Пролог

Савелий Филимонович Селёдкин, пожилой бывший конторщик, бестолковый и безответственный по молодости и посему наделавший дюжину детей, о которых даже знать не хотел, жил в городе N одиноко и тихо. Он никому не мешал и старался, чтобы и ему не мешали. Людей он с возрастом уже, в принципе, не любил, впрочем, как и кошек, собак и прочих тварей. Поэтому норовил вне дома пересекаться с ними поменьше.

Вот и сегодня Савелий Филимонович прихватил бидончик под молоко, запахнул стёганную кухвайку на все пуговицы (и даже воротник поднял повыше), аккуратно отсчитал ровно один рубль двадцать восемь копеек, положил их в карман и вышел из коммунальной квартиры на улицу.

Здесь следует отметить, что квартира, хоть и считалась коммунальной, но проживал там Савелий Филимонович единолично. Остальные комнаты были заперты. В одной числился красноармеец Фёдунов, сгинувший где-то в вихре времён, но так как выписать его забыли, то комната так и осталась стоять бесхозной. Вторая комната принадлежала товарищу Бердымухамедову, который проживал, говорят, где-то аж на территории Туркменской СССР, но прописан был почему-то в коммуналке города N. Впрочем, Савелия Филимоновича такие демографические выверты интересовали мало, главное нет соседа — и красота. Третью комнату официально занимала гражданка Нечипоренко Оксана Казимировна, но эта выскочила замуж за бравого усатого чекиста и умчалась с ним куда-то то ли в Таганрог, то ли аж в саму Жмеринку.

Так вот, вышел Савелий Филимонович на улицу и пошел себе неторопливо по знакомому маршруту. В это раннее время улицы города N были ещё совершенно безлюдными, и Савелий Филимонович мог не бояться, что столкнётся с какими-нибудь людьми.

Шел Савелий Филимонович на рынок. Там знакомый сиволапый селянин привозил молоко из деревни, от собственной коровы. В магазинах в эти смутные времена молоко и хлеб начали выдавать по карточкам, доставалось, в основном, многодетным семьям и членам профсоюзов. Савелий Филимонович своих отпрысков знать не знал, а в профсоюзе не состоял принципиально. Вот и приходилось покупать втридорога на рынке. Но Савелий Филимонович был не в обиде: деревенское молоко было не чета магазинному — сладкое, свежее, пахучее, с густо плавающими на поверхности золотистыми жиринками.

Савелий Филимонович так размечтался об этом прекрасном деревенском молоке, что чуть не столкнулся со странной процессией. Собственно, и процессией эту процессию назвать было затруднительно: по тротуару, весело подпрыгивая, шла девочка. Маленькая такая, с тоненькими неубедительными косичками и розовыми бантиками. В руках девочка держала куклу, порядком истрёпанную и без головы.

Но не это поразило Савелия Филимоновича. Рядом с девочкой шел, причём как-то боком шёл, странно подволакивая ногу, высокий мужчина, в селадоновом сюртуке и кургузой фуражке. А поразил Савелия Филимоновича разговор между этими двумя.

Собственно, говорил, в основном мужчина, девочка изредка вставляла шипящее возгласы, не то «ы», не то и вовсе не «ы» — кто ж их, этих детей, разберёт.

Савелий Филимонович внимательно прислушался, разговор явно был серьёзный:

— А я тебе говорю, это Енох всё мутит! — горячо и даже несколько заискивающе говорил кривоногий мужчина девочке, — ну, сама посуди, у Генки от отца миллионы деньжищ остались, он мог бы уже по Парижам кутить, а он сидит здесь, в этой школе. И зачем собственно говоря, он там сидит?

Девочка хрипло ответила:

— Ы!

— Ты не права, Мими! — сердито воскликнул мужчина, — не нужен ему этот аттестат! Сама подумай, что он ему даст? Неужели ты думаешь, что Генка Капустин будет всю жизнь полировать клистерные трубки в захудалой аптеке, когда он может за один раз обчистить любое столичное казино, или даже самый наилучший игорный дом⁈

— Ы! — прохрипела девочка.

— Вот и я говорю, нужно…

Но что было нужно неизвестному Генке, Савелий Филимонович, к сожалению, не расслышал — мимо как раз, громко позвякивая и дребезжа, прокатил трамвай:

— Поберегись! — браво воскликнул усатый кондуктор, но больше для порядка: кроме Савелия Филимоновича и странной парочки в это ранее время на улице всё равно никого больше не было.

Тем временем парочка повернула налево и Савелию Филимоновичу пришлось последовать за ними.

«Ну ничего, — подумал он, — сделаю небольшой крюк до рынка, утренний моцион — это для кишечника завсегда полезно».

Успокоив себя этой здравой мыслью, Савелий Филимонович резвой трусцой проследовал дальше и быстренько нагнал странную парочку. Продолжение давнишнего разговора, которое он на сей раз услышал, заставило его похолодеть:

— Миллионы Генкиного отца нужно забирать, и то срочно! А для этого надо ехать в Москву! — доказывал кривоногий, — Но пока он все эти нелепые экзамены сдаст, сама подумай — сколько времени пройдёт⁈ Уйма! И всё это время нам придётся торчать в этом проклятом городишке!

— Ы! — на этот раз согласилась девочка.

— «Трудовая школа имени 5-го Декабря»! Даже название и то дурацкое! — возмущённо проворчал мужчина, — И с Кларой этой нужно разбираться! И чем быстрее, тем лучше! А то скоро Епифан вернется и опять начнётся всё заново! Поэтому я предлагаю камень на шею — и в Шайтанку!

— Ы!

— Ты думаешь, Мими, мне хорошо в этом теле⁈ Да я даже ходить нормально не могу! Я же просил, давайте кого нормального убьём, чтоб помоложе. Так нет, Генка у нас чистоплюй чёртов! «Нельзя, не по-христиански»! — он тоненьким голосом перекривил неизвестного Генку, и Савелий Филимонович опять чутко прислушался:

— А труп из покойницкой похищать — это по-христиански разве? — мужчина аж подпрыгнул от возмущения.

И тут Савелий Филимонович почувствовал, как волосы зашевелились у него на груди, на руках, и на спине (голова у Савелия Филимоновича была лысая, как колено). Не отдавая себе отчёт, он машинально осенил себя крестным знаменем и, спохватившись, заозирался — не увидел ли кто этот недостойный истинного советского человека жест?

Тем временем странная парочка свернула в подъезд и пропала из виду.

Савелий Филимонович немного постоял, послушал, вдруг вернутся. Но никто так и не вернулся, и через пару минут он поспешил в неприметное серое здание, на котором у боковой двери была табличка с лаконичной надписью: «Коллегия ОГПУ СССР».

Глава 1

А цыгане все пропали, как будто корова языком слизала.

Пришлось облазить весь город N: от рынка до старых рабочих бараков, ранее принадлежавших горнозаводчикам Мясниковым, ныне же там проживал всякий сброд, от бывших келейников до вконец опустившихся шорников и водовозов.

Мы обшарили всё. Но не нашли даже малейших следов, если не считать всякий мусор и хлам, который туда-сюда гонял ветер на месте табора.

Я часто вспоминал тот странный сон, когда приснилась старая цыганка, она звала меня. К сожалению, я был далеко, в соседней губернии, и быстро вернуться не смог. А когда смог — цыган в городе Nуже не было.

Осторожные расспросы ни к чему не привели. Люди привыкли мало обращать внимания на такие категории граждан, как цыгане. Тем более жили те обособленно.

В общем, тупик.

Я сидел на бревне за сборочным цехом и занимался одновременно двумя несомненно важными делами: подставлял лицо солнышку и прятался от вездесущей Смены. После того, как я экстерном сдал уже три экзамена, причём подряд, Смена вдруг простила мне все давешние проступки и прегрешения, и воспылала желанием срочно затащить меня в комсомол. По её мнению, путь в комсомол обязательно должен быть длинным и тернистым. То есть, он должен был включать выполнение всех заданий, которые давала Смена. Только так можно было очистить свою карму и приблизиться к вожделенной для всякого советского юноши цели — стать комсомольцем.

Если честно, если бы не навязчивая идея получить аттестат и упорхнуть из «гостеприимных» стен трудовой школы имени 5-го Декабря, я бы давно послал её лесом. А так приходилось улыбаться и прятаться то за сборочным цехом, то за литейным.

Я зевнул и лениво потянулся. Погодка сегодня была хорошая — я посмотрел на кудрявые облака в небе. Но долго радоваться не смог — помешал какой-то царапающий звук. Откуда он шел — было непонятно, но он был назойливым и изрядно раздражал. Я нахмурился: такой чудесный день перестал быть чудесным.

Буквально через два удара сердца послышался жизнерадостный злой голос:

— А, вот ты где, Капустин! А я ищу тебя, ищу! Ты что, прячешься от меня? — Смена подозрительно уставилась на меня глазами-пуговицами.

— Да ты что, Смена! — я примирительно выставил руки ладонями вперёд, — я как раз выполнял твоё задание.

— Не ври мне, Капустин! Ты давно должен рисовать стенгазету! А ты сидишь здесь, прохлаждаешься! Ещё и выкручиваешься! — недовольно фыркнула Смена.

— Я черпаю здесь вдохновение, — молвил я и еле сдержал зевок.

— А стенгазета сама себя не нарисует! — рыкнула Смена и сердито добавила, — чтобы через две минуты сидел в библиотеке и рисовал стенгазету! А не то ты меня знаешь!

Она крутнулась так, чтобы юбка разлетелась в колокол. Но я не оценил.

По моим прикидкам, осталось сдать ещё пять экзаменов и написать диктант. А затем я получу аттестат и только меня здесь и видели! Но Смене и остальным о моих планах знать не обязательно. Поэтому придётся идти и рисовать эту чёртову стенгазету.

Скажу честно, рисовать я не любил. Нет, накалякать на полях тетрадки какую-то ерундистику я мог, но это был не уровень для стенгазеты.

Ну что же, сиди не сиди, а идти и изображать комсомольское рвение надо.

Я мрачно вздохнул и уже собирался вставать, как давешний скрежещущий звук появился опять. Он то нарастал, то отдалялся. Одно скажу — он был какой-то тревожащий, вызывающий страх, что ли, от которого хотелось заткнуть уши и спрятаться под одеяло.

Я покрутил головой, прислушиваясь. Но так и не смог понять, откуда он доносится. Настроение вконец испортилось.

— Генка! — передо мной материализовался Енох, немного померцал, но, видя, что я не особо обращаю на него внимание, ворчливо сказал, — что случилось? Чего ты такой сердитый?

Признаваться про стенгазету не хотелось: сперва он поможет, или подскажет, зато потом начнутся все эти язвительные подколки и шуточки. Поэтому я отмахнулся:

— Да звук какой-то странный, не пойму.

— Что за звук? — мгновенно насторожился Енох.

— А ты разве не слышал?

— На что он похож? — прицепился Енох.

Пришлось объяснять:

— Царапающий такой, но при этом как будто нагнетает страх, — развёл руками я. — Точнее даже не совсем страх, а такое, знаешь, тревожное беспокойство…

— И сердце от этого звука трепещет мелко-мелко? — уточнил Енох.

Я кивнул, с недоумением.

— Это же крадник! — всплеснул руками Енох.

— Что за крадник? — не понял я, — очередное привидение?

— Примерно так, — хмуро сказал Енох и тон его при этом стал изрядно озабоченным.

— И что он делает? Он злой? Убивает? — принялся закидывать призрачного скелета вопросами я.

— Да. Да. Да, — коротко ответил Енох, а затем вдруг спросил, — а откуда звук шел?

— Да я сам не пойму, — задумался я, — пытался определить и не смог.

— Плохо, — покачал лысой черепушкой Енох и провалы глаз его выразительно блеснули, — шел бы ты отсюда, Генка. Работы тебе разве нету? Вон экзамен очередной на носу. Иди уроки учи.

С этими словами он замерцал и испарился.

А я решил внять его предостережению и не задерживаться, поэтому ретировался оттуда быстро.

В коридоре спального корпуса меня поймала Наташа:

— Генка, — немного замялась она, — я вот спросить хотела…

— Спрашивай, — удивился я.

Раньше Наташа обычно меня не замечала. При встрече кивала в ответ и всё. Правда, один раз, на заседании СТК она заступилась за меня, и даже целую речь толкнула. Но, как я понял, это из-за того, что Наташа в принципе боролась за справедливость. Теперь же она сама со мной вдруг завела разговор:

— А это правда, что ты для Смены стенгазету делаешь? — тихо спросила она.

— Правда, — пожал плечами я и поправил, — только не для Смены, а по заданию Смены. Стенгазета приурочена ко Дню основания нашего города.

— А ты можешь и для меня стенгазету нарисовать? В смысле, по заданию… — уши Наташи аж покраснели от волнения, — просто у нас в бригаде никто рисовать нормально не умеет, и мы всегда занимаем последние места…

— Тоже на послезавтра? — вздохнул я.

— Нет, нам ко дню железнодорожников, — отрицательно покачала головой Наташа, — ещё целых пять дней есть.

— Давай, — вздохнул я.

— Ой, спасибочки тебе, Геночка! Вечером девчата занесут тебе ватман и краски! — радостно пискнула Наташа и унеслась.

А я остался стоять в коридоре, задумчиво почёсывая макушку.

— И вот зачем ты согласился? — сердито проворчал Енох, который моментально материализовался напротив, — ты же рисовать не умеешь! От слова совсем!

— Не умею, — печально вздохнул я, настроение, и так испорченное, упало ещё ниже.

— А зачем тогда согласился?

— Где одна стенгазета, там и две, — философски сообщил я.

— Ну вот не пойму я тебя, Генка, — запричитал Енох, — если бы ещё красивые какие девки были, тогда ладно, а то же тьфу! Ляжки толстые, ноги волосатые. За собой не ухаживают. Хотя, может, тебя именно к таким и тянет, а, Генка? От Изабеллы ты теперь прячешься, зато эти две комсомолки из тебя уже верёвки вьют!

Я демонстративно промолчал, не стал комментировать. Но вредный Енох всё не унимался:

— Помню когда-то Гарун аль-Рашид любил наложниц, чтобы потолще были, и обязательно чтобы усики над верхней губой погуще. Может, и ты также?

Меня аж передёрнуло:

— Причём тут гарем? — вскипел я от беспочвенных обвинений, — обычная товарищеская взаимопомощь. Стенгазету попросили нарисовать. Наташа, между прочим, меня на СТК защищала, как только я в эту школу попал. Так что, считай, я ей долг отдаю.

— А той, толстозадой, зачем? Тоже долг? — фыркнул Енох. Видно было, что мои слова для него звучат совершенно неубедительно.

— Ты Смену имеешь в виду? — усмехнулся я, — с нею другая история. Она же председатель комсомольской ячейки. По окончанию школы к аттестату мне от неё характеристика нужна будет. И желательно положительная. Вот я и стараюсь.

— Старается он… — проворчал Енох. Мои слова на него явно не произвели никакого впечатления, — а что ты с газетами этими делать будешь, если ты даже обычную снежинку нарисовать не умеешь?

Я задумчиво пожал плечами.

— Если ко дню железнодорожника у тебя есть пять дней, — продолжил нагнетать Енох, — то для толстозадой у тебя чуть больше суток осталось. Что ты будешь делать?

Я опять тяжко вздохнул и печально ответил:

— Пойду спать…

Но нормально поспать мне не удалось. Да что говорить — никому не удалось. Примерно после полуночи в коридоре спального корпуса раздался дикий, протяжный, полный ужаса девичий крик.

Захлопали двери, воспитанники повыскакивали, в чём были.

— Что такое⁈

— Кто кричал⁈

— Пожар, что ли⁈

— Что⁈

— Что случилось⁈ — отовсюду доносились испуганные и встревоженные голоса.

Как оказалось, кричала Лена со второго отряда, именно она сегодня дежурила в ночь в спальном корпусе.

— Лена, что такое? — строго спросила Смена, стыдливо запахивая полы безразмерного цветастого халата. Впопыхах накинутого прямо на ночнушку.

Но Лена ответить не могла, она билась в истерике, захлёбываясь в рыданиях.

— Лена, отвечай! Что такое? — пытались тщетно растормошить её девчата.

— Лена! — Смена решительно и жестко влепила ей оплеуху. Голова девочки дёрнулась, она схватилась за щеку и посмотрела на всех уже более осмысленным взглядом.

— Лена! Что случилось? Ты почему кричала? — строго спросил её Виктор. Он, однако, успел одеться и был практически в обычном костюме, только две пуговицы впопыхах застегнул неправильно.

— Т-там! — заикаясь, пролепетала бледная, как мел, Лена и махнула рукой в боковой коридор. Рука её при этом мелко подрагивала.

Все моментально устремились туда. Всей толпой. И буквально через миг коридор наполнился испуганными криками.

Мне было любопытно, и хоть спать хотелось прямо зверски, но я тоже попытался заглянуть поверх голов туда.

Моему взгляду открылась жуткая картина: от балки на потолке спускалась верёвка, на которой повесилась… Наташа.

Наташа? Повесилась?

С ума сойти!

Ясное дело, что остаток ночи никто спать не пошел. Все сгруппировались по спальням и лишь тихо шушукались. Срочно назначенные из старших воспитанников дежурные сбивались с ног, но загнать ребят в кровати не могли.

Растревоженная школа гудела, словно пчелиный улей. Послали в город за милицией. Учителя и воспитатели бегали туда-сюда, контролируя обстановку. Заведующий велел закрыть все двери и никого не выпускать.

Я сперва хотел лечь обратно спать, но на фоне остальных это было бы некрасиво и подозрительно. Поэтому пришлось сидеть рядом со всеми в спальне и слушать дикие гипотезы, одна глупее другой.

— Её убили! — с горящими глазами говорил лопоухий Петька.

— Да что ты! — возражал ему другой пацанёнок, конопатый, не из нашего отряда, но он, видимо на правах дружбы с Петькой забрёл к нам в спальню. — Она сама повесилась.

— Не сама! — возражали ему остальные. — Иначе предсмертная записка была бы! А ничего не нашли…

— Может, плохо искали?

— Да девчата всё там перерыли. И Виктор с Рыжовым тоже. И Александр Степанович потом тоже смотрел. Ничего не нашли! Вообще ничего!

— Так, может, похитил кто-то? — тревожным шепотом, ежесекундно оглядываясь, прохрипел Петька.

— Так все же в коридор побежали… — возразил конопатый Петькин друг.

— Ну и что! — поддержал Петьку Кузька, — все туда побежали, а ему зачем там смотреть? Вот он и вернулся. А пока все там смотрели, он спокойно записку и уничтожил!

— Зачем? — округлил глаза конопатый.

— Чтобы улики скрыть! — с многозначительным видом произнёс Петька. — И вообще, может он среди нас сейчас сидит и наши разговоры слушает⁈

Все испуганно притихли.

Правда, ненадолго.

Примерно через две минуты загомонили опять:

— А почему именно «он»?

— Что «он»?

— Ну почему «он», а не «она»? — спросил Кузька, — откуда ты знаешь, что это «он»? Может, это кто-то из девочек её повесил?

— Да ты что! — аж задохнулся от возмущения Петька, — ну сам подумай, как бы девочка её верёвкой наверх подвесила бы? Ты же видел, что она ногами пола вообще не касалась?

Кузька и конопатый кивнули.

— Это же какую силу нужно иметь! Девчонки все слабачки.

— Да, девчонки — слабачки, — подтвердил и конопатый и Кузька.

Я внутренне хмыкнул. Хоть в этом пацаний консилиум оказался единодушным.

Мне надоело сидеть с мелкими пацанами и слушать их выдумки. А всех старших воспитанников из нашего отряда привлекли к дежурству.

— Но Смена не слабачка, — вдруг задумчиво протянул Кузька, — она меня однажды поварёшкой так по лбу треснула, что я аж на спину упал.

При упоминании Смены я внутренне порадовался. Раз в школе такое ЧП, то все вопросы со стенгазетами отходят на последний план. А Наташи нету, то и стенгазету ей рисовать больше не надо. Ситуация разрешилась сама собой.

Я ещё немного посидел с нахохлившимися, взъерошенными от обилия разных гипотез и подозрений пацанами. Но, в конце концов, мне это надоело, и я уже решил плюнуть и идти спать, когда передо мной замерцал и материализовался Енох.

— Генка! — тревожно сказал он, — ты не видел, кто её убил?

— И ты туда же! — укоризненно прошептал я одними губами, но пацаны как раз разгалделись, увлечённо обсуждая, какой способ убийства эффективнее — отравить или повесить, и поэтому меня не слышали.

— Что туда же?

— Почему ты решил, что её убили? — прошептал я, — она же повесилась.

— Нет, её убили, — покачал головой Енох, — сейчас я был в учительской и всё слышал. Там этот ваш… фельдшер или как там его, пришел из больнички и говорил, что её убили.

— Капец! — выпучил глаза я.

В голове не укладывалось, как в обычной трудовой школе можно убить воспитанницу, да ещё таким экзотическим и трудоёмким способом. Ведь Наташа была довольно плотной девочкой, происходила, как говорится «от сохи» и могла похвастаться широкой костью.

— А известно кто? — кивнул я, стараясь не привлекать внимание пацанов.

— Там у них несколько версий, — замялся Енох, причём замялся как-то тревожно, суетливо.

— Говори! — я случайно рыкнул чуть громче и головы пацанов моментально повернулись в мою сторону, словно флюгеры.

— Что? — спросил Петька в наступившей тишине.

— Ты прав, — наобум брякнул я, совершенно не представляя, о чём они только что говорили, — ты абсолютно прав, Петька! Дело говоришь. Я тоже так считаю!

— Вот видишь! Видишь! — заверещал приободрённый Петька, — а ведь я давно так говорил!

Спор перерос в громкие дебаты. Обо мне пацаны давно забыли, и я теперь мог спокойно говорить с Енохом, даже не переходя на шепот. В таком гвалте они меня всё равно бы не услышали.

— Они перечисляли, кто у Наташи мог быть врагом. И вероятным недоброжелателем.

— И кто?

— Ой, я всех этих Вась и Петь не запомнил, — отмахнулся Енох и тут же тревожно замерцал, — тебя они, кстати, тоже перечислили, Генка.

От удивления у меня глаза полезли на лоб.

— К-как? — заикаясь, протянул я.

— Ну, кто-то видел, как ты вечером с Наташей в коридоре разговаривал, и она потом убежала, — начал объяснять Енох, — вот и приняли гипотезу, что она тебе что-то сказала, а тебе не понравилось и ты из мести мог её убить.

— Бред какой-то! — выругался я, — что можно такого сказать, чтобы из-за этого убить девчонку, да ещё и таким дурацким способом.

— Да я тоже считаю, что бред, — вздохнул Енох, — но поди-ка им, объясни.

— И что теперь? — скривился я.

— Нужно ждать следователя, — ответил Енох и добавил, — ты жди, а я пока слетаю на разведку.

Время тянулось медленно. Я сидел, зевал и ждал, чем всё закончится. Пацаны утомились и болтали уже не так активно. В окошке начало светать. Спать хотелось всё больше и больше.

Я взглянул на часы — скоро подъем. Уже решил наплевать на всё и хоть часика два покемарить, когда дверь открылась и на пороге застыл дежурный воспитатель:

— Капустин, на выход! — велел он в наступившей оглушительной тишине.

Глава 2

Я прошел за воспитателем через весь длиннющий пустынный коридор. Перед входом в коридор, где повесилась Наташа, стоял часовой.

Сторожит.

Мы прошли вестибюль и свернули направо, к кабинету заведующего.

Неожиданно там оказалось многолюдно, шумно, накуренно. Кроме заведующего, двух наших воспитателей и фельдшера, которые сидели на диване в ряд, словно куры на насесте, здесь находились ещё и люди в военных гимнастёрках. Один сидел за столом заведующего и что-то писал, двое других стояли в дальнем углу и тихо между собой переговаривались.

Чекисты, — понял я. Правда сейчас они назывались как-то по-другому, вроде огпэушники, я, если честно, ещё с ними не сталкивался, поэтому даже не знал точно.

Ну, зато вот, теперь пришлось столкнуться.

— Капустин прибыл! — объявил дежурный воспитатель и вышел обратно в коридор, оставив меня наедине с ними. Дверь за моей спиной захлопнулась.

Неожиданно шум, который бывает, когда в небольшом помещении собирается большое количество людей, моментально стих, и оглушительная тишина долбанула по ушам в буквальном смысле слова.

— Так вот ты какой, Капустин, — поднял голову от стола писавший чекист. Его кругленькие очечки в тонкой проволочной оправе недобро блеснули.

— Здравствуйте, — единственное, что додумался сказать я.

— Капустин, опусти руки и не танцуй! — недовольно подал голос наш военрук и заодно учитель физкультуры.

— Мда, Александр Степанович, выправка у юноши явно хромает, — неприятным голосом вцепился очкарик в заведующего, игнорируя физрука, — нужно усилить педагогический состав более компетентными кадрами. Которые будут правильно выполнять указания партии и готовить юношество к борьбе за светлое будущее.

Заведующий побледнел, а физрук, наоборот — покраснел.

— Как такие, как он будут Родину защищать, если он ровно стоять даже не может, а? — очкарик продолжал с видом питона гипнотизировать несчастного заведующего.

Физрука сейчас явно хватит инфаркт.

— Приказываю — усилить военно-строевую подготовку воспитанников! — рявкнул очкарик.

— Слушаюсь! — вскочил и вытянулся в струнку физкультурник. Руки его при этом, хоть и были опущенные вниз, но явно подрагивали.

— Отставить! — рявкнул очкарик и повернул голову ко мне, — рассказывай давай, Капустин!

— Что рассказывать? — удивился я (если честно не особо и удивился, Енох успел меня подготовить, но я сымитировал удивление для комиссии).

— Хватит! — рявкнул очкарик. И даже ладонью хлопнул по столу, так, что стакан жалобно звякнул и подскочил в подстаканнике.

Я молчал с недоумённым видом на лице.

— Я тебе вопрос задал! — вкрадчиво прошипел очкарик.

— Вы сказали рассказывать, — сказал я наивным голосом деревенского дурачка, — но не сказали, о чем рассказывать? А я не знаю.

— Брось дурака валять! — вскипел очкарик, — о том, как убивал воспитанницу рассказывай!

— Никак не могу, — произнёс я спокойным тоном, но немножко с обиженными нотками, — никого я не убивал, и рассказывать мне нечего.

— А мне сказали, что это ты! — палец очкарика обвиняюще уткнулся прямо в меня.

Фу, невоспитанно же в людей пальцами тыкать, — подумал я, но вслух, конечно же, делать замечание некультурному очкарику не стал.

— Вас дезинформировали, — развёл руками я. — Это неправда.

— Ты последний с ней разговаривал в коридоре, — прочитал очкарик из своих записей и добавил, — многие видели. А потом девочка вдруг убежала.

— Наташа попросила меня помочь со стенгазетой ко Дню железнодорожника, — пояснил я, — а убежала, чтобы сказать девчатам, чтобы они мне ватман и краски принесли. Так мы договорились. Согласитесь, убивать из-за стенгазеты человека как-то мелковато.

Очкарик побагровел.

— Выйти всем, кроме Капустина! — велел он.

Воспитатели подскочили первые и торопливо потянулись к выходу. Алексей Степанович одарил меня напоследок красноречивым взглядом. Однако, что он символизировал, я так и не понял.

За воспитателями потянулись остальные чекисты.

Мы с очкариком остались в кабинете вдвоем.

— Рассказывай, — притворно ласково велел очкарик и лёгкая улыбочка зазмеилась по его тонким, словно ниточки, бескровным губам.

— Я же всё сказал, — вот теперь я здорово напрягся.

— С Наташей этой всё понятно, — отмахнулся очкарик, как от несущественного, — ты остальное давай рассказывай.

— Что именно?

— Как ты труп из покойницкой похищал? — ещё более ласково улыбнулся очкарик и у меня в груди всё аж заледенело и сердце чуть не пропустило удар, — кто такой Енох? Кто такой Епифан? Как вы с подельниками спланировали убить Клару? Это же Клара Колодная, я правильно понимаю, да?

Я сглотнул моментально ставшую вязкой слюну под немигающе-змеиным взглядом очкарика.

— И главное, с-сука, признавайся — где деньги⁈ — неожиданно аж подскочил очкарик и так злобно рявкнул, что я чуть не дёрнулся.

Ну нельзя же так орать. Так же и обоссаться можно. Если бы на моём месте действительно был пятнадцатилетний подросток.

Я немного подождал, убедился, что список вопросов иссяк, и ответил:

— Не знаю, кто такой Енох, и кто такой Епифан. Клару убивать я не планировал. Подельников у меня нету. Наоборот, мы с Кларой хорошие друзья, она со мной литературой занималась и немного русским языком, помогала готовиться к экзаменам. Если мы сейчас говорим о Кларе Колодной. За что же мне её убивать? А по поводу денег — это вам с заведующим говорить надо, по нашей договорённости, вся моя заработная плата переводилась сразу на счета школы. Может, бухгалтер лучше знает, куда они их девали…

— Ты мне тут зубы не заговаривай, каналья! — взревел очкарик, — ты знаешь, о каких деньгах я говорю!

— Не знаю, — покачал головой я. — Объясните.

— Миллионы твоего папашки! Который повесился! — процедил очкарик и добавил едко, — кстати, не ты ли руку к его смерти приложил? Что-то слишком много смертей вокруг тебя происходит…

— Если бы я знал, где эти мифические миллионы отца — разве бы я сидел в этой дыре⁈ — задал я закономерный вопрос. — Поэтому увы, никаких денег у меня нет, и я об этом ничего не знаю.

Очкарик явно мне не поверил, потому что подскочил к двери, рывком распахнул её и взревел:

— Иванов! Ты где⁈ В карцер его! Завтра заберём в город. Где заведующий⁈ Есть тут у вас карцер⁈

— Есть конечно…

Меня повели в знакомое помещение, где я когда-то коротал время, ещё до агитбригадовских приключений.

Дверь захлопнулась, и я обессиленно рухнул на койку — судьба опять сделала крутой вираж и пошла по тому же кругу.

Шаги на дорожке отдалились, все звуки стихли, наступила тишина.

Я остался один.

Не успел я стянуть ботинки и устроиться под тоненьким одеялом (в комнатушке было нетоплено и сырость уже начала проникать под рубашку), как замерцал воздух и материализовался Енох.

Он посмотрел на меня с состраданием и участливо сказал:

— Ужас!

— Сам знаю, что ужас, — буркнул я, — ты бы лучше послушал, о чем они там говорят.

— А они не говорят, — ответил Енох, — разошлись спать.

— Но, может, к очкарику коллеги зашли, и они говорят? — с надеждой спросил я.

— Нет, те двое с вашим заведующим водку пить к фельдшеру пошли в медблок. А остальные по комнатам разошлись. Только двое дежурных воспитателей стоят, караулят.

— Скоро утро, — я мрачно посмотрел на сереющее окно.

— Уже утро, — поправил меня Енох и спросил. — Откуда он всё знает?

— Самому интересно, — пожал плечами я.

— Он же от тебя не отцепится, — вздохнул Енох, — завтра потащит в город, а там начнутся всякие допросы, с применением разных силовых методов…

— Не нагнетай, — мрачно отмахнулся я, пытаясь поплотней закутаться в тоненькое одеялко, которое от сырости и холода совершенно не спасало.

— Я правду говорю! — занудел Енох, — Бежать тебе, Генка, надо. Кто-то тебя сдал с потрохами. Сам смотри, он даже моё имя знает! Стопроцентно, это Епифан сдал!

— Но он про Епифана тоже спрашивал, — неуверенно протянул я и добавил, — кроме того, Епифан же в Москве, на курсах.

— Он-то в Москве, а может, решил денежки твоего отца поискать. Может, с этим очкариком они в сговоре…

В словах Еноха было какое-то рациональное зерно, хоть и звучала версия в целом довольно дико.

Единственное, что я знал, так это то, что если уже попался «на карандаш», то считай на этом всё.

Поэтому я кивнул:

— Ты прав, Енох, надо бежать. И чем быстрее, тем лучше.

— И экзамены ты сдать не успел, и аттестат не получил, — расстроенно забормотал Енох.

Но я перебил:

— А Моня и Мими где?

— Не знаю, — буркнул Енох, — уже вторые сутки где-то в городе шляются.

— Экзамены они мне теперь уже и не дадут сдать, — апатично проговорил я.

— Но без аттестата ты же работы не найдёшь, — вздохнул Енох. — Тебя даже в аптеку не возьмут.

— Да мне теперь в России делать нечего. Надо мотать заграницу.

— Надо было сразу туда ехать, когда ещё деньги были, — проворчал Енох.

— Хотел же как лучше…

Остаток времени мы обсуждали с Енохом, как мне лучше сбежать — сейчас или по дороге.

Решили, что лучше по дороге. Потому что уже начиналось утро, народ потихоньку просыпался (хоть после того происшествия особо и не спали) и во дворе постоянно кто-то крутился — то прачки пошли, то повариха с ведрами протопала за водой, то дворник вышел за дровами.

Я сидел на кровати и размышлял, как лучше это всё провернуть (Енох улетел подслушивать, что там у очкарика происходит), когда дверь брякнула и в карцер заглянул заведующий, Александр Степанович.

— Капустин! — говорил он торопливо, свистящим шепотом, поминутно оглядываясь на дверь, — что ты опять натворил? Это ты Наташу… ну, это… кокнул? Зачем он тебя в допр забирает?

— Нет, Александр Степанович, — замотал головой я, — его отцовские деньги интересуют. Он решил, что я знаю, где они. А Наташа — это повод.

— Но ты же знаешь! — вспыхнул заведующий, — мы же договаривались, что ты в Москву поедешь. Откуда он узнал?

— Мне это тоже непонятно, — сказал я, — кто-то узнал и слил ему информацию. Может, это вы?

— Капустин! — фыркнул заведующий, но услышал предупреждающий свист во дворе и заторопился прочь. Дверь опять захлопнулась, скрежетнул замок.

— Заколебали уроды, за деньгами Генкиного отца охотиться, — зло подумал я, — мне они и самому пригодятся. Если, конечно, они существуют.

В карцере я сидел почти до самого обеда. Обо мне все словно забыли — никто не приходил, завтрак мне так и не принесли.

— Уроды! — злобно думал я, стуча зубами от холода.

Спасть не мог — мысли мешали. Жизнь сделала настолько крутой вираж, что сейчас спать было никак нельзя.

Я умылся и попил из-под краника ручного умывальника отдающую привкусом ржавчины воду. Других вариантов всё равно не было, никто не позаботился о том, что воспитанник может захотеть пить.

— Садисты уродские! — эпитеты у меня с каждым часом становились всё сочнее.

Дважды появлялся Енох. Новости были неутешительными. Очкарик решил сделать меня крайним. Очевидно, мстит за миллионы Генкиного отца.

Когда солнце уже начало склоняться к горизонту, появился дежурный воспитатель:

— Капустин, на выход! — сказал он.

— Иду, — я принялся натягивать ботинки.

— Поживее! — рыкнул он, и тут я не выдержал и вызверился в ответ:

— Меня не кормили ни завтраком, ни обедом! Поспать не дали! Даже воды нормальной попить и то не дали! Держат в этом холодном помещении за то, чего я не совершал! Ещё и вы ругаете!

— Гена, пойми, они же ждать не будут, — со вздохом сказал воспитатель более человечным голосом, — тебе же хуже потом будет.

— Да иду я, иду! — я обулся, одёрнул рубаху и двинулся вслед за воспитателем.

Во дворе уже собралась процессия. Водитель вручную заводил движок чёрного пузатого автомобиля, который пыхтел, чихая дымом.

— Вот Капустин прибыл! — отрапортовал воспитатель, когда мы подошли.

— Туда полезай! — велел мне очкарик.

— И что меня даже не покормят сегодня? — возмутился я, — и как я без куртки поеду? Я же замёрзну.

— В допре согреешься, — зло одёрнул меня очкарик и пихнул в зарешеченный кузов.

Мы поехали.

Я сидел в тесном, воняющем бензином и пылью коробе, и злился. Вот это я протупил — нужно было сразу линять, когда меня только в карцер посадили. Нет, дворника увидел и решил не палится, решил, что по дороге сбегу. А не подумал, что тут ехать до города полчаса, и по дороге из зарешеченной машины не сбегу никак. А из тюрьмы — тем более.

И вот что теперь делать?

Как назло, Енох опять куда-то запропастился. Остальные тоже где-то, непонятно где. Оставалось надеяться только на себя.

Есть хотелось невыносимо. Молодой организм, все эти треволнения, да ещё и машина подпрыгивала на каждой кочке, воняла внутри, и меня изрядно мутило. Так, что я еле сдерживался. Хорошо, не кормили сегодня. Хоть в чём-то польза от голодовки. От этого всего я был в совершенно скверном расположении духа и когда появился Енох, я уже был злой, как сыч:

— Вовремя ты припёрся, — буркнул я.

— Я же слушал их разговоры! — обиделся Енох.

— Посадят меня, — глухо сказал я, — никак не сбежать.

— Нужна остановка, — согласился Енох.

— Далеко ещё до города? — спросил я: окошек в кузове ж не было.

— Примерно минут десять ещё ехать, — совсем не обрадовал меня Енох.

— Давай тогда прощаться, — вздохнул я. — В эти времена и за меньшую провинность расстреливали.

Я не боялся. Уже один раз умирал. Это не страшно. А вот Енох смерти боялся. Поэтому и просидел сто лет или сколько там в этой халупе привидением.

— Ну, может, ещё как-то получится сбежать? — пролепетал Енох.

— Слушай, а ты можешь в двигателе что-то застопорить? — спросил я.

— Я попробую, — неуверенно сказал Енох, — но я с двигателями никогда не сталкивался…

— Давай в темпе! — нетерпеливо рявкнул я, и Енох исчез.

Я сидел, скрючившись прямо на полу, подпрыгивая на ухабах (сидений для пассажиров этого воронка не предусматривалось). Машина продолжала всё также жабкой скакать по дороге.

Я уже ни на что не надеялся.

И тут вдруг автомобиль особенно громко чихнул и остановился так внезапно, что я чуть не влетел лбом в перегородку. Еле успел руками спружинить.

— Ч-чёрт! — ругнулся я.

В кабине заругался водитель. Раздались рассерженные голоса чекистов.

Замерцало зелёным и появился Енох. Довольный, как объевшийся сметаны кот.

— Ну как я⁈ — довольно произнёс он. — Трубку какую-то выдернул.

— Молодец, — похвалил я безэмоциональным тоном. — Но меня это всё равно не спасёт. Сейчас водитель трубку воткнёт обратно, и мы дальше поедем.

— Эээээ… — растерянно промычал нечто нечленораздельное Енох.

— Надо было хоть какое-то задымление устроить, — грустно сказал я, — а лучше — пожар. Им бы пришлось выпустить меня.

— Пожар? Я сейчас!

Енох опять замерцал и исчез, а я остался сидеть, прислушиваясь к окружающим автомобиль звукам.

Вот мотор заурчал, дважды пыхнул и принялся работать как раньше.

— Фиаско, — подытожил я.

Ну что же, мы попытались. Жаль, затея не удалась.

Захлопали дверцы в кабине — водитель и чекисты сели обратно в машину.

Через миг автомобиль тронулся. Моё сердце тоскливо сжалось. Честно скажу, умирать не хотелось совершенно. Причём даже не смерти я боялся, а все эти допросы и пытки. В той, моей жизни, я много об этом читал, и испытать всё это на себе мне совершенно не хотелось.

Да и перед вредным дедком было неудобно. Всё же договорились. Он своё обещание выполнил, а я вот его, получается, кинул.

Нехорошо вышло.

Пока я предавался сомнениям, автомобиль опять внезапно остановился. На этот раз я, не ожидая, что Енох опять сломает двигатель — таки влепился лбом в перегородку.

Почёсывая шишку на лбу, я ждал. И тут потянуло дымком. Опять захлопали дверцы. Голоса теперь были испуганные.

Я приготовился. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

И да, буквально через миг дверь звякнула и один из сопровождавших очкарика чекистов распахнул дверь и велел мне вылезать.

Я вылез.

— Руки держать за спиной! — велел чекист.

Я послушно задвинул руки назад.

— Сюда!

Я пошел за мужиком. Мы отошли от автомобиля, из капота которого уже конкретно так валил чёрный едкий дым.

Водитель бегал вокруг, в безуспешных попытках предотвратить возгорание. Рядом ругался очкарик.

Внезапно зашипело сильнее, и рвануло так, что пламя поднялось высоко вверх. Мы еле успели отскочить. У меня от жара аж брови выгорели, наверное.

Чекисты ругались уже вовсю.

— Там же портфель! Документы! — вскричал очкарик и оба чекиста (и мой охранник тоже) бросились к горящей машине.

Лучшего момента было не найти.

Материализовался Енох:

— Налево беги! — велел он.

И я побежал. Изо всех сил.

Я не бегал так быстро никогда в жизни. Ни в той, ни в этой.

Енох вёл меня, командуя куда бежать:

— Прямо! Налево! Прямо! Направо! Поворот направо!

Я еле успевал выполнять команды.

Сзади раздавались злые крики. Кто-то пальнул в воздух.

Это дополнительно ускорило меня.

Не знаю, сколько я так бежал, но уже через какое-то время я окончательно выдохся — лёгкие работали, как кузнечные меха, хрипели, хлюпали, воздух со свистом вырывался из рта.

Я чувствовал, что ещё два шага и я тут и рухну, и сразу сдохну.

— Генка, ещё немного! — пытался поддержать меня Енох, — этот переулок пробежишь и дальше есть где спрятаться.

Не знаю, как я смог преодолеть эти последние пару сотен метров.

— Сюда! — раздался долгожданная команда Еноха.

Я влетел в какой-то сарай и без сил рухнул прямо на землю. В глазах аж потемнело. Кровь так громко стучала в ушах, что я чуть не оглох.

Я лежал, сипло дыша, и всё никак не мог отдышаться. Надеялся, что преследователи отстали. Если бы они сейчас настигли меня, то я бы ничего им сделать не смог.

— Они заблудились и тебя потеряли! — удовлетворённо сказал Енох, — немного посидишь, а когда стемнеет, я тебя отсюда выведу.

Я могу благодарно только прохрипеть нечто бессвязное, но Енох понял и замерцал от удовольствия. Похвалу он любил.

Не знаю, сколько я так лежал, почти без сил, как вдруг над головой раздался испуганный голос Еноха:

— Генка, Генка! Очнись! Сюда идёт тот очкарик!

Глава 3

Что может противопоставить пятнадцатилетний пацан против матёрого чекиста с опытом? А вот если внутри этого пацана сидит взрослый попаданец? И плюс у этого попаданца есть ещё и призрачный дух-скелет?

— Енох, — прошипел я, — отведёшь глаза!

А сам схватил какое-то полено. Оно было, увы, небольшое. Но для моих целей достаточно.

Какое-то время не происходило ничего. Остро пахло пылью и мышами, так, что хотелось чихнуть. Было тихо, лишь слышалось, как где-то в стенке скреблась мышь и стучало моё сердце. Наконец, послышались еле слышные шаги. Кто-то осторожно крался, стараясь не спугнуть жертву.

— «Как во второсортных боевиках», — эта глупая мысль заставила усмехнуться и напряжение сразу ушло.

Скрипнула дверь, и очкарик тенью просочился в сарай. Он ступал тихо и старался не дышать.

«Где этот чёртов Енох!» — я уже начинал злиться.

Очкарик вышел на середину сарая и принялся судорожно оглядываться. Вдруг, он словно услышал что-то, подошёл к большой щели в противоположной от меня стене и принялся в неё заглядывать.

Пора!

Я неслышно скользнул к нему и изо всей дури шарахнул по его затылку поленом.

Он рухнул сразу, не издав даже звука.

— Ты что, убил его? — моментально материализовался Енох и укоризненно покачал лысой черепушкой. — В Писании сказано: никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей!*

— Ой, не зуди! — отмахнулся я и потрогал венку на шее очкарика. — Да живой он, живой.

— Что делать с ним будешь? — не унимался Енох.

Я пожал плечами: убивать придурка не хотелось, работа у него такая. Хотя с другой стороны, не пошел же он искусствоведом или библиотекарем, душа лежала именно к такому вот. Значит душа у него не очень. Но и оставлять врага в живых, да ещё такого мощного врага — не самое умное решение. Я в этом уже убедился: того же Епифана нужно было сразу прихлопнуть.

— Нужно подчистить ему память, — задумчиво сказал я. — Тогда не придётся его убивать.

Енох согласился, что было нечасто.

— Ты можешь? — спросил я.

— Что именно?

— Стереть ему последние воспоминания?

— Ты же знаешь, что нет! — возмутился Енох, — Моня мог, но после того, как он начал материализоваться, и ты загнал его в тот труп — уже не может.

— И что делать? — расстроился я, — я не хочу его убивать. Но, наверное, придётся…

— Ты ведь уже удалял воспоминания! — вспомнил Енох, — помнишь, у тебя в той книге заклинание какое-то было, ты его читал и человек сразу забывал последние события? Ты на хозяйке флигеля тренировался, помнишь? И на Татьяне, и на Изабелле…

— Книга спрятана, — кивнул я, — нужно срочно её достать.

— А с ним что делать? — спросил Енох.

— Слушай, ты можешь порыскать тут по окрестностях, поискать подвал какой-нибудь или яму?

— Зачем искать, в соседнем амбаре есть подвал, довольно глубокий и заброшенный. Здесь недалеко.

Я, кряхтя, и проклиная всё на свете, перетащил связанного разорванной на длинные жгуты гимнастёркой очкарика. Остатки ткани сунул ему в рот в виде кляпа.

— Тяжеленный, гад, — возмущённо посетовал я, перетаскивая гада. — На казённых харчах отожрался.

Енох заржал, как конь. Ну да, ему хорошо, тащить же мне приходится.

Труднее всего было опустить его в глубокий погреб, где не было лестницы, чтобы не переломать ему руки и ноги. Но как-то справился, хоть и семь потов с меня сошло.

— Надеюсь, он не развяжется, — выдохнул я, утирая пот.

— Надо искать книгу быстро, — заметил Енох, — а то он тут и умереть может, в этом подвале.

Я согласился, Енох был абсолютно прав.

— Пошли! — сказал Енох.

И хоть хотелось сесть на землю, пришлось идти. Кроме того, очкарик же был не один. Где-то здесь, в этих полузаброшенных трущобах могут быть его коллеги. Не хотелось бы встретиться.

Я шел вслед за Енохом. И казалось длинной дороге не будет ни конца, ни края.

— Сколько ещё? — прохрипел я, пытаясь отдышаться, пить хотелось адски.

— Два поворота осталось, — сказал Енох.

Но я уже, зная, что для Еноха два поворота, то для меня двадцать два поворота, не сильно приободрился, однако шел на морально-волевых.

— Ну что там? — прорычал я, теряя терпение.

— Сюда!

Я нырнул за Енохом в дыру в заборе и вдруг нос к носу столкнулся с теми двумя чекистами, которые были с очкариком.

В первое мгновение обалдели и они, и я.

Но затем один из них, здоровый бугай с усами, отмер и заорал:

— Никита, это же он! Тот шкет!

На шкета я обиделся, но отвечать было некогда — я драпанул прочь.

— Не сюда! — воскликнул Енох, но было уже поздно: я забежал в ближайший двор, сплошняком состоящий из каких-то полуразрушенных складских помещений и сараев. Выхода не было, за мной бежали чекисты.

Я машинально оглядывался в поисках выхода.

— Сюда! — Енох замерцал возле крайнего сарая.

Я рванул туда.

— Здесь дыра! Постарайся пролезть! — заверещал Енох, причитая, словно наседка над цыплятами.

Дыра была небольшая, такое впечатление, что её какая-то собака прорыла. Только очень большая собака. Но выбирать не приходилось. И я со всего маха влез в дыру и протиснулся внутрь.

Это оказался небольшой лаз. Зачем он был здесь — непонятно. Подозреваю, что раньше тут были склады с каким-то товаром и ушлые работники нашли способ подворовывать помаленьку, минуя сторожей.

Как бы то ни было, мне сейчас этот лаз сослужил хорошую службу. Да что говорить — буквально спас меня (особенно, если я таки смогу отсюда выбраться).

Я успел полностью юркнуть туда, когда во дворе послышались крики чекистов. Опять кто-то пальнул в воздух. Раз, другой.

Пока они там орали и стреляли, я юрким ужиком ввинчивался всё ниже и ниже. На секунду мелькнула мысль, что если где-то обвал, то я застряну здесь навсегда. И непонятно, что хуже — умереть в земляном мешке, или же в пыточной камере.

— Что там? — прохрипел я, задыхаясь от пыли, мелкой взвеси песка и нехватки воздуха.

— Ещё столько же, — расстроил меня Енох.

— Там обвалов нету?

— Пролезь ещё примерно с два твои роста и самый узкий участок закончится, — теперь уже порадовал Енох.

— Я не застряну тут? — с замиранием сердца спросил я, не ожидая ответа, лишь бы слышать голос.

Как оказалось, у Генки была клаустрофобия и сердце стучало набатом.

— Говори что-нибудь, — попросил я.

— Тихо! — велел Енох и исчез.

Я остался один в темноте, сжатый со всех сторон огромной километровой толщей земли.

Без Еноха ползти вперёд было стрёмно, вдруг там обвал или ещё что-то, поэтому я остановился. Такая передышка должна была дать мне возможность немного отдохнуть и набраться сил. Однако на самом деле всё получилось наоборот — я начал ощущать, что земля сдавливает мою грудную клетку, перестало хватать воздуха. Я дышал, словно выброшенная на берег рыба. Резко забухала кровь в ушах, так сильно, что стало аж больно.

Не знаю, сколько так продолжалось, но хоть было темно, перед глазами у меня плыли световые круги. Я хрипел, задыхался. Хуже всего, что начались признаки надвигающейся паники. Я попытался взять себя в руки: это не моя клаустрофобия, это Генка боится.

— Генка! — перед глазами замерцало зеленоватое свечение — наконец, появился Енох.

— Ты чего так долго? — облегчённо выдохнул я.

— Отвёл им глаза, — пояснил Енох, — они дальше побежали.

— Так, может, я обратно полезу?

— Обратно лезть дальше, — обрадовал меня Енох, — тебе ещё пару усилий и всё.

— А они не будут там, снаружи, поджидать меня? — забеспокоился я.

— Они побежали в другую сторону.

Наконец, измученный и грязнющий, я вылез.

— Сюда! — дальше Енох повёл меня какими-то неприметными ходами.

К счастью с чекистами я таки разминулся.

Уже через какой-то час-полтора мы с Енохом были в городе N.

— Куда идём? — спросил Енох и добавил, внимательно окинув меня взглядом, — тебе бы помыться, поесть и поспать. На тебе лица нет, Генка.

— Нужно сперва книгу забрать, — сказал я.

— А где она?

— Помнишь, я у старухи флигель снимал? — спросил я.

Енох кивнул.

— Я там её перед отъездом с Агитбригадой в другую губернию, спрятал. За домом, там местечко одно есть.

— А как ты туда попадёшь? — забеспокоился Енох. — Не думаю, что старуха тебя пропустит, раз ты не её квартирант. Да ещё в таком виде.

— Уже темнеет, — сказал я. — Дождёмся полной темноты и я через забор перелезу.

— Ладно.

Мы пересекли пустырь без происшествий и оказались на окраине города, в частном секторе. Напротив дома старухи был большой сарай, я забрался туда и даже задремал, прислонившись к дровяной стенке.

— Генка! — разбудил меня Енох, — уже полночь.

— Пора идти, — зевнул я и поёжился от сырости. За время неподвижного сидения я успел замёрзнуть так, что зубы сейчас выбивали барабанную дробь.

— Генка, там проблемы могут быть, — сказал Енох.

— Какие? — потянулся я и покрутил кистями, разгоняя кровь по рукам.

— Старуха флигель офицерам сдала. Они там втроем живут. А сегодня старуха уехала в деревню, так они барышень привели, сейчас жрут водяру и развлекаются с ними. Это до утра точно будет.

— Так они заняты и не заметят меня.

— Они курить поминутно во двор выходят — старуха в доме не разрешает. Увидят тебя.

— И что делать? Ждать, когда упьются и уснут?

— Но утром вернется старуха, да и Татьяна может прийти убираться.

Я решил немного подождать, но прошел час, второй, солдатики, дорвавшиеся до свободы, выпивки и девок, не унимались. Более того, к ним пришли ещё трое. Гулянка только набирала обороты. Уже начались песни и танцы. Ждать дальше было бессмысленно.

— Завтра приду, — махнул рукой я.

И хоть в городе мне было опасно, могли увидеть чекисты, но нужно было дождаться следующей ночи. Не могут же они две ночи подряд куролесить. То есть теоретически могут, но старуха больше, чем на одни сутки в деревню никогда не ездит. А, когда вернётся, то дисциплина у солдат будет.

Мы с Енохом отыскали пустую квартиру, в городе, но совсем недалеко от пустыря. Чтобы потом быстрее добираться до флигеля было. В эти времена люди были беспечными, днём квартиры вообще никогда не запирали, а если куда и уезжали, то ключ прятали максимум — под коврик или в почтовый ящик.

— Вот он! — довольно сказал Енох, и я вытащил увесистый ключ из старого башмака: груда старой обуви была складирована прямо возле порога этой квартиры и в одном из нижних башмаков и был спрятан ключ.

— Смотри, чтоб соседи не увидели! — велел я.

Енох замерцал и исчез, а я отпер дверь и вошел в квартиру.

Чувствовал я себя при этом вором и бандитом: нехорошо вламываться в жилище порядочных людей. Но ничего не поделаешь — я сейчас на птичьих правах, считай в бегах, поэтому выбирать не приходится.

Квартира была обставлена небогато. Зато здесь было чистенько. Я аккуратно разулся у порога, стараясь не испачкать пол. Прошел по комнатам. Пахло хозяйственным мылом, аптекарской ромашкой и дешёвыми духами. На побеленной извёсткой стене висел портрет молодой женщины в шляпке и вырезанная из какого-то журнала черно-белая картинка с Верой Холодной в роли египетской царицы.

Водопровода в доме не было, как и слива.

Каменный век!

Пришлось брать ведро и идти за водой, с предосторожностями, выпустив вперёд в разведку Еноха. На обратном пути я чуть не столкнулся с почтальоншей, но обошлось, успел проскочить незаметно.

Хотел вымыться, но горячей воды не было. Поэтому ограничился умыванием, так как сильно хотелось спать:

— Потом помоюсь. Я спать, сторожи, — велел я Еноху и завалился на боковую.

Енох разбудил меня, когда уже за окном стемнело. Он был в возбуждённом состоянии, постоянно хохотал.

— Вот эта книга! — сказал он и опять расхохотался.

— Ничего себе! — удивился я, — как ты смог её оттуда вытащить?

— Это не я, это Мими, — довольным голосом сказал Енох.

— А где она? — я обвёл взглядом пустую комнату, где кроме нас двоих никого больше не было.

— Пошла искать, кто на тебя донос сделал, — пояснил Енох, — и Моня с нею. Моня, кстати, разваливаться опять начал. У него уже одно ухо отвалилось, как у Ван Гога, поэтому я его сюда не пустил. А то запах в квартире останется. Хозяева вернутся и всё поймут.

— Мда, с Моней нужно что-то срочно делать, — вздохнул я и любовно погладил обложку книги.

— Рассказать, как Мими книгу для тебя у солдат забирала? — хохотнул Енох.

— Расскажи, — кивнул я, перелистывая книгу. Среди замусоленных страниц с латинскими текстами встречались мои листочки с аккуратно выписанными «рецептами» заклинаний. Жалко, что словарь она не стянула.

— Солдатики же почти до самого обеда водку пили, — начал рассказывать Енох и в его голосе я ощутил нотки зависти, — и с девками развлекались. А Мими туда двинулась, а они вокруг флигеля то курить выходят, то разговоры ведут. А двое даже драку затеяли, но не сильно, так, обычные разборки. Носы только друг другу расквасили. А потом помирились и водку дальше пить пошли. Так вот, Мими ждала, ждала, надеялась, что они угомонятся и спать пойдут, а потом под утро к ним ещё какой-то хмырь пришёл и ещё полный портфель водки принёс. Там уже двое свалились под стол спать, а эти всё никак.

Енох не выдержал и опять хохотнул.

— Тогда Мими поймала соседскую курицу и им в дом запустила. Курица бегает по комнате и орёт с перепугу. Они сначала хохотали. А потом решили поймать и суп из неё сварить. И ловить начали. А Мими незаметно дверь открыла — курица выбежала во двор, они — за ней. Пока они ловили, а Мими тем временем книгу и вытащила.

— Погоди, а зачем она в комнату зашла? Книгу же я за флигелем в нише под карнизом спрятал, — сказал я.

— Так то ты спрятал, — сказал Енох, — а мы, когда уезжали, Мими в комнате во флигеле перепрятала, там в полу одна доска вынимается. Вот туда и сунунла.

— Так могли же найти случайно, — у меня аж сердце ёкнуло.

— А то ты Мими не знаешь, — отмахнулся Енох, — она так глубоко вбила когтями эту доску, что её бы никто, кроме самой Мими, не отодрал.

Я хмыкнул.

Буквально через минут двадцать вернулась Мими. Одна, без Мони.

— Спасибо, Мими, — от души сказал я и похвалил, — ты такая молодец, не то, что эти бездельники.

— Я тебя сегодня от чекистов спасал! — возмутился Енох.

— Енох тоже молодец, — подтвердил я, — а вот Моня меня разочаровал.

— Ы! — сказала Мими.

— У него уже и второе ухо отвалилось, — перевёл Енох.

— Нужно срочно искать, как восстановить Моню, — нахмурился я, — жалко, что Мими словарь с латыни не прихватила, я так бы быстрее нашел нужное заклинание. И помог бы Моне.

— Лучше его в свежий труп перезапустить, — задумчиво посоветовал Енох.

— Так он и в этом неделю всего побыл, — нахмурился я, — так мы на него никаких трупов не наберёмся.

— Может, в куклу его пока загнать? — посоветовал Енох.

— Если ничего до завтра не придумаем, придётся в куклу, — вздохнул я, — но не забывай, нужно ещё память очкарика подтереть. А я не могу вспомнить, где это заклинание делось. Нет, словарь мне тоже очень надо. Прямо очень.

Мими посмотрела на меня, как мне показалось, укоризненно, и сказала:

— Ы!

— Она завтра сходит и поищет, — опять перевёл Енох.

— Прекрасно! — подытожил я. — Мими, как всегда, молодец.

Мими обрадованно зашипела:

— Ы!

— А сейчас я хочу немного помыться, и можно будет двигаться к очкарику, — сказал я. — Потом Мими заберёт словарь, мы решим, что делать с Моней и сразу на вокзал. Думаю, на ночной поезд как раз успеем.

Я пошел на кухню, растопил примус и поставил чайник с водой. Когда вода вскипела, я взял таз, налил туда горячей воды, добавил холодной и оставил ещё для полоскания в чайнике.

Затем я разделся до пояса и тщательно намылил волосы и шею найденным здесь же, на кухне, земляничным мылом.

— Мими, слей мне на голову, — попросил я и нагнулся над тазом.

Мими что-то зашипела и на мой затылок полилась струйка воды.

— Сильнее лей, — велел я, — а то мыло плохо смывается.

И тут в прихожей раздался скрежет замка — вернулись хозяева.

*Евангелие от Иоанна, 1-е, глава 3, стих 15

Глава 4

— Ну всё, трындец! — со вздохом констатировал Енох, — в окно выпрыгнуть ты уже не успеешь.

Я тоже так считал. Кроме того, бросать мою книгу с заклинаниями здесь, в чужой комнате, совершенно не хотелось. Я её больше нигде и никогда не оставлю, во всяком случае, пока не изучу всё досконально.

Поэтому я велел Мими:

— Лей ещё!

— Ы? — изумлённо зашипела Мими, покосилась на дверь, но таки послушно полила мне на голову. Ароматная пена, чуть потрескивая, запенилась в тазу.

А шаги всё приближались.

— Что такое⁈ — возмущенно-истерично заверещал толстый мужчинка, застыв в дверях соляным столбом. Глаза его были выпучены.

— Кеша! Что это? Как же это? Ты гля… — растерянно запричитала ещё более толстая женщина, которая испуганно уцепилась в мужичка и намертво закупорила проход из кухни.

— Здравствуйте, граждане! — белозубо улыбнулся я и принялся неторопливо и обстоятельно вытираться полотняным рушником.

— Вы к-кто? — прошелестел мужичок и озадаченно почесал затылок.

Был он гораздо ниже меня, изрядно плешив, зато усы были выдающиеся, как у пирата или ефрейтора. Кургузый пиджак сидел на нём кое-ка, был плохо сшит, но хорошего английского сукна. Супруга же его была раза в два дороднее и на голову выше, монументальная её грудь была украшена ниткой крупных стеклярусных бус.

— Геннадий. Геннадий Сидорович Капустин, — с улыбкой представился я, — а вы, сталбыть, хозяева этого дворца?

— Д-да… — совсем растерялся мужичок. Мой выпад про дворец привёл его в ещё большее замешательство.

— Вот и замечательно, — кивнул я, закончив вытираться, — мне ещё нужно минут пять, и я закончу. Подождите меня за дверью, пожалуйста.

Я выразительно посмотрел на женщину и скромно уточнил:

— Домыться хочу.

— Эм… д-да… — пролепетал мужчинка и выскочил из кухни, увлекая за собой слабо трепыхающуюся супругу.

— Во ты даёшь! — уважительно произнёс Енох и поплыл к хозяевам подслушивать.

А я развернулся к Мими:

— Еще раз полей, только аккуратно на спину.

Мими издала какой-то непонятный звук (мне даже показалось, что она хихикнула) и дисциплинированно принялась лить воду.

Не успел я вытереться, как вернулся Енох:

— Милочка хотела отправить Кешу за милицией, — хохотнул он и пояснил. — Милочка — это супруга его. Кеши, в смысле. Но Кеша убедил её, что надо сперва выяснить кто ты. Сейчас придут выяснять. Что делать будешь?

— Импровизировать, — меланхолично сказал я и посмотрел на Мими, — поможешь?

Мими внимательно взглянула на меня и спросила:

— Ы?

— Если у меня не получится — пугни их красиво, — подмигнул ей я, — ну помнишь, как ты Клару пугала?

Мими фыркнула (клянусь, вот прям почти фыркнула, как обычная барышня) и исчезла.

И действительно, через миг раздался осторожный стук в дверь.

— Открыто! — сказал я.

Кухонная дверь распахнулась и оттуда как-то бочком, но несмело выглянул мужичок. Вид у него был и воинственный, и сконфуженный одновременно. Сзади в спину ему что-то сердито шипела жена, стараясь, однако, наперёд не высовываться.

— Так кто вы? — грозно спросил Кеша, побледнел и уставился на меня.

— У вас комната сколько метров? — прищурившись, спросил я.

Сзади сдавленно охнула Милочка.

— С-сорок, — пробормотал Кеша.

— Ой ли? — покачал головой я.

— С-сорок шесть, — пролепетал Кеша.

— А положено на семью сколько?

Кеша совсем сник и тихо спросил:

— Уплотнили?

— Да вы не переживайте, — я похлопал его по спине, — я же здесь практически не бываю. Всё время по командировкам. Так что через час отбываю и вернусь аж через полгода. На три дня всего вернусь. Уж мы с вами как-то три дня перебудем, правда? А потом я опять уеду. Надолго. На четыре месяца. Потом опять на три дня вернусь и где-то на год, может, укачу. Работа такая…

Кеша был счастлив. Кеша лучезарно лучился.

Он долго и задушевно тряс мою руку и ещё более задушевно обещал, что лучших соседей, чем они с Милой, я никогда не встречал.

Мила млела и от радости предложила мне деревенских пирогов в дорогу.

От пирогов я отказываться не стал. Как и от сала, и от квашенных в дубовой бочке, с укропом, огурцов, и от мочёных яблок.

Енох, который наблюдал всю эту возню, хохотал:

— Вот ты пройдоха, Генка!

Про ордер, удостоверяющий моё право на подселение, Кеша даже не спросил.

Задерживаться здесь было нельзя. Кеша, конечно, глуп, но кто его знает. Это он сейчас в шоке от неожиданности, а потом сядет, обдумает, и начнёт ещё ордер спрашивать. Поэтому, не мешкая, я собрал свои немногочисленные пожитки, главное, книгу уложил. Прихватил продукты, любезно подаренные мне Милочкой, в её же подаренную корзинку. И вышел со всем этим скарбом на улицу.

Возможно странно было видеть добротно одетого подростка с большой торбой и корзинкой, но в это время почти все так ходили. Хоть в селе, хоть в городе. Так что я особо не выделялся. Главное, лишь бы меня чекисты не увидели.

Но Енох утверждал, что на этой улице их нет.

— Что дальше будем делать? — спросил он, когда мы вышли из дома и повернули в какую-то подворотню.

— Нужно вернуться во флигель, — сказал я.

— Зачем? — встревоженно спросил Енох, — там же эта безумная старуха. Да ещё и солдаты пьют. Мими же принесла тебе книгу.

— Так у меня там ещё словари остались, — ответил я.

— Генка, — возмутился Енох, — Нельзя быть таким жадным! Я обычно стараюсь не влезать с непрошенными советами…

В этом месте я не удержался и язвительно хмыкнул, но Енох, словно не слыша, горячо продолжил:

— Сейчас ты делаешь большую глупость. У тебя там всего-то пару словарей и учебник по латыни. Такие книги ты сможешь найти и в других местах. Ну, пусть даже не такие, но сможешь. Послушай меня, Генка, не надо туда возвращаться! Там тебя могут ждать чекисты. Они же прекрасно знают, что ты жил во флигеле. И вполне могут предположить, что там ты мог припрятать свои вещи. Поэтому не ходи туда, слышишь, Генка, не ходи!

И, видя, что я колеблюсь, тихо добавил:

— Предчувствие у меня, Генка.

— Ладно, убедил. Я согласен, — после некоторого раздумья ответил я, — ты прав. Правда меня жаба душит бросать всё. Без словаря и без грамматики я не смогу перевести некоторые слова из книги.

— Генка, — возмутился Енох, — зачем тебе сейчас эти заклинания? У тебя на хвосте ЧК, а ты о словарях думаешь! Ты должен срочно свалить из города. И из страны.

Скрепя сердце, я согласился. Хотя передо мной стояла столько задач, что я не знал за что и хвататься. И перво-наперво, нужно было решить вопрос с цыганами, почему они вдруг исчезли? Ох, не зря мне снилось старая цыганка, которая звала меня.

А вслух я сказал:

— Енох, цыган найти надо. Вдруг им помощь нужна?

Евнух задумчиво ответил:

— Генка, если сними уже случилась беда, то ты ничем им не поможешь. Если же они ушли и где-то прячутся, то пусть прячутся дальше. Думай пока о себе. А цыгане, это такие прощелыги, что нигде не пропадут.

Я был с ним согласен.

А время неумолимо истекало. Я торопился. Шел к Фаулеру. Перед отъездом нужно было обсудить с ним дальнейшие дела. Он должен знать о моих проблемах, может, подскажет что. Я надеялся, он даст мне адрес Джузеппе Маркони, потому что я точно не знал, где он сейчас — в Неаполе или в Риме. А других знакомых у меня в Европе и нету. Да и к Форбрихера повидать надо. И вопрос с Юлией Павловной остался. Слишком долго я просидел на гастролях с Агитбригадой, затем занимался исключительно экзаменами, вот и накопилось всего. И хоть я всё время постоянно откладывал, но бросать своих коллег по Обществу было, как минимум, не этично. Нужно хотя бы объяснить им причину.

Честно скажу, поначалу я не думал уезжать в Европу. Хотел податься куда-то в Одессу. Но потом подумал и понял, что везде, куда бы я не подался — хоть в Одессу, хоть в Крым, хоть на Урал, везде я буду жить с оглядкой. Везде есть риск, что меня найдут ЧК. Если уж взяли на карандаш — то найдут. Поэтому оставалась только заграница. Ехать в Америку в эти времена — глупо, да и далеко. Африка и Азия — тем более. Поэтому, только Европа.

Европа, она разная. И ехать куда-то в Германию, не хотелось. Там уже неспокойно. Мне интересно было посетить Францию. Ну, или на худой конец, Чехию. Хотя и там уже неспокойно. Но, чтобы нормально устроиться, нужны деньги. Или знакомства. А кроме пожилого профессора латинского языка, я не знал там никого. Авось приеду к нему и попрошусь на кафедру, да хоть и уборщиком. Для легализации и проживания на первое время — сойдёт. А там дальше разгуляемся.

Была ещё мысль выдать себя за внука какого-нибудь графа и пройтись по казино. И эта мысль всё больше и больше мне нравилась. Но нужно было, чтобы кто-то ввёл меня в общество и представил. И Джузеппе Маркони подходил для этого как нельзя лучше.

Я прекрасно понимал, что здесь, в городе N, ничего хорошего впереди меня не ждёт. Но при этом мне хотелось сохранить для себя тылы, пути отступления. Рано или поздно я сюда, в город, вернусь, и мне нужны будут соратники. Начинать всё с нуля, глупо. Тем более что со мной теперь общаются люди такого уровня.

— Енох, — сказал я. — Я пойду вперёд, а ты, пожалуйста, смотри вокруг.

Енох кивнул, замерцал и исчез.

А я пошел на воняющей конским навозом и дымом из печных труб улице.

Чтобы сократить путь, возле здания с огромной вывеской«Кусторг. Цены снижены. В большом выборе: игрушки мягкие от 20 к, металлические от 30 к., русская набойка от 1 ₽ 05 к., художественные изделия из папье-маше от 2 ₽ 40 к.» , свернул в парк. Это был густо заросший молодым ясеневым подростом небольшой сквер, здесь любили ошиваться всякие подозрительные личности. Поэтому добропорядочные граждане обходили парк стороной, даже днём.

Вот именно сюда я и направился.

К моему несказанному удивлению, за поворотом, на боковой аллейке, нос к носу я столкнулся… с Изабеллой.

— Ты? — удивилась она. И от такого удивления её красивые, с поволокой, глаза распахнулись ещё шире, а густо накрашенные ресницы затрепетали.

— Я, — пробормотал я, не зная, радоваться или огорчаться.

Если и раньше она была красивая, шикарная женщина, то сейчас Изабелла расцвела ещё больше, налилась жизнью. За то время, когда я её не видел, она раздобрела, округлилась. Но даже такая полнота её не портила. Была она в синем суконном пальто и меховой горжетке. Волосы уложены в замысловатую причёску, которую венчала шапочка-таблетка с куцей вуалькой.

Она быстро пришла в себя и посмотрела на меня глубоким нечитаемым взглядом. А затем поджала губы, так, что они превратились в белую ниточку:

— Ну что, скотина, где ты пропадал? — зло процедила она.

— Ты чего, Изабелла? — удивился я. — Давай поговорим?

— Не хочу тебя даже слышать! — закричала вдруг Изабелла. — Я тебя ждала, ждала! А ты уехал, даже не попрощался со мной! Ты скрывался от меня, скотина!

— Подожди Изабелла… — опять хотел сказать я, но она меня снова перебила.

— Никогда не подходи больше ко мне! Я замуж вышла! А вот ты для меня умер! Сдох! Я сколько буду жить, столько буду мстить тебе! — с этими словами она развернулась и торопливо ушла.

А я остался один. С одной стороны, на меня снизошло огромное облегчение. Изабелла хоть и была красивая женщина, но практически душила меня. А с другой стороны, я радовался, что последняя ниточка, связывающие меня с ней, была оборвана.

— Дурак ты, Генка! — возле меня, мерцая, появился Енох. — Такую бабу профукал.

Я не стал ему ничего отвечать, посмотрел на часы и заторопился.

Дальнейшую дорогу помню урывками.

В одном месте, чуть не столкнулся с чекистами. Шарахнулся в какой-то воняющий кошками подъезд, но, по-моему, один меня заметил. На пустынной улице послышались шаги, они звучали чересчур громко.

Я влетел на третий этаж и попытался выскочить через чёрную лестницу. К сожалению дверь оказалась заперта. Я несколько раз на неё навалился, ударил плечом, но вышибить не смог. Рядом хлопнула дверь, я осторожно выглянул — на площадку вышла какая-то древняя старуха. Она куталась в платок и близоруко щурилась:

— Чегой шумишь сынок? — прошамкала она, увидев меня, и закашлялась, — ходють и ходють, спокойно спать не дают. Чегой тебе надобно?

— Да заблудился я, бабушка, — тихо ответил я и добавил, — вы не знаете, есть тут ещё один выход?

— Нету сынок, — прошамкала она. — был ещё один ход, но заложили его. Ещё до революции заложили.

А я спросил:

— А кто живёт в этой квартире, кроме вас, бабушка?

— Одна живу я, сынок, — тревожно ответила старуха.

Ни слова не говоря, я рванул в её квартиру, добежал до окна. Выглянул осторожно на улицу из-за старой шторы. Там, на улице, мелькнула тень и тотчас скрылась в подъезде. По лестнице затопали — кто-то торопливо бежал за мной вверх.

Старуха стояла в коридоре, испуганно вылупившийся на меня. Руки и голова её тряслись от старости.

— Бабушка, никому не говори, пожалуйста, — шепнул я и положил один пирог на накрытый газетами стол. — Богом тебя прошу.

А сам уже открыл окно и выпрыгнул на улицу. Хорошо, внизу был деревянный настил, под которым хранились дрова, так что не расшибся. Не знаю скажет ли старуха или нет, но я надеялся, что не скажет.

Дальше я бежал по улице, не видя ничего впереди. Моим навигатором был Енох. Периодически он шипел мне в ухо:

— Направо! Налево! Прямо! Осторожно вперёд! Впереди опасность!

Таким образом я мог хоть как-то сориентироваться и не попасть в неприятность.

Я долго бежал, пока опять не стал слышать сзади шаги. Они раздавались все ближе и ближе. За мной бежала как минимум с десяток солдат. Во всяком случае мне так казалось.

Городские улочки петляли, так что бежать было сложно. И так я добежал до железнодорожных путей. Здесь стояли товарные вагоны, в беспорядке лежали какие-то огромные ящики, прямо на перроне между путями. Остро пахло мазутом и ещё чем-то, тоже едким и тоже неприятным.

Я бежал, перепрыгивает через все это и надеясь не сломать ноги. Но больше всего меня беспокоило то, что я могу столкнуться с обходчиком. Однако Енох зорко следил за этим:

— Генка налево беги! Там товарный состав, залезай в последний вагон, и укройся дерюгой, — прошипел он, — так они тебя, может, не найдут. И будем молиться Господу нашему, чтобы все получилось.

Я рыбкой скользнул в нужный вагон. Это был не совсем вагон, это был низ от вагона, эдакая платформа с короткими бортиками, на которой были установлены разные станки и агрегаты. Их перевозили в сбитых фанерных ящиках, но некоторые перевозили и так. Один из агрегатов и вовсе был накрыт дерюгой, кусок которой размотался по всей платформе.

Я скользнул под дерюгу и, прижимаясь к холодному металлу, накрылся вонючий промасленной тканью. Рюкзак с своим скарбом я сунул себе под голову. Корзину поставил в ногах. И теперь молил бога, что, если чекисты будут с собакой, чтобы она не унюхала запах пирогов. Надеюсь, машинное масло запах пирогов с мясом перебивает.

Через некоторое время я услышал громкий шепот. Мимо моей платформы пробежали люди, сама платформа их, очевидно, не заинтересовала. А я лежал, затаившись, почти не дыша.

Но обошлось.

Когда голоса и шум стихли, Енох сказал:

— Всё, они побежали дальше. Но ты, Генка, всё равно лежи тихо, они ещё могут вернуться.

— Как долго лежать? — прошептал я.

— Насколько я понял из того, что говорил дежурный, то этот состав часа через два куда-то отправляется.

— Енот, так узнай куда именно? — забеспокоился я. — Не хватало ещё приехать в какой-нибудь Узбекистан.

— Чем плох тебе Узбекистан? — спросил Енох и расхохотался. — Там арыки, ишаки и аулы. А ещё цветущие сады, виноград, лепёшки на тандыре и баранина.

Но я не хотел в Узбекистан. Я хотел в Европу.

Глава 5

Я очнулся и растерянно посмотрел по сторонам. Где это я?

Сильно пахло хлоркой и какими-то лекарствами, аж забивало дух. Запах был противный такой, въедливый. Я поморщился. Что-то не нравится мне здесь.

Сильно не нравится.

Я находился в больничной палате. На койках, застеленных старенькими, но чисто выстиранными белыми простынями, лежали, стонали, вздыхали, храпели человек десять людей. У крайнего слева мужика голова была перебинтована полностью, только нос и один глаз виднелись из-за бинтов. Он напоминал мумию. И постоянно стонал.

Я повернул голову посмотреть, что там справа и тоже застонал — затылок прострелило острой болью.

Переждав головокружение и тошноту, я осмотрел всё своё тело — это показалось мне самым правильным в данной ситуации.

Так вот, кроме головной боли (голова у меня тоже оказалась перебинтованной, но не так сильно, как у того человека), я почти не чувствовал левую ногу. Откинув одеяло, я на неё посмотрел — слава Богу, нога на месте. Просто её, видимо, так туго перебинтовали, что я потерял чувствительность. Я попытался пошевелить пальцами — и не смог.

Больше ощутимых повреждений у меня не было, если не считать синяков и большой ссадины, щедро замазанной зелёнкой, на правой руке. Ну, хоть это радует.

Затем я попытался вспомнить, что произошло. И не смог. Опять боль, опять тошнота.

Хотя имя своё я вспомнил сразу — Олег Борисович Ермаков. И всё. Дальше — ничего.

Ну ладно, раз имя помню, уже легче. Остальное, надеюсь, постепенно припомнится. Или же кто-то мне расскажет.

Вошла медсестра. Пожилая и строгая.

— Уколы! — сухо сообщила она, взяла какой-то прямо конский шприц и принялась ставить всем уколы.

Действовала она ловко, так что очередь вскоре дошла и до меня.

— Сестричка, — сказал я, — мне слишком туго перебинтовали ногу, и я не чувствую пальцев.

— Ничего не туго, — возмутилась она, — гипс наложен по всем правилам. А пальцы не чувствуются, потому что перелом.

— А что случилось и как я тут оказался? — опять спросил я, пытаясь переварить информацию.

Медсестра сердито поставила мне укол (мне показалось, что она даже провернула иглу пару раз там, внутри) и на вопрос не ответила. С молчаливым достоинством перешла к следующему пациенту.

Мда. Сервис тут у них — не очень, так я скажу.

Когда она закончила и ушла, ко мне обратился сосед из соседней койки:

— Эй, пацан! Пацан!

— Это вы мне? — удивился я (какой я ему пацан?).

— Ага. Тебе! — хмыкнул он, — а кому же ещё?

Я осмотрел палату — все тут были взрослыми.

— В общем, ты ехал в поезде, а он сошел с рельсов, — начал рассказывать мужичок, — половину пассажиров — всмятку. Тебя приволокли сюда без сознания. Говорят, хотели даже ногу отрезать. Но Иван Петрович — хороший доктор. Он твою ногу, считай, по кусочкам сложил. Так что на свадьбе танцевать ещё будешь.

И он коротко хохотнул.

— На какой свадьбе? — не понял я.

— На своей, на какой же ещё! — мужик радостно заржал. — Женилка вон подрастёт и тогда сможешь жениться.

Больше мне с ним общаться не хотелось. Поэтому я отвернулся к стенке.

Так прошёл день, он тянулся вязко, сумрачно, больно. Я то спал, то бодрствовал. Приходила медсестра, ещё ставила укол, давала пить какие-то горькие порошки. Один раз дала микстуру. Отвратительно, но пришлось пить. На мои расспросы почти не отвечала. Сказала только, что завтра с утра будет доктор и все вопросы к нему. Кормили невкусно, но еды хватало. Утром давали пшённую кашу на молоке в глубокой миске, стакан очень сладкого и очень некрепкого чая, и кусок серого ноздреватого хлеба. Масла не дали. Обед был не лучше — перловый суп без мяса, перловая каша с каким-то малоароматным жиром, и всё тот же чай с хлебом.

Я не выдержал и спросил словоохотливого юмориста на соседней койке:

— А почему так кормят?

— Как? — не понял он, оторвавшись от чтения газеты.

— Убого, — пояснил я, удивляясь, что он не замечает очевидного.

— Ээээ, паря! — засмеялся он, — это ещё хорошо кормят! Ты бы посмотрел, что в других больницах дают. Вот лежал я в госпитале в Ивановке, вот там, я скажу тебе, хреново кормили. Кашу давали на комбижире. У меня от него постоянно живот болел. Но ничего — лопали. Голод не тётка.

И он принялся делиться какими-то воспоминаниями. Под его мерный речитатив я и не заметил, как уснул.

А утром действительно пришёл доктор и с ним свита ещё из нескольких докторов, чинами пониже, и медсестёр.

— Ну как дела? — бодрым оптимистичным голосом спросил доктор.

— Как видите, — дипломатично ответил я. — Голова болит, и не помню ничего.

— Это не беда, — задумчиво поугукал доктор, прослушивая меня через трубку. — Откройте рот. Скажите «а». Да пошире открывайте, не бойтесь, муха не влетит.

И он засмеялся своей немудрёной шутке. Остальные из свиты тоже вежливо похихикали. Видимо, доктор любил угодливых.

Он продиктовал тощей медсестре в роговых очках что-то на птичьем языке.

«Латынь» — понял я. И что самое удивительное, я часть из продиктованных слов разобрал совершенно прекрасно.

— Если у меня потеря памяти, то почему же я своё имя помню? — не выдержав, спросил я у доктора.

Тот воззрился на меня в изумлении. Остальные из свиты — тоже.

— Ты понимаешь латынь? — обалдело спросил он.

— Получается, что да, — кивнул я, — правда не всё. Два первых слова не понял.

— Это медицинские термины, — машинально уточнил доктор и обратился к свите, — я читал в одном журнале, что человек, потерявший память, не мог вспомнить ничего, но зато прекрасно стал играть на скрипке и разговаривать на иностранных языках, которые до этого никогда не знал.

— Мальчик, ты играешь на скрипке? — строгим голосом спросила тощая медсестра в очках, которая всё записывала.

— Не знаю, — честно сказал я.

И, кстати, мне не понравилось, что она назвала меня «мальчик». Какой я ей мальчик? Полжизни отмотал, а всё мальчик? Хотя, впрочем, есть женщины, для которых мужчина и в пятьдесят будет мальчик. Может, это такая же?

— Можно же принести скрипку и пусть поиграет, — предложил долговязый молодой докторишка с козлиной рыжеватой бородкой.

— Э, нет, — покачал головой главный доктор, — мы ещё обход не закончили.

Он нахмурился и спросил медсестру:

— Сколько нам палат ещё обходить?

— Осталось пять, — дисциплинированно ответила та.

— Вот видите, коллега, — пожевал губами доктор и продолжил, — а, впрочем, мне уже и самому любопытно. Так что мы можем завтра с обходом пораньше зайти и проверить, если ничего срочного не возникнет.

Все радостно зашумели. Хотя слышались и недовольные голоса — явно не все хотели тратить время и слушать, как я играю на скрипке.

— А как мне вспомнить, кто я и что со мной случилось? — не выдержав, задал я доктору главный вопрос, — я же совершенно ничего о себе не помню!

— Ну, ничего, голубчик, лежи пока, отдыхай, — сказал доктор и добавил. — Завтра с утра придёт чекист и поможет во всём разобраться…

И уже сквозь надвигающуюся вязкую тошнотворную тьму я услышал женский голос:

— Вишь. Сомлел касатик…

Очнулся я от резкого отвратительного запаха.

Явно нашатырь.

— Очнулся! — строго констатировала медсестра и обратилась ко мне, — как ты себя чувствуешь?

— Н-нормально, — ответил я.

Доктора и его свиты в палате уже не было.

— Сомлел ты. Душно здесь. Надо сказать Тимофеевне, чтобы проветривала тут почаще, — утренняя медсестра, что ставила уколы, посмотрела на меня нечитаемым взглядом и протянула порошок в развёрнутой бумажке и стакан с водой. — Выпей это.

Я послушно выпил и, пока она не ушла, спросил:

— Долго я был в отключке?

— Нет, — сухо ответила медсестра, давая понять, что никаких переговоров со мной она вести не будет.

Когда она ушла, тревога вновь овладела мной. Откуда-то я точно знал, что мне никак нельзя встречаться с чекистом. И чем больше я об этом думал, тем сильнее меня накрывал какой-то липкий иррациональный страх.

Хотя на фоне всего остального, он особо не выделялся. Потому что всё мне здесь было какое-то, словно чуждое. Словно не моё. Создавалось впечатление, что меня выдернули из родной, знакомой обстановки и внедрили сюда. И я барахтаюсь в этой жизни чуждым элементом.

Ещё и гипс этот.

Я вдруг с отчаянной ясностью понял, что если я допущу встречу с чекистом, то мне будет хана. Поэтому нужно отсюда линять.

Вот только как?

Я откинул одеяло и посмотрел на загипсованную ногу.

Мда. Далеко так я не уйду.

— Ты можешь позвать дежурную? — попросил я соседа-юмориста.

— Зачем? — равнодушно ответил он (читал сейчас какую-то книгу и ему не нравилось, что я мешаю). — Судно под кроватью.

— Тебе трудно? — я добавил в свой голос металла.

— Не трудно, — раздражённо сказал сосед, встал с койки и пошёл в коридор.

Буквально через минуту в палату заглянула дежурная медсестра в белом халате и белой косынке:

— Чего тебе? — неприветливо спросила она (здесь персонал, как я убедился, особым радушием не отличается).

— Мне нужны костыли, — ответил я и кивком показал на загипсованную ногу.

— Судно под кроватью, — раздражённо ответила медсестра и попеняла соседу, — почему не подсказали?

— Я говорил! — возмутился тот, — и вообще, какой-то он странный.

— Мне нужны костыли, — упрямо повторил я, — на судно ходить не буду. Да и ногу нужно разрабатывать. Я пальцы совсем не чувствую.

— В хозке костыли, — свирепо буркнула медсестра и ушла.

Нет, но это уже полное свинство! Я что, к этой хозке ползти должен? Хотя, может, она за костылями ушла?

Ладно, я решил подождать.

Сосед одарил меня насмешливым взглядом и вернулся к своей книге, а я принялся ждать. Прошло уже довольно много времени и стало ясно, что никто никакие костыли мне нести и не думает.

Пришлось опять просить соседа:

— Ты можешь принести мне костыли из хозки?

Тот оторвался от книги и сказал неприязненно:

— Прекращай выделываться — ссы в утку, — и опять углубился в книгу. Даже отвернулся спиной ко мне, давая понять, что на этом разговор закончен.

И вот что делать? Тревога не просто не отпускала меня, а наоборот, словно стальными пальцами за гордо, держала постоянно в напряжении. У меня от этих мыслей даже пальцы рук подрагивали. Иногда паника поднималась густыми волнами. И тогда хотелось мгновенно бежать отсюда. Хоть ползком.

Кстати, ползком.

Если никому до меня нет дела, то, как говорится, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Так-то у меня сейчас два варианта. Ждать утра и вариться в тревоге. Вряд ли интуиция мня обманывает, и встреча с чекистом пройдёт для мня нормально. И второй вариант, как советует сосед по палате — ползти отсюда.

А раз так, то, значит, буду ползти.

Сейчас, первым делом, следовало, найти ту хозку и взять оттуда костыли. Второй пункт — попробовать ходить с ними. Третий пункт — понять, есть ли в больнице охрана и где здесь выход. Четвёртый пункт — свалить отсюда как можно дальше.

И я принялся выполнять всё по очереди.

Первым делом я откинул одеяло и опустил здоровую ногу на пол. Затем осторожно подтянул загипсованную. Немного промахнулся и гипс с гулким стуком ударился об пол.

— Ты что творишь, пацан? — на стук повернул голову сосед.

— Иду искать костыли, — невозмутимо ответил я и встал на здоровую ногу. Общаться с этим идиотом мне не хотелось. Раз он отказался помочь, нам больше не было о чём общаться.

— Пацан, ты с ума сошёл⁈ — рявкнул он и угрожающе добавил, — я сейчас дежурную позову!

Я не удостоил его ответом и попытался сделать первый шаг. Точнее прыжок на одной ноге. В принципе получилось.

До стены, рядом с дверью, по моим прикидкам было семь-десять прыжков. Надо допрыгать и там можно будет передохнуть, держась за стенку.

Мимо пробежал сосед явно звать медсестру (сволочь, лучше бы костыли принёс).

Упомянутая медсестра примчалась за меньше, чем одну минуту.

— Ты что творишь! — заверещала она, — а ну марш в койку!

Я не ответил и сделал ещё прыжок. Пот градом стекал по вискам и спине. Я вытер рукавом больничной рубахи лицо и сделал ещё один прыжок.

— Я сейчас санитара позову! — угрожающе сообщила мне медсестра.

— Лучше принеси костыли, — буркнул я и исподлобья взглянул на неё.

— Упорный какой, — прокомментировали из дальнего угла палаты. Голос звучал явно неодобрительно. Но мне было плевать на мнение общественности. Мне нужно было отсюда бежать. А я прыгаю посреди палаты на одной ноге и препираюсь с глупой медсестрой.

— Ой ты госпидя-а-а-а-а! — фыркнула медсестра и умчалась.

А я сделал ещё один прыжок и смахнул пот.

Затем ещё один.

— Допрыгает или упадёт? — раздался всё тот же противный голос из угла.

— Упорный какой, — ответили справа.

— Нет, не допрыгает, — прокомментировали из-за спины, — там две доски отходят, сейчас наступит и упадёт.

Ну хоть за это спасибо. Я отыскал взглядом вспученные доски и сделал прыжок в сторону. Так путь чуть дольше, но теперь я точно не упаду.

— Зачем подсказываешь? — опять справа.

— А что лучше, чтобы упал?

— А нечего порядок нарушать! — зло сказали справа и тут же обратились ко мне просительно, — эй, малец, ты там, в коридоре, махорочки у кого спроси, а? Сил нет терпеть больше. Уши вянут.

Я не ответил. Пусть сам прыгает, умник чёртов.

— И невоспитанный какой, — язвительно прокомментировали сбоку.

Не успел я сделать очередной прыжок, как дверь распахнулась и появилась медсестра с костылями.

— Вот! — сердито ткнула их мне и добавила с угрозой в голосе, — а доктору я на твоё самоуправство нажалуюсь.

— Спасибо! — совершенно искренне сказал я, принимая костыли.

Я пристроил их, ручками под мышками. Стоять оказалось неожиданно удобно. Во всяком случае, лучше, чем без них. Я сделал один шаг, опираясь на костыли. И у меня получилось.

— Гляди-ка, идёт! — раздались изумлённые возгласы у меня за спиной. — Во даёт пацан!

— Махорочки не забудь, — опять напомнил тот же.

Мой «поход» занял добрый час. Я пока сходил в нужник и обратно, с меня сошло семь потов. И костыли мало что помогли — ухайдохался так, что, когда вернулся, был мокрый, как хлыщ.

Кстати, махорки я соседу «стрельнул». Не из-за человеколюбия. Просто мне нужна была причина, почему я после нужника шляюсь по коридору, вместо того, чтобы вернуться в палату.

А шлялся я с одной только целью — выяснить дорогу отсюда.

Этой ночью я уйду.

Когда я вернулся — на меня уставились с любопытством.

— Ты махорочки принёс? — с надеждой заблеял мужик на койке в углу справа. У него обе ноги были перебинтованы.

— Лови, — сказал я и бросил ему пачку.

— Вот спасибо! — обрадовался тот и тут же возмущённо воскликнул, — а спички где⁈ Ты почему спички не взял⁈

Я лёг на койку и отвернулся к стене. На возмущённые возгласы любителя махорки, который призывал меня сбегать за спичками, я не реагировал. На любопытные и тупые подколки соседа рядом — тоже.

Притворился, что сплю.

«Проснулся» только, когда принесли ужин: такой же безвкусный, как обед и завтрак. Были сероватые слипшиеся макароны без ничего, бледный сладкий чай и кусок хлеба. А вот к хлебу дали миниатюрный кусочек масла.

Хотя нет, это был маргарин, судя по запаху.

Маргарин я положил в макароны (так как они были холодными, то не очень это ему помогло растаять). Но ничего, съел и так. А вот хлеб отложил, возьму с собой в дорогу. Денег у меня нет (как и документов), так что на первую пору будет чем подкрепиться. Что я буду делать дальше — я старался не думать. Пока главное — убежать отсюда подальше.

— Слышь, паря, ты, если хлеб не будешь — давай сюда, — сказал сосед рядом.

— Буду, — отрезал я, — просто чуть позже, когда снова есть захочется.

— Жаль, — разочарованно вздохнул сосед.

На всякий случай я спрятал хлеб под подушку.

Вечерний укол прошёл без каких-либо дополнительных происшествий. Равнодушная медсестра пришла, уколола и выдала три витаминки и порошок. Витаминки я съел, а порошок пить не стал, вдруг усну от него. Тоже сунул под подушку незаметно от зоркого соседа.

И вот, наконец, наступила ночь.

Дождавшись, когда все угомонятся и затихнут и, вместо разговоров, послышится могучий разноголосый храп, я осторожно, спустил ноги с кровати (стараясь, чтобы гипс не стукнул по полу), сунул хлеб за пазуху, взял костыли и начал пробираться к выходу. Повезло, что в палате было не темно, через щель в двери пробивался свет. А то не хватало на что-нибудь напороться и перебудить всех.

— Ты куда? — раздался сонный голос соседа рядом.

— В нужник, — шепнул я.

В ответ раздался храп, и я с облегчением пошел отсюда.

Когда я покинул здание больницы и вышел на дорогу, никто не бежал мне вслед с криками «держи его!». Повезло, что дежурная коротала время с дюжим санитаром. Поэтому я ушёл по-английски, не прощаясь. В бытовке, которую я заметил днём, я свистнул чьи-то выстиранные, но не глаженные штаны. Тапки, которые были у меня под кроватью, постоянно сваливались, но найти другую обувь не получилось. Точнее мне нужен был один тапок. Но хоть хорошо, что не босяком.

Рубашки у меня не было, но штаны оказались широкими, так что больничную рубаху я заправил в штаны. Кусок ткани у ворота, где был больничный штамп — отодрал. Щеголял теперь зияющей прорехой, но других вариантов всё равно не было.

И документов у меня не было, ничего не было.

Я крался по улицам города, слабоосвещённым и безлюдным. Главное было — уйти подальше от больницы. Почему-то я ясно понимал, когда завтра чекист меня не обнаружит — на меня устроят охоту. А куда мне с ними наперегонки бегать с загипсованной ногой?

Я шел и шёл, тяжело опираясь на костыли. Руки болели, здоровая нога — тоже. Да и нездоровая начала сильно болеть, так, что я стискивал зубы. Порошок, видимо, был обезболивающий, а я его мало того, что не выпил, так ещё и забыл под подушкой в палате.

Но возвращаться, ясное дело, я не собирался.

Шёл себе и шёл, и вдруг смотрю — зомби!

Офонареть, я же не сошел с ума? Или сошёл? Откуда в городе зомби? Я смутно помню, что когда-то я смотрел такие вот фильмы. Но никогда раньше не видел зомби на улицах города.

У этого зомби не было ушей, кожа на лице частями облезла и с одной стороны сквозь дыру в щеке были видны зубы. Подволакивая ногу, зомби шёл прямо на меня.

И вдобавок сперва подмигнул мне, а затем помахал рукой. С доброжелательным видом. Это ужаснуло меня больше, чем всё до этого.

Я ринулся прочь.

Чур меня!

Я бежал и бежал. Ну как бежал, скорее быстро брёл. Одна надежда была, что зомби медлительные и он меня, даже одноногого не догонит.

Я нырнул в подворотню, забежал во двор, увидел черный ход, ринулся туда, пробежал, помогая себе костылями, через коридор и вышел из парадного подъезда на улицу.

Фух! Оторвался вроде!

А потом я опять увидел зомби. Причём того самого, без ушей.

Он ринулся мне навстречу, и я не успел отскочить. Но смог сориентироваться и побежал вперёд. Зомби подволакивал ногу и поэтому бежал медленнее, чем я. Я вырвался хорошо и значительно опередил его, и уже радовался, что спасся, когда узкая улочка, по которой я бежал, ещё больше сузилась и внезапно закончилась высокой монолитной стеной.

Тупик!

А сзади идёт зомби!

Я мысленно перекрестился и приготовился дорого отдать свою жизнь. К сожалению, никакой палки или другого подручного оружия у меня не было. Придётся голыми руками.

А зомби подходил всё ближе.

Меня бросило в пот.

— Генка! — крикнул вдруг зомби неожиданно знакомым голосом.

Глава 6

— Ты это мне? — опешил я.

— Ну а кому? — удивился зомби и озадаченно почесал затылок. При этом несколько внушительных клочков волос просто отпали вместе с кожей, к которой они крепились.

— Но я не Генка, — сказал я, — я — Олег.

— Угу! А я тогда — Иммануил Кант, — заржал зомби и возмущённо добавил, — Генка, хорош прикалываться!

— Я вполне допускаю, что Иммануил Кант мог стать зомби, — отстранённо предположил я, даже не пытаясь анализировать весь этот дурацкий сюрреализм, — хотя зомби существуют только в низкопробных американских фильмах. Наверно, я схожу с ума…

— Генка! — опять возмутился зомби, — я не понимаю, что ты несёшь, причём здесь фильмы и остальное! А вот то, что ты сходишь с ума — это точно! Мне нужно новое тело! И то срочно!

— З-зачем? — волосы зашевелились у меня на голове.

— Потому что это тело уже разваливается! — возмутился зомби, — ты что сам не видишь, что ли? А ведь я тебе говорил, что не нужно было этот труп из морга красть! Но ты упёрся и вот! Любуйся!

И с этими словами он взял и оторвал от себя кусок кожи. Сквозь дырку на щеке стало видно, как желтеют пеньки зубов. Я содрогнулся и постарался взять себя в руки.

— Ты хочешь м-моё т-тело? — заикаясь и стараясь не смотреть на провал на лице зомби, спросил я, — ты меня убьёшь?

— Ты придурок, Генка, — печально вздохнул зомби и пояснил, — ты что, совсем ничего не помнишь?

— Нет, не помню, — покачал я головой. — Я очнулся в больнице и вспомнил только своё имя. И это точно не Генка. Потому что я — Олег.

— Хм… — задумался зомби и с надеждой спросил. — И Мими не помнишь?

Я отрицательно покачал головой.

— А Еноха?

Я опять покачал головой.

Зомби нахмурился и вдруг с тревогой сказал:

— А-ну ка, колдани что-нибудь!

— Что? — не понял я.

— Ну, заклинание какое-нибудь прочитай, — посоветовал зомби.

— Бред какой-то, — ошалело выдохнул я, — какие ещё заклинания? Магии не существует!

Зомби совершенно расстроился и сказал упавшим голосом:

— То есть переселение мой души в новое тело не получится?

Я развёл руками, мол, откуда я знаю и вообще какие ко мне могут быть претензии.

Но зомби не успокаивался:

— Слушай, Генка…

— Я — Олег, — перебил я категорическим голосом. — Я не знаю, кто такой этот твой Генка.

— О-фо-на-реть! — воскликнул изумлённый зомби и схватился за голову. — И что же теперь будет⁈ Ты ничего не помнишь и сошёл с ума! Мими пропала! Енох тоже непонятно где! И вот что теперь делать⁈ Что⁈

Во время этой экспрессивной тирады он раскачивался взад-вперёд и тоненько подвывал на одной ноте.

— А где книга? — вдруг с надеждой спросил он. — Ты книгу куда дел? Может, ты возьмёшь её и сразу всё вспомнишь, а?

Я пожал плечами.

— И что теперь делать? — зомби с надеждой посмотрел на меня.

А я сказал:

— Я только знаю, что мне нужно бежать отсюда подальше. Потому что доктор в больнице сказал, что утром придёт чекист и будет меня допрашивать. Не знаю почему, но я понимаю, что мне нужно бежать.

— Ну ещё бы… — хохотнул зомби и совершенно нелогично заявил, — так почему ты стоишь и уже полчаса мне тут зубы заговариваешь? Побежали!

Я возмутился от такой несправедливости, ведь это он загнал меня в этот тупик. Но послушно побежал вслед за зомби. Точнее поковылял, помогая себе костылями.

— Генка! Ты чего там еле плетёшься? — возмутился зомби, оглядываясь на меня.

— Мне бежать трудно — нога сломана, — пытаясь отдышаться, прохрипел я. — Хоть и гипс, а всё равно болит.

— Вот чёрт! — пробормотал зомби и сказал, — полезай на спину — понесу тебя.

Я послушно влез ему на спину. Зомби сделал один шаг, второй и тут его нога подломилась им мы изо всей дури рухнули на землю.

— Ааай! — застонал я, удар от падения пришёлся в том числе и на сломанную ногу.

— Ууууй! — заверещал зомби, — кажется, я ногу сломал!

Картина маслом «Приплыли». Сидим мы с зомби в тупичке, у меня нога от удара аж огнём горит, а у него так вообще сломана, и кость торчит наружу и чуть в сторону. И нам срочно убегать нужно.

И вот что делать?

Этот вопрос я озвучил зомби.

— Вот смотри, Генка, — начал рассуждать зомби, — у меня сломана левая нога, а у тебя — правая. Но зато у тебя есть костыли. Давай обнимемся за плечи, ты возьмёшь костыль в левую руку, а я — в правую, и так потихонечку доковыляем.

— Давай попробуем, — согласился я, ведь других вариантов не было.

И правда, вот так, в обнимку, нам удалось сделать примерно штук двадцать шагов. Потом я не выдержал и сказал:

— Фух, погоди, зомби, дай отдышаться. Меня всего потом залило. Да и воняет от тебя дохлятиной…

— Во-первых, я не зомби! Я — Моня! — обиделся зомби, — а во-вторых, ты сам этот труп из морга украл и меня в него вселил.

Слова зомби по имени Моня звучали, словно в третьесортном фильме ужасов. Я никогда бы такому не поверил, если бы сейчас не стоял рядышком, обнимая его за плечи и не «наслаждался» жутким трупным ароматом от его разлагающегося тела.

— И что нам делать, Моня? — задал риторический вопрос я, — куда мы идём? Мы эти двести метров шли почти полчаса. Мы так далеко не убежим, так я думаю. Чекисты меня поймают и бросят в тюрьму.

— Это да, — вздохнул Моня и пожаловался. — Тебя-то хоть в тюрьму. А вот я умру, Генка. Это тело умирает, я это чувствую. Боли не чувствую, а что умирает — чувствую. И вот когда оно умрёт, я умру вместе с ним…

Он опять вздохнул с великой печалью. Мне стало его жаль, и я сказал:

— Моня, если бы я мог тебе чем-то помочь — я бы помог. Но я ничего не помню и не знаю, как помочь. Кроме того, мы даже не знаем, куда мы идём.

— Когда мы бежали, я заметил здесь, в заборе, одна доска оторвана. Можно попробовать пролезть во двор.

— Ага, и получить от хозяев заряд соли, — саркастично сказал я.

— Ты невнимательный, Генка, — попенял мне Моня, — ты бежал и не обратил внимания, что здесь только сараи и заброшенные дворы. Здесь давно никто не живёт.

— Почему? — удивился я.

— Я не знаю, но нам это на руку. Сады заросли сорняками выше заборов. Мы там хоть ненадолго спрячемся.

— Если будут собаки — то нет, — не согласился я.

— Если будут, — кивнул Моня, — но у нас вариантов нет. Далеко мы на сломанных ногах не убежим. А так хоть отсидимся и, может, что-нибудь да придумаем.

— Если мы сейчас ничего не придумали, то с чего ты взял, что мы придумаем после? — хмыкнул я.

— Я не думаю, — возразил Моня. — Я надеюсь на чудо: или ты вспомнишь заклинания, или нас найдёт Мими и мы отправим её искать книгу.

— Хороший план, — скептически одобрил я и мы побрели искать дыру в заборе.

Это дело оказалось не столь простым, как я первоначально думал. Дыру в заборе мы обнаружили, а вот пролезть через неё было проблематично — моя нога в гипсе совершенно не сгибалась и протиснуть её сквозь щель было не так-то просто. Но общими усилиями как-то справились.

И повалились сразу в заросли крапивы.

— У-у-уй! — взвыл я.

— А-а-ай! — взвыл вслед за мной и Моня.

— А ты чего ойкаешь⁈ — возмутился я, почёсывая огромные волдыри на руках.

— Да у меня сломанная нога совсем оторвалась, — пожаловался Моня и с треском оторвал штанину.

Я как увидел, как одноногий зомби Моня держит в руках кусок своей ноги и задумчиво её рассматривает, я чуть не поседел.

— И что теперь делать?

— Да нормально, я же не чувствую, — Моня ловко завязал остатки штанины и, удерживая кусок ноги, словно бейсбольную биту, заковылял вперёд, опираясь на мой костыль.

Я заковылял следом.

Вслед за Моней я вошёл через покосившуюся дверь в избу.

— Осторожно, — сказал Моня, — здесь пол трухлявый.

И с этими словами он провалился вниз. Точнее его последняя (здоровая) нога провалилась.

— Кажется, я и вторую сломал, — заметил Моня тихим печальным голосом. — Сейчас попробую на руках подтянуться.

— Тише! — велел я, — ты сейчас ещё и руки сломаешь.

— Вполне может быть, — вздохнул Моня.

— Держи, — я протянул ему костыль, — цепляйся за него, я сейчас тебя буду вытаскивать.

С огромными усилиями мне таки удалось вытащить Моню из дощатой западни.

— Внутрь лезть не будем, — констатировал я, — вот здесь с краю и будем сидеть.

Моня кивнул и уселся прямо на грязный пол.

Я примостился рядом.

Некоторое время сидели в полной тишине. Сюда не доносились звуки с улицы, во дворе тоже было тихо. Пахло мышиным помётом, пылью и прелой травой.

Прошло примерно часа полтора.

— Я есть хочу, — сказал я. В подтверждение всего у меня в животе заурчало.

— А я новое тело хочу, — буркнул Моня. Он был сердит и полностью деморализован.

Я смотрел на него, на культяпку ноги, на затхлый дом, где мы сидели в сенях. И меня всё это дико бесило.

Неужели нет выхода? Этого не может быть!

— Моня, — сказал я, — расскажи мне, сколько раз я тебя «переселял» из одного тела в другое?

— В куклу считаем? — спросил Моня.

— Давай пока в тела, — ответил я.

— Восемь… — сказал Моня и тут же поправился, — а с этим — девять.

— Прекрасно, — кивнул я и продолжил допрос, — девять раз. Теперь расскажи, только очень подробно, как именно я это делал?

— Ну как! — чуть не вскочил Моня, но без ног это у него не получилось. — мы находили свежий труп. Или убивали…

— Мы убивали?

— Случалось и такое, — вздохнул Моня, — так вот, ты над телом проговаривал заклинание.

— И всё?

— Ну да, — кивнул Моня. — И меня туда втягивало. Я на некоторое время ничего не помнил. А потом «оживал» в новом теле.

— А где я брал это заклинание?

— Из книги, — сказал Моня. — А ещё ты его на листочек переписал. Там в книге много всего было. Поэтому ты нанял учителя по латыни. Какой-то профессор, я не помню. Он тебя научил, и ты со словарём всю латынь и переводил. А когда нашёл это заклинание, то переписал себе на бумажку. И постоянно его надо мной читал.

— Девять раз? — спросил я.

— Ну да… — протянул Моня. — А что?

— Вот что! Если я его девять раз над тобой читал, то ты его уже должен был запомнить!

— Сейчас. Погоди, — забормотал Моня и затих.

Я сидел и даже, кажется, не дышал. Боялся, что Моня собьётся и какое-то слово перепутает.

— Во! Вспомнил! — обрадовал меня Моня.

— Всё вспомнил? Весь текст?

— Да! — Моня аж лучился довольством. — Могу тебе рассказать.

— Не надо, — покачал я головой, — вдруг что-то не так скажешь и из меня душу вытянешь? Такое же может быть?

— Да кто же его знает, — пожал Моня плечами.

— Ну вот…

— А что тогда делать? — не унимался Моня.

— Пиши! — велел я,

— Куда писать? У меня нет ни бумаги, ни карандаша.

— Ты на полу пыль видишь? Вот по ней и пиши. Пальцем карябай. Да смотри, не перепутай слова.

Моня на некоторое время утих, осмысливая мои слова, а потом с негодованием выпалил:

— Генка! А толку с этого? Я-то напишу, мне не трудно! А ведь у нас свежего трупа-то нет! Что мы делать будем?

— Давай так, — сказал я, — ты пиши, а я пойду поищу. Может, что-нибудь и придумаю.

— Генка! Да что ты придумаешь⁈ — чуть не взвыл Моня. — Мы сидим в заброшенном доме. Здесь, может, больше ни одного человека ещё сто лет не появится. А это тело до следующего утра не выдержит. Я это точно ощущаю. Я скоро умру, Генка!

— Тихо! Не паникуй, Моня, — ответил я. — Всё под контролем. Ты пиши заклинание, а я схожу поищу тебе тело.

— Генка! — чуть не плача, заканючил Моня, — ты же меня не бросишь тут умирать, правда? Генка! Мы с тобой лучшие друзья! Мы с тобой столько всего прошли! Даже Енох и то не такой для тебя родной, как я! Ты сам это говорил! И не раз! А помнишь, как мы с тобой по бабам ходили? А как в карты мухлевали⁈ Генка-а-а-а… не бросай меня-а-а-а…

Моня чуть не плакал.

— Моня! — тихо, но твёрдо сказал я, — я тебя не брошу. Клянусь. Но без тела ты до завтра умрешь. Сам же сказал. У нас с тобой появился хоть какой-то шанс выбраться из этой жопы. И мы должны этот шанс не просрать. Так что пиши, и не дай бог ты хоть на одну букву ошибёшься!

Я встал, тяжело опираясь на костыли (второй тоже забрал у Мони) и вышел из избы.

— Если через час тебя не будет, я пойду тебя искать! — нервно заверещал мне в спину Моня, — ползком поползу!

Я аккуратно прикрыл дверь и ор стих.

Во дворе было всё также тихо. Только высоко в ветках одичавшей вишни сварливо стрекотала какая-то пичужка. Прежде чем идти на поиски свежего трупа, следовало обдумать, где я этот труп искать буду.

Идеальным решением было бы поймать преследующего меня чекиста, грохнуть его и в его тело заклинанием переместить Моню (после всего, что я за сегодня насмотрелся, я уже совершенно не сомневался, что это можно сделать). План был прост и идеален. Но было несколько моментов, которые перечёркивали его, невзирая на всю гениальность. Во-первых, поблизости чекистов не наблюдалось. И не факт, что они побегут меня ловить. Может быть даже это доктор решил пацана напугать.

А, во-вторых, даже если предположить, что чекист сейчас забежит именно в этот двор, то я, со своей загипсованной ногой, ничего ему сделать не смогу. Не буду же я костылём против его револьвера отбиваться⁈

В расстроенных чувствах, я уселся на трухлявую поленницу, что осталась от прежних хозяев и ещё окончательно не рассыпалась в пыль, и задумался.

И вот что делать?

Можно, конечно, вернуться в сторону больницы. Там в любом случае должен быть морг. Ладно. Предположим, я вернусь и меня по дороге никто не схватит (я уверен, что в больнице меня давно хватились и разыскивают). Предположим, я доберусь туда и даже найду морг. Предположим, я смогу туда проникнуть неким невероятным образом и даже похищу труп.

А дальше?

Как я через весь город похищенный труп на себе сюда тащить буду? С костылями и сломанной ногой!

Я тяжко вздохнул. Вот же проблема на мою голову!

Вот зачем я очнулся?

Я уже сообразил, что я попаданец и попал в какого-то пацана Генку. Причём попал, видимо давно. Но потом из-за аварии у меня отшибло память, и я ничего не помню. Хорошо, что мне подвернулся этот Моня, который меня потихоньку втягивает обратно в воспоминания о моей жизни. Но лучше бы я, конечно, попал в какого-нибудь эльфа или пусть даже гоблина. И чтобы владеть магией. Метать файерболы или ледяные молнии. Было бы здорово.

Хотя вот Моня говорит, что я его раньше девять раз «переселял». Так это же круто! Это, считай, некромантия в чистом виде! Или, может, оно тут как-то по-другому называется. Но круто же!

Осталось спасти Моню. Иначе он действительно умрёт, и я так и не узнаю, что я ещё умею и что тут со мной приключилось.

Итак, возвращаемся обратно к проблеме — где же взять свежий труп?

Назойливая пичужка продолжала трещать, отвлекая от размышлений.

Я осуждающе посмотрел на неё, но она, ясное дело, не отреагировала. Тогда я поднял какую-то щепку и швырнул в ветви. На мгновение вопли стихли, а потом нечуткая к моим намёкам пернатая тварь завелась шуметь ещё громче.

Я поискал взглядом ещё какую-то щепку. Но всё давно превратилось в труху и ничего подходящего не было. И тут, пока я мысленно матерился, птичка вопила, вопила и вдруг заткнулась.

Благодать прямо.

Я поднял взгляд и обнаружил серо-рыжего тощего кота, который, воровато припадая почти до земли, нёс остывающую птичку в зубах.

И тут меня осенило!

— Кис-кис! — тихо и ласково сказал ему я.

Кошак небрежным движением швырнул трупик птички на землю и злобно зыркнул на меня. Его шерсть на спине встала дыбом, хвост превратился в ёршик для мытья бутылок и встал вертикально. Но и этого ему показалось мало, и он на меня зашипел.

— Ну вот, — задумчиво констатировал я, — подружиться не удалось. А ведь ты, товарищ кошак, мог бы стать человеком. Такую возможность провтыкал. Считай вертикальный взлёт по всей ветви эволюции, минуя стадию обезьяны. Дарвин рыдал бы от умиления.

Но, кажется, у кошака была другая точка зрения, потому что он опять зашипел и приготовился к прыжку.

Ну а я не стал ждать, чем закончится борьба одичавшего кошака с одноногим человеком. И легонько тюкнул его костылем прямо по злобно шипящей башке. Так, чтобы не пришибить, конечно.

И через минуту я уже вернулся обратно в избу и радостно сказал Моне:

— Поздравляю, Моня! Ты спасён!

Глава 7

— Кот! Это же кот! — яростно заверещал Моня. Он аж приподнялся на руках и сделал попытку подорваться мне навстречу, но разлагающиеся руки всё равно не выдержали, и он рухнул обратно.

— Ну и что? — сказал я. — Прекрасное тело для тебя, хорошее вместилище твоей души, Моня. Так что теперь ты не пропадёшь.

— Но я не хочу быть котом! Я хочу быть человеком!

— Чем тебе кот не нравится?

— Ты сам пробовал быть котом⁈ — заверещал опять Моня, брызгая слюной.

— Моня, послушай… — начал было я, но меня не слушали.

— Ты понимаешь, что такое быть котом, Генка⁈ Нет, ты не понимаешь! Вот ходить я что буду на четырёх лапах и охотиться за мышами? Я что, теперь должен вылизывать свою шерсть⁈

— И урчать, когда тебя гладят, — подсказал я, еле сдерживая смех. — И ссать в тапки.

Но Моня был в ярости.

— Моня, — примирительно сказал я. — Это тело — лишь временное пристанище. Ты побудешь котом совсем недолго, пока мы не найдём тебе подходящее тело.

Моня прорычал что-то нечленораздельное, но явно нехвалебное для меня.

— Ну что ты от меня хочешь, Моня? — продолжил уговаривать его я, — сам подумай, где я, с переломанной ногой, с потерей памяти, могу сейчас найти тебе нормальный свежий труп, чтобы ты мог переселиться туда? Ещё не факт, что что-то вообще даже с этим котом получится!

Моня молчал, дулся.

— Моня, давай будем надеяться, что всё у нас получится хорошо. Мы тебя спасём. Ты побудешь пока котом, временно, а потом, как только у нас появится подходящее тело, я приложу все усилия, чтобы ты перенёсся туда. Договорились?

Моня проворчал недовольным голосом и исподлобья посмотрел на меня.

— Не слышу! — мой голос лязгнул железом.

— Договорились, — вздохнул Моня, но тут же поправился: — Только это ненадолго. Больше двух дней я быть котом не желаю.

— Я постараюсь, Моня, — покладисто сказал я. — Ну, видишь, нужно хотя бы выйти из этой ситуации. И первое, что мы должны сделать — это спасти тебя. Ты же сам понимаешь, что ты вот-вот умрёшь.

— Понимаю, — проворчал Моня. Потом, посмотрев на меня, сказал: — Вот, я написал заклинание. Читай и переноси меня.

— Хорошо, — сказал я.

У меня с собой ничего не было, а заклинание следовало бы для себя записать — потому что Моня, когда станет котом, не факт, что сможет со мной разговаривать. Но бумаги не было. Поэтому оставалось надеяться, что сможет.

Я велел Моне лечь на землю, спокойно вытянув руки. Рядом положил оглушённого кота. Я молил Бога, чтобы кот не очнулся и не убежал во время переноса — иначе будет капец. Я могу успеть выдернуть Монину душу из человеческого трупа, но в кота он попасть не успеет.

Для того чтобы подстраховаться, я снял с Мони пояс и связал кота — чтобы тот не смог вырваться, если очнётся во время ритуала.

Заклинание я прочитал трижды, по слогам, прекрасно понимая латинские слова. То есть получается, что до своей потери памяти я хорошо знал латынь. Хотя помнится Моня об этом мне уже говорил.

К моему удивлению, перемещение прошло прекрасно. Когда я зачитывал уже последние слова заклинания, в третий раз, Моня-зомби вдруг сморщился, его мелко-мелко затрясло, и тут небольшая голубоватая дымка словно бы переместилась из полумёртвого тела человека в кота.

Как только это произошло, кот распахнул глаза и гневно мяукнул.

Я посмотрел на него и сказал:

— Моня, ты уже кот? Мяукни ещё раз, чтобы я тебя понял. Или дёрни хвостом.

— Сам ты кот! Сам дёргай хвостом! — возмущённо проворчал голос Мони у меня в голове.

— Моня? — удивился я. — Ты что, можешь разговаривать человеческим голосом? Это телепатия?

— Не знаю, — мяукнул Моня-кот, а у меня в голове прозвучали человеческие слова. — Как-то так. Вот оно само получается.

— Так это же замечательно! — расцвёл улыбкой я. — Теперь нам ничего не страшно, Моня! Сейчас я тебя развяжу, и мы попробуем отсюда убраться подальше.

Недолго думая, мы собрались и решили валить. Я развязал кота, и Моня встал, опираясь на подрагивающие лапы.

— Сделай шаг, — велел я.

Моня сделал один шаг. Два.

— Ну как? — спросил я.

— Нормально… В принципе, нормально, — неуверенно ответил Моня. — Только непривычно как-то. Не понимаю я, как можно ходить на четырёх конечностях.

— А ты попробуй на задних лапках, — пошутил я.

За что схлопотал от Мони-кота злобный взгляд.

— Ладно, ладно, шучу, — примирительно ответил я. — Ну что, давай будем потихоньку отсюда уходить? Я на своей ноге с гипсом быстро идти не смогу, но ты можешь бежать вперёд и смотреть, чтобы там никого не оказалось.

Так и решили.

Я вышел во двор, потихоньку, с большими усилиями, пролез через злосчастную дыру в заборе — и мы опять очутились в том же тупичке.

— Осмотрись, — велел я.

Кошак побежал по переулку, высматривая. Я немного подождал, ровно до тех пор, пока в голове не прозвучал Монин голос:

— Всё нормально, никого нет. Пошли.

Потихоньку поплёлся прочь из этого места.

Мы шли — я и кот. Я — в старой больничной рубахе, явно не по размеру, в заплатанных грязных штанах, в какой-то непонятной обуви. Рядом со мной шёл такой же облезлый кот, злобно шипя по сторонам.

Характер у Мони изменился сразу же после перенесения. Он у него и так был не сахар, а сейчас вся его ворчливость и свирепость только усилились.

Интересно, как влияет тело, в которое переносится душа, на характер этой души? — задумался я. Это же можно писать целую диссертацию.

А ещё интересно, вот когда я попал в это тело… я изменился? Я стал таким, как вот этот парень — Генка? Или же я остался тем же, кем был раньше?

Мысль была интересна, и её хотелось всесторонне обдумать.

К сожалению, я не помнил, каким я был раньше. Помнил, что я из другого мира, из будущего. Помнил, что я был довольно взрослым. Но сейчас я осознавал себя иначе — нет, я не подросток, как тело этого человека, Генки, но и не взрослый. Что-то эдакое непонятное, между тем и тем.

Решив не заморачиваться этими проблемами, я поплёлся дальше за котом-Моней, с усилием припадая на костыли, чтобы не потревожить раненую ногу.

Мы шли и шли по заброшенной улице, и тут вдруг кот Моня сказал мне:

— Кажется, я слышу впереди какие-то звуки. Кто-то там есть.

— Пойди, посмотри, — велел я. — А я подожду.

Кот Моня бросился вперёд. Я уже приготовился ждать, не зная, чем это всё закончится, — и тут вдруг впереди, за забором, раздался яростный собачий лай.

Мимо меня, прижав уши и хвост, пронёсся кот Моня. За ним неслось несколько дворовых собак, причём у одной из них за спиной волочился кусок цепи — она явно сорвалась с привязи.

Они с шумом пронеслись мимо меня и скрылись вдали.

Я опять остался один.

Что делать дальше, я совершенно не знал. Не то чтобы я растерялся, но ситуация складывалась явно неоднозначной. Моня убежал, преследуемый собаками. Я стою один на безлюдной улице, вперёд идти не могу, потому что не знаю, что меня там ожидает. Плюс Моня может потом меня не найти, потерять.

Вот поэтому я решил зайти немножечко за кусты. Пристроился за зарослями одичалой сирени и принялся ждать, чем же закончится побег Мони.

Я даже не сомневался, что он, пребывая в теле кота, сможет убежать от этих собак — в крайнем случае влезть на дерево или забор. Хотя Моня может и протупить.

Как бы то ни было, мне оставалось только ждать. Я сидел в тишине. В густых ветвях старой яблони, прямо надо мной, заливалась какая-то пичужка. В остальном было тихо — никаких посторонних звуков, кроме кукареканья петуха где-то далеко-далеко, аж на той стороне улицы, и отголосков лая собак, не было слышно.

Но потом я расслышал, как собаки понеслись ещё дальше. А раз лай не прекращался, значит, Моня-таки на дерево не влез. Ну ладно, пусть побегает, раз дурак такой. Ему полезно.

Я задумался: что же мне делать дальше? Кто я? Как это всё произошло? Что за Генка раньше был в этом теле? Я ещё так и не разобрался. Мой информатор — Моня — убежал. Поэтому я должен был дождаться его, чтобы выяснить, кто же я такой. И подумать, может быть, как-то получится вернуться обратно, потому что я всё-таки себя считал Олегом.

Но, с другой стороны, если даже я здесь намертво застрял, то мне нужно устроиться нормально в жизни, а не быть вот так вот — как я сейчас: в драной рубахе, с переломанной ногой, на костылях, на чужой улице, гонимы всеми не пойми за что. Живот заурчал, мне страшно захотелось есть. Поэтому план был подвергнут корректировке:

Во-первых, я дождусь, когда Моня вернётся.

Во-вторых, мы раздобудем где-нибудь еды.

В-третьих, нам надо найти место для ночлега.

В-четвёртых — нормальная одежда.

В-пятых — документы, легализация и составление плана на будущее.

Оставаться в городе, где меня ищут чекисты, было глупо. Я плохо помнил, куда ехал — раз поезд попал в аварию. Следовало выяснить, куда он направлялся, и, исходя из этого, возможно, продолжить свой путь. Только нужно понять причину — зачем я туда направлялся?

Ещё одним пунктом моего плана были некие неизвестные мне Енох и Мими, которые могли больше знать о Генке и рассказать мне о нём. А также они владели некоей книгой, о которой упоминал Моня. Это было важно. Если книга по некромантии, значит, там должны быть заклинания, которые помогут мне устроиться в этом мире.

Кроме того, нога чертовски болела в том месте, где был гипс. Нужно было что-то придумать, чтобы она поскорее срослась и перестала болеть — потому что на гипсе далеко не убежишь. А в больницу возвращаться мне никак нельзя.

Все эти пункты я прокручивал у себя в голове, пока не услышал рядом знакомый ехидный голос Мони:

— Ну что, пока я бегаю, ты тут развлекаешься, да, Генка? — голос прозвучал у меня в голове. Рядом же стоял взъерошенный кот, грязный, с всклокоченной шерстью, и злобно шипел.

— Я тоже рад тебя видеть, Моня, — сказал я. — Как ты смог оторваться от собак?

— Да как, как — на забор вскочил, немного посидел, затем юркнул дальше. Они через забор пройти не смогли. Я дождался, пока они ушли, и вернулся, — хмыкнул Моня. — Все очень просто.

— Прекрасно. А ведь я беспокоился, что ты до этого не додумаешься.

— Да ты меня совсем за дурака считаешь! — возмутился Моня.

— Давай уже идти дальше, — примирительно сказал я.

— Давай.

— Но только там собаки, так что будь осторожен.

— Не учи учёного, — огрызнулся Моня и, задрав хвост трубой, важно прошествовал впереди меня.

Я же опёрся на костыли и поплёлся за ним. Нога болела неимоверно — нужно было срочно что-то придумать.

Мы шли некоторое время молча. Ни собак, никого впереди не было. Наконец, я не выдержал и сказал:

— Моня, нам нужно что-то придумать с едой. Я очень хочу есть.

— Я тоже хочу, — сказал Моня. — Там была мышь, но я как-то побрезговал её есть.

— То есть ты поймал мышь? — засмеялся я.

— Ну, так оно само получилось, — как-то сконфуженно прозвучал Монин голос у меня в голове. — Но ты не думай, это тело кота так среагировало. Я не стал её есть.

— А ведь мог бы, — съязвил я. — Если бы я был на твоём месте, в теле кота, я бы точно даже мышь съел.

— Если хочешь, я могу сбегать, принести тебе её, — опять огрызнулся Моня.

Мышь я не хотел, поэтому вежливо отказался.

Мы ещё немного прошли и оказались на оживлённой улице, которая спускалась к реке. По ней сновали работяги в робах и комбинезонах. Пахло тиной и рыбой — явно здесь был какой-то рыбокомбинат или что-то подобное.

— Моня, — сказал я, — здесь уже начинаются люди. Поэтому давай думать, куда нам идти.

— Я думаю, нам нужно вон туда, к докам, — сказал Моня-кот. — Там должны быть мешки или сети, а людей там точно нет. Только нужно смотреть, чтобы не было собак.

И мы направились туда.

Идти за Моней было нормально. Он шёл впереди, выбирая дорогу, и при любой малейшей опасности или хоть даже намёке на опасность сразу мне сообщал. Так получилось разминуться с грузовиком, за которым на пассажирском сидении восседал одетый в форму мужик. Может быть, это был чекист, а может и нет, но хорошо, что я успел юркнуть в ближайшую подворотню.

Также получилось спрятаться за кустами, когда мимо прошла толпа явно возвращающихся с работы мужиков. Тоже не хотелось с ними сталкиваться. Две старухи стояли на перекрёстке и с упоением обсуждали всякие сплетни — Моня сообщил, и мне удалось обойти их по широкой дуге. Потому что с чем чёрт не шутит — если будут меня разыскивать, то эти милые старушки меня уж точно запомнят.

Наконец, пробираясь через грязь, брошенные куски металла, какие-то брёвна, застарелые разбитые лодки, мы добрались до ближайшего дока. Моня юркнул туда внутрь, осмотрелся, и через некоторое время в моей голове прозвучал его голос:

— Осторожно можешь заходить. Только смотри — там две ступеньки возле порога сгнили, поэтому не упади.

Я последовал по направлению к входу, и уже через какое-то время был внутри. Док представлял собой старый заброшенный то ли сарай, то ли ангар, в котором раньше смолили и ремонтировали лодки. Сейчас пол кое-где прогнил, крыша с одной стороны обвалилась полностью. Явно заброшенный, и здесь давно никто не обитал — об этом свидетельствовали толстый слой пыли и грязи на полу, а также густой запах застарелого мышиного помёта.

— Фу, как здесь отвратительно, — поморщился я.

— Ну, извиняй, ничего получше я найти не смог, — проворчал Моня. — Ты уже такой капризный стал, Генка, что хочешь явно королевскую опочивальню.

— Да нет, не хочу я опочивальню, — отмахнулся я. — Мне бы нормальную кровать, помыться, переодеться да что-нибудь пожевать. И Интернет.

— Ну, с этим я тебе помочь не могу. Я не знаю, что такое интернет. Но зато здесь, в принципе, можно переночевать. Смотри, вон стоит лодка, и она вроде как не совсем сгнила. Внизу у неё вроде нормальный корпус, мне кажется, ты в него не провалишься. Поэтому можешь спокойно лечь и спать там.

— Но там же твёрдо…

— Вон лежат остатки гнилой сети. Можешь их перенести в эту лодку, и тебе будет хорошо, как на перине.

Я брезгливо посмотрел на гнилые куски сетки и решил, что на досках спать полезнее для спины. Оставался вопрос с едой.

— Ты посиди тут, — сказал Моня. — Нога у тебя болит. А я прошвырнусь по окрестностям и посмотрю, что можно придумать.

— Только будь осторожен, — сказал я. — А то собаки… Они тебя явно не любят.

— Не учи учёного, — фыркнул раздражённо Моня и исчез из виду.

Я устроился на досках в лодке, поджал здоровую ногу под себя, и, как смог, попытался согреться. В доке было сыро, холодно, меня уже колотила крупная дрожь. Очень хотелось есть и очень болела нога.

Да уж, положение у меня незавидное. Но выбирать не приходится.

Я лежал и ждал Моню, размышляя, как же я докатился до такой жизни.

Через некоторое время он появился. «Я здесь», — прозвучал у меня в голове его насмешливый голос.

— Ну что? — спросил я с надеждой.

— Тебе повезло, — важно сказал Моня. — Я раздобыл еды.

Я чуть не подпрыгнул в лодке, но вовремя вспомнил о своей покалеченной ноге. Моня-кот вальяжно вошёл в док. В зубах у него был… кусок сала.

— Сало? — удивился я.

Моня двумя прыжками преодолел разделяющее нас расстояние и положил кусок сала на скамеечку в лодке, прямо передо мной.

— Представь себе, да. Удалось стащить кусок сала у хозяйки. Раззява она, заболталась с соседкой. Я надеюсь, ты со мной поделишься?

— Конечно, поделюсь, — машинально ответил я. — Но только я не понимаю, как есть сало без хлеба?

— Ну уж этого не знаю. Я буду нормально есть. Если не нравится — отдавай всё мне, — проворчал Моня.

На это пойти я не мог. Голод не тётка. Правда ножа у меня не было, но я нашёл старый ржавый гвоздь, как смог, обточил его об камень, чтобы убрать ржавчину, и таким вот образом пытался отковыривать от сала куски.

И мы с Моней это ели.

Сало было старым, чересчур солёным. Но я всё равно ел, давился, меня уже аж тошнило от него, но продолжал есть. Хлеба бы сюда, чесночок и солёный огурчик — было бы хорошо. Но чего не было, того не было. Поэтому я ел как мог, радуясь, что хоть что-то есть.

Наконец я насытился, и сон сморил меня.

Проснулся я утром, полный сил и готовый на новые свершения. Нога болела не так сильно, как вчера. Да, я продрог, конечно, даже начал за ночь покашливать — сырость в доке усилилась. Но я был рад, что ночь прошла без происшествий и ничего опасного со мной не случилось.

— Моня, — сказал я и осмотрелся, — ты где?

Кот лежал на соседней лодке, перевёрнутой вверх днищем. Я посмотрел на него и увидел такую картину, отчего не выдержал и расхохотался: вокруг Мони, разложенные в рядок, лежали одиннадцать трупиков мышей.

— Это что за гербарий такой у тебя? — заржал я, как конь.

— Сам ты гербарий, — обиделся Моня. — Я же тебе говорю: если я вижу мышь, я не могу себя держать в руках. Но есть я их не хочу. Ну и вот.

— Прекрасно, — сказал я. — Любой таксидермист был бы счастлив от такого натюрморта.

— Не знаю, как таксидермист, а я уже хочу избавиться от этого тела. Давай, вставай и пошли искать мне новое человеческое тело, — велел Моня.

Он был прав. Поэтому я размял свои затёкшие члены, кое как встал и вышел за ним из дока.

Глава 8

Мы с Моней шли по улице, и за нами, наверное, было очень странно наблюдать: заросший подросток в одежде на вырост, старой и грязной, хромает на костылях, и облезлый кот, что злобно шипит на любой шорох или тень.

Хорошо, что улицы в это время были достаточно пустынными — люди трудились на работе, и поэтому мы спокойно себе шли. На нас никто не обращал внимания. А может быть, ещё и потому, что люди давно привыкли к таким оборванцам, как я. В эти смутные времена нас таких на улицах было слишком уж много. И поэтому я не особо бросался в глаза. И спокойно добрался до небольшого тихого переулочка.

— Подожди, — фыркнул Моня и юркнул в подъезд.

Я устало прислонился к стене, осторожно по стеночке съехал вниз и уселся на брусчатку, с наслаждением вытянув ноги. Костыли поставил тоже к стене, рядышком, а сам прикрыл глаза, пытаясь пристроить ногу так, чтобы она не сильно дёргала.

— Бедняжка, — со сдавленным всхлипом сказала какая-то женщина и бросила к моим ногам монетку. Монетка была мелкая. Она ударилась о камень брусчатки, подпрыгнула и, весело звякнув, упала возле загипсованной ноги.

Через некоторое время мимо прошли красноармейцы — они тоже дали мне рубль. Не бросали, положили аккуратно рядышком. Потом двое рабочих, торопившихся по каким-то делам, бросили монетку. И так, пока я сидел, у меня насобиралась довольно приличная кучка денег.

Я удивился. Никогда я не побирался и нищим не был. А тут, по сути, получилось, что я стою на паперти. Точнее сижу. Что абсолютно сути не меняет.

Когда Моня выскочил из подъезда и увидел возле моих ног эти монетки, он заржал, как конь (если, конечно, бывает, чтобы кот ржал как конь). Точнее, для непосвящённого человека это было похоже, как если кот выскочил и начал внезапно шипеть на человека. А потом даже на спину упал и задрыгал лапками.

Однако в моей голове прозвучали его язвительные слова:

— Что, Генка, побираешься? Да ты как побирушка! Да! Однако миллионы твоего отца где-то ждут, не дождутся, когда ты уже к ним поедешь и разберёшься, а ты за две копейки готов руку протянуть на паперти.

Он снова обидно рассмеялся.

— Заткнись, — беззлобно сказал я. — У меня сейчас и копейки не было, это люди меня решили пожалеть и подкинули. Так что пусть будет. Зато на эти деньги можно сейчас будет купить хлеба и ещё чего-нибудь.

Моня насмешливо фыркнул.

— Да, хлеба. Да ты же и сам голоден, если, конечно, не позавтракал мышами.

— Какими мышами? Я мышей не ем, — снова фыркнул Моня и надулся.

Я обидно рассмеялся и, взяв костыли, тяжело опираясь на них, поднялся:

— Ну что, идём? — сказал я, — пока мне ещё кучу денег не накидали. Никогда бы не подумал, что люди в этом городе такие добрые.

— А ты наверх посмотри! — хихикнул Моня.

— А что там? — я посмотрел на небо: там были два полупрозрачных облачка и больше ничего.

— Да не туда смотришь! На стену посмотри!

Я обернулся и тоже заржал.

На стене, прямо над тем местом, где я только что сидел, красовалась большая вывеска:

'Внимание! ВЕЩЕВАЯ ЗОЛОТАЯ ЛОТЕРЕЯ!

Ниже — мелким шрифтом:Утверждена Правительством СССР.

Еще ниже:

Покупайте билеты! Содействуйте борьбе с детской беспризорностью!

Все вырученные от лотереи деньги пойдут в Фонд помощи беспризорным.

ГЛАВНЫЕ ВЫГРЫШИ:

1) Настольные золотые часы с рубиновым циферблатом. Около 10 ф. червон. золота,

стоимостью в 5000 рублей;

2) большая серебряная ваза и мужские карманные часы с цепочкой из серебра.

3) фисгармония.

В числе прочих выигрышей: мебель, гобелены, фарфор, столовое серебро, бронзовый конь.

Деткомиссия при ВЦИК '.

— Вот это да! — присвистнул я.

— Пошли уже за едой! — нетерпеливо дёрнул хвостом Моня и побежал вперёд.

Мне оставалось последовать за ним в магазин.

В магазине никого не было: в такое время люди ещё были на работе. За прилавком вполглаза дремал тощий парень, который при моём появлении окинул меня равнодушным взглядом и больше не отреагировал никак.

Моня вбежал за мной.

— С котами нельзя, — процедил парень.

— Да это не мой кот, — сказал я. — Какой-то тут местный приблуда бегает.

— Сам ты приблуда! — раздался в голове обиженный голос Мони. — Я забежал, потому что там собака.

— А, ну хорошо, — сказал я.

— Что хорошо? — спросил парень. Он не понял, что это я обращаюсь к Моне.

— Дай мне, пожалуйста, хлеба.

— Хлеба нет, — цыкнул парень.

— А что есть? Калачи? Булки, может, есть?

— Калачи есть. Только вчерашние.

— Дай мне один калач тогда, — сказал я, — и что-нибудь к нему покушать.

В общем, через некоторое время я стал счастливым обладателем большого серого калача (вчерашнего, зато с изюмом), небольшого весового куска сливочного масла, банки с яблочным джемом и кружка колбасы.

Моня шёл за мной, возмущённо шипел и ругался в моей голове:

— Зачем было покупать варенье и масло? Вот лучше бы ты взял больше колбасы!

Я слушал, слушал, слушал это ворчание и наконец не выдержал:

— Это ты сейчас так говоришь. А что если мы сейчас тебе, к примеру, тело найдём? Да ты же сам первый это варенье схомячишь за милую душу!

Моня аж заткнулся под напором моих аргументов.

В общем, один вопрос был решён — едой мы были обеспечены, поэтому за будущее я уже так не беспокоился. Теперь на порядке дня стоял вопрос номер два: где нам переночевать?

Точнее, Моня-то в виде кота мог ночевать где угодно, хоть и на улице. А вот я на улице спать не хотел: во-первых, могли поймать, во-вторых, по ночам уже было холодно.

— Моня, — сказал я, обращаясь к коту, — ищи где-нибудь квартиру, или дом, или комнату, или угол. Что-нибудь найди, где мы могли бы переночевать.

— Да где я тебе дом найду? — начал возмущаться Моня. — Давай лучше думать про то, чтобы перенести меня в человеческое тело!

— Погоди ты с телом, — сказал я. — Надо сначала найти, где мы будем жить. Ты пока ещё прошвырнись здесь, может быть, что-то найдёшь подходящее.

Моня зло фыркнул и, виляя хвостом, пошуровал по ближайшим домам и домишкам. Я же шёл прямо, опираясь на костыли, сам не зная куда. Чёткого плана как такового у меня не было — ближайшие мои чаяния распространялись на приземлённые материи: покушать, одеться и переночевать в тепле.

Но я понимал, что долго так жить я не смогу. Эти монеты, которые мне бросили сердобольные граждане, их хватит, может быть, от силы ещё на завтра, да и то не факт — и только на еду. А жить мне где-то надо уже сейчас. То есть мне нужно что-то придумать, чтобы я мог нормально встать на ноги.

Да и с ногой тоже — она от того, что я много ходил, видимо, где-то в гипсе что-то сместилось, и нога теперь болела адски. Я, когда шёл, периодически стискивал зубы от боли. Да, вставать с больничной кровати мне ещё было рано. Ну, ничего не поделаешь — напуганный разговорами доктора о том, что этот чекист меня ищет, я не нашёл другого варианта, чем бежать оттуда.

Я с нетерпением дождался, когда Моня вернулся с пустыми лапами и фыркнул:

— Ничего я пока не нашёл. Ладно, пошли дальше.

Зато теперь уже я шёл впереди, а Моня плёлся за мной, периодически оглушая мои мозги возмущёнными воплями, потому что ему всё не нравилось и он хотел человеческое тело, и чтобы обязательно оно было молодое (в бабу и в старика он категорически не хотел). И тут внезапно я остановился как вкопанный, так что Моня наткнулся на меня и аж пролетел между костылями.

— Да тише ты, оглашённый! — возмутился он. — Не тормози так резко! Что такое, что случилось?

— Смотри, — выдохнул я и указал костылём на дом напротив.

— Что? Где? — не понял Моня.

Над входом в здание красовалась небольшая невзрачная вывеска, на которой были написаны волшебные слова:

«Деткомиссия при ВЦИК» .

— Видишь? — сказал я, и широкая улыбка озарила моё лицо.

— И что с того? — сказал Моня. — Ну, деткомиссия. Ну, ВЦИК какой-то. Ты что, сдаваться решил? Опять в приют хочешь?

Моня вчера вечером, перед сном, в двух словах поведал мне о прошлой жизни Генк, так что я основные его жизненные вехи примерно знал.

— Нет, — покачал головой я. — Ты помнишь, я сидел возле вывески, и мне набросали монеток?

— Ну, помню. И что из этого? — ворчливо сказал Моня.

— А теперь смотри.

Я решительно вошёл в дверь. Моня потрусил за мной и юркнул в щель, успел до того, как дверь захлопнется.

— Веди себя тихо, — шепнул я.

И по гулкому коридору прошёл к единственной двери, из-за которой доносился многоголосый шум и несло смесью табака и махорки.

Не постучав, я открыл дверь и вошёл в комнату.

— Мальчик, что тебе? — воскликнула женщина с папиросой в зубах. Она находилась ближе всех ко мне, и первая меня заметила.

Комната была набита людьми. Человек пятнадцать сидели за столами, на подоконнике, на стульях. Один даже примостился на тумбочке. Все они разговаривали, курили, пили чай, смеялись, переругивались. В комнате было шумно, накурено и темновато. Бедлам, в общем.

Под потолком светила одинокая лампочка, густо засиженная мухами. Видно, что её никто никогда не протирал — ни от мух, ни от пыли. И тем не менее в этом бедламе меня сразу заметили.

— Так что тебе надо, мальчик? — повторила женщина.

При этом все голоса приутихли, и все посмотрели на меня.

— Это деткомиссия при ВЦИК? — спросил я категорическим голосом.

— Да, — кивнула женщина и выпустила струю дыма вверх, к лампочке.

— Вот и чудесно. Меня прислали к вам.

— Зачем? — на меня уставились равнодушные глаза.

— Ну как же? Лотерею-то вы проводить будете? Вещевая золотая лотерея, которая состоится сегодня вечером. Вы же будете…

— Мы будем, — перебила меня женщина и посмотрела уже с большим интересом.

— Ну вот, меня и прислали.

— А зачем?

— Ну как зачем? Вы же для беспризорников деньги собираете? Я артист из агитбригады, изображаю беспризорника.

— А ногу ты для антуража сломал? — гыгыкнул какой-то мужик у дальней стены.

— Можно сказать, что и для антуража, — не растерялся я. — Вам-то какая разница, товарищ? Я в образе, вы разве не видите? Это — самое главное. Жалость вызываю… Что ещё надо⁈

— Вызываешь? Вот и хорошо.

— А кот тоже с тобой? — хохотнула какая-то толстая тётка, которая жадно ела бублики.

— И кот со мной. Вот мы с котом будем изображать беспризорных, чтобы граждане поактивнее покупали билеты.

Все засмеялись и зааплодировали. Какой-то тощий мужичок важно сказал:

— Эк они хорошо придумали!

Все согласились и проголосовали, чтобы я был в группе ответственных товарищей при лотерее. Мне дали листочек, чтобы я расписался.

Я расписался. Потом сразу же чуть сверху над моей закарлючкой расписались женщина с папиросой и тощий мужик. Завизировали.

Разговоры возобновились. В общем, я был доволен, но тем не менее спросил:

— А что мне за это будет?

— В смысле?

— Ну, я вот полдня на вас потрачу. Вместо этого я должен был сейчас с агитбригадой вести лекцию. Бороться с суевериями и мракобесием. А я вот.

— А что ты хочешь? У нас денег нет и ничего у нас нет, мальчик.

— Я хочу переночевать у вас. Потому что наши уехали уже, а мне ночевать негде. Я забыл все свои вещи в фургоне.

— А как же ты за ними? — спросил весёлый мужик и, не выдержав, прыснул. — бежать на своих костылях будешь?

— Да потом меня отвезут на автомобиле. Завтра.

— Ну, ты можешь переночевать хотя бы и здесь, — сказала женщина. — В красном уголке, там есть диванчик, на нём ты вполне поместишься и переночуешь.

— Ну, у меня нога… видите же! Как диванчик-то?

— Да нормально всё будет. Там перильце отламывается, просунешь ногу — да и переночуешь, — сказал другой мужик, с седыми усами. — У нас на этом диванчике кто только не ночевал. Даже Блюминович. А он, сами знаете, какой.

Все заулыбались. Блюминовича все знали.

— Ну и хорошо, раз так. Чаем-то вы меня хоть напоите? — спросил я.

— Да, давай.

Меня напоили чаем, а толстая девушка поделилась со мной бубликами. Они были свежими, вкусными, так что, в принципе, я свой калач и колбасу сэкономил.

Моня лишь сердито фыркал, глядя на такое безобразие. Потому что он тоже хотел есть, но колбасу я спрятал. А на бублик он не отреагировал.

— Ой, какая кисочка! — засюсюкала девица, которая сидела возле печатной машинки и отстукивала стенограмму. — Какой чудесный котичек! Это девочка или мальчик? — просюсюкала она и улыбнулась мне.

Она была тощая, некрасивая, в красном берете и напоминала престарелую Красную Шапочку, которая переболела тифом.

— Это кошечка, — сказал я, игнорируя возмущённые вопли Мони. — Она очень ласковая, но сейчас немного расстроена.

— Почему? — удивилась девица.

— Потому что у неё раньше был бантик на шее, и она очень им гордилась. А когда бежала по улице, то зацепилась за кусты и где-то этот бантик потеряла.

— Ой, у меня как раз есть бантик! Чудесный бантик! Кошечке понравится! — воскликнула девушка и побежала куда-то в другую комнату.

Моня с ненавистью посмотрел на меня и прошипел:

— Я тебе это припомню, зараза.

Я еле сдержался, чтобы не заржать во весь голос. И тут девушка влетела обратно — в руках она сжимала ярко-розовую атласную ленту.

— Иди сюда, кисочка! Кис-кис-кис!

Моня набычился и зашипел, злобно выгнув хребет и взъерошив хвост в виде бутылочного ёршика. Что означало: «Не подходи ко мне, скотина, иначе я тебе сейчас всю морду расцарапаю!»

Но девушка не обратила на это внимание, и бросилась к Моне.

— А ну тихо, — велел ему я. — Иначе будешь котом навсегда.

— Ну ты, зараза… — прошелестел Моня.

И с возмущением, но покорно дал себе завязать на шею розовую ленточку.

— Ты знаешь, а тебе так идёт, — хихикнул я, глядя на Моню, хулиганский взъерошенный вид которого, да ещё и с розовой ленточкой, вызывал полный разрыв шаблонов.

— Если ты хоть кому-то скажешь, что я был вот так вот, я с тобой больше никогда общаться и разговаривать не буду, — возмущённо сказал Моня и демонстративно отвернулся.

— Ну, как хочешь, можешь и не разговаривать, — прошептал я, пока народ опять занимался обсуждением своих вопросов. — Но как же тогда получится — если ты не будешь со мной разговаривать, как же я перемещу тебя в другое тело?

Моня посмотрел на меня и страдальчески вздохнул.

Тем временем в ЦИКе пообсуждали все свои вопросы. Так, что мне аж скучно стало. Наконец, мужчина с брюшком, который, очевидно, был у них главным (он был в кителе и селадоновых галифе), взглянул на часы и сказал:

— Пора.

Все засобирались, захлопали крышки столов, стулья со скрипом начали отодвигаться по полу. И буквально через несколько минут комната опустела.

— Пошли, товарищ беспризорник, — усмехнулась мне та девушка, которая завязала розовый бантик на Моню.

— Как вашу кошечку зовут?

— Моня, — сказал я.

Моня обиделся и проигнорировал мой выпад.

— Пошли, Монечка, кис-кис-кис! — засюсюкала девушка и попыталась поймать Моню.

Но тот увернулся.

— Стой! — велел я, не допускающим неподчинения голосом, поймал Моню и отдал девушке.

Та сразу начала прижимать его к своей груди. Моня аж млел:

— А она ничего так, — раздался в моей голове его голос, пока мы шли.

Я с сомнением посмотрел на девушку, потом на полузадушенного Моню в её руках.

— Я про её грудь сейчас говорю, — пояснил Моня.

Ответить я не успел — мы пришли на место.

Место, где скоро начнётся лотерея, напоминало барахолку. Или загашник особо хомячистого ростовщика. Или мечту Плюшкина.

Сама комната, где должна была проходить лотерея, представляла собой довольно-таки большой зал, в котором вдоль стен были расставлены стулья, а небольшая трибуна стояла в центре. Рядом с трибуной находились столы, заваленные и заставленные всевозможным изделиями искусства: какие-то вычурные бронзовые часы с жирнопопыми херувимчиками, гигантская напольная ваза, дурацкий бронзовый конь, горы фарфора и хрусталя на подносах и большие чёрные коробки.

— Там, внутри, золото и серебро, — сказала тощая девица с придыханием, и её глаза алчно затуманились. — Их вскроют после того, как объявят победителей.

На стенах комнаты пестрели плакаты. На пример:«Берегите ребёнка !» Или:«Не дайте ребёнку погибнуть среди подводных камней улицы, дайте ему выплыть на широкую жизненную дорогу, полным здоровья и сил!!! » Или же плакат «Как не допустить чтобы ребёнок стал бездомным» «Бездомный ребёнок — горе для всех» ! И так далее.

В общем, антураж был соответствующий.

Я посмотрел на Моню блестящими глазами.

— Что? — сварливо спросил тот.

— Сейчас увидишь! — шепнул я.

Глава 9

Первым делом я бросился к серым упаковкам и полез внутрь посмотреть, что там. К моему огромному разочарованию, большинство изделий, которые планировались выставляться на лотерее, оказались подделками: так, к примеру, упомянутый бронзовый конь, о котором красочно говорилось в афише, оказался обычным то ли гипсовым то ли вообще каким-то бетонным, что ли, изделием, сверху покрашенным краской «под бронзу». Я немножко сковырнул гвоздём — и краска легко слезла, выявив моему взгляду тёмное каменное нутро.

Или же фисгармония — это была обычное пианино, только какое-то мелкое и ущербное, ничем не отличавшееся от дешёвых роялей, что продавались на любой барахолке. Отличие было лишь в том, что кнопки на нём были разукрашены золотистой краской, а сам корпус — блестящий, выкрашен дешёвым лаком. Думаю, что и золотые вещи были не совсем золотые, но их, к сожалению, здесь, в комнате не нашлось. Серебряные ножи и ложечки оказались обычными мельхиоровыми, и это сразу было видно.

— Вот это облом, — пробормотал я.

— Что? — спросил Моня.

— Да вот, я надеялся, что можно поживиться и немножко поправить свою материальную ситуацию, но, к сожалению, это не так.

— Фальшивка! Везде норовят надуть, — важно заявил Моня, плюхнулся задницей на пол и начал вылизывать лапу.

— Моня, ты бы ещё яйца свои вылизал, — рассмеялся я.

— Да иди ты! — возмутился Моня. — Ты не представляешь, каково это — быть в теле кота: постоянно всё чешется. Ещё это твоя подруга, которая мне бантик навешала, — от неё духами прёт, так что я аж расчихался весь.

— Ну, ничего, потерпи, Моня, — примирительно сказал я. — Скоро уже мы тебя, я думаю, перенесём в другое тело. Нужно лишь найти то, которое тебе понравится, и чтобы оно было подходящим.

— Ты думаешь, что мне стоит самому выбрать? — с надеждой сказал Моня.

— Конечно, выбери сам, а мы уже придумаем, как тебя туда перенести. Единственное, что мы не будем убивать детей, стариков, а кого-нибудь из вот этих бюрократов, которые обманывают население лживыми, фальшивыми вещами, я думаю, вполне пристукнуть и можно… — хохотнул я.

— Ну ладно, делись со мной колбасой, значит, — сказал Моня, с вожделением глядя на колбасу, которую я выложил на столе.

Пришлось делиться. Мы сели рядышком: я на полу, Моня пристроился рядом. И, отрывая кусочки колбасы, я — с батоном, а Моня — просто так, мы с аппетитом покончили с этой едой.

— Уф, — с довольным видом сказал Моня. — Теперь можно и поспать.

— Погоди, — возмутился я. — Нам нужно обсудить наши дела. Сегодня же ещё должна быть эта чёртова лотерея.

— Как — сегодня?

А вот так! Ты забыл разве, что в афише было написано так. Но почему-то никто до сих пор не идёт.

— Так, может, они не придут? Может, никто не купил эти билетики? — с надеждой сказал Моня. Он совершенно не любил принимать участие в таких вот делах.

— Нет, нет, у меня на это очень большая надежда, — сказал я.

И действительно, прошло где-то полчаса, за которые мы с Моней успели обсудить разные дела, и он мне поведал о некоторых нюансах из моей прошлой жизни, как дверь распахнулась и вошёл тот мужик, который смеялся надо мной — толстый, с брюшком.

— Ну что, товарищи беспризорники, — весело сказал он, — сейчас будет лотерея, и давайте помогайте переносить вещи в зал.

— Да как же я буду помогать? — показал я на загипсованную ногу и костыли. — Кто бы меня туда перетянул.

— А это разве не бутафорский гипс? — удивился товарищ.

— Да нет же, обычный перелом. Причём плохо сросся, — печально сказал я. — Поэтому тут хотя бы кота перенести.

— Слушайте, а кота зачем нам на лотерею?

— Да вы что! Этот кот у меня дрессированный, он будет ходить на задних лапках и делать некоторые номера для привлечения публики, — с энтузиазмом сказал я.

— Не буду я ходить на задних лапках! — возмутился Моня, который слышал наш диалог и мрачнел всё больше и больше.

Я посмотрел на него и кивнул головой:

— Хочешь стать человеком — будешь ходить на задних лапках.

Моня гневно мяукнул.

— Гляди-ка, кот вас понимает? — удивился товарищ.

— Конечно, понимает, — сказал я и обратился к Моне: — Моня, если ты меня понимаешь, встань на задние лапки.

Моня возмущённо фыркнул и сказал:

— Вот это я первый и последний раз делаю, Генка, да и только ради того, чтобы поскорее перейти в нормальное человеческое тело.

Он встал на задние лапки и, покачиваясь, попытался сделать два шага, но завалился на спину и задрыгал лапками.

— Не получилось! — возмутился Моня и попытался перевернуться обратно на живот. Со второй попытки это у него получилось. Он сел на задницу, замотылял хвостом и фыркнул.

— Гляди-ка, кот ходит на задних лапках по команде! — восхитился мужик. — Вот это да! Вот это вы в агитбригаде такой дрессировкой занимаетесь?

— А то! — сказал я. — Мы же работники агитбригады, считай, как работники цирка. Мы и не такое можем!

— Вот бы попасть к вам на представление, — сказал мужик.

— Это тоже можем организовать в следующий раз, когда приедем. А сейчас пусть они выносят все, и давайте уже приступим к лотерее, — решительно сказал я.

И мы вышли из комнаты.

Зал, где должна была проходить лотерея, представлял собой обычное серое бетонное помещение, где рядами стояли самые обыкновенные стулья. На сцене, точнее, на возвышении, находилась трибуна, длинный стол был накрыт красной плюшевой скатертью. На столе был графинчик с водой и пара залапанных и недомытых стаканов. На стене висел большой портрет вождя, а рядышком — портреты Маркса и Энгельса. По бокам были лозунги с надписями, но я их рассмотреть не успел: моё внимание привлекли коробки, которые стояли сбоку от стола, на приставной тумбе.

Люди уже начали заходить и рассаживаться по местам. На сцену вальяжно вышла толстая женщина, давешняя девица, которая навешивала на Моню бантик, и ещё какой-то мужичок. Они прошествовали и уселись за стол.

Люди потихоньку всё заполняли зал. Мы с Моней тоже подошли к трибуне, но пристроились пока сбоку и принялись ждать, чем всё закончится.

И вот лотерея началась.

За трибуну вышел толстый мужик в селадоновых галифе и торжественным голосом объявил начало лотереи. Люди в зале притихли, комиссия за столом важно кивала в такт словам толстого мужика.

— Внимание, внимание! Лотерея-аллегри! Все средства пойдут на помощь беспризорным детям! Дети — цветы жизни! — надрывался мужик.

Люди, сидящие в зале, согласно кивали и с нетерпением ёрзали, ожидая уже непосредственно самого розыгрыша. И вот, наконец, мужик, от души помучивший зрителей, объявил первый розыгрыш.

Девица, та, которая вешала розовый бантик на Моню, вышла на центр сцены, подошла к краю стола, где рядышком на большой тумбе стояли чёрная коробка с номерками, улыбнулась всем белозубой улыбкой, вытащила один из номерков, и высоко подняла его.

— Номер тридцать шесть! — громко воскликнула она.

— Тридцать шесть номер! — заверещал мужик за трибуной. — Итак, фисгармонию получает участник с номером тридцать шесть. Выходите, просим, просим! Аплодисменты!

Все начали хлопать: первые ряды — восхищённо, а задние — завистливо. Мужик плешивый, в тёмно-синей рубахе, который сидел где-то на задних рядах, подскочил, потея, начал пробираться к выходу.

— У меня, у меня тридцать шесть! — суетливо заверещал он.

Все на него начали оглядываться. Хлопки немного притихли — у людей уже болели руки хлопать, но тем не менее ажиотаж нарастал. Наконец потный мужик с тридцать шестым номером подбежал к трибуне и снова закричал:

— У меня тридцать шестой номер!

— Покажите, пожалуйста, — вежливо сказала девушка и одарила весь зал опять белозубой улыбкой.

Мужик полез в карман — в один, второй, третий и, наконец, с недоумением посмотрел на зал.

— Не знаю… я… эм-м-м… потерял его, — растерянно пролепетал он. — Но у меня был тридцать шестой, точно был, я это помню!

— Билетик покажите, товарищ, — опять сказала ему девушка строгим голосом.

— Да нет же, я потерял! Ну просто поверьте, честное слово, честное комсомольское!

— Нет билетика — нет и выигрыша, — нравоучительно сказал ему толстяк с трибуны, вызвав облегчённый смех среди зрителей.

Все засмеялись и облегчённо зааплодировали. Посрамлённый мужик, оправдываясь и потея, вернулся на своё место. Он был очень расстроен и чуть не плакал.

Зато зал ликовал.

— Итак, приз номер два — набор серебряной посуды!

Девушка порылась в коробке и вытащила очередной номерочек.

— Номер сто двадцать восемь!

Зал опять заверещал и зааплодировал. Подскочила толстая тётка и начала бежать к сцене.

— У меня, у меня! — радостно кричала она, в спину ей обжигали завистливые взгляды.

И опять тётка подошла к сцене и не нашла своего номерка.

— Да что же это такое? Не может быть! Вы, гражданка, аферистка! — нравоучительно заявил мужик с трибуны.

— Да это вы делаете всё! Это вы жульничаете! — заверещала тётка, — Да как же мы, люди…

— Вот посмотрите на свои номерки! Все же видят их! — закричали зрители.

— Ну вот, одни только вы не видите, потому что не надо себе приписывать то, что вам не принадлежит! — сказал мужчина за трибуной. — Работать надо, товарищ, и больше думать о беспризорных детях!

Когда вызвали главного победителя, который выиграл золотой приз, на сцену дошёл тощий мужик преклонных лет, и он тоже не нашёл номерка.

— Граждане, это мошенничество! Аферисты! — начал надрываться он. — Я точно помню, я всё записываю!

Он вытащил из кармана какой-то замызганный блокнотик, в махорке и хлебных крошках, и начал всем его показывать:

— Вот в этом блокнотике всё записано! Всё!

— Это вы только что записали! — крикнула с третьего ряда какая-то тётка. — Вы просто хотели воспользоваться ситуацией! Если бы вы выиграли, у вас бы был билет!

— Билет покажите!

— Покажите билет! — надрывались зрители.

Мужик разводил руками — билета у него не было.

— Да что ж это такое?

Я сидел и удивлялся: как же так? И наконец я тоже не выдержал и сказал:

— С ума сойти, вот это они мутят и даже не скрывают этого!

— Да это не они мутят, — хихикнул Моня и прыгнул возле меня.

И положил рядом со мной все три билетика с выигрышными номерами.

— Вот это ты даёшь! — обалдел я торопливо зипихнул билетики под трибуну, пока никто не увидел.

— Ну, небольшая ловкость рук… точнее, лап, и никакого мошенничества, — с тихим достоинством сказал Моня.

— Моня, а зачем ты так?

— А для того, чтобы лотерея была перенесена на завтра. Ведь им же надо эти номерки продать и провести всю лотерею, — сказал Моня. — Иначе они не отчитаются за потраченные средства. Так нам будет ещё где-нибудь один или два дня переночевать, пока мы всё не поймём, где тут и что. Но главное, надо разузнать, куда они деньги за эти билетики складывают…

— А ты, голова! — засмеялся я.

Тем временем в зале нарастал шум. Обманутые победители возмущались и кричали, с ними переругивались остальные зрители.

Шум всё нарастал и грозил перевалиться в большую потасовку. Наконец даже толстяк, который стоял за трибуной, это понял и суетливо закричал:

— Внимание, внимание! Товарищ, я прошу минуточку внимания! Послушайте! Следующий этап лотереи-аллегри будет завтра! А сейчас, дорогие граждане, для того чтобы закрыть первую часть, нам товарищ из агитбригады покажет номер. Прошу вас, товарищ!

Он первый зааплодировал. Люди за столом подхватили вместе с девушкой и тоже начали хлопать. Постепенно зал начал успокаиваться, и все подхватили и тоже принялись мне хлопать.

— Ну ладно, номер так номер.

Я вышел на середину сцены и запел песню тягучим печальным голосом:«По приютам я с детства скитался…» Я пел её так жалобно, что две женщины на первом ряду аж прослезились. Остальных я не видел, но думаю, что тоже прочувствовались.

Тем временем, пока я надрывался, Моня-кот пару раз прошёлся на задних лапках, затем перекувырнулся несколько раз, затем попытался пройтись на передних лапках. Один раз у него получилось, а второй раз он плюхнулся на спину, вызвав смех у зрителей. Ему начали хлопать, перебивая моё пение.

Моня явно пользовался спросом. И когда я взял костыль и поставил его перпендикулярно, параллельно полу, и сказал: «Алле-оп!» — Моня перепрыгнул через костыль один раз, а потом два. В зале поднялась настоящая буря оваций.

Когда все захлопали, Моня подошёл к сцене и раскланялся, чем вызвал умиление и неистовство публики.

— Вот это да, вот это котик! — закричали зрители.

В общем, наш номер, точнее, скорее номер Мони, пользовался необыкновенным успехом.

Когда всё закончилось и люди начали расходиться, пузатый дядька от трибуны подошёл и похвалил нас, и сказал, чтобы завтра мы тоже были здесь, на месте, потому что лотерея не прошла, поэтому моя работа ещё является незаконченной.

Я согласился при условии, что меня покормят завтраком и обедом.

— Я распоряжусь, — отрывисто пообещал мужик.

Затем пришли рабочие, забрали все коробки с выигрышными призами, и унесли их из зала на хранение. Нас с Моней должны были провести в красный уголок.

И тут к нам один подошёл из зрителей — большой, крупный мужик, рыжеватый, с проплешиной, и сказал:

— Гражданин, а продайте мне этого котика. Почём бы вы продали котика?

Я посмотрел на Моню.

Видимо, что-то промелькнуло у меня в глазах, потому что Моня зло прошипел:

— Не вздумай! Друзей не продают!

— Так сколько? — продолжал наседать мужик.

— Тысячу рублей, — сказал я.

— Побойтесь бога, товарищ! — возмутился мужик, — да хорошую Голштинскую корову дешевле купить можно!

— Вот и покупайте корову и пусть она перед вами на задних лапках ходит! — отрезал я и велел, — Моня, пошл.

Моня, который смекнул, к чему я веду, поклонился товарищу и встал на задние лапки, чем привёл его в восхищение.

— Товарищ! Товарищ, погодите! — опять прицепился он ко мне, — послушайте, товарищ! У меня нет тысячи рублей. Есть только шестьсот. Но я вам дам ещё на четыреста рублей облигаций пароходного товарищества и на сто — скобяной мануфактуры Коробейнкова. А? Давайте меняться, товарищ!

— У него вон ещё кольцо есть, — подсказал Моня, — золотое, с камушком. Проси ещё кольцо и меняйся.

— Хорошо, — согласился я, — шестьсот рублей деньгами, четыреста рублей облигаций пароходного товарищества, сто — скобяной мануфактуры Коробейнкова и вон то кольцо с камушком.

Я кивнул на его руку.

— Но постойте! — возмутился тот, — это кольцо дорого стоит!

— Моня — тоже уникальный кот, — не остался в долгу я. — Колец на свете сколько угодно, а такого кота вы больше нигде не найдёте!

— Вот спасибо, хоть раз за всё время похвалил, — язвительно прокомментировал Моня.

Для иллюстрации своей уникальности он встал на задние лапки, прошёлся по полу, а потом ещё и раскланялся перед нами.

— Согласен! — с восторгом воскликнул мужик и начал торопливо срывать кольцо со своего толстого пальца.

— Только умоляю вас, никогда не снимайте с него этот бантик, — напоследок сказал я, — иначе быть беде.

Уже через некоторое время я стал счастливым обладателем кучи денег, облигаций и кольца. А мужик забрал Моню, и они ушли.

Я смотрел на эти тридцать серебряников и вздыхал: да, задёшево я продал друга. Надо было ещё поторговаться.

Я вернулся в Красный уголок, прошёлся по опустевшей комнате, посмотрел с ненавистью на остатки калача, на чай, который мне принесли работники Деткомиссии при ВЦИКе, и вздохнул:

— Как он там, бедный Моня?

Конечно, деньги и облигации грели мне душу. Но всё-таки к Моне я уже тоже привязался.

Я разложил диван, пристроил на него торбу, укрылся своим пиджаком и, как смог, попытался уснуть.

Сон не шёл. Муки совести не давали мне спать. Я ворочался на твёрдых досках — то так, то эдак, крутился с одного бока на другой, пытался половчее пристроить ногу в гипсе — и всё никак не мог уснуть, хоть и очень устал.

— Как там он, Моня? — вздыхал я.

Помучившись около часа, я плюнул и уже хотел идти искать Моню, как вдруг в дверь раздался какой-то царапающий звук.

Я торопливо, как смог, соскочил из диванчика, стараясь не потревожить больную ногу, подошёл к двери и распахнул её.

На пороге сидел Моня и смотрел на меня насмешливым взглядом.

— Ну как ты тут, Иудушка? — язвительно спросил он.

Глава 10

— Моня! — обрадовался я, — ты сбежал!

— А то! — самодовольно сказал Моня и пулей влетел в комнату.

Я запер дверь и усмехнулся, глядя на его ехидную морду:

— Рассказывай! Что там, да как? — спросил я Моню, пока он устраивался на моём диванчике, вальяжно развалившись и заняв практически всё пространство.

— Что рассказывать? — сразу же напустил на себя важный вид Моня. — В общем, дело было так. Мужик принёс меня домой. Квартира у него, конечно, шикардосная, вот…

Он мечтательно хохотнул и продолжил:

— Но самое главное… — Моня замялся, посмотрел на меня торжествующе, прищурив зелёные глаза. — У него дома есть телефон! Ты представляешь, Генка⁈ Телефон! Дома! И он звонил!

— И что сказал? — спросил я, пропустив мимо ушей котячьи восторги по поводу телефона.

— А то! Он звонил какому-то человеку и предлагал перепродать меня за три тысячи. Ты представляешь? В три раза! Скотина! — смачно выругался Моня, но потом демонстративно-скептически добавил. — Но зато уж расхвалил меня, ты даже не представляешь, как. До сих пор уши горят…

Он деланно смутился, полуприкрыл глаза и искоса посмотрел на меня, как я всё это восприму.

— Ну, в принципе, его право, — сказал я, не заостряя внимания на мнимых достоинствах Мони. — Ведь он выкупил тебя, ты принадлежал ему. А как тебе удалось сбежать оттуда? Он хоть не видел?

— Погоди, ты! — Ворчливо сказал, Моня, — ведь здесь самое главное — это не то, что я сбежал или не сбежал. Самое главное — это то, что я там видел!

— И что же ты видел? — спросил я.

— У него большие пачки деньжищ! Много-много пачек! У него там сейф, Генка! И самое главное — я запомнил код!

— Да ты что! — обрадовался я, что чуть не подпрыгнул, но вовремя вспомнил о сломанной ноге.

— Да! Мы можем туда пойти и обнести его квартиру. Завтра его не будет. Он собирается с подругой в ресторан.

— Отлично! — заулыбался я.

Хотя меня немножко и душили сомнения:

— А, может быть, не очень этично обворовывать простых людей?

— Да какой он простой⁈ Мироед он хитрожопый! — возмутился Моня. — Откуда бы у него столько денег было, если бы он честным конторщиком работал! Он же полным ходом обманывает обычных граждан! А я считаю: обворовать вора — это сам бог велел!

И он засмеялся, задрыгал лапками, да так, что чуть не свалился с диванчика.

В принципе, я был с ним солидарен.

— Отлично, — сказал я. — Теперь нам осталось пережить вот этот момент с лотереей, а затем мы наведаемся в гости к нашему рыжему другу. И, в принципе, на время наш план-минимум будет выполнен. Да, Моня, послушай, напиши код от сейфа, — сказал я и протянул ему листок бумаги и карандаш, которые лежали на столе, — пока ты его не забыл.

Моня посмотрел сперва на бумагу, затем на карандаш, и скептически сказал:

— И как ты себе это представляешь?

— Что? Как? — не понял я.

— Как я буду писать этот код, если у меня лапки?

— Ну, так, может быть, в зубах карандаш как-то зажми?

— Как здрасьте! Я тебе что, дурак, что ли? — сразу же надулся Моня.

— Ну, как знаешь, — деланно-равнодушно пожал плечами я, — оставайся котом, если нравится… Это же в твоих интересах, вообще-то!

— Хотя в принципе, да, можно попробовать, — пробормотал Моня и, зажав в зубах огрызок карандаша, попытался вывести цифры.

Но, к сожалению, у него ничего не получилось. Ни с первого, ни со второго, ни даже с десятого раза.

— Да что это такое! — возмутился Моня. — Чёрте что получается! Там код пятизначный — всего пять цифр! Пять говенных цифр! А я не могу их написать!

— Тогда продиктуй, — сказал я, игнорируя котячью историку.

Моня начал мне диктовать, и я, наконец-то, записал шифр. И тут внезапно он чуть не свалился со стола.

— Моня, что такое? — спросил я, успев поймать его в последний момент.

— Ты пойми, Генка, — заверещал Моня, аж шерсть у него на загривке вздыбилась, — если я не могу написать даже пять цифр, то как я смогу написать заклинание о переносе меня⁈ В другое тело!

— Ну, это да, — задумчиво почесал голову я. — Тогда тебе, очевидно, придётся мне и это диктовать, а то в прошлый раз мы не записали.

— Пиши! — проворчал Моня и я начал писать.

На обратной стороне листочка под диктовку Мони я записал заклинание и облегчённо улыбнулся:

— Ну, наконец-то! Я разжился хоть какими-то знаниями…

— Не какими-то, а рецептом, как меня перенести в тело человека! — возмутился Моня.

— Так, а что там с Мими и Енохом? — спросил я Моню, игнорируя его визги. — Нам надо их найти, раз ты говоришь, что они знают, где книга заклинаний.

— Там не книга заклинаний, — сказал Моня, — там какая-то чародейская книга, ты её у колдуна того отобрал. Не помнишь разве?

Я отрицательно покачал головой.

— Причём она, если я правильно помню, на латинском языке, и ты это всё дело изучал.

— Ну, неважно, — отмахнулся я. — Главное, что там есть информация, которая поможет мне.

— Так я думаю, что нужно начинать искать их с того места, откуда ты убегал, — сказал Моня.

— Ну, я убегал из больницы, — сказал я.

— Нет, ты же ехал на поезде, который сошёл с рельсов.

— Ага, — кивнул я. — И что?

— Вот! Поэтому я считаю, — сказал Моня, — что нужно выяснить, из какого города шёл этот поезд, который сошёл с рельсов, и ехать в тот город. И уже там искать Мими и Еноха.

— Погоди, Моня, — сказал я, — а ты что, название города, откуда мы с тобой выехали, не помнишь, что ли?

— Так в том-то и дело, Генка, — закручинился Моня, — что я, как попал в тело кота этого, часть всего забыл. Не могу вспомнить! Ты представляешь это⁈

— И я не могу, — задумчиво сказал я, — но всё равно нужно хоть что-то начинать делать. Иначе мы тут надолго застрянем.

— А что ты предлагаешь делать?

— Вот смотри, так-то ты прав, но ведь я мог сесть не на конечной остановке, а на любой промежуточной… — принялся рассуждать я.

— Ну, это да, но, может, я таки вспомню, где мы жили, когда ты озвучишь название? Или давай начнём с конечного города, а если это не там, то будем проверять все остановки этого поезда.

— В общем, нам нужно узнать маршрут! — подытожил я.

Пока мы совещались, прошло уже достаточно времени.

— Я на разведку сгоняю, — сообщил мне Моня, спрыгнул со стола, и подбежал к двери.

— Зачем? — спросил я.

— Надо посмотреть, куда они деньги за продажу лотерейных билетов складывают.

— Так это я тебе и так могу сказать — где-нибудь в сейфе, в бухгалтерии, — предположил я.

— Ну, это ты так думаешь, а надо посмотреть точно, — важно заявил жадный Моня.

— Ну давай, только недолго.

Я открыл дверь, и Моня тут же выскочил в коридор.

Пока он отсутствовал, я пощупал свою ногу. Честно скажу — нога болела зверски, и там, под гипсом, очевидно, началось либо какое-то воспаление, либо даже заражение, или ещё что похуже, потому что в том месте, где заканчивался гипс и выходила моя нога, кожа распухла, покраснела, чесалась, и жгла неимоверно. Это мне отдаются мои прыжки на следующий день после того, как мне загипсовали эту ногу. Я же сбежал, потом много бегал по всяким переулкам, все эти дурацкие погони и так далее…

Дело с ногой было отнюдь не радужным. Хоть бы не потерять ногу: быть одноногим в шестнадцать лет мне совершенно не хотелось (я поначалу думал, что мне пятнадцать, но Моня развеял мои сомнения, сказал, что всё-таки мне шестнадцать). Ну да ладно, в принципе, какая разница — что так, малолетка, что эдак.

Это был первый вопрос, который нужно было решить, — с ногой. В больницу мне показываться нельзя, потому что там меня сразу поймают чекисты. Кроме того, сразу возникнет много вопросов — на каком основании, и почему я убегал? Почему-то я думаю, что меня объявили в розыск и давно уже ищут.

Была ещё мысль подослать Моню туда, в больницу, чтобы он разведал, что там говорят и как, но потом я её откинул, как бесперспективную. Потому что, во-первых, кота в больничное помещение не пустят, во-вторых, не факт, что именно в это время что-то будут говорить обо мне, поэтому зря рисковать Моней мне не хотелось.

Оставался ещё один вариант. Так как мы уже разжились какой-то определённой суммой денег, и я планировал сегодня же проникнуть в жильё этого рыжего мужика и разжиться ещё деньгами, кроме того, в этом здании где-то ещё были деньги за лотерею, то рано или поздно у меня получится довольно внушительная сумма. Полагаю, за такие деньжищи мне смогут ногу отремонтировать мою где-то частным образом, на дому.

Хотя, с другой стороны, оставалось опасение, что меня просто могут там прикопать, поэтому рисковать так тоже было нельзя. Перед глазами вдруг возникли образы трансплантации органов у здоровых людей из какого-то будущего, что ли. Но я так и ничего не понял. Картинка появилась, потом исчезла, поэтому я принял это как предостережение, как знак, и решил не рыпаться. Но с ногой всё равно что-то надо было делать. И то срочно.

И тут я вспомнил ещё такой момент — не обязательно же идти к врачу, есть ведь всякие бабушкины методы — мази, припарки и так далее. Испокон веков ведь люди лечились дома. Нога у меня сложена, гипс стоит, значит, мне всего лишь надо купировать распространение инфекции, которая там образовалась. То есть может быть я что-то смогу попить, и мне полегчает.

Успокоив себя таким вот нехитрым образом, я решил найти того, кто меня вылечит. Надеюсь, в каждом населённом пункте должны быть знахарки, тем более что в деревнях люди тоже в этом времени не сильно и пытались попасть к городским врачам.

Ну и третий вопрос — как и где найти Мими и Еноха? Где найти книжку, а также как перенести Моню из кота в человека? Хотя, честно скажу, я уже начал задумываться, нужно ли переносить его обратно? Или мне всё-таки выгоднее, если Моня останется котом? Цинично? Но ведь в облике кота он мне помог уже достаточно много, это прекрасный разведчик. В общем, здесь тоже надо думать.

Мони все не было и не было, и я забеспокоился: в виде кота он мог попасться кому угодно, начиная от этого рыжего мужика, который мог вернуться искать его, до нападения собаки. Да даже какая-нибудь девица могла спокойно поймать кота и забрать с собой. Поэтому я ещё немного подождал и решил, что надо-таки идти искать Моню.

Я открыл дверь и осторожно вышел в коридор. Там была тишина, работники в ВЦИКе уже разошлись по своим домам. Где-то здесь должен быть сторож, я точно не знал, где он дежурит, но так как никого в коридорах не было, я отправился вперёд, по ходу заглядывая в каждую дверь.

Большинство комнат были заперты, я дёргал ручки — если дверь не открывалась, то шёл дальше. Наконец, Одна из дверей открылась. Это оказался небольшой кабинет с двумя столами и стульями, он был пустым и не представлял никакого интереса. Тем не менее я нагнулся (нога сразу ж прострелила болью), заглянул под столы, но там Мони не было, поэтому я пошёл дальше.

Наконец, я проверил практически все двери, свернул за угол и вышел ещё к одной к двери, которая была оборудована толстой железной решёткой. К моему немалому удивлению, она была приоткрыта, и оттуда доносился какой-то непонятный звук.

Тихонечко-тихонечко, на цыпочках, стараясь не загреметь загипсованной ногой, я приоткрыл её чуть больше и скользнул внутрь.

Моему взору представилась совершенно удивительная картина, так что я чуть не засмеялся: на немалой такой кучке денег, на столе, растопырив лапы и урча от жадного удовольствия, возлежал Моня.

— Что ты тут делаешь? — хихикнул я, стараясь, говорить тихо, а то мало ли.

От моего голоса Моня подпрыгнул, шерсть на его загривке вздыбилась, и он выпустил когти.

— Ах, это ты, Генка, — с облегчением проворчал он, обнаружив, что это я. — Ты что это, пугать так вздумал? Так же и сердце может остановиться!

— Да вот смотрю, как ты валяешься на деньгах, словно Крез, — рассмеялся я.

— Не мешай мне испытывать удовольствие! Я всю жизнь об этом мечтал! — с важным видом сказал Моня. — А ты, вместо того чтобы стоять, как дундук, давай лучше бегом забирай эти деньги и валим отсюда!

— Ну и как ты себе это представляешь? — сказал я. — Завтра комиссия хватится, а денег нету. На кого подумают? На меня!

— Так мы не будем оставаться здесь до завтра, — сказал Моня. — Нам надо уходить сейчас!

— Ну да, а где же я ночевать буду? — возмутился я.

— С такими деньжищами ты можешь ночевать в самом лучшем номере самого лучшего отеля! — важно заявил Моня. — Забирай деньги!

Он так на меня насел, что я торопливо начал скидывать эти пачки себе за пазуху. Через некоторое время, опустошив сейф, я, раскачиваясь словно перекормленная утка, я пошёл обратно. Моня бежал впереди — осуществлял разведку.

— Всё спокойно, никого нет, — доложил он.

Примерно через три часа:

— Чтоб я тебе ещё раз послушал, — возмущённо ворчал я, лёжа на голых холодных досках в старом покосившемся и воняющем плесенью доме.

Как ни парадоксально, даже имея такую значительную сумму денег, ничего нормального и пристойного, чтобы переночевать, я найти не смог. Грязного оборванца на костылях гнали отовсюду. Я не успевал даже рта раскрыть. Никто не мог поверить, что у меня могут быть деньги. А кроме того, оказалось, что все купюры в пачках были самого большого номинала. Объяснять людям и доказывать, откуда у беспризорника такие деньжищи, было глупо.

Поэтому мне ничего не оставалось, как лежать сейчас на голых досках в сыром холодном помещении и с грустью вспоминать о тёплой комнате-кабинете в Красном уголке ВЦИКа.

— Ты знаешь, что я думаю? — беззаботно сказал Моня. Ему-то было хорошо: он залез ко мне под бок, пригрелся и чувствовал себя вполне нормально и уютно.

Я же зябко кутался в тоненькие шмотки и всё никак не мог дождаться утра. Да ещё и нога вдруг разболелась так, что я чуть не кричал от боли.

— Что ты думаешь? — раздражённо процедил я. Мне сейчас было совсем не до разговоров.

— Ты знаешь, Генка, я вспомнил такое… Ты тогда несколько раз ходил и брал какие-то штуки у цыган, — вдруг сказал Моня. — Там ещё была такая цыганка… старая и чёрная вся… и она тебе давала заклинание. Так мне рассказывал Енох. С помощью него ты смог развеять чернокнижника. Ну, того, у которого ты книгу забрал…

— Вот как, — удивился я. — А что за цыганка и где её найти? Ты ничего не путаешь, Моня?

— Не знаю. Она тебе ещё давала какой-то камень, похожий на пробку от стеклянного графина, и ты его долго носил на шее, на верёвочке. Где ты потом это всё дел, я не помню, — задумчиво сказал Моня. — У меня вообще с памятью какая-то беда началась: там помню, там не помню.

— Понятно, — протянул я, раздумывая над словами Мони. — Значит, получается, цыгане владеют какой-то силой? Правильно я понимаю?

— Ну конечно, это же цыгане! — уверенно сказал Моня.

— В таком случае, может быть, с утра стоит пойти поискать их? Они, в принципе, должны быть в каждом городе. И здесь тоже. Может быть, они в чём-то помогут?

— А в чём они могут тебе помочь?

— Ну, хотя бы с ногой. Она болит всё больше и больше, я уже даже спать не могу. Так дёргает. Я боюсь, что скоро мне её вообще отрезать придётся.

— Да, тогда тебе надо срочно лечиться, — вздохнул Моня, и добавил, — Вот это же надо, иметь такие деньжищи и сидеть в этом мерзком сарае!

— Это ты виноват, — сказал я.

— Ладно, ладно, не ворчи, — примирительно сказал Моня. — Рассветёт с утра — и пойдём их искать. Здесь есть вокзал, есть рынок — они там всегда водятся. А если их здесь не найдём, то поедем в другое место и будем искать там. Железная дорога есть, поезда ходят — всё будет нормально.

— Ох, Моня, боюсь, чтобы на вокзале меня чекисты не поймали, — сказал я.

— А я тебе на что? Я же лучший разведчик! — гордо надулся Моня.

— Ну хорошо, — усмехнулся я, сдерживая стон. — Теперь давай попробуем поспать. И завтра с новыми силами — идём.

Я попытался поудобнее устроить ногу, Моня ещё ближе прилёг возле меня. Я уже приготовился уснуть, начал считать овец, как тут вдруг снаружи раздался какой-то жуткий звук.