

— Ого! — удивился завлаб, — мы едем воевать?

— Хрен разберет, — повторился Зая Зая. — Скоро будем на месте, у него и спросите. У полковника.

Приехали: толпа народу, все гудит, кто-то бегает туда-сюда… Чисто твой улей, если потыкать в него палкой. Или муравейник, тоже пойдет.

— Я, Ваня, был немного занят, — сообщил полковник, забыв даже поздороваться. — И потому не сразу обратил внимание.

— Да на что? Что случилось-то? — я вышел из себя. Терпеть ненавижу загадки с недомолвками!

— Аналитики, — весомо, но непонятно, пояснил киборг. — Отчеты, доклады… Шевелится что-то, и нехорошо так шевелится!

— В каком смысле? — я решительно взял в себя в руки. — Вернее, по какой линии? Лично я могу предположить…

— А по всем сразу! — ответил Кацман. — Разборки между дворянами, сектанты, упыри, наше еще, внутри ведомства, дела клана и около клана…

— Так не бывает, — авторитетно заявил Зая Зая, как всегда оказавшийся рядом. — Чтобы все сразу. Одна линия-то. Ну, две, если сообща… По остальным — мутят воду!

— Операции прикрытия, — кивнул полковник. — По предварительному сговору группы лиц…

Однако его прервали.

— Глава, там это! — на поляну вбежал запыхавшийся тролль, — товарищ босс!

— Это — что?

Неужели началось? То самое, чего в эти дни не предвидел только ленивый и тупой?

— Со стороны реки, там, где старый мост, — ответил тот. — Бойцы! Человек двадцать. Киборги, трое. Маг, вроде — один!

Двадцать человек именно что людей — это плохо, и даже очень.

Казалось бы, ну что — люди?

Эльфы лучше стреляют, как и кхазады, но очень дорого стоят в смысле найма.

Черные уруки — сильнее, выносливее, совершенно бесстрашны.

Тролли — более ловкие, снова выносливые, через одного шаманы.

Гоблины — попросту идеальны по части скрытного проникновения — считай, диверсий.

Снага… Этих просто очень много.

Понимаете, здесь специфика — сервитут Казнь, как он есть. Если наемный отряд составляют только из людей, делается это с одной целью.

— Все вооружены, — подтвердил тролль мои подозрения. — Автоматы, пулеметы. Снайперская винтовка.

— Так… — полковник Кацман обращался ко мне, но так, чтобы все его слышали. — Глава, сделай так, чтобы мне не мешали. Сеанс дальней связи.

Я кивнул.

— Дальше. Главу… — это уже к окружающим. — Уберите с открытого места. Сам ведь не уйдет.

— Не уйду! — заявил я. — А то чо они! — но опричник уже раздвинулся антеннами и остекленел глазами — та самая дальняя связь, что ли?

— Братан, шухер! — легендарные герои — они такие. Чутче слышат, дальше видят, лучше чуют… Я знаю такого только одного, про остальных — читал.

— Чего это? — я начал поворачиваться к Зае Зае, и потому подножки не заметил — не ощутил, не успел пресечь.

И вот я такой упал навзничь — это когда спиной вперед и вниз.

Увидел что-то вроде лазоревого цвета струны — та протянулась откуда-то извне — в то место, где должен был находиться я сам. Протянулась — и канула в самой середине белой мускулистой груди.

И звук: будто кто-то разбил пакет толстых стекол…

Дальше было быстро, хоть и казалось, что медленно.

— Ааааааа! — кто-то невдалеке затянул одну ноту. Мерно ударили колотушки — одна, вторая, сразу десяток… Будто огромный мыльный пузырь встал над дормиторием.

«Щит, — догадался я. — Шаманы, что ли?»

— Отставить валять Главу! — знакомый какой голос… Циклопичевский?

На ноги я поднялся сам.

Белый урук лежал недвижим, даже не дергаясь. Глаза его смотрели в небо: неверяще, незряче. Мелкое бордовое пятнышко было особенно заметно на молочно-белой коже груди: по дормиторию орк ходит по форме номер два, голый по пояс. Ходил!

Кровь из-под тела не текла: тинг. Песок, опилки — сколько ни натеки, все впитают.

Осколки чего-то такого — сталь, бронза? Золото? Не знаю, было не до того.

— Стреляли оттуда, — сообщил хмурый гном Дори — он оказался возле меня вторым, сразу после Заи Заи. Я и присмотрелся, и припомнил.

Там, почти невидимая за деревьями, ржавела высокая арка железнодорожного моста.

— Корнет! — вдруг крикнул Кацман: полковник пришел в себя — или, что вернее, завершил сеанс связи. — Позиция снайпера: девять, пять сотен шесть десятков!

— Далеко, — пригорюнился кхазад Зубила. — Уйдут. Что, блин, за дела! Второй уже урук в клане — и вот!

Оказывается, не у одного только Кацмана есть такая полезная штука, как колесо. Или это стандарт для опричного киборга?

Корнет Радомиров унесся — сначала до насыпи, потом по той — к мосту: только пыль встала столбом.

Следом ломанулись тролли — сто, двести… Не знаю. Огромная толпа вооруженных всякой фигней мужиков.

— Все равно уйдут, — сказал кто-то еще — не помню даже, кто. — На ту сторону, потом через заливняк. И засада еще, наверняка!

— Авиацию бы, — тоскливо заявил кто-то из людей: имени его я не помнил. — Разведка, поддержка с воздуха. Было бы кстати.

— От КАПО уже летят, — хмуро пообещал Кацман: он остался здесь и при мне. — Вернее, есть команда.

— Не успеют, — тупил свое гном Дори. — Разбегутся же! Ну, или порталом… Ищи потом их, свищи!

— Разбежались одни такие, как бы не хазер¹, — зло ухмыльнулся я в ответ. — Красная эскадрилья, на взлет!

Царское Село, январь 2026

¹ Как бы не хазер. «Хазер» — сильно искаженное татарское «сейчас». Само выражение — жаргонное «ну да, конечно» или «ага, вот прям щас!»

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Тот еще тролль