Глава 1

Чужое прошлое порой может напомнить о себе весьма удивительным способом. Я знать не знал эту женщину, которая назвалась моей сестрой и была готова упасть передо мной… ну, хорошо, перед тем, кого она считала братом, на колени.

А это было то, что я ненавижу больше всего.

— Даже не вздумай! — крикнул я в ответ на её реплику. — Никто и никогда не должен так унижаться! Ты меня слышишь?

Она кивнула.

— Прости, брат! Отчаяние повергает любую гордыню. Мне уйти?

Я чуть не застонал.

— Ты сказала, что тебе нужна помощь.

— Да.

— И какой я буду брат, если отвечу тебе отказом?!

Я посторонился, пропуская женщину.

— Проходи. Думаю, нам есть о чём поговорить.

Она достала из сумочки платок, вытерла им выступившие слёзы и сделала осторожный шаг через порог моей комнаты.

Войдя, посмотрела по сторонам.

— Ты один?

— Как перст. Не беспокойся, нам не помешают.

Сначала хотел предложить ей снять с себя что-то вроде жакета, но потом понял, что она ещё не успела согреться.

— Я могу сесть? — спросила гостья.

— Что за дурацкий вопрос! — возмутился я. — Ты у меня в гостях. Извини, из меня плохой хозяин, мне нечего тебе предложить… Если только немного кипятка.

— Я замёрзла, — призналась она. — Горячая вода будет кстати.

— Тогда сиди и жди! Я скоро.

Я вернулся с двумя кружками, доверху залитыми горячей водой. Слава богу, хотя бы с кипятком проблем нет.

В прошлой жизни я был весьма непритязателен. Настоящий Георгий Быстров тоже от сибаритства не страдал. Но в этот момент у меня было чувство страшной неловкости — это было всё, что я мог ей предложить.

— Бери, только не обожгись, — всучил я кружку гостье.

Она обхватила её обеими руками и сделала маленький глоток.

Только сейчас она заметила повязку на моей руке.

— Тебя ранили, братик?

— Пустяки! — отмахнулся я. — Просто зацепило. Иначе тебе пришлось бы меня искать по больницам.

Мои слова её успокоили.

Она снова продолжила пить кипяток, аккуратно подув на него, прежде чем глотнуть.

Я тем временем пытался вспомнить, что знаю о сестре. Ларчик с памятью Быстрова открываться не хотел, в голове остались только скудные крохи информации, которую когда-то сообщил мне предатель Баштанов, настоящую личность которого мы пока не установили.

Итак, что мне известно: мы в страшной ссоре (это подтверждается словами самой сестры), она вроде как живёт в Петрограде и давно со мной не общалась.

Стоп! В Петрограде? Получается, она приехала. Вахтёр Степановна сказала, что сестра спрашивала обо мне ещё вчера, то есть она уже второй день как в городе.

— Где ты остановилась? — спросил я.

Она слабо улыбнулась.

— Я приехала на поезде ещё вчера. Хорошо, что остался твой адрес. Сразу приехала сюда, а тебя нет. Пришлось заночевать на вокзале.

— Ты бы сказала на вахте, что моя сестра. Тебя бы обязательно впустили…

— Я даже не была уверена, что меня впустишь ты. — опустила глаза она.

— Почему?

— Что — почему? — удивилась она.

— Почему мы поссорились? Хотя, прости, я задам тебе другой вопрос. Он покажется тебе странным, но я чуть погодя всё объясню.

— Задавай, — с напряжением в голосе сказала она.

— Как тебя зовут?

— Екатерина… Катя, — машинально ответила гостья и сразу спохватилась:

— Георгий, что с тобой? Ты был так зол на меня, что забыл моё имя?

— Брат не должен злиться на сестру, — сказал я. — Пожалуйста, ничему не удивляйся, но… Пару недель назад меня контузило. Ранение было куда серьёзнее, чем это, — я показал на руку. — Валялся без сознания несколько дней. А когда очнулся понял, что у меня провалы в памяти.

— Жора, это не шутка? — нахмурилась сестра.

— Да какие тут могут быть шутки! В общем, сестрёнка, нам с тобой придётся знакомиться заново, потому что я не очень уверен, что память вернётся ко мне как прежде. И да — хочу сразу предупредить: не смотри на меня с жалостью — в остальном я в полном порядке.

— Тогда мне лучше быть с тобой полностью откровенной. Это будет честно с моей стороны. Если потом передумаешь помогать… Что ж. ты в своём праве, — вздохнула она.

— Не делай скоропалительных выводов, — попросил я. — Быть может новый Георгий Быстров окажется не таким плохим, как ты о нём думаешь.

— Ты спросил из-за чего мы поссорились… Я полюбила человека, которого ты считаешь врагом. Он… — Катя запнулась, — он был кадровым офицером, воевал с австрийцами, участвовал в Брусиловском прорыве. Тогда его дивизией командовал Корнилов. Когда власть захватил Керенский, муж участвовал в мятеже на стороне бывшего командира — он всегда высоко отзывался о нём, даже входил в исполком союза офицеров. Тогда моего Сашу и арестовали впервые в жизни, — Катя всхлипнула. — Потом пришёл Ленин — Корнилова и Сашу освободили. Они подались на Дон, Саша снова служил под командованием Корнилова в его Добровольческой армии и был с ним до самого конца, пока Лавр Георгиевич не погиб в Екатеринодаре. А ты уже воевал в конармии Будённого. Когда узнал, кем стал мой муж — как с ума сошёл! Накричал на меня и сказал, что порываешь со мной навсегда.

Я невольно присвистнул. Да… гражданская война на то и гражданская, что проходит водоразделом по каждой семье. Брат идёт на брата, сын на отца. Трещит не только страна, разлом делит и семьи.

Как бы я себя повёл, окажись на месте Быстрова? Он был молод и горяч, а мне уже пятьдесят, возраст не мальчика, а мужа. Я научился и прощать и ненавидеть.

Семья всю жизнь была для меня чем-то святым. И как бы ни оступился кто-то из моих родных, я всё равно бы не стал рвать с ним отношения и всегда бы пришёл на помощь.

— Что теперь с твоим Александром?

— Он был в плену у красных, потом его амнистировали. Чтобы не было лишних проблем, он даже взял мою… то есть нашу фамилию Быстров, и мы теперь живём как семья Быстровых.

— Как с работой?

— Ему повезло. У Александра большой опыт в военном деле, причём далеко не кабинетный. Саше дали должность в школе комсостава в Петрограде, он получал и жалованье и продовольственный паёк. Я думала, что теперь у нас всё будет хорошо, мы заживём… ну не как прежде, но всё равно вместе, заведём детей. Потом, — она всхлипнула.

— Что — потом? — напрягся я.

— Потом случилось то, из-за чего я к тебе приехала, — вскинула подбородок она и посмотрела на меня взглядом раненого оленёнка. — Саша дружил с многими другими преподавателями школы, большинство из них тоже в прошлом были офицерами. Саша называл их фронтовыми товарищами — видишь, он не чурался ваших большевистских словечек.

— Хорошо. Это я уже понял. Говори, что произошло.

— Один из его новых друзей — Хвылин — начал откровенно ухлёстывать за мной. Саше это не понравилось, у них случился конфликт. А потом Хвылина нашли мёртвым: его застрелили. Подробностей я не знаю, мне их просто не сказали, но твои петроградские коллеги посчитали, что это Саша убил Хвылина и сделал это из-за меня.

Я кивнул. В принципе логика питерских оперов понятна — я бы сам в первую очередь стал пробивать окружение на предмет конфликтных ситуаций. Но и другие версии не стал бы сбрасывать со счетов.

— Сашу арестовали, — продолжила Катя.

Я понимал, что ещё немного и эмоции нахлынут на неё, она разрыдается.

— Ты уверена, что сможешь продолжать?

— Смогу. Мне надо выговориться! — почти прошептала она.

— Хорошо. Но если почувствуешь, что тебе плохо — прервись. Поговорим, когда успокоишься и тебе станет легче, — попросил я.

— Да, — кивнула она. — Но мне надо рассказать тебе всё и сразу. Я была у следователя. Тот абсолютно уверен, что Саша убийца. И никого другого искать не собирается. Я умоляла, унижалась, просила, обещала, что буду жаловаться — надо мной только смеялись и называли истеричкой и дурой. Это было очень больно и обидно, но я не думала тогда о себе, я думала о Саше — как он, что его ждёт? Нам даже не разрешили свидания.

— Я понял тебя, Катя. К сожалению, среди следствия и уголовного розыска есть всякие люди. Скажи — Хвылин действительно домогался тебя?

— К несчастью. Он был абсолютно бестактен, не давал мне прохода в отсутствие мужа, дерзил, хотел распустить руки… Я долго скрывала это от Александра, но однажды правда всплыла. Они даже подрались. Саша набил Хвылину морду. Только это не помогло. Хвылин словно с цепи сорвался и удвоил свои приставания.

Чувствовалось, что тема сильно тяготила сестру. Каждая фраза доставалась ей буквально с трудом.

— А почему ты считаешь, что Саша не убил его? — задал главный вопрос я. — Он что — не смог бы из-за тебя убить?

Катя встряхнулась, словно обиделась моим словам.

— Он воевал и не боится смерти. Но Саша — офицер, у него есть то, что он называет честью офицера. Сейчас так не принято говорить, это считают отголосками старого режима. Но для мужа честь многое значило. Саша не стал бы стрелять в спину, а вызвал бы Хвылина на дуэль. Поэтому я точно знаю: убийца кто-то другой, не мой муж. Именно это я и сказала следователю, а он расхохотался мне в лицо, — Катя всхлипнула.

— Ну же! — Я сел рядом, приобнял её. — Всё будет хорошо!

Мне безумно хотелось её утешить. Женские слёзы — страшное оружие. Особенно если учесть, что плачет моя сестра.

— Тогда я бросила всё, купила билет на поезд и приехала к тебе.

— Ты правильно сделала, сестрёнка! — улыбнулся я. — Я рад, что мы с тобой встретились и заново обрели друг друга! Ближе тебя у меня никого больше нет.

— Жора, ты ведь по-прежнему работаешь в уголовном розыске? — вдруг спросила она.

— Да.

— Тогда ты знаешь, что нужно делать. Мне очень нужна твоя помощь. Я хочу, я умоляю тебя, чтобы ты нашёл настоящего убийцу и спас моего мужа от тюрьмы! — сказала сестра.

Глава 2

Я ожидал чего угодно, но только не этого.

— Катя, ты понимаешь о чём просишь?

— Иначе меня бы здесь не было, — сказала она.

— Почему ты думаешь, что мужа посадят?

— Я не знаю: посадят или расстреляют. Я не знаю новых законов. Я ничего не знаю, кроме того, что никого другого милиция не ищет! — запальчиво выкрикнула она.

— У тебя просто могло сложиться такое мнение, — вкрадчиво заговорил я. — Понимаешь, есть такое понятие — тайна следствия. Ни милиция, ни следователи — никто не имеет права выдавать служебные сведения посторонним.

— Боже мой! Ну как мне сделать, чтобы до тебя дошло! — Катя схватилась за виски руками и принялась качать головой. — Мне прямым текстом сказали, что убийца найден и что это мой муж!

Она остановилась, посмотрела на меня с тревогой и надеждой:

— Ты поможешь мне, брат?

У меня во рту стало сухо. Я мог бы сейчас наобещать всё, что угодно, вплоть до того, что достану звёздочку с небес. Но это было бы ложью.

— Давай сделаем так, — я включил деловой тон — обычно он хорошо действует на взвинченных людей и успокаивает, — мы вместе поедем в Петроград. Я схожу к следователю, к оперативникам, которые занимались убийством, поговорю с ними. Если, как и они приду к выводу, что Александр — убийца, прости, Катя, но покрывать преступника я не стану. Даже если это твой муж.

— Хорошо, — кивнула она. — Только Саша не убивал. Я в это верю!

— Веры здесь мало. Нужны факты, — так же сухо продолжил я. — И вот если факты будут таковы, что у меня возникнет хоть вот столечко сомнений насчёт виновности Александра, — я слегка развёл большой и указательный пальцы, — то я приложу все усилия, чтобы разыскать настоящего преступника.

Её лицо просветлело, она кинулась ко мне с поцелуями, я на секунду деликатно приобнял её, но потом отстранил от себя.

— Подожди, Катя. Для начала мне бы хотелось бы развеять некоторые иллюзии.

— А ты стал начитанным, братишка. Вон какие слова употребляешь, — улыбнулась сестра.

— Не о том речь, Катя, — я поморщился. — Я не хочу давать напрасных надежд. Это здесь, в городе, моё слово что-то да значит, и ко мне бы прислушались. Для товарищей в Петрограде я никто, допуск к делу мне не оформят. Значит, придётся действовать неофициально. Как понимаешь, Натов Пинкертонов и иже с ними любят только читатели бульварной литературы — органы следствия же их на дух не переносят. Поверь, никому не понравится, когда у тебя под ногами начнут путаться посторонние люди. Ребятам из петроградского угро — тем более.

— Я понимаю, — вздохнула сестра.

— И ещё один важный момент. Кем бы ты меня ни считала, но я обычный оперативник, не Шерлок Холмс. И я не умею по кучке табачного пепла вычислять убийцу. К тому же я буду действовать один — а раскрытие преступлений, как правило, результат слаженных действий целой команды.

— Но у тебя же есть я! — в сердцах воскликнула Катя.

— Есть. И, поверь, мне бы меньше всего хотелось, чтобы ты влезла в это дело, — заключил я.

— Тогда что мы будем делать? — растерянно спросила она.

— Для начала сходим поедим в столовую. У меня есть талоны на завтрак, я с тобой поделюсь. Потом ты останешься здесь, а я пойду к своему начальнику.

— Он тебя отпустит?

— Попробую уговорить, — без особой уверенности сказал я. — Если не отпустит — напишу заявление о собственном уходе. Семейные дела для меня намного важнее службы.

Катя снова прильнула ко мне, и я вдруг ощутил, как во мне зарождается настоящая братская нежность. Быть может, это заговорила частичка души настоящего Быстрова. Я понял, что не смогу подвести Катю, что из кожи вон вылезу ради неё и порву всех врагов на британский флаг.

И пусть я видел её первый раз в жизни, но уже любил как сестру, которой у меня никогда не было в той жизни.

Я обнял девушку, сквозь одежду почувствовал заострившиеся лопатки у неё на спине.

— Ты сильно похудела, сестричка! Наверное, голодала там у себя, в Питере.

— Ты тоже не похож на Гаргантюа, — улыбнулась она. — Выглядишь совсем как Паташон: такой же высокий, худой и задумчивый.

— Тогда пойдём, исправим это.

Мы отправились в столовую. К моему удивлению, сестра не столько ела, сколько любовалась мною, тем, как я уплетаю кашу, сваренную на чём-то вроде технического масла или какой-то другой гадости, способной вызвать приступ дикой изжоги, как пью несладкий компот, как вытираю рот за неимением салфеток и полотенец тыльной стороной руки.

— Ты очень изменился, братишка, — вдруг проговорила она. — Возмужал, повзрослел. Ты сейчас так похож на папу.

— Извини, я его тоже не помню.

— Понимаю, — закивала она. — Это всё проклятая контузия.

Катя спохватилась:

— А эта твоя амнезия… Она не помешает тебе?

— Знаешь, у неё какой-то избирательный характер. Всё личное из памяти стёрто как грифель с аспидной доски, а вот то, что касается работы — зафиксировалось намертво. Так что не переживай, сестрёнка: на моих профессиональных качествах амнезия не сказалась.

После завтрака я оставил её у себя в комнате. Потом пришёл к Степановне, предупредил, что ко мне приехала сестра и что она какое-то время поживёт со мной.

— Я сразу поняла, что это ваша родственница, — сказала вахтёрша. — Не волнуйтесь, никто вашу сестрицу не побеспокоит.

— Спасибо, Степановна! — Я чмокнул пожилую женщину в щёчку, и та просто расцвела от удовольствия.

Дальше мне предстоял визит к Смушко, но сначала полагалось доложиться непосредственному начальнику.

Выслушав меня, он кивнул:

— Пиши заявление, я согласую. Если Борисыч заупрямится — хотя это вряд ли, скажешь мне, я его уломаю. Удачи, Быстров!

Начальник губрозыска сидел в кабинете и говорил по телефону. Увидев меня, он кивнул и показал взглядом, чтобы я присаживался, подождал, пока он не закончит беседу.

Я не слышал. О чём говорит невидимый собеседник Смушко, но с каждой фразой лицо начальника мрачнело всё сильнее и сильнее. Кажется, ему сообщали плохие вести.

Закончив, он положил трубку и повернулся ко мне.

— Здравствуй, Быстров!

— Здравствуйте, товарищ Смушко.

Я положил своё заявление перед ним.

— Это что такое? — с подозрением спросил он.

— Заявление на отпуск по ранению.

— Какому ранению?

— Этому, — я осторожно опустил ладонь на повязку.

— Ты же сам отказался от госпиталя! — удивился Смушко.

— Товарищ начальник губрозыска, скажу честно: ранение — это всего лишь повод. У моей сестры большие неприятности в Петрограде, по обвинению в убийстве арестован её муж. Хочу попросить у вас две недельки, чтобы съездить и во всём разобраться.

— Значит, так просто — съездить в другой город и разобраться? — хмыкнул Смушко.

— Ну да, — повёл плечом я. — Кроме сестры, у меня больше не осталось родных. Кто ей поможет, если не я?

Смушко приподнялся, с грохотом отодвигая стул. Подошёл к окну, зачем-то посмотрел в него, а потом принялся ходить по кабинету, заложив руки за спину.

— Отпуск, говоришь? — спросил он, остановившись.

— Так точно: отпуск по ранению, две недели, — подтвердил он.

— Три! — вдруг сказал он.

— Что — три? — не сообразил я.

— Три недели! — объявил Смушко. — И чтобы все эти три недели тебя не было в городе.

— Это как прикажете понимать, товарищ Смушко? — обалдело спросил я, не ожидая такой щедрости от начальства.

Если честно, я и на две недели особенно не рассчитывал, учитывая тот объём работы, который свалился на губрозыск за последние дни.

— Понимай, как сказано: сегодня же чтобы купил билет и ноги твоей в городе все эти три недели не было! — прорычал начальник.

Я слегка оцепенел от услышанного. Ну не укладывались никак эти слова в ту картину разговора, которую я мысленно прокручивал в голове, когда шёл сюда. Ждал чего угодно, но только не этого!

— Товарищ начальник, — встал я. — Если вы полагаете, что я веду себя как последняя сволочь и предатель, которая бросает своих товарищей в трудную минуту, то это не так! Вы прекрасно знаете, что я готов дневать и ночевать на службе, что я всегда с душой радею за дело!

— Дурак ты, Быстров! — резко оборвал меня Смушко. — Вернее, дважды дурак! Как ты мог такое подумать о нас, твоих товарищах!

— Виноват, — смутился я. — Только объясните, что происходит. Вы ведь не случайно хотите, чтобы я уехал из города.

— Именно, что неслучайно! — сказал Смушко. — И это будет самый лучший выход для тебя, Быстров.

— Я что-то натворил? — насупился я и стал лихорадочно вспоминать список собственных грехов.

Если быть точным, то только те вещи, которые произошли на моей памяти.

Вроде ничего криминального не натворил. Конечно, даже к столбу докопаться можно, а уж тем более к оперу, однако чего-то стоящего на меня вряд бы нарыли, где мог — я обставился.

Понятно, что у нас такая профессия — чаще пистон вставляют, чем награждают. Это было и в моём времени, уверен, что и на заре советской власти ничуть не лучше.

Тогда что?

Кто знает, может настоящий Георгий Быстров успел как-то накуролесить, а мне предстояло расхлёбывать последствия? Но я-то о них был ни сном ни духом!

И это самое хреновое в моём положении.

— Не мучайся, Быстров! — произнёс Смушко. — Вижу, что весь озадаченный, даже взгляд какой-то стеклянный стал. Ты, как раз наоборот — молодчина! Действуешь как положено. Жаль, не все у меня такие, — вздохнул он. — И потому, что ты хороший работник, у тебя большие проблемы. Есть человек, который хочет твоей крови. К несчастью, это не рядовой обыватель или мелкий бандит. Я хочу вывести тебя из-под удара, Быстров!

Глава 3

Я присвистнул:

— Что, всё настолько серьёзно?

— Более чем, — подтвердил Смушко.

— Можете поделиться раскладом, чтобы я понял — откуда ветер дует?

— А ты не догадался? — удивился Смушко.

— Догадываться — одно, знать — другое.

— Вчера Симкин попросил в камеру бумагу и чернила, сказал, что напишет признательное письмо.

— И что — обманул? — нахмурился я.

— Нет, не обманул. Накатал текста на рулон обоев. Вот только все грехи взял на себя, о товарище Кравченко ни слова плохого. Дескать, скрытно действовал за спиной начальника, постоянно боялся разоблачения и всё такое.

— Другими словами: Кравченко у нас теперь розовый и пушистый?

Смушко вряд ли мог знать эту идиому (для подстраховки я даже заменил слово «белый» на другую окраску), но моментально уловил смысл и кивнул в ответ.

— Да, по этой линии Кравченко не зацепило.

— А если попробовать забрать Симкина к нам — поколоть его здесь? — во мне разыгрался охотничий азарт.

— Его сейчас архангел Гавриил колет, — грустно сказал Смушко.

— Хотите сказать…

— После того, как Симкин в письменном виде дал признательные показания, он повесился у себя в камере. Дескать, чувствую глубокие угрызения совести, страдаю за то, что подвёл товарищей, больше не могу жить… Его нашли уже холодным.

— Кравченко… сука! — вырвалось у меня.

— Я тоже думаю, что его повесили, — подтвердил Смушко. — Заставили написать письмо, а потом отправили на тот свет.

— А что комиссия?

— Комиссия — ничего. Признания Симкина их вполне удовлетворили. Конечно, Кравченко влепили строгий выговор, но с должности не сняли.

— Думаете, помогают высокие покровители из Москвы? — предположил я.

— Похоже на то. Любой другой уже турманом бы вылетел с поста.

— А почему не зашли с другой стороны… Этот Батыр, который в меня стрелял… Говорили, что он работает в ГПУ.

— Работал, — поправил Смушко. — Кравченко предъявил приказ, по которому этого Батыра уволили ещё две недели назад как не внушающего доверия. Более того, по нему велась разработка со стороны ГПУ. Причём всё официально, с печатями и подписями.

— Красиво обставился товарищ Кравченко, — невольно восхитился я.

— Это ещё не самое плохое, товарищ Быстров. Комиссия уезжает в Москву, а Кравченко теперь жаждет твоей крови.

— Ну, ему ко мне не подкопаться, — слегка легкомысленно произнёс я.

— Ошибаешься, — с горечью сказал Смушко. — Тебя хотят обвинить в применении пыток.

— Небось со слов бандита Трубки? — хмыкнул я. — Ну-ну, и что этому бандиту веры больше, чем мне?

— Кроме показаний Трубки, есть ещё и показания Баштанова… Ну, то есть того, кого все по-прежнему считают Михаилом Баштановым.

— Так он же мёртв! — вырвалось у меня.

— Эта сволочь успела заранее написать на тебя жалобу чекистам.

— Вот же сволочь, этот Миша! — вырвалось у меня. — Даже после смерти пакостит!

— Ну, а поскольку никто не знает, что Баштанов — не тот, за кого он себя выдавал, и все считают, что это наш товарищ, который героически погиб в схватке с опасным преступником, его слова в глазах ГПУ и особенно товарища Кравченко, имеют большой вес. Как понимаешь, посадить тебя вряд ли посадят, но вот из губрозыска уволить могут.

— Да… закрутилось колесо, — озадаченно протянул я.

— У Кравченко на тебя зуб, он тянуть не собирается. Поэтому я даже рад, что есть формальный повод, чтобы ты уехал из города. В Петрограде Кравченко до тебя не дотянется — руки коротки. Ну, а за три недели мы попробуем доказать истинную сущность Баштанова и выяснить, кто он такой. Этим делом будет заниматься Чалый, а он сейчас ради тебя в лепёшку разобьётся, но сделает.

— Спасибо, товарищ Смушко! — растроганно произнёс я.

— Не торопись с благодарностями, Быстров. Это ещё не всё. Надо ещё парочку дел сделать.

Он подвинул к себе несколько листов бумаги и принялся старательно писать. Когда просох первый лист, протянул его мне.

— Держи.

— Что это такое? — спросил я.

— Это письмо к товарищу Ветрову, инспектору третьей бригады Петроградского уголовного розыска. Он меня хорошо знает, на курсах познакомились. Третья бригада как раз занимается раскрытием грабежей и убийств, — пояснил он.

— Здорово, — обрадовался я. — Спасибо за рекомендательное письмо.

— Само по себе письмо ещё ничего не значит. Ветров — мужик, в целом, нормальный, но должность накладывает свой отпечаток. Как понимаешь, в свою кухню посторонних пускать никто не любит, тем более в таких вопросах, как дело об убийстве. Так что есть вероятность, что он просто пожмёт тебе руку и на этом вся помощь закончится, — вернул меня с небес на землю Смушко.

— И всё равно глупо не попытаться использовать этот шанс, — сказал.

— Поэтому я и написал это письмо, но опять же — никакой гарантии, что от него будет польза нет.

— Ещё раз огромное спасибо, товарищ Смушко. Я могу идти?

— Экий ты прыткий! — заулыбался начальник. — Раз уж пришёл — потерпи ещё чуток.

Он помахал в воздухе другими исписанными листами.

— Так, кажись высохли. Пошли, Быстров.

— Куда, товарищ Смушко?

— В финчасть. Или хочешь сказать, что тебе не нужны деньги? — заулыбался он.

— Ещё как нужны, — подтвердил я.

В карманах и в кошельке было откровенно пусто, и вряд ли потому, что настоящий Быстров сорил бабками направо и налево.

В финансовой части за столами сидели трое: худенький и незаметный мужчина в очках и нарукавниках, поверх потертого пиджака, и две женщины: одна в возрасте, другая — совсем молоденькая в светлой кофточке.

Перед мужчиной на столе лежали счёты, он периодически щёлкал костяшками и что-то заносил в толстую прошнурованную книгу.

— Привет, Афиногеныч! Здравствуйте, девушки! — подмигнул барышням Смушко.

Я тоже поздоровался. Судя по всему, это были бухгалтера и табельщики — без которых невозможно существование ни одной конторы, даже уголовного розыска.

— Товарищ начальник… Здравствуйте, — с паузой ответил Афиногеныч.

Он был слишком погружён в свои цифры и не сразу вернулся к реальности.

— Значит так, Афиногеныч. Товарища Быстрова из первой бригады тебе представлять не нужно. Выдай ему всю задолженность по зарплате, отпускные за три недели и премию за вклад в поимке особо опасных преступников. Вот, у меня тут всё расписано. — Смушко подал бухгалтеру бумаги, которые писал в моём присутствии.

— Товарищ Смушко! — взмолился мужчина. — Вы же сами знаете — касса пуста, денег нет!

— Афиногеныч! — с нажимом сказал Смушко. — Ты что — не понял, что тебе сказано? Я не знаю, откуда ты достанешь деньги, но чтобы вся сумма товарищу Быстрову была выдана без проволочек. И без пустых разговоров!

— Слушаюсь, товарищ начальник, — бухгалтер громко вздохнул, как больная корова. — Только вы ведь меня без ножа режете!

— Если продолжишь препираться — зарежу ножом! — улыбнулся Смушко.

— Товарищ Быстров, подойдите к окошку кассы. Там вам выдадут всю сумму, — мгновенно среагировал Афиногеныч.

— Товарищ Смушко… — Я даже запнулся от волнения. — Даже не знаю, как вас благодарить!

— Не знаю, как у тебя всё сложится в Петрограде, но ты у нас парень пробивной, своего добьёшься. Давай, Быстров, разбирайся с делами и через три недели назад! Желаю удачи!

Мы пожали друг другу руки и начальник ушёл.

Я проводил его грустным взглядом. Не всякий начальник способен настолько заботиться о подчинённых. В прошлой жизни мне далеко не всегда везло на таких, как Смушко. Порой попадались откровенные сволочи, которых заботила только собственная карьера.

В кассе мне выдали пухлую стопку дензнаков. Не знаю, какова была их реальная стоимость, но в тот миг я почувствовал себя богачом.

Когда вернулся в общагу, то обнаружил, что Катя спит на кровати, укрывшись моей шинелью. Она даже щеколду за мной не заперла.

«Намаялась, бедолага». — с нежностью подумал я.

Будить сестру не хотелось, однако та почувствовала, что в комнате кто-то есть и открыла заспанные глаза.

— Братишка?

— Это я, сестрёнка.

— Как всё прошло? Тебя отпустили?

— Конечно, — улыбнулся я. — Собирайся, поедем на вокзал покупать билеты на ближайший поезд до Петрограда.

— Я быстро, — пообещала она.

В дверь постучали.

— Входите, — сказал я.

Появилась Степановна, в руках у неё был какой-то свёрток.

— Жора, — она слегка помялась, — примерь, пожалуйста. Это тебе.

Она развернула свёрток, и я понял, что в руках у женщины был мужской костюм.

— Вроде твой размер, — сказала Степановна. — Хватит тебе всё тряпьё какое-то носить! Штаны уже скоро просвечивать будут. А пиджак твой завтра будет готов, сейчас покуда сохнет.

— Спасибо, Степановна, — поблагодарил я. — Сколько с меня?

— Нисколько, — женщина всхлипнула. — Это от моего сыночка Ванюшки осталось, царствие ему небесное… На гражданской, будь она неладна, сгинул. Мне оно не к надобности, а продавать — рука не подымается. Так что носи на здоровье.

У меня после её слов сжалось сердце. Никому не пожелаешь такого… Никакой матери! Сдавило дыхание, к горлу подступил ком. Будь проклята эта война, из-за которой так страдают наши матери!

— Спасибо тебе, Степановна! — дрогнувшим голосом сказал я.

У меня не находилось слов утешения для неё. Их просто невозможно найти.

— Да чего уж… — тихо вымолвила она. — Ты, главное, себя береги, Жора! Я ведь знаю какая у тебя служба. Как на фронте — кажный день под пулями ходишь.

Мне снова стало не по себе. Сколько же нерастраченной материнской ласки, сколько добра было в этой женщине, с которой так сурово обошлась жизнь!

— Я обязательно буду беречь себя, Степановна. Особенно, после того, что ты мне сказала! И ещё — я уезжаю вместе с сестрой в Петроград недельки на три. Ты уж пригляди за комнатой, а?

Через полчаса мы с Катей покидали общежитие. Степановна вышла на крыльцо, чтобы проводить нас и помахать рукой на прощанье.

И ещё долго я чувствовал на себе её ласковый материнский взгляд.

Глава 4

Вокзал мне показался просто до боли знакомым — похоже, какой-то типовой проект, по которому застраивались все крупные станции по этой ветке железной дороги. Большинство из них сохранилось и до моих дней и, слава богу, не все перекрасили в корпоративные цвета РЖД. Правда, сейчас штукатурка обсыпалась, а краски выцвели, так что вид у здания был не очень презентабельный.

Само собой, на входе не было рамок металло-детекторов и чоповцев, дотошно проверявших багаж. Не приходилось выворачивать карманы и демонстрировать поклажу.

Хотя, с последним у нас с сестрой всё было просто: дорожные пожитки уместились в солдатский серый вещмешок.

Внутри было полно народа, публика собралась разномастная: от нэпманов (те старались держаться на особинку и берегли свой багаж как зеницу ока), до банальных «мешочников» (они, как раз, держались кучками).

Караулил зал ожидания милиционер в светлой гимнастёрке, синих галифе и начищенных до блеска хромовых сапогах. Он с ленцой прохаживался по вокзалу, изредка шпыняя заскочивших на вокзал погреться ребят — судя по лохмотьям, явных беспризорников.

Мы ненадолго задержались у входа.

— Катя, ты иди в вокзальный буфет. Закажи что-нибудь: хоть мороженного, хоть пироженного, — Я с улыбкой подал ей несколько банкнот. — А я за билетами.

— Хорошо, Жора. Хочешь, я и тебе что-нибудь закажу?

— Не надо, я сыт, — сказал я.

Катя поцеловала меня в щёку и пошла к довольно уютному привокзальному буфету.

Ну, а мне предстояло узнать график движения. Чем быстрее окажемся в Питере, тем лучше.

Я посмотрел на табличку с расписанием. Если она не врала (а такое тоже вполне могло быть) поезд до Петрограда ходил три раза в неделю. И, если опять же написанное не было ложью — сегодня вечером отправление.

Возле единственной кассы стояла длиннющая очередь, которая рассасывалась на удивление быстро. Меня этот факт удивил: с подобной сноровкой не работают даже технически навороченные кассы из моего времени: а тут люди подходили и практически сразу отходили.

Не сервис, а просто чудо, есть к чему стремиться технологиям будущего — опрометчиво подумал я, вставая в очередь.

Молодая разбитная бабёнка отклеилась от окошка и, недовольно бурча, отошла в сторону, сразу за ней был мой черёд.

Я слегка наклонил голову.

За стеклянной перегородкой сидела полная женщина лет сорока пяти, укутанная в огромный шерстяной платок. У неё был вид сильно простуженного человека. Периодически она чихала и сморкалась.

— Здравствуйте! Мне бы два билетика до Петрограда на сегодняшний поезд, — бодро заговорил я.

— Билетов нет, — проигнорировав моё «здравствуйте», гнусавым голосом ответила кассирша.

— Вот как… Ну, а на следующий поезд?

— И на следующий поезд тоже нет, — равнодушно ответила женщина.

— А перед отходом поезда билеты могут появиться? Может, сдаст кто? — спросил я, памятуя из прежнего опыта. — Очень надо.

Я постарался извлечь из себя максимально любезную улыбку, способную растопить даже ледяное сердце. Увы, она не сработала.

— Всем надо! Всё, молодой человек, не задерживайте очередь — проходите!

Я не стал спорить и уступил место следующему гражданину, вот только ему повезло не больше, чем мне. Его тоже ждал стереотипный ответ насчёт отсутствия билетиков.

Вот тебе, бабушка, и сервис. Как будем выкручиваться?

Подойти, поговорить с проводниками? Были у меня в жизни подобные истории, правда давненько. В последний раз, наверное, в конце девяностых — начале двухтысячных. Иногда удавалось уломать. Потом с этим дело стало строго.

Ещё есть вариант поговорить с начальником поезда — ну не бывает такого, чтобы поезд был забит совсем под завязку. Всегда есть какие-то резервные места.

В иные времена сунулся бы к коллегам за помощью, только, если не ошибаюсь, железнодорожной милиции теперь нет, упразднили ещё в прошлом, 1921-м году, а весь функционал передали сначала ЧК, а потом, соответственно, ГПУ — то бишь подчинённым Кравченко. И здесь мне лучше не «светиться».

Кто знает, может у смежников уже появились вопросы к моей скромной персоне, не зря Смушко настаивал, чтобы я уехал из города.

Хотя, судя по милиционеру внутри, рутинные задачи вроде поддержания порядка на вокзале, чекисты себе не оставили. А может это просто особенность нашего города.

Зоны ответственности порой разделяются весьма причудливым образом.

Милиционер — это практически свой. Поговорить с ним, что ли? Если давно дежурит, должен знать все ходы и выходы и иметь нужные знакомства.

Утвердившись в этом решении, я собрался подойти к патрульному, но в этот момент меня тихонько окликнули.

— Эй, дядя! — Голос принадлежал щегольски одетому парню с нависшей на глаза чёлкой из-под франтоватого котелка.

— Чего тебе… тётя, — усмехнулся я.

«Тётю» этот щегол спокойно пропустил мимо ушей.

— Я слышал ты вроде как в Петроград собираешься, — продолжил он.

— Допустим, — не стал отпираться я.

— Тебе билеты нужны на сегодняшний поезд? — с надеждой спросил он.

— Что — есть лишние?

Парень подмигнул.

— Для хорошего человека всегда найдётся. Ну что — нужны тебе билеты или мне другого покупателя искать?

— А какие именно?

— Да любые: хошь в зелёный вагон, хошь в синий, хошь в жёлтый — там, как понимаешь, недёшево, но ты ж вроде с барышней будешь, так что мой совет — в жёлтый бери. Дорога длинная — хоть согреетесь, — он гнусно захихикал.

Ясно, вокзальный спекулянт обыкновенный. Довольно распространённое явление как на советских, так и на российских вокзалах. Лишь продажа билетов по паспортам практически ликвидировала билетных спекулянтов как класс, но это, как порой говорила Дашка, не точно.

— За сколько продашь?

— Две цены, — ухмыльнулся он.

— Не пойдёт. Давай полторы.

Поломавшись для вида, он кивнул.

— Повезло тебе, дядя, я сегодня добрый. Полторы цены так полторы.

— Отлично. Тогда мне два билета в этот твой синий вагон, — сказал я.

— А что не жёлтый?

— Дорого выйдет.

Если я правильно понял объяснения Кати, жёлтый вагон или 1-го класса, это купейный, синий — плацкарт, а зелёный — общий.

Спекулянт поозирался по сторонам и тихо произнёс:

— Не здесь. Давай с вокзала выйдем, а то слишком много ушей.

— Пошли.

Его ухмылки и тон показались мне подозрительными. Я незаметно достал револьвер из кобуры и спрятал его в карман брюк. Нелишняя предосторожность.

Напротив вокзала находился сквер. Парень уверенно повёл меня к нему.

— Показывай билеты, — сказал я, когда мы остановились.

— Покажи деньги.

Я ненадолго высунул из внутреннего кармана кошелёк.

Спекулянт кивнул, достал из-за пазуху скомканную стопку билетов и, послюнявив палец, отобрал два.

— Сколько с меня? — спросил я.

— Полтинник за оба, — сказал тот, отводя от меня взгляд.

— Мы оговорились за полторы цены, — сказал я, хотя и понятия не имел, сколько именно стоит билет.

Но по поведению парня чувствовалось, что меня собирались развести.

— Молодец, дядя, уважаю, — заулыбался тот. — Сороковник — и не забывай, что пять из них уйдут на дело просвещения в транспорте.

— Хрен с тобой! — Я отсчитал купюры и протянул их парню.

Но вместо того, чтобы забрать деньги, тот внезапно осклабился. В его руках появился нож.

— Значит так, дядя, я передумал. Сделки у нас не будет. Вернее, сделка будет, но вот условия поменялись: ты мне отдаёшь свой кошель — я ведь вижу, что он у тебя набитый, а я за это не стану тебя резать. На мой взгляд, честно.

— А на мой — нет, — покачал головой я.

— Пеняй на себя, дядя! — Спекулянт перекинул нож из руки в руку.

— Ты лучше на это посмотри, — я продемонстрировал ему револьвер.

— Сука! — Он с досадой сплюнул себе под ноги и убрал нож.

— Так, граждане, это что здесь происходит?! Немедленно прекратите хулиганить!

К скверу приближался милиционер с вокзала.

— Слышь, Семёныч, — обратился к милиционеру спекулянт. — Ты этого субчика проверь: у него шпалер при себе.

— Ах ты! — Милиционер полез в кобуру за револьвером.

— Спокойно, я агент Быстров из уголовного розыска! — Я предъявил служебное удостоверение.

Милиционер замер, переваривая информацию.

— Фамилия, имя, отчество, должность! — потребовал я у него.

— Так это… Астахов Иван Семёнович — старший милиционер, — забормотал он.

— Тогда слушай меня, страшный милиционер Астахов. Этот тип, который пытался угрожать мне ножом — билетный спекулянт. У него куча билетов, которых почему-то нет в кассе вокзала. Я вижу, что вы прекрасно знаете друг дружку. Так вот — сейчас ты у него реквизируешь все билеты и вернёшь в кассу для продажи простым гражданам. Кассирше пояснишь в максимально доступной и простой форме, что если она ещё хоть раз толкнёт билеты в таком количестве на сторону — то я её отправлю в такие края, где у неё сопли на лету замерзать будут. А этого урода, — я показал на спекулянта, — не знаю, что ты с ним сделаешь, но чтобы он ближайшую пару месяцев любовался на свободу через окна с решётками, а потом, чтобы духу его здесь не было. Приеду — проверю!

— Семёныч! — дёрнулся спекулянт.

— Милиционер Астахов — ты меня понял? — насупился я. — Или мне с тобой до угрозыска прогуляться?

— Всё понятно, товарищ Быстров. Не надо уголовного розыска, сделаю. Как приказали.

— Погоди! — Я забрал пачку билетов из рук спекулянта. — Какие билеты в вагон первого класса?

— Эти — показал он.

— Не врёшь?

— Могу побожиться!

— Не надо. Государству за них уплачено?

Спекулянт кивнул.

— Сам в кассе покупал.

— Тогда беру их себе как моральную компенсацию, — заявил я. — А ты, Астахов, оформляй этого гражданина-спекулянта, пока не натворил делов. И не забывай — как только вернусь из Петрограда, обязательно проверю!

Глава 5

Катю я застал там, где мы договаривались: она сидела за столиком привокзального буфета, перед ней стояла чашка кофе и вазочка с пирожными.

— Ну как? Купил билеты? — спросила она.

Я кивнул.

— Да. Едем в первом классе.

— Не знала, что уголовный розыск может позволить себе такую роскошь, — улыбнулась она.

— За всех не скажу, но, — я принюхался — кофе пах просто божественно, — лично я позволю себе также попить кофейку.

— Возьми себе и пирожное. Эклеры тут просто изумительны.

— Раз ты рекомендуешь — так и быть.

Кафе принадлежало нэпманам, ценник тут, конечно, кусался, но я решил хоть немного побаловать себя.

Если в целом к сладкому я был достаточно равнодушен, то эклеры с масляным кремом были моей маленькой слабостью. Правда, в наше время пальмового масла и пищевых добавок — большинство из них, мягко говоря, не дотягивало до вкуса пирожного моего счастливого советского детства.

Кто-то, конечно, скажет, что тогда и вода была мокрее и деревья зеленее, но стоило мне только откусить кусочек свежайшего эклера, купленного в привокзальном буфете, как я сразу понял — вот он, вкус тех лет, ещё не испорченный химией и удешевлением технологии.

Уже только от одного вида и запаха, рот машинально наполнялся слюной.

Первое пирожное исчезло практически сразу, второе я уже смаковал, точно так же, как наслаждался каждым глотком бодрящего кофе.

Я даже зажмурился от удовольствия.

— Жора, ты такой смешной, — прыснула сестра. — Никогда бы не подумала, что ты такой сладкоежка.

— Ты ещё многого обо мне не знаешь, — подмигнул я.

— Надеюсь, ты имеешь в виду только хорошее.

Я вздохнул. Вряд ли смогу когда-нибудь открыться перед Катей, сказать, что я — не тот, за кого она меня принимает. Её брата больше нет, а физическую оболочку занимает совершенно другой человек.

Возможно, если бы не моя душа, которая вселилась непостижимым образом в тело Георгия Быстрова, её брат скончался бы, не приходя в сознание. Но это всё равно слабое утешение.

Оставим между нами всё, как есть, тем более я уже начал полностью воспринимать Катю как собственную сестру, которой у меня никогда не было.

Не хочу причинять ей боль. Быть может, это нечестно с моей стороны, но раз уж я оказался в теле её брата, сделаю всё, чтобы сестра оказалась счастлива.

Я бросил взгляд на часы — по идее уже должны подавать поезд. И тотчас же забил колокол и послышался громкий голос перронного кондуктора.

— Нам пора, — сказал я.

— Жора, я так рада, что ты со мной, — произнесла Катя. — С тобой я снова могу почувствовать себя слабой женщиной.

— Ты — моя сестра: этим всё сказано. Допивай кофе и пошли, сестрёнка.

Началась обычная вокзальная суета. Перрон быстро заполнялся народом, вытекавшим из вокзала подобно воде, прорвавшей запруду. Люди спешили, толкались, то и дело образовывались заторы.

Я придержал Катю за руку.

— Подожди немного, а то затопчут.

— А вдруг не успеем? — взволнованно спросила она, а я невольно вспомнил бабушку, благодаря которой мы всегда приезжали на вокзалы часа за три до отправления, а потом долго и скучно ждали объявления посадки.

Она, как и Катя, страшно боялась опоздать на поезд, а когда состав подавали к перрону устремлялась к вагонам в первых рядах.

Раньше я думал, что всему причиной внутренние бабушкины страхи, а сейчас стало ясно — это во многом особенность трудной жизни её поколения.

Хуже всего, что я тоже начинал поддаваться этой заразе, внутри уже появился тот характерный зуд, заставляющий совершать непродуманные действия.

И всё-таки я выждал, пока толпа рассосётся, и лишь тогда вышел на перрон.

Резко пахнуло порывами ветра, вперемежку с паровозным дымом и копотью.

Всегда любил поезда, их мерный убаюкивающий перестук колёс, мелькающие за окнами леса и редкие станции, разговоры с попутчиками под чаёк, особую атмосферу предвкушения — когда ты понимаешь, что поезд перенесёт тебя в совершенно другое место, иной город.

Обожаю этот ни с чем не сравнимый запах, присущий только железной дороге или как тут говорят «чугунке», его просто невозможно спутать.

Уже от одного взгляда на пыхтящий, весь в клубах дыма, паровоз и вытянутые в струнку вагоны, я вдруг зарядился какой-то энергией. Она звала меня вперёд, к новому и совершенно незнакомому.

Перронный кондуктор проверил наши билетики, махнул рукой:

— Вам туда.

— Спасибо!

Мы пошагали к единственному в составе жёлтому вагону, у входа в который скучал, переминаясь с ноги на ногу, усатый проводник.

— Ваше купе третье по счёту, бельё уже застелено, — произнёс он, взглянув на поданные мной билеты. — Приятной поездки.

— Благодарю вас!

В купе оказалось неожиданно холодно.

Катя присела на нижнюю полку и подула на озябшие руки. Я снял с себя пиджак и накинул на её тонкие плечи.

— Ничего, скоро согреемся.

— Ты бы знал, в каких условиях я ехала сюда, — тихо улыбнулась Катя. — Билеты были только в общий вагон, всю дорогу пришлось сидеть: шум, гам, я, наверное, пропахла табаком и махоркой, как ломовой извозчик. Несколько раз в вагоне случались драки, я жутко боялась, что ко мне начнут приставать…

— Теперь тебе нечего бояться. Ты наверное сильно устала… Когда тронемся, я выйду — ты переоденешься и ляжешь спать. Возьми моё одеяло, под двумя спать теплее.

— У меня теперь другие страхи. Я до смерти боюсь, что мы не сможем помочь Саше.

— Катя, я сделаю всё, что в моих силах.

— Спасибо тебе, брат!

Когда поезд тронулся, я, как и говорил, вышел из купе, чтобы не стеснять Катю — пусть переоденется перед сном и приведёт себя в порядок. Хорошо, что мы ехали вдвоём, и попутчиков у нас не было.

Промелькнул и остался где-то позади вокзал, а за ним и весь город. Через окна поплыла череда сменяющих друг друга телеграфных проводов. Поезд медленно набирал ход.

В старых фильмах и книгах часто рассказывалось о том, как поезда встревали где-то на полпути из-за того, что заканчивался уголь или дрова, и пассажиры выходили пилить и рубить деревья. Надеюсь, до этого не дойдёт, и мы без всяких проволочек доберёмся до места назначения.

Прикинув, что прошло достаточно времени, я постучался в дверь и, выждав ещё немного, вошёл в купе.

Катя спала, свернувшись клубочком на полке — даже не полке, а скорее диване, подобно котёнку.

Созвучие этих слов мне понравилось: Катя… катюша… котёнок. Было в них что-то уютное и домашнее, оно наполняло душу покоем.

Я разделся до исподнего и лёг в постель. Сон сморил меня сразу, стоило лишь коснуться головой подушки.

Разбудили меня лучики утреннего солнца, бившие в окно. Перед тем, как лечь спать, я не додумался завесить шторки на окне и теперь пожинал результат.

Хотя, нет худа без добра. Судя по пейзажу за окном, мы приближались к какой-то станции, а значит можно сходить за кипяточком и побаловать себя чайком.

Я вышел в тамбур. Кроме меня, там находился всё тот же усатый проводник.

— Долго стоим?

— Часа два, не меньше, — зевнув, ответил тот. — Паровоз будем менять, та ещё морока. Если вы насчёт чаю, так не волнуйтесь, всё принесу — сделаем в лучшем виде. У нас всё имеется: и заварка, и сахар. Если хотите перекусить посущественней, тоже можно сообразить.

— Отлично! — обрадовался я.

Всё-таки поездка первым классом даёт свои неоспоримые преимущества. Не надо с котелком или чайником толкаться в очереди за горячей или холодной водой.

Катя уже проснулась и с интересом наблюдала в окно за человеческим муравейником. Кто-то спешно выходил, в авральном порядке скидывая вниз баулы, чемоданы и мешки. Кто-то, наоборот, пытался пролезть внутрь, наплевав на встречный поток пассажиров и их ругань.

— Ну как, выспалась? — спросил я.

— Да. Как у мамы на перинах, — ответила она и тут же загрустила.

Я догадался, чем вызван перепад в её настроении. Она вспомнила ушедших родителей. Мне самому в такие минуты становится грустно.

Я подсел к ней и снова обнял.

Катя провела рукой по моей щеке.

— Ой, ты такой колючий.

— Приедем в Петроград — обязательно побреюсь, — пообещал я.

Немного помолчав, спросил:

— Катя, извини, раз уж ты вспомнила маму… Скажи, а какими были наши родители? А то у меня ничего в памяти не сохранилось.

— Что, совсем ничего?

— Увы, — развёл руками я.

— Бедняжка, — вздохнула она. — Родителей нельзя забывать, их надо помнить и поминать в молитвах…. Хотя, ты же у нас большевик?

— Пока комсомолец. А насчёт молитв… Не вижу причин, которые запрещали бы мне ходить в церковь. На войне атеистов нет, я испытал это на собственной шкуре, — уточнять, что это случилось во время командировок в Чечню, я не стал. — Так что я обязательно буду поминать папу и маму в молитвах, но мне всё равно бы хотелось побольше узнать о них.

Катя устроившись поудобнее, произнесла:

— А ты у меня очень необычный комсомолец, Жора. Обычно те, с кем я сталкивалась, были весьма категоричны и рубили сплеча. Иногда мне казалось, что это очень странные люди, фанатики. И как же я рада, что в тебе живёт вера! Что касается наших родителей, царствие им небесное — они были очень простыми людьми. Папа — мастеровой, всю жизнь работал на заводе. Его очень уважали, даже начальство. Мама- швея, работала на дому. У неё были золотые руки, к ней обращались даже те, кого сейчас принято называть «бывшими», в том числе и моя будущая свекровь.

Катя улыбнулась

— Так, собственно, мы с Сашей и познакомились. Ну и ещё, у нас, у Быстровых — есть одна общая фамильная черта.

— Это какая? — заинтересовался я.

— Мы очень упрямые. Когда родился папа, священник долго отказывался его крестить… Дескать, Олег — не православное имя. Так дедушка сумел его убедить, хотя и поскандалить пришлось изрядно.

Я присвистнул. Да уж, занятные подробности. Хотя мне почему-то всегда казалось, что Олег — имя более чем достойное занесения в православные святцы.

Как только поезд тронулся, в дверь постучали.

— Заходите, — разрешил я.

Появился проводник с двумя стаканами в металлических подстаканниках.

— Как и просили — чаёк. Сейчас и сахарку изладим. Да, — спохватился он, после того, как поставил чай перед нами, — документики приготовьте заранее.

— А что такое? — удивился я.

— Да ГПУ по поезду с проверкой документов идёт. Говорят, ищут кого-то.

Глава 6

Да уж… а я только-только расслабился, подумал, что всё позади.

Само собой, проверка документов могла быть вызвана тысячей причин, к которым я не причастен никаким боком.

Но что если чекисты ищут меня по поручению Кравченко? Каким-то образом узнали, что поехал в Питер и решили снять с поезда…

Взять ту же Степановну — я ведь не инструктировал её перед поездкой, вполне могла сказать товарищам из органов, куда мы с сестрой направились. Поездов в Петроград немного, вполне логично предположить, что я еду именно на этом.

Такие вещи вычисляются на раз-два и особого склада ума тут не нужно. Смущает, конечно, оперативность — я думал, что раскачиваться будут не день и не два, но на всякий пожарный необходимо в расчётах исходить из самого худшего.

Допустим, маховик чекисткой машины запущен исключительно ради моей скромной персоны, и чекисты сейчас обходят вагоны с моей фотокарточкой (хотя это сомнительно) или просто ищут по конкретному ФИО Быстрова Георгия Олеговича (а это наиболее вероятно).

Хуже всего, что неизвестно, какие инструкции даны гэпэушникам на мой счёт. Ладно, если просто задержать для последующей передачи. Это ещё ничего, Смушко в обиду не даст.

Но есть и другие соображения: вдруг с подачи товарища Кравченко я объявлен лютой контрой, которую проще пристрелить на месте, чем взять живьём? Я бы такое не исключал.

Кравченко — та гнида, которая отмажется при любом раскладе. Дескать, что-то недопоняли товарищи, перестраховались.

Не хочется думать о плохом, а придётся.

Итак, прикинем варианты моих действий на тот случай, если я — это тот, кто нужен парням из ГПУ. Что тогда?

Да по сути ничего толком, никакого пространства для манёвра. Ну не буду же я отстреливаться или брать заложников: мне ведь тут же лоб зелёнкой намажут. И Катя заодно пострадает, с ней точно не станут церемониться — запишут в сообщники и всех делов, тем более родная сестра, при любом следствии сойдётся.

Бежать? Пассажирский поезд — это, конечно, не подводная лодка, выбраться с него можно, но опять же — Катя… Я-то на ходу из вагона выпрыгну, дури и здоровья хватит, однако насчёт сестры не уверен. Если она разобьётся, я себе этого не прощу.

Если чекисты действуют грамотно, а в этом нельзя сомневаться — состав шерстят сразу с двух сторон: с головы и хвоста. Тут хоть забегайся из одного вагона в другой, как делают «зайцы» на электричках. Больше вероятности, что попадёшься или вызовешь лишние подозрения.

Катя заметила, что я как-то напрягся.

— Жора, ты как?

— Всё нормально, — максимально беззаботно ответил я. — Это профессиональное: вдруг что-то стряслось и надо помочь коллегам.

Катя успокоено кивнула.

Была — не была, решился я. Независимо от цели чекистов, буду изображать хорошую мину при плохой игре.

Дверь распахнулась. Вошли сразу двое в потёртых и скрипучих кожанках. Разом запахло махоркой и потом.

— Проверка документов. Предъявите ваши бумаги и удостоверения личности.

Взгляды чекистов были направлены в первую очередь на меня, то есть если кого-то разыскивают, то — мужчину.

Я показал удостоверение.

— Значит, работаете в губернском уголовном розыске, товарищ Быстров, — прочитал удостоверение старший. — Как поживает ваш начальник, товарищ Гейнц?

Что это — неуклюжая проверка? Отвечу, что знать — не знаю, никакого Гейнца, а начальником губрозыска является товарищ Смушко… так проблема в том, что я понятия не имею, как давно тот работает на этой должности. Может, раньше действительно был этот самый Гейнц, а чекистам покажется подозрительным, что я о нём не в курсе. И на то, что новичок — не сослаться.

Как назло, память Быстрова категорически отказывалась включаться и помогать новому реципиенту.

А, ладно, извернёмся! Что-нибудь наплету…

— Вы, товарищи, наверное что-то перепутали — у нас начальником губрозыска является товарищ Смушко, — с деланным удивлением произнёс я.

— Виноват, напутал, — улыбнулся чекист.

На документы Кати они особого внимания не обратили. Похоже, тот факт, что я работаю в губрозыске, их успокоил. И на фамилию они не среагировали… То бишь, зря паниковал, я им не нужен.

— Если это не секрет, я могу узнать, кого вы разыскиваете? — спросил я.

Чекисты переглянулись, но потом видимо решили, что пусть я и прохожу по иному ведомству, но всё равно — свой.

— Сбежал опасный преступник Фёдор Капустин по кличке Капуста. Его конвоировали в домзак, по пути родственница передала ему буханку хлеба — внутри оказался «Кольт». В общем. Он перестрелял конвойных и ударился в бега. По нашим сведениям хочет податься в Петроград, у него там друзья.

— Понял. Фотография или описание внешности Капустина у вас есть?

— Карточки нет, — вздохнул старший. — Только словесный портрет: высокий, сутулый, худой, волосы короткостриженые — ёжиком. Сбежал буквально вчера, так что причёска не наросла. Из особых примет — заячья губа. Если увидите, лучше в одиночку не брать — он тип опасный и крови на нём много: убивает не раздумывая.

— Спасибо за предупреждение, товарищи, — поблагодарил я.

— Хорошего вам пути! — Чекисты вышли из купе, затворив за собой дверь.

— Ужас какой! — сказала Катя.

— Ты чего? — удивился я.

— Да как подумала, что этот душегуб может ехать в одном вагоне с нами — аж вздрогнула! Как только таких гадов земля на себе носит! — воскликнула она.

— Так для того мы и нужны, чтобы не носила, — усмехнулся я. — Но ты не переживай, доберётся ГПУ до этого бандита.

Бах! Бах! Бах! Три коротких выстрела заставили меня подскочить с места и схватиться за револьвер. Кто-то истошно завопил — кажется, кричала какая-то женщина. И снова — бах! Крик перешёл в вой и прекратился.

Я схватился за револьвер, кинулся к двери.

— Жора! — Катя побледнела словно мел. — Ты куда?! Не вздумай! Я тебя не пущу.

Она схватилась за меня и потянула к себе с такой силой, что я едва не упал.

— Прости, сестрёнка! — Я с трудом вырвался из её рук. — Так надо…

— Жора!

Не дослушав, что она ещё хотела мне сказать, я распахнул дверь и выглянул в коридор. В отдалении лежали два тела — судя по кожанкам, те самые чекисты. Чуть поодаль раскинулась женщина, кажется, мёртвая — случайная свидетельница перестрелки.

Катя как в воду глядела — через пару купе от нас находился злодей. Тот ли это самый Фёдор Капуста или кто-то другой, которого разоблачила устроенная ГПУ проверка документов, но действовал гадёныш решительно: уложил сразу трёх человек.

Впереди хлопнула дверь, ведущая в тамбур. Вряд ли это пассажиры, наверняка уходит бандит.

А у него только один путь отхода — один из тех вариантов, что прикидывал я: прыжок с поезда на насыпь. И что-то мне подсказывало: вряд ли он сломает себе ноги или свернёт шею. Эти сволочи бывают чересчур фартовыми. Выходят сухими из воды и не при таких раскладах.

Врёшь, скотина! Не уйдёшь.

Я кинулся в направлении тамбура.

Бандит словно почувствовал внезапную погоню, рывком распахнул дверь и выстрелил. Он явно не целился, палил практически на звук, и потому пуля лишь разбила, осыпавшееся десятками осколков, окно, из которого тут же ударил резкий порыв холодного ветра.

Я выпалил в ответ, тоже почти наудачу и с аналогичным результатом. Противника даже не зацепило.

Внезапно поезд дёрнулся, дико завизжали тормоза — это поезд замедлял путь. То ли машинисты услышали перестрелку, то ли сорвали стоп-кран, хотя я даже понятия не имел, существует ли здесь что-то подобное. Главное, что состав дёрнулся, а пол ушёл у меня из-под ног.

Инерция бросила на спину, припечатала к ковровой дорожке и покатила по коридору словно шайбу по льду.

Это-то меня и спасло, потому что вслед за падением последовали два револьверных выстрела. Мне даже показалось, что я вижу, как надо мной проносятся пули. Конечно, это была всего-навсего игра воспалившегося воображения. Но могу сказать точно: если бы поезд не стал тормозить, меня бы на этом свете больше не было.

Боли от падения я не ощутил, сразу же перекатился со спины на живот и, подняв голову, увидел, что в меня стреляли с противоположного конца вагона. Вряд ли Капуста мог туда телепортироваться из другого тамбура, так что вывод был прост: у злодея в составе имелись подельники. Почему их пропустили чекисты — другой вопрос.

Второму стрелку тоже не повезло, торможение поезда кинуло его на дверь соседнего купе, удар пришёлся аккурат головой в ручку, и теперь кровь заливала ему лицо. Однако тип попался настырный и сдаваться не спешил. Он снова навёл на меня револьвер.

Стрелять из положения снизу не очень удобно, однако я не сплоховал, влепил пулю противнику прямо между глаз, а когда убедился, что с ним покончено, снова вскочил на ноги и помчался к тамбуру.

По пути пришлось перепрыгнуть через тела чекистов и женщины.

Поезд проскрипел ещё несколько метров и остановился, к тому моменту, как я оказался на посадочной площадке вагона.

Дверь была распахнутой, кроме меня больше никого не было.

Я спрыгнул на насыпь и осмотрелся.

Места неудачнее было не придумать. Нас окружал глухой непролазный лес. Если Капуста не дурак, он давно уже там. Может вообще перемахнул под вагоном и оказался на другой стороне.

Песок позади зашуршал, сразу несколько человек бежали ко мне, размахивая оружием.

Я понял, что выгляжу немного двусмысленно, что меня могут принять не за того и, набрав полные лёгкие воздуха, закричал:

— Товарищи, я свой — из губрозыска. Бандит в лес убежал!

И в ту же секунду меня свалили с ног, а в лоб уставилось холодное дуло револьвера.

— Всё, контра! Ты попал!

Рекомендация от автора: если есть желание немного больше почитать на тему данной эпохи, очень советую обратить внимание на роман моего друга и соавтора Евгения Шалашова — https://author.today/work/65494

Глава 7

— Сам ты контра! — разозлился я. — Ствол убери, а то ненароком застрелишь.

— Кто такое?

— Документы в кармане — я же предупреждал, что свой, из губрозыска.

— Поднимите его на ноги, — скомандовал кто-то.

— Сам встану, — буркнул я.

— Вставай, но чтобы без глупостей.

— Да понял я, понял! — ответил я. — Не хватало ещё, чтобы от своих пулю схлопотать.

Мои бумаги уже извлекли на божий свет.

— С документами всё в порядке, — проговорил молодой кудлатый парнишка в будёновке, лихо сдвинутой набекрень. — Товарищ Быстров действительно из губрозыска. Находится в отпуску по ранению — печать, подпись — всё на месте.

— Что случилось, товарищ Быстров? — спросил второй чекист — мужчина лет сорока. — Вы можете объяснить, кто стрелял, и как вы, а главное — почему, оказались на насыпи?

У него был лёгкий прибалтийский акцент — наверняка, латыш. В первые послереволюционные годы их было много в армии — о знаменитых латышских стрелках не слышал разве только ленивый — и в ЧК.

— Сотрудники ГПУ во время проверки документов обнаружили в вагоне первого класса преступника. Скорее всего, это беглый Фёдор Капустин. Он застрелил их и подвернувшуюся под руку женщину. Я находился в этом же вагоне, в другом купе — услышал выстрелы, выскочил в коридор. Завязалась перестрелка. Преступник был не один, у него оказался помощник. Я его убил, но вот Капустину удалось скрыться. Он наверняка ушёл в лес.

Латыш поморщился, выругался на своём языке.

— Надо проверить у других пассажиров, возможно, они видели куда убежал преступник и могут описать его внешность, — приказал он парню в будёновке. — А вы, товарищ Быстров, успели разглядеть беглеца?

— К сожалению, нет, — вздохнул я. — Будете искать Капустина?

Чекист огляделся:

— Боюсь, это напрасная трата времени. Считаю, что в данной ситуации организация погони не имеет смысла. Ничего, Капустин от нас никуда не денется. Не он первый, не он последний — найдём субчика!

Немного подумав, он добавил мучивший его вопрос:

— А наши товарищи — точно убиты или есть надежда, что кого-то лишь ранило?

— Не успел проверить. — признался я.

— Ковин, — подозвал латыш к себе ещё одного сотрудника ГПУ. — Найди в составе среди пассажиров врача, пусть срочно идёт в этот вагон.

Ковин оказался расторопным сотрудником. Через пару минут появился доктор — полный мужчина с румяным лицом добряка.

Одному из чекистов повезло, его ранило, однако само ранение вызывало у врача серьёзное беспокойство.

— Я, конечно, сделаю всё, что в моих силах, но раненого необходимо срочно отправить в госпиталь, — засуетился доктор.

— Мы высадим его на ближайшей станции. Ковин, скажи машинистам, пусть трогаются, — распорядился латыш.

— Удалось опознать пособника? — спросил я.

— Документы у него, скорее всего, липовые. Когда приедем — сделаем фотографию и разошлём для опознания. Вам, товарищ Быстров, огромное спасибо от лица ГПУ, — Латыш протянул руку для пожатия.

— Одно дело делаем, — улыбнулся я.

Похвала чекиста была мне приятна.

— Может перейдёте к нам из губрозыска? — хитро прищурился чекист. — Понимаю, что ваше начальство вряд ли отпустит столь ценного сотрудника, но мы что-нибудь придумаем.

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как совсем недавно меня «сватал» Кравченко. Правда, если тогда это был явный развод, рассчитанный, что я будучи окрылённым такой перспективой, плюну на принципы и сдам своего начальника. Этот чекист, в отличие от Кравченко, говорил на полном серьёзе.

— Спасибо за доверие, товарищ…

— Маркус, — представился чекист.

— Большое спасибо за доверие, товарищ Маркус, но пока, к сожалению, не могу принять ваше предложение. Я чувствую себя на своём месте в уголовном розыске и пока не планирую ничего менять.

— Жаль, — разочарованно протянул латыш. — Но я всё-таки буду иметь вас в виду. Возвращайтесь к себе в купе, товарищ Быстров. Вас уже наверняка заждались ваши спутники. Дальше мы справимся сами.

В купе меня встретила встревоженная донельзя Катя. У неё были заплаканные глаза.

— Не сердись на меня, сестрёнка, — кающимся тоном проговорил я. — Иначе было нельзя.

— Ну почему?! Почему?! — простонала она.

— Помнишь, ты говорила про своего мужа, что он — человек чести?

Катя кивнула.

— Так вот, — продолжил я, — для меня тоже: честь — не пустой звук.

— Боже мой! — воскликнула она. — Как всё-таки сложно с вами, мужчинами!

— Твоя правда, сестрёнка, — я поцеловал её в лоб.

— С другой стороны: будь мы другими, ты бы не любила ни Александра, ни меня, — добавил я. — И не переживай, я под пули подставляться не собираюсь. У меня ещё слишком много дел.

Поезд медленно подходил к конечной станции — Петрограду.

«Не изменяя весёлой традиции, дождиком встретил меня Ленинград». Мама очень любила эту песню: она родилась в Питере и передала мне свою любовь к городу на Неве.

«Только там я чувствую себя дома», — порой говорила она, особенно после того, как папы не стало.

В шестидесятых — начале семидесятых мамина семья жила в старинном доме на улице, которая в советское время носила имя британского социалиста Джона Маклина. Потом проспекту вернули дореволюционное название, теперь это Английский проспект.

В те дни, когда мне удавалось посетить Питер, я приходил к этому дому и пытался представить себе их жизнь: как они собирались возле огромной печи, как мама ходила в школу, как случайно встретилась на улице с папой.

Потом были институт, переезд в другой город, рождение меня…

Мама всю жизнь мечтала вернуться в Питер и навсегда.

К сожалению, ей было не суждено умереть на родине.

После того, как её не стало, я часто с тоской думал о том, что не смог выполнить желание дорогого мне человека, мамы…

И вот я подъезжаю к городу её мечты. Правда, до появления на свет моих родителей ещё целых тридцать лет, и это не тот Ленинград, где они росли.

Не тот город, по улицам которого бродили мы с дедушкой, любуясь шедеврами архитектуры, лакомясь вкуснейшим ленинградским эскимо на ходу или жадно поедая шарики мороженного, политого сиропом, в подвальных питерских кафе на центральных проспектах.

Очень многое здесь изменилось. Что-то к лучшему, а что-то увы, ушло навсегда и никогда не вернётся, как наше безмятежное детство и наши родители.

Прежним осталось одно — погода. И в полном соответствии с той песней, Ленинград — то есть сейчас Петроград, встречал прибытие нашего поезда сильным дождём.

Небо было затянуто тучами, отчего всё вокруг красилось в серый и потому мрачноватый цвет.

Ветер грохотал на крышах, норовя оторвать водосточные трубы. Повсюду, куда ни кинь взгляд, была вода. Она стояла на булыжных мостовых, громко переливаясь в канализационных колодцах.

Люди пересекали улицы короткими перебежками. Зонты были бесполезны — ветер мял и ломал их как пластилиновые.

И тем не менее, у меня на душе было хорошо. Я тоже ощутил, что нахожусь дома, почувствовал незримое присутствие мамы, отца, бабушки и дедушки, тех моих родных, что когда-то не пережили страшную блокаду, что рыли окопы и траншеи, сражались, чтобы прорвать немецкое кольцо.

Они сделали всё, чтобы страна победила, чтобы родилось поколение наших пап и мам, чтобы появились на свет мы.

Я вдруг ощутил себя пигмеем на фоне их подвига. Слёзы едва не выступили у меня из глаз.

— Ты чего застыл как столб? — толкнула меня в спину Катя.

— Просто задумался. Давно не был тут, будто целую жизнь, — сказал правду я.

— Не зевая. Побежали к вокзалу, переждём дождь там, — сказала сестра.

Основной поток пассажиров тёк в направлении красивого здания вокзала. Под его крышей действительно можно было пересидеть, покуда капризная питерская погода сменит свой гнев на милость.

Ноги и одежда промокли, покуда мы попали с перрона внутрь роскошного строения, ещё не успевшего растерять дореволюционный лоск.

Тут было темно и шумно. Звуки голосов сотен людей сливались в монотонный гул.

— Я замёрзла, — пожаловалась Катя.

— Навестим буфет, — предложил я.

Полцарства за чашечку кофе и эклер!

Людей здесь было намного меньше, чем в коридорах и залах ожидания вокзала. Мы без особого труда разыскали свободный столик. Когда я пошёл делать заказ, стало ясно — почему. Цены были заломлены просто безбожно.

Но мне слишком хотелось выпить чего-нибудь горяченького, и, скрепя сердце, я всё же купил нам и кофе и пирожных. Гулять так гулять!

— Жора, ты наверное сошёл с ума! — покачала головой Катя. — Здесь ведь так дорого!

— Ничего, — сделав вид, что мне всё «по барабану», отмахнулся я. — Могу себе позволить.

Она фыркнула.

— Видела я как ты живёшь — костюм и тот с чужого плеча! А туда же… гусар! — насмешливо добавила она.

Мне тоже стало смешно после её слов. Я даже пропустил мимо ушей старорежимного «гусара», хотя прежний Быстров вполне мог на него среагировать.

Мы допили кофе. Покидать тёплое помещение буфета и выходить на холодную сырую улицу не хотелось.

Внезапно в помещении заплясали солнечные зайчики. Я выглянул в окно. Дождь прекратился, привокзальная площадь начала оживать и заполняться народом.

— Кажется, нам пора, — произнёс я.

Катя вздохнула.

— Знаешь, если бы не тот кошмар, что творится с Сашей, я бы сидела тут с тобой целую вечность, — призналась одна.

— Мне тоже хорошо с тобой, сестрёнка. Однако труба зовёт. Каков план действий?

— Сначала едем ко мне. Я переодену тебя во всё сухое — у тебя такое же телосложение как у мужа. Думаю, кое-что из его вещей тебе подойдёт. Как поступать дальше — тебе видней.

— Поговорю со следователем, а там будет видно, — сказал я.

Козырь в виде рекомендательного письма, я хотел использовать только на крайний случай.

— Будет непросто, — предупредила Катя. — Он упёртый как баран. Видит во всех врагов народа и руководствуется исключительно революционной целесообразностью так, как её понимает. Сама себе удивляюсь, как не убила его вот этими руками!

— Правильно сделала, что не убила, — усмехнулся я. — Тогда мне бы пришлось выручать из тюрьмы сразу двоих родственников.

Глава 8

Красный трамвайный вагончик британской фирмы «Brush» качался на поворотах, скрипел, дребезжал на стыках рельсов. Мы сели на него у вокзала, причём не с первой попытки: трамвай был самым массовым и популярным видом транспорта в Петрограде и, кажется, в любое время тут был час пик. Пробивались к трамваю сквозь настоящее вавилонское столпотворение. Пришлось поработать локтями, чтобы пробить «коридор» к подъехавшей сцепке из двух вагонов, втолкнуть Катю и забраться самому. И тут же нас утрамбовали, запихав в середину тесного салона с двумя рядами деревянных лакированных лавок, расположенных вдоль стен.

Увы, все места на них оказались забиты как людьми, так и вещами — это мы были практически без багажа, подавляющее большинство пассажиров просто умирало под тяжестью груза: от чемоданов до узлов и огромных мешков.

Мы ехали до «Васьки» — Васильевского острова. Дом Кати находился где-то в конце 12-й линии. Если бы шли пешком, потратили бы уйму времени, да и погода снова переменилась: солнце скрылось за тучами, захлестал дождь.

Я бы, может, и рискнул топать на своих двоих, в конце концов: сто вёрст для бешенной собаки — не крюк, однако стоило пожалеть Катю. Ещё не хватало застудить сестру. Она и так уже начала хлюпать носом.

Трамвай же давал возможность преодолеть основную часть пути хотя бы под крышей. Там, глядишь, погода сменит гнев на милость.

Чтобы попасть на Васильевский остров, нужно было проехать почти весь Невский, а потом пересечь длиннющий мост через Неву.

Несмотря на погоду и предстоящие хлопоты, мне было очень любопытно посмотреть, что из себя представляет Петроград образца 1922-го года. Путь, конечно, пролегал через исторический центр города, который довольно неплохо сохранился, но всё равно за сто лет многое изменилось. И какие-то из перемен бросятся в глаза.

Мне вот не довелось в прошлой жизни кататься на трамвае по Невскому, рельсы убрали ещё до того, как родились мои родители. Так что это был в каком-то роде новый аттракцион.

Вот только рассмотреть город из окна трамвая не получилось. Народу набилось внутрь как сельдей в бочку, нас сдавили со всех сторон, гора вещей и головы пассажиров заслоняли от меня окна.

Пассажиры не жаловались: вагон едет — и ладно. Тем более многие трамвайные маршруты по сути запустились совсем недавно: несколько лет после революции движение на рельсах замерло, восстановление и развитие началось в этом году.

Люди запрыгивали на ходу, держались за поручни, облепляли небольшой вагончик спереди и сзади, рискуя жизнью — пусть даже скорость была невелика, но кто даст гарантию, что не сорвёшься и не попадёшь под колёса проезжающей машины или копыта ломовой лошади?

Вагон не отапливался, в нём было прохладно, чувствовалась сырость, но ведь лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Не знаю, каким образом Катя догадалась, что пора выходить. Она всю дорогу простояла, уткнувшись носом в мой пиджак, а остановки не объявлялись.

Мы оказались на мостовой. Дождь больше не лил как из ведра, только слегка моросил.

— Куда идти? — спросил я, озираясь.

— Тут недалеко, — ответила Катя и потащила за собой.

Я поднял воротник пиджака, способ согреться скорее символический, чем действенный.

Мы нырнули в одну арку, пропетляли среди колодцев, потом оказались у чёрного хода внешне непримечательного шестиэтажного дома с обшарпанными стенами, где местами штукатурка обсыпалась и явила под собой потрескавшийся кирпич.

Я честно пытался запомнить путь, но потом сдался — весь этот лабиринт обветшавших зданий никак не желал укладываться в голове. Надо будет самому поискать выходы через центральные улицы, авось тогда не буду блудить.

— Какой этаж? — поинтересовался я.

— Четвёртый. Вон там, — показала Катя, вскинув подбородок, — наши окна. Да, ты ничему не удивляйся. Нам здесь выделили жилплощадь от военшколы, дали комнату в квартире, где раньше жил какой-то стряпчий. Говорят, он подался в эмиграцию, живёт не то в Париже, не то в Берлине. Дом национализировали, прежних жильцов уплотнили. Пусть комната одна, зато большая и светлая, а ещё в ней есть печка. Военшкола выписывает нам дрова, так что зимой не мёрзнем, — улыбнулась Катя.

Я понимающе кивнул. Катю с мужем поселили в коммуналке. Так сейчас живёт почти вся страна, вернее — её городская часть.

В прошлом наша семья несколько лет провела в коммуналке, пока отцу не выделили квартиру. А до этого помню и общую кухню с несколькими газовыми плитами и график дежурств в уборной и душе.

С соседями нам повезло, мы дружили, проводили праздники вместе, отмечали дни рождения, ездили на природу, ходили на демонстрации.

Быть может, время щадит нас. Мы забываем плохое, в памяти остаются лишь самые хорошие моменты, но почему-то мне кажется, что это был не самый плохой период моего детства.

Хоть убей — не могу припомнить пьяных драк, склок и прочих дрязг. Как-то уживались, проявляли деликатность, при этом, как в деревне, все знали обо всех.

Было что-то доброе и очень тёплое. Хотя… наверное, меня просто охватил приступ ностальгии по моему детству.

Мы вышли на лестницу, поднялись на четвёртый этаж и оказались на широкой площадке где друг напротив друга словно зеркальные отображения находились две массивные двери. На каждой имелась кнопка звонка и табличка с надписью кому из жильцов сколько раз звонить.

Катя поймала мой взгляд и ответила на невысказанный вопрос:

— Нам повезло — легко запомнить. Быстровы: четвёртый этаж — четыре звонка.

— Действительно, просто, — усмехнулся я. — Как с соседями? Повезло?

Она пожала плечами.

— Грех жаловаться. Нормальные соседи. Когда мужа арестовали, все приходили и поддерживали меня, очень сочувствовали. Даже подарили солёных огурцов.

Ключ, в отличие от моей общаги, под ковриком не держали. Катя брала его с собой. Она открыла общую дверь.

— Проходи.

— Только после тебя.

Сестра не стала спорить. Вошла первой, а я придержал дверь.

— Дверь запирать не надо, она сама захлопывается, — предупредила Катя. — Только, пожалуйста, не грохай. У меня один сосед работает сторожем — он постоянно дежурит по ночам и не любит, если его будят после смены.

— Сам такой, — понимающе кивнул я. — Сон — дело святое.

Мы крадучись прошли почти до конца коридора.

— Вот наша комната. — сказала Катя. — Посмотришь, как мы живём.

— Жду с нетерпением, — улыбнулся я.

— Обувь не снимай, я уехала в страшной спешке, не успела подмести и помыть пол.

— Боишься, что я натопчу тебе грязными портянками, — пошутил я.

Судя по улыбке Кати, эта шутка ещё не успела обрасти бородой.

— Вуаля, — сказала она, отпирая дверь.

Я не ожидал увидеть роскошные апартаменты, время, место и обстоятельства не располагали к такому.

Но Кате удалось обойтись минимумом средств, чтобы сделать комнату уютной, а этот уют складывался из многих, зачастую мелких и не сразу различимых вещей: здесь подобранные в цвет обоям занавесочки, тут аккуратно заправленная кровать и клетчатый плед на диване, дорожка на полу, салфеточки на столе, какие-то вязаные штучки и прочие-прочие вроде бы мелочи, но как же они преображали это место!

— Ты молодчина, сестра! — сказал я. — У тебя здесь просто здорово! Завидую твоему мужу.

Катя улыбнулась.

— Приятно слышать от тебя, Жора, такие слова. Я боялась, что ты назовёшь мои старания пошлым мещанством.

— Ты плохо обо мне думаешь, сестрёнка.

— Так! — опомнилась Катя. — Только что хвасталась, какая я хозяйка, и совсем забыла, что гостя надо покормить и переодеть: ты ведь до нитки промок.

— С тебя самой вода течёт, — заметил я.

— Ничего страшного! С собой я как-нибудь разберусь.

— Вот и разбирайся. А я — не сахарный, не растаю.

— Ладно. Я уже поняла — тебя не переспоришь. Погоди минутку.

Сестра открыла створки шифоньера, задумчиво постояла перед ним, а потом достала несколько вещей и спряталась от меня за шторкой. И пусть сквозь неё ничего не было видно, я всё равно деликатно отвернулся. Зачем смущать сестру?

После того, как Катя переоделась — теперь на ней был домашний халат, она снова распахнула шифоньер и стала перебирать висевшие на «плечиках» вещи.

— Кажется, это будет тебе в самый раз, — наконец, определилась она.

— По-моему, это перебор, — присвистнул я. — Так одеваются преуспевающие адвокаты или профессора.

— Ничего страшного, тебе пойдёт! — затараторила она. — Сейчас ещё с обувью что-нибудь придумаем. Этот костюм-тройка явно плохо сочетается с твоими сапожищами. Вот! — Катя извлекла из недр шкафа нечто сверкающее лаком. — Ну-ка примерь.

— Что, на голые ноги? — хмыкнул я.

— Почему! — обиделась Катя. — Я дам тебе носки.

Поскольку резинку в носках ещё не изобрели, крепился этот предмет мужского гардероба на своеобразных подтяжках. Мне ещё ни разу не приходилось иметь с такими дело, и если бы не помощь Кати, не знаю, сколько бы с ними провозился.

— Это тебе не портянки наматывать, — с усмешкой подколола меня сестра.

Я улыбнулся.

— Схожу на кухню — посмотрю, что можно придумать на обед, а ты пока переодевайся, — велела Катя.

— Слушаюсь и повинуюсь! — откозырял я.

Катя вышла.

Я переоделся и критически осмотрел себя в зеркале, висевшем на двери шкафа. Из него на меня глядел чересчур важный и лощёный тип. Добавить шляпу-котелок, взять в руки тросточку и буду выглядеть словно карикатура буржуина из «Окон РОСТА» или свежего номера журнала «Крокодил».

Послышалась неприятная трель электрического звонка — будто включили бор-машину. Один, два, три, четыре…

Странно, кого это ещё принесло?

Скрежет отпираемого изнутри звонка — это Катя пошла открывать незваным гостям.

Я прислушался. В комнату доносились лишь отдельные фразы, смысла я не мог понять, было ясно одно: разговор вёлся на повышенных тонах.

Дверь распахнулась, вошла Катя. Её плечи вздрагивали, на глазах застыли слёзы.

— Катя, что случилось? — с тревогой спросил я.

— Они… они, — глотая слёзы, заговорила он, — пришли, чтобы сказать: у меня есть два дня на сбор вещей.

— Что это значит? — не сообразил я.

— Нас с Сашей выселяют из квартиры.

Глава 9

— Та-а-ак, — с шумом выдохнув, произнёс я. — Они уже ушли?

— Нет, — всхлипнула Катя. — Сидят на кухне, хотят, чтобы я показала им все бумаги на жильё, ждут…

— Подождут, — объявил я. — Побудь тут, никуда не выходи.

— А ты?

— А я пока поболтаю с товарищами.

С этими словами я вышел из комнаты.

На просторной кухне за столом сидели трое: бородатый мужчина в полувоенной форме, тощий юнец в студенческой тужурке и полная женщина с насупленными густыми бровями.

— Здравствуйте, товарищи, — поприветствовал их я.

— Здравствуйте, — с напряжением в голосе сказал бородач. — Простите, а кем вы будете? Не припоминаю что-то вас среди жильцов.

— Уголовный розыск, — показал я издали свои «корочки», надеясь, что они не увидят моей фамилии и то, что я работаю в другом городе.

Обыватель в большинстве привык верить на слово представителям власти, в документы всматриваться не стали.

— Тогда вы очень кстати, — обрадованно сказала женщина.

— А что такое? — хмыкнул я, догадываясь, что сейчас услышу.

Предчувствия меня не обманули.

— Мы — актив товарищества жильцов нашего дома. Моя фамилия Цимлянская, я исполняю обязанности управляющего домом. Это товарищ Быков, — она показала на бородача. — Это товарищ Иванов-Сидоров.

«Студент» со странной двойной фамилией утвердительно качнул подбородком.

— Очень рад, — с показным радушием произнёс я. — Итак, я вас слушаю, товарищи. Что привело вас сюда?

— Если вы из уголовного розыска, то прекрасно всё знаете, — удивилась Цимлянская.

Похоже, она здесь всем заправляла, а бородач и студент — не более, чем группа поддержки.

— Мне бы хотелось услышать детали, — сказал я.

— Я всё расскажу, товарищ сотрудник уголовного розыска. Муж гражданки Быстровой — Александр Быстров оказался скрытой контрой и убийцей, его посадили. На совете товарищества жильцов мы приняли решение, что семье враждебного элемента Советской власти не место в нашем доме, — заученно произнесла Цимлянская. — Общим голосованием было постановлено, что гражданка Быстрова должна освободить незаконно занимаемую жилплощадь. Товарищ Лапин из жилотдела Василеостровского района нас полностью поддержал. Это страшное расточительство — предоставлять жилплощадь врагам и их пособникам, пока другие жильцы нуждаются в улучшении условий. На исполнение решения определено двое суток. Если гражданка Быстрова не подчинится решению товарищества жильцов и жилотдела, мы будем вынуждены прибегнуть к помощи милиции.

— Понятно… Скажите, а кто претендует на квадратные метры гражданки Быстровой?

Цимлянская покраснела.

— У нас есть список лиц, нуждающихся в улучшении условий, — с некоторой запинкой сказала она.

— Простите великодушно, а вы в этот список входите?

— Не понимаю к чему вы клоните, товарищ?

— Вообще-то это вопросы полагается задавать уголовному розыску, а вы, как сознательные граждане, обязаны на них отвечать. А если вы не поняли, что я спросил — могу повторить: кто претендует на жильё семьи Быстровых? — с нажимом произнёс я.

— У нас много тех, кто действительно достоин того, чтобы улучшить жилищное положение, — проговорила Цимлянская.

Группа поддержки закивала.

— И вы, конечно, находитесь среди этих, без сомнения достойных товарищей? — с иронией спросил я.

Цимлянская с вызовом ответила, гордо выпятив безразмерную грудь.

— Да! Как убеждённый сторонник Советской власти, бывший председатель домкомбеда и выбранный всеобщим голосованием в актив жилтоварищества, я вправе съехать с той клетушки, которую занимаю с супругом — между прочим, инвалидом, над вонючим подвалом.

— Другими словами, вы — лицо заинтересованное, — подвёл черту я. — А теперь, пожалуйста, послушайте меня. Да, Александр Быстров в настоящее время арестован, но суда ещё не было, поэтому никто не вправе называть его контрой и убийцей до приговора.

— Вы что, хотите сказать, что наши органы следствия могут ошибаться? Странные у вас какие-то разговорчики для сотрудника уголовного розыска, — взвизгнул Иванов-Сидоров.

— А кто дал вам право заменять собой наш советский суд? — перешёл в атаку я. — На каком основании вы выносите приговор человеку?

— Но… — «Студент» заткнулся, не найдя, что ему сказать.

— Это раз, — продолжил я. — А теперь — два: жилплощадь в вашем доме была выделена через военшколу, преподавателем которой Быстров является до сих пор — с должности, прошу заметить, его не уволили, — этого момента я точно не знал и потому пришлось блефовать. — Поскольку военшкола является учреждением Красной армии, только военное ведомство вправе решать, кто в праве занимать ведомственную жилплощадь. Быть может, вы хотите, чтобы руководство военшколы обратилось лично к товарищу Троцкому?

Упоминание «Льва революции» разом охладило пыл троицы. Однако сдаваться гражданка Цимлянская не собиралась.

— Мы… мы тоже будем обращаться в соответствующие инстанции. Я сегодня же обращусь к товарищу Лапину. Жилотдел во всём разберётся.

— Значит так, — угрожающе насупился я. — Мне кажется, что жилтоварищество в этом доме являет собой очаг мещан и двурушников, которые в действительности хотят нажиться за чужой счёт. И вы правильно заметили насчёт товарища Лапина. Есть смысл обратиться к нему — пусть направит комиссию для ревизии вашей деятельности. Уверен, товарищ Лапин не оставит без внимания сигнал, поступивший из уголовного розыска.

Цимлянская нервно сглотнула. Йес! Мой удар попал в точку! Для коммуналки любая ревизия и проверка — всё равно, что серпом по известному месту. А судя по фактуре этой троицы, нарушений найдут по самое не балуйся. А при желании можно накопать столько, что хватит не на один срок.

— Но мы, в уголовном розыске, не любим размениваться на пустяки, — примирительным тоном заговорил я. — И не станем тревожить и без того занятого товарища Лапина, при условии, что жилтоварищество само разберётся в собственных проблемах и не станет подменять собой наш советский суд. Товарищи, я, надеюсь, ясно изложил свои соображения?

— Да, всё понятно, — кивнула Цимлянская

Но последнее слово всё же оставила за собой — тётка попалась на удивление настырной или чересчур сильно положила глаз на комнату Кати.

— Но, если Быстров окажется за решёткой, мы снова поднимем вопрос о законности занимания жилплощади в нашем доме гражданкой Быстровой. Пойдёмте, товарищи. У нас ещё много дел на сегодня.

Троица вымелась из квартиры. После того, как они убрались, у меня возникло дикое желание распахнуть все окна и проветрить помещение. Не люблю таких людей, хотя это ещё мягко сказано — ненавижу! Само их существование способно отравить жизнь многих.

Сегодня мне удалось разрушить их планы, но они не утихомирятся. Цимлянская заявила об этом открытым текстом. Не побоялась даже моей «ксивы» сотрудника уголовного розыска.

Я вернулся к Кате.

По выражению её глаз, я понял, что она слышала наш разговор.

— Жора, ты… Ты такой…

— Хотела сказать — упрямый, как дедушка и отец? — усмехнулся я. — Знаешь, надо уметь давать сдачи, Катя. В жизни много подлецов, которые хотят проехаться или утвердиться за твой счёт. Если спасуешь перед ними — сожрут.

— Я не смогу так, как ты, — всхлипнула Катя.

— У тебя есть муж. Он постоит за тебя.

— Но его же арестовали! — воскликнула она

— Поэтому я с тобой, сестрёнка. Осталось выцарапать Александра из тюрьмы.

— У тебя всё получится, Жора!

— Мне бы твой оптимизм, сестрёнка! — вздохнул я. — Ты должна понимать: мы выиграли сражение, но не войну. Эти… Цимлянская и двое, что у неё на побегушках, не слезут с тебя, если Сашу не оправдают.

— Ты бы знал, как она меня бесит! — подняла взор к небу Катя.

— Не тебя одну. Уверен, что эта дама сидит в печёнках у большинства жильцов. Да, кто-то обещал накормить меня обедом… Не помнишь, кто это был?

— Помню, — усмехнулась Катя. — У тебя есть полчасика, Жора, пока я вожусь на кухне.

— Если хочешь — могу помочь, — с готовностью вызвался я.

— Нет уж… Пусти мужика на кухню, так он совсем отстранит женщину от плиты. Позволь мне, как хозяйке, накормить моего любимого, но такого голодного брата!

— Замётано, — кивнул я.

Обед сегодня состоял из яичницы с салом. Не знаю, где Катя раздобыла продукты — в магазины мы не заходили. Скорее всего, одолжила у соседей.

Перекусив, стал собираться, спросив у Кати, что за следователь ведёт дело её мужа и где его найти.

Из Катиного объяснения вышло, что далеко идти не придётся. Мне был нужен народный следователь 3-го отделения народного суда Василеостровского района некто Иван Самбур.

Сестра порывалась пойти со мной, но я сказал, чтобы она оставалась дома.

Посмотрим, что ты за фрукт, товарищ Самбур, с чем тебя едят и можно ли с тобой сварить кашу. В прошлом мне обычно удавалось найти общий язык со следаками. Даст бог, получится и здесь.

Смущало то, что со слов Кати этот Самбур над ней издевался. С другой стороны, в её положении всё, что направлено против её мужа, будет выглядеть сплошным издевательством.

В общем, без личной встречи не обойтись. Если нормальный мужик — вопрос порешаем. Если упрётся как баран в новые ворота (бывают и такие), подключим тяжёлую артиллерию в виде рекомендательного письма.

Правда, большой уверенности в том, что питерское угро пойдёт навстречу коллегам из провинции, нет, но глупо не использовать эту возможность.

Как действовать, если не сработают оба варианта, я пока даже не предполагал. Как говорила мама: «будет день — будет пища». Слышал, что эта фраза родилась из молитвы «Отче наш» — «Хлеб наш насущный, даждь нам днесь».

В общем, ввяжемся в драку, а там будет видно.

С такими мыслями я и отправился искать этот самый народный суд Василеостровского района.

Глава 10

Суд располагался в трёхэтажном здании с унылым фасадом, лишённым даже малейшего намёка на украшения, если не считать небольшого балкончика, нависшего прямо над входом, и треугольной надстройки на крыше. Обычное присутственное место.

Коричневая дверь распахнулась перед моим носом, выпустив на улицу вереницу людей, в которой безошибочно угадывались представители разных сословий: от «бывших» до революционных матросов.

Дождавшись, когда выйдет последний в этой почти бесконечной цепочке, я зашёл внутрь.

— Вам куда? — сразу среагировал дежурный.

— Мне к следователю Самбуру. Подскажите, как его найти.

— Второй этаж, направо — на двери будет табличка.

— Спасибо.

Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь и, постучав, открыл.

В просторном кабинете никого не было, кроме женщины, которая с отсутствующим выражением на лице, курила папироску.

— Гражданин, вы по какому вопросу? — равнодушным тоном спросила она.

— Я к следователю Самбуру.

— Побудьте в коридоре. У товарища Самбура пока заседание в суде. Он примет вас сразу, как освободится.

— Благодарю вас.

Я снова вернулся в коридор и сел на ряд стульев, приставленных у дверей. Жуть как не люблю оказываться в качестве просителя.

Ждать пришлось не меньше часа, пока коридор не заполнился толпой возбуждённых людей: очевидно, заседание закончилось, присутствующие на суде расходились.

К кабинету не спеша продвигались двое: высокий парень с тощей шей, торчавшей из воротника гимнастёрки, и опавшими щеками на слегка вытянутом лошадином лице — как говорится: кожа да кости, и мужчина лет сорока пяти, плотно сбитый, коренастый, с пухлой папкой в руках.

Они остановились напротив меня, и я невольно стал свидетелем их горячего разговора.

— Знаешь, Ваня, я всё понимаю, кроме одного! — жестикулируя говорил коренастый. — Как можно настолько не уважать суд, чтобы загаживать помещение окурками и плевками, сидеть во время заседания в шапках, на глазах у всех сворачивать цигарки и курить?! В голове не укладывается…

Собеседник кивнул.

— Знаешь, после того, как обвиняемый закричал «Это не суд, а кумедь, плевать я хочу на вас», прямо руки зачесались — достать наган и кокнуть гада прямо в суде! Распустили мы обывателя, Гриша, слов нет!

— Я тут на днях был на выездной сессии ревтрибунала — так его зачем-то в местном гостеатре устроили. Представляешь: темнота, ничего не видно, суд заседает на сцене — единственный источник света — полузаваленное чем-то окно. Зрителю, смотрящему на суд видны криво поднятый занавес, суфлёрская будка, висящие на потолке декорации и где-то в глубине сцены, маленький столик и за ним три смертных фигуры, а вернее — тени. Обвиняемые, защита, обвинители — сидят на скамьях вместе с публикой, которая привыкла в этом здании смотреть всякие «комедии». Весь театр наполнен табачным дымом… Курят, не переставая, члены трибунала, обвинители и защитники, смолят обвиняемые… Люди не проникаются серьёзностью момента, полагают, что всё это какой-то фарс, дешёвый водевиль!

— Ты так красиво расписал всё, — хмыкнул Иван — скорее всего, тот самый следователь Самбур. — Тебе бы статью в наш еженедельник написать.

— Так я и напишу! — горячась, воскликнул коренастый. — Сегодня же напишу и отправлю в редакцию «Советской юстиции», Ну, а напечатают или нет… вопрос совести товарищей из газеты. Но превращать в балаган наш суд — не могу и не позволю! Душа болит.

— Ладно, бывай! — Иван пожал коренастому руку. — А со статьёй не затягивай. Надо бить всякую сволочь и делом и печатным словом!

Его взгляд упал на меня.

— Товарищ, вы ко мне?

— Если вы следователь Самбур, то к вам, — поднялся я.

— Да, это я. Заходите, — коротко бросил он.

Мне сразу не понравилась откровенная неприязнь, с которой следователь смотрел на меня. Совершенно непонятно, чем она была вызвана — виделись мы впервые в жизни, да и цели своего визита я ещё не сообщил.

Женщина в кабинете оживилась. Курить она закончила и теперь что-то записывала в прошнурованную тетрадь.

— Как всё прошло, Ваня? — подняла голову она.

— Нормально, Раиса. Вломили контре по первое число. Суд принял сторону обвинения, — с некоторым злорадством сказал следователь.

От интонации в его голосе веяло чем-то нехорошим, я интуитивно почувствовал, что разговор у нас не склеится. Хороший опер такие вещи улавливает на ходу. Хватило секунды, чтобы считать на кого я нарвался.

Зря я начал с него, очень зря. Передо мной был яркий типаж упёртого фанатика, который не способен рассматривать иные точки зрения, кроме собственной.

Жаль, время невозможно обратить вспять. Но раз уж я здесь, отступать было поздно.

— Присаживайтесь, — пригласил следователь.

Я сел напротив его стола.

— Так по какому вы вопросу, гражданин? — вроде буднично спросил следователь, но потому, что меня не назвали товарищем, было ясно — у Самбура имелось какое-то предубеждение на мой счёт.

Только непонятно, чем оно вызвано…

— Я насчёт уголовного дела в отношении Александра Быстрова, — произнёс я.

— Ну и? — откинулся на спинку стула Самбур.

Он явно напрягся и был взведён как пружина в часах.

— Дело в том, что я прихожусь Александру родственником. Он — свояк, муж моей сестры — Екатерины Быстровой, — всё сильнее понимая, что влипаю по полной, сказал я.

Теперь во взгляде Самбура появилось плохо скрытое презрение.

— Свояк значит… Ну-ну. Тогда у меня для вас плохие новости: дело практически закончено, остались небольшие формальности. Через пару дней отправлю его в суд.

— То есть вы считаете, что Александр — убийца?

— Убийца он или нет — определит суд, — брезгливо, сквозь зубы, бросил следователь.

— Но лично у вас никаких сомнений на этот счёт нет?

— Знаете что — гражданин… Не знаю, с какой целью вы сюда явились и что вынюхиваете, но я начинаю думать, что здесь попахивает какой-то провокацией. Если вы в сию же секунду отсюда не уберётесь, я вызову милицию и распоряжусь задержать вас до выяснения обстоятельств, — Самбура аж затрясло.

— Может не стоит так кипятиться, товарищ следователь, — устало произнёс я.

— Какой я тебе — товарищ! — вспыхнул тот.

— Ваня! — окликнула его Раиса, но Самбур ожёг её недовольным взглядом.

— Не вмешивайся, Рая! Никогда не позволю всякой контре — явной или скрытой, звать себя товарищем. Валите из моего кабинета, гражданин хороший, и не вздумайте больше подгребать сюда. Приговор над вашим родственничком узнаете из суда. Надеюсь, впаяют ему по полной! — разошёлся следователь.

Завёлся он не на шутку. Теперь всё стало ясно как днём — каши с товарищем Самбуром у нас не получится, только прогорклое варево. Даже если достану удостоверение и начну убеждать, что свой — только сильнее раззадорю этого долбаного фанатика.

Очень хотелось бросить ему в ответ что-то обидное, ткнуть носом в его же собственное дерьмо, но, боюсь, этим я лишь наврежу Александру. При желании следак может конкретно подгадить. Даже если кажется, что хуже некуда, выясняется, что дна у ситуации нет.

— Я вас понял, гражданин следователь. Не надо никакой милиции, я сам уйду, — поднялся я с места. — Приношу свои извинения, если был неправильно понят.

— Валите отсюда, гражданин! Валите быстрее! — процедил Самбур.

— Действительно, — спохватилась Раиса. — Вам нужно побыстрее покинуть кабинет. Давайте, я вас провожу.

— Да я вроде сам найду дорогу… — произнёс я, но Раиса уже подхватила меня за локоть и практически вытолкала из кабинета, выйдя вместе со мной за дверь.

Там она приблизилась ко мне и прошипела:

— Вы что — с ума сошли?

— А в чём дело? — не понял я. — Я сделал что-то не так?

— Вы всё сделали не так! — устало вздохнула Раиса. — Зачем явились к Самбуру в таком виде?

— А чем плох мой вид? — Я окинул взором костюм, в который переоделся у Кати.

— Вы одеты как «бывший», а Ваня терпеть не может нэпачей и вообще всё, что связано со старым режимом.

— По-моему, по одёжке только встречают, — заметил я.

— Как вам сказать… Понимаете, Иван — он ведь не всегда был таким. Просто когда-то его поймали колчаковцы — выдал какой-то профессор, из сочувствующей белым интеллигенции. Ваню пытали, пытали зверски — у него на теле живого места нет. А потом повели на расстрел. Только ему повезло — его ранило, но колчаковцы решили, что он мёртв и бросили его тело к вырытую яму, где лежали трупы, десятки трупов других замученных и истерзанных людей. Иван выжил каким-то чудом. Он — хороший человек, добрый, умный, понимающий — вот только с тех пор у него в мозгу пунктик на контру, — заговорила Раиса, и по её тону и словам я понял, что она любит Самбура.

— А я, значит, одет как буржуй и потому похож на контру, — покачал головой я.

— Да, — подтвердила Раиса. — К тому же вы заговорили о деле Быстрова, вашего родственника. Он ведь в прошлом белый офицер, стрелял и пытал таких, как Ваня. Так что ничего другого от Ивана вы бы никогда не услышали…

— Мне очень жаль, что у вас с Иваном сложилось такое неправильное мнение обо мне, — вздохнул я. — Попробую кое-что прояснить. На мне сейчас костюм с чужого плеча — мои вещи, к сожалению, промокли до нитки, пришлось позаимствовать кое-что из гардероба свояка. Ну, а сам я — в некотором роде ваш коллега, работаю в уголовном розыске, только не в Петрограде. — Я достал удостоверение и показал его Раисе. — Вот, пожалуйста.

Та внимательно изучила его.

— Убедились, что я не вру?

Она кивнула.

Я убрал корочки в карман.

— Если с Иваном у нас разговор не сложился и, так понимаю, вряд ли теперь сложится — может вы сумеете мне помочь, товарищ Раиса?

Глава 11

Нормальный опер умеет, когда нужно, включать обаяние, однако товарищ Раиса была влюблена в следователя Самбура, а любящая женщина — прочнее каменной стены и устоит против любых мужских чар. Так что мне обломилось сразу.

— Товарищ Быстров, мне нечего добавить к тому, что я уже сказала, — сухо произнесла она.

Поняв, что ловить здесь нечего, я распрощался и покинул здание суда.

Может, пойти в прокуратуру и накатать на этого следака телегу? Так мол и так — ведёт себя грубо, в каждом прилично одетом человеке видит контру, склонен к поспешным выводам и решениям.

Ну и кому после этой кляузы станет лучше? Самому ведь будет противно, ненавижу доносы и сутяжничество. И вообще: доносчику первый кнут! По-моему, вполне справедливо, особенно в таких ситуациях.

Даже если заменят Самбура на кого-то другого — где гарантия, что новый следователь встретит меня с распростёртыми объятиями как самого дорогого человека на свете?

Я бы на его месте сделал всё, чтобы мне же по итогам и прилетело, грамотных способов предостаточно.

Нет, жалобы — не наш путь.

Тогда вариант номер два — идём по линии коллег из петроградского уголовного розыска.

Я снова сел на трамвай и поехал на проспект Рошаля, дом 8, где располагалось Управление Петроградской губернской советской рабоче-крестьянской милиции и отделение уголовного розыска.

Табличка прямо у входа в здание гласила, что мне нужно подняться на третий этаж.

— Вы к кому, товарищ? Прошу предъявить документы, — невысокий, аккуратного вида дежурный отвлёкся от лежавших перед ним формуляров.

Я показал удостоверение.

— Быстров Георгий Олегович, сотрудник уголовного розыска… Чем могу помочь?

— Мне бы товарища Ветрова.

— Придётся обождать. Все на задании, — извиняющимся тоном произнёс дежурный.

— Не вопрос, подожду.

Я покорно сел на предложенный стул. Было наивно думать, что всё получится легко и сразу. Обидно, конечно, тратить время на тупое ожидание, но что поделаешь…

Часа через полтора показалась первая партия горячо возбуждённых людей в штатском. Захлопали двери в кабинетах, раздались шумные разговоры — судя по интонациям операция прошла успешно, преступники задержаны.

Я приподнялся.

Дежурный заметил мои действия и отрицательно покачал головой: Ветров ещё не появился.

Я разочарованно сел. Опять нужно ждать, да и найдётся ли свободное время для меня у такого занятого человека, как инспектор 3-й бригады уголовного розыска. Насколько я помнил из лекций по истории советской милиции, потом бригаде присвоят первый порядковый номер, и сейчас в ней работают не просто толковые сыщики — а физически сильные и крепкие молодые люди, профи экстра-класса, универсалы, совмещающие должностные обязанности опера и бойца СОБР моего времени.

А командовать такими должен волкодав из волкодавов, тем более, если он лично выезжает на задержания, где вряд ли раздаёт своим орлам ЦУ по рации.

Стоило только этому человеку войти, я сразу понял — это он: крепкий, с поджарой, но при этом атлетической фигурой, плечистый, с волевым и решительным лицом.

— Товарищ Ветров, это к вам, — обратился к нему дежурный, показав в мою сторону.

Я тут же вскочил и подошёл к Ветрову.

Тот посмотрел на меня без особого удивления, скорее даже с какой-то усталостью: видимо, привык, что часто обращаются с просьбами.

Я показал ему удостоверение.

— Вы к нам в командировку? Странно, мне ничего не говорили, — недоумённо произнёс инспектор.

— По личному вопросу, товарищ Ветров.

— По личному? — нахмурился он. — Хорошо, давайте пройдём в мой кабинет. Там и поговорим.

Он бросил взгляд на циферблат ручных часов.

— Минут пять у меня есть. Уложитесь, товарищ Быстров?

— Постараюсь, — пообещал я.

Мы вошли в его кабинет. Он снял с себя мокрый плащ.

— Слушаю вас…

— Для начала, пожалуйста, прочтите, — я протянул ему письмо от Смушко.

Ветров пробежался глазами по неровным чернильным строчкам на бумаге.

— Ваш начальник очень хорошо отзывается о вас. Пишет, что вы — лучший его сотрудник, — произнёс он, когда дочитал. — Раньше он слов на ветер не бросал. Надеюсь, и сейчас не изменился.

Я смущённо улыбнулся.

— Я понял из письма, что у вас, вернее, у вашего родственника серьёзные неприятности.

— Да, товарищ Ветров. Муж моей сестры Александр Быстров обвиняется в убийстве.

— К сожалению, не припоминаю такого дела. Очевидно, его расследовали, не привлекая мою бригаду. А что — есть основания предполагать, что ваш родственник не виноват?

— Не знаю, товарищ Ветров. Я пытался поговорить со следователем, но разговор сразу зашёл в тупик.

— Как сотрудник уголовного розыска вы должны отдавать себе отчёт, что существует такое понятие, как тайна следствия, и следователь не то что не обязан, он не имеет права посвящать никого из посторонних в ход уголовного дела, — пригвоздил меня тяжёлым взглядом к полу Ветров.

— Я ни в коем случае не хочу обвинять следователя. Но, если есть хотя бы ничтожная вероятность ошибки в его выводах, хотелось бы исправить, пока не пострадал невиновный.

— Кто занимается делом вашего родственника?

— Следователь Самбур.

— Тогда ясно, почему у вас не заладился разговор, — усмехнулся Ветров.

— Мне тоже, — вздохнул я.

— Самбур — хороший следователь, настоящий бульдог — если вцепится, никогда не разожмёт челюсти. За это его и ценят на службе.

— В моего родственника он вцепился мёртвой хваткой.

— И другие варианты, значит, не рассматривает?

— Увы.

— Вы, конечно, понимаете, что народные следователи — лица юридически и процессуально независимые от милиции и уголовного розыска…

— Безусловно, — напряжённо подтвердил я, ещё не догадываясь к чему клонит Ветров.

Следуя этой логике он мог смело послать меня в известном направлении. Письмо — письмом, но к чему заморачиваться чужими проблемами, да ещё и вторгаться в такую тонкую сферу, как взаимодействие между органами государственной власти?

— Если я позвоню лично товарищу следователю или попробую достучаться через его же начальство, могу вас заверить — он заартачится и будет формально прав на все сто. Характер Самбура я успел изучить досконально, так можете мне поверить на слово.

— То есть без вариантов? — загрустил я.

— Но и хорошего отношения между людьми никто ещё не отменял, — подмигнул Ветров. — Есть у меня один сотрудник, у которого со следователем Самбуром полное взаимопонимание. Думаю, он поможет.

Я облегчённо вздохнул. Если всё обстоит именно так, как говорит Ветров — ситуация не безнадёжна.

— Пойдёмте, я вас сведу, — сказал Ветров.

Мы зашли в соседний кабинет. Там парочка совсем ещё молодых ребят — каждому не дашь больше двадцати-двадцати пяти, наседали на цыганистого вида мужичка, который сидел на табурете. По затравленным глазам того чувствовалось, что допрашиваемый сейчас ищет пятый угол и никак не может его найти.

— Ну как? — спросил Ветров.

— Запирается, товарищ инспектор. Говоришь — говоришь человеку, а он не понимает, что игрой в молчанку делает себе только хуже, — откликнулся невысокий парень с правильными чертами лица.

Его волосы были тщательно причёсаны, а в облике чувствовалась некоторая франтоватость.

— Ну ты своего добьёшься, — улыбнулся Ветров и представил меня «франту». — Знакомься, это товарищ Быстров. Наш коллега, только из провинции.

В его устах это слово не имело негативного оттенка, обычная констатация факта и только.

— Сергей Кондратьев, — деловито произнёс парень, пожимая мою руку.

— Тот самый? — невольно вырвалось у меня.

Любой, кто читал «Повесть об уголовном розыске» Гелия Трофимовича Рябова или смотрел старый шикарный советский телефильм «Рождённая революцией», должен был понять мои чувства. Да и как иначе — я только что пожал руку главному герою этих легендарных произведений.

И пусть там Кондратьева называют Николаем, нет, наверное, такого оперативника, который бы не слышал о прототипе этого вне всяких сомнений выдающегося человека!

Передо мной стояла живая легенда уголовного розыска — Сергей Иванович Кондратьев.

Внешне он совершенно не походил на игравшего его роль артиста Евгения Жарикова. Тот был крепок и коренаст, Сергей — скорее тонкокостный и худощавый. У Жарикова роскошная густая шевелюра, у Кондратьева аккуратно причёсанные жидкие волосы и залысины по бокам, да и само лицо, несмотря на определённую правильность, скорее мальчишеское. Но это скорее всего потому, что сейчас Сергею Ивановичу ещё не исполнилось двадцать пять.

— Что значит — тот самый? — удивлённо вскинул бровь он. — Откуда вы про меня слышали?

— Мой начальник, товарищ Смушко, о вас рассказывал. А ему в свою очередь рассказывал товарищ Ветров, — кое-как выкрутился я, не сводя с человека-легенды восхищённого взгляда.

— Страшно подумать, что обо мне понарассказывал мой начальник, — фыркнул Кондратьев.

Ветров улыбнулся.

— Вижу, вы споётесь, товарищи. В общем, Сергей, надо помочь товарищу Быстрову.

— Георгию… Можно просто — Жора, — добавил я. — И давайте сразу на ты.

— Тогда оставляю вас, — Инспектор вышел.

— Говори, с чем пожаловал, Жора, — сразу взял быка за рога Кондратьев.

Я кивнул на цыганистого типа.

— А, этот… Ничего, Ваня Бодунов его расколет, — успокоил Сергей. — А ты не жмись, мы, как понимаешь, все свои. Идёт война и сидим мы с тобой в одном окопе.

В этот момент зазвонил телефон, установленный в кабинете. Кондратьев снял трубку, чему-то про себя улыбнулся и, коротко ответив «Жив», положил на место.

— Жена звонит, беспокоится, — слегка виновато пояснил он.

Я понимающе кивнул. Та самая Маша, которую зачем-то убили в книге и в кино. На самом деле она надолго пережила мужа.

— Слышал, что у вас тут весело… — протянул я.

— Да и у вас, думаю, не иначе, — без особой радости сказал Кондратьев. — Ну, чем помочь-то?

— Дело в том, — начал я, но тут в наш разговор вклинился напарник Кондратьева — Бодунов:

— Серёга, бросай всё. Цыган раскололся. Теперь мы знаем, где ховается Сеня Борщ.

— Он там один? — напрягся Кондратьев.

— Не знаю я, граждане начальники. Может один, а может и нет. Он мне не докладывался, — заканючил Цыган.

— Все наши на выезде, — покачал головой Кондратьев. — Вдвоём Борща брать рискованно. Он калач тёртый, если не обложишь как медведя в берлоге — уйдёт.

— Почему вдвоём? — спросил я.

Кондратьев и Бодунов недоумённо посмотрели в мою сторону.

— Втроём, — улыбнулся я.

Глава 12

— Товарищ, вы уверены? — спросил Бодунов. — Мы ведь не в бирюльки идём играть.

— Давайте без лишних вопросов, — сказал я. — Не первый год замужем.

— Отлично! — обрадовался Кондратьев. — У тебя оружие есть?

— Обижаешь! — Я продемонстрировал «Смит-Вессон».

— Патроны?

— Есть маленько. Но если ещё отсыплете — возражать не буду, — раскатал губу я, но был зверски обломан в лучших чувствах.

— Тут, брат, я тебе не помощник. У нас в угрозыске всё больше с «Кольтами» ходят. Это милиция револьверы таскает, — Кондратьев показал свой увесистый пистолет.

Бодунов достал такой же.

— Ладно, — вздохнул я. — Воюю своими. Вы мне хоть покажите карточку этого Борща, если есть, конечно. Я ведь в глаза его не видел.

— Это запросто, — заверил Кондратьев. — Момент!

Он достал из выдвижного ящика стола несколько фотографий, покопался в них и показал одну мне. На ней был изображён угрюмого вида мужик с характерным лицом, про которое принято говорить, что оно, дескать, не обезображено признаками интеллекта.

— Вон, любуйся. Физиономия словно иллюстрация теории Ломброзо. Ночью приснится — не отмашешься. Убийца первостатейный. Хотя я тебе вот что скажу из личного опыта, товарищ Быстров: врёт этот Ломброзо, как сивый мерин. Преступники — они разные бывают. С иных картины писать можно. Да и этот Борщ — не такой тупой, каким по карточке кажется. Нагляделся?

— Ага. Запомнил, — подтвердил я. — Встречу — не перепутаю.

— Тогда собираемся.

Сдав Цыгана конвоиру, мы поспешили на улицу.

— Далеко добираться? — поинтересовался я.

— Да рукой подать, — начал отвечать Кондратьев и сразу спохватился:

— Стоп, ты всё равно город не знаешь. Но не переживай, долетим с ветерком. Для таких срочных выездов товарищ Петржак — начальник угро — велел держать специальное авто.

В легковой автомобиль почти на ходу запрыгнул ещё один сотрудник.

— Уф, еле успел, — вытирая пот со лба сказал он. — Ветров сказал, что вы едете Борща брать, а я как раз освободился.

— Товарищ Шуляк, — коротко представил его Кондратьев. — А это товарищ Быстров — наш добровольный помощник.

Мы обменялись рукопожатиями.

Машина вылетела на Невский — если быть точнее, сейчас он носил название Проспекта 25-го октября, вот только вывески на домах ещё не сменили. Да что говорить про обычные дома, если даже на здании губернского уголовного розыска всё ещё висела табличка с адресом «Адмиралтейский проспект, дом 8».

— Гони, Федя, гони! — нетерпеливо произнёс Кондратьев.

— Я и так выжимаю из «Фиата» последние соки! — сразу отозвался водитель. — Куда сильнее-то!

Внезапно на тёмном перекрёстке откуда-то сбоку вылетел грузовик. Мелькнула открытая кабина, дощатый борт кузова. Шофёр явно не видел нас, машина шла наперерез нашей.

— Твою мать! — заорал Федя, выкручивая руль.

Но было уже поздно.

«Фиат» на большой скорости впечатался в борт грузовика. Раздался треск, звон, визг тормозов, меня перебросило с заднего сидения на водительское, а Кондратьева словно катапультировало — он кубарем перелетел через капот и исчез где-то впереди.

Я с трудом приподнялся, башка кружилась, в ушах звенело, во рту чувствовался привкус крови — кажется, разбил губу.

— Серёга, где Серёга? — крикнул Бодунов.

Он чудом удержался на своём месте, наверное, успел за что-то схватиться перед ударом.

Я слабо махнул рукой.

— Где-то там. Сейчас проверю.

Появился насмерть перепуганный водитель грузовика — в кепке, стёганной телогрейке.

— Мужики, все живы? — простуженно просипел он.

— Ты чего творишь, сучёныш! — накинулся на него наш водитель — Федя. — Тебя, сволочь этакую, не учили на дорогу смотреть?! Да если из-за тебя, гад, люди погибли — я ведь лично на месте шлёпну, как контру!

— Вы что?! — Шофёр попятился. — Я ж не нарочно!

Федя начал крыть его трёхэтажными матами.

Под его громогласную ругань я наконец выбрался из автомобиля и обнаружил Кондратьева. Будущая легенда советского сыска сидела на земле, рядом лежала слетевшая при аварии с головы кепка.

— Ты как? — спросил я.

— Ещё не понял, — признался он. — Такое чувство будто рядом снаряд от трёхдюймовки жахнул. Ощущения непередаваемые.

— Встать можешь?

— Отчего же не смочь? Смогу. — Он резво вскочил на ноги, затем нагнулся, поднял с земли кепку и, стряхнув с неё грязь, снова нахлобучил на голову.

Потом с сожалением оглядел изгвазданный костюм.

— Даже не знаю, как теперь жене на глаза показаться… Видок, наверное, хуже босяцкого.

— Главное, что живой, — успокоил его я.

— Это верно, — усмехнулся он.

ДТП — оно и в начале двадцатого века — ДТП, то есть ничего хорошего. Из позитивного было разве то, что самой пострадавшей стороной оказался несчастный «Фиат» уголовного розыска. Со слов Феди чинить её будут долго и мучительно: главной проблемой было отсутствие запчастей.

Сам водитель и пассажиры, конечно, пострадали, но дальше синяков и ушибов не зашло, хотя показаться врачу необходимо — тем более мне, я ведь ещё не вылечил руку. Кровь на повязке не выступила — хоть тут повезло.

Как часто бывает после таких событий, все были взбудоражены и переполнены адреналином просто под завязку.

Скажи кому, что попаду в аварию, устроенную на перекрёстке двумя допотопными авто — не поверят. Хотя, сама по себе история с моим переносом — невероятнее некуда. Так что удивляться нечему.

Фёдю пришлось оставить на месте происшествия, а мы вчетвером отправились к хате, на которой скрывался Борщ, пешочком.

По пути я расспросил Кондратьева, чем же знаменит этот самый Сеня Борщ.

— Та ещё сволочь, — пояснил Сергей. — Раньше был карманным вором, потом переквалифицировался в налётчика. Очень дерзкий и наглый, жизнь человеческая для него копейка — убьёт и даже не поморщится.

— С психикой у него вообще плохо, — подхватил Шуляк. — Представляешь, зимой людей на морозе раздевал догола в подворотне и холодной водой обливал, чтобы те, значит, совсем околели. Не лень с собой было ведра таскать! Мы как-то его из-за ведра этого чуть не поймали — мужика одного вечером на улице приметили: смотрим — вроде под описание подходит, вёдра на коромысле куда-то прёт. Мы его тормознули: мол, документики покажите, гражданин хороший, а он шпалер достал и ну палить!

— Ушёл? — спросил я.

— Ушёл, — вздохнул Шуляк. — Потом ещё три раза засады устраивали на него: наколочки вроде были верные и действовали аккуратно, а поди ж ты — угрём выскальзывал. Про него байки ходят, что заговорённый, мол, бабка какая-то нашептала да так крепко, что не подступиться ни с какой стороны, но это всё, конечно, тёмные предрассудки… Не верят у нас в это.

— Ну, кто не верит, а кто, говорят, эту самую бабку-то и искал, — подмигнул Кондратьев.

Шуляк смутился:

— Так я это… думал, что найду старую ведьму — она много должна про Борща знать! Дожму как положено и на душегуба выйду.

— С агентурой надо лучше работать, — бросил Бодунов. — Если бы нам не помогли его дружка Цыгана взять, искали бы мы Борща до самой победы мировой революции.

— Не, год это, конечно, долго, — сказал Шуляк, а мне стало немного смешно от святой наивности этого явно хорошего человека.

Хотя… его можно понять, именно сейчас всем казалось, что ещё немного, чуток поднажать и вот оно — счастье для всех. И в чём-то это даже здорово: идти вперёд и видеть такую ясную и чёткую перспективу.

— Так, а ну тихо! — сказал Кондратьев. — Почти на месте.

Мы подошли к неприметному дому. Он казался тёмным и вымершим, лишь окна на первом этаже были подозрительно освещены. Из приоткрытых форточек доносился женский смех и отголоски чьих-то разговоров.

— Это шалман… Кабак то есть, — пояснил Кондратьев, заметив недоумение у меня на лице. — Держит его какой-то китаец. Прежде в подозрительных делах замечен не был, так что мы его не трогали, да теперь, видно, черёд пришёл.

— Сколько тут входов и выходов? — сразу спросил я.

— Много, — безрадостно отозвался Сергей. — И парадный, и чёрный, ещё и потайной наверняка имеется — тут публика осторожная. Если приспичит, так и из окна сигануть можно — этаж-то первый, не разобьёшься. А нас только четверо — хоть разорвись.

— Надо будет — разорвёмся, — откликнулся Шуляк с преувеличенным оптимизмом.

— Ну-ну, — хмыкнул Кондратьев.

— Делаем так, — стал распоряжаться Бодунов, — раз уж нас мало идём все сразу и нахрапом, чтобы никто не успел поднять панику. На перекрытие входов и выходов людей у нас нет, распылять силы нельзя — поэтому от быстроты и слаженности наших действий зависит успех операции. Помните, что наша главная цель — Борщ. Если и уйдёт какая рыбёшка помельче — хрен с ним, выудим в другой раз. Но этого душегуба мы обязаны арестовать именно сегодня. Будет отстреливаться — кончайте без сожаления. Оно может и к лучшему будет. Он всё равно одиночка, сдавать ему некого. Вопросы есть? — спросил он и сам же ответил:

— Вопросов нет.

Мне стало грустно: тщательно организованной нашу операцию точно не назовёшь. Тут по-хорошему надо перекрывать даже не дом — квартал, да так, чтобы ни одна сволочь не проскочила, но что поделать, если против нас играет всё: и нехватка людей и пресловутый фактор времени. Да и вообще, в жизни гладко бывает только на бумаге. А вот овраги — так на каждом шагу.

Однако азарт постепенно взял своё. Играем тем, что есть. Авось, среди карт, что нам сдали, найдутся и козыри.

— Готовы, товарищи? — внимательно посмотрел на нас Бодунов.

— Готовы, — вразнобой ответили мы.

— Тогда оружие к бою! Мы идём! — И он первым направился к двери.

Глава 13

— Кто? — спросил сиплый голос за дверью.

— Не узнаёшь? — притворно удивился Бодунов. — Это я, Цыган!

— Не узнаю, — ответил сиплый. — Слово говори.

— Четыре сбоку — ваших нет, — назвал кодовую фразу Бодунов.

Дверь отворилась.

— Входи, Цыган! Только быстрее — холода напустишь.

Мы ворвались внутрь. Бодунов приставил ствол к горлу сиплого, который на своё горе открыл нам дверь.

— Только пикни — пулю всажу. Если понял — кивни.

Порядком сдрейфивший бандит кивнул.

— Я тебе задам один простой вопрос, а ты ответишь на него шёпотом. Шёпотом! — угрожающе произнёс Бодунов.

— Как скажешь! — действительно, прошептал сиплый.

Бодунов успокоился и спросил уже не так грозно:

— Где Борщ?

— Какой борщ? У нас тут отродясь борща не варили, — забормотал бандюган, но, судя по тому, как забегали его глазки, вопрос он прекрасно понял.

— Ты мне тут дурочку не строй! — Бодунов надавил пистолетом сильнее. — Уголовный розыск.

— А-а-а, — понимающе протянул сиплый. — Что же вы сразу-то не сказали…

И тут же заорал на весь дом:

— Атас! Легавые!

— Вот урод! — Бодунов отправил его в отключку, вырубив ударом пистолета по голове.

Предупреждение сиплого не дало нам времени на раскачку.

— Быстров — твои комнаты справа, Шуляк — слева, я контролирую переднее направление, Сергей, берёшь на себя тыл — распорядился Бодунов. — Погнали, мужики!

Мы ринулись вперёд.

Удар ногой в дверь, цепочку вырывает с «мясом». На кровати двое: дебелая бабища лет сорока лицом, побитым оспинами, под ней кавалер, которого я не вижу за её широкой, как у грузчика, спиной.

Отталкиваю проститутку, разглядываю «кавалера». Совсем ещё пацан — навскидку лет пятнадцать-шестнадцать. Физиономия какая-то отсутствующая и вряд ли от плотских утех с перезрелой «красоткой»: парниша явный наркоман, на прикроватной тумбочке две подозрительных дорожки — видимо, не успели «донюхать».

— Ты что?! — визжит проститутка.

Он хочет расцарапать мне лицо. Перед глазами мелькают грязные обкусанные ногти. Дотянется — заражение крови гарантировано.

До сих пор не научился бить женщин, хотя назвать это женщиной — язык не поворачивается. Прежде как-то обходилось, может, и сейчас повезёт?

Тычу револьвером перед её носом. Вид огнестрельного оружия действует на проститутку отрезвляюще. Она сразу убирает от меня когти (другого термина не подобрать) и забивается в угол, откуда смотрит взглядом затравленной кошки. Больше не шипит и то ладно.

— Сиди тихо! — приказываю я. — Ты мне не нужна.

За следующей дверью улов не лучше — только на сей раз двое в стельку пьяных и потому абсолютно невменяемых мужчин (подтверждение — гора пустых бутылок на полу, в кружках плещется мутная жидкость — резкий запах сивухи выедает глаза. Воняет эта дрянь хуже ацетона).

На меня — ноль внимания, фунт презрения, да и откуда же взяться этому вниманию, если эти несознательные граждане дрыхнут как сурки.

Ни тот, ни другой «клиенты» на Борща ни капли не похожи, но у обоих есть оружие. А вот это уже не шутки, мирный обыватель в кабаки с пистолетами не ходит.

Я извлекаю «шпалеры» из карманов их пиджаков и забираю себе. Пока как трофеи, но, вполне возможно, переквалифицирую с помощью новых друзей из петроградского угрозыска в улики.

Взгляд цепляется на выгравированную надпись на стволе «браунинга», который находился у мужика, что постарше, — «Лихому комбригу тов. Ракитину от комполитсостава дивизии».

О-как! Оружие наградное, а этот пьянчужка никак не похож на комбрига. Важный момент, сообщу нашим.

Больше дверей по моей стороне в коридоре нет.

В буфете съёжившийся и пожелтевший ещё сильнее узкоглазый старик, наверное, тот самый китаец. Его руки подняты, он что-то лепечет на непонятном языке. В словесной каше мелькают фразы типа «суньхунь чай, вынь сухим», но ясности они не добавляют.

— Ты, сука, на русском говори! — наседает на него Бодунов.

Китаец растерянно трясёт седой башкой.

Какой-то человек вылетает из подсобного помещения, бросается в биллиардную комнату за спиной китайца, успев выстрелить на бегу. Дверь тут же захлопывается, как только бандит оказывается внутри.

Пуля прошивает бывшего жителя Поднебесной, который так и не нашёл счастья в стране советов. Вторая раскалывает какой-то графин на полке. Брызги и стёкла по всем сторонам.

— Ах ты, бл…! — Бодунов, которого по сути прикрыло тела китайца, кидается вслед за стрелявшим.

Мы с Сергеем сразу за ним.

Я успеваю оттолкнуть не на шутку разошедшегося Ивана. Он отлетает к стене и бросает на меня злой взгляд.

— Стой, я первым! — кричу я.

Нельзя поддаваться эмоциям и вот так, безрассудно кидаться в комнату, где засел вооружённый бандит. С Ивана хватило бы «нарисоваться» во весь рост и стать лёгкой жертвой.

Нет уж, парни, пока я с вами — ненужным жертвам не бывать.

Подкрадываюсь, вжавшись к стенке, подойдя к биллиардной, резко бью ногой по двери:

— Хек!

И тут же подаюсь назад.

В ответ бахает выстрел, но преступник запоздал, кроме того, я убедился, что он не прячется за дверями, а находится где-то глубоко в помещении.

Эх, сюда бы группу захвата, экипированных молодцов со штурмовыми автоматами наперевес, в идеале парочку светошумовых гранат — тогда бы засевший в биллиардной гадёныш уже давно бы просил пощады.

Размечтался…

Не люблю скакать блохой, но придётся.

Влетаю в комнату перекатом, успевая зафиксировать взглядом, где находится «цель» — бандит находится примерно там, как мне показалось после его выстрела: где-то врайоне окна. Вместо того, чтобы вынести его вместе с окном и рамой, завозился, замешкался, вскрывая покрытый кучей слоёв краски шпингалет.

Преступник «зевнул» мой кувырок, нажал на спусковой крючок, когда я уже не был на линии огня.

Зато я «зевать» не собираюсь.

Бабах! Мой выстрел угодил ему в ногу. Бандит упал, я в мгновение ока поднырнул к нему, пинком выбив оружие из руки, и направил на него револьвер.

— Лежать, сука! Мужики, я его взял!

На мой голос появились остальные. Борщ успел обзавестись жиденькой бородкой, но не узнать его было трудно. Всё та же угрюмая морда и налитые ненавистью глаза.

Даже сейчас, вместо того, чтобы стонать от боли, он лежал, закусив губу, не издавая при этом ни единого звука.

— Всё, добегался, сволочь! — обрадованно сказал Бодунов.

— Это вы у меня добегаетесь… Комса легавая! — с остервенением бросил Борщ.

— Знаете, может не будем вызывать доктора? — предложил я с насмешкой разглядывая бандита. — Пусть себе спокойно кровью истекает… Суду потом меньше волокиты.

— Суки! Ненавижу! — зашёлся в приступе ругани Борщ.

— Я подумаю над твоим предложением, товарищ Быстров, — кивнул Бодунов. — Лично у меня по нему особых возражений нет. Зажился ты на этом свете, Борщ. Хватит убивать и калечить мирных граждан.

— Издеваетесь, гады! — простонал Борщ.

Он начал терять контроль над собой, боль брала над ним верх.

— Констатируем факты, — спокойно произнёс Бодунов.

— А что если я вам скажу, где прячется Лёнька Пантелеев? — вдруг произнёс Борщ.

Я бросил взгляд на Кондратьева. Это ведь он взял Пантелеева в первый раз, вернее — возьмёт. Будущую легенду советского сыска аж затрясло.

Но всё-таки взял себя в руки, сумел спросить с иронией:

— Где ты, а где Лёнька! С чего бы это он стал тебе докладываться…

— Доктора мне, — завыл Борщ. — Если тут кончусь — ни в жизнь Лёньку не поймаете.

Бодунов пожал плечами.

— Может и в правду знает, где Лёнька.

Он склонился над раненым:

— Слушай меня внимательно, Борщ! Мы отвезём тебя в госпиталь… Но, если ты наплёл нам про Лёньку, я договорюсь с врачом, чтобы ты коньки отбросил у него прямо на операционном столе.

— Да правду я говорю! Правду! Маруху его я знаю. Он часто у ней ошивается.

— А что за маруха?

— А ты не врёшь насчёт госпиталя?

— Слово коммуниста. Ну, что за маруха?

— Коммуниста, значит… Тогда замётано. А маруха это — моя двоюродная сестра. Они с Лёнькой как муж и жена живут, только невенчанные.

Бодунов и Кондратьев переглянулись.

— В общем, похоже на правду, — сказал наконец Кондратьев. — У Лёньки, конечно, баб, что у дурака фантиков, но говорили, что есть одна… вроде как постоянная.

Глядя на Борща, он произнёс:

— Повезло тебе. Поверим мы, но обязательно проверим. Сейчас порешаю вопрос с доктором, а ты пока товарищу Бодунову адресок сестры шепни. И не вздумай тут сознание терять, мы тебя даже с того света достанем — у уголовного розыска длинные руки.

Он направился к выходу.

— Сергей, погоди, — попросил я.

— Чего тебе, Жора? — удивился он.

— Вот, гляди! — Я показал ему наградной браунинг. — Ничего не говорит?

Кондратьев переменился в лице. Напрягся, взгляд его стал пронзительным и тяжёлым.

— Ещё как говорит! Где взял?

— Тут у одного реквизировал.

— А ну пошли, посмотрим.

Я завёл его в комнату с двумя пьяными. Те по-прежнему дрыхли и даже не почесались, когда мы вошли.

— Вот, у него в кармане пиджака было, — показал я.

Мужик сладко причмокнул во сне, словно услышал, что говорят о нём. Но глаз не продрал.

— Обоих оформляем, — сказал Кондратьев и с завистью посмотрел на меня. — Ты ведь даже не представляешь, что нашёл…

— Конечно, не представляю, — улыбнулся я. — Может, поделишься деталями?

— Само собой, Жора: ты заслужил. Этого комбрига Ракитина уже месяц как ищут: и в Москве, и у нас в Петрограде. Всех на уши подняли, — сказал Кондратьев.

— А что с ним случилось?

— В том-то и дело, что не знает никто. Пропал наш комбриг аж в Москве. Вышел из дома и как в воду канул. А если учесть, что это не просто комбриг, а доверенное лицо самого товарища Троцкого… — от волнения Кондратьев запнулся. — Короче, сам понимаешь, улику в деле какой важности ты отыскал!

Глава 14

Я задумчиво почесал затылок:

— Что, будете раскручивать? Дело вроде перспективное.

Кондратьев усмехнулся.

— Да кто ж нам даст! Не по Сеньке шапка. Дело Ракитина в ведении ГПУ, угрозыск так, на подхвате. Надо будет чекистам сообщить о находке. Пусть дальше сами крутят… У нас, как ты понимаешь, и своих забот по горло.

— Понимаю, — кивнул я.

Ещё раз поговорить с Кондратьевым получилось после того, как мы вернулись на Рошаля, дом 8.

Бодунов отправился с докладом к начальству, мы с Сергеем остались одни.

— Чай будешь? — предложил он.

— Не откажусь.

— Тоже люблю это китайское зелье. В шалмане прихватил с собой чутка заварки и сахарку — не всё же нормальные чаи гонять деклассированному элементу, — подмигнул Кондратьев. — Ещё могу бутербродов сварганить. Ты ведь голодный?

— С утра перекусил, а потом так… святым воздухом питался.

— Тогда шамай! — Кондратьев поставил передо мной тарелку с бутербродами. — Бери, не стесняйся — это супруга моя, Мария Константиновна, приготовила.

— Вот это по-нашему! — Я с остервенением впился в бутерброд и, проглотил его практически не жуя.

— Давай, налегай, — приободрил меня Кондратьев. — У меня что-то после аварии аппетита нет.

— Сергей, как ты понял — я ведь к вам не ради праздного любопытства заглянул, — заговорил я, когда с едой было покончено.

— Да я уже понял, — сказал он. — Ветров сказал — тебе надо помочь. После того, что ты для нас сделал, отказ равносилен преступлению. Говори, что надо.

— У тебя со следователем Самбуром хорошие отношения?

— Вполне. Не вась-вась, конечно, но и жаловаться грех. До сих пор ладили. А зачем тебе Самбур понадобился?

— Да есть зачем. Ты только ничего обо мне плохого не подумай, ладно, — попросил я.

— С чего бы мне о тебе так думать? — удивился Кондратьев. — Ты же в доску свой, зарекомендовал себя лучшим образом.

— Проблема у меня: мужа сестры обвиняют в убийстве. Дело ведёт Самбур. Я специально приехал в Петроград, чтобы пообщаться с ним, понять нет ли ошибки.

— И что Самбур?

— Самбур… Посчитал меня контрой, разговаривать отказался.

— Это он может, — улыбнулся Кондратьев. — Ваня через такое прошёл…

— Это я слышал. Расстрел, пытки — у любого психика пошатнётся.

— Погоди, ты что — Ваню Самбура за психа принял? — нахмурился Кондратьев. — Это ты, брат, зря.

— Не надо, Сергей, — попросил я. — Не говорил я такого. Просто мне показалось, что он склонен к резким и необдуманным поступкам. А следователь, если это действительно — стоящий следователь, не вправе позволять себе такую роскошь. От него и закон и инструкции требуют в первую очередь объективности. И во вторую очередь — то же!

— Тут ты меня уел! — усмехнулся Кондратьев. — Я уже и сам пару раз прочищал Ване мозги. Оно вроде на какое-то время помогает, он успокаивается, а потом снова за своё.

— Другими словами — тебя он послушает? — выделил главное в его словах я.

— Пока что контрой не называл и пристрелить не грозился.

— Тогда помоги наладить с ним отношение. Я ведь не отмазывать родственника приехал, а только хочу разобраться. Если Александр — убийца, я пальцем о палец не ударю, пусть его судят по всей строгости закона. Но если всему виной предубеждение следователя к его происхождению — а он из бывших, я в сторонке стоять не стану, — горячо произнёс я.

— Убедил! — согласился Кондратьев. — Сейчас с текучкой разберёмся, а потом двинем вместе с тобой к Ване. Мне самому интересно стало — как же оно было на самом деле…

В кабинете появились Бодунов и Ветров. Оба сияли как начищенные пятаки.

— Ну, мужики, ну вы даёте! — восхищённо заговорил инспектор. — И Борща арестовали, и ниточку к Пантелееву нашли, да ещё и улику по исчезновению Ракитина обнаружили… Я как сообщил чекистам по телефону о наградном пистолете, так на том конце трубки чуть от счастья не охренели. В общем, скоро сюда прибудет оперуполномоченный ГПУ, он себе заберёт тех двух хануриков, у которых нашли оружие Ракитина. Также просили передать огромную благодарность от лица всего ГПУ, в том числе и лично товарищу Быстрову, который добровольно вызвался помочь в задержании особо опасного преступника. Держи пять, Быстров, — Ветров протянул руку.

У меня сначала чуть было не вырвалось «Служу Советскому Союзу», потом «Служу России»… А может надо отвечать «Служу трудовому народу»? Голова чуть было не взорвалась от версий.

И я выбрал нейтральное.

— Ну что вы, товарищ Ветров — не мог же я бросить коллег в трудную минуту, — ответил я, пожимая руку инспектору.

— Сергей, товарищ ввёл тебя в курс его дела? — спросил тот.

Кондратьев кивнул.

— Да, мы поговорили. Может отпустите чуток пораньше, товарищ инспектор, чтобы успеть заняться вопросом товарища Быстрова?

— Иди хоть сейчас. Где Борща оставили?

— В Конюшенной больнице. Вы не волнуйтесь, товарищ Ветров, он не сдёрнет — пока Шуляка охранять приставили, насчёт смены я уже озадачился. Глаз с Борща не спустим, — доложил Кондратьев.

— Отлично. Тогда до утра ты свободен. Летучка завтра в девять, не опаздывай.

— Есть в девять! — Кондратьев засобирался. — Жора, пойдём пока начальство не передумало. В кои веки домой пораньше попаду, — мечтательно добавил он.

Я взглянул на него с белой завистью. Как давно меня не встречала дома жена, как давно не прыгала на пороге в мои объятия дочка! Когда родилась Даша, я сразу понял: вот оно — счастье! Потом это счастье выросло, вышло замуж… но привычка бросаться в мои объятья никуда не делась. Как же я люблю тебя, моя девочка!

И как хреново, что теперь у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний.

— Жора, да ладно тебе — всё хорошо будет! — неправильно истолковал мою задумчивость Кондратьев. — Ваня Самбур — не такой дундук, как тебе показалось. Вот увидишь.

— Не сомневаюсь. — сказал я.

В суде следователя не оказалось. Как выяснилось, его рабочий день уже закончился, и Самбур уехал домой.

— Везёт следакам! — восхитился Кондратьев. — Мы, значит, света белого не видим, пашем от темна до темнадцати, а они от гудка до гудка по расписанию и с перерывом на обед.

— Да ладно тебе, — хмыкнул я. — И у следователей работа не сахар. Тоже бывает днюют и ночуют на службе.

— Да я так, пошутил, — отозвался Кондратьев. — Раз Ваню на работе не застали, поедем к нему домой: адрес я знаю.

— Тогда давай для скорости поймаем лихача, — предложил я. — У меня сейчас каждый час на вес золота.

— Не знаю, как у тебя с золотом, но лично у меня: в кармане вошь на аркане — денег нет, — предупредил Сергей.

— Угощаю! — сказал я.

Жил Самбур на Фонтанке. Завидев меня он не обрадовался, покраснел, захотел что-то сказать, но положение спас Кондратьев.

— Ваня, охолони! — попросил он. — Товарищ Быстров — наш человек и тоже сотрудник губрозыска. Мировой я тебе скажу парень! Благодаря ему мы сегодня Борща взяли.

На лице Самбура появился интерес.

— Борща арестовали?! Ты серьёзно?

— Думаешь — вру?! Ну. Как тебе доказать… Если перекрещусь — ты же не поймёшь…

— Не пойму.

— Тогда верь на слово. Цыган раскололся — дал наводку на Борща. Быстров вызвался ехать с нами, хотя совсем не обязан. Понятно, что Борщ нам не обрадовался — засел в биллиардной, стал отстреливаться — в общем, хрен подберёшься без пулемёта. Тогда Быстров, которого ты за контрика с какой-то стати принял, влетел в комнату и засадил Борщу пулю в ногу. Теперь Борщ в больничке, наши вечером возьмут у него показания. Такая вот история, брат, — выпалил Кондратьев и добавил укоризненно:

— И да, долго дорогих гостей на пороге держать собираешься?

— Да, простите… Можете заходить, — посторонился он.

Меня почему-то не удивило то, что в его комнате находилась памятная по прошлому визиту Раиса, она же Рая. Увидев меня и Кондратьева, она покраснела, стала собираться.

— Рая, погоди! — остановил Самбур. — Я поговорю с товарищами и провожу тебя. Темень на дворе, да и обстановка к одиночным прогулкам не располагает.

— Я сама, — сказала Рая, но нам удалось её отговорить.

Самбур вызвался напоить нас чаем, но Кондратьев решительно замахал руками:

— Слушай, во мне и так уже два ведра воды, если ещё выпью — лопну.

— Ну, а вы? — посмотрел на меня сменивший гнев на милость Самбур.

— Не вы, а ты! — улыбнулся я. — И вообще — предлагаю познакомиться заново: Георгий, можно просто Жора!

— Иван. Извини меня за прошлый раз — я тебя не за того принял, нагрубил… Срываюсь порой, на себя потом в зеркало смотреть стыдно.

— Проехали! — не стал лезть в бутылку я.

— Так что насчёт чая, Жора? — облегчённо вздохнул Самбур. — Правда, заварка так себе, как говорится — веником пахнет, но всяко лучше пустого кипятка. Налить?

— Ну… пожалуй с меня пока тоже хватит жидкости на сегодня. Давай лучше по делу поговорим, — предложил я.

— Ну давай. Ты насчёт Александра Быстрова интересовался — так вот, что я тебе скажу, Жора: плохи его дела.

— Насколько плохи? — напрягся я.

— Хуже некуда. Всё против него: и мотив, и отсутствие алиби, и показания свидетелей.

— Ну, а сам он что говорит?

— Ничего.

— То есть как ничего? — не сообразил я.

— Вообще ничего. Молчит, будто в рот воды набрал. Ты про меня плохого не подумай — я напраслину возводить не собираюсь, допросы и расследование вёл как положено. Но твой родственник категорически отказался помогать следствию. В общем, у меня нет другого выбора — на днях отправляю дело в суд. А там уже как решат. Думаю, приговор будет серьёзный и ничего хорошего Александру не светит.

— Расстрел? — взволнованно спросил я.

— Расстрел вряд ли, но лет восемь дадут, — пояснил Самбур.

Глава 15

— Был бы социально близким, дали бы меньше. — вставила Рая. — Но это при условии, что политику не затронут.

— А при чём тут политика? — удивился я. — Вроде бы основной мотив — ревность, это чистой воды уголовщина.

— Убитый — преподаватель военшколы. При желании можно подвести базу под сознательное вредительство.

— Ну, это перебор, — заметил я.

— Перебор, конечно, но всё будет зависеть от прокурора. Если обвинение в суде будет поддерживать Шатилов, твоему родственнику не поздоровится, — добавила Раиса. — Он карьеру делает, хочет перебраться в Москву, а для этого ему нужны громкие и желательно политические дела. Девчонки из прокуратуры говорят, что он сейчас политику к месту и ни к месту приплетает.

— Вижу, у тебя больше информации, чем у меня, — покачал головой Самбур. — Кстати, ты права — Шатилов ко мне уже обращался насчёт этого дела: узнавал детали, просил побыстрее оформить. Похоже, именно он собирается быть обвинителем на суде.

— Что-то уж больно совсем хреновый расклад выходит, — вздохнул я. — Ваня, а где сейчас держат Александра?

— В «Крестах».

— Можешь организовать с ним свиданку? — без особой надежды в голосе спросил я.

— Товарищ Быстров, вы что себе позволяете?! — сразу перешёл на официальный тон следователь, но Кондратьев его одёрнул:

— Не кипятись, Ваня! Если Жора разговорит родственника — кому от этого будет хуже?

— Иван, я обещаю: если Александр — убийца, я заставлю его написать чистосердечное, — твёрдо пообещал я. — Пусть садится в тюрьму. У меня из близких только сестра, я не позволю ей жить с таким человеком.

— Сделай, Ваня! — попросил Кондратьев. — Проведи официально по бумагам, как попытку воздействовать на обвиняемого при помощи его родственников. Ни одно начальство не придерётся. Ну, пожалуйста — ты ведь знаешь, что я тебя никогда не подводил!

— Я одного не понимаю, а твой какой интерес в этом деле? — нахмурился Самбур.

— Да никакой — просто есть такое понятие, как взаимопомощь и выручка. Если не будем стоять друг за друга — нас уголовная шушера размажет как кисель по тарелке, — сказал Кондратьев.

— Действительно, Иван — ты же ничего не потеряешь, — встала на нашу сторону Раиса и, кажется, её слова и стали той соломинкой, что сломала хребет верблюда.

— А, хрен с вами! — махнул рукой Самбур. — Уломали, сволочи! Зарезали без ножа. Организую я вам эту свиданку. Приходи завтра к «Крестам» часикам так к тринадцати — я все документы выправлю и тоже подойду к этому времени. Если задержусь, подожди, никуда не уходи.

— Спасибо тебе огромное, Иван! — обрадованно произнёс я.

— Было бы за что говорить, — пожал плечами следователь. — Хотя не очень-то я верю в пользу от этой встречи. Твой родственник из бывших, не похоже, чтобы ты был у него в авторитете.

— Я должен попробовать, Ваня!

— Должен так должен. А с тебя, Серый, — Самбур пристально посмотрел на Кондратьева, — я ещё придумаю как спросить.

— Само собой! Не люблю в должниках ходить, — усмехнулся тот.

Из дома мы вышли вместе. Самбур пошёл провожать Раису, Кондратьев поехал к своей Марии Константиновне, а я отправился к сестре.

Переполненный трамвай «выплюнул» меня на остановке. Немного поплутав, я всё же нашёл Катин дом.

Парадная была наглухо заколочена — частое явление того периода. Жильцы обычно ходили через чёрный ход.

Поднялся по лестнице, потянулся к дверному звонку, но внезапно дверь распахнулась, чтобы выпустить из квартиры незнакомого мужчину лет сорока: небольшого роста, сухого, с чертами лица, который принято называть аристократическими. Он был в штатском, но выправка всё равно выдавала в нём военного человека, офицера.

Мужчина прощался с Катей, галантно целуя её руку.

Увиденное меня несколько смутило. Любовник? Хотя нет, не похоже… Сестра ничего не говорила о том, что изменяет Александру, да и не похожи они на влюблённую парочку, скорее на двух знакомых.

При виде меня мужчина распрямился, а Катя улыбнулась:

— А вот и мой брат. Я вам рассказывала о нём.

— Вадим Борисович Птахин, — коротко представился он. — Имею честь преподавать на тех же курсах, что и супруг вашей сестры.

— Георгий Олегович Быстров. — кивнул я. — Степень моего родства с Александром вам известна.

— Очень рад нашему знакомству, — сказал он, но что-то особой радости в его словах я не услышал, да и взгляд у него стал какой-то подозрительный.

Так обычно рассматривают что-то или кого-то на предмет потенциальной угрозы: настороженно, с вниманием к каждой детали.

— Ещё раз приношу извинения за поздний визит: много работы, учёба ведётся в две смены. Но не мог не зайти — мы с Александром всё же коллеги. Трудно оставаться равнодушным к тому, что происходит. А сейчас мне пора, уважаемые Екатерина Олеговна и Георгий Олегович.

Он по-военному щёлкнул каблуками и стал быстро спускаться по ступенькам.

— Ты его хорошо знаешь? — спросил я, как только Птахин вышел из подъезда, а мы оказались в комнате, где никто бы не смог нас подслушать.

— Он прежде бывал у нас раз три-четыре… ну до того, как случился этот кошмар. Это единственный человек с Сашиной работы, который интересуется о его делах. Все остальные меня избегают. Похоже, больше никто не верит, что Саша не убийца. — вздохнула Катя.

Во мне проснулся сыщик. Если кто-то настойчиво интересуется делом — значит, у него есть причины для этого. Внешний вид этого Птахина явно говорит, что это не дурак и не простофиля, человек военный до мозга костей и потому собранный. И его визит к Кате отнюдь не случаен.

Любой мент на моём месте сразу бы насторожился — я не исключение.

— А что говорит Вадим Петрович на этот счёт? — как бы между прочим спросил я.

— Полагает, что всё произошедшее — какая-то ошибка, недоразумение. Сильно волнуется за Сашу. Вадим Петрович — очень интеллигентный и порядочный человек. Жаль, не могу сказать такое про остальных. Некоторые Сашины коллеги ведут себя ничуть не лучших тех милиционеров, которые арестовали мужа. Такие же грубые и неотёсанные болваны, — в сердцах произнесла Катя.

— И как часто Вадим Борисович осведомляется у тебя о муже?

— Это второй его визит после ареста.

— Значит… второй. Твой муж и Птахин — они были дружны?

— Дружбой я бы это не назвала. Скорее просто коллеги и знакомые. Когда Вадим Петрович бывал у нас в гостях, я не вслушивалась в их разговоры с мужем. Но как женщина могу сказать: у них имелись какие-то свои секреты, в которые мужчины так не любят посвящать женщин. Что-то связанное с их работой… Ах, я всё равно в этом не понимаю ровным счётом ничего, — чуть кокетливо произнесла сестра.

Воспоминания о прошлом доставляли ей удовольствие. Катя даже слегка развеселилась, почувствовала безмятежность. Конечно, это ненадолго, потом тяжкий груз происходящего снова возьмёт своё, Катя погрустнеет.

Но сейчас ей стало чуточку лучше.

Порой именно светлые моменты, сохранившиеся в памяти, поддерживают нас на плаву в этой жизни.

— Понятно. Что ты сказала Птахину обо мне? — продолжил я.

— Решил поиграть со мной в следователя? — усмехнулась она. — А мне казалось, что допросы остались где-то далеко в прошлом, и ты приехал, чтобы избавить меня от них. Знаешь. Теперь я понимаю, что чувствуют те, кого ты допрашиваешь…

— Катя, это не шутки. Пожалуйста, припомни, что ты говорила обо мне Вадиму Борисовичу, — начал сердиться я.

— Ничего толком, — произнесла сестра, но по наигранной беззаботной интонации я догадался, что она не договаривает.

— Катя! — сурово посмотрел я на неё.

Она отвела взгляд в сторону.

— Я же сказала, что ничего толком… Так, пустяки.

— Катя! — потребовал я. — Не ври мне, пожалуйста. Я этого не люблю.

Лицо её задрожало.

— Ну хорошо… Только ты не злись, пожалуйста! Я сказала Птахину, что ты работаешь в уголовном розыске и что специально приехал в Петроград, чтобы найти настоящего убийцу.

— Ёлки-палки! Катя! — простонал я.

— А что такое? — удивилась она. — Это ведь правда!

— Даже если это правда, не стоит вываливать её каждому встречному-поперечному!

— Вадим Петрович не какой-то случайный человек. Он коллега Александра и один из тех немногих, которых действительно заботит его судьба, — заявила Катя, полностью уверенная в собственной полноте.

— Прости, сестра, это мой косяк, — начал говорить я.

Она недоумённо подняла брови.

— Косяк? А при чём ту двери? — Она улыбнулась. — А, теперь поняла: это, наверное, из вашего профессионального лексикона. Что-то вроде вины, оплошности… Я догадалась, да?

Я кивнул.

— Вообще, вместе с революцией появилось так много новых слов, — задумчиво произнесла она. — А некоторые вдруг приобрели новое ничем не объяснимое значение. Так в чём же заключается твой «косяк» братец?

— В том, что не проинструктировал тебя на мой счёт.

— И только?

— Не только. Чем меньше ты что-то говоришь посторонним, тем лучше для тебя и для мужа. Ты поняла меня, Катя?

— Конечно, брат. Ты был у следователя? — спросила она чуть дыша.

Я видел, с каким трудом дался ей этот вроде бы простой вопрос.

— Был. Но мы, кажется, нашли с ним общий язык.

— Хоть одна хорошая новость за сегодня! — обрадовалась Катя. — Я жутко боялась, что он накричит на тебя и выставит за дверь.

Я усмехнулся. Собственно, так оно практически и произошло на самом деле.

— На этом новости не заканчиваются. Следователь пообещал устроить завтра свидание с Александром.

— Завтра? — взволнованно вскрикнула Катя.

— Тише! — попросил я, приложив палец к губам.

Она кивнула и продолжила почти шёпотом.

— Боже мой, я целую вечность не видела Сашу… Ты можешь взять меня с собой? Я так хочу увидеть мужа.

— Я понимаю тебя, сестрёнка, но с этим лучше повременить. Ты в курсе, что Александр категорически отказывается сотрудничать со следствием?

— Да, следователь сказал мне, что Саша не хочет давать показаний. Я понимаю мужа: он тоже полагает происходящее фарсом. Он никого не убивал. Странно, что следователь так и не смог понять этой простой истины.

— Следователь не должен ничего понимать, следователь должен доказывать или опровергать. А Александр не желает говорить даже о том, где находился в момент совершения убийства. Знаешь о чём это говорит?

— Нет, — недоумённо произнесла сестра. — Ей-богу, даже не понимаю…

— Возможно, он молчит, чтобы не выдать дорогого для себя человека. И потому, Катя, сейчас я задам тебе очень важный вопрос, на который ты мне обязана ответить честно, как на духу.

— Задавай, — кивнула сестра.

— Скажи правду, Катя — это не ты убила Хвылина, а муж молчит, чтобы не выдать тебя?

Глава 16

Катя остолбенела.

— Жора! — воскликнула она, — ты, верно сошёл с ума? Да как у тебя язык повернулся, спросить у меня такое! Я же твоя сестра!

— Катя, не надо оценивать моё психическое состояние: просто скажи да или нет — Александр молчит, потому что выгораживает тебя? Ну, не бойся, сестрёнка — я спокойно перенесу эту новость и тоже не выдам тебя! — взмолился я.

— Боже, как ты невыносим, Жора! Как ты вообще мог такое подумать обо мне! Ты что — действительно можешь представить меня в роли убийцы? Да я даже не знаю, с какой стороны подойти к пистолету, что уже говорить про другое, — едва не зарыдала сестра. — И с какой стати я бы поехали к тебе, чтобы ты нашёл убийцу?

— Прости, Катюша, — я прижал сестру к себе. — Я был должен это узнать.

— Ты веришь, что я никого не убивала? — всхлипнула она.

— Верю, — погладил я её по голове. — Ещё раз прости: это работа, она накладывает свой отпечаток — я привык подозревать всех и каждого.

— У тебя ужасная работа, — улыбнулась она.

— Это единственное, чего я умею, — вздохнул я.

— Ты голоден? — переключилась она.

— Как волк, — признался я. — После ухода от тебя весь день питался святым духом, чаем и чужими бутербродами.

— Тогда иди — мой руки. Это твоё, — подала она мне полотенце.

Она с тревогой посмотрела на меня:

— У тебя осунувшееся лицо… Ты почти не ешь и мало спишь. Мне кажется, ты весь издёргался.

— Это тоже издержки работы. Не бери в голову, хорошая еда и сон мигом приведут меня в порядок, — улыбнулся я.

— Я тебе постелила на кушетке. На ней обычно спят наши гости. Поужинаешь и сразу на боковую. Завтра у тебя трудный день.

— Спасибо, Катя, — поцеловал я сестру.

Сытный ужин подействовал на меня круче любого снотворного. Стоило огромных усилий раздеться, перед тем как бухнуться на тахту. Тело было ватным, мозг просто цепенел. Теперь я понимал, что чувствуют звери перед тем, как впасть в спячку.

Вырубило меня сразу, как только голова коснулась подушки. Словно кто-то нажал кнопочку «выкл».

Проснулся, как водится, с первыми петухами. Я и в прошлой жизни не был соней, хватало пяти-шести часов сна в сутки. Чтобы не ворочаться и не будить любимую и Дашку, выходил на кухню, пил кофе и читал, причём неважно что: книги, газеты, журналы, этикетки на упаковках, любой печатный текст. Когда на кухне появился маленький телевизор, я включал его только когда все уже встали.

Чуть попозже, после покупки смартфона, пробегал глазами новости в Интернете.

Я, кстати, заметил, что несмотря на тот бешенный темп, который приняла моя жизнь в новом теле, мне вдруг стало не хватать информации или, как говорят — контента. Я осознал это не сразу. Информационный шум, а если быть точнее — мусор, оказался тем самым наркотиком, без которого постепенно начинало «ломать».

Наверное, понадобится какое-то время, чтобы мозг перестроился и смог адаптироваться к новым условиям.

Катя спала чутко. Стоило мне пошевелиться, как она встала, пожелала мне доброго утра и отправилась готовить завтрак.

После того, как Даша переехала к мужу, я успел забыть, что такое женское внимание. На душе сразу стало тепло. Боже мой, как это приятно, когда о тебе заботятся! Как много это стоит! И какой же счастливчик Александр, что повстречал Катю!

Не всем так повезло, как ему. Куча примеров стоит у меня перед глазами что в той, что в этой жизни.

На его месте я бы держался за Катю руками и ногами.

А я… я давно остался без своей «половинки», и, если бы не Дашка, даже не знаю, чтобы стало со мной. Вряд ли что-то хорошее.

— Катя, — позвал я. Когда пришёл на кухню.

— Что, Жора? — спросила она.

Поверх халата сестра надела передник и теперь хлопотала возле плиты.

— Ты случайно не знаешь, а этот Птахин женат?

— Случайно знаю, — усмехнулась она. — Он вдовец. Очень грустная история: жена скончалась при родах. Ребёнка тоже не спасли.

Птахин вдовец… Как и я.

Одна из связанных с ним версий, которая только что пришла в мою голову, с треском разбилась и осыпалась как стекло.

Самбур назначил встречу перед «Крестами» в тринадцать часов, но я вышел из дома пораньше. Тут тот случай, когда лучше подождать, чем опоздать. Решалась судьба Катиного мужа.

Смешно, но я даже не знал, как он выглядит.

Сестра перед тем, как я перешагнул за порог квартиры, подала мне узелок:

— Передай, пожалуйста, Саше. Я собрала для него маленькую передачку: еда, табак, чистые вещи… ну, в общем всё, что ему может пригодится. А это, — Катя протянула сложенный вчетверо лит бумаги, — моё письмо.

— Ты же понимаешь, что передачу обязательно досмотрят, а письмо будут читать? — спросил я.

— Понимаю. В передаче нет ничего запрещённого, а письмо не содержит интимных деталей или того, что может повредить Саше.

— Умница, — улыбнулся я. — Что передать на словах?

— Передай, что я его люблю, жду и очень надеюсь, что его невиновность будет доказана.

— Обязательно передам.

Во дворе меня ждал неприятный сюрприз. Стоило мне только покинуть чёрный ход и оказаться на улице, как сзади окликнули:

— Товарищ сотрудник уголовного розыска.

Голос был женский и принадлежал мадам, как я назвал её про себя, Цимлянской.

Я развернулся.

— Я вас слушаю.

У Цимлянской был грозный и напыщенный вид. Она стояла, уперев кулаки в бока и смотрела на меня как на врага народа.

— Вы всю ночь провели в комнате Быстровой! — Она вела себя словно обвинитель на суде.

— Простите, даже если и так — вам какое дело до этого? — перешёл в контратаку я.

Всегда ненавидел столь бесцеремонных особ, любящих совать нос куда не надо. Таких персонажей всегда хватало с избытком в любое время, и пить кровь они умели лучше заправского вампира.

— Жилтовариществу всегда есть дело до поведения жильцов, — изрекла Цимлянская. — Думаю, пора ставить на вид вопиющий факт морального разложения гражданки Быстровой. Не успела, значит, мужа отправить в тюрьму, как уже закрутила роман с новым хахалем.

— Слушайте, вы, гражданка Цимлянская! — разозлился я. — Кто дал вам право судить других людей? Шли бы вы в известное место по известному адресу, пока я не прищемил ваш слишком любопытный нос.

— Да как вы смеете! — взвизгнула она. — Вы грубиян и хам! Вам не место в уголовном розыске! Я обязательно сообщу о вашем поведении начальству!

— Пиши хоть в спортлото! — взорвался я.

Сейчас меня не волновало, что Цимлянская даже представления не имеет, куда я посоветовал ей обратиться. Наглость и беспардонность мадам вывели меня из равновесия. Ещё немного, и я бы послал её по матери — в искусстве выражаться опер способен заткнуть за пояс портового грузчика или матроса.

— Всё! Моё терпение лопнула! — воскликнула Цимлянская. — Я прямо сейчас отправляюсь к товарищу Лапину в жилотдел. И если он не примет все меры по срочному выселению гражданки Быстровой из незаконно занимаемой площади, дойду до самого верха!

— Да пошла ты! — ругнулся я и, развернувшись к ней спиной, пошагал прочь.

— Вы у меня ещё попляшете! — донеслось вслед. — Наплачетесь горькими слезами! И вы, и эта шлюшка.

Я резко развернулся.

— Ты, тварь! Ты кого назвала шлюшкой, а?

Цимлянская побледнела, но не струсила. Женщина оказалась не робкого десятка, а может ей были слишком нужны квадратные метры Катиной жилплощади и ради них она была готова нырнуть хоть в омут с головой:

— А вам непонятно? Совсем страх и совесть потеряла, мужиков к себе таскает!

— Значит так, — сквозь зубы прорычал я. — Ещё раз назовёшь Катю этим словом, я тебя урою! И запомни раз и навсегда: я не хахаль, а родной брат Екатерины Быстровой.

Наверное, это было ошибкой с моей стороны представляться этой расчётливой скотине в юбке. Цимлянская зло ощерилась.

— Ах, вот оно что… Жаль, сразу не рассмотрела ваши документы. Не удивлюсь, если они того — фальшивые!

— Документы настоящие.

— А ну — покажите ещё раз! — потребовала Цимлянская.

— Обойдёшься! — буркнул я. — И я тебя предупредил.

— Ага, ага, — закивала та. — Испугали до ужаса. Определённо, товарищ Лапин узнает сегодня много интересного.

— Да иди ты со своим Лапиным! — плюнул я.

— Ой, ой, какие мы грозные! Катитесь колбаской по малой Спасской гражданин! А я прямо сейчас отправляюсь в жилотдел, — засобиралась та.

Настроение было напрочь испорчено. А ведь утро начиналось так хорошо, так многообещающе…

Мадам явно не собиралась пускать слова на ветер. Если обещала настучать загадочному товарищу Лапину, так и сделает. А это предвещало новую порцию неприятностей для Кати. Как бы не пришлось по серьёзному схватиться за её жилище — нравы в это время особые. Жильё могли отобрать даже у командировочного, который долго отсутствовал по месту регистрации. Что говорить про супругу арестованного преподавателя… И мои нездешние «корочки» ничем не помогут, если только подключить парней из петроградского угро…

Нет, тоже не вариант. Хочешь сделать что-то хорошо — сделай сам.

Обстоятельства складываются так, что мне волей-неволей придётся внести коррективы в планы на сегодняшний день. Если жильё Быстровы получили по линии военного ведомства, надо провентилировать этот вопрос с начальством Александра. Может там найду поддержку.

Решено, сразу после «Крестов» поеду в эту самую военшколу, где он преподавал. Заодно попробую там поводить клювом — может, нарою что-то полезное.

Взять того же Вадима Борисовича Птахина — ну не верю я, что этот господин хороший от чистого сердца озаботился бедами арестованного сотоварища. Не тот типаж. Есть, есть тут какой-то свой интерес. Это во мне не говорят, а просто кричат знание человеческой психологии и оперская чуйка.

Надо бы аккуратно взять его за жабры и потрогать на предмет… Да на любой предмет. Если суетится, значит, есть чего скрывать.

И иногда не нужно копать глубоко, чтобы найти причину чужих волнений.

Глава 17

Прежде в «Крестах» я был только в качестве туриста, причём довольно давно. В памяти отложилась камера-одиночка, которую показывали во время экскурсии — высокое светло окно, тёмно-коричневый дощатый пол, побеленный потолок, оштукатуренная стена, выкрашенная в два разных колера, стол, табуретка, электрическая лампочка, не то топчан — не то кровать.

Особо страшных впечатлений после себя камера не оставила, приходилось видеть места, по сравнению с которыми эта одиночка — всё равно, что гостиничный номер.

Хотя тут как в анекдоте — не надо путать туризм с эмиграцией. В реальности порой в камеры набивали столько людей, что они чуть ли не сидели на плечах друг у друга.

Ещё запомнились решётчатые лестницы и переходы, они складывались в какой-то вычурный архитектурный ансамбль.

Ещё недавно здесь был лагерь принудительных работ особого назначения, теперь же «Кресты» переделывали под следственный изолятор, и Александру то ли повезло, то ли не повезло стать одним из первых задержанных, которого поместили сюда на время следствия. Прежде, если я правильно понял Катю, «политических» держали в Доме предварительного заключения на Шпалерной, а тех, кто проходил по уголовным статьям — на Малой Охте в казармах Новочеркасского полка.

Самбур немного задержался, но я добросовестно прождал его у ворот всё это время, никуда не отлучаясь.

Одет следователь был в матросский бушлат явно с чужого плеча, подмышкой у него был потёртый кожаный портфель.

— Привет, Жора!

— Здорово! Как Раису проводил?

— Да нормально. Когда возвращался, один типчик хотел пристал насчёт «закурить есть», я ему на всякий случай показал револьвер — и мы разошлись.

— А, ну это правильно, — поддержал его я. — Бережённого бог бережёт.

— Кажется пора придумать что-то взамен этой старорежимной поговорке, — улыбнулся он. — В общем, по нашим с тобой делам: бумаги я выправил, твой визит имеет официальный характер, так что следствие на тебя рассчитывает, товарищ Быстров.

— Какой лимит времени?

— Минут сорок — не больше, потом мне надо бежать в суд. Одного тебя в «Крестах», извини, не оставлю.

— Сорок так сорок, — не стал спорить я.

Конечно, чем больше — тем лучше, но даренному коню на зубы смотреть не принято. Эти несчастные сорок минут были тем самым подарком, на который я не особо рассчитывал.

Александра вызвали в комнату для проведения допросов: мрачную и стылую, из которой хотелось бежать без оглядки. Был ли в том какой-то психологический расчёт (причём на мой взгляд — ошибочной) или помещение выбрали методом научного тыка… но даже мне было здесь как-то не по себе. Сама атмосфера давила на человека, заставляла прятать глаза, опускать плечи ниже.

— Задержанный Быстров доставлен, — доложил конвоир, впуская Катиного мужа.

Я посмотрел на её избранника с интересом. Моего роста, явно похудевший на казённых харчах, с прямой спиной — не зря про таких говорят, что он словно кол проглотил, чем-то походил на иностранца — переодень его из изношенного грязного френча в костюм (который я сменил на свой) и хоть сейчас можно смело отправить гулять по Монмартру, под носом жёсткая щёточка усов, на щеках рыжеватая щетина — ну да, с бритьём в СИЗО непросто.

Он явно удивился, когда заметил меня и не сказать, что обрадовался. Скорее наоборот — счёл моё появление дополнительной строкой в приговоре.

— Задержанный Быстров прибыл по вашему распоряжению, гражданин следователь, — чуть надтреснутым простуженным голосом представился он.

— Садитесь, — показал ему на табурет Самбур. — Заранее хочу предупредить — вся мебель тут привинчена к полу и не сможет стать оружием.

— Благодарю за предупреждение, но бить следователя табуретом по голове не входило в мои сегодняшние планы.

Александр сел, стараясь не смотреть в мою сторону.

— Вы не желаете изменить ваши показания? — деловито спросил следователь.

— Не желаю, — подтвердил он.

— И как прежде отказываетесь сообщить следствию, где находились в момент совершения убийства гражданина Хвылина?

— Мне нечего вам сказать, — сухо ответил Александр.

— Уверены? — нахмурился Самбур.

— Да. Я от своих слов не отказываюсь.

— Товарищ следователь, оставьте нас пожалуйста наедине, — попросил я.

Самбур кивнул, спокойно поднялся из-за стола и вышел. Мы остались вдвоём с Александром.

— Здравствуй, — сказал я.

— И тебе не хворать, — произнёс он и тут же закашлялся, поднеся ко рту кулак. — Извини, Георгий. В камере холодно и сыро, как только мокрицы не завелись…

— Что-то мне подсказывает, что тебе там совершенно не нравится.

— Издеваешься? Ну издевайся дальше. Я ведь для тебя тоже недобитая контра, как и для следователя. Вы с ним просто два сапога пара, — со злостью заключил Александр. — Знаешь, нам не о чем с тобой говорить. Мы с тобой как будто из разных миров. И у каждого своя правда, вот только понять друг друга нам не суждено.

— Саша, — заговорил я, и он удивлённо вскинулся — видимо, не привык, чтобы я, а вернее прежний Быстров, так его называл, — брось позировать! Я здесь по просьбе Кати. Она страшно переживает за тебя, боится, что тебя приговорят к тюремному сроку — а это лет восемь-десять. И, поверь, следственный изолятор по сравнению с настоящей тюрьмой — пансионат благородных девиц.

— Ничего, и в тюрьме живут люди, — усмехнулся Александр. — И не надо меня пугать: я уже пуганный, и все эти ваши большевицкие штучки-дрючки мне хорошо известны.

— Пенитенциарную систему придумали не большевики, — заметил я.

— Пеницитарную… надо же какими начитанными стали «товарищи», — фыркнул он. — Георгий, не трать на меня время, иди домой к сестре. Успокой её, скажи, пусть не волнуется.

— Сам-то понял, чего просишь? Давай поговорим как два нормальных человека, — я чуть было не ввернул «мужика», но вовремя спохватился и заменил слово на более нейтральное.

Мой родственник явно был голубых кровей и белой кости. Весь облик был пронизан аристократичностью и дворянством. Это не стирается за год или два. Даже СИЗО не поколебал Александра.

— Это как?

— Да так: скажи мне сначала — ты убивал Хвылина или нет?

— Мерзавец был достоин смерти, но я к его убийству не имею ни малейшего отношения, — сказал Александр.

Мне понравилась твёрдость, с которой он произнёс эту фразу. Он не был похож на талантливого актёра и явно говорил правду.

Я почувствовал, как груз падает у меня с плеч. Одно дело — спасать невинного человека, и совсем другое — отмазывать убийцу. Тем более, второе я точно не собирался делать и никогда бы ни сделал, даже в ответ на все мольбы и просьбы Александры.

— Я тебе верю, Саша.

— Надо же, — дёрнул подбородком он. — А вот следователь почему-то считает совершенно иначе. И что-то мне подсказывает, что он в этом деле главный.

— Решать следователю, не спорю, — подтвердил я. — Но даже его можно переубедить — тут уже ты поверь моему слову. И ты здесь самая заинтересованная сторона. Так какого хрена ты, Александр, не говоришь, где был и что делал в момент убийства?

— Да потому что не могу, не имею права! — взорвался он.

— Саша, ты дурак? Тебе влепят десятку, отправят в края, где бродят одинокие и злые былые медведи, не факт, что ты выживешь там — твоими сокамерниками будут не вчерашние офицеры, купцы или чиновники… Нет, тебя посадят к уркам, которые будут издеваться над тобой, доводить тебя до срыва — они прекрасно чувствуют, что ты другой, что ты намного лучше и чище их, а таких нигде не любят!

— Ты говоришь так, словно сам отсидел эту пресловутую десятку! — в сердцах бросил Александр.

— Твою мать! Саша, я не понимаю, что такого нашла в тебе моя сестра и какого хрена она выбрала себя в мужья такого придурка?! Я — сыщик, работаю в уголовном розыске, я прекрасно знаю, кто и как сидит. И, если я что-то говорю на этот счёт, то не ради красного словца, а опираясь на свой жизненный опыт. Ты — гордый и упрямый, тебя будут чмырить — надеюсь, ты понимаешь или догадываешься, что означает это слово! Сломать можно любого человека — даже такого упёртого как баран, вроде тебя! Но… но даже если ты станешь исключением из правил, выживешь, освоишься — всё равно восемь-десять лет будут вычеркнуты из твоей жизни. Ты сможешь увидеть Катю, только если вам разрешат короткое свидание. А когда выйдешь на волю, обнаружишь, что лучшие годы жизни потрачены впустую, что здоровье ушло навсегда и ты — никому не нужная и никчёмная развалина без малейших перспектив, — я старался вложить в голос максимум убедительности и красноречия, намеренно перебарщивая и сгущая краски. — И всё это ради каких-то непонятных вещей! А в это время убийца останется на свободе и быть может лишит жизни других, ни в чём неповинных людей. Ну, скажи мне, Саша, оно того стоит?

Я видел, как бледнеет Александр, как учащённо дышит и как ходит туда-сюда кадык на его горле. Я очень надеялся, что моя эмоциональная речь, мой посыл дошли до него, заставили изменить точку зрения, что он станет заколебаться, хорошенько обо всём подумает и…

— Всё, что я мог сказать — рассказал! — срывающимся голосом произнёс Александр.

Чувствовалось, что ответ стал для него трудным решением, и всё-таки он его принял

— Ты, идиот? Ты подумал, что я скажу твоей жене?! — хотелось дать ему по морде, врезать под ребро, свалить на пол и лупить-лупить ногами, пока из открытого рта не потечёт ржаво-красная юшка.

— Скажи Кате, что я её очень и очень люблю, — спокойно ответил Александр.

Меня охладила его ледяная уверенность, она подействовала на мой разум.

Я одёрнул себя: как бы ни близка была мне Саша, нельзя давать волю чувствам и поддаваться эмоциям. Быть может во мне бурлила горячая кровь и молодой темперамент настоящего Быстрова — в той жизни я бы вёл себя совсем иначе.

— Она, кстати, тоже тебя любит и тоже просила передать это на словах, — произнёс я. — Ты — главная радость в её жизни. Она не может без тебя.

— Я не могу без неё тоже, но всё равно буду молчать.

Я вперил в него изучающий взгляд.

— Ладно, ты можешь играть в молчанку и дальше, это твоё дело, но я попробую понять какой мотив тобой движет…

Александр хмыкнул, но меня это не смутило. Ничего, пусть думает о своём родственнике всё, что заблагорассудится. Я приехал, чтобы найти убийцу и помочь сестре, и я сделаю это, чего бы мне это ни стоило.

— Один вопрос, Александр, всего один вопрос: может, в день смерти Хвылина ты находился у любовницы и теперь боишься сказать об этом, чтобы не убить Катю?

Глава 18

Александр едва не испепелил меня взором.

— Что ты сказал? А ну, повтори, — от волнения он схватился за душивший его ворот.

— Повторю, не проблема. Скажи — есть ли у тебя любовница и не мог ли ты находиться в тот день у неё? — спокойно произнёс я, наблюдая за реакцией родственника.

— Раньше за такие вещи я бы отхлестал тебя перчатками по щекам и вызвал на дуэль. Но всё изменилось… Как теперь вы, большевики, отвечаете на оскорбления? Пишите доносы и сдаёте в ГПУ? — Он с ненавистью посмотрел на меня.

— Заткнись! — попросил я. — Заткнись и хорошенько подумай. Забудь про свои прежние офицерские замашки — они остались где-то там, в прошлом. А в настоящем у тебя есть любящая жена, которую могут выкинуть из квартиры, если тебя посадят.

— Что? — вскинулся он.

— Что слышал! Катю собираются выселить из квартиры.

— Сволочи! — покачал головой он.

— Сволочи, — не стал спорить я. — Но и ты не лучше!

Он хотел что-то ответить, но промолчал.

— Даю тебе слово, Александр: если ты был у любовницы, и она может подтвердить твоё алиби — я договорюсь со следователем: Катя ничего не узнает. На моё молчание ты тоже можешь рассчитывать.

— Ты порешь чушь, Георгий! У меня не было, нет и никогда не будет любовницы, — твёрдо объявил он.

— Тогда где ты был?! Скажи мне — твой секрет останется между нами!

Он отрицательно замотал головой.

— Не могу. Не имею права. И рад бы сказать, но не могу. Особенно тебе.

Я молча проглотил это оскорбление. С другое стороны, сейчас мне многое становилось понятным и без его слов.

— Ладно. Дело твоё. Не хочешь говорить — как хочешь.

— Передай, пожалуйста, Кате, что если меня посадят, то пусть подаёт на развод. Иметь в мужьях уголовника и убийцу — не самое большое удовольствие. Я пойму, — проговорил он.

— Да ни хрена ты не понял и не поймёшь! На, — протянул я узелок. — Тут передача, Катя что успела — собрала. Там будет записка — прочитай её и снова хорошенько подумай.

— Береги Катю! — попросил он.

Я вызвал Самбура.

— Ну как? — спросил следователь, когда Александра увели.

— Впустую, — признался я. — Даже мне ничего не сказал.

— Ну я же тебе говорил, — хмыкнул Иван. — Ты извини меня, Жора, но твой родственник был и остался «золотопогонником». Это контра, наш с тобой классовый враг, а врага надо бить любыми способами и уничтожать, пока не изведём под корень.

— Врага надо уничтожать, — согласился я. — Но тут понимаешь, какая закавыка, Иван: Александр не убивал Хвылина — я это знаю, но доказать не могу. И, если мы его посадим, то настоящий убийца останется на свободе. А это в нашем деле самое хреновое.

— Брось, Жора, — устало вздохнул Иван. — Сейчас в тебе говорят родственные чувства. Любой, окажись на твоём месте, думал то же самое. Я — не исключение.

— Можешь объяснить, на чём строятся твои обвинения? — спросил я.

— Смотри сам: мотив — ревность. Хвылин был тем ещё ходоком, он приставал к твоей сестре — ну, думаю, ты в курсе. Быстров узнал об этом — и это тоже подтверждённый факт. На этой почве у них возник конфликт.

— Допустим, — кивнул я. — Мотив хороший, но его одного недостаточно.

— Кто тебе сказал, что я на мотиве зациклился? У меня и с уликами полный порядок: отсутствие алиби — раз! Свидетельские показания — два! Для любого суда хватит и ещё останется, — немного хвастливо заявил Самбур. — Обидно, что револьвер, из которого стреляли, не найден, ну да и без него есть чем припереть убийцу к стенке.

— А что за свидетельские показания? Кто-то видел, как Александр стрелял в Хвылина?

— Нет, — ответил следователь.

— Вот видишь! — обрадовался я, но Самбур тут же меня огорошил:

— Жена Хвылина показала, что незадолго до убийства к её мужу пришёл Быстров — очень взвинченный, раздражённый и злой. Они заперлись в кабинете, стали о чём-то спорить — разговор вёлся на повышенных тонах. Чтобы не мешать, жена ушла в свою комнату. Потом раздался выстрел. Она испугалась, заперлась в комнате и не выходила из неё, пока Быстров не ушёл. А потом вызвала милицию.

— Так может это она и стреляла в мужа? Сам говоришь — он ходок. — начал строить версии я. — Тётке надоело, что ей изменяют направо и налево, она где-то раздобыла шпалер, ну и всадила пулю в неверного супруга. Как тебе вариант?

— Да ты просто гений! — восхищённо произнёс Самбур, но по его тону было понятно, что он издевается надо мной. — Никто не додумался, а он — бац! И всё раскрыл! Так вот, товарищ сыщик, это была самая первая версия, которую я отработал в тот же день.

— И что?

— Пустышка, — вздохнул следователь. — На её руках и одежде не нашли следов пороха, а самый тщательный обыск в квартире и вокруг дома оказался безрезультатным — оружие не было найдено. И можешь мне поверить, никто не халтурил — мы исследовали каждый вершок, но всё без толку.

— Понятно, — протянул я. — А что она вообще за человек?

— Человек она, скажу я тебе, странный. Двинутая на всю голову.

— Это как? — заинтересовался я.

— Не, ты не подумай, что она совсем того, — покрутил у виска Самбур. — Баба — как раз соображающая. Но соображалка у неё только в одну сторону повёрнута.

— В которую?

— В литературную. Она поэтесса, печатается под псевдонимом Зина Ангина.

— Чего? — не выдержав, улыбнулся я.

— Зина Ангина — и я не шучу, — без тени улыбки произнёс следователь. — Представляет поэтическое направление не то символистов декадентов, не то конструктивистов-авангардистов — она мне долго трещала на этот счёт, но я ни хрена не понял. Для интереса полистал пару её стишков: какая-то мистическая чушь на кладбищенскую тематику — гробы, скелеты, ожившие мертвецы и прочая хренотень. А в конце обязательно — давай самоубьёмся. Дескать, нечего делать в этом проклятом всеми мире. Ну, а про измены мужа она давно всё знала и чуть ли не поощряла. Так что тут ты мимо, Георгий. Не при делах поэтесса.

— То есть вы ей поверили?

— А почему мы не должны ей верить? — пожал плечами Самбур. — Она, хоть и поэтесса, но ведь не круглая дура.

— Хорошо, — сдался я. — А соседи что говорят? Они что-то видели или слышали?

— Да ничего не говорят, — печально произнёс следователь. — Выстрел, конечно, все слышали — это не кот на кухне чихнул. Вот только все по квартирам попрятались и носа не высунули. Время такое — могло и кому-то из них от твоего родственника прилететь.

— Однако свидетельницу он почему-то трогать не стал, — заметил я.

— Так женщина же. Не каждый руку поднимет, а Быстров — он хоть и офицер, но вшивой интеллигенции в нём тоже с избытком — как у дурака махорки, — пояснил свою версию Самбур.

— Может быть, — согласился я. — Но ты не будешь возражать, если я тоже в этом деле пороюсь?

— Ройся на здоровье! — устало сказал Самбур. — Только попомни моё слово: ничего такого, до чего я не докопался, ты не найдёшь. Я хоть контру и не люблю, но работу знаю. Не будь у меня веских оснований для задержания твоего родственника, я бы его трогать не стал.

Он посмотрел на ручные часы и засобирался.

— Извини, брат, мне пора.

— Мне тоже, — сказал я и попрощался.

Мой следующий визит был в военшколу, в которой трудился Александр. Путь лежал на улицу Садовую.

У центрального входа в трёхэтажное каменное здание с красивым портиком в древнегреческом стиле стоял часовой — парнишка лет восемнадцати в будёновке и шинели на вырост.

Он преградил мне путь винтовкой с примкнутым штыком:

— Куда идём, товарищ? А ну — пропуск покажь.

— Мне пропуск не нужен. Уголовной розыск, — показал я удостоверение, которое не произвело на парня ни малейшего впечатления.

— Погодь. Дежурного позову.

Вызванный дежурный тоже не особо впечатлился моими «корочками». Всё-таки армия — есть армия, там свои порядки.

— Вам кто нужен, товарищ Быстров? — равнодушно спросил он.

— Начальник училища, — сходу пошёл в «дамки» я.

— Вы по личному али по служебному вопросу?

— По служебному, — решил проявить наглость я.

— Вы ведь не из петроградского угро, — заметил дежурный.

— И что это меняет?

— Всё. Приходите с кем-то из губернского уголовного розыска. Посторонних на территорию воинского учреждения велено не пущать.

Я понял, что нашла коса на камень. Переспорить упрямых вояк у меня вряд ли получится, а действенных рычагов воздействия в моём распоряжении нет. Хоть снова беги за помощью к Кондратьеву.

— Георгий Олегович? — Птахин подошёл незаметно со спины, и его голос прозвучал для меня неожиданно.

Стареем, стареем…

— Вадим Борисович, — кивнул я.

— Что, не пускают? — усмехнулся он. — Товарищи, прошу пропустить. Это сотрудник уголовного розыска, и он здесь со мной.

— Слушаюсь, товарищ преподаватель, — вытянулся в струнку дежурный. — Проходите.

А Птахин, похоже, пользуется здесь авторитетом, не преминул отметить я. Не перед каждым штатским встанут навытяжку.

Мы оказались в гулком холле возле роскошной мраморной лестницы, ведущей наверх. Очевидно, шли занятия, и потому пока тут было тихо.

— Вы, я так понимаю, к начальнику училища, Александру Яковлевичу Слыщёву? — осведомился Птахин.

— Да.

— Позвольте, я вас провожу. А то здесь такая планировка: человеку, который в первый раз, заблудиться — пара пустяков.

— Благодарю, — кивнул я.

Он довёл меня до высоких дверей, возле которых на посту стоял дневальный.

— Вот, прошу — кабинет Александра Яковлевича находится за этими дверями. Он — человек очень занятой, но чуждый формализма и прочей бюрократии.

— Спасибо за помощь, Вадим Борисович!

— Ну что вы, всегда рад оказать помощь. Если что — обращайтесь. Я тут преподаю устройство и материальную часть стрелкового орудия. Думаю, не ошибусь, если скажу, что меня тут каждая собака знает. Всего вам хорошего, — он щёлкнул каблуками точь-в-точь, как в первую нашу встречу, и пошагал по коридору.

Дневальный не среагировал на моё появление. Как стоял с каменным лицом, так и продолжил стоять.

Я открыл дверь и оказался в «предбаннике» кабинета Слыщёва.

Судя по столу, заваленному бумагами, и телефонному аппарату, тут должен был располагаться секретарь или секретарша. Но сейчас его не было.

Наверное, отличился по каким-то делам, предположил я.

Может, оно и к лучшему — чем меньше препон между мной и тем, кто мне нужен, тем лучше. Никто не помешает.

Осмотревшись по сторонам, я подошёл к массивной деревянной двери, за которой собственно и находилась святая святых училища — кабинет начальника.

Аккуратно постучал, но ответа не последовало. Я немного выждал и повторил попытку с тем же результатом.

Как говорится: а в ответ — тишина.

Ну, ладно, наглость — второе счастье.

С этими мыслями я потянул на себя дверную ручку и шагнул через порог.

За столом напротив сидел мужчина. С моего места виднелась только стриженная и похожая на биллиардный шар круглая голова, которую он уронил руки перед собой.

Я остолбенел: прямо на макушке зияла свежая рана, кровь ещё не запеклась. Такой же кровавый след тянулся по зелёному сукну стола.

Мужчина сидел тихо, не подавая признаков жизни.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, только и успел подумать я.

Глава 19

— Анна Петровна, вот, взгляните пожалуйста, что происходит. Так… молодой человек, а вы что здесь делаете? — Спросившему было лет не больше чем мне, однако вёл он себя весьма уверенно.

Вместе с ним была высокая женщина, миловидность которой портило строгое выражение лица.

Они только что появились в кабинете и, что самое странное, вели себя чересчур спокойно для происходящего.

Я уже было собирался вытурить их отсюда, пока они не натоптали следов, как внезапно «покойник» захрипел, оторвал голову от рук и посмотрел на нас осоловевшим взором:

— Тарас, какого хрена? Где водка?

— Александр Яковлевич, — захлопотал мой ровесник, очевидно, тот самый Тарас, — вам нельзя столько пить. Вот, я позвал вашу супругу, сейчас она отвезёт вас домой.

Твою ж бога душу мать! Вот она — профессиональная деформация: считать, что всё происходит по худшему варианту. Понятно, что через несколько секунд я бы во всём разобрался, не появись в кабинете эта парочка: наверное, секретарь или помощник как сейчас принято говорить, и супруга Слыщева.

Вот было бы позора, начни я прямо сейчас следственные действия… Всем стоять, не входить, немедленно вызвать милицию, где вы были с восьми до одиннадцати…

Хотя, стоп…

— Простите, но на голове товарища Слыщёва кровь. Его ударили, — заметил я.

— Никто его не ударял, сам стукнулся, — с досадой бросил Тарас. Ему было явно неудобно передо мной, он стыдился начальника. — Бумага какая-то под стол свалилась, он за ней потянулся, ну и со всей силы врезался об столешницу. Вы же сами видите в каком он состоянии.

В таком изложении происходящее выглядело довольно логично.

— Саша, Сашенька, сейчас я займусь твоей раной, — захлопотала женщина над Слыщёвым.

— Отстань, дура! — рявкнул он.

— Саша, ну нельзя же так себя вести, особенно перед чужими людьми. Ты ведь на службе! — укоризненно произнесла супруга и покосилась на меня.

Представляю, какие сейчас ощущения она испытывала. Врагу не пожелаешь.

— На хрен службу! Имею я полное право выпить, если захочу? — спросил Слыщёв и сам же ответил:

— Имею! И никто мне не указка!

— Товарищ начальник школы… Говорите потише — вдруг комиссар услышит? Потом ведь проблем не оберётесь, — с опаской произнёс Тарас.

— Комиссар! — хмыкнул Слыщёв. — Плевать я хотел на твоего комиссара. Я беспартийный. Ваш комиссар для меня никто.

— Опасные речи ведёшь, Сашенька. Ой, опасные! — покачала головой женщина. — Нельзя так говорить, особенно на службе.

— Так, молодой человек, — снова переключился на меня Тарас. — Извольте объясниться, кто вы такой и что вы здесь делаете?

— Я — родственник преподавателя вашей школы Быстрова Александра, — представился я.

О том, что служу в уголовном розыске, решил не упоминать. Пока это лишнее. Хватит и того, что обо мне знает Птахин.

— Ну и что вам нужно? — насупился Тарас.

— Хотел встретиться с Александром Яковлевичем. Дело в том, что семью Быстровых собираются выселять из квартиры. Пришёл поговорить на этот счёт с начальником школы, — признался я.

— Ну вы же видите в каком состоянии Александр Яковлевич?! — воскликнул Тарас.

— Теперь вижу. Мне зайти в другой раз?

— Конечно! — раздражённо бросил Тарас. — Приходите завтра, а ещё лучше послезавтра, когда товарищ Слыщёв будет чувствовать себя лучше.

— Хорошо, — сказал я. — Вы уж извините, что так неловко получилось.

— Подождите, — сказала супруга Слыщёва, которая слышала наш разговор с Тарасом.

Я послушно замер.

— Мне очень жаль, что вашего родственника арестовали. Я думаю, что Саша Быстров не виноват, и следствие во всём разберётся. А семье его обязательно надо помочь. Саша, может, и вмешался бы, но, боюсь, это произойдёт не скоро. Вы лучше зайдите к начальнику отдела снабжения товарищу Рышковскому, — посоветовала женщина. — Он курирует эти вопросы. Его кабинет на третьем этаже.

— Благодарю вас, — кивнул я и направился к выходу.

— Только, пожалуйста, никому не рассказывайте о том, что увидели, — полетело в спину запоздалое от Тараса.

— Да я и не собираюсь, — буркнул я на ходу.

В принципе, пьянкой на работе меня не удивишь, я всякого насмотрелся: и когда срочную в армии проходили, и когда перешёл в милицию, которая позже превратилась в полицию. Чего греха таить — и сам, бывало, прикладывался к бутылке, благо поводов жизнь давала предостаточно. В девяностые вообще было такое чувство, что сопьюсь — если бы не жена с Дашкой, может, так оно бы и произошло. Примеров хватало.

И стучать на Слыщёва тоже не собираюсь. Пусть он мне ни сват и ни брат — но как это «мелко, Хоботов» — за дословность цитаты из «Покровских ворот» не ручаюсь.

Товарищ Рышковский, в отличие от начальника, был трезв как стёклышко. Его усталые глаза казались огромными благодаря толстым стёклам линз в очках. Наверное, без них интендант был слепой как крот.

Его стол был завален бумагами: какие-то бланки, распоряжения, ведомости. Почти каждую минуту кто-то появляся и дёргал его по новому вопросу: то насчёт сапог для первой роты, то по поводу разбитых стёкол в кочегарке, постоянно звонил телефон… Похоже, без Рышковского в школе не решался ни один вопрос.

Но, несмотря на всю занятость, человеком он оказался открытым и добродушным.

— Так говорите это жилтоварищество подняло бучу? — заинтересованно спросил он.

— Да. Некая Цимлянская. Насколько я понял — она претендует на жилплощадь Быстровых.

— Что, так и заявила открытым текстом? — удивился Рышковский.

— Представьте себе. Грозилась каким-то товарищем Лапиным из жилотдела. Дескать, он целиком на стороне жилтоварищества.

— Ах, Лапиным, — усмехнулся Рышковский. — Обождите секундочку.

Он снял трубку телефонного аппарата, покрутил ручку:

— Алло, барышня! Соедините меня с жилотделом Василеостровского района… Лапин, ты? Узнал боевого товарища, старый хрен? И я рад тебя слышать! Как сам, как дети? Нет, извини, в гости заскочить не выйдет — дел по горло. Может через неделю вырвусь, но не факт. Ты лучше скажи: знаешь такую Цимлянскую? Склочная баба, говоришь… Я так и думал. Не в службу, а в дружбу: при встрече одёрни эту склочницу, чтобы она пасть на чужое жильё, которое вдобавок проходит по военному ведомству, не разевала. Ну да, я про комнату Быстровых говорю… Не важно, что Быстров арестован — суда всё равно не было. Вот будет суд и приговор — тогда подумаем, но это нам решать за кем оставлять комнату. Договорились? Ну всё, бывай!

Рышковский положил трубку на место.

— Чем смог — помог. Вы, наверное, всё слышали.

— Слышал, — подтвердил я.

— В общем, расклад такой: если будет суд и Александра Быстрова приговорят — тут извините, жилплощадь придётся вернуть, она казённая. А если суд не состоится или Александра оправдают, никто семью его пальцем не тронут.

— Скажите, пожалуйста, а сами вы как — считаете Быстрова убийцей? — спросил я.

Рышковский снял очки, задумчиво протёр их платочком.

— Я — не следователь, делать такие выводы не имею права. Про их стычку с Хвылиным всё училище было в курсе, во всяком случае, весь преподавательский состав. Однако представить, что Быстров будет в него стрелять — не могу. Но это, как понимаете, моё частное мнение.

— Ну, а другие враги, кроме Быстрова, у покойного были?

Рышковский нахмурился.

— Товарищ, мне кажется, вы занимаетесь не своим делом. Такие вопросы должны задавать сотрудники милиции или уголовного розыска, а вы, я так понимаю, частное лицо.

— Вы правы — частное. Но Александр — муж моей сестры. Она вся извелась, переживает за супруга.

— Очень жаль, конечно, но пусть расследование ведут соответствующие органы. Потакать самодеятельности не в моих правилах. Извините, я — человек военный, не привык сплетничать с посторонними людьми. Да вообще — сплетничать не привык. Так что с такими вопросами — не ко мне. Вот если гражданка Цимлянская снова проявит ненужную активность — тогда, пожалуйста: приходите ко мне, я найду на неё управу.

— Хорошо, я вас понял. Спасибо большое, что помогли! — сказал я, с огромным удовольствием пожимая руку Рышковского.

Пусть Суворов и говорил, что всех, кто прослужил хотя бы год интендантом, можно вешать, но даже тут бывают приятные исключения.

Проблема с Катиным жильём была если не решена, то хотя бы заморожена.

Я покинул стены военшколы с чувством выполненного долга. Жаль, что не удалось поговорить со Слыщёвым — быть может, узнал бы от него что-то полезное. Но… не судьба, так не судьба. Кысмет, как любил говорить в таких случаях мой друг — следак из прошлого, по национальности татарин.

Своим «кысметом» он потом заразил почти всех коллег: как по линии следствия, так и оперов. Иногда я встречал это словечко даже в протоколах.

Надеюсь, он пришёл на мои похороны, подумал я и тут же поразился некоторому сюрреализму фразы.

Программа-минимум на сегодня была выполнена: я побывал в «Крестах» на свидании с Александром, пусть и не преуспел в результатах; застолбил статус-кво с Катиной комнатой. Вроде бы многое сделал, но чувства удовлетворённости не было.

Осталось ощущение бега на месте. Александр — не убивал, тут я был согласен с мнением Кати. Но вот почему темнит даже передо мной? Если отбросить чистую бытовуху: всю эту любовь-морковь, что остаётся в сухом остатке?

Криминал? Нет, не могу себе представить Александра, который грабит случайных прохожих в подворотнях. Да и в любом случае, проще было бы сознаться и пойти по такой статье, чем за убийство.

Эта версия отпадает.

Остаётся самая хреновая и потому — самая вероятная: мой дорогой родственник вляпался во что-то политическое. И тогда точно лучше уж молчать, ибо за политику влепят не восемь-десять лет как за убийство, а смажут лоб зелёнкой, перед тем, как поставить к стенке.

И потому Александр, как человек неглупый, держит язык за зубами. И уж точно не станет изливать душу перед комсомольцем и без пяти минут коммунистом Георгием Быстровым.

Заговор? Звучит логично: сейчас столько всякого народа экстренно «спасают» Россию и создают всякие комитеты.

Мог ли Катин муж оказаться в одном из них? Ответ положительный. Он ведь несколько лет боролся с советской властью, вряд ли, устроившись на работу в военшколу, как говорят воры: резко сменил масть.

Я помню нотки раздражения в его голосе, когда вскользь задевали эту тему.

Эх, Саня-Саня, задал ты мне шараду! И как прикажешь тебя вытаскивать — если ты влип в такое непотребство. Даже если разворошу это осиное гнездо, ты окажешься замазан не в убийство по соображениям ревности, а в нечто, куда более худшее.

И тогда песец котёнку: тебе, Кате, может, и по мне рикошетом ударит — но тут плевать, переживу.

На душе стало паршиво — хоть иди и вешайся.

Только это могло послужить оправданием для старого опера, почему я не сразу заметил за собой хвост.

Глава 20

Меня «пасли» с самого выхода из военшколы, причём в одиночку, с нарушением всех азов слежки.

Иногда так делают нарочно, чтобы объект обнаружил, что по его следу идут, задёргался и начал совершать ошибки. Но это был явно не мой случай, просто на хвост «упал» не профи.

Сначала я ощутил на спине чей-то взгляд — любая инструкция гласит, что нельзя «сверлить» объект глазами. Вычислить, кому он принадлежит, не составило большого труда: наружное наблюдение вёл Тарас — секретарь Слыщёва. Парню даже переодеться было не во что, и его парадная гимнастёрка с «клапанами» «светилась» на улице как рождественская ёлка.

Для проверки (вдруг это просто случайность и парню нужно туда же, куда и мне?) я пару раз свернул с центрального проспекта в переулки — Тарас повторил мои манёвры, стараясь не разорвать дистанцию.

Выходит, это всё-таки слежка, пусть и крайне неквалифицированная.

Приняв во внимание этот факт, я постарался вести себя как можно естественнее, пусть секретарь не подозревает, что его вычислили. Мне надо было подумать, что делать с хвостом дальше.

Припереть парне к стенке и выяснить, какого лешего ему понадобилось топтаться по моим следам? Грубо… Да и предъявить мне ему, собственно, нечего. Идёт себе красноармеец по улице, никого не трогает, а тут к нему вдруг привязывается с угрозами какой-то мутный тип из другого города.

К тому же, если раскрою карты заранее, противник — кем бы он ни был — может пустить по следу матёрого профи, который в этом деле собаку съел. Тогда хрен я его обнаружу, если только случайно.

В принципе, я догадывался, кто инициатор. Готов биться об заклад — Тарас топает за мной по приказу Птахина. Но догадка — это одно, а знание — уже другое. И я предпочитаю знать наверняка. Вероятность сюрприза сбрасывать со счетов нельзя.

Сбросить хвост якобы случайно? А вот это уже теплее. В большом городе уйти от преследования — пара пустяков. Но что это даст? Да ничего толком. Меня просто потеряют на какое-то время, а я даже не буду знать какого рожна кому-то вздумалось пустить наружку. Тарас явно не тянул на мозга операции — тут есть рыба покрупнее.

Вот если бы выйти на неё… Тогда я, возможно, пойму, откуда ветер дует.

Значит, надо провернуть финт похитрее. В конце концов, я тоже умею играть в такие игры.

Сбить не профи с толку, сделать так, чтобы он потерял объект, а потом проследить за ним и выйти на предполагаемого заказчика наблюдения… Я прикинул мои шансы, получилось неплохо.

Решено, так и поступим.

Заметив вереди оживлённую группу людей, я чуть ускорился, обогнул их и мигом заскочил в подворотню, затаившись за воротами — чтобы найти меня с улицы нужно очень постараться.

Есть! Тарас проскочил мимо, потопал куда-то вперёд. Ну-ну… флаг тебе в руки.

Я снял с себя пиджак, оставшись в одной рубашке, выждал несколько секунд и снова оказался на улице.

Взгляд зафиксировал Тараса, тот явно засуетился, понял, что потерял объект, принялся озираться.

Главное — не попадаться ему на глаза.

Спрятавшись за спиной пузатого здоровяка, который топал в нужном направлении, я приблизился к Тарасу.

Он замер, стал болтать головой в разные стороны. Вид при этом у парня был донельзя комичным — добавить некоторую раскосость, получился бы вылитый Савелий Крамаров — один из любимейших комедийных артистов моего детства.

Тарас определился, ринулся вперёд, решительно загребая руками — ну да, подумал, что я оторвался и сейчас где-то впереди.

Дядечка двигался медленней, чем было нужно, пришлось бросить такое полезное «укрытие». Теперь я прицепился к дамочке лет двадцати пяти в модной шапке с перьями и какой-то накидке на плечах. Она цокала каблучками по брусчатке не с грацией Мэрилин Монро в «Джазе только девушки». Правда, потом наши пути разошлись — дамочка нырнула в лавку.

Я держал дистанцию метров в пятнадцать от Тараса, даже перебрался на другую сторону улицы. Выступы, ниши, углубления в фасадах домов — я использовал всё по максимуму.

Таким макаром мы прошлёпали не меньше километра, пока недавний преследователь наконец не сообразил, что окончательно потерял объект слежки.

Гением сыска или героем себя я не чувствовал. Подумаешь, объегорил новичка — это не труднее, чем отобрать конфетку у ребёнка. Хотя… дети разные бывают.

Покрутившись на месте, Тарас вдруг быстро перешёл на противоположную сторону улицы и пошёл прямо на меня.

Такой подлянки я не ожидал, встреча была неминуема. Между нами несколько шагов. Ещё немного, и он меня заметит. И вот тогда…

Круглая афишная тумба стала моим спасением, я спрятался за ней. Ну вот, чуть-чуть не спалился.

Загромыхал-затренькал трамвайчик. Тарас на ходу запрыгнул на переднюю подножку и буром ввинтился внутрь, я добежал до вагончика и заскочил в заднюю дверь.

Ехали мы довольно долго, я едва не зевнул момент, когда секретарь стал выходить.

Незаметно вышли на Невский — для себя я всё же предпочитал это, а не революционное название проспекта, потом повернули к каналу Грибоедова, обогнули храм Спаса на крови, дальше путь лежал к Летнему саду. Только сейчас он носил название «Морского сада»

Вряд ли Тарасу вздумалось устроить себе вечерний променад — такое место выбирают для романтических или деловых встреч. В нашем случае вероятнее второе.

В отличие от моего времени праздной публики в саду практически не было — фланировали редкие парочки, да время от времени встречались группы оживлённо дискутирующих людей.

Побродив по красным, усыпанным гранитной крошкой, дорожкам, Тарас сел на лавочку неподалёку от Карпиева пруда, вода в котором заросла стрелолистом.

Я спрятался за беседкой, устроив там импровизированный наблюдательный пост.

Ждать пришлось долго. Очевидно, секретарь явился раньше оговоренного времени.

Народу на дорожках и аллейках стало больше, с эстрады донеслись звуки симфонического оркестра (на глаза попалась афиша, что дирижируют неведомые мне С.А.Самосуд и В.И.Сук) — ну вот, культурная жизнь забила ключом.

Неподалёку от меня остановилась компания подвыпившей молодёжи: четверо крепких парней и две весьма раскованных по поведению девицы. Они громко обсуждали похождения какого-то Васьки, посмеивались и лущили семечки.

Пока что до меня им не было особого дела, но я чувствовал, что вполне могу стать объектом их внимания, эмоции молодых людей разгорались всё сильнее, скоро их потянет на подвиги. Вот и одна из девиц вдруг принялась пристально рассматривать меня взором, не предвещающим ничего хорошего. Её ухажёр перехватил направленный на меня взгляд, на его скулах заиграли желваки.

Да ну вас на хрен, подумал я. Мне ни на кой не сдались ни ты, ни твоя раскрашенная как гжельский чайник подружка. И выяснять отношения не входит в мои планы.

Страха перед поддатыми юнцами я не испытывал: если что — всегда можно припугнуть револьвером. Но, если вспыхнет конфликт, Тарас может засечь меня и тогда прости-прощай слежка. Я так и не узнаю, по чьему велению и щучьему хотению за мной таскался хвост.

От греха подальше я свалил от беседки, выбрав для нового наблюдательного пункта могучий ствол дерева. Должно быть оно помнило ещё Петра Первого.

Видимость тут была похуже, но всё равно — терпимо.

Эх, мне бы бинокль… Не обязательно армейский, вполне сойдёт и театральный, благо у праздношатающейся публики имелись и такие — оказывается, прямо в парке давали платные театральные представления. Правда, билеты приходилось покупать не всем. Например, вход красноармейцам и матросам — бесплатный.

Я напрягся как стрела — по дороге размашисто шагал уже знакомый мне чекист — латыш Маркус. С ним я совсем недавно столкнулся в поезде.

И что самое удивительное — Маркус не просто прогуливался, он уверенной походкой направлялся к Тарасу.

Вот оно как, поразился я. Гораздо сильнее я ожидал увидеть здесь Птахина. По моим прикидкам именно он и был инициатором слежки. Появление Маркуса слегка обескуражило меня. Выходит, в мои расчёты закралась ошибка.

Чекист подсел к Тарасу, они пожали друг другу руки как старые знакомые.

Выходит, это жу-жу неспроста… ГПУ мутит здесь свою тему, а моё внезапное появление стало чем-то вроде камня, брошенного в воду.

И что у нас получается: Тарас — штатный или нештатный сотрудник, зачем-то внедрённый в военшколу. Вряд ли в ней пышным цветом цветёт бандитизм, то есть снова политика, от которой нормальному человеку лучше держаться подальше.

Чем мне это грозит? Да вроде ничем, с этой стороны ко мне хрен подкопаешься. А вот у родственника вполне могут появиться дополнительные проблемы, если он и вправду замешан в какую-то мутную хрень.

Блин! Ну ведь мог же сразу догадаться, что чекисты зря клювом щёлкать не станут, за несколько лет своего существования они так насобачились раскрывать все эти заговоры и что у них повсюду есть свои люди.

Работать контора умеет — чего у них точно не отнять.

И не хочется перебегать им дорогу и отнимать их кусок хлеба…

Пока латыш и Тарас что-то тихо обсуждали, я крутил в голове предполагаемый план действий.

Свалить отсюда втихую, пока не заметили. Но наступит завтра. И не удивлюсь, если возле меня закрутится какой-нибудь чекист, который будет путаться под ногами, пока не разберётся что к чему.

А что если выйти и поговорить… Само собой, не вскрываясь по полной, просто рассказать, что пытаюсь помочь сестре, никаким законом это не возбраняется.

Здесь ко мне претензий со стороны конторы нет, я перед ними чист. Могут понять и простить.

Пожалуй, это лучший вариант. Правда, и влетит потом Тарасу от чекистского начальства — ну да сам виноват. Не берись за то, чего не умеешь.

Всё, сейчас выйду из-за дерева, свалюсь чекистам как снег на голову и поагитирую за советскую власть. Товарищ Маркус производил впечатление умного человека. Должен понять, что я не на стороне врага.

И тут моё сердце ёкнуло, когда я увидел, что на сцене появилось новое, уже ставшее мне хорошо знакомым, лицо.

Преподаватель Птахин, тот, кого я первым ожидал здесь увидеть, тоже шёл по дороге и тоже в направлении скамейки, на которой сидели чекисты.

Неужели Вадим Борисович тоже конторский? Надо же, а ведь сразу и не подумаешь… Лично я сразу принял его за недобитка из бывших.

Эх, какой театральный талант погибает!

Что-то многовато сотрудников ГПУ на квадратный метр пространства… Уютней от этой мысли мне не стало. Скорее — наоборот.

Нет, пожалуй подамся я отсюда, куда подальше. Не зря говорят, что первая мысль — самая верная.

Но только я успел сделать шаг прочь от дерева, как Птахин резким движением вытащил из кармана револьвер и, перейдя на бег, несколько раз выстрелил в чекистов.

Глава 21

Звуки оркестра частично заглушили выстрелы, паника поднялась не сразу.

Я сработал на рефлексах. Мозг ещё не успевал понять и оценить обстановку, как ноги сами понесли меня к скамейки с чекистами.

Тарас был «готов» — одна из пуль попала ему в голову. А вот Маркус ещё находился в сознании.

Увидев меня, он прошептал, узнавая и почему-то без капли удивления:

— А, Быстров… Не дай ему уйти.

Тут силы окончательно покинули его, он провалился в забытьё.

С револьвером наперевес я погнался за Птахиным. Он не успел далеко удрать, я видел, как впереди мелькает его гимнастёрка.

Позади закричала женщина:

— Спасите! Убивают!

— Ой, мамочки! — А это уже ребёнок. Судя по голосу — девочка.

Ох, не повезло тебе, родная, столько всего пришлось насмотреться…

Откуда-то сбоку, выскочил взмыленный милиционер — полный дядька лет сорока. Он тяжело дышал и не мог перевести дух. В погоня за Птахиным толку от него будет мало.

— Там, — крикнул я, указывая стволом направление, — раненый и убитый сотрудники ГПУ. Окажите помощь.

Милиционер признал во мне своего и старшего, молча кивнул и посеменил к скамейке.

Хорошо, когда ты молод и полон сил. Бег изматывает не так сильно, как в пятьдесят, особенно, если ты несёшься на пределе и понятия не имеешь, сколько ещё продлится этот безумный кросс.

Я неуклонно догонял Птахина. Тот всё же был постарше и не похоже, что злоупотреблял физкультурой.

Ещё немного, и я уже мог взять его на прицел, вот только обилие гражданской публики мешало. Худший кошмар для опера во время задержания. Так бы и снял гада, да страх что пострадает совершенно посторонний человек, заставляет стиснуть зубы и бежать.

Это только в американских боевиках коп палит в воздух, вся мирная публика тут же дисциплинировано укладывается мордой вниз и даёт возможность главгерою вдоволь настреляться по злодеям.

В жизни. как нарочно, толпа кинется врассыпную, как тараканы на кухне, кто-то стопудово полезет под пули или непременно встрянет на пути.

Я случайно наступил на сучковатую палку — это была отломанная ветка с дерева, которую ветром вынесло на дорожку. Ступня придавила один конец, противоположный автоматически приподнялся, и палка оказалась между ног.

Твою ж дивизию! Я чуть не полетел турманом — эффект был круче, чем от банальной подножки.

Ценой неимоверных усилий удалось сохранить равновесие, но в позвоночнике будто что-то оборвалось, я слегка захромал.

Вот, сука! Как специально! Почти на ровном месте…

Движимый наитием я подхватил деревяшку, которая сделала из обезьяны человека и едва не привела меня к инвалидности. Формой она слегка напоминала чуть изогнутый бумеранг австралийских аборигенов.

Что если…

Палка — не пуля, но если постараться, можно закинуть её достаточно далеко.

Я постарался. Запущенная ветка ракетой пролетела метров двадцать с гаком и угодила туда, куда я прицелился, подрезав Птахина на бегу. Номер, который у деревяшки не прошёл со мной, с убийцей сработал на все сто процентов.

Беглец совершил почти цирковой кульбит, а затем растянулся на дорожке.

— Уголовный розыск! — заорал я, ускоряясь.

Всё-таки Птахин был военным человеком, чему-то его точно учили. Даже упав, он не растерялся. Секунда, и он перевернулся на спину, потом присел и, наведя на меня револьвер, выстрелил.

Теперь уже мне пришлось заниматься цирковой акробатикой. Кувырок вперёд, пуля пролетает у меня над башкой, но это временная передышка — сейчас ствол убийцы выплюнет следующую порцию свинца.

У меня не остаётся выбора, кроме, как стрелять на опережение — страшно подумать, что если пуля Птахина зацепила или зацепит «мирняк»: а там и женщины, и дети…

Гавкает «Смит-Вессон», отправляя концентрацию смерти в блестящей оболочке. Я вижу, как расцветает красная «розочка» на гимнастёрке Птахина, как его красивое холёное лицо наполняется удивлением.

Он выпускает револьвер, в его глазах застыло странное выражение человека, стоящего на пороге в Вечность.

Я встаю. Меня всего колотит. В голове почему-то вертится фраза «как-то так, как-то так».

Подхожу к Птахину.

Тот вскидывает подбородок, смотрит на меня с укоризной.

— Ты… Ты меня убил! — Он захлёбывается кровью, на его губах красная пена — чем-то Птахин походит на всхрапывающую загнанную лошадь.

Но мне его не жалко.

— У тебя ещё есть немного времени, перед тем, как ты встретишься с Богом! — говорю я. — Ты в него веришь?

Он недоумённо кивает.

— Считай, что я — твой духовник, который готов принять исповедь. Можешь перед смертью сказать мне правду?

— Спрашивай, — говорит слабеющим голосом он.

— Александр Быстров… Он из ваших?

— Наших — в смысле заговорщиков? Нет. Мы предлагали ему, пригласили на нашу встречу, он был на ней, но когда услышал, чего мы хотим — отказался, — хрипит Птахин.

— Скажи, а ваша встреча… — начинаю я, но умирающий перебивает:

— Да, она была в день смерти Хвылина. У Быстрова стопроцентное алиби, как принято говорить. Вот только он дал честное слово не рассказывать о нашей сходке. И, слово своё сдержал даже в тюрьме.

— Хвылина убил кто-то из ваших?

— Кому он сдался — этот бабник. Не там копаешь, сыщик… А теперь — прощай! И пусть будут прокляты ваши Советы во веки веков… — Птахин выгнулся дугой, словно по нему пропустили электрический заряд, а потом вдруг осел.

Я потрогал жилку на шее. Она не пульсировала.

Даже будь у меня шапка, я бы не стал её снимать. У меня не было ни малейшего уважения к этому человеку. На нём жизнь, как минимум Тараса, да и за состояние товарища Маркуса уверенности не было.

А ещё я был рад смерти Птахина — окажись он сейчас раненым в руках чекистов — наверняка раскололся бы и дал показания, и таким образом стал бы ниточкой, что привела бы к Александру.

И вот, она — пресловутая политическая статья.

Да, Катин муж не захотел стать заговорщиком — это, конечно, плюс ему со стороны властей, но он не стал сообщать о заговоре — и тут жирный минус разом перечёркивает его заслуги.

Посмертное признание Птахина помогло мне укрепиться в мысли, что Александр невиновен. Более того, убийство Хвылина никак не связано с контрреволюцией, тут что-то иное, более прозаичное.

Пресловутая бытовуха, та же самая ревность — которую приплели как мотив обвинения для Александра. Короче, ищите женщину и не ошибётесь.

Что ещё? Да самое важное: получается, что свидетельница — эта самая Зина Ангина — лжёт.

То ли мстит Катиному мужу, то ли кого-то покрывает. А может и то, и другое в одном флаконе.

Крутить тебя нужно, дамочка. Вертеть со всех сторон, просвечивать как рентгеном. Тогда, глядишь, отыщется и настоящий убийца.

Вот только пальба, смерть Тараса и Птахина, ранение Маркуса… Все эти события, спрессованные в один короткий миг, не позволят мне вплотную заняться долбанной Ангиной в ближайшие час или два.

Как раз наоборот — это мной сейчас будет заниматься ГПУ, станут выворачивать наизнанку, потрошить, ну а потом — при самом благополучном раскладе — отпустят и принесут извинения. Или не принесут, ну да лишь бы до выяснения всех деталей не законопатили.

Можно, конечно, удрать, пока не закрутился маховик расследования, но тогда контора точно не поймёт меня правильно. А это уж, извините, чревато…

В общем, ждёт меня утомительная и полная веселья поездка на Гороховую 2.

— Товарищ, с вами всё в порядке? — участливо спросил подбежавший красноармеец.

— Да. Я сотрудник угрозыска, — поспешил представиться я. — Преследовал человека, устроившего перестрелку неподалёку отсюда.

— Можете показать документики? — вынырнул откуда-то милиционер.

Где же ты раньше был, товарищ? Хотя, понимаю — парк большой, оркестр играет, пока разберёшься, что к чему.

Я достал удостоверение.

— Вот!

— Можете убрать, всё в порядке, — разрешил милиционер. — Как этот? — Он показал на тело Птахина.

— Уже труп. Пришлось застрелить его, после того, как он открыл огонь в мою сторону, — пояснил я.

— Лихо вы его! — покачал головой красноармеец. — Хорошая у вас в угрозыске стрелковая подготовка. Нам бы так стрелять научиться, — добавил он с завистью.

— Дело нехитрое, научитесь, — обнадёжил я.

— А он точно мёртв? — с опаской спросил милиционер.

— Ну, я не медик, но, кажется, тут всё яснее ясного. Попрошу поставить возле тела охрану. А мне надо вернуться на место преступления — там был… есть раненый, — поправился я.

— Есть! — козырнул милиционер.

В спину кольнуло… ох ты ж, ёшкин кот… Никак поясницу «прострелило».

В прошлом эта болячка доставляла мне массу хлопот. Принято считать, что опер весь день носится с высунутым язык. Отчасти это правда, побегать приходится, но и кабинетную работу никто не отменял. Ну, а вместе с ней приходят и неизбежные спутники — остеохондроз ещё никто не отменял и не вылечивал.

Потом молодой организм взял своё, спина отошла.

С раненным латышом уже возились двое — представительный мужчина с основательным брюшком и профессорской бородкой и примерно его же возраста женщина. Говорят, что со временем супруги становятся внешне похожи друг на друга. Глядя на эту пару сразу становилось ясно: они — муж и жена.

— Кто такие? — спросил я у милиционера, которого сам же поставил на охрану.

— Доктор какой-то с супругой. Она тоже медик, — благовейно произнёс постовой.

— Так, раненого необходимо немедленно доставить в операционную, — объявил врач.

Он выцепил меня взглядом и тоже почему-то определил во мне старшего:

— Молодой человек, вы можете организовать нам какое-нибудь средство передвижения? Любой экипаж…

— Сделаем, — сказал я. — Он… выживет?

— Выживет, если вовремя прооперировать. Поспешите, молодой человек.

С помощью милиционеров удалось на время реквизировать вместе с шофёром один из легковых автомобилей, припаркованных на дороге у решётки Летнего сада.

Маркус очнулся, когда его начали грузить в машину, открыл глаза и, увидев меня, сразу спросил:

— Ты взял его?

— Застрелил, — признался я.

— Ничего страшного, — спокойно ответил латыш. — Я всё равно узнал всё, что хотел. И ещё…

Ему было трудно говорить, и он поманил меня пальцем, чтобы я ближе нагнулся к нему:

— У меня на тебя виды, Быстров.

Не успела машина отъехать, как меня сразу взяли в плотное кольцо трое мужчин в кожанках. Они словно сошли с кадров старых советских фильмов про ЧК.

— Ваши документы, товарищ… Спасибо… К сожалению, вам придётся проехать с нами. Надеюсь, не возражаете?

Даже если я и возражал бы, это всё равно не изменило бы ровным счётом ничего.

— Разумеется, — вздохнул я.

Так и знал, что визит к поэтессе откладывается на неопределённое время.

Хрен с этой Зиной Ангиной! Никуда не сбежит!

Эх, знал бы я заранее, как оно получится — плюнул бы на всё и мчался к поэтессе со всех ног!

Глава 22

Спасибо чекистам — претензий к ним после посещения Гороховой 2 (через несколько лет они переедут на Литейный) у меня не возникло. «Кровавая гэбня» не бросила в застенки и не стала загонять иголки под ногти. Даже не побили для «профилактики».

Меня вежливо пригласили пройти в кабинет, предложили выпить чаю с ароматными, пропахшими ванилью, баранками.

Заправлял разговором кряжистый мужчина лет сорока пяти с мозолистыми руками потомственного пролетария, красным, обветренным лицом и усами под Будённого.

— Шмаков Спиридон, — представился он.

— Быстров Георгий.

— Ну что, поговорим товарищ Быстров? — спросил он, после того, как мы покончили с чаем.

— Конечно, товарищ Шмаков.

Он достал синюю картонную коробку папирос «Жемчужина Крыма»:

— Угощайтесь!

— Спасибо — не курю. Бросил.

— А я с вашего позволения, закурю.

Он поджёг кончик папиросы и с наслаждением затянулся.

Эх, прав был Марк Твен, когда писал: «бросить курить легко, сам сто раз бросал». Видать настоящий Быстров был конкретным курильщиком. Меня при виде папиросы и запахе табачного дыма чуть не затрясло от возбуждения.

Моё возбуждение не укрылось от Шмакова.

— Может, передумаете? Берите папироску.

— Лучше — не надо. Сорвусь, — признался я.

Чекист выпустил густое кольцо дыма и тут же разогнал его рукой.

— Дело хозяйское. У меня от махорки горло дерёт, приходится покупать папироски у нэпманов. Цены, как понимаете, кусаются.

— Понимаю.

— Что вы делаете в Петрограде? — начал расспросы Шмаков.

— Взял отпуск по ранению, приехал, чтобы помочь сестре. Её мужа — преподавателя военшколы Александра Быстрова арестовали по обвинению в убийстве. Сестра попросила, чтобы я разобрался во всём.

— То есть веры органам советского следствия у вас нет? — прищурился Шмаков.

— В следствии работают люди, людям свойственно ошибаться, — обошёл этот немного провокационный вопрос я.

Мой ответ Шмакову понравился. Он одобрительно кивнул.

— И как успехи?

— Да пока никак, — пожал плечами я. — Я в Петрограде всего ничего, вхожу в курс дела.

— Неужели вы, как работник уголовного розыска, не понимаете, что ваша игра в пинкертонов может помешать следствию? — насупился Шмаков.

— Следствие считает, что собрало все улики, материалы скоро пойдут в суд. Так что сомневаюсь, что мне удалось хоть немного помешать этому процессу.

— Хорошо. Надеюсь, что ваши действия, товарищ Быстров, не выходят за рамки уголовного кодекса.

— Никак нет. Я законы не нарушаю.

— Тогда оставим эту тему. Расскажите, как вы оказались в Летнем саду.

— У сестры возникли проблемы с квартирой. Её мужа арестовали, жилтоварищество захотело отобрать комнату. Я отправился в военшколу, где работал её муж, чтобы урегулировать ситуацию.

— Удалось?

— Да. Начальник отдела снабжения товарищ Рышковский сказал, что пока мужа сестры не осудили, никто не имеет права лишать его семью занимаемой площади.

— Так и есть, — качнул подбородком Шмаков. — Что было дальше?

— Я вышел из военшколы и почувствовал за собой слежку. Её вёл молодой человек по имени Тарас — я так понимаю, что он занимает должность секретаря начальника военшколы.

— Простите, а как вы поняли, что за вами следят?

— Слежка велась крайне непрофессионально. Думаю, Тарасу нечасто приходилось этим заниматься.

Шмаков вздохнул.

— Да… хромает у нас покуда это дело. Спецов не хватает.

Этой фразой он невольно подтвердил мою догадку, что Тарас работал на ГПУ.

— Я скинул «хвост»… простите, избавился от наружного наблюдения, и сам пошёл за Тарасом.

— А он, выходит, этого даже не понял? — хмыкнул Шмаков.

— Как видите, да.

— Зачем вы стали за ним следить?

— Ответ лежит на поверхности: я работаю в губрозыске. Если мной кто-то настолько заинтересовался, что пошёл по пятам — я просто обязан узнать, почему это произошло, — изложил свою позицию я.

— Продолжайте.

— Тарас привёл меня к Карпиевому пруду Летнего сада. Судя по его поведению, я догадался, что он кого-то ждёт и не ошибся. Оказывается, у него была назначена встреча с товарищем Маркусом.

— Стоп! — заволновался Шмаков. — А откуда вы знаете товарища Маркуса?

— Познакомились в поезде, на котором я прибыл в Петроград. Товарищ Маркус ловил некоего Фёдора Капустина по прозвищу Капуста. Капуста и его подельник вступили в перестрелку с сотрудниками ГПУ. Я оказался поблизости…

— И кончил Миху Копчённого, — договорил за меня Шмаков.

— Я не знаю, имени и прозвища того человека, — признался я.

Шмаков шутливо хлопнул меня по лбу.

— Что же я сразу не догадался! Маркус рассказывал мне об агенте губрозыска Быстрове, который так ему помог в тот день… А я как-то не догадался сложить один к одному. Не сразу понял, что это вы. Сами понимаете, Быстров — фамилия не из редких. У нас как минимум двое Быстровых работают.

— Ничего страшного, — улыбнулся я.

— Ну, а того урода, который стрелял в наших товарищей, знаете?

Сначала я хотел покривить душой, сказать, что не знаю — но потом подумал, что чекисты смогут выяснить, кто меня провёл в военшколу и тогда доверие к моим словам будет разрушено.

— Да. Это преподаватель той же военшколы, в которой работал муж моей сестры, Птахин Вадим Борисович. Я его встретил случайно у сестры. Он показался мне подозрительным.

— Почему?

— Вынюхивал, как обстоят дела с мужем сестры. Я решил, что он мог быть замешан в убийстве.

— Ещё что-то удалось о нём выяснить?

— К сожалению, нет. Не хватило времени, товарищ Шмаков.

— А перед смертью он ничего вам не рассказал? — внимательно посмотрел на меня чекист.

Я с выражением полной искренности на лице пожал плечами:

— Увы, товарищ Шмаков. Рана была слишком серьёзной. Ему было не до разговоров.

— Жаль, — вздохнул Шмаков и потушил окурок в пепельнице. — Его слова могли бы нам помочь. Мне нужно отлучиться ненадолго — побудьте здесь, пожалуйста. О том. Что ничего трогать нельзя, надеюсь, предупреждать не надо.

— Не надо, — подтвердил я.

Шмаков отсутствовал минут десять.

— Звонил в госпиталь, — сказал он. — Товарищу Маркусу сделали операцию. Врачи буквально выдернули его с того света. Говорят — будет жить!

— Спасибо за хорошие новости, — обрадованно произнёс я.

— Это вам спасибо, товарищ Быстров!

— Извините, а можно задать один вопрос? — спросил я.

— Попробуйте, — сухо произнёс Шмаков.

И опера, и чекисты предпочитают спрашивать, а не отвечать на чужие вопросы. Тут я его полностью понимал.

— Удалось схватить Капустина?

Шмаков помрачнел.

— Ушёл гадёныш. Есть сведения, что его видели в Петрограде, но где он залёг — неизвестно.

Общение с чекистами затянулось почти до полуночи, мне пришлось ещё несколько раз повторить показания, подписать необходимые бумаги, а потом Шмаков приказал доставить меня домой на служебном автомобиле.

Когда Катя открыла двери, я увидел, что её глаза полны слёз.

— Жора, ты где пропадал столько времени? — запричитала она. — Я так испугалась за тебя! Думала, что сгинул и больше не вернёшься.

— Извини, сестрёнка! Дела.

— Пожалуйста, не пропадай так надолго. Я себе места не нахожу.

— Не буду, — засмеялся я.

— Ты голоден? Пойдём, я накормлю тебя ужином.

За едой я рассказал ей обстоятельства встречи с Александром.

— То есть он вынужден молчать, чтобы его не обвинили в заговоре? — ойкнула Катя.

— Да.

— Но он же может сказать, что наотрез отказался принимать в нём участие и только слово чести не позволило ему обо всём рассказать. Я понимаю, что за это полагается наказание… но ведь оно гораздо меньше, чем за убийство, — вскинулась сестра.

— За недоносительство по уголовному кодексу ему могут дать год тюрьмы, — подтвердил я.

— Вот видишь! — обрадовалась сестра.

— Погоди, — попросил я. — А кто может гарантировать, что его всё равно не пристегнут к заговору? Для всех твой муж — «бывший», социально чуждый элемент. Другими словами — скрытая контра. И тогда Александру светит расстрел… Он правильно делает, что молчит. Выбора у него не осталось.

— Но ведь что-то можно сделать? — с мольбой посмотрела на меня сестра.

— Я пытаюсь.

— Как ещё можно помочь мужу?

— Только один вариант: найти настоящего убийцу и чтобы доказательная база была «железной». Тогда следствие не будет копаться в прошлом Александра и устанавливать его алиби.

— Как всё сложно, — произнесла Катя.

При этом она как-то странно посмотрела на меня. Я ошибся, решив, что это был укоризненный взгляд.

— Катя, я делаю всё, что могу! Из кожи вон лезу.

— Я ни в чём не обвиняю тебя, брат, — с печалью произнесла Катя.

— Давай ляжем спать. А утром я обязательно что-нибудь придумаю. У меня есть мысли на этот счёт, — с наигранной бодростью сказал я.

У меня действительно были планы прямо с утра заняться таинственной поэтессой и её лживыми показаниями. Вот только удастся ли через неё узнать истину и спасти Александра? Но делиться сомнениями на сей счёт я не стал.

Кате и без того хватает тревоги и волнений.

Сестра кивнула.

Я снова поймал этот её отстранённо-задумчивый взгляд. Казалось, что она стоит на пороге какого-то трудного решения. Из деликатности я не стал дёргать сестру и приставать с расспросами, отложив это на завтра — вернее, уже на сегодня.

Мы пожелали друг дружке спокойной ночи и легли спать.

Мне долго не спалось, Кате — тоже. Я слышал, как она ворочается на постели.

Потом усталость взяла своё, веки налились свинцом, я забылся сном праведника.

Проснувшись, я сразу почувствовал — что-то не так. Сама атмосфера в квартире изменилась — стала какой-то чужой и неуютной.

Тревога охватила меня с головы до ног.

Что хуже всего — Кати не было видно.

Я быстро вскочил и оделся. На столе был накрыт завтрак: несколько картофелин, краюха хлеба, варёное яйцо и постное масло.

Но где же сестра? Может, на кухне?

Кати там не было.

Хоть желудок и зверски бурчал, но есть почему-то не хотелось. Тревога гнала прочь все мысли о еде.

Я не знал детали, но был уверен: случилось нечто из ряда вон. И только появление сестры могло бы избавить меня от волнений.

Я сел за стол. Взгляд зацепился на свёрнутый пополам листок бумаги.

Я развернул его. Это оказалась записка от Кати.

Снова ёкнуло сердце. Неужели это то, о чём я думаю?

Закусив от волнения губу, я принялся читать.

«Георгий, прости за то, что я солгала тебе в прошлый раз. Это я убила мерзавца Хвылина. Тогда у меня не хватило сил, чтобы признаться. А сейчас из-за меня страдает самый дорогой человек на свете — мой муж, который взял на себя мою вину. Я проклинаю себя за слабость! А сейчас всё стало на свои места. Я должна пойти к следователю и рассказать как всё было. Пожалуйста, возвращайся домой и не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже. Если можешь, извини меня за всё. Я не могу поступить иначе. Твоя любящая сестра, Катя».

— Эх, сестрёнка — сестрёнка! — вслух произнёс я. — Что же ты натворила? Как мне теперь прикажешь расхлёбывать ту кашу, что ты заварила?

Глава 23

Я заставил себя проглотить завтрак — хрен его знает, когда ещё удастся перекусить, и помчался к Самбуру, молясь, чтобы Катя не поспела туда вовремя и не наделала глупостей.

Иван с задумчивым видом изучал какие-то бумаги, когда я влетел в его кабинет.

— А, Быстров! — оторвался он от чтения и взглянул на меня без особого удовольствия. — Сказал бы, что рад тебя видеть, но не хочу врать. Мне твои родственники уже вот где сидят! — Он провёл ребром ладони по горлу.

У меня сразу опустились руки.

— Значит, сестра уже приходила?

— Приходила. Накатала явку с повинной, дала показания и всё такое, — подтвердил мои худшие опасения следователь.

— Хреново, — вздохнул я. — Где она сейчас?

— Да где ей ещё быть… Пока у нас сидит, — сказал Самбур. — Не в одиночке, само собой, но ты не бойся — в камере, куда её подселили, народ всё больше из «бывших», сплошная интеллигенция.

Сказав это, он фыркнул.

— Вань, я могу её увидеть? — попросил я.

— Быстров, ты совсем охренел?! Один твой родственник молчит как рыба, вторую несёт как понос… Третий ни свет ни заря прискакал и требует свиданки с задержанной по обвинению в убийстве! По-хорошему, на тебя тоже пора арест накладывать! — возмутился Самбур.

— Всё-всё! Я понял тебя, Ваня! — закивал я.

Не то, чтобы боялся, что Самбур выполнит обещание, но лишний раз его провоцировать точно не стоило.

— Не Ваня, а товарищ народный следователь! — насупился собеседник. — Не извольте забывать, товарищ Быстров, что вы сейчас находитесь в народном суде. Странно, что мне приходится делать вам, сотруднику уголовного розыска, подобное замечание.

Внимательно следившая за нашим разговором Раиса, покачала головой.

— Как скажете, товарищ народный следователь, — перешёл на официальный язык я. — Если дозволите, выскажу пару соображений.

— Слушай вас, товарищ Быстров. Вы собираетесь дать показания под протокол? — Самбур положил перед собой пустой бланк, обмакнул перо в чернильнице и взял на изготовку.

— Пока нет. Но мне кажется, вам, товарищ народный следователь, будет полезно услышать мои доводы.

— Я вас слушаю.

— Моя сестра никого не убивала. Её показания — самооговор, жест отчаяния. Они считает, что взяв вину на себя, спасёт мужа.

— Даже так? — усмехнулся следователь. — На чём же основаны ваши доводы, товарищ Быстров?

— На знании человеческой психологии, — твёрдо объявил я.

— Ого, — ухмыльнулся Самбур. — И, простите за нескромность, у вас, наверное, имеется какой-нибудь документ, который может подтвердить ваши познания, а, быть может, учёную степень? Вы случаем не профессор психологии?

— Товарищ народный следователь, я не профессор психологии — тут вы попали в точку, но моя работа обязывает знать некоторые азы этой науки. Невозможно быть хорошим сотрудником уголовного розыска, если ты не умеешь разбираться в людях.

— Вот оно как… — с насмешкой протянул Самбур. — И вы, конечно, сейчас способны продемонстрировать нам эти знания и умения… Может, владеете каким-нибудь магнетизмом, внушаете людям свои мысли?

— Так далеко мои способности не зашли, — спокойно ответил я, но кое-что показать умею.

— Рая, — обратился к напарнице следователь, — сейчас нам будут показывать цирковые фокусы. У тебя как — найдётся свободная минутка?

Раиса улыбнулась.

— Давненько я не бывала в цирке. Погляжу с удовольствием.

Самбур переключился на меня.

— Билеты нужно приобретать или для сотрудников народного суда представление бесплатно?

— Для вас, а особенно для Раисы — всё абсолютно бесплатно, — с крайней степенью любезности ответил я. — Мне понадобится лист бумаги и ручка. Одолжите, товарищ народный следователь?

— Ну, конечно… Я на всё готов ради такого артиста.

Он подал мне бумагу и готовальню.

— Благодарю. Пожалуйста, не подсматривайте, пока я буду кое-что писать, — попросил я.

— Конечно-конечно, — Самбур отвернулся.

Я набросал на листке три слова, помахал бумагой, чтобы чернила высохли и положил лист на стол тыльной стороной кверху.

— Можете поворачиваться.

— Итак? — вперил на меня острый взгляд следователь. — От меня ещё что-то потребуется?

— Да.

— Если я должен выпустить кого-то из камеры или пронести заключённому в тюрьму пистолет и напильник, сразу говорю — не пойдёт!

— Ну что вы! — серьёзно произнёс я. — Всё, что от вас требуется — быстро отвечать на мои вопросы. Поверьте, они никоим образом не касаются вашей профессиональной деятельности.

— И сколько их будет… этих ваших вопросов?

— Только три.

— Три… Хорошо, задавайте.

— Отлично. Известный русский поэт.

— Пушкин, — выпалил следователь.

— Часть лица?

— Что? — не понял Самбур.

— Часть лица, — повторил я.

— Нос, — с секундной задержкой ответил он.

Раиса с огромным и всевозрастающим интересом следила за нашим разговором.

— Фрукт?

— Яблоко. И это всё? — разочарованно вздохнул Самбур.

— Всё, — подтвердил я, переворачивая лист. — Читайте, что я записал до того, как начал задавать вопросы.

— Пушкин… нос… яблоко, — наморщив нос, прочитал следователь.

Его глаза удивлённо расширились.

— Какого хрена?! Быстров, ты… ты что, скотина, внушил мне ответы?

— Нет, конечно, — засмеялся я. — Это просто маленький психологический тест. Не обижайтесь, товарищ народный следователь, но примерно девять из десяти человек ответят на него также, как ответили вы.

— Кстати да, — закивала Раиса. — У меня ответы были точь в точь такие, как у тебя, Ваня.

— Ну, хорошо, и какой вывод лично я должен был сделать после этого теста? — насупился Самбур.

— Только такой, что я немного соображаю в человеческой психологии. Да, не как профессор, но в нашем случае этого и не нужно. Моя сестра никого не обвиняла. Она лишь действует, как любящая и преданная супруга: любой ценой спасает самого дорогого ей человека.

— Знаешь что, Быстров! — усмехнулся следователь. — Я, может, не такой знаток человеческой натуры, как ты, и эти ваши психологические штучки-дрючки для меня тёмный лес, но у меня достаточно мозгов, чтобы понять — твоя сестра старательно лепит горбатого. Я во время допроса тоже позадавал ей кое-какие вопросики. Так вот — она сыпется на мелочах: не помнит, во что был одет Хвылин, из чего она стреляла, сколько раз, где произошло убийство… и прочая, прочая, прочая… Дураку ясно — ни хрена она не знает!

— Так какого рожна ты её в обезьянник запихал! — вспыхнул я.

— Такого, чтобы не морочила следствию голову! — рявкнул следак. — За лжесвидетельство, между прочим, тоже ответственность полагается! И, если она сейчас в камере не посидит и не одумается, то пусть пеняет на себя. Я твою сестру предупредил.

— Блин, Ваня, так чего ты мне сразу этого не сказал? — с облегчением произнёс я.

Самбур на сей раз проглотил «Ваню» и ответил гораздо спокойней:

— Да потому что вы, Быстровы, уже в печёнках у меня сидите! Не переживай, Быстров, твоя сестра уже вечером будет дома, а пока пусть посидит — это чтобы впредь была науку.

— Ну ты, блин… и педагог! — только и нашёл, что вымолвить я.

Самбур собирался что-то мне ответить, как в кабинете без стука появился бровастый и потому чем-то похожий на генсека, дорогого Леонида Ильича, мужчина в тщательно выглаженном костюме. Новый посетитель буквально благоухал какими-то одеколоном.

— Привет, Самбур. Здравствуйте, Раиса, — меня он почему-то проигнорировал.

— Здравствуйте, товарищ Шатилов, — приветствовал его следователь.

Фамилия показалась мне знакомой. Тут я вспомнил, при каких обстоятельствах её слышал — это был прокурор, который собирался поддерживать в суде обвинение над Александром.

— Ты когда собираешься передавать дело Быстрова? — спросил он.

Самбур покосился на меня и, с некоторой паузой, ответил:

— Пока не могу точно сказать, товарищ Шатилов. Есть ещё ряд невыясненных обстоятельств.

— Ты мне не тяни, Самбур! Давай жми на этого Быстрова по полной, пока у тебя его дело ГПУ не забрало.

— А что такое, товарищ прокурор? — удивился следователь. — Почему мы должны отдавать дело ГПУ?

— То есть ты ещё не слышал?

— Что я должен был услышать? — непонимающе спросил Самбур.

— Значит, вам ещё не довели. Хорошо, минут пять у меня есть.

Прокурор устало опустился на стул.

— В военшколе, в которой работали покойный Хвылин и Быстров, ГПУ обнаружило заговор. Бывшее «офицерьё», устроившееся в неё преподавателями, организовало контрреволюционную ячейку. Сейчас по всей школе идут аресты, ГПУ чистит их сотрудников. Думаю, заинтересуются и Быстровым. Он ведь тоже из этих… — с пренебрежением бросил Шатилов.

Я ловил каждое его слово… Да, не повезло Кате и её мужу, начал раскручиваться маховик следствия ГПУ. И не хочется себе представлять, чем это закончится. Ладно, если разберутся в роли каждого участника, но что-то подсказывает — огребут все и оптом.

— Мне кажется, рано в суд выходить, — попробовал возразить Самбур. — Улики, конечно, есть, однако Быстрова так и не удалось разговорить.

— Не удалось, так и не надо! — рубанул рукой по воздуху прокурор. — Пусть себе молчит, срок наматывает. А я на суде всю его гнилую сущность выверну наизнанку. Докажу, что это контра была, есть и останется её же. Только надо бы поспешить, Иван… Не хочу, чтобы ГПУ все сливки сняло. Мы ведь тоже умеем работать! — подмигнул он следователю.

— Умеем, — вздохнул Иван.

— Именно! Тогда тебе на всё — про всё сроку… до конца недели. Оформляй бумаги и передавай. Чем раньше, тем лучше, но понедельник — это край. Я же по своей линии позабочусь, чтобы с датой суда не затянули. И пусть ставят к стенке эту контрреволюционную сволочь! Хватит гадам коптить нашу землю! Всё, до скорого, товарищ Самбур!

Прокурор вышел из кабинета так же стремительно, как и появился.

— Ты слышал? — посмотрел на меня следователь.

— Слышал.

— Шатилов не врёт. Он действительно умеет работать с судом. Докажет, что угодно. Тем более у него свой интерес к этому делу, — произнёс Самбур.

— А если договориться? — с надеждой спросил я.

— Это ты, брат, брось, если не хочешь присесть к сестре и её мужу. С Шатиловым такой номер не пройдёт. Он — мужик жёсткий, особенно, в вопросах, касающихся карьеры.

— Ну, как-то продинамить его распоряжение можно? Допустим, не в понедельник оформить дело для передачи в суд, а в среду или четверг?

Раиса и Самбур засмеялись.

— Ясно, — понял я.

— Ещё как ясно: он сразу наябедничает — нас тогда начальство с потрохами сожрёт, а дело другому следователю отдадут. Извини, я себе не враг, — признался Иван.

— Понял я ваши расклады, — кивнул я. — Удачи вам!

— Ну, если понял — беги, сыскарь, ищи улики, — напутствовал меня в спину следователь.

Глава 24

Адресок четы Хвылиных я заранее вызнал у Кати. В отличие от их семьи, покойный и его супруга-поэтесса жили на съёмной квартире, а не в коммуналке. Такое себе могли позволить в Петрограде начала двадцатых немногие, преимущественно, нэпманы с тугой мошной.

Получка преподавателя военшколы не позволяла «шиковать», значит, у Хвылиных были другие источники дохода или хорошо припрятанные ценности, которые не смогла обнаружить и изъять советская власть.

Легендарная сцена из «Мастера и Маргариты» Булгакова с призывом к советским гражданам сдавать валюту, родилась не на пустом месте. Только в начале двадцатых валюту можно смело заменить на золото и бриллианты.

Пройдя мимо дворника-татарина, с равнодушным видом подметавшего двор, я поднялся на третий этаж, где проживала свидетельница.

Меня охватила лёгкая нервная дрожь. Я слишком многое поставил на эту встречу и собирался пойти ва-банк. Всё зависело от того, сумею ли я расколоть Зинаиду Марковну Хвылину, гражданку тридцати двух лет отроду, беспартийную и безработную. Ну, и само собой, не состоявшую в профсоюзе.

Для того, чтобы наврать с три короба в деле об убийстве, нужны очень веские причины. Я собирался вытряхнуть их из неё, заранее сложив в голове примерный план разговора.

Веских улик против Зинаиды Марковны не было, придётся блефовать.

Пока из слов Самбура у меня сложилось впечатление, что придётся общаться с женщиной, у которой на почве творчества слегка поехала кукушка.

В принципе, такое встречалось в моей прошлой жизни сплошь и рядом. Одно время меня регулярно «домогался» сценарист многочисленных детективных сериалов о ментах, которому позарез были нужны сюжеты из реальных расследований, потом пришлось раскрыть уголовное дело, в которое по дурости влип писатель-фантаст — их сейчас стало больше, чем грязи — так что пообщаться с пишущей братией я успел. Заодно и сложил мнение об их адекватности.

Поэты, как я понял, в плане психического здоровья ещё хуже, чем прозаики.

Учитывая творческие заскоки Зины Ангины и её обострённое внимание к загробному миру и прочей мистике — предстоит тяжёлый разговор с женщиной средних лет, про которую можно смело сказать словами не её стихотворения: «тихо шифером шурша, едет крыша не спеша».

И мне надо готовиться пропускать через себя поток чужого сознания.

Я нажал на дверной звонок. Где-то внутри квартиры заливисто зазвенел колокольчик.

Никто не спешил к дверям, чтобы их открыть.

Спит что ли? Богема любит поздно ложиться и поздно вставать.

На часах был уже полдень, даже поэтессы должны к этому времени продрать глазки.

Ладно, мы не гордые, ещё раз втопим кнопку звонка.

А в ответ — тишина…

Я толкнул дверь, она без скрипа распахнулась.

О, как…

Хозяева — народ настолько беспечный, что не запираются? Свежо предание, да верится с трудом.

Или у поэтессы окончательно крышу сорвало?

Не хочется думать о плохом, но меня сразу охватили дурные предчувствия. Ну не люблю я такие вещи! Просто, не люблю.

Я вытащил «Смит-Вессон», осторожно заглянул в квартиру.

— Хозяева, дома есть кто?

Хозяева упорно отказывались отвечать.

— Дома есть кто, спрашиваю? — повысил я голос.

Ни-че-го…

Ладно, рискнём. Я переступил через порог и оказался в тёмном коридоре. Если сейчас кто-то застукает меня в квартире, приключится конфуз, но как-нибудь разрулим.

Пахло сыростью и нафталином. Воздух спёртый, застоявшийся — помещение давно не проветривали.

Я заглянул в первую комнату — обстановка свидетельствовала об определённом достатке. Книжные шкафы от пола до потолка, шифоньеры с посудой, в центре — огромный стол, стулья с изогнутыми спинками, два дивана, сверху — подобранные в тон бархатные покрывала, несколько мягких подушек. В углу давно нетопленный камин.

При этом подспудное ощущение, что шаг за шагом сюда подбиралось запустение: тяжёлые обои местами отошли, пол давно не мыли и, тем более, не подметали.

Я подошёл к столу. М-да, на столешнице столько пыли — хоть пальцем картины рисуй.

Сдаётся, что хозяйка из Зинаиды Марковны так себе.

Или не повезло с домработницей, если она у Хвылиных имеется — это обстоятельство я для себя не выяснил.

Сейчас чуть ли не в каждой более-менее обеспеченной семье есть домработницы: живущие в одной квартире с нанимателями или приходящие. Чуть погодя, когда народ из деревень валом попрёт, ситуация только ухудшится. Люди станут искать любую возможность приработка в городе. Пока что на селе чуть сытнее, благо НЭП отменил продразвёрстку.

Стараясь оставлять по минимуму следов, я подошёл к шкафу и внимательно осмотрел книжные полки. На них преимущественно стояли увесистые фолианты, напечатанные ещё до революции — что ни корешок, то сплошные «яти».

По идее, если хозяйка поэтесса, должны быть собственные публикации, какие-нибудь печатные томики, сольные или групповые сборники стихов. Творческие люди честолюбивы, просто обязаны выставить личные достижения на самое видное место.

Но… чего нет, того нет. Или Зина Ангина сверхскромница, во что я верю слабо, или не такая уж она известная поэтесса.

Хотя, погодите-погодите — я увидел стопку литературных журналов, часть из них тоже относилась к дореволюционному периоду. В каждом вставлена закладка.

Ставлю рупь за двадцать — оно!

Я взял самый верхний, открыл место, заложенное шёлковой закладкой (надо же как мы себя любим!).

Ну вот, пошли достижения — на страничке отрывок из поэмы «За чертогами мглы» поэтессы Зины Ангины. Год написания — 1922-й. Свежачок…

Пробежался глазами по строчкам и ощутил странное чувство: буквы читались, складывались в слова, но понять, о чём речь, не представлялось возможным.

Плюнул и отложил журнал в сторонку. Не моё это, точно говорю! Даже не сомневаюсь, в остальных такая же муть.

И, боже мой, какая же каша в голове у этой дамочки!

Так… А это что? Квитанция из типографии, счёт за услуги, причём оплаченный. Плата за тираж поэтического сборника «Могильный крест», заказчик Зинаида Марковна Хвылина. Побежали, побежали тараканы…

Вот и договор: типография некоего Каплина Абрама Моисеевича обязуется в срок до… короче, до послезавтра, напечатать весь тираж сборника.

Понятно, классическое почёсывание чувства собственного величия — печать за свой счёт. Сколько типографий держится на плаву благодаря таким вот графоманам как незабвенная Зинаида Марковна.

А самих книжек-то не видать. Выходит, ещё не забрала тираж.

Закончив с осмотром гостиной, перешёл в спальню. Как говорил один мой хороший друг: «прихожу в прокуратуру — а там бардак!». Так вот, в спальне был реальный бардак.

Постель не застелена, всюду разбросаны вещи — преимущественно из женского гардероба.

Сырость, затхлость и опять же пылища и грязища, причём не только в углах.

Так подействовала смерть мужа, что у женщины руки опустились? Не думаю, тут явно не убирались уйму времени, то есть когда Хвылин ещё был жив.

Комнат в квартире было три, последняя использовалась как кабинет, скорее всего, ныне покойным мужем: на письменном столе несколько потрёпанных брошюр по военному делу.

Моё внимание привлекла толстая шнурованная тетрадь.

Дневник, обрадовался я.

Хренушки — конспекты лекций, написанные убористым мелким почерком.

Я вчитался и сам не заметил, как втянуло.

Оказывается, Хвылин был не только бабником, он ещё тщательно готовился к занятиям и имел хороший слог— вот почему его держали в военшколе.

Спецы всегда в дефиците. Особенно такие, которые умеют ясно излагать материал, а тут всё чётко и по полочкам. Просто мечта…

Я и в кабинете старался оставлять следы по минимуму, просто так, по оперской привычке. Даже не полез открывать ящички стола — наверняка, тут уже делали обыск и всё, что хотели, нашли. Но ручки шаловливые так и тянулись…

Что касается журнала и тетради, которые я пролистал: даже в мои времена, когда научно-техническая революция развивалась семимильными шагами, снять отпечатки пальцев с бумаги — не такая уж простая и легко выполнимая операция. Нингидрин, уже изобрели, но использовать это химическое вещество для дактилоскопии догадаются только спустя тридцать лет, да и то поначалу не у нас.

Но это так, лирика…

Кухня тоже была пустой. Я понюхал — сырость никуда не делась, однако запахи приготовляемой пищи к ней не примешивались. Если здесь и готовили, то довольно давно.

Оставались уборная (проверка показала, что там, кроме скучающего «фаянсового друга», больше ничего нет) и ванная комната.

Моется? Но тогда бы я слышал плеск воды и прочие звуки.

Выходит, что пусто, но для очистки совести необходимо проверить.

— Зинаида Марковна! — громко позвал я.

Не дождавшись ответа, открыл дверь, которая, как и входная, оказалась не заперта.

Лучше бы я туда не входил! И вообще, лучше бы меня сегодня здесь не было.

В помещении, стены которого примерно до высоты человеческого роста были покрыты кафельной плиткой, на небольшом возвышении находилась ванная.

В ней на простыне лежала совершенно обнажённая женщина.

Скорее всего, та самая Зинаида Марковна, которую я так искал и к которой у меня накопилось так много вопросов. Но, увы, она больше никогда не заговорит. И одного взгляда было достаточно, чтобы понять — передо мной труп

На полу валялась окровавленная опасная бритва, на небольшом табурете стояли початая бутылка вина и пустой бокал.

Я опустил палец в красную от крови воду — она ещё не успела остыть. Сама же горячая вода подавалась из установленного тут же титана: в квартире Кати такого не было.

На левой руке виднелся глубокий и обширный порез. Вода тщательно омыла рану, кровь даже не запеклась, я прекрасно видел края пореза.

Мне приходилось уже сталкиваться с подобными случаями, когда люди лишали себя жизни в ванной, наглотавшись всякой гадости, а потом полоснув по вене бритвой или ножом.

На первый взгляд всё выглядело как самоубийство, на второй — тоже.

Если так — по идее должна остаться посмертная записка. Хвылина — поэтесса, не могла она уйти на тот свет, не оставив за собой последнего слова.

Бинго! Кажется, есть.

Предчувствия меня не обманули. К небольшому зеркалу, повешенному над рукомойником, была прикреплена записка.

Стараясь ничего не трогать, я прочитал стихотворное прощание с жизнью:

Не надо смотреть на меня

Одиночество — худшая мука

Ты ушёл, я осталась одна.

Бог ты мой — это жуткая скука!

Так прости же меня, мой супруг

Я навстречу к тебе улетаю…

Выходит, и впрямь — самоубийство… Не сказать, что написано совсем уж эзоповым языком. Муж погиб, Зинаида Марковна от тоски и отчаяния наложила на себя руки.

Логичная и довольно стройная версия. Любое следствие с жадностью схватится.

Только мне от того не легче.

Единственная свидетельница умерла и унесла с собой в могилу слишком много секретов. Что на самом деле происходило в тот день, почему она солгала о визите Александра…

Что мне остаётся делать? Ясно что — искать, кто её убил и попытался инсценировать самоубийство.

Глава 25

Лязгнул замок, дверь распахнулась. В дверном проёме обрисовался чёткий контур мужской фигуры в милицейской форме — её недавно начали вводить, но полный комплект, даже в Петрограде, удалось получить считанным единицам. Что говорить о провинции…

— Кто тут Быстров? — прокуренным басом спросил милиционер.

— Ну я, — лениво отозвался я, пряча карты.

Хоть это и было запрещено, но кто-то из задержанных протащил с собой колоду, и шестеро «пассажиров» камеры для временно задержанных при отделении милиции, в число которых входил я, коротали время карточной игрой.

Профессиональных «катал» и прочих шулеров среди соседей не нашлось, «резались» мы на интерес, ничего не ставя на кон. Всё равно, других развлечений не имелось.

— С вещами на выход! — объявил милиционер.

Давно бы так!

— Всё, мужики! Бывайте! — радостно поднялся я с жёсткой скамьи, укрытой вонючим, набитой соломой тюфяком, в котором всю ночь кто-то подозрительно ползал и копошился.

Публика, в камере подобралась безобидная: народ в основном «загребли» по мелочи. Никто не «предъявлял» мне за то, что я «мусор», ночь выдалась спокойной, хотя я по старой привычке не расслаблялся. Чаще всего «прилетает», когда этого не ждёшь, поэтому ухо нужно держать востро при любых обстоятельствах.

— Руки за спину.

— Хорошо, командир, — покладисто сказал я.

У меня не было ни малейшего желания устраивать здесь бучу. К тому же требование «с вещами на выход» внушало толику оптимизма.

— Вперёд.

Меня ввели в кабинет начальника отделения, где табачный дым стоял коромыслом. Смолили все присутствующие в помещении: и папироски, и свёрнутые «козьей ножкой» самокрутки с ядрёной махоркой, от которой выедало глаза.

Никто не догадался распахнуть окошко и проветрить кабинет, потому воздух был такой плотный и спёртый, что хоть вешай топор.

Сквозь клубы дыма удалось разглядеть единственное знакомое лицо. Память сразу среагировала и подсказала, что это сотрудник петроградского губрозыска Шуляк, с которым мы несколько дней назад брали уголовника по кличке Борщ.

В тот же день наши дорожки разошлись — он остался в госпитале караулить раненного преступника.

Шуляк тоже узнал меня, он улыбнулся и приветливо помахал рукой.

Я ответил ему держанной улыбкой.

Кажется, понятно, почему всё произошло довольно быстро и меня не продолжают мариновать в камере.

— Вот, товарищ Шуляк, доставили по вашей просьбе, — произнёс полный мужчина с узкими азиатскими глазами, сидевший во главе большого письменного стола, заваленного папками с бумагами. — Вы не ошиблись — это действительно тот, о ком спрашивали?

Облик и поведение мужчины лучше всяких слов говорили, что он является полноправным хозяином кабинета, то есть начальником отделения милиции.

Сюда меня привезли из квартиры ныне уже покойных Хвылиных.

Чего-то подобного я ожидал и не стал качать права после того, как милиционеры, проверив мои документы, всё же задержали меня «до выяснения обстоятельств».

— Да, подтверждаю — это действительно товарищ Быстров. И скажу вам — геройский товарищ. Недавно он оказал неоценимую услугу нашей бригаде, — подтвердил Шуляк. — Как дела, Жора!

— Как видишь, — кивнул я на сведённые за спиной руки.

— Отпустите товарища, — велел начальник милиции.

Он встал из-за стола и протянул руку.

— Иджилов, начальник отделения.

— Быстров, — ответил на рукопожатие я.

— Рад знакомству. Вы уж простите моих орлов… В моём районе прокатилась волна ограблений: какие-то бандюки работают под сотрудников уголовного розыска. Перед тем, как войти в квартиру, показывают удостоверения и мандаты. Наверняка фальшивые, но леший его знает, может, и настоящие. Когда мои увидели ваши документы, решили на всякий случай вас задержать — вдруг вы тоже из этих… Так что, товарищ Быстров — без обид? — с надеждой спросил он.

— Да не вопрос, товарищ Иджилов. Какие у меня могут быть претензии к вашим сотрудникам?! — честно сказал я. — Я бы на их месте действовал точно так же.

— Вот и славно! — обрадовался Иджилов. — Мы тут хотели уже с вашим руководством связываться, да тут товарищ Шуляк к нам в отделение заскочил. Он узнал про ваше задержание и сказал, что вас знает.

— Спасибо! — поблагодарил я Шуляка.

Тот пожал плечами:

— Было б за что!

— Надеюсь, пока в камере сидели, ничего не стряслось, а то я прикажу — мои быстро шороха наведут! — сказал Иджилов.

— Не стоит беспокоиться. Ко мне никто не приставал, да и я, в свою очередь, тоже никого не трогал. Всё ровно, — сказал я и, спохватившись, что вряд ли это жаргонное словечко из моего времени уже в ходу, пояснил:

— В общем, в порядке всё.

Иджилов выложил на столешницу мои вещи: револьвер, «ксюху», патроны, деньги и прочую мелочёвку.

— Проверьте, пожалуйста, всё на месте, ничего не пропало?

— Всё на месте, — подтвердил я, распихивая небогатые «пожитки» по карманам.

— Я даже не сомневался. Тогда может перекусите с нами? — предложил Иджилов. — Я бойца в столовку отправлю, он на всех обед принесёт: вы ведь уже давно у нас сидите, наверняка, проголодались. И товарищ Шуляк обещал компанию составить. Что скажете?

— Скажу, что с удовольствием принимаю ваше приглашение, — с лёгкостью согласился я.

Катю следователь Самбур обещал скоро выпустить — прошли уже сутки с её ареста, по идее она уже дома, но вряд ли сестре будет дело до готовки…

Даже если к ней отнеслись с максимальной деликатностью, всё равно впечатлений от камеры, пусть это даже банальное КПЗ, хватает надолго и редко какие из них положительные. Стресс серьёзный, особенно для интеллигентной женщины вроде моей Кати.

Так что неизвестно, когда ещё хоть что-то удастся в рот закинуть. А молодой организм хочет не просто есть, он требует жрать!

Вестовой обернулся за четверть часа, принеся несколько металлических судков, содержимое которых стал раскладывать перед нами.

Картошка на чём-то вроде комбижира — запах специфический, но голод — не тётка, слопаю в один присест и не поморщусь, чуток мяса, несколько ноздреватых кусочков хлеба.

В желудке сразу засосало — только сейчас я понял, насколько проголодался. Вид еды, пусть и далеко не изысканной, пробудил во мне воистину чудовищный аппетит.

Я довольно потёр ладони.

— А жизнь-то налаживается!

— Угощайтесь, товарищи! — сказал Иджилов.

Я коршуном накинулся на еду. Товарищи отнеслись ко мне с пониманием: только с улыбкой переглянулись, когда я в мгновение ока опустошил тарелку.

После перекуса я ощутил новый прилив сил. Дождавшись, когда товарищи покончатс едой, а вестовой уберёт со стола и заберёт судки, чтобы вернуть их в столовую, я спросил:

— Товарищ Иджилов, а что по делу гражданки Хвылиной, чей труп я обнаружил?

— Ничего, — удивлённо ответил начальник отделения.

— То есть как — ничего? — вскинулся я. — Кто будет расследовать причину её гибели?

— Да так, — слегка флегматично произнёс Иджилов. — Собственно, нет никакого дела — самоубийство как самоубийство. Сейчас много таких. И расследования тоже нет. Да и чего там собственно расследовать: ну, подумаешь, наложила баба на себя руки: так её можно понять — видать, мужа своего очень любила. Эх, — вздохнул он, — а ведь могла ещё жить и жить! Другого бы мужика себе нашла… Чего, спрашивается, вены себе резать?!

— Постойте-постойте! — обеспокоенно произнёс я. — Я ведь рассказывал вашим людям, доводы приводил — меня что, так и не послушали?

Чувствовалось, что Иджилов уже начинает закипать, он с большим трудом сдерживался.

— Мне кое-что пересказали из ваших слов — не обижайтесь, конечно, но мне кажется, что вы сгущаете краски.

Его лицо постепенно становилось пунцовым.

— Товарищ Иджилов! — воскликнул я.

— Уже сорок пять лет, как Иджилов! — обозлился он. — Я верю своим людям, как самим себе. У нас нет оснований считать, что кто-то убил гражданку Хвылину. Все улики показывают, что она по причине сильного душевного расстройства решила свести счёты с жизнью.

— Что показал медицинский осмотр? — заинтересовался Шуляк.

— Эксперт осмотрел тело покойной самым тщательным образом: никаких следов насилия. На теле нет свежих ушибов, синяков или гематом. Что бы ни делала покойница — она совершала это абсолютно самостоятельно, — пояснил Иджилов.

— Тогда что смущает тебя, Жора? — обратил на меня взор Шуляк. — По-моему, всё совершенно логично.

— Начнём с того, что дверь была не запрета, — начал я.

— И что? — хмыкнул Иджилов. — Она хотела, чтобы её тело обнаружили, причём как можно раньше. Хвылина — женщина, даже в момент похорон ей хотелось выглядеть по возможности красивой, а не обезображенным трупом. Вы же сами знаете, что представляют собой утопленники — без содрогания смотреть невозможно! — Его передёрнуло. — А тут — молодая, всё при ней, ещё и поэтесса — особа тонко чувствующая. Потому и не стала запираться…

— С этим, конечно, не поспоришь, — согласился я.

— Ну, вот видите — я же говорил, что это — самоубийство! — довольно воскликнул начальник отделения.

Он явно хотел побыстрее отделаться от этой темы.

— Ты погоди, дай Быстрову досказать, — попросил Шуляк. — Он — толковый оперативник. И, если ему есть что сказать, к нему стоит прислушаться. А дело… Дело всегда закрыть можно.

— Да вроде бы никто никому рот не закрывает, — ухмыльнулся Иджилов. — Продолжайте, товарищ Быстров. Мы вас внимательно слушаем.

Однако, судя по его ухмылке, вряд ли мне удастся убедить его даже самыми железобетонными доводами. Версия о самоубийстве устраивала милицию больше всего: никаких тебе хлопот, беготни и прочей потери времени.

И всё-таки я попробовал объясниться, пусть меня и не покидало ощущение, что ломлюсь в глухую стену.

— Давайте начнём с мелочей. Пусть каждую из них и можно объяснить иначе, но когда их слишком много — это уже становится подозрительным.

— Я понял тебя. Излагай, — кивнул Шуляк.

— Вы видели в квартире типографскую квитанцию?

— Было что-то такое, — без особого интереса протянул Иджилов.

— Согласно квитанции Хвылина заказала в типографии печать сборника своих стихов. Я так понял, что до этого у неё были только публикации в журналах и литературных альманахах. Причём, судя по дате, она сделала заказ уже после смерти мужа. Поверьте, человеку пишущему очень хочется подержать в руках солидный томик своих сочинений. И только обстоятельства непреодолимой силы могут этому помешать, особенно, когда счастье так близко…

— Ну… как-то сомнительно, — вздохнул Иджилов. — Сначала хотела, потом передумала… Всё-таки потерять мужа — это, знаете, удар серьёзный.

— Идём дальше: у меня была возможность рассмотреть характер надреза.

— И что в нём такого необычного? Надрез как надрез: лезвие острое, баба полоснула себя бритвой, что называется глубоко и от всей души, — раздражённо сказал Иджилов.

— Попробую объяснить, — устало произнёс я. — Допустим, вы взяли бритву и хотите полоснуть себя по руке.

— Избавь бог, — хмыкнул Иджилов.

— Я же сказал — допустим, — с нажимом сказал я. — Вот, вы берёте бритву, проводите ей по другой руке. В девяноста процентах случаев порез будет направлен в сторону от вас — так удобнее и привычней.

Шуляк взял свою финку и ради интереса попробовал сымитировать будто он перерезает вену.

— Слушайте, Быстров прав — так и есть! — восхитился он.

— И что вас смущает в истории с Хвылиной? — насупился Иджилов.

— То, что порез сделан в сторону не от неё, а к ней — обычно это происходит когда кто-то другой берёт вашу руку и перерезает вену, — торжествующим тоном пояснил я.

На секунду в кабинете наступила гнетущая тишина.

Глава 26

— Так, погодите! — воскликнул Иджилов. — Откуда вы узнали о характере порезов у самоубийц? Лично мне эта информация не попадалась.

— Давайте на ты? — предложил я.

— Давай! — легко согласился начальник отделения. — Только ответ я на свой вопрос я так и не услышал. Откуда дровишки, Быстров?

— Читал в учебнике криминалистики, — сказал я.

— Да? — почесал себя за ухом Иджилов. — Век живи — век учись.

У меня неприятно засосало под ложечкой: что если пока исследований на эту тему не проводилось? Хотя… ну не побегут же сейчас в публичную библиотеку, чтобы проверять мои слова. Если что, скажу, что перепутал источник — дескать, в периодике публиковали, оттуда и взял.

— Посмертная записка была? — поинтересовался Шуляк.

— Была! — кивнул Иджилов. — Кстати, а что думает товарищ Быстров на сей счёт?

— Ну вы же видели и наверняка читали её, — заговорил я. — У меня лично язык не поворачивается назвать это посмертным письмом.

— Что тебя смущает? — уставился на меня Шуляк.

— Стихотворная форма подачи.

— Но ведь покойная была поэтессой! — заметил Иджилов.

— И что с того? Думаете, она и в булочной стихами изъяснялась?

— Булочная — это булочная. А тут самоубийство… сравнил, — язвительно произнёс начальник отделения.

— Готов поспорить, что преступник выдрал подходящее по настроению стихотворение из рабочей тетради Хвылиной… Ну, должна же она куда-то записывать свои стихи, — изложил свою гипотезу я. — Если провести обыск в квартире, наверняка найдём и эту тетрадь. При желании экспертиза даже сможет установить, откуда листочек вырвали.

— Блин, Быстров, у тебя что — версии на все случаи жизни имеются? — с нехорошим смешком сказал Иджилов. — Раз так — объясни мне, тупому, как убийца — если это, конечно, было убийство, смог раздеть бабу, усадить в ванную и чиркнуть бритвой по рукам, если она не собиралась сводить счёты с жизнью? Только не говори про магнетизм — не поверю.

— А что, других способов не бывает? — фыркнул я. — Насколько я помню, рядом с ванной стоял табурет, на табурете я своими глазами видел открытую бутылку вина. Я просил, чтобы вино в обязательном порядке изъяли как вещдок и сделали бы экспертизу. Наверняка в вино подмешана какая-то гадость: снотворное или наркотики. Есть результаты? — с надеждой посмотрел я на Иджилова.

— Нет никаких результатов! — рявкнул он. — И бутылки никакой тоже. Если не веришь — могу протоколы показать.

— Какого хрена… — возмутился я.

— Так, с меня хватит, Быстров! — перебил меня Иджилов. — Ты вообще с какой стати привязался к этой бабе? Что за странный интерес у сотрудника уголовного розыска, да ещё из другого города?

— Покойница проходит… вернее, проходила основным свидетелем по делу об убийстве своего мужа. Виновным с её показаний был признан муж моей сестры. Я решил разобраться, — не стал скрывать правду, о которой Иджилов всё равно быстро докопается, я.

— Вот оно как, — протянул начальник отделения. — Так может это ты… того…

— Договаривайте, — нахмурился я.

— Ну в том смысле, что если всё было так, как ты рассказываешь, и Хвылину убили, так может — это твоих рук дело, а? — с вызовом посмотрел на меня милиционер.

— Слышь, Иджилов, — неожиданно вступился за меня Шуляк. — Ты говори, да не заговаривайся!

— Спелись, да? — ехидно сказал Иджилов. — Вечно у вас в угрозыске рука руку моет… Короче, Быстров: я долго и внимательно тебя слушал, но ты меня ни капли не убедил. Слишком много «если» и притянуто за уши. Для меня в смерти гражданки Хвылиной всё ясно и понятно: типичное самоубийство, барышня наложила на себя руки после гибели любимого человека. На этом точка.

— Хорошо. — Я встал. — Спасибо за угощение, товарищ Иджилов. Не знаю, сколько оно стоит, но, надеюсь, этого хватит.

Я вынул несколько банкнот и положил перед ним.

— За сим, до свидания. Вынужден откланяться.

Шуляк догнал меня на улице.

— Притормози, Жора!

Он преградил мне дорогу, я остановился.

— Какого лешего, ты так кипятишься! — сбивающимся тоном заговорил Шуляк. — Капризничаешь, как беременная институтка!

— А ты что — не понял? — с горечью воскликнул я. — Иджилову на всё наплевать. Даже если история шита белыми нитками, он всё равно задницу от места не оторвёт, чтобы проверить. Таких гнать надо поганой метлой из органов! А ещё лучше — посадить, чтобы другим неповадно было.

— Экий ты шустрый! — разозлился Шуляк. — Выгнать, посадить…

— А что, скажешь я не прав?

— Прав, — смутился Шуляк.

— Тогда в чём дело?

— В том, что с Иджиловым мы ещё разберёмся… Ты ведь на квартиру Хвылиных сейчас намылился. Хочешь втихаря обыск провернуть и соседей допросить? Что, угадал?

— Угадал, — подтвердил я.

Если милиция откровенно забила на расследование смерти Хвылиной, выбора у меня всё равно не оставалось. Женщину убрали не случайно, наверняка, это как-то связано с убийством её мужа, и все ниточки должны привести к пауку, который сплёл эту паутину, в которой запуталась моя семья.

Ну, а то, что действовать придётся одному — меня не смущало. Лучше я буду рыть с чувством, с толком, с расстановкой — чем пущу на самотёк.

— Не будешь возражать, если я тебе помогу? — внезапно спросил Шуляк.

— Ты… ты это серьёзно? — поразился я.

— А что тут такого? — в свою очередь удивился он. — Ты нам помог, должен же я отплатить тебе той же монетой. Или у тебя уже сложилось предвзятое мнение о петроградской милиции и уголовном розыске?

— Иди ты! — улыбнулся я.

— Давно бы так! — просиял Шуляк. — Показывай адрес, Жора.

На душе у меня потеплело. Всё-таки чувство локтя — сильное чувство. Ты не один, у тебя крепкая поддержка товарищей, которые делают с тобой одно дело, всегда выручат и придут на помощь.

Даже серый непогожий денёк почему-то стал светлее.

Мы пошагали к дому ныне покойных Хвылиных.

— Как Серёга Кондратьев — поймал Лёньку Пантелеева? — задал мучивший меня вопрос я.

— Ищет пока. Мы по наводке Борща прошерстили квартиры и малины, где могла засесть его сеструха. Наловили кучу всякой шушеры, но Лёнька как в воду канул. Правда, есть ещё пара неотработанных местечек — ими сегодня-завтра займутся, — сообщил последние новости Шуляк. — Ничего, сколько верёвочке не виться, а конец всё равно будет.

— Будет! — кивнул я. — Я в вас верю, мужики. Вы его обязательно поймаете.

— Конечно, поймаем. Для нас это дело принципа.

Слово за слово, мы оказались возле нужного дома.

— Делаем так, — предложил я. — У тебя документы петроградского губрозыска — поэтому начни поквартирник…

— Чего-чего? — замигал он.

— Поквартирный обход, — пояснил я, снова ругая себя за то, что не слежу за языком и употребляю термины, которые ещё не входу.

— Это в ваших краях так его называют? — хмыкнул Шуляк.

— Ага.

— Хм… занятное выражение. Надо будет ребятам сказать, им тоже понравится.

— Да без проблем, — легко согласился я, невольно обогатив профессиональный сленг коллег новым словечком.

— Значит, я пока делаю поквартирник — я ты чем займёшься?

— А у меня самое сладкое… Можно сказать, десерт — пошманаю квартиру Хвылиных.

— Что рассчитываешь там найти?

— Хвылина могла вести дневник. Будет большой удачей, если я его найду, — гипотеза, конечна, была шаткой, но я хватался за любые возможности.

— Как собираешься попасть внутрь? — в Шуляке проснулся профессиональный интерес.

— Ты точно уверен, что хочешь это знать? — усмехнулся я.

Шуляк улыбнулся:

— Будем считать, что ты снова увидел незапертую дверь.

— Так и есть! — подтвердил я. — Шёл себе шёл, вдруг вижу — дверь открыта. Думаю, непорядок… Заглянул, чтобы проверить. Да, у тебя случайно нет при себе чего-то вроде английской булавки?

— Совершенно случайно есть.

— Одолжишь ненадолго?

— Да хоть навсегда.

Мы подошли к чёрному входу дома, немного постояли. Как известно, хорошая работа всегда начинается с перекура.

— Не передумал ещё? — мрачно спросил Шуляк.

— Попал в колесо — пищи, но беги, — ответил я поговоркой.

Во дворе никого не было, даже дворника. Казалось, дом вымер. Похоже, две смерти за короткое время произвели впечатление на жильцов. Все забились как тараканы в щели и чего-то ждут. А чего именно — неизвестно.

— Ну что — разбежались? — сказал я.

— Разбежались, — кивнул Шуляк.

Он отправился шерстить соседей, начиная с первого этажа, а я пошёл наверх.

Замок на дверях Хвылиных выглядел серьёзным, но только выглядел. Не обязательно быть слесарем-медвежатником, чтобы открыть, было достаточно даже моих довольно посредственных навыков.

Квартира была опечатана, но раз милиция собиралась списать всё на самоубийство, значит, сюда ещё долго не сунутся. Без тени колебания и сомнений, я сорвал тонкую полоску бумаги и стал ковыряться в замке позаимствованной у Шуляка булавкой.

Минут через пять, когда стало казаться, что я переоценил свои способности, проклятый замок сдался на милость победителя. Внутри что-то щёлкнуло, путь в квартиру Хвылиных оказался открыт.

Я переступил порог без всякого содрогания.

Всё тот же затхлый запах сырости, он пропитал собой стены и потолок, а сейчас начал впитываться в поры моей кожи.

Первым делом я заглянул в ванную комнату — само собой, тела покойницы там не было, зато остался табурет и, что немаловажно, бутылка с вином исчезла. Если её не отразили в протоколе, вероятнее всего, кто-то реквизировал для личных нужд.

Судя по этикетке, вино было ещё дореволюционного производства. Наверняка дорогое. Неудивительно, что кто-то польстился, не задумываясь о последствиях. Хрен знает, что в него подмешали…

Бежать к Иджилову, кричать «караул»? Его люди, пусть сам и разбирается.

Вряд ли в бутылке была отрава — слишком рискованно. Ставлю на снотворное. Эх, кто-то хорошо выспится, и этот кто-то — не я. После ночи, проведённой в камере, глаза слипались сами собой. Даже кофе не поможет, хотя от чашечки свежезаваренного я бы не отказался ни за какие коврижки.

Ничего нового для себя в ванной я не обнаружил.

Перешёл в гостиную, стал методично рыться на полках и в шкафчиках. Наткнулся на стопку тетрадок, перевязанных бечёвкой — узел оказался неожиданно крепким, пришлось его разрезать. Все тетрадки оказались исписаны уже знакомым почерком. К глубокому сожалению, дневника среди них не нашлось — это были черновики стихотворений.

Узел был тугой, наверняка завязывал мужчина (эх, снять бы потожировые!) — готов биться об заклад: «посмертная записка» выдрана из тетрадки, что была, а, скорее всего, и сейчас лежит в этой стопке. Только тут нужно работать эксперту, а не дилетанту вроде меня.

Так, здесь перерыл всё, что возможно. Надо переходить в другую комнату.

И тут по квартире мелодично затренькали колокольчики. Кто-то звонил в квартиру, входную дверь в которую я предусмотрительно запер, набросил для верности ещё и цепочку.

Шуляк? Что-то слишком быстро. Хотя, он мог напасть на горячий след, и теперь спешил рассказать об этом.

Я подошёл к дверям. Глазка в них не было, кто находился по ту сторону я точно не знал, потому решил спросить:

— Кто там?

— Хвылины тут проживают, — спросил незнакомый мужской голос.

Я слегка опешил от такого вопроса. Кажется, влип.

— Тут, — делая хорошую мину при плохой игре, ответил я. — А с какой целью интересуетесь?

— Мы из ГПУ. У нас ордер на обыск. Прошу немедленно открыть дверь. В противном случае будем вынуждены сломать её, — безапелляционно потребовал незнакомец.

Он говорил во множественном числе, то есть был не один…

ГПУ. Ёкарный бабай, ну я попал как кур в ощип. Логично было предположить, что после недавнего шухера в военшколе ГПУ непременно заинтересуется всеми сотрудниками учреждения, включая даже покойных.

Что делать… Что делать…

Я приоткрыл дверь на цепочку.

— Можно посмотреть постановление?

— Конечно. — Чекист через щёлочку показал постановление

Я пробежался по нему глазами. Всех тонкостей я не знал, но бумага выглядела чин чинарём, не придерёшься.

— И ваши документы, пожалуйста, — продолжил тянуть резину я, лихорадочно ища способ выкрутиться из откровенно хреновой ситуации.

Если перед милицией и угрозыском я бы как-то отмазался, то объяснить своё появление в чужой квартире чекистам будет весьма проблематично.

— А вы не обнаглели, гражданин хороший? — слегка опешили за той стороной двери.

— У вас есть инструкция. Вы обязаны предъявлять удостоверения личности, — продолжил дразнить всех собак я.

— Тьфу ты! — сплюнул чекист и вытащил из кармана куртки «ксиву». — Любуйтесь!

Выждав несколько секунд, язвительно поинтересовался:

— Налюбовались, гражданин?

— Да, вопросов больше нет, — обречённо произнёс я, откидывая цепочку. — Заходите, товарищи.

Внезапно мой взгляд зацепился за то, что чекистов было всего двое. Очень странно, что они пришли делать обыск без понятых. Хотя, может сейчас кто-то из их коллег обегает соседей, и я напрасно дёргаюсь.

Но проверить всё равно надо.

— Вас наверное товарищ Маркус сюда направил, да? — любезно улыбаясь заговорил я.

— А кто же ещё? — сделал удивлённое лицо один из чекистов.

— Как у него дела, как здоровье — не заболел ли часом? — с прежней любезной и даже чуточку подобострастной улыбкой продолжил осведомляться я.

— Да нормально у него всё, здоров как бык, — весело откликнулся первый ступивший через порог «чекист».

Глава 27

— Ноги вытирайте, — резко потребовал я, сбивая тем самым налётчиков — а у меня уже не оставалось сомнений в том, что это были именно они, с заранее выбранной тактики.

Если у врага преимущество, а особенно численное — вытолкни его с проторенной колеи, заставь играть по своим правилам. Это сработало даже с бандой Левашова, ну а провернуть сей маневр с парочкой грабителей — сам бог велел.

Командный тон подействовал безотказно — оба ряженных (и везёт же мне на эту публику) слегка растерялись и послушно вытерли ноги об коврик возле двери.

Это дало мне парочку таких драгоценных секунд, за которые я успел вытащить револьвер и спрятать его за спиной.

В голове закрутились варианты дальнейших действий. Мёртвыми они никому не нужны, у них за плечами ни один налёт, могут, да просто обязаны быть подельники. Значит, брать субчиков надо живьём, колоть до характерного треска, выходить на всю цепочку: от наводчиков до тех, кто изготовляет качественные «ксивы», а потом сбывает награбленное.

От двух трупов толку мало. Дел не поднять.

Тут первый и самый болтливый из «чекистов» опомнился и наставил на меня ствол браунинга. Этот налётчик явно был кручёнее и старше второго — лопоухого парня, моего ровесника.

— Где брюлики и рыжьё? Показывай, буржуйчик хренов, если хочешь жить! — грозно рявкнул он.

Ну вот, началось в колхозе утро… Я с деланным испугом закивал.

— Только не убивайте, пожалуйста. Я… я всё покажу. Всё там, в комнате, — честно говоря, страх играть было не особенно трудно. Меня действительно слегка потряхивало.

Смерти боятся все. Даже те, кто уже раз её пережил, каким бы каламбуром не казалась эта фраза.

— Ну давай, веди, — ощерился старший, обнажая гнилые зубы.

Я спиной попятился к гостиной, мямля на каждом шагу:

— Христом богом заклинаю — только не убивайте… Пощадите, пожалуйста. Честное слово, никому о вас не скажу…

— Будешь хорошо себя вести — оставим в живых, — пообещал «чекист», но в его взгляде читался вынесенный мне смертный приговор.

Стоило всем оказаться в гостиной, как я «запнулся», потерял равновесие и повалился на диван.

Хлоп!

— Сука! — завопил старший налётчик.

Я прострелил ему руку, заставив выронить браунинг.

Лопоухий среагировал моментально. Сразу оценил исходящую от меня опасность и ломанулся к дверям.

— Стой, сука! — заорал я, но крик не подействовал.

Страх гнал второго налётчика вперёд.

Я кинулся за ним, успев подхватить с пола браунинг раненого бандита — ещё не хватало, чтобы тот пальнул мне в спину.

С грохотом распахнул дверь, оказался на лестничной площадке.

Лопоухий нёсся вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

Две пули, которые я пустил над его головой, заставили бандита присесть на корточки. Он мелко задрожал и стал походить на перепуганного зайца.

— Возьми шпалер за рукоятку и брось мне. Быстро!

Налётчик послушно выполнил мой приказ.

— Сколько вас — двое? Или ещё кто-то на стрёме есть?

— Нет больше никого. Дядька Василий сказал, что двоих на дело хватит! — жалобно замычал лопоухий.

Ага, кажется, тут у нас семейный подряд: дядя с племянником. Хороша семейка, нечего сказать.

— Так и сиди, сволочь! — велел я для пущей убедительности поведя дымящимся стволом револьвера в его сторону.

Снизу прибежал взволнованный Шуляк. Он недоумённо уставился на грабителя, сидевшего на корточках.

— Быстров, что хрень? На пять минут тебя одного оставить нельзя!

— Это налётчики, — пояснил я. — Выдавали себя за сотрудников ГПУ. Один остался в квартире Хвылиных — я его ранил в руку. Ты пока этого посторожи, а я раненого спеленаю.

— Замётано! — кивнул Шуляк.

Я вытащил Василия на лестничную площадку, присоединил к племяшу.

— Слушайте, мусора, может договоримся? — с вялой надеждой спросил глава криминальной семейки.

Шуляк дёрнулся к нему, хотел заехать кольтом по башке, но я остановил напарника.

— А что предложишь? Деньги и драгоценности сулить не нужно — не интересно.

— А если много денег? И не просто денег — а николаевских золотых рубликов? Что скажешь, легавый? Там и на тебя хватит, и на кореша твоего…

— Тебя как зовут, Вася? — слегка перефразировал «ДМБ» я.

— Так Василием и зовут, — удивился он.

— Тогда иди на хрен, Вася! Тебе сразу было сказано: бабло, рыжьё и брюлики нам фиолетовы… то бишь до лампочки… Короче, не интересуют от слова «совсем», — поплутав в словесной эквилибристике, наконец, пояснил собственную мысль я. — Как же с вами, урками, скучно! Может, ты с Лёнькой Пантелеевым знаком? Он по аналогичной схеме квартиры ломает. Если бы навёл на него, мы, глядишь, чего-нибудь и придумали. Ну, колись, Вася…

— Не, слышать про Лёньку слыхивал, но не знаком, — вздохнул Василий.

— А может ты нам горбато лепишь? — зло прищурился Шуляк.

— Командир, правду говорю. Мне этот Лёнька никто, к тому же он из ваших, мусорских, хоть и бывший. Такого сдать не западло! — заверил налётчик.

Шуляк нашёл телефон и вызвал из угрозыска машину, в которую погрузили обоих задержанных. Больше они нам взяток не предлагали.

— Жора, извини, но тебе придётся ехать с нами, — извиняющимся тоном произнёс Шуляк. — Придётся оформляться.

— Ага, а как я вашим объясню, почему оказался в чужой квартире? — загрустил я.

— Так всё в соответствии с прежней версией — увидел открытую дверь и зашёл. И не журись: я поговорю с Ветровым, чтобы дело Хвылиной у Иджилова забрали. Кто следователь по убийству её мужа?

— Ваня Самбур.

— Ему и передадим. Уверен, эти два дела надо объединять. Ты только ему всё по пунктам распиши, он поймёт, — предложил Шуляк.

— Такой расклад мне по душе, — обрадованно сказал я. — Тебе что-то удалось нарыть?

— Времени было мало, — вздохнул Шуляк. — Только во вкус вошёл, как тебе вдруг вздумалось мировую войну устроить: пальбу на всю парадную затеял…

— Так что — совсем-совсем ничего? — с досадой бросил я.

— Ты в машину полезай, я тебе всё расскажу, — попросил Шуляк.

Мы разместились на лавке в открытом всем ветрам кузове грузовика.

Машина еле-еле ползла по вечерним улочкам Петрограда, трясясь на камнях мостовой.

— Так что тебе удалось выяснить? — склонился я над ухом Шуляка.

— Всего два момента. Первый: в тот день, когда погибла Хвылина, у неё были гости. Кто именно — мужчина или женщина, установить не удалось. Второй: дворник примерно в то же время видел во дворе подозрительного типа. Тот зачем-то шатался под окнами. Дворник припугнул его, что вызовет милицию, мужчина ушёл.

— Удалось составить словесный портрет? — подался вперёд я.

— Было темно, дворник мало что разглядел. Но одна деталь в глаза бросилась — у этого типа была заячья губа.

Я напрягся. Где-то мне уже на глаза попадалась эта особая примета, причём совсем недавно…

Есть!

— Слушай, а про рост ничего не выяснил? Этот тип случайно не высокий и сутулый, а волосы короткостриженые?

— Про волосы не скажу, вроде как тип в кепочке был. Про рост тоже информации нет, а вот с сутулостью ты прямо в точку. Дворник упоминал, что незнакомец сутулился, причём сильно. А что — есть подходящая кандидатура?

— Есть! — радостно сказал я.

Кажется, что-то нащупывалось. И пусть пока это было всего-навсего предположение, не подкреплённое ничем, кроме догадок, я вдруг осознал, что напал на след, причём след горячий, по которому надо идти до конца.

— И кто таков? — с некоторой ревностью поинтересовался Шуляк.

Его можно было понять. По идее, это он — местный опер должен знать все здешние уголовные кадры, а не я — залётный из другого города. Тут любой станет ревновать.

— По описанию очень похож на беглого преступника Фёдора Капустина. Я с ним по пути в Петроград пересёкся, он у меня практически из-под носа ушёл.

— Капустин? — оперативник задумался. — Да, есть такая ориентировка. И как мне сразу в голову не пришло сопоставить?

— Потому что у тебя в день сто таких ориентировок. Тут у любого нормального человека голова кругом пойдёт. А я лично на него напоролся, причём, как понимаешь, потерпев фиаско. Ну и пока не на все сто процентов уверен в догадке. Мало ли случайной публики, страдающей искривлением осанки и дефектами губы. Покажи фотку Капустина дворнику, — попросил я. — Если опознает, значит, я прав — под окнами дома зачем-то крутился беглый уголовник. И, если так, надо понять, что его связывает с этим делом. Не думаю, что его появление было случайным.

— Ох, Быстров! Теперь я понимаю, почему твоё начальство с таким удовольствием от тебя избавилось, пусть и временно, — покачал головой Шуляк. — Умеешь ты устраивать весёлую жизнь товарищам по работе! Сдаётся мне, что ты бандитов даже во сне ловишь, а днём действуешь на них как магнит…

Я промолчал, отвернувшись в сторонку. Определённая правда в словах Шуляка была: стоило только мне оказаться в этой эпохе, как меня засосало в такую воронку событий, что я уже не мыслил дельнейшей жизни без постоянного драйва и движухи вокруг меня. А ещё говорили, что темпоритм двадцать первого века просто сумасшедший.

Три раза «ха», уважаемые: по сравнению со времечком, куда я попал, это всё равно что их столяры, супротив наших плотников.

Да тут всё просто бьёт ключом и брызжет энергией! Целый мир меняется: где-то к лучшему, где-то к худшему, но масштабы потрясения таковы, что их сложно вообразить неподготовленному человеку.

В чём-то мне, как обычному гражданину, который пережил катаклизмы перестройки (будь она неладна), распад огромного могущественного государства (чтоб вам пусто было, сволочи, что когда-то собрались в Беловежской пуще и подписали тот изуверский договор!), криминальные девяностые — было чуточку легче.

Но именно, что только чуточку.

И, если мне будет суждено застрять здесь надолго, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мир, который мы строим, в какой-то степени можно было назвать словами братьев Вайнеров — Эпоха милосердия.

Грузовик остановился у знакомого особняка губернского уголовного розыска.

Ну вот, пока задумался, время пролетело практически незаметно. Со мной так бывает.

— Ты как, будешь их колоть? — спросил Шуляк, указывая на племяша и его дядечку.

— Нет, это уже твоя епархия. Тряси сам, как хочешь. Ты, главное, по-быстрому с меня письменные показания возьми, а потом отпусти домой: сестра уже заждалась. Переволновалась вся, — попросил я.

— Сделаем в лучшем виде, — пообещал Шуляк. — И с Ветровым насчёт Хвылиной переговорю. Думаю, всё сладится. Ваня Самбур, конечно, поупирается чуток, но мы на него Серёгу Кондратьева напустим. Тот, кого хочешь уломает.

Тут взгляд Шуляка потеплел.

— Привет, Ваня!

Я сначала подумал, что он увидел Самбура, но это был тёзка следователя — опер Иван Бодунов (только сейчас я вдруг сообразил, что это живой прототип другого известного героя — Ивана Лапшина из повести Юрия Германа, которую потом экранизировал сын писателя — Алексей).

— Кого это вы привезли? — пристально рассматривая парочку арестованных нами урок, спросил Бодунов.

— Да налётчики: квартиры обносили под прикрытием удостоверений ГПУ. Наглые — просто жуть. Спасибо Жоре — взял их прямо на месте преступления, — пояснил Шуляк.

— Рад тебя видеть, Жора! — усмехнулся Бодунов. — Ты, как всегда, в своём репертуаре. Скоро после тебя у нас в Петрограде совсем преступный элемент повыведется, а нас сократят к едреной фене.

— Так я вам оставлю чуток — для развода, — хмыкнул над этой добродушной подначкой товарища я.

— Всё, шутки в сторону. Ты молоток, что заглянул. У Серёги Кондратьева как раз есть для тебя новости насчёт твоего родственника.

— Надеюсь, хорошие? — вопросительно уставился я.

Чудес, конечно, в жизни не бывает, но вера в них неистребима в человеческой породе. Я — не исключение из правил.

— Да когда они были хорошими, эти новости, — вздохнул Бодунов. — В общем, хреново всё, Жора. За подробностями к нам на третий этаж поднимись, Серёга всё расскажет.

Глава 28

На ватных ногах я поднялся на этаж, где располагались ребята из угрозыска, показал удостоверение дежурному и направился к кабинету Кондратьева.

Меня остановил приступ хохота за дверями, который резко контрастировал с моим испортившимся настроением.

Я постучал и вошёл.

Моё появление осталось незамеченным. Всё внимание собравшихся было приковано к худощавому пареньку лет двадцати с заострёнными чертами лица, высокими скулами, смуглой кожей и очками, за которыми скрывались умные, очень добрые и смешливые глаза шоколадного цвета.

Он что-то рассказывал, при этом отчаянно жестикулируя, и каждую его фразу народ встречал хохотом.

Так же незаметно, я присел на свободный стул и принялся слушать рассказчика. Почти сразу мои уши уловили что-то знакомое. Я откуда-то знал эту историю, только немного в другой интерпретации: парнишка-гимназист поступает на службу в угрозыск, узнаёт о странном похищении фургона с шестнадцатью пудами зерна, который предназначался в качестве взятки начальнику одного из отделений милиции. Следы приводят к парочке авантюристом: немцу-колонисту Фечу, дезертировавшему из Красной армии, и юноше, обладавшему весьма привлекательной внешностью. Милиционеры, которые расследовали это дело, так и сообщили в рапорте, что дескать задержали некоего красавчика, который потом смылся из-под стражи при загадочных обстоятельствах.

Появилась банда, в которую наряду с красавчиком и немцем-колонистом вошёл бывший «золотопогонник» полковник Орлов. Она стала промышлять грабежами, включая налёты на поезда. Однако главной специализацией стало конокрадство практически в промышленных масштабах.

Прославились же бандиты после того, как угнали целый табун, предназначенный для нужд армии.

Вчерашний гимназист сумел напасть на след преступников, он выяснил, что те будут сбывать лошадей на одном из рынков Одессы. И каково же было его удивление, когда в Красавчике он узнал своего лучшего друга, с которым они когда-то клялись на крови в братской верности. И что хуже всего, этот друг тоже когда-то работал в уголовном розыске. Правда, оттуда ему пришлось уйти из-за явно сфабрикованного дела.

А сейчас они держали друг друга на мушке пистолета. Первым не выдержал Красавчик, он бросил оружие и сдался.

Благодаря его наводке, вышли на всю банду, включая самого опасного — полковника Орлова.

— Что, так прямо и зарядил лимонкой в лоб этому бандюгану? — недоверчиво спросил один из слушателей в конце.

— Так у меня выбора не оставалось: это ж была «пшёнка», а патроны у меня кончились, — с лёгким южным говорком пояснил рассказчик.

Тут на пороге появился дежурный, поступил срочный вызов, и основная часть публики с сожалением покинула кабинет.

Остались только я, Кондратьев и смуглолицый парень, поведавший эту увлекательную историю.

Только тут меня заметили.

— Жора, знакомься — это товарищ Катаев из одесского угро, прибыл к нам в командировку, — представил нас Кондратьев.

— Можно просто — Евгений, — улыбнулся одессит, а меня пронзила догадка.

Это был никто иной, как будущий знаменитый писатель Евгений Катаев, литературная половинка дуэта Ильф и Петров и отнюдь не тень своего талантливого брата Валентина Катаева.

Он прожил короткую, но очень яркую жизнь. В 1942-м «Дуглас», на котором он летел писатель, уходя от атаки немецких «мессершмиттов», разбился. Евгению ещё не было даже сорока…

Но сейчас он стоял живым передо мной, ещё не подозревая, какое блестящее будущее ждёт его впереди.

У меня дух захватило от такого знакомства.

С ума сойти! Я не верил своим глазам и своему счастью.

Быть такого не может: я жму руку автору «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка». Эх, сюда бы фотографа, чтобы сделать карточку на долгую память…

Правда, пока ничего не выдаёт в Катаеве гения и легендарную знаменитость, он — такой же, как и я сотрудник уголовного розыска. Обычный парень интеллигентного вида, худой от вечного недоедания и плохо одетый — наше ведомство зарплатой не баловало, платило мало, зато нерегулярно.

В башке всё перемешалось, я не находил слов, но как-то собрался с мыслями, выдавил из себя:

— Как там у вас в Одессе?

— Да как и у вас, наверное: грабежи, убийства… Начальство нервы треплет.

— Это оно может, — хмыкнул Кондратьев.

— А в Петроград по какому вопросу прибыли? — снова спросил я.

— Может на ты перейдём? — предложил Катаев.

— С удовольствием. Так что стряслось у тебя, Женя?

— Да у нас в Одессе в прошлом месяце серьёзная заварушка приключилась — сразу семнадцать трупов. Есть основание полагать, что один из подозреваемых скрывается в Петрограде. Вот, приехал к коллегам за помощью. Надеюсь, не откажут.

— Не откажем, — заверил Кондратьев. — Но, как ты понимаешь, у самих дел по горло.

— Это я понимаю, — вздохнул Катаев.

— Да ты не журись! Я к тебе Шуляка прикреплю. Он кого хочешь из-под земли достанет. Кстати, а где Шуляк? Что-то я сегодня его ещё не видел, — забеспокоился Кондратьев. — Не заболел часом?

— Да в порядке Шуляк, — заверил я. — Мы с ним пару налётчиков взяли, оформляет их сейчас.

— Ты сказал, с ним? — дёрнулся Кондратьев.

— Так получилось, — ухмыльнулся я. — Сергей, мне тут сказали, что у тебя для меня известия какие-то есть.

— Есть, — Кондратьев посмотрел на Катаева, и тот, поняв, что сведения не предназначаются для его ушей, деликатно ответил:

— Ладно, мужики. Мне пора — пойду искать этого вашего Шуляка.

— Женя, погоди секунду, — попросил я.

— Чего, Жора? — Его глаза блеснули из-под очков.

— Ты тут занятную историю рассказал… Это всё правда?

— От первого до последнего слова. Но ты бы слышал, как её на суде Саня Казачинский излагал: публика аж от хохота рыдала. Правда, самому Сане не до смеха сейчас, ему смертный приговор светит, — помрачнел Катаев.

— Знаешь, Женя, думаю, твоего друга можно вытащить, — горячо произнёс я.

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверен. Ты попробуй спасти его — у тебя получится. А история и впрямь занятная, про неё бы книжку написать… Какого, говоришь, цвета был украденный фургон с зерном? — спросил я, заранее зная ответ.

— Вроде зелёного, — произнёс Катаев.

— Ну вот и название для повести родилось — «Зелёный фургон». И пусть её твой друг напишет сразу, как только выйдет на свободу. Людям понравится — даже не сомневайся, — улыбнулся я.

— Я передам Сашке, — сказал Катаев. — Всё, бывайте — я пошёл!

— Удачи! — пожелал ему я с чистой душой.

Катаев ушёл, а моё настроение снова сыграло в минус.

Я повернулся к Кондратьеву, который с интересом слушал наш разговор.

— Выкладывай, Серёга — что опять с мужем моей сестры приключилось?

Тот виновато опустил глаза.

— Не успел ты походу, Жора… Сегодня Александра Быстрова на Гороховую забрали. ГПУ раскрыло какой-то заговор в военшколе. Есть подозрение, что твой родственник замазан в нём по полной. И не он один, в школе идут аресты как среди преподавателей, так и курсантов.

— Ясно, — вздохнул я.

Чего-то такого и следовало ожидать. Если чекисты начали копать, то не остановятся. И, даже если я найду настоящего убийцу Хвылина, вряд ли это сильно поможет Александру, если на него теперь повесят ещё и политику.

Положение хуже губернаторского… Куда ни кинь, всюду клин. Хоть покупай билет и назад возвращайся.

Пожалуй. Я бы так и сделал, если бы не сестра… Но её надо как-то морально подготовить к неизбежному.

— Катерина… Моя сестра знает об этом?

— Вряд ли. Мне Самбур всего час назад позвонил. Ей ещё не сказали, — ответил Кондратьев.

Сука! Как же я сейчас ненавидел себя за то, что принесу Кате такую весть… Как бы я хотел поменяться сейчас с кем-то своим местом, но вот только не знал, с кем.

— Да ты нос не вешай. Может, обойдётся, — сказал Кондратьев, чтобы приободрить меня, но по интонации было ясно, что он сам не верит своим словам.

— Сергей, спасибо! Пожалуй, мне тоже пора идти… Вот только показания дам по налёту и поеду к сестре. Мне надо побыть с ней.

— Конечно-конечно, — кивнул тот.

Выполнив все необходимые формальности, я сел на трамвай и поехал к Кате. Меня охватило глубокое опустошение, я понимал, что мне будет сложно подобрать какие-то слова.

Я мог побороться с уголовной Фемидой, но против ГПУ был совершенно бессилен. И это ощущение собственной никчёмности сводило с ума!

Только одна мысль птицей билась в голове: что я скажу Кате, что…

Я вышел из трамвая на пару остановок раньше, чтобы пройтись. Иногда лучше всего думается на ходу. А мне надо было основательно подумать.

Вот только чем ближе я был к Катиному дому, тем яснее понимал, что итогом всех размышлений является пшик, ноль без палочки.

Скрепя сердце, поднялся на нужный этаж, надавил на кнопку звонка.

Открыла осунувшаяся Катя.

— Жора, — она ткнулась носом мне в грудь. — Ты… ты где был всю ночь?

— Там же, где, наверное, была и ты — сидел в камере, — признался я.

— Меня отпустили, причём быстро. Самбур мне не поверил, — печально сказала сестра.

— Я знаю — мы разговаривали. Зачем ты оговорила себя, Катя?

— Я хотела ему помочь, дать передышку, чтобы его не трогали, пока ты ищешь убийцу. Но меня сразу раскусили. Я, наверное, ни на один из вопросов не ответила правильно, — грустно улыбнулась сестра.

— Пожалуйста, больше так не поступай, тебя могли привлечь к ответственности за дачу ложных показаний, — попросил я.

— Больше не буду, — пообещала она.

Внезапно Катя нахмурилась.

— Стой, ты сказал, что был этой ночью в камере? Тебя арестовали? За что?

— Да всё в порядке. Маленькое недоразумение. Милиция быстро во всём разобралась, и меня отпустили.

— Этот арест… Он как-то связан с делом Саши.

— Связан, — подтвердил я.

— Бедненький! — участливо произнесла сестра. — Прости меня за то, что тебе так достаётся из-за нас…

— Тебе не за что извиняться передо мной. Катя, мне надо кое-что тебе сказать, — я набрался сил, чтобы сообщить сестре страшное известие, но тут выражение Катиного лица изменилось, она словно позеленела.

Она вдруг схватилась за рот и убежала в уборную.

Оттуда до меня донеслись рвотные позывы.

Я обеспокоенно замер у закрытых дверей — сестре было плохо, её словно выворачивало наизнанку.

Немного погодя, щёлкнул запор, Катя вышла.

Она была бледной как простыня и пошатывалась.

— Катя, что с тобой? Да на тебе лица нет!

— Ничего страшного, — пробормотала она.

— Какое там — ничего страшного! Ты отравилась? Тебе в камере подсунули какую-то гадость? — забеспокоился я.

— Братишка, не паникуй, — слабо улыбнулась она. — Со мной всё в порядке.

— Вижу я это твоё в порядке! — в сердцах воскликнул я. — Хочешь, я сбегаю за врачом — пусть он тебя посмотрит, выпишет лекарства… За деньги не беспокойся — любую сумму найдём.

— Не надо врача, — тихо сказала она. — У меня всё в порядке. Так и должно быть для женщины в моей ситуации.

Она лукаво улыбнулась, и тут до меня дошло.

— Катя, ты… — чуть не закричал я.

Сестра кивнула.

— Да, я в положении. Жду ребёночка. Знаешь, я для себя сразу решила, как только узнала, что беременна: если будет мальчик, назову его в честь тебя — Георгием. Ты ведь не против?

— Не против, — ошарашенно пробормотал я.

Стало душно, хотелось выбежать на улицу, сунуть голову в холодную воду. Как… как теперь быть! Сестре и без того досталось, а сейчас, когда она в положении — какую боль и муку принесёт моё известие, как это отразится на будущем здоровье ребёнка!

— Тогда договорились. Да, ты что-то хотел сказать, прежде чем мне стало худо. Теперь я пришла в себя и готова слушать, — вскинула подбородок сестра.

Глава 29

Я слегка замешкался, всё ещё не понимая, какую линию поведения предпринять, что и как сказать Кате. И в каком-то порыве отчаяния решил, что пока промолчу о том, где сейчас находится Катин муж.

Я конфузливо, словно пойманный с поличным, улыбнулся.

— А ты точно в состоянии разговаривать?

— Я же сказала, что мне стало лучше. Что тебя интересует, братец?

— Да так… я хотел с тобой немного поговорить о Зинаиде Хвылиной, — промямлил я.

— О Зинаиде, — Катя помрачнела. — Что ты хочешь знать, Жора?

— Желательно всё. Тебе ведь говорили, что это она дала показания против Александра?

Катя кивнула.

— У меня есть все основания полагать, что она соврала. Теперь я хочу понять, почему.

— Но ведь можно пойти и узнать у самой Зины, — удивилась Катя.

— Если бы всё было так просто, — пробормотал я.

— Что? — вскинулась Катя.

— Ничего, мысли вслух, — пояснил я, решив, что умолчу и о её странной смерти. — Просто думаю, что она настолько завралась, что вряд ли расколется. Для неё это слишком опасно.

— Давай я накормлю тебя ужином, а потом мы поговорим о Зинаиде. Предупреждаю: мы не были близки, так что многого я тебе сказать не могу, — предложила сестра.

— Хорошо, — легко согласился я. — Ужин был бы весьма кстати.

— Тогда подожди немного, я разогрею.

После того, как я расправился с ужином, Катя помыла посуду, убрала её и села рядом со мной. У неё был такой милый и беззаботный вид, что меня снова кольнул острый приступ угрызения совести и страха за её будущее. Оба этих чувства вступили в схватку между собой. Внутри меня словно проворачивали зазубренный кол.

Я снова понял, что очень-очень люблю сестру и не смогу причинить ей боль.

Ещё час назад выложил бы ей всё как на духу, а сейчас просто не мог.

Рано или поздно правда всплывёт, я превращусь в глазах Кати в лжеца и подонка, но я решил поставить на карту всё, что у меня есть, и победить, пусть даже не понимая, как я это сделаю.

— Катя, огромное спасибо за вкусный ужин!

— Рада, что тебе понравилось, братец, но подозреваю: всё дело в том, что ты был зверски голоден и уплёл бы за милую душу даже сваренную подошву, — улыбнулась сестра.

— Не наговаривай на себя, — в тон ей ответил я. — Если не против, вернёмся к тому, с чего начали — расскажи мне про Зинаиду Хвылину.

— Наши семьи не дружили, и Зину я знаю постольку поскольку… Виделись совершенно случайно на торжественных вечерах, которые устраивались на работе у Александра. Начальник военшколы Слыщёв хотел сдружить преподавательский коллектив и потому просил, чтобы все приходили с супругами. Сначала была торжественная часть — официальные речи, выступления докладчиков и всё такое, потом всех приглашали к накрытым столам, играла музыка, были танцы… — Катя мечтательно зажмурилась.

— Продолжай, — попросил я.

— Слыщёв узнал, что Зинаида — поэтесса, попросил прочитать стихи. Зина выступила, разразился страшный конфуз — вечер был в честь годовщины Октября, а стихи были о кладбище, надгробных памятниках и прочей жути. Комиссар военшколы аж позеленел. Ей из вежливости похлопали, но больше Зину выступать не просили, — усмехнулась сестра.

Я понимающе кивнул.

— А как к ней вообще относились?

— За всех не могу сказать, но Саша полагал, что у неё не всё в порядке с психикой. Мужчины её опасались и старались держаться в сторонке.

— Она что — такая страшная?

— Что ты! — усмехнулась Катя. — Наоборот, она внешне весьма привлекательна, но эта странная манера всегда одеваться во всё чёрное, словно вдова… быть может, она как будто предчувствовала, что совсем скоро потеряет мужа. Просто её наряды и поведение отталкивали от себя.

— Хвылин любил жену?

— Он не любил никого, кроме себя. Поговаривают, что он взял её в жены только потому, что Зина была наследницей богатого состояния. Правда, почти всё они растеряли ещё до октябрьского переворота…

— Революции, — машинально поправил я.

Меня всегда раздражало, когда октябрьскую революцию 1917-го года называли переворотом, пусть я и был в курсе, что сначала и большевики называли её так.

— Революции, — легко согласилась она. — Хвылин был ужасным мотом, спустил практически всё ещё до того, как большевики взяли Зимний.

— Я знаю, что они, в отличие от вас, не ютились в коммуналке, а снимали жильё — то есть что-то от прежних богатств в семье осталось?

— Если осталось, то самую малость. Не знаю, смутит ли тебя, но поговаривали, что в последний год Хвылин стал кем-то вроде альфонса — надеюсь, тебе не надо растолковывать значение этого слова?

— Не надо. Альфонс — мужчина, который находится на содержании у женщины, паразит, который тянет из неё все соки.

— Так и есть. Но при этом он всё равно любил просто поволочиться за женщинами.

— И что — действительно был такой неотразимый? — с мужской ревностью спросил я.

— Красавцем его точно не назовёшь. Но он умел говорить, умел ухаживать и знал, как расположить к себе даму. Как тебе известно, он пытался приударить за мной, но я сразу поставила наглеца на место.

— Ты молодчина, Катя! — похвалил я. — Александру с тобой повезло.

— А мне повезло с мужем, — гордо сказала сестра.

— Как Зинаида относилась к его изменам? Извини за такой вопрос, но я сомневаюсь, что она находилась в неведении.

— Она знала о его неверности. Мы, женщины, чувствуем это душой. Но мне кажется, она с этим смирилась: Хвылин не собирался её бросать, не удивлюсь, что он по-своему продолжал её любить. Просто ему было мало одной женщины.

— Да, такие мужчины существуют, — подтвердил я.

— Ты так много меня спрашиваешь — позволь и мне задать тебе вопрос? — лукаво усмехнулась сестра.

— Конечно.

— Я видела комнату, в которой ты живёшь… Ты ведь до сих пор один. Почему, Жора?

— Всё очень просто, Катя, я не нашёл ту, что мне нужна, и которой я тоже буду нужен, — сказал я.

И найду ли ещё?

После смерти любимой я вдруг осознал, что никто не сможет заменить мне её. Были несколько случайных романов, которые не закончились ничем. Должно быть и те женщины, которые попались мне на пути, быстро понимали это и потому исчезали из моей жизни без скандалов и бития посуды. Хотя я знал, что Даша прекрасно поняла меня, если бы я стал жить с другой. Скажу больше: дочь даже несколько раз пыталась меня познакомить, но… мне никого не было надо, кроме так рано оставившей меня любимой с простым и красивым именем Настя.

— Дурачок! — ласково усмехнулась Катя. — По-моему, ты просто никого не ищешь. Рассчитываешь, что любовь свалится на тебя сама собой?

— Я ни на что не рассчитываю, я просто живу. Надеюсь, что сполна ответил на твой вопрос. Дозволь мне снова вернуться к роли следователя.

— Дозволяю.

— Ты сказала, что Хвылин жил за счёт других женщин. Для него было важно — замужем они или нет?

— Думаю, что всё равно.

— Кхм… Ну, а ты знаешь кого-нибудь конкретно?

— Нет, настолько далеко мой интерес к личности Хвылина не заходил. Я игнорировала сплетни.

— Жаль, — вздохнул я и, заметив, что Катя зевает, отвернувшись и деликатно прикрыв рот ладошкой, добавил:

— Ладно, последний вопрос и идём на боковую.

— Что ты! Я готова отвечать столько, сколько нужно! — возмутилась Катя.

— Ну пока я узнал практически всё, кроме одного: были ли у Зинаиды Хвылиной подруги?

Катя задумалась.

— Ну… из наших она более-менее общалась с женой начальника военшколы Елизаветой. Не уверена, что их отношения можно было назвать дружбой, но я видела несколько раз, как они о чём-то шептались между собой.

— Значит, Елизавета Слыщёва может знать о ней больше других, — задумался я.

— Тебе обязательно стоит с ней переговорить. Кстати, она тоже работает в военшколе, как и её муж.

Я кивнул. Теперь ясно, почему Елизавета довольно быстро оказалась в кабинете Слыщёва в день моего появления в военшколе. Должно быть Тарас специально сбегал за ней, чтобы она привела пьяного мужа в порядок.

— Ты знаешь адрес Слыщёвых? — спросил я.

— На память нет, но у меня где-то был записан.

Покопавшись к шкатулках, Катя извлекла на свет божий тетрадку и, полистав, нашла нужную запись.

— Вот. Но к ним раньше шести вечера не смысла соваться, они весь день на работе, как и Саша, — не выдержав, сестра всхлипнула.

— Ну вот, опять глаза на мокром месте! — шутливо сказал я. — Не переживай, всё разрешится.

Я не мог заснуть всю ночь, ворочался в постели до утра, прокручивая варианты возможных действий. Вариантов не оставалось. Кроме одного…

После завтрака я попрощался с Катей и поехал в больницу, в которую увезли раненого чекиста Маркуса. Теперь многое зависело от того, допустят ли меня к нему и в правильном ли направлении шёл ход моих мыслей.

Как выяснилось, из места пребывания Маркуса секрета не делалось. Стоило мне лишь показать удостоверение, как постовая медсестра сообщила отделение и палату, в которой его лечили.

— Как вообще самочувствие товарища Маркуса? Можно ли его увидеть?

— Доктор разрешил навещать больного и передавать передачи, — сказала медсестра.

Поблагодарив её и. накинув на плечи застиранный белый халат, я отправился искать палату.

В коридоре столкнулся с идущим навстречу чекистом Шмаковым.

— Что, тоже кого-то навещаете? — спросил он после короткого рукопожатия.

— Да вот, к товарищу Маркусу собрался. Должен же я узнать, как у него обстоят дела, — не стал юлить я.

— И правильно, а то совсем заскучал без работы наш товарищ Маркус. Хоть настроение ему поднимите — устал он без свежих лиц.

— Знакомая история, — усмехнулся я. — Ну, а как с ранением?

— Тьфу-тьфу-тьфу! К счастью, всё хорошо, пошёл на поправку. Я как раз от него. Обещают через недельку выписать, — сообщил Шмаков.

Мы ещё раз пожали друг другу руки и разошлись.

Чекист лежал на кровати и читал газету. Когда я зашёл, он отложил её в сторону.

— Быстров… Какими судьбами?

— Доброго вам здоровья, товарищ Маркус. Да вот, проведать пришёл.

Латыш покачал головой.

— Ну-ну… Ты это кому другому заливай, не мне. По делу ведь, да?

Я покосился на двух соседей Маркуса, занятых игрой в шахматы. Он понял мой намёк и тихо попросил:

— Мужики, сходите воздухом подыщите, ладно.

Когда в палате остались лишь мы двое, латыш сказал:

— Выкладывай, с чем пришёл.

Я присел на табурет возле его кровати.

— Товарищ Маркус, вы ведь в курсе, что муж моей сестры — Александр Быстров, работал в той самой военшколе, в которой выявили контрреволюционный заговор.

— Быстро же новости распространяются, — хмыкнул чекист. — Можно подумать, что это не Петроград, а большая деревня. Само собой, о твоём родственнике я в курсе. Если ты переживаешь за себя и твою сестру, можешь успокоиться — к вам у меня вопросов нет.

— Приятно слышать, товарищ Маркус, но я к вам по поводу Александра.

— У меня был Шмаков — вы с ним должны были столкнуться в коридоре: так он сказал, что ваш родственник подозревается в совершении убийства. Но у нас появилась информация, что Александр Быстров также замешан в контрреволюционном заговоре.

— Товарищ Маркус, готов вас заверить — Александр отказался в нём участвовать.

Глаза чекиста удивлённо округлились.

— Вы так безапелляционно заявляете об этом… Откуда вам это известно? Быстров продолжает молчать, даже у нас, на Гороховой, его не разговорили. Конечно, пока, но придётся попотеть — так сказал Шмаков, а я склонен ему верить.

— Мне об этом сказал Птахин.

— Ныне покойный, — улыбнулся собеседник. — Интересно, когда же это произошло?

— Перед самой смертью. Птахин признался, что пытался привлечь Александра на свою сторону, но тот отказался.

— Допустим, — мрачно произнёс чекист. — Но почему ваш родственник молчит по сию пору?

— Он дал слово офицера, что никому не расскажет.

— Идиот, — фыркнул Маркус. — Он что — не понимает, чем ему грозит эта игра в молчанку?

— Понимает, конечно, но сейчас он находится в такой ситуации, что всё против него. И даже если Александр нарушит обещание, это ведь его не спасёт.

— Враги советской власти будут наказаны. Это аксиома! — не терпящим возражения тоном изрёк Маркус.

— Александр — не враг. Он просто запутавшийся человек. Дайте ему шанс, поверьте, что всему виной его благородство. Или то, что он принимает за благородство, — сказал я.

— Гляжу на тебя и не верю своим ушам, — задумчиво произнёс чекист. — Ты не похож на наивного человека… и, значит, у тебя есть что-то ещё, кроме слов покойника, которые нечем подтвердить. Иначе, я подумаю, что совсем перестал разбираться в людях.

— Вы правы, товарищ Маркус: я здесь не только ради того, чтобы попросить вас помочь Александру. У меня к вам взаимовыгодное предложение. Если хотите — сделка.

— Я не ослышался? Сделка? — недоумённо сказал латыш.

— Да. Я помогу вам, вы поможете мне.

— Интересно, и чем это может помочь петроградскому ГПУ сотрудник уголовного розыска, да ещё и не местный? — Маркус глядел на меня как на сумасшедшего.

— Я вспомнил нашу первую встречу, когда вы ловили сбежавшего из-под стражи Капустина. В тот день я как-то не сообразил, почему вы, большой человек в петроградском ГПУ, лично занимаетесь поисками какого-то уголовника… Ваш профиль раскрытие заговоров, борьба с контрреволюцией, бандит Капустин как-то мелок по сравнению с масштабами ваших дел…

— Так-так, — насупился чекист. — Пока я не понимаю, к чему вы клоните, Быстров…

— Сейчас поймёте. Я взвесил все за и против и пришёл к выводу, что Капустин нужен вам для чего-то другого. Тут я, правда, ступаю в плоскость гадания, тем более потому, что не обладаю всей полнотой информации, но… короче, либо Капустин замешан в крупном заговоре, что выглядит несколько странновато, либо в каком-то другом важном и политическом деле — например, в истории с исчезновением Ракитина: его я, так понимаю, ещё не отыскали.

— К сожалению, что произошло с товарищем Ракитиным и где он находится сейчас, неизвестно, — вздохнул Маркус.

— Значит, я на правильном пути, — кивнул я. — Так вот — я нахожу для вас Капустина, а вы за это просто восстанавливаете справедливость: не обвиняете Александра Быстрова в том, чего он не совершал. Как вам такое предложение, товарищ Маркус?

Глава 30

Высказавшись, я замолчал. Следующий ход за Маркусом.

Вид у чекиста был озадаченный. Казалось, он не верит своим ушам.

— Быстров, вы как — в трезвом уме и доброй памяти? Если хотите, позову доктора.

— Товарищ Маркус, я в полном порядке.

— Странно… А мне показалось, что у вас горячка, и вы бредите… С какой стати вы решили, что я пойду на сделку с вами? — изумился собеседник. — Да как вы вообще до такого додумались?

— Если позволите, я сейчас всё проясню.

— Сделайте милость.

— Как говорит Феликс Эдмундович: у чекиста должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки.

— Никогда не слышал этого выражения от товарища Дзержинского, но сказано сильно, — кивнул латыш. — Только я не понимаю, к чему вы клоните… Можете прояснить?

— Я не сомневаюсь в чистоте ваших рук и в вашем горячем сердце, но в данный момент апеллирую к холодной голове: моё предложение выгодно всем. Вам нужен Капустин — я найду его. Мой родственник виноват только в том, что не смог переступить через данное слово офицера — понимаю, это может показаться скорее глупым, чем благородным и даже не собираюсь вступать в спор. Тем не менее, Александр — не враг советской власти. Дайте ему шанс, помогите, пожалуйста. Товарищ Маркус, вы — последняя надежда, — взмолился я.

Чекист озадаченно хмыкнул.

— Я бы мог арестовать вас, и тогда вы рассказали бы нам всё, что вам известно о Капустине…

Я напрягся. Не приведи Господь… Больше всего я опасался такого хода событий.

Чекист продолжил:

— Но у меня нет большой уверенности, что это сильно поможет в его поимке. Тут нужен нюх как у ищейки. И это, как вы правильно заметили, не мой профиль: беглых уголовников должны ловить те, кто этому обучен. Я же занимаюсь иными вопросами… Теперь, что касается вашего родственника: не надо воспринимать ГПУ исключительно как карающий меч. Мы несём не только закон, но и справедливость. Если Александр Быстров действительно непричастен к заговору, я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы его приговор смягчили. Но ему лучше заговорить, тогда есть шанс переквалифицировать его в свидетели.

— Я знаю, как его разговорить, — произнёс я. — Передайте ему, пожалуйста, что его жена ждёт ребёнка. Узнав об этом, Александр примет правильное решение.

— Хорошо. Надеюсь, это поможет. У вас ко мне всё, товарищ Быстров? — Латыш внимательно уставился на меня.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда, прежде чем вы покинете палату, я тоже хочу сказать вам несколько слов. Помните, в нашу предыдущую встречу я обмолвился, что у меня есть на вас определённые виды?

— Помню.

— Так вот: сейчас я уже не столь в этом уверен. Вы разочаровали меня, Быстров. Я уже наслышан о ваших многочисленных «подвигах» и искренне считал, что вы подаёте большие надежды и сможете стать отличным сотрудником ГПУ. Однако этот разговор заставил меня колебаться.

— В чём моя проблема, товарищ Маркус? — нахмурился я.

— Вы ставите личные интересы выше государственных. Теперь я не смогу вам доверять, товарищ Быстров.

— Но вы хотя бы верите в то, что я поймаю Капустина?

— Поскольку для вас это личное дело, то даже не сомневаюсь, — усмехнулся Маркус. — Чисто по-человечески, вы мне симпатичны, Быстров, но я вынужден думать как государственный служащий. И больше никогда… Я подчёркиваю это слово! никогда не обращайтесь ко мне с подобными предложениями, если не хотите оказаться под арестом. Мы друг друга поняли?

— Поняли, — кивнул я.

— Тогда до свидания, товарищ Быстров. И хорошенько запомните то, что я вам сказал.

Чекист опустил голову на подушку и закрыл глаза.

— До свидания, — произнёс я и вышел из палаты.

Дальше я намеревался навестить дом Слыщёвых, но до вечера оставалась ещё уйма времени, других планов у меня не имелось, так что я просто побродил по улицам перенёсшего подряд две революции, мировую, а затем и гражданскую войну, Петрограда. Заглянул на Центральный рынок, где меня ещё у входа с Кронверкской атаковали пацаны, торговавшие всякой мелочёвкой: махоркой, папиросами, зажигалками и кремнями для них.

Внутри шла бойкая торговля. Вещи покупались и тут же перепродавались, порой раза в два-три дороже. Часы, самовары, швейные машины, иглы, платки, фанерные, обтянутые кожей чемоданы, домашняя утварь от одиночных чашек до изысканных фарфоровых сервизов … Всё уходило влёт.

Народу на рынке было — не протолкнуться. То и дело кто-то сталкивался со мной, прижимался, расталкивал локтями. Наверняка в толпе сновали карманники, так что стоило поберечь содержимое карманов.

Меня привлёк запах свежей выпечки, желудок сразу напомнил о собственном существовании.

Ладно, гулять, так гулять…

Я подошёл к деревянному навесу, где гроздьями свисали сладкие калачи и баранки, кипел самовар. За прилавком стоял смуглый улыбчивый татарин.

— Не стесняйся, дорогой! Всё свежее, с пылу — с жару! — увидев на моём лице интерес, стал рекламировать товар он. — На улице холодно — чайку откушай, согреешься.

— Уломал! — усмехнулся я. — Стакан чая и калач. Сколько с меня.

— Э… совсем дёшево, дорогой! Не пожалеешь…

Татарин назвал цену, мы немного поторговались, но всё равно расстались довольные друг другом.

Своеобразное удовольствие: пить посреди толпы горячий чай с тёплой, источавшей аромат корицы, булкой. Можно на пару минут порефлексировать, забыть о миллионе проблем.

Я с сожалением сделал последний глоток. Всё хорошее слишком быстро заканчивается. Я снова вернулся в реальный мир, к своим «баранам».

Итак, визит к чекисту можно считать вполне удавшимся. Теперь всё зависело от того, поймаю ли я Капустина.

Опора, конечно, шаткая — только описание человека, увиденного дворником во дворе дома Хвылиных. Даже если это действительно был Капустин, всё равно непонятна его связь с убийством.

Тем не менее, это всё равно кое-что. И за это «кое-что» я смогу подержаться.

Из существенных минусов — действовать приходится в одиночку, а времени просто в обрез.

Я вернул опустевший стакан татарину.

— Как тебе чай, дорогой? — улыбнулся он.

— Потрясающе вкусно, — честно ответил я.

— Ай! Я же говорил — не пожалеешь! — вроде бы вполне искренне обрадовался торговец.

Я прикинул дальнейший маршрут — если пойду не спеша, успею оказаться часам к шести вечера возле дома Слыщёвых. Значит, пора.

— Молодой человек…

Я обернулся и увидел пожилую женщину со следами увядшей красоты на обрюзгшем лице.

— Простите, это вы мне?

— Да, вам, — закивала женщина. — Не хотите приобрести для вашей девушки эту прелестную вещицу?

В её руках появилась роскошная шаль.

— Возьмите, недорого отдам. Когда-то эту шаль не гнушалась носить сама княгиня Шидловская. Вещь просто изумительная. Вот, посмотрите…

Я сначала хотел пройти мимо, но потом задумался. Девушки у меня нет, зато есть сестра, которая скоро сделает меня дядей. Надо же как-то поприветствовать это событие.

Плевать, что эта вещица из гардероба неведомой мне княгини Шидловской. Главное, что Кате она точно будет к лицу.

— Сколько вы хотите?

— Я бы охотно обменяла на муку или масло, деньгами будет дороже, — предупредила женщина.

— У меня только деньги. Сколько в рублях?

— Пятьдесят, — решилась она.

— Тридцать, — покачал головой я.

— Могу уступить только за сорок пять. Крайний случай — сорок.

— Хорошо, сорок меня устраивает.

— Тогда берите.

Я потянулся к внутреннему карману пиджака и в этот же момент наткнулся в нём на чужую руку, которая принадлежала щуплому, похожему на подростка, мужичку.

Надо же, чуть не проморгал. Вот была бы веселуха, если бы у меня, мента с большим стажем, тиснул бы кошелёк ушлый карманник. Вроде бы не ротозейничал, но всё равно…

Поняв, что спалился, воришка попытался отдёрнуть руку, но не на таковского попал. Я медвежьим хватом вцепился в его руку, резко выкрутил её так, чтобы с гарантированным переломом, а потом от души зарядил кулаком в «табло».

Всё произошло так быстро, что карманник даже «мявкнуть» не успел.

Зато от неожиданности чуть было не заорала торговка шалью.

— Спокойно, гражданочка, — успокоил её я. — Это вор. Лучше проверим, вдруг у него есть ваши вещи.

Пока «щипач» валялся в отключке, я обшарил его и извлёк пёстрое, в блёстках портмоне.

— Ой, это действительно моё! — всплеснула руками женщина.

— Что в нём? — спросил я.

Она перечислила содержимое. Я открыл портмоне и убедился, что торговка не обманула.

— Всё верно, гражданочка. Возьмите, это действительно ваше, — я протянул ей портмоне. — Так сколько говорите, стоит шаль?

— Для вас пятнадцать рублей, — расплылась в счастливой улыбке она.

— Благодарю! — Я отсчитал купюры и забрал покупку.

— А что делать с ним? — Женщина со страхом посмотрела на обездвиженного воришку.

Я покрутил головой в поисках милиционеров, но так никого и не увидел. Доблестные стражи порядка находились где-то далеко, искать их и терять время не имело особого смысла.

К тому же в прошлой жизни я часто сталкивался с прикормленными служителями закона. Быть может сейчас, в 1922-м, всё не так, но проверять на себе не хотелось.

— Ничего, — наконец, объявил я. — Думаю, он достаточно наказан. Гораздо серьёзней, чем если бы это произошло по закону. Я сломал ему руку. Теперь, как понимаете, негодяй долго не сможет промышлять привычным способом. Не расстроюсь, если навсегда.

— Поделом ему, гаду! — плюнула на распростёртого на земле вора торговка.

— Именно, — усмехнулся я.

Мой взгляд тем временем тщательно осматривал округу. Щипачи и карманники редко работают по одиночке. Обычно действуют большими бригадами, особенно в таких местах, как крупный рынок. И зачастую в таких бригадах есть так называемая силовая поддержка, которая вряд ли легко спустит мне «порчу» ценного (а карманники в большинстве действительно спецы высокого класса, достигаемого годами трудных тренировок) кадра.

Так что пора уносить ноги, покуда желающие (которые непременно найдутся) мне их не оторвали.

Стремительно набирая темп, я двинулся к одному из выходов, чувствуя на спине чужие липкие взгляды. Так и есть, мной уже заинтересовались.

С хвоста их не скинешь, они лучше знают округу и ориентируются как у себя дома. Собственно, это и есть их дом.

Но я всё равно не жалел, что сломал карманнику руку. В идеале, вор, конечно, должен сидеть в тюрьме, прав товарищ Жеглов. Но также права и народная мудрость, говорящая, что горбатого только могила исправит.

Выйдя из мест заключения, карманник непременно вернётся к прежним занятиям. На путь исправления встают считанные единицы.

А этот гадёныш пусть теперь ищет себе новую работу — со сломанными «граблями» по чужим карманам уже не полазишь. Не возражаю, если переквалифицируется в управдомы.

Я, как пробка из бутылки, выскочил с запруженного людьми рынка на улицу и бросился бежать, отнюдь не считая собственное бегство чем-то постыдным.

Бережённого бог бережёт.

Вот только далёко отойти от рынка мне так и не дали.

Глава 31

Меня подвело плохое знание местности. Пропетляв между дворов, я свернул куда-то не туда и наткнулся на высокую стену из красного кирпича, перелезть через которую не представлялось возможным.

— Всё, дядя, приехали! — иронично сказали за спиной. — Станция Березай, кому надо — вылезай.

Я медленно повернулся.

Сразу четверо отрезали мне дорогу назад. Мордатые, потные — видать, нечасто приходилось бегать на такие расстояния. По виду и по повадкам — потерявшие всякие берега бандиты, уверенные в собственной безнаказанности.

Они обступили меня кольцом и посмеивались, предчувствуя скорую расправу.

Публика подобралась что надо — целый паноптикум уголовного мира низшей ступени.

Я сразу вычленил главного — урку, одетого с претензией на моду. На нём был серый полосатый пиджак и узкие брюки дудочкой — ни дать ни взять стиляга, правда, более позднего периода. Не хватало только роскошного кока на вихрастой голове. Шея кокетливо перевязана пёстрым шарфиком.

Трое других одеты попроще: ватники, солдатские галифе. У каждого чубчик, зализанный на лоб, и косо подстриженные бачки — сейчас так ходит почти вся питерская шпана.

Высокие, плечистые, с самодовольными тупыми лицами — типичные «быки». Без главаря превратились бы в обычное криминальное стадо, а под его присмотром — серьёзная боевая сила.

— Ты пошто, дядя, человека покалечил? — с глумливой улыбкой спросил урка. — Ему работать нужно, семью кормить, а ты взял и клешню поломал. За что, спрашивается?

Я знал, что мой ответ интересует его меньше всего, но всё равно не мог отказать себе в удовольствии. Таких гадёнышей надо давить без всякой жалости — страшно подумать, сколько за ними совершённого зла.

— А ты догадайся с трёх раз, — недобро ухмыльнулся я.

Мои слова, а главное — интонация, с которой я их произнёс, урке не понравились. Эта братия сразу чувствует, с кем имеет дело, и редко ошибается.

— Что-то ты борзой совсем, — покачал коком он. — Ты один, нас четверо.

— Это пока — четверо.

Урка сообразил, что я неспроста веду себя таким образом.

— На пику тварь! — крикнул он.

В руках «быков» засверкали финки. Хорошо хоть не шпалера — видимо, опасаются ходить по рынку с огнестрелом, а ножики сейчас разве что только женщины при себе не носят. Да и то — не факт.

Этого мне и было надо. Не люблю стрелять в безоружных, даже в гопников.

Первая пуля досталось тому, кто подобрался слишком близко ко мне и едва не зацепил ножиком. Я прострелил ему ногу, и бандит, заорав благим матом, выронил финку и стал кататься по земле.

Второй выстрел достался урке, которой попытался спрятаться за спинами «быков», и тоже чуть ниже колена.

У остальных бандитов хватило ума сообразить, что их ожидает такая же участь. Они разом побросали финки.

— Мужик, ты чего? Мы же пошутили, — с робкой надеждой произнёс один из них.

— Я тоже пошутить люблю. А ну, руки за голову и присели.

— Чего?

Третий выстрел помог им сообразить, чего от них требуется. Вообще в таком положении быстро устают конечности, резко не дёрнешься и не прыгнешь.

По моим соображениям пальба вряд ли осталась незамеченной. На звук кто-то обязательно прибежит: либо милиция, либо армейцы, а может и ГПУ.

К моему удивлению первыми примчались морячки из военного патруля.

Увидев картину из двух, вертящихся юлой по мокрой земле и честящих меня на чём свет стоит, и ещё двоих, покорно восседающих на корточках, моряки, не сговариваясь, направили в мою сторону стволы винтовок с примкнутыми штыками.

— Кто такой? — спросил начальник патруля, судя по выправке — явно из бывших офицеров, перешедших на сторону новой власти.

— Спокойно, товарищи! Уголовный розыск, — показал я заранее приготовленное удостоверение.

— А это кто? — Моряк кивнул на бандитов.

— Грабители. Хотели взять меня на гоп-стоп, — не стал вдаваться в подробности я.

— Лихо вы их, товарищ Быстров. Надеюсь, все живы?

— Я бил по ногам. Но если кто и скончается от потери крови — невелика потеря.

— От нас помощь потребуется?

— Надо бы доставить субчиков в ближайшее отделение милиции, — попросил я. — Мне одному как-то несподручно.

— Само собой.

Ближайшим отделением милиции оказалось то, которым «рулил» Иджилов.

Там на меня уже смотрели как на античного героя, до «земельных» оперативников успели дойти новости, как мы с Шуляком взяли «ряженых» чекистов. Теперь, когда вместе с морячками я притащил для оформления ещё четверых бандитов, то вызвал целый взрыв эмоций у здешних милиционеров.

На шум и приветственные возгласы, явился сам начальник отделения.

У него был смущённый вид, он явно хотел что-то мне сказать, но пока не знал, как.

— Давайте отойдём в сторону, — первым предложил я.

— Быстров, ты извини за прошлый раз, — виноватым тоном произнёс Иджилов. — У меня тогда непростой денёк выдался — начальство выволочку делало за показатели… Гоняли в хвост и гриву, думал, со стыда под землю провалюсь. В общем, надо было сразу к тебе прислушаться. Ты плохого обо мне не думай: Ветров уже хотел забрать себе дело Хвылиной, но я не отдал — сами докрутим. Я теперь тоже считаю, что никакого самоубийства не было, нас пытались нагло обмануть инсценировкой. И им почти удалось, если бы не ты…

Я скромно потупился. Доброе слово одинаково приятно и кошке и оперу.

— Мои люди самым тщательным образом прочёсывают округу — я туда лучших отправил, — продолжил начальник отделения. — Найдём эту сволочь — это я тебе как коммунист обещаю!

— Да всё в порядке, товарищ Иджилов! — обрадованно произнёс я. — Мне тоже перед вами нужно извиниться. Знаете, как теперь приятно знать, что тогда в вас ошибался?!

Мы с удовольствием пожали друг другу руки. На душе стало гораздо спокойней.

— Только у меня к вам одна просьба будет, — сказал я.

— Говорите — обязательно поможем.

— Как-нибудь побыстрее всё оформите, пожалуйста. У меня на вечер одна важная встреча запланирована — не хочу опоздать. — попросил я.

По приказу Иджилова все бумаги были оформлены в рекордные сроки, и к дому Слыщевых я подошёл, когда до шести вечера оставалось ещё минут двадцать.

Времени достаточно, чтобы выбрать место для наблюдения и оттуда ждать появления начальника военшколы, но я всё-таки решил проверить, не явились ли супруги чуточку пораньше.

Поднялся по тёмной, неосвещённой лестнице на четвёртый этаж.

Разумеется, Слыщёвы обитали не в коммуналке. Возле высокой, обтянутой кожей двери, красовался единственный электрический звонок и не было таблички с надписями кому и сколько раз нужно звонить.

Я надавил на кнопку и, не услышав звука, втопил её второй раз. Наверное, в квартире была хорошая шумоизоляция, поскольку до меня снова ничего не донеслось, однако дверь приоткрылась.

Она была на цепочке, в узкой щели виднелось курносое личико девахи лет двадцати. Не знаю почему, но в голове у меня что-то всколыхнулось, возникло ощущение дежавю — словно я уже где-то видел эту молодку, но пока не мог взять в толк где и при каких обстоятельствах.

Какая-то черта её внешности бередила память сильнее всего…

— Вам кого? — сонным голосом спросила девица и отнюдь не красная.

— Это квартира Слыщевых? — на всякий случай уточнил я.

— Они туточки живут, — подтвердила деваха.

— Могу я увидеть кого-то из хозяев квартиры? — Я догадывался, что это вряд ли кто-то из семьи Слыщёвых — уж слишком непритязательной и деревенской была внешность молодухи.

Скорее всего, домработница.

— Так их дома нет. На работе они. Попозжа приходите.

Дверь захлопнулась прямо у меня перед носом.

— Нормально, — присвистнул я и стал спускаться.

На выходе из парадной до меня вдруг дошло, что именно привлекло моё внимание во внешности девицы. Её личико по своему можно было назвать приятным, даже миловидным, если бы не одно обстоятельство — заячья губа. Точь в точь такая же, как у беглого Капустина.

Это могло быть чем угодно, но только не случайным совпадением.

Девушка и Капустин были похожи, как брат и сестра.

Кажется, в голове начала складываться примерная картинка…

Само собой, Капустин никак не может оказаться замешанным в убийстве Хвылина — на тот момент он находился в тюрьме, а вот Зинаида вполне могла погибнуть от его рук. Причина пока мне неизвестна, но она точно связана со смертью бабника и ловеласа.

Вполне логично предположить, что погибшая точно знала, кто отправил на тот свет её мужа, но по каким-то соображениям молчала. Например, держала обиду на супруга, а может ей заплатили за молчание — и тогда понятно, откуда взялись деньги (причём, немаленькие) на заказ сборника стихов в типографии.

Почему же её убрали? Ну, скажем, из-за того, что она стала шантажировать убийцу.

Зачем понадобился Капустин?

Я для себя окончательно решил, что убийство было совершено по бытовым причинам. Самбур нашёл правильный мотив — ревность, но не нашёл правильную кандидатуру подозреваемого…

Что если Слыщёв приревновал супругу к Хвылину (а она — женщина привлекательная, я успел это заметить в первую и пока единственную нашу встречу, вдобавок и работает вместе с мужем в одной военшколе, но ведь там же работал и Хвылин, значит вполне мог завести служебный роман), ворвался к нему домой, пристрелил, а Зинаиде, которая устала от постоянных измен ветреного мужа, заплатил за лжесвидетельство?

Потом Зине Ангине снова понадобились бабки, но одно дело убить в состоянии аффекта, из ревности, а совсем другое — хладнокровно лишить жизни женщину, да ещё разыграть так, чтобы все подумали будто это было самоубийство… Тут Слыщёву понадобился помощник — Капустин.

Откуда он его знает? Так всё просто — сестра беглого «зэка» (этот термин ещё не в ходу, но я-то могу им пользоваться в своих нуждах) служит у Слыщёва. Капустин, сбежав из-под стражи, явился к родственницей, попросил спрятать. Логика его понятна. Ну кто в здравом уме будет искать уголовника в семье начальника военшколы?

Слыщёв узнал о Капустине и договорился с ним, затребовав ответную услугу. Какую? Ответ напрашивается сам собой — Капустин и убивал Зинаиду Хвылину.

Кстати, теперь понятны причины беспробудного пьянства товарища (хотя, какой он товарищ после этого?) Слыщёва. Тяжело жить с таким грузом на сердце. Не каждый выдержит…

Догадки? Да, пока только догадки, но они позволяли выстроить чёткую и логичную схему преступления. Что касается улик, то если знаешь, в каком направлении копать, то обязательно их нароешь.

Я настырный и обязательно добьюсь своего.

С такими мыслями, я вышел из чёрного подъезда и принялся ждать появления начальника училища. Ещё не знаю, как выведу его на чистую воду, но обязательно сделаю так, чтобы он раскололся.

Моё внимание привлёк характерное цоканье копыт по мостовой. Кажется, сюда едет на извозчике тот, кто мне нужен.

Я вздохнул и выдохнул, чтобы успокоиться.

Мне очень понадобится холодная голова, о которой я утром разговаривал с чекистом.

Если надавлю на Слыщёва, смогу расколоть его, заставлю раскаяться. Не кремень он, не кремень, я это внутренней чуйкой ощущаю. На таких не надо много усилий.

Да и совесть его наверняка не просто гложет, а грызёт как тигр изнутри. Тоже весьма немаловажный фактор. Он ведь из бывших, имеет представление об офицерской чести, да ещё и из-за него могут посадить совершенно невинного человека.

На этом я и сыграю при нашем разговоре. Тут как в шахматах — важно сразу перехватить инициативу и заставить противника защищаться.

Я слишком размечтался и потому потерял всякую осторожность.

Страшный удар по голове погрузил меня в абсолютную темноту.

Глава 32

Косые лучи солнца прорезали комнату, выдернув меня из… сна или забытья.

Я оторвал голову от подушки, картинка перед глазами плыла.

Только сфокусировав зрение, я понял, что нахожусь в Катиной комнате. Странно… Как я мог здесь оказаться?

Последнее что помню — как торчал возле парадного дома Слыщевых, ожидая возвращения хозяев. Затем меня «отоварили» по башке и, судя по тому, что руки и ноги двигаются, а в голове копошатся мысли — всё не так уж и страшно.

Может это просто сон? Мало ли какие кошмары могут присниться.

Я машинально потрогал больное место чуть пониже макушки — ага, шишка имеется. Никакой это не сон.

— Жора, милый! Ты очнулся? — голос принадлежал Кате.

— Да, — чуть хрипло ответил я.

— Слава богу! Как себя чувствуешь?

— Главное, что чувствую, остальное — мелочи жизни, — преувеличенно бодро ответил я. — Катя, а как я вообще здесь оказался?

— Тебя вчера вечером привезли какие-то твои знакомые из уголовного розыска. Сейчас вспомню их фамилии… Эти, как его, — Катя задумчиво нахмурила брови. — Кондратьев и Шуляк. Сказали, что тебя подобрали лежащего без сознания у какой-то подворотни. Нашли твои документы, связались с нашим угро, врач сказал. Что ничего серьёзного, поэтому тебя привезли домой.

— А мои документы и оружие — где? — сразу забеспокоился я.

— Всё здесь. Не волнуйся, — заверила Катя. — Я прибрала. Как только врач разрешит тебе выходить из дома, сразу верну.

— Хорошо. А сколько я вообще времени пролежал без сознания?

— Со вчерашнего вечера.

— То есть прошло уже часов двенадцать, — прикинул я. — Катя, извини, но мне срочно необходимо выйти из дома.

— Жора, не могу тебя отпустить, — покачала головой сестра.

— Ты не понимаешь — это по делу твоего мужа.

Она задумалась.

— Твои знакомые обещали сегодня навестить тебя где-то в районе полудня. Дождись их, а там уже сам решай, — наконец сказала она.

— А сколько сейчас времени?

— Уже десять.

— Ладно, дождусь. Всё равно в угро заскочить собирался, — решил я.

Гости пришли немного пораньше. Правда, вместо Кондратьева пришёл Самбур в сопровождении Шуляка.

Катя при виде следователя напряглась. Я сразу спровадил её на кухню, пока она не узнала от Самбура нехорошие известия об Александре.

— Мужики, только ничего сестре не говорите про её мужа. Пусть всё ещё считает, что он сидит в Крестах, — попросил я.

— Как будет угодно, — легко согласился Самбур.

— А где Серёга?

— Серёгу на срочный вызов дёрнули, — пояснил Шуляк. — Просил передать, чтобы ты на поправку скорее шёл. Завтра днём заскочит.

— И меня к тебе дёрнул. Пообщаемся на предмет, кто тебе шишку на голове набил, — сообщил Самбур. — Не хочешь нам ничего сказать?

— Хочу, — закивал я. — Только о шишке — потом. Кажется, я знаю, кто убил Хвылина.

— Вот как, — разом подобрался Самбур. — И кто он?

Я рассказал парням свою версию событий, поведал о Капустине и Слыщёве.

— В общем, думаю, что Слыщёв застрелил Хвылина в приступе ревности, а потом при помощи Капусты убрал ставшую опасной свидетельницу, — резюмировал я.

— Звучит логично, — странным тоном сказал Самбур. — Если бы не одно но…

— Какое но? — непонимающе спросил я.

— Александр Быстров — был не единственным, кого мы «крутили» в рамках дела, несмотря на показания Хвылиной. Одним из первых моё подозрение пало на начальника военшколы Слыщёва, вот только выяснилось, что у него железное алиби.

— Что за алиби?

— В тот день его не было в Петрограде. Он находился в Москве, в служебной командировке. Выступал с лекциями. Его видели и слышали десятки людей. Насколько мне известно, брата-близнеца у Слыщёва нет, так что с ним ты попал в «молоко», — огорошил меня следователь.

— Твою ж дивизию! — Я в раздражении стукнул кулаком по подушке.

— Но вот версия с Капустиным выглядит весьма любопытной. Она, конечно, опирается на догадки, но тот факт, что тебя ударили неподалёку от дома Слыщёвых, наводит на мысли, что он действительно как-то тут замешан, — развил мысль Самбур.

— Я тоже думаю, что это он незаметно подкрался ко мне и оглушил. Думаю, хотел оттащить меня в безлюдное местечко, ну а там бы пустил в ход нож, а то и просто бы придушил как кутёнка, — сказал я.

— Тебе повезло — мимо проходило двое ребят рабфаковцев, они очевидно спугнули бандита. Кстати, эти же ребята и нашли тебя, а потом вызвали милицию, — дополнил картину Шуляк. — Считай, что обязан им жизнью.

— При случае — поблагодарю, — сказал я.

— А может мы всё-таки ошибаемся, и домработница не имеет никакого отношения к Капустину? — робко предположил Шуляк.

— Ну нет, если бы мне вчера не врезали по башке, я бы, пожалуй, тоже стал сомневаться и принялся бы устанавливать факт родства. Но сейчас у меня нет ни малейших сомнений, — твёрдо заявил я.

— Убедил! — шутливо поднял руки вверх Шуляк. — Сдаюсь!

— А теперь предлагаю больше не терять времени — надо срочно ехать на квартиру Слыщёвых. Вряд ли Капустин сейчас находится там, но если домработница Слыщёвых, действительно, его сестра — можно потрясти её, — продолжил я.

— Что-то я сомневаюсь, что она сдаст нам брата, — заметил Самбур.

— Тем не менее, попробовать нужно. Через неё мы выйдем на Капустина, а он поможет найти того, кто заказал инсценировать самоубийство Зинаиды Хвылиной, раз уж Слыщёв вне подозрений.

— Главное, чтобы Капустин не дёрнул из Петрограда, а он, раз уж не успел меня прикончить, чувствует, как у него пятки горят, — сказал я. — Надо действовать быстро и сразу в нескольких направлениях.

— У тебя появились идеи? — поинтересовался Шуляк.

— Да. У Слыщевых вряд ли много мест, где они могли бы спрятать Капустина. Городская квартира — раз, но этот вариант кажется мне весьма сомнительным, а, значит,…

— Дача, — договорил за меня Самбур.

— Точно. Дача — это два, — кивнул я. — Я поговорю с Катей — вдруг она знает что-то о даче Слыщёвых.

— Попробуй, — неуверенно протянул Шуляк.

Нам очень повезло: Катя с мужем бывала несколько раз на даче Слыщёвых. Начальнику военшколы принадлежал небольшой домик в Озерках. Сестра даже смогла нарисовать что-то вроде плана.

Я вернулся к своим и изложил диспозицию.

— Предлагаю действовать таким образом: ты, — я повернулся к Шуляку, — едешь на квартиру к Слыщёвым и берёшь в оборот домработницу.

— А как быть с хозяевами квартиры?

— Пока не трогаем. Они — не сотрудники милиции или уголовного розыска, и потому могут не знать, что Капустин — беглый бандит. Для них он может оказаться всего лишь родственником домработницы, которому на какое-то время понадобилась крыша над головой.

— Не трогать, так не трогать. А ты сам, что собираешься делать? — уставился на меня Шуляк.

— Поеду в Озерки брать Капустина.

— Жора, я с тобой, — приподнялся Самбур.

— Нет, Ваня. Ты — следак, твоё оружие — перо и бумага. Мы тебя подключим попозже, — осадил его я.

— Если Капустин действительно прячется на даче Слыщёвых, ты уверен, что справишься в одиночку? — вмешался Шуляк.

— Обращаться за подмогой некогда, да и не к кому. В конце концов, это всего-навсего гипотеза. Я могу и ошибаться, — вздохнул я. — Всё, мужики, по коням!

— По коням, — усмехнулся Шуляк.

Заверив сестру, что чувствую себя бодрым и полным сил, я с огромным трудом выцарапал своё удостоверение и оружие. Затем поцеловал Катю и вышел на улицу.

До Озерков удалось добраться ближе к вечеру.

Сверившись с планом, нашёл домик, окружённый небольшим яблоневым садом.

Когда-то эти места называли «чухонской Швейцарией», здесь часто на лето селились сливки Петербургского общества. В 1922-м, после двух революций и гражданской войне о бывшей роскоши мало что напоминало: разве что остатки фонтанчиков, клумб, цветников, да полуразрушенные псевдоантичные статуи: всякие легкомысленные амурчики с купидончиками. Последние водились тут в изобилии, напоминая о прежних безмятежных временах.

Из трубы курился лёгкий дымок — в доме кто-то жил.

К счастью, ни Слыщёвы, ни их соседи по даче, не держали собак, так что я смог подобраться настолько близко, что сумел разглядеть через мутное окошко мужскую фигуру, лежавшую на топчане.

Всмотревшись внимательно понял, что не ошибся в догадке — это был беглый уголовник Капустин.

Мне показалась подозрительно безмятежной его поза, я даже испугался, что он мёртв, но потом облегчённо вздохнул, когда «покойник» резко всхрапнул и перевернулся на другой бок.

Капустин, что называется, дрых без задних ног.

Подобно многим преступникам он снимал стресс при помощи алкоголя, о чём недвусмысленно свидетельствовали опустошённые бутылки явно не из-под минералки, которые стояли на полу у изголовья топчана.

Посчитав, что клиент находится в нужной «кондиции», я пошёл на штурм.

Выставить хлипкую входную дверь плечом не составило большого труда. Я сразу попал в небольшой тёмный коридорчик, заканчивавшийся второй дверью. Та была не заперта, но на этом ментовской фарт закончился.

Да, Капустин был пьян, но относился к той породе людей, которые даже хорошенько приняв на грудь, умудряются сохранять трезвость ума и чуткость слуха.

Спасло меня лишь то, что бандит стрелял из положения лёжа и на звук.

В отличие от него, мне было нельзя пускать револьвер в ход, всё зависело от того, смогу ли я взять Капустина живьём, причём не просто живьём, а в целости и сохранности.

Проигнорировав обе выпущенные в мою сторону пули, я молний влетел в комнату, каким-то чудом ушёл от третьей порции свинца, оказался рядом с приподнявшимся уголовником, вышиб ствол и взял его руку на болевой излом.

— А-а-а! — завопил бандит. — Ты что творишь, сука?! Отпусти…

— Отпущу, когда скажешь, кто тебя нанял, чтобы убить Хвылину! — твёрдо объявил я и усилил нажим.

— Я всё скажу, всё! — задыхаясь от боли, прокричал Капустин.

— Хорошо, — я ослабил нажим. — Говори, кто!

— Это Слыщёв приказал!

— Не ври!

— Я говорю правду! — провыл Капустин.

— Ни хрена! У тебя ещё одна попытка ответить на мой вопрос. Если соврёшь: я сломаю тебе эту руку и возьмусь за вторую.

— Ладно-ладно, начальник! Только не калечь…

На его лице отразилось страдание.

— Это ведь была жена Слыщёва, да?! — рявкнул я.

— Да… — заорал Капустин.

Маркус казался невозмутимым и сдержанным как истинный прибалт, но я понимал, что сейчас это не больше, чем маска.

— Как вы поняли, что Хвылина убила жена Слыщёва? — с напряжением в голосе спросил он.

— Мы дружно забыли, что ревность бывает не только мужской, но и женской. Если в случае с самим Хвылиным трудно было разобраться, убийство его жены помогло мне открыть глаза, — спокойно выдерживая взгляд чекиста, поясняю я. — Хвылина и Слыщёва были подругами, несмотря на то, что им приходилось делить одного мужчину на двоих. Зинаида смирилась с регулярными изменами мужа, а вот Слыщёва, влюбилась в него как кошка, и мысль, что тот постоянно ищет себе новых пассий, сводила её с ума. Точкой надлома стал скандал с моей сестрой. Да, Катя отвергла ухаживания Хвылина, но Слыщёву взбесил сам факт, что любимый мужчина преспокойно гуляет с другими. Она не выдержала, ворвалась в квартиру Хвылиных и пристрелила бабника и ловеласа.

— Где она достала оружие?

— Как вы понимаете, это не такая уж большая проблема в Петрограде.

— Вы правы, — вздохнул Маркус. — Нам предстоит ещё много поработать в этом направлении. Что было дальше?

— Зинаида согласилась помочь подруге — само собой не просто так, а за кругленькую сумму, которую она пустила на тираж сборника своих стихов. Её деньги покойный Хвылин давно уже промотал, от его получки и того, что тот вытянул у других женщин, Зинаиде перепадали копейки. Так что больших угрызений совести она не испытывала.

— Почему вину свалили на Александра Быстрова?

— Из-за того, что Катя была последней, за кем пытался приударить Хвылин. Ни Слыщёву, ни Зинаиду абсолютно не смущало то, что Катя сказала ему «нет».

— Странная логика, — протянул чекист.

— Какая есть, — пожал плечами я. — Всё шло хорошо, Александра арестовали, но внезапно Зинаида сообразила, что все деньги ушли на типографию, а жить-то на что-то надо. И тогда она стала шантажировать Слыщёву. Убивать подругу той было не с руки… Одно дело — африканские страсти-мордасти, а совсем другое — хладнокровно лишить человека жизни. Да и насильственная смерть Зинаиды вызвала бы ненужные подозрения. Тут весьма кстати подвернулся Капустин, которого по просьбе домработницы, Слыщёвы временно приютили у себя.

— Супруги знали, что он — беглый убийца и грабитель?

— Муж узнал об этом только от нас. А вот Слыщёвой показались подозрительными некоторые повадки гостя, она надавила на домработницу, и та по секрету созналась ей во всём.

— Это радует, — облегчённо сказал Маркус. — Как радует и то, что он оказался непричастным к заговору. Товарищ Слыщёв очень нужен Красной армии как военный специалист. Мы не имеем права разбрасываться такими ценными кадрами.

Я е стал развивать эту тему дальше. Не факт, что после такого удара Слыщёв вообще вернётся к преподаванию в военшколе. Мужчина был в шоке, после того, как на него вывалился весь ворох страшных новостей о том, что его жена изменяла ему с другим и стала убийцей.

Он и раньше чувствовал что-то неладное как в семье, так и в учебном заведении, и потому часто прикладывался к бутылке. Боюсь, теперь ему будет очень непросто восстановиться.

— Слыщёва сумела найти подход к Капустину. Он помог ей организовать «самоубийство» Зинаиды Хвылиной. В тот день Слыщёва была у подруги в гостях, напоила её вином, в которое было подмешано снотворное, подала знак ошивавшемуся во дворе Капустину (тогда его и заметил дворник). Бандит поднялся в квартиру, отнёс тело женщины в ванную, набрал воду и перерезал вены. Прощальную записку изготовила Слыщёва, найдя подходящие строчки в рукописях поэтессы. Выдрала страничку и прикрепила к зеркалу.

— И у них всё получилось бы, если бы не вы с вашим опытом? — прищурился чекист.

Я промолчал.

— Хорошо, вы своё слово сдержали — Капустин арестован. Благодаря его показаниям, Слыщёва призналась во всём. Теперь мой черёд, — заговорил Маркус. — Я успел перекинуться парой слов с товарищем Маркусом. Он считает, что вашего родственника необязательно привлекать к ответственности, тем более, что после известия о том, что он скоро станет отцом, Александр Быстров сотрудничает со следствием. Я не собираюсь оспаривать мнение товарища Шмакова. Думаю, уже сегодня вечером ваш родственник вернётся домой.

Он улыбнулся.

— Как видите, ГПУ тоже выполняет свои обещания.

Провожать меня на вокзал пришли не только Катя с мужем, но и мои новые питерские друзья: Кондратьев, Бодунов, Шуляк, Ваня Самбур с Раисой.

Сам довольным как ни странно, выглядел Серёга.

— А ну — колись, чего лыбишься? — наехал на него я.

— Так повод есть! — ответил за него Бодунов. — Сергей у нас молодец — не хуже тебя: вчера повязал не абы кого, а самого Лёньку Пантелеева!

— Да ну?! — непритворно восхитился я.

— Лапти гну! — подмигнул Бодунов.

— Слышь, Сергей, можно тебя на пару слов, — попросил я.

Кондратьев удивился, но позволил отвести себя туда, где нас не слышали.

— Такое дело, Серёга. Есть у меня одно нехорошее предчувствие: этот Лёнька — не так уж прост. Если начнёт тебе вдруг хвалиться, что даст дёру из тюрьмы, пожалуйста, прими его слова всерьёз и постарайся, чтобы он оказался в таком месте и с такой охраной, чтобы у него ни малейшего шанса на побег не было, — попросил я.

— Жора, я не понял — ты это чего? — открыл рот Кондратьев.

— Ничего. Я же сказал — предчувствие. Нам, оперативникам, без чуйки никак нельзя. Ну что — договорились?

— Конечно, Жора! Ты не волнуйся, будет мотать срок до конца как миленький, а то и вовсе под расстрельную статью попадёт, — кивнул он.

Вот моя деревня, вот мой дом родной. Вернее, родное уже теперь здание губернского уголовного розыска. Три недели моего отпуска по ранению пролетели как один день. Мигнул и не заметил.

Даже соскучиться не успел.

Я прошёл мимо часового, поздоровался с дежурным и вдруг поймал на себе его напряжённый взгляд.

— Товарищ Быстров, — как-то неуверенно заговорил он.

— Точно! Он самый! — хмыкнул я.

— Вы к товарищу Смушко прямо сейчас подойдите, пожалуйста. Он сказал, чтобы я вас к нему сразу бы направил.

— Ну раз сказал, значит, сделаю.

Я постучал и вошёл в кабинет начальника губрозыска.

— Товарищ Смушко!

Он поднялся из-за стола.

— Привет! Ну — как съездил?

— Да хорошо съездил. С Катиного мужа сняли все обвинения, он вернулся к прежней работе.

— Значит, помог сестре, — протянул начальник, почему-то избегая смотреть мне в глаза.

Я понял: происходит что-то неладное. Неспроста у Смушко вид как у побитой собаки. Такое чувство, что ему стыдно передо мной.

— Что-то случилось? — вскинув подбородок, спросил я. — Говорите прямо, товарищ Смушко.

— К сожалению, да, — решился он. — Ты наверное слышал: милицию и уголовный розыск сокращают.

— Слышал. По-моему идиотизм.

— Идиотизм, — подтвердил Смушко. — Многие так считают, не только ты. Но, к несчастью, нас тоже эти веяния не обошли стороной.

— И что — много народу на улицу отправляют? — похолодев, произнёс я.

— Двадцать процентов от штата. — Он помолчал. — Жора, ты извини — я не смог отстоять тебя перед Кравченко. В общем, он через губком и губисполком провёл решение о том, чтобы ты попал под сокращение. Я делал всё, что в моих силах, но это не помогло. Ещё раз прости меня, Георгий, но тебе придётся сдать служебное удостоверение и оружие.

— Есть, — с трудом проглотив подступивший к горлу тугой комок, ответил я.

Продолжение приключений мента из будущего можно прочитать здесь —https://author.today/reader/108659

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги📚:

https://t.me/groundfloor . Ищущий да обрящет!