Как я стал чистильщиком — 8

Жатва душ застала меня на филиппинском курорте с неверной женой Кариной. Инопланетяне-жнецы забрали души у 75% людей, превратив их в агрессивных зомби, а мне присвоили статус чистильщика — охотника на бездушных.

Вместо прокачки уровней я вложился в уникальный талант «Везение», собрал команду из сисадмина Макса и электрика Сергеича, пережил банду местного тирана Папаши — правда, с распоротым животом и новым талантом «Ярость». В отеле нашлась Лиза Авербух, контролер, способная отбирать уровни и создавать новых чистильщиков. Я научился управлять зомби через «Сокрытие души», скрафтил эпическую биту «Нагибатор» и ночным штурмом ликвидировал Папашу и его прихвостней. Карину и Машу Шевченко я не уберег.

Дальше был Мабанлок: гладиаторская арена «Железных псов», титан Крушитель, десятки и сотни миллионов универсальных кредитов, талант «Зов альфы»… В «Ковчеге» — юные братья Копченовы, аутисты, которые видят будущее. Подчиненный титан Донки-Конг, полмиллиарда за Отстойника, удвоение уровней из контейнера Папаши…

Потом Сектор 7−3–9: разрубленный инопланетный корабль с тремя дохлыми рептилоидами и зашифрованные данные их лидера Го Дзи, которые въелись мне в голову. Оттуда же — талант «Внепланетарный чистильщик» и пять рангов «Ветра». Самоуничтожением того корабля я стер с острова Хорхе Уя вместе с элитой «Щита» — осталось пять километров идеальной плоскости цвета мокрого пепла. Запомните эту пустошь. Она еще выстрелит.

Следом остров навестил скейр — четырехрукий падальщик 143-го уровня. Мы его прикончили, затрофеили излучатель «Граммофон» и призрачные клинки «Каспер», а заодно получили квест «Источник сигнала». По сигналу нашелся пленник убитого скейра — рапторианец Кема Ли-десятый. Система предложила за его смерть миллиард и легендарное оружие, а я вместо этого скормил ящеру таблетку исцеления. И получил метку «Отступник»: минус 10% «активности» в час, магазин заблокирован, раз в сутки — телепортация вражеской боевой группы прямо ко мне. На аварийный сигнал шаттла явились еще два падальщика — их мы тоже упокоили, но потеряли Джехомара и Роберто. А чтобы не подохнуть от метки медленно, когда предоставился выбор, я предпочел хардкорный режим: шесть волн интервентов каждые три часа, восемнадцать часов войны. Продержусь — метку снимут.

Четыре волны накатывали одна за другой: израильтянин Мизрахи в трехметровом экзоскелете, китайцы Лю Цзяньго, после гибели лидера молча перерезавшие себе глотки, нигерийцы Гбенги Адеболы, снесшего купол самоуничтожением, и клан «Свои», вышедший из портала с поднятыми руками: «Сдаемся!»

Пятой волной пришли гречанки — настоятельница Анна Цавахиду и девять монахинь и тоже сдались. Жнецам такое миролюбие не понравилось: Анну шарахнуло штрафом так, что остановилось сердце. Мы запустили его четырьмя разрядами дефибриллятора — Анна ожила, постарев на пять лет. А волну нам не засчитали.

Шестым явился Хесус Юпанки, перуанец-укротитель 68-го уровня, с анакондой, титаном Виракочей и роем парализующих ос. Я успел побывать в брюхе анаконды, пока Кема рвал ее хищной рапторианской мордой. Потом Анна «Подавлением» просадила Виракочу вдвое, я отжал титана у хозяина через «Сокрытие души» — и Виракоча раздавил собственного хозяина ногой.

Шесть из шести. Награды? Ага, сейчас. Вместо наград над базой повисла ртутная капля, из которой спустился тример Зе-халь-ок-тима — безлицая пятиметровая туша 210-го уровня о четырех руках. Четвертая волна, говорит, засчитана условно, пятая не засчитана, я — его добыча, и лучше мне без сопротивления отдать душу Отступника.

Дальше был самый тяжелый бой в моей жизни. Тварь перетекала в дым, неуязвимый для пуль, плазма съедала купол, Семецкий припечатал тримера горящим броневиком и чудом выжил, Макс горел живым факелом. Тример снес купол плазменной гранатой и по очереди расстрелял все три «Стража».

А потом пространство лопнуло в трех местах, и прибыли три скейра — все выше 130-го уровня. Они явились за тримером, не за нами и принесли копье, игнорирующее силовые щиты, восемь «Касперов» на четырех руках. Падальщики упаковали тримера в коробку-ловушку и предложили нам разойтись миром. «Они всегда лгут», — сказал Кема. И не ошибся. Подраненного скейра мы добили, Крейсс-Скаарна 142-го я разобрал «Нагибатором» в «Ярости», Воррхана 138-го придавил ладонью Виракоча, а добил опять я.

Цена победы: полумертвый Ситников, Дак — обугленная головешка в медблоке, Кема при смерти от зазубренного копья.

Зато система наконец расщедрилась: хардкор закрыт, метка снята, пять уровней, миллиард кредитов, база отстроила сама себя, клан взлетел на пятую ступень с лимитом в тысячу человек. Бонусом открылось пространственное убежище — карманный кубический километр с озером, черноземом и временем в полтора раза быстрее того, что снаружи. Сергеич уже копает там грядки под картошку.

Ртутная капля при этом никуда не улетела. Корабль оказался живым — точнее, пленным: раса вивронов, мозг в кремниевом носителе, тело — сам корабль. Я поднялся на борт, выпустил тримера из коробки, подписал с ним Соглашение, и корабль перенастроили под меня. Перенастройка стерла ему двести лет памяти вместе с собственным именем — Дхаль-сааби. Так у меня появился звездолет. Условно одушевленный, с вероятно неустойчивой психикой, спящий еще неделю — но звездолет. А тример на прощание выдал один бесплатный ответ: души разумных — энергия и ресурс для существ высшего порядка. Наши души созрели, потому Жатва и случилась.

Из трех легендарных наград я выбрал «Рокировку» — мгновенный обмен местами с любым разумным в зоне видимости. Оружие последнего шанса.

Отдышаться не дали. Жнецы вкатили Кеме штраф высшего ранга: минус процент «активности» в минуту, без возможности восстановления. Ящер сказал прямо — жнецы не допустят, чтобы мы расшифровали данные Го Дзи в моей голове. Меня убрать не вышло, взялись за него. Выход системе виделся один: «Истинное Испытание» — портал, где нужно сразиться с двумя врагами и выжить. Кема уже шагнул к порталу, когда система предложила мне, как лидеру клана, пройти Испытание вместо него. Я активировал «Ветер», отшвырнул ящера и нырнул в портал сам. Кот прыгнул следом.

Токсичная планета, желтое небо без солнца, минус процент «активности» в минуту. Соперники: штарар Шшеррак, трехметровый богомол 85-го уровня с роем зубастых детей, и трал’вен Корр-Минн, ожившая каменная гора 93-го. Богомола я подставил «Рокировкой» под сейсмо-волну горы. А против горы лучшим оружием оказались жидкости моего организма — кровь, слюна и, пардон, моча разъедают кремниевую жизнь. Скрафтил «Кровавую бомбу», вскарабкался по Корр-Минну, пока Крош в боевой форме держал его внимание, и залил шов у шеи. «Ты меня удивил, человек», — прогудела гора и подохла.

Вернулся я 60-м, с талантом «Обращение в титана» и четырьмя миллиардами, которые почти целиком раздал клану. Крош едва не сдох — обгорел, с переломанными лапами и без уха, — но выкарабкался через перезагрузку боевой формы. Теперь у кота звание сержанта и одно ухо вдвое меньше второго.

До Третьей волны и появления Охотников оставалось чуть больше суток. А из Мабанлока в третий раз пробился сигнал Мигеля — его группа сгинула там еще до тримера, четыре точки просто стерлись с клановой карты: «Временная петля… можно… вытащи… шанс». Совет решил: едем. Разберем заваленные армейские склады — РПГ и пулеметы перед приходом Охотников лишними не будут, — прокачаем по дороге отстающих и вытащим группу Мигеля. Новичок-араб подарил мне кольцо «Сухой колодец»: пространственный тайник со стазисом, где время стоит, — проверили на Сергеиче, живым внутри безопасно. Помолодевшая Керстин, кстати, беременна. Первый человек, рожденный в обновленном мире, уже в проекте — есть ради чего выживать.

Колонна дошла до пустоши. До той самой, цвета мокрого пепла, где самоуничтожился корабль Го-Дзи. В эпицентре стоял броневик Мигеля: целый, пустой, без гильз и следов борьбы. Я подошел под «Ветром» и «Фазовым взглядом», разглядел в середине машины зеленоватое свечение, в котором мелькнула фигура Мигеля…

И всех выключили.

Очнулся я в мягкой постели номера отеля «Эвелин», за стенкой шумел душ — там плескалась Карина. Живая. У меня пивной живот, нет шрама от ножа Амира и нет Системы. На телефоне — 15 ноября, 08:15. Утро перед Жатвой.

Глава 1 Епта!

— Ну так чего, Рокотов… — вопросительно уставилась на меня Карина, промокнула волосы в тюрбане.

Белый казенный халатик разошелся, и выглянула грудь с крупным темным соском, который призывно торчал, но я лишь отметил это, ничего ни в душе, ни ниже души не дернулось и не екнуло. Также машинально подметил, что, похоже, повзрослел Рокот, уже не бросается на красивую самку по первому зову и приливу крови к чреслам.

Наоборот, казалось, по венам катится разрушительное пламя ядерного взрыва, что вспыхнул в голове и выжег все на фиг.

Кто я?

Где я?

Я умер и галлюцинирую…

Так, чтобы найти вещь, которая только что была в руках, но куда-то пропала, нужно отмотать время до момента, когда помнишь ее в последний раз, — тогда-то и можно понять, куда бездумно ее положил.

Пальцы непроизвольно дернулись, мазнув по чему-то твердому, и я заглянул под одеяло: «Нагибатор» был со мной. И все. «Граммофон», одежда, мое поджарое тренированное тело остались, с собой я унес только то, что держал в руках.

Интересно, боевые качества «Нагибатор» сохранил? Проверять было не на ком. Ну, не на Карине же! Тогда я потянулся к нему мысленно, чтобы вывести системку с характеристиками. Естественно, не получилось: Жатва-то еще не началась.

— Рокотов? — Карина наклонилась, уперлась в кровать и встала на четвереньки, прищурилась, вглядываясь в мое лицо. — Что с тобой? Это ты вообще? Что с выражением?

Я представил, как она обнаруживает в постели «Нагибатор», представил ее возможную реакцию и заржал. Но решил ей подыграть.

— Хочу ли я… могу ли я… магнолия… Кто я? Где я?

Соскочив с кровати, я подошел к зеркалу и невольно отступил назад. Оттуда на меня смотрел мужчина с потухшим взглядом и одутловатым лицом, до окончательного оскуфления ему осталось килограммов пять. Или года полтора.

И это — я?

— Хватит глумиться. Ты идешь?

— Куда? — спросил я, рассматривая ее отражение в зеркале и лихорадочно соображая, что будет дальше и за что хвататься в первую очередь.

— Ты совсем того? — Она покрутила пальцем у виска. — На сеанс возвышения духа через тактильность…

В дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, вошла высокая для филиппинки горничная в голубой униформе, с очень знакомым лицом. Где-то я с ней сталкивался. Черт, как же без системок плохо! Горничная чуть повернула голову, и я заметил острый кадык над воротником.

— Хорхе! — радостно воскликнул я. — Иди сюда, старый знакомый!

Трансгендер дернулся, уставился на меня испуганно.

— Ну точно рехнулся, — закатила глаза Карина.

Чуть ли не уронив поднос, горничное сбежало.

— Видела когда-нибудь ледибоя?

Карина мотнула головой.

— С почином.

Она затараторила чушь про самоопределение, но я не слушал, пытался заставить мозг работать, а он буксовал, решив, что незачем. Ну действительно — на фига, когда я попал в симуляцию, но без системы. Тут все ненастоящее.

Чтобы привести себя в чувство, я подошел к Карине, сгреб ее в объятия и припал к ее губам, стиснул грудь. Настоящая, горячая. Карина замерла в моих объятиях, напряглась, чтобы оттолкнуть меня, но я это сделал первым.

Сработало. Кокон, изолирующий меня от правды, лопнул, сердце сорвалось в галоп.

Получается, что меня перенесли в прошлое, и сейчас утро перед Жатвой?

Вспомнились передачи Мигеля и слова детей Копченовых:

«Ден… срочно. Тебе надо сюда… неопасно. Только тебе под силу изменить…»

«У тебя есть шанс многое исправить! Не отказывайся. Иди и даже не думай».

«Он позовет».

Все сходится и отлично складывается, у меня аж руки задрожали от осознания, что да, можно исправить! Не все, но очень многое. Вряд ли смогу предотвратить Жатву, но…

Перед тем как зажужжать феном, Карина крикнула из ванной:

— Короче, Рокот! Я ждать тебя не буду. Мы собираемся через пятнадцать минут.

— Иди одна, — сказал я. — Присоединюсь позже.

Реакция Карины была в ее стиле — непредсказуемой. Она возмущенно крикнула:

— Как это не идешь? У тебя мозги… э-э… в коррозии предвзятости! Тебе надо стать настоящим. Содрать корку напускного.

— Боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь, — отчеканил я и повысил голос: — Я неясно сказал, чтобы ты шла одна⁈

Карина почуяла скандал, как муха — дерьмо и выпорхнула ко мне.

— Да как ты… как ты смеешь так со мной?

Она подошла вплотную, пылая гневом, а в голове крутилась песенка: «О, как ей нужен был муж, чтоб перегрызть ему жизнь». Натолкнувшись на мой взгляд, она сдала назад, скользнула по мне глазами, словно увидев впервые, — и немудрено. В этом теле был человек, который убивал и терял самое дорогое.

— Кольцо у тебя странное. У него энергетика плохая…

Я непроизвольно глянул на артефактное кольцо и улыбнулся. Осталось со мной!

Если оно будет работать, это бомба! Захотелось запихнуть туда Карину прямо сейчас. Я так могу пять человек спасти! Шестерых-семерых женщин или десяток очень худых.

Но не сейчас. Сейчас надо расставить приоритеты и попытаться понять, что происходит, я тут навсегда или — как надолго?

Будем исходить из того, что на несколько часов. Значит, надо действовать максимально быстро, а тут муха над ухом зудит.

Карина должна пройти через круги ада, измениться, а потом погибнуть. Она заслуживает оплеух, исправительных работ на кухне и целибата на протяжении года как искупление за распущенность, но не группового изнасилования и унижений. Да, она сама это выбрала, но — человек все-таки, дура просто, ей двадцать три года всего.

Потому я потер камень кольца, активируя пространственное хранилище, чтобы запихнуть туда будущую бывшую, или прошлую бывшую… Неважно.

— Заткнись и живи, — сказал я, когда пространство пошло рябью…

Хер там. Не пошло. Ничего не случилось, кроме ошарашенной Карины. Похоже, вещи жнецов не работают вне Жатвы, которая не просто собирает души, а как-то меняет ткань мироздания в отдельно взятом мире.

Выругавшись, я потер кольцо еще раз. Поддел камень ногтем. Ни хрена. Меня охватили злость и бессилие: и на фига весь цирк⁈ Как что-то менять, когда до Жатвы меньше суток?

В глазах женушки плескался страх. Я злобно рассмеялся, силясь подавить гнев.

— Ты свихнулся? — растерянно пролепетала она.

Я шагнул к ней, встряхнул ее за плечи и проговорил:

— Слушай меня. Твой Еремей — трус и негодяй, и фамилия у него Кукушкин. А сегодня ночью… Послушай меня, пожалуйста! Ночью многие умрут, а мы с тобой — нет. У меня все будет хорошо, а ты умрешь позже… Папаша, Волошин — запомни эти имена и держись от них подальше. И от Кукушкина. Он ничем тебе не поможет.

Карина оттолкнула меня и, всхлипнув, метнулась к двери и уже оттуда крикнула:

— Меньше слушай своего дебильного Витька-выживальщика! Совсем поехал!

Я плюхнулся на кровать и сжал голову руками. Теперь она меня не послушает и будет воспринимать как больного. Наворотил дел! Все запорол. Ладно, с Кариной разберусь позже, тем более что она подсказала мне одну дельную и очень важную мысль: Витек — выживальщик!

Вот кто мне поверит и поможет! Потому что ему только дай во что-то такое поверить! У него даже копанка-схрон есть в лесу.

Я взял телефон, повертел его в руках. Разница во времени с Москвой — пять часов. Там сейчас три ночи. Черт, а он мне нужен сейчас!

Думая, что Витек еще спит, я на всякий случай его все-таки набрал в мессенджере. Вряд ли он ответит, но попытаться стоит…

Однако Витек ответил. Прохрипел в трубку сонным голосом:

— Ты долбанулся, Рокот? Чего тебе?

— Ты ответил! Значит, будем жить. Помощь нужна, реально твоя тема, — улыбаясь, заговорил я.

Судя по голосу, Витек мгновенно проснулся.

— Что случилось? Раз в такой час звонишь, реально важное.

Я представил, как Витек мечется по квартире, выглядывает в окна, чтобы увидеть военных, зомби, ядерный гриб.

— Пока еще ничего. Случится в… — Я задумался, прикидывая, который час будет в Москве, когда тут полночь. — В семь вечера примерно.

— Откуда инфа? Что случится?

— Семьдесят процентов людей лишатся души и превратятся в кровожадных тварей, — честно ответил я.

Казалось, в воцарившейся тишине я слышу дыхание Витька, сделавшего стойку. Но ошибся.

— Ты это серьезно сейчас? — проговорил Витек, я представил его лицо, как он щурится, сжимая в нитку тонкие губы. — Сегодня не первое апреля. Или ты решил так меня поздравить с днем рождения?

Обиделся, что я давно ему не звонил?

— Поздравляю, конечно. Витя, очень нужна твоя помощь. Это не розыгрыш! Не вранье. Сегодня ночью для всех нас начнется ад!

— Ты обкурился, Рокот? — осторожно поинтересовался Витек. — Проспись!

И бросил трубку. Зарычав, я схватился за волосы. Черт, не те слова я выбрал! Недооценил градус долбанутости Витька! Даже фанатик мне не поверил! А что говорить об обычных людях? И что делать, как им помочь? Карину я напугал, Витька оттолкнул, к ним заново надо искать подход. Только друг-выживальщик сможет помочь Светке и Ване!

Но как? Вскочив, я прошелся по номеру туда-сюда. В Самару я никак не успею, даже если угоню самолет… Или попробовать рвануть в Мабанлок и угнать? Все равно скоро все потеряет смысл…

Мысль я отогнал как идиотскую. Там только малая авиация, далеко не улечу.

Как. Заставить. Витька. Помочь. Свете?

Хотелось биться головой о стены от бессилия. Думай, башка дырявая!

Я шлепнул себя ладонью по лбу и понял. Взял телефон, который чуть не разбил от злости, и написал Витьку.

«Извини, дружище, перегнул палку. Решил сделать тебе сюрприз на днюху и заказал забавный квест сегодня, в девятнадцать ноль-ноль. Не представляешь, насколько он крутой! Можно со своим оружием. Сегодня в 18:00 тебе надо быть у Светы с дробовиком и холодняком (это важно, в этом смысл!). Договорись со Светой заранее, но о причине молчи, она ничего не знает. Хочу, чтобы она оценила сюрприз, а Ваня поучаствовал. Гарантирую, что ты такого никогда не видел. С днем рождения, дружище!»

Вроде ничего более убедительного не придумать. Я сделал все, что мог. Если он мне напишет — значит, клюнул. Забанит меня — пиши пропало.

Я снова сел на кровать. В моих руках будущее, но нюансы тоже в моих руках, ведь каждый мой шаг имел весомые последствия: я стал чистильщиком, получил уникальные умения — отчасти из-за своих ошибок. Если бы действовал более правильно, скорее всего, ни клана бы не было, ни надежды все изменить, встретившись с рапторианцами, о которых, похоже, Жнецы обломали зубы.

То есть действовать надо так, чтобы мое пребывание здесь не повлияло на будущее…

Я так рассуждаю, как будто оно есть, это будущее. Я в нулевой точке, мне начинать с чистого листа, и хрен знает, чем это закончится.

Может, мое сознание раздвоилось. Одно сейчас в прежнем теле ищет Мигеля, второе тут. Но себя-то я ощущаю здесь и сейчас! Значит ли это, что я в пространственно-временном пузыре? Ощущать себя я могу где угодно. Или все-таки прошлое?

Снова пришла мысль об угоне самолета, но для этого мне нужно оружие. Угоню маленький, долечу до Манилы, просочусь в аэропорт. Хоть пара живых пилотов должна остаться! Найду их, организую и погоню в Россию, а там найду Свету и Ваню и начну все с чистого листа, только уже с ними…

Без «Ветра», «Живучести» и прочих плюшек. С нулевыми шансами на победу. Ведь к огромному везению я пришел по дороге неудач.

Готов ли я пожертвовать всем ради близких? Нет, не так. Готов ли я пожертвовать всеми, кто мне доверился, ради двух человек: Светы и Вани?

Да! Готов! Потому что здесь я не знаком с теми людьми.

В конце концов, можно не рисковать, угоняя маленький самолет, а купить билет и доплыть до Манилы. Как раз буду на месте к полуночи, и останется взять пилотов тепленькими, пока они не поняли, что к чему, а «Скорпион» забрать у бездушного полицейского. Главное — первым упокоить бездушного и получить статус чистильщика.

И Маша не умрет, ее защитит Тетыща… хотя кто знает, как все сложится, может, группу Еремея загрызут зомби, как только они выйдут из номера?

И еще важный момент — метка Мигеля появлялась на клановой карте, значит, он изредка вываливался из аномалии в нормальное время. Вывалюсь ли я? Если да, то когда?

А дальше что?

В общем, понятно, что ничего не понятно, а пока так — нужно действовать по мере сил.

Вспомнилась Лиза в «Калигайяхане». Она станет контролером, негласно возглавит группу, и ее приберет к рукам какой-нибудь отморозок. Наверняка Папаша. Потому ее надо вытаскивать. И Карину, и Машу, и Яну. И Вику…

Черт. Хоть всех вывози!

Но как, когда никто мне не верит? «Лиза, идем с нами, я куплю тебе бриллиант». Какой нормальный человек на это согласится?

Ладно Карина, знаю, чем ее купить, причем — в прямом смысле слова.

Вылетев в коридор, я столкнулся с седым стариком в униформе, с ящиком инструментов, чуть не сбил его с ног…

Ба, да это ж Сергеич! Старый совсем, с желтой кожей, лягушачьим ртом, лицом сидельца, испещренным морщинами. Без стеснения, не учитывая того, что я — клиент, он обложил меня русским многоэтажным.

Что-то по-филиппински воскликнул маленький полненький человечек, всплеснул руками. Сергеич и его обложил, отвернулся и потопал по коридору. Человечек побежал следом, возмущенно жестикулируя.

Думая о том, что где-то бродит Макс Тертышный, он же Тернер, я направлялся к Карине, у меня было для нее предложение, от которого она точно не откажется.

В предыдущей версии реальности я лежал в шезлонге возле бассейна, где они устроили сеанс коллективных объятий и поцелуев, и Карина присосалась к Еремею. Интересно, она знает, что этому светилу космоэнергетики не сорок, а без года семьдесят? А если рассказать?

По фиг. Мне все равно, с кем спит или будет спать Карина, я просто хотел сохранить жизнь дурехи.

Потому сбежал к бассейну, где двадцать теток разной степени потрепанности плавали в воде (Машу я среди них не заметил), а гуру Еремей сидел на бортике, опершись руками за спиной, и проникновенно вещал:

— Чувствуете, как тело наполняется голубым огнем? Это матушка-вода питает. Она есть в каждом из нас, а теперь лягте на спины, расслабьтесь, почувствуйте вибрации матушки-воды и как отзываются ваши тела. Хорошо-о, как же хорошо! Сразу три стихии: огонь — солнце, вода и ветерок.

Подождав, пока тетки разлепят веки, я помахал руками, привлекая внимание Карины, поманил ее. Кивнув гуру, она подплыла ко мне, сверля меня взглядом.

— Икс-третий хочешь? — вкрадчиво прошептал я. — Готов его тебе купить.

Карина открыла рот, глаза заблестели.

— Ты серьезно? — не поверила она.

— Да. Когда ты ушла, я вдруг понял, что могу потерять тебя навсегда. И готов исправиться в течение трех дней.

— Почему — трех? — подозрительно прищурилась она, но поплыла, представляя новенькую белую машинку, о которой так мечтала.

— А вдруг потом передумаю. Короче, собираемся и уезжаем в Россию прямо сейчас. Как только приземлимся — сразу в автосалон за новенькой белой «БМВ», такой, как ты хотела.

С Машей такой фокус не сработает — насколько помню, она из обеспеченной семьи и не доверится первому встречному. Но и гуру не особо жалует, учитывая, что игнорирует его стремные практики.

Маша — единственный человек, у которого без меня есть шанс.

— Идем.

Я протянул руку Карине. Она посмотрела на Еремея с тоской, взвесила на чашах весов его и машину… машина оказалась весомее случайной страсти к старику.

Карина вылезла из бассейна и проговорила:

— Ты не обманываешь меня? Обманешь — не прощу! Отдых жалко.

— Мы приедем сюда через месяц, обещаю.

Мир поменял полярность. Я не мог бросить соклановцев, потому пообещал вернуться за ними из России. Точнее, вернуться к ним вместе со Светой и Ваней. Из России это будет проще…

В номере показалось, что реальность начала пикселиться. Вспыхнул перстень на пальце, появилась системка с нечитаемыми символами — и исчезла. Комната расплывалась, но силуэт Карины оставался четким.

Только бы все получилось!

Глава 2 Даст бог зайку, даст и лужайку

Два чемодана я выволок в коридор. Карина еще возилась у зеркала, наводила марафет.

— Хоть что-то вернуть удалось? — спросила она, озабоченная сохранностью семейного бюджета.

— Обещали все, кроме сегодняшнего и последнего дня, — соврал я, пританцовывая от нетерпения. — Долго выносили мозг, выясняя, что же нам не понравилось.

— И-и-и? — донеслось из-за приоткрытой двери.

— Сказал, обстоятельства вынудили уехать.

В чемодане поменьше были мои куртка, джинсы и теплые туфли, ведь когда мы вернемся, в Самаре может и снег пойти. В большом чемодане — Каринины вещи, а именно: кожаное пальто с песцовым воротником, сапожки с опушкой, соболиная шапка и куча летнего тряпья, которое можно было купить и на месте, а не отваливать кучу денег за багаж.

Мне нынешнему казалось подобное расточительство тупостью. Но нет худа без добра: в этом шмоточном изобилии я спрятал «Нагибатор».

Наконец вышла Карина… Раньше она казалась мне безупречной, яркой, экстравагантной, сейчас же при взгляде на нее вспоминалось: «Можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки — никогда». Черные стрелки, красные губы, дебильная повязка на голове. Все вычурное, аляповатое. И ярко-розовый чемоданчик с бельем, купальниками, косметикой.

Я вызвал лифт, мы погрузились: дойный олень и королевна. Как-то даже обидно стало за себя прежнего. Как я не видел очевидных вещей? Впрочем, оленем этот Рокотов остался только внешне. Внутренне… Хех, после Жатвы проблемы и чаяния меня прежнего казались мелочными, убогими и легко решаемыми.

Тем временем, лифт звякнул, двери разъехались, и Карина выдернула из мыслей.

— Денис, приехали.

Я вышел спиной, волоча чемоданы на колесиках, и в кого-то врезался. Однако извинился почему-то он, а не я — на английском, знакомым до боли голосом:

— Ой! Сэр, простите…

Я обернулся, чтобы тоже принести извинения, увидел этого парня, и, как говорится, в груди дыханье сперло. Передо мной стоял Макс.

Высоченный и сутулый, похожий на огромный знак вопроса с животиком а-ля «беременная мышь». Очки в тонкой оправе, бейдж с логотипом отеля на груди: «Max Turner, IT».

Только не тот Макс, к которому я привык. Не кровожадный боец 41-го уровня с «Касперами», который в берсерк-режиме кромсал скейров. Не тот, кто вытаскивал меня с того света и кого я вытаскивал. Передо мной стоял испуганный задрот лет двадцати-тридцати, прижимал к груди ноутбук и моргал. Его верхняя губа приподнялась, и чуть вперед торчали два по-кроличьи огромных резца.

Хотелось воскликнуть «Привет, Макс!», но этот парень меня еще не знает. О, сколько ему хотелось рассказать, но я лишь выдавил по-русски:

— Все нормально. Сам виноват, не смотрел.

Парень просиял.

— Е-ма-а, земеля, епта! Да это я… я вечно так, — он суетливо пятился, поправляя очки. — Хорошего дня, братан!

И юркнул в лифт. На табло загорелся нулевой этаж — Макс отправился к себе в серверную. Завтра он забаррикадируется там от бездушных и будет тихо сходить с ума от страха, надеясь, что кто-нибудь придет и спасет его. В прошлый раз пришел я. А в этом варианте реальности?

Без меня Макс из серверной не выйдет. Гемофоб, который при виде капли крови зеленеет, не обмотается скотчем и не вылезет из комнаты с гудящими кулерами, когда в дверь скребется то, что вчера было горничной. Часы, может, сутки он будет уповать на чудо. Потом его одолеют голод, жажда, или попросту дверь не выдержит натиска бездушных. Даже если рискнет вылезти, пока будет тупить, бездушные прокачаются и разорвут его, потому что будут сильнее. Без меня его нет.

И «Безымянного» клана не будет. В той реальности я собрал их по одному — после того, как все рухнуло. В этой без меня они сгинут поодиночке, кто-то раньше, кто-то позже. Я их предаю прямо сейчас.

На одной чаше весов мой клан, а на другой — Света и Ванька, которых я бросил ради юного тела и больших сисек. Поздно осознал, что, как принцесса из сказки про свинопаса, променяла настоящее на побрякушки.

Однако выбор я сделал, теперь только бульдозер может сковырнуть меня с пути.

Беда лишь в том, что у совести нет кнопки «выкл», она у меня прожорливая, и я кинул ей в пасть обещание, что обязательно сюда вернусь.

— Рокотов, ты чего застрял? — возмущенно спросила Карина. — Стоишь, как памятник самому себе.

— Голова закружилась, — снова соврал я.

— Старе-е-ешь, — пропела она и ткнула пальцем мне в живот. — Вон, пузо отрастил.

— Это стратегический запас на случай кризиса, — отшутился я. — Не нравится?

— Ну почему… Был бы как этот айтишник, я бы за тебя вообще не вышла.

Она прильнула ко мне огромной грудью, томно вздохнула и спросила:

— Ты серьезно, Ден? Про Москву?

— Серьезнее некуда.

— А машина? — надула губки она.

— И машина, — кивнул я.

— А деньги откуда? Говорил же, что нету их.

— Кредит возьмем, — отмахнулся я. У жнецов, б…я. — Даст бог зайку, даст и лужайку. Я просто буду больше работать, а то обленился совсем.

Воображая себя за рулем икс-третьей, Карина расцвела.

— Вот! Я же говорю! Тебе просто надо чаще меня слушать! Моя женская энергия усиливают твою! Трансформируется в…

Я ее слушал вполуха. Она прильнула сильнее, я на автомате, который свойственен любому здоровому мужскому организму, к которому прижалось сочное женское тело, обнял ее, хотя больше был расположен оттолкнуть, и снова подумал: «До чего же мелкими кажутся мои нынешние проблемы!» Внезапно оказалось, что я поставил все на дохлую лошадь. Ой, беда-огорчение!

В сравнении с тем, через что удалось пройти и выжить, это не проблемы, а вообще ничто. Херня на постном масле. Кто кому изменил, кто кого не уважает, чьи интересы важнее… П…ц, нашел о чем переживать! Через несколько часов большая часть людей лишится души, а мы тут выясняем, кто кого больше обидел.

— Я ведь не сомневался, — сказал я в лобби на первом этаже, глядя в зеркало на этот вариант себя. — Что ты меня любишь. Просто… замотался. Прости.

А зрение-то уже просаживается! Надо напрягаться, чтобы различить мелкие детали. И суставы непривычно скованы, а мне ж и тридцати пяти нет! Да и колени уже того… поскрипывают.

— Так какой план? — напомнила о себе Карина.

— Билеты на самолет уже взял, — соврал я, сдав ключ-карту на ресепшене и направляясь к выходу. — Через Дубай, это самый быстрый маршрут. Вылет завтра утром, оттуда — в Москву. Сегодня переночуем в Маниле, поближе к аэропорту.

— Завтра? — спохватилась Карина. — А отдых?

Блин, она точно человек? Нормальная, нормальная, потом ее вдруг переклинивает, и она начинает качать права на ровном месте, словно непонятно: раз мы едем в Москву, отдых на острове закончился.

— Вернемся через месяц. Обещаю.

А ведь в той реальности она проживет меньше месяца!

Несмотря на то, что такси я вызвал сильно заранее, оно еще не приехало, и мы минут пять стояли возле выхода под козырьком. И вот наконец — наша белая «Тойота» с иконкой Девы Марии на торпеде и освежителем в виде елочки, хотя до ближайшей елки отсюда тысяч пять километров.

Водитель, сухонький филиппинец, длиннорукий, как гиббон, закинул чемоданы в багажник и погнал к тоннелю.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Вот билборд, возле которого надо сворачивать на электростанцию, где мы разбили первую базу. Над дорогой — указатель со стрелками: «Калигайахан», «Маглаяг». В «Калигайахане» Лиза станет нашим контролером. В «Маглаяге» я стану миллионером. Но пока в гостиницах жили люди — любили, ругались, отдыхали, не зная, что под подушкой тикает бомба, и они уже почти мертвецы. А среди них и Вика с Рамизом, и Тетыща с Волошиным…

Мы проехали заправку «Севен-илевен», скоро ее оккупирует страшный босс Писюн, отожравшийся на бензине и дизеле. Сейчас там заправлялся автобус, и парень в оранжевой жилетке, пока набирался бак, самозабвенно ковырялся в носу. Я смотрел на него, пока он не скрылся за поворотом, и зачем-то запоминал лицо.

Тоннель цел, ни следа минувших схваток. А дальше — офигительной красоты серпантин. Интересно было посмотреть на Мабанлок, который я помнил руинами, провалами в асфальте.

Вот он, целехонек! Аккуратные лавки под навесами, мотоциклы-трициклы, гирлянды сохнущего белья между балконами. Дети гоняют драный мяч. Старуха торгует манго с тележки, провожает нашу машину тоскливым взглядом.

— Чего ты все вертишься? — Карина листала телефон, беззвучно ругалась на связь.

— Прощаюсь, — честно ответил я. Она, конечно, не поняла.

Морвокзал располагался в бухте. Я узнал ее сразу — изгиб берега, два бетонных мола. А вот ржавые краны я в прошлый раз не запомнил, не до того было — дрался. Наше суденышко утопил Глубинник, а в мутной воде кишели бледные раздутые твари, в прошлом рыбаки и туристы.

Сейчас бухта блестела на солнце, пахло соляркой, рыбой и мясом, жареным на углях.

У входа в здание вокзала толпился народ — кто-то отправлялся на пароме на более крупный остров, кто-то встречал прибывающих. И там, в толпе, я увидел старых знакомых. Точнее, я в будущем с ними познакомлюсь.

Настя Копченова вела за руки двух мальчишек, одинаковых, лет восьми, оба ревели в голос, их глаза закрывали маски для сна — чтобы аутисты не пугались суеты. Рядом Павел волок сумки и что-то ей говорил. Два этих пацана научатся видеть мертвых и будущее, и, если им помочь, начнут выдавать пророчества, которые исполняются со стопроцентной вероятностью. Сейчас они просто плакали — горько, взахлеб, и не могли сказать, отчего им так страшно. Может, уже чувствовали приближающийся звездец, поэтому и ревели.

Я чуть не рванул к ним, бездействие стоило огромных усилий.

— Я вернусь за вами, — сказал я одними губами. — Слышите? Вернусь.

Они меня, ясное дело, не услышали.

На входе в зал людей прогоняли через рамку-металлодетектор; все, как у нас — профилактика терактов. В архипелаге сотни островов, и на некоторых исповедуют радикальный ислам — со всеми вытекающими последствиями.

В большом чемодане, под бесконечным Карининым тряпьем — мой «Нагибатор». Если попросят открыть чемодан — пиши пропало. Я представил, как объясняю, зачем русскому туристу бейсбольная бита в багаже, и понял, что объяснений у меня нет.

Хотя… бита-то была обычная. Каучуковая, литая, темно-серая. «Купил как сувенир». «Она дорога мне как память». Просто кусок резины, рамка на нее даже не пикнет. Надеюсь. Потому что то, что внутри заложено «Изобретательностью», я понятия не имел.

Один за другим я положил чемоданы на ленту, и они уползли в зев машины. Охранник зевнул, глядя в экран, моргнул, шевельнул губами и махнул рукой: проходи.

Я выдохнул так, что думал — взлечу.

Бита осталась со мной, она была мне ой как нужна. Она, можно сказать, сюжетообразующее звено моего плана. Ровно в полночь, когда придет Жатва и проснется система жнецов, кусок резины станет «Нагибатором» с бешеным уроном, «цепной молнией» и эффектом отбрасывания…

Нам достался билет на паром, отправляющийся в полдень. Карина кривилась. Видимо, она представляла себе белоснежную палубу с бассейном, а получила старую посудину, забитую людьми, мешками, клетками с курами — примерно так показывают африканские автобусы. Не хватало только козы или… Гали.

Я устроил Карину в тени под навесом, сам встал у борта, глядя на спокойную воду с радужными разводами мазута. Мы держали курс на остров покрупнее, оттуда поедем в Манилу. Местная малая авиация далеко не летала, меня интересовали нормальные борта, которые могли доставить нас в Самару.

В кармане завибрировал телефон, я достал его, глянул на экран и улыбнулся. Мне звонил Витек-выживальщик. Звонить-то он звонил, но не мог прорваться. Тут вам не здесь! Не в каждой развитой стране есть, как в России, выход в сеть из любого мало-мальски обитаемого населенного пункта. На Филиппинах интернет только в отелях, аэропортах и некоторых местах массового скопления отдыхающих, и нормальным его назвать язык не повернется.

Отчаявшись дозвониться, Витек написал:

«Слушай, а что за квест-то? Реально с боевым стволом можно?»

Блин, прям как во время мощной поклевки. Подсекай! Тащи, да не переусердствуй!

Я ему отправил аудюху, загрузилась она с третьего раза.

«Я те отвечаю! Еле с ментами договорился, чтоб разрешили боевое, но без него кайф будет не тот, ты поймешь. Стоило мне это, Витя, как чугунный мост» .

Не дожидаясь ответа, я его проинструктировал:

«Тут связь хреновая. Слушай внимательно. Бери не только дробовик и патроны, самое ценное — холодняк. Топор, мачете, тесак — что есть. И еще: Свету до квеста надо хоть в теории научить стрелять. Хоть как держать ствол, где курок, где спусковой крючок — ну, ты понял. Это важно» .

Аудио было слишком «тяжелым» и не отправилось. Паром завыл сиреной. Скоро он отчалит, и связь вообще пропадет, потому я торопливо набрал то же самое текстом, ругаясь, до чего же неудобен смартфон, палец промахивается мимо знаков, слова пишутся слитно, между ними буквы вместо пробелов… И исправлять времени нет, отправил как есть. Или просто у меня руки-крюки? Или включить Т9, земля ему пуховик?

Я уставился на экран: сообщение не отправлялось.

Твою дивизию!

Паром качнулся на воде, отчаливая от пирса. Колыхнулись водоросли, будто волосы утопленника.

Ну давай же, рожай, родимая четыре-же! Хотя тут было ближе к трем, но это же просто текст!

Есть! Отправлено. Спустя пару секунд пришел ответ от Витька, а я запоздало вспомнил, что можно автоматически переводить аудио в текст, что приятель и сделал:

«Это гениально. я ей мелкашку дам, у меня есть. и научу. слушай я аж вспотел. это лучший др в моей жизни»

«С днюхой, дружище» , — отписался я и убрал телефон.

Он научит Свету стрелять! Витек притащит к ней домой тесак, или, скорее, топор — на первых порах это поможет от зомби. Дробовик более эффективен при противостоянии с людьми.

Когда в Самаре в семь вечера по Москве разверзнется ад, рядом с моей бывшей женой и сыном будет хоть один вооруженный человек, который не растеряется, потому что всю жизнь к этому готовился. Это все, чем я мог помочь.

Проскользнула мысль, что, даже если повезет, и Света сохранит душу, ее мог лишиться Витек. Сможет ли она убить хорошего знакомого? Про то, что случится с Ванькой, даже думать не хотелось.

Мимо проплыла моторная лодка, груженая рыбой. У одного из трех рыбаков было до боли знакомое лицо. Всмотревшись, убедился, что не показалось: точно это кто-то из бывших пленников «Щита».

Как там мой клан? Сколько прошло времени там и существует ли та реальность вообще, или все обнулилось, и придется начать с нуля? Судя по предыдущим эффектам аномалий — нет. Прошло четыре с небольшим часа, меня ждут назад.

Вот это меня и грызло. Там, в моем настоящем, скоро прилетят Охотники и грянет Третья волна. Лизе лихорадочно придется передавать полномочия кому-то, кто выше 50-го уровня.

Выстоят ли без меня против Охотников Кема, Крош и турели? Проскользнула мысль поискать брешь, чтобы выбраться, но я отогнал ее. Ну а вдруг время в петле и снаружи течет по-разному? Вдруг я вернусь в ту же секунду, из которой выпал? Надежда была хлипкая, я и сам это понимал, но держался за нее, потому что иначе — хоть в воду прыгай.

Вообще непонятно, как отсюда выбираться, и можно ли.

И стоит ли?

Впрочем, главный вопрос сейчас стоит даже не так.

Что если я ошибаюсь, и все это уже необратимо? Где-то там, в той ветке реальности остался обезглавленный «Безымянный» клан, а я, его бывший лидер, потерял все, чего добился там, и буду вынужден проживать Жатву заново?

А если так…

Хрен его знает, удастся ли мне снова стать чистильщиком…

Стоп, нет.

Если это другая ветка реальности, по сути, иная вселенная, то с чего я решил, что и в этот раз мне удастся сохранить душу?

Глава 3 Что сказал дядя Витя?

До соседнего острова мы с Кариной дотащились к вечеру, почти стемнело. Аэропорт там был — одно название, но борт на Манилу взлетел вовремя, и бита в чемодане странного русо туристо никого не заинтересовала.

А я все больше сомневался, что поступил правильно, потому что понимал: добраться до Самары до Жатвы могу и не успеть, а когда она начнется… Как я поведу самолет после того, как пилоты станут бездушными? Нет, захватывать самолет и искать пилота буду после того, как все начнется, не раньше. Тридцать процентов пилотов должно сохранить душу, главное — не дать коллегам их сожрать. А уж дальше они пойдут за сильным.

Ладно, двигаться буду шаг за шагом. Сейчас важно добраться до аэропорта.

Летели мы час с небольшим. Все это время Карина щебетала, сомневаясь, что хочет именно белую машинку. Может, лучше красненькую? Но ни в коем случае не коричневую. И чтобы обязательно был круиз-контроль, он там есть?

Я отмахнулся от нее, сказав, что не изучал вопрос, но вроде бы круиз-контроль должен быть в машинах такого класса по умолчанию.

Слушая ее щебетание, я жалел, что не оставил ее с гуру Еремеем. Вот на фига она мне сдалась? Это не та Карина, что прошла очищение Жатвой, это все еще малолетняя дурочка с миром, который должен крутиться только вокруг нее.

А еще думал о том, что в той реальности вечером мне позвонил мой сын Ванька — соскучился. Наверное, в этот раз они все втроем будут наяривать, а значит, желательно быть на связи, но надо заранее подумать, что говорить, чтобы прозвучало убедительно, а то Витька я чуть не спугнул, переоценив степень его долбанутости. Вот я и прокручивал варианты и мучился сомнениями.

Не поздно ли я отправил Витька к Свете? Успеют ли они подготовиться? Лучше бы им встретиться в шесть вечера, а не в семь. Черт, хорошая мысля приходит опосля. А еще надо было вытащить их в какое-нибудь безлюдное место, чтобы успели адекватно оценить ситуацию и адаптироваться.

Если есть вероятность, что Света или Витек меня сегодня наберут, надо в десять-одиннадцать вечера по местному времени оказаться там, где будет связь. В полночь, с началом Жатвы, она оборвется.

Манила встретила нас аэропортом имени Ниноя Акино. Если сравнивать провинциальный филиппинский городок типа Мабанлока, где люди живут в хибарах, а по улицам ходят куры, и международный современный аэропорт в Маниле, то кажется, что это сооружения не просто разных стран, но и различных эпох. Да что там стран — планет.

Но, в сравнении с Шереметьево, порядка тут маловато. Носильщики, таксисты, женщины какие-то непонятные. Толчея, пот, гомон на десятке языков. Сотни, если не тысячи, взбудораженных, куда-то спешащих людей. Ночью большинство забудет свои проблемы, одно желание у них останется: сожрать того, кто сохранил душу.

Мою будущую бывшую жену интересовало одно: где тут «Дьютик». Там мы провели полчаса, Карина нагребла себе духов на полторы тысячи долларов. Покосилась с мольбой, думая, что я буду ей запрещать, и жутко удивилась моей щедрости.

Номер мы сняли в ближайшем от аэропорта отеле на сутки, хотя сутки нам были не нужны. Хороший номер, современный, чистый и хорошо пахнущий, в отличие от самой Манилы. Карина всю дорогу на пароме жаловалась, что ей воняет и душно, потому первым делом полезла в душ, а я проверил, хорошо ли работает вай-фай, и понял, что хорошо на Филиппинах он не работает в принципе. Он есть — и это уже круто.

Освежившись, Карина потащила меня в ресторан на первом этаже. Вай-фай там работал даже лучше, чем в номере, и я согласился. Карина поняла, что олень стал отлично доиться, потому сорила деньгами, попутно пытаясь выяснить, не изменил ли ей я.

В ресторане она заказала экзотики: лангуста, осьминога, еще каких-то морских гадов за сумасшедшие деньги.

Ковыряя что-то из креветок, я косился на гигантские часы на стене. Стрелки ползли к десяти вечера. Без пяти меня набрала Света — расчет оправдался, я ответил на вызов и услышал голос сына.

Меня аж в жар бросило, аж сердце заколотилось.

— Кто это? — прищурилась Карина. — Снова бывшая?

— Это сын, — ответил я и ей, прикрыв динамик, и отошел за соседний столик, благодарный хозяину заведения за то, что музыка тут ненавязчивая, приглушенная. Карина сразу потеряла интерес, недовольно сморщила нос.

— Папа! — восторженно затараторил Ваня. — К нам дядя Витя пришел!

— Дядя Витя сказал, что ты заказал какой-то квест, и мы с мамой будем играть! А, забыл! Я два гола забил, прикинь! Два! И больше никто.

— Ты крутой, сын. Я очень тобой горжусь.

— Правда?

— Конечно. И безумно тебя люблю. Что говорит дядя Витя? Что он принес?

— Ружье, прикинь! Охотничье! Еще топор и вотакой нож изогнутый! А ты скажешь, что за игра?

— Игра в зомби.

— Ва-ау! А мне что делать?

— У тебя важная миссия: предсказатель. Без твоих подсказок они не справятся. Ровно в семь вечера, запомнил? В семь вечера, что бы ни случилось, ты должен сказать: «Это не игра. Мама, надо убить зомби. Быстро. Зомби может стать любой».

— Я запомнил.

— Повторишь?

Ваня повторил слово в слово — у него отличная память.

— Слушай дальше. Потом скажешь: «Чем больше зомби убьешь, тем сильнее прокачаешься».

— А! Это как в игрушке! — обрадовался сын. — Я знаю!

Что я еще могу сказать? Чем помочь? Есть ведь ненулевая вероятность, что и Света, и Витек лишатся души и загрызут Ваню.

— Ваня, это важно. Если мама или дядя Витя, или оба упадут в обморок и станут рычать — беги и прячься. Найди взрослых и попроси о помощи. Скажи, что папа скоро приедет за тобой, у него есть самолет, и он чистильщик, и обменяет тебя на ружье.

— А мама? — забеспокоился Ваня.

— Если мама станет зомби, убегай, — повторил я. — Все запомнил?

Ваня засопел сосредоточенно.

— Страшная игра!

— Но теперь ты выиграешь. Я люблю тебя, сын. И скоро приеду. Я уже лечу к тебе.

— А на игру придешь?

— Не успею, позже присоединюсь. И вот еще. Скажешь маме, что я прилечу к ней и спасу ее и тебя. Понял? Но сейчас еще рано, говорить будешь, только когда начнется.

— Да, папа. Жду тебя! Ты обещал научить меня строить плот!

Донесся голос Светы, потом сына сменила она.

— Что ты опять ему наобещал? Зачем? — услышал я ее спокойный бархатный голос, в котором угадывалась обида. — Он будет ждать и расстроится!

— Света, — проговорил я, на всякий случай прощаясь — вдруг она лишится души, а между нами столько обиды и невысказанного. — Я сделал тебе очень больно. Предал тебя. Я не прошу прощения, потому что не заслужил его. Просто хочу, чтобы ты знала: если бы можно было отмотать время назад, я ни за что не посмотрел бы на другую женщину. Ни на какую, потому что ты лучшая. Я правда лечу домой и обязательно зайду к вам.

— Рокотов, ты напился? — осторожно поинтересовалась она. — Ты уверен в своих словах? Что за блажь с квестом? С оружием?

— Уверен, Света. Слушай внимательно и запоминай, пригодится: это не игра. Будь сильной. Убей первой, тогда у тебя и Вани появится шанс. Я знаю наперед, потому прислал человека с оружием, чтобы защитил вас.

Скрипнув зубами, я отключился.

Мой спич насторожил Свету, и она принялась лихорадочно мне звонить, но я написал, что связь плохая, и отключился, хотя безумно, до ломоты в зубах мне хотелось слышать ее голос, говорить, смакуя каждое слово. Теперь я точно сделал все, что мог. Когда будет нужно, она вспомнит.

Я вернулся за столик к Карине, остро ощущая, что между нами теперь бездна, передо мной чужой человек. Можно сказать, нерадивая родственница, которая, несмотря на все ее недостатки, не заслужила мучительной смерти, потому я подарю ей жизнь.

— Представляешь? — щебетала она. — Юлька ни разу не была за границей, даже в Турции! Даже в Абхазии не была. И на фига такой мужик? А сама красавица, ты ведь ее помнишь? Я говорю ей: разводись! Вот мой Денис меня на Филиппины повез! А когда машину подарит… Подаришь ведь?

Я кивнул, допил ром, посмотрел на часы, окинул взглядом ресторан, силясь найти первые признаки Жатвы — людей, лишившихся чувств, в животе у которых урчит. Ничего, все спокойно: льется музыка, доносятся голоса, женский смех и детский плач. Дети не смогут себя защитить, а я не в силах помочь всем.

— И все-таки ты у меня — самый лучший муж! — Карина усиленно отрабатывала машину, провела ноготками мне по запястью — аж мурашки побежали. — Идем в номер, милый!

На ее тарелке осталась практически нетронутая еда. Еле удержался, чтобы не собрать деликатесы с собой — наследие двух месяцев борьбы за выживание.

Карина поднялась и, рисуясь, виляя бедрами, продефилировала через зал. Обернулась, облизнув пухлые губы. Сколько фальши, сколько пафоса! Олень я благородный, как мог на такое повестись?

Но ничего, скоро все изменится, и ей придется играть по моим правилам. И будет играть, никуда не денется. А если взбрыкнет… то я не буду с ней носиться и умою руки. Сейчас же, за полтора часа до Жатвы, я направился за ней в номер, там будет спокойнее, надо просто найти пока неактивного бездушного, затащить в номер и, как только он проявит активность, замочить его «Нагибатором». Я получу первый килл, статус чистильщика и кучу плюшек. Возможно, это будет не «живучесть», но точно что-то не менее ценное.

Едва мы переступили порог номера, как жена обвила меня руками, уперлась буферами в грудь и припала к моим губам с убедительной страстью.

Вспомнилось, как она трахалась с Сергеичем и Рамизом, чтобы они к ней не придирались, и мой цветок, расправивший было лепестки, увял окончательно.

— Котик, — промурлыкала Карина, прикусив мочку моего уха. — Ну иди ко мне. Я соскучилась.

Ее пальцы потянули ширинку вниз, но она была на моей стороне и заела. Карина нервно потеребила ее и принялась стимулировать меня через ткань. За пару лет мы хорошо друг друга изучили, наши отношения держались только на том, что мы отлично подходили друг другу в постели. Карина делала то, что мне нравилось и чего, надо отдать должное, мне не хватало со Светой…

Взгляд упал на огромные часы над кроватью. Там было 23:22.

— Ну что не так? — ворковала Карина, становясь на колени. — Все же было отлично. М-м-м… Как же я тебя хочу!

Видя, что ее усилия не приносят результат, она начала раздражаться. Наконец вскинула голову и возмутилась:

— Денис! Ну что не так? В чем дело? Ты меня не хочешь⁈

— Не сейчас. — Я наклонился и поднял ее.

Ну как ей объяснить, что у меня не встает, потому что привычному миру осталось тридцать восемь минут жизни? Впрочем, насчет точного времени начала Жатвы я был уверен не до конца, ибо жестко забухал в ту ночь и проснулся только утром. Так что ориентировался на две вещи: Славу КПСС, который вроде бы начал обращаться после полуночи, и идею о том, что все важное начинается в полночь… по времени Филиппин.

— Что значит — не сейчас? — она отшатнулась. — Ты меня отвергаешь⁈

— Карина. Через полчаса начнется такое… Просто поверь. Просто будь рядом со мной. Это все, о чем прошу.

Зря. Я уже понял, что зря, но было поздно.

— Да что с тобой такое сегодня⁈ — Она схватила сумочку, готовая мне вмазать. — То Москва, то машина, то «поверь»! Ты или больной, или издеваешься! Я не игрушка, которую то берут, то на полку!

В голосе Карины зазвенела обида, глаза увлажнились, она оттолкнула меня и рванула к двери.

— Куда ты?

— Туда, где меня оценят!

И вылетела из номера, хлопнув дверью так, что задребезжало зеркало.

Я выругался. Из прошлой жизни помнил — это спектакль. Карина не уходила всерьез, она уходила в воспитательных целях: чтобы я догнал, покаялся, осознал, какое сокровище едва не потерял. Но в прошлой жизни за дверью не стояла Жатва.

Пришлось включать телефон. На меня посыпались сообщения от Светланы, я не стал их читать, набрал Карину.

Гудки.

Еще раз набрал. И опять гудки.

— Возьми трубку, дура, — шипел я. — Возьми.

Отбой.

Я написал, давя на самое больное:

«Карина тут опасно!!! Манила это не курорт! Местные воры режут таких, как ты, ради сумочки, серьги из ушей с мясом вырывают. Бывает, что и на органы разбирают. Вернись в номер НЕМЕДЛЕННО! Иначе мое предложение аннулируется» .

Две серых галочки. Не доставлено? Доставлено, но не прочитано. Ну и хрен с тобой, дура.

Вдохнув и выдохнув, я прошелся по номеру. Достал шампанское из холодильника. Обрюзгшее тело сказало: «Мама, я не могу больше пить». Тогда я уселся в кресло. Хочешь меня проучить? Ладно. Проучи. Только не меня, а себя.

Я представил, как люди, будто марионетки с перерезанными нитями, начнут падать лицами в салат и урчать, а потом восстанут уже не людьми. Представил, как себя поведет Карина, как кинется меня искать, потому что кто еще поможет? Кукушкин, который у нее в авторитете, слишком далеко.

Давай-давай, родная. Разбивай голову назло главврачу.

Сейчас она наверняка сидит в ресторане, ждет, когда я ее найду и упаду на колени, пообещаю бриллианты и еще одну машину…

Не будет у тебя такой роскоши, Карина. Ты свой шанс профукала.

Из номера я вышел в 23:25 и, холодея, увидел первое тело в коридоре. Это была женщина-азиатка, лежащая на боку щекой на полу и пускающая пузыри. Ее глаза остекленели, в животе урчало. Началось без всякой привязки к полуночи!

Вспомнилось, как я пытался помочь Славе КПСС, думая, что он перепил.

Навстречу шли два китайца, кинулись к женщине, замяукав по-своему, посмотрели на меня с осуждением, что я бросил человека в бедственном положении.

Второго лишающегося души человека я увидел на диване в лобби в окружении чемоданов. Очередь азиатов тянулась к стойке регистрации. Странно… получается, изъятие душ произошло не единомоментно?

Я свернул к ресторану, где лилась ненапряжная музыка, царил полумрак. В этом полумраке и остался.

Карина сидела за дальним столиком у окна, потягивала через трубочку коктейль и говорила по телефону — наверняка жаловалась на меня своей некрасивой подруге Марике — длинноносой страшиле, похожей на бабу Ягу в молодости.

Нас разделял зал, заставленный столиками, где трапезничали посетители, в основном европейцы и китайцы.

Карина вертела головой, искала меня, дулась. Потом злобно уставилась на телефон, потрясла его, включила, выключила и бросила на стол — видимо, связь отрубилась.

Я посмотрел на часы: 23:30.

Картинка смазалась. Мир поплыл, будто был слеплен из пластилина.

Воздух задрожал. Где-то на краю зрения, куда я отвык смотреть, вспыхнула знакомая строчка — пока нечитаемая системка из мигающих символов, которых нет в человеческих алфавитах. На пальце дернулся, нагрелся перстень — впервые с самого утра.

Заработала⁈ Но это тело ведь еще не стало чистильщиком?

И тут все разом начало гаснуть: и мир, и системки. Сознание заметалось. Что делать? Что будет? Я склонялся к тому, что так происходит синхронизация с системой жнецов, потому быстро перестал паниковать, застыл в ожидании, но происходило что-то странное.

Люди в ресторане смазывались, растекались по реальности, будто бы нарисованной Сальвадором Дали. Столы, окна, барная стойка теряли резкость, превращались в цветные пятна. Карина за дальним столиком расплылась первой. Сообразив, что происходит не то, на что я рассчитывал, я рванул к ней — и не смог сделать шага, потому что ноги не слушались, и меня потянуло назад.

Четким остался один официант в метре от меня, молодой филиппинец с подносом. Я протянул к нему руку — и он тоже поплыл.

А потом со всех сторон хлынула абсолютная чернота, я перестал ощущать тело. Попытался сжать пальцы и понял, что их у меня нет! Или просто я полностью парализован!

«Ну вот, — подумал я. — Кончилось. Сейчас открою глаза — и снова буду на пустоши под Мабанлоком, у броневика Мигеля, в своем настоящем теле, с „Нагибатором“ в руках».

Одно радовало: я успел предупредить Свету! Но столько всего не успел… И перекроил все к чертям, теперь никто не знает, куда я перемещусь, каким будет мой клан, да и вообще, вдруг в измененной реальности я не чистильщик, а простой претендент?

Сейчас…

Глава 4 Фак ю, Хорхе

Некоторое время я висел в темноте, и все, что у меня осталось, — мои мысли, которые роились, вихрились, тюкали в череп, требуя реализации. Можно ли было сделать больше, чем сделано? Можно, но все мы сильны задним числом. Не наделал ли я такого, что сейчас вынырну из прошлого под прицел Папаши с автоматом? В «Назад в будущее» Марти Макфлай уже реализовывал подобный сценарий.

Ну а то, что я сделал, было еще хуже. Ведь я уехал с острова, меня там вообще быть не должно, я клан не организовал — соответственно, править должен Папаша или «Щит». Я бы поставил на филиппинцев, захвативших весь остров.

Куда я вынырну? Возле кого окажусь? Да, Свету я с некоторой вероятностью спас, если только она не потеряла душу, а себя, выходит, угробил? Как и многих, кто жив благодаря мне: жителей «Кали», Макса, Сергеича…

Ведь череда неприятностей очень мне помогла укрепиться и закалить дух.

Черт! Надо было проходить путь так же, как в оригинальном варианте реальности. Запаниковал, дурак, наворотил дел. Но кто же знал! В следующий раз так не поступлю…

И тут мысли оборвались треском рвущейся ткани.

Хр-р-рясь!

И я лежу на мягком, а ноздри щекочет запах лаванды. В душе журчит вода.

Я узнал запах раньше, чем открыл глаза, и похолодел и обрадовался одновременно. Похолодел, потому что осознал, что попал в ловушку. Обрадовался — потому, что не разрушил благоприятное для меня будущее.

Неизвестно, что хуже. Кто мечтал о бессмертии? И что теперь — смеяться или плакать?

Запах лаванды я уже обонял сегодня утром. Тем самым утром, которое прожил от первой минуты до последней: номер в «Эвелин», паром, духота и вонь большого острова, манильский ресторан, превратившийся в картину Сальвадора Дали. День закончился, и я думал, что выныриваю обратно на пустошь под Мабанлоком, к броневику Мигеля, в свое настоящее тело — при благоприятном исходе. При неблагоприятном я мог оказаться где угодно и вообще истаять, потому что моя судьба сложилась менее удачно и я погиб.

Но я опять в своем номере в «Эвелин». Карина выводила под нос три ноты и сбилась на третьей — там, где сбивалась всегда.

Глаза я не открывал: пока они закрыты, можно было еще притворяться, что ослышался, что это другой день, что душ за стеной — не тот душ. Но я все-таки их открыл, и самообман закончился.

Тот же беленый потолок, то же рыжее пятно от протечки в углу — формой оно напоминало Австралию, я приметил это еще в первое утро и теперь поздоровался с ней мысленно, почти с нежностью. Телефон на тумбочке показывал 15 ноября, 08:15.

Сделалось жутко. Внутренности смерзлись в ледяной ком.

— Твою ж дивизию… — пробормотал я в потолок и добавил ругательства поядреннее.

Потом провел ладонью по животу и расстроился: мягкое пивное брюшко на месте, и шрама нет — того, что мне еще только распишет (или расписал в той ветке реальности) Амир. Хотя дуэль с ним не случится, ведь я застрял раньше.

Представились тысячи миров, где мой двойник бьется с Амиром, погибает, побеждает, ползет с вываленными кишками, не думая о том, что настоящий я — вот он, заперт во временной петле.

Я сунул руку под одеяло, уже зная, что нащупаю «Нагибатор» у бедра — единственное, что мне удалось пронести с собой из будущего, если не считать памяти. На пальце сидело кольцо, бесполезное мертвое железо до полуночи, пока не проснется система жнецов.

В полночь или около того она включится, и у меня будет краткий миг, чтобы воспользоваться благами, которые дает Жатва: кольцом, «Нагибатором», клановым чатом. Именно в эти мгновения, судя по сему, Мигель и забрасывал в чат свои сообщения. Интересно, а что с ним самим случилось?

Впрочем, сейчас важнее другое. А что потом? Я так и буду оказываться здесь до скончания моих дней?

Голова гудела, я сжал ее руками, будто пытаясь запихнуть назад мысли, которые оттуда лезли. Хотелось просто отмотать время вперед, посмотреть, что будет в 23:30.

Но нельзя, а значит, придется оптимизировать решения и не двигаться с места, чтобы не нарушать ход истории и чтобы в будущем все сложилось для меня благоприятно. Еще бы знания в этом теле сохранились, чтобы глупостей не наделать.

Буду оптимистом. Буду верить, что вернусь к своему клану, максимально эффективно использовав сегодняшний день.

Вспомнился спор ученых мужей о том, сошел бы с ума современный человек, попав в прошлое или чужое тело. Многие считали, что да, но я теперь знал, что нет, потому что психика довольно лабильна.

Все, что я прожил после первой Жатвы, отучило меня спорить с очевидным. Раз жнецы вынимают души большей части людей, то вернуть меня в мой пивной живот им проще, чем мне завязать шнурок. Случилось — значит, случилось, и спрашивать надо не «почему», а «что теперь».

Итак, у всего, что повторяется, есть правила, а правила обходить я научился. Не сразу и не бесплатно, но научился.

Главный вопрос: надолго ли я тут застрял. Раз Мигель, который попал в какой-то свой капкан, иногда пробивался и мог с нами связываться, значит, и я смогу. Если так, то где-то есть лазейка, через которую можно попасть назад. Скорее всего, это момент, когда оживает система перед тем, как мне попасть в черноту. Увы, выяснить это я могу только опытным путем.

Кстати, перстень тоже оживает. Значит, есть вероятность им воспользоваться перед тем, как уйти назад…

Если будет куда уходить, ведь там время может и убежать вперед. Если так, я могу оказаться единственным выжившим — плюс те, кто будет в стазисе.

Теперь встает вопрос, что делать. Весь день мне не сделать ничего, кроме созвонов. Все решит короткий промежуток времени в 23:30.

В первый раз я пробежал этот день вслепую, на одних эмоциях, и извлек минимум выгоды. Значит, во второй пробегу с открытыми глазами…

— Рокотов! — крикнула Карина из-за двери. — Ты живой там? Опять уснул?

— Живой, — отозвался я. — Сам удивлен.

— Через пятнадцать минут выходим! — напомнила она. — Сеанс возвышения духа через тактильность!

«Возвышение духа через тактильность», — я договорил это одними губами, на полслова опередив ее. В первый раз от фразы меня перекосило: я представил, как два десятка взрослых людей в купальниках по команде гуру тискают друг друга в бассейне, а моя жена присасывается к одухотворенному Еремею, паразиту и трусу. Сейчас я знал про сеанс все наперед и чувствовал лишь легкую брезгливость, что остается к собственным старым глупостям.

Сейчас в дверь должны постучать…

Так и есть, постучали.

— Фак ю, Хорхе! — крикнул я, и стук прекратился.

Зато кто-то за дверью шепотом выругался по-филиппински:

— Ублюдок, тебя не учили вежливости?

Удивило другое: я все понял! Что это, остаточное явление системного перевода в разуме или мой талант космолингвиста? Хрен его знает, да и плевать.

Тем временем вода в душе стихла. Карина прошлепала по плитке босыми ногами, толкнула дверь и вышла — мокрая, в тюрбане из белого полотенца. И снова живая… и чертовски соблазнительная. Завалить ее, что ли? Плоть требует своего, а терпеть смысла нет, когда под боком роскошная…

Нет, на фиг. Да и не даст Карина, потому что спешит на сеанс возвышения духа, мать его так.

— Ты кого послал? — с подозрением спросила она, зная о моих непростых отношениях с группой последователей гуру Еремея.

— Пьянчугу одного, — отмахнулся я.

В моей настоящей жизни этой женщины давно нет. Но вот она сейчас промакивает ухо уголком полотенца, кривит губу с привычным легким презрением — и не знает, что во всем этом отеле я один знаю, чем закончится сегодняшняя ночь.

— Чего вылупился? — Карина поймала в зеркале свое отражение и занялась бровями. — Первый раз меня видишь?

— Последний, — сказал я.

Она не обернулась.

— Это в каком смысле — последний?

— В хорошем. Я приготовил тебе такой сюрприз — закачаешься.

Вот теперь она обернулась и вскинула недорисованные брови.

— Ты перегрелся? Или опять нашел, как меня обидеть?

Раньше я пытался воззвать к ее совести, которая находится в зачаточном состоянии, к разуму, что пока еще трудно назвать полноценным, — теперь знал короткую дорогу к сердцу моей жены.

— «Икс-третий», — сказал я. — Белый. С круиз-контролем. Прилетим в Москву — и сразу из аэропорта в салон.

Рот, открытый для следующей колкости про чакры, Карина закрыла. И открыла снова, уже для других слов:

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда. Я много думал и осознал, что не хочу тебя потерять.

В ее голове намертво сцепились легкая обида на мой тон с желанием заполучить белый «икс-третий», и тот, понятно, победил, так что внутренний спор уложился в секунды три. Раньше я угрохал тут полчаса и кучу нервов, доказывая, что человек важнее железа. Зря: Карине нужно было железо.

— Ну наконец-то до тебя дошло! — пропела Карина, мгновенно подобрев, и упорхнула обратно в ванную наводить марафет. — Я же говорю: тебе надо чаще меня слушать. Моя женская энергия усиливает твою, я тебе сто раз…

Дальше я не слушал.

Я сел на кровати. За тонкой стеной снова зажурчала вода, Карина щебетала про цвет салона и кожаную отделку, а я смотрел на свои руки — пухлые, без мозолей и ожогов, чужие руки. И впервые с того момента, как меня сюда зашвырнуло, мне стало по-настоящему одиноко. Не страшно — одиноко. Вспомнилась книга, читанная в подростковом возрасте, — «Внутри и снаружи». Там были существа, видевшие гибель мира и поставленные безмолвными стражами в посмертии другого; поделиться тайнами, как все устроено, они не могли физически.

Вот так и я.

Для всех в этом отеле сегодня обычный день: кто-то еще досыпает, кто-то уже тянет первый коктейль у бассейна. Ночью у них вынут души, и наутро они будут жрать уцелевших и друг друга. И Карина, и тот сутулый мальчишка-айтишник с кроличьими зубами, которого я завтра окликну в лифте Максом, а он меня — нет, и девчонка-боксерша из ее секты, которая через пару недель поймает пулю, заслонив собой человека, которого сейчас даже не знает. Все они пока просто живут.

Мотнув головой, я одернул себя: соберись, Рокот. План был прежний, простой, как палка: обезопасить Свету с Ванькой, если получится — сунуть Карину в стазис, попытаться связаться с теми, кто стал моими соклановцами, и предупредить.

Шаг первый: дождаться приемлемого времени и позвонить Витьку.

Шаг второй: спасти Машу, благо я знал, где ее искать.

Шаг третий: найти Яну, подругу Вики, которая тоже погибнет, и сибиряка Семен Семеныча, уж очень жалел я о его потере. Пятое место оставлю свободным, может впихну туда еще одну подругу Яны и Вики, имя которой я хоть убей сейчас вспомнить не мог. Жаль, что у перстня такая маленькая вместимость! Или все-таки метнуться за Джехомаром? Да нет, вряд ли меня туда даже пропустят.

Шаг четвертый, самый сложный: собрать их в одном месте и засунуть в стазис.

Шаг пятый: связаться с нашими и попросить написать ответ на вопросы, которые я им задам.

Если не получится собрать тех, кого планирую спасти, буду действовать последовательно: засовывать их в стазис по одному. Надеюсь, они никуда оттуда не денутся и, когда я вернусь в привычную реальность (если вернусь), выпущу пленников на волю.

Ехать и лететь никуда не надо, теперь я знаю, что это бессмысленно: завтра меня перенесет в этот же день. К сожалению, убивать всякую козлоту в виде Папаши, Волошина и Амира нельзя, потому что они — сюжетообразующие элементы будущей реальности, которая меня устраивала.

— Так ты пойдешь на сеанс? — спросила Карина, выходя из душа свежей и хорошо пахнущей.

Я молча обнял ее и соврал:

— Котенок мой! Как же я тебя люблю! Пожалуйста, не целуйся с Кукушкиным, иначе мне придется передумать.

— С каким таким Кукушкиным? — возмутилась Карина, отталкивая меня. — С чего мне с ним целоваться, и вообще, кто это?

— У Еремея фамилия Кукушкин, — сказал я. — Ему пятьдесят девять лет. Он питается эманациями молоденьких женщин, потому так молодо выглядит. Не веришь, что он старик? Спроси у кого-нибудь.

— Опять ты начинаешь… — возмутилась Карина.

— Помни об «Икс-третьем»… Или лучше «Икс-пятый»?

— Не, третий. Пятый сильно большой, парковаться неудобно, — мотнула головой Карина и не стала защищать Кукушкина.

— Я никуда не иду. У меня дела. Помни: в 23:20 ровно и ни секундой позже ты должна ждать меня в лобби на первом этаже. Будет сюрприз. Если условие нарушишь — никакой машины. Ты согласна?

Она задумалась, ожидая подвох. Взвесила, стоит ли выпендриваться, и поняла, что нет, мотнула головой.

— Конечно же, я приду!

— И с Кукушкиным не целоваться! — погрозил пальцем я, поднялся с кровати и зашлепал в душ, попутно думая, что говорить Маше, Яне и Семенычу, как их искать и заманивать в «Эвелин» на ночь глядя.

Настроение было ровным, появилась цель. Правда, мой план зависел от множества не зависящих от меня факторов, но по крайней мере появилась надежда не просто отсюда выбраться, но и получить немалую выгоду, и накормить совесть, которая меня загрызла за то, что не уберег женщин.

Когда вышел из ванной, Карины в комнате уже не было. Уверен, теперь «Икс-пятый» победил и Кукушкина, завладевшего ее разумом.

Теперь второй шаг: найти Машу, которая, точно помню, не пошла на кукушкинские обнимашки. В каком она поселилась номере, я понятия не имел, а у Карины спрашивать — зародить в ее голове ревность. Кое-что я придумал, придется спускаться и лицезреть бред в бассейне.

В коридоре, у тележки с инструментом, копался сухой жилистый старик в синей форменной куртке — менял перегоревшую лампу в нише и бубнил под нос что-то про руки, растущие не из того места. Сергеич.

— Лампу-то не меняй, Михал Сергеич, — сказал я ему по-русски, проходя мимо. — К утру все равно света не будет.

Он вздрогнул, обернулся, прищурился.

— Чей-то? Эй, мы знакомы?

— Пока нет, завтра познакомимся. Хорошего дня… Пролетарий, хе-хе.

Я пошел дальше, спиной чувствуя его взгляд, и обругал себя за глупость. Но удержаться не смог, очень уж хотелось сказать кому-то хоть одно правдивое слово, пусть Сергеич ничего и не понял.

Возле взрослого бассейна я остановился. Сеанс уже собирался: десятка два человек в халатах поверх купальников топтались у воды, а в центре, раскинув руки, вещал гуру Еремей — на вид сорокалетний, полтос максимум, а на деле без года семьдесят. Как тут в вампиризм не поверишь? Я скользнул по нему взглядом, кивнул Карине и, когда он велел всем раздеваться и лезть в воду, подошел и покаялся:

— Еремей, я прошу прощения за свое поведение. Теперь я все осознал.

— Я очень рад, что ты открылся миру, брат, — улыбнулся Еремей. — Присоединяйся к нам.

— Как вижу, тут не все, — сказал я. — А где Мария Шевченко? Очень жаль, что она сбилась с пути.

Я, конечно, блефовал — просто вспомнил рассказ Маши, что Еремеевы шалости ей до лампочки, она просто смотрит цирк, а значит, и ведет себя не покладисто, дерзко.

— Да, Маша добрая девочка, но зажатая. Как бутон цветка, который все не может раскрыться.

— В каком она номере? Давайте я приглашу ее, — предложил я и сделал стойку.

Поведется, нет?

— Не стоит, — вздохнул Еремей. — У нас все добровольно, никакого насилия, боюсь, своим давлением ты сделаешь только хуже.

Не повелся. Ладно, мы пойдем другим путем.

Помня, где находится серверная, я отправился туда отлавливать Макса. Долго ждать не пришлось — вот идет этот паренек, сутулясь, косолапя.

— Макс Тернер! — окликнул я его.

Макс вздрогнул, как от подзатыльника, обернулся. «Мышь беременная», — вспомнил я вчерашние мысли, зашагал к нему, потряс его вялую потную лапку.

— Привет, земляк. Тут такое дело… Мне помощь нужна. Сказали, только ты можешь помочь.

— Че такое? — настороженно спросил он, снова и снова вытирая о штаны потные ладони.

— Девушка в опасности. Блондинка, приехала с группой туристов. Я слышал, что группа русских бандитов хочет ее похитить. Один лысый, здоровый такой, второй с бородкой, в татухах весь, — я описал Папашу и Волошина. — А девушка блондинка с короткой стрижкой, Машей зовут. Надо найти ее и предупредить. А где она — хэзэ. Поможешь?

— Напиши в полицию, — пробормотал он. — Сведения о жильцах конфиденциальны!

— И что я скажу в полиции? Я тех чуваков впервые вижу и не знаю, откуда они. Хочешь, денег дам? Ну реально надо!

Я отсчитал пятьсот баксов, протянул Максу. Он открыл рот, выпятив огромные резцы, закапал слюной на деньги.

— Ну хошь, я паспорт покажу? В моих мыслях только добро, клянусь! Ну, помоги, брат!

Макс потер подбородок и кивнул.

Глава 5 Единственная не дура

Секунды за три жадность победила инструкцию, что данные посетителей конфиденциальны. Видимо, они одной с Кариной породы. К тому же Филиппины — страна коррумпированная, тут взятка — это норма.

— Ладно, ладно, только тихо, — зашептал он, сгреб купюры, воровато огляделся и кивнул на дверь в свое логово.

Мы вошли в серверную, где Макс преобразился, стал уверенным и важным, метнулся к одному из экранов, подвигал мышкой, оживляя его.

— Мария… посмотрим… гостей с таким именем двое. Шевченко? Триста двенадцатый, второй этаж, восточное крыло.

— Триста двенадцатый, — повторил я. — Макс, ты святой человек. Можешь записать на свой счет спасенную жизнь.

— Да лан. — Он зарделся, проводил меня к выходу и долго смотрел в спину.

Шагая прочь, я думал, что завтра в это же время он будет сидеть в серверной и трястись, слушая, как в дверь скребется лишившаяся души горничная.

Триста двенадцатый нашелся быстро. Я постучал, но никто мне не открыл, что неудивительно. Однако за глазком я уловил движение.

— Кто? — спросили знакомым голосом.

Будто приоткрылась дверь в несвершившееся, и оттуда потянуло холодом.

— Маша, открой, пожалуйста. Есть разговор.

— Если ты от Еремея с его «раскройся миру», то иди в баню, — сказали из-за двери. — Я ясно дала понять.

— Я не от Еремея. Я муж той дуры, что слюни по нему пускает. Очень нужна твоя помощь.

Давай, Маша, действуй! Тебе нравится помогать людям и животным. Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и Маша шагнула ко мне, не пуская меня внутрь, запрокинула голову. Глаза с прищуром, короткая стрижка, пирсинг. Она оставляла впечатление хитрой и немного вздорной… и одновременно очень нежной.

— И чего тебе надо, муж дуры? — спросила она с легкой иронией.

Чем-то Маша сейчас напоминала кошку, трогающую лапкой игрушку.

— Нанять тебя на день. — Я показал пустые ладони, потом достал из кармана пачку. — Плачу налом, вперед. Работа простая: быть рядом со мной до вечера. Если быть точнее, до 23:30.

Видя, как округляются ее глаза, я примирительно вскинул руки:

— Никакого интима! Мы будем имитировать пару. Так скажем, ты на время займешь место Карины. Понимаю, что это попахивает шпионскими играми, но — никакого риска. Единственный риск — скандал с Кариной, но я постараюсь его избежать.

Она не взяла деньги, но и дверь не захлопнула — уже хорошо. Неужели я правильно потянул за ее авантюрную жилку?

— Ты больной?

— Возможно. Но не опасный, и тебе заплачу больше, чем ты потратила на эту поездку. — Я кивнул в сторону бассейна, откуда тянуло благовониями и блаженным мычанием паствы. — Слушай, ты единственная тут не дура. Ты сюда приехала не за чакрами, а за кем-то — за мамой, подругой, неважно, — и тебе тошно. А мне нужен человек с головой и кулаками на пару часов. Дело чистое. Не понравится — уйдешь в любой момент, деньги оставишь себе.

Маша удивленно уставилась на свои руки.

— Кто тебе сказал?

— Твои костяшки, стать, мышечный рельеф, — улыбнулся я. — Так за кем ты сюда приехала?

Она изучала меня долго. В боксе, наверное, так смотрят перед гонгом.

— За подругой, — сказала она наконец. — Дура подруга.

— Так что, берешься?

Она пожала плечами.

— И не спросишь, сколько плачу?

— Я не нуждаюсь в деньгах, — улыбнулась она.

Вспомнилось, что Маша — мажорка, но сумму я все-таки назвал, и в ее глазах блеснул интерес.

— Риски? — спросила она.

— Да никаких. Просто сопровождать меня. Если боишься, возьми с собой кого-то еще под предлогом, что этот отель паршивый, а мы поедем смотреть хороший.

— А если я кузнеца возьму? — прищурилась она.

— Да хоть богомола, — отмахнулся я. — Стол, алкоголь, развлечения — с меня. Ну и Кукушкина позлить — тоже с меня.

— Кукушкина? — спросила она.

— Это фамилия гуру Еремея.

Запрокинув голову, Маша рассмеялась, демонстрируя ровные белые зубы.

— И учти, — добавил я, — к ночи тут будет нехорошо. И тут, и в Самаре. Совсем нехорошо: связь пропадет, начнется полный хаос…

— Что за бред?

— Увидишь. Хочешь проверить, не вру ли? Дождись полуночи, и сама решишь, верить мне дальше или нет.

— Самара, — она прищурилась. — Ты тоже наш? И что за беспорядки начнутся? Война? На Филиппинах? Но с кем?

Долго рассказывать, увидишь. На, держи. — Я сунул ей свой паспорт. — Если совру, порвешь его. Так что, идем?

— Ну ты и дурак!

Однако паспорт мой открыла и с полминуты его изучала, переводя взгляд на меня. Человек без авантюрной жилки меня бы давно послал. Маша играла в шпионов или в телохранителя, или… играла, в общем. Ей было интересно, как я стану выкручиваться в полночь.

— Идем, муж дуры. Но если ты маньяк, то, сам понял, я могу за себя постоять.

— Договорились.

— Заходи, дорогой, гостем будешь.

Маша посторонилась, впуская меня в номер. Наивная девочка, не жившая в волчьи времена.

Я почти улыбнулся. Впервые за три прогона мне попался человек, с которым можно было разговаривать прямо, без танцев с бубнами.

Сердце наполнялось радостью, когда я смотрел на нее. Иногда появлялось жгучее желание потрогать Машу, встряхнуть, чтобы убедиться — живая! И будет жить.

По идее она особо не повлияла на последовательность событий, как и Карина. Потому я решил рискнуть и вытащить ее.

Выяснить бы, что происходит в Мабанлоке, изменилась реальность или нет? Мигель мог прорваться, и я смогу, и выясню.

Я отсчитал Маше половину денег вперед, велел переодеться во что-нибудь немаркое и через четверть часа спуститься к воротам, а сам пошел собираться. Карину с собой я брать не стал: ей досталась роль попроще — сидеть на чемоданах, мечтать об «икс-третьем» и к 23:20 быть в лобби. Зато сунул в спортивную сумку «Нагибатор», прикрыв его сверху полотенцем: оружие до полуночи не пробудит смертоносные свойства, но привычка держать его при себе оказалась сильнее логики.

У ворот мы поймали такси — потрепанный седан с иконкой на торпеде и пожилым, высушенным, как финик, водителем-филиппинцем.

— Отель «Калигайахан», — сказал я водителю, он кивнул, озвучил цену, и мы поехали.

— Зачем нам туда? — запоздало занервничала Маша. — Это не опасно?

— Опасно будет после полуночи, — ответил я, физически ощущая ее сомнения. О-о-о, с каким удовольствием она включила бы заднюю! Но стыдно, когда уже назвалась груздем.

В «Кали» через неделю с небольшим соберется община из тридцати с лишним человек, и Лиза станет контролером. Сейчас там просто жили люди, не зная, что две трети из них к утру превратится в мясо, а оставшаяся треть счастливчиков это мясо переживет ненадолго.

Дорога заняла минут десять. Я смотрел в окно и отмечал места, которые станут для нас знаковыми: вот билборд, где надо сворачивать на электростанцию, которая даст нам кров, вот поворот на «Кали». Маша молчала, разглядывала меня боковым зрением и явно держала наготове локоть. Правильно держала.

Я заплатил таксисту, вышел, открыл дверцу перед Машей.

— Надеюсь, на органы меня там не разберут? — спросила она жалобно, что ли.

Я подал ей руку и помог выйти.

— Рядом со мной тебе ничего не угрожает. Просто никуда не уходи и участвуй в беседе. Ничего непосильного и рискованного не будет — ребенок бы справился.

«Калигайахан» в сравнении с «Эвелин» смотрелся, как яхта бизнес-класса и рыбацкий баркас. Тут было дорого-богато: мрамор в лобби, колоннада, по периметру подсвеченного бассейна — пальмы в кадках. В баре гомонил народ, и гомон этот был свойский, русский.

Старых знакомых я узнал сразу, они ничуть не изменились. У барной стойки, навалившись на нее всем своим медвежьим корпусом, басил здоровенный бородатый мужик — Семен Семеныч Болотов, новосибирец, добрейшей души человек, его молча слушал грузный азербайджанец в летах — Рамиз. Поставь рядом этого и моего верного атлетичного красавца лет тридцати — никто не скажет, что это один человек.

Через пару недель Болотов убедит Рамиза, что псы Папаши пришли с миром, и его за эту веру поставят на колени и пристрелят.

Бар делился на две части: ту, что в отеле, и уличную, под навесом, вокруг бассейна с шезлонгами. За одним таким листала книжку девушка — стройная блондинка с короткой стрижкой и зелеными глазами, очень похожая на Машу, только повыше. Бегбедер, «99 франков». Яна. Землячка моя из Самары, которую угонят в рабство и которая сгинет без вести.

Я столько раз перебирал в голове тех, кого не уберег, рефлексировал. Что случилось бы, повернись все иначе, а теперь они сидели передо мной — живые, теплые, с книжками и пивом — и не имели понятия, что я за ними пришел.

— Это твои, что ли? — тихо спросила Маша, шагающая рядом.

— Скоро будут моими, — сказал я.

Я подсел к Болотову, заказал бармену два пива и одно подвинул бородачу. Маша молча устроилась за стойку с ругой стороны, заказав безалкогольный мохито.

— За знакомство, земляк, — сказал я, уверенный, что мое панибратство не вызовет подозрений у простодушного сибиряка.

Семен Семеныч повернул ко мне крупную голову, оглядел с добродушным любопытством.

— О, наш человек! Откуда будешь?

— Из Самары. Денис.

Он расплылся в улыбке, сжал мою ладонь своей лапищей и тряхнул.

— Семен Семеныч. Болотов. Новосибирск. — И тут же, без перехода, погрозил пальцем: — Только без шуточек про «Семен Семеныч» и без этого, с ударением не туда, а то по лбу схлопочешь, я предупреждаю сразу, чтоб потом обид не было.

— Понял, не дурак, — я поднял руки ладонями вперед и сказал почти так же, как в той реальности: — Про Самару-городок петь разрешаю.

— Дениска, — повторил он, посмаковал имя и вдруг смягчился. — У меня сын Денис, твоих лет аккурат. Дома остался, в Новосибе. Я ему звонил утром — связь была паршивая, но дозвонился. Сказал, батя, ты там не загуляй. — Он хохотнул, отхлебнул пива. — Не загуляю, говорю.

Я опустил глаза. Путь отдыхает и не догадывается о том, что случится утром, ведь это его последний разговор с сыном.

— Слушай, Семен Семеныч, — сказал я спустя полминуты. — А ты тут со всеми, гляжу, накоротке. Народ как, дружный?

— А то! — он обвел рукой, казалось, целый мир. — Тут, считай, пол-России собралось, а все одно держимся кучей. Вон Янка, моделька, скромница; семейство с детишками; а вон немец, доктор Рихтер, со своим помощником — мальчишка, вылитый Джимми Хокинс из «Острова сокровищ», Бобби звать. Нелюдимы оба, но толковые. Случись что — все свои.

«Все свои», — он скажет это и про псов Папаши. Доверчивость его убьет. Я смотрел на этого большого теплого человека и прикидывал, как запихну его в кольцо размером с наперсток.

— Семен Семеныч! — громко провозгласил я, поднимая кружку пива. — Народ! У меня сегодня день рождения! Давайте отметим! Я плачу, я сорвал жирный куш! Сегодня, здесь в 23:10!

— Ну даешь! — обрадовался сибиряк.

— А то! — мы чокнулись стаканами с пивом, и я продолжил мотивировать публику: — Девочки, стриптиз, ром, текила, вино — кто что любит! И музыка. Только наша музыка! Все, кто меня слышит! Все приглашены.

Пока Семен Семеныч нахваливал, какие тут все свои, я пересчитывал по головам тех, за кем вернусь. Янка с книжкой, раз. У стойки резким командирским голосом распекала портье вторая модель, Вика. Эту я узнал бы из тысячи: через неделю она станет моим лучшим бойцом, а сейчас меня в упор не знает. Это она первой потребует выгнать «этого домогателя» из общины, решив, что это я ломлюсь в номера ночами, хотя по коридорам впотьмах будет шастать Бобби, проверяя замки, а вовсе не я. Зато потом вытащит с того света Рамиза и сама прибьется к нам. Вику спасать не нужно: она из тех, кто и коня, и слона, и НЕХ остановит.

Моя речь заставила ее прислушаться. Когда я закончил, она крикнула:

— Че, правда? Ты такой весь гангстер? А сейчас угостить девушку коктейлем слабо?

Она уселась рядом, выбрала самый дорогой коктейль, я купил ей два и заработал +1000 к репутации в ее глазах. Вымышленных, понятно, но все же.

— А че дискриминация? — кокетливо улыбнулась Вика. — Стриптизеры будут?

— Для тебя, красавица, будут два!

Третья моделька, длинноволосая курносая брюнетка с голубыми глазами, Настя, смотрела на нас с завистью. Она на такую наглость не пошла бы, потому я поманил ее, предлагая ей Викин коктейль, и уступил свое место. Только теперь она пришла, но — с опаской.

Ее Папаша заберет себе, запрет в комнате, и она сгорит заживо, не сумев выбраться. Вот Настю обязательно вытащу, жалко девчонку.

Главное я выяснил: к ночи все они будут здесь, во дворе и в баре, никуда не разъедутся. Значит, точка сбора есть. Осталась малость: придумать, как засунуть в стазис человека, который меня впервые видит, не получить в нос. Одного-то ладно, на Сергеиче опробовано, но что делать, когда человек несколько, а время ограничено?

Янку я трогать пока не стал — подсел бы, заболтал, но время поджимало, а опробовать свой план я решил на Маше и Карине. Сегодня — пилотная версия нашего фильма.

Больше в «Калигайахане» делать было нечего, я кивнул Маше, мы поймали такси покатили обратно.

— И это все? — не верила Маша. — Теперь-то можешь сказать, какова моя роль?

— Вечером узнаешь, — повышал градус интриги я.

Дорога назад тянулась дольше: солнце валилось в море, серпантин лиловел, а я молчал и прикидывал, что нужно успеть на новом круге, том самом, который придет, едва часы пробьют полночь. Маша тоже помалкивала, только косилась на меня все реже, и роль бесполезной охраны ее, похоже, и забавляла, и настораживала.

В «Эвелин» мы вернулись в десятом часу. Маша, отработавшая день молчаливой тенью, получила свои деньги и заявила, что никуда не уйдет, пока не убедится, что я не сбрендил. Видимо, ей очень хотелось узнать, что такое начнется в полночь, и уличить меня во лжи, как мы смеялись над шизиками, которые ждали конец света в 2012 году.

После семи вечера начали приходить сообщения от Карины с вопросами, где я. И чем дальше, тем более нервные. Каждый раз я напоминал ей про машину, и она замолкала.

Было десять вечера. В номер идти было рано, и мы с Машей прошлись вдоль пляжа, выпили по коктейлю. Я сравнивал отдых с отдыхом на Черном и Средиземном море, где можно было, не опасаясь отлива и злых течений, купаться ночью.

Машу любопытство совсем одолело, я держал интригу.

В 23:10 я написал Карине, чтобы спускалась в лобби.

Когда мы с Машей вошли, Карина ждала в лобби — надутая, при двух чемоданах, с ярко-розовой косметичкой на коленях. Увидев Машу, она прищурилась так, что я понял: вечер, и без того веселый, обещает осложнения.

— Это еще что? — Карина смерила Машу взглядом, узнала, и казалось, что длинные черные волосы на загривке встали дыбом.

— Охрана, — почти не соврал я.

Маша кивнула.

— Ох… охрана? — пролепетала Маша. — И кто нам угрожает?

А вот теперь пошла ложь:

— Я сорвал куш, родная! Мы богаты!

Шаблон Карины затрещал. Ей бы скандал закатить, но — деньги, машина, красивая жизнь…

К двадцати трем часам и двадцати минутам я усадил обеих за столик, купил шампанское и рассказывал, как я развернулся в казино, как смог остановиться и не проиграл все. Карина заглядывала в рот, жалась ко мне, Маша косилась на часы, жуя жвачку. Я тоже не сводил глаз с часов.

В двадцать восемь минут двенадцатого воздух загустел, знакомо и тошно, и в лобби кто-то выронил бокал, а кто-то осел в кресло и заурчал. Еще минута — и перстень дернулся, налился теплом, а в голове, на самом краю зрения, вспыхнула строка значков, сквозь которую обрывками пробились чужие слова: «…ден… слышишь?.. держ…».

Клан, окно открылось!

— В кольцо, быстро, — выдохнул я, схватил Карину за руку и вдавил большой палец в камень. Жену втянуло и свернуло, она исчезла — одна есть.

Я рванулся к Маше:

— Дай руку!

Маша отшатнулась: инстинкт бойца, чужак тянет руки. Но этой доли секунды хватило, чтобы все испортить, — я поймал ее запястье, ткнул в перстень и опоздал. Камень погас, тепло ушло, окно схлопнулось, оставив Машу с вытаращенными глазами и моей ладонью на ее запястье.

— Ты чего творишь⁈ — она вырвалась, отскочила. — Где твоя жена⁈

А мир уже плыл, стены текли, лица расплывались в кляксы. Обеих я не успел — только одну, и запоздало кольнуло: а Карина-то теперь где, внутри застрявшего перстня или?..

Мир заполнила чернота. Или я заполнил черноту?

Пахло лавандой. За стеной шумел душ, Карина выводила три ноты и сбилась на третьей, а телефон на тумбочке показывал «15 ноября, 08:15».

Я лежал, глядя на свою Австралию, и в кои-то веки не злился на петлю. Я злился на себя. Доля секунды, одно движение — и я не довел дело до конца. Маша осталась там, в стирающемся мире.

Ничего, у меня есть еще попытка, Карина — где-то в кольце. Я поднял руку, посмотрел на перстень. Камень молчал, мертвый до полуночи. Там ли моя жена? Не вернуло ли ее сюда…

— Рокотов, ты живой там? — крикнула из ванной Карина.

Я хмыкнул. Одна Карина — за дверью, вторая, надеюсь, в кольце. А если нет? Проверю этой ночью.

— Живой, — отозвался я.

Глава 6 Снимаем на счет «три»

Утро третьего витка я вел, как дирижер — заигранную до дыр увертюру. Я знал, где вступает фен, где голос Карины в душе сорвется, и в какую секунду постучат в номер.

— Фак ю, Хорхе! — сказал я за мгновение до стука.

За дверью охнули, звякнул поднос, и шаги торопливо удалились. Бедное горничное. Я третий день подряд порчу ему утро, а оно даже пожаловаться никому не может, потому что не помнит.

Карина вышла из ванной в тюрбане, набрала воздуха для утренней порции претензий, но я успел первым:

— Карина, я понял, как сильно люблю тебя и хочу сделать счастливой. Сегодня улетаем в Москву, из аэропорта — сразу в салон покупать «Икс-третий». Белый, с круиз-контролем. Условие прежнее… то есть одно: в 23:20 ждешь меня в лобби с вещами. Опоздаешь — куплю себе мотоцикл.

Вчера на эту операцию ушло три реплики и «серьезнее некуда». Сегодня я уложился в одну. Если так пойдет и дальше, к десятому витку хватит движения бровью.

Карина похлопала ресницами, поискала подвох, не нашла — и через четверть часа сборов упорхнула на сеанс возвышения духа. Пусть ее. Теперь я знал: с «Икс-третьим» в голове ее женская энергия трансформируется куда надо.

Витька я отработал по накатанной, даже не сверяясь с памятью: «квест на днюху», дробовик и холодняк, Свету заранее научить стрелять. Ответ пришел тот же, слово в слово, с той же потерянной запятой, и я поймал себя на том, что улыбаюсь этой запятой третий день подряд.

Оставался главный вопрос дня, и он молчал у меня на пальце. Камень «Сухого колодца» был мертвым и холодным, и до 23:29 никакими силами нельзя было выяснить, там ли Карина. Та, вчерашняя. Если стазис пережил сброс, то вчера я действительно спас человека. Если нет — я просто красиво взмахнул рукой, а жена растворилась вместе со вчерашним днем.

Думать об этом до вечера я себе запретил. Получалось так себе: мысль зудела, как муха над ухом.

А за стеной, между прочим, пела вторая Карина. Живая, теплая, свежекупленная. От такой арифметики ехала голова, потому я загнал ее — арифметику, не Карину — в дальний угол, закинул на плечо сумку с «Нагибатором» и пошел работать.

Номер триста двенадцать отозвался на второй стук:

— Кто?

— Муж той дуры, что слюни по Еремею пускает, — сказал я. — Есть разговор и работа на день. Оплата вперед.

Щелкнул замок. Все-таки есть в мире константы: скорость света, разгон «Икс-третьего» до сотни и Машино любопытство.

— И чего тебе надо, муж дуры? — скептически поинтересовалась Маша, узрев меня на пороге своего номера. — Денис, кажется?

Вчера на вербовку ушло четверть часа. Сегодня я знал наизусть, где она хмыкнет, где прищурится и в какой момент вложить ей в руки мой паспорт, потому уложился минут в семь. Деньги Маша опять взяла не сразу, паспорт опять изучила до последней печати, и в глазах опять зажегся тот азартный огонек, ради которого я ее, собственно, и нанимал.

— Работа простая, — сказал я. — До вечера гуляем, изображаем пару. А в 23:29 я покажу фокус с кольцом. Твоя задача — держать палец на камне и не отдергивать, что бы вокруг ни происходило. Отдернешь — гонорар сгорает.

— Фокус, — повторила Маша и посмотрела на меня как придурка. Или на Амаяка Акопяна.

— Фокус, — кивнул я. — Репетируем.

Я протянул руку. Маша посмотрела на перстень, на меня, снова на перстень — и приложила палец к камню, а я заметил костяшки в боксерских мозолях и короткий спортивный ноготь.

— Раз, два, три, — посчитал я. — Не отдергивать. Вот и вся работа.

— Ты точно не маньяк?

— Маньяки не платят вперед.

— Кто вас маньяков знает… — не согласилась Маша, но, вздохнув, спрятала деньги. — Но если что, я могу за себя постоять.

— На это вся надежда.

Про психбольного она тактично промолчала, хоть и не нуждалась, решила заработать.

До «Калигайахана» мы доехали за десять минут. Мрамор, колоннада, подсвеченный бассейн и свойский русский гомон в баре — все на месте, все по расписанию. У стойки, навалившись на нее медвежьим корпусом, Семен Семеныч Болотов рассказывал грузному немолодому Рамизу про рыбалку на Оби. Я прошел мимо, в уличную часть ресторана, под навес, и заказал себе «Мохито» безалкогольный.

Сегодня мне от «Кали» нужно было не знакомство с компанией Семен Семеныча, а расписание. Рекогносцировка вышла образцовой, хоть вставляй в учебник для юных диверсантов.

К часу дня Яна заняла шезлонг у бассейна — стройная блондинка с зелеными глазами, похожая на Машу, только выше, — раскрыла Бегбедера и выпала из мира. Настя подтянулась следом и пришвартовалась через два шезлонга: длинноволосая курносая брюнетка, из тех, кто без подруг и в буфет не ходит. В 14:10 Вика устроила портье разнос за медленный вай-фай, и по командирским ноткам я с нежностью узнал своего будущего лучшего бойца. Все это я записывал не в телефон, а в память, потому что телефона у меня завтра не будет. То есть будет, но другой. Тот же. Тьфу.

Мимо прошел, сгибаясь под двумя чемоданами, тощий филиппинский пацан лет четырнадцати, с цыплячьими плечами. Я узнал его не сразу, потому что привык к другому — заматеревшему, с жидкой бородой и «Скорпионом». Эдрик. Здешний «сын полка», чья зона ответственности — кухня и чемоданы.

— Эй, амиго, постой!

Парень остановился, улыбаясь, как болванчик.

— О-о?

Я сунул ему стодолларовую купюру, говоря по-русски.

— За будущие заслуги перед Капре и всем человечеством, — сказал я по-русски.

Он просиял и забормотал по-филиппински: «Спасибо, сэр, храни вас Дева Мария», — и я понял каждое слово!

Боясь, что я передумаю, Эдрик довольно резво ушуршал, бодро волоча чемоданы. Деньги сработали допингом — ноша уже не казалась ему такой тяжелой.

Вечером повар отпустит его домой раньше обычного. Про его ночь я знал все и не мог сделать ничего: пацану предстояло пройти ее и вырасти в того, кто прикроет мне спину. Дешевый из меня волшебник. Сто баксов — и лети… Если только мои деньги не изменят его будущее… Блин, сглупил.

А потом я увидел Лизу Авербух, моего будущего контролера и… ну, скажем так, друга-любовницу, и рекогносцировка кончилась.

Она сидела на бортике бассейна со стаканом, в котором таяло что-то полосатое, и смеялась, запрокидывая голову, а загорелый тип в белом поло, с часами ценой в вертолет, наклонялся к ней все ниже, как подсолнух к солнцу.

Я поймал себя на том, что стою и прикидываю, что сломать этому подсолнуху в первую очередь.

Гениально! Рокотов. Ревновать женщину, которая познакомится с тобой дай бог через месяц, к мужику, которому до потери души осталось часов десять. Расскажи кому — санитары переглянутся.

Подходить было нельзя. Лиза значилась в том же списке, что Папаша с Волошиным, только с другим знаком: не трогать, потому что без нее не будет ни клана, ни контролера, ни той женщины, которая кладет ладонь на теплую обшивку корабля и говорит: «Он спит». Ей предстояло прожить все как было. Лучшее, что я мог для нее сделать — пройти мимо.

Я и прошел почти впритирку, спиной чувствуя ее взгляд.

Значит ли приступ моей ревности, что привязанность к ней — нечто большее, чем навязанное системой чувство к своему контролеру?

— Твоя? — спросила Маша, от которой, оказывается, ничего не укрылось.

— Будет. Через месяц.

— И одновременно Карина наша прибитая на голову — тоже твоя?

— И она, — не стал скрывать я.

— Дурдом по тебе плачет, муж дуры, — с уважением сказала Маша.

В «Эвелин» мы вернулись к десяти. Карина уже несла вахту в лобби при двух чемоданах и розовой косметичке и встретила Машу взглядом разгневанной суккубы. Я усадил обеих за столик, взял шампанского и в третий раз рассказал, как сорвал куш в казино, — с каждым витком история обрастала подробностями и нравилась мне все больше.

В 23:25 Маша Шевченко положила палец на камень.

Перстень дернулся и налился теплом, и первым делом я потянулся к нему мысленно. Кольцо отозвалось — не системкой, а ощущением ноши. Осмысливать было некогда, окно закрывалось, потому я накрыл Машину руку ладонью — палец ее все-таки дрогнул, самую малость — и вдавил камень перстня.

Машу свернуло и втянуло в перстень. Двое. Надеюсь, что их там двое, потому что проверить инвентарь кольца я не успел… но успел заметить, что там больше сотни килограмм!

Килограммов пятьдесят пять, не больше — Маша. Плюс шестьдесят восемь килограммов Карины, которая тоже была там, в остановленном времени.

Стазис пережил сброс, и вчерашний день был прожит не зря! Меня накрыло таким облегчением, что я едва не сел там же, посреди лобби.

В 23:26 у стойки регистрации осел на пол мужчина в гавайке. Бокал в его руке разбился, кто-то засмеялся — мало ли, перебрал человек. В животе у человека урчало. Кроме меня, никто не понял, что происходит.

А сквозь нечитаемые символы пробуждающейся системы, с трудом, по слову, пробилось голосовое сообщение:

— … Ден!.. слышишь… прошло пять мин… держ…

Лиза. Или Вика, не разобрать, но голос вроде женский. Пять минут. У них там, в настоящем, прошло пять минут, когда здесь — целых три моих дня. Получается, примерно полторы минуты на петлю.

Петлевая Карина сидела в кресле, обняв косметичку, и смотрела на входные двери: ждала то ли меня, то ли машину, которой не будет. Впервые за все эти дни мне стало ее жалко без всякой злости.

— Прости, родная, — сказал я. — Твоя копия в надежном месте.

Мир потек цветными пятнами раньше, чем она обернулась, и меня привычно втянуло в черноту.

Пять минут, думал я в этой черноте, если в ней вообще можно думать. Пять минут за три дня. До Третьей волны, по моим меркам, вагон времени. Сотни прогонов петли. Да я тут свихнусь, это же год-полтора мне тут куковать! Сотни пятнадцатых ноября, если понадобится.

Как же хотелось пропеть голосом Шуфутинского: «Я календарь переверну — и снова пятнадцатое ноября». Мой персональный Шуфутинов день.

Пахло лавандой, Карина за стеной выводила свои три ноты и сбилась на третьей, а рыжая Австралия никуда с потолка не делась.

— Рокотов, ты живой там? — крикнула Карина.

— Более чем, — отозвался я и впервые за три витка не стал вскакивать, пропел: — Я календарь переверну и снова это ноября…

А дальше: Икс-третий, покладистая Карина, разговор с Витьком-выживальщиком и — «Остановись мгновенье, ты прекрасно».

В той жизни у меня был хронический недосып. Передо мной стояло столько задач, что голова пухла, и самым сокровенным желанием был отдых, я радовался и десяти минутам, когда можно просто перевести дыхание, а не отбиваться от злодеев или кого-нибудь убивать.

Расчеты я прикинул еще в черноте, а за завтраком все рассортировал по минутам, и выходило по-любому хорошо.

Я съел яичницу, заказал вторую, взял кофе и еще кофе, а потом ушел на пляж и полчаса кайфовал: плавал, нырял, просто лежал в теплой утренней воде, смотрел, как ползут блики по белому песку. До чего же хорошо! На задворках сознания крутились сомнения, вопросы, то и дело прорывался главный: как отсюда выбраться?

Но я отгонял его. Подумаю об этом завтра. Может, получу немного информации оттуда. Вдруг время контакта двух реальностей будет увеличиваться, я начну больше успевать и смогу вылезти обратно усилием мысли?

А поскольку каждый день может стать последним, нужно поспешить и быть осторожным. Нельзя же все время этот день выжимать — можно иногда в нем и просто пожить.

Было у моей арифметики, правда, и второе дно: если выход не найдется, таких неспешных утр у меня впереди сотни. Одно и то же утро. Одна и та же яичница. От второго дна я отгородился второй чашкой кофе.

Витька я отработал между яичницей и пляжем — любой виток может оказаться тем самым, который засчитают, и пусть в нем Света будет с мелкашкой. Карину нейтрализовал «Икс-третьим» — операция заняла время, за которое чайник не успевает закипеть.

У лифта мне навстречу прошла Маша — свежая после сна, с полотенцем через плечо. Она скользнула по мне взглядом, как по фикусу, и проследовала к бассейну. Настоящая Маша сидела у меня на пальце, в двадцати семи кубометрах остановленного времени, а эта шла загорать. Я посторонился и промолчал. С этим днем вообще стоило быть осторожнее: начни я здороваться со всеми, кого спас, меня упакуют раньше полуночи.

В «Кали» я вошел в полдень. Семен Семенович Болотов у стойки рассказывал Рамизу про рыбалку на Оби, и я уже знал, на каком слове он расхохочется. День сурка чудовищно экономит время на знакомствах.

Яна лежала в шезлонге с Бегбедером. Не с Фредериком, с его книгой. Я уселся рядом на пустующий и обратился к ней:

— Добрый день. Не помешаю? Я по работе.

Она заложила страницу пальцем и посмотрела на меня без испуга и без интереса.

— Денис, бренд-агентство, — представился я и вспомнил, что работал продажником и умею убалтывать народ. — Ювелирный дом выводит на рынок «кольцо желаний», и нам нужна ночная контент-съемка: веселящиеся люди, луна, подсветка бассейна, живые лица вместо студийных. Гонорар наличными, аванс сейчас, съемка в 23:20, здесь же, у бассейна. Вы модель, я угадал?

— Угадал, Денис, — сказала Яна. — А почему ночью?

— Золотой час луны.

— Золотой час — это про закат вообще-то. — Вика возникла у шезлонга из ниоткуда: пройти мимо разговора о деньгах она не могла физически.

— У луны свой, — отрезал я тоном, не допускающим возражений. — Про него мало кто знает, поэтому и платим.

— И сколько? — спросила Вика.

Я назвал нелепое число:

— Три миллиона… рублей.

Яна кивнула. Вика фыркнула:

— Смешно. Умножай на два, и я подумаю.

— Умножаю, — легко согласился я, и Вика заметно расстроилась, что не запросила втрое.

Настя подошла, когда подруги уже согласились, потопталась за Викиной спиной и спросила тихо:

— А это… не опасно?

— Самое опасное — уснуть до полуночи, — сказал я чистую правду.

— Главная роль, надеюсь, моя? — уточнила Вика.

— Ваша роль лучше. Вы — режиссер и оператор. Крупный план снимаете вы: у вас взгляд наметан.

Вика приосанилась и немедленно принялась командовать, кому куда встать и кто тут не умеет держать подбородок. Кастинг, короче, я прошел.

До вечера мы утрясали «детали съемки», я проставился коктейлями. Болотов поведал, что тут, считай, пол-России собралось, а все одно держатся кучей. В прошлый раз после этой фразы я загадал спасти его. В этот — прикинул, что пятисоткилограммовый лимит кольца центнер живого сибиряка выдержит. Мало того, если спасать худеньких женщин, то можно вытащить шесть человек, а не пять, как планировалось ранее.

— Ты сколько весишь? — спросил я Болотова, уходя.

— А тебе зачем? — обиделся он, но все-таки ответил: — Сто десять килограммов. А неделю назад был сто пятнадцать!

— Активный отдых — наше все, — поддержал его я и подумал: «Сто десять кэгэ — это две Маши».

К 23:20 бассейн «Кали» светился изнутри бирюзой, и подсветка эта вполне сходила за обещанный золотой час луны. Из бара доносился бас Болотова.

Единственное, на что пришлось потратить время и кругленькую сумму — на профессиональный фотоаппарат. Я отдал его Вике и выстроил кадр: Яна и Настя по обе стороны от моей вытянутой руки, указательные пальцы на камне перстня.

— Генеральный прогон. Загадываем желание и смотрим в объектив, — скомандовал я. — С камня пальцы не убираем, это главное в кадре.

Вика бегала вокруг нас по ресторану, выцеливая ракурс и раздавала команды: подбородок ниже, ресницы выше, Яна, не спи, ты же в кадре!

В 23:26 в баре зазвенел упавший бокал — уронил человек, с кем не бывает. Кто-то охнул, кто-то засмеялся. Я посмотрел в сторону звука и увидел мужчину, упавшего лицом в салат, возле его столика расползалось красное пятно вина, будто кровь. Первый пошел.

— Внимание, — сказал я, оглядев свою команду. — Снимаем на счет «три». Пальцы на камне. Раз…

Перстень ожил и обжег фалангу.

— Два…

На краю зрения вспыхнула строка значков, и сквозь нее пробилось прямо в голову:

— … держ… Дени… мы рядо…

— Вытащите. Вытащите. Вытащите. Временная петля. Временная петля. Петля. Петля. Сам не могу. Сам не могу. Выбраться. Выбраться. Помогите выбраться, — мысленно надиктовывал я, когда скомандовал девчонкам:

— Три.

Я вдавил Янин палец в камень. Ее свернуло и втянуло — беззвучно, как каплю в сухой песок. Настя ахнула и дернулась, но ее палец уже был под моей ладонью. В «Сухой колодец» втянуло и ее.

— Э! — Вика опустила фотоаппарат. — Кончай эти фокусы! Где наши девки?..

Кольцо отозвалось тяжестью: внутри хранилось уже за двести килограммов остановленного времени. Если быть точным: примерно двести сорок — четыре девушки. Нехило я улучшаю генофонд будущего человечества… если все получится и мы выживем, разумеется.

Болотов — центнер с бородой, успел прикинуть я, пока мир плыл и Викин возглас будто бы растягивался и размазывался по реальности. Этот влезет. Будет пятеро и триста пятьдесят кэгэ. Еще сто пятьдесят килограммов — и все. Две женщины средней комплекции и ребенок. Три анорексички. Две пышечки. Толстуха и анорексичка…

Сто пятьдесят килограммов и целый остров живых людей. Причем взять с собой можно только тех, кто сохранит душу после Жатвы. Остальные ее гарантированно лишатся, когда попадут в будущее…

С мысли сбила хлынувшая в мир чернота…

…пахло лавандой.

Глава 7 Батя, ты там не загуляй

«Фак ю, Хорхе» в очередной раз я выдал вяло и без огонька. За дверью помолчали и ушли, и даже ругани не последовало, а жаль, ведь филиппинская ругань в последнее время была мне как утренний кофе. Я лежал, смотрел на рыжую Австралию, то самое рыжее пятно от протечки в углу потолка, и думал, что рутина стирает даже любимые реплики: на третьем витке эта фраза казалась остроумной и дерзкой, а сегодня отработала будильником.

— Нахум Панганибан, — пробормотал я и продолжил жить в петле.

Карину я купил, не поднимаясь с кровати. Она вышла из ванной, набрала воздуха, и я сказал в потолок:

— «Икс-третий», белый, круиз-контроль, в 23:20 в лобби с вещами.

— А почему таким тоном, будто ты мне одолжение делаешь? — обиделась Карина.

— Я сделал тебе интересное предложение. Нужна машина, выполняешь условие, хочешь трахнуть мой мозг — до свидания. Точка.

Подумав немного, Карина захлопнула рот и через четверть часа уже упорхнула на возвышение духа, что-то напевая себе под нос.

Две реплики и один вопрос — мой личный рекорд.

Витька я отработал между яичницей и второй чашкой кофе — «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять. Ответ «это гениально» пришел с той же потерянной запятой.

План на день умещался в одну строку: Семен Семеныч Болотов, сто десять килограммов, «Калигайахан».

У бассейна мне навстречу прошла Маша с полотенцем через плечо. Она решила-таки присоединиться к Еремею, или просто хотела искупаться? Неважно, остался один вопрос, который я забывал задать все предыдущие разы.

— Маша, — окликнул я ее.

Девушка вздрогнула, оборачиваясь, удивленно вскинула брови, приоткрыла рот, но я не дал ей произнести ни звука.

— Маша, скажи, а за какой подругой ты сюда поехала?

Вместо ответа она покрутила пальцем у виска и потопала дальше. Пацифистка со сбитыми костяшками.

Настоящая Маша (или альтернативная версия этой?) сидела у меня в перстне вместе с Кариной, Яной и Настей, и от этой мысли я до сих пор чувствовал себя не то спасателем, не то коллекционером. Я собирал их, как дед Мазай — зайцев, только мои зайцы не знали, что паводок назначен на 23:26 и отменять его никто не собирается.

В «Кали» я вошел в полдень. Мрамор, колоннада, у стойки — знакомый бас: Болотов, интенсивно жестикулируя, рассказывал Рамизу про рыбалку на Оби. Я уже знал, на каком слове он расхохочется, и пришел ровно к этому слову, будто на спектакль, где у меня абонемент.

Образ молодого Рамиза, к которому я уже привык, постепенно стирался, на его месте воцарялся этот грузный неприятный тип.

— За знакомство, земляк, — проговорил я, подвигая ему пиво.

Не подозревая подвоха, Семен Семенович с радостью ее принял и сразу же отхлебнул. Как писали на одном форуме, сделав мой день, «святая простата».

— О, наш человек! — радостно воскликнул он. — Откуда будешь?

— Из Самары. Зовут Денис.

— Дениска, — он посмаковал имя, сжал протянутую руку своей лапищей и смягчился, в который уже раз на моей памяти и в первый — на своей. — У меня сын Денис, твоих лет аккурат. Я ему утром звонил. Он мне знаешь, что сказал? «Батя, ты там не загуляй».

— И как, не загулял?

— Обижаешь, — Болотов еще отхлебнул (оп, и трети пива нет) и погрозил мне пальцем, толстым, как черенок лопаты. — Я мужик семейный. Загул, это когда возвращаться не к кому. А у меня Новосиб, сын, гараж и лодка.

Хотелось пошутить, что жена лучше, чем лодка, но я смолчал. Мало ли что у него с женой, вдруг расстроится, а это в мои планы не входило.

Впрочем, по фиг. У меня бесконечное количество попыток. Или нет?

Давным-давно в далеком-далеком детстве я мечтал о дне рождения, как у богатого одноклассника Пашки Водичева: чтобы в кафе гулял весь класс и все меня любили. Так почему бы сегодня не насладиться закрытием гештальта, пусть это и всего лишь игра?

Дальше я отработал день рождения: объявил, что плачу за всех, по секрету всему свету рассказал, что выиграл крупную сумму и хочу шикануть, назначил сбор на 22:00 и сунул бармену сотку сверху за то, чтобы играла наша музыка. Народ радовался: человек сорвал куш и не жадничает! Пожалуй, любовь к халяве — самая сильная, это чувство вне возраста, пола и национальности.

Мне хотелось просаживать деньги, радоваться и радовать. Интересно, хватит ли бабла, если гулять полтора часа и всех кормить-поить? Должно хватить. Впрочем, когда придет пора расплачиваться, ни одна банковская система не будет работать.

Почему бы не расслабиться и не почувствовать себя гангстером из фильма, который швыряет деньги направо и налево и которого все любят?

Именно поэтому я собрал народ за час до Жатвы, тем более, многих из них я назвал бы близкими: грубиянку-Вику, Рамиза, Болотова, Рихтера, Лизу…

Снова ощутил укол ревности в ответ на то, как она смеется над шуткой ее кавалера. Опять проснулось желание пересчитать его ребра. Как сильно изменился рассудительный интеллигентный я! Чуть что — и морды бить!

Когда я появился в баре и начал сорить деньгами, ко мне прилипли модельки Яна и Настя и не отходили ни на шаг, ловили каждое слово, заливались после каждой шутки.

Ну еще бы — чувак просто денежный мешок! Заказывает самую дорогую алкашку, самые экзотичные блюда. После каждого лошадиного ржания сует баксы девкам в декольте. Насте и Яне нравилось, Вика смотрела с осуждением и кривилась, а когда я попытался и ей сунуть сотку за ремень юбки, шлепнула меня по руке.

Поднявшись со стула, Семен Семенович воздел над головой рюмку и провозгласил:

— За Дениса! За русскую душу!

Выпили.

Теперь Яна сказала:

— За именинника!

Снова выпили. Потом — за тех, кого с нами нет.

Поднимая бокал в ответ на чужие тосты, пересчитывал по головам тех, кого уже отправил в стазис, и отчаянно пытался придумать, кого спасти еще. Похищать детей? Они точно души не теряют. Брать взрослых наобум? Так я не помню, кто сохранил душу.

К вечеру бар «Кали» гудел. Болотов держался у стойки, я держался Болотова, а на пальце у меня спало кольцо с двумястами сорока килограммами остановленного времени. Голова кружилась от выпитого, мысли были плавными и плотными.

В 23:20 я предложил Болотову примету собственного изобретения:

— Семен Семеныч, у нас в Самаре как заведено: именинник загадывает желание, а самый надежный человек за столом держит палец на его кольце. Но не отпускай, пока я не загадаю. Ты тут самый надежный, как я погляжу.

— Скажешь тоже, — пробасил Болотов, но было видно: он польщен. — Давай свою примету. Только не тяни, а то пиво выдохнется.

Я посмотрел на Вику, листавшую меню. Возле нее выстроился рядок опустевших бокалов разных форм. Она баловалась коктейлями и, видимо, поставила цель разорить толстосума, то есть меня.

Болотов положил палец на камень — лапища накрыла половину моей кисти. Я начал считать про себя секунды, когда приоткроется дверь между мирами, и почти поверил, что в этот раз все будет просто.

В 23:26 у дальнего столика зазвенел упавший бокал, и одиноко сидящий мужчина средних лет в белой рубашке сполз со стула на пол, заурчал.

— Э, братишка, что ж ты так! — Болотов сорвался с места. — Перебрал, что ли? Держись, сейчас…

— Семен Семеныч, стой! Желание же!.. — возмутился я.

Куда там. Он уже сидел на корточках возле упавшего, подсовывал ему под голову свернутую салфетку и требовал у официанта воды. Как же не вовремя! Перстень на моем пальце дернулся, налился теплом, на краю зрения вспыхнула строка значков, и я успел только надиктовать в нее привычную мантру: «Вытащите, временная петля, помогите» — глядя, как самый добрый человек этого острова спасает того, кого уже нельзя спасти.

Окно погасло. Мир поплыл.

Я даже не выругался. Сам виноват, ведь знал же, кого спасаю. Этот простодушный человек через две недели поверит псам Папаши, потому что «все свои», «земели», «братья». Он к любому упавшему рванет первым, и никакая примета его не удержит. Планировать спасение Болотова рядом с падающими людьми — все равно что положить кусок мяса перед собакой и просить не смотреть.

Чернота меня в этот раз почти успокаивала.

Очередная перезагрузка встретила как обычно: пахло лавандой, Карина сбилась на третьей ноте, и утро шестого витка я расписал по минутам еще до того, как открыл глаза.

Ошибку я разобрал за ночь, если то, что происходит между витками, можно называть ночью. Болотова нельзя держать там, где падают люди. Значит, надо увести в номер или куда-то, где никого нет поблизости, или сделать так, чтобы он не смотрел по сторонам. Уличная часть бара, у бассейна, спиной к залу: подсветка воды, пальмы в кадках, за спиной колоннада, и первые тела упадут за ней, в зале, — а до бассейна Жатва доберется на минуту позже. Минуты хватит.

Утро прошло по накатанной: реплика Карине, два сообщения Витьку, такси. В «Кали» — знакомство, пиво, «батя, ты там не загуляй», день рождения. Одно и то же который день подряд, казалось, слова уже стерлись от частого употребления, но я следил, чтобы произносить их так же, как вчера: любой виток мог оказаться тем самым, который засчитают. Ну или просто последним, так что вечером я увел Болотова к бассейну — дело важное к нему есть.

Мы прошли мимо курящего мужика, Семен Семеныч тоскливо на него посмотрел, и это дало ему тему разговора минут на десять: как он бросал, как срывался и как в итоге победил, потому что сын-зожник сказал: «Фу, батя, от тебя пепельницей пахнет».

Я слушал, поддакивал и держал его палец на камне, как и в прошлый раз, рассказав о Самарской примете. Да, дурацкая придумка, но, если сработала, почему бы не пользоваться?

В 23:26 за колоннадой зазвенело и глухо стукнуло. Болотов повел ухом, будто почуявший дичь сторожевой пес.

— Гуляют, — сказал я. — Днюха же. Загадываю, Семен Семеныч, не отпускай.

Перстень ожил и обжег фалангу. Строка значков вспыхнула, и сквозь нее, впервые за все витки, пробилось адресное, живое:

— … Ден… слыш… мы теб…

Меня бросило в жар. Они меня слышат! Не «держись», не обычные слова в пустоту, нет! Они отвечают! Я вцепился слухом в обрывки, дожимая и достраивая слова, а на эти полсекунды забыл, что у меня в руках чужой палец и секундное окно скоро закроется.

За колоннадой закричала женщина. Болотов развернулся всем корпусом — палец ушел с камня раньше, чем я успел вдавить.

— Там же это… — начал он, и мир потек цветными пятнами, унося его недосказанное «помочь надо» туда же, куда и все остальное.

Твою налево! Какая сложная оказалась цель!

Но ничего, у меня есть много попыток.

В черноте я провел разбор полетов. Окно живет секунды, и потратить их можно либо на руки, либо на уши. Совместить не выходит: я не Юлий Цезарь, да и Цезарю не приходилось спасать центнер сибирской доброты, который разворачивается на любой крик и несется причинять добро.

Значит, так. Сегодня — руки. Слушать своих буду завтра, когда Болотов уже окажется внутри перстня, и торопиться станет некуда.

Седьмой виток я вел, как хирург — плановую операцию: без особых эмоций, просто выполняя последовательность нужных действий.

Утро отыграл как по нотам, ни разу не сбившись. Днем в «Кали» я не стал ждать вечера и провел с Болотовым репетицию, как когда-то с Машей.

— Фокус покажу, — сказал я ему за стойкой, показывая кольцо. — На спор. Ставлю ящик пива, что в 23:26 не сможешь простоять минуту, не отдернув палец от этого камня. Что бы ни происходило вокруг.

— Это что за фокусы такие? — прищурился Болотов. — В девяностые меня наперсточники на вокзале уже учили жизни, а ты что задумал, Дениска?

Он ухватился за перстень так, словно хотел его с меня стянуть. Пошевелил бровями, напрягся, ожидая, что его долбанет током, обожжет, но ничего подобного в течение минуты не произошло, он отпустил меня, но так и не расслабился, спросил:

— В чем подвох?

— Во времени. Подвох в том, что вокруг будет шумно. Твое дело — палец. Минута. Ящик пива.

— А если простою? — неуверенно спросил Семен Семенович.

— Ящик твой. Потом повторим, и второй ящик сыну отвезешь, безалкогольного.

— Безалкогольное — это не пиво, а недоразумение, — заявил Болотов и хмыкнул: — Ну ладно, давай попробуем.

— Главное — выстоять в определенное время, — выставил я свое условие.

Болотов положил палец на камень и еще одну минуту отстоял, хотя я нарочно ронял пепельницу и вскрикивал ему в ухо.

— Странный ты мужик, — пожал плечами он.

Я заказал нам по кружке пива. Пока пили, он рассказал мне про сына — сам, без моих подводок. Что тот работает на стройке прорабом и понимает в бетоне больше, чем его начальство. Что в шестнадцать разбил отцовскую «Ниву» и две недели сам зарабатывал на ремонт, разгружая фуры. Что утром перед вылетом бати в отпуск каждый раз звонит первым и говорит одно и то же.

— Батя, ты там не загуляй, — пробасил Болотов, и по нему было видно: главное в жизни у него получилось. — А я ему: не загуляю. Слово держу.

В той, настоящей моей реальности этот звонок был у них последним. Семен Семеныч Болотов погиб на коленях перед людьми, которых считал своими, и глаза у него остались добрыми, а его сын Денис, мой тезка и ровесник, так и не узнал, что батя не загулял. Он вообще ничего, скорее всего, не узнал, потому что с семидесятипроцентной вероятностью лишился души.

Сегодня я собирался вернуть его бате должок за всех, кого не уберег. Если уберет палец с кольца, просто схвачу его за руку, ведь главное — физический контакт. Если успеет мне врезать, через пару минут я вернусь в невредимое тело.

Вечером мы стояли у бассейна, спиной к колоннаде, лицом к подсвеченной бирюзовой воде. В порыве чувств Болотов заказал нашу музыку, «Владимирский централ», и был отфутболен барменом, не нашедшим такого в плейлисте. Потому Семен Семенович пел сам, вполголоса и мимо нот.

— И зачем, Дениска, деньги на меня переводить? — благодушно спросил он, дотронулся до кольца, отдернул руку, убедился, что подвоха нет и теперь надолго взял меня за перстень двумя пальцами. — Ты вроде мужик умный, а споришь, как студент.

— У меня день рождения, — сказал я. — Имею право на глупости.

— Это да, — согласился Болотов. — Это святое.

В 23:26 за колоннадой зазвенело. Я был готов и успел первым:

— Семен Семеныч, а сын твой — он в отца пошел? Ну, характером?

— Сын-то? — Болотов развернулся не к залу, а ко мне, и лицо у него помолодело лет на десять. — В деда он пошел, если честно. Тот тоже упрямый был, как…

Перстень ожил, сжал палец, нагрелся.

Я накрыл лапищу Семен Семеныча ладонью, вдавил палец в камень и мысленно скомандовал сохранить Болотова в «Сухом колодце».

Семен Семеныч Болотов исчез, не договорив про деда. Беззвучно, вместе с недопитой кружкой, которую держал во второй руке, — кружка ушла в стазис за компанию, и я мельком понадеялся, что пиво там не выдохнется. Время внутри стоит, значит, не выдохнется.

Кольцо вроде как потяжелело. Шутки ли, в нем за триста сорок кило, пятеро взрослых, а с кружкой — триста пятьдесят без малого. Оставалось чуть больше ста пятидесяти килограммов на целый остров, но об этом я запретил себе думать до завтра, потому что завтра у меня теперь было всегда.

Испуганно завизжала Настя, которая, оказывается, за нами наблюдала.

— Не загулял, Семен Семеныч, — сказал я бирюзовой воде. — Слово держишь. Молодец. Надеюсь, не зря я на тебя три витка потратил…

Сквозь значки на краю зрения в последние полсекунды окна пробился женский голос, и звучал он четче, чем когда бы то ни было. И я готов был поклясться, что слышу в нем улыбку:

— … Ден… прошло десять мин… мы тебя СЛЫШИМ… готовь…

Слышим. Не «держись» — слышим!

Мое послание дошло! Значит, канал работает в обе стороны! А еще значит, что за мои семь суток там прошло десять минут, клан не просто ждет — клан что-то готовит.

Мир поплыл, колоннада потекла, бирюзовая вода бассейна смешалась с небом. Я стоял посреди таящей реальности, а в сознании бился единственный вопрос, который я собирался прокричать в следующее окно.

Что мне сделать со своей стороны? Чем помочь?

…пахло лавандой.

Глава 8 Открылся миру

На восьмом витке я изменил маршрут. Карина получила свой «Икс-третий» и лобби в 23:20, Витек — квест, а я взял такси до Мабанлока и велел водителю ехать за город, к холмам, где кончались плантации и начиналась промзона.

Увидел я там те же исписанные граффити заборы, заброшенные предприятия и ощущение запустения, как и после Жатвы, но сейчас тут ходили люди в робах и без, туда-сюда сновали погрузчики, разгружали фуры, стоящие прямо у обочин. Кое-где пользовались услугами грузчиков. Один ящик уронили, и бананы рассыпались в пыли.

Я помнил эти места другими. Через месяц здесь сперва появится аномальная зона, потом самоуничтожится корабли Го-Дзи, оставив пять километров идеальной плоскости цвета мокрого пепла, и на этой плоскости будет стоять пустой броневик Мигеля, а возле броневика будет бродить настоящий я. Сейчас же тут кипела жизнь, приезжали-уезжали фуры, портил атмосферы единственный бетонный узел.

— Жди здесь, — скомандовал я таксисту.

— Как долго? — спросил он на английском с жутким акцентом.

— Пока не отпущу. Предположительно до полуночи. Накину сотку баксов сверху.

— Буду ждать, — ответил сухонький филиппинский дед и включил местную музыку.

Хоздвор, куда должен упасть корабль Го-Дзи, был заброшенным. Ржавые запертые ворота просели, сквозь провал в заборе вылезла рыжая собака, затем другая.

Оставив таксиста с напоминанием, что вернусь, я пролез в пролом и зашагал по заросшему хоздвору, разглядывая здания с проваленными крышами, где угнездилась растительность.

Все было неузнаваемым, потому что в прошлый раз мы блуждали тут в тумане. Хоздвор оказался довольно большим и зарос так, что напоминал джунгли, однако никакого корабля я ожидаемо не нашел. Скорее всего, он упадет сюда во время Жатвы.

Надежда, что откроется окно и я вообще застану момент падения, мизерная, но она есть. Мой расчет был на другое: на само место. Вдруг дверь, через которую меня втолкнули, осталась приоткрытой с этой стороны?

Запрокинув голову, я посмотрел на небо, где скапливались облака. Где-то там прячется корабль рапторианцев и ждут своего часа жнецы, а мы этого даже не подозреваем!

Хм… Так может мне лучше спасти Го Дзи, чем всех остальных? Может, как вопрошал Васисуалий Лоханкин, в этом и есть сермяжная правда этой временной петли? Этакий финальный квест? Вот только как найти корабль ящеров? Он, поди, висит где-то на орбите в стелс-полях, невидимый человеческим службам мониторинга космоса.

Отложив мысль на потом, я занялся тем, за чем приехал — занялся поисками намеков на очаг временной петли или аномалию, а то и что-то вроде окна в мой мир.

Хоздвор я истоптал вдоль и поперек. Пробегал его туда-сюда, проходил медленно, истоптал всю траву, пробил тропинки, но никакого окна не обнаружил. Однако сдаваться я не собирался и решил дождаться ночи.

Забравшись в заросли бананов, я сорвал связку спелых. Они были прямыми, плосковатыми и разнокалиберными. Вернувшись к такси, угостил водителя и пошел бродить по промзоне, рассматривая порт, местных, выискивая знакомые лица.

По берегу ходили двое мальчишек лет десяти — собирали выброшенную живность. С наступлением Жатвы их с большой вероятностью сожрут, а у меня три места в перстне, вот только беда: сейчас никого туда не затащить, а в 23:26 они будут спать дома.

К машине я вернулся вечером, заплатил по счетчику.

До часа икс я просидел на капоте такси, скармливая водителю купюру за купюрой, чтобы не уехал. Водитель — сухонький дед с четками на зеркале — считал меня сумасшедшим, но купюры брал.

Все машины уехали, уличное освещение тут не предусматривалось, и на небо высыпали звезды, Млечный Путь обозначился особенно четко.

В 23:25 у деда в животе заурчало, и он мягко завалился на руль, и машина один раз бибикнула. Я стоял в притихшей промзоне и ждал.

В 23:29 перстень ожил, на краю зрения вспыхнула строка значков, и я вложил в нее все, что успел:

— Что мне сделать? Что сделать со своей стороны? Отвечайте по буквам!

Сквозь треск пробилось:

— … жди… гот…

И мир поплыл. Джунгли стекли в черноту, а я остался с двумя слогами. «Жди». «Гот». Речь явно не о готике. Ждите, готовим? Или ждите готовности? Или жди, готовь — а что готовить⁈

Место не значило ничего. Дверь не открылась ни на сантиметр. Сброс петли достал меня в глуши так же буднично, как доставал в Маниле и в «Кали», и от этой будничности хотелось выть…

Девятый виток я потратил на кольцо.

Идея пришла в черноте и до утра казалась гениальной: если содержимое «Сухого колодца» переживает сброс — надо самому спрятаться в кольцо. Пересидеть сброс в стазисе, где время стоит и куда петля, судя по Карине с Болотовым, не дотягивается. Вынырнуть уже по ту сторону. Ну или хотя бы понять, что будет.

День я провел как примерный житель петли: для разнообразия «Порш Кайен» Карине, звонок Витьку, даже Кукушкину покивал издали для алиби. А вечером заперся в номере, сел на кровать и в 23:29, когда камень налился теплом, накрыл его пальцем второй руки и скомандовал:

— Меня! Внутрь!

Кольцо отозвалось пропорционально уменьшенной тяжестью — триста пятьдесят кило, все на месте, — и больше ничем. Я скомандовал еще раз, зло, по слогам, как дают команду собаке, которая все понимает, но прикидывается бестолочью. Камень теплый, окно открыто, пятеро внутри — а шестого, владельца, дверь не пускала.

Логично, если подумать. Пространственный тайник, который может проглотить собственного хозяина вместе с ключом, — это не артефакт, а анекдот. Из разряда «как впихнуть невпихуемое?» Жнецы такие анекдоты не выдумывают.

Мир поплыл, и я поплыл вместе с ним. Где-то на границе черноты меня накрыло то, от чего я бегал уже который виток.

Клетка. Это не день сурка, это, мать ее, хренова клетка, беличье колесо! Все, что я люблю, она пускает внутрь — Карину, Машу, Болотова, хоть весь остров до полутонны. Наружу она не выпускает ничего. Даже в собственный карман меня не пускает. Я могу быть здесь кем угодно — миллионером, пророком, спасателем, — и не могу одного: перестать здесь быть.

То есть существует единственный способ, но я еще пожить хочу… Хотя стоп… А это вариант?

Но прикончить себя рука не поднялась, а потом и время закончилось.

Утром десятого витка я проснулся злой, как черт, и решил, что раз день все равно сотрут, можно один раз пожить так, как я действительно хочу, потому в сценарий этого дня я не вмешивался, «Икс-третий» Карине не предлагал, да и вообще ничего не предлагал, не считая одного неприличного предложения, от которого она гордо отказалась.

А чего я хочу на самом деле? При мысли об этом кулаки сжались.

Начну я с мудака, который пил из меня деньги через Карину. С Кукушкина.

Сеанс возвышения духа через тактильность шел по расписанию: два десятка людей в халатах у бассейна, в центре — Еремей с раскинутыми руками, матушка-вода, три стихии. Я подошел к бортику, дождался, пока паства разлепит веки, и громко пропел:

— По крыше сползает старик Козлодоев, пронырливый, как коростель.

Дамы обернулись. На лицах одних застыло недоумение, на лицах вторых — любопытство. Карина разинула рот и наливалась дурной кровью.

— Стремится в окошко залезть Козлодоев к какой-нибудь бабе в постель. То есть в кошелек, — последнее я добавил от себя.

— Рокотов! — выпалила Карина. — Ты рехнулся⁈

Я прокричал:

— Минуту внимания! Хочу представить вам светило космоэнергетики. Еремей Кукушкин, пятьдесят девять лет, уроженец города Урюпинска. Судимость за мошенничество погашена. Молодость лица поддерживает не эманациями, а уколами, деньги на которые берет из ваших взносов. Вопросы?

Воцарилась такая тишина, что было слышно, как в бассейне булькает вода. Кукушкин медленно и величаво, как и положено гуру, поднялся с бортика и смиренно сказал:

— Я очень рад, что ты открылся миру, брат. Но зависть — это яд, и пить его тебе…

Договорить я ему не дал, потому что у меня зачесались кулаки. Я взял гуру за грудки и макнул в матушку-воду. Со всеми тремя стихиями сразу.

Дальнейшее я запомнил урывками: визг паствы, Карина с открытым ртом, второй заход Кукушкина на глубину, мой кулак, впечатывающийся ему в нос. О, как мне в этот момент было кайфово! Как если бы я был лисом, ворвавшимся в курятник, пьяным от запаха крови! Как если закрыть ипотеку и раздать все долги, и в этот же самый момент тебя ублажают сразу пять жриц любви одновременно, и даже не спрашивайте как, это моя личная фантазия, таким не делятся.

Развернуться мне не дали. Налетела охрана отеля, мне заломали руки, и затолкали меня в полицейский пикап. К обеду я сидел в обезьяннике полицейского участка Мабанлока, и это было не самое плохое место на острове: вентилятор под потолком, лавка, компания. Компанию мне составляли пьяный австралиец, у которого из всей биографии осталось слово «Сидней», и тихий местный воришка, укравший, если верить его жестам, что-то размером с курицу. Мне показалось, что я даже припомнил его лицо — был одним из зрителей на арене «Псов», когда я там бился.

Эдмон Дантес в замке Иф хотя бы знал, за что сидит четырнадцать лет. Я сидел за правду о Кукушкине, и сидеть мне оставалось часов десять, но сколько отбывать срок в дне сурка? Но и позитивный момент в ситуации был: новый опыт! Я никогда в жизни не попадал в полицию за битие морд. И вообще, был слишком законопослушным.

Будет прикольно, если на допрос меня поведут к Вечному. Предложу ему взятку и посмотрю, насколько он чтит закон, но никто нами не занимался, будто бы филиппинский бюджет был переполнен и никто не хотел поживиться.

В 23:25 австралиец перестал бормотать про Сидней и мягко сполз с лавки, будто из него вынули батарейки. Воришка кинулся к нему, затряс за плечо и забормотал обеспокоенно по-филиппински. За решеткой, в дежурке, ткнулся лицом в бумаги сержант. Вентилятор крутился. В животах на два голоса урчало.

Жатва пришла в обезьянник городка Мабанлок, и из всей камеры душу оставили только мне — человеку, который единственный знал, что происходит, и единственный не мог ничего сделать.

Перстень ожил, но поместить в стазис было некого. Сквозь строку значков пробилось встревоженное:

— … Ден?.. что у теб… пульс…

Пульс. Они там видят мой пульс? Или что-то вроде показателя «активности»? Видимо, поняли, что мне нехорошо. Я стоял у решетки, смотрел, как урчит на полу воришка, и вместо ответа думал о том, о чем запрещал себе думать девять витков подряд.

Я не знаю, какой виток запишется, а оттого живу так, будто фиксируется только последний, идеальный, а остальное — черновики. А если нет? Если правила петли однажды решат, что хватит, и оставят в реальности вот это — Кукушкина с сотрясением, меня в клетке, Свету с Ваней, до которых Витек и не доехал, потому что я с утра был занят озвездюливанием Кукушкина?

Мир поплыл. Сердце замерло и сорвалось в галоп. Впервые за много витков было страшно оказаться возле броневика Мигеля.

После перезагрузки подумал, что, по-хорошему, наутро следовало посыпать голову пеплом и вернуться к черновикам. Я и собирался. Честно. Я даже отработал Витька с особой тщательностью, двумя сообщениями вместо одного.

А потом не выдержал. Тигр-людоед, вкусивший человечины, приходит к человеческому жилью снова и снова. Так и мне, вкусившему крови, хотелось еще.

Потому я пересекся с Максом, дал ему пятьсот баксов, рассказал историю про бандитов и блондинку, попросил обзвонить айтишников соседних отелей и выяснить, где поселились двое русских, лысый здоровый и бородатый в наколках, Волошин и Шапошников.

— «Маглаяг», — доложил Макс через час, преданно глядя мне в глаза. — Вип-корпус.

— Ты святой человек, Максим, — поблагодарил его я, похлопав по спине. — Ты спас девушку, можешь записать это в свою книгу подвигов. И мне второй раз здорово помогаешь.

— Почему второй? — не понял он, однако возгордился, распрямил спину и приоткрыл рот, выпятив кроличьи клыки.

— Долгая история. До встречи, Макс.

До «Маглаяга» я доехал с битой в сумке и с холодным пониманием, что делаю глупость, но очень уж хотелось. Папаша был в том же списке, что корабль Го-Дзи: не трогать, сюжетообразующее для моей ветки реальности, чревато. Через месяц по вине этого человека убьют Карину и Машу, сожгут Настю, а сам он прикажет найти меня и ликвидировать — и тем самым соберет мой клан, потому что «Безымянный» родился не из дружбы, а из общего горя. Убивать его нельзя.

Но никто не говорил, что нельзя посмотреть ему в глаза и пересчитать зубы. Было интересно: он всегда был такой мразью, или худшее в нем пробудили власть и безнаказанность? И врезать от души ему тоже было интересно. В мирной жизни я не замечал, что мне нравится бить людей. Плохих людей.

— Имел гуся, порося, кобелину с женой, и два рога́, как у лося́возвращались домой, — пропел я злую песню.

Жил, как олень, но теперь хватит!

Папашу я нашел у бассейна вип-корпуса «Маглаяга». Издали узнал его лысый череп, блестящий на солнце, гладкий, как кегельный шаг. Или не он, а кто-то похожий? Поправив лямки сумки, я направился к нему, ощущая горячечный азарт.

Он! Лысый, здоровый, с золотой цепью в палец толщиной, он развалился на двух шезлонгах сразу и лениво цедил что-то из запотевшего бокала. Рядом, в тени, сидел плечистый жилистый тип с бородкой, расписанный синими куполами от ключиц до запястий, — Волошин. Амира и Тори, дочери-сестры Тетыщи, с ними не было.

Сердце заколотилось от предвкушения. На моем лице застыла улыбка Джокера.

Бой-филиппинец, мальчишка лет шестнадцати, принес им поднос, споткнулся о шезлонг и плеснул коктейлем на плитку.

Папаша, не вставая, отвесил пацану подзатыльник — небрежный, вполсилы, как двери захлопывают. Мальчишку унесло вместе с подносом. Волошин втыкал в смартфон и глазом не повел. Вот же хренова статистика — ну как так вышло, что оба не только сохранили души, но и стали чистильщиками?

Как же я всю жизнь ненавидел упырей, считающих, что они имеют право унижать, потому что у них есть бабло. Вот кому бы лишиться души в первую очередь! А поди ж ты… Или просто лишаться нечего? Нет у них души.

— Павел Павлович Шапошников? — спросил я, опуская сумку на плитку и расстегивая ее.

Он спокойно поднял на меня белесые глаза и спросил:

— Мы знакомы?

— Пока нет, — осклабился я, мысленно примеряясь, как врезать ему так, чтобы он не успел среагировать. — Мне нужно кое-что вам передать.

— Ты курьер? — спросил он равнодушно, все так же держа бокал.

Обидно будет, если отобьет удар и мне наваляет.

Нужно было притупить его бдительность, и я заговорил:

— Помните, вы отдыхали в Москве и познакомились с одним очень авторитетным человеком?

— С Александром? — все так же буднично спросил Папаша. — В «Рэдиссоне».

Схватив биту, я со всей дури врезал ему поперек морды. Хрустнуло. Брызнула кровь.

Выругавшись, на меня бросился Волошин, выставил предплечье, гася удар, а второй схватил биту и ударил меня топчущим. Я отлетел в бассейн к прыснувшим в стороны детишкам. Волошин нырнул следом. Умирать мне было, наверное, нельзя, потому я увернулся и вылез на бортик, где охранник встретил меня ударом в лицо. Второй перехватил Волошина, получил по морде и плюхнулся в бассейн, обагряя его кровью.

— Дай, мазафака, дай! — проревел я гроулингом.

Волошин добрался до меня, засадил по ребрам. Искры из глаз посыпались, но я привык к боли. Еще двое навалились на Волошина и нейтрализовали его.

В прежнем теле я бы уложил Волошина на замахе, охрану — на подходе, и ушел бы через забор раньше, чем кто-то набрал полицию.

Теперь же оставалось только терпеть тычки и затрещины.

В участке Мабанлока меня встретили как родного, сами того не зная.

— Сержант Рамос, — сказал я разбитыми губами, читая бейдж, который выучил еще вчера. То есть, сегодня, но в прошлой петле. — Кофе у вас в аппарате отвратительный, в камере дует слева, а австралиец, которого привезут к вечеру, будет петь про Сидней. Селите меня сразу на дальнюю лавку.

Сержант Рамос посмотрел на меня долгим взглядом человека, который в понедельник вышел не на ту работу, и молча перекрестился.

В этот раз был допрос, где я честно все рассказал про Жатву, про то, какой Папаша урод, а Волошин и того хуже. Попросил найти Вечного и передать ему привет. На меня смотрели, как на психа, и не знали, что со мной делать. Взяли кровь на психотропные вещества и оставили в обезьяннике. Волошина, избившего охранника, держали в другом месте.

Обезьянник был тот же. Лавка та же. Ребра болели так, что дышать получалось четвертинками, и каждая четвертинка отдавала в заплывший глаз. «Живучесть» тридцать восьмого ранга осталась в другом теле, на пустоши, а здешнему телу я за один день устроил то, чего оно не видело за тридцать два года.

Австралиец пел про Сидней. Я лежал на дальней лавке и подводил итоги.

Кулаками из петли не выбьешься — проверено. В карман не спрячешься — проверено. На жалость не возьмешь, местью не подкупишь. Клетка не реагирует на художества, она их просто стирает — но я больше не имел права на художества, потому что не знал, какой из моих черновиков однажды подошьют к делу. С завтрашнего утра — никаких срывов. Работаем как разведка: тихо, по одному вопросу за виток, и копим ответы.

В 23:25 австралиец допел. В 23:29 перстень ожил, и я потянулся к строке значков уже без надежды, по протоколу — задать свой единственный вопрос.

Но не успел его задать.

Из строки, сквозь треск, пробился голос — мужской, незнакомо-знакомый, с мягким испанским акцентом, и от первых же слов у меня перехватило дыхание:

— Ден. Это Мигель. Я выбрался. Слушай вниматель…

Мир поплыл.

…пахло лавандой, Карина за стеной сбилась на третьей ноте, а в ушах у меня все еще стояло: «Я выбрался».

Глава 9 Как в первый раз

Утро двенадцатого витка началось с канцелярии. В лобби-шопе «Эвелин» я купил блокнот с пальмой на обложке и ручку и до завтрака исписал три страницы вопросами, вычеркивая лишние, пока не остался костяк.

Толку от блокнота, если честно, никакого: завтра утром он будет лежать в лобби-шопе девственно чистым, с той же пальмой, и мне придется восстанавливать список по памяти. Но продажник во мне твердо знал: пока не запишешь — не сформулируешь. База данных все равно у меня в голове, а голова, точнее опыт — единственное, что в этом мире не возвращается поставщику.

Как работает связь с кланом, я понял, разбирая по секундам все свои окна с сообщениями, от первого нечитаемого до вчерашнего «я выбрался».

Первое: окно живет секунды, и делить их надо на прием и передачу. Второе: мой вопрос уходит в конце окна, а ответ приходит в начале следующего, потому что у них там, снаружи, между моими витками проходит полторы минуты, и за эти полторы минуты они успевают подготовить и сжать ответ. Третье: слова надо резать до костей, без всяких «пожалуйста, уточните» — одно слово на одну мысль.

Рутину я отработал между делом: Витек получил свой квест, Карина — «Икс-третий» и лобби в 23:20, а Кукушкин — мой вежливый кивок издали, что после десятого витка можно было считать чудом самообладания. Бить морду ему не стал, потому что в тюряге сидеть было скучно.

В 23:26 упал первый бокал. В 23:29 перстень налился теплом, и сквозь строку значков пробился голос — мигелевский, с его мягким акцентом. Мигель сам прошел тут туеву хучу витков и умел формулировать мысли правильно.

— Ден. Окно короткое. Отвечай одним словом. Мы строим ловушку. Готовит Тетыща. Нужен твой…

Обрыв. Чернота.

В начале тринадцатого витка я зарычал в постели. Я уже две недели почти жил в этой петле! При этой мысли я взвыл. Карина не слышала, потому что самозабвенно пела в душе.

«Нужен твой» — что⁈ Палец? Автограф? Образец ДНК?

Я честно старался не сойти с ума. В черноте, где нечем дышать и нечего сжать, я повторял, как мантру, свое единственное слово на завтра…

— Мой — что? — выдохнул я в окно тринадцатого витка, вложив в два слова всю дикцию, какую наработал за годы переговоров.

Ответ пришел через сутки, ставшие для привычного мне мира девяноста секундами:

— Сигнал. Регистрации. Чистильщика.

Три слова, и каждое я успел расслышать чисто, будто Мигель начитывал их по слогам в микрофон. Мир поплыл, а я стоял посреди тающего лобби и мысленно вертел эти три слова так и этак.

Сигнал регистрации чистильщика. Ловушку можно навести на сигнал, который система выдает в момент, когда претендент становится чистильщиком. Логично: регистрация — это, наверное, единственный громкий, чистый, ничем не перебиваемый всплеск в эфире.

Одна беда. В петле я не чистильщик. Я мужик с пивным животом, бесполезной битой и кольцом, полным спящих людей…

— В петле я не чистильщик, — сказал я в окно четырнадцатого витка. — Как?

Сутки ожидания я скоротал образцово: сводил Карину на завтрак и даже выслушал про женскую энергию, дал Эдрику сотку — это уже стало приметой, — а вечером, стоя в лобби, поймал себя на том, что волнуюсь.

Мигель ответил:

— Стань им. Как тогда. Тетыща взял резонатор. Держись… Крош тоскует.

Голос на последних словах сменился женским, теплым, и я узнал его раньше, чем осознал: Вика. «Крош тоскует» — это она вставила, не Мигель. Мигель не стал бы тратить драгоценные слова на кота.

А у меня от этих слов перехватило горло сильнее, чем от всего остального.

Крош. Рыжая наглая морда, сержант, гроза скейров, — сидит возле моего пустого тела на пустоши цвета мокрого пепла и воет. Или нет никакого пустого тела?

Неважно. Меня там нет — это факт. Коты не воют, но мой — воет, я знал это так же точно, как то, что Карина утром собьется на третьей ноте. Для Кроша не прошло и четверти часа, а он уже понял: хозяина нет. Хозяин где-то, где его не достать ни «Эмпатической связью», ни когтями.

— Держусь, — крикнул я в тающий мир. — Скажите Крошу, что я держусь!

«Тетыща взял резонатор» — тот самый, седьмой компонент портала, который стоил сорок восемь миллионов, его нам не хватало, чтобы собрать портальное устройство. И слава всем богам, что остальные запчасти остались на базе!

Снаружи прошло пятнадцать минут. Они собирают машину, которая выдернет меня отсюда, и этой машине нужен мой регистрационный всплеск — маяк, на который она наведется.

«Как тогда» — значит, недостаточно просто стать чистильщиком. Похоже, важно, чтобы всплеск случился там же и так же, как в той реальности, откуда меня перенесло, иначе им не настроить портальное устройство или что у них там получилось. Координата ловушке нужна та, что уже есть в базе данных системы: моя регистрация как чистильщика. Один в один, как было.

Вот теперь все сложилось в картинку, и она мне не понравилась.

Мой номер — вот он, с рыжей Австралией на потолке. Мне нужно завалить горничную — неведомую женщину, потерявшую душу. Случилось это то ли под утро, то ли утром.

В общем, мне надо максимально точно воспроизвести последовательность действий пятнадцатого ноября, когда Карина присосалась к Кукушкину, я решил с ней расстаться, осознав, что променял любящую и любимую женщину на куклу, нажрался до бесчувствия, проспал конец света, а ночью или утром шестнадцатого убил обратившуюся горничную — и система зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова, номер такой-то, координаты такие-то.

Ночью или утром. Шестнадцатого.

А моя петля заканчивается в 23.30 пятнадцатого ноября. Я двенадцать раз… нет, уже пятнадцать раз прожил этот день, и ни в одном не наступило утро. Игла считывающей головки проигрывателя каждый раз будто попадает в выщерблину на пластинке реальности, и меня перебрасывает в исходную точку. Все мои витки — это день без завтра. А ловушке нужен именно завтрашний рассвет: тот миг, когда я, помятый и перепуганный, размозжу голову горничной и получу статус чистильщика.

До утра мне не дожить. В прямом смысле: меня выключает раньше.

— Как пройти ночь? — спросил я в окно шестнадцатого витка, уже плывущее, уже тающее. — Сброс раньше утра. Как пройти ночь⁈

Сутки семнадцатого витка я прожил на автомате, как машинист, который ведет состав по знакомому перегону и думает о своем. Витек. Карина. Сотка Эдрику. Кивок Кукушкину. Пиво Болотову — просто так, без фокусов: Болотов был уже в кольце, но его копия сидела у стойки, рассказывала Рамизу про Обь, и не выпить с ним я не смог.

— За сыновей, — сказал я, поднимая кружку.

— О! — обрадовался Болотов. — Наш человек! А у тебя сын есть?

— Есть. Ванька. Восемь лет.

— Держись к нему поближе, Дениска, — посоветовал он, и я кивнул, потому что именно этим и занимался все эти витки.

В 23:29 перстень ожил.

— Ты уже проходил ее, — сказал Мигель сквозь треск. — Один раз. Вспомни. Как в первый раз, Ден. Сделай все…

Чернота…

«Ты уже проходил ее. Один раз».

В черноте не бывает ни времени, ни тела, но злиться там можно — проверено. Я злился и перебирал ту ночь, первую, настоящую, единственную ночь с пятнадцатого на шестнадцатое, которую мое сознание проехало насквозь и вынырнуло живым с той стороны.

Что я делал? Я это уже вспоминал — на третьем витке, когда высчитывал время сброса. Тогда я вспоминал Славу КПСС и полночь. Теперь я вспоминал себя.

Вечером пятнадцатого ноября я поссорился с Кариной. Она ушла на ночную вечеринку у бассейна, к своим одухотворенным, а я остался в номере — злой, униженный, с початой бутылкой рома из мини-бара. Ром кончился быстро. Дальше я пил виски, тоже из мини-бара, дорогущий, но мне было плевать. Я пил, как пьют не для удовольствия, а для наркоза, и где-то между шестой и седьмой сотней граммов я отрубился мордой в подушку, а проснулся утром шестнадцатого, в новом мире, с похмельем и обратившейся горничной за дверью.

Пьяное, мертвое, отключенное сознание — единственное, что прошло сквозь ту ночь.

Семнадцать витков я проживаю этот день трезвее, чем когда-либо. Я не пью ничего крепче пива, потому что день должен быть чистым: реакции, расчеты, скрипты, окно в 23:29, каждая секунда на учете. Я выстроил себя в идеальный инструмент контроля — и этот инструмент сбрасывается каждый вечер.

А в ту единственную ночь, когда контроля не было вовсе, — я прошел.

Может, совпадение. Может, тогда просто не было петли, и сравнивать нечего. Но Мигель сказал: «Вспомни». Мигель сидел в этой яме до меня, и ему удалось выбраться. Если он имел в виду то, что я думаю…

Чтобы выбраться из петли, мне нужно напиться до беспамятства. И доверить свое спасение Тетыще…

…пахло лавандой. Карина за стеной завела свои три ноты, и я, лежа под рыжей Австралией, впервые за все витки подумал о мини-баре.

Глава 10 За завтра

Впервые за восемнадцать витков я открыл мини-бар номера «Эвелин» и провел ревизию. Йо-хо-хо — початая бутылка рома с одноглазым пиратом на этикетке.

Когда ополовинил ее, не помню. Впрочем, немудрено: прошло почти три месяца. Недешевый виски, джин, водка неизвестного филиппинского разлива, шесть банок пива и тоник. В филиппинском супермаркете все это стоило бы копейки. Например, ром — около ста песо. Сто песо — примерно сто рублей. Однако только пронырливые русские вдаются в такие детали, остальные отдыхающие жрут, что дают. Точнее, наливают.

Почти двенадцать лет я продавал это добро ящиками и фурами, от зубов отскакивало про ноты дуба и ванили в бурбоне, который разливали из цистерн. Разбуди ночью, и я на пальцах объясню, почему именно эта водка стоит своих денег. А теперь пялился на мини-бар, как студент, который выучил все билеты, кроме одного, а попался именно он.

Дозу я рассчитал заранее. В ночь, когда случилась Жатва, меня вырубило между шестой и седьмой сотней граммов. Значит, ориентир — шестьсот с половиной, скорость набухивания свободная, стартовать следует, как только Карина уйдет на вечеринку.

Недобрать нельзя, так я рискую проснуться от шума в коридоре и встретить сброс в полном сознании — здравствуй, виток девятнадцатый.

Перебрать тоже нельзя, потому что телу тридцать два, печень у него одна, а реанимационные капсулы пока не появились. Да и вообще, желательно все-таки в момент переноса быть протрезвевшим. Короче, впервые в жизни я планировал запой, выверяя граммы.

В душе, как обычно, запела Карина и сбилась на третьей ноте. А вот в остальном сегодня я очень рассчитываю изменить расписание.

В дверь постучали. Я набрал воздуха для дежурного «Фак ю, Хорхе» — и передумал.

— Доброе утро, Хорхе, — сказал я двери.

За дверью повисла тишина, спустя полминуты зашуршали удаляющиеся шаги.

Появилась мысль, а не повлияет ли на сброс то, что я изменил реальность, или все дело в измененности моего сознания? Может, спасая Свету, я закрепляю себя в этой реальности навечно.

Перед звонком Витьку я замешкался, повертел в руках телефон. Ну уж нет, если мне предоставился второй шанс помочь Свете, я его не упущу, пусть даже заплачу за это высокую цену.

Витька-выживальщика я отработал между яичницей и второй чашкой кофе: «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного.«Это гениально. я ей мелкашку дам…» ответил Витек все так же, и даже запятая была утеряна там же, после «слушай».

До этого момент порядок дня был отточен, а вот дальше начиналось самое сложное — ничегонеделанье.

План был противоположен всем предыдущим: не покупать Карину «Икс-третьим», не вербовать Машу, не ехать в «Кали». Прожить пятнадцатое ноября бездумно, глупо и позорно, реплика в реплику, и тогда, надеюсь, я переживу начало Жатвы в этой же петле и стану чистильщиком.

— Мы идем сегодня на возвышение? — спросила Карина, выйдя из ванной в облаке лавандового пара и с тюрбаном на голове.

— Конечно, — ответил я. — Разве я могу пропустить сеанс тактильного единения с матушкой-водой?

Карина просияла и упорхнула собираться. Слышала она меня избирательно, как приемник, ловящий единственную станцию, «Хочу FM».

Мне предстояло отработать день так, будто я актер на репетиции, играющий свою роль тысячный раз, только сегодня из зала за мной наблюдал автор пьесы, которому дали неограниченную власть.

Я лежал возле бассейна в шезлонге и наблюдал групповые обнимашки «Возвышения»: два десятка теток в купальниках сначала переобнимались, потом начали целоваться, и Карина присосалась к Кукушкину — так же смачно и так же надолго, как месяц и восемнадцать витков назад. В голове само собой зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев. Пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев…»

Тогда у меня с глаз будто сорвали пелену, мой мир перевернулся с ног на голову, и я не ударился башкой, а воткнулся в землю рогами. Теперь я испытывал тот самый испанский стыд, хотелось наблевать в бассейн или хотя бы отвернуться. И вот это вот — я? Единственное, что кольнуло: как же я, оказывается, умел злиться на мелочи еще совсем недавно! Казалось, тогда я был моложе лет на тридцать, вот что делает с человеком ответственность. Я двухмесячной давности за самого себя не отвечал, а болтался, нанизанный на собственные рога, подергивался и жалобно блеял.

Дерьмо!

Мимо бортика, не глядя на обнимающихся, прошла Маша с полотенцем через плечо. Выглядело она свежо и беззаботно. По мне она скользнула взглядом, как по фикусу в кадке. За соседним рядом шезлонгов Еремей поставленным баритоном куковал про три стихии и мудрость матушки-воды, и хотелось спросить: «Кукушка-кукушка, сколько мне витков осталось?» Или, скорее: «Кукушка-кукушка, когда полетишь?»

Вечером, как обычно, бассейн превратился в бар, ручьями полился алкоголь. Люди пили, не выходя из воды, ухрюкивались до невменяемого состояния, и их вытаскивала незаметная охрана. Миниатюрная филиппинка-бармен, наверняка мечтающая склеить иностранца, стреляла глазками, смешивая коктейль молодому мужчине с фигурой тяжелоатлета. Тот втыкал в смартфон, ни на что не реагируя. Судя по резким однообразным движениям большими пальцами — игрался.

С детской половины бассейна долетал визг, и все это я видел уже столько раз, что мог бы наняться сюда суфлером или страховым агентом. Я усадил Карину на высокий стул и принялся отыгрывать сцену как по писаному.

— Я женщина, Денис! Жен-щи-на! — Карина покрутила в воздухе пальцем.

— Со своими потребностями, — подсказал я.

В прошлый раз я произнес это с ненавистью, в этот — с терпением суфлера, который знает пьесу лучше актрисы.

Дальше все поехало само: и «создание одухотворенное», и «век равноправия», и «если я поцеловала гуру Еремея, то только потому, что мне! этого! захотелось!» Я дождался своей реплики и сказал, стараясь воспроизвести нужную интонацию:

— Послушай, Карина… Еще один такой закидон — заблокирую карту и подам на развод. А твоему гуру Еремею рыло начищу.

Она оскорбленно выпрямилась, подхватила бокал на длинной ножке и, виляя бедрами, ушла в воду — искать тех, кто ее ценит. Все по плану, никакой импровизации.

Я заказал шот, поставил перед собой и не выпил. Рано. Сначала по сценарию шел самый тяжелый пункт этого дня.

Звонок застал меня на втором нетронутом шоте. Витек к Свете с Ваней еще не доехал. С фотографии на экране печально, не разжимая губ, улыбалась Света, и я знал наизусть каждое слово, которое сейчас прозвучит — и все равно ладони вспотели.

— Привет, Свет.

— Привет, как ты там? Как погода на Филиппинах?

— Да так себе. И погода, и вообще. Ванька рядом?

Телефон дернулся, и весь экран заняла довольная физиономия сына.

— Пап, прикинь! Я два гола забил! Два! И больше никто!

— Ты у меня большой молодец, — сказал я. — Горжусь.

— Гордишься, а сам… Па, вот скажи честно. Ты меня любишь?

— Больше жизни.

— Верю, — серьезно ответил он. — Но тогда я не понимаю, почему ты без нас уехал на море?

Восемнадцать витков подряд этого звонка не было. Я или переносил его на вечер, или был занят: грузил Карину на паром или считал секунды у бассейна в «Кали». Света, наверное, объясняла Ваньке, что папа занят. И вот наконец все так, как надо.

— Прости, сынок. Я бы все отдал, чтобы вы с мамой были сейчас рядом. Скоро так и будет. Обещаю.

— Мама! Ты слышала! — камеру затрясло, Ванька побежал через комнату. — Полетели к папе! Он сказал…

Связь оборвалась, как и тогда, на полуслове, и я еще посидел, глядя в погасший экран, где только что было лицо моего сына. Жатка начнется через несколько часов, и у него со Светой будет если не защитник в лице Витька, то хотя бы оружие.

Убрав телефон, я опрокинул в рот первый шот и пошел к лифтам, стараясь не смотреть в сторону бассейна, где среди одухотворенных мелькала мокрая голова моей жены.

Мне предстояло чертовски ответственное задание: напиться правильно.

В номере я выставил на стол ром, виски и стакан и уставился на них. Если не получится прервать цикл, есть бесконечное множество попыток. Но именно эта казалась особенно важной. Потому что неудача означала, что такая красивая теория не работает.

Не ошибки я боялся — боялся убить надежду.

Такой же страх одолел меня в десять лет, когда занимался прыжками в воду и плаванием, и предстояло в первый раз прыгнуть с высоченной вышки в бассейн. Я прыгнул, потому что все смотрели, и было стыдно. Но на этом занятия закончились.

Множество витков подряд я держал себя трезвым и имитировал опьянение, общаясь с Болотовым, потому что тогда каждая секунда была решающей. Теперь я сдавал контроль, как Кутузов Москву: не от слабости, а по стратегической необходимости, совершенно не уверенный в результате.

— За успех! — сообщил я рыжей Австралии на потолке и выпил.

Ром был резким, отдавал химией. Организм опытного дистрибьютора алкашки автоматически оценил продукт как паль поганую неликвидную. Эта оболочка, в отличие от той, шестидесятиуровневой, умела ценить хороший алкоголь. Этот был дрянным.

Второй стакан я разбил на пять глотков-тостов и выпил за Карину, которая так и не узнает, сколько раз я на нее злился. За Машу, то есть за ее длинную и счастливую жизнь. За Яну с Бегбедером. За трепетную Настю-«снежинку». За Семен Семеныча Болотова с его недопитой кружкой — пиво там, в остановленном времени, точно не выдохнется.

И еще рюмку за Семен Семеныча!

Добрея с каждым глотком, вполголоса я исполнил ему «Владимирский централ», который так и не поставил бармен. В ноты я попадал примерно, как Карина, то есть никак, но здесь некому было оценить.

Третий стакан я выпил за Витька. Четвертый, кажется, тоже за Витька, потому что Витек заслужил: десять лет человек закупал тушенку, копал на даче погреб «на случай чего» и выслушивал наши шуточки про шапочку из фольги.

А когда БП, то есть Большой Песец, вопреки нашим насмешкам, таки пожаловал, оказался единственным, кому конец света пришелся впору, как разношенный берц. Если, конечно, Витек сохранил… то есть, сохранит душу.

Где-то на пятой сотне граммов мне вспомнилась читанная в юности сюрная книга, называлась она «Внутри и снаружи», там фигурировали стражи, которые видели гибель мира и не могли никому о ней рассказать. В юности я им сочувствовал. Теперь я знал то, чего не знал автор: рассказать-то как раз можно, но слушать никто не станет.

Я пил понемногу, с тостами, и постепенно сбился со счету. Виски догнал ром, они взялись за руки и закружились, будто комната — вокруг рыжей Австралии, и я успел подумать две вещи. Первое: окно в 23:29 я сегодня просплю, и, если Мигель скажет что-то важное, я этого не услышу…

Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда…

Проснулся в тишине.

Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки.

Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире.

Я нашарил телефон.

Шестнадцатое ноября. 07:44.

Шестнадцатое. Да-а-а! Хотелось пуститься по комнате в пляс, но я замер, уставившись на дату и боясь моргнуть. Восемнадцать витков подряд я жил в дне без будущего, как жук в спичечном коробке, и вот коробок открыли. Игла проигрывателя проскочила выщерблину на пластинке, и песня заиграла дальше.

— Получилось, — сказал я вслух, звук отдался в черепе, как эхо от удара железкой по колоколу. — Мигель, зараза, ты гений!

Я сел. Мир качнулся, но нехотя встал на место. Перстень на пальце был теплым — не раскаленным, как в ночные секунды связи, он ощущался, как чужое касание. Система пришла в этот мир минувшей ночью, и артефакты жнецов проснулись вместе с ней. Я потянулся к кольцу мысленной командой и ощутил тяжесть: триста пятьдесят килограммов, пятеро человек в стазисе.

Доброе утро, мои хорошие! У нас получилось: наступило завтра, мне осталось дождаться горничную и прикончить ее. Хотелось завершить квест побыстрее, но спешить было нельзя.

За окном, далеко внизу, выла автомобильная сигнализация, и ее не перекрывали ни голоса, ни утренний гул отеля. Мир снаружи уже часов восемь как кончился, просто я проспал похороны.

Я прокрался к окну. Внизу раскинулся покинутый пляж, пустой и мятый, как постель после бессонной ночи: перевернутые шезлонги, забытое полотенце в кромке прибоя. Вдоль волнореза туда-сюда возило одинокого надувного фламинго. Увязая в песке и спотыкаясь, брела женская фигура в распахнутом пляжном халате — брела никуда, как заведенная игрушка. Тянуло дымом.

Новый мир начинался в точности таким, каким я его запомнил, только в первый раз у меня было похмелье и не было понимания, а теперь имелось и то и другое.

Прекрасно! Просто замечательно… Или нет? Что теперь делать, ведь связи с нашими больше нет. В петле у меня было окно — три секунды в 23:29, теперь оно осталось в прошлом.

Телефон тоже приказал долго жить: вместо делений сети — прочерк, вместо интернета — вечное «подключение». Позвонить Свете и узнать, доехал ли Витек, невозможно.

А потом за дверью заскреблись.

Так скребется кошка, которую не пускают в спальню. Только вперемешку со скрежетом из-за двери доносилось утробное урчание. От таких звуков у любого нормального человека волосы бы зашевелились на голове.

А я улыбнулся, вытащил «Нагибатор» из сумки и подошел к двери. В глазок, искаженная линзой, смотрела горничная. Глаза подернуты белесой пленкой, у рта пузырилась пена.

— Иди ко мне, моя девочка, — проворковал я и потянулся к двери, чтобы ее толкнуть.

Вот он, мой путь назад. Один замах — и система зарегистрирует чистильщика Дениса Рокотова, вспыхнет маяк, и ловушка Тетыщи выдернет меня отсюда вместе с кольцом и всеми, кого я туда запер.

Если готова.

Я замер, положив ладонь на дверную ручку, и вел переговоры с самим собой. Опыт продаж научил меня главному правилу любой сделки: неподписанный договор можно править бесконечно, а подписанный — уже нет. Клан сказал «жди». Клан сказал не «готово», а «готовь». Голос Мигеля оборвался на «Сделай все…», и я до сих пор не знал, что скрывалось многоточием. Сделать что?

Оставался, конечно, шанс, что ловушка давно готова и клан сидит вокруг нее, как у телефона — родня, чей родственник в реанимации. Тогда все просто: удар, маяк, рывок — и здравствуй, пустошь.

В том и беда, что просто. Скорее всего, маяк не погаснет и будет работать, пока меня не выдернет. Промаха не будет, выдернут наверняка. Вопрос — когда. Через минуту, через час, когда у них там все сойдется. Не спросив, закончил ли я дела. Или уже все готово, и выдернут, как только я стану чистильщиком.

Чистильщиком станет тот, кто первый в этой локации кого-то упокоит. Таких немного. На весь «Эвелин» претендент один, и это только я, потому что Макс заперся в серверной и дышит в пакет, Киндерманны, группа гуру Еремея, Сергеич… — все прячутся.

Пока перебирал, что еще я никогда не смогу сделать, когда вернусь к своим, вдруг кое-что понял. Да, я пытался. Искал, но безрезультатно.

Но что, если я не там искал?

Рапторианский корабль не приземлился в Мабанлоке, а потерпел крушение! То есть сейчас он не в Секторе Ноль, а где-то выше… Кема говорил, что они прибыли за две недели до Жатвы. Я знал это точно, как знал и то, что станет с экипажем: Жатва выпотрошила троих, один остался.

Великий буфо Го Дзи к сегодняшнему утру — уже оболочка. А вчера, пятнадцатого, — еще нет. Вчера он живой, разумный и знает то, за что жнецы приговорили Кему, а заодно и меня. В настоящем это знание не купить ни за какие уники. А во вчерашнем дне можно просто спросить Го Дзи. Нужно только как-то выйти на связь. Я очень надеялся на то, что в моей голове в этой версии меня что-то останется от наследия Го Дзи.

Ну а дальше…

Дальше — простая арифметика. Снаружи мой виток занимает полторы минуты. Сорок дней тут — час там. Стоит оно того? Стоит, потому что до прибытия Охотников время есть.

Короче, убивать горничную нельзя, иначе дверь во вчера захлопнется навсегда: маяк, рывок, будущее, где дом. Домой я хочу так, что зубы сводит, но такой шанс…

Убрав ладонь с ручки, я отступил от двери.

— Извини, подруга, — сказал я. — Упокоение переносится. Ничего личного.

Горничная урчала и скреблась. Она никуда не спешила, и это нас объединяло.

Я сел на кровать лицом к двери, положил «Нагибатор» на колени и стал ждать: заберет ли меня петля обратно во вчера, или я только что своими руками запер себя в мире, где я никто, зовут меня никак, а через месяц сюда придет все то, что я уже один раз еле пережил. Логика подсказывала: аномалия свое возьмет, пластинка доиграет, и игла вернется в выщерблину. Логика, правда, умалчивала, когда именно и что от меня останется в промежутке.

Впервые за восемнадцать витков я болел за петлю.

Интерлюдия Константин

В детском доме время было единственной собственностью, которую нельзя отнять, потому у Константина появились внутренние часы. Костя считал его постоянно: четыреста секунд до конца тихого часа, полторы тысячи до ужина, двадцать две — пока воспитательница дойдет от двери до окна.

Нина Елизаровна однажды подарила ему настоящий будильник, но будильник не понадобился: к тому моменту Костя определял время с точностью до минуты в любое время суток, даже проснувшись среди ночи. Позже этот навык кормил его на бирже, где опоздать на десять секунд означало опоздать навсегда. Потом много лет не был нужен вовсе.

Теперь понадобился снова.

По внутренним часам Константина, командир лежал у броневика семнадцать минут и десять секунд. Температура тела упала, пульс снизился до двадцати ударов в минуту, частота дыхательных движений — до четырех. Расширенные зрачки не реагировали на свет, мышцы — на боль. Денис будто бы впал в глубокую кому, напоминающую летаргический сон.

Поначалу его пытались привести в чувства, но безрезультатно. Сергеич предлагал отрезать ему что-то ненужное, Вика пригрозила отрезать что-то ненужное Сергеичу. Например, язык.

Константин пытался разобраться.

Когда непонятное случилось с Денисом, он находился в трехстах метрах, распределял очередность прокачки, и вдруг Вика закричала так, что Константин чуть не оглох. Все принялись лихорадочно ему писать, чтобы придумал хоть что-то.

Картина складывалась следующая: Денис под «Ветром» рванул через мертвую плоскость к машине Мигеля, у самого борта будто споткнулся о воздух и плавно осел на серый пепел, как выпотрошенный мешок.

Сергеич, у которого была резистентность к пространственным аномалиям, сходил к броневику, удостоверился, что опасности нет и доложил, что командир без сознания. После второго уточнил формулировку: «Лежит, как телевизор без антенны. Внутри все работает, канала нет». Констатация была ненаучной, но точной, и Константин внес ее в рабочую картину без правок.

Константин пошел к броневику, сам все проверил и только убедившись, что опасности нет, дал добро остальным, но осмотр провел сам и велел остальным не приближаться, а лучше — держаться подальше. Во-первых, аномалия может работать импульсно, во-вторых, положение тела и прочие детали могут быть важными.

Безопасным он посчитал расстояние в семь метров от броневика, там все и столпились, не зная, чего ждать и что делать. Только Сергеич не послушался, толокся возле Дениса, шлепал его по щекам, поливал водой, давил на болевые точки — все безрезультатно.

— Денисик, просыпайся! — жалобно звала его Вика издали. — Денчик, солнышко, вставай! Ну пожалуйста! Не покидай нас! Как мы без тебя!

Крош прибежал с мародерки через четыре минуты без вызова, будто почуял неладное. Рванул к хозяину по пустоши, даже не замешкавшись, улегся Денису на грудь и включил «Целительное мурлыканье». Время от времени Крош поднимал морду и выл совершенно не по-кошачьи: «О-о-о! О-о-у-у!». Кема, неподвижно сидевший на границе дозволенного расстояния, перевел: «Зовет». Другого перевода ни у кого не нашлось, поэтому приняли этот.

Рядом с Кемой села Галя. В отличие от кота, свинья поначалу отказывалась ступать на серый пепел. Делать выводы Константин не стал: его питомица могла просто сторониться неизвестного, а не чувствовать опасность.

И тут в утробе броневика появилось зеленоватое свечение. Сергеич, что не отходил от Дениса, ретировался. Крош спрыгнул с груди Дениса и утробно заурчал, ощетинился.

Вика ойкнула и схватилась за ружье, Константин приготовился неизвестно к чему. Любые перемены он считал опасными, потому велел всем:

— Боевая готовность! Приготовиться к бою. Неизвестная активность внутри броневика. Возможно открытие портала. Без команды и без прямой угрозы жизни не стрелять.

— Что это? — озвучил Рамиз общий вопрос.

— Неизвестно, — отчеканил Тетыща.

Надо было срочно решать, что делать: уносить тело или дать условно опасным событиям развиться, ведь они могут быть ответом.

— Боевое крыло — прикрываем Рокотова, — наконец решил он, взвесив все риски. — За мной!

В воцарившейся тишине раздался хлопок, как от новогодней хлопушки, и воцарилась тишина. Свечение погасло. Крош прыгнул на броневик и заорал в люк, будто звал кого-то.

— Горбачев, проверь, что там, — скомандовал Константин.

— А чего сразу Горбачев? — возмутился Сергеич, и Бергман испытал глухое раздражение, внутри будто зрел смерч, наливался чернотой, стремился вырваться наружу, и это было странно.

Еще неделю назад Константин оценивал все разумом, теперь же растерялся, зарождающееся чувство на миг дезориентировало его. Самоконтроль, который пожрал его душу, впервые ненадолго отступил, но все же быстро восстановил свою диктатуру, и с губ сорвалось:

— Потому что приказы не обсуждаются.

— Блин, дед, тебя одного эта штука не берет, ну будь человеком! — воскликнула Вика.

— Такого воина у нас бы уже ликвидировали, — оценил действия Сергеича Кема, и Бергман навел ствол на саботажника.

Он сразу подобрался, вскинул руки и потрусил к броневику. Остановился возле него, демонстративно перекрестился и нырнул внутрь.

— Что там? — спросил Рамиз.

— Мигель! Это пропажа наша, Мигель. Он вырубился, тащу его наружу.

Охая и кряхтя, Сергеич выволок инженера за пределы зоны, которую Бергман определил как опасную. Крош успокоился и вернулся на грудь Дениса, продолжил завывать.

Мигель Рейес был жив, ни царапины на нем! Изменения были другими: Мигель высох, как рыба на солнце, появилась седина на висках, которой ранее не было, и ногти он сгрыз до мяса.

Очнулся Мигель на девятой минуте. Первое, что сделал, — не открыл глаза, а начал трогать все, до чего мог дотянуться — землю, свое лицо, рукав Константина. Трогал и натягивал его, как проверяют на прочность веревку перед тем, как по ней лезть.

— Какой сегодня день? — спросил он и наконец открыл глаза.

Константин ответил и сразу спросил:

— Где ты был?

— В дне, который повторялся столько раз, что я сбился со счета, — ответил Мигель и улыбнулся.

Вскочил, повертелся на месте и раскинул руки, будто обнимая мир.

— Я вырвался! Думал, сойду с ума, но — вырвался!

— Откуда? — осторожно поинтересовалась Вика. — Ты Дениса видел там?

— Я попал в прошлое. В день начала Жатвы. В полночь меня возвращало в утро пятнадцатого ноября, и так постоянно. Дениса я не видел, никого из пропавших вместе со мной — тоже, хотя искал их. Но находил их ранние версии, которые ничего не слышали о Жатве.

— Временная петля, — объяснил Кема. — Бывает, после аннигиляции наших кораблей они самопроизвольно создаются, привязываясь к каким-то значимым для баланса галактики событиям. Это из-за гипердвигателей.

— Петля? — недоверчиво спросил Константин.

— Именно что петля! — сказал Мигель и жестом показал, будто вешается. — Счет дням я бросил, когда кончились числа, которые помнил. О, что я только ни делал — ничто не помогало! Единственное, что не пробовал — самоубийство. Вдруг про́клятая душа так и останется в той петле?

— Почему ты исчез, а Денис нет? — просил Константин и не получил внятного ответа, зато Мигель повторил то же, что уже сказал, но с подробностями, поблагодарил, заладил по второму кругу, но Константин перебил его:

— У нас неприятности. Тело Дениса Рокотова здесь, а сознание там. Мы ищем способ вытащить его из петли. Как ты выбрался?

Филиппинец почесал в затылке и выдал:

— Сперва я пытался менять будущее, всех предупреждать, и тех, кто погиб, спасать, и не сразу понял, что версии стираются с началом нового витка. Позже дошло, что надо делать то же, что и в первый день. Я оказался прав: появилась щель между мирами, там активируется клановый чат, куда можно кричать, писать, но нельзя в эту щель пролезть. Она появляется тогда, когда нарушаешь ход вещей. Выплюнуло меня, когда вошел Денис. Не знаю, связано или нет. И не знаю, почему его тело здесь, а мое попало туда, причем там снова стало, каким до Жатвы, а здесь изменилось, но не до конца

Рамиз предположил:

— Если Бенитеса, Гомеса, Сориано, Лукаса с тобой не было, значит, у них свои петли? Персональные? Они просто не могут открыть ту самую щель?

Мигель пожал плечами и сказал:

— Не знаю. Творится что-то непонятное, я не могу уловить логики.

Теперь предположение выдвинула Вика:

— То есть нужно кого-то важного скормить аномалии, чтобы она отпустила Дениса?

И нехорошо так посмотрела на Константина.

— Я не знаю. Не факт, — мотнул головой Мигель. — Можно попытаться скрафтить ловушку для его разума и вытащить его оттуда. Но прежде связаться с ним через окно. Петли у нас не одинаковые, время там течет, скорее всего, по-разному относительно этой реальности. К тому же крафт у меня прокачан так себе, куда уж до уровня Дениса. Но прежде надо с ним связаться.

— Ты же сам говорил, он должен догадаться повторить действия, как в первый раз, — сказал Константин. — Только тогда откроется щель.

— У меня пару раз открывалась в момент переноса обратно. Не знаю, надо пытаться…

С этой новой информацией стали ловить окна. Повезло, первое поймали почти сразу.

Клановый чат, молчавший с момента выключения командира, на долю секунды ожил и выдал обрывок, склеенный из помех: «…Вытащите… временная петля… сам не могу… помогите …» Голос был Дениса, только какой-то севший и безэмоциональный, зато без паники.

Вика тут же наговорила в ответ полминуты текста, проигнорировав приказ молчать. Скорее всего, на ту сторону не дошло ничего. Нужно вычислить и оптимизировать отправку посланий. Но что есть связь, уже хорошо.

— Давайте подумаем, как вытаскивать Рокотова, — предложил Константин.

Мозговым штурмом и при немалой помощи Кемы нашлось объяснение, как устроена яма, куда провалился командир: повторяющийся день, сброс в момент начала Жатвы, короткое окно связи, когда система умирающего мира вспыхивает в последний раз.

Константин занялся тем, что умел лучше всех — хронометражем. Выяснилось, что окна открывались в среднем каждую девяносто одну секунду. За вычетом помех канал пропускал четыре, максимум шесть слов в одну сторону.

— Один его день — полторы наши минуты, — подвел итог Мигель. — Нам этого времени хватает, чтобы сходить в туалет, Денис проживает сутки. Я прожил там… — он осекся, свел брови у переносицы и мотнул головой. — Неважно. Важно, что вытащить его можно! Ну, чисто теоретически. С помощью уловителя.

Константин сделал стойку, Вика спросила:

— Какой? Он у нас есть?

— Будет! Его можно собрать, все части имеются. — Он принялся загибать пальцы: — Ваши шесть компонентов для портального устройства плюс резонатор темпоральных потоков. Я соберу контур захвата, петлю мы будем слушать… Дайте ручку или карандаш!

По старой памяти Константин всегда носил с собой блокнот и карандаш. Вырвал лист, протянул Мигелю. Тот принялся что-то рисовать, да так увлеченно, что высунул кончик языка. Все смотрели на него затаив дыхание.

— Готово! — сказал Мигель, сияя, и объяснил: — Аномалию нельзя выключить, но можно обмануть: поставить рядом уловитель, настроенный на единственную координату, которую петля обязана воспроизвести, — на регистрационный всплеск чистильщика Дениса Рокотова, номер такой-то, место такое-то, время такое-то. Эта координата — маяк, его система уже однажды выдавала и выдаст снова, если Денис в точности повторит свое первое упокоение.

— Как ты до этого допер? — с подозрением поинтересовался Сергеич.

— Система дает подсказки, главное думать в нужном направлении, если ты освоил крафт, — отмахнулся Мигель.

Тем временем Константин ознакомился со списком необходимого на листке.

— Нет только резонатора, — напомнил Мигель. — Остальное все есть. Посмотри в магазине чистильщика. Нам то денег не хватало, то он исчезал.

И опять Константин испытал эмоцию, которая ему не понравилась: тревогу. Положительные эмоции он испытывал только, когда Мария была жива. Маша Шевченко, которую он защитил в лагере Папаши. Но она умерла, защищая его, а вместе с нею его радость будто выключили.

Но тревога оказалась напрасной.

Резонатор стоил сорок восемь миллионов и висел в магазине чистильщика с пометкой «доступно». На счету Константина лежало пятьдесят: командирская премия за оборону, по десять миллионов на человека, а боевикам впятеро больше.

Константин произвел покупку за четыре секунды, включая подтверждение, и системный контейнер материализовался у его ног. Впервые в жизни он потратил все свои деньги одним движением и прислушался к себе. Сожаления не было.

Хуже обстояло с остальными шестью компонентами: они лежали на базе, в оружейной, в трех часах колонного хода отсюда.

Дитрих поднял вертолет через две минуты после постановки задачи, взяв на борт Лизу — из соображений, которые Константин сформулировал для остальных так: «Если командир вернется раненым, двадцать процентов чужой 'активности" ему пригодятся больше, чем наши переживания».

Полетное время туда-обратно, с погрузкой оценивалось в пятьдесят минут. По меркам стоящих на пустоши — час ожидания. По меркам Дениса — месяц с лишним одиночного заключения.

Константин сообщил ему об этом в ближайшее окно, потратив пять слов из шести доступных:«Строим ловушку. Готовит Тетыща. Жди» …

Дальнейшее свелось к самой странной переписке в жизни Константина: один вопрос в сутки с той стороны, один ответ в полторы минуты с этой.

Денис спрашивал коротко и грамотно. На вопрос Дениса:«Мой — что? » Константин сжал ответ до трех слов:«Сигнал. Регистрации. Чистильщика» — и Мигель начитал их в окно по слогам, как диктуют радисту под обстрелом. «В петле я не чистильщик. Как?»

«Стань им. Как тогда. Тетыща взял резонатор. Держись» .

Перед самой отправкой Вика отобрала у Мигеля канал и добавила от себя два слова:«Крош тоскует» .

Константин квалифицировал это как перерасход лимита на нецелевую информацию и приготовился вычесть из следующего ответа Дениса потерянные полсекунды.

Ответ пришел через девяносто секунд: «Держусь. Скажите Крошу, что я держусь».

Голос командира впервые за все окна звучал не ровно, а живо. Константин молча пересчитал: нецелевые два слова подняли пропускную способность канала на треть. Он внес поправку в методичку и больше Викины вставки не оспаривал. Эмоции оказались не фоновым шумом, а несущей частотой. Поскольку эмоции у него отсутствовали, догадаться Константину было попросту нечем.

Потом пришел вопрос, от которого Мигель, караулящий ответы Дениса, сел на серый пепел там же, где стоял.

«Как пройти ночь? Сброс раньше утра. Как пройти ночь⁈»

— Он уперся в стену, — сказал Мигель. — Я в нее упирался… долго. Ответ ему не понравится. Мне не понравился.

— Сформулируй, — сказал Константин.

— В этом и проблема, амиго. Ответ — «напейся до беспамятства». Подумает, что это шутка, решит, что канал искажает, и потеряет виток на переспрос. Надо, чтобы он дошел сам. Тогда поверит.

Мигель думал полторы минуты — целые сутки чужой жизни — и продиктовал в окно семь слов, уложившись в два и девять: «Ты уже проходил ее. Один раз. Вспомни. Как в первый раз. Сделай все…»

Канал оборвал последнее слово. Мигель выругался по-испански и потрогал землю…

Окно номер восемнадцать, если считать начальные, что прошли мимо них, не открылось.

То есть оно открылось — Константин отсчитал его с точностью до секунды, но из него не пришло ничего: ни вопроса, ни голоса, ни помехи. Пустой эфир.

Вика побелела и вцепилась в рукав Мигеля. Макс на периметре вскинул клинки, хотя атаковать было не в кого: бездушные, крутившиеся у кромки пустоши, ближе не подходили и беспокоили только заскучавшую Галю. Она то и дело вскакивала и визжала, повернувшись в их сторону, напоминая истеричную женщину.

— Сердце Дениса бьется? — спросил Константин. — Лиза, ты можешь почувствовать его там?

— Пульс двадцать два, — отозвалась по чату Лиза с борта вертолета. — Вижу его жизненные показатели в панели контролера.

Мигель обмяк и беззвучно, дергая плечами, засмеялся.

— Он понял, — сказал инженер. — Он не вышел на связь, потому что спит, мертвецки пьяный. Прямо сейчас он проходит ночь, которую ему не удавалось прожить раньше. Первый раз за все витки у него наступит завтра, а дальше ему нужно будет жить под копирку, пока мы его не вытащим.

Константин сверил часы. Вертолет с компонентами должен прибыть через полчаса. Сборка контура, по оценке Мигеля обойдется еще в двадцать. Итого пятьдесят с лишним минут до готовности ловушки — тридцать пять витков по ту сторону. А Денис уже почти зажег маяк, и, если он станет чистильщиком раньше срока, есть небольшая вероятность того, что всплеск уйдет в пустоту, и второго всплеска физика этого места не обещала.

Разве что, если повторить все с начала.

— Он не станет мочить ту бездушную, после которой стал чистильщиком, — вдруг сказал Сергеич. — Он будет ждать нашего «готово».

— Основание? — спросил Константин.

— Денис не дурак, — согласился с Сергеичем Мигель. — Должен был взвесить риски.

Основание было субъективным, но других не имелось. Константин принял его, взвесил и утвердил.

Он посмотрел на пустошь. Крош лежал на груди командира и больше не выл, спал, подергивая ушами, словно он и во сне оберегал хозяина, прислушивался к подозрительным звукам. Кема сидел неподвижным изваянием, разведя глаза в разные стороны, как хамелеон: один был направлен на Дениса, другой — на линию горизонта, откуда через неполные сутки должна хлынуть Третья волна, таймер до которой в углу интерфейса показывал двадцать три часа одиннадцать минут.

Список задач Константина на ближайшие сутки был короток: помочь Мигелю собрать ловушку, выдернуть командира, встретить Охотников. Второй и третий пункты без первого не имели решения.

Надо вернуть Дениса. Остальное — потом.

Где-то на юге застрекотал вертолет: раньше расчетного времени на девяносто секунд, Дитрих выжимал из машины все. Константин зафиксировал отклонение от графика в положительную сторону и ощутил что-то незнакомое, теплое, похожее на азарт перед крупной сделкой.

Вот ты какое, удовлетворение хорошо проделанной работой. Приятное чувство, такое можно испытывать и чаще.

Глава 11 Четыре по четыре

Ждать я умел. Годы в продажах — это, если разобраться, годы постоянного ожидания: пока клиент дозреет, пока юристы согласуют правки, пока бухгалтерия проведет платеж. А дальше по накатанной пинать клиента, чтобы не задерживал деньги.

Так что я спокойно сидел на кровати лицом к двери, держал «Нагибатор» на коленях и ждал, когда петля спохватится и утащит меня обратно во вчера. Горничная, утробно урча, скреблась размеренно, и под этот ритм неплохо думалось.

Или не утащит? Или все⁈

Впервые за долгое время от мысли о том, что я вырвался из дня сурка, по спине пробежал холодок. Такую возможность упустил, эх!

Так, стоп! Хоронить возможности рано. Буду пока считать, что меня скоро вернет обратно. Чем заполнить свободное место в кольце? Полтора центнера — это, если считать в человеках, еще примерно двое некрупных взрослых. Или один Болотов, но второй Семен Семенович мне не нужен. Я перебирал знакомых на острове, как карты из колоды: бармен из «Кали», который наливал Семен Семенычу; девчонка с ресепшена, что вечно путала мой номер; Еремей Кукушкин, прости господи…

На Еремее меня и выдернуло из петли. Прямо посреди мысли, без предупреждения. Мир не поплыл, а просто кончился, и последнее, что я успел сделать — скосить глаза на телефон в руке.

08:15.

Ура!

Пахло лавандой. Карина за стеной запела и сбилась на третьей ноте, телефон на тумбочке показывал 15 ноября, 08:15, и рыжая Австралия никуда с потолка не делась, впервые я ей обрадовался, как родной. Перстень на пальце снова был мертвым, а голова — ясной и трезвой, хотя вчера я напился до беспамятства.

Здравствуй, виток девятнадцатый.

Валяясь, я крутил в голове эту цифру. Восемнадцать витков подряд меня возвращало из одной и той же точки — из 23:29, из секунды, когда Жатва накрывала остров. А сегодня выдернуло утром шестнадцатого, в 08:15, и не откуда-нибудь, а из той самой минуты, в которую петля запихивала меня обратно почти три недели подряд. Пластинка доиграла не до конца дорожки, а до настоящего шестнадцатого ноября, когда система в первый раз зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова. Дальше записи не было.

Сколько петель я считал каждый неудачный проход провалом, а это, оказывается, были разведданные, и сегодня ночью петля выдала мне координаты отправной точки. Минуту Икс.

В то, первое утро, я убил горничную в 08:15 — плюс-минус ничего, потому что запись обрывается на этом времени. От пробуждения в 07:44 до регистрации — тридцать одна минута. Вот в этот временной промежуток мне и предстояло уложить финальный прогон: проснуться, вытрясти из головы похмелье, впустить бездушную горничную и ударить ножкой стула раньше, чем часы доберутся до пятнадцатой минуты девятого. Опоздаю — и кто-то может меня опередить, чистильщиком я не стану, и маяк не зажжется никогда, то есть мотать мне тут срок вечно.

Буду все же опираться на то, что выбраться получится.

Итак, что мы имеем?

С того момента, как я не добил рапторианца, из-за информации Го Дзи жнецы били по мне и Кеме прицельно. Сперва повесили метку Отступника, потом посыпались невыполнимые задания: хардкор, Истинное Испытание. Что-то очень важное заперто у меня в голове. В настоящем, откуда меня вышвырнуло, этот сейф не вскрыть: нужен ключ, я понятия не имел, где его искать.

А здесь, в прошлом, Го Дзи живой, с целой душой. По идее, до сегодняшних 23:29 его можно разговорить. Дальше Жатва выпотрошит его и сделает из него того самого стража разлома, которого мы потом добьем всем кланом и будем считать это победой.

И главное — поиск корабля не стоил моим соклановцам ничего. Один мой день здесь — полторы минуты там, на пустоши. Пока Мигель готовит ловушку, я успею сгонять к рапторианцам и вернуться. Но прежде надо связаться со своими.

Потому день я провел на лайте: ел, пил, плавал в бассейне подальше от того, в котором Карина возвышалась под чутким руководством Кукушкина.

Хотел отдохнуть? Получите, распишитесь. Тут я на год вперед наотдыхался. Пойти, что ли, еще раз Папашу озвездюлить?

Лень. Вернусь, начнутся бои, намахаюсь.

В 23:29 перстень раскалился, и сквозь помехи прорвался клановый чат. Три секунды. Я потратил их не так, как тратил весь месяц.

«Нашел дело. Го Дзи. Вернусь» .

И меня накрыло чернотой раньше, чем я успел понять, что впервые за все витки не сказал в это окно слова «вытащите».

Ответ ждал меня через сутки, в начале следующего окна, отчеканенный явно рукой Тетыщи:«Принято. Ловушка строится. Не рискуй ». А следом, уже сквозь помехи, канал протащил еще два слова, не имевшие к делу никакого отношения и потому Викины: «Крош тоскует» .

Крош тоскует. Я успел только кивнуть потолку, где угадывалась Австралия, и мысленно попросить кота потерпеть, а чернота уже забирала меня в новое утро.

Дальше началась самая странная деловая переписка в моей жизни: один вопрос в сутки с моей стороны, один ответ в полторы минуты с той.

Утром я отрабатывал Витька — «квест на днюху», дробовик, два сообщения вместо одного, «Это гениально» с потерянной запятой, — а потом весь день формулировал послание соклановцам. Сокращал. Резал вопрос, как коммерческое предложение в старом «Твиттере» — под лимит знаков, потому что канал пропускал четыре слова, от силы шесть.

«Кема. Где корабль Го Дзи?»

Сутки ожидания, а в начале следующего окна я услышал трескучее шипение — клекочущий, свистящий голос, склеенный из помех. Хаотичные звуки формировались в понятные слова благодаря уцелевшему в башке «Космолингвисту»:

«Горы у города. Невысоко. Мертвая зона» .

«Точнее. Нужен ориентир» , — успел я спросить, но ответа не получил в этот виток.

Еще сутки наслаждался едой и питьем в бассейне, на море, в баре, прежде чем Кема откликнулся:

«Хребет над серпантином. Седловина» .

Серпантин я знал — та самая офигительной красоты дорога, по которой мы месяц назад, в другой жизни, спускались колонной к Мабанлоку. Хребет над ней я тоже видел: зеленая гряда, такая отвесная, на которую смотришь из машины и думаешь, что там не ходят даже козы.

«Как позвать? Нужен ключ» .

Ответ пришел через сутки, и в нем Кема уложился в регламент, а потом регламент нарушил:

«Кричи: четыре по четыре кебаха ». И уже в последнюю десятую долю секунды: «Скажи ему, что…»

Связь оборвалась. Что сказать? Что он что?

Скорее всего, что он жив.

К делу эта информация не относилась. Это были слова, оторванные от суточного лимита связи с командиром — хитам передавал весточку своему буфо через два месяца после его смерти и за сутки до нее, если считать гибелью потерю души, а не физическое уничтожение измененного тела.

Я записал послание Кемы в память с пометкой «доставить лично» и поймал себя на странном: на пустошь, к клану, не тянуло. Весь месяц бесцельно я бился в петле, как муха в стеклопакет, а теперь у меня появилось дело, которое прольет свет на очень многое.

Еще два окна ушли на упрощение коммуникации с рапторианцами, я заучивал и повторял шипящие звуки рапторианского, которые точно заставят их главного обратить на меня внимание: «Кема Ли-десятый», «великий буфо Го Дзи», «четыре по четыре кебаха».

Я повторял за помехами по слогам, как школьник за логопедом, потом повторял в номере, и Карина, вернувшаяся с вечеринки, застала меня однажды бормочущим рапторианское «кебах, кебах» в зеркало ванной. По ее лицу читалось, что к диагнозу «жадный» добавился «контуженый».

Наутро, после последнего урока рапторианского, я вызвал такси, дождался у отеля, уселся на заднее сиденье, положив на колени «Нагибатор».

— До серпантина, — сказал я.

Водитель по имени Роландо, молодой человек, упитанный, как шарик, спросил:

— Куда именно, сэр? — И уставился в зеркало заднего вида, будто бы оценивая меня и взвешивая.

Я задумался, вспоминая маршрут, и ответил:

— Просто до серпантина, я скажу, где остановиться, сейчас не вспомню.

— Отвезу, сэр, — кивнул Роландо и завел мотор.

Всю дорогу на приличном английском он рассказывал историю острова и своих предков. Я ехал и гадал, лишится ли души этот человек. Шансов у него один к трем. Даже если сохранит душу, не доживет до момента, когда мой клан стал доминирующим на острове.

До места мы домчали минут за сорок. Все так же поглядывая на меня в зеркало заднего вида и щурясь, Роландо спросил:

— Смотри внимательно, где тебе нужно выходить, я еду медленно.

Я уставился на проплывающие за окном пальмы и понял, что мне ни фига не понятно. Какая седловина? Горы на горизонте одинаково высокие, если она и есть, то не видна. И где ее искать?

— Ты не знаешь, что за седловина? — спросил я, особо ни на что не рассчитывая и приготовившись пробивать маршрут за маршрутом в течение множества петель.

Роландо ударил по тормозам и радостно воскликнул:

— Здесь это! Вон там, за отбойником — тропа. Пойдешь — не ошибешься. Тропа ведет до скалы Зуб Дракона, ее любят альпинисты. Туда километра четыре по пересеченной местности. Потом еще четыре — ущелье, там посложнее будет, но не заблудишься. Дойдешь, а там гора плоская, и в ней скапливается дождевая вода. В сезон дождей красивое озеро, сейчас оно пересохло, и делать там нечего.

— Спасибо, друг, спас!

Я протянул две сотни баксов — пусть порадуется парень, купит себе бургер. Роландо просиял, сграбастал деньги, развернулся через сплошную и унесся с бешеной скоростью, пока я не передумал.

Маршрут я начал, рассчитывая прогуляться по лесной тропинке, полюбоваться красотами и встретить Галю и ее родственников, но меня ждали сюрпризы.

Новость первая: тело тридцатидвухлетнего дистрибьютора приспособлено для командировок, фуршетов и лифтов, а не для многочасового восхождения по замшелым камням. Только обильно разбросанные обертки, пластиковые бутылки и банки из-под пива говорили о том, что это хоженая тропа. Колени, оказывается, через полчаса напоминают, что они есть, и начинают ныть, как пухлая бухгалтерша, лишенная комфорта, пивной живот тянет книзу, а злобные москиты обгладывают до костей. Память будущего бойца, вшитая в этот организм, только издевается, вводит в заблуждение, что дело мне предстоит плевое. Я точно знал, как надо двигаться, под «Ветром» да на антигравах — ерунда ведь!

А вот фиг вам.

Привалы приходилось делать каждые пятьдесят метров. Я ободрал колени и ладони, сипел и свистел, как продувающий сопла самолет, но не сдавался. Пройдя где-то середину маршрута и добравшись до отвесной скалы, исписанной автографами, я обнаружил сухое русло, которое встречал уже дважды. По нему было бы быстрее, я лошара.

К седловине выполз, когда дело близилось к закату, и вместо роскошных видов: раскинувшейся внизу ленты дороги, позолоченной воды, я увидел лишь горы вокруг. Зеленые высокие горы, а моя, вогнутая в середине — в центре, и никакого озера нет, есть темно-серый базальт с грудами камней, склеенных наносами, где проросла чахлая трава.

Смеркалось.

Я бродил по седловине, задирал голову, вглядывался в воздух до рези в глазах — воздух был просто воздухом. Как всегда в южных широтах, ночь наступила быстро. Своим ходом возвращаться я не собирался, в 23:29 петля должна была вернуть меня в исходную точку. Но прежде я рассчитывал встретиться с рапторианцами, вот только как привлечь их внимание? Как найти? Прыгая с фонариком в руках, я посылал им сигналы, подсвечивал лицо и корчил рожи, орал фразы, которым меня научил Кема — все зря. Только комаров накормил досыта. Долбанные москиты.

Я очень старался, но рапторианцы меня игнорировали. Очень не хотелось и завтра убиваться, топая сюда. Но в 23:29 меня перенесло в исходную точку.

В номер «Эвелин» я вернулся из горной ночи в предыдущее утро, и опять все по кругу.

Урок я усвоил, день распланировал иначе. Такси взял не в десять, а в полдевятого, сразу как продрал глаза, приехал тот же Роландо, я попросил его ускориться.

По дороге размышлял, что сделать, чтобы привлечь внимание инопланетян. Вариант был только один, если план не сработает, не знаю, что делать. Остается только вертолет угонять.

Витька отработал из машины. Каждый виток мог оказаться тем самым, который засчитают, и вычеркнуть из него Свету с Ванькой я не имел права…Тропу начал резать через сухое русло, а не по козьим петлям и камням. Воды — две бутылки вместо одной и репеллент.

«Это гениально» от Витька догнало меня уже на тропе, точно по расписанию. Я поднялся сухим руслом, срезал две петли и вышел на седловину до полуденного пекла, мокрый и злой. Дальше по регламенту шел самый идиотский пункт плана.

Я встал на открытом месте, поднял над головой «Нагибатор», самый невозможный предмет на этой планете — вскинул другую руку перстнем к небу и заорал в пустой воздух:

— Четыре по четыре кебаха! Кема Ли-десятый! Великий буфо Го Дзи!

Ветер сожрал крик. Со стороны это выглядело, я полагаю, великолепно: потный русский турист с битой орет на облака три заклинания, два из которых — имена ящеров. Если где-то в этой мертвой зоне сидел вахтенный, я шел у него первым номером в отчете о наблюдении за аборигенами.

Я набрал воздуха и заорал снова. И еще раз. На четвертом заходе голос сел, на пятом я почувствовал себя свидетелем Иеговы, который стучится в квартиру, где явно есть люди — за дверью же слышно, как дышат, а ему принципиально не открывают.

А на шестом воздух надо мной дрогнул.

Мое сердце пропустило удар, во рту пересохло. Неужели⁈

Проступил круг, прозрачный, как воздух, но чуть более темный. Из этого круга вертикально вниз беззвучно опустилось нечто размером с мяч — матовое, серое, в мелкой чешуе датчиков, — зависло в трех метрах и повело по мне тонким зеленым лучом с головы до ног, задержавшись на бите и отдельно на перстне. Поначалу я стоял смирно, как на флюорографии, потом начал тыкать то в один артефакт, то в другой. Произнес приветствие, но шар все висел.

Тогда я вспомнил ящера и стал изображать зомби. Бездушного. Не то шаркуна, не то нюхача. Я даже на всякий случай харкнул вверх, прикинувшись тошноплюем, но харчок вернулся обратно. Злобно матерясь, я вытер лицо и…

…тут луч погас, шар придвинулся, и из него заговорило.

— Ваш звонок очень важен для нас! — сообщил шар радостным женским голосом с интонациями манильской радиорекламы. — Оставайтесь на линии!

Я моргнул. Шар подумал и добавил басом ночного диджея:

— А сейчас — для всех влюбленных этой прекрасной ночью…

— Кема Ли-десятый, — медленно и раздельно сказал я. — Великий буфо Го Дзи. Четыре по четыре кебаха… вашему дню, мать вашу, рапторианцы!

Шар помолчал. Луч вспыхнул снова, уперся мне в лоб и держался там долгих секунд десять — стремно, блин! Как под прицелом. Я почти слышал, как по ту сторону кто-то выпустил облачко цветного пара, найдя в голове аборигена запечатанный пакет с личной подписью великого буфо.

И я принялся рассказывать свою историю: как стал чистильщиком, как нашел аномальную зону, как познакомился с хитамом Кемой Ли-десятым и спас его вместо того, чтобы убить. Они говорили со мной на нашем языке, значит, должны понять!

Но ведь получилось же! Получилось, и возможно, чаша весов, где лежала судьба человечества, качнется в нужную сторону!

— Ожидайте, — отчеканил шар теперь безэмоционально. — Вас… доставят.

Я шумно выдохнул.

Марево надо мной раздалось, и из дрожащего круга, разворачиваясь на ходу, беззвучно поехал вниз прямоугольный короб размером с грузовой лифт. Один такой я уже видел у тримера, и тогда за спиной у меня стоял клан, а в руках была не просто бита.

Короб коснулся травы и открыл передо мной блестящие створки. Внутри было пусто, вместо хромированной блестящей поверхности, какую показывают в фильмах про инопланетян, черная корка.

Я перехватил «Нагибатор» поудобнее и шагнул внутрь, потому что впервые за почти два десятка пятнадцатых ноября день обещал мне что-то новое.

Последней нелепой мыслью было мелькнувшее: «А не пуститься ли мне в следующие заходы во все тяжкие, соблазняя всех, до кого дотянусь?»

Не знаю, к чему это было. Видимо, основной инстинкт запаниковал в ожидании смерти.

Интерлюдия Вика

— Что у нас там? — спросил Мигель, отходя от громоздкой конструкции, напоминающей гибрид гинекологического кресла, маленького отельного холодильника и локатора.

Мигель сегодня герой. Когда миссия будет выполнена, Вика предложит его качать.

— Окно через пятьдесят секунд, — сказал Константин.

— Включаю, — кивнул Мигель, штука завибрировала. — Ей надо шесть минут для синхронизации с временными потоками, так в системке написано.

Вика не видела вибрацию, но ощутила каждой клеткой тела. Наверное, каждый почувствовал будто внутри холодец.

— Не разрядится? — с сомнением спросил Сергеич.

— Нет. Тридцать секунд. — Тетыща чуть повысил голос.

Пустошь затихла. Замолкать по счету клан выучился быстрее, чем когда-то — строиться по тревоге: Макс на периметре перестал хрустеть галетой, Сергеич придержал лязгнувший карабин, и даже Галя, визжавшая в сторону нюхачей, не решающихся ступить на пустошь, села на серый пепел и умолкла. Три секунды на полторы минуты — вот и все, что у них теперь оставалось от командира, и тратить эти секунды на посторонний звук не смел никто…

Канал ожил вместе с диким треском и титаньим ревом, разнесшимся по острову. Вика вскочила, беззвучно выругалась. Тетыща, сидевший в позе лотоса, вскинул голову, глядя, как над Мабанлоком восходит гора Костегрыза, пока еще далекая и неопасная.

— Епта! — воскликнул Макс. — Приплыл, что ли? Дитрих, это не ты ли привел⁈

— Затихни! — шикнула Вика. — Вдруг не заме…

«Нашел дело. Го Дзи. Вернусь» , проговорил Денис, и канал закрылся, Вика не успела крикнуть: «Скорее. Опасность!»

Пустошь молчала секунды три. Потом заговорили разом.

— Какое еще дело? — воскликнул Сергеич, изумленно оглядев остальных. — И кто такой Го Дзи? Годзилла, что ли? И че нам с титаном? Валить надо! Вытаскивать Дениса и валить, он же нас за минуту раскидает!

— Вдруг не заметит, — повторила Вика.

Нюхачи заверещали, засвистели и дали стрекоча, завидев Костегрыза, который, падла, таки заметил и устремился к пустоши. Осталась слабая надежда, что побоится сюда идти, свернет. Или что Денис успеет повидаться со своим Го Дзи раньше, чем он сюда припрется.

Мигель не ответил и почему-то посмотрел на Кему.

— Насколько это важно? — спросил Тетыща у рапторианца.

— Го Дзи — буфо, он может знать ответы, — сказал Кема. — Очень важно. Жизненно важно!

Вика в общем гомоне не участвовала. Она стояла над Денисом. «Над телом Дениса», -поправила она себя привычно и привычно же себя за эту поправку возненавидела — и пересчитывала в голове три слова. Сколько раз подряд из мертвого мира приходило одно и то же: «Вытащите, сам не могу, помогите!»

Она жила от окна до окна, по девяносто одной секунде за вдох. А теперь у Дена там дело. Во вчерашнем дне, в петле, из которой его пытается вытащить весь клан, за неполные сутки до Третьей волны он нашел себе дело! Именно когда приперся гадский титан, который целенаправленно прет сюда! Злость поднялась к горлу так быстро, что Вика едва не выдала ее в эфир вместо послания Денису.

— Кто такой Го Дзи? — повторил Рамиз вопрос Сергеича, глядя на Кему.

Кема сидел там же, где сидел третий час, на границе отмеренных Константином семи метров, разведя глаза: один смотрел на Дениса, другой был направлен на горизонт. Когда Кему позвали, оба глаза съехались к переносице.

— Великий буфо, — сказал он. — Разум нашего корабля. Тот, кто считает будущее. Мой командир. Один из лидеров Рапторианской империи… до Жатвы.

— Живой вычислитель, — перевел Мигель для остальных. — Мы с Кемой раньше говорили об этом.

— Буфо не гадают, они считают, — развил мысль Кема. — Когда в нашем мире началась Жатва, буфо просчитали это, вытащили остатки рапторианцев и спрятали от жнецов. Если Денис до него доберется, лучшего источника данных нет на всем острове. Не было. Не будет. — Мигель поморщился от собственной грамматики. — В том дне буфо живой.

— Погодьте-ка. — Сергеич поскреб темечко. — Го Дзи — это который потом… этот… Страж разлома? Которого мы… — Он осекся, посмотрел на собственные ладони и сообщил им, как двум старым знакомым: — Так я ж его добил. Вот этими вот руками. А командир к нему, выходит, в гости пошел. Здрасьте, уважаемый, вы меня не знаете, но через месяц я вас лично уконтрапуплю.

— Вы добили оболочку, — сказал Кема, не поворачивая головы. — Буфо в ней уже не было.

— Ну-ну, — хмыкнул Сергеич и перекрестился. — Спасибо, зверюга. Утешил.

Вика неотрывно смотрела на приближающегося Костегрыза. Топал он медленно, но неотвратимо.

— Надо бы поторопить Дениса. А то некуда будет его вытаскивать. Некуда и некому.

В других условиях они просто забрали бы тело и рванули к тоннелю. Там Костегрыз их не достанет. Теперь же нужно было оставаться на месте и ждать. Двигать тело было нельзя. Перемещать установку — тоже.

Ну ничего. Чтобы упокоить бездушную, Дену с этого момента понадобится минуты три. Доберется ли сюда Костегрыз?

— Надо его отвлечь, — сказал Тетыща и спросил: — Есть желающие? Если нет, назначу я.

— Меня не жалко, — проворчал Сергеич. — Я на бэтээсе погоняю его.

— А если на вертолете? — спросил Дитрих Киндерманн.

— Придержим на крайний случай.

— И я, — поднял руку Макс. — Рванем в разные стороны.

— Приступайте, — дал добро Тетыща. — Не рискуйте. Просто ведите его за собой, он медлительный.

Вика посмотрела на тело Дениса, на Костегрыза.

Три минуты… Им нужны всего три минуты!

Лишь бы не больше.

Глава 12 Спрашивай точнее

Прежде чем шагнуть в лифт, я присмотрелся к нему в поисках кнопок на черной корке: ничего. Просто светящийся короб, который сам знал, куда меня везти.

И понятно, что есть меня никто не будет, по перед тем, как войти, я замешкался.

Движения лифта я не почувствовал, только трава за проемом ушла вниз, седловина сложилась в зеленую морщину — я отшатнулся от проема, и только тогда его затянуло матовой стеной, и я остался стоять будто бы замурованный, в полумраке, с «Нагибатором» в руке.

Без звукового сигнала и без «двери открываются» стенка просто растаяла, и в кабину ворвался воздух чужого корабля — теплый, влажный, пахнущий сероводородом, уксусом и дорогими духами. Я чихнул раз пять подряд. Дышать этим было можно, а вот принюхиваться не рекомендовалось.

За проемом начинался не ангар и не трюм, а сразу коридор — низкий, граненый, со стенами цвета старой бронзы. В коридоре меня ждали двое.

Кема рядом с ними смотрелся бы подростком. Оба на голову выше него и на две — выше меня, шире в плечах, темно-зеленая чешуя отливала болотным, костяные гребни тянулись от вытянутых черепов вдоль спин, и по гребням бежала плотная резьба. За спиной у каждого висели ранцы-резервуары, вертикальные зрачки сфокусировались на мне, и приветливости в этих желтых рептильих глазах было не больше, чем во взгляде аллигатора.

Я сжал пальцы на рукояти «Нагибатора», набрал воздуха и выдал домашнюю заготовку рапторианским шипением:

— Четыре по четыре кебаха… — и добавил на русском: — … вашему дню, рапторианцы.

Чешуя на загривках у обоих поднялась дыбом, из ноздрей вырвались короткие струйки бесцветного пара, и рапторианцы защелкали и зашипели между собой. А я их понял дословно, без всякого переводчика. К счастью, «Космолингвист», вшитый в мою память, работал и в этом теле. Со скидкой, с помехами, но работал.

— Оно знает приветствие, — сказал тот, что стоял слева.

— Оно не может знать приветствие, — ответил второй, постарше, с гребнем не таким острым, будто бы стесанным со временем, как зубы старого зверя.

— Оно принесло железо жнецов. Зонд подтвердил: в его голове инфопакет с личной подписью великого буфо.

— В голове аборигена не может быть подписи великого буфо. Сомневаться в подписи — значит сомневаться в буфо.

— Вот именно, но она там есть, — сказал левый, и оба уставились на меня с выражением, которое я перевел бы так: «Эта лысая обезьяна осквернила светлый образ буфо, и его даже пристрелить нельзя без приказа».

— Я вас понимаю, — сообщил я, чтобы сэкономить всем время. — В смысле, понимаю каждое ваше слово.

Левый отшатнулся к стене, его чешуя побледнела до серого. Старший совладал с собой быстрее: замер, втянул воздух ушными щелями и включил переводчик. Из-под потолка коридора грянуло бархатным басом ночного диджея:

— Оставайтесь с нами!.. — бас прервался помехами, и переводчик заговорил сухим канцелярским языком: — Статус носителя не определен. Обоснуй право находиться здесь.

— Кема Ли-десятый, — сказал я. — Ваш хитам. Он послал меня к великому буфо Го Дзи. А вообще я из будущего, иначе откуда у меня это? — Я протянул вперед руку, демонстрируя перстень. — Отведите меня к буфо.

Старший вытянулся, выпустил из ноздри длинную ровную струю, и в коридоре стало тихо, только корабль гудел на границе слуха, как трансформаторная будка за забором. Это что, он так спросил, что со мной делать? Спрашивать я не стал.

Я поймал себя на том, что высматриваю в глубине коридора третий силуэт — мельче этих двоих, худее, будто бы Кема, с которым я еще не знаком мог подтвердить мои слова. Не высмотрел и выдохнул. Знакомиться с ним и молчать, помня про аварийную капсулу, клетку скейра и его допросы, у меня не хватило бы мужества. Мой Кема ждал снаружи, в мире, где все его мучения уже кончились. Этому еще предстояло пережить тяжелое испытание.

Ответ пришел быстро. Оба стража разом качнули головами — вниз-вверх, влево-вправо, двойной рапторианский кивок, с выдохом зеленого пара из ноздрей.

— Следуй, — сказал старший через диджея. — Стен не касаться. Не отставать. В сторону хранилищ не дышать.

Я хотел уточнить, в какую сторону дышать можно, но старший уже развернулся и пошел, волоча хвост по неровной поверхности.

Вели меня недолго. Корабль-наблюдатель оказался тесным, как подсобка супермаркета, где решили разместить еще и серверную. Коридор дважды повернул направо, за вторым поворотом в стенах появились граненые кристаллы размером в человеческий рост, с тусклым светом в глубине. Я вспомнил, что уже видел такие: в другой жизни, в мертвом корабле, откуда мне в голову перелили наследие буфо.

Пока кристаллы были живыми, свет в них дышал. Возле одного воздух пах грозой и водорослями так густо, что я остановился, принюхался и заметил висящую над постаментом объемную картинку. В ней я с опозданием узнал наш остров: зеленый хребет, делящий его на две части, серпантин, конфигурацией напоминающий тонкий кишечник из учебника, Мабанлок у воды…

Все-таки шизики, верившие в следящих за нами рептилоидов, были не так уж неправы.

Последняя грань коридора раскрылась, и я вошел к Го Дзи.

Великий буфо был крупнее своих стражей — не выше, а именно крупнее — как сейф среди офисных тумбочек. Чешуя темная, почти черная, и по краю каждой пластины шла серебристая кайма — похоже, они так седеют. Гребень его я разглядывал, наверное, дольше, чем позволяла вежливость: резьба там лежала поверх резьбы, старая вязь стерлась под новой, а новая — под следующей, и если каждый узор был записью, то на этой кости уместилась жизнь длиной в несколько моих.

Буфо полусидел в углублении, похожем на раскрытую раковину, перед ним стоял кубический сосуд с узким горлышком, и оба вертикальных зрачка сфокусировались на мне, не разъезжаясь, а это у рапторианцев, насколько я успел разобраться — знак предельного внимания.

Всю дорогу в горы я готовил питч. Придумал первую фразу, порядок аргументов — жизнь в продажах никуда не денешь… Но Го Дзи заговорил первым.

— Ты видел предстоящую ночь, — констатировал он.

Переводчик молчал: шипение и щелканье складывались в слова прямо у меня в голове, и слышалась мне в них то ли усталость, то ли… покой.

— Ты видел, чем она кончится для меня.

Вот и весь питч. Клиент сам открыл встречу и сам сообщил, что читал мое коммерческое предложение до того, как я его написал. Оставалось понять, примет ли он его.

— Видел, — сказал я, потому что врать существу, которое с огромной точностью предсказывает будущее, просчитывая вероятности, было бы самой бессмысленной тратой времени в обеих моих жизнях. — Причем уже много раз, но лишь самый первый остался действительностью. Вероятно, и это настоящее сотрется, как только я его закончу.

— Это петля? Ты пришел из будущего? Расскажи то, что может знать только очевидец. Мне нужны данные, а не вежливость, хомо.

Хомо? Хмыкнув, я рассказал, причем включая то, что узнал от Кемы Ли-десятого.

Про Гибах Кебусукан — и услышал, как за спиной перестала дышать свита: про Великое Опустошение, память о котором у них священна, смел говорить дикарь с битой!

Про то, что случится с экипажем сегодня в 23:29. Про аварийную капсулу, про скейра Зхорра и про клетку, в которой хитам Кема Ли-десятый будет молчать под допросами, не выдав ни координат Дома, ни навигационных карт.

Рассказывать, во что превратится сам Го Дзи, было тяжелее всего. Стоять перед разумным существом, которое, признаться, неприятно на вид, но располагает к себе, в нем чувствуется вековая мудрость, и рассказывать ему, как ты со своим кланом будешь добивать то, что от него останется, босса по имени Страж разлома.

Го Дзи слушал не перебивая. Из его ноздри ровно тянуло фиолетовым паром — задумчивость, если верить моему рапториано-русскому словарю.

— Вероятность лжи ничтожна, — сказал он, когда я замолчал. — Слишком дорогие данные для выдумки. Слишком точные для безумия.

— Ты не удивлен.

— Удивление — это ошибка прогноза. Я не ошибся. — Он качнул головой, вниз-вверх и еще раз. — Мой расчет привел этот корабль сюда. Мы прилетели не изучать ваш мир, очевидец. Мы прилетели смотреть, как сбудется то, что я предсказал. Сегодня ночью оно сбудется и заберет меня первым. Я знал цену, когда подписывал маршрут, но слишком ценны данные, которые мы соберем.

Он сообщил это так буднично, будто согласовывал расписание. Я насмотрелся на людей, узнающих о своей скорой смерти: кто выл, кто торговался, кто опускал руки и мгновенно старел.

— Круг, по которому ты ходишь, — добавил Го Дзи, и я не сразу понял, что он перешел к следующему пункту повестки дня, — это шрам от наших двигателей. Разорванное время срастается, но рубец держит. Ты застрял в шве.

— Кема сказал почти то же самое, — заметил я.

— Хитам умнее, чем я думал. — Фиолетовый пар на мгновение сгустился, и я мог бы поклясться, что великий буфо усмехнулся. Если у ящеров вообще так бывает.

— Теперь мой вопрос, — сказал я. — Главный. Ради него я учил ваши пароли и убил два витка на неприятнейшее путешествие сюда. Полагаю, жнецы били по мне и по Кеме прицельно, с первого дня, из-за данных, которые ваш кристалл записал в мою голову. В моем времени этот сейф заперт. Теперь я могу просто спросить хозяина. Что там записано?

Ответ меня удивил и разозлил:

— С огромной вероятностью там записаны данные, собранные нами во время инициации и проведения Первой волны Жатвы. Однако влезать в твою голову, дабы распечатать мое же наследие я не могу, это нарушит причинно-следственную связь.

— Не нарушит! — рявкнул я. — Это замкнутая петля, ее последствия не повлияют на реальный мир!

— Как же не повлияют, если повлияют, — очень по-человечески ответил Го Дзи. — Ты получил знания, которые без временной петли получить бы не смог. Мы, получив данные из будущего, потеряем необходимость оставаться в пространстве Жатвы и спокойно его покинем. С этими данными… судьба галактики может пойти другим путем. Эти изменения настолько глобальны в масштабе вселенной, что это развернет петлю в полноценную линию реальности. Ты останешься здесь, а вот та линия, откуда ты пришел, схлопнется с вероятностью 97,51%.

Обдумав его слова, я выругался.

— Нет, этот процесс совокупления со всем экипажем не даст нужного тебе результата, — невозмутимо ответил рапторианец Го Дзи.

Тяжело вздохнув, я спросил:

— Раз так, дайте мне хотя бы те знания, что вы уже знаете. Те, что могут помочь мне и Кеме в будущем распаковать ваше наследие.

— Спрашивай точнее, — фыркнул великий буфо. — Знание велико, окно твое мало.

— Души. Когда чистильщик упокоевает бездушного, куда девается душа?

— Никуда, — сказал Го Дзи. — Жатва не забирает души. Жатва их запирает. Душа остается в оболочке — запертая, но живая. То, что вы зовете бездушными — это хранилища на ножках. Склады, которые ходят и кусаются.

Осознание сказанного приходило медленно, и становилось тошно. Весь месяц Жатвы я жил с простой мыслью: бездушный — это уже не человек, душу изъяли, осталась бешеная тара, и упокоить ее — значит освободить место. Милосердие с битой наперевес. А выходило, что все эти недели каждый, кого я бил и жег, носил душу в себе — запертую, но живую.

— Что происходит после упокоения? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Душа переходит к тебе, — подтвердил догадку буфо. — Чистильщик не освобождает, чистильщик собирает. Каждое упокоение — перенос души из чужой оболочки в твое хранилище. Вы называете это «очками упокоений». Жнецы называют это урожаем.

За спиной у меня переступила с ноги на ногу свита, и только по этому я понял, как давно молчу. Очки упокоений и, скорее всего, в какой-то конвертации, универсальные кредиты… Валюта, за которую я покупал в магазине жнецов патроны, броню и надежду не только выжить, но и отвоевать будущее своим близким. Я расплачивался душами и считал это игровой условностью.

— Дальше, — сказал я.

— Чистильщик, убивший чистильщика, забирает все накопленное убитым. Поэтому вас стравливают. Поэтому охота на тебя не прекращалась: наверняка ты копил души быстрее всех.

— А контролеры? Зачем тогда контролеры? Для надзора?

— Надзор нужен не для порядка, — ответил Го Дзи. — Надзор нужен, чтобы в локации всегда оставались чистильщики. Сбор не должен останавливаться. Погонщик не дает стаду разбежаться. Также известно, что без контролера чистильщик не может создать клан. Кланы — поощряемые жнецами укрупнения локальных активных оболочек для упрощения контроля. Выжившие кланы после Жатвы станут семенами для следующего урожая, как уже случалось дважды. Мы изучали вашу планету, она уже пережила как минимум две Жатвы. Одна из них, правда, произошла с другим видом, похожим на нас.

— Третья волна… Прибытие охотников… — сказал я. — Что это? Чего нам ждат? Кто придет?

— Охотники. Бездушные, чья эволюция достигла максимума. Не ваши — чужие: то, что осталось от рас, отжатых до вас. Жнецы держат их во вневременном измерении и выпускают на созревший мир. Работа простая: найти местных чистильщиков, убить, забрать накопленное. Уборка урожая.

— Но зачем такие сложности? — удивился я. — Почему бы самим не провести Жатву?

Го Дзи сделал круговое вращение головой и ответил не сразу.

— У меня нет однозначного ответа. Есть предположение, что жнецы попросту не могут, им нужны посредники.

— Кто такие жнецы? Они нас создали и растили на убой?

— Недостаточно данных для однозначного ответа, — повторил Го Дзи. — В галактике много рас. Жнецов никто не видел. Мы тоже не видели. Возможно, они существуют на другом плане измерения, куда нам нет хода. Возможно, они вообще чуждая форма жизни, имеющая иную природу. Или они вообще из другой галактики, более продвинутой, а наша для них всего лишь поле для засева.

— Как заканчивается Жатва? — спросил я с замирающим сердцем. — Действительно ли выигравший клан или кланы унаследуют землю?

— Нет однозначного ответа, хомо.

— Как их убить, вы, вижу, тоже не знаете, раз даже непонятно, откуда они и где их искать. Ладно. А скейры?

— Стервятники, одни из многих. Прилетают на эфирный запах Жатвы и подбирают то, что плохо лежит. С вероятностью 74,25% стервятниками жнецы называют остатки цивилизаций, частично переживших Жатву за счет колониальных миров.

Вот теперь арифметика сложилась вся. Тысячи упокоений, пока рос мой клан, сотни за одну только оборону базы. Хардкор с его волнами. Метка «Отступника». «Истинное Испытание». Я думал, что жнецы меня наказывают, а меня откармливали! Каждый мой рекорд, каждая закрытая волна были не избеганием наказания, а укрупнением лота. Кто знает, сколько теперь во мне скоплено душ? Миллионы?

Стоя посреди чужого корабля и сжимая рукоять «Нагибатора» белыми от напряжения костяшками, я понимал, что являюсь, по всей видимости, самым жирным душехранилищем этой планеты. Третья волна придет не «на остров» и не «на базу». В первую очередь Охотники придут за мной… или нет. Сначала соберут души с тех, кто не пройдет квалификацию, потом займутся оставшимися.

Страх пробежал холодом между лопаток, отчего мокрая после подъема футболка стала и вовсе ледяной. Я дал ему секунды три, больше не мог себе позволить.

— Скажи, буфо, что это меняет для нашей обороны? — спросил я. — Ведь если мы с Кемой не выживем, вряд ли твое наследие доберется до Рапторианской империи… или того, что от нее осталось.

От собственного делового тона ненамного, но полегчало.

— Все, — сказал Го Дзи. — Тот, кто знает, за чем идет враг, сам решает, где этому лежать. Не собирай сборщиков в одном месте. Не ставь все хранилище за одну стену…

Сборщиков? Таковых у нас уже… четверо? Я, Тетыща, Анна и Ситников? Хотя нет, последний отказался. Ладно, решим, когда вернусь. Если вернусь.

— А кроме знания? Инструмент. Принцип. Способ спрятать души, освободить их — что угодно!

— Нет. — Двойной кивок, на этот раз медленный, тяжелый. — Инструмент у твоего вида уже есть, и придумали его не жнецы, а мы: мертвая зона. Данные о двигателе я уже отдал тебе. Отдам. Отдам кристаллом, из мертвого корабля. — Пар из его ноздри на секунду сбился с ровного ритма.

— То есть, мы можем спрятаться где-то там в пустоши? — спросил я. — Или улететь — иначе зачем нам координаты двигателя? К слову, у нас уже есть мыслящий корабль тримеров!

— Бездушные и жнецы не видят мертвую зону. Ключ к распаковке технологий я уже вложил в твою голову. Это произойдет, как только начнется Третья волна… Времена путаются, когда говоришь с очевидцем. Больше мне добавить нечего, хомо, и это правда, а не скупость.

Оставался последний пункт. Тот, ради которого я, если совсем честно, тащил на эту гору не только вопросы.

Интерлюдия Константин

Как обычно, когда рискуешь опоздать, время несется вскачь.

И титан тоже приближается быстрее, чем думалось поначалу. Сергеич и Макс направились к нашим раздолбанным машинам, чтобы рвануть на них и отвлечь его. Макс поедет в город и спрячется в канализации, Горбачев двинется к тоннелю. Они знали, что, возможно, уходят на смерть, но не рефлексировали. Так было каждый раз, Константин примерно представлял, как сложно было нормальным людям не проявлять эмоций.

Дитрих тоже рвался помочь, причем совершенно самозабвенно, и не потому, что жизнь чистильщика — залог выживания каждого, просто конкретно этому чистильщику не плевать на подчиненных, и это дорогого стоит.

По сути, клан — это все равно что рабовладелец и рабы, только еще хуже, потому что без чистильщика все обречены. И относиться по-человечески к тем, кто от тебя зависит, как оказалось, способен далеко не каждый.

Так что Константин решил, что если не останется кому отвлекать Костегрыза, это сделает он. Денис Рокотов должен выжить и победить в Жатве. Если, конечно, эта победа возможна.

Прямо сейчас, возможно, Денис общается с рапторианцами и скоро должен принести ответы на множество вопросов. Возможно, будут и ответы, как победить или обмануть жнецов. Рапторианцам-то это удалось.

Мигель в последний раз обошел контур, приложил ладонь к резонатору и замер. У него шевелились губы: инженер вежливо разговаривал со своей машиной по-испански, как с норовистой лошадью. Контур отозвался ровным низким гулом. Где-то в этом гуле, объяснял инженер вчера на пальцах, ловушка теперь настраивалась на мир петли, сканировала его.

— Сколько до сонастройки? — спросил Константин.

— Четыре минуты три секунды, — отчитался Мигель, бросил взгляд на Костегрыза. — Ждем.

— Тридцать секунд до петли, — сказал Константин и приготовился.

— Слушает, — сказал Мигель и вытер ладони о штаны. — Держит частоту. Все, амигос. Можно докладывать.

Константин потянулся к блокноту, чтобы сжать доклад до регламентных шести слов: сложив в голове послание:«Четыре минуты. Готовься. Костегрыз. Отвлекаем».

Четыре минуты здесь — два с половиной дня там. А поскольку вытащить Дениса Мигель сможет только ближе к утру, это полторы, плюс полторы, плюс две минуты. Пять минут. Надо как-то отвлечь Костегрыза и продержаться это время. Потом Денис с его «Ветром» отвлечет титана, уведет его.

Вика посмотрела на Кроша. Кот лежал на груди Дениса и шипел на приближающегося Костегрыза, его рев смешивался с шумом отдаляющихся машин.

Сейчас станет ясно, стоит его бояться или нет.

В голове раздался брызжущий азартом голос Макса:

— Докладываю! Обходим титана. Ема-а-а… пипец он огромный стал! Отожрался, гад! До него мне двести… сто пятьдесят метров… Не реагирует, епта!

Тотчас отчитался Горбачев:

— Командир, титан на нас не реагирует. Что делать?

— Отъехать на безопасное расстояние, — распорядился Константин. — Открыть огонь! Одновременно.

Константин залез на броневик, надеясь, что с возвышенности увидит, что там творится у Макса и Горбачева, но было слишком далеко, развалины домов скрывали дорогу, машины и людей, и ориентироваться можно было только по Костегрызу. Грянули выстрелы. Костегрыз рыкнул, остановился, завертел головой, будто башней танка, выцеливая врагов.

— Получай, падла! — ревел Горбачев.

Вика затанцевала на месте, прижав руки к груди, закусила губу. Она испытывала чувства к Денису, это было очевидно. Но никак себя не проявляла, оценивая шансы как нулевые — из-за Лизы.

Костегрыз взревел и вместо того, чтобы гнаться за Максом или Горбачевым, наклонился, поднял что-то объемное и швырнул в одну из машин.

— Ема-а-а! — воскликнул Макс. — Чуть не докинул, полдома, епта!

Однако выстрелы продолжались.

В этот момент открылось окно, и Константин отправил Денису заготовку:«4 мин. — и готово. Костегрыз. Отвлекаем» . Денис должен понять все правильно, он сообразительный.

Пространство будто бы дребезжало, и Константин сомневался, что его послание дойдет. Пятьдесят на пятьдесят. Или дойдет, или нет.

Костегрыз вел себя нестандартно, будто им кто-то управлял: поднял булыжник поменьше, прицелился и швырнул булыжник в другую сторону.

— Трогай! — скомандовал Константин.

Выстрелы прекратились. Взревели моторы. Давай, гора мяса, догоняй добычу! Костегрыз наклонился, что-то со скрежетом скомкал и швырнул в невидимую Бергману машину Горбачева.

— Да ну на фиг! — раздалось в голове. — Чуть не пришиб!

После четвертого неудачного броска Костегрыз побежал. Корпус броневика вздрагивал под ногами Константина от каждого шага исполина.

— Сука! Догоняет! — воскликнул Макс. — Где канализация? Сука-а-а! Сергеич, мазафака, отвлеки его! Шустрый, падла…

Костегрыз поднял что-то. Бросил в добычу. Донесся металлический треск и хруст стекла.

— Попал, — задыхаясь, говорил Макс. — Я успел, успел выскочить. Прячусь, ссыкотно…

Титан не спеша потрусил к раздавленному автомобилю и принялся методично вытаптывать пространство вокруг него. Константин захотел выругаться, удивился эмоции и отогнал ее. Если нет хода под землю, Макс обречен. Да и под землей он не спасется.

— Помогите, меня привалило камнями. Твою ма-а-ать! — заорал Макс в голове.

— Иду на помощь, — отозвался Горбачев. — Отвлекаю тварь.

— Вытащите меня! — в голосе Тертышного прорезались нотки паники. — Больно. Дышать нечем. Я задыхаюсь… Все трясется, кхе, кхе…

Константин вспомнил, как его вмуровало в землю, и он умирал от асфиксии и передернул плечами. И снова им овладело чувство, причем иррациональное — спасти умирающего от асфиксии человека.

Застрочил автомат — Костегрыз перестал вытаптывать Макса и переключился на кусачую цель.

— Врешь, не возьмешь! — с азартом крикнул Горбачев.

Константин удивился. Меньше всего он рассчитывал на мелочного трусливого Горбачева. Ему казалось, что тот кинет напарника при удачном случае. Но нет, рискует, а Макса пытается спасти. Однако Костегрыз не стал гнаться за Горбачевым, и Тертышного преследовать не стал. Игнорируя мизерный урон, он потрусил на пустошь.

— И что нам делать? — В голосе Вики читалась паника. — Надо его как-то задержать. Я побежала.

Крош зарычал. Галя вскочила, хрюкнула и села. Жаль, что в отсутствии Дена Крош не может использовать свои способности! Если бы он снова стал огромным, здорово помог бы.

— На броневик бы, — с сожалением сказал Мигель. — Почему не стреляет автомат?

— Сергеич, ты где шарохаешься? — рявкнул Константин.

— Макса ищу…

— Пусть это сделают аутсайдеры, — рявкнул он. — Наша цель — обеспечить выживание чистильщика и, соответственно, клана. Горбачев — огонь по цели.

— Так точно, — ответил Сергеич, и через минуту снова застрочил автомат, но Костегрыз уже разогнался, устремившись к лакомой добыче.

Внутренние часы Константина говорили, что осталось продержаться четыре минуты девятнадцать секунд. При такой скорости титан будет тут через минуту, всех сожрет.

Решение далось сложно. Константин распорядился:

— Не держимся толпой, рассредоточиваемся! Стараемся отвлечь бездушного на себя!

Глава 13 Камень из фундамента, который держит твой дом

Я поднял руку и повернул ее перстнем к Го Дзи.

— Ты знаешь, что это?

— Судя по эманациям, предмет из арсенала жнецов, — ответил буфо. — Свернутое пространство.

— Внутри двадцать семь кубометров остановленного времени, — сказал я. — Там в стазисе пять человек. Сегодня в 23:29, в окно, когда эта штука оживает, я могу втянуть туда еще одного — если он будет стоять со мной рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Я смотрел ему в зрачки, благо его глаза не разъезжались. — Тебя. Я вынесу тебя в мир, где Жатва уже прошла и твой расчет уже сбылся. Будешь жить.

Сзади зашипели два моих сопровождающих — коротко, вразнобой; я не стал оборачиваться и разбирать, чего в этом шипении больше, ужаса или надежды. Го Дзи молчал. Фиолетовый пар истончился и пропал совсем, и я понял, что это и есть его предельная сосредоточенность: буфо считал. Не колебался, а просто считал возможности и вероятности.

— Нет, — отрезал он. — Все должно идти, как шло. Я тебе уже объяснял.

— Почему? Ты знаешь, что будет с тобой этой ночью. Я предлагаю выход, ведь это просто петля, а мое измерение от этой петли не зависит!

— Ты меня не слушал, хомо! — рыкнул Го Дзи. Он подался вперед, и раковина под ним качнулась. — Считай со мной, очевидец. Если я переживу свою смерть в твоем пространстве, вселенная может определить эту петлю, как доминирующую. Понимаешь? И тогда она станет основной для твоей ветки реальности.

— А если ты не прав?

— Если я не прав, и ты не прав, тогда ты своими действиями здесь меняешь будущее. Тогда… Убери меня из этой ночи. Не станет Стража разлома — твой клан не придет его добивать и не вскроет сектор, где лежит мой корабль. Не будет корабля — не будет кристалла, и в твоей голове не окажется пакета с моей подписью. Не будет пакета — тебя не признает мой хитам, которого я сейчас запер в изоляции, чтобы он не узнал лишнего, и ты его добьешь. Изменится твое будущее, и ты тогда не должен будешь попасть сюда. Ты просишь меня вынуть камень из фундамента, который держит твой дом. И мой сумпах.

Где-то я все это уже слышал. Ну да, сам себе говорил нечто похожее. «Папашу не убивать. Он — несущая конструкция реальности, которая меня устраивает». И вот теперь существо из касты буфо, спасшей целую расу, зачитывало мне мое же правило. Только я щадил подонка, которого очень хотелось прикончить, а Го Дзи подписывал себе смертный приговор.

Торговаться я не стал. Первый раз в жизни, наверное.

— Тогда последнее, — сказал я. — Кема просил тебе передать, что он жив. Почему?

— Потому что Кема уникален, — после небольшой паузы ответил Го Дзи. — В другой реальности, где Жатву предотвратили, Кема вырос до личного хитама императора, а потом стал ближайшим другом хомо Картера Райли, спасителя твоего вида, хомо Денис Рокотов.

Откуда он взял мое имя, я спрашивать не стал, больше ошарашенный смыслом сказанного.

— В твоей реальности… — продолжил Го Дзи. — Кема стал другом тебе. Возможно, жизнь Кемы, десятого из выводка Ли, самое ценное, что рапторианская цивилизация дала разумным всей галактики. — Из ноздри Го Дзи вырвалось зеленое облачко. — Передай хитаму Кеме Ли-десятому. — Го Дзи поднялся из своей раковины во весь рост, и оба стража за моей спиной ударили когтями в палубу, как по команде. Двойной кивок предназначался уже не мне — тому, кто ждал в будущем, по ту сторону петли. — Сумпах исполнен. Он был верен.

— Слово в слово передам, — пообещал я.

— Иди, очевидец. Твоя ночь уже близко.

Я уже поворачивался, когда он заговорил снова:

— Четыре по четыре кебаха твоей миссии, хомо Денис Рокотов.

Обратно меня вели те же двое, и у самого лифта старший вдруг остановился, повернул ко мне вытянутую голову и что-то коротко прошипел. Переводчик под потолком очнулся и перевел голосом манильской радиорекламы:

— Спасибо за звонок! Ваше мнение очень важно для нас!

Судя по стесанному гребню и по тому, как старший при этом на меня смотрел, сказать он хотел другое. Я решил, что это «прощай, святотатство» — и шагнул в лифт.

На седловину короб поставил меня в лиловые сумерки — день кончился, пока наверху для меня читали устройство мира.

Мабанлок внизу зажигал окна, дымил кухнями и жил последние часы, ничего про них не зная. Я сел на теплый еще камень, положил «Нагибатор» поперек колен, допил вторую бутылку воды мелкими глотками и до самой ночи вертел тайну Го Дзи так и эдак. Не потому, что боялся забыть, петля стирает все, кроме памяти. Просто с завтрашнего утра носить это знание предстояло одному, молча. Целых полторы минуты по внешнему счету, или сколько там им понадобится времени, чтобы построить ловушку.

А дальше потянулись витки ожидания, одинаковые, как банки на конвейере. Каждое утро — Витек между яичницей и кофе, «квест на днюху», дробовик, «Это гениально» точно по расписанию: любой из этих витков мог оказаться тем, который засчитают, потому я не пренебрегал действиями, проделанными десятки раз и надоевшими до чертиков. Наверх я больше не поднимался. Да, когда меня перенесло в номер, я вдруг понял, сколько интересного не спросил у мудрейшего существа. Например, есть ли Бог? Кто он? Сколько разумных рас в галактике?

Что за ее пределами?

Чем заканчивается вселенная?

Но для этого требовалось снова проделать тяжелый путь и выплюнуть легкие. По второму кругу рассказать Го Дзи о его печальной судьбе, и не факт, что у него были бы ответы на мои вопросы. Все, что могли сказать друг другу человек и буфо, было сказано. Остальное мне предстояло сделать.

Ожившее окно выплюнуло послание, непонятное из-за помех.«4 ми… Ко… отвлекаем» .

«Тайна у меня. Жду» , — ответил я и задумался над посланием от соклановцев. Четыре минуты — это что? Уловитель будет готов? Или что-то другое?

Я лежал в темноте, в своем номере, кольцо жгло палец, и три секунды окна еще шли. Я успевал ответить: «Выхожу завтра» — два слова, канал бы протащил, но не ответил ничего.

Чернота забрала меня в новое пятнадцатое ноября, в котором меня не держало уже ничто, кроме меня самого.

Глава 14 Скоро буду

Финальный прогон начался, как обычно. Я с точностью до минуты мог бы оттарабанить сценарий, меня от него тошнило, но сегодня я подошел к делу с душой, уверенный, что это в последний раз.

Была легкая тревога, потому что произошел сбой с посланием, и я долго ворочался, пытаясь избавиться от сковывающего страха, что ничего у соклановцев не получится, и я останусь тут запертым навечно.

Отчего-то ж были помехи. Послание не передалось полностью. «4 мин.» — скорее всего, столько осталось времени до активации ловушки. Это, с учетом их промедления, мои сутки… Или двое суток?

Казалось бы, я пережил шестьдесят с чем-то витков, остался один… или два. И вот если два, то один лишний виток казался критичным. Это как когда едешь домой сутки в автобусе, все внутренности вытрясло, мышцы окаменели, остается двадцать километров, ты думаешь, ну все, еще немного потерпеть, и тебя примет мягкая удобная кровать с теплой женой под боком, а дорога все не заканчивается, и не заканчивается, и не заканчивается…

Ну сколько можно? Обидно снова работать вхолостую. Актер без зарплаты, блин.

Витька я отработал с двойной проверкой: перечитал переписку с самого начала, сверил каждую строку — «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного — и отправил. «Это гениально» с потерянной запятой пришло раньше, чем остыл кофе. Первая галочка заняла свой квадратик.

Дальше — знакомый сценарий, я проходил этот квест в шестьдесят какой-то раз не как интересную игру, так ходят по съемной квартире перед сдачей ключей: вот стены, вот мебель, все цело, претензий нет. Идти во все тяжкие, в блуд и блядство, как отчего-то захотелось перед кораблем рапторианцев, передумал.

У бассейна два десятка одухотворенных обнимались и целовались по программе «Возвышения», и Карина присосалась к Еремею секунда в секунду. Ссору в баре я отыграл по нотам, вплоть до «рыло начищу», и Карина, оскорбленно выпрямившись, ушла в воду — туда, где ценят. Я смотрел ей вслед без злости. Прощаться с этой Кариной было незачем: настоящая спала у меня на пальце и, в отличие от этой, когда я ее освобожу, устроит мне жуткую истерику.

Маша прошла мимо бортика с полотенцем через плечо и скользнула по мне взглядом, как по фикусу в кадке. Месяц назад меня это цепляло. Сегодня я был благодарен ей за этот взгляд: у той Маши, что спит в кольце, наверняка много ко мне претензий, а с этой мы друг другу ничего не должны.

Еремею я на прощание пожал руку. Гуру на секунду сбился с лекции про мудрость матушки-воды, оглядел меня с сомнением, но руку принял: чужой муж дозрел, значит, паства растет, а вместе с нею обильным делается денежный поток.

Очень хотелось врезать ему, но это было не по канону, потому я сказал:

— Спасибо за все.

Если бы не он и не его «Возвышение», я не полетел бы на этот остров, не встретил бы Жатву в 23:29 у себя в номере и не стал бы тем, кем стал.

Невольно вспоминалась притча про воробышка и лепешку. Мороз, лежит воробышек, замерзает. Мимо проходила корова, уронила на него лепешку. Он отогрелся, высунул голову, расчирикался. Мимо проходил кот, услышал чириканье — цап воробышка и сожрал. Отсюда следует три вывода. Первый: не каждый, кто тебя в дерьмо окунул, твой враг. Второй: не каждый, кто тебя из дерьма достал, твой друг. Третий: раз уж попал в дерьмо, сиди и не чирикай.

Звонок застал меня, как и положено, на втором нетронутом шоте. Света, погода на Филиппинах, «Ванька рядом?» — и весь экран заняла довольная физиономия сына. Два гола. И больше никто.

— Ты у меня большой молодец, — сказал я. — Горжусь. Слушай, сын… Береги маму, ладно? Ты за старшего. Это ненадолго.

— А ты скоро приедешь?

— Скоро, — сказал я, и, надеюсь, не соврал. — Теперь уже совсем скоро.

Связь оборвалась на Ванькином «ура», и я счел это добрым знаком.

В лобби девчонка с ресепшена, вечно путавшая мой номер, пожелала мне доброго вечера и назвала мистером Рокотоффым из четыреста восьмого. Все витки я ее поправлял. Сегодня не стал: пусть хоть где-то в этом дне я останусь постояльцем четыреста восьмого, у которого все еще впереди.

Перед возвращением в номер я постоял минуту на крошечной набережной пляжа, глядя на вечерний отель и линию огней прибрежных вилл. Острову оставалось три часа. Интересно, если бы люди знали, что их ждет, как они распорядились бы временем?

Я развернулся и пошел собираться.

«Нагибатор» я с вечера убрал в шкаф, к запасным подушкам: в прохождении квеста «первое утро» биты не значилось. Стул у письменного стола развернул так, как он стоял в то утро, хотя за точность держаться было необязательно. Халат повесил на спинку кровати, под руку.

Запой номер два шел легче первого: страх испарился вместе с новизной, осталась технология. Тот же мерзкий ром с одноглазым пиратом, тот же стакан. По канону мне следовало обильно эмоционировать из-за Карины и бодать стены, теперь же можно только порадоваться, что у нее есть шанс выжить. Да и по фиг было, если честно. Она для меня как вредный родственник, которого я просто не мог оставить умирать.

Первый стакан я выпил без тоста за всех, кто лишится души. Вторым помянул безымянную горничную — женщину, которой завтра предстояло открыть мне дверь домой. Прости, подруга. Из всех, кому я на этом острове не смог помочь, тебе единственной еще и должен.

Где-то после четвертой сотни граммов комната принялась плавно вращаться вокруг рыжей Австралии. Я лег, не выключая свет, и напоследок решил свериться со списком, все ли я успел. Витек отработан, пятеро — со мной в кольце. Все галочки стояли, пустых квадратиков не осталось.

Отруб пришел так, как ему и полагалось. Вовремя.

Утро шестнадцатого началось с того, что за стеной никто не пел. Я открыл глаза, и похмелье навалилось, как в первый раз: башка болит, мутит, двигаться неохота.

07:44.

Я сел, переждал качку и произвел приемку: голова гудела, руки тряслись ровно настолько, насколько им полагалось в то утро. Кондиция совпадала с эталонной до противного. Ночью я впервые не вышел на связь и сообщений от соклановцев не поступало. А может, я просто проспал голосовухи.

Вместе с похмельем нахлынул страх. А вдруг ничего не получится, и я буду заперт тут навечно⁈ Я отогнал его.

Дальше по протоколу шло самое трудное: ждать. Ждать оставалось недолго.

Смотреть в окно я себе запретил: опустошенный пляж внизу я уже видел, и фламинго у волнореза, к лучшему он не менялся. Я надел халат, сел на кровать лицом к двери и прислушался к отелю. Мертвый «Эвелин» звучал скупо: где-то далеко внизу выла все та же автомобильная сигнализация, на этаже изредка что-то шаркало и затихало, и ни шороха лифтов, ни голосов. В прошлый раз я сидел вот так же, только тогда я решал, бить или не бить, а теперь все было решено, подписано и ждало исполнения.

Я попробовал представить, как это выглядит для соклановцев. Серая пустошь, броневик, ловушка, которая слушает мертвый мир. Для них мое «жду» отзвучало минуты полторы назад — Вика, наверное, еще переживает, а Крош дергает ухом. Для меня с тех пор прошли сутки с банкетом и запоем.

07:52. 07:58. Горничная опаздывала — или мне казалось, что опаздывала: в то, первое утро, я на часы не смотрел, а похмелье глушило любой хронометраж.

В 08:03 в дверь заскреблись.

Звук я узнал раньше, чем он оформился: негромкий, терпеливый, словно скреблась крупная мышь.

— Доброе утро, — сказал я двери и встал. — Извини, подруга. Сегодня — можно.

Я повернул ручку, толкнул дверь от себя и отступил на два шага, освобождая горничной путь.

Женщина вошла рывком, с урчанием — так, как входила в мой первый день, и бросилась на меня. Я не отшатнулся, пусть и очень хотелось. Ногти впились мне в грудь через халат и процарапали глубокие борозды, но ничего, я научился терпеть боль. Потому я целенаправленно опоздал с блоком, и зубы впились в предплечье.

Боль была настоящая, потому что никакой «Живучести» у похмельного дистрибьютора Рокотова еще не значилось. Я боднул горничную в нос, хрустнуло, затем отбросил в середину номера. Она упала на спину, засучила ногами и поднялась, сложившись под прямым углом, — позвоночник хрустнул так же, как хрустел тогда.

Стул я взял за спинку обеими руками. Два удара он выдержал, на третьем разлетелся, оставив мне ножку: обычное тупое оружие, урон один-два. Горничная, часто клацая зубами, снова ринулась в атаку. Я отшвырнул ножку, шагнул навстречу женщине и толкнул ее обеими руками в панорамное окно.

Стекло прогнулось, лопнуло, и горничная вылетела наружу вместе с осколками. Спустя несколько секунд донесся глухой удар. Выглядывать я не стал.

Телефон показывал 08:12. Из прокушенного предплечья толчками шла кровь, морской ветер врывался в разбитое окно и шевелил занавеску.

И перед глазами сквозь проступившую рябь включился незримый экран:

Успешная регистрация нового чистильщика!

Имя: Денис Александрович Рокотов.

Возраст: 32 биологических года.

Самоназвание расы: человек разумный…

Дочитывать я не стал, и без того помнил наизусть. В первый раз, увидев его, я сам себя послал к психиатру. Теперь это была отметка о вручении: доставлено, получателем подписано, претензий нет. По сути, эти строки — команда, зажегшая маяк, то есть сигнал регистрации чистильщика Дениса Рокотова. Если ловушка по ту сторону готова, она уловила его и с минуты на минуту меня должно вернуть.

Секунда прошла. Вторая. Рыжая Австралия висела на потолке, кольцо оттягивало палец, горничная лежала на асфальте и больше никуда не спешила. Я успел подумать: а вдруг они там еще не…

Мир не поплыл. Мир порвало — поперек, разом…

Неужели получилось? Неужели все⁈

Интерлюдия Дитрих

По команде Бергмана, оставшегося за главного, Дитрих тоже рванул наперерез титану, но отрывистая команда ударила, будто хлыст:

— Дитрих, Мигель — остаться! Рамиз, уводи Лизу, твоя задача — сохранить ее жизнь.

Дитрих сделал еще шаг и попятился. Пояснять, почему остаться должны он и Мигель, Бергман не стал. Наверное, потому, что они были особо ценными кадрами: пилот и единственный человек, кто способен обращаться с ловушкой.

Видимо, Бергман при неудачном раскладе решил забрать тело Дениса и увезти на вертолете вместе с ловушкой.

Разбегаясь веером, соклановцы спешили наперерез титану. Они не рассчитывали победить, им нужно было выиграть несколько минут.

Отсюда вопрос: сколько минут стоит каждая жизнь?

Первым в атаку ринулся самый мощный боец, Кема. Прыгнул на титана, оттолкнулся хвостом и принялся рвать подколенные сухожилия. Но Костегрыз просто согнул ногу, стукнув себя пяткой по заднице — Кему сплющило и отбросило в сторону. Но рапторианец был живучим, так что остался жив, просто злобно клекотал и копошился в пыли.

Ответ: нисколько. Теперь любая жизнь стоит ничего не стоит, кроме жизни лидера. Он отлично понимал Бергмана: чистильщика нужно сохранить любой ценой.

— Дитрих, Мигель, — проговорил Бергман. — Напоминаю, что у меня щит, и несколько щитов малых. Не знаю, как надолго это задержит титана. Надеюсь, хоть на минуту. Дитрих, подгони вертолет сюда. Мигель, что там с синхронизацией?

— Две минуты тридцать секунд, — отчитался инженер. — Но я бы не стал полагаться на это время. — Скорее перенос состоится позже, прибору нужно отыскать цель, захватить ее. Может, все произойдет мгновенно, но я бы рассчитывал на худшее.

— Останутся ли шансы, если мы перевезем отсюда тело? — спросил Бергман.

— Не знаю, — честно ответил Мигель, — насколько важно место. Я бы не рисковал.

Дитрих возразил:

— Так мы рискуем больше. Если титан ни на кого не отвлечется, через минуту он будет здесь. По десять секунд на твои щиты, Константин, и все. У нас у всех есть эти щиты, боюсь, он просто сплющит его, твой, да, может выдержать его удары, наши — очень вряд ли, даже если мы включим их все вместе. Я бы попытался вывезти и ловушку, и Дениса. Но грузоподъемность вертолета маленькая, кому-то придется остаться. Учитывая…

Титан проревел так громко, что Дитрих смолк, и Бергман закончил:

— Я останусь как наименее ценный ресурс.

Вертолет стоял в десятке метров. У него была пара секунд, и он принял решение:

— Отступаем. Дитрих — к вертолету.

Кивнув, Киндерманн рванул к машине. Титан приближался, не реагируя на свинцовый дождь, льющийся со всех сторон, им будто управлял ко-то разумный и хитрый.

Была слабенькая надежда, что Костегрыз побоится ступить на пустошь, как его предшественники, но великан потоптался секунд десять и решился. От его шага земля ударила в пятки. Дитрих добежал до вертолета, обернулся. Титан отступил.

Неужели… Но нет, он просто вернулся к домам, чтобы набрать то, что можно кидать во врагов. Куда-то в сторону полетела крыша. В другую — кусок стены. Заводя мотор, Дитрих очень надеялся, что бездушный все эти разы промахнулся.

После третьего броска закричала Вика:

— Меня завалило! Сработал щит, но я — минус, мне не выбраться.

Дитрих завел мотор. Вертолетик качнулся, поднимаясь в воздух. Титан еще раз что-то швырнул и больше не отвлекался, шагал к броневику, возле которого Денис спал мертвецким сном, а Мигель, Тетыща и кто-то из новеньких пытались поднять ловушку.

— Отставить, Дитрих. Слишком тяжелая конструкция. Вертолет не сможет набрать высоту.

Он был прав. Но Дитрих не глушил двигатель. Смотрел, как Мигель выхватывает магнитное ружье, а из Бергмана навстречу титану выстреливает призрачный гарпун…

По титану прокатилась волна света — его парализовало! Пусть всего на десять-пятнадцать секунд, это время могла стать критическим. Сработало супероружие Бергмана!

— Глаза! Бейте ему по глазам! — кричал Бергман, убегающий прочь, надеясь, что Костегрыз посчитает его достойной добычей и отвлечется.

Где уж попасть! Все слишком далеко. Слишком мелкий калибр, такие пули гиганту — как песчинки в глазу. Вот если бы из гранатомета жахнуть! Но ни подствольника, ни гранаты завалящей.

Но есть кое-что другое.

«Господи, если ты есть, помоги ей», — подумал Дитрих и перекрестился, поднимая машину в воздух.

Шансы, что щиты Бергмана выдержат, и группа продержится до момента, когда Денис очнется, стремятся к нулю. Погибнет Денис — погибнет вся группа, и Керстин, и ее нерожденный ребенок, которого они так ждали в той, мирной, жизни, но дождались только в этой.

Возможно, Жатва закончится тотальным истреблением человечества, и этот ребенок никогда не увидит солнца. Но пока есть крошечный шанс, Дитрих его не упустит, и этот шанс — кратковременный паралич титана.

Да, Керстин будет плакать о нем, но пусть живет хотя бы она! Тем более, у нее появился смысл, а так его не будет.

Запретив себе расстраиваться и бояться, Дитрих поднял вертолет в небо и устремил в перекошенную рожу парализованного титана. Взрыв должен его хотя бы ненадолго ослепить.

Однако Дитрих ошибся на несколько секунд: бездушный очнулся раньше и вместо того, чтобы погнаться за Бергманом, сфокусировался на Денисе, Мигеле и Юрии, прикрывающих клан-лидера.

Видя, что его самоубийственный план не сработал, Бергман побежал обратно, чтобы прикрыть Дениса щитом, но он явно не успевал. Зато Дитрих описал петлю над головой титана — она была размером с радиолотелескоп — завис на месте на секунду, прицеливаясь, и устремился ему в глаз. За пару секунд Дитрих активировал малый щит в надежде, что его выбросит взрывной волной.

Последнее, что он увидел — слепящее пламя. Мощный удар смял его сознание и швырнул в черноту. Он уже не видел, как лопасти вертолетика сломались о роговицу Костегрыза, пропоров ее, как по морде исполина разлился огонь, будто напалм. Как взревел титан, вцепившись себе в морду.

За это время Бергман вернулся к броневику и встал возле тела Дениса, искренне надеясь, что его талант даст спасительные секунды, и Денис успеет вернуться.

Глава 15 Готово

Хрен там — получилось! Лаванда, три ноты, 08:15. И ни слова от пунктуального Тетыщи!

Утро выдало мне стандартную комплектацию витка. Интуиция вопила, что с той стороны происходит что-то нехорошее, мне нужно быть там, чтобы остановить это.

Либо же я стал чистильщиком раньше, чем следовало, и теперь обречен прозябать тут вечно.

Или просто-напросто ловушка настраивается, нащупывает меня, чтобы сделать рывок, просто ей не хватило времени. Сегодня меня уж точно вернут, иначе зачем это все?

Да, так и будет. Четыре их минуты — двое моих суток с небольшим. Да, сегодня меня должны забрать. Успокойся, Ден. Да, крыша улетает, но осталось всего сутки потерпеть!

Так что лучше, Рокотов, полежи подумай, что ты не сделал, ведь этот виток точно последний.

«А если не последний, то просто один из миллионов», — проскрежетал противный голос, и мне показалось, что я слышу смех.

Лежа под рыжей Австралией, я начал подводить промежуточные итоги. Го Дзи сказал все, что мог, а переспрашивать без толку, потому что корабль забывал меня каждое утро. Мелькнула шальная мысль попросить его свозить меня к Светке с Ванькой, но откуда-то изнутри пришло знание, что великий буфо откажет.

Минута Икс известна, скрипты моих действий отполированы до блеска. Кольцо собрано на две трети, и что грузить в остаток, я тоже придумал. Петля дала мне все, что могла дать, а каждый следующий виток был уже не разведкой, а жизнью взаймы — так это, кажется, называлось у Ремарка. Только герой Ремарка не знал точной даты возврата, а я знал: 08:15, шестнадцатое ноября.

Пора было отдавать.

План финала я свел к трем коротким пунктам. Первое: заполнить свободное место в кольце не людьми, а едой, семенами и живым хозяйством, полторы сотни кило самого нужного, что есть на острове. Хотелось бы взять несколько ящиков гранат и хоть парочку подствольных гранатометов, но без риска подобраться к ним было невозможно. Так что буду довольствоваться доступным.

Второе: прожить последний день начисто, по стенограмме, с прощаниями, да такими, чтобы те, с кем я прощаюсь, не догадались, что происходит. Так хотела моя совесть.

Третье: запой по расчету, килл до минуты Икс — и домой. Напротив каждого пункта я мысленно нарисовал пустой квадратик под галочку. Кладовщик Петрович с моего первого склада любил повторять, что опись без галочек — это не опись, а так, херня на постном масле. Петрович пересчитывал все дважды и ничего не терял. Сегодня я работал по его методике.

Я сбился со счета и точно не помнил, какой сегодня виток.

День рождения у меня в этой петле уже был: однажды я объявил его на весь бар, вербуя Семен Семеныча. Теперь предстояло отметить его еще раз — с размахом, но здесь, в «Эвелин», в моем номере.

Если не получится — не критично. Получится — соклановцы оценят.

Метрдотель «Эвелин», пожилой европеец, что удивительно (видимо, экспат), выслушал заказ, и очки у него запотели. Не каждый день один человек гуляет на сумму, превосходящую дневную прибыль ресторана.

Я заказал банкет на двенадцать человек. Лобстеры, устрицы, рыбу заказывать не стал, этого добра полно в море, а у нас есть Эля. Гораздо актуальнее шашлык из свинины, говяжьи стейки, жареная колбаска с салом, жюльен с грибами за сумасшедшие деньги! Все лучшее шампанское, какое есть в погребе, ром — вон тот, с верхней полки, и виски — нет, не этот, а который вы держите для владельца сети. Подача горячего в девятнадцать ноль-ноль, все разом, на одной банкетной тележке, да-да, в мой номер. Нет, именно в мой, люкс не нужен.

— Двенадцать персон не поместятся в номер, сэр, — скорбно сказал метрдотель.

— Они придут двумя группами, — сказал я. — Очень голодные и очень важные гости.

— Сэр, так много готовить, наши повара…

— Кухня получит двойную ставку за переработку. Шеф лично — тройную, — пообещал я. — И горячее прошу из-под ножа.

Шеф-повар выкатился из кухни посмотреть на сумасшедшего своими глазами. Был он необъятен, как земной шар, и вопрос задал всего один:

— Вагю — какая прожарка?

— Медиум рэйр. На все двенадцать персон.

Повар пристально осмотрел меня и как будто бы не поверил своим глазам, перевел взгляд на метрдотеля, у того на лице читалось такое же удивление.

— Может, стоит подать в последовательности, как прибывают группы? — попытался воззвать к моему разуму метрдотель. — Остынет ведь.

— Нет, — мотнул головой я. — Подавать разом. В этом смысл.

Опытные сотрудники сферы услуг олигарха определяют с первого взгляда, как бы паршиво тот ни выглядел. Видимо, я на олигарха не тянул, и они сомневались в моей платежеспособности. Пришлось вносить аванс.

Днем я не поленился сгонять в Мабанлок на такси, побродить по рынку и набить рюкзак и пакеты всем, что может расти: картофель, морковь, свекла, лук, чеснок и, о, чудо — редька. Орехи такие, орехи сякие, бурый рис, а также добрал то, чего не было в «Кали»: ящик шампанского с фольгой в цвет перстня и банку черной икры размером с хорошую гранату. Ящик и банку я вечером попросил метрдотеля выставить на нижнюю полку той самой тележки: грузиться мне предстояло за секунды, и лишних движений в бюджете не было. Потом попросил живых животных в клетках.

Шеф-повар, уверившись в моей невменяемости, свел меня со своим поставщиком, и к вечеру в номер привезли клетку молодых несушек с петухом, пару поросят и четырех кроликов — полцентнера живого веса на развод.

В 18:10 я сидел один за столом на двенадцать персон и смотрел, как официанты раскладывают приборы для гостей, которые не придут никогда. Официанты шептались, переглядывались: видали психа, да? Кудахтали куры, повизгивали поросята, кролики беспокойно сновали по клетке. Животные чуяли, как реальность прогибали под себя чужаки и тревожились.

В 19:05 стол был накрыт. От ароматов кружилась голова и рот наполнялся слюной, но все это тут для мебели, мне предстояло начать запой, чтобы в момент, когда стану чистильщиком и перстень оживет, прихватить с собой это добро.

В полночь я накидался и не знал, что мне сказал Тетыща или Вика, потому что меня вырубило.

А дальше по плану: утро, похмелье, пустой номер с Австралией на потолке. Не шуршат лифты, не кричат дети, не журчат моторы мопедов. Слышны лишь шаркающие шаги в коридоре — горничная.

Убил я ее, как и в прошлый раз: дал себя поцарапать, укусить и выбросил из окна.

08:12 на телефоне. Из прокушенного предплечья толчками вырывалась кровь… Давайте скорее! В прошлый раз регистрация тоже случилась не сразу, наберись терпения, Рокот!

Наконец-то сквозь рябь проступило:

Успешная регистрация нового чистильщика!

Имя: Денис Александрович Рокотов.

Возраст: 32 биологических года.

Самоназвание расы: человек разумный…

Перстень на пальце нагрелся. Я вытащил «Нагибатор». Мысленная команда — и стол ушел в перстень целиком, с тарелками, крышками, салатами и шампанским в ведерке. Легко, как когда-то ушла кружка Семен Семеныча. Давая вторую команду, я провел камнем перстня по прутьям клетки. Сработало! Куры, поросята и кролики отправились в стазис, не успев возмутиться. Все влезли, отлично, все успел. Осталось дождаться, когда меня перенесет в нормальную реальность.

Но время текло, а ничего не происходило.

Назад меня не возвращало, как в прошлый раз, но и в нормальную реальность не переносило! Что за на фиг творится?

Я попытался связаться с соклановцами, но кланового чата у меня еще не было, как и клана. С одной стороны, прекрасно, что я вырвался из петли, но с другой — придется пройти свой путь заново, в том числе позволить выпустить себе кишки!

Нет-нет, мать вашу, мы так не договаривались! Я не готов!

Я скосил глаза на часы: 08:22.

И тогда я просто сжал голову руками, считая, что правильная реальность не здесь, а там.

Там, где мои друзья и те, кто мне доверился, точно погибнут от рук охотников.

Интерлюдия Вика

Вика лежала под обломками кровли, которую Костегрыз сорвал с уцелевшего дома и бросил в нее. Если бы не малый щит, ее расплющило бы, а так просто привалило обломками. В абсолютной темноте она задыхалась то ли от пыли, то ли потому, что заканчивался кислород. Вдох, еще вдох… Больно-то как!

Клановый чат гудел, все что-то кричали, сложно было сосредоточиться. Кто-то звал на помощь, Сергеич матерился, Макс тоже стонал под обломками, причем ему приходилось хуже. Кто-то из новеньких подбадривал его, разбирая завалы. Тетыща на повышенных тонах раздавал распоряжения.

Что там происходит? Судя по выкрикам, отвлечь Костегрыза не удалось, и он подбирается к Денису… Надо выбираться. Пусть и ненадолго, ей удалось отвлечь титана!

Одна рука придавлена, вторая свободна, рядом магнитное ружье. Так… Она не в здании, значит, над ней должно быть совсем немного камня, дерева и металлопрофиля. По идее, есть надежда встать. Вика подтянула руку к себе, ощупала ребра. Уперлась в обломки, попыталась подняться. Не получилось. Еще раз. И еще.

Без толку.

— Вытащите, — крикнула она в общий чат. — Задыхаюсь! «Активность» падает!

Она и правда снизилась до 85% и на глазах потеряла еще 1%.

Никто не отозвался. В чате ругались. Звал на помощь Макс под обломками. Филиппинцы обещали ему помочь.

— Помогите! — заорала Вика вслух.

Накатила паника, что она так и умрет от асфиксии…

И вдруг хлесткий выкрик Тетыщи:

— Дитрих, отставить! Отставить!

Его голос в голове наложился на скрежет и рев титана, он так топнул, что обломки над Викой посунулись, и через образовавшуюся щель хлынул спасительный кислород. Откашливаясь и хрипя, Вика высунула руку в отверстие, немного расширила его. Еще немного. Произошел обвал, голову осыпало каменной крошкой и корпус освободило, как и вторую руку.

Рывок вперед. Еще рывок. Хрипя и подбадривая себя криком, Вика вылезала из-под завала, как червяк из норы.

В нескольких сантиметрах упал горящий металлический обломок. Она запрокинула голову и увидела титана, схватившегося за голову. Он будто бы пытался выдрать себе глаза, его со всех сторон поливали свинцом, он ревел и топал, атаковал вслепую.

Вика пальнула в него из ружья. Понятно, что это как слону горошина, но хоть немного! Главное — отвлечь, пока не вернется Ден. Что будет, если он не вернется, она старалась не думать, потому что Костегрыза им не одолеть даже коллективно. Даже с танками не одолеть, потому что он попросту их разда…

Титан поднял ногу, и Вика рванула прочь. Когда гигантская стопа опустилась на землю, в сторону побежали трещины, Вика упала в серую пыль. Перекатилась. Выстрелила. Еще выстрел! Осталось семнадцать.

На тебе еще! Шестнадцать.

«Активность» 89-уровнего Костегрыза — 98%. Ковырять его и ковырять.

Буквально на ее глазах бездушный регенерировал до 99% «активности» и мгновенно потерял к ней интерес, сосредоточился на броневике. Видимо, «активность» потерял, когда ревел и ему опалило морду. Ему оставалось сделать пару шагов — и он возле Дениса!

— Тва-арь! — кричала Вика. — Сдохни, тварь!

Выстрелы уходили титану в спину, не причиняя вреда. Она чувствовала себя комаром, пытающимся прокусить бронежилет. Вся надежда на щиты Тетыщи! Если титан ударит по защитному куполу, его может отбросить отдачей и опрокинуть на спину. Не убьет. Возможно, даже не ранит, но даст клану немного времени.

До чего же отвратно чувствовать себя беспомощной!

— Уйди с линии огня! — грянул в голове голос Семецкого, и тут на пустошь, вздымая серый пепел, вырулил БТС.

За рулем был Семецкий. Сергеич и филиппинец из рабов «Щита» стреляли из «Скорпионов». Вика упала в пыль и тоже открыла огонь, но это не помогло. Титан разозлился, взревел и с разбега прыгнул на Тетыщу…

Вика зажмурилась, чувствуя, как внутри все сжимается, вся жизнь сжимается в ноль.

Толчок. Рев…

А потом земля подпрыгнула и толкнула в живот. В поднявшейся пыли было не разобрать, что случилось. Только голос Сергеича помог сообразить:

— Упал, тварюка! Ай, Тетыща, ай, сукин сын!

Откашливаясь, Вика побежала к мужчинам, пока титан ворочался, пытаясь подняться — их разделало метров сто.

Когда она подбежала, никто не обратил на нее внимания. Мигель сосредоточенно положил руки на корпус ловушки и сказал:

— Вибрация изменилась. Синхронизация завершена. Готово. Сколько ждать маяк?

Тетыща ответил, косясь на поднимающегося титана.

— Примерно тридцать девять секунд. И непонятно сколько на перенос.

— Если бы не Дитрих, нас бы уже не было, — проговорил Мигель.

Уточнять Вика не стала, прицелилась в Костегрыза. Ей осталось десять выстрелов. Восстал Кема, пошатываясь, устремился на титана, останавливать его никто не стал.

— Двадцать пять, — хладнокровно, будто метроном, отсчитывал секунды Тетыща.

С бешеным криком Макс, едва различимый в оседающем пепле, набросился на Костегрыза, орудуя «Касперами», но тот лишь взмахнул лапищей, и бывший сисадмин полетел в сторону. Титану в ногу врезался пикап, откуда мужики выпрыгнули за мгновение до столкновения.

— Девятнадцать, — говорил Тетыща.

Крош вскочил на груди Дена, выгнул спину, зарычал и взвыл. Галя визжала, прижавшись к ноге хозяина.

Титан лишь повернул голову, когда в него врезалась машина, вспыхнула, пламя перекинулось на ногу бездушного, но его «активность» не пошатнулась.

— Тринадцать. Что там, Мигель?

— Все то же, — отрезал инженер и спросил не в тему: — Киндерманн погиб?

— Скоро все мы погибнем, — отрезал Тетыща. — Щит слетел. Последний шанс — гарпун.

Бергман шагнул навстречу титану. Из его груди вырвался сияющий гарпун, впился в ногу Костегрыза, но в этот раз не сработал, зато отвлек бездушного, и он решил разделаться с докучливым человечишкой, поднял ногу, чтобы раздавить Тетыщу. Хоть он и был терминатором, умирать ему не хотелось, он рванул с места.

Скорости ему хватило — нога титана опустилась рядом с ним, поднимая пыль и скрывая упавшего Тетыщу. Вика не знала, что с ним, видела только, что его точка на карте пожелтела — то есть он получил незначительные повреждения.

Вика смотрела на титана, отвлекшегося на недостающий десяток секунд, и вздрогнула, когда в голове набатом грянул такой родной голос:

— Поберегитесь!

Она обернулась, растерянно улыбаясь. Денис вернулся! Денчик!

Ден поднялся, сфокусировался на цели, и в руке его был «Нагибатор». Крош у его ног урчал, рос, и урчание его с каждой секундной превращалось в победный рев. А Денис р-раз — и будто бы размазался по пространству. Так показывают быстрое движение в анимешках.

Вика стояла и победно улыбалась, потому что вот теперь дело пойдет! И никто больше не умрет. В том, что он справится, сомнений не было.

Титан, гонявший Тетыщу, вздрогнул, по его гигантской туше прокатилось свечение, заветвилась молния.

Прозвучал голос Дениса:

— Не приближаться! Убивать титана не будем, он нам пригодится. Просто мы с Крошем вышибем из него немного «активности». Пепел не до конца осел, издали Дена не было видно на огромной туше титана. Зато было заметно, как он вздрагивал от каждого удара.

— Виракочи на тебя нет, паскуда хитрая, — проговорила Вика в пустоту.

В титане будто пробили дырку, куда по полпроцента вытекала «активность». Потом титан снова взревел и принялся шлепать себе по морде — видимо, пытаясь прибить Дена, пытающегося его ослепить.

К тому моменту Кроша раздуло до размеров огромного быка, он покрылся чешуей и ринулся на помощь хозяину. Полетели в стороны ошметки титаньей плоти! Дело пошло быстрее. Теперь титан крутился на месте, сотрясая землю, бил себя, стремительно теряя активность.

Наконец он замер безвольной куклой, преклонил колено, склонил голову — знак того, что Ден подчинил зверюгу с помощью «Сокрытия души», и можно выдыхать.

Только теперь Вика подумала о том, что соклановцы готовы были отдать жизнь за Дена, и она в числе первых.

Кто-то ранен, кто-то не пережил боя, и надо бы оценить потери и заняться ранеными.

Глава 16 Какое все реальное

Точно так же, как предыдущие разы, я провалился в черноту. Долгие секунды длилось безвременье. Казалось, в ожидании замерло даже сердце, так мне осточертела петля.

Давай уже, мироздание, верни меня назад, я заскучал!

Потом по барабанным перепонкам ударило, как при резком подъеме в горы, в лицо дохнуло воздухом, в котором не было ни лаванды, ни моря, ни рома. Воздух пах мокрым пеплом! А еще — горелым. А еще доносились рев, визг ругань.

Я лежал на спине на твердом, и на груди у меня кто-то топтался. Кто-то тяжелый и теплый. Первым желанием было отбросить его, но я быстро сообразил, что это встревоженный Крош, и остановился.

— Фш-ш-ш, у-и-и, — крикнул Крош и толкнул носом мне в подбородок. Я понял, что он торопит меня, и вокруг что-то происходит.

Глаза распахнулись сами собой. По пустоши, рыча, топтался титан, явно стараясь кого-то раздавить. Влюбленным взглядом смотрела Вика, лыбился Мигель.

Где Семецкий, Кема, Дитрих? Живы ли? Потом буду подсчитывать потери и оплакивать павших. Цель — Костегрыз!

Приказав Крошу трансформироваться, я велел соклановцам уходить из-под удара. О, как у меня чесались кулаки! Как грел руку верный «Нагибатор»! Все мои способности, в том числе «Ярость», откатились, но я решил их приберечь, ведь нас ждет встреча с куда более сильным противником. Мы попытаемся их обмануть, но…

Чтобы прогнуть титана, и «Ветра» с «Нагибатором» хватит. Издав боевой клич, я ринулся на титана. Его глаза, подколенные чашки, участок под нижней челюстью были подсвечены желтым как уязвимые, но не смертельно опасные.

Первый удар — под колено, н-на! Пошла гулять цепная молния. «Нагибатор», видимо, тоже соскучился по доброй битве, и эффекты прокали один за другим. Еще удар, и еще! На антигравах я летал, как бешеный шершень, а титан напоминал медведя, который старался меня прихлопнуть, но — без шансов. Он был слишком медленным, я не получал повреждений и мог разве что самоубиться об его клешню.

Здорово помогал Крош. Правильно оценив расклад, он напрыгивал на титана, когда тот поворачивался спиной, и наносил серию ударов и отскакивал, как только Костегрыз начинал на него агриться.

Под «Ветром» рев титана слился в монотонный гул. Потеряв 28% «активности», хитрый Костегрыз сообразил, что проигрывает, и собрался удрать, как он частенько делал, столкнувшись с более сильным противником, но не удалось: сработало «Отбрасывание», и туша титана громко повалилась наземь, спровоцировав небольшое землетрясение. Титан потерял сразу 7% «активности» и поднял тучи пыли.

Зато теперь можно было подчинить его под «Сокрытием души». Как и в предыдущие разы, Костегрыз немного посопротивлялся, но я его прогнул, велел пропороть себе бедро клешней и ткнуть в бок — так он не выйдет из-под контроля быстро.

Ну и теперь последний этап. Повинуясь моей команде, Костегрыз встал на колено, как рыцарь, и склонил голову. Донеслись аплодисменты и радостный возглас Вики. Кто-то пальнул в небо несколько раз, мужские голоса задавили тонкий женский.

Не видя меня в облаке пыли, все скандировали:

— Де-нис! Де-нис!

— Кро-ош! — пробился Викин тонкий голос. — Кро-ошик! Туша монстру-оз-ная!

Над облаком пыли, как локаторы, крутились уши Кроша, и одно было больше другого. Я дал ему мысленную команду менять облик, а сам, прежде чем предстать перед соклановцами, открыл клановую карту, чтобы оценить потери.

Две серые точки. Сердце замерло. Я закрыл глаза, собираясь с силами, потому что потери — всегда больно. Набравшись мужества, глянул, кто погиб: двое аутсайдеров из Мабанлока, которые пошли с нами качаться.

Точка Дитриха мерцала — то вспыхивала алым, то гасла.

— Крош, лечить! — скомандовал я и под «Ветром» метнулся к Киндерманну.

Среди обломков вертолета я не сразу опознал человека в обугленной головешке. Волосы сгорели, одежда прикипела к ожогам, нога была сломана.

— Таблетки исцеления! — крикнул я. — Дитрих тяжело ранен!

У меня была таблетка полного исцеления, я сунул ее в рот Дитриха. «Активность» поднялась с 4% до 10% остановилась на 16% и пошла вниз. При этом на глазах порозовели обугленные губы, свернулась сукровица — и все.

Ясно было, что без реанимационной капсулы не обойтись. Выход был один: поместить Дитриха в стазис в перстень. Но там закончилось место, и следовало кого-то из стазиса достать. К этому следует подготовить клан, а то оп — и вылез покойник. Особенно чревато последствиями, если вылезет кто-то из девушек, ведь к каждой у наших интерес, кроме Насти. Но Настю или Яну нельзя, увидят титана, незнакомых людей — и сразу истерика, а нам еще искать выживших.

Так, я уверен, что в перстне есть эти люди. А если нет?

Вокруг собрались соклановцы. Приковылял избитый Кема со свернутой челюстью. Прихромал грязный Тетыща, весь в потеках пота и налипшей пыли, Галя и то чище. На клановой карте я увидел точки Рамиза и Лизы, они были далеко, им идти еще пару минут. Черт, зачем они притащили Лизу⁈

— Сколько я спал? — спросил я, параллельно думая, как быть с ценным грузом и глядя на Дитриха, теряющего по 1% «активности» в минуту.

— Два часа семнадцать минут, — сказал Тетыща.

Два часа. Я посмотрел на него снизу вверх и не стал говорить, сколько прошло у меня. Шестьдесят с чем-то дней; точнее я не считал.

Нужно было срочно принимать решение и заодно убедиться, удалось ли мне вытащить смертников с того света.

— Так, народ, — проговорил я голосом и дублируя в голосовом чате для тех, кто еще не подошел. — Помните Семен Семеныча Болотова?

— Ну конечно, — кивнула Вика.

Лиза и Рамиз откликнулись в голосовом чате. Я продолжил:

— Короче, я его там посадил в перстень, — я продемонстрировал кольцо, которое нагрелось, отзываясь на мысль. — И сейчас он выйдет, а его место займет Дитрих. Вика, объяснишь спасенному, что тут у нас случилось? Просто у нас еще дела в Мабанлоке, нам надо вооружаться.

— Только Болотова вынес? — спросил Тетыща, и в его голосе мне послышалась надежда.

Неужели этот человек-калькулятор прикипел к Маше?

— Не только. Пока ничего не скажу, у нас есть дело здесь. Придем на базу, тогда и все узнаете. Пока не пытайте, буду молчать. Да что это я… Обнадежил, вдруг ничего не получилось?

— Господи, помоги! — донесся голос Лизы, послание адресовалось мне. — Девочек ты, надеюсь, вытащил?

Одновременно заговорил Сергеич:

— Кариночку! Скажи, что спас Кариночку, она же…

— Яну! Так жаль ее, — прогрохотал Рамиз. — И Настеньку. Ни за что девки полегли, такой ад прошли. Ден⁈

— Все на базе! — рявкнул я. — Молимся. Встречаем Болотова.

До последнего я сомневался, получилось ли. Хотелось верить, что да, но слишком это было хорошо, слишком фантастично! Потому я надавил на камень, представляя Семен Семеныча. Все замерли. Казалось, само время замерло. Кольцо нагрелось и сдавило палец.

Две долгие секунды ничего не происходило, а потом в метре от меня посреди пустоши под хруст сминаемого пространства образовался Болотов с кружкой пива в руке.

Убедившись, что тот жив, я быстро отправил в кольцо Дитриха.

А Семен Семеныч вскинул голову, округлил глаза, два раза моргнул.

— Ебушки-воробушки, Денис, что это за фокусы?

К тому моменту подошли Рамиз и улыбающаяся Лиза.

— Семен Семеныч! Дружище! — радостно воскликнул Рамиз и полез обниматься.

Болотов выставил руку и отпрыгнул назад, едва не расплескав пиво на новообретенного бывшего приятеля.

— Тихо-тихо, молодой человек. Не знаю, чего тебе от меня надо, но не подходите.

Рамиз остановился, раскинув руки.

— Семен, как я рад, что ты живой!

— Ты кто такой? Мы знакомы? — округлил глаза Болотов.

До Рамиза дошло, что его не узнают из-за возраста, в прошлой жизни он был вдвое старше. До Вики тоже дошло, она сняла черный шлем, тряхнула каштановыми волосами.

— Семен Семеныч, только без паники! — вскинула руки она. — Ты в будущем. Будущее это, скажем так, враждебно. Ты должен был умереть, Денис вытащил тебя.

— Викуся?

Болотов шлепнул себя по щеке, посмотрел на нее, на Рамиза, еще раз шлепнул, тряхнул головой и рассмеялся, сжимая виски.

— Что за сраный розыгрыш⁈ — Он смолк, воззрившись на склонившего голову титана, на Кему, перекрестился, ущипнул себя. — Блин, какое все реальное! Викуся, ну что это такое, а?

— Будущее, — сказала она уже невесело. — Примерно через два месяца после того дня, откуда тебя забрали.

— Семеныч, это же я, Рамиз! — воскликнул азербайджанец. — Только помолодел. Все помолодели!

Болотов шагнул к Рамизу, всмотрелся в его переносицу. Рамиз сказал:

— Да-да, шрам на месте. Тот самый, от удара дверцы шкафа по моему лбу.

Пальцы Семен Семеныча задрожали, он уронил кружку. Запахло пивом, Сергеич аж застонал.

— Вика, — распорядился я, — введи товарища в курс дела. Похоже, он готов принять правду.

Если минуту назад еще было искушение выпустить девчонок и посмотреть, как их радостно встречают, теперь я отогнал это желание. Если потерялся человек-медведь, их и подавно раскатает, еще, не дай бог, улетит у той же Насти кукушечка, и лови ее по пустоши.

Вика, совсем не та Вика, которую помнил Семен Семенович, а валькирия в черном футуристическом костюме, отвела его в сторону, приобняла за плечо и что-то заговорила.

— Минуту! — повысила голос Лиза и улыбнулась, взяла Болотова за руку. — Осмотр. Порядок такой.

Веки ее сомкнулись, Лиза замерла и глубоко задышала. Я стоял рядом и сделал то, чего месяц не позволял себе даже загадывать: вызвал «Фазовый взгляд».

Семен Семенович Болотов, 62 года

Активная одушевленная оболочка 0-го уровня: 100%.

Одушевленная. Все это время я надеялся, что выносить можно тех, кто сохранит душу, и жил с этой гипотезой без возможности ее проверить, но теперь проверка пройдена!

Я тащил через Жатву не болванки, а живых людей. Да!

— Душа на месте, — сказала Лиза, и по ее лицу я понял, что она боялась того же, чего и я — что я принес кадавров. — Душа на месте, тело здоровое. Оболочка нулевого уровня.

Наконец захотелось выдохнуть. Я сел, обхватил Кроша обеими руками и уткнулся лицом в его загривок. Кот пах пылью и немножко — паленым. Он тарахтел, месил мне лапами доспех и тыкался мордой в ухо. Обнимал я его дольше, чем прилично командиру на глазах у строя, и строй, надо отдать ему должное, делал вид, что не смотрит.

— Крош по тебе выл, как собака, но только в первый час, звал тебя, — сказал Макс, отвернувшись к броневику. — Потом перестал, и я подумал: молчит, значит… значит, ты в порядке, Ден.

Я кивнул Максу, потому что в горле стоял ком, а командиру с комом в горле лучше кивать, чем говорить.

Лиза подошла, присела рядом на корточки и взяла меня за запястье. Подержала, послушала что-то свое, и только тогда сильно сжала мне руку.

— С возвращением, — сказала Лиза. — Знаешь, что с тобой было? Два часа комы, нитевидный пульс, зрачки, как у трупа… и никаких повреждений. Ты был официально самый здоровый лежачий больной острова.

— Я не лежал, а работал, — отшутился я, оглядывая лица. — Командировка, Лиз.

— Суточные потребуешь у жнецов, — улыбнулась Лиза и наконец обняла меня.

Тянуть до базы с докладом было нельзя, и я выдал информацию по-военному — так, как мы оба с Тетыщей любили, вслух и, дублируя голосом в клановый чат:

— В общем так, клан. Я вернулся. Жив. Цел. Был в прошлом, в пятнадцатом ноября, в самом дне, целиком. Пока проживал сутки, у вас тут проходило полторы минуты.

— Примерно так мы и думали, — сказал Тетыща.

— Со счета сбился на шестом десятке.

— Туева хуча витков, — со знанием дела кивнул Мигель. Теперь мы с ним были одноклубники. Точнее, отнопетельники.

— Что важно, добыл важную информацию, но подробнее не скажу. Просто поверьте на слово: оно того стоило.

Народ начал понимающе переглядываться, а я спросил у Мигеля:

— Как ведет себя аномалия?

— Спит, — ответил он, потом оглянулся на броневик и перестал улыбаться. — Свечение ушло внутрь, фон упал до фонового, но она там, командир. Я это железо чувствую не как остальные, ты же понимаешь.

— Бенитес, Гомес, Сориано, Лукас? — уточнил я.

— Внутри я их не видел. Ни разу, ни в одном витке. — Мигель сказал это ровно, но по тому, как он взялся протирать чистое забрало, было понятно, чего ему стоила эта ровность. — Только старые версии людей. Прошлое.

— У меня гипотеза, — подал голос Рамиз. Этот был помолодевший и сухой, но я еще помнил его грузным немолодым дядькой у стойки «Кали», слушавшим про рыбалку на Оби. — Петля у каждого своя. Персональная. Каждого запихивает в его собственный день: тебя — в твой, Мигеля — в его. Где-то там крутятся и эти четверо, каждый в своем.

— Значит, вернемся с инструментом и вытащим, — сказал я.

Мигель посмотрел на меня благодарно, а я опустил глаза на пепел под ногами.

Пять километров идеальной серой плоскости — все, что осталось на этом месте от разбившегося корабля из Сектора семь-три-девять. Того самого, из которого мне когда-то перекачали в голову наследство Го Дзи. «Круг, по которому ты ходишь, — это шрам от наших двигателей», — сказал мне буфо. Шрам лежал ровно там, где умер его корабль, и петля образовалась в этом шраме, как воронка в месте взрыва. Совпадением тут не пахло.

Когда опасность миновала, ясность была внесена, я решил проверить, не повлияли ли мои действия в прошлом на будущее. Посмотрел свою системку: все было по-прежнему. Как и у соклановцев. Они ничего не спрашивали, ждали распоряжений.

Потом я открыл клановую карту.

Купол на месте, метки соклановцев на месте, никто не исчез, никто новый не появился. Греция дышит, Мабанлок молчит. Самара — вне зоны связи, как и весь материк. Ничего кричащего, ничего нового. Если и были изменения, то в Самаре. А появились они или нет, мне не узнать, потому что сравнивать не с чем. Просто буду надеяться, что помог Свете и сыну.

— Что делаем дальше? — спросил Константин.

Я ненадолго задумался. Возвращаться нам было не на чем: все машины, включая БТС, разбил Костегрыз. В броневик все не влезут. К тому же оружие пригодится, и наверняка в Мабанлоке остались выжившие, прячущиеся по норам. Потому оптимальным мне виделось единственное решение:

— Раз уж мы здесь, прочесываем город, грузимся на все, что может ехать, и — на базу. На все про все нам четыре часа.

Тетыща подхватил мою мысль и оптимизировал идею:

— Делимся на две равные по силе команды, прочесываем город, собираем выживших и технику, бьем все, что будет на нас кидаться. Встречаемся возле разбитых военных складов. Выгребаем все, что там осталось, и — назад.

Я внес корректировку:

— Не мародерим, по домам не шаримся, экономим время. У меня для вас кое-что и кое-кто есть.

Все посмотрели на Болотова, которого обнимала Вика. Семен Семеныч метался, спрашивал про сына и не выглядел благодарным за спасение от смерти. Потому что мы, по сути, лягушки, которых варили на медленном огне. Мы приспосабливались, выживали, много раз прощались с жизнью и были благодарны за то, что она у нас есть. Болотов получил все на блюдечке и еще не понимает масштабов катастрофы.

Что ж, я свою миссию выполнил. Дальше только он хозяин своей судьбы.

— Мигель, — продолжил давать распоряжения Тетыща. — Броневик работает?

Мигель залез в салон. Заревел мотор, и машина выехала из неактивной аномальной зоны, мерно рокоча. Тетыща взглядом будто бы передал мне эстафету командира, и я сказал:

— Рамиз, Константин, Сергеич, Макс, Семецкий… — я намеренно перечислил всех, словно хотел убедиться, что никого не забыл за эту «командировку». — Давайте в броневик и в Мабанлок искать машины, которые на ходу. Нашли — пригнали сюда. Когда их будет достаточно, разделимся и поедем к складам.

— А как добро откапывать будем? — спросил Мигель. — Экскаватор нужен, а где его взять?

Я молча указал на коленопреклоненного титана.

— Он нам поможет. Мигель, разбирай контур, первая группа, приступаем.

Спустя десять минут Сергеич приехал на хаотично раскрашенном желтом автобусе с выбитыми стеклами — аналоге местных маршруток, их тут называли джипни, высунулся в окошко и крикнул:

— Такси заказывали?

Еще через полчаса мы выдвинулись к заваленным военным складам в надежде поживиться. Возглавлял колонну титан Костегрыз.

Глава 17 Это похищение!

Спустя три часа колонна двигалась назад: наш броневик, две бээмпэхи с мятыми боками, извлеченные из-под завалов гаража и груженные сухпайками, сухарями и мукой, одна гусеничная амфибия. У нее пострадала гусеница, но мы с Мигелем ее починили.

Кроме этого, удалось найти подствольники и три ящика гранат к ним, снять два крупнокалиберных пулемета с поврежденных танков.

С людьми не повезло, живых в Мабанлоке не осталось. Зэки, которых поминал Джехомар, все до единого погибли под завалами — и Галя подтвердила, и мой усовершенствованный «Фазовый взгляд».

За амфибией ехал джипни — растаманский гибрид «рафика» и «КАвЗа-685», ярко-желтый, с огненными разводами, странными надписями и вывеской «JO JO» над лобовым стеклом. Внутри — две повернутые друг к другу лавки, наверху — багажник, куда уселась Вика, впереди — мощный облезлый кенгурятник с подозрительными разводами.

Такой «бэтээс» пришелся Сергеичу по душе, и он рулил, высунув руку в окно, с сигаретой в зубах. Мигель ревел, подпевая ему:

— Run on, children, for a long time!

Я впервые слышал эту песню, и она очень подходила ситуации.

Замыкали колонну две покоцанные легковушки.

Возле тоннеля я остановил колонну и сказал:

— Титана придется убить.

— Но почему? — возмутилась Вика, лежащая на багажнике. — Он здорово нам помог, и как экскаватор ниче так.

— Просто поверьте, что так надо. На базе поймете почему. Открываем огонь из всех орудий, поднимаем уровни!

С учетом полученных знаний мне все это казалось бессмысленным, и действовал я по привычке и на всякий случай. Единственное, что имело смысл, — убийство титана, чтобы человеческие души, запечатанные в нем, не достались тем, кто придет собирать урожай.

Дай бог, я ошибаюсь, ведь Го Дзи о таком не говорил, но если нет… титаны — это своего рода бездушная версия чистильщиков, харвестеры, страховка жнецов на тот случай, если в регионе чистильщиков не окажется. Кто-то же должен помочь Охотникам собрать весь урожай?

— Приготовиться! — скомандовал я. — Каждый должен нанести урон. Титан под моим контролем и не тронет вас. По позициям!

Видя, что все готовы, я отдал команду, и клан потратил полчаса, расстреливая Костегрыза из пулеметов и гранатометов. Я помогал им, постукивая «Нагибатором», Макс орудовал «Касперами». Принявший боевую форму Крош тоже наносил урон — ему необходимо было качаться.

Били долго. Только через полчаса Костегрыз рухнул, да так, что с гор покатились камни. Соклановцы подняли от одного до девяти уровней, а Семен Семеныч — сразу пятнадцать. Словив первый в жизни кайф от левелапа, Болотов улыбался и на глазах «выздоравливал весь».

Колонна двинулась в тоннель, а я рамышлял. Чем ближе к базе, тем отчетливей представлялась истерика спасенных девушек: а-а-а! Кто эти люди? Что происходит? Верните все, как было! Суровый сибиряк чуть с ума не сошел, а уж они и подавно.

Или, может, не стоит им рассказывать всю правду? Да и вообще, доставать из стазиса не стоит, пока все не закончится?

Ну уж нет. Все догадываются, что я принес в перстне, ждут. Будь что будет!

Но разум снова и снова устремлялся в будущее. Как Сергеич отреагирует на появление Карины? Тетыща — на Машу? Вика и Лиза — на девчонок, которых они даже похоронить не смогли, только оплакали.

Как поведут себя спасенные?

Как бы то ни было, скоро придут Охотники, и станет не до них…

Родной купол клановой базы я увидел с последнего холма, километра за три, — теплое полушарие света посреди наступающих сумерек. База стояла на своем месте, как и положено. Теперь мне это виделось просто. Нет, мы не окопались. Мы построили город. Маленький и злой, но город. И будем его защищать и развивать.

«Стражи», возбудившиеся при нашем появлении, провели колонну стволами и опустили их, опознав своих. В углу зрения мигнула дежурная строка периметр-детектора, купол пропустил машины, даже не заметив.

Все, кто остался на базе, выбежали навстречу.

— Подготовить реанимационную капсулу, — сразу принялся раздавать команды я, — у нас тяжелый…

Наперерез колонне выбежала молодая заплаканная блондинка — Керстин. Женщина, носящая желанного ребенка, которому в этом мире не было места. Она видела, что жизнь в Дитрихе едва теплится, и ей не терпелось услышать прогнозы. Но выделять никого было нельзя, потому я отстраненно продолжил:

— Информации слишком много. Объявляю всеобщий сбор на площадке возле базы через тридцать минут.

Внимание привлек Коля, прыгающий на месте и машущий мне. И сразу возникла мысль: что нас ждет? Хотелось купить пареньку пару уровней, чтобы предсказания работали четче и были понятнее.

Взгляд скользнул по лысому розовому Даку — совсем недавно он был в том же состоянии, что Дитрих сейчас, и ничего, выкарабкался. И немца вылечат!

Броневик остановился. Растрепанная и румяная Керстин так и стояла у нас на пути.

Я подошел и обнял ее, сказав в макушку:

— Он спас нас, теперь мы поможем ему. Керстин, поверь, лучше тебе этого не видеть.

— Я должна! Я хочу! — запрокинув голову и заглядывая мне в глаза, воскликнула она.

— Нет, — отрезал я и зашагал дальше.

Пацаны Копченовы устремились ко мне.

— Пусть она покажет нам «квак»! — воскликнул Рома, блестя глазами. — Ну пожалуйста!

Коля схватил меня за руку.

— Кто — она? — уточнил я.

— Красивая и добрая, — ответил Коля.

Настя потянула его назад, говоря:

— Коля, не мешай дядя Денису.

Но тот уперся и крикнул:

— Одна красивая, но вредная!

— Это вы про Карину, что ли? — спросил я, сбиваясь с шага.

Парни синхронно кивнули. Экспедиция принялась разгружать добытое, а навстречу мне спустился доктор Рихтер.

— Где больной? Капсула готова.

Я показал ему кольцо.

— Здесь. Идем.

Лиза и Керстин направились за мной, и пришлось развернуть их, говоря:

— Всему свое время.

Мы поднялись в медицинский отсек. Понятно, что в стазисе человек умереть не может, а все равно стремно. Я мысленно потянулся к кольцу и дал команду.

Воздух в шаге от меня сложился, хрустнул — и развернулся в человеческий огарок, скрючившийся на полу. Эля всплеснула руками.

Мы с Рихтером уложили раненого в капсулу, закрыли ее и уставились на лицо, покрытое ожоговым струпом. В прежнем мире, даже если бы Дитриха откачали, он остался бы слепым, перекошенным ужасными рубцами, скованным контрактурами. Здесь у него появился шанс.

В голове прозвучал голос Лизы:

— Ден, я больше не могу ждать и молчать. Скажи, Настю ты вынес из прошлого? Она такая славная девочка… была.

Первым порывом было ответить, как есть, но я был верен обещанию не разглашать информацию, пока все не соберутся.

— Через семнадцать минут будут ответы. Потерпи. Целую.

«Активность» Дитриха застыла на 8%. Если немца удастся стабилизировать, она начнет расти.

— Куда девать контур? — спросил Мигель. — Собирать ловушку или…

— Или, — отрезал я. — Запчасти пригодятся, каждая ценна сама по себе. У нас, считай, есть портальное устройство.

— Но нет вертолета, чтобы ставить маяк, — отрезвил меня Тетыща.

— Но есть корабль тримеров, — возразила Вика.

— Который заработает только через шесть дней, а нас к этому времени перебьют, — напомнил я. — И неизвестно, насколько он будет управляемым. Кто освободился — собираемся на площадке.

Там уже ждали ситниковцы, араб с израильтянами, монахини. Коля и Рома порывались к ярко-желтому пятну джипни посреди пальм — по песку он до базы не доехал, — но родители их не пускали.

Когда от выделенного на сборы времени остались две минуты, я начал издалека:

— Друзья, я вернулся с важнейшей информацией. Во-первых, меня закольцевало во временной петле, и я много раз проживал один день — пятнадцатое ноября. День до Жатвы. Как вы понимаете, многое там трогать было нельзя — неизвестно, как это повлияло бы на сегодняшний день. Но кое на какие шаги я все-таки решился, посчитал, что ничего не изменится, и не прогадал.

Я обвел взглядом лица. Кое-кто уже догадался, что сейчас произойдет. У Сергеича глаза были на мокром месте, Лиза дрожала от предвкушения, Вика грызла ноготь, Рамиз топтался на месте — будто ламбаду танцевал.

Только Тетыща был невозмутим. К нему подошла его сестра Тори, что-то спросила, и он кивнул не глядя. А вот Макс Тертышный превратился в прежнего сисадмина и аж уши прижал.

Что сейчас будет… Пожалуй, с Карины начинать не стоит. К ней только у Сергеича нет негатива.

— Эти люди умерли у вас на глазах. Я посчитал, что они должны жить. Встречайте по одному. Наш с Сергеичем и Максом первый по-настоящему близкий соратник Маша… Мария Шевченко.

Тетыща широко распахнул глаза лишь на миг, и снова его лицо стало невозмутимым. А вот Тори чуть ли не ощетинилась, попятилась. Бергман сказал ей три слова, и сестрица оскалилась, выплюнула, похоже, оскорбление.

— … шею сверну, — отчеканил он, и Тори потухла, ссутулилась.

Воздух хрустнул и развернулся, и на песок в шаге от меня ступила Маша Шевченко — палец прижат к невидимому уже камню, глаза закрыты, губы дошептывают:

— … два, три. Не отдергивать. Помню я, помню…

Она открыла глаза.

Дальше сработало то, за что я еще в петле заплатил ей вперед: тело среагировало раньше головы. Шаг назад и вбок, подбородок вниз, кулаки к скулам — боксерская стойка. Секунды три Маша стояла так, вращая глазами: ночь, какое-то непонятное строение, незнакомые люди…

— Так, — сказала она, опуская руки. — Фокус удался, я поняла.

Видно было, что спокойствие дается ей очень нелегко. К ней подошла Анна — даже со стороны я почувствовал ее обволакивающее умиротворение, — но Маша лишь дернула плечом, стряхивая чужое спокойствие. Анна удивленно оглянулась на меня: ее ментальным навыкам поддавались и чистильщики, а тут уперлась оболочка нулевого уровня.

— Удался, — подтвердил я.

— Деньги можешь не возвращать. — Маша еще раз обвела взглядом окрестности. — Где мы и как сюда попали?

Для нее существовал один человек — наниматель-псих, который платил вперед и просил не отдергивать палец. Все остальные были массовкой, их она не знала. А если и знала, как ту же Элю, то вряд ли узнала в новом помолодевшем облике.

И именно поэтому то, что случилось дальше, ударило по клану, а не по ней.

Сергеич рухнул коленями на песок, глядя на Машу снизу вверх. В приступе ярости он хотел застрелить Тетыщу, а попал в нее и не мог себя простить.

— Прости, девонька, — сказал Сергеич Маше. — Прости меня, дурака старого… если сможешь.

Маша посмотрела на него именно как на дурака, потом на меня и спросила вполголоса, одними углами рта:

— Чего он на меня молится? Зачем это все?

— Долгая история, Маш, — сказал я. — Пятнадцать-двадцать минут, и я все объясню.

— Да пошел ты, псих ненормальный! — жалобно воскликнула она. — Немедленно верни меня назад! Я на это не подписывалась!

Вперед выступил Тетыща и сказал с неким сожалением:

— Маша, как бы нелепо это ни звучало, ты находишься в будущем. Ты умерла.

— Я — умерла? — крикнула она. — Вы меня разводите? Это розыгрыш такой? Я мертвая сейчас? Что это за место⁈ Верните меня назад!

— Она не поверит, — повернулся ко мне Тетыща.

— Это отец провернул, да? — пролепетала Маша. — Как в «Холопе», только что-то другое⁈

Вспомнилось, что Маша из очень состоятельной семьи и вполне могла такое подумать. Пока она одушевленная оболочка, а не претендент, системок она не видит, а они очень помогли бы.

— Полиция! — закричала она. — Полиция, помогите! Это похищение!

Вечный смотрел на нее с сочувствием. Маша пятилась, полыхая злостью.

— Ее надо остановить, пока глупостей не наделала, — прозвучал голос Бергмана у меня в голове. — Усыпить…

Если бы это была не Маша, он уже вырубил бы ее. Но девушка, видимо, была ему дорога, потому он не хотел начинать знакомство с насилия.

— Маша, — ласково проговорила Лиза, подходя к ней. — Успокойся. Тебе ничего не угрожает.

В знак мирных намерений Лиза улыбнулась и подняла руки, и Маша поверила, расслабилась… чтобы упасть без чувств.

— Мне очень жаль, — сказала Лиза, подхватывая ее.

Тетыща рванулся к ней, поднял на руки, качнул, как ребенка.

— Ее бы в карцер «Заточение», была такая опция вроде при апгрейде базы, но мы на нем в свое время сэкономили, — сказал он. — Значит, свободный жилой модуль и присмотр. Она упрямая, долго верить не будет.

— А если ей Виракочу показать? — спросила Вика.

— Не поверит. Слишком упрямая, — мотнул головой Тетыща. — Тут сработает тактика «добрый полицейский — злой полицейский». А потом придет принятие.

Он направился прочь, говоря:

— Я позабочусь о ней. Только мне не хотелось бы, чтобы она воспринимала меня как своего пленителя.

— Ладно, я это сделаю, — вызвался Вечный. — Не впервой.

И вот тогда я обратился ко всем приказным тоном:

— Слушайте все. — Я подождал, пока стихнут разговоры. — Ни для Маши, ни для тех, кого вы увидите позже, Жатвы не было. Они ничего не знают ни про бездушных, ни про волны, и даже о прокачке им ничего не известно. И тем более — кто кого любил и кто в кого стрелял. Никаких «а ты тогда», никаких «а помнишь». Помнить тут разрешается молча. Знакомимся заново с нуля. Это приказ.

Собравшиеся вразнобой ответили «принято», Сергеич — на полсекунды позже остальных и тише всех. Следующие две девушки хотя бы знали друг друга, к тому же тут была их подруга Вика, которая может успокоить и все объяснить. Ну и Болотов, впавший в прострацию.

Яна вышла из воздуха, доигрывая кадр: подбородок поднят, рука на бедре, глаза в объектив… Землячка из Самары, высокая, стройная, короткая светлая стрижка, как у Маши. Она моргнула и уперлась взглядом в Вику. Брови взлетели на лоб.

— Вик?.. — Яна опустила руку с бедра. — Ты⁈ Это что за косплей?

— Рабочая форма, — отшутилась Вика. — Съемка отменяется. Заказчик передумал — вон стоит.

— Неустойку заплачу, — пообещал я.

Яна завертела головой.

— Что это за место? Как мы сюда попали? Семен Семенович, ты с ними заодно⁈ Это розыгрыш такой? Но заче…

Слова застряли у нее в горле, когда из воздуха вышла Настя — и сжалась раньше, чем успела что-нибудь увидеть. Длинные черные волосы, вздернутый нос. Она попятилась, наткнулась лопатками на стену модуля и осталась стоять, обхватив себя руками.

— Яна… Семен Семенович… Вика⁈ Что происходит?

Маша не поверила — решила, что это отец-олигарх так учит ее жизни. А как поведут себя эти? Яна вон в ступоре, икает. Настя тоже на грани.

Между ними вклинилась Вика в своем боевом черном доспехе, поманила Болотова.

— Короче, девки, дело дрянь, но могло быть и хуже. И вы, Семен Сенеыч, слушайте…

Она тихо, не для чужих ушей, заговорила. Яна так и стояла, замерев, и икала. Настя сразу поверила, села на корточки, закрыла лицо руками и заскулила.

И тогда, раздвинув всех, по песку прошел Крош.

Кот размером с овчарку сел напротив Насти, обернул лапы хвостом и включил «Целительное мурлыканье» — видимо, крыша девушки была близка к тому, чтобы отправиться в полет. Через минуту Настя свернулась калачиком на песке и затихла.

Яна слушала Вику, кивала невпопад и держалась. Я думал о том, что можно было бы обойтись полуправдой, в которую проще и приятнее верить, — ведь завтра мы можем погибнуть. А вдруг нет? Вдруг мы продолжим жить? Тогда всплывут нестыковки, девушки поймут, что обмануты, и доверию конец навсегда.

Как Маша и Настя, своему спасению Яна не обрадовалась.

— А Самара?.. У меня мама в Самаре.

— Разберемся, — сказал я.

Интересно, как отреагирует моя бывшая? Итак, готовьтесь к визгам-пискам: выход Карины!

В желтом сарафане, с ярко-розовой косметичкой под мышкой и чемоданной ручкой в кулаке замерла Карина Геннадиевна Рокотова — в той самой позе, в какой вскакивала из-за столика в лобби, — и договорила фразу, начатую месяц и одну Жатву назад:

— … какое еще коль… — Она осеклась.

Вокруг нее вместо лобби «Эвелин» светилось футуристическое сооружение базы. Вместо курортной публики стояли мрачные люди в силовой броне, а вместо декоративной пальмы сидел кот размером с овчарку и смотрел на нее с интересом, в котором можно было заподозрить гастрономический.

— Мамочки… — пробормотала она, затравленно озираясь. — Что… где я?

— В будущем. Ты умерла, но я вытащил тебя немного раньше, потому ни свою смерть, ни кошмар, который начался той же ночью, ты не помнишь.

Она открыла рот, закрыла. Осмотрела людей в броне, базу, увидела Кему… И я понял, как недооценивал бывшую: в обморок она не упала. Истерить тоже не стала, сразу сообразив, что это не поможет. Она сделала то, что делала всегда, — нашла в кадре мужчину и предъявила ему счет:

— Ден?.. — Голос у нее сел до шепота, и она уставилась на меня, отступив на полшага. — Это ты?.. Что с тобой сделали? Ты… ты качался? Это что… филлеры?

— Здравствуй, Карина, — сказал я, и по голосу она меня наконец опознала: выдохнула, всхлипнула и вцепилась в чемодан, как в перила.

— Девонька… — Сергеич протянул к ней ладони.

Совсем недавно он баюкал ее, мертвую, на руках, а потом хоронил — а сейчас она стояла живая, теплая и ничего об этом не знала. По сути, эта Карина ни с Кукушкиным не целовалась, ни с Сергеичем не спала, ни даже с Папашей знакома не была. Если так разобраться, эта версия Карины не успела накосячить, и предъявлять ей нечего. Вот она удивится, когда узнает, какой у нее тут послужной список.

Карина засопела и скользнула мне за спину.

Винить ее было не в чем. На нее надвигался незнакомый мужик в силовой броне, со сведенными бровями и мокрыми глазами. Я стоял между ними: у него — ослепительное мгновение счастья и горе по ней, у нее — негодование и страх.

— Сергеич, — сказал я тихо. — Потом. Не так.

Он остановился, посмотрел на свои протянутые руки и убрал их за спину. И отошел, что далось ему труднее, чем любой бой.

А Карина тем временем провела рекогносцировку из-за моего плеча. Сначала она узрела Вику, стоящую слишком близко ко мне: красивая, молодая, черный доспех и командирская стойка. Потом заметила Лизу, тоже красивую, которая стояла с другой стороны и изучала Карину, как энтомолог — неизвестную бабочку. Я почти услышал, как в голове бывшей щелкнули счеты.

— Так, — сказала Карина, выходя из-за моей спины и подбочениваясь. — А это кто?

— Вика, — представилась Вика.

— Лиза, — сказала Лиза.

— А я — жена, — с превосходством сообщила Карина и оглядела обеих с головы до ног. — Законная. Рокотова. Так что попрошу это учитывать!

Где-то в строю сдавленно хрюкнул Макс. Галя, возвращавшаяся вместе с Тетыщей, отозвалась по-свинофранцузски: «Уи! Уи-и». Клан держался героически: люди, месяц не смеявшиеся по-настоящему, тряслись от беззвучного хохота, глядя, как посреди конца света законная жена устраивает сцену двум самым опасным женщинам острова.

— Карина. — Я дождался, пока она развернется ко мне, и дальше говорил спокойно, чтобы к этому вопросу больше никогда не возвращаться. — Ты умерла. Тебя оплакали и похоронили. Я вытащил тебя, потому что живой человек лучше мертвого. Это все. Мужем я тебе быть перестал еще до того, как ты умерла, и заново начинать не стану. Тебя здесь накормят, оденут, защитят и ничего не спросят взамен. Это лучшие условия на планете, других предложений не будет.

С каждым моим словом лицо Карины вытягивалось, на нем одна за другой вспыхивали все стадии принятия: отрицание, гнев, торг…

На торге бывшая и остановилась, пролепетав жалобно:

— Но почему? За что⁈ Я не делала ничего плохого! Это несправедливо!

Звучало искренне. Мне было жаль ее, но возвращаться к ней я не собирался даже под страхом смерти.

— Лучше бы мне умереть! — бросила она мне в лицо и замерла, ожидая ответный ход. По щекам катились слезы.

— Карина, ты уже умерла, — повторил я. — Все тебя оплакали. Второй раз я тебя вытаскивать не буду. Хочешь — принимай правила игры, не хочешь…

Я развел руками.

Карина похлопала ресницами, поискала в моих словах место для маневра и не нашла. Тогда она сделала единственно верный в ее положении ход: повернулась к клану и спросила, кому здесь можно сдать чемодан.

Ей всего двадцать три года! А она уже такой манипулятор. Что же будет, когда она заматереет и наберется опыта?

В любом случае, меня это касаться не будет. Не истерит, и на том спасибо. А мне пора приступать к главной повестке нашего собрания: как нам жить дальше с учетом знаний, которые передал мне буфо Го Дзи.

Глава 18 И снова нет ответа

Ужин, прихваченный из прошлого, я распечатал тут же, на площадке возле базы, при полном сборе клана.

Пронизанный светом прожекторов воздух хрустнул, и, увязнув ножками в песке, встал стол на двенадцать персон, ломящийся от яств. За время, пока ужин ждал своего часа, он остыл, но выглядел все равно эффектно. Запахло жаренным мясом, лимоном и ромом. Кто-то застонал, как от оргазма. Сергеич или кто-то другой, было не разобрать.

— Охренеть, кричали гости! — воскликнула Вика, потирая руки. — Господи, как же кайфически! Я сейчас сдохну от одного вида! Захлебнусь слюной. Проглочу собственный язык! А-а-а! Вот за что душу, нет, пол души точно отдам!

— Так, народ, — сказал я, перекрывая гул и вскидывая руки. — Принимайте ужин из прошлого. Приготовлено в мире, где были еще живы восемь миллиардов человек. Разбирайте, пока горячее, такого больше не привезут. Только имейте совесть, взяли что-то себе, оставьте товарищу. Нас слишком много, места в перстне слишком мало, чтобы досыта накормить всех.

Защищая стол, Вика раскинула руки и скомандовала:

— Лиза, Эля, Эстер, Руфина, девочки из Греции, давайте поделим мясо, чтобы всем хватило хотя бы по маленькому кусочку. Кусочек мяса, кусочек сыра, еще чего-нибудь…

— Хлеба, — подсказала Лиза, шумно сглотнула слюну. — Безумно хочется хлеба, с хрустящей корочкой! Ден, какой ты молодец, что заказал его много! Каждому по полкуска точно хватит.

— В очередь, сукины дети! — заорал Сергеич.

Я обжирался в петле, но глядя на счастливые лица, понял, как же мало надо для счастья! Хрустящую корочку хлеба.

Наблюдая, как суетятся женщины, все, кроме Керстин, которая дежурила возле реанимационной капсулы, я скомандовал:

— Понимаю, что это сложно, но подождите десять минут! Оцените, что у меня есть еще.

Второй командой я распечатал хозяйство. Клетки с живностью ухнули на песок, заорали куры, слепо озираясь по сторонам, подхватили поросята, кролики сбились в кучу, испуганно поводя ушами. Репях издал не вопль даже, рев радости, и они с Сергеичем ломанулись к скотине.

— Живы-ы-ые, — ласково протянул Сергеич, присев у клетки с курами и просунув палец. — Командир, это ж…

Петух выскочил вперед, растопырился, защищая гарем, хлопнул крыльями и воскликнул:

— Бак-бак-бак! Бак-бак.

— Якый бойовый! — оскалился Репях, этого больше заинтересовали свиньи, один пятнистый и пять черных поросят. — Эх, теперь заживем! Это ж целая ферма!

К весне ферма будет!

Столько счастья в глазах Сергеича я не видел за весь этот месяц: сперва Маша, за смерть которой он себя казнил, потом Карина, теперь курочки, и непонятно, чему он рад больше.

Сергеич и Репях квохтали вокруг хозяйства, уверенные, что через год целая ферма будет, ведь время в убежище течет в два раза быстрее, свиньи успеют вырасти и расплодиться. Куры так подавно, а уж кролики… Лысый и розовенький Дак, который обгорел и чуть не умер, косился на ушастых с интересом хищника

Болотова я нашел взглядом возле пищевого синтезатора, он озирался с потерянным видом и то одну вещь потрогает, то другую, то себя ущипнет. Рядом с ним стоял Эдрик и что-то рассказывал, не понимая, что его не слушают.

— Готово, — объявила Вика, возглавившая женский взвод, и стукнула ложкой по железному подносу. — Подходим по четверо, берем по кусочку, отходим. Всем должно хватить! Мы следим, ведите себя уважительно!

Народ начал строиться, и вскоре к столу потянулась гудящая, перешучивающаяся шеренга. Не сговариваясь, люди выстроились по статусу: самых сильных пропустили вперед. Я встал так, чтобы видеть своих подопечных, хотелось порадоваться вместе с ними перед тем, как начнется очередной замес. Спасибо петле, я отдохнул и отоспался за все эти безумные дни, и бодрость — не тела, но сознания, — перекочевала со мной в эту реальность.

Тетыща взял свою порцию и отошел в сторону, понюхал мясо, зажмурившись. Откусил маленький кусок хлеба и принялся жевать, ничем не заедая. Он не смешивал вкусы, видимо, чтобы оценить каждый. При этом его лицо не менялось. Сергеич щурился, причмокивал и нахваливал еду. Макс отошел подальше и, закрыв глаза, меланхолично жевал, на его губах застыла улыбка.

Эдрик отнес свою порцию Болотову, но когда Семен Семеныч не принял угощение, парень съел все сам.

Керстин выглядела, как привидение. Забрав порции себе и Дитриху, она удалилась.

Мальчики Копченовы просто радостно ели, перебрасываясь словами. Их родители улыбались, обнявшись. Они одни из немногих, кого Жатва сделала счастливее: их дети вынырнули из своего мира в наш и стали контактными, заговорили.

Эля с нежностью передала Даку кусок пожирнее, он благодарно кивнул и остался возле нее. Одна пара образовалась. За бывшими греческими монахинями ухаживали и филиппинцы, и Рамиз. Но они пока держались отстраненно.

Наблюдая за ними всеми, я понимал, что все сделал правильно, принеся сюда кусочек мирной жизни, моим людям нужна была разрядка. Особенно сейчас, перед страшной Третьей волной. Прибытием Охотников.

Словно уловив мои мысли, Лиза коснулась моей руки и сказала:

— Спасибо большое, что подумал о нас, Денис. Нам этого не хватает.

Макс все так же медитировал, жуя. На нынешнего Макса будто наложился прежний, из серверной «Эвелин»: сутулый айтишник с животиком, который за пятьсот долларов и три секунды забыл про инструкцию о конфиденциальности. Месяц я прожил рядом с тем Максом. С этим, нынешним, у меня оставался разговор, который я откладывал слишком долго.

— Макс, — сказал я, когда он доел и принялся облизывать пальцы.

Парень вздрогнул, вопросительно посмотрел на меня.

— Давай поговорим про твои ножики, Максим Тернер.

Он замер, как-то съежился и кивнул, убрав руки за спину.

— Ты ничего странного за собой не замечаешь, когда работаешь «Касперами»?

Он на миг задумался, блеснул глазами, кивнул:

— Замечаю. Я ощущаю азарт. Такое ощущение… я всемогущий! Все могу, епта!

— Угу, всемогущий, — приземлил его я. — Ничего не видишь, никого не слышишь, прешь, как бык на красную тряпку, игнорируешь приказы, неоправданно рискуешь.

Макс обиженно засопел. Я продолжил:

— Пока ничего страшного не случилось. Но, игнорируя приказы и бросаясь голой жопой на танк не вовремя, ты можешь подставить команду. Так что будь добр, не теряй голову. Иначе придется оружие у тебя забрать. Сможешь контролировать свой азарт?

Макс сморщил нос, подумал-подумал и ответил:

— Бля буду, смогу! — и стукнул себя кулаком в грудь.

— Уж постарайся.

— Не подведу! — уверил меня он.

Когда тарелки опустели, я велел всем взять бокалы, стаканы — кто что найдет. Началась возня. Женщины разлили спиртное, которого на такую толпу оказалось чертовки мало — на один раз. Гул стих, когда я поднял стакан с вином.

— За тех, кто остался во вчера, — сказал я. — За целый остров, да что там, за восемь миллиардов человек. Сейчас если пара миллионов осталась, хорошо.

«Пара миллионов контейнеров с чужими душами», — подумал я. Эту информацию мне предстояло донести общественности. Пусть немного порадуются — и приступим к делам насущным.

Клан выпил молча, стоя.

Пир шел к концу, когда я собрал ядро клана в актовом зале: Лиза, Константин, Мигель, Кема, Вика, Макс, Рамиз, Сергеич. Был бы Дитрих здоров, и его позвал бы, но пока он был на грани жизни и смерти. У Дака восстановление шло быстрее, и я сомневался, что немец выкарабкается.

Но начал я не с тайны. Сначала я подошел к Кеме, встал напротив и выпрямился.

— Кема Ли-десятый, — сказал я. — У меня для тебя слова великого буфо Го Дзи. Дословно. «Сумпах исполнен. Он был верен».

Секунду хитам не двигался. Потом чешуя на его загривке встала дыбом, от затылка вниз по ней прокатилась волна, из ноздрей толчком вырвался фиолетовый пар, и Кема согнулся в двойном поклоне — вниз-вверх, вниз-вверх, — глубоком, каких я у него еще не видел.

— Ш-шумпах, — прошипел Кема, разгибаясь. — Я нес это слово всю жизнь, землянин. Я знал слово. Смысл… настоящий смысл не знал. Теперь знаю.

Он отступил к стене и застыл там, вытянувшись во весь свой рост.

Я повернулся к остальным.

— Теперь информация. Та, ради которой жнецы били по мне и по Кеме. Го Дзи поделился со мной, я делюсь с вами, потом будем решать, стоит ли рассказывать остальным. Сядьте.

И я выложил все. Души не изъяты — они по-прежнему в оболочках, в каждом бездушном, который скребется ночами в двери. Чистильщик, упокоевая его, не освобождает души, а собирает: каждый из нас — накопитель, и все, что мы намолотили за месяц, лежит в нас, но… это уже моя теория — души, набитые претендентами, переходят к ближайшему чистильщику, а в клане еще проще, сразу ему.

Чистильщик, убивший чистильщика, забирает все накопленное себе. Контролеры нужны жнецам не для управления кланами, а для страховки: чтобы в локации никогда не переводились сборщики. Охотники Третьей волны — не кара и не испытание, а харвестеры: доведенные до пика развития бездушные чужих, уже отжатых рас, которых жнецы держат во вневременном измерении и спускают на планету, когда урожай созрел. Их работа — уничтожить местных чистильщиков и забрать все разом. А скейры — стервятники: выжившие одной из прежних рас, подбирающие остатки.

— Хардкор, метка Отступника, Истинное Испытание… Все это было не ради справедливости, ее у жнецов нет, — закончил я. — Это укрупнение урожая. Не думаю, что сильно ошибусь, если предположу, что на сегодня я самый жирный контейнер этой планеты, и Третья волна идет за мной.

В отсеке стало так тихо, что слышно было, как бьется собственное сердце.

— У нас была теория, что жнецы имеют право на Жатву, — прошипел Кема из своего угла. — Говорили, что они и сеют жизнь в галактике, чтобы потом пожинать души. Но великий буфо Го Дзи считал, что это не так.

— Выходит, если покончить жизнь самоубийством, все души, которые в нас, получат свободу? — предположил Тетыща.

И снова все задумались. Странно, что у меня такого вопроса не возникло.

— Без понятия, — наконец сказал я.

— Ответа нет, пока мы не в состоянии видеть или измерять души, — сказал Кема и выпустил облачко красного пара. — Но я готов умереть, если пойму, что проигрываю. Вот только как это сделать в бою, чтобы души остались свободными?

— И снова нет ответа, — сказал Бергман. — Я просто так свою жизнь отдавать не собираюсь.

— Да, — кивнул Макс. — Давайте думать, как выкручиваться.

А мне вспомнились тени, о которых говорили дети, и сделалось не по себе. Как себя чувствуют души тысяч несчастных, что во мне? Я мотнул головой, избавляясь от мысли. Выходит, пока с нами, они живы, как попадут к жнецам, будут обнулены.

Жизнелюбивый Тетыща уже считал.

— Значит, Охотники придут сюда не ради того, чтобы прикончить несколько претендентов, — сказал он. — Ради Дениса. Все схемы обороны базы, которые мы разработали, можно выбрасывать. Им нужна точка, в которой стоишь ты, а не база. Мысль улавливаешь?

— Да, — кивнул я. — Поэтому сборщиков в одном месте больше не держим. Мы с Тетыщей и Кемой, за кем точно тоже будет охота, расходимся по разным точкам, и пусть Охотники за нами побегают. Клан тем временем будет в безопасности.

Сергеич сидел, глядя в стол, и крутил пальцами пустой стакан. Потом поднял голову:

— Погоди, командир. А если твоя теория кривая? Что, если все, кого я упокоил… они все во мне? Я месяц таскаю в себе… кого?

— Людей, Сергеич, — сказал я. — Ты таскаешь в себе людей. Мы все таскаем. И отдавать их тем, кто за ними придет, я не собираюсь. Потому что души должны отправиться в рай. Или в ад. Или на перерождение, куда угодно, но уж точно не для того, чтобы стать батарейками жнецов или их жратвой.

Мигель перекрестился и добавил что-то по-испански. Вика не сказала ничего. Она просто пересела так, чтобы оказаться между мной и дверью.

— Возможно, застрять во временной петле не худший исход… — проговорил Макс.

Лиза за весь разговор не сказала ни слова. Только когда речь зашла о контролерах, она на секунду прикрыла глаза.

— Теперь раскладка, — сказал я и развернул на столе карту острова. — Го Дзи оставил нам не только плохие новости. Мертвые зоны — шрамы от рапторианских двигателей — не видят ни бездушные, ни жнецы. Охотники — бездушные. Значит, и они не увидят. Таких зон на острове две: пустошь и седловина над серпантином, где я нашел корабль.

— Та самая, откуда мы наблюдали— подтвердил Кема, оттолкнувшись от стены.

— Поэтому седловина твоя, — сказал я. — Выходишь затемно. Я с Крошем встаю на кромке пустоши. К броневику не подхожу: аномалия спит, будить ее я не собираюсь. Костя, тебе — гряда у тоннеля, где лег Костегрыз. Это не мертвая зона, это просто хорошие скалы, зато пять километров — край голосового канала. Будешь нашим ретранслятором. Есть еще Анна… Но ее я никуда не буду посылать, пусть она со своим «Подавлением» встанет скрытым резервом у базы. С ней поговорю после совета. Кстати, что решаем с остальными? Говорить им?

— Конечно! — сказала Лиза. — Хочешь, сама все продублирую в общий чат.

— По одному на точку, — сказал Константин. — Принято. Связь?

— Как в петле, — ответил я. — Окна по твоим часам, каждые полчаса, слова резать. До пустоши канал не добивает, поэтому возьму с собой сигнальные ракеты. Красная — контакт, зеленая — чисто, две подряд — общий сбор.

— А если они все-таки придут на базу? — спросила Вика.

— На этот случай… Лиза, — сказал я и повернулся к контролеру. — Сегодня покупаем тебе третий ранг «Призыва». «Сбор клана» позволит призвать пятерых союзников. Если все посыплется, дернешь под купол меня, Кему и Костю. Вот тогда будем защищаться.

Лиза кивнула, прикинув что-то свое.

— Дальше база. Оборону отдаю Ситникову.

Сергеич поднял брови, и я объяснил, не дожидаясь вопроса:

— Игорь — единственный из нас, кто был чистильщиком и перестал им быть. Охотникам с него взять нечего, а воевать он умеет лучше многих. Рамиз — при Лизе, приказ прежний: твоя задача — сохранить ее жизнь. Все, кто не боец, уходят в наше пространственное убежище: пятеро из вчера, дети… Капсулу с Дитрихом — туда же, если Рихтер скажет, что она переживет перенос. Керстин уходит первой. Почему первой — объявлю утром, при погрузке.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не спросила. Она догадывалась.

— Убежище они найдут, если взломают купол, — усомнился Константин. — Или не найдут?

— Убежище — карман вне мира, как мое кольцо, — сказал я. — Кольцо пережило даже сброс петли. И Рома сказал: «Только те, кто рядом, смогут выжить». Я ставлю на то, что «рядом» — это там, за травой и озером. Другой ставки у меня нет.

Дальше настала очередь очков талантов. Открыв профиль, я загнал нераспределенные очки, которые таскал с самого Испытания, в один талант — в «Сокрытие души».

Талант «Сокрытие души» повышен до 8-го ранга!

8-й ранг: разблокировано абсолютное сокрытие эманаций души носителя от восприятия иных существ и устройств.

Лиза вздрогнула и уставилась на меня.

— Ден… — проговорила она, приподнявшись. — Ощущение, что ты пропал. Я тебя вижу, но ты как голограмма. Не живой как будто. Точка на карте есть, а тебя — нет. Пусто.

— Ты пахнешь пустотой, землянин, — подтвердил Кема из угла. — Хорошо пахнешь.

— Для Охотников я теперь пустой амбар, если можно так выразиться, — сказал я. — Этого мы и добивались. Отсюда правило, и оно не обсуждается. Охотника в одиночку не трогает никто, а добиваю — только я.

— Почему ты? — не поняла Вика. — Ты же цель номер один.

— Потому и я, — ответил я. — Чистильщик, убивший чистильщика, забирает все накопленное. Охотник — тот же накопитель, только чужой. Кто его добьет, тот примет весь его урожай и станет следующей целью. За мной и так придут все, мне хуже не станет. А вас после такого килла я не спасу.

Сергеич хмыкнул, поставив стакан.

— Хитро придумали жнецы, — сказал он. — Куда ни плюнь, работаешь на них.

— Не совсем, — возразил я. — Мигель, теперь ты. Собранный тобой контур поймал мой сигнал после регистрации чистильщика. Сможешь наоборот — послать такой сигнал с пустого места?

Мигель сдвинул брови, оценивая техническое задание.

— Та же машина, обратная задача, — сказал он. — Не слушать, а излучать. Дай мне ночь и генератор.

— Забирай, — согласился я. — Точка — руины «Щита». Пусть Охотники первым делом придут туда, где никого нет, а мы с гряды понаблюдаем, чем они ищут и как убивают. Первый контакт — разведка, не бой.

— А если разведданных не хватит? — спросил Константин.

— Тогда запасной ход, — сказал я. — Аномалия спит, но она никуда не делась. Бездушные мертвую зону не видят, а я знаю в ней каждый метр. Если Охотник упрется в мой след на кромке, я знаю, куда шагнуть, чтобы следом шагнул и он.

— Ловушка, которая месяц тебя жевала, — проговорил Константин.

— Пусть теперь пожует их, — ответил я. — К рассвету база должна стать пустыми закромами. Амбар стоит, зерна нет. Вопросы?

Вопросов не было. Люди молчали и пересчитывали свои очки упокоений.

Совет разошелся за полночь, Лиза написала текст-выжимку нашего совещания и разослала рядовым бойцам. Я вышел последним, спустился в жилой отсек и остановился у двери, где спали пятеро новичков из прошлого.

Таймер в углу зрения разменял первый час ночи. К полудню этого дня Охотники будут тут.

Надеюсь, он не станет для нас последним.

Глава 19 Рай накануне

Понимая, что перед ответственным событием надо бы вздремнуть, ведь непонятно, когда будет время для сна, все равно сначала я обошел базу.

Мигеля я обнаружил на улице, там же, где мы выгрузили контур. Интересно, можно ли будет пересобрать контур в случае чего в портальное устройство?

Сейчас эти детали лежали перед Мигелем на брезенте, и он бережно копался в них. Вчера этот контур пытался уловить мой сигнал. Теперь он будет посылать ложные сигналы, и Охотники первым делом придут туда, где никого нет.

— Иди спи, Денис, — сказал Мигель, не оборачиваясь. — К рассвету должен перенастроить контур. Может, управлюсь раньше. Короче, разбужу.

— Верю, — ответил я и пошел дальше.

Посмотрел на «Стражей», проверил силовое поле купола, окружавшего базу. Все было в полном порядке. Соклановцы разошлись по спальным модулям. Тетыща с собой Галю не брал, и она ждала его у порога, кормила поросят. Два ее детеныша были значительно больше — те, которых приручили парни Копченовы.

Осталось одно дело. Не дело даже, визит вежливости, там мне ничем не помочь. Надо было своими глазами увидеть, как там Дитрих. Точнее, Керстин. Да, Дитрих мне уже как родной, мы с ним с самого начала, и, если потеряю его, мне будет больно. Но психика человека отлично адаптируется к любому трэшу. Пройдет несколько дней, и клан переживет потерю. А вот Керстин может не пережить. По сути, поддержка нужна ей. И ребенку, которого она носит под сердцем.

В медблоке Наталья разложила на столе склянки: в одних бурое содержимое, в других — прозрачное разноокрашенное, от светло-розового до серого, шприц-тюбики лежали отдельно. Одна склянка стояла отдельно, заткнутая обломком карандаша вместо пробки. Наталья пересчитывала тюбики и склянки, шевеля губами, на меня только глянула, кивнула и продолжила счет. Тревожить ее я не стал.

На реанимационной капсуле лежал Крош, работал, месил лапами стекло. Заметив меня, повернул голову, басовито мяукнул и продолжил спасать немца. Огромный кот закрывал обзор наполовину, и были видны только ноги Дитриха, плавающего в изотоническом растворе, местами обгоревшие, местами неповрежденные, покрытые светлыми волосами. Левое колено было раздроблено, голень зафиксирована инопланетной лангетой, чтобы кости срастались правильно.

Растрепанная Керстин, молодая и тоненькая, вскочила мне навстречу. Непривычно было видеть ее такой. Не говоря ни слова, немка обняла меня.

— Все будет хорошо, — прошептал я. — Понимаю, как просто это говорить и как сложно держаться. Попытайся ради малыша, ему вредит, когда ты нервничаешь.

Она кивнула. Я продолжил:

— Дитрих держится на своих восьми процентах, у остальных тяжелых тоже долго показатели не менялись, а потом резко шли вверх.

— Или вниз, — уронила она. — Ладно, гоню упадническое настроение.

— Вот и молодец. Мы все молимся за Дитриха, он настоящий герой и спас нас. Держись, Керстин. Мне пора.

Ситникова я нашел на периметре. Игорь молча переставлял посты: тронул за плечо Абая, показал пальцем на угол склада, Репяха увел от прожектора в тень. Ни одного лишнего слова — люди понимали его с полужеста.

— Ложись, командир, — сказал он, заметив меня.

— Что инопланетный корабль? — спросил я, вспомнив про то, что я отжал у тримера.

— Оттащили дальше в джунгли. Накрыли маскировочной сетью. Это все, что мы можем сделать. Он сейчас неактивен и ничего не излучает. Может, и не найдут.

Ситников развел руками, а я кивнул и потопал к жилому модулю. Забавно… Мы знакомы без году неделя, а я оставил на нем базу со всеми обитателями.

Лиза пришла, когда я готовился ко сну и стаскивал второй ботинок.

— Сейчас все легли отдыхать, Денис, но утром будет к тебе много вопросов от обычных членов клана.

— Утром меня тут не будет, Лиза, так что отвечать тебе. — Я подвинулся, освобождая край койки. — Справишься.

— Угу, справлюсь, — хмыкнула она, потом села рядом, стянула резинку с волос и долго крутила ее на пальце. — Куры твои опять орали. Петух это… «Бак-бак». Сергеич ему уже имя придумал, не скажу какое, дети рядом были.

— Узнаю Сергеича… — улыбнулся я.

— И все-таки странно, что в чате тихо, кстати. Я думала, Ден, после выжимки будет буря, а там три вопроса и тишина. Люди читают про то, что они месяц таскают в себе души, — и молчат.

— Утром не будут молчать, поверь.

— Вот и я о том же. — Лиза подтянула колени к подбородку. — Ден, а тебе не страшно было там, в петле? Сколько ты там провел? Месяца три?

— Угу. Страшно было, что будущее изменится, — сказал я. — Что вернусь, а вас нет. Остальное терпимо.

— Понятно, — кивнула она своим мыслям, а потом повернулась ко мне. — Про Карину спрошу один раз и больше никогда. Она красивая. Она моложе меня. И она твоя жена… была. Мне с этим что делать?

— Ничего. По всем понятиям, моя жена — ты. Просто она об этом еще не знает.

Лиза помолчала, потом ткнула меня кулаком в плечо, чувствительно так, от души:

— Дурак ты, Рокотов. Предложение потом сделаешь по-человечески. Когда отобьемся.

— Договорились.

Говорить о Светке было глупо. Выжила она или нет, встретимся ли мы еще… Мы оба уже не те. Сейчас, и правда, ближе Лизы и Вики женщин для меня не было, причем вторая — как боевой соратник.

Дальше мы не разговаривали, обнялись и…

Потом меня мгновенно вырубило, я даже не почувствовал, куда падаю. Сознание в петле выспалось на месяц вперед. А вот тело сегодня пахало без передышки и теперь просто выключилось.

Раньше я бы дергался до утра: обходил посты, гонял Мигеля, проверял патроны к гранатометам в кольце. Время в петле выбило из меня эту дурь, я научился доверять клану и был уверен в них, как в себе. Вытащили меня, справились, значит, и теперь не подведут.

Я попросил Лизу растолкать меня в пять утра, за семь часов до начала Третьей волны, и провалился в сон.

Она выполнила поручение секунда в секунду, я поцеловал ее, прижал к себе и позволил себе минуту ни о чем не тревожиться. Тело отреагировало слишком бурно. Поди ж ты! Нам предстоит смертельно опасное дело, наши жизни висят на волоске, а меня тянет на женщин!

— Беги, Ден. Тебе нужно.

Она оттолкнула меня, отвернулась, а потом снова прижалась сильно-сильно, как в последний раз, и мне стало не то чтобы страшно, бояться я разучился — тревожно.

Все-таки я нашел в себе силы отстраниться и уйти. В конце концов, мы условились встретиться возле убежища, чтобы принять новеньких в клан.

Первым делом я проверил состояние Дитриха. Не поднимался в медблок, посмотрел его метку на карте: красная, 11% «активности»! Процесс пошел!

Кема ждал у границы защитного купола. «Граммофон» висел у него за спиной, чешуя на загривке лежала ровно. Хитам смотрел в темноту на север, туда, где находилась седловина.

— Денис, — сказал он вместо приветствия.

— Кема. — Я встал рядом. — Помнишь, что ты вчера сказал на совете? Про «готов умереть, если пойму, что проигрываю».

— Помню, землянин. Я думал об этом всю ночь.

— Так вот, не смей. Это приказ, понял? Если мы выживем, без тебя до ваших краев мне не добраться. Почувствуешь, что запахло жареным, уходи в седловину, зови нас, прячься, кусайся. Что угодно, только живи. Мертвый ты душам не поможешь, а живой — еще как.

Кема повернул ко мне голову. Из ноздрей толчком вышло бледно-голубое облачко.

— Я понял тебя, землянин, — прошипел он и согнулся в двойном кивке: вниз-вверх, вниз-вверх. — Четыре по четыре кебаха нашему дню, хомо Денис Рокотов.

— Четыре по четыре, дружище рапторианец Кема Ли-десятый!

Он мигнул и исчез. На песке остались только длинные следы когтей. Песок прогнулся под невидимой стопой. Еще и еще. Следы появлялись и сразу же затирались невидимым хвостом.

Наступил серый ветреный рассвет. Меня насторожил мерный механический гул. Он то прорывался сквозь шелест листьев, то таял. Я напрягся, сжимая «Нагибатор». Неужели началось раньше срока? Вот, опять… Надо будить людей.

Порыв ветра снова принес этот звук, и я повременил бить тревогу, уж очень он напоминал работу двигателя. Нашего земного дизельного двигателя. И как это понимать? Открыв клановую карту, я увидел точки Сергеича и Репяха на некотором отдалении от базы. Вот же черти! И куда они поехали? Главное, на чем?

Вскоре пришел ответ. Из джунглей вырулил броневик, остановился у деревьев. Вылез довольный Репях, юркнул в десантный отдел, и оттуда они с Сергеичем выгрузили синюю сорокалитровую бочку.

— Так, — сказал я, подходя. — Это что сейчас было?

Мужики встрепенулись, прижали уши. Сергеич выставил ладонь.

— Командир, ты только не ори. За рыбой мы ездили.

— За рыбой, — проговорил я, думая, что делать с оболтусами.

— Ну а шо? — заговорил Репях.

— Речка возле тоннеля, — объяснил Сергеич, — мы ж мимо нее вчера шли. Сетку бросили, мальков начерпали. Тилапия!

— Яка ферма без рыбы, командир? — подхватил Репях. — Куры есть, свынни есть, кролики есть. А озеро стоит порожне… прости господи, аквариум. К весне своя рыба буде, живый белок!

— Вдвоем. Ночью. За купол. — Я загибал пальцы. — За шесть часов до прибытия неведомых Охотников. Ничего не забыл?

— Таки да, — гордо кивнул Репях. — Упрели, но обернулись.

— Ну хоть Ситникову доложились?

— Игорю? — Сергеич переглянулся с Репяхом. — Игорь нас и выпустил. Сказал: два дуба, идите.

— Два дуба, — повторил я. — Точная формулировка, возьму на вооружение.

Ругаться было надо, но не получалось. В ночь перед концом света два немолодых мужика поехали за мальками, потому что верят в светлое будущее.

— Карпа бы, конечно, — вздохнул Сергеич, гремя бочкой. — Карп — рыба русская, царская. А это… тилапия. Тьфу, а не имя. Ладно, на безрыбье и тилапия карп.

Отец в моем детстве таскал меня на зимнюю Волгу, у него была самодельная мормышка из гильзы, и клевало на нее так, что мужики вокруг матерились от зависти… Эх, где та Волга…

— Бочки — в убежище. И чтоб до погрузки оба были у меня на глазах, рыбаки.

К половине седьмого возле убежища выстроилась очередь. В дрожащее марево одну за другой заносили клетки, ящики с семенами, мешки, лопаты, бочки с мальками.

Выжимку Лизы за ночь дочитали все. Естественно, посыпались вопросы. Но сказано было за разъяснением обращаться к Лизе, потому я просто смахнул уведомления и гаркнул в голосовой чат:

— Мне некогда. Все вопросы — к контролеру.

Семецкий, таская мешки, беззвучно шевелил губами — я не сразу понял, что он молится. Чиковани поймал мой взгляд, кивнул и отвернулся быстрее обычного. На меня этим утром смотрели по-новому — не как на командира, а как на сейф, где заперты погибшие. Привыкайте, мужики. Я вот привыкаю.

Дак таскал клетки и смотрел на кроликов голодными глазами.

Осталась небольшая сложность: визитеры из прошлого. Они проснулись в своих модулях, мне некогда было с ними нянчиться, их я поручил Тетыще и Анне, которая пообещала, что адаптация пройдет мягко. Она уже с ними работала, и мне предстояло проверить результат. Но до того я обратился к Анне в личку голосового чата:

— Как наши новенькие?

— Дело движется, — сразу же откликнулась она. — Не так быстро, как хотелось бы, но они близки к стадии принятия. Сложнее всего с Марией Шевченко, у нее очень сильная воля. Но уже есть подвижки.

— Сейчас я предъявлю им неопровержимые доказательства, — уверил ее я. — Соберите их возле убежища.

Погрузка к тому моменту закончилась, и возле марева нас ждала только Лиза. Надо полагать, это она всех разогнала.

Девушки пришли в сопровождении Вечного, Тетыщи и Анны. Маша раздраженная, Яна и Настя подавленные, Карина возмущенная. К ним подошел Семен Семенович, он тоже был нужен.

Карина сразу же начала с претензий:

— Денис, что это за фигня? Меня к тебе не пускают! Анна говорит, что у тебя другая жена… — она попыталась испепелить Лизу взглядом.

Я вскинул руку.

— Нет времени. Всем — молчать и слушать.

Карина нехотя закрыла рот, подвигала челюстью — это включилась Анна и велела ей молчать. На лице бывшей отобразился ужас.

— Карина, мы чужие люди. Прими как данность. — Дальше я обратился ко всем: — Небольшая формальность. С этой минуты вы — клан «Безымянный». Согласия не спрашиваю. Зачем это надо, объясню, когда отобьемся от тварей, которые придут за нашими душами. Сейчас вы увидите странное, не пугайтесь. Это не галлюцинация, мы все видим э-э… характеристики себе подобных. Сейчас поймете.

Я сразу же купил уровень для Анны, Лиза его забрала, распределила новеньким и приняла их в клан. Девушки заозирались, начали рассматривать друг друга. Маша замахала перед лицом руками.

— Ебушки-воробушки! — Болотов вздрогнул всем корпусом.

— Так, — сказала Яна, глядя сквозь меня. — У всех эта штука с буквами? И давно вы так живете?

— Давно не считаем время, подруга, — ответила Вика. — Нет у нас ни календарей, ни дней недели. Привыкнешь.

Настя сфокусировалась на чем-то перед собой и выдала неожиданное:

— Гребаный нейроинтерфейс… Ладно. Бывало и страннее.

Карина открыла рот, посмотрела на меня, на Лизу, и закрыла его, читая свою первую системку. Маша всхлипнула, еще раз всхлипнула, села на пол и разрыдалась, спрятав лицо в коленях. Тетыща шагнул к ней, но остановил себя.

Потом я созвал клан и в первую очередь пригласил Керстин. Кто-то вылез из убежища. Кто-то толпился в коридоре, нас было слишком много, и всем рядом со мной быть не получалось. Толпа загудела, пропуская Керстин. Она испуганно огляделась и встала рядом со мной.

— Вчера я обещал объяснить, почему Керстин уходит первой, — громко сказал я. — Объясняю. Керстин ждет ребенка. Первый человек, который должен родиться в обновленном мире, войдет в рай раньше нас. По-моему, справедливо.

Секунду стояла тишина. Потом Эля всплеснула руками, Болотов пробасил: «Вот это по-людски» — и все разом захлопали. Кто-то свистнул.

— Ну все, понятно, кому распашонки шить! — крикнула Вика из-за спин.

Керстин засмеялась и заплакала одновременно. Она стояла зареванная и счастливая, прижимая кулаки к груди.

— «Активность» Дитриха… уже 14%! Он выздоравливает. А ребенок… Если будет девочка, назову Евой, мальчика — Адамом. Теперь я знаю, что мой малыш родится.

— Родится, — сказал я. — И пойдет в первый класс, Керстин. А парту ему Болотов сколотит.

— Сколочу, — прогудел Болотов, и по голосу было слышно, что сколотит хоть сейчас.

— Капсулу с Дитрихом — в убежище? — обратился я к Рихтеру.

— Перенос она переживет, — кивнул доктор. — Но надо осторожно. Внутри я первым делом подключу ее к питанию… Там же есть питание? Нет?

— Нет, — отрезал я, и Керстин закрыла лицо руками.

— Надо купить аккумулятор! — предложил Макс.

К счастью, он оказался в магазине чистильщика и стоил относительные копейки — всего-то полмиллиона.

Через пару минут капсула с Дитрихом медленно вплыла в марево, и Керстин шла рядом, держа ладонь на стекле. Зевая, следом плелся Крош, но я велел ему остаться. Такой боец нужен на поле боя.

Осталось заманить в убежище Копченовых. Настя вела Рому, Павел — Колю, я купил парням по два уровня, надеясь, что их предсказания станут понятнее. Лиза буднично влила уровни. Коля только моргнул и вцепился отцу в рукав, а Рома вдруг остановился, взял мать за руку и заговорил, глядя мимо меня:

— Не всех можно бить… их приведут к тебе… потом позовут тебя… серая плачет по своим… мама не встретит…

Он заморгал и умолк. Павел Копченов посмотрел на меня, будто ждал расшифровки пророчества, но я развел руками. Никто не понимал смысла предсказания. Слова я запомнил, потому что пророчества Ромы стопроцентно сбывались.

«Не всех можно бить» — это про Охотников? Но как понять, кого можно, кого нельзя?

«Их приведут к тебе» — Охотников? Кто приведет, это хорошо или плохо?

«Потом позовут тебя» — кто? Куда?

«Серая плачет по своим» — серая… э… Охотница? Это ж бездушные кадавры, как она может плакать?

Попытка что-либо выяснить у детей ни к чему не привела. Они будто бы подключались к чему-то, транслировали послание, а отключаясь, мгновенно забывали его.

— Внутрь, — сказал я. — Все внутрь. Разберемся после волны. Грузимся дальше!

Началась суета: в убежище покатили бочки, потащили мешки, ящики, пакеты.

Таймер показывал, что до начала Третьей волны Жатвы оставалось пять часов сорок восемь минут. Но поскольку время в убежище течет быстрее, для тех, кто внутри, осталось около половины суток.

Глава 20 Удачи всем нам

В пейзаже убежища была некая искусственность. Меня встретило перламутровое небо без солнца. На всем протяжении из него сочился свет, словно за натянутым наверху полотном была гигантская излучающая поверхность. Этого света хватало растениям — сочная зеленая трава доходила до колена, сухих желтых стеблей, как и колючек, я не встречал.

Вода озера светилась так, словно его затянула пленка мазута. Чернели возделанные сельхозугодья. Надо полагать, их разбили Сергеич с Репяхом.

Крош вошел в траву и обалдел. Постоял, подергал хвостом, лег и поехал на боку, подминая стебли, кататься.

Я тоже обалдел, потому что началась какая-то фантасмагория. Вместо того, чтобы паниковать перед нашествием опасных высокоуровневых тварей, за три часа до своей возможной погибели мои люди обживали новый мир. Готовили, так сказать, колыбель человечества.

— Работаем, граждане дачники! — Сергеич уже шагал вдоль размеченного поля с черенком наперевес. На черенке темнели зарубки. — Лунка от лунки — три ладони и еще чуть! Меряем, не халтурим!

— Под лопату сажать надо, — пробасил Болотов, втыкая лопату в чернозем. — У нас в Сибири испокон веку под лопату, и рожало так, что погреба трещали.

— Так то ж в Сибири! — Сергеич аж подпрыгнул. — Тут тебе чернозем и вечное лето, тут в гребень надо, чтоб не сопрела! Ты глянь, земля какая — она ж дышит!

— Земля как земля.

— «Как земля»… — передразнил его Репях. — Инженер, а в грунтах не розумиешь.

— Я в грунтах не понимаю⁈ Да я на изысканиях…

— Вы копать будете или лекции читать? — Яна прошла между ними с лопатой на плече. Она вскапывала свой ряд быстрее и злее всех, срубая дерн с одного удара.

— Полполя в гребень, полполя под лопату, — отрезал Сергеич. — А весной поглядим, кто тут агроном, а кто балабол.

— Поглядим, — буркнул Болотов и перехватил лопату.

Сергеич запел:

— В семь утра поет петух, в восемь — Пугачева… Магазин закрыт до двух — ключ у Горбачева!

— А-ха-ха! — оценила Вика, хлопая себя по бедрам. — А дед-пердед форму не растерял!

Настя подошла и осторожно пощупала ее бицепс, с завистью осмотрела ее кубики пресса.

— Да-а, а говорила, скорее бы замуж и растолстеть.

— Потрепала меня жизнь, — улыбнулась Вика и напрягла бицепс. — Во какая банка!

Макс и Абай потащили бочку с мальками к озеру, вылили. Рома стоял у самой кромки, смотрел на разбегающиеся круги и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Рыба будет.

— Во! — Сергеич поднял палец. — Устами младенца! Слыхал, Семеныч? Рыба — будет!

Первое понятное пророчество, которому все обрадовались.

Петух орал невпопад. Солнца тут не было, рассвета, соответственно, тоже, и Бак-бак решил проблему радикально — горлопанил, когда вздумается, раз в полчаса.

Сергеич кивнул на петуха:

— Снаружи время отслеживает Тетыща, тут — петух. И тот и другой ни с кем не советуются.

— Принимайте ушастых! Кто хочет? Давай ты! — Сергеич подвинул клетку к Насте. — Будешь у нас крольчатницей.

Пугливая Настя, которая до сих пор вздрагивала от каждого звука, вдруг ожила. Она вытащила серого крольчонка, прижала к груди.

— А их гладить можно? Они не боятся?

— Тебя — не боятся, — улыбнулся Рамиз, который весь светился и обнимал взглядом девчонок, которых давно похоронил.

Крош тем временем выяснял отношения с поросятами, которых выпустили из клетки — все равно убегать некуда. Пятнистый кабанчик, самый большой и наглый, подошел и хрюкнул коту в морду. Крош посмотрел на него сверху вниз, хлопнул лапой по земле, и поросята рванули врассыпную, вереща на все убежище. Эх, Галя не слышит, умерла бы от ревности.

Сергеич погрозил коту черенком:

— Но-но! Поголовье мне не разгонять!

Крош сделал вид, что его тут не было. Меня самого будто бы укутало спокойствием, словно все беды остались в прошлом, теперь будет мирно и спокойно всегда… всегда… всегда…

Это свойство места такое успокаивающее? Или массовый психоз? Или просто все соклановцы решили, что, если наведут тут порядок и красоту, то смерть, увидев, что люди рай обживают, пожалеет их и отступит?

Карина инспектировала убежище, обошла жилой навес по периметру, потрогала пальцем брезент и брезгливо вытерла палец. Потом приблизилась ко мне и выкатила претензию:

— Ден, ну что за фигня⁈ Спать на земле? Всем вместе? А удобства? А фен?

— Карина! — чуть повысил голос я. — Тут не до жиру, привыкай.

— Вы меня селите в сарай с чужими людьми, — в голосе бывшей звенела обида, — а сами… вы двое… с этой Лизой! В общем, я все вижу! Мог бы хотя бы при мне не…

И опять Карина застыла с открытым ртом, икнула, захлопнула его и пошла прочь будто бы против воли. Только теперь я заподозрил, что всеобщее умиротворение — дело рук, точнее, разума Анны. Бледная и изможденная, она сидела на земле и будто бы медитировала. Я подозревал, что она не просто держала новеньких, но и создавала фон, чтобы всем было уютно и спокойно.

Карину ноги унесли метров на тридцать от меня, и тут за дело взялся Сергеич. Когда мы только познакомились, он напоминал засушенную желтую лягушку. Теперь же помолодел, порозовел… Ну да, не красавец, но и уродом он тоже не был. Ни у кого язык не повернулся бы назвать его стариком или дедом. Ну, кроме Вики. Короче, обычный мужик лет тридцати пяти с прищуренными глазами, вздернутым носом и слишком большой носогубкой.

Сергеич оставил клетки, подошел к Карине со спины и как гаркнул:

— Мадам, ща все будет!

И засуетился — приволок к жилому навесу лист железа, почерневшее зеркало, моток провода и переносной генератор.

Вскоре у Карины появился свой «будуар»: зеркало в железной раме, вокруг рамы — гирлянда лампочек, рядом на ящике из-под гранат — фен с полустертой надписью «Скарлетт». Откуда на боевой базе фен, я выяснять не стал, наверное, Карина притащила с собой. Второй ящик Сергеич молча подставил ей под ноги.

Я бы до такого не додумался. Да что там, исполнять ее капризы было неуместно и глупо, но Сергеич считал иначе.

Карина села, взглядом королевы оглядела хозяйство и включила фен.

— Так, — милостиво сказала она. — А вас как зовут? Вы тут единственный полезный человек.

— Михаил, — сказал Пролетарий.

— Ну, это скучно… — протянула Карина, взбивая волосы и поглядывая на его отражение. — Буду звать вас Мишель.

— Да хоть горшком называй, — заулыбался он и прошептал одними губами: — Кариночка моя…

Последнее услышал только я благодаря обостренному слуху прокачанного чистильщика, но народ у опустевших клеток заулыбался. А потом Карина повернулась к зеркалу и привычно обронила, не глядя:

— Никто меня тут не понимает. Кроме вас, Мишель.

Эту фразу я слышал тысячу раз в прошлой жизни, но имя было другое, мое. И Сергеич, судя по всему, тоже слышал. Он аккуратно поставил на место моток провода, сказал:

— Пользуйся, девонька, — и удалился.

После чего он сел на пустой ящик спиной ко всем и долго сидел, глядя на кур. И куда подевался наш Сергеич, матерщинник и пошляк? Прям сама галантность. Что самое смешное, у него есть все шансы! И мне его было жаль.

Я направился к полю, остановился на границе целины и вспаханного. Тут меня нашел Болотов, вытер ладони о штаны, помялся.

— Денис, слушай… Ну какой из меня пахарь-хлебороб, а? Я ж на медведя ходил! На кабана ходил! Я ж после того раза, у тоннеля… — Он сжал кулак и посмотрел на него. — Пятнадцать уровней разом! Колено больше не болит, спина не болит, я вижу хорошо! Я эту мощь в руках до сих пор чувствую, аж зудит. Лопату, вон, погнул, не заметил. Поставь меня в оборону, а? Я хоть боеприпас подносить буду, хоть оружие заряжать. Я быстро учусь, я инженер!

— Семеныч, — сказал я. — Ферма — тоже фронт. Ты кормишь тех, кто стреляет.

— Это демагогия, — скривившись, отмахнулся Болотов и, подумав, добавил: — Но грамотная. Ладно. Тогда я тут хоть полив налажу, у вас же уклон к озеру.

Он уже повернулся, чтобы идти за колышками, но остановился.

— Слушай, а у тебя ж сын, ты говорил. Мелкий?

— Ванька. Восемь лет. Остался в Самаре.

— А мой обалдуй в Новосибирске. Денис. Тридцать лет, а обалдуй… — Болотов хмыкнул в бороду. — Тезка твой, кстати. Ну, значит, так: привезешь своего — познакомим. Твой моего уму-разуму поучит.

— Договорились, Семеныч.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была огромная, как лопата. Через десять минут он уже вышагивал вдоль поля, размечая канаву колышками и насвистывая.

Яну я встретил возле озера, уже на выходе. Она стояла у самой воды и смотрела, как мальки скользят у поверхности, расчерчивая гладь маленькими волнами.

— У меня мама в Самаре, — сказала она, не оборачиваясь.

— У меня сын, — ответил я.

— Тогда ты понимаешь.

— Понимаю. Доберемся до Самары, Яна. Не в этом году, так в следующем.

Она кивнула и осталась стоять. В голове раздался усталый голос Анны:

— Денис, я не могу больше держать фон. Уводи боевое крыло, пусть уйдут, положительно заряженные.

Я направился к мареву, у самого выхода обернулся.

Трава, озеро, перекопанное поле с ровными гребнями. Дети у воды. Петух заорал — на этот раз, по-моему, в тему. Сергеич уже снова командовал у клеток, Болотов рыл канаву, Карина сушила феном волосы.

— Кто участвует в обороне, уходим, — скомандовал я и нехотя вышел из убежища, где было так уютно и спокойно. Спасибо, Анна, за этот подарок перед нырком в неизвестность.

Мир мигнул — и я вышел с другой стороны, едва не споткнулся о два ящика, ушибся и выругался. Когда боль схлынула, я открыл клановый чат. Он при мне не молчал ни секунды. Хотя я просил меня не дергать по пустякам, это игнорировали почти все.

«Командир, а если Охотник возьмет меня… убьет или что?» — с детской непосредственностью интересовался Эдрик.

«Думаю, убьет», — ответил я.

«Понял. Спасибо».

Вопрос от Цоя из ситниковских:

«Командир, вопрос. Ты цель, не мы. Если он пойдет за тобой мимо базы, мы стоим или идем за тобой?»

«Стоите», — ответил я.

«Годится. Я не торгуюсь, командир, я уточняю, за что стою».

Чиковани у турели молился по-грузински, в голос, ничуть не смущаясь. Овчинников, шевеля губами, сидел на ящике и пересчитывал свои очки упокоений, как Наталья — склянки.

— Командир… а те, кого я сегодня упокою, дадут очки? — спросил Овчинников, не поднимая головы. — Или нам Охотников бить вообще не полагается?

— Понятия не имею.

Он кивнул. Непривычно было читать чат без безграмотных реплик Сергеича, но Сергеич остался в убежище на хозяйстве, с женщиной своей мечты.

Потом в общем канале Дакита Лиос, он же «Индеец» Дак, выдал:

«Конец света близится к концу. Благодарю Господа за то, что свел меня с вами, друзья» .

«Внимание всем! — написал я в общий чат. —Стоп-флуд! »

И чат замолчал.

Анну Цавахиду, тоже покинувшую убежище, я нашел за жилым модулем, в тени, где ее никто не видел от ворот. Она сидела на перевернутом ящике, выпрямив спину, руки на коленях, и от нее шло то самое умиротворение, что мы все испытали в убежище. Крош, привязавшийся к ней еще в медблоке, устроился рядом и тарахтел, то и дело бодая женщину лбом и требуя ласки.

— Анна, — сказал я, она вздрогнула и повернулась, умиротворение схлынуло. — Разговор есть. Вы — скрытый резерв. Никуда не уходите из-под купола, себя не обнаруживаете. Сидите и ждете.

— Чего именно я жду, Денис? — поинтересовалась она.

— Окна. Если Охотник дойдет до базы и сцепится с кем-то из наших, ваше «Подавление» снимает с него половину уровней на десять секунд. Этих десяти секунд хватит, чтобы люди вышли из-под удара. Убивать не надо, просто отпустить и разорвать дистанцию. Добивать буду я.

Анна кивнула, поправила на коленях сложенные руки.

— Они бездушные? Мой талант работает только на бездушных, вы помните.

— По словам Го Дзи — да. Прокачанные до максимума бездушные чужих рас, душеуборочные машины. Проверить, сработает ли, я не могу, поэтому вот запасной план. Если «Подавление» не берет — вы обычный человек, и никакого геройства. Ясно?

— Ясно. — Анна подняла на меня глаза. — Я молюсь за всех вас и за девочек в Греции. Они сейчас в монастыре, и там, наверное, тоже утро.

— Там раннее утро, Анна. У них пять часов.

— Значит, встали, — сказала она. — В монастыре в пять уже не спят.

Мигель включил контур в десять минут одиннадцатого. Он ничего не объявлял, просто присел у своей коробки на песок, повернул рубильник, и у меня в углу зрения дернулась строчка текста с непонятными символами, а следом я ощутил, что мне песец. Резко накатило, что все, я умираю.

Сердце взорвалось стуком, адреналин хлынул по жилам, и тут все прошло.

Оказалось, что не только у меня.

По всей базе люди схватились за оружие. Макс с воплем крутанулся на месте, из его запястий вышли «Касперы», Рамиз сдернул с плеча плазмаган, Юрий Семецкий упал на колено и повел стволом магнитно-волновой пушки по периметру. Даже Крош у жилого модуля вздыбил шерсть и зашипел на пустое место.

— Ден, это че было? — не убирая клинки, спросил Макс. — У меня какая-то строка мигнула и погасла… я даже прочитать не успел. А потом как будто кто-то клинок в сердце вогнал!

— Та же фигня, — откликнулся Семецкий.

— Работает! — объявил Мигель в наступившей тишине, сияя, как именинник. — Расслабьтесь, мужики, это я тестировал новый контур.

— Ты бы предупреждал, бл… — выругался я.

— Так проверка же! Если бы я предупредил, ты бы не дернулся, а надо было понять, дергается ли живой человек, — развел руками инженер. — Дергается. Значит, есть надежда, что и они дернутся.

Возразить было нечего.

— Мой косяк. Такую проверку надо было делать мне, а я не додумался.

— Ты спал, Ден, — пожал плечами Мигель. — Я решил не будить.

Он затащил установку с генератором в десантный отсек БМП, накрыл брезентом и хлопнул по броне. Матео за рычагами кивнул и повез его на руины «Щита» — сорок минут туда, столько же обратно.

— Мигель, — окликнул я его в голосовом чате, когда БМП уже тронулась. — Ставишь, включаешь, уезжаешь сразу понял? А то начнешь там любоваться творением своих рук…

— Я похож на человека, который не считает время? — крикнул он из люка.

В десять двадцать база начала расходиться. Тетыща уходил на гряду вторым после Кемы — он ехал до тоннеля на джипе, а дальше ему следовало подняться пешком по тропе. Он не торопясь шел через площадку к машине, с рюкзаком через плечо, и следом трусила Галя — единственное живое существо, которому дозволялось перебивать Константина Бергмана на полуслове.

— До гряды пять километров, — сказал он, поравнявшись со мной. — Край голосового канала, дальше он не бьет. Значит, я ваш ретранслятор. Окна каждые полчаса по моим часам. Если ты не выйдешь на связь в свое окно, я жду одно…

Галя ткнулась пятаком ему под колено и требовательно хрюкнула. Тетыща вынул из кармана сухарь и отдал питомице.

Потом Бергман посмотрел мимо меня на купол. Шестое чувство подсказало, что ему нужно. Я притянул его к себе, обнял и похлопал по спине, говоря:

— Удачи, Костя.

— Удачи всем нам, — задумчиво проговорил он, глядя в бесцветное знойное небо.

Глава 21 Статус: урожай

Где находится Игорь Ситников, было понятно по бахам, доносящимся с периметра. Грохало так, что внутренности вздрагивали — работали крупнокалиберные пулеметы. Как только выстрелы стихли, я направился к нему.

Его люди окапывались за защитным куполом, интенсивно работали лопатами, только песок летел. Броневик, замаскированный пальмовыми листьями, стоял в джунглях, я не сразу его заметил.

Увидев меня, Ситников подбежал и сказал, вытирая пот:

— Денис, я понимаю, что для наших врагов это не линия обороны, но есть шанс отвлечь их. Как мы все видели, несколько секунд могут оказаться фатальными, потому принял самовольное решение…

— Все правильно, Игорь, — одобрил я его решение. Ведь нам не понадобится техника, если мы проиграем. — База на тебе. Купол держи закрытым, что бы ни творилось снаружи. Если кто-то из наших приползет к воротам с Охотником на хвосте — впускаешь и закрываешь. Не выходишь.

— А если это будешь ты?

— Тем более не выходишь, — сказал я. — Меня впускать не надо, я — цель. Охотники придут именно за моей головой.

Ситников подумал секунды три и кивнул как человек, не привыкший спорить с приказами:

— Принято. Сделаю все, что в моих силах. Любой из «Своих» сделает.

— Не «Своих», а «Безымянных», — улыбнувшись, поправил его я.

— Ага, — и тоже заулыбался.

Пожав ему руку, я направился к технике, чтобы выбрать транспорт поудобнее и уехать.

— Эй! — окликнул меня Макс, и я обернулся.

— Рокот, я это… — Он шумно почесал голову. — Я помню. Не теряю голову, приказы выполняю, голой жопой на танк не лезу.

— Помнишь — уже полдела. Уж постарайся, не подведи.

— Бля буду, — серьезно сказал Макс и остался тут же — смотреть, как я собираюсь.

Я заглянул в легковушку с выбитыми стеклами, потом — во внедорожник «Сузуки-Джимни» со смятым верхом и без стекол. Пожалуй, остановлюсь на нем, проще будет преодолевать завалы.

— Ты Кроша берешь? — спросил Макс, скорее чтобы заполнить пустоту, чем из интереса.

— Беру. Он в режиме трансформации может здорово помочь.

Я мысленно послал Крошу сигнал, чтобы шел ко мне, и открыл клановую карту.

Обычно зеленая от меток соклановцев, она была серой, точек раз-два и обчелся. Те, кто укрылся в убежище, не отображались, они будто бы исчезли. И хорошо, больше шансов уцелеть. Лиза поможет клану выжить, даже если я погибну. Так быть не должно. По идее, клан-лид должен знать, что с его подопечными.

Предположения подтвердились: приблизив базу, я увидел фиолетовое мерцающее пятнышко, мысленно вывел его на первый план, и оно развернулось в отдельное окно. Первым делом я нашел метку Дитриха: 21%! Молодой отец идет на поправку!

Свернув карту убежища, я решил проверить, как мои бойцы, у которых ответственные роли. Тетыщу нашел недалеко от тоннеля. Вот в ком я не сомневался! Если он не справился с чем-то, то точно не по недосмотру, значит, это было невозможно. Мигель двигался к руинам воинской части, где базировался «Щит», приближался к Мабанлоку. Мой питомец титан Виракоча тоже приближался к Мабанлоку, но — по воде. Кема уже добрался до седловины. Рапторианец был чертовски силен и быстр. Даже будучи нулевкой, физически он превосходил моих лучших бойцов.

Прибежал Крош, боднул меня в бедро — чуть с ног не сбил. Запрокинул голову и заглянул в глаза. Я сел на корточки, погладил питомца — он замурлыкал, будто двигатель включился, и кисточки на его ушах задрожали.

— Ну что, дружище, нас ждут великие дела?

— Ма! — с готовностью ответил он.

Что касается магазина чистильщика, ничего мощного там не оказалось — глупо было ожидать подарков от тех, кто заинтересован в моей смерти. Потому мы набрали таблетки исцеления, щиты большие и малые, а также таблетки, дающие прибавки к физическим качествам — скорости, ловкости и прочему.

Почти все остальное было с подвохом и действовало на претендентов, но не на бездушных и не на чистильщиков. Например, мантия невидимости, по сути, бесполезная. Или дудка, подчиняющая воле того, кто на ней играет. То, что имелось в моем арсенале, было в десять раз ценнее. Но, как показал опыт, на первый взгляд бесполезные вещи могут помочь в неожиданный момент. Потому я раскидал деньги на всех и велел не тратить, пока не припечет.

Поскольку мы не знали, чего ждать и чем все обернется, решили просто ориентироваться по ситуации. Даже Тетыща, который планировал и просчитывал каждый шаг, согласился, что так правильно.

Вроде все проверил и сделал. Можно отчаливать. Я обернулся, посмотрел на футуристическое здание базы. Сколько труда и надежд! Сколько крови пролито! Накатила тоска. Очень не хотелось умирать в одиночестве! Я утешал себя, что пережил волны, когда был отступником, и это переживу, но здравый смысл напоминал, что теперь противник слишком серьезный.

От базы отделился женский силуэт в черной броне — Вика. Рванула ко мне. По мере приближения доспехи исчезали деталь за деталью, оставляя Вику в белых коротких шортах и топе. Я невольно залюбовался ею.

Она подбежала раскрасневшаяся, каштановые волосы трепал ветер, губы приоткрылись.

— Ден, — проговорила она.

— Что, Вика?

— Скажи «вернусь», — потребовала она хриплым низким голосом. — Мне надо услышать.

Мурашки пробежали по позвоночнику туда-сюда. Гремучий коктейль адреналина и тестостерона, бурливший во мне, помноженный на осознание того, что она меня хочет здесь и сейчас, за пару часов до гибели мира… Захотелось схватить ее, посадить на капот автомобиля и овладеть ею. Фантазия добавила апокалиптичную картину: молнии, рушащиеся здания…

— Вернусь, — ответил я, отмечая, что сбилось дыхание.

Гормональный фон тела изменился, кровь закипела, но я нашел в себе силы не поддаться порыву.

— Вот теперь езжай. — Вика отступила в сторону и добавила: — Береги свою задницу. Я думала, не бывает нормальных начальников, а тут ты…

Не дождавшись от меня ничего, Вика ушла. Обернулась, когда ей на смену выбежала Лиза.

Подбежав, Лиза молча вложила мне в ладонь свернутую тряпицу — под ней оказалась таблетка Натальи, похоже, из тех, что она держала для себя.

— Надеюсь, не понадобится, — сказала Лиза.

Я глянул характеристику таблетки:

Капсула исцеления (3-й ранг, улучшенная)

Алхимическое изделие.

Восстанавливает 25% активности при приеме, далее — 2% активности в минуту в течение 20 минут.

Автоматическая активация при падении активности носителя ниже 10%.

Не суммируется с эффектами того же типа.

Четверть «активности» разом и еще ручеек сверху. Такого в магазине чистильщика не было и не будет.

Помимо бурлящего в крови возбуждения нахлынула нежность, я привлек Лизу к себе, поцеловал. Она ответила жадно, порывисто, впилась в плечи ногтями, прыгнула, обхватив меня ногами.

Не видя причин сдерживаться, я посадил ее на капот. Мы любили друг друга неистово и наивно, как подростки. Нет, как люди, стоящие перед чертой. Я захлебывался от страсти, растворяясь в Лизе. Перед глазами вспыхивали и гасли вселенные. Казалось, мы — боги в центре мироздания, и нет никого, кроме нас.

А потом я рассеялся на атомы и собрался заново в звенящей пустоте, которая наполнилась сперва теплом желанного женского тела, Лизиным дыханием, ветерком, шелестом листьев…

Я провел пальцем по волосам Лизы и поцеловал ее в лоб в благодарность за пережитое безумие. Никогда ни с кем не испытывал подобного: ни в юности, ни с Кариной, ни тем более со Светой.

Свету выбрал рассудок. Карину — сердце… нет, скорее — член. Лиза первое время была моей женщиной поневоле, иногда я тяготился связью с ней, но постепенно мы так проросли друг в друга, что теперь нет человека роднее.

— Ма-а-о! — возмутился Крош, сидящий в салоне «сузучки».

Я заставил себя сказать:

— Лиза, спасибо за эти мгновения.

— Но тебе нужно идти. — Она отстранилась первой, привела себя в порядок. — Я… мы все будем ждать тебя.

Объятия перед прощанием, и вот я сажусь за руль, тайно желая, чтобы мотор не завелся и я остался, но машина оказалась полностью исправной, и я поехал, чувствуя, как ширится в моей душе чувство утраты, будто яма под лопатой кладбищенского землекопа.

Ехал я не спеша. Смотрел на колышущиеся пальмы, на горы вдалеке, запоминал, впитывал, будто бы собираясь забрать все это с собой на тот свет. На серпантине, что за тоннелем, пару раз останавливался, страстно желая жить, видеть, обонять, осязать. Когда показался Мабанлок, желание насмотреться и надышаться впрок пропало, осталась сосредоточенность на цели.

Мертвый опустевший город. Ни собаки, ни птицы, лишь пакет хлопает на ветру, зацепившись за обломок стены. Перевернутый и присыпанный мусором скутер посреди перекрестка, и рядом с ним — изломанная детская коляска, брошенная ураганом о стену.

Дорога оборвалась резко, словно кто-то отсек ее ножом от серой пустоши, простирающейся на десять километров и упирающейся в какие-то смутные силуэты вдалеке, а еще дальше синела вода бухты. Из-за курящихся испарений видимость была так себе, и казалось, что на границе пустоши что-то движется, но это была лишь иллюзия. Зато метрах в пятидесяти отсюда на пепле виднелся темный след броневика, на котором мы уехали.

Не просто пустошь, а шрам на теле Земли, оставленный рапторианскими двигателями. Ни бездушные, ни жнецы не видят аномалию. Значит, и Охотники не увидят.

Оставив машину на границе нормальной почвы и выхолощенной, я обратился к питомцу:

— Ну что, Крош, идем?

И ступил на пепел. Крош прыгнул следом и брезгливо поднял лапу, понюхал пепел, чихнул, подняв серое облачко. Чтобы долго не искать, мы направились к следу броневика — он приведет нас в нужную точку.

Пять километров — это час ходу, потому я поднял Кроша на руки и рванул под «Ветром».

Прибыв на место, я осмотрелся. Тут было натоптано, виднелись следы колес, отпечатки лап Кроша. Валялись обертки от «сникерса» и леденца, стояла консервная банка с окурками. Я включил «Фазовый взгляд». Аномалия спала. Свечение ушло внутрь, без «Фазового взгляда» едва различимое мерцание заметить было невозможно. Пусть спит. Разбужу ее только в одном случае… и это будет последний ход, а не первый.

Из кольца я вытащил НЗ: четыре литра воды, сухпайки, аптечку с таблетками Натальи, плазмаган, «Нагибатор», шесть гранат, сигнальные ракеты — красная, зеленая, и еще две красные на общий сбор. «Нагибатор» я положил под руку, надел доспех.

Час до появления Охотников. Наше первое оговоренное окно, одиннадцать ноль-ноль.

Тетыща проговорил у меня в голове:

«Гряда. Чисто».

«Седловина. Чисто», — Кема.

«Кромка. Чисто», — я.

«База. Чисто», — Ситников.

«Мигель, все в порядке?» — спросил я.

«Смонтировал контур, жду команду», — тотчас откликнулся он.

«Начинай», — распорядился я, сел на корточки и принялся ждать.

Минуты тянулись нитями застывающего сахара. Воздух звенел от напряжения. Я притянул к себе Кроша и стал чесать, но кот подергивал ушами, усами, словно чуял беду, и не думал расслабляться и мурлыкать.

Второе окно, одиннадцать тридцать. Те же четыре строчки: гряда, седловина, кромка, база — чисто.

Мигель влез в канал:

«Ден. Контур стоит, посылает сигнал. Пока никто не пришел».

«Продолжай наблюдение», — ответил я.

У нас оставалось полчаса. Я сидел на камне, Крош грел бедро своим боком. Я чесал его за ухом, тем, которое отросло вдвое меньше второго, и думал совсем не о том, о чем следовало.

«Ты скоро приедешь?» — «Скоро». Так я ответил Ване по телефону, в последнем витке, зная, что через полтора часа мир кончится, а к утру меня выдернет из петли, и что ни один самолет больше никогда не полетит в Самару.

Мужик, который врет восьмилетнему сыну и сам себе, — так себе мужик.

Мужик, который не врет, а едет, — вот это разговор. Только ехать пока не на чем… Корабль спит еще шесть дней, а я не уверен, доживем ли мы до завтра.

Крош вдруг поднял голову и посмотрел на меня. В голове появился образ — так он общается, картинками: трава, вода, кролик. Кот спросил, вернемся ли мы туда.

— Вернемся, — сказал я вслух. — Обязательно вернемся.

Удовлетворившись ответом, Крош замурчал, но оборвал звук на полуобороте, вскочил, выгнулся дугой и вздыбил шерсть вдоль позвоночника.

Таймер в углу зрения, отсчитывающий время до Третьей волны, показывал 00:00:14.

Третья волна, прибытие Охотников, началась феерично.

Небо разверзлось. Само небо, высоко, там, где голубое переходит в белесое, разошлось кольцами. Три огромных черных кольца с рваной радужной каймой по краю зависли вверху.

Черные луны. Днем.

Я открыл Карту Жатвы, и по спине потек холод.

Кольца висели не только над островом, но и над всей планетой — над Азией, обеими Америками, над Африкой и Европой, гроздьями по восемь-десять. Метки вспыхивали одна за другой, и вот не найти места на карте, где их нет.

Потом из колец начали вываливаться туши.

Их не спускали, не сажали, никто не строил линию высадки. Из черноты выпадало нечто размером с небоскреб, кувыркалось, набирая скорость, врезалось в атмосферу и летело вниз, не сгорая. За тушами тянулись рыжие хвосты раскаленного воздуха.

Я обнаружил, что стою, нервно сжимая в правой руке «Нагибатор», а в левой — плазмаган. Один против неба.

Крош прижался к моей голени и не издал ни звука.

Первая туша ударила за горизонтом, там, где океан. Земля под ногами дрогнула, потом дрогнула еще раз, и еще, и удары пошли вразнобой, накатом, как далекая артиллерия. Начали подниматься волны цунами.

Над Мабанлоком поднялась пыль. С пустоши сорвались пепельные вихри и потащились по серой плоскости, заметая наши следы.

Я опустил ствол и сел обратно на камень. Охотники пришли, но они где-то там. И они настолько огромны, что мы увидим издалека их приближение.

Но биту из руки я не выпустил.

А следом открылась системка.

Успешная регистрация участника Третьей волны!

Имя: Денис Александрович Рокотов.

Возраст: 32 биологических года.

Уровень чистильщика: 60-й.

Клан: «Безымянный».

Статус: лидер.

Принадлежность: планета Земля, Солнечная система (локальное название).

Денис Александрович Рокотов, урожай вашей планеты признан созревшим.

Жатва душ вступает в завершающую стадию.

Первая волна: завершена успешно, изъято 75% душ.

Вторая волна: завершена успешно, урожай собран в хранилища.

Третья волна: инициирована. Прибытие сборщиков: началось.

Вы достигли звания «участник Третьей волны»!

Квалификационные требования: выполнены (уровень чистильщика — не ниже 50-го; накоплено — не менее 999 универсальных кредитов).

Клан «Безымянный» признан жизнеспособным и допущен к переходу в Третью волну. Защита распространяется на всех членов клана. Условие сохранения защиты: жизнедеятельность лидера клана (активность выше 0%).

Ваша задача: будет доведена с началом первой фазы сбора. Выживайте, чтобы стать свидетелем завершения Жатвы душ планеты Земля.

Участников Третьей волны на планете: 96.

Девяносто шесть человек на восемь миллиардов…

А потом до меня дошла строка в середине.

«Условие сохранения защиты: жизнедеятельность лидера клана (активность выше 0%)» .

Пока я дышу, все мои в безопасности. Сорок человек здесь, горстка сестер в греческом монастыре и еще тридцать пять в раю за маревом — куры, поросята, беременная Керстин, дети у озера, Сергеич — все они висят на одной живой нитке. А нитка сидит на камне посреди пустоши, за восемь километров от них, и все, что валится с неба, идет, чтобы ее перерезать.

Вот тебе и «пустые закрома», Рокотов. Амбар пустой, зерна нет, а замок от амбара ты повесил себе на шею.

Клановый чат я открыл раньше, чем сообразил зачем. И увидел, что плашку получили все.

Внимание, члены клана «Безымянный»!

Ваш клан допущен к переходу в Третью волну Жатвы душ.

Статус: под защитой участника Третьей волны.

Условие сохранения статуса: жизнедеятельность лидера клана (активность выше 0%).

«Безымянные» среагировали спокойно и без паники.

Потом Сергеич — из рая, из-за марева, где по местному времени шел уже второй день посевной, — написал одну строку:

«Командир ты там не памерай».

«Не собираюсь», — ответил я и тут же нахмурился.

Передо мной открылась текущая сводка сбора урожая, которая меня добила:

Носителей урожая вне кланов-участников: 227 402 917.

Статус: начат сбор урожая.

Собрано: 1%… 4%… 7%…

Двести двадцать семь миллионов человек, выживших из восьми миллиардов, сейчас тщетно пытаются спастись. Их души собирались считанные минуты.

Все, кто пережил две волны. Все, кто выживал в подвалах, вокзалах, на кораблях, в горных монастырях без своей Анны. Все обращались в бездушных или просто сгинули, собранные Охотниками.

Карта Жатвы перекрасилась у меня перед глазами.

Планета залилась ровным серо-бурым. Светлого на ней осталось всего ничего: наш остров, пятно в Греции, россыпь в Северной Америке и Азии, две метки в Сибири, одна под Кейптауном, несколько в Европе. И все.

Самару я искал дольше всего. Приблизил, повел карту вдоль Волги — темно. Метку дают только кланы-ковчеги, а восьмилетнему Ваньке и Светке светиться на этой карте нечем.

Темнота не значила ничего.

Темнота не значила ничего.

Ничего она не значила!

В первые же секунды метка под Кейптауном мигнула и погасла.

Потом еще одна, в Америке.

А в голове у меня, там, где месяц лежало мертвым грузом чужое наследие, куда не пускал меня Го Дзи, пока не начнется волна, что-то щелкнуло и повернулось.

Ключ.

Глава 22 Их приведут к тебе

В голову хлынули чужие знания. Я будто разворачивал огромные свитки и впитывал содержание мгновенно. Первая, вторая… Вот только понимания не было, мелькали разрозненные образы, символы, тонули в какой-то мути. Виски сдавило, картинка поплыла, из носа на пепел сорвалась темная капля. Вот какое ты, несварение информации! Я сполз на корточки, уперся «Нагибатором» в землю и держался за него, тяжело дыша.

Крош привалился к моему бедру и заурчал — не как от почесываний, а глубже, с вибрацией: включил «Целительное мурлыканье». Кто-то словно открыл клапан в темечке и стравил давление, боль ушла, и я снова смог дышать.

— Спасибо, дружище… — выдавил я. — Сейчас пройдет.

Содержание первого свитка Го Дзи усвоилось, и мне открылось, что такое Третья волна.

Это было не хаотичное нашествие чудовищ, а планомерная уборка урожая, и к ней прилагался сухой регламент.

Фаза первая, «Загон»: сборщики жнут по всей планете, а чистильщиков, которые недотянули по уровням, система партиями свозит к участникам Третьей волны — таким, как я. Как баранов на скотобойню. Урожай должен укрупняться, и укрупняют его нашими руками. Тех, кто в кланах участников, сборщики не трогают.

Значит, моя задача — спасти как можно больше людей. И отлично, что в клан можно принять больше девятисот человек!

Фаза вторая, «Сведение»: выживших участников сталкивают между собой, пока не останется по одному на регион. Победитель забирает все, что накопил побежденный.

Здесь стратегия та же, но идти в мой клан будут неохотнее, все попытаются меня убить. Что ж, я уже закален хардкором.

Фаза третья, «Жатва»: созревших сдают сборщикам, урожай планеты уходит в порталы, волна закрывается.

Сидя на корточках посреди мертвой пустоши, я размышлял и от одной простой мысли было не отделаться. Хардкорный режим. Арабы, китайцы, нигерийцы, волна за волной на наш купол — все это было репетицией первой фазы, словно система жнецов гоняла нас по своей схеме с самого начала и, не желая того, здорово прокачала. Вряд ли среди врагов найдется кто-то, у кого есть опыт противостояния скейрам, тримерам и прочим тварям.

По старой привычке я полез искать подвох в конец информационных блоков, туда, где в любом договоре прячут самое интересное. Дурак, конечно, ведь наследие Го Дзи не договор, листать в нем нечего.

Но, к моему удивлению, нужная строчка нашлась сама: «Участник, уклоняющийся от консолидации урожая, переводится на следующую фазу досрочно».

Это било прямо по моему плану. Хотя формально уклоняться я и не собирался: буду не убивать, а собирать живых. Посмотрим, как система это посчитает…

Бум! Снова резко заболела голова, взорвалась такой болью, что аж слезы брызнули, и потемнело в глазах. Это распаковался архив с информацией о сборщиках. Система обозначала их как Охотников. Рядовые — от девяностого до сто двадцатого уровня. Старшие — под сто шестидесятый. Против таких мой шестидесятый, как детский трехколесный велосипед против фуры, и наследие великого буфо услужливо подсказывало, что победить их в открытом противостоянии не получалось ни на одной из пожатых планет.

Вдруг в чате ожило окно. Ага, стукнуло двенадцать ноль-ноль, а Тетыща держал протокол.

«Гряда. Кольца видим. Целы», — Тетыща.

«Седловина. За хребтом три падения. Цел», — Кема.

«База. Купол закрыт. Целы», — Ситников.

«Кромка. Цел», — ответил я.

«Контур посылает сигнал. Никто не пришел», — добавил Мигель.

Каких-то пять строчек, а мне стало легче. Все живы.

Потом пришла системка, и легкость сменилась тревогой.

Первая фаза сбора: инициирована!

Денис Александрович Рокотов, к вам направляются носители урожая.

Прекращение жизнедеятельности носителя передает накопленный им урожай вам.

Партия: 3 носителя.

Точка доставки: граница вашего сектора.

Следующая партия: по завершении текущей.

Память воспроизвела голос Ромы, обрывки его пророчества у марева: «Не всех можно бить… их приведут к тебе».

Мы тогда не поняли ни слова. Сутки не прошло — привели, и все стало понятнее.

Я мельком глянул Карту Жатвы. Планета лежала под серо-бурым — это урожай, все, кто не попал ни в один клан-участник. Зеленого на таком фоне было мало, а за полчаса стало еще меньше: в Северной Америке россыпь поредела, под Кейптауном не осталось ничего. Каждая погасшая точка означала, что где-то убили лидера, и целый клан разом стал урожаем.

Это было понятно и ожидаемо. Непонятно было другое.

Только что на регистрации в Третью волну было девяносто шесть квалифицированных чистильщиков, но теперь осталось лишь девяносто три.

Смерть лидера гасит его метку, однако места в списке не отменяет. Урожай не пропадает, он укрупняется, в этом вся затея: и накопленное убитым, и его слот достаются тому, кто дотянулся. Сколько бы кланов ни полегло за эти полчаса, квалифицированных чистильщиков на планете должно было остаться девяносто шесть. Их осталось девяносто три.

Выходит, троих не убили. Троих убрали.

А убрать могла только та самая строчка про уклонение: не консолидируешь урожай — уходишь на следующую фазу вперед всех, туда, где участников сводят друг с другом.

Что произошло у этих троих, я не знал и знать не мог. Может, они получили свою партию, посмотрели на живых людей и не сумели поднять руку. Может, кто-то из них просто замешкался, а система сочла заминку отказом. Гадать было бесполезно, важно было другое: на решение ей хватило получаса.

Я стер с лица пепел. Вот сколько у нее терпения — полчаса.

«Тетыща. Ко мне доставили партию людей, ушел к кромке встречать», — отбил я в чат.

«Сколько?» — влезла Лиза, минуя протокол.

«Трое. Это только первая партия».

«Живыми можешь — бери живыми, Денис. Врунов я потом отберу», — написала Лиза.

«Возьму живыми. Всех троих», — ответил я.

«Не обещай, — написала Лиза. — Ты их еще не видел».

«Ден, скажи слово — заведу броневик и примчусь, — это Макс врубил режим берсерка. — Трое на одного — не надорвешься?»

«Сидеть на базе, Тернер. Купол не открывать, — ответил я и добавил: — Макс. Ты мне утром что обещал?»

«Голой жопой на танк не лезу, — буркнул он. — Так это ж не я на танк, а танк к тебе на помощь».

«Не флудим», — сказал я, и Макс умолк.

«Принято. Окно в двенадцать тридцать, — отозвался Тетыща и добавил: — Денис, ты прав, люди — это тоже оружие».

Я подхватил Кроша на руки и, крякнув, уложил себе на шею. Весил он как взрослый баран.

— Пойдем встречать, дружище.

Пост, то есть аномалию, я оставил за спиной и сразу ощутил себя уязвимым. До кромки было пять километров по прямой, и «Ветер» съел их за пять минут. Крош терпеливо лежал, только уши прижал — на такой скорости ему в морду летел пепел.

За полкилометра до границы я сбавил скорость. У обрыва дороги, там, где осталась «сузучка», «Фазовый взгляд» высветил три сигнатуры. Одна ходила кругами у машины, вторая сидела неподвижно, третья стояла поодаль, и были они метрах в двадцати-тридцати друг от друга. Не похоже на сработанную группу. Я прищурился, считывая уровни: 41-й, 26-й, 33-й. Все трое — чистильщики.

Я опустил Кроша на пепел.

— Сзади, дружище, — велел я. — И не отставай.

Крош мотнул хвостом и потрусил следом.

Меня гости не видели. Для любого живого или системного взгляда я был пустым местом — восьмой ранг «Сокрытия души» исправно работал, и я в кои-то веки об этом пожалел. К вооруженным взвинченным людям, которых только что телепортировало через полмира, лучше подходить в открытую.

Здоровенный чернокожий мужик 41-го уровня ковырялся в «сузучке». Оранжевая куртка какой-то экстренной службы, огромный топор за спиной. Он выдернул провода из-под руля, соединил их — движок чихнул и заглох. Мужик выпрямился и врезал кулаком по капоту. По тому самому месту, где час назад сидела Лиза.

— Эй! — крикнул я, выходя на дорогу. — Машина без хозяина не заводится. Хозяин — я.

Языковой барьер система сняла для всех еще месяц назад, так что понял он меня сразу. Развернулся, схватился за топор и вытаращился. Он видел одинокого мужика с бейсбольной битой, без брони и без уровня.

Двое других, мужчина и женщина, прятались в развалинах и наблюдали. Теперь я уверился, что троица не знакома между собой. Возможно, из разных концов света…

— Ты кто такой? — прорычал он на кривом английском, но в моей голове лингвистические потуги превратились в ровный русский. — Не подходи!

— Денис, хозяин этой машины, — представился я и остановился шагах в десяти. — А ты в ней зачем ковыряешься?

— Здесь должен быть участник! Система сказала: здесь! Убей участника Третьей волны — займи его место! Где он прячется, отвечай!

Судя по этому детине, сильные и тупые неплохо выживают.

— Тебя обманули. Слот один, а вас будут доставлять партиями, пока кому-то не повезет или пока вы не кончитесь. Опусти топор. Есть другой выход.

Я-то знал, как будет проходить Третья волна. А как она виделась простым людям? Они ведь не в курсе, что мы контейнеры. Наверное, думают, что попали в инопланетное шоу, где надо выжить. Кто выживет, тот наследует Землю — должны же быть победители?

— Другой выход. — Он перехватил топорище двумя руками. — Я месяц вытаскивал людей из-под бетона голыми руками. Своих вытаскивал, в своем городе. А сегодня мне сказали: Чиди, хватит таскать, теперь бери их себе. Ты бы не взял?

— Я бы сначала спросил, кто сказал и какой у него интерес.

Он оставил мои слова без ответа и мотнул подбородком в сторону пустоши.

— Участник здесь. Ты его прячешь или ты и есть он. Отойди от машины. Второй раз просить не буду.

Он еще раз посмотрел на мою биту, на пустой профиль, сделал свой вывод — и бросился.

Я включил «Ветер». Воздух загустел. Незваный гость неспешно замахнулся, оттолкнулся, медленно полетел, опуская топор. Я шагнул вбок, пропуская лезвие мимо плеча, и ударил «Нагибатором» снизу вверх, в грудину. Хрясь! «Отбрасывание» отшвырнуло его на капот «сузучки». Топор перелетел машину и упал. Подергиваясь, хрипя и пуская кровавую пену, чернокожий сполз на дорогу и затих.

Он умер раньше, чем я подошел. 41-й уровень, тысячи упокоенных… Одушевленный контейнер сломался об мою биту.

Носитель урожая упокоен!

Чиди Океке, чистильщик 41-го уровня.

Накопленный урожай передан вам.

Ни кредитов, ни даже количества душ, которые мне перешли. Никаких ощущений. Ни веса, ни тепла внутри. Тысячи чужих душ незаметно вошли в меня.

Крош подошел, обнюхал топор и чихнул.

— Знаю, — сказал я ему. — Мне тоже не нравится.

Вторая сигнатура так и сидела у стены, и я пошел к ней, не пряча биту. Это была женщина-азиатка с перепачканным сажей лицом. Поперек колен — копье из арматуры с примотанным кухонным ножом. Н-да, от такого оружия мы давным-давно отказались.

Увидев меня, женщина не встала. Положила копье на асфальт и посмотрела снизу вверх.

— Ты и есть участник Третьей волны, — констатировала она. — Я видела, как ты двигался. Так не двигается никто.

— Участник, — согласился я. — Денис. А ты кто?

Системку я, конечно, видел, но хотелось подчеркнуть человеческое отношение.

— Лин Цзяо, я из Гуандуна. — Она сглотнула. — Только что я сидела в подвале мебельной фабрики. Потом свет, рывок — и вот этот асфальт. Ни предупреждения, ни вопроса. Только строчка перед глазами: убей участника — займешь его слот.

— И что ты решила, Лин?

— Я за месяц не убила ни одного человека. Зомби упокоила — со счета сбилась. Людей — нет. — Она кивнула на тело у машины. — И с человека, который двигается так, как ты, я точно не начну. Я не самоубийца, Денис, я обычный бухгалтер.

Врет или нет, проверить я не мог. Лиза с ее чутьем была за восемнадцать километров отсюда. Но копье лежало на асфальте, а глаза у Лин были усталые и внимательные, читалась в них некая обреченность. 26-й уровень. Она продержалась месяц в Гуандуне…

— Тогда слушай, — сказал я. — Есть выход. Мой клан — что-то типа Ноева ковчега. Кто в клане, тот не урожай, система вычеркивает тебя, и ты на время в безопасности. Есть нюанс: защиту обеспечивает моя жизнь. Умру я — не станет и ее.

— А взамен что, участник?

Я думал, придется везти ее Лизе, но нет, появились новые правила: перед глазами всплыла строка.

Регламент первой фазы: прямое включение.

Участник Третьей волны вправе включить носителя урожая в свой клан-участник без посредничества контролера.

Условие: добровольный отказ носителя от статуса чистильщика.

Уровень носителя обнуляется.

Накопленный носителем урожай остается при носителе и консолидации не подлежит.

Отправить предложение носителю Лин Цзяо, 26-й уровень?

Вот, значит, как. Система сама подсовывала мне лазейку и сама же выставляла ценник: весь урожай Лин остается при Лин и в мою накладную не попадает. Ну и пусть не попадает…

— Взамен ты, судя по всему, должна отказаться от статуса чистильщика…

Слать предложение я пока не стал, продолжил:

— А дальше живешь по нашим правилам и не всаживаешь свое чудесное копье мне в спину. Все.

— Большой клан? Мне надо понимать, к кому я иду.

— Семьдесят пять человек на сегодняшнее утро, Лин, — ответил я. — С тобой будет семьдесят шесть. Есть еще горстка сестер в греческом монастыре, но их сегодня считать не с руки — они за полмира отсюда.

— И это все? — прищурилась Лин. — Я читала договоры длиннее… Где подвох, чистильщик Денис?

— Подвох в небе. — Я показал битой на черные кольца. — Оно сегодня будет падать на всех нас. Вот весь подвох.

— Я видела, как из них вылетали… туши. — Лин передернула плечами. — Что это вообще было?

— Сборщики. Они пришли за всеми, кто пережил первые две волны. Клан — единственное место, где тебя из их списка вычеркнули.

Она посмотрела вверх, потом на меня. Секунды три, как Ситников перед «принято».

— Я согласна.

Я мысленно направил строку приглашения и толкнул ее в сторону Лин. Она вздрогнула, перечитала и приняла, автоматически отказавшись от статуса чистильщика.

Лин Цзяо принята в клан «Безымянный»!

Статус «носитель урожая»: снят.

Защита участника Третьей волны: распространена.

Лин дочитала свою плашку и беззвучно, не меняясь в лице, заплакала. Я сделал вид, что рассматриваю развалины.

— Плашка не врет, участник? — спросила она, вытирая лицо ладонью. — Я больше не в списке?

— Не в списке.

— А если тебя убьют, Денис?

— Тогда снова в списке. Я с этого и начал.

— Я слышала. — Лин подняла с асфальта свое копье, оперлась на него и встала. — Проверяла, не изменилось ли чего за минуту.

«Не всех можно бить. Их приведут к тебе». Рома, солнышко, знал бы ты, как я хочу, чтобы ты хоть раз ошибся!

Третий гость тоже затихарился и не спешил нападать. Мужику было под сорок, помповое ружье он держал на локте. Он наблюдал за нами от стены крайнего дома и не вмешивался. Тридцать третий уровень.

— Предложение слышал? — спросил я. — Оно и для тебя работает.

— Слышал. — ответил он по-турецки, и переводчик в моей голове сохранил его ленивую торговую интонацию. — Меня зовут Эмре, я из Стамбула. Я в чужой клан не пойду, участник. Клан — это когда моя жизнь, как трусы, висит на чужой веревке. Я свою ношу сам.

— Твоя и так висит, Эмре, причем на паутинке. Потому ты ее и не видишь.

— Может быть. — Он повел стволом в сторону мертвых кварталов. — Месяц я торговал патронами на два района и дожил до сегодня. Договоримся так. Я ухожу туда и не возвращаюсь. Тебя устроит?

Насильно спасенный — не соклановец, а заложник. Пусть идет…

— Город пуст, Эмре, — сказал я. — К пустоши не подходи, на ночь запирайся. Передумаешь — я тут. Пока тут.

— Запомню, Денис. — Турок коротко поклонился и углубился в развалины, не оглядываясь.

Я смотрел ему в спину, пока он не свернул за угол. Свербело поганое предчувствие, что эту спину я еще увижу.

Потом я оттащил тело Чиди с дороги в тень, накрыл его же пожарной курткой и постоял секунду. Все, что я знал об этом человеке, укладывалось в одно слово: дурак. Такой здоровяк нам бы не помешал, а он… Ладно.

Топор я забрал, в лагере пригодится.

Лин я усадил в «сузучку», и оказалось, что у бухгалтера был талант угонщика! Она соединила провода, и машина завелась.

— Загонишь ее в проулок и будешь ждать, Лин. — Я хлопнул ладонью по капоту, погнутому тушей Чиди.

— Ждать чего? — спросила она, копаясь под рулем.

— Пополнения. Скоро таких, как ты, здесь прибавится, и кому-то придется объяснять новеньким правила. Ты бухгалтер, вот и заведешь учет.

— Учет чего?

— Живых, Лин. Самый приятный учет из возможных.

— Тогда говори сроки. — Она наконец села за руль и посмотрела прямо. — Сколько их будет и когда. Учета без сроков не бывает. — Она ненадолго задумалась и поправила себя: — Нет, бывает, но у нас другой случай.

— Не знаю, — пожал плечами я. — Трое уже пришли, а дальше решает система.

— Плохо, — вздохнула Лин. — Значит, сроки знает только система. Тогда это не ты ведешь учет, участник.

— Не согласен, — мотнул головой я.

— Учет — это когда знаешь сроки, — стояла на своем Лин. — У тебя пока список.

— Ладно, Лин. Мой косяк. — Я потер лоб, устав участвовать в этом странном и бессмысленном разговоре. — Сроки за системой, список за мной. Живых считаю я.

Она хмыкнула.

Видимо, услышав в работающем движке родственное урчание, Крош поднялся на задние лапы, уперся в дверцу и сунул морду в открытое окно. Лин отшатнулась и вжалась в соседнее сиденье.

— Это… это кто⁈ Рысь?

— Это Крош. Кот.

— Кот? — Она уставилась на него, не мигая. — У нас в Гуандуне свиньи меньше.

— Он воюет, лечит и пасет кроликов, Лин. Погладь его, он заслужил.

Лин осторожно протянула руку. Крош ткнулся лбом ей в ладонь и затарахтел на малых оборотах.

— Ма! — потребовал он.

— Он разговаривает, Денис?..

— Он требует ласки. Это у него главное слово, привыкай. Почти как «ку», по интонации можно понять смысл.

Наш культурный код Лин не считывала, шутку про «ку» не оценила, но и спрашивать не стала.

«База. У купола четверо чужих, — написал в чат Ситников. — Чистильщики, с семнадцатого по тридцать девятый. Стоят, руки подняли. Держим в прицелах».

«Не стрелять, — велел я. — Кто сдается — принимаем. Анна страхует из укрытия. Игорь, смотри в оба. Сдавшийся и притворившийся — разные люди».

«Принято. Допросим по одному».

«Укрытие. Я на месте, Денис, — отозвалась Анна. — Подстрахую. Кого Господь привел, того и примем».

«База. Денис, у тебя трое, у нас четверо, — влезла Вика. — Это одна партия, разбитая надвое, или две разные? Мне надо знать, на сколько человек примерно рассчитывать к вечеру. Еда, вода, спальные места — сам понимаешь».

«Не знаю, — ответил я. — Рассчитывай на максимум».

«Разберемся, — закрыл канал Ситников. — Отделим зерна от плевел, Лиза с нами!»

В двенадцать тридцать Тетыща открыл окно, и протокол прошел по кругу:

«Гряда. Чисто».

«Седловина. За хребтом гудит. Цел», — отчитался Кема.

«База. Принимаем сдавшихся. Целы», — сообщил Ситников.

«Кромка. Плюс один в клане. Цел», — написал я.

Значит, к базе тоже доставляют. А к Тетыще и Кеме?

«Человек Денис, — это снова был Кема. — Гудит все ближе, а я не вижу, кто идет. Позволь мне спуститься и посмотреть».

«Нет, Кема. Стой на седловине, — ответил я. — Смотреть — тоже приказ».

«Я слышу приказ, человек Денис».

Следующей всплыла строчка от Сергеича, который ненадолго покинул убежище:

«Командир у нас тут места много и хлеба много вези кого хочеш».

Ни одной запятой. И ни одного вопроса. Я стер с лица пепел и обнаружил, что улыбаюсь.

Тут пришла вторая системка. Что в ней будет, я почему-то знал раньше, чем она развернулась.

Партия завершена: 3 из 3.

Упокоен: 1.

Принят в клан-участник: 1.

Отказ от консолидации: 1.

Следующая партия: 12 носителей.

Напоминание. Участник, уклоняющийся от консолидации урожая, переводится на следующую фазу досрочно.

Ну вот и записали тебя, Эмре, в отказ.

А в следующий раз нам доставят двенадцать человек. Система заметила, что я порчу ей статистику, и подняла ставку. Ладно…

— Тащи, — сказал я вслух черному кольцу над головой. — Всех тащи. Учет у нас теперь есть.

Ответило мне не небо.

Со стороны бухты, из-за мертвых кварталов Мабанлока, докатился низкий утробный рык. Задребезжали стекла «сузучки», завибрировал асфальт под подошвами.

Крош вздыбил шерсть от загривка до хвоста и прижался к моей ноге.

Я обернулся. Над крышами промзоны из воды поднималось то, что утром упало за горизонт. Оно вставало по-хозяйски, и с него стекала вода.

«Фазовый взгляд» на такой дистанции вместо системки выдал только рябь и обрывок уровня: единица, двойка… дальше ничего не читалось.

«Ден! — прокричал в канал Мигель. — Оно вышло из воды! Я его с крыши вижу! Оно выше пальм, Ден, оно выше всего!»

«Вижу, — ответил я. — Слезай с крыши. Не стреляй. По открытому пространству не беги».

«Мигель. Вниз и дворами, — добавил Тетыща. — Не по улице».

«Слез. Иду дворами», — отозвался Мигель, и канал стих.

Я смотрел, как существо, размытое в мареве испарений, делает первый шаг. Наверное, вес у него такой, что берег крошится и уходит под воду. Шаг, еще шаг… Все сильнее толчки, все ближе низкий гул.

Охотник вышел на пустошь, постоял немного и, покачиваясь, направился к Мабанлоку.

Н-да, товарищ турок. Без шансов.

Глава 23 Учет живых

Сборщик долго огибал пустошь, и от каждого его шага вздрагивала земля, била по подошвам. Эти твари нам не по зубам, но были и хорошие новости: они сторонятся пустоши, я до последнего сомневался, что это надежное убежище.

Лин укатила в проулок между домами, притаилась там и сразу написала в клановый чат:«Мне страшно. Оно точно меня не тронет?»

«Нет. Тишина в эфире» , — ответил я, и женщина меня больше не беспокоила.

В этот момент взвыл Крош, я потрепал его по холке, не сводя взгляда с гиганта. Согласен, страшилище то еще: темная горбатая туша без головы с приделанными четырьмя опорами-конечностями. Самый высокий портовый кран доставал ему только до середины опоры. Охотник смял складской ангар, даже не заметив этого, как я не замечаю траву под ногами. Про себя я окрестил его Горой.

— Не смотри туда, дружище, — сказал я Крошу.

Крош туда и не смотрел, его интересовала дорога за моей спиной.

Я обернулся, готовя «Нагибатор» к бою, но ничего странного не увидел. А потом воздух над дорогой лопнул, из разрыва брызнул ослепительно-белый свет, и на асфальт посыпались люди: кто-то устоял на ногах, кто-то упал на четвереньки, кого-то вырвало. Двенадцать человек. Кто-то в пуховике и меховой ушанке, кто-то в демисезонной куртке, кто-то одет по-летнему, гости были из разных уголков земли. На карте вспыхнули двенадцать желтых точек. Ага, обещанная партия прибыла.

Одни кричал на своем, и переводчик сыпал мне в голову обрывками сразу трех языков: «где мы», «не трогайте», «Марта, Марта, ты здесь?»

Мужик в зимнем камуфляже целился в темнокожего вояку в песочном, остальные повели себя правильно: затихарились, а трое рванули к городу врассыпную.

— Стойте! В городе Охотник! — заорал я им в спины. — Стойте, дурни!

Куда там! Они бежали к развалинам, чтобы укрыться от сборщика.

Гора у границы пустоши обнаружила живых и с несвойственной прытью повернулась к ним всем корпусом.

Налетел ветер, огладил лицо, и показалось, что это сборщик его создал резким движением. От его габаритов делалось дурно, прижимало к земле, гнало прочь, как этих бедолаг. Остальные наконец притихли и повернули головы к монстру. Наверное, у каждого сейчас сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку и спастись.

Тварь ускорилась, устремившись не сюда, а в город, наклонилась, дважды ударила опорой по зданиям, поднимая столбы пыли, и три желтые точки на моей карте погасли разом. Ни крика до меня не долетело, ни звука, только над крышами поднялась пыль.

Девять оставшихся людей с ужасом смотрели на сборщика. Когда я подошел, никто не поднял оружия: люди смотрели мимо меня туда, где оседала пыль. Ближе всех оказался жилистый седой мужик в камуфляже с автоматом на груди, Марек Вуйчик, сорокового с лишним уровня. Судя по выправке, вояка, если судить по нашивке на рукаве, выходило, что передо мной поляк.

— Ты квалифицировался! — констатировал факт он, не поведя бровью.

— Да, я участник Третьей волны Денис Рокотов, — представился я и обратился к собравшимся: — Слушайте один раз, повторять некогда. — Я показал битой на гиганта. — Это сборщик, Охотник. Он пришел за вами, потому что вы для него — урожай. Чтобы выжить, вам надо меня убить. Сразу скажу: не получится, до вас уже пробовали. Выход один: вступить в мой клан, потому что кто в клане, тот больше не урожай. Но если я умру, прикрытие кончится. Кто согласен, поднимайте руки, времени нет.

Сборщик развернулся в нашу сторону, придавая моим словам убедительности.

— А кто не согласен? — спросил поляк.

— Тому в город и… удачи! Держать не буду. В идиотах не заинтересован.

Сборщик шагнул к нам.

Поляк вскинул руку, голосуя «за», пятясь ко мне спиной вперед, как и остальные. Я послал им предложение-условие. Еще шаг сборщика, и новенькие приняли его не читая. Они согласились бы, даже если бы нужно было пожертвовать мне глаз, руку и почку. Сборщик остановился с поднятой ногой-опорой.

Новенькие, кроме поляка, столпились рядом со мной, чуть ли не прижимаясь, ища защиты. Нога Охотника опустилась, он развернулся и потопал прочь.

Кореянка с обрезом рассмеялась и обняла поляка, который малость обалдел. Два смуглых мужчины закружили хоровод, судя по фамилии, братья-индусы. Сухой мексиканец, кланяясь, принялся меня благодарить, и благодарность его все не иссякала. Люди смеялись, плакали, возносили хвалу Господу на разных языках, и так примерно минуту, потом они вспомнили о том, кто подарил им жизнь.

— А куда доставляют другие партии? — спросила кореянка Сун.

— Другим палачам, — ответил я. — Мне показывают только мою долю.

— Если доставят мою сестру, примешь?

— Да.

Она кивнула, отлично понимая, что вероятность этого стремится к нулю, просто ей нужна была соломинка надежды, за которую можно было схватиться.

Подошли улыбающиеся индусы, как двое из ларца. Тот, что повыше, сказал:

— Он старший, я младший, но кормить надо одинаково!

Я кивнул и спросил Марека:

— Военный?

— Тридцать лет как. Потом охранник в Гданьске, потом… — Он повел стволом вокруг, — потом вот это все. У тебя тут какой устав?

— Простой. Своих не бросаем, чужих не грабим, приказы обсуждаем после того, как выполним.

— Годный устав, — кивнул Марек. — Под таким послужу.

Такие люди нам нужны! Чем-то он напоминал Тетыщу, а к тому претензий у меня не было.

— Тогда первое задание, Марек. Открываешь клановую карту…

Марек уставился на меня, как на больного. Ну да, откуда им знать о функционале клана и клановых картах, когда они не состояли в кланах?

— Так, внимание всем! — сказал я голосом. — Слушайте внимательно. Вы теперь в клане, теперь вы можете видеть друг друга на клановой карте, писать друг другу и всем, как в месседжере, и разговаривать на расстоянии, если недалеко друг от друга. Как это сделать? Достаточно захотеть. Заодно и познакомитесь, вряд ли вы друг друга запомнили. — Следующее я сказал новеньким в голосовом чате: — Поняли?

Все вздрогнули, уставились на меня, потом — друг на друга и начали осваивать новые возможности. Я обратился к поляку:

— Открываешь клановую карту, находишь метку Лин. — Я указал направление, где пряталась машина. — И ведешь всех новеньких туда, но стволы вниз: кто поднимет на своего, с тем разговор короткий. Не только этих новеньких, будут еще и другие.

— А если придет… такое? — Марек кивнул на удаляющегося сборщика.

— Оно придет не за вами, вас уже вычеркнули из списка. Но если попытается напасть, уводи всех на это пепелище и жди меня. Охотники не рискуют туда соваться.

— Там опасно? — поинтересовался поляк.

— Нет, если не соваться в эпицентр.

Поляк козырнул и удалился. Перед глазами всплыла системка:

Партия завершена: 12 из 12.

Принято в клан-участник: 9.

Изъято сборщиками: 3.

Следующая партия: 30 носителей. Статус: готовится.

Напоминание. Участник, уклоняющийся от консолидации урожая, переводится на следующую фазу досрочно.

Тридцать… Ставки повышаются? Четвертая партия будет вдвое больше третьей, а потом меня просто завалит падающими на голову телами?

Только что было двенадцать, и троих я спасти не успел. Интересно, как быстро появятся эти тридцать человек? В одной точке или в нескольких? Если второе, то шансов выжить у них немного. Бегать я умею быстро, но и сборщик тоже быстр.

Видя, что Марек не может собрать в кучу ликующих «носителей», которые вдруг стали людьми, я обратился я к китаянке в голосовом чате:

— Лин! Принимай пополнение.

«Сузучка» выкатилась из проулка, остановилась в паре метрах от меня, облегчив задачу Мареку. Я отдал ей трофейный топор Чиди и проговорил, дублируя в голосовом чате:

— Правило номер один, — сказал я так, подождал, пока люди успокоятся и прислушаются. — От пустоши дальше, чем на двадцать метров, не уходить. В город не соваться. В пустошь не лезть.

— А что на пустоши? — спросил младший брат-индус.

— На пустоши я.

Больше вопросов не последовало.

— Можно вопрос? — осторожно поинтересовалась Лин. — Зачем список? Вся информация есть в функционале клана, открываешь вкладку, и можно разбить новеньких по уровню, по дате вступления…

— Потому что это — по-человечески, — ответил я и вспомнил мать, которая не доверяла электронным носителям, уверенная, что, когда интернет пропадет, все данные исчезнут. — Будем играть по нашим правилам.

Ну и журнал учета, перепись населения как бы упорядочивали мир, вставший с ног на голову.

— В лагере десять живых, — проговорила Лин.

Меня передернуло, и я ее поправил:

— Бездушные тоже живые. Мы ведем учет душ.

Она посмотрела на меня внимательно и слово в блокноте исправила.

Лагерь пошел обживаться в накренившемся доме из фанеры, жести бамбука — того, что Бог послал. Марек расставил караул.

Сборщик, переместившийся ближе к горам, принялся что-то крушить в городе, и вспомнился Эмре. Упрямый турок ушел в город, по которому топтался Гора. На карте его метка исчезла, как только система закрыла счет. Оставалось надеяться, что он умеет сидеть в подвале тише всех в Стамбуле… Я поймал себя на том, что отчаянно сопереживаю турку. У меня десять новеньких и семьдесят с лишним человек за куполом, а я высматривал одного упрямого торговца патронами.

— Лин. Заведи еще одну строку: «Эмре, Стамбул». Без пометки.

Это была моя ставка. Я ставил на турка, на жизнь против смерти, хоть этот бой пока никому выиграть не удалось.

В клановом чате тем временем шла своя жизнь.

«Командир, у тебя там колхоз растет? — написал Сергеич. — Как отобьемся, мне на грядки народ нужен будет».

«Пришлю, Сергеич. Только чур бухгалтера не сманивать — она моя», — ответил я.

В четырнадцать ноль-ноль Тетыща открыл окно и отчитался:

«Гряда. Чисто. Целы».

«База. Принимаем сдавшихся. Целы», — сообщил Ситников.

«Кромка. Плюс девять. Цел», — написал я.

«Плюс десять — это и койки, и пайки? — поинтересовалась Эстер. — Койку я поставлю за час, а паек на девятерых у меня из ужина вычтется».

' И то и другое', — ответил я.

Кема ответил не по форме.

«Седловина. Цел. Человек Денис, за мной идет что-то тихое».

«Уточни», — попросил я.

«Не вижу, оно в невидимости. Слышу. Оно ходит за мной час и не нападает, выбирает момент», — отозвался Кема.

Наследие великого буфо услужливо развернуло справку, будто только и ждало вопроса.

Класс малых сборщиков: скрытная раса-донор, одиночная охота, цель — отбившиеся от группы носители и слабые участники. Про себя я окрестил его Тихарем.

Кему с его 18-м уровнем система считала слабаком, приравняв его возможности к человеческим, вот и вышло у нее, что на седловине сидит легкая добыча. Но как бы ни был слаб Тихарь по меркам Охотников, как бы ни был силен и ловок Кема, он не справится. И я не справлюсь. И весь мой клан, если навалится разом, потому мы не будем биться лбом о стену, мы ее взорвем.

«Кема. Уходи с седловины на пустошь. Веди его ко мне», — отбил я.

«Пустошь ровная. Там негде принять бой».

«А мы не будем драться. Мы его засунем в одно место. Иди по следу броневика в эпицентр и слушай меня».

— Марек! — позвал я поляка. — Лагерь на тебе. Я ухожу на пустошь.

— Надолго?

— Как выйдет. — Я подхватил Кроша под брюхо. — Если придет Охотник, пока меня нет — всех на пустошь и ждать.

Марек перехватил автомат и занял мое место у дороги.

Мой план был прост, я очень рассчитывал на аномалию. Она месяц жевала меня, потому что у меня было «вчера». У бездушного «вчера» нет, петля схватит его, пожует пустую оболочку и выплюнет, надеюсь, дохлого. Если не выплюнет, еще лучше. Самое скверное, что могло случиться — аномалия побрезгует бездушным, и тогда беда.

Пока Кема шел, я подготовился. Ориентиром послужила консервная банка с окурками. «Фазовый взгляд» только через три минуты уловил слабое мерцание на месте аномалии, похожее на курящиеся испарения. Кроша я перевел в боевую форму, и рядом встал кот в чешуе размером с дом. «Граммофон» я взял в левую руку, «Нагибатор» — в правую.

Ждать я умел, целый месяц тренировался. Я сидел у банки на корточках, чесал Крошу, улегшемуся рядом, короткое ухо и думал, что где-то в Самаре сейчас глубокая ночь. Спит ли Ванька по ночам? Научился ли не спать?..

Крош боднул меня в плечо. Правильно, дружище.

Кема появился на пустоши через полчаса. Он не бежал, он работал: рваный темп, петли, остановки. Тихаря я не видел ни глазами, ни «Фазовым взглядом», не слышал и не осязал. Что он делает и где находится, оставалось только догадываться. Лишь пепел иногда вздрагивал там, где никого не было, и от этого по спине пробегал холодок.

«Тридцать метров за мной, — сообщил Кема. — Веду. Говори точку».

Ага, значит, на пустошь оно залезло, не побоялось. Теперь должно ослепнуть, и как Кеме его вести?

«Прямо по следу броневика, — проговорил я в личку Кемы. — Видишь банку — обходи ее слева, широко, и сразу рви в сторону. Понял?»

«Принял, человек Денис». И сразу же:«Денис, оно больше не движется» .

«На пустоши он тебя не видит. Надо загнать его в аномалию. Думаем как» .

Решение нашел Кема:

«Я просто появлюсь на той границе пустоши. Сборщик побежит за мной кратчайшим путем, через аномалию, и влезет в нее ».

Его план сработал, но не до конца. В первый раз гигантский отпечаток конечности сборщика появился в паре метров от аномалии, во второй раз — слева. Попыток было шесть и только на седьмой, когда вокруг все было истоптано, невидимый Тихарь вляпался.

Пустошь ахнула.

Аномалия пробудилась, столб света ударил в небо, в нем проступил силуэт, весь будто собранный из углов. Пространство задрожало, Тихарь взревел так, что чуть барабанные перепонки не лопнули. Взвившийся в небо свет начал заворачиваться внутрь вместе с Тихарем.

Аномалия принялась жевать.

— Приятного аппетита, родная, — сказал я ей. — Выручила. Кема, ты что-нибудь успел рассмотреть?

Кема мотнул головой, подошел, сел на пепел рядом с Крошем и выпустил из ноздрей бледно-голубое облачко. Дышал он тяжело.

— Долго она будет его держать, человек Денис?

— Без понятия. — Я перехватил биту. — Встань лучше за спину и не лезь. Я добью тварь, если ты не против.

Кема выполнил мою просьбу.

Ждали мы минут шесть, а на седьмой пустошь вздрогнула, плюнула вверх коротким столбом света, и на пепел вылетело то, что пряталось в невидимости.

Тихарь был намного меньше Горы, всего 96-го уровня и напоминал полумеханического паука: многоногий, шарнирный, цвета мокрого пепла. Аномалия его знатно потрепала, переломала конечности, вывернула суставы и помяла бока, а «активность» скакала между 38% и 39%.

Окно для атаки было, но секунды. Мне хватило.

«Ветер». Рывок. «Фазовый взгляд» выдал слабые места: подсветил желтым сочленения суставов. На! Первый удар «Нагибатора» сложил ему заднюю пару конечностей, волна прокатилась по корпусу дрожью. И тут же, на моих глазах, смятое сочленение начало выправляться. Твою мать!

Тварь молниеносно развернулась, полоснула передней конечностью. Руку пронзила боль. Доспех на плече хрустнул и принял удар, меня крутануло. По руке потекло горячее.

Крош ударил сбоку всей массой, вбил Тихаря обратно в пепел и прижал лапой шарнирный корпус. Я вскочил сборщику на корпус, направил «Граммофон» в стык между пластинами там, где у нормальных существ шея, и нажал на спуск. Тварь подо мной заметалась, я ощутил тебя тореадором на родео и не удержался, упал в пепел. Оружие при этом не выпустил, вскочил, прочел в системке, что «активность» у сборщика — 23%, и бросился добивать.

Кема и Крош присоединились. Мы поняли, что он нас ранит, но не убьет, навалились толпой и рвали, били, кромсали сборщика, пока он не дернулся три раза и не утих.

Плечо горело, «активность» просела до восьмидесяти семи и уже начала увеличиваться. Крош слез с туши, брезгливо отряхнул лапу и чихнул.

Сборщик упокоен!

Урожай сборщика передан вам.

Внимание, чистильщик Денис Александрович Рокотов!

Ваш сектор внесен в реестр особого внимания.

Приоритет сбора: повышен.

Когда в меня вошли души от Чиди, я ничего не ощутил. А сейчас казалось, что грудину пытается продавить что-то настолько старое и большое, что перехватило дыхание и потемнело в глазах. А потом вдруг раз — и все кончилось. Ни тяжести, ни давления не осталось. Во мне теперь души, которые эта тварь таскала в себе тысячелетиями, урожай чужих планет.

Сидя ошеломленный на пепле, я переваривал произошедшее, Кема меня не трогал, а Крош тарахтел мне в ухо на полной мощности.

В чате всплыла строчка, и не в общем канале, а в личном.

«Ден. Что это сейчас было? Тебя стало… больше. Я чувствую», — написала Лиза.

«Прикончили одного Охотника. Его груз теперь мой. Все нормально», — ответил я.

— Ты видел? — Кема стоял над тушей, и чешуя на его загривке ходила волнами, а из ноздрей толчками выходил красный пар. — Мы убили сборщика. Мой народ не убил ни одного за всю Жатву. Ни одного…

— Запиши его первым, — сказал я, поднявшись с пепла.

Кема разглядывал тушу, его радость была такой громкой, что и мне передалось. А потом я перечитал последнюю строчку системки:«Приоритет сбора: повышен» — и понял, что радоваться рано. Система не обиделась из-за убитого, она просто пересчитала свою накладную. В начале Жатвы меня засыпали бы бонусами!

— Правила изменились, — сказал я всем, кто меня слышал, а тем, кто не слышал, написал: — Будьте готовы ко всему'.

Мысли лихорадочно закрутились в поисках ответа, что теперь делать.

— Пусть идут сюда, — отозвался Кема, сел на корточки и вспорол брюхо сборщика, завоняло гнилью. Видимо, у них это — посмертное унижение поверженного врага.

Подтверждение моих опасений появилось через четверть часа: Гора снялся с места, двинулся к горному хребту, принялся его штурмовать. Грохот стоял, словно без остановки происходила детонация снарядов.

«Игорь, купол закрыть, все внутрь, турели на максимум. — написал я.— К вам идет сборщик размером с гору, лезет через хребет».

Что будет, когда он доберется? Купол продержится минут пять. База будет разрушена. Что произойдет с людьми в убежище? Скорее всего, с разрушением базы оно перестанет существовать. Чем я могу помочь базе? Да ничем, продлю агонию на пару минут.

У меня есть «Ярость», титан-форма, аномалия за спиной… Три козыря, и все одноразовые.

Я уже прикидывал, доберусь ли до базы быстрее Горы, когда карта мигнула.

Из моря к базе наперерез Горе двигалась знакомая зеленая метка 85-го уровня.

Виракоча выходил на берег навстречу Охотнику.

Глава 24 Он знал, что делает

Как ни крути, нужно было защищать базу. Встал вопрос, как туда добираться: пешком под «Ветром» или на «сузучке». Скорость получится одинаковая с единственной разницей, что под «Ветром» я ушатаюсь, и способность начнет жрать ресурс, который очень пригодится в бою. Значит, придется забрать машину у новеньких и рвать к своим на всех парах.

Я собрал новеньких в один чат и написал им:«Оставаться на месте. Если придет Охотник, прятаться на пустоши, там вы невидимы для него» . А сам параллельно рванул к машине, подхватив Кроша, посадил его на переднее сиденье и стартанул, поднимая облако пыли.

Профиль кота я открыл на ходу и выругался. «Боевая трансформация» висела на откате — я сжег ее меньше часа назад, на Тихаре, и до конца оставались почти сутки. В драке с Горой Крош был мне бесполезен, а под ногами — вреден.

Параллельно велел нашим:«Всем на базе: из-под купола не выходить, к вам идет Охотник, к нему ломится Виракоча, попытается его остановить. Анна — ждать приказа. Макс, приказываю оставаться на месте» .

По городу быстро ехать не получалось из-за завалов, но на трассе дело пошло быстрее.

«Так точно» , — ответил Макс. Казалось, недовольство пробивается даже сквозь буквы.

«Ден, я вижу поле с гряды , — вклинился Тетыща. —Титан точно играет за нас?»

«Точка зеленая. Так обозначаются свои» , — ответил я и, ругнувшись, сбавил скорость.

Чертов серпантин! Тут не погоняешь, хреновы петли.

На крутых поворотах Крош прижимался к сиденью и шипел.

«Они сошлись» , — отчитался Тетыща, и я ударил по газам, срезая поворот. Машина чуть не перевернулась, она очень паршиво входила в повороты.

«Огонь по сборщику из всех орудий» , — велел я Ситникову, влетая в тоннель.

Когда выехал, всмотрелся в горизонт, но не увидел гигантов. Пролетел разбитую заправку, вглядываясь вдаль.

«Дерутся , — сообщил Ситников. —Бьем по чужаку, стоя на границе купола. Эффект нулевой. Виракоча наносит минимальный урон» .

Я утопил педаль газа в пол. Им нужна моя способность видеть слабые места сборщика. Интересно, что я не приказывал Виракоче вступать в бой. Наоборот, велел быть возле Мигеля, чтобы сбить Охотников с толку. Выходит, он принял самостоятельное решение?

Только когда преодолел полпути от тоннеля к базе, я увидел голову Виракочи, то появляющуюся над пальмами, то исчезающую. Метка показывала, что он потерял 18% «активности».

— Удалось нанести урон чужаку? — спросил я у Ситникова голосом.

— 1%, — ответил он. — Эффект практически нулевой.

— Уровень врага? — спросил я. — Вам он виден?

Ситников ответил письменно:«122» .

Больше я не отвлекал Игоря. Если случится что-то значимое, он напишет.

Бросив машину в джунглях, я рванул под «Ветром» туда, откуда доносился грохот выстрелов, вдоль окопов Ситникова. Крош побежал за мной. На позиции я согнал его в окоп и ткнул пальцем в дно: сидеть. Он прижал уши и сел.

Наши стояли на границе купола, гиганты сражались в море. Виракоча с разбегу врезался Горе в переднюю опору. Бум! В сторону покатились волны, захлестнули берег. Опора выдержала, Гора даже не замедлилась, просто повела корпусом, и Виракочу отбросило в море, взметнув стену брызг до самых пальм.

Виракоча с ревом встал из воды, прыгнул, вцепился в опору обеими руками и повис, выворачивая ее. Гора поволокла его по дну, потом стряхнула, и титан ушел под воду, а через секунду снова начал вставать. По чужаку били из гранатометов, из крупнокалиберных пулеметов броневиков, из пушки, снятой с раскуроченного танка и перевезенной сюда, — без толку.

Наследие великого буфо развернуло справку, не дожидаясь просьбы. Класс тяжелых сборщиков: броня кольцами, регенерация, чувствительность к урону ничтожная. Уязвимость одна — стык колец под горбом, там, где ядро. А чтобы до нее добраться, Охотника надо повалить.

Приблизившись, я увидел линию обороны Ситникова в деле: из укрытий били крупнокалиберные пулеметы, замаскированный броневик лупил с фланга, и Гора то и дело поводила корпусом на звук — не от боли, а от раздражения. Зато каждый ее поворот дарил Виракоче секунды, и титан поднимался из моря.

Я влетел на позицию. Ситников наблюдал за боем в бинокль, спокойный, как на учениях, а за его спиной, у ближнего пулемета, молился по-грузински Чиковани в наушниках. Эдрик тащил ему ящик патронов. Вика лежала на бруствере с магнитно-волновым ружьем и ругалась сквозь зубы после каждого выстрела: заряды уходили в тушу, как в воду.

— Докладываю, — сказал Игорь мне вместо приветствия. — Турели работают, урона не видим. Твой титан долго не продержится.

— Знаю. — «Фазовый взгляд» наконец зацепил профиль Охотника, похожего на корявый шагоход из «Звездных войн»: 122-й уровень. Купол держал до 90-го. — Игорь, по моей команде — все стволы в правую переднюю опору. Только не в тушу, уяснил? В сустав, который она бережет.

— Принято, Денис.

«Анна, твой выход. Как утром договаривались» , — сказал я в личный канал.

«Я помню, Денис , — мгновенно откликнулась она. —Я тут, недалеко от тебя. Жду распоряжений. Десять секунд, и готово» .

Я мысленно начал отсчет. Анна вылезла из окопа и подошла ко мне.

Гора тем временем повернулась к куполу. Чтобы снести его, достаточно нескольких ударов. Шаг — вздрогнула почва под ногами, осыпался песок на укреплениях. Еще шаг. Почва прогнулась под гигантской опорой. Резко ускорившись, Гора ударила в купол всем корпусом, который вспыхнул красным, по нему прокатились цветные волны, заработал ремонтный дрон. Отойдя и взяв разгон, Гора ударила снова — купол застонал, но выдержал. Я получил уведомление, что прочности осталось 10%.

Виракоча вышел из моря в третий раз. Шкура на его боку облезла и висела лентами, левая рука не поднималась. Он встал между куполом и Горой, когда Охотник удалился, чтобы взять разгон, расставил ноги и вдруг повернул голову к базе.

И поклонился.

Медленно, всем корпусом, как кланялся когда-то на дороге в Мабанлок, когда мы все спорили, есть ли в титанах разум. Потом выпрямился и пошел на Гору.

— Анна, давай! — заорал я вслух и в чат одновременно.

Что такое «Подавление», я знал по описанию, а увидел впервые. Гору повело. Многотонная махина вдруг просела на опорах, покачнулась, движения стали вязкими. Уровень проседал на глазах, цифры уменьшались, будто время на таймере, и остановились на «61».

— Все стволы — опора! — рявкнул Ситников.

Турели, пулеметы, гранатометы, «Скорпионы», магнитные ружья — все, что имелось и что мы нашли в Мабанлоке, ударило в один сустав. И впервые за этот бой броня Охотника поддалась! Мы сняли 40% его «активности»!

А потом подоспел Виракоча, обхватил переднюю опору Горы, уперся и повернул ее. Поврежденный сустав лопнул с оглушительным треском, и все в окопах инстинктивно присели. Гора завалилась, пропахала мордой пляж.

Над окопами грянуло победное «Ура!».

Стык под горбом открылся — темная полоса между кольцами брони, метра три в высоту.

— Мое! — Я уже бежал к Охотнику под «Ветром», с «Нагибатором» наготове.

«Подавление» действовало всего десять секунд. У меня остались 4… 3… «Ветер» давал лишь ускорение, мгновенно перемещаться я не мог.

Как ни крути, я не успевал добить тварь.

И тут Гора начала терять «активность». Поначалу я не понял, что случилось. Минус 8%, еще минус столько же, и еще! А потом «Подавление» иссякло, я взлетел на тушу Горы и увидел Макса, орудующего в уязвимом месте Охотника.

Про него я забыл. Расставил всех, пересчитал стволы, а берсерка с ножами, которые разработаны против инопланетян, из виду выпустил. Призрачные клинки давали Максу силу и скорость, он замедлился не сильно. «Касперы» вошли в уязвимое место Горы по рукояти, Макс располосовал край стыка крест-накрест, расширяя щель, заорал что-то счастливое и матерное, туша дернулась, и он полетел в море, радостно вопя. Я встал на четвереньки, хватаясь за шероховатую броню.

Вскочил, рванул к стыку, закрепляя «Нагибатор» на поясе и готовя к бою «Граммофон».

Внутри, за кольцами брони, пульсировало ядро. Я сунул в стык «Граммофон», вдавил спуск до упора. Гора заметалась, задрожала. Я распластался на ней, вжался в шероховатости всем телом, упершись ногами и держась свободной рукой. Второй я держал «Граммофон», направляя разящий луч в уязвимое место, пока ствол не завыл от перегрева. Потом встал на полусогнутых и бил в стык «Нагибатором» — раз, другой, третий, каждым ударом расширяя рану и загоняя волну «Граммофона» глубже.

Если бы не «Ветер», мечущаяся Гора стряхнула бы меня, а так я успевал реагировать и менял центр тяжести, продолжая колотить «Нагибатором».

На очередном ударе ядро лопнуло, выплескивая раскаленную субстанцию. Уклониться я не успел, и меня столкнуло с Горы. Доспех поглотил урон, но моя защита слетела. Еле успел активировать «малый щит», оттолкнулся от земли и взлетел, устремляясь к Охотнику, который, падла, не подох! У него сохранилось 10% «активности», которую хрен знает, как выбить! Однако туша начала заваливаться набок, в сторону купола и Виракочи.

Титан, у которого оставалось 35% «активности», шагнул навстречу падающей Горе, встретил ее ударом здоровой руки. Я опустился на песок, выжидая. Оглушительно затрещала сминаемая броня Горы и кости Виракочи. Охотник упал, подминая под себя титана, и задергался в агонии, расплескивая смертоносную субстанцию, и я приготовил к активации еще один «малый щит». От подергиваний охотника началось самое настоящее землетрясение, меня вело из стороны в сторону.

Вскоре «активность» сборщика стала равна нулю, он затих, загудел, мелко дрожа. Системки об упокоении не поступило, почему…

Потому что он собрался самоуничтожаться!

— Всем в укрытие! — заорал я и ломанулся к куполу под «Ветром».

К тому моменту прочность его увеличилась до 16%. Сзади донесся растянутый ускоренным восприятием чавкающий звук. Я повернул голову и увидел, как во все стороны от Горы разлетается смертоносная жидкость, летела она быстрее, чем я бежал.

Купол все ближе, ближе. Я рвал жилы, но понимал, что не успеваю. А «щит» не спасет, потому прыгнул. Посмертный подарок Горы и я достигли купола одновременно. Я упал в песок, активируя щит. Видя, как первые самые крупные сгустки растекаются по куполу, вспыхивающему алым.

— Всем, кто на передовой, активировать «щиты»!

Купол рухнул. Капли полетели дальше. Падая на песок, они шипели, растворяя его, шел зеленоватый пар. «Щит» выдержал и отлично сработал. Я лежал на спине, глядя, как «щит» испаряет капли кислоты, как берег заволакивает дымком. Когда моя защита иссякла, наконец пришла системка:

Сборщик упокоен!

Урожай сборщика передан вам.

Внимание, чистильщик Денис Александрович Рокотов!

Приоритет сбора вашего сектора: наивысший.

Чужой урожай хлынул вместе с ядовитыми кислотными парами, обжигающими легкие, и боль перебила ощущение, как в меня входят души, собранные Охотником. «Активность» просела на 18%, каждый вдох снимал 1%, я принял таблетку и одновременно купил респиратор в магазине, сразу же прекратил получать урон и начал восстанавливаться.

— Купить респираторы. Пары ядовиты, — распорядился я.

Укрепления стояли дальше, туда долетело мало капель, и все они попали в бруствер — все-таки окопы оказались полезными.

Держась за бок и подволакивая ногу, ко мне подошел Макс в респираторе.

— Победа! — крикнул Эдрик в клановый чат.

Началось ликование. Если бы не респираторы, сейчас можно было бы оглохнуть от грянувшего «Ура!».

— Ты же обещал, — сказал я Максу. — А сам полез с голой жопой на танк.

— Так я ж не голой. — Он прохрипел это совершенно серьезно и только потом ухмыльнулся. — Ден, ты видел? «Касперы» резали броню, которую наша артиллерия час ковыряла…

Опершись друг на друга, мы поплелись к укреплениям, где танцевали, прыгали, обнимались мои бойцы. По песку, испещренному черными шрамами, которые оставила кислота, стелился ядовитый дымок, и его рассеивало по острову.

Раскинув объятия, ко мне бежала Лиза. Напрыгнула, повисла на мне, потерлась своим респиратором о мой.

— Невероятно! — прозвучал в голове ее голос. — Фантастика просто!

Она обняла меня и Макса, к укреплениям мы шли втроем.

— Ты как? — спросила меня Лиза в голосовом чате, коснулась моего запястья двумя пальцами, будто пульс щупала.

— Нормально.

— Внутри тебя тесно, Ден. Я же чувствую. Сколько ты сегодня… принял?

— Я обжег легкие, — сказал я. — Потому не почувствовал момент передачи душ. Цифры мне не поступают, потому сколько во мне душ, я не знаю.

Мы подошли к укреплениям. Вика подбежала, оглядела меня с головы до ног и выдохнула. Ветер разогнал ядовитый дым, и респираторы мы сняли.

К Анне я подошел сам. Она сидела на перевернутом ящике от патронов, сложив руки на коленях, и губы у нее еще шевелились.

— Спасибо, Анна.

— Мы все в одной лодке, — улыбнулась она и поправила себя: — Точнее, в одном ковчеге.

Ситников пожал мне руку, повернулся к морю, где лежали оплавленные останки Горы и источали ядовитый дым.

— Это невозможно, но тварь подохла! ­— проговорил Тетыща. — Хотел бы я видеть, как вы это сделали. Отсюда было не разглядеть.

— Большой вклад внес Виракоча, — сказал я. — Причем я не приказывал ему, он сам знал, что делать.

— Я предполагал, что титаны частично сохранили сознание и волю, — проговорил Тетыща в клановом чате. — Взять хотя бы то, как Костегрыз хитрил и убегал, если проигрывал.

— Мы видели его последний удар, — сказал Ситников и снял кепку.

Вика потупилась, а в клановом чате, в общем канале, всплыла одна строчка от Сергеича:

«Помянем Виракочу. Он был наш».

Куча, оставшаяся от Горы и Виракочи, медленно уменьшалась, оплывая, ветер уносил дым на север.

«Хороший вышел день. Человек Денис, у нас прибавление, посмотри на клановую карту », — сообщил Кема.

Времени передохнуть система не дала. На кромке меня ждала партия. Тридцать человек перенесло в Мабанлок во время боя, и все это время Кема с Мареком по моему приказу держали толпу на пустоши, где сборщики слепы. Туда я вернулся уже в сумерках, вымотанный до звона в ушах, и до темноты рассылал приглашения. Кого там только не было: испанцы, вьетнамцы, таджики, китайцы, филиппинцы.

— Манила? — спросил я у мужчины 59-го уровня.

— Себу, — ответил он.

Четверо — двое американцев, австралиец и англичанин — ушли в город, не поверив, что я пощажу их.

— Двадцать шесть живых, — подвела итог Лин, закрывая блокнот. — Денис, тебе надо спать. Ты шатаешься.

Вместо ответа я сел на бампер «сузучки». Лин молча вскрыла банку тушенки, воткнула в нее ложку и сунула мне в руки. Я ел и не чувствовал вкуса. Крош лежал у колеса, грел мне ногу и мурлыкал — легкие после кислоты еще драло.

— Посплю, — пообещал я, дожевывая. — Вот сейчас проверю сообщения и посплю.

Только проговорил, как перед глазами всплыла системка:

Партия завершена: 30 из 30.

Принято в клан-участник: 26.

Отказ от консолидации: 4.

Консолидация урожая участником: признана неудовлетворительной.

Я начал читать стоя, а дочитывал уже сидя.

Упокоено носителей: 1.

Норма консолидации: не выполнена.

Решение: досрочный перевод на фазу Сведения.

Перенос участника: 10… 9…

Что??? Вы там не охренели⁈ Злиться не было времени, система дала мне всего десять секунд. Я вцепился в загривок Кроша и заорал в общий канал, вываливая слова без формы и протокола:

«Всем! Меня переводят на какую-то фазу Сведения. База — на Ситникове. Клан — на Лизе. Кема — кромка и лагерь. Тетыща, головой отвечаешь за всех. Живите тихо, в драку не лезьте, я…»

Поскольку клан был слишком далеко, голос автоматически перевелся в буквы.

…7… 6…

Крош взвыл. Из чата хлынуло:«Ден!» ,«Командир!» , Лизино«Я с тобой, слышишь, я рядом» .

В памяти всплыло Ромино пророчество: «Их приведут к тебе… потом позовут тебя».

Так и есть! Привели, а потом позвали.

…3… 2…

Я успел написать одно слово, то самое, которое утром у машины требовала Вика.

«Вернусь» .

Мир залило белым.

Рука, держащая загривок Кроша, сжала пустоту. Ноги разъехались на чем-то скользком, и я упал на спину, в лицо ударил холод, ледяной ветер пронзил до костей.

Когда восстановилось зрение, первое, что я увидел, — как серое низкое небо роняло снежные хлопья.

Фаза Сведения: инициирована.

Участников: 81.

Остался восемьдесят один участник в Третьей волне? Утром нас было девяносто шесть. За день система убрала пятнадцать. Каждый из этих восьмидесяти был моим врагом, потому что знал: победитель забирает все, что накопил побежденный, а накопил я сегодня столько, что за меня стоит подраться.

Первым делом я попытался написать в чат и не смог. Канал молчал, окна не открывались, система изолировала меня. Но клановая плашка в углу зрения никуда не делась. Пока я жив, защита стоит. Значит, и соклановцы будут знать, что раз плашка висит, значит, командир жив.

Я стоял посреди широкой мертвой улицы, в намети по щиколотку, в летнем камуфляже, и зуб на зуб не попадал, изо рта валил пар. Ни движения, ни звука, только снег шуршал по брошенным машинам, и где-то далеко, в глубине кварталов, жесть клацала на ветру.

Жесть…

Где я?

Над разбитой витриной висела вывеска на русском: «Аптека».

Город я не узнавал. Где я? Осмотрелся — широкая улица, высокие современные дома, не Самара. Но снег был наш, русский, и буквы были наши, и где-то в этой же зиме выживал мой сын. Надеюсь, моя помощь из временной петли помогла.

А главное…

Я был дома.

Конец девятой книги

Продолжение уже выкладывается: https://author.today/work/638642

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Жатва душ 9. Рай накануне