Мне было около трех-четырех лет, когда однажды мать позвала меня, — я лежал еще в постели.

— Эрнст, пойди-ка ко мне поскорей!

Я побежал в кухню, босой и в одной рубашке. Она показала мне мышеловку, в которой находилась мышь с проволокой на шее. Ее рот и глаза были открыты. Капкан разжали, но мышь осталась неподвижной. Я поднял ее за хвост, она не двигалась. Потом пришла кошка и схватила у меня мышь: щелк-щелк и проглотила ее. Я стоял возле. Теперь, значит, мышь сидит в кошке. И мне все казалось, что если кошка откроет рот, то мышь должна снова выскочить.

И об этом я спросил мать.

— Нет, — сказала она, — мышь не выскочит; она уже больше не может бегать: она мертвая.

Мертвая? Да почему же? Мертвая? Что это значит?

...Дочь нашего соседа, Христина, была больна. Мне уже давно нельзя было с ней играть, чтобы и со мной того же не случилось. Но сегодня тетя спросила меня, хочу ли я еще раз увидеть Христину. Почему же нет! Должно быть, ей опять стало лучше. Я вошел в комнату. Там было очень много людей. И все были так молчаливы. Только маятник стучал. И там лежала Христина в черном ящике. И она была в длинной белой рубашке и совсем без одеяла: должно быть она опять заболела. И у нее на щеках совсем не было румянца, а прежде она всегда была такая розовая. Что же мне здесь делать? Ведь она спит.

— Теперь она с тобой, мой мальчик, играть больше не будет! — сказала ее мать.

— Разве она постоянно спит на такой жесткой кровати? — спросил я.

— Да.

И тётя утирала глаза носовыми платком. Когда же я снова очутился на солнце, на воздухе, в голову стали приходить разные мысли: почему у ней новая кровать? И притом совершенно черная. У ее матери весь дом был полон чужими людьми. Они-то должно быть, и будут спать на ее кровати, а Христину уложили в такой ящик, который как раз по ней. Мой маленький брат постоянно спит в колыбели и иначе спать нигде не хочет.

На другой день там около дома стояло множество экипажей. А также тележка с еловыми ветвями. И все были в высоких, блестящих шляпах. Потом появился черный ящик, — теперь на нем была высокая крышка — и его поставили на катафалк, а сверху положили венок. И все присутствующие сели в свои экипажи. Тележка поехала вперед, а все другие позади; все ехали очень медленно и никто не щелкал кнутом. Что же это должно означать? Христина была еще в ящике? Куда они все собрались?

Я спросил:

— Мама, Христину везут в больницу?

— Нет, на кладбище; она ведь умерла.

— Что же ей там делать?

— Там вырыта такая глубокая могила и в нее поставят гроб и снова засыплют яму.

— И вот эти люди сделают так?

— Да.

— Но ведь она не может выйти оттуда!

— Нет.

Теперь я понял: она спала. Сначала я все еще ждал; затем побежал к омнибусу, когда он стоял около соседского дома, и все время молча думал, может ли она когда-нибудь вернуться. Но она все еще спала. И к тому же на гробе лежало много земли: нет, конечно, она оттуда не может выйти.

...Потом я раз увидел на улице воробья, который вытянул ноги и продолжал спокойно лежать, когда я близко к нему подошел. Он был, разумеется, или еще молод, или слишком глуп. Я подкрался едва слышно очень близко, а затем одним прыжком подскочил и прикрыл его моей соломенной шляпой. Он был мой. Я осторожно положил его в карман и все пробовал, у меня ли он еще. Я ставил его на ноги и поддерживал обеими руками, но он не хотел стоять. И его голова постоянно падала в сторону. Я его подбрасывал на воздух, но он не хотел летать. И я видел, что глаза его закрыты: он, конечно, спал. И когда я его тряс, он не хотел просыпаться. Когда же я показал его моему брату — мне это сделать было не легко, так как он у меня все отнимал, — то тот сказал:

— Дурак, ведь он мертвый!..

Мертвый? И он тоже? Теперь я понял: умереть — это значит спать, так крепко спать, что нельзя разбудить. Умереть — значит уже не быть живым.

...Потом, однажды, я присутствовал, когда кололи свинью. Полилась кровь. И когда она вся вытекла, животное еще раз вздрогнуло и уж больше не шевелилось.

Мясник сказал:

— Ну, теперь из нее дух вышел!

Да, это я понимаю: Боженька также Адаму вдунул дух в нос и он сделался живым. Если у кого-нибудь дух снова выйдет и кровь вытечет, то он умирает. С этого времени на меня всегда нападал ужасный страх, когда текла кровь из пальца или носа. И я переставал плакать только после того, как мать завязывала больное место, и я уже не видел больше крови.

Мне было утешительно, гуляя в сырую погоду, видеть выдыхаемый мною пар: значит я еще жив.

Свинью убил мясник; кто же это сделал с Христиной? Мне пришло на мысль, что это доктор, который ежедневно приходил к ней в дом; к тому же я слышал, как мать однажды сказала отцу, что к доктору она не питает доверия. Итак, несомненно, это сделал доктор: берегись доктора! И когда раз у меня заболели глаза и мне нужно было идти к доктору, то мать должна была дать мне полакомиться разными леденцами и сливами, чтобы я с ней пошел. А когда мы уже были у него и я увидел в шкапу блестящие пилы и ножи, и доктора в его белом фартуке, то я поднял отчаянный крик, вполне уверенный в том, что мать рада от меня избавиться и желает моей смерти. И хотя доктор обошелся со мной ласково и показал мне картинки, но я подумал: это он притворяется, так же, как мясник, который сначала успокаивал свинью, а потом заколол ее на смерть.

И им не удалось меня успокоить.

Однако я благополучно вернулся домой: доктор очень испугался моего крика.

...Потом однажды я провалился на льду и ничего не сказал моей матери — мне не хотелось расставаться с теплой курткой — и целый день я бегал в мокрых чулках. На другой день закололо в боку, и я начал задыхаться и должен был лежать в постели. Пришел доктор и дал мне выпить что-то вкусное, а мать весь день сидела возле меня и рассказывала сказки. Когда вскоре мне стало лучше, то я понял, что доктор не убивает людей. То же сказала мне и мать. Нет, если долго ходить с мокрыми ногами, то легко может выйти дух и тогда умрешь. И вот теперь я увидел, что отец и мать не хотели моей смерти. Относительно матери я узнал наверно: она неотлучно целый день сидела возле меня. Отец же дежурил около меня ночью, чего я не знал.

...Осенью мой отец вырыл яму для овощей, чтобы сохранить их на всю зиму свежими. Я стоял возле, но не знал, для чего он это делает, и спросил:

— Кого здесь похоронят?

— Тебя. Ложись сюда! — отвечал отец.

Я посмотрел на него. Он был серьезен. Я улегся туда. Он бросил на меня лопаты две земли. Я лежал совершенно спокойно с открытыми глазами: слез совсем не было.

— Что скажет мать, если тебя больше не будет! Она ведь вовсе не знает, что тебя похоронили. Она будет тебя искать по всей деревне и горько плакать!

После этого я забыл всякие слезы.

Мой отец продолжал спокойно копать: я чувствовал, что мои ноги до колен были под землей. Сейчас песок должен посыпаться мне на глаза. Я их собирался закрыть и готовился к смерти: я думал с удовольствием об этом моменте и радовался тем слезам, которые обо мне будут пролиты.

Но пришла мать; это было досадно. Почему она не могла подождать пять минут!

— Отец, ты большой ребенок, — сказала она, — что ты делаешь с моим мальчиком?

— Я его хороню, — отвечал тот, продолжая спокойно копать.

Тогда я вскочил: все-таки мне приятнее было остаться с моей матерью. И теперь полились слезы: я плакал о моем отце, который должно быть, охотно хотел от меня избавиться.

Теперь наступило время, когда я стал играть в «похороны». Каждый майский жук, каждая муха, каждый червяк не избегали участи быть похороненными. И для меня было праздником, когда однажды наш «Моппи» спокойно издох в своей конуре. Это был «большой» труп. «Моппи» очутился в ящике от сигар и так был там плотно запакован, что о появлении его после смерти нечего было и думать. Мы его закопал под нашим орехом.

Две накрест связанные я палки еще долго указывали для опечаленных его кончиною место его упокоения.

Он, должно быть, пролежал там с четверть года, когда мне пришла мысль посмотреть, находится ли он еще в ящики. Я раскопал. Ящик и веревка несколько заплесневела, но были в целости. Зато в нос ударила такая ужасная вонь что я не решился открыть ящик, но ощутил его тяжесть: очевидно «Моппи» еще там.

...Почтальон дал мне письма, по краям которого была широкая черная кайма. Такого я еще никогда не видел. С ним я пришел к отцу.

— Смотри, какое красивое письмо!

Отец вырвал его у меня из рук — его руки заметно дрожали, —и прочел.

— Отец, что случилось? — спросила мать.

— Дедушка Богу душу отдал! — отвечал тот.

Мать бросилась к нему на шею.

Что? Дедушка У Бога? Он на небе у младенца Иисуса и у ангелов! Значит ему там хорошо: не о чем было плакать!

Да, но как же дедушка подняло и на небо? Не может же он летать, когда даже ходил он обыкновенно не иначе как с палкой. Да, дедушка на небе — это говорит моя мать; кроме этого, я не мог ничего сообразить.

На другой день отец взял свою траурную шляпу; теперь я уже знал, в чем дело: он хотел хоронить дедушку.

Но ведь он на небе! Как же отец туда пойдет. Могу ли и я идти вместе, подумал я. Нет.

Я обратился к матери.

— Да, хотят похоронить тело дедушки.

Значит, дедушка еще на земле. Я во всем этом не мог разобраться. Наконец я так решил: его душа ушла на небо, улетела туда. И вот тело его мертвое. И если маленькая душа находится у Боженьки, то из нее Он сделает нового дедушку: Он может все. А мать думает — ангела! Но я этому не могу поверить: таких старых ангелов совсем не бывает; во всей моей книге библейских рассказов ни одного такого не было. И что дедушка превратится в такого маленького ангелочка с кудрявой головкой, ручонками и с такими толстыми ножками, это не укладывалось в моей голове. У дедушки была такая длинная седая борода и седые волосы, что мне пришло в голову, не может ли Боженька сделать его рождественским дедушкой? И мать сказала, что это вполне возможно. После этого я бегал повсюду по деревне и рассказывал всем мальчикам:

— Мой дедушка теперь рождественский дедушка, и я, я получу гораздо больше подарков, чем все другие.

Они, должно быть, порядочно завидовали мне.