<p>Душа Запада</p>

Душа Запада

Конец июля — начало августа 1774 г. от Сошествия

Фаунтерра; поместье Лейси (Земли Короны)

Знаешь, это у тебя я научилась: смотреть на вещи так, чтобы видеть суть.

Когда была маленькая, верила, что внутри рельсового тягача сидит дюжина коней. Они выставляют ноги сквозь люки в полу, упираются копытами в землю и тянут состав. Большие и сильные кони — крепче любого тяжеловоза. И шпалы им помогают: лежат как раз так, чтобы удобно было отталкиваться. Никто не мог меня переубедить. Сколько ни рассказывали про всякую машинерию — я только смеялась. Я-то точно знала: внутри тягача — кони.

Мне исполнилось десять. Дядя-герцог назначил моего отца представителем в Палату, и так я оказалась в столице. Однажды папа захотел меня порадовать. Откуда-то он взял, что именно это меня порадует. Или просто решил доказать, что старше и мудрее. Словом, он повел меня на станцию, где стоял состав, дал машинисту глорию и велел показать внутренность тягача. «Мою леди-дочь весьма занимает сие устройство», — сказал отец. Машинист ответил: «Раз так, то я запущу машину — пускай поработает вхолостую». Тягач затрясся от грохота, а машинист открыл дверь и ввел меня в самое чрево.

Я и сейчас помню свой ужас. Железо гудело, громыхало, стонало, выло… Но не это было худшее. Машина состояла из сотен и тысяч деталек: трубочек, цилиндров, катушек, проводков, валов, колесиков и массы другого, чему нет названий. Я не могла понять абсолютно ничего. Куда ни падал взгляд, он натыкался на что-то неясное, необъяснимое, темное. Внутри тягача царил хаос, намного более сложный, чем весь остальной мир, взятый вместе.

Я убежала оттуда. И с тех пор никогда не пыталась узнать устройство чего-нибудь. Люди, животные, машины, места — все хорошо таким, каким оно видно снаружи. Не нужно лезть внутрь — в устройство, в душу. Красота и смысл не в глубине, а в том, что доступно глазу. Смотри и радуйся. Так я жила девять лет.

Но случилась ты, и во мне переменилось что-то. Я стала другой. Впервые заметила это на трибуне. В ту минуту, когда владыка произносил имя. Я видела его с десяти шагов, прекрасно слышала каждое слово. Слов было много — таких торжественных… Потом он назвал имя: «Минерва Джемма Алессандра».

Я ни на что не надеялась. В этом я себя твердо убедила: не надеюсь, не на что, не я, ни шанса, не надеюсь. Не надеюсь. Не надеюсь. Повторяла день за днем. «Минерва Джемма Алессандра», — сказал владыка. Чувство было такое, словно клеймо раскалили на огне и прижали к груди. Вот тут я поняла, что изменилась.

Все, что было до слов: «…нарекаю своею невестой…», — распалось на детали. Не поверишь: я своими глазами видела валы и колесики! Они крутились, приводя друг друга в движение. Рельсовая реформа, всеобщий налог, Палата Представителей, заговор Айдена, коалиция Эрвина, влияние феодалов, власть Короны… Я впервые увидела все так, как видишь ты: взаимосвязанным. Вращались шестерни, ни одна не могла остановиться, поскольку все цепляли друг друга. И владыка произносил речь, будто щелкали зубцы на валу. Чеканил слово за словом, с каждым оборотом вала: «Минерва Джемма Алессандра». Промолчи он или скажи иначе… Встань одна шестеренка в механизме — вся машина сломается, развалится на части. Он не мог сказать иначе, только так.

И клеймо убрали от моей груди.

* * *

Но я-то не шестеренка в машине. Мало что от меня зависит, и потому могу позволить себе не крутиться: государство не рухнет.

Об этом я сказала отцу, и он спросил:

— Ты о чем?

Я ответила:

— Обо всех этих гостях в нашем доме, каждый день после игр. Разве они — не по мою душу?

Гостей много. Наш дом в столице невелик, потому они не являются все сразу, а выстраиваются в очередь, сменяя друг друга. «Позвольте высказать наш восторг!.. От всей души поздравляем!..» Восторг — это мне, поздравления — тоже. Отец всякий раз зовет меня в зал, представляет кому-нибудь, а кто-нибудь целует руку, поздравляет и восторгается. Я благодарю — а как же. Кто-нибудь задает вопросы (всякий новый гость — одни и те же), я отвечаю (всякий раз одинаково). И чувствую себя колесиком искровой машины: меня вращают — я кручусь. Остро хочется сделать неожиданное, глупое. Въехать в зал на коне, протянуть для поцелуя не руку, а ступню…

И вот, я говорю:

— Отец, из меня не вышло принцессы. Случись иначе, я бы знала назубок все слова: долг, порядок, обязанность. Была бы честной шестеренкой… Но я — не принцесса. В утешение пообещай мне одно. Когда захочешь сунуть мне в рот удила и посадить на спину наездника, то всадника выберу я, а не ты.

А он отвечает:

— Что ты, деточка! Что ты!..

Отец любит говорить: «Что ты!»

— Что ты, доча! Ты — лучшая в мире, моя кровиночка. Люблю тебя больше жизни!

Я говорю мягче:

— Нам лучше повременить, правда? Еще год хотя бы.

Он обнимает меня, и я думаю: что значат объятия, когда они заменяют ответ? Вряд ли что-то хорошее. Я хочу сказать, как сказала бы ты: разумно, убедительно. Так, чтобы сработало. Я говорю:

— Па, подождем год. Си или Молли родят… Вся дрянь, которую говорили о нас, сразу забудется. И ты получишь за меня гораздо больше.

— Что ты, милая!.. Не говори так, я же думаю только о тебе!

Я плохо читаю по лицам, даже если это самые близкие лица. Кажется, я попала в цель. Кажется.

* * *

Один гость пришел не за мною, а за тобой.

— Миледи, скажите, где она? Мне очень нужно знать.

Имперский секретарь Итан, хвостик Адриана. Я отвечаю ему:

— Его величество может спросить ее высочество или графиню Нортвуд.

Он говорит:

— Спрашиваю не для его величества — для себя. Куда увезли леди Глорию?

— Леди Глория, — говорю я, и в тот миг особенно горько чувствую обиду, — ни слова мне об этом не сказала. А разве должна была? Вы полагаете, мы с нею подруги?

— Никому другому она не сказала ничего. А вам, я надеюсь, хоть что-то.

Тут я смотрю на свою обиду: она — как тот тягач с конями внутри. Видимость, чушь, а смысл — совсем иной. Приношу твое письмо и даю Итану прочесть. Он читает, говорит: «Благодарю, миледи», — уходит. Я остаюсь искать.

Знаешь, я непроходимо глупа. Тратила день за днем, разбирала фразу за фразой, слово за словом. Читала десятками раз, могу наизусть повторить.

'Хворь оставила меня. Милостивые боги даровали мне жизнь, и я поняла, что должна посвятить ее служению. Отправляюсь в монастырь, где проведу отпущенные мне годы в размышлениях и молчаливых молитвах. Прости, что не увижусь с тобою на прощанье. Надеюсь, поймешь меня: последняя встреча была бы слишком печальна для нас обеих. Солнце моей мирской жизни закатилось, но я всегда буду тебя помнить. Скучаю по тебе, вспоминаю мгновения, проведенные вместе, особенно — бал и прогулку в лесу. Люблю тебя.

Глория Сибил Дорина'

Было странно. Странно, что назвалась «Глорией Сибил», а не северянкой, как прежде. Странно про «солнце мирской жизни» — не твои слова. Какой-нибудь пафосный стихоплет сказал бы так… Странно, что не увиделась со мною. Печаль последней встречи? Ерунда. От близкого друга получить вместо прощания клочок бумаги — вот печаль.

Но слово это — «странно» — было камнем. Я всякий раз врезалась в него и разбивала лоб, а пройти не могла. Не видела, что лежит за «странно». Ты бы склеила цепочку: из одного — другое, из другого — третье. У странностей есть причины, а у них — свои причины, и так пока не дороешься до сути… Но в моем мире «странно» — это уже крайняя причина. Человек поступил странно — и все тут.

Кстати, о странностях. Я рассказывала про своих родных? В моей семье у каждого есть какая-нибудь странность, свое личное особенное наваждение.

Мама обожает детей. Она горько рыдала в тот день, когда я впервые победила на играх. Я тормошила ее и кричала: «Мамочка, мамочка, ну что ты! Все же хорошо! Я победила, стала чемпионкой, разве тебе не радостно? Что плохого случилось⁈» Поняла смысл много позже: победа сделала меня взрослой. Я больше не была ребенком, а значит, потеряна для мамы. К счастью, вскоре Си вышла замуж, потом и Молли. Теперь мама ездит между ними, гостит по три месяца у каждой — боится пропустить радостную весть. Мама знает все средства для плодовитости, которые только выдумали лекари, знахари, кудесники и Прародители. Каждый месяц я получаю письмо, в котором изложено одно из них. Представляю, каково приходится сестрам! Бедные…

Герцог Уиллас — мой дядя — книжник. В родовом замке есть огромная библиотека — якобы, лучшая на Юге. По этой причине дядя очень редко покидает замок. Он любит не только книги, а вообще все, что изложено на бумаге: письма, грамоты, отчеты, доносы… Ни разу не было такого, чтобы он слушал меня с интересом. Собственно, он и вовсе никогда меня не слушал, лишь говорил сам. Но однажды я видела, как он читал мое письмо: улыбался так нежно и печально, и глаза блестели… А еще дядя дружит с пауками. Даже берет с них пример. Как-то в старой башне он увидел огромную паутину трех футов шириной — поперек всего прохода. Дядя смотрел на нее минут пять, потом легонько подул на самый краешек. Паук, сидевший в центре сети, ощутил это ничтожное колебание и ринулся к его источнику. Дядя пришел в восторг: в тот миг он понял, как надо править людьми. Родовой замок Бэссифор — центр паутины. В него слетаются на голубиных крыльях всевозможные новости и доклады, и герцог, сидя на одном месте, знает о каждом, даже самом ничтожном происшествии в Литленде, чутко ловит любое подрагиванье нитей и незамедлительно реагирует. Ну, по крайней мере, так он говорит. Я не решаюсь спорить с человеком, который прочел тысячу двести книг. Но однажды в Бэссифоре пропал гнедой жеребец-трехлетка. Его увел любовник горничной — об этом знали все, кроме герцога…

Что до паука из башни, то он по-прежнему живет там. Дядя не велит слугам его тревожить. Паука зовут Гордон. Он огромен, как маслина; весь черный, а на брюшке — белый крест.

И мой па. Его странность вот в чем: он любит советы. Па — лорд-представитель в Палате, ниточка дядиной паутины, что тянется прямо в столицу. Тебе виднее, чем занимаются лорды в Палате. Меня это никогда особо не занимало, впрочем, одно знаю точно: они там советуются. Дают советы друг другу, императору, министрам, своим сюзеренам… Но отец — особенный. Он — единственный человек в мире, кто любит просить советов, а не раздавать их. Спрашивает у дяди, мамы, своих рыцарей и секретарей, даже у меня. Всем это очень нравится, и мне, конечно, тоже. Приятно же, когда твое мнение интересно уважаемому мужчине, лорду Палаты! Все очень любят отца.

Главный его советник — некто лорд Косс, второй представитель Литленда в Палате. У Косса есть имя — Брендон, но об этом легко забыть. Все зовут его по фамилии, ведь он похож на слово «Косс» — такой же лаконичный, мягкий, свистящий, и с «о» посередине.

Он сказал отцу:

— Примем их в Лейси. Так будет лучше.

О ком речь — отец знал, почему так лучше — нет. Но спорить не стал, прислушался к совету. Мы переселились за город.

* * *

Лейси — это наше имение в Короне. Оно в десяти милях от Фаунтерры, я очень его люблю. Там просторный дом, шестьдесят акров полей — наших собственных, рощица с ручьем. Источник холоднющий, как… черт, и сравнение не подберешь! Тебе бы понравился.Нырнешь в него — так завизжишь, что сама оглохнешь! Зато весь день потом тебе жарко и счастливо. Еще в Лейси роскошные конюшни: тридцать голов, в том числе четыре моих мальчика. У каждого Литленда своя одержимость… мою ты знаешь.

Едва приехали, первым делом я пошла в конюшни, привела Поля — он был со мною на играх, а Жиль оставался в Лейси. Поль и Жиль — братья-близнецы, рыжие мэй-литлендцы. Самые лучшие! Отец подарил мне одного, но я упросила купить и второго — чтобы не разлучать их, это было бы слишком грустно. Сейчас привела Поля, увидела, как они радуются — аж сердце запело. Я обняла обоих, кормила с руки, чесала… Надеюсь, они любят меня хоть вполовину так, как друг друга.

А самая умная в конюшнях — каурая Луна, кобыла холливел. Она понимает абсолютно все, что говорю. Иные удивляются: как можно говорить с лошадьми? Мне странно другое: как можно с ними не говорить⁈ Я взяла Луну, и весь вечер мы гуляли неспешной рысью. Я рассказала о тебе. О том, что меня беспокоило: Глория Сибил Дорина, солнце мирской жизни. Я говорила ей:

— Глорию увезли. Так сказал Итан. Странно сказал, правда? Вот мы гуляем с тобой — и ведь никто не скажет, что я тебя увела! Увезли, увели — это насильно, назло.

Луна соглашалась, и я вела дальше:

— Глория любит матушку, но не говорит: «мама», а говорит: «леди Сибил». А о себе говорит: «северянка». Теперь она подписалась: «Глория Сибил Дорина». Не потому ли, что в этом имени содержится имя матери? Увезли. Монастырь. Сибил Дорина. Графиня отправила дочку в монастырь — может быть такое?

Луна втрое моложе меня, но намного мудрее. Она даже не удивилась: конечно, может. Глупая ты, Бекка, что не поняла сразу.

Я прилетела к отцу и спросила:

— Зачем Сибил Нортвуд это сделала?

Он не понял, пришлось пояснить. Тогда папа сказал:

— Когда после смертельной хвори люди встают на ноги, они часто обращаются во служение. Благодарят богов и посвящают себя им.

А я сказала:

— Если бы так поступила сама Глория, я все поняла бы. Но это дело графини!

Отец читал твое письмо. Он сказал:

— Глория пишет, это было ее собственное решение.

А я:

— Нет, графиня сослала. Силой. Я знаю.

— Что ты, деточка!..

— Папа, скажи мне: кто у нас есть в доме Нортвудов? Мы можем узнать, найти хоть зацепку?

— Но милая!.. Ты же не просишь шпионить за графиней? Нет же!

Мне самой неприятно было, и я сказала:

— Хорошо, давай не шпионить, а по чести. Позволь мне поговорить с графиней Нортвуд… голосом Литленда.

— Что ты!..

— Я уже виделась с нею и спрашивала. Не узнала ничего сверх того, что в письме. Но спрашивала всего лишь Бекка-Лошадница… А если спросит Великий Дом Литленд?

Отец затвердел — иногда он умеет. Редко, но да.

— Великий Дом Литленд никогда не полезет в семейные дела Нортвудов! Мы не клопы, чтобы шарить в чужих постелях! И думать забудь, Ребекка рода Софьи!

Жесткость нелегко далась папе. Скоро он позвал меня снова и приласкал, погладил волосы.

— Доченька, зря ты забиваешь голову глупостями. Все хорошо у Глории, скоро станет аббатисой, и вы снова увидитесь. Лучше ложись пораньше, выспись, завтра гости приедут.

Тут я поняла, что гости будут необычными. Понимаешь, я — нечто вроде живого герба Литлендов. Где бы ни была, на меня смотрят. Всегда сияю и улыбаюсь, всегда с иголочки, всегда — прелесть. Будь хоть пятнышко — на мне его заметят. Так вот, если к этим гостям нужно как-то особенно готовиться, то что же это за люди? И зачем отец позвал их в Лейси, а не в столичный дом?

— Кто они, папа?

— Граф Рейс и его рыцари.

— Граф Рейс⁈

— Да, доча.

Ты, конечно, все знаешь о политике. Держу пари: тебе все это ясно, но по-книжному — конфликт интересов, спорные земли вдоль реки являются камнем преткновения… Дай-ка я объясню, как это видится мне. Представь волчью стаю и пастуха с овцами да собаками. Пастух стережет, волки нападают. Иногда зарежут овцу, иногда собакам пустят кровь. Бывает, и псы задавят волка — одного, а остальные только злее становятся. И вот однажды волчий вожак является прямиком на псарню и виляет хвостом, а собаки дают ему погрызть косточку, водичкой поют. Вообразила картинку? Вот это и есть граф Рейс в гостях у Дома Литленд.

* * *

Их было восемь, они приехали верхом. И мы встречали верхом: папа, лорд Косс, я, десять отцовских рыцарей. Это было правильно: нас больше, а кони наши — лучше. Но и неправильно тоже: встречаться в седлах — традиция кочевников. Выходило, будто мы подстроились под них.

Многословно прозвучали титулы, имена потерялись под грудой «лордов», «сиров», «шаванов». Я запомнила лишь двоих гостей. Одним был сам граф Дамир Рейс, а другим — худой синеглазый воин, что долго-долго смотрел мне в лицо без тени улыбки. Его звали Моран Степной Огонь, он был правой рукой графа.

Конечно, мы очутились за столом. Отец щедро поил западников и все спрашивал о том — о сем. Люди любят, когда их спрашивают. Видно, папа хотел очаровать гостей. А я не знала, чего хотеть. За столом сидели двадцать мужчин, которые, встреться они в другом месте, охотно перебили бы друг друга. И я. Было не по себе, я все молчала. Стала думать: в чем суть этой встречи? Зачем мы кормим, поим своих врагов? Поймала часть беседы, прояснилось.

— Мир меняется, и очень быстро, — говорил отец. — Летом не то, что было весною, а осенью будет не то, что летом. К зиме уже не узнаешь то, что звалось Империей Полари. Как думаете, граф?

Дамир Рейс отвечал:

— Не весна и лето, лорд. Времена года как шли, так и идут. Они тут не при чем. Север и Юг, Запад и Восток — вот что меняется. Корона всегда дружила с Центром, а Север держала на цепи — так было. Но вот Корона венчается с медведями, а Шейланд — с Северной Принцессой. За год лягут рельсы до Клыка Медведя и Первой Зимы. Север станет во много раз сильнее. Что я думаю об этом, лорд Литленд?.. А сами вы что думаете?

— Разве я похож на северянина, граф?

Дамир Рейс подергал нижнюю губу. Премерзкий жест: губа оттопырилась, открылись зубы — белые с гнилыми через один. Но ты не подумай, что он был старик. О, нет! Зубы — вот и все, что было в нем гнилого. А тело — будто из железа выкованное.

— Лорд Литленд, я не привык бить мимо. Если стреляю, то прямо в точку. Стрелою ли, словом — неважно. Хотите дружбы с нами? Скажите прямо, не виляя. Протяните руку — и мы решим, пожать ли. Северяне нам враги более лютые, чем вы. Но не потому, что вы добряки. Просто вы бьетесь хуже их.

Мне до воина — как ползком до Запределья. Но в ту минуту я думала в точности то, что каждый из отцовских рыцарей. Бьемся хуже? Берите луки и коней, выезжайте в поле!

Но отец только усмехнулся и сказал:

— Однако вы приехали к нам. Мы позвали — вы приехали. Значит, имеете что сказать, кроме похвальбы.

— Приехали послушать, что вы нам скажете, — отбил граф Рейс.

— Север усиливается, значит, и Юг должен стать сильнее. Вот все, что скажу сегодня. Завтра слово за вами, граф.

Я поняла это так, что обед окончен. Откланялась и пошла восвояси, но прошла прямо за спинами западников — показать, что не боюсь их. Синеглазый Моран обернулся и схватил меня за руку. Сжал крепко, будто хотел удержать. Мы смотрели друг на друга, а отцовские воины сорвались с мест. Синеглазый подмигнул мне и спросил:

— Говоришь, ты — лучшая наездница в мире?

Я никогда не говорила этого. Ненавижу, когда так говорят, ведь это ложь. Я состязалась лишь с первородными, и то на арене, а не в поле. Среди простого люда множество прекрасных всадников, и их никто не знает, столице нет до них дела… Но синеглазому я ответила:

— Сомневаетесь?

— Встанешь с рассветом — жду у конюшен.

Он это сказал очень тихо. Ни отец не слышал, ни кто другой из наших. Если бы слышали, мне не пришлось бы думать. Отец просто запер бы меня и приставил пару воинов в охрану. Но отец не знал, и я ворочалась до полуночи. Пойти? Полная дурость! Дочка Литлендов наедине с кочевником — да это безумие! Не пойти? Значит, испугалась. Синеглазый скажет об этом, и не тихо, а так, что все услышат. Да и не главное, что услышат, главное то, что я не боюсь его! Пусть не думает, что боюсь! Я сказала себе: возьму и усну. Скорее всего, я просплю рассвет, и синеглазый простоит пару часов у конюшни — дурак дураком. Потом выйду и посмеюсь над ним. Я улыбнулась, когда это выдумала, и закрыла глаза. Когда проснулась, занималась заря.

* * *

Наш луг, за ним — рощица. Дальше — крестьянские огороды. Можно обогнуть их дорогою, но быстрее прямиком, через изгороди. Дальше речушка, а за нею — яблоневый сад.

— Я собью тебе два яблока — одно кислое, второе червивое. Ты съешь и не поморщишься.

— Возьму сама, какие захочу, а червей оставлю вам.

Луг прошли вровень, Моран бросил с насмешкой:

— Хороша.

В рощице я вырвалась — Поль прекрасно знал тропинку. На огородах синеглазый стал наверстывать. Оглянулась раз, второй — он был все ближе. Больше не смотрела, гнала во весь дух. Давай, Поль, давай! С берега спрыгнула первой, опережая ярдов на десять. В воде Поль сбавил ход. Он любит купаться, и я люблю, но не сейчас же! Выбрались на сушу, Моран был уже рядом, всего в паре шагов позади. Я пришпорила Поля — прости меня, рыжий! Вырвалась, вскинула лук, не сбавляя ходу. Еще даже не выбрала цель, когда западник выстрелил из-за моей спины. Попал в ветку, не в яблоко, но тут же выпалил снова — качнулось. Я была уже намного ближе к роще, и попала с первой стрелы. Но в тот же миг попал и он: с полусотни шагов — в черенок яблока! Никогда не видела такого.

Я подобрала оба яблока: одно было красным, другое — подгнившим.

— Мы успели вровень, — сказал синеглазый Моран. — Будет честно, если поделим.

Взял спелое яблоко, подбросил в воздух и на лету разрубил, а после поймал обе половины. Ловко вышло, я улыбнулась. Сказала, чтобы он не возомнил:

— Как же стараетесь произвести впечатление! Трудно вам приходится, бедняжка!

А синеглазый ответил:

— Я только смотрел, что сделаешь ты, чтобы впечатлить меня.

— Пф! Много о себе думаете! Я ничего особого не сделала.

— Это правда. Ничего особого.

Он взял порченое яблоко и поехал прочь. Я даже опешила — никто со мною так не обращался! Захотелось выбить яблоко из руки или возле уха просвистеть стрелой — пускай дернется с перепугу. Подняла лук, но сдержалась. А он отъехал почти до речушки, обернулся.

— Хочешь сделать особое? Давай.

Взял яблоко и поставил себе на макушку.

Ты думаешь: нет, Бекка, нет, только не говори, что выстрелила!..

Яблоко — с мушку размером. Посол графства Рейс и дочка Литлендов. Возьму на дюйм ниже — и… Сожри меня тьма. Я выстрелила.

Не знаю, попала ли в яблоко. Синеглазый Моран вскинул руку и поймал стрелу на лету. Подъехал, отдал мне и ничего не сказал, лишь кивнул.

Я спросила:

— Зачем вы это затеяли?

Он ответил:

— Ты мне нравишься.

— Потому, что метко стреляю?

— Ты не Литленд — вот почему.

— Ребекка Элеонора Агата рода Софьи, леди Литленд, — процедила я и тронула коня.

Он догнал.

— Я не об имени. У тебя душа свободная, будто ты с Запада.

— Вот уж выдумка!

— Вчера, когда держал тебя, ты не менялась в лице. Слабая душа испугалась бы.

* * *

У папы нет от меня секретов.

Мне до такой степени неинтересны политические дела, что даже мысли не возникнет заглянуть в какую-то бумагу или что-нибудь подслушать. А если по случаю и узнаю что-то, то не удержу это в голове дольше пяти минут. Потому отец любит поговорить со мною о политике: он мне рассказывает, я ничегошеньки не понимаю и задаю из рук вон глупые вопросы, папа на них отвечает, и по ходу в его собственной голове становится яснее. Так он со мною советуется. Конечно, это когда нет рядом лорда Косса. Когда есть, они запираются вдвоем в комнате и долго беседуют под пряный чай. Тогда отец просит меня далеко не отлучаться, и если им требуется чего-нибудь — чаю, сыра, бумаги, чернил — то папа просит меня принести. Не служанку, а меня: слугам он при таких обстоятельствах не доверяет. Слуга войдет — увидит мельком, какие документы или карты на столе, услышит краем уха пару слов. Вдруг продаст сведения кому-нибудь! Так что папа просит меня послужить. Веришь, мне это в радость: он так счастлив, когда именно я подаю ему чай. Что бы он ни читал в тот момент, о чем бы ни говорил — обязательно прервется и улыбнется мне:

— Благодарю тебя, милая!..

Но речь о другом. В тот самый день, как мы с Мораном ездили за яблоками, вышло странно. Был намечен общий обед для нас и западников, но прежде папа с Коссом уединились для совета. Двое мечников стояли на страже у дверей, поскольку в доме чужие. Меня они впустили без спроса, я влетела в кабинет. Хотела поскорее рассказать про утренние гонки. Знала, отец пожурит, но и порадуется тоже: ведь я обскакала Морана, а он, говорят, лучший воин графства Рейс. Распахнула дверь, вбежала, раскрыла рот — и не сказала того, что собиралась. Увиденное сбило меня с мысли: отец дернулся и быстро накрыл одну бумагу другой. Будто не хотел, чтобы я увидела! Но с чего бы? Какая беда, если увижу⁈

— Чего тебе, доча?

— Я рассказать хотела… но… вижу, ты занят…

Затянула паузу в надежде. Думала, он ответит: «Да, вот, одно занятное письмецо получил. Хочешь послушать?» И прочтет вслух про какой-нибудь новый закон или ссору лорда В с лордом С, а я мигом выкину из головы. Но он ничего такого не сказал, а только ждал и прижимал ладонью бумагу. Я видела лишь клочок: то был краешек карты. Какая земля — не разобрать по очертаниям. По размеру ясно, что карта занимала не весь лист; ниже нее, наверное, шел какой-то текст.

— Прости, что отвлекла. Я позже расскажу.

— Ничего, не беда.

— Принести вам чего-нибудь?

— Нет, благодарствую.

Я вышла, у двери задержалась, задумалась. Охранники и тут ничего не имели против. Они понимали: я слышу кое-что сквозь дверь. Но это же я, любимица и кровиночка, мне все можно слышать.

И я разобрала, как отец сказал:

— Это в корне все меняет. Нужно сообщить герцогу…

Лорд Косс ответил:

— Но и с дикарями есть о чем поговорить.

Потом они снизили голоса, и ничего больше я не слышала.

* * *

Ты меня отравила. Знаешь об этом?

Я влюблялась много раз — и всегда пела от радости. Всякий раз — новый огонь и новая жизнь! Будто солнце горит новым светом! Мне казалось: просто так живу одну жизнь, а когда влюблена — то сразу две. Всего вдвое: сил, чувств, счастья, крови в жилах! И никогда не спрашивала себя: зачем я влюбляюсь? Каков смысл? В чем подвох?Никогда — до тебя.

Я ощутила в себе яд тогда, за обедом. Моран смотрел на меня: глаза — как небо в полдень… Меня бросало в жар, а сердце неслось галопом. Это было так приятно — будто скачешь во весь опор по степи! Живешь во всю прыть, дышишь чистой свободой!

Как вдруг змейка холода стекла по спине, и я подумала… Черт, я подумала твоим голосом! Верь или нет — твоим!

— Опомнись, южанка. Зачем он очаровывает тебя, а? В чем смысл?

— Какая разница? — огрызнулась я. — Что плохого, если влюблюсь? Беды бывают от жадности, жестокости, от войн и интриг… От любви — никогда!

Но я уже видела второй смысл, и под языком была горечь, а в груди — песок. Послы графства Рейс приезжают говорить с Литлендами. Кичатся, играют мускулами, хвалятся доблестью, но это — внешность. А суть та, что им очень нужно договориться с лордом Литлендом. А лорд Литленд — опытнейший политик, десять лет просидел в Палате, со всею столицей в друзьях… Зато у лорда Литленда есть доча. Кровиночка, любимица… Через нее и до папочки можно дотянуться.

Больше я не смотрела в синие глаза. Что-то там ела и о чем-то думала. Скажи, ты всегда это видишь — то, что лежит ниже? Боги, как ты живешь⁈ Как тебе удается не выть от тоски⁈

Краем уха я слышала разговоры. Отец и Косс держались жестче вчерашнего:

— Желаете говорить, господа шаваны? Говорите, мы слушаем с полным вниманием.

Послы Рейса даже растерялись. Они ожидали предложений от нас, по привычке веря в свою силу. Но теперь отец говорил с позиции превосходства: мол, желаете договориться — заинтересуйте меня. Видимо, та самая бумага с отцовского стола давала нам некое преимущество. Вдвойне удивительно: почему он скрыл ее от меня?..

Когда представилась возможность, я ушла поговорить с Луной. Поведала о гонках и о себе, о чувстве с подвохом… Сказала, как это мерзко — будто яблоко, побитое червем. Сказала о тебе… Луна смотрела умно и не отвечала, лишь давала себя гладить. Но когда я помянула тебя, она несколько раз моргнула и качнула головой.

— Ты не согласна?.. — удивилась я. — Но с чем? Думаешь, нет подвоха?

К сожалению, с подвохом Луна соглашалась. «Не верь синеглазому», — молчала она. А вот на счет тебя… Что-то ей не нравилось, она будто спрашивала, и я задумалась над ответом.

Ты, наверное, видишь червя в каждом яблоке, гниль — в каждом чувстве… Если она в нем есть. Но со мною — отчего ты так? Что увидела во мне такого, что не захотела встретиться на прощанье? Я никогда не лгала тебе и люблю почти как сестер. Ты должна это видеть. Не могла во мне ошибиться! Только не ты. Значит, была причина не встретиться. Итан прав: тебе не позволили. И твое письмо прочли и проверили прежде, чем вручить мне. Двойное дно… подтекст… есть ли шанс, что его не заметила Сибил Нортвуд, но замечу я? Твоя матушка знает тебя семнадцать лет, я — два месяца. Твоя матушка — политик, землеправитель, игрок; я — только наездница. Вряд ли я рассмотрю в письме хоть что-то, чего не увидела Сибил…

Кроме одного:«печаль последней встречи» . Не верю этим словам. Ты, которую знаю я, не сказала бы так. Печаль — не печаль, а нечто иное. Как любовь синеглазого — не любовь…

Монастырь. Вот что это такое! Печаль — намек на монастырь! Ульяна Печальная — сестрица смерти, Праматерь без потомков. Ты уходишь служить Ульяне Печальной!

— В чем дело, девочка? Эта кобыла — компания лучше меня?

То был синеглазый Моран. Мне захотелось ответить: «Уж верно лучше — Луна не лжет!», или вовсе уйти, не сказав ни слова. Но яд струился в жилах, и я была как будто не я… Не одна я, а двое. Во всем есть подвох, во всех… Отчего мне нельзя⁈ И я сказала игриво:

— Как вы меня нашли? Неужели, следили?

Мы с Луною ушли на луг за рощу, из дому нас было не видать.

— Не нужно следить, чтобы понять твою душу. Я подумал, куда пошел бы сам, и направился туда.

— Так, стало быть, вы видите меня насквозь?

Я улыбалась, вся сияла. После годов при дворе это нетрудно.

— Ты — как я, — сказал Моран. — Вот и вижу.

— Тогда угадайте, о чем сейчас думаю?

А думала я о неискренности, которая хуже змеиного яда. Еще — о кинжале, что висел на поясе Морана. Ему — под левую руку, мне, стало быть, под правую.

— Вот о чем, — ответил он, взял меня крепко за плечи и поцеловал.

И ты, наверное, скажешь: дурочка Бекка. Будешь права. Что было у меня в голове — все вылетело. И яд испарился… Я скажу: когда целуешь человека — чувствуешь, любит он или нет. А ты скажешь: глупость, — и снова будешь права. Я чувствовала лишь огонь и сладость, и боялась, что он меня выпустит.

Но оправдаюсь одним: чего не должно было, того не случилось. В нужный миг я сказала: «Нет». Я умею — годы при дворе, опять же. И Моран послушался. Даже удивительно! Конечно, скажи я отцу — и ни один западник не встретил бы утра… Но откуда-то знала: Морану плевать на это. Если отступился, то не из страха.

— Свобода?.. — спросила я.

Он ответил:

— Поехали.

Мы сели на лошадей и пустились в дорогу. Ни «куда», ни «зачем» — не было этих глупостей. Засмеркалось, стемнело, взошла Звезда. Упала прохлада, голосили жабы в озерцах, пели сверчки. А мы молчали. Не хотелось болтать. Простор, ночь, луга… мир бездонный, как небо… а слова — они такие тесные.

* * *

Отец запер меня в комнате и приставил охрану. У него были все основания так поступить, ведь вернулась я на рассвете. Наши рыцари сбились с ног, разыскивая меня в окрестностях Лейси. Я понимала, чем грозит эта история: лично мне — ничем. Сказала:

— Папа, прошу тебя, не делай ничего! Моран не виноват. Во-первых, меж нами ничего не было, только прогулка. Верь мне. Во-вторых, поступала по своей воле, не по принуждению. И в-третьих, если думаешь, что через меня он хотел что-то выведать, то это не так. Мы едва перемолвились дюжиной слов.

— Кое-чего недостает, — ответил отец.

— Прости меня, папа.

Он кивнул:

— Дикари останутся живы, а ты останешься в комнате.

И запер.

Чего я точно не люблю, так это вздыхать попусту. Ах, они уедут прежде, чем я выйду… Ох, больше его не увижу… Ах, мое сердце разбито… Это не по мне.

Ночь была красива, и я вспоминала ее с улыбкой. Думала: таких еще много будет. Западники приехали подружиться, и раз уж сами протягивают руку — то отчего бы нам ее не пожать? Письмо, что получил отец, сделало нас сильнее. Значит, западники будут сговорчивы, и мир наверняка состоится. Они станут нам добрыми соседями, как Шиммери. Я смогу видеть его. Не хочу думать о замужестве… Слишком еще памятно: «Нарекаю своей невестой Минерву…», слишком больно. Но видеть Морана я смогу. Оседлаю Поля и проеду Пастушьи Луга насквозь, чтобы его увидеть. Двести миль в одиночку. Он, конечно, ничего не скажет — но и не нужно! Ехать ради встречи — это и есть счастье. Главное, чтобы был мир… а он теперь будет.

Мне приносили еду. Однажды я увидела в раскрытую дверь отцовского рыцаря, Гейджа — тот стоял на страже. Я доверяла Гейджу, а он очень уважал меня. Позвала, попросила ответить.

— Что угодно, милая леди.

— Сир Гейдж, что вы знаете об этом шаване Моране?

— Западники — дикари, — сказал рыцарь. — Рейс зовется графством, но это никакое не графство, а кусок земли, кишащий налетчиками, конокрадами и кочевниками. Если не держать этот сброд железной рукой, то он перебьет сам себя. Но на беду нам вышло так, что именно сейчас Рейсом правят железные руки, потому Рейс — опасная сила. А рук, что держат вожжи, две: правая — граф Дамир, левая — шаван Моран.

— Хотите сказать, он — ровня графу?

— По крови — нет. Но по воле и храбрости — лишь на волосинку ниже. Иные даже говорят: Моран мог бы убить графа и править сам. Однако граф ему доверяет, и, видно, есть причины. Неясно, что между ними, но пока жив Дамир Рейс, Моран ему предан.

— Его прозвище — Степной Огонь. Отчего?

— Норов такой. Как пожар в степи: вспыхнет — не остановишь, пока все не выжжет.

Я остановила, — подумала я, — меня он слушает. Гейдж, видно, понял, о чем думаю.

— Милая леди, вам не нужно быть наедине с этим человеком. Он опасен, как сто чертей. Взбредет в голову — задушит и не моргнет.

— Если он меня тронет, разве вы не убьете его?

— Разорвем на клочки, — процедил Гейдж. — Вот только вы от этого живей не станете. А Морану, говорят, плевать на смерть.

Вот в это я верила.

Гейдж спросил:

— Вам, миледи, не принести ли чего? Может быть, книгу? Всяко лучше читать роман, чем думать про этого разбойника.

— Романы — глупости, — фыркнула я, но тут поняла, какую книгу мне стоит прочесть. — Будьте добры, несите все, что есть о монастырях.

Я потратила день, разбирая стопку книг, и составила список. Двадцать четыре монастыря Ульяны Печальной: во всех концах Империи Полари от Беломорья, что в Ориджине, до Алигейра в Шиммери. И, как на зло, ни одного — в Закатном Береге. Я думала:«Солнце моей мирской жизни закатилось» — это намек на конкретную землю, ведь ты же знала, что монастырей на свете много. Закатилось — Закатный Берег… но нет.

Знаешь, я все думала о мире. И о том, что сказал Моран. «У тебя душа западницы — свободная…» Когда сказал, я озлилась: меня, леди рода Софьи, обозвал дикаркой! Теперь сидела взаперти и думала, вдосталь было часов на размышления. Странная штука: он оказывался прав. Половину детства я провела в Пастушьих Лугах, в пограничной крепости. Крупнейшей из них и самой сильной, так что мне ничего не грозило. Однако мертвецов я видела часто. От меня по первой скрывали, потом прекратили — когда увидели, что не плачу. То стычка, то налет, то кровная месть… Дикари напали, дикари угнали, дикари зарезали… Наши в долгу не оставались. Я видела похороны сотню раз и знаешь, что думала? Все говорили: проклятые враги, сожри их тьма, заглоти Темный Идо! А я упрямо думала свое, как про тягач с конями. Какая разница, думала я, меж дикарями и мною? Люблю лошадей — и они любят. Живу в лугах, не хочу другой жизни — так и они. Ловко стреляют из лука — я тоже. До смерти ценят свободу — а разве я иначе?

Потом я попала ко двору, и поняла, в чем разница. А сейчас как-то снова позабыла. Этого я не скажу отцу, лишь тебе: когда не будет на западниках клейма «враги», я смогу полюбить их. Не только Морана — всех. Во мне кровь Софьи… но душа Запада.

Еще я думала: двадцать четыре монастыря. Чтобы проверить все, нужно проехать шесть тысяч миль. Наверное, год в седле. Если бы Моран стал моим спутником, это был бы год вдвоем, бок о бок, в постоянной дороге.

Черт возьми, я не могла вообразить ничего прекрасней!

* * *

На какой-то день (четвертый, кажется) отец позвал меня к себе. С ним был Косс, они пили вино и усмехались.

— Садись, доченька! Вот, пей, если хочешь.

Отец спросил, не в обиде ли я, и я назвала себя дурочкой, сказала: сама заслужила. Он ответил:

— У нас большая радость, мы позвали тебя поделиться. Западники пошли на уступки.

— Они еще здесь?

— Да, и с каждым днем все сговорчивей. Видно, крепко их напугала дружба Короны с Севером!

Лорд Косс вступился и пояснил:

— Мы применили стратегию выжидания: каждый день просто кормим и поим их, говорим приветливые речи, но ничего не обещаем. Дикари понимают, что мы не станем лебезить, но им-то союз о-оох как нужен! Потому они терпели, сколько могли, а теперь уступили.

— Как уступили? — спросила я.

— Предложили проложить прямую дорогу поперек Полариса! От нас через Пастушьи Луга и Рейс — прямиком к западному побережью. Дорога будет под постоянной охраной графских войск, а если захотим, то поставим еще свои форты. Наши купцы смогут без страха торговать на западном берегу, а ведь туда ходят корабли с Севера! Выйдет торговый маршрут в обход Короны и Южного Пути. Наши специи потекут прямиком на Север, а граф Рейс просит ничтожную пошлину, просто смехотворную!

— В чем его выгода? — спросила я, уже привычно ища подвох.

— Ни в чем, кроме союза с нами! Литленд — славная земля, к нам прислушивается столица, нас уважают феодалы, мы — рода Софьи! В союзе с нами и дикари поднимутся. Наконец-то они это поняли!

Меня покоробило от его надменности. Лорд Косс — хороший политик, но вряд ли он собьет яблоко стрелою с полусотни шагов. И ему точно не хватило бы храбрости самому поехать на переговоры прямиком в стан врага.

— Вы ударили по рукам? — спросила я.

— Мы послали голубей в Бэссифор, ждем ответа от герцога Уилласа.

Тут я услышала «но». Отец не проронил его, однако я поймала.

— Но?.. В чем дело?..

— Предложение западников заманчиво, — сказал Косс, — но то, другое, лучше. Хорошо бы графу Рейсу добавить еще что-нибудь на чашу, чтобы перевесить в свою сторону.

— Понимаешь, доченька, — добавил отец, — мы сейчас в таком удачном положении, что выбираем между двумя путями, и каждый сулит немалую выгоду. За нашу дружбу идет торг — аукцион. Можем выиграть очень многое!

— Постойте-ка…

Я отставила вино и налила себе из кофейника. Там была самая гуща со дна, чертова горечь — что надо!

— Постойте-ка. Рейс, наш давний кровный враг, предлагает дружбу. Я верно поняла?

— Конечно, доча. Ты — умница!

— Помимо дружбы, он обещает торговую прибыль и защиту наших караванов. Правильно?

— В точности так!

— Тогда почему вы ищете еще какой-то выгоды⁈ Разве мир сам по себе — не ценность? Когда враг становится другом — разве это малая выгода⁈

— Что ты, доча, что ты!.. — папа всплеснул руками и глянул на Косса: поясни, мол.

— Мы смотрим на это с иной точки зрения. Кочевники Рейса десятилетьями устраивали набеги на нас и нанесли огромный совокупный урон, не говоря уже о множестве погубленных жизней. Естественно, что мы желаем получить отплату, возмещение ущерба. Простого мира недостаточно, граф Рейс должен понять, что теперь мы задаем правила, а не он. Тем более, в той ситуации, когда у нас есть…

Папа остановил его жестом. Я догадалась, что речь шла о письме. Что же за всемогущая бумага, тьма бы ее?..

— Ладно, доченька. Так или иначе, нам нужен ответ Уилласа. Без его слова мы не примем мир Рейса и не отвергнем. Но сам факт уступок уже радостен! Сделали шаг навстречу — сделают и второй, верно?

— Еще бы! — истово закивал лорд Косс.

— Хочешь чего-нибудь, доченька?

Я хотела. Кроме того, чтобы они забыли свое торгашество, хотела еще другого.

— Папа, сколько у тебя людей здесь и в столице?

— Воинов?

— Да.

— Человек полста.

— Можешь дать мне половину из них на месяц?

— Что ты! — папа засмеялся. — Хочешь взять штурмом Алеридан?

И вдруг сообразил, что я не шучу.

— Глория Нортвуд в беде, ей нужна моя помощь. Она в монастыре Ульяны Печальной, не знаю, в каком именно. А их в Империи двадцать четыре.

— Она не нуждается в помощи, — отрезал отец. — Я читал ее письмо.

— Нуждается, — сказала я. — Глория пишет:«вспоминаю мгновения, проведенные вместе, особенно — бал и прогулку в лесу» . Это те случаи, когда я очень помогла ей. Намек на то, что и теперь нужна помощь.

— Намек?.. Хочешь сказать, Глория писала письмо тайком от матери?

Я именно это и сказала. Отец ответил:

— Если ты еще раз упомянешь это письмо, я отберу и сожгу его. Глория — дочь и вассал графини Нортвуд. По любым законам любой земли мы не в праве влезать в их отношения. Тебе это ясно?

— Мне также ясно, что она в беде.

— Я ей сочувствую, — сказал отец. — И ничего больше.

* * *

Меня выпустили на свободу и даже пригласили за общий стол с послами Рейса. Порадовалась бы этому, если б не двойное дно. Подвох вот в чем: я — не я, а живой намек, послание. Пока дикари упирались, меня не было в трапезной. Одни мужчины за столом, это значило: Литленд готов показать зубы. А теперь послы уступили — и вот, как символ оттепели, я снова сижу рядом с ними. Поощрительное яблочко для лошади…

Западники держались странно: как-то скованно. Нет, говорили они громко, как прежде, если смешно — хохотали, если хотели посмотреть — глядели прямо в глаза. Но чего-то им недоставало, я ощущала. Позже поняла, чего именно: послы не знали, что им чувствовать. Унижение ли от уступок врагу? Радость ли от будущего мира и успешного противостояния Северу? Злобу ли к отцу и лорду Коссу, что все тянут с ответом?.. Тем, кто жил при дворе, привычно испытывать много чувств одновременно, и какие-то из них скрывать, другие — показывать, а о третьих — говорить. Но западники были сбиты с толку. Мне стало их жаль.

После обеда прогуливалась во дворе, и меня позвали:

— На несколько слов, красавица.

Синеглазый Моран был не один, с ним вместе — граф, грозный Дамир Рейс. Заговорил именно граф:

— Моран сказал, ты — достойная девушка.

— А до его слов вы имели причины сомневаться?

— Ты — дочь Литлендов.

Граф не дал мне времени ответить на выпад и сразу продолжил:

— В день нашего приезда твой отец получил письмо из Фаунтерры. Мы видели, как прискакал курьер. Скажи нам, о чем письмо?

Конечно, я рассмеялась ему в лицо. Дамир Рейс оскалился, обнажив гнилые зубы.

— Твой отец и этот шакал Косс скрывают письмо, но ведут себя так, будто держат отравленный кинжал за спиной. Подают правую руку, а в левой сжимают клинок. Скажи мне, благородная, ты бы говорила с человеком, который так поступает?

«Благородную» он выцедил сквозь зубы, с презрительной насмешкой. Но и надежда промелькнула в голосе. Я растерялась.

— Мы не просим о подлости, — добавил Степной Огонь. — Лишь хотим поговорить честно. А здесь никто, кроме тебя, на это не способен.

— Не знаю, что было в письме, — честно ответила я.

Говорят, голуби влюбляются на всю жизнь, никогда не меняют пары. Я бы так не смогла. Есть чудовищная несвобода в том, чтобы принадлежать кому-то накрепко, пожизненно, как родовое владение или лошадь, или хуже: как рука или нога. Но есть в этом также величие жертвы. Лишь сильная душа способна на такое самоотречение… и тем больше тяжесть утраты.

Перед закатом две птицы прилетели в Лейси; шурша крыльями, уселись на жердь голубятни. В иное время я бы думала о любви и о себе, о странном и страшном времени, когда стану чьей-то пожизненной голубкой. Но сейчас и птицы имели двойное дно. Герцог Уиллас прислал ответ. Паук в центре паутины подергал за нити, передавая свою волю.

Позже, когда в небе стояла луна, новые птицы вспорхнули к небу. В чем был их смысл?…Боги, как можно так думать! Каков подтекст любви, в чем смысл птиц… Что со мною? Кем я стала⁈ Однако я думала именно так и понимала: смысл голубей — в их числе. Восемь.

Герцогство Литленд отделяет от Рейса священная река Холливел. На ней имеются четыре брода — я рассказывала тебе о них. При каждом броде — наша крепость. Когда хотят, чтобы известие было доставлено надежно, шлют двух голубей, а не одного. Отец отправил весть во все пограничные форты.

Мы готовимся к войне.

* * *

Что-то я делала в следующий день…

Все стерлось из памяти. Все, кроме ужина. О нем расскажу.

Граф Дамир не вытерпел, когда Косс поднял здравицу.

— Осушим чаши за наше будущее, озаренное теплом дружбы и крепкого…

Тогда граф поднялся и грохнул кулаком:

— Тьма тебя, хитрый змей! Девке своей льсти, а мне скажи прямо: принимаете союз или нет? Ни глотка с тобой не выпью, пока не ответишь.

Косс дернулся, но остался спокоен. Они с отцом, похоже, предвидели подобное. Поставил чашу, опустил руки на колени, и негромко произнес:

— Великий Дом Литленд обдумал ваше предложение, граф. Мы находим, что оно не выказывает ваших дружеских намерений в достаточной степени. Мы полагаем, будь вы истинно заинтересованы в союзе, выдвинули бы иное, более щедрое предложение. То же, которое заявлено сейчас, видится нам всего лишь формальной уступкой.

Граф посмотрел так, что даже меня пробрал мороз.

— И какой щедрости ты хочешь, шакалья душа?

— Ваши оскорбления…

— Тьма! Говори прямо, или мы уходим!

— Что ж… Мы желаем в свое безраздельное распоряжение половину Пастушьих Лугов.

На столе был огромный казан с гуляшом — горячий, только с огня. Если бы Косс опрокинул его на голову Рейсу, облил обжигающим жирным варевом — это было бы лучше, чем сказанные слова. Пастушьи Луга — общее владение. Со времен Юлианы Великой это — столь же святая истина, как то, что мир создали боги!

Дамир Рейс стал подниматься, упершись ладонями в стол… Вдруг Моран схватил его за руку и крикнул:

— Ребекка!

Отрывисто — щелчок кнута. Стол замер, окрик парализовал всех. Лишь Моран и я сохранили способность двигаться.

— Ребекка, что было в письме⁈

— Я не знаю…

И осеклась. На этот раз я лгала. Теперь — в этот миг — я знала. Что в письме. Чем северяне купили дядю-герцога. Зачем Косс потребовал условий, которые — как плевок в лицо Западу. Почему за столом сегодня целая дюжина наших воинов. Что произойдет в следующую минуту. Теперь я знала все.

Я молчала, но слов и не требовалось. Моран все прочел на моем лице. Я видела, что он понял.

— Бегите!.. — заорала во все горло.

Тогда время ожило.

На нижней стороне столешницы около места лорда Косса имеется хитрое крепление. В него зажимается взведенный арбалет и весьма удобно поворачивается на вертикальной оси. Можно нацелить под столом в брюшину любому гостю — незаметно для него.

Когда я крикнула, граф Рейс рванулся с места, выхватывая кинжал… и тут же упал лицом вниз на скатерть. Потрясенные, его шаваны потеряли секунду. А люди отца были готовы: все уже на ногах, с обнаженными клинками.

Я вскочила, отпрыгнула, зажалась в угол. Сбежать не могла: дверь — со стороны гостей. Я смотрела. Семеро шаванов и дюжина рыцарей налетели друг на друга. О, боги… Я никогда не видела настоящей схватки. Турниры, игры — сказки. В жизни — иначе.

Было быстро и страшно. Так страшно, что не могла отвести глаз. Так быстро, что ничего не поняла. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Пятнадцать человек хрипят в крови. На полу, на столе, на скамьях. Это кладбище. Это лавка мясника. Я стою в углу у окна и все еще не верю, и пытаюсь выдохнуть.

В живых остались четверо наших. Отец сжимает искровую шпагу, Косс тянет из-под стола арбалет, рыцарь с клинками в обеих руках прикрывает их. Еще один рыцарь — Гейдж — стоит передо мною, заслонив грудью. Из послов на ногах лишь один — Моран.

Идет по столу ко мне, спрыгивает. Гейдж шагает навстречу, делает выпад… охает и валится на пол. Моран стоит в паре шагов передо мною, на обоих ножах — кровь. Позади него лорд Косс скрипит тетивой. Отец кричит что-то — слишком громко, я не слышу ни слова.

— Беги, — шепчу я, — беги.

Беги, пока шакал не взвел свой проклятый арбалет… Моран ступает мимо меня — к окну. Плечом вперед кидается в стекло.

Отец бросается ко мне, я все еще не могу разобрать его слов. Пытается обнять, ощупать, я рвусь из его рук. Подбегаю к окну, чтобы увидеть, как синеглазый опрометью несется к конюшне.

— Не уйдет, — говорит Косс у меня над ухом и наводит арбалет.

За миг до выстрела я луплю снизу по ложу. Болт уносится высоко в небо.

— Дура!.. — зло бросает Косс.

На мне хорошие башмаки. Твердая, прочная подошва. Прицеливаюсь и, что есть силы, бью его в колено. Хруст…

* * *

Гейдж умер тем же вечером.

Граф Дамир — спустя два дня. Болт пробил живот, лекари не могли ничего, кроме как смотреть.

Моран ушел. Наши не догнали его. Я смогла бы, но остальные хуже меня. Они очень старались. Погоня длилась несколько суток, а отец все слал голубей куда-то — чтобы перехватили. Но синеглазый ушел.

Говорят, в той схватке Моран убил пятерых наших. Если бы граф Дамир не получил болт, мы бы проиграли. Отец был бы мертв… возможно, и я. Выходит, что мы обязаны жизнью шакалу Коссу с его выстрелом. От этого на душе еще гаже.

Отец не говорит со мной. Считает, я его предала: сорвала их прекрасный план. Герцог велел отцу принять то, другое предложение, что было в письме. Я бы сказала об этом западникам и просила прощения, и предложила бы сойтись в поле, если их обида слишком горька. Видимо, я — кромешная дура. Ничего не понимаю в политике. Умный политик, вроде лорда Косса, поступил бы иначе. Выставить дикарям заведомо безумные требования, они рассвирепеют и сделают глупость, вот тогда, получив повод, начать драку. Взять послов в плен или просто перебить за обеденным столом — они же первые схватились за кинжалы!.. И графство Рейс лишится обоих вожаков, на несколько лет рухнет в смуту. Потом, возможно, морская пехота Ориджинов добьет то, что останется от Рейса. Прекрасный исход для Великого Дома Литленд, лучший и придумать сложно. Великолепный дальновидный план. Как я могла не понять⁈

Кстати, Косс валяется в постели, пошевелится — орет. Коленная чашечка треснула. Хоть что-то приятное…

Мне грязно и гадко. Не могу передать. Чувство — будто стою среди площади голая, с ног до головы в навозе. Пытаюсь прикрыться. Строю смыслы один поверх другого — второй, третий, пятый… Теперь я в этом мастер. Думаю: дикари заслуживают расправы. Они убили наших воинов, убили Гейджа. Они — негодяи, разбойники, грабят и нас, и друг друга. Крадут женщин, а после продают в Шиммери, как собак. Запад — позорное пятно на теле Империи. Хорошо, если Адриан и северяне приберут его к рукам, наведут порядок, установят законы. Прогресс не обходится без крови…

Силюсь загородить этой чушью один простой факт: мой любимый папа, тьма сожри, поступил как законченный мерзавец. Пытаюсь надстроить хоть что-то. Пусть правда будет хотя бы вторым дном, не первым.

Знаешь, ты очень помогаешь мне. Твое письмо — такое светлое. Очень правдивое, хотя в нем — лишь одна строка правды. Я тоже люблю тебя, северянка.

«Солнце моей мирской жизни закатилось» … Слова какого-то слащавого поэта. Но ты — не менестрель, ты — леди до кончиков пальцев. Что имела в виду леди, говоря о закате солнца? Не название земли… а что?

Мне кажется, я смогу понять тебя.

Я теперь стала очень понятлива.