Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы Мария Сoник Эйра Тайл — чистокровная целительница, чья жизнь выверена с точностью дозировки снотворного. Лаборатории, оранжереи, тихие вечера с фолиантами. Пока ректор Академии не ставит её перед выбором: научить целительству Лайама ap'Шайна — грозу боевого факультета, рекордсмена по разрушению полигонов и её личного кошмара с детства — или лишиться гранта на исследование реликтовых трав, единственного шанса попасть в мир Большой Науки. Лайам не просто не умеет лечить: его мана идёт по контуру разрушения, а каждая попытка прикоснуться к живой ткани оборачивается агрессией. Но хуже всего то, что он сам выбрал её наставницей. И смотрит так, словно она — не задача, а добыча, загнанная в угол. Эйра должна за семестр втолковать ему то, что противоречит самой его природе, не сгорев от его взгляда и не потеряв голову там, где проигрывает всякая логика. ==================== Глава 1 Глава 1 Когда секретаря на месте нет, а дверь в кабинет ректора приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть край ковра ручной работы из шерсти горного василиска — жди беды. Это не примета, не суеверие первокурсников. Это аксиома, высеченная на скрижалях Академии высшей магии кровью и слезами предыдущих поколений студентов. Либо меня сейчас с позором вышвырнут вон, предварительно аннулировав диплом и лишив магической лицензии, либо предложат нечто настолько абсурдное, настолько выходящее за рамки моего тихого, травяного мирка, что отказываться будет нельзя. Даже если каждая клеточка тела будет вопить: «Беги, Эйра, спасайся!». Я замерла перед массивной дубовой дверью, опираясь ладонью о холодный мрамор косяка. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а легкие горели огнем после марш-броска по бесконечному лабиринту административного крыла. Мои выходные туфли — единственная пара, купленная не для теплицы, а для «приличного вида», — предательски цокали по полированным плитам пола, разнося эхо под готическими сводами. Каждый удар каблука звучал как выстрел, объявляющий о моей панике на всю Академию. За спиной, словно шлейф дыма от неудачного зелья, тянулся гул. Не тихий, уютный гул библиотеки, а липкий, жадный шепот, который преследовал меня от самой арки целительского крыла. — Глядите, это же Эйра! С травяного! — фыркнул кто-то сбоку, и я краем глаза заметила стайку первокурсниц в идеально сидящих мантиях боевого факультета. — Вырядилась, как на казнь. Мантию нацепила. — Тихо ты, дура! — шикнула на нее подруга, но так громко, что слышали даже горгульи на карнизе. — Видела ее лицо? Белая, как мел. Точно накосячила. Может, отравила кого своими травками? С нее станется, она вечно в оранжерее сидит, там столько ядовитого… — Четыре года тише воды, ниже травы была, а тут — бац! — вызов к самому ap’Сайришу. Лично. Без объяснения причин. — Третий голос звучал злорадно. — Может, за неуспеваемость? Хотя какая у целителей неуспеваемость… Они ж просто корешки перебирают да припарки лепят. — Или за нарушение формы! Смотрите, она даже мантию надела, а у нее складка на спине топорщится. Позор-то какой. Щеки залил жгучий, предательский румянец. Я сделала вид, что оглохла, хотя от злости и несправедливости закусила губу до боли. За четыре года в этом серпентарии, гордо именуемом Академией, я выучила главный закон выживания: если ты тихоня с целительского, которая предпочитает общество сонных пиявок и шелест страниц компании сокурсников, тебя замечают лишь в двух случаях. Первый — когда кому-то срочно нужно вправить вывихнутое плечо после того, как боевики перестарались на спарринге. Второй — когда ты сама, совершенно непостижимым образом, вляпываешься в историю. Вот только я не вляпывалась. Моя жизнь была выверена, как дозировка снотворного порошка. Лабораторные до темноты, библиотека до хрипоты в горле от чтения, редкие вылазки в город с такими же тихими подругами-гербалистками. И вдруг — это. Записка с гербовой печатью, врученная мне в шесть утра лично в руки старостой общежития. Он смотрел на меня с таким священным ужасом, будто я уже была ходячим мертвецом. Я не спала всю ночь, перебирая возможные грехи: может, просрочила редкий фолиант по демонологии на два дня? Или неправильно списала ингредиенты для личного проекта? Я толкнула тяжелую створку приемной. В нос ударил запах воска, старого пергамента и горьковатого, пряного имбиря. Стол господина Торна — цербера приемной и личного секретаря ректора — пустовал. Это было настолько же противоестественно, как если бы солнце взошло на западе. Господин Торн сидел на своем посту неотлучно, казалось, он даже спал с открытыми глазами, сверля взглядом каждого входящего. На столе сиротливо дымилась фарфоровая кружка с чаем, и от нее поднимался тонкий пар, а рядом лежала раскрытая книга учета посетителей. Перо валялось на полу, словно его бросили в панике. В кабинете горел мягкий, янтарный свет. И оттуда, сквозь щель в тяжелой, обитой бархатом двери, доносилось негромкое, чуть фальшивое напевание. Ректор ap’Сайриш напевал что-то ритмичное, похожее на морскую песенку. Я замерла, нервно теребя край мантии. Правила этикета гласят: ждать секретаря. Даже если секретарь провалился в Тартарары. Стучать к ректору без доклада — это социальное самоубийство, сравнимое с попыткой обнять василиска. Но если ректор знает, что я приду, и поет там с таким энтузиазмом, может, он ждет, что я проявлю инициативу? Или это ловушка? — Заходите, заходите, дитя мое! Не стойте столбом, сквозняк нагуляете! — раздался мелодичный, но властный голос из-за двери. Напевание стихло. — Чай стынет! Я вздохнула так глубоко, словно собиралась нырять в бездну, мысленно пожелала себе стальных нервов и переступила порог. Кабинет ректора Вэлиана ap’Сайриша был точной копией его владельца: роскошный, опасный и с двойным дном. Тяжелые портьеры из темно-синего бархата, расшитые серебряной нитью, были сдвинуты с математической точностью так, чтобы утреннее солнце заливало светом только массивный стол черного дерева, оставляя остальное пространство в интригующем полумраке. На столе царил идеальный, почти хирургический порядок: стопки бумаг выровнены по линейке, перья заточены в одну линию, чернильница блестит, как черное зеркало. Воздух был густым от запаха фолиантов, теплого воска и имбиря — такого резкого и пряного, что кружилась голова. И сам ректор. Если бы лисы умели превращаться в людей и получать степень магистра темных искусств, они выглядели бы именно так. Острые, точеные черты лица, чуть раскосые глаза цвета янтаря с золотыми искрами, которые, казалось, видели твои самые постыдные секреты насквозь. Благородная седина, тронувшая виски в смоляных волосах, и улыбка. Та самая знаменитая улыбка ap’Сайриша, от которой у первокурсников отказывали колени, а у матерых преподавателей начинали трястись поджилки. — Эйра! Звезда моя! — Он всплеснул руками и поднялся из-за стола с такой сияющей, ослепительной радостью, словно я была его блудной дочерью, вернувшейся после столетних скитаний. — Проходи, проходи, садись! Как добралась? Не устала? Чай? Имбирный! Я помню, ты любишь имбирный. Свежайший, с личной плантации господина Торна, я специально распорядился! Я застыла на персидском ковре, вцепившись в лямку сумки так, что та жалобно скрипнула. Ректор никогда не пил со мной чай. Ректор вообще вряд ли знал о моем существовании до сегодняшнего утра. А уж мои вкусовые предпочтения мог помнить разве что библиотечный призрак, который вечно клянчил у меня заварку от бессонницы. — З-здравствуйте, ректор ap’Сайриш, — выдавила я, осторожно, словно шла по минному полю, присаживаясь на самый краешек предложенного кресла с высокой резной спинкой. — Я… по вызову? — Знаю, знаю, птичка моя! — Он махнул рукой с длинными, аристократическими пальцами, и чашка тончайшего костяного фарфора с дымящимся чаем материализовалась прямо передо мной на инкрустированном перламутром столике. Аромат имбиря ударил в нос. — Ты, верно, сгораешь от любопытства? Терзаешься в догадках? Трепещешь? — Есть немного, — честно призналась я, косясь на чай с подозрением. Вдруг там не имбирь, а сыворотка правды замедленного действия? — Эйра, — ректор вдруг сложил руки на груди и посмотрел на меня с такой отеческой теплотой и гордостью, что мне захотелось обернуться. Может, за моей спиной стоит призрак какой-нибудь великой целительницы? — Ты — наша жемчужина. Твой дипломный проект по регенерации мягких тканей с использованием слюны болотной саламандры… это прорыв! Я ознакомился на досуге. Детально. Твой подход к активации фибробластов на клеточном уровне — это нечто революционное для твоего уровня! А твои скрытые, глубоко запрятанные таланты в боевой магии… Скромничаешь, дитя. Скромничаешь. Я моргнула. Раз. Второй. Мир не перевернулся. Ректор не исчез в клубах серного дыма. Значит, я не сплю, и это — реальность. — Ректор, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя внутри нарастал гул тревоги, — простите мою дерзость, но произошла чудовищная ошибка. У меня нет талантов в боевой магии. Я целитель. Чистокровный. Стерильный. Дистиллированный. Я даже заклинание «светлячок» кастую через пень-колоду, потому что оно требует минимального выброса боевой энергии. У меня ее просто нет. — Вот именно! — Он ткнул в меня указательным пальцем с победным видом, словно я только что доказала теорему Ферма. — Чистой воды целитель. Без единой примеси боевого дара. Нулевой коэффициент агрессии. Минимальный урон окружающей среде. Идеальный вариант! Я открыла рот, чтобы задать самый важный вопрос: «Идеальный для чего⁈ Для опытов по скрещиванию с мандрагорой⁈», но челюсть моя клацнула впустую, не издав ни звука. Дверь кабинета с грохотом распахнулась. С такой силой, что тяжелая дубовая створка смачно врезалась в стену, и с ближайшей полки с жалобным звоном слетела хрустальная ваза с белыми лилиями, разбившись вдребезги о мраморный пол. Осколки брызнули фонтаном, и в воздухе разлился сладкий, удушливый аромат цветов, смешанный с запахом… озона. Грозовой свежести. — Прошу прощения за опоздание, я… — Голос, низкий, с легкой хрипотцой, которая цепляла за нервы, словно смычок по виолончели, заполнил собой каждый кубический сантиметр кабинета. Я резко обернулась, и в груди у меня что-то оборвалось с мерзким, скрежещущим звуком. В дверях стоял ОН. Лайам ap’Шайн. Живое воплощение всех моих детских кошмаров. Король боевого факультета, гроза демонических легионов, рекордсмен по разрушенным полигонам и единственный человек в этой вселенной, чья наглая, самоуверенная ухмылка заставляла мои кулаки сжиматься до хруста в костяшках, а желание врезать ему по этой красивой морде становилось почти невыносимым. Он был высок. Слишком высок для нормального человека. Широкие плечи, казалось, раздвигали сам дверной проем. Темные волосы были взлохмачены, словно он только что вышел из центра урагана (что, зная его, было вполне вероятно), и непослушные пряди падали на лоб, придавая ему безумный, дикий вид. Но самое страшное — его глаза. Цвета грозового неба, пронзительные, светло-серые с темным ободком, они смотрели на мир с ленцой хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. На нем была простая белая рубашка, рукава которой он небрежно закатал до локтя, открывая сильные предплечья, покрытые сеткой тонких, белесых шрамов — географическая карта его бесчисленных побед. И он, конечно же, улыбался. Своей коронной улыбкой, от которой у всех встречных девиц начинали сладко ныть зубы, а у меня — нестерпимо чесались ладони. Его взгляд скользнул по разбитой вазе, равнодушно зацепился за ректора, а потом — тяжело, ощутимо, словно физический толчок — рухнул на меня. И замер. Время словно свернулось в тугую пружину. Я почувствовала, как воздух в кабинете стал плотным, вязким. На долю бесконечного, тягучего мгновения мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло что-то абсолютно чуждое его обычному нахальству. Не просто удивление. Глубокое, хищное удовлетворение. Предвкушение. Охотничий азарт, смешанный с какой-то дикой, пугающей нежностью, от которой у меня похолодели кончики пальцев. — О, — сказал он. Всего одно короткое слово, но тон, каким оно было произнесено, заставил меня внутренне подобраться, словно перед броском. — А тут уже гости. И какие гости. — Лайам, мальчик мой! — Ректор всплеснул руками с таким видом, словно только что выиграл в лотерею второй джекпот подряд. — Проходи, не топчись на осколках! Мы как раз тебя обсуждали. Садись, садись, чувствуй себя как дома. — Да неужели обсуждали? — Лайам шагнул в кабинет, и пространство вокруг него словно подстроилось под его фигуру, признавая в нем хозяина положения. Он двигался с текучей грацией боевого мага высшего ранга — бесшумно, хищно, так, что любое его движение казалось либо началом атаки, либо началом танца. — И что же хорошего вы обо мне говорили, ректор? Надеюсь, хвалили мою скромность и усидчивость? — Только хорошее! Исключительно! — заверил ректор, лучезарно улыбаясь. — Эйра, душа моя, вы ведь знакомы с Лайамом? Ваши семьи, кажется, соседствуют в пригороде? Росли на соседних улицах, играли в одних канавах? Я выдавила из себя улыбку. Судя по тому, как насмешливо дернулся уголок губ Лайама, вышла она похожей на оскал умирающей гиены. — Мой старший брат имел несчастье учиться с ap’Шайном в одной школе, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как желваки на скулах напрягаются. — Мы иногда… пересекались. К моему глубочайшему сожалению. — Пересекались, — эхом повторил Лайам, и его голос вдруг обрел бархатистую, обволакивающую интонацию, от которой у меня по спине прошел табун мурашек размером с бизонов. Он с королевской грацией опустился в соседнее кресло, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, и, развернувшись ко мне всем корпусом, нагло, изучающе оглядел с головы до ног. — Привет, Эйра. А ты выросла. И изменилась. Очень сильно. У меня нервно дернулся глаз. Я прекрасно знала, что ни на миллиметр не изменилась за последние четыре года. Та же дурацкая коса, туго затянутая на затылке, те же скромные сережки-гвоздики, то же вечно сосредоточенное лицо, которое на первом курсе прозвали «лицом хирурга перед вскрытием». — А ты — ни капли, — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно, хотя внутри меня уже кипела магма, готовая излиться потоком лавы. — Все так же вламываешься без стука, игнорируя существование дверей, петель и элементарных правил приличия. — А зачем мне стучать, если я знаю, что меня здесь ждут? — Он склонил голову набок, и непослушная прядь пепельных волос упала на лоб. Он выглядел до омерзения… сногсшибательно. — Или не ждут, Эйра? Что думаешь? Ректор деликатно, но громко кашлянул в кулак. — Голубки мои. Давайте оставим выяснение отношений на потом. У нас есть дело государственной важности. Архисложное. Деликатное. Я перевела взгляд с самодовольной, до зубовного скрежета красивой физиономии Лайама на хитрую, лисью морду ректора, и пазл в моей голове сложился со звуком захлопнувшейся крышки гроба. Меня втянули в авантюру. Спланированную. Продуманную. И этот боевой индюк с глазами цвета шторма, судя по тому, как довольно он щурился, был в курсе плана с самого начала. И он не просто был в курсе. Он был его автором. — Какое еще дело? — спросила я, и мой голос сорвался на рычание. То самое, давно забытое раздражение, которое просыпалось во мне каждый раз, когда Лайам ap’Шайн появлялся в радиусе видимости, вскипело в крови с новой силой. Руки зачесались не просто врезать ему, а запустить в него чем-нибудь тяжелым. Желательно той самой чернильницей с ректорского стола. Ректор потер ладони с таким азартом, словно собирался объявить победителя в скачках. Лайам откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди, и под тонкой тканью рубашки предательски перекатились мышцы. Я вдруг остро пожалела, что оставила в общежитии флакон с успокоительной настойкой валерианы на спирту. Сегодня она мне бы понадобилась не для сна, а для того, чтобы не совершить убийство в кабинете ректора. — Дело простое, как огурец в рассоле, — сверкнул глазами ректор. — Эйра, солнышко, ты, разумеется, в курсе, что наш боевой факультет является гордостью королевства? Они способны уничтожить орду демонов, снести горный хребет и прожечь дыру в реальности. Но. Ректор сделал драматическую паузу. — Они абсолютно, катастрофически беспомощны в вопросах целительства. Лечить они не умеют. Ломать — да. Собирать обратно — нет. И у нас нарисовалась проблема. Щекотливая. Один из лучших студентов, надежда Академии, будущий архимаг, не может сдать базовую целительскую аттестацию. Он даже обычную царапину не затянет, у него мана идет по контуру разрушения, а не восстановления. Позор. Фиаско. Крах репутации. Внутри меня все рухнуло. Сердце, желудок, надежда на спокойный семестр. — Нет, — сказала я твердо, как гранитная плита. — Эйра, радость моя, ты даже не дослушала предложение! — всплеснул руками ректор. — Я уже все поняла, ректор. И мой ответ: «Нет». Нет, нет и еще раз нет. Я лучше буду до конца жизни выпаривать слизь с жабьих бородавок. — Эйра, это вопрос престижа Академии! — Ректор воздел руки к расписному потолку. — Если наш лучший боевик провалит целительство, магический совет нас засмеет! Скажут, что мы выпускаем однобоких калек, неспособных даже себе пальчик перевязать! Мальчика отчислят с боевого, отправят на переквалификацию в счетоводы! — Пусть учит некромантию, — отрезала я, чувствуя, как от злости у меня начинают пылать уши, словно два сигнальных маяка. — Там все ходят полумертвые, никакой разницы между ним и поднятым зомби никто не заметит. Ему идеально подойдет. Лайам хмыкнул. Низко, утробно, довольно. Я кожей ощутила, как его взгляд прожигает во мне дыру. — Эйра, дитя мое, — ректор вздохнул с такой хорошо отрепетированной, театральной печалью, что ему позавидовал бы любой лицедей, — я бы ни за что не стал просить, если бы у меня был выбор. Но его нет. Ты — единственная. Твои методы нестандартны. Твой дипломный проект показал, что ты умеешь достучаться даже до безнадежных случаев. Ты умеешь объяснять так, что даже тупой камень поймет, как фотосинтезировать. — Достучаться⁈ — взвилась я, сжимая подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. — Ректор, да я не достучусь! Я его прибью! Возьму атлас по анатомии — а он у меня тяжелый, в твердом переплете из кожи молодого дракона! — и заколочу его до смерти! И это будет не учебный процесс, а уголовное преступление с летальным исходом! — Это тоже неплохой вариант, — внезапно подал голос Лайам. Спокойно. Буднично. Будто мы обсуждали меню на ужин. Я резко, как от удара током, повернулась к нему всем телом. Он улыбался. Медленно, лениво, смакуя момент, как гурман смакует редкое вино. Это была не его обычная наглая ухмылка. Это было что-то гораздо более интимное и пугающее. Взгляд сытого хищника, который загнал добычу в угол и теперь предвкушает долгую, мучительную игру. — Что ты лыбишься, как ненормальный? — рявкнула я, теряя остатки выдержки. — Ты вообще в курсе, что речь идет о тебе? О тебе, бездарный дровосек с атрофированным инстинктом самосохранения? Или ты настолько туп, что не осознаешь масштаб катастрофы, в которую нас пытаются затянуть? — В полном курсе, — он невозмутимо кивнул, даже не думая обижаться на «дровосека». — И, честно признаться, Эйра, я в полнейшем, абсолютном восторге от того, как развиваются события. Я замерла. Мир вокруг покачнулся. — В восторге⁈ — выдохнула я. — Ты что, головой ударился на тренировке? Тебя же публично опозорят перед всей Академией! Вышвырнут с факультета! Твоя карьера полетит в бездну! Лайам медленно, плавно, с той самой убийственной грацией крупного хищника, поднялся с кресла. Он обошел чайный столик, отделявший нас друг от друга, и остановился прямо передо мной. Слишком близко. Я была вынуждена запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо, и чувствовала себя маленькой, хрупкой мышью, попавшей в силки. От него пахло озоном, ледяной свежестью заклинания и почему-то мятной жвачкой — резкий, мужской, кружащий голову коктейль. — В том-то и дело, Эйра, — его голос вдруг потерял все насмешливые нотки и опустился до бархатистого, вибрирующего полушепота, который резонировал у меня где-то глубоко в солнечном сплетении, — что я сам попросил ректора назначить тебя моим наставником. Тишина в кабинете стала абсолютной. Звонкой. Я слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, и далекий перезвон магических колокольчиков на башне Астрономии. Ректор за спиной Лайама внезапно проявил живейший интерес к узору на столешнице, делая вид, что он здесь вообще не при чем. Просто залетный наблюдатель. Лайам наклонился ко мне, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть золотистые искорки в глубине его серых, грозовых глаз. И в этих глазах плясали бесы. Много бесов. Целая оргия бесов. — Ты… что ты сказал? — прохрипела я, ненавидя себя за то, как жалко и сдавленно прозвучал мой голос. — Я поставил условие, — прошептал он, и его горячее дыхание коснулось моей щеки, посылая электрические разряды по всему телу. — Либо ты, Эйра с целительского, учишь меня своему ведьмовскому искусству, либо я не сдаю экзамен, и меня вышвыривают вон. Ректору пришлось согласиться. У него просто не осталось выбора. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом понеслось вскачь, словно стадо диких лошадей по прерии. — Зачем? — спросила я, едва шевеля пересохшими губами. — Зачем тебе это, Лайам? Мы же друг друга на дух не переносим. Ты издевался надо мной всю начальную школу. Ты привязывал мои косы к стулу! Ты подкидывал мне в портфель лягушек! Мы враги! Он усмехнулся. И в этой усмешке было столько опасной, мужской нежности, столько собственнического, горячего огня, что у меня ослабли колени. — А вот это, — его палец неожиданно коснулся моего подбородка, приподнимая его еще выше, заставляя смотреть прямо в его хищные глаза, — ты и должна будешь узнать, моя маленькая целительница. Подумай. Догадайся. У тебя будет много, очень много времени на размышления. Наедине со мной. Я открыла рот, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю: припомнить и лягушек, и косы, и тот случай с испорченным зельем на третьем курсе, и объяснить, в какие конкретно глубины Тартарара он может идти со своими догадками. Но ректор, словно почувствовав, что сейчас случится взрыв, торопливо кашлянул, разрушая гипнотическое наваждение момента: — Кхм-кхм… Эйра, драгоценная моя. Разумеется, ты имеешь полное право отказаться. Абсолютное. Нерушимое. — Он выдержал паузу, и его лисьи глаза блеснули холодным, расчетливым огнем. — Но в таком случае… твоя повышенная стипендия за особые успехи в целительстве… и тот самый грант на исследование редких болотных трав Мертвых Топей, который ты с таким трудом выбила в прошлом семестре… Сама понимаешь, бюджет Академии пересматривается на следующей неделе. И деньги уходят туда, где есть результат и польза для престижа. А личные проекты студентов, которые не идут навстречу администрации… ну, они часто остаются без финансирования. Увы. Я перевела тяжелый, полный ненависти взгляд на ректора. Старый, хитрый, безжалостный лис. Он знал, на что давить. Он бил точно в цель. Грант на Мертвые Топи был моей мечтой. Моим пропуском в мир Большой Науки. Без него я — никто. Потом я снова посмотрела на Лайама. Он стоял в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк, такой высокий, красивый, самодовольный и до одури бесячий. И смотрел на меня так, словно вся его жизнь была шахматной партией, и сейчас он сделал коронный ход, поставив мне шах и мат. Я шумно, с присвистом, выдохнула воздух сквозь сжатые зубы и закрыла глаза. Мне конец. Мне просто полный, безоговорочный конец. ---------- Глава 2 (Несколько лет назад) Глава 2 (Несколько лет назад) — Эйра, не ковыряйся в тарелке. Картошка от тебя не убежит. А вот пятно на скатерти — появится. Голос матери щелкнул, как хлыст укротителя, разрезая тяжелую, вязкую тишину воскресного обеда. Я вздрогнула всем телом, выныривая из липкого болота собственных мыслей с таким трудом, словно меня выдергивали за волосы из трясины. Герцогиня Вэллси даже за семейным обедом, в кругу самых близких, оставалась произведением искусства, выставленным в музее под сигнализацией: идеальная, выточенная годами тренировок осанка, платье цвета слоновой кости без единой морщинки, нитки жемчуга, обвивающие шею ровно в три ряда, и волосы, уложенные так, словно над ними трудилась бригада личных парикмахеров императорского дворца. Казалось, она даже дышала по строгому графику, вписанному в её ежедневник серебряными чернилами на специальной гербовой бумаге. — Я не ковыряюсь, — мой голос прозвучал глухо, будто из-под мокрого одеяла. — Я думаю. С вызовом, на который только была способна семнадцатилетняя девушка, задыхающаяся в золотой клетке, я воткнула вилку в несчастный кусок запеченного мяса. Слишком сильно. Слишком резко. Сок брызнул фонтаном, расплескавшись по белоснежной, накрахмаленной до хруста скатерти ручной работы, и начал расползаться уродливым, бурым пятном, похожим на карту неизвестного континента. Я мысленно застонала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Еще одно пятно в моем личном деле «Идеальной дочери», которое мать вела с педантичностью тюремного надзирателя, занося туда каждую мою оплошность. Каждую неправильно поставленную ногу, каждый слишком громкий смешок, каждую книгу, прочитанную «не для девочек». — Думать за обедом вредно, — донеслось из-за шуршания газетных страниц. Отец, герцог Вэллси, традиционно прятался за «Вестником Столицы», отгораживаясь от реальности семьи бумажной ширмой. Видны были только седая макушка, блестевшая в свете люстры, да кончики пальцев, нервно сжимающие край страницы с такой силой, что бумага шла волнами. — Пищеварение портится. Ученые доказали. И вообще, за столом нужно есть, а не витать в облаках. Я закатила глаза к расписному потолку с такой силой, что заболели глазные мышцы. Ангелы на фресках, пухлые, розовощекие, с арфами в руках, смотрели на меня с немым укором, словно я оскверняла святыню своим неподобающим поведением и неблагодарностью. В нашей семье даже процесс поглощения пищи был ритуалом подчинения и демонстрации статуса: отец изучал политику, делая вид, что не замечает меня, мать изучала мои манеры, словно энтомолог редкое насекомое под микроскопом, а я мечтала провалиться сквозь землю прямо в этом накрахмаленном, колючем платье, которое душило меня сильнее удавки. Воротник врезался в горло, корсет сжимал ребра так, что каждый вдох давался с трудом. Хлопнула входная дверь. С таким звуком захлопываются ворота, впускающие в спокойную, сонную гавань ураган пятой категории. — Ма-ам! Я дома! И я не один! Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом рухнуло в ледяную, бездонную пустоту где-то в районе пяток. Голос брата Райана разнесся по дому радостным, громогласным набатом, предвещая катастрофу. Не местного, семейного масштаба. Глобальную. Вселенскую. Такую, после которой моя жизнь уже никогда не будет прежней. — Райан, сколько раз тебе говорить — не ори, как глашатай на рыночной площади! — крикнула мать, и её голос мгновенно растерял все стальные, командные нотки, став мягким, как сливочная помадка, и теплым, как парное молоко. Райан был любимчиком. Еще бы: наследник титула, красавец с обложки, будущий великий маг, гордость рода. Солнце, вокруг которого вращалась наша маленькая, душная галактика. Я же была всего лишь жалким, никому не нужным Меркурием — обожженной, выжженной дотла, маленькой планетой на задворках этой звездной системы, куда не долетал свет, где царил вечный холод. — А я не один! — Райан ввалился в столовую, и время будто замедлилось, растягивая секунды в тягучую, мучительную патоку, в которой я тонула. Я увидела всё в мельчайших, гиперреалистичных деталях: растрепанные русые волосы брата, влажные после дождя, дурацкую, счастливую улыбку до ушей, рубашку, наполовину выбившуюся из брюк, грязные ботинки, оставляющие следы на паркете. А за его спиной, в дверном проеме, словно сама Судьба, нарядившаяся в мой самый страшный, самый личный кошмар, возник он. Лайам ap’Шайн. Я перестала дышать. Воздух в легких кончился, превратился в колючий, раскаленный ком, застрявший в горле. Кусок мяса, который я жевала, встал поперек глотки, грозя задушить меня раньше, чем это сделает стыд. — Лайам у нас пообедает, ничего? Вы же не против? — Райан уже направлялся к столу, потирая руки в предвкушении. — Конечно, ничего! — Мать всплеснула руками с такой искренней, сияющей радостью, какой не удостаивала меня ни разу за все семнадцать лет моего существования. — Лайам, дорогой, проходи, не стой на пороге! Садись, мальчик мой, какой же ты худой! Кожа да кости! Вас там совсем не кормят в вашей хваленой Академии Высшей Магии? Одними заклинаниями питаетесь? Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули багровые, пульсирующие круги. Я представила старую, кривую яблоню в глубине нашего сада — моё убежище, мой тайный мир. Её шершавую, теплую от солнца кору, запах прелых, мокрых листьев и сырой земли после дождя, тихий шелест ветвей. Я перенеслась туда усилием воли. Стала пустотой. Растворилась. Меня нет. Я — дерево. Я ничего не чувствую. — Здравствуйте, герцогиня. Герцог. Голос, от которого у меня сводило зубы до хруста и закипала кровь в жилах, раздался прямо над левым ухом. Слишком близко. Слишком глубоко. Он ввинчивался в мозг раскаленным сверлом, проникая сквозь все защитные барьеры. — Простите за вторжение без приглашения. У нас сегодня первокурсники-пироманты сожгли столовую дотла. Дошли в программе до файерболов. Полное фиаско. — Он говорил легко, с ленивой грацией, словно перебрасывался теннисным мячом. — Райан сжалился надо мной и притащил сюда, к нормальной еде. Райан довольно хохотнул, смачно хлопая друга по плечу так, что тот даже не покачнулся. — Садись, садись, сынок! — Отец отложил газету, и его лицо, минуту назад скрытое колонками новостей и биржевыми сводками, расцвело в радушной, почти подобострастной улыбке. Я знала это выражение. Знала до тошноты. Сейчас начнутся «мужские разговоры»: про боевую магию, про демонов, про перспективы, про то, какой Лайам невероятный, уникальный, гениальный герой, гордость нации. А я буду сидеть мышкой, делать вид, что меня не тошнит от его самодовольства, которым, как мне казалось, был пропитан каждый атом воздуха вокруг него. От его идеальной осанки, от его уверенного взгляда, от того, как он поправляет волосы небрежным, но таким точным жестом. Я приоткрыла один глаз. Медленно, осторожно, словно боялась увидеть Медузу Горгону. Ровно настолько, чтобы увидеть, как Лайам плюхается на стул. Прямо напротив меня. Конечно. Во всем огромном доме, полном пустых комнат и свободных стульев, не нашлось другого места, кроме как напротив меня. Судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора. — Эйра. — Он кивнул, даже не глядя на меня толком, и в этом одном слове, в том, как он его выдохнул — снисходительно, чуть насмешливо, с ленивым превосходством сытого хищника — было всё. Наши детские драки в саду, где он всегда побеждал, потому что был старше, сильнее, наглее, потому что ему всё было можно, а мне — ничего. Его вечная, невидимая корона на голове, которую он даже не пытался снять. И моя вечная, глухая, бессильная ярость, которая копилась годами, как ртуть в сосуде, превращаясь в яд, отравляющий меня изнутри. — А ты, я смотрю, уже мастер спорта по этикету. Призёрка. — В каком смысле? — выдохнула я, чувствуя, как внутри начинает закипать лава, поднимаясь откуда-то из глубины живота к горлу. — Ну как же. — Он лениво кивнул на мою тарелку, даже не потрудившись взять приборы. В глазах цвета штормового неба, серых с темным ободком, сверкнуло предвкушение опасной, запретной игры. — Левой вилку держишь, правой нож. От локтей не оттопыриваешь, как простолюдинка. Спина прямая, как палка. Прямо картинка из учебника «Как стать идеальной женой за тридцать дней и забыть о себе навсегда». Щеку дернуло. Это был нервный тик, физическое проявление гнева, который я пыталась затолкать в самые глубокие, темные закрома души, подальше от посторонних глаз. Пальцы сжались на столовых приборах так, что побелели костяшки. — Вообще-то в школе благородных девиц учат не только вилку держать, — процедила я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо. — Например? — Лайам подпер голову рукой, водрузив локоть прямо на стол, игнорируя все правила приличия, и изобразил на лице сладкий, приторный, издевательский интерес. — Расскажи. Мне правда жутко любопытно. Чему там можно учиться целыми днями, годами? Вышивать крестиком, чтобы потом демонов им закалывать? Составлять букеты для украшения казарм? Или падать в обморок изящно, артистично? Чтобы, если увидишь мышь, грохнуться так, чтобы платье красиво разметалось по полу, а потенциальный жених подбежал и подхватил тебя на руки, как в глупом романе? Райан поперхнулся чаем и зашелся в громком, лающем хохоте, хлопая себя по коленям. Мать сделала вид, что увлечена раскладкой салата по тарелкам с точностью ювелира. Отец нахмурился, тяжело засопел, но промолчал, уткнувшись в газету с удвоенным вниманием. Лайам — будущая звезда боевого факультета, наследник древнего, могущественного рода ap’Шайн, подающий невероятные надежды. Ему прощалось всё. Даже откровенное, неприкрытое издевательство над дочерью герцога за его же столом. — Мы изучаем литературу, историю, географию, — чеканила я, вцепившись в вилку так, что пальцы занемели, а металл начал гнуться. Голос предательски дрогнул, сорвавшись на высокую ноту, и это подлило масла в огонь моей ярости. — Этикет, танцы, музыку, языки. Основы магии тоже преподают. Достаточно, чтобы поддержать светскую беседу в приличном обществе и не выглядеть дурой. — Основы магии, — протянул он, смакуя каждую букву, будто я сказала «учимся ловить бабочек сачком и отличать розочку от ромашки». — А-а, ну да. Чтобы поддержать разговор за бокалом шампанского. А не чтобы, скажем, защитить себя. Или, допустим, родину от прорыва с той стороны. Но вам же это ни к чему, правда? Войны, говорят, теперь выигрываются в танцевальных залах на паркете. Новая доктрина, не слышала? Я читал в «Вестнике». — Лайам, — мягко, но с ощутимым нажимом одернула его мать, пододвигая к нему глубокую тарелку с дымящимся, ароматным супом. — Не все должны быть боевыми магами. У девушек другие задачи. Дом, семья, дети, уют. Ты поймешь, когда повзрослеешь и женишься. — Какие именно задачи? — Лайам принялся за суп с невозмутимостью скалы, не обращая внимания на мамин укор. Он ел быстро, жадно, но без капли неопрятности, словно всю жизнь питался в походных условиях, между схватками, ценя каждую секунду отдыха. — Вышивать знамена на поле боя? Танцевать вальс с демонами, пока бойцы их отвлекают? Варить мужу такой борщ, чтобы он не заметил, что мир вокруг рушится и горит синим пламенем? — А ты много демонов видел в своей жизни, герой? — выпалила я, срываясь на фальцет. Вилка с оглушительным звоном ударилась о край фарфоровой тарелки. Он поднял на меня глаза. Медленно, лениво, с этой своей фирменной полуулыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось, скручивалось в тугой узел. Не от нежности, нет, упаси боги. От чистой, концентрированной, обжигающей, беспросветной ненависти. — Видел. На летней практике. Прошлым летом. Боевое крещение, так сказать. Тишина рухнула на столовую такой бетонной тяжестью, что, казалось, хрустальная люстра под потолком жалобно звякнула, а пламя свечей в канделябрах испуганно дрогнуло. Даже Райан перестал жевать и замер с открытым ртом. — И сколько убил? — Троих. Полноценных, класса «младший кошмар». Слово упало в тишину, как раскаленный камень в стоячую воду, расходясь кругами священного ужаса и невольного восхищения. Трое демонов. Для девятнадцати лет — это не просто успех, это подвиг, о котором слагают баллады и пишут в учебниках. Райан рядом довольно засопел, поглаживая себя по груди — мой друг, моя гордость. Звезда, рядом с которой я даже не мерцала, а была просто черной дырой, поглощающей свет. — Ну вот. — Лайам отправил в рот ложку супа, прожевал, проглотил, промокнул губы салфеткой. Выдержал драматическую паузу, словно опытный актер перед главной репликой в монологе. — А ты бы что делала, если бы на тебя демон напал? Ну, предположим, прорвется через линию обороны, пока мы, герои, будем заняты основной массой. Что бы ты сделала со своим «основным курсом магии», безупречным этикетом и умением поддержать беседу? Внутри что-то оборвалось с мерзким, влажным хрустом, словно лопнула струна, натянутая до предела годами унижений и молчания. Обида, злость, чувство собственного вселенского ничтожества — всё вскипело разом и рвануло наружу, сметая все барьеры. Я посмотрела прямо в его смеющиеся, довольные глаза и сказала, чеканя каждое слово, словно зачитывая смертный приговор себе и ему: — Умерла бы изящно. С вилкой в левой руке. Чтобы не нарушать этикет даже перед смертью. Отец поперхнулся и закашлялся так, что покраснел до корней седых волос, стуча себя кулаком в грудь. Мать побелела как полотно, и даже толстый слой безупречной рисовой пудры не смог скрыть пепельного, землистого оттенка ее лица. Райан вытаращил глаза размером с чайные блюдца, забыв закрыть рот. А Лайам… Лайам поперхнулся супом. Впервые в жизни я выбила его из колеи. Впервые в жизни я увидела, как его непробиваемая, наглая самоуверенность дала трещину. Он зашелся в кашле, схватился за салфетку, прижал ее к губам, а потом… захохотал. Громко, раскатисто, искренне, запрокинув голову так, что стал виден тонкий, белый шрам на шее — память о прошлогодней схватке, о которой он так небрежно упомянул. Он хохотал до слез, выступивших в уголках глаз, до всхлипов, до того, что начал задыхаться. Мать испуганно переводила взгляд с отца на меня, не понимая, смеяться ей в унисон или срочно вызывать семейного лекаря и карету скорой магической помощи. — Эйра, — выдохнул он, отсмеявшись и промокнув глаза салфеткой. Он смотрел на меня по-новому. С интересом. С каким-то странным, будоражащим, острым любопытством, от которого у меня мурашки табунами побежали по коже, а в животе что-то сладко и опасно сжалось. — А из тебя вышел бы неплохой боевой маг. Язык у тебя — загляденье. Острее моего ритуального клинка. Комплимент? От него? Это было так дико, так неожиданно, так выбивалось из привычной картины мира, что я растерялась. Куда-то исчезла моя праведная ярость, осталось только растерянное, звенящее замешательство и предательский жар на щеках. — Магией боевой не измеряется, — буркнула я, отводя взгляд и снова утыкаясь в тарелку, готовая прожечь в ней дыру. Щеки горели огнем, уши, кажется, тоже полыхали, как два маяка. — Это да. — Его тон изменился мгновенно. Стал серьёзным, почти ледяным, с металлическим оттенком. — Магия у тебя… никакая. Я вскинула голову так резко, будто получила пощечину звонкую, хлесткую, унизительную. Слово ударило наотмашь, выбивая остатки почвы из-под ног. Внутри вспыхнуло пламя такой силы, что я удивилась, как не загорелась скатерть, как не вспыхнули мои волосы. — Ты не знаешь, какая у меня магия, — прошипела я, вкладывая в каждую букву всю свою боль. — Знаю. — Лайам отодвинул пустую тарелку и подался вперед, вторгаясь в мое личное пространство, нависая надо мной, как скала над пропастью. Я почувствовала запах озона, морозной свежести и чего-то терпкого, мужского. — Райан рассказывал. Целительский дар. Слабенький, едва заметный, тлеющий, но есть. Компрессики ставить, синяки заговаривать, головную боль снимать подружкам. Для школы благородных девиц самое оно. Будешь на балах им мигрень лечить, пока они охотятся на женихов. Очень полезный навык. — Лайам! — рявкнул отец, отбрасывая газету, но я его перебила. Голос сорвался на крик, который я сдерживала годами, который копился, зрел, рвался из груди, раздирая горло в клочья. — Слабенький⁈ — заорала я, вскакивая на ноги. Стул с оглушительным грохотом отлетел назад, проехался по паркету, царапая полировку. В глазах защипало от подступающих слез, но я сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти. Я не позволю ему увидеть мои слезы. Ни за что. Скорее умру. — Ты хоть знаешь, что целители делают⁈ Знаешь, сколько таких, как ты, самоуверенных боевых магов, выжило только благодаря тем, кого ты называешь «слабенькими»⁈ Без нас вы бы все давно сгнили в могилах с вашей крутой боевой магией, истекая кровью и моля о смерти! Каждый шрам на твоем драгоценном теле зашивали чьи-то руки! Каждый демон, которого ты убил, мог стать для тебя последним, если бы за твоей спиной не стоял целитель, зашивающий твои раны! — Знаю. — Он смотрел на меня в упор, не мигая, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только странное, тяжелое, пристальное внимание, от которого мне стало страшно. Он словно скальпелем вскрывал меня, заглядывая в самые темные, потаенные закоулки души, куда я сама боялась заглядывать. — Но ты-то пока никого не спасла. Только вилку правильно держать научилась. И языком молоть без устали. А пока ты не попробовала, пока ты не держала чью-то жизнь в своих руках, ты не имеешь права так орать. Тишина повисла в столовой тяжелым, мокрым одеялом, пропитанным свинцом. Райан переводил взгляд с меня на друга, как зритель на финальном матче. Мать прижала салфетку к побелевшим губам, ее глаза были круглыми и испуганными. Отец нахмурился так, что брови превратились в одну суровую, седую линию, а желваки заходили под кожей. — Лайам, — начал он, и в его голосе зазвенел металл, который редко можно было услышать в этом доме, — возможно, не стоит продолжать этот разговор за моим столом. — А на балу, — перебил его этот наглец, не сводя с меня глаз, словно отца вообще не существовало. Он даже не извинился. Даже не моргнул. — ты ведь дебютируешь в этом году, да? Интересно, кто же тебя пригласит на первый танец. С твоим-то острым языком и непокорным характером. Будет забавно посмотреть. — Мой характер тебя не касается. — Еще как касается. — Он улыбнулся, но улыбка вышла странной, чужой. Не издевательской. Тягучей, опасной, предвкушающей, как у охотника, увидевшего след редкой дичи. — Ты же сестра моего лучшего друга. Мне не всё равно, кто с тобой танцевать будет. И кто потом будет терпеть твой острый язык всю оставшуюся жизнь. Принимаю близко к сердцу, так сказать. По-родственному. — А ты, значит, беспокоишься? — Я вцепилась в вилку так, что костяшки побелели, а металл жалобно скрипнул, начиная гнуться в моей руке. — Как трогательно до слез. Можешь не напрягаться и не тратить свои драгоценные нервы. Я вообще не собираюсь на этот дурацкий бал. Мать ахнула так, словно я объявила о своем решении уйти в бродячий цирк или взорвать императорский дворец. — Эйра, что значит «не собираюсь»⁈ Это твой выход в свет! Это обязательно! О тебе будут судить! О нас будут судить! Вся столица будет говорить! — Мама, я… — Она пойдет, — отрезала мать тоном, не терпящим возражений, который обычно приберегала для прислуги. Она посмотрела на Лайама с вызовом, защищая свою территорию, свою дочь, свою репутацию. — И будет там самой красивой дебютанткой. И её пригласят на первый танец. Обязательно пригласят. Самый достойный молодой человек пригласит. — Кто? — Лайам склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. — Я, например, не приглашу. Даже не надейся, Эйра. — А тебя никто и не просит! — рявкнула я, теряя последние остатки самообладания и здравого смысла. Меня трясло. Всю. От кончиков пальцев до макушки. Мелкой, унизительной дрожью. — Даже если все мужчины в этом мире вымрут, а ты останешься последним, единственным, я лучше буду танцевать с демоном! С тем самым, которого ты не добил! Я вскочила. Стул с грохотом покатился по паркету и врезался в буфет. — Эйра! — рявкнул отец, вставая из-за стола и багровея. — Эйра⁈ — ахнула мать, хватаясь за сердце. — Ого! Ничего себе! — выдохнул Райан с искренним, мальчишеским восхищением. А Лайам… Он просто сидел. Смотрел на меня снизу вверх. И улыбался. Не издевательски. Не насмешливо. Не снисходительно. Так, будто я только что произнесла именно те слова, которые он так долго ждал. Будто я занесла ногу над пропастью и наконец сделала шаг в неизвестность. В его глазах цвета грозового неба плескалось что-то темное, глубокое, первобытное, от чего у меня внутри всё переворачивалось, замирало и обрывалось в бездонную пропасть. — Буду ждать, — сказал он тихо. Одними губами, почти беззвучно, но я прочла это в его глазах. Прочла кожей, каждой клеточкой своего дрожащего тела. — Целительница. Я вылетела из столовой, слыша, как за спиной грохнула тяжелая дубовая дверь. В ушах стучала кровь, в груди бушевал ураган, слёзы обиды и злости душили, обжигали горло, застилали глаза, но я глотала их, не позволяя пролиться. Я бежала по коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь о складки ненавистного платья, и только одна мысль билась в висках настойчивым, жарким, лихорадочным пульсом: «Я докажу. Всем докажу. Себе докажу. Ему докажу. Особенно ему». Я не обернулась. Я не могла обернуться. Потому и не увидела, как Лайам проводил меня взглядом до самой двери, как погасла его улыбка, стоило мне скрыться, и как в глазах, провожающих меня, не было ни капли прежней насмешки. Там был вызов. Там было предвкушение. Там было обещание. И что-то еще. Что-то очень похожее на голод. ---------- Глава 3 Глава 3 Я ненавижу утро. Всей своей сущностью, каждой клеточкой невыспавшегося, измученного организма ненавижу эту липкую, беспощадную субстанцию, которая нагло пробивается сквозь сомкнутые веки, сквозь подушку, натянутую на голову, сквозь любые барьеры и насильно, грубо, без спроса возвращает тебя в реальность. Но особенно люто, до зубовного скрежета, до желания запустить чем-нибудь тяжелым в окно, я ненавижу это конкретное утро. Утро, когда судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора — ухмыльнувшись своей кривой, ядовитой ухмылкой, решает надеть на меня дурацкий колпак с бубенцами, ткнуть носом в табличку с надписью «Полная идиотка» и заставить маршировать по коридору под барабанный бой собственного позора. В коридоре Академии Стихий бурлил, кипел, вибрировал привычный утренний хаос. Воздух, густой от остаточных эманаций сотен заклинаний, юношеского пота, дешевых духов и магических экспериментов, проведенных накануне в общежитии, звенел от топота десятков ног, спешащих по своим, без сомнения, архиважным делам. Первокурсники с затравленными, расширенными от ужаса глазами носились по бесконечному лабиринту коридоров, цепляясь не по размеру большими сумками за острые углы стен, за статуи древних магов, за собственные мантии, и распугивая сонных призраков-хранителей, которые только-только начали свой утренний обход. Старшекурсники, напротив, старательно, с достоинством павлинов на параде, изображали умудренных опытом владык мира, проходя сквозь толпу с таким видом, будто каждый камень в этих древних стенах, каждый витраж, каждая пылинка в солнечном луче были заложены, созданы и одобрены лично ими. В общем, все как обычно. Обыденность, рутина, предсказуемость. Моя стихия. Я, Эйра Тайл, студентка четвертого курса факультета целительства с неплохими (ладно, отличными, но кого это волнует?) задатками и хроническим, въевшимся в кости недосыпом, плелась на пару по травологии к профессору Вязелю. Единственным моим желанием, единственной молитвой, обращенной к равнодушным небесам, было чтобы эта лекция, известная своим монотонным, усыпляющим даже кактусы и големов голосом профессора, прошла максимально быстро, безболезненно и без каких-либо эксцессов. Я мечтала просто сесть на свою галерку, подпереть голову рукой и тихо, мирно погрузиться в полудрему, переваривая вчерашний кошмар. Вчерашний разнос у ректора. Одна только мысль об этом вызывала во мне волну тошнотворной, липкой паники. Я всю ночь провела в бесплодных, мучительных попытках уснуть, ворочаясь с боку на бок на своей узкой кровати, сбивая простыни в комок и проклиная все на свете. Я прокручивала в голове, словно заезженную, треснувшую пластинку, одну и ту же картину: его самодовольную, ленивую улыбку, его серые глаза, смотрящие на меня с каким-то темным, пугающим предвкушением, его голос, произносящий: «Я сам выбрал тебя». Лайам ap’Шайн. Чтоб его демоны побрали вместе с его боевым факультетом. И почему он тогда на меня так смотрел? Что этому напыщенному, самовлюбленному индюку вообще от меня нужно? Мало того, что моя стипендия и исследовательский грант, моя мечта, мой пропуск в большую науку, теперь висят на волоске над пропастью, так еще и придется учить этого высокомерного типа залечивать царапины. Проводить с ним время. Наедине. В одной аудитории. Унижение. Пытка. Медленная, изощренная казнь. — Эйра! Ау, прием! Мир вызывает Эйру Тайл! Ответьте, база! Голос Миры, звонкий, бодрый и до отвращения жизнерадостный, словно утренний колокольчик над ухом спящего человека, врезался в мои мрачные мысли и разбил их вдребезги, как хрустальную вазу кувалдой. Моя лучшая подруга и соседка по комнате семенила рядом, являя собой настоящее чудо акробатики и многозадачности: одной рукой она пыталась удержать на плече сползающую, угрожающе раскачивающуюся сумку, забитую под завязку звенящими артефактами и древними фолиантами, а другой — донести до рта картонный стакан с яблочным соком, умудряясь при этом не пролить ни единой капли на свою идеально отглаженную мантию. — В облаках, — буркнула я, не сбавляя шага и глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Там тихо. Там спокойно. Там никто не бесит до состояния кипения мозгов. — О, «бесит» — это кодовое слово! Пароль! — Мира хитро прищурилась, и в ее карих, всегда смеющихся глазах заплясали озорные чертики. — Ну-ка, ну-ка, колись! Кто на этот раз удостоился высокой чести быть твоим личным врагом номер один? Опять этот зануда-староста с некромантского, с его маниакальной, патологической страстью к порядку и тишине? Или тот горе-первокурсник, который на прошлой неделе перепутал корень мандрагоры с обычной морковкой и чуть не лишил всю Академию барабанных перепонок? — Лучше бы он, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать глухая, беспросветная злость. Я подняла глаза, чтобы посмотреть на Миру, найти в ее взгляде поддержку и понимание, и… мир вокруг словно схлопнулся. Сжался до одной-единственной, ослепительно яркой точки, застывшей в самом конце коридора. У огромного арочного окна, заливающего коридор потоком золотистого, медового утреннего света, в ореоле танцующих пылинок, как в раме драгоценной картины, стоял ОН. Лайам ap’Шайн собственной персоной. Он развалился на широком каменном подоконнике с таким видом, будто это не холодный, грубо отесанный камень, а его личный трон, инкрустированный драгоценными камнями и устланный шкурами поверженных врагов. И он улыбался. Но не мне, нет. Девушке, которая прижималась к нему сбоку, точно породистая, холеная кошка, вьющаяся у ног хозяина и выпрашивающая ласку. Блондинка. Высокая, гибкая, с точеной, словно вырезанной из мрамора фигуркой и факультетским значком иллюзионистки, поблескивающим на груди в лучах солнца. Она что-то щебетала, заливаясь серебристым, искусственным смехом, заглядывая ему в глаза с придыханием и кокетливо поправляя идеально сидящий воротник его форменной рубашки. Ее пальцы с длинным, хищным маникюром то и дело касались его шеи, ключицы, задерживались на пуговицах, словно невзначай скользили по ткани, очерчивая контуры сильного тела. Лайам… слушал. С этой своей фирменной ленивой полуулыбкой, от которой, как судачат сплетницы во всех углах Академии, у девушек не то что колени подкашиваются — они падают в обморок пачками, штабелями, прямо на каменный пол. У меня внутри что-то дернулось. Резко, больно, остро, словно в самое сердце, без анестезии, воткнули длинную, раскаленную иглу и медленно, с садистским наслаждением, проворачивали. Ревность? Нет, бред. Какая, к демонам, ревность? Я его ненавижу! Просто неприятно, физически неприятно видеть, как объект твоей вынужденной ненависти (пусть и временной, пусть и по принуждению) так по-свински, так вызывающе себя ведет. Да, именно так. Просто отвращение к его распущенности. — Ого, — выдохнула Мира, тоже заметив эту идиллическую, тошнотворно-красивую картину. — А король боевиков, смотрю, с самого утра пораньше уже раздает авансы направо и налево. Интересно, эта блондиночка у него ночевала или только строит грандиозные планы на сегодняшний вечер? — Мне все равно, — отрезала я, чувствуя, как голос предательски сел, стал хриплым и чужим. Я резко ускорила шаг, практически переходя на бег, стремясь поскорее проскочить мимо этой отвратительной, выворачивающей душу наизнанку картинки. — Ага, конечно, «все равно», — хмыкнула Мира, едва поспевая за мной и рискуя расплескать свой драгоценный сок. — Ты не идешь, Эйра, ты несешься, как угорелая, словно за тобой свора демонов гонится! Причем личных, кровных обидчиков, которые знают все твои самые постыдные секреты. — Я просто не хочу опоздать к Вязелю, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Он же потом поллекции будет бубнить про пунктуальность и ответственность, усыпит всех, а на меня косо посмотрит, как на главную нарушительницу спокойствия. — Ага. — Голос подруги сочился таким концентрированным сарказмом, что им можно было бы заправлять светильники. — Именно поэтому ты смотришь прямо перед собой стеклянным, невидящим взглядом и делаешь вид, что этого сладкого, аппетитного пятнышка вон там, у окна, вообще не существует в природе? Что ты его не видишь? Я стиснула зубы до хруста, до боли в челюсти. Мы проходили мимо. Совсем рядом, в каких-то жалких трех метрах. Сквозняк, вечно гуляющий по древним коридорам Академии, словно издеваясь, донес до меня его запах — резкая, бодрящая мята, электрический, свежий озон после утренней магической тренировки и что-то древесное, терпкое, мускусное, от чего внутри все сжималось в тугой, болезненный, пульсирующий узел. Краем глаза, самым краешком, я видела, как блондинка заливисто, фальшиво рассмеялась, запрокинув голову назад, и демонстративно, с вызовом положила ладонь ему на грудь, прямо в район сердца, растопырив пальцы. Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Ради всего святого, Эйра, просто пройди мимо, и все. Ты сильная. Ты умная. Ты выше этого. Тебе плевать. Тебе абсолютно, глубоко, безразлично… Я посмотрела. И наши взгляды столкнулись. Столкнулись с силой двух поездов, несущихся навстречу друг другу по одним рельсам. Серые глаза Лайама, холодные, как северное море перед штормом, смотрели прямо на меня. Сквозь блондинку, сквозь ее воркование и прикосновения, сквозь ее фальшивый смех, сквозь весь этот дурацкий, ненастоящий мир. Он смотрел на меня с той пристальной, темной, гипнотической интенсивностью, от которой воздух в легких кончается мгновенно, без остатка. В его взгляде не было ни капли, ни тени той лени и снисходительной скуки, с которой он слушал девушку. Там горело что-то совершенно другое. Глубокое, первобытное, требовательное, собственническое. Что-то, от чего по моей коже, по позвоночнику, по затылку пробежал табун ледяных мурашек размером с бизонов, а в животе взорвался, рассыпался миллионами осколков фейерверк из бабочек. Огромных, тяжелых, с острыми краями крыльев. Я отвела взгляд первой. Разумеется, первой. Я всегда проигрываю в эти гляделки. Я всегда сдаюсь, отступаю, прячусь в свою раковину, потому что боюсь обжечься. — Эйра! — Мира больно дернула меня за рукав мантии, когда мы наконец завернули за спасительный угол и благополучно скрылись из поля зрения. — Ты чего покраснела, как маков цвет на рассвете? Ты вообще в курсе, что у тебя щеки сейчас факелом горят? И не только щеки! Уши тоже пылают! — Ничего. Жарко, — просипела я, пытаясь отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. — Духота. Вентиляция плохо работает. — Врешь. — Мира, не церемонясь, схватила меня за плечи, резко развернула к себе и впилась цепким, изучающим взглядом в мои глаза. — Я же все видела! Ты на него смотрела. Он на тебя смотрел. И это было не просто «смотрел», Эйра! Между вами знаешь, что проскочило? Искра! Настоящая, магическая искра! Я даже воздух вокруг вас, клянусь, потрескивал и искрился, как перед грозой! — Глупости, тебе показалось, — отмахнулась я, пытаясь высвободиться из ее хватки, но голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот. — Не глупости! Я же вижу! У меня чутье на такие вещи! — Мира прищурилась, как сытая, довольная кошка, учуявшая миску с самой жирной, самой вкусной сметаной. — Ой-ой-ой. Неужели наша тихоня Эйра, наша скромная гордость факультета целительства, запала на короля боевого факультета? Та самая Эйра, которая при мне, положив руку на сердце и горшок с любимым фикусом, поклялась, что скорей выйдет замуж за старого, вонючего тролля, чем посмотрит в его сторону? — Он мне не нравится! — выпалила я слишком громко, слишком истерично. Несколько проходящих мимо студентов с любопытством обернулись. — Ага. Тогда почему ты на него смотрела так, будто он единственное, спасительное дерево в бескрайней, раскаленной пустыне, а ты умираешь от жажды и готова отдать все за глоток тени? — Потому что он идиот! — зашипела я, чувствуя, как внутри закипает истерика, подкатывая к горлу колючим, горячим комом. — Потому что он всю мою сознательную жизнь надо мной издевается! Потому что он… потому что… Я осеклась на полуслове, понимая, что сейчас ляпну лишнего. Что слова, которые рвутся наружу, могут разрушить все мои хрупкие защитные стены. Мира ждала, скрестив руки на груди и поигрывая бровями. В ее взгляде читалось безмолвное, но очень красноречивое: «Ну давай, дорогая, колись, выкладывай все как на духу. Я никуда не тороплюсь, у меня целая вечность». Я тяжело, обреченно вздохнула. Оглядела коридор — студенты сновали мимо, поглощенные своими заботами, экзаменами, интригами. Прижалась спиной к прохладной, шершавой каменной стене и закрыла глаза, прячась от реальности, от этого дурацкого мира, от его серых глаз. — Потому что меня заставили учить его целительству, — выдохнула я в тишину собственных век. Тишина. Звенящая, оглушительная, абсолютная. Я открыла глаза. Мира стояла с открытым ртом, и в этом рту, кажется, могла бы поместиться небольшая тыква. Или целый кочан капусты. Медленно, очень медленно, словно рассвет над горами, ее лицо начало расплываться в улыбке. Широкой, до ушей, предвкушающей что-то невероятно веселое, грандиозное, скандальное. — Что. Ты. Сказала? — переспросила она благоговейным, дрожащим от предвкушения шепотом. — То, что слышала. — Я дернула плечом, стараясь выглядеть безразличной и уставшей от жизни, но выходило плохо. — Вчера ректор вызвал. Сказал, что наш великий и ужасный боевой маг, гроза демонов и гордость Академии, не может залечить даже элементарную царапину, потому что на всех лекциях по теории целительства рисовал в тетради рожицы и пускал бумажные самолетики. И если я, Эйра Тайл, не выучу этого оболтуса азам врачевания за один семестр, меня лишат гранта на исследование реликтовых трав в Запретном Лесу. И стипендии. И будущего. — Ой, не могу! — Мира схватилась за живот и согнулась пополам, сотрясаясь от беззвучного, истерического смеха. — Ты? Ты будешь учить Лайама ap’Шайна? Того самого, которого ты ненавидишь люто, бесповоротно и с детства? — Я не ненавижу, я… — Ты его ненавидишь с пеленок! — перебила подруга, давясь смехом и вытирая выступившие на глазах слезы. — Ты мне сама, лично, под страшной клятвой рассказывала, как он тебя за косички в академическом городке дергал, как над вашей школой благородных девиц издевался, как нараспев, с издевкой обещал, что тебя никто и никогда на выпускной бал не пригласит, потому что ты злая и страшная! А теперь вы будете сидеть в одной уютной, маленькой учебной аудитории, и ты, ты, будешь учить его основам магии жизни? Эйра, это же готовый сюжет для романа! Нет, для целой серии романов! — Прекрати ржать, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как горят уши. — Ничего смешного в том, что моя карьера, моя мечта летит к демонам в бездну, нет. — Это самое смешное, что я слышала за последний год! Нет, за всю жизнь! — Мира наконец выпрямилась, вытирая мокрые щеки и пытаясь отдышаться. — Эйра, милая, ты даже не представляешь, как глубоко, как безнадежно ты попала! Это же классический, хрестоматийный сюжет для любовного романа! «От ненависти до любви один шаг», «Укрощение строптивого», «Опасный соблазн»! — Какого еще, к демонам, романа? — опешила я. — Ну такого! — Мира замахала руками, рисуя в воздухе невидимые, но, по ее мнению, блестящие заголовки. — Враг-любовник! Учительница и нерадивый ученик! Ненависть, переходящая в бурную, всепоглощающую, испепеляющую страсть! Ох, Эйра, представляешь, какая это будет месть? Сладкая, изысканная, утонченная! Ты втираешься к нему в доверие, завоевываешь его каменное, ледяное сердце, заставляешь его ползать у твоих ног, а потом, в самый ответственный, кульминационный момент, выставляешь полным дураком перед всей Академией! На глазах у этой блондинистой курицы и всех его фанаток! — Что? — я уставилась на подругу, не веря своим ушам. — Ты предлагаешь мне разбить ему сердце? Ты с ума сошла? Окончательно и бесповоротно? — А что? — Мира беззаботно пожала плечами. — Ты же сама говорила, что он тебя бесит до скрежета зубовного, до трясучки. Вот и отомсти по-взрослому, по-женски. Влюби его в себя по уши, заставь страдать, а потом эффектно брось, оставив с разбитым сердцем и растоптанным эго. Чтобы знал, как над девочками издеваться и игнорировать их чувства. Это же идеальный план! Гениальный! — Это идиотский план, — отрезала я, но где-то в самой глубине души, в темном, потаенном уголке, предательски зашевелилось опасное, жгучее любопытство. — Почему? — Мира подошла ближе и заглянула мне в глаза, став вдруг серьезной и проницательной. — Ты посмотри на себя, Эйра. Ты красивая. Умная. У тебя характер — огонь, ураган, а не девушка. Если бы ты только захотела, если бы ты сняла эту свою броню колючек и недоверия, любой мужчина в этой Академии был бы у твоих ног, умоляя о взаимности. Включая этого самовлюбленного павлина с боевого факультета. — Он не павлин, — тихо сказала я, отводя взгляд. — Он… — Кто? Я замялась, не в силах подобрать слово. Кто он для меня? Заносчивый, невыносимый тип, от которого одни проблемы и головная боль? Да. Красивый? Тоже да, если быть честной до самого конца. Настолько красивый, что на него физически больно смотреть, как на солнце. Тот, от чьего пристального, темного взгляда у меня внутри все переворачивается, замирает, а потом начинает кружиться в диком, пугающем, головокружительном танце? Ну… возможно. Но признаться в этом даже себе, не то что Мире, было страшно. Это значило бы признать свое поражение. Признать, что он победил. — Неважно, — отрезала я, возвращая голосу твердость. — У меня нет никакого желания его завоевывать, мстить или играть в эти дурацкие, грязные игры. Мне вообще с ним сидеть в одной комнате тошно до дрожи в коленях. Я лучше учебником по анатомии его прибью при первой же возможности, чем… — Чем признаешься, что он тебе на самом деле давно нравится? — мягко, с пониманием поддела Мира, и в ее голосе не было насмешки, только тепло и участие. — Он мне не нравится! — выкрикнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши, грудь. — Ага. — Подруга кивнула с самым серьезным и понимающим видом, на который только была способна. — Именно поэтому ты сейчас не просто покраснела, а стала пунцовой, как пион, увидевший самого красивого садовника в мире. Как помидор на грядке в июле. Как сигнальный маяк. Я открыла рот, чтобы выдать уничтожающую тираду, но Мира уже развернулась на каблуках и бодро зашагала по коридору, помахивая своей необъятной сумкой. — Ладно, мне пора на трансфигурацию, а то профессор Норд снова превратит меня в табуретку за опоздание и хроническую безалаберность. А ты иди, помечтай о своем ненаглядном боевичке, раз уж все равно ничего с этим не поделаешь. И запомни мой совет, Эйра! — крикнула она уже издалека. — Лучшая защита — это нападение! Влюби его в себя! Потом спасибо скажешь, когда будешь крутить его портрет на память и утирать его горькие слезы! — Мира! Но подруга уже скрылась за поворотом, оставив меня стоять посреди гудящего, безразличного коридора с пылающими щеками, бешено колотящимся сердцем и липким, гадким, разъедающим чувством, что в каждом ее слове была своя, пугающе-притягательная, отвратительная правда. Нет. Нет, нет и тысячу раз нет. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и решительно, чеканя шаг, направилась в оранжерею на травологию. Лайам ap’Шайн может сколько угодно стоять в лучах солнца с блондинками и сверлить меня своими невозможными, серыми глазищами. Мне плевать. Мне действительно, абсолютно, бесповоротно плевать. Я выше этого. Я сильнее. Главное — сделать так, чтобы он никогда, ни за что на свете не заметил, как у меня начинают предательски дрожать руки, когда он оказывается рядом. Как пересыхает в горле от одного его случайного взгляда. И как гулко, отчаянно, на разрыв бьется сердце, готовое выпрыгнуть из груди и упасть к его ногам. Главное — чтобы я сама, случайно, по глупости, не поверила в эту дурацкую, соблазнительную идею Миры. Потому что если поверю — это будет конец. Конец моей спокойной, размеренной жизни, моей гордости, моих принципов и, возможно, моего сердца. А этого нельзя допустить. Ни за что. Никогда. Я буду сильной. Я справлюсь. Я просто научу его залечивать царапины, и мы разойдемся, как в море корабли. Без последствий. Без чувств. Без этой опасной, сводящей с ума искры. ---------- Глава 4 Глава 4 К вечеру я успела пожалеть о своем решении раз десять. Или двадцать. Или пятьдесят. Я сбилась со счета где-то в районе пятого раза, когда, собирая учебники в своей комнате, поймала себя на мысли, что Лайам ap’Шайн — это не студент, не человек, а стихийное бедствие, ураган пятой категории, замаскированный под красивую оболочку, и вызвалась учить его добровольно только законченная, клиническая, беспросветная идиотка. Вроде меня. Занятия были назначены на шесть часов вечера в малой аудитории номер семь целительского корпуса. Я выбрала это место сама, лично, тщательно обдумав все варианты. Подальше от лишних глаз, от вездесущих сплетников, от любопытных ушей. В самом дальнем, тихом крыле, куда по вечерам даже призраки Академии, эти древние, любопытные сущности, предпочитали не забредать, находя себе более интересные занятия. Тогда мне казалось, что тишина — это благо. Что она поможет сосредоточиться, настроиться на рабочий лад, не отвлекаться на посторонние раздражители. Теперь, сидя за преподавательским столом и с преувеличенной, почти маниакальной тщательностью раскладывая учебные материалы — фолианты, свитки, схемы энергетических потоков, — я понимала с пугающей, леденящей душу ясностью: это была катастрофическая, фатальная ошибка. Тишина. Мы вдвоем. И он — напротив. Лайам сидел, развалившись на стуле, как король на троне, откинувшись на спинку так, что бедный стул балансировал на двух задних ножках, рискуя в любой момент рухнуть. Длинные, сильные ноги были вытянуты далеко вперед, почти касаясь моих под столом, руки скрещены на груди в замок, подчеркивая рельеф мышц под тонкой тканью белой рубашки. Вид у него был такой, будто он пришел не учиться основам целительской магии, не постигать сложную, тонкую науку врачевания, а развлекаться. За мой счет. Как в старые добрые времена. — Итак, — начала я, надеясь, что голос прозвучит сухо, официально и неприступно, как стены этой Академии. Я старалась изо всех сил не смотреть на его расслабленную, наглую, вызывающую позу, но уголки глаз предательски, помимо моей воли, цеплялись за то, как мышцы напрягаются и перекатываются под тканью, как бьется жилка на его шее, как он небрежным жестом откидывает со лба непослушную пепельную прядь. — Теория. Основы целительной магии. Начнем с самого начала. Ты хоть что-то знаешь? — Знаю, — лениво, растягивая гласные, отозвался он, и в его голосе было столько нахальной, беспредельной уверенности, что у меня мгновенно зачесались ладони от желания врезать ему по этому красивому лицу. — Заклинания бывают разные. Есть для царапин, есть для переломов. Есть для того, чтобы сердце билось ровно, когда на тебя смотрит красивая девушка. Или когда она сидит слишком близко. Он усмехнулся, и я физически, кожей, ощутила, как этот взгляд — темный, тяжелый, обволакивающий — прошелся по моему лицу, задержался на губах, скользнул ниже, по шее, по ключицам, и от этого по всему телу побежали предательские, колючие мурашки. Я заставила себя пропустить последнее мимо ушей. «Спокойно, Эйра. Дыши. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Это его суть. Не поддавайся. Ты сильнее». — Конкретнее, — отчеканила я ледяным тоном, беря в руки длинную деревянную указку, чтобы хоть чем-то занять свои предательски дрожащие пальцы. — Зачем? — Он приподнял одну бровь, и от этого простого, почти незаметного движения что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. — Я же не теоретик, Эйра. Я практик. Я учусь только на практике. На ощупь. На вкус. — Чтобы практиковаться, нужно знать базу, Лайам. Магия — это не стихийное бедствие, которое ты привык обрушивать на головы противников, не разбирая, кто прав, кто виноват. Это система. Сложная, выверенная, требующая понимания. — Объясни мне базу, — его голос вдруг стал ниже, мягче, опаснее, обволакивающим, как темный бархат. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и в одно мгновение, в один удар сердца, между нами не осталось ни капли приличного, безопасного расстояния. — Я внимательно слушаю. Очень внимательно. Обещаю. Я почувствовала запах — резкий, бодрящий аромат мяты, смешанный с чем-то острым, электрическим, мужским, и от этой гремучей смеси у меня закружилась голова. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом пустилось в бешеный, рваный галоп. Я инстинктивно отодвинулась, вжавшись спиной в жесткую спинку стула, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие личного пространства, но он не отстранился, не сдвинулся ни на миллиметр. Его глаза — темные, почти черные, как омуты, в неверном, дрожащем свете магических светильников под потолком — смотрели на меня в упор, не мигая, изучая, пожирая. — Целительная магия, — мой голос предательски дрогнул, сорвался на хрип, и я откашлялась, пытаясь вернуть ему твердость, — это не про силу. Это про поток. Ты не нападаешь. Ты… направляешь. Соединяешь свою энергию с энергией раны, с энергией жизни. Это интуитивно. Это требует доверия. Это мягко. Как вода. — Мягко, — повторил он, смакуя это слово, и в нем прозвучало столько неприкрытой, издевательской насмешки, что мои брови непроизвольно сошлись на переносице. — Звучит ужасно скучно. Как колыбельная. — Для тебя всё, что не взрывается, не разносит в щепки тренировочный полигон и не оставляет после себя выжженную землю, звучит скучно, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение. — А ты умеешь взрываться? — неожиданно спросил он, и в его взгляде мелькнул искренний, живой, неподдельный интерес, от которого я опешила. — Нет, — призналась я, чувствуя себя школьницей, которая не выучила урок и теперь краснеет перед строгим учителем. — Жаль. — Он улыбнулся, медленно, лениво, как сытый хищник, обнажая ровные белые зубы. — Было бы интересно посмотреть. Как ты… теряешь контроль. Как слетает с тебя эта маска идеальной, правильной девочки. Мне показалось, или в комнате стало душно? Невыносимо душно, как в парной? Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горячим, спертым воздухом. «Спокойствие. Только спокойствие. Он просто пытается меня вывести. Это его игра. Не поддаваться. Держать лицо». — Открой учебник на странице тридцать семь, — скомандовала я, указывая указкой на толстый, пыльный фолиант, лежащий перед ним. — Там основы энергетического потока и базовая схема циркуляции маны. Прочитай вслух. Его лицо мгновенно, словно по волшебству, потеряло всякое выражение веселья. Улыбка погасла, как задутая свеча. — Я не читаю вслух, — отрезал он, и в голосе зазвенела сталь. — Никогда. — Тогда читай про себя. Мне все равно. — А если я не хочу читать вообще? Ни вслух, ни про себя? — Лайам. — Я подалась вперед, чувствуя, как злость, наконец, вытесняет это дурацкое, липкое смущение и дрожь в коленях. Я вцепилась пальцами в край стола. — Я задам тебе прямой вопрос. Ты пришел сюда учиться или издеваться? Если второе — скажи сразу, честно, глядя в глаза. И я с чистой совестью пойду готовиться к завтрашним экзаменам, к своей дипломной работе, к своей жизни, в конце концов. А ты пойдешь искать другую дуру, которая согласится тратить на тебя свое драгоценное время и нервы. Он замер. Тишина стала такой густой, вязкой, осязаемой, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он смотрел на меня долго, пристально, с этим своим странным, нечитаемым выражением, от которого у меня внутри всё обрывалось и сжималось одновременно, в один и тот же миг. — Учиться, — сказал он наконец, и в его голосе исчезла вся насмешка, весь вызов. Осталась только глухая, серьезная правда. — Но я учусь по-своему. Я не умею по-другому. — По-твоему — это значит ничего не делать? Сидеть и ждать, что знание само упадет в голову? — я не собиралась сдаваться. — Это значит — делать то, что работает. — Он вдруг резко встал. Стук его стула о каменный пол прозвучал как выстрел, разорвавший напряженную тишину. Не спеша, с хищной, текучей грацией, он обошел стол и остановился рядом со мной. Так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь собственную мантию, сквозь слои ткани, сквозь кожу. — Покажи мне. — Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его лица, от его губ. — Как это работает. На практике. — Он протянул руку. На тыльной стороне его ладони, на смуглой, горячей коже, красовался свежий порез — тонкая, ровная, почти хирургическая полоска, края которой еще не успели стянуться, и на них поблескивали капельки крови. — Тренировка перед занятием. Не уберегся. Бывает. Я уставилась на его руку. Крупная, сильная, с длинными пальцами и целой картой из мелких, старых шрамов, которые делали его похожим на закаленного в боях ветерана, а не на студента Академии. Порез был несерьезным, но смотрелся намеренно — слишком аккуратным, слишком демонстративным. — Ты специально порезался? — спросила я, поднимая на него тяжелый взгляд. Внутри всё кипело от возмущения. Он что, совсем идиот? Калечить себя, чтобы привлечь мое внимание? — Случайно, — ответил он, и его лицо стало абсолютно невинным, ангельским. Ангел во плоти. Я знала, что это ложь. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Но спорить не стала. В конце концов, практика — это практика. И если он хочет играть в свои опасные игры, я покажу ему, что умею. Что я не просто «серая мышь», как меня называют за спиной. — Ладно. Смотри. Внимательно. Я взяла его руку в свои. Кожа оказалась обжигающе горячей, словно у него внутри горел огонь. Его пальцы чуть дрогнули от моего прикосновения, и этот едва заметный, почти неуловимый жест отозвался во мне волной дрожи, которую я подавила колоссальным усилием воли. Я сосредоточилась, отгоняя лишние мысли, направляя всё свое внимание, всю свою магию на рану. Тепло разлилось под пальцами, мягкое, золотистое, живое, порез начал стягиваться, края сходились, розовея свежей, нежной, молодой кожей. Простая, элементарная техника. Справился бы даже первокурсник с базовым даром. Но Лайам не смотрел на свою ладонь. Он смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд. Он был прожигающим, тяжелым, слишком внимательным, слишком личным. Он скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, на том месте, где бился пульс, и от этого по коже бежали табуны мурашек. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах мяты и озона, исходящий от него, чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои пальцы лежали на его запястье, и там, под тонкой кожей, бился пульс. Быстрый. Неровный. Сильный. Но не такой быстрый, как мой собственный. — Готово, — сказала я, резко убирая руки, словно обжегшись. Мой голос прозвучал хрипловато, сдавленно, будто я только что пробежала километр в гору. — Видишь? Ничего сложного. Элементарно. — Для тебя, — тихо сказал он, и в этом шепоте было что-то настолько интимное, сокровенное, от чего у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. — А для меня… — Для тебя тоже будет просто, — перебила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, над собой, над своим бешено колотящимся сердцем. — Если перестанешь воспринимать магию как оружие. Как удар. Как атаку. Она не подчиняется грубой силе. Она течет. — А если я не хочу переставать ее так воспринимать? — спросил он, и в его глазах вспыхнул опасный, дерзкий вызов. — Тогда ты никогда не научишься лечить, — сказала я жестко, отрезая все пути к отступлению. — Ты будешь калечить. И однажды не сможешь исправить то, что сломаешь. То, что разрушишь. И будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Лайам усмехнулся. Коротко, безрадостно, горько. Но ничего не сказал. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего мне хотелось отступить на шаг. Или, наоборот, шагнуть вперед. Закрыть глаза. Уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть его запах, чтобы не видеть этот насмешливый, пожирающий, испепеляющий огонь в его глазах. Я выбрала первое. Трусливо отступила. — Давай еще раз. Теперь ты. Попробуй сам. — Эйра… — начал он, и мое имя в его устах прозвучало как запретный плод, как сладкий грех. — Я сказала — ты, — отрезала я, складывая руки на груди и пряча ладони под мышки, чтобы не выдать, как сильно, как предательски они дрожат. — Представь, что твоя энергия — это вода. Не удар, не взрыв, не огненный шар. Поток. Мягкий, непрерывный, теплый. Направь его в рану. Представь, как она затягивается. Лайам перевел взгляд на свою ладонь. Порез исчез, но осталась тонкая розовая полоска, напоминание. Он нахмурился, сосредоточился. Я видела, как он пытается — напрягается, сжимает челюсти, хмурит брови. Под его кожей вспыхнула магия, и я почувствовала ее. Но вместо теплого, текучего, ласкового потока от него шло что-то жесткое, колкое, почти агрессивное. Это было похоже на удар хлыста. На выброс боевой энергии. — Не так! — воскликнула я, рефлекторно хватая его за запястье, чтобы остановить этот разрушительный импульс. — Ты давишь. Ты атакуешь. Не надо давить. Ты же не врага бьешь. Просто… — Просто что? — прорычал он, и в его голосе послышалось искреннее, глубокое раздражение. Ему не нравилось, что у него не получается. Не нравилось быть слабым. — Просто отпусти, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Перестань контролировать. Доверься потоку. Доверься мне. Он поднял на меня глаза. Темные, тяжелые, полные внутренней бури, которую он едва сдерживал. — Я не умею отпускать, — сказал он, и в этих словах прозвучала такая неприкрытая, жестокая, обнаженная правда, что у меня заныло в груди от сочувствия. — Научись, — ответила я тихо, почти шепотом, не разжимая пальцев на его запястье. — Прямо сейчас. Здесь и сейчас. Мы смотрели друг на друга. В аудитории стало так тихо, что гул магических светильников под высоким потолком казался оглушительным ревом водопада. Лайам медленно, очень медленно, словно давая мне время сбежать, поднял свободную руку, и я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Провели по скуле, оставляя за собой огненный, пылающий след, который, казалось, выжигал клеймо на моей коже. — Может, ты покажешь еще раз? — спросил он, и его голос звучал низко, с хрипотцой, от которой всё внутри меня переворачивалось, плавилось и стекало вниз горячей лавой. — Я лучше запоминаю, когда вижу. Когда чувствую. Когда могу прикоснуться. Я открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, колкое, отрезвляющее, чтобы вернуть нас на безопасную территорию учебы, правил и субординации, но в горле пересохло, язык прилип к небу. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались у уголка губ, погладили невесомо, дразняще, мучительно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. — Лайам… — начала я, и собственный голос показался чужим — хриплым, сдавленным, полным того неприкрытого, постыдного желания, которое я пыталась в себе убить последние две недели, с самой первой встречи в кабинете ректора. И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. — Лайам, милый, я так соскучилась! Ты обещал зайти, но не зашел, и я решила сама тебя найти, чтобы сделать сюрприз! Я знала, что ты где-то здесь, в этом скучном крыле… Голос оборвался. Повисла звенящая, ледяная тишина. Я отшатнулась от Лайама, как от удара, как от раскаленной плиты. Он убрал руку, и его лицо в одно мгновение, за долю секунды, стало непроницаемым, каменным, закрытым. Мы оба, словно по команде, повернулись к двери. На пороге стояла та самая блондинка. Иллюзионистка с пятого курса. В обтягивающем, откровенном платье, с идеальной, выверенной до миллиметра укладкой, с огромными, подведенными глазами, в которых отражался весь свет аудитории. Ее лицо, секунду назад сияющее нежной, предвкушающей улыбкой, стремительно, пугающе быстро менялось. Недоумение. Шок. Неверие. И, наконец, ярость — чистая, концентрированная, вулканическая. — Что это? — спросила она, и ее голос, еще секунду назад такой ласковый, воркующий, взлетел до визгливых, режущих слух нот. Она переводила взгляд с меня на Лайама, и в нем было столько обвинения, столько собственнической злобы, что мне стало душно, тесно в собственной коже. — Что здесь, демоны вас раздери, происходит⁈ — Занятие, — ответил Лайам ровно, без единой эмоции, словно говорил о погоде. — Я же тебе говорил. У меня дополнительный час. Целительство. Назначено ректором. — Занятие? — Ее голос сорвался на истерический крик. Она шагнула в аудиторию, и острые каблуки ее дорогих туфель зацокали по каменному полу, как копыта разъяренного животного, как удары молота. — Ты сказал — занятие! Ты не сказал, что будешь тут… лапать какую-то серую, никому не нужную мышь с целительского! — Мы не лапали, — вмешалась я, чувствуя, как краска стыда и унижения заливает лицо, шею, грудь. Я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я его преподавательница по целительству. Назначенная ректором. Мы занимаемся. Это учебный процесс. Официальный. — Преподавательница? — Девушка окинула меня взглядом, полным такого ледяного, высокомерного презрения, что мне захотелось провалиться сквозь землю, раствориться в камне. Она осмотрела мою простую, немаркую мантию, гладко зачесанные волосы, отсутствие макияжа, и ее губы искривились в брезгливой усмешке. — Ты? Учишь его? Лайама ap’Шайна? Да кто ты вообще такая, чтобы его учить? Ты хоть в зеркало себя видела? — Я студентка целительского факультета, — сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. Стыд начал медленно, но верно сменяться глухой, темной злостью. — Лучшая на курсе. Меня назначил лично ректор ap’Сайриш. Я провожу официальное занятие. — Ах, официальное! — Блондинка шагнула ближе, и ее щеки пылали гневным румянцем, а глаза метали молнии. — Лайам, ты меня за полную дуру держишь? За идиотку? Ты сказал, что у тебя тренировка на полигоне! Что ты делаешь здесь, наедине, с… с ней? С этой заучкой? Лайам вздохнул. Я видела, как он меняется прямо на глазах: расслабленность ушла, лицо стало жестким, словно высеченным из камня, челюсти сжались, а в глазах загорелся опасный, предупреждающий огонь. — Лейла, — сказал он тихо, почти ласково, и в этом тоне прозвучало явное, недвусмысленное предупреждение. — Успокойся. Немедленно. Я действительно занимаюсь. И ты сейчас мешаешь. — Занимается он! — Лейла ткнула в мою сторону пальцем с длинным, острым ногтем, и тот сверкнул в свете ламп, как лезвие кинжала. — А я, значит, должна сидеть и ждать, пока ты тут с какой-то серой, бесцветной молью… — Закончи, — оборвал ее Лайам. Голос его стал низким, вибрирующим, опасным, как рык хищника перед броском. — Сейчас же. Пока ты не сказала то, о чем пожалеешь. Но Лейла, ослепленная ревностью и уязвленной гордостью, не слышала. Не хотела слышать. Она подскочила к нему, схватила за руку, прижалась всем телом, втираясь в него, как ластящаяся кошка, метящая свою территорию. — Лайам, милый, пойдем отсюда. Ну зачем тебе это? — Она капризно повела плечом, кивнув в мою сторону с нескрываемым пренебрежением. — Ты же сам говорил, что целители — это скучно. Что они только и умеют, что зализывать раны и ныть. Неужели тебе больше нечем заняться? Пойдем, я придумала кое-что поинтереснее. Я почувствовала, как внутри закипает глухая, темная, обжигающая злость. Серая мышь? Скучно? Моль? Я не ради этого четыре года училась, не ради этого вытаскивала первокурсников после неудачных тренировок, не ради этого не спала ночами, зубря учебники и оттачивая техники. И уж точно не ради того, чтобы выслушивать это от девицы, которая, судя по всему, единственное заклинание, которое она выучила на отлично — это заклинание идеальной укладки и томного взгляда. — Знаешь что, — сказала я, резко поднимаясь. Стул с оглушительным грохотом отъехал назад и врезался в стену. — Вы тут сами разбирайтесь. Без меня. — Эйра, — Лайам дернулся ко мне, но Лейла вцепилась в его руку мертвой, бульдожьей хваткой, не давая сдвинуться с места. — Не надо, — остановила я его, поднимая ладонь. — Я не собираюсь участвовать в ваших… представлениях. В ваших выяснениях отношений. Я не для того сюда пришла. Я пришла учить, а не быть зрителем в театре абсурда. Руки дрожали, когда я собирала учебники. Они скользили, падали, я поднимала их и снова роняла, пальцы не слушались. В груди клокотал тугой, горячий ком — из злости, из унижения, из того непонятного, острого, рвущего чувства, которое застряло в горле и не давало дышать. Я чувствовала себя выставленной на посмешище. Глупой. Наивной. Использованной. — Эйра, подожди, — голос Лайама стал резче, в нем появились командные, властные ноты. — Нет, — сказала я, наконец справившись с сумкой и застегивая ее. Я повернулась к нему и постаралась, чтобы голос звучал ровно, холодно, безразлично, хотя внутри всё кипело и рвалось наружу. — Если тебе нужны занятия — сначала разберись со своей личной жизнью. Я не собираюсь быть третьей лишней. И не собираюсь выслушивать оскорбления в свой адрес. Когда будешь готов учиться по-настоящему, а не играть в свои игры — найдешь меня. Но не раньше. — Эйра! — крикнул он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на отчаяние, на панику. — До свидания, Лайам. — Я перевела взгляд на девушку, которая смотрела на меня с торжеством и злорадством. — И вам, Лейла. Удачного вечера. Надеюсь, вы друг друга стоите. Я вышла в коридор, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая его низкий, разъяренный рык и ее визгливое, торжествующее: «Ну и пусть идет! И правильно! Туда ей и дорога!». Я шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, глотая слезы. Каблуки стучали по каменным плитам, эхо разносило этот стук по пустому, гулкому коридору, делая его оглушительным, похоронным маршем. Только в конце коридора, свернув за спасительный угол, я позволила себе остановиться. Спина была мокрой от напряжения, от пережитого унижения. Ладони горели, будто я держала в них раскаленные угли. Я прислонилась к холодной, шершавой каменной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох. В груди пульсировала мысль, которую я отгоняла изо всех сил, затаптывала, прятала, но она возвращалась снова и снова, как навязчивый мотив. Почему он смотрел на меня так, будто я была единственной в комнате, единственной во всем мире? Почему он коснулся моего лица так, словно я была драгоценностью? Зачем вообще попросил, чтобы именно я его учила, если у него есть такая… такая идеальная, эффектная Лейла? — Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал глухо, жалко в пустом коридоре. — Абсолютно неважно. Я расправила плечи, вскинула подбородок, размазала предательскую влагу по щекам. Я не какая-то серая мышь. Я не моль. Я лучшая на своем курсе. Меня ценят преподаватели. У меня есть цель, мечта, будущее. И я не буду ждать, пока он соизволит обратить на меня внимание, пока разберется со своей ревнивой, истеричной подружкой. Я решительно пошла в сторону общежития. Но в ушах всё еще звучал его голос — низкий, с хрипотцой, полный отчаяния: «Эйра, подожди…» Я не обернулась. Я шла, чеканя шаг, не сбавляя скорости, глядя только вперед. И только когда захлопнула за собой дверь своей комнаты, когда щелкнул замок, отделяя меня от всего мира, от всей этой боли, я позволила себе сползти по косяку на холодный пол. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и закрыла глаза. — Идиот, — прошептала я в давящую тишину. — Идиот, идиот, идиот… Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама. Себя. Своё глупое, доверчивое сердце, которое так быстро разучилось слушать доводы разума и так легко повелось на красивые слова и обжигающие прикосновения. Я не была уверена, что знаю ответ. И это было хуже всего. Потому что незнание рождало надежду. А надежда — это самое жестокое, что может быть. ---------- Глава 5 Лийам Глава 5 Лийам Лайам ap’Шайн сидел в пустой аудитории, и тишина здесь была особой — не умиротворяющей, не учебной, а тяжелой, давящей, как затишье перед самым страшным, сокрушительным ударом. Он смотрел на закрытую дверь, за которой всего минуту назад исчезла Эйра, и в груди у него разгоралось такое пламя, что воздух, казалось, вот-вот воспламенится, заискрит, взорвется. Пламя, состоящее из ярости, бессилия и чего-то еще — чего-то темного, первобытного, собственнического, что он так долго пытался в себе задушить и что теперь рвалось наружу, сметая все преграды. В коридоре стихли ее шаги. Легкие, стремительные, чеканные, полные ледяного достоинства. Она не побежала. Не стала догонять, кричать, выяснять отношения. Она ушла. С прямой, как струна, спиной, с высоко поднятой головой, и это бесило его даже больше, чем если бы она обернулась и влепила ему звонкую, хлесткую пощечину. Она просто исчезла, растворилась в полумраке коридора, оставив после себя только тонкий, едва уловимый запах лекарственных трав, старых книг и чего-то неуловимо сладкого, и чувство невосполнимой, разъедающей душу потери. Рядом звенел, вибрировал, ввинчивался в висок голос Лейлы — пронзительный, назойливый, как сверло дантиста, как комариный писк над ухом. — … и вообще, как ты мог, Лайам? Она же никто! Абсолютно никто! Какая-то серая, бесцветная целительница с четвертого курса, которая даже не умеет нормально одеваться, которая даже не красится, которая… — Замолчи. Слово упало в гулкую тишину пустой аудитории, как стреляная гильза на каменный пол — тяжело, звонко, окончательно. Лайам медленно, очень медленно повернулся. До этого момента Лейла видела его только одним: ленивым, снисходительным, вечно полуулыбающимся красавчиком, который позволял ей виться вокруг себя, позволял прикасаться, позволял думать, что она — особенная. Сейчас перед ней стоял совершенно другой человек. Его глаза — обычно цвета штормового моря, серые с темным ободком, — стали черными, бездонными, как омуты, в которых плескалось что-то древнее, опасное, первобытное. Воздух в аудитории сгустился, стал вязким, как раскаленная смола, и Лейла инстинктивно, повинуясь животному страху, сделала шаг назад, больно ударившись лопатками о твердый дверной косяк. — Ты, — сказал он тихо, почти ласково, и в этом шепоте слышался хруст ломающегося льда, хруст костей. — Ты только что испортила то, над чем я работал две недели. Ты понимаешь это? Осознаешь? Он не кричал. Крик был бы милосерднее, проще, понятнее. Его голос струился холодом, от которого у Лейлы свело живот, а по спине побежали ледяные мурашки размером с кулак. — Я… я не хотела, Лайам, честное слово, я просто… я соскучилась, я хотела сделать сюрприз, я… — Ты приперлась сюда без спроса, — он шагнул к ней, и Лейла вжалась в дверь, чувствуя, как ручка впивается в поясницу, как дрожат колени. — В мое личное время. В место, о котором тебя не просили знать. Устроила цирк. Обозвала ее. Унизила. — Он шагнул еще ближе, нависая над ней, как скала. — Ты хоть отдаленно представляешь, что ты натворила, Лейла? Хоть краем своего куриного мозга? — Лайам, милый, я же не знала, что она для тебя что-то значит, я думала, это просто учеба, просто репетиторство… — Не называй меня так, — оборвал он, и каждое слово было как удар хлыста. — Никогда. Больше. Не называй. Меня. Так. Он отвернулся так резко, что полы его форменного сюртука взметнулись, как крылья хищной птицы перед броском. Провел дрожащей рукой по лицу, пытаясь унять эту предательскую, унизительную дрожь в пальцах. Эйра ушла. С этим своим ледяным, непроницаемым спокойствием. С этими глазами, в которых он успел прочитать всё за долю секунды: злость, обиду, боль, но самое страшное, самое убийственное — разочарование. Она решила, что он играет. Что она для него — очередная забава, игрушка, галочка в длинном, бесконечном списке. Что все его слова, все его прикосновения были фарсом. «Разберись со своей личной жизнью», — звучало у него в голове ее голосом, спокойным, холодным, режущим без ножа. «Разберись». Лайам закрыл глаза, пытаясь отбросить ненужные, колючие воспоминания, но они нахлынули, сшибая с ног своей остротой, своей яркостью. Тот обед в доме Вэллси. Ей тогда было шестнадцать — угловатая, зажатая, вечно недовольная девчонка с острыми локтями, вечно растрепанной косой и взглядом исподлобья, полным вызова и недоверия. Она вскочила из-за стола, когда Райан в очередной раз начал решать за нее ее судьбу, и бросила в лицо матери, отцу, всему миру: «Я поступлю в Академию. На целительский. И никто меня не остановит». Он тогда едва не рассмеялся ей в лицо. Не потому, что ему было смешно. А потому, что впервые в жизни увидел в этом колючем, неприметном, сером создании огонь. Настоящий. Яркий. Живой. Тот самый, который заставил его замереть с поднятой вилкой и забыть, как дышать. Она сжимала столовую вилку так, будто это был меч, и крикнула ему тогда, глядя прямо в глаза, не отводя взгляда: «Ты еще обо мне услышишь!» Он услышал. Через два года. Райан, приятель, с которым они вместе мочили эль в дешевой таверне за стенами Академии, небрежно, между глотками, обронил: «Сестренка в Академию поступила. На целительский. Представляешь? Прошла по конкурсу, стипендию выбила». Лайам тогда чуть пивом не поперхнулся. Представил. И понял, что всё это время — эти случайные, пустые связи, этот фарс, который он называл личной жизнью, эти бесконечные Лейлы, Миранды, Сары — он просто ждал. Ждал ее. А потом она появилась. В сером, простом платье, с гладко зачесанными, без единой выбившейся прядки, волосами, с выправкой офицера императорской гвардии. Она шла по коридору, глядя строго перед собой, и ее взгляд говорил громче слов: «Я здесь для учебы. Все остальное меня не касается. Не приближайтесь. Не трогайте. Не мешайте». Он заметил ее сразу. Среди сотен лиц, среди тысяч студентов. И с того самого дня следил. Неотступно. Молча. Как хищник, затаившийся в засаде. Так, чтобы она не догадалась, что каждый ее шаг, каждый жест, каждая гримаска, когда она сердилась на сложные заклинания, каждый вздох, каждое движение — отпечатывались в его памяти, как клеймо. — Лайам? — голос Лейлы дрожал, превращаясь в тоненький, жалкий писк. — Ты злишься? Ты меня пугаешь. Он открыл глаза и смерил ее взглядом. Тем самым — турнирным, боевым, каким он смотрел на поверженных противников, прежде чем опустить меч и добить. В этом взгляде не было ненависти. В нем было хуже — абсолютное, ледяное, космическое безразличие. — Иди, Лейла. — Но, милый, давай поговорим, давай все обсудим, я же люблю тебя, я же… — Я сказал — иди. Сейчас. Пока я не сказал то, о чем ты будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. Она поняла. По тому, как побелели ее губы, как судорожно сжались пальцы на дорогой сумочке, как подкосились ноги в этих дурацких, высоких каблуках. Она поняла, что если сейчас не уйдет, не исчезнет, не растворится, то услышит то, что раздавит ее окончательно, превратит в пыль. Она вылетела в коридор, и дверь за ней грохнула так, что стекла в высоких, стрельчатых окнах жалобно задребезжали и запели тонко, пронзительно, на одной ноте. Лайам остался один. Тишина рухнула на него, как мешок с мокрым песком, придавила к полу. Он сел на край преподавательского стола. Туда, где минуту назад лежали ее учебники. Столешница еще хранила тепло ее ладоней, ее присутствие. Он провел по ней пальцами, медленно, почти благоговейно, представляя, как она сидела здесь — прямая, напряженная, как натянутая струна, с этим своим невозмутимым, каменным лицом. Это лицо бесило его. Выводило из себя. Он хотел разбить эту маску. Не больно. Не грубо. А так, чтобы она наконец стала живой. Настоящей. Чтобы смотрела на него не как на назойливого шмеля, от которого нужно отмахнуться, а как на мужчину. Как на того, кто может ее защитить, согреть, полюбить. Сегодня она смотрела. Когда он коснулся ее щеки — этот короткий, бесконечный миг, когда время остановилось, когда мир вокруг перестал существовать. В ее глазах он увидел то, что искал два года, что выслеживал, как редкую добычу: растерянность, замешательство, страх, и — да, он не ослышался, не ошибся — желание. Желание, которое она подавляла, с которым боролась, которое пыталась задушить, но которое было. Живое, пульсирующее, горячее. Еще секунда. Еще одно слово. Еще одно движение — и она бы не отстранилась. Она бы упала в его объятия, сломав эту свою гордую, упрямую шею, и позволила бы себе быть слабой. И тут влезла эта дура. — Твою ж мать, — выдохнул Лайам, сжимая столешницу так, что побелели костяшки, а дерево жалобно скрипнуло. Он резко встал, прошелся по аудитории, заложив руки за голову, пытаясь унять дрожь в коленях. Дрожь от ярости. От бессилия. От осознания того, что он сам, своими руками, своей глупостью, позволил этому случиться. Месяц. У него есть месяц. Именно столько осталось до окончания того дурацкого, мальчишеского спора, который он заключил с Райаном три недели назад в прокуренной таверне. Тогда Райан, захмелев, завел свою любимую шарманку: «Моя сестра — неприступная крепость, Лайам. Она тебя на дух не переносит. И никогда не переносила. С детства». «Спорим?» — спросил Лайам, и в голосе его было столько стали, столько холодной уверенности, что Райан протрезвел мгновенно. «На что?» «На желание. Любое. Без ограничений». Райан тогда долго, пристально смотрел на него, усмехнулся своей кривой усмешкой и протянул руку. «Месяц. Если она посмотрит на тебя без ненависти и согласится станцевать с тобой на весеннем балу — ты выиграл». Лайам пожал его руку, скрепляя сделку, но про себя усмехнулся. Без ненависти? Маловато. Слишком мало. Он хотел большего. Намного большего. Он хотел, чтобы ее глаза загорались только для него. Чтобы она смотрела на него так, как смотрят на тех, ради кого готовы разбить мир, перевернуть небо, сжечь все мосты. Чтобы она дышала им. Глупость? Возможно. Детская, идиотская одержимость. Но он всегда был одержим тем, что ему не принадлежало. Тем, что было запретным, недоступным, далеким. А потом ректор объявил, что ему, лучшему боевому магу, нужен репетитор по целительству для аттестации, и Лайам понял: это знак. Судьба. Подарок небес. Он пришел к ap’Сайришу в тот же вечер, отчеканил, что согласен на дополнительные занятия, но только с ней. С Эйрой Тайл. И ни с кем другим. Ректор, старый, хитрый лис, прищурился, побарабанил пальцами по столу и сказал: «А ты, мальчик мой, умеешь удивлять. И играть по-крупному». Лайаму было плевать на целительство. Глубоко, абсолютно, фиолетово плевать. Он мог выучить эти дурацкие, простенькие заклинания за пару часов, просто пролистав учебник. Ему нужен был повод. Предлог. Причина вдыхать запах ее волос каждый день, видеть, как она закусывает губу, сдерживаясь, чтобы не послать его к чертям, слышать ее голос, чувствовать ее присутствие. Она была красивой. Не той вульгарной, кричащей, искусственной красотой Лейлы, к которой он привык и которая ему уже оскомину набила. А настоящей. Живой. В ней была глубина. Омут, в который он падал с каждым днем все глубже и глубже, не в силах остановиться. Ее глаза, когда она злилась, метали молнии. Ее губы, когда она объясняла сложную структуру заклинания, сводили с ума. Ее руки — маленькие, изящные, с тонкими пальцами, но такие сильные — руки целителя, которые могли даровать жизнь или отнять ее одним движением. Он хотел, чтобы эти руки трогали его. Не для лечения. Не по необходимости. А просто так. Просто чтобы он чувствовал ее тепло, ее прикосновения, ее заботу. Лайам остановился у высокого окна. За стеклом стремительно темнело, зажигались первые, робкие звезды и желтые огни в окнах Академии. Где-то внизу студенты возвращались с ужина, смеялись, болтали, жили своей обычной, простой жизнью. А он стоял и смотрел на свое отражение в темном стекле — темное, с горящими, лихорадочными глазами, с хищным оскалом. — Идиот, — сказал он себе вслух, передразнивая ее интонацию, ее голос. — Полный, конченый идиот. Он не знал, что делать. Подойти к ней сейчас? Ворваться в ее комнату, наплевав на все правила? Схватить за плечи и вытрясти из нее это ледяное, убийственное спокойствие? Извиниться? Объяснить, что Лейла — пустота, инструмент, дымовая завеса, которую он пускал в глаза, чтобы никто не догадался, что его сердце уже два года как украдено, похищено, присвоено? Глупо. По-детски глупо. Он думал, что если будет вести себя как обычно — одна, вторая, третья — то Эйра не заподозрит правды. Думал, что так безопаснее. Что если она узнает, как сильно, как безнадежно он ее хочет, то засмеет его. Или, что еще хуже, пожалеет. Посмотрит с этой своей жалостью, которая убивает вернее любого заклинания. А теперь она ушла. Сказала: «Разберись со своей личной жизнью». Как капризному мальчишке. Как тому, кто не дорос до серьезных чувств, до настоящей любви. Лайам усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, горькой. — Она права, — прошептал он в холодное стекло, глядя, как от его горячего дыхания оно запотевает, затуманивается. — Разберись. Сначала разберись. Он разберется. Завтра же. С утра пораньше, на рассвете, он перехватит ее у входа в целительский корпус. Скажет все. Без дураков, без игр, без масок. И плевать, что пошлет. Плевать, что отвергнет. Он умеет ждать. Он ждал два года. Подождет и еще, сколько понадобится. Главное — чтобы она не досталась никому другому. Никому. Мысль об этом обожгла его изнутри, как раскаленное клеймо, как удар молнии. Представить, что кто-то другой смотрит на нее, касается ее, вызывает этот огонь в ее глазах… Нет. Только не это. Он сметет любого, кто приблизится. Сотрет в порошок. Раздавит. Потому что она — его. Даже если она сама этого еще не поняла. Даже если отрицает. Даже если ненавидит. Он вспомнил, как она шла по коридору сегодня утром. Делая вид, что не замечает его, но сжимая учебники так, что на корешках оставались белые пятна от пальцев. Она чувствует. Он знал это. Знал каждой клеткой, каждой фиброй своей одержимой, больной души. Просто ей нужно время. И правильный подход. Лайам повернулся и увидел на полу тонкую, шелковую ленту-закладку, выпавшую из ее учебника. Он наклонился, поднял ее, поднес к лицу. Пахло травами, старыми, сухими страницами и чем-то неуловимо сладким. Ею. Только ею. Он сжал ленту в кулаке, спрятал во внутренний карман куртки — туда, где билось сердце, где было горячо. Пусть будет. Как залог. Как клятва. Как напоминание. — Ты моя, Эйра Тайл, — сказал он тихо, глядя на отражение своих горящих, безумных глаз в темном стекле. — Даже если ты сама этого еще не знаешь. Даже если ты будешь отрицать. Ты моя. И я это докажу. Он вышел из аудитории, погасив свет резким движением руки, и тишина коридора поглотила его шаги. Но он направился не в свое крыло общежития, не к себе. Он направился в целительский корпус. К ней. Он знал, где ее окно. Знал уже давно. Вычислил, выследил, запомнил. Смотрел на него сотни раз из темноты, проклиная себя за слабость, за одержимость, но не в силах остановиться. Сейчас, стоя под старыми, раскидистыми дубами, он видел свет в ее комнате на третьем этаже. Она не спала. Сидела, наверное, злилась, кипела. Или, быть может, думала о нем. Перебирала в памяти каждое его слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Лайам прислонился спиной к шершавому, теплому стволу, вцепившись пальцами в кору, и смотрел на этот свет долго, очень долго, пока тот не погас, погрузив окно в густую, бархатную темноту. Он знал, что она легла. Знал, что она ворочается, наматывая на палец прядь волос — ее привычка, за которой он наблюдал украдкой сотни раз. Он улыбнулся в темноту. Медленно, уверенно, хищно. Не той дежурной, пустой улыбкой, которой он одаривал всех, а той, настоящей, от которой у него самого перехватывало дыхание, а сердце начинало биться быстрее. — Подожди, — прошептал он, глядя на погасшее, темное окно. — Я все исправлю. И тогда ты никуда не денешься. Никуда. Он подождал еще немного, пока не остыла злость, уступая место ледяной, спокойной, смертоносной решимости. В его жилах текла кровь охотника, который выследил редкую, бесценную добычу. Он не упустит ее. Никогда. Ни за что. Лайам ap’Шайн развернулся и растворился в ночной тени Академии, оставив после себя лишь запах дорогого одеколона, озона после магической тренировки и обещание бури, которая грянет на рассвете. ---------- Глава 6 Глава 6 Суббота началась с тишины. Не той тяжелой, ватной, удушающей тишины бессонницы, которая давит на виски раскаленными обручами и заставляет ворочаться до рассвета, проклиная все на свете. А настоящей, наполненной, почти осязаемой, как плотный шелк. Тишины, которую зарабатываешь тяжким трудом, когда проваливаешься в сон без сновидений — глубокий, темный, целительный, как объятия самой ночи — и выныриваешь из него только через девять часов, чувствуя, как тело медленно, лениво наполняется теплым, тягучим, золотистым током жизни. Я выспалась. Впервые за эту бесконечную, вымотанную, выпитую до дна неделю. Солнце лезло в окно нахально, без спроса, без стука, как наглый рыжий кот, который однажды решил, что отныне это место принадлежит ему, и никакие преграды его не остановят. Золотистая, медовая полоса света перерезала комнату по диагонали, забралась на кровать, подкралась к подушке и принялась настойчиво, почти игриво щекотать веки. Я зажмурилась сильнее, до цветных кругов перед глазами, пытаясь притвориться, что ничего не происходит, что до будильника еще целая вечность, что можно еще поваляться. Перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную, мятую ткань одеяла, свернулась калачиком, поджав колени к груди, но организм, измученный четырьмя ночами бесполезного, выматывающего ворочания, наконец-то сдался. Он не хотел бороться. Он требовал заслуженной, честно заработанной награды в виде ленивого, никуда не спешащего, бархатного утра. Я потянулась всем телом, от кончиков пальцев до пяток, и позвоночник издал тихий, довольный, почти кошачий хруст. В комнате стояла та самая идеальная тишина, которая бывает только тогда, когда ты в ней одна. Абсолютно одна. Кровать Миры была аккуратно, почти педантично застелена — она уехала к родителям сразу после пар в пятницу, сбежала, даже не дождавшись ужина, набив сумку артефактами и грязными мантиями. Я осталась одна. Свободная. Никем не контролируемая. И, самое главное, никем не донимаемая. Потому что последние четыре дня Лайам ap’Шайн меня не трогал. После того вечера в аудитории, после того, как я ушла с ледяным, пропитанным обидой и гордостью «разберись в своей голове», я ждала бури. Я готовилась к ней, как к долгой, изнурительной осаде. Я прокручивала в голове десятки сценариев: он подойдет в коридоре, перегородив путь широким плечом; он перехватит меня после пар у выхода из целительского корпуса, схватит за локоть; он, возможно, даже рискнет подкараулить у самого общежития, игнорируя бдительную комендантшу и магическую сигнализацию. Я репетировала ответы перед зеркалом. Я оттачивала ледяной, неприступный тон, продумывала, как буду смотреть сквозь него, как пройду мимо, не замедляя шага, как сохраню лицо. Я была готова к войне. К настоящей, полномасштабной войне. А он не пришел. Просто не появился. В понедельник я с утра до позднего вечера сканировала взглядом коридоры боевого факультета, делая вид, что просто иду по делам, просто занесла учебники в библиотеку, просто решила прогуляться. Во вторник я слишком долго и придирчиво выбирала стол в общей столовой, чтобы видеть входные двери и засечь момент его появления. В среду я поймала себя на том, что вслушиваюсь в разговоры за соседними столиками, выискивая упоминания его имени, его фамилии, хоть что-то. В четверг злость достигла пика — я злилась на него яростно, до зубовного скрежета, за то, что он заставил меня ждать, за то, что я вообще жду, за то, что я думаю о нем. В пятницу я уже злилась только на себя. Потому что вместо облегчения от его отсутствия, вместо долгожданного покоя я чувствовала… что? Беспокойство? Глухое, ноющее, как старая рана? Пустоту? Разочарование, от которого сводило желудок? Нет. Точно не разочарование. Этого слова я боялась больше всего. Я же сама его прогнала. Сама, своими словами, своей гордостью. Я сказала ему разобраться. Он разбирался. Настолько хорошо, настолько основательно, что растворился в воздухе, как утренний туман, как дым от погасшей свечи. Мира, вернувшись в среду, застала меня за бессмысленным, механическим перекладыванием учебников. Я уже в третий раз расставляла их строго по алфавиту, хотя обычно мне было глубоко, абсолютно безразлично, где лежит «Основы анатомии» по отношению к «Теории магических потоков». Лишь бы под рукой были. — Ты чего? — спросила она, скидывая туфли в угол и с тяжелым вздохом падая на кровать. В ее голосе сквозило подозрение, смешанное с искренним беспокойством. — Ничего, — ответила я слишком быстро и слишком резко. Слишком громко. Мира хмыкнула, вытянулась на покрывале и уставилась в потолок, закинув руки за голову. — Знаешь, когда человек перекладывает учебники в сотый раз, это значит, что он ждет вестей. Или человека. Или чуда. Или все сразу. — Я не жду. Ничего и никого. — Конечно, нет. — Она лениво повернула голову и посмотрела на меня с высоты своего возраста и опыта. — Просто скажи ему, что ты злишься. Мужчины не понимают намеков. Они понимают только слова. Желательно короткие и с глаголами. — Я не злюсь! — Ты перекладываешь учебники по алфавиту, Эйра. Это крик о помощи. Клинический симптом. Я тогда промолчала, стиснув зубы до скрежета. Мира была умной. Слишком умной для моей же пользы. Слишком проницательной. И вот наступила суббота. День, когда я могла не думать о нем. День, который принадлежал только мне. День свободы. Я вылезла из теплой, уютной постели, накинула мягкий, пушистый халат, который Мира называла «безразмерным счастьем» и грозилась выкинуть, и побрела в умывальную комнату. Коридор женского общежития тонул в утренней полудреме. Все двери были плотно закрыты — соседки либо разъехались по домам, либо отсыпались после тяжелой учебной недели, наглухо задёрнув шторы. В умывальной пахло мятной пастой, влажной керамикой и мыльной пеной. Я умылась ледяной водой, фыркая и отплевываясь, привела волосы в относительный порядок, чувствуя, как прохлада смывает остатки сна, освежает мысли. Я уже собиралась вернуться в комнату, чтобы наконец позавтракать в тишине и гордом одиночестве, как вдруг замерла. Шаги. Тяжелые, уверенные, мужские. Они раздавались в дальнем конце коридора, приближаясь, не сбавляя темпа. В женском общежитии. На третьем этаже. Где комендантша, которая зорче сторожевого цербера, не пропускала даже почтальонов с уведомлениями, даже курьеров с доставкой. Я застыла у своей двери, не в силах пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Нет. Не может быть. Этого не может быть. Это ошибка. Случайность. Или я еще сплю, и это продолжение моего лихорадочного сна. Шаги стихли прямо за моей спиной. Тишина стала абсолютной. Оглушительной. Стук в дверь. Три удара. Коротких. Спокойных. Уверенных. Без той наглой, развязной самоуверенности, которая была в нем обычно, но и без тени сомнения или робости. Так стучат, когда точно знают, что им откроют. Я не двинулась. Стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край халата, и смотрела на деревянную поверхность двери, за которой чувствовалось чужое, напряженное присутствие. Может быть, если замереть и не дышать, он уйдет? Решит, что ошибся? Что меня нет? Что я уехала? — Эйра, я знаю, что ты там. — Голос Лайама прозвучал приглушенно, но каждое слово было четким, как удар хрусталя о стекло. — Открывай. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный, сумасшедший пульс. Как он прошел? Какого демона он здесь делает в субботу в восемь утра? Как он вообще узнал номер моей комнаты? — Эйра, — повторил он. Терпеливо. Спокойно. Сдержанно. Это было хуже, чем если бы он ломился в дверь с криком. — Что тебе нужно? — выдавила я, надеясь, что голос звучит ровно, холодно, с ледяным безразличием. Он не звучал. В нем была хрипотца только что проснувшегося, растерянного человека, и это бесило до скрежета зубовного. — Поговорить. — Мы не договаривались. — Поэтому я и пришел. Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание по кусочкам. Поправила халат, убедилась, что запахнут как следует, что не видно ничего лишнего. Провела ладонью по волосам, хотя это было уже безнадежно. Потом, набравшись смелости, которая рождалась где-то глубоко в животе и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной, повернула ручку. Он стоял на пороге моей комнаты. В женском общежитии. На пороге моей личной, заповедной территории. И выглядел так, будто это самое естественное, самое правильное место в мире. На нем была простая белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и смуглую, гладкую кожу. Темные брюки сидели идеально, подчеркивая длинные, сильные ноги. Волосы, вечно взлохмаченные, словно он только что встал с постели и даже не удосужился причесаться, сегодня выглядели… причесанными. Более того — они были уложены. Не идеально, не вылизанно, но видно было, что он старался. Это пугало больше, чем если бы он явился в полной боевой форме. В руках он держал небольшую коробку из плотного, дорогого картона, перевязанную тонкой атласной лентой цвета слоновой кости. Я уставилась на коробку. Потом на него. Потом снова на коробку. — Ты… — голос предательски сел. Я прокашлялась, чувствуя, как краска заливает щеки. — Как ты прошел? — Дверь была открыта, — сказал он с невозмутимым видом, будто это объясняло абсолютно всё. — Я просто вошел. — Там комендантша! — Я почти шипела, чувствуя, как возмущение и неверие борются во мне с чем-то, подозрительно похожим на восхищение. — Там магическая защита! Сигнализация! Артефакты слежения! — Ах, это. — Он улыбнулся одним краешком губ, и в серых глазах мелькнуло что-то довольное, почти мальчишеское. — Добрая женщина. Сказала, что я могу подняться, если буду вести себя очень тихо и никому не мешать. Я открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Комендантша, которая двадцать лет не пускала в общежитие даже почтальонов с заказными письмами, пропустила Лайама ap’Шайна? В восемь утра? В субботу? — Ты что, приворожил ее? — выдохнула я, не веря в реальность происходящего. — Я был вежлив. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени, а у преподавателей возникало желание перепроверить зачетки. Улыбка была мягкой, почти ленивой, но в глубине глаз плясали бесенята. — И принес ей пирожное. Свежее. — Ты принес пирожное комендантше, чтобы пробраться в женское общежитие? — В моем голосе смешались неверие, возмущение и какое-то истеричное, нервное восхищение этой запредельной, беспросветной наглостью. — Чтобы увидеть тебя, — поправил он, и улыбка стала мягче, серьезнее, глубже. — Пирожное было побочным эффектом. Стратегическим шагом. Отвлекающим маневром. Я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, что стою перед ним в халате, с мокрыми после умывания волосами, которые уже начинали виться непослушными кольцами, и без капли косметики. Он смотрел на меня так, будто я была в бальном платье из королевского гардероба, и это сбивало с толку больше всего. — У тебя есть ровно минута, — сказала я, выпрямляясь и принимая максимально неприступный, ледяной вид. — Говори. — Минуты мало. — Он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая собой выход. Жест был расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала в нем скрытую, дремлющую силу. — Я пришел по делу. Занятия. Я готов. — Сейчас? — Я не смогла скрыть изумления, и брови поползли вверх. — В восемь утра субботы? — Почему бы и нет? — Он кивнул на коробку в своих руках, будто это был главный, неопровержимый аргумент. — Я даже принес завтрак. Круассаны из той маленькой пекарни на Южной площади. С шоколадом и ванилью. Ты ведь такие любишь? Я моргнула. Растерянно, пораженно. Откуда он знает, какие круассаны я люблю? Я никогда не говорила ему об этом. Никогда не покупала их при нем. Никогда даже не упоминала. Сердце сделало странный, головокружительный кульбит, и я поспешно спрятала это ощущение за маской холодности. — Я не собираюсь заниматься с тобой в субботу утром, — сказала я твердо, чеканя каждое слово, будто это был приговор. — Тем более в моей комнате. Это абсолютно исключено. — А я и не предлагал в твоей комнате. — Он приподнял одну бровь, и в этом жесте было что-то такое… спокойное. Уверенное. Выверенное. — Я подумал, что в городе будет удобнее. Меньше отвлекающих факторов. Никто не будет врываться без стука, никто не будет заглядывать через плечо, никто не устроит сцену ревности. — В городе? — Я почувствовала, как внутри зарождается нехорошее, тревожное предчувствие, смешанное с опасным, щекочущим нервы любопытством. — Ну да. — Он говорил так, будто это было очевидно, будто он обсуждал погоду. — Я снял комнату в «Золотом драконе». Там тихо, спокойно, никто не помешает. И кофе варят отличный, я лично проверял. Имбирный латте с корицей, если я не ошибаюсь? Я уставилась на него, пытаясь осознать услышанное. «Золотой дракон» был лучшей гостиницей в городе. Дорогой. Статусной. Там останавливались только приезжие преподаватели из столицы, зажиточные купцы и очень богатые гости. Снять там комнату на целый день стоило целое состояние. — Ты снял комнату в гостинице, — медленно, с расстановкой произнесла я, — чтобы заниматься целительством. — А что такого? — Он выглядел искренне удивленным моей реакцией. — Тебе же нужна была тишина. Или ты предпочитаешь, чтобы к нам снова кто-то ворвался посреди занятия? Или чтобы нас обсуждала вся Академия, пережевывая сплетни за обедом? Он ударил точно в больное место, и я прикусила губу. Воспоминания о том вечере в аудитории были слишком свежи, слишком болезненны. Взгляд ректора, перешептывания в коридорах, многозначительные улыбочки сокурсников. — Лайам, сейчас восемь часов утра. Суббота. — Я попыталась взять себя в руки, вернуть голосу твердость. — Я не готова к… — К чему? — Он склонил голову к плечу, и белая рубашка натянулась на широких плечах. Взгляд его был пристальным, изучающим, прожигающим. — К занятиям? К тому, чтобы побыть со мной наедине? Боишься? — Я ничего не боюсь, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна злости. Он давил на нужные рычаги, он знал, на что нажимать, и это бесило. — Просто у меня другие планы. — Какие? — Он не отступал. Голос был мягким, но настойчивым, обволакивающим. — Это не твое дело, ap’Шайн. — Эйра. — Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отступила. Это была ошибка. Роковая, непоправимая ошибка. Он оказался внутри комнаты, и расстояние между нами сократилось до опасного, пронзительного, электрического. Он был так близко, что я чувствовала запах мяты и озона — тот самый запах, который преследовал меня в кошмарах и лихорадочных снах последние дни. — Я серьезно. Я хочу учиться. По-настоящему. Я не спал три ночи, разбирая твои записи. Я сдал зачет по анатомии на высший балл. Я пришел не играть. Я смотрела на него, и внутри меня боролись две силы. Одна кричала, что это идиотская затея, что нельзя оставаться с ним наедине, что он опасен для моего спокойствия, для моего сердца, для той хрупкой защиты, которую я выстраивала с таким трудом. Другая, тихая и настырная, шептала: «Он пришел. Он сделал первый шаг. Ты же этого хотела. Ты этого ждала. Ты этого жаждала». — Сегодня не могу, — сказала я, отступая еще на шаг. Моя нога уперлась в ножку кровати. — Почему? — У меня дела. — Какие дела? — Мои. — Я подняла подбородок, глядя на него с вызовом. — Я не обязана отчитываться перед тобой. Он смотрел на меня долго, пристально, изучая. Я чувствовала, как он сканирует мое лицо, пытается прочитать эмоции, понять, вру ли я. Я выдержала взгляд. Это была правда. У меня были дела. Важные. Личные. И я не собиралась их отменять ради него. — Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе я не услышала обиды. Только какое-то новое, незнакомое спокойствие. Терпение. Сдержанность. — Тогда в другой раз. — В другой раз, — подтвердила я, стараясь, чтобы это прозвучало не как обещание, а как отсрочка приговора. Он протянул мне коробку. — Это хотя бы возьми. Не пропадать же добру. Я хотела отказаться. Я открыла рот, чтобы сказать, что мне ничего от него не нужно, что я сама могу купить себе круассаны, что это неуместно, но рука потянулась к коробке сама, предательски, помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на теплом картоне. Коробка была теплой. Пахло ванилью, маслом и свежей выпечкой. Домашним уютом, которого у меня не было. — Спасибо, — сказала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши. Я ненавидела себя за это. Лайам улыбнулся. Мягко. Почти нежно. Так, как не улыбался никогда раньше — без наглости, без вызова, без той игровой опасности, которая всегда была в нем. Это была улыбка человека, который готов ждать. — Удачного дня, Эйра. Он развернулся и вышел в коридор. Я смотрела ему вслед, завороженная. Его шаги были спокойными, размеренными, уверенными. Он не обернулся. Не бросил прощального взгляда через плечо. Просто ушел, оставив после себя звенящую тишину и запах мяты. И что-то еще. Что-то, от чего мое сердце билось где-то в горле, а пальцы дрожали. ---------- Глава 7 Глава 7 Я захлопнула дверь. Звук получился оглушительным — дерево глухо, с тяжелым, утробным стуком ударилось о косяк, пружина замка лязгнула, как капкан, и в пустом коридоре, должно быть, эхом прокатился этот резкий, полный отчаяния щелчок. Я прислонилась к двери спиной, чувствуя, как холодные, грубо отесанные доски прожигают лопатки сквозь тонкую, почти невесомую ткань халата. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в дверную ручку так, словно это была единственная опора в рушащемся мире. За дверью было тихо. Ни шагов, ни вздохов, ни шороха одежды. Просто тишина, такая густая, такая плотная, что я физически ощущала её тяжесть, как мокрое одеяло. Он ушел? Правда ушел? Я задержала дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Ничего. Только мое собственное сердцебиение — бешеное, сбивчивое, как у загнанного в угол зверька, который мечется в клетке и не находит выхода. Я медленно, судорожно выдохнула, прислонилась затылком к прохладной, спасительной двери и закрыла глаза. Веки горели. На столе, где горой были свалены учебники по целительству, конспекты, схемы энергетических потоков и мой старенький травяной справочник, сиротливо темнела коробка. Обычная картонная коробка, перевязанная простой бечевкой, но я смотрела на нее так, будто это была ловушка. Капкан с приманкой. Круассаны. Еще теплые, судя по тому, как тонкий парок поднимался над приоткрытым клапаном, дразня маслянистым, сладковатым ароматом, который заполнил всю комнату. Я уставилась на коробку, и в голове, словно раскаленные гвозди, забивались вопросы, один больнее другого. Какого демона он вообще здесь делал? На пороге моей комнаты. В восемь утра. В субботу. Проникнув сквозь магическую защиту, обаяв комендантшу, которая двадцать лет была неприступной, как крепостная стена. Я машинально поправила волосы, хотя они не растрепались. Просто нужно было занять руки, чтобы не думать о том, как он стоял здесь, прислонившись плечом к косяку, заполняя собой весь дверной проем, с этой своей ленивой, наглой улыбкой. С круассанами из пекарни «У Элинор» — той самой, что на углу Рыночной площади, где выпечка стоит бешеных денег и где я ни разу, слышите, ни разу при нем не упоминала. Я бывала там ровно два раза. Оба — после стипендии, когда могла себе это позволить, когда чувствовала, что заслужила маленький праздник. И оба раза — одна, тайком, как будто совершала маленький, стыдный грех. Сидела у окна с чашкой травяного чая, смотрела на площадь и наслаждалась тем, что никто меня не знает, никто не дергает. Откуда он знает? Откуда, демоны его раздери? — Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал резко, чуть хрипло, разрывая тишину комнаты, как удар хлыста. — Сегодня мой день. И никакой Лайам ap’Шайн мне его не испортит. Я с силой потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна и этот противный, липкий страх пополам с… нет. Никакого «с». Только раздражение. Только злость. Я взяла себя в руки. Буквально — обхватила запястья, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как кровь перестает грохотать в ушах. Сегодня действительно был особенный день. День, которого я ждала целую неделю, а на самом деле — гораздо дольше. Месяцы. Годы. Мой заказ. Мои книги. Улыбка тронула губы сама собой — сначала робко, недоверчиво, а потом все шире, пока я не почувствовала, как теплеет в груди, как отпускает ледяной узел, стянувший солнечное сплетение. Я представила, как через пару часов буду держать их в руках. Пять томов. Пять сокровищ. Моя личная сокровищница. Я закрыла глаза и перечислила их мысленно, как молитву, как заклинание. «Основы регенерации тканей» — новейшее издание, которое я ждала четыре месяца. С комментариями самого магистра Эрвина, того самого, что в одиночку спас целый батальон после битвы у Мертвого ущелья, того, чьи лекции я конспектировала до дрожи в пальцах, до рези в глазах. «Энергетические потоки в целительстве» — та самая книга, которую Мира выпросила у знакомого библиотекаря из закрытого фонда. Специально для меня. Потому что она знала, как долго я охотилась за этим изданием, сколько запросов отправила и сколько отказов получила. «Редкие травы и их применение» — с иллюстрациями, выполненными самой госпожой Эллен. Говорят, она рисовала их в молодости, еще до того, как открыла свою знаменитую лавку, и каждый стебелек, каждый лепесток на этих страницах был выверен до мельчайшей жилки, до тончайшего волоска. «Анатомия для магов-целителей» — с атласом, который я мечтала изучить до последней нервной нити. Там были такие детализации, такие подробности, каких не найти ни в одном учебнике Академии. И главное. То, ради чего я три года оббивала пороги букинистических лавок, писала запросы в библиотеки других городов, даже пыталась договориться с частными коллекционерами, которые смотрели на меня, девятнадцатилетнюю студентку, как на назойливую муху. «Секреты древней целительской магии». Я представила, как открою первую страницу. Как вдохну запах старой бумаги — чуть сладковатый, с нотками ванили и времени, запах, который может понять только тот, кто любит книги. Как проведу пальцами по шершавому, потемневшему от веков переплету, чувствуя под подушечками каждую царапинку, каждую неровность, каждую букву. Как буду делать пометки на полях тонким карандашом, выписывать формулы, сидеть до глубокой ночи с чашкой травяного чая, завернувшись в старый, уютный плед, и мир за окном перестанет существовать. Это было счастье. Настоящее. Тихая, спокойная, никому не заметная радость. Моя радость. А потом — родители. Мать прислала записку еще вчера вечером. Сложенный вчетверо листок, знакомый, чуть нервный почерк: «Ждем к обеду. Отец хочет обсудить твои успехи. И, пожалуйста, приведи себя в порядок». Я усмехнулась, подходя к зеркалу. Для матери я всегда была девочкой, которая забывает причесаться. Вечно с выбившимися прядями, в свитерах на размер больше, с пятнами чернил на пальцах и травами в карманах. Она до сих пор видела во мне ту подростку, которая пряталась за книгами от семейных ссор, которая огрызалась и хлопала дверями. Но сегодня я собиралась выглядеть хорошо. Сегодня я докажу, что умею. Через полчаса я критически оглядела себя в зеркале: простые, но хорошо сидящие брюки цвета темной карамели, легкая блуза из дышащего хлопка, волосы собраны в аккуратный, гладкий хвост на затылке. Никто не скажет, что я вышла из Академии в спешке, что я проснулась на десять минут позже, чем планировала, и что первые полчаса субботы прошли в попытках унять дрожь после его визита. Отец, наверное, будет ворчать, что я редко появляюсь. Спросит про учебу, про планы, про диплом. Будет хмурить брови и поправлять очки, делая вид, что ему не интересно, хотя сам же и назначил этот обед. Мать будет подливать чай — всегда из моего любимого сервиза с синими цветами — и расспрашивать, не появился ли кто в моей жизни. Я закатила глаза, глядя на свое отражение. — Нет, мама, никто не появился, — прошептала я, передразнивая ее мягкий, вкрадчивый голос. — И не появится. Я заправила выбившуюся прядь за ухо. У меня есть книги. Исследования. Академия. Этого достаточно. Более чем достаточно. Я поправила хвост, одернула блузу, провела ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки. В зеркале на меня смотрела девушка с решительным, чуть напряженным лицом и раскрасневшимися от волнения щеками. Свет из окна падал на скулы, высвечивая едва заметные веснушки — то, что мать называла «деревенщиной», а я уже давно привыкла не замечать. — Сегодня будет хороший день, — сказала я своему отражению твердо, глядя прямо в свои глаза. — Я сама сделаю его хорошим. Без Лайама. Без его провокаций. Без его серых глаз, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь, будто знают о тебе что-то, чего не знаешь ты сама. Я отвернулась от зеркала резко, будто от пощечины. — Хватит, — сказала я себе уже жестче, сжимая челюсти. Схватила сумку — ту самую, удобную, кожаную, которую родители подарили на совершеннолетие, — проверила, что внутри лежит кошелек, ключи, носовой платок и маленький блокнот для заметок. Книги. Я обязательно сделаю пометки на полях, как только выйду из лавки. Круассаны на столе смотрели на меня укоризненно, притягивая взгляд. Я замерла. Коробка, перевязанная бечевкой, стояла ровно в центре, будто экспонат в музее. Аромат свежей выпечки заполнил всю комнату, смешиваясь с запахом моих духов и старой мебели. Масло, слоеное тесто, ваниль, корица, немного меда. Я замялась на секунду. Потом, не удержавшись, подошла, отломила кусочек от ближайшего круассана и сунула в рот. Тесто таяло на языке. Хрустящая, золотистая корочка уступала место нежной, слоистой, воздушной мякоти, и вкус меда растекался по небу, оставляя послевкусие корицы и ванили. Идеально. Проклято идеально. Как будто он знал, какие я люблю. Как будто запомнил. После всех этих лет, после всего, что было… Я разозлилась на себя за эту мысль. Так сильно, что чуть не выплюнула надкусанный кусочек. Быстро доела, вытерла руки о салфетку, бросила последний взгляд на коробку — нет, я не возьму ее с собой, я не повезу эти круассаны родителям, он не будет частью этого дня — и вышла из комнаты, с силой захлопнув дверь. В коридоре было тихо. Слишком тихо. Только мои шаги гулко отдавались в пустоте, разносясь эхом под высокими сводчатыми потолками. Все девушки разъехались на выходные — кто к родителям, кто к парням, кто просто гулять в город. Общежитие казалось вымершим, как старый, заброшенный замок из страшной сказки. Я спустилась по лестнице на первый этаж, и из подсобки комендантши пахнуло крепким кофе и табаком. Она выглянула почти сразу — круглая, добродушная, с вечно прищуренными, хитрыми глазами. Увидела меня и улыбнулась какой-то странной, понимающей, слишком знающей улыбкой. — Вышла? — спросила она, и в голосе ее слышалось что-то такое, отчего у меня сжалось сердце. — Да, — ответила я сухо, направляясь к выходу, стараясь не ускорять шаг, чтобы не выглядеть беглянкой. — Хороший мальчик, — сказала она мне вслед задумчиво, почти мечтательно. — Вежливый. Пирожное принес. Ты с ним поосторожнее, Эйра. Я сделала вид, что не расслышала. Схватилась за ручку двери, толкнула ее, и утренний воздух ударил в лицо холодком и запахом мокрой листвы. Хороший мальчик. Лайам ap’Шайн. Лучший друг моего брата Райана, который с детства ставил мне подножки, прятал учебники и хохотал, когда я, красная от злости, бросалась на него с кулаками. Который приводил в Академию своих девок — длинноногих, громких, с идеальной укладкой — и целовался с ними в коридоре, чтобы все видели. Который… Который принес мне круассаны в субботу утром. В восемь часов. Которые я люблю. Из пекарни, о которой я никому не говорила. Я вышла на крыльцо и глубоко, всем телом вдохнула свежий, морозный воздух. Солнце уже поднялось над шпилями Академии, золотило древние башни, играло в лужах после ночного дождя. Город шумел внизу — где-то кричали торговки, грохотали повозки, звенели колокола в часовне Святой Эстель. И на душе было удивительно легко, как будто тяжесть, давившая последний час, наконец отпустила. Я пошла по аллее, ведущей к воротам Академии. Старые липы роняли листья к моим ногам, ветер шевелил волосы, выбивая их из хвоста, но мне было все равно. Я думала о книгах. Как я их расставлю на полке. Как переставлю, чтобы все пять стояли рядом, как драгоценности в шкатулке. В каком порядке буду читать — от тонких к толстым или от самых желанных к тем, что могут подождать. Я улыбнулась своим мыслям. С «Секретов древней целительской магии», конечно. Я открою ее прямо в лавке, не дожидаясь возвращения. Госпожа Эллен не будет против, она всегда разрешает мне полистать книги перед покупкой. «Дорогая, — скажет она своим низким, чуть хрипловатым голосом, — это ваш заказ, он ждал вас. Вы можете хоть ночевать здесь с ним». Я представлю, как переворачиваю тяжелые, пожелтевшие от времени страницы, как нахожу оглавление, а потом — главу про энергетические каналы. Ту самую, которую я искала три года. Там, говорят, есть техники, которые позволяют восстанавливать даже тяжелые раны без следа. Техники, которые считались утерянными после Великой войны, сожженные вместе с библиотекой старого Ордена. Если я смогу их освоить… Я шла, и мир вокруг сузился до маленького, теплого предвкушения. Студенты сновали мимо, кто-то здоровался, махал рукой, но я отвечала машинально, не вникая. В голове уже выстроился идеальный маршрут: сначала лавка — через площадь, мимо фонтана, потом по улице Прядильщиков до самого низа, к старому дому с зелеными ставнями. Потом родительский дом — на другой стороне города, но я успею, у меня есть время. И вечер — с книгами и чаем, в тишине, когда никто не дергает, не задает глупых вопросов, не стоит под дверью с круассанами. Мой день. Мой выходной. Моя маленькая, тихая, идеальная суббота. Я почти дошла до ворот. Осталось несколько шагов — я видела кованые, ажурные створки, привратника в синем мундире, который разговаривал с каким-то преподавателем. В моей голове уже зазвенел колокольчик над дверью лавки госпожи Эллен. Я подняла глаза. И остановилась как вкопанная. Ноги приросли к земле. Он стоял у ворот, прислонившись широким плечом к старому дубу. Тому самому, под которым мы собирались после пар, под которым Райан впервые закурил при мне, чтобы показать, какой он взрослый. Лайам стоял так, будто ждал здесь уже целый час — а может, и больше. Может, всю ночь. Белая рубашка с закатанными до локтя рукавами открывала сильные предплечья, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю на то, как играют, перекатываются мышцы под бронзовой кожей, когда он скрещивает руки на груди. Темные брюки, простые, дорогие, сидели идеально, подчеркивая длинные ноги. Волосы растрепались еще больше, чем утром, будто он провел последние часы, запуская в них пальцы от нетерпения, или от злости, или… Он не двигался. Просто стоял и смотрел на дорогу. На ту самую дорогу, по которой я должна была выйти. Ждал. Солнце светило ему в спину, и его фигура казалась темным, грозным силуэтом в ореоле золотого, слепящего света. Но я узнала бы его из тысячи. Из миллиона. Эту расслабленную, ленивую позу, которую он носил как дорогой, сшитый на заказ костюм. Эту уверенность, с которой он занимал пространство — будто весь мир, этот дуб, эта мостовая, эти ворота Академии, всё это принадлежало ему по праву рождения. Он не заметил меня. Пока не заметил. Смотрел куда-то в сторону, на группу студентов, выходящих из ворот, и лицо его было спокойным, даже безразличным. Но в складке губ, в том, как он чуть прищурился, читалось что-то нетерпеливое. Ожидание, которое начинало его утомлять. Напряжение в челюсти. Он ждал меня. Знал, что я выйду. Знал, что, несмотря на его визит, я все равно пойду за книгами, потому что я — это я. И пришел сюда, чтобы… Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки. В горле пересохло, язык прилип к небу. Весь мой идеальный день — книги, родители, тихий вечер с чаем — вдруг стал зыбким, хрупким, ненадежным. Потому что он стоял здесь. Потому что он не отступил после того, как я захлопнула дверь. Потому что он смотрел так, будто у него были на это свои причины, о которых я не хотела знать. И от этих причин мне становилось одновременно жарко и холодно, как в лихорадке. Потому что я боялась их. Потому что, если я узнаю их, мой идеальный день рассыплется в прах. Я замерла за спиной проходящей мимо группы первокурсниц. Они громко смеялись, обсуждали вчерашнюю вечеринку в общем зале, и я спряталась за ними, как за щитом, надеясь, что он меня не заметит. Надеясь, что сейчас кто-то отвлечет его — друг, знакомый, любой, — позовет, уведет. Надеясь, что мой день еще можно спасти, если просто обойти ворота с другой стороны, если сделать вид, что я не видела его, если… Лайам повернул голову. Прямо сквозь толпу первокурсниц, сквозь утренний шум, сквозь листья, падающие с лип, — он посмотрел на меня. Серые глаза, острые, внимательные, хищные, нашли мое лицо в одно мгновение. Безошибочно. Его губы дрогнули. Улыбка появилась медленно — не та ленивая, полупрезрительная усмешка, которую я привыкла видеть на его лице, когда он смотрел на меня при брате. Другая. Медленная, уверенная, какая-то… торжествующая. Как у охотника, который наконец выследил добычу, но не спешит бросаться, а наслаждается моментом, смакует его, растягивает. Он выпрямился, отлепляясь от дерева, и сделал полшага в мою сторону. Руки вынул из карманов, и я заметила, что пальцы у него длинные, сильные, с чистыми, ухоженными ногтями — странная, абсурдная деталь, которую мой мозг зафиксировал в панике, словно это было важно. Я стояла, не в силах двинуться с места. Ноги налились свинцом. Сумка с неполученными книгами давила на плечо, превращаясь в тонну свинца. Где-то далеко, за его спиной, был город — лавка госпожи Эллен, теплый свет в окнах, запах старых страниц. Родительский дом, где мать, наверное, уже режет рагу, а отец делает вид, что читает газету, но поглядывает на дверь. Мой день. Мой выходной. Он ждал. И я знала — каждой клеткой, каждым нервом, каждой дрожащей жилкой, — что сейчас он подойдет. Что-то скажет. Голосом низким, чуть хрипловатым, каким говорят на утро после долгой ночи. Спросит, почему я так долго. Или не спросит, а просто встанет рядом и пойдет за мной, как будто так и надо. Как будто он имел на это право. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Вокруг шумел город. Студенты спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спорил о ценах в столовой, привратник переругивался с возницей, который хотел проехать на территорию. Но для меня все замерло в этом одном, бесконечном мгновении. Между тем, чтобы развернуться и уйти. И тем, чтобы остаться. Я не сделала ни того, ни другого. Лайам сделал шаг. Еще один. Я слышала, как его дорогие, идеально начищенные ботинки ступают по каменной плитке. Он шел не спеша, как будто у нас было все время мира. Как будто он знал, что я никуда не денусь. Что я не смогу уйти. Солнце светило ему прямо в глаза, и они казались светлыми, почти прозрачными, как лед на весеннем солнце, как северное море. В них не было насмешки. Не было той ленивой самоуверенности, которая всегда бесила меня до белого каления. Было что-то другое. Настойчивое. Горячее. Голодное. От чего у меня перехватывало дыхание и начинало мучительно кружиться голова. Он остановился в трех шагах от меня. Я смотрела на него и молчала. Он смотрел на меня и молчал. Ветер донес запах его одеколона — можжевельник, кедр, что-то горьковатое, мужское, опасное. Запах, который я вдыхала в детстве, когда он, еще подросток, поднимал меня на плечи, чтобы я достала яблоко с верхней ветки. Запах, который я запомнила навсегда, сама того не желая. Он открыл рот, чтобы сказать что-то. Я видела, как дрогнули его губы, как он набрал воздух в грудь, как напряглась жилка на шее. — Ты куда-то собралась? — Он склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. — В город? За книгами? Я иду с тобой. — Ты не знаешь, куда я иду, — выдавила я наконец. — Знаю. В лавку госпожи Эллен. Ты говорила о ней Мире в столовой неделю назад. Я слышал. Мурашки пробежали по коже. Он слышал. Он слушал. Он запомнил. — Ты… ты не можешь просто… — Могу. — Он сделал еще шаг, и теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела. — Твой день, Эйра. Твоя суббота. Но я буду рядом. Привыкай. Ворота Академии остались у меня за спиной. Город — впереди, за его плечами. И я вдруг поняла это с кристальной, пугающей ясностью: мой идеальный план только что разлетелся на куски. Потому что Лайам ap’Шайн стоял на моем пути. И он не собирался уходить. ---------- Глава 8 Глава 8 Я стояла и смотрела на него, а он стоял и смотрел на меня. Утро только начиналось, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать брусчатку академического двора жидким, расплавленным золотом. Каждый камешек, каждый выщербленный край плитки сиял, как драгоценность в короне. Где-то за спиной хлопнула тяжелая дверь общежития, кто-то засмеялся — второкурсники с боевого факультета, судя по громким, раскатистым голосам, полным юношеской бравады. Обычные звуки обычного утра. Но они доносились до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные, неважные. Как будто я нырнула глубоко-глубоко и смотрела на мир со дна океана. Важным было только то, что происходило в этих трех шагах. Три шага. Всего лишь три жалких шага разделяло нас, и эти три шага казались пропастью. Бездонной, холодной, темной, полной всего того, что мы не сказали друг другу за последние две недели. Всех тех слов, что застревали в горле, всех тех взглядов, что мы бросали украдкой, всех тех прикосновений, что не случились, но могли бы. Я даже не знала, как назвать тот взгляд, что был направлен на меня сейчас. Слишком пристальный. Слишком голодный. Слишком. До дрожи, до мурашек, до желания обхватить себя руками и спрятаться. Или наоборот — эти три шага были слишком маленьким, ничтожным, опасным расстоянием для двух людей, которые друг друга терпеть не могут. По крайней мере, должны. Я вцепилась пальцами в лямку сумки так сильно, что кожаная кромка впилась в ладонь, оставляя красный, горящий след, который будет напоминать о себе еще час. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно, мешая мыслить ясно. Я ненавидела это чувство — когда он оказывался рядом, и все мои привычные защитные механизмы, выстроенные годами, как крепостные стены, давали сбой. Трещали по швам. Рассыпались в прах. Он стоял, прислонившись плечом к стволу старого дуба возле выхода из Академии. Того самого дуба, под которым мы детьми играли в прятки, под которым Райан впервые закурил, под которым я однажды, когда мне было двенадцать, разбила коленку, и Лайам — тогда еще просто мальчишка с вечно ободранными локтями — помог мне дойти до дома, хотя я кричала, что ненавижу его. Поза его была расслабленной — одна нога чуть согнута в колене, руки в карманах брюк, голова слегка наклонена к плечу. Но я знала его достаточно хорошо, слишком хорошо, чтобы видеть: расслабленность эта показная. Обманчивая. Как у хищника, притворяющегося спящим. Плечи были чуть напряжены, и взгляд — этот его взгляд из-под полуопущенных век, тяжелый, обволакивающий, — был слишком пристальным для человека, который просто коротает время. Он ждал. И судя по тому, что его волосы, обычно идеально уложенные с небрежной точностью, сейчас были растрепаны ветром и падали на лоб непослушной пепельной прядью, он стоял здесь давно. Может, десять минут. Может, полчаса. Может, с того самого момента, как я захлопнула дверь перед его носом. — Что ты здесь делаешь? — спросила я первой, потому что молчать дальше было невозможно. Тишина между нами всегда была слишком громкой, слишком напряженной, она давила на барабанные перепонки и заставляла нервничать до дрожи в коленях. Мой голос вышел резче, чем я планировала. Колючим, как осенний ветер, как осколки льда. Я не стала его смягчать. Не стала притворяться вежливой и равнодушной. Пусть знает, что я не рада его видеть. Пусть чувствует. Пусть хоть раз в жизни ему будет некомфортно. Он улыбнулся. Не так, как улыбаются при встрече. Не вежливо, не приветливо, не робко. Эта его улыбка — ленивая, чуть насмешливая, с легким, опасным прищуром глаз — была оружием. Отточенным, выверенным, смертоносным. Я это знала. Я видела, как он так же улыбается соперникам на турнирах, перед тем как сделать решающий, сокрушительный удар. От этой улыбки у меня внутри всё начинало кипеть, словно кто-то бросил в спокойную воду раскаленный камень, и вода зашипела, заклубилась паром, грозя выплеснуться через край. — Жду, — ответил Лайам, и его голос был низким, спокойным, невозмутимым, как горное озеро. Он неспешно выпрямился, оторвав плечо от шершавой коры дуба, и это движение было таким плавным, таким кошачьим, таким хищным, что у меня невольно перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. — Ждешь? — переспросила я, вкладывая в голос столько ледяного спокойствия, сколько смогла собрать по крупицам. Я специально растягивала слова, делала их короткими, рублеными, как удары хлыста. — Кого? — Тебя. Он сказал это так просто. Так обыденно. Так буднично. Будто ждать меня на выходе из Академии в выходной день — это самое естественное, самое правильное занятие в мире. Будто у него нет своих дел, своей компании, своей свиты из поклонниц, своей жизни, в конце концов. Я сделала глубокий вдох. Сосчитала до трех. Потом до пяти. Потом до десяти, хотя обычно мне хватало пяти, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Не помогло. Абсолютно. В груди разрасталось жаркое, колючее раздражение, которое я так хорошо знала последние недели. Оно приходило всегда, когда этот человек оказывался в поле моего зрения. И чем ближе он был, тем сильнее становилось это чувство — смесь злости и еще чего-то, чему я отказывалась давать имя. Чего-то опасного, горячего, разъедающего изнутри. — Зачем? — спросила я, и прозвучало это почти как вызов. Как боевой клич. Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя это было трудно — его глаза были слишком светлыми, слишком пронзительными, в них хотелось смотреть вечно, тонуть, и именно поэтому я старалась смотреть куда угодно, только не в них. На его переносицу. На ухо. На предательскую прядку волос. — Чтобы составить компанию, — ответил он тоном, которым говорят о чем-то само собой разумеющемся. — Я не просила. — Знаю. — Он качнулся с пятки на носок, расслабленный, невозмутимый, будто мы обсуждали погоду или цены на пирожки в столовой. Его глаза, светлые и цепкие, смотрели на меня спокойно, без тени смущения. — Но я всё равно пойду. — Лайам, — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, и этот кипящий, яростный гнев требовал выхода, требовал крика, требовал хотя бы бросить в него чем-нибудь тяжелым. Я вдохнула носом, медленно, глубоко, чувствуя, как холодный утренний воздух наполняет легкие. Выдохнула через рот, как учила мама в детстве, когда я злилась на соседских мальчишек, которые дергали меня за косички. — У меня сегодня важные дела. Я иду за книгами. Потом к родителям. И я не собираюсь тратить этот день на то, чтобы… — Чтобы что? — перебил он, и его правая бровь насмешливо приподнялась, образуя на лбу едва заметную складку. Он смотрел на меня с таким видом, будто знал, что я скажу, и заранее это его забавляло. — Чтобы идти в компании? Чтобы с кем-то поговорить? Чтобы не тащить тяжелые книги одной, как проклятая? — Он кивнул на мою сумку, висящую на плече, и в его голосе появилась нотка наигранной, издевательской заботы. — Ты же знаешь, какой там том по рунной диагностике. Он весит как небольшой валун. Как надгробная плита. Я видел накладную. Я стиснула зубы до хруста. Он видел накладную. Он. Видел. Накладную. На мой заказ. Который я ждала три года. И который он каким-то непостижимым образом отследил. Как шпион. Как сталкер. Как человек, которому зачем-то нужно знать обо мне всё. — Чтобы терпеть тебя рядом, — закончила я, отчеканив каждое слово, словно забивала гвозди в крышку гроба. Он не обиделся. Это было в нем самое невыносимое, самое бесящее — его непробиваемость. Я метала в него колючие фразы, острые, как осколки стекла, как боевые заклинания, а он стоял, принимал их, и они, кажется, даже не царапали его кожу. Отскакивали от него, как горох от стены, и падали на брусчатку, рассыпаясь в бесполезную пыль. Он просто посмотрел на меня с этим своим странным выражением — пристальным, внимательным, каким-то… голодным, что ли. Словно я была книгой, которую он никак не мог прочитать, и это его одновременно бесило и завораживало. Словно он пытался разглядеть что-то под моей кожей, под моими словами, под той броней, которую я так тщательно выстраивала годами. — Эйра, — сказал он тихо, и в этом голосе вдруг пропала вся насмешка. Она исчезла так быстро, так стремительно, что я не сразу поверила своим ушам. Голос стал серьезным, почти уязвимым, почти обнаженным, и это было так неожиданно, так непохоже на обычного Лайама — наглого, самоуверенного, всегда знающего, что сказать, — что я невольно замерла. Даже дыхание затаила, боясь спугнуть этот момент. — Я понимаю, что ты злишься. На меня. На всю эту дурацкую ситуацию в аудитории. На то, что я влез в твои планы без спроса. Но я правда хочу учиться. И даже если ты не готова заниматься со мной в гостинице… Я фыркнула. Громко, демонстративно, так, чтобы он слышал. Чтобы понял, что я думаю об этом предложении. В гостинице. С ним. В закрытой комнате. Наедине. Да он с ума сошел, если думает, что я когда-нибудь, хоть в какой-то вселенной на это соглашусь после того, что случилось в прошлый раз, когда мы остались наедине, и он коснулся моего лица, и мир перестал существовать. Я оборвала мысль, не давая ей развиться. Не сейчас. Не здесь. Не при нем. — … давай я просто буду идти рядом и слушать, — закончил он, не обратив ни малейшего внимания на мой смешок. Будто я не фыркала, а просто чихнула. — Ты можешь рассказывать мне что-то по дороге. Я усвою. Я хорошо запоминаю на слух. У меня слуховая память лучше, чем зрительная. Если ты будешь говорить, я запомню почти дословно. Он говорил это так серьезно, так убедительно, что на секунду я почти поверила. Почти. Я посмотрела на него. В упор. Долго. Медленно обвела взглядом его лицо — высокий лоб, чуть тронутый загаром, прямую линию носа, скулы, которые делали его похожим на портреты древних аристократов, висящие в коридорах Академии, губы, изогнутые в той самой полуулыбке, которая, казалось, была нарисована на его лице навсегда. Серьезно? Он что, думает, что я поведусь на это? Что я поверю, будто король боевого факультета, который не может залечить царапину на коленке без помощи целителя, не может отличить артерию от вены на практическом занятии, будет внимательно слушать лекцию по маг-анатомии по дороге в книжную лавку? Что он запомнит названия меридианов и нервных сплетений, пока мы будем лавировать между торговыми рядами и отбиваться от уличных торговцев? — Нет, — сказала я, и в моем голосе не осталось ни капли сомнения. Только холодная, твердая, как лед, уверенность. — Почему? — Он не отступил. Даже не моргнул. Просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня по позвоночнику пробежал холодок. — Потому что у меня нет времени учить тебя на ходу. Потому что это неэффективно. Потому что я не хочу. — Я загнула пальцы, перечисляя, и на третьем пальце почувствовала, как ноготь впивается в кожу, оставляя маленькую белую лунку. — Потому что у меня сегодня выходной от твоего присутствия. Потому что я хочу побыть одна. Потому что я имею право на один день без тебя. Потому что… — Третья причина самая честная, — усмехнулся он, перебивая меня на полуслове, и уголки его губ дрогнули в той самой полуулыбке, которая сводила меня с ума. Не потому что она была красивой — она была, но дело не в этом. А потому что я никогда не могла понять, что за ней стоит. Насмешка? Симпатия? Желание победить? Или что-то еще, более глубокое, более опасное? — Я не обязана быть честной с тобой. — А с собой? Я пропустила вопрос мимо ушей. Не услышала. Не захотела слышать. Решительно развернулась на каблуках так резко, что полы мантии взметнулись, как крылья потревоженной птицы, и пошла вдоль дороги, огибая его сбоку широкой дугой, словно он был заразным, словно от него можно было подхватить какую-то болезнь, от которой потом не вылечишься. Если он думает, что я буду стоять и препираться с ним весь день, он глубоко ошибается. У меня есть дела. Важные. Те, которые я откладывала неделями, месяцами, годами. И никакой самовлюбленный боевик, даже если он наследник древнего рода и умеет убивать взглядом, даже если его улыбка заставляет мое сердце биться быстрее, а разум — отключаться, не встанет у меня на пути. Я сделала несколько быстрых шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Брусчатка стучала под подошвами, сумка ритмично ударялась о бедро. Ветер дул в спину, подталкивая вперед, и я почти поверила, что всё обошлось. Он не двинулся. Я краем глаза видела, что он стоит на том же месте, прислонившись к дубу, такой же расслабленный, такой же невозмутимый. Я почти обрадовалась. Почувствовала, как напряжение в плечах начинает отпускать, как мышцы шеи медленно расслабляются. Подумала, что он наконец-то отстал, что сегодня мне повезло, что он в хорошем настроении и не будет настаивать, что, может быть, он просто хотел меня подразнить, и, добившись реакции, удовлетворил свое любопытство. Радость была преждевременной. Глупой. Детской. Потому что шаги за спиной я услышала почти тут же. Тяжелые, уверенные, размеренные. Шаги человека, который никуда не торопится, который знает, что у него впереди целый день. Шаги, которые с каждым мгновением становились ближе, громче, неотвратимее. Он шел за мной. Медленно, чуть лениво, соблюдая ту самую дистанцию, которая не позволяла обвинить его в преследовании, но при этом давала понять: он здесь. Он рядом. И он не отступит. Я зажмурилась на долю секунды, и перед глазами вспыхнули багровые круги. В голове билась одна-единственная мысль, похожая на набат: «Ну всё. Мой идеальный день только что полетел к демонам». ---------- Глава 9 Глава 9 Я узнала их сразу. Спокойные, уверенные, ровно в том же темпе, что и мои. Не быстрее, не медленнее — точно синхронно, словно мы были двумя частями одного, давно отлаженного механизма. Я слышала их отчетливо, до звона в ушах — легкое, почти музыкальное поскрипывание его дорогих кожаных сапог, мягкое, пружинистое касание подошвы о шершавую брусчатку, размеренный, неумолимый ритм, который словно насмехался над моей жалкой попыткой уйти. Я ускорилась. Резко, почти бегом, срываясь с места так, что каблуки застучали по камням частой, нервной дробью. Шаги за спиной ускорились — бессовестно, нагло, ничуть не скрываясь, даже не пытаясь замаскироваться. Я замедлилась, почти до полной остановки. Шаги замедлились, и я даже услышала, как он тихо, сдавленно выдохнул — коротко, сквозь зубы, словно сдерживая смех, который так и рвался наружу. — Ты издеваешься? — спросила я, не оборачиваясь, чувствуя, как начинают гореть уши. Я ненавидела, когда они горели. Просто люто, до зубовного скрежета ненавидела. Они выдавали меня с головой, с потрохами. Покрасневшие уши были моей ахиллесовой пятой, моим самым слабым, самым предательским местом, и Лайам, кажется, знал об этом. Догадался. Вычислил. Он всегда смотрел на мои уши, когда злил меня, и улыбался чуть шире, когда видел, как они наливаются предательским румянцем. — Нет, — ответил он, и в голосе его отчетливо, явственно, до дрожи слышалась улыбка. Я ее слышала. Не видела — слышала. Она вибрировала в воздухе, оседала на моей шее горячими мурашками, заставляла тонкие волоски на руках вставать дыбом. — Я просто иду в ту же сторону. — Ты даже не знаешь, куда я иду. — В лавку магических книг госпожи Эллен, — спокойно, уверенно, без тени сомнения сказал он. Я вздрогнула всем телом, и он это заметил — я услышала, как его шаг на долю секунды сбился, запнулся, а потом снова вошел в тот же самый, неумолимый ритм. — На углу Цветочной и Каменной улиц. Я уже говорил тебе, но повторю. Я там был. Третьего дня. Госпожа Эллен сказала, что заказ прибудет к концу недели. Я специально уточнил у неё, чтобы ты не волновалась. Чтобы ты знала, что все идет по плану. Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть, а в висках запульсировала боль. Специально уточнил. Чтобы я не волновалась. Он прав. Он был там. И, судя по тому, что госпожа Эллен сказала мне позже, воркуя, как голубка, про «заботливого молодого человека, который заходил узнать, когда прибудет ваш заказ, милочка, какой вежливый, какой внимательный, какой красивый», он там был не просто так. Не случайно. Не мимо проходил. Он влез в это. В мои книги. В мой заказ, который я ждала три года, ради которого копила стипендию, отказывая себе во всем. В мой мир, в котором я так старательно, так тщательно выстраивала границы, а он проходил сквозь них, как сквозь утренний туман, как сквозь папиросную бумагу. — Это не значит, что ты можешь идти со мной. — Мой голос прозвучал глухо, сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы. Я смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь, на мостовую, которая вела к центру города, на редких прохожих, которые расступались перед нами, видя, наверное, какую-то странную, нелепую пару — девушку с каменным, застывшим лицом и парня, который шел за ней, как привязанный, как тень в солнечный день. — А я и не спрашиваю разрешения. — Его голос звучал все так же спокойно, но в нем появилась нотка, от которой у меня засвербело где-то глубоко под левой лопаткой. Какая-то бархатистая, обволакивающая, опасная нотка. Низкая, тягучая, как теплая патока. Как мед. — Я просто иду. Рядом. Не мешаю. Наслаждаюсь погодой. — Ты уже мешаешь. — Я резко, порывисто обернулась на ходу, и он едва успел затормозить, чтобы не врезаться в меня грудью. Мы оказались лицом к лицу — слишком близко, до неприличия близко. Я видела каждую ресницу на его глазах, каждую золотистую крапинку в серой радужке, видела крошечную, почти незаметную родинку над левой бровью, о которой он, наверное, даже не знал. — Твое присутствие — это уже помеха. Я не могу думать, когда ты рядом. Я не могу сосредоточиться. Я… Я осеклась, оборвав себя на полуслове, поняв, что сказала лишнего. Слишком много. Слишком честно. Он не улыбнулся. Не сделал своего обычного довольного, победного лица. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, что-то глубокое, что-то пугающе-искреннее — что-то, от чего мое сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Я молчу, — сказал он тихо. — Ты не умеешь молчать. — Умею. Смотри. Он замолчал. Просто взял и замолчал. Я постояла секунду, глядя на него, ожидая подвоха, ожидая, что он сейчас рассмеется, скажет что-то едкое, разрушит этот момент. Но он просто стоял, смотрел, молчал. Его губы были плотно сжаты, челюсть напряжена — он явно делал колоссальное усилие, чтобы не сказать ни единого слова. Я развернулась и пошла дальше. Он пошел следом. Я шла вперед, смотря прямо перед собой невидящим взглядом, делая вид, что его нет. Спина прямая, как натянутая струна. Подбородок высоко, с вызовом. Шаг размеренный, чеканный. Дыхание ровное — я контролировала каждую мышцу, каждое движение, каждый нерв. Он шел рядом, чуть сзади, и я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Каждым нервным окончанием. Каждым волоском, вставшим дыбом на коже. Тепло, которое исходило от его тела, — слишком близко. Я чувствовала его даже на расстоянии вытянутой руки. Оно окутывало меня, проникало сквозь плотную ткань мантии, сквозь легкий хлопок рубашки, сквозь кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой, болезненный, пульсирующий узел. Запах мяты и озона — легкий, свежий, чистый, дразнящий. Я знала этот запах. Он въелся в мою память, в мои сны, в мои кошмары с того самого дня в аудитории, когда Лайам впервые наклонился ко мне так близко, что я могла разглядеть цвет его глаз — серый, с золотистыми крапинками, как небо перед грозой, как море перед бурей. Шаги, которые точно повторяли мои, словно мы были двумя частями одного механизма. Шаг — его сапог касается брусчатки. Шаг — моя туфля касается брусчатки. Синхронно. Неотрывно. Как сердцебиение. Я сжала лямку сумки так, что дорогая кожа жалобно скрипнула, и ускорилась. Он не отставал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, ни единого сбоя. У этого человека вообще что-то могло нарушить равновесие? Или он всегда был таким — невозмутимым, как каменная скала, спокойным, как гладь озера в безветренный день? Или это только игра, маска, за которой он прячет что-то другое? Мы прошли так целую улицу. Мимо лавки травника, где всегда одуряюще пахло сушеными кореньями, мятой, шалфеем и лавандой. Мимо дома, где жила старая профессор Вейн, которая каждое утро, в любую погоду, поливала свои цветы на подоконнике и кивала прохожим. Мимо фонтана, где всегда собирались дети, чтобы покормить толстых, наглых голубей и побросать монетки на счастье. Я — с каменным, застывшим лицом и прямой, как палка, спиной, изображая полное, абсолютное безразличие. Он — с засунутыми в карманы руками и выражением лица человека, который никуда не спешит и наслаждается утром, солнцем, ветром, жизнью. И моим присутствием, наверное. Тоже наслаждается. Люди на нас оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то провожал взглядом с откровенным любопытством. Старушка, которая продавала цветы у входа в парк, переглянулась со своей соседкой и что-то прошептала, обе заулыбались, закивали. Мы выглядели странно. Высокий, широкоплечий, темноволосый парень и невысокая, светловолосая девушка, идущие в такт, но не разговаривающие. Он — с легкой, мечтательной улыбкой на губах. Она — с лицом, которое могло бы заморозить кипяток. Я это знала. Но отступать было нельзя. Потому что если я сейчас обернусь и скажу ему уйти — он не уйдет. Если я закричу — он замолчит и будет смотреть на меня своими серыми глазами, пока я не выдохнусь. Если я брошу в него чем-нибудь — он поймает и вернет мне, спокойно и вежливо. Он решил быть здесь. Решил идти за мной. Решил стать моей тенью. И самое страшное, от чего у меня внутри всё холодело, — я не была уверена, что хочу, чтобы он исчез. ---------- Глава 10 Глава 10 Когда мы свернули на главную улицу, ведущую к центру, где уже было больше народу, где торговцы надрывали глотки, выкрикивая свои товары, а экипажи цокали копытами по мостовой, я не выдержала первой. Остановилась так резко, что он чуть не налетел на меня, но успел среагировать с той самой молниеносной, кошачьей грацией, которой так гордился — сместился в сторону в последний момент, оказавшись прямо напротив. Я почувствовала движение воздуха, когда он проскочил мимо, и запах мяты ударил в нос с новой, одуряющей силой. — Лайам, — сказала я, глядя на него снизу вверх. Солнце светило ему в спину, и его волосы горели расплавленным золотом, отчего он казался каким-то неестественно, невозможно красивым, словно сошедшим с парадного портрета в Большом зале. Словно его нарисовали маслом на холсте и повесили на самом видном месте, чтобы все смотрели и восхищались. Я ненавидела, когда он был красивым. Это отвлекало. Это путало мысли. Это заставляло забывать, почему я вообще должна его ненавидеть, почему я поклялась себе держаться от него подальше. Он остановился тоже, встал напротив, приподняв бровь в своем привычном, коронном жесте. Эта бровь была его главным оружием — когда она приподнималась, он мог выразить целую гамму чувств: от насмешки до удивления, от скепсиса до заинтересованности. Сейчас там читалось легкое недоумение и молчаливая, уверенная готовность спорить до конца. — Я слушаю. Очень внимательно. — Ты не пойдешь со мной к родителям, — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу. — Я и не собирался. — Он сказал это так легко, так быстро, так непринужденно, что я на секунду растерялась. Я готовилась к долгому, изнурительному спору, подбирала железные аргументы, репетировала в голове целые тирады, а он просто согласился. Это выбило меня из колеи. Выбило оружие из рук. — Ты не пойдешь со мной в лавку, — продолжила я, стараясь вернуть голосу твердость. — А вот это обидно. — Он прижал руку к груди в театральном, утрированном жесте, изображая смертельную рану в самое сердце, но глаза его смеялись. В них плясали солнечные зайчики, и это было так невыносимо, так раздражающе мило, что я поспешно отвела взгляд. — Я хотел поздороваться с госпожой Эллен. Она показалась мне очень приятной женщиной. У нее хороший вкус в книгах и отличное чувство юмора. Мы почти подружились. — Ты не знаком с госпожой Эллен! Ты просто заходил в ее лавку один раз! Один! Это не делает вас знакомыми! — Познакомлюсь ближе. — Он улыбнулся — открыто, тепло, солнечно, совсем не так, как улыбался обычно на факультете, где его улыбка была оружием массового поражения, которым он разил наповал. Сейчас в ней было что-то настоящее, что-то почти беззащитное, что-то, от чего у меня предательски потеплело в груди, и я поспешила подавить это чувство. — Она мне понравилась. Она сказала, что эти книги — настоящая редкость, что она специально для тебя их искала через своих поставщиков в столице и что ты заслуживаешь их больше всех, кого она знает. Я с ней полностью согласен. Я закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох. Медленный, размеренный, чтобы успокоиться. Спокойствие. Только спокойствие. Он пытается меня вывести, он давит на жалость, на благодарность, на что угодно, лишь бы добиться своего. Не поддаваться. Не вестись. Не показывать слабость. Но он прав. Госпожа Эллен сказала, что он заходил. Спрашивал. Интересовался. И это… это было… Я открыла глаза и посмотрела на него в упор, стараясь, чтобы мой взгляд был твердым, непроницаемым, как каменная стена. — Лайам, послушай. — Я говорила медленно, четко, почти по слогам, чтобы он понял: я не шучу. — Я ценю, что ты хочешь учиться. Правда. Я понимаю, что ты оказался в сложной ситуации, и что тебе нужна помощь, и что от этой помощи, возможно, зависит что-то важное для тебя. Но сегодня — мой день. Я сделала паузу, давая словам осесть, проникнуть сквозь его броню. — Я ждала эти книги три года. Три долгих года, понимаешь? — Я посмотрела ему прямо в глаза, ища в них хоть проблеск понимания. — Я их искала в каждой лавке в городе, в каждой библиотеке Академии, я писала письма в другие города, в столицу, на север, на юг, в частные коллекции. Я почти потеряла надежду. И сегодня — тот самый день, когда я их наконец получу. И я хочу спокойно забрать их, подержать в руках, полистать, вдохнуть запах старых страниц. Потом пойти к родителям, пообедать с ними, рассказать маме о новостях, выслушать папины советы, которые я не просила, но которые всё равно выслушаю, потому что он мой папа. И вернуться в Академию. Без сцен. Без… тебя. Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его лицо. Медленно, едва заметно, но я видела — потому что за эти месяцы я научилась читать его, хотя и не хотела этого. Насмешка уходит из глаз, словно кто-то стирает ее влажной тряпкой. Исчезает ленивая расслабленность из плеч. Появляется что-то другое — серьезное, почти задумчивое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто все это время смотрел на закрытую обложку, а сейчас наконец открыл книгу. — Я понимаю, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал мягче, без обычной издевательской нотки, без той бархатистой опасности, которая обычно в нем пряталась. — Про книги. Я правда понимаю, что значит ждать что-то годами. У меня тоже есть то, чего я жду. Может, не книги, но… Он замолчал, не договорив. Отвел взгляд в сторону, на витрину кондитерской, где были выставлены свежие пирожные с кремом. Его профиль на фоне золотых букв вывески был четким, красивым, и в нем было что-то… грустное. Тоска, которую он обычно так тщательно прятал за насмешками и улыбками. — Тогда зачем ты здесь? — спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. Я устала. Я смертельно устала от этого противостояния, от этих игр, от его постоянного присутствия, которое путало все мои мысли, от его взглядов, от его запаха, от того, как он заполнял собой всё пространство вокруг, не оставляя мне места для воздуха. Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела сосчитать до двадцати, потом до тридцати, потом сбилась. Он смотрел куда-то в сторону, потом снова на меня. В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Потому что если я не приду сейчас, ты найдешь тысячу причин, чтобы отложить занятия. — Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, словно каждое из них стоило ему колоссального усилия. — Я знаю тебя, Эйра. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты будешь говорить, что у тебя много работы, что ты не готова, что тебе нужно разобрать книги, что родители просили остаться подольше, что у Миры какие-то проблемы, что на целительском факультете проверка, что у тебя голова болит, что ты устала, что погода не подходит для занятий. Ты найдешь что угодно, любой предлог, лишь бы не оставаться со мной наедине. Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был абсолютно, пугающе прав. — А у меня нет времени ждать, — закончил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок. — У тебя есть месяц, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Слово сорвалось с губ, тяжелое, неотвратимое, как камень, брошенный в окно. Я тут же прикусила язык, но было поздно. Оно повисло в воздухе между нами, большое, круглое, неопровержимое. Он прищурился, и его глаза из серых стали почти стальными. В них появился холод, который я видела только раз — на турнире, когда его соперник ударил ниже пояса. — Откуда ты знаешь про месяц? — Ниоткуда, — быстро сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а уши начинают гореть так, что, наверное, их видно за квартал. — Я просто… предположила. Ты же боевик. У вас всегда жесткие сроки. Экзамены, зачеты, нормативы. Я просто подумала… — Эйра. — Он шагнул ко мне, и я не отступила. Не могла. Или не хотела? — Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу. Я чувствую. — Ты ничего не видишь. — Я скрестила руки на груди, защищаясь. — Ты просто привык, что все вокруг тебе подчиняются, и не можешь принять, что кто-то может иметь собственное мнение и собственные границы. — Это не про границы. — Он сделал еще шаг. Теперь между нами был один шаг. Один. Я чувствовала его дыхание на своем лице. — Это про то, что ты знаешь про мой месяц. Откуда? Я молчала. Смотрела ему в глаза и молчала. Потому что не могла сказать правду. Потому что правда была слишком личной, слишком… компрометирующей. Он не стал настаивать. Сделал паузу, долгую, тягучую, а потом вдруг шагнул ко мне в третий раз. Расстояние исчезло. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую золотую крапинку в его серых глазах, каждую ресницу, каждую крошечную морщинку в уголках губ. Я не отступила. Замерла, как кролик перед удавом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая делать хоть что-то, кроме как смотреть на него. ---------- Глава 11 Глава 11 — Эйра, — сказал он, и его голос звучал низко, почти интимно, заставляя мои внутренности сжаться в тугой, пульсирующий узел, а кожу покрыться мурашками, словно от ледяного ветра. — Давай договоримся. Ты идешь по своим делам. Я не мешаю. Я даже молчу, если хочешь. Я могу быть немым, как могильный камень. Но я иду с тобой. — Зачем? — Мой голос прозвучал хрипло, сломанно, и я ненавидела себя за это. Я должна была сказать что-то резкое, колкое, что-то, что вернет нас на безопасное расстояние, что напомнит ему, кто я и почему мы не можем идти рядом. Вместо этого я спросила «зачем» — и в этом одном-единственном вопросе было столько неуверенности, столько растерянности, что он наверняка всё понял. — Затем, что ты понесешь тяжелые книги. — Он кивнул на мою сумку, и в его глазах появилась мягкость, которой я никогда раньше не видела, не замечала, не позволяла себе замечать. — Затем, что дорога к родителям идет через парк, а там иногда бывает опасно одному, даже днем. Затем, что… — Он запнулся. Я видела, как он подбирает слова. Это было так непохоже на обычного самоуверенного Лайама, который всегда знает, что сказать, у которого на любой случай есть готовая острота или насмешка. Сейчас он стоял и мучительно, почти физически ощутимо подбирал слова, и это было настолько неожиданно, настолько уязвимо, что я замерла, забыв дышать. — Затем, что я хочу быть рядом, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шепотом. — Хоть немного. Хоть сегодня. Хоть на несколько часов. У меня перехватило дыхание. Воздух будто выбили из легких. Я смотрела на него, и мир вокруг сузился до его лица — серьезного, непривычно открытого, с тенью какой-то обнаженной уязвимости в глазах, которую он обычно так тщательно прятал. Этот человек — насмешливый, наглый, невыносимый, который перевернул мою жизнь с ног на голову за одно занятие, который влез в мой заказ книг, который преследовал меня по всей Академии, который смотрел на меня так, что у меня плавились мысли, — стоял передо мной и говорил такие слова, от которых у меня внутри всё переворачивалось, плавилось, превращалось в нечто совершенно новое, пугающее, незнакомое. — Лайам, — начала я, но голос дрогнул, и я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слезы — от злости, от растерянности, от того, что я не понимала, что со мной происходит. — Я знаю, тебе не нравится мое внимание и нахождение рядом. — Он сказал это просто, констатируя факт, но в уголках его глаз мелькнула тень боли, такой быстрой, что я подумала — мне показалось. — Знаю, что я тебя бешу. Что ты мечтаешь, чтобы я отстал от тебя раз и навсегда. Что для тебя я — проблема, которую надо решить, желательно побыстрее и с минимальными потерями. Но я… — Он замолчал, стиснул челюсть так, что желваки заходили под кожей, словно передумал говорить то, что собирался. Сделал глубокий вдох, шумный, как после долгого бега. — Я просто хочу быть сегодня рядом. Можно? Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы развернуться и уйти. Чтобы поставить точку в этом безумии раз и навсегда. Я даже представила, как это будет — я разворачиваюсь, ухожу, оставляю его стоять посреди улицы, и он остается один, и всё возвращается на круги своя, и я снова становлюсь Эйрой, целительницей, которая никому не позволяет нарушать ее границы. Но он смотрел на меня так, что слова застряли в горле. Смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего моя броня, которую я так тщательно выстраивала годами, дала трещину. Маленькую, тонкую, но достаточную, чтобы что-то просочилось внутрь. Я сделала глубокий вдох. Потом еще один. — Ладно, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал глухо, словно не мой. — Идем. В его глазах вспыхнуло что-то — надежда? радость? — но я подняла руку, останавливая его. — Но ты молчишь. — Я подняла один палец. — И не мешаешь. — Второй. — И когда я скажу «хватит» — ты уходишь. — Третий. — Без споров. Без уговоров. Сразу. Ты меня понял? Он кивнул. Медленно, торжественно, как клятву дают. — Понял. — Слово? — Слово. — Тогда пошли. Мы пошли дальше. И сначала он и правда молчал. Шел рядом, держа дистанцию в полшага, и я чувствовала, как он сдерживается, как ему хочется что-то сказать, но он держит слово. Это было видно по его плечам — они были напряжены, по рукам, которые он сунул в карманы, чтобы не жестикулировать, по тому, как он покусывал нижнюю губу. Я шла, смотрела вперед, и думала о том, что только что сделала. Я согласилась. Я, Эйра, которая столько дней избегала его, которая научилась пересекать коридоры Академии так, чтобы не встречаться с ним, которая разработала целую систему маршрутов, чтобы не попадаться ему на глаза — я согласилась провести с ним день. Ровно три минуты он молчал. Я считала. Одна минута. Две. Три. — А какая книга самая важная? — спросил он, и его голос прозвучал так неожиданно в тишине, что я вздрогнула и чуть не споткнулась о выступ брусчатки. — Ты обещал молчать. — Это риторический вопрос. — Он улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке не было насмешки — только мягкое, почти извиняющееся любопытство. — Я просто думаю вслух. Это не считается. — Нет, считается. Ты обещал молчать. Молчать — это значит не издавать никаких звуков. Дыхание разрешено. Кашель — под вопросом. Слова — запрещены. — Хорошо, тогда прямой. — Он повернул голову, посмотрел на меня с искренним любопытством, и в его взгляде было столько неподдельного интереса, что я не смогла просто отмахнуться. — Какая книга самая важная? Из тех, что ты ждала три года? Я вздохнула. Понимала, что веду себя как дура, что поддаюсь на его провокацию, что он снова вынуждает меня говорить, когда я хочу молчать. Но эти книги значили для меня слишком много, чтобы молчать о них. Слишком много, чтобы делать вид, что они не важны. — «Секреты древней целительской магии», — сказала я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Я искала её три года. — Три года — это много, — сказал он серьезно, и в его голосе не было насмешки. Он говорил так, будто понимал, о чем я, будто тоже знал, что значит ждать. — Это очень много. — Почему именно она? Я покосилась на него. Он шел рядом, смотрел вперед, и лицо его было спокойным, заинтересованным. Без привычной полуулыбки. Без подколов. Без той легкой насмешки, которая обычно висела в воздухе, когда мы оказывались рядом. Он слушал. По-настоящему слушал. Не делал вид, не кивал из вежливости. Я видела это по тому, как слегка наклонилась его голова в мою сторону, как чуть прищурились глаза, как замедлился его шаг, чтобы не обгонять меня. — Потому что в ней есть техники, которые позволяют восстанавливать тяжелые раны без следа, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло, когда я говорю об этом. О том, что было для меня важнее всего на свете. — Не просто залечивать, а возвращать ткани в первоначальное состояние. Ни шрамов, ни рубцов, ни внутренних повреждений. Они считались утерянными после Великой войны, потому что последний мастер, который владел ими, погиб, не успев передать знания. Его лабораторию разбомбили, записи сгорели, и остались только упоминания в старых трактатах, намеки, обрывки формул. Если я смогу их освоить… Я замолчала, потому что дальше было сложно говорить. Потому что эта мечта была слишком большой, слишком личной, чтобы делиться ею с кем попало. — Ты сможешь, — перебил он. Так уверенно, так безапелляционно, что я на секунду растерялась. Он говорил так, будто знал это наверняка. Будто это было уже решено, предопределено, записано в книге судеб. — Откуда такая уверенность? — спросила я, и в моем голосе прозвучало искреннее удивление. — Ты лучшая на целительском, — сказал он просто, будто это было очевидно, будто он говорил о том, что солнце встает на востоке. — Я спрашивал. У твоего декана. У старшекурсников. У тех, кто с тобой учился. Все говорят одно и то же: Эйра — самый талантливый целитель за последние десять лет. Если кто и сможет восстановить утерянные техники, так это ты. Я замедлила шаг. Спрашивал? Он спрашивал про меня? У декана? У старшекурсников? У моих сокурсников? Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, громче, так, что, наверное, он мог слышать. — Не смотри на меня так, — усмехнулся он, заметив мой взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, и это было так неожиданно, что я забыла закрыть рот. — Я же не враг, Эйра. Просто хотел знать, с кем имею дело, когда просил о помощи. Я не привык просить о помощи, и когда понял, что мне это нужно… я захотел понять, кому я доверяю. — И что ты узнал? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипловато, потому что в горле вдруг пересохло. — Что ты умная. — Он загнул палец, и я заметила, какие у него руки — сильные, с длинными пальцами, с чистыми ногтями. Руки бойца, но без мозолей — аристократ, никогда не знавший физического труда. — Талантливая. — Еще один. — Упрямая. — Третий. На третьем слове я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и уши начинают гореть. — Что ты не даешь спуску никому, кто лезет не в свое дело. Что ты способна спорить с профессором до хрипоты, если уверена в своей правоте, и при этом никогда не переходишь на личности. Что у тебя почти нет друзей, потому что ты слишком много времени проводишь в библиотеке и слишком мало — в компании. — У меня есть Мира, — возразила я, чувствуя, как защитная реакция поднимается во мне, как иглы у ежа. — Мы дружим с первого курса. Она моя лучшая подруга. — Мира — это подруга. — Он пожал плечами, и его жест был таким легким, таким непринужденным. — Она хорошая девушка, я с ней немного знаком. Она тебя любит, это видно. Но она — подруга. А друзья… — Он замолчал, подбирая слова, и я видела, как он ищет нужную формулировку. — Друзья — это те, кто готов терпеть твой характер не только в хорошие дни. Те, кто не убегает, когда ты начинаешь спорить. Те, кто не обижается, когда ты говоришь правду в глаза. Те, кто… — Мой характер нормальный, — перебила я, хотя знала, что это неправда. Я была упрямой, резкой, несговорчивой. Я это знала. Но признавать это при нем не собиралась. — Твой характер — это огонь, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, от чего у меня внутри всё сжалось, замерло, а потом разлилось странным, незнакомым теплом, которое растеклось от груди до самых кончиков пальцев. — Яркий, горячий, опасный, если подойти слишком близко. И мне это нравится. Я промолчала. Не знала, что ответить. Не знала, как реагировать на такое признание, если это вообще было признанием. Мы шли по улице, и я чувствовала его рядом так остро, как никогда. До лавки госпожи Эллен оставалось несколько кварталов. Солнце поднялось выше, разогнало утреннюю дымку, залило улицы светом. Город оживал, наполнялся звуками, запахами, движением. А я шла рядом с человеком, которого поклялась ненавидеть, и чувствовала, как моя клятва трещит по швам. — Еще вопросы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Много, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая бесконечная нежность, что у меня перехватило дыхание. — Но я подожду. Ты разрешила мне идти рядом. Этого достаточно. Я ничего не ответила. Просто пошла дальше, чувствуя, как его присутствие — теплое, надежное, невыносимое — окутывает меня, проникает под кожу, рушит последние барьеры. И где-то глубоко внутри, в том месте, куда я боялась заглядывать, я понимала: он не отступит. И я, кажется, уже не хочу, чтобы он отступал. ---------- Глава 12 Глава 12 Тепло его тела, когда ветер дул с его стороны, и воздух становился теплее, словно он излучал тепло, как печь, как маленькое солнце, заключенное в человеческую форму. Запах мяты и озона, который теперь ассоциировался у меня только с ним — так прочно, так неразрывно, что, если бы меня разбудили среди ночи и спросили, чем пахнет Лайам ap’Шайн, я бы ответила не задумываясь, мгновенно, одним словом. Взгляд, который я ощущала спиной — пристальный, внимательный, изучающий. Он смотрел на меня, когда я смотрела вперед, и я чувствовала это кожей, затылком, каждой клеточкой, каждым волоском, вставшим дыбом. Чувствовала, как он скользит по моим плечам, по линии позвоночника, по волосам, выбившимся из хвоста, — и от этого взгляда мне было одновременно жарко и холодно, как в лихорадке. — Мы почти пришли, — сказала я, когда впереди показалась вывеска лавки госпожи Эллен. Знакомая до боли деревянная дверь, покрашенная в темно-зеленый, с выцветшей, потрескавшейся золотой надписью «Магические книги. Редкие издания». Колокольчик над входом, который звенел каждый раз, когда открывалась дверь, и чей переливчатый звон я могла бы узнать из тысячи. — Ты ждешь снаружи. — Хорошо, — ответил он спокойно. Я удивилась, что он не спорит. Ожидала хотя бы попытки зайти, хотя бы вопроса «почему», хотя бы еще одной своей фирменной улыбки, которая заставляла меня соглашаться на то, на что я не хотела соглашаться. Ожидала привычного давления, привычной настойчивости. Но Лайам остановился у двери, прислонился к стене, скрестил руки на груди и вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках. Принял такую расслабленную, ленивую позу, будто собрался ждать здесь вечность. Будто у него не было других дел, кроме как стоять у старой книжной лавки и ждать меня. — Я быстро, — сказала я, уже берясь за прохладную медную ручку. — Я никуда не ухожу. Я зашла в лавку, и колокольчик над дверью звякнул — высоко, чисто, мелодично, оповещая о моем приходе. Внутри пахло старыми книгами, воском от свечей и чем-то сладким — госпожа Эллен всегда держала на прилавке хрустальную вазочку с леденцами. Полки были заставлены книгами от пола до потолка, некоторые такие старые, что их переплеты рассыпались, и они хранились в специальных коробках, как драгоценности. В углу стояло потрепанное, продавленное кресло, где госпожа Эллен любила читать по вечерам, а на стене висела карта магических школ, вся испещренная пометками, стрелками и заметками на полях. Она вышла из подсобки, вытирая руки о передник, увидела меня и расплылась в широкой, искренней улыбке. — Эйра, дорогая! А я уж думала, ты не придешь! Твой заказ… — Она всплеснула руками, и ее круглые щеки порозовели от волнения. — Такой заказ, милочка! Я такого давно не видела. Пять томов, и каждый — настоящая редкость. Особенно тот, который вы так ждали, — она понизила голос до заговорщицкого шепота, — я сама чуть не расплакалась, когда его в руках держала. Это же история. Живая история. — Я знаю, — перебила я, чувствуя, как нетерпение поднимается во мне, как волна, которая вот-вот накроет с головой. — Покажите, пожалуйста. Она кивнула и скрылась за шторой, а я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, как девчонка перед праздником. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Три года. Я ждала эти книги три года. С того самого дня, когда впервые прочитала о них в старом трактате, который нашла в пыльном, забытом углу академической библиотеки. С того самого дня, когда поняла, что хочу стать целителем не просто хорошим, а лучшим. Тем, кто возвращает невозможное. Госпожа Эллен вышла с пятью томами в руках — тяжелыми, массивными, в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках, которое тускло мерцало в свете свечей. Она аккуратно, почти благоговейно поставила их на прилавок, и я протянула руки, чувствуя, как дрожат пальцы. «Секреты древней целительской магии» лежала сверху. Я провела пальцами по кожаному переплету, чувствуя подушечками каждую неровность, каждую линию тиснения, каждую царапину, оставленную временем. Кожа была теплой — или мне это только казалось. Потом открыла — страницы пахли стариной, чернилами, пылью веков и чем-то неуловимым, чем пахнут только старые книги, пережившие не одно поколение читателей. Чем-то, от чего щемило сердце и подступали слезы к глазам. Текст был написан мелким, аккуратным почерком, с тонкими, изящными рисунками на полях, с пометками древнего целителя, который держал эту книгу в руках столетия назад. Я видела схемы меридианов, которые никогда раньше не встречала, формулы, о которых только слышала в легендах, техники, которые считались утерянными навсегда. Внутри разливалось тепло. Глубокое, настоящее, почти физическое. Это было то самое чувство, ради которого я училась, ради которого корпела над учебниками ночами, ради которого отказывалась от прогулок и вечеринок, ради которого ссорилась с родителями, которые хотели, чтобы я выбрала что-то более «спокойное». — Спасибо, — выдохнула я, и в голосе моем прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Спасибо большое, госпожа Эллен. Вы даже не представляете, что для меня это значит. — Не за что, дорогая. — Госпожа Эллен улыбнулась и кивнула в сторону окна. — А твой молодой человек ждет снаружи? Я видела, он с тобой пришел. Я проследила за ее взглядом. Сквозь запыленное стекло было видно Лайама — он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль, но я почему-то была абсолютно уверена, что он знает, что я на него смотрю. Он всегда знал. Всегда чувствовал. — Он не мой молодой человек, — привычно ответила я, хотя в этот раз слова прозвучали как-то неуверенно. Даже для меня самой. — А кто же? — Госпожа Эллен прищурилась с хитрецой, и в ее глазах заплясали смешинки. — Я таких взглядов много видела за свою долгую жизнь. Он смотрит на тебя так, будто ты — самая ценная книга в его коллекции. Или самое дорогое сокровище. Я уж не знаю, что для молодых людей сейчас важнее. — Проблема, — ответила я, но голос мой дрогнул, и госпожа Эллен, конечно, это заметила. Она была женщиной наблюдательной, за тридцать лет работы с книгами и людьми она научилась читать их не хуже, чем старинные манускрипты. — Проблемы так не смотрят, дорогая, — сказала она мягко, почти нежно. — Проблемы хотят решить и забыть. А он… он смотрит так, будто хочет запомнить каждую секунду. Каждое твое движение. Каждый вздох. Я промолчала. Не знала, что сказать. Госпожа Эллен рассмеялась — звонко, по-доброму, и похлопала меня по руке своей теплой, сухой ладонью. — Иди уже, не томи его. А книги я заверну, чтобы нести было удобнее. Она упаковала тома в плотную, коричневую бумагу, перевязала бечевкой, и я положила их в сумку. Они были тяжелыми — все пять томов тянули килограммов десять, наверное, — но я не чувствовала веса. Или не хотела чувствовать. Я вышла на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Лайам стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился, и его взгляд скользнул к сумке — оценивающе, прикидывая вес. — Всё? — спросил он. — Всё. — Тяжело? — Нормально. — Дай понесу. — Я сама. — Эйра. — В его голосе появилась настойчивость, но не та, которая раздражала, а какая-то другая, почти просящая. — Я сказала — сама. Он не спорил. Просто пошел рядом, и мы двинулись дальше. К моим родителям. Я шла и чувствовала тяжесть книг, но это была приятная тяжесть — вес знания, вес достижения, вес того, к чему я стремилась три года. И еще я чувствовала его присутствие — шаг за шагом, улицу за улицей. Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шел рядом, и это молчание было другим, не напряженным, как утром, а почти спокойным. Я даже поймала себя на мысли, что мне… не неприятно. Что его присутствие перестало давить, перестало раздражать, перестало вызывать желание убежать или закричать. Я шла и думала о том, как странно устроен мир. Три года я его избегала. Три года я выстраивала маршруты, чтобы не пересекаться с ним в коридорах. Три года я убеждала себя, что он — всего лишь самовлюбленный аристократ, который привык получать всё, что захочет. И вот он идет рядом, и я не знаю, что с этим делать. Когда мы дошли до поворота на аристократический квартал, где дома становились выше, а улицы — шире, где перед каждым особняком были разбиты палисадники с цветами, я остановилась. — Лайам. — Да? — Он остановился тоже, повернулся ко мне, и в его глазах не было обычной насмешки. Только спокойное, ровное внимание. — Дальше я иду одна. — Я посмотрела на него, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — Это не обсуждается. Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как его кадык дернулся, словно он хотел что-то сказать, но сдержался. Видела, как напряглись мышцы на его челюсти, когда он стиснул зубы, подавляя возражения. Потом он кивнул. — Хорошо. Я ждала, что он начнет спорить. Что приведет тысячу аргументов, почему ему нужно идти со мной. Что скажет, что в парке опасно, что книги тяжелые, что он хочет познакомиться с моими родителями. Но он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня снова перехватило дыхание. — В понедельник, — сказала я, делая шаг назад, к родительскому дому, который уже виднелся в конце улицы — двухэтажный особняк с зеленой крышей и белыми ставнями. — Мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. Если ты не будешь меня бесить, я подумаю насчет практики. Он улыбнулся. Медленно, тепло, совсем не так, как обычно. В его улыбке не было привычной насмешки, не было превосходства, не было той самоуверенности, которая обычно заставляла меня скрежетать зубами. Было что-то уязвимое, почти благодарное. Что-то, что делало его не королем боевого факультета, не наследником древнего рода, а просто… Лайамом. Просто парнем, который смотрит на девушку так, будто она — весь его мир. — Договорились, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах. Я развернулась и пошла к родительскому дому. Шаг за шагом, чувствуя, как тяжелая сумка оттягивает плечо, как солнце греет макушку, как ветер играет с подолом мантии. Я слышала его дыхание за спиной — он не уходил. Стоял и смотрел. Сделала несколько шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Потом — не удержалась — обернулась. Он стоял на том же месте. Смотрел мне вслед. Ветер шевелил его светлые волосы, и он стоял так неподвижно, что казалось — он готов ждать вечность. Сколько нужно. Столько, сколько потребуется. — Иди уже! — крикнула я, и мой голос прозвучал громко в тишине аристократической улицы, где даже птицы, казалось, притихли. — Иду, — ответил он, но не двинулся с места. Только улыбнулся — той самой улыбкой, которая теперь будет сниться мне ночью, которую я буду вспоминать, когда буду засыпать, и от которой у меня будет сладко щемить в груди. Я покачала головой и пошла дальше. В груди было странное, щемящее чувство. Не злость. Не раздражение. Не то привычное раздражение, которое я носила в себе три года, как щит. Что-то другое. Что-то, чему я пока не хотела давать имя. Что-то, что пульсировало в такт сердцу и заставляло губы кривиться в улыбке, которую я отчаянно пыталась сдержать, кусая губы изнутри. Что-то, что делало воздух слаще, а мир — ярче. Но в понедельник мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. И я поклялась себе, что не позволю этому человеку снова вывести меня из равновесия. Ни за что. Я почти поверила в это. Почти. ---------- Глава 13 Глава 13 Неделя прошла на удивление спокойно. Я не верила своим ушам, своим глазам, своей интуиции — а та, зараза, шипела на задворках сознания, как потревоженная гадюка, и твердила хриплым, настойчивым шепотом, что Лайам ap’Шайн не способен на тишину и порядок так же, как огненный элементаль не способен на хладнокровие, как ураган не способен на штиль. Но факты — упрямая, несокрушимая, беспощадная вещь. Они громоздились один на другой, не оставляя места сомнениям, и мне приходилось смотреть на них, разинув рот. В понедельник он явился в библиотеку ровно в назначенное время. Я машинально бросила взгляд на настенные часы — без пятнадцати семь. Он сел напротив, и я невольно задержала взгляд, изучая его, как незнакомый вид растения. Форменная рубашка застегнута на все пуговицы — не то что раньше, когда он щеголял с расстегнутым воротом, открывающим ключицы. Тетрадь — чистая, в твердой обложке, даже обложку, кажется, содрал с учебника по высшей магии, чтобы выглядело прилично. Ручка — простая, черная, без встроенных артефактов для списывания. Я почувствовала себя дозорным, который охраняет крепость, а враг вдруг сложил оружие и требует переговоров. — Я готов, — сказал он. Голос звучал ровно, без привычной ленивой растяжки гласных, без той хрипотцы, которая обычно появлялась, когда он не выспался после очередной гулянки. Он смотрел серьезно, даже сухо. Ни тени улыбки, ни намека на подкол. Я моргнула. Раз. Второй. Проверила, не слишком ли ярко горят магические светильники, не навеяли ли они мне галлюцинацию. Нет. Он сидел, сложив руки на столе, и ждал, чуть склонив голову к плечу — жест, который я никогда у него раньше не замечала. — Начнем с теории энергетических потоков, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как его. Открыла учебник на закладке, которую приготовила еще утром, и уточнила: — Ты читал прошлую главу? — Да. Я удивилась еще больше. В прошлый раз на аналогичный вопрос он ответил что-то вроде «я пролистал, но там скучно», после чего полчаса выводил меня из себя глупыми уточнениями. Сейчас же он просто кивнул, и в этом кивке чувствовалась уверенность человека, который действительно открывал книгу. — И что ты понял? — спросила я, готовясь к очередной порции абсурда. Он ответил. Я слушала и чувствовала, как медленно, предательски округляются мои глаза. Он говорил по делу. Четко, структурированно, отделяя главное от второстепенного. Ни «энергия — это типа сила, которая бежит по венам», ни «мой дед говорил, что поток должен быть жестким, иначе ты баба». Нет. Он использовал термины, которые мы разбирали две недели назад, и даже вставил пару уточняющих вопросов: — На странице сто четырнадцать, в третьем абзаце, говорится о спиральной структуре потока. Но на схеме ниже изображен прямой вектор. Это противоречие или я что-то упустил? Я открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Внутри что-то ёкнуло. Этот парень, который в прошлый раз только и делал, что щипал меня за мантию, когда я отворачивалась, сейчас вел себя как образцовый студент из старшей группы, который готовится к выпускному экзамену. — Тебя что, подменил кто-то? — не выдержала я, отложив учебник. Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать, и повисли в воздухе колючей, неловкой тишиной. Я ждала, что он рассмеется, сощурится, скажет что-нибудь вроде «ты правда поверила во все это?». Но он лишь улыбнулся. Улыбка вышла странной — сдержанной, уголки губ дрогнули едва заметно, словно он разрешил себе только малую толику того веселья, которое обычно плескалось через край. — Я же говорил, что хочу учиться, — ответил он. — Тогда почему раньше ты вел себя как… — Я осеклась, подыскивая слово помягче, но в голову лезли только те, что крутились на языке все прошлые недели. — Как кто? — поддел он, и в голосе мелькнула тень прежнего Лайама — того, кто любил загонять меня в угол вопросами. — Как придурок, — честно сказала я. Слова прозвучали грубо, но я не стала их забирать обратно. Мы смотрели друг на друга: я — напряженная, готовая к обороне, он — спокойный, даже отстраненный. Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, которое я не могла расшифровать. Он пожал плечами. Жест вышел расслабленным, почти ленивым, но глаза оставались серьезными. — Может, я проверял, насколько тебя можно вывести из себя. — Зачем? — Я нахмурилась. — Чтобы знать, с кем имею дело. Я покачала головой, но спорить не стала. Объяснение было настолько странным, что я не знала, как к нему подступиться. Если он проверял меня все это время — то зачем? Чтобы понять, смогу ли я дать сдачу? Или чтобы убедиться, что я не сломаюсь после первой же выходки? В любом случае, если он наконец взялся за ум, тем лучше для меня. Главное, чтобы его хватило хотя бы на месяц. Или хотя бы на оставшиеся три недели занятий. Занятие прошло на удивление продуктивно. Лайам слушал, и я впервые заметила, как он это делает. В прошлый раз его «слушание» напоминало позу хищника перед прыжком — расслабленное тело, но внимательный, цепкий взгляд, который искал, за что зацепиться, чтобы перевести разговор в другое русло. Теперь же он сидел неподвижно, иногда делал пометки в тетради, и я видела, что он действительно фиксирует основные тезисы, а не рисует чертиков на полях. Когда я перешла к практике — показала базовые техники на магическом слепке, — он повторил за мной без обычного «а можно я попробую по-своему?». Сосредоточенно хмурился, сжимая губы в тонкую линию, и водил руками в такт моим движениям. Поток у него все еще выходил слишком жестким. Агрессивным. Магический слепок — учебный муляж, имитирующий биологическую ткань, — начинал вибрировать от резких импульсов, словно Лайам не лечил, а пробивал защиту. — У тебя получается лучше, — сказала я, наблюдая за тем, как он в третий раз пытается выровнять подачу. — Но ты все еще давишь. Представь, что ты не бьешь, а… гладишь. Слова вырвались бытовые, естественные. Я сказала это так же, как сказала бы Мире, объясняя, как работать с хрупкими артефактами. Но когда Лайам поднял на меня глаза, я поняла, какую оплошность допустила. — Глажу? — переспросил он. В голосе мелькнуло что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол библиотеки. Низкая нотка, едва заметный изгиб брови, тень улыбки, которая уже не была сдержанной. Она была другой — той самой, от которой у меня на прошлом занятии вспотели ладони. — Не в том смысле, — поправилась я слишком быстро. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Я имею в виду… представь, что энергия — это вода. Она не должна прорывать плотину, она должна течь. Плавно. Ласково, если хочешь. «Ласково» — это было еще хуже. Я замолчала, чувствуя, как к щекам приливает жар. Лайам не сводил со мной взгляда, и в глазах его плясали смешинки, но он, к чести своей, не стал развивать тему. — Вода, — повторил он задумчиво, и аккуратно, словно боясь спугнуть, опустил взгляд на свои руки. — Хорошо. Попробую. Он закрыл глаза. Я видела, как двигаются его пальцы — медленно, плавно, словно он действительно гладил что-то невидимое, хрупкое, живое. Поток, вырвавшийся из ладоней, на этот раз был другим. Не таким мощным, как раньше, но… текучим. Он обтекал муляж, проникал в него мягко, без боли. Слепок засветился ровным золотистым светом — признак того, что техника сработала почти идеально. — Видишь? — сказала я, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение. Теплое, глубокое, как глоток горячего чая в холодный день. — Ты можешь, если захочешь. — Если захочу, — повторил он, открывая глаза. В его взгляде мелькнуло что-то странное. Что-то, что я не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то более глубокое, почти уязвимое. Но он тут же спрятал это за вежливой, нейтральной улыбкой. — Спасибо за занятие, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — До вторника, — кивнула я. Он ушел. Я слышала, как стихают его шаги в коридоре, как скрипнула тяжелая дверь библиотеки, а потом наступила тишина. Я осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри ворочается тревога. Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком… неестественно. Что, если он и правда изменился? Что, если я ошибалась в нем все это время? И что мне теперь делать с этой мыслью, которая пульсирует в висках, не давая уснуть? ---------- Глава 14 Глава 14 Лайам ap’Шайн не мог просто так взять и превратиться в образцового ученика. Это противоречило всем законам природы, всем законам магии, всем законам здравого смысла. Это был тот самый человек, который врывался в кабинет ректора без стука, распахивая тяжелую дубовую дверь с такой силой, что с полок падали древние фолианты. Тот самый, кто приводил в аудиторию своих девиц — длинноногих, громких, в обтягивающих платьях, — и усаживал их на парты, как трофеи. Тот самый, кто смотрел на меня на первом занятии так, будто я была не преподавателем, не студенткой старшего курса, а дичью, которую он выслеживал долгими, томительными неделями. Я провела пальцами по корешку учебника, чувствуя подушечками шершавую, чуть бархатистую ткань переплета. Что-то здесь было не так. Что-то неуловимое, скрытое, как трещина в фундаменте, которую пока не видно, но которая грозит обрушить весь дом. Но что — я не понимала, хоть и крутила эту мысль в голове каждую ночь перед сном, глядя в потолок. Вторник, среда, четверг — занятия проходили по одному и тому же, почти ритуальному сценарию, и от этого сценария у меня начинала кружиться голова. Не от напряжения, нет. От недоумения. От когнитивного диссонанса. Лайам приходил вовремя. Всегда вовремя. Даже однажды пришел на десять минут раньше — я застала его сидящим на широком каменном подоконнике в читальном зале, с открытой тетрадью на коленях. Он перечитывал свои записи, беззвучно шевеля губами, и не заметил меня, пока я не подошла слишком близко и не увидела, что его пометки на полях сделаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком, а не теми каракулями, которые он демонстрировал раньше. — Ты рано, — сказала я, ставя сумку на стол. — Решил повторить, — ответил он, не оборачиваясь, и его голос звучал так буднично, так обыденно, что я чуть не рассмеялась от абсурдности происходящего. Он слушал, делал, спрашивал. Я объясняла, показывала, поправляла. Мы даже ни разу не поругались. Ни разу! За целую неделю! Я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к его присутствию. Что не вздрагиваю, когда он садится рядом, не отодвигаюсь инстинктивно, когда его рука тянется к той же странице учебника. Что не сжимаю книгу так сильно, что белеют костяшки, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть сложную схему энергетических меридианов. Его плечо иногда почти касалось моего, и в эти моменты я замечала, как пахнет его магия — горьковатым дымом и чем-то свежим, хвойным, вроде сосновой смолы на солнце. Запах, который въедался в память, который я потом чувствовала на своей одежде, на своих волосах. В четверг вечером я вернулась в комнату, и Мира, оторвавшись от своего любовного романа в яркой, блестящей обложке, окинула меня долгим, изучающим, слишком проницательным взглядом. — Ты расслабилась, — заметила она, прищурившись, как кот перед прыжком. — С чего ты взяла? — Я скинула мантию на спинку стула и потянулась к чайнику, стараясь говорить ровно. — Ты улыбаешься. Я замерла с чашкой в руке. Опустила взгляд на собственную физиономию, смутно отражающуюся в темном стекле окна. И правда — уголки губ были приподняты в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Мягкую, почти мечтательную. Такую, какой у меня не было уже… а когда она вообще была в последний раз? — Я всегда улыбаюсь, — возразила я, хотя мы обе знали, что это наглая, беспросветная ложь. — Ты всегда злишься, — поправила подруга, откладывая книгу и садясь на кровати по-турецки, поджав под себя ноги в разноцветных носках. — А сейчас улыбаешься. Это связано с занятиями? С высоким, темноволосым и невыносимым? Мира подалась вперед, глаза загорелись тем самым жадным, охотничьим любопытством, которое я так хорошо знала. Она обожала копаться в чужих чувствах, особенно когда дело касалось меня и моего вечного, затяжного конфликта с ap’Шайном. — Не начинай, — предупредила я, наливая кипяток в чашку и стараясь не смотреть на подругу. — Ай, ну и ладно. — Мира махнула рукой, но я видела, как она прячет хитрую, довольную улыбку в пледе. — Главное, чтобы ты была в порядке. И не давала себя в обиду. Но, если что, я всегда рядом. — Я в порядке, — сказала я и удивилась, что это почти правда. Я действительно была в порядке. Более чем. За неделю Лайам освоил базовые техники лечения царапин и небольших порезов — то, на что у обычных студентов уходил месяц, он схватил за пять занятий. На последнем занятии он залечил учебный порез на муляже с третьей попытки, и я заметила, как он довольно, облегченно выдохнул, когда золотистый свет погас, оставив после себя гладкую, нетронутую поверхность. Ректор, которому я отправляла еженедельный отчет о прогрессе, прислал короткое, сдержанное сообщение: «Доволен. Продолжайте в том же духе». Моя стипендия и исследовательский грант были в безопасности. И все, что мне нужно было сделать, — это еще три недели спокойно проводить занятия, после чего я могла забыть о существовании Лайама ap’Шайна до конца своих дней. Идеальный план. Простой. Четкий. Никаких эмоций. К пятнице я чувствовала себя почти счастливой. Настолько счастливой, что позволила себе купить в академической лавке пирожное с корицей и съесть его, сидя на скамейке у фонтана, глядя на закатное солнце, которое разливалось по небу оранжевым, растопленным маслом. Последнее занятие недели прошло даже легче, чем я ожидала. Лайам с первой попытки выровнял поток — правда, на учебном муляже, а не на живом слепке, но я видела, что он понял принцип, что он прочувствовал его. Пальцы двигались плавно, дыхание было ровным, глубоким. Когда он закончил, на его лбу блестела испарина, но он улыбался — той самой сдержанной, почти неуверенной улыбкой, которая так не вязалась с его обычной, бронированной самоуверенностью. — Видишь? — сказала я, убирая муляж в ящик стола. — У тебя получается, когда ты не пытаешься убить магию силой. — Я не пытаюсь убить, — возразил он. В голосе не было обиды, только спокойная, выверенная уверенность. — Я пытаюсь ее направить. — Разница есть? — Для меня — большая. Он посмотрел на меня. В его взгляде снова мелькнуло что-то, что я не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то более глубокое. Теплое. Почти нежное. — Ты хороший учитель, Эйра, — сказал он. Я не ожидала комплимента. Тем более искреннего. Тем более после того, как неделю назад он называл меня «заучкой» и «кабинетной крысой» за мою любовь к теоретическим выкладкам. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и опустила взгляд на стол, делая вид, что проверяю записи. — Спасибо, — сказала я, надеясь, что голос не дрогнул. — Ты… неплохой ученик. Когда хочешь. — Я всегда хочу. — Он чуть помедлил, и я почувствовала на себе его взгляд — тяжелый, теплый, обволакивающий. — Просто не всегда показываю. — Это я заметила. Он улыбнулся. Я подняла глаза и увидела, что в улыбке его нет привычной самоуверенности, нет того хищного блеска, который всегда заставлял меня напрягаться. Было что-то другое — теплое, почти нежное. И от этого тепла стало не по себе. Не страшно, нет. Как-то иначе. Слишком… интимно для библиотеки, залитой холодным светом магических ламп. Я отвела взгляд первой. Сделала вид, что собираю учебники, хотя они уже были сложены в идеальную стопку. Мои пальцы дрожали, когда я застегивала сумку. — До понедельника, — сказала я, поднимаясь. — До понедельника. — Он тоже встал, отодвинул стул с тихим скрипом. — Хороших выходных, Эйра. — И тебе. Я вышла из библиотеки быстрым шагом, почти бегом, и только в коридоре позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, и я не могла понять почему. Все прошло хорошо. Более чем хорошо. Неделя закончилась. Я сделала все, что должна была сделать. И даже больше — Лайам реально прогрессировал. Может, я зря переживала в начале? Может, он просто дурачился, проверял меня, как сам сказал, а на самом деле способен на нормальное поведение? Может, все эти слухи о нем — преувеличение? Я шла по коридору, улыбаясь своим мыслям. Впереди были выходные — два дня, которые я могла провести в свое удовольствие. Почитать новые книги, которые наконец доставили из столицы. Разобрать записи по регенерации костной ткани. Может, даже сходить в город без сопровождения навязчивого боевика. Я зашла в общежитие. В коридоре пахло хвоей — кто-то из девочек повесил на дверь венок из сосновых веток, и запах разносился по всему этажу. Я поднялась по лестнице, кивая знакомым, отвечая на приветствия, и чувствовала себя… легко. Непривычно легко. Я подошла к своей двери, достала ключ, который всегда носила на шее на тонком кожаном шнурке, вставила его в скважину, повернула. Замок щелкнул, дверь открылась, и я шагнула внутрь, уже предвкушая тихий вечер с книгой и чашкой травяного чая. И замерла. Мир рухнул в одно мгновение. ---------- Глава 15 Глава 15 Комната выглядела так, будто здесь прошел ураган. Не просто сквозняк, не просто чья-то неосторожная пробежка — а настоящий, безжалостный ураган пятой категории, который прошелся по вещам, не оставив ни одного нетронутого угла. Моя половина, к счастью, осталась нетронутой — кровать аккуратно застелена, книги ровными рядами на полке, учебники стопкой на столе, даже кружка с недопитым чаем стояла на прежнем месте. Но Мирина… Стул опрокинут и валялся на боку, задрав ножки к потолку, словно мертвое насекомое. Одежда разбросана по полу — свитера, мантии, носки, все вперемешку, будто кто-то рылся в ящиках в слепой, отчаянной спешке. Ящики комода выдвинуты так резко, что один из них сорвался с петель и валялся у стены, расколотый, как скорлупа ореха. Занавеска на окне сорвана и свисала косым, рваным лоскутом, и серый, сумеречный вечерний свет беззастенчиво, нагло лез в комнату, высвечивая каждую деталь этого разгрома, каждую пылинку, танцующую в воздухе. Посреди этого хаоса, на полу, скрестив ноги, сидела Мира. Ее лицо было белым, как лист бумаги, как первый снег, как мел, — без единой кровинки. Глаза — распахнутыми, огромными, полными такого неприкрытого, животного ужаса, что у меня холодок пробежал по позвоночнику. Она сжимала в руках пустой ошейник — кожаный, с вышитыми серебряной нитью рунами, который сама же и сделала для Багиры неделю назад, гордясь своей работой. — Что случилось? — спросила я, бросая сумку на кровать и подходя ближе. Старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Что здесь произошло? Тебя ограбили? Это кто-то из своих? Мира подняла на меня взгляд. Губы ее дрожали, как у ребенка, который вот-вот расплачется. — Хуже, — прошептала она одними губами. — Намного хуже. У меня внутри похолодело. Я знала Миру три года. Видела ее в разных состояниях — счастливой до визга, злой до зубовного скрежета, уставшей после экзаменов до полусмерти, пьяной до беспамятства на выпускном у старших курсов. Но такой я ее не видела никогда. Даже близко. Она не паниковала по пустякам. Если она говорит «хуже», значит, случилось что-то по-настоящему серьезное. Что-то, что могло разрушить все. — Говори, — велела я, опускаясь перед ней на корточки. Взяла ее за плечи — они были ледяными, несмотря на теплый вечер, и дрожали под моими ладонями, как натянутые струны. Мира посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы — не те, что проливают от обиды или усталости, не те, что высыхают через минуту после объятий. А те, что выступают от настоящего, глубинного, животного страха. Те, что жгут глаза и не дают дышать. — Багира сбежала. Я замерла. Слова повисли в воздухе, и мне потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы осознать их значение. — Что? — переспросила я, надеясь, что ослышалась. — Багира! — Мира вскочила так резко, что я едва успела отдернуть руки, чтобы она не сбила меня с ног. Она заметалась по комнате, перешагивая через разбросанные вещи, разводя руками, хватаясь за голову, запуская пальцы в волосы. — Она сбежала! Я оставила клетку открытой на пару минут, всего на пару минут, чтобы покормить, чтобы дать ей поесть, а она — шмыг! — и в окно! — В окно? — Я выпрямилась, проследила взглядом за ее движением. — Мира, какое окно? Мы на третьем этаже! Здесь высота десять метров! — Она кошка-нечисть! — Мира почти кричала, ее голос срывался на визг. — Она может прыгать с любой высоты! У нее лапы с магическими подушечками, она приземляется как на пружины! Эйра, что мне делать⁈ Если узнают, что я держала в общежитии нечисть без разрешения, меня отчислят! Вышвырнут вон! Без диплома, без лицензии, без будущего! А если Багира кого-нибудь покусает? Она же не приручена до конца! Она еще дикая, она шипит на всех, кроме меня! А если ее поймают и усыпят? Ты знаешь, что делают с нечистью, которую находят на территории Академии? Последние слова она выкрикнула почти в истерике. Я подошла к ней, снова схватила за плечи, на этот раз крепче, жестче, заставляя остановиться. — Мира. Мира, посмотри на меня. Она подняла глаза. В них плескалась паника — дикая, неконтролируемая, как лесной пожар. — Дыши, — сказала я. — Глубоко. Вдох. Выдох. Еще раз. Она послушалась. Я чувствовала, как под моими руками медленно спадает напряжение. Плечи опускаются, дыхание выравнивается. — Когда она сбежала? — спросила я, дождавшись, когда ее дыхание станет ровным. — Час назад. — Мира всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. — Я искала везде. Обыскала весь этаж, спускалась вниз, обошла корпус вокруг. Эйра, ее нигде нет! — Успокойся, — сказала я твердо, хотя внутри у самой все сжималось от тревоги. — Мы найдем ее. Вместе. — Но где? Академия огромная! Тысячи помещений, парк, учебные корпуса, лаборатории, оранжерея… — Мы проверим все места, где она могла спрятаться. — Я говорила спокойно, размеренно, стараясь передать Мире часть своего самообладания. — Ты знаешь ее повадки лучше всех. Куда она любит забираться? Какие места она предпочитает? Мира шмыгнула носом, вытерла глаза рукавом. Задумалась, глядя в пол. Я видела, как она перебирает в голове воспоминания, как напрягается лоб, складывая картину. — Она любит теплые места, — сказала она наконец. Голос звучал тихо, но уже не срывался. — И темные. Она всегда забивалась в самые дальние углы, куда не достает свет. И еще… она любит запах трав. Она постоянно крутилась возле твоих сборов, когда я приносила ее в комнату, ты же видела. Помнишь, она пыталась залезть в твою сумку с сушеными кореньями? — Хорошо. — Я кивнула, прокручивая в голове варианты. — Теплые и темные места. Это подвал, чердак, котельная. Но если ее привлек запах трав, она могла пойти в оранжерею или в лаборатории целительского корпуса. Там всегда есть сушеные растения, экстракты, алхимические составы. — Туда же охрана ходит! — Мира снова испугалась, ее глаза расширились до размера блюдец. — У них обход каждые два часа! Если они найдут ее раньше нас… — Значит, нам нужно успеть до них. — Я решительно схватила плащ, висевший на спинке стула, накинула на плечи, застегнула на ходу. — Идем. Разделимся. Ты проверяешь подвал и котельную. Я — оранжерею и лаборатории. Встречаемся через час у главного входа. — А если не найдем? — Мира стояла неподвижно, глядя на меня с надеждой и отчаянием одновременно. — Найдем, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Нечего паниковать раньше времени. Соберись. Багире сейчас страшнее, чем нам. Она в незнакомом месте, одна, без еды, без защиты, без тебя. Она нуждается в нас. Мира кивнула. Вытерла глаза, расправила плечи. В ней снова проснулась та самая Мира, которая могла завалить экзамен по боевой магии и при этом найти в себе силы шутить. Она начала собираться — натянула сапоги, застегнула куртку, сунула в карман любимый корм Багиры, чтобы приманить ее знакомым запахом. Я вышла в коридор, и только там позволила себе на секунду закрыть глаза и глубоко вздохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Вечер пятницы. Академия почти пуста — большинство студентов разъехались по домам или сидят по комнатам, готовясь к выходным. Кошка-нечисть, которая может натворить непоправимых бед, если ее не поймать вовремя. И две девушки, которые бегают по корпусам в поисках беглеца, рискуя нарваться на охрану и лишиться всего — учебы, грантов, будущего. Идеальное завершение идеальной недели. Просто идеальное. Я расправила плечи, вскинула подбородок и быстрым шагом направилась к лестнице. Времени на раздумья не было. Где-то там, в лабиринтах Академии, пряталась маленькая, перепуганная кошка-нечисть, и только мы могли ее спасти. ---------- Глава 16 Глава 16 Весь этот бесконечный, выматывающий, проклятый вечер мы с Мирой петляли по коридорам Академии, как две загнанные крысы в лабиринте, но черная наглость, словно издеваясь над нами, испарилась. Растворилась в сыром, холодном воздухе, оставив после себя лишь липкое, тошнотворное чувство вины и нарастающей, захлестывающей паники. Мы обошли все. Абсолютно все. Оранжерею с её влажными, удушливыми испарениями и длинными, дрожащими пальмовыми тенями, которые плясали на стенах в свете моего фонаря. Лаборатории, где до сих пор пахло озоном, горелой медью и серой — остатками дневных экспериментов. Мрачный, гулкий подвал с его высокими сводами, где каждый шаг отдавался эхом, заставляя сердце сжиматься. Котельную, откуда тянуло сухим жаром и угольной пылью, оседающей на языке. Столовую и кухню, где уже остыли огромные котлы и где пахло вчерашним хлебом и сыростью. Я заглядывала в каждую щель, куда могла бы протиснуться кошка. Шарила руками под стеллажами, не гнушаясь паутиной, которая липла к пальцам. Распахивала створки шкафов, в которых теснились лабораторные склянки с мутными реактивами или столовые принадлежности, сваленные в беспорядке. Мира, сначала звавшая Багиру едва слышным, доверительным, почти интимным шепотом, перешла на полный голос, а потом, когда её горло сжал страх, снова сорвалась на испуганный, прерывистый шепот — ей казалось, что каждое громкое слово привлечет охрану. Но кошка, это маленькое темное создание с серебряными рунами на ошейнике, которое две недели спало у подруги на коленях, не отзывалось. Тишина давила на уши, как вата. Густая, плотная, непроницаемая. — Её здесь нет, — сказала я, когда мы в который уже раз вышли из столовой. Мой голос прозвучал глухо и устало. — Вообще нет. Мы зря теряем время, Мира. — Не может быть, — прошептала она, и в её голосе задрожали слезы, которые она сдерживала последние два часа. — Она должна быть здесь. Где-то здесь. Она не могла уйти за пределы Академии, она же… она же домашняя. Она моя. — Мира. — Я остановилась так резко, что она чуть не налетела на меня. Я развернулась к подруге, и в неровном, дрожащем свете магического фонаря, который я держала в руке, её лицо выглядело болезненно-бледным. Под глазами залегли глубокие тени, волосы выбились из косы и растрепались, делая её похожей на испуганную девчонку, а не на студентку факультета некромантии. — Как ты вообще могла не проследить за тем, чтобы закрыть ее в клетке? Мира отвела взгляд. Её плечи поникли, и вся она как-то сжалась, словно пыталась стать меньше. — Ну я отвлеклась, — выдохнула она. — Что? — Я заставила свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё вскипело, словно вода в пробирке над открытым пламенем. Мне потребовалось физическое усилие, чтобы не повысить тон. — Как вообще можно отвлекаться, когда у тебя в комнате запрещенная нечисть? — Да если бы ты не вернулась так рано, я бы тебе ничего и не сказала бы, — проговорила Мира тихо, и её голос был таким маленьким, что мне стало почти больно. Она подняла на меня глаза — виноватые, блестящие. — Ты же всегда такая правильная. Правила, запреты, уставы. Ты в первый же день чуть не заставила меня её выкинуть. — Я бы и дальше надавила бы, — сказала я, не отводя взгляда. В словах не было жестокости, только горькая правда. — Потому что это опасно. Потому что если бы её поймали, тебя отчислят без права восстановления. Потому что она — порождение хаотичной магии, Мира, и её инстинкты никто не отменял. Она может кого-нибудь покусать. Или поцарапать так, что рана начнет гноиться. Или… — Я знаю! — перебила она, и в её голосе, наконец, прорвалось что-то живое, отчаянное. В глазах блеснули слезы, одна скатилась по щеке, оставляя влажный след. — Я знаю всё это, Эйра! Я не дура, я с первого курса помню, что говорят о нечисти. Но я не смогла! Я не смогла её развеять, понимаешь? Ты же видела её тогда и сейчас. Она была крошечной, мокрой и дрожала. А теперь она… она спит у меня на коленях, когда я читаю. Она мурлычет — настоящим, живым мурлыканьем! — когда я глажу её за ухом. Она смотрит на меня. Как я могла? Я смотрела на неё, и гнев постепенно отступал, уступая место тяжелому, выматывающему пониманию. Я знала эту историю. Мира всегда была той, кто приносил домой бездомных котят, даже когда мать запрещала. Она не умела проходить мимо чужой боли, и это было одновременно её силой и её проклятием. — Ага, — сказала я, и в голосе моем прозвучала горечь, которую я не могла скрыть. — Очень милая. Особенно когда она уже несколько раз меня поцарапала. У меня на руке до сих пор шрам, если ты помнишь. Мира виновато опустила глаза. Её губы дрогнули. — Она просто испугалась, — прошептала она. — Ты появилась резко. Она не хотела, правда. — Мира, — я вздохнула, потерла переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. — Она нечисть. Она не понимает, что такое «хорошо» и «плохо». У неё нет морали. Есть инстинкты. Если она испугается снова, она может поцарапать или укусить кого угодно. Не только меня. И тогда это будет не просто отчисление. Это будет уголовное дело по статье об использовании запрещенной магии. — Я знаю, — повторила Мира, и теперь слезы потекли по её щекам уже не скрываясь. Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом, но слезы всё текли. — Я знаю, Эйра. Я дура. Я полная, законченная дура. Но что мне теперь делать? Если её найдет охрана, её усыпят. Прямо на месте. Я слышала, у них есть приказ от ректора: любую нечисть на территории — уничтожать. И меня отчислят. Вышвырнут после трех лет учебы. Я посмотрела на подругу. Она стояла передо мной в коридоре, подсвеченная тусклым магическим светом — растрепанная, заплаканная, с красным носом и дрожащими губами. В ней не было сейчас ничего от той уверенной, остроумной девушки, которая умела рассмешить меня в самый мрачный день. Она была просто напуганной девчонкой, которая совершила глупость из доброты и теперь не знала, как выпутаться. Мы дружили три года. Три года, за которые она стала мне больше, чем соседкой по комнате. Она была единственной, кто не считал меня скучной зубрилкой, занудой, которая вечно торчит в библиотеке. Она тащила меня на студенческие вечеринки, когда я хотела зарыться в конспекты, и смеялась над моими протестами, но никогда — никогда! — не закатывала глаза, когда я начинала рассказывать о свойствах редких трав или тонкостях зельеварения. Она слушала, задавала вопросы, спорила. Она была мне подругой. Настоящей, верной, отчаянной. И сейчас она нуждалась в моей помощи. — Ладно, — сказала я, выдыхая так глубоко, что, кажется, выпустила из легких всю накопившуюся злость. — Прекрати. Не плачь. Я что-нибудь придумаю. — Что? — Мира подняла на меня заплаканные глаза. — Мы уже всё обыскали. Каждую комнату, каждый закоулок. Её нигде нет. Она исчезла. Провалилась сквозь землю. Я задумалась. Мысленно я вернулась в начало вечера, прокручивая маршрут, прикидывая, куда могла податься кошка. Мы проверили все тёплые места — оранжерею, котельную. Все тёмные — подвал, лаборатории. Все, где пахло едой — столовую, кухню. Всё, что пришло в голову двум перепуганным девушкам. Но было кое-что ещё. Один уголок Академии, который мы не осматривали. Не потому, что забыли, а потому, что он даже не пришел нам в голову. — Я знаю, к кому обратиться, — сказала я, и в моем голосе прозвучала новая, собранная интонация. — К кому? — Мира насторожилась, вытирая лицо. — К Феликсу. Мира уставилась на меня так, словно я предложила призвать демона. — К старшекурснику? — переспросила она, и в её голосе смешались ужас и недоверие. — Ты хочешь просить помощи у выпускника? Эйра, он же… он странный. Он с мертвыми на коротком поводке. — У него опыта с нечистью больше, чем у кого-либо в Академии, — ответила я, и в моем голосе не было ни капли сомнения. — Это их профиль. Они знают, как нечисть мыслит, куда прячется, чем приманивается. Если кто-то может подсказать, где искать Багиру, или даже помочь её найти магическим способом, так это он. Мира сглотнула. — Ты с ним знакома? — Шапочно, — призналась я. — Мы пересекались пару раз в библиотеке. Он помогал мне достать книги по запретным разделам для курсовой. — Я помолчала, подбирая слова. — Он странный, это правда. Но не злой. Просто… другой. Думаю, он согласится помочь. Мира смотрела на меня с надеждой, которая отчаянно боролась в ней с сомнением. Её губы были плотно сжаты, брови нахмурены. — А если он не захочет? — спросила она тихо. — Тогда будем думать дальше, — ответила я твердо. — Но сидеть сложа руки и ждать, пока Багиру поймает охрана, мы не можем. Время работает против нас. — Я пойду с тобой, — сказала Мира и вытерла щеки уже более решительным жестом. — Нет, — отрезала я, и в моем голосе прозвучала та жесткая нотка, которая не терпела возражений. — Ты иди в комнату и жди меня там. Если Багира вернется сама — а кошки всегда возвращаются, даже нечистые, если привыкли к месту, — ты должна быть на месте. Закрой дверь на все замки, не выходи никуда и жди. — Но, Эйра… — Мира, — я взяла её за плечи, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Я посмотрела ей прямо в глаза. — Если ты пойдешь со мной в мужское общежитие в таком состоянии — растрепанная, заплаканная, с красными глазами — мы привлечем к себе внимание, которого нам сейчас меньше всего нужно. Дежурные заметят, начнут расспрашивать. А нам нужна тишина и незаметность. Я схожу одна, поговорю с Феликсом и вернусь. Хорошо? Мира колебалась. Я видела, как в ней боролись желание помочь и понимание, что я права. Наконец она кивнула, и её плечи обмякли под моими руками. — Хорошо, — выдохнула она. — Но ты будь осторожна. Феликс этот… и вообще, мужское общежитие ночью. — Буду, — пообещала я. — Иди. Мы вышли из столовой. В коридоре было тихо и пусто. Мира бросила на меня последний благодарный и тревожный взгляд и направилась в сторону женского корпуса, то и дело оглядываясь. Я смотрела ей вслед, пока её фигура не растворилась в полумраке, а потом глубоко вздохнула и повернула в противоположную сторону. Впереди было мужское общежитие. И разговор, который, как я подозревала, будет стоить мне больше, чем я готова была заплатить. ---------- Глава 17 Глава 17 Ночь была тёмной, безлунной. Тяжелые, свинцовые тучи затянули небо, и даже звезд не было видно — ни одной, словно кто-то накрыл мир черным покрывалом. В Академии царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже самые шумные студенты уже спят, а преподаватели разошлись по своим покоям. Ветер шуршал листвой старых дубов, растущих вдоль главной аллеи, и где-то вдалеке, со стороны конюшен, тоскливо, надрывно лаяла собака. Я шла по аллее быстрым, решительным шагом, кутаясь в плащ. Осенний ветер пробирался под одежду ледяными пальцами, заставляя ежиться и втягивать голову в плечи. В голове я прокручивала предстоящий разговор, прикидывая, как лучше объяснить Феликсу ситуацию. Мы не были близко знакомы — несколько разговоров в библиотеке, пара одолженных книг, один совместный обед в столовой, когда больше негде было сесть. Он всегда казался мне человеком, который держится на расстоянии. Не грубым, нет — просто… закрытым. Словно за его бледным лицом и спокойными серыми глазами скрывалось что-то, что он не спешил показывать миру. Я надеялась, что он не откажет. Потому что других вариантов у меня не было. Совсем. Мужское общежитие встретило меня тишиной и запахом старых ковровых дорожек и дешевого табака. На первом этаже горели дежурные светильники — тусклые магические шары, встроенные в стены через каждые несколько метров. Дежурного в холле не было — то ли ушел курить, то ли спал где-то в подсобке. Я скользнула внутрь, стараясь ступать как можно тише, чувствуя себя воровкой в собственном доме. Лестница скрипела под ногами — старые деревянные ступени, помнившие поколения студентов. Я поднялась на второй этаж, потом на третий. На четвертом стало темнее — здесь горел только каждый второй светильник, экономя магический ресурс. На пятом этаже, где обитали старшекурсники и, в частности, некроманты, было совсем тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание. Здесь пахло иначе. Не табаком и старыми вещами, а сухими травами — я узнала полынь и лаванду — и старой бумагой. И чем-то ещё, что я не могла определить. Чем-то холодным, отстраненным, заставлявшим кожу на затылке слегка сжиматься. Наверное, это был запах некромантской магии — такой же неуловимый и пугающий, как и сами её адепты. Я шла по коридору, разглядывая одинаковые двери из темного дерева с медными табличками. На каждой была выгравирована фамилия и инициалы жильца. Феликс Стоун жил в самом конце, в комнате 517. Я остановилась перед дверью, перевела дыхание. Сердце колотилось где-то у горла — от быстрой ходьбы, от волнения, от того, что я вообще делаю в мужском общежитии почти в полночь. Ладони вспотели под перчатками. Я одернула плащ, поправила выбившуюся из косы прядь — словно эти маленькие, ничего не значащие жесты могли придать мне уверенности. Потом подняла руку и постучала. Тишина. Я постучала ещё раз, громче. Костяшки пальцев глухо ударили по дереву. — Кого принесло в такой час? — раздалось из-за двери, и голос был недовольным, но скорее усталым, чем злым. Дверь открылась. На пороге стоял Феликс. Высокий — даже выше, чем я помнила, — худой до угловатости, с длинными тёмными волосами, которые сейчас были распущены и падали на плечи, обрамляя бледное, почти фарфоровое лицо. На нём была простая чёрная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывая бледную шею и выступающую ключицу, и домашние штаны. Босой. Он выглядел так, будто его вытащили из кровати, но глаза — тёмно-серые, почти чёрные в полумраке — смотрели ясно и внимательно. Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление — быстрое, как проблеск молнии, — и тут же сменилось чем-то более сложным. Любопытством? Беспокойством? Я не успела понять. — Эйра? — спросил он, и его брови слегка приподнялись. — Ты? Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что за спиной Феликса, в глубине комнаты, я увидела его. Лайам ap’Шайн сидел в потертом кожаном кресле у окна, положив длинные ноги на пуфик, и держал в руках кружку, из которой поднимался пар. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, с закатанными до локтя рукавами, открывающими сильные предплечья, и тёмные брюки. Волосы были взлохмачены сильнее обычного — тёмные пряди падали на лоб, словно он несколько раз провел по ним рукой, — и выглядел он так, будто сидел здесь уже давно, возможно, несколько часов. Кружка стояла на низком столике рядом с креслом, рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, и весь этот уютный, домашний беспорядок говорил о том, что он здесь не случайный гость, брошенный на минуту. Он поднял голову, услышав мой голос, и, когда наши взгляды встретились, его брови поползли вверх, а на губах замерло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. Он не выглядел удивлённым моим появлением — скорее заинтригованным. В его серых глазах, которые в тусклом свете комнаты казались почти серебряными, вспыхнуло любопытство. Он медленно откинулся в кресле, скрещивая руки на груди, и в этом движении было что-то расслабленно-хищное, словно он приготовился наблюдать за развитием событий со стороны. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Между нами стоял Феликс, переводивший взгляд с одного на другого с явным, хотя и сдержанным интересом. В воздухе повисло напряжение — не злое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я чувствовала, как щёки начинают заливать жаром — от неожиданности, от растерянности, от того, что меня застали здесь, в мужском общежитии, почти в полночь, и застал именно Лайам, который, я была уверена, не упустит возможности позлорадствовать. Или сделать какие-то свои, непонятные мне выводы. Я слышала, как стучит моё сердце — так громко, что, казалось, этот стук разносится по тихому коридору. Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь — объяснить, спросить, потребовать, — но слова не шли. Они путались в голове, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь, не успев сложиться в связную фразу. Я пришла к некроманту за помощью, рискуя быть замеченной, а нашла своего главного раздражителя, который чувствовал себя здесь как дома. И теперь стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова, глядя в его насмешливые серебряные глаза. Лайам чуть склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка — та самая, от которой у меня всегда поднималось раздражение, смешанное с чем-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Он, кажется, прекрасно понимал моё замешательство и не спешил его развеивать. Напротив, он наслаждался им — каждой секундой моего молчания, каждым моим неуверенным вздохом. Феликс кашлянул, привлекая внимание, и я наконец перевела взгляд на него, но так и не смогла выдавить из себя ни звука. В коридоре было тихо. Только где-то далеко скрипнула дверь, и ветер за окном шуршал листвой, но все эти звуки доносились словно из другого мира. Мой мир сейчас сузился до этого дверного проёма, до бледного лица Феликса и тени, отбрасываемой лампой из комнаты, до фигуры Лайама, удобно устроившейся в кресле и смотревшей на меня с выражением, которое я не умела читать. Я стояла на пороге, чувствуя себя замерзшей и потерянной, и не могла вспомнить ни одного слова из тех, что так тщательно продумывала по дороге сюда. ---------- Глава 18 Глава 18 Лайам ap’Шайн не любил проигрывать. Сама мысль о поражении была ему отвратительна — она пахла кислым потом неудач, звучала скрежетом несмазанных доспехов и ощущалась на языке как прогорклое масло. Он выигрывал всегда. Турниры, дуэли, споры, внимание женщин, уважение преподавателей — всё это давалось ему с той же легкостью, с какой он дышал. Но этот вечер тянул на полное, безоговорочное, сокрушительное фиаско. Он сидел в низком, продавленном кожаном кресле у окна комнаты Феликса, и остывший чай на дне кружки — темный, горький, с маслянистой пленкой сверху — казался идеальным символом его же потухших надежд. За окном мужского общежития выл промозглый, пронизывающий до костей ветер, сотрясая голые ветви дубов, а в голове Лайама — монотонно, заезженной пластинкой — стучала одна и та же мысль, не давая покоя. Он пришел к лучшему психологу из всех, кого знал, к некроманту, способному разобрать человеческую душу на атомы и собрать обратно, с простым, как удар меча, вопросом: как понять, что ты ей не безразличен? Что за ее колкостями, за ее закатываниями глаз, за этим ледяным «отстань от меня» — не только раздражение? Что где-то глубоко, под слоями брони, есть что-то еще? Феликс, как всегда, был само спокойствие. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, и его бледное, бесстрастное лицо не выражало ни сочувствия, ни насмешки. «Поговори с ней. Прямо. Скажи: „Я хочу быть с тобой“. Без игр, без подколов, без этих твоих фирменных улыбочек». Лайам тогда лишь горько усмехнулся, представив ее реакцию. Легко говорить «поговори», когда она смотрит на тебя так, будто ты — личное оскорбление, насланное темными богами ей в наказание. Когда каждое твое слово она воспринимает как провокацию, а каждый твой шаг — как вторжение. Они уже заканчивали, когда в дверь постучали. Коротко, решительно, без тени сомнения. Лайам не придал бы этому значения — у Феликса иногда бывали гости, странные типы с темными кругами под глазами, с которыми они обсуждали запретные ритуалы, — если бы не голос. Низкий, чуть хрипловатый от быстрого бега, но четкий, как удар хлыста. — Феликс, открой. Я знаю, ты там. Он замер с кружкой на полпути к губам. Эйра. В мужском общежитии. В почти полночь. У двери его друга. Этого не могло быть. Или — это была та самая насмешка судьбы, которой он от нее постоянно ждал. Та самая, что подсовывала ему её лицо в каждой толпе, её голос в каждом разговоре, её имя в каждом списке. Лайам поставил кружку на стол так резко, что чай плеснул через край на резные костяшки шахматных фигур, расставленных на доске. Феликс лишь молча вытер пальцы белоснежным платком, глядя на Лайама с тем специфическим, изучающим любопытством, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Усилием воли он все же заставил себя остаться в кресле, приготовившись к актерской игре. Пусть думает, что он спокоен. Пусть никто не видит, как грохочет сердце. За дверью и правда стояла она. В распахнутом плаще, с растрепанными ветром волосами, которые она даже не пыталась поправить. Щеки горели морозным румянцем, а глаза… глаза горели решимостью человека, который пришел штурмовать неприступную крепость в одиночку. Она смотрела на Феликса. Даже не глянула в сторону Лайама. Будто его не существовало. Будто он — пустое место, призрак, чья-то неудачная шутка. Она смотрела на некроманта и… улыбалась. Тепло. Почти доверительно. Так не улыбаются просто знакомому — так улыбаются тому, от кого ждут чуда. И Лайама полоснуло по нервам. Не ревностью — на ревность у него не было права. Чем-то более острым и унизительным: пониманием, что для нее он — всего лишь раздражающий фактор. А Феликс — человек, который может помочь. С ней это работало всегда: либо помощь, либо польза. Он же, Лайам, был ни тем, ни другим. Просто надоедливым приложением к ее жизни. — А он что здесь делает? — спросила она, и голос ее, обращенный к Феликсу, прозвучал с искренним недоумением. И лишь когда она перевела взгляд на Лайама, в нем вспыхнуло привычное раздражение. Она не спросила, как он. Не поинтересовалась, почему он здесь. Спросила — из-за него ли у нее проблемы. Лайам сжал челюсть так, что заныли зубы. Он хотел ответить чем-то ядовитым — например, что она не единственная, кому нужны советы. Но Феликс смотрел на них с неприкрытым интересом, и Лайам понял: любое резкое слово сделает его ревнивым идиотом. А он не идиот. И не ревнивый. Просто его вывернуло наизнанку от того, как легко она его игнорирует. Эйра объяснила причину. Кошка-нечисть Миры сбежала прямо из клетки. Лайам едва сдержал усмешку. Мира — вечно хихикающая авантюристка, которая смотрит на него так, будто читает неприличную книгу про него и Эйру. Конечно, это была она. — Твоя подруга всегда знала, как сделать жизнь вокруг хуже, — усмехнулся Феликс, но в его голосе не было осуждения, скорее — усталая констатация факта. Эйра кивнула, все так же не глядя на Лайама. Она стояла вполоборота к нему, выстроив между ними невидимую стену из своего невнимания. Говорила только с Феликсом. Строила планы только с ним. Будто Лайам был частью интерьера — тем самым креслом, в котором он только что сидел. И это бесило до зубовного скрежета. Не потому, что ему нужно было ее внимание. А потому, что такое демонстративное «тебя нет» было оскорбительнее любой пощечины. Обычно девушки смотрели на него. Заглядывали в глаза, поправляли волосы, искали его одобрения. Эта же делала вид, что он — прозрачный. Абсолютно. Будто его магическая сила, его внешность, его репутация — все это был просто шум, который она научилась отфильтровывать. Феликс слушал, кивал, а потом сказал фразу, от которой Лайам напрягся всем телом: — Я готов помочь. Но и ты мне кое-что должна будешь. Что? Феликс никогда не торговался. Он был из тех редких существ, которые помогают просто потому, что могут. Услуга за услугу — это было не в его стиле. Что-то пошло не так. Лайам перевел взгляд на Эйру. Она не возражала. Стояла, смотрела на Феликса, и в ее глазах не было страха — только согласие. Она была готова на любые условия, лишь бы найти эту чертову кошку. Даже на то, чтобы быть должной некроманту. Лайама накрыло. Не ревность. Не злость. Что-то первобытное, горячее, нетерпеливое — то, что всегда заставляло его бросаться в драку, когда кто-то трогал его людей. А она… она не была его. Но чувство было именно таким: «не трогай, это мое». Он встал с кресла. Резко, одним движением, так, что ножка с противным скрипом проехала по паркету. Эйра вздрогнула и наконец-то повернулась к нему. В ее глазах мелькнуло настоящее, не наигранное удивление — будто заговорил стул. Или стол. — Лайам? — В ее голосе появилось напряжение, которого не было минуту назад. — Я помогу найти пропажу, — сказал он. Голос прозвучал тверже, чем он планировал — жестко, почти приказным тоном. — Прямо сейчас. — Что? — Она не поняла. Или не поверила своим ушам. — Кошку. Нечисть. Я помогу. Без всяких долгов. Он не смотрел на Феликса. Не искал его одобрения. Он смотрел только на нее — на ее удивленные, распахнутые глаза, на приоткрытые от изумления губы, на то, как она хмурится, пытаясь просчитать его мотивы. — Тебе не нужно ничего ему обещать, — Лайам кивнул в сторону некроманта, не отводя взгляда от Эйры. — Я справлюсь сам. — Лайам, — начал Феликс с ноткой предостережения, но Лайам перебил его, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово лед: — Ты же не против? Он повернулся к другу. Вопрос прозвучал как утверждение. И Феликс, этот старый лис, понял всё без слов. В его темных глазах мелькнуло узнавание — и легкая, едва заметная насмешка. Он поднял руки в жесте капитуляции. — Я не против, — сказал он. — Помогай. Лайам кивнул и шагнул к Эйре. Он отодвинул Феликса с дороги — не грубо, но так, чтобы не осталось сомнений: теперь это его территория. Его битва. — Идем. Он схватил ее за руку выше запястья. Пальцы сомкнулись на ее ледяной коже, и по его телу пробежала электрическая волна — от кончиков пальцев до самого позвоночника. Она вздрогнула. Он сжал руку крепче, чтобы она не вырвалась. Не даст. Не отпустит. — Лайам! — Она попыталась остановиться, уперлась ногами в пол, но он уже тащил ее к двери. — Что ты делаешь⁈ — Помогаю. — Я не просила тебя о помощи! — А я и не ждал просьбы. Он выволок ее в коридор, почти на руках. Она шла следом — не добровольно, но и не вырываясь, и это было важно. Ее рука в его руке. Ее дыхание за спиной. Ее запах — ветер, мороз и что-то горькое, вроде полыни. — Отпусти, — сказала она, когда они дошли до лестничной клетки, освещенной тусклой дежурной лампой. — Нет, — твердо ответил он. — Лайам! — она чуть повысила голос, но не сильно, чтобы никого не будить. — Что? — он все еще не обернулся. Не мог, хотя до безумия хотелось снова на нее взглянуть. — Ты ведешь себя как полный идиот! Он наконец обернулся. Она стояла в двух шагах, раскрасневшаяся, злая, с глазами, в которых горело пламя. Красивая. Злая. Живая. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное и опасное. — Я всегда себя так веду, — ответил он негромко, почти ласково. — Ты только начала замечать? Она дернула руку. Он не отпустил. Тогда она замахнулась свободной — и он перехватил и ее. Теперь он держал обе ее руки, притянув ее ближе, чем следовало. — Не надо, — сказал он, и в голосе его вдруг исчезла насмешка, осталась только правда. — Я правда хочу помочь. Без условий. Без долгов. Просто так. Она замерла. Смотрела на него в упор, пытаясь разглядеть ложь. В свете лампы ее глаза казались черными, бездонными, и в них было столько всего — недоверие, злость, растерянность. И еще что-то. Что-то, отчего у Лайама пересохло в горле. — Зачем? — спросила она тихо. — Потому что ты не должна быть никому обязанной, — сказал он. — Особенно из-за чужой кошки. Она молчала долго. Так долго, что Лайам начал считать удары собственного сердца — слишком частые, слишком громкие. — Отпусти руки, — сказала она наконец. Он отпустил. Сразу. Без споров. Она потерла запястья, разглядывая красные следы от его пальцев. — Ты сильный, — сказала она. Это не было комплиментом. — Знаю. — Это не комплимент. — Я и не принял. Она выдохнула. Провела рукой по волосам, и это движение — усталое, почти беспомощное — ударило его под дых сильнее любого заклинания. — Ты правда можешь помочь? — спросила она. — Могу. — Как? — Я боевой маг. — Он сунул руки в карманы, чтобы не тянуться к ней снова. — Я умею искать. Не только демонов. У меня есть амулеты, заклинания. Если твоя кошка в Академии — я ее найду. — Не моя. Мирина. — Какая разница, — сказал он. — Идем? Она кивнула. И Лайам пошел вниз по лестнице, чувствуя ее шаги за спиной. Внутри пульсировало одно-единственное чувство — горячее, нетерпеливое, обещающее. «Я рядом», — сказал он ей без слов. И это была чистая правда. Он будет рядом. Сколько бы она ни пыталась его оттолкнуть. Он докажет ей, что он — не пустое место. Не приложение. Не раздражающий фактор. Он — тот, кто всегда придет. ---------- Глава 19 Глава 19 Коридор мужского общежития Академии Высших Искусств никогда не был местом, предназначенным для прогулок. Особенно после отбоя. Особенно для девушки. Здесь сам воздух, казалось, был пропитан вековой пылью, застарелым табаком и тем особым сортом тишины, который давит на барабанные перепонки, заставляя сердце биться быстрее от каждого случайного скрипа. Я ступала по щербатому каменному полу, и каждый мой шаг звучал как оглушительный набат, разносясь под мрачными арочными сводами. Мне казалось, что даже стены здесь обладают глазами и ушами, и сейчас они с осуждением взирают на позднюю визитершу, рискнувшую сунуться в царство холостяцкого хаоса. Но отступать было некуда. Сбежавшая нечисть третьего уровня — это не та проблема, которую можно отложить до утра. Это даже не проблема, это катастрофа с клыками и скверным характером, и единственный человек, способный справиться с ней без лишнего шума, жил именно здесь. Феликс, лучший некромант курса, мрачный гений с вечно уставшими глазами. По крайней мере, я так думала, пока на мое запястье не опустилась горячая, словно раскаленная сталь, ладонь. Это не было прикосновением. Это был захват. Мгновенный, неумолимый, лишающий воли. Я даже не успела понять, откуда он взялся — высокая тень отделилась от стены, слившись с полумраком настолько органично, будто была его порождением. Лайам. — Ты что?.. Договорить я не успела. Он дернул меня за собой, и мое тело, подчиняясь грубой физической силе, потеряло равновесие. Каблуки сапог проскрежетали по камню, оставляя, наверное, белые царапины на древнем полу, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Его пальцы, длинные, с выступающими костяшками, сомкнулись на моей руке, как стальной браслет. Не больно — нет. Он умел рассчитывать силу. Это было хуже, чем боль. Это была демонстрация власти. Крепко. Так крепко, что я физически чувствовала каждый удар его пульса, передающийся через горячую кожу к моему замершему запястью. Попробуй вырваться. Это было не приглашение, а насмешка. Единственными свидетелями моего позора были редкие магические светильники, разбросанные по стенам. Они не горели, а умирали, испуская тусклое, синюшное сияние, похожее на болотные огни. В их бледном свете его спина, обтянутая тонкой белой рубашкой, казалась монолитной скалой. Я видела, как под влажной от испарины тканью перекатываются мышцы — напряженные, словно канаты, узлы лопаток двигались, как поршни, при каждом его широком, уверенном шаге. Он не оборачивался. Ему это было не нужно. Он тащил меня за собой, как охотник тащит пойманную добычу в свое логово, и от этого осознания внутри меня начал подниматься липкий, обжигающий стыд, смешанный с яростью. — Отпусти! — прошипела я, упираясь каблуками в пол так сильно, что, казалось, еще немного — и камень треснет. Я попыталась затормозить свободной рукой, хватаясь за выступы в кладке, но пальцы лишь скользили по холодной, замшелой поверхности. — Лайам! Ты с ума сошел⁈ Что ты творишь⁈ Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. В нем звенело что-то такое, от чего воздух становился вязким, как кисель. Я слышала только его дыхание — не сбитое, а какое-то механически-ровное, и завывание ветра где-то внизу, в запутанных лабиринтах подвалов. В этом коридоре мы были совершенно одни. Пленница и конвоир. — Лайам! — вложив в голос всю силу отчаяния, я рванула руку на себя с такой амплитудой, что в плече что-то угрожающе хрустнуло. Он наконец остановился. Резко, как вкопанный. Тишина упала на нас, словно могильная плита. Я тяжело дышала, растирая освобожденное запястье. Кожа под его пальцами горела, будто ошпаренная кипятком, и, я уверена, наутро там расцветут багровые следы. От возмущения у меня даже слезы выступили на глазах, но я скорее бы умерла, чем позволила им пролиться при нем. — Ты совсем берега попутал? — выдохнула я, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Я пришла к Феликсу! По делу! Мне нужна его помощь, жизненно необходима, а не твои… твои пещерные замашки! Я запнулась. Как назвать то, что он делал? Ревность? Забота? Спортивный интерес? Это не было помощью. Это было тем, что пугало меня в людях больше всего — присвоением чужой воли. Словно он увидел, что какая-то женщина посмела обратиться за поддержкой к другому мужчине, и какой-то древний, доисторический предохранитель внутри его черепной коробки перегорел, сорвал резьбу и заставил действовать не разумом, а инстинктами. Как будто я была вещью, на которую он уже мысленно повесил ярлык «МОЕ», и любое посягательство извне должно было караться немедленно и показательно. Лайам развернулся. О, лучше бы он этого не делал. В тусклом магическом свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и холодным. Но глаза разрушали эту иллюзию. Они были цвета грозового неба, когда тучи сталкиваются друг с другом прямо перед ударом молнии. Почти черные, бушующие, переливающиеся оттенками серого и серебра. В этом взгляде клокотало столько необузданной энергии, что я невольно вжала голову в плечи. Там смешалось все: ярость на меня за то, что я посмела ослушаться негласных правил приличия, злость на Феликса за то, что тот вообще согласился, и глубокая, запрятанная глубоко под этими эмоциями, обида. Да, именно обида, как у ребенка, у которого отняли любимую игрушку. — Ты пришла к Феликсу, — процедил он сквозь зубы. Голос его был похож на скрежет металла. Каждое слово он чеканил отдельно, словно вколачивал гвозди. — Среди ночи. В мужское общежитие. Одна. В таком виде… Ты вообще отдаешь себе отчет, как это выглядит со стороны, Эйвери? Что о тебе подумают? Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила, но стена предательски уперлась в лопатки. Путь к бегству был отрезан. Он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, и воздух вокруг него буквально трещал от статического напряжения. Запах мяты и терпкого мужского одеколона ударил в нос, перебивая затхлость коридора, и от этой свежести почему-то стало еще страшнее. — А тебе какое дело? — вздернув подбородок, выкрикнула я ему в лицо. Страх всегда лучше прятать за агрессией. — Ты мне кто? Брат? Отец? Декан, в конце концов? С каких это пор Лайам Вэллс решает, к кому мне ходить, по каким коридорам бродить и с кем разговаривать⁈ Ты никто мне. Никто! Я попала в цель. Снайперски точно, в самое сердце. Он дернулся всем телом. Это было почти незаметное движение, но я ощутила его кожей. Словно волна тока прошла от его груди к моей. На скулах заходили желваки, челюсть сжалась с такой силой, что я услышала, как скрипнули его зубы. Уголки красиво очерченных губ опустились вниз, а взгляд стал острым, как бритва. На мгновение мне показалось, что сейчас последует взрыв. Ожидаемая реакция — удар кулаком в стену рядом с моей головой, грубое слово, грязное оскорбление, которыми обычно сыплют отвергнутые кавалеры. Я уже зажмурилась, внутренне сжавшись в ожидании грома. Но грома не последовало. Тишина затянулась, стала вязкой, тревожной. А потом Лайам выдохнул. Это был не просто выдох. Это был долгий, протяжный, мучительный стон, словно он выпускал из легких не воздух, а всю свою ярость, всю темную энергию, что клокотала в нем минуту назад. Его плечи, напряженные до каменной твердости, дрогнули и медленно, почти незаметно, опустились вниз. Голова качнулась, подбородок уткнулся в грудь на секунду, и когда он снова поднял на меня глаза, я едва не ахнула. Шторм исчез. В этих серых, глубоких, как предрассветное небо, омутах больше не было молний. Там плескалась совершенно невозможная, парадоксальная теплота. Она была такой неожиданной после всего, что случилось, что мне показалось, будто я оступилась и лечу в пропасть. Как будто кто-то щелкнул невидимым тумблером, и вместо разъяренного хищника, готового разорвать меня за дерзость, передо мной стоял кто-то другой. Кто-то уставший. Кто-то, кто смотрел на меня, как на чудо, свалившееся с небес. Не как на проблему, которую нужно решить, а как на подарок, который он боится спугнуть неосторожным словом. — Ну, ты же сказала, что тебе нужна помощь, — произнес он, и голос его изменился до неузнаваемости. Он стал ниже, обволакивающим, с той самой легкой, ленивой хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику всегда бежали предательские мурашки. В нем больше не было металла. Был бархат. — А я, по счастливой случайности, как раз свободен. И более чем готов помочь. Безвозмездно. Даром. От чистого сердца. В уголках его губ заиграла та самая знаменитая улыбка Лайама. Улыбка, обладающая собственной магией. Легкая, чуть асимметричная, с намеком на самодовольство, но при этом такая чертовски обаятельная, что ноги у меня мгновенно стали ватными. Я ненавидела эту улыбку. Я обожала эту улыбку. Я отчаянно убеждала себя, что у меня иммунитет к его чарам, и столь же отчаянно в этой лжи тонула каждую секунду. Он стоял, прислонившись плечом к каменной кладке, скрестив руки на широкой груди, и в его глазах плясали озорные черти, словно не было только что этой безобразной сцены с хватанием за руки и грубостью. — Вообще-то, — я попыталась взять себя в руки, одергивая край блузки, сбившийся во время борьбы, — я просила помощи у Феликса. У него реальный опыт работы с нечистью. Он некромант, он знает повадки этих тварей, у него есть специальное оборудование, артефакты слежения. Он согласился помочь. И все уже было решено, пока ты не влез и все не испортил! Мой голос звучал высоко и сбивчиво. Я ненавидела себя за это. Я пришла сюда как деловая, собранная адептка, у которой чрезвычайная ситуация, а превратилась в какую-то истеричную институтку. И виной тому был он. — Феликс занят, — ответил Лайам с той потрясающей невозмутимостью, с какой обычно говорят о восходе солнца. Это было не предположение. Это был вердикт. Оглашенный тоном, не терпящим апелляции. — Чем же это⁈ — я уперла руки в бока, чувствуя, как от возмущения начинают гореть кончики ушей. — Он стоял в дверях и разговаривал со мной! У нас был диалог! Он ничем таким не был занят! — Мной. — Лайам элегантно пожал плечами, и это движение было исполнено такого наглого, непробиваемого нарциссизма, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Он занят тем, что осознал: в моем присутствии его помощь тебе не понадобится. Это очевидно. — Ты просто… ты невозможный! — выпалила я, чувствуя, как гнев затапливает сознание. — Ты вломился в наш разговор, как медведь в посудную лавку! Ты вытащил меня за руку, как нашкодившего котенка, на глазах у его соседей! Это было унизительно! Ты выставил меня посмешищем, а теперь стоишь тут со своей улыбочкой и говоришь, что я должна принять помощь от тебя, потому что ты решил, что Феликс занят твоей несуществующей важностью⁈ — Да, — ответил он просто. Ни тени сомнения. Ни капли раскаяния. Улыбка стала шире, теплее, и в ямочке на правой щеке, кажется, поселилось само солнце. — А что здесь такого? Я отличная замена. Я бы даже сказал, улучшенная версия. Феликс, несомненно, талантливый парень. Но он некромант. Весь его багаж — это запах мертвечины, сырой земли и старых книг. Его комната завалена костями и пыльными фолиантами. Ты бы там просто задохнулась. Он сделал шаг ко мне. Маленький, аккуратный, но такой уверенный, что я снова подалась назад, вжимаясь лопатками в ледяной камень. Он был уже непозволительно близко. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, видела, как бьется жилка на его шее. Его запах окутал меня плотным коконом. — А от меня, — произнес он почти шепотом, наклоняя голову так, чтобы заглянуть мне прямо в глаза, — пахнет победой. Свежим ветром. И немного… мятой. Согласись, гораздо приятнее, чем могильная пыль. Я фыркнула. Это был единственный доступный мне способ защиты, броня из брони. Громко, демонстративно, с таким пренебрежением, на которое я только была способна. Лишь бы он не заметил, как предательски расширились мои зрачки. Лишь бы он не услышал, как гулко бухает сердце где-то под горлом. Лишь бы он не понял, что на самом деле происходило внутри меня в этот момент. А внутри меня дрожали стены той самой крепости под названием «Равнодушие», которую я так тщательно строила последние два года после нашего первого знакомства. — Допустим, — я скрестила руки на груди, выставляя между нами хоть какой-то барьер, — и что же ты хочешь взамен, а? Я ни за что не поверю в твой альтруизм. Ты не из тех, кто делает что-то «даром» и «от чистого сердца». Ты всегда просчитываешь ходы на десять шагов вперед. Это просто еще одна партия в твоей бесконечной игре. Он задумался. Вернее, сделал вид, что задумался. Приложил указательный палец к губам, вскинул брови, изображая напряженный мыслительный процесс. Потом улыбнулся медленно, тягуче, словно распробовал на языке какую-то приятную тайну. — Ну, если ты так настаиваешь на оплате… Я, конечно, мог бы попросить что-то поистине грандиозное. Сопоставимое масштабу трагедии, от которой тебя спасу. Например, чтобы ты сдала за меня экзамен по артефакторике. Или целительству. Или, что будет идеально, и то, и другое сразу. Чтобы я просто пришел, сел, а в зачетке уже высший балл. Представляешь эту картину? — Сразу же говорю: сдавать за тебя экзамены я не буду! — выпалила я, чувствуя, как уши запылали уже не от возмущения, а от абсурдности его предложения. — Даже не мечтай! Я скорее пойду в подземелье одна, с голыми руками, против этой нечисти! — Какая воинственная, — он покачал головой с притворной печалью. — А я уже размечтался. Представил себе спокойное, беззаботное лето. Ладно. Так и быть, я сжалюсь над твоей гордостью. Цена будет скромной. Даже не цена, а так… символическая плата. Он выдержал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. В его глазах плясали блики от магического светильника, и в них больше не было ни злости, ни обиды. Только чистая, незамутненная надежда и какое-то трогательное, мальчишеское ожидание. — Одна прогулка по городу, Эйвери, — сказал он мягко, и его голос обволакивал, укутывал, убеждал. — Вдвоем. Только ты и я. Никакой нечисти, никаких академий. Просто прогулка. И одно дополнительное занятие вне этих стен. Там, где нас никто не знает и не будет дергать дурацкими заданиями. Всего лишь это. Я замерла. Воздух между нами, казалось, загустел, превратившись в янтарную смолу. Каждое его слово падало в эту смолу и увязало в ней, отдаваясь долгим вибрирующим эхом в моей душе. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, а он стоял в двух шагах, непринужденный, уверенный, и смотрел на меня сверху вниз. Смотрел так, как не смотрел никто и никогда. В его взгляде была готовность ждать. Готовность отступить, если я сейчас пошлю его. Но вместе с тем — спокойная, непоколебимая вера в то, что я соглашусь. Он заложил бомбу замедленного действия под мои оборонительные сооружения и теперь просто стоял, ожидая, пока рухнут стены. И что самое ужасное, где-то глубоко внутри, под слоями страха, гордости и упрямства, я уже знала: он дождался. ---------- Глава 20 Глава 20 Я не собиралась принимать его помощь. Ни за что. Никогда. Даже если бы он оказался последним человеком в этой Академии, а все остальные маги, студенты, преподаватели и сторожа взяли бы и испарились, словно утренний туман над Восточным озером. Даже если бы каменные полы под моими ногами разверзлись, являя бездонную пропасть, а единственной опорой во всей вселенной осталась бы его протянутая рука — сильная, с длинными пальцами и побелевшими костяшками от вечных тренировок с мечом. Нет. Спасибо. Обойдусь. Как-нибудь сама. Упаду в пропасть, расшибусь, но не приму. Я повторяла это про себя, как мантру. Как заклинание высшего порядка, способное защитить меня от его чар. Не от его магии, нет — его магия была разрушительной, грубой, смертоносной. Огненные вихри, способные плавить камень. Силовые волны, от которых трескались стены полигонов. Воздушные лезвия, рвущие плоть тренировочных манекенов так легко, словно те были сделаны из бумаги. Все то, чем боевые маги крошат противников на турнирах и в реальном бою, за что их боятся и уважают. Но это не пугало меня. Совсем. Страшным — по-настоящему страшным, до дрожи в коленях, до противного холодка в солнечном сплетении — было другое. То, как он смотрел на меня. Не так, как смотрели другие парни в Академии — с наглым интересом или показным равнодушием. Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Словно читал каждую мысль, каждое сомнение, каждую мою глупую надежду. Словно ему было по-настоящему интересно то, что скрывается за моей броней из язвительности и холодности. И его улыбка. Эта проклятая, невозможная улыбка — не нахальная, не самодовольная, а мягкая, понимающая, какая-то очень личная, будто мы с ним знали друг друга тысячу лет и делили на двоих какой-то огромный, важный секрет. И его голос — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, словно он только что проснулся или, наоборот, еще не ложился. Этот голос проникал под кожу, как теплое вино, растекался по венам и заставлял мое сердце биться быстрее — не от страха, а от чего-то совершенно другого. Вот это было по-настоящему опасно. Это могло разрушить меня куда вернее любого огненного вихря. — Нет, — сказала я твердо, стоя в темном коридоре мужского общежития, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывала. — Я сама справлюсь. Он стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахло мятой и озоном, как после грозы. Позади него, в глубине коридора, горел одинокий магический фонарь, и его свет золотил темные волосы Лайама, делая их похожими на расплавленную бронзу. Я ожидала, что он начнет спорить. Что нахмурится, скрестит руки на груди и скажет что-нибудь вроде «Не глупи» или «Ты же понимаешь, что одна не справишься». Так сделал бы любой другой парень. Так сделал бы Феликс, видно еще один его друг — он всегда, когда мы пересекались, спорил со мной до хрипоты, доказывая, что я слишком упряма и что мое упрямство до добра не доведет. Но Лайам не был любым другим парнем. В том-то и заключалась проблема. Он улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, не с той снисходительной усмешкой, с какой обычно смотрели на меня боевики, когда я пыталась делать вид, что не нуждаюсь в их помощи. Он улыбнулся мягко, понимающе, почти нежно — так, словно моя резкость вовсе не обидела его. Словно он понимал причину этой резкости. И от этой улыбки, от этой чертовой нежности, у меня внутри что-то дрогнуло, и мне захотелось одновременно ударить его кулаком в плечо и… Нет. Только ударить. Определенно только ударить. — Как знаешь, — ответил он, и его голос прозвучал до отвращения спокойно. Он отступил на шаг назад, уступая мне дорогу. — Но если вдруг передумаешь — я буду неподалеку. — Не передумаю, — отрезала я. Голос прозвучал резко, словно удар хлыста. Я развернулась на каблуках своих сапог — резко, слишком резко для того, чтобы движение выглядело уверенным, — и зашагала прочь по темному коридору. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен и высокого потолка, множились эхом, разбегались по пустым переходам. Я шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через выбоины в каменном полу, и спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь — горячий, пристальный, внимательный. И я знала, знала совершенно точно, что он стоит и смотрит мне вслед, не двигаясь с места. Я не обернулась. Не доставила ему такого удовольствия. Не показала, что мое сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбилось вовсе не от быстрой ходьбы. Прошло три часа. А может быть, четыре. Я потеряла счет времени где-то между библиотечным чердаком и оранжереей, когда стрелки моих карманных часов замерли — то ли от пыли, то ли от какого-то остаточного заклинания, витавшего в воздухе. Время остановилось, застыло, как желе, а вместе с ним застыла и моя надежда найти эту проклятую тварь. Ночь опустилась на Академию тяжелым, непроницаемым покрывалом. Она прокралась через бойницы, просочилась сквозь щели в старых оконных рамах, залила коридоры плотной, вязкой чернотой, которую не могли разогнать даже магические фонари. Даже звезды — вечные, верные звезды, которые обычно мерцали сквозь облака над Академией, — исчезли, спрятались за плотной пеленой туч, словно боялись смотреть на землю. Я облазила каждый уголок, который могла вспомнить за три года учебы. Каждую щель, каждую нишу, каждое потайное место. Чердак над библиотекой, где пахло вековой пылью, сухими травами и мышами — этот сладковатый, тошнотворный запах, от которого першило в горле. Я перерыла груды старых книг и свитков, опрокинула стопку деревянных ящиков, заглянула в дымоход камина, который не разжигали, наверное, со времен основания Академии. Подвал под лабораторным корпусом — сырой, холодный, пропахший плесенью и химическими реагентами, где со стен свисали седые клочья паутины, а под ногами хрустели какие-то древние кости — то ли мышиные, то ли птичьи, то ли, прости Мерлин, человеческие. Там было так темно, что мой световой шар дрожал и гас каждые пять минут, и мне приходилось тратить силы на его поддержание. Оранжерею — огромную, стеклянную, где даже глубокой ночью было влажно, душно и неестественно тепло. Там пахло сырой землей, цветущими магнолиями и чем-то острым, пряным, от чего кружилась голова. Капли конденсата стекали по стеклянным стенам, словно слезы, а тени от гигантских пальм и разлапистых папоротников напоминали когтистые лапы, которые тянулись ко мне, стоило на секунду зазеваться. Один особенно злобный куст — кажется, гибрид шиповника и какого-то магического растения — атаковал меня, когда я заглянула под скамейку с удобрениями, и оставил на память две глубокие царапины на ладонях. Старый склад с метлами и чистящими зельями — узкую, заставленную комнату, где пахло уксусом, воском и застарелой магией. Я переворошила там все: опрокинула ведро с тряпками, заглянула за бочки с мыльным раствором, отодвинула тяжелый стеллаж, рискуя надорвать спину. Подсобку в столовой — темную, душную каморку, где пахло кислой капустой, прогорклым маслом и еще какой-то гадостью, которую я не смогла идентифицировать. Там было так тесно, что я дважды ударилась головой о низкую притолоку, и теперь на лбу набухала шишка. Ничего. Нигде. Ни следа. Ни единой рыжей шерстинки. Кошка-нечисть — это мелкое, вертлявое, абсолютно невыносимое создание с серебряными рунами на ошейнике и наглыми желтыми глазами — будто растворилась в воздухе. Испарилась. Провалилась сквозь землю. Словно ее никогда не существовало, словно я гонялась за призраком, за плодом моего воображения. Я стояла у черного входа в кухню, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и пыталась отдышаться. Грудь вздымалась и опускалась часто, судорожно, как у загнанного зверя. Волосы выбились из косы, которую я заплела еще днем, и теперь прилипали к влажным вискам, лезли в глаза, в рот, мешали видеть. Мой дорожный плащ — любимый плащ, который всегда сидел на мне идеально — был весь в пыли, паутине и каких-то подозрительных бурых пятнах. На левом плече красовалась длинная прореха — память о встрече с гвоздем на складе. На ладонях горели две свежие царапины — результат близкого знакомства с тем самым злобным кустом. Я поднесла их к лицу и в слабом свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, увидела, что царапины воспалились и покраснели. Нужно будет обработать, подумала я вяло. И наверное, наложить легкое заживляющее заклинание. Наверное. Когда-нибудь. Когда у меня будут силы. Ноги гудели от усталости. Ныли колени, болели ступни — я набегала по лестницам и переходам, наверное, несколько лиг. В голове, пульсируя в такт сердцу, билась одна-единственная мысль, горькая, беспощадная, невыносимая: я не справлюсь. Одна — не справлюсь. Я никогда не найду эту проклятую кошку. Как бы страшно не было это признавать. Мне и правда нужна была помощь. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Холодный камень стены приятно остужал разгоряченную спину — даже через плащ и рубашку я чувствовала его ледяное прикосновение. Я стояла так несколько секунд, а может быть, минут, позволяя усталости и отчаянию накрыть меня с головой. Позволяя себе признать то, что я отказывалась признавать последние четыре часа. Я не могу сделать это в одиночку. Не могу. У меня не хватит ни сил, ни времени, ни магии. Мне нужен кто-то, кто знает Академию не хуже меня. Кто умеет искать — быстро, умело, методично. Кто не станет задавать лишних вопросов. Кто согласится помочь без условий и без… — Ты следил за мной все это время? Я открыла глаза и резко повернула голову. Движение вышло дерганым, почти судорожным — как будто я защищалась от удара. В пяти шагах от меня, прислонившись к стене с той же ленивой, расслабленной грацией, что и я, стоял Лайам ap’Шайн. Он явно перенял мою позу — или я его, теперь уже не разобрать. Руки скрещены на груди, подчеркивая ширину плеч. Ноги вытянуты, скрещены в лодыжках. Голова чуть склонена к плечу, отчего темная прядь волос падала на лоб, почти закрывая правый глаз. В тусклом, дрожащем свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, его лицо казалось вырезанным из мрамора — точеное, четкое, холодное, безупречное. Острые скулы, твердая линия подбородка, прямой нос — слишком правильные, слишком красивые черты. Но в глазах, серых, как грозовое небо перед бурей, плясали теплые золотистые искорки. — Нет, — ответил он спокойно, и в его голосе не было ни капли насмешки, ни капли злорадства. Ничего из того, что я ожидала услышать. — Я не следил за тобой. Я просто наблюдал. — Это одно и то же! — Я оттолкнулась от стены и выпрямилась, чувствуя, как волна возмущения придает моему измученному телу новые силы. Кровь прилила к щекам, сердце забилось быстрее. — Ты ходил за мной по всей Академии и смотрел, как я обшариваю каждый угол, каждую подсобку, каждую щель⁈ И ты не подошел, не помог, просто стоял и… наблюдал? Я почти кричала. Мой голос разносился по пустому коридору, отражался от стен, возвращался ко мне эхом. В окне за спиной Лайама что-то дрогнуло — кажется, потревоженная летучая мышь. — Ты сказала, что справишься сама, — напомнил он, и улыбка — та самая, мягкая, понимающая — тронула уголки его губ. — Я решил, что не стоит мешать. Ты же у нас девушка гордая, помощь не принимаешь, чужие руки отталкиваешь. Зачем мне было нарываться на очередную колкость? Я открыла рот, чтобы возразить — резко, язвительно, как я всегда возражала ему последние три года, — и закрыла. Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье. Он был абсолютно, до тошноты прав. Я сама его оттолкнула. Я сама сказала, что справлюсь — три с половиной часа назад, в коридоре его общежития. Я сама отрезала: «не передумаю». Я сама отказалась от его помощи, не задумываясь, действуя на автомате, повинуясь инстинкту, который требовал держаться от Лайама ap’Шайна как можно дальше. И он, вместо того чтобы навязаться, вместо того чтобы снова — как уже было однажды — хватать меня за руку и тащить куда-то, просто… ждал. Был рядом. Но не вмешивался. Наблюдал, как я выбиваюсь из сил, и ничего не делал. И от этого почему-то становилось не легче, а тяжелее. Потому что я понимала: он ждал не для того, чтобы позлорадствовать. Он ждал, потому что знал — я сама приду. Когда пойму, что не справляюсь. Когда гордость уступит место отчаянию. И я пришла к этому моменту. Стояла сейчас у грязной стены кухни, измученная, искусанная кустом, и готова была просить о помощи. — Ты невозможен, — выдохнула я, прижимая пальцы к переносице. Там, между бровей, зарождалась тупая, ноющая головная боль. — Мне это говорили, — отозвался он с той же легкой, почти ленивой интонацией. — Но обычно совсем в другом контексте. И совсем другим тоном. Я метнула в него убийственный взгляд — острый, как бритва, способный, кажется, разрезать камень. Но он только улыбнулся шире, и в его серых глазах заплясали дьявольские огоньки. Потом он отлепился от стены — одним плавным, текучим движением, каким двигаются только очень хорошо тренированные боевые маги, — сделал пару шагов и остановился напротив меня. Ближе, чем следовало. Гораздо ближе. Я чувствовала запах мяты и озона, исходивший от него — свежий, прохладный, с легкой горчинкой. Запах, который я знала слишком хорошо. Запах, который преследовал меня три года — в аудиториях, в коридорах, в столовой, даже в библиотеке, куда он, казалось, никогда не заходил до нашего третьего курса. И этот запах, который раньше вызывал во мне только раздражение и желание уйти, сейчас вдруг показался… успокаивающим. Родным. Тем, что говорит: ты больше не одна. — Так что, — сказал он, наклоняясь ко мне. Его голос понизился до того самого интимного шепота, от которого у меня всегда — всегда! — мурашки бежали по спине, а дыхание перехватывало, — тебе все еще нужна помощь? Или ты еще пару часов побегаешь, чтобы окончательно убедиться в том, что я тебе нужен? Вот так. Не «нужна моя помощь?». А «я тебе нужен». Он умел формулировать фразы так, что каждое слово било в цель. Я молчала, глядя на него снизу вверх. Он стоял слишком близко — нас разделяли какие-то жалкие полшага, не больше. Я видела каждую ресницу, обрамлявшую его серые глаза, видела крошечный шрам над левой бровью — память о тренировке на втором курсе, — видела, как подрагивает жилка на его шее. Он был выше меня на целую голову, и мне приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Внутри меня боролись гордость и отчаяние, и эта битва была страшнее любого магического поединка. Гордость — моя старая, верная подруга, которая никогда не подводила меня, — кричала во весь голос. Она вопила, что я не должна соглашаться, что это ловушка, что он будет должен мне эту помощь, что он потом непременно использует ее против меня. Что я обещала себе — дала слово — никогда не зависеть от Лайама ap’Шайна ни в чем. Но отчаяние — тихое, измученное, смертельно уставшее — звучало громче. Оно шептало мне на ухо о декане Шантере, который завтра утром обнаружит пропажу фамильяра. О Мире, которая вернется и попадет под раздачу. О кошке-нечисти, которая сейчас, возможно, грызет чью-нибудь дипломную работу в подвале лабораторного корпуса. О том, что если я не найду эту тварь до рассвета, последствия будут катастрофическими. И о том, что Лайам, при всех его недостатках, никогда — ни разу за три года — не давал мне повода сомневаться в нем, когда дело касалось серьезных вещей. — Ладно, — сказала я наконец, и собственный голос показался мне чужим — глухим, усталым, лишенным привычной брони. — Но у меня есть условия. — Я весь во внимании, — отозвался Лайам, и в его глазах мелькнуло острое, искреннее любопытство. Он выпрямился, но не отступил — так и стоял в полушаге, глядя на меня сверху вниз. — Какие условия, милая целительница? — Первое, — я подняла указательный палец, чувствуя, как горят щеки от смущения и злости одновременно. — Прогулка, или как ты там это назвал — будет только одна. Одна. Не две, не три, не бесконечная серия встреч. Одна, и после него ты отстаешь от меня навсегда. Ты понял меня, ap’Шайн? — Понял, — сказал он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глазах что-то вспыхнуло и погасло. — Одно свидание. Он согласился слишком быстро. Подозрительно быстро. Я ожидала спора, торга, попытки выбить хотя бы три встречи. Но он просто согласился. Просто кивнул так, словно для него это было само собой разумеющимся. — И второе, — я подняла второй палец, и мой голос дрогнул, но я не позволила себе остановиться. — Ты никому об этом не расскажешь. Ни одной живой душе. Ни Феликсу, с которым вы делите все секреты, как две старые девы. Ни Мире, которая сразу же начнет выспрашивать. Ни своим друзьям-боевикам. Ни ректору Адамару, если вдруг столкнешься с ним в коридоре. Ни даже собственной тени, ap’Шайн. Никто не узнает о том, что я пошла с тобой на… Это останется между нами, и когда все закончится, мы сделаем вид, что ничего не было. Понял? Он смотрел на меня долго, очень долго. Его серые глаза изучали мое лицо с такой интенсивностью, что мне захотелось отвернуться. Но я не отвернулась. Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. Что-то теплое. Что-то почти нежное. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание и замерло все внутри. Он выпрямился во весь рост — высокий, широкоплечий, похожий в этот момент не на самоуверенного боевого мага, а на рыцаря из старых легенд, — и на мгновение мне показалось, что он сейчас отшутится. Скажет что-нибудь вроде «как скажешь, генерал» или «ты всегда такая милая, когда устаешь». Сведет все к шутке, как делал всегда. Но он не сказал. Вместо этого он поднес правую руку к груди — туда, где под рубашкой, под белой тканью билось его сердце, — и прижал ладонь прямо к этому месту. Жест был простым, но каким-то до боли торжественным. И когда он заговорил, его голос прозвучал серьезно, глубоко, без тени привычной насмешки: — Клянусь. Своей магией, своим именем и всем, что мне дорого. Никто не узнает. Я моргнула. Растерянно. Глупо. Ожидала чего угодно — шутки, легкомысленного обещания, очередной колкости. Но только не этого. Не этой торжественности. Не этого тихого, сдержанного «клянусь», которое прозвучало как самая серьезная магическая присяга. Он не просто давал слово — он связывал себя клятвой, и я, как будущий целитель прекрасно понимала, что означает клятва, произнесенная боевым магом такого уровня. — Что, прямо вот так? — Я недоверчиво прищурилась, все еще не в силах поверить в то, что он согласился. — Без споров? Без торга? Без попытки выбить из меня еще пару свиданий под каким-нибудь дурацким предлогом? — Ты сказала — одно, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная, почти непривычная серьезность. — Я согласен на одно Мне хватит. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, запутались, отказывались выходить наружу. Это был не тот Лайам ap’Шайн, которого я знала три года — наглый, самоуверенный, вечно подкалывающий меня при каждой встрече. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел ждать — терпеливо, безмолвно, не жалуясь. Кто-то, кто принимал мои условия сразу и безоговорочно, не пытаясь их оспорить или переиначить. Кто-то, кто смотрел на меня так, будто одного обещания совместной прогулки по городу было достаточно, чтобы он был счастлив. Искренне, по-настоящему счастлив. И от этого взгляда мне стало страшно. Потому что он делал Лайама не врагом, от которого нужно защищаться, а кем-то совсем другим. Кем-то, кому я, возможно — только возможно, — хотела бы доверять. Ладно. Пусть так. Я тоже умею держать слово. Я дала согласие — пусть и вынужденно, — а я никогда не нарушаю своих обещаний. — Тогда идем, — сказала я, резко отворачиваясь, чтобы скрыть от него дурацкий румянец, который заливал мои щеки, шею, даже кончики ушей. — Найдем эту чертову кошку. Пока она не сожрала чью-нибудь дипломную работу и не оставила нас без выпуска. Он усмехнулся — я услышала эту усмешку, почувствовала ее кожей, — и пошел следом. Его шаги были тихими, почти неслышными, но я знала, что он идет за мной. Только на этот раз он не хватал меня за руку, не пытался направить, не указывал, куда идти. Просто шел рядом, держа дистанцию ровно в полшага, и молчал. И это молчание — глубокое, спокойное, уютное — больше не давило. Оно окутывало нас, как теплое одеяло, и впервые за эту бесконечную, изматывающую ночь я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее надежду. Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, чем обернется это вынужденное сотрудничество, это свидание, это обещание, которое я дала. Не знала, не разрушит ли оно те барьеры, которые я так старательно выстраивала три года. Но в одном я была уверена на все сто процентов: Лайам ap’Шайн только что получил от меня обещание, которое может сильно все изменить. И судя по тому, как он улыбался в темноте — я заметила краем глаза, когда поворачивала в коридор, ведущий к восточному крылу, — он прекрасно это понимал. Он получил свой шанс. И теперь все зависело только от того, как он им распорядится. ---------- Глава 21 Глава 21 Ночь навалилась на Академию Стихий не просто темнотой. Она сошла с небес тягучей, удушливой патокой, пропитала собой древние камни стен и выгнала из коридоров даже самые смелые сквозняки. Тьма здесь была осязаемой субстанцией: она клубилась под высокими сводами, жадно глотала свет редких магических светильников и искажала пространство, превращая знакомые переходы в лабиринт теней. Я шла по этому лабиринту, чувствуя, как под подошвами сапог хрустит невидимая в полумраке пыль, и с каждым шагом мое раздражение росло, скручиваясь в груди тугой пружиной. За моей спиной, в каких-то жалких полушаге, двигался он. И это «полшага» ощущалось острее, чем приставленный к лопаткам кинжал. Потому что Лайам ap’Шайн не просто шел. Он заполнял собой все пространство, вытесняя кислород и здравый смысл. От него волнами исходило тепло — не физическое, хотя я знала, что его кожа горячая, как печное жерло, а какое-то ментальное, ауральное. Уверенное. Наглое. Раздражающе-спокойное. Он шагал так, словно мы не рыскали по запретным зонам Академии в три часа ночи в поисках сбежавшей твари из вивария, а совершали променад по парковой аллее. Я слышала его дыхание. Ровное, глубокое, размеренное. Оно касалось моего затылка, путалось в волосах, выбившихся из строгого пучка, и вызывало стайки мурашек, марширующих вниз по позвоночнику. И эта физическая реакция бесила меня больше всего. Я сжала зубы так, что заныли скулы. — Итак, — его голос разрезал вязкую тишину, словно нож — бархат. Низкий, с легкой хрипотцой, он всегда звучал так, будто Лайам только что проснулся и еще не до конца решил, хочет он флиртовать или уничтожать. Мы как раз вышли к винтовой лестнице, ведущей в заброшенное астрономическое крыло. — Позволь мне резюмировать вводные, чтобы убедиться, что мой гениальный мозг не упускает деталей. Ты разыскиваешь некую Багиру. Прозрачную кошку. Которая умеет становиться абсолютно невидимой по своему желанию. Которую не берут поисковые заклинания высшего порядка, включая те, что плел лично декан факультета Следопытов. Которую ты, движимая исключительно альтруизмом и страхом перед отчислением, ищешь уже четыре часа. Я правильно понимаю ситуацию? Я не оборачивалась, продолжая подниматься по стертым ступеням. Каблуки моих сапог выбивали по камню четкую, злую дробь. — Ты забыл добавить, — процедила я, и мой голос прозвучал глухо и напряженно, как натянутая тетива, — что эта кошка еще и наглая, как пьяный тролль на ярмарке. И царапается так, будто в ее когтях яд василиска. И у нее, кажется, есть личная вендетта против меня и моей мантии. Прошлую она порвала в клочья. За моей спиной раздался смешок. Тихий, горловой, он эхом заметался по узкому колодцу лестницы. — О, так ты сравниваешь меня с этой кошкой? Я польщен. Безмерно. Знаешь ли, в Древнем Шаанаре кошки считались священными животными, проводниками между мирами. Их почитали как божеств. Приятно осознавать, что в твоей картине мира я занимаю столь высокое положение. Божество и священное животное в одном лице. Я закатила глаза с такой силой, что, казалось, зрачки сделали полный оборот вокруг своей оси. Он не мог этого видеть. Но он, мерзавец, почувствовал. Потому что за его словами последовала короткая, вибрирующая пауза, а затем — тихий, довольный смех, от которого у меня предательски сжалось в животе. Этот смех, глубокий и обволакивающий, проник под ребра и заставил сердце сбиться с ритма. Четвертый этаж встретил нас еще большей тьмой. Здесь магические светильники не просто горели через один — они едва тлели, испуская болезненное, синюшное свечение, которого хватало лишь на то, чтобы выхватывать из мрака причудливые, угрожающие тени. Двери аудиторий с зияющими провалами замочных скважин казались порталами в бездну. За высокими стрельчатыми окнами с бешеной силой завывал ноябрьский ветер; он швырял в мутные стекла охапки ледяного дождя и бился в свинцовые переплеты, словно пытался прорваться внутрь, к теплу. Где-то вдалеке, со стороны Запретного леса, ухнула сова — низко, тоскливо, будто оплакивая ушедший день. Я инстинктивно поежилась, кутаясь в легкий плащ, который совершенно не был рассчитан на ночные вылазки и ледяные сквозняки гуляющие по старым коридорам. — Боишься темноты? — его голос раздался прямо над моим ухом. Я вздрогнула. Он подобрался бесшумно, как та самая кошка, которую мы искали. — Нет, — отрезала я, не оборачиваясь. — Холодно? Могу согреть. У меня очень теплые руки. — Обойдусь. — Как скажешь. Он отступил, и я сделала глубокий вдох, чувствуя, как отпускает стальная хватка паники. Но не успела я сделать и пары шагов, как его ладонь — горячая, широкая, с длинными, сильными пальцами — сжалась на моем плече. Я дернулась, как от удара током, готовая заехать локтем в наглую физиономию, но он прижал указательный палец к моим губам, и я застыла, парализованная этим простым, возмутительным, интимным жестом. Его палец был сухим и чуть шершавым, от него пахло сандалом и каким-то сложным, терпким зельем. Не дав мне опомниться, он кивнул в конец коридора, к массивной дубовой двери, ведущей на чердак. — Смотри, — прошептал он, убирая палец, но не убирая руки с моего плеча. Я перевела дыхание и заставила себя сосредоточиться. В дальнем конце, где лунный свет, пробиваясь сквозь грязное слуховое окно, рисовал на полу призрачные квадраты, что-то дрогнуло. Это было даже не движение. Это было искажение реальности. Словно кто-то натянул на пространство кусок тончайшего, невидимого шелка, и теперь этот шелк пошел рябью. Колеблющееся, полупрозрачное пятно, похожее на марево над раскаленным асфальтом в летний зной, метнулось к двери и замерло, пытаясь просочиться в узкую щель между косяком и старым, рассохшимся деревом. — Вот ты где, — выдохнула я, чувствуя, как сердце заходится в охотничьем азарте. — Багира. Попалась. Мы двинулись вперед единым, слаженным механизмом. Я сбросила его руку, но теперь мы шли бок о бок. Половицы под ногами предательски скрипели, и каждый этот скрип, каждый стон древнего дерева отдавался в моих висках набатом, предупреждая добычу об опасности. Кошка то появлялась, то исчезала, мерцая в лунном свете, как пламя свечи на сквозняке. Ее серебряный ошейник, единственная деталь, которая не становилась прозрачной, поблескивал в темноте, выдавая ее местоположение. И в эти моменты затишья, прежде чем она снова ныряла в невидимость, я видела ее изумрудные глаза — две яркие, светящиеся точки, полные дикого, первобытного ума. Лайам наклонился к моему уху, и я ощутила, как его дыхание шевелит пряди волос. — Давай я попробую ее подманить, — прошептал он. — У меня есть один козырь в рукаве. — Какой? — прошептала я в ответ. — Свое раздутое обаяние? — А ты считаешь меня обаятельным? — он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Даже в этом полумраке я разглядела, как в его серых, грозовых глазах заплясали чертики. Он смотрел с такой искренней, мальчишеской радостью, будто я только что объявила его победителем Турнира Стихий. — Я считаю тебя невыносимым, — парировала я, скрещивая руки на груди, хотя поза для ловли невидимой кошки была абсолютно неподходящей. — Но кошке, возможно, понравится. Вы с ней родственные души. У вас, на удивление, много общего. — Например? — протянул он, явно забавляясь. — Вы оба наглые, эгоистичные, считаете, что весь мир крутится вокруг вас, и делаете только то, что хотите. И оба царапаетесь, когда пытаешься вас поймать. — Ты забыла добавить «красивые», — подсказал он, и его улыбка стала ослепительно-наглой, обнажив ряд безупречных зубов. И прежде чем я успела открыть рот и выдать какую-нибудь убийственную колкость, которая сформировалась на языке, он шагнул вперед, вытянув раскрытую ладонь. Он зашептал. Голос его опустился на октаву ниже, стал глубоким, вибрирующим, проникающим. Он произносил слова на языке, которого я не знала — странный, гортанный, похожий на мурлыканье и раскаты далекого грома одновременно. С кончиков его пальцев сорвалась тонкая, переливающаяся золотом нить. Она извивалась в воздухе, как змейка, танцующая под дудочку заклинателя, и потянулась к Багире, источая мягкое, теплое сияние, обещающее безопасность и ласку. Кошка замерла. Ее изумрудные глаза расширились, следя за танцем золотой змейки. Она повернула голову, раздумывая, и в этот момент ошейник блеснул особенно ярко… И она исчезла. Растаяла, как утренний туман, как призрак, как надежда на то, что мы вернемся в общежитие до рассвета. — Пшик, — констатировал Лайам, опуская руку. Золотая нить обиженно угасла. — Отлично! — взорвалась я, и мой шепот был громче иного крика. — Просто великолепно! Высший балл по технике провала! Ты ее спугнул! Ты со своим театральным басом и цирковыми фокусами! — Я⁈ — он развернулся ко всем корпусом, и на его лице было написано такое искреннее, оскорбленное негодование, будто я обвинила его в убийстве. — Это я-то спугнул? Да она испугалась твоего кровожадного взгляда, дорогая моя охотница! Ты смотрела на нее так, будто мысленно уже препарировала ее для диссертации по зоологии нечисти! — Я смотрела на нее с надеждой! — огрызнулась я, ткнув его пальцем в грудь. Палец уперся в твердую, как камень, мышцу. — С надеждой закончить этот безумный квест и лечь спать! — С надеждой придушить, — парировал он, даже не поморщившись от моего тычка. — Я видел этот взгляд. Очень узнаваемый. Ты так же на меня смотришь каждый раз, когда я ем твой десерт в столовой. Я открыла рот, чтобы возразить, но челюсть просто застыла в беззвучном крике ярости. Он вскрыл этот факт с хирургической точностью. Да, я смотрела. Да, с желанием придушить. Потому что он всегда, всегда съедал именно шоколадный мусс с малиной, который я терпеть не могла делить. Но моя яростная тирада так и не родилась. Снизу, с лестничного пролета, донесся звук. Тяжелые, мерные, металлические шаги. Сапоги, подбитые железом. Магические фонари, которые выдают только патрульной страже. Ритмичный, угрожающий гул отражался от каменных стен, поднимаясь все выше. — Охрана, — одними побелевшими губами произнесла я. Весь мой гнев мгновенно испарился, уступив место животному страху. Если нас застукают здесь, в запретном крыле, после отбоя, с использованием неподотчетной магии — это трибунал. Как минимум. Я посмотрела на Лайама. И замерла. В его серых глазах, которые только что горели весельем, мелькнуло нечто совершенно иное. Это была не паника. Это был холодный, искрящийся, чистый азарт. Хищный оскал предвкушения. Взгляд волка, заслышавшего звук охотничьего рога. — Иди сюда, — скомандовал он, и это был приказ. Я не успела не то что возразить — я не успела даже вдохнуть. Он схватил меня за талию — резко, властно, как будто имел на это полное право — и в одно движение вжал в ближайшую нишу, за статую какого-то забытого архимага. Я оказалась распятой между ледяным, замшелым камнем и его телом. Горячим. Твердым. Как раскаленная на солнце скала. Спина прижата к стене, лопатки чувствуют каждый выступ кладки. Он прижался ко мне так плотно, что между нами не проскользнул бы и лист пергамента. Мои ладони инстинктивно взлетели и уперлись в его грудь. Бесполезная попытка отгородиться. Я чувствовала каждый рельеф его грудной клетки под тонкой тканью рубашки. Чувствовала его сердцебиение. Уверенные, сильные удары отдавались в мои ладони, смешиваясь с моим собственным пульсом, который колотился где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Его лицо было так близко, что я могла рассмотреть каждую ресницу — они были не темными, а странного пепельного оттенка, с золотыми кончиками, словно обожженные магией. Я видела крапинки расплавленного золота в его радужках, которые сейчас, в тени, казались цветом грозового неба перед бурей. Его дыхание — горячее, с мятным привкусом чая и следами какого-то сложного, горьковатого курева — касалось моей щеки, скользило по скуле, опускалось вниз, к шее, вызывая электрические разряды мурашек. — Что… ты… делаешь? — прошипела я, пытаясь толкнуть его. Это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Он даже не покачнулся. — Прячу нас, — ответил он, и в его низком, бархатистом голосе не было ни капли привычной насмешки. Только сталь и абсолютная концентрация. — Не шевелись. Ни единого мускула. Если нас заметят, объяснить, что мы тут делаем втроем с тобой и невидимой кошкой, будет на порядок сложнее, чем написать диссертацию по трансмутации. Замри. Шаги приближались. Тяжелый, ритмичный грохот. Я слышала, как охранник поднимается по винтовой лестнице, как скрипит камень под его сапогами, как он что-то бурчит себе под нос. Луч магического фонаря, яркий, желтый, колючий, скользнул по полу в пролете, высветив облака потревоженной пыли. Я зажмурилась, молясь всем богам, древним и новым, чтобы тень от статуи была достаточно глубока. Лайам не двигался. Он стоял, пригвождая меня к стене, и его лицо было так невозможно, возмутительно близко, что я могла бы, если бы захотела, коснуться губами его щеки, почувствовать вкус его кожи, легкую колючесть, проступающую к ночи. Не хотела. Ни капельки. Ни в коем случае. Просто такая мысль пришла в голову на фоне стресса. Шаги замерли на нашей площадке. Я затаила дыхание, чувствуя, как легкие горят от недостатка кислорода. Луч фонаря резанул по коридору, прошелся по дубовым панелям, лизнул пьедестал статуи, не дойдя до нас буквально пары дюймов. Лайам чуть наклонил голову, и теперь его губы были в миллиметре от моего виска. Я чувствовала их тепло и легкое, щекотное касание. Его пальцы на моей талии чуть сжались, заставляя замереть окончательно. — Если ты сейчас пискнешь, чихнешь или просто вздохнешь громче положенного, я за себя не ручаюсь. Я не гарантирую, что смогу сдержаться, — прошептал он едва слышно, одним движением губ. — Ты мне угрожаешь? — прошептала я в ответ, и мой шепот был сухим, как песок. — Предупреждаю, — поправил он, и я кожей ощутила, как растянулись его губы в улыбке. — Предупреждаю о том, что, если ты продолжишь на меня так смотреть, я забуду о всем, включая охрану, кошку и субординацию. Я хотела ответить, что смотрю на него исключительно с ненавистью и желанием испепелить, но шаги вдруг начали удаляться. Охранник, видимо, поленившись осматривать заваленный хламом этаж, решил, что скрип половиц был игрой его воображения, и двинулся в другое крыло. Его фонарь качнулся в последний раз, и коридор снова погрузился в спасительную тьму. Тишина накрыла нас плотным, ватным куполом, нарушаемая лишь стуком моего собственного сердца. Я уперлась ладонями в его грудь и толкнула изо всех сил. На этот раз он отступил. Медленно, неохотно, словно отрываясь от магнита. Между нашими телами образовалось несколько дюймов пространства, наполненного холодным воздухом и вихрем невысказанных слов. — Ты… — начала я, чувствуя, как горят щеки, и понимая, что в темноте это должно быть заметно, как сигнальный костер. — Ты… Это было… — Эффективно? — подсказал он, поправляя воротник рубашки спокойным, даже будничным жестом. — Мы остались незамеченными. Цель достигнута. Ты в безопасности, я в безопасности, наши репутации спасены. Не за что. — Ты меня зажал в углу! Посреди ночи! В пустом коридоре! — мой голос сорвался на возмущенный, сдавленный визг. — А ты предпочла бы, чтобы нас поймали, заковали в антимагические кандалы и с позором вышвырнули из Академии? — он элегантно приподнял бровь. — Или, может… — он наклонился чуть ближе, и его голос упал до конспиративного, интимного полушепота, — дело в том, что тебе понравилось, но ты боишься в этом признаться даже себе? Я задохнулась от возмущения. Легкие обожгло, как будто я вдохнула пламя. — Ничего мне не понравилось! — выпалила я, и голос предательски дал петуха. — Ты самоуверенный, наглый, возмутительный… — Тише, — он неожиданно поднял руку и кивнул куда-то вверх. — Кошка. Мой гневный спич рассыпался на полуслове. Действительно, сверху, с чердака, доносился звук. Тихий, но отчетливый:цок-цок-цок . Звук когтей, скребущих по дереву, которое уже успело рассохнуться за столетия. Словно кто-то настойчиво пытался открыть дверь изнутри. — Она там, — сказала я, мгновенно забывая о своем негодовании. Охота вернулась в кровь. — На чердаке. И она все еще пытается открыть дверь. Она сама загнала себя в ловушку. — Похоже на то, — Лайам подошел к двери, ведущей на чердак, и окинул ее скептическим взглядом. — Ну что, полезли? Насладимся местными красотами? Я слышал, там обитают призраки проваленных экзаменов и пыльные клещи размером с кулак. Чердак встретил нас запахом. Это была сложная, многослойная симфония: базовая нота — это пыль, старая, сухая, вездесущая пыль столетий, от которой мгновенно запершило в носу. Средние ноты — запах старых книг и пергаментов, плесени, которой пропитались забытые карты звездного неба, и мышиного помета. И верхняя, самая тонкая нота — сладковатый аромат тлеющей магии, витающий в воздухе, как дым от потушенной свечи. Вокруг громоздились монументальные груды сломанной мебели, покореженные астрономические приборы, чьи линзы были разбиты, а медные ободья позеленели от времени. Сундуки с ржавыми замками, скелеты учебных скелетов, сброшенные за ненадобностью, мантии, проеденные молью до состояния кружева. Лунный свет, пробиваясь сквозь единственное круглое окошко под самым коньком крыши, падал на пол наклонным серебряным столбом, и в этом столбе, словно живые, плясали и кружились миллионы пылинок. — Здесь как в склепе, — прошептала я, пробираясь между ящиками с надписью «Утилизировать. Опасно». Мой голос прозвучал глухо, зажатый старой мебелью. — А ты часто бывала в склепах? — поинтересовался Лайам, и в его голосе я снова услышала усмешку. Он стряхнул пыль с плеча, как со скучного светского мероприятия. — Только когда хоронила свои надежды на спокойную размеренную жизнь, — буркнула я, отодвигая ногой чей-то старый, треснувший череп (судя по рогам, демонический). — О, это было после знакомства со мной? — он появился из-за груды книг, держа в руках старую подзорную трубу, и смотрел на меня с неподдельным любопытством. — Именно, — кивнула я. — В тот самый день. Он тихо рассмеялся. Смех был теплым, искренним, без поддевки, и этот звук, такой неожиданный в царстве пыли и паутины, почему-то заставил мои губы дрогнуть в улыбке. В темноте он не мог этого видеть, и я позволила себе эту маленькую слабость. — Смотри, — вдруг сказал он, и его голос мгновенно стал серьезным, собранным. Вся игривость исчезла, как смытая водой акварель. Я подошла ближе, стараясь не наступать на особенно подозрительные половицы. В дальнем углу чердака, в уютной нише, образованной сломанной астролябией и грудой старых профессорских мантий, расшитых серебряными звездами, горели два изумрудных огня. Багира лежала, свернувшись клубком, в гнезде из пушистых шарфов, страниц, вырванных из книг, и мягкого пуха, который она, видимо, надрала из старых перин. Ее поза была напряженной, уши прижаты к голове, но она не убегала. А потом я увидела причину. — О боги, — выдохнула я, и воздух застрял в горле. Мои колени подогнулись, и я опустилась на грязный пол, не заботясь о мантии. В гнезде, прижавшись к теплому, едва заметно вздымающемуся боку матери, копошились крошечные существа. Трое. Маленькие, не больше моего кулака, они были полупрозрачными, как и Багира, но их прозрачность была еще нежной, дымчатой, с молочным отливом. У них были огромные, непропорционально большие уши и крепко закрытые, еще слепые глазки. Они тыкались носиками в материнскую шерсть, издавая тоненький, едва слышный писк, похожий на звон хрустального колокольчика. Багира методично вылизывала их шершавым языком, и каждый раз, когда она поднимала голову, чтобы бросить на нас предупреждающий взгляд, из ее горла вырывалось низкое, вибрирующее рычание. — Котята, — произнес Лайам, и в его голосе прозвучало неподдельное, искреннее изумление, какого я никогда раньше не слышала. Он опустился на корточки рядом со мной. — У нее котята. — Я вижу, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд. Они были невероятными. Их полупрозрачная шерстка переливалась в лунном свете, как дымка над водой, и казалось, что они сотканы из звездной пыли и лунного сияния. Один из котят, самый крошечный, зевнул, показав микроскопические клычки, и уткнулся носом в материнский бок. Мое сердце дрогнуло и разорвалось на тысячу крошечных осколков. — Ну и что нам теперь делать? — спросил Лайам, и это был риторический вопрос. Он не ждал ответа. Он смотрел на котят, и его лицо в лунном свете было серьезным и удивительно мягким, лишенным привычной маски насмешника. — Ты планировала тащить ее обратно в клетку. Но котят в виварий не посадишь. И в общежитие ты их не пронесешь, как ни старайся. Мира, конечно, попытается, но ее вычислит даже комендант-полукровка. Я молчала. В моей голове проносились варианты, один другого хуже. В виварии их разлучат. Котят используют для исследований, потому что никто раньше не видел потомство невидимой кошки. Это сенсация, это статья в «Вестнике магической зоологии», это гарантированное финансирование кафедры. Я знала профессора Блэквуда, декана факультета. Он не увидит в них живых существ. Он увидит в них материал. Я перевела взгляд на Багиру. Она смотрела прямо на меня. В ее изумрудных, светящихся глазах не было страха. Только спокойствие, достоинство и тихая, отчаянная, безмолвная мольба.Пожалуйста. Ты видела мою тайну. Не трогай моих детей. — Она здесь уже несколько дней, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал глухо и обреченно. — Свила гнездо, родила. И никто ее не нашел. Здесь безопасно. Здесь ее дом. — Здесь чердак, — возразил Лайам, но без напора, скорее, просто констатируя факт. — Сюда могут прийти уборщики, магическая инспекция Санитарного Контроля, да кто угодно. Риск есть. — Но она не далась, — я кивнула на Багиру, которая все так же настороженно следила за каждым нашим движением. — Ты можешь попробовать ее взять, но она будет защищать котят до последнего вздоха. Она разорвет тебя в клочья. И меня заодно. Это материнский инстинкт. Против него магия бессильна. Лайам долго смотрел на кошку. Потом на котят, которые уже перестали копошиться и затихли, согретые материнским теплом. Потом на меня. И вдруг улыбнулся. Это была не его обычная ухмылка, острая, как бритва, и наглая. Это была мягкая, теплая, понимающая улыбка, которая полностью изменила его лицо, сделав его почти красивым. Почти. — Значит, оставим ее здесь, — сказал он просто, как будто это было самым очевидным решением в мире. — Чердак большой, места хватит на десяток таких семейств. А охрана сюда, судя по тому, что она не нашла кошку за несколько дней, заглядывает раз в пятилетку. Пусть живет. Пусть растит своих призрачных хулиганов. — Ты серьезно? — я уставилась на него, не веря своим ушам. — Ты, который две недели назад врывался в кабинеты с пламенными речами о том, что целительство — это скучно и удел слабаков, сейчас предлагаешь нарушить прямой приказ декана Блэквуда? — Абсолютно серьезно, — он выпрямился, отряхивая колени от пыли, и его фигура в лунном свете стала похожа на изваяние какого-то древнего воина. — Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными детьми. Даже если эта мать — нечисть из запретной секции, а ее дети — полупрозрачные нарушители академического устава. Это неправильно. Это против природы. И я не хочу быть частью этого. Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Я вложила свою ладонь в его, и его пальцы сомкнулись вокруг моих — горячие, надежные, с крепкой хваткой. Он рывком поднял меня, и я покачнулась, оказавшись с ним лицом к лицу. — Что? — спросил он, заметив мой пристальный, изучающий взгляд. — Ты смотришь на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Или третья. — Я просто думаю… — начала я, подбирая слова. — Я думаю, что ошиблась насчет тебя. — О, это интригует. И что же ты думала? — Я не думаю, что ты монстр, — тихо сказала я, и каждое слово давалось с трудом, будто я признавалась в чем-то постыдном. — Я думаю, что ты… сложный. Ты носишь маску самодовольного болвана, но под ней… Под ней прячется кто-то еще. Кто-то, кого ты не показываешь. — Сложный, — повторил он, и на его губах снова заиграла та самая, фирменная, вызывающая улыбка, но теперь она не раздражала. Она интриговала. — Мне нравится. Гораздо лучше, чем «самоуверенный наглец без капли совести». Звучит почти как комплимент. — Это не комплимент, — фыркнула я, высвобождая руку. — Это диагноз. Я бросила последний взгляд на Багиру. Она, видя, что мы не собираемся нападать и уходим, расслабилась и снова обернулась вокруг своих котят, закрыв глаза. Урчание, низкое, вибрирующее, заполнило угол. Это была песня. Колыбельная. — Идем, — сказала я, направляясь к люку. — Нам пора. Скоро рассветет. Если мы попадемся после всех наших приключений, это будет верх идиотизма. — Подожди, — Лайам поймал меня за руку, и я замерла, чувствуя, как его пальцы обхватывают мое запястье. — Передай этой сумасшедшей, Мире, чтобы больше не тащила в вашу комнату никакую экзотическую гадость. Хватит с нее одной кошки. Если она притащит еще и детеныша мантикоры, я лично подам рапорт декану. — Это ты ей сам скажи, — ответила я, выдергивая руку. — Тебя она боится меньше, чем меня. Я для нее авторитетный голос разума. Ты — тот самый обаятельный наглец. — Меня все боятся меньше, чем тебя, — он подмигнул мне, и я закатила глаза так сильно, что едва не вывихнула глазные мышцы. Мы спустились с чердака и аккуратно, стараясь не шуметь, закрыли тяжелую дубовую крышку люка. В коридоре было по-прежнему тихо, темно и пустынно. Но теперь эта тишина не казалась угрожающей. Она была умиротворенной. Сонной. Я остановилась у лестницы, ведущей в женское крыло, и повернулась к Лайаму. Слова прощания застряли в горле. — Спасибо, — выдавила я наконец. — За помощь. За то, что не струсил. И за то, что не стал забирать котят. — Я же обещал, — ответил он, глядя на меня сверху вниз. — Я всегда держу слово. То, как он произнес мое имя — низко, тягуче, делая ударение на первом слоге, — отозвалось в солнечном сплетении горячей волной. Он постоял еще секунду, глядя на меня с каким-то непонятным, сложным выражением в серых глазах. А затем сделал шаг ближе. Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо. Он убрал выбившуюся прядь волос за ухо, и его подушечки скользнули по моей коже, оставляя за собой дорожку электрических искр. — С тебя свидание, — прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание касается уголка моих губ. — Завтра. В оранжерее. В полночь. Не забудь. И ушел. Растаял в темноте, не оборачиваясь, оставив меня стоять в пустом коридоре, прижимать пальцы к пылающей щеке и слушать, как где-то глубоко внутри, сминая все барьеры и защиты, рушится моя собственная, личная, тщательно выстроенная стена. ---------- Глава 22 Глава 22 Воскресенье ворвалось в нашу с Мирой комнату оглушительным, паническим грохотом двери, которую распахнули с ноги так, будто за невидимой чертой уже полыхал адский пожар. Я, конечно, ждала этого. Я сидела на кровати, сгорбившись над тяжелым, как могильная плита, учебником по маг-анатомии, уже битых двадцать минут тупо гипнотизируя один и тот же абзац про строение сердечных желудочков у оборотней. Буквы расплывались в глазастых, дрожащих тараканов, не желая складываться в слова, потому что каждую секунду, каждый чертов удар моего собственного загнанного сердца я ждала именно этого звука — звука возвращения Миры. И вот она ввалилась. Не вошла, не проскользнула, а именно ввалилась, как раненый зверь в спасительное логово, таща за собой не просто сумку, а целый мешок, туго набитый домашними пирожками, от которых в воздухе мгновенно разлился густой, умопомрачительный дух печеного теста, капусты и картошки. Запах дома. Запах уюта. Но он совершенно не вязался с ее лицом. С тем самым выражением, которое я выучила наизусть за годы нашей дружбы, как учат смертельный приговор. Глаза бегали, как два пойманных в силки мотылька — влажные, отчаянные, с красными прожилками на белках. Пухлые губы искусаны в кровь, превращены в безобразную, вспухшую рану. А пальцы, тонкие и нервные пальцы некромантки, не просто теребили край форменной мантии, они рвали его, вытягивали нитки, скручивали ткань в жгуты, вымещая на ней всю ту бурю, что клокотала у нее в груди. Она даже не поздоровалась. Какие к дьяволу приличия, когда рушится мир? — Ну что⁈ — выпалила она с порога, и ее голос, обычно звонкий и беспечный, словно птичья трель, сейчас напоминал треснувший колокол. Он вибрировал, звенел и дрожал на одной, опасно высокой ноте, балансируя между безумной надеждой и липким, животным ужасом. В этом коротком вопросе было всё: мольба, страх, ожидание чуда и готовность немедленно рухнуть в бездну отчаяния. — Нашла⁈ Я очень медленно, с нарочитой плавностью захлопнула книгу. Звук получился глухой, как ком земли о крышку гроба. Я подняла на нее глаза. Мира застыла в дверном проеме, и вся ее поза кричала громче любых слов: она была провинившимся до мозга костей ребенком, которого сейчас высекут розгами, но который всё еще ждет помилования. В ее огромных, затравленных глазах плескался такой океан глупой, иррациональной, почти оскорбительной для реальности надежды, что у меня на секунду, всего на одну жалкую секунду, по-настоящему сжалось сердце. Оно скрутилось в болезненный, колючий комок прямо в груди, перекрыв дыхание. Кольнула совесть, напоминая о нашей дружбе, о всех тех передрягах, из которых мы вытаскивали друг друга за шкирку. Но видение накатило мгновенно, смывая жалость ледяной волной. Перед внутренним взором вспыхнул чердак. Не темный и страшный, а залитый призрачным, колдовским лунным серебром. Я снова, как наяву, увидела изумрудные глаза Багиры — эти бездонные, разумные озера, в которых светилась вековая мудрость и дикая, первобытная нежность. Я увидела их — крошечных, полупрозрачных котят, этих призрачных комочков, жавшихся друг к другу в гнезде из старых, пропахших пылью мантий. Они были беспомощны, как одуванчики на ветру. И я снова услышала голос Лайама, его неожиданно твердый, низкий, лишенный всякой насмешки голос, разрезавший тишину чердака: «Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными». И в эту секунду, сидя на кровати под прицелом умоляющего взгляда Миры, я приняла решение. Окончательное. Бесповоротное. Жестокое и спасительное одновременно. — Нет, — сказала я. И мой собственный голос прозвучал так твердо и сухо, как треск ломаемой кости. Так, что я сама себе удивилась. В нем не было ни капли сомнения. Это был голос не подруги, а палача, зачитывающего приговор. — Не нашла. Я обыскала всю Академию, Мира. Слышишь? Всю. От подвалов до астрономической башни. Каждый закуток, каждую щель. Ее нигде нет. Воздух в комнате будто выкачали. Мира сдулась. Это было видно невооруженным глазом: это не метафора, это физический процесс. Она словно проколотый воздушный шарик, из которого со свистом выходит жизнь. Плечи, которые она до этого держала, сгорбились и обмякли, превращая ее в старуху. Сумка с дурацкими пирожками, символом нормальной жизни, с глухим стуком соскользнула с онемевших пальцев на пол, рассыпав по половицам мучную пыль. Она сделала два нетвердых, ватных шага и рухнула на край своей кровати, как подкошенная. Пальцы обеих рук зарылись в волосы, сжали голову, словно пытаясь удержать рассыпающееся на куски сознание, и она начала раскачиваться, тихо, почти беззвучно подвывая. Мне нужно было добить. Добить, чтобы у нее не осталось надежды на дальнейшие поиски. Чтобы эта история закончилась здесь и сейчас. — Может, она вообще ушла за территорию, — добавила я, и мой ровный, спокойный, почти равнодушный голос разрезал ее тихие всхлипы, как скальпель целителя. Я говорила это, глядя ей прямо в затылок, не позволяя себе дрогнуть. — Кошки так делают. Даже магические. Особенно магические. Их тянет к свободе. Почуяла что-то в городе — запах магии, зов дикой нечисти, что угодно — и сбежала, повинуясь инстинкту. Или нашла себе убежище в лесу за стенами, какое-нибудь дупло в вековом дубе, где магия фонит сильнее. Ты же знаешь, нечисть не любит оставаться на одном месте. Они кочевники по своей природе. Это не домашняя киска. — Ты… ты правда думаешь, что она ушла? Просто ушла? Не попала в ловушку, не разбилась? — Мира резко вскинула голову. Ее лицо было залито слезами, по щекам разбегались мокрые дорожки, но в опухших глазах снова затеплился этот проклятый, слабый, дрожащий огонек надежды, который мне нужно было потушить во что бы то ни стало. Она вцепилась в меня взглядом, и мне пришлось приложить титаническое, немыслимое усилие, чтобы не отвести глаз. Чтобы смотреть в эту бездну отчаяния прямо и честно, как смотрят в лицо смерти. — Я думаю, что искать ее дальше — безумие. Клиническое, — отчеканила я стальным тоном, и вот тут я не врала ни на грамм. Это была чистая, ледяная, отрезвляющая правда. — На нас и так уже смотрели косо. Пока тебя не было, вчера, я имела глупость наткнуться на ночного охранника в мужском крыле. В полночь, представляешь? И он спросил, что, дьявол меня раздери, я там забыла. Пришлось врать, как последней идиотке, лепетать про лунатизм и плохую память, что заблудилась. Он не поверил, я видела по глазам. Если мы продолжим рыскать по всей Академии, как две охотничьи собаки, взявшие след, нас вычислят в два счета. А дальше, — я сделала паузу, многозначительную, похоронную, — прощай, диплом. Прощай, карьера. Прощай, вся наша жизнь. Ты готова рискнуть всем, даже мной, ради призрачной надежды найти кошку, которая сама решила уйти? Это был удар ниже пояса. Упоминание меня, моей судьбы, было запрещенным приемом, но он сработал. Мира вздохнула. Этот вздох был глубже, чем легкие, — казалось, он вырвался из самой ее души. Я видела, как внутри нее ломается хребет желания немедленно бежать и искать. Здравый смысл, который я так безжалостно ей навязывала, душил ее инстинкты. Она боролась с собой, с той своей частью, что была бесшабашным, импульсивным некромантом, и с пониманием, что я чертовски, убийственно права. — Ты права, — наконец произнесла она. Звук был глухой, утробный, без надрыва, словно она говорила откуда-то из-под толщи воды. Слова давались ей с трудом, будто она выталкивала из горла острые камни. — Ты, как всегда, права. Я дура. Конченная, безответственная дура. Завела нечисть, не подумала, что она может сбежать, как любое живое существо, поставила под удар нас обеих… Прости меня, Эйра. Пожалуйста, прости. — Прощаю, — ответила я. И на этот раз мое сердце даже не шевельнулось. Это тоже была правда, но какая-то стерильная, как операционная палата. Я прощала ее, но я не была с ней до конца откровенна. Я уже носила в себе этот секрет, и он лежал на душе свинцовым слитком. — Но больше так не делай. Никогда. Пожалуйста. — Не буду, — пообещала она, шмыгнув носом и вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, как маленькая девочка. Она зажмурилась, глубоко вздохнула, а когда открыла глаза, в них уже не было слез. Вместо них загоралось что-то другое. Что-то лихорадочное, маниакальное. Знакомый, опасный огонек, который всегда предвещал, что тишина в нашей комнате — это затишье перед бурей. Ее губы дрогнули, растянулись в улыбке, сначала робкой и неуверенной, а потом всё шире, обнажая зубы. — Знаешь что⁈ — выпалила она, вскакивая с кровати так резко, что пружины жалобно взвыли. — Я сделаю новую зверушку! Я уставилась на нее, чувствуя, как мои брови ползут вверх, а в душе закипает раздражение. Этого не может быть. Только не снова. — Что? — переспросила я ледяным тоном, в котором звякнули льдинки. — Новую зверушку! — Она уже металась по комнате, как торнадо, размахивая руками и чуть не сшибая вещи с полок. — Маленькую, супер-симпатичную, абсолютно ручную, которая никогда, слышишь, никогда не сбежит, потому что будет привязана ко мне магической нитью! Я как раз на каникулах прочитала про одну потрясающую, запретную технику! Мы можем создать магического питомца из подручных материалов! Немного некромантии, самую капельку для каркаса! Немного иллюзий для шерстки и блеска глазок! Совсем чуть-чуть трав из твоих запасов для запаха!.. — Мира, нет. — Мой голос прозвучал, как удар хлыста. — Мира, ДА! — взревела она с каким-то безумным весельем, бросаясь к своему столу. Ящики вылетали из пазов с грохотом. На столешницу летели жутковатые ингредиенты: пожелтевшие кости мелких грызунов, перья ворона-падальщика, мотки серебряной проволоки, поблескивающие во мрак. — Он будет ма-а-аленьким, — она показала размер ладонями, чуть ли не приплясывая от нетерпения. — Вот такусеньким! И пушистым, как одуванчик! И с крылышками, как у летучей мыши! Я назову его Пушок! Представляешь, Эйра, у меня будет свой Пушок! — Это будет Пушок-нежить, — мрачно, с ледяным сарказмом заметила я, с отвращением глядя на этот вертеп безумия. — От него будет разить мертвечиной и формалином за милю. Его перья будут осыпаться трупной пылью. Он будет пугать первокурсников до икоты и седых волос, и нас точно выгонят за создание незарегистрированной немертвой сущности! — Ну и пусть! — крикнула она с вызовом и восторгом, уже раскладывая берцовые косточки в пентаграмму. — Пусть он будет ужасным и немнож-жечко мертвым! Зато он будет только моим! Понимаешь? Моим! Он будет смотреть только на меня, любить только меня и никогда, никогда, НИКОГДА меня не бросит! Не то что некоторые! Я лишь махнула рукой, чувствуя, как во мне закипает бессильная злоба. Спорить с Мирой в таком состоянии — это то же самое, что пытаться голыми руками остановить несущийся с гор лавинный поток. Самоубийство. Некроманты. Что с них, одержимых смертью и жизнью, взять? Вечно им неймется, вечно им надо кого-то воскрешать, призывать, создавать, давать дурацкие имена и наполнять мир своими жуткими творениями. Пусть делает что хочет. Пусть. Лишь бы в этот раз ее рукотворный кошмар не сбежал, не мутировал и не принес кошмарное потомство на каком-нибудь забытом пыльном чердаке под лунным светом. — Ладно. Черт с тобой. Делай своего Пушка, — бросила я резко, поднимаясь с кровати. Каждая мышца ныла от напряжения, хотелось бежать прочь из этого дурдома. — Только в этот раз, умоляю, позаботься о нормальной, бронированной, титановой клетке! И о защитных рунах, да таких, чтобы от них фонило за километр. И о том, чтобы он, мать твою, не был невидимым. Я не хочу наступать на него ночью. — Будет сделано, мой генерал! — рявкнула она в шутливом военном приветствии, уже нависая над столом с раскаленной до красна проволокой в руке. Ее глаза горели огнем творческого безумия. Разговор был окончен. Приговор подписан. Я резким, злым движением сорвала плащ с крючка. Тяжелая, прорезиненная ткань хлестнула воздух. Я накинула его на плечи, чувствуя, как меня душит внезапная клаустрофобия, и вылетела в коридор, с грохотом захлопнув за собой дверь. Мне нужно было проветриться. Немедленно. Срочно. Вымыть из ноздрей запах пирожков, воска для свечей и поднимающейся некромантии. Мне нужно было подумать. Потому что впереди, за этим проклятым порогом, было воскресенье. А воскресенье означало… Я сама не заметила, как перебирая ногами, словно в лихорадочном трансе, дошла до главного выхода из Академии. Солнцестояние было в самом разгаре, солнце висело в зените, заливая древнюю брусчатку внутреннего двора жидким, расплавленным золотом. Студенты сновали туда-сюда цветными пятнами, их смех и гомон сливались в бессмысленный, раздражающий гул. Кто-то спешил в город за покупками, кто-то возвращался с прогулки с букетами полевых цветов. Я шла сквозь эту толпу, как призрак, рассеянно кивая знакомым, не узнавая их лиц, и вдруг с ужасом и отвращением поняла, что мое тело делает что-то странное, неподконтрольное мне. Что-то постыдное. Мое сердце замирало. Каждый раз, когда я проходила мимо окна, выходящего на главную аллею. Этот предательский, мышечный орган замирал в груди, делал мучительную паузу, словно перед прыжком в пропасть. Каждый раз, когда за спиной раздавались четкие, тяжелые мужские шаги, вторившие эхом от каменных сводов, оно пропускало удар. Каждый раз, когда в толпе мелькала высокая, широкоплечая фигура со светлыми волосами, выгоревшими на солнце до цвета пшеницы, мое глупое, предательское, ничтожное сердце замирало, застывало на мгновение ледяной глыбой, а потом срывалось в бешеный, оглушительный галоп, колотясь где-то в горле, мешая дышать. Я задерживала дыхание, впивалась взглядом в лица прохожих, и мир вокруг замирал. Это был не он. Вон тот парень в черной мантии — всего лишь угрюмый третьекурсник с артефакторики, у которого вечно обожжены брови. А тот, у фонтана, что так уверенно держится за плечи какой-то хохочущей девицы — какой-то незнакомый старшекурсник с факультета стихийников. Я выдыхала, чувствуя, как кровь отливает от щек, как отпускает внутренняя пружина. Я ругала себя последними словами. Самыми грязными и оскорбительными. Я шла дальше, но через минуту, через полминуты, дьявол подери, через десять секунд все повторялось снова. Это был бесконечный, изматывающий круг пытки. Я ненавидела это чувство. Всей душой, всем своим рациональным, целительским разумом. Я ненавидела то, как мое собственное тело, моя физиология, предавала меня с потрохами, реагируя на саму гипотетическую возможность его появления. Это было унизительно. Оскорбительно. Это было до одури глупо. Это было… совершенно, абсолютно, категорически не в моем характере. Не в характере Эйры Тайл. Я — лучшая студентка целительского факультета. Та, что сшивает разорванные сухожилия и залечивает проклятия пятой степени, не моргнув и глазом. Та, что три чертовых года с каменным лицом и ледяным презрением избегала Лайама ap’Шайна. Та, что клялась на крови и собственной гордости, что никогда, ни за что на свете не поддастся его дешевому, павлиньему обаянию. Та, что называла его за глаза не иначе как «самоуверенным болваном», «наглым павлином с манией величия» и «ходячей катастрофой». И вот она я. Иду по коридору, как сомнамбула, и мое сердце, мое чертово сердце замирает от одной только мысли, что он может появиться. Потому что сегодня было воскресенье. А в пятницу ночью, в царстве пыли и лунного серебра, стоя на том самом чердаке, когда воздух искрил от нашей близости, он прошептал мне в самое ухо, обжигая дыханием: «С тебя свидание. Не забудь». И я не забыла. Я, к своему жгучему, выворачивающему наизнанку стыду, не могла думать ни о чем другом все выходные. Ни о чем. Я прокручивала в голове его слова на бесконечном повторе, эту его ленивую, опасную улыбку, то, как его длинные пальцы сомкнулись на моем запястье стальным браслетом, как его горячее дыхание коснулось моей щеки, когда он прижал меня к стене, спасая от патруля. Я вспоминала это, когда ела, когда смотрела в окно, когда лежала без сна, глядя в потолок. Его глаза в полумраке казались почти черными, бездонными, как сама тьма, и они обещали то, о чем я боялась даже думать. Я злилась на себя. Яростно, исступленно. Я злилась на него за то, что он, как вирус, как проклятое заклинание, так прочно и беспардонно поселился в моих мыслях, вытеснив все остальное. Но злость не помогала. Она горела, но не давала света, она плавила мозг, но не сжигала его образ. Сердце все равно замирало, стоило мне выйти в коридор. Оно жило своей, отдельной жизнью, игнорируя все приказы рассудка. У главных ворот я наконец остановилась. Солнце припекало макушку, легкий, почти летний ветер шевелил волосы, выбивая непослушные пряди из тугой косы, щекотал разгоряченную кожу. Я стояла на верхней ступени и смотрела на широкую аллею, ведущую в город, на изумрудную траву газонов, и не знала, чего я жду больше. Я не знала, жду ли я с замиранием сердца, что он появится — вон там, из-за той старой липы, залитый солнечным светом, — или же я до дрожи в коленях боюсь этого. Вчера он не пришел. И в пятницу, после нашего сумасшедшего, опасного ночного приключения, он просто ушел, бросив меня одну в пустом темном коридоре, даже не обернувшись. Сегодня был последний день выходных. Последний шанс. Если он хотел потребовать свое обещанное, вытребованное, почти вырванное силой свидание, он должен был появиться сегодня. Сейчас. Или никогда. Я стояла у ворот, делая вид, что просто любуюсь погодой, подставив лицо солнцу, как ящерица. И сердце снова замерло, пропуская роковой удар, когда за моей спиной раздались шаги. Тяжелые, уверенные, такие знакомые до мурашек вдоль позвоночника. Шаги, которые я узнала бы из тысячи. — Привет, Эйра. Я резко обернулась, и плащ взметнулся за спиной черным крылом. Он стоял всего в двух шагах, небрежно засунув руки в карманы своих идеально скроенных брюк. И улыбался. Не нагло, не вызывающе, не с той раздражающей усмешкой, от которой у меня сводило зубы. А мягко, тепло, почти пронзительно нежно, одними уголками губ. Солнце, будто по его личному заказу, освещало его светлые, густые волосы, и они горели расплавленным червонным золотом, а его серые, стальные глаза смотрели на меня так, будто он тоже ждал этой встречи все выходные. Будто он не спал ночами, так же глядя в потолок и проклиная каждую минуту разлуки. — Ты опоздал, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо, с оттенком металла. Но предательское сердце, этот проклятый сгусток мышц, уже колотилось где-то в горле, перекрывая кислород, выдавая меня с головой, с потрохами, со всеми моими жалкими тайнами. — Я ждал, пока ты выйдешь, — ответил он, и его голос обволакивал, как темный бархат. — Стоял за колонной с самого утра. Не хотел навязываться. Вдруг ты передумала. Вдруг та ночь на чердаке была для тебя просто сном. — Я никогда не передумываю, — солгала я. Бесстыже, нагло, глядя ему прямо в глаза. — Знаю, — сказал он, и улыбка стала шире, обнажив ровные зубы. В его глазах заплясали веселые искорки. — Поэтому я и не торопился. Я давал тебе время осознать неотвратимость нашей прогулки. Ну что, идем? Ты обещала мне прогулку. Обещала свидание. Я вздохнула. Тяжело, протяжно, словно смиряясь с пожизненным заключением. Чувствуя, как внутри борются жгучее, знакомое до боли раздражение и что-то еще — что-то теплое, живое, опасное, нежелательное, распускающееся бутоном под сердцем. — Идем, — сказала я, обреченно качнув головой. — Но только одна прогулка, Лайам. И ты молчишь. Это были мои условия. — Я уже слышал это условие, — он усмехнулся, делая один плавный, текучий шаг ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. Я чувствовала запах его кожи — смесь сандала, свежего ветра и чего-то грозового. — И я его помню наизусть. Молчать. Не бесить. Не хватать за руки. — Именно, — подтвердила я, вздернув подбородок. — А можно хотя бы за руку? — спросил он, и его серые глаза потемнели, став похожими на штормовое море. — Нет. — Жаль, — выдохнул он без единой капли сожаления, облизав нижнюю губу. — Безумно жаль. Но я все равно согласен. Он сделал приглашающий жест рукой, и мы пошли по аллее, ведущей в город, плечом к плечу. Солнце светило нам в спины, рисуя на брусчатке две длинные тени, которые почти соприкасались. Ветер трепал наши волосы, смешивая их — светлые и темные пряди. И я поймала себя на страшной, обжигающей, крамольной мысли. Я поймала ее и не стала отбрасывать. Идти с ним рядом… приятно. Невыносимо, раздражающе, пугающе до чертиков — но приятно. Правильно. И сердце мое, глупое, предательское, бешеное сердце, больше не замирало в тревожном ожидании. Оно билось ровно, глубоко, мощно и спокойно, словно наконец-то оказалось на своем единственно верном месте. Рядом с ним. ---------- Глава 23 Глава 23 Свидание пошло не так не с первой минуты. Оно пошло не так еще до того, как началось. Оно было обречено в тот самый миг, когда вселенная, циничная и беспощадная шутница, столкнула меня с Лайамом ap’Шайном. Хотя, если уж быть до конца честной с самой собой — а этот день, кажется, настал, — я должна была ждать катастрофы. Обязана была. С Лайамом ap’Шайном ничто, никогда и ни при каких обстоятельствах не шло по плану. Это был незыблемый, высеченный в граните мироздания закон, такой же абсолютный, как закон магического притяжения, как невозможность воскрешения из мертвых или как правило трех ингредиентов в зельеварении, нарушив которое ты не просто испортишь отвар, а устроишь локальный апокалипсис в отдельно взятой лаборатории. Лайам — это синоним хаоса. Лайам — это гарантированные неприятности, упакованные в ослепительную улыбку и серые, как штормовое море, глаза. Лайам — значит, что твой идеально распланированный, выверенный до секунды день полетит в раскаленную бездну, рассыпаясь пеплом твоих иллюзий о контроле, и ты ничего, абсолютно ничего не сможешь с этим поделать. Оставалось только принять это как данность. Как погоду. Как смертную кару за неведомые грехи в прошлой жизни. Мы вышли за кованые, увитые зачарованным плющом ворота Академии, и солнце, такое ласковое и обманчиво-нежное с утра, теперь припекало макушку с беспощадностью инквизитора, заставляя жмуриться и прятать глаза. Воздух плавился, дрожал над брусчаткой, и весь мир казался немного зыбким, нереальным. Я старалась держаться на расстоянии — жалкие полшага, не больше, мой крошечный островок безопасности, — но он каким-то дьявольским, противоестественным образом все время оказывался ближе. Это была не поступь, это была какая-то магия притяжения наоборот, работающая исключительно на мои нервы. То его плечо, твердое и горячее даже сквозь ткань рубашки, коснется моего — будто невзначай, но я-то чувствовала этот микроскопический электрический разряд. То его рука, сильная, с длинными пальцами, унизанными парой серебряных колец, заденет мою ладонь, посылая стайку мурашек от запястья прямо к затылку. То он наклонится, перекрывая путь и заставляя меня вдохнуть запах моря, грозы и сандалового дерева, чтобы указать на какую-то совершенно идиотскую витрину с антикварными астролябиями, и его дыхание — горячее, чуть влажное — пощекочет мне ухо, опалит шею, и я на секунду забуду, как дышать. — Ты специально? — не выдержала я, отшатываясь, словно ошпаренная кошка. Мой голос прозвучал резче, чем хотелось, сорвавшись в хрипловатый фальцет. — Что именно? — Его глаза, эти два серых омута, в которых плясали черти и отражалось летнее небо, были сама вселенская невинность. Просто образец добродетели на холсте мироздания. Акварельная святость. — Нарушаешь мое личное пространство! Ты стираешь его в порошок, Лайам! Между нами должна быть дистанция! — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Он растянул губы в медленной, почти ленивой улыбке, от которой у любой нормальной девушки подкосились бы колени. И я поняла: знает. Еще как знает, змей искуситель. Он наслаждался каждой секундой этого неравного боя. Моим сбитым дыханием, моими пылающими щеками, моей жалкой, агонизирующей обороной. Мы вышли на центральную площадь, где шумел, гудел и переливался всеми цветами воскресный рынок. Это была симфония жизни: торговцы надрывали глотки, расхваливая свой товар так, будто от этого зависела их судьба, воздух был плотным и пряным от запаха свежей выпечки, жареных каштанов, карамелизированных яблок, специй и чуть влажной шерсти. Дети, визжащие, словно стая диких фей, носились между лотками, пугая раскормленных голубей до полусмерти. Разноцветные навесы трепетали на ветру, создавая иллюзию праздника, карнавала, где можно просто быть собой. Я почти расслабилась. Почти позволила себе поверить, позволила этой дурацкой, хрупкой надежде прорасти сквозь броню моего скепсиса, что этот день может пройти нормально. Что мы просто два человека, гуляющие по городу. И в этот самый момент, когда моя защита дала крошечную трещину, Лайам замер на полушаге. Не просто остановился — он окаменел. Я физически ощутила, как пространство вокруг него сгустилось, наполнилось холодом, будто кто-то распахнул невидимую дверь в склеп. — О нет, — выдохнул он. Это было даже не слово, это был тихий, полный смертельной обреченности стон, адресованный равнодушным небесам. Я, холодея от нехорошего предчувствия, царапнувшего позвоночник, проследила за его взглядом. И мое сердце рухнуло в пятки. К нам, безжалостно рассекая толпу, словно ледокол — рыхлые воды, двигались трое. Парни в черных мантиях боевого факультета — не просто форме, а в тяжелой, усиленной защитной нитями броне, которая выглядела угрожающе даже на фоне мирных торговых рядов. Высокие, широкоплечие, настоящие скалы, с теми самыми нашивками — скрещенные мечи в языках пламени, — которые означали, что их обладатели способны разнести полгорода, не вспотев и даже не сбив дыхания. Я их узнала. Узнала сразу, с той самой животной, подспудной тоской, с какой жертва узнает приближающегося хищника. Они вечно крутились вокруг Лайама в коридорах Академии: этот их гогот, эти дурацкие хлопки по плечу, это вечное обсуждение «вчерашних тренировок», от которых, судя по их довольным лицам, у нормального человека все внутренности должны были превратиться в фарш. — Шайн! — заорал самый высокий, рыжеволосый, чья шевелюра полыхала на солнце, как сигнальный костер. Его голос, усиленный, кажется, магией или просто природной луженой глоткой, разнесся над площадью, как боевой клич варваров перед атакой. — Какими судьбами⁈ Ты же говорил, что будешь занят весь день! Занят так, что даже на наши тренировки забил! — Я занят, — отрезал Лайам. И в его голосе появился лед. Тот самый, страшный, полярный холод, который я слышала только раз — когда он без единой эмоции, с убийственной вежливостью вышвыривал Лейлу из аудитории. Интонация, не терпящая возражений и не оставляющая шанса на спасение. Только в этот раз она была направлена на своих. — Занят? — Рыжий, явно не страдающий избытком инстинкта самосохранения, перевел взгляд на меня. Его наглые, светло-карие глаза прошлись по мне сверху вниз, словно оценивая товар на прилавке, и его рыжие брови поползли вверх, почти скрывшись под челкой. — О-о-о, так вот чем ты занят! А мы-то, дураки, думали, ты там демонов в клочья рвешь, тренируешься до седьмого пота, до кровавых мозолей, поддерживаешь честь факультета! А ты, оказывается… тактику сменил. В тыл врага проник. — Мы не вместе! — выпалила я быстрее, чем успела подумать. Слова вырвались на инстинкте, на рефлексе самосохранения, подобно тому, как человек отдергивает руку от огня. Это был не голос, это был какой-то писк загнанного в угол зверька. Трое парней уставились на меня. Их взгляды были осязаемы, как прикосновения. Лайам уставился на меня. И я почувствовала этот взгляд кожей: смесь изумления, иронии и какого-то странного, оскорбленного собственничества. Даже, кажется, голуби на площади — эти жирные, обнаглевшие от безнаказанности птицы, — замерли и уставились на меня своими бусинками-глазами. Я почувствовала, как мои щеки заливает предательский, обжигающий румянец. Он начинался где-то в ключицах, полз вверх, затапливая шею, уши, скулы, пока я не превратилась в один сплошной сигнал бедствия. И я добавила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы интонация была как у профессора, объясняющего теорему, а не как у преступницы, пойманной с поличным: — Мы просто… коллеги. Он помогает мне с одним исследованием. И мы как раз шли в библиотеку. За книгами. По целительству. Это чисто учебное взаимодействие. Исключительно академический интерес. Лайам скрестил руки на груди. Это было такое медленное, почти угрожающее движение. Он смотрел на меня с выражением такого бездонного, неподдельного изумления, смешанного с сардоническим весельем, что мне захотелось провалиться сквозь брусчатку, в канализацию, в земное ядро, куда угодно, лишь бы не видеть эту ухмылку, которая еще не проявилась на его губах, но уже вовсю плясала в его глазах. В них читалось без всякой магии чтения мыслей: «Библиотека? Исследование? Ты сейчас серьезно это сказала? И ты реально думаешь, что они купятся?» — Ага, — протянул рыжий, и в этом одном слоге поместилась вся мировая ирония. Он переводил взгляд с меня, пунцовой и взъерошенной, на Лайама, застывшего в позе статуи разочарования. — В библиотеку. В воскресенье. Вдвоем. Без книг. По целительству. Ну-ну. Шайн, у тебя там, в библиотеке, видимо, особый читальный зал открыли. С личным ассистентом. — У нас очень сложное исследование, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как последние остатки достоинства осыпаются с меня, словно осенняя листва. Я мечтала, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. С костями, с туфлями, с этой дурацкой сумочкой. — Угу. — Второй парень, темноволосый, с глазами цвета темного шоколада, явно не обделенный ни чувством юмора, ни желанием поиздеваться, усмехнулся так масляно, что мне захотелось его ударить. — Шайн, а ты, оказывается, у нас книжный червь. Ходишь в библиотеку. А мы и не знали. Может, тебе еще и читательский билет выдали? Премию «Лучший читатель года»? — Завидуйте молча, — бросил Лайам. Но я видела, я кожей чувствовала, как уголки его губ предательски подрагивают. Он наслаждался этим. Моим унижением, смешанным с яростью, моими жалкими, шитыми белыми нитками попытками оправдаться, всей этой дурацкой, гротескной ситуацией. Он упивался ею, как дорогим вином. — Ладно, мы пойдем, — резюмировал рыжий, смачно хлопая Лайама по плечу так, что тот даже не покачнулся. — Не будем мешать вашему… углубленному исследованию. Удачи, Шайн. И тебе, таинственная незнакомка из библиотеки. Надеюсь, твое исследование пройдет… плодотворно. Они ушли, гогоча, как стадо диких жеребцов, их смех, грубый и раскатистый, еще долго звенел у меня в ушах, ввинчиваясь в мозг. Я стояла, сжимая кулаки до побелевших костяшек, до боли от впивающихся в ладони ногтей, и мечтала только об одном: чтобы в учебной программе появилось заклинание, стирающее память. Массово, прицельно, желательно с выжиганием участка мозга, отвечающего за чувство юмора. — Библиотека? — переспросил Лайам, когда они скрылись за шатром с восточными сладостями. Его голос сочился весельем, как переспелый фрукт — соком. — Замолчи, — процедила я, не разжимая зубов. Казалось, если я их разожму, изо рта вырвется струя пламени. — Сложное исследование по целительству? — Я сказала — замолчи! Заткнись, Лайам! — А ты умеешь врать на ходу. Я впечатлен. — Он театрально прижал руку к груди, туда, где билось его сердце, и чуть поклонился, как странствующий менестрель. — Это было виртуозно. Может, тебя в разведку отправить? Будешь легенды придумывать для агентов под прикрытием. «Эйра Тайл — повелительница импровизации». Я метнула в него убийственный взгляд. Если бы взгляды могли убивать, Лайам ap’Шайн рухнул бы замертво с дымящейся дырой в груди. Я развернулась на каблуках и зашагала прочь, не дожидаясь, пока он отсмеется. Он догнал меня через несколько шагов, и я спиной чувствовала волны исходящего от него самодовольства. Мы прошли еще квартал, миновали улицу Ювелиров и свернули к более тихому району. Я почти успокоилась, убеждая себя, что хуже уже быть не может. Глупая, наивная девочка Эйра. Я не знала, что вселенная только разминалась. И тут, как гром среди ясного неба, как удар молота судьбы по моей многострадальной голове, раздалось: — Эйра! Эйра, это ты⁈ Я резко обернулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ко мне, чуть ли не бегом, спешили две девушки. Мои одногруппницы с целительского факультета. Та самая компания, Марта и Лин, два самых вездесущих, всезнающих и остроглазых информатора, чей талант к плетению сплетен мог бы посоперничать разве что с заклинаниями высшей магии разума. Их способность раздуть из мухи дракона и за один день превратить невинный взгляд в историю о тайной беременности и побеге из дома была легендарной. Я мысленно застонала так громко, что это, наверное, услышали в соседнем королевстве. — Девочки, привет, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, легко, как летний бриз. Получилось, судя по всему, как надтреснутый крик чайки. — А ты чего это в городе? Выходной, а ты… Ой. — Марта, блондинка с идеальной укладкой и глазами-рентгенами, поперхнулась на полуслове. Ее взгляд, скользнув по мне, наткнулся на Лайама, стоявшего в полушаге, и ее зрачки расширились, как у кошки, увидевшей добычу. Того самого Лайама ap’Шайна. Грозы боевого факультета, героя всех запретных девичьих грез, человека-легенды, который стоял, небрежно прислонившись плечом к фонарному столбу, и смотрел на моих одногруппниц с вежливой, но ледяной, светской улыбкой, которая яснее слов говорила: «Я здесь только ради нее, а вы — никто». — Ой-ой-ой. Эйра, это то, что я думаю? — Это не то, что вы думаете, — выпалила я, выставляя вперед руки, словно защищаясь от нападения. — А что мы должны подумать? — Вторая, Лин, брюнетка с хитрым лисьим личиком, прищурилась так ехидно, что мне захотелось зажмуриться. — Вы вместе? Вы гуляете вдвоем в воскресенье? Вас видели выходящими из Академии вместе? Ты краснеешь, как маков цвет? — Нет! Мы не вместе! — почти прокричала я, чувствуя, как петля лжи затягивается на моей шее. — Мы случайно встретились, — спокойно, обволакивающе, с ноткой скуки добавил Лайам. И я бросила на него благодарный, полный отчаянной надежды взгляд. — Я как раз шел по своим делам, а Эйра — по своим. Решили немного прогуляться вместе, обсудить кое-какие академические вопросы. Ничего особенного. Обычная коллегиальная прогулка. — Ничего особенного, — повторила Марта, и в ее голосе было столько скепсиса, столько концентрированного яда, что им можно было бы наполнить целую лабораторию, отравить городской водопровод и еще осталось бы на пару бутылочек для личных врагов. — Ну-ну. Лайам ap’Шайн гуляет по городу и обсуждает «академические вопросы». Ладно, мы пойдем. Не будем вам мешать обсуждать эти ваши… коллегиальные вопросы. Они удалились, сцепившись под локотки, шушукаясь с такой скоростью, что слова сливались в ультразвук, и то и дело оглядываясь. Их взгляды жгли мне спину, и я знала с леденящей, тошнотворной уверенностью, что к понедельнику, к первой же паре, вся Академия — от ректора до привидения в женском туалете — будет обсуждать, как скромница Эйра Тайл гуляла по городу с самим Лайамом ap’Шайном, «случайно» встретившись с ним. Прекрасно. Просто грандиозно. Моя репутация тихони, которую я строила годами, только что рассыпалась в пыль. — Почему все, кого мы встречаем, думают, что мы вместе? — простонала я, потирая виски кончиками пальцев. Голова начинала гудеть. — Это что, заговор? Мировой комплот? — Потому что мы вместе? — предположил он с такой убийственной, простодушной логикой, что я чуть не взвыла. — Мы не вместе! Это не свидание! — Ну да, — он улыбнулся уголком рта, и в этой улыбке было все знание мира. — Мы просто коллеги по очень сложному исследованию. В библиотеке. Которой здесь даже нет. И которой даже на карте этого района нет. Я застонала в голос, не сдерживаясь, и пошла дальше, мечтая только о том, чтобы найти темный угол и умереть там от унижения. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, полную социальных пыток, город вокруг нас стих. Мы вышли к тихому, словно заколдованному, кварталу, где росли огромные, вековые липы, их кроны смыкались над мостовой, создавая живой, благоухающий медом и зеленью тоннель. Вдоль улицы тянулись уютные особнячки с палисадниками, полными гортензий и роз. Здесь даже свет был другим — мягким, золотистым, льющимся сквозь листву, как растопленное масло. Я почти расслабилась. Почти позволила себе вдохнуть полной грудью и наслаждаться этой неожиданной тишиной. Солнце ласково грело плечи, ветер, шаловливый и нежный, шевелил волосы у висков. И рука Лайама, которая иногда, как бы невзначай, касалась моей — мизинец к мизинцу, — больше не вызывала острого, панического желания отдернуть ее. Его присутствие перестало быть угрозой. Я даже поймала себя на мысли, крамольной, опасной, затаившейся на самом дне души, что идти с ним рядом вот так… приятно. Уютно. Будто мы два недостающих фрагмента одной головоломки, наконец-то соединившиеся. И тут, в этот самый момент хрупкого, почти благоговейного спокойствия, раздался голос. Женский, звонкий, как серебряный колокольчик, и радостный до невозможности: — Лайам? Святые угодники, Лайам ap’Шайн, это правда ты⁈ Я вздрогнула всем телом. Обернулась, уже готовая к худшему. Из увитой диким виноградом калитки ближайшего дома — очаровательного, пряничного домика с голубыми ставнями — выбежала женщина. Высокая, стройная, с копной роскошных каштановых волос, убранных в элегантный, но чуть растрепавшийся пучок, из которого выбивались непослушные завитки. На ней было струящееся светло-голубое платье, испачканное мукой на боку, а в руках она сжимала плетеную корзинку, полную румяных, истекающих соком яблок. Она смотрела на Лайама с такой чистой, незамутненной, сияющей радостью, будто встретила давно потерянного и горячо любимого родственника, восставшего из мертвых. — Сесиль? — Лайам, кажется, удивился. Искренне, без тени наигранности. Его брови дрогнули. — Так и знала, что это ты! Я тебя за три квартала узнаю по этой твоей разболтанной походке! — Женщина подбежала к нам, цокая каблучками по брусчатке, и, не церемонясь, не спрашивая разрешения, крепко и порывисто обняла Лайама, прижав к себе так, что корзинка с яблоками врезалась ему в спину. Он замер на секунду, превратившись в соляной столп, его глаза на долю мгновения беспомощно расширились, а потом он неловко, деревянно похлопал ее по спине в ответ. — Ты совсем к нам не заходишь! Марк постоянно спрашивает, где его несносный младший брат! А дети! Дети тебя уже забыли, представляешь⁈ Им пришлось напоминать твое имя по буквам! Младший брат. Я уставилась на женщину. Потом на Лайама. Потом снова на женщину. В моей голове что-то щелкнуло, встало на место, и картина мира дрогнула и перевернулась. — Сесиль, — сказал Лайам, и в его голосе появилась та самая натянутая, звенящая, как тетива лука, нотка, которую я научилась распознавать безошибочно. Нотка, предвещающая бурю. — Я как раз… гуляю. Занят. С человеком. — Гуляешь? — Сесиль, наконец, отпустила его и перевела взгляд на меня. И ее глаза — теплые, ореховые, в сеточке смешливых морщинок — загорелись. Засияли, как два маяка. — О! А это кто? Погоди, дай угадаю! Лайам, неужели ты привел девушку⁈ Настоящую, живую девушку⁈ Марк! Марк, иди сюда скорее, тут чудо случилось! — Нет, я… — пискнула я, пятясь. — Я Эйра, — сдалась я, понимая, что бежать некуда, эта женщина перекроет любой выход. — Мы с Лайамом учимся вместе. Просто учимся. Коллеги. По проекту. — Учитесь вместе! — всплеснула руками Сесиль, и яблоки в корзинке подпрыгнули. — Какая прелесть! Коллеги! Это так мило! Вы обязательно должны зайти к нам! Прямо сейчас! Никаких отговорок! Марк будет просто на седьмом небе! Он только сегодня утром, за завтраком, жаловался, что ты совсем забыл семью, что мы для тебя — пыль на подошвах, а ты — одиночка, который умрет в своей башне из слоновой кости! — Сесиль, мы правда не можем, — начал Лайам, и я услышала в его голосе панику. Самую настоящую, животную панику. — У нас… дела. Очень важные дела. — Какие могут быть дела в воскресенье⁈ — Сесиль уперла свободную руку в бок, и ее поза, ее горящий взгляд, ее аура неоспоримой правоты были настолько монументальны, что я поняла: с этой женщиной спорить бесполезно. Она сметет любое сопротивление, как цунами. — Никаких отговорок! Вы идете к нам, и это не обсуждается! Я как раз испекла пирог! С яблоками и корицей! Самый воздушный бисквит в городе! Откажетесь — обидите меня на всю жизнь! Лайам бросил на меня взгляд. В его серых глазах, всегда таких непроницаемых и насмешливых, сейчас плескалась совершенно несвойственная ему смесь паники, обреченности и какой-то мальчишеской беспомощности. Я лишь пожала плечами, не в силах сдержать злорадную улыбку. Это была его семья, не моя. Пусть сам выкручивается. Это была карма, и она была прекрасна. — Ладно, — выдохнул он, как идущий на эшафот. — Но только ненадолго. Буквально на одну чашку чая. Дом Сесиль и Марка оказался не просто домом — это был портал в иной мир. Уютный, светлый, пропитанный любовью и заботой, с огромным камином в гостиной, на полке которого стояли смешные детские поделки и фотографии в деревянных рамках. В воздухе витал божественный, сводящий с ума запах свежей выпечки, ванили и топленого молока. Нас буквально втянули внутрь, усадили за большой дубовый стол, покрытый вышитой скатертью, и через минуту на меня обрушился целый ураган из звуков, эмоций и мелькающих лиц. Сначала прибежали дети. Двое мальчишек, вихрь из коленок и локтей, лет семи и пяти. У них были такие же светлые, пшеничные волосы, как у Лайама, но в отличие от его холодной красоты, их лица сияли веснушками и беззубыми улыбками. Они с диким, восторженным визгом «ДЯДЯ ЛАЙАМ!», который, казалось, поднял на дыбы вековую пыль на люстре, бросились ему на шею, повиснув гроздьями. И он — Лайам ap’Шайн, человек-айсберг, наследник древней магии, гроза демонов и разбиватель сердец — рассмеялся. Это был не его обычный сардонический смешок. Это был низкий, вибрирующий, искренний смех, и он, недолго думая, подхватил обоих пацанов на руки, закружив по комнате. У меня перехватило дыхание. Потом в гостиную, вытирая руки полотенцем, вошел Марк — старший брат Лайама. И я замерла, пригвожденная к месту этим зрелищем. Они были из разных вселенных. Там, где Лайам был угловатым, резким, опасным, с вечной тенью сардонической улыбки на губах и пугающей грацией хищника, Марк оказался спокойным, мягким, с добрыми, чуть усталыми глазами за стеклами очков в тонкой оправе. Его движения были плавными, обволакивающими, голос — тихим баритоном, от которого веяло покоем. Он смотрел на жену, суетящуюся у плиты, с такой абсолютной, щемящей нежностью, что у меня защемило сердце. Это была любовь — тихая, уверенная, навсегда. — Лайам, — сказал он, подходя и пожимая брату руку. Не похлопывая по плечу, как те придурки на площади, а именно пожимая — крепко, по-мужски. — Рад тебя видеть. Ты совсем пропал. Мы уж думали, ты завербовался в какой-нибудь тайный орден. — Дела, — коротко, сухо ответил Лайам, и я мгновенно заметила, как он напрягся. Как вся его фигура, только что расслабленная в игре с детьми, снова обрела жесткость клинка. Марк перевел взгляд на меня, и его глаза, усталые, но проницательные, потеплели. Он улыбнулся мягко, по-отечески. — А вы, должно быть, Эйра? Сесиль уже прожужжала мне все уши. Проходите, чувствуйте себя как дома. Вы — первая девушка, которую этот отшельник привел в наш дом. Меня усадили за стол, словно почетного гостя, вручили огромную, горячую чашку ароматного чая и кусок того самого яблочного пирога, который таял на языке. Дети, забравшись к Лайаму на колени, требовали, чтобы дядя Лайам показал им боевые приемы, обещая, что никому не расскажут. Сесиль, подливая мне чай, без всякого стеснения расспрашивала, как мы познакомились, какая у Лайама успеваемость и не обижает ли он меня. А Марк просто сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел на брата с легкой, понимающей, чуть грустной улыбкой человека, который знает то, что не знают другие. Лайам сидел напротив меня, и я видела, чувствовала каждым атомом, как он напряжен. Его плечи, обычно развернутые, были сведены, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Он отвечал на вопросы коротко, почти сухо, отводя глаза. Он был здесь чужим. В этом уютном, кристально-чистом доме, среди любящей, открытой семьи, за столом, ломящимся от вкусной еды и смеха. Он сидел в центре этого тепла, как черная дыра, поглощающая свет, не способная его принять. И это зрелище, этот контраст, разбивало мне сердце на мелкие осколки. — Лайам редко к нам заходит, — сказал Марк, перехватив мой взгляд и обращаясь прямо ко мне, будто они с Лайамом были одни в комнате. — Все больше в Академии. Тренировки, соревнования, турниры, дежурства на Границе. Я уж думал, он так и будет жить на полигоне, как призрак. Ему всегда нужно быть лучшим, всегда доказывать. Даже когда некому. Повисла тишина. Лайам смотрел в свою чашку, и его пальцы, сжимавшие фарфор, побелели. — У него хорошо получается, — сказала я, и мой голос разорвал эту тишину, как колокол. Я сама не знала, зачем я это говорю, зачем я защищаю его перед его же семьей. — Он один из лучших на курсе. И не только по боевой магии. У него светлая голова. Лайам резко поднял на меня глаза. В их серой, штормовой глубине мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать, — сложная, быстрая, как молния, эмоция. Удивление? Благодарность? Укол давней, забытой боли? Это было обнаженное, чистое чувство, и оно пронзило меня насквозь. Вечер пролетел, как одно мгновение. Когда мы, наконец, вырвались из теплых объятий этого дома, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в немыслимые, драматичные цвета: розовый, переходящий в пурпур, и золотой, тающий на горизонте. В сумерках воздух стал прохладным и сладким. Мы долго шли молча. — Прости, — сказал Лайам, когда вдали показались шпили Академии. Его голос был глухим, уставшим. — Я не планировал этого. Я вообще не хотел, чтобы ты… видела все это. — Я знаю, — ответила я, и мой голос был мягче, чем шелк. — Но было… мило. Правда. Он посмотрел на меня с недоверием, будто ожидая насмешки. — Твоя семья — замечательная, — добавила я, глядя прямо перед собой. — Твои племянники тебя обожают, ты для них герой. И Сесиль чудесная, у нее золотое сердце. И Марк… — Марк — идеальный, — резко, с горечью перебил Лайам. В его голосе звенела старая, заржавевшая сталь. — Всегда был идеальным. Правильным. Не то что я. Я не знала, что ответить на эту боль, выплеснутую так внезапно. Любые слова были бы фальшивыми, жалкими. И поэтому я просто промолчала. Но я не отстранилась. Я продолжала идти рядом, плечом к плечу, и в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче фраз. У ворот Академии, под мерцающим светом магических фонарей, он остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, заслоняя собой весь мир. Взял мою руку — медленно, почти нерешительно, будто спрашивая разрешения, — и поднес к губам. Его поцелуй был легким, невесомым, как прикосновение крыла бабочки или как падение лепестка на водную гладь. Но он обжег меня до самого основания души. — Спасибо, — сказал он, и его дыхание согрело мою кожу. — За сегодня. За… все. Было… хорошо. По-настоящему. — Я же обещала, — ответила я севшим голосом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая говорить и дышать. Он выпрямился, и в его глазах, которые только что были бездонными озерами боли, снова загорелся тот самый опасный, дьявольский огонек. Он вернулся. Мой Лайам-хаос. — Следующее свидание, Эйра, пройдет строго по плану, — сказал он тоном, не терпящим возражений. В его устах это звучало как клятва и как угроза одновременно. — Я обещаю. Никаких неожиданностей. — Что? — Я замерла, и мой голос взвился на октаву выше. — Какое еще следующее свидание⁈ Мы не договаривались о следующем! Но он уже уходил. Засунув руки в карманы, он удалялся в сгущающуюся тьму Академии — насвистывая какую-то до жути жизнерадостную, раздражающую мелодию. Я смотрела ему вслед, в его широкую спину, в его растрепанные ветром волосы, и в голове, перекрывая все разумные мысли, билась одна-единственная, выжигающая все остальное мысль, полная паники и какого-то обреченного восторга. Какое еще, к демонам, свидание? Я на это не подписывалась. Я буду сопротивляться. Но сердце, мое глупое, предательское, абсолютно недисциплинированное сердце, колотилось о ребра с такой силой и с таким щенячьим, ликующим восторгом, что я сама себе не верила. И это было самое страшное. ---------- Глава 24 Глава 24 Следующая неделя не просто прошла — она ворвалась в мою жизнь, как ураган, сметающий всё на своем пути. Нет, даже не так. Следующая неделя протащила меня по самому дну эмоциональной пропасти, куда я рухнула с разбегу, даже не заметив, как земля ушла из-под ног. Представь себе котел. Огромный, черный, закопченный котел, в котором с бульканьем и зловещим шипением варится зелье из чистейшей, неразбавленной тревоги. В этом зелье плавали обрывки моих нервов, истерзанных до состояния тончайших нитей, а невидимый мучитель методично, размеренно, с садистским удовольствием подбрасывал в огонь поленья. Одно за другим. Щелчок пальцев — и новая волна паники накрывает с головой. Еще полено — и горло сжимает спазм ужаса перед невыученным параграфом. Я перестала быть человеком. Человеком, который спит, видит сны, ест с аппетитом и смеется шуткам друзей. С воскресенья сон превратился в забытую роскошь, в недостижимый мираж, который дразнил меня, но не давался в руки. Я забыла, каково это — проваливаться в темноту без сновидений, чувствовать, как тело наливается свинцовой, целебной тяжестью. Вместо этого каждая ночь превращалась в пытку: я лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, а перед внутренним взором, словно издеваясь, проплывали формулы энергетических потоков, схемы регенерации тканей и гроздья ядовитых соцветий. С понедельника я объявила голодовку, сама того не желая. Еда стала казаться чем-то инородным, лишним, отвлекающим от главного. Я заталкивала в рот кусок хлеба и не чувствовала вкуса, желудок сжимался в тугой комок, отвергая любую пищу. Я превратилась в сгусток нервов, обтянутый бледной кожей и обложенный со всех сторон горами учебников. Причина этого кошмара имела название — зачет у целителей. Но это был не просто зачет, не рядовая контрольная работа, которую можно пересдать или списать у соседа. Нет, это был тот самый Рубикон, перейти через который означало получить доступ к главному экзамену года. Тому экзамену, от которого зависело всё: диплом с отличием, стипендия, грант на исследование, вся моя будущая карьера, расписанная по минутам. Этот зачет был многоголовым чудовищем, и каждая его голова норовила меня сожрать. Теория энергетических потоков — лабиринт из формул и невидимых глазу взаимодействий. Практика регенерации тканей — тончайшее искусство, где одно неверное движение могло привести к рубцу вместо исцеленной плоти. Травоведение — бескрайнее море названий, запахов, свойств и противопоказаний, где один перепутанный листок мог стать смертным приговором для пациента. Анатомия — пугающе точная карта человеческого тела, где нужно было знать каждый нерв, каждый сосуд, каждую косточку. И еще с десяток дисциплин, каждая из которых по отдельности была способна похоронить под собой мои амбиции. Профессор Вязель, наш куратор, мужчина с вечно поджатыми губами и взглядом, пронзающим насквозь, как хирургическая игла, объявил об этом в понедельник утром. Его голос, сухой и бесстрастный, разрезал гул аудитории, как скальпель. — Студенты, — произнес он, и мы все замерли, чувствуя, как воздух в помещении стал плотным, словно кисель. — В следующий понедельник состоится комплексный зачет по всем пройденным дисциплинам. Он является допуском к итоговому экзамену. Явка строго обязательна. Время — девять утра. Опоздавшие не допускаются. Пересдача не предусмотрена. С этими словами он покинул аудиторию, оставив нас в гробовой тишине, которая через секунду взорвалась паническим шепотом, причитаниями и судорожным шелестом страниц. С того самого момента моя жизнь перестала мне принадлежать. Она превратилась в бесконечную, изнурительную гонку со временем, в череду конспектов, исписанных дрожащей рукой, в зубрежку до кровавых кругов перед глазами и в панические атаки, которые настигали меня в самых тихих уголках библиотеки. — Эйра, — голос Миры, моей соседки по комнате, ворвался в мое сознание во вторник вечером, словно звук далекого колокола сквозь толщу воды. Она заглянула в дверь, и я увидела ее лицо — встревоженное, с морщинкой между бровей. — Эйра, ты меня слышишь? Когда ты в последний раз выходила на улицу? Я сидела на кровати, скрестив ноги, и была похожа на странную, нелепую статую, воздвигнутую в честь науки. Вокруг меня громоздились баррикады из книг, раскрытых на самых важных страницах. Мои пальцы, перепачканные чернилами, судорожно перебирали карточки с изображениями ядовитых растений. — На улицу? — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Я подняла на нее взгляд, мутный, расфокусированный, словно я смотрела сквозь толстый слой грязного стекла. — А что там, на улице? Там есть что-то, чего нет в этом учебнике? — Там солнце, Эйра, — с нажимом, как ребенку, сказала Мира. Она сделала шаг в комнату, и половица жалобно скрипнула. — Там птички поют, представляешь? Весна, если ты, конечно, не ослепла и не оглохла окончательно. На деревьях уже листья распустились. — Весна, — я проговорила это слово так, будто пробовала на вкус что-то экзотическое и давно забытое. — Весна подождет. У весны нет зачета по анатомии. А у меня есть. Я резко, почти агрессивно отвернулась и снова уткнулась в учебник, давая понять, что разговор окончен. Мира постояла еще мгновение, глядя на мой затылок, на растрепанный пучок волос, на сгорбленные плечи. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула — в этом вздохе была вся гамма эмоций: от жалости до раздражения — и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь, оставив меня наедине с моей войной. Среда растворилась в тумане. Я забыла, что такое обед. Просто вычеркнула это понятие из списка базовых потребностей. Четверг пролетел, как тень, и я не вспомнила об ужине. Мой желудок, сжавшийся до размеров грецкого ореха, перестал подавать сигналы. К пятнице я достигла той стадии истощения, когда реальность начинает плыть и двоиться. Я поймала себя на том, что уже в пятый раз читаю один и тот же абзац про строение сердечной мышцы, но слова расплываются перед глазами, как чернильные кляксы, упавшие на мокрую бумагу. Буквы танцевали, издевались надо мной, складывались в бессмысленные узоры. Я терла глаза до рези, до искр, но это не помогало. Я была измотана, выжата, как лимон, попавший под безжалостный пресс, но самое ужасное — я чувствовала каждой клеточкой своего существа, что знаю недостаточно. Что все мои старания — пыль. Что я не готова. Что в понедельник, ровно в девять утра, я сяду перед комиссией, открою рот и не смогу выдавить ни звука. И тогда — прощай всё. Прощай, диплом с отличием, сияющий золотым тиснением. Прощай, стипендия, которая позволяла мне не думать о хлебе насущном. Прощай, грант на исследование, моя заветная мечта, которая рассыплется в прах. В пятницу днем библиотека была моим убежищем. Я зарылась в книги по маг-анатомии, как крот, роющий нору, окружив себя фолиантами с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем. Тишина здесь стояла такая, что я слышала биение собственного пульса в висках — частый, испуганный стук, похожий на топот загнанного зверька. И вдруг эту священную тишину разрезали шаги. Тяжелые, уверенные, размеренные. Их ритм я узнала бы из тысячи других. Это был не стук каблуков, а мягкая, но властная поступь, от которой завибрировал пол под моими ногами. Я не обернулась. Зачем? Каждая клеточка моего тела уже знала, кто стоит за моей спиной. Но сердце, предатель, пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее, разрушая всю мою напускную сосредоточенность. — Привет, Эйра. Голос обволакивал, как теплый мед. Лайам стоял у моего стола, засунув руки в карманы брюк. Он возвышался надо мной, как скала, отбрасывая широкую тень. На нем была простая белая рубашка с небрежно закатанными рукавами, открывающая сильные, жилистые предплечья. Волосы, обычно уложенные, были взлохмачены, словно он только что вышел из эпицентра урагана или, что более вероятно, с изнурительной тренировки. На подбородке проступала легкая тень щетины, придававшая его чертам мужественную, немного дикую и невероятно притягательную небрежность. Он выглядел так, будто у него было время на всё. На тренировки до седьмого пота. На отдых с друзьями. На то, чтобы просто стоять и смотреть, как я схожу с ума. Это было нечестно. — Привет, — буркнула я, вонзая взгляд в текст, который по-прежнему отказывался складываться в осмысленные предложения. Мой голос прозвучал как карканье вороны. — Если ты пришел звать меня на прогулку, на свидание или полюбоваться закатом, то я скажу сразу и без обиняков: нет. У меня зачет в понедельник. Я не сплю, не ем и, кажется, начала забывать человеческую речь. Я даже не уверена, что помню, как выглядят деревья. Они зеленые? Или, может, синие? Я уже не знаю. — Вообще-то, — протянул он с ленцой, и в его голосе зазвучали опасные, искрящиеся нотки заговорщика, — я пришел звать тебя на магический волейбол. Я подняла голову. Резко, рывком. Позвонки в шее протестующе хрустнули. Я уставилась на него во все глаза, пытаясь понять, шутит он или издевается. — Что? — только и смогла выдавить я, чувствуя, как мозг, перегруженный знаниями о ядах, отказывается обрабатывать эту абсурдную информацию. — Ма-ги-чес-кий во-лей-бол, — повторил он по слогам, с таким невозмутимым видом, с таким искренним выражением лица, будто приглашал меня не на бессмысленную беготню, а как минимум на королевский прием, где меня посвятят в рыцари. — Сегодня вечером. На главном полигоне. Сборная боевого факультета играет против сборной старшекурсников. Это будет легендарный матч, говорят, они поставили ящик искрящегося эля на кон. Я подумал, тебе нужно развеяться. Ты выглядишь так, будто еще немного — и ты упадешь лицом в учебник, и он захлопнется, навсегда оставив отпечаток «Анатомии» у тебя на лбу. Это будет трагическая, но очень символичная смерть. — Я не пойду ни на какой волейбол! — взорвалась я, и мой голос эхом разнесся под высокими сводами библиотеки, заставив сидящего вдалеке библиотекаря неодобрительно цыкнуть. Я понизила голос до яростного, сдавленного шипения. — Ты вообще слушал, что я тебе говорила? За-чет! В по-не-дель-ник! Это не шутки, Лайам! Теория, практика, анатомия, травоведение, энергетические потоки — весь этот кошмар смешался в моей голове в один гигантский, ядовитый коктейль! Я сейчас даже простейшего «Светлячка» не вызову без шпаргалки, потому что мой мозг переполнен до такой степени, что из ушей, кажется, сейчас посыплются формулы! Он выслушал мою тираду, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто стоял, склонив голову набок, и смотрел на меня своими темными, непроницаемыми глазами, в которых плясали золотые искорки от света магических ламп. — Именно поэтому, — произнес он спокойно, с той убийственной рассудительностью, которая бесила меня больше всего, — тебе нужно отвлечься. Сделать перезагрузку. Твой мозг сейчас похож на переполненный котел, в который продолжают вливать воду. Жидкость уже не помещается, она льется через край, а ты все стоишь с ковшом и недоумеваешь, почему кругом мокро. Ты уже ничего не запоминаешь, Эйра. Ты перегружена. Один вечер отдыха, свежий воздух, смех, азарт — и завтра утром ты проснешься и поймешь, что твоя голова стала ясной, как горный хрусталь. Ты будешь соображать в два раза быстрее. Проверено на себе. — Откуда ты знаешь, как именно я соображаю? — огрызнулась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, потому что в его словах была проклятая, неопровержимая логика. — Я наблюдал за тобой всю эту неделю, — сказал он, и его голос изменился. Из него ушла вся игривость, весь металл. Осталось только мягкое, обволакивающее тепло. Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было и тени насмешки. Только тревога, прикрытая нежностью. — Ты даже чай себе наливаешь мимо кружки, Эйра. Вчера я видел, как ты пыталась налить кипяток в чернильницу. А позавчера ты положила заварку в сахарницу и искренне удивлялась, почему чай получается сладким. Это тревожный симптом. Очень тревожный. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выплеснуть ему в лицо всё свое возмущение, но слова застряли в горле. Потому что он был чертовски прав. Вчера я действительно пролила чай на конспекты, безнадежно испортив несколько страниц. И позавчера. И, кажется, сегодня утром я тоже сделала что-то странное с заваркой, но не придала этому значения. — Я не пойду, — выдохнула я, но мой голос предательски дрогнул. Вся былая уверенность испарилась, уступив место глухому, ноющему сожалению. — Извини, Лайам. Правда, извини. Мне сейчас некогда дышать, не то что ходить на матчи. Может быть… в другой раз. Я ждала спора. Ждала, что он начнет уговаривать, давить, закатывать глаза или раздраженно фыркнет. Но он просто кивнул. Коротко, скупо, с пониманием. Он отступил ровно на шаг, давая мне пространство. И от этого жеста, от этого молчаливого принятия моего отказа, мне стало почти стыдно. Острая игла совести кольнула где-то под ребрами. — Когда мы снова начнем занятия? — спросил он, меняя тему с легкостью фехтовальщика, перебрасывающего клинок из одной руки в другую. Его голос стал суше, деловитее, и в нем проступили металлические нотки. — У меня тоже ситуация аховая. Моя сдача приближается, времени почти нет. Уже на следующей неделе мне нужно показать мастер-класс не только как боевику, но и по целительству. Ректор лично сказал, что комиссия будет оценивать не только убойную силу моих заклинаний, но и умение восстанавливать то, что я разрушил. Если я провалю целительскую часть, — он сделал паузу, и его челюсти сжались так, что под скулами заходили желваки, — всё, что я делал до этого, все мои тренировки, успехи, победы — всё пойдет насмарку. Это будет полный, безоговорочный провал. Я отложила учебник в сторону и впервые за весь разговор посмотрела на него по-настоящему. Внимательно, изучающе. И то, что я увидела, заставило мое сердце сжаться. В его глазах не было привычной, раздражающей самоуверенности, той легкой наглости, с которой он смотрел на мир. Было что-то другое, спрятанное глубоко, под маской невозмутимости. Напряжение. Оно проступало в тонкой, почти незаметной складке между бровей, пролегшей, как трещина на камне. Оно жило в том, как его челюсти были стиснуты до скрежета, в том, как нервно, машинально пальцы правой руки постукивали по бедру, выбивая дробь, похожую на прерывистый пульс. — Ты серьезно? — спросила я, и мой голос дрогнул уже от другого чувства — от сочувствия. — Всё настолько плохо? — Абсолютно серьезно, — он встретил мой взгляд и не отвел глаз. В его зрачках пылала тьма, смешанная с решимостью загнанного в угол хищника. — Я занимался сам, каждый вечер, как ты и учила. Практиковался на муляжах, раз за разом, до кровавых мозолей на пальцах. Но без тебя… — он запнулся, подбирая слова, и его голос прозвучал почти глухо. — Без тебя у меня получается плохо. Очень плохо. Поток снова срывается, он нестабилен. Я слишком сильно давлю, как медведь, пытающийся вдеть нитку в иголку. Мне нужен твой контроль. Твой взгляд. Твои поправки. Я глубоко вздохнула. Воздух со свистом прошел сквозь стиснутые зубы. Внутри меня разгоралась битва, достойная эпических полотен. Два желания схлестнулись в смертельной схватке. Первое — эгоистичное, рожденное паникой и усталостью: сказать ему, что мне нет до него дела. Что у меня самой земля горит под ногами, что я на грани провала, и он может подождать со своими боевыми проблемами до лучших времен. И второе — глубокое, теплое, идущее откуда-то из солнечного сплетения: вспомнить. Вспомнить, как он помог мне в ту безумную, сумасшедшую пятницу. Как стоял на страже в темном коридоре, пока я, обмирая от страха, искала Багиру. Как прижал меня к холодной каменной стене, прикрывая собой от луча заклинания охраны, и я чувствовала бешеный стук его сердца, отдающийся в моей грудной клетке. Как поцеловал мою дрожащую руку у ворот Академии, когда ночь уже отступала перед рассветом, и сказал, глядя мне в глаза: «Следующее свидание пройдет по плану. Обещаю». — Ладно, — выдохнула я, и это слово упало между нами, как печать на договоре. — Давай договоримся так. Сейчас ты уходишь и не мешаешь мне готовиться. Я сдаю зачет в понедельник. Не «попытаюсь сдать», а именно «сдаю». У меня нет выбора, нет запасного аэродрома и нет права на ошибку. Если я сдаю, — и ты будешь молиться всем богам, чтобы я сдала, — то во вторник вечером мы встречаемся здесь, в библиотеке. И начинаем интенсивный курс, от которого у тебя волосы встанут дыбом. Три занятия на этой неделе, Лайам. Три! Ты выкладываешься по полной, без единой жалобы. Ты не отвлекаешься, не смотришь на меня так, будто я самый интересный экспонат в музее, не подкалываешь меня и даже не пытаешься выторговать еще одно свидание. Идет? Он улыбнулся. Широко, открыто, и в этой улыбке сверкнула та самая, знакомая мне искра. Это была улыбка человека, который только что одержал маленькую, но очень важную победу. — Идет, — сказал он легко. — Но от свидания я не отказываюсь. Запомни это, Эйра. Я просто его переношу. Тактическое отступление перед решительным наступлением. — Я не соглашалась на второе свидание! — взвилась я, чувствуя, как краска заливает мои бледные от недосыпа щеки. — А я и не спрашивал твоего согласия, — он подмигнул мне, и это было так дерзко, так самоуверенно, что я невольно закатила глаза к потолку, ища у высших сил защиты от этого невыносимого человека. — Ты невыносим, — прошептала я, и это была чистая правда. — Я знаю, — ответил он с обезоруживающей искренностью. — Но ты всё равно будешь меня учить. Потому что я тебе нужен так же, как и ты мне. Я вздохнула, признавая его правоту, и снова потянулась к учебнику, давая понять, что аудиенция окончена. Но он не ушел сразу. Он постоял еще секунду, две, три. Я физически ощущала его взгляд на своем затылке, на изгибе шеи, на растрепанных волосах. А потом он наклонился. Стремительно, одним текучим, хищным движением. Моё сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в пятки. Его губы оказались в опасной, умопомрачительной близости от моего уха. Я замерла, перестав дышать, боясь пошевелиться. Я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, и от этого прикосновения, почти невесомого, по спине побежала целая армия мурашек. Мир сузился до этой точки, до этого жаркого шепота. — Удачи на зачете, Эйра, — прошептал он, и каждое слово вибрировало, проникая под кожу, в кровь, в самую душу. — Ты справишься. Ты умница. Ты всегда, слышишь, всегда справляешься. И он ушел. Просто выпрямился, развернулся и направился к выходу, оставляя за собой шлейф из запаха кожи, ветра с полигона и какого-то особого, мужского тепла. Я осталась сидеть в библиотеке, глядя на массивную дубовую дверь, которая мягко закрылась за ним, отрезая меня от реальности. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и тяжело, мешая дышать. Во мне кипела злость. Я злилась на него за то, что он появился именно сейчас, когда я не могла думать ни о чем, кроме учебы, и занял собой всё пространство моих мыслей. Злилась, что он оказался прав насчет отдыха и заставил меня почувствовать себя загнанной лошадью. И особенно злилась за то, что его слова — «ты справишься» — прозвучали не как дежурное пожелание, а так, будто он действительно в меня верил. Безоговорочно и беззаветно. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и вернулась к учебнику. Строчки прыгали перед глазами. «Зачет. Сначала зачет», — приказала я себе, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы болью привести себя в чувство. — «Всё остальное — потом. Только после понедельника». Но где-то глубоко внутри, в том потаенном уголке сердца, который я тщательно игнорировала и пыталась задавить рациональностью, уже пульсировала, разрастаясь, горячая, как угли, мысль: «Вторник. Библиотека. Три занятия. Три долгих, мучительных занятия. И он будет рядом. Снова. Совсем рядом». И от этой мысли мне становилось страшно и сладко одновременно. ---------- Глава 25 Глава 25 Понедельник наступил неумолимо. Он не крался и не подбирался исподтишка — он обрушился на меня всей своей беспощадной тяжестью, как горная лавина, срывающая вековые пласты снега. Я проснулась за мгновение до того, как грянул будильник, — резко, рывком, будто меня выдернули из темной воды за волосы. За окном еще властвовала глухая предрассветная мгла, густая и липкая, словно патока. В комнате было холодно, но кожа под тонкой сорочкой горела, потому что внутри меня била крупная, нездоровая дрожь. Голова гудела так, будто к вискам приложили раскаленные гонги, и по ним безостановочно колотили невидимые молотки. Это был не просто недосып — это было физическое воплощение страха, скрутившее мой желудок в тугой узел. Зачет. Сегодня. Через три часа. Сердце колотилось не в груди — оно подпрыгнуло к самому горлу и застряло там, пульсируя, мешая дышать, создавая омерзительное, тошнотворное ощущение близкой катастрофы. Пальцы ходили ходуном, когда я пыталась зачерпнуть заварку из жестяной банки. Мелкие черные крупинки с тихим шорохом просыпались мимо чашки, разлетаясь по столешнице, и мне пришлось дважды, скрипя зубами от собственного бессилия, собирать их в ладонь, прежде чем удалось залить кипятком нормальную, не разбавленную дрожью порцию. Горячая вода обожгла пальцы, но я почти не почувствовала боли — настолько силен был внутренний шторм. Мира, моя соседка и неизменный барометр моих катастроф, молча наблюдала за этим паноптикумом с видом усталого полководца. Она видела меня разной: злой, плачущей над учебниками, спорящей до хрипоты с преподавателями, — но такой жалкой и раздавленной еще никогда. Не произнося ни слова дежурных утешений, в которые я бы сейчас всё равно не поверила, она просто пересекла кухню, босая и взлохмаченная, взяла мою ледяную, несмотря на ожог, руку и вложила в нее плитку горького шоколада. Квадратики были шершавыми и прохладными. Ее голос прозвучал сипло, но в нем звенела непоколебимая, почти циничная уверенность, которая всегда действовала на меня лучше любых успокоительных настоек: «Ты справишься. А если нет — так и быть, я оживлю твой хладный труп некромантией и заставлю пересдать. У меня как раз конспекты по магии смерти простаивают». Я хотела рассмеяться, честное слово, хотела. Я даже дернула уголком рта, изображая улыбку, но мышцы лица свело судорогой. На смех не осталось сил. Вообще ни на что не осталось сил — только на первобытный, животный страх, пульсирующий в солнечном сплетении, и на отчаянную, слепую решимость, заставлявшую меня натягивать мантию и выходить в коридор на негнущихся ногах. Экзаменационная аудитория встретила меня холодом и торжественной тишиной склепа. Здесь не было ни сквозняков, ни движения воздуха, но казалось, что само пространство вымораживает кости. Профессор Вязель восседал за длинным дубовым столом, словно древнее божество, принимающее подношения. Два ассистента по бокам от него напоминали изваяния с каменных барельефов — лица их не выражали ничего, кроме леденящей академической беспристрастности. Эта троица могла бы вогнать в ступор кого угодно, но я вошла в числе первых. Не потому что была смелой, нет. Просто я знала повадки собственного страха: если дать ему время разрастись в коридоре, пока ждешь очереди, он сожрет меня изнутри с потрохами. Лучше уж сразу головой в омут. Теория пошла с ходу, без раскачки, и именно это меня спасло. Мозг, оглушенный выбросом адреналина, переключился в режим автомата, вытаскивая из глубин памяти нужные факты. Энергетические потоки — пожалуйста, как на ладони. Стадии регенерации тканей на клеточном уровне — с цитатами из первоисточников. Редкие болотные травы с их ядовитыми и лекарственными свойствами — с таким жаром, будто я сама только вчера собирала их в горах. Профессор Вязель задавал вопросы резко, как стрелял, но я отвечала четко, уверенно, и мой голос почти не дрожал. В какой-то момент мне даже показалось, что я вижу тень одобрения, скользнувшую по его сухому морщинистому лицу. Он едва заметно кивнул, и от этого скупого движения во мне вспыхнула искра надежды. Практика была еще более напряженной, но здесь я чувствовала себя хозяйкой положения. Учебный муляж с рваной, безобразной раной — имитацией удара когтистой тварью — лежал передо мной, и я призвала целительскую энергию. Тепло зародилось в солнечном сплетении, заструилось по венам жидким золотом, концентрируясь в кончиках пальцев. Я наложила руки на края раны, и муляж под ладонями засветился ровным, густым, медовым светом. Ткани, еще мгновение назад развороченные и уродливые, начали стягиваться, регенерировать, срастаться без единого намека на будущий шрам. Свечение погасло. Передо мной была идеально гладкая поверхность. Я выдохнула, только сейчас поняв, что последние несколько минут не дышала вообще. Профессор Вязель медленно, со вкусом, макнул перо в чернильницу и вывел какую-то закорючку в своем журнале. Звук скрипящего пера показался мне райской музыкой. «Доступ к основному экзамену получен, — произнес он сухо. — Поздравляю, мисс Тайл. Можете быть свободны». Я вышла из аудитории на ватных ногах, не чувствуя под собой пола. Дверь закрылась за спиной с глухим, кладбищенским стуком, и я прислонилась к холодной каменной стене коридора, чувствуя, как с плеч медленно, неохотно, со скрежетом сползает невидимая гора. Получилось. Я сдала. Доступ получен. Слова ректора не стали моим приговором. Я прикрыла глаза, отключаясь от реальности, и позволила себе эту минуту абсолютной, неприкрытой слабости. Просто дышать. Просто чувствовать, как дрожь сменяется сладкой, истомной пустотой. Воздух был пыльным и спертым, но я пила его, как дивный нектар. А когда я открыла глаза, действительность ударила меня новой мыслью, острой и отрезвляющей. Передышка окончена. Теперь главная проблема вселенной носила имя Лайам ap’Шайн. Его зачет на следующей неделе. Его мастер-класс по целительству, в котором он был абсолютным нулем. Провалится он — и мой грант аннулируют, как ректор и обещал. Моя стипендия, мои исследования, моя диссертация по реликтовым травам, которую я вынашивала два года, — всё это висело на волоске, привязанное к дурацкому успеху самого самоуверенного, невыносимого, ослепительного боевого мага во всей Академии. И теперь, когда мой личный зачет остался в прошлом, я наконец могла взять его в оборот по-настоящему. Причинить ему добро. Заставить его лечить, даже если он будет орать и метать молнии. Я уже развернулась в сторону библиотеки, мысленно перебирая в голове учебники по полевой хирургии и базовым заклинаниям остановки крови, как мой слух зацепился за обрывки разговора. Они сочились из приоткрытой двери преподавательской — святая святых, куда студентам вход был заказан под страхом отчисления. Тяжелая дубовая створка была отворена буквально на щелочку, но акустика старинных каменных коридоров превращала любой шепот в отчетливый звук. Я знала, что подслушивать низко, что это нарушение дюжины правил, но одно-единственное слово заставило меня замереть на месте и буквально прирасти к стене. «…практика у боевиков», — рокотал низкий, поставленный голос декана Моргана. Он звучал озабоченно, даже сдавленно, словно ему не нравилось то, что он собирался сказать дальше. — «Вы же понимаете, что Министерство в этом году окончательно обезумело? Прислали новый регламент. Теперь для допуска к основному экзамену по боевой магии мало просто снести полигон. Нужно продемонстрировать целительские навыки в реальных полевых условиях. С открытой раной, с кровью, с грязью. Без права на ошибку». Я перестала дышать. Легкие сжались, превратившись в два маленьких каменных мешочка, а сердце рухнуло куда-то в пятки. «Знаю, как никто другой, — голос ректора ap’Сайриша я узнала сразу. Он был сух, как осенний лист, и остр, как лезвие. — Именно поэтому я и настоял на том, чтобы наш лучший боевик прошел этот чертов дополнительный курс. Вы думаете, мне доставляет удовольствие шантажировать мисс Тайл? Но ap’Шайн — уникум. Если он, с его-то мощью, справится с простейшим исцелением, это станет прецедентом на всю страну. Живым доказательством, что мы выпускаем универсальных магов, а не узколобых разрушителей». Повисла пауза, тяжелая, как ртуть. Я боялась пошевелиться, боялась, что стук моего пульса выдаст меня с головой. Сквозь щель я не видела лиц, но отлично представляла, как декан Морган сейчас хмурится, потирая переносицу. «Но если не справится?» — спросил он то, что я сама боялась произнести вслух. Ректор ответил без запинки, его голос прозвучал как приговор, как удар судейского молотка: «Тогда бюджет Академии урежут вдвое. Министерство предельно ясно выразилось: если боевые маги не в состоянии залечить даже царапину товарищу, это позор и профнепригодность. Финансирование боевого факультета сократят катастрофически. За этим цепочкой потянутся все: меньше стипендий для одаренных, заморозка грантовых исследований, урезание ресурсной базы для всех факультетов. И целительский попадет под раздачу первым, потому что мы неразрывно связаны». Я стояла, вжавшись спиной в ледяную стену, и чувствовала, как внутри меня разливается странный, горячий, обжигающий коктейль. Это был страх, помноженный на дикое, нетерпеливое возбуждение. Полевая практика боевиков по новому министерскому регламенту. От успеха Лайама зависела не просто моя стипендия. От его рук, которые привыкли только метать файерболы, теперь зависела судьба всей Академии. И я, Эйра Тайл, была тем единственным звеном, которое могло удержать эту разваливающуюся конструкцию. Я больше не просто репетиторша. Я — стратегическое оружие. Но самый сокрушительный удар ждал меня впереди. «Есть еще одна деталь, Морган, — голос ректора упал до заговорщицкого шепота. — Практика пройдет в Мертвых Топях. Да-да, не смотрите на меня так. Именно там, где юная мисс Тайл выбила себе грант на исследование реликтовых растений. Я не верю в совпадения. Если ap’Шайн сдаст целительство, мы отправим их вместе. Объединим его полевой экзамен с ее научной экспедицией. Два дела одним ударом. Она лечит, он защищает». Мертвые Топи. Мой грант. Мое исследование, ради которого я готова была ползти по колено в ядовитой жиже. И Лайам — невероятный, опасный, раздражающий боевой маг, который будет моим телохранителем. Который прикроет мою спину от болотных тварей и упырей, пока я буду собирать образцы. Ректор складывал этот пасьянс как гениальный, циничный кукловод, и картинка сходилась идеально. Так идеально, что у меня закружилась голова. Я и не смела представить себе такой исход. Это была не удача. Это была судьба, натянувшая капкан. Шаги за дверью раздались внезапно. Тяжелые, уверенные — кто-то направлялся к выходу. Я отмерла от стены, рванувшись прочь с грацией перепуганной лани. Бесшумно скользнув за угол в нишу со статуей забытого мага, я замерла, прижав ладони к бешено вздымающейся груди. Сердце лупило так, что его, наверное, было слышно в соседнем крыле. Шаги протопали мимо и стихли в конце коридора. В голове вихрем крутились цифры, даты, планы. Если Лайам справится с искусством врачевания, он получит допуск к боевому экзамену. Если получит допуск — я смогу законно отправиться с ним в самое сердце Мертвых Топей. Если я туда отправлюсь, я соберу уникальнейшие образцы, которые перевернут всю современную гербологию. А если я соберу их и вернусь живой… Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не вежливой, академической улыбкой, нет. Это была широкая, почти сумасшедшая улыбка человека, сорвавшего банк в карточной игре с демонами. Я пылала. Я радовалась. Но не тому, что Академия выстоит, и не тому, что грант будет спасен. В конце концов, все эти административные игры были для меня лишь фоном. Я радовалась тому, что он будет рядом. Его дыхание, его аура, его искрящаяся сила, от которой у меня всегда вставали дыбом волоски на руках, — все это окажется в опасной близости. В Мертвых Топях. На практике. В настоящем, смертельном приключении, где он будет моим щитом, а я — его спасением. Мы станем командой. Настоящей, сплоченной командой, а не просто надзирательницей и двоечником. И в это самое мгновение, стоя в темной нише, скрытая тенью статуи, я наконец осознала причину своей безумной, щекотной радости. Истина ворвалась в сознание, как шаровая молния, выжигая все былые самообманы. Это было не ради карьеры. Не ради спасения бюджета. Не ради гранта. Я хотела быть рядом с ним. Каждой клеточкой истосковавшегося тела я хотела видеть, как он справляется с трудностями. Я жаждала быть частью его триумфа. Я до дрожи в коленях желала, чтобы он посмотрел на меня иначе — не как на занудную училку, не как на заклятую соперницу с первого курса, не как на подругу своего назойливого друга, а как на женщину. На равную магичку, способную стоять плечом к плечу в бою и в жизни. На ту, чье прикосновение может исцелять не только тело. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали цветные искры, и прижалась пылающим лбом к холодному камню статуи. Выдох получился рваным, похожим на стон. Это было страшно. Это было глупо до идиотизма. Это противоречило каждой лекции по профессиональной этике, каждому правилу, которое я вбивала себе в голову последние три года. Но это было правдой, уродливой и одновременно прекрасной. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка-целительница с ледяным сердцем, гроза безалаберных первокурсников и мастер язвительных отказов, только что призналась себе в том, в чем боялась признаться даже под пытками «сывороткой правды». Лайам ap’Шайн мне нравился. Нравился настолько, что я готова была тащить его за шкирку через дебри целительской науки, через кровавые полевые испытания, через трясину Мертвых Топей и дальше, хоть в преисподнюю — только бы он смотрел на меня. Только бы он был рядом. Я открыла глаза, и мир вокруг снова обрел четкость. Расправив плечи и одернув мантию, я с силой оттолкнулась от ниши и быстрым, чеканным шагом направилась в библиотеку. Стук моих каблуков эхом разносился под сводчатыми потолками, как барабанная дробь перед битвой. Времени на самокопание и девичьи терзания больше не существовало. Времени на трусость — тоже. У меня был самоуверенный боевой маг, который совершенно не умел лечить и который находился в полутора шагах от того, чтобы развалить всё мое будущее. У меня было полторы недели, чтобы сделать из этого неандертальца с даром разрушения приличного полевого медика. А потом — Мертвые Топи. Гнилая вода, плотоядные растения, твари из разломов и он. Рядом. Плечом к плечу. В хтонь и обратно. От одной этой мысли мне хотелось одновременно запрокинуть голову и запеть во весь голос что-нибудь победное, и тут же сбежать на край света, где нет этих пронзительных синих глаз. Но бежать я больше не собиралась. Ни за что. В моем арсенале были знания, упрямство и нерастраченная нежность, замаскированная под сарказм. И этого должно хватить. Потому что теперь, когда ставки взлетели до небес, проигрыш не принимался. ---------- Глава 26 Глава 26 Я нашла его в библиотеке. Это вышло случайно — я и не думала, что он там окажется. Просто шла мимо, возвращаясь из деканата, и что-то дернуло меня заглянуть внутрь. Библиотека в этот час обычно пустовала: обеденное время, все нормальные студенты либо в столовой, либо дремлют по углам, пока есть возможность. Но я толкнула тяжелую дубовую дверь, вошла в прохладный полумрак книжного зала — и замерла на пороге, забыв, как дышать. Он сидел за дальним столом, у окна. Свет падал косо, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые витражи, и в этом свете кружилась пыль — золотая, медленная, почти сонная. Лайам ap’Шайн — тот самый Лайам ap’Шайн, который две недели назад на лекции магистра Тиррела встал и при всех заявил, что теория энергетических потоков — это «скучная тягомотина, придуманная кабинетными червями, которые ни разу не держали в руках боевого жезла», — сидел, подперев голову рукой, и читал учебник по целительству. Не просто листал. Не проглядывал вполглаза, мечтая сбежать. Он читал. Вдумчиво. Сосредоточенно. Брови сведены к переносице, губы шевелятся — он повторял про себя классификацию ран. Классификацию! Ран! Я приросла к месту. Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и с моего места было отлично видно, что она исписана на добрую половину. Аккуратный — нет, не просто аккуратный, а почти каллиграфический почерк, которого я у него никогда не видела. На лекциях Лайам обычно либо рисовал в углу листа схематичных человечков, пронзенных мечами, либо вовсе спал, уронив голову на скрещенные руки. А тут — ровные строчки, формулы, подзаголовки, подчеркнутые ключевые термины. И на полях, в свободном пространстве между текстом и краем листа, — маленькие, но поразительно детальные рисунки. Он зарисовывал стадии заживления тканей. Грануляция. Эпителизация. Рубцевание. Каждый этап был подписан крошечными буквами, и рядом — схемы расположения магических потоков при разных видах повреждений. Рисовал. Сам. Без принуждения. Без угрозы отчисления. Без моего напоминания. Просто сидел и рисовал. У меня внутри что-то перевернулось. Теплое. Горячее. Острое. Как будто в груди распустился бутон, колючий и сладкий одновременно. Я смотрела на него — на его склоненную голову, на упрямый завиток волос, упавший на лоб, на то, как он покусывает кончик пера, обдумывая следующую запись, — и чувствовала, как к горлу подступает совершенно неуместная, совершенно непрофессиональная, совершенно невозможная нежность. Вот так, значит. Вот так ты готовишься. Пока никто не видит. Пока нет благодарной публики. Пока нет меня, стоящей над душой с планшетом и ехидными комментариями. Ты просто берешь — и делаешь. Сам. Я шагнула вперед, и половица под ногой предательски скрипнула. Старое дерево, рассохшееся за сотни лет, — и надо же было именно этой доске, именно сейчас, именно под моей ногой издать этот мерзкий, пронзительный звук, похожий на вскрик. Лайам поднял голову. Наши глаза встретились, и время на секунду остановилось. У него были серые глаза — я знала это, конечно, знала, мы же виделись каждый день, мы же вместе учились, вместе тренировались, вместе спорили до хрипоты. Но сейчас, в этом освещении, в этой тишине, они показались мне совсем другими. Глубокими, как озерная вода перед грозой. И в них мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри потеплело с новой силой, разливаясь по всему телу — от макушки до кончиков пальцев. Радость. Искренняя. Не наигранная. Не вежливая. Не та, которую изображают, когда в аудиторию входит надоедливый преподаватель. А настоящая, живая, почти детская радость от того, что он меня увидел. — Ты сдала, — сказал он. И это был не вопрос. Утверждение. Уверенное, твердое, как будто он никогда в жизни и не сомневался. Я моргнула. Откуда он знает? Я же еще ничего не сказала. Я только вошла — и уже с порога улыбаюсь, да, это правда, я чувствовала эту дурацкую улыбку на своем лице, но мало ли почему я могу улыбаться? Может, мне просто хорошая погода нравится? Или я рада его видеть? (Последнюю мысль я отогнала пинком.) Но он знал. Он просто знал. — Сдала, — подтвердила я, пересекая библиотеку и опускаясь на стул напротив него. Стул был жесткий, с прямой деревянной спинкой, и сидеть на нем после целого дня беготни было сущим наказанием, но я даже не заметила неудобства. — Доступ к экзамену получен. Комиссия подписала. Можешь меня поздравить. — Поздравляю. — Он улыбнулся, и улыбка была теплой, почти нежной, озаряющей все его лицо — острые скулы, твердую линию подбородка, эти невозможные глаза. — Я знал, что ты справишься. Ты же у нас самая умная. — Не подлизывайся, — я отмахнулась, изображая суровость, но щеки предательски потеплели. Я почувствовала, как к ним приливает кровь, как розовеет кожа, и мысленно выругалась. Ну почему, почему я не могу сохранять невозмутимость, как на экзамене? Там я — лед и камень. Там я — статуя, от которой отскакивают любые провокации. А тут он говорит мне какую-то банальную любезность, и я уже краснею, как первокурсница перед первым в жизни комплиментом. Позорище. — У меня есть новости. Важные. Он мгновенно посерьезнел. Отложил учебник — бережно, заложив страницу закладкой, что само по себе было чудом из чудес, потому что раньше он просто загибал углы, приводя библиотекаря в бешенство. Сложил руки на столе, всем своим видом показывая, что внимательно слушает. Даже дыхание, кажется, затаил. Я набрала в грудь побольше воздуха. Воздух в библиотеке пах книжной пылью, старым пергаментом и едва уловимым ароматом воска от свечей, хотя свечи сейчас не горели — горели магические светильники. Я выдохнула — медленно, собираясь с мыслями. И выложила все. Без утайки. Без прикрас. Без попыток смягчить удар. То, что услышала в коридоре, когда выходила из деканата и замешкалась у поворота, поправляя ремешок на сапоге. Разговор декана Моргана и ректора, доносившийся из-за приоткрытой двери. Министерский регламент, спущенный сверху без обсуждений, без учета мнения преподавателей, без апелляции. Полевая практика в Мертвых Топях — не учебная экскурсия, не симуляция на полигоне, а полноценная экспедиция в одно из самых гиблых мест континента. И то, что от его — именно его, Лайама ap’Шайна, — успеха зависит не только его личная репутация. Не только его оценки. Не только его будущее трудоустройство. От его успеха зависит финансирование всей Академии на следующий год. Гранты. Стипендии. Исследовательские программы. Все. Лайам слушал молча. За все время моего рассказа он не проронил ни слова. Не перебил. Не отпустил саркастического комментария. Его лицо оставалось спокойным — внешне, — но я видела, видела, как меняется его взгляд. Уходит тепло. Уходит мягкость. Вместо них появляется что-то острое, сосредоточенное, почти хищное. Взгляд человека, который только что узнал, что его выставили на арену против химеры, и вместо страха испытал азарт. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула — та жалобно скрипнула — и присвистнул. Негромко. Мелодично. Как будто услышал что-то забавное. — Мертвые Топи, — произнес он задумчиво, пробуя слова на вкус. — Не самое приятное место для практики. Там болотные твари, которые чуют кровь за милю. Там ядовитые испарения, от которых у неподготовленного человека через час начинаются галлюцинации. Там трясины, способные засосать взрослого тролля. И — никакой связи с Академией. Вообще никакой. Случись что — помощь не придет. — Именно поэтому тебе нужно быть готовым ко всему, — сказала я, подаваясь вперед. Стул подо мной скрипнул в ответ. — Ты не просто целитель, Лайам. Ты боевой маг, который должен уметь лечить. Но ты еще и боевой маг, который будет получать ранения. Настоящие. Не учебные муляжи в библиотеке, — я постучала пальцем по раскрытому учебнику, — а реальные травмы в полевых условиях. Грязь. Кровь. Боль. Паника. И ты должен уметь справляться с ними сам, без подсказок, без страховочной сети, без преподавателя за спиной. Ты — и твоя магия. Больше никого. Он смотрел на меня, и в его глазах разгорался азарт. Тот самый, который я видела на турнирах, когда он выходил на полигон против сильного противника. Тот самый, от которого у зрителей перехватывало дыхание, а у противников — подкашивались колени. Огонь. Чистый, яркий, жадный до победы огонь. — И что ты предлагаешь? — спросил он. Голос прозвучал ниже, чем обычно, с хрипотцой предвкушения. Он уже знал, что я скажу. Он уже был готов. — Полигон, — ответила я. Коротко. Жестко. Как отдавала приказ. — Сегодня вечером. Как стемнеет. Мы смоделируем реальные боевые условия. Я хочу посмотреть, какие травмы ты можешь получить и насколько быстро ты сможешь их вылечить. Предупреждаю сразу, — я подняла палец, — это не библиотека, Лайам. Это не уютный зал с мягким светом и чаем на подоконнике. Это будет больно. Это будет грязно. Это будет мокро от пота, крови и болотной жижи, которую я наколдую для антуража. Это будет по-настоящему. Он усмехнулся. Медленно. Предвкушающе. Так, как усмехается хищник, почуявший добычу. Так, как усмехается человек, который только что нашел достойную задачу. Уголки губ поползли вверх, открывая зубы, и я на мгновение забыла, что нужно дышать. — Звучит как приглашение на свидание, — сказал он. Голос — мед, бархат и искры. — Звучит как твой единственный шанс не провалить практику, — отрезала я, вставая. — Идем. У нас мало времени. Я развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. За спиной послышался шорох — он поднимался, собирал вещи, закрывал учебник. И еще — тихий смешок. Теплый. Довольный. От которого у меня мурашки побежали по позвоночнику. Вечер опустился на Академию тяжелым бархатным покрывалом. Небо над башнями стало густо-синим, почти черным, и на нем проступили первые звезды — колючие, яркие, как осколки льда. Луна еще не взошла, и это было к лучшему: чем темнее, тем реалистичнее будет тренировка. Мы вышли на полигон, когда часы на главной башне пробили девять. Тренировочное поле боевого факультета было пустым — все студенты разошлись по общежитиям: кто готовиться к завтрашним занятиям, кто просто спать после долгого дня. Только магические фонари горели по периметру, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Огонь в них был не живой, а зачарованный — ровный, голубоватый, без дыма и треска. От этого тишина казалась еще глубже, еще зловеще. Пахло озоном от недавних заклинаний — должно быть, днем здесь тренировались старшекурсники, отрабатывая боевую магию. Пахло землей — влажной, холодной, осенней. Пахло разогретым металлом магических мишеней, которые стояли в дальнем конце поля, тускло поблескивая в свете фонарей. И еще чем-то неуловимым, отчего воздух казался плотным, наэлектризованным. Предвкушением. Ожиданием. Лайам стоял в центре полигона, разминая плечи. Движения были плавными, текучими — он не просто разогревал мышцы, он настраивался на бой. Я видела, как он поводит головой из стороны в сторону, разгоняя кровь, как перекатываются мышцы под тканью рубашки. Он скинул мантию еще у входа, оставшись в простой белой рубашке и темных штанах, заправленных в высокие сапоги. Рукава закатаны до локтей. Предплечья — жилистые, сильные — уже блестели от проступившей испарины, хотя он еще ничего не делал. Просто стоял. Просто дышал. Просто был. Я отошла на безопасное расстояние — метров на пятнадцать, не меньше — и достала планшет с заметками. Перо, привязанное к планшету тонким шнурком, само прыгнуло в руку, готовое записывать. Я прокашлялась, заставляя голос звучать ровно и профессионально, хотя внутри все вибрировало от напряжения. — Начинай. Покажи мне стандартный боевой комплекс. Я буду фиксировать, где ты открываешься и какие травмы можешь получить. Не сдерживайся. Работай в полную силу. Представь, что вокруг — реальные противники. Он кивнул — коротко, резко, по-военному. И сорвался с места. Я смотрела — и не могла оторвать взгляд. Это было… завораживающе. Гипнотически. Невозможно. Он был быстрым — быстрее, чем я помнила, быстрее, чем должен быть человек, не использующий ускоряющих чар. Каждое его движение было выверенным, точным, смертоносным. Ни одного лишнего жеста. Ни одного бесполезного взмаха. Только чистая, отточенная годами тренировок эффективность. Воздух вокруг него искрился от магии. Я видела, как с его пальцев срываются силовые волны — золотистые, полупрозрачные, похожие на раскаленный воздух над костром. Они рассекали пространство с тихим, вибрирующим гулом, и когда одна из них ударила по ближайшему манекену, тот отлетел на десять метров, развалившись на куски. Щепки, металлические крепления, клочья набивки — все взметнулось в воздух и рухнуло на землю беспорядочной кучей. Я делала пометки в планшете, но руки дрожали. Перо выводило слова, но почерк был неровным, дерганым, совсем не таким, как обычно. Не от страха — я не боялась. Я знала, что Лайам не причинит мне вреда, даже случайно. От восхищения. От чистого, жадного, перехватывающего дыхание восхищения. Он был великолепен. Он был смертоносен. Он был прекрасен в своей ярости, в своей мощи, в своем безудержном движении. — Стоп! — крикнула я, когда он закончил комплекс. — Подойди. Он подошел, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опадала часто-часто, как кузнечные мехи. На лбу блестела испарина, собираясь в капли и срываясь вниз по вискам. Рубашка прилипла к телу, стала почти прозрачной от пота, и я отчаянно, изо всех сил старалась не смотреть на то, как рельефно проступают мышцы под тканью. На то, как очерчивается каждая линия плеч, груди, живота. На то, как бьется жилка на шее. Профессионализм, Эйра. Профессионализм. Ты здесь ради науки, а не ради того, чтобы пялиться на него, как девчонка на ярмарке. Я прокашлялась и ткнула пальцем в его левое плечо. Палец уперся в твердую, горячую мышцу. Я тут же отдернула руку, надеясь, что он не заметил моей заминки. — Вот здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал сухо, — ты открываешься для колющего удара. Видишь? Ты уводишь корпус слишком широко, и противник с копьем или клинком успеет ударить тебя прежде, чем ты завершишь разворот. А здесь, — я указала на правое бедро, не прикасаясь на этот раз, — открытая зона для режущего. Если враг окажется слева и снизу, он рассечет тебе бедренную артерию. Представь, что ты в Мертвых Топях. Вокруг болотные твари. Темнота. Вонь. Крики. И ты только что получил глубокую резаную рану на бедре. Кровь хлещет. Что ты делаешь? — Продолжаю бой, — ответил он, не задумываясь. Голос был хриплым от одышки. — Нет, — отрезала я. — Ты истекаешь кровью. Бедренная артерия перерезана. Если ты продолжишь бой, ты потеряешь сознание через две минуты. Через пять минут ты умрешь от кровопотери. Твоя магия тебе не поможет, потому что ты даже заклинание не успеешь дочитать до конца. Что ты делаешь? Он замолчал. Я видела, как он прокручивает в голове варианты. Его серые глаза стали совсем темными, почти черными в свете фонарей. Челюсть сжалась. Желваки заходили под кожей. Один вариант. Второй. Третий. Я прямо чувствовала, как скрипят шестеренки у него в голове, перебирая возможные решения. Боевые рефлексы, вбитые годами тренировок, кричали: «Бей! Двигайся! Атакуй!» Но логика — новая, непривычная, еще не укоренившаяся логика целителя — шептала другое. Наконец он сказал — медленно, неуверенно, как будто пробуя слова на вкус: — Я должен остановить кровь. Быстро. Прямо на поле боя. Прямо во время схватки. — Покажи. Он опустился на колено. Земля под ним была холодной, усыпанной мелким щебнем, который тут же впился в ткань штанов. Он не заметил. Положил руку на бедро — туда, где по моему сценарию должна была зиять рана, — и закрыл глаза. Ресницы — темные, длинные — дрогнули. Я подошла ближе, не сводя с него глаз. Его пальцы дрожали. Я видела это отчетливо — мелкая, предательская дрожь, которую он не мог контролировать. То ли от напряжения после боевого комплекса, то ли от усилия, с которым он пытался переключить магию с боевого режима на целительский. Боевая магия Лайама была подобна огненному шторму — яростная, разрушительная, не признающая полутонов. Целительская требовала противоположного — мягкости, терпения, нежности. Переключиться между ними было все равно что с разбегу нырнуть в ледяную воду. Шок. Сопротивление. Боль. Золотистый свет заструился из его ладони — неровный, пульсирующий, то затухающий, то вспыхивающий слишком ярко. Он шипел сквозь зубы, и я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как побелели костяшки пальцев на второй руке, сжатой в кулак. Боевой маг внутри него сопротивлялся. Не хотел лечить. Хотел разрушать. Это была борьба — настоящая, изнурительная борьба с самим собой. Я опустилась рядом с ним на колени. Щебень впился в колени, но я не обратила внимания. Положила свою ладонь поверх его — осторожно, легко, как опускают крыло бабочки. — Не дави, — сказала я тихо, почти шепотом. — Ты не врага атакуешь, Лайам. Ты лечишь себя. Слышишь? Это не бой. Это исцеление. Представь, что твоя магия — это вода. Теплая, спокойная, текучая. Она не бьет, не разрушает, не вспарывает. Она омывает рану. Мягко. Бережно. Как ручей омывает камешек на дне. Он выдохнул. Долгий, прерывистый выдох, похожий на стон облегчения. Поток магии под моей ладонью дрогнул — и стал ровнее. Золотистый свет, прежде дерганый и хаотичный, потек спокойно, размеренно, окутывая его бедро теплым сиянием. Я чувствовала, как магия пульсирует под кожей — не яростно, а успокаивающе, как сердцебиение уставшего зверя, который наконец-то лег отдохнуть. Когда он убрал руку, на месте воображаемой раны не осталось и следа. Даже ткань штанов, которую я предусмотрительно разрезала заклинанием, срослась обратно — целительная магия заодно восстановила и ее. Он поднял на меня глаза, и в них была такая гордость, такая чистая, незамутненная радость, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня, как смотрит ребенок, впервые проехавший на велосипеде без поддержки. Как смотрит щенок, принесший хозяину первую пойманную палку. Как смотрит мужчина, который только что одержал самую важную победу в своей жизни — победу над собой. — Получилось, — сказал он. Голос дрогнул. — Получилось, — подтвердила я, и улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Я не пыталась ее сдержать — это было бессмысленно. — Но это только начало. Давай еще раз. Теперь с колющим ранением в плечо. Мы тренировались до глубокой ночи. Полигон опустел окончательно. Магические фонари горели уже не в полную силу — они были настроены на закатное затухание и сейчас светили вполсилы, отбрасывая длинные, размытые тени. Луна наконец взошла — огромная, бледно-золотая, похожая на слепой глаз, уставившийся на нас с небес. Звезды сыпали ледяным светом. Ветра не было, и тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах. А мы все отрабатывали и отрабатывали. Ранение в грудь — проникающее, с повреждением легкого. Лайам задыхался, но упрямо клал руку на грудь и заставлял магию исцелять разорванные ткани. Ранение в бок — глубокое, с внутренним кровотечением. Он побледнел, сжал зубы до скрежета, но довел заклинание до конца. Ранение в ногу — раздробленная кость, которую нужно было сращивать, сантиметр за сантиметром. Он ругался сквозь зубы такими словами, которые я не слышала даже от портовых грузчиков, но не останавливался. Ожог. Ушиб. Глубокая царапина от когтей болотной твари — ее я имитировала с помощью учебного артефакта, старого, дребезжащего, который создавал иллюзию рваной раны с реалистичной болью. Лайам шипел, ругался, иногда срывался, и тогда его магия вспыхивала слишком ярко, причиняя еще большую боль, а я заставляла его начинать заново. Снова. Снова. Снова. Но он не жаловался. Ни разу. За всю ночь — ни одной жалобы, ни одного упрека, ни одного косого взгляда. Просто смотрел на меня своими серыми глазами, полными решимости, и делал. Падал — и вставал. Ошибался — и исправлял. Уставал так, что руки тряслись, — и все равно поднимал ладонь, зажигал золотистый свет и лечил. Лечил себя. Учился. Рос. Когда часы на башне пробили полночь — низкий, гулкий звон, поплывший над Академией, — я скомандовала остановиться. Голос охрип. В горле першило. Ноги гудели так, будто я сама прошла весь этот ад вместе с ним. Лайам рухнул на скамейку у края полигона — тяжело, всем весом, так, что доски жалобно застонали. Его рубашка была мокрой насквозь, хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, по вискам текли струйки пота. На руках — на предплечьях, на ладонях — красовались несколько настоящих царапин и синяков, результат неудачного падения на щебень. Он был измотан. Выжат. Опустошен. Но в его глазах — в этих невозможных серых глазах — все еще горел огонь. — Ты жестокая, — выдохнул он, откидывая голову на спинку скамейки. Грудь все еще вздымалась часто, но дыхание уже выравнивалось. В голосе не было обиды. Только усталость — глубокая, до костей. И что-то еще, что я не смогла сразу распознать. Что-то теплое, почти нежное. Благодарность? Восхищение? Удивление от того, что он выдержал? — Я эффективная, — поправила я, протягивая ему флягу с водой. Фляга была холодной — я захватила ее из общежития, и она успела остыть на вечернем воздухе. — Завтра повторим. И послезавтра. И каждый день до твоей практики. Ты понял? Он взял флягу — и наши пальцы соприкоснулись. Его пальцы были горячими, шершавыми, дрожащими от напряжения. Мои — холодными, тонкими, с чернильными пятнами на подушечках. Я вздрогнула. От прикосновения по руке пробежал электрический разряд — острый, жгучий, совершенно неожиданный. Он заметил. Я видела по его глазам — он заметил, как я дернулась, как расширились мои зрачки, как приоткрылись губы. Но он ничего не сказал. Только улыбнулся. Той самой улыбкой — медленной, теплой, чуть кривоватой, — от которой у меня всегда подкашивались колени. Даже сейчас, когда я стояла на твердой земле, я почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Спасибо, Эйра, — сказал он тихо. Голос прозвучал интимно, почти интимно, как будто мы были не на пустом полигоне под луной, а где-то в гораздо более уединенном месте. — За все. — Не за что, — ответила я, отворачиваясь. Отвернулась резко, слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Заправила выбившуюся прядь за ухо. Поправила планшет, хотя он и так висел ровно. — Мне просто нужен твой успех. От этого зависит мой грант. Ничего больше. — Конечно, — сказал он, и я услышала в его голосе смех. Тихий, бархатный, обволакивающий. — Только грант. Ничего личного. Разумеется. Я не ответила. Просто пошла к выходу с полигона, чувствуя, как горят щеки, как колотится сердце, как дрожат колени. И всю дорогу до общежития я спиной чувствовала его взгляд. Теплый. Пристальный. Нежный. Не отрывающийся ни на секунду. В общежитие я вернулась за полночь. Коридоры были пусты, только эхо моих шагов разносилось под сводчатыми потолками. Магические светильники на стенах горели тускло, в ночном режиме, заливая все призрачным голубоватым сиянием. Ноги гудели от усталости, голова кружилась — то ли от недосыпа, то ли от пережитого напряжения, то ли от мыслей о Лайаме. Перед глазами все еще стояла картина: он, опускающийся на колено и залечивающий воображаемую рану. Его сосредоточенное лицо. Его дрожащие пальцы. Его торжествующий взгляд, когда у него получилось. И его голос — «Спасибо, Эйра» — тихий, интимный, проникающий под кожу. Я была горда. Горда за него. Горда за себя. Горда за то, что мы — команда. Что мы можем вот так: он — сила, я — знание. Он — меч, я — карта. Он — огонь, я — вода. Вместе мы сможем пройти через Мертвые Топи. Вместе мы сможем все. Я открыла дверь в комнату, ожидая тишины и покоя. Ожидая, что Мира спит, уткнувшись носом в подушку, и я смогу тихо раздеться в темноте, натянуть одеяло до подбородка и рухнуть в сон. Все разборки — завтра. Все разговоры — завтра. Все что угодно — завтра. Вместо этого меня встретили два горящих желтых глаза. На спинке Мириной кровати сидел филин. Огромный. Пушистый. Неестественно огромный — такого размера, что его голова почти касалась потолочной балки. С клювом, который мог бы перекусить мой палец, не подавившись. С перьями цвета грозового неба — темно-серыми, с серебристыми прожилками, похожими на молнии. И с глазами — круглыми, немигающими, горящими чистым, концентрированным, абсолютно потусторонним светом. Он смотрел на меня не мигая, и в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось немедленно выйти, закрыть дверь с другой стороны и провести остаток ночи в коридоре. На холодном полу. Без подушки. Зато в безопасности. — Это еще что? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь ужаса и обреченности. Голос прозвучал глухо, как из бочки. Мира, которая до этого мирно сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то вышивала на новом ошейнике — ярко-красном, с золотыми кисточками, — подняла на меня невинные глаза. Те самые глаза, перед которыми я не могла устоять с первого курса. — Это Архимед, — сказала она так, будто это все объясняло. Будто одного имени было достаточно, чтобы рассеять все мои сомнения. — Мой новый питомец. — Архимед, — повторила я мертвым голосом. — Филин. По имени Архимед. — Он умный! — возмутилась Мира, прижимая вышивку к груди. — Он будет приносить мне почту! И защищать от злых духов! И находить потерянные вещи! И распознавать яды в еде! И… — Ты обещала, — перебила я. Медленно. Раздельно. Как зачитывают приговор. — Ты обещала, что больше никакой нечисти, никаких тварей, никаких питомцев в нашей комнате. После той истории с огненной саламандрой, которая подожгла мои конспекты. После ядовитой жабы, которая сбежала и распугала весь этаж. После болотного духа, который выл по ночам и не давал мне спать неделю. Ты. Мне. Обещала. — А это не нечисть! — Мира прижала руки к груди, и ее глаза наполнились слезами — настоящими, крупными, готовыми вот-вот пролиться. — Это фамильяр! Совершенно легальный! Зарегистрированный в деканате, с лицензией и личным номером, и допуском к проживанию в общежитии, и всем-всем-всем! Я его честно купила у старшекурсников! У них целый питомник в восточной башне! Они сказали, что он ручной и ласковый! Я перевела взгляд на филина. Филин перевел взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга — женщина, измотанная до предела, и гигантская хищная птица, способная свернуть шею волку. И я точно знала — эта птица понимает все, что я думаю. Все мои страхи. Все мои сомнения. Все мое раздражение. И ей плевать. Глубоко. Абсолютно. Величественно плевать. Архимед моргнул — медленно, поочередно каждым глазом, как будто подмигивая мне с издевкой. Затем расправил крылья — размах был такой, что они задели обе стены комнаты, — и издал звук. Низкое, утробное угуканье, от которого у меня завибрировало в груди. — Он будет жить с нами? — спросила я, заранее зная ответ. — Ну… да? — Мира состроила самую обезоруживающую из своих улыбок. — Он занимает совсем мало места! И он очень тихий! Почти бесшумный! И он ест только мышей, а мышей я буду ловить сама, честное слово! — Где? — спросила я. — Где ты будешь ловить мышей? В нашей комнате? То есть у нас еще и мыши заведутся? — Ну… не обязательно в нашей! — Мира замахала руками. — Я могу в подвале ловить! Или на кухне! Или… Я ничего не сказала. Просто посмотрела на Миру долгим, недобрым взглядом, в который вложила всю свою усталость — многочасовую, изматывающую, накопившуюся за целый день. Все свое возмущение — праведное, кипящее, готовое прорваться. И все свои невысказанные угрозы — смутные, но оттого не менее пугающие. Мира стушевалась, спряталась за своего филина — буквально подвинулась так, чтобы огромная птица оказалась между нами. Но Архимед даже не моргнул. Сидел, смотрел на меня желтыми глазищами и, я могла поклясться, ухмылялся. Если филины вообще умеют ухмыляться. А этот — определенно умел. Я махнула рукой. Сил на споры не было. Ни на споры, ни на угрозы, ни на что-либо еще. Я стянула мантию — она упала на пол бесформенной кучей, и у меня не было сил ее поднять. Скинула сапоги — они полетели в разные углы комнаты. Стянула ленту с волос, и они рассыпались по плечам спутанной гривой. И рухнула на кровать лицом в подушку. Подушка пахла лавандой — Мира, как всегда, щедро сбрызнула все своим дурацким успокаивающим настоем. Обычно меня это раздражало. Сегодня — нет. Завтра. Все разборки — завтра. Все споры — завтра. Все угрозы, требования и ультиматумы — завтра. Сейчас — только сон. Темный, глубокий, без сновидений. Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту, было тихое, утробное угуканье Архимеда и счастливый шепот Миры, доносившийся откуда-то издалека, уже с той стороны яви: «Видишь, ей понравился, она даже не ругалась! Ты ей понравился, я же говорила!» Я не стала ее разубеждать. Просто закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает меня тяжелой, душной волной. И прежде чем темнота поглотила меня окончательно, перед внутренним взором мелькнула последняя картина — не Архимед, не Мира, не грант. Лайам. Его серые глаза. Его улыбка. Его дрожащие пальцы. И его тихое, интимное, проникающее под кожу: «Спасибо, Эйра. За все». Я улыбнулась в подушку и позволила себе провалиться в сон. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые испытания. Но сегодня — сегодня я заслужила этот покой. ---------- Глава 27 Глава 27 Неделя превратилась не просто в марафон — она стала вязким, душным, бесконечным болотом, в котором я тонула, гребла из последних сил и уже не видела берега. Время перестало быть временем: оно свернулось в тугую пружину, где утро плавно перетекало в ночь без единого просвета, а единственными ориентирами оставались стопки пергаментов, растущие на моем столе, и круги под глазами, которые с каждым днем становились все глубже и темнее. Я вставала затемно, когда за окном еще висела густая, словно чернильная, предрассветная мгла, и даже птицы не решались нарушить эту вязкую тишину. Ложилась далеко за полночь, когда даже самые стойкие студенты академии уже видели десятый сон, и между этими двумя точками — подъемом и падением в кровать — существовала в режиме, который Мира, моя соседка по комнате и по совместительству главный летописец моего медленного превращения в нежить, метко и безжалостно окрестила «Эйра-зомби-Тайл». Это прозвище прилипло ко мне намертво, и, честно говоря, я его полностью заслужила. Домашние задания сыпались на голову, как камнепад в горах — внезапно, неумолимо и с грохотом, от которого не спрятаться. Профессор Вязель, старый сухарь с глазами цвета болотной ряски и голосом, напоминающим скрип несмазанной двери, задал эссе по редким ядовитым растениям Мертвых Топей. Не просто эссе — нет, это было бы слишком милосердно для его предмета. Он потребовал двенадцать страниц, не меньше, причем каждое растение должно было быть проиллюстрировано от руки, с подробной подписью всех ядовитых желез, с описанием симптомов отравления на всех стадиях и, разумеется, со ссылками на первоисточники из закрытой секции библиотеки. Я провела в той секции столько времени, что библиотекарь, древний маг по имени Тобиас, начал здороваться со мной как со старой знакомой и даже оставлял мне на столе подшивку «Вестника токсикологической магии» за прошлый век, зная, что она мне понадобится. Профессор Норд, преподаватель анатомической магии, пошел еще дальше в своем садизме. Он потребовал полный, исчерпывающий, выворачивающий душу наизнанку анализ энергетических потоков при регенерации костной ткани. С графиками. Со схемами, где каждая линия должна быть выверена по линейке и подтверждена расчетами. Со сравнительными таблицами, где я должна была сопоставить регенерацию у человека, эльфа, дварфа и какого-то редкого вида болотных ящериц, которые, как выяснилось, могут отращивать хвост за считанные часы. Я рисовала эти графики до рези в глазах, до дрожи в пальцах, перерисовывала, когда линия уходила не туда, и тихо ненавидела всех ящериц мира. А декан Морган — великий и ужасный декан Морган, чье имя произносили шепотом даже старшекурсники, — будто сговорившись с остальными преподавателями, объявил во вторник утром, что все студенты-целители обязаны сдать дополнительный зачет по полевой медицине. Он стоял на кафедре в Большом зале, высокий, седовласый, с лицом, высеченным из гранита, и голосом, который разносился под сводами, как раскат грома, и вещал: «Практика в Мертвых Топях — это не прогулка по парку, леди и джентльмены. Это не пикник с бутербродами и пледами. Это место, где ваша магия будет проверена на прочность, а ваши нервы — на разрыв. И я не допущу, чтобы кто-то из вас отправился туда неподготовленным. Зачет состоится в пятницу. И поверьте, я буду спрашивать строго». Зал взорвался приглушенным стоном ужаса, но под взглядом Моргана этот стон моментально угас, как свеча на ветру. Никто не осмелился возразить. Никто не осмелился даже пикнуть. Я сидела на своей скамье, сжимая в руках учебник по экстренной диагностике, и чувствовала, как внутри все холодеет. Еще один зачет. Еще одна гора материала, который нужно выучить, переварить, разложить по полочкам в голове, и без того трещащей от перегрузки. Я сидела в библиотеке до самого закрытия. Вдыхала запах старой бумаги и свечного воска, слушала, как за окном завывает осенний ветер, и писала, писала, писала до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Когда Тобиас вежливо, но непреклонно выпроваживал меня, потому что даже магические лампы требовали отдыха, я перебиралась в свою комнату. Там, при свете маленькой переносной лампы — она горела теплым, янтарным светом и тихо потрескивала, — я продолжала работать. Склонялась над столом, поджав под себя ноги, грызла кончик пера и шептала формулы исцеления, пока язык не начинал заплетаться. И все это время за мной наблюдали два огромных, круглых, немигающих желтых глаза. Архимед — новый филин Миры — восседал на специальной жердочке, которую соседка соорудила из старой вешалки и куска войлока, и смотрел на меня с выражением глубочайшего, вселенского неодобрения. Это была величественная птица: пестрая, с огромными пушистыми лапами и клювом, способным, кажется, перекусить мое перо пополам. Когда я слишком громко шелестела страницами или, упаси богиня, роняла учебник на пол, Архимед издавал такой возмущенный, гортанный ух, что у меня волосы на затылке вставали дыбом. Это был не просто звук. Это была целая тирада, переведенная с совиного на человеческий. «Как ты смеешь, жалкое двуногое, нарушать мой царственный покой в час, когда все порядочные филины видят сны о сочных мышах? Прекрати этот ворох бумаг немедленно!» Мира, моя дорогая, несносная, невероятно добрая соседка, души не чаяла в этой птице. Она нашла Архимеда месяц назад на подоконнике библиотеки — мокрого, взъерошенного, со сломанным крылом. Выхаживала его, как ребенка, не спала ночами, поила какими-то травяными отварами и разговаривала с ним тихим, убаюкивающим голосом. И теперь этот филин платил ей безграничной, почти собачьей преданностью. Он сидел у нее на плече, пока она готовилась к занятиям, и мелодично угукал ей в ухо. Он терся своей круглой головой о ее щеку — зрелище одновременно умилительное и пугающее, потому что клюв у него был размером с мой большой палец. А однажды я застала Миру за пошивом крошечного жилета из темно-зеленого бархата с вышитыми серебряными рунами защиты. Архимед позировал, выпятив грудь, и смотрел на меня с таким превосходством, что я чуть не сделала книксен. С тех пор он щеголял в этом жилете по всей комнате, и, надо признать, выглядел в нем более презентабельно, чем некоторые студенты на экзаменах. Но сейчас было не до умиления. Сейчас был марш-бросок через учебный ад, где каждый предмет дышал мне в затылок раскаленным пламенем дедлайнов. Финишная прямая маячила где-то в густом, ядовитом тумане, и я даже не была уверена, что доживу до нее. Я чувствовала себя загнанной лошадью, которая уже не различает дороги, а просто переставляет ноги, потому что надо. И среди всего этого хаоса, среди этой лавины пергаментов и магических формул, были наши занятия с Лайамом. Каждый вечер. В одно и то же время. Без исключений. Без выходных. Без поблажек. Это было единственное, что держало мое расписание в каком-то подобии порядка — и одновременно единственное, что взрывало мой мозг с регулярностью хорошо отлаженного заклинания. Я не понимала его. Абсолютно. Категорически. До зубовного скрежета, до желания запустить в него чем-нибудь тяжелым, до бессильного, почти истерического смеха, который подкатывал к горлу каждый раз, когда он уходил. Понедельник начался как праздник. Я пришла в библиотеку на десять минут раньше, чтобы разложить муляжи и схемы — мы проходили стадии заживления глубоких колотых ран, тема сложная и кровавая, требующая максимальной концентрации. Каково же было мое изумление, когда я увидела Лайама, уже сидящего за нашим столом в дальнем углу, вдали от любопытных глаз. Перед ним лежал раскрытый учебник, аккуратно исписанный конспект и три остро заточенных карандаша. Он поднял на меня глаза — серые, с серебристыми искорками, которые появлялись там, когда он был серьезен, — и кивнул, как примерный ученик. — Я повторил теорию, — сказал он без тени улыбки. — Стадии гемостаза, воспаления, пролиферации и ремоделирования. И записал вопросы. Почему при колотых ранах выше риск анаэробной инфекции? И как именно твоя целительская магия запускает каскад регенеративных процессов на клеточном уровне? Я замерла с муляжом в руках. У меня буквально отвисла челюсть. Он не только выучил материал — он выучил его так, как я не ожидала даже от самых прилежных студентов-целителей. С прицелом на глубинное понимание, с желанием докопаться до сути. Мы работали два часа подряд. Я объясняла, он слушал — впитывал каждое слово, как губка. Когда я попросила его показать технику остановки артериального кровотечения на муляже, он выполнил ее с первой попытки. Чисто. Аккуратно. Без единой ошибки. Его пальцы двигались уверенно и точно, хотя я знала, что всего две недели назад он путал последовательность зажимов. — Отлично, Лайам, — сказала я, и голос мой прозвучал искренне, тепло. — Ты делаешь невероятные успехи. Я серьезно. Он кивнул. Просто кивнул, поблагодарил коротким «спасибо, Эйра», собрал свои вещи и ушел. Просто встал и ушел, оставив меня сидеть с открытым ртом и странным, зудящим чувством неудовлетворенности. Никаких подколов. Никаких попыток коснуться моей руки, передавая карандаш. Никаких намеков на ужин вдвоем. Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за книжными стеллажами, и пыталась понять, почему меня это так задело. Ведь это именно то, чего я хотела, верно? Серьезных занятий без дурацких шуток. Так почему же внутри скребется разочарование, маленькое, противное, как мышь под половицей? Вторник стал днем, когда я чуть не разбила муляж о его голову. Я объясняла технику лечения термических ожогов — многослойную, ювелирную, требующую нежного, почти любовного обращения с обожженной тканью. Он слушал, кивал, задавал правильные вопросы. А потом, когда я наклонилась над столом, чтобы показать угол наложения охлаждающей повязки, он вдруг подался вперед. Это было стремительное, текучее движение хищника. Воздух между нами сгустился, нагрелся, пропитался запахом мяты и озона — его запахом, свежим и электрическим, от которого у меня всегда сбивалось дыхание. — У тебя ресница упала, — произнес он низким, бархатным голосом, который проникал под кожу и вибрировал где-то в позвоночнике. — Вот здесь. Его палец коснулся моей щеки. Легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло сильнее, чем любой ожог, который мы разбирали. Подушечка его пальца была теплой и слегка шершавой — боевые мозоли, догадалась я краем сознания, — и по моей коже от точки соприкосновения разбежались электрические искры. Я замерла. Абсолютно, совершенно замерла, как кролик перед удавом, как бабочка, пришпиленная к бархату. Мои мысли превратились в белую, шипящую пустоту. — Лайам, — процедила я сквозь зубы, отодвигаясь так резко, что стул протестующе скрипнул по каменному полу. Голос предательски дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость. — Мы на занятии. Ты, кажется, забыл. — А я разве мешаю? — Его губы изогнулись в той самой медленной, невыносимо обаятельной улыбке, от которой у меня подкашивались колени, а сердце начинало скакать где-то в горле. — Просто ресница. Обыкновенная ресница. Ты же целитель, Эйра, и должна знать, что инородные тела на лице — это негигиенично. Бактерии, инфекции, воспаления. Я, можно сказать, о твоем драгоценном здоровье забочусь. Исключительно в медицинских целях. — О моем здоровье заботится мой иммунитет, — отрезала я, сжимая в руках учебник так, что побелели костяшки. — А ты заботься о своем зачете. Будь любезен, повтори технику охлаждения еще раз. И попробуй на этот раз не касаться пациента там, где не нужно. Он пожал плечами с видом оскорбленной невинности, но в глазах у него плясали те самые черти, которых я уже научилась распознавать. Он взял муляж и повторил технику. Идеально. Безупречно. С первой попытки. Его пальцы двигались с отточенной грацией, будто он занимался целительством всю жизнь, а не пару недель. И в его лице не было ни тени насмешки — только предельная концентрация. Будто и не было этого прикосновения, от которого у меня до сих пор горела щека, будто он не превратил мой пульс в бешеный барабанный бой. Я смотрела на него и ненавидела. Ненавидела за то, что он такой непредсказуемый. И за то, что даже сейчас, в гневе, я не могла отвести от него глаз. Среда принесла передышку — но какую-то странную, тревожную, заставившую меня волноваться еще больше. Лайам пришел уставший. От него пахло потом, кожей и металлом — запах тренировочного зала, запах боя. На скуле у него наливался багрово-фиолетовый синяк, настоящий боевой трофей, а на предплечье красовалась свежая, глубокая царапина, все еще сочащаяся кровью. Я ахнула, прежде чем успела взять себя в руки. — Это что такое? — спросила я, хватая его за руку без всяких церемоний. — Ты не мог залечить это сам? — Тренировка с Вейландом, — пожал он плечами, будто речь шла о легкой царапине, а не о ране, которая нуждалась в чистке. — Он сегодня был в ударе. И я решил, что это отличная возможность для тебя попрактиковаться на живом материале. Ты же все время жалуешься на муляжи. — Я не жалуюсь! — огрызнулась я, уже запуская диагностическое заклинание. Теплый золотистый свет заструился с моих пальцев, окутывая рану. — Я просто говорю, что на живом человеке магия течет иначе. И это не значит, что ты должен калечить себя ради моего образования! Я работала молча, сосредоточенно, залечивая сначала царапину — она затянулась на глазах, оставляя после себя полоску бледно-розовой новой кожи, — а потом и синяк на скуле. Он исчезал медленно, слоями, меняя цвет с фиолетового на желтый, а потом на здоровый, загорелый. Лайам сидел смирно, как примерный пациент, но его глаза… Его глаза следили за каждым моим движением. Я чувствовала этот взгляд на своих пальцах, на запястьях, на лице — тяжелый, обволакивающий, пристальный. И снова эта проклятая двусмысленность. Он изучал мою технику? Или изучал меня? Я не смела поднять глаз, боясь того, что увижу в его зрачках. Боясь, что он увидит в моих. Тишина звенела между нами натянутой струной, и когда я закончила, он просто сказал «спасибо», улыбнулся уголками губ и ушел. И я осталась в этой звенящей тишине, прижимая пальцы к груди, где бешено колотилось сердце. Четверг стал днем, когда я достигла точки кипения. Мы сидели над муляжом грудной клетки, и я показывала ему технику непрямого массажа сердца — требовавшую силы, ритма и точного положения рук. Я поправляла его ладони, лежащие на груди манекена, и в этот момент он накрыл мои пальцы своими. — Знаешь, — произнес он задумчиво, поглаживая большим пальцем мою кисть, — у тебя очень красивые пальцы. Тонкие. Изящные. Длинные. Как у пианистки. Я вырвала руку, как ошпаренная. Щеки заполыхали так, что, наверное, осветили бы весь наш темный угол. — Я не играю на пианино! — прошипела я. — И ты это прекрасно знаешь! — Жаль, — его голос сочился притворной печалью, но уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха. — Я бы обязательно сходил на твой концерт. Купил бы букет. Стоял бы у сцены и бросал цветы. Белые розы. Тебе пошли бы белые розы. — Лайам, сосредоточься на технике массажа сердца! Мы говорим о жизни и смерти пациента! О реанимации! О том, что у тебя есть четыре минуты, пока мозг не начал умирать! Какие, к демонам, розы⁈ — Я сосредоточен, — он поднял на меня взгляд, и в нем горел такой откровенный, такой обезоруживающий огонь, что у меня перехватило дыхание. — На тебе. И на технике. Я, знаешь ли, могу быть многозадачным. Это обязательный боевой навык. Следить за противником, оценивать поле боя, уклоняться от заклинаний и одновременно думать о том, какие цветы тебе подарить. В этот момент во мне что-то щелкнуло. Красная пелена гнева застлала глаза. Не раздумывая, чисто рефлекторно, я схватила со стола тяжелый учебник по анатомии и швырнула в него. Книга, вращаясь в воздухе, полетела прямо в его самодовольное лицо. Он поймал ее одной рукой — разумеется, поймал, он же боевой маг с лучшей реакцией на всем проклятом курсе, — и рассмеялся. Искренне, заразительно, запрокинув голову назад, так что кадык на его шее дернулся, а с губ сорвался чистый, вибрирующий звук, от которого у меня мурашки побежали по рукам. Смех разлетелся по пустой библиотеке, отразился от высоких сводов и вернулся ко мне, окутывая теплом. И я, вместо того чтобы разозлиться еще больше, вдруг почувствовала, как уголки моих губ предательски ползут вверх. Помимо моей воли. Против всех моих ментальных блоков. Я подавила улыбку чудовищным усилием воли, прикусила щеку изнутри до боли, заставляя лицевые мышцы замереть. Но он заметил. Конечно, заметил. Он всегда, всегда все замечал — каждую мою запинку, каждый вздох, каждую микро-эмоцию, промелькнувшую на лице. — Ты улыбнулась! — объявил он с таким ликующим торжеством, будто выиграл не межфакультетский турнир, а войну с целым королевством. Он ткнул пальцем в воздух, указывая на уголок моих губ. — Вот здесь! Здесь была улыбка! Я видел! Я могу поклясться своей боевой шпагой! — Тебе показалось. — Мой голос прозвучал сухо, как осенний лист под ногой. — У тебя галлюцинации от переутомления. Тебе нужно больше спать. — Нет, не показалось. — Он наклонился ближе, упираясь ладонями в стол, и его лицо оказалось непозволительно, катастрофически близко. Его палец завис в миллиметре от моей щеки, не касаясь, но я чувствовала тепло его кожи, как миниатюрное солнце. — У тебя была улыбка. Она жила здесь секунду. И исчезла. Как солнечный зайчик. Как падающая звезда. И я загадал желание. — Занятие окончено, — объявила я, резко вставая. Стул с грохотом отъехал назад. Я собирала бумаги дрожащими руками, не глядя на него. — Завтра в то же время. И не опаздывай. У нас последняя тренировка перед твоей практикой. — Я буду ждать, — сказал он, и его голос вдруг потерял все насмешливые нотки. Он стал глубоким, серьезным, проникновенным. — Я всегда жду, Эйра. Разве ты не заметила? Я не ответила. Я схватила свои вещи и практически выбежала из библиотеки. Потому что если бы я осталась еще на минуту, если бы он сказал еще хоть слово, я бы… я не знаю, что бы я сделала. Расплакалась? Рассмеялась? Бросилась к нему в объятия? Все сразу? Я не знала, и это пугало меня до чертиков. Пятница стала днем идеального, почти неестественного спокойствия. После бури четверга я ожидала новых атак, но Лайам снова превратился в образцового ученика. Собранный, серьезный, внимательный. Ни одной шутки, ни одного лишнего взгляда, ни одного движения. Мы работали над глубокими резаными ранами — теми, что оставляют после себя болотные твари: неровные края, риск сепсиса, повреждение сухожилий. Я показывала послойное сшивание тканей, и он повторял за мной шаг за шагом, час за часом, пока не добился идеального, безупречного шва. Его лицо было маской спокойствия и концентрации. Ничего лишнего. Я должна была радоваться — наконец-то спокойное, продуктивное занятие! — но вместо этого внутри меня росло и ширилось странное, грызущее, холодное беспокойство. Что с ним? Почему он такой тихий? Не заболел ли? Не случилось ли чего на очередной безумной тренировке? Я поймала себя на том, что украдкой разглядываю его лицо в поисках новых синяков, вдыхаю воздух в поисках запаха крови, прислушиваюсь к его дыханию в поисках хрипов. Я волнуюсь за него, осознала я с холодным, липким ужасом. Я искренне, по-настоящему волнуюсь за этого несносного, непредсказуемого, сводящего с ума боевого мага. Это открытие ударило под дых, и я разозлилась на себя с такой силой, что едва не порвала схему, которую держала в руках. Суббота. Полигон. Финальная тренировка. Я решила устроить ему настоящий экзамен. Не просто повторение техник в тепличных условиях библиотеки, а полноценную симуляцию боевых действий в Мертвых Топях. Мы включили тренировочные артефакты, создающие иллюзии монстров, звуки, запахи. Полигон превратился в кусочек гиблого болота: хлюпающая под ногами почва, стелющийся туман, разрывающие воздух боевые заклинания. Я стояла у края поля, защищенная прозрачным барьером, с планшетом в руках и фиксировала каждую потенциальную травму, каждую ошибку, каждую открытую позицию. Лайам двигался как вихрь, как размытая тень, как смертоносный клинок. Он уклонялся от магических снарядов, которые с визгом проносились в сантиметрах от его головы, перекатывался, блокировал, контратаковал. Его тело было совершенным орудием войны, и я на мгновение залюбовалась этой смертоносной, дикой грацией, прежде чем одернула себя. И посреди всего этого хаоса, уворачиваясь от иллюзорной когтистой лапы, он вдруг крикнул: — Эйра! А что ты делаешь завтра вечером? Его голос перекрыл грохот заклинаний, и я поперхнулась от возмущения. — Готовлюсь к твоему зачету! — заорала я в ответ, перекрикивая вой иллюзорного болотного духа. — И к своему экзамену по анатомии! У меня нет времени на глупости, Лайам! Защита слева, слева, демон тебя раздери! Он ловко поставил щит и ушел в перекат, а когда поднялся на ноги, снова посмотрел на меня. И в этот раз во взгляде не было веселья. Только серьезность. — А если я скажу, что это не глупость? Он приземлился на край барьера, когда симуляция закончилась. Тяжело дыша, грудь ходит ходуном, пот блестит на лбу и висках, рубашка прилипла к мощному торсу, обрисовывая каждый мускул. Воздух вокруг него плавился от остаточного магического жара. Он смотрел на меня в упор, и в его серых глазах полыхало северное сияние. Будто я была единственным человеком во всем мире, во всех королевствах, во всех измерениях. — Я скажу, что ты пытаешься отвлечь меня от занятия, — ответила я, сжимая планшет до побелевших пальцев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И это срабатывает. Ты этого добиваешься? — А если я скажу, что занятие уже закончено? — Он кивнул на башню с часами. — Девять вечера. Мы пашем два часа без перерыва. Ты сама вдалбливала мне в голову, что отдых — это важнейшая часть подготовки бойца. Что уставший маг допускает ошибки. Я открыла рот, чтобы возразить, привести железный аргумент, и… закрыла. Он был прав. Снова. Абсолютно, неоспоримо прав. — Ладно, — сдалась я, выдыхая и опуская планшет. — Занятие окончено. Завтра вечером — последняя, генеральная репетиция перед твоей практикой. Иди в общежитие, ap’Шайн. Восстанови силы. Это приказ целителя. — Слушаюсь, мисс Тайл. — Он шутливо отдал честь, приложив два пальца к виску, но в его голосе не было насмешки. Была теплота. Уважение. И что-то еще, глубокое и невысказанное. Он развернулся и направился к выходу с полигона. Я смотрела ему в спину, и внутри меня бушевала буря. Раздражение боролось с нежностью, страх — с восторгом, здравый смысл — с чем-то темным, горячим, запретным, что расцветало внутри пышным, ядовитым цветком. Он был непредсказуем. Он был невыносим. Он был как удар молнии в ясном небе. Он сводил меня с ума своей способностью переключаться за секунду: от идеального студента — к наглому провокатору, от смертоносного воина — к заботливому парню, который вчера, когда я закашлялась, уставшая и замерзшая, молча принес мне чашку горячего травяного чая. Он просто поставил ее передо мной и вернулся к муляжу, не сказав ни слова. Я заметила. Я все заметила. И именно это бесило меня больше всего. Не его шутки. Не его прикосновения, от которых моя кожа вспыхивала огнем. А то, что я не могла его предсказать. То, что я не могла построить защиту. То, что каждый вечер, идя на занятие, мое сердце начинало биться чаще, потому что я не знала, чего ожидать. Лайама-ученика? Лайама-воина? Лайама-искусителя? Лайама, который смотрит так, будто я — центр его вселенной? И то, что где-то глубоко внутри, в том потаенном, темном месте, куда я запрещала себе заглядывать, мне это безумно, отчаянно нравилось. Нравилось это головокружение. Нравилось не знать, что будет через минуту. Нравилось ждать. Нравилось гадать, каким он будет сегодня. Нравилось чувствовать себя живой, а не зомби-Тайл. Я тряхнула головой, отгоняя опасные мысли, и быстрым шагом направилась к общежитию. Завтра воскресенье. Последняя тренировка. А потом — Мертвые Топи. Его практика. Моя практика. Мы снова будем вместе. В реальном деле, где нет места заигрываниям и шуткам. Где на кону будут стоять настоящие жизни. Там я смогу спрятаться за профессионализмом, за дисциплиной, за холодным расчетом. По крайней мере, я отчаянно, всем сердцем на это надеялась. ---------- Глава 28 Глава 28 Пятничное утро началось не с кофе. Даже не с будильника. Пятничное утро началось с того, что Архимед, проклятый филин Миры, спикировал мне на голову и уронил на подушку конверт из плотной, кремовой бумаги, запечатанный гербовой печатью. Я села на кровати, отплевываясь от перьев, и уставилась на конверт так, будто он содержал в себе смертный приговор. Гербовая печать. Кремовая бумага. Почерк, который я узнала бы из тысячи. Мама. — Что там? — сонно пробормотала Мира с соседней кровати, даже не открывая глаз. Архимед уже сидел у нее на спинке и чистил перья с таким самодовольным видом, будто доставил не письмо, а королевский указ. Я вскрыла конверт. Пробежала глазами по строкам — и почувствовала, как внутри все холодеет. «Дорогая Эйра, надеюсь, твоя учеба идет хорошо. Мы с отцом ждем тебя в субботу дома. Приезжай обязательно. У нас будут гости — семья Монтгомери. Ты помнишь леди Монтгомери, мы с ней вместе учились в пансионе. Она очень хочет познакомить тебя со своим сыном, Корнелиусом. Он как раз вернулся из столицы. Пожалуйста, приведи себя в порядок. Это важно. С любовью, мама». Я перечитала письмо трижды. Потом еще раз. Потом перевернула, надеясь, что на обороте окажется приписка «шутка» или «розыгрыш». Приписки не было. Был только герб, запах маминых духов и ощущение, что пол уходит из-под ног. — Что случилось? — Мира наконец открыла глаза и села на кровати. — Ты выглядишь так, будто тебя приговорили к казни. — Хуже, — прошептала я, комкая письмо. — Меня приговорили к семейному обеду. С семьей Монтгомери. И их сыном Корнелиусом. Мира ахнула. Она знала про Монтгомери. Знала про леди Монтгомери, которая смотрела на меня как на потенциальную невестку с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Знала про Корнелиуса, который был на три года старше, носил монокль и говорил о себе в третьем лице. Я рассказывала ей об этом кошмаре в красках, и она смеялась до слез. Теперь ей было не до смеха. — Ты можешь не ехать? — спросила она с надеждой. — Не могу. — Я встала с кровати и начала ходить по комнате, сжимая письмо в кулаке. — Ты же знаешь мою мать. Если я не приеду, она приедет сама. С проверкой. И будет сидеть в нашей комнате, критиковать мою мантию, мои учебники, мой распорядок дня и, скорее всего, тебя. А потом она запрет меня в особняке до конца семестра и заставит вышивать салфетки! — Архимед может ее клюнуть, — предложила Мира. Филин угукнул, будто соглашаясь. — Архимед не поможет против моей матери. Против нее вообще ничто не помогает. — Я остановилась у окна и уперлась лбом в холодное стекло. — Придется ехать. В субботу. На обед. С Монтгомери. И Корнелиусом. Суббота наступила слишком быстро. Я стояла перед воротами родительского особняка и чувствовала себя так, будто иду на эшафот. На мне было то самое платье, которое мать прислала с письмом — нежно-голубое, с вышивкой по подолу, слишком нарядное для простого обеда, но «достаточно скромное, чтобы не выглядеть вызывающе». Волосы были уложены в высокую прическу, которую я ненавидела всей душой, а на запястьях позвякивали браслеты — фамильные, тяжелые, доставшиеся от бабушки. Я чувствовала себя куклой. Фарфоровой куклой, которую нарядили для выставки. Дверь открыл дворецкий, и я вошла в гостиную. — Эйра, дорогая! — Мать всплеснула руками, увидев меня. Она была в своем лучшем платье — темно-бордовом, с жемчугом на шее, — и выглядела так, будто принимала не старых друзей, а королевскую семью. — Ты прекрасно выглядишь! Я же говорила, что это платье тебе идет. А прическа! Наконец-то ты привела себя в порядок! — Здравствуй, мама, — сказала я, целуя ее в щеку. — Здравствуй, папа. Отец, сидевший в кресле с газетой, поднял на меня глаза, кивнул и снова уткнулся в чтение. Его участие в этом обеде было чисто номинальным — он, как всегда, делал вид, что происходящее его не касается. — Они уже здесь! — Мать понизила голос до театрального шепота. — Леди Монтгомери и Корнелиус. Они в столовой. Будь вежлива, улыбайся и, пожалуйста, не говори о своей учебе. Мужчинам не интересно слушать про какие-то там травы. Я стиснула зубы и вошла в столовую. Леди Монтгомери оказалась именно такой, какой я ее помнила: высокая, надменная, с прической в виде башни и бриллиантовыми серьгами размером с вишню. Она окинула меня оценивающим взглядом — от туфель до макушки, — и на ее лице расцвела улыбка, которая не затрагивала глаз. — Эйра, милочка! — пропела она, протягивая мне руку для поцелуя. — Ты так выросла! И похорошела! Помню, была такой тощей девочкой, а теперь — настоящая леди! — Спасибо, леди Монтгомери, — выдавила я, приседая в реверансе. — Вы тоже прекрасно выглядите. — О, я знаю, — ответила она и повернулась к своему сыну. — Корнелиус, познакомься с Эйрой. Ты, наверное, помнишь ее — вы играли вместе в детстве. Корнелиус поднялся из-за стола. Он был высоким, но каким-то нескладным, с узкими плечами и лицом, которое казалось бы симпатичным, если бы не выражение крайнего самодовольства. На нем был сюртук бутылочного цвета, жилет с золотыми пуговицами и монокль. Монокль. В двадцать три года. Я смотрела на него и не могла поверить, что мать всерьез рассматривает его как кандидата в мои женихи. — Мисс Тайл, — произнес он, целуя мою руку. Его губы были влажными. Влажными. — Корнелиус Монтгомери, к вашим услугам. Вы очаровательны. Просто очаровательны. Я много слышал о вас от матушки. — Надеюсь, только хорошее, — сказала я, выдергивая руку. — Только хорошее, — подтвердил он, и его монокль блеснул на солнце. — Хотя, признаюсь, действительность превзошла ожидания. Вы еще прекраснее, чем я помнил. Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую оттачивала годами на надоедливых студентах: вежливой, ледяной и обещающей мучительную смерть, если они не отстанут. Корнелиус, кажется, не заметил. Обед превратился в пытку. На первое подали тыквенный суп, и я пыталась есть его медленно, чтобы занять рот и не отвечать на вопросы. Но Монтгомери не нуждались в моих ответах — они прекрасно справлялись сами. — Корнелиус только что получил должность в Министерстве магии, — объявила леди Монтгомери, и ее голос звучал так, будто она сообщала о коронации. — Помощник младшего советника по распределению пергаментов. Это очень престижная позиция! — Поздравляю, — сказала я. — О, это только начало, — скромно заметил Корнелиус, поправляя монокль. — Через пару лет я планирую стать младшим советником. А там — и до старшего недалеко. Знаете, в Министерстве очень ценят таких, как я. Умных. Амбициозных. С хорошей родословной. — Корнелиус — гордость нашей семьи, — добавила леди Монтгомери, и мой желудок сжался. Мать смотрела на меня с таким выражением, будто хотела, чтобы я немедленно восхитилась Корнелиусом и начала планировать свадьбу. Я сделала глоток воды, чтобы не ляпнуть что-нибудь невежливое. На второе подали запеченную утку с яблоками, и я поняла, что хуже быть не может. Оказалось, может. — А чем вы занимаетесь, мисс Тайл? — спросил Корнелиус, нарезая мясо на крошечные кусочки. — Моя матушка говорила, что вы учитесь в Академии. Целительство, кажется? — Да, — ответила я. — Целительство. — Это мило, — сказал он, и в его голосе прозвучало снисхождение, от которого у меня свело челюсть. — Женщина-целительница — это так… уютно. Будет кому лечить детей, когда они разобьют коленки. Я стиснула вилку так, что металл скрипнул. Мать бросила на меня предупреждающий взгляд. Отец перевернул страницу газеты. — Я специализируюсь на регенерации тканей и полевой хирургии, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это немного сложнее, чем разбитые коленки. Корнелиус моргнул. Монокль дернулся. — Полевая хирургия? — переспросил он. — Звучит так… грязно. Кровь, раны… Не слишком ли это тяжело для девушки? — Мне нравится, — ответила я. — И у меня хорошо получается. — Ну, после замужества вам, конечно, не придется этим заниматься, — вмешалась леди Монтгомери, и ее голос звучал так, будто она делала мне одолжение. — Корнелиус обеспечит вас всем необходимым. Дом, прислуга, наряды. Вы сможете оставить эту… практику. Я открыла рот, чтобы ответить, но мать меня опередила. — Эйра очень трудолюбивая, — сказала она. — Это прекрасное качество для будущей хозяйки дома. — О да, — согласилась леди Монтгомери. — Трудолюбие — это прекрасно. Особенно когда оно направлено в правильное русло. Вышивка, музыка, ведение хозяйства… Я засунула в рот кусок утки, чтобы не закричать. Утка была сухой. Как и этот разговор. Как и вся моя жизнь в этот момент. Десерт — яблочный пирог — принес некоторое облегчение. Корнелиус на время замолчал, увлекшись сладким, и я смогла перевести дух. Но передышка была недолгой. — Мисс Тайл, — сказал он, откладывая вилку, — возможно, вы окажете мне честь и покажете ваш сад? Матушка говорила, у вас чудесный розарий. Я бросила отчаянный взгляд на мать, надеясь, что она вмешается. Но мать смотрела на меня с таким выражением, будто от этого разговора зависела судьба всей нашей семьи. — Конечно, — выдавила я, чувствуя, как внутри все сжимается. Мы вышли в сад. Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая розы в золотистые тона. Корнелиус шел рядом, заложив руки за спину, и его монокль поблескивал в лучах заходящего солнца. — Прекрасный сад, — сказал он. — Почти такой же прекрасный, как вы, мисс Тайл. Я бы хотел видеть вас в нем почаще. В качестве хозяйки. Я замерла. Повернулась к нему. — Простите? — Я понимаю, что мы едва знакомы, — он поправил монокль, и на его лице появилось выражение крайней значительности, — но наши семьи давно дружат. Наши матери мечтают о союзе. Я — перспективный чиновник с блестящим будущим. Вы — прекрасная, образованная девушка из хорошей семьи. Это идеальная пара. Корнелиус Монтгомери так считает. Он говорил о себе в третьем лице. Я стояла в розарии, слушала, как этот человек — нет, это существо, этот ходячий монокль, — делает мне предложение, и чувствовала, как внутри закипает смех. Истерический. Дикий. Смех, который рвался наружу. — Корнелиус, — сказала я, и мой голос звучал удивительно спокойно, — я польщена. Правда. Но я не ищу мужа. У меня впереди экзамены, практика в Мертвых Топях и исследовательский проект. Я не планирую замужество в ближайшие несколько лет. Он моргнул. Монокль выпал, и он торопливо водворил его на место. — Но… — начал он. — Спасибо за прогулку по саду, — перебила я. — Было очень… познавательно. А теперь прошу меня извинить. Мне нужно собираться обратно в Академию. Я вернулась в дом, попрощалась с родителями и леди Монтгомери, выдержала еще один оценивающий взгляд, еще одну влажную улыбку Корнелиуса — и вырвалась на свободу. В карету. В Академию. Туда, где меня ждали учебники, Архимед, Мира и… Лайам. Лайам, который никогда не говорил о себе в третьем лице. Который не носил монокль. Который смотрел на меня так, будто я была не приложением к его карьере, а самостоятельной, ценной, важной. Который, да, бесил меня до зубовного скрежета, но хотя бы не считал, что мое место — в розарии. Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Боги, что это было? И почему при мысли о том, что я могла бы сейчас сидеть напротив Лайама в библиотеке, а не убегать от Корнелиуса Монтгомери, мне стало так тепло? ---------- Глава 29 Глава 29 Весь этот бесконечный, выматывающий, проклятый день я ходила, словно с меня живьем содрали кожу, а вместо крови по венам пустили расплавленный свинец. Каждый шаг отдавался в висках тупой, ноющей болью, каждый вдох давался с таким трудом, будто грудную клетку стянули ржавыми железными обручами. Я чувствовала себя сломанным механизмом, дорогой фарфоровой куклой, у которой внутри что-то безвозвратно испортилось: шестеренки больше не вращались, пружины не разжимались, а из глаз глядела пустота, присыпанная пеплом вчерашнего унижения. Словно кто-то жестокий и равнодушный — возможно, сама судьба — выключил внутри меня тот самый ослепительный, жаркий, пульсирующий свет, что обычно горел под сердцем, заставляя меня спорить до хрипоты с заслуженными профессорами, вгрызаться в гранит науки до четырех утра, пока глаза не начинали слезиться от усталости, и отвечать ледяной колкостью на любую колкость. Сегодня этого живительного света не было. Абсолютно. На его месте зияла выжженная пустыня, черная дыра, и в этой дыре медленно гнило всё, что составляло мою личность. Была только тупая, изматывающая, ноющая пустота — отвратительное, вязкое чувство, которое поселилось где-то под нижним левым ребром сразу после вчерашнего злосчастного обеда. Оно свернулось там клубком, как сытая ледяная змея, и ни желало уходить, ни давало забыть о себе ни на секунду. Я физически не могла заставить свой мозг зацепиться за лекции. Это было выше моих сил. Профессор Вязель, похожий на старого потрепанного ворона в своей неизменной черной мантии, монотонно и методично объяснял сложнейшую классификацию болотных ядов шестого порядка, чертил мелом на доске замысловатые схемы молекулярных цепочек, но я смотрела сквозь него, сквозь доску, сквозь пыльное окно аудитории. Я видела не его сухие формулы, а сочную, липкую, как патока, и такую же приторную улыбку Корнелиуса Монтгомери. Его монокль, поблескивающий сальной искрой в косых лучах заходящего солнца, когда он встал на одно колено в розарии. Его самодовольные слова, которые до сих пор звучали у меня в голове набатом похоронного колокола:«Корнелиус считает, что вы прекрасная, образованная девушка из хорошей семьи. Идеальная пара. Корнелиус одобряет этот союз» . Меня передергивало каждый раз, когда эта сцена всплывала перед внутренним взором, словно я наступала босой ногой на дохлую холодную лягушку. И я вспоминала. Поминутно. Посекундно. Весь день напролет эта гнилая карусель крутилась в голове, не давая сделать и вдоха без отвращения. Обед в Большой Столовой превратился для меня в изощренную пытку. Запах еды вызывал приступы тошноты. Я бездумно и ожесточенно ковыряла вилкой воздушное картофельное пюре, превращая его в размазанное по тарелке безобразное месиво, но не могла заставить себя проглотить ни единого кусочка. Еда вставала поперек горла колючим комом. Я чувствовала себя стеклянным сосудом, до краев наполненным невесомой, но от этого не менее ядовитой горечью. Мира, мой вечный спаситель и луч света в этом темном царстве, сидела напротив и смотрела на меня с нарастающей тревогой в своих огромных, как у испуганной лани, карих глазах. Она, как всегда, пыталась пробить брешь в моей броне отчуждения глупыми, милыми шутками. Что-то лепетала про ее ручного ворона Архимеда, который стащил у нее кружевной носок и устроил из него гнездо прямо в рыцарском шлеме на кафедре боевой магии. Что-то про незадачливого старшекурсника-некроманта, который во время практики случайно оживил не учебный муляж, а скелет самого преподавателя, и тот полчаса гонялся за бедолагой, размахивая берцовой костью вместо трости. Я механически кивала, как болванчик на пружинке, даже мучительно растягивала губы в подобии улыбки, но мышцы лица не слушались, и улыбка выходила бледной, жалкой, вымученной, похожей на гримасу боли. Мира, конечно же, заметила. Она всегда, черт бы ее побрал, замечала всё, что я так старательно пыталась скрыть. У нее был абсолютный нюх на чужую боль. — Это из-за обеда? — она заговорила тихо, едва слышно, когда мы вышли в гулкий холодный коридор и смешались с толпой студентов. Её пальцы ласково, но настойчиво вцепились в мой локоть, вынуждая замедлить шаг. — Из-за того напыщенного, разряженного в пух и прах индюка, который вообразил себя даром богов? — Он носит монокль, Мира, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим, глухим, словно доносился из-под толщи воды или из-под могильной плиты. В горле саднило. — Понимаешь? Живой человек в наше время носит монокль на цепочке. И говорит о себе в третьем лице. «Корнелиус желает», «Корнелиус не одобряет». И он, этот ходячий павлин, абсолютно серьезно, без тени сомнения считает, что моё место — в розовом будуаре или в благоухающем розарии среди фарфоровых чашек, а не в прозекторской и не в операционной, где пахнет кровью, йодом и магией. — Слушай, хочешь, Архимед его клюнет? — в голосе Миры зазвенела воинственная, отчаянная готовность немедленно развязать войну. Она даже привстала на цыпочки от переполнявшего её праведного гнева. — Он может. Честное слово. У него клюв острый как бритва. И характер, знаешь ли, отвратительный, склочный и мстительный. Я скажу — он выклюет ему глаз. Тот самый, которым он смотрит в монокль. Я криво усмехнулась, представив эту картину в красках. На душе на одну тысячную долю секунды потеплело от её готовности броситься за меня в бой с голыми руками и боевым вороном в придачу. — Не поможет, Мира, — выдохнула я, чувствуя, как свинец в венах снова холодеет и тяжелеет. — Это глубже. Моя дражайшая матушка уже специальным каллиграфическим почерком выводит даты в календаре и считает дни до официального объявления помолвки. Я для нее — не дочь, не живой человек со своими амбициями и мечтами. Я — диковинный товар в красивой обертке, который нужно успеть выгодно продать подороже, пока не истек срок годности. А Корнелиус Монтгомери — это самая выгодная партия на всем побережье. Их состояние баснословно, связи при дворе безграничны. Кому какое дело, что у меня душа сворачивается в трубочку от одной мысли о нем? Мира, больше не говоря ни слова, просто обняла меня за плечи — крепко, по-сестрински, надежно. Я на долю секунды позволила себе расслабиться, стать слабой и беззащитной, прижаться щекой к ее плечу, пахнущему сухими травами и старыми книгами. Это прикосновение было бальзамом на открытую рану. Но облегчение оказалось коротким, как вспышка магния. Потому что впереди, неумолимо и грозно, ждало ежедневное занятие с Лайамом. И если перед Мирой я могла позволить себе быть разбитой, то перед ним — никогда. Ни за что. К дверям библиотеки, в наш тихий, изолированный от посторонних ушей закуток на втором ярусе, я подходила в том же разобранном, выпотрошенном состоянии. Выжатая досуха, пустая, как древний, заброшенный колодец, со дна которого давным-давно вычерпали всю живую воду, оставив лишь вязкую, холодную грязь. Я загнала свои эмоции так глубоко, как только могла, и нацепила на лицо бесстрастную маску прилежной наставницы. Я молилась про себя всем богам, чтобы он ничего не заметил. Чтобы он, как обычно, был погружен в свои учебники, в свой вечный сарказм, в войну с колбами и формулами. Я надеялась, что смогу провести это занятие на полном автомате, как бездушный голем: отработать технику наложения швов, монотонно задать вопросы по теории ожоговой болезни, сухо кивнуть на прощание и уйти, волоча за собой свою невидимую гирю. Но когда я вошла в читальный зал, раздвинув тяжелую бархатную портьеру, отрезавшую нас от остального мира, он мгновенно поднял голову от толстенного фолианта по регенеративной магии. И в ту же секунду, как только свет магических ламп упал на мое лицо, его черные брови резко, почти хищно сошлись на переносице, образовав глубокую, жесткую складку. Он не смотрел — он сканировал меня. Как самый совершенный диагностический артефакт, он считал меня за долю секунды. — Что случилось? — спросил он. В его тоне не было ни грамма привычной ленивой насмешки или дежурной вежливости. Не «Привет, Эйра». Не «Как прошел твой день?». Сразу — в лоб, без подготовки, без экивоков. Вопрос разрезал воздух между нами, как остро отточенный скальпель. Лайам ap’Шайн смотрел на меня в упор, и его глаза — обычно искрящиеся смешливыми бесенятами, вечным вызовом или нахальной усмешкой, цвета грозового неба или закаленной в огне стали — сейчас были пугающе серьезными, тяжелыми, сосредоточенными до дрожи. В них плескалась самая настоящая, почти звериная тревога. Он резко, с громким хлопком, захлопнул учебник, небрежно отшвырнул его в сторону, словно мусор, и полностью, всем корпусом, развернулся ко мне, подавшись вперед так, что затрещало дерево стола под его локтями. Он излучал напряжение, от которого у меня мурашки побежали по предплечьям. — Ничего, — соврала я так же легко, как дышала в этот момент — то есть с огромным трудом. Я грациозно, насколько позволяло мое состояние трупа, опустилась на стул напротив и принялась деловито раскладывать свои учебники, конспекты и диаграммы. — Обычная усталость. Эта неделя была невероятно долгой и выматывающей. Я просто не выспалась. — Это не усталость, — отрезал он. Голос его прозвучал низко и глухо, как дальний раскат грома. Он качнул головой, и прядь черных волос упала ему на глаза. — То, что я вижу сейчас — это не усталость. У тебя глаза красные, Эйра. Воспаленные, с лопнувшими капиллярами, словно ты плакала или не спала трое суток. И, что гораздо более подозрительно, ты не огрызнулась на мое «привет». Ты всегда, слышишь, всегда огрызаешься. Это наш неизменный ритуал. Это заложено в самой природе нашего взаимодействия. — Неправда. Ты преувеличиваешь, — я старалась говорить ровно, перебирая пальцами пергаменты, лишь бы не встречаться с ним взглядом. — Правда, — его шепот был тверже стали. — Обычно, стоит мне открыть рот, ты уже шипишь что-то вроде: «Я тебе не комнатная собачка, чтобы на меня гавкать, ap’Шайн», или это твое коронное: «Занятие еще не началось, так что закрой рот и займись делом». А сегодня — это жалкое, бесцветное «ничего». Это не просто подозрительно. Это кричаще, вопиюще, до одури подозрительно, Эйра. Я невольно дернула уголком губ, хотя внутри у меня все сжималось в тугой спазм. В этом был весь он. Дьявольски проницательный, внимательный к деталям, которые другие пропускают мимо ушей, и при этом раздражающе, до зубного скрежета правый. Абсолютно, бескомпромиссно правый. И от его чертовой правоты, от этой незамутненной, неожиданной заботы в его колючем вопросе, мне почему-то стало еще больнее. В тысячу раз горше. Словно он залез грязными руками прямо в открытую рану, но я не могла на него за это злиться. — Это абсолютно никак не связано с учебой и уж тем более не касается нашей практики, — отчеканила я, с трудом удерживая голос от дрожи. — Это личное. И это не важно. Не имеет значения. Давай уже начнем занятие, у нас сегодня очень плотный материал. — Эйра, — он произнес мое имя так, как никто и никогда не произносил. Мягко, бархатисто, но с такой стальной, несокрушимой настойчивостью, что у меня перехватило горло. Он наклонился ко мне через широкий дубовый стол, сокращая расстояние до минимума. Я почувствовала запах его кожи — смесь хвои, старого пергамента и чего-то терпкого, вроде дыма от магического кристалла. — Расскажи. Пожалуйста. Я же вижу, что тебя разрывает изнутри. Я наконец подняла на него свои воспаленные, заплаканные (хотя я не плакала, нет, я не давала себе этой слабости) глаза и вдруг с пугающей, обжигающей ясностью осознала, что больше не хочу молчать. Вся моя защита рухнула, как карточный домик, под этим пронизывающим серым взглядом. Я не хочу держать эту отраву в себе ни секундой дольше. Весь этот бесконечный, мучительный день я ходила с натянутой до ушей фальшивой улыбкой, кивала, делала вид, что всё в полном порядке, а внутри меня заживо разъедала черная, концентрированная горечь, смешанная с бессильной яростью. И сейчас, глядя в эти невозможные, стальные, требовательные глаза, я физически ощутила, как плотина дает трещину. Я могу выплеснуть эту отраву наружу. Выкричать, выплакать, выстонать. Прямо ему. И мир не рухнет. И я заговорила. Сбивчиво, глотая окончания слов, захлебываясь в эмоциях. Я вывалила на него всё. Без купюр. Начала с того, как дрожали мои руки, когда я распечатывала письмо матери с гербовой печатью, пропитанное запахом ее любимых духов. Рассказала про тот чудовищный воскресный обед в нашем родовом поместье. Я в красках описала леди Монтгомери — эту разряженную курицу в сверкающих бриллиантах, которые стоят как годовой бюджет нашей академии, с надменным, оценивающим взглядом, каким осматривают породистую лошадь на аукционе. Я рассказала про Корнелиуса во всех его отвратительных подробностях: его уродливый, нелепый монокль, запотевающий от его же дыхания; его самодовольную манеру говорить о себе в третьем лице; его сальные намеки и то, как он сделал мне предложение в розарии, опустившись на одно колено прямо в жидкую грязь. Он даже не потрудился узнать, чем я живу, о чем мечтаю, к чему стремлюсь. Для него я была просто статусной вещью, красивым приложением к его коллекции вин, лошадей и часов. Лайам слушал меня молча. Застыв, как изваяние из вулканического базальта. Его лицо было неподвижным, словно посмертная маска, но я видела, как побелели, стали мертвенно-фарфоровыми костяшки его пальцев, сжимающих край дубового стола с такой силой, что дерево жалобно скрипело. Я видела, как резко напряглись, заиграли желваками мышцы на его челюсти, перемалывая невысказанные проклятия. И самое главное — я видела, как в глубине его стальных, серых глаз загорелся тот самый опасный, потусторонний, холодный, как пламя зимней звезды, огонь. Я видела этот взгляд только раз в жизни — на межфакультетском дуэльном турнире, когда его соперник нанес запрещенный, подлый удар ниже пояса. Тогда Лайам стер его в порошок за тридцать секунд. Сейчас в его глазах горело то же самое обещание абсолютного, беспощадного уничтожения. — Монтгомери, — произнес он, и сам звук его голоса изменился. Из него исчезли все человеческие интонации. Остался только лед, обжигающий до волдырей. Это не было вопросом. Это было приговором. — Корнелиус Монтгомери. Я знаю эту гнилую семейку. — Ты… ты знаешь их? — я удивленно приподняла брови, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Наше родовое поместье на севере граничит с землями его отца. На протяжении последних трех поколений. — Он говорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова, словно каждое из них было раскаленным углем. — Корнелиус — старший сын и наследник. Абсолютный ноль. Никчемный, избалованный до мозга костей паразит. В школе он ни умом, ни талантом не блистал. Магии толком никогда не учился, потому что не хватило ни усидчивости, ни силы воли. Он попросту купил себе теплую должность в Министерстве Магического Контроля за отцовские деньги. Просто взял и купил диплом и место, как покупают засахаренные фрукты на рынке. И вот это… это ничтожество… оно посмело сделать тебе предложение? Оно прикоснулось к тебе своими погаными руками? — Лайам, послушай, это не настолько важно в масштабах вселенной… — Важно! — он резко, одним яростным движением вскочил на ноги. Дубовый стул с оглушительным грохотом отлетел назад и врезался в книжный стеллаж. В тишине библиотеки этот звук прогремел как выстрел. — Это, мать его, архиважно, Эйра! Он смотрел на тебя и говорил с тобой так, будто ты — вещь. Бездушный инвентарь. Будто тебя можно купить. Оптом или в розницу. Как эту чертову должность в Министерстве. Как его дурацкий монокль. Как очередную безделушку в его коллекцию дорогих, но пустых игрушек. Я смотрела на него снизу вверх, запрокинув голову. Он возвышался надо мной — разъяренный, дышащий гневом, и магические лампы отбрасывали на его лицо резкие, хищные тени. От него буквально волнами исходила темная, первобытная энергия. — Я отказала ему, Лайам, — сказала я тихо, почти успокаивающе, словно разговаривала с диким, загнанным в угол зверем. — Сразу же. Прямо там, в розарии. Сказала, что у меня экзамены, клиническая практика и исследовательский проект, который не терпит отлагательств. Что моя жизнь принадлежит медицине, а не ему. Он, кажется, даже не понял ни слова из того, о чем я говорила. Он просто моргал своим дурацким моноклем и улыбался. — Конечно, не понял, — Лайам криво усмехнулся, но усмешка эта вышла злой, колючей, больше похожей на хищный оскал. — Такие, как он, генетически не способны понимать слово «нет». Для них это пустой звук, досадная помеха. Они понимают только силу. Грубую, необузданную физическую силу. Или деньги. Других аргументов для них не существует. Он резко замолчал, оборвав сам себя на полуслове. Резко, почти судорожно отвернулся к высокому стрельчатому окну, за которым сгущались лиловые сумерки, и я видела, как тяжело, неровно вздымается его спина, как он судорожно сжимает и разжимает кулаки, разминая побелевшие пальцы. Воздух между нами вибрировал от невысказанных слов. Мне показалось — нет, я кожей, интуицией, звериным чутьем почувствовала, — что сейчас он скажет что-то еще. Что-то оглушительно важное. Что-то, что давно уже висит в этом пропитанном магией и запахом пыли воздухе, между нашими взглядами, между нашими спорами, между его сарказмом и моей колкостью. Невысказанное признание такого накала, что могло бы прожечь дыру в реальности. Но он промолчал. Смолчал. Стиснул зубы так, что скрипнула эмаль. — Ладно, давай начнем занятие, — сказала я нарочито бодрым, деловым тоном, отмахиваясь от этого момента, как от назойливого призрака, чтобы не сгореть заживо в этом напряжении. — У тебя через несколько дней — решающая выездная практика в Мертвых Топях. Это вопрос жизни и смерти. И у нас категорически нет времени отвлекаться на мои дурацкие семейные драмы. Сосредоточься. Он медленно, неохотно кивнул и сел обратно за стол, но его движения были скованными, деревянными. Я видела, что его мысли остались где-то далеко — возможно, в том самом розарии, возможно, на севере, на границе с землями Монтгомери. Мы начали занятие. Он отвечал на вопросы — четко, технически безупречно, правильно до последней запятой, — но делал это на абсолютном автопилоте, как заведенный механизм. Я спрашивала про стадии заживления ожогов третьей степени с учетом фактора магического пламени, и он отвечал слово в слово по учебнику, бесцветным, лишенным эмоций голосом. Я попросила его показать на муляже экстренную технику остановки артериального кровотечения с наложением зажимов — он показывал, но его длинные, музыкальные пальцы двигались без обычной артистичной уверенности, механически, бессознательно. Его завораживающие глаза смотрели не на муляж, не на меня, а сквозь нас, сквозь толстые каменные стены библиотеки, в какую-то свою, мрачную, черную бесконечность. Он думал. Напряженно, лихорадочно, яростно думал о чем-то, и это что-то явно не имело ни малейшего отношения к академическому целительству. Это что-то носило имя «Корнелиус Монтгомери» и пахло кровной местью. — Лайам! — я повысила голос, резко, почти грубо прерывая его на середине демонстрации непрямого массажа сердца. — Ты вообще здесь? Ау! Вернись в библиотеку. — Здесь, — ответил он механически, но его взгляд, направленный на меня, все еще оставался отсутствующим, стеклянным, расфокусированным. Зрачки были расширены, словно от действия наркотика. — Тогда повтори, что я только что сказала. Дословно. — Я сложила руки на груди и посмотрела на него, как строгая классная дама на провинившегося школьника. Он часто заморгал. Растерянно перевел взгляд с моих губ на муляж, потом обратно. И в его серых глазах промелькнуло что-то, похожее на вину, смешанную с досадой на самого себя. — Извини, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него мрачное выражение. — Я задумался. Просто… задумался. Этого больше не повторится. — Я заметила, что ты задумался. Я это заметила еще полчаса назад, — я не сдавалась. — О чем? Скажи мне. — Неважно. Это мои личные размышления, — он покачал головой с той непреклонной, упрямой окончательностью, которую я знала слишком хорошо. — Давай просто продолжим. Я клянусь своей магией, я буду предельно внимателен. Мы продолжили. И он сдержал слово. Внешне. Он был внимателен, он отвечал виртуозно, он повторял сложнейшие техники с точностью часового механизма. Но я чувствовала, что это лишь поверхность, глянцевый фасад. Под ним, на чудовищной, неизведанной глубине, кипело что-то темное, обжигающее, вулканическое. Что-то, что он категорически не хотел показывать мне. Скрывал свою бурю за стеной спокойствия. Я не стала давить дальше. У него были свои скелеты в шкафу, у меня — свой монокль в розарии. Может быть, когда-нибудь, в другой жизни, где нет долгов перед семьей и смертельных практик, мы сможем рассказать их друг другу. Но не сегодня. Не сейчас. Через час, когда пергаменты были исчерканы схемами, а мои виски начало ломить от усталости и эмоционального истощения, я закрыла учебник. — На сегодня достаточно, — сказала я, чувствуя бесконечную, выматывающую пустоту. — Ты полностью готов к практике. Я в тебе уверена. Завтра в Мертвых Топях всё и решится. — Спасибо тебе, Эйра, — сказал он, и его голос внезапно дрогнул, наполнившись такой всепоглощающей, истовой, глубокой благодарностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце сжалось в горячий комок. — За всё, что ты для меня сделала. За каждое занятие. За каждую бессонную ночь над учебниками. За каждую тренировку, где ты вдалбливала в меня эту проклятую теорию. Я бы не справился без тебя. Клянусь. Не справился бы. — Справился бы, — ответила я, отводя взгляд, потому что смотреть в его горящие глаза было невыносимо больно. — Ты чертовски способный и талантливый целитель, Лайам. Просто иногда ты невероятно, ослепительно, бесишь своей упертостью. — Как и кое-кто, кого я знаю, — он улыбнулся уголком рта. Тепло и грустно. Я начала молча собирать свои разбросанные учебники, конспекты и артефакты, нервно запихивая их в потертую кожаную сумку. Он не двигался с места. Сидел за столом, словно пригвожденный к стулу, уставившись куда-то в пространство перед собой. В его лице, обычно таком живом и подвижном, застыла какая-то странная, несвойственная ему глубокая, вековая мрачность. — Ты идешь? — спросила я, застегивая ремешок сумки. — Уже поздно. Библиотеку скоро закрывают. — Нет, — глухо ответил он, не оборачиваясь. — Я еще немного посижу здесь. Подумаю. — О чем? — я сделала шаг к нему, не в силах уйти просто так. — О разном, Эйра, — он не стал уточнять. Отгородился от меня этим «разным», как каменной стеной. Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. Может, он просто нервничает перед завтрашней смертельной практикой. Может, обдумывает сложнейшие техники исцеления некротических ран, которые мы сегодня разбирали. А может — и эта мысль, острая и сладкая как запретный плод, внезапно и безжалостно кольнула меня прямо в солнечное сплетение, — может, он всё еще ослеплен той черной, холодной, убийственной яростью из-за Корнелиуса, которую я увидела в его глазах. Но это не мое дело. Это не может быть моим делом. У него своя жизнь, свои тайны, своя война. У меня своя. Мы просто занимаемся вместе. Просто учитель и ученик. Просто две параллельные вселенные, которые случайно соприкоснулись в этой пыльной библиотеке. Просто… Я резко оборвала эту мысль, не дав ей укорениться, не дав ей дать ростки надежды, и быстрым шагом направилась к выходу. У самой двери, сжимая пальцами холодную медную ручку, я обернулась. Он сидел всё в той же позе — неподвижно, застыв, как каменное изваяние скорби, глядя в одну точку. Магические лампы, парящие под потолком, отбрасывали на его лицо причудливые, дрожащие тени, делая его визуально старше, жестче, мрачнее. Лицо воина перед битвой. — До завтра, Лайам, — сказала я, и мой голос эхом разнесся под древними сводами. — До завтра, Эйра, — ответил он, так и не повернув головы. Его голос был пропитан обещанием, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику. Я вышла в холодный, гулкий коридор и тихо, осторожно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. Завтра — практика в кишащих нежитью Мертвых Топях. Завтра его жизнь будет висеть на волоске. Завтра всё решится. И для него, и, возможно, для меня тоже. А сейчас мне нужно было просто, переставляя непослушные ватные ноги, дойти до своей холодной одинокой комнаты, пытаясь не думать о том, почему его полный смертельной тьмы мрачный взгляд засел ржавой занозой у меня в голове и отчаянно, мучительно не желал исчезать. ---------- Глава 30 Глава 30 Лайам ap’Шайн сидел в библиотеке. Но это слово — «сидел» — было предательски слабым, оно даже близко не стояло к тому, что происходило с ним на самом деле. Он не сидел, он был вдавлен в этот дубовый, покрытый царапинами от бесчисленных локтей стул тяжестью, которая грозила разорвать его грудную клетку изнутри. Библиотека была пуста — именно та глухая, гулкая пустота, когда слышно, как пылинки кружатся в лучах последнего закатного света, пробивающегося сквозь высокие витражные окна. Стеллажи уходили вверх, к самому сводчатому, утопающему в тенях потолку, и старые книги пахли кожей, воском и временем. Но все эти запахи перебивал, заглушал, сметал один-единственный запах, в который Лайам вцепился как утопающий, потому что только он сейчас доказывал ему, что мир ещё не рухнул окончательно. Эйра. Она только что ушла. Пять минут? Час? Целую жизнь? Дверь — массивная, обитая тёмным деревом с коваными петлями — закрылась за ней с мягким, почти неслышным щелчком. Но в ушах Лайама этот звук всё ещё грохотал, как погребальный колокол. Её шаги — быстрые, нервные, с той чуть сбивающейся ритмикой, которую он изучил до последней ноты за годы, проведённые сначала в статусе друга её младшего брата, а потом — в этом мучительно-сладком чистилище безответной влюблённости, — стихли в тёмном пролёте коридора. Он вслушивался, подавшись вперёд всем телом, в тишину, пока не перестал различать даже эха. И тогда он остался один. Один на один с её запахом, который она оставила здесь, как намеренную пытку. Этот запах душил и сводил с ума. Травы — не те сухие, мёртвые пучки, что висели в кладовых у целителей, а живые, горьковато-свежие, пахнущие раздавленным стеблем шалфея и мятой, которую она вечно растирала в пальцах, когда нервничала. Чернила — глубокий, терпкий, чуть металлический дух магических формул, которые она выводила своим чётким, летящим почерком. И под всем этим — что-то неуловимо сладкое, тёплое, присущее только ей одной. Запах её кожи, её волос, её дыхания. Тот самый запах, который впитывался в его одежду каждый раз, когда она, склонившись над его работой, указывала костяным стилосом на ошибку в рунической цепочке, и он тогда задерживал дыхание, чтобы не выдать себя, чтобы не застонать в голос. Он сжал кулаки. Пальцы — длинные, сильные, привыкшие к рукояти клинка и плетению боевых конструктов — сомкнулись с такой силой, что костяшки побелели, а побелевшие — вспыхнули тупой, пульсирующей болью, к которой он почти стремился. Ему нужна была эта боль, это отрезвляющее, заземляющее ощущение, чтобы не сорваться, не броситься за ней, не выбить эту чёртову дверь вместе с петлями, не натворить того, что нельзя будет исправить. Он зажмурился. Медленно, очень медленно, как учил его старый мастер медитации, загнал воздух в самые глубины лёгких — раз, два, три, — но воздух этот был пропитан ею, и вместо холодного спокойствия в груди лишь яростнее заклокотала буря. Он выдохнул — отрывисто, зло, сквозь стиснутые зубы, — и тишина библиотеки ответила ему собственным эхом. Время. Вот что убивало его сейчас сильнее всего. Не просто утекало — оно неслось галопом, как обезумевший скакун, унося с собой последние крупицы возможностей, которые он, дурак, идиот, трус, сливал одну за другой. Проклятые Мертвые Топи! Практика начнётся завтра. Завтра, на рассвете, они ступят на эту гнилую, нашпигованную некротической магией землю, где любая оплошность грозит смертью. Где болотные твари, древние ловушки и проклятия, от которых у матёрых ветеранов седели волосы, не посмотрят на их студенческие нашивки. Завтра они с Эйрой будут в одном отряде — плечом к плечу, как и должно быть, — но что, если это в последний раз? Что, если он не успеет? А через день после Топей, без единой передышки, его личный зачёт. Не какая-то рядовая проверка, а тот самый рубеж, к которому его вели пять лет. Результат, от которого зависело не просто его место в рейтинге, не дурацкая репутация «опасного безумца», которую он сам старательно лепил, — от этого зависело её будущее. Её грант на целительские изыскания, привязанный к его академической успеваемости дурацким бюрократическим пунктом, который она сама, со смехом и ужасом, обнаружила в регламенте три месяца назад. Три месяца! У него было три месяца, чтобы приблизиться к ней, чтобы найти те единственные, правильные слова, чтобы сломать эту невидимую стену, которую он сам возвёл вокруг неё годами почтительного обожания. И он потратил их впустую. На совместные бдения в библиотеке, на разборы её свитков, на эти мучительные, бьющие по нервам занятия, когда её дыхание касалось его щеки, а он не мог, не смел, не осмеливался повернуть голову и просто… просто посмотреть ей в глаза иначе. А потом — экзамены, выпуск, и всё, чёрт возьми, всё! Мир разлетится на осколки, их разбросает по разным ведомствам, городам, может, странам. Райан, её брат и его единственный настоящий друг, уедет на север в дипломатический корпус, и та нить, что ещё связывала их общим прошлым, оборвётся. Он так и не приблизился к ней. Так и не сказал ни слова из того, что собирался, что выкрикивал в пустоту потолка своей спальни беззвучным шёпотом бесчисленными ночами. Не дал ей понять, что она для него — не просто временный наставник по рунам, не просто «сестра Райана» из тех давних, счастливых летних каникул в поместье Тайлов, не просто недосягаемый идеал, на который больно смотреть. Она была всем. Всем. Тем воздухом, без которого он задыхался. Тем единственным магнитом, который держал его яростную, раздираемую противоречиями душу в этой реальности. Ради неё он был готов разнести в щепки небо, разворотить землю и спуститься в самые глубокие бездны, если бы понадобилось. А теперь — ещё и это. Этот чёртов званый обед. Эта мерзкая сцена, которую она описала ему срывающимся от едва сдерживаемых слёз голосом, пока он сидел истуканом и смотрел на её красные глаза, чувствуя, как в груди разгорается ад. Этот напыщенный павлин с дурацким моноклем, который посмел сделать ей предложение. Предложение! Эйре! Словно она была ценным призовым экспонатом, антикварной статуэткой, лошадью чистейших кровей, которую можно приобрести за хороший послужной список и толстый кошелёк. Словно её гениальный ум, её душа, её смех — всё то, что делало её Эйрой, — не имело значения. Лайам знал Корнелиуса Монтгомери. Знал до отвращения хорошо. Их семьи десятилетиями вращались в одних кругах, их отцы когда-то вели совместные торговые дела, пока не рассорились в пух и прах из-за спорного пограничного надела с источником, и эта история была грязной и тёмной. Корнелиус с детства был никчёмным. Избалованным до звериной жестокости, трусливым, когда не чувствовал за спиной власти отцовских денег. Он никогда в жизни не дрался сам — Лайам сам был тому свидетелем в пансионе: когда Корнелиуса задирали, он тут же с воем бежал за спинами охранников, приставленных его папашей, и оттуда, из безопасного укрытия, натравливал их на обидчиков. Жалкий, лоснящийся от самодовольства слизняк, не способный даже простейший бытовой конструкт сплести без ошибки. И этот человек считал, что достоин Эйры? Этой силы, этого света, этой женщины, ради одного волоска с головы которой Лайам, не задумываясь, вырвал бы сердце из груди любого, кто ей угрожал? Стул грохнул о каменный пол так, что эхо прокатилось под сводами, как раскат грома. Тяжёлое дубовое сиденье с вырезанными на спинке рунами отлетело назад, ударилось о край книжного стеллажа, и несколько фолиантов с глухим шорохом обрушились вниз, но Лайам даже не обернулся. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках огненным молотом. Ярость, которую он душил весь этот чёртов вечер — с того самого момента, как она вошла в библиотеку с заплаканными, покрасневшими глазами и неестественно прямой спиной, — рвалась наружу, требуя выхода, действия, крови. Весь его вымученный самоконтроль, всё это жалкое «держать лицо», пока он слушал её прерывистый рассказ о том, как Корнелиус с его матерью-стервой обсуждали её словно племенную кобылу, — всё полетело к дьяволу. Он не мог больше ждать. Не мог усидеть на месте, пока этот выродок, наверняка, заливает вином свою победу в каком-нибудь дорогом кабаке, даже не догадываясь, что его жизнь только что пошла под откос. Лайам знал, где его искать. «Золотой Фазан» на Аристократической аллее — помпезное, сияющее позолотой логово для богатых бездельников и папенькиных сынков, где они купались в собственном тщеславии, обсуждая мнимые подвиги и меряясь толщиной кошельков. Корнелиус был там завсегдатаем. Каждый вечер. Ровно в девять. Он встряхнул плечами, рывком накинул на плечи тяжёлый дорожный плащ из тёмно-синего сукна, подбитого у горла серебристым мехом и расшитого по вороту серебряной же нитью — знак его факультета, его принадлежности к Боевому Корпусу, — и проверил амулеты на запястьях. Это было машинальное, въевшееся в кровь движение боевого мага. Три тонких кожаных браслета, инкрустированных тускло мерцающими камнями. Защита, силовой импульс, захват. Нет, магию он пускать в ход не собирался. Это было бы слишком чисто, слишком безлико для того, что он намеревался сделать. Но ощущение привычной тяжести на руках придавало спокойной уверенности. Вышел он не просто, а выбросил себя из библиотеки — шаги его гулко впечатывались в каменные плиты коридора, и редкие встречные студенты шарахались к стенам, ощущая исходящие от него волны концентрированной угрозы. «Золотой Фазан» встретил его ослепительным сиянием магических сфер, хрустальным перезвоном бокалов и запахом трюфелей и сигарного дыма. Швейцар, разряженный как опереточный генерал, шагнул было наперерез, открыв рот для возмущённого «Господин, ваш плащ…», но наткнулся на взгляд Лайама. Светло-серые, почти белые глаза, которые, по слухам, многие видели последним, что мелькало перед ними перед тем, как наступала тьма. И нашивки — чёрная молния на алом поле, знак элитного Боевого факультета Академии, который был пропуском в любые двери. Швейцар осёкся, отступил и растворился в тенях вестибюля, даже не пикнув. Лайам вошёл в зал. Он увидел его сразу. Корнелиус Монтгомери восседал в отдельной нише у стрельчатого окна, в окружении двух таких же лощёных юнцов, как и он сам. Их стол ломился от блюд, которые они едва тронули, зато винные бутылки уже наполовину опустели. Корнелиус, облачённый в сиреневый сюртук с золотым шитьём — безвкусица, режущая глаз боевому магу, — что-то эмоционально рассказывал, размахивая рукой, в которой держал бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Монокль, его гнусная визитная карточка, ярко поблёскивал в свете магических ламп, отражая огоньки словно огромный, наглый глаз какого-то насекомого. Смех за столиком был громкий, каркающий, фальшивый. Лайам не крался. Он пошёл прямо через зал, и его тень двигалась впереди него, как предвестник бури. Он подошёл к столику и встал так, чтобы закрыть собой весь этот дешёвый свет, чтобы от его фигуры на Корнелиуса и его прихлебателей упала холодная, отрезвляющая тень. Разговор оборвался на полуслове. — Монтгомери, — произнёс он, и его голос не прозвучал — он ударил. Как меч плашмя по наковальне. Низкий, рокочущий звук, полный обещания немедленной и неотвратимой расплаты. — Нам нужно поговорить. Корнелиус, развалившийся в кресле, медленно, с ленивой грацией сытого хищника, задрал голову. Его мутноватый взгляд сфокусировался, и в мутной глубине мелькнуло узнавание. Затем, мгновением позже, губы его скривила знакомая брезгливая ухмылка, которой Лайама одаривали все эти Монтгомери с самого детства. — Ap’Шайн? — он растягивал слоги, смакуя их, словно дешёвое лакомство, с показным пренебрежением поправляя монокль. — Какая неожиданная… радость. Заблудился? Или, может быть, в этой дыре перестали подавать эль за медяки? Решил вспомнить старые добрые времена? Я слышал, ваша семья не в лучшем положении. После того ужасного скандала с землями. Неужели пришёл просить в долг? — Я пришёл говорить о другом, — Лайам опёрся руками о стол. Медленно. Весь его вес, всё его тело, поджарое и тренированное, наклонилось вперёд, в пространство Корнелиуса, вытесняя оттуда весь воздух. Столешница из красного дерева жалобно скрипнула. — О семье Тайл. И о девушке, которой ты вчера делал предложение. — Ах, об этом, — Корнелиус улыбнулся ещё шире, и это была именно та влажная, неприятная, склизкая улыбка, которую описывала Эйра. Улыбка человека, только что нашедшего самую отвратительную точку давления на собеседника. — Да, милая Эйра Тайл. Она восхитительна, не правда ли? Немного странная, конечно. Представляешь, во время ужина она всё говорила о какой-то нелепой полевой хирургии, о некротических тканях, о своих драгоценных травах. Такой шарм, правда? Но матушка говорит, что это всё дурь, которая проходит после замужества. Хорошее воспитание и правильное, твёрдое руководство творят чудеса. Из неё выйдет отличная хозяйка салона. Что-то внутри Лайама лопнуло. Не взорвалось, нет — лопнула какая-то сдерживающая перепонка, отделявшая человека от зверя. Лава — вот что закипело в венах. Он почувствовал, как магия сама собой пробуждается в кончиках пальцев, заставляя воздух вокруг него дрожать. — Ты сейчас же откажешься от своих притязаний, — сказал он, и каждое слово падало из его рта, как сгусток темноты, как каменная глыба. Гулко, необратимо, без возможности вернуть обратно. — Прямо здесь и сейчас. Ты напишешь своей дражайшей матушке, что передумал. Что затея нелепа. Что семья Тайл тебе категорически не подходит. И что Эйра — не пара такому слизняку, как ты. Повисла тишина. Его приятели замерли, сжимая в руках бокалы с таким видом, будто молились всем богам, чтобы их не заметили. Корнелиус моргнул. Его наглый монокль нервно дёрнулся, и это было первым звоночком. Затем он откинулся на спинку стула, хлопнул ладонью по столу и захохотал. Это был ужасный, громкий, заливистый смех, полный каркающих нот, гулко разносящийся по залу и заставляющий оборачиваться посетителей. — Ты мне угрожаешь, ap’Шайн? — отсмеявшись, выдавил он, вытирая выступившую от смеха слезу. Взгляд его, однако, стал колючим и трезвым. — Ты? Мне? Корнелиусу Монтгомери? О, это бесценно! Слушай сюда, боевой пёс. Твои дешёвые боевые штучки тут не работают. Это тебе не грязный турнирный ринг, где можно размахивать кулачищами и пугать детишек. Это реальная, взрослая жизнь. В ней решают деньги, связи и, если ты не заметил, происхождение. У меня есть всё. Состояние, место в Министерстве, которое мой отец купил мне к выпуску, и безупречная родословная. А у тебя — что? Амбиции? Сомнительная репутация драчуна, из которого так и прёт бедность? Эта девчонка — партия, которую я выбрал. Она из хорошей семьи, она прекрасна, и она будет сидеть дома, рожать наследников и улыбаться гостям. Это её место. — Ты не заставишь её сидеть дома, — процедил Лайам, и каждое слово в его устах было отточено, как лезвие. — Она станет лучшим боевым целителем в этой стране, и ее имя будет греметь, когда твоё давно сотрётся в пыль. У неё талант, который тебе, убожеству, даже не снился в твоих кошмарах. И она не просто «не будет сидеть дома». Она не послушная! Она упрямая, яростная, живая, и если ты хоть пальцем попробуешь указывать ей, что делать, она переломает тебе пальцы один за другим, а я за этим с удовольствием посмотрю. Ты откажешься от неё. Я сказал: по-хорошему. Но если ты предпочитаешь по-плохому — что ж, я только за. Корнелиус перестал улыбаться. С лица его сползла вся эта сытая, ленивая спесь, обнажив то, что всегда пряталось под маской: расчётливую, хладнокровную, мелочную жестокость человека, который привык получать то, что хочет, любой ценой. Он медленно встал, отодвинув бокал, и его голос понизился до ядовитого, интимного полушепота, который был слышен только им двоим. — Знаешь что, ap’Шайн… до меня доходили кое-какие слухи. Забавные слухи. Говорят, ты бегаешь за этой девчонкой как приблудный пёс уже который месяц? Или год? И всё, чего ты добился — это выцыганил место на её дурацких дополнительных занятиях. Она смотрит на тебя, Лайам, и видит пустое место. Надоедливого мальчишку, друга своего брата, неудачника, которому никогда не светит её рука. Думаешь, если ты сейчас устроишь тут героическую драку, размажешь меня по паркету, она восхищённо упадёт в твои объятия? Очнись, дурак! Ей, как и любой нормальной женщине, нужен мужчина. Настоящий. С положением, с деньгами, с властью. А не боевой маг с вечно подмоченной репутацией, без гроша в кармане и с таким количеством врагов, что не сосчитать. Это был удар в самое сердце. В тот самый чёрный, глубокий, постыдный страх, который Лайам прятал даже от себя самого. И именно поэтому он ударил. Не разумом — тело среагировало само, подчиняясь той самой ярости, которую он так долго держал в клетке. Он не стал плести заклинание, не стал выхватывать клинок. Он ударил по-простому, так, как учил его старый сержант на первом курсе. От бедра, вкладывая в бросок кулака всю массу тела. Кулак врезался в челюсть Корнелиуса с глухим, хрустким, невероятно удовлетворяющим звуком, какой бывает, когда ломаешь сухую ветку. Монокль, этот проклятый символ его убогой напыщенности, сверкнул в воздухе и с мелодичным звоном разбился о край стола, осыпав скатерть осколками стекла. Корнелиус пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Его пальцы поймали край скатерти, и с грохотом, звоном бьющегося хрусталя и липким плеском вина, смешанным с гущей соуса, он рухнул на пол, увлекая за собой половину сервировки. Визгливый, испуганный вскрик. Один из приятелей, тот, что был потупее, вскочил и попытался вцепиться Лайаму в плечо, выкрикивая что-то оскорбительное. Лайам, не оборачиваясь, не глядя, не тратя ни единой эмоции, сформировал в ладони простейший силовой импульс и отбросил его к дальней стене, как тряпичную куклу. Глухой удар, звон разбитой вазы, и тело мешком сползло на наборный паркет, хватая ртом воздух. Второй прихлебатель благоразумно замер, вжавшись в спинку стула и подняв руки в жесте полной капитуляции. — Ты… ты безумец! — прохрипел Корнелиус, пытаясь отползти по осколкам и лужам вина, прижимая ладонь к разбитой, мгновенно распухшей губе. Кровь капала сквозь его пальцы прямо на дорогой сиреневый сюртук, расползаясь отвратительными тёмными пятнами. Он смотрел на эту кровь, на кровь на своей одежде, с таким непритворным, животным ужасом, будто это была не кровь, а кислота, разъедающая его драгоценную плоть. — Ты напал на меня! Средь бела дня! В общественном месте, при свидетелях! Я в суд подам, ap’Шайн! Мой отец тебя с дерьмом смешает! Ты будешь сидеть в долговой яме до конца своих дней! — Твой отец, — оборвал его Лайам, приближаясь. Его сапоги хрустели осколками, и этот звук был как выстрелы. — Твой отец — старый мошенник, сколотивший ваше вшивое состояние на подделке магических документов и махинациях с земельными наделами. Об этом знают все, просто молчат из вежливости. А ты — его никчёмный, трусливый отпрыск, который ни разу в своей жалкой жизни не держал в руках ничего тяжелее серебряной вилки. Ты не дрался, не страдал, не защищал никого и ничего. Ты не знаешь, что такое боль, что такое жертва, что такое сила. И ты, — он рывком схватил его за отвороты залитого вином и кровью сюртука и вздёрнул вверх, поставив на ноги так грубо, что у Корнелиуса клацнули зубы, — ты смеешь думать, что достоин её? Ты, который понятия не имеет, о чём она мечтает, когда смотрит на звёзды! Чем она живёт, ради чего готова не спать ночами в своём проклятом лазарете! Ты, который назвал её вещью! — Она и есть вещь! — выплюнул Корнелиус вместе с кровавыми брызгами. Его лицо перекосило от ненависти, от унижения, от сознания собственного бессилия перед этим разъярённым зверем. — Она — дорогая, красивая вещь, которая должна знать своё место! И узнает! Я лично прослежу, чтобы этот брак состоялся, и тогда я запру её в поместье, и она будет выть на луну, а ты ничего, ничего не сможешь сделать! Ничтожество! Дальнейшее Лайам помнил плохо. Он снова ударил. И снова. И снова. Он не позволял себе подключить магию — это было бы проявлением милосердия, которого этот выродок не заслуживал. Он бил его руками. Костяшками, разбивая их в кровь о его лицо. Он молотил его, вкладывая в каждый удар всю эту многомесячную муку, всё это бессилие, всю ярость от того, что она плакала, всю ненависть к самому себе за то, что он трусил ей открыться, и всю ту необъятную, выжигающую любовь, которая требовала отмщения за неё. Он бил за каждое её слово, которое этот гад посмел интерпретировать как «странность», за каждую её слезу, за каждый её нервный жест, за сам факт его существования в одном мире с ней. Тело Корнелиуса обмякло в его руках спустя, наверное, минуту. Он уже не сопротивлялся, только всхлипывал, прикрывая руками превратившееся в кровавое месиво лицо. Где-то на периферии грохотал и выл ресторан — кричали женщины, управляющий истошно звал охрану, звенели разбитые бутылки. Но Лайам слышал только тяжелое, хриплое дыхание врага. Он наклонился к самому уху Корнелиуса, и его шёпот был тише и страшнее любого крика, интимный, как признание в любви, обещание, вырезанное на надгробии. — Запомни этот миг, Монтгомери. Запомни каждую секунду этой боли. Если ты хоть раз ещё приблизишься к ней, если ты посмеешь заговорить с ней, если твоя грязная фамилия хоть в одной сплетне будет стоять рядом с её именем, я приду за тобой. И это, — он сжал его ворот ещё туже, приподнимая, — это было просто дружеским предупреждением. В следующий раз магия мне не понадобится. Мне понадобится только время и твоя шкура. Ты меня понял? Корнелиус судорожно закивал, его голова дёргалась как у сломанной куклы, размазывая кровь по изуродованному подбородку. С губ сорвался какой-то жалкий, булькающий всхлип — видимо, последние остатки гордости. — Вот и отлично, — Лайам разжал пальцы. Тело Корнелиуса мешком осело на залитый вином и осколками пол, прямо в лужу собственной крови. Лайам выпрямился. Медленно, очень медленно обвёл взглядом зал. Посетители жались к стенам. Управляющий с побелевшим лицом застыл, не смея приблизиться. Охраны всё ещё не было — видимо, у них хватило ума оценить уровень угрозы. Он поправил манжеты, одёрнул плащ и развернулся. Шаг. Ещё шаг. Никто его не остановил. Он вышел на тёмную, влажную после недавнего дождя улицу. Холодный ночной воздух резанул по лёгким, и он прислонился спиной к холодному, грубому кирпичу стены ресторана. Только здесь, в темноте, он позволил себе выдохнуть. Костяшки пальцев горели адовым пламенем, были сбиты до мяса, и он чувствовал, как под кожей наливаются огромные синяки. На рубашке, на отворотах плаща бурела чужая кровь. В голове тяжело, пьяно шумело, сердце колотилось где-то у горла, а кровь всё ещё бурлила. Но внутри, в самой сердцевине, впервые за весь этот бесконечный, чёртов день, наступил штиль. Холодный, абсолютный покой. Он сделал то, что должен был сделать. То, что не мог не сделать. Он защитил её. Пусть даже ценой своей репутации. Пусть она никогда об этом не узнает. Пусть. Завтра — рассвет, Мертвые Топи. Завтра он снова будет с ней бок о бок. И он зубами выгрызет для неё безопасность на этой проклятой земле. Он убьёт любого зверя, обезвредит любую ловушку, закроет собой любую атаку. Он сделает всё, чтобы она осталась живой, свободной и — да пусть это звучит эгоистично — хотя бы немного счастливой. Даже если ради этого придётся втоптать в грязь ещё пару лиц. Или сотню. Или целый мир. ---------- Глава 31 Глава 31 Лайам ap’Шайн не спал всю ночь. Не просто лежал без сна, а горел — медленно, мучительно, словно городская площадь, подожженная с четырех углов. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, так долго, что локти затекли и превратились в две тугие, ноющие точки боли, но он даже не думал менять позу. Спать? Забыться? Нет, только не это. Сейчас его телом владела одна сплошная, пульсирующая реальность, от которой он не хотел и не мог сбежать. Потолок над ним был неровным, древним, покрытым сеткой микроскопических трещин, и по этому старому камню, словно призраки, пробегали тени — длинные, корявые, дрожащие. Ветви старого дуба за окном, того самого, что посадили еще при основании Академии, хлестали по стеклу, гонимые порывами предрассветного ветра. Каждый раз, когда ветка чиркала по стеклу, раздавался звук, похожий на скрежет ногтей, и этот звук проходил сквозь него, заставляя мышцы на животе непроизвольно сокращаться. Он скосил глаза вниз, на свои руки. Костяшки пальцев, эти орудия разрушения, которыми он так гордился в кулачных боях, саднили тупой, распирающей болью. Он перевязал их наспех, буквально вгрызаясь зубами в край бинта, пока шел по темному коридору общежития, не желая идти к целителям и объяснять, откуда взялись эти ссадины. Стягивать повязку так, чтобы она не слетела, и одновременно морщиться от того, как грубая ткань прилипает к сочащейся сукровице. «Ничего, — подумал он тогда, сплевывая вязкую слюну в темноту. — Заживет, как на собаке». Теперь же, в тишине своей комнаты, он видел, как сквозь серый, пропитавшийся кровью бинт, проступают ржавые разводы. Он осторожно, кончиком языка, провел по внутренней стороне щеки. Металлический привкус все еще держался. На скуле, прямо под глазом, расцветал синяк — не просто желтовато-фиолетовое пятно, а целая вселенная боли, меняющая цвет в зависимости от того, как падал свет луны. Корнелиус, этот напыщенный индюк в последней стадии падения, задел его локтем, когда Лайам рывком вздернул его обратно, вжимая в стену. Удар был слабым, случайным, конвульсивным, но острый шип локтевого сустава попал точно в скуловую кость. От столкновения кости с костью в голове Лайама на секунду вспыхнула белая ослепительная искра, и теперь это место пульсировало отдельно от лица, будто к нему пришили чужой, горячий кусок плоти. Но вишенкой на этом торте из кровоподтеков были ребра. Он чувствовал, как справа, чуть ниже подмышки, расползается огромное, черничное пятно. Один из приятелей Монтгомери, здоровый лось с шеей борца, все же достал его ботинком в тот момент, когда Лайам был занят основным блюдом — методичным, хирургически точным избиением Корнелиуса. Удар пришелся вскользь, но тяжелый армейский берц скользнул по ребрам, сдирая кожу даже через рубашку, и оставил после себя ощущение, будто внутри что-то треснуло. При вдохе, глубоком и яростном, это место отзывалось острой, перехватывающей дыхание болью. Но это была хорошая боль. Честная. В отличие от той, что творилась у него в голове. Физическая боль была просто помехами, шипением радиоэфира. Она не шла ни в какое сравнение с тем вулканом, что извергался у него в черепной коробке. Он прокручивал вчерашний разговор с Эйрой снова и снова, как заезженную пластинку, но каждая новая итерация не приносила успокоения, а только усиливала ярость. Он вспоминал не просто текст, а гиперреалистичную, осязаемую копию. Вспоминал влажный блеск ее покрасневших глаз — не тех, что сияют от счастья, а тех, что высохли от пролитых украдкой слез. Вспоминал, как дрожала тонкая голубая жилка на ее виске, когда она говорила о том обеде, ставшем для нее пыткой. Ее усталый голос, лишенный обычных интонаций, ставший плоским и глухим, словно из него выкачали весь воздух. И ее пальцы. Тонкие, изящные пальцы целительницы, которые могли собрать по атомам разорванную плоть, сейчас беспомощно крошили хлебную корку, теребили край скатерти, выдавая ту степень отчаяния, которую она так старалась скрыть за вежливой улыбкой. «Я отказала ему, Лайам. Но мать уже считает дни до помолвки. У меня больше нет союзников в собственном доме. Я для них не дочь. Я пешка, которая должна пройти в дамки». Эта фраза, произнесенная почти шепотом, стала спусковым крючком. Не сама фраза, а то, как она была произнесена — с абсолютным, бездонным приятием своей обреченности. И тогда в его животе зародилась та самая, черная, холодная ярость. Не безумная горячка боя, а расчетливое, остро отточенное лезвие. Он сделал, что мог. Выбил из Корнелиуса согласие отступить. Видел страх в его заплывших глазах, слышал, как сломалась его гордость с влажным хрустом. Но достаточно ли этого? Что, если леди Монтгомери, эта светская гиена с ледяным сердцем, решит, что слово сына ничего не стоит? Что, если мать Эйры продолжит давить, превращая жизнь своей дочери в золоченую клетку? Эти мысли жрали его, оставляя на сердце глубокие борозды. Он заснул только под утро, когда сизый, тяжелый рассвет начал разбавлять чернила ночи. Сон был тяжелым, рваным, без сновидений, словно он провалился не в отдых, а в глубокий обморок. А когда проснулся — резко, будто от удара током, первое, что пронзило его сознание раскаленной иглой, было: «Сегодня зачет». Тот самый. Тот, к которому они готовились три недели. Тот, от которого зависело всё — его допуск к практике, её исследовательский грант, их совместная работа в Мертвых Топях. Этот зачет был не просто экзаменом, это был их с Эйрой рубеж, который они должны были взять штурмом. Он не мог провалиться. Он скорее бы умер. Не имел права. Зачет проходил в малом зале целительского корпуса, где всегда пахло стерильной горечью лечебных зелий и вековой пылью магических фолиантов. Комиссия сияла золотым шитьем на парадных мантиях. Ректор ap’Сайриш, старый лис, чьи глаза всегда искрились под кустистыми бровями, излучал опасное, всезнающее спокойствие. Декан Морган, сухой, педантичный, с вечно поджатыми губами, был главным скептиком. И профессор Вязель, рассеянный гений-практик, который смотрел на студентов сквозь толстые линзы очков так, словно видел их скелеты насквозь. Лайам стоял перед ними в безупречно выглаженной форме боевого факультета, высокий, подтянутый, словно клинок, готовый вылететь из ножен. Волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и тот самый, наливающийся лиловым синяк на скуле, который он даже не попытался скрыть — замазывать его было бы трусостью. Профессор Вязель бросил на него недоуменный, изучающий взгляд поверх очков и уже открыл рот, чтобы спросить, не нужна ли студенту медицинская помощь до начала испытания, но ректор ap’Сайриш едва заметно качнул головой, и профессор промолчал. Ректор лишь усмехнулся в свои роскошные седые усы, прекрасно понимая, что такие синяки на лице боевого мага — это не результат падения с лестницы, а скорее подпись под чьим-то приговором. — Итак, студент ap’Шайн, — начал декан Морган, сухо щелкнув замком кожаной папки. Звук эхом разнесся под сводами зала. — Сегодня вы должны продемонстрировать базовые целительские навыки, достаточные для оказания первой помощи в полевых условиях. Теория и практика. Без скидок на основной профиль. Вы готовы? — Готов, — ответил Лайам, и его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал с такой непоколебимой твердостью, что декан на мгновение замер, встретившись с ним взглядом. В глазах боевика не было ни страха, ни бравады — только абсолютная, спокойная уверенность хищника, который знает, что жертва уже в ловушке. Теория пошла легко, словно нож сквозь масло. Он отвечал четко, расставляя слова, как фигуры на тактической карте, не запинаясь, не делая пауз для раздумий. Лайам видел, как брови декана Моргана — того самого, что всегда сомневался в способности боевиков к тонкой магии, считая их грубой силой, способной лишь разрушать, — поползли вверх, теряясь где-то под начесом седых волос. «Потрясающе», — читалось в этом движении. Лайам рассказывал про энергетические потоки, сравнивая их с руслами рек в сезон дождей, объяснял стадии регенерации, словно читал балладу о сотворении мира, перечислял классификацию ран и технику их лечения. Он жонглировал терминами, которые еще месяц назад мог бы выговорить только с пятой попытки, путаясь в ударениях и шипящих. «Эпителиальная регенерация», «гемостатическая стабилизация», «капиллярное восстановление четвертого порядка». Слова слетали с его губ, словно он говорил на них с рождения. Он ссылался на страницы учебника, которые Эйра, раскрасневшаяся от возмущения его тупостью, заставляла перечитывать по три раза, грозясь стукнуть его этим же учебником по голове. А потом он вставил пару замечаний про особенности лечения в болотистой местности с повышенным содержанием метана и некротической флорой — то, что она объясняла ему буквально вчера, черкая схемы на полях его конспекта. Ее интонации, ее словечки, ее логика — всё это говорило сейчас его устами. — Впечатляет, — пробормотал профессор Вязель, снимая очки и протирая их замшевой тряпочкой. Он был настолько ошарашен, что сделал пометку в своем журнале с такой силой, что грифель карандаша хрустнул. Практика прошла еще лучше. Лайам подошел к учебному муляжу. Это был не просто манекен, а сложнейший артефакт с имитацией глубокой резаной раны бедренной артерии и внутреннего кровотечения. Иллюзорная кровь, густая и алая, заливала стол. В воздухе даже появился характерный запах железа. Лайам закрыл глаза, отсекая внешний мир. Он представил себе не рану, а голос. Голос Эйры, мягкий, обволакивающий, раздающийся не снаружи, а внутри его головы: «Не дави, Лайам. Представь, что твоя магия — это вода. Не камнепад, не огненный смерч, не твои любимые ударные волны. Это теплая, спокойная, летняя вода. Она омывает рану, входит в каждую клетку, а не бьет в нее молотом». И он не давил. Впервые в жизни он не пытался подчинить материю своей воле грубой силой. Он отпустил поток — мягкий, ровный, золотистый, мерцающий, словно расплавленный солнечный свет, льющийся сквозь пальцы. Он почувствовал, как его собственная ярость, перегретая, опасная, трансформируется в тепло. Рана на муляже, которая секунду назад зияла уродливым провалом, начала затягиваться прямо на глазах. Ткани сплетались, словно нити в руках невидимого ткача, сосуды срастались, и через несколько мгновений поверхность стала идеально гладкой. Ни шрама. Ни рубца. Только чистая, розовая, новая кожа. Идеально. В зале повисла абсолютная тишина. Декан Морган долго смотрел на муляж, и его лицо напоминало маску из папье-маше, которая трескается от неверия. Он смотрел на Лайама, потом на свои записи, потом снова на муляж, словно ожидал, что рана сейчас разойдется обратно, как будто магия боевика была обманом, шулерским трюком. Ректор ap’Сайриш улыбался открыто, по-отечески, сложив руки на объемном животе и явно наслаждаясь триумфом своего студента. Профессор Вязель кивнул. — Поздравляю, студент ap’Шайн, — произнес ректор, и голос его прозвучал как финальный аккорд симфонии. — Зачет сдан. Блестяще. Вы допущены к практике в Мертвых Топях. Лайам вышел из зала, и как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая его от начальства, он почувствовал, как внутри разливается что-то горячее, пьянящее, почти наркотическое. Победа. Он сделал это. Он доказал не им — он доказал ей и себе, что боевой маг может лечить. Что его руки, привыкшие ломать кости и метать огонь, способны даровать жизнь. Он не подвел ее. Ее старания, ее бессонные ночи за учебниками, ее бесконечные терпеливые объяснения на пальцах, когда он рычал от бессилия, не в силах понять, как заставить течь энергию «ласково», — все было не зря. И теперь впереди была практика. Он нашел ее в столовой. Гигантский зал гудел растревоженным ульем — время обеда. В воздухе стоял дурманящий запах мясной похлебки с тмином и свежеиспеченного хлеба. Эйра сидела за своим любимым дальним столом у стрельчатого окна, в окружении бастиона из растрепанных учебников, которые грозили похоронить под собой тарелку с остывшим супом. Она была полностью погружена в работу и что-то быстро записывала в конспект острым, летящим почерком, от усердия высунув кончик языка. На кончике ее носа засохла крошечная капля чернил. Рядом с ней, закинув ноги на соседний стул, сидела Мира, ее неизменная подруга-ассистентка. Своенравная, с копной рыжих, вечно растрепанных волос, она скармливала с руки своему ручному филину Архимеду кусочки сдобной булки. Архимед, раздувшийся от важности и обжорства, благосклонно принимал подношения, смешно вращая круглой головой. Но стоило Лайаму возникнуть на пороге столовой, словно материализовавшемуся призраку, как филин издал низкое, предупреждающее «угу-угу» и нахохлился так, что стал похож на пушистый шар с глазами-блюдцами. Эйра, почуяв неладное по поведению питомца, подняла голову — и замерла. Окаменела. Он видел, как жизнь замерла в ее глазах, как дыхание сбилось на полувдохе. Он приближался, лавируя между столов, и с каждым его шагом жужжание голосов в столовой стихало, словно кто-то плавно убавлял громкость. Ее взгляд, сначала расфокусированный, сфокусировался на его лице с пугающей быстротой. Он прошелся по синяку на скуле, который сейчас, при дневном свете, выглядел особенно ужасающе, свежий и сочный. По разбитым, грубо перебинтованным костяшкам пальцев. По едва заметной припухлости на нижней губе, которую он сам не заметил утром, но которая сейчас, стоило ему облизать губы, отозвалась кисловатым вкусом запекшейся крови. Ее рот приоткрылся, и он увидел, как вопрос, словно бабочка, бьется о ее губы, пытаясь вырваться наружу: «Что случилось⁈ Где ты был⁈ Кто посмел это сделать⁈ Кто⁈ Я вылечу, дай только…» — Не спрашивай, — сказал он, останавливаясь прямо перед ней. Его низкий голос прозвучал отрывисто и хрипло, перекрывая остатки гула. Кто-то за соседним столом уронил вилку, и звон металла о камень прозвучал как выстрел. — Лайам, твое лицо… — выдохнула она, непроизвольно привставая и протягивая руку, словно хотела дотронуться до синяка, погладить, забрать боль. Но он перебил ее. Резко. Радостно. — Я сдал. Она моргнула. Мира, которая до этого сидела с открытым ртом, забыв про булку, поперхнулась воздухом. Эйра просто непонимающе уставилась на него. — Что? — прошептала она. Ее мозг, перегруженный страхом за него, отказывался переключаться на что-то другое. — Зачет. По целительству. Я сдал. Допущен к практике в Мертвых Топях. — И тут он улыбнулся. Широко, ослепительно, искренне. Это была не та жесткая усмешка, от которой кровь стыла в жилах у его врагов, а настоящая, мальчишеская, счастливая улыбка, которая молодила его лет на пять и открывала в нем того Лайама, каким он был до войны, до потерь, до крови. — Твой грант в безопасности, Тайл. Твой гениальный план сработал. Можешь больше не волноваться и не грызть карандаши по ночам. — Ты сдал, — повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. И тут по ее лицу начало разливаться что-то невероятное. Это было похоже на восход солнца в безлунную ночь. Тревога, страх, непонимание — все смыло волной чистой, незамутненной радости. Изумление. И гордость. Да, черт возьми, гордость, переполнявшая ее до краев. Она была горда за него, этого невозможного, грубого, упрямого боевого мага, который сумел сотворить чудо. За них. За то, чего они добились вместе, стиснув зубы и вцепившись друг в друга, как два бойца, прикрывающих друг другу спину. — Сдал, — подтвердил он, глядя в ее глаза. — Я же обещал. И тут, в полной, звенящей тишине переполненной столовой, где замерли даже официантки с подносами, он сделал это. Повинуясь не разуму, не расчету, а абсолютному, безрассудному, уничтожившему все барьеры порыву, он наклонился. Движение было стремительным, но плавным. Он взял ее лицо в свои ладони — горячие, шершавые, с запахом металла и бинтов — и поцеловал. Не в щеку. В губы. Быстро, легко, почти невесомо, но это был поцелуй. Он коснулся ее губ своими, сухими, обветренными, на долю секунды задержался, чувствуя их мягкость и тепло, и втянул в себя ее выдох. Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом, словно через нее пропустили разряд молнии. Почувствовал, как ее ресницы дрогнули и коснулись его кожи. И от этой секунды, спрессованной в алмаз, у него закружилась голова так, словно он шагнул в пропасть. Он отстранился так же резко. Ее глаза, огромные, полные сияющей влаги, смотрели на него в упор, а щеки заливал густой, как вишневый сок, румянец. — Увидимся на практике, Тайл, — сказал он, и его голос сел, превратившись в низкое, вибрирующее рычание. — Готовься. В Мертвых Топях будет действительно жарко. Он развернулся и пошел к выходу. Быстро, не оборачиваясь. Его длинная черная мантия била по икрам, а спина была прямая, как древко копья. Он чувствовал, как горят собственные щеки — он, Лайам ap’Шайн, который не краснел ни от пощечин, ни от оскорблений, ни от откровенных провокаций! — и как в спину ему упираются десятки, сотни изумленных, выпученных, завистливых и шокированных взглядов. В столовой повисла та самая, оглушительная, вакуумная тишина, которая бывает перед взрывом. Он успел дойти до двери, схватиться за массивную бронзовую ручку, когда эта тишина взорвалась. Шепот, переросший в возгласы, смех, свист, улюлюканье — все смешалось в один оглушительный, какофонический гул, который, казалось, сотрясал витражи. Кто-то пронзительно присвистнул. Кто-то закричал: «Шайн, ты совсем с катушек слетел⁈ Прямо при всех!» Мира, наконец очнувшись, с грохотом уронила булку прямо в тарелку с супом, окатив себя и учебник брызгами, а Архимед, взлетев с насеста, истошно заугукал, хлопая крыльями и роняя перья в жертвенный костер всеобщего безумия. Лайам не обернулся. Он толкнул дверь и вышел в прохладный полумрак коридора. Прислонился спиной к холодному камню стены, закрыв глаза и тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в губах, которые все еще помнили вкус ее губ. Внутри разливалось странное, пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство абсолютного, безбашенного счастья. Он сделал это. Он сдал зачет. Он поцеловал ее — в губы, при свидетелях, перед всей Академией. Теперь каждый в этом проклятом замке знал, что Эйра Тайл — не просто его преподаватель по целительству, не просто друг или партнер по проекту. Она — его. А он — ее. А она? Она сидела в эпицентре хаоса, прижимая кончики дрожащих пальцев к своим губам. Ей казалось, что она все еще чувствует его вкус — вкус соли, ветра и немыслимой нежности, прорвавшейся сквозь панцирь грубости. Ее глаза, затянутые пеленой слез счастья, смотрели на дверь, за которой он исчез. Она не слышала, как Мира, хохоча в голос, трясет ее за плечо и кричит что-то про «самую горячую пару года». Она не замечала, как архимед уселся ей на голову, вцепившись когтями в волосы. Она все еще была там, в том моменте. — Ну вот, — прошептала она, и голос ее, сорванный, дрожащий от эмоций, звучал как самая счастливая молитва. — Теперь они все решат, что мы вместе. — А вы вместе? — завопила Мира, подпрыгивая на месте и хитро, со знанием дела, прищурившись. Эйра наконец опустила руку от губ и посмотрела на подругу. Слезы все-таки потекли по щекам, смывая чернильную точку с носа, но это были слезы облегчения. Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на массивную дубовую дверь. И улыбалась так, как никогда не улыбалась за все свои годы в этой Академии. Это была улыбка победителя, поймавшего свою судьбу за хвост. ---------- Глава 32 Глава 32 Утро раскололось надвое не звоном будильника и не криком петуха из соседней деревни — утро разорвало в клочья острым, пронзительным ощущением падающей тишины. А затем — удар. Тяжёлый, когтистый, нахальный удар по макушке, от которого перед глазами вспыхнули искры. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух и инстинктивно выставив вперёд руку с уже засветившимся на кончиках пальцев слабеньким целительским импульсом — так, на всякий случай, чтобы отогнать невидимого врага. Но враг был видим, пернат и абсолютно невыносим. Архимед. Филин Миры, порождение бездны, перьевой демон, притворяющийся безобидной домашней птицей, снова спикировал мне на голову с балдахина кровати, как коршун на полевую мышь. От неожиданности я взвизгнула так, что с соседней кровати подскочила Мира, а сам виновник торжества, гулко угукнув мне прямо в лицо с видом оскорблённого достоинства, швырнул на скомканное одеяло толстый конверт. Тот шлёпнулся с тяжёлым, увесистым звуком, будто внутри лежал не лист бумаги, а кусок свинца. На кремовой плотной бумаге алела сургучная печать деканата — перекрещённые жезл и ветвь омелы, символ нашего факультета. Первая мысль была трусливой и подлой: «Письмо от матери». Нутро сжалось в ледяной комок. Отношения с семьёй у нас были, мягко говоря, натянутыми. Каждое послание из дома напоминало мне о том, что я пошла не по той дорожке, которую для меня прочили. Но, приглядевшись к чётким, каллиграфическим буквам, я выдохнула с облегчением, почти граничащим с эйфорией. Это был не мамин вензель с вычурными завитушками. Это был приказ деканата. Уже спасибо, Архимед, пернатый ты вестник апокалипсиса. Я готова была расцеловать его в клюв, но он, надменно сверкнув жёлтыми глазищами, перелетел на плечо хозяйки. Я судорожно, ломая ногти, сорвала печать и впилась глазами в строчки. Сон слетел с меня мгновенно, как шелуха, смытая потоком ледяной воды. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил до мозга частями, как удары молота по наковальне. «Всем студентам четвёртого курса целительского факультета надлежит явиться на полигон боевого факультета к восьми часам утра. Вы будете распределены по группам боевиков пятого курса, проходящих полевую практику с боевым применением заклинаний высокого уровня опасности. Ваша задача — оказание первой помощи в условиях, приближенных к реальному бою, при обширных ранениях, ожогах и магических травмах. Явка строго обязательна. Опоздание будет приравнено к неявке с соответствующими последствиями. Профессор Вязель». Я перечитала приказ дважды. Потом ещё раз. И ещё, вчитываясь в каждое слово так, словно от этого зависела моя жизнь. Потому что она действительно зависела. Моя, и чья-то ещё. Сердце пропустило удар. В груди образовалась звенящая пустота, которая через мгновение заполнилась бешеным, птичьим стуком. Удар, ещё удар, ещё — кровь прилила к лицу, а кончики пальцев, всё ещё сжимавшие приказ, похолодели. Полевая практика. С боевиками. Настоящая. Не та кукольная комедия, что была у нас на третьем курсе, где мы лечили тряпичные муляжи, пропитанные краской, имитирующей кровь, и ставили диагнозы по статичным, нарисованным от руки картинкам в затхлом подвале нашего корпуса. Нет, эта практика будет проходить там, где настоящая, обжигающая боль, где реальные заклинания, разрывающие плоть и дробящие кости, и где реальная, смертельная опасность дышит в затылок каждому, кто выходит на этот пропитанный магией песок. — Что там? — сонный, хрипловатый голос Миры разрезал тишину комнаты. Она выглядывала из-под одеяла, растрёпанная, словно одуванчик, а Архимед уже восседал у неё на плече и с самым невозмутимым видом чистил перья, будто это не он минуту назад изображал из себя крылатую бомбу. — Практика, — выдохнула я, и собственный голос показался мне неожиданно чужим. Спокойным. Слишком спокойным для того урагана, что творился у меня внутри. — Сегодня утром. На полигоне. С боевиками пятого курса. — Ого, — Мира села на кровати, сбрасывая остатки сна. Глаза её расширились, стали похожи на две плошки. — Эйра, это же… Это же та самая практика? Полевая? С настоящими ранениями? — Она самая, — кивнула я, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи халат. Движения мои были механическими, выверенными, как у автомата. Годы тренировок и зубрёжки брали своё. — Ты волнуешься? — спросила она почти шёпотом, словно боялась спугнуть мою решимость. Я замерла на мгновение с расчёской в руке. Волновалась ли я? О, боги, да! Где-то глубоко внутри, под толщей спокойствия и ледяной сосредоточенности, дрожал и бился испуганный зверёк. Но я не давала ему выхода. Потому что внутри было кое-что другое, гораздо более сильное и горячее. Это было не просто желание. Это была звенящая, первобытная, голодная жажда. Звенящее, расплавленное, горячее предвкушение настоящего дела. Я не спала ночами, корпя над трактатами по полевой хирургии. Я до рези в глазах переписывала конспекты с описанием экстренной помощи в боевых условиях. Я знала наизусть биографии всех целителей, что работали бок о бок с боевыми магами во время Великой войны, сшивая разорванные магией ткани и вытаскивая бойцов с того света. Я знала теорию от корки до корки, я глотала её, давясь и захлёбываясь. И вот теперь, когда теория должна была столкнуться с кровавой, грязной и жестокой реальностью, я не имела права на страх. — Нет, — отрезала я, завязывая пояс халата тугим, почти боевым узлом. Глаза мои, отразившиеся в зеркале, горели сухим, лихорадочным блеском. — Я не волнуюсь. Я готова. Я ждала этого три года. Полигон боевого факультета встретил нас не привычным расслабленным гулом тренировок и ленивыми криками инструкторов. Сегодня воздух здесь был другим: густым, наэлектризованным, с металлическим привкусом на языке. Пахло разогретым песком, озоном от недавно прочитанных заклинаний и чем-то ещё, неуловимым, от чего волоски на руках вставали дыбом. Вместо учебных мишеней, истыканных деревянными болтами, всё пространство полигона было разлиновано защитными контурами. Над песком висела полупрозрачная, мерцающая дымка силового купола, рассчитанного на то, чтобы сдержать случайный выброс силы. Вдоль края поля, словно изваяния, застыли преподаватели и инструкторы в полном магическом облачении, и лица у них были сосредоточенные, мрачные, лишённые обычной скуки. В центре этого продуваемого всеми ветрами манежа, разбившись на неровные группы, стояли они. Боевики пятого курса. Высокие, широкоплечие, затянутые в тёмную, усиленную защитными чарами форму. Они были серьёзны и молчаливы, как стая гончих перед травлей. В воздухе вокруг них висело почти физическое ощущение силы, сжатой пружины, готовой разжаться в любую секунду. Их амулеты мерцали, на наручах поблёскивали зарядные кристаллы. А наша группа целителей, наоборот, жалкой, бесформенной кучкой жалась у самого края полигона, возле развёрнутого на скорую руку временного медицинского пункта. Пара походных коек, зачарованные ширмы для конфиденциальности, ящики с бинтами, склянками и амулетами диагностики. Мы выглядели как стайка испуганных куропаток, попавших на плац к ястребам. Кто-то нервно перебирал свои наборы, кто-то тихо перешёптывался, бледнея от каждого громкого звука. Я стояла в стороне от общей паники, полностью погружённая в свой собственный ритуал. Пальцы, холодные, но совершенно не дрожащие, перебирали содержимое моей медицинской сумки. Тактильно, наощупь, я знала здесь каждый предмет. Рулон эластичного бинта, пропитанного обезболивающим и кровоостанавливающим составом. Флакон с едко пахнущим антисептиком, способным выжечь любую инфекцию на магическом уровне. Три тускло светящихся флакона с регенерационными зельями разной степени силы — от лёгкого, для ссадин, до концентрированного, способного заново срастить мышечную ткань. И, наконец, моя гордость — портативный диагностический артефакт в форме монокля, который я настроила лично под себя. — Тайл! — резкий, как удар хлыста, окрик профессора Вязеля заставил меня поднять голову. Профессор стоял с планшетом в руках и сверялся со списком. — Курс четвёртый, группа три! Ваше место — в группе номер четыре! Старший группы — боевик пятого курса ap’Шайн! Имя ударило под дых. Лайам ap’Шайн. Словно по команде, мои глаза нашли его в толпе. Он уже стоял на поле, на полшага впереди троих других боевиков. Его группа. Его стая. Высокие, широкоплечие парни с такими же нашивками на вороте, что и у него. Но смотрела я только на него. И он смотрел на меня. Я медленно, чеканя шаг, словно выходила не на песок полигона, а на паркет бального зала, направилась к группе номер четыре. Поправила ремень сумки на плече, убедившись, что она не болтается и не мешает движениям, и остановилась ровно в двух шагах от Лайама. Достаточно близко, чтобы видеть его лицо во всех деталях. И увиденное заставило меня внутренне содрогнуться. Он молчал. В его стальных, обычно насмешливых или скучающих серых глазах плескался самый настоящий, животный, ничем не прикрытый ужас. Чистый, концентрированный, липкий страх, от которого у него на висках выступила испарина. Его лицо было белее мела, побелев ровно настолько, что тёмная щетина на подбородке стала казаться почти чёрной. Я никогда не видела его таким. Надменного, дерзкого, вспыльчивого Лайама ap’Шайна, который в столовой швырялся подносами, а в коридорах мог снести плечом кого угодно, сейчас буквально трясло от ужаса. Его люди — я мельком узнала рыжего здоровяка Грега, того самого, что разрушил наше так называемое «свидание» в городской кофейне, а также ещё двоих, Маркуса с татуировкой на шее и молчаливого блондина Кайла, — недоумённо переглядывались за спиной своего командира. — Тайл? — голос Лайама прозвучал хрипло, надтреснуто, как треснувший колокол. Казалось, слова застревали у него в горле, и он выталкивал их с невероятным усилием. — Что ты… что ты здесь делаешь? Я чуть склонила голову набок, глядя ему прямо в глаза. Мой голос был ровным, как линия горизонта. Я не позволю ему увидеть мой страх. Я вообще не позволю ему увидеть хоть что-то, кроме спокойной уверенности профессионала. — Прохожу практику, ap’Шайн, — ответила я чётко, выделяя его фамилию. — А ты что думал? Наша группа прикреплена к твоей. Я же говорила тебе, помнишь? Полевая медицина — это мой основной профиль. Это то, чем я занимаюсь. — Я думал… — он запнулся и шагнул ко мне, резко, порывисто, почти вплотную. Парни за его спиной напряглись. Лайам наклонился ко мне, снижая голос до отчаянного, срывающегося шёпота, который предназначался только для моих ушей. От него пахло озоном, кожей и дикой, неконтролируемой паникой. — Я думал, практика будет позже, Эйра! Я был уверен, что это будет на следующей неделе, в Мертвых Топях, на совместных учениях! Я думал, у нас есть ещё время! Я думал, что успею подготовиться, уговорить тебя перевестись в другую группу, сделать хоть что-то! А это… это полигон! Сегодня! Здесь не игрушки, здесь будут применять настоящие заклинания, тяжёлые, боевые! Здесь будут настоящие ранения, кровь, оторванные конечности, магические ожоги, здесь может убить, Эйра, понимаешь? Убить! Его пальцы, те самые, с разбитыми и даже сегодня толком не залеченными костяшками, о которых я вспомнила с болезненной ясностью, сжались в кулаки. Он почти физически излучал желание схватить меня за плечи и вытрясти отсюда, уволочь в безопасное место, подальше от надвигающегося хаоса. Я видела, как на его шее бешено бьётся жилка. — Я знаю, — я не отступила ни на шаг. Мои слова были как глоток ледяной воды, выплеснутой в разгар летнего зноя. — Именно поэтому я здесь. Именно поэтому меня поставили в твою группу. Чтобы, когда кого-то из вас разорвёт в клочья, рядом оказался тот, кто сможет собрать вас обратно. Успокойся, Лайам. — Лайам! — рыжий Грег, с лица которого постепенно сползало недоумение, сменяясь проблесками понимания, шагнул вперёд и тронул его за плечо. — Какого чёрта здесь происходит? Ты знаешь эту целительницу? Объяснись. Не успел Лайам открыть рот, как ответила я. Я перевела взгляд на Грега, затем поочерёдно на Маркуса и Кайла, и заговорила громко, чётко, чеканя каждое слово, чтобы ни у кого не осталось сомнений в моём статусе и моём праве здесь находиться: — Да, он меня знает. Я — Эйра Тайл, четвёртый курс целительского факультета. Специализация: полевая хирургия и структурная регенерация тканей. Я консультировала вашего командира по курсу тактической медицины. Сегодня я прикомандирована к вашей группе в качестве полевого медика. Так что, парни, ваши жизни сегодня в моих руках. И я советую вам не создавать для меня лишней работы. На несколько секунд над группой повисла звенящая тишина. Маркус, темноволосый, с алыми рунами татуировки, змеящейся от ворота к скуле, присвистнул. В его тёмных глазах мелькнуло что-то, очень похожее на невольное уважение. — Так это та самая Тайл? — спросил он, и его хрипловатый голос прозвучал почти благоговейно. — Та, о которой судачит весь наш факультет с тех пор, как наш Лайам вылечил муляж на зачёте? Серьёзно? Круто. Я думал, ты старше. Выглядишь… мелковато для того, кто будет нас сегодня штопать. — Я много работаю и мало сплю, — сухо парировала я, поправляя диагностический монокль. — И хватит разговоров. У нас практика, боец. И поверь, я буду смотреть в оба, чтобы ни один из вас не выкинул глупость. Лайам всё ещё смотрел на меня. Паника в его глазах постепенно сменялась другим, более сложным чувством — смесью с трудом подавляемой ярости, обречённой покорности и отчаянного, щемящего беспокойства. Он глубоко, судорожно вздохнул, так, что дрогнули плечи, провёл ладонью по лицу — той самой, с разбитыми костяшками, которые я заметила ещё вчера и на которые у него, по-видимому, не нашлось времени для регенерации, — и резко, рывком кивнул. — Ладно, — выдавил он из себя, и голос его, хоть и оставался хриплым, обрёл твёрдость стали. Он перестал быть испуганным мальчишкой и снова стал капитаном группы. — Ладно, Тайл. Пусть будет по-твоему. Но слушай сюда. Ты держишься позади. Всё время. Ты не высовываешься, не геройствуешь. Если я скажу «назад», ты падаешь на землю и ползёшь в укрытие. Если что-то пойдёт не так, если хотя бы одно заклинание пойдёт вразнос, ты отступаешь немедленно. Поняла? Это не обсуждается. Он всё ещё пытался командовать. Пытался построить хоть какую-то стену безопасности вокруг меня. Это было даже трогательно. Я подняла на него глаза. Спокойные, холодные, готовые ко всему. — Я целитель, ap’Шайн, — произнесла я тихо, но так, чтобы слышала вся группа. — Отступать — не моя работа. Моя работа — заходить в самое пекло и вытаскивать вас оттуда, даже если вы будете брыкаться и орать. Так что давай просто делать то, чему мы учились. Ты — атакуешь и защищаешь. Я — лечу. Просто, как дважды два. Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то резкое, я видела это по тому, как дёрнулся его кадык и как вспыхнул на мгновение стальной огонь в зрачках. Но в этот самый момент мир взорвался. Воздух прорезал громкий, пронзительный, звериный вой сигнального рога. Он был похож на предсмертный крик баньши, вибрирующий, забирающийся под кожу, пробирающий до самых костей. Звук разнёсся над полигоном, отразился от силового купола и вонзился в мозг, как раскалённая игла. Это был не звонок на урок. Это был сигнал к бою. Практика началась. ---------- Глава 33 Глава 33 Сначала всё шло хорошо. Даже не так — сначала всё шло феноменально, идеально, так, как пишут в учебниках по тактике малых групп, но чего в реальности не добивается почти никто. Воздух на полигоне дрожал от концентрированной магии, пахло озоном и разогретой землей, а где-то на периферии сознания тихо гудели защитные артефакты, готовые в любой момент остановить симуляцию, если что-то пойдет не по плану. Но, казалось, никакие артефакты нам сегодня не понадобятся. Парни работали как слаженный механизм, как единый организм, где каждый орган знал свою функцию и выполнял её с той отточенной, хирургической точностью, которая приходит только после месяцев изнурительных тренировок и сотен повторений. Грег, наш несокрушимый бастион, стоял в авангарде. Его щиты вспыхивали один за другим — полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками синего и фиолетового, они выдерживали прямые попадания симулированных заклинаний, которые с сухим треском врезались в магическую преграду и рассыпались снопами безвредных искр. Каждый удар отдавался глухим гулом, вибрация уходила в землю, и я чувствовала её босыми ступнями через тонкую подошву ботинок. Грег не просто ставил щиты — он пестовал их, подпитывал своей внутренней силой, и я видела, как напрягаются мышцы на его шее, как вздуваются вены на лбу от постоянной концентрации. Он был скалой. Непробиваемой. Надежной. Маркус двигался по левому флангу, и за ним было почти невозможно уследить взглядом. Быстрый, юркий, точный, как бросок гадюки, он атаковал с той стороны, откуда противник меньше всего ожидал удара. Его специализацией были руны разрушения, и он плел их прямо на ходу, вычерчивая пальцами в воздухе светящиеся символы, которые тут же срывались с кончиков ногтей и летели в цель, оставляя за собой дымный след. Он не шел — он танцевал. Его тело было инструментом, и играл он на нем виртуозно, перетекая из одной боевой стойки в другую, уклоняясь от контр-атак с той ленивой грацией, которая присуща только очень уверенным в себе людям. В его движениях не было ни капли страха, только холодный, математический расчет. Кайл, молчаливый и мрачный, как осеннее небо, прикрывал наш тыл. Его стихией были тени и яды, он не любил прямых столкновений, предпочитая работать из засады и не давать противникам даже шанса зайти нам за спину. Время от времени я слышала его тихое, сосредоточенное бормотание — он накладывал чары отвода глаз, ставил ложные цели, создавал двойников из тумана, которые путали вражеских магов. Он был нашей страховкой, нашим молчаливым стражем, и я знала, что пока Кайл за спиной, бояться нечего. От него веяло холодом и спокойствием, и это спокойствие передавалось мне, позволяя не дергаться и не оглядываться каждую секунду. А Лайам… Лайам был в центре. Он был осью, вокруг которой вращался весь наш маленький смертоносный мир. Он управлял боем, и это было зрелище, от которого у меня каждый раз перехватывало дыхание, сколько бы я за ним ни наблюдала. Его голос — низкий, вибрирующий, с металлическими нотками — раздавал приказы, перекрывая грохот заклинаний и крики иллюзорных врагов. Жёстко. Чётко. Властно. Это был не тот Лайам, которого я знала по общаге, — улыбчивый, немного рассеянный, вечно подкалывающий меня по поводу моих травяных сборов. Нет. Здесь, на поле боя, пусть и учебного, просыпался совсем другой человек. Прирождённый лидер, тактик от бога, человек, чья воля гнула реальность под себя. Я видела, почему его считали лучшим на всем курсе. Не просто лучшим — легендой. Когда он отдавал команду, даже воздух, казалось, замирал, чтобы не мешать ему. Я держалась позади, как того требовала моя роль. Целитель в боевом построении — это не воин. Моя задача не рваться в гущу схватки, размахивая посохом, а быть незаметной, тихой, но вездесущей тенью за спинами бойцов. Следить. Анализировать. Предугадывать. Мои глаза сканировали поле боя, выхватывая мельчайшие детали: вот у Грега после особо сильного удара по щиту дрогнула левая рука — возможен мышечный спазм или микроразрыв связок, нужно подпитать. Вот Маркус слишком резко ушел в перекат и подвернул запястье — пока ерунда, но через пять минут может развиться воспаление, стоит снять. Вот Кайл втянул воздух сквозь зубы — его накрыло откатом от собственного темного заклинания, легкая контузия магического фона, необходимо выровнять потоки. Несколько раз мне приходилось вмешиваться предметно. Я залечила порез на руке Маркуса, когда вражеская стрела с рунной начинкой всё-таки достала его, пропоров плоть между большим и указательным пальцем. Кровь текла обильно, он даже не заметил сразу, увлеченный боем, и мне пришлось рывком притянуть его за локоть и влить исцеляющую энергию прямо в рану, чувствуя, как срастаются разорванные волокна мышц. Сняла воспаление с ушибленного плеча Грега — один из осколков рухнувшего щита рикошетом влетел в него, и место удара уже начинало наливаться багровым. Под моими пальцами жар ушел, гематома рассосалась, и Грег благодарно кивнул, не оборачиваясь. Остановила кровь из рассечённой брови Кайла — кто-то из иллюзорных врагов оказался умнее и запустил в него не магией, а обычным камнем, ускоренным телекинезом. Рана была пустяковой, но кровь заливала глаз, мешая обзору, и я быстро стянула края разреза, оставив только тонкую розовую полоску. В целом всё было под контролем. Абсолютно. Я даже позволила себе на секунду расслабиться, представить, как мы вечером будем сидеть в общей гостиной, пить горячий грог и со смехом вспоминать этот бой. Парни будут хвастаться своими подвигами, а я — закатывать глаза и говорить, что они без меня и минуты не протянут. И парни, надо отдать им должное, защищали меня. Не потому что так предписывал устав, не потому что я была девушкой, которую нужно оберегать. Нет. Они защищали меня как члена стаи, как жизненно важный элемент их боевой машины. Когда один из симулированных противников — особо прыткий тип с размытым контуром и длинными, похожими на когти пальцами — прорвался через строй, обойдя щиты Грега и ускользнув от атак Маркуса, и попытался ударить с тыла, я даже испугаться не успела. Только увидела краем глаза темное пятно, услышала свист рассекаемого воздуха и инстинктивно вскинула руку, чтобы поставить хотя бы самый слабый, детский щит. Но он мне не понадобился. Лайам оказался рядом мгновенно — я даже не заметила, как он переместился. Никаких заклинаний левитации или ускорения, просто взрывная, животная скорость, на которую способно тело, повинующееся не разуму, а инстинкту. Он вырос передо мной, как стена, заслонил собой, и его клинок из чистой магии разрубил иллюзию надвое. — Тайл, ты в порядке⁈ — рявкнул он через плечо, и в его голосе была такая ярость, такая неприкрытая, кипящая злоба, что у меня мурашки побежали по спине. Он не спрашивал — он требовал ответа, будто от этого зависела его жизнь. Его глаза, обычно теплые, сейчас горели расплавленным серебром, и я видела, как ходят желваки на его скулах. — В порядке! — крикнула я в ответ, сглатывая комок в горле. — Работайте! Не отвлекайся! Он кивнул, резко, отрывисто, и вернулся в строй. Но я заметила, что после этого инцидента его позиция изменилась. Он стал держаться ближе ко мне. На полшага, на корпус, но ближе. Его плечо то и дело оказывалось между мной и потенциальной опасностью, его щиты, более легкие и маневренные, чем у Грега, прикрывали не только общую группу, но и конкретно меня. Он создавал вокруг меня кокон, невидимую сферу безопасности, и делал это не задумываясь, на одних рефлексах, как дышат или моргают. Он защищал меня, даже когда это не требовалось, когда угроза была эфемерной, и от этого внутри, под ребрами, разливалось странное, теплое, щекочущее чувство. Чувство, которое я упорно гнала от себя последние несколько недель. Чувство, которому я не имела права поддаваться. Но оно было сильнее меня. Оно прорастало в сердце корнями, оплетало легкие, мешало дышать ровно. Мы почти дошли до контрольной точки. Почти завершили эту проклятую, выматывающую практику. Я уже видела финишную черту — деревянную платформу, грубо сколоченную, с ярко-алым флагом, который полоскался на ветру, как язык пламени. Платформа была всего в полусотне метров, рукой подать. Парни уже начали переглядываться, на их лицах засветились первые, еще недоверчивые улыбки. Кайл даже позволил себе короткий смешок. Мы почти сделали это. Почти выиграли. И именно в этот момент, когда напряжение достигло пика, а потом начало спадать, притупляя бдительность, всё пошло не так. Как всегда и бывает. Симулированный противник вырвался из-за баррикады. Он был не похож на остальных. Более крупный, более плотный, созданный не просто из сгустка магии и иллюзий, но словно спрессованный из самой тьмы. Он не двигался по стандартной схеме, которую мы отрабатывали на тренировках, — шаг влево, ложный замах, атака справа. Нет. Его движения были хаотичными, рваными, непредсказуемыми, как броски бешеного пса. Я узнала эту сигнатуру. Позже, много позже, сидя в кабинете декана Моргана с чашкой успокоительного отвара в дрожащих руках, я узнаю, что инструкторы специально добавили его в последний момент. Это был «джокер» — элемент внезапности, призванный проверить, как группа справляется с неожиданностями в условиях, близких к боевым. Они хотели посмотреть, не сломаемся ли мы, не бросимся ли врассыпную, когда система даст сбой. Он бросился прямо на меня. Он выбрал самую уязвимую цель — ту, что стоит в тылу и не способна дать немедленный отпор. Умная тварь. Слишком умная для бездушной иллюзии. Я увидела его краем глаза — темную, стремительную, смазанную тень, несущуюся в мою сторону. Время замедлилось, растянулось в тугую, вязкую патоку. Я увидела, как Кайл оборачивается, и его глаза расширяются от ужаса — он был слишком далеко, чтобы успеть. Увидела, как Грег пытается развернуть свой громоздкий щит, но не успевает, потому что его конструкция не рассчитана на такую скорость. Увидела, как Маркус вскидывает руку для броска руны, но понимает, что попадет в меня же. И увидела лицо Лайама. О, Боги, его лицо. Оно исказилось, сломалось, превратилось в маску чистого, незамутненного ужаса. Он закричал что-то, но я не слышала — кровь стучала в ушах, заглушая все звуки. Попыталась отшатнуться, сделать шаг назад, вжаться в землю, стать невидимкой — что угодно, лишь бы избежать столкновения. Но было поздно. Заклинание — пусть и учебное, пусть и смягченное инструкторами, но всё же боевое, всё же несущее в себе разрушительный импульс — ударило меня в плечо. Ощущение было такое, будто в меня врезался кузнечный молот, раскаленный добела. Я не успела даже вскрикнуть. Меня отбросило назад, как тряпичную куклу, и я впечаталась спиной в деревянный барьер с такой силой, что доски жалобно хрустнули. В глазах моментально потемнело, мир вокруг сжался в одну-единственную точку боли, пульсирующую, огненную. Воздух вышибло из лёгких, и я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь сделать судорожный вдох, но не могла. Паника захлестнула сознание ледяной волной. — ЭЙРА! Крик Лайама разрезал шум боя, пронзил ватную тишину в моих ушах, добрался до самого нутра. Это был не крик — это был рёв раненого зверя, потерявшего свою пару. Такой громкий, такой отчаянный, полный такой дикой, неконтролируемой ярости и животного страха, что дрогнули даже инструкторы на своих вышках. Я увидела, как он бросился ко мне сквозь строй симулированных противников, не разбирая дороги, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Он просто смял их, снес, как ураган сносит карточные домики. На его пути встала еще одна иллюзия — он уничтожил её, даже не глядя, одним взмахом руки, просто разорвал в клочья чистой силой. На крики инструкторов, приказывающих ему остановиться и вернуться в строй, он не реагировал вообще. Для него в этот момент перестало существовать всё, кроме одной точки в пространстве — меня, скорчившейся у барьера. Того, первого, главного противника, который ударил меня, он уничтожил одним ударом. Мощным, сокрушительным, выбросом такой силы, что иллюзия не просто развеялась — она взорвалась, разлетелась на миллиарды светящихся осколков, а по полигону прошла ударная волна, заставившая всех пригнуться и прикрыть головы. Земля под ногами ощутимо вздрогнула. Так не атакуют на учебных заданиях. Так крушат врагов в настоящем, смертельном бою, когда ставки — жизнь и смерть. А потом он оказался рядом со мной. Просто рухнул на колени в грязь, не чувствуя ни холода, ни боли от удара о камни. Схватил меня за плечи, прижал к своей груди так крепко, будто хотел вдавить в себя, спрятать под ребрами, укрыть от всего мира. От него пахло потом, озоном, кровью и чем-то еще — терпким, мужским, родным. Его руки дрожали. У Лайама, лучшего бойца курса, у человека, который мог сохранять ледяное спокойствие под любым давлением, дрожали руки. — Ты цела⁈ Эйра, смотри на меня! Смотри на меня, не закрывай глаза! Говори, где болит⁈ Что он тебе сломал⁈ Руку? Плечо? Ребра⁈ — его слова сыпались как горох, сбивчивые, громкие, почти истеричные. Он ощупывал меня, не причиняя боли, но настойчиво, пытаясь понять масштаб повреждений. Его серые глаза, огромные, совершенно безумные, метались по моему лицу, плечам, рукам. — Лайам, успокойся… — прохрипела я, наконец сумев втянуть в себя спасительный глоток воздуха. Голос слушался плохо, горло саднило. — Я в норме, просто выбило дух… Он не слушал. Он вообще меня не слышал. Его мозг, отключивший рациональную часть, работал на одних инстинктах. Он заметил, как я скривилась, пытаясь пошевелить ушибленным плечом, и его взгляд сфокусировался на нем. — Твоё плечо! У тебя плечо повреждено! Я видел, как эта тварь ударила! — его пальцы, всё еще дрожащие, потянулись к моему воротнику. — Сейчас, я помню технику, я всё помню, ты учила меня на прошлой неделе! Базовое исцеление мышечных волокон, устранение гематомы, сращивание капилляров… Я смогу, я справлюсь, дай мне… Он начал судорожно собирать в ладони целительскую энергию, но выходило плохо. Его специализацией была стихийная магия и боевые искусства, а не тонкая работа с живыми тканями. Свечение в его ладони пульсировало неравномерно, грозя то потухнуть, то выплеснуться слишком мощным, обжигающим потоком. Он мог сделать мне только хуже, но остановиться уже не мог. Его вело отчаяние. — Лайам! — я схватила его за лицо обеими ладонями, притянула к себе, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Его кожа была горячей, влажной от пота, на скулах и подбородке уже проступала легкая щетина. Я сжала его лицо крепко, почти грубо, чтобы пробиться сквозь эту пелену паники. — Остановись! Посмотри на меня. Посмотри. На. Меня. Он замер. Застыл, как изваяние, пойманный в ловушку моего взгляда и моих прикосновений. Его дыхание было рваным, грудь вздымалась часто-часто, а в серых глазах, только что пылавших безумным огнем, медленно проступало осознание. Я видела, как возвращается разум, как спадает волна ужаса, оставляя после себя опустошение и… боль. Его собственную боль. — Я в порядке, — сказала я медленно, почти по слогам, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, несмотря на то, что плечо пульсировало адской болью, а перед глазами всё еще плавали черные точки. — Это просто ушиб. Сильный, но ничего серьезного. Ни перелома, ни разрыва. Я справлюсь. Но, Лайам… — мой взгляд упал вниз, на его бок, и сердце пропустило удар. — Ты ранен. Только сейчас он, кажется, заметил. Проследил за моим взглядом и удивленно уставился на собственную рубашку. Алая, влажная ткань стремительно пропитывалась кровью. Пятно расползалось от бока, захватывая живот и часть пояса. Глубокая, рваная рана — видимо, осколок того самого разорванного заклинания или атака другого противника, когда он, не глядя, пер сквозь строй. Он прикрывал меня собой в последний момент, инстинктивно развернув корпус так, чтобы принять основной удар, и часть магического импульса, предназначенного мне, прошила его. А он даже не почувствовал. Не заметил, что из него уходит жизнь. Адреналин и страх за меня заблокировали всё. — Это ерунда, — прошептал он, даже не пытаясь зажать рану. Его взгляд снова заметался по моему лицу, будто пытаясь убедиться, что я не вру, что со мной действительно всё хорошо. — Царапина. Главное — ты… — Заткнись, — выдохнула я, и мой голос предательски дрогнул. Я опустилась на колени рядом с ним, чувствуя, как холодная грязь полигона пропитывает ткань моих штанов. Мои пальцы, почему-то ставшие непослушными, рванули его рубашку в том месте, где расползалось алое пятно. Ткань с треском разошлась, обнажая страшную картину. Рана была глубже, чем мне показалось вначале. Края неровные, опаленные магией, внутри пульсировала тьма — остаточная энергия заклинания, которую нужно было вытянуть в первую очередь. Кровь текла непрерывной струйкой, скатываясь по его боку и капая на землю. Мои пальцы дрожали. Почему они так сильно дрожали? Я столько раз видела кровь, столько раз лечила такие и даже более страшные раны, столько раз держала в руках жизни других людей, оставаясь спокойной и сосредоточенной, как скальпель. Но сейчас — сейчас меня трясло так, будто я впервые в жизни видела открытую плоть. Крупная дрожь начиналась где-то в кончиках пальцев, поднималась к запястьям, охватывала всё тело. Мне стало холодно. Потому что это был он. Потому что это был Лайам, несносный, самоуверенный, невыносимый Лайам, который только что, не думая ни секунды, заслонил меня собой, даже не думая о собственной безопасности. Который поставил мою жизнь выше своей. И осознание этого факта ударило меня сильнее любого заклинания. Я направила поток магии в его рану, заставляя свои руки не трястись. Золотистое, живительное тепло заструилось с моих ладоней, окутывая рану, вытягивая темную энергию, заставляя края смыкаться. Это была тонкая, ювелирная работа, требующая максимальной концентрации. Но как я могла концентрироваться, когда он смотрел на меня так? Не на рану — на меня. На мое лицо. На мои мокрые щеки. — Эйра, — тихо, почти интимно позвал он. Его голос стал мягче, спокойнее, в нем больше не было паники. Только усталость и какая-то новая, незнакомая нежность. — Молчи, — всхлипнула я, и только тогда поняла, что плачу. Горячие, крупные слёзы текли по моим щекам, срывались с подбородка, падали на его разорванную рубашку, смешиваясь с кровью. Я ничего не могла с ними поделать. Они лились сами, и в груди что-то разрывалось от ужаса, от облегчения, от злости на него и на себя. — Просто молчи и не двигайся. Дай мне сделать свою работу. Я сейчас всё исправлю. — Ты плачешь, — сказал он, и в его слабом голосе прозвучало неподдельное, детское почти удивление. Он поднял руку и стер большим пальцем слезу с моей щеки. — Ты… обо мне? — Нет, — соврала я, шмыгая носом. Слезы всё текли и текли, застилая взгляд мутной пеленой. — Просто пыль в глаза попала. И не разговаривай, мне нужно сосредоточиться! У тебя дыра в боку, идиот! Лежи спокойно! Он не послушался. Конечно же, он не послушался. Когда он вообще меня слушался? Вместо этого он снова поднял руку — ту самую, с разбитыми, содранными в кровь костяшками, которой он крушил иллюзии, — и невесомо, как пушинку, отвел мокрую прядь волос с моего лица. Заправил её мне за ухо. Его пальцы, горячие и сухие, скользнули по моему виску, и это прикосновение — легкое, почти невесомое, контрастирующее с той грубой силой, которую он демонстрировал в бою, — заставило меня замереть. Всё мое тело отозвалось на это касание, как отзывается струна на прикосновение музыканта. — Ты обо мне беспокоишься, — произнёс он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. В его голосе прозвучала такая глубокая, щемящая нежность, такая трепетная надежда, что у меня перехватило дыхание, а сердце в груди пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. — Ты правда обо мне беспокоишься, Тайл. Я думал… я не был уверен… ты всегда такая колючая, всегда держишь дистанцию… но это… это правда, да? — Чего ты лыбишься⁈ — возмутилась я, всё еще плача, уже не сдерживаясь, размазывая слезы и кровь по лицу. — У тебя дыра в боку размером с мой кулак! Ты чуть не истек кровью! А он улыбается! Ты ненормальный, Лайам! — Не могу, — тихо ответил он, и его разбитые губы растянулись в той самой, особенной, медленной улыбке, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а в животе начинали порхать дракончики. Улыбке, которая говорила: «Я знаю о тебе то, чего ты сама не хочешь признавать». — Ты только что призналась, что я тебе небезразличен. Своими слезами. Своими дрожащими руками. Своим криком. Ты только что сказала мне всё, не сказав ни слова. — Я такого не говорила! — протестующе выкрикнула я, и мой голос сорвался на фальцет. — Сказала. Не словами, но сказала, — повторил он с той непоколебимой, раздражающей уверенностью, которая сводила меня с ума. Я всхлипнула, сжала кулак и от души стукнула его по плечу — по здоровому, правому плечу, вкладывая в этот удар всю свою злость, страх, облегчение и невысказанные чувства. Он крякнул, скривился от боли, но улыбка с его лица никуда не делась. — Прости, прости, прости! — тут же затараторила я, в ужасе от того, что сделала, возвращая дрожащие руки к его ране. Моя магия на секунду сбилась, но я тут же выровняла поток. — Я не хотела, клянусь, просто ты такой невыносимый, такой упрямый осел, что у меня руки чешутся тебя ударить, даже когда ты истекаешь кровью! Почему ты такой? Почему ты не можешь просто дать мне спокойно лечить тебя, не доводя до белого каления⁈ Он тихо рассмеялся, чуть морщась от боли, и этот смех — слабый, хрипловатый, но искренний, идущий откуда-то из самой глубины души, — теплом разлился в моей груди, растопил остатки ледяного страха. — Ничего, — прошептал он, прикрывая глаза. Его рука нашла мою, свободную, сжала её слабо, но настойчиво. — Я заслужил. И удар, и твою заботу. Прости меня. Прости, что напугал тебя. Прости, что заставил плакать. Но я не мог иначе, Эйра. Если бы я потерял тебя… Он не закончил. Ему и не нужно было заканчивать. Я понимала его без слов. Я закончила лечить его через несколько минут, показавшихся мне вечностью. Рана затянулась, оставив после себя только тонкий розовый шрам, который блестел на боку в свете магических светильников. Через день исчезнет и он. Тьма была вытянута, кровь остановлена, ткани сращены. Я провела ладонью по гладкой, чуть теплой коже над местом, где только что зияла дыра, проверяя качество работы. Отлично. Он был в порядке. Мое плечо всё ещё ныло тупой, ноющей болью, но я не обращала на это внимания. Это была ерунда. Плечо заживет. Главное — он был жив. Главное — он был здесь, рядом, сжимал мою ладонь и смотрел на меня с такой всепоглощающей нежностью, что у меня снова защипало в глазах. Когда мы, шатаясь и поддерживая друг друга, вернулись на базу, нас уже ждали инструкторы и декан Морган собственной персоной. Профессор Вязель, наш целитель, тут же подлетел ко мне, осмотрел плечо, цокнул языком, пробурчал что-то о «безответственных студентах, которые лечат других, забывая о себе», и наложил профессиональную, охлаждающую повязку. Он подтвердил, что ничего серьезного нет — сильный ушиб, микротрещина в ключице, через два дня буду как новенькая. Декан Морган, высокий, суровый мужчина с пронзительными глазами, долго стоял и смотрел на Лайама — на его разорванную, окровавленную рубашку, на свежий шрам, на усталое, но до неприличия довольное лицо, на то, как он продолжал держать меня за руку, не обращая внимания на окружающих. А потом уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки, и он кивнул. — Группа четыре, — объявил он, и его зычный голос разнесся над притихшим полигоном, заставив всех замереть. — Практика зачтена. Несмотря на нарушение построения и превышение допустимого уровня силового воздействия, вы продемонстрировали главное: сплоченность, взаимовыручку и готовность прикрыть товарища ценой собственной жизни. Все получают допуск к итоговому экзамену. Поздравляю. Парни — Грег, Маркус, Кайл — завопили от радости, хлопая друг друга по спинам, сминая усталость в объятиях. Грег подхватил Маркуса на руки, несмотря на его протесты. Кайл издал победный клич, больше похожий на волчий вой. Их радость была заразительной, и я тоже улыбнулась. Лайам стоял рядом со мной, чуть покачиваясь от слабости, и я чувствовала, как его пальцы осторожно, почти застенчиво переплетаются с моими. Он не сжимал, не давил — просто держал. Я не отдёрнула руку. Наоборот, чуть сжала в ответ. — Мы сделали это, — тихо сказал он, наклоняясь к моему уху так, чтобы слышала только я. — Сделали, — так же тихо ответила я, чувствуя его горячее дыхание на своей коже. — Но если ты, придурок самоотверженный, еще раз заслонишь меня собой, я тебя сама лично добью. Своими руками. Лечебным заклинанием в обратном потоке. Понял? — Понял, — улыбнулся он, и в его серых, всё ещё уставших глазах заплясали те самые золотые искры, которые я так любила. — Принято к сведению. Но ничего не обещаю, Тайл. Ровным счетом ничего. Я закатила глаза к тяжелому небу, готовому вот-вот разразиться дождем, но улыбку сдержать не смогла. Улыбка сама расплылась по моему лицу, глупая и счастливая. Практика закончилась. Мы выжили. Мы справились. И где-то глубоко внутри, в том потаенном, теплом месте, которое я больше не пыталась игнорировать, я наконец-то знала наверняка: что бы ни ждало нас дальше — экзамены, войны, сама судьба — мы встретим это вместе. Плечом к плечу. И никакие заклинания нас не разлучат. ---------- Глава 34 Глава 34 Мы возвращались в Академию не как герои древних баллад — с гордо поднятыми головами и развевающимися знамёнами. Нет. Мы тащились обратно всей группой — грязные, взмыленные, пропахшие озоном, кровью и той особой вонью, которую оставляет после себя боевая магия, выжегшая весь кислород вокруг. Воздух всё ещё потрескивал от остаточных эманаций, лип к коже, заставляя волоски на руках стоять дыбом. Дорога под ногами казалась бесконечной — старая мощёная тропа, ведущая от Полигона к воротам Академии, в сумерках напоминала русло высохшей реки. Где-то на границе сознания ещё гремело эхо разорвавшегося заклятия, а в ноздрях стоял запах горелого дерева и раскалённого камня. Впереди, спотыкаясь о выбоины, ломились Грег, Маркус и Кайл — три башни из мышц, адреналина и юношеского идиотизма. Их голоса разносились над пустошью, гулкие и хриплые. Грег, размахивая руками так, будто всё ещё держал боевой топор, в лицах пересказывал момент, когда магический барьер пошёл рябью. Маркус, перебивая его на каждом слове, ржал в голос, вспоминая, как он, уворачиваясь от самонаводящегося сгустка тьмы, с разбегу впечатался лбом в силовую стену. Звук был такой, будто треснула спелая тыква. — Я думал, у меня мозги через уши вытекут! — орал он, потирая всё ещё багровую шишку на лбу. — Но нет, я крепкий! Твердолобый — это у нас семейное! Кайл заходился в приступе лающего хохота, хватаясь за живот. Их энергия била через край, выплёскиваясь в этот нервный, почти истерический смех. Так смеются люди, которые только что заглянули в глаза смерти и поняли, что пронесло. Что в этот раз — пронесло. А позади всех шли мы с Лайамом. Вернее, шёл он, а я еле переставляла ноги, чувствуя себя пустой оболочкой, из которой выпустили весь воздух. Он держался на полшага позади, и я спиной, затылком, каждым позвонком ощущала его присутствие — молчаливое, тяжёлое, обволакивающее. Лайам молчал всю дорогу. Ни одной шутки, ни одного едкого комментария. Это было настолько не похоже на него, что тишина между нами казалась оглушительной, как крик. Я боялась повернуть голову. Боялась увидеть его рубашку. Я и так знала, что с ней. Тонкая ткань, когда-то белая, а теперь висевшая лохмотьями, была разорвана от ворота до рёбер и пропитана кровью. Его собственной кровью. Густой, тёмной, ещё не успевшей побуреть, крови, которая полчаса назад толчками выплёскивалась из раны на его груди, обжигая мне пальцы. Я знала это точно. Знала, потому что мои ладони всё ещё хранили память об этой крови. Потому что именно я, Эйра Тайл, зажимала эту рану дрожащими руками, пока Грег орал в комлинк вызов медицинского портала, а Кайл прикрывал нас щитом. Потому что я, теряя рассудок от ужаса, направляла в его развороченную плоть поток за потоком исцеляющей магии. Золотистые нити моего дара вплетались в его рану, сшивая сосуды, восстанавливая мышечные волокна, выгоняя инородные осколки. Мои слёзы капали прямо на его разорванную кожу, смешиваясь с кровью, а он… он лежал, глядя в небо, и улыбался. Криво, через боль, но улыбался — мне. Словно это не его грудную клетку разворотило проклятым лезвием. Словно мы сидели в библиотеке, а не посреди кровавого месива Полигона. «Ты плачешь, Тайл? Из-за меня? Какая честь», — прохрипел он тогда, и в его серых, подёрнутых болью глазах заплясали те самые чёртовы черти, которых я ненавидела и боялась больше всего на свете. Рана уже затянулась. Моя магия сделала своё дело, оставив лишь тонкий, чуть розоватый шрам, змеящийся под остатками рубашки. Но каждая клетка моего тела помнила, как его горячая кровь скользила между моих пальцев. Как его сердце, спотыкаясь, билось прямо под моей ладонью. Сейчас я не плакала. Слёзы кончились там, на поле боя, высохли на щеках солёными дорожками. Я просто шла, глядя прямо перед собой, в широкую спину Грега, и пыталась думать о чём-то хорошем. О чём-то простом, бытовом, уютном. О том, что практика наконец-то сдана — с кровью, с мясом, но сдана. О том, что все четверо — мои несносные, громогласные, бесстрашные идиоты — живы. О том, что через час, когда мы доберёмся до общежития, я смогу забиться в свою комнату, упасть лицом в подушку и просто закрыть глаза. Просто перестать существовать на несколько часов. Просто забыть этот день как страшный сон. Но мысли отказывались слушаться. Они путались, цеплялись одна за другую острыми крючками, и вместо долгожданного покоя внутри меня нарастало что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Дрожь. Сначала это было почти незаметно — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно я слишком долго держала их в ледяной воде. Я машинально сжала и разжала кулаки, списывая всё на холодный вечерний ветер, пробирающийся под мантию. Но через минуту дрожь поднялась выше, захватывая запястья, впиваясь в локти мелкими иглами. Мои руки начали трястись уже не мелко, а крупно, ощутимо, так что пришлось спрятать их в складках мантии. Чёртов ветер. Чёртов холод. Но внутри меня, под рёбрами, разрасталась ледяная пустота, и я вдруг осознала с пугающей ясностью: это не холод. Это не физическая усталость, не боль в натруженных от заклинаний пальцах. Это паника. Ужас. Чистый, концентрированный, сжатый в тугую пружину страх, который я держала в себе на протяжении всего боя. Я запретила себе бояться там, на Полигоне, потому что, если бы я испугалась, я бы умерла. Если бы я позволила себе осознать, что Лайам истекает кровью у меня на коленях, мой дар бы схлопнулся, и он бы умер тоже. Поэтому я приказала себе онеметь. И вот теперь, когда опасность миновала, когда разгорячённые парни ушли вперёд, этот спрессованный ужас рвался наружу, раздирая меня изнутри. Я остановилась. Просто встала посреди дороги, в этом чёртовом поле, на полпути к безопасности. Ноги перестали меня слушаться — они стали ватными, чужими. Я обхватила себя руками изо всех сил, вцепилась пальцами в плечи, пытаясь унять крупную, почти конвульсивную дрожь, которая колотила всё тело. Зубы выбивали громкую, позорную чечётку, и мне казалось, что этот стук слышно даже в башнях Академии. В висках застучала кровь, а перед глазами всё поплыло — не от слёз, а от резкого, невыносимого спазма, сдавившего горло. Я попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух застрял где-то на полпути, горло сжало стальным обручем. Я начала задыхаться. — Эйра? — его голос раздался не сзади, а прямо надо мной, близко, тревожно. Он возник мгновенно, материализовался из воздуха, как будто телепортировался. В его серых, как грозовое небо, глазах погасли все черти. Осталась только острая, режущая тревога. — Эйра! Что с тобой? Посмотри на меня! Я открыла рот, чтобы выдать стандартное, годами отработанное «всё в порядке, не твоё дело, я просто устала». Но вместо слов из горла вырвался только жалкий, сдавленный, животный звук — не то всхлип, не то стон. Это был звук человека, который долго держался и наконец сломался. Меня трясло так, что я не могла удержать равновесие. Мир вокруг качался, плыл, терял очертания, превращаясь в размытое пятно. Я не могла взять себя в руки. Не могла приказать себе успокоиться, как делала это сотни раз до этого. Не могла сделать вид, что всё хорошо, потому что всё было не хорошо. Всё было ужасно. Он был на волосок от смерти. Лайам понял всё без слов. Он бросил короткий, как удар хлыста, взгляд в сторону ушедших вперёд парней. Грег как раз обернулся, и его круглое, обычно добродушное лицо вытянулось, когда он увидел меня. Лайам не дал ему и рта раскрыть. — Идите вперёд, — его голос прозвучал жёстко, с той непреклонной командирской интонацией, которую я слышала от него только на тренировках. Сталь, завёрнутая в бархат. Не терпящая возражений. — Мы вас догоним. Быстро. Грег, умница, всё понял мгновенно. Он не стал задавать дурацких вопросов, не полез с ненужной помощью. Просто кивнул, схватил всё ещё гогочущего Маркуса за шиворот, с силой дёрнул его вперёд, что-то коротко шепнул на ухо Кайлу — и они ушли. Растворились в сумерках почти бегом, не оглядываясь. Оставили нас одних на пустой, продуваемой всеми ветрами дороге. И тогда он повернулся ко мне. Весь мир сузился до его фигуры, заслонившей собой и серое небо, и Академию, и всё остальное. — Эйра, — сказал он тихо. И как же чудовищно, несправедливо ласково прозвучал его голос! Мягкий, тёплый, обволакивающий — как шерстяной плед, как кружка горячего шоколада в ледяной день. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плескалось такое неприкрытое, мучительное нежность, что у меня перехватило дыхание. — Иди сюда, моя хорошая. Иди ко мне. Он не ждал ответа. Не спрашивал разрешения. Лайам никогда не спрашивал разрешения — он просто брал то, что ему нужно. И сейчас он взял меня. Притянул к себе — властно, но в то же время невероятно бережно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой, которая могла рассыпаться от одного неловкого движения. Его руки сомкнулись у меня на спине — крепко, надёжно, не оставляя ни миллиметра зазора. Он прижал меня к своей груди, и я уткнулась лицом прямо в те самые лохмотья, которые ещё хранили запах пролитой крови. Но сейчас я не чувствовала запаха крови. Я чувствовала только тепло. Его тепло, проникающее сквозь слои моей мантии, сквозь мою ледяную кожу, сквозь крупную дрожь — туда, в самое ядро, где внутри меня сжался чёрный ледяной ком ужаса. Это тепло было как магия, но сильнее любой магии. Он начал мягко, ритмично поглаживать меня по спине широкими, успокаивающими движениями. — Тш-ш-ш, тише, — его шёпот щекотал мне макушку, его дыхание путалось в моих спутанных, грязных волосах. — Всё закончилось, Эйра. Всё позади. Ты в безопасности. Я здесь. С тобой. Я держу тебя. Слышишь? Я тебя держу. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. Всхлип, рвущийся из груди, застрял комом в горле, но я не плакала. Я вдавливалась лицом в его твёрдую, как камень, грудь, в эту чёртову разорванную рубашку, которая пахла озоном, его кровью, а ещё — почему-то — мятой. Его вечным, сводящим с ума мятным ароматом, который преследовал меня в коридорах, в библиотеке, даже во сне. И сквозь этот запах, сквозь ткань, пропитанную всем ужасом этого дня, я слушала. Слушала, как бьётся его сердце. Тук-тук. Тук-тук. Ровно. Сильно. Спокойно. Этот ритмичный, уверенный стук был единственной реальной вещью во всей Вселенной. Он живой. Он здесь. Он не умер у меня на руках. Его сердце бьётся. Бьётся. Бьётся. Я слушала этот гулкий, утробный стук, и дрожь начала отступать. Не сразу, нет. Сначала она ушла из пальцев, которые до этого впивались в его плечи как когти. Потом отпустило запястья, переставшие выбивать нервную дробь. Затем расслабились плечи, которые были сведены судорогой так, что болели мышцы. Я перестала стучать зубами, и челюсть наконец разжалась, отпуская ноющую боль. Перестала дрожать, как осиновый лист на ураганном ветру. Моё дыхание, сбитое на рваные всхлипы, начало выравниваться, подстраиваясь под ритм его сердца. Я сделала первый глубокий, нормальный вдох с тех пор, как прозвучал сигнал об окончании практики. И вместе с этим воздухом в лёгкие хлынуло его тепло, растапливая ледяной ком внутри. — Вот так, — шептал он, не переставая гладить меня, ощупывая мой позвоночник сквозь одежду, словно проверяя, вся ли я здесь. — Вот так, моя храбрая, моя невероятная девочка. Ты справилась. Ты сделала это. Ты была великолепна. Ты слышишь меня? Великолепна. Ты спасла меня. Ты спасла всех нас. Своими руками. Мы живы только благодаря тебе. Я не отвечала. Я не могла. Мои голосовые связки, казалось, атрофировались. Просто стояла, прижавшись к нему, как утопающий к спасательному кругу, и впитывала его. Его запах. Его тепло. Его спокойствие, которое окутывало меня как кокон. Сколько прошло времени — минута, две, десять? — я не знала. Я потеряла счёт времени, потеряла ощущение пространства, потеряла себя. Я полностью растворилась в нём, в этом моменте, в этом спасительном безмолвии, нарушаемом только биением его сердца под моей щекой. Мир перестал существовать. Не было ни холодного ветра, ни грязной дороги, ни далёких голосов парней. Были только его руки на моей спине и его сердце под моим ухом. А потом он поцеловал меня. Это случилось так мягко, так непредсказуемо естественно, что я даже не сразу осознала, что происходит. Сначала его пальцы скользнули по моей скуле — горячие, чуть шершавые подушечки коснулись мокрой от высохших слёз кожи, заставляя меня замереть. Его ладонь легла на мою щёку, приподнимая моё лицо вверх, заставляя оторваться от его груди. Я посмотрела в его глаза — серые, потемневшие от пережитого волнения, с расширенными зрачками, в которых, как в омуте, отражалось моё собственное бледное лицо. В них читалось что-то глубокое, первобытное, невысказанное. А потом он наклонился — медленно, давая мне возможность отстраниться, передумать, отвернуться. Но я не отстранилась. Не смогла. И его губы коснулись моих. Мягко. Нежно. Почти невесомо, как дуновение тёплого ветра, как касание лепестка. Это не был жадный, требовательный поцелуй, которого можно было ожидать от такого, как он. Это было обещание. Вопрос. Молитва. Его губы были тёплыми, чуть солоноватыми от пота и крови, но под этой солью я почувствовала вкус мяты. Его вкус. Вкус, который я представляла тысячу раз в своих запретных снах и от которого у меня всегда подкашивались колени. Мир вокруг вспыхнул и погас, схлопнулся в одну точку. Не стало ничего — ни дороги, ни неба, ни земли. Всё растворилось в небытии. Были только его губы на моих и моя душа, которая, сорвавшись с якоря, летела в пропасть. И я ответила. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка целительского факультета, гордость курса, девочка-лёд, которая три чёртовых года избегала его магнетического поля, которая сто раз клялась подругам, что никогда не поддастся его дешёвому обаянию, — я ответила на этот поцелуй. Мои губы дрогнули под его, неуверенно, неопытно, но они раскрылись навстречу. Мои руки, только что висевшие плетьми, сами собой взметнулись вверх, пальцы мёртвой хваткой вцепились в остатки его рубашки, сминая грязную, окровавленную ткань. Я притянула его ближе, вжимаясь в него, словно пытаясь врасти, стать его частью. На это одно бесконечное, украденное у реальности мгновение я позволила себе всё. Забыть о правилах. Забыть о своей чёртовой гордости. Забыть о страхе, который сидел во мне годами. Был только он — Лайам, который целовал меня так, будто я была воздухом, а он задыхался. Будто я была смыслом всей его жизни. А потом реальность обрушилась. Не постепенно, а разом, как ледяной водопад, как вылитое за шиворот ведро ледяной воды, заставившее меня захлебнуться воздухом. Осознание произошедшего ударило под дых с силой боевого заклятия. Я отскочила от него, вырываясь из его объятий, как дикий зверёк из капкана. Отлетела на два шага, прижимая дрожащую ладонь к губам. Они горели. Пылали адским огнём, пульсировали, как живая рана. Я чувствовала его вкус у себя во рту. Вкус мяты и чего-то запретного. Сердце колотилось не в груди — оно подскочило к самому горлу, застряло там сумасшедшим пульсом, не давая дышать. Щёки залило таким жаром, что, казалось, кожа сейчас воспламенится. Мысли, словно стая перепуганных птиц, метались в панике, ударяясь о стенки черепа. — Что… — выдохнула я, и мой голос сорвался на сиплый, почти неузнаваемый фальцет. Глаза, расширенные до предела, смотрели на него с ужасом и… нет, только ужасом! Только ужасом. — Что ты делаешь⁈ Он стоял в двух шагах от меня — расслабленный, свободный, словно ничего особенного не произошло. Засунул руки в карманы брюк, отчего края его разорванной рубашки разошлись, обнажая полоску загорелой, поджарой кожи и тот самый розовый шрам — мою работу. Он улыбался. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда предательски слабели колени, а мозг превращался в кашу. Но теперь в этой улыбке не было ни грамма привычной насмешки, ни капли вызова. Только в ней было что-то другое — тёплое, нежное, щемяще-грустное. Что-то, от чего моё сердце забилось ещё быстрее. — Это благодарность, — сказал он, и его голос звучал спокойно, мягко, почти ласково. Он выговаривал слова медленно, как будто наслаждался моей реакцией. — За моё спасение. Ты спасла мне жизнь, Тайл. Вытащила меня с того света. Я должен был тебя отблагодарить. По-моему, неплохой способ. — Благодарность⁈ — взвизгнула я, и мой голос эхом разнёсся над пустошью. Я всё ещё прижимала ладонь к губам, словно пытаясь стереть его прикосновение, но было поздно. Он впечатался в меня намертво. — Благодарность не выражают таким способом, придурок ты самоуверенный! — А каким выражают? — он склонил голову набок, и в его серых глазах заплясали те самые черти. Те самые, которых я боялась и ждала. — Рукопожатием? Как деловые партнёры на сделке? Или, может, словесной похвалой? «Спасибо, Эйра, вы были очень профессиональны»? — он скривился, пародируя официозный тон. — Мне показалось, что поцелуй — куда более подходящий вариант для выражения всей глубины моей признательности. Особенно учитывая, что ты ответила. — Я не… я не отвечала! — выкрикнула я, чувствуя, как краска стыда и ярости заливает даже шею. — Отвечала. — Он шагнул ко мне — мягко, но неумолимо, и я инстинктивно сделала шаг назад. — Ещё как отвечала, Тайл. Я почувствовал. Твои губы дрожали. Твои руки вцепились в меня так, будто я был последней опорой во всём мире. Ты думаешь, я не заметил? — Тебе показалось! — Я ткнула в него пальцем, всё ещё отступая, как загнанный в угол зверёк. Он наступал, засунув руки в карманы, и эта его вальяжная, расслабленная грация выводила меня из себя сильнее любых слов. — Это был рефлекс! Простая защитная реакция организма на внезапный раздражитель! Ты застал меня врасплох в момент слабости! Этим всё и объясняется! — Рефлекс, значит, — он остановился, давая мне передышку, и его улыбка стала ещё шире, обнажая идеальные зубы. Он смотрел на меня с видом учёного, изучающего редкий, забавный вид. — Интересный у тебя рефлекс, Тайл. Очень… убедительный. Глубокий. Изучил бы я тебя всю. Может, повторим? Чисто в научных целях. Проведём эксперимент с несколькими контрольными группами… ну, то есть, попытками. Чтобы проверить, был ли это рефлекс или что-то более… личное. — Нет! — выкрикнула я, чувствуя, как воздух вокруг накаляется до предела. — Никаких «научных целей»! Никаких повторений! Это было… это было ошибкой, Лайам! Ты понял? Ошибкой! Временным помутнением рассудка на фоне посттравматического синдрома! — Понял, — сказал он, и его голос вдруг потерял все игривые нотки. Он стал серьёзным, тихим, обволакивающим. В нём не было ни обиды, ни разочарования. Только тепло. Бесконечное, обезоруживающее тепло. — Ошибкой. Рефлексом. Благодарностью. Называй это как хочешь, Тайл, придумывай любые оправдания. Но ты ответила. Твои губы, твоё тело, твоя душа — они мне ответили. И этого ты не сможешь отрицать. Даже себе. Я открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Воздух застрял в горле, потому что он был прав. Чёрт бы его побрал, он был абсолютно, стопроцентно прав. Я ответила. Я хотела этого поцелуя так же сильно, как боялась его. И он это знал. И я это знала. И эта тишина между нами была громче любых криков. — Ты невыносим, — прошептала я одними губами, сдаваясь. — Ты тоже, — ответил он с той же нежностью, глядя мне прямо в глаза. — Но я к этому уже привык, Эйра. И знаешь что? Мне это нравится. Он развернулся первым. Медленно, словно давая мне время сбежать или окликнуть его. Но не оглядываясь. Он зашагал вперёд — туда, где в сгущающихся сумерках уже скрылись наши друзья. А я стояла на дороге, как соляной столб, всё ещё прижимая ладонь к горящим губам, и смотрела ему вслед. Его спина, обтянутая лохмотьями, была прямой. Сердце колотилось в горле, заглушая все разумные мысли. Я не знала, что чувствую — злость, стыд, страх или что-то совсем другое. Что-то, чему я больше не могла и, самое страшное, больше не хотела сопротивляться. Что-то, что расцвело во мне буйным цветом прямо посреди выжженной пустоши. Я догнала его через минуту. Сердце всё ещё грохотало, ноги заплетались, но я догнала его. Он ничего не сказал. Просто покосился на меня, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но такой тёплой улыбке. И мы пошли дальше вместе — плечом к плечу, не касаясь друг друга, но между нами больше не было той стены, которую я строила три года. Его поцелуй разрушил её до основания, разнёс в пыль, и я стояла посреди этих руин, не зная, хочу ли я её восстанавливать. И с ужасом осознавая, что ответ на этот вопрос — нет. ---------- Глава 35 Глава 35 Я проснулась не плавно, не мягко, не так, как просыпаются по утрам выходного дня, когда солнце нежно ласкает веки, а сознание лениво выплывает из дрёмы. Нет. Меня выдернуло из сна рывком — грубо, безжалостно, будто невидимая исполинская рука схватила за шкирку и вышвырнула из черного омута бессознательного в суровую реальность. Я распахнула глаза так резко, что на мгновение перед ними всё поплыло — серые тени, бледные лучи рассвета, очертания мебели. Воздух вырвался из легких судорожным, рваным выдохом, словно я и правда только что вынырнула с десятиметровой глубины, где меня держали, не давая вздохнуть. Сердце… О боги, сердце! Оно не билось — оно колотилось, гремело, грохотало где-то у самого основания горла, в яремной ямке, пульсируя так, что я чувствовала этот бешеный ритм даже кончиками пальцев, впившихся в скомканную простыню. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот внутренний шторм, и почувствовала сквозь тонкую ткань ночной рубашки, как кожа пылает. Она горела. По телу, от самой макушки, от корней волос до самых пят, разливалось то самое, предательское, вязкое, как патока, тепло. То, от которого щеки вспыхивают алым, а колени становятся ватными, непослушными, будто из них разом вынули все кости. За окном медленно, лениво, словно нехотя, занимался рассвет. Небо только-только начинало окрашиваться в нежнейшие, пастельные тона — от бледно-розового, как лепестки яблони, до полупрозрачного золотистого у самого горизонта. Робкие лучи, еще не набравшие силу, просачивались сквозь неплотно задернутые шторы, и комната тонула в зыбком, призрачном утреннем полумраке, где все предметы теряли четкость и казались лишь размытыми тенями. На спинке кровати Миры, прямо напротив меня, нахохлившись и превратившись в пушистый серый шар с длинным хвостом, спал Архимед. Мой верный, мой ворчливый, мой вечно всем недовольный фамильяр. Он спрятал клюв под крыло и тихо, мерно посапывал, абсолютно безмятежный в своей птичьей уверенности, что мир стоит на месте и ничего экстраординарного не происходит. Сама Мира, уткнувшись лицом в подушку, дышала глубоко и ровно, и золотистая прядь волос прилипла к ее щеке. Всё было как обычно. До боли, до зубного скрежета, до крика обычно. Кроме одного. Мне снова приснился он. Я села на кровати. Движение вышло резким, почти механическим, как у сломанной куклы, которую дернули за ниточку. Продолжая прижимать ладонь к груди — туда, где всё еще металось загнанной птицей сердце, — я уставилась в стену прямо перед собой. Невидящим взглядом. Мои глаза были широко распахнуты, но я не видела ни выцветших обоев, ни трещинки, змеящейся от потолка к окну. Перед моим внутренним взором всё еще стоял он. Его глаза. Его губы. Его руки. Сон был ярким. Нет, не так. Сон был чудовищно, пугающе, до дрожи реальным. Таким реальным, что я до сих пор — вот прямо сейчас, сидя на своей кровати в холодной комнате, — ощущала фантомные прикосновения. Я чувствовала его ладони на своей спине, помнила каждое движение его пальцев, как они скользнули вверх по позвоночнику, зарывшись в волосы на затылке. Я чувствовала его губы на своих губах — теплые, мягкие, но настойчивые, требовательные, словно он пил меня, умирая от жажды. Я чувствовала биение его сердца под своей щекой — мощное, частое, отдающееся эхом в моих собственных ребрах. Я чувствовала запах. Тот самый, сводящий с ума, запах — смесь мяты, свежего горного ветра и чего-то неуловимо электрического, как воздух после грозы. Озона. Молний. Тепло его кожи обжигало даже сейчас, когда я проснулась. Я помнила, как подогнулись мои колени, как мир качнулся и поплыл, когда он притянул меня ближе, вплотную, стирая все мыслимые и немыслимые границы между нашими телами. Это был тот самый поцелуй. Тот, что случился вчера. На дороге, после практики. Когда воздух пах пылью и полынью, а заходящее солнце окрашивало всё в драматический багрянец. Только во сне всё было иначе. Во сне поцелуй длился бесконечно, растягиваясь в вечность, наполняя каждую клеточку моего тела огнем. И, что было самым ужасным, самым немыслимым, самым сокрушительным, — во сне я не отскакивала от него. Я не кричала, не возмущалась, не выставляла вперед руки, защищаясь от этого наваждения. Я не требовала объяснений. Я просто стояла, замерев, и позволяла ему целовать себя. Позволяла его языку скользнуть по моей нижней губе, позволяла его рукам сжаться на моей талии с такой силой, что наверняка останутся синяки. И, да помилуют меня Древние, я целовала его в ответ. С такой же всепоглощающей жадностью. С таким же диким, неукротимым голодом, будто это был мой последний глоток воздуха перед тем, как захлебнуться. — Бред, — прошептала я в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, надломленно, словно я не разговаривала целую вечность, а только кричала. Горло саднило. — Полный, абсолютный, немыслимый бред. Мои слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Архимед даже ухом не повел. Я с силой, почти до боли, потерла лицо ладонями, пытаясь стереть, соскрести с себя остатки этого липкого, стыдного, сладкого наваждения. Нужно было вернуть себе контроль. Препарировать случившееся холодным скальпелем логики. Это был просто сон. Глупый, ничего не значащий сон, вызванный переутомлением и вчерашним стрессом. Мои нейроны просто замкнуло от перенапряжения. Мозг обрабатывал пережитый опыт, сортировал воспоминания, раскладывал их по полочкам, и не моя вина, что он выбрал для этого самую неловкую, самую неуместную, самую скандальную и невозможную форму. Обычная психосоматика. Так мне говорили на лекциях по основам ментального здоровья. Это не значит ровным счетом ничего. Я встала с кровати. Босые ноги коснулись прохладного деревянного пола, и этот контраст с жаром, бушующим внутри, был почти болезненным. Я подошла к туалетному столику, где стоял кувшин с водой, налила полный стакан и сделала несколько жадных, крупных глотков. Холодная жидкость обожгла горло, потекла в желудок, растекаясь ледяными ручейками по венам. Помогло. Немного. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я перестала дрожать и смогла начать мыслить хоть сколько-нибудь рационально. Так. Я зажмурилась, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на четыре секунды и медленно выдохнула, как учили на медитации. Давай разложим всё по полочкам. Что мы имеем? Практика сдана. Зачет по целительству у этого невозможного адепта, у Лайама ap’Шайна, тоже стоит в ведомости жирной, довольной галочкой. Моя миссия как его наставника, как его преподавателя, как его надзирателя на полигоне завершена. Абсолютно и бесповоротно. Всё. Финиш. Занавес. Точка в конце самого странного, самого выматывающего и самого опасного предложения в моей жизни. Больше нам незачем видеться. Вообще. Совершенно незачем. У него свой факультет, боевой, где он будет и дальше оттачивать свои разрушительные инстинкты. У меня — свой, целительский, где я продолжу учиться латать раны, которые такие, как он, наносят. У него свои экзамены, у меня свои. У него своя жизнь, амбиции, планы, друзья. У меня — своя, тихая, уютная, выверенная до последней запятой. Мы больше не пересечемся. Ни в библиотеке, где я люблю прятаться в дальнем углу за фолиантами, ни на полигоне, ни в этих бесконечных, запутанных коридорах Академии, нигде. От этой мысли мне должно было стать легче. По идее. По логике. По законам мироздания, на которые я привыкла полагаться. Должно было — как рукой снять. Я ждала этого облегчения, как ждут глотка свежего воздуха, выныривая из-под толщи воды. Но вместо облегчения, вместо этой спасительной прохлады, я почувствовала нечто совершенно иное. Что-то странное, глухое, ноющее. Оно зародилось где-то глубоко внутри, под ребрами, слева, там, где, согласно анатомическим атласам, находится сердце, но сейчас это было больше похоже на зияющую, кровоточащую дыру. Словно кто-то взял тупой нож, провернул его в груди и вырвал что-то важное. Что-то, о существовании чего я даже не подозревала до этого момента, но без чего теперь стало пусто, гулко и невыносимо холодно. — Это пройдет, — проговорила я вслух, глядя на свое отражение в мутноватом зеркале. Девушка в зеркале выглядела не очень убедительно. Щеки всё еще пылали, губы припухли, будто их и правда только что целовали, а глаза лихорадочно блестели. — Это просто привычка, Тайл. Ты привыкла видеть его каждый день. Ты привыкла слышать его дурацкий голос, видеть его дурацкую улыбку, чувствовать его дурацкое присутствие за спиной. Это просто психологическая инерция. Организм перестраивается. Ничего личного. Чистая физиология. Гормоны. Нейромедиаторы. Пройдет через день. Ну, через два. Обязательно пройдет. Я резкими, злыми движениями начала одеваться. Застегнула мантию до самого горла, туго, словно она могла защитить меня от моих же собственных мыслей. Собрала волосы в тугой, до боли, хвост. Архимед, который к тому времени уже высунул голову из-под крыла, посмотрел на меня одним глазом. Он издал короткое, низкое «угу», и в этом звуке было столько скептицизма, сарказма и вековой птичьей мудрости, что я чуть не запустила в него расческой. Он всё понимал. Эта пернатая зараза всегда всё понимала. — Даже не начинай, — прошипела я, нашаривая туфли. — У меня всё под контролем. «Угу», — повторил Архимед еще более выразительно и демонстративно отвернулся. В столовую я шла, печатая шаг, с твердым, как булат, намерением. Забыть. Это слово пульсировало в моем мозгу в ритме моих шагов. За-быть. За-быть. За-быть. Забыть вчерашний поцелуй на закате. Забыть, как его руки скользнули по моей талии, оставляя на коже огненные следы. Забыть его голос, его проклятый низкий, вибрирующий голос, который прошептал мне на ухо, прямо в раковину, отчего по позвоночнику побежали мурашки размером с кулак: «Ты была великолепна, Тайл». Забыть, забыть, забыть, как мантру, как заклинание, как единственное спасение. Я повторяла это про себя, шагая по гулкому утреннему коридору. Я даже придумала себе безупречный, спасительный план: позавтракать быстро, желательно в гордом одиночестве, схватить круассан, запить чаем и бежать. Потом пойти в библиотеку, найти самый темный, самый пыльный, самый заброшенный угол, зарыться в учебники по гербологии или теории магических потоков и не вылезать оттуда до самого вечера. Книги никогда меня не подводили. Книги были моими лучшими друзьями, моими защитниками. Книги не целовали тебя, застав врасплох, а потом не говорили с этой невыносимой, расслабленной улыбкой, что это была всего лишь «благодарность». Книги были безопасными. Книги были моей крепостью, моим бастионом, за стенами которого не существовало никаких сероглазых адептов боевого факультета с руками, созданными для того, чтобы сводить с ума. Я распахнула тяжелую дубовую дверь в столовую. И замерла на пороге. Насмерть. Вкопанная. Шум, гомон, звон посуды — всё это в один миг исчезло, обратилось в белый шум, в вату. Потому что Лайам ap’Шайн стоял у раздачи с подносом в руках и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел. Он ждал. Всей своей позой, всем своим видом он излучал уверенность того, кто знает: ты придешь. Ты придешь именно сейчас, именно в это время, именно через эту дверь. Его глаза — серые, цвета грозового неба, теплые, с этими сводящими с ума золотыми искрами, пляшущими вокруг зрачка, — встретились с моими. Сцепились. Врезались. И на его губах, медленно, мучительно, расцвела та самая улыбка. Улыбка, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а воздух вокруг становился горячим и вязким. Он выглядел… да уничтожат его боги, он выглядел не просто хорошо. Он выглядел так, будто сошел с полотна безумного художника, задумавшего изобразить само искушение. Идеально сидящая белая рубашка, закатанные до локтей рукава, открывающие сильные предплечья с проступающими венами. Вчерашняя щетина, которая делала его лицо еще более мужественным, еще более опасным. Мое сердце, мое предательское, глупое, не знающее дисциплины сердце, пропустило удар. Просто взяло и пропустило, сбившись с ритма, а потом поскакало галопом. Дыхание перехватило, как будто кто-то сдавил горло невидимой рукой. Я хотела развернуться и уйти. Честно, всеми святыми клянусь, хотела. Сделать вид, что я забыла что-то в комнате. Что мне срочно, сию секунду нужно в библиотеку, пока там не разобрали все столы. Что я вообще не голодна, и мой завтрак — это пустой чай и разочарование. Но ноги… ноги отказывались слушаться. Они приросли к полу на долю секунды, а затем, повинуясь не моему мозгу, а какому-то древнему, животному инстинкту, понесли меня вперед — прямо к нему, — и я ничего, совершенно ничего не могла с этим поделать. — Доброе утро, Тайл, — произнес он, когда я приблизилась на расстояние, достаточное для того, чтобы он мог меня рассматривать. Его голос обволакивал. Он был теплым, как расплавленный мед, как нагретый солнцем камень, с легкой хрипотцой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. — Ты сегодня прекрасно выглядишь. Особенно для той, кто, судя по всему, совсем не выспалась. Кошмары не мучили? Я чуть не поперхнулась воздухом. Чуть не закашлялась, как последняя дура. Он что, прочитал мои мысли? Он что, залез в мою голову? Мог ли он видеть мой сон? Нет. Исключено. Это невозможно. Мой разум был закрыт, я всегда держала ментальные щиты. Это просто совпадение. Дурацкое, нелепое, издевательское совпадение. — Доброе утро, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо и профессионально. Как и подобает бывшему наставнику. Получилось, наверное, похоже на карканье вороны. — Нет. Спала как убитая. Без снов. Он чуть склонил голову набок, и в его глазах заплясали те самые черти. Опасные, веселые, понимающие. Он знал. Он всегда всё знал. — Врешь, Тайл, — сказал он мягко, почти ласково, но так уверенно, что у меня мурашки побежали по спине. — У тебя глаза красные. И ты только что дернулась, когда я спросил про кошмары. Вот здесь, — он легонько коснулся пальцем уголка моего глаза, и я отшатнулась как от удара током, — и здесь, в зрачках, написано, что тебе что-то снилось. Что-то… волнующее. Будоражащее. Что-то, от чего ты не можешь отделаться до сих пор. Его палец всё еще был поднят, почти касаясь моей скулы, но я чувствовала жар, исходящий от его кожи. Я ненавидела его за эту проницательность. Ненавидела и боялась. — Мне снился экзамен по анатомии, — отрезала я, отстраняясь еще на полшага. Мой голос стал ледяным. — Мышечные ткани, костные структуры. И это, знаешь ли, не твое дело. — Конечно, — согласился он, но его тон, его мягкая, кошачья улыбка, его полуприкрытые веки яснее всяких слов давали понять: он не поверил ни единому моему слову. — Экзамен по анатомии. Именно он заставляет тебя краснеть до корней волос и сжимать кулаки. Интересно, какой же раздел анатомии вызывает такую реакцию? У меня внутри всё взорвалось. Краска, предательская, горячая, залила не только щеки, но и шею, и даже мочки ушей. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выдать какую-нибудь уничижительную колкость, поставить его на место, напомнить, что я больше не его наставник, но и не его подружка. Но он опередил меня. Он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход, и слегка поклонился, указывая на залитый утренним солнцем свободный столик у окна. Жест был плавным, полным скрытой грации хищника. — Позавтракаем вместе? — спросил он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. — Я как раз взял круассаны. И имбирный чай. Твой любимый. Видишь, я помню. И мой план рухнул. План «Библиотека», план «Забыть», план «Холодная отстраненность» — всё полетело в бездну. Потому что он помнил. Он помнил, какой чай я люблю. Он стоял здесь, на моем пути, с этим чаем и этими круассанами, и смотрел на меня так, будто всё уже решено. Будто у меня нет выбора. И самое ужасное — в этот момент, глядя в его серые, полные золотого огня глаза, я поняла, что выбора у меня действительно нет. Я пропала. ---------- Глава 36 Глава 36 Воздух в столовой был спертым, густым, пропитанным запахом вываренной капусты, подгоревшего масла и металлическим привкусом от начищенных до блеска подносов. Этот запах, казалось, въедался в одежду, в волосы, в саму душу. Я стояла напротив Лайама, сжимая в вспотевших пальцах ремешок сумки так, словно это была рукоять спасительного меча, способного разрубить это напряжение. Он смотрел на меня, и его взгляд — этот невозможно теплый, обволакивающий серый шторм — выбивал из легких весь кислород. Я уже открыла рот. Губы приоткрылись ровно настолько, чтобы исторгнуть короткое, рубящее, как удар хлыста, слово: «Нет». Решительно. Твердо. Бесповоротно. Я представляла, как это будет выглядеть со стороны: ледяная вежливость, легкий кивок, благодарность за потраченное время и эффектный, гордый разворот на каблуках к тому спасительному дальнему столику в углу, где меня ждали верные союзники — одиночество, покой и абсолютная, герметичная тишина. Там не было места этой невыносимой дрожи в коленях, там не было этих серых глаз, которые, казалось, видели меня насквозь, считывая с кожи каждую мурашку. Я уже набрала полную грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную бездну, уже сформулировала отказ — вежливый, филигранный, но способный заморозить кровь в жилах быстрее, чем любое боевое заклинание, — когда мой взгляд, брошенный поверх его широкого плеча, споткнулся и разбился вдребезги о реальность. В столовую входил Корнелиус Монтгомери. Собственной персоной. И это явление было сродни маленькому стихийному бедствию, заключенному в шелк и наглухо застегнутый на все пуговицы сюртук бутылочно-зеленого цвета. Цвета тины, цвета застоявшейся воды, цвета тоски. Он шествовал, и в этом шествовании было столько самолюбования, что воздух вокруг него, казалось, должен был звенеть и искриться от перенасыщения эго. В глазу его поблескивал монокль — нелепый, архаичный аксессуар, который он носил не ради плохого зрения, а ради того, чтобы мир лучше видел его, единственного и неповторимого Корнелиуса. Его взгляд сканировал зал с методичностью хищника, неторопливо пережевывающего пространство. Он не заметил меня сразу — он вообще редко замечал что-либо, выходящее за пределы его собственного божественного отражения, — но его водянисто-голубые глазки уже ползли по рядам, словно жирные гусеницы, оставляя за собой липкий след. Еще секунда — и его взгляд зацепится за мой силуэт. Еще полсекунды — и на его тонких бледных губах расцветет та самая влажная улыбка, от которой у меня каждый раз сводило скулы. Еще одно мгновение — и он подплывет ко мне, источая запах мускуса и самодовольства, и мне придется снова выносить его манеру говорить о себе в третьем лице. «Корнелиус сегодня в ударе, не правда ли?», «Корнелиус полагает, что нам стоит обсудить детали помолвки, ибо Корнелиус устал ждать». Меня передернуло так, словно я лизнула лимон, посыпанный солью. Лайам заметил перемену мгновенно. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и это было и его силой, и его проклятием. Слова отказа, которые я так и не успела выплюнуть, застряли у меня в горле, превратившись в сухой комок, и он это услышал. Я увидела, как его глаза — эти невозможные, серые, как грозовое небо, глаза — сузились. В них промелькнула молния мгновенного узнавания. Его челюсть, до этого мягко очерченная, превратилась в литой гранит, желваки заходили ходуном под гладко выбритой кожей. Пальцы, державшие поднос с его так и не начатым завтраком, сжались с такой силой, что костяшки побелели, а алюминий жалобно скрипнул, прогибаясь под напором его неконтролируемой магической энергии. По подносу пробежала микроскопическая, едва заметная вибрация — отголосок той разрушительной силы, что жила в нем. Он проследил за моим взглядом, и я буквально кожей ощутила, как по его спине пробежал холодок узнавания, смешанный с почти осязаемым приливом агрессии. На долю секунды он замер, превратившись в статую — опасную, готовую к броску. А потом он сделал то, чего я не ожидала и отчего мое сердце рухнуло куда-то в пятки, а затем взмыло к самому горлу. Без слов. Без единого вопроса. Без идиотских шуток и без тени колебаний. Он просто переложил поднос в одну руку, а другой — широкой, горячей, невероятно твердой ладонью — взял меня за локоть. Это прикосновение было не просьбой и не вопросом. Это был акт спасения. Его пальцы обхватили мою руку чуть выше локтя с уверенностью человека, который точно знает, куда идти. — Идем, — сказал он тихо. Это был даже не шепот. Это был низкий, грудной, вибрирующий звук, который прошел сквозь барабанные перепонки и растекся у меня где-то в основании позвоночника, парализуя волю. В его голосе не осталось ни следа привычной насмешки, ни тени вечного флирта, ни капли вопроса. Только чистая, концентрированная, обжигающая решимость. — Здесь есть другой выход. Через кухню. Я не сопротивлялась. Боже, я не могла сопротивляться, даже если бы захотела. Мои ноги, ставшие вдруг ватными, подчинились его движению. Я позволила ему увести меня, словно маленькую лодку, которую подхватило мощное океанское течение. Мы ворвались в раздаточную зону, словно ураган. Запах выпечки здесь был гуще, от него першило в горле, а жар от гигантских печей волнами расходился по тесному пространству. Повара в высоких белых колпаках, застигнутые врасплох нашим вторжением, шарахались в стороны, прижимая к груди гигантские половники и поварешки. Один из них, низенький толстяк с багровым от духоты лицом, открыл было рот для возмущенного окрика, но наткнулся взглядом на лицо Лайама и тут же его закрыл, предпочтя ретироваться за чугунную плиту. Лайам не бежал, но двигался с такой целеустремленной, пружинистой скоростью, что воздух свистел в ушах. Он толкнул плечом узкую, обитую потрескавшимся дерматином дверь, которая вела в боковой служебный коридор, и мы вывалились с другой стороны столовой, прямо к черному входу. Здесь было прохладно и сумрачно. Пахло не едой, а сладкой, пьянящей смесью свежей выпечки, принесенной ветром из кондитерской лавки напротив, и пряных, терпких трав, которые сушили под потолком. Мир снова обрел звуки. Где-то вдалеке затихал шум обеденного зала. Лайам резко остановился, все еще удерживая меня за локоть. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под его кожей грохочет сердце — тяжело, мощно, набатом. Он резко развернулся ко мне, и мы оказались стоящими непозволительно близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом сандалового дерева и озона, как после грозы. Его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, а затем метнулись к дверному проему, откуда мы только что вышли. — Он не подойдет, — произнес он. В этих двух словах была клятва, отлитая из титана. — Я не дам. Я попыталась выровнять дыхание, но голос всё равно предательски дрогнул, прозвучав намного слабее и уязвимее, чем мне хотелось бы: — Ты не можешь контролировать всех, кто ко мне подходит, Лайам. И это… не твоя работа. Ты не обязан. — Могу попытаться, — отрезал он, и мое сердце пропустило удар. В его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное, собственническое. Это был взгляд не боевого маг, контролирующего хаос, а мужчины, готового разорвать любого, кто осмелится посягнуть на принадлежащее ему. Эта вспышка была настолько откровенной, настолько неподдельной, что воздух между нами заискрился от напряжения. Но уже через секунду это исчезло, сметенное волной его привычного, защитного обаяния. Черты лица смягчились, взгляд из стального стал бархатным. Его губы тронула та самая теплая, чуть ленивая улыбка, от которой у меня каждый раз таяли внутренности. — Идем. Позавтракаем в другом месте. Я знаю одну скамейку в парке. Там тихо, пахнет хвоей, и туда точно не догадается заявиться этот напыщенный павлин, даже если ему надиктуют координаты в его дурацкий монокль. Мы сидели на скамейке под старым раскидистым дубом, чья кора была испещрена морщинами времени. Это было место, спрятанное от всего мира живой изгородью из разросшегося шиповника. Утреннее солнце пробивалось сквозь густую листву, словно сквозь витражное стекло, рисуя на пожухлой траве и наших коленях причудливые, дрожащие золотые узоры. Птицы заливались так самозабвенно и громко, будто пытались своим пением заглушить хаос мыслей, роящихся в моей голове. Лайам, ничуть не смущаясь, разложил прямо на своих коленях, обтянутых форменной тканью, бумажный пакет. Оттуда, источая невероятный аромат сливочного масла и слоеного теста, выглядывали два пышных круассана. Затем он, с ловкостью фокусника, извлек из-под пиджака тяжелую керамическую кружку, над которой еще поднимался легкий пар. Имбирный чай, мой любимый. Он каким-то чудом умудрился сохранить его, протащив сквозь давку на раздаче и сумасшедший спринт через кухню. — Как ты… — я запнулась, глядя на кружку. — Ты ведь даже не знал, что я соглашусь идти с тобой. — Я знал, что тебе это понадобится в любом случае, — просто ответил он, протягивая мне кружку, и наши пальцы соприкоснулись. Разряд тока, легкое покалывание пробежало по моей коже. — Спасибо, — выдохнула я, обхватывая теплую керамику ладонями. Пряный аромат имбиря и меда ударил в нос, успокаивая. — За чай. И за то, что вытащил меня оттуда. Серьезно, Лайам. Ты спас меня в сотый раз. — Не за что, — отозвался он, отламывая хрустящий край круассана и отправляя его в рот. Он жевал, глядя на игру света в кроне дуба, и его профиль на фоне зелени казался высеченным из мрамора. — Я не мог допустить, чтобы он испортил тебе утро. Ты и так слишком много нервничала в последнее время. Я это чувствую. Ты стала дерганая, словно натянутая струна, готовая лопнуть от любого сквозняка. И я терпеть не могу это чувство. Я хмыкнула, пряча усмешку за кружкой. Он не знал и половины. Не знал, что главной причиной моих расшатанных нервов, моих бессонных ночей и моего рассеянного вида был вовсе не Корнелиус с его удушающей претенциозностью. Не мать, которая пилила меня письмами о «правильной партии». И даже не надвигающиеся экзамены, которые висели над всем курсом дамокловым мечом. Главной причиной моей деконцентрации и тахикардии был он сам. Этот невозможный человек, сидящий сейчас рядом, такой спокойный, такой теплый, излучающий эту убийственную смесь грубой силы и почти детской нежности. Причина сидела в миллиметре от моего плеча, стряхивая крошки с брюк, и даже не догадывалась о масштабе катастрофы, которую устроила в моем сердце. Мы ели молча, но это молчание было не просто паузой в диалоге. Это была живая, дышащая субстанция, наполненная невысказанными словами и пульсирующим напряжением. Оно было уютным, словно старый плед, и одновременно колючим от неопределенности. Я вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что мне смертельно, до ломоты в костях нравится сидеть с ним вот так. В тишине. Без дурацких учебников, без изнурительного плана занятий, без острой необходимости спорить с ним до хрипоты, защищая каждый свой шаг. Просто быть рядом. Это было страшное, откровенное открытие. — Эйра, — его голос прозвучал внезапно, разрезав тишину парка, и я подняла голову, встретившись с ним взглядом. Он смотрел на меня в упор, и во взгляде этом не было привычной игривости. Он был собран, серьезен и оттого как-то особенно уязвим. — Я хотел тебя поблагодарить. За все. По-настоящему. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и я видела, как под тканью его рубашки напряглись мышцы. — За то, что ты согласилась учить меня, хотя я вел себя как самовлюбленный, полный идиот. За то, что ты терпела мои дурацкие шутки, мои вечные опоздания и мои жалкие попытки вывести тебя из себя. Я же специально тебя задевал, Эйра. Потому что когда ты злишься, у тебя глаза сверкают, как два сапфира, и я… я подсел на это зрелище. Спасибо за то, что ты была рядом на полигоне. Когда та балка рухнула, я видел в твоих глазах не страх за себя, а страх за меня. Ты стояла там, в дыму, в огне, и тянула ко мне руки. Я бы не справился без тебя. Я бы сгорел, если бы не ты. Я смотрела на него и чувствовала, как к щекам приливает жар, предательский, алый, который не скроешь. Он говорил серьезно. Без своей обычной кривой улыбки, без дурацких подколов, без того вечного бесовского огонька в глазах, который сигнализировал: «Я снова играю, я смеюсь над миром». Сейчас он не играл. Он был обнажен в своей искренности, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание, а сердце забилось в горле огромной, перепуганной птицей. — Не за что, — выдохнула я, и голос прозвучал сдавленно, хрипловато, словно я пробежала кросс. — Ты сам справился. Я только показала, куда идти. — Ты показала мне гораздо больше, чем просто дорогу, — его голос стал тише, интимнее, он чуть подался вперед, сокращая расстояние между нами на какие-то опасные сантиметры. Я чувствовала запах его дыхания — чай с имбирем и мята. — Ты показала мне, что я могу быть другим. Понимаешь? Всю жизнь мне твердили, что я — боевой маг, что моя судьба — крушить, ломать, разрушать. Что моя сила — это проклятие. А ты… ты показала мне, что я могу лечить. Что мои руки, способные разносить стены в щебень, могут закрывать раны и убирать боль. Ты подарила мне ощущение, что я могу быть полезным. Тем, кто созидает, а не рушит. Тем, кто… Он замолчал на полуслове, словно споткнувшись о край пропасти. Его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул. Я видела, как он мучительно подбирает слова, как что-то огромное, важное вертится у него на языке, просясь наружу. Это «что-то» пульсировало в воздухе между нами, делая его вязким и горячим. — Эйра, — начал он снова, и его голос стал почти неслышным, бархатным, обволакивающим. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и я впервые видела, чтобы он не мог выдержать прямой зрительный контакт. — Я знаю, что наши официальные занятия закончились. Формально, на бумаге, ты больше не мой наставник. И я понимаю, что у тебя больше нет ни единой логической причины проводить со мной время. Никаких конспектов, никаких зачетов, никакой обязательной отработки. Но, может быть… Он поднял глаза, и я утонула в этом сером омуте. В них была мольба, прикрытая слоем мужской сдержанности. — … может быть, мы могли бы просто прогуляться? После пар, сегодня. Никакого плана занятий. Никакого целительства, никаких учебников, никакой магии. Просто… просто мы. Прогулка. Я замерла с кружкой в руках, чувствуя, как тепло от керамики смешивается с жаром, разливающимся по всему телу. Воздух вокруг нас сгустился до состояния сиропа. Птицы, как по команде, смолкли, и в этой оглушительной тишине было слышно лишь биение двух сердец. Он только что открыл дверь в другое измерение, в измерение, где мы больше не были притворщиками. И от того, как я сейчас отвечу, зависела вся моя дальнейшая жизнь. ---------- Глава 37 Глава 37 Слова повисли в воздухе, как будто кто-то невидимый разлил в пространстве между нами тягучий, обжигающий мёд. Я физически ощущала, как вибрация его голоса оседает на моей коже микроскопической золотой пыльцой. Каждый слог проникал под эпидермис, обволакивал нервные окончания, струился по венам раскалённой лавой, заставляя сердце биться в бешеном, сбивчивом ритме, словно загнанная в клетку птица билась о рёбра. Он предлагал прогулку. Всего лишь прогулку. Не изнурительную тренировку до седьмого пота на полигоне среди скалящихся адептов боевого факультета. Не нудное репетиторство, где он, по идее, должен был бы корпеть над учебниками. Не занятие по целительству с его дурацкими шутками. Прогулку. Простую, легкомысленную, ни к чему не обязывающую прогулку. Это слово — «прогулка» — ударило по оголённым нервам воспоминанием. Перед глазами вихрем пронеслась картинка из прошлого: шумный город, запах свежей выпечки из кондитерской на углу, смех его друзей, удивлённые лица моих одногруппниц, которые случайно наткнулись на нас и застыли с открытыми ртами, увидев «Снежную королеву» Тайл в компании главного возмутителя спокойствия академии. И его семья. Та самая, где меня приняли так, словно я была недостающим пазлом в их идеальной картине мира. Я помнила, как тогда его ладонь — горячая, чуть шершавая от вечных тренировок с мечом — накрыла мою, и это не казалось вторжением. Это казалось самым естественным, самым правильным тактильным контактом во Вселенной. Мои пальцы в его руке чувствовали себя дома. Но сейчас, здесь, на этой выщербленной каменной скамейке под сенью векового дуба, я не могла. Тело превратилось в натянутую до предела струну. Внутренний голос — тот самый, что всегда носил маску циничного профессора Вязеля — орал благим матом: «Беги, дура!». Потому что я знала, чем заканчиваются такие прогулки. Они заканчиваются зависимостью. Ломкой. Болью. Я не могла позволить себе снова прирасти к нему душой, только для того, чтобы потом нас разодрали на куски обстоятельства или моя собственная трусость. — Лайам, — мой голос прорезал тишину, и я сама испугалась того, как глухо и надтреснуто он прозвучал. Будто я говорила не голосовыми связками, а откуда-то из глубины холодного, тёмного подземелья. — Я не могу. Пауза. Короткая, как удар ножа. Слова повисли между нами гильотиной. — У меня нет на это настроения, — продолжила я, и каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивала из лёгких битое стекло. Мне пришлось лгать, прикрываясь щитом из банальных отговорок, чтобы не выдать истинную причину — свой панический, животный страх перед тем, что он со мной делает. — Понимаешь, сессия на носу, а у меня авгиевы конюшни из домашних заданий. Ты даже не представляешь масштаб катастрофы. Горы учебников, понимаешь? Тяжёлые, пыльные фолианты, которые грозят обрушиться и похоронить меня под собой. Конспекты исписаны убористым почерком от корки до корки, но в голове — каша. Мне нужно готовиться к зачётам, Лайам. Экзамены — это не шутка. Если я сейчас расслаблюсь, я вылечу из академии с треском. Я несла этот бред, старательно отводя взгляд, но боковым зрением я всё равно следила за его лицом. И то, что я увидела, заставило мой желудок сжаться в тугой, болезненный комок. Его лицо менялось. Эти метаморфозы были почти неуловимы для обычного глаза, микроскопические сдвиги лицевых мышц. Но я научилась читать его, как самую любимую книгу, сама того не желая, выучила каждый штрих, каждую чёрточку. Уголки его губ, которые секунду назад были приподняты в предвкушении, дрогнули и предательски поползли вниз. В его глазах, в этой невероятной, космической синеве, куда я боялась упасть без спасательной сетки, на мгновение погас свет. Потускнело солнце. Я задела его. Полоснула без ножа, сама того не хотя. Отказала в такой малости — в гребанной прогулке, — и погасила его энтузиазм. Но он быстро взял себя в руки. Слишком быстро. Слишком привычно. С пугающей, отточенной годами скоростью. Он снова надел эту маску. Улыбка вернулась на его лицо — уже не та, ослепительная, на которую слетались мотыльки, а её блёклая, вежливая копия. Натянутая резинка, за которой скрывалась пустота разочарования. Он кивнул. Принял мой отказ, как принимают удар судьбы — с горьким достоинством. — Я понимаю, — сказал он, и его голос прозвучал убийственно спокойно. — Экзамены. Подготовка. Это действительно важно. Возможно, это самое важное сейчас. Я не буду тебя отвлекать. Я всё понимаю. О Боже. Это «я всё понимаю» резануло хуже крика. Я должна была почувствовать облегчение. Святая наивность! Я должна была выдохнуть, радуясь, что он не стал спорить, не стал уговаривать, не включил своё ослиное упрямство. Но вместо облегчения внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то сжалось туго и болезненно, словно мифический змей обвил мои внутренности и начал медленно, садистски сдавливать. Он отступил. Просто взял и отступил. Без боя. И от этого благородства мне стало в тысячу раз хуже. Потому что я поняла: он боится ранить меня своей настойчивостью, а я раню его своим равнодушием. Замкнутый круг Ада. Повисла звенящая тишина, которую нарушал только стук моего сердца в ушах. Я уже собиралась встать и сбежать, трусливо поджав хвост, когда он заговорил снова. — Эйра, — его голос резко сменил тональность. Он стал легче, почти беззаботным, но я чувствовала фальшь. Это был мастерский переход на другую тему, чтобы разрядить обстановку и не дать мне уйти. — Слушай, у меня тут образовалась одна небольшая, но крайне досадная проблема. Помнишь лекции профессора Вязеля по продвинутому целительству? Я нахмурилась, всё ещё сидя на низком старте, готовая сорваться с места. — Я снова сел в лужу, — признался он с обезоруживающей улыбкой, по-мальчишески взъерошив волосы на затылке. — Нет, я не тупица, честное слово. Я понимаю теорию. Ты же сама видела, я сдал тот проклятый зачёт на высший балл, вызубрил всё от корки до корки. Но когда этот сухарь Вязель начинает вещать про новые техники… ну, ты знаешь, эта тема про регенерацию хрящевой ткани на клеточном уровне, про лечение суставов методом плетения пятого порядка… У меня мозг вскипает. Там такие сложные схемы, Эйра! Потоки маны рисуются такими запутанными меридианами, что это больше похоже на схему метро в столице, чем на человеческое тело. Я пытался разобраться сам, честное слово, грыз гранит науки, пока зубы не заныли. Но у меня не выходит. Целитель из меня, как из табуретки — балерина. Я посмотрела на него. Ох, как я посмотрела. Он сидел, чуть наклонив голову набок, как нашкодивший пёс, и смотрел на меня с таким простым, почти щенячьим выражением, что у меня внутри всё перевернулось и ухнуло в пятки. В его глазах не было ни насмешки, ни чертей, ни привычного вызова «а ну-ка, попробуй отказать». Только искренняя, чистейшая, немного смущённая просьба о помощи. Он подставлял мне свою уязвимость, как доверчивый зверь подставляет брюхо. — Ты же сдал зачёт, — напомнила я, скрестив руки на груди, пытаясь выстроить баррикаду между нами. — На высший балл, Лайам. Я сама видела ведомость. Ты был лучшим. — Зачёт — это тупая зубрёжка! — горячо возразил он, подавшись вперёд. Его пальцы сжались в кулаки на коленях. — Это просто набор символов, который я выплюнул на бумагу и тут же забыл. А реальное понимание — это совсем другое. Ты сама, вот этими вот губами, — он ткнул пальцем в моё лицо, но в жесте не было грубости, только отчаянная жестикуляция, — говорила мне, что целительство — это не просто техники. Это чувство. Это эмпатия, это резонанс с плотью. А я его пока не до конца развил. Мой дар сырой, он плавает, как младенец в проруби. Мне нужна твоя помощь, Эйра. Пожалуйста. Только ты умеешь объяснять так, что даже моя бронированная голова начинает соображать. Ты раскладываешь сложное на атомы, и всё становится очевидным. Я вздохнула. Тяжело. Протяжно. Обречённо. Так вздыхает преступник, которому зачитали приговор. Но где-то там, на самом дне души, под слоем льда и сарказма, который я культивировала годами, шевельнулось предательское, стыдное облегчение. Он дал мне повод. Он, чёрт бы его побрал, заботливо подстелил мне соломки, дал мне готовый, логичный предлог продолжать видеться с ним. Сидеть рядом, дышать с ним одним воздухом, соприкасаться рукавами, делая вид, что мы просто коллеги. Не признаваясь себе в том, что я хочу этого больше, чем сдать все экзамены на «отлично». — Ладно, — выдохнула я, и это слово прозвучало как капитуляция. В ту же секунду он просиял. Абсолютно. Его лицо озарилось такой радостью, словно я подарила ему не час своего времени, а ключи от рая. — Тихо! — рявкнула я, выставляя вперёд указательный палец, когда он открыл рот для благодарностей. — Но у меня условия. Железобетонные. Только одно занятие. Мы разбираем только теорию. И ты не будешь меня отвлекать своими глупыми шутками, своими россказнями и своими… своими флюидами. Понял? — Клянусь! — выпалил он, прижимая широкую ладонь к левой стороне груди, прямо там, где билось сердце. — Клянусь всем, что у меня есть. Буду тише воды, ниже травы. В рот воды набрал. Образцовый ученик, идеальный адепт. Ты меня даже не заметишь. Я превращусь в предмет интерьера. — Заметить тебя невозможно, — буркнула я, поправляя сползшую с плеча лямку сумки. Мой голос всё ещё звучал как скрежет металла, но я знала, что он слышит фальшь. — Ты слишком шумный. Слишком громоздкий. Слишком… присутствующий. — Это комплимент? — он изогнул бровь, и в синих глазах снова заплясали те самые черти, от которых у меня подкашивались колени. — Это констатация факта, — отрезала я ледяным тоном, но кончики моих ушей предательски запылали. И тут он рассмеялся. Этот смех нельзя было описать словом «звук». Это была стихия. Легко, искренне, запрокинув голову так, что на шее проступили жилы. Он смеялся открыто, всем телом, не стесняясь своей радости, и звук этого смеха вибрацией проходил по воздуху, ударял в мою грудную клетку и заставлял моё сердце биться в унисон с его весельем. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Поймала с поличным. Вопреки всему. Вопреки собственным страхам, вопреки отвратительному чувству самосохранения, вопреки клятвам, которые я давала себе по ночам, глядя в потолок — держаться от этого парня на расстоянии пушечного выстрела. — Когда? — спросил он, всё ещё улыбаясь, и его голос был наполнен солнечным светом. — Сегодня вечером, — я старалась говорить сухо, деловито, но голос предательски дрогнул. — В библиотеке, в секции редких медицинских трактатов. В наше обычное время. И не вздумай опоздать, иначе я уйду. Даже ждать не стану. — Ни за что, — пообещал он. Его голос упал до шёпота, интимного, проникающего под кожу. — Я приду раньше. Я буду ждать тебя. Я резко поднялась со скамейки, чувствуя, что если задержусь ещё на секунду, то просто растаю лужей и просо́чусь сквозь трещины в брусчатке. Я одёрнула мантию, расправила плечи и направилась к учебному корпусу, спиной ощущая каждый его вздох. Утреннее солнце грело спину, припекало лопатки сквозь плотную ткань, но его взгляд был горячее. Теплый, невесомый, почти осязаемо ласковый. Он смотрел мне вслед, прожигая дыру в моём затылке, и я знала это с абсолютной, пугающей точностью, хотя не обернулась. Не посмела. Я согласилась. Снова. В который раз. Я не просто дала ему повод — я распахнула перед ним дверь, я постелила красную ковровую дорожку. Я дала ему ещё один шанс быть рядом, смотреть на меня своими невозможными глазами и сводить меня с ума. И, что было самым чудовищным, самым пугающим во всей этой ситуации, я была этому рада. Так рада, что хотелось одновременно засмеяться в голос и начать биться головой об стену. Хотелось схватить учебник по анатомии и хорошенько треснуть себя по макушке, чтобы выбить из головы этот дурман. Я шла по аллее, и гравий хрустел под каблуками сапог. — Эйра Тайл, — прошептала я себе под нос, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Слова были полны такой горечи и такой нежности одновременно, что у меня защипало в носу. — Ты самая безнадёжная, самая пропащая дура во всей этой академии. Ты катишься в бездну с широко открытыми глазами и с улыбкой на лице. Мои губы всё ещё помнили форму улыбки. И эта улыбка, которую я не могла стереть, как ни старалась, эта предательская, счастливая, идиотская улыбка говорила громче любых слов. Громче логики. Громче страха. Громче смерти. Она орала на всю Вселенную о том, что я пропала. ---------- Глава 38 Глава 38 Вечер в Академии пах пылью старых фолиантов, нагретым воском и терпким, едва уловимым озоном — неизменным спутником любого места, где магия вплетена в сами стены. Библиотека тонула в янтарном полумраке, и высокие, уходящие к самому сводчатому потолку стеллажи отбрасывали глубокие, бархатные тени. Я пришла на десять минут раньше, как делала всегда. Это была моя маленькая мантра, мой ритуал контроля в мире, где всё летело кувырком. Учебники легли на стол с глухим, уважительным стуком — тяжёлые тома в кожаных переплётах, хранящие секреты анатомии и магической регенерации. Схемы — тонкие, словно паутина, линии меридианов — я разложила веером, придавив уголки отполированными речными камнями. Конспекты, исписанные моим аккуратным, почти каллиграфическим почерком, легли поверх. Я поправила мантию, одёрнула рукава. Всё было идеально. Как всегда. Лайам явился секунда в секунду. Никаких опозданий, раздражённо брошенных «прости, задержали» или скомканных отговорок. Дверь отворилась бесшумно, впуская в читальный зал не только его, но и холодный, колючий сквозняк из коридора. Он сел напротив — плавно, хищно, словно большой кот, который никуда не торопится, потому что знает: добыча от него не уйдёт. Откинул полу дорогого тёмно-синего камзола, достал тетрадь — простую, без гербов и тиснений, — и взял ручку. Самый обычный, даже аскетичный инструмент. Но в его длинных, музыкальных пальцах даже простая гусиная ручка казалась артефактом королевской власти. Образцовый ученик. Безупречный. Вот только в воздухе между нами с первой же секунды повисло что-то неуловимо густое, наэлектризованное, отчего волоски на моих предплечьях встали дыбом, а дыхание стало поверхностным и неглубоким. Я начала объяснять новую тему. Регенерация хрящевой ткани — это не тот материал, который можно вызубрить за ночь перед экзаменом. Это высший пилотаж, многоуровневая техника, где целитель должен одновременно удерживать в голове энергетическую карту повреждения, контролировать поток магии по трём разным каналам и следить за температурой тканей, чтобы не запустить некроз вместо восстановления. Мы не проходили этого на предыдущих занятиях. Я говорила, и голос мой, обычно мягкий, сейчас звенел от преподавательского энтузиазма. Я рисовала схемы на полях своего конспекта, ломала грифель, подчёркивая ключевые моменты, чертила меридианы, по которым целитель должен гнать тёплую, золотистую энергию регенерации. Слова лились из меня рекой: «…обратите внимание на точку пересечения вот здесь, Лайам, это критически важно, потому что если направить поток слишком высоко, мы заденем надкостницу и пациент получит болевой шок, а если опустить ниже — уйдём в полость сустава и спровоцируем отёк, который сведёт всю работу на нет…» Я так увлеклась, так старалась, что сначала списала его молчание на сосредоточенность. День был долгим, выматывающим. Практика выжала нас всех досуха — мы ставили сложнейшие стабилизационные заклинания на добровольцах, и к вечеру у меня самой подрагивали руки. Но он… он не слушал. Я поняла это не разумом — интуицией, той самой женской, обострённой до предела интуицией, которая никогда не врёт. В воздухе стояла его тишина, но это была не тишина внимания. Это была тишина смотрения. Я чувствовала его взгляд физически, кожей. Он скользил по моему лбу, спускался по виску, задерживался на скулах, обводил контур губ с такой дотошностью, будто запоминал наизусть каждую чёрточку. Я резко оборвала объяснение на полуслове. — Лайам, — мой голос хлестнул пространство между нами, — стадия вторая. Что происходит с хондроцитами, когда мы подаём импульс на охлаждение? Какова их реакция на холод? Он моргнул. Медленно, словно выныривая из глубокого, вязкого сна. Его серые глаза — цвета грозового неба или расплавленного серебра — на мгновение потеряли фокус, и в их глубине погасли те самые золотые искры, которые плясали там, пока он смотрел на меня. Он отвёл взгляд, и это движение показалось мне предательством. — Суставы… — произнёс он невпопад, и голос его прозвучал хрипловато, расслабленно. — Тепло… реакция на тепло. Они сжимаются или расширяются?.. — Холод, — отчеканила я. — Я спросила про холод, Лайам. И про хрящи. Не про суставы. Не про тепло. Он снова моргнул, и на его губах заиграла та самая улыбка, которую я ненавидела и обожала одновременно. От неё у меня всегда предательски подкашивались колени, становилось горячо в солнечном сплетении и пересыхало во рту. Он откинулся на спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло. Поза его была до невозможности расслабленной, вальяжной, и в этой вальяжности сквозила такая уверенность в себе, что мне захотелось запустить в него учебником. Я отложила книгу. Закрыла её с глухим, окончательным стуком. Скрестила руки на груди, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла — не от злости, нет, от чего-то гораздо более опасного. — Ты меня вообще слушаешь? — спросила я, и голос получился резче, чем я планировала. В нём прорезались металлические нотки, те самые, которые я вырабатывала годами, чтобы ставить на место зарвавшихся студентов. Он не ответил сразу. Вместо этого наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Расстояние между нами сократилось до опасного, до преступного минимума. Я чувствовала запах его кожи — сандал, что-то цитрусовое и едва уловимая нотка табачного дыма, хотя он никогда не курил при мне. Его глаза — теперь я видела их так близко, что могла пересчитать каждую золотую крапинку на радужке — смотрели прямо в мои. И в них плескалось нечто такое, отчего весь мой преподавательский опыт, вся моя выдержка пошли трещинами, как лёд под каблуком. — Ты в курсе, что ты красивая? — спросил он. Время остановилось. Вот так просто, одной фразой, он разбил мою броню, смешал все карты, сломал все барьеры, которые я так старательно возводила между нами с самого первого дня. Я замерла. Буквально окаменела на стуле, чувствуя, как краска — предательская, горячая, алая — заливает щёки, перекидывается на шею, ползёт к ушам. Слова застряли в горле острым, колючим комком. Сердце колотилось где-то в висках, путало мысли, и я не могла — просто не могла — найти достойный ответ. Я, которая всегда находила нужные слова, которая могла парировать любую дерзость, сейчас сидела как рыба, выброшенная на берег, и беззвучно открывала рот. — Что? — выдавила я наконец. Голос прозвучал сдавленно, хрипло, на грани шёпота. — Красивая, — повторил он, и в его голосе не было и тени насмешки. Ни игривости, ни вызова, ни желания поддеть. Только спокойная, убийственно уверенная констатация факта, от которой у меня внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. — Я сижу здесь, Эйра, и смотрю на тебя уже полчаса. И всё это время я думаю только об одном: как можно быть настолько красивой и настолько упрямой одновременно? Как ты можешь объяснять мне про хрящи и меридианы, рисовать эти чёртовы схемы и при этом выглядеть так, будто ты сошла с портрета в королевской галерее? Будто сам Создатель писал тебя в минуту особого вдохновения? — Лайам, это неуместно… — начала я, но мой голос предательски дрогнул на последнем слоге, и вместо стальной интонации получилось что-то жалкое, дрожащее, неуверенное. — Почему? — он чуть склонил голову набок, и взгляд его потяжелел, потемнел, налился той самой бархатной, опасной глубиной. — Потому что мы на занятии? Потому что ты — мой преподаватель? Занятие уже закончилось, Эйра. Практика сдана. Зачёт сдан. Я больше не твой студент. Я больше не связан никакими уставами, правилами и субординацией. Я — просто парень, который сидит напротив девушки и пытается понять, почему она до сих пор делает вид, что ничего не происходит. — Ничего не происходит, — сказала я, и это прозвучало настолько жалко и неубедительно, что мне самой стало стыдно. — Происходит. — Он встал. Не резко, не порывисто, а медленно, тягуче, с той самой кошачьей грацией, которая заставляла мой пульс сбиваться с ритма с того самого первого дня, как я увидела его в кабинете ректора. Он обошёл стол — не как студент, приближающийся к наставнику, а как мужчина, идущий к женщине. Остановился рядом со мной. Близко. Слишком близко. Так близко, что я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, видела, как вздымается и опускается его грудь в такт моему собственному, сорванному дыханию. — Всё происходит уже очень давно, Эйра. С того самого дня, как ты сидела в кабинет ректора — такая гордая, неприступная, с этим своим взглядом, который обещал мне все кары небесные, если я посмею быть недостаточно прилежным. Ты посмотрела на меня так, будто я — личное оскорбление. И с того самого момента я не мог думать ни о чём другом. Я не мог перестать искать встреч. Не мог перестать хотеть быть рядом. Не мог перестать ждать момента, когда останусь с тобой наедине. — Лайам… — прошептала я, но он уже наклонялся ко мне, сокращая последние, самые опасные сантиметры. Его лицо было так близко, что я видела каждую ресницу — тёмную, пушистую, — каждую золотую искру в его штормовых глазах. Я видела крошечный шрам на его верхней губе, которого никогда не замечала раньше. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, и мир вокруг нас переставал существовать — библиотека таяла, стеллажи отступали в тень, время загустевало и текло как расплавленный мёд. — Я хочу поцеловать тебя, — сказал он, и голос его был низким, бархатистым, вибрирующим, полным того самого обещания, от которого у меня всегда подгибались колени и останавливалось сердце. — Не в благодарность за занятия. Не в шутку, не в игре, не понарошку. По-настоящему. Так, как я хотел этого с самого начала. Я должна была отстраниться. Должна была упереться ладонями в его грудь и сказать своё твёрдое, окончательное «нет». Должна была остановить его, пока всё не зашло слишком далеко. Я преподаватель. Я старше. Я несу ответственность. Но все эти слова превратились в труху, в пыль, в ничто. Я не могла пошевелиться. Я просто сидела, запрокинув голову, глядя в его глаза, и чувствовала, как его губы приближаются к моим — медленно, неумолимо, неотвратимо. Мир сузился до одной-единственной точки. До пространства между нашими губами, где уже не было воздуха, а было только электричество, которое вот-вот должно было замкнуться в самый сладкий, самый разрушительный разряд. И в этот самый момент между нами материализовалась кошка. Багира возникла из ниоткуда — прямо из сгустившегося воздуха, из тени, отброшенной ближайшим стеллажом, из самой сердцевины магического поля, пропитывающего библиотеку. Чёрная, полупрозрачная, сотканная, казалось, из дыма и лунного света, с огромными горящими изумрудными глазами, в которых плескался животный, первобытный ужас. Она прыгнула прямо на мои колени — прицельно, отчаянно, — втиснулась своим горячим, дрожащим тельцем между мной и Лайамом и прижалась ко мне так сильно, будто я была единственным спасением, единственным укрытием в целом мире. Её острые когти, похожие на маленькие сапфировые иглы, вцепились в плотную ткань моей мантии с такой силой, что я почувствовала уколы даже сквозь несколько слоёв одежды. Она дрожала — крупной, непрекращающейся, судорожной дрожью, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела. Из её маленького горла вырывался не привычный довольный мурлык и не философское «мяу», а какой-то жалобный, сдавленный, надрывный писк, переходящий в тонкий, едва слышный скулёж. — Багира? — выдохнула я, опуская взгляд на кошку, и весь любовный дурман, всё наваждение, всё сладкое головокружение слетело с меня в одно мгновение, оставив только ледяную, обжигающую тревогу. — Что ты здесь делаешь? Что случилось? Лайам замер в каком-то миллиметре от моего лица. Я услышала его сдавленный выдох — резкий, разочарованный, полный той особенной мужской досады, когда момент безвозвратно упущен. Он медленно, очень медленно выпрямился, переводя взгляд с моего лица на кошку и обратно. На его лице, словно облака, гонимые ветром, промелькнула целая гамма чувств: сначала удивление, почти детское, потом разочарование — такое острое, что его можно было резать ножом, затем досада на саму вселенную, которая влезла между нами в самый ответственный момент. Но всё это исчезло в ту же секунду, как только он увидел, в каком состоянии Багира. Его черты заострились, взгляд стал собранным, цепким, колючим. Весь любовный пыл сменился той холодной, расчётливой серьёзностью, с которой он выходил на самые сложные практические испытания. — Она ранена? — спросил он, и голос его прозвучал совсем иначе. Жёстко. Отрывисто. По-деловому. Я уже вовсю осматривала кошку. Мои руки действовали сами, на автопилоте, отработанными движениями боевого целителя. Провела ладонями по её бокам, прощупывая рёбра — целы, не сломаны. Ощупала позвоночник — позвонки на месте, без смещений. Проверила живот — мягкий, но напряжённый от страха. Ран не было, крови не было, никаких внешних повреждений. Но она дрожала — крупной, неутихающей дрожью, — и её крошечное сердце колотилось так быстро, так отчаянно, что я чувствовала этот бешеный ритм даже сквозь густую шерсть, даже сквозь собственную мантию. Она прижималась ко мне, зарываясь мокрым носом в сгиб моего локтя, и тихо, жалобно, на одной ноте скулила, как ребёнок, которого мучает ночной кошмар. — Нет, — ответила я, продолжая осмотр и чувствуя, как внутри нарастает холодная, вязкая тревога. — Ран нет. Крови нет. Она напугана. Очень сильно напугана. До ужаса, до паники. Что-то случилось, Лайам. Что-то очень плохое. — Котята, — сказал он вдруг, и в этом слове было столько мрачного понимания, что я резко подняла на него глаза. — Ты помнишь? На чердаке. Старое крыло. У неё же были котята. Трое. Внутри у меня всё похолодело. Нет, не просто похолодело — превратилось в лёд. Котята. Трое крошечных, полупрозрачных, дымчатых существ, которые жались друг к другу в уютном гнезде из старых тряпок и клочков пыльной ваты. Им было не больше трёх недель. Они ещё даже глаза толком не открыли, только учились ползать и тыкаться слепыми мордочками в материнский живот. Если Багира здесь, одна, в таком состоянии — трясущаяся, обезумевшая от страха, — значит, её согнало с чердака что-то невыносимо ужасное. Что-то, что представляло смертельную угрозу для потомства. Мать-кошка никогда, слышите, никогда не бросит котят добровольно. Она будет защищать их ценой собственной жизни. И если она здесь, значит, произошла катастрофа. — Нужно проверить чердак, — сказала я, поднимаясь так резко, что стул с грохотом отъехал назад и ударился о стеллаж. С полки посыпались какие-то свитки, но мне было плевать. Багира не слезала с моих рук — она вцепилась в меня так, будто я была её последней надеждой, её ковчегом, её единственным шансом на спасение. — Я с тобой, — сказал Лайам. Никаких вопросов. Никаких уточнений. Никаких «а может, позвать кого-то ещё?» или «а стоит ли нам туда идти?». Просто — «я с тобой». И от этих простых, будничных слов, от этой мгновенной, безоговорочной готовности бросить всё и идти за мной в тёмные, заброшенные коридоры старого крыла, у меня предательски потеплело в груди. Тёплая волна благодарности и чего-то гораздо более глубокого и опасного затопила сердце. — Идём, — кивнула я, прижимая Багиру к груди одной рукой, а второй подхватывая со стола небольшой магический светильник. Мы вышли из библиотеки так быстро, что дверь не успела захлопнуться за нами. Я шла впереди, прижимая к себе дрожащий, скулящий комочек, а он — на полшага сбоку и чуть позади, как верный страж, как щит, прикрывающий нас от всех бед этого мира. Коридоры Академии в этот поздний час были пустынны и гул ки, наши шаги отражались от каменных стен громким, тревожным эхом. Багира дрожала не переставая, и я гладила её, массировала за ушами, шептала какую-то успокаивающую бессмыслицу: «Тихо, маленькая, мы идём, мы уже идём, мы найдём их, обещаю тебе, мы всех найдём…» Лайам шагал молча, но его плечо то и дело касалось моего — то ли случайно, то ли намеренно, — и это мимолётное, почти невесомое прикосновение было якорем, удерживающим меня в реальности, не дающим сорваться в панику. ---------- Глава 39 Глава 39 Мы бежали, и это был не бег, а какой-то животный, отчаянный рывок наперегонки с катастрофой. Лестница, ведущая на чердак Академии, никогда не казалась мне такой бесконечно длинной, такой издевательски крутой. Факелы на стенах сливались в одну дрожащую огненную полосу, воздух вырывался из лёгких со свистом и паром, а каменные ступени гулко отзывались на каждый наш шаг, разнося эхо по пустым ночным коридорам, словно барабанную дробь перед казнью. Я перепрыгивала через две, а где-то и через три ступеньки сразу, рискуя переломать ноги, прижимая к груди Багиру — тёплый, дрожащий комок нервов и перламутровой шерсти. Кошка вцепилась когтями в ткань моей мантии так, будто от этого зависела её жизнь, и, возможно, так оно и было. Её сердце колотилось где-то у меня под ключицей, сливаясь с моим собственным пульсом, который грохотал в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде. Громко, набатом, отсчитывая каждую потерянную секунду. Каждый миг, который отдалял нас от котят и приближал к провалу. Лайам бежал справа, вровень со мной, и в его движении не было ни капли моей истеричной паники. Это было дыхание бойца, привыкшего к марш-броскам по пересечённой местности, к ночным рейдам и засадам, — размеренное, собранное, почти механическое совершенство. Но я слишком хорошо его знала, чтобы купиться на этот фасад спокойствия. Я видела, как напряжены его плечи, обтянутые чёрной формой боевого факультета, как на шее вздулись вены, а желваки на скулах превратились в каменные узлы. В его левой руке, поднятой высоко над головой, пульсировал магический светильник — не обычный огонь, а холодное, голубоватое пламя, заключённое в сферу из серебристого металла. Оно отбрасывало на стены резкие, пляшущие тени, делая нас похожими на пару беглых преступников, спасающихся от погони. В каком-то смысле, так и было: погоня за нами уже началась, просто преследователи об этом пока не знали. Наконец, мы достигли последнего пролёта. Старая, рассохшаяся дверь чердака маячила перед нами, как врата в иное измерение. Я толкнула её плечом, не сбавляя скорости, даже не проверяя, заперта ли она (она никогда не запиралась, местные завхозы были на удивление безалаберны, и я мысленно поклялась поставить им свечку в храме Всех Святых за это разгильдяйство). Дверь с мерзким, пронзительным скрипом, способным разбудить половину восточного крыла, распахнулась, и мы ввалились внутрь. Чердак встретил нас тишиной. Нет, не просто отсутствием звуков. Это была та самая тишина — густая, вязкая, как болотная трясина, зловещая тишина, которая бывает только в местах, где что-то пошло не так. Где жизнь оборвалась или спряталась так глубоко, что её не достать. Я замерла на пороге, пытаясь отдышаться, хватая ртом спёртый, сухой воздух, пропитанный запахом вековой пыли, прелой бумаги и мышиного помёта. Светильник в руке Лайама медленно разгорался, разгоняя мрак по углам, выхватывая из темноты знакомые очертания: бесформенные груды старых академических мантий, проеденных молью до состояния кружева; баррикады из сломанной мебели — стулья с оторванными ножками, парты, исчерканные заклинаниями и непристойностями прошлых поколений; ящики, забитые пыльными книгами с пожелтевшими страницами, которые никто не откроет до конца времён. Гнездо было на месте. В самом дальнем углу, за старым, обитым ржавыми железными полосами сундуком, где мы с Лайамом так старательно обустроили убежище в прошлый раз. Ворох старых шерстяных шарфов, кусок моей старой фланелевой рубашки, которую я тайком изрезала на тряпки, обрывки бумаги, которые Багира зачем-то натаскала в гнездо, словно пыталась выстелить его знаниями. Мы сделали это место укромным, тёплым, безопасным. Нам казалось, что надёжнее не придумаешь. Но оно было пустым. Пустым, как выпотрошенный сундук, как обещание, которое не сдержали. — Нет, — слово вырвалось из меня неосознанно, тихим, сдавленным шёпотом, похожим на предсмертный выдох. — Нет, нет, нет… Я рухнула на колени прямо в пыль, не заботясь о том, что протираю чулки и сбиваю коленные чашечки об жёсткие доски пола. Багира выскользнула из моих ослабевших рук, издав тот самый звук — короткое, вопросительное «мррряу?», от которого у меня разорвалось сердце. Я шарила руками по тряпкам, по старым шарфам, по клочкам пожелтевшей бумаги, разрывая это тщательно свитое гнёздышко на части. Я надеялась, молилась, чтобы котята просто спрятались поглубже, зарылись в самую сердцевину, в тепло, в ткань, и стали невидимыми. Мои пальцы натыкались только на мягкую, уже остывшую подстилку. Ни писка. Ни тёплого, сонного дыхания. Ничего. Только слабый, едва уловимый, витающий в воздухе запах — тот самый, волшебный, нездешний аромат, который я не могла спутать ни с чем. Запах магии, смешанный с запахом молока и чего-то древнего, потустороннего, как озон после грозы. И ещё — несколько крошечных, полупрозрачных, как паутинка, клочков шерсти, застрявших в петлях вязаного шарфа. Последнее свидетельство того, что они были здесь. Что они существовали. Багира всё поняла быстрее меня. Она обнюхала разорённое гнездо, издала низкий, утробный, леденящий душу звук — не мяуканье, а крик утраты, — и принялась кружить по чердаку. Она металась от одного угла к другому, заглядывала в каждую щель, в каждый зазор между ящиками, тыкалась носом в пыльные углы, затянутые паутиной. Её огромные, изумрудные, светящиеся в полумраке глаза горели тревогой, зрачки были расширены до предела, делая её похожей на дикого зверя. Пушистый, обычно гордо поднятый трубой хвост нервно дергался из стороны в сторону, словно маятник, отсчитывающий наше ускользающее время. Она звала. Она искала. Она не понимала, куда исчезли ее дети, и это непонимание делало её боль почти человеческой. — Они ушли, — произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под земли, как из заваленного камнями подвала. Он был чужим. — Они просто… ушли. Вылезли из гнезда и убежали. Сами. Я не могла в это поверить. Мой разум отказывался принимать эту картину. Одно дело — магия, другое — законы биологии. Котятам было несколько дней от роду. Когда мы видели их в последний раз, они были размером с мою ладонь, слепые, почти беспомощные комочки, которые только и умели, что тыкаться носами в живот матери и пищать. Они не то что ходить — они ползать толком не умели. Как, как они могли вылезти из глубокого, устроенного в ящике гнезда, перебраться через баррикады хлама, найти выход с чердака и спуститься вниз? Это было невозможно. Это противоречило всему, чему меня учили на целительском факультете. Но доказательство пустоты лежало передо мной, и оно было неоспоримо. Лайам стоял рядом, возвышаясь надо мной, как страж, и медленно водил светильником из стороны в сторону, сканируя каждый тёмный закоулок чердака. Он не давал воли эмоциям, не ахал и не причитал. На его лице застыла та самая маска, которую он надевал в моменты наивысшей концентрации — маска холодного, бесстрастного стратега. Но я видела то, чего не видели другие: как под этой маской, глубоко под кожей, ходят желваки на скулах, перекатываясь, словно шарики ртути. Как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять светильника. В этой, казалось бы, спокойной позе было столько скрытого напряжения, что, казалось, тронь его — и он взорвётся. — Здесь нет следов борьбы, — произнёс он, и его голос, низкий, с хрипотцой, прозвучал отрезвляюще, как пощёчина. — Посмотри на пол. Пыль лежит ровно, кроме наших следов и кругов Багиры. Нет крови. Нет вырванной шерсти. Нет отпечатков лап крупного хищника. Их не утащили. Они ушли сами. — Но как⁈ — Я вскочила на ноги с такой яростью, что в голове загудело. Резко обернулась к нему, и мои глаза, наверное, сверкали безумием. — Ты сам говоришь это! Как, Лайам⁈ Как они могли уйти⁈ Им всего несколько дней! Они даже ходить толком не умеют! У них глаза только-только открылись! Как они могли спуститься с чердака, если порог люка выше их роста в десять раз⁈ Это невозможно! Это противоречит всему! — Магия, — ответил он, и в этом единственном слове прозвучал приговор. Он опустил светильник ниже, и холодный голубой свет выхватил его лицо — жёсткое, решительное, с пролегшими тенями под глазами. — Ты забыла, Эйра, кто они такие. Это котята нечисти. Они не обычные животные. Ты сама говорила, что их отец — нечто из Изнанки, призрачная сущность. Их природа дуальна. И если они унаследовали хоть толику его способностей, то они уже сейчас могут быть быстрее, сильнее и куда более скрытными, чем обычные кошки. Возможно, они даже умеют просачиваться сквозь стены. Менять плотность тела. Как призраки. Я замерла. Не просто остановилась, а остолбенела, превратилась в соляной столб. Просачиваться сквозь стены. Призрачные котята, способные менять плотность, игнорировать законы физики, проходить сквозь камень и дерево. Которые только что разбежались по всей Академии. По общежитиям, где спят студенты. По столовой, где завтра будет завтрак. По кабинетам деканов, где на полках стоят артефакты. Это была катастрофа не вселенского масштаба — это был наш личный, точечный апокалипсис. Не просто катастрофа. Это был конец. Бесславный, глупый, обидный конец, от которого не спасёт ни один диплом с отличием. Если их найдёт ночная охрана, их примут за паразитов с изнанки и уничтожат на месте, без суда и следствия, развеют по протоколу. Если их найдут студенты — поднимется паника, хаос, и ректор лично будет проводить расследование. Если их найдут преподаватели, особенно декан боевого факультета, с его паранойей насчёт «потусторонних тварей» — нас вычислят в два счёта. Вычислят, что мы приютили нечисть, что мы скрывали это, что мы, целительница и боевой маг, нарушили прямой устав Академии. И тогда — прощай, диплом. Прощай, грант на дальнейшее обучение. Прощай, репутация. Прощай, всё, к чему я шла семь лет. — Мы должны их найти! — Меня захлестнула волна такой паники, что я перестала себя контролировать. Я рванулась к люку, готовая прыгнуть вниз, обшарить каждый угол, перевернуть вверх дном каждый кабинет, даже если для этого придётся поднять по тревоге всю Академию. Лайам поймал меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моём запястье — мягко, но крепко, как стальной браслет. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал. Не больно, но неумолимо. — Стой, — сказал он, и его голос прозвучал, как приказ. — Остановись на секунду. Просто вдохни. — Остановиться⁈ — Я резко обернулась к нему, и мой голос сорвался на визг, на крик, раненый и отчаянный. Я чувствовала, как горячие, злые слёзы обжигают глаза. — Ты издеваешься⁈ Там, по всей Академии, бегают невидимые котята, рождённые от призрака! Четыре крошечные, беспомощные жизни, которых в любой момент могут найти и развеять по протоколу, просто как пыль! Их могут убить, Лайам! Убить, пока мы тут стоим и дышим! А ты предлагаешь мне остановиться и вдохнуть⁈ — Да, — отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь. Такая спокойная, непоколебимая, абсолютная уверенность, что я на мгновение замерла, захлебнувшись своим же криком. Он буравил меня взглядом своих серых, как грозовое небо, глаз, и я видела, что он не пытается меня успокоить. Он требует. — Именно это я и предлагаю. Потому что бежать прямо сейчас, вслепую, без плана — это бессмысленно. Хуже того — это опасно. Мы не знаем, куда они побежали. Не знаем, в какой они сейчас фазе — материальной или призрачной. Не знаем, где искать. Они маленькие, быстрые и, скорее всего, могут прятаться там, куда нам с тобой не добраться без специальных заклинаний. Мы можем бегать всю ночь, поднять шум, перебудить всех, и не найти ни одного. А утром их обнаружит кто-то другой — уже при свете дня, на глазах у всей Академии. И тогда наша судьба будет решена. — И что ты предлагаешь? — выплюнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В моей груди боролись три огня: злость на него за это дурацкое спокойствие, отчаяние от беспомощности и крошечный, жалкий огонёк надежды, который всё ещё теплился, потому что он был рядом. — Просто сидеть и ждать, пока их найдут? Пить чай и делать вид, что ничего не произошло? — Нет, — он отпустил мою руку — я даже не заметила, в какой момент он ослабил хватку, — и провёл ладонью по своим тёмным, растрёпанным волосам, убирая упавшую на лоб прядь. — Я предлагаю думать. Ты — лучшая на курсе по целительству. Ты знаешь повадки животных, их инстинкты, их физиологию. Я — боевой маг. Я знаю, как искать, как прочёсывать местность, как мыслит прячущийся противник. Если мы объединим усилия, мы найдём их быстрее, чем поодиночке. Но бежать прямо сейчас, в темноте, без подготовки, ломая голову и наступая на одни и те же грабли — это только распугать их ещё сильнее, загнать в самые дальние щели, откуда мы их не достанем. Пойми, паника — это наш главный враг сейчас. Не охрана. Не деканы. Паника. Я закрыла глаза. Просто зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Воздух на чердаке был спёртым, пыльным, он царапал горло, но я заставила себя дышать. Медленно. Размеренно. Так, как учила меня мама в детстве, когда я прибегала домой в слезах после стычек с соседскими мальчишками, разбив коленки и растерзав банты. «Эйра, дыши. Вдох — это сила, выдох — это покой. Пока ты дышишь, ты непобедима». Вдох. Пыль и запах Багиры. Выдох. Стук сердца, отдающийся в ушах. Вдох. Он прав, чёрт бы его побрал. Выдох. Он абсолютно прав. Он был прав. Как бы я ни ненавидела это признавать — всей своей бунтующей, отчаянной душой. Он был абсолютно, чертовски, убийственно прав. И от этого признания внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Паника отступила, оставив после себя холодную, злую, собранную решимость. — Ладно, — сказала я, открывая глаза. Голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Думать. Давай думать. Как нам найти невидимых, просачивающихся сквозь стены котят в Академии, полной людей, артефактов и защитных чар? С чего начнём? Багира, которая всё это время напряжённо кружила по чердаку, вдруг перестала метаться. Она вернулась ко мне — бесшумно, как тень, — и потёрлась всем телом о мои ноги, оставляя на мантии серебристые шерстинки. Я опустилась на корточки и провела ладонью по её спине, чувствуя, как под шерстью всё ещё дрожат мелкие мышцы. Кошка выглядела несчастной, раздавленной горем: уши прижаты к голове, пушистый хвост нервно поджат, а в изумрудных, светящихся глазах плещется такое вселенское, всепоглощающее горе, что у меня перехватило дыхание. Но она больше не дрожала. Казалось, наше присутствие — моё и, как ни странно, Лайама, которого она раньше дичилась, — действовало на неё успокаивающе. Словно она поняла, что мы теперь — одна стая, и вожак стаи ищет решение. — Мы найдём их, — прошептала я ей, зарывшись лицом в тёплую шерсть на её загривке. Мой голос вибрировал, но я вложила в него всю убеждённость, на какую была способна. — Обещаю тебе. Мы найдём всех. Всех до единого. Трёх твоих малюток. — Четверых, — поправил Лайам. Я подняла на него глаза. Его голос прозвучал как-то странно. Не просто как поправка, а с какой-то новой, напряжённой, звенящей ноткой, от которой по моей спине пробежал холодок. Он стоял, наклонившись над гнездом, и светильник в его руке освещал старые тряпки. — Что? — переспросила я, хотя услышала каждое слово. — Четверых, — повторил он, выпрямляясь и глядя на меня в упор. — Посмотри на гнездо, Эйра. Посмотри внимательно. Там четыре углубления. Четыре лежанки, продавленные в тряпках. Не три. Я резко обернулась к гнезду, чувствуя, как сердце пропускает удар. Я смотрела, не веря своим глазам, но он был прав. В свете магической сферы это было отчётливо видно. Четыре ямки, четыре крошечных отпечатка в старых шарфах и фланели, идеально повторяющих форму маленьких тел. Когда мы были здесь в последний раз, когда мы тайком пробирались на чердак проведать Багиру, котят было трое. Три слепых, тёплых, попискивающих комочка. Но это было несколько дней назад. А роды, как нам тогда казалось, закончились. Значит, они не закончились. Багира родила ещё одного. Четвёртого, самого маленького, самого слабого, о котором мы даже не знали. И теперь по Академии, полной охранных заклинаний и боевых магов, бегали не три, а четыре призрачных котёнка. Четыре ходячие причины для нашего отчисления, а то и для чего похуже. — Проклятье, — прошептала я, закрывая лицо ладонью. Я чувствовала, как к горлу подступает истерический смех вперемешку с рыданием. — Проклятье, проклятье, проклятье… — Проклятье, — согласился он, но в его голосе не было пораженческого тона. Наоборот, он звучал так, будто принял бой. — Но паниковать всё ещё рано. Мы справимся. Мы всегда справляемся. Четыре — это не сорок. Это просто значит, что нам придётся побегать чуть быстрее. Я опустила руку и посмотрела на него. Он стоял в этом пыльном, забытом богами и ректоратом чердаке, в ореоле холодного голубого света, с растрёпанными волосами, в мятой чёрной форме, и говорил «мы справимся» так, будто это уже было решено. Будто исход битвы предопределён, и он — победный. Будто не было никаких сомнений в том, что эти двое — безбашенная целительница и замкнутый боевик — смогут обвести вокруг пальца всю Академию. Будто он и я — мы были командой, которая могла справиться с чем угодно, хоть с порождениями Изнанки, хоть с гневом ректора. И я ему верила. Вопреки всему. Вопреки логике, здравому смыслу, вопреки моему вечному цинизму, въевшемуся под кожу, и собственным страхам, грызущим меня изнутри. Я смотрела в его серые глаза и верила каждому слову. Потому что он ни разу меня не подводил. — Ладно, — сказала я, выпрямляясь и отряхивая мантию от пыли. Внутри меня разгорался холодный, расчётливый пожар. — Идём. Нам нужен план. Чёткий, быстрый, как военная операция. Нужно разделить Академию на сектора, определить вероятные точки, где котята могут искать тепло и еду. И ещё — нам нужна Мира. Она знает Багиру почти так же хорошо, как я, и у неё есть доступ в женские общежития. И, что самое важное, — я подняла указательный палец вверх, — нам нужно убедиться, что никто, ни одна живая душа, не заметит котят до того, как мы их найдём. Нам нужен отвлекающий манёвр. — Это будет самая безумная, нелепая и опасная ночь в моей жизни, — заметил Лайам, и уголки его губ дрогнули в той самой, кривоватой, дерзкой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. В этой улыбке было всё: азарт, предвкушение, готовность идти до конца и что-то ещё, что-то тёплое, направленное на меня. — Ты ещё не видел меня в режиме полномасштабного спасения нечисти, — ответила я, направляясь к люку. В моей походке снова появилась упругость, а в голосе — та самая звонкая, искромётная дерзость, которая всегда бесила деканов и восхищала Миру. — Записывай в свой боевой дневник: сегодня будет легендарно. Мы войдём в историю Академии. Либо как величайшие спасатели, либо как самые громкие нарушители устава за последние сто лет. Багира, словно поняв всё без слов, спрыгнула с моих рук и побежала впереди, грациозно переставляя лапы, её хвост снова взметнулся трубой. Она уже не металась в панике — она вела нас, готовая искать. Лайам шёл следом, и я слышала его шаги за спиной — уверенные, ровные, чёткие, как метроном. И этот звук успокаивал меня лучше любых заклинаний. Где-то там, в тёмных недрах Академии, в лабиринтах коридоров, в заброшенных аудиториях и подземных переходах, прятались четыре крошечных, полупрозрачных, испуганных существа. Четыре котёнка, которые не должны были существовать по всем законам логики и магии. Четыре причины для паники, отчисления и полного краха всего, над чем я работала последние годы. Но я не собиралась сдаваться. Ни за что. Я не для того рисковала всем, чтобы сейчас опустить руки. Потому что если я чему-то и научилась за эти безумные, сумасшедшие недели, так это тому, что невозможное — это всего лишь вопрос времени. И правильной компании за твоей спиной. ---------- Глава 40 Глава 40 Выходные обрушились на меня, как горная лавина, которую невозможно остановить, как ураган, срывающий крыши с домов, как неотвратимый рок, прописанный в древних пророчествах. Я чувствовала их приближение всей кожей, каждым нервом, каждым вздрагивающим кончиком пальца, которым я водила по шершавым страницам учебников. Я пыталась оттянуть этот момент, я готова была зубами вцепиться в уходящее время, чтобы замедлить его беспощадный бег. Я зарывалась в фолианты по продвинутой гербологии с таким отчаянием, будто в рецепте настойки от бессонницы скрывался секрет вселенского спасения. Я часами помогала Мире вычесывать Архимеда — этого старого, ворчливого филина с глазами цвета расплавленного золота, — и мы собирали пух в холщовый мешочек, а я все повторяла про себя: «Только бы этот момент длился вечно, только бы солнце никогда не село за горизонт пятницы». Я даже вызвалась добровольцем на дополнительное, абсолютно добровольное, никем не требуемое дежурство в библиотеке — в пыльном, пропахшем вековой бумагой и лаком для стеллажей лабиринте, чего со мной не случалось ни разу, слышите, НИ РАЗУ за четыре года учебы в Академии. Но судьба — та еще насмешница с очень скверным чувством юмора. Суббота настала. Она вползла в окно серым, тусклым рассветом, и вместе с ней, как ядовитый туман, накрывший болото, настал тот самый ужин. Семья Монтгомери. Снова. От одного этого имени у меня сводило челюсть так, будто я надкусила незрелое, дикое яблоко, полное кислоты и терпкой горечи. Монтгомери — это не просто фамилия. Это был приговор, зачитанный мне еще в детстве, когда я не понимала значения слов «выгодная партия». Это был ярлык, который мать мечтала пришить к моей жизни шелковыми нитками. Я стояла у высокого, стрельчатого окна в нашей с Мирой комнате, прижавшись лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу. За окном разворачивалась настоящая осенняя драма. Ветер, дикий и необузданный, гонял по вымощенному булыжником двору сухие, скрюченные листья. Они кружились в безумном, последнем танце, шуршали, словно перешептывались о чем-то зловещем, и разбивались о стены, чтобы через секунду снова взмыть в воздух, подхваченные новым порывом. Серое небо набухало дождем, обещая к вечеру превратить дороги в непролазное месиво. На Мириной кровати, застеленной лоскутным одеялом, безмятежно спала Багира. Эта кошка с шерстью цвета ночи без единой звездочки свернулась в идеальный, тугой клубок, напоминающий обсидиановую сферу, и тихо, утробно мурлыкала во сне. Ее вибрирующее мурчание наполняло комнату, и от этого звука мне хотелось выть в голос от несправедливости. После той безумной, перевернувшей все мое сознание ночи на чердаке мы так и не нашли котят. Они будто растворились в воздухе, стали призраками в прямом, буквальном смысле этого слова, оставив после себя лишь горький, саднящий осадок тайны и странный запах озона. Лайам — с его неизменной, чуть ленивой полуулыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось, и с глазами цвета штормового моря — поклялся, что продолжит поиски. Он смотрел на меня тогда так серьезно, так пронзительно, что я верила каждому его слову, верила так, как не верила ни одному человеку в своей жизни. Но сейчас, в это серое утро, мои мысли были заняты исключительно тем, что надвигалось на меня с неумолимостью каравана смерти. Катастрофой. Моей личной. Семейной. Неотвратимой. Катастрофой с лоснящимся от помады ртом и моноклем. Письмо от матери, написанное на плотной, кремовой бумаге с вензелями, пахнущей ее любимыми ирисовыми духами, пришло еще в четверг. Я вскрыла его с тем же чувством, с каким приговоренный к казни срывает сургучную печать с указа. «Дорогая Эйра, — выводили ее каллиграфические буквы, острые и безупречные, словно пики. — Мы ждем тебя в субботу к шести. Леди Монтгомери и Корнелиус подтвердили свое присутствие на званом ужине. Это крайне важно для репутации и будущего нашей семьи. Пожалуйста, не опаздывай, это будет расценено как верх неприличия, и обязательно приведи себя в порядок. С любовью, мама». «Приведи себя в порядок». Я перечитала эту фразу трижды, и каждый раз она отдавалась во мне звоном пощечины. Это был не просто совет. Это был шифр, код, тайное послание, понятное только нам двоим. Это означало: «Упаси тебя Создатель явиться в Академической мантии с ее вечными пятнами от реактивов и подпалинами от заклинаний». Это означало: «Никаких растрепанных, торчащих в разные стороны волос, в которых, как в силках, мог бы запутаться воробей». Это означало: «Никаких чернильных разводов на пальцах, никаких следов измельченных трав под ногтями, никаких признаков того, что ты — живой, мыслящий человек, а не фарфоровая статуэтка». Это означало, что сегодня вечером меня снова будут наряжать, как бездушную куклу в витрине дорогого магазина игрушек, затягивать в корсет до хруста ребер и выставлять напоказ перед людьми, которые видели во мне не меня, не Эйру Тайл с ее мечтами и амбициями, а просто «выгодную партию», ходячий кошелек с репродуктивными функциями. — Может, ну его к демонам? Притвориться больной? — подала голос Мира, отрывая меня от горьких размышлений. Она сидела на краю кровати, скрестив ноги по-турецки, и задумчиво перебирала длинные, черные, как смоль, волосы. Ее пальцы, унизанные серебряными кольцами с символами, которые я не могла расшифровать даже за четыре года знакомства, рассеянно поглаживали Багиру. Кошка лениво, с видом оскорбленной королевы, приоткрыла один глаз — ярко-зеленый, с вертикальным зрачком, полный потусторонней мудрости — оценила обстановку и снова зажмурилась, всем своим видом показывая, что людские дрязги ее не касаются. — У меня есть одно зелье, бабушкин рецепт. Поднимает температуру до полыхающей печки, глаза стекленеют, нос краснеет. Очень, просто до дрожи убедительно. Даже заправский целитель не отличит от настоящей лихорадки. — Твоя бабушка, безусловно, была гением теневого зельеварения, — мрачно, едва шевеля губами, ответила я, продолжая гипнотизировать взглядом серую морось за окном. — Но ты забываешь одну маленькую деталь, Мира. Моя мать — потомственный целитель. Не какой-то там сельский знахарь с пучком сушеных поганок, а дипломированный магистр Академии с тридцатилетним стажем. Она диагностирует симуляцию быстрее, чем я успею выдохнуть «ой, мне что-то нездоровится». Она просто положит руку мне на лоб — вот так, — я прижала холодную ладонь ко лбу, имитируя материнский жест, — и почувствует, что моя аура не вибрирует в спектре болезни. И тогда, поверь, мне придется не просто ехать на этот проклятый ужин, но и перед этим прослушать двухчасовую лекцию о моральном разложении молодежи, о недопустимости обмана и о том, что ложь разрушает магический потенциал рода. — Какая мерзкая практичность, — фыркнула Мира, сворачиваясь калачиком вокруг кошки. — Тогда, может, возьмешь с собой Архимеда? В качестве оружия массового поражения? — она кивнула на филина, который восседал на подоконнике с таким видом, будто он — последний хранитель забытого знания. Архимед, услышав свое имя, повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на нас немигающим взглядом. — Он мог бы случайно — чисто теоретически! — опрокинуть супницу с томатным бульоном прямо на напомаженную голову этого твоего Корнелиуса. Или стащить его драгоценный монокль, представляешь? Корнелиус без монокля — это же зрелище! Он как крот без очков, даже до двери не дойдет. Я на мгновение позволила себе представить эту картину: суета, крики, леди Монтгомери в истерике, Корнелиус, похожий на огромную, мокрую, облезлую крысу, ползает на четвереньках в поисках упавшего монокля… Мышцы лица непроизвольно дрогнули, и я улыбнулась — впервые за это утро. Но улыбка, вспыхнув, тут же погасла, как уголек, выпавший из камина на мраморный пол. Никакой Архимед не мог спасти меня от этого вечера. Никакие уловки, никакие зелья, никакие хитроумные планы побега. Потому что дело было не в Корнелиусе и его нелепом монокле. Дело было в долге. В гнетущем, удушающем чувстве долга, которое передалось мне по наследству вместе с формой носа и способностью различать яды по запаху. Я должна была ехать. Просто потому, что я — Эйра Тайл, и от моих действий зависит гораздо больше, чем мой личный комфорт. И от этого понимания тошнило сильнее, чем от выпитого на спор пузырька с зельем правды. Дорога до родительского особняка в наемной карете превратилась в бесконечную пытку. Колеса подскакивали на каждой выбоине, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, словно кто-то забивал гвозди в мой гроб. За окном проплывал унылый, промозглый пейзаж. Голые, черные деревья тянули к небу свои скрюченные ветви, как руки утопающих. Карета остановилась у высоких, кованых ворот, увитых плющом, который уже начал краснеть и жухнуть, ровно в пять. До начала экзекуции оставался час. Я вышла, чувствуя, как влажный, пропитанный прелыми листьями воздух обжигает легкие. Поправила тяжелый дорожный плащ из синего сукна и направилась к парадной двери. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом, и с каждым шагом внутри нарастала тяжесть — не просто волнение, а вязкое, темное, животное предчувствие беды. Дом встретил меня с распростертыми объятиями хищного растения. Едва я переступила порог, как на меня обрушилась звуковая и запаховая атака. Пахло так, будто здесь смешалось все разом: горьковатый аромат дорогих восковых свечей, натертых до зеркального блеска; тяжелый, сладкий, удушливый шлейф материнских духов; и что-то жареное, мясное, доносящееся из кухни, где, очевидно, колдовали над чем-то грандиозным, достойным королевского стола. Смесь ароматов была такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. — Эйра! Создатель, ну наконец-то! — Мать возникла в холле, словно материализовалась из самого воздуха, как привидение, привязанное к фамильному гобелену. На ней было темно-синее, почти черное, платье с замысловатой серебряной вышивкой по корсажу, имитирующей ветви деревьев. Ее волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в высокую, сложную прическу, которая, вероятно, потребовала двухчасового труда горничной. На шее матово мерцал фамильный жемчуг — каждая жемчужина была идеальной сферой, и я знала, что этот гарнитур стоит целое состояние. Она выглядела так, будто собиралась принимать не старых, наскучивших до зубовного скрежета друзей семьи, а как минимум королевскую чету в изгнании. — Почему ты в дорожном плаще⁈ Ты с ума сошла? Почему волосы не уложены, ты посмотри на себя — вид уставший, лицо серое! Мы же договаривались! Ты обещала, что не подведешь меня сегодня! — Мама, я только что с дороги, тряслась в экипаже два часа, — начала было я, пытаясь вставить хоть слово в этот фонтан праведного гнева, но она уже меня не слышала. Ее взгляд за моей спиной стал жестким и сфокусированным, как у полководца перед битвой. Ее руки, унизанные перстнями, взметнулись в воздух, и раздался хлопок, похожий на удар хлыста. Через секунду вокруг меня засуетились слуги, словно муравьи в разоренном муравейнике. Один — высокий, тощий — уже стаскивал с моих плеч плащ, задевая холодными пальцами мою шею. Другой — низенький и круглый — с неожиданным проворством принялся вынимать шпильки из моей прически, которую я соорудила в поезде. Третий нес перед собой, как священный дар, целый поднос с какими-то баночками, пудрами, щеточками и баночками с румянами. Меня подхватили с двух сторон, будто я была не наследницей рода, а буйной пациенткой психиатрической лечебницы, и понесли вверх по широкой, устланной ковром лестнице, в мою старую комнату. Я не шла — меня тащили, и я чувствовала себя не человеком, а маленькой, беспомощной щепкой, попавшей в безжалостный водоворот. Мои ноги едва касались ступеней. — Платье уже готово, висит на манекене, — щебетала мать, паря рядом со мной, как стервятник над добычей. Она не шла, она именно парила, подгоняемая энергией предвкушения. Ее голос, обычно строгий и сухой, сейчас звенел от напряжения. — Я заказала его у мадам Дюбуа специально для этого вечера. Ты должна быть ей благодарна! Нежно-розовое, из лионского шелка, с брабантским кружевом по подолу. Оно стоит больше, чем твое обучение за семестр! Ты будешь выглядеть как настоящая леди. Как бутон розы, Эйра! Как драгоценный камень в оправе! — Я и так настоящая леди, — пробормотала я себе под нос, когда горничная с тугим узлом волос на затылке принялась расчесывать мои спутанные после дороги волосы с такой варварской силой, будто собиралась вырвать их с корнем и сплести из них веревку. Боль прострелила кожу головы, и я зашипела, но мой протест потонул в грохоте материнских наставлений. Меня никто не слушал. Я была лишь холстом, манекеном, объектом для нанесения штукатурки. Час, проведенный в руках этих фурий, показался мне вечностью. Меня дергали, скребли, затягивали, пудрили. Когда все закончилось, я стояла перед огромным, в полный рост, зеркалом в золоченой раме и не узнавала глядящую на меня из зазеркалья незнакомку. Оттуда смотрела девушка, которую я раньше видела только на портретах давно почивших прабабок. Она была закована в это дурацкое нежно-розовое платье, которое топорщилось на бедрах и делало меня похожей на огромный эклер. Волосы, которые я привыкла убирать в простой пучок, были уложены в высокую, немыслимую конструкцию, от которой шея начинала болеть еще до начала вечера. В ушах покачивались жемчужные серьги — тяжелые, как кандалы. Выражение лица у этой девушки в зеркале было такое, какое бывает у преступника, идущего на эшафот. Но даже это выражение, говорящее «я здесь против своей воли и предпочла бы сейчас препарировать жабу», не могло испортить общей картины. Мать превзошла саму себя. Я действительно выглядела как прекрасная леди с открытки. Та самая, которую можно выгодно продать замуж, присовокупив к приданому пару акров земли и коллекцию столового серебра. — Идеально, — выдохнула мать, обходя меня по кругу, как оценщик на ярмарке невест. Она поправила какую-то микроскопическую складку на моем плече, и я почувствовала, как ее пальцы холодно скользнули по ткани. — Просто идеально. Теперь слушай и запоминай, Эйра. Второго шанса не будет. Улыбайся. Уголки губ вверх, но не обнажай десны, это вульгарно. Будь вежлива, даже если тебе захочется запустить в кого-нибудь вилкой. И ради всего святого, не вздумай говорить о своей учебе! Мужчинам, особенно таким перспективным, как Корнелиус, неинтересно слушать про твои жуткие травы, хирургические сшивки сухожилий и вскрытие нарывов. Это отвратительно и отталкивает кавалеров. Говори о погоде, о том, какой чудесный вид из окна, о музыке, о новых веяниях в вышивке. О, и не забудь, умоляю, не забудь похвалить новый сюртук Корнелиуса. Он его заказал у портного из Верхнего города специально для сегодняшнего вечера и невероятно им гордится. Если ты не заметишь сюртук, это будет смертельное оскорбление. — Мама, я не умею вышивать, — заметила я с убийственной серьезностью, чувствуя, как от абсурда происходящего у меня начинает дергаться левый глаз. — И я понятия не имею, о чем говорят новые веяния в вышивке. Я могу поддержать разве что беседу о крестообразном стежке при сшивании брюшной полости. — Не дерзи мне! — Она отмахнулась от моих слов, как от назойливой осенней мухи, которая бьется о стекло, но не может найти выход. Ее лицо на секунду исказила гримаса раздражения, но она быстро взяла себя в руки, вернув маску светской любезности. — Научишься, никуда не денешься. Это же так просто, каждая уважающая себя леди обязана уметь вышивать. А теперь — всё. Хватит разговоров. Надень улыбку. Мы идем вниз. Гости уже на пороге, я слышу, как дворецкий открывает им дверь. Мы спустились в гостиную, и я сразу почувствовала, как воздух здесь сгустился от напряжения, которое мать называла «приятной светской атмосферой». Отец, облаченный в строгий сюртук бутылочного цвета, уже развлекал чету Монтгомери разговором ни о чем. Точнее, он монологично рассуждал о ценах на зерно, а ему никто не возражал. Леди Монтгомери восседала на нашем лучшем диване с обивкой из розового штофа так, будто это был трон, а она — как минимум императрица всей Ойкумены. Ее бриллиантовые серьги — массивные, похожие на люстры, — сверкали и переливались в мягком свете магических люстр, рассыпая по стенам радужные зайчики. Бриллиантов было так много, что, казалось, их блеск можно использовать как дополнительное освещение. А рядом с ней стоял он. Корнелиус. Он нервно поправлял свой знаменитый, воспетый в легендах монокль, и выглядел так, будто только что тайком проглотил живую канарейку и теперь боится, что она начнет петь у него в желудке. Увидев меня, спускающуюся по лестнице, он вздрогнул, его кадык дернулся, и он расплылся в своей фирменной, влажной, тошнотворной улыбке. — О-о-о! Мисс Тайл! — Он шагнул ко мне с той стремительностью, с какой голодный удав бросается на кролика, и я инстинктивно отступила ровно на полшага, прячась за спинку ближайшего кресла. — Вы ослепительны! Просто ослепительны и божественно прекрасны! Этот оттенок розового так дивно, так изысканно подчеркивает ваш… э-э-э… — он на мгновение запнулся, его выпученные глаза забегали по моей фигуре, подыскивая хоть сколько-нибудь приличное слово, не связанное с анатомией, — … цвет лица! Да, именно цвет лица! Корнелиус Монтгомери в совершеннейшем, абсолютнейшем восхищении! «Цвет лица», — эхом отозвалось у меня в голове. Он смотрел на меня, и я могла поклясться, что в его глазах уже подсчитывал дивиденды от гипотетического слияния наших капиталов. Какая мерзость. — Спасибо за столь щедрый комплимент, — выдавила я из себя, приседая в реверансе и чувствуя, как хрустят натянутые сухожилия. Мой голос звучал так, будто я говорила сквозь слой ваты. — О, какая прелесть! Какая грация! — Леди Монтгомери всплеснула руками, затянутыми в атласные перчатки до локтей, и ее браслеты издали звон, похожий на погребальный колокольчик. — Настоящая леди, истинная аристократка! Мы так несказанно, так бесконечно рады, что вы смогли присоединиться к нашей скромной компании сегодня. И у нас есть чудеснейшая, великолепнейшая новость, которой мы хотим поделиться за ужином! Наш дорогой, ненаглядный Корнелиус получил повышение! — Она сделала драматическую паузу. — Теперь он не просто жалкий помощник младшего советника, а полноценный Младший Советник Департамента по Распределению Пергаментов и Канцелярских Принадлежностей! Это такая честь! — Поздравляю, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не просто искренне, а восторженно. — Это, должно быть, огромная ответственность — следить за пергаментами. Корнелиус просиял так, будто я поздравила его с коронацией. Он надулся от гордости, выпятил и без того выдающуюся грудь и уже открыл свой влажный рот, чтобы, вне всяких сомнений, обрушить на меня ураган скучнейших, мельчайших, тошнотворных подробностей о своих карьерных перспективах, о грядущих реформах в сфере хранения чернильниц, но Создатель сегодня, кажется, был на моей стороне. В этот самый момент, когда я уже мысленно прощалась с остатками рассудка, раздался стук в парадную дверь. Громкий. Уверенный. Властный. Такой стук, от которого вибрирует не только дверное полотно, но и хрустальные подвески на люстрах. Все, кто был в гостиной — отец, леди Монтгомери, даже сам Корнелиус, — синхронно вздрогнули. — Мы ждем еще кого-то? — спросил отец, недоуменно откладывая сложенную газету и поправляя пенсне. На его лице отразилось искреннее замешательство. ---------- Глава 41 Глава 41 Сквозняк ударил по пламени свечей в холле, заставляя тени на стенах исполнить дикий, шаманский танец, и на пороге, словно материализовавшись из холодного вечернего тумана, возникла семья ap’Шайн. В полном составе. Сесиль и Марк, чёрт бы их побрал, уже были здесь, вгрызлись в нашу гостиную, как в мягкую почву, и теперь к ним присоединилось тяжёлое орудие. Высокий, статный мужчина, в чьей осанке читалась многовековая история побед и подавления бунтов, стоял на шаг впереди. Лорд ap’Шайн. Глава семейства. Благородная седина на его висках не выглядела признаком возраста — она выглядела как патина на бронзе, как доказательство того, что этот клинок прошёл через сотни битв, не затупившись. Я видела его всего раз в жизни, на каком-то удушающе-официальном приёме много лет назад, и тогда он показался мне живым монументом, сошедшим с постамента. Сейчас он не стал человечнее. Он стал опаснее. Рядом с ним, вцепившись в его локоть пальцами, унизанными кольцами старой работы, стояла леди ap’Шайн. Женщина, чей острый, проницательный взгляд, казалось, сканировал пространство, считывая все наши грязные секреты, все заначки, все скелеты в шкафах, и сортировал их по алфавиту. Её улыбка была тем самым оружием массового поражения, которое могло быть и тёплым, как летний полдень, и опасным, как лезвие, скрытое в муфте. Она играла в эту игру дольше, чем я жила на свете, и, в отличие от леди Монтгомери, её козыри не были нашиты на рукава — они прятались где-то глубоко, в тайных карманах её элегантного, явно сшитого на заказ платья цвета воронова крыла. А за их спинами, чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку так, будто этот дом с его трёхсотлетней историей был дешёвой таверной у обочины, засунув руки в карманы брюк с той невыносимой, ленивой грацией, от которой у меня всегда подкашивались колени и путались мысли, стоял он. Лайам. Свет от канделябра падал на его лицо, выхватывая из полумрака упрямую линию подбородка, тень от ресниц и ту самую улыбку. Медленную, тягучую, как патока. Улыбку человека, который знает, что битва ещё не началась, но победа уже у него в кармане. Он не смотрел на интерьер, не оценивал обстановку. Он смотрел на меня. Испепелял. Раздевал до самых нервов. — Ой, у вас гости? — произнесла леди ap’Шайн, и её голос, переливчатый и мелодичный, прозвучал так чертовски невинно, будто она действительно случайно, прогуливаясь по нашему захолустному кварталу в десяти милях от их родового поместья, решила заглянуть на огонёк. Её интонация была шедевром актёрской игры: лёгкое удивление, капля смущения, море доброжелательности. — А мы тут мимо проезжали. Решили заглянуть. Вы же не против, правда? Мать замерла так резко, будто налетела на невидимую стену. Я буквально видела, как в её голове с бешеной скоростью, обгоняя звук, прокручиваются варианты. Математический расчёт, достойный главного казначейства королевства. С одной стороны чаши весов — Монтгомери. Надёжные, предсказуемые, с деньгами, пахнущими новой монетой, уже сидящие в нашей гостиной, как вареники в сметане, уже почти считающие меня своей невесткой, овцой, которую осталось только пометить фамильным клеймом. С другой стороны — ap’Шайны. Семья с гораздо более древним, более свирепым родом. Их корни уходили в такую глубину истории, где деньги Монтгомери ещё были глиной под ногами крестьян. Гораздо большее влияние, гораздо более громкое имя. И, что самое главное, с сыном. С сыном, который, в отличие от Корнелиуса, не носил дурацкий монокль, не говорил о себе в третьем лице, не был похож на разваренную креветку и смотрел на мир так, словно мир принадлежал ему по праву завоевателя. Мать сделала выбор мгновенно. Стратегический гений чистой воды. Она захлопнула крышку сундука с совестью и выбросила ключ. — Конечно, проходите! — Она всплеснула руками, и её улыбка, накрашенная алой помадой, стала ещё шире, ещё хищнее, напоминая оскал довольной акулы. Фальшь сочилась из каждого слова, но как же виртуозно она это делала! — Мы как раз собирались ужинать! Места всем хватит! Эйра, дорогая, помоги рассадить гостей! Будь так любезна! «Будь так любезна растерзать то, что осталось от моей репутации», — добавила я про себя, посылая матери убийственный взгляд, который она благополучно проигнорировала, поглощённая приветствием «старых друзей». Мне ничего не оставалось, кроме как повернуться к новоприбывшим, изображая радушие, граничащее с параличом лицевых мышц. Лайам смотрел на меня в упор, и в его серых, грозовых глазах плясали черти. Нет, не черти — там плясали демоны, празднуя шабаш. Он явно наслаждался ситуацией, смаковал её, как дорогое вино. Каждая секунда моего замешательства была для него глотком нектара. Пока гости перемешивались в хаотичном, гудящем потоке, направляемом моей матерью к обеденному залу, Лайам поравнялся со мной. Он двигался бесшумно, как хищник, и я почувствовала его присутствие не зрением и не слухом, а каким-то древним, инстинктивным нутром. Воздух вокруг меня сгустился, температура подскочила на несколько градусов. Он наклонился к моему уху так близко, что я ощутила жар его кожи, электрические разряды, пробегающие между нашими волосами. Запах его парфюма — сандал, кожа, что-то холодное, озон перед грозой, — ударил мне в голову, вытесняя все разумные мысли. — Ты же сказал, что у тебя дела в Академии, — прошипела я, стараясь, чтобы голос звучал злобно, а не как сдавленный стон раненого зверька. Мои слова были жалкой попыткой построить баррикаду, когда он уже стоял внутри моей крепости. — Я передумал, — ответил он, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, шеи, скользнуло за воротник платья. Мурашки размером с градины пронеслись по моей коже. — Решил, что дела подождут. Знаешь, академические доклады имеют свойство тускнеть, когда я представляю, как ты сидишь здесь и терпишь общество этого монокля. А вот пропустить ужин в твоей компании я не мог. Это было бы преступлением против себя. — Ты невыносим. — Я вложила в это слово всю ненависть, которую не испытывала. Получилось фальшиво, как фальшиво улыбается человек, которому только что вручили ключи от сокровищницы. — Знаю, — его улыбка стала шире, в ней блеснули ровные белые зубы, и от этого зрелища у меня ослабли колени. — Но ты всё равно рада меня видеть. Не ври хотя бы сейчас. Хотя бы себе. Я не ответила. Промолчала, стиснув зубы так, что заныли скулы. И не потому, что у меня не было слов, а потому что он был прав. Чёрт бы его побрал, он был безумно, чудовищно прав. Я была рада. До дрожи, до подступающих к глазам слёз облегчения. И это бесило меня больше всего. Это бесило меня больше, чем Корнелиус с его моноклем, больше, чем моя мать с её брачными планами, больше, чем вся эта грёбаная ситуация. Моя собственная, неконтролируемая, абсолютная радость от его присутствия. Это чувство делало меня уязвимой, голой, и он это знал. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и перелистывал страницы садистски медленно. Через десять минут, которые растянулись в отдельную, полную мук вечность, мы расселись за огромным обеденным столом из морёного дуба. Стол, способный вместить тридцать гостей, сейчас казался тесной шлюпкой посреди бушующего моря. Я поняла, что это будет не просто «самый странный ужин в моей жизни». Это будет вечер, который войдёт в анналы семейных преданий. Вечер, который будут пересказывать шёпотом на кухне ближайшие лет пятьдесят. Три семьи. Три пары родителей. Три совершенно разных мира, три галактики с разными законами физики, столкнувшихся в одной столовой под аккомпанемент звона серебра и тихого, вежливого лицемерия. Мать, движимая стратегическим гением, усадила меня слева от Корнелиуса. Специально поближе. Его жирный локоть почти касался моей руки, и я чувствовала запах его помады — что-то сладковато-приторное, призванное маскировать запах тела, но лишь подчёркивающее его. Его монокль поблескивал в свете свечей, как единственный глаз какого-то глубоководного чудовища, уставившийся на меня. Справа, через два места — и это показалось мне расстоянием в парсек, пропастью, которую не преодолеть, — сидел Лайам. И я чувствовала его взгляд на себе каждой клеткой кожи. Он не смотрел — он касался. Его взгляд скользил по моей обнажённой шее, по ключицам, по линии плеч. Даже когда я смотрела в тарелку, я знала: его глаза прикованы ко мне. Это было физическое ощущение, жар, давление, от которого перехватывало дыхание и путались пульс. Напротив расположились родители — мои, Монтгомери и ap’Шайны, образовав фронт, линию Мажино, готовую рухнуть в любой момент. И все они улыбались. Сладко, приторно, как патока. Обменивались любезностями, нарезанными тонкими, острыми ломтиками, и делали вид, что это совершенно обычный ужин, а не гладиаторская арена, где вместо мечей используют вилки для рыбы. — Эйра, дорогая, — пропела леди Монтгомери, накладывая себе салат, словно закапывая труп в неглубокой могиле, — расскажи нам, как твоя учёба? Корнелиус говорит, что ты специализируешься на полевой хирургии? Это так… необычно для девушки твоего круга! Кровь, кишки, всё такое. Так по-мальчишечьи! — Она улыбнулась, обнажая клыки. И прежде чем я успела открыть рот, чтобы выдать заготовленную отвратительно-вежливую фразу, воздух разрезал голос. Глубокий, спокойный, полный той самой вибрирующей гордости, которую невозможно подделать. — Она лучшая на курсе. Все взгляды, как по команде, обратились к нему. Даже Корнелиус перестал пыхтеть над своим супом. Лайам небрежно держал ножку бокала кончиками пальцев, но его глаза, серьёзные, без тени смеха, были устремлены на леди Монтгомери. Он произнёс это так, будто делал заявление государственной важности. — Мисс Тайл — самый талантливый целитель в Академии. И это не моё частное мнение. Её дипломный проект по регенерации мягких тканей с использованием лунного мха и алхимической вытяжки из перьев грифона признан выдающимся. Профессор Вязель, который за тридцать лет не похвалил ни одного студента, лично, слышите, лично рекомендовал её для участия в закрытой грантовой программе. Я уставилась на него, забыв, как дышать. Воздух застрял в лёгких. Он говорил это с такой гордостью, будто мои достижения были его собственными. Будто он сам, своими руками, вырастил этот мох и препарировал грифона. Будто каждое моё пересданное на «отлично» заклинание было его личной победой. Будто он действительно знал, о чём говорит, а не повторял сплетни из коридоров. Будто он действительно мной восхищался, а это восхищение было глубже простого флирта. Это было публичное признание, удар по лицу всех, кто считал мою учёбу блажью. И он нанёс его, не моргнув глазом. — Ах, как мило! — Леди Монтгомери улыбнулась, но её глаза, холодные, как вода в проруби, оставались стеклянными. Мускул на её шее дрогнул. Она поняла вызов. — Но, конечно, после замужества такие… увлечения придётся оставить. Правда, Корнелиус? Это забавно для юной девицы, но жена лорда не может возиться в крови, как мясник. — Несомненно, — кивнул Корнелиус, с важным видом поправляя монокль. Стекляшка сверкнула, и я увидела в ней своё искажённое, попавшее в ловушку отражение. — Моя жена не будет работать. У неё будет всё необходимое. Дом, где тридцать две комнаты. Прислуга, которая будет предугадывать её желания. Наряды из столицы для каждого времени года. Зачем ей пачкать руки? — А если она захочет работать? — спросила Сесиль, откладывая вилку. Её голос прозвучал тихо, но в нём прозвенела лёгкая, заметная сталь. Это был звон вынимаемого из ножен клинка. Она даже не смотрела на Корнелиуса, она разглядывала свой бокал, но всё за столом напряглись. — Зачем? — Корнелиус выглядел искренне озадаченным, как человек, которому предложили ходить на руках, когда есть ноги. Его брови полезли на лоб. — У неё будет всё. Я обеспечу. Абсолютно всё. Это мой долг, как мужа, запереть её в золотой клетке, где ей не придётся думать ни о чём, кроме меня и наследников. Лайам ничего не сказал. Ни слова. Ни звука. Он просто смотрел на Корнелиуса. И в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось спрятаться под стол, прикрыв голову руками. Тот самый взгляд, который я видела на боевых турнирах по магическому фехтованию — за долю секунды до того, как он наносил решающий, сокрушительный удар. Взгляд оценки расстояния до цели. Взгляд анатома, изучающего слабые места. Взгляд убийцы, который уже наметил траекторию клинка. Если бы взгляды могли убивать, Корнелиус рассыпался бы в прах, даже не поняв, что умер. За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают фитили свечей, как будто огонь тоже боялся издать лишний звук. И в этой звенящей, натянутой до предела тишине, когда даже моё сердце, казалось, перестало биться, чтобы не нарушать момент, леди ap’Шайн, истинная королева этой шахматной партии, поставила ферзя на доску. — Кстати, о личной жизни, — внезапно произнесла она, промокая губы салфеткой белее первого снега, и я почувствовала, как внутри всё сжимается в спазме чистой паники. Сворачивается в чёрную дыру. Она смотрела на меня с тёплой, почти материнской улыбкой, но в её глазах, острых, как осколки алмаза, плясало точное знание того, что она делает. — Эйра, дорогая, у тебя есть молодой человек? Только честно. За столом свои. Вопрос повис в воздухе, как раскалённый шар, готовый взорваться. Это был не вопрос. Это была детонация. Всё замерло. Время остановилось. Леди Монтгомери перестала жевать и превратилась в соляной столп. Мать застыла с вилкой в руке, и кусочек мяса, наколотый на зубцы, дрожал, как живой. Даже мой отец, вечно отсутствующий, витающий в своих мыслях о бухгалтерии и состоянии конюшен, оторвался от своей тарелки и поднял глаза, почувствовав в воздухе запах озона перед смертельным ударом молнии. И в этот самый момент Лайам, который как раз поднёс бокал с водой к губам, сделал то, чего не ожидал никто. Он поперхнулся. Громко. Драматично. Эпично. С таким кашлем, будто вода в бокале превратилась в лаву. С брызгами, разлетевшимися на скатерть. С хрипом, от которого вздрогнули все. Все взгляды мгновенно, как подхлёстнутые кнутом, обратились к нему. Лайам кашлял, задыхаясь, прижимая салфетку к губам, и его глаза слезились, краснели, выдавая панику, которую он так тщательно скрывал. Сесиль, с едва скрываемой улыбкой, заботливо похлопала его по спине — хлопки звучали, как выстрелы. Марк, ничего не понимая, но действуя на автомате, протянул ему свой бокал. Лорд ap’Шайн, величественный и неподвижный, смотрел на сына с лёгким недоумением, приподняв одну бровь на миллиметр. Этот миллиметр был криком «Я вырастил идиота?». — Простите, — прохрипел Лайам, наконец откашливаясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос его был сорван, хрипл, выдавал всё. — Не в то горло попало. Я отвернулась. Резко. Слишком резко, до хруста в шейных позвонках. Наши взгляды встретились на долю секунды — его, растерянный, почти панический, с немым криком «прости-меня-я-идиот», и мой, полный ужаса и, к чёрту, нежности, — и я поспешно уставилась в свою тарелку, чувствуя, как горят щёки. Как пылает лицо. Как пожар перекидывается на шею, на грудь, на кончики ушей. Он знал. Он всё знал. Он знал, о чём я думаю в этот самый момент, когда меня спрашивают, свободна ли я. О ком я думаю, чьё лицо стоит у меня перед глазами, пока я сижу рядом с женихом. И его реакция, этот приступ удушья, была красноречивее любых слов, громче любых признаний в любви. Она кричала на весь зал: «Я боюсь, что она скажет „нет“, но ещё больше я боюсь, что она скажет „да“ про кого-то другого». — Нет, — сказала я, отвечая на вопрос леди ap’Шайн, и мой голос, к моему собственному изумлению, прозвучал ровно. Спокойно. Почти безразлично. Как у дорогого адвоката. Как у человека, который только что солгал под присягой и не моргнул. — У меня нет молодого человека. И тут Райан засмеялся. Мой старший брат. Тихий, вечно погружённый в себя Райан, который весь вечер сидел молча, уткнувшись в свою тарелку, как в спасательный круг, и делал вид, что его здесь нет, что он не свидетель этого балагана. Он вдруг издал странный, сдавленный смешок. Короткий, похожий на всхлип. Все посмотрели на него. Он попытался замолчать, сжать губы в тонкую линию, но смех прорывался сквозь них, шипел, булькал, и его плечи тряслись. Он смотрел не на меня. Он смотрел на Лайама, а потом переводил взгляд обратно в тарелку, как будто там была написана самая смешная шутка в мире. — Райан, — произнесла мать ледяным тоном, который мог бы заморозить океан. Её челюсть была сжата так, что слова выходили процеженными сквозь зубы. — Что смешного? Поделись с нами. Всем интересно. Он поднял глаза. Медленно. Встретился взглядом сначала с матерью — и его веселье поугасло. Потом с отцом — и плечи опустились. Потом, на долю секунды, с Лайамом — и в этом обмене взглядами было больше смысла, чем во всех дипломатических нотах вместе взятых. Лайам едва заметно, одними зрачками, покачал головой. «Не смей». И Райан резко замолчал. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, будто ему перекрыли кислород. — Ничего, — сказал он, откашливаясь в кулак, и его голос звучал глухо. — Просто вспомнил кое-что. Старую шутку. Извините. Нервы. Но я видела. Я, чья специализация — замечать мельчайшие детали, видела, как он бросил быстрый взгляд на Лайама. Взгляд, полный значения, заговорщицкий, тот самый, каким сообщники обмениваются на месте преступления. И как Лайам едва заметно покачал головой, давая сигнал «Заткнись, всё под контролем». Они что-то знали. Что-то, о чём не говорили вслух. Что-то, что связывало нас с Лайамом крепче любого заклинания, и это «что-то» было настолько очевидно для моего брата, что он не мог сдержать истерического смеха. Леди ap’Шайн, казалось, ничего не заметила. Или сделала вид. Она была профессионалом высочайшего класса. Она улыбнулась мне, отпила глоток вина из своего бокала, оставив на хрустале след помады, и произнесла фразу, которая добила меня окончательно: — Жаль, — сказала она, растягивая слово, как шёлк. — Очень жаль. Такой девушке, как ты, Эйра, нужен кто-то особенный. Не просто жених. Не просто титул. Нужен кто-то, кто будет ценить не только твою красоту, которая, поверь мне, бросается в глаза, но и твой ум. Твой талант. Кто-то, кто не будет запирать тебя в четырёх стенах, как певчую птицу, которой подрезают крылья, чтобы она не улетела из золотой клетки. И пока воздух ещё звенел от этой убийственной реплики, которая прошлась катком по семейству Монтгомери, заставив их буквально окаменеть, Сесиль, с грацией кошки, играющей с мышью, подхватила эстафету. — Полностью согласна с матушкой, — её глаза весело блеснули, в них горел бесенячий огонь. Она смотрела прямо на меня, но слова явно предназначались другой мишени. — Кстати, Лайам, раз уж ты у нас тут самый умный и всех знаешь… Ты не знаешь кого-нибудь подходящего для Эйры? Такого, чтобы и в бой, и в пир, и целоваться умел? Лайам, который только-только пришёл в себя после кашля и рискнул сделать ещё один глоток, снова замер. Бокал застыл на полпути к губам. Его глаза, серые, как штормовое море, метнулись к матери, ища поддержки и не находя её, потом к Сесиль, в которой плескалось чистое торжество, потом, медленно, ко мне. И я утонула в этом взгляде. На секунду мир исчез. Не было стола, Монтгомери, родителей. Был только он. — Возможно, — сказал он, и его голос звучал хрипло и осторожно, как у сапёра, обезвреживающего мину. Он опустил бокал на стол, не сводя с меня глаз. — Но я не уверен, что он ей подходит. Что он достоин. Что она согласится. — А ты спроси, — посоветовала Сесиль, и я готова была поклясться на фамильном древе, что она подмигнула мне. Открыто. Нагло. Прекрасно. Я сидела, глядя в тарелку, где уже остывал суп, и чувствовала, как горят щёки, как бешено колотится сердце где-то у горла, как дрожат пальцы, сжимающие вилку. Этот ужин превращался не просто в фарс. Он превращался в театр абсурда, в грандиозный спектакль с высокими ставками, где все знали свои роли, кроме меня. Где я была и главным призом, и единственным зрителем, который не понимает правил игры. Корнелиус дулся, надувая щёки, леди Монтгомери метала молнии из своих фарфоровых глаз, моя мать пыталась сохранить лицо, рассыпающееся, как штукатурка, а семья ap’Шайн, кажется, получала искреннее, извращённое удовольствие от этого сожжения заживо. А Лайам смотрел на меня. И в его взгляде было обещание. Тяжёлое, мужское, нерушимое обещание. Обещание того, что этот разговор не закончен. Что он будет иметь продолжение. В коридоре, в саду, под лестницей, да где угодно. Что он вытрясет из меня правду, даже если для этого придётся прижать меня к стене. И от этого обещания, от этого голодного, собственнического взгляда, который не смягчали ни свечи, ни присутствие родителей, у меня перехватывало дыхание. Сердце пропустило удар. Потому что я хотела этого продолжения. Больше жизни. ---------- Глава 42 Глава 42 Лайам ap’Шайн стоял у высокого, в пол, окна в гостиной особняка Тайл, и мир за стеклом умирал — красиво, мучительно, как умирает все живое поздней осенью. Ветер рвал с ветвей последние листья, швырял их оземь, гонял по серым дорожкам сада сухие, скрученные трупики былой зелени, и в этом хаосе было что-то до боли созвучное тому, что творилось у Лайама внутри. Ужин закончился. Наконец-то. Долгий, выматывающий душу спектакль, где каждое слово было отравленной стрелой, завернутой в шелк светской любезности, где улыбки напоминали оскал, а смех звенел как битое стекло. Гости, эти разряженные стервятники, постепенно расползались по огромному дому, и Лайам слышал их голоса — приглушенные, тягучие, словно патока. Монтгомери, эти старые денежные мешки, удалились в библиотеку с лордом Тайлом, обсуждать что-то скучное до зубовного скрежета — торговые пошлины, брачные контракты, политические интриги, плевать. Леди ap’Шайн и леди Тайл, две аристократки с тридцатилетним стажем светских боев, засели в малой гостиной за чаем, обмениваясь колкостями с той убийственной грацией, которая дается только десятилетиями практики. А Эйра… Эйра выскользнула в сад. Он видел этот момент. Видел, как она коротко, сухо бросила что-то про духоту — ложь, конечно, ложь, потому что в гостиной было холодно, как в склепе, — и вышла через стеклянные двери на террасу. Видел, как она спускалась по каменным ступеням в сад — прямая, как натянутая струна, напряженная до предела, с подбородком, вздернутым так высоко, словно она бросала вызов всему миру. Ветер тут же вцепился в ее платье, в волосы, в край шали, но она даже не поежилась — просто пошла дальше, вглубь аллеи, под голые черные ветви, и каждый инстинкт Лайама, каждый нерв, каждая клетка его тела заорали в унисон: «Иди за ней! Будь рядом! Не оставляй ее одну, ты, чертов дурак!» Но он не пошел. Не сейчас. Потому что сначала ему нужно было поговорить с Райаном. Выяснить все раз и навсегда. Разрубить этот узел, который затягивался между ними уже три недели — с того самого момента, как они заключили тот дурацкий, пьяный, совершенно безумный спор. Райан Тайл стоял у камина. Его бокал с темно-красным вином — рубиновым, густым, почти черным в полумраке — медленно вращался в длинных пальцах, и отблески пламени плясали в стекле, в жидкости, в его глазах. Он смотрел в огонь, но Лайам знал: он ждет. Ждет этого разговора. Ждет уже битый час, с того самого момента, как они переглянулись за ужином, когда Эйра встала и вышла из-за стола. Лицо Райана было задумчивым, почти мрачным — лицо человека, который готовится услышать то, что ему не понравится. — Ну? — голос Райана прозвучал глухо, без интонации. Он даже не обернулся. — Долго ты еще будешь сверлить взглядом мою спину? Я чувствую дыру между лопаток уже минут десять. Лайам подошел. Тяжелые шаги по паркету — каждый звук отдавался в висках. Он остановился рядом, почти плечом к плечу, и тоже уставился в огонь. Они стояли так — два боевых мага, два ветерана, прошедших вместе через три кровавых турнира, две дуэли, одна из которых едва не закончилась смертью, и одну абсолютно безумную вечеринку с участием пьяного тролля, которая стала легендой их курса. Два друга, между которыми сейчас висело что-то огромное, невысказанное, тяжелое, как боевой топор, готовый сорваться с гвоздя и разрубить все, что между ними было. — Время поджимает, — сказал Лайам. Его голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что сам Лайам удивился, как ему удалось выдавить этот тон, когда внутри все плавилось и орало. — Ты знаешь. — Знаю, — ответил Райан. Он не повернул головы. — Месяц почти истек. Три недели, Лайам. Три недели с того вечера в прокуренной таверне «У Гремлина», когда ты, пьяный, с горящими глазами, предложил мне этот дурацкий спор. И ты проигрываешь. Я считал. Она все еще смотрит на тебя как на врага. Ты не получил ни одного танца — ни одного, который бы она признала добровольным. Ни одного свидания. Ни одного знака внимания, который она бы не отвергла. Лайам усмехнулся. Горько. Криво. Желчь подкатила к горлу. Райан не знал и половины. Не знал, черт возьми, почти ничего. Он не знал про долгие вечера в библиотеке, где Эйра поправляла его руки на магическом муляже — тонкие пальцы на его запястьях, теплое дыхание где-то рядом, — и краснела, заливалась краской до корней волос, когда он наклонялся слишком близко и шептал ей на ухо что-то про постановку большого пальца. Не знал про ночь на чердаке Академии, когда они вдвоем, в кромешной темноте, искали сбежавшую кошку-нечисть, и она случайно врезалась в него в темноте, и он почувствовал, как колотится ее сердце — быстро-быстро, как у пойманной птицы. Не знал про поцелуй после той тренировки — поцелуй, на который она ответила, черт возьми, ответила, даже если потом неделю отказывалась это признавать и смотрела на него с такой яростью, будто он украл что-то бесценное. Не знал про сегодняшний ужин — про то, как леди ap’Шайн, его собственная мать, вонзила нож в грудь Эйры своим светским любопытством, спросив про «того самого загадочного парня», и про то, как Эйра на мгновение, на долю секунды, встретилась с ним взглядом через весь стол, и в ее глазах было не раздражение — паника. И как быстро она отвела глаза, слишком быстро, словно обожглась. — Она будет моей, — сказал Лайам. И в его голосе не было ни хвастовства, ни бравады, ни вызова. Только спокойная, холодная, непоколебимая уверенность — та уверенность, с какой он выходил на дуэльную площадку, зная, что противник сильнее, но не сомневаясь ни на секунду в своей победе. — Можешь даже не надеяться, что я проиграю. Райан резко повернулся. Движение было быстрым, почти хищным. Его глаза сузились, превратились в две ледяные щелочки, и он долго, изучающе смотрел на Лайама — так, будто видел его впервые в жизни. Будто перед ним стоял не тот парень, с которым он делил комнату в общежитии, дрался плечом к плечу и напивался до беспамятства, а какой-то незнакомец. — Ты же понимаешь, — начал Райан медленно, почти по слогам, — что я должен тебя ненавидеть за это? Должен, Лайам. По всем законам дружбы, чести и семьи. Ты — мой лучший друг. Мой боевой товарищ. Человек, которому я доверял свою спину, свою жизнь, свои секреты. И ты заключил со мной спор. На мою собственную сестру. На Эйру. Я должен был ударить тебя еще тогда, в таверне — схватить за грудки и вбить кулак в твою ухмыляющуюся физиономию. Я должен был вызвать тебя на дуэль, когда узнал, что ты ходишь за ней по всей Академии, как привязанный. Я должен был запереть ее в башне и выставить охрану. Я должен был… — Но ты не ударил, — перебил его Лайам. Спокойно. Ровно. Как нож в масло. — И не вызвал. И не остановил. Ты смотрел, как я кружу вокруг твоей сестры, и молчал. Почему, Райан? Почему? Райан замолчал. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под скулами. Он отвернулся обратно к огню — резко, почти дергано, — и сделал большой глоток вина. Лайам видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на бокале — еще немного, и тонкое стекло треснет. — Потому что я видел, как ты на нее смотришь, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо, глухо, почти неохотно, будто каждое слово приходилось вырывать из груди силой. — Я видел это еще тогда Лайам, когда ты появляллся в нашем доме. И когда она только поступила в Академию — маленькая, испуганная, только что выпорхнувшая из школы благородных девиц, где ее учили кланяться, вышивать и улыбаться старым лордам. Ты стоял в коридоре у Восточного зала и смотрел на нее, и у тебя было такое лицо… — Райан замолчал, подбирая слова. — Такое лицо, будто тебя ударило молнией. Будто ты увидел что-то, что искал всю свою безалаберную жизнь. Я подумал — мне показалось. Решил, что это просто удивление. Она ведь изменилась — выросла, расцвела, из угловатого подростка превратилась в красивую девушку. Естественно удивиться. Но потом я видел это снова. И снова. И снова, Лайам. Твой взгляд ни разу не поменялся, с тех пор, как ты впервые начал на нее смотреть. Лайам молчал. Слова застряли в горле, как кость. Он не знал. Он, черт возьми, понятия не имел, что Райан все это замечал. Он думал, что хорошо прячется — за шутками, за бесконечными подколами, за маской вечного балагура и повесы. Он думал, что его чувства спрятаны глубоко, на самом дне, куда никто не заглядывает. Оказывается — нет. Оказывается, тот, кто знал его лучше всех, видел все с самого начала. С того самого первого дня. — Спор был просто поводом, — сказал Лайам, и слова давались ему тяжело, как признание в преступлении на смертном одре. — Я заключил его, потому что боялся. Слышишь, Райан? Я, Лайам ap’Шайн, который никогда ничего не боялся — ни дуэлей, ни турниров, ни разъяренных троллей, — боялся подойти к твоей сестре. Просто подойти и сказать: «Эйра, ты мне нравишься». Без шуток, без предлогов, без идиотского пари. Я боялся, что она отвергнет меня. Пошлет куда подальше. Рассмеется в лицо. Боялся, что она увидит во мне того же наглого мальчишку, который дергал ее за косы в детстве и подкладывал лягушек в ее кукольный домик. Спор был щитом, Райан. Предлогом. Если она откажет — ну, это просто игра, просто пари, ничего серьезного, правда ведь? — Лайам горько усмехнулся. — Но теперь мне плевать на спор. Райан резко повернулся к нему — так резко, что вино плеснулось через край бокала и алыми каплями упало на каминную плиту. — Что? — Плевать, — повторил Лайам, и в его голосе наконец зазвенела сталь, настоящая боевая сталь, та, что слышалась на дуэлях. — На желание. На победу. На все, что ты можешь потребовать, если я проиграю. Хочешь моего гнедого жеребца? Забирай. Хочешь коллекционные клинки из Арагона? Они твои. Хочешь, чтобы я прошел голым через главный зал Академии? Да хоть сейчас. Мне плевать. Я просто хочу, чтобы она была моей. Не на месяц — что за дурацкое условие, месяц? Не на год. Не до бала. Навсегда, Райан. Понимаешь? Я хочу просыпаться рядом с ней. Хочу видеть ее улыбку каждое утро. Хочу, чтобы она смотрела на меня не как на врага, не как на друга брата, не как на надоедливого ученика, которому нужно объяснять очевидные вещи. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как я смотрю на нее — с трепетом, с обожанием, с абсолютной уверенностью, что это — навсегда. В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, звенящая. Так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как где-то далеко, в недрах дома, смеются Монтгомери. Райан долго молчал. Его глаза — темные, почти черные сейчас, без обычной насмешливой искорки — изучали лицо Лайама. Искали ложь. Искали привычную ухмылку, искали намек на шутку, на игру, на то, что все это — очередной розыгрыш. И не находили. Потому что прежнего Лайама больше не было. Не было того беззаботного повесы, для которого весь мир был игровой площадкой. Был другой — тот, который стоял сейчас перед ним с открытым забралом, с обнаженным сердцем, готовый принять любой удар. — Ты серьезно, — сказал Райан. Это был даже не вопрос. Утверждение. Приговор. — Серьезнее, чем когда-либо в жизни. Серьезнее, чем на выпускном экзамене. Серьезнее, чем на той дуэли с Маркусом, когда он едва не отсек мне руку. Серьезнее некуда. — И что ты будешь делать? — голос Райана звучал глухо, но в нем уже не было злости. Только усталость. И что-то еще — что-то похожее на… понимание? Лайам снова посмотрел в окно. Там, за стеклом, в осеннем саду, среди голых ветвей и ворохов мертвых листьев, мелькнул силуэт. Эйра. Она шла по главной аллее, кутаясь в легкую шаль, совершенно не подходящую для такой промозглой погоды, и ветер играл с выбившимися из строгой прически прядями, бросал их ей в лицо, трепал подол нежно-розового платья — того самого, которое она явно ненавидела, которое леди Тайл заставила ее надеть сегодня, потому что розовый «так идет к ее глазам». Эйра была прекрасна. Всегда была прекрасна — с того самого первого дня, когда Лайам увидел ее, семнадцатилетнюю, испуганную, сжимающую книги у груди. Но сейчас, в этом холодном саду, в этом дурацком платье, с этой дурацкой шалью, одна, под серым безжалостным небом — она была прекрасна так, что у Лайама перехватывало дыхание. Физически. Буквально. Как будто кто-то ударил его под дых. — Я буду ждать, — сказал Лайам, и слова падали тяжело, как камни в воду. — Я ждал много лет, Райан. Все это время я только и мог, что смотреть на нее издалека. Я наблюдал, как она взрослеет, как превращается из испуганной девчонки в сильного мага, в женщину, которая способна разрушить меня одним взглядом. Я ждал долго — подожду еще. Год, два, десять — неважно. Но я не отступлю. И если ты захочешь меня остановить… Он повернулся к Райану и посмотрел ему прямо в глаза — в упор, без страха, без сомнения. — … тебе придется меня убить. Потому что по-другому я не отступлюсь. Я буду двигаться вперед, пока не пробью эту стену, которую она выстроила вокруг себя. Или пока не разобьюсь об нее насмерть. В гостиной повисла такая тишина, что ее можно было резать ножом — густая, дрожащая, наполненная электричеством, как воздух перед грозой. Даже огонь в камине, казалось, замер. Потом Райан вдруг выдохнул — длинно, шумно, — и неожиданно улыбнулся. Криво, горько, но искренне. Так улыбаются люди, которые только что приняли неизбежное. — Ты идиот, ap’Шайн, — сказал он, покачивая головой. — Полный, безнадежный, клинический идиот. У тебя талант все усложнять. Ты не мог просто подойти и сказать: «Райан, я люблю твою сестру»? Обязательно нужно было городить этот цирк со спорами, пари и тайными воздыханиями? — он замолчал на секунду, вздохнул. — Но, похоже, моя сестра тебе под стать. Она такая же упертая, такая же гордая и такая же безнадежная. Он протянул руку. Открытую, твердую. Лайам посмотрел на нее — на эту знакомую до последней царапины ладонь, на шрам от тренировочного меча на большом пальце, на фамильный перстень Тайлов — и перевел взгляд на друга. Потом снова на руку. И пожал. Крепко. До хруста. — Я не подведу ее, — сказал Лайам. — Клянусь честью рода ap’Шайн. Клянусь своей магией. Клянусь всем, что у меня есть. — Знаю, — ответил Райан, и в его голосе наконец прозвучало что-то теплое, почти братское. — Именно поэтому я до сих пор тебя не убил, придурок. И именно поэтому я не остановлю тебя сейчас. Но, Лайам… — он сжал его ладонь сильнее. — Если ты причинишь ей боль, если заставишь ее плакать, если разобьешь ей сердце — наш разговор будет совсем другим. И рука у меня не дрогнет. — Не дрогнет, — согласился Лайам. — Но и повода не будет. Они стояли у камина — два боевых мага, два старых друга, два человека, которые только что прошли через самый тяжелый разговор в своей жизни, — и молча смотрели на огонь. Дрова потрескивали, искры взлетали в дымоход, и что-то старое, тяжелое, что висело между ними три недели, наконец рассеялось, растворилось в тепле пламени. А где-то там, в саду, под холодным осенним небом, шла девушка, которая даже не подозревала, что только что стала центром самого важного разговора в этом доме. Шла, кутаясь в шаль, пиная носком туфельки сухие листья, злясь на весь мир, на свою мать, на дурацкое розовое платье и на наглого мага по фамилии ap’Шайн, который имел наглость смотреть на нее сегодня так, будто она была единственной женщиной в мире. И Лайам ap’Шайн, глядя на ее далекий силуэт за стеклом, знал с абсолютной, непоколебимой ясностью: он будет ждать. День, месяц, год, вечность — столько, сколько потребуется. Будет рядом, будет защищать, будет дышать с ней одним воздухом. Но она будет его. Даже если для этого придется перевернуть весь мир. Даже если для этого придется сразиться с ее собственными демонами — со страхом, с недоверием, с ее убеждением, что он все еще тот мальчишка, который дергал ее за косы. Он разобьет эту броню. Растопит этот лед. Пробьется сквозь все стены, которые она возвела между ними. Потому что отступать было некуда. Потому что отступать было незачем. Потому что без нее его жизнь была просто серой бессмысленной чередой дней, лишенной солнца. И потому что такая любовь — та, что выдерживает три года молчания, пьяные споры, неловкие объяснения с лучшим другом, — такая любовь не проигрывает. Никогда. ---------- Глава 43 Глава 43 Встреча гостей продолжалась, но теперь уже в гостиной, и каждый звук оттуда доносился до меня, как сквозь толщу воды — приглушенно, искаженно, лишенный смысла. Голоса — высокий, светский щебет леди Монтгомери, густой баритон моего отца, нервный смех матери, самодовольные интонации Корнелиуса — все это смешивалось с треском поленьев в камине, с тонким, почти музыкальным звоном фарфоровых чашек, с позвякиванием серебряных ложечек о блюдца. Звуки сытой, довольной, благопристойной жизни, которая душила меня медленно, но верно, как удавка на шее, — затягивалась все туже с каждой минутой этого бесконечного вечера. Я стояла в саду, кутаясь в шаль — тонкую, почти невесомую кашемировую тряпку, которая совершенно не спасала от пронизывающего осеннего ветра, — и смотрела на голые, скрюченные, словно пальцы древней старухи, ветви старой яблони. Дерево было мертвым — или притворялось мертвым, как и все в этом саду поздней осенью, — и его черный, влажный от недавнего дождя ствол блестел в свете, падающем из окон особняка. Холодный ветер кусал мои щеки, пробирался под шаль, заставляя кожу покрываться мурашками, но мне было все равно. Совершенно, абсолютно, до звенящего безразличия, все равно. Здесь, в этой промозглой, сырой тишине, было в тысячу раз лучше, чем там — в душной, натопленной до одури, пропахшей духами, воском для мебели и фальшью гостиной. В гостиной, полной фальшивых улыбок, оценивающих, взвешивающих, препарирующих взглядов, где каждое слово, каждый жест, каждый взмах ресниц был частью сложной, безжалостной игры под названием «найди своей дочери выгодную партию». Корнелиус Монтгомери, весь такой из себя завидный жених — напомаженный, самодовольный, с холеными руками, которые никогда не держали ничего тяжелее чайной чашки, — что-то увлеченно рассказывал о своих грандиозных карьерных перспективах, расписывая их так, будто уже завтра он станет если не королем, то, как минимум, верховным главнокомандующим. Его мать, леди Монтгомери, кивала в такт его словам с тем особым, механическим выражением лица, которое бывает у женщин, всю жизнь игравших роль идеальной жены и матери и уже забывших, как выглядит их собственное, настоящее лицо. Моя мать улыбалась — той самой дежурной, отработанной до совершенства улыбкой, которая совершенно не затрагивала глаз, — а отец делал вид, что ему интересно, хотя я точно знала: он уже десять раз пожалел, что согласился на этот званый ужин. Я сбежала, едва представилась возможность, едва возникла малейшая пауза в этом бесконечном потоке светской болтовни — сказала, что мне срочно нужно проветриться, голова разболелась от духоты, и выскользнула через боковую дверь, ведущую в сад, прежде, чем кто-то успел возразить или предложить мне нюхательные соли, травяной отвар или, упаси боги, общество Корнелиуса. И вот я стояла здесь, под этим мертвым деревом, вдыхала холодный, колючий воздух, от которого слегка першило в горле, и мечтала только об одном — нет, не о прекрасном принце, не о несметных богатствах, не о спасении мира, — а о том, чтобы этот проклятый вечер наконец закончился. Чтобы гости убрались восвояси, чтобы мать перестала смотреть на меня с немым укором, чтобы отец перестал делать вид, что его это не касается, и чтобы я могла рухнуть в свою кровать в общежитии, уткнуться лицом в подушку и забыться сном без сновидений. Шаги за спиной я услышала не сразу. Они были тихими, почти бесшумными, почти невесомыми — такими, какими ходят только боевые маги, привыкшие подкрадываться к противнику в полной тишине, скрывая свое присутствие до самого последнего, решающего мгновения. Шаги, которые не должен был услышать никто, — кроме меня. Потому что я узнала их. Я узнала бы их из тысячи. Из миллиона. Из бесконечности. По ритму, по едва уловимому шороху гравия под подошвами, по тому, как менялось само пространство вокруг, когда он приближался, — воздух становился плотнее, насыщеннее, словно перед грозой, и в нем появлялся тот самый, ни с чем не сравнимый запах мяты и озона, от которого у меня всегда сладко щемило сердце. — Тоже сбежал? — спросила я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал неожиданно хрипло, и я мысленно прокляла себя за это. — Угу, — ответил Лайам, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, прозвучал гораздо ближе, чем я ожидала. Настолько близко, что я буквально кожей ощутила вибрацию его тембра, и по моей спине, от затылка до копчика, пробежала предательская дрожь. — Моя мать начала обсуждать со старшей леди Монтгомери преимущества брака по расчету. Не абстрактные преимущества, а совершенно конкретные, с примерами из жизни наших уважаемых предков. Я решил, что безопаснее будет отступить. Стратегическое отступление — это тоже военная тактика, знаешь ли. — Мудрое решение. Очень мудрое, — я наконец повернулась к нему, и весь мой тщательно выстроенный самоконтроль, вся моя защита, которую я возводила неделями, рухнула в одно мгновение, как карточный домик от дуновения ветра. Он стоял в двух шагах от меня — может, даже ближе, — в своем темно-сером, почти черном сюртуке, который так шел к его глазам, с растрепанными осенним ветром волосами, которые всегда выглядели так, будто он только что вышел из боя или из постели, и с той самой улыбкой — чуть кривоватой, насмешливой и одновременно бесконечно нежной, — от которой у меня всегда, неизменно, катастрофически подкашивались колени. Свет из окон особняка — теплый, золотистый, живой — падал на его лицо, выхватывая из темноты резкие, волевые черты, и в его серых, как грозовое небо, глазах плясали золотые искры, словно отражения того самого камина, у которого он должен был сейчас сидеть. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал строго, холодно, отстраненно. Получалось откровенно, катастрофически плохо. Голос предательски дрожал, и я была уверена, что он это слышит. — Я думала, у тебя срочные, неотложные дела в Академии. Ты же сам говорил, что никак не сможешь приехать. Что-то про тренировку, про новый магический контур, про какой-то эксперимент, который нельзя отложить. — Я же сказал — я передумал. — Он сделал шаг ко мне. Один-единственный, плавный, почти ленивый шаг, который, тем не менее, сократил расстояние между нами до совершенно неприличного, с точки зрения этикета, минимума. — Дела подождут. Эксперименты никуда не убегут. Контуры можно настроить и завтра. А вот пропустить уникальную, неповторимую возможность увидеть тебя в этом платье я не мог. Понимаешь? Не мог, и все тут. Это было выше моих сил. — Это платье выбрала моя мать. — Я скрестила руки на груди, выставляя перед собой этот жалкий, смехотворный барьер, защищаясь от него, от его близости, от его голоса, от его глаз. — Я его ненавижу. Оно дурацкое, неудобное, оно сковывает движения, и цвет мне совершенно не идет. — Зря. — Его глаза медленно, очень медленно, скользнули по мне — по лицу, по шее, по плечам, по талии, по подолу платья, — и от этого взгляда, теплого, оценивающего, но ни на секунду не грубого, не пошлого, не раздевающего, а, скорее, восхищенного, у меня по спине пробежали мурашки величиной с горошину. — Ты в нем очень, очень красивая. Просто до неприличия красивая. Хотя, если честно, ты красивая в чем угодно. Даже в той старой, прожженной в трех местах мантии с пятнами от зелий, в которой ты была на прошлой неделе. Даже в мешке из-под картошки ты была бы красивой. Я гарантирую. — Ты мне льстишь. — Я пыталась держать оборону, пыталась сохранить хотя бы видимость контроля над ситуацией, но это было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. — Я тебе говорю правду. Только правду и ничего, кроме правды. — Его голос был абсолютно серьезен, и именно эта серьезность, это отсутствие привычной насмешки, пробирала до костей гораздо сильнее, чем любые комплименты. Он стоял так близко, так невозможно, так возмутительно близко, что я чувствовала запах мяты и озона, исходивший от него, — запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с ним, с этими моментами, с этим головокружительным, пугающим чувством. Чувствовала тепло его тела, которое окутывало меня, словно невидимое силовое поле. Чувствовала, как мое сердце, мое глупое, предательское сердце, начинает биться быстрее, гулко, громко, вопреки всем моим отчаянным попыткам его успокоить, урезонить, заставить работать в нормальном ритме. — Твоя мама была сегодня очень убедительна, — сказала я, цепляясь за эту тему, как за спасательный круг, пытаясь отчаянно вернуть разговор в безопасное, нейтральное русло. — «Мимо проезжали, дай, думаем, заглянем на огонек». Как будто ваш фамильный особняк находится на соседней улице, в пяти минутах ходьбы, а не в часе езды на самой быстрой карете. — Мама у меня вообще очень убедительная женщина. — Он улыбнулся своей фирменной улыбкой, и в этой улыбке было что-то неуловимо хитрое, мальчишеское, озорное, словно он провернул какую-то грандиозную шалость и ему это только что сошло с рук. — Особенно когда речь идет о потенциальных невестках. Ты бы видела ее лицо — она с тебя глаз не сводила весь ужин. Анализировала, оценивала, делала пометки в своей мысленной записной книжке. Могу поспорить, ты прошла все тесты с блеском. — Потенциальных невестках? — Я поперхнулась воздухом, который вдруг стал густым и вязким, и закашлялась. — О чем ты вообще говоришь? Мы даже не… мы даже не встречаемся, мы не… — Я знаю. — Он поднял руку в успокаивающем жесте, останавливая мой сбивчивый, панический протест. Его ладонь на секунду зависла в воздухе, а потом он опустил ее, но не убрал, а просто дал ей повиснуть вдоль тела. — Я все знаю, Тайл. Но мама уже строит планы. Грандиозные, надо сказать, планы. Она сказала, что ты ей нравишься. Сказала это дважды, с особым выражением лица, которое я у нее видел, может быть, раза три за всю жизнь. А маме редко кто нравится. Очень редко. Катастрофически редко. Обычно она находит в людях какой-нибудь изъян уже через пять минут знакомства. — Это ничего не значит, — прошептала я, но даже мне самой мой голос показался неубедительным. — Вежливость, дань этикету, не более. — Это значит все. — Его голос стал тише, глубже, серьезнее, и вся насмешка, все озорство исчезли из него без следа. — Моя мать — очень проницательная женщина. Она видит людей насквозь. Если она тебя одобрила, значит, она увидела то же, что и я. То, что я увидел в тебе с первого взгляда, еще тогда, на тренировке, когда ты швырнула в меня файерболом и даже не извинилась. — И что же именно ты увидел? Он не ответил словами. Он и не должен был. Вместо этого он шагнул еще ближе — так близко, что наши грудные клетки почти соприкоснулись, — сокращая расстояние между нами до опасного, критического минимума, за которым начиналось что-то совершенно иное. Что-то, чему я пока не могла подобрать название. Я чувствовала, как холодный осенний воздух смешивается с теплом, исходящим от его тела, как эти два потока — ледяной и обжигающий — сталкиваются и закручиваются в маленький вихрь вокруг нас. Чувствовала, как его дыхание — сбивчивое, неровное, совсем не такое спокойное, как он пытался показать, — касается моей щеки, оставляя на коже невидимые ожоги. Чувствовала, как мои колени становятся ватными, как мысли путаются в тугой, нераспутываемый клубок, как все доводы разума, которые я так старательно выстраивала последние недели, летят к чертям собачьим. — Нам, наверное, пора возвращаться, — прошептала я одними губами, но не двинулась с места. Ни на миллиметр. — Да, — согласился он, и его голос был таким же тихим, таким же хриплым, но он тоже не двинулся. Ни на миллиметр. А потом он схватил меня за руку. Это движение было быстрым, молниеносным, как бросок змеи, — он не дал мне времени ни на возражения, ни на раздумья, ни на единый вдох. Его пальцы — длинные, сильные, с грубой, шершавой кожей боевого мага — сомкнулись на моем запястье: не больно, ни в коем случае не больно, но крепко, стальной хваткой, из которой невозможно было вырваться. И он потянул меня за собой — решительно, властно, не терпящим возражений жестом, — увлекая за старую яблоню, в густую, непроглядную тень, где нас не было видно ни из окон особняка, ни с балкона, ни из сада. Где мы были совершенно одни. — Что ты, черт возьми, делаешь… — начала я, но он уже прижал меня спиной к стволу дерева. Кора была шершавой, грубой, холодной и влажной, она тут же вцепилась в тонкую ткань платья, но мне было плевать — абсолютно, совершенно, всеобъемлюще плевать, — потому что передо мной стоял он. Он. Лайам. И его руки легли на мою талию — уверенно, по-хозяйски, но в то же время невероятно нежно, — и его лицо оказалось так невозможно, так умопомрачительно близко, что я могла видеть каждую золотую крапинку в его серых, как штормовое небо, глазах. Каждую. До единой. — Ты сказала, что у тебя нет парня, — прошептал он, и его голос был низким, бархатистым, обволакивающим, полным того самого опасного, дурманящего обещания, от которого у меня всегда, без исключений, подгибались колени. — Это правда, — ответила я, чувствуя, как пересыхает в горле, как язык становится шершавым, как наждачная бумага, и отказывается мне подчиняться. — У меня нет парня. — Это неправда. — Он наклонился еще ближе — не знаю, как это вообще было возможно, потому что казалось, что ближе уже некуда, — и его губы почти касались моих, и я ощущала их тепло, их близость, как физическую силу. — Это самая большая ложь, которую я когда-либо слышал. Потому что я здесь. Я стою перед тобой. И я никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. А потом он поцеловал меня. Это был не тот поцелуй, что на дороге после практики — быстрый, почти случайный, смазанный, замаскированный под благодарность за спасение, поцелуй, о котором можно было делать вид, что его не было. Это был настоящий поцелуй. Первый настоящий поцелуй в моей жизни. Медленный. Глубокий. Ошеломляющий. Его горячие, чуть шершавые губы накрыли мои, и мир вокруг перестал существовать в одно мгновение — просто схлопнулся, исчез, аннигилировал. Не было ни сада, ни этого мертвого дерева, впивающегося корой мне в спину, ни особняка с его душными гостиными и фальшивыми улыбками, ни голосов, доносящихся из окон. Ничего. Только он. Его руки на моей талии, сжимающие ткань платья. Его тело, прижимающее меня к стволу с такой силой, что у меня перехватывало дыхание. Его губы, которые целовали меня так, будто он ждал этого всю свою жизнь, будто этот поцелуй был для него глотком воды в пустыне, будто я была единственным, что имело значение во всей вселенной. И я ответила. На этот раз — без колебаний, без паники, без идиотских попыток оттолкнуть его или сделать вид, что мне это безразлично. Мои руки, которые до этого момента висели безвольными плетьми, сами собой, инстинктивно, взметнулись вверх и обвили его шею, притягивая его ближе, еще ближе, стирая последние оставшиеся миллиметры. Мои пальцы зарылись в его волосы — мягкие, прохладные, пахнущие осенним ветром, дождем, мятой и чем-то еще, чему я не знала названия. Я притянула его к себе с такой силой, на какую только была способна, и почувствовала сквозь поцелуй, как он улыбается — широко, победно, счастливо. Его улыбка впечаталась в мои губы, и я поняла, что улыбаюсь в ответ. Это было безумно. Это было вопиюще неправильно с точки зрения приличий, этикета, здравого смысла и всего того, чему меня учили с детства. Это было невозможно — мы были из разных миров, из разных семей, у нас были разные планы на жизнь. И мне было на это абсолютно, катастрофически, до искр из глаз наплевать. Потому что мне нравилось это. Мне нравился он. И это чувство было больше, чем все правила вместе взятые. Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Две? Целая вечность, спрессованная в одно мгновение? Я потеряла счет и не хотела его находить. Когда он наконец отстранился — с явной неохотой, с тихим, разочарованным стоном, который вибрацией прошел через все мое тело, — я все еще стояла, прижавшись спиной к шершавой коре, и не могла открыть глаза. Боялась, что если открою, то все исчезнет, окажется сном, миражом. Его дыхание было таким же сбивчивым, как мое, — рваным, частым, горячим, — и его лоб касался моего лба, а кончик его носа упирался в мой. — Нам правда пора возвращаться, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее, такое глубокое сожаление, что у меня защемило сердце. — Знаю, — ответила я. Никто из нас не двинулся. Прошло еще несколько долгих, мучительно-сладких, наполненных тишиной и дыханием мгновений, прежде чем мы наконец смогли отлепиться друг от друга. Лайам, не говоря ни слова, поправил мою шаль, которая сползла с плеча и готова была упасть на мокрую траву, — его пальцы на секунду задержались на моем плече, посылая новые разряды электричества по телу. А я, в свою очередь, попыталась пригладить его волосы — совершенно безнадежное занятие, потому что они все равно торчали во все стороны, делая его похожим на взлохмаченного, очаровательного мальчишку. Мы обменялись взглядами, и я увидела в его глазах то же самое, что чувствовала сама: радость, чистую, незамутненную, бьющую через край. Страх — перед тем, что это может закончиться. Надежду — на то, что это только начало. И что-то еще. Что-то большее. Что-то настоящее, глубокое, фундаментальное. — Идем, — сказала я, решительно беря его за руку и переплетая наши пальцы. — Пока нас не хватились и не отправили поисковый отряд. Мы вернулись в дом вместе, плечом к плечу, но у самой двери, ведущей в холл, он мягко, но настойчиво, отпустил мою ладонь. Правильно. Разумно. Безопасно. Никто не должен был знать. Пока. Это был наш секрет, наше общее сокровище, и я собиралась хранить его как зеницу ока. Остаток вечера прошел для меня как в густом, вязком, разноцветном тумане. Я улыбалась, когда нужно было улыбаться, кивала, когда требовалась моя реакция, поддерживала светские беседы, отвечая односложно и невпопад, но все мои мысли, все мое сознание, все мое существо было далеко — в холодном осеннем саду, под голыми ветвями старой яблони, где Лайам ap’Шайн поцеловал меня так, что мой личный, внутренний мир перевернулся с ног на голову и встал на новое, правильное место. Корнелиус что-то самозабвенно вещал о своих связях в министерстве, леди Монтгомери задавала какие-то вопросы о моих успехах в Академии, моя мать бросала на меня многозначительные, полные немого вопроса и подозрения, взгляды, но я ничего не слышала и не воспринимала. Я видела только его. Лайама. Он сидел напротив, в глубоком кожаном кресле у самого камина, небрежно закинув ногу на ногу, и смотрел на меня поверх края своей чайной чашки с той самой улыбкой, которая теперь, как я знала, принадлежала только мне. Только мне одной. И от этой мысли по моему телу разливалось тепло, с которым не мог сравниться ни один камин в мире. Когда старинные напольные часы в холле глухо пробили полночь и гости наконец начали расходиться, я выдохнула с таким облегчением, будто с моих плеч сняли бетонную плиту. Монтгомери уехали первыми — слава всем богам, вместе взятым, — и Корнелиус на прощание склонился к моей руке в нарочито галантном поклоне и поцеловал ее — влажно, слюняво, отвратительно, оставив на коже мокрое пятно, которое я тут же захотела стереть. Он сказал, что «надеется на скорую, очень скорую встречу и продолжение столь приятного знакомства». Я ответила что-то вежливое, нейтральное, неразборчивое и забыла об этом через долю секунды. Ap’Шайны, к моему тайному восторгу, задержались чуть дольше. Сесиль, младшая сестра Лайама, с которой мы успели подружиться за время их визита, обняла меня на прощание — крепко, по-дружески, — и, приблизив губы к моему уху, шепнула так, чтобы никто не слышал: «Он хороший мальчик, Тайл. Самый лучший. Не отпускай его. Никогда не отпускай, что бы ни случилось». Я покраснела до корней волос и не нашлась, что ответить, лишь нервно сглотнула. Леди ap’Шайн — величественная, элегантная, с пронзительным взглядом, — улыбнулась мне, и на этот раз ее улыбка была теплой, почти материнской. Она сказала, что будет искренне рада видеть меня в их доме снова. Лорд ap’Шайн — суровый, молчаливый мужчина, которого, казалось, ничем нельзя было пронять, — просто кивнул мне на прощание, но в его глазах, в глубине его стального взгляда, я увидела то, чего не ожидала: уважение. Настоящее, неподдельное уважение. Лайам ушел последним. Он пожал руку моему отцу — крепко, по-мужски. С галантным полупоклоном поцеловал руку моей матери — та просто расцвела на глазах, готовая лопнуть от гордости и счастья. И на одну, всего на одну долгую, бесконечную секунду, задержал мою ладонь в своей. Его пальцы сжали мои — быстро, почти незаметно для посторонних глаз, но для меня это пожатие было громче любого крика. — До завтра, Тайл, — сказал он тихо, одними губами. — До завтра, ap’Шайн, — ответила я так же тихо. Он ушел, растворился в ночной темноте, а я еще долго стояла в холле, обхватив себя руками за плечи, глядя на массивную, закрытую дубовую дверь, и чувствовала, как глубоко внутри, где-то под ребрами, разливается тепло. Тепло, которое не имело ничего общего с жаром камина, с горячим чаем или с шерстяным пледом. Это было тепло другого порядка. Тепло, у которого было имя. И это имя было — Лайам. В общежитие Академии я вернулась далеко за полночь, пробираясь по темным коридорам как вор. Мира уже спала без задних ног, свернувшись калачиком и обняв подушку обеими руками, а ее фамильяр, огромный мохнатый кот Архимед, сидел на спинке ее кровати и смотрел на меня своими огромными, светящимися в темноте желтыми глазищами с выражением полного, абсолютного осуждения. Моя собственная Багира, полупрозрачная кошка-призрак, свернулась клубком в моих ногах, и ее эфемерная, призрачная шерсть мягко мерцала в лунном свете, льющемся из окна. Я тихо разделась, стараясь не шуметь, легла в свою холодную кровать и уставилась в белый потолок невидящим взглядом. Сон не шел. Я все еще чувствовала его губы на своих, все еще ощущала фантомное давление его рук на своей талии, все еще слышала, как бьется его сердце — сильно, часто, в унисон с моим. Я все еще слышала его голос, который звучал в моей голове на повторе: «Потому что я здесь. И я никуда не уйду». — Идиот, — прошептала я в темноту, в тишину, в пустоту. Но улыбка, широкая, дурацкая, счастливая улыбка, которую я не могла ни сдержать, ни стереть с лица, говорила громче любых слов. Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама, с его упрямством и способностью врываться в мою жизнь, переворачивая все вверх дном. Себя, со своей дурацкой привычкой влюбляться не в тех и не тогда. Своё глупое, доверчивое, беззащитное сердце, которое так быстро, так предательски быстро разучилось слушать доводы рассудка и следовать правилам безопасности. Кажется, я только что влюбилась. Окончательно, бесповоротно и безнадежно. И, положа руку на сердце, я не хотела ничего другого. ---------- Глава 44 Глава 44 В воздухе Академии повисло то особенное, почти осязаемое напряжение, которое бывает только дважды в год — и с каждым разом, кажется, становится только гуще, только беспощаднее. Экзамены. Не просто проверка знаний, не просто формальность, а та самая череда испытаний, которой нас, первокурсников, пугали едва ли не с порога, с самого первого дня, когда мы, испуганные и восторженные, переступили этот порог. Тогда нам казалось, что это где-то далеко, в туманном будущем, почти нереальном. И вот оно наступило. Реальнее некуда. Целители, к числу которых принадлежала и я, сдавали, кажется, всё и сразу. Анатомия — этот безжалостный, выматывающий душу экзамен, где нужно было не просто знать название каждой косточки, каждого нерва, каждого мышечного волокна, но и чувствовать их, понимать их энергию, видеть внутренним зрением, как сплетаются и пульсируют потоки жизни. Мы зубрили атласы до рези в глазах, до разноцветных пятен, плывущих перед взором. Травоведение — не менее коварный предмет, где нужно было по одному лишь запаху, по одному лишь виду засушенного, перетертого в пыль листочка определить не только название растения, но и его свойства, его дозировку, его совместимость с другими ингредиентами, помнить о ядах, которые могут скрываться в безобидных на вид цветах. Теория энергетических потоков, где профессор Вязель с его вечно поджатыми губами гонял нас по схемам циркуляции магии в теле, требуя безупречной точности, ведь одна ошибка — и пациент мог остаться без конечности, а то и без жизни. И, наконец, практика регенерации — самая жестокая, самая выматывающая часть, где мы, с трясущимися от напряжения руками, с холодным потом на лбу, учились заново сращивать кости на подопытных животных и добровольцах, тратя себя до донышка, до магического истощения, когда перед глазами всё плывет, а ноги подкашиваются от слабости. А боевики… О, боевики пропадали на полигоне, казалось, круглые сутки. С самого рассвета, когда небо только начинало сереть, и до глубокой ночи, когда на него высыпали холодные, колючие звезды, оттуда доносились грохот взрывов, треск магических разрядов, сдавленные ругательства и торжествующие крики. Там Лайам и его сокурсники оттачивали боевые заклинания, прыгали через полосы препятствий, сражались друг с другом в учебных поединках, сдавая бесконечные нормативы на скорость, силу и магическую выносливость. Академия гудела, как растревоженный улей, в который без спроса сунули палкой. В библиотеках царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц, скрипом перьев и чьим-нибудь обессиленным, задавленным в зародыше стоном — свободных мест не было ни за одним столом, опоздавшие ютились прямо на полу, на подоконниках, зарывшись в фолианты. В коридорах стоял тяжелый, кисловатый запах бессонницы, застарелого кофе и крепчайшего чая, которым студенты пытались взбодрить свои умирающие тела. А под глазами у каждого из нас залегли такие глубокие, такие черные тени, будто мы все разом, дружно и окончательно, забыли, что такое сон, и это слово стало для нас ругательством из давно забытого, мифического прошлого. Но даже в этом кромешном аду, в этой воронке из стресса, недосыпа и бесконечной зубрежки, Лайам находил время. Каждое. Чертово. Утро. Без единого исключения. Без единого опоздания. Словно это был не жест, не ухаживание, а нерушимый закон, вписанный в саму ткань мироздания. Я, шатаясь от усталости, вываливалась из дверей общежития, похожая на оживший кошмар целителя — сонная, помятая, с тяжеленными учебниками, оттягивающими руки, с волосами, которые были кое-как, наспех, почти агрессивно скручены в небрежный хвост на затылке. Я чувствовала себя развалиной, призраком, ходячим недоразумением, но он уже стоял у крыльца. Как всегда. Прислонившись плечом к каменной колонне, увитой спящим плющом. С неизменной, дымящейся на утреннем холоде кружкой имбирного чая в одной руке и свежайшим, еще теплым, истекающим маслом круассаном в другой. С неизменной, ослепительной, абсолютно не вяжущейся с реальностью улыбкой, которая прогоняла мою усталость, разгоняла туман в голове и согревала изнутри лучше любого, даже самого мощного целительского зелья. С неизменным, произносимым мягким, чуть хрипловатым со сна голосом: «Доброе утро, Тайл. Ты сегодня прекрасно выглядишь». И он говорил это даже тогда, когда я выглядела так, будто меня переехала карета. Нет, не карета. Будто меня переехал целый похоронный кортеж, а потом развернулся и проехал еще раз, для верности. Однажды утром, когда его собственные глаза покраснели и ввалились, а под ними залегли такие синяки, что он стал похож на панду, пережившую личную трагедию, я не выдержала. Мы стояли на крыльце, и я, взяв из его рук кружку, пристально, по-целительски въедливо разглядывала его лицо. — Ты похож на привидение, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось, потому что внутри меня кольнула острая игла беспокойства. — Ты вообще спишь? Или у вас, боевиков, отменили эту функцию за ненадобностью? — Сплю, — ответил он, и в его тоне промелькнула та самая легкомысленная уклончивость, которую я уже научилась распознавать. — Иногда. Пару часов. Так, знаешь, урывками. Этого достаточно. — Для боевого мага, напичканного стимуляторами и боевыми чарами — может быть, — отрезала я, чувствуя, как во мне закипает профессиональное негодование. — Для обычного живого человека, состоящего из плоти и крови, — категорически нет. — А я не обычный человек, Тайл. — Он улыбнулся, и эта улыбка на бледном, измученном лице была подобна солнечному лучу, пробившемуся сквозь грозовые тучи. Он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали те самые черти, которые когда-то заставили мое сердце биться чаще. — Я твой личный, эксклюзивный, пожизненный поставщик чая и круассанов. А это, знаешь ли, колоссальная ответственность. Здесь не до сна. Я закатила глаза так сильно, что, кажется, увидела собственный затылок, но кружку взяла. Чай был обжигающе горячим, терпким, имбирно-пряным, с той самой ноткой лимонной цедры и капелькой меда, идеально заваренным — таким, какой я любила. Он помнил. Он всегда, всегда помнил каждую мелочь, каждую деталь, каждую мою привычку, и от этого осознания в груди разливалось тепло, гораздо более сильное, чем от чая. Мы шли в столовую, наши шаги эхом отдавались в пустых утренних коридорах, и весь мир на эти пятнадцать минут сжимался до нас двоих. Мы завтракали вместе — быстро, торопливо, почти не жуя, потому что у обоих через полчаса начинались занятия, — и он, поглощая овсянку с какой-то зверской скоростью, рассказывал мне про свои безумные тренировки. О том, как они осваивали новый щитовой каскад «Крыло дракона», требующий невероятной концентрации. О том, как его друг Маркус, вечно путающий жесты, снова, в очередной раз, чуть не сжег полигон дотла, вызвав огненный вихрь не в ту сторону. Я слушала, смеялась, и рассказывала ему в ответ про свои экзамены — про самые сложные, самые каверзные билеты, которые мне попадались, про то, как я сумела распознать редчайшую «лихорадку болотных огней» по одному лишь описанию симптомов, и про то, как сам профессор Вязель, этот сухарь и скептик, похвалил мою работу по регенерации костной ткани, сказав, что у меня «определенно есть задатки». Лайам слушал. Он всегда слушал. Не просто делал вид, не просто ждал своей очереди заговорить. Он впитывал каждое мое слово, и в его глазах, в их изумрудной, мерцающей глубине, загоралась такая неподдельная, такая яростная гордость, будто это не я, а он сам, лично, сдал этот экзамен на высший балл. А потом наступал момент прощания. Он сворачивал к дверям, ведущим на полигон, я — в противоположную сторону, в душные лабиринты библиотеки или в аудиторию. И в этот короткий миг, когда мы уже практически расходились, он делал то, что заставляло мое сердце пропускать удар. Он ловил мою ладонь, сжимал ее — быстро, горячо, почти незаметно для посторонних глаз, но этот жест был интимнее любого поцелуя на публике. И говорил, понизив голос, глядя мне прямо в душу: «Удачи, Тайл. Ты справишься. Я в тебе не сомневаюсь». И я действительно справлялась. Справлялась со всем. С чудовищным объемом информации, с нервным истощением, со страхом провала. Потому что я знала, всем своим существом чувствовала: где-то там, на другом конце Академии, на продуваемом ветрами полигоне, он тоже справляется. Выкладывается до последнего, превозмогает боль и усталость. Ради меня. Ради нас. Ради того будущего, которое мы себе рисовали в коротких передышках между парами. Экзамены закончились так же внезапно, как и начались. Словно грозовой фронт, который излил всю свою ярость и ушел за горизонт, оставив после себя звенящую, опустошенную тишину. И наступили каникулы. Та самая, вожделенная неделя передбалом — событием, о котором судачила и грезила вся Академия, от мала до велика, — и перед новым, еще более интенсивным витком учебы, которая, как нам объявили, продлится почти до самого конца лета. Нас ждали полевые практики, изнурительные исследования, опасные выезды в отдаленные регионы. Но пока — передышка. Семь дней. Семь драгоценных, как алмазы, дней абсолютной, ничем не замутненной свободы. Лайам вывел меня гулять в первый же день. Мы вырвались за ворота Академии, оставив позади ее давящие стены, и бродили по городу — без плана, без карты, без какой-либо цели, просто наслаждаясь пьянящим чувством свободы и тем, что нам никуда не нужно спешить. Он держал меня за руку, переплетя свои длинные, сильные, покрытые крошечными шрамами от тренировок пальцы с моими, и это было так естественно, так правильно, так органично, что я даже не пыталась ее выдернуть, как делала это раньше из глупого чувства смущения. Мы зашли в ту самую пекарню «У Элинор», где воздух был густым и сладким от запаха ванили, корицы и свежей выпечки, сели за наш столик у окна, запотевшего от уличной прохлады, и ели круассаны с горьким шоколадом, которые таяли на языке, говоря обо всем на свете и ни о чем конкретно. Он рассказывал мне про свое детство, про то, как они с Марком, будучи неугомонными сорванцами, лазили по остроконечным крышам родового поместья, пугая нянек до икоты; про то, как он впервые увидел своего отца на Большом Имперском турнире и в тот же миг, с той же секунды, всем сердцем возжелал стать боевым магом, чтобы быть таким же сильным и несокрушимым. Я, смеясь, рассказывала ему про свою школу благородных девиц, про эту тюрьму с уроками этикета, про то, как люто, до зубовного скрежета, ненавидела вышивание, потому что оно казалось мне абсолютно бессмысленным; про то, как тайком сбегала в огромную школьную библиотеку, пряталась в самом дальнем углу за стеллажами и запоем, до одури, до рези в глазах, читала запрещенные трактаты по боевому целительству, в то время как другие девочки учились делать идеальные реверансы перед зеркалом. — Ты всегда была бунтаркой, да, Тайл? — сказал он, улыбаясь своей особенной, чуть кривоватой улыбкой, от которой у меня до сих пор сладко ныло под ложечкой. — С самого начала. Нарушала правила, пока другие им подчинялись. — Я была реалисткой, — возразила я с притворной серьезностью, отпивая горячий шоколад. — Скажи мне, какой практический смысл в том, чтобы часами вышивать крестиком розочки на салфетке, если можно потратить это время с куда большей пользой и научиться вправлять кости или останавливать внутреннее кровотечение? — Зачем лечить, если можно вышивать? — передразнил он мой наставительный тон, его глаза смеялись. — Это же так успокаивает нервы, Тайл. И вообще, вдруг мне понадобится салфетка с розочками? Я стукнула его кулаком по твердому, как камень, плечу, но он только рассмеялся, и смех его эхом разлетелся по уютной пекарне. На второй день мы пошли гулять в парк. Осень, которая в этом году задержалась слишком уж долго, почти закончилась, и голые, черные, похожие на скрюченные старческие пальцы, ветви деревьев графично и резко чернели на фоне низкого, тяжелого, как свинец, серого неба. Но мне было все равно на пронизывающий ветер и промозглую сырость. Он заметил, что я замерзла, еще до того, как я сама это осознала. Одним ловким, текучим движением он скинул свой тяжелый, подбитый мехом плащ и накинул его мне на плечи. Ткань хранила его тепло, его запах — смесь сандала, озона после магических разрядов и чего-то еще, неуловимого, чисто его, — и я инстинктивно зарылась в нее носом. Мы сидели на старой, потемневшей от времени скамейке, прижавшись друг к другу так тесно, что между нами не проскользнул бы и луч света. Мы молча смотрели, как срываются и, кружась в медленном, печальном танце, падают на землю последние, самые стойкие листья. В этом моменте было столько тихого, щемящего счастья, что у меня перехватывало дыхание. А на прощание, у дверей моего общежития, он поцеловал меня. Не так, как в Большом саду в ту нашу первую ночь — не страстно, не жадно, не с той отчаянной, голодной ненасытностью, которая тогда грозила сжечь нас дотла. А мягко, трепетно, почти благоговейно, едва касаясь моих губ своими. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. И я уснула той ночью, свернувшись калачиком под одеялом, с улыбкой на губах и с эхом его тепла на коже. А на третий день он не пришел. Я стояла у крыльца общежития, на том самом месте, где он всегда меня ждал, ровно в десять, как мы и договаривались накануне вечером. Я даже надела то самое синее платье, которое он когда-то похвалил, и потратила на десять минут больше обычного, чтобы уложить непослушные волосы. Я стояла и ждала. Сначала спокойно. В конце концов, он мог проспать. С ним такое бывало. Я даже усмехнулась про себя, представляя его взлохмаченную голову на подушке. Потом к спокойствию начал примешиваться легкий, едва уловимый укол беспокойства. Он никогда не опаздывал так надолго. Потом беспокойство начало перерастать в глухую, нарастающую тревогу, которая холодной, липкой змеей свернулась где-то в животе. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Он не пришел. Я переминалась с ноги на ногу, кусая губы и всматриваясь в пустой двор до рези в глазах. Тишина и пустота. Я проверила столовую — там было почти пусто, только парочка зевающих первокурсников клевали носом над тарелками. Пусто. Я почти бегом бросилась в библиотеку, прошлась между стеллажами, заглядывая в каждый закуток, — только пыль, тишина и сгорбленная фигура задремавшего библиотекаря. Пусто. Я рванула на полигон, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то у горла. Там было пусто и тихо, лишь ветер гонял обрывки тренировочных мишеней, и это безмолвие после недель непрекращающегося грохота было каким-то зловещим. Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, сжимался, рос и пульсировал отвратительный, холодный, липкий комок ужаса. Что-то случилось. С ним никогда, никогда не случалось ничего плохого. Он был слишком сильным, слишком быстрым, слишком ловким, слишком умелым, чтобы какая-то случайность могла выбить его из колеи. Но что, если именно в этот раз? Что, если на тренировке, которую не отменили? Что, если он лежит сейчас раненый, истекающий кровью, и никто об этом не знает? Что, если… Воображение, подстегнутое страхом, рисовало одну картину ужаснее другой. — Эйра? Ты что здесь делаешь? Ты похожа на привидение. Я резко, всем телом, обернулась на звук знакомого голоса, готовая сорваться в крик. По широкой каменной лестнице, ведущей в мужское крыло, неторопливо спускался Райан. Мой старший брат выглядел как обычно по утрам — немного взлохмаченный после сна, в немного помятой, но дорогой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц у ворота, с огромной кружкой дымящегося черного чая в руке. Он вопросительно поднял бровь, увидев мое белое, как мел, лицо и расширенные от ужаса глаза. — Неужели уже нагулялась? — спросил он, и в его обычно спокойном, рассудительном голосе проскользнула легкая, почти незаметная нотка снисходительной насмешки. — Обычно ты приходишь гораздо позже. Я помотала головой, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. — Лайам не пришел. — Мой голос прозвучал глухо и хрипло. Райан замер на ступеньке. Его рука с кружкой остановилась на полпути. Все его добродушное, расслабленное выражение лица в мгновение ока исчезло, сменившись маской серьезной, неподдельной тревоги. Слишком хорошо он знал своего друга. Слишком хорошо он знал, что Лайам никогда, ни при каких обстоятельствах, не пропустил бы встречу со мной по своей воле. — Он тебе не сказал? — спросил он медленно, и каждое слово упало в тишину коридора тяжелым камнем. Внутри меня всё заледенело. — О чем не сказал? — спросила я, и мой голос сорвался на шепот. Райан тяжело вздохнул, поставил кружку на широкий каменный подоконник и потер переносицу, словно собираясь с мыслями. — Он заболел, Эйра, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Вчера поздно вечером. Это случилось резко. Я был уверен, что ты знаешь. Думал, он нашел способ тебя предупредить. Хотя… зная этого гордеца… — Заболел? — переспросила я, и это слово резануло слух так, будто по стеклу провели ножом. — Чем? Насколько серьезно? Райан, не тяни! — Обычная простуда, по словам нашего целителя, — ответил он, но его тон, напряженный и мрачный, совершенно не вязался со словом «обычная». — Но, Эйра, она очень сильная. Этот дурак вчера на тренировке перестарался, выложился на триста процентов, вычерпал весь свой магический резерв до дна, до сухой, звенящей пустоты. А потом, когда возвращался в общежитие, еще и попал под тот ледяной ливень. Организм, ослабленный магическим истощением, просто не справился. У него сейчас высокая температура, жуткий кашель, который рвет горло, и полная, абсолютная слабость. Он даже встать с кровати не может. С каждым его словом мои пальцы сжимались в кулаки все сильнее, а в душе поднималась волна жгучей, липкой, болезненной смеси из страха и злости. — Где он? — Я уже шагнула, почти прыгнула к лестнице, готовая бежать, сметая все на своем пути. — В своей комнате, в общежитии, — ответил Райан, и в его голосе отчетливо прозвучало предупреждение, заставившее меня замереть на месте. — Эйра, подожди секунду. Успокойся. Выслушай меня. — Что еще? — Я обернулась к нему, нетерпеливо сверкая глазами. Он помолчал, поколебавшись, а потом снова вздохнул, на этот раз еще тяжелее и обреченнее. — Родители уехали по своим дурацким делам на месяц в столицу. Марк, как назло, умотал с Сесиль в какой-то загородный пансионат еще вчера утром. Они вернутся только через несколько дней. Он сейчас там совершенно, абсолютно один, Эйра. Один в пустой комнате. Я заходил к нему на рассвете, как только узнал, отнес ему стандартный целительский набор — настойку от жара, сироп от кашля, укрепляющие травы. Но у меня самого через полчаса начинается итоговый тактический экзамен, который я не могу пропустить, иначе меня просто отчислят. Я не могу остаться с ним. — Я останусь, — выпалила я, и в моем голосе не было ни капли, ни тени сомнения или колебания. Только железная, непоколебимая решимость. Райан долго, очень долго смотрел на меня изучающим, пронизывающим взглядом, каким он обычно смотрел только на самые сложные магические схемы. Он словно сканировал меня, оценивая мою готовность. Затем его губы тронула слабая, теплая улыбка, и он кивнул. — Я так и думал, что ты это скажешь. Иди. Комната 512. Западное крыло, пятый этаж. И, Эйра… — Он сделал паузу, и его лицо снова стало серьезным. — Он не хотел, чтобы ты знала. Категорически. Он взял с меня слово, что я тебе не скажу. Не хотел, чтобы ты волновалась перед каникулами, не хотел портить тебе отдых, не хотел тебя тревожить. — Он идиот, — отрезала я, чувствуя, как злость на его безмозглое благородство начинает вытеснять страх. — Полный, безмозглый, самоотверженный идиот! — Знаю, — усмехнулся Райан краешком губ, поднимая свою кружку с подоконника. — Но, как говорится, он твой идиот. А от своих идиотов, как известно, не отказываются. Иди к нему. Я не стала спорить с этой неоспоримой истиной. Я просто развернулась, подхватила юбки и побежала вверх по лестнице, перепрыгивая через две, а то и три ступеньки за раз. В висках стучала, пульсировала, билась набатом одна-единственная мысль, заглушавшая всё остальное: он там один. Он заболел. Он мучается. И этот глупый, благородный человек не сказал мне, потому что решил «не волновать». И я должна, нет — обязана быть сейчас рядом с ним. Тяжелая дубовая дверь комнаты 512 была приоткрыта, оставлена небольшая щель, будто Райан, убегая, забыл ее захлопнуть. В коридоре стояла абсолютная тишина. Я не стала тратить время на стук и вежливые расшаркивания. Я просто толкнула дверь ладонью и решительно вошла внутрь, сразу же прикрыв ее за собой. В комнате царил полумрак, густой и вязкий, как патока. Тяжелые, плотные шторы были наглухо задернуты, не пропуская ни единого лучика света с улицы. Все магические светильники были погашены. Единственным источником света был слабый, болезненно-желтый огонек догорающей свечи на прикроватной тумбочке. В воздухе стоял тяжелый, спертый запах болезни — запах травяных настоек, горячего пота и чего-то кисловатого, что бывает только в комнате у лихорадящего больного. На широкой кровати, под горой сбитых в ком одеял, лежал Лайам. Даже в этом сумраке я увидела, как он бледен. Его кожа, обычно смуглая от тренировок на солнце, сейчас была серовато-белой, как пергамент. На лбу и висках блестела крупная испарина, и несколько влажных, темных прядей волос прилипли к горячей коже. Он дышал тяжело, хрипло, с присвистом, и его грудь под одеялом вздымалась с видимым усилием. Его прекрасные, изумрудные глаза были закрыты, а длинные ресницы бросали тени на впалые щеки. Он даже не открыл глаз, услышав шаги. Просто издал тихий, надтреснутый стон. — Райан, это ты? — Его голос был слабым, осипшим, почти неузнаваемым. Это был скрежет, а не голос. — Я же сказал тебе, со мной всё в порядке, не надо со мной нянчиться. Иди на свой экзамен. Я просто посплю еще немного, и всё пройдет. Я скинула с плеча свою тяжелую сумку, набитую травами и целительскими инструментами, и она с глухим стуком упала на пол. Я подошла ближе, заслонив собой колеблющееся пламя свечи. — Это не Райан, — сказала я негромко, но в моем голосе прозвенела сталь. Я закрыла за собой дверь на щеколду, отрезая нас от всего внешнего мира. Он вздрогнул всем телом, услышав мой голос. Его глаза резко распахнулись. Он увидел меня, стоящую у его постели, и в его затуманенном лихорадкой взгляде промелькнула целая гамма чувств — дикое, неверящее удивление, мгновенная, ослепительная радость, глубокое смущение от своей беспомощности и, наконец, что-то похожее на чувство вины, которое заставило его отвести взгляд в сторону. — Эйра? — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях, но тут же обессиленно рухнул обратно на подушки. — Что ты… что ты здесь делаешь? Как ты узнала? — Пришла навестить и начать лечить самого упрямого, безмозглого и безответственного пациента во всей моей будущей медицинской практике, — отчеканила я ледяным тоном, деловитым жестом поправляя манжеты платья и приближаясь к кровати. — Как ты мог, Лайам? Почему ты мне не сказал? — Не хотел, чтобы ты видела меня таким, — прошептал он, отворачиваясь к стене. — Не хотел, чтобы ты волновалась. — Идиот. — Это слово сорвалось с моих губ, как удар хлыста. Я больше не могла сдерживать рвущуюся наружу смесь гнева и щемящей нежности. — Ты это уже говорила, — попытался он улыбнуться, но его потрескавшиеся, пересохшие губы лишь скривились в болезненном подобии усмешки. Я не удостоила его ответом. Просто подошла вплотную к кровати, присела на край, продавив старый матрас, и по-хозяйски положила свою прохладную ладонь ему на пылающий лоб. Его кожа обжигала. Температура была просто чудовищно высокой — гораздо выше, чем я предполагала, слушая Райана. Под пальцами я чувствовала, как его магические каналы, истощенные и пустые, хаотично вибрируют. Он действительно вычерпал себя до донышка. Опасная, глупая бравада. — Молчи, — приказала я, убирая руку и открывая свою сумку. — Я сейчас приготовлю отвар. Не тот, что дал Райан, а правильный, сложный. С корой ивы, мать-и-мачехой, грудным сбором и противовоспалительными чарами. Потом поставлю холодный компресс. Потом проведу сеанс энергетической подпитки. И только попробуй мне сказать, что тебе это не нужно. Мои руки уже выхватывали из сумки нужные пучки трав, ступку, маленький походный котелок. Но его горячие, сухие, чуть шершавые пальцы вдруг неожиданно сомкнулись на моем запястье. Это движение было настолько слабым, почти невесомым, что я замерла на месте. Я посмотрела на него. Его глаза, блестящие от лихорадочного жара, смотрели на меня с выражением такой глубокой, такой пронзительной благодарности, смешанной с усталостью, что у меня мгновенно перехватило горло, а сердце пропустило удар. — Эйра, — прошептал он, облизывая сухие губы. — Пожалуйста. Просто побудь со мной. Вот так, рядом. Просто держи меня за руку. Этого достаточно. Этого более чем достаточно. Я смотрела на его бледное, измученное лицо, на синие тени под потускневшими глазами, на его длинные, красивые пальцы, которые сейчас были такими беззащитными на моем запястье, и чувствовала, как внутри меня что-то рушится и одновременно возрождается. Весь мой гнев, весь мой страх, вся моя ярость — всё это схлынуло, оставив после себя только звонкую, кристально чистую нежность. Я медленно выдохнула, и с этим выдохом ушло всё напряжение. Я отложила ступку в сторону, крепко, но бережно сжала его пылающую ладонь обеими руками и поднесла ее к своим губам, чтобы согреть своим дыханием его ледяные пальцы. — Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Хорошо, Лайам. Я здесь. Я остаюсь. И я никуда не уйду. Обещаю тебе. Клянусь своей магией. ---------- Глава 45 Глава 45 Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось — оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его — бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, — я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда. Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь — восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями — он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия. Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы — мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию — мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него — моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза — по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду — я едва не разрыдалась от облегчения. На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка. — Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, — прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки. Я оторвалась от помешивания очередного отвара — на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом — и приподняла бровь. — Преимущества? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. — Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки? — Ну, — он улыбнулся шире, и улыбка всё ещё была слабой, но уже абсолютно настоящей, живой, его собственной. — Зато ты здесь. Со мной. Наедине. Разве это не преимущество? Четыре стены, ты, я и полная изоляция от внешнего мира. Я бы сказал, что это моя лучшая болезнь. Я закатила глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол, но сдержать ответную улыбку не смогла. Она предательски расползлась по лицу, тёплая и глупая. В такие моменты я ненавидела его обаяние. И обожала его. Мы говорили. Боже, как мы говорили. Болезнь словно сломала все барьеры, все искусственные преграды, которые мы выстроили между собой за годы учёбы, за статусами «целительница» и «боевой маг», за дурацкой привычкой делать вид, что мы всего лишь друзья детства. Часы текли, как густой мёд — медленно, тягуче, сладко. За окном серый осенний свет сменялся закатным золотом, а мы всё говорили и говорили, и не могли наговориться. Я рассказывала ему о родителях. О том, о чём никогда и никому не рассказывала. О матери, леди Тайл, которая с самого моего детства имела перед глазами чёткий, выверенный образ идеальной дочери — фарфоровой леди в бальных платьях, с безупречными манерами и единственным стремлением удачно выйти замуж. И которая никак, ну никак не могла смириться с тем, что её дочь предпочитает лабораторный халат, испачканный реактивами, самым дорогим нарядам. Каждое моё возвращение домой на каникулы превращалось в поле битвы: «Эйра, выпрями спину!», «Эйра, зачем тебе эта магия, если от неё пахнет лекарствами?», «Эйра, лорд такой-то проявил к тебе интерес, а ты опять сидишь в своей башне!». Я выплёскивала всё это Лайаму — горечь, разочарование, детскую обиду на то, что родная мать не принимает меня такой, какая я есть. Я рассказала и об отце. О лорде Тайле, который вечно прятался за «Вестником Магических Новостей», создавая вокруг себя непроницаемый кокон молчания. Но иногда — очень редко, за ужином, когда мать выходила из столовой, — он опускал газету, смотрел на меня поверх очков и говорил что-то такое… что-то, от чего у меня перехватывало горло. «У тебя талант, дочка. Не закопай его в угоду чужим ожиданиям». Одна фраза. Всего одна. Но из неё становилось ясно: он видит меня. Он понимает. Просто он так же заперт в своём молчании, как я в своей лаборатории. Просто он не знает, как это показать. Лайам слушал. Он вообще умел слушать — я поняла это только сейчас, в этой звенящей тишине его комнаты, когда мы остались вдвоём против всего мира. Он не перебивал, не пытался вставить своё «а вот у меня…», не давал непрошеных советов. Он просто слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — точные, глубокие, показывающие, что он не просто пропускает мои слова мимо ушей, а пропускает их через себя. И от этого внутри разливалось странное, непривычное, щемящее тепло. Потом настала его очередь. И он рассказывал. Впервые за всё время нашего знакомства — по-настоящему, без своих вечных шуточек и бравады. О своём отце, лорде ap’Шайне — человеке-скале, человеке-легенде, который привык требовать от своих сыновей совершенства. Особенно от младшего. «Наследник — это Рэйнар, — говорил он, — а ты, Лайам, должен доказать, что ты не просто тень своего брата». И Лайам доказывал. С самого детства. Лучшие оценки, лучшие результаты на тренировках, победы на турнирах — всё это было не ради себя. Это было ради того, чтобы однажды отец посмотрел на него не с привычным холодным ожиданием, а с гордостью. — Быть вторым, Тайл, это проклятие, — сказал он, глядя в потолок, и в его голосе не было ни капли жалости к себе, только усталая констатация факта. — Ты не наследник. Ты не продолжатель рода. Ты — «младший», запасной вариант. И всё, что у тебя есть — это шанс доказать обратное. Каждый день. Каждую минуту. Он рассказал, почему пошёл на боевой факультет. Не потому, что это престижно или круто. А потому, что только там — на полигоне, в учебном бою, когда в ушах свистит ветер, а в крови кипит адреналин — он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Не «младшим сыном лорда ap’Шайна», не «братом Рэйнара». А просто Лайамом. Собой. — А теперь… — он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, серые, как грозовое небо, были серьёзными до жути. — Теперь я чувствую себя живым, когда ты рядом. Только когда ты рядом, Тайл. Ты — моя точка опоры. Моя магия, которую я не могу объяснить. Я ничего не ответила. А что тут можно ответить, когда твоё сердце разрывается от чувств, которые ты так долго душила? Я просто взяла его за руку — его горячую, сухую, большую ладонь — и сжала в своей. Я держала её так, пока его дыхание не выровнялось, а веки не сомкнулись. Я держала её, пока он спал, и молилась всем богам, чтобы этот момент никогда не заканчивался. К четвёртому дню Лайам почти выздоровел. Мой личный триумф. Температура спала окончательно, кашель отступил, щёки порозовели, а в глазах зажёгся тот самый несносный, дерзкий огонёк. И, конечно же, он тут же порывался встать и отправиться на тренировку. Я застала его у шкафа — он, пошатываясь от слабости, пытался натянуть тренировочную тунику. — Ты совсем с ума сошёл? — Я упёрла руки в бока, перегородив ему путь к двери. — Ты едва на ногах стоишь, а туда же — боевой маг, покоритель полигонов! А ну марш обратно в постель. — Тайл, я в полном порядке, — он попытался обойти меня, но его повело в сторону. — Мне нужно размяться, мышцы атрофируются! — Если ты сейчас же не вернёшься в кровать, я лично привяжу тебя к ней целительскими чарами, — пригрозила я, и в моём голосе звенел металл. — И поверь, я знаю такие узлы, которые не развяжет ни один боевой маг. Будешь лежать и смотреть в потолок до самого бала. Он расхохотался. Тем самым смехом — раскатистым, открытым, немного хрипловатым, от которого у меня всегда теплело в груди и подгибались колени. И, к моему удивлению, послушался. Забрался обратно под одеяло, ворча что-то про «диктатора в халате», но в глазах его плясали черти. Он остался. В тот вечер, последний перед возобновлением занятий, мы сидели на его кровати. Плечом к плечу. Окно было распахнуто, и прохладный вечерний воздух, напоенный запахом прелой листвы и далёкого дождя, врывался в комнату. Мы смотрели на закат — полыхающий, кроваво-алый, словно само небо решило устроить прощальный спектакль. Его рука лежала на моей — тяжелая, тёплая. Я чувствовала тепло его пальцев, и оно было другим — не горячечным, не лихорадочным, не болезненным. Оно было обычным. Здоровым. Правильным. Его большим пальцем он лениво поглаживал мою ладонь, вырисовывая на ней невидимые узоры. И в этот момент я поняла. Поняла окончательно и бесповоротно, с той кристальной ясностью, которая приходит только в самые важные моменты жизни. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу возвращаться в серую, регламентированную реальность, где мы видимся только урывками между лекциями, обмениваемся дежурными фразами и делаем вид, что мы — просто друзья. Я не хочу делать вид, что он для меня — всего лишь ученик на полигоне, всего лишь друг детства, всего лишь брат моего брата. Этого было катастрофически мало. Я хочу, чтобы он был моим. Полностью. Без остатка. Каждой клеточкой своего тела, каждым ударом сердца, каждой мыслью. Моим. Но я ничего не сказала. Трусиха. Я просто положила голову ему на плечо, вдохнула его запах — сандал, мята и что-то ещё, чистое, как горный воздух — и закрыла глаза. Пусть этот момент длится вечно. Пожалуйста. Пусть он никогда не кончается. Занятия возобновились в понедельник. Я шла по главному коридору Академии, вымощенному древним камнем, и что-то было не так. Это чувство накрыло меня сразу же, как только я переступила порог. Я ощущала его кожей — назойливое покалывание, как перед грозой. Шепотки за спиной. Быстрые, липкие взгляды, которыми обменивались студенты, стоило мне пройти мимо. Группа третьекурсниц у окна резко замолкла, едва я поравнялась с ними, и сделала вид, что изучает трещину в стене. Парни с боевого факультета хмыкали, многозначительно переглядываясь. Сначала я списывала это на паранойю. В конце концов, меня не было в Академии несколько дней, а внезапное исчезновение целительницы в разгар учебного семестра — это повод для любопытства. Я убеждала себя в этом, ускоряя шаг. Но потом мой слух выхватил из гула голосов обрывок разговора. И земля ушла у меня из-под ног. — … да точно тебе говорю, я сам видел, как она выходила из его комнаты на рассвете! В халате! А глаза красные, как будто всю ночь не спала… — … да ладно, Тайл и ap’Шайн? Эйра Тайл, эта заучка-целительница, и он? Серьёзно?.. — … а что, не видно разве? Они уже, говорят, живут вместе. Четыре дня она оттуда не вылезала… Я замерла посреди коридора, и поток студентов обтекал меня, как река обтекает камень. Живут вместе? Не вылезала? Мои внутренности скрутило в тугой ледяной узел. Что? Они знают? Откуда? Вся Академия знает? Я нашла Лайама в обеденной зале. Мой взгляд зацепился за него мгновенно, словно у меня было встроенное устройство для его обнаружения. Он сидел за дальним столом, в окружении своей обычной свиты — Грег, здоровяк с вечной улыбкой; Маркус, смуглый и молчаливый; Кайл, рыжий и вездесущий. Они что-то оживлённо обсуждали, но Лайам не участвовал в разговоре. Он смотрел на меня. Увидел, улыбнулся своей невыносимой, обезоруживающей улыбкой и небрежно помахал рукой, словно это был самый обычный день. Я направилась к нему, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в вязкой патоке. Я старалась, чтобы лицо оставалось спокойным, светским, непроницаемым, но внутри у меня бушевал вулкан. Лава стыда, страха и злости подкатывала к горлу. — Можно тебя на минутку? — процедила я, и голос предательски дрогнул, выдавая напряжение. Он поднялся мгновенно, улыбка исчезла, уступив место внимательной сосредоточенности. Мы отошли к высокому стрельчатому окну, за которым шумел ветер. — Ты в курсе, что вся Академия от последнего первокурсника до магистра считает, что мы встречаемся? — зашипела я, понижая голос до свистящего шепота. — В курсе, — ответил он. Просто. Спокойно. Его глаза весело блеснули, и это спокойствие взбесило меня ещё больше. — И ты так спокоен⁈ — Я вцепилась пальцами в его рукав. — Лайам, они говорят… они говорят, что я жила в твоей комнате! Что мы… что мы… — я запнулась, не в силах произнести это вслух. — Что мы спим вместе! Понимаешь? Моя репутация, репутация моей семьи… — Ну, строго говоря, ты действительно жила в моей комнате, — заметил он тоном заправского философа, и уголок его рта дёрнулся в усмешке. — Четыре дня. Я считал. Даже записывал. Хочешь, покажу график твоего пребывания? — Я лечила тебя! — взорвалась я. — Ты был при смерти, идиот ты самоуверенный! Это было по строгим медицинским показаниям! — Конечно, — согласился он, и улыбка стала ещё шире, обнажая ровные белые зубы. — По медицинским. Именно так я всем и говорю. Чисто терапевтические процедуры. Лечебные компрессы, травяные сборы и длительные тактильные контакты. — Ты… ты им говорил⁈ Ты рассказывал? — в моём голосе зазвенел ужас. — Ни слова, клянусь, — он картинно прижал руку к груди, туда, где билось сердце. — Клянусь своей стихией. Я никому и ничего не рассказывал. Даже в бреду, Тайл, я хранил нашу тайну. — Тогда откуда они знают⁈ — почти крикнула я. Он пожал плечами. Движение было небрежным, но взгляд стал острым, пронзительным. Он наклонился ближе, сокращая расстояние между нами до интимных, опасных сантиметров. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке. — Может, догадались, — прошептал он, и его голос вибрировал, отдаваясь в моём солнечном сплетении. — Может, Райан проболтался. Мой брат любит пускать пыль в глаза в тавернах. Может, у этих древних стен действительно есть уши. А может… — он выдержал паузу, и его серые глаза впились в мои, — … может, это судьба, Тайл. Может быть, это настолько очевидно и правильно, что всем вокруг это ясно, кроме тебя. Может, сама магия мира пытается до тебя достучаться, а ты упорно отрицаешь очевидное. Я открыла рот, чтобы возразить — чтобы сказать ему, как он не прав, как это глупо, как это опасно — и закрыла его. Потому что в моём арсенале закончились аргументы. Потому что он был прав. Он ничего не рассказывал, но все знали. И он, в отличие от меня, не был этим расстроен. Он не был напуган. Он стоял здесь, в эпицентре сплетен, и выглядел так, будто это была лучшая, самая потрясающая новость за весь семестр. Его глаза сияли тихим, собственническим торжеством. — Ты невыносим, — выдохнула я, сдаваясь. В моём голосе не было злости, только бесконечная, усталая нежность. — Ты тоже, — ответил он и легко, невесомо коснулся пальцами моей ладони. — Но я к этому уже привык. Более того, я на это подсел, как на сильнейшее зелье. Без тебя у меня начинается ломка. В другом конце столовой, в тени массивной мраморной колонны, украшенной лепниной, стояла Лейла. Она видела всё. Каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Её идеально уложенные белокурые волосы, её безупречный наряд, её аристократическая осанка — всё это контрастировало с той бездной, что разверзлась в её душе. Глаза метали молнии, чистые, яростные, тёмные. Пальцы с такой силой сжимали край серебряного подноса, что побелели костяшки, а ногти оставляли царапины на металле. Она смотрела на Лайама и Эйру — на то, как они стоят в потоке света у окна, как он наклоняется к ней так близко, что их дыхание смешивается, как она краснеет, заливаясь этим своим целительским румянцем, — и внутри Лейлы закипала ярость. Такая горячая, такая чёрная и концентрированная, что дышать становилось трудно. Это был не просто гнев отвергнутой женщины. Это была гремучая смесь из уязвлённой гордости, зависти и жгучего, невыносимого чувства несправедливости. Как эта серая мышь посмела? Как она посмела забрать то, что по праву принадлежало ей, Лейле? Лайам ap’Шайн — лучшая партия Академии — и эта знахарка в мятом халате? — Не переживай, милая, — раздался вкрадчивый, скользкий, как мокрый шёлк, голос прямо над её ухом. Лейла резко обернулась. Рядом, словно материализовавшись из воздуха, стоял высокий парень с неприметным, смазанным лицом. Из тех, что вечно трутся на задворках боевого факультета — тихие, незаметные крысы, которые всё видят, всё слышат и коллекционируют секреты, как другие коллекционируют артефакты. Она не помнила его имени, но он всегда, с какой-то пугающей закономерностью, оказывался рядом, когда происходило что-то… интересное. — О чём ты? — процедила она, не удостоив его взглядом. Её взгляд был прикован к паре у окна. — О них, — он небрежно, даже лениво кивнул в сторону Лайама и Эйры. — Трагическая история. Девичьи грёзы, разбитые о суровую реальность. Ты же знаешь про спор? Лейла замерла. Слово «спор» ударило её, как хлыстом. Она медленно, очень медленно повернула голову. — Какой. Ещё. Спор? — произнесла она по слогам, и каждое слово упало ледяным кристаллом. Парень ухмыльнулся. Медленно, противно, со смаком, растягивая момент и наслаждаясь произведённым эффектом. Его маленькие глазки блестели от предвкушения. — Лайам ap’Шайн заключил пари со своим братцем, Райаном. Около месяца назад, в таверне «Три Дракона». Очень неосмотрительно с их стороны — там такие тонкие стены, что слышно каждое слово. Если наш красавчик Лайам сумеет заставить эту целительскую недотрогу, Эйру Тайл, влюбиться в него по уши и, вишенка на торте, станцевать с ним на весеннем балу первый танец — он выигрывает желание. Любое. А если нет — он проигрывает. Ставки там, говорят, очень высоки. Всё очень просто. И очень грязно. В голове Лейлы что-то щёлкнуло. Даже не щёлкнуло — взорвалось ослепительной, белой вспышкой озарения. Все детали пазла, которые раньше казались разрозненными и жестокими, вдруг сложились в единую, кристально чёткую картину. Его внезапный интерес к этой серости. Его «случайные» встречи. Это представление с ухаживаниями. Это всё было не по-настоящему. Это была игра. — Спор? — переспросила она, пробуя это слово на вкус, и оно отозвалось сладостью на языке. — Он с ней только из-за спора? Всё это — подстава? — Ну, я, конечно, не знаю всех деталей из первых уст, — парень театрально пожал плечами, — но Райан, его брат, очень красочно описывал это в таверне пару недель назад, будучи изрядно навеселе. Он ещё смеялся, что Лайам наконец-то нашёл себе развлечение поинтереснее тренировок. Так что не переживай, красавица. Не рви сердце раньше времени. После бала эта грязная игра закончится. Он получит свой выигрыш, поиграет с этой целительской мышью, как кошка с полумёртвой добычей, и выбросит её, как использованный носовой платок. Всё, как обычно. А ты сможешь подобрать то, что останется от твоего ненаглядного, и утешить его. Уверен, он будет в этом нуждаться. Лейла медленно улыбнулась. Это была жуткая улыбка — хищная, холодная, полная расчётливого, злого торжества. Её глаза, только что пылающие яростью, загорелись новым огнём — огнём ледяного, терпеливого предвкушения. Ярость не ушла, она трансформировалась в оружие. — Спор, значит, — прошептала она, растягивая слова. Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что парень-сплетник невольно сделал полшага назад. — Интересное кино. Очень интересное. Ну-ну. Посмотрим, как запоёт эта маленькая целительская сучка, когда узнает правду. Посмотрим, какой у неё будет взгляд, когда она поймёт, что для него она — всего лишь строчка в списке пари. Я лично позабочусь о том, чтобы это было… эффектно. Она развернулась так резко, что её юбка взметнулась колоколом, и вышла из столовой, чеканя шаг. Оставив парня стоять у колонны. Он проводил её взглядом, полным змеиного удовлетворения, и тихо, гадко усмехнулся, прежде чем бесшумно раствориться в густеющей толпе студентов. Я не слышала этого разговора. Ни единого слова. Я стояла у окна с Лайамом, и весь мир сузился до его серых глаз и наших переплетённых пальцев. Я пыталась осознать колоссальный, тектонический сдвиг, произошедший в моей жизни: вся Академия, все эти сотни студентов и магистров, считают нас парой. Меня и Лайама. И, что самое ошеломляющее, самое пугающее и самое чудесное — меня это не ужасало. Вместо холодного страха где-то глубоко внутри, в том самом потаённом уголке сердца, который я так долго и старательно игнорировала, запирала на замок и заваливала грудой учебников, — там распускался бутон. Тёплый, золотистый, сияющий, полный жизни и предвкушения. Бутон того, чему я наконец перестала сопротивляться. Бутон любви, которая была сильнее моих страхов. И я ещё не знала, что этой любви очень скоро предстоит пройти испытание самым жестоким, самым подлым предательством, какое только можно вообразить. Я просто стояла, дышала им и была счастлива. Впервые за долгое, бесконечно долгое время. ---------- Глава 46 Глава 46 Неделя до бала пролетела как одно мгновение — стремительное, яркое, наполненное предвкушением и той особенной, звенящей нервозностью, какая бывает только перед очень важными событиями. Академия гудела, как растревоженный улей, и этот гул был слышен повсюду: в коридорах, где стайки девушек собирались у подоконников, разворачивая перед собой журналы мод и оживленно жестикулируя; в аудиториях, где даже самые прилежные студенты то и дело отвлекались от конспектов, чтобы обменяться многозначительными взглядами; в общей столовой, где за обедом обсуждались исключительно наряды, прически, украшения и стратегии приглашений на танец. Парни, обычно небрежные и чуть насмешливые, теперь чистили парадные мундиры с таким усердием, будто от блеска пуговиц зависела их дальнейшая карьера, и репетировали перед зеркалами пригласительные фразы, шепотом проговаривая их снова и снова, чтобы не запнуться в решающий момент. Даже преподаватели, казалось, поддались общему настроению и стали чуть снисходительнее. Профессор Вязель, известный своим занудством и привычкой задерживать студентов до последней секунды, вдруг отпустил нашу группу на полчаса раньше, сухо заметив, что «даже боевым магам иногда нужен отдых». А декан Морган — тот самый Морган, который не улыбался даже по великим праздникам и чье ледяное выражение лица стало легендой среди студентов, — проходя мимо нас в коридоре, вдруг остановился, обвел притихшую толпу тяжелым взглядом и неожиданно пожелал всем хорошего вечера. Это было настолько шокирующе, что за его спиной повисла абсолютная тишина, а потом кто-то нервно хихикнул. Я тоже готовилась. Готовилась так, как никогда прежде. У меня было платье — нежно-голубое, цвета весеннего неба, которое после дождя становится прозрачным и чистым, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, напоминавшей морозные узоры на стекле. То самое платье, которое мать прислала из дома месяц назад в большой плоской коробке, переложенной папиросной бумагой и пахнущей лавандой. Оно висело в нашем шкафу, занимая почетное место, отдельно от повседневных мантий и учебных форм, и каждый раз, когда я открывала дверцу, чтобы достать книгу или плащ, мой взгляд падал на эту нежную голубизну, и в груди что-то сжималось. Платье было красивым — мать знала толк в нарядах, в этом ей нельзя было отказать, — но каждый стежок этой вышивки, каждая серебряная нить напоминали мне о том, кем она хотела меня видеть. Идеальной леди. Безупречной, тихой, послушной. Украшением бала, а не его участницей. Будущей женой какого-нибудь аристократа, который оценит мою красоту и мое приданое, но никогда не спросит, чего хочу я сама. Но теперь это платье значило для меня совсем другое. Теперь я надену его для себя. И для него. Сначала был бал в Академии — главное событие, к которому все готовились неделями, а некоторые и месяцами. А после — то, о чем я старалась не думать слишком много, потому что от этих мыслей сердце начинало биться с перебоями и дыхание становилось неровным. Бал в поместье ap’Шайнов. Родовом поместье. Лайам пригласил меня лично — не запиской, не через Сесиль, не впроброс между лекциями, а по-настоящему. Он пришел после занятий, когда я собирала книги в сумку и думала о том, успею ли просмотреть конспект перед ужином, взял меня за руку — его пальцы были горячими и чуть влажными, и я поняла, что он волнуется, хотя по его лицу это было почти невозможно прочесть — и сказал, что его мать будет очень рада видеть меня среди гостей. «Она уже считает тебя частью семьи», — добавил он с той самой улыбкой — чуть асимметричной, медленной, теплой, — от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. Я попыталась возразить, сказать, что это слишком, что мы еще даже не… Что мы даже не объявили о наших отношениях официально, что я не знакома с его матерью должным образом, что мне страшно, в конце концов. Но он приложил палец к моим губам — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки — и сказал: «Просто скажи „да“, Тайл». И я сказала «да». Конечно, сказала. Потому что не могла сказать ничего другого, когда он смотрел на меня так. И вот он настал — день бала. День, которого я ждала и которого боялась, день, который должен был стать началом чего-то нового, прекрасного, головокружительного. Весенний воздух был теплым и густым, напоенным ароматом цветущих яблонь и первых распускающихся лилий. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые оттенки, и длинные тени от старых дубов ложились на мощеные дорожки Академии узорными силуэтами. Большой зал был украшен магическими светильниками — крошечные шары света парили под высоким сводчатым потолком, словно стайка ручных светлячков, и их мягкое сияние отражалось в натертом до зеркального блеска паркете. Оркестр уже настраивал инструменты — доносились обрывки мелодий, пробные аккорды, низкий гул виолончели и серебристые переливы арфы. Студенты собирались у входа, смеялись, поправляли наряды, обмахивались веерами. Воздух дрожал от возбуждения. Я стояла у зеркала в нашей с Мирой комнате и смотрела на свое отражение, не узнавая его. Нежно-голубое платье струилось до пола мягкими волнами, при каждом движении вспыхивая серебром — вышивка была зачарованной, она реагировала на свет и на мои эмоции, сейчас мерцая сдержанно, но многообещающе. Тонкая талия была подчеркнута широким поясом с крошечными серебряными цветами, рукава-фонарики мягко спадали с плеч, открывая ключицы. Волосы, которые еще утром казались мне безнадежно непослушными, были уложены в мягкие волны, спускающиеся на спину и схваченные у висков тонкими серебряными заколками. На шее поблескивала цепочка с крошечным кулоном — подарок Миры на мой прошлый день рождения, простой, но изящный. Я нанесла немного румян на щеки, чуть тронула губы блеском и отступила на шаг, чтобы увидеть себя целиком. Я выглядела как леди. Как та идеальная леди, которую всегда хотела видеть моя мать. Но впервые в жизни — впервые по-настоящему — мне это нравилось. Мира, которая уже надела свое платье — темно-зеленое, глубокого изумрудного оттенка, с дерзким вырезом на спине, спускавшимся почти до талии, и с разрезом на бедре, который она демонстрировала с видом победительницы, — присвистнула, когда я вышла из-за ширмы. Этот свист был настолько громким и восхищенным, что Архимед, сидевший у нее на плече и до этого дремавший, встрепенулся и недовольно угукнул. — Ну все, Тайл, — заявила Мира, обходя меня по кругу с видом генерала, осматривающего поле боя. — Сегодня ты разобьешь пару десятков сердец. Минимум. Это я тебе как подруга говорю. Считай, что это медицинский прогноз. И одно из них — самое, замечу, крепкое и боевое — будет принадлежать очень конкретному боевому магу. С очень конкретной фамилией. И с очень конкретными намерениями. — Я не собираюсь ничего разбивать, — ответила я, но голос мой прозвучал не очень уверенно. — Просто хочу хорошо провести время. Потанцевать. Послушать музыку. Это же просто бал. — Ага, конечно. — Мира подмигнула мне с видом заговорщицы, и Архимед, ее фамильяр — маленький совенок с глазами цвета янтаря — угукнул с таким скептическим выражением, будто тоже мне не верил. — «Просто бал». Ты хоть сама себя слышишь? Ты идешь на бал с наследником рода ap’Шайнов, который смотрит на тебя так, будто ты — единственный источник магии во вселенной. Это не «просто бал». Это заявление. Это декларация. Это, если хочешь, политический акт. Я закатила глаза, но внутри у меня все затрепетало. Потому что она была права. И я знала это. Лайам ждал меня у входа в Большой зал. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и в тот момент, когда я увидела его, весь мир вокруг словно отодвинулся куда-то на периферию, потерял четкость, стал неважным. На нем был парадный мундир боевого факультета — черный, строгий, с серебряными эполетами и рядом значков, обозначавших его достижения в боевой магии. Высокий воротник подчеркивал линию челюсти, манжеты были безукоризненно белыми, а волосы — обычно небрежно растрепанные — были уложены с той сдержанной элегантностью, которая дается только очень дорогим парикмахерам или очень хорошему вкусу. Он был красив. Нет, не так. Он был ослепителен. И когда он увидел меня, он замер. Абсолютно. Полностью. Так, как замирает человек, которого ударило молнией. Его рука, которой он до этого рассеянно поправлял манжет, опустилась. Глаза — те самые глаза, цвета грозового неба, которые я знала так хорошо, — расширились, и на мгновение — всего на одно короткое, бесконечно драгоценное мгновение — в них промелькнуло что-то, похожее на благоговение. Настоящее, глубокое, почтительное благоговение, какое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то неожиданно прекрасным. А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, медленной, чуть асимметричной, теплой, которая всегда, всегда была предназначена только мне. С самого первого дня. С самого первого взгляда. Улыбкой, от которой у меня внутри разливалось тепло и хотелось улыбаться в ответ. — Ты прекрасна, — сказал он. Просто. Без пафоса, без цветистых комплиментов, без дежурных фраз. Просто два слова, произнесенные тихим, чуть хрипловатым голосом. Но то, как он их сказал — с этой паузой перед «прекрасна», с этим взглядом, который скользнул по моему лицу, по платью, по волосам и снова вернулся к глазам, — стоило всех комплиментов мира. — Ты тоже ничего, — ответила я, и улыбка, которую я пыталась сдержать, все равно прорвалась наружу. Это была наша игра — он говорил что-то серьезное, искреннее, а я отвечала с наигранной небрежностью, и мы оба знали, что за этой небрежностью скрывается то же самое, что и за его серьезностью. Он рассмеялся — коротко, тепло, — взял меня за руку, переплел свои пальцы с моими и повел в зал. Его ладонь была горячей и чуть шершавой — боевые маги всегда держат оружие, и это навсегда остается на коже, — и это прикосновение было таким знакомым, таким правильным, что я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать его рядом. Вечер был волшебным. Нет, не так — вечер был волшебством. Чистым, концентрированным, искрящимся волшебством, которое нельзя измерить никакими магическими приборами, но которое ощущается каждой клеточкой тела. Магические светильники под потолком сменили цвет на теплый золотистый, оркестр играл так, будто музыканты сами были немного влюблены, воздух был наполнен смехом, звоном бокалов и шелестом бальных платьев. Мы танцевали — сначала вальс, плавный и торжественный, и Лайам вел меня так уверенно, так легко, что я забыла обо всем на свете, кроме его руки на моей талии и его дыхания у моего виска. «Ты двигаешься так, будто танцуешь всю жизнь», — шепнул он, и я почувствовала, как краснею. Потом была мазурка — быстрая, зажигательная, с прыжками и поворотами, и я смеялась в голос, запыхавшаяся и счастливая, а Лайам ловил меня за руку после каждого тура и кружил так, что юбка взлетала голубым облаком. Потом был какой-то странный быстрый танец, названия которого я не знала — кажется, что-то из южных провинций, — и мы путались в шагах, наступали друг другу на ноги, хохотали, извинялись и снова ошибались, пока наконец не сбежали с танцпола, держась за руки и все еще смеясь. Он шутил — его юмор был своеобразным, иногда мрачноватым, иногда неожиданно абсурдным, и я ловила себя на том, что хохочу над вещами, которые еще полгода назад показались бы мне странными. Он наклонялся к моему уху, когда оркестр брал паузу, и шептал что-то — комментарии о гостях, комплименты, просто глупости, — и от его шепота, от его горячего дыхания на моей коже я краснела до корней волос и не могла сдержать дрожь. Он замечал это — конечно, замечал, — и его глаза загорались тем самым огоньком, который означал, что он наслаждается произведенным эффектом. Мы были парой. Настоящей парой. И весь зал это видел. Я ловила на себе взгляды — удивленные, завистливые, любопытные, оценивающие. Девушки с моего факультета перешептывались, прикрывая рты веерами, и бросали на меня взгляды, в которых читалось: «Как ей это удалось?». Парни с боевого факультета смотрели на Лайама с уважением и некоторой завистью, и я видела, как они подталкивают друг друга локтями. Старшекурсницы, которые еще месяц назад не замечали меня в упор, теперь провожали меня долгими взглядами. Но мне было все равно. Абсолютно, совершенно, безраздельно все равно. Я была с ним. Я танцевала с ним. Я смеялась с ним. И весь остальной мир мог катиться ко всем демонам. А потом я услышала разговор. Это случилось в дамской комнате, куда я зашла поправить прическу и перевести дыхание после особенно быстрого танца. Это была небольшая комната, обитая розовым шелком, с большими зеркалами в золоченых рамах и низкими пуфами для отдыха. Свет здесь был приглушенным, а воздух пах духами и пудрой. Я стояла за углом, у маленького туалетного столика, поправляя выбившуюся прядь и разглядывая в зеркале свои разрумянившиеся щеки, когда дверь открылась и вошли две девушки. Я узнала их — они были с факультета иллюзий, кажется, на курс старше меня, и я видела их раньше на общих лекциях. Они не заметили меня за углом и остановились у большого зеркала, поправляя макияж и болтая. — Ты слышала про ap’Шайна и эту целительницу? — спросила первая — высокая брюнетка с замысловатой прической, усыпанной блестками. — Конечно, кто не слышал? — ответила вторая — рыжеволосая, с острыми чертами лица и цепким взглядом. — Вся Академия только об этом и говорит. Уже неделю, если не больше. Говорят, это все из-за спора. Я замерла. Мои руки, поправлявшие заколку, остановились на полпути. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Какого спора? — брюнетка повернулась к подруге с любопытством. — Я слышала что-то краем уха, но без подробностей. Рассказывай. — Ну, ты совсем отстала от жизни. — Рыжая усмехнулась и начала поправлять помаду, говоря при этом с той небрежной интонацией, с какой пересказывают пикантные сплетни. — Лайам ap’Шайн заключил пари с ее братом. С Райаном. Они вроде как старые друзья, и кто-то из них кому-то что-то должен, или просто поспорили на желание — детали разнятся. Но суть такая: если ap’Шайн заставит эту целительницу — как ее там, Тайрен? Тайлин? — в общем, если заставит ее влюбиться в него по уши и станцевать с ним на весеннем балу, то он выигрывает. И желание, которое Райан ему задолжал, будет считаться исполненным. Все просто. У меня внутри что-то оборвалось. Что-то холодное, острое, ледяное прошло сквозь грудную клетку и сжало сердце ледяной рукой. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла пошевелиться. Не могла дышать. Слова рыжей девушки звучали у меня в голове, как приговор. — Да ладно! — Брюнетка ахнула и прижала руку к груди. — То есть все это — просто спор? Все эти ухаживания, все эти взгляды? Она же влюбилась в него, это всем видно. И он тоже вроде как… — Ой, да брось, — перебила ее рыжая, закатывая глаза. — Ты что, серьезно думаешь, что такой, как Лайам ap’Шайн, — наследник рода, боевой маг, красавчик, за которым половина Академии сохнет, — мог всерьез заинтересоваться какой-то целительнице? Это же очевидно. Он заключил пари, потому что это был вызов. А она купилась. Она действительно думает, что он в нее влюблен. — А она знает? Про пари? — Конечно, нет. — Рыжая фыркнула и закрыла помаду с резким щелчком. — Думаешь, она бы с ним танцевала, если бы знала? Она бы сбежала из Академии и больше никогда не показалась бы ему на глаза. Она же не дура. Наверное. Но он, видимо, хорошо постарался. Говорят, она в полном восторге. Смотрит на него как на бога. Идиллия. Они рассмеялись — легким, звенящим смехом, каким смеются над чужой глупостью, — поправили прически и вышли, стуча каблучками по мраморному полу. Дверь за ними закрылась, и я осталась одна. Одна. В абсолютной, звенящей тишине. Я все еще стояла, прижавшись спиной к стене, и мои колени дрожали. Я медленно сползла по стене, но не села — просто замерла в полуприседе, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань платья. Спор. Пари. Желание. Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка, которую кто-то зачем-то поставил на повтор. Лайам заключил пари с моим братом. С Райаном. Моим собственным братом, который знал меня всю жизнь, который защищал меня от хулиганов в детстве, который обещал матери присматривать за мной в Академии. Он поспорил на меня. Как на вещь. Как на приз. Как на строчку в списке достижений. Это неправда. Этого не может быть. Лайам не мог так поступить. Он не мог так поступить — не со мной. Не после всего, что было между нами. Не после тех взглядов, тех слов, тех прикосновений, которые были слишком искренними, слишком настоящими, чтобы быть игрой. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я вошла в зал. Это не могло быть притворством. Никто не может так притворяться. Никто. Но Райан… Мой собственный брат. Неужели он правда мог? Неужели он правда заключил это пари? Неужели он правда поставил на кон мои чувства, мою гордость, мое сердце — ради какого-то желания? Что это вообще за желание такое, ради которого можно предать родную сестру? Я тряхнула головой. Нет. Это слухи. Глупые, злые слухи, которые всегда плодятся вокруг красивых пар и громких имен. Девушки с факультета иллюзий известны своей любовью к сплетням — они преувеличивают, придумывают, раздувают из мухи дракона. Я не буду верить им. Я не стану разрушать то, что у нас есть, из-за слов двух пустоголовых кумушек, которые даже не знают меня лично. Я пойду к Лайаму и спрошу его прямо. Посмотрю ему в глаза и скажу: «Я слышала такое-то и такое-то. Это правда?». И он ответит мне, и я увижу в его глазах правду — ту правду, которую всегда видела, — и мы вместе посмеемся над этими нелепыми слухами. А потом он обнимет меня, и все будет хорошо. Все будет как прежде. Все будет по-настоящему. Я глубоко вздохнула, поправила прическу, промокнула уголки глаз, на которых предательски выступила влага, и вышла из дамской комнаты с высоко поднятой головой. Я искала Лайама глазами, чтобы подойти к нему и спросить — прямо сейчас, немедленно, пока моя решимость не иссякла. Но спросить я не успела. Бал в Академии закончился — оркестр сыграл последний вальс, магические светильники начали медленно гаснуть, студенты потянулись к выходу, — и мы отправились в поместье ap’Шайнов. Лайам вызвал экипаж — не простой, а родовой, с гербом на дверце, — и всю дорогу держал меня за руку, а я смотрела в окно на проплывающие мимо огни и думала о том, что спрошу его позже. Не сейчас. Не в экипаже, где слишком мало места и слишком много напряжения. Позже, когда будет подходящий момент. Поместье ap’Шайнов оказалось еще более грандиозным, чем я представляла. Огромный трехэтажный особняк из белого камня сиял сотнями окон, к парадному входу вела широкая мраморная лестница, украшенная вазами с живыми цветами, а по обе стороны от нее стояли слуги в ливреях, приветствуя гостей. Внутри все было еще более роскошно — огромный бальный зал с потолком, расписанным фресками, сотни свечей в хрустальных канделябрах, живой оркестр из двенадцати музыкантов, гости со всей округи в драгоценностях и шелках. Лайам представил меня своей матери — официально, как свою спутницу, перед лицом всего общества. Леди ap’Шайн оказалась высокой статной женщиной с такими же, как у сына, глазами цвета грозового неба и с той же самой асимметричной улыбкой, только более сдержанной. Она окинула меня оценивающим взглядом — я почувствовала, как этот взгляд скользнул по моему платью, моей прическе, моему лицу, — а потом улыбнулась. Улыбнулась так, будто я уже была ее невесткой. — Моя мать тебя одобрила, — шепнул мне Лайам на ухо, когда мы отошли. — А она никого не одобряет. Ты — исключение. Сесиль, младшая сестра Лайама, которую я знала по Академии, обняла меня так, будто мы были подругами детства, хотя мы виделись всего несколько раз. Марк, его старший брат — высокий, широкоплечий, с грубоватым лицом и неожиданно добрыми глазами, — пожал мне руку и сказал что-то про то, что «Лайам наконец-то взялся за ум». А племянники — близнецы лет семи, с такими же светлыми волосами, как у всех ap’Шайнов, — потребовали, чтобы я показала им целительский фокус, и не отставали, пока я не продемонстрировала им простенькое заклинание, от которого на ладони расцветал крошечный светящийся цветок. Они смотрели на меня с таким восторгом, что я рассмеялась и почувствовала, как теплеет на душе. Я была счастлива. По-настоящему, абсолютно, безоглядно счастлива. Счастлива так, как не была никогда в жизни. Все складывалось идеально — слишком идеально, чтобы быть правдой. А потом я пошла искать Лайама. Он исчез после последнего танца — мы кружились под медленную мелодию, его рука лежала на моей талии, его дыхание согревало мой висок, а потом кто-то его позвал, какой-то друг или родственник, и он извинился, поцеловал мою руку и ушел, сказав, что вернется через пару минут. Прошло десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать. Я ждала его у колонны, обмахиваясь веером и рассеянно улыбаясь проходящим мимо гостям, но его все не было. В конце концов я решила найти его сама — оркестр как раз заиграл новую мелодию, и я хотела пригласить его на танец. Я, а не он. Впервые. Я обошла бальный зал, заглянула в столовую, где накрывали поздний ужин, вышла в коридор — длинный, устланный ковровой дорожкой, с портретами предков на стенах, — и поднялась по лестнице на второй этаж. Я не знала планировки поместья, но интуиция вела меня вперед, и я шла по коридору, заглядывая в приоткрытые двери — библиотека, малая гостиная, кабинет, — пока не услышала голоса. Они доносились из комнаты в конце коридора. Дверь была приоткрыта — узкая полоска желтого света падала на ковер, и в этой полоске танцевали пылинки. Один голос принадлежал Лайаму — я узнала бы его из тысячи, низкий, с легкой хрипотцой, сейчас он звучал напряженно и как-то странно, будто он пытался что-то объяснить. Второй голос был мне смутно знаком — я слышала его раньше, кажется, это был старый друг Лайама с боевого факультета, Дэрек или Даррен, я видела его всего пару раз, но запомнила его грубоватую манеру говорить. — … так что, спор все еще в силе? — спрашивал этот Дэрек, и в его голосе звучала откровенная насмешка, та самая интонация, с какой говорят о чем-то заведомо выигрышном. — Я смотрю, она уже влюбилась в тебя по уши. Это всем видно, старик. Ты выиграл, Шайн. Поздравляю. Желание у тебя в кармане. Райан будет рвать на себе волосы, когда узнает, как лихо ты провернул это дело. — Подожди, — начал Лайам, и его голос звучал напряженно, почти резко. — Я хотел тебе сказать, что… — Да брось! — перебил его друг, и в его голосе послышался смешок. — Ты — гений. Честное слово, гений. Заключить пари на собственную сестру лучшего друга — это надо было додуматься. Ни у кого бы духу не хватило, а ты — пожалуйста. И ведь сработало! Сработало как часы. Она смотрит на тебя как на бога. Она готова за тобой в огонь и в воду. Это талант, Шайн. Я серьезно. Довести девчонку до такого состояния, чтобы она готова была ради тебя на все, — это высший пилотаж. Манипуляции уровня гроссмейстера. — Послушай, Дэрек… — Голос Лайама стал жестче, в нем появились опасные нотки, которые я слышала раньше, когда он был на грани того, чтобы выйти из себя. — Нет, правда, Шайн. — Дэрек, кажется, не замечал опасности или просто не обращал на нее внимания. — Ты засранец, конечно, тот еще. Но я тебя уважаю. Серьезно, уважаю. Ты взял и выиграл спор, который казался невыполнимым. Заставить целительницу-заучку влюбиться в наследника древнего рода — это покруче любой боевой операции. И, главное, она ведь ни о чем не догадывается, да? Ходит счастливая, в голубом платье, думает, что нашла свою любовь. А на самом деле — просто строчка в пари. Это даже немного трагично, если подумать. Хотя, с другой стороны, какая разница? Повеселился — и хватит. Желание ты выиграл, что там дальше — неважно. Я стояла в коридоре. Стояла и не могла дышать. Вообще не могла — будто весь воздух разом исчез из этого коридора, будто меня ударили под дых и легкие отказались работать. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука, и чувствовала, как бешено, неровно, больно колотится сердце где-то у самого горла. Слова Дэрека вонзались в меня, как осколки стекла — каждый по отдельности, острый, режущий, необратимый. Спор. Пари. Желание. Все правда. Все, что говорили те девушки в дамской комнате. Все, о чем шептались в Академии. Все, во что я отказывалась верить еще час назад. Он заключил пари с моим братом. Райаном. Моим собственным братом. Они поспорили на меня. На мои чувства. На мою душу. На мое сердце. Он использовал меня. Все эти взгляды — те самые, особенные, которые я считала созданными только для меня. Все эти слова — тихие, искренние, которые я перебирала в памяти перед сном. Все эти прикосновения — осторожные, трепетные, от которых у меня замирало сердце. Все было игрой. Просчитанной, хладнокровной, безупречно исполненной игрой. — И знаешь, что самое смешное? — продолжал Дэрек, не подозревая, что каждое его слово — это удар ножом. — Ты ведь даже не планировал ничего серьезного. Райан сказал мне, что ты просто хотел выиграть пари и забыть. А она уже, наверное, свадебное платье присматривает. Бедняжка. Когда она узнает… Дверь скрипнула — кто-то из них, видимо, шагнул вперед, — и я увидела, как Лайам резко повернулся к двери. Наши глаза встретились. Я стояла в полосе света, падающей из приоткрытой двери, по моим щекам текли слезы — горячие, стремительные, — и я не могла их остановить. Я не могла ничего — ни двигаться, ни говорить, ни кричать, хотя внутри у меня все орало. Я просто стояла и смотрела на него. А он смотрел на меня. И в его глазах — тех самых глазах цвета грозового неба, которые я любила, которые я знала лучше собственных, — я увидела ужас. Настоящий, животный, панический ужас. Ужас человека, который понял, что все пошло не по плану. Что маска слетела. Что правда вырвалась наружу. Он открыл рот — я видела, как шевельнулись его губы, — и сделал шаг ко мне. Он хотел что-то сказать. Объяснить. Оправдаться. Но я не стала слушать. Не смогла. Я развернулась и побежала. Побежала так, как не бегала никогда в жизни. Вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступеней и рискуя каждую секунду подвернуть лодыжку. Через бальный зал — сквозь толпу гостей, мимо удивленных лиц, мимо официантов с подносами, мимо оркестра, который все еще играл что-то нежное. Через холл, толкнув тяжелую парадную дверь, вылетела на мраморную лестницу. Через сад — по гравиевой дорожке, путаясь в юбках, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает лицо. К воротам, к дороге, прочь, прочь, прочь от этого места. Слезы текли по щекам — горячие, беззвучные, горькие, — и я не могла их остановить. Не могла остановиться. Не могла думать ни о чем, кроме одного. Он предал меня. Они оба предали меня. Мой собственный брат, который должен был защищать меня. И человек, которого я полюбила — по-настоящему, впервые в жизни, всей душой, — человек, который растоптал эту любовь, как топчут окурок на мостовой. Человек, который сделал из меня строчку в пари. Приз. Развлечение. Ничто. Где-то позади, кажется, раздался его голос — он кричал мое имя, и в этом крике было что-то такое, от чего сердце сжалось с новой силой. Но я не обернулась. Я бежала вперед, в темноту, в неизвестность, туда, где не было ни бала, ни платья, ни любви — ничего, кроме острой, разрывающей на части боли. ---------- Глава 47 Глава 47 Это была не просто ночь. Это был конец. Конец всего, во что я верила, конец той, кем я себя считала, конец той сказке, которую я так наивно, так по-детски доверчиво приняла за чистую монету. Я бежала — нет, я неслась, летела сквозь темноту, как раненый зверь, который уже не надеется на спасение, но инстинкт гонит его прочь от места, где пролилась кровь. И кровь была — не та, что течет по венам, а та, что сочится из сердца, когда его разрывают на части. Подол моего бального платья, которое я выбирала с таким трепетом, в котором я чувствовала себя красивой, желанной, любимой — этот подол волочился по грязи, цеплялся за камни, рвался о невидимые в темноте ветки, но мне было плевать. Плевать с высокой колокольни, вознесшейся над всем миром, на эти тряпки, на эти украшения, на эту красоту, которая была нужна только для него. Для Лайама. Для его серых глаз, которые, как я думала, смотрели на меня с обожанием, а на самом деле — с азартом. С азартом игрока, который видит, как фишка катится к выигрышному сектору. Ворота поместья ap’Шайнов — кованые, витиеватые, с гербом их древнего рода, с этими драконами, что скалили пасти с металлических створок, — остались позади, и я даже не обернулась. Ни единого взгляда назад. Ни единой мысли о том, чтобы вернуться. Хотя… нет, вру. Мысль была. Одна-единственная, острая, как бритва: «Может, это неправда? Может, я ослышалась? Может, все это — чудовищное недоразумение?» Но я знала, что не ослышалась. Знала каждой клеточкой своего онемевшего, ледяного тела. Те слова, что я услышала, стоя в тени колоннады, когда всего на минуту отошла поправить прическу и случайно, совершенно случайно наткнулась на их разговор — эти слова были сказаны его голосом. Голосом, который я узнала бы из тысячи. Голосом, который шептал мне на ухо самые нежные, самые сокровенные признания. «Ты — гений, ap’Шайн. Заключить пари на собственную сестру лучшего друга. Довести девчонку до такого состояния, чтобы она готова была за тобой в огонь и в воду, — это талант. Нет, правда. Я думал, ты не справишься. Думал, она слишком… хм… неприступная. А ты уломал даже такую.» Это говорил не кто-то посторонний. Я не была близко знакома с тем парнем, но точно знала: они почти как братья. И теперь он стоял там, в алькове, с бокалом шампанского, и смеялся. Смеялся над моими чувствами, как над удачной шуткой. И Лайам… Лайам не оборвал его. Не сказал: «Ты что, с ума сошел? Это не пари. Я люблю ее». Не ударил его, не оскорбился, не бросился защищать меня, даже не зная, что я слышу. Нет. Он просто стоял и молчат в ответ. Уж лучше бы он просто подтвердил данную информацию. быть может тогда бы не было так больно. Я стояла там, вжавшись в холодный мрамор колонны, и чувствовала, как мир рушится. Буквально. Физически. Мне показалось, что даже колонна за моей спиной пошатнулась, хотя, конечно, это пошатнулась я сама. Ноги стали ватными, чужими, непослушными. В глазах потемнело. В ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в огромный колокол прямо над моей головой. Я не помню, как сделала первый шаг. Не помню, как прошла через бальный зал, полный смеющихся, танцующих, ничего не подозревающих людей. Не помню, как миновала парадную лестницу и вышла в сад. Помню только, что в какой-то момент я уже бежала. Слепо. Отчаянно. Как будто за мной гнались все демоны преисподней. Дорога, по которой мы еще час назад ехали вместе —вместе, боже мой, вместе! — теперь казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Та же самая дорога, на которой он держал меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и говорил, глядя мне в глаза тем самым взглядом, от которого у меня каждый раз подгибались колени: — Эйра, этот вечер — лучший в моей жизни. Знаешь, почему? Потому что ты здесь. Со мной. В этом платье, в этом свете, в этом мире. И мне кажется, что все звезды сегодня зажглись только для того, чтобы я мог видеть, как они отражаются в твоих глазах. Лучший в его жизни. В его. Жизни. Лучший вечер в его жизни. И что же сделало его лучшим? То, что он был на шаг ближе к победе? То, что я окончательно растаяла, окончательно поверила, окончательно отдала ему свое сердце на блюдечке с золотой каемочкой? То, что его план сработал идеально, и теперь он сможет потребовать у моего брата исполнения желания? Какого желания, интересно? Чего он хотел? Денег? Влияния? Или, может быть, просто развлечения? Способа доказать себе и своему дружку, что нет такой девушки, которую нельзя охмурить? Нет такой крепости, которую нельзя взять? Я бежала, и мои мысли неслись вскачь, как обезумевшие лошади. Воспоминания накатывали одно за другим, каждое — как новый удар хлыста по обнаженной коже. Вот он стоит у дверей моей комнаты в общежитии, с дурацким бумажным пакетом, из которого так упоительно пахнет свежей выпечкой, и говорит: — Я подумал, что после вчерашнего тебе нужно что-то особенное. Круассаны из той пекарни, которую ты любишь, и имбирный чай. Сам заваривал. По секретному рецепту моей бабушки. Он, говорят, лечит любую хандру. И я, дура, верила. Смотрела на него — взлохмаченного, сонного, в расстегнутой рубашке, с этими серыми глазами, полными такого участия, такой заботы, — и верила. Брала круассаны, обжигалась горячим чаем, смеялась, когда он рассказывал, как полчаса уговаривал пекаря продать ему самую свежую партию. А теперь я знаю: не было там никакого секретного рецепта. Не было никакой заботы. Был расчет. Был план. Была очередная галочка в его списке: «Принести завтрак — пункт три. Девушка должна поверить, что ты готов ради нее на маленькие подвиги». А та ночь на чердаке? Та самая ночь, когда мы искали Багиру? Я ведь тогда подумала: вот он, настоящий Лайам. Не напыщенный аристократ с боевого факультета, не холодный красавчик, на которого вешаются все девчонки, а настоящий, живой, уязвимый человек, который готов лазить по пыльным чердакам, лишь бы найти какую-то фамильяру своей… своей подруги? Своей девушки? Кем я ему была? Я помню, как он стоял на шаткой лестнице, с фонарем в одной руке и с куском вяленого мяса в другой, и звал: — Багира! Кис-кис-кис! Эй, ты, маленькая черная вредина! Твоя вторая хозяйка тут с ума сходит! Выходи, я тебе самого лучшего мяса принес, с боевого факультета стащил специально для тебя! И Багира вышла. Она, которая никогда не доверяла чужакам, которая шипела на всех, кто приближался ко мне, — она вышла к нему. Потерлась о его ноги, мурлыча, как маленький трактор. А он посмотрел на меня с таким триумфом, с такой радостью, что я тогда чуть не расплакалась от умиления. Я подумала: «Если даже Багира ему поверила, значит, он точно настоящий. Она чувствует людей». Какая ирония. Какая горькая, отвратительная ирония. Моя фамильяра, магическое существо, созданное чувствовать ложь и опасность, — и она купилась. Как и я. Как и все мы. Город встретил меня тишиной — той самой глубокой, звенящей тишиной, какая бывает только глубокой ночью, когда даже самые заядлые гуляки уже разбрелись по домам, а самые ранние пташки еще не проснулись. Улицы были пустынны и темны, лишь кое-где дрожали желтоватые пятна света от редких магических фонарей. Они были старые, эти фонари — артефакты еще довоенной эпохи, которые работали с перебоями и иногда гасли посреди ночи без всякой причины. Сегодня они горели, но их свет был каким-то неживым, мертвенным, будто сама магия скорбела вместе со мной. Где-то далеко-далеко, на окраине, залаяла собака — протяжно, тоскливо, и этот звук эхом разнесся по пустым переулкам, заставив меня вздрогнуть и ускорить шаг. Я шла, сама не зная куда. В Академию? В общежитие? Да, наверное. Больше идти было некуда. Домой? У меня не было дома. Был когда-то — до того, как родители погибли во время той ужасной эпидемии, и мы с Райаном остались вдвоем. Райан. Мой брат. Мой защитник. Мой единственный родной человек в этом мире. И он… он заключил пари на меня. На мою жизнь. На мое сердце. Как будто я была скаковой лошадью. Как будто я была безымянной пешкой в их бесконечных мальчишеских играх. Как это вообще произошло? В какой момент? За каким столом, в какой таверне, после какого количества выпитого эля два лучших друга решили, что сестра одного из них — подходящий объект для спора? Я представила эту картину: они сидят в «Трех Вепрях», или в «Золотом Драконе», или в какой-нибудь другой забегаловке, где любят собираться студенты боевого факультета. Райан, мой красавчик-брат с вечной усмешкой на губах, и Лайам, наследник древнего рода, с ленивым прищуром серых глаз. Они пьют, смеются, обсуждают девчонок, и тут Райан говорит: — Спорим, ты не сможешь влюбить в себя мою сестру? Она же недотрога. Книжный червь. Целительница. Ее кроме трав и заклинаний ничего не интересует. — Спорим? — Лайам поднимает бровь, и в его глазах загорается тот самый опасный огонек. — И на что спорим? — На желание. Любое. В пределах разумного, конечно. Но предупреждаю: она крепкий орешек. Все твои обычные штучки не сработают. Она не из тех, кто ведется на смазливую мордашку и сладкие речи. — Принято. — Лайам протягивает руку, и они скрепляют пари рукопожатием. — Через месяц она будет моей. А с тебя — желание. И учти, Райан, я умею загадывать желания. Я тряхнула головой, отгоняя это видение. Оно было слишком реальным. Слишком похожим на правду. И от этого становилось еще больнее. Я поплотнее закуталась в свою легкую накидку — тонкую, шелковую, совершенно не приспособленную для ночных прогулок по осеннему городу, — и пошла дальше. Холод пробирал до костей. Ветер, который днем был просто прохладным, теперь стал колючим, пронизывающим, он задувал в рукава, забирался под воротник, леденил кожу. Но я почти не чувствовала его. Вернее, чувствовала, но где-то далеко, на периферии сознания. Холод внутри был сильнее. Он шел откуда-то из солнечного сплетения и расползался по всему телу, как яд, как отрава, как медленная, мучительная смерть. Это был холод предательства. Холод осознания. Холод разрушенных иллюзий. Каждое его слово, которое я когда-либо слышала, теперь всплывало в памяти, окрашенное новым, отвратительным смыслом. Я прокручивала их, как заезженную пластинку, и с каждым повтором они резали все глубже. «Ты не такая, как все, Эйра. Ты особенная. Я никогда не встречал никого похожего на тебя.» — Это была ложь. Отработанная фраза из арсенала соблазнителя. Сколько раз он говорил это другим девушкам? Десять? Двадцать? Сто? «Когда я с тобой, я забываю обо всем. Обо всех этих дурацких обязанностях, о титуле, о семье. Есть только ты.» — Тоже ложь. Он не забывал. Он помнил о пари. Помнил каждую секунду. Каждый его шаг был просчитан, каждое слово — выверено. «Я хочу поцеловать тебя по-настоящему, Эйра. Не так, как в прошлый раз. Не для вида. А так, чтобы ты почувствовала — ты для меня целый мир.» — Ложь, ложь, ложь. Это был не поцелуй чувств. Это был поцелуй игрока, который приближается к финишной черте. Поцелуй-галочка в воображаемом списке достижений. А тот вечер в саду? Когда он прижал меня к старой яблоне — грубо, порывисто, страстно, — и поцеловал так, что у меня подогнулись колени, а мир перевернулся и рассыпался на миллионы сверкающих осколков? Я ведь тогда подумала: «Вот оно. Вот то самое. То, о чем пишут в книгах. То, о чем поют барды. То, ради чего стоит жить.» Я была готова отдать ему все. Всю себя. Без остатка. А он в этот момент, наверное, думал: «Ну вот, еще пара таких поцелуев — и можно требовать с Райана желание.» Может, даже мысленно потирал руки. Я остановилась у фонтана на центральной площади. Того самого фонтана. Наша скамейка. Наш фонтан. Наше место. Здесь все было «нашим» — и все теперь было отравлено, заражено ложью, как чумой. Я опустилась на холодный каменный бортик, провела ладонью по шершавой поверхности. Фонтан не работал — его отключали на ночь, и вода в чаше стояла темная, неподвижная, как застывшее стекло. В ней отражались редкие звезды — бледные, далекие, равнодушные. Я смотрела на них и вспоминала, как мы сидели здесь вдвоем во время нашей первой прогулки. Первой настоящей прогулки, не в библиотеке, не в аудитории, а здесь, на свежем воздухе, как обычная пара. Он рассказывал мне о своем детстве — о том, как рос в огромном, холодном поместье, как редко видел родителей, как его единственным другом был старый садовник, учивший его различать травы. Я тогда слушала, затаив дыхание, и думала: «Боже мой, какой он одинокий. Как ему не хватало тепла. Я должна дать ему это тепло. Я должна его спасти.» Какая наивность! Какая несусветная, идиотская, детская наивность! Не он нуждался в спасении. Я нуждалась. В спасении от него. От его лжи. От его игры. От моей собственной глупости. Я обхватила плечи руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживаясь, не заботясь о том, как выгляжу и кто может меня услышать. Слезы текли ручьями, горячие и соленые, они обжигали обветренные щеки, капали на шелк платья, оставляя темные пятна. Я рыдала так, как не рыдала с самого детства — с того дня, когда нам сообщили о смерти родителей. Тогда меня держал за руку Райан, и я думала, что нет ничего страшнее этой потери. Теперь я теряла не человека — я теряла веру. Веру в людей. Веру в любовь. Веру в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не как разменная монета в чужой игре. И эта потеря была, пожалуй, страшнее. Сколько я так просидела — час? Два? Три? Время потеряло всякий смысл. Оно текло мимо, как вода в неработающем фонтане, как звезды на небе, как мои слезы — непрерывно, неумолимо, безразлично. Я то затихала, то начинала рыдать с новой силой, когда очередное воспоминание накатывало особенно остро. Вспомнила, как он впервые взял меня за руку — случайно, как мне тогда показалось, в библиотеке, когда мы вместе тянулись за одной книгой. Наши пальцы соприкоснулись, и он не отдернул руку, а наоборот — задержал, чуть сжал и посмотрел на меня так, будто это прикосновение значило для него не меньше, чем для меня. Ложь! Все было подстроено! Он знал, что я пойду в библиотеку — выяснил мое расписание, вычислил мои привычки, — и устроил эту «случайную» встречу. А книга, этот дурацкий «Трактат о редких ядах», который, как он сказал, нужен был ему для курсовой? Да он, наверное, даже не открыл ее! В какой-то момент слезы кончились. Просто иссякли, как иссякает вода в колодце во время засухи. Осталась только пустота — глухая, звенящая, всепоглощающая — и тупая, ноющая боль где-то глубоко под ребрами, там, где, как говорят, живет душа. Я поднялась на онемевших, непослушных ногах, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав по щекам остатки туши и слез, и побрела в сторону Академии. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту — через Рыночную площадь, мимо закрытых лавок с опущенными ставнями, мимо старой часовни Святой Агаты, в витражах которой дрожал огонек вечной лампады, мимо парка с его черными, ощетинившимися голыми ветвями. Я шла, не глядя по сторонам, не думая о направлении. Тело знало дорогу лучше, чем разум. В общежитии было тихо — та особенная, сонная тишина, какая бывает только в предрассветные часы, когда даже самые заядлые полуночники уже угомонились. Осенний бал закончился — для кого-то он стал прекрасным воспоминанием, для кого-то — началом романа, для кого-то — просто веселым приключением. Для меня он стал концом. Ступени лестницы скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в голове оглушительным эхом. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору, устланному вытертым ковром, и замерла перед дверью в нашу с Мирой комнату. С той стороны слышалось тихое мурлыканье — Багира, должно быть, уже устроилась на ночь. Я повернула ручку и вошла. Мира не спала. Она сидела на кровати, в своей любимой позе — скрестив ноги и облокотившись на подушку, — в простой ночной рубашке, с книгой в руках. Архимед, ее фамильяр-филин, спал на своем обычном месте — на специальной жердочке у окна, нахохлившись и спрятав клюв под крыло. А Багира — моя маленькая, черная, пушистая предательница, которая поверила Лайawy даже больше, чем я, — свернулась клубком в ногах у Миры и тихо, размеренно мурлыкала. Мира подняла голову, услышав, как открылась дверь, — и книга выпала у нее из рук. С глухим стуком упала на пол, страницы смялись, но Мира даже не посмотрела на нее. Она смотрела на меня. На мое лицо, которое, видимо, выглядело так ужасно, что моя лучшая подруга, обычно такая спокойная и уравновешенная, побледнела как полотно. — Эйра? — Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Что случилось? Ты белая как… как мел. Ты… ты плакала? Что он сделал? Это ap’Шайн, да? Я так и знала. Я чувствовала. Убью гада. Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть из себя всю эту боль, все эти слова, которые душили меня изнутри, — и не смогла. Из горла вырвался какой-то сдавленный, жалкий, полузадушенный звук — ни то всхлип, ни то стон, ни то скулеж раненого животного. И Мира — моя Мира, которая никогда не лезла в душу, если ее не просили, которая всегда уважала мои личные границы, которая могла часами сидеть рядом и молчать, просто чтобы я не чувствовала себя одинокой, — эта самая Мира вскочила с кровати, в два шага пересекла комнату и заключила меня в объятия. Крепкие. Теплые. Настоящие. Не наигранные. Не фальшивые. Не для галочки. — Ну-ну, — прошептала она, гладя меня по спине медленными, успокаивающими движениями. — Тихо, тихо. Все будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не обидит, пока я рядом. Слышишь? Никто. Она усадила меня на мою кровать — ту самую, над которой висел наш общий талисман, засушенный цветок горного эдельвейса, — укрыла пледом, тем самым старым, клетчатым, который вязала еще ее бабушка, и сунула в руки кружку с горячим чаем. Я машинально вдохнула аромат — имбирь. Это был имбирный чай. Тот самый, который я так полюбила после того утра. Тот самый, который пах им. Паре Лайамом. Пах тем моментом, когда я еще ничего не знала и была счастлива. От этого запаха, от этого вкуса, от этого воспоминания меня накрыло с новой силой. Кружка задрожала в руках, чай расплескался, обжигая пальцы, и я снова всхлипнула — громко, судорожно, как будто кто-то выбил из моих легких весь воздух. Мира аккуратно забрала у меня кружку, поставила на тумбочку и села рядом, взяв мои ледяные руки в свои теплые ладони. — Он… — начала я, и голос сорвался, превратившись в какой-то сиплый, чужой шепот. — Мира, он… это все был спор. Пари. С моим братом. Он заключил пари на меня. На мои чувства. На мое сердце. Как будто я была… как будто я была призом. Развлечением. Способом выиграть какое-то дурацкое желание. Все, что было между нами — каждое слово, каждый взгляд, каждый поцелуй, — все это было ложью. Игрой. Спектаклем. Мира замерла. Абсолютно. Даже дышать перестала. Ее лицо, обычно такое веселое, такое задорное, такое открытое, изменилось в одно мгновение. Черты заострились, глаза сузились, и в них зажегся тот самый опасный, ледяной огонек, который я видела у нее только однажды — когда один из старшекурсников-некромантов, некто Сайлас Блэквуд, посмеялся над ее дипломным проектом, над делом всей ее жизни. Тогда Мира ничего ему не сказала — ни слова. Просто посмотрела вот так же, и Сайлас, здоровенный детина под два метра ростом, побледнел, извинился и чуть ли не бегом покинул аудиторию. С тех пор он обходил ее стороной. И вот теперь этот взгляд был обращен на отсутствующего Лайама ap’Шайна. И, клянусь всеми богами, я бы не хотела оказаться на его месте. — Вот значит как, — сказала Мира, и в ее голосе не было ни капли удивления. Только холодная, спокойная, абсолютно контролируемая ярость. — Знаешь, я всегда это подозревала. С самого первого дня, когда он пришел к тебе на дополнительное занятие и смотрел на тебя, как удав на кролика. Я ничего не говорила, потому что думала — может, я ошибаюсь. Может, я слишком подозрительная. Может, он изменился. Может, ты смогла достучаться до его каменного сердца. Но нет. Гнилой человек остается гнилым. Мудак мудаком и подыхнет. — Мира… — прошептала я, не зная, что сказать. Ее слова, такие жесткие, такие беспощадные, странным образом успокаивали. Потому что это была правда. Неприкрытая, грубая, нелакированная правда, которую мне нужно было услышать. — Нет, ты послушай. — Она взяла меня за плечи, крепко, почти до боли, и заставила посмотреть ей в глаза. Ее взгляд был прожигающим, требовательным, не допускающим возражений. — Ты — Эйра Тайл. И ты — лучшее, что есть в этой проклятой Академии. Лучшая студентка целительского факультета за последние десять лет. Девушка, которая может вылечить что угодно — любую рану, любую болезнь, любое проклятие, — кроме собственного сердца, потому что оно слишком большое, слишком доброе, слишком доверчивое для этого жестокого мира. Ты знаешь, сколько жизней ты спасла за последний год? Знаешь, сколько людей тебе обязаны? Ты — свет, Эйра. Ты — настоящий, живой свет. И этот напыщенный павлин с боевого факультета, этот наследничек древнего рода, это ходячее недоразумение тебя не достоин. Слышишь? Не. Достоин. Он не достоин даже стоять рядом с тобой. Не достоин дышать с тобой одним воздухом. Ты заслуживаешь человека, который будет любить тебя по-настоящему — не ради спора, не ради желания, не ради победы, не ради того, чтобы что-то кому-то доказать. А просто потому, что ты — это ты. Потому что, когда ты входишь в комнату, в ней становится светлее. Поняла? Я смотрела на нее во все глаза, и слезы снова текли по щекам, но это были уже другие слезы. Не горькие, не отчаянные, не такие, от которых хочется умереть. Это были слезы благодарности. Благодарности за то, что она была рядом. За то, что она всегда, всегда говорила мне правду, даже когда это было больно. За то, что она была моей лучшей подругой, моей сестрой не по крови, но по духу. За то, что она видела во мне то, чего я сама в себе не видела. — Спасибо, — прошептала я, шмыгая носом. — Спасибо тебе, Мира. Я… я не знаю, что бы я без тебя делала. — Умирала бы от скуки, — фыркнула она, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя искорка веселья. — А теперь — слушай сюда. Мы справимся с этим. Вместе. Как всегда. Как справлялись со всем. Помнишь первый курс, когда мы обе чуть не вылетели из-за профессора Грейвза и его дурацких экзаменов? Помнишь, как мы сидели ночами, зубрили анатомию и пили тот мерзкий энергетический отвар, от которого потом чесались руки? Мы справились тогда — справимся и сейчас. Завтра будет новый день. И мы начнем его с того, что ты забудешь этого… этого человека. И будешь жить дальше. Назло ему. Назло твоему брату. Назло всем, кто думает, что сердце — это игрушка. Договорились? Я кивнула, но ничего не ответила. Потому что слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что смогу его забыть. Забыть его глаза. Его голос. Его прикосновения. Его смех. То, как он морщил нос, когда читал что-то смешное. То, как он откидывал голову назад, когда смеялся по-настоящему. То, как он смотрел на меня — или мне только казалось, что смотрел, — с нежностью и трепетом. Как можно забыть человека, который стал частью тебя? Который врос в твое сердце, как корни дерева врастают в землю? Если его вырвать — останется рана. Огромная, кровоточащая, незаживающая. Я знала, что эта рана будет болеть долго. Может быть, всегда. Но я ничего не сказала. Просто кивнула и прижалась щекой к плечу Миры, вдыхая родной, уютный запах ее ночной рубашки — лаванда и мята, травы, которые мы вместе собирали прошлым летом. Прошло, наверное, около часа. А может, и больше. Багира перебралась с Мириной кровати на мою, свернулась клубком в изгибе моих коленей и замурлыкала — громко, вибрирующе, целебно. Архимед пошевелился на своей жердочке, ухнул что-то неразборчивое и снова затих. Свеча на тумбочке догорела почти до конца, и по комнате плыл горьковатый запах расплавленного воска. Мира сидела рядом, не отпуская моей руки, и молчала — просто была рядом, и это было дороже любых слов. Я почти начала задремывать, проваливаться в туманное, зыбкое полузабытье, когда в дверь постучали. Стук был тихий. Неуверенный. Какой-то виноватый. Три коротких удара, потом пауза — и еще один. Я замерла. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова сорвалось в бешеный галоп. Я знала этот стук. Узнала бы его из тысячи. Мира подняла голову, и ее глаза снова сузились в щелочки. — Кто там? — спросила она резко, и в голосе зазвенел металл. — Если это ты, ap’Шайн, то… — Эйра, — раздался голос из-за двери. Его голос. Голос, который я так любила и так ненавидела сейчас. Он звучал глухо, надтреснуто, совершенно не так, как всегда. В нем не было ни капли прежней уверенности, ни капли лоска. Только боль. Только отчаяние. — Эйра, пожалуйста, открой. Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты слышишь. Пожалуйста. Дай мне минуту. Всего одну минуту. Я все объясню. Я… я не могу так. Дай мне шанс. Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Все чувства, которые, казалось, уже выгорели дотла, вспыхнули с новой силой — гнев, боль, тоска, и, мать его, любовь. Да, я все еще любила его. Ненавидела и любила одновременно, и от этого раздирающего противоречия хотелось кричать. Я хотела встать. Хотела открыть. Хотела услышать, что он скажет. Хотела, чтобы он обнял меня, и сказал, что все это неправда, что я ослышалась, что это какое-то чудовищное недоразумение, что он любит меня, любит по-настоящему, и пари тут ни при чем. Я уже начала приподниматься на локтях, уже открыла рот, чтобы сказать… Но Мира опередила меня. Она вскочила с кровати быстрее молнии, в три шага пересекла комнату и прижалась спиной к двери, будто защищая крепостные ворота. Уперлась руками в косяк, расставила ноги, и вся ее поза говорила: «Ты не пройдешь. Только через мой труп». — Убирайся, ap’Шайн! — рявкнула она так громко, что Архимед испуганно встрепенулся на жердочке, а Багира подняла голову и зашипела на дверь. — Ей не о чем с тобой разговаривать! Ни сейчас, ни через минуту, ни через год! Ты слышишь меня? Убирайся! — Мира, — голос Лайама дрогнул. Я никогда — никогда! — не слышала, чтобы его голос дрожал. Он всегда был таким уверенным, таким насмешливым, таким непробиваемым. А сейчас в нем слышались нотки, которых я не могла распознать. Мольба? — Мира, пожалуйста. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты имеешь на это полное право. Но дай мне хотя бы минуту с ней. Я все объясню. Я расскажу, как все было на самом деле. Это не то, что она подумала. — Не то, что она подумала⁈ — Мира почти взвизгнула, и я вздрогнула — такой ярости я у нее еще не видела. — Ты заключил пари на чувства моей подруги. На ее сердце. Ты использовал ее. Ты играл с ней, как кошка с мышкой. Ты разбил ей жизнь, ap’Шайн! Ты уничтожил ее веру в людей! И теперь ты хочешь «поговорить»? «Объяснить»? Что ты можешь объяснить? Что тебе было скучно? Что ты хотел развлечься? Что она была для тебя просто очередным трофеем, который можно повесить на пояс? Проваливай. Немедленно. Проваливай, или я вызову коменданта, и тогда о твоем пари узнает вся Академия! — Эйра! — позвал он, и теперь его голос звучал громче, отчаяннее, он обращался не к Мире, а ко мне, прямо ко мне, через дверь, через расстояние, через всю ту ложь, что пролегла между нами. — Эйра, умоляю тебя! Ты слышишь? Умоляю! Я совершил ошибку — да, я признаю! Я был дураком! Я был слепцом! Но то, что было между нами — это не игра! Никогда не было игрой. Я просто… Я зажмурилась, и по щекам снова потекли слезы. Любит. Он говорит, что любит. Но как я могу верить? Как я могу верить хоть одному его слову, когда все, абсолютно все, что он говорил раньше, оказалось ложью? Как отличить правду от новой лжи? Как понять, где заканчивается игра и начинаются настоящие чувства — если они вообще начинались? Может, это тоже часть пари? Может, он сейчас стоит за дверью, а рядом с ним стоит мой брат, и они оба ухмыляются, подсчитывая очки? Но голос… его голос звучал так, будто он сам был на грани слез. Так не играют. Так не притворяются. Или притворяются? Я не знала. Я больше ничего не знала. Я запуталась в этой паутине так сильно, что не видела выхода. Я открыла глаза, посмотрела на Миру — она стояла у двери с лицом, похожим на маску древней богини войны. Потом посмотрела на дверь, за которой был он. И приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни. — Уходи, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, глухо, как из-под земли, как из могилы. — Пожалуйста, Лайам. Просто уходи. Я не могу сейчас. Не могу тебя видеть. Не могу с тобой говорить. Возможно… возможно, никогда не смогу. Просто оставь меня в покое. За дверью повисла тишина. Долгая. Тяжелая. Густая, как кисель. Я слышала свое дыхание — неровное, сбивчивое. Слышала, как тикают часы на каминной полке внизу, в общей гостиной. Слышала, как где-то далеко, за окном, просыпаются первые птицы. А потом услышала шаги — медленные, тяжелые, удаляющиеся. Он ушел. Он действительно ушел. И в тот момент, когда шаги стихли, когда наступила полная, абсолютная, звенящая тишина, я поняла, что часть меня — та часть, которая надеялась, которая верила, которая любила, — умерла. Тихо, беззвучно, без фанфар. Просто перестала существовать. И на ее месте образовалась пустота. Холодная, бездонная, как та вода в фонтане, как то небо над головой. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Но чем? Я не знала. И эта неизвестность пугала больше всего. Мира вернулась ко мне, села рядом и взяла за руку. Ее ладонь была теплой и сухой, а моя — ледяной и влажной от слез. Она ничего не сказала — все слова уже были сказаны. Просто сидела и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались гордость, боль и бесконечная, всеобъемлющая любовь. — Ты молодец, — прошептала она наконец. — Ты справилась. Я знаю, как тебе было трудно. Знаю, как ты его… в общем, знаю. Но ты справилась. И завтра ты справишься снова. И послезавтра. И через месяц. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Слышишь? Ты — сильная. Я не ответила. Просто легла, свернулась калачиком под одеялом — тем самым клетчатым, бабушкиным, — и закрыла глаза. Багира тут же переползла ближе, уткнулась холодным носом мне в щеку, вздохнула и замурлыкала. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку, оставляя соленые разводы на наволочке. Я плакала так до поздней ночи — тихо, без всхлипов, без звуков, без единого движения. Плакала обо всем, что потеряла. О любви, которой не было. О доверии, которое разрушили. О брате, который предал. О себе — той наивной, глупой, счастливой девочке, которая умерла сегодня в тени колоннады, подслушав чужой разговор. А потом, когда слезы наконец кончились — когда тело исчерпало все запасы влаги, а сердце исчерпало все запасы боли, — пришла темнота. Глубокая, спасительная, милосердная темнота. В ней не было ничего — ни боли, ни предательства, ни его серых глаз, ни его голоса, ни его прикосновений. Только пустота. Только покой. Я провалилась в сон, как проваливаются в омут — без всплеска, без борьбы. И последней мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, была: «Как я теперь буду жить дальше? Как вообще можно жить с такой дырой в груди? Как вообще можно жить дальше, когда весь твой мир оказался иллюзией?» Ответа не было. Была только темнота. И она была прекрасна. ---------- Глава 48 Глава 48 Воздух в коридоре женского общежития был спертым и густым, пахнущим нагретой пылью, приторными духами, которые выплескивали из флаконов первокурсницы перед свиданиями, и едва уловимым запахом жженого сахара — так пахли охранные чары, наложенные комендантшей. Лайам ap’Шайн стоял посреди этого коридора, и его фигура — высокая, в идеально скроенном черном мундире боевого факультета, который сейчас казался ему смирительной рубашкой — отбрасывала длинную, уродливую тень на вытертый ковер. Он смотрел на дверь. Обычную деревянную дверь с потускневшей латунной цифрой «17». Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Тишина за ней стояла такая глубокая, такая могильная, что у Лайама заложило уши, будто он нырнул в ледяную воду. Это была тишина склепа, а не комнаты, где еще час назад она смеялась, собираясь на этот проклятый бал. Она только что сказала ему уходить. Голос Эйры — обычно искристый, как разбитое вдребезги шампанское, звенящий сталью, даже когда она злилась, даже когда выкрикивала ему в лицо, что он невыносимый болван — прозвучал глухо. Бесцветно. Это был голос не из плоти и крови, а из пустоты. Так говорят маги, в которых не осталось ни капли резерва. Так говорят смертельно раненные, когда боль уже настолько велика, что организм перестает ее воспринимать, оставляя лишь ватную агонию. В этом голосе не было истерики. Там не было слез. Там было нечто худшее — бездна, в которую Эйра уже шагнула, закрывая дверь перед его носом. Именно этот звук — не громкий хлопок, а тихий, щемящий щелчок замка — разбил ему сердце. Окончательно. Без возможности восстановления. Лайам физически ощутил, как что-то в груди оборвалось и полетело вниз, куда-то под ребра, холодной, режущей льдиной. Ему казалось, что если он сейчас расстегнет мундир, то увидит на коже багровые кровоподтеки от внутреннего кровоизлияния. Ему было нечем дышать. Воздух застрял в горле колючим комком шерсти. Он развернулся. Движение вышло механическим, ломким, как у сломанной куклы. Каблуки сапог — дорогих, начищенных до зеркального блеска, которыми он так гордился, — противно заскрипели по паркету, высекая звук, похожий на предсмертный писк мыши. Он пошел прочь. Коридор оживал, стоило ему ступить в полумрак. Двери по бокам приоткрывались бесшумно, словно лепестки хищных цветов, охотившихся на падаль. Оттуда выглядывали лица. Размытые пятна любопытства. Он чувствовал их взгляды кожей — липкие, оценивающие, голодные до скандала. Шепотки ползли за ним по пятам, извиваясь, как гадюки. «Видел? Сын лорда… Выгнали… Из женского крыла!.. Целительница… Говорят, он…» Ему было плевать. Раньше, в той, прошлой жизни, что закончилась четверть часа назад, его волновала репутация. Фамильная честь. Что скажут предки, глядя на него с парадных портретов в родовом замке. Сейчас все это превратилось в труху. В пыль под подошвами. Единственной реальностью, пульсирующей в висках набатом, была Она. И осознание того, что он только что, собственными руками, перечеркнул все. Но прежде чем дать тьме поглотить себя, прежде чем пойти в башню и разнести там что-нибудь к чертям собачьим, он должен был сделать еще кое-что. Вендетта — это не право, это обязанность. Он найдет того, кто дернул за ниточки, из-за кого этот карточный домик рухнул Эйре на голову. Общая гостиная боевого факультета встретила его запахом кожи, старого дерева и табачного дыма, въевшегося в гобелены за сотни лет. В камине догорали угли, окрашивая помещение в багровые, адские тона. Его, когда-то друг, сидел на массивном диване, обитом потертым гобеленом, изображавшим битву при Черной Пустоши. Он сидел вальяжно, закинув ноги в грязных ботинках на журнальный столик красного дерева, и лениво перелистывал страницы «Вестника боевых искусств». На его губах играла та самая ухмылочка — расслабленная, сытая, которую Лайам годами принимал за дружескую иронию, а теперь, глядя на нее сквозь призму случившегося, видел лишь гнилые зубы шакала, забравшегося в чужой дом. — О, Шайн! — он поднял руку в фамильярно-небрежном приветствии, даже не потрудившись убрать ноги со стола. — Ну как прошел бал? Удалось хлебнуть эликсирчика из уст нашей неприступной целительницы? Или ты уже получил свой выигрыш и теперь проставляешься? Он не договорил. Потому что Лайам пересек комнату в три шага. Это не была магия. Это была голая, животная физика. Пространство смазалось. Воздух взвыл, расступаясь перед его яростью. Лайам схватил друга за грудки — пальцы с хрустом сжали дорогую ткань мантии, вырывая серебряные нити вышивки. Он рванул его вверх. И парень, весивший килограммов девяносто, взлетел, как тряпичная кукла. Журнал отлетел в сторону, страницы захлопали, словно крылья подбитой птицы. Столик с оглушительным грохотом перевернулся, стеклянная пепельница разлетелась на тысячу осколков, зазвенев похоронным звоном. Боевой маг оказался прижат к каменной стене. Его ноги болтались в воздухе, не доставая до пола добрых десяти сантиметров. В его глазах — светло-карих, водянистых — мелькнул страх. Настоящий, глубинный, животный. Ужас загнанного в угол зверя, который вдруг осознал, что добыча сменила роль и теперь перед ним тот самый хищник, которого он так глупо дразнил. Правильно. Лайам ap’Шайн в ярости был страшен. Он сам это знал. Он чувствовал, как магия хаоса — та, что была у него в крови с рождения — начинает вибрировать под кожей, готовая вырваться наружу черным пламенем. Стены завибрировали в резонанс. Стекло в окнах жалобно зазвенело. — Ты знал, — прорычал Лайам. Голос его шел откуда-то из глубины диафрагмы, низкий, рокочущий, как звук надвигающегося обвала. Каждое слово было тяжелым, будто булыжник. — Ты, мразь, знал, что она нас слышит. — Я… я не… — его еще и товарищ по команде захрипел, пытаясь ослабить хватку, дергая кадыком над жестким воротником. Пальцы его беспомощно царапали запястья Лайама. — Не ври мне! — Лайам встряхнул его с такой силой, что голова Кевина глухо стукнулась о камень. — Ты специально! Ты бил по больному! Ты вывернул все так, чтобы выставить меня ублюдком, который играет на чувствах! Ты хотел, чтобы она услышала каждое грязное слово! Зачем⁈ Внутри бывшего друга что-то сломалось. Не кость — дух. Страх сменился безумной, истерической злобой. Лицо его, обычно приятное и располагающее, исказилось гримасой, обнажившей суть: зависть, разъедавшую его годами, как кислота. — Затем, что ты меня достал! — выкрикнул он, брызгая слюной. — Достал, понял, идеальный ты выродок⁈ Лайам ap’Шайн — лучше всех! Лучший боевой маг курса, гений, наследник, сын лорда! У тебя все есть с рождения — сила, деньги, внешность! Тебе все достается легко, стоит только пальцем пошевелить! Любая девка в Академии твоя! Победы? Да ты дышишь на полигоне — и тебе засчитывают баллы! Преподаватели смотрят на тебя, как на божество! А тут еще и эта… эта целительница! Ты смотрел на нее так… так, будто она единорог, насравший радугой! Будто кроме нее в мире никого нет! А ты подумал о других⁈ О тех, кому не все достается по праву рождения⁈ Лайам слушал. Его хватка не ослабла, но взгляд, горящий пламенем, на мгновение стал холодным, аналитическим. Он пропускал этот поток грязной зависти через себя и вдруг понял. Вся эта тирада — лишь дымовая завеса. Он вспомнил, как Кевин вечно ошивался рядом с трибунами, когда тренировались группы поддержки. Вспомнил его плотоядные взгляды, которые он бросал на одну конкретную фигуру. — Ты о Лейле, — сказал Лайам. Это не был вопрос. Это была констатация факта, спокойная и оттого еще более уничтожающая. — Да! — Кевин почти плевался словами. Глаза его налились кровью. — О Лейле! Она совершенство! Она богиня! А она, идиотка, сохнет по тебе уже два года! Два гребаных года, Шайн! Она вышила твои инициалы на своей ленте! Она плачет в подушку из-за тебя! А ты даже не смотришь в ее сторону! Променял ТАКУЮ девушку на эту… эту… Воздух в комнате загустел. Лайам перестал дышать. Мышцы на его скулах вздулись желваками. — Договаривай, — процедил он ледяным тоном, в котором звенел смертный приговор. Каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного олова. — На эту — кого? Кевин дернулся, захлебнувшись воздухом. До его затуманенного ревностью и ненавистью мозга наконец дошло, что он только что пересек черту. Ту самую, за которой прощения не будет. Он увидел свое отражение в расширенных зрачках Лайама — жалкое, бледное, перепуганное. Он сжался, пытаясь вжаться спиной в стену, слиться с камнем. — Если она тебе так нравится, — сказал Лайам, и голос его обрел ту самую спокойную, светскую интонацию, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от крика, — то забирай. Забирай эту Лейлу. Можешь прямо сейчас идти утешать ее. Можешь жениться на ней, расплодить десяток таких же фарфоровых детей. Куклами я никогда не интересовался. Они красивые, спору нет. У них правильные черты, идеальные локоны и голоса, настроенные на нужную тональность. Но внутри — опилки. Мне нужна женщина. Настоящая. Живая. Та, от которой искры летят. Та, которая не боится мне в лицо сказать, что я идиот и самодур. Понимаешь? Та, которая спасает жизни, пока мы, боевые маги, их калечим. Та, что стоит на полигоне под градом моих заклинаний, когда я промахиваюсь, и даже не вздрагивает, потому что верит в мою защиту. А Лейла — статуэтка из дорогой лавки. Красивая оболочка. Он сделал паузу, наклоняясь ближе. Нос к носу. Лайам смотрел прямо в душу и видел там лишь серую, чавкающую грязь. — Но ты тоже не получишь Лейлу, — добавил он почти шепотом. — Даже если она упадет в твои объятия от горя. Ты вообще никому не интересен. Дело не в титулах и не в деньгах. Ты — завистливая, мелочная душонка. Ты — червь, который жрет чужое счастье, потому что не способен слепить свое. Ты не умеешь созидать. Ты умеешь только пакостить. Ты разрушил то, что я строил с такой осторожностью. Растоптал. Он резко разжал пальцы. Не оттолкнул — именно отпустил, брезгливо, словно выкинул мусор. Тело парня мешком рухнуло вниз, сползло по стене. Он скорчился на полу, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. По его подбородку стекала струйка слюны, смешанная с кровью из прокушенной губы. Лайам посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было ни капли сочувствия. Только бескрайнее, космическое презрение, смешанное с усталостью. — Слушай меня внимательно, — произнес он, поправляя манжеты. Голос его снова стал ровным, официальным. — Ты сейчас встанешь и уберешься отсюда. Если ты приблизишься к Эйре ближе чем на сто метров, если ты посмотришь на нее косо, если ты, упаси боги, скажешь хоть слово о ней или попытаешься ей навредить еще раз… — Лайам сделал шаг назад, и пламя в камине за его спиной взметнулось вверх, отражаясь в его зрачках. — Я тебя уничтожу. Это не метафора. Я использую все ресурсы моего Дома, все свои магические способности, все связи. Я сотру тебя в порошок. И мне будет плевать на исключение, на трибунал и на твою жалкую жизнь. Ты понял меня? Парень судорожно закивал головой, не в силах вымолвить ни слова. От него пахло страхом — резко, кисло, по́том и мочой. Лайам развернулся и вышел. Мундир трещал на плечах от напряжения мышц. Спина была прямой, как клинок. За его спиной в гостиной сгустилась тишина, нарушаемая лишь жалкими всхлипами Кевина. Башню боевого факультета продувало всеми ветрами. Это было самое высокое строение в Академии, мрачное и величественное, с узкими окнами-бойницами и вечно гудящими от потоков воздуха коридорами. Райана он нашел в одной из смотровых ниш на седьмом этаже. Тот сидел на широком каменном подоконнике, поджав одну ногу, и смотрел в ночное небо. В руке он лениво крутил незажженную сигарету — простую, без магических примесей, пахнущую сухим табаком и вишней. Райан не курил, говорил, что бережет легкие для бега, но сигареты вертел постоянно. Это успокаивало нервы. Луна за окном была огромной, медово-желтой, заливавшей силуэт Райана призрачным светом. — Она знает, — сказал Лайам от двери. Голос его дрогнул, сорвался. Он больше не мог держать лицо. Перед Райаном маски были не нужны. Два слова, но они вместили в себя всю катастрофу, весь крах его личной вселенной. Они прозвучали как приговор, зачитанный палачом. Райан даже не обернулся. Только пальцы, крутившие сигарету, замерли на секунду. — Про спор, — продолжил Лайам, входя внутрь и прислоняясь спиной к холодной кладке стены. — Про дурацкое пари. Про всё. Она слышала разговор. Слышала, как я не отрицал. Она решила, что наш танец, наш разговор, каждое мое прикосновение — это был розыгрыш. Райан медленно кивнул, убирая сигарету за ухо. — Я слышал, — произнес он своим обычным, чуть насмешливым тоном, который сейчас звучал трагично. — Пол-Академии уже гудит, как растревоженный улей. Сплетни расходятся быстрее чумы. Я предупреждал тебя насчет всего и особенно твоего друга. — Я не думал, что он… — И что ты с ним сделал? — Приложил об стену. Дал ему шанс почувствовать себя букашкой. — Надеюсь, достаточно сильно. — Достаточно, чтобы он обгадился от страха, — без тени хвастовства ответил Лайам. — Но это не вернет ее. Они замолчали. Тишина была густой, прерываемой лишь воем февральского ветра за окном. Стекла дребезжали в свинцовых переплетах, и этот звон походил на похоронный колокольчик. Где-то в глубине замка пробили часы — низкий, утробный бой. Два часа ночи. Время, когда ведьмы выходят на шабаш, а сердца разбиваются вдребезги. — Райан, — голос Лайама сел. Он смотрел в пол, на стертые тысячами ног плиты. — Ты должен ей рассказать. Ты — ее брат. Тебе она поверит. Расскажи, как все было на самом деле. Что я, как дурак, просто не знал, как к ней подступиться, и использовал это как предлог. Что я… — он сглотнул колючий ком, — люблю ее до умопомрачения. Райан спрыгнул с подоконника. Звук его шагов эхом разнесся по пустой башне. Он встал напротив Лайама — такой же высокий, такой же широкоплечий, но с печатью мудрой печали на лице. Он покачал головой. Медленно, обреченно. — Не могу. — Почему⁈ — Лайам рванулся вперед, и в его крике было столько отчаяния, что даже пламя свечи в углу испуганно метнулось. — Трус⁈ Боишься влезать в наши дрязги⁈ — Потому что она моя сестра! — резко оборвал его Райан. Его голос, всегда спокойный и расслабленный, зазвенел металлом. — И я знаю Эйру. Я знаю ее уже много лет. Не тебе мне рассказывать о ее упрямстве! Если я сейчас, ночью, приду к ней, постучу в дверь и скажу: «Сестренка, послушай старшего брата, тот спор был глупой шуткой, Лайам весь вечер сверкал глазами, потому что он тебя любит, дурочка», — как ты думаешь, что будет? Лайам молчал, тяжело дыша. — А будет вот что, — продолжил Райан, чеканя слова. — Она посмотрит на меня своими огромными глазищами, в которых будет пустота, и скажет: «Ты с ним заодно. Ты покрываешь друга. Вы, боевые маги, всегда друг друга прикрываете, а девушки для вас — просто развлечение». Она вычеркнет и меня. Понимаешь? Я останусь для нее не братом, а соучастником. Ей сейчас больно так, что она не различает правды. Она видит только предательство. Ты предал ее доверие. И я, явившись адвокатом дьявола, стану предателем номер два. Лайам закрыл глаза. Веки, казалось, весили тонну. Райан был прав. Тысячу раз прав. Эйра была упрямой — до безумия, до зубовного скрежета. Если она вбила себе что-то в голову, даже боги не смогут переубедить ее простыми словами. Она хлебнула предательства полной грудью, и сейчас любое эхо, любой отголосок того разговора будет казаться ей продолжением насмешки. — Тогда что мне делать? — спросил Лайам. Это был вопрос, заданный не Райану. Он смотрел в потолок, обращаясь к Вселенной. К Судьбе, что плела свои нити так бездарно. К богам, если эти сволочи вообще существовали и смотрели сейчас вниз, давясь смехом от человеческой глупости. Райан не ответил. Да и что тут ответишь? Лайам заметил стол у стены. На нем, покрытая пылью, стояла початая бутылка виски — судя по этикетке, огненный, выдержанный, припрятанный с прошлой пирушки в честь победы на межфакультетских соревнованиях. Жидкость в бутыли была янтарной, как расплавленное солнце, но Лайаму сейчас нужно было не солнце. Ему нужна была анестезия. Он подошел, схватил бутылку за горлышко. Пальцы дрожали так сильно, что стекло стучало о край стакана. Он налил полный, до краев. Янтарная волна пошла пузырями. Лайам опрокинул стакан в рот, не вдыхая. Виски обожгло гортань, прокатилось по пищеводу жидким огнем, упало в пустой желудок тяжелым, горячим камнем. Он налил еще. И еще. Алкоголь затуманивал зрение, но не мог заглушить ту садистскую киноленту, что крутилась под веками: вот Эйра в серебристом платье смотрит на него с надеждой, а вот ее взгляд меняется, когда она слышит за дверью грязные слова Кевина. И его молчание. Его, мать его, идиотское молчание! — Прекрати, — раздался резкий голос. — Не могу, — прохрипел Лайам, снова поднося бутылку к губам. — Прекрати, я сказал! — Райан в три шага пересек комнату и грубо вырвал бутылку из рук Лайама. Часть виски выплеснулась на манжеты, испортив дорогую ткань. — Напиваться до состояния свиньи — это не решение! Это путь в пропасть, и Эйра тебя оттуда вытаскивать не прибежит! Ты нужен ей трезвый. Живой. С ясной головой. Способный бороться, а не пускать сопли в стакан! Возьми себя в руки, лорд ap’Шайн! — Она не хочет меня видеть, — Лайам рухнул на шаткий деревянный стул, тот жалобно скрипнул. Он закрыл лицо ладонями, вдавливая основания пальцев в глазницы так, чтобы перед глазами вспыхнули звезды вместо ее образа. — Она сказала мне уходить. Ты бы не слышал ее голос, Райан. Он был… пустой. Словно я выпотрошил ее. Своими руками. Из-за меня она сейчас там одна, и ей кажется, что весь мир — грязная ложь. — Да, — не стал спорить Райан. Он поставил бутылку на стол, но далеко, на безопасное расстояние. — Из-за тебя. Но ты еще не труп, чтобы ставить на себе крест. Ты можешь все исправить. — Как⁈ — Лайам поднял воспаленные глаза. — Если я подойду к ней, она испепелит меня взглядом раньше, чем я открою рот! Или, еще хуже, она просто пройдет мимо, как мимо пустого места! Я не вынесу этого. Райан долго, очень долго смотрел на него. В его темных глазах, таких похожих на глаза сестры, читалась напряженная работа мысли. Он кусал губу — привычка, доставшаяся им от матери. Потом он вздохнул. Тяжело, обреченно, как человек, взваливающий на плечи неподъемный груз. — Ладно, — сказал он наконец. — Я что-нибудь придумаю. Есть у меня одна мыслишка… но это авантюра чистой воды. Ты сам понимаешь, если мы провалимся, я стану изгоем в собственной семье. Но ты тоже не сиди сложа руки. Ответь мне на один вопрос: какого черта ты раньше не признался ей во всем? Лайам молчал, глядя на свои трясущиеся руки. — Почему ты, здоровый боевой маг, не подошел к ней и не сказал прямо: «Эйра, тот дурацкий спор был лишь поводом с тобой заговорить, потому что без этого повода я бы струсил»? Почему ты просто не сказал, что она нужна тебе не для галочки в списке побед, а для жизни? Для каждого вдоха? — Я боялся, — голос Лайама упал до шепота. — Панически, до одури боялся. Я не боюсь выходить один против пятерых на полигоне, но сказать ей… Боялся, что она не поверит. Боялся, что она оттолкнет меня с этим своим сарказмом. Боялся, что она увидит во мне лишь избалованного наследника, который ищет очередную игрушку. Я думал, у меня есть время. Думал, что смогу доказать ей… поступками, ухаживаниями. Растопить лед постепенно. — Времени больше нет, — резко перебил его Райан. Он достал из кармана часы-луковицу и щелкнул крышкой. — У нас ровно неделя. — Неделя до чего? — Лайам поднял голову, чувствуя, как внутри зарождается новый, ледяной страх. Райан посмотрел на него с тем самым выражением, которое бывает у врачей, сообщающих смертельный диагноз: со смесью сочувствия и суровой констатации факта. — Ты разве не знаешь? Ах да, ты же у нас витаешь в облаках любви. Через неделю — грандиозный званый вечер в поместье Монтгомери. Будут все сливки общества. Наши дражайшие матушки, леди Тайл и леди Монтгомери, собираются официально объявить о помолвке своих детей. Мир рухнул. Не фигурально, а вполне осязаемо. Лайам почувствовал, как плиты пола поплыли под ногами, и ему пришлось вцепиться в сиденье стула. В ушах зазвенел мерзкий, нарастающий гул. Помолвка. Эйра и Корнелиус. Этот надутый индюк с вечным моноклем, который смотрит на Эйру не как на женщину, а как на ценную племенную кобылу. Этот чванливый аристократ, который за все время их знакомства ни разу не спросил, чего хочет она сама. Который говорил о ней в мужском клубе как о «живом инвентаре», не стесняясь выражений. Который, не дай боги, запрет ее в своем поместье, где она зачахнет без целительской практики, без запаха трав, без свободы. — Нет, — прошептал Лайам. Слово сорвалось с губ облачком пара, потому что он перестал контролировать температуру тела. В комнате резко похолодало. — Нет, этого не может быть. Райан, это бред. — Может, — безжалостно отрезал Райан. — Наши матушки — паучихи, они уже все сплели. Договорились о слиянии капиталов. Эйра пока не знает. Мать планирует поставить ее перед фактом в ближайшие дни, чтобы у нее не было времени на саботаж. Скажут так: «Дорогая, это вопрос чести семьи. Ты должна». Лайам встал. Резко, яростно. Стул отлетел в сторону, с грохотом врезавшись в книжный шкаф. Глаза его больше не были тусклыми от отчаяния. Они полыхали. Магия забурлила в крови, от висков повалил легкий пар. Это был тот самый огонь, который предвещал бурю, шторм, Армагеддон. — Я не допущу этого, — прорычал он. Голос его, усиленный магией, вибрировал в стенах башни. — Я скорее умру, чем позволю этому надутому павлину надеть кольцо на ее палец. Скорее сгорю в собственном пламени, чем отдам ее этому… коллекционеру фарфора. — Вот это другой разговор! — Райан одобрительно хлопнул в ладоши, и на его лице впервые за вечер появилось некое подобие боевого задора. — Значит так, слушай сюда. У тебя есть семь дней. Семь гребаных дней, Лайам. За это время ты должен не просто извиниться. Ты должен устроить такое светопреставление, чтобы она поверила. Ты должен вернуть ее. А я за это время придумаю план, как расстроить эту помолвку на корню. Нам нужно найти компромат на Корнелиуса. Что-то, что заставит наших матерей отшатнуться от него, как от прокаженного. — Справимся? — спросил Лайам. Он посмотрел на друга. Райан стоял в пятне лунного света, высокий, собранный, с этой вечной ироничной полуулыбкой, но в глазах его горела та же ярость, что и у Лайама. Ярость за сестру. За ее свободу. За ее право выбирать. — Справимся, — кивнул Лайам. Медленно, но с несокрушимой уверенностью. Он поднял руку. — Я верну ее. Чего бы мне это ни стоило. Райан шагнул к нему. Их ладони встретились в крепком рукопожатии. Не просто хлопок по рукам — это был ритуал. Клятва на крови магов. Два боевых мага, два старых друга, между которыми больше не было ни грамма лжи или утайки. Брат и… почти брат. За окном занимался серый, холодный рассвет. Небо на востоке наливалось тусклым свинцом. Ветер разогнал облака, и первые лучи солнца, бледные и безжизненные, прорезали тьму. Это был первый день из тех семи, что решат всё. День, когда война за сердце Эйры Монтгомери была объявлена официально. И горе тому, кто встанет у них на пути. ---------- Глава 49 Глава 49 Мир вокруг меня потерял цвет. Не в один момент, нет. Краски уходили постепенно, с каждым ударом сердца, отсчитывающим новую секунду предательства. Словно кто-то невидимый медленно поворачивал тумблер насыщенности реальности, сводя всё к примитивной палитре боли: серый пепел лжи, черный провал пустоты и багровый пульс гнева, спрятанного так глубоко, что даже я сама едва его ощущала. Единственным, что еще вибрировало в этом обесцвеченном пространстве, единственным, что имело хоть какой-то вес и плотность, была учеба. Только она не предавала. Это знание я вбивала в себя, как гвозди в крышку гроба наших отношений. Каждое утро, когда студеное, еще не проснувшееся солнце только намекало о своем существовании где-то за горизонтом, я уже выскальзывала из постели. Движения были механическими, лишенными плавности живого существа. Умыться ледяной водой, чтобы смыть с ресниц соль ночных слез. Натянуть форменный жакет, который теперь висел на плечах как-то слишком свободно, потому что еда потеряла вкус и всякий смысл. И — в библиотеку. В мой бункер. В мой склеп знаний. Я зарывалась в фолианты с исступлением утопающей, хватающейся за последнюю соломинку. Только моей соломинкой были толстенные тома по регенерации тканей и схемы энергетических меридианов. Подушечки пальцев шершавились о старую бумагу, в воздухе висел запах вековой пыли, пергамента и переплетного клея — запах вечности, в которой нет места человеческой подлости. Я писала конспекты до тех пор, пока запястье не сводило судорогой, а чернила не начинали расплываться перед глазами. Анатомия не врала. Энергетические потоки не заключали пари за моей спиной. Учебники не смотрели на меня серыми, как грозовое небо, глазами, полными фальшивого, ласкового тепла, в котором я так отчаянно хотела согреться. Мира, моя соседка, мой маленький персональный ангел-хранитель, сражалась за меня с самоотверженностью, достойной лучших лекарей. Она была моей единственной живой ниточкой, связывающей с миром. Каждый день, когда колокол звонил к обеду, а я, скрючившись над столом в темном углу библиотеки, даже не замечала этого, раздавались ее легкие, крадущиеся шаги. А потом перед моим носом материализовывалась тарелка. Горячее рагу, истекающее ароматным паром, или ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой, на который заботливая рука Миры положила ломтик сыра. — Ешь, — говорила она не терпящим возражений тоном, хотя ее глаза, большие и испуганные, выдавали страх за меня. — Ты уже на призрака похожа. Еще немного, и начнешь проходить сквозь стены. А это, знаешь ли, нарушение техники безопасности в общежитии. Я пыталась улыбнуться ее шутке, но лицевые мышцы, кажется, разучились выполнять эту команду. Получался лишь бледный, измученный оскал. Я послушно подносила ложку ко рту, жевала, глотала, не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом. Топливом для того, чтобы продолжать зубрить. Ночами, когда тьма сгущалась до предела, а защитные барьеры рассудка истончались, приходило самое страшное — воспоминания. Не о самом предательстве, нет. О том, что было до. О поцелуях в библиотеке, пахнущих дождем и запретной магией. О тихом смехе над глупой шуткой. О том, как его большая, теплая ладонь накрывала мою, и мир в тот момент казался цельным, правильным, живым. И тогда я начинала плакать. Беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Миру. Но она всегда просыпалась. Чувствовала. Ее тонкая рука ложилась на мои волосы, раз за разом проводя по ним, распутывая невидимые узлы боли. Ее шепот, монотонный и убаюкивающий, звучал как мантра: «Всё пройдёт, Эйра. Всё проходит. Пройдёт и это. Ты станешь только сильнее. Ты справишься». И я верила ей. В этот момент, в темноте, под защитой ее сострадания, я почти верила. Но приходило утро, и вместе с ним — тяжесть реальности, и вера рассыпалась в прах. Потому что были двое, кто не давал мне забыть ни на секунду. Двое, кто превратили мою жизнь в осаду. Они преследовали меня с упорством хищников, взявших след, и это внимание, которого я когда-то так жаждала, теперь жгло меня, как клеймо. Первым на охоту вышел Райан. Мой брат. Моя кровь. Человек, с которым я делила детство, секреты и шрамы нашей безумной семейки. Человек, который продал меня за желание. Вторник начался с предчувствия беды. Я вышла из дверей общежития, вдыхая холодный, колючий воздух ранней осени, пахнущий прелой листвой и приближающейся зимой. И сразу увидела его. Он стоял у самого крыльца, как сломанная марионетка, которую забыли убрать со сцены. Руки он засунул в карманы форменных брюк, но я видела, как ткань на бедрах ходит ходуном — он нервно сжимал и разжимал кулаки. Под глазами, такими же карими, как у меня, залегли глубокие, почти фиолетовые тени. Волосы, обычно уложенные в небрежном, но продуманном беспорядке, сейчас выглядели так, словно он пытался вырвать их от отчаяния. А губы — он кусал нижнюю губу, мелко, часто, с каким-то животным отчаянием. Я ненавидела эту его детскую привычку. Ненавидела, потому что сейчас она заставляла меня чувствовать не только гнев, но и предательский, ненужный укол жалости. Он заметил движение и дернулся, как от удара током. — Эйра. — Его голос был хриплым, сорванным, словно он всю ночь кричал или, возможно, плакал. Эта мысль не принесла мне удовлетворения, только новую волну горечи. — Слава богам. Нам нужно поговорить. Просто… пожалуйста. Он сделал шаг навстречу, перегораживая мне путь. Я смотрела сквозь него. Сквозь его боль, его тени, его дрожащие губы. Я смотрела на каменную горгулью над входом в академический корпус и думала о том, что камень — самый честный материал. Он не умеет лгать. Я просто прошла мимо, обдав его запахом кофе и отчаяния. — Эйра! Нет, стой! — Его рука метнулась вперед и сжалась на моем локте, чуть выше сгиба. Хватка была жесткой, почти до боли. Он не пытался сделать мне больно, он пытался удержать меня от падения в пропасть, но я-то знала — я уже на дне, и это он столкнул меня. — Послушай меня! Ты должна узнать правду! Всю правду, Эйра! Не ту вывернутую, грязную версию, которую ты услышала! Ты должна услышать меня! Я остановилась. Не потому, что захотела. А потому, что мышцы ног вдруг отказались подчиняться. Хватка на локте была единственным якорем в этом море ярости. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернула голову и посмотрела на его руку, сжимающую мой жакет, потом подняла взгляд на его лицо. Мой голос, когда я заговорила, был ужасен. Он был лишен всего: эмоций, интонаций, жизни. Это был голос голема, механической куклы, и это испугало Райана так, как не испугал бы самый громкий крик. Его рука дрогнула. — Правду? — переспросила я, и слово это упало в тишину утра, как мертвое насекомое. — Ты хочешь рассказать мне правду? Давай начнем с простого. Ты заключил пари, предметом которого была я? Ты поставил на кон мои чувства, моё сердце, мою репутацию, как фишку в вашей грязной игре? Ты — мой брат, моя кровь — предложил своему другу завоевать меня на спор? Это правда? Каждое слово было как удар хлыста. Я видела, как он сжимается, как его лицо становится пепельно-серым. Он открыл рот, в горле у него что-то булькнуло. — Да, — выдохнул он, и в этом слове было столько стыда, что им можно было бы заполнить океан. — Но… — Никаких «но». — Я вырвала локоть из его ослабевшей хватки с такой силой, что он покачнулся. — Ты сказал «да». Точка. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ты сделал это. Ты — тот, кто должен был рвать глотки любому, кто посмеет косо на меня посмотреть. Ты — мой защитник по праву крови. А вместо этого ты продал меня своему другу за «желание». Как вещь. Чего он хотел, Райан? Денег? Власти? Или просто удовлетворить свое эго, доказав, что может уложить в постель даже такую колючую стерву, как я? Райан зажмурился, и на его лице отразилась такая агония, будто я проворачивала нож в его сердце. — Я не… я не думал, что всё так обернется. Я идиот. Я трус. Я не должен был… Но выслушай!.. — Я не хочу слушать твои оправдания. Ни сейчас. Никогда. — Я отрезала эти слова так чисто, будто хирургическим скальпелем удаляла злокачественную опухоль. — Всё, что ты можешь сказать, будет лишь попыткой убаюкать твою собственную совесть. Мне не нужны твои сопли. Мне нужно, чтобы ты исчез из моей жизни так же легко, как ты исчез из роли моего брата. Я развернулась и пошла прочь. Спина была прямой, как струна, шаг — чеканным. Я не оглядывалась. Но спиной, кожей, каждым нервным окончанием я чувствовала его взгляд. Взгляд человека, смотрящего на руины, которые он сотворил своими руками. Где-то внутри, под слоем льда и пепла, что-то слабо шевельнулось. Жалость? Печаль по тому, кем он был для меня? Я безжалостно раздавила это чувство каблуком своего презрения. Жалость была непозволительной роскошью. Она делала меня уязвимой. А я больше не могла позволить себе быть уязвимой. Вторым был Лайам. И его тактика отличалась от напора Райана, как удушающая ласка отличается от удара кулаком. Он не кричал, не хватал меня за руки, не требовал. Он просто… был. Везде. Он стал моей тенью. Моим наваждением. Моим персональным призраком. В столовой, когда я давилась безвкусной овсянкой, глядя в одну точку, он сидел за дальним столом, в самом темном углу. Он не ел. Он просто смотрел. Я чувствовала этот взгляд — тяжелый, обжигающий, полный такой тоски, что он, казалось, прожигал во мне дыру. Он смотрел, как я подношу ложку ко рту, как я вытираю губы салфеткой, как я встаю и ухожу. И я уходила, неся на себе этот взгляд, как груз в сотню тонн. В библиотеке, когда я, сгорбившись, в очередной раз перерисовывала схему кровеносной системы, он сидел у окна. В руках он держал какую-то книгу, но его глаза — эти дьявольски красивые серые глаза — были устремлены на меня. Я поднимала голову, наши взгляды встречались, и он не отводил своего. В нем было столько боли, столько немой мольбы, что у меня перехватывало дыхание. Он смотрел так, будто я была его кислородом, а он медленно задыхался в вакууме моей ненависти. И в такие моменты я ненавидела его еще сильнее. За то, что он заставлял меня сомневаться в своей правоте. За то, что он был так чертовски убедителен в своей невербальной агонии. В среду это молчание, эта тихая, изматывающая осада, достигла своего апогея. Я выходила из лаборатории после четырех часов практических занятий по регенерации. Мои глаза слезились от напряжения, в висках пульсировала тупая боль, а халат был забрызган какой-то липкой физиологической жидкостью. Я чувствовала себя выжатой, как тряпка. И у двери стоял он. Ждал. Прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди, он выглядел еще хуже, чем Райан днем ранее. Лицо осунулось, заострив скулы и сделав его похожим на хищника, загнанного в угол. Щетина, темная и жесткая, покрывала щеки и подбородок, придавая ему вид безумного отшельника. А под глазами залегли такие черные круги, будто он неделю провел в пыточной камере. Но самым страшным был его запах. Когда я проходила мимо, меня окатило волной его аромата — не привычного парфюма с нотками сандала и цитруса, а запаха отчаяния. Крепкого кофе, которым он, видимо, только и питался, табачного дыма и чего-то еще — едва уловимого, горького, как полынь. Запаха вины. — Эйра. — Его голос прозвучал надтреснуто, он сорвался на полуслове. Он отлепился от стены, но не сделал шага навстречу, уважая границы, которые сам же и уничтожил. — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Знаю, что один только вид меня вызывает у тебя тошноту. Но… пожалуйста. Дай мне одну минуту. Шестьдесят секунд. Я прошу не ради себя. Ради тебя. Ради нас… точнее, ради того, что могло бы быть. Я расскажу тебе всё. Без лжи. Без уловок. Всё, что ты захочешь знать. Я замерла. Моя ладонь, сжимавшая ремешок сумки, побледнела от напряжения. Я подняла на него взгляд и позволила себе — впервые за эти дни — посмотреть по-настоящему. Не сквозь, не мимо, а прямо в эти серые омуты. Я увидела там не просто муку. Я увидела бездну. Человека, который стоит на краю и понимает, что единственная рука, которая могла бы его спасти, только что толкнула его в пропасть. И в этой бездне я увидела отражение своей собственной боли. Это было так невыносимо, так мучительно, что у меня перехватило дыхание. Что-то в груди дрогнуло, треснула та самая ледяная корка, которой я так старательно покрывала свое сердце. Я ненавидела его за эту трещину. — Одна минута, — произнесла я сухо, и мой голос эхом разнесся по пустому каменному коридору. Он выдохнул. Этот звук был полон такого невероятного, почти животного облегчения, что у меня защипало в носу. Он провел дрожащей рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Спор… — начал он и запнулся, потому что само это слово, казалось, обжигало ему язык. — Спор был идиотской, ребяческой, трусливой ошибкой. Я заключил его не потому, что хотел унизить тебя или развлечься. Я заключил его, потому что боялся. До усрачки боялся, Эйра. Ты была… неприступной. Идеальной. Ты смотрела сквозь меня, и каждый твой ледяной взгляд был как пощечина. Я думал, что у такого, как я, у парня с репутацией бабника и повесы, нет ни единого шанса просто подойти к тебе и сказать: «Привет, ты мне нравишься». Ты бы посмеялась надо мной или, что еще хуже, просто не заметила. Спор был щитом. Дурацким, бумажным щитом, за которым я спрятал свою трусость. Он был предлогом. Самым идиотским предлогом из всех возможных. Он говорил быстро, сбивчиво, слова лились потоком, словно он боялся, что я не дослушаю. Его глаза горели, он пытался достучаться до меня, вбить каждое слово в мою голову. — Но всё, что было потом, Эйра, — его голос упал до шепота, и в нем зазвучала такая интимная, обнаженная мольба, — всё, что случилось после первого поцелуя… это было по-настоящему. Каждое мое слово. Каждый взгляд. Каждое чертово прикосновение. Я не играл. Я забыл о споре на следующий же день после того, как ты впервые улыбнулась мне. Настоящей улыбкой. Я нырял в это чувство с головой, я тонул в тебе, и мне это нравилось. Ты стала моим наваждением. Не спором, не целью, а смыслом. Я… — Минута истекла, — перебила я его. Голос был ровным, как линия на кардиографе мертвеца. Он осекся. Слова, готовые сорваться с его губ, замерли, превратившись в тишину. Пламя надежды, которое только что разгоралось в его серых глазах, с невероятной, трагической быстротой погасло, оставив после себя только холодный пепел. Он смотрел на меня, и его лицо разрушалось на моих глазах, как падает карточный домик. — Эйра… — прошелестел он, и это было уже не имя, а стон. — Ты заключил пари на меня, — повторила я, чеканя каждое слово, словно выбивая его на могильной плите наших отношений. — Ты использовал мои чувства, чтобы выиграть у моего брата. Всё остальное — лирика, Лайам. Красивая, жалостливая лирика, которая не меняет сути фактов. Ты сделал из меня разменную монету. — Но это не так! — Его крик сорвался внезапно, громко, и эхо разнесло его по всему коридору. В его голосе больше не было мольбы, было отчаяние раненого зверя, который бьется в капкане. — Ты же чувствовала это! Вот здесь! — Он ударил себя кулаком в грудь, прямо в сердце. — Ты же отвечала на мои поцелуи! Твои губы не лгали мне! Твое тело не лгало! Ты была счастлива со мной, я знаю! Я видел это в твоих глазах каждую секунду! Это не могло быть ложью! Это не может быть уничтожено из-за дурацкой формальности в начале! Я молчала. Вот оно. Самое страшное. Он был чертовски прав. Я чувствовала. Я таяла в его руках, как воск в огне. Я отвечала на его поцелуи с такой страстью, которая пугала меня саму. Я была счастлива. Так по-настоящему, так всепоглощающе счастлива, как никогда в жизни. И именно поэтому правда о пари превратила это счастье в яд, который сейчас разъедал меня изнутри. Он апеллировал к моему сердцу, но обращался к тому, что сам же и убил. — Прости, — прошептала я. Слова были тусклыми, мертвыми. — Я не могу тебе верить. Мое сердце больше не имеет права голоса. Оно банкрот. Я развернулась и пошла. Каждый шаг давался с невероятным трудом, ноги были ватными. И сквозь гул крови в ушах я услышала за спиной звук, от которого моя душа свернулась в клубок. Глухой, полный бессильной ярости и отчаяния удар кулаком в каменную стену. Хруст. Сдавленный стон боли — не физической, гораздо более глубокой. Я не обернулась. Я не имела права. Иначе я бы бросилась к нему, упала в его объятия и простила всё. А я не могла простить. Это было бы окончательным предательством самой себя. К четвергу моя жизнь превратилась в фарс. Они объединились. Райан и Лайам. Два человека, которых я когда-то любила больше всего на свете, теперь стояли плечом к плечу в проходе столовой, перегородив его, как двое караульных у врат ада. Я остановилась, пораженная этим зрелищем. Оба были мятые, взъерошенные, с горящими, решительными глазами. Вид у них был такой, будто они заключили временное перемирие перед лицом еще большей катастрофы. И эта катастрофа — я. Я скрестила руки на груди, пытаясь защититься от их общей энергетики, которая давила на меня. — Это что, засада? — спросила я тоном, в котором пыталась сохранить яд, но получилась лишь горькая ирония. — Брат и бывший возлюбленный объединились в группу по интересам? Трогательно. — Да, — честно ответил Райан, и голос его не дрожал. — Это засада, Эйра. И мы не уйдем, пока ты нас не выслушаешь. На этот раз по-настоящему. От начала и до конца. — Я уже выслушала все версии, — отрезала я, пытаясь обойти их справа. Они синхронно, словно репетировали, шагнули в ту же сторону, блокируя проход. Я попыталась слева — та же история. Это было бы смешно, если бы не было так чудовищно. — Эйра, — Лайам подал голос, и он был полон такой мольбы, что мог бы растопить айсберг. Но я не была айсбергом. Я была целым материком льда. — Мы знаем, что мы оба виноваты. Мы знаем, что заслужили твою ненависть. Я должен был рассказать тебе о споре сразу, как только понял, что наши отношения стали настоящими. Райан не должен был вообще влезать в эту авантюру. Мы облажались. Мы знаем. Но, пожалуйста, — он шагнул ко мне, и в его глазах был уже не личный страх, а страх за меня, — не губи свою жизнь из-за нашей ошибки. Я нахмурилась. В его тоне было что-то, что заставило мой пульс участиться. — О чём ты? — спросила я, переводя взгляд с одного на другого. — Говорите яснее, или дайте пройти. Райан и Лайам переглянулись. Этот взгляд был полон того, что я никогда не ожидала увидеть между ними — взаимопонимания и общей тревоги за меня. — Монтгомери, — выдохнул Райан, и это имя упало между нами, как дохлая крыса на званом обеде. — Званый вечер у Монтгомери. Помолвка. Ты же знаешь? И в этот момент внутри меня что-то окончательно окаменело. Я знала. В это утро я получила письмо. Пергамент кремового цвета, пропитанный запахом ее розовых духов — духов моей матери. Запах, который теперь навсегда ассоциировался у меня с лицемерием. Письмо, написанное каллиграфическим, идеальным почерком, где между строк о вечере, цветах и оркестре было вписано жирным шрифтом мое будущее: «Корнелиус Монтгомери будет объявлен твоим женихом». Без вариантов. Без моего согласия. Как извещение о доставке груза. — Знаю, — сказала я, и мой голос был лишен всякой интонации. — Мать прислала письмо. В субботу вечером — бал. Там всё и объявят. Сделка будет заключена. — И ты пойдешь⁈ — Лайам взорвался. Его лицо исказилось от ужаса. Он шагнул вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и его руки дрожали, очевидно, удерживаясь от того, чтобы не схватить меня и не встряхнуть. — Ты явишься на это сборище стервятников и позволишь им продать тебя, как породистую кобылу⁈ Ты наденешь кольцо этому… этому… — Корнелиусу Монтгомери, — закончила я с убийственной, ледяной улыбкой. — Да. Именно так. Может, это и к лучшему. Эффект был подобен разрыву бомбы. Они оба замерли, превратившись в статуи. Их лица побелели так, будто из них разом выкачали всю кровь. Ужас, который отразился в их глазах, был настолько первобытным, неподдельным, что мог бы служить эталоном для актеров трагедии. Я наслаждалась этой секундой чистого, концентрированного торжества, хотя оно и было горьким, как пепел. — Что? — выдохнул Райан. Его голос сел до хрипа, а глаза полезли на лоб. — Ты шутишь. — Лайам побледнел еще больше, что, казалось, было уже невозможно. Его серые глаза превратились в два бездонных черных колодца. — Скажи, что ты шутишь, Эйра. Пожалуйста. — Нет. — Я смотрела им прямо в глаза, переполненная чувством мрачного, самоуничижительного превосходства. — Я абсолютно серьезна. Может, это даже хорошо, что я выйду замуж за этого напыщенного индюка. Да, он придурок. Да, он носит монокль и рассуждает о чистоте крови, как о породе собак. Да, он говорит о себе в третьем лице: «Корнелиус желает вина», «Корнелиус утомлен». Да, его представление о счастливом браке — это я с пяльцами в розарии и вечный парадный ужин. Но у него есть одно колоссальное, неоспоримое преимущество. Я сделала паузу. Тишина стояла такая, что я слышала, как бьются их сердца — или, может быть, это билось мое, гулко, как похоронный колокол. — Какое? — хором спросили они, поддавшись на мою игру. Голоса их слились в один, полный животного ужаса. Я позволила себе улыбнуться. Это была самая страшная улыбка в моей жизни. Улыбка мертвеца, который уже не боится смерти. — Он хотя бы не предаст меня, — прошептала я, и слова эти, как осколки стекла, зазвенели в воздухе. — Потому что для него я с самого начала буду просто вещью. Красивой, дорогой, статусной вещью, которую можно выгодно купить и престижно выставить в своем доме. Но вещи не предают, мальчики. Их используют, но им не лгут. Им не клянутся в любви с корыстной целью. Им не разбивают сердце, потому что вещью просто владеют. А я… я уже привыкла быть использованной. Моя мать видит во мне инструмент для возвышения. Общество — функцию для продолжения рода. Вы — фишку в игре. Корнелиус — красивую безделушку. Разница невелика. Но быть вещью с позолотой в его особняке даже как-то… честнее, чем быть дурочкой, которая верила в серые глаза. В столовой повисла тишина. Она была такой глубокой, такой всеобъемлющей, что становилась физически ощутимой, давила на барабанные перепонки. Я слышала, как где-то вдалеке, на кухне, капает вода из крана — размеренное, безжалостное тик-так, отсчитывающее секунды до моего приговора. Райан смотрел на меня с выражением такого глубокого шока и запоздалого раскаяния, что это вызвало лишь новую волну тошноты. А Лайам… на его лице была такая мука, такое отчаянное, безумное страдание, будто я только что на его глазах выпустила себе пулю в висок. — Эйра… — прошептал он, и это было даже не слово, а стон души. Его губы дрожали. — Ты не вещь. Ты никогда не была вещью. Ты — самое ценное, самое живое, самое настоящее, что было в моей жизни. Ты — моя боль. Ты — моя надежда. Ты — единственное, ради чего я готов… Я знаю, ты мне не веришь. Я вижу это в твоих глазах. Но клянусь, — его голос окреп, наполнившись сталью, которой я раньше не слышала, — клянусь своей жизнью, своей магией, всем, что у меня есть, я докажу тебе это. Я разобью этот проклятый вечер в щепки, если понадобится. Я украду тебя из-под венца, если ты мне позволишь. Но умолять тебя не идти туда — это всё, что я могу сейчас. — Не надо, — сказала я, и мой голос дрогнул, сломав всю иллюзию холода. — Не надо клятв. Не надо доказательств. Просто… оставьте меня в покое. Оба. Дайте мне пройти через это самой. Это мой выбор. Я обошла их. Они расступились, на этот раз не сделав ни единого движения, чтобы остановить меня. Я шла, и спина моя была прямая, как эшафот. Я чувствовала их взгляды — пронзительные, умоляющие, полные слёз, которые не имели права пролиться. Но я не обернулась. Я вошла в столовую, в гул чужих равнодушных голосов, и закрыла за собой дверь в прошлое. Внутри меня было пусто. Эта пустота была почти желанной. Это был не хаос боли, не ураган истерики, а тихое, безмолвное ничто, похожее на беззвездный космос. Оно успокаивало. Я сделала свой выбор. Я пойду на этот чертов вечер. Я надену лучшее платье. Я буду улыбаться так, как учила мать — холодно, фарфорово, идеально. Я приму кольцо Корнелиуса Монтгомери и позволю надеть его на свой палец, как ошейник. И никто — ни мой плачущий брат, ни мой умоляющий бывший возлюбленный, ни весь мир — не остановит меня. Потому что, в конце концов, какая теперь разница? Разбитое сердце не бьется. Оно просто тихо гниет в груди. А вещи не чувствуют боли. Вещи не страдают. Вещи просто существуют от одного использования до другого. И я стану вещью. Самой прекрасной, самой дорогой, самой совершенной, идеально бездушной вещью. Как того всегда хотела моя мать. Как того требовало общество. Как того хотели все… кроме одного-единственного человека, который своими руками превратил мои чувства в пепел, а затем пытался воскресить их своим дыханием. Я села за свой обычный стол, спиной ко всему миру. Развернула учебник по высшей энергетической хирургии. Страницы пахли старой бумагой и знанием. Буквы плыли и двоились перед глазами, превращаясь в нечитаемую вязь. Но я заставляла себя читать. Это была единственная реальность, в которой я еще могла существовать. Единственная опора в той бездне, в которую я сама себя толкала. Суббота. Званый вечер у Монтгомери. Помолвка. Я буду готова. Я стану их шедевром. Их великолепным, холодным трупом в атласном платье. ---------- Глава 50 Глава 50 Суббота наступила не так, как наступают обычные дни — с ленивым рассветом, с солнечными зайчиками на подушке, с ароматом свежесваренного кофе и обещанием покоя. Нет, эта суббота ворвалась в мою жизнь, как неумолимый, зачитанный с ледяным безразличием приговор. Она вползла в окна серым, безжалостно-стальным светом, она зазвенела в воздухе натянутой до предела струной, она задышала в затылок холодом неизбежности, от которого не спрятаться, не убежать, не скрыться даже в самой глубокой, самой тёмной норе отчаяния. Эта суббота пришла за мной, и я знала — пощады не будет. Я стояла перед высоким, в полный рост, зеркалом в нашей с Мирой комнате, и отражение, глядящее на меня из зазеркальной глубины, казалось чужим. Будто не я, а какая-то другая, незнакомая девушка застыла там — в облаке нежно-розового шёлка, с высокой, искусно уложенной причёской, с жемчужным ожерельем, обхватившим шею, словно изящный, но безжалостный ошейник. Это платье… О, это проклятое, прекрасное платье. Та самая нежно-розовая мечта, которую мать прислала специально для этого вечера — для вечера, который должен был стать моим триумфом, а обернулся моим поражением. То самое платье, в котором я была на ужине у Монтгомери, когда вечер ещё дышал иллюзией волшебства, а сад шептал о возможности чуда. То самое, в котором Лайам ap’Шайн, сумасшедший, невыносимый, невозможный Лайам, поцеловал меня под старым дубом — поцеловал так, что земля ушла из-под ног, а звёзды, кажется, попадали с небес прямо в траву, рассыпавшись вокруг нас сверкающим крошевом. Тогда, в тот вечер, это платье ощущалось как символ. Символ надежды. Символ возможности — той самой, от которой захватывает дух и сердце колотится где-то у самого горла. Оно казалось мне обещанием, что всё ещё может измениться, что мир не всегда будет жесток, что судьба умеет улыбаться, а не только скалиться в хищном оскале. Теперь же, глядя на шёлковые складки, мягко струящиеся вокруг моих ног, я чувствовала совсем иное. Теперь это платье стало символом капитуляции. Белым флагом, который я собственноручно поднимала над своей жизнью. Саваном, в который заворачивала свои мечты, свои желания, своё право выбирать. Волосы, поднятые вверх, уложенные в замысловатую причёску, которую горничная сооружала почти час, безжалостно переплетая пряди и закалывая их шпильками, казались короной, возложенной на голову жертвы перед ритуалом. Каждая шпилька, вонзённая в кожу головы, отзывалась тупой, ноющей болью — маленькое напоминание о том, что красота требует жертв. А жемчужное ожерелье, фамильная драгоценность Тайлов, переданная мне матерью сегодня утром, холодило ключицы, будто призрачное прикосновение ледяных пальцев. Мать вложила его в мои ладони вместе с короткой, торопливо нацарапанной запиской: «Надень. Это важно. Сегодня всё решится». И я знала — решится. Знала наверняка, с той самой кристально-ясной, беспощадной определённостью, с какой знаешь, что за ночью придёт рассвет, а за зимой — весна. Знала, к чему иду, на что соглашаюсь, какой ценой покупаю спокойствие семьи. И шла на это добровольно, с высоко поднятой головой и мёртвым, остановившимся сердцем. Потому что так надо. Потому что у таких, как я, нет права на бунт. У наследниц старых родов, у дочерей, на чьи плечи возложена ответственность за будущее фамилии, нет права слушать своё сердце. Есть только долг. Холодный, тяжёлый, как могильная плита, долг. — Ты правда собираешься это сделать? — голос Миры разрезал тишину комнаты, как нож разрезает натянутый шёлк. Она сидела на краю кровати, прижимая к груди Архимеда так, словно он был единственным якорем в этом мире, сошедшем с ума. Пальцы подруги машинально гладили пёрышки филина, а её глаза — огромные, тёмные, полные какого-то первобытного, почти звериного непонимания — смотрели на меня с тем выражением, с каким смотрят на приговорённого к казни. Архимед, её верный, мудрый, всё понимающий филин, угукнул — низко, гортанно, тоскливо, будто тоже ждал ответа. Будто тоже имел право голоса в этом безумии. — Выйти замуж за этого… этого напыщенного болвана с моноклем? За Корнелиуса? Эйра, ты с ума сошла? Ты же его на дух не переносишь! От одного его вида у тебя челюсти сводит, а ты собралась за него замуж? Ты собралась провести с ним ВСЮ ЖИЗНЬ? Просыпаться рядом с ним каждое утро? Терпеть его прикосновения? Рожать ему детей? Каждое её слово било, как хлыст. Каждое было правдой — обнажённой, кровоточащей, уродливой. Я поправила жемчуг на шее, и пальцы чуть дрогнули, коснувшись холодных, скользких бусин. — У меня нет выбора, — ответила я, и собственный голос показался мне голосом незнакомки. Ровный, спокойный, почти безжизненный. Голос фарфоровой куклы. Голос сломленной женщины, которая ещё не успела повзрослеть. — Выбор есть всегда, — Мира подалась вперёд, и Архимед недовольно угукнул, вынужденный перебазироваться с её груди на плечо. — Всегда, Эйра! Даже когда кажется, что его нет. Даже когда весь мир ополчился против тебя. Даже когда стены смыкаются, а выхода не видно. Всегда есть другой путь. Всегда есть возможность сказать «нет». Просто нужно найти в себе силы. — Не в этот раз, Мира. Не в этот раз. — Я повернулась к ней, оторвав взгляд от своего бледного, застывшего, будто воскового отражения, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла бледной, вымученной, больше похожей на гримасу боли, чем на выражение радости. Губы дрогнули и застыли в этом жалком подобии улыбки, а в уголках глаз предательски защипало. — Не волнуйся за меня. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Ты же меня знаешь — я живучая. Как сорняк на каменистой почве. Она ничего не ответила. Только покачала головой — медленно, тяжело, безнадёжно, — и прижала Архимеда крепче, уткнувшись носом в его мягкие пёрышки. Филин затих, понимая, что сейчас его хозяйке нужна не суета, а молчаливая поддержка. Багира, моя верная пантера, свернувшаяся клубком у ног Миры, приоткрыла один глаз — зелёный, как лесной омут, — и тихо, жалобно мяукнула. Этот звук был таким печальным, таким пронзительно-прощальным, будто она знала: та Эйра, что уйдёт из этой комнаты через несколько минут, никогда сюда не вернётся. Будто она прощалась не со мной, а с той версией меня, которая ещё умела мечтать, надеяться, сопротивляться. Званый вечер проходил в поместье Монтгомери — родовом гнезде, которое стараниями леди Монтгомери было превращено в храм показной, кричащей, вульгарной роскоши. Огромный зал, залитый светом сотен свечей, сиял и переливался, как шкатулка с фальшивыми драгоценностями. Хрустальные люстры, каждая размером с хорошую карету, отбрасывали радужные блики на стены, обитые позолоченным шёлком. Повсюду — цветы, экзотические, дурманяще пахнущие, выписанные, вероятно, из оранжерей за какие-то безумные деньги. Повсюду — гости: аристократы в орденах и фамильных драгоценностях, чиновники Министерства в парадных мундирах, какие-то дальние родственники, чьих имён я никогда не слышала, а лиц не видела. Все они улыбались — натянуто, фальшиво, как актёры на провинциальной сцене. Все обменивались любезностями, пустыми, как воздушные шары, звенели бокалами с шампанским, которое, я была уверена, стоило больше, чем иные поместья в северных провинциях. А я стояла в центре этого великолепия, как фарфоровая кукла, выставленная на продажу. Как редкий, экзотический товар, который должен привлечь покупателя своим блеском и покорным молчанием. На моём лице застыла маска вежливой заинтересованности — идеальная улыбка дочери рода Тайл, отточенная годами тренировок перед зеркалом. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы не выглядеть угрюмой, но и не выглядеть счастливой. Взгляд — мягкий, расфокусированный, направленный чуть поверх голов собеседников. Я ждала, когда объявят мой приговор. Ждала, когда леди Монтгомери возьмёт слово и торжественно, под звон хрусталя, зачитает его. Аплодисменты гостей станут для меня ударами колокола — погребального колокола, отпевающего мою свободу. Корнелиус сиял. Он стоял рядом со мной — слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства, — и его физиономия лучилась самодовольством, как начищенный до блеска медный таз. Монокль, его фирменный аксессуар, поблескивал в свете свечей, и Корнелиус то и дело поправлял его, нервно подёргивая щекой. От него пахло каким-то приторным, удушающим одеколоном, смешанным с запахом пота — запах волнения и самодовольства одновременно. Он говорил что-то о том, как прекрасно я выгляжу сегодня, как он бесконечно, невыразимо счастлив, как Корнелиус Монтгомери долго ждал этого дня. Его губы двигались, складывая слова в предложения, но для меня они были пустым звуком — бессмысленным шумом, как шелест листьев за окном, как жужжание надоедливой мухи. Я не слушала. Просто стояла, улыбалась своей замороженной, мёртвой улыбкой и считала минуты до конца вечера. Три часа? Четыре? Если повезёт, через пять часов я уже буду в своей комнате, одна, и смогу наконец снять это проклятое платье и позволить себе дышать. Если повезёт. — Дорогие гости! Дражайшие друзья! Возлюбленные члены нашей большой, прекрасной семьи! — голос леди Монтгомери разнёсся над залом, усиленный магическим резонансом, и все взгляды, как по команде, обратились к ней. Она стояла на небольшом возвышении, которое громко именовалось «подиумом для почётных объявлений», и сияла так, что её бриллианты, кажется, могли осветить весь зал даже без помощи свечей. Бриллиантовые серьги, бриллиантовое колье, бриллиантовый браслет — вся она была усыпана камнями, как рождественская ель игрушками, и это сияние слепило глаза. Самодовольство, написанное на её лице, было таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом и подавать к чаю. — Мы собрались сегодня здесь, в этом прекрасном зале, чтобы объявить о радостном, о невероятно волнующем событии! О союзе, который войдёт в историю наших родов! О союзе двух прекрасных, двух благородных семей — Монтгомери и Тайл! О помолвке моего дорогого, горячо любимого сына Корнелиуса и очаровательной, несравненной, драгоценной Эйры! Моя мать, стоявшая рядом с леди Монтгомери на этом же возвышении, улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются победители на триумфальной арке — с чувством выполненного долга, с удовлетворением от хорошо проделанной работы. Её глаза блестели, и я знала, что этот блеск — не слёзы счастья, а холодный, расчётливый огонь удовлетворённой амбиции. Отец, как обычно, прятался за её спиной — маленький, сутулый, с бокалом в дрожащей руке, — и на его лице читалось только одно желание: чтобы всё это поскорее закончилось, и он мог уйти в свой кабинет, к своим книгам и картам, подальше от этого шума, этого блеска, этих людей. Корнелиус взял меня за руку. Его ладонь была влажной, горячей и какой-то неприятно-мягкой, как перестоявшее тесто, как рыхлая земля, как нечто, чего не хочется касаться. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и меня передёрнуло от омерзения — внутренне, конечно, не позволяя себе даже тени гримасы на лице. Маска держалась. Маска всегда держалась. Он потянул меня к возвышению, и я сделала шаг. Звук моего каблука по мраморному полу показался мне ударом молота по наковальне. Ещё один шаг. Ещё один. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, часто, отчаянно, — и каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим набатом. Бум. Шаг. Бум. Шаг. Бум. Ещё один шаг. Я шла навстречу своей судьбе — той судьбе, которую выбрала не я. Той судьбе, от которой я так отчаянно пыталась убежать и которая всё равно настигла меня здесь, в этом сияющем зале, среди сотен улыбающихся, фальшивых людей. И тут двери распахнулись. Нет, не так. ДВЕРИ РАСПАХНУЛИСЬ. Это был не вежливый, осторожный скрип петель, каким обычно сопровождается появление опоздавшего гостя. Это был грохот — оглушительный, сокрушительный, прокатившийся по залу подобно раскату грома в горах. Тяжёлые дубовые створки, украшенные резьбой и позолотой, ударились о стены с такой силой, что задрожали канделябры, зазвенели подвески на люстрах, а ближайшие гости вздрогнули и отшатнулись. Один из официантов, молоденький парнишка с подносом, полным бокалов с шампанским, испуганно охнул и едва не выронил свою ношу — бокалы угрожающе качнулись, зазвенев, и несколько капель золотистой жидкости пролилось на мраморный пол. В зал вошли четверо. Они вошли не как гости, опаздывающие к ужину. Они вошли как завоеватели, вступающие в покорённый город. Как сама судьба, решившая лично вмешаться в ход событий. Впереди — лорд ap’Шайн. Высокий, прямой, как клинок, застывший в приветственном салюте. Его лицо, обычно добродушное и приветливое, сейчас было высечено из камня — ледяное спокойствие, за которым угадывалась с трудом сдерживаемая ярость. Глаза, холодные и острые, как осколки северного льда, методично сканировали зал, отмечая каждую деталь, каждого гостя, каждую фальшивую улыбку. В его осанке, в том, как он держал плечи, в том, как его пальцы сжимали навершие трости, читалась вековая, потомственная властность — та, что не нуждается в крике и угрозах, та, что действует самим фактом своего присутствия. Рядом с ним, плечом к плечу — леди ap’Шайн. И если её муж был воплощением ледяного спокойствия, то она была воплощением праведного, испепеляющего гнева. Её глаза метали молнии — в буквальном смысле, я видела, как в их глубине вспыхивают крошечные, серебристые разряды магии. Лицо, обычно такое мягкое и улыбчивое, сейчас напоминало лицо древней богини войны, сошедшей с небес, чтобы покарать нечестивцев. Она оглядела зал, и многие гости невольно отступили на шаг, будто почувствовали жар этого праведного огня. За ними, слева — Лайам. Мой Лайам. Мой невозможный, бесячий, упрямый Лайам. Он был в парадном мундире боевого факультета — тёмно-синее сукно с серебряным шитьём, высокий воротник, подчёркивающий линию челюсти, начищенные до зеркального блеска сапоги. Мундир сидел на нём идеально, как влитой, облегая широкие плечи и узкую талию, и я на мгновение забыла, как дышать. Но не мундир заставил моё сердце пропустить удар. Его лицо. У Лайама было лицо человека, только что пересёкшего поле боя. Решительное. Яростное. Опасное. Скулы обострились, губы сжаты в тонкую, упрямую линию, а в глазах — тех самых глазах, в которые я столько раз смотрела, споря, смеясь, замирая от их близости — горел огонь. Живой, настоящий, неукротимый огонь. Он искал меня взглядом в толпе, и когда наши глаза встретились, я почувствовала, как по телу пробежала дрожь — от макушки до самых пят. И рядом с ним — Райан, мой брат. Мой глупый, легкомысленный, вечно попадающий в неприятности младший брат, которого я опекала с самого детства. Он улыбался. Боги, он улыбался! Широко, радостно, почти нахально — так, будто всё происходящее было не драмой, не разоблачением, не крушением репутации целого семейства, а каким-то невероятно весёлым приключением. Я заметила, что его волосы слегка растрёпаны, будто он бежал сюда, а глаза сияют азартом заговорщика. И, встретившись со мной взглядом, Райан подмигнул. Подмигнул! Мой брат, стоя в центре зала, полного аристократов, во время кульминации вечера, который должен был решить мою судьбу, подмигнул мне, как сообщник, как союзник, как тот, кто знает то, чего не знаю я. И от этого подмигивания у меня внутри что-то оборвалось и взмыло вверх одновременно. — Прошу прощения за опоздание, — произнёс лорд ap’Шайн, и его голос разнёсся по залу без всякого магического усиления — просто потому, что в наступившей тишине было слышно, как муха пролетит. Он перекрывал шепотки, перекрывал звон бокалов, перекрывал участившееся дыхание гостей. — Но мы не могли допустить, чтобы это объявление состоялось без нас. Никак не могли. Ибо то, что должно быть сказано, касается всех присутствующих. И в первую очередь — семьи, имевшей дерзость называть себя Монтгомери. — Что… что это значит? — леди Монтгомери побледнела так стремительно, что это было почти комично. Краска схлынула с её лица, как вода с промокательной бумаги, оставив после себя серую, нездоровую бледность. Её бриллианты, эти огромные, кричащие о своём богатстве камни, закачались в такт её внезапной дрожи, как маятники, отсчитывающие последние секунды её благополучия. — Что всё это значит⁈ Кто вы такие, чтобы врываться в мой дом и… — Это значит, дорогая моя, — леди ap’Шайн шагнула вперёд, и её голос зазвенел, как клинок, извлекаемый из ножен перед решающим поединком. Зазвенел холодно, беспощадно, остро. — Это значит, что вы не те, за кого себя выдаёте. Вы — пустышка в дорогой обёртке. Вы обманули всех. Каждого человека в этом зале. Каждого, кто пожимал вам руку, кто верил вашим словам, кто восхищался вашим якобы положением. Вы не богаты. Ваше состояние — мираж, фантом, мыльный пузырь. Ваши связи в обществе — фикция, существующая только в вашем воображении и на подделанных бумагах. Единственное, что у вас есть реального — это дальний родственник, брат вашей матушки, который служит мелким клерком в канцелярии королевского казначейства. Он-то, этот скромный, незаметный человечек, и помог вам подделать документы. Бумаги о вашем мифическом состоянии. О ваших несуществующих землях. О ваших вымышленных титулах. Всё это — ложь. Тщательно спланированная, циничная, грязная ложь, на которую вы купили доверие благородных семейств, включая семью Тайл. Зал ахнул — единым, многоголосым, потрясённым вздохом, прокатившимся от стены к стене подобно волне цунами. Кто-то выронил бокал, и звон разбитого хрусталя вплелся в этот вздох трагическим аккордом. Кто-то прижал ладонь к губам. Кто-то начал судорожно перешёптываться с соседом. Леди Монтгомери отшатнулась, споткнулась о подол собственного платья и едва не упала — её поддержал супруг, лицо которого приобрело оттенок несвежего теста. Корнелиус выпустил мою руку с такой поспешностью, словно обжёгся, и его драгоценный монокль, его фирменный атрибут, его символ мнимой аристократичности, выпал из глазницы и покатился по мраморному полу, жалко подпрыгивая и поблёскивая в свете свечей. Никто не бросился его поднимать. — Это… это неслыханно! Это клевета! — воскликнула леди Монтгомери, цепляясь за остатки достоинства, как утопающий цепляется за соломинку. Но её голос дрожал, срывался на фальцет, и всем в этом зале — абсолютно всем, от официантов до самых старых, умудрённых опытом аристократов — было видно: она врёт. Врёт отчаянно, безнадёжно, обречённо. — Мы — уважаемая, старинная семья! У нас есть всё! Всё, что полагается нашему статусу! Мы происходим из… из… — Вы — мошенники, — спокойно, почти буднично перебила леди ap’Шайн, и это спокойствие было страшнее любого крика. Как палач, зачитывающий приговор. Как врач, констатирующий смерть. — Вы — жалкие, мелкие мошенники, возомнившие себя аристократами. И у нас есть неопровержимые доказательства. Подлинные документы. Свидетельства. Показания вашего же сообщника, который, узнав, что дело может дойти до королевского суда, предпочёл чистосердечное признание. Если вы не покинете этот зал добровольно, если вы не исчезнете из приличного общества без скандала и шума, мы передадим эти доказательства в Министерство. В королевскую канцелярию. В суд. И тогда вы ответите за подделку документов по всей строгости закона. И поверьте мне, — она сделала паузу, оглядев съёжившуюся, жалкую леди Монтгомери с головы до ног, — строгость эта вам очень, очень не понравится. И тут случилось то, чего я не ожидала. Моя мать — моя расчётливая, прагматичная, всегда такая сдержанная мать, которая только что стояла на возвышении и торжествующе улыбалась, — вдруг ожила. Её лицо, ещё мгновение назад сиявшее триумфом, исказилось до неузнаваемости. На нём проступила такая ярость, такая дикая, первозданная, вулканическая ярость, какой я никогда раньше не видела. Глаза вспыхнули, ноздри раздулись, губы побелели. Она повернулась к леди Монтгомери, и это движение было стремительным и страшным, как бросок змеи. — Вы… — прошипела она, и это был именно тот шипящий, полный яда шёпот, от которого кровь стынет в жилах. — Вы посмели! Вы, жалкие, ничтожные самозванцы! Вы хотели выдать свою нищую, обанкротившуюся семейку за аристократов! Вы хотели женить своего напыщенного, бездарного, никчёмного сыночка на моей дочери! На моей единственной дочери! Чтобы спастись от разорения, чтобы прикрыться её именем, её репутацией, приданым её семьи! Вы хотели купить себе место в обществе ценой жизни моего ребёнка! И я… я, слепая, глупая дура, чуть не отдала Эйру за этого… этого червяка с моноклем! — Мама, — попыталась вмешаться я, но она уже не слышала. Никого не слышала. Она была подобна вулкану в момент извержения — вся та ярость, что копилась в ней годами, весь тот страх за будущее семьи, всё то напряжение, что душило её в тисках амбиций, вырвалось наружу. — Вон! — закричала она, указывая на дверь дрожащим пальцем. — Вон из этого дома! Чтобы духу вашего здесь не было! Чтобы имя Монтгомери было забыто, стёрто, вычеркнуто из памяти каждого порядочного человека! И если вы ещё раз посмеете приблизиться к моей семье, если вы посмеете хотя бы посмотреть в сторону моей дочери, я лично, своими руками, прослежу, чтобы вы ответили за всё! За каждую подделанную бумагу, за каждую ложь, за каждую секунду страха, который пережила моя девочка! ВОН! Монтгомери ушли. Это было жалкое, унизительное, почти комичное зрелище. Леди Монтгомери — бледная, как призрак, всхлипывающая, спотыкающаяся, поддерживаемая мужем, который сам едва держался на ногах. Корнелиус — без монокля, со скошенными, трясущимися губами, с лицом человека, у которого только что отняли все его игрушки. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только жалкий, сиплый звук, больше похожий на скулёж побитой собаки. Они выскользнули через боковую дверь, не ту, парадную, через которую вошли ap’Шайны, а маленькую, служебную, почти потайную — и это было так символично, так унизительно, так правильно. Гости провожали их ледяными, презрительными взглядами, и никто, ни один человек, не произнёс ни слова в их защиту. Вечер закончился, рассыпавшись, как карточный домик под порывом ветра. Гости разошлись — торопливо, взволнованно переговариваясь, обсуждая скандал, который, я знала, к утру будет известен всему королевству. Слуги суетились, убирая брошенные бокалы, опрокинутые стулья, забытые на спинках кресел шали и перчатки. А я стояла в холле, прижимая к груди накидку, и не могла осознать, не могла вместить в себя, не могла поверить в то, что только что произошло. Мой разум отказывался принять эту реальность, эту новую, сияющую, ошеломляющую реальность. Меня не выдадут замуж. Я не стану женой Корнелиуса Монтгомери. Я не буду просыпаться каждое утро рядом с этим напыщенным болваном с его вечным моноклем и приторным одеколоном. Я не буду рожать ему детей. Я не буду носить его фамилию. Я свободна. СВОБОДНА. Это слово отдавалось в голове набатом, гулким, радостным, оглушительным. Свободна! — Эйра, — раздался голос матери. Я вздрогнула и обернулась. Она подошла ко мне — уже не та фурия, что только что извергала вулканическую ярость, а просто уставшая, постаревшая за этот вечер женщина. Её лицо осунулось, макияж смазался, оставив под глазами тёмные разводы. И в её глазах — в глазах, которые всегда смотрели на меня с холодным расчётом и требовательностью — стояли слёзы. Настоящие, искренние слёзы. — Прости меня. Прости свою глупую, слепую мать. Я гналась за статусом, за положением, за иллюзией благополучия. Я была одержима идеей выдать тебя замуж «удачно», не понимая, что «удачно» — это не про титулы и деньги. Это про то, с кем ты будешь счастлива. Я чуть не испортила тебе жизнь. Чуть не толкнула тебя в пропасть. Больше я не буду давить на тебя. Обещаю. Клянусь тебе. — Спасибо, мама, — сказала я, и в моём голосе не было ни горечи, ни обиды — только облегчение и какая-то новая, незнакомая нежность. Я слабо улыбнулась — на этот раз по-настоящему, уголками губ, чувствуя, как спадает с души та каменная плита, что давила на меня последние дни. Мы вышли на улицу. Обе семьи — Тайлы и ap’Шайны — направились к каретам, ожидающим у парадного крыльца. Ночь была прохладной и звёздной, и свежий воздух после духоты зала казался глотком живительного эликсира. Звёзды сияли над головой, равнодушные и прекрасные, и я запрокинула голову, глядя на них и чувствуя, как сердце наполняется чем-то лёгким, светлым, почти забытым. Неужели это надежда? Неужели она ещё жива? Мать шла рядом с леди ap’Шайн, всё ещё взволнованная, всё ещё не отошедшая от потрясения. Я услышала, как она, понизив голос, тихо, почти жалобно сетует, делясь тем, что явно мучило её даже сейчас, даже после всего случившегося: — Дочка-то моя скоро заканчивает учёбу, а семьи всё нет. Жениха нет. Будущего нет. И теперь я даже не знаю, как её выдавать. Как искать кандидата? Кому верить? А что, если опять обманут? Что, если следующий кандидат тоже окажется мошенником, ещё более изощрённым, ещё более хитрым? Что, если я снова приведу в дом очередного Корнелиуса? Я же этого не переживу. Она не переживёт. Леди ap’Шайн улыбнулась — мягко, тепло, понимающе. Она взяла мою мать под руку, и этот жест был таким естественным, таким дружеским, будто они были подругами долгие годы, а не просто недавними знакомыми. — Знаете, дорогая моя, — сказала она тихо, но так, что я всё равно услышала. Ветер дул в мою сторону, и каждое слово долетало до меня, ясное и отчётливое. — Вообще-то есть один кандидат. Совершенно замечательный кандидат. Тот, кто точно сделает вашу дочку счастливой. Тот, кто не бросит её в беде. Тот, кто будет носить её на руках и боготворить каждый день. И, что немаловажно, его семья вам прекрасно известна. Достаточно известна, чтобы вы могли не сомневаться в его честности, порядочности и положении в обществе. Я резко, как от удара током, повернулась и посмотрела на Лайама. Он шёл в нескольких шагах позади — не рядом со мной, но и не слишком далеко, — и, встретив мой ошеломлённый, вопросительный взгляд, поднял руки в защитном жесте. Точнее, попытался изобразить этот жест, но получилось у него это так комично, так по-мальчишески, что у меня внутри всё перевернулось. — Я тут ни при чём, — прошептал он одними губами, и в его глазах плясали смешинки. — Это всё мама! Клянусь, это полностью её инициатива! — Конечно, ни при чём! — выдохнула я и, не думая, не контролируя себя, шагнула к нему. А потом, не сдержавшись, стукнула его кулаком в грудь. Сильно. Так, что костяшки пальцев заныли. — Твоя мама просто так это сказала? Вот просто так, да? Сама? Ни с того ни с сего? Без твоей подсказки, без твоих намёков, без твоего многозначительного молчания? — Клянусь! — он снова поднял руки, но теперь уже не в защитном жесте, а скорее в жесте капитуляции. — Я ничего ей не говорил! Ну… почти ничего. Возможно, она что-то заметила. Возможно, она догадалась. Ты же знаешь мою маму — она видит людей насквозь! — Врёшь! — я ударила ещё раз, теперь уже в плечо. Кулак отскочил от твёрдых, как камень, мышц. Он даже не пошатнулся, только улыбнулся шире, и от этой улыбки у меня подогнулись колени. — Не вру! — Врёшь! — я продолжала колотить его в грудь, но с каждым ударом сил у меня становилось всё меньше, а смех — нервный, счастливый, освобождающий — подступал всё ближе. На губах сама собой расцветала улыбка, широкая, настоящая, та, которую я не носила уже целую вечность. Лайам вдруг поймал мои руки. Его пальцы — тёплые, сильные, шершавые от тренировок с мечом — сомкнулись на моих запястьях. Не больно, но крепко. Так крепко, что вырваться было невозможно. Да я и не пыталась. Он притянул меня к себе — одним плавным, властным движением, — и я оказалась в кольце его рук. Мои ладони упёрлись в его грудь, и сквозь плотную ткань парадного мундира я почувствовала, как бьётся его сердце. Оно колотилось — быстро, сильно, взволнованно, — и этот ритм, этот живой, горячий ритм, казалось, проникал сквозь мои ладони, через мои вены, прямо в мою собственную, только начавшую оттаивать душу. — Я люблю тебя, — сказал он. Мир остановился. Нет, не так — МИР ЗАМЕР. Вселенная сделала вдох и задержала дыхание. Звёзды над головой, те самые равнодушные, далёкие звёзды, застыли на своих местах, перестав мерцать. Ветер, который только что играл с полами наших плащей, затих, будто прислушиваясь. Даже кареты, и те, кажется, перестали поскрипывать рессорами. Не было ничего — только он, только я, только эти три слова, повисшие в воздухе между нами, как драгоценный, светящийся кристалл. — Что? — прошептала я, глядя в его глаза и чувствуя, как земля медленно, величественно уходит из-под ног. В его зрачках отражались звёзды — или, может быть, это мои собственные глаза сияли так ярко, что в них можно было увидеть целое небо? — Я люблю тебя, Эйра Тайл, — повторил он, и его голос звучал глухо, низко, проникновенно. Так говорят о чём-то сокровенном. Так говорят правду — ту правду, которую невозможно больше держать в себе. — Я люблю тебя с тех пор, как ты впервые посмотрела на меня так, будто я — пустое место. Помнишь? В библиотеке вашего дома. Ты окинула меня взглядом с головы до ног и сказала: «Вы мне мешаете. Отойдите». И я отошёл. И с того момента не мог отойти. Не мог перестать о тебе думать. Не мог выкинуть тебя из головы. Я люблю тебя с тех пор, как ты начала учить меня целительству и ругала за каждую ошибку, за каждую неточность, за каждый неверный жест. Ты была такой строгой, такой требовательной, такой… божественно прекрасной в своей сосредоточенности. Я специально делал ошибки, чтобы ты подошла, поправила мою руку, заглянула через плечо и сказала: «Ну кто же так делает, ap’Шайн?». Я люблю тебя с тех пор, как ты стояла на полигоне, раненая, уставшая, едва держащаяся на ногах, и лечила моих ребят, одного за другим, не думая о себе, не жалуясь, не прося помощи. Ты была бледная, как полотно, но твои руки не дрожали, и ты спасла троих. И я понял тогда — вот она, женщина, ради которой я готов умереть. Женщина, ради которой я готов жить. Я люблю тебя. И я знаю, что я идиот. Знаю, что я полный, безнадёжный, непроходимый идиот. Знаю, что должен был сказать это раньше. Месяц назад. Год назад. В тот самый вечер в саду. Но я боялся. Боялся, что ты меня отвергнешь. Боялся, что ты видишь во мне только самовлюблённого болвана, который заключил на тебя это дурацкое, идиотское пари. Я знаю, что натворил. Но я говорю сейчас — здесь, сейчас, перед тобой, перед твоей семьёй, перед своей семьёй. Я люблю тебя, Эйра. И если ты дашь мне шанс — хотя бы крошечный, хотя бы призрачный, хотя бы самый малый шанс, — я проведу всю свою оставшуюся жизнь, доказывая, что достоин тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри — там, глубоко под сердцем, где ещё совсем недавно была только пустота, только лёд, только боль — разливается тепло. Оно поднималось откуда-то из солнечного сплетения, растекалось по венам, заполняло каждую клеточку тела. Горячее. Живое. Настоящее. Тепло, которое я запретила себе чувствовать. Тепло, в котором я себе отказывала. Тепло, которое теперь грозило захлестнуть меня с головой, и я не хотела ему сопротивляться. — Ты идиот, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Знаю, — кивнул он, не отпуская моих рук, не отводя взгляда. — Ты безнадёжный, самовлюблённый, невыносимый идиот. — Знаю. Всё так. — И ты заключил пари на меня. На меня, Лайам! Ты поставил на кон мои чувства! — Знаю, — его голос упал до шёпота, и в нём была такая боль, такое искреннее раскаяние, что у меня защипало в глазах. — И я никогда, никогда себе этого не прощу. Никогда себе этого не забуду. Я буду помнить об этом каждый день. Каждый день просить у тебя прощения. И каждый день доказывать, что я больше не тот дурак, что я изменился. Что ты меня изменила. — Но ты спас меня от свадьбы, — сказала я, и это было признанием. Не вопросом — признанием. Признанием того, что он только что сделал для меня. Того, что он явился сюда, как рыцарь из древних легенд, и вырвал меня из лап дракона. — Я бы спас тебя от чего угодно, — ответил он, и в его глазах вспыхнула такая яростная, такая обжигающая искренность, что у меня перехватило дыхание. — От кого угодно. Я бы перевернул весь мир, я бы ворвался в королевский дворец, я бы спустился в самые глубокие бездны, если бы это потребовалось. Потому что ты — моя. Даже если ты сама этого ещё не поняла. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Мягко. Нежно. Трепетно. Это был поцелуй, в котором было всё — его раскаяние, такое глубокое, что оно жгло. Его надежда, такая яркая, что она ослепляла. Его любовь — огромная, безусловная, всепоглощающая. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. И я ответила. На этот раз — без колебаний, без страха, без сомнений. Без той глупой, мешающей гордости, которая так долго держала меня в плену. Я ответила всем своим существом, всей своей израненной, истерзанной, но всё ещё живой душой. Я обвила его шею руками, запустила пальцы в его волосы — они были такими мягкими, такими шелковистыми, какими я их и представляла, — притянула его ближе, теснее, отчаяннее и поцеловала так, будто от этого зависела моя жизнь. Потому что, возможно, так оно и было. Потому что без этого поцелуя, без этого признания, без этого тепла моя жизнь была бы просто существованием. Где-то позади нас — очень далеко, словно на другой планете, в другом мире, в другой вселенной — раздались аплодисменты. Я услышала, как леди ap’Шайн, с явным удовлетворением в голосе, сказала: «Наконец-то. Боги, наконец-то! Я уж думала, они никогда не разберутся». Как моя мать ахнула — то ли возмущённо, то ли радостно, я не разобрала, да и не важно это было. Как Сесиль, сестра Лайама, рассмеялась своим звонким, как колокольчик, смехом и захлопала в ладоши, пританцовывая на месте. Как Райан присвистнул — громко, залихватски, по-мальчишески, — и крикнул что-то одобрительное, что-то вроде «Давай, сестрёнка!». Но мне было всё равно. Абсолютно, совершенно, тотально всё равно. Весь мир — со своими правилами, сплетнями, условностями и ожиданиями — сузился до него. До Лайама ap’Шайна, который только что сказал, что любит меня. До биения его сердца, которое я чувствовала своей грудью. До вкуса его губ, который был вкусом свободы. И я знала — с той самой непоколебимой, яростной, ликующей уверенностью, с какой знаешь, что солнце взойдёт на востоке, — знала, что теперь, что бы ни случилось дальше, мы справимся. Вместе. Он и я. Лайам и Эйра. ap’Шайн и Тайл. Две половинки, наконец-то нашедшие друг друга в этом огромном, сумасшедшем мире. И, честно говоря, мир ещё пожалеет, что мы теперь вместе. Потому что если я способна лечить его раны, а он способен разбивать сердца врагов — то горе тому, кто встанет у нас на пути. ---------- Эпилог Эпилог Воздух в библиотеке был густым и неподвижным, как болотная вода, в которую нам только предстояло окунуться. Он был пропитан запахом вековой пыли, сухих чернил, пергаментной кожи переплетов и — едва уловимо, на самой грани восприятия — терпким ароматом мяты и озона. Этот запах, резкий, свежий, как небо перед грозой, перебивал все остальные, заставляя мои ноздри трепетать, а сердце — сбиваться с ровного, размеренного ритма, подобающего будущему целителю. Это был его запах. Запах Лайама. Он стоял напротив, и даже само пространство, казалось, искривлялось под давлением его непоколебимой, невыносимой, сводящей с ума уверенности. Стол между нами больше не был просто столом. Он превратился в линию фронта, в границу, которую я отчаянно пыталась удержать. На его полированной дубовой поверхности громоздились бастионы из учебников по продвинутой гербологии и анатомии магических существ, баррикады из моих конспектов, исписанных бисерным, убористым почерком, и целые крепостные стены из свитков с расписанием летних практик. Между этими бумажными укреплениями, словно два ультиматума, лежали бланки заявлений. Мой — «Исследование реликтовых трав в условиях аномальной магической активности Мертвых Топей. Руководитель: проф. Вязель». Каждая буква, выведенная с каллиграфической точностью, кричала о моей независимости, о моей компетентности, о моем праве решать. Его — «Боевое сопровождение исследовательской группы целителей, класс опасности „Альфа“. Руководитель: декан Морган». Размашистые, летящие буквы пересекала жирная, фиолетовая клякса — след его нетерпения. Казалось, само заявление рычало, требуя немедленного подчинения. — Ты поедешь на практику со мной, — произнес он. Это не было вопросом. Это даже не было утверждением. Это был закон, высеченный на камне. Его голос, низкий, с легкой хрипотцой, прокатился по библиотеке, заставив задребезжать стекла в высоких стрельчатых окнах. Он не давил, нет. Он просто ставил меня перед фактом, существовавшим, по его мнению, от сотворения мира. — Нет, — выдохнула я. Слово упало в звенящую тишину, как вызов, брошенный в лицо шторму. — Эйра, — произнес он мое имя так, будто оно было заклинанием. Сложным, древним, которое он разгадывал каждый раз заново, смакуя каждый звук. В этом «Эйра» была и нежность, и предупреждение, и обещание чего-то, отчего у меня предательски сладко заныло под ложечкой. — Лайам, — парировала я, вложив в его имя всю свою сталь, всю свою решимость, которая сейчас трещала по швам под напором его серых, как грозовые тучи, глаз. Мы стояли в той самой библиотеке. Судьба, несомненно, обладала изощренным чувством юмора. Именно здесь, в лабиринтах стеллажей, пропахших временем, год назад начались наши дополнительные занятия по целительству. Я, лучшая студентка потока, и он — невыносимый, самоуверенный боевой маг, который не мог отличить настойку кровохлебки от противоожоговой мази, но которому позарез, видите ли, требовался зачет. Здесь я впервые позволила себе заметить, что за маской балагура и задиры скрывается острый ум и верность, граничащая с безрассудством. И теперь это место, свидетель нашего прошлого, грозило стать ареной для битвы, решающей наше общее будущее. — Ты не можешь поехать одна, — сказал он, и его руки скрестились на широкой груди. Это было не просто движение — это был оборонительный рубеж. Я видела, как напряглись мышцы под тонкой тканью его черной рубашки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих локти. Он не просто злился. Он боялся. Этот страх, упакованный в броню агрессивной заботы, был написан в каждой жесткой линии его тела. — Мертвые Топи — это гиблое место. Ты даже не представляешь. Там не просто болотные твари, от которых можно отмахнуться боевым пульсаром. Там сама земля дышит смертью. Ядовитые испарения, миражи, трясины, которые засасывают не только тело, но и магию. Там реальность тонка, как паутина. Тебе нужен боевой маг. Он говорил правду. Топи были опасны. Но в его голосе, помимо беспокойства, звенела еще одна, невыносимо раздражающая нота — чувство собственности. Он не просто хотел меня защитить. Он хотел, чтобы я была под его присмотром, в поле его зрения, в пределах досягаемости его рук. Каждую секунду. — Мне нуженквалифицированный боевой маг, — поправила я, расправляя плечи и позволяя своему голосу зазвучать с ледяным профессионализмом. — Специалист, который понимает суть научной экспедиции. Который будет страховать меня на маршруте, а не… не тот, кто будет отвлекать меня от сбора образцов своими… своими… Я запнулась. Нужные слова — резкие, обличающие — застряли в горле, потому что в эту самую секунду он перестал быть статуей угрозы. Он слегка склонил голову набок, и в его серых глазах вспыхнули и заплясали те самые черти. Это был опасный, искрящийся весельем огонь, который всегда возникал перед тем, как Лайам ap’Шайн собирался сделать нечто абсолютно недопустимое, нечто, от чего мои колени предательски подкашивались, а все целительские знания испарялись из головы, оставляя лишь звенящую пустоту и жар. — Своими чем? — Его бровь взлетела вверх, и это движение было наполнено таким порочным, всепонимающим вызовом, что воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Он знал. Он прекрасно знал, что именно меня отвлекает, и нагло, самодовольно наслаждался произведенным эффектом. — Своими руками! — выпалила я, и мой голос сорвался на полуслове, превратив обвинение в полузадушенный возглас. — Которые вечно оказываются не на тех местах! — Не на тех? — переспросил он, и последняя тень напряжения исчезла с его лица. Теперь на нем играла лишь легкая, кошачья улыбка. Он отмер и сделал шаг ко мне. Всего один, но стол, моя баррикада, моя крепость, мгновенно перестала существовать. Он обошел ее с той же небрежной грацией, с какой хищник обходит бесполезное препятствие. — По-моему, они оказываются именно там, где нужно. Его ладонь легла на мою талию. Это не было грубым захватом. Это было прикосновение, полное знания. Его пальцы, горячие даже сквозь плотную ткань моей целительской мантии, точно легли в изгиб моей талии, словно это место было создано исключительно для них. Жар от его ладони волной прошел по моему телу, сметая остатки самообладания. — Вот здесь, например, — прошептал он, и его большой палец начал медленно, кругами поглаживать ткань, посылая электрические разряды прямо мне в солнечное сплетение. — Или здесь. — Его вторая ладонь, словно разгоряченный шелк, скользнула по моей спине, обводя лопатки, прослеживая линию позвоночника, и остановилась на пояснице, властно, крепко прижимая меня к нему. Теперь между нами не было ни миллиметра. Я чувствовала жар его тела, твердые мышцы груди, частое, сильное биение его сердца. Или это мое колотилось так, что грозило проломить ребра? — Лайам! — выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь. Это была жалкая попытка. Это было все равно что пытаться сдвинуть гору. — Мы в библиотеке! — И что? — Он наклонился ниже, и его дыхание — горячее, пахнущее мятой и тем самым обещанием — коснулось чувствительной кожи за моим ухом, вызвав табун мурашек, которые мгновенно разбежались по всему телу. Его губы не касались меня, они лишь дразнили, очерчивая контур моего уха, заставляя меня забыть, как дышать. — Ты думаешь, книги нас осудят? — Его голос был интимным шепотом, предназначенным только для меня, вибрирующим в самом моем существе. — Они вообще-то способствуют романтике. Особенно старые. Особенно в сумерках, когда тени стирают границы дозволенного. Особенно когда рядом — самая красивая, самая невыносимая, самая желанная целительница во всей Академии. — Ты мне льстишь, — прошептала я, с ужасом понимая, что мое сопротивление — это всего лишь слова, пустой звук. Мое тело уже предало меня, размякнув в его руках, как воск в пламени. — Я тебе говорю правду, — его голос стал низким, гортанным. И тогда его губы коснулись моей шеи. Не поцелуй. Эскиз поцелуя. Легкое, дразнящее, почти неосязаемое касание, которое, тем не менее, взорвало каждую клеточку моего тела фейерверком. Он провел губами от мочки уха до ямки у основания шеи, и я почувствовала, как мои ресницы дрогнули, а голова сама откинулась назад, открывая ему доступ. — Ты едешь на практику со мной. Это снова не было вопросом. Это был приговор. — Я еду на практику сама, — ответила я, цепляясь за остатки логики, как утопающий за соломинку. Но мой голос, проклятый, предательский голос, дрогнул, выдав меня с головой. — Я сама способна выбрать, куда мне деваться. — Но ты моя жена! — Он резко отстранился, заставив меня вскрикнуть от потери его тепла. Его глаза горели смесью притворного возмущения и подлинной, глубокой страсти. Волосы растрепались, и он был так красив, так ослепительно, по-мужски красив в своей взъерошенной требовательности, что у меня перехватило дыхание. — Пока еще нет, — напомнила я, хватаясь за этот факт, как за спасательный круг. Всего три дня. Еще три дня я Эйра Тайл, независимая целительница. И я имею право сама выбирать свое болото. Он издал низкий, грудной рык. Это был звук чистого, животного разочарования, смешанного с обожанием. Он притянул меня обратно к себе одним мощным, плавным движением, впечатав в свою грудь так, что я почувствовала, как бьется его сердце — сильно, взволнованно, в унисон с моим. А потом он уткнулся носом в мои волосы, шумно вдохнув их запах, словно пытаясь надышаться мной впрок. — Это изменится буквально через пару дней, — пробормотал он, и его голос вибрацией отозвался в моей коже головы. Губы шевелились в моих волосах, делая слова чем-то интимным, почти тайным. — И тогда тебе уже точно никуда от меня не деться. Ты будешь Эйра ap’Шайн. Официально. Навсегда. Перед законом, перед богами, перед всей Академией. Я тебя никуда больше не отпущу. Поняла? Он не угрожал. Он обещал. И в этом обещании было столько неистовой, всепоглощающей любви, помноженной на его непоколебимую, самцовую уверенность, что моя броня дала трещину и осыпалась к ногам. Я улыбнулась, уткнувшись лицом в его рубашку, вдыхая этот пьянящий, уникальный запах. Мята, озон после удара молнии и что-то еще, глубокое, мускусное, едва уловимое — запах его кожи. Запах, который за последний год стал для меня синонимом дома. С ним я не боялась ничего. С ним любая трясина казалась твердой землей. С ним любое чудовище было повержено еще до начала боя. Это был запах безопасности. Это был запах любви. — Да я вроде никуда и не собираюсь, — прошептала я, и слова упали в пространство между нами, как несколько нот волшебной, всеразрешающей мелодии. Он замер. Абсолютно. Перестало двигаться все — его руки на моей спине, его дыхание в моих волосах, даже его сердце, казалось, пропустило удар. На мгновение он превратился в статую, высеченную из напряжения и внезапной, робкой надежды. Затем он осторожно, словно боясь спугнуть видение, отстранился. Его руки переместились на мои плечи, и он заглянул мне в глаза. Серые, как предгрозовое небо, они были распахнуты настежь, и в их глубине я видела смятение, неверие и зарождающуюся, еще не осмелившуюся вырваться наружу радость. — Что ты сказала? — его голос прозвучал глухо, хрипло, он с трудом сдерживал эмоции. — Я сказала, что никуда не собираюсь, — я пожала плечами, пытаясь скрыть рвущуюся наружу улыбку. Получалось плохо. — Мертвые Топи — идеальное место для моего исследования. Там уникальная экосистема, аномальное магическое поле, которое позволяет реликтовым травам проявлять невероятные свойства. А ты… Ты — идеальный боевой маг для сопровождения. — Я сделала паузу, видя, как в его глазах разгорается солнце. — Так уж и быть, ap’Шайн, поедешь со мной. Но только при одном условии. Он судорожно сглотнул. — Каком? — Ты не будешь отвлекать меня от работы, — строго, по-профессорски, заявила я, подняв вверх указательный палец. — Никаких поцелуев во время сбора образцов. Никаких объятий на болоте, когда я пытаюсь зарисовать схему корневой системы. Никаких… Он поцеловал меня. Он не слушал. Да и как он мог слушать эту чушь? Его губы накрыли мои — жадно, горячо, требовательно. Это не был нежный, дразнящий поцелуй. Это был ураган. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-клеймо, поцелуй-завоевание. Его рука скользнула в мои волосы, слегка сжимая их у корней, запрокидывая мою голову для более глубокого проникновения. Прямо посреди библиотеки. Прямо в окружении наших заявлений, учебников и летописи чужих жизней. И я ответила. Я обвила руками его шею, запустила пальцы в его волосы на затылке и притянула его к себе еще ближе, если это вообще было возможно. Я отвечала ему со всей страстью, которую сдерживала последние несколько минут. Потому что как я могла не ответить? Потому что это был он — мой невыносимый, самоуверенный, невозможный боевой маг, который когда-то не умел залечить даже царапину, а теперь готов был разорвать реальность на части, чтобы защитить меня от болотных тварей. Он оторвался от моих губ, когда мы оба уже задыхались. Его дыхание было тяжелым и рваным, а серые глаза потемнели, как небо перед бурей. Наши лбы соприкасались. — Ты говорила про условия? — прошептал он, и его голос был низким, как вибрация басовой струны. — Забудь, — выдохнула я, все еще чувствуя вкус его губ на своих. — Кажется, я передумала. Никакие условия не стоят того, чтобы лишать нас… этого. Он рассмеялся. Этот смех — глубокий, раскатистый, свободный — разлился по всей библиотеке, разгоняя тени в самых дальних углах. Тем самым смехом, от которого у меня всегда теплело в груди и распускались невидимые крылья за спиной. Это был смех чистой, ничем не замутненной победы и такого же чистого, огромного, как мир, счастья. Он снова притянул меня к себе, на этот раз нежно, трепетно, зарываясь лицом в мои волосы. Он просто обнимал меня, покачивая из стороны в сторону, и я ощущала, как бешеная скачка наших сердец постепенно замедляется, входя в единый, спокойный ритм. До свадьбы оставалось три дня. До отправления в Мертвые Топи — неделя. Впереди расстилалось целое лето, полное ядовитых испарений, коварных трясин и болотных тварей. А еще — целое лето, полное бесконечных споров о том, кто главный в нашей маленькой экспедиции, наших объятий, наших поцелуев посреди бескрайних, полных смертельной опасности болот. Но я не боялась. Ни на йоту. Потому что рядом, обнимая меня сейчас, стоял он — моя скала, мой щит, мой дом. Потому что мы были командой. Его боевая магия и мое целительство — две стороны одной монеты. Потому что, что бы ни ждало нас впереди — монстры, аномалии, или сущий ад, — мы справимся. Вместе. — Я люблю тебя, Тайл, — прошептал он в мои волосы, и его голос был полон такой глубокой, всепоглощающей нежности, что у меня защипало в глазах. Он редко называл меня по фамилии. Только в моменты высшего проявления чувств. — Я тоже тебя люблю, ap’Шайн, — ответила я, вкладывая в эту будущую фамилию всю свою душу. — Но, — добавила я, отстраняясь и сверкая глазами, — это не значит, что я буду тебя слушаться. На болоте я главная. Его губы дрогнули в улыбке. Той самой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Улыбке человека, который знает, что главное сражение уже выиграно. — Я и не надеялся, моя невозможная, дикая, моя единственная. Он улыбнулся шире, и в его серых, как грозовое небо, глазах плескалось столько всепоглощающего, чистого, незамутненного счастья, что у меня перехватило дыхание. Счастья, которое я подарила ему, согласившись разделить с ним даже опасность. А потом мы снова поцеловались. На этот раз медленно, чувственно, смакуя каждое мгновение. Без споров, без условий, без притворного возмущения. Просто потому, что мы были двумя половинками одного целого, наконец-то нашедшими друг друга в тени старых книг. И это, наше общее лето в Мертвых Топях, было только началом. ----------