Тридцатый роман (тридцать седьмая книга) цикла "Вечный капитан". Начало четвертого века до нашей эры. Город-государство Карфаген находится на вершине своего могущества. Сотни карфагенских купеческих кораблей бороздят моря, добираясь до Гвинейского залива и острова Британия. Пока что Карфаген в союзе с этрусками и персами сдерживают натиск более пассионарных эллинов, считая их главными врагами и не догадываясь, что рядом появилась новая опасность - Рим. Скоро латиняне решат выйти за пределы своего полуострова и вступить в смертельную схватку с карфагенянами, которая продлится два с половиной века и закончится полным исчезновением последних. А пока что Карфаген - самый крупный и богатый город Средиземноморья, в котором поселяется и наш герой.
Цикл «Вечный капитан»
1.Херсон Таврический (Византийский).
2.Морской лорд.
3.Морской лорд. Барон Беркет.
4.Морской лорд. Граф Сантаренский.
5.Князь Путивльский.
6.Князь Путивльский. Вечный капитан.
7.Каталонская компания.
8.Бриганты.
9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.
10.Морской волк.
11.Морские гезы.
12.Морские гёзы. Капер.
13.Казачий адмирал.
14.Флибустьер.
15.Флибустьер. Корсар.
16.Под британским флагом.
17.Рейдер.
18.Шумерский лугаль.
19.Народы моря.
20.Скиф-Эллин.
21.Перегрин.
22.Гезат.
23.Вечный воин.
24. Букелларий.
25. Рус.
26. Кетцалькоатль.
27. Намбандзин.
28. Мацзу.
29. Национальность — одессит.
30. Крылатый воин.
31. Бумеранг вернулся.
32. Идеальный воин.
33. Национальность — одессит. Второе дыхание.
34. Любимец богини Иштар.
35. Ассирийский мушаркишу.
36. Ворота богини Иштар
37. КАРФАГЕНСКИЙ МОРЕХОД.
© 2025
Глава 1
Новые эпохи у меня теперь начинаются с занятий греблей. Перед отправкой в эту я, конечно, потренировался несколько дней, гоняя на лодке по реке Евфрат возле Вавилона, но этого оказалось мало. Гребу, гребу, а всё понедельник. Впрочем, я точно не знаю, какой сейчас день недели, как и дату. Просто мне чертовски надоело работать веслами. Ладони уже горят, хотя время от времени опускаю их в мутную, коричневатую воду, чтобы охладились. За те несколько секунд, пока делаю это, течение сносит лодку на несколько метров ниже, и приходится наверстывать упущенное.
Оба берега пустые: ни людей, ни отар баранов, ни полей, ни огородов, ни садов… Нет даже каналов, которые раньше отходили от берега реки в обе стороны. Только выжженная земля с редкими зарослями тамариска и солонцов, они же солеросы, и то там, то там сухие, засыпанные, неглубокие канавы и оплывшие холмики на месте развалившихся домов из сырцового кирпича. Сперва думал, что так только на новых землях, образовавшихся из ила, нанесенного рекой, пока я перемещался. Нет, и на старых так же плохо. Одно неверное управленческое решение Навуходоносора Второго, пожелавшего по совету жены-египтянки избавить Вавилон от весенних паводков, привело к экологической катастрофе, погубившей, в том числе, и его империю. Земли засолились, перестали кормить людей и животных, которые ушли туда, где лучше. Видимо, злобная баба таким способом коварно отомстила за захват своей страны.
Наконец-то я обнаружил сохранившийся канал, который отходил от правого берега Евфрата. Я знал, что должен повернуть в него, иначе просто сдохну, выгребая против течения под палящим солнцем. Потратил еще часа два, махая веслами, пока, обернувшись, не увидел город. Это был древний Ур. Я узнал его по высокому зиккурату, возведенному при Набунаиде, последнем правителе Вавилонской империи. Правда, выглядело строение так, будто создано из песка, который сверху полили водой, сгладив углы уровней. Крепостные стены тоже были ветхими, давно не ремонтировавшимися. Зато на подходе к нему росли финиковые сады по обе стороны канала, и я на короткие промежутки времени оказывался в тени. Даже такая малость была за счастье.
На канале возле открытых городских ворот был карман в канале для разгрузки лодок, барж, сейчас пустующий. Я ошвартовался у ближнего к воротам конца его, привязав носовой фал к каменному столбику, вкопанному у края. Из ворот вышел пожилой худой мужчина с наполовину седой и неухоженной бородой, со старой шляпой из ячменной соломы на голове и одетый в мятую тунику из некрашеной шерстяной ткани. В руках держал копье с пятнами ржавчины на листовидном наконечнике. Не знаю, почему, но мне он показался сторожем с провинциальной автостоянки, хотя откуда здесь возьмутся автомобили⁈
Я поздоровался на арамейском языке и спросил:
— Можно оставить здесь лодку на время, не помешает?
Поздоровавшись в ответ, он разрешил:
— Оставляй, некому тут мешать. Купцы приплывут, когда финики соберем, — и в свою очередь спросил: — А ты кто такой? Как здесь оказался?
— Служил охранником на торговой галере. Наварх решил срезать напрямую с противоположного берега залива, выиграть время. Посередине нас прихватил шторм. В жизни такого не видал! Большую галеру швыряло, как щепку, и ночью выкинуло на камни, тонуть начала. Все бросились спускать на воду большую лодку, а я свое барахлишко кинул в маленькую и только отплыл, как галера перевернулась, утащив всех на дно, — рассказал я.
— Да, иногда бывает такое. Повезло тебе, — бездушно произнес мужчина с копьем, явно не поверив мне.
Пусть думает, что хочет. От него ничего не зависит.
— Кто-нибудь поплывет в сторону Вавилона или хотя бы Ларсы или Урука в ближайшее время? — поинтересовался я.
— Некому плыть. Наши рыбаки только до реки добираются. Потрусят сети — и назад, — сообщил он.
— То-то я удивился, подплывая к городу, что никто не попался навстречу, — поделился я впечатлением.
— Людей мало осталось в Уре. Молодежь уезжает в Сузы, где есть работа и возможность разбогатеть. Остаются только старики и те, кто хочет, но не может продать финиковые сады. Я бы тоже уехал, но возраст уже не тот. Служу, вот, стражником на воротах днем. На ночь их закрываем, никто не охраняет. Кому мы нужны⁈ — грустно поведал он.
— А коня или мула никто не продает? — задал я следующий вопрос.
— У Думмука есть старый мерин. Спросить надо, может, продаст, — подсказал он.
— Не позовешь его? — попросил я.
— Позову, — согласился он. — Чего не позвать⁈
Пока он ходил, минут двадцать, никто не прошел через ворота. Такое впечатление, что город вымер. Хотя для полудня это нормально. Все приличные люди сейчас отдыхают в домах с толстыми стенами, где чуть прохладнее, чем снаружи.
Думмука оказался ровесником мужика с копьем. Пришел он с древним сивым мерином на поводу. У коня был старческий, философский взгляд и пофигизм в больших выпуклых черных глазах. Только хвост мотылялся резво, отгоняя оводов. Я не был уверен, что довезет до Вавилона, но знал, что куплю его и попробую сделать это. Точнее, обменяю на лодку.
— Да, жить ему осталось пару дней, — сделал я вывод.
— Нет, он выносливый. Еще пару лет протянет, — возразил Думмука.
— Меняем его на лодку? — предложил я. — У нее уключины железные. Металла больше, чем стоит твой конь.
— Покажи-ка их, — попросил он.
Я достал из лодки оба весла.
— Никогда не видел такие, — признался Думмука, полюбовавшись уключинами.
— В Вавилоне изготовили. У вас такие не делают. Можешь проплыть, убедиться, — сказал я.
— И так понятно, что хорошие, — не стал он проверять и сам спросил, будто первым предложил махнуть, не глядя: — Так меняешь лодку на коня?
— Да, — подтвердил я и начал выкидывать из нее свои вещи, включая попону, седло и переметные сумы, которые потом закрепил на спине мерина, получившего громкую кличку Буцефал, став самым буцефалистым из всех, кто когда-либо имел ее.
— Договор составим, — то ли предложил, то ли поинтересовался Думмука.
— Обойдемся. Твой конь может сдохнуть, пока будем писать договор, — отшутился я.
В доспехи облачаться не стал, жарко, приатачил их к седлу рядом с вещмешком с продуктами и нужной мелочевкой, но надел ремень с саблей и кинжалом и перекинул через шею ремень сагайдака с луком с колчаном со стрелами, а пику положил перед седлом поперек туловища коня. Судя по взглядам мужика с копьем и Думмуки, теперь я похож на охранника с торговой галеры.
— Бывайте! — попрощался с ними и неторопливо поехал к деревянному узкому мостику, который был напротив ворот и вел на противоположный берег канала.
Не знаю, почему, но, когда едешь верхом, пусть и медленно, не так жарко, как когда идешь пешком, не говоря уже о гребле. Спрашивал у других, тоже так считают. Наверное, калорий тратишь меньше, не так нагреваешься, а может, лень нашептывает эту мысль. Выехав по дороге между двумя финиковыми садами за пределы их, повернул к реке Евфрат. Возле крайнего остановился. Спутав ноги коню, отпустил пастись между деревьями, а сам прилег в тени. Продолжу движение после захода солнца, когда будет не так жарко и опасно. Ночью уж точно никто не шляется по дорогам между городами.
Всё, в будущем я дальше не читал этот роман, поэтому не знаю, что меня ждет впереди, только, где и когда наступит хэппи-энд.
Глава 2
Вавилон я узнал издали. Зиккурат или по-библейски Вавилонская башня все еще стоит и виден за много километров. Другое дело, что, чем ближе подъезжал, тем более незнакомым казался мне этот город. Во-первых, бросалось в глаза резкое уменьшение людей на дороге возле него, а ведь было раннее утро, не жарко. Во-вторых, подъездную дорогу со стороны Ниппура, важного религиозного центра, давно не ремонтировали. В-третьих, исчезла большая часть садов и виноградников, участки просто забросили. В-четвертых, пригородные слободы возле Нового города были разрушены полностью, а возле Старого сохранились только у канала. В-пятых, стража на воротах Эллиля не обратила внимания на меня, потому что не похож на купца, с которого можно что-нибудь стрясти, хотя заметили, что при оружии. Едет на коне с гордым, уверенным видом, как постоянный житель — и пусть себе. В-шестых, улицы Старого города тоже давненько не ремонтировали, и было много пустующих домов, причем некоторые без дверей, ведущих во двор. Наверное, украли на дрова или перепродажу. Город умирал. Если в предыдущую мою эпоху процесс только начинался, то за прошедший век с небольшим набрал обороты.
Я пересек его и выехал с другой стороны через ворота богини Иштар, которые, несмотря на то, что глазурованную плитку еще не ободрали, казались обшарпанными, потускневшими. Возле них все еще был рынок, но заметно уменьшившийся и утихший. Раньше здесь от криков продавцов и покупателей уши закладывало, а сейчас такое впечатление, что и те, и другие говорят шепотом. Приятным исключением был постоялый двор у ворот богини Иштар, недавно перестроенный и оштукатуренный, с более высокой новой стеной и чистым двором. Хозяин был молод и задорен. Короткая черная бороденка завита волнами. Чистая красная туника похожа на греческий хитон. Звали его Икиша. Не семит, не перс и не грек. Говорит на фарси и арамейском без акцента. Сперва обратился ко мне на первом языке, приняв, наверное, за перса, а после моего ответа на втором свободно перешел на него.
— Остановлюсь у тебя, пока не найду купца, который идет на север и нуждается в конном охраннике, — сказал я хозяину постоялого двора.
— У меня сейчас гостит Натан из Дамаска. Скоро отправится домой. Слышал, что ему нужны люди. Многие не хотят идти в ту сторону, — сообщил он.
— Почему? Там война? — полюбопытствовал я.
— Нет, на территории нашей империи после мятежа Куруша Младшего тихо и спокойно, — возразил хозяин постоялого двора.
— Значит, купец платит мало и кормит плохо, — сделал я вывод, что при иудейском имени как бы ни обязательная манера вести дела.
— Не знаю, меня это не касается, — дипломатично произнес Икиша. — Он сейчас на рынке торгует. Как вернется вечером, поговори с ним.
— Хорошо, тогда я платить пока не буду. Может, договорюсь, и он возьмет на довольствие, — согласился я и поменял тему разговора на, как подумал, более приятную для собеседника: — Я впервые в Вавилоне. Мой дед рассказывал, что это самый большой город, что здесь толпы народа, не протолкнешься. Что-то не похоже.
— Мой дед тоже рассказывал, что так было раньше, до персов. После того, как они вывезли наших богов в свою столицу, здесь всё пришло в упадок, — пожаловался он.
— А почему вывезли⁈ — изобразил я удивленного невежду.
— Мой дед рассказывал, что шахиншах Хашаярша (Ксеркс Первый) отказался становиться шарром Вавилонии, тогда горожане выбрали Шамашэрибу из Сиппара. Пришли персы, осадили город. Пока готовились к штурму, вырубили все сады и виноградники, вытоптали поля и огороды, а потом, когда горожане сдались, перебили всех старших людей и забрали все ценности из храмов, включая богов. Говорят, Ассулхи (прозвище главной статуи Мардука в храме Эсагиле) был из чистого золота и весил сто талантов. Без него город начал умирать.
Персы поступили так же, как в свое время ассирийцы и вавилоняне, когда захватывали мятежные города и увозили в плен статуи местных богов и священные сосуды. Последним перед ними это проделал Навуходоносор Второй. Более того, не найдя у иудеев истукана, изображавшего бога, приказал разрушить храм. И на самом деле Мардук был из дерева, но сверху покрыт золотой фольгой и облачен в одежду из нее и серебряной. Жаль, что его увезли. Я собирался наведаться ночью и отрезать немного фольги на личные нужды. Все равно Мардуку тут же «сшили» бы новые. Храмы раньше были очень богатыми.
— По твоему постоялому двору не скажешь об упадке, — возразил я.
Икиша улыбнулся самодовольно и похвалил сам себя:
— Умею вести дела, и место у меня хорошее, возле главных ворот!
Я сходил на рынок, перекусил под навесом у жаровни, на которой добродушная полная тетка с черными усиками жарила на большой бронзовой сковороде куски свежего евфратского усача, который не исчез вместе с паводками, а затем пополнил на дорогу запасы вяленого мяса и вина. Подожду несколько дней. Если попутного каравана не будет, поеду до Сиппара. Может, там кого поймаю. Если нет, отправлюсь один по ночам.
Натан оказался малого роста, тщедушный, с жидкой, растрепанной и наполовину седой бороденкой, одетый, как мелкий воришка, промышляющий кражей туник с бельевых веревок. Только тяжкая беда или непомерная жадность могли при такой комплекции заставить податься в купцы, отправиться в дальние и опасные странствия. На убитого горем не похож.
Второй вариант он подтвердил сразу, уведомив:
— Конному охраннику плачу шиглу в неделю.
Шиглу — это серебряная монета, введенная Дарайвушем. Как мне рассказали на рынке, сейчас она весит пять целых и шесть десятых грамма и составляет одну двадцатую золотого дарика. В предыдущую мою эпоху столько получал квалифицированный работник, а конный охранник в два-три раза больше, в зависимости от опасности маршрута, В Заречье считались вторыми по сложности после Урарту и плюс инфляция.
— Ты пошутил? — с серьезным выражением лица задал я вопрос.
— Какие шутки⁈ С деньгами не шутят! — обиженно произнес он.
— Тогда сам охраняй. Мои услуги стоят четыре шиглу в неделю, — отрезал я и повернулся в сторону двери, ведущей в жилье хозяина постоялого двора, чтобы сказать ему, что заплачу сам и, скорее всего, утром уеду.
Раньше на Сиппар каждый день уходили смешанные караваны.
— Хорошо, я дам тебе один с четвертью, — смилостивился купец.
— Засунь их себе в задницу. Там их не найдут, когда будут стягивать одежду с твоего трупа, — посоветовал я и пошел к двери.
— Так и быть, полтора, но не больше! — повысил Натан.
Пока я шел к двери, цена росла со скоростью четверть шиглу за три шага.
Икиша, видимо, услышал наш разговор и понял, зачем я иду, поэтому вышел во двор.
— Заплачу сам и утром уеду, — предупредил я хозяина постоялого двора.
— Ладно, будь по-твоему — два и три четверти! — со слезами в голосе выстрадал купец.
— Три с половиной, — впервые уступил я, но добавил: — и с сегодняшнего дня.
— Ты мне пока не нужен, я послезавтра поеду! — возмутился он.
— Послезавтра я буду в Сиппаре. Там платят больше, — проинформировал его.
Не знаю, как сейчас, а раньше из этого непобедимого города отправлялось много караванов, идущих транзитом с Элама, Мидии. Видимо, с тех пор мало чего изменилось, потому что Натан скривился, выдохнул, как перед прыжком в воду с вышки, и согласился. Значит, я сильно продешевил.
Глава 3
В Эсагиле теперь пусто и тихо сутки напролет. После того, как персы увезли статуи богов из девяти главных городских храмов и конфисковали у них земли и мастерские, разбежались жрецы и все остальные бездельники, кормившиеся за счет продажи религиозного опиума для народа. Единственные посетители — местные коты с узкими вытянутыми мордочками и разной масти. Днем спят в тени на ступеньках, каждый на своей, а ночью снуют по своим делам, блымая фосфоресцирующими, зелеными глазами. На меня, вроде бы, не обращают внимания, но четко держат дистанцию метров пять. Я вечером прилег рядом с ними на площадке в начале второго яруса, как бомж, решивший переночевать бесплатно. На самом деле сегодняшняя ночь на постоялом дворе была бы оплачена купцом Натаном, но я сказал ему, а он Икише, что встретил приятеля, с которым сделал несколько ходок, что пойду к нему на ужин и там переночую.
— Утром не опаздывай, а то уйдем без тебя, и не получишь деньги! — грозно предупредил купец.
— Не бойся, догоню на коне, — успокоил я.
Сегодня новолуние, и все кошки кажутся черными. Я похож на них, потому что переоделся в черный комбинезон с длинными рукавами и напялил на голову шапку-маску с прорезями для глаз и рта. Нижняя часть пока подвернута вверх. Опущу, когда начнется маски-шоу. Обычную одежду оставил на зиккурате. С собой только нож в ножнах на поясе и за него засунуты три сюрикена, который, как и черный наряд, привез из предыдущей эпохи. Мог бы взять вместо них больше золота, драгоценных камней и не нуждаться в средствах в этой эпохе, но тогда было бы скучно. Да и женам и детям больше пригодятся. У них ведь нет моих криминальных талантов, боевых навыков, научных знаний и многовекового опыта.
Путь мой во мраке ведет от Эсагилы по пустой главной улице Айбуршабум через Дворцовый канал к стене, по другую сторону которой Южный дворец, резиденция нынешнего сатрапа Вавилонии, имя которого я постеснялся спросить. Ночная стража здесь не ходит. В Эсагилу воры не лазят. Раньше боялись богов, а теперь брать там нечего. У Южного дворца своя охрана, в помощи не нуждается, как все думают. Я опускаю маску на лицо, надеваю на ладони сюко — браслеты с когтями. Теперь уж точно близкий родственник кошачьих. Камни теплые, нагрелись за день. Они мягкие, легко крошатся. Мелкие частички, шурша, скатываются вниз. Подъем на семиметровую стену занимает пару минут. Наверху тихо и пусто. Эти два слова сейчас характеризуют всю Вавилонию, а не только дворец и столицу. Сторожевой ход широкий, колесница проедет, хотя ни разу не видел, чтобы кто-то катался по нему. Зато звучит красиво. Я прохожу по нему ближе к приречной стене и спускаюсь напротив банкетного зала. Точнее, именно в этом корпусе последний раз в жизни пировал Белшаррушур, он же Валтасар, соправитель Набунаида, последнего шарра независимой Вавилонии, когда к нему и не только явился ангел смерти в моем обличье. В Библии изложат свою версию тех событий.
Собак во дворе нет, хотя персы обожают их. Я уточнил этот вопрос, спросив позавчера днем стражников у ворот Южного дворца, не нужны ли им сторожевые собаки? Меня послали к черту, заодно проинформировав, что в псинах не нуждаются, сами справляются. Наверное, у них нюх и слух лучше. Судя по тому, что меня до сих пор не засекли, хвастуны безбожные.
Под стеной росли кусты с колючками. Что за растение, не определил в темноту. Отцепившись, лег на землю, замер и прислушался. Если меня кто-то заметил, то долго ждать не будет, подойдет ближе, чтобы выяснить, привиделось или нет, или, что скорее, позовет кого-нибудь на помощь.
Минут через десять снял сюко и продолжил движение ползком, пока не добрался до темной стены здания, которая прямо таки излучала теплом. Видимо, облицована какой-нибудь твердой магматической горной породой типа диабаза. Там я встал, потому что на темном фоне еле заметен. Двигаюсь бесшумно и плавно, раскачиваясь, как привидение, а не человек. Если какой-нибудь абориген увидит мой «танец», то, вероятнее всего, зажмурит глаза и помолится своим богам, но подойти побоится.
Двери в здании, внешняя и ведущая в зал для пиршеств, не заперты и в помещении между ними никого. Я бесшумно приотворяю правую створку второй двери, тяжеленную, тихо поскрипывающую. Изнутри просачивается горьковатый запах горелого оливкового масла, которым в богатых домах заправляют лампы, и сладкий до тошноты ванили. Такое впечатление, что внутри кондитерский цех. Я терпеливо жду за приоткрытой створкой. Если внутри есть кто-нибудь бодрствующий, обязан из вредности подойти и закрыть. То ли там никого нет, то ли человек попался хороший. Я ложусь на пол, гладкий, мраморный, заползаю внутрь зала для пиршеств. Запах ванили становится ядренее, перешибает остальные. Внутри настолько тихо, что это сперва настораживает. Я двигаюсь вдоль левой стены. В предыдущий мой визит сюда там были каменные полки типа невысоких трехъярусных этажерок, на которых стояла стопками посуда. Добираюсь до первой, обшариваю ее. На нижней полке глиняная посуда, на средней — лакированная деревянная, на верхней — рога с металлическими деталями. Это мне неинтересно. Переползаю к следующей, которая примерно в полуметре от первой. На ней внизу кувшины, глиняные, стеклянные и из тяжелых, драгоценных металлов, серебро или золото, точнее не могу сказать. Сгодятся, если ничего лучше не найду. На третьей кубки из разных материалов и только на четвертой тарелки разного диаметра и глубины. На верхней полке, судя по тяжести, из золота и серебра. На ощупь различить, из какого металла, не могу. Исхожу из того, что золотые обычно делают тоньше, и выбираю именно такие. Первой беру диаметром сантиметров тридцать и с высокими бортами, вторую поменьше кладу в нее, потом третью еще меньше, четвертую — формирую что-то типа полуматрешки.
В этот момент и слышу шаги и голоса. Говорят на фарси, но слова разобрать не могу. Не меньше двух человек. Как минимум, у одного факел, потому что лучики красноватого света протискиваются в просвет приоткрытой двери. Я приседаю за каменной «этажеркой» и достаю из-за ремня сюрикены. На дистанции метров десять они самое то. Не всякий сможет уклониться.
— Наверное, какой-то раб забыл закрыть, — зайдя в зал, сердито говорит кто-то на фарси.
Свет факела освещает пустое помещение с не накрытыми столами и пуфами возле каждого. У противоположной стены такие же каменные «этажерки» с посудой. Отмечаю, что на расположенной прямо по курсу стоит наверху прислоненное к стене, золотое блюдо диаметром с полметра, а рядом с ним стопка других, поменьше. Поднимаю взгляд вверх и замечаю, что нижняя из отобранных мной тарелок тоже золотая, а на соседней полке наверху кубки с драгоценными камнями на боках.
— Никого, — произносит тот же голос.
— Я же говорил, не надо заходить, вводить себя в искушение! — насмешливо говорит другой.
— Мы ведь ничего не взяли! — обиженно оправдывается первый.
— Пока ничего! — весело бросает его собеседник и советует: — Пошли отсюда, пока что-нибудь не приглянулось!
Они уходят, закрыв за собой обе двери.
Дождавшись, когда стихнут шаги и голоса, складываю заготовленную стопку в кожаный рюкзачок, пошитый по моему заказу в прошлую эпоху. Добавляю к ним пару крайних кубков. Всё, больше не надо, иначе украденное будет сильно выпирать, привлечет внимание. Да и тяжеловата добыча.
Возле входной двери долго жду, слушаю, что там за ней. Пока тихо. Надеваю сюко, чтобы в случае чего метнуться к стене и быстро подняться на нее, плавно приоткрываю дверь. В ноздри бьет свежий воздух, наполненный запахом выжженной солнцем земли. Снаружи ни души. Выхожу на четвереньках, напоминая собаку, плотно закрываю дверь. Встав в полный рост, смещаюсь плавно, раскачиваясь, вдоль стены к углу здания, поворачиваю к крепостной стене. Где-то неподалеку трещит сломанная ветка. Видимо, стражники оказались умнее, чем я предполагал. Приседаю, сжавшись, жду. На темном фоне стены меня можно принять за крупную собаку. Тишина, только где-то вдалеке ухает сова. Их много в Вавилоне, Не знаю, где гнездятся, но часто слышал их голоса и пару раз видел серо-рыжих ушасто-глазастых на пальмах.
Я встаю и, бесшумно и плавно, в раскачку, приближаюсь к стене. Никто на меня не напал. Переоценил я стражников. На таких теплых местах служат не самые ретивые, а те, кто умеет устраиваться по жизни. Стремительно поднимаюсь по внутренней стороне крепостной стены, пересекаю сторожевой ход и немного медленнее спускаюсь по наружной. Иду вдоль Дворцового рва, как называют канал, который пересекает город по кривой от почти северо-западного угла до почти юго-восточного. Неподалеку от моста через него замечаю еще одну проблему: со стороны Эсагилы идет отряд человек пятнадцать с двумя горящими факелами, один спереди, другой сзади. По каменному крутому склону канала спускаюсь под мост, спугнув несколько лягушек, которые звонко плюхаются в воду, которая воняет болотом. Может, мне показалось, но в предыдущую эпоху запах был приятнее. Впрочем, я тогда не лазил под мостами внутри города.
Отряд проходит надо мной, бряцая оружием. Двигаются молча и быстро. Кто-то громко кашляет, а потом харкает в воду. Куда можно спешить ночью, не знаю. Может быть, это тайная полиция, местный вариант сталинского НКВД, который приходил за жертвами по ночам, чтобы меньше было свидетелей. Читал воспоминания, что те, кто имел возможность, спали днем, а ночью ждали решения своей судьбы.
Добравшись до Эсагилы, переодеваюсь, переупаковываю добычу, чтобы не звенела в рюкзаке при ходьбе, и ложусь спать на все еще теплых камнях. Вырубаюсь сразу. Не знаю, почему, но после подобных приключений сплю, как убитый. Ни снов, ни, тем более, кошмаров.
Просыпаюсь с первыми лучами солнца, яркими, горячими. Встаю, разминаюсь, смотрю, что украл. Две тарелки оказались серебряными, но самая нижняя и большая из золота, как и оба кубка, на боковых стенках которых лазуриты. Драгоценные камни компенсируют ошибку с благородными металлами. На том месте, где я лежал, устраивается черно-белый кот. То ли это его постоянное место, то ли перешел на нагретое. Выйдя с территории храма, пристраиваюсь между двумя группами торговцев с корзинами и узлами, направляющихся к рынку у ворот богини Иштар. Стражники, человек двадцать, не обращают на нас внимания. Их интересуют те, кто хочет зайти в город с товарами, чтобы содрать пошлину. Раньше была одна пятидесятая часть. Сколько сейчас, не знаю. По пути тормознулся возле черноусой женщины, продающей горячие пресные лепешки, покупаю одну, после чего продавец финиковой сикеры наполняет из большого, литров на восемь, глиняного кувшина щербатую глиняную чашу емкостью грамм триста, передает мне, получив взамен на двоих кусочек бронзы, которая все еще служит для оплаты мелких покупок. Быстро проглатываю еду и питье, иду к постоялому двору, встретив на входе купца Натана, который выезжает на муле, догруженном позади седла большим кожаным баулом, наверное, с самыми ценными товарами.
— Ты где ходишь, пьяница⁈ — орет он мне. — Мы уже поехали!
— Не переживай, догоню, — спокойно говорю я и прохожу мимо вереницы из еще одиннадцати мулов, нагруженных поклажей, которыми управляют два пожилых раба-погонщика.
В моих вещах кто-то рылся. Ничего не украли, потому что не додумались, что переметные сумы с двойным дном, а то, что лежало сверху, слишком приметное. Если это сделал не Икиша или кто-то из его рабов, то у меня будет, чем заняться во время перехода. Вора надо найти и наказать безжалостно. Внутривидовой отбор должен быть самым жестоким.
Глава 4
По пути до Сиппара я был единственным охранником каравана купца Натана. Смягчало ситуацию то, что с нами шла сотня конных воинов, сопровождавших важного чиновника, направлявшегося туда же. К тому же, рядом с Вавилоном банды грабителей не шляются, а вот дальше… Скорее всего, купец знал об этом, поэтому и не озаботился наймом других охранников, решил сэкономить. Подумал, что если в Сиппаре не присоединимся к большому и хорошо охраняемому каравану, то свалю. Рисковать жизнью за барахло жадного иудея желания не было.
Все оказалось проще или сложнее, смотря с какой стороны посмотреть. В Сиппаре формировался большой караван из верблюдов, мулов, ослов, которым руководил перс по имени Куруш. Это сейчас обычное имя, в отличие от очень популярного Дарайвуш. Персы не шибко ценят первого своего соплеменника, захватившего Мидийскую империю, как и его сына Камбуджию. Это иудеи с помощью Танаха, своего варианта Библии, сделают его Великим Курушем. Впрочем, как я знаю, единого, так сказать, канонического варианта этой книги пока нет. Да и если бы была, персы не читали бы опусы каких-то никчемных вассалов, поэтому основателем Хшассы и великим шахиншахом считают Дарайвуша, который правил долго и счастливо, если не считать игру в догонялки со скифами в степях Северного Причерноморья, которая чуть не закончилась полным разгромом его армии. Впрочем, у каждого великого правителя есть свои скифы. Так вот руководитель формирующегося каравана Куруш потребовал, чтобы на каждых двух верблюдов, четырех мулов и пяти ослов был один конный охранник или два пеших. В Сиппаре первые брали за свои услуги по пять серебряных шиглу в неделю и их хронически не хватало, а вторые по три. То есть, как я и предполагал, Натан сильно сэкономил, наняв меня. Хотя я бы и бесплатно присоединился к каравану. Мне желательно как можно быстрее добраться до берега Средиземного моря.
Куруш был невысок и при этом еще и сутул. Может быть, из-за этого руки казались непропорционально длинными. Лицо жесткое, без обязательной, льстивой, купеческой улыбки. Ему бы на бойне работать. Как мне сказали, не задерживается в конечных пунктах маршрута, сразу сдает товар оптом, зарабатывая именно на быстрой и частой доставке из пункта А в пункт Б.
Ему принадлежат почти три десятка двугорбых верблюдов. У персов это животное имеет название нар, а европейские ученые, судя по непрофессионализму, английские, дадут имя бактриан по месту, где их якобы разводят, хотя таких территорий множество. Если осел везет около восьмидесяти килограмм груза, а мул — сто двадцать, то двугорбый верблюд потянет двести пятьдесят, а очень крупные до трехсот. При этом нары, они же бактрианы, менее прихотливы к еде, жрут все подряд, даже колючки, и подолгу могут обходиться без воды. Грузы на всех этих животных крепят примерно одинаково: легкие в связанных попарно, кожаных мешках, тяжелые на специальных деревянных рамах из двух пар пересекающихся вверху и связанных там накрест брусьев, соединенных внизу досками, образующими что-то типа опорных полок, на которые ставят и/или крепят ящики, корзины, тюки… Варианты загрузки бывают самые невероятные. Любой морской грузовой помощник сошел бы с ума, увидев их.
Куруш лично проверил всех нанятых охранников. Большую часть он знал, поэтому время на них не тратил, а вот всех, нанятых купцом Натаном, осмотрел тщательно. Само собой, мой старый сивый мерин ему не понравился.
— Как бы он не сдох, пересекая пустыню, — предположил Куруш.
— Он крепкий. Еще нассыт на наши с тобой могилы! — отшутился я.
Руководитель каравана юмор не оценил, произнес строго:
— Если собираешься зарабатывать на жизнь охраной, купи хорошего коня.
— Да мне он ни к чему. Я на галерах работаю. После кораблекрушения добираюсь от Парса (Персидского залива) до Западного (Средиземного) моря, — проинформировал его.
— Тогда на один раз сойдет, — решил Куруш и спросил, пощупав и постучав пальцем по моему бронежилету: — Крепкий? Из чего сделан?
— Из вываренной кожи, пропитанной каким-то раствором, который делает ее непробиваемой. Сам понимаешь, секрет не сообщили мне, — сочинил я.
— А где сделали? — поинтересовался он.
— В Иберии. Это на противоположном конце Западного моря, — ответил я. — Отдал за него два с половиной десятка золотых дариков.
— Хороший доспех стоит любых денег, — поделился он жизненным опытом, после чего перешел к другим охранникам, нанятым купцом Натаном.
Один из них, которого руководитель каравана знал, был в кожаном доспехе и на коне гнедой масти и два пеших в тканевых доспехах, набитых хлопком, типа длинной фуфайки, вооружены копьями и кинжалами и с круглыми щитами из кожи на каркасе из лозы. К ним тоже вопросов не было. Мне показалось, что Курушу даже осматривать их было западло, потому что пеший воин для него — никто.
Через день после прибытия в Сиппар я в составе большого каравана из более сотни вьючных животных при почти четырех десятках охранников, конных и пеших, отправился в путь на Дамаск. Первые были разбиты на три группы: одна из десяти всадников под командованием Куруша скакала в авангарде, вторая из восьми — посередине и, пока шли вдоль левого берега реки Евфрат, справа, а третья из шести, в которую попал я — в арьергарде. Пешие шагали возле вьючных животных купца, который нанял их. Переходы короткие, менее тридцати километров в сутки, от одного караван-сарая до другого, рядом с которыми населенные пункты, большие и маленькие. О купцах позаботился Дарайвуш, улучшивший главные купеческие маршруты, благодаря чему в казну потекло больше денег от торговли. Говорят, хорошим оказался управленцем. Постой в караван-сараях бесплатный, но кормежка и фураж стоят дороже, чем на рынках. Есть своя охрана, которая несет службу исправно. По крайне мере, ночью слышал их голоса сквозь сон, а спал я во дворе под открытым небом, где меньше вшей и блох.
Глава 5
Город Терка расположен на правом берегу реки Евфрат. Я бывал в нем в предыдущую эпоху, когда отправлялся на войну с Египтом и возвращался с нее, а ранее несколько раз проплывал мимо на торговых галерах по пути из Халеба в Вавилон. Здесь налажена хорошая паромная переправа через Евфрат, которая перевезла весь наш караван с левого берега за треть светового дня. От этого города начинается караванный путь по северной части Сирийской пустыни до Тадмора, который я идентифицировал, как будущую Пальмиру, и дальше на Дамаск, то есть еще почти два раза по столько, но первый участок считался по сложности равным более длинному второму. Он проходил по выжженной рыжеватой земле, плотной, местами в трещинах. Животных и птиц очень мало. Говорят, здесь водятся страусы, онагры и даже львы, но нам не попадались. Может быть, ушли на юг, подальше от людей. Из растительности изредка встречается ежовник солончаковый, который употребляют только верблюды, саксаул, пригодный еще и мулам и ослам, и в вади, высохших руслах рек, попадается тамариск, молодые ветки которого поедают многие животные, но лошади с большой неохотой, поэтому из Терки мы захватили для них большие охапки ячменной соломы, приторочив позади седел вместе с бурдюками с речной водой.
Не сказать, что было очень жарко. По ощущениям температура была всего градусов тридцать. Воздух сухой, поэтому жара переносится легко. Помогал ветерок, дующий с севера, с дальних гор. Правда, у меня доспех высочайшего класса, так сказать, всепогодный. В металлических, наверное, чувствуешь себя, как в разогретой духовке. Самые тяжелые два первых перехода километров по тридцать пять каждый до оазиса Сукхна. Заночевали возле невысокого холма, поросшего саксаулом с раскоряченными стволами. Верблюды погрызли молодые ветки, а мулы и ослы — сохранившиеся и опавшие листочки. Ветки потолще мы наломали для костров. Дым имел приятный аромат. Говорят, саксаул хорош для приготовления шашлыков из баранины. К сожалению, у нас не было с собой свежего мяса. Купец Натан выдал каждому охраннику по две сухие пресные лепешки, купленные в Терке, две пригоршни чечевицы и два маленьких кусочка вяленого мяса. В персидской армии, в которой снабжение сильно уступало вавилонской и ассирийской, и то паек был лучше. Мы порезали мясо на маленькие кусочки и засыпали вместе с чечевицей в мой бронзовый котелок из предыдущей эпохи, залили водой и повесили над костром. Варили, долго, темнеть уже начало, пока содержимое не превратилось в густую кашу, половину которой съели перед сном, зачерпывая ложками по кругу. У меня на этот случай имелась деревянная, чтобы не смущать сослуживцев серебряной, а то правильно решат, что я не из их муравейника, то есть социального слоя. Не хотелось портить отношения с этими простыми парнями. Запивали ячменной сикерой, купленной вскладчину в Терке. Остальное добили утром.
В путь отправились с восходом солнца. Еще один трудный переход, а дальше будет легче. Ехали, как обычно: впереди авангард, за ним верблюды, потом мулы и ослы и замыкает арьергард. Только средний конный отряд переместился на левый фланг. Как говорят опытные охранники, кочевники обычно нападают с юга, из глубины пустыни. Последний раз такое было в прошлом году. На всякий случай перед выездом я натянул тетиву на лук. Сидя в седле, сделать это очень тяжело.
Я ехал в полудреме, потому что ночью не выспался. Снился вертикальный эротический сериал с жестоким финалом в каждой серии, потому что объект страсти, постоянно менявшийся, в самый последний момент по разным причинам исчезал. Доберусь до моря, куплю девицу и первым делом перескажу ей все сюжеты этой ночи.
Рыжевато-коричневый холм, невысокий и с плоской вершиной, на которой старые, как бы оплывшие развалины, был виден издали. В этих краях проблемы с заметными навигационными ориентирами. Я еще не понял, как умудряется наш вожак без компаса приводить караван в нужное место. Обычно на таких холмах строят алтари, чтобы помолиться во время полуденного отдыха. Нам до остановки еще пилить и пилить. Наверное, здесь останавливаются караваны, которые идут в обратную сторону, пережидают самое пекло и добивают последний отрезок, что занимает часа два с небольшим.
Наш караван поравнялся с холмом, когда из-за дальнего конца выехали кочевники на одногорбых верблюдах. Было их около сотни. Одеты в свободные балдахины из серовато-белой хлопковой ткани, на голове что-то типа тюрбана и лицо закрыто по самые глаза. Если бы головные уборы были остроконечные, решил бы, что Ку-клукс-клан пересел на верблюдов. Вооружены круглыми кожаными щитами и длинными копьями. Сидят прочно в седлах новой конструкции, которых в предыдущую мою эпоху не было. Первый раз увидел такое в Сиппаре. Спереди и сзади горба уложены мягкие кожаные подушки, набитые сухой травой, которые придавлены деревянными рогатками в виде перевернутой буквы V с ножкой. Одна образует переднюю луку, другая — заднюю со спинкой. Они соединены дощечками, образующими каркас для третьей подушки над горбом, на которой сидит наездник, придерживаясь за переднюю луку и откидываясь на заднюю. Управляют верблюдом с помощью длинных поводьев, которые присоединены с двух сторон к деревянной палочке, пропущенной через отверстие, специально проколотое в носу.
Кочевники скопом направились к передней части каравана, надеясь, наверное, быстро захватить двугорбых верблюдов, которые груза перевозят больше и гнать через пустыню намного легче, чем мулов и ослов. Неслись довольно резво, со скоростью километров двадцать-тридцать в час, как обычная лошадь. Наш арьергард поскакал вдоль каравана на помощь, а я остановился и приготовил лук. У меня два колчана стрел. В одном отменные пластиковые, в другом чуть хуже деревянные каленые. И те, и другие с наконечниками трех типов: шиловидными, листовидными и ромбовидными с рассеченным накрест острием против брони. Предположив, что на разбойниках стеганные матерчатые доспехи, набитые хлопком или шерстью, я решил начать с деревянных стрел с шиловидными наконечниками. Первый раз взял слишком маленькое упреждение и попал не в скакавшего первым, скорее всего, вожака, а в следовавшего немного позади и ближе ко мне. Стрела вошла в незащищенный правый бок. Расстояние было великовато, подробности не разглядел, но наездник выпал из седла. Второй выбил главаря. Третьей — скакавшего сразу за ним. Этот остался в седле, наклонившись к шее верблюда, словно пытался рассмотреть поближе что-то очень маленькое. Четвертая опять попала не в того, в которого целил, потому что он резко повернул, а ушла дальше, в его соратника, который, выронив копье, вскинул правую руку, словно просил, чтобы учитель вызвал его к доске, а потом его потянуло влево, свалился на землю. Последние две стрелы вонзились в спины, удирающим, которые, не добравшись до цели метров сто, вдруг передумали и рванули в обратную сторону. По ним стрелял не только я, поэтому между холмом и обозом осталось десятка три бесхозных верблюдов, и еще кто-то из кочевников увез чужую стрелу в своей спине или заднице.
Мои приметные, не перепутаешь, поэтому никто не позарился на мою добычу. Снимать с кочевников, в общем-то, было нечего. Грязные вонючие балдахины и штаны, подвязанные веревками, меня не интересовали. Только у вожака был широкий серебряный браслет на руке. Видимо, за добычей ходят налегке, все ценное оставляя дома. Я забрал копья, щиты, ремни с короткими кинжалами в кожаных ножнах. Главным призом были шесть верблюдов. Я разрешил двум пешим охранникам купца Натана дальше ехать на них с условием, что каждый будет вести на поводу еще двух, и снять с убитых одежду (обувь отсутствовала). Кстати, мой мерин абсолютно не боялся верблюдов, хотя и недовольно фыркал, отворачивался, старался не приближаться. Наверное, раньше часто встречался с ними. Купец Натан заикнулся было, что, как нанявший меня, имеет право на часть добычи, но я посоветовал ему взять свою долю плевками верблюдов — густыми комками из недопереваренного саксаула, желудочного сока и слюны. Почему-то эти животные очень не любили иудея. Стоило ему задержаться возле верблюда, как животное начинало прижимать уши, раздувать щеки, выпуская пузыри, и урчать, что было предвестником плевка.
Глава 6
Оазис Сукхна — это большая деревня или маленький городок, защищенный стенами высотой метра четыре из сырцового кирпича. Дома тоже из этого материала, крытые тростником, который растет, в том числе, и по берегам пруда, расположенного внутри населенного пункта и образованного родником. В некоторых дворах растет по две-три пальмы. Ни полей, ни садов, ни огородов не увидел. Скорее всего, выживают за счет охоты и привозных продуктов.
Когда мы приехали, уровень воды в пруду был высок. Первыми напились лошади, потом мулы и ослы и последними подпустили верблюдов, порядком обмеливших его, остался мутный слой сантиметров десять. После чего мы поселились в караван-сарае, который занимал чуть ли не половину городской территории. Тут же набежали торговцы всякой всячиной по грабительским ценам и покупатели сто́ящих товаров за гроши. Я обменял два трофейных щита на курицу и пятилитровый кувшин финиковой сикеры, а пешие охранники одежду налетчиков на восемь горячих пресных лепешек. Нам на четырех охранников хватит. Купца Натана, жлоба конченного, мы игнорировали. Он ничего не покупал, давился запасенным в Терке. Натан по пути предложил мне продать всех одногорбых верблюдов по цене одной собаки, причем с расчетом в Дамаске, если дойдут туда. Обозвал его сукиным сыном. Иудей обиделся, будто, подобно верблюду, наплевал ему в душу в благодарность за спасение.
В нашем караване царило веселье. Во-первых, самый трудный этап позади. Во-вторых, взяли хорошие трофеи. Не всем, конечно, достались, но никто не мешал порадоваться за удачливого сослуживца. К нам подвалил пожилой мужик с длинной и наполовину седой бородой в сопровождении двух девчушек лет тринадцати-четырнадцати, худых и страшненьких, предложил их услуги по шиглу за один подход к снаряду. Наверное, рабыни, хотя не удивлюсь, если окажутся незамужними дочерьми. Как-то ведь здесь надо выживать. На девок нашлись желающие. Отдав папаше монету, заходили по одному в коморку, быстро отстреливались и уступали место следующему.
Следующий переход был короче где-то на час с лишним, то есть километров на шесть-семь. Вроде бы, ерунда, но приятно. Это был оазис Араха, поменьше предыдущего. При этом в нем было больше пальм и даже несколько оливковых деревьев. Здесь тоже был пруд, но намного меньше, в который стекала вода из родника, красиво выложенного камнем и с небольшим накопителем, откуда жители черпали воду ведрами из кожи, покрытой снаружи битумом. На этот раз верблюдов к воде не подпускали, напоив только лошадей, мулов и ослов. Я обменял еще один щит на финиковую сикеру и восемь горячих лепешек. Кур на продажу не было.
Еще один переход примерно такой же длины — и мы оказались в Тадморе, будущей Пальмире. Здесь несколько родников и прудов, поэтому поселение больше, много садов. Караван-сараев два. Один работает с идущими на восток, другой — с идущими на запад. Никто не принуждает придерживаться этого правила, но, как утверждают тадморцы, за нарушение накажут боги, которым больше нечего делать, как отслеживать, где какой купеческий караван остановился. Цены здесь ниже, а за одногорбого верблюда предлагали цену двух баранов, искренне удивляясь, почему я не соглашаюсь. Наверное, родственники Натана.
Дальше были девять сравнительно коротких переходов по более приятной местности с островками растительности, которые попадались все чаще и становились все больше и гуще. Один раз попали под дождик, жиденький и короткий. Где-нибудь в средней полосе его бы не заметили, а для нас был за счастье.
Постепенно дорога пошла вверх. Мы двигались по краю горной складки, а на западе видны были заснеженные вершины, такие непривычные в жарком климате. Впрочем, здесь не такое пекло, как в пустыне, а по ночам порой становилось холодно, хотя, уверен, температура не опускалась ниже двадцати градусов. Просто мое тело уже втянулось в местный климат.
По обеим сторонам дороги все чаще рос маквис и выше — деревья. Лучше места для засады не придумаешь, поэтому я постоянно был настороже в отличие от спутников. Они уверены, что в этих краях разбойников нет. Все остались в Сирийской пустыне. Чаще стали попадаться деревни, жители которых выходили к дороге и предлагали самые разные продукты со своих полей, огородов, садов. Мы не останавливались, и продавцы шли рядом с покупателями, рекламировали свой товар, торговались. Говорили на армейском, который все еще язык международного общения, хотя некоторые знали пару нужных слов на фарси. Обычно предлагали дешевле, чем в караван-сараях, поэтому покупали у них часто.
Глава 7
Дамаск пока что небольшой, в сравнении с Вавилоном, город необъятной империи Хшасса, столица сатрапии Заречье. Правит в ней Апаракама (Желанный второй сын), один из младших сыновей предыдущего шахиншаха Дарайвуша Второго и брат нынешнего Артахшасса (Владеющий империей). Как мне рассказали, он поддержал старшего брата против самого младшего Куруша, который решил стать правителем и привел в свою страну армию греков. Правда, к генеральному сражению, в котором мятежник погиб, Апаракама опоздал. Наверное, надеялся, что оба претендента на престол погибнут, и тогда сам дорвется до власти. Его действия оценили по достоинству, оставив руководить бедненькой сатрапией на краю Хшассы. Город обнесен каменной стеной высотой метров восемь с одиннадцатиметровыми прямоугольными башнями с деревянными плоскими крышами над верхней площадкой. Недавно их подновляли. Может быть, во время мятежа Куруша Младшего. Ров шириной метров десять, который наполняет река Авана, протекающая вдоль северной стены.
Мы прибыли на постоялый двор в южном предместье. Места для животных в нем под навесом из тростника на высоких деревянных опорах, чтобы верблюды могли держать голову гордо. В остальном ничем не отличается от других, такие же кельи по периметру, большие для товаров и маленькие для людей. Хозяин, пожилой финикиец, одетый скромненько, от раба едва отличается, с радостью предоставил кров мне, Буцефалу и шести одногорбым верблюдам за полшиглу в день с кормежкой для всех. Купец Натан во время перехода уведомил охранников, что по приходу расстаемся. На обратный путь наберет других, более дешевых.
Договорившись с хозяином постоялого двора, я подошел к купцу, чтобы получить расчет. Он руководил разгрузкой мулов рабами. Рядом стояли три других охранника, тоже пожелавшие получить заработанное.
— У меня сейчас нет денег. Расплачусь, когда продам товар. Клянусь Мардуком! — заверял их Натан.
— Поклянись Иеговой, — предложил я.
— Какая разница⁈ — попытался он включить дурака.
— Клянись Иеговой! — потребовали охранники.
— Хорошо, клянусь, — неохотно произнес купец.
— Делаем, — приказал я охранникам.
Зная, с кем имею дело, подговорил их во время перехода получить деньги проверенным одесским способом. Они колебались сперва, но я добавил пункт о клятве Иеговой, после чего согласились. С клятвопреступниками сейчас не церемонятся. Натана, взяв за руки и ноги, подняли вниз головой и потрясли. Из-за пазухи на утрамбованную, серовато-коричневую землю постоялого двора шлепнулся, звякнув монетами, потертый коричневый кожаный кошель. Внутри были золотые дарики и серебряные шиглу.
— А ты клялся богом Иеговой, что денег нет, — напомнил я, поднимая кошель.
— Это не мои! — жалобно крикнул он.
— Если не твои, тогда мы их забираем, — насмешливо произнес я.
— Они не совсем не мои! — возразил иудей.
— Так они твои или нет? — продолжил я стебаться под хохот других охранников, купцов и погонщиков, которые окружили нас, наблюдая забавное зрелище.
— Они не только мои, — выдал Натан уже не очень уверенно.
— Значит, твои, — сделал я вывод и произвел расчеты: — Мне положено за тридцать два дня. По три с половиной шиглу в неделю это шестнадцать. Второму конному охраннику по пять в неделю за тридцать дней положено двадцать один с половиной и двум пешим по три в неделю выйдет по пятнадцать. Всего с тебя шестьдесят семь с половиной или три дарика и семь с половиной шиглу.
— Нет, меньше! — возмутился иудей, лицо которого сильно покраснело от прилива крови.
Охранники тряхнули его, чтобы помалкивал.
— Я лучше тебя умею считать, — возразил ему, после чего забрал из потертого кожаного кошеля три золотые монеты и восемь серебряных, показал их собравшимся зевакам, чтобы нас потом не обвинили, что взяли не свое. — Полшиклу вернем, когда разменяем.
Охранники перевернули Натана, поставив ногами на землю, но он сразу осел на задницу. Я кинул ему на натянутый между коленями подол грязной туники кожаный кошель, в котором еще осталось с десяток монет, золотых и серебряных. Схватив и спрятав его за пазуху, иудей вытер грязной тыльной стороной левой ладони слезы на щеках, испачкав их пылью, из-за чего стал выглядеть еще смешнее.
— Молодцы, парни! Только так с ним и надо поступать, иначе не увидишь своих денег! — похвалили нас другие охранники, как догадываюсь, ставшие в свое время жертвами хитрозадого иудея.
За ужином во дворе за четырьмя длинными столами, за которыми сидели те, кто остался на этом постоялом дворе, руководитель каравана Куруш предложил мне занять место рядом с ним. Ели мы баранину, тушеную с нутом, запивая кисловатым виноградным вином. Возле Дамаска сейчас много виноградников, и вино делают вполне приличное.
— Через четыре дня я пойду обратно. Могу взять тебя охранником, если коня купишь получше. Ты воюешь хорошо. Буду платить по шиглу в день, — предложил Куруш и добавил усмехнувшись: — И без задержек!
Чтобы не сильно огорчить его, я сказал:
— Предложение хорошее, но мне надо побывать дома, рассказать, что все погибли, повидаться со своими. Если устраиваться к тебе, то надо и семью перевозить.
— Я не требую вот прямо сейчас. Если надумаешь, приезжай сюда, дождись меня. Я буду здесь через два месяца после первого дня месяца фарвардин, а потом еще два раза через каждые четыре, — сообщил он.
С месяца фарвардин начинается год у нынешних персов, а его первый день — это весеннее равноденствие. Все месяцы у них по тридцать дней. После окончания двенадцатого по названию сфанда вставляют пять дней, которые называются «благой пятеркой». В эти дни, по верованию зороастрийцев, фраваши (души) умерших спускаются с небес проведать живых родственников. Представил такую встречу — и вздрогнул.
Глава 8
Базар в Дамаске настоящий восточный. Продают всё, что душе угодно. Рекламируют и торгуются с южным темпераментом. Крик стоит, будто произошло что-то невероятное. Эмоции хлещут отовсюду в непомерных количествах. Если бы они превращались в капли воды, то весь Левант затопило бы.
Я стою с шестью одногорбыми верблюдами на самом краю, рядом с продавцами такого же товара. По соседству реализуют других вьючных животных. Продавцов больше, чем покупателей, поэтому у нас намного тише. Прошло уже часа два. Ко мне подошли по очереди три иудея, спросили цену. Я каждому называл восемь дариков, хотя, как мне сказали, одногорбых верблюдов вместе с седлом и попоной продают здесь за десять. Первый предложил шесть, второй — пять с половиной, третий — ровно пять. Одинаковый шаг в сбавлении цены навел меня на мысль, что действуют сообща. Теперь должен появиться четвертый и предложить пять и после торга забрать за пять с половиной. Или узнаю какой-нибудь новый способ сбавления цены. Я бы уступил первому, если бы руководитель каравана Куруш не предложил мне такую же цену. Я решил поторговать пару дней, пока он еще здесь. Если не получится получить больше, уступлю караванщику.
На этого типа лет двадцати пяти я сперва не обратил внимания. Не глянулся он мне солидным покупателем, которому по карману хотя бы один верблюд. Одет, как те, кто нападал на нас, только ткань тоньше и беленая, головную накидку придавливает тонкий золотой обруч и на ногах новые кожаные шлепанцы, которые громко щелкали по подошвам темных ног. Отставая шага на три, за ним шли еще два кочевника, одетые похоже, но беднее. Только догадавшись, что они вместе, я понял, что это серьезный покупатель.
Он прошел мимо верблюдов, остановился возле последнего, спросил на арамейском с сильным акцентом, похожим на арабский:
— Все верблюды твои?
— Да, — подтвердил я.
— Где ты их взял? — поинтересовался он, внимательно глядя мне в глаза своими немного выпуклыми, темно-карими с миндалевидным разрезом под густыми черными бровями, сросшимися на переносице.
— Добыл в бою, — признался я.
— Ты хороший воин? — задал он вопрос, вроде бы, серьезно.
— Спроси у выживших врагов моих, — посоветовал я.
— Хороший ответ, — улыбнувшись краешками темных губ, которые почти сливались по цвету с густыми широкими усами и небольшой бородкой, оценил он и спросил: — Сколько ты хочешь получить за верблюдов?
— По восемь лучников за каждого, — ответил я, употребив второе название персидской золотой монеты.
— Заберу всех и дам по семь, — предложил богатый кочевник.
— Сойдемся посередине, ни тебе, ни мне — по семь с половиной, — выдвинул я свое условие.
Он опять раздвинул губы в подобие улыбки и кивнул, после чего, не оборачиваясь, подозвал жестом свою свиту и произнес на языке, очень похожем на арабский:
— Дай ему сорок пять лучников.
Надо же, умеет умножать в уме. Вот уж чего не ожидал от кочевника. Многие его соплеменники и в двадцать первом веке смогли бы перемножить эти цифры без ошибок только с помощью калькулятора в навороченном айфоне с золотым корпусом.
— Ты понимаешь наш язык? — поинтересовался вдруг покупатель, пока его помощник отсчитывал монеты.
— Немного, — ответил я.
— Где научился? — задал он следующий вопрос.
— Воевал с вами и против вас, — признался я.
— Пойдешь ко мне на службу? — спросил богатый кочевник.
Хороший воин — самый востребованный сейчас специалист.
— Нет, — отказался я и объяснил причину: — Теперь другие будут на меня работать.
— Да, так быстрее разбогатеешь, — согласился он.
Монеты были хорошие, если не считать надрезы-зазубринки на гурте. Это один из способов проверки, что монета не из свинца, покрытого золотом. Второй, самый простой — попробовать на зуб, потому что свинец мягче, вдавливается. Третий — кинуть монету на каменную поверхность. Золотая или серебряная звонче, но не каждый услышит разницу. Поделка монет началась почти сразу с их появлением. Свинцовую заготовку покрывали золотой или серебряной фольгой, нагревали и чеканили. Давление после нагрева создавало надежную спайку металлов. Позже этот метод назовут плакированием. Подумал, что можно и мне будет заняться изготовлением монет более прогрессивным методом гальванопластики с помощью покрытой графитом матрицы, помещенной в электролит. Простенький ветрогенератор я собрать смогу. Правда, за подобное развлечение во все времена наказывают строго. Сейчас в греческих полисах своих лишают гражданства, высылают из города, а чужим, как и в соседних странах с диктаторским режимом, заливают в рот расплавленный свинец. Напьешься от души. Вавилоняне тоже занимались этим еще до введения монет, но внутри слитка помещали серебро более низкой пробы, поэтому надо было проверять, чтобы сбоку не было «спайки».
Покупатели уже уводили верблюдов, когда появился иудей, спрашивавший их цену первым, который, проводив взглядом упущенный товар, спросил:
— За сколько продал?
— За сорок пять, — ответил я, потряс новым кожаным кошелем, в котором красиво зазвенели золотые монеты, и насыпал соли на свежую рану: — Надо было не устраивать представление, а забирать по восемь. Заработал бы не меньше десяти дариков на перепродаже.
Когда вернулся на постоялый двор, хозяин-финикиец, которому я сказал, что подыскиваю место охранника в караване до Сора, как сейчас называют будущий Тир, сообщил, что мне надо сходить на противоположную, западную, городскую окраину. Там сейчас формируется караван на побережье. Обычно идут через нужный мне город.
— Я поручился за тебя, сказал, что ты убил шестерых кочевников по пути сюда, — добавил он.
Мы бы по-любому расстались, да и без шести верблюдов я не очень интересен, как постоялец, так почему бы не помочь мне и своим землякам⁈ Я расплатился с ним за жилье персидскими и греческими серебряными монетами, вырученными за продажу трофейного оружия. Чеканкой сейчас занимаются все, кому не лень. В империи Хшасса золотые монеты чеканит только шахиншах, а серебряные — каждый сатрап. Единственное условие — одинаковый вес. К ним добавляются греческие золотые или из электрума — сплава золота (тридцать-пятьдесят процентов) и серебра, которые принято называть статерами, и серебряные драхмы. Были и серебряные статеры, равные двум драхмам. Последние делятся на два основных вида: по эгинскому стандарту весом шесть целых и одна десятая грамма и аттическому — четыре целых и три шесть сотых, но бывают самые разные варианты от менее трех грамм до более одиннадцати. Выпускались в разных номиналах от одной шестой части драхмы (обол) до пятидесяти (пентеконтадрахма). Были еще литры, которых десять в одном статере. Монеты теперь намного красивее, чем в мою предыдущую эпоху. Раньше были выпуклые на аверсе, а на реверсе след от штамповки. Теперь на обеих сторонах невысокие барельефы с разными животными, растениями, буквами, символами… Каждый полис исхитряется, как может. Давненько я не имел дело с греческими монетами, поэтому пока путаюсь. Впрочем, многие греки разбираются в них не лучше меня. Хорошо для себя это делают менялы, которых теперь множество на каждом базаре.
Глава 9
Караван из полусотни мулов и ослов движется вдоль горной цепи. В одном месте она высотой под три километра. Там все еще лежит снег, хотя лето в полном разгаре. Дорога идет то вверх, то вниз. Склоны поросли маквисом и невысокими тонкоствольными деревьями. Лучшего места для засады не придумаешь. Я всё жду нападения разбойников, а его всё нет. Понравилось мне продавать трофеи. Понимаю, что в этих краях не только верблюды, но и лошади большая редкость, что разбойники будут пешими оборванцами, но хочется если не добычи, то хотя бы развлечения. Уж больно скучно ехать. Утешают короткие переходы, двадцати пяти километров в день, и здесь не жарко, а по ночам даже холодновато.
На четвертый день проехали мимо большого озера Маром. Берега поросли высоким тростником. Много птиц. Когда они взлетели, вспугнутые кем-то, показалось, что закрыли все небо. На ночь расположились в деревушке километрах в трех от него, и я смотался верхом, искупался сам и помыл коня. Нам обоим вода показалась холодной. Заодно подстрелил пару селезней с красивыми зеленоватыми перьями на голове и шее. Подумал, что здесь, наверное, хорошая рыбалка. Рядом на небольших ровных участках и террасах поля, огороды и сады. Если бы у меня было желание спокойно провести годы, которые отведены в этой эпохе, лучшего места не найдешь.
Вернувшись, поделился добычей с коллегами и хозяином каравана из шестнадцати ослов, который нанял меня за три серебряных сорских шекеля, которые весят по семь целых и семь десятых грамма. На аверсе изображен Мелькарт, бог-покровитель Сора, на реверсе четыре квадратные вмятины. По весу это больше, чем платил мне Натан, и кормежка лучше. Вдобавок купец выдает каждому на день грамм по четыреста белого вина, кисловатого, прошлогоднего. Я разбавляю его водой в небольшом кожаном бурдюке один к одному и цежу целый день. Настроение поднимает, и в жару чувствуешь себя лучше. После каждого приложения к бурдюку почему-то вспоминаю Францию начала двадцатого века. Наверное, кислое вино, хорошее настроение и эта пока не существующая страна ассоциативно как-то связаны в моем мозге, или просто хочется вернуться туда, где был счастлив.
На западном склоне горной цепи климат тоже жаркий, но очень влажный. Из-за этого сильно потеешь. Я нашел маленький гладкий камешек, который гоняю по рту, чтобы не хотелось пить. Если приложишься к бурдюку, через пару минут всё выпитое появится на коже в виде ядреных капель пота. Начинаешь понимать выражение «в собственном соку». Здесь чаще выпадают дожди, и по ночам обильно оседает роса на камнях, поэтому много ручьев и речушек, стекающих в море. Дорога всё больше шла вниз. Впереди было видно бирюзовое море, бесконечное и пустое, ни одного суденышка. Может быть, плавают вдоль берега, но нам пока не видны.
Город Сор, расположенный на островке возле берега, не изменился с момента моего предыдущего посещения. Да и куда ему меняться, если места нет на маленьком клочке суши⁈ Немного разросся пригород, расположенный напротив на материке. По мере приближения к Сору начали попадаться оливковые сады и виноградники, расположенные на пологих склонах. Ягоды еще зеленые, что за сорт не поймешь. Обычно принадлежат грекам, которые вместе с собой везут по всему миру виноград и оливки. Где растет хотя бы одно из этих растений, там растут и греки.
Постоялый двор, на котором разместился наш караван, находился рядом с берегом моря в поселении под названием Усу. Большая часть привезенного будет переправлена на остров. Со мной рассчитались сразу. Видимо, знали, как мы тряхнули купца Натана. Эта история пару дней гуляла по Дамаску. Некоторые горожане даже приходили посмотреть на жадного купца. Самое забавное, что Натана это внимание льстило. У каждого свои минуты славы.
Поскольку собирался задержаться в Соре на несколько месяцев, хозяин каравана свел меня с аборигеном, который сдал мне в пригородной слободе небольшой домик с комнатой, кухонькой, кладовой и отхожим местом, ограждавший с четырех сторон маленький дворик, в котором с трудом помещался еще кто-нибудь вдобавок к Буцефалу. Мебели никакой, если не считать сложенные из камня два широких ложа у противоположных стен, застеленных старой ячменной соломой, между которыми проход лишь немного шире, чем в купе поезда. В отличие от вавилонского жилья, низкая арочная входная дверь в высоком дувале вела с улицы сразу во двор. Сдавалось помещение за пять шиглу в месяц вместе со служанкой-рабыней, одной из трех на выбор. Они все были далеко не красавицами, поэтому я выбрал самую молодую по имени Уммала. Оплатил я бартером, сбагрив коня за пятьдесят шиглу. Ездить тут все равно некуда. Финикийцы, как и скандинавы, предпочитают путешествовать по морю, потому что дороги по горным склонам здесь такие же паршивые. Договорились, что окончательный расчет произведем, когда буду съезжать. Уммала, которая, как догадываюсь, оказалась самой болтливой из трех, предложенных мне, через пару дней поделилась новостью, что Буцефал был перепродан за шестьдесят два шиглу и забит на мясо, кожу, конский волос и даже копыта, из которых сварили клей. Рабыня по несколько раз в день ходила с глиняным кувшином за водой к небольшому бассейну, куда стекал ручей с гор, и возвращалась с полной пазухой сплетен и слухов. Как предполагаю, компенсировала ими маленькие сиськи. В постели была хороша. В темном помещении, где лицо не разглядишь, представлял, что со мной одна из бывших красивых женщин — и получал удивительное удовлетворение.
Глава 10
Хозяином свободного стапеля для постройки «круглых» судов и корабелом был Абиэла — пожилой мужчина с выпирающим животом, как у беременной женщины. Нос имел длинный и мясистый. Совал его везде и, если что-то было не так, хватался левой рукой за длинную густую бороду, черную с сединой, и начинал дергать ее и орать цветисто, но недолго. Почему борода до сих пор цела, загадка для меня и не только. Носил Абиэла греческий хитон из шерстяной ткани, скажем так, среднего ценового диапазона. Эта одежда, как я заметил, все больше входит в моду на побережье Средиземного моря. Местным отличием был широкий пояс из ткани, за который засовывали всякую ерунду, чтобы руки были свободны. Волосы на голове подстрижены средне и перехвачены ленточкой из красной льняной ткани, сильно вылинявшей. Как догадываюсь, на нее пошли остатки отреза, из которого жена сшила платье. Она однажды пришла в сопровождении рабыни посмотреть на то чудо-чудное (в уничижительном смысле этого выражения), что строили по моим чертежам. На голове у нее была черная сетчатая шапочка с мелкими тусклыми жемчужинками. Нижняя туника с длинными рукавами из белой прозрачной египетской ткани с золотой канвой понизу, а сверху вторая из красной льняной с вышивкой желтыми нитками в виде растительных узоров, широкая, собранная складками и перехваченная широким кушаком золотого цвета, вышитого красными нитками, на котором по центру на двух золотых цепочках висела маленькая черная кожаная сумочка. Обута в коричневые кожаные сандалии, завязанные над косточками. В ушах массивные золотые сережки, на шее три переплетенные золотые цепочки, на запястьях по тонкому золотому браслету, на указательных пальцах обеих рук по перстню с египетской бирюзой. От жены корабела сильно разило корицей. Если рядом с ней закрыть глаза, появляется впечатление, что находишься в кондитерской. Жена обошла остов судна, а в то время только начали устанавливать шпангоуты, поглядела высокомерно и презрительно на меня, что-то сказала своей рабыне, пожилой затюканной женщине, которая льстиво заулыбалась и закивала головой мелко, как курица, клюющая пшено, и величаво удалилась, не уделив ни толики внимания мужу. Мне показалось, что это обрадовало его. Старая супружеская пара — это особый вид изощренного садомазохизма.
Уверен, что такая жена была дана Абиэле в наказание за его грехи, особенно передо мной. Я сразу предупредил, что делать будем так, как надо мне, а не как правильно по его мнению. Кораблестроитель снисходительно улыбнулся и согласился: любое корыто за ваши деньги! Первая перепалка случилась при выборе дерева для киля и других элементов подводной части судна. Я остановился на тисе. Это дерево часто встречается в окрестностях Сора. Древесина не гниет, очень твердая и ядовитая, не по вкусу самым разным древоточцам и не годится на дрова, а мебель сейчас изготавливают редко, поэтому рубят по большей части на продажу в Египет, где из тиса делают саркофаги. Готовых тисовых балок и досок не было, пришлось заготавливать и ускоренно сушить в специальных длинных помещениях, отапливаемых печами с двух коротких торцов, благо здесь такие имелись. Это сразу удорожило работы, но сдавать назад я не собирался, только немного подзакатал губу: хотел построить двухмачтовое судно грузоподъемностью тонн восемьдесят, а в итоге остановился на одномачтовом на пятьдесят. Точнее, у меня в уме было несколько проектов, в том числе и еще меньше. На что денег хватает, то и строю.
Выбрал небольшой фолкстонский тендер, которые в восемнадцатом веке использовали английские контрабандисты в проливе Ла-Манш для перевозки запрещенных грузов на материк и обратно. Исторический вариант отличался от шлюпа более широким корпусом (два с половиной против трех с половиной к одному), короткой мачтой, пригодной для постановки прямого паруса, горизонтальным бушпритом для поднятия не одного, а двух и более кливеров, и низким надводным бортом. Я спроектировал гибрид этих двух типов: вариант длиной четырнадцать метров и шириной три с половиной, то есть соотношение четыре к одному, увеличив скоростные качества за счет живучести, и подняв борт, чтобы труднее было забраться с галеры. Средиземное море — не Северная Атлантика, здесь жутких штормов с высоченными волнами не бывает. Зато хорошая скорость и высокий надводный борт могут спасти жизнь. Корпус разделил на четыре водонепроницаемых отсека, из которых два средних были грузовыми трюмами, изнутри обшитыми досками из ливанского кедра. Такие же, только толще, пошли на надводный борт и палубу. На полубаке сделали кабестан, а к мачте присоединили с носа и кормы по грузовой стреле, чтобы одновременно работать на два трюма. В двойном дне поместили тяжелый балласт и провели туда деревянные трубки, соединенные кожаными рукавами и покрытые битумом, для откачки воды с помощью ручного насоса, который все еще не изобрели. В очередной раз покажу его предкам. Не уверен, что приживется, не доросли технически. На полуюте, подвесив к заваливающимся, деревянным шлюпбалкам и установив на кильблоки, закрепили четырехвесельную лодку для поездок на берег. Руль сделали навесной, поворачиваемый с помощью простого шеста-румпеля, проходящего над палубой полуюта. Перед местом рулевого установили деревянный нактоуз, в котором будет магнитный компас.
Изготовил навигационный прибор сам. У литейщика бронзы заказал чашу и крепления. Местное стекло было мутным, поэтому пришел к мастеру с уже готовой смесью, состоявшей из одной части буры (тетраборат натрия), двух оксида свинца и одной шестой оксида кобальта. Набрал компоненты по пути в Сор. Засыпал его в тигель, сформировав в виде конуса, вершина которого была на уровне середины емкости. Поставили в разогретую печь. Обычное стекло при добавке соды делают при температуре полторы тысячи градусов, а для моего хватило девятисот. Как только из спекшейся смеси перестали выделяться пузырьки, вылил ее из тигля тонким слоем на стальную пластину. После чего вернул в начавшую остывать печь для отжига — медленного охлаждения, которое делает стекло тверже. Стекольщик внимательно наблюдал за мной, а когда увидел результат, ахнул и предложил продать ему секрет или создать совместное производство. Я пообещал подумать. На самом деле секрет продавать, конечно же, не собирался. Решил, если не получится с флотом, осяду где-нибудь, где есть хороший кварцевый песок, и заведу в очередной раз мастерскую по производству прозрачной разноцветной тонкостенной стекольной продукции высокого качества методом дутья. Пока что отливают в формы и делают толстым, мутным и зеленым или красновато-коричневым.
Пока собирали и обшивали корпус, я заказал паруса из трехслойной толстой шерстяной ткани. Затем их пропитали смесью из смальца (половина), пчелиного воска (две пятые) и живицы из ливанского кедра (одна десятая). Так дольше прослужат. После чего их еще и покрасили в серый цвет с более темными пятнами, чтобы сливались с морем и небом, были менее заметными днем и ночью. Параллельно накупил пеньковые лини с длиной окружности до двадцати пяти миллиметров, перлини от ста до ста пятидесяти, кабельтовы от ста пятидесяти до трехсот пятидесяти. Есть еще каната от трехсот пятидесяти, но мне такие не нужны. Для якорей я заказал три кабельтова длиной метров сорок и диаметром сто восемьдесят миллиметров. Все были просмолены, чтобы не гнили. Три якоря изготовили из твердых тяжелых камней. Их обтесали на манер якорей Холла, чтобы лапы лучше цеплялись за грунт, и сделали отверстие в центре, через которые продели штоки из тиса, способные отклоняться, чтобы под водой торчали верхним концом под углом к дну. Восемь длинных весел для маневров на рейде и в порту сделали из белого ясеня. Это дерево очень легкое и гибкое
Прошло четыре месяца. Тендер был достроен, основательно покрыт битумом в подводной части снаружи и внутри и вдобавок покрашен в серый цвет с более темными пятнами в надводной, включая мачту. Всевидящее око на носовой части — обязательный атрибут финикийских кораблей — я рисовать не стал. Толку от него никакого. Отказался и от традиции окропить судно кровью красивой рабыни. Девушке перерезали горло, сливали кровь в чашу и потом обрызгивали корпус. Финикийцы уверены, что жертва будет охранять судно. Наверное, из чувства благодарности, что ей была оказана такая честь — сдохнуть раньше времени.
На начальном этапе жители города приходили, чтобы посмеяться над чужеземцем, который ни черта не понимает в кораблестроении. По мере продвижения работ критиков становилось все меньше. Судно обретало красивые обводы, становилось похожим на быстроходные галеры. Кто действительно был в теме, понимали, что тендер быстроходнее и при этом, благодаря незнакомому им, судовому набору, крепче, чем финикийские «круглые» корабли. Даже вечно недовольный Абиэла перестал вякать и начал спрашивать, что и зачем нужно? Я отвечал подробно. Что-то, может быть, поймет и использует, но вряд ли многое, потому что через несколько десятков лет, когда окажусь здесь, ничего рассказанного и продемонстрированного не увижу.
Когда строительство и оснащение тендера, получившего традиционное название «Альбатрос», подходило к концу, я занялся подбором и обучением экипажа. Объявил, что нужны кормчий и шесть матросов, что платить буду выше рынка: первому четыре финикийских серебряных шекеля в месяц, а вторым по три. «Круглые» финикийские суда работают круглогодично, хотя кое-кто предпочитает пересидеть в порту два-три зимних месяца, а вот галеры, как и греческие, бороздят моря в лучшем случае с середины марта до середины ноября. Так что сейчас много моряков сидело на биче, проедая и пропивая заработанное за теплый сезон. Ко мне потянулись желающие разузнать, что надо будет делать, потому что никогда не работали на таких судах, как мое. Я объяснял, что большая часть обязанностей будет, как на «круглом», но иногда надо будет посидеть на веслах, как на галере. Первыми попросился полный экипаж из семи человек под предводительством резкого мужика с мордой отмороженного бандита. Я сразу отшил их, предположив, что хотят перед первым портом захода грохнуть меня и захватить и продать тендер, так сказать, на запчасти. После чего вернуться домой богатыми и счастливыми. Отбирал по одному и только безынициативных и работящих, причем разных национальностей: трое были финикийцами, двое греками и по одному египтянину и филистимлянину. Разбил их на две вахты. В свою взял двух финикийцев и грека, а во вторую под командованием кормчего-финикийца Элулая отдал остальных. Со временем, когда появятся деньги, заменю матросов рабами. Я помню по старым добрым временам, что для финикийцев и греков грохнуть и ограбить чужака — это святое. Вот если бы я был из их города, тогда опасались бы мести родственников.
Выбор, куда и что везти, был легким. Никто из местных купцов не решался доверить мне свой груз, а у меня после закупки запасов продовольствия осталось денег только на тисовые и кедровые доски с большим преобладанием первых, более дешевых. Их закинули в трюм и на следующее утро с северо-восточным ветром силой балла четыре отправились в первый рейс. Перед этим возле тендера вертелась пара человек из компании резкого мужика. Может, просто здоровое любопытство удовлетворяли, может, с другой целью приходили. Поскольку идти нам надо было на юго-запад, я решил сперва рвануть на запад, пока не удалимся от берега на приличное расстояние, а потом повернуть на юг, к дельте Нила. В обоих случаях ветер будет попутным. Если нас собираются захватить, то нападут на галере, которые ходят, касаясь берега веслами одного борта.
Зевак на берегу собралось много. Наверное, интересно посмотреть, как бы будем тонуть. Глядишь, что-нибудь выплывет, прикарманят, точнее, унесут на плече. К их разочарованию, мои матросы, прошедшие недельную тренировку, подняли паруса, и мы без проблем отошли от пирса, а потом, быстро набирая скорость, рванули на запад. Волна была высотой с полметра, поэтому шли легко, медленно покачиваясь с борта на борт. Я стоял на полуюте, любуясь четырехугольными гафельным триселем и гаф-топселем над ним и треугольными стакселем, кливером и кливер-топселем. Пропитанный солью ветер наполнял их и заодно залетал мне в ноздри как бы плотными комками. Я опять был морским волком, нет, волчарой-мореманищем, и прямо таки чувствовал, как моя грудь покрывается водорослями, а задница — ракушками.
Глава 11
Все члены экипажа сравнительно молоды, не больше двадцати трех лет. Они еще не закостенели в невежестве, легче переобучить. До этого служили матросами или гребцами, а не рулевыми, поэтому держать курс по компасу научились быстро. Кормчий Элулай тоже быстро освоил, как работать с парусами и командовать матросами. Вахту стоим по шесть часов через шесть. Мои начинаются в полдень и полночь. Время отмеряют песочные часы из мутного стекла. Песок в них темный, хорошо просматривается даже ночью при свете масляной лампы. Рассчитаны на два часа. Я долго бился, пока не подобрал нужное количество песка. Идеальной точности не достиг, чуть отстают, поэтому вахты помаленьку сдвигаются, пока не прибудем в порт, а переходы короткие.
До египетского порта Канопит или по-гречески Канобос, который находится на самом западном рукаве реки Нил и предназначенного для торговли с иностранцами, мы добрались в конце второго дня. Расположен город на холме и обнесен стеной высотой метров шесть и шириной двадцать один шаг, как я насчитал, проходя по тоннелю надвратной башни. Укрепления здесь в первую очередь служат для защиты от паводка, который недавно закончился, оставив слои ила в самых неожиданных местах и вонь, как от сырых половых тряпок. Вдоль берега шел длинный каменный причал, недавно оказавшийся выше уровня воды в реке. На одном участке возились рабы, ремонтируя его. У причала стояли два тростниковых плота с каменными блоками. Две пары грузчиков каждый на своем плоту поднимали один камень вдвоем, переносили к дороге, ведущей к воротам, где складывали в три яруса.
Видимо, кроме речных плавсредств, сплавляемых по течению, в порт сейчас никто не заходит, спросить разрешение было не у кого, поэтому мы с ходу приткнулись к причалу. Грузчики с ближнего плота с радостью отвлеклись от работы, приняли у нас швартовы, накинули на низкие каменные кнехты, похожие на грибы, приплюснутые сверху и частично лишившиеся шляпок. До захода солнца оставалось с час, но так никто из военных или купцов не появился, только несколько зевак пришли посмотреть на необычное судно.
Утром прибыл чиновник-перс в сопровождении двух стражников-египтян. Египет сейчас царство с собственным фараоном под властью шахиншаха, поэтому, как мне рассказали, все хлебные места в приморских городах заняты чиновниками из Хшассы. Предпочтение отдавалось персам, поэтому все шустрые из других народов империи тоже стали ими. Пришедший был толст, медлителен и недоволен жизнью. Поверх белой плотной туники из плотной шерстяной ткани была надета безрукавка из черной овчины мехом наружу, хотя не холодно, как по мне и судя по одежде стражников, облаченных в традиционные набедренные повязки схенти и нарамники — куски ткани с дыркой в центре, напоминающие пончо. На меня перс смотрел, как на врага народа, которого пока нельзя повесить.
Я поздоровался с ним на фарси, который неплохо отточил в предыдущую эпоху. Льстецы утверждали, что говорю с почти незаметным акцентом.
— Ты откуда? — удивленно поинтересовался он.
— Из Вавилона. Раньше возил товары на остров Дилмун, а теперь решил перебраться сюда, — соврал я.
— То-то я смотрю, судно странное, никогда не видел такие, — признался перс, после чего очень эмоционально пожаловался: — Если бы ты знал, как мне надоели крикливые юнанцы!
Юнан — это исковерканное название Ионии. Так персы называют сейчас все греческие полисы. Те в свою очередь считают себя эллинами и именуют большого и агрессивного соседа Айранам. Видимо, это слово изменится на Иран и закрепится на много веков в европейских языках за всеми территориями, которые будут принадлежать персам.
— Что ты привез? — спросил чиновник.
— Доски и брусья из кедра и тиса, — ответил я и перечислил чего сколько.
— Что хочешь за них получить? — задал он следующий вопрос.
— Двадцать дариков, — не задумываясь ответил я, потому что всю дорогу прикидывал, сколько надо накрутить, чтобы побыстрее раскрутиться, и остановился на ста процентах.
— Я дам пятнадцать с учетом пятидесятой части налога на продажу, — предложил он.
Сторговались на семнадцати, и оба остались довольны.
Наверное, поэтому перс предложил:
— Могу продать по дешевке дубленые шкуры крокодилов на все эти деньги.
— Смотря, сколько это будет за одну, — изобразил я опытного купца, хотя понятия не имел, по какой цене сейчас продаются и насколько востребованы.
В будущем это будет очень ходовой дорогой товар, потому что его мало и экзотичен. Нильские крокодилы ценились почти наравне с австралийскими и намного дороже кайманов, изделия из которых обычно и втюхивали неразборчивым покупателям.
— Я продавал их по четыре за дарик. Тебе отдам по пять. Отвезешь в Картхадашт. Там они в цене, хорошо заработаешь, — сказал чиновник.
Картхадашт (Новый город) — это нынешнее финикийское название Карфагена. Греки обзывают Карчедоном, а римляне — Карфаго.
— Давай по шесть за дарик. Все равно у тебя в ближайшие полгода не будет покупателей, товар испортится, — предложил я свою цену.
— Сразу видно делового человека! Не то, что юнанцы! Только глотку драть умеют! — похвалил он, услышав, как я понял, очень хорошее предложение.
Видимо, греки знают цены лучше меня и умеют торговаться лучше него.
Отступать было поздно, и я согласился. Может быть, заработаю не так много, как хочется, зато буду иметь прекрасные отношения с чиновником. Личные связи во все времена и везде имеют важное значение, а на Востоке — вдвойне.
Члены экипажа «Альбатроса» часов за семь выкидали из трюмов доски и брусья. К этому времени на причал привезли на ослах сто две крокодильи шкуры, свернутые рулонами. Элулай, который, как оказалось, разбирался в них, развернул и осмотрел каждую, забраковав пять, которые были заменены. После чего груз был перемещен во второй трюм, потому что весил и занимал мало места.
Пока выгружали судно, я сходил на рынок, который был внутри города прямо у ворот, приобрел свежих лепешек из пшеничной муки с медом, благодаря чему долго не черствели, и хенкет — что-то типа пива из ячменя и фиников, которые будут хорошей добавкой к крупным, килограмма по три-пять, нильским окуням, пойманной мною на спиннинг до прихода перса-чиновника. И то, и другое, и третье зашло экипажу на «ура!». Обычно финикийские судовладельцы не балуют экипажи, держат на пресных лепешках, бобах и вяленой рыбе, изредка добавляя в рацион прокисшее, дешевое вино. Так что вечером у нас получилось что-то типа небольшой пирушки. Обмыли первый рейс, порадовались первому успеху, сплотились.
Глава 12
Экипаж удивляет моя нелюбовь к плаванью вдоль берега. Они привыкли видеть землю. Так им спокойнее. А мне лучше отойти подальше, в открытое море, где никто не нападет. Говорят, там можно встретить какое-нибудь финикийское «круглое» судно. От такого, если вдруг вздумает напасть, мы как-нибудь убежим. Идем по компасу, что тоже непривычно. Почти точный выход к западному рукаву Нила сочли везением. С Карфагеном получилось также, поэтому начинают верить, что эта штука под прозрачным стеклом, действительно, каким-то способом указывает правильное направление. До них пока не доходит, что стрелка компаса показывает строго на север, а не на нужный нам порт, что это я примерно помню курсы. Генеральная карта Средиземного моря уже отложилась в моем мозгу. Точнее, их две — Восточная и Западная часть. Вторую, на которой намного меньше островов, знаю намного лучше.
Надо добавить, что по пути мы попали в небольшой штормик на два дня. Ветер был северный баллов девять. Я приказал опустить паруса и выбросить за борт плавучий якорь, чтобы нас не сильно сносило. Мы как раз находились напротив залива Сидра, будущего Большого Сирта, который глубоко вдается в африканский берег. По моим расчетам дрейфовать до него с плавучим якорем нам можно было с неделю. Ветер утих раньше. Все это время экипаж отлеживался в кубрике, расположенном в полубаке, кроме кормчего Элулая, который обитал в полуюте через переборку с моей каютой. У него была узкая конура по левому борту с двухъярусной кроватью с бортиком, чтобы не вывалился при качке, и узеньким проходом вдоль нее. Все остальное пространство полуюта занимало мое помещение, в котором кровать на всякий женский случай была в два раза шире и имелись стол с выдвижным ящиком под столешницей и рундук, в котором висела моя одежда. Тендер покачивался на волнах и поскрипывал радостно. Может, я ошибаюсь, но крепкий парусник скрипит не так, как подгнивший, собирающийся разломиться и затонуть. «Альбатрос» доказал, что сработан крепко, что шторма, как минимум, восточной части Средиземного моря ему не страшны. Члены экипажа тоже поверили в него, но не все. Матрос-египтянин провел оба дня в положении лежа и с зеленым лицом. Меня всегда удивляли люди, страдавшие морской болезнью и при этом выбиравшие морскую карьеру, как адмирал Нельсон, например. Это же как надо ненавидеть самого себя!
Днем от скуки я зазывал кормчего в гости и за чашей хенкета задавал самые разные вопросы о местном житье-бытье. Поболтать он любил, как любой уважающий себя моряк. Элулай подтвердил слова чиновника из Канопита, что крокодилья кожа была в Карфагене во время теплого сезона раза в три дороже. Сейчас цена может оказаться еще выше или наоборот. Не думаю, что упадет очень сильно. Что-то да заработаю. Главное, что там есть шерсть на продажу, которая очень востребована в том же Соре да и любом другом финикийском городе и многих греческих полисах на Пелопонесском полуострове. Вырученных денег мне должно хватить на то, чтобы забить трюм до отказа. Если ничего не случится, дальше у меня будет достаточный оборотный капитал, чтобы набивать трюма доверху более дорогим грузом.
Еще кормчий рассказал мне о Карфагене и его соседях. Он часто бывал в этом городе. Несмотря на то, что его родной Сор сейчас под властью персов, все равно считается как бы духовной родиной всех финикийских колоний. Типа местного аналога будущего Ватикана. Карфаген тоже присылает ежегодно посланников с дарами в храм Мелькарта, главного финикийского бога. Покровителем города считают Баалхамона и Танит, богиню-девственницу Луны, отвечавшей за плодородие. Карфагеняне, как и жители Сора и других городов левантийского побережья, считают себя хананеями. Греки называют их финикийцами, римляне — пуни, пунийцами. Сейчас это аристократическая республика, которой управляют два суффета (судьи), избираемых ежегодно из членов Миата (Совета ста четырех), в который входят даранум (могущественные) — богатые и знатные люди. Места не передаются по наследству. На освободившееся по разным причинам новый член отбирается специальной комиссией — Советом пяти. Есть еще Ашарат (Совет десяти), местный вариант сената, состоящий из представителей древних аристократических родов, образовавших город много веков назад. Они занимаются присмотром за храмами, но и дают советы остальным Советам, которые почти обязательны к исполнению, потому что с ними боятся ссориться. Для сариним (малые) — бедняки, плебс — имеется Ам (Народное собрание), которое на практике имеет только совещательный голос. Все должности неоплачиваемые, так что голодранцы на них не рвутся, даже если бы имели такую возможность. Полноправные граждане не платят налоги и подати, кроме чрезвычайных ситуаций, и имеют право на долю от военной добычи, согласно своему статусу. Нефиникийцы, которых, независимо от национальности, называют сиканами (племя, живущее на острове Сицилия), прав не имели, только обязанности и налоги, но могли свободно торговать, создавать или покупать мастерские в городе или фермы в его окрестностях. Максии, аборигены, живущие в сельской местности неподалеку от Карфагена, могут владеть фермами и платить повышенные налоги за защиту. Ливийцы, к которым причислялись все остальные коренные жители Африки, не могли заниматься даже этим, только наниматься разнорабочими и служить в армии.
Финикийский город Утика, расположенный рядом и недавно подчиненный «мирно» против своего желания, имеет равные права с Карфагеном. Остальные населенные пункты страны являются либо колониями с торговыми привилегиями, либо под протекторатом, используя карфагенские законы и платя дань в виде части сборов с купцов или десятины с земельных участков, либо подданными, платящими дань в размере одной трети урожая, а во время войн — две трети, и поставляющими солдат по принудительной мобилизации. Армия в Карфагене наемная, но делится на вольных, которые могут не продлить контракт и уволиться, и мобиков, обязанных отслужить несколько лет, причем срок не оговорен, по потребности.
Мне сразу вспомнилась Венецианская республика с ее Советом десяти и Большим советом. Если не обращать внимания на пожизненного дожа, один в один с Карфагеном. Прямо по Карлу Марксу — экономический базис определяет надстройку. Видимо, страна, живущая за счет морской торговли, может существовать только в форме аристократической республики и иметь только наемную армию. Впрочем, Элулай утверждает, что в последнее время карфагеняне начали захватывать земли у максиев и заниматься сельским хозяйством, но трудятся на полях, огородах, виноградниках и в садах только рабы. Семиты предпочитают реализовать свои таланты в торговле, пусть даже гребцом на купеческой галере, или на худой конец ремесленниками. Они чистой воды горожане. В сельской местности вымрут от идиотизма деревенской жизни, как утверждал тот же Карл Маркс, их потомок.
Глава 13
Карфаген сейчас намного больше, чем будет при вандалах. Видимо, у городов, как и людей, есть детство, юность, зрелость и угасание. Уничтожение его Римом через пару с половиной веков можно считать клинической смертью. Пройдет время, и римляне сами восстановят Карфаген, а потом потеряют. Город будет несколько раз переходить из рук в руки, как парализованный старик, которого родственники спихивают друг другу, пока не упокоится. На холме Бирса высится мощная цитадель. Ниже кварталы, разбитые на четыре района. Город окружен мощной каменной крепостной стеной длиной в день и треть пути (тридцать семь километров). Со стороны суши она высотой до двенадцати метров с башнями на три-пять метров выше, а со стороны моря, откуда нападения не боятся, около шести. Порт из двух соединяющихся гаваней: первая со стороны моря — прямоугольная Торговая шириной двадцать метров с пристанями с двух длинных сторон, закрываемая на ночь и во время опасности на цепь, и дальше круглая Военная, в которой в центре остров Кофон с помещением для штаба военно-морских сил и по краю тридцать ангаров шириной почти шесть метров для галер, а по периметру еще сто девяносто таких же мест для хранения флота и возле каждого по две колонны, из-за чего похожи на галерею. Гребцами служат специально отобранные и обученные, крепкие рабы, а все остальные члены экипажа — полноправные граждане и горожане-сикулы. Основу составляют триеры со ста семьюдесятью веслами: шестьдесят два на верхнем ярусе и по пятьдесят четыре на нижних. Киль галер делают из клена. Дальше собирается вгладь обшивка из сосновых или кедровых досок, а потом внутри крепятся дубовые шпангоуты. Подводная часть защищается тонким слоем свинца, а таран — толстым бронзы. Ахтерштевень высокий, раздвоенный и загнутый внутрь, напоминая хвост скорпиона. Придет время, и римляне позаимствуют все это.
Мы пришли в конце светового дня. В торговой гавани справа от входа стояли у пристани десятка два «круглых» одномачтовых судов длиной метров пятнадцать-двадцать и шириной пять-семь. Грузовые работы на них не велись и людей на палубах не видно. Значит, на зимнем отстое. Слева у мола ошвартованы еще с десяток таких же, но побольше, метров двадцать пять длиной. На них тоже мертво. Наверное, есть небольшая охрана, отсиживающаяся в кубриках.
Элулай подсказал, что надо сперва приткнуться к пристани за пределами гавани, что мы и сделали. Там к нам сразу подошел махаз (смотритель за торговлей, налоговик) — грузный мужчина лет тридцати с черной бородой в форме штыковой лопаты. Облачен в льняную белую тунику длиной до середины щиколоток и красный шерстяной ефод — местный вариант нарамника, связанного по бокам разноцветными шнурами, подпоясанный широким матерчатым поясом, белым с черными абстрактными узорами, и обутый в коричневые сандалии с закрытыми задниками и каблуками высотой сантиметров пять, благодаря которым казался среднего роста по местным меркам. В ушах золотые сережки, носу золотое кольцо, на указательном пальце левой руки золотой перстень-печатка, а на запястье правой — широкая полоска серебряного браслета с барельефом в виде символа богини Танит: под месяцем рогами вниз, охватывавшим сплошной круг Луны, стилизованная женская фигурка из обруча (голова), ниже горизонтальная перекладина (руки) и вытянутый равнобедренный треугольник (тело). За пояс заткнут свернутый папирус.
— Что привезли? — не поздоровавшись, спросил махаз.
Я тоже не стал приветствовать его, ответил:
— Сто две крокодильи шкуры.
— Конкретно какому-то купцу? — задал он следующий вопрос.
— Нет. Кто заплатит больше, тот и получит, — сообщил я.
— Торговая пошлина — одна двадцать пятая, — проинформировал он.
— Одна пятидесятая, — поправил я, узнав это от Элулая.
— Одна пятидесятая для карфагенских и финикийских купцов. Со всех остальных двадцать пятая, — просветил махаз и разрешил: — Заходи в гавань, становись здесь с краю. Я передам купцам о твоем прибытии.
На веслах мы зашли внутрь Торговой гавани. Разогнались сильно и именно поэтому и только поэтому встали не с краю, а поближе к городским воротам, выходящим в порт и носившим гордое название Военные. Видимо, только моряки из местных могли считаться воинами, а не всякие там сухопутные крысы, навербованные из иностранцев. Я сразу вместе с двумя матросами отправился в город, чтобы купить свежих продуктов. Стражники в кожаных шлемах и доспехах с копьями длиной метра полтора и кинжалами в кожаных ножнах, заткнутых за матерчатые пояса, но без щитов, по десять человек с обеих сторон, пялились на меня, как на диво дивное. Впервые видят такого высокого светловолосого светлокожего иноземца, одетого в кожаную безрукавку поверх короткой, до середины бедра, шелковой туники цвета ультрамарин и кожаные штаны почти до голеностопного сустава. Скорее всего, по их мнению, так вырядиться может только дикарь. Поскольку руки у меня и кувшин и корзина у матросов пусты, товары не заносим, а на кожаном ремне с позолоченной пряжкой висит всего лишь небольшой нож в деревянных ножнах, то есть придраться не к чему, останавливать не решились. Купцов, даже диких, напрягать нельзя, потому что привозят в город товары и оставляют пошлины.
Улицы широкие, вымощенные каменными плитами. Канализация срытая. Дома без окон и с закрытыми дворами по большей части одно-двухэтажные, но в северной, бедной части видел на три-четыре этажа высотой, а сколько их на самом деле, не разберешь. Мужчины-карфагеняне ходят в туниках длиной до середины щиколоток и нарамниках или меховых безрукавках. Плащи встречаются редко, в основном у поклонников эллинизма, которые облачены в хитоны. У женщин туники короче и с двумя поясами: верхний поддерживает сиськи, а нижний перехватывает талию. Ткани яркие. Одежда многоцветная, из-за чего похожи на клоунов. Украшений много. У богатых по несколько колец и перстней на каждом пальце, и еще браслеты, ожерелья, серьги и, чаще у старшего поколения, кольца в ноздрях. Богатые женщины носят золотые или серебряные диадемы с камнями, которые сейчас считаются драгоценными. Почти у всех мужчин головные уборы-кипы. Молодые карфагеняне часто одеты по греческой моде и ходят с непокрытой головой. Много иноземцев, которые облачены в национальные одежды.
Внутри я сразу направился на аромат печеного мяса, исходившего от жаровни с железной решеткой, на которой были разложены довольно толстые говяжьи стейки над красными древесными углями. Точно такие же точки общепита в этих краях будут и через двадцать четыре века, и готовить будут люди, похожие на нынешних лицом, одеждой и эмоциональной манерой поведения. Запекал мясо тощий семит. Видать, всё продает, ни кусочка себе не оставляет. Я заказал по одному стейку для каждого члена экипажа и, пока он готовил, прошелся дальше, купил в пекарне пресные тонкие лепешки, какие делают и в Соре, похожие на мацу, но не хрустящие, а мягкие, и в соседней винной лавке наполнил кувшин красным терпким вином, привезенным, по словам продавца, из Сикулии (Сицилии).
После ужина финикийцы отпросились на ночь к своим знакомым в городе, Я отпустил. Элулай заверил, что в порту тихо и спокойно, постоянно ходят военные патрули. Ни одного не увидел, но недолго сидел на палубе после захода солнца. По ночам здесь холодновато. Даже в каюте сплю под толстым одеялом из верблюжьей шерсти, купленным в Дамаске. В эту эпоху горбатые оказались очень полезными животными для меня.
Глава 14
Утром, как только открыли Военные ворота, я, наскоро перекусив, отправился в город. Уже внутри него пересекся с Элулаем, который возвращался на судно в приподнятом настроении и с сильным запахом перегара. Дал ему указание задержать покупателей, если придут, до моего возвращения. Путь мой лежал на улицу, где были мастерские кожевников. Они были недалеко от ворот, ведущих в порт, сразу за складами с самыми разными товарами. В один завозили на ослах тюки с овечьей шерстью. Я тормознулся, спросил оптовую цену. Она была в два с половиной раза ниже, чем в Соре. Если удачно продам шкуры, затарюсь шерстью и повезу финикийцам.
Насколько я знаю, никто не заставляет людей одной профессии селиться рядом, но как-то само собой получается, что в каждом городе на одной улице трудятся гончары, на другой — столяры и плотники, на третьей — оружейники… Скорняки в Карфагене тоже жили наособицу в небольшом переулке, по обе стороны которого были мастерские по изготовлению всякой всячины из самых разных кож. В теплое время года мастера сидели на улице под навесом и выполняли заказы на виду у покупателей, чтобы те убедились, что делают им на совесть. Сейчас было не жарко, поэтому расположились внутри мастерских у открытых дверей. Обычно там сидел мастер и переговаривался с покупателями, прохожими и коллегами, а помощники — в глубине помещения, где меньше света и больше напряга на глаза.
Я начал с ближнего, наполовину седого и, как мне показалось, близорукого, хотя орудовал длинной кривой бронзовой иглой очень ловко:
— Кто тут работает с кожей крокодила?
— А что тебе надо сшить? — задал он встречный вопрос.
— Ничего. Привез кожи на продажу из Мисры (Египта), — ответил я.
— Почем продаешь? — поинтересовался он.
— По четыре серебряных шекеля за одну, — сказал я.
Это было в четыре с лишним раза дороже, чем заплатил за них. Лишнее собирался скинуть во время торга.
— Я бы взял парочку! — радостно объявил близорукий мастер. — Много их у тебя?
— Еще сотня останется. Они на судне в порту, — сообщил я.
— Эй, мужики, тут купец предлагает сто шкур крокодила по четыре шекеля за штуку, — крикнул он на всю улицу. — Кому надо, пойдемте в порт.
— А качество какое? — спросил скорняк из мастерской наискось, тачавший большую сумку из козьей кожи.
— Отличное! — весело ответил я. — Но если сам посмотришь, потрогаешь руками, окажется еще лучше!
— Пойдем, глянем, — согласился он, отдавая недошитую сумку кому-то в глубине мастерской.
На пирс я вернулся с двумя десятками скорняков. К тому времени весь мой экипаж был на месте, а купцы-оптовики не появились. Видать, махаз соврал, что предупредит их. Так бы я и ждал их понапрасну.
Мои матросы открыли оба трюма и начали подавать наверх крокодильи шкуры, свернутые рулонами. Покупатели разворачивали их на пристани, осматривали внимательно, мяли руками, проверяли, дергая, на разрыв. Разве что на вкус не пробовали. Чиновник из Канопита оказался порядочным человеком по нормам нынешней эпохи. Отобрав от одной до пяти шкур, скорняки платили мне серебряными монетами, на аверсе которых была женская голова в профиль царицы Алашии (Киприотки), а на реверсе — конь, иногда с крыльями, или конская голова. Монеты были в один, два, три, пять и шесть шекелей. У цифры четыре, наверное, дурная слава, пришедшая незаметно от китайцев.
Царица вынуждена была покинуть Сор вместе с группой поддержки после того, как брат-правитель Пигмалион убил ее мужа. Карфаген они выбрали потому, что обнаружили на берегу череп коня. Это сочли благоприятным знаком, и Алашия купила у аборигенов столько земли, сколько покроет шкура вола, приказав порезать ее на тончайшие полоски, которых хватило, чтобы опоясать холм Бисра у основания. Теперь ее потомки и те, кто приплыл с царицей, являются местной аристократией, занимают высшие посты и штампуют монеты из серебра и золота с ее профилем и конем или конской головой. Я считаю несправедливым отсутствие воловьей шкуры на реверсе, причем в виде тонких полосок.
Пришедшие со мной скорняки купили больше половины крокодильих шкур и пообещали рассказать обо мне другим мастерам. Может, еще кто подойдет. Я уже отбил все расходы на покупку и перевоз товара, так что готов подождать. Не придет никто, продам в Соре. Они легкие и места занимают мало, можно долго возить.
В это время ко мне и подошли два типа, одетые в белые войлочные шляпы, похожие на ассирийские тиары, нижние туники с длиннымирукавами из шерстяной ткани, покрашенной в пурпурный цвет, а сверху нарамники из плотной черной, и обутые в закрытые и зашнурованные спереди сандалии. У обоих за широкий пояс из белой с черным узором материи засунуты кинжалы длиной сантиметров сорок в лакированных деревянных ножнах с золотыми бутеролями и кольцами, а на шее на золотых цепочках висели золотые амулеты в виде открытой ладони с нарисованным на ней глазом и большими пальцами по обе стороны. Карфагеняне называют его «Рука Танит» в честь богини-покровительницы города. В Месопотамии при шумерах был «Рукой Инанны», при амореях и арамеях — «Рукой Иштар». Одному визитеру было под сорок. Его рот и подбородок пересекал косой шрам, который прикрывали зачесанные необычно волосы усов и бороды. Второму немного за тридцать и на воина не похож ни разу. Я не заметил удивления на их лицах, когда смотрели на тендер. Вряд ли видели такие суда раньше. Наверное, успели наудивляться, пока шли от ворот.
— Ты из какой страны? — первым делом поинтересовался старший.
— Из Хшассы, вавилонянин, — проинформировал я.
Персы сейчас союзники карфагенян, потому что и те, и другие воюют с греками. Ничто не сближает так быстро и крепко, как общий враг. К тому же, Вавилон все еще считается научной столицей нынешнего цивилизованного мира, который весь помещается в окрестностях Средиземного моря. Выходцев из этого города всех без разбора называют халдеями и считают очень образованными людьми и великолепными астрологами.
— Это хорошо, — сделал он вывод и продолжил: — Нам сказали, что ты приплыл из Мисры всего за восемь дней и собираешься туда вернуться,
Я даже знаю, кто сказал, но ничего не имею против Элулая. Запрета на распространение этой информации не было. Наоборот, я даже попросил его, чтобы рассказал всем знакомым, что мы привезли крокодильи кожи. Только вот эти типы не были похожи на купцов.
— Да, шторм задержал на два дня, иначе бы добрались быстрее, — подтвердил я. — Продам привезенный товар, куплю другой и повезу в Мисру или Сор, пока не знаю, куда.
— А можешь доставить наш товар в другое место? — поинтересовался он.
— Смотря, куда, что и за сколько, — дал я уклончивый ответ.
— Надо отвезти кувшины с оливковым маслом и вином, зерно и вяленую рыбу под Сиракузы, — ответил он и спросил: — Сколько влезает в твое судно?
Сиракузы сейчас осаждала карфагенская армия под командованием рабимаханата (главнокомандующего) Гимилькона. Наверное, поиздержалась, а голодный солдат, тем более наемник — это очень взрывоопасный элемент.
— Сто тридцать семь кор (один кор — триста шестьдесят четыре с половиной литра), — четко доложил я.
— Мы заплатим тебе за перевозку по шекелю за каждый кор, — предложил он.
— Мое судно могут захватить сиракузцы, — напомнил я и потребовал: — Двести шекелей.
— Договорились, — согласился старший так быстро, что я пожалел, что не запросил больше.
Вот когда долго готовишься к переговорам, заранее составляешь свою речь, умные и неопровержимые аргументы, всегда получается не так. Потом долго коришь себя, вспоминая провальные моменты, приводишь доводы, о которых забыл упомянуть, изводишь себя попусту, потому что ничего уже не вернуть. Зато когда действуешь спонтанно, не шибко заморачиваясь на результат, получается намного лучше. Особенно, если соглашаешься на меньше, чем тебе собирались предложить.
— Сейчас я дам команду и начнем погрузку, — объявил мой собеседник.
— Мне надо допродать привезенные шкуры крокодилов, освободить трюм, — напомнил я.
— Оставишь у нас на хранение и по возвращении заберешь, — подсказал его спутник, молчавший ранее.
Значит, не зря его взяли с собой.
— Можно и так, — согласился я,
Оставлять недопроданный товар не пришлось, потому что нарисовался купец в паланкине, который несли восемь рабов, а впереди и сзади шли по крепкому негру, вооруженному длинными посохами с тяжелыми навершиями в виде лошадиной головы. Я еще подумал, что у чернокожих детство в заднице играет, скачут на деревянных лошадках. Следом за ними двигался караван из десятка мулов, связанных цепочкой, который вел пожилой раб, скорее всего, грек. Купец оказался тощ и малоросл, несмотря на каблуки высотой сантиметров семь у обуви, напоминающей полусапожки. Поверх пурпурной туники что-то типа короткого персидского кафтана из лисьих шкур мехом внутрь, а сверху плотная шерстяная ткань бордового цвета с вышивкой желтыми нитками — маленькие лошадки скакали на все четыре стороны и промежуточные направления.
— У тебя еще остались крокодильи кожи? — не поприветствовав, спросил он таким тоном, будто я обещал, но нагло кинул.
— Пока есть. Сейчас подойдут и заберут их, — соврал я.
— Сколько осталось? Я покупаю все! — заявил он.
— Если сойдемся в цене, — предупредил я. — Они платят по четыре шекеля за каждую. Дашь больше, будут твои.
— Почему я должен платить больше⁈ — возмутился купец. — Я Эшмуниатон (Бог Эшмун дал), потомок малка (царя)!
— Извини, уважаемый, но я слышал, что в Карфагене нет малков, — возразил ему.
— Сейчас нет, а раньше были, — уже не так спесиво проинформировал он.
— Вот и приезжал бы раньше, — потроллил его, — а сейчас я договорился с людьми, но уступлю тебе, если дашь по четыре с половиной шекеля.
— Четыре и одна десятая, — тут же понты у него пошли побоку, включился торговый азарт.
Сошлись на четырех с четвертью за каждую из оставшихся тридцати восьми крокодильих шкур, и полтора шекеля скинули, чтобы округлить. Всего я получил сто шестьдесят. Расплатились со мной десятью золотыми шекелями, на реверсе которых была изображена идущая лошадь с загнутым хвостом, как у кобылы сразу после случки, но при этом имелось и довольно внушительных размеров достоинство жеребца, и двумя серебряными монетами в пять шекелей с головой Алашии с воткнутыми в волосы колосьями ячменя на аверсе и крылатым, взлетающим конем без половых признаков на реверсе. Один золотой шекель меняется сейчас в Карфагене на пятнадцать серебряных. По словам Элулая, три года назад давали всего двенадцать, поэтому местные купцы берут золото неохотно, боясь девальвации, а из греческих невраждебных полисов, где курс выгоднее — с удовольствием.
— Привезешь еще что-нибудь, сразу скажи махазу, чтобы позвал меня. Я в городе самый богатый купец. Больше меня никто не заплатит, — посоветовал на прощанье Эшмуниатон.
Крокодильи шкуры перегрузили на мулов и повезли в город. В воротах караван встретил махаз, спросил что-то, видимо, за сколько купили, после чего направился к тендеру.
— Тридцать три с пятой частью шекеля, — объявил он, остановившись на пристани напротив меня.
Значит, узнал и у скорняков, сколько и по какой цене купили крокодильи шкуры. Я достал из кармана кожаных штанов заранее приготовленные шесть монет по пять шекелей, по одной в два и один и четвертушку. Самую мелкую монету рубят на две, три или четыре части, чтобы удобнее было расплачиваться, которые берут с большим удовольствием, потому что видно, что внутри, а подделывать невыгодно. Махаз удивился, поняв, что я точно знал, сколько надо будет заплатить.
Он проверил каждую монету на зуб, кивнул, подтверждая, что фальшивых нет, и оповестил:
— Сдачу учту в следующий раз.
А не учтешь, я не обижусь. Став должником, наглеть не будет.
Глава 15
Холодный и влажный северо-северо-западный ветер позволил тендеру к концу второго дня достичь Сиракуз, основанных выходцами из Коринфа и расположенных в юго-восточной части острова Сицилия. Сейчас это экономическая и культурная столица эллинского мира, столкнувшая Афины с первого места. Расположен город на небольшом острове Ортиджа и прилегающем участке большого острова Сицилия, разделенном на четыре района, каждый из которых защищен собственной крепостной стеной. Правит полисом тиран Дионисий, захвативший власть восемь лет назад. О нем отзываются, как о доблестном полководце и толковом администраторе, сумевшем взять все хорошее от демократии и тирании. За восемь лет он сумел значительно расширить территорию полиса, в том числе и за счет сиканов, союзников Карфагена, из-за чего и началась война. Сейчас Сиракузы обложены на суше со всех сторон. В городе объявлена всеобщая мобилизация. Под ружье, точнее, под копье поставлены все, способные держать его, в том числе и рабы-мужчины, которым обещана свобода в случае победы. Остатки разбитого в сражении флота прячутся в гавани между двумя островами.
Ставка рабимаханата Гимилькона находится на холме возле храма Зевса Олимпийского и мелководной речушки Анапос, получившего свое название в честь речного бога. Мы легли в дрейф напротив ее устья. Заходить в реку побоялся, потому что слишком мелкая. У нее второе название Невидимая из-за того, что отдельные участки ближе к горам проходят под землей. Я отправил к полководцу Элулая на шлюпке, чтобы доложил о нашем прибытии, передал почту из Карфагена и организовал выгрузку. Финикиец и карфагенянин, говорящие на одном языке во всех смыслах слова, быстрее поймут друг друга.
На палубу вышел матрос-египтянин, подставил бледно-зеленое лицо холодному солнцу. Болтало нас не очень, но даже этого хватило, чтобы бедолага слег и обрыгался. Вместо него вахту на румпеле несли другие матросы. По приходу в Карфаген спишу к чертовой матери.
Элулай вернулся в хорошем настроении. Выгрузка начнется утром, можно становиться на якорь. Что мы и сделали. Матрос-египтянин был назначен на вахту до утра. Пусть отработает просачкованное во время перехода.
На рассвете к обоим бортам тендера подошли по небольшой, шестнадцативесельной галере. В каждую влезало тонн восемь-десять груза. Мои матросы, работая двумя грузовыми стрелами, отправляли сразу на обе сперва вяленую рыбу в мешках, лежавшую сверху, потом хумбы — большие, литров на пятьдесят, глиняные кувшины с двумя или четырьмя ручками возле широкого горла, закрытого крышкой, замазанной смолой или воском — с вином или маслом и напоследок ячмень насыпью, которым были заполнены пустоты между тарой, чтобы не смещалась, не билась. Нагрузившись, галеры переходили к лагерю, где их высовывали носами на берег и выгружали вручную часа три-четыре. За световой день каждая сделала по три ходки, вывезли всё.
Перед последней наварх одной из них, крикливый, шебутной мужичонка, спросил меня:
— Рабов купишь? Молодые крепкие мужчины по двадцать шекелей за каждого. В Карфагене продашь по сотне.
— До Карфагена их надо довезти, — начал я торг.
В итоге сошлись на дюжине за голову. Других покупателей все равно нет, и в ближайшие месяцы не будет.
Утром он привез два десятка юношей и молодых мужчин, греков и сикулов — аборигенов, обитавших в восточной части Сицилии, и три коротких копья, как подарок за заключенную сделку, чтобы моим матросам было, с чем охранять рабов. Их распределили по двум трюмам. Один юноша лет четырнадцати был росл, светловолос и голубоглаз, не похож на обитателей Сицилии.
— Как тебя зовут? — спросил я на кельтском языке.
Представители этого народа сейчас живут в северной части Апеннинского полуострова.
— Дан, — ответил он после паузы.
— Как здесь оказался? — задал я второй вопрос.
— Либурны напали на мою деревню, захватили многих жителей в плен и продали в Сиракузах, — рассказал юноша.
Либурны — это одно из иллирийских племен, которое уже вступило на порочный и потому высокодоходный путь пиратства. В честь них называют быстроходные галеры, на одной из которых я служил в бытность перегрином.
— Останешься на палубе, будешь помогать матросам, — решил я.
Закончив погрузку, мы снялись с якоря и пошли в Карфаген, чтобы продать там товар и получить вторую половину денег за перевезенный груз. Элулай съездил вчера вечером в лагерь к рабимаханату Гимилькону, получил от него расписку, что груз сдан, претензий нет, и заодно взял почту для карфагенских суффетов и личные письма, доставка которых будет оплачена получателями.
Глава 16
В торговую гавань Карфагена мы зашли через три дня, потому что добирались галсами. С ходу, без разрешения, ошвартовались напротив ворот. Работаем на город, так что имеем право. Элулай сразу отправился разносить почту. По пути у ворот встретился с махазом, которому по моему приказу сообщил, что привезли два десятка рабов для купца Эшмуниатона. Налоговый инспектор передумал идти к судну, вернулся в город. Уверен, что тендер до утра никуда не денется, заплатим. Видимо, знает что-то, чего не знаю я.
Элулай вернулся со второй частью фрахта, оплатой за доставку личной почты и известием:
— Нас хотят нанять еще на несколько рейсов по договору. Готовы платить по двести двадцать шекелей за каждый, потому что доставляем быстро.
Следом за ним принесли на паланкине купца Эшмуниатона в сопровождении семи вооруженных негров. Рабы ушли оптом по шестьдесят шекелей за голову. От радости я поднял зарплату членам экипажа: кормчему на два шекеля, матросам на один. Пусть держатся за место. Кроме египтянина, которого рассчитал к обоюдному удовольствию. Кельт Дан оказался толковым малым, быстро научился рулить по компасу и работать с парусами. При этом не страдал морской болезнью и обходился мне намного дешевле. Финикийцы ушли на ночь к родственникам в город, а остальные члены экипажа оттягивались допоздна в носовом кубрике, куда по моему заказу, переданному ушедшими городским торговцам, принесли кувшин вина, запеченное мясо и лепешки. Я, как обычно, отужинал в одиночку в своей каюте и лег спать с мыслью, что надо завести мозгоедку, иначе в голове заводится слишком много авантюрных идей.
Утром вместе с Элулаем, который встретил меня у городских ворот, отправились к холму Бирса, где в цитадели находились главные государственные учреждения. Горожане называют свою власть по холму. Типа «Это решение (приказ) Бирсы». Добираться до цитадели тяжко. Отвык я от передвижений пешком, хотя на вахте люблю прогуливаться от борта до борта. В оправдание могу добавить, что идти надо было круто в гору, никаких тебе серпантинов. Перед входом в крепость стоял караул из десяти крупных негров, вооруженных трезубцами, причем средний зуб был короче, деревянными булавами и овальными небольшими щитами без умбона. Так понимаю, руководство города не шибко доверяет своим гражданам, предпочитая охрану из наемников-дикарей.
Нас встретил у ворот пожилой раб, национальность которого я не сумел определить, но на ханаанском (финикийском) языке говорил без акцента. Места в цитадели мало, поэтому здания были трехэтажными и примыкали одной или двумя сторонами к крепостным стенам. Посередине небольшая прямоугольная площадь, выложенная плитами. Мы пересекли ее по диагонали, зашли через деревянную дверь в полутемный коридор, по обе стороны которого располагались помещения без дверей, откуда и попадало немного света от масляных ламп. В каждом сидели чиновники на стульях с высокими спинками и рядом писцы за отдельными столиками, строчившие что-то на папирусах заостренными палочками из тростника. Чернильницей служили небольшие деревянные, реже глиняные чашечки и рядом лежали мешочки с краской, которую разводили водой.
Обычно чернила черного цвета из сажи, или коричневые, если добавляли ржавчину, или красные из киновари. Папирус делали из одноименного растения. Его расщепляли на узкие полоски, замачивали дней на десять, постоянно доставая и отбивая, чтобы стали мягче. Затем полоски раскладывались внахлест по горизонтали на мокрой ровной поверхности, используя только мутную нильскую воду. Следующий слой клали внахлест по вертикали. Лист зажимали под прессом, отбивали молотком, покрывали клеем и снова прессовали, после чего высушивали на солнце. Для особо важных документов папирус выкрашивали в темный (синий, пурпурный, черный) цвет и писали серебряным или золотым порошком, смешанным с клеем и разведенным водой. Папирус все больше входит в жизнь людей Средиземноморья. Само собой, доступен он не всем, потому что стоит дорого. Ученики в школах, как и раньше, выводят каракули заостренными палочками на глиняных табличках или мелом на глиняных черепках, но все государственные документы, научные рукописи, морские периплы (лоции) теперь только на папирусе. Листы приклеивают снизу к предыдущим, и получаются довольно длинные тексты, которые сворачивают в рулон, благодаря чему занимает мало места. Несмотря на кажущуюся хрупкость материала, в сухих прохладных темных местах папирусы хранятся долго.
Раб привел нас в третье справа помещение, где восседал на стуле с высокой спинкой младший из тех, кто приходил на пристань и присутствовал при заключении первого, устного договора. Звали его, как по пути сообщил наш проводник, Карталон. Происходил из знатной семьи, прибывшей сюда вместе с царицей Алашией.
— Как твое имя? — после обмена приветствиями спросил чиновник.
— Александр, — ответил я и, увидев неодобрение в глазах собеседника, поскольку имя греческое, вражеское, пояснил: — Мой отец был любителем греческой поэзии, поэтому назвал меня в честь главного героя трагедии Эврипида, которая дошла до Вавилона как раз в момент моего рождения.
— Поэзия — это единственное, что стоит позаимствовать у эллинов, — произнес важно Карталон, считавший себя, как предполагаю, образованным, культурным человеком, после чего огласил, зачем меня пригласили: — Александр, мы хотим нанять твое судно до окончания осады Сиракуз или наступления нового года с возможным продлением. Ты доставил груз быстрее, чем наши суда, поэтому будем платить тебе по двести двадцать шекелей за каждую перевозку, половину вперед, вторую по возвращению сюда. Если судно утонет или вместе с грузом будет захвачено сиракузцами, каждая сторона понесет свои убытки. Если груз будет потерян по твоей вине или нашей, на том и вина. Он, — чиновник показал на Элулая, — будет нашими глазами. Уволить его до конца договора нельзя.
Календарь финикийцы, а вслед за ними карфагеняне, позаимствовали у вавилонян, даже названия месяцев совпадают или похожи. Значит, меня наняли до дня весеннего равноденствия. Надеются, что к тому времени потеплеет и подключатся их «круглые» суда или Сиракузы будут взяты.
— Хотел бы внести в договор дополнительный пункт, чтобы с меня брали одну пятидесятую часть от проданных товаров, как с жителя Карфагена, а не одну двадцать пятую, как с иноземца, ведь буду работать на город, — попросил я.
— Мы согласны, — не задумываясь, важно объявил Карталон, подтвердив мое предположение, что нужен им позарез, что согласились бы и на двести пятьдесят шекелей за ходку, но я на налогах отобью часть недополученного.
Писцы внесли мое имя и дополнительный пункт в договор, написанный в двух экземплярах на ханаанском языке. Семиты-арамеи, включая вавилонян, как и семиты-иудеи, позаимствовали алфавит у финикийцев, так что в предыдущую эпоху я иногда имел с ним дело, по крайней мере, знал, как пишется мое имя, самые распространенные слова и цифры. С последними было сложно. Обозначались они буквами и записывались в троичной системе «ноль, один, два»: первый разряд — единицы, второй — тройки, третий — девятки. К этому надо добавить шестидесятеричную систему счисления. Я таки выучил их вместе с сыновьями, несмотря на то, что меня не секли розгами по ладоням. Поэтому полный текст договора понял в общих чертах и убедился в наличии моего имени и цифры двести двадцать. После чего поставил, макнув в чернила, оттиск перстня-печатки на обоих экземплярах.
— Ты получил хорошее образование, — сделал вывод карфагенский чиновник, наблюдавший, как я расшифровывал текст договора.
— Да, окончил школу при храме. Отец хотел, чтобы я стал чиновником. До его смерти поработал три месяца в налоговом ведомстве. После того, как моя семья погибла от мора, занялся тем, что больше по душе — торговлей с другими городами, а потом и народами, — наврал я с три короба.
В последнее время перестал заморачиваться составлением легенд, вру спонтанно. Так забавнее.
— Сейчас отправлю гонца на склады, и на твое судно начнут подвозить снабжение для армии. После окончания погрузки получишь почту для рабимаханата Гимилькона и сто десять шекелей, — сказал он на прощанье.
На обратном пути я спросил Элулая:
— Сколько тебе будут платить за наблюдение за мной?
— Пять шекелей ха каждый рейс, — после паузы признался он и добавил в оправдание: — Они бы все равно кого-нибудь назначили.
— Я ни в чем не обвиняю тебя, — сказал Элулаю, подумав, что поспешил с увеличением зарплаты ему.
Глава 17
Зимой даже Средиземное море бывает бурным. Волны, конечно, невысокие, а вот ветрюган может задуть так, что ходишь пригнувшись, чтобы с ног не сбило. Из-за такого мы застряли на шесть дней возле Сиракуз. Горы прикрывали нас от западного штормового ветра, так что стояли на якоре спокойно. Другое дело, что к тому времени мы уже загрузились и купили двадцать два раба на перепродажу. Их надо было кормить, а продуктов в обрез. Я не рассчитывал, что застряну с таким количеством людей на продолжительный срок. Выручала рыбалка. Ловили всем экипажем. Я на спиннинг, остальные на изготовленные мной донки с одним бронзовым крючком и дырявым камешком вместо грузила. Наживкой служили кусочки мелкой рыбы. Дно — камни с проплешинами песка. Попадала самая разная рыба, но преобладали анчоусы, морские окуни и тресковые. Однажды вытащили мурену, которая чуть не откусила палец матросу, поймавшему ее. После захода солнца хорошо брали морские ерши. Весом они около полкило, но кажутся больше. Голова составляет половину рыбы и еще часть — длинные шипы и как бы лохматые плавники. Обычно часть улова отваривали в бронзовом котле, часть запекали на углях на берегу. Дров рядом было много. Приготовленную рыбу привозили на судно, кормили рабов, ели сами. Пища, конечно, однообразная, зато много и свежая.
Когда ветер устал, убавился баллов до пяти и начал заходить против часовой стрелки, отправились в путь. Сперва шли галсами, постепенно подворачивая вправо, пока не пошли на Карфаген крутым бейдевиндом, потом курсом галфвинд и на подходе — бакштагом. Возле Сицилии на воде плавало много водорослей, сломанных веток деревьев, желтых листьев, пучков сухой травы, пшеничной и ячменной соломы. Наверное, кто-то остался без корма для скота. Чем дальше от острова, тем вода была чище, а возле материка снова увидели много плавающей растительности. По пути я поймал на блесну синеперого тунца весом килограмм шестьдесят. Вываживал его не меньше часа, а когда подвел к борту, два матроса одновременно всадили в него копья, но еще какое-то время дергался, не хотел умирать. Слопали его вместе с рабами. Матросы утверждали, что вкуснее баранины или говядины. Они росли на рыбе, мясо ели редко, а к чему с детства привык, то и самое лучшее.
По приходу я отправил Элулая и одного из матросов с почтой в Бирсу. По пути он должен зайти к купцу Эшмуниатону, сообщить о привезенных рабах, а вернуться со второй частью фрахта. Пока не прибыл покупатель, я с двумя матросами сходил в ближние лавки, купил свежих лепешек, запеченного мяса и вина. На этот раз взял белое сладкое. Накормил и рабов, чтобы выглядели бодрее. Так понимаю, в ближайшие годы их основной едой будут хлеб да каша. В лучшем случае попадут на фермы возле города, в худшем — на рудники где-то в горах южнее Карфагена. Там добывают железо, медь, свинец и серебро и подолгу не живут.
Купец Эшмуниатон появился примерно через час. Осмотрев построенных на пристани рабов, он заплатил золотыми монетами по шестьдесят шекелей серебром за каждого. По слухам, у купца есть золотой рудник, но, где расположен, никто толком не знает. Скорее всего, ему привозят этот металл из Центральной Африки. Покупает золото где-то за пределами города, чтобы конкуренты не узнали канал доставки, и потом выдает за добытое на руднике, находившемся неизвестно где. Впрочем, могу ошибаться. Эшмуниатон достаточно богат, чтобы приобрести собственный рудник.
Не успел он рассчитаться со мной, как подвалил махаз. Я не настолько богатый и влиятельный человек, как Эшмуниатон, чтобы забивать на мелких чиновников, поэтому покорно отстегнул положенную пятидесятую часть от полученного за проданный товар. После подписания договора с Карфагеном я проинформировал мазаха, показав текст, о том, что отныне с меня надо брать два процента, промолчав, что это временно. Посмотрим, сработает или нет. Мне делиться с богатым государством обидно. Впрочем, и с небогатым тоже.
На этот раз к концу погрузки я забил наши кладовые запасами бобов и вяленого мяса, добавив к ним немного зерна, украденного из трюма. Пару мешков больше, пару мешков меньше — никто не заметит, а нам помогут протянуть несколько дней. Мало ли, вдруг опять будем долго штормовать с рабами в трюмах⁈ Еще пару месяцев будет холодно и ветрено. Везли мы в обоих трюмах ячмень. Видимо, осаждавшим не до разносолов стало. Солдаты без оливкового масла и вина как-нибудь протянут, а вот без хлеба вряд ли.
Я, конечно, не владею полной информацией о том, как проходит осада, только обрывками, прошедшими через несколько пар ушей и переосмысленными на свой лад, бравурных отчетов рабимаханата Гимилькона и посланий старших его офицеров, которые я прочитывал в меру понимания текстов на ханаанском языке, в котором нет гласных, но складывается впечатление, что с каждым днем моральное состояние наемной карфагенской армии все хуже. Осажденные постоянно делают вылазки днем и ночью, нападая там, где их не ждут, убивают вражеских солдат, уничтожают защитные сооружения, сжигают осадные машины и почти без потерь возвращаются за крепостные стены. Осаждавшим приходится круглосуточно держать в холодную погоду наготове много отрядов, чтобы отбивать такие налеты, что нервирует, выматывает. К этому добавляются проблемы с питанием, довольно скудным, однообразным, болезни и понимание, что штурмом город не взять. Уже делали несколько приступов и откатывались с большими потерями. Защищали город не только сиракузцы, но и прибывшие на помощь спартанцы, у которых пока что статус непобедимых.
Глава 18
День был солнечным, радостным. С пустынь Африки дул свежий теплый южный ветер, наполненный запахами приближающейся весны. К полудню мы закончили выгрузку зерна. С ним было больше возни, чем с вином и оливковым маслом. Матросам приходилось нагребать ячмень деревянными лопатами на как бы перевернутый брезентовый парашют, завязанный снизу, после чего грузовой стрелой заносили его над галерой. Там брезент развязывали снизу — и через узкое отверстие зерно высыпалось в мешки, ящики, хумбы и глиняные сосуды поменьше. Только не на палубу грузового отделения галеры, потому что была влажной. Давно не ремонтировавшиеся суда сильно подтекали. Заодно мои матросы продали экипажам галер вино, привезенное из Карфагена. Здесь оно стоит раза в три дороже. Это маленький приработок моего подчиненных, на который я закрываю глаза. Предупредил только, чтобы не брали много, не загромождали палубы.
Разобравшись с зерном, перевезли на лодке с берега двадцать четыре раба. Столько, по моему мнению, разумно перевозить в трюмах, чтобы не слишком тесно было. Переходы, конечно, короткие, редко когда более четырех суток, и можно взять раза в полтора больше, потерпели бы, но я решил не жадничать. К тому же, не стоит забывать о возможности попытки освободиться, уничтожив экипаж. Я бы на их месте именно так и поступил.
Ветер был противный, поэтому пошли галсами. Сперва легли на курс крутой бейдевинд левого галса, удаляясь в открытое море. Скорость была всего узла два с половиной. При этом нас сильно сносило влево. Собирался подержать такой курс часа два, а потом поменять на такой же правого галса. После трех повторений сможем увалиться до бейдевинда и пройти южнее островка, который итальянцы назовут Изола-делле-Корренти, расположенного у самой южной точки острова Сицилия и соединенного с ним каменной грядой, частично подводной. Там будет белый проблесковый маяк на восьмигранной башне, оставшейся от разрушенной крепости. Позже рядом построят новый круглый. На него будут ночью держать курс лодки мигрантов, отправлявшиеся к своей европейской мечте после отдыха на острове Мальта. Миновав самую южную точку, мы сможем лечь на курс галфвинд и, не меняя его, если ветер останется прежним, добраться до Карфагена.
Привыкший к тому, что нам никто не мешает плавать в этом районе, не сразу обратил внимание на пять триер, следовавших в нашу сторону. Принял их за карфагенские, базировавшиеся по другую сторону острова, на котором находились Сиракузы.
— Это коринфцы, за нами гонятся, — испуганно подсказал Элулай.
И финикийцы, и карфагеняне не считают греков одним народом, делят на полисы, и свою страну называют Ханааном, а себя хананеями. Эллины, в свою очередь, называют и первых, и вторых фойнекес (смуглые, краснокожие). Может быть, это слово произошло от египетского названия фенеху (кораблестроитель).
Как бы кто-то кого-то ни называл, надо было срочно принимать меры. Вариантов было два: подвернуть влево, в сторону преследователей и открытого моря и в полборта к ветру и попробовать оторваться от них или вправо, к берегу. При первом варианте наша скорость будет узлом шесть плюс минус один-два. Точно сказать не могу. К тому же, сократим дистанцию. Галера со свежими гребцами может разогнаться до семи-восьми узлов. При втором мы быстрее доберемся до берега и сможем десантироваться, потеряв только судно.
— Право на борт! Меняем галс! — приказал я.
Тендер тяжело пересек линию ветра, после чего начал быстро уваливаться до курса галфвинд. Матросы быстро перенесли паруса. Стать рабом никто не хочет. У них перед глазами, точнее, в трюмах яркая реклама подневольного положения. Скорость судно набирало медленно. За это время сиракузские галеры заметно сократили расстояние между нами.
Чтобы не нервничать понапрасну, я зашел в каюту, быстро упаковал барахлишко, облачился в доспехи, приготовил оружие. Выйдя на главную палубу, прислонил пику к переборке полуюта, а лук с натянутой тетивой и оба колчана со стрелами положил на него, пожалев, что не нашел время изготовить семь арбалетов. У меня были запчасти к одному, сработанному в предыдущую эпоху, не хватало только деревянного ложа. Сейчас бы встретили атакующих мощным залпом. Впрочем, тендер уже набрал ход, и расстояние между нами и погоней перестало сокращаться быстро, если вообще уменьшалось. Вдобавок на берегу заметили вражеские галеры, поняли, что происходит, и засуетились.
Возле холма с храмом бога Зевса Олимпийского базировалось четыре десятка карфагенских триер, вытянутые носами на сушу. Как предполагаю, лучшие, потому что возле штаба рабимаханата Гимилькона. В лагере загудели трубы, матросы и морские пехотинцы, прихватив оружие и доспехи, побежали к своим судам, принялись сталкивать их на воду. Ситуация менялась в обратную сторону. Мы заманивали вражеские галеры в ловушки, где их встретят превосходящие силы. Сиракузцы это поняли, опустили весла на воду, останавливаясь, после чего, работая ими враздрай, легли на обратный курс и понеслись в сторону города. За ними полетели десятка четыре карфагенских триер. Проплывая мимо нас, командиры и пехотинцы махали нам руками: молодцы, ребята!
— Лево на борт! Меняем галс! — приказал я
Мы опять поползли курсом крутой бейдевинд левого галса, сильно отставая от рванувших галер. Где-то минут через сорок увидели, что ситуация опять поменялась. Навстречу четырем десяткам карфагенских триер и на помощь пяти своим выдвигался весь флот Сиракуз, около сотни судов разного размера. Теперь пришел черед удирать карфагенянам. Я хотел было опять повернуть к берегу, но увидел, что на помощь спешат другие триеры, базировавшиеся дальше от лагеря рабимаханата Гимилькона. Значит, ситуация, скорее всего, поменяется на обратную еще раз и, в конце концов, выльется в сражение, после которого обеим сторонам будет не до маленького неказистого парусного «круглого» суденышка.
Мы шли прежним курсом, наблюдая, как сражаются триеры. Главное было зайти сбоку и врезаться тараном в борт, после чего оба судна надолго замирали, пытаясь рассоединиться. Морская пехота, в зависимости от того, кто кого уделал, помогала или мешала этому, обстреливая из луков и пращ. Попыток абордажа не заметил. Впрочем, мы удалялись от места морского боя, так что все труднее было понять, что там происходит.
Когда пошли в сторону берега курсом крутой бейдевинд правого галса, я заметил удирающие в нашу сторону карфагенские галеры. Видимо, подмога не подоспела вовремя. За ними не гнались. На месте боя лениво и как бы мирно колыхалось несколько десятков полузатопленных триер с опущенными в воду веслами. Что там происходит, можно только догадаться. На ум сразу приходило, что карфагенянам опять не повезло, что оставшиеся в живых позавидуют мертвым. По слухам, сиракузцы казнят пленных с изощренным садизмом. Враг всегда нелюдь, не то, что мы, белые и пушистые палачи.
Глава 19
Почту в Бирсу относил Элулай. Судя по тому, что задержался там надолго, несколько раз и очень подробно поведал руководству города и республики, что произошло на море возле Сиракуз. В послании рабимаханата Гимилькона все прекрасно, осада скоро закончится. Правда, морское сражение не попало в послание, которое было написано раньше, но, уверен, в следующем великий полководец сообщит, что разгромил вражеский флот, потому что догнать его не сумели. Элулай спрашивал у меня, что говорить руководству республики о состоянии карфагенской армии. Посоветовал правду, но мягко и с оговорками, что показалось именно так, а точно не знает. Если рабимаханат Гимилькон все-таки захватит Сиракузы и будет награжден высоким гражданским постом, ему будет плевать, что какой-то финикиец не верил в его военные таланты, а вот если проиграет, тогда только подтвердит то, что о нем говорили, и уж точно не сумеет отомстить, не до того будет.
Вечером мои матросы-финикийцы ушли на ночь к родственникам и друзьям — и утром весь город знал, что под Сиракузами все очень плохо. Даже махаз, прогуливаясь как бы без цели по пристани, остановился перед тендером, на который грузили ячмень, и задал несколько вопросов.
— Боюсь обидеть, но мне кажется, что там дела не очень хороши, — ответил я коротко.
Не стал ему говорить, что наемная армия хороша, если накормлена и чует сильный запах добычи, что командовать ею должен тот, кто прошел путь от младшего командира и поучаствовал в нескольких сражениях, а не представитель знатного рода, решивший, что он великий полководец, несмотря на ничтожный боевой опыт. Карфагеняне рождаются для торговли, а не для войны, поэтому командуют армиями те, кто согласен взвалить на свои плечи это бремя. Да, иногда должность достается талантливым полководцам, как Ганнибаал, но такое случается очень редко. Это неоднократно аукнется Карфагену и в конечном итоге погубит его.
— Ничего, скоро потеплеет, подвезем снабжение и свежих наемников и захватим Сиракузы! — уверенно заявил налоговый чиновник.
Я не стал спорить. Розовые пони не линяют.
Кстати, до сих пор не знаю, как его зовут. Сам не представляется, а мне западло спрашивать. Для него я Халдей, как здесь называют всех вавилонян, а он для меня Индеец, потому что краснокожий, как эллины называют финикийцев.
К вечеру второго дня нас загрузили, и поутру мы отправились в путь. Ветер все еще был южный, теплый, напоминал, что скоро лето и жара, а также Новый год, когда закончится мой контракт. Даже не знаю, хочу его продлить или нет. С одной стороны быстрые, легкие деньги без особых заморочек, с другой мне стало скучно. Хочется пошляться по Ойкумене, людей посмотреть, себя показать.
Да и не помешало бы подобрать место для базы. Проще всего тормознуться в любом из городов Финикии. Она сейчас под властью персов, а я как бы полноправный гражданин Хшассы. Только вот климат там жаркий и влажный, буквально истекаешь по́том днем и ночью. Можно подобрать место южнее, где еще жарче, но суше, что тоже не фонтан. Греки живут в более приятных местах, однако у них я буду метэком, то есть не только не иметь никаких гражданских прав, которые мне по большому счету не нужны, и платить повышенные налоги, но и содержать покровителя-поручителя, отстегивать на всякие народные мероприятия больше, чем те, кто их устраивает, и при этом еще и воевать, когда и где прикажут. Можно, конечно, вписаться в какую-нибудь новую колонию на берегу того же Черного моря и купить гражданство, но у меня на такое пока не хватает средств. Хочу посмотреть, что сейчас творится у этрусков и особенно у римлян, которые через пару веков захватят все Средиземноморье. Все-таки лучше быть на стороне победителей. Пока что они, по мнению карфагенян, никчемные дикари, которых даже в расчет не принимают, а используют против общего врага — греков, сейчас удерживающих не только изрядный кусок острова Сицилия, но и весь юг Апеннинского полуострова. В свою очередь эллины подстрекают римлян против этрусков, тоже не шибко высоко ценя их. Помню, как Александру Македонскому предложили завоевать Рим, а он отказался тратить время на такую мелюзгу. То ли дело завоевать большую и богатую Хшассу. Жаль! Было бы интересно узнать, как бы дальше развивался мир, если бы греки захватили Рим или в сражении с ним погиб Александр Македонский.
Глава 20
За два дня до весеннего равноденствия мы отправились в последний рейс к Сиракузам. Элулай принес известие с холма Бирса, что контракт с нами продлевать не будут. Я и сам предположил это, увидев, что у пристани грузятся одновременно аж четыре «круглых» судна. Каждое берет тонн сто-сто пятьдесят, и это свои, с которыми можно распилить бюджетные деньги. Коррупция — движущая сила Азии и Северной Африки. В Центральной и Южной взятку возьмут, но ничего не сделают.
Ветер был попутный, юго-западный, добрались быстро. Встав на рейде возле холма с храмом Зевса Олимпийского, начали, как обычно, разгрузку в две галеры. Мои матросы продали привезенное вино, заработав пару шекелей. Успели вовремя, потому что на следующий день рядом встали все четыре больших «круглых» судна, грузившихся в Карфагене рядом с нами. Привезли они, в том числе, и амфоры с вином. Карфагеняне предпочитают хранить, перевозить этот напиток в греческой таре, потому что осадок скапливается в сужающейся нижней части, удобнее переливать. На всю армию, конечно, привезенного вина не хватит, но цену сильно собьют. Успел и я купить рабов до появления этих судов. Цена на них сразу и круто полезла вверх. Обратил внимание на молодого смуглого черноволосого парня, который с интересом разглядывал такелаж, пока ждал, когда опустят в трюм. Для остальных тендер был просто диковинкой, а этот смотрел с профессиональным интересом.
— Ты из какого народа? — спросил я на греческом языке.
Он не сразу понял, ответил после паузы:
— Сардос.
Это коренные обитатели острова Сардиния. Когда-то их предки под моим командованием воевали с Египтом и другими странами в составе народов моря. Осевшие в Финикии вернулись через века на историческую родину и основали там города возле удобных гаваней, наладили торговлю. Потом пришел Карфаген, захватил крупные населенные пункты и начал теснить аборигенов. Покорить полностью не сумел, но самые лучшие земли вдоль берега моря зачистил. Теперь сардос проживают в горах и тех прибрежных районах острова, где нет удобных гаваней.
Продать рабов я решил в Соре, где, как заверил Элулай, стоят дороже, чем в Карфагене. Предполагаю, что сказал он мне это потому, что хочет побывать дома, где у него жена и трое, а может, четверо детей. Супруга была беременна перед нашим отплытием оттуда. Финикийцы чадолюбивы, как и многие древние этносы. Это пассионарные молодые, охваченные какой-нибудь идеей, не шибко заботятся о потомстве.
Ветер был попутный, поэтому отправились сразу, незадолго до захода солнца. Нас заметили из Сиракуз, но преследовать не решились. Застрять на ночь в открытом море — это пока слишком круто для греков, несмотря на то, что оно было спокойное, так сказать, в бирюзово-синем макияже. Во время шторма оно сперва темнеет, а потом покрывается белесыми полосами пены.
Утром третьего дня увидели впереди слева заснеженные горные вершины острова Крит, взяли немного правее, чтобы миновать его на безопасном расстоянии. Солнце припекало, но пока не жарко. Я разрешил, приняв дополнительные меры, выпускать рабов по два человека по очереди из трюма на палубу, чтобы опорожнили ночные посудины, постояли на палубе, подышали чистым воздухом. Судя по испуганным взглядам большинства, они вряд ли бы решились захватить судно, потому что понятия не имели, где берег и как до него добраться.
Когда дошла очередь до сарда, который оглядев горизонт и убедившись, что берег не виден, удивился, но не испугался, я подозвал его, спросил на латыни:
— Как тебя зовут?
Сарды говорят на своем языке, но он близок к латыни, поэтому меня поняли быстрее.
— Керки, — ответил он.
— Не страшно? — спросил я.
— Нет, — произнес юноша и смутился, потому что приврал.
— У себя дома ловил рыбу в море? — поинтересовался я.
— Да, — подтвердил он, не смутившись. — Пуны захватили нашу лодку, когда мы возвращались домой.
Пуны — это финикийцы и карфагеняне, получившие свое прозвище от латинян по пунцовой (пурпурной) краске, добываемой из моллюсков.
— Останешься на палубе, будешь помогать матросам, — решил я.
Трое из них, два финикийца и филистимлянин, предупредили, что по прибытию спишутся. Еще два, греки, в сомнениях. Продолжительные контракты и плавание вдали от берега — это не для всех. К тому же, скоро начнется навигация на галерах, которые ходят вдоль берега и на ночь и во время шторма вытаскиваются на сушу. Отработал теплый сезон с заходами в родной порт — и весь холодный сидишь дома с семьей, подрабатывая на суше. Денег получишь меньше, зато жизнь спокойнее.
Глава 21
Еще через трое суток мы прибыли в порт Сор. Здесь меня считали полноправным гражданином, обязанным платить торговую пошлину в размере одной пятидесятой от проданного товара. Элулай не соврал. Цены на рабов здесь были намного выше. Хшасса давно не воевала серьезно, только стычки в приграничных северных и восточных районах, откуда пленники-рабы не добирались до Финикии. Купцы привозили из Египта негров и из Европы белых и продавали оптом по сто серебряных шекелей за голову, а в розницу на четверть и даже треть дороже. Молодые крепкие мужчины были нарасхват, потому что требовалось много гребцов на галеры. Раб обходился в разы дешевле, чем вольнонаемный. Мне даже не пришлось выводить товар на базар. Как только ошвартовались к пристани в городе, на острове, и сообщили, что именно привезли, прибывшему налоговому инспектору, толстому и важному, сопевшему так, будто ноздри заложены, вдыхает ими с трудом, как буквально через полчаса пришел такой же по габаритам, но с исправной сопелкой, может быть, брат предыдущего, и забрал всех рабов по цене сто финикийских серебряных шекелей, равных карфагенским, за голову. Позже я узнал, что сильно продешевил. Рабы нужны были для флота, который собирал Тиссаферн, сатрап Лидии и шурин шахиншаха, чтобы напасть на спартанцев.
Мой экипаж, за исключением Элулая и двух греков, получил расчет и сделал ручкой. Я назначил сарда Керки, который за три дня освоил навыки работы с парусами и научился держать курс по компасу, на одно из освободившихся мест и нанял двух других финикийцев. Греки тоже собирались свалить, но узнали, что следующий рейс будет на их историческую родину, остались.
На вырученные и имеющиеся деньги я купил отрезы льняных и шерстяных тканей, покрашенных в пурпурный цвет. Они в цене по всему Средиземноморью, но сейчас, до начала навигации галер, дороже стоят в европейских городах и государствах, куда по суше добираться сложно и долго. Начнется она, в лучшем случае, недели через три-четыре. «Круглые» финикийские суда уже отправились в западную часть Средиземного моря, чтобы не мешать своим коленам на галерах. Там и цены выше. Я решил воспользоваться этим временным окном, подзаработать на греках, которые пока что эллины. Курс взял на Афины.
Это тоже аристократическая торговая республика. От Карфагена отличается тем, что правителя, архонта, избирают на год. Сейчас эту должность занимает какой-то Формион. Сенат называется «Археопаг» и состоит из девяти человек, а парламент — «Буле» или «Совет пятисот», по пятьдесят богачей от каждой филы (общины). Есть еще «Экклесия» — народное собрание, считавшееся номинально высшим законодательным органом, однако в реальности ничего не решало, но помогало толпе выпустить пар. Восемь лет назад спартанцы отымели афинян, навсегда скинув с позиций лидера эллинского мира. Да, со временем Афины опять станут самым крупным городом Греции, но былой славы, могущества уже не достигнут. Сейчас этот полис вместе с Хшассой воюет с Пелопонесским союзом, возглавляемым Спартой. Вчерашние заклятые враги сегодня целуются в дёсны.
Задул северо-восточный ветер, и «Альбатрос», нагруженный не сильно, очень резво, со скоростью узлов семь-восемь помчался на северо-запад. За двое суток с небольшим добрались до острова Крит, который заметен издалека. В Касосском проливе шуганули рыбаков. Судно незнакомого типа вызвало у них естественную реакцию. От острова Крит отошла триера, погналась за нами. Я приказал спуститься под ветер на курс крутой бакштаг, благодаря чему добавили один или даже полтора узла. Поняв, что до темноты не догонит нас, триера отстала. Мы на ночь легли в дрейф посередине Критского моря. Сейчас новолуние, ночи темные, шарахаться в темноте между островами опасно. На рассвете поймали легкий норд-ост и курсом крутой бейдевинд неторопливо пошли в сторону порта Пирей. Слева от нас был Пелопонесский полуостров — территория Спарты, врагов афинян и персов. На наше счастье спартанцы — паршивые моряки. Навигация у них начнется нескоро. Впрочем, и галеры других полисов больше не встречали. Переночевав в море в паре десятках миль от порта назначения, утром добрались до него за четыре часа, потому что шли круто к ветру, сменившемуся на норд-вест.
В торговой гавани Пирея тихо и пусто. Только на северном берегу в ангарах возились возле военных триер несколько человек. Больше половины ангаров были пусты, Городские стены Пирея, как и две длинные, Южная и Северная, ведущие к Афинам были разрушены восемь лет назад по приказу победивших спартанцев. Мы ошвартовались к каменному пирсу, уходящему под углом от восточного берега, поближе к закрытым одноэтажным каменным пакгаузам. Никто к нам не подошел, не спросил, кто и зачем пожаловал. Такое впечатление, что афиняне растеряли свой обычный торговый азарт, жажду прибыли, никак не придут в себя после поражения. Хотя дело может быть в том, что еще не началась навигация, никого не ждали.
— Оставайся здесь, а я схожу в город, найду покупателей, — приказал я Элулаю.
С собой взял двух матросов-греков, которые несли по отрезу ткани, шерстяной и льняной.
Глава 22
До Афин пилить километров шесть. По обе стороны от дороги развалины крепостных стен. Большие прямоугольные блоки известняка одного размера раскиданы как попало. Многие разбиты. Ближе к дороге валялись именно такие. Видимо, хорошие потихоньку растаскивали на личные нужды. Пирейская надвратная башня высотой метров пятнадцать была как бы углублена в город. По обе стороны прохода по две мощные башни с расстоянием между ними метров двенадцать, а надвратная на всю ширину прохода и с двумя ярусами бойниц над двустворчатыми деревянными воротами, оббитыми бронзой, и верхней площадкой с односкатной крышей из толстых бревен. Охраняли ее по десятку стражников снаружи и внутри. И те, и другие, прислонив щиты и копья к стене, играли в кости в тени, хотя еще не жарко. По себе заметил, что в тропических странах, даже когда было холодно, по привычке перемещался по теневым сторонам улиц. На меня и матросов не обратили внимания, даже не поинтересовались, что несут. Впрочем, и так было видно, что всего по отрезу дорогой ткани, значит, не на продажу.
В городе тоже было пустовато. Такое впечатление, что бо́льшая часть жителей славного города переселилась из него в более благоприятные места. Как ни странно, улицы были чистые. То ли здесь не сорили, что вряд ли, то ли часто подметали. Из некоторых дворов доносился аромат свежего хлеба. Дома на окраине одноэтажные, а ближе к центру в два и даже три. Дворы закрытые. Крыши двухскатные под красно-коричневой черепицей. По центру широких улиц проходят открытые местами, сточные канавы, в которые сливали, в том числе, и содержание ночных посудин, поэтому, когда проходишь мимо, задерживаешь дыхание. В канавах возились свиньи, куры и дикие птицы — санитарили, как умели. Крыс не заметил, что не значит, что их нет. Базар находился в двух кварталах от ворот. Там людей было больше, примерно по полпокупателя на одного продавца.
Я остановился перед тощим пожилым греком, продававшим дешевенькие хитоны из шерстяной ткани, спросил:
— Подскажи, кому можно продать оптом пурпурные ткани?
— Мне можно, — на полном серьезе ответил он, решив, наверное, что я предлагаю всего два отреза.
— У тебя денег не хватит на две с половиной сотни отрезов, — сказал я.
— А-а, тебе на сотню! — въехал он. — Тогда иди вон по той улице до перекрестка. Там повернешь налево, дойдешь до алтаря Зевса и спросишь, где живет Демотим? Скажешь ему, что направил Андромах. Он меня знает, покупаю у него ткани.
Зевс, вырубленный из белого с легкой желтизной мрамора, восседал на помосте в три ступени на троне с высокой спинкой, держа в левой руке посох с навершием в виде взлетающей, хищной птицы. На нижней ступеньке сидел блаженный в рваном, грязном хитоне и со счастливым выражением лица грыз сухую ячменную лепешку. Эллины сперва прожаривают зерно, а потом размалывают грубо, из-за чего хлеб жесткий и имеет особый привкус, не перепутаешь. Пшеница только для богатых. Привозят ее из Египта или Причерноморья с началом навигации галерного флота.
Я не был уверен, что получу вразумительный ответ, но спросил блаженного:
— Демотим где живет?
— У-у-у! — лучась от счастья, замычал он, кивая, и показал грязной левой рукой на двухэтажный дом с широкими одностворчатыми деревянными воротами с дверцей на противоположной стороне улицы наискось.
Я постучал ногой в дверцу и вскоре услышал шаркающие шаги, а потом старческий голос:
— Что надо?
— Скажи хозяину, что в порт пришло судно из Финикии, привезло ткани, покрашенные в пурпурный цвет. Могу показать образцы. Если не нужны, скажи, где живут другие купцы, торгующие тканями, — громко ответил я.
— Сейчас оповещу хозяина, — пообещал старик.
— Впусти! — послышался властный голос помоложе.
Заскрипела щеколда, дверца открылась наружу. По ту сторону стоял худой старик в старом, застиранном шерстяном хитоне. Голова с редкими седыми волосами, бельмами на глазах и длинной бородой подрагивала.
— Заходите, — произнес он.
В дверях в правом, южном, крыле стоял мужчина лет сорока с черными вьющимися волосами, орлиным носом на широком вытянутом лице и короткой бородой, подстриженной полукругом. На указательном, среднем и безымянном пальцах левой руки по перстню-печатке. Наверное, для друзей, врагов и остальных. Одет в хитон из льняной ткани зеленого цвета. На ногах не завязанные кожаные сандалии.
Ответив на мое приветствие, купец Демотим потребовал:
— Покажи товар. — Помяв ткань наслюнявленными пальцами, убедился, что не линяет, и произнес: — Что-то вы рано в этом году.
— У меня «круглое» судно, поэтому круглогодичное, — шутливо ответил я и серьезно проинформировал: — Еще с месяц этот товар будет только у тебя.
— Это хорошо, — сделал он вывод. — Сколько привез?
— Шерстяных отрезов восемьдесят, льняных — двадцать, — сообщил я. — Первые по тридцать пять драхм, вторые по тридцать две. Могу взять дариками.
Покрашенные в пурпурный цвет, шелковые и шерстяные ткани смотрелись лучше, чем льняные, поэтому и стоили дороже. Краску добывают из игольчатых моллюсков, которые величиной пять-десять сантиметров, родственников рапанов, тоже годящихся для этого. Я когда-то в молодости добывал их в Новороссийске прямо в порту у берега, чтобы делать пепельницы. Говорили, что завезли их туда с Дальнего Востока. Рапаны покрупнее в полтора-два раза. Надо было вырезать ножом жесткую пятку, после чего зажать раковину в руке, ударить запястьем по колену — и мясо вылетало. Его ели. Вкус на любителя. Рука после соприкосновения с мясом становилась красновато-коричневого цвета, как от порошка, который подкладывали в СССР в кассовые аппараты магазинов, чтобы метить воров. Подойдешь к кассе выбить чек, а кассирша смотрит на твою руку с подозрением: вызвать милицию или нет? Говоришь, что рапанов добывал, ее попускает. Финикийцы научились добывать пурпур у минойцев с Крита. У захвативших остров греков не хватило ума перенять технологию. Мясо отваривали в соленой воде в герметично закупоренном сосуде в течение трех дней, получая краситель. Затем переводили его в водорастворимую форму светло-желтого цвета, для чего кипятили в оловянном сосуде и прогревали на медленном огне в течение десяти дней и в течение пяти часов окрашивали ткань и просушивали. На солнце и воздухе происходило восстановление краски, желтый цвет менялся на фиолетовый с разными оттенками в зависимости от вида моллюсков и добавок. В итоге мяса из одной раковины хватало на окраску одного грамма шерсти. Поэтому и цена запредельная.
— Это дорого! — возразил Демотим.
— Дешевле будет через месяц, — напомнил я.
— Все равно надо сделать скидку, — попробовал он надавить.
— Мне проще сходить к твоим конкурентам и сказать, что ты пожадничал и упустил выгодный товар. Они тут же заберут, чтобы нос тебе утереть, — надавил и я.
Купец улыбнулся и произнес:
— Для своих лет ты хорошо знаешь людей!
И для твоих тоже.
Мы договорились, что он подъедет в порт и купит товар. После чего я отправился на улицу, где жили медники. В последнее время на мое судно уже дважды пытались напасть. Надо было обзавестись оружием для обороны.
Я выбрал мастерскую, смурной хозяин которой произвел на меня впечатление толкового специалиста. Он вместе с сыном лет двенадцати занимался доводкой бронзовой чаши, которая, как по мне, и так была в идеальном состоянии. Да и плавильная печь у него была ухоженная.
Я показал ему детали для арбалетного механизма «козья нога» и спросил:
— Сможешь отлить шесть таких же комплектов к завтрашнему утру?
— К обеду точно сделаю, — ответил он.
Договорились о цене в пятнадцать драхм за комплект с учетом материала исполнителя.
Афинская серебряная драхма весит сейчас четыре целых и тридцать шесть сотых грамма. Чеканились монеты номиналом в половину, одну, две, четыре и десять. В свою очередь драхма делилась на шесть оболов, которые были в виде монет в четыре, два, один и половину. На аверсе монет голова богини Афины в профиль, на реверсе — сова, символ мудрости. Кому чего не хватает, то и переносят на монеты. Самой ходовой у купцов была декадрахма (десять) весом сорок три целых и шесть десятых грамма.
На соседней улице работали кузнецы по железу. Там я с таким же смурным типом, еще подумал, что он брат предыдущего, договорился, показав образец, об изготовлении шести маленьких луков из упругой стали, пообещав за каждый по двенадцать драхм.
Следующим был хозяин большой столярной мастерской с восемью работниками. Выбрал его именно из-за количества подчиненных, чтобы выполнили заказ быстро. Этот оказался истинным эллином, жизнерадостным и болтливым. Я дал ему дощечку, на которой было изображено ложе с вырезами и указанием размеров.
— Сделать надо из орехового дерева семь штук, — сказал я.
— А для чего это? — полюбопытствовал хозяин мастерской.
— Для изготовления гастрафетов, — ответил я.
Гастрафет (стреляющий от живота) — это греческое название арбалета. Тетиву натягивают двумя руками, уперев передний конец ложа в землю или стену, а на приклад налегая животом.
Сговорились по три драхмы за каждое ложе при условии, что будут готовы завтра к полудню.
На этой же улице я нашел плотника, у которого заказал доски и брусья. Их надо было доставить в порт и соорудить в трюмах клетки для керамических пифосов, чтобы не бегали по трюму, колотясь друг о друга. Размеры сосудов и чем будут наполнены я пока не знал.
Чтобы выяснить это, отправился на улицу виноторговцев. Их товар самый ходовой. Вино из прошлогоднего урожая уже должно дойти. Загвоздка была в том, что большая часть купцов продавала вино в амфорах с острым днищем, которые на галерах для устойчивости втыкали в песок в грузовом отсеке. У меня не было желания заморачиваться с песком. Лучше купить вино в пифосах и раскрепить досками, которые в том же Египте продадутся влет, да и в Карфагене купят на дрова. Виноторговцы отправляли меня от одного своего коллеги к другому, пока не нашел продававшего новое белое вино в пифосах диаметром с метр, высотой почти с меня и объемом десять амфор (двести шестьдесят два с половиной литра). Попробовал из одного. Сладкое и крепкое. Почти такое же хорошее, как я делал в Вавилоне. Не стыдно будет продавать. Я прикинул, что в два трюма влезет примерно тридцать штук, но точно не знал, о чем и сказал продавцу, пожилому греку с растрепанной бородой, словно только что жена оттаскала за нее.
— Я буду подвозить на арбе по восемь штук. После третьей ходки будет понятно, сколько еще влезет, — сказал он.
Договорились, что привезет первую партию после полуденного отдыха. Еще не очень жарко, но эллины свято чтут традицию.
Когда я вернулся в порт Пирей, купец Демотим уже был там. Он приехал с двумя подручными на двухколесной телеге с высокими деревянными бортами, запряженной двумя мулами. Один из работников, молодой парень с глуповатым лицом, постоянно шмыгал и тер нос тыльной стороной ладони. То ли простудился, то ли аллергия. Они заканчивали проверять ткани, разматывая и осматривая каждый отрез. Пока замечаний не было, потому что по время покупки в Соре то же самое проделал Элулай, как грузовой помощник капитана. За это он стал получать на шекель больше.
— Все в порядке, — проверив последний отрез, подтвердил Демотим и приказал своим работникам грузить ткани в телегу, а сам зашел в мою каюту, где высыпал на стол из большой кожаной сумки, висевшей на ремне через плечо, золотые дарики и серебряные драхмы и начал отсчитывать.
Сперва выбрал семьдесят дариков, которые идут по курсу двадцать пять и шесть десятых драхм за один. Остальное выдал серебром, начав с декадрахм. В итоге в мой деревянный сундук, изготовленный из ливанского кедра в Соре и стоявший под кроватью, перекочевало почти шестьсот грамм золота и семь с лишним килограмм серебра.
Следом прикатил на арбе, запряженной одним волом, плотник с сыном лет четырнадцати и досками и брусьями. Взгляд у вола был печальный. Его тут же выпрягли и отпустили попастись на зеленой травке, растущей на берегу по обе стороны от пирса. Плотник спустился в трюма, измерил их длину и ширину и вместе с сыном принялся распиливать доски бронзовой лучковой пилой без перерыва на отдых в полдень. Когда на другой арбе, запряженной двумя волами, торговец вином привез первую партию пифосов, им оставалось только сделать в продольных досках вырезы для поперечных и сочленить их.
После второй ходки стало понятно, что я недооценил свои трюма. В них влезает тридцать четыре пифоса. Они были светло-коричневого цвета с четырьмя ушками с круглыми отверстиями ниже горлышка и такими же выше дна, чтобы продевать веревки и поднимать, грузить. Между ними малость выпирают четыре горизонтальные полосы, напоминающие обручи, соединенные волнистыми линиями. Горлышки запечатанными глиняными крышками, залитыми на стыках сосновой смолой. У амфор еще и бока покрывают смолой, чтобы не проникал внутрь воздух, не портил вино. Из-за этого у него появляется смолистый привкус, который одни считают недостатком, другие достоинством. В будущем для вторых будут делать специальное белое вино «Рецина», добавляя смолу в сусло на стадии брожения.
Солнце уже приближалось к горизонту, поэтому я расплатился с плотником за изготовленные клетки для пифосов и с виноторговцем за привезенный товар, и договорились, что остальные доставит завтра в первой половине дня. Мне все равно надо будет смотаться в Афины за деталями к арбалетам.
Глава 23
У меня не было четкого плана, куда везти вино — в Египет или Карфаген. Решил, что ветер подскажет. На следующий день задул норд-вест. Попутный он для плавания в Египет. Мы вышли незадолго до полудня и успели до темноты приблизиться к острову Крит. Помня, что по пути в Афины нас хотели здесь перехватить и, наверное, всего лишь поинтересоваться, что везем, я решил не останавливаться на ночь. Россыпь мелких островов миновали, а по Касосскому проливу, ширина которого несколько километров, как-нибудь проскочим и ночью. Перед наступлением темноты я взял точный курс на середину пролива. Попутный ветер к ночи подутих, но все равно двигались со скоростью узлов пять-шесть.
С полуночи на вахте был я. Молодая луна малость подсвечивала оба берега пролива. Правый, критский гористый, и вовсе был виден прекрасно. Я ориентировался по нему. К концу вахты, когда начало светать, вышли в открытое море. К тому времени ветер начал заходить по часовой стрелке, меняясь с попутного на противный. Я приказал Элулаю подворачивать вправо, пока не дойдет до курса зюйд. Если ветер продолжит меняться до того, как я проснусь на свою вахту, лечь в дрейф.
Проснулся я от сильной качки. Тендер дрейфовал бортом к пока невысокой волне, но ветер, судя по свисту в снастях, набирал обороты. Дул он с юга, неся с африканских пустынь пыль и песок. Наверное, это сирокко, сместившийся восточнее в силу дурного характера. Обычно он дует в Адриатике. Североафриканцы называют его гибли, что для русского уха звучит понятнее, правдоподобнее. Я приказал отдать плавучий якорь. Остров Крит не видно. Мы оторвались от него на значительное расстояние, так что можем дрейфовать помаленьку. В открытом море опасаться сейчас некого. Американские супертанкеры на автопилоте и со штурманами, несущими вахту у себя в каюте, которые будут давить всех, кто не увильнул, появятся здесь не скоро.
Я созвал матросов, разложил запчасти к арбалетам, показал, как их надо собирать. Кто-то понял, кто-то нет. У меня тоже получалось не ахти, а у раба Дана и одного из матросов-греков, который, оказывается, стрелял из гастрафета — лучше всех, поэтому разрешил всем остальным отдыхать, чтобы не мешали. Не тут-то было. Пока заставлял делать, не хотели, как только освободил от обязанности, сразу начали помогать, впрочем, по большей части советами. За этим делом перестали обращать тревожное внимание на набирающий обороты шторм, хотя иногда брызги долетали до кормовой части судна, где на палубе возле моей каюты собирали арбалеты. Когда был готов первый, я показал, как его заряжать и стрелять. Вместо болтов использовали длинную лучину от обрезка доски, оставшейся после изготовления клеток для пифосов. Я купил их по дешевке на дрова, если вдруг вздумается приготовить какое-нибудь горячее блюдо на судне, типа тунца запечь. Переходы короткие, поэтому обычно ничего не варили и не жарили, питались всухомятку.
К ночи штормовой ветер так же быстро стих, как разогнался, и двинулся против часовой стрелки, сменившись после полуночи на норд-ост. Мы подняли паруса и вполборта пошли в сторону Египта. Где выйдем к берегу, там в ближний порт и сунемся.
Утром ветер подвернул до норд-веста, и тендер полетел со скоростью узлом одиннадцать-двенадцать. Прямо сердце радовалось, причем не только у меня. У матросов тоже глаза горели от восторга. Одно дело еле-еле тащиться, с трудом управляясь с тяжеленными веслами, изнывая от усталости и жары, а другое — стоять на полубаке у бушприта и наблюдать, как наполненные ветром паруса быстро влекут за собой судно, будто летящее над невысокими волнами. На третье утро мы выскочили к самому восточному руслу дельты Нила. Наверное, я обязан в каждой эпохе, попав в эти края, навестить город-порт Пер Амон.
С попутным ветром мы поднялись против течения к городу. Он еще больше удалился от реки. Подошли к берегу настолько близко, насколько позволяла осадка, встали на якорь. К нам сразу на лодке, связанной из тростника и папируса, которой управлял абориген с одним веслом, сидевший на корме и загребавший то с одного борта, то с другого, как на каноэ, поплыл стоявший на носу налоговик-семит, скорее всего, выходец из Вавилонии или Ассирии, облаченный в тунику длиной до колена, какие сейчас модны в Двуречье, и тонкие персидские шаровары. Надо иметь особые таланты, чтобы, не принадлежа к титульной нации, занять такое хлебное место. С виду не скажешь, что проныра. Больше похож на рохлю. Наверное, кто-то из родственников подсуетился и продвинул его.
— Что привез? — спросил он на ломанном греческом.
Вместо ответа я поздоровался с ним на фарси и предложил на армейском языке:
— Или тебе удобнее говорить на нашем?
— Подумал, что ты юнанец! — поздоровавшись, весело признался он на арамейском. — Ты откуда?
— Из Ура, — ответил я, понадеявшись, что в такой глухомани он не бывал.
— А я из Сиппара, — сообщил налоговик. — Давно был в наших краях?
— Год назад, — ответил я.
— Если бы ты знал, как хочу вернуться домой! — чуть ли не со слезами в голосе признался он.
— Я тоже, — поддержал его, не уточнив, что мой дом не в Уре и даже не в Вавилонии.
— Что ты привез? — перешел он к делу.
— Вино из Афин, — проинформировал я.
— О-о, это то, что надо! Надоело мне местное пойло из ячменя! — обрадовался он. — Сейчас сведу тебя с купцом, нашим земляком.
А я уж было подумал, что в Египте все чиновники персидской администрации заодно и торговцы.
Купец оказался родом из Борсиппы. Было ему за сорок. Как догадываюсь, не меньше половины жизни провел в Египте, поэтому смирился и потускнел. Мы с ним повспоминали родные края, повздыхали и быстро договорились о ценах на вино вместе с тарой, которое я привез, и льняные ткани, писчий папирус и ячмень, которые собирался приобрести. Во время плавания я подумал-подумал и решил не продавать решетки из досок и брусьев для пифосов. В разобранном виде они будут занимать мало места на палубе трюма и наверняка еще не раз пригодятся.
Работали здесь медленно, не сравнить даже с Финикией, не говоря уже об Афинах. В этом плане у египтян во все века нога на тормозе. Широкая лодка, больше похожая на узкий плот (или это узкий плот, больше похожий на широкую лодку⁈), управляемый двумя гребными веслами и одним рулевым, перетягивали вдоль берега выше по течению и оттуда отправлялись в плавание к тендеру, швартуясь к его левому борту. Мои матросы опускали на хлипкое плавсредство одновременно двумя грузовыми стрелами два пифоса. Египтяне разбирались с ними по одному, хотя, разделившись, за то же время успели бы справиться с обоими. На берегу ниже по течению их встречали еще два человека, продевали веревки в ушки на глиняных сосудах, поднимали вчетвером, кряхтя и ругаясь, и грузили на арбу, запряженную двумя волами с длинными кривыми рогами. В отличие от афинской, египетская брала всего шесть пифосов. Нагрузившись, уезжала часа на полтора-два. Плот в это время не работал, хотя могли бы перевезти пифосы на берег. В итоге выгрузка заняла почти два дня, а погрузка — три с половиной. Все отрезы неокрашенных льняных тканей и весь писчий папирус, купленные мной, доставили на тендер первой ходкой, а вот зерно возили в больших мешках из кожи и переносили с арбы на плот, прикрепив к шесту, который несли двое, положив на плечо. Мешков помещалось тоже шесть, хотя по весу и объему раза в три меньше пифосов.
После окончания погрузки я рассчитался с «земляками» и отбыл в Сор. Надо было успеть сделать пару ходок с зерном, пока не началась навигация у галер. Они быстро собьют цену.
Глава 24
По прибытию в Сор быстро нашел покупателей на весь груз. Элулай занимался выгрузкой, а я сходил на стапель к Абиэле, который строил тридцатидвухвесельную торговую галеру, договорился, чтобы заготовил, согнул и насушил досок, брусьев, деталей судового набора для нового судна большего размера. Теперь он знает, что мне надо, и не считает, что его творение утонет, как только отойдет от причала. Впрочем, могу переоценивать Абиэлу. Оставил кораблестроителю задаток, предупредил, что прибуду в Сор в конце навигации, чтобы до весеннего равноденствия обзавестись двухмачтовой шхуной. Деньги есть, могу себе позволить.
— Когда построишь новое, что будешь делать с нынешним? — полюбопытствовал Абиэла.
— Если найду покупателя, продам, если нет, разберу на части для постройки нового, — поделился я планами. — А что, есть покупатель?
— Нет, — ответил он, — просто спрашивали, сколько такое может стоить.
— Скажи им, что триста дариков, — предложил я.
— Тебе дешевле обошлось, — возразил он.
— Дешевле стоили материалы и твоя работа, но ты забыл о моих знаниях, которых больше ни у кого нет, — напомнил я.
— Это верно, — согласился кораблестроитель. — Никто из наших не умеет делать такие корабли. Меня теперь многие просят построить, как у тебя, но я отказываюсь, потому что многое не понимаю.
В который раз обучаю финикийцев основам кораблестроения, но всё бестолку. До некоторых технологий надо сперва дорасти. Даже человеку середины двадцатого века маленькая флэшка с записанными на нее гигабайтами научных знаний и технологий будущего показалась бы никчемной побрякушкой, поигрался и выбросил, а нынешние, в лучшем случае, носили бы ее, как украшение, повесив на шею на льняном гайтане. Может быть, и я в двадцать первом веке не обращал внимания на такие же источники знаний от инопланетных цивилизаций, принимая за безделицу, а то и за угрозу для своего существования.
Я прикидывал, что повезти из Сора в Пер Амон, кроме пурпурных тканей. Ответ нарисовался сам в виде двух купцов, состоявших в родстве, судя по одинаковым длиннющим носам с мясистой бульбой на конце. Раньше никто не предлагал перевезти его груз. Не доверяли мне и моему судну. Видимо, рассказы членов экипажа тендера убедили местных купцов, что со мной можно иметь дело, или то, что я оставил залог Абиэле. Значит, вернусь сюда. К тому же, есть, что забрать в зачет потерянных товаров, если такое случится. Мы договорились, что за десять дариков перевезу полные трюма их товаров при условии, что сидеть тендер будет не ниже ватерлинии. Наверное, на своем товаре заработал бы больше, но и хлопот выросло бы на порядок. Лень — индикатор повышения благосостояния. У голодранцев она не приживается.
Мы вышли утром с попутным северо-восточным ветром и уже на следующее, к великому удивлению купцов, увидели по курсу дельту Нила. На галерах этот путь занимает пять-шесть дней, но с ночевками на берегу. Представляю, что они расскажут коллегам, когда вернутся в Сор. Ветер был свежий, поэтому без проблем поднялись до Пер Амона по извилистому руслу реки с мутной, коричневатой водой и густыми стенами высоченного тростника вдоль берегов.
Я как-то упустил оговорить с купцами сроки разгрузки судна. Был уверен, что они сразу выкинут свои товары на берег и продадут в городе или отправят по суше вглубь Египта. Оказалось, что они собираются перегрузить их на речные и отвезти в Мемфис. Само собой, предварительного договора с речниками не было. В итоге купцы сперва нашли и договорились с перевозчиками — двумя большими лодками из тростника, связанного в пучки и обтянутого канатами. Каждая брала от силы тонн семь, добиралась до порта выгрузки дня за два-три, там разгружалась световой день и к концу следующего возвращалась к нам. Один купец отправился с первой партией в Мемфис, где обещал нанять еще несколько таких же лодок. Обещание выполнил только к концу выгрузки. Только к последней ходке двух лодок из Пер Амона присоединилась одна из Мемфиса. На ней отправился туда и второй купец, расплатившись со мной. Эти деньги были мне не в радость, потому что выгрузка заняла тринадцать дней. Хитрые финикийцы поимели меня малость. За то время, пока выгружались, я мог бы сбегать в Сор и обратно пару раз и заработать на порядок больше. Сейчас оттуда уже должны были выйти галеры с грузами. Через день-два будут здесь. Сорские купцы будут ждать их возвращения и не спешить покупать дороже привезенное мной.
Выматерившись и сделав правильные выводы, я закупил товары для Карфагена. Забрал все кожи крокодилов и папирус, которые имелись у местных купцов, а остальное место в трюмах забил ячменем. Выгоднее было бы отвезти эти товары в те же Афины, но мне не хотелось шоркаться между островами, рисковать судном и жизнью. В Карфагене заплатят меньше, зато путь туда по открытому морю, безопаснее.
Глава 25
До участка моря, прилегающего к южному берегу острова Крит, мы выгребали крутым бейдевиндом против северного ветра. После задул северо-восточный, преобладающий в этих краях, и мы понеслись быстрее. До порта назначения добрались на девятый день. Все причалы в торговой гавани Карфагена были заняты. Я решил схитрить, ускорить процесс разгрузки, сказав махазу, что привез товары для купца Эшмуниатона.
— Почти все эти суда привезли товары для него, — отрезал Индеец.
После того, как я перешел в категорию плативших налог в размере одной пятидесятой, сразу стал не очень интересен ему. Я отпустил на ночь Элулая и двух матросов-финикийцев к друзьям-знакомым, а для остальных членов экипажа купил большой кувшин белого вина, которым развеяли грусть-тоску, организовав пиршеский стол на лючинах второго трюма. Местный вариант корпоратива. Как пелось в дворовой песне моей юности, алкоголь тем и силен, что в нас воспитывает он все чувства и любовь к коллективизму.
Утром вернулись финикийцы и принесли много интересных новостей. Осада Сиракуз провалилась. В карфагенской армии с наступлением тепла началась эпидемия. Как огласили священники, это было наказание за разрушение храмов Деметры, богини плодородия и земледелия, и Коры, она же Персефона, отвечавшей за царство мертвых и по совместительству за плодородие. Мудрые греки правильно решили, что такое важное дело, как плодородие, нельзя доверять только одной вздорной бабе. При двух будетвздорней . То, что лагеря осаждавших размещались в болотистой местности, по мнению священников, не могло повлиять на здоровье солдат, несмотря на то, что несколькими годами ранее там же стояли афиняне, болели так же, поэтому и сняли осаду. Сиракузцы воспользовались эпидемией, напав и разгромив лагерь осаждавших в порту, а потом и почти половину флота, включая «круглые» суда, которые привезли провизию. Говорят, тиран Дионисий лично поджег их после выгрузки, Эти большие и медленные корыта он не считал ценными. Рабимаханат Гимилькон решил не рисковать жизнями карфагенян, договорился с сиракузским тираном, что за триста талантов серебра будут выпущены с Сицилии на сорока уцелевших галерах. Союзников и наемников и он бросил на произвол судьбы. Первые разбежались по своим городам, часть вторых погибла, часть попала в плен и была продана в рабство, а остальные перешли на службу к победителю. Города, завоеванные ранее карфагенянами, опять вернулись под власть Сиракуз.
В Карфагене привыкли жестко обращаться с военачальниками, проигрывавшими сражение. Купцы не любят и боятся полководцев, способных захватить власть в государстве. От них одни неприятности. Поэтому соглашаются служить в армии только слишком воинственные или недальновидные. Отсюда и плачевные результаты в большинстве случаев. Обычно полководца, проигравшего сражение, приговаривают к смертной казни через распятие, которую римляне позаимствуют у них, как и многие другие такие же полезные изобретения, а Гимилькона простили. По городу ходили разные слухи на этот счет. Чаще предполагали, что не обошлось без крупной взятки. Человек он далеко не бедный. К тому же, во время войны, особенно на первой стадии ее, когда все шло хорошо, прибарахлился неслабо. Официально же объявили, что он спас всех карфагенян, остававшихся в то время в живых, поэтому достоин прощения.
Второй важной новостью, которая вытекала из первой, было восстание ливийцев. Так карфагеняне называли все племена, жившие в Африке далеко от их столицы. Из этих племен принудительно мобилизовали в карфагенскую армию, но были и наемники, в основном конница. Узнав, что их родственники были оставлены на Сицилии на расправу, ливийцы принялись уничтожать карфагенян, разрушать их шахты, мастерские, фермы, вырубать сады и виноградники, вытаптывать поля. Рабов освобождали и включали в свою армию. Вся эта огромная, по слухам, до двухсот тысяч, но не организованная толпа сейчас приближалась к Карфагену, сея смерть на своем пути. Они захватили город Тунет с сильным гарнизоном, состоявшим из наемников, которые не захотели погибать, открыли ворота и вместе с восставшими разграбили дома полноправных граждан и всяких там сиканов. Противостоять этому сброду некому, потому что наемники были брошены на Сицилии, а карфагеняне воевать не желали. По их мнению, неблагородное это дело — мечом махать да копьем колоть. Для этого есть жадные дураки и прочие авантюристы, которых сейчас и покупали в ускоренном порядке. Я еще подумал, не податься ли и мне в кавалеристы? Не рискнул. Слишком уж подло вели себя карфагеняне с теми, кто проливал за них кровь.
Купец Эшмуниатон утром не появился в порту. Я решил, что это знак судьбы, прогулялся в город и нашел покупателей на привезенные товары. Особый спрос был на зерно. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что Карфаген ждет голод. Расположенные рядом с ним поля, огороды и сады давали более половины продуктов питания, необходимых для существования горожан, привыкших ни в чем себе не отказывать. Если ливийцы дойдут до городских стен и просто простоят под ними пусть даже непродолжительное время, всходы будут вытоптаны, деревья и лозы срублены на дрова. Я продал привезенный ячмень в три раза дороже, чем приобрел в Египте. Все-таки от финикийских купцов были не только убытки. Если бы они не задержали меня, возил бы сейчас зерно в Сор или Сидон и наваривал по мелочи.
Глава 26
До порта Канопит, что на самом западном рукаве Нила, мы долетели с попутным свежим норд-вестом за четыре с половиной дня. Перс-налоговик, которого звали Зульяр, поприветствовал меня, как близкого родственника. Мы с ним посидели на полуюте под натянутым тентом из просмоленной темной грубой материи, выпили вина, купленного в Карфагене. Узнав, что я прибыл в балласте, Зульяр огорчился малость, но заработал немного на дешевой пшенице, которой я забил трюм до отказа. Здесь еще не знают, что происходит в Карфагене. Я приказал членам экипажа помалкивать об этом. Впрочем, никто из них не говорит ни на фарси, ни на египетском языке настолько хорошо, чтобы поделиться такой важной и многослойной новостью.
Обратный путь занял почти в три раза больше времени. Шли галсами или крутым бакштагом против северных ветров. Радовало то, что они приносили прохладу, помогали справляться с усиливающейся жарой. Море было пустое. Изредка, когда подходили близко к африканскому берегу, видели двигавшиеся вдоль него караваны галер. Скорее всего, это первые, вышедшие из финикийских портов. Они еще не знают, что творится в Карфагене, не подозревают, что там их товары будут не слишком востребованы. Вряд ли кто-то обменяет золото и серебро, занимавшие намного меньше места, на овечью шерсть, овчины, воловьи и верблюжьи шкуры, лен, ткани, крашеные и нет, доски ливанского кедра — основные товары, которые вывозят из Финикии. Если придется убегать из города, места на галерах будет мало, так что все это барахло придется бросить. Я знаю, что Карфаген захватят и разрушат римляне через два с половиной века, но горожане не в курсе, поэтому предполагают всякое. Тогда финикийцам придется везти товары дальше, к союзникам этрускам или в карфагенские города на побережье Африки и Пиренейского полуострова, который сейчас называют Иберийским. Только вот в первом случае запросто нарваться на греческих пиратов, промышляющих в Тирренском море, и потерять все, включая свободу, а во втором — не во всех портах можно торговать свободно. В некоторых придется отдавать всё на реализацию карфагенским посредникам и приобретать местные товары через них, выступающих заодно покупателями и продавцами. Как мне сказали, руки заезжим купцам, даже родственным финикийцам, выкручивают здорово, но так, чтобы совсем не отпала охота привозить товары туда.
В Карфагене было состояние близкое к панике. Кто мог, запасался провизией долгого хранения, готовясь к длительной осаде. Ливийцы подошли к окрестностям города. Их отряды видели возле широкого, метров пятнадцать, рва глубиной метров пять и длиной километра четыре, который был прорыт в самом узком месте перешейка, соединяющего город с материком. В Карфагене имеются казармы на сорок тысяч воинов и конюшня на четыре тысячи лошадей, но сейчас эти помещения почти пусты. Наемники и мобилизованные были подло и позорно брошены на Сицилии. Защищаться придется самим, чего карфагеняне, за редчайшим исключением, не умели и, что важнее, не хотели. Худо-бедно нашлись воины, чтобы занять двойные крепостные стены с той же стороны, что и ров. В основном это были выходцы из предместья Мегара, населенного карфагенским плебсом и сиканами разных национальностей. Нападения с моря не боялись, поэтому там на стенах было пусто.
В порту под выгрузкой стояли всего два «круглых» судна, которые привезли вино из Сардинии. Тоже продукт питания. Как узнали мои матросы-финикийцы у своих коллег с этих судов, весь карфагенский флот сейчас возит провиант из близлежащих городов, но проблема в том, что там новый урожай еще не созрел, а старый давно продан и съеден. Выгребают остатки по бешеным ценам.
Махаз по кличке Индеец заранее нарисовался на пристани, показал жестами, чтобы сразу заходили в торговый порт, становились под разгрузку, и даже сам принял у нас носовой швартов.
— Что привез? — первым делом спросил он.
— Полные трюма египетской пшеницы, — сообщил я.
— Это очень хорошо! — обрадовал он. — Сейчас сообщу купцу Эшмуниатону.
— Не надо. Мелким оптом дороже продам, — отказался я.
Сперва послал одного матроса-финикийца в ближайшую городскую пекарню, чтобы узнал цену на белый хлеб, подорожавший, как оказалось, почти в пять раз с момента нашего предыдущего прихода. Ровно во столько же я увеличил цену на пшеницу и отправил половину своих матросов в городские пекарни с сообщением, что в торговом порту стоит судно, которое продает мелким оптом зерно нового урожая, привезенное из Египта. Остаток этого дня и почти половину следующего шла распродажа пшеницы от одной до трех кор в одни руки. На второй день, благодаря настоятельным предложениям покупателей, цена стала выше в шесть раз. Закончив выгрузку и отстегнув два процента махазу, мы тут же, не дожидаясь утра, отправились с попутным норд-вестом в Египет.
Глава 27
Пшеница, ячмень, фасоль, горох — дешевые товары. Обычно на них много не заработаешь. Зато время от времени случаются продолжительные осады или неурожаи по другим причинам — и тогда эти товары наверстывают упущенное за предыдущие годы. С каждым днем сухопутной блокады Карфагена цены на провиант в нем росли пусть и не так стремительно, как во время затяжного голода в Вавилоне. К тому времени, как созрел урожай на прибрежных территориях в Западном Средиземноморье, поднялись в двенадцать раз, после чего снизились наполовину на короткий промежуток времени и опять медленно поползли вверх.
На счастье карфагенян, голод ударил не только по ним, но и по их врагам. Ливийцы, уничтожавшие посевы со злобным торжеством идиотов в начале восстания, тоже оказались без еды. Более того, в город постоянно подвозили провиант с разных концов Средиземноморья, а у восставших организованного снабжения, как и единого командования, не было. Каждый отряд добывал пропитание, как умел. Сперва ограбили и сожрали все, что нашли на фермах в пригородах, потом двинулись дальше. Временами в лагерях возле Карфагена оставались только женщины и дети, бывшие рабы. Предприимчивые и смелые жители города, в основном сиканы, делали вылазки на лодках, захватывали их и возвращали в прежний статус, продав на невольничьем рынке. Покупателями выступали по большей части владельцы галер, сновавших между Карфагеном и портами Сицилии и Сардинии. Покупал и я, отвозя в Египет, где цены на них были выше. Там узнали о том, что происходит в Карфагене, и резко подняли цены на зерно и бобовые. Продажа рабов помогала покрыть разницу и сохранить высокую прибыль от челночных операций.
В сентябре воинственность ливийцев и примкнувших к ним рабов пошла на спад. Захватить и ограбить Карфаген не получалось, а торчать голодными под его стенами не имело смысла. Многие бывшие рабы разными путями отправились в родные места. Одни пошли вдоль берега моря на запад, другие — на восток, разоряя все на своем пути, третьи захватывали любые плавсредства и пытались доплыть до Сицилии, Сардинии, Иберии… Отправившихся по суше уничтожали или брали в плен и продавали в рабство армии городов, расположенные по пути, а на море перехватывали карфагенские галеры. Командирам самых крупных, сильных отрядов заплатили откупное, и те убрались на свои территории. Кстати, занимался этим Гимилькон, из-за которого все это и началось. Откупаться он умел лучше, чем воевать. Да и опыт имел с сиракузцами. В итоге к октябрю возле Карфагена остались небольшие отряды, каждый сам по себе, которые быстро и легко разогнали навербованные к тому времени наемники. Они захватили много пленных и продали по дешевке. Мы как раз в это время были в Карфагене, и я купил два с половиной десятка голов, отвез в Канопит. Половина из них были молодые женщины, которые скрасили тяготы службы моему экипажу. Одна так запала страшненькому матросу-финикийцу лет двадцати семи, что выкупил ее. Получается, что я помог устроить человеку личную жизнь. Так ему и надо!
После снятия осады и зачистки прилегающих к Карфагену территорий, цены на продукты питания резко просели. Те, кто затарился на пару лет, начали помаленьку распродавать излишки, а остальные перестали запасаться впрок. В Египте в это не поверили, продолжили требовать слишком высокую цену за зерно, бобы, свежие овощи. Какой-то шекель, конечно, можно было срубить и при таком раскладе, но меня уже избаловала большая прибыль. Я купил то, на что цены упали, потому что все занимались поставками зерна в Карфаген — писчий папирус, шкуры крокодилов, львов, жирафов, зебр, льняные ткани. Лён сильно истощает почву, поэтому в других странах его сажают редко, стоит дорого. В Египте паводки приносят много плодородного ила, который обильно удобряет почву, поэтому можно выращивать это растение на одном поле чуть ли не ежегодно.
Купленное повез в Саламин, столицу одноименного царства, которое сейчас занимает весь остров Кипр. Оно пятнадцать лет назад стало независимым от финикийцев. Теперь в нем правит грек Эвагор, убивший предшественника-иностранца. Говорят, очень энергичный правитель, умудрившийся за полтора десятка лет превратить зачуханный городишко в процветающий торговый порт и захватить все остальные города на острове. Впрочем, меня влекло туда то, что, во-первых, Саламин находится на восточной стороне Кипра, и можно подойти со стороны открытого моря, не боясь по пути нападения пиратов; во-вторых, при дующем в день отхода северо-западном ветре туда можно дойти курсом бейдевинд, не нарезая галсы: легли на один курс и только перед портом подвернули; и в-третьих, там сейчас собирается греко-персидский флот для войны со спартанцами, а значит, много военных кораблей, которые патрулируют окрестности, и много покупателей.
В Хшассе сейчас идет война. Спартанцы под командованием своего царя Агесилая вторглись в Малую Азию, захватили несколько городов. Персы пока не смогли остановить его, поэтому вербовали союзников среди эллинов. Это они выделили деньги на формирование эскадры.
Все греческие полисы внесли какой-нибудь вклад в развитие науки, техники, искусства и только Спарта производила войну. Сами не жили и другим не давали. С семи лет мальчика держали впроголодь, в жестких условиях, постоянно избивая за малейшую провинность. В итоге выращивали стойкого и беспощадного убийцу, грабителя, насильника. Повзрослев, он должен был пройти инициацию — тайно убить илота и принести левое ухо, как доказательство. Тогда его зачисляли в воины, и жизнь становилась немного лучше — порции больше. Основа рациона — черная похлебка из постной свинины, бобов, крови и уксуса. Злые языки утверждают, что спартанцы потому так легко расстаются с жизнью, чтобы больше не давиться этой вонючей гадостью. Никакого алкоголя, жирной пищи, сладостей, специй. Усиленные тренировки каждый день, чтобы с честью погибнуть в бою. Из-за этого были малорослы, худы и жилисты. В придачу каждый юный воин по ночам обслуживал ветеранов. Вот такое педерастическое существование они считали идеалом и пытались навязать всему миру.
Глава 28
Все свободные места на берегу возле порта Саламин занимали галеры самых разных размеров. Было их не меньше сотни. Преобладали триеры. Пирса или пристани в торговой гавани пока нет. Галеры разгружаются, вытянутыми частично на берег. Я встал на якорь неподалеку от берега, приказал спустить шлюпку. Пока матросы развязывали крепления, от берега к нам направилась местная четырехвесельная. Гребли два раба, судя по выбритым наполовину головам, а на рулевом сидел мужчина средней комплекции в головном уборе, похожем на соломенную шляпу, на которую прыгнули обеими ногами пару раз, но добить не сумели, и подпоясанный шерстяной хитон из красной ткани, малость полинявшей ниже подмышек. Босыми ногами с длинными ногтями он отбивал ритм, не совпадающий с действиями гребцов.
Поприветствовав меня, он представился налоговым чиновником и спросил:
— Кто ты и что и откуда привез?
— Купец из Вавилона, — представился я, зная, что обитатели острова сейчас дружат с персами. — Прибыл из Канобоса с грузом писчего папируса, шкур диковинных животных и льняных тканей.
— О, это все нам надо! — обрадовался чиновник, будто товары привез ему в подарок. — Сам будешь продавать на базаре или продашь оптом нашим купцам?
— Лучше, конечно, все сразу, — ответил и предупредил: — Только пусть не тянут, а то поплыву дальше.
Через пролив находится знакомый мне город Угарит, потерявший былое значение, потому что добыча меди на Кипре сильно снизилась, и большую часть этого металла отправляют в многочисленные греческие полисы на южном и западном берегах полуострова Малая Азия.
— Не спеши! Лучшие покупатели в этих краях живут на нашем острове, — весело посоветовал он.
Насчет лучших, не знаю, но те три типа, которые прибыли, явно решили развести залетного вавилонянина. Они были разными по возрасту, росту, телосложению и цветовой гамме одежды, но при этом казались мне близнецами. Может быть, из-за одинакового пофигизма на лицах. Типа как мы устали торговать со всякими идиотами! Кстати, этим словом сейчас греки обозначают человека, который не участвует в общественной жизни, держится особняком. Через двадцать три века таковыми будут считать его противоположностей, добавляя прилагательное «полезные». Посмотрев образцы товаров, они так правдоподобно скривили физиономии, что я подумал, что мои матросы достали самые худшие образцы и даже проверил, не так ли это? Оказалось, что лучшие, поэтому дальше наблюдал театральное представление с интересом.
— И сколько ты хочешь за это барахло? — спросил как бы без делового интереса, а любопытства ради, один из них.
Я перечислил цены, довольно божеские.
— Нет, что ты! — пренебрежительно махнул рукой второй. — Так дорого никто здесь не купит.
— А ты теперь скажи, что надо сбавить цену наполовину — и вчетвером засмеемся, — подсказал я третьему купцу, самому старому из них.
Он захохотал сразу, причем так искренне и задорно, что заулыбались все.
— Я же говорил, что халдея не проведешь! Они учатся торговать с колыбели! — произнес, вытирая выступившие от смеха слезы, третий купец.
Допустим, торговать я научился, когда начал путешествия по эпохам. На собственных ошибках. Теорию пополнил только во второй половине двадцать первого века и чисто от скуки. Оказалось, что все тогдашние новомодные приемы были хорошо забытыми старыми. Правда, были и новинки, но для торговли с искусственным интеллектом. При введении нескольких противоречивых условий он порой выбирал самый худший вариант в надежде на продолжение партнерских отношений или по каким-то другим причинам, известным только ему.
Дальше мы обговорили, кто, что и сколько купит, после чего купцы переправились на берег и прислали грузовые лодки, на которые мои матросы перегружали товары. Рядом вертелись другие мелкие плавсредства, с которых любопытные рассматривали тендер. Ничего подобного раньше не видели. Наверное, никак не могут понять, почему это кораблестроительное недоразумение до сих пор не утонуло?
Глава 29
В Сор я привез медь в плоских слитках и вино в пифосах. Часть тары оставил себе. Пригодится для хранения продуктов на новом судне, на котором экипаж будет намного больше.
Я собирался сделать еще пару рейсов на Пер Амон, но ко мне подошел Элулай и предложил продать тендер ему и компаньонам.
— Ты ведь говорил весной, что готов уступить судно за три сотни дариков, — напомнил кормчий.
— Если у вас есть такие деньги, забирайте, — согласился я. — Как раз успеете до холодов отбить часть затрат.
Сделку оформили на папирусе в присутствии писца и шести свидетелей. Покупателями вместе с Элулаем выступили еще два купца-судовладельца, имевшие по несколько галер. Видимо, подсчитали и поняли, что мой маленький тендер намного выгоднее. Тут же начали грузить в него товары. Куда намериваются везти, мой бывший наварх не захотел говорить. Наверное, побоялся, что после постройки нового судна перехвачу маршрут, а я всего лишь собирался посоветовать, куда лучше не соваться. Финикийцы с подозрением относятся к советам конкурентов.
Я снял небольшой домик на материке рядом со стапелем. Сдавался он, в том числе, и со служанкой-рабыней, которую можно было выбрать из имеющихся шести. Были они одна страшней другой. Наверное, жена владельца дома запрещала покупать красивых, чтобы не отвлекался от супружеских обязанностей. Я выбрал самую молодую по имени Фрида. Она безропотно обслуживала меня днем и ночью и радовалась, что может есть до отвала. Я регулярно ходил на охоту или рыбачил, дополняя свой стол свежей дичью и рыбой, которую при всем желании не успевал стрескать в одну харю, а, пока не наступили сильные по местным меркам холода, еда быстро портилась. Стрелял в основном уток и зайцев. У местной разновидности последних белые круги вокруг глаз, которые из-за этого кажутся больше. В холода добывал горную газель. Самец весит килограмм двадцать-двадцать пять. Мяса хватало нам надолго, потому что окорока коптил, соорудив для этого небольшую камеру. На аромат подтягивались все соседские коты и бездомные собаки.
Большую часть времени проводил на стапеле, контролирую строительство шхуны. Решил обзавестись гафельной двухмачтовой длиной девятнадцать с половиной метров. Исходил из длины ствола тиса, из которого изготовлен цельный киль. Шириной будет четыре и восемь десятых метра, осадкой два и грузоподъемностью где-то около ста тонн, чтобы брать больше, чем галеры. Длинный бушприт для поднятия двух кливеров. Мачты-однодревки будут немного наклонены в корму. К фок-мачте присоединим «ворон» на тот случай, если я решу взять кого-нибудь на абордаж. Три трюма, средний самый большой. В полубаке кубрик для матросов. В полуюте каюта капитана у правого борта, у левого — двухместная для кормчего Керки и боцмана Дана, а под ними кладовые для провианта. Румпель будет поперечным — со вторым шарнирно закрепленным коленом. Для маневров в порту десять весел и съемных банок, по пять у каждого фальшборта. Два якоря и вертикальный кабестан со съемными вымбовками для подъема их.
Параллельно шли пошив парусов и изготовление канатов. И тех, и других потребовалось много. Первые и часть вторых пропитывали горячим льняным маслом, а затем раствором воска и животного жира, чтобы меньше впитывали воду. Напоследок красили в серый цвет с более светлыми пятнами, чтобы сливались с небом и морем. Высокий надводный борт и фальшборт тоже сделали серыми в пятнах. Получилось не очень эстетично, зато предельно функционально.
На постройке шхуны работало много очень толковых мужиков разных специальностей за небольшие деньги, хотя работы хватало, одновременно шло строительство двух купеческих тридцатишестивесельных галер и двух военных триер для базирующегося сейчас на острове Крит возле Саламина, персидского флота под командованием афинянина Конона. Как я догадался, сорские финикийцы решили детально изучить строительство кораблей нового типа, которые не боятся штормов и при этом ходят намного быстрее не только их «круглых» судов, но и галер. Исходили из принципа, что одна голова Абиэла — хорошо, а еще два десятка не менее умных — лучше. Я ничего не скрывал, отвечал на вопросы, объяснял, преподавая заодно и теорию устройства корабля. Слушали меня внимательно, но сомневаюсь, что поняли хотя бы половину. Для этого надо иметь базовые знания, которые превосходят владение четырьмя арифметическими действиями. Я точно знал, что окажусь в этих краях лет через шестьдесят вместе с македонской армией и не увижу ничего из того, что сейчас вбиваю в необразованные головы. Местные кораблестроители слушали меня с придыханием, старались понять и запомнить, но все уйдет, как морская вода в песок на пляже.
Глава 30
Строительство шхуны закончили через две недели после весеннего равноденствия. Еще неделя ушла на ее оснащение и погрузку снабжения, провианта и товаров. Я закупил вино в пифосах, которые расставили в клетках из сочлененных досок, посуду из разноцветного стекла, которую переложили отрезами дорогих тканей разных цветов, включая пурпурный, и немного благовоний и специй, потому что денег не осталось. Уже во второй раз я прибываю в Сор с полными карманами и убываю с пустыми, но на новом судне. Назвал его, как и предыдущее, «Альбатросом».
На этот раз набирал в экипаж только греков и филистимлян. Финикийцев не брал не потому, что плохие моряки, нет, нормальные, а потому, что мне не нужны лишние глаза и болтливые языки. Западная часть Средиземного моря разделена карфагенянами на несколько зон. В одних можно торговать на общих условиях, в других — только через их купцов, в третьи и вовсе нельзя соваться, только для пополнения запасов воды и еды, а иначе конфискация судна и продажа экипажа в рабство, в четвертых нельзя было появляться даже по форс-мажорным обстоятельствам. К последним относились все города, которые находились на побережье Атлантического океана. Карфагеняне уже давно освоили, как северо-западную часть Африки, включая Мадейру и Канарские острова, так и западную и северную части Пиренейского полуострова и Азорские острова, и даже наведывались на Британские острова, которые называли Касситеридами (Оловянными островами). В проливе Гибралтар дежурили карфагенские военные триеры, которые захватывали все суда других государств и даже неполноправных граждан своей столицы, не позволяя никому выйти в Атлантику. Мне было плевать на бандитские методы ведения бизнеса карфагенянами, но и напрягать с ними отношения не хотелось. Не будут знать, что я там бывал, не предъявят претензии. Проболтаться могут — и обязательно так и сделают — финикийцы. Греки и филистимляне, если и будут общаться в Карфагене с кем-нибудь, то только со своими земляками, которые недолюбливают полноправных граждан, как и все понаехавшие в любой эпохе в любой стране. Стопроцентной гарантии, конечно, нет, но, надеюсь, хватит и этой меры.
Мы вышли с попутным северо-восточным ветром, которые преобладают в Восточном Средиземноморье. Не приближаясь к берегу, добрались и одолели Тунисский пролив, отделяющий Африку от острова Сицилия. Особо не скрывались, потому что пока находимся в зоне, так сказать, свободной международной торговли.
Дальше пошли крутым бейдевиндом или галсами, потому что в Западном Средиземноморье преобладают норд-весты, заходя немного то по часовой стрелке, то против нее. Зимой часто меняются на чистые западные, а летом — на чистые восточные. Мы потихоньку приближались к проливу Гибралтар, пока не дождались последний, довольно свежий. Взяв рифы, в светлое время суток подошли к траверзу скалы Гибралтар, которую карфагеняне называли Монс-Кальпе, одним из столпов Мелькарта, бога-покровителя Сора, а греки — одним из Геркулесовых столпов. Согласно эллинскому мифу, Геракл побывал там и поставил на обоих берегах пролива по столпу. Сейчас их нет, а в будущем в Сеуте на африканском берегу появятся оба сразу, отлитые из бронзы. Позеленевший от натуги или покрывшийся патиной Геракл высотой семь метров, схватив их, будет наклонять, собираясь, видимо, ударить один о другой. Про Мелькарта к тому времени забудут напрочь. Когда стемнело, мы рванули по проливу в Атлантический океан, следуя по компасу. К рассвету были далеко от берега. Ни мы его не видели, ни нас с него.
После чего, используя все еще попутный ветер, пошли на северо-запад, оставляя по правому борту Кадисский залив. Не знаю, как его сейчас называют карфагеняне, если вообще придумали имя. Миновав потихоньку, пошли галсами навстречу португальскому норду. Днем шли в сторону берега, ночью — в обратную. Лиссабон проскочили в темноте. Город уже существует и носит название Алис Уббо (Безопасный порт). Не уверен, что название соответствует реальности, но карфагенянам виднее.
Едва миновали мыс Финистерре, крайнюю северо-западную точку Пиренейского полуострова, как португальский норд сменился на западный ветер, не имеющий прозвища, и мы намного быстрее помчались к полуострову Корнуолл. Я знаю, что там уже должны жить кельты, но понятия не имею, где и какие города сейчас существуют на кислом острове. На месте разберемся. Пока держали курс на будущий Плимут. Помню, что кто-то когда-то — хоть убей, не помню, кто и когда — говорил мне, что там жили люди еще с бронзового века,
Источник оказался надежным. Правда, населенный пункт располагался выше по реке, в том месте, где будут северные окраины города, на краю скалы высотой метров двадцать пять, которая издали казалась белой. В будущем там построят круглую каменную башню, артиллерийский форт. На пологом берегу у ее подножия были вытянуты на сушу и привязаны к вкопанным в землю каменным столбикам несколько больших килевых лодок с невысокими мачтами, предназначенных для плаваний в каботаже, и пара речных плоскодонок поменьше. Мы встали на якорь напротив скалы. В это время жители, от мала до велика, наблюдали за нами с края нее. В глаза сразу бросалось, что туники на всех с длинными рукавами и на мужчинах штаны длиной до середины щиколотки. Здесь заметно холоднее.
Я помахал им рукой, после чего продемонстрировал два отреза, пурпурный и красный. Мне не ответили, но посыл поняли, судя по тому, что мужчины двинулись вглубь поселения, а потом появились сбоку от скалы, спускаясь к берегу. Шли с копьями, но без доспехов и щитов. На берегу столкнули на воду одну плоскодонку. В нее погрузились трое и с помощью длинного шеста дотолкали до шхуны. Мои матросы скинули им кончик, чтобы ошвартовались к борту возле налаженного штормтрапа. Остальные аборигены, тихо переговариваясь, наблюдали за нами: десятка два мужчин с берега, а остальные вместе с женщинами и детьми со скалы.
— Демат! — произнес я старое бретонское приветствие, когда все трое, светловолосые, голубоглазые и белокожие, неумело поднялись на палубу шхуны и начали разглядывать ее удивленно.
Они дружно произнесли другое, которое галлы во времена Юлия Цезаря будут использовать для приветствия нескольких человек.
На той смеси кельтских слов, которых нахватался во время путешествия по эпохам, я рассказал и показал, что привез. Дан наполнил четыре деревянные глиняные чаши вином и подал нам. Типа для дегустации, но я помнил, что вино — лучший способ установить отношения с кельтами да и не только с ними. Гости тут же зашевелили носами, учуяв запах алкоголя. Я пожелал визитерам здоровья и отпил первым. Они дружно опорожнили свои чаши залпом и посмотрели на меня потеплевшими глазами.
— Взамен мне нужны олово, серебро, медь, свинец, — сообщил я, медленно произнося слова, потому что меня понимали с трудом, и показал эти металлы, чтобы не возникло путаницы.
Гости покивали, и один из них, самый старый, с наполовину седой длинной бородой, пообещал так же медленно:
— Мы сейчас пошлем гонцов в другие поселения выше по реке, и оттуда привезут нужные вам товары.
— Я хотел бы прямо сейчас выменять на вино немного зерна или муки для своих людей, — попросил их.
Старик тут же крикнул стоявшим на берегу, чтобы принесли мешок муки, а затем поинтересовался:
— Вы откуда приплыли?
— Оттуда же, откуда и другие купцы, которые бывают у вас, но мы из другого племени, — ответил я.
— Да, вы другие, — согласился он и добавил: — Ты и он, — показал на Дана, — похожи на нас.
— Он тоже из вашего народа, — сказал я и предложил боцману: — Поговори с ними.
Тут они, что Дан, что визитеры, затараторили так быстро, к тому же перебивая друг друга, что я успевал понять только общий смысл. Нужно время, чтобы вернуться в язык, которым не пользовался черт знает сколько лет или веков, хотя в последнее время иногда перекидывался с Даном парой слов.
Глава 31
Покупатели начали прибывать на следующий день. Кто-то приплывал на лодке, кто-то приезжал на арбе, запряженной волами, или — богатые и знатные — верхом на лошадях. Называли себя думнониями. Живут в круглых домах, порой состоявших из двух-трех сочлененных, с высокими островерхими крышами из соломы. По поведению ничем не отличались от шумных эмоциональных материковых галлов и были совсем не похожи на будущих немногословных, спокойных валлийцев. Знать обвешана серебряными украшениями, как новогодние елки игрушками. Первым делом раскупили вино вместе с пифосами, которые пока не умеют делать так хорошо, как народы Средиземноморья. Ткани ярких расцветок, особенно пурпурные, благовония и специи забирали, не торгуясь. Возможно, я, накрутив десять концов, запрашивал слишком мало в сравнении с карфагенскими купцами, которые, как мне рассказали аборигены, приплывают сюда в середине лета. Как бы там ни было, трюма шхуны медленно и уверенно освобождались от привезенных грузов и взамен наполнялись оловом, медью и свинцом в слитках разной формы. Видимо, на каждом карьере была своя плавильня, которая сама определяла, как должен выглядеть и сколько весить их продукт. Обычно расплавленный металл разливали по формам из гранита. Серебро, которого было значительно меньше, я складывал в своей каюте.
Однажды увидел каолин в лодке покупателя, который привез олово. Как рассказал абориген, эту белую глину добавляют в обычную при изготовлении посуды и в местные варианты строительных растворов. Ее много в этих краях. Я купил у него всё, что было с собой, и заказал еще. До отплытия загрузил в трюмы три маленькие лодки каолина, заплатив за каждую всего по отрезу шерстяной материи черного цвета, не самого востребованного здесь. При этом покупатели были очень рады, что смогли за такую, по их мнению, ерунду получить нужную, дорогую вещь. Они даже не догадывались, что ненужная им белая глина принесет мне на порядок больше прибыли, чем все остальные товары вместе взятые.
Оставалось продать самую малость, когда прибыли две длинные плоскодонки, на которых местный вождь в шлеме с бычьими рогами и длинным мечом в деревянных ножнах, обтянутых кожей, висевшем на широком кожаном ремне с бронзовой бляхой в виде головы такого же длиннорогого быка, привез на одной шесть девушек и пять девочек лет одиннадцати-двенадцати, а на другой одиннадцать молодых женщин. Он в первый торговый день купил у меня пифос вина. Через двое суток появился с припухшей физиономией и попросил, чтобы я придержал для него еще два пифоса, пообещав две цены за каждый. После чего со своим отрядом отправился за добычей в соседнее кельтское племя дуротригов. Металлов захватил мало, вот и привез живой товар. Как мне сказали, карфагеняне с удовольствием покупают молодых рабынь. Блондинки во все времена в цене у семитов. Вождь решил, что мне тоже сгодятся. Я собирался отказаться от такого беспокойного товара, но увидел среди девушек одну удивительно красивую. Она прижимала к себе, положив ей руки на плечи, девочку лет двенадцати, такую же милашку, скорее всего, сестру, которая рассматривала нас со смесью испуга и любопытства,
— Наверное, дырявые все? — предположил я.
— Нет, я же знаю, что вы за девственниц больше платите! — возмущенно молвил вождь. — Только вон те, — показал он на вторую группу, — были замужем. Мои воины с ними развлекались. Отдам их в два раза дешевле.
Я забрал в счет оплаты двух пифосов вина всех девушек и девочек и восемь молодых женщин для матросов, чтобы не скучали. Последних распределил по жребию, а потом разрешил поменяться. Я взял красотку, которую поселил в спальне своей каюты, а Дану и Керки предложил выбрать из девушек и отвести в свою каюту. Не знаю, как они вчетвером поместятся на узкой двухъярусной койке, но это уже их проблемы. Я решил привязать рабов к себе. Они стали толковыми специалистами. Если сбегут, мне придется обучать новых. Теперь у них есть жены, которые будут дожидаться в роли служанок на берегу, в моем доме. Без них вряд ли сбегут, а вместе с ними будет намного труднее. Раз уж я обзавелся красоткой, надо заиметь свое жилье. Негоже ей будет шляться по морям вместе со мной, вводить матросов в искушение. Остальные девушки и девочки ночевали сперва в кабинете моей каюты на палубе, в тесноте да не в обиде, а потом пообвыклись и перебрались на главную палубу или лючины третьего трюма. На первом и втором трюмах по ночам развлекались матросы со своими временными подругами. Не шхуна, а плавучий бордель.
Мне вспомнилось, как из моего выпуска шесть человек попали по распределению в Клайпеду на суда-рефрижераторы, обслуживавшие рыболовецкий флот. По приезду их поселили в общежитие в шестиместную комнату. Пятеро приехали с женами. В начале ночи они выгоняли шестого, холостяка, смотреть телевизор в комнате отдыха и оттягивались дружно. Бедолага рассказывал, как он ночью возвращался в комнату, наполненную запахами здорового молодежного секса, где уже дрыхли пять семейных пар, и долго не мог заснуть, борясь со столбняком и сопутствующими желаниями.
У женщин столбняков не бывает, но девушки и девочки, спавшие в кабинете моей каюты, слышали через тонкую деревянную переборку, чем я занимаюсь со своей избранницей, боролись с появившимися желаниями и, надеюсь, завидовали. Девушку звали Айрис (Прекрасная). Она не помнила, когда ей дали имя: сразу при рождении или когда подросла немного, и родители увидели, что сотворили. Поняв, что досталась, как она сочла, вождю, сразу воспряла, заулыбалась. Когда все плохо, малейшее улучшение превращается в удачу. Да и сестра рядом, спит в паре метрах от нее.
В первый раз Айрис разделась наголо, как я сказал, легла на спину на кровати, рассчитанной на двоих. Руки положила вдоль тела. В тусклом свете масляной лампы ее расплетенные волосы казались темно-русыми, белая кожа — желтоватой, розовые соски — темно-красными, а в кучеряшках на лобке вспыхивали искорки. Впрочем, искриться могло у меня в глазах, когда смотрел на голое женское тело.
Я сел на кровать рядом с Айрис, которая старалась улыбаться. Интересно, что сейчас чувствует: стыд, страх, ненависть? Или сосредоточена на желании угодить, понравиться? Если получится, то и дальше будет в широком смысле ночевать на двухместной кровати, а не на палубе. Я положил левую руку на ее правую грудь, зажав затвердевший сосок между пальцами и как бы сдоив его. Айрис пискнула, улыбнувшись естественнее. Она чувствовала, что нравится мне, что хочу ее. Кто сильнее любит, тот и слабее, но при этом в выигрыше обе стороны, просто каждый получает свое. Я предпочитаю быть сильным, поэтому провожу кончиками пальцев по теплой шелковистой коже ее живота, которая дергается еле заметно, по мягким волоскам на лобке, раздвигаю бедра, между которыми выпирают большие губы, разделенные тонкой бороздкой. Сдавливаю их большим и указательным пальцем в верхней части по обе стороны от спрятавшегося клитора, массирую, нежно сдавливая. Девушка сильно сжимает бедра и начинает дышать часто и глубоко. Груди с затвердевшими, потемневшими сосками покачиваются в такт дыханию. Ротик приоткрыт, губы влажные, глаза зажмурены от удовольствия. Я знаю о женской сексуальности больше, чем эта красивая девчушка, и умею сделать счастливой любую. После чего они превращаются в податливый пластилин — лепи, что хочешь! — но слишком липкий. Не бывает глубоких ущелий без высоких гор.
Глава 32
В Карфаген нельзя везти олово и белокурых девушек. По пересечению этих двух пеленгов там сразу определят место их приобретения. Какие будут последствия, не знаю, но наверняка меня проучат основательно, чтобы другим неповадно было. Товары надо везти туда, куда карфагеняне не заглядывают или делают это очень редко. Идеальное место — Спарта или Сиракузы, но по легенде я халдей, а оба эти полиса сейчас враждуют с Хшассой. Выбор был между Афинами и Египтом. И там, и там мигом раскупят мои товары. Блондинок тоже, хотя среди греков пока что не редкость светло-русые. С выбором помог ветер. Когда миновали остров Сицилия, попутный норд-вест, с которым быстро добежали бы до обоих портов, сменился на зюйд-зюйд-вест, более подходящий для плавания в Афины, а на следующий день и вовсе зашел на зюйд. Шхуна понеслась вполборта под всеми парусами со скоростью узлов семь-восемь.
Пирей постепенно оживает. В торговой гавани под грузовыми работами десятка три галер. Все спешат заработать за навигацию, продать накопившиеся за зиму товары, запастись сырьем, чтобы хватило до начала следующей. Примерно с трети судов разгружали зерно из Египта. В Афинах, где на каждого приличного человека приходится десяток рабов, постоянные проблемы с продовольствием. Рабы так много едят, даже когда живут впроголодь.
Мы встали на якорь у входа в торговую гавань. Я был уверен, что, как и в предыдущий раз, проскочу мимо налоговиков, поэтому собрался смотаться на лодке к берегу и прогуляться в Афины, найти покупателей. Ан нет, не успели спустить шлюпку на воду, как в сторону шхуны рванула другая с двумя рабами-гребцами и двумя, судя по недешевой одежде, чиновниками. На весла налегали так, словно боялись, что мы мигом выберем якорь и сбежим, отказавшись продавать здесь товары. Один чиновник был в возрасте за сорок, а другому от силы лет пятнадцать. Видимо, наставник с учеником. Показывает, как сдирать семь шкур. На борт подниматься не решились.
— Что привезли? — поприветствовав, спросил старший чиновник, когда приблизились к шхуне.
Я поздоровался в ответ и перечислил:
— Олово, медь, свинец, белокурые рабыни.
Товары можно считать стратегическими, особенно последнюю категорию, поэтому поступил приказ:
— Становитесь к пирсу. Я передам купцам, чтобы пришли к вам.
Пока мы выбирали якорь, пока добирались на веслах до пирса, там уже поджидал десяток купцов. Среди них был и старый знакомый Демотим. Оказывается, он не только торгует тканями, но и производит шерстяные в своей мастерской, расположенной в Пирее. Его интересовала бронза для изготовления бёрдо — приспособлений в виде частого гребня для подбивания нити утка в ткацких станках. Спартанцы после захвата выгребли из Афин все металлы. Медь привозили с Кипра и из глубины материка, но мало, а олово с Кавказа и еще меньше. Заодно Демотим купил за десять дариков приглянувшуюся девушку для работы на ткацком станке и, как заверил, больше ни для чего. Видимо, приходить к ней будет только для того, чтобы наладить станок, себе, ей и ткацкий. Остальные товары мигом и, по греческим меркам, почти не торгуясь, разобрали другие купцы.
Девочек я не стал продавать. Улу (Морской драгоценный камень), сестру Айрис, нельзя, не простят, а остальных просто пожалел. Достанутся какому-нибудь старому маньяку, исковеркает им жизнь. Пусть подрастут. Острой нужды в деньгах сейчас нет. Буду считать их выгодным вложением капитала. Дети стоят дешево. Их надо кормить и одевать несколько лет, пока пойдет серьезная отдача, а девушку-блондинку можно продать в разы дороже, отбив все предыдущие расходы.
Купцы поделились с нами последними новостями. В Афинах новый архонт по имени Диофант. Пока никак не проявил себя — и слава богам! Агесилай, правитель Спарты, разгромил возле Сард персов под командованием сатрапа Тиссаферна. Шахиншах Артахшасса приказал казнить шурина, проигравшего сражение. По мнению афинян, поступок варварский, но что взять с тирана⁈ Разве что деньги. В Афинах побывал родосец Тимократ и от имени шахиншаха раздал взятки, чтобы склонить горожан к выступлению против спартанцев. Деньги взяли и пообещали подумать. Если не спешить с ответом, могут еще привезти.
Освободившиеся трюма я наполнил пифосами с созревшим вином. Греки сейчас основные поставщики этого товара. Делают и другие народы, но, не уступая по качеству, хуже продвигают. Греки уже овладели маркетингом на уровне первой половины двадцатого века. Не сговариваясь, нахваливают все, что произведено эллинами, даже из враждебных полисов. В Средиземноморье уже устоялось мнение, что греческие товары, включая вина, самые лучшие, хотя последние очень разные, и диапазон широк, на любой вкус и даже на полное отсутствие его. Что ни полис, а я бы даже сказал, что ни винодельня, то свои сорта винограда и приемы переработки его. До сих пор существуют двудомные сорта, и некоторые считают вина из них более качественными. Я в число этих гурманов не попал, хотя сделал много попыток. Еще надо добавить колебания вкусовых качеств вина по годам, потому что погода порой преподносит удивительные сюрпризы, которые в одной долине могут повлиять в лучшую сторону, а в соседней — в худшую. Пока понятия «вино такого-то года» нет, потому что подолгу не хранят. Года через два, максимум через четыре-пять, вино превращается в уксус, несмотря на то, что греки покрывают глиняные кувшины изнутри пчелиным воском, который снижает поступление кислорода и возникновение плесени.
Я собирался отвезти вино в Карфаген и заняться там обустройством сухопутной базы, но противный западный ветер отсоветовал. Отправились в египетский Пер Амон. Там тоже любят выпить.
Глава 33
Купец, перебравшийся в Пер Амон из Борсиппы, которому я продал привезенное вино, совсем обасурманился, то есть объегиптянился, начав носить парик. Может быть, захотел не отличаться от аборигенов, может быть, полысел и решил скрыть это, хотя ходил постоянно в головном уборе и никто, кроме жены-египтянки и его рабов, не видел изъян. Лысина у египтян, семитов и греков считается наказанием богов за какие-нибудь грехи, поэтому ею не хвастаются. Предполагаю, что жене купца надоело каждый день видеть напоминание о греховности мужа, вот и заставила обзавестись париком и побрить голову наголо, что является нормой для Египта. Боги не наказывают за всю лысую голову.
Разгрузка шла медленно, в тягучем летнем ритме. Доставили на берег за день несколько пифосов — уже хорошо. Когда освободился первый трюм, самый маленький, можно было бы обратными ходками привозить ячмень, который я взял в счет оплаты за вино, но, как понимаю, это было слишком сложно в плане логистики при таком уровне лени. Грузить его начали только после того, как последний пифос с вином был переправлен на берег.
Как-то купец приплыл с очередной партией зерна и предложил мне:
— Говорят, ты был за Геркулесовыми столпами в краю, где много олова. Я бы с удовольствием купил большую партию. Заплачу хорошие деньги, не пожалеешь.
— От кого ты услышал такое⁈ — изобразил я удивление.
— Твои матросы рассказывали в таверне, — сообщил он.
В конце светового дня я отпускал членов экипажа в город, чтобы оттянулись, расслабились. После того, как продал рабынь, матросы загрустили, стали нервными, начали поглядывать дерзко на девушек, живущих в каютах на полуюте. Избаловал я их. Оказалось, что и языки имеют слишком длинные. Хорошо, что не повез вино в Карфаген. Там из-за таких болтунов у меня могли быть проблемы.
Я собирался доставить туда ячмень, которым грузились, и заняться обустройством, но поменял решение, отправился в Сор. Сразу по прибытию рассчитал всех восьмерых матросов. Сказал, что отправляюсь в Карфаген, где поставлю шхуну на отстой до начала следующего года. Вместо них набрал тех, кто согласен был на короткий контракт. Даже если новые что-то расскажут о моих предыдущих рейсах, веры им не будет, потому что сами не участвовали. Нагрузил «Альбатрос» шкурами разных животных, домашних и диких, и верблюжьей шерстью, из которой в Карфагене делают ткани и шьют теплую одежду, чтобы отвезти в Иберию и обменять на руды металлов у дикарей, живущих в холодных горах. Те в свою очередь считают, что сумели втюхать какие-то каменюки за теплые вещи, такие нужные зимой. Столкновение цивилизаций — это когда обе стороны считают другую идиотами, не знающими истинную цену смыслам.
В кои-то веки нас порадовал попутный свежий норд-ост, благодаря которому шхуна под всеми парусами долетела со скоростью около двенадцати узлов до Карфагена менее, чем за пять суток. В торговой гавани было много свободных мест. Видимо, весь флот в разгоне. Мы приткнулись к пристани неподалеку от городских ворот. Тут же приперся махаз по кличке Индеец.
— Так и подумал, что это ты! — объявил он радостно, как ученик, первым ответивший на сложный вопрос учителя. — Вижу, диковинное судно заходит в гавань без разрешения. Думаю, кроме Халдея больше некому.
— Дай знать купцу Эшмуниатону, что привез для него шкуры и верблюжью шерсть, — попросил я.
— Не получится. Он выбран суффетом, не до торговли ему сейчас, — проинформировал налоговый чиновник и предложил: — Могу другим купцам сообщить, которые занимаются таким товаром. Но сегодня уже вряд ли кто-нибудь придет. Жди до утра.
— Подожду. Куда деваться⁈ — согласился и спросил: — Не подскажешь, есть ли люди, которые за деньги помогают подыскать дом для покупки?
— Может, и есть, но я таких не знаю, — признался он. — Хочешь осесть у нас?
— Да, — подтвердил я. — Пора базу завести, чтобы было, куда и к кому возвращаться из рейса.
— Походи в Мегаре, районе справа от Бирсы, поспрашивай. Там много продается разного жилья: и дома, и квартиры в многоэтажках, и комнаты, — посоветовал он.
Справа от холма, то есть северо-восточнее и восточнее живет беднота, в основном сиканы и сикулы с Сицилии. Там дома хуже, улицы грязнее, канализация есть не везде, стража заглядывает редко и, как следствие, преступность выше.
— Мне бы слева от нее, в Кофоне, неподалеку от торговой гавани, — сказал я.
— Там очень дорогое жилье, — предупредил Индеец.
— Я похож на бедняка⁈ — задал я вопрос.
— Нет, но все же… — смущенно пробормотал он.
Значит, как и большинство карфагенян, считает, что богатые иностранцы сидят на родине, а в Карфаген приезжают только голодранцы, чтобы разбогатеть и вернуться к своим.
Я оставил кормчего Керки за старшего и с тремя матросами пошел в город. Там неподалеку от ворот купил печеного мяса, свежих лепешек и вина на ужин на весь экипаж. Все это матросы понесли на шхуну, а я отправился искать жилье на продажу.
Здесь, как и в Вавилоне, на улицах шоркается много бездельников. Обычно это представители среднего класса, решившие сделать передышку на бегу к богатству. В один прекрасный день вдруг понимаешь, что за рубкой бабла жизнь пролетает впустую. Кто-то находит в себе силы остановиться и предаться наслаждениям, что затягивает, выпадают из гонки и не хотят возвращаться в нее. Целыми днями сидят в забегаловках или на скамейках, вынесенных на улицу, и в промежутках между трепом с соседями собирают сплетни, сортируют, переосмысливают, литературно обрабатывают в силу таланта и передают дальше. Эдакий вариант устной городской газеты.
Я тормознулся возле лавки виноторговца, рядом с которой сидели на каменных табуретках за круглым каменным столиком три изрядно поддавших, зрелых мужа и потягивали винишко из глиняных чаш, покрытых розоватой глазурью. Такой цвет обычно придает свинец. То есть чуваки травились в прямом смысле слова и не догадывались об этом. Я продлил им жизнь на несколько минут, спросив, не продается ли в этом районе большой дом? Заговорили все вместе и накидали мне с десяток вариантов. Один даже порывался пойти вместе со мной и показать, но как-то не очень рьяно. Оставил их самоубиваться, пошел один по указанным адресам.
В первом одноэтажном никто не откликнулся на стук в старую деревянную дверь с обсыпавшимся во многих местах, зеленоватым лаком. Никогда раньше такой не видел. Надо будет узнать, из чего делают.
Во втором двухэтажном отозвался старческий голос:
— Иду-иду!
Деду было за шестьдесят, но могу ошибаться. Судя по тусклым темно-карим глазам и смиренному виду, как у спартанского илота, досталось ему от жизни так, что мог постареть досрочно. Одет в старый, затрепанный хитон, хотя на грека не похож. Босые ноги серовато-черные с кривыми пальцами с длинными и потрескавшимися ногтями. Он смотрел на меня обреченно, будто не сомневался, что сейчас заеду в харю.
— Мне сказали, что этот дом продается, — произнес я.
— Да, — после паузы, словно никак не мог поверить, что бить не буду, подтвердил старик, малость расслабившись, — но стоит дорого.
— У нас с тобой разное понимание слова «дорого», — просветил я и зашел во двор.
Одинаковые климат и строительные материалы диктуют одинаковые архитектурные решения. Дом ничем не отличался от вавилонских: закрытый двор с одной дверью на улицу из проходной комнаты, толстые стены из сырцового кирпича, облицованного обожженным, комнаты без окон, деревянная галерея на каменных столбах вдоль второго этажа, колодец из камня, конюшня, хлев и птичник, сейчас пустующие, мыльня и сортир со стоком в закрытую канаву, уносящую отходы в море. Единственное отличие — большие, с метр сторона, квадратные плитки из светлого мрамора разных оттенков, которыми красиво, с мягкими переходами цвета, были выложены полы в помещениях и двор. Плюсом были большая площадь комнат и двора и расположение в тихом переулке неподалеку от торговой гавани и рядом с, как будут говорить в будущем, вылётной магистралью — широкой улицей, ведущей от центра города к Гадруметским воротам, получившим название в честь города, расположенного километрах ста пятидесяти южнее, к которому вела дорога, начинавшаяся от них.
— Сколько хотят за дом? — спросил я старика.
— Дорого, — повторил он.
— Передай хозяину, пусть завтра ближе к полудню или сразу после отдыха подойдет в торговую гавань к самому необычному судну, которое там стоит под выгрузкой, спросит хозяина. Обсудим с ним цену. Может, договоримся, — сказал я.
— Хорошо, — согласился он и добавил: — Давно продают. Ни у кого нет столько денег.
Продажа жилья — это процесс, до конца которого мало кто доживает, если не решается прекратить, резко скинув цену.
Глава 34
Я предполагал, что хозяин дома, выставленного на продажу, пожилой степенный мужик, поэтому не обратил внимания на юношу лет шестнадцати, прибывшего на портшезе, который на римский манер (или это римляне будут носить на карфагенский?), то есть на одном шесте низко над землей, несли четыре раба: спереди два негра, сзади два сарда. Поправив тунику из пурпурной льняной ткани и пригладив двумя руками с двух сторон красиво уложенные, черные, волнистые волосы, выступавшие из-под головного убора, который я определил, как микротюбетейку, а потом и завитую бороденку, сомкнув ладони ниже подбородка, он гордо вскинул голову и подошел к трапу, неподалеку от которого стоял на главной палубе я и указывал двум матросам в трюме, какой именно тюк с кожами надо подать наверх.
— Эй, кто тут хозяин? — громко и повелительно крикнул юноша.
Так ведут себя очень закомплексованные люди, искренне убежденные, что иначе их, ничтожеств, не заметят.
— Поднимайся на борт, выпьем вина, поговорим, — предложил я.
— Мне некогда болтать! — с вызовом, но потише, заявил он.
— Ты не похож на бедняка, которые постоянно куда-то спешат, — насмешливо произнес я.
Юноша смутился, пригладил правой рукой волосы возле виска, после чего с решительным видом поднялся по трапу. Я пошел впереди на полуют, где под натянутым тентом стояли деревянные столик и три низких банки. Утром принимал там пищу вместе с Айрис и Улой. По пути показал жестами первой, чтобы принесла две чаши и вино. Визитер засмотрелся на нее, зацепившись за колышек каната и чуть не упав. Смутившись еще раз, торопливо взбежал по трапу на полуют и сел на указанную мной банку.
— Сегодня жарковато, — начал я на английский манер, чтобы понять внутренний, а не показной настрой собеседника на сделку: если ответит положительно или нейтрально, перейдем к делу, если нет, поболтаем и разбежимся.
— Да, в такую жару я редко выхожу из дома, — согласился со мной юноша.
Тогда продолжаем.
— Меня зовут Александр. Несмотря на греческое имя, я халдей из Вавилона, — представился я.
— Ганнибаал (Дар бога Баала), сын Гамелькарта (Брат бога Мелькарта), — назвался гость.
У карфагенян, особенно у богатых, принято старшему сыну давать имя деда по отцу, поэтому я спросил:
— Ты старший сын?
— Да, — подтвердил он.
— Родовое прозвище Барка (Молния)? — задал я уточняющий вопрос.
— Да, — повторил он.
— Твой потомок с таким же именем, забыл, в каком колене, станет великим полководцем, которого будут помнить, даже когда Карфаген исчезнет, — предсказал я с тем умно-загадочным видом, какому меня научили халдеи во время занятий по астрологии.
Главное не то, что говоришь, а как. Простая истина будет выглядеть откровением, если произнести ее с затуманенными глазами. По крайней мере, лохи ведутся на такие мелкие уловки. Мой гость оказался из таких.
— Этого не может быть! Карфаген будет существовать вечно! — возмутился Ганнибаал.
— Под небом нет ничего вечного, кроме него самого, — выдал я красиво, но неверно.
В конечность существования планеты Земля и солнечной системы юноша все равно не поверит. Даже я сомневаюсь.
— Государства, как и люди, проходят через рождение, детство, юность, зрелость, старость и умирают. Просто у них на один наш год приходится одно человеческое поколение, то есть живут раз в двадцать дольше, если не погибают раньше по самым разным причинам, — продолжил я.
Пришла Айрис, принесла две греческие серебряные ольпы — кувшины емкостью около полутора литров — с вином и водой, и два изящных килика на высокой ножке с барельефом на боках в виде прыгающих дельфинов. Прикупил посуду в Афинах, готовясь к оседлой жизни. Ганнибаал старался не смотреть на женщину. Одета она в пурпурную тунику, в ушах золотые сережки в виде кольца с растительным узором, к которому снизу прикреплено перпендикулярно второе, тоньше, но большего диаметра, внутри которого закреплены на двух дужках покачивающиеся кувшинчики с шариками внутри, благодаря которым позвякивают при каждом движении головы. Купил тоже в Афинах, но сказали, что изготовлены этрусками. Рабынь так не одевают, а на чужую жену, по мнению карфагенян, пялиться опасно для здоровья, а порой и для жизни.
— Вино из Афин, прошлогодний урожай. Я пью, смешав с водой. Так лучше утоляет жажду в жару. Ты выбирай сам, — сообщил я и продемонстрировал, налив себе сперва немного воды, а потом добавиввина.
— Я тоже пью с водой, — сказал Ганнибаал и сперва налил вина. Попробовав смесь, скривил гримаску — неплохо! — и полюбопытствовал: — Откуда ты знаешь о моем потомке?
— Во время обучения в школе составлял по заданию наставника гороскоп на Карфаген. Твой потомок смог бы спасти страну, но ему помешают суффеты и Совет ста четырех, — рассказал я.
В сволочей из Миата юноша поверил сразу:
— Они всегда гадят полководцам-победителям из боязни, что те захватят власть!
— У них есть для этого основания. Ты это знаешь не хуже меня из истории своей семьи, — сказал я.
Был период, когда Карфаген начал дрейфовать в сторону тирании, передав власть в стране почти на век роду Магонов, к которому принадлежал юноша, но одумался и создал Миат, чтобы такое больше не повторилось.
— Ты можешь составить мой гороскоп? — спросил юноша. — Я щедро заплачу.
— На людей не могу, только на страну и не на текущие события, а на большой отрезок времени. Для более точного приближения надо было учиться дальше, но умерли родители, пришлось на жизнь зарабатывать, — соврал я, потому что не был уверен, что получится самосбывающийся.
— У меня тоже умерли родители, — с грустью поведал он и предположил: — Так ты не сможешь определить, кто победит в войне, Спарта или Хшасса?
— В той войне, что сейчас идет — нет. Знаю, что между ними будут победы и поражения, но и Спарту, и Хшассу завоюет тиран Македонии, мой тезка, лет через шестьдесят-семьдесят. Может быть, ты доживешь до этого, — предсказал я.
— А знаешь, кто победит в нашем нынешнем противостоянии с Сиракузами? — задал он еще один вопрос.
— Латиняне, столицей которых является город Рим, — ответил я. — Слышал о таком?
— Что-то рассказывали, не помню, что, — не очень уверенно ответил юноша, видимо, не шибко ладивший с географией.
— Сперва они завоюют весь свой полуостров, потом — всю Сицилию вместе с Сиракузами. Следующим станет Карфаген, причем разрушат город до основания и посыплют землю солью, чтобы здесь ничего не росло. Затем покорят весь остальной мир, добравшись даже до Оловянных островов, — напророчил я вместе с учебником истории или наоборот.
Насчет соли — это, конечно, художественный образ. Никто не будет тратить такой ценный продукт в таком большом количестве на такие дешевые понты. Разве что во дворе Бирсы рассеют пару щепоток.
— Этого не может быть! — повторил возмущенно Ганнибаал.
— Мне тоже не нравится, но так сказали боги, спорить с которыми бесполезно, — молвил я. — Утешься мыслью, что случится это не скоро, где-то через пару с половиной столетий, когда тебя уже не будет на свете.
Юноша кивнул, допил вино из килика и объявил:
— Я продаю свой дом за тысячу серебряных шекелей. Тебе уступлю за девятьсот (шесть килограмм и девятьсот тридцать грамм).
— Я дам за него полторы тысячи афинских серебряных драхм (шесть килограмм и четыреста пятьдесят грамм). В карфагенских шекелях это будет без малого восемьсот сорок, — предложил я. — Будешь говорить, что продал за полторы тысячи монет, не уточняя, каких именно — и все будут завидовать тебе.
Ганнибаал впервые за все время улыбнулся искренне и произнес весело:
— Мне уже завидуют так, что дальше некуда!
Нашел, чем хвастаться. Людская зависть, сформированная в проклятия, имеет свойство материализоваться. Именно поэтому русские и другие умные народы всегда прибедняются, стараются казаться менее успешными, что тоже имеет свойство материализоваться, но с такими же катастрофическими последствиями.
Глава 35
На следующее утро в купленном доме начались ремонтные работы. Я нанял сразу несколько бригад: одна штукатурила внутренние помещения, вторая — стены снаружи, третья вырубала в известняке винный подвал и погреб, частично снеся строения над ямой, четвертая сооружала коптильню, горн и рядом фундамент для мельницы, чтобы от одного ветряка можно было работать мехами для задува воздуха или крутить верхний жернов, пятая углубляла, чистила и ремонтировала колодец. Всем был выдан аванс. Остальное получат после сдачи объектов.
Присматривать за ним назначил старика, который показывал мне дом. Звали его Норба. Происходил из племени элимов, живущих в западной, «карфагенской» части Сицилии. Рабом стал в детстве. Ганнибаал забирать его отказался, предложил оставить себе или прогнать к черту. Наверное, не хочет тратиться на похороны. Я пожалел старика. Выделил ему продукты на три недели и назначил следить за работягами. Из рабов получаются лучшие надзиратели.
Ремонтных работ было не на один день, поэтому я решил разузнать, что сейчас представляет собой будущий грозный Рим. Попасть в этот город на шхуне слишком трудно, придется долго выгребать против быстрого течения по Тибру, а порта Остия, чтобы оставить там шхуну под разгрузкой и подняться на лодке, пока что нет, лишь небольшой форт для контроля устья реки. Я решил наведаться в ближний к Риму порт Пирги, который обслуживал Кайсру, один из двенадцати главных этрусских городов. Латины, будущие римляне, дали городу имя Цере, от которого пошло слово «церемония», потому что там часто проводились красивые религиозные шествия. Благодаря мне, этруски, перебравшиеся на Апеннинский полуостров, прожили несколько веков в мире и спокойствии, но в последнее время одряхлели, начали сдавать. На них с севера давили кельты, с запада, с Корсики, нападали осевшие там греки, с юга — латиняне. Последние в прошлом году захватили Вейи, назвав Пуплуной — первый, но не последний из двенадцати главных городов этрусков.
Мы подходили к порту курсом бейдевинд, двигаясь помаленьку против северо-западного ветра. Город располагался на холме, обнесенном каменной стеной высотой метров пять. Мола или пристани не имел. Две галеры разгружались или грузились, вытянутые носом на узкую полосу суши. Стража заметила нас издалека. На крепостной стене, обращенной к морю, и на берегу его собралось много зевак. Такое диковинное судно они видели впервые. Мы встали на якорь неподалеку от берега. Матросы спустили на воду шлюпку и отвезли меня, высадив между двумя карфагенскими галерами. Пляж покрыт галькой, которая скрипела под ногами. От купеческих галер воняло гниющими водорослями, которыми были покрыты не досохшие борта ниже ватерлинии. С одной выгружали слоновые бивни, с другой — черное дерево. И то, и другое привозят в Карфаген караваны из глубины Африки. Половина рабов-матросов, таскавших тяжеленные бревнышки, была неграми. Одно черное дерево выгружало другое.
Неподалеку от обеих галер стояло по этрусскому купцу, следившему за выгрузкой, проверявшему товар. На самом деле так называют их латины. Для египтян они турши, для карфагенян — туруши, для греков — тиррены и море у западного берега Апеннинского полуострова — Тирренское. Самоназвание в честь национальности царя, переселившего их на эти благословенные земли — рассена или рашна. Оба аборигена облачены в тоги, которые у них позаимствуют римляне. Один обут в сандалии с толстой кожаной подошвой, второй — в туфли с загнутым вверх, острым носаком, какие вернутся в моду в Позднем Средневековье и получат название пулены. Волосы и борода подстрижены коротко. На голове шляпа с округлой тульей и загнутыми вверх полями, у первого черная, у второго темно-красная. Такие же шляпы на женщинах, наблюдавших за нами издалека, а у девушек волосы распущены или заплетены в косу с бантом яркого цвета.
— Кому нужны клыки и шкуры бегемотов? — спросил я на этрусском пухлого купца, принимавшего слоновую кость.
Его малость перемкнуло, потому что не ожидал от такого непохожего на них человека знания своего языка, после чего ответил:
— Я могу купить, — и сам спросил: — Много привез?
— Клыков три сотни. Шкур бегемота восемьдесят и еще по полусотне льва, зебры, жирафа, — ответил я.
Шкура у бегемота толщиной около четырех сантиметров и весит до полутоны. Из нее делают щиты, доспехи, непромокаемые палатки и плащи, подошвы, ремни, швартовые концы и используют для шлифования драгоценных камней и не только. Бивни длиной до шестидесяти сантиметров. Ценят выше слоновьих, потому что прочнее и не желтеют. Из них вырезают статуэтки, рукоятки для клинкового оружия, фибулы и зубные протезы. Этруски считаются лучшими врачами в Средиземноморье и особенно успешны в стоматологии. Шкуры львов, зебр и жирафов — предметы роскоши.
Я запросил разумную цену, поэтому купец сразу сказал:
— Клыки и шкуры бегемота заберу я, а остальное — мой брат Тархи. Сейчас позову его, — и послал в город своего раба, придурковатого малого, который то прихрамывал на левую ногу, то забывал.
Тархи прибыл через полчаса. Худой и длинный, он был совершенно не похож на своего брата. Наверное, от разных матерей.
— Откуда знаешь наш язык? — первым делом спросил он.
— Бабушка по матери была из вашего народа, научила меня в детстве. Правда, подзабыл сильно, — придумал я.
— Нет-нет, хорошо говоришь! — похвалил Тархи и отправился со мной на шхуну, чтобы посмотреть товар.
Поднявшись по штормтрапу на борт, сперва поахал от удивления, рассматривая судно, а потом заглянул в трюма, оценил товар. Шкуры львов, зебр и жирафов лежали сверху и были в хорошем состоянии, если не считать, что провонялись бегемотными.
— Что-то будешь покупать у нас? — поинтересовался он, убедившись, что товар качественный.
— Хотел бы взять изделия из железа и бронзы, — ответил я.
Этруски все еще лучше всех в Средиземноморье, хотя эллины с этим не соглашаются, работают с любыми металлами, начиная от изготовления оружия и заканчивая украшениями. При этом сами носят мало побрякушек, даже женщины, и воюют все хуже и хуже, предпочитая платить наемникам. Против кельтов нанимают греков и наоборот, а против римлян — и тех, и других.
— Поплыли со мной, познакомлю с купцами, которые торгуют такими товарами, — предложил он.
Пирги — небольшой городок, максимум на тысячу жителей, включая рабов, которых, как по мне, слишком много на душу свободного населения. Большую часть зданий внутри крепостных стен составляют склады. Сюда свозятся этрусские экспортные товары из глубины Апеннинского полуострова и отсюда развозятся импортные. Аборигены зарабатывают на перевалке и перепродаже. Тяжелые работы выполняют рабы, поэтому их так много. Все свободные торгуют или обслуживают купцов, помогая друг другу. Такую корпоративность людей разных профессий, сфер деятельности я встречал только на Мальте в двадцать первом веке, но здесь был полуостров. Впрочем, Пирги можно считать островком цивилизации в дикой гористой местности.
Тархи сперва привел меня на большой склад, заполненный самыми разными изделиями из железа и бронзы, а потом на маленький, где предлагали товары из серебра и золота. И там, и там представил меня, как внука этруски, достойного значительной скидки на товары. Ее делали, но сперва безбожно накручивали цены. Я им доказывал, что, как они выразились, действительно являюсь родственником их народа, потому что на такой дешевый прием не поддавался, сбивал цену до разумной. При этом продавцы, нимало не смущаясь и не обижаясь, уступали и опять нахваливали. Мне показалось, что для них важнее не прибыль, а элемент игры. Типа разыграли небольшую пьеску, в которой каждый четко знал свое амплуа и финальную сцену, но имел возможность импровизировать по ходу действия.
Глава 36
Расслабился я в последнее время, плавая вдали от берегов. Привык, что там не встретишь другие суда, что никто не нападет. Наверное, сказалось еще и то, что приближались к западному берегу острова Сицилия, где находились карфагенские города, от жителей которых не ожидал подляны.
Это была либурна, как назовут такие галеры в будущем, с двумя рядами весел, всего пятьдесят четыре. Она неслась на нас от берега, легко рассекая низкие волны, со скоростью узлов семь-восемь. Если бы ее кормчий был более подкованным штурманом, изучавшим, как я, кораблевождение, в частности маневр на сближение с судном вплотную, и держал левее, с бо́льшим упреждением, то, наверное, догнали бы нас быстро. Пиратам могла бы достаться богатейшая добыча, включая накопленное мной богатство за время пребывания в этой эпохе и красивые рабыни.
Пеленг на либурну менялся в нос, то есть перерезали бы нам курс, поэтому я приказал спуститься под ветер, подвернуть в ее сторону. Казалось бы, так быстрее сблизимся, но мы добавили скорости с пол-узла или больше, а на пиратском судне не додумались изменить курс. В итоге пеленг начал меняться в корму — отрываемся. На всякий случай я облачился в броню, приготовил оружие и матросам приказал достать арбалеты и болты. На либурне вместе с гребцами должно быть самое большее около сотни человек. Потеря десяти процентов личного состава деморализует нападающих. Для самых отбитых эта цифра повышается вдвое, очень редко втрое. Дальше у выживших пропадает желание нападать. Осталось нащелкать два-три десятка пиратов.
Поняв, что цель уходит, кормчий начал менять курс, пока не оказался в кильватере. Нас разделяли метров четыреста. Гребцы налегли на весла, понадеявшись, что вот-вот догонят, но теперь мы шли не пересекающимися курсами, и скорости были примерно равны, поэтому расстояние между судами почти не менялось. Сократившись в первые четверть часа, когда гребли быстрее и мощнее, начало увеличиваться, когда выдохлись. В отличие от них, ветер дул не уставая. Мы спустились еще немного, подрезая выступающий западный мыс острова, не знаю название, к проливу между Сицилией и островом Эгуса. Шхуна добавила еще немного скорости — и расстояние до либурны начало меняться заметно. Пираты поняли это и легли на обратный курс, а не пошли к берегу. Значит, это не карфагеняне, а греки из северной или восточной части Сицилии, подданные сиракузского тирана Дионисия.
Ошвартовавшись в Карфагене к пристани, я сообщил махазу Индейцу, чего и сколько привез, предупредил, что часть товаров оставлю себе, после чего рассказал о пиратах.
— Сиракузцы постоянно нападают на наши купеческие суда. Мы высылаем триеры на защиту, но береговая линия длинная, везде не поспеешь, — рассказал он и добавил с ухмылкой: — Они нападают на наши суда, мы на их. Кому больше повезет!
— Если я случайно захвачу сиракузское купеческое судно и приведу сюда на продажу, это не вызовет осложнений с греческим полисом? — поинтересовался я.
— Да какие могут быть осложнения⁈ — удивился Индеец. — Скоро опять будем воевать с ними. Чем больше они потеряют кораблей, тем лучше для нас.
Я сделал правильные выводы из услышанного, но сперва занялся домом. Нападение пиратов подсказало, что нечего таскать с собой целую толпу женщин и детей и все нажитое непосильной торговлей. Сперва дождусь, когда отремонтируют дом, перемещу туда людей и ценности и только потом займусь интересными делами.
Большая часть работ была выполнена. Я проверил, убедился, что всё путём, расплатился. Оставалось доделать погреба, восстановить разрушенные помещения над ними и навести марафет во дворе. Обещали закончить через шесть дней. Вид этрусских серебряных монет, которые я отсчитал другим бригадам, сильно простимулировал работников.
Монеты у этрусков из трех металлов: бронзы, серебра и золота. Лишь у первых барельефы с обеих сторон, а на остальных реверс гладкий. На всех стоит номинал, причем много монет крупного, до двадцати единиц. Вес монет у каждого из двенадцати главных городов свой. Самая малая единица колеблется около половины грамма для золотых и серебряных и около двух с половиной для бронзовых. В итоге некоторые монеты весят более пятидесяти грамм. То есть для этрусков это все еще весовой металл, только рассортированный и украшенный барельефами в виде самых разных, порой фантастических, двуликих человеческих голов, животных, рыб, растений, религиозных символов…
Глава 37
Оказалось, что в Карфагене не меньше авантюристов, чем в каком-нибудь позднесредневековом западноевропейском портовом городе. Как только я обмолвился, что собираюсь набрать экипаж и отправиться на охоту за сиракузскими галерами, как на шхуну стали приходить толпы добровольцев, желающих вместе со мной стать намного богаче. Я проводил собеседование, отбирая в первую очередь тех, у кого есть боевой опыт, собственное оружие и, для тяжелых пехотинцев, доспехи. Лучники и без них сгодятся. Отобрал дюжину копейщиков и два десятка стрелков. Все сиканы, как их называют истинные карфагеняне, то есть люди разных национальностей, проживающих в Мегаре и пригородных слободах. Согласились присоединиться и все восемь матросов, ранее работавших на шхуне. Я договаривался, что отпущу их сразу по прибытию в Карфаген, но задержал с их согласия на рейс до Пирги и обратно и был как бы в долгу, поэтому и разрешил остаться. Они, конечно, не были отважными воинами, зато хорошо работали с парусами и умели стрелять из арбалетов. Пообещал, что каждому добровольцу достанется одна сороковая доля из трети добычи. Две трети отойдут мне. Никто не возражал. Карфагеняне редко занимаются этим промыслом, а если находится рисковый судовладелец, то, как мне сказали, забирает обычно четыре пятых от добычи. Правда, гребцы, а они составляют больше половины экипажа, у него на зарплате, долю не получают.
В первый поход отправились к северо-западной оконечности острова Сицилия. Не люблю оставаться в долгу. К тому же, дул южный ветер, попутный. Добрались туда к вечеру и пиратов не обнаружили. Наверное, пошабашили уже. Мы легли в дрейф до утра.
Морские разбойники появились на рассвете. Это была та же пятидесятичетырехвесельная либурна. Шла от греческого города Панормос, который раньше был финикийским и назывался Сус, а в будущем станет итальянским Палермо. Наверное, засекли нас вечером с горы, что возле города. Я обрадовался и приказал ложиться на обратный курс, идти галсами против южного ветра в сторону африканского берега, чтобы оказаться с добычей ближе к дому. На это раз кормчий на либурне взял почти правильное упреждение. Догоняли нас быстро. На палубе шхуны суетились, работая с парусами и рулем, восемь матросов, боцман Дан и кормчий Керки. Я стоял на главной палубе возле левого фальшборта. Рядом — рукой свободно дотягиваюсь — лежали на палубе полуюта лук, три стрелы и колчан с остальными, а у моих ног сидели лучники со своим оружием и боеприпасами. Копейщики расположились на правом. Высокие фальшборта скрывали их от пиратов.
Время тянулось медленно. Военно-морские сражения неторопливы. Есть время обдумать следующий маневр или накрутить себя, сотни раз попрощавшись с жизнью. Когда расстояние до либурны сократилось до пары кабельтовых, и с нее начали доноситься грозные крики, я приказал опустить паруса. Лучники, сидевшие на главной палубе, загомонили радостно: скоро в бой! Постепенно ветер развернул шхуну левым бортом к пиратам. Так будет безопаснее идти по «ворону», закрываясь слева щитом от вражеских стрелков, если таковые останутся к тому времени.
Либурна подошла красиво правым бортом к нашему левому, вовремя убрав весла и погасив инерцию. На полубаке, полуюте и палубах вдоль бортов стояли воины, человек пятьдесят. Командовал судном высокий мужик с обрезанной ровно и завитой по ассирийской моде, черной бородой, облаченный в бронзовый шлем с одним рогом надо лбом и чешуйчатый бронзовый доспех. Щит и копье лежали на палубе у его ног. Так же поступили и другие воины. С одиннадцатью матросами с купеческого судна уж как-нибудь справятся!
Я подождал, когда нарисованный, большой, карий глаз на скуле сразу за форштевнем минует мидель-шпангоут шхуны, медленно взял лук и стрелу, нагревшиеся на солнце, и громко скомандовал:
— Встаем!
Не дожидаясь, когда лучники поддержат меня, завалил вожака пиратов. Он был настолько удивлен или слишком поверил в непробиваемость доспеха, что даже не попытался уклониться. Стрела прошила его тело насквозь в районе сердца. Как он падал, я не увидел, потому что потянулся за второй стрелой и завалил еще одного чувака в приличных доспехах, стоявшего рядом с ним. Мои лучники уже добивали остальных пиратов, собравшихся перебраться к нам на борт, а арбалетчики выцеливали тех, кто не успел расстаться с щитом, попытался закрыться и убежать на нижние палубы.
Оставив лук на палубе полуюта, пошел по правому борту в носовую часть шхуны, где Дан с матросами поднимал дальний конец «ворона», чтобы завести на либурну. Подошла она слишком близко и была низковатая, поэтому шип не встрял в ее носовую палубу, но зацепился за фальшборт. Опустив прозрачное забрало на шлеме, я первым пробежал по трапу, спрыгнул на палубу либурны между трупами, чуть не шмякнувшись, потому что поскользнулся на луже крови. Со злости добил раненого пирата, который, тихо хрипя, елозил у моих ног.
— Бросайте оружие! Или умрете! — грозно проорал я на греческом языке.
Не уверен, что прозвучало именно так, как хотел, потому что голос у меня высокий, тенор, а грозить лучше раскатистым басом. Приказ поняли, и несколько воинов, прятавшихся внизу между банками гребцов, начали торопливо освобождаться от щитов, копий, мечей, луков. Я подождал, когда рядом соберется пяток пехотинцев, пошел по палубе правого борта в кормовую часть. Лучники со шхуны контролировали пространство под палубой левого борта, чтобы оттуда не выстрелили по нам. Вожак пиратов был еще жив. Кривясь от боли, он смотрел в голубое небо, чистое, ни облачка. Наверное, безмолвно звал своих богов, не знаю, каким он молится, чтобы забрали его к себе, избавили от мучений. Я выполнил роль их посланника, нанеся короткий секущий удар саблей по шее справа. Вожак пиратов дернулся, повернув голову в ту сторону — и сразу расслабился, вытянувшись. Рот приоткрылся, показав просветы на месте передних зубов, и верхних, и нижних, а глаза закатились, выставив белки с красными прожилками в нижней части.
Глава 38
Мы потеряли одного человека убитым и двое были ранены. От кого им досталось, понятия не имею. Наш удар был настолько неожиданным, что, как мне показалось, никто ответить не успел. Есть клинические неудачники, которые, как будут говорить в Одессе, умудряются на круглом шаре нарваться на острый угол. Врагов перебили более полусотни и полтора десятка взяли в плен.
В Карфаген мы привели либурну с полным комплектом гребцов. Вечером ошвартовались к пристани, а утром приперся Карталон и объявил, что суффеты решили оказать нам милость — приобрести либурну для города, чтобы быстрее восстановить флот, потерянный в прошлом году под Сиракузами. Всё бы ничего, но заплатили всего четыре тысячи серебряных шекелей (тридцать килограмм восемьсот грамм) без налогов. Я рассчитывал на пять. Мне это не очень понравилось, а остальные участники похода отнеслись с пониманием. Этим забитым людям даже в голову не приходило, что городским властям можно возражать. Я забрал свои две трети, остальное разделил на сорок четыре доли. Родственники убитого получили три, а раненые — по две. На одну долю вышло по тридцать с третью шекелей. Это зарплата рабочего высокой квалификации или городского стражника за полгода. Я заметил, что у неудачников всегда очень везучие наследники.
Плюс оружие, доспехи, дешевые украшения, амулеты и одежда и обувь убитых, трупы которых выбросили в море. Из этих трофеев я взял бронзовые шлем с рогом и дырявый чешуйчатый доспех и только потому, что металл пригодится. Остальное участники похода разделили между собой. Типа премии за удачную операцию.
Дома нас заждались. Больше всех обрадовался старый раб Норба. Представляю, каково ему было в окружении трех женщин и пяти девочек, которых ни наказать, ни пощупать нельзя. Хотя у него уже мог выработаться пофигизм на женский крик и именно из-за этого атрофироваться щупалка.
Айрис в мое отсутствие привыкла к роли хозяйки дома. Теперь ходит важно и приказывает всем, а не только младшей сестре. Получалось пока неважно. Корнуолл из девушки не вывезешь. Она с приоткрытым ротиком смотрела, как я пересыпаю двадцать килограмм серебряных монет в деревянный сундук с бронзовыми углами и висячим замком, изготовленными в Соре по моим чертежам. Наверное, никогда в жизни не видела так много денег. По ее рассказам, семья имела свое поле и пару волов, но богатой не считалась. На следующий день мы сходили с ней, Даном и Керки на рынок, накупили всяких тканей и фурнитуры на все бабье царство. Пусть рукодельничают, когда мы в море.
На три места вместо погибшего и двух раненых набежало не меньше половины города. Все хотели рискнуть и быстро стать богатыми. Медленно — это другое, даже если результат будет намного лучше.
Мы немного изменили конструкцию «ворона», подняв его, чтобы дальний конец с «клювом» опускался ниже. После чего запаслись продуктами, свежей водой и опять отправились на промысел. На этот раз к восточному берегу острова Сицилия, поближе к Сиракузам и Мессинскому проливу. Юго-восточный берег Апеннинского полуострова тоже под контролем тирана Дионисия, и между портами постоянно мотаются торговые галеры.
Сиракузы миновали на безопасном расстоянии, а потом поджались к берегу, но не близко, чтобы иметь возможность удрать в открытое море, если столкнемся с флотилией военных триер. Их здесь много, постоянно охраняют торговые маршруты. Тирану Дионисию надо много денег на содержание большой армии, а лучших дойных коров, чем купцы, не найдешь.
Солнце только поднялось над горизонтом, когда с «вороньего гнезда» на грот-мачте донесся радостный крик наблюдателя:
— Галера!
Показывал он в сторону Апеннинского полуострова. Оттуда к Сицилии двигалась в хорошем темпе изрядно нагруженная, небольшая, двадцативосьмивесельная торговая галера. Кормчий решил рвануть напрямую к порту Катана, будущей Катании. На шедший навстречу, тихоходный, «круглый» корабль сперва не обратили внимания. Не нападают такие на галеры. Были уверены, что убегут, если вдруг случится невероятное. Только, когда стало понятно, что мы держим курс прямо на них, у кормчего, наверное, появились смутные предположения, начал маневрировать, разворачиваться на обратный курс. К его сожалению, до берега было далеко. Подняв все паруса, мы быстро сблизились. Лучники с полубака начали обстрел, ранив кого-то из гребцов дальнего, левого борта галеры. Пара весел осталась в воде, и галера начала поворачиваться к нам левым бортом. Кормчий что-то орал, пока не получил пару стрел в тело. После этого все весла оказались опущенными в воду, и мы прекратили обстрел, осторожно подошли к корме галеры.
На этот раз я перешел на захваченное судно после пехотинцев и лучников, потому что сопротивления не было. На веслах сидели рабы, прикованные цепями, а шестеро охранников благоразумно сложили оружие. Их посадили на освободившиеся места на банках для гребцов. Трупы выкинули. Шестерых карфагенян расковали, но оставили грести. Хозяина судна, малорослого худого пожилого грека с раздвоенной бородой перевели на шхуну, потому что пообещал заплатить выкуп в двести пятьдесят золотых сиракузских тетроболов (четыре обола). Это монета номиналом пятьдесят литр (две целые и восемьдесят восемь сотых грамма). На аверсе изображена повернутая влево голова бога Анапоса и надпись «Сиракузы», на реверсе — скачущая вправо лошадь. На гурте они должны будут столкнуться нос к носу.
В грузовом трюме везли гончарные изделия греческой работы, выполненные в технике белого грунта, ставшего модным сейчас. Сперва греки додумались до черных фигур на красном фоне, потом до красных на черном, а теперь черные, красные или многоцветные на белом. Смотрятся очень красиво, стоят очень дорого. Кое-что заберу себе, если дотянем добычу до Карфагена.
Оставив на галере охрану и поставив на ней прямой парус, пошли с попутным ветром в открытое море. Встреча с военными триерами в мои планы не входила. Заночевали вдали от берегов, ошвартовав трофей к борту. Рабов накормили от пуза и напоили вином из тех припасов, что были на галере. Они все, не только освобожденные, вместе с охранниками пели песни до поздней ночи, радуясь непонятно чему. Раньше были рабами грека, а впереди служба какому-нибудь карфагенянину — неизвестно, что хуже. По уровню жадности греки еще не догнали семитов.
На рассвете под парусами прошли к Мальтийскому проливу. Дальше шхуна медленно пошла под парусами против ветра, а на галере налегли на весла. Добравшись до высокого, вулканического острова Коссира, который милях в сорока от мыса Бон на африканском берегу, я разрешил галере заночевать на берегу возле невысокой каменной крепости, в которой был карфагенский гарнизон. Здесь уже наша территория. Если ничего не случится, через два дня будем дома. Шхуну поставил на якорь и отправил на лодке на берег, чтобы искупаться в глубоком озере с теплой минеральной водой, образовавшемся в кальдере — воронке потухшего вулкана. Выплыв на середину, я лег на спину над темной водой. Где-то там, подо мной, бурлит раскаленная магма. Что будет, если именно в этот момент она опять рванет наружу? Как-то сразу захотелось вернуться на берег и вообще отплыть от острова подальше.
Глава 39
Торговая галера не заинтересовала городские власти, поэтому мы продали ее вместе с рабами за две с половиной тысячи серебряных шекелей, а груз керамической посуды — за три с половиной. На этот раз пришлось заплатить налог с продаж. Еще за купца получили выкуп в две с половиной сотни золотых тетроболов. Заплатил карфагенский купец из сикулов, который раньше вел с ним дела, а может, и сейчас проворачивает мутные схемы. Мне отошли все золотые монеты и серебро до общей суммы в четыре тысячи пятьсот шекелей и на остальное посуда, которую выбрала Айрис. Треть поделил между членами экипажа. На одну долю вышло почти пятьдесят семь шекелей или четыреста тридцать семь грамм серебра. За эти деньги можно купить дешевого раба или лачугу в пригороде. Я теперь самый популярный человек в Карфагене. Со мной даже нищие здороваются.
Навигация галерного флота подходила к концу, некоторые карфагенские купцы уже затянули свои суда в ангары, поэтому я решил сделать короткий рейд к северным берегам острова Сицилия, которые намного ближе. Найдем какую-нибудь добычу — хорошо, нет — времени уйдет меньше. К тому же, задул попутный южный ветер, принес свежую порцию тепла, начавшего уже уходить из Карфагена.
Я надеялся еще раз встретить коллег возле порта Панормос, он же Палермо. Увы, то ли свободных пиратов не нашлось, то ли мне просто не повезло. Мы добрались до Эоловых островов, получивших название в честь мифического острова, посещенного Одиссеем, и расположенных неподалеку от Мессинского пролива, отделявшего Сицилию от материка. Их семнадцать, мал мала меньше, Второе название — Гефестиады, потому что на двух постоянно дымят небольшие вулканы, и на некоторых из трещин поднимается пар, потому что под архипелагом находится кузница Гефеста.
Перед островами легли на обратный курс. Я решил, что прометнемся вдоль Сицилии и, если никого не встретим, подадимся домой. Не успели развернуться, как наблюдатель заорал из «вороньего гнезда», что видит галеру, показывая на восток, в просвет между островами. Она вышла из Мессинского пролива, той самой Сциллы и Харибды, и направилась в нашу сторону. Дурная репутация у пролива из-за того, что соленость и температура воды по обе стороны от него разные, из-за чего время от времени образуются водовороты, опасные для пловцов, лодок, небольших суденышек. Я проходил по нему несколько раз. Может, и были водовороты, но не заметил. Для больших судов они ни о чем.
Мы убрали стаксель и кливера, взяли рифы на главных парусах, значительно сбавив скорость, и легли на курс, при котором галера должна будет догнать нас, пройти рядом. Лучники и копейщики спрятались. На главной палубе остались только матросы. Если это пираты, подождем, когда нападут. Если купцы, атакуем сами.
Тридцатишестивесельная галера была явно купеческой, что не помешало ей попытать счастья в морском разбое. Как предполагаю, ввел в искушение малочисленный экипаж. «Круглые» суда сейчас только у карфагенян, ограбить которых — святое дело для каждого эллина, а это были они, судя по хитонам. Поняв их намерение, я зашел в каюту, облачился в доспехи, приготовил оружие, положив лук и колчан на палубу полуюта. Ждать пришлось больше часа. Я даже подумывал, не опустить ли главные паруса? Надо ведь успеть до темноты.
Греки начали с обстрела из пращ. Четверо сфендонитаев, как они называли пращников, вышли на полубак галеры и начали метать камни, которые проносились над нашими головами, иногда попадая в паруса и грот-мачту. Во втором случае разбивались с громким звуком и разлетались на мелкие кусочки, не нанося ущерба. Я приказал опустить паруса. Мол, испугались, не стреляйте больше, мы сдаемся. Видимо, сложился стереотип, что карфагеняне не воины, потому что нам поверили. Пращники решили приберечь камни, переместились на палубу у правого борта, которым галера собиралась ошвартоваться к нашему левому. Я приказал лучникам, лежавшим на главной палубе у моих ног, чтобы начали именно с них, когда подам команду.
Кроме пращников и гребцов-рабов, на галере было еще два десятка матросов и охранников. Все они приготовились к бою, вооружившись копьями дори длиной два-три метра с острым металлическим подтоком, который уравновешивал длинный листовидный наконечник и назывался сауротером, короткими мечами-ксифосами с обоюдоострым листовидным клинком длиной сантиметров шестьдесят и круглыми выпуклыми щитами-асписами диаметром около метра с вырезом сбоку для работы копьем и поддержания его и свисающей снизу, кожаной подвеской, заменявшей и/или дополняющей поножи. Кто из них хозяин галеры или командир морской пехоты, я не смог разобрать, потому что на всех были дешевые кожаные доспехи и такие же или войлочные шлемы.
Мы атаковали по отработанной схеме. Внезапно появившиеся лучники осыпали греков стрелами. Я успел завалить одного пращника, а потом расстреливал копейщиков, которые пытались закрыться щитами. С расстояния метров десять-двадцать даже легкие стрелы пробивали воловью шкуру, натянутую поверх деревянной основы из планок толщиной полсантиметра. Главное было не попасть в бронзовую или железную накладку. Арбалетчики на такой дистанции продырявливали и металлы. Вместо аплодисментов нам были радостные крики гребцов-рабов, которые увидели, как убивают тех, кто издевался над ними. Я подумал, что, если груз будет дорогим, отпущу их.
Везли на галере мраморные украшения для дома и двора: статуи, барельефы, розетки, консоли, капители и базы для колонн. Наверное, для какого-то храма или обустраивался богатый буратино. Стоили они в разы дороже гребцов и галеры вместе взятых.
Я перешел из грузового отсека к банкам, на которых сидели голые рабы с длинными грязными нечесаными волосами на голове и бородами. Воняло от них, как в общественном советском туалете с дырками в полу.
— Вы кто и откуда? — громко спросил я на арамейском, который пока что язык международного общения.
Заговорили все сразу. Большую часть составляли бывшие воины армии Хшассы, попавшие в плен к спартанцам после поражения возле Сард. Двое были финикийцами и один карфагенянин. Поскольку персы являлись как бы моими согражданами, у меня появился уважительный повод реализовать свою задумку.
— По приходу в Карфаген освобожу всех! Так что налегайте на весла! — торжественно объявил я.
Вот уж радости было!
Глава 40
Появлялась у меня мысль найти толкового художника и расписать стены дома фресками. Захваченная добыча натолкнула на более быстрое и не менее красивое их украшение — барельефы. Отобрал четырех прыгающих дельфинов из голубого мрамора. Для них за день вырубили неглубокие ниши в стенах, вставили туда бронзовые шпильки, с помощью которых закрепили фигуры так, чтобы большая часть выступала наружу. Теперь заходишь во двор, а на стене напротив входа резвятся две пары дельфинов.
Остальные мраморные украшения для домов были распроданы на аукционе, устроенном прямо на пристани. Желающих приобрести было много. Преобладали жители кварталов, что на склонах холма Бирса и прилегающих к нему. Для них понты важнее денег, поэтому за статуи платили в несколько раз больше стартовой цены, немаленькой. В итоге мы нарубили семнадцать тысяч серебряных шекелей. Еще две получили за тридцатишестивесельную галеру. Члены экипажа не обрадовались, узнав, что отпускаю рабов-гребцов на свободу, но, получив свою долю в сто пятьдесят пять серебряных шекелей (почти килограмм и двести грамм), сразу заткнулись. Мало где можно поиметь такую сумму за несколько дней несложной и, как выяснилось, неопасной работы. В Карфагене на эти деньги можно купить молодую красивую рабыню или скромный дом в районе Мегара.
Я решил, что в этом году наплавался, денег нарубил, жильем и женщиной обзавелся, так что можно отдохнуть. Нанял четыре пары волов, которые вместе с членами экипажа вытащили шхуну на берег возле торговой гавани за зону прилива, который здесь бывает высотой метра три, подперли кильблоками. За навигацию подводная часть судна, несмотря на ядовитость тиса, обзавелась коротенькой зеленой бородой и ракушками. После того, как корпус высох, ободрали и то, и другое. К следующей навигации покрою тоненькими листами меди. Точнее, мышьяковой бронзы. Чистая медь встречается в природе, как исключение, получать ее пока не научились, а мне заниматься пирометаллургическим или электролитическим рафинированием по облому. Если уж браться за это, то серьезно — строить цех, изготавливать оборудование, но на чистую медь особого спроса сейчас нет, а для покрытия подводной части моего судна хватит листов из мышьяковой бронзы, изготовленных за зиму местными металлургами.
По сложившейся в последние эпохи традиции задумал обзавестись земельной собственностью. Карфагеняне не любят ковыряться в земле, предпочитают кормиться с моря. Здесь редко встретишь небольшое поле или сад, обрабатываемые одной семьей. Обычно они принадлежат максиям, коренным жителям, которые допустили неконтролируемую эмиграцию и оказались лишними на своей земле. Вокруг города есть несколько небольших деревень, в которых они живут и обрабатывают небольшие поля, выращивая ячмень. Все остальные земли, пригодные для сельского хозяйства, разделены на большие участки и принадлежат богатым карфагенянам, которые используют их в первую очередь, как загородные виллы, и только во вторую что-то выращивают, используя рабский труд. Чаще это сады, виноградники, огороды. Зерновые сажают редко. Обычно это поле, сданное в аренду максию.
Я купил на базаре объезженного жеребца-трехлетка, гнедого с белой полосой на морде, некрупного, но жилистого, стройного, у голубоглазого амазига, как себя называют обитающие в этих краях кочевники. Для карфагенян они все ливийцы, для греков — варвары (берберы). Я вспомнил несколько слов на языке амазигов, с которыми общался, когда служил в римской армии, поэтому уступили мне коня всего за сотню серебряных шекелей. Впрочем, цены на лошадей в Карфагене низкие. Во-первых, карфагеняне предпочитают путешествовать на галерах, на худой конец на спокойных мулах или ослах; во-вторых, порода мелковатая; в-третьих, не приучены к удилам и псалиям. Амазиги управляют конем с помощью веревочной петли на шее. Мне пришлось повозиться с жеребцом, пока не привык к железякам во рту и другому способу передачи команд.
Учил его за городом, заодно объезжая окрестности, изучая их геологию. Это, конечно, не бедная полезными ископаемыми и растительностью Вавилония, хотя низменность рядом с Карфагеном похожа на нее большим количеством соленых озер с набором солей, гипса, кальцинированной соды, фосфоритов… Есть выходы битума. Дальше в горах, покрытых лесами, встречаются руды разных металлов, включая благородные. В сельскохозяйственном плане не сильно отличается от Северной Месопотамии, разве что с поливом проблемы, рек мало и те мелкие. Почвы здесь бурые карбонатные, щелочные, засоленные. Количество осадков немного больше, чем в Халабе, и выпадают в холодное время года, поэтому аборигены предпочитают сеять зерновые осенью. Слой гумуса тонкий, выращивать растения с глубокой корневой системой не рекомендуется, кроме бобовых, которые обожают такие почвы.
Во время поездок я каждый раз набирал небольшие партии нужных мне веществ: пищевую соль, глауберову, сильвинит, соду, тамариск и солонец для изготовления поташа. Заодно спрашивал, не продает ли кто-нибудь небольшую латифундию? Предлагали только огромные, порой в несколько тысяч гектаров, вместе с десятками и даже сотнями рабов. Такое счастье мне было ни к чему. Пришлось бы большую часть года проводить в загородном доме, что, конечно, не так уж и плохо, но не хотелось и с морем расставаться. Я постепенно расширял зону исследования и опроса, пока не нашел то, что мне нужно. Точнее, меня сами нашли. Выехал я в очередной раз поутру из города и по дороге был остановлен молодым мужчиной в недешевой красной тунике. Ему было немного за двадцать, и прямо таки кипел энергией, ни секунды не мог простоять спокойно: вертел головой, дергался, переминался с ноги на ногу, жестикулировал и постоянно плевался. Рядом стоял мул, привязанный к кусту анагириса вонючего или просто вонючки, как называют карфагеняне, и поедал стручки. Я запомнил это растение потому, что семена ядовиты. Из них делают яд для смазывания стрел. При этом бараны запросто поедают опавшие стручки, но мула-экстремала увидел впервые.
— Это не ты хочешь купить участок земли? — спросил мужчина, сплюнув до и после и пожестикулировав посередине.
Не думаю, что он сомневался в этом, потому что другого такого, как я, в Карфагене не сыщешь.
— Мне не нужен большой, денег не хватит, — сразу предупредил я, хотя как раз со средствами проблем нет.
— У меня маленький, всего четыре беткорона (почти шесть гектаров), — сообщил он и сплюнул дважды, будто не мог простить себе, что так беден.
Для Вавилонии был бы большим, но здесь да, сущая безделица.
— Поехали, посмотрим, — согласился я.
Участок был в форме неправильной трапеции, потому что одной стороной «наезжал» на крутой склон холма, покрытого маквисом. Его выделили из большой латифундии, охватывавшей с трех сторон, многопрофильной: поля под зерновые и сенокосы, сады, огороды, огороженные выпасы для кобыл, ослов-производителей и молодых мулов. С этих трех сторон по периметру была живая изгородь из вонючки, которая густа, не пролезешь, и, как и все бобовые, насыщает почву азотом. Видимо, именно здесь у мула еще в детстве выработался иммунитет на ядовитые бобы. От холма начинался виноградник, который занимал примерно сорок процентов площади. Посадили сравнительно недавно, лет шесть-семь назад. Рядом с ним находились постройки, ограждавшие большой двор с четырех сторон: жилая часть, кладовые, пустые конюшня и птичник, сеновал, два погреба, три ямы для зерна со стенками, выступавшими из земли сантиметров на тридцать и сужавшимися к центральным отверстиям, плотно закрытым глиняными крышками диаметров с полметра, колодец, сложенный из камней и с «журавлем». Водоносный слой в этом месте на глубине метра три с половиной. Обустраивались здесь серьезно, с надеждой на большие урожаи, но тямы не хватило. Из жилой части вышли рабы-кельты — мужчина и женщина лет под тридцать и мальчик лет одиннадцати — и, поклонившись, поздоровались с хозяином. Он махнул рукой, чтобы исчезли, не испортили ему сделку. Остальные три пятых участка занимал прямоугольник поля с ячменной стерней и многочисленными плешинами. Посевная на холодный период уже прошла. Значит, поле оставили «гулять» из-за низкого урожая, что, как я понял, следствие щелочной почвы. Еще одним признаком этого были пожелтевшие и скрученные на краях листья винограда и мелкие и кисловатые ягоды, которые до сих пор не собрали. Может быть, ждут, когда подсохнут и заизюмятся, станут слаще. Растения страдали хлорозом — недостаточной выработкой хлороформа. Причиной бывают инфекции, и тогда первыми желтеют жилки, или недостаток железа и других металлов, которые в сильной щелочной среде образуют формы, «несъедобные» для корней, и тогда жилки дольше остаются зелеными. Первый случай сейчас неизлечим. Здесь был второй, и я знал, как от него избавиться, но сделал вид, что сильно расстроен.
— У тебя же здесь ничего не растет! — возмутился я.
— Как не растет⁈ — почти искренне возмутился он. — Собрал хороший урожай ячменя. Хотел виноградом заняться, но услышал, что ты ищешь небольшой участок, отложил на время.
— Видел, какой ты урожай собрал! Одни плешины вместо стеблей! — ехидно заметил я. — А виноград кислый, никто не будет пить вино из него.
Тут тебе не Франция или Румыния, где вино, чем ближе к уксусу, тем считается лучше. В Карфагене пьют только очень сладкое или, нищета, просто сладкое.
— Я и не прошу много! Всего три тысячи шекелей! — обиженно произнес он и смачно сплюнул, потому что прекрасно понимал, что загнул так загнул.
— За такие деньги куплю участок в три раза больше и с плодородной почвой, — заявил я. — Твоему цена всего пять сотен, да и то вместе с рабами.
На этот раз уже я загнул, но просто загнул.
Продавец ругался, размахивал руками, плевался через слово и постепенно сбавлял цену. Видимо, деньги были нужны позарез на новую идею, такую же прибыльную, как ферма. Сошлись на тысяче двухстах серебряных шекелях (девять с четвертью килограмм) вместе рабами и моя оплата софера (писца), который составил акт купли-продажи в двух экземплярах на выделенном мной папирусе. В нем, как потребовал я, было оговорено, что в случае заклада или любых других действий, аннулирующих сделку, продавец обязан будет вернуть всю сумму и заплатить штраф из расчета двадцать процентов годовых за то время, что пользовался моими деньгами. Заверили договор шесть свидетелей. Обычно хватает трех, но для очень важных сделок могут привлечь и дюжину.
Глава 41
Первое, что я сделал после покупки загородного поместья — это переселил туда девочек-рабынь. В городском доме сразу стало раза в три тише. Пусть там, отрабатывая свое содержание, помогают по хозяйству и в свободное время плетут веревки. Делают их из местной разновидности ковыля, который называют эшпарту. Он растет везде. Основной корм для домашней скотины. Растение срывают пучками, замачивают в специальном каменном корыте, после чего размочаливают каменными молотками и сплетают длинными косичками, из которых делают лини, фалы, тросы, перлини, канаты. На шхуне их надо очень много.
Для снабжения всех, кто находится на моем содержании, купил трех дойных коров, ослиху и ячменную солому и отправил на ферму. Там их будут пасти, пока тепло, и доить, пока не отелятся. Часть молока и продуктов из него будут употреблять те, кто живет на ферме, остальное Эмин, сын новых моих рабов Риана и Кили, привезет на ослихе в городской дом в большом кувшине, а переработанным в масло и сыр — в корчаге с крышкой изготовленной по моему заказу местным умельцем.
Еще во время покупки я составил план, что надо сделать, чтобы довести поле и виноградник до ума. Схема уже накатанная. Я нанял рабочих, которые под руководством Керки занялись прожаркой гипса и заготовкой фосфоритов, которые привозили на нанятой арбе на поле и виноградник. Риан, Дан, Эмин и приданная им бригада рабынь, говорящие на одном языке во всех смыслах слова, занялись сбором винограда. Я тем временем заказал изготовление пресса, которым кислые ягоды превращали в мезгу и потом разливали по кувшинам, а когда забродило, добавили меда и перелили в другие с трубками из тростника, опущенными в чаши с водой. Затем отыгравшее перелили в третьи, внешняя сторона которых покрыта битумом и сложили в погребе для созревания. Худо-бедно с каким-нибудь вином будем к следующему лету.
Затем занялся изготовлением железного плуга. Впрочем, из железа у него лишь малая часть: лемех, нож полевой доски и несколько вспомогательных деталей. Все остальное из дуба. Кузнецы пока не могут выковать из железа большую деталь. Когда его сделали, виноград уже был собран и междурядья засыпаны удобрениями. Я нанял двух волов с погонщиком, объяснил Риану и Дану, как надо пахать таким плугом. Поскольку оба выросли в деревне, врубились сразу, причем работали по очереди. Обоим нравился процесс. Усилий прилагаешь меньше, чем при работе ралом, а результат намного больше и лучше. Обработав междурядья, перешли на поле, которое к тому времени тоже удобрили. Остальное добивали лопатами вместе с нанятыми рабочими. Под лозы закопали по горсти ржавчины. В дореволюционной России при хлорозе винограда советовали использовать ржавые гвозди. Они почему-то помогали лучше, чем железный купорос, хотя и его будем использовать весной. Закончив с этими работами, начали возить слегка подопревший навоз с соседней латифундии и разбрасывать на поле и в междурядьях. За холодное время года дозреет и будет запахан. По краю виноградника на поле высажу ряд фруктовых деревьев для личного потребления: по две яблони, груше, инжиру, гранату и дальше, до конца участка, оливы, сколько влезет. Одну половину поля решил пустить на пять лет под люцерну на сено для своего скота и на продажу, вторую — летом под чечевицу, а в холодное время года собирался посадить ячмень. В междурядьях виноградника засею, чтобы не затенять лозы, низкорослый горох. Пусть наполнит почву азотом и поможет с освоением фосфоритов. Начиная со второго года, буду использовать междурядья под огородные культуры.
Разобравшись с сельскохозяйственными работами, я занялся каолином, привезенным из Корнуолла. Белая глина долго ждала, когда у меня дойдут до нее руки. Все ингредиенты для получения краски у меня уже были. Изготовил только большие тигли, которые пригодятся и для других работ. Сделав первую партию краски, прошелся по красильным мастерским, предложил ее. Отнеслись без энтузиазма. По дешевке бы взяли, а по высокой цене побоялись рисковать. В Карфагене, как и в Соре, налажено производство пурпура из моллюсков. Они водятся в прибрежных водах. Эта краска знакомая, менять ее на неизвестную не решились.
Тогда я купил по партии отбеленных тонких льняных и шерстяных тканей и оливковое масло. Дан, Керки и их жены под моим руководством изготовили эмульсию и окрасили их, сделав три цвета: зеленовато-синий, ярко-синий и красновато-синий. Все три получились очень яркими, кислотными. Когда отрезы высохли, я отдал их на реализацию купцу, торгующему тканями, оговорив цену реализации на двадцать процентов ниже той, по которой продавали пурпурные. Все улетели за пару дней. Пурпур уже надоел карфагенянам. Он есть у всех приличных людей, не выпедришься, а тут новые и яркие цвета.
Начиная со второй партии, купец брал по оптовой цене и продавал со своей накруткой, из-за которой ткань получалась дороже пурпурной. Тут-то дошло и до красильщиков, что упускают прибыль. Они нашли меня, хотя адрес не называл, когда приходил к ним, и согласились покупать на четверть дороже, чем предлагал им ранее. Странные люди: предлагаешь дешево — вызываешь подозрения, дерешь шкуру — радуются. Само собой, продал им все, что изготовил. Меня уже начали раздражать веревки через весь двор, на которых сушились покрашенные ткани.
К тому же, пора было заняться шхуной. Корпус высох. Его зачистили, подконопатили, покрыли битумом. После чего начали прибивать бронзовыми гвоздями тонкие бронзовые листы. Каждый день собиралась толпа зевак. Вообще-то покрытие корпуса металлом в Карфагене не в диковинку. Подводная часть многих галер защищена тонким слоем свинца, более дешевого, чем бронза, но и тяжелого. Скорее всего, народ поражался моему расточительству или людям просто нечего было делать.
Глава 42
Зимой до нас дошло известие, что Афины все-таки присоединились к антиспартанскому союзу, в который вошли Коринф, Аргос и Беотийский союз во главе с Фивами. Решили воспользоваться тем, что основные силы врага сейчас в Малой Азии, где успешно захватывают один персидский город за другим, добравшись до Пафлагонии, региона на южном берегу Черного моря, откуда самое короткое расстояние до Крымского полуострова. В Карфагене порадовались этому. Если Спарта проиграет, то ослабнет и ее союзник Сиракузы, с которыми война неизбежна. На Сицилии постоянно происходят стычки между жителями карфагенских городов и подчинившихся тирану Дионисию. Мне это тоже было на руку, потому что позволяло нападать на корабли Сиракуз и их союзников.
С наступлением тепла я организовал посев люцерны, чечевицы и гороха. Саженцы фруктовых деревьев заняли свои лунки между виноградником и полем. Еды для моей патриархальной семьи и кормов для скота потребуется много. Зимой отелились все три коровы, увеличив стадо на две телки и бычка. Айрис и жены Дана и Керки ходят с пузом. Ослиха, доставшаяся мне нагулянной, тоже должна ожеребиться осенью.
К началу навигации галер была спущена на воду шхуна. Ее отбуксировали в торговую гавань, ошвартовали к пустующей пристани и нагрузили провиантом, пресной водой и запасом стрел для луков и болтов для арбалетов. К бою и походу готова. Личный состав прошлогодний, изменений нет, хотя желающих влиться в него хватает.
Вышли на промысел рано утром, когда задул попутный южный ветер, горячий и пыльный. К вечеру увидели по курсу остров Сицилия. Обогнув его западную часть, пошли в сторону Мессинского пролива. Была надежда, что и в этом году встретим какого-нибудь пирата или азартного купца. Заметили только одну небольшую галеру, которая сразу развернулась и рванула к Панормосу. На горе рядом с городом загорелся дымный костер. Я не сразу поверил, что это предупреждают именно о нас — мирном «круглом» карфагенском корабле. Осознание этого пришло, когда добрались до Гефестиад, не встретив ни одного судна и даже рыбачьей лодки. Хотя, может быть, дело в том, что еще не началась навигация. У нынешних эллинов это связано не только с реальной погодой, но и религиозными праздниками, у каждого полиса своими. Я точно знаю, что у афинян продолжается, пока видно созвездие Плеяды (май-начало ноября). В сиракузской избушке могут быть свои погремушки.
Миновав архипелаг Гефестиады, мы повернули на север, чтобы пройти вдоль юго-восточной части. Там тоже было пусто. На ночь легли в дрейф вдали от берега. К утру ветер поменялся на северо-западный. Дальше на север идти не имело смысла, легли на обратный курс и пошли неторопливо только с одним поднятым фоком. Я все надеялся, что из Мессинского пролива выскочит какой-нибудь купец. Не срослось. К вечеру легли в дрейф возле пролива. Оставаться здесь надолго нельзя. Нас наверняка засекли с берега. Мессина была разрушена два года назад карфагенской армией, но место очень выгодное, поэтому там наверняка опять живут люди. Они могли послать весточку в Этну, как сейчас называется порт Катания, где базируется часть сиракузского военного флота, встреча с которым в мои планы не входила. Надо было выбирать между двумя вариантами: пойти курсом бейдевинд на север, а потом опять прометнуться вдоль северного берега Сицилии генеральным курсом на запад, или ночью рвануть по проливу в Ионическое море и дойти до пролива Отранто, по которому почти круглый год снуют галеры между Апеннинами и Балканами. Яркая полная луна и свежий попутный ветер помогли сделать правильный выбор. Мы проскочили самую узкую часть Мессинского пролива за темное время суток. На рассвете оказались в Ионическом море. Подвернув на северо-восток, пошли вполборта вдоль «подошвы» Апеннинского «сапога», любуясь гористым берегом, покрытым зелеными густыми лесами. Зная, что они станут практически лысыми через две с лишним тысячи лет, кажется, что находишься совершенно в другом месте.
Я снарядил с полуюта два спиннинга на тунца. Если повезет, пообедаем свежей вкусной рыбой. Расположился под натянутым тентом, потому что прямо с утра начало припекать. День будет жарким, несмотря на северо-западный ветер, который ослабел, хотя обычно к обеду раздувается.
Поклевка случилась на тот спиннинг, где блесна, по моему мнению, была менее привлекательной. У тунцов свои причуды. Вываживал не меньше часа, даже руки заболели. Попался экземпляр почти на центнер весом. Когда подвел тунца к правому, подветренному борту, Керки добил трезубой острогой, спустившись к воде по штормтрапу. Рыбину тут же подвесили за хвост на грузовую стрелу, выпотрошили, отрезали голову и плавники. Сейчас ее разделают на стейки, которые запечем на решетке жаровни, изготовленной по моему чертежу. Карфагеняне и греки до такого пока не додумались.
За этой суетой я не сразу заметил, что ветер сменил направление на северный и начал усиливаться. Аборигены называют его трамонтана. Чаще он дует зимой и осенью, но иногда наведывается и весной. При этом небо становится чистейшим и глубокого синего цвета. Когда он задувает дней на десять, у людей начинает сносить крышу во всех смыслах слова.
Поход в Адриатическое море отменялся. Мы легли на обратный курс и оставили только маленький кожаный штормовой парус, чтобы не шхуну не разворачивало бортом к ветру и волне. Жаровню перенесли к полуюту, который закрывал от ветра, и продолжили готовить стейки из тунца. Я лежал в каюте, в которую просачивались ароматы, и захлёбывался слюной, пока не принесли первую пару слабо прожаренных, с розовой мякотью внутри. Ел стейки из тунца в ресторанах по всему миру, но самые вкусные получаются на пиратском судне.
Глава 43
Трамонтана закончился на второй день так же быстро, как раздулся, или мы оказались вне зоны его действия. Опять был умеренный норд-вест. За это время шхуну снесло на широту пролива Кифера, он же в будущем Китира, который отделяет остров Крит от Пелопоннесского полуострова. Южная часть последнего принадлежит Спарте, она же Лакедемон. Поскольку пиратство — это не только захват кораблей, но и грабеж прибережных территорий, я решил поджаться к берегу, чтобы запастись свежей бараниной или козлятиной. Мы держали курс на мыс Тенар, находящийся на полуострове, отделявшем залив Лаконикос от залива Месиниакос. Мыс известен тем, что на нем находится храм-убежище Посейдона, где имеет право отсидеться любой преследуемый преступник, и именно здесь собираются наемники, предлагающие свои услуги. Наверное, многие из них выходят из храма, отправляясь на место встречи с нанимателями. Я собирался поменять галс перед мысом, чтобы после следующего выйти западнее залива Месиниакос, когда из «вороньего гнезда» донеслись радующее сердце слова.
Это была тетрера — триера с двумя гребцами на самых верхних веслах, всего четыре на три ряда, отсюда и название. Шла довольно ходко, не меньше семи узлов, хотя сидела глубоко. Заметив идущую навстречу шхуну, не изменила курс и скорость. Только на полуюте вышли из установленного там темно-красного шатра еще три человека, присоединились к двум, видимо, наварху и его помощнику. Наверное, никогда не слышали, чтобы «круглое» судно нападало на галеры. Обычно бывает наоборот. Когда поняли, что шхуна идет на сближение вплотную и увидели готовых к бою воинов, подняли тревогу. С нижних палуб поднялись на полубак, полуют, палубы вдоль бортов десятка три лучников в открытых спереди шлемах, не мешающих обзору, легких матерчатых многослойных доспехах и с небольшими щитами, закрепленными на левой руке от запястья до локтя, которыми отбивали стрелы, летевшие в них. Луки у них сложносоставные средние с накладками из рога и сухожилий, почти не уступают монгольским по силе натяжения, дальности и пробивной способности.
Эллины очень плохие лучники. Среди них попадаются охотящиеся с этим оружием, но редко. Спартанцам и вовсе западло пользоваться луками, убивать издалека, а не в открытом бою лицом к лицу. Поэтому нанимают критян, где многовековые традиции использования этого оружия, еще с микенских времен.
Я приказал своим лучникам отступить на главную палубу и стрелять с нее, чтобы могли укрыться за фальшбортом. На полубак выдвинулись арбалетчики, способные стрелять из-за укрытий и даже с положения лежа. Сам занял место на трапе, ведущем к ним. Доспехи у меня надежные, выдержат пулю, не говоря уже о стреле, но, если одновременно полетит слишком много, присяду, спрячусь. Я выстрелил первым метров с трехсот и попал, потому что не ожидали с такой дистанции и такой точности. Промазать было трудно, ведь стояли на полубаке кучно. Следующими сюрпризами для них оказались спрятавшиеся арбалетчики и пробивная сила болтов. Когда по тебе стреляют лучники, стоящие россыпью, видишь, как натягивают луки, как летят стрелы и успеваешь среагировать, пусть и не всегда удачно. Болты вылетали неожиданно и, что важнее, запросто пробивали и маленький щит, и многослойный матерчатый доспех за ним. Полубак опустел быстро. Вслед за ним начали погибать или сбегать вниз, прятаться, лучники с палуб, несмотря на грозные крики стоявших на полуюте. Я завалил всех трех командиров, чтобы не мешали критянам выжить.
Сразу после этого шхуна налетела на три ряда весел левого борта тетреры и резко остановилась. Я завалил напоследок наварха, который что-то орал гребцам, может быть, предупреждал, чтобы береглись весел, которые удар нашей шхуны выбьет их рук, после чего оставил лук и колчан на главной палубе, взял щит и достал из ножен саблю. Матросы быстро перекинули «ворон» на галеру. Он оказался не настолько длинным, чтобы достать до дальней палубы над верхним рядом гребцов, опустился перед ней, зацепившись шипом за начало ближней. Я первым пробежал по нему, крича на греческом, чтобы сдавались, иначе убьем.
Сопротивляться никто не собирался. Критские лучники — хорошие воины, когда уверены, что смогут убежать. Если эта функция отключена, предпочитают сдаться в плен и перейти на службу к победителю. Их ценят все греческие полисы, и даже персы, у которых своих лучников завались, нанимают с удовольствием. Уцелевшие девять человек тут же заявили мне, что готовы поступить на службу бесплатно, только за долю от добычи. Я пообещал рассмотреть их предложение. Скорее всего, приму, потому что потерял семь человек убитыми и восемь ранеными. Из арбалетчиков ни один не пострадал. Остальным приказывал не высовываться. Не поверили, видать, что приказ командира продлевает жизнь. Первым делом пленные критяне попросили показать лук, из которого завалили их боевого товарища на такой большой дистанции. Я даже разрешил натянуть тетиву. Делали это тремя пальцами, на которые была надета обрезанная кожаная перчатка. Ни у одного не получилось натянуть до уха. Я продемонстрировал, что такое возможно, но при другом хвате, большим пальцем. Удивились сильно.
Тетрера принадлежала спартанцам. Была построена финикийцами и захвачена у берегов Малой Азии. На веслах сидели рабы — взятые в плен воины армии Хшассы. Услышав от меня, что все будут освобождены, завопили от радости. Я бы продал их с удовольствием, все-таки две с половиной сотни рабов — это не мелочь, но теперь приходится держать марку заботящегося о согражданах. Утешением был груз — полный трюм оружия и доспехов, захваченные в Малой Азии у персов, которые, как мне сказали критские лучники, спартанцы везли союзникам-фокейцам.
Тащить тетреру в Карфаген было неразумно. Во-первых, далеко; во-вторых, корабль обязательно купит город, заплатив, сколько жлобы пожелают, и торг сочтут неуместным; в-третьих, Афины намного ближе; в-четвертых, у граждан этого полиса после поражения выгребли все оружие, так что цены на него там приятные во всех отношениях. Был, конечно, шанс нарваться на военный флот Спарты, вдоль территории которой пролегала большая часть пути, но он, насколько я знаю, сейчас у берегов Малой Азии оказывает поддержку своему царю Агесилаю.
Глава 44
В Пирее шло восстановление Длинных стен, защищающих путь от порта к Афинам. Деньги — пятьдесят персидских талантов (одна тонна шестьсот тридцать килограмм) серебра — выделил шахиншах Хшассы. Персы богатенькие и не жлобы. Часть этого серебра перекочевала в мой сундук и карманы членов моего экипажа. Афиняне с радостью купили тетреру вместе с грузом. Собирались и рабов забрать, но я проинформировал, что являюсь поданным шахиншаха, что это типа мои сограждане, которых обязан отпустить на свободу. Пусть возвращаются на родину и воюют с нашим общим врагом спартанцами. Переговорщики сделали вид, что согласились со мной, но явно не оценили по достоинству мою мотивацию. Всего нам отвесили четыре и две трети греческих талантов (сто двадцать семь килограмм) серебра, не взяв налоги, потому что добыча отобрана у спартанцев, а не потому, что продал со скидкой. Восемьдесят четыре с половиной килограмма достались мне. На каждый пай, с учетом тройных семьям погибших, которых похоронили на кладбище в Пирее, и двойных раненым, пришлось по восемьдесят восемь с половиной карфагенских или финикийских шекелей. Захватывали, конечно, и больше, но и это неплохо. По крайней мере, критские лучники впечатлились и еще ярче загорелись желанием поступить ко мне на службу. Удовлетворил. Стреляют они лучше, чем навербованные в Карфагене.
Чтобы не возвращаться домой налегке, купил пифосы с вином. Мое уже должно созреть, но сильно сомневаюсь, что будет приличным. Скормлю его членам экипажа шхуны, а часть купленного в Афинах оставлю для себя, чтобы хватило до следующего лета. Надеюсь, в этом году соберу хороший урожай винограда и сделаю вино, которое не противно будет пить.
Грузим мы в трюма запечатанные глиной пифосы, как вдруг в порт влетает монера — галера с одним рядом весел, шлепая ими плашмя по воде, что является знаком офигенной радости, а стоявшие на полуюте члены экипажа орали:
— Мы победили!
Оказывается, объединенный флот Хшассы под командованием сатрапа Фарнабаза и греческих полисов, противников Спарты, под командованием афинского наварха Конона разбил флот последней под командованием Писандра у города Книд. Силы были примерно равны — девяносто триер против восьмидесяти пяти. Спартанцы не сильны в морских сражениях, где важнее маневр, умение управлять кораблем, а не личная доблесть. Они сперва наваляли афинянам, следовавшим в авангарде, но потом подоспели персы и насовали врагам полную пазуху, потопив и захватив пятьдесят кораблей и взяв в плен более пятисот моряков. Одним сражением были обнулены все победы Агесилая в Малой Азии, который, оказывается, несколько дней назад переправился в Грецию, чтобы помочь союзникам-фокейцам. Теперь все подданные шахиншаха, перешедшие на сторону победителя, быстренько переобуются после его поражения на море и вернутся к бывшему правителю.
Спарта уже не справляется сразу на всех фронтах. Думаю, причина в том, что просто заканчивается людской ресурс. Спартанцы, которых и так было мало, не принимали в свои ряды чужаков. После того, как решили стать гегемоном и ввязались в многочисленные войны, потери начали сильно превышать рождаемость. Да и мужчины годами не бывали дома, удовлетворяя друг друга вместо жен. Через несколько десятков лет система, созданная для войны, исчерпает свой ресурс полностью и рассыплется после ударов набиравших силу македонян.
Меня не интересовали проблемы эллинов любого сорта. Набив полные трюма вином, я направил шхуну к Сицилии. Навигация галер началась. Пройдем вдоль острова, посмотрим, что там и как. Вдруг повезет? Благо ветер задул северо-восточный, попутный как бы намекающий, что удача с нами.
На третьи сутки к полудню вышли к Сицилии, держа курс на видимую издалека, все еще белую, покрытую снегом вершину действующего вулкана Этна, который высотой более трех километров и постоянно дымит, время от времени изрыгая лаву и уничтожая деревни на склонах. Несмотря на опасность быть сожженными заживо или отравиться газами, люди постоянно селятся там. Застывшая лава и вулканический пепел — самые плодородные почвы. Склоны разделены на участки разной формы, террасы, на которых разбиты сады, виноградники, поля, огороды.
Мы оказались севернее порта Этна, названного так в честь горы или наоборот, точно не знаю. Не приближаясь близко к берегу, пошли на юг. Кроме наблюдателя в «вороньем гнезде» на грот-мачте, на полубаке расположились несколько шибко глазастых, высматривавших добычу. День был солнечным, жарким. Торчать на солнцепеке тяжко, но с поста не уходили. Все хотели разбогатеть по-быстрому.
Во второй половине дня мы миновали порт Этна, не увидев ни одной купеческой галеры. Я решил, что нас заметили издали и предупредили всех. Слишком необычное судно, не перепутаешь. Дойдем до Сиракуз и, если никого не встретим, возьмем курс на Карфаген.
— Галера! — послышался крик из «вороньего гнезда».
Показывал наблюдатель не вперед, а назад, в сторону порта Этна.
С полуюта я ничего не разглядел, но поверил на слово и спросил:
— В какую сторону идет?
— В нашу! — крикнул наблюдатель и добавил: — А за ней еще одна!… Даже две!
— Спускайся, — приказал я и, когда он это сделал, сам поднялся наверх.
С мачты обзор был намного лучше. Галер, действительно, было три, и шли в нашу сторону, а не вдоль берега на юг или север. Это были военные триеры. Так что я был прав, что нас заметили издалека и опознали. Видимо, потребовалось время, чтобы спустить на воду суда и собрать экипажи.
— Берем круче к ветру, — спустившись на палубу, приказал я рулевому.
Так скорость будет ниже, зато отойдем дальше от берега. Галеры не предназначены для плавания в открытом море. Вдобавок часа через три начнет темнеть, а им еще к берегу надо будет вернуться. Как устанут играть в догонялки и лягут на обратный курс, увалимся под ветер.
— Не будем захватывать их? — спросил один из критских лучников.
— Будем, — ответил я, — но не все сразу. За нами гонятся три военных триеры.
— Да, с ними лучше не связываться, — согласился он.
Часа через полтора сдалась замыкающая триера. Видимо, у нее был неполный комплект гребцов, потому что все больше и больше отставала от передних. Экипаж, как предполагаю, понял, что, если нас и догонят, им все равно ничего не перепадет, и лег на обратный курс. Вторая продержалась еще минут сорок и тоже развернулась. Передняя упорно продолжала преследование. Наверное, наварха подзадоривало то, что потихоньку догонял шхуну.
Чтобы и он не передумал, я приказал:
— Убрать кливера и стаксель.
Скорость шхуны сразу снизилась где-то на узел. Триера теперь быстрее догоняла ее.
— Готовимся к бою, — спокойно скомандовал я и пошел в каюту облачаться в доспехи и готовить оружие.
Члены экипажа загомонили, устроив что-то типа вече. Кто-то был не готов сразиться с боевым кораблем, но таких оказалось меньше, и это были карфагеняне. Я запомнил, кто из них струсил. В пираты подаются азартные люди, а остальным место на берегу. Когда я вышел из каюты, сходняк уже рассосался, заняв места по боевому расписанию. На переходе я проводил тренировки, натаскивая в первую очередь критских лучников, которые раньше не плавали на «круглых» кораблях, закрепив за каждым место во время боя при разных раскладах. Сейчас был самый частый в нашей практике — противник атакует, догоняя. Критские лучники вышли на полуют и стали россыпью, чтобы легко уворачиваться от стрел, если вдруг полетят в них. Арбалетчики и лучники-карфагеняне устроились на левом борту, к которому будем принимать триеру. Пехотинцы отошли к фок-мачте, к «ворону», чтобы опустить его по моему приказу на вражеское судно.
Стоим, ждем. Солнце уже приближается к горизонту и светит почти в лицо нам. Триера приближается медленно. На ее полубаке и палубах собрались воины в металлических халкидских шлемах, простых в изготовлении и сравнительно дешевых — полукруглых с как бы нарисованными бровями в два ряда, сходящимися над переносицей, чисто символичным наносником и длинными, выступающими вперед, округлыми нащечниками на петлях. Доспехи многослойные льняные, линотораксы. На левой ноге металлические поножи. Щиты круглые с вырезом справа. Большая часть вооружена копьями дори, меньшая — пельтасты (легкая пехота) — дротиками и кожаными ремнями аментумами для их метания на дальнюю дистанцию. Ни лучников, ни пращников. То ли все в разгоне, то ли решили сэкономить и не наняли. Лучшими пращниками считаются выходцы с Кипра, которые обходятся дороже, чем наем тяжеловооруженного гоплита.
— Когда приблизятся, начнете с пельтастов, — говорю я критским лучникам.
Подождав, когда дистанция между судами сократится до полутора кабельтовых (двести семьдесят метров), сам заваливаю первого. Он на расслабоне обернулся, начал что-то говорить кому-то внизу или на противоположном борту. Соседи тоже не успели среагировать, предупредить. В итоге пельтаст со стрелой в спине рухнул в трюм. Остальные задергались, закрылись щитами.
— Ого! — восхищенно воскликнули критские лучники, поразившись дальности и точности выстрела.
Похвала коллег дорогого стоит.
Они присоединились ко мне, когда дистанция стала меньше кабельтова. Стреляли неплохо. Большая часть стрел попадала в щиты, но некоторые находили своего героя, и то тут, то там из строя выпадал раненый или убитый враг. Мои стрелы на такой дистанции пробивали щиты, поэтому почти всех пельтастов перебил сам. Они от бессильной злости метали в нас дротики с помощью аментумов, но те, долетая в редких случаях, теряли скорость и пробивную силу и даже не встревали в корпус или палубу, а ударялись и падали. Критские лучники уклонялись от них с шуточками-прибауточками. Когда дистанция стала меньше ста метров, и они начали пробивать щиты и поражать воинов за ними. На нас работало еще и то, что триера неслась навстречу стрелам, добавляя им убойной силы. Вскоре на полубаке, палубе правого борта и в носовой части левого не осталось воинов. Еще несколько человек стояли на полуюте. Остальные спрятались внизу. Наварх или тот, кто его заменил, трезво оценил ситуацию и переложил рули на левый борт, собираясь лечь на обратный курс. Не понимаю, как они собирались брать шхуну на абордаж, ведь мы выше метра на два. Даже если встать на планширь триеры, все равно надо будет хвататься двумя руками за наш и подтягиваться, превращаясь в удобнейшую мишень.
— Лево на борт! — скомандовал и я. — Меняем галс и поднимаем все паруса!
Роли поменялись. Теперь мы догоняли.
— Переходите на полубак и стреляйте по гребцам, — приказал я лучникам и арбалетчикам.
Над верхним третьим ярусом гребцов есть палубы, но они шириной метра полтора, середина открыта. С более высокой позиции хороший стрелок с дистанции менее ста метров запросто загонит стрелу под палубу, а там гребцы размещены кучно, не промажешь. Попали в тех, что гребли на правом борту. Весла перецепились, триера резко пошла вправо. К привязанным рулевым веслам выскочили из трюма два матроса — и оба упали, пронзенные стрелами. Гребцы левого борта тоже опустили весла в воду, и триера начала терять скорость.
Из трюма поднялся по трапу так, чтобы видна была только верхняя его часть, безоружный человек и, махая руками, прокричал несколько раз:
— Мы сдаемся!
Глава 45
Для меня пока что все триеры похожи. Некоторые отличаю по диковинным рисункам на парусах или бортах. Аборигены, за исключением разве что персов и египтян, не путают их, издали распознавая свои и чужие. О том, что мы возвращаемся с добычей, причем военной триерой, разглядели издали, и на пристани собралось много зевак. Пришли и родственники членов экипажа. Когда швартовали ее и становились вторым бортом, завязались разговоры. Кто-то узнал, что стал сиротой, или вдовой, или потерял сына, а кто-то — что семья разбогатела.
Пришел и старый знакомый Карталон, чтобы объявить волю суффетов:
— Если триера в порядке, купим ее за пять тысяч серебряных шекелей (тридцать восемь с половиной килограмм), а гребцов по сотне (семьсот семьдесят грамм) за голову.
— За шесть тысяч и по полторы сотни, — поправил я. — Столько нам готовы заплатить афиняне.
— Мне сказали за пять, — упрямо повторил он.
— Пойди и скажи суффетам, что цена выросла, — предложил я. — Иначе товар уйдет другому покупателю.
Матросы-карфагеняне слушали меня с беспокойством. Спорить с суффетами — смертный грех. В отличие от них, я не полноправный гражданин, могу позволить себе обычный базарный торг. Все-таки это Карфаген, а не персидская тирания. Не договоримся, отдам за их цену, но больше ни одного военного корабля не приведу сюда.
Видимо, Карталону кто-то успел рассказать, что мы продали в Афинах тетреру, а он передал своему начальству, потому что вернулся с согласием на мою цену и требованием:
— Все захваченные военные корабли ты должен приводить сюда. Мы будем платить больше афинян.
Вот это деловой разговор.
— Постараюсь, если не буду находиться слишком далеко, — пообещал я. — Сам понимаешь, довести военный корабль очень сложно и опасно.
Карталон осмотрел триеру, убедился, что зимой ее отремонтировали и хорошо оснастили, пересчитал и проверил, отказавшись от раненых, оставшихся гребцов-рабов. Карфагенян и подданных шахиншаха я приказал отпустить.
— Не надо было отпускать персов. Мы бы вернули их, как дружественный дар, и получили взамен своих граждан или еще что-нибудь, — упрекнул Карталон.
— Обязан поступать так. Я ведь не гражданин Карфагена, а все еще подданный правителя Хшассы. Если вдруг выгоните меня, придется возвращаться в Вавилон, а там мне припомнят, что продавал в рабство своих соплеменников, — сказал я в оправдание.
— Все время забываю, что ты чужестранец, — почему-то смутившись, произнес он.
Деньги — почти сто тридцать килограмм серебра — привезли на следующий день. Я забрал свои две трети. Остальное разделил между членами экипажа. На одну долю вышло сто тридцать семь шекелей, немногим более килограмма серебра. Критские лучники заявили, что готовы служить у меня вечно, и отправились с продажными девками в ближний кабак.
Меня дома ждала беременная жена. Узнав, сколько добыл монет, набирала их пригоршнями и со звоном роняла в кожаный мешок, весело смеясь. Давно я не видел такого счастливого человека.
Через день, оставив старого Норбу охранять городской дом, перебрались всем патриархальным семейством в загородный. На природе наши дамы-кельтки чувствовали себя намного лучше, чем в городе. Там полным ходом шел покос люцерны, которая, как и чечевица, и горох, дала хорошие всходы. К работе присоединились Дан и Керки. Еще зимой я заказал толковому карфагенскому кузнецу по четыре лопаты, тяпки, секатора и косы и научил пользоваться ими. Впрочем, лопата, тяпка и секатор, как вариант ножниц, были не в диковинку, а вот в косу, так сказать, въехали не сразу. Долго объяснял, что ею надо срезать легкими быстрыми движениями, а не рубить стебли. Второйпроблемой было научить отбивать ее и затачивать абразивным бруском так, чтобы не порезать большой палец. Сейчас, делая первый укос травы на сено, доказали, что не зря я учил. Жаль, археологи не найдут косы или найдут, но промолчат, иначе бы пришлось переписывать много диссертаций. Часть сена отвезли в город для коня, когда будет стоять там в конюшне, а остальное сложили в сеновале, заполнив на две трети. Оставшееся место займет сено из стеблей чечевицы и гороха. Начиная со второго укоса, люцерна пойдет на продажу. Ко мне пришел раб, управляющий соседней латифундией, и предложил продать им все сено, какое только будет, по хорошей цене.
Затем приступили к летней обрезке винограда. Благодаря хорошо удобренной почве, растения стремительно пошли в рост, обзавелись разлапистыми темно-зелеными листьями. Риан сильно удивился, увидев, что они не желтеют, как в предыдущие годы, что их намного больше, хотя это, как говорят немцы, не есть хорошо, потому что есть плохо. Я показал, как делать прищипку молодых побегов выше седьмой-восьмой почки, как удалять пасынки для осветления и проветривания куста, как нормировать соцветия, оставляя по одной грозди на плодоносящей ветке — лучше меньше, но крупнее и слаще. С лишних листьев удалили черешки, дали подвять с полчаса, свернули трубочками по пять-семь штук, плотно сложили в небольшие кувшины и накрыли крышками. Неделю они постоят в тени, чтобы законсервировались газом, который выделяется из них, а потом будут отправлены в погреб. Зимой научу женщин готовить из листьев голубцы, добавлять при запекании в мясо, рагу из бобовых. Кстати, по ходу дела затоптали немного горох в междурядьях, но мне от него нужны не столько семена, сколько переработка фосфоритов в удобную для других растений форму, чем занимаются в первую очередь корни, которые не пострадали.
Глава 46
Я решил, что устраивать гонки с сиракузскими военными триерами — не самое разумное мероприятие. Всякое может случиться. Решил в дальнейшем охотиться возле полуострова Пелопоннес. Спартанцы, конечно, отважные воины, но моряки не ахти, стрелков презирают и флот у них никудышный, сильно прореженный после сражения у города Книд. Недостаток только один — намного дальше от Карфагена, чем Сицилия, который компенсируется близостью к Афинам. Там нам пока что рады. Заодно по пути заглянем на остров Крит. Я решил не набирать карфагенских лучников, оставить только восемь матросов и дюжину тяжелых пехотинцев. Критяне мне больше понравились во время боя с триерой. И я им. Заверили меня, что, если посетим город-полис Кидония в западной части их любимого острова, за пару дней навербуют три десятка лучников, которые будут служить верой и правдой за долю от добычи.
Рано утром шхуна вышла в море с сокращенным экипажем. Дул свежий западный ветер. Под всеми парусами мы понеслись к острову Крит. Возле юго-восточной оконечности Сицилии увидели небольшую галеру, которая тут же рванула к берегу. Шхуна становится популярной. Я решил не отвлекаться на ерунду.
Кидония, она же будущая венецианская Кания, пока что небольшой городок с крепостными стенами высотой всего метра четыре. Аборигены предпочитают прятаться в горах во время нападения врагов. Там им, хорошим стрелкам из лука, легче защищаться. Пригодных для сельского хозяйства земель мало и все в деле. На склонах виноградники и сады, на террасах и немногочисленных долинах поля и огороды. Вино хорошее, настоянное на травах. Я купил пару амфор для себя. Экипаж пьет моё из мелкого винограда прошлого года. После добавки меда получилось более-менее. Много овец и коз, поэтому мясо дешевое. Не видел в Кидонии ни одной лошади, только ослы и мулы. Может, просто не повезло. Не от ослов же рожают мулов!
На следующее утро на шхуны прибыли три десятка лучников разного возраста. Это притом, что Крит считается в зоне влияния Спарты и устроен по образу и подобию ее. Как догадываюсь, каждый из первых лучников, оказавшихся волею случая у меня на службе, привел по несколько своих родственников. У всех по деревянному, обтянутому кожей колчану на двадцать четыре стрелы, плюс подмышкой охапка, перевязанная двумя веревками, с еще сотней. В трюме лежит около тысячи, но запас вина не просит.
Сразу отдали швартовы, отправились в боевой поход. Пролив Кифера, отделявший Крит от Пелопоннеса, шириной миль семнадцать — часа три хода курсом бейдевинд правого галса при дующем сейчас, северо-восточном ветре. Держали на мыс Малеас на южной оконечности полуострова Элос, врезающийся в море высоким обрывистым каменистым склоном с редкими плешинами зеленой растительности. Место дикое, глухое. Возле него мы и легли в дрейф, поджидая добычу. Нам были видны подходы и с запада и северо-запада — залива Лаконикос, и с юга — из залива Арголикоса, на северном берегу которого находится Аргос, враг Спарты. Корабли этих полисов ходят вдоль разных берегов залива, так что встреча с нашими союзниками маловероятна.
Морская вода изумрудного цвета чистейшая. Несмотря на большую глубину, видно темное дно. Во время перехода пробовал поймать тунца на блесну, но не встретили ни одного или приманка оказалась не той системы. Я сменил блесну на самодур для ловли ставриды, которая перемешается большими косяками. Это около десятка небольших крючков или мормышек с яркими разноцветными головками, перышками, ниточками и на конце небольшой грузик. Закидываешь, как блесну. Грузик утягивает крючки вниз, и подсекаешь длинно, отпускаешь, опять подсекаешь, пока не почувствуешь, что рыба попалась. Обычно висят сразу на нескольких крючках. Ставрида — рыба узкая и короткая, сантиметров десять-двадцать, хотя иногда попадаются и более полуметра, но ее много. За час натягал на весь экипаж. Для аборигенов мой спиннинг был в диковинку, а когда начал тягать ставриду на самодур по несколько штук за раз, и вовсе уставились на меня, как на колдуна. Один из критян сообщил, что они сетями ловят меньше, чем я своей палкой с перышками. Тут же начали чистить и потрошить улов и разводить огонь в жаровне. Вкус у ставриды специфичный, не перепутаешь. Особенно хороша запеченной на гриле или копченой. Жаль, нет лимонов, с соком которых еще вкуснее. Пока что этот фрукт медленно движется со стороны Индии по Месопотамии на запад, но до Средиземноморья еще не добрался. Вместо него неплохо пошло мое кисловатое вино, причем так считал не только я.
В этот день закон подлости не сработал. Тридцативосьмивесельная купеческая галера появилась, когда мы закончили непредусмотренный расписанием перекус. Она шла из залива Лаконикос на запад. Заметив нас, сперва не обратили внимания, а потом, догадавшись, что гонимся не просто так, рванули к берегу, выскочив на него сразу за мысом Тенар. Он становится для нас счастливым местом. Глубины у берега были хорошие, а шхуна в балласте, поэтому подвел ее близко к призу и высадил десант на рабочем восьмивесельном катере под прикрытием лучников, стоявших на полубаке. Наши пехотинцы столкнули галеру на воду, отвели от берега.
Я переправился на нее на шлюпке, чтобы посмотреть, что нам досталось. Если не считать почти четыре десятка рабов-гребцов, прикованных к скамьям, большая часть которых оказалась поданными шахиншаха и союзниками из Афин и Аргоса, а значит, будут отпущены, ценными были только само судно и полный трюм овчин. Все остальное унесли члены экипажа, наблюдавшие за нами с холма. Что ж, с паршивых овец хоть овчины.
Глава 47
В Пирее продолжалось строительство Длинных стен. Работало много людей, поэтому прогресс, в сравнении с тем, что было в предыдущий наш заход, показался мне значительным. До конца лета уж точно закончат основные работы. Теперь спартанцам придется сильно напрячься, чтобы опять захватить Афины. Впрочем, им сейчас не до того. Армия союзников собиралась возле Коринфа, чтобы надрать задницу спартанцам.
К моему удивлению, покупатели на овчины нашлись быстро. Любовь эллинов к шкурам баранов порождала у меня интересные предположения об их умственных способностях. Мы получили за овчины восемьсот афинских серебряных драхм (почти три с половиной килограмма) и две тысячи (восемь килограмм и семьсот двадцать грамм) за галеру. На одну долю, которых теперь было пятьдесят, вышло по восемнадцать с половиной драхм или десять с половиной карфагенских шекелей. Маловато, конечно, но, если учесть, что столько получили всего за два дня, не вступая в бой, без потерь, даже материальных, то получилось не так уж и плохо. По крайней мере, критяне, не избалованные предыдущими богатыми призами, очень обрадовались.
В Пирее не стали задерживаться. Закончив продажу трофеев и разделив деньги, поутру отправились на охоту. Пошли сразу к мысу Тенар. Узнаем, любит ли Посейдон троицу?
Ветер все еще дул северо-восточный, попутный. До мыса Тенар мы не встретили ни одного судна. Прошли дальше, заглянули в залив Месиниакос. Там тоже было пусто, если не считать нескольких рыбачьих лодок. Такое впечатление, что в Спарте не осталось ни одного крупного судна.
Оно оказалось ложным. Во второй половине дня нарисовалась двадцатичетырехвесельная купеческая галера в проливе между материковым мысом Акритос и необитаемым островком Феганусса. Географические названия мне сообщили критяне. Для них эти места — задний двор. Увидев, что мы идем на сближение вплотную, галера изменила курс к берегу, который здесь неудобен для десантирования. Попробовали прорваться вперед, увеличив скорость. Надолго их не хватило. Мои лучники с полубака шхуны завалили выстрелами залпом человек восемь, стоявших на кормовой палубе под черным кожаным навесом, и примерно столько же на куршее галеры, а остальные, еще десятка полтора, скатились вниз. Видимо, несколько стрел досталось гребцам, потому что сперва кормовые весла, а потом и все остальные, оказались опущенными в воду. Наверх больше никто не поднимался.
Шхуна аккуратно подошла к кормовой части галеры, на которую перекинули «ворона». Шип встрял плотно и с глухим звуком, словно ударили по огромному бубну. Я, облаченный в доспехи, с саблей наготове и щитом, первым ступил на ее борт. За мной перешла дюжина морских пехотинцев. Лучники остались на шхуне, готовые подстраховать.
Под навесом лежали трупы, нашпигованные стрелами. У одного лет двадцати, облаченного в белый войлочный головной убор с золотой бляхой в виде вставшей на хвост акулы, и новый хитон из тонкой льняной ткани темно-красного цвета, на шее висела золотая пектораль явно скифской работы: между двумя проволоками диаметром с полсантиметра, имитирующими свитые веревки, находились фигурки лошадей в центре с пустотами между ними, а дальше в обе стороны шли жеребята поменьше, потом бараны, ягнята и в конце, самые маленькие, собаки и щенки. Весило украшение грамм четыреста. На средних пальцах обеих рук по золотому перстню: на правой печатка с барельефом в виде скачущего коня, на левой — с янтарем. Для купца слишком роскошно. Да и не похож мужик на торгаша.
— Поднимаемся наверх без оружия! — крикнул я на греческом языке уцелевшим воинам.
Из трюма поднялись шестнадцать человек. Одиннадцать были облачены в железные шлемы с гребнями, как у варанов, идущими сзади к «волне», свисающей ко лбу, и матерчатых доспехах. Двое оказались писцами и трое — слугами.
— Кто это такой? — спросил я, показав на труп с пекторалью.
— Брасид, сын Тимона, архонта Амфиполиса. Направлялся в Спарту на переговоры, — ответил старший по возрасту из писцов.
Амфиполис — город во Фракии рядом с Македонией, основанный переселенцами-афинянами лет сорок назад. Лет через десять его захватили спартанцы. По условиям мирного договора город должен был вернуться под власть Афин, но его жители, пользуясь слабостью метрополии, решили стать независимым полисом. Видимо, Брасида послали договориться со Спартой о помощи. Добирался кружным путем по Коринфскому проливу и Ионическому морю, огибая полуостров Пелопоннес с запада и юга.
Из трюма принесли его вещи — два кожаных баула, в одном из которых, тяжеленном, находились две с половиной тысячи фокейских статеров из электрума весом по шестнадцать грамм. На аверсе изображен тюлень — так переводится название полиса. Как догадываюсь, это был бы первый взнос за покровительство. Грузовой трюм заполнен крицами железа, которые вез на продажу хозяин галеры. Его труп лежал рядом с трупом знатного пассажира.
— Что это вы без охраны отправились⁈ — иронично поинтересовался я.
— Решили, что здесь уже безопасно, и оторвались от каравана, чтобы быстрее добраться до Асины, где будем ночевать, — сообщил писец.
— Следом за вами караван идет? — задал я вопрос.
— Да, — подтвердил он.
— Тогда нам надо поспешить, — решил я, приказал отвести пленников на шхуну и простимулировал гребцов-рабов: — По прибытию в Афины будете отпущены на свободу. Так что налегайте на весла.
Мы пошли вполветра напрямую к мысу Тенар. Пусть будет сопричастен к нашей удаче. Галера не отставала и даже иногда опережала. Дай волю гребцам, налегали бы на весла без отдыха всю ночь и весь следующий день, чтобы быстрее добраться до Афин и стать свободными.
Глава 48
В Пирее траур. Спартанцы с союзниками опять наваляли афинянам с союзниками возле Коронеи, внеся в победу основной вклад. Правда, в стратегическом плане от победы было мало толку, потому что проигравшие спрятались в Коринфе, защищенном мощными крепостными стенами. У спартанцев не осталось ни сил, ни времени на осаду и захват города, поэтому Агесилай переправил свою армию через Коринфский залив на Пелопоннес, вернувшись домой.
Галеру у нас купили за две тысячи двести драхм, а груз железа — за две четыреста. По три сотни получили за писцов из Амфиполиса, по две с половиной — за охранников и по две — за слуг. Они нужны афинянам для обмена на попавших в плен у Коронеи. Еще почти тысячу драхм набрали за доспехи, оружие и припасы. Украшения посла и фокейские статеры я забрал в счет своей доли добычи. Третью часть ее поделил на пятьдесят паев. На один вышло сто восемьдесят три серебряные афинские драхмы — в десять раз больше, чем за предыдущий приз.
Я решил, что с такой крупной суммой денег негоже шляться по морям, что надо отвезти домой. Да и пиратство наскучило. Я прикинул, что смотаться в тот же Корнуолл будет не менее прибыльно, чем захват галер, и при этом намного интереснее. Надо было только заменить карфагенян на матросов другой национальности. Я поговорил с критскими лучниками, которые попали ко мне самыми первыми, предложил хорошую оплату. Они на море выросли, с парусами познакомились. Думаю, справятся. Сказал, что поплывем очень далеко, намекая на Персидский залив, а потом отвезу их домой. Все девять согласились.
Трюма заполнил греческим вином в пифосах, которое так любят кельты, и неокрашенными шерстяными тканями, предназначенными для карфагенских красильщиков. Лишних критских лучников высадил на северной оконечности полуострова Киамон, далеко выступавшего в море. Он километрах в пятнадцати от Кидонии. Некоторые живут как раз посередине между этими точками. Договорились, что, когда понадобятся, приду в порт. Судно у меня приметное, не пропустят,
Дальше пошли с попутным северо-восточным ветром к Сицилии. Неподалеку от западной оконечности острова Крит от берега рванула наперерез легкая тридцативесельная галера. Шла быстро, не меньше восьми узлов. Только вот у шхуны скорость на два-три узла выше. Поняв, что пеленг меняется в корму, я даже не стал подворачивать. Разошлись на дистанции кабельтова два. Послал им стрелу на память. Попала куда-то, но не в гребцов, потому что не сбились с ритма. Поняв, что не догонят, развернулись и пошли к берегу медленнее. Подумал, что среди них могли быть родственники тех, кто служит у меня, и им пришлось бы убивать друг друга.
До Карфагена добрались без происшествий и сравнительно быстро, потому что до Сицилии нас подгонял попутный северо-восточный ветер. На траверзе острова он сменился на северный, а уже на подходе к мысу Бон — почти дома! — на встречный северо-западный. Видимо, у каждого из ветров своя зона ответственности. Обогнув мыс курсом крутой бейдевинд, увалились под ветер и вполборта добрались до порта.
Все пристани там были заняты. Разгружался караван «круглых» судов, прибывших, как говорят, из Западной Африки, но при этом с одного из них выгружали шкуры пум и ягуаров, которые обитают только в обеих Америках. То есть карфагеняне уже открыли этот континент. Скорее всего, сефарды, их потомки, будут передавать эту информацию из поколения в поколение, и через много веков один из них по имени Христофор Колумб совершит величайшее открытие, до которого якобы додумался сам.
Я рассчитал карфагенских матросов и пехотинцев, оставив только критских лучников. Керки отправил в загородный дом, чтобы вернулся в город на Буцефале. Негоже мне пешком ходить. Когда он приехал, я отправился верхом в квартал красильщиков. Там стояло такое зловоние, что даже конь фыркал. Для придания яркости краскам используют мочу. Ее собирают по всему городу специальные люди с большими глиняными кувшинами за спиной, покупая за гроши и перепродавая чуть дороже. По утрам на улицах постоянно слышны скандалы, потому что подливают воду, чтобы получить больше товара. Я зашел в мастерскую, хозяин которой, тщедушный мужичок с длинными мускулистыми руками, словно одолженными у крупного орангутанга, купил у меня больше всех ультрамарина.
— Принес краску? — с надеждой спросил он.
— Нет, привез необработанные шерстяные ткани из Афин, ищу покупателя, — ответил я.
— Тоже пригодится, — с легким разочарованием произнес он.
— Сейчас поплыву за материалом для изготовления краски, — подзарядил его мотивацией поддерживать со мной хорошие отношения. — Нужны товары на обмен. Отдам тебе привезенные ткани, а взамен возьму окрашенные.
— Это другое дело! — сразу обрадовался хозяин красильни. — Как привезешь свою краску, заберу всю.
— Денег не хватит! — отмахнулся я.
— Возьму в долг. Такой краски больше ни у кого не будет, отобью все расходы, — поделился он.
Обговорили цену тех тканей, что я привез, и тех, что увезу. Я доплатил разницу и пообещал, что сам найму арбу и привезу товар в красильню.
На следующее утро от пристани оттащили двенадцативесельным катером одно из «круглых» судов. Оно отправилось в карфагенскую колонию где-то в районе Гвинейского залива. Вот уж кому не позавидуешь, хотя зарабатывают на таких рейсах много, в том числе и члены экипажа, продавая разрешенное для перевозки количество своего товара, обычно не больше одного таланта по весу. Правда, не все возвращаются живыми и здоровыми. В Карфагене много больных малярией, которую подхватить можно в тех краях.
Шхуна заняла освободившееся место. Матросы быстро перекидывали ткани из трюмов в две арбы, которые в сопровождении Дана, Керки или меня отвозили в красильную мастерскую. Я съездил только в первый раз. Хозяин красильной мастерской помял ткани длинными мускулистыми руками, согласился, что хороши, что афиняне умеют делать, не то, что некоторые сиракузцы, да покарают их боги! Я проследил, как его люди погрузили в арбу выбранные мною ткани, сопроводил ее до пристани, где передал руководство грузовыми работами Керки, а сам наведался в городской дом, убедился, что старый раб Норма еще жив, что запасы еды у него есть, после чего поехал в загородный.
Там пока без главных изменений — жены не разродились. Порадовал Айрис, высыпав на кровать статеры из электрума. Она, как ребенок, радовалась, набирая их полными пригоршнями и высыпая по одной-две. Звон монет был для нее немыслимо приятной музыкой. Самое забавное, что она никогда ни за что не платит, только я. Так что деньги для нее должны быть чем-то абстрактным. Может быть, именно поэтому так сильно любит слушать их перезвон.
Глава 49
Вторую неделю лежим в дрейфе в открытом море напротив пролива Гибралтар, ждем попутный ветер. Верхушка скалы еле видна. Если там есть наблюдательный пункт, то нас теоретически могут разглядеть, но практически это маловероятно. Камуфляж у шхуны что надо. От скуки я рыбачу вместе с Даном и Керки. Сделал им по спиннингу. Иногда попадаются голубые тунцы приличного размера. Сразу разделываем и готовим на жаровне. Когда скучно, очень хочется есть.
Восточный ветер задул во второй половине дня. К сумеркам разогнался до очень крепкого. Мы ребята рисковые. Подняв все паруса, рванули по компасу в сторону Атлантического океана. Уже к середине ночи по более высоким и длинным волнам я догадался, что мы проскочили «горлышко», и приказал взять правее. На рассвете берега не было видно.
Для критян, никогда не бывавших в океане, даже понятия не имевших, что можно плыть много дней в одну сторону и не увидеть ни клочка суши, впечатления были яркие. Вдоль будущей Португалии мы пошли галсами против северного ветра, на ночь уходя в открытый океан, а к вечеру возвращаясь к берегу, что их малость успокаивало, а вот когда, миновав северо-западную оконечность Пиренейского полуострова, трое суток выгребали против ветра к Корнуоллу, парни сильно загрустили. Наверное, кое-кто из них, если не все сразу, пожалел, что поперся сюда со мной. Особенно их смущали высокие волны. В Средиземном море такие не увидишь. Дан и Керки, уже проходившие этот маршрут в обе стороны, похлопывали их по плечу с видом бывалых морских волков и предлагали не падать духом. Только когда увидели светлый, скалистый мыс, который французы назовут Сен-Матьё (Святой Матфей), критяне успокоились.
Думнонии опять встретили нас настороженно, закрылись в своем селении. Видимо, отношения с карфагенянами складываются у них очень по-разному. Я отправил на берег Дана с пятилитровым кувшином вина. Высадившись на берег, он помахал рукой и поприветствовал хозяев на кельтском языке. Его узнали и ответили сразу несколько человек, стоявших на надвратной площадке под деревянным навесом. Пока он поднимался по склону, болтая с ними, открылись ворота, ведущие в селение.
Вернулся боцман через пару часов, пьяный, довольный, с корзиной свежего хлеба и молоком в кувшине, в котором ранее было вино.
— Я им рассказал, что мы привезли и по какой цене. Они уже послали гонцов в соседние селения. Завтра днем при отливе устроим на берегу торг, — доложил Дан.
Во время отлива шхуна садилась на мягкий грунт, немного вязкий, что не мешало переносить грузы на берег. К тому моменту там уже стояло с сотню арб, запряженных волами и нагруженных в основном оловом, Сперва мы доставили думнониям пифосы с вином. Пьяный покупатель меньше торгуется, легче расстается с деньгами. Следующими вынесли на продажу ткани разных цветов, шерстяные и льняные. Пурпур был вне конкуренции. Размели сразу, хотя ткани этого цвета продавались только за серебро, которое раз в десять превышало вес отреза. Из-за последнего чуть не подрались. Красные и желтые тоже разбирали хорошо. Судя по тому, что у местных преобладала шерстяная одежда синего и зеленого цвета, здесь основной краситель — органический из листьев травы вайда, которую на Руси будут называть синячник или синильник.
Один из покупателей предложил янтарь в обмен на ткани. Насколько я знаю, на острове Британия и соседних этот минерал не добывали. Наверное, привезли с территории будущей Дании. Когда я жил там, янтарь изредка находили на побережье. Хотя он мог, переходя из рук в руки, добраться из Восточной Балтики. Подумал, что можно было бы наведаться туда и посмотреть, кто там сейчас живет. Заодно янтаря купить. Сейчас считается одним из самых ценных камней, особенно, если какое-нибудь насекомое внутри, потому что легко обрабатывается.
Приехал за покупками и вождь в шлеме с бычьими рогами, выменял на олово два пифоса вина. Поскольку я знал, что в любой пьянке не хватает еще одного полного пифоса, предупредил его, что рабыни мне не нужны, но с удовольствием возьму белую глину, которой здесь много, две арбы за одну емкость с вином. Привезли каолин через два дня крестьяне. Вождь пировал, не до визитов. В обратную сторону повезли пифос с вином. Так понимаю, вождя увидим не скоро.
Каолин перегрузили в первый трюм и сверху добавили овчины и рысьи, волчьи, лисьи, куньи, барсучьи, выдровые, бобровые шкуры. Как ни странно, в жарком Карфагене меха в цене у богачей. Скорее всего, носят не потому, что замерзают, а чтобы подчеркнуть свой статус. Шкурами африканских уже никого не удивишь, вот и переключились на европейские. В другие два трюма сложили олово, медь, свинец, а сверху накидали толстые, тяжелые, воловьи шкуры. Серебро и янтарь осели в сундуке под кроватью в моей каюте. Их с лихвой хватит, чтобы отбить все мои расходы на этот рейс. Груз в трюмах принесет около пятисот процентов прибыли. Это не считая каолина, выход ультрамарина из которого около тридцати процентов и цена в разы дороже золота. Вот и приходит в голову мысль, что пиратство — способ быстро разбогатеть для тупых отморозков.
Глава 50
Чем хорош проход Гибралтара со стороны Атлантического океана, так это тем, что попутный ветер если и надо ждать, то недолго. Западные дуют часто. Мы проскочили с ходу, причем зашли еще засветло. Нам помогли поверхностное и приливное течения, которые в сумме добавили узла три. Шхуна просто летела под всеми парусами со скоростью узлов тринадцать. Если кто-то и разглядел нас с берега, то в жизни не поверит, что мы не чудное виденье. Нынешние суда так быстро перемещаться не способны, что под парусами, что на веслах.
В Средиземном море скорость упала узлов до десяти. Мы неслись по открытому морю в гордом одиночестве. Все остальные крадутся вдоль берега, чтобы не заблудиться и отсидеться (галеры) ночью и во время штормов на суше. Тунисский пролив проскочили без остановок. Зайти в Карфаген и оставить дома каолин я не решился. Мало ли, решат посмотреть, что у меня в трюмах, или кто-то из критян проболтается. Нынешние люди такие нервные и скорые на расправу, и карфагеняне в этом плане ничем не лучше других народов Средиземноморья.
Любимая казнь у них, которую позаимствуют римляне — распятие. Привязывают руки к горизонтальной перекладине, которую кладут на высокий, чтобы зрителям хорошо было видно, вкопанный вертикально столб. Как я узнал в далеком будущем, человек умирает не от теплового удара, болевого шока, жажды или потери крови, а от удушья. У висящего на руках сильно напрягаются мышцы грудной клетки и диафрагмы. Чтобы сделать вдох, надо подтянуться, превозмогая боль в руках. Мучиться будешь долго, потому что жажда жизни заставит подтягиваться. Редко кто выдерживает дольше четырех часов. В один прекрасный момент силы или терпение заканчиваются, и приговоренный задыхается.
До Пирея мы добрались на девятый день, потому что в Критском море пришлось идти галсами против северо-восточного ветра. Хорошо, что у спартанцев флот маленький и занят более важными делами, а то бы нам пришлось туго. В торговой и военной гаванях было пусто. Видимо, все ушли на фронт.
Мы ошвартовались к каменной пристани, накинув швартовы на каменные кнехты, похожие на кегли. Пришел портовый налоговый инспектор, сухощавый эллин с костистым лицом, как у узника концлагеря. В этом ведомстве часто попадаются персонажи с выразительными лицами. Видимо, другие на такой тяжкой службе долго не задерживаются. Узнав, что именно я привез, тут же отослал посыльного в Афины, попросив меня не продавать пока металлы, пообещав, что дадут больше.
На воловьи шкуры его просьба не распространялась. Я загнал их все пирейскому купцу. Из них делают вьюки, подошвы обуви, внешний слой щита, доспехи, ремни… По нынешним временам очень востребованное сырье, а в Греции волов мало, пропорционально количеству пахотной земли, которой раз-два и обчелся. Основные животные для перевозки грузов — мулы и ослы.
Когда начали выгружать воловьи кожи, прибыли представители афинского архонта Эвбудида — два пухлых типа лет тридцати, похожие манерой поведения, из-за чего казались мне близнецами, хотя внешне очень разные.
— Нам сказали, что ты купец из Карфагена, нашего союзника. Мы рады, что ты, как и твой полис, готовы помочь нам. Нам нужны металлы для восстановления стен, — начал один из них.
— Не совсем. Я подданный другого вашего союзника, шахиншаха Артахшасса, который выделил вам пятьдесят талантов серебра на ремонт Длинных стен. — возразил я, догадавшись, к чему он клонит. — Как я понял, вы готовы вернуть ему часть этих денег, купив у меня товары по хорошей цене. Иначе отвезу их в другой полис.
— Нет-нет-нет! — тут же встрял в разговор второй. — Больше нас тебе никто не заплатит!
Цену назвал среднюю. Я приподнял ее и сбыл им все металлы. Выгрузка началась сразу же. Прямо на причале взвешивали каждую партию металлов. Весы были равноплечные, изобретенные шумерами: на одну чашу кладут товар, на другую — гири. Правда, в нашем случае, чтобы ускорить процесс, сперва клали гири, а потом добавляли металлы, которые сразу увозили в Афины на ослах и мулах. Выгрузка продолжалась три дня. Оплату произвели тоже с помощью этих весов, отмерив серебро в монетах, афинских и персидских.
На четвертый начали привозить заказанное мной вино в пифосах и небеленые шерстяные ткани. Повезу и то, и другое карфагенянам. Заработаю немного, но не в балласте же идти. Да и крен на нос из-за каолина в первом трюме, надо было выровнять.
Пока шла погрузка вина, я прогулялся на рынок и купил трех рабов из Спарты, но не полноправных граждан-воинов, а илотов, захваченных во время сражения. Их берут на роль легкой пехоты. Чистокровных спартанцев стало резко не хватать. Не знаю, почему эти люди, с которыми обращаются хуже, чем с рабами, решают воевать за своих угнетателей, каждый из которых убил, как минимум одного илота во время инициации. Более того, чтобы потом не опознали, они вырезают всю семью. То есть убивают спящих безоружных людей, взрослых и детей, которые их кормят. Единственным оправданием для илотов может служить только предположение, что боевой опыт им нужен, чтобы когда-нибудь вырезать своих хозяев. Мне они нужны были на переход до Карфагена, где перепродам.
Лучников я высадил на том же мысе, что и их товарищей перед рейсом в Корнуолл. Ребята неплохо заработали. Кроме высокого жалованья, самые сообразительные из них купили ткани в Карфагене на добытые пиратством деньги, обменяли у думнониев на олово, которое продали в Пирее, получив несколько сот процентов прибыли. Заодно океан посмотрели. Уверен, что будут рассказывать об этом удивительном путешествии всю оставшуюся жизнь.
Глава 51
Карфагенские власти ждали нас с очередным трофеем. Они быстро пополняют флот, готовясь к новому раунду войны с Сиракузами. В то, что мы не занимались пиратством, не поверили. Решили, что продаем захваченные галеры в Афинах, потому что там платят больше. Вино и ткани ведь оттуда. Я не стал отрицать. Когда приведу сюда захваченную триеру, заплатят дороже.
Переправив каолин в кладовые городского дома и продав трех рабов-илотов и бо́льшую часть овчин, мехов, вина и тканей, поставил шхуну на отстой в дальнем углу торговой гавани, а сам перебрался в загородный дом. Там было пополнение. Айрис и жены Кирки и Дана благополучно и с разницей в несколько дней разродились мальчиками. Своего сына я назвал Ганноном (Милостивый) в честь известного карфагенского мореплавателя, добравшегося лет сто назад до Гвинейского залива. Менять страну пребывания я пока не собирался, так что пацан, скорее всего, вырастет в Карфагене, станет частью его истории и культуры. Пусть носит традиционное для этих мест имя. Переедем в другое место, поменяем имя.
Начался сбор урожая бобовых. Горох уродился на славу, несмотря на то, что слегка затоптали его во время подрезки винограда, а чечевица еще лучше. Риан рассказал, что соседи приходили толпами, чтобы посмотреть, как умирающая ферма с засоленными полями превратилась в цветущую. Особенно их поражало отсутствие желтых листьев на винограде и большие грозди с крупными ягодами. Если ничего не случится, соберем небывалый для этих мест урожай. Да и наверняка будет намного слаще, чем у соседей. Первым убрали горох. Все семена и часть сена оставил себе, а остальное вместе с укосом люцерны продал соседям. Точнее, обменял на яровой ячмень, собранный незадолго до этого, который засыпали в зерновые ямы. Хватит и на питание всей патриархальной семье и на посев осенью. Чечевицу собирали по мере созревания и ссыпали в пифосы на хранение. В следующий раз посажу ее нескоро, так что сами будем кушать потихоньку.
Междурядья виноградника освободились для работ, поэтому недели за три до сбора урожая удалили лишние листья, оставив не более десяти-двенадцати на гроздь, чтобы улучшились освещение, проветривание и ускорилось созревание ягод. Делали это ранним утром или после захода солнца. Срезали только листовую пластину, оставляя черешок.
Когда пришло время, собрали виноград. Вышло тонн по семь с гектара, но крупных и сладких ягод. Перебрали их, пропустили через пресс, перевезенный из городского дома, а мезгу разложили по кувшинам для забраживания. Затем шипящую массу процедили и перелили в кувшины с гидрозатворами и на третий и седьмой дни добавили немного меда для сладости и крепости. Где-то через месяц жидкость перестала пускать пузыри, после чего разлили ее по кувшинам, покрытым битумом снаружи и пчелиным воском внутри, которые поместили в большом винном погребе, вырытом весной. Точнее, увеличили в несколько раз имевшийся. Предыдущий хозяин не рассчитывал на такие большие урожаи винограда, какой собрал я.
Осенью глубоко перепахали поле с чечевичной стерней и посадили ячмень. Угадали под дождик, и вскоре появились зеленые всходы, которые быстро пошли в рост. Если ничего не случится, на следующий год не только будем со своим зерном, но и что-то продадим. Затем сделали обрезку винограда, удалив четыре пятых побегов и неправильно растущие плети, и плодовых деревьев, убрав больные, засохшие, растущие внутрь или пересекающиеся ветки, укоротив молодые побеги, сформировав крону. Последней была побелка стволов и лозы гашеной известью. Она защитит от насекомых и грызунов.
Первые пару недель я еще предполагал, что смотаюсь куда-нибудь на шхуне не корысти ради и токмо для удовольствия, но сельскохозяйственные работы затянули. Урвав пару дней, организовал вытаскивание судна на берег выше линии прилива, подперев его кильблоками, и нанял сторожа — бездомного старика, который жил в каюте шкипера и боцмана. Обходился он мне только в кормежку. Как ни странно, это был полноправный карфагенянин, живший ранее в предместье. Во время нападения ливийцев и рабов убили всю его семью, дом сожгли. С тех пор подрабатывал или побирался, как умел.
Перебравшись в городской дом, я занялся производством ультрамарина. Все остальные ингредиенты, включая древесный уголь для печи, были заготовлены, так что сразу приступили к делу. Я отвешивал доли, а Дан и Керки перемешивали вещества, раскладывали по тиглям, после чего отправляли в печь, где сперва без доступа воздуха нагревали градусов до четырехсот, а потом зеленый полуфабрикат открывали и доводили до ума при температуре раза в два выше. Полученный порошок промывали, сушили, делили по цветам. Их образовалось три: глубокий синий, зеленовато-синий и красновато-синий. Разделил каждый на четыре части и по одной продал длиннорукому красильщику тканей. На большее у него денег не хватало. Да и выкидывать на рынок сразу всю, сбивать цену, не имело смысла. Проблем с наличными деньгами у меня нет, а эта краска сама по себе хорошее вложение капитала: инфляции не боится, стоит дороже золота, а весит и места занимает меньше.
Глава 52
У меня давно была мысль заняться пчеловодством. Сдерживало то, что знаю это дело больше теоретически, практики маловато. Осенью, когда забраживали виноградную мезгу, купил мед, удивившись, что стоит намного дороже, чем в том же Вавилоне, хотя деревьев и пчел здесь намного больше. Зимой делать было нечего, вот я от скуки и решил изготовить пару ульев и попробовать, получится или нет? Главное было сделать разделительную решетку с ячейками не более четырех с половиной миллиметров, чтобы матка и трутни не пролезали из гнездового отсека в магазин с медом, рамки для того и другого и брусок для сужения леткового отверстия, не пропускающий более крупных вредителей. Все остальное сколотить несложно. Разных пород деревьев и толковых столяров здесь хватает.
Размеры я знал приблизительно, на глаз. В итоге получился вертикальный улей из ливанского кедра с гнездовым отсеком, самым большим, на десять рамок с натянутой железной проволокой, и двумя магазинами на такое же количество каждый, но более коротких. Сверху внутренняя и внешняя крышки, между которыми утеплитель из сушеного мха, чтобы пчелы не замерзали в холода и не перегревались в жару.
Еще одной проблемой было заманить пчел. Если не нужны, припираются сами. Когда жил в деревне, неподалеку от моего дома было несколько пасек. Пару раз летом я просыпался от того, что дом был наполнен пчелами. Сотни их кружились по затемненным комнатам. На ночь я задергивал плотные шторы, чтобы солнечный свет не будил по утрам. В отпуске спешить некуда. В общем, кадры из фильма ужасов. Главное, что не жалили. Оказывается, под домом было пустое пространство, куда вели вентиляционные отверстия. Туда залетал рой. Пчелы находили щели в полу, проникали в помещения и гудели между деревянными стенами и фанерной обшивкой. В первый раз я попытался раздавить залетевших и заделать отверстия. Не получилось. Пчелы находили новые отверстия, проникали внутрь дома. Спас дихлофос. Во второй раз я сразу начал с него, попшикав в щели, через которые нагло залезали пчелы. Рой сразу убрался. Отставших бойцов я додавил. Набралось с полведра трупов.
К ульям мои рабы отнеслись с недоверием. Все сомневались, что в этих странных поселятся пчелы. Если честно, я тоже. Надеялся, что хотя бы один какой-нибудь совсем дурной рой заскочит по недоразумению. То ли я притягиваю этих насекомых, то ли закон подлости отдыхал, но мы уже в середине апреля обзавелись роями для обоих ульев, и я тут же заказал еще восемь. Для заманивания ставили их в защищенном от ветра месте летком на юго-восток и использовали вощину на рамках и мелиссу, она же мята лимонная, которой натерли леток и гнездовой отсек. Пчелы обожают это растение-медонос. К середине мая все десять ульев были заполнены. Причиной такой удачи могло быть то, что пасек сейчас нет. Используют дупла деревьев, количество которых сильно ограничено, а роев в разы больше, поэтому пчелы не выпендриваются, селятся, где попало. Расположил ульи по дальнему краю своего поместья, где оно примыкало к соседнему. Там плечам и люцерна, и пшеница, и виноград, и овощи, которые мы посадили в междурядьях, и дикие растения на холме.
Я показал Риану, как качать мед. Для этого изготовил два комплекта защитной одежды. Меня пчелы жалят редко, и больно только первые раза три каждый сезон. Может малость припухнуть место укуса, но не всегда. Наверное, кто-то из предков был заклятым пасечником. Потом перестаю реагировать на одиночные укусы, а толпой на меня пока не нападали. Мы снимали крышки, отдирая внутреннюю с помощью фомки, потому что пчелы законопачивали ее прополисом. Дальше вынимали из магазинов рамки с сотами, вставляли пустые и закрывали улей. Рамки относили в специальное помещение, переоборудованное из кладовой. Там с них тупым ножом срезали забрус из воска, закрывающий соты, и помещали в медогонку — глиняную центрифугу (большой кувшин) с барабаном внутри на четыре кассеты, в которые вставляются рамки. Сверху рукоятка, которой крутят барабан, чем быстрей, тем лучше. Мед вылетает из сот, стекает по стенкам кувшина, в нижней части которого отверстие с дуршлагом для задержки комочков воска и прочей грязи. Стекшему продукту дают отстояться несколько дней. При этом на поверхность всплывают все посторонние включения. Затем разливают по сосудам и продают или ставят на хранение в прохладном погребе.
Второй ценный продукт — воск. Забрус, остатки сот, вощину складывают в емкость, заливают теплой водой и дают отстояться несколько дней. Затем в чистой воде кипятят на малом огне час-два, смотря насколько чистое сырье. Расплавленный воск выкладывают, фильтруют и повторяют процесс, чтобы добиться максимальной чистоты продукта. Идет он на свечи, покрытие винных кувшинов с внутренней стороны, натирания тетивы луков и арбалетов, в лечебных целях и косметике.
Неожиданно для себя я получил дополнительный источник дохода, причем очень приличного. Решил к следующему году увеличить пасеку вдвое. Для этого надо купить рабов, потому что Риан вместе с сыном не справятся. Им хватает работ на полях и в винограднике. Сейчас помогают Керки и Дан, но они нужны на шхуне.
Глава 53
Я так увлекся пчелками, что пришлось менять планы. В конце прошлого года собирался отправиться весной на Балтику за янтарем и впечатлениями. Понял, что Риан без меня пока не справляется, и отказался от дальних плаваний. Когда раб стал въезжать, я захотел развеяться, смотаться по-быстрому в Египет, продать ткани, покрашенные ультрамарином, мед и вино прошлогоднего урожая и привезти кожи крокодилов и других животных. Только подремонтировали и спустили на воду шхуну, как ко мне заявился гонец — молодой парень, судя по тунике, выкрашенной ультрамарином с красным оттенком, из богатой семьи, с приказом прибыть на холм Бирса к суффету Эшмуниатону.
Меня такие вызовы напрягают. Мыслей полная голова, все неприятные, потому что радовать меня уж точно не будут, и вдобавок еще и поднимаешься по крутому склону. Охрана на входе в цитадель — дюжина крепких негров в доспехах из ткани и кожи, вооруженных копьями и кинжалами — напоминала, что вход — рубль, а выход — пять. Как назло у меня с собой никаких спрятанных предметов, с помощью которых легче покинуть замкнутые помещения.
— Со мной, — небрежно кивнув на ходу в мою сторону, произнес гонец охранникам.
Они ничего не сказали, но посмотрели на меня, как на знакомого. Личность я в Карфагене популярная, благодаря пиратским рейдам. Кто-то из них мог приходить на шхуну в надежде наняться.
Эшмуниатон занимал большое помещение на первом этаже в самом конце главного здания цитадели, напоминавшего низкий длинный донжон. На выступах на боковых стенах через каждые метра три стояло по большой масляной лампе, заправленной, судя по аромату, оливковым маслом с цветочным наполнителем. Суффет, облаченный в пурпурную тунику, подпоясанную кожаным ремнем с ромбовидными золотыми бляшками, сидел на постаменте высотой с полметра, забравшись с босыми ногами на широкий стул с низкой спинкой, изготовленный из толстых брусьев и досок черного дерева. Наверное, не только поднять, но и сдвинуть с места этот предмет мебели тяжко. Кожаные коричневые сандалии валялись у подножия постамента. Справа от него сидели пять писцов, но трудился всего один, причем не под диктовку. Остальные уставились на меня с таким видом, будто случайно и не вовремя вломился в другое помещение, хотя следовал за гонцом, который у них не вызвал отрицательных эмоций.
Ответив на мое приветствие, Эшмуниатон поинтересовался:
— Ты куда собрался? Охотиться за сиракузскими триерами?
— Нет, по торговым делам. Хотел отвезти товары в Египет и обратно нагрузиться кожами крокодилов, — честно признался я.
— Это хорошо! — обрадовался он. — Было бы жалко оторвать тебя от такого важного для нас дела, а торговля никуда не денется.
Я не понял, к чему он клонит, почувствовав, что уже влез в ловушку, которую только готовились расставить.
— Мы собираемся в поход на Сиракузы, — продолжил суффет. — На остров надо будет перевезти большую армию, которую мы наняли. Нам потребуются все суда, которые есть в городе.
Теперь мне стало ясно, зачем позвали. В мои планы перевозка войск не входила.
— Если заплатите больше, чем заработаю на рейсе в Египет, могу присоединиться, — сказал я в надежде, что высокая цена отпугнет.
Все-таки мой собеседник в прошлом и, скорее всего, в будущем купец, поэтому понимает только язык денег.
Он подтвердил это, начав торг:
— Мы можем заплатить не только деньгами. Я слышал, ты хочешь получить наше гражданство.
Никому такое не говорил, но, видать, все должны мечтать о статусе гражданина Карфагена.
— У всего есть цена. Разориться или погибнуть ради гражданства я не готов, — предупредил его.
— Никто не собирается разорять тебя или убивать! — махнул он рукой, словно услышал полнейшую чушь. — Мы заплатим за перевозку войск, снабжения. Караваны будут охранять наши военные корабли. Так что бояться тебе нечего. Просто переплачивать сейчас не можем. Слишком дорого обошелся наем армии. Эти трусы воевать не умеют, а требуют оплату, как непобедимые спартанцы! — гневно воскликнул он, но сразу успокоился и предложил: — Поработаешь на нас до конца военных действий — и получишь деньги и гражданство.
— Что ж, я согласен, но составим договор, где укажем, в том числе, и компенсацию за потерю судна, если такое случится. Слышал, что такой пункт обязателен в договорах с гражданами Карфагена, — предложил я.
— Само собой, с тобой будет составлен типовой договор, — согласился Эшмуниатон и махнул писцам, чтобы принимались за работу.
Все-таки с торгашами легче договориться, если распоряжаются не своими деньгами.
Глава 54
Лилибейон — новый город на Сицилии на одноименном мысе в самой западной точке острова. Основан четыре года назад, как опорный пункт карфагенского влияния. От суши его отделяет перешеек шириной метров четыреста, на котором вырыт ров шириной восемнадцать метров и глубиной двенадцать, заполненный морской водой. За ним первая стена высотой метров шесть с пятью квадратными башнями и двумя прямоугольными по обе стороны ворот, от которых уходит дорога вглубь Сицилии. Сейчас возводят вторую стену, которая будет шире и, наверное, выше и защитит город, в том числе, и со стороны моря. Город напомнил мне Херсонес Таврический, каким тот будет лет через семьдесят.
От Карфагена до Лилибейона по прямой миль сто двадцать. При преобладающем здесь, северо-западном ветре мы курсом галфвинд преодолеваем это расстояние часов за шестнадцать-семнадцать. Выйдя рано утром, к полуночи уже на месте. На берегу моря по ночам горит костер, который служит маяком. Не только и не столько для нас, сколько для галер. Они пересекают пролив в два этапа: в первый день добираются до мыса Бон, где ночуют на берегу, а на второй — рывок через Тунисский пролив до Сицилии, еще миль восемьдесят или пятнадцать-шестнадцать часов хода при благоприятных условиях. Поэтому старшие офицеры предпочитают плыть на шхуне, и доставку самых ценных и срочных грузов тоже поручают нам. День-два погрузки, день переход, два-три дня выгрузки, день переход. Так и мотаемся уже какую неделю.
В Лилибейоне пристаней пока нет. Выгружаемся, стоя на якоре неподалеку от берега, благо глубины здесь хорошие. Воинов перевез наш рабочий катер, а груз — большие сплошные деревянные колеса для осадных башен и поменьше для таранов — доставляют на берег две местные шестнадцативесельные галеры. Не могу назвать точную цифру армии вторжения, но не меньше тридцати тысяч. За исключением старших офицеров, канцеляристов и обозных, все наемники, многоязычная сборная солянка из племен Средиземноморья, включая эллинов из разных полисов. Преобладает легкая пехота. Кавалерии мало, потому что тяжело перевозить лошадей. Я сразу отказался от этого груза. Мол, в трюма, глубокие и небольшие, их не сведешь, наклон трапа будет слишком крутым, а на палубе обрывают поводья и выпрыгивают за борт. Поскольку никто не знал, так это или нет, поверили. На месте к армии присоединились местные авантюристы. Гарнизоны карфагенских городов Сицилии в походе не участвуют, охраняют сами себя.
Выгрузка закончилась во второй половине дня. Я решил не ждать до утра, приказал выбирать якорь. Ветер свежий. До темноты таким и будет, а потом подутихнет до утра. Худо-бедно к тому времени одолеем половину пути до Карфагена и зайдем в порт в светлое время суток, на одну ночь больше проведем дома. Чем хорош этот маршрут, что идешь одним курсом. Настроили паруса — и забыли. Только перед портом назначения порой подправляем немного курс, потому что сносит ветром и/или течением. Я сразу пошел отдыхать, доверив шхуну Керки. Заступлю перед полуночью. Мой старший помощник «жаворонок». После полуночи у него глаза слипаются, даже если стоит на ногах. Наверное, в прошлой жизни был лошадью.
Керки разбудил меня до темноты:
— Там галеры идут на нас!
Это были торговые из каравана, который вез снабжение в Лилибейон. Обычно штук шесть-восемь идут строем кильватер. В авангарде и арьергарде по военной триере. Сейчас навстречу нам неслись россыпью четыре, а за ними гнались две сиракузские триеры. Вдали виднелись еще несколько судов. Одна вражеская триера догнала торговую галеру, начались маневры. Вторая вот-вот тоже должна была нагнать добычу.
— Становись на руль и держи на эту триеру, чтобы прошли вдоль ее правого борта, сломали весла, — приказал я Керки, а остальным членам экипажа крикнул: — К бою!
У меня на борту сорок карфагенских воинов: двенадцать тяжелых пехотинцев и двадцать восемь лучников. Взял их, чтобы показать, что ввязываюсь в рискованное мероприятие, хотя до сегодняшнего дня были всего лишь приятные морские прогулки. Оплата идет им из казны. На мне только питание. Сейчас они отработают все деньги, что получили ранее.
Я вернулся в каюту, облачился в доспехи, надел портупею с саблей и кинжалом в ножнах. Лук с натянутой тетивой и два колчана стрел положил на палубу полуюта на правом борту. Остальные члены экипажа тоже облачились в доспехи, по большей части матерчатые и кожаные, приготовили оружие, заняли места по боевому расписанию. Пехотинцы расчехлили «ворона», завели лопарь через шкив.
Торговая галера сперва шуганулась от нас, а потом, видимо, опознала и начала прижиматься. Сиракузская военная триера гналась за ней, не обращая внимания на шхуну. Непуганые лохи. Только когда поняли, что идем на них, попробовали было уклониться. Два кормчих, управлявших двумя рулевыми веслами, соединенными продольной жердью, собрались уклониться влево. Дальнего завалил я из лука, а ближнего — кто-то из моих подчиненных. Заодно осыпали стрелами и болтами морских пехотинцев, которые, закрывшись большими щитами, выстроились на полубаке, палубе правого борта и полуюте. Мои стрелы запросто пробивали щиты, как и болты восьми воинов, вооруженных моими арбалетами. Я выцеливал в первую очередь офицеров на корме. Они верили, что щит спасет. Реальность втыкалась им в животы или грудные клетки. Нам отвечали пращники, причем довольно метко. Один камень попал мне в грудь. Доспех не пробил, но такое чувство, будто меня несильно ударили тупым концом копья без подтока.
Шхуна с громким треском налетела на весла, начала ломать их, калеча гребцов. Крик бедолаг заглушил все остальные звуки. Оба судна как бы отпрянули друг от друга. Притормозившая было шхуна опять начала набирать скорость, а триера замерла с опущенными в воду веслами. Наверху на ней не осталось ни одного морского пехотинца. Кто уцелел, спрятался в трюме.
Останавливаться и добивать некогда было. Сразу помчались ко второй сиракузской военной триере, которая, поджавшись к корме карфагенской торговой, пошла на абордаж. Процесс был настолько увлекательным, что не сразу обратили внимание на приближавшуюся шхуну. Засуетились, когда между судами оставалось метров сто, и полетели первые наши стрелы. К этой мы подошли с кормы плавно, на инерции, резко опустив паруса. Мои лучники и арбалетчики сразу расчистили палубы, убивая в первую очередь вражеских пращников. Я помог им, продырявив с дистанцииметров семьдесят командира в чешуйчатом доспехе и шлеме коринфского типа с миндалевидными глазницами и длинным наносником, нижний конец которого висел между почти сомкнувшимися нащечниками. Стрела угодила в левый глаз, влезла почти наполовину. Дальше, наверное, задняя стенка шлема не пустила. Могём!
«Ворон» звонко воткнулся клювом в палубу полуюта триеры. Я перебежал по нему первым. На палубе валялись трупы, начиненные стрелами и болтами, по затоптанным доскам растекалась красная кровь. Из трюма сильно воняло сортиром. Такое впечатление, что гребцы, прикованные к банкам, резко обдрыстались, хотя такая же вонь стоит и в мирной обстановке. Они сидели лицами ко мне и смотрели молча, пытаясь понять, кто я и что их ждет. В проходе между банками стояли десятка два безоружных, видимо, экипаж торговой галеры, а у нижнего конца широкого трапа, ведущего в грузовой трюм — закрылись щитами готовые к бою одиннадцать морских пехотинцев, вооруженных копьями.
— Бросайте оружие, снимайте доспехи и поднимайтесь наверх! — приказал я на греческом языке. — Иначе всех перестреляем из луков.
Сиракузцы молча повертели головами, но решение не приняли.
— Арбалетчики, сюда! — крикнул я своим подчиненным и поманил рукой.
— Мы сдаемся! — послышался снизу испуганный голос.
Сразу загремели падающие на палубу щиты, копья, кинжалы, шлемы…
— Мы с карфагенской галеры! — крикнул один из безоружных стоявший за ними.
— Так чего ждете⁈ — возмутился я. — Шагайте на свою галеру, а то не успеете до темноты доплыть до Лилибейона!
Карфагеняне сразу, расталкивая сиракузцев, рванули наверх по трапу. Один не удержался, дважды врезал по носу врагу, снимавшему кожаный доспех, и что-то тихо сказал. Наверное, пожелал удачи.
Разоруженные морские пехотинцы поднимались по одному по трапу. Наверху задерживали взгляд на трупах убитых соратников, проникаясь осознанием, как им самим повезло или наоборот. Их тут же отправляли в носовой трюм шхуны.
— А с нами что будет? — спросил один из гребцов-рабов. — Мы из армии, которая осаждала Сиракузы.
— Когда доберемся до Карфагена, будете отпущены на свободу, — пообещал я и услышал радостный рев полутора сотен глоток.
Я оставил на триере пять пехотинцев, чтобы следили за порядком, и повел шхуну к следующей цели. Это были две триеры, карфагенская и сиракузская. Победила последняя, судя по тому, что на нее переносили трофеи — амфоры с вином или оливковым маслом. Враги, поняв, чем закончился бой шхуны с их соратниками, сделали правильные выводы и тут же рванули на восток, плавно огибая нас по дуге, подворачивая к острову Сицилия. Еще одна вражеская военная триера последовала их примеру. За ней шла захваченная торговая галера. Заполучив добычу, решили не рисковать.
Дальше колыхались на низких волнах на дистанции с полмили друг от друга две полузатопленные триеры, тоже карфагенская и сиракузская. У первой под воду ушла носовая часть, у второй — кормовая. Видимо, были протаранены. Кто кого — узнаем, когда доберемся. На обеих остались экипажи.
Мы сняли уцелевших членов экипажа карфагенской. Почти полсотни солдат и офицеров живенько перебежали по перекинутой к ним сходне на шхуну. Среди них был и наварх — пожилой мужик со свернутым носом. Из-за чего немного гундосил.
— Боги услышали мои молитвы! — радостно произнес он. — Я, когда увидел «круглое» судно, сразу понял, что мы спасены!
— Кто вас потопил? — поинтересовался я.
— Вон та галера, — показал он на удирающую с добычей. — Сперва мы протаранили вон ту, — показал он на вторую полузатопленную, — а потом нас.
— Своей отвагой вы и заслужили спасение, — подсказал я и предложил: — Надо бы гребцов расковать.
На незатопленных пока банках были прикованные рабы. Кое-кто уже стоял, чтобы голова была выше уровня воды, мог дышать.
— Пусть тонут. Это пленные враги, — отмахнулся наварх. — Уже темнеет. До берега бы добраться.
Тоже верно. Мы быстро подошли ко второй карфагенской триере, экипаж которой перебили сиракузцы, перевезли на нее на катере спасенных с первой. Пусть следуют дальше. Мне неинтересно возить их. Оставил на шхуне только раненых. В Карфагене живет несколько толковых врачей-этрусков. Они быстрее помогут, чем криворукие коновалы из Лилибейона.
— Я твой должник! — прогундосил на прощанье наварх.
Меня настораживают такие обещания. Иногда так отблагодарят, что думаешь, лучше бы не спасал.
Дальше мы поспешили к сиракузской военной триере, у которой поломали весла правого борта. Она покачивалась на волнах в том же месте, где оставили, хотя, как оказалось, на ней были восемь уцелевших морских пехотинцев. Ни у одного из них не хватило ума принять командование триерой и добраться до берега. Мы переправили их в первый трюм, к предыдущим, и вместе добрались до второй, захваченной нами. Взяли обе на бакштов, чтобы не потерялись ночью, и остались дрейфовать до рассвета. На обеих гребцы-рабы распевали песни до утра.
Глава 55
За пленных сиракузцев нам заплатили две тысячи карфагенских шекелей, а за две вражеские военные триеры — тринадцать тысяч. Тысячу накинули, как награду за спасение своей, хотя могли бы и за нее отстегнуть по полной программе. Для меня, конечно, это было не так важно, а вот членам моего экипажа не помешало бы получить почти на половину больше. Первое время они кривились, что занимаются мирной перевозкой грузов, живут на одну зарплату. Зато теперь воспрянули духом и заодно возгордились. Все-таки не каждый получает премию в девяносто один шекель, сколько выпало на одну долю. Раненым досталось по две доли, семьям четырех погибших — по три. Я опять кумир местных моряков и воинов. И не только их.
Меня пригласили в Бирсу. На этот раз общался не только с Эшмуниатоном, но и со вторым суффетом по имени Магон (Щит). Ему около сорока пяти. Сухощав, узколиц, смотрит прищуренными, темно-карими глазами исподлобья, словно заглядывает под подол туники. Второй суффет из рода Магонидов, правивших какое-то время Карфагеном. Пять лет назад командовал морским флотом во время войны с Сиракузами и победил вражеский, потопив, по официальной версии, сто вражеских кораблей. Неофициальная цифра была намного скромнее. Но победа есть победа, тем более, на фоне поражения на суше. В итоге был избран суффетом, хотя Магонидов на эту должность старались не назначать.
— Мы позвали тебя, чтобы объявить, что за военные заслуги ты досрочно становишься гражданином великого, нет, величайшего города Карфагена. Теперь ты имеешь все права и освобожден от налогов, — торжественно объявил Эшмуниатон.
— Благодарю за оказанную честь! Постараюсь оправдать оказанное мне доверие! — стараясь казаться искренним, произнес я.
— Но твой контракт еще не закончился, — предупредил суффет. — Нам нужно твое «круглое» судно для снабжения нашей армии в Сицилии.
— Я не возражаю. Буду возить до окончания военных действий, — заверил я. — Только сейчас надо сделать небольшой ремонт. Во время сражения с сиракузскими военными триерами получила повреждения подводная часть корпуса, содраны медные листы, защищавшие ее. Надо вытянуть судно на берег, выровнять согнутые и изготовить и прибить новые.
— Я дам распоряжение, чтобы замену сделали наши мастера за счет города, — вмешался Магон. — Постарайся отремонтировать быстро. Мне надо с помощниками перебраться на Сицилию. Поплыву на твоем судне. Все хвалят его.
Только суффета и не хватало на шхуне! Наверняка займет мою каюту, а меня, как истинного интроверта, это сильно раздражает.
— Сделаю настолько быстро, насколько это возможно, — заверил я, решив тянуть до последнего.
Может, ему надоест ждать, отправится на триере. После нападения сиракузцев на наш караван принято решение усилить охрану. Теперь купеческие галеры будут сопровождать не менее десяти триер и заодно перевозить груз. Раньше почти весь флот крейсировал вдоль северной части острова Сицилия. Почему-то считалось, что сиракузцы нападут именно там. Впрочем, вполне возможно, что не ошибаются. Налет на караван наверняка был самодеятельностью какого-нибудь офицера среднего звена, решившего поправить материальное положение.
Шхуну вытащили на берег, дали высохнуть подводной части. За это время по заказу государства были изготовлены три листа из мышьяковой бронзы, содранные во время навала на сиракузскую военную триеру. Их приколотили бронзовыми гвоздями вместо потерянных. Заодно выровняли и закрепили погнутые. На всё ушло восемь дней. Плюс два дня на погрузку пшеницы, в том числе и купленной у меня.
К тому времени подоспел сбор урожая зерновых. Я нанял работников в помощь Риану, Эммину, Керки и Дану, чтобы управились быстро. На моем поле вышло около тринадцати центнеров пшеницы с гектара. Для этих мест фантастический результат. Сосед собирает не больше восьми. Это грузный старик с кислым лицом хронического язвенника, уверенный, что мир катится к чертям, и конец наступит очень скоро. Я-то знаю, что этот процесс будет продолжаться еще, как минимум, две с половиной тысячи лет, поэтому слушаю его с сочувствием. Он дед по матери Ганнибаала, у которого я купил дом, и живет на склоне холма Бирса неподалеку от внука. Мы с ним наладили обмен дарами полей, огородов, сенокосов, виноградников, садов и конюшен. Я подгоняю соседу сено из люцерны, бобы, вино, мед, а он мне овощи и фрукты, ячмень, лошадиный и ослиный навоз. Он плотно занимается разведением лошадей и мулов, а выращивание зерновых, овощеводство и садоводство — второстепенные направления, обслуживавшие главное.
Заодно сосед свел меня с местными надежными, по его мнению, ростовщиками, которым я раздал серебро в рост под двенадцать процентов годовых. Карфагенские махинаторы были жаднее вавилонских. По-любому это выгоднее, пусть и рискованнее, чем хранить деньги в сундуке под кроватью. Хотя могли и из дома украсть. Жизнь сейчас стрёмная, не угадаешь, где хуже. Вкладывать деньги в какое-нибудь производство или покупку жилья и сдачу его в аренду пока не хочу. Хватает других хлопот. К тому же, придется постоянно быть дома, контролировать бизнес, а мне еще не надоело мотаться по морям.
Второй суффет прибыл в сопровождении двух дюжин офицеров и восьми писцов. Само собой, занял мою каюту, из которой вышел всего пару раз, чтобы поссать за борт. Средиземное море обиделось и начало штормить. Великий флотоводец сразу слег, укачавшись. Его люди выселили на палубу Керки и Дана, но почти все время проторчали на главной палубе, давая ценные советы моим матросам. Одна радость — терпеть эту шоблу надо было всего шестнадцать часов. По прибытию в Лилибейон великий флотоводец Магон со своей свитой тут же умотал на берег, хотя было уже темно. Не знаю, что они вытворяли на улицах города, но маршрут их движения можно было проследить по громким проклятиям.
Глава 56
С появлением Магона на Сицилии карфагенская армия двинулась в наступление. Город Селинунт, расположенный на южном берегу острова неподалеку от Лилибейона, был осажден и через три недели, не дождавшись помощи от Сиракуз, вступил в переговоры и сдался, согласившись перейти под власть Карфагена. Горожане еще не забыли, как пятнадцать лет назад были захвачены карфагенянами и во что это вылилось, поэтому решили не наступать на те же грабли во второй раз.
Армия перешла на северный берег Сицилии к городам Панормосу, Солунту, Гимере и Ферме, которые тоже после непродолжительных осад сдались. Следующим должен был стать Кале-Акте, но тут подоспела армия Сиракуз, отозванная с Апеннинского полуострова, где тиран Дионисий пытался покорить сабинов и другие племена, и неожиданно напала на осаждавших. Последние, потеряв около восьмисот человек, быстро отступили к Солунту и Панормосу. Гимера и Ферма тут же вернулись под власть победителя. К тому времени начались холода и боевые действия прекратились.
Карфагенские триеры встали на зимовку в ангарах в Военной гавани, купеческие галеры — в Торговой. Закончился договор и со мной, хотя шхуна могла бы продолжить снабжение армии. Просто карфагеняне не привыкли плавать в холода, даже на «круглых» судах. Не стал переубеждать их. Мне и самому надоело пересекать Тунисский пролив туда-сюда. Работать на линии хорошо, когда оба города интересны, а в Лилибейоне и в теплое время года делать было нечего.
Вытянув шхуну на берег, я занялся обрезкой сада и виноградника и пасекой. Зимы здесь сейчас холоднее, чем в двадцать первом веке, но минусовых температур не бывает. По ночам изредка опускаются где-то до плюс пяти. Для пчел и этого хватит, чтобы умереть. Стенки у ульев толстые, меда в них оставили с расчетом на зиму в Одесской области, а там было холоднее, когда я учился, и на всякий случай утеплили с боков пшеничной соломой. Если дикие пчелы выживают в дуплах трухлявых деревьев, то наши и подавно должны.
Закончив с этими работами, перебрался с семьей в городской дом. С собой взял только Керки и Дана с женами и детьми, а Норбу отправил в обратном направлении. Толку от старика в городе никакого, пусть в загородном зимует, к еде поближе, и помогает Риану по хозяйству.
Как по мне, холодное время года — лучший сезон в этих краях. Температура воздуха болтается около пятнадцати градусов, не жарко и не мерзнешь. Дожди бывают редко и длятся недолго. В такие дни я садился у метиса грубки и камина, сложенного для обогрева жилых помещений, и неспешно потягивал собственное винишко, разбавленное водой, чтобы не было слишком сладким. На языки пламени можно смотреть бесконечно, особенно если сыт и немного пьян. В соседней комнате жена и ее младшая сестра Ула возятся с нашим сыном, который растет не по дням, а по часам. Никто не напрягает меня, никакие проблемы не одолевают. Если вдруг появляются, солидный запас денег помогает справиться с ними. Айрис было решила, что после рождения сына имеет право выедать мне мозг, но я тонко напомнил, что она рабыня. Достанет — продам, оставив Ганнона себе, потому что он свободный человек. Может, со мной она бы и разлучилась с радостью, а вот с сыном — нет. Теперь у меня идеальная жена. Почти. Если хочет разрядиться, ругается с другими рабынями, на худой конец с младшей сестрой. Даже у рабства есть свои положительные стороны, надо только уметь находить и использовать их.
В теплые дни я ходил на базар. Ввиду отсутствия интернета, телевизора или хотя бы паршивого радио, приходится пользоваться существующими заменителями — устным народным творчеством. Базар — это место, где обмениваются не только товарами и деньгами, но и новостями, но и театр из, по большей части, непрофессиональных актеров, которые на ходу сочиняют и ставят мини-пьесы. Походишь между рядами, столько разных сценок увидишь на любой вкус. Заодно купишь что-нибудь и отправишь с рабом домой. Затем отправлюсь к карфагенскому варианту корчмы, где продают виноградное вино и финиковую и ячменную бражку. Все напитки не лучшего качества, на неприхотливого покупателя. Почему-то именно возле таких заведений собираются, как я называю, участники программы «Что? Где? Когда?». Типа местные интеллектуалы и мыслители. Алкоголь имеет способность взращивать в неокрепших умах мысль о причастности сразу к этим двум, как считаю, противоположным категориям людей. От скуки подкидываю им вопрос на засыпку вроде «Если боги всесильны, способны они создать камень, который не смогут поднять?». После этого весь «интеллектуальный» Карфаген несколько дней бурлил, как выгребная яма, в которую ненароком обронили пачку дрожжей. Впрочем, эти микроорганизмы пока не научились получать в чистом виде, используют примитивную закваску.
Глава 57
Весной начался обычный комплекс сельскохозяйственных работ. Посеянный осенью ячмень, многолетняя люцерна, плодовые деревья и виноградные лозы благополучно дождались тепла. Пчелы тоже пережили холода практически без потерь. Судя по мизерному количеству умерших, можно было не утеплять ульи. Их переставили в те места, где с появлением листвы на кустах и деревьях, будет тень, и добавили еще двенадцать штук, изготовленных зимой. Глядишь, и в них поселятся дикие рои. Предыдущий год показал, что даже десяток ульев приносит больше дохода, чем поля и виноградник вместе взятые, и возни с ними намного меньше. Не зацикливаюсь только на мёде потому, что хочу полностью обеспечивать себя продуктами, не зависеть ни от кого.
Перед самым началом навигации меня вызвали в цитадель на холме Бирса, где был заключен договор на поставку грузов для нужд карфагенской армии на острове Сицилия. Условия были те же, что и в прошлом году, кроме гражданства, которое уже имелось. Шхуна была проконопачена и покрыта битумом, медные листы проверены и прибиты крепче там, где появились загибы. Ее спустили на воду, перегнали к пристани. К весне в городе осталось мало зерна и бобов, поэтому грузили вяленым мясом и рыбой в корзинах и мешках, вином и оливковым маслом в пифосах и амфорах.
«Альбатрос» открыл навигацию, отправившись в рейс первым. Галерам спешить некуда. Они могут выйти позже и засветло под парусом добраться до мыса Бон, переночевать там и на следующий день одолеть главную часть маршрута. Дул попутный южный ветер, наполненный пылью и песком и довольно свежий, благодаря которому мы добрались всего за четырнадцать часов. В Лилибейоне только начало темнеть, когда шхуна встала на якорь на рейде. Я сразу отправил матроса на берег с почтой для Магона, ставка которого была в Панормосе.
Утром к бортам подошли две небольшие галеры, на которые мои матросы начали перегружать привезенное снабжение. Судя по тому, как экипажи галер внаглую воровали вяленое мясо и рыбу из мешков и корзин, с едой в городе проблемы. Хороших полей на Сицилии мало и урожаи не ахти, хватает только на себя и немного на продажу, а пришлось несколько месяцев кормить большую ненасытную карфагенскую армию.
В начале ночи прибыл караван из военных триер и купеческих галер. Им тоже помог попутный ветер. Суда сразу выскочили носами на берег, и экипажи завалились спать. Поутру начали самовыгрузку. Местные грузчики были заняты грузами со шхуны. Нас надо выкидать первыми, чтобы сразу, как получим почту от Магона, отправились в Карфаген.
Гонец прискакал на чалом мерине после полудня, когда мы уже закрыли пустые трюма и обтянули лючины шкурами, пропитанными битумом. На лодке его перевезли на шхуну. Это был молодой сикан с большими темно-карими глазами и длинными, девичьими, черными ресницами, одетый в тунику из грубой небеленой ткани, поверх которой безрукавка из овчины, и кожаные штаны длиной ниже колена, до голенищ кожаных полусапожек с толстой подошвой без каблука. От него воняло лошадью сильнее, чем, наверное, от мерина. Через плечо черная сумка из поскони (ткань из конопли).
Я встретил гонца у штормтрапа, по которому он поднялся неумело, со страхом, из-за чего судорожно хватался за балясины и тросы. Собирался на половине пути вверх оборвать его мучения, протянул руку к сумке.
— Приказано передать в каюте! — надсадно, будто поднимал непомерную тяжесть, прохрипел сикан.
Не хочешь, как хочешь!
Мы зашли в каюту, где он торжественно вручил мне два свернутых папируса, толстый и тонкий, со словами:
— Тонкий отдать лично из рук в руки суффету Эшмуниатону. В нем секретная информация. Толстый — жене Магона. Его дом на дороге на холм, по пути.
— Будет сделано! — улыбнувшись, пообещал я и отнес свитки в спальню, чтобы положить в сундук под кроватью.
Как только за гонцом закрылась дверь каюты, открыл тонкий папирус и начал сразу со второго абзаца, где Магон сообщал, что ведет тайные переговоры с Дионисием, тираном Сиракуз, о заключении мирного договора на приемлемых условиях: карфагеняне возвращают город Селинунт, оставляют себе принадлежавшие им ранее Солунт и Панорамус, и их армия без выкупа убирается с острова Сицилия.
В это время на главной палубе кто-то из членов экипажа спросил сикана:
— Как там у вас дела?
— Отвоевались! Ведем переговоры с сиракузцами о мире, — запросто выдал он главный государственный секрет.
Я вышел из каюты, приказал вирать якорь. Идти придется против ветра. В лучшем случае доберемся до Карфагена завтра к вечеру. Хотелось бы пораньше, чтобы ночью не шоркаться в потёмках по небезопасным улицам города.
Глава 58
«Альбатрос» опять работает на линии Карфаген-Лилибейон, но теперь в балласте к острову и в грузу обратно. Если везем воинов, то погрузка занимает пару часов, а выгрузка несколько минут. Мне больше нравится переправлять детали осадных орудий, башен. Они большие, выкидываем из трюмов по одной и ждем, когда откатят или унесут с пристани, освободив место для следующей. Обычно выгружаемся в Карфагене дня три. Я не спешу. Не потому, что хочу, чтобы контракт продолжался как можно дольше, а чтобы иметь больше времени для своего поместья. Керки и Дан по очереди следят за выгрузкой, а я сразу уезжаю в загородный дом. Там то укос люцерны, то прополка овощей, то качание и продажа меда, то перестановка пустых пока ульев. Есть удачные места, а есть не очень. В одном поставишь улей — и через несколько дней там уже жужжат неправильные пчелы, которые будут делать правильный мед, а на другом находится уже пару месяцев — и все еще пустой. Видимо, есть что-то, что человеческое зрение не замечает, а пчелиное — на раз. Допустим, тепловое, радиационное, электромагнитное или еще какое-нибудь излучение, о котором люди даже не догадываются.
Магона вывезли одним из первых. На этот раз он провел большую часть перехода на полуюте под навесом, попивая со мной домашнее вино, разбавленное водой. В Карфагене его считают героем. Пусть и проиграл сражение, но вернул два города, захваченные сиракузцами, и, что немаловажно, вывезет всю армию вторжения, благодаря чему аборигены и примкнувшие к ним рабы не будут бунтовать и устраивать погромы. Прибывшим воинам сразу выдают жалованье почти за год и просят убраться из города. Те соглашаются, заходят в какую-нибудь корчму, чтобы дернуть посошок — и покидают Карфаген через пару дней без гроша в кармане, но по-своему счастливые. Стоило много месяцев испытывать лишения и рисковать жизнью, чтобы пьяные проститутки пару ночей ворковали тебе, какой ты смелый и щедрый герой. От жены такое не услышишь. Только что-нибудь типа «Где деньги, урод тупой⁈», который выпрашивает ответ в рифму, или «На кого я потратила лучшие свои годы⁈», на который у меня сразу возникает встречный вопрос: «А кому достанутся худшие и за что?».
После очередной чаши разведенного вина Магон спросил, посмотрев на меня прищуренными глазами снизу вверх:
— Ганнибаал говорил, что ты сведущ в астрологии, что звезды говорят, что мы не победим сиракузцев.
Вся верхушка Карфагена состоит в родстве. Сплошное перекрестное опыление, как бы выразилась образованная пчела. Наверное, кровосмешение и будет одной из причин их упадка.
— Не совсем так. Звезды говорят, что и Сиракузы, и Карфаген, и все остальное Средиземноморье, и не только оно, будут завоеваны латинянами, — уточнил я.
— Это которые сейчас с большим трудом воюют с этрусками⁈ — не поверил Магон.
В позапрошлом году римляне захватили маленький этрусский городок Фалерия. Обгрызают потихоньку Этрурию, начав с юга, с ближних населенных пунктов.
— Они самые, — подтвердил я. — Пока кажутся драчливыми подростками, с которыми можно справиться без труда, но со временем станут мужчинами, наберутся силы и опыта, а их соседи постареют и ослабнут.
— Карфаген никогда не постареет! — то ли с юмором, то ли с вызовом, то ли два в одном произнес суффет.
— И ты тоже будешь вечно молодым, и мы еще не раз встретимся, — шутливо подсказал я.
А вдруг это не шутка⁈ Если есть я, шляющийся по эпохам, могут быть и другие. Легенда о Вечном жиде, скорее всего, появилась не на пустом месте, а карфагеняне — это будущие западноевропейские сефарды, и Магон — один из них.
Представил, как в двадцатом или двадцать первом веке захожу на тусовку банкиров, или ювелиров, или кинопродюсеров, вижу там знакомое лицо с прищуренными глазами, глядящими как бы снизу, и говорю с ухмылкой:
— Привет, суффет Магон! Давненько не встречались! Помнишь, как пили вино на полуюте моей шхуны в четвертом веке до нашей эры? Славные были времена!
Глава 59
Перевозка карфагенской армии растянулась до середины лета. Командование военным флотом решило, что не их это дело — возиться с уволенными наемниками, и большая часть купцов смогла закосить, наверное, не без помощи взяток. Остались несколько торговых галер, принадлежавших живущим в Карфагене сиканам разных национальностей, для которых это был приемлемый заработок, и моя шхуна. Я бы тоже забил, как полноправный гражданин, но сидеть дома было скучно. Единственное — увеличил стоянки в Карфагене до двух-трех суток, чтобы хватало времени посетить поместье, проверить, как там идут дела, раздать ценные указания, которые по большей части тихо похеривались. Риан уверен, что всё знает и умеет лучше меня. Насчет умеет не спорю. Я сильнее в теории.
Наемники ждали в лагере в окрестностях Лилибейона. Контракты закончились, это время не оплачивалось, расчет получат только в Карфагене. К тому же, кормили их скверно и в город не пускали. Наемники выживали, как умели: окрестности были разорены, как при нашествии вражеской армии. Как только прибывала шхуна, на берегу скапливалась толпа желающих переправиться на материк. Будь у них возможность, погрузились бы сразу все несколько тысяч. На наше счастье попасть на судно, стоявшее на якоре на рейде, они могли только с помощью лодок. Я брал столько, сколько влезет, чтобы мои матросы могли работать. Оказавшихся на борту сразу предупреждал, что я лицо частное, к их бедам никакого отношения не имею. Если хотят побыстрее оказаться дома, пусть ведут себя спокойно, не мешают членам экипажа. Срабатывало. Хотя дело могло быть и в том, что в открытом море многих накрывал страх. Вокруг вода, берега не видно. Случись что с экипажем или судном — и сами погибнут. Когда на горизонте появлялся африканский берег, радовались так, будто заново родились, а на подходе к Карфагену вопили от восторга и лезли брататься с матросами.
В этом году после сбора ячменя я хорошенько удобрил поле конским навозом и оставил под паром до весны. Собирался пустить его под лён. Это растение хороший медонос. Пчелы работают на меня, я работаю на них.
Как-то отвез свежую партию меда в город, продал оптом торговцу-финикийцу, который отправляет его в родной Сор. У них это дело поставлено паршиво, закупают на Мальте, которая уже славится этим продуктом. Наверное, и мой выдаст за мальтийский. С запада ведь привезет.
На обратном пути встретил случайно Ганнибаала, у которого купил дом в городе. Его несли в портшезе четверо рабов. Юноша немного повзрослел, но по тому, как старался не замечать людей, так и не научился справляться с комплексами. Предполагаю, что с годами эта черта характера будет только затвердевать. Подумал, что и меня не заметит, не стал первым напрягать.
— Стой! — приказал Ганнибаал рабам, увидев меня.
Они замерли тут же.
Мы обменялись приветствиями, после чего юноша выбрался из портшеза и, встав на теневой стороне улицы, поинтересовался:
— Как живется в купленном доме?
— Прекрасно, — ответил я, тоже перейдя на ту сторону. — Мне кажется, ты зря его продал. Как только поселился в нем, деньги потекли со всех сторон.
— Мама говорила, что этот дом, он был ее приданым, приносит удачу, — подтвердил мою теорию юноша и задал вопрос: — Ты ведь знаешь, что у меня умер дедушка, ее отец?
— Да, прими мои соболезнования! — ответил я и добавил: — У нас с ним были хорошие деловые отношения.
— Он мне рассказывал. Очень хвалил тебя. Говорил, что ты разбираешься в сельском хозяйстве лучше него, — рассказал Ганнибаал. — Перед смертью он попросил, чтобы я продал загородные земли именно тебе. Меня сельское хозяйство не интересует, и за городом жить не люблю. Когда в детстве родители привозили меня туда к дедушке, меня хватало всего на пару дней, — признался он и продолжил: — Я все хотел съездить туда, поговорить с тобой, но сейчас так жарко!
— Как я тебя понимаю! — почти серьезно молвил я. — Только не уверен, что у меня хватит денег на покупку такого большого имения.
— Дедушка сказал, что стоит оно не меньше тридцати тысяч серебряных шекелей, но тебе можно продать за двадцать пять тысяч (сто девяносто два с половиной килограмма), — сообщил он.
— Это за все, что там есть, включая рабов и скот? — задал я уточняющий вопрос.
— Да, — подтвердил юноша. — Я заберу только трех верховых лошадей и пару мулов для повозки жены, которые сейчас держу там на пастбище.
Не знаю, какие сейчас цены на такие имения. Продают их не каждый день и даже не каждый год. В этом гектаров семьдесят земли, строения разного предназначения, десятка два рабов, пара сотен овец, десятка три голов крупного скота, включая племенных кобыл, большой птичник. В сравнении с вавилонскими ценами дороговато, в сравнении с халебскими — дешево. Раз само плывет в руки, надо брать, иначе удача обидится.
— Что ж, пожалуй, куплю, но мне потребуется время, чтобы забрать свои деньги у ростовщиков, — решил я.
— Если они у тех, кого тебе посоветовал дедушка, как он мне говорил, то мы можем просто переоформить твои вклады на меня. Я тоже держу деньги у них, — предложил Ганнибаал.
Мы тут же отправились к ростовщикам, которые выбежали все вдруг из своих лавок, увидев знакомый портшез, и буквально с головы до пят облили юношу словесным елеем. Вопрос решился мигом. Мои деньги с учетом набежавших процентов стали чужими. Оставалось подождать, пока я схожу домой и принесу расписки на денежные вклады. За это время был составлен на папирусе договор в двух экземплярах, который заверили шесть свидетелей-ростовщиков. Нет честнее людей, чем представители этой профессии, если это выгодно. На лицах было выражение, точно именно они прикупили загородное имение, причем по одному каждый.
Глава 60
Все оказалось не так радужно, как я предполагал. Предыдущий владелец имения перед смертью и/или его внук после нее успели распродать часть рабов и скота. Первых осталось двенадцать душ, причем старики и подростки, а на выгоне паслись всего полтора десятка овец и баранов, пара волов, три нагулянные кобылы и матерый осел-производитель. Все мулы, включая однолеток, были проданы, и пару перегнали в конюшню Ганнибаала вместе с верховыми лошадьми. Земли, видимо, никого не заинтересовали. Половина их приходилась на пастбище с изгородью из каменных столбов и жердей. Вторая половина была разделена на четыре части: три поля одинакового размера, на которых, чередуя, выращивали ячмень в холодное время года, или огородные культуры в теплое, или держали под паром, и сад с разными фруктовыми деревьями, растущими вперемешку. Видимо, добавляли те саженцы, которые сумели достать, размещая, как попало, и следили плохо, не обрезали, не окапывали, не белили. Как-нибудь само вырастет. Скорее всего, предыдущий хозяин приобрел имение по случаю и по ходу дела учился сельскохозяйственным премудростям. Учителя были ненамного образованнее или опытнее.
Двухэтажные каменные строения образовывали замкнутый прямоугольник, разделенный на две неравные части одноэтажной постройкой: меньшая, по площади более моего первого загородного дома, была жилой с погребами и кладовыми, а большая — хозяйственной с сыроварней, амбарами, сеновалами, ямами для зерна, вместительной кошарой, конюшней на тридцать шесть стойл, курятником, сильно опустевшим, и голубятней. При прежнем хозяине в теплое время года три раза в неделю отвозили в город торговцам на перепродажу корзины с куриными яйцами и один раз — с живой птицей, баранами и овечьим сыром, но теперь самим едва хватало.
Мне показалось, что рабы обрадовались, узнав, кто будет их новым хозяином. Наверняка обменивались информацией с Рианом и Кили. Жили ведь рядом и время от времени ходили друг к другу в гости. Предполагаю, что обо мне услышали не самые жуткие истории. По крайней мере, кормлю я хорошо, не жалуются. Разве что вином не балую. Так при предыдущем хозяине, как шепнул мне Риан, и вовсе его не видели, даже по праздникам. Руководил ими старый раб-грек по имени Леокрит. Он был образованным — умел считать до ста и помнил отрывки из «Илиады» и «Одиссеи». Мы с ним пересекались раньше по делу. Хорошо отстаивал интересы своего хозяина и держал рабов в узде. Мне как раз такой и нужен.
Первым делом я перевез в купленное имение запасы зерна, бобов, овощей и сена переселил в него рабов. В старом оставил только мед и вино. В нем будут жить Риан с женой, сыном и невесткой — одной из молодых рабынь, привезенных с острова Британия. Как подсказала Айрис, Эмин неровно дышал на нее, а парень уже подрос, пора надеть хомут, чтобы не задурил. Пусть эти две семьи занимаются моим первым загородным приобретением. Когда надо будет, пришлю им помощников. Оставшихся трех молодых рабынь сделал женами юношей, которые достались мне вместе со вторым имением. Распределил на глаз, но сказал женихам, что могут поменяться. Не решились. То ли угадал, то ли им без разницы, кому засунуть, лишь бы побыстрее. Еще одному пацану было лет двенадцать. У него женилка пока не выросла, подождет. Вместе с ними мне достались три пожилых семейных пары и жена Леокрита — женщина лет тридцати пяти, кривая на левый глаз. Она была иллирийкой, хорошо доила овец и делала сыр.
Перевел в приобретенное имение и ослиху с двухлетним ее сыном. Второго, однолетнего лошака, произведенного от моего жеребца, оставил в старом. Пусть помогает Риану в мелких работах. В этом году должна ожеребиться еще одним лошаком, а дальше пусть рожает от осла. Теперь есть, кому покрывать ее. Лучше иметь ослов, чем лошаков, потому что последние такие же упрямые, как первые, но тормозные, такое впечатление, что в роду у них были черепахи. Лучший вариант — мул. Он крупнее их обоих, терпеливее, спокойнее, дружелюбнее, если не издеваться над ним, и при этом больше груза перевозит.
Я осмотрел поля и огороды, убедился, что засолены, пусть и не критично. Сразу отправил бригаду на разведанные ранее выходы гипса и фосфоритов, чтобы наковыряли, обработали до нужного состояния и рассыпали на пастбище, полях и в саду. По мере доставки удобрений вносили их в почву. Сперва обработали поля, на одном из которых посеяли ячмень. Потом занялись садом. Я провел мастер-класс с молодыми рабами, показал, как заботиться о деревьях. Следующим было пастбище, почти половину которого, самые плешивые места, вспахали и засеяли многолетним диким клевером. Я случайно наткнулся на это растение в прошлом году во время геологических изысканий и заготовил семена для своего сенокоса. Собирался посадить в старом имении на втором поле через три года, когда на первом надо будет сменить люцерну. Пригодились раньше, пусть и в другом месте. Пока что это растение не в ходу у полеводов Средиземноморья. Кстати, такой же хороший медонос, как и люцерна. Пчелы скажут мне спасибо.
С наступлением холодов я с семьей и, так сказать, ближним кругом рабов, перебрался в город. Не знаю, почему Айрис помалкивала, пока жили за городом, может быть, опасалась непродуманного моего решения, но сразу по возвращению в Карфаген, напомнила, что ее сестре Уле пора замуж.
— У всех ее подружек теперь есть мужья, и она сильно переживает из-за этого, — сообщила жена.
Я подумывал об этом. Хотел дать ей свободу и небольшое приданое и вытолкать за кого-нибудь, но все откладывал.
— Ты нашла ей пару? — спросил я.
— Да, — подтвердила она.
— И кого? — поинтересовался я.
— Тебя, — ответила Айрис. — Будет младшей твоей женой. Мы подумали, что так будет лучше.
Одна голова хорошо, а две женские придумают интереснее. В принципе я был не против. Ула молода, красива и не так достает, как ее старшая сестра. Да и, согласно мужской логике, с двумя женами в два раза меньше проблем, чем с одной. Просто мне казалось, что Айрис после родов вошла во вкус, что ей не хватает секса, особенно, когда шляюсь по морям. Видимо, женская логика подсказала им, что, если разделить меня на двоих, тогда уж точно будет хватать обеим.
Глава 61
Ранней весной рабы под моим руководством сделали прививку на старых фруктовых деревьях. Их спилили на высоте сантиметров тридцать над уровнем земли и за кору вставили по четыре черенка накрест. Вар сделали сами из свиного жира, канифоли, изготовленной кипячением сосновой смолы, и пчелиного воска, которые смешали и растопили. Если получится, через несколько лет будем собирать урожай.
В большом имении я посадил лён на поле под яровые, а в малом вместо него — арбузы и дыни. Огородные культуры расположил в междурядьях виноградника и сада. Лен пойдет на продажу, а остальное для себя. Мне теперь надо кормить целую ораву, которая, судя по надувшимся животам молодых рабынь, к концу года станет еще больше.
Закончив посевную и остальные работы, занялся подготовкой шхуны к походу. Перезимовала она хорошо. В нескольких местах немного отошла медная обшивка. Приколотили ее. Открытые части корпуса покрыли битумом. После чего судно стянули на воду и ошвартовали в Торговой гавани у пристани для погрузки. Свободного места в ней было много. Почти все карфагенские купеческие суда, как «круглые», так и галеры, уже отправились в плавание. За навигацию обязаны заработать побольше денег хозяевам.
Еще в начале года я продал половину имевшегося ультрамарина и договорился, что расплатятся со мной, в том числе, и окрашенными тканями. Сперва погрузили в трюма вино прошлогоднего урожая с моего виноградника. Между пифосами уложили шкуры бегемотов, жирафов, зебр и львов и мешки с отрезами тканей. Повезу все это на Балтику. Там такие товары должны быть в диковинку.
Поскольку я теперь гражданин Карфагена, могу выходить в Атлантический океан. Наверное, это кому-то не понравится, но это их проблемы. Как я узнал, прямого запрета нет, а на ваши кривые есть наши загогулины. Экипаж набрал из жителей города: восемь матросов и двенадцать лучников. Основа нашей безопасности — скорость и высокие борта, но и какая-никакая защита не помешает.
В путь отправились рано утром, воспользовавшись задувшим вдруг восточным ветром. За трое суток он пригнал нас к проливу Гибралтар и помог проскочить его. От европейского берега отошла карфагенская военная триера, но не догнала. Я сделал вид, что не заметил ее.
Атлантика встретила нас высокой мертвой зыбью с севера. Волны высотой метра три плавно поднимали и опускали шхуну, которая шла скулой к ним. Из новых членов экипажа никто не бывал в океане и не видел такие высокие волны, поэтому смотрели на них с нескрываемым страхом. Предполагаю, что многие пожалели, что нанялись ко мне, хотя плачу в полтора раза больше, чем получают гребцы на галерах, а работа намного легче, чем налегать на длинное, тяжеленное весло. К вечеру волны стали ниже и длиннее, словно кто-то растянул огромную гармошку.
На следующий день вышли к западному берегу Пиренейского полуострова, где, как обычно, хозяйствовал свежий «португальский» норд, и пошли галсами. Новые члены экипажа в первый день с надеждой смотрели на запад, пока не увидели верхушки гор. На третий день привыкли, перестали переживать.
В Ла-Манше нас при слабом северо-западном ветре прихватил занудный английский дождь. Не знаю, то ли это он будущих англичан передразнивает, то ли они так будут поступать с ним. Мы набрали свежей воды с помощью куска паруса, помылись, постирались. После жары на Средиземном море температура около плюс двадцати казалась райской. В проливе Па-де-Кале увидели рыбачьи лодки, которые тут же рванули к европейскому берегу. Скорее всего, из какого-нибудь кельтского племени. Останавливаться и выяснять не было желания. Этнография меня не шибко интересует.
В Северном море застряли из-за сильного встречного северо-восточного ветра. Шли короткими галсами. Матросы и помогавшие им лучники, наверное, ругались, но про себя. Главное, что было не жарко. Поработаешь и согреешься. Только когда добрались до пролива Скагеррак, ветер понял, что не справился с поставленной ему задачей, и поменялся на попутный северо-западный, благодаря которому быстро проскочили проливы Каттегат и Эресунн. Активный ход сельди уже закончился, но нам часто попадались рыбачьи лодки. Непуганые. Не удирали, но и близко не подпускали. Рыбаки вставали, чтобы рассмотреть шхуну получше. Наверное, несколько месяцев будут обсуждать эдакую диковинку. На всякий случай я прошел посередине между островами Рюген и Борнхольм, которые через сколько-то там веков будут крупными пиратскими базами. Дальше путь держал на Калининградский полуостров. Там точно должен быть янтарь. Даже в двадцать первом веке все еще добывали, и половина населения Калининградской области занималась его обработкой или контрабандой. После каждого шторма по берегу разгуливали обыватели в надежде стать немного богаче.
Через месяц после выхода из Карфагена мы добрались до южной половины Куршской косы, покрытой дюнами, которые казались белыми комками облизанного сливочного мороженого. Встали у берега настолько близко, насколько позволяли глубины, очень малые. Никаких поселений матрос из «вороньего гнезда» так и не увидел. Наверное, эта часть косы до сих пор не заселена. С полудюжиной лучников и двумя матросами я, облаченный на всякий случай в доспехи и вооруженный, поплыл на берег. Одного оставил охранять рабочий катер, а с остальными поднялся на дюну. Вокруг пусто, если не считать птиц. По ту сторону косы, в Куршском заливе, плавали в огромном количестве дикие утки и гуси.
На обратном пути я увидел торчавший из песка красновато-коричневатый камень и не сразу поверил в удачу. Это был кусок янтаря, он же минералоид, окаменевшая живица, весом с полкило. Балтийский называется сукцинит. Есть и другие названия по месту добычи, цвету, прозрачности. Самое правильное — слёзы моря. Сейчас ценится дороже алмазов, которые пока не научились обрабатывать, придавать нужную форму. Используется не только, как украшение, но и в лекарственных целях. В минералоиде есть янтарная кислота, которая убивает болезнетворные бактерии. Впрочем, аборигены не ведают о научной подоплеке чудотворного, по их мнению, действия янтаря, а просто считают, что он вытягивает болезнь. Еще это один из главных амулетов. Из-за того, что, если потереть о шерсть, янтарь наэлектризовывается, притягивает легкие предметы, считается, что так же запросто притягивает и удачу. Кстати, слово «электричество» произошло от греческого названия этого камня — электрон. Заодно этот минералоид отводит беду, защищает от дурного глаза, помогает в любовных делах и вообще делает сильным и умным — универсальный талисман. Самые дорогие — с высокой прозрачностью, инородными включениями в виде всяких букашек или травинок и редких цветов: белые, черные, зеленые, синие, фиолетовые. Если имеет сразу три эти достоинства, становится бесценным.
Я осмотрелся вокруг и нашел еще два самородка поменьше. Черт возьми, да янтарь тут в прямом смысле слова валяется под ногами! Отослав одного лучника на вершину дюны на пост и оставив на шхуне дозорного в «вороньем гнезде» и Керки следить за якорем, чтобы не пополз, всех остальных я переправил на берег и заставил собирать янтарь. До вечера они приносили в рабочий катер самородки разной величины. Добычу после сортировки — я отбирал самые ценные экземпляры, чтобы отнести в каюту — складывали во втором трюме, переместив шкуры на палубу, а ткани в другие трюма, благо свободное место в них было.
На следующее утро перевели шхуну чуть севернее и продолжили добычу янтаря. Члены экипажа расхаживали по берегу и мелководью и собирали в мешки и узлы, а потом ссыпали в рабочий катер, вытянутый носом на берег. Я пообещал достойную награду, если довезем янтарь до Карфагена. Сам сперва тоже собирал, я после сидел в катере и перебирал находки, сортируя. Иногда попадались удивительные камни по цвету и чистоте или с бабочками, кузнечиками, комарами… В полдень сделали перерыв, отдохнули на шхуне. Здесь не жарко, но традиция есть традиция.
Ближе к вечеру я сходил с матросом на противоположный берег косы, за которой начинался залив, который получит название Куршский. Он мелкий и наполнен пресной водой, потому что впадают несколько рек, включая Неман. Водоплавающей дичи на нем несчитано. Гуси считаются одними из самых осторожных птиц, а здесь плавали на расслабоне. Я застрелил из лука восемь штук, чтобы хватило всему экипажу на ужин и завтрак. За ними лазил в воду матрос и потом относил к катеру. Глубины маленькие, дно песчаное, но много камней, и это по большей части не янтарь.
Когда стемнело, развели костры между дюнами, чтобы ни дым, ни огонь не были видны, и в двух больших бронзовых котлах сварили общипанных и выпотрошенных гусей. Все с удовольствием навалились на свежее мясо. Бедные карфагеняне редко едят его. Основная пища для них — рыба. Мы поставили утром сеть, наловили мелкой трески и сварили несколько штук вместе с гусями, но никто не захотел ее, оставили на утро.
Добыча янтаря продолжалась шесть дней. К тому времени мы сильно продвинулись на север, где коса стала шире. На седьмой ближе к полудню дозорный с «вороньего гнезда» поднял тревогу. С севера по косе в нашу сторону шел большой отряд, человек пятьдесят. Волосы светло-русые, лица красные, как у пьяных, хотя идут твердо. Облачены в шапки и куртки из кожи и вооружены копьями с костяными или каменными наконечниками и небольшими прямоугольными щитами. Видимо, засекли все-таки нас вчера или ранее. Если ты никого не видишь, это не значит, что за тобой не следят. Наверное, мы приблизились к их селению, поэтому решили отпугнуть или перебить и ограбить.
Можно было бы, конечно, уйти в море и позже вернуться к берегу южнее и продолжить сбор, но я решил, что это знак судьбы. Мы собрали с полтонны янтаря. Если одновременно продать весь, это обрушит рынок не только в Карфагене, но и в ближних царствах. Пора угомонить свою жадность. Вступать в торговый контакт с аборигенами не захотел. Судя по доспехам и вооружению, им нечего предложить нам, кроме янтаря, которого уже набрали бесплатно.
Мы быстро переправились на катере на шхуну, и я приказал поднимать его, крепить на палубе между вторым и третьим трюмами. Одновременно выбирали якорь. После чего подняли паруса. Я помахал рукой стоявшим на берегу воинам и пожелал удачи на литовском языке, хотя сильно сомневаюсь, что они принадлежат к этому этносу. Северо-восточный ветер к полудню посвежел, резво погнал шхуну к датским проливам. Я пожалел об одном — не успел настрелять гусей на дорогу. Уж очень мне понравилось их мясо.
Глава 62
Думноны встретили нас, как друзей. Мы не успели встать на якорь, а у борта уже были две лодки с гостями, по три человека в каждой. Я угостил приплывших вином, показал, какие товары привез. Договорились, что они известят соседей, и на следующий день начнем торг на берегу. Особенно думнонов поразила шкура жирафа, которую растянули на палубе. Раньше не привозил, думал, не заинтересует. Они несколько раз измерили шагами длину шеи. Поскольку считать умели плохо, если вообще умели, заспорили. Я подсказал им верный ответ. Долго мотали головами, не веря, что можно жить с такой длинной шеей.
На следующий день именно эту шкуру купил вождь соседнего поселения, на земле которого был рудник, заплатив серебром по ее весу. Теперь у него будет, чем удивлять соседей. Посоветовал вождю изготовить чучело, набив шкуру соломой и вставив внутрь палки-подпорки. Вопрос только, где хранить. Если в обычном сарае, то в горизонтальном положении, или строить специальное помещение высотой метров шесть.
Кроме металлов, на этот раз я выменял двух крупных баранов на племя. Решил попробовать себя в разведении и этих домашних животных. На шхуне для баранов изготовили загон между первым и вторым трюмами и запаслись сеном на переход, которое нам дали бесплатно. Этого добра здесь валом. В придачу к баранам приобрел и две молодые семейные пары рабов. В большом имении не хватало рабочих рук, а отара может сильно разрастись. Я собирался прикупить еще и овец в греческих полисах, чтобы влить в карфагенскую породу свежую кровь.
Выменянные металлы и каолин были погружены в трюма. Сверху добавили меха, шкуры волов, овчины и овечью шерсть, которая в этой части острова Британия не самая лучшая. Взял ее потому, что дешевая и легкая. Забил шерстью трюма до отказа. Так меньше шансов, что случится смещение груза.
Набрав ячменной муки грубого помола, куриных яиц, коровьего сыра, зеленого лука-порея, поутру с легким северо-восточным ветерком и мелким дождичком отправились в путь. Атлантический океан опять встретил нас высокой зыбью. На этот раз члены экипажа отнеслись к ней спокойнее.
Через три дня увидели на горизонте горы Пиренейского полуострова. Там нас подхватил хороший «португальский» норд, понеслись раза в полтора быстрее. Гибралтар проскочили ночью. Не потому, что я боялся карфагенских военных триер, а так получилось. В отличие от них, нам ведь без разницы идти днем или ночью по компасу, потому что он у нас есть, а у них — под вопросом. Ни разу не видел ничего напоминающего этот прибор, но не исключаю вариант, что прятали от посторонних глаз, используя только в открытом море. Я со своим поступаю так же: закрываю в сундуке, стоявшем в каюте, при подходе к порту, а в Карфагене отношу домой. То, что никто с Бирсы не спрашивал, что за прибор помогает мне пересекать моря напрямую, а не вдоль берега, наводит на мысль, что сами знают ответ.
На этот раз сперва зашли в Карфаген. Ошвартовались в сумерках. Я оставил Дана и Керки присматривать за шхуной, а остальных членов экипажа отпустил по домам, пообещав произвести расчет после продажи части привезенного груза. На Куршской косе разрешил им оставлять себе мелкие и не очень ценные самородки, продав которые в Карфагене, станут богачами, пусть и ненадолго. Они ведь из бедняков, которыми становятся те, кто не умеет распоряжаться деньгами.
Самые ценные камни, рассортированные по нескольким мешочкам, я отнес в городской дом и спрятал в тайнике, оборудованном в высоком потолке спальни. Обычно сокровища закапывают. Там их и ищут воры и грабители. Им не приходит в голову, что можно спрятать в потолке, до которого невысокие аборигены просто не дотянутся, а табуретки, стулья сейчас не в ходу. В моем доме они есть, но стоят в столовой. Построить логическую цепочку нынешнему криминалу трудновато. Впрочем, за редчайшим исключением, интеллектуалы среди домушников не встречаются во все времена. Умные грабят банки. Со временем будут делать это, не выходя из своей квартиры.
Члены экипажа, не дожидаясь утра, толкнули часть янтаря, слух разлетелся по всему городу, и утром у шхуны поджидала толпа ювелиров, купцов и просто богатых людей, захотевших приобрести красивый всепогодный многоцелевой амулет. Среди них были мои старые знакомые махаз Индеец и Ганнибаал, прибывший на портшезе.
Поздоровавшись со мной, он пообещал:
— Я заберу самые лучшие камни!
Да на хоть все, что в трюме! Если бы предупредил, что имение дедушки сильно общипал, я бы подогнал ему отборный янтарь, а так пусть покупает те, что для всех,
Я устроил аукцион — неведомое карфагенянам мероприятие. Среди лучников был один горластый и наблюдательный. Я объяснил ему, как проводить аукцион, рассказал о маленьких хитростях, как аукциониста, так и покупателей, и пообещал процент от продаж. Сперва выставил дешевые лоты. Для карфагенян такой вид продаж был в диковинку, поэтому врубились не сразу, первые минералоиды купили с небольшой накруткой, а затем пошло-поехало. Народ они южный, эмоциональный, обожающий соперничество, победы. Ор стоял, как в будущем во время футбольного матча. Принимал участие в торгах и махаз. Я сперва подумал, что он приперся по службе, и собрался уведомить, что, как гражданин Карфагена, налоги не плачу. Оказалось, что Индейцу тоже не хватает удачи в сборе налогов, во что верю, потому что самого выгодного клиента, меня, он потерял, или везения в любви, потому что в бороде появилась седина. За некоторые лоты схватка разгоралась нешуточная, и порой за ерунду платили больше, чем за действительно дорогой камень. Впрочем, у каждого свое понятие цены на нужный ему предмет. Для кого-то янтарь, по его мнению — единственное лекарство, помогающее справиться с болезнью, а на здоровье экономят только идиоты.
К обеду было распродано около половины привезенного янтаря. Ажиотаж прошел, цена начали снижаться, и я объявил, что на оставшееся уже есть оптовый покупатель. На самом деле его пока нет. Поищу в Афинах, Соре или городах Египта.
После полудня пришли более спокойные, рассудительные купцы и забрали все меха, овчины, шерсть, медь и свинец, а олова примерно четверть. Цены на него в Карфагене не очень. Привозят с Пиренейского полуострова.
На следующий день отдал все вырученное серебро ростовщикам в рост под двенадцать процентов годовых, а потом поехал в загородный дом. Доставил туда баранов, рабов и обеим женам удовлетворение физическое. Духовное — подарки из янтаря — получат после следующего рейса.
Глава 63
В Афинах архонтом некий Никотел. При нем закончили восстановление Длинных стен. Теперь дорога из города в порт Пирей защищена со стороны суши. Это ли повлияло, или что-то другое, или, как обычно, факторов было несколько, но торговых судов в гавани стало намного больше. Нам пришлось подождать на рейде два дня, пока освободится место у причала. За это время я смотался в город, узнал местные новости.
В Спарте прошло что-то типа конгресса, организованное персами, на котором хозяева признали Беотийский союз и смирились с тем, что Афины опять будут владеть островами Скирос, Лемнос и Иброс. Народное собрание главного эллинского полиса гордо отвергло это предложение. Только встали с коленей, могут себе позволить красивые жесты. В ответ спартанцы захватили их союзника Акарнанию — полис на западе Балканского полуострова, славный тем, что у него нет флота и даже желания завести. Афиняне отомстили, заключив союз с Одриссским царством, расположенным на севере. Вмешались персы, дав денег спартанцам на восстановление флота. Видимо, шахиншаху надоели сильные Афины и Спарта, поэтому помогает слабой стороне, чтобы борьба жабы и гадюки не прекращалась. На рыночных площадях по всей Элладе крикуны, не подлежащие мобилизации по разным причинам, призывали к походу на подлого врага (вставить название нужного полиса).
Заодно нашел покупателей на большую часть привезенного груза. Нераспроданной осталась только часть янтаря, поэтому затарился вином, на которое всегда есть спрос и в Соре и в египетских городах. Куда именно отвезу, решу, когда миную остров Крит. Ветер подскажет.
За проливом Касос дул южак. На Сор идти с таким ветром немного лучше, в полветра, а на Пер Амон — бейдевиндом. Со скоростью узлов шесть пошли к Финикии. На второй день ветер сменился на северный, удобнее было бы повернуть на Египет, но я решил не менять курс. Вспомнил, что финикийцы постоянно привозили янтарь в Вавилон и продавали втридорога. Я еще думал, где берут его? Если привезен с Балтики или Украины, то почему таким кружным путем добирается до Месопотамии? Удобнее было бы через Кавказ. В итоге не прогадал, потому что на третий день ветер сменился на северо-западный и погнал нас со скоростью узлов одиннадцать к восточному берегу Средиземного моря.
В Соре было тихо, сонно. Навигация и летняя жара подходили к концу. Вино оптом забрал купец Пумиятон, один из тех, кто купил у меня тендер. Перед началом торга он пожаловался, что в прошлом году потеряли парусник, и посмотрел на меня так, будто во всем виноват я.
— Как он затонул? — поинтересовался я.
— Его захватили пираты возле острова Хиос во время штиля, — ответил купец.
— А что он там делал⁈ — удивился я. — Предупреждал Элулая, чтобы между островами не мотался, там опасно для парусников без серьезной охраны.
— Очень выгодный фрахт был, — признался Пумиятон.
— Жадность вас погубила, — сделал я вывод и полюбопытствовал: — Что с экипажем случилось?
— В плен попали. Матросов продали на галеры, а за Элулая просят слишком большой выкуп. Ждем, когда сбавят, — рассказал он.
— Так он и умрет в плену из-за вашей двойной жадности, — сделал я вывод.
Купец посопел обиженно, попробовал на жалости продавить скидку на вино, еще раз посопел и купил за ту цену, что назначил я.
На янтарь опять устроили аукцион. Я предупредил сорцев, причем не только купцов, что продавать буду в розницу, что сможет купить каждый, у кого хватит денег. Утром в торговом порту собралась чуть ли не половина города. Мы прибыли на рабочем катере. Аукционист был уже опытный, торг повел грамотно. Начали с дешевых и маленьких камней, постепенно переходя к более дорогим. Как и в Карфагене, процесс шел бурно, шумно. Он был уже не торг, а соревнование. Здесь так мало интересных, эмоциональных событий. В итоге я получил наполовину больше, чем предполагал. Покупатели, наверное, тоже, если перевести полученное удовольствие на деньги.
Глава 64
В Афинах и Соре я купил по крупному барану и паре овец. Отара моя немного подросла еще и за счет летнего приплода. Пасли ее два пастуха, рабы-юноши, на целинных землях весной и в начале лета, а потом на склонах холмов. Маток с ягнятами первое время держали на пастбище. Помогали пастухам три собаки местной породы, два кобеля и сука, которая в начале лета ощенилась и была оставлена охранять дом, пока щенки не подросли. Они некрупные, сантиметров до сорока пяти в холке, с вытянутой мордой, стоячими ушами и короткой шерстью рыжей масти с белой грудью, лапами и кончиком хвоста, загнутого крендельком. От нормальных собак отличаются тем, что не лают, как другие, а издают звуки, переходящие от низких регистров к высоким и обратно, напоминающие альпийский йодль (форма пения), которого я в свое время наслушался в Швейцарии. Раньше встречал эту породу у египтян, причем не только в сельской местности, где помогали пасти скот, но и в городах, как сторожевых или домашних питомцев у состоятельных людей.
Летом ожеребились три кобылы и ослиха. Первое время паслись вместе с жеребятами-мулами и лошаком на огороженном пастбище, где их подкармливали сеном. Не знаю, как мамаши понимали свое потомство, потому что мулы запросто переходили от ржания к ослиному реву, а лошак издавал что-то среднее, но ближе к ослиному. Предполагаю, что с матерями-кобылами мулы говорили на одном языке, а с отцом-ослом — на другом. Впрочем, папаша забил на них еще до того, как родились. Он каждый день обнюхивал кобыл, покрывал во время течки и тут же забывал на год. Когда гибриды подрастут, самцов выхолостят, чтобы не превратились в упрямых ослов в переносном смысле слова. Все равно потомства не дадут, одной хромосомы не хватает. А вот самки могут залететь, как от жеребца, так и от осла, хоть и не все. Через два года их начинают приучать к перевозке грузов, а в четыре уже используют по полной программе.
Как раз в то время, когда я вернулся с Балтики, ливийцы пригнали лошадей на продажу. Ярмарку устроили на пустыре возле пригородной слободы. Я посетил ее, отобрал четырех кобылиц-трехлеток, добавил радости ослу. Сена у меня теперь много, хватит на всех. Осел тут же покрыл их. Следующим летом должен быть приплод. Кстати, мулы рождаются на две недели раньше, чем лошади, и ценятся в этих краях дороже, поэтому не подпускаю Буцефала к кобылам, держу отдельно. Когда я в рейсе, на жеребце ездят пацаны, которые пасут овец.
Зимой я переработал каолин на ультрамарин, продал местным красильщикам и вырученные деньги разместил у ростовщиков. Теперь у меня три вклада (еще один сделал по прибытию из Сора) на разные даты получения процентов. На всякий случай имеются два тайника с золотом и немного серебра в городском и загородном домах. Можно было тупо превратиться в рантье, жить припеваючи, не размениваясь на суету, как поступает значительная часть богатых карфагенян, но, видимо, сказывается мое плебейское происхождение, потому что скучно сидеть без дела.
Решил я заняться производством. Мыло отпадало. Его сейчас только ленивые не делают. Я изготовил небольшую партию ароматного для себя и завязал. Подумывал о производстве стекла, потому что есть навык, но карфагеняне и в этом бизнесе достигли определенных высот, которые Западная Европа осилит тысячи через две лет. Я опять-таки сделал прозрачные стекла для своих окон и на этом остановился. Поскольку у меня был отборный янтарь, появилась мысль, организовать ювелирную мастерскую. К зиме большая часть привезенного мной и проданного в Карфагене была уже переработана. Многие мастера остались без дела. Я кинул клич и нанял сперва двух, а когда дело пошло, еще трех. Работали в моем городском доме, куда перебрался с семьей в холодное время года. Делали украшения высочайшего класса в единственном экземпляре, местный вариант от кутюр: тиары, колье, браслеты, серьги, перстни, фибулы (заколки)…
Поскольку я, шляясь по эпохам, насмотрелся всякого, особых проблем с придумыванием оригинальных решений, а точнее, изготовлением копий того, что придумают в будущем (или скопируют моё⁈), не было. Я объяснял мастерам, что и как надо сделать. Одни обтачивали камни, придавая нужную форму, другие отливали оправы из благородных металлов, которые достал из загашников. Иногда выдавал, так сказать, электрум в квадрате: янтарь в оправе из сплава золота и серебра. Изготовив одно колье, вспомнил, где и когда видел его — на Кальпурнии, третьей жене Юлия Цезаря. Даже интересно стало: на ней был оригинал, или копия, сделанная с моей копии, или моя копия, которая дожила каким-то образом до тех времен и стала оригиналом?
С покупателями проблем не было. Уж на что, на что, а на красивейшие дорогущие женские украшения всегда найдутся деньги. Это как бы материальное выражение любви или эдакая виртуальная табуреточка, на которую становятся, чтобы быть вровень с избранницей.
Глава 65
Из-за нового увлечения я пропустил навигацию. Собирался. Даже подновил шхуну, стоявшую на кильблоках на берегу под охраной бомжа. Видимо, он помолился богам, чтобы его не лишили жилья на лето. То мастерская, то имения отвлекали меня от моря. Оглянуться не успел, а уже осень началась, посев ячменя, сбор винограда и оливок, давших в этом году первый более-менее серьезный урожай, потом производство вина и оливкового масла, подготовка виноградника и садов к холодам…
За это время до нас дошла ошеломляющая новость. Возле коринфской гавани Лехей, что в паре километров от города, афиняне разбили спартанцев. Эту новость смаковало всё Средиземноморье, все, кого достали воинственные лакедемоняне. Их мора (подразделение в пятьсот-девятьсот человек) гоплитов пошла провожать союзников-амиклейцев. На обратном пути на них напали пельтасты из Коринфа, забросали дротиками, не вступая в ближний бой. Неповоротливые гоплиты с тяжелыми щитами и длинными копьями гонялись за ними, а те убегали, заходя с флангов и тыла и безнаказанно убивая. Дело было даже не в поражении — на войне всякое бывает, а в том, что уцелевшие, непобедимые, отважные спартанцы сбежали с поля боя, побросав щиты и копья. Репутация, создаваемая веками, была уничтожена за несколько часов. Теперь все их враги знали, что спартанцев можно бить, а если можно, то и нужно.
Второй важной новостью было то, что кельтское племя сеноны разбило в сражении армию римлян и захватило Рим. Война началась из-за того, что латиняне прислали послов к кельтам, чтобы помирить их с этрусками. Мол, это наши чмошники, мы сами их нагибаем. Получили отказ. После чего послы присоединились к армии этрусков, один из них убил кельтского вождя и был опознан. Возмущенные кельты потребовали выдачи им всех трех послов, которые плюнули на свой статус. Им отказали. После этого кельты оставили этрусков в покое и пошли бить подлых римлян, наваляв им по самое не балуй. Город был разграблен и сожжен, кроме Капитолия, где укрылись уцелевшие горожане и просидели в осаде семь месяцев, пока не откупились за тысячу подиев, они же либры (триста шестьдесят два килограмма) золота. Позже будут рассказывать байку, что Рим спасли гуси, загоготавшие во время ночной атаки кельтов, но все было намного банальнее — бабло победило зло.
Сразу после весеннего равноденствия обе мои жены с разницей в девять дней родили по дочке. Первой дали карфагенское имя Тия, второй — Тала. Подарил каждой жене по колье, серьгам и перстню из янтаря. Для их изготовления использовал последние самородки. Мастера были рассчитаны, помещение превратилось в ткацкую мастерскую, в которой в холодное время года будут трудиться жены Керки и Дана.
Детского плача стало так много, что я сбежал вместе с сыном в загородный дом якобы для того, чтобы проследить за посевной. Там действительно требовалось мое присутствие. К весне все овцематки дали приплод, отара сразу увеличилась почти вдвое. Мои работники кастрировали ягнят, предназначенных на мясо, постригли овец и баранов, обрезали копыта и отпустили пастись. С каждой особи взяли в среднем три килограмма шерсти. Порода мясо-молочная, шерсть грубая, малоценная, но сейчас любое сырье находит применение. Сгодится на грубую ткань, ковры, кошмы.
В этом году бахчевые посадили на поле в большом имении, а в малом — лен. Первые хороши не только для людей, но и для скота, а последний в прошлом году дал прекрасный урожай, который весь скупили буквально на корню. Я договорился, чтобы расплатились со мной тканями, которые обработали красильщики. В итоге обновил гардероб свой и жен. Рабам одежда шилась из шерстяных тканей, тонких для лета и плотных для холодов.
Пасека выросла еще на десять ульев. Риан с сыном теперь почти все время занимались только ею. Для других работ Леокрит присылал рабов с большого имения. Я теперь один из основных поставщиков меда в Карфагене. Уже есть сеть постоянных клиентов, которые покупают из каждой откачки. Расходится быстро и воск. Свечи из него приятно пахнут, когда горят. Для кого-то это очень важно.
После первого покоса люцерны я решил, что с меня хватит сельского хозяйства, пора отдохнуть от него. Шхуна была осмотрена, покрыта еще раз битумом, хотя прошлогодний никуда не делся, только посерел сильно. Ее спустили на воду, ошвартовали к пристани. Такие новости не остаются в тайне. На следующий день к судну потянулись моряки и морские пехотинцы, ранее служившие у меня. Я сразу предупредил, что пиратством заниматься не собираюсь, что на этот год другие цели. Им сказал, что торговые, а на самом деле скорее экскурсионные. Захотелось прометнуться по знакомым местам, посмотреть, что там и как, и заодно немного денег заработать. Они постоянно исчезают бесследно. Такое впечатление, что серебро и золото умеют испаряться. Впрочем, у бумажных и электронных денег это будет получаться не хуже.
Глава 66
В прошлом году афиняне выбили ставленников спартанцев из Византия и возобновили в проливе Босфор работу таможни. Она взимала десять процентов от стоимости товаров, которые ввозились с Черного моря. Карфагеняне называют его Ашкенас (Северным), а греки — Эвксинским (Гостеприимным). Кто что там искал, тот то и нашел. Решил и я побывать в Черном море. Шхуну нагрузил пурпуровыми тканями, изделиями из разноцветного стекла и шкур экзотических животных. Места проходить придется сложные, поэтому нанял восемь матросов-пехотинцев и двадцать два лучника.
Я предполагал, что самым опасным участком будет Кипрское море. Проскочили его без проблем. Как мне говорили, в этом море сейчас постоянно дежурят военные корабли Афин, следят за порядком. Мы не встретили их, но и пиратов тоже. Первая атака была, когда проходили остров Скирос. Он теперь принадлежал афинянам. Может быть, жители острова не знали, что судно карфагенское. Останавливаться и объяснять им это не счел разумным. Одна триера рванула нам наперерез, а вторая собиралась отрезать путь к отступлению. Мы шли медленно курсом крутой бейдевинд против преобладающего здесь летом, сильного, сухого, северо-восточного ветра, который носит название эстезий. Пеленг на первую пиратскую триеру менялся в нос, то есть сближаемся. По моим прикидкам им потребуется более часа, чтобы догнать нас. Я собирался подпустить пиратов поближе, после чего засыпать стрелами, для которых ветер будет попутным. Если не поможет, встретим копьями и мечами (саблей). Погоня прекратилась примерно через полчаса. Ветер усилился и волны стали выше. Для шхуны не опасны, а вот триерам с низким надводным бортом создавали проблемы. По крайней мере, так решили пираты и рванули в обратную сторону, подгоняемые теперь уже попутным ветром. Как мне говорили афиняне, полисы с берегов северной части Эгейского моря ведут войны именно в период, когда дует эстезий, с мая по сентябрь, чтобы врагам не подоспел на помощь флот союзников, расположенных южнее.
Остров Лемнос, лежавший напротив входа в пролив Дарданеллы, тоже недавно вернулся под крыло Афин. Мы пошли к юго-западной его окраине, к маленькой гавани возле города Мирина, расположенного на каменистом мысе. Якорь не спешили отдавать, потому что на берег были вытянуты военная триера и две торговые галеры. К нам сразу направилась четырехвесельная лодка с рулевым на корме, двумя гребцами и важным типом на носовой банке, облаченном с соломенную шляпу с узкими полями, льняной хитон из красной ткани и коричневые кожаные сандалии с ремешками, охватывающими голень почти до середины. Рулевой и гребцы были в рваных шерстяных туниках и без головных уборов, что явные признаки рабов. Первый, улыбающийся, напоминал мне кого-то. Он сильно похудел, поэтому я опознал Элулая только после того, как кивнул мне.
Когда лодка приблизилась к борту шхуны, сидевший на носу налоговый инспектор, поприветствовав на греческом, предупредил:
— Со всех товаров, кроме обычной двадцатой части, удержим еще одну такую же по приказу Фрасибула на войну со Спартой.
Фрасибул — афинский полководец, активный борец со спартанцами, изредка побеждавший их союзников.
— Мы к вам прибыли не торговать, а переждать эстезий, — проинформировал я. — Постоим на якоре, пока утихнет и уйдем.
— Стойте, сколько хотите, море общее, — разрешил миринянец.
— Передай местным торговцам, что купим свежий хлеб, сыр, вино, пусть подвозят, — попросил я.
— Обязательно, — пообещал он и собрался было дать команду рабам, чтобы доставили его на берег.
— Это твой раб сидит на рулевом весле? — спросил я.
— Да, — подтвердил он. — Ты его знаешь?
— Встречались в Соре, — ответил я. — За сколько продашь его?
— Мне предлагают две тысячи драхм, — не задумываясь выпалил он.
— Так почему до сих пор не продал за такую высокую цену⁈ — насмешливо поинтересовался я.
— Может, кто больше даст, — поделился он.
— Больше — это вряд ли. Могу предложить пятьсот, — сказал я.
— Полторы тысячи, не меньше! — с наигранной обидой бросил налоговый чиновник.
— Это с учетом выплаты Фрасибулу⁈ — насмешливо поинтересовался я.
Налоговый чиновник улыбнулся и сбавил малость:
— Ладно, за одну.
Сошлись на шестистах афинских серебряных драхмах (немногим более двух с половиной килограмм). Элулай поднялся на шхуну по спущенному для него штормтрапу. Ступив на главную палубу, упал на колени и, закрыв глаза, заплакал беззвучно. Налоговый чиновник с кожаным мешочком серебряных монет занял место на корме у рулевого весла и направил лодку к берегу. Как ни странно, не забыл от счастья передать местным торговцам, что мы готовы купить свежие продукты.
Глава 67
У острова мы проторчали две недели. Я даже отпускал членов экипажа на берег, чтобы выпили вина в таверне, подрались с местными, пощупали местных дам с низкой социальной ответственностью — в общем, отдохнули, как нормальные люди. Только Элулай оставался на борту. Мне показалось, что он даже смотреть в сторону острова боится.
— Тяжко было? — полюбопытствовал я в первый день.
— Здесь не очень, а когда на галере был… — он словно бы поперхнулся и так и не закончил фразу.
Однажды к вечеру, как обычно, утих северо-восточный ветер, а утром задул юго-западный, к полудню набравший силы. В этих краях он сухой и горячий, но без пыли и песка. Мы прошли пролив за четыре часа. Почти сутки ушли на пересечение Мраморного моря.
На рассвете при слабом южном ветре вошли в пролив Босфор. Византий пока что маленький городок на каменистом мысе. Его легче захватить, чем заметить. В бухте Золотой Рог всего шесть галер, из которых только две купеческие. Видимо, сюда и отсюда возить особо-то и нечего. На нас не обратили внимания. Может быть, из-за раннего часа. Галеры, заходящие в пролив со стороны Черного моря и подлежащие обложению десятипроцентным налогом, будут здесь часа через два-три. Я сделал выводы из этого наблюдения. Между высокими берегами сработал эффект трубы, ветер усилился и мы пошли быстрее. К тому же, я поджал шхуну к европейскому берегу, вдоль которого попутное течение. Через три с лишним часа я произнес про себя: «Ну, здравствуй, Черное море! Давненько мы не встречались!». Отсюда начались мои путешествия по эпохам, здесь и закончатся, но не в этот раз.
Шхуна легла на курс норд-ост и направилась к полуострову Крым. Черное море, оправдывая греческое название, встретило нас гостеприимно. Волна низкая, вода чистая. Белые чайки с серыми крыльями и черными хвостами, как почетный караул, проводили немного шхуну, а потом вернулись к берегу. В полдень ветер усилился и сменился на северо-западный, но к ночи ослаб настолько, что паруса время от времени обвисали расслабленно. Иногда он словно бы стряхивал дремоту, дул немного и опять засыпал. С утра включился встречный ветер, и мы пошли галсами. Я собирался навестить Херсонес, но вышли к Керченскому проливу, который сейчас называется Киммерийским. Что ж, навестим Пантикапей.
Город уже большой, не менее тысяч пятидесяти жителей. Акрополь на вершине горы Митридат. Рядом храм богу Аполлону в ионическом стиле: тонкие колонны с завитками наверху. Основали город милетцы с Ионии, и говорят здесь на ионийском диалекте греческого языка. Крепостные стены выше десятиметровых афинских, где на метр, а где и на все пять. В порту всего одна каменная пристань, занятая тремя военными триерами. Торговые галеры обрабатываются на песчаном берегу, на который высунулись носами. Работы идут неторопливо.
Я поставил шхуну на якорь настолько близко к берегу, насколько позволяли малые глубины. Собирался уже сам сплавать на лодке на берег и разузнать, что здесь и почем, но увидел, что к нам направляется двенадцативесельный ял. На веслах сидели рабы, на носовой — двое в доспехах и островерхих шлемах с конскими хвостами, выкрашенными в красный цвет, а на кормовой — двое гражданских в хитонах и островерхих войлочных шапках с обвисшими краями. Такое впечатление, что головные уборы пассажиров на корме пародировали головные уборы сидевших на носу.
— Вы кто такие? — грозно крикнул военный с широкой и раздвоенной внизу бородой, когда ял приблизился к шхуне.
— Мы из Карфагена, — ответил я и добавил на всякий случай: — С вами живем в мире.
— Из Карфагена⁈ — удивленно переспросил он и посмотрел на напарника.
Тот пожал плечами. То ли не знал, что такое Карфаген, где находится, то ли просто не знал, что сказать.
— Что привезли? — задал первый еще один вопрос.
Я перечислил товары.
— Пурпурные ткани нам нужны! — воскликнул он, услышав знакомое слово. — Как освободится место, вытягивайте свою… Как называется эта галера?
— Это не галера, у нас нет весел, а «круглый» парусный корабль. Мы сидим глубоко, поэтому выгружаться будем здесь, на рейде, — просветил я.
— Как хотите! — разрешил военный.
— Налог двадцатая часть со всех проданных товаров, — напомнил гражданский с кормовой банки и пообещал: — Я скажу нашим купцам, что вы привезли.
Ял умотал к берегу, и где-то через час начали подплывать купцы на разных плавсредствах, интересоваться ценами. Почти у всех головной убор был из войлока, скорее всего, позаимствованный у скифов. Торговались вяло. Не сравнить с греками из того же Милета, не говоря уже про ушлых афинян. Наверное, тоже сказалось влияние скифов, которые считают, что торг унижает. По их мнению, настоящий мужчина должен быть добычливым и щедрым и говорить только «да» или «нет». Я это понял и начал называть цену, с которой соглашались, пусть и со скрипом. Платили серебряными монетами: драхмами весом пять с половиной грамм и разными их вариантами, отчеканенными в других полисах. На аверсе местных изображен Аполлон, или Афина, или Геракл, или сатир, или, реже, лев, а на реверсе — колосья (продают много зерна), кувшины (продают много вина), мифические животные, обычно грифоны (в кого превращаются, напившись).
Реализовав привезенный товар, я съездил на берег, договорился с оптовиками, торгующими зерном, что куплю озимую пшеницу, которая созревает здесь самой первой, к середине июня. Ее уже собрали. По дорогам тянулись обозы арб, запряженных парами волов, которые везли в город зерно и выгружали сразу в купеческие галеры, которые отвезут на полуостров Пелопоннес. Там его не хватает во все времена. Предполагаю, что продадут и афинянам, и спартанцам. Бизнесу плевать на политику, пока она не плюнет на него.
Заодно прогулялся по Пантикапею. С одной стороны показался мне таким же, каким будет через почти триста лет, когда я буду здесь рабом-гладиатором, а с другой — не нашел ни одного знакомого здания, не считая Акрополь и храмы. Среди горожан много голубоглазых блондинов, поэтому я не казался здесь таким чужеродным, как в том же Карфагене. Разве что ростом выше мужчин на голову, а женщин на все две. Правит Боспором Киммерийским, как сейчас называется это царство, расположенное на обоих берегах пролива, архонт Левкон, с месяц назад сменивший отца на троне. На самом деле он тиран, потому что несменяем по-хорошему, но блюдет приличия, принижает себя выборной должностью.
Пшеницу подвозили на больших лодках в мешках, в каждом из которых один медимн (пятьдесят два с половиной литра) зерна. Подсчетом их занимался Элулай, который всячески старался мне понравиться. Может, из благодарности, может, пытается сбить цену выкупа. Мы пока не говорили, сколько он должен заплатить мне за свободу, но явно больше, чем отстегнул я.
Всю обратную дорогу нам дул попутный ветер. До Босфора добрались за двое суток. Еще полдня дрейфовали возле входа в пролив, дожидаясь темноты. Я не собирался отстегивать десять процентов только за то, что пройду мимо вшивого городишки. Повел шхуну в Босфор в сумерках. Самый сложный участок в первой трети его, где делает два поворота, а таможня на заключительном, перед выходом в Мраморное море. К нему шпаришь по прямой, придерживаясь азиатского берега, чтобы подгоняло течение. Ночь была лунная, видно, как днем. Наверняка шхуну заметили с крепостных стен, но даже не окликнули. Предполагаю, что приняли за нечистую силу. Нынешние люди такие суеверные, что всего чуть-чуть не дотягивают в этом плане до тех, кто будет жить на планете Земля через двадцать четыре века.
Глава 68
Пшеницу я продал в Афинах, которые были по пути. Цена здесь примерно такая же, как в Карфагене, так что не было особого смысла везти ее дальше. На вырученные деньги купил вина в пифосах и небеленых шерстяных тканей. Того и другого здесь много, стоят дешево. В последние два года Афины опять ожили, наполнились людьми. Заработало много новых мастерских. Как говорят, нынешний архонт Антипатр всячески поощряет переезд в Афины предпринимателей, дает гражданство и налоговые послабления. Благодаря этому, цены на многие бытовые товары снизились, а на продукты питания выросли. У меня даже появилась мыслишка, а не перебраться ли сюда? Грецию римляне захватят позже, чем Карфаген.
Поспособствовала оживлению предпринимательства в Афинах и отмена пятипроцентного налога, придуманного Фрасибулом. По официальной версии его обвинили в попытке стать тираном, по более правдоподобной — достал купцов, которым надоело отстегивать на его ратные подвиги. Не дожидаясь суда, он удрал в Карию, на азиатский берег Эгейского моря, где в городе Аспендос благодарные жители и грохнули Фрасибула. Наверное, им тоже пришелся по душе дополнительный налог.
По этому поводу у меня появилась теория, что демократия хороша там, где граничишь со слабыми соседями. Если рядом большие парни, готовые навалять тебе при каждом удобном случае, надо объединяться в централизованное государство с жесткой вертикалью власти, основой которой является не личность правителя, а хорошо развитый бюрократический аппарат, какой будет, например, в Византийской, Британской империях. В противном случае демократия будет расправляться со своими выдающимися сынами из опасения, что расправятся с ней, и в итоге уничтожит саму себя. Из-за этого сейчас и Афины, и Карфаген постоянно проигрывают войны более слабым соседям, в которых правят тираны, тем же Спарте и Сиракузам, а в ближайшее время все греческие полисы лягут под Александра Македонского.
Когда мы отправились в путь, ветер дул северо-восточный, поэтому я направил шхуну в Карфаген. Возле острова Крит за нами опять увязалась пара пиратских галер. Помня, что на них отменные лучники, решил не связываться, несмотря на горящие взгляды членов экипажа. Им есть смысл рискнуть и разбогатеть, а мне это уже ни к чему, хватает того, что имею.
На подходе к Сицилии ветер сменился на северо-западный, пошли галсами. Чем ближе был Карфаген, тем дуло сильнее, пока не перешло в шторм. Мы как раз были возле острова Гоцо, который сейчас называется Гаулос. Встали на якорь между ним и соседним островком Камино. На обоих живут люди. В центре первого город Гаулос, но с юго-восточной стороны он не виден, потому что берег высокий, скалистый. На склонах холмов пасутся небольшие отары овец без пастухов. Люди на берег не выходили, боялись, наверное. Мы тоже не совались к ним. Через два дня задул умеренный жаркий юго-восточный ветер с пылью и песком, и мы продолжили путь, быстро добравшись до Карфагена.
После выгрузки шхуны я поговорил с Элулаем. Моя тяга к странствиям на этот год был удовлетворена, а вытаскивать судно на берег, где будет стоять без дела, невыгодно. Решил доверить его финикийцу. Пусть зарабатывает на жизнь мне, себе и другим членам экипажа.
— Будешь командовать шхуной и перевозить, что сочтешь нужным, но только на линии Карфаген-Сор, где с пиратами трудно встретиться. Когда заработаешь капитал, сможешь заняться еще и торговлей. Мне будешь отдавать арендную плату за судно и погашать из прибыли долг, который шестьсот пятьдесят серебряных шекелей. Как заплатишь всё, поговорим о дальнейшем сотрудничестве, — предложил я и предупредил: — Керки и Дан будут помогать тебе и контролировать.
— Я погашу долг и останусь твоим рабом до конца жизни! — пафосно и настолько искренне пообещал финикиец, что, знай я людей меньше, поверил бы.
— Не потеряй и это судно — и будет достаточно, — сказал я.
Поскольку я имел дорогую собственность в Карфагене и выступал гарантом, проблем с грузами на Сор не было. В обратную сторону тоже, потому что там жила семья Элулая, и ему доверяли, как опытному наварху. Вдобавок шхуна перевозила больше и быстрее, чем любая, даже самая большая, галера, и могла сделать скидку. В общем, линия оказалась очень прибыльной для всех, кто был связан с ней.
Глава 69
География — это судьба, как верно заметил Наполеон. От того, где ты живешь, в какой стране, зависит очень многое. Соседи по многоквартирному дому или улице могут оказаться уродами, из-за которых твоя жизнь пойдет наперекосяк, окажешься в тюрьме или станешь калекой, или благодетелями, которые помогут подняться выше, чем ты того стоишь. Твоя страна может встрять в войну, замутить революцию, и в итоге потеряешь все, что имел, а то и вовсе погибнешь молодым, или подсесть на шею всему остальному миру, как это сделали пиндосы и в меньшей степени западноевропейцы в конце двадцатого века, и даст возможность жить припеваючи, не сильно напрягаясь.
Если в Карфагене с соседями по улице я почти не пересекался, жил, как и они, в замкнутом пространстве, ограниченном стенами моего дома, то мои имения были большими и высоких толстых каменных стен по периметру не имели. Как это часто бывает в сельской местности, то твой скот, оставленный без присмотра нерадивыми пастухами, потравит соседское поле, то его овцы забредут на твое. Каждый раз управляющие устраивают разбирательство с криками и взаимными обвинениями. Обычно заканчивалось выплатой штрафа провинившейся стороной, но однажды мои овцы забрались на огород суффета Магона, с которым я граничил частью дальней юго-западной стороны своего большого имения. Охранники захватили пару баранов и тут же прирезали якобы для возмещения ущерба, который был в разы меньше. Обычно землевладельцы не позволяют своим рабам поступать так. Я подумал, что другие соседи помалкивали, когда случался такой беспредел, потому что не хотели связываться с влиятельным чиновником.
Вспомнил односельчанина из двадцать первого века, главу сельсовета по фамилии Парамонов. Если к нему в огород забиралась соседская курица, ее ловили и казнили — отрубали лапы. Искалеченная птица и ее конечности по отдельности выбрасывались на соседский двор — нам чужого не надо! Старухи-соседки материли Парамонова на чем свет стоит, но писать заявление в полицию, как я советовал, не желали. Полицейских они боялись еще больше.
Я не стал разбираться с чересчур рьяными рабами-охранниками, а по приезду в Карфаген встретился с суффетом Магоном, поднявшись для этого на Бирсу. Суффет был занят составлением письма Дионисию, тирану Сиракуз, но принял меня. Сидел он в большом зале на троне, а рядом за маленькими столиками расположились четверо писцов. Один, самый младший, работал, а остальные зорко следили, чтобы не сделал ошибку.
Первым делом Магон пожаловался:
— Нашего купца опять избили и ограбили в Сиракузах, забрали часть товара. Пишу письмо Дионисию, чтобы приструнил своих подданных. Как ты думаешь, следует ли ему пригрозить?
— Тирану или купцу? — задал я уточняющий вопрос.
— Почему ты это спросил⁈ — удивился суффет.
— Потому что, если бы ограбили, то забрали бы все, — ответил я. — Купец врет. Где-то смошенничал или не заплатил пошлину, вот и наказали.
Магон хмыкнул, посмотрев на меня снизу вверх, и произнес:
— Поговорю с купцом еще раз. Не стоит дразнить сильного соседа из-за нерадивого подданного.
— Как раз пришел к тебе по похожему делу, — сказал я и выложил, что произошло.
— Как мне надоело это имение! — искренне воскликнул он. — Это приданое жены. Я абсолютно не разбираюсь в сельском хозяйстве и стараюсь не вмешиваться в управление. Приносит прибыль — и хорошо. Правда, в последние годы все меньше и меньше. Я поговорю с Аришатбаал, чтобы приказала вернуть тебе баранов и наказала рабов.
То ли он забыл обещание, то ли жена не сочла нужным отреагировать, то ли рабы забили на распоряжение хозяйки, но баранов я так и не дождался. Более того, через несколько дней на поле люцерны совершенно случайно, подгоняемая пастухами, забрела соседская отара сотни в три голов и хорошенько объела его до того, как заметили мои рабы и подняли шум. Я понял, что это объявление войны и что жаловаться бесполезно. Или хозяйка в курсе и считает, что это типа ссоры с соседкой, когда можно помолоть языками и разойтись без потерь, или слишком бесхребетная, чтобы приструнить своих рабов. В обоих случаях вопрос надо было решать кардинально, однако так, чтобы не заподозрили меня, моих людей.
Я проехал как бы по другим делам мимо имения Аришатбаал, жены Магона, туда-обратно, посмотрел, что там и как. Дом не шибко отличается от моего, разве что меньше. Полей и сенокосов нет. Огород и сад ухожены плохо. Уверен, что урожая с них едва хватает на прокорм хозяев и рабов. Большую часть земель занимает пастбище для овец с оградой из шестов. Наверное, зарабатывают на сыре и мясе, но мало, только на содержание рабов, которых десятка три, что для такого скромного хозяйства чересчур. Поэтому и бесятся от безделья. Я собирался совершить биологическую диверсию на полях, чтобы подорвать экономическую мощь, но понял, что все подорвано до меня. Удар можно нанести только по отаре, а животных мне было жалко. Потом в голову пришел вариант, как сделать так, чтобы овцы и бараны были целы и мои обиды сыты.
Сеновал в имении Аришатбаал был таким же, как и в моем, но больше. Видимо, они однотипные, простроенные одной бригадой мастеров много лет назад. Стены высотой метров пять сложены из плохо обработанного камня-известняка. Сверху красновато-коричневая черепичная крыша. Между ней и верхом стены просвет шириной с полметра для проветривания. Сейчас помещение забито доверху ячменной соломой, которую купили у соседей. Зимой будут подкармливать овец. Одна сторона сеновала смотрит на юг, и солнце все еще припекает хорошо. Вот я и подумал, а почему бы сену не загореться? Я знаю, как ему помочь в этом. Впрочем, греки тоже знают. Увеличительные стекла я в этой эпохе не встречал, но читал о зажигательных в комедии «Облака», написанной Аристофаном, моим нынешним современником, в которой он высмеивает Сократа, почившего десять лет назад.
Изготовить плосковыпуклую линзу не шибко высокого качества для меня не составляло труда. Ингредиенты — чистый кремнезем, сода, оксид свинца, борная кислота в виде желтоватого минерала сассолина, найденного на Сицилии во время стоянки в порту Лилибейон — у меня имелись. Осталось сварить из шихты стекло, что я и сделал, съездив в городской дом. Форма получилась не ахти, но собирать лучи в одну точку линза умела, комок черной овечьей шерсти поджигала через пару минут. В принципе и солому воспламенит, но я добавил к шерсти сухую хвою и немного битума, чтобы полыхнуло быстрее и ярче.
Вернувшись в загородный дом, забрался в сеновал якобы для проверки запасов, провел эксперимент, где, как и на каком расстоянии держать линзу от легковоспламеняемой смеси, чтобы получилось то, что задумал. Поджигать не стал, просто убедился, подставив палец, что припекает хорошо.
На дело отправился ночью, взяв с собой сумку, в которой лежал еще и черный комбинезон с капюшоном и наручные когти для подъема по стене. Сказал, что хочу поохотиться на лис, которые начали наведываться по ночам к нашему курятнику. Во дворе несла службу ощенившаяся сука, отпугивала их. В первое время я просыпался от ее лая, а потом перестал замечать. Обе жены почуяли неладное и проводили меня подозрительными взглядами. Уверен, что будут караулить, когда вернусь и с какой стороны. Жизнь у них скучная, приходится придумывать себе проблемы.
До сеновала имения Аришатбаал идти минут сорок, если не топтать огороды. Ночь темная, тихая. Слышны крики птиц. Где-то вдалеке выли два шакала. Один плаксиво, словно болен, а второй напоминал сирену «скорой помощи», мчавшейся на выручку захворавшему. Собак во дворе жены Магона не было или не слышали меня. Я еще не растерял сноровку. Действовал бесшумно. Только раз заскрипел сюко по камню, зацепившись плохо. Просвет между крышей и стеной был достаточно высокий, чтобы протиснул внутрь голову и лег грудью на шершавую теплую каменную кладку. Дальше начал измерять расстояния с помощью пальцев, чтобы правильно разместись и закрепить в соломе с небольшим наклоном линзу и дальше, в точке ее фокуса, расположить смесь шерсти с хвоей и битумом. Вроде бы получилось. Назад шел быстрее и чувствовал себя напакостившим пацаном. Молодость — это не возраст, а тяга к приключениям на собственную задницу.
Глава 70
По моим прикидкам загореться должно было в полдень. Солнце уже перевалило зенит, а дыма все не было. Я подумал, что придется и этой ночью прогуляться, переналадить линзу, отправился обедать. Главным блюдом была баранина, тушеная с морковью. Молодой валух умудрился сломать ногу. Такое впечатление, что вместе с яйцами лишаются и мозгов. Прирезали его. Съесть надо за день, иначе протухнет, поэтому и у рабов сегодня мясной день. Кусок отнесли и в малое имение, чтобы тоже разговелись после вегетарианской пищи. Хотя нет, почти каждый день рабы едят сыр из овечьего молока. Делают мягкий соленый типа греческой феты, который употребляют через неделю-две после выдержки в рассоле, и немного твердого с корочкой на зиму.
Наелся я мяса, намазал ломоть хлеба мягким солоноватым сыром, собираясь употребить со сладким виноградным вином. В этот момент и донеслись со двора крики «Пожар!». Я сперва подумал, у нас что-то загорелось. Нет, показывали на имение Аришатбаал. Дым был сизый и густой. Мои рабы было двинулись на помощь, но я приказал всем вернуться во двор.
— Решат, что это вы подожгли из мести за баранов, — объяснил я. — Поэтому в ту сторону не ходить.
Горело там долго. Плотно уложенная солома хорошо горит по краям, а внутри при слабом доступе воздуха тлеет медленно. К вечеру дым пропал. На следующее утро я разрешил Леокриту сходить туда, узнать, что случилось. Вернулся он часа через три и рассказал, что пожар начался на сеновале, перекинулся на кошару, кладовые, но жилую часть отстояли. Приехала хозяйка и приказала наказать всех рабов — избить палками. Мужчинам и женщинам назначила одинаково — по двадцать ударов. Били друг друга по очереди. Представляю, как дружно будут жить дальше.
— Она спросила, не хочешь ли ты купить имение? — сообщил Леокрит. — Я сказал, что надо с тобой разговаривать. Может, и купишь, если цена понравится, — продолжил он и спросил виновато, видимо, избиение палками других напомнило ему подобные эпизоды из личной жизни: — Или я неправильно сказал?
— Нет, все правильно, — ответил я. — Пусть приезжает, поговорим.
— Не приедет. Она только рабов наказывать любит, а делами муж занимается, — уверенно произнес управляющий моими имениями.
И был прав. Суффет Магон прибыл верхом на муле-мерине на следующий день в сопровождении охраны из десяти всадников на лошадиных меринах. Путь дался ему тяжко. Сразу видно кабинетного чиновника. Удивляюсь, как он в походах армией командовал. Разве что через курьеров. Мы расположились на моем дворе в тени на мягких низких креслах, в которых колени оказываются на уровне головы и как бы полулежишь, перед низким столиком. Рабы принесли два серебряных кубка, на которых Геракл заглядывал в пасть льву, наверное, зубы собирался полечить, кувшин из красноватого стекла с белым вином, разбавленным водой, и солоноватую фету в глиняной чаше, нарезанную тонкими пластинками, как мне нравится. Мы выпили, закусили.
— Мне говорили, что у тебя очень хорошее вино. Не ожидал, что настолько, — признался гость.
— Подарю тебе кувшин, чтобы не осталось сомнений, — шутливо пообещал я.
— И поля, огороды и сады у тебя ухоженные, не сравнить с теми, что у моей жены, — продолжил он нахваливать.
— Ими надо заниматься, вкладывать душу, тогда и отдача будет, — поделился я жизненным опытом.
— Не люблю я сельскую местность, — честно признался суффет Магон. — Жена тоже, но из упрямства не хотела продавать имение. Вот и дождалась, что нерадивые рабы сожгли его.
— Да, дисциплиной и трудолюбием они не отличались, — мягко выразился я.
— Теперь вот решила продать его и отправила к тебе, — произнес он и, скривив темные губы в еле заметной улыбке, попросил: — Выручай!
— Я не против помочь тебе, но она наверняка заломила непомерную цену. Замужние женщины считают, что все мужчины должны выполнять их прихоти так же, как муж, — сказал ему.
— Тут ты прав! — согласился он, улыбнувшись шире и даже показав кривые передние зубы, которые будто стиснули с боков, из-за чего налезли друг на друга. — Она хочет двадцать пять тысяч, как за имение, которое ты купил у Ганнибаала.
— Передай ей, что за эти деньги я могу купить два таких имения, как ее, вместе со скотом и рабами, а ваши бездельники мне не нужны, — отказался я.
— Я не могу каждый день ездить туда-сюда, передавая ваши предложения. Скажи свою последнюю цену. Если ей не понравится, пусть сама ищет покупателя, — печально молвил он.
— Без рабов, но со всеми овцами, дам десять тысяч, и только из уважения к тебе, — предложил я, потом вспомнил, кто зарезал моих баранов и потравил сенокос, и продолжил: — Еще три добавлю за рабов, которых сразу продам. Она может это сделать и сама.
— Не будет она ничего делать, мне придется, — обреченно махнул рукой суффет Магон и выпил вина, чтобы, наверное, подсластить мысли о жене.
На следующий день прибыл гонец от него с предложением прибыть в Карфаген для заключения договора о покупке имения Аришатбаал. Встретились с ней на рынке возле контор ростовщиков. Мы оба были их клиентами. Жена Магона была полной его противоположностью, начиная от пухлых лица и тела и заканчивая напористым характером. Одета в пурпур в два слоя и обвешана золотыми украшениями, как бродячая собака репяхами. Говорила только она, все остальные слушали или говорили вместе с ней. Последнее я понял не сразу, все ждал, когда сделает паузу, чтобы вставить свои ржавые три бронзовых шекеля. Поняв, что эта музыка будет вечной, заговорил вместе с Аришатбаал. Она меня прекрасно понимала и тут же зачем-то пересказывала услышанное своими словами. Наверное, чтобы и ростовщики поняли, потому что, когда мы говорили вдвоем, врубались не сразу.
Жена Магона попробовала прогнуть меня до пятнадцати тысяч. В ответ я предложил двенадцать и долго не соглашался вернуться к тринадцати. После этого сделала вид, что обиделась, и забыла об этом во время следующего продолжительного монолога, который ростовщики слушали с блаженными лицами, будто выступал мессия. Часа через два чудом удалось составить и подписать договор. Часть моих вкладов с учетом набежавших процентов на общую сумму тринадцать тысяч серебряных шекелей перешла в собственность Аришатбаал, а ее имение вместе со всем скотом и рабами, которое стоило раза в полтора больше, стало моим. Для пиромана-любителя провернул четкую сделку.
Глава 71
Чем хороши мои последние эпохи, так это возможностью побыть вершителем судеб местечкового масштаба. В твоей власти находятся люди, с которыми можешь поступить, как вздумается, и ничего тебе за это не будет. Впрочем, при определенных условиях можешь поменяться с ними местами, но мне, с моими-то талантами, это не грозит.
Я построил своих новых рабов во дворе купленного имения. Тридцать шесть человек: мужчины, женщины, дети, составлявшие более половины. Взрослые выглядели жалко. Многие еще не отошли от порки, устроенной им предыдущей хозяйкой. На меня смотрели с опаской или прятали глаза. Вторых я запомнил.
— Кто участвовал в захвате двух моих баранов и резал их, выйти из строя, — приказал я.
Ни один не пошелохнулся.
На этот случай у меня есть управляющий Леокрит. Несмотря на то, что каждое имение как бы автономная, замкнутая территория, рабы умудряются общаться между собой, ходить в гости и даже крутить романы. Хозяева редко живут за городом, особенно зимой, строгого надзора нет. Это такой себе вариант деревни, где все всё знают. Леокрит прошел вдоль строя и вытолкнул вперед шесть человек. Все были из тех, кто стеснялся глянуть мне в глаза.
— Кто пригнал овец на мою люцерну, тоже выходят, — продолжил я.
Вышел молодой парень и жалобно произнес:
— Мне приказали! Я был младшим пастухом!
— Кто приказал? — спросил я.
— Филемон, управляющий, — ответил он, кивнув на стоявшего в начале строя мужчину средних лет, сухощавого грека, одетого лучше, чем многие свободные граждане Карфагена.
Я жестом приказал теперь уже бывшему управляющему встать рядом с первыми шестью.
— Кто был старшим пастухом? — продолжил я допрос.
— Он, — показал юноша рукой на стоявшего в строю, крепкого мужчину с почти квадратной головой.
Указанный им пополнил шеренгу нарушителей.
Я разрешил юноше вернуться в строй. Предательством он заслужил участь лучше, чем та, что ждет преданных им.
— Женам и детям этих восьмерых тоже выйти вперед, — распорядился я, потому что ни к чему иметь под боком, кормить тех, у кого есть причина отомстить тебе.
Судя по тому, что почти все женщины и дети покинули строй, те, кто пакостил мне, являлись местными авторитетами. У них были жены, они плодились и размножались, помыкая остальными. На месте остались только девять человек разного возраста и зачморенного вида: четверо мужчин, три женщины и два ребенка. Именно такие рабы мне и нужны — покладистые, гибкие, смирившиеся со своей участью. Из нарушителей я отобрал невзрачную тихую девушку, вернул в строй.
— Будешь его женой, — приказал ей, показав на юношу, сдавшего подельников.
Остальных повел в Карфаген под охраной вооруженных членов экипажа шхуны, которая вчера прибыла в порт. Я ехал впереди на коне, а они шли налегке за мной к новой жизни. Доставили их в Торговый порт. Там, кроме шхуны, стояли под грузовыми работами пять афинских купеческих галер. Спешили, потому что рейс будет последним. К тому моменту, как доберутся домой, навигация закончится. На галерах всегда нужны гребцы, а если не задираешь цену, то возьмут и про запас. Предложенных мной восьмерых крепких мужчин расхватали мигом. Женщин и детей, отдал на реализацию Элулаю. Пусть отвезет в Сор, продаст там. Чем дальше они будут от меня, тем мне спокойнее.
После чего я поскакал в загородный дом, где рассказал, что сделал с рабами. Новость эта быстро разлетится по соседним имениям. Рабы в них теперь будут знать, что мне лучше не пакостить, иначе можешь разлучиться с семьей и оказаться гребцом на галере. В сравнение с жизнью в имении, это как попасть из рая в ад.
Глава 72
После передачи Элулаю рабов, пообщались с ним. Финикийский наварх рассказал мне последние новости Средиземноморья. Хабрий, афинский военачальник, высадился на острове Крит и разбил гарнизон спартанцев. Этим воспользовался Эвагор, царь Саламина, самого большого и сильного полиса, начав захватывать финикийские города на острове. Многие жители вернулись на историческую родину, и теперь в Соре толпы безработных и поднялись цены на жилье. Элулай подумывает, не продать ли свой дом и не перебраться ли в Карфаген? Римляне дали гражданство представителям соседних народов, которые помогали им во время войны с кельтами. Дионисий, тиран Сиракуз, разбил сборную армию греческих полисов на юге Апеннинского полуострова и разрушил Кавлонию. Вернувшись в свою столицу, он поругался с афинянином Аристоклом по кличке Платон (Широкий, Увалень) и приказал спартанскому наварху Поллиду отвезти гостя на его родину, но так, чтобы не доплыл до нее. В итоге будущая историческая личность оказалась проданной в рабство на острове Эгина, что милях в десяти от Афин. За Платона просят выкуп в три тысячи афинских серебряных драхм (почти тринадцать килограмм).
Я отнесся с юмором к последней новости. Этот посредственный ученик гениального Сократа и посредственный учитель гениального Аристотеля, тусклое двустороннее зеркало, отразившее сияние двух звезд, вошел в историю почти на их уровне. Судьба порой бывает благосклонна к прилипалам — их принимают за акул. Вечером, разобравшись с текущими делами, прогулялся по своему саду и вспомнил, что Платон должен будет основать первое в истории человечества высшее учебное заведение под названием Академия, а я всегда благоволил к наукам.
Утром я был на шхуне, которая заканчивала погрузку товаров.
— Наймем больше лучников и поплывем в Афины, — проинформировал я наварха.
Элулай вздохнул и отправился следить за погрузкой. На полубаке сидели рабы, женщины и дети. Для них новость будет приятной: появится шанс увидеться со своими мужьями и отцами в Афинах. В холодное время года рабов-гребцов переводят в город, отдают в наем в мастерские и прочие предприятия, где нужна грубая физическая сила.
В рейс снялись во второй половине дня. Дул привычный норд-вест, погнавший шхуну в Тунисский пролив и дальше вдоль берега острова Сицилии. С Сиракузами у Карфагена мирный договор, так что нападений военных кораблей не должно быть, а с небольшой группой пиратов как-нибудь справимся. Тем более, что при попутном ветре скорость у нас выше.
В утренних сумерках четвертого дня подошли к острову Крит, мимо которого проскочили на предельном расстоянии, поджимаясь к полуострову Пелопоннес. Хшасса, подданными которой якобы являемся мы, сейчас не воюет со Спартой, даже помогает ей, создавая противовес усиливающимся Афинам, так что нападать на нас просто так не будут. Чего не скажешь о пиратах с Кипра.
К острову Эгина, ковыряясь потихоньку курсом бейдевинд, добрались на следующее утро. Поджавшись к восточному берегу, спустили на воду рабочий катер со съемной мачтой, которая сейчас лежала в диаметральной плоскости его со свернутым парусом, выступая топом спереди, из-за чего напоминала бушприт. На весла сели шесть лучников-добровольцев, которым пообещал тройной оклад, и Дан и Керки. Я занял место на кормовой банке на руле. Катер пошел к скалистому безлюдному берегу острова, поросшему густой зеленью, а шхуна — в Афины, до которых осталось часа полтора хода. Элулай должен продать там привезенное, загрузиться на Карфаген и подождать нас на рейде, если задержимся.
Мы на веслах подошли к тому месту, где в море впадала неширокая и мелковатая речушка. Далеко пройти по ней не получилось, потому что киль катера начал скрипеть по камням, а потом и вовсе застрял. Там и вытянули плавсредство на берег, спрятав в кустах. Место было тихое, безлюдное. Гребцы остались там же с приказом выставить караул, вести себя тихо, никуда не ходить, костры не разводить, питаясь сухим пайком, и ждать меня днем и ночью, пока не кончатся запасы. Тогда должны отправиться в Афины и доложить Элулаю, что я не вернулся. Он знает, что делать дальше.
Глава 73
Я, вооруженный луком и кинжалом и без доспехов, продрался через густой лес, в котором, что ни дерево, то одни колючки, к лесной дороге шириной метра два. Наезжена плохо. Скорее всего, ведет от города Эгина, расположенного на западном берегу острова, к небольшой рыбачьей деревушке на восточном. Я сделал метки кинжалом, содрав кору с трех деревьев, растущих на обочине на расстоянии метров пятнадцать-двадцать друг от друга. Светлые полосы за несколько дней не сильно потемнеют, будут заметны даже в темноте. Дорога петляла по лесу, то малость поднимаясь, то опускаясь. Затем влилась в другую, раза в два шире и лучше наезженную. Там мне впервые попались встречные — пустая арба, запряженная одним волом серой масти, которой управлял старик с длиннющей бородой, как у библейских апостолов, а рядом сидел пацаненок лет семи и самоотверженно ковырялся в носу. Увидев меня, прекратил самоудовлетворяться, так и застыв с левым указательным пальцем, оттопыривавшим левую ноздрю. Я поздоровался с ним на греческом языке. Они дружно ответили. Пацан по такому поводу даже оставил нос в покое. Мы разминулись, а он все еще смотрел мне вслед, что-то тихо говоря деду. Наверное, удивлялся моей нетипичной для этих мест внешностью.
Остров в самом широком месте километров десять. Я отмахал не меньше, но шел не по прямой. Город Эгина довольно большой для такого клочка суши. Крепостных стен нет. Лет шестьдесят пять назад их снесли афиняне, а еще через двадцать пять выгнали всех аборигенов, заселив остров собственными клерухами — переселенцами, которые получали земельные наделы на захваченной территории в обмен на службу в гарнизоне. Лет пятнадцать назад спартанцы захватили Эгину и вернули прежнее население, кто остался жив и захотел. Большая часть клерухов погибла, а уцелевшие живут на правах метеков.
Я пошел в центр города, на главный рынок. Сейчас все новости рождаются и умирают там. Никакого плана у меня не было. Сперва надо узнать, где находится Платон, а потом уже буду действовать по обстановке.
Солнце подкрадывалось к зениту, поэтому на рынке было пустовато. Остались только торговцы с товаром, который портится медленно, имеющие место под навесом. Трудился и, так сказать, персонал мини-харчевен: пекли лепешки на вечер, держали на потускневших углях недопроданную рыбу, продавали вино… Я остановился возле точки, на которой работали худой длинный муж и толстая коротконогая жена, из которых, если смешать и разделить напополам получились бы два нормальных человека. У них были и свежие лепешки, и рыба, и вино. У женщины круглое лицо с редкими черными усиками, толстым носом и тонкими губами. Голова с черными с сединой волосами повязана желтовато-белым старым платком, который на лбу был серым от впитавшегося пота.
Я поздоровался с ней на греческом языке, спросил, что почем.
Ответив на приветствие, она воскликнула удивленно:
— Ты грек⁈ Я думала ты кельтой (кельт)!
— Вообще-то я халдей из Вавилона, но давно работаю на греков, выучил язык, — начал я отрабатывать легенду. — Бабушка была скифкой, в нее пошел.
— То-то я смотрю, что ты такой длинный. Дети от смешанных браков всегда получаются лучше, — сказала она, после чего озвучила цены.
Пол-обола хватило на две лепешки, два больших куска рыбы и маленький, грамм шестьсот, глиняный кувшинчик вина, разбавленного водой. В Афинах и Карфагене обошлось бы раза в два дороже. Хозяйка тут же выставила заказ на деревянный столик, расположенный под навесом из дырявой дерюги рядом с жаровней: деревянное плоское блюдо с невысоким бортиком, кувшинчик и деревянную чашу емкостью грамм двести. Я сел на один из четырех деревянных трехногих табуретов, положил на второй сагайдак, налил себе вина. Отломав кусок теплой лепешки, сковырнул на нее с хребта светло-фиолетовое мясо горячей ставридки. Пахнущая дымком рыба показалась удивительно вкусной. Дома ем намного более качественные и лучше приготовленные продукты, а больше вставляют именно такие вот перекусы. Сказывается советское детство.
— Как здесь оказался? — полюбопытствовала хозяйка мини-харчевни.
— Работал галере на афинского купца охранником-лучником. Он задолжал за два месяца. Обещал в Афинах расплатиться. Я решил, получу деньги и уйду от этого жадины. А он не расплатился. Когда вышли из порта, я потребовал деньги, оружием пригрозил. Он деньги отдал, но высадил меня здесь, — рассказал я.
— Все афиняне — сволочи! — уверенно произнесла она.
— Скоро спартанцы перебьют их! — подгавкнул хозяин.
Враги по определению сволочи, мерзавцы и достойны смерти, но воевать с ними должен кто-нибудь другой, а не порядочные люди.
— Что собираешься делать? — продолжила хозяйка допрос.
— Схожу в порт. Может, кому охранник нужен на галеру. Если нет, отправлюсь домой, — ответил я. — Навигация уже заканчивается, пора возвращаться.
— Заработал хоть? — поинтересовалась она.
— Не очень, — признался я. — Стояли подолгу в портах, и афинянин платил половину жалованья. Зря с ним связался. Надо было подождать финикийского купца.
— Финикийцы не намного лучше! — крикнул из глубины лавки хозяин.
— Зато платит вовремя, — не согласился я.
— Все богатеи хороши! — презрительно резюмировала хозяйка.
— Главное, что в рабство не попал, как грозился афинянин, — повернул я разговор на нужную мне тему. — У моей семьи нет денег на выкуп.
— Стать рабом — такого и врагу не пожелаешь! — согласилась она. — У нас тут недавно богатого афинянина продали за пятьсот драхм и теперь требуют за него пять тысяч.
— Вот это да! — изобразил я удивление. — Наверное, богатый очень?
— Говорят, что да, и еще шибко умный, а там кто его знает. Только я вот думаю, был бы умным, не шлялся бы, где попало, — ответила она. — Купил его настоящий богач Кальяос. У него огромный земельный участок и три торговые галеры. Сын моей свояченицы работает у него навархом. Говорят, Кальяос заставил этого раба учить своих детей. Не хочет нашим учителям платить, — и предложила: — Можешь у него насчет работы спросить, но все жалуются, что тоже скупой.
— Где он живет? — задал я вопрос.
— У него самый большой дом в городе возле храма Аполлона неподалеку от порта, — рассказала хозяйка.
Глава 74
Даже по меркам Карфагена дом Кальяоса был большим. Я долго шел вдоль высокой стены из камня-ракушечника, пока не добрался до широкого и высокого, метра два, прямоугольного входа в ней, закрытого двустворчатыми дубовыми воротами с дверью в правой половине. Постучал в дверь кулаком. Звук был, будто колотишь по бочке залитой цементом.
— Что надо? — послышался по ту сторону двери строгий голос.
— Хочу наняться охранником на галеру к Кальяосу. Сказали, что надо с ним договориться, — ответил я.
— Жди, — приказали с той стороны.
Минут через пять дверь открыл пожилой мужчина, довольно крупный, явно не грек, скорее всего, фракиец и произнес:
— Заходи.
Закрыв за мной дверь, проводил по тоннелю в большой внутренний двор, вымощенный мраморными плитами, посередине которого был бассейн для сбора дождевой воды, стекающей с черепичных крыш по закрепленным высоко, деревянным желобам. Посередине, как на острове из светло-коричневого крема, стоял, опираясь на посох с птицей-навершием, более светлый мраморный бородатый Зевс с мускулатурой, как у культуриста на анаболиках. Вдоль стен, кое-где украшенных лепниной в виде цветов и птиц, круглые мраморные колонны, поддерживающие навесы, благодаря которым большая часть двора затенена. В северной стене проход во второй двор, гинекей, в который выходили спальни хозяев, их детей и незамужних рабынь. Напротив входа в первый двор находился андрон — главная мужская комната, в которой хозяин принимал посетителей и гостей и с последними устраивал симпозиумы, которые к науке, если и имели отношение, то довольно косвенное.
Кальяос оказался плотным живчиком с коротко подстриженной бородой, облаченный в пурпурный хитон с черным матерчатым поясом. Он возлежал на одном из шести триклиниев, подложив под спину темно-красную подушку. Рядом на низком столике стояло серебряное, овальное, плоское с невысокими краями блюдо, которое называют рыбным, потому что на дне обычно изображают рыб. Этому достался то ли речной лещ, то ли морской скат. Точно сказать не могу, потому что середина была залита соусом из взбитых яиц, уксуса, чеснока и трав, а по краям разложены закуски: соленые оливки, вяленые анчоусы и мелко нарезанный сыр фета. Рядом стояли серебряные кувшин-ойнохоя с вином, смешанным с водой, украшенный барельефом с пирующими, и килик на ножке с подставкой и двумя ручками по бокам чаши, осушенный наполовину.
— Ты кто? — не ответив на мое приветствие, задал вопрос хозяин дома.
— Меня зовут Александр, халдей из Вавилона, — ответил я.
— А-а, это там, где маги живут, составляют гороскопы! — припомнил он, отхлебнул из килика, закусил соленой оливкой.
— Да, зарабатываем, как умеем, — согласился я.
— Так ты гороскопы составляешь⁈ — удивился Кальяос. — Хиджинос сказал, что ты охранник.
— Вообще-то я отличный лучник и нанимаюсь охранником на галеры, но могу и гороскоп составить. Меня учили этому в юности, — сообщил я.
— Ты мне пригодишься и как лучник, и как маг, — сказал он. — Составь мне гороскоп, когда лучше отправлять галеру в рейс на Сиракузы.
— Она стоит в порту под погрузкой? — спросил я.
— Нет, на днях должна прийти, — ответил хозяин дома. — На нее найму тебя.
— Когда придет, тогда и составлю, раньше нельзя, — уклонился я.
— А для меня можешь сделать? — задал он вопрос и добавил, улыбаясь: — Я здесь, вот он!
— Десять драхм, — проинформировал я.
— Сколько-сколько⁈ — возмущенно воскликнул Кальяос. — Да за такие деньги мне десяток гороскопов составят!
— Разве что твои рабы, — невозмутимо возразил я. — Это самая низкая цена. Опытный маг возьмет с тебя не меньше сотни.
— Три драхмы, — предложил он, посмотрел на меня ожидающе и добавил: — Ладно, пять.
— И проживание с питанием в твоем доме, пока не прибудет галера, — выдвинул я дополнительное условие.
— Хорошо, будешь жить с рабами, — согласился он и властно приказал: — Составляй гороскоп.
— Сперва надо заплатить, иначе не сбудется, — предложил я, рассчитывая, что победит жадность.
— Как придет галера, продам товар и заплачу, — пообещал хозяин дома.
— Тогда и составлю, — пообещал и я.
Победило любопытство.
— Какие вы все жадные! — обиженно произнес он, встал, кряхтя, прошел в дальний правый угол андрона, где из деревянного сундука достал кожаный мешочек с монетами, отсчитал пять.
— Еще мне нужны цера (вощеная табличка) и стилус (острая металлическая или костяная палочка), — потребовал я.
— Хиджинос, сходи к моему сыну, возьми у него церу и стилус! — крикнул Кальяос. — Скажи, что ненадолго, сразу верну.
После чего налил себе полный килик вина и отхлебнул изрядно, закусив вялеными анчоусами. Я заметил, что некоторым процесс жевания помогает пережить потерю денег. Меня не угостил. Жрал в одну харю, возмущенно сопя. Представляю, что с ним случается, когда платит пятьсот драхм.
Тот самый раб, что впустил меня, принес церу из буковой дощечки толщиной сантиметра два, выдолбленной с одной стороны в виде корытца на глубину около одного сантиметра, в которое залили темный воск. Стилус был серебряный.
— Где и когда ты родился? — спросил я хозяина дома.
— Здесь, в этом доме! — торжественно объявил он. — Сорок три года назад в месяц скирофорион (июнь-июль) в шестой день растущей луны.
— Это хорошо, что так точно знаешь дату рождения. Больше шансов, что все предсказанное сбудется, — похвалил я, после чего начал изображать магические вычисления.
В те времена, когда я изучал астрологию в Вавилоне, гороскопы по дате рождения делать не умели. Для этого надо знать расположение Солнца и планет на этот день, а такие таблицы тогда не составляли регулярно или показывали их только избранным. Поэтому я с умным видом начертил несколько кружочков, обозначавших небесные тела, и соединил их линиями, образовав несколько многоугольников. В одном месте они образовывали треугольник, вытянутый по вертикали и направленный вершиной влево.
Я показал эту фигуру Кальяосу и трагично молвил:
— Видишь это? В ближайшее время тебя ждет потеря денег, большая часть которых не твои.
— Не мои⁈ Значит, не я потеряю⁈ — обрадовался он.
— Нет, потеряешь ты, но то, что не должен был иметь, — уточнил я.
— Как это не должен⁈ — не понял он.
— Не знаю. Когда случится, поймешь и скажешь мне, — ответил я.
Надеюсь, что не скажет, иначе ничего не потеряет.
Глава 75
Аристокл по кличке Платон, получил такое погоняло из-за того, что был непомерно толст. При этом живот у него выпирал, как у беременной бабы. Ел он много, жадно и все без разбора, хотя, конечно, предпочитал вкусняшки. Зачесанные назад волосы, создававшие иллюзию высокого лба, и густая борода, скрывавшая большую часть растолстевшего лица, придавали ему умный вид. К этому надо добавить умение болтать на любую тему без подготовки в течение нескольких часов. Если извилин много только на языке, а хочешь прослыть ученым мудрецом, иди в философы. Там не важны факты. Главное — умение заболтать любую тему и любого собеседника. С тобой согласятся только ради того, чтобы заткнулся наконец.
Кальяос повелся на болтовню Платона и назначил учителем своего младшего сына, который в силу малолетства живет с родителями. Бедный пацан! Представляю, как из его мозга сейчас делают словесный фарш. Только ради этого стоит увести Платона отсюда. Пусть пудрит мозги взрослым в Афинах. Если им не хватает ума понять, что имеют дело с пустозвоном, значит, достойны друг друга.
Жили мы с ним в одной комнате, больше похожей на тюремную камеру без окна с решеткой и двери с кормушкой, вход закрывается дерюгой. В помещение с трудом затолкнули две деревянные кровати, оставив между ними узкий проход, по которому протиснуться можно только боком. У моего сокамерника ноги толстые, поэтому, когда выходит, несколько раз толкает мою кровать, застеленную соломой. Подушек нет. На ночь я нагребаю к изголовью больше сена. Одеял тоже нет, но пока и не нужны, потому что тепло и спим одетыми. У меня нет желания раздеваться рядом с Платоном. Настораживает термин «платонизм», получивший свое название в честь моего временного соседа. Предполагаю, что истинная причина платонического поведения в том, что мечтаешь о девочке, когда имеешь мальчика. Или наоборот?
К счастью, спали рядом мы всего две неполные ночи. Точнее, вторую я уже не спал, а ждал, когда станет темно и отрубятся остальные. В первый же ужин я заметил, что Платону подают отдельно. Не потому, что ценный раб, а потому, что обжирает остальных. Теперь он ест ровно столько, сколько выдадут, и постоянно жалуется, что голоден. По слухам, его подкармливает малолетний ученик, которому приносят все по первому требованию. Я ел со всеми и в меру. Несмотря на то, что являюсь свободным человеком, относились ко мне, как к собрату по несчастью. Неизвестно, что хуже — быть рабом у хорошего хозяина или свободным бедняком. Во время второго ужина я добавил в вино опий, собранный на своем огороде. Постоянно обновляю запас на всякий случай. Сейчас это самое надежное обезболивающее, а в жизни всякое случается. Сам пить вино не стал, наполнив заранее водой свой простенький деревянный килик. Платону дали другое, прокисшее. Не любили его, что тираны, что бедняки, что рабы. Его паства — лодыри из среднего класса, немного приподнявшиеся над серой массой и возгордившиеся. Кумир образованщины.
После ужина все разошлись по своим конурам и дружно захрапели. Громче всех выдавал рулады Хиджинос, обитавший рядом с воротами, за которыми обязан был следить. Убивать его не хотелось, а без шума скрутить трудно. Опий был хорошим выходом из этой ситуации.
Аристокл по кличке Платон тоже гудел изрядно. В предыдущую ночь я долго не мог заснуть. Теперь оказалось в жилу. Дождавшись, когда город затихнет, я принялся будить пухлого кабана, толкая в плечо. Жир покачивался, но результата не было. Тогда пошлепал по щекам, ударяя все сильнее.
— Что⁈ — проснувшись, испуганно воскликнул Платон. — Храплю громко?
— Не то слово, — признался я и потребовал: — Говори шепотом. Нам пора в дорогу.
— В какую дорогу? — не понял он.
— Домой, в Афины, — ответил я. — Или собираешься и дальше быть рабом и жить впроголодь?
Кстати, диета пошла ему впрок, судя по обвисшей коже.
— Нет, — сказал он и задал вопрос: — А как мы туда попадем?
— Молча. Будешь идти за мной к берегу моря. Там нас ждет лодка, — объяснил я.
— Ночью⁈ В темноте⁈ — изумленно прошептал философ.
— Нет, дождемся, когда все проснутся, и пойдем днем, — шутливо возразил я и потребовал: — Вставай, пошли.
— Я боюсь, — честно признался он.
— Тогда умрешь здесь, — предупредил я и, достав из ножен кинжал, проинформировал: — Мне заплатили за то, что доставлю тебя в Афины живым или привезу твою голову, потому что не хотят тратиться на огромный выкуп. Во втором случае заплатят меньше, но и мороки с тобой не будет, Выбирай быстрее, а то мне пора идти.
— Кто заплатил? — поинтересовался Платон.
В жизненных вопросах философы демонстрируют феноменальную тупость.
— Не знаю. В таких случаях лишние вопросы не задают, — ответил я и сам спросил: — Идешь или отрезать голову?
— Да, — выдал он предельно ясный ответ.
На улицах ни души, даже кошек и собак не видно и не слышно. Ночной стражи тоже нет. Здесь не Афины или Карфаген. В Эгине все друг друга знают и круговорот ценных предметов под строгим контролем. Украсть сможешь, а вот продать или вывезти очень трудно. Для этого надо организовывать операцию типа моей. Мы сперва направились к порту. Платон гупает ножищами в сандалиях так, будто идет в деревянных сабо, поэтому нас наверняка кто-нибудь да услышит. Затем пошли по берегу моря, пока не миновали последние дома и повернули на восток.
Стареющая луна хорошо освещала безлюдную лесную дорогу. Впереди слышались шорохи разбегающихся диких животных. Их сейчас на острове много. Через две с лишним тысячи лет останутся считанные единицы, в основном мелкие, с которыми будут сюсюкаться с умилением. Платон, не привыкший ходить по ночам, за городом и много, дышит тяжело и трусливо жмется ко мне при каждом громком звуке. Судя по унынию, философ уже пожалел, что ввязался в авантюру.
Чтобы отвлечь его от неразумных мыслей и поступков, я спросил:
— Из-за чего тиран Дионисий продал тебя в рабство?
— Мы с ним поспорили по одному важному вопросу, и у него не нашлось других аргументов, — дал Платон уклончивый ответ.
— А поподробнее можно? — предложил я. — Нам еще долго идти, а хороший собеседник делает дорогу в два раза короче.
— Какое великолепное выражение! — восхищенно воскликнул он. — Чувствуется, что ты получил хорошее образование!
— С твоим не сравнить, — насмешливо бросил я. — Так из-за какого вопроса рассердился Дионисий?
— Не из-за одного. Это продолжалось несколько дней. Он приглашал меня на беседы и задавал глупые вопросы, требуя от меня подробные ответы: как сделать так, чтобы чиновники не брали взятки; кто будет работать, если освободить рабов; как справиться с преступностью без казней — и прочую ерунду. Я объяснял ему, что для этого надо всего лишь создать идеальное государство — аристократическую республику, в которой будет справедливо править меньшинство самых лучших — философов, а он пристал с вопросами, кто и как будет определять этих людей, что будет гарантией, что они не начнут продвигать своих родственников или тех, кто даст взятку. Он не понимал, что к философам такие обвинения несправедливы, — все больше распаляясь, рассказал Платон.
Ему даже в голову не приходит, что нет ничего страшнее, чем власть людей в белом, которые надеются быть выше земной суеты. Исполнителями у них будут ловкие проходимцы и циничные подлецы. В итоге получаются милитаристские коммунистические режимы, выживающие только во времена жесткого военного противостояния, которое и будут разжигать, если не снаружи, то внутри, иначе развалятся. Как ни странно, Спарта — образец власти философов. Меньшинство, назначившее себя лучшими, создало для себя справедливый мир, где все равны и действуют ради общей цели — распространения своей идеологии по всему миру, постоянно воюя с ним.
Когда мы добрались до первой светлой метки на дереве, растущем на обочине лесной дороги, Платон еле передвигал толстые ноги. Если бы я оставил его без надзора, скорее всего, шлепнулся бы на задницу и зарыдал от усталости.
— Мы уже у цели. Остался последний участок, короткий, но самый трудный, — попытался я подбодрить.
Философ только промычал в ответ. У него не осталось сил даже на болтовню.
Я зашел сзади, чтобы подталкивать его в спину в нужную сторону. Хотелось вынуть кинжал и подогнать, покалывая острием немного ниже. Толстяк ломился напролом, как бульдозер, расчищал проход в колючих кустах, жалобно ойкая и ругаясь. Шума поднимал много, поэтому нас услышали издалека.
— Мы здесь! — раздался впереди левее голос Дана.
Когда подошли к их стоянке, матросы уже стащили катер на воду, протянули вниз по течению реки до того места, где глубины позволяли погрузиться в него. Сопящего, как паровоз, философа посадили на носовую банку, создав опасный дифферент на нос. Я занял место на кормовой на руле, немного уравновесив наклон. Отталкиваясь веслами от дна, матросы вытолкали катер на широкое место и дальше перешли на греблю, добравшись до моря. Ветра и волн не было. Ориентируясь по звездам, пошли на веслах на восток-северо-восток до ближнего берега Аттики, вдоль которого потом, не боясь погони, доберемся до Афин.
Глава 76
Продвинув мировую науку, поспособствовав появлению первой Академии, я вернулся в Карфаген и занялся новым имением. Перевел в него волов, баранов, ослов, кобыл с мулами-жеребятами и пастухов из самого большого. Это будет чисто животноводческая ферма. Оставил только небольшой участок под огород для рабов, а все остальное свободное место разделил на две половины, превратил одну в пашню, а вторую в сенокос, засеяв люцерной. Сохранил и сад. Жалко спиливать деревья. Здесь нет проблем с древесиной, как в Вавилонии. Падалица сгодится на подкормку скоту, а хорошие фрукты будем есть сами и продавать карфагенянам. Плодовые деревья удобрили, обрезали и побелили, точнее, подсинили бордосской жидкостью (раствор медного купороса в известковом молоке). Весной окультурим задичавшие, спилим старые и омолодим вместе со зрелыми, привив черенки. У меня в первом имении есть несколько отменных яблонь и груш, которые для этого поделятся своими ветками. На месте умерших посадим новые. Уверен, что через несколько лет сад будет не узнать. Радовала мысль, что переданные мной навыки не исчезнут бесследно. В двадцать первом веке в окрестностях Туниса будет много прекрасных садов.
В большом имении я решил завести виноградник на месте освободившегося пастбища. Почву подкормили удобрениями, вспахали глубоко, сделали разбивку рядов, которые шли с севера на юг, подготовили посадочные места. В холодное время года мои рабы-мужчины во всех трех имениях занялись изготовлением каменных опор и заготовкой жердей для виноградника.
Элулай остаток теплого времени года продолжал мотаться на линии Карфаген-Сор. Навигация галер закончилась, цены на фрахт сильно подросли, вот он и пользовался конкурентным преимуществом. Наварх сам подкинул мне идею, что весной выгоднее будет возить зерно из Египта в Карфаген. Хочет побыстрее погасить долг. Я согласился. Во время последнего захода в Сор Элулай продал там свой дом, перевез семью в Карфаген, поселился в районе Мегара. В холоднее время года шхуна будет стоять здесь. Куковать одному до наступления тепла ему, видимо, не хотелось. Так и мне будет спокойнее. Без семьи никакой семит не сбежит. Для него она важнее родины и даже денег, но небольших.
Зима была теплой и дождливой. В следующем году были надежды на хороший урожай. У меня ячмень, пшеница, люцерна и клевер здорово подросли до тепла. Пчелы тоже переждали холода почти без потерь и начали вылетать на разведку еще до наступления весеннего равноденствия.
Подсохшую шхуну подремонтировали, обновив один лист медной обшивки. Опережая галерный флот месяца на полтора, Элулай отправился в Египет. До начала навигации успел совершить три рейса, заработать мне и себе. Я дал ему разрешение еще на два, которые он успел сделать до прихода из Египта первого каравана галер с зерном. После этого цены на зерно резко упали, возить его стало не очень выгодно.
К тому времени я закончил главные весенние работы на своих имениях и, чтобы не скучать, решил отправиться на остров Британия. Элулай слышал от матросов, как много они зарабатывали во время рейсов туда, и порывался побывать там. Я подумал, что неплохо было бы поставить его и на этот маршрут, взял с собой. Он и Керки были вахтенными офицерами, а я вмешивался на сложных участках и во время трудных ситуаций.
До Гибралтара ковырялись долго против ветра, зато на самом подходе к проливу задул свежий восточный ветер, который прямо таки вытолкал шхуну в Атлантический океан. Нас встретили длинные невысокие волны, которые плавно поднимали и опускали судно, которое легко разрезало их деревянным форштевнем, оставляя еле заметный след, быстро исчезающий. Элулай любовался океаном со смесью восторга и страха. Несколько часов нас сопровождали чайки, но вечером улетели на берег.
Маршрут был уже накатан, матросы опытные, поэтому и мимо будущей Португалии, и мимо будущей Франции прошли без проблем и сравнительно быстро. Британия встретила нас традиционно — дождем, мелким и поганым. Неудивительно, что именно на этом острове вырастет та гнилая плесень, что покроет значительную часть планеты, а когда ее соскребут почти везде, будет еще долго гадить всем в память о своем былом величии.
В Корнуолле шхуну узнали и встретили дружелюбно. Амфора вина укрепила эти чувства. На следующий день начался торг. Я забирал в первую очередь серебро, олово, медь и каолин. Члены экипажа, кроме Дана и Керки, которым приказано помалкивать, не понимали, зачем мне нужна эта дешевая глина. Они даже не догадывались, что на ней заработаю в разы больше, чем на всем остальном вместе взятом. Знания — деньги.
Распродали все быстро, нагрузились до отказа. На этот раз купил рабов — двух юношей и четырех девушек лет тринадцати, привезенных вождем в рогатом шлеме. В моих имениях много старых опытных рабов, которым нужна помощь молодых, сильных и необученных. Приобрел и пару крупных баранов. Отара у меня стремительно увеличивается и животные становятся крупнее. Селекционная работа начала давать результат.
Члены экипажа тоже наменяли товаров. На этот раз они знали, что надо везти сюда и отсюда. Самые смышленые заработают столько, сколько матрос на галере за несколько навигаций. Обратный путь был еще легче. На выходе из Ла-Манша нас подхватил норд-ост, передав у Пиренейского полуострова норду, который довел до Гибралтара, где перепоручил норд-весту. Прошли пролив днем. От европейского берега нам наперерез рванула военная триера, но быстро поняла, что не догонит, и развернулась.
В гавани Карфагена было всего две галеры и одно «круглое» судно. Все остальные бороздили моря и океаны, обеспечивая красивую жизнь обитателям холма Бирса. Впрочем, и членам экипажа кое-что перепадало. По меркам Средиземноморья очень даже нехило. По крайней мере, мои матросы и охранники хорошо заработали на продаже привезенного олова. Это не считая зарплату, которая раза в полтора выше, чем на других судах. Дальше шхуна будет трудиться на линии Карфаген-Сор, и оклады просядут, так сказать, до средних по отрасли. Элулай лишнего платить не будет. Он еще не погасил долг.
Глава 77
До холодов Средиземноморье воевало и мирилось. Галлы напали на римлян, но ушли ни с чем, если не считать разграбленные деревни. Спартанский флот разбил афинский возле пролива Дарданеллы, заперев остатки в Мраморном море и перекрыв подвоз зерна с Черного моря. Это быстро образумило афинян, усадило за стол переговоров, который располагался в Сардах. Тирибаз, сатрап Ионии, добился, чтобы все греческие полисы признали верховенство шахиншаха над Малой Азией и Кипром. Располагавшиеся в европейской части и на других островах получали независимость, кроме Имброса, Лемноса и Скироса, оставшихся за афинянами. Все, кто отказывался принять этот мир, превращались во врагов Персии и полисов, подписавших договор. Следить за исполнением его будут спартанцы. Так вот запросто усилившиеся было Афины оказались под надзором своего ослабевшего было врага.
Новости в Карфаген доставляли купцы. Приедешь на рынок, чтобы продать оптовику дары полей, пастбищ, огородов, садов, виноградника, пасеки, а тебе прямо на голову выплеснут целый ушат их, причем с комментариями крупных диванных специалистов по военному делу, политологии, экономике и другим наукам, пока не существующим. Впрочем, я клевещу на комментаторов. Диванов пока нет, хотя у многих карфагенян уже появились триклинии, на которых возлежат во время симпозиумов. Теперь я понял, почему в двадцатые века новой эры мероприятия с таким названием казались мне поверхностными, что ли. Типа потусовались на халяву и разбежались.
Я изготовил ультрамарин из привезенного каолина, продал карфагенским красильщикам. Вырученные деньги разместил у ростовщиков, опять став для них уважаемым человеком. У меня в городе репутация халдея-мага, который умеет заговаривать растения, благодаря чему собираю немыслимые урожаи, и делает серебро из белой глины и золото из коричневой, причем напрямую, без промежуточного звена в виде производства и продажи красителей. Иногда хочется хотя бы недолго побыть тем, кем тебя считают другие.
С наступлением тепла я вместе с семьей перебрался в большое имение и занялся сельскохозяйственными работами. Леокрит не хуже меня уже знал, что и когда надо делать, и слушал мои приказы со скучающим видом. Я особо и не надоедал, только контролировал, чтобы все было закончено в срок. Обычно утром на Буцефале объезжал свои имения, смотрел, где, что и как делают, раздавал советы. Затем уезжал на неосвоенные земли, охотился с помощью лука. Чаще добывал уток и гусей. Порой попадались газели и дикие кабаны. Я избаловал свою патриархальную семью, включающую и рабов, приучил кушать три раза в день. Дичь была приятным дополнением к обеду.
Элулай сперва возил на шхуне зерно из Египта, а потом загрузился моим вином и купленными на свои товарами на Британию. Лично проводил их. Мне интересно было, доберутся без меня туда и, главное, обратно?
Стою на причале, смотрю, как шхуна выходит из Торговой гавани, как вдруг подходит ко мне гонец, четырнадцатилетний юноша, судя по льняной тунике цвета ультрамарин, из благородной семьи, и объявляет торжественно, словно мы на официальном мероприятии:
— Суффет Эшмуниатон желает видеть тебя!
Встретили меня оба вершителя судеб Карфагена в главном зале административного здания. Суффет Эшмуниатон сидел слева на низком широком кресле из черного дерева, его коллега Магон на таком же — справа. Сбоку от каждого, ближе к масляным лампам, установленным в ниши в стене, по четыре писца, вид у которых был даже более важный, торжественный. Такое впечатление, что все остальные служат им, а не наоборот.
Разговор начал Эшмуниатон:
— До нас дошли слухи, что ты на острове Эгина освободил из рабства одного важного афинянина, врага тирана Дионисия. Так ли это?
— Да, было такое, — подтвердил я.
— Как ты это сделал? — задал он следующий вопрос.
— Не помню, — улыбнувшись, ответил я.
Суффет Эшмуниатон недовольно гмыкнул. Наверное, не привык к уклончивым ответам.
Суффет Магон улыбнулся в ответ и произнес:
— Нам не важно, как ты сумел. Нам важно, сможешь ли ты привезти в Карфаген еще одного человека?
— Смотря кого, откуда и за сколько, — сказал я.
— Агирис, архонт Агириума, предал нас во время войны с Сиракузами, переметнулся на сторону тирана Дионисия. В начале этого года горожане изгнали его. Сейчас он прячется у тирана Дионисия в Сиракузах. Наши купцы видели его там. Надо доставить Агириса сюда, чтобы мы могли наказать предателя. Мы заплатим пятьсот серебряных шекелей тому, кто сделает это, — сообщил суффет Эшмуниатон.
— Видите ли, я всего лишь помог афинянину, который сам хотел убежать из рабства. Выкрасть из Сиракуз такого знатного, богатого человека, который будет сопротивляться, слишком сложно, опасно и очень дорого, тысяч в пять обойдется, — начал я. — Но за одну тысячу шекелей он может внезапно умереть, и все решат, что был наказан богами за предательство.
— Как он умрет? — поинтересовался Магон.
— Может быть, получит стрелу в живот во время прогулки, может быть, съест или выпьет что-нибудь не то, может быть, ляжет спать и не проснется, — предположил я. — Последний вариант лучше для нас, потому что никто не обвинит Карфаген в убийстве гостя тирана Дионисия, не будет повода для войны.
— Из-за этого предателя войну нам не объявят! — пренебрежительно молвил суффет Эшмуниатон.
— Как знать… — многозначительно не согласился с ним суффет Магон.
— Дионисий осаждает Регию. Ему сейчас не до нас, — уверенно заявил его коллега и предложил: — Получишь тысячу шекелей, если Агирис умрет, как угодно. Сделать это нужно быстро.
— Придется подождать, когда вернется моя шхуна, иначе не смогу срочно уплыть оттуда. Прибудет она не раньше, чем через месяц, — выдвинул я условие.
— Мы не можем ждать так долго! — возмутился суффет Эшмуниатон.
— На днях в Сиракузы пойдет наш торговый караван. В нем будет и моя галера. Я прикажу наварху, чтобы взял тебя и сделал всё, что прикажешь, — предложил его коллега.
— Мне подходит этот вариант, — согласился я.
В деньгах особо не нуждаюсь, однако в сельскохозяйственных работах сейчас перерыв, Леокрит бесит своим всезнанием, тупые рабы достали, жены догрызают последние кусочки моего мозга. Захотелось отдохнуть от всего этого, встряхнуться, попутешествовать, посмотреть, что представляют собой Сиракузы.
Глава 78
Город состоял из старой части под названием Остров, расположенной на Ортидже, и новой на сицилийском полуострове, разделенной на четыре района, каждый из которых защищен собственными стенами: Ахрадина, Тюхе, Эпипола и Теменит. Между этими частями узкий пролив, берега которого служат портом. В старой части Сиракуз находятся акрополь и другие правительственные здания, главные храмы богине Афине и богу Аполлону и живут местные богачи. У них есть свой источник пресной воды Артеуса, названный так в честь нимфы-охотницы. С тех пор, как я бывал на Ортидже с народами моря, поселение сильно разрослось и укрепилось. Люди, населявшие его в то время, были моими союзниками. Теперь тут живут враги, с которыми заключен мир, но все понимают, что ненадолго.
Агириса мне показал на рынке один из бывших жителей города Агириум, который несколько лет назад перебрался в Карфаген и устроился матросом на торговую галеру, принадлежавшей суффету Магону. Предателю за пятьдесят. По нынешним меркам пора на покой. Среднего сложения, невзрачной внешности. Наверное, поэтому отличался поразительной кровожадностью. Одет скромно, в поношенный темно-красный шерстяной хитон, и обитает в районе Ахрадина в доме, так сказать, среднего ценового диапазона. То ли наворовал мало в Агириуме, то ли Дионисий счел его помощь не слишком важной, то ли два в одном и что-нибудь еще. Хотя этот район считается очень престижным. Здесь находится агора, арсенал, театр… Улицы шире, чем в Острове, метров пять, со скрытой канализацией. По всему району фонтаны. Вода проведена к ним от реки Анапос. Планировка типичная для греческих городов.
Я следил за ним несколько дней, изображая тихого богатого пьяницу. Утром располагался в забегаловке, расположенной на перекрестке его улицы с ведущей к храму богини плодородия и земледелия Деметры, и медленно потягивал разбавленное вино не лучшего качества, болтая с другими посетителями. Выдавал себя за богатого путешественника, сбежавшего от злой жены. Ко мне относились с сочувствием. Из дома объект слежки выходил только в храм Деметры и на центральный рынок Ахрадины, где подолгу болтал с беженцами из Агириума. Что его связывает с земледелием, не знаю. Может быть, имеет поле или сад за городом. Я надеялся, что поедет туда и получит стрелу в живот. Не дождался. Оставался план навестить его дома в последнюю ночь перед отплытием карфагенского купеческого каравана в Карфаген. Операцию пришлось перенести на день раньше, потому что, придя на Агирисом утром на рынок, увидел, что он закупается вином и закусками в большом количестве, для чего нанял вдобавок к своему рабу еще одного носильщика.
— Для симпозиума закупаетесь? — спросил я его раба, пожилого кельта с бельмом в правом глазу, поджидавшего в сторонке с полной амфорой вина литров на тридцать, когда приобретут всё остальное.
— Да. Вчера вечером хозяин получил благую весть из Агириума. Надеюсь, скоро вернемся домой! — поделился он радостно.
Наверное, это очень важно, где именно быть рабом.
Я предупредил наварха торговой галеры Магона, довольно трусливого мужичка с бегающими глазами, что договорился с проституткой, может, заночую у нее или вернусь поздно. На ночь городские ворота, ведущие в порт, закрывались, как и все остальные. Наварх уверен, что я здесь со шпионской миссией. Если меня прихватят, то и с него сдерут шкуру. Не разубеждаю. Иначе не возрадуется, когда уйдем из Сиракуз.
Предварительный план у меня был примитивный: проникнуть в дом по крыше над хозяйственными помещениями, найти жертву и обезвредить. Понадеялся на то, что, когда пьян хозяин, пьяны и рабы. По крайней мере, в моем доме так оно и есть. Я зашел в город перед самым закрытием ворот, пошоркался по улицам. Когда стало темно, оказался на нужной мне. Она была кривовата, и стены домов имели выступы. В углу одного из них я и расположился прямо на щербатой мостовой, еще теплой, нагретой за день солнцем. Бедняки часто ночуют на улицах под стенами домов. Ночная стража где-то гоняет их, где-то нет. Смотрел в звездное небо и слушал шум в доме Агириса. В соседних было тихо, а у него проходил, судя по громким голосам, настоящий симпозиум. Обычно такие мероприятия заканчиваются к заходу солнца, но часто бывают исключения, если вина много и пьют разбавленным.
Прождал я часа два, даже чуть не задремал. Привык уже ложиться спать с курами. Скоро совсем в «жаворонка» превращусь. Голоса вдруг зазвучали громче: гости вышли во двор.
— Мои рабы вас проводят! — раза три повторил Агирис.
И точно: открылась дверь и первыми вышли два раба с факелом в одной руке и коротким копьем в другой. Я не знал, в какую сторону пойдут, поэтому встал и отошел дальше. На улицу вышли человек шесть гостей и еще один раб с факелом и копьем, тот самый с бельмом, с которым я разговаривал на рынке. Хозяин со двора пожелал им счастливо добраться и закрыл дверь. Я хотел было лезть на крышу, но решил проверить на всякий случай. Пьяные не дружат с осторожностью и предусмотрительностью. Дверь оказалась незапертой. Висела на кусках кожи — нынешнем варианте петель, поэтому открылась без скрипа. Во дворе никого не было. Сильно воняло вином и мочой. Видимо, кто-то из гостей не донес ее до сортира, отлил на стену. Утром рабы приберут.
В андроне полог из разноцветной плотной материи был открыт, зацеплен за тонкий деревянный колышек, прибитый к стене у дверного косяка. Внутри тускло горели две масляные лампы на деревянных полочках, прибитых нагелями к боковым стенам, покрытым мозаикой с богиней Деметрой на левой и богом Гермесом на правой. Возле них стояли по две триклинии, рядом с которыми низкие столики со скифосами — чашами для питья с двумя ручками по бокам, называемыми еще и кубками Геракла, ольпами и ойнохоями для вина и воды, кратерами для смешивания этих жидкостей, киафами — черпаками для разлива, тарелками с закусками. Справа от входа стояла амфора, та самая, что наполнили утром на рынке. На дальней левой триклинии возлежал на спине Агирис в том же самом хитоне, что был утром на рынке, и с закрытыми глазами, а правая рука, согнутая в локте, лежала на лбу.
Несмотря на то, что я двигался, как мне показалось, бесшумно, он услышал и произнес, не открывая глаза и еле ворочая языком, видимо, чрезмерно истрепанным во время симпозиума:
— Фекла. принеси мне одеяло и потуши свет. Уберёте утром.
Я опустил полог, взял с ближней левой триклинии подушку в темно-красной, застиранной наволочке, туго набитую овечьей шерстью. Их обычно подкладывают под спину, а не под голову. Я использовал по тому назначению, которое станет популярным в будущем, но не с той стороны — положил на лицо, сильно прижав левой рукой, а своей правой и телом придавил Агириса, чтобы не смог высвободиться. Он замычал, задергался, задыхаясь. Попробовал даже лягнуть меня, но гибкость уже не та. Сопротивлялся долго. Живучий, гад! На всякий случай я подождал еще немного, после чего придавил большим пальцем правой руки его левый локтевой сгиб изнутри, убедившись в отсутствии пульса. На подушке остался след от слюны и еще чего-то липкого, поэтому положил ее туда, где лежала раньше, пятном вверх. Пусть думают, что кто-то из гостей испачкал. После чего задул обе масляные глиняные лампы в виде плывущих уток и беззвучно вышел.
Во дворе никого. На улице тоже. Я пошел в другую сторону, чтобы не встретиться с рабами. Добравшись до крепостной стены, повернул к портовым воротам. За две куртины до них поднялся на стену по каменной лестнице, идущей вдоль нее под крутым углом и при этом не имеющей перил. Никакого представления о технике безопасности! На сторожевом ходе было пусто. В башне слева, ближе к воротам, лениво переговаривались три солдата. Тема была важная: обсуждали захват их армией города Регий, расположенного на Апеннинском полуострове напротив Мессены, известие о чем дошло сюда после полудня. Осада длилась одиннадцать месяцев. Дионисий был ранен копьем в пах, но чудом выжил. В наказание за это приказал утопить в море городскую верхушку, а остальных жителей, тысяч шесть, продал в рабство.
Я не стал мешать беседе стражников, тихо спустился по внешней стороне крепостной стены к берегу моря. От нее до воды было метров пять каменистой почвы с жидкими пучками высохшей травы. Там до меня, наверное, никто не гулял даже днем, поэтому был шанс встретиться с местной гадюкой, мелкой, но ядовитой. Убью гадину! К счастью, нам обоим повезло.
Глава 79
Следующие три года я провел в мирной суете. За это время вторая жена Ула родила мне сына, которому по настоянию матери дали финикийское имя Матан (Дар). Не знаю, кто ей подсказал, потому что на этом языке говорит пока очень плохо. В семье у нас разговорный язык кельтский. Как и все нынешние женщины, Ула очень хотела иметь сына. Девки сейчас в счет не идут, хоть сотню рожай.
В середине третьего года пришлось менять маршрут работы шхуны. Финикийские города Сидон и Сор захватил кипрский тиран Эвагор. Персы не урезонили его вовремя и получили еще одну проблему. Теперь Элулай весной возил зерно из Египта, затем делал рейс на остров Британия, после чего возил грузы в порты Малакка (Малага), Тингис (Танжер) и Гадес (Кадис). Западная часть Средиземного моря все еще вотчина карфагенян. Греков, сунувшихся туда без разрешения, наказывали жестоко.
Как-то Элулай привез с Пиренейского полуострова калиевую селитру. Я сказал ему, чтобы покупал для меня самые разные минералы, руды. Вот он и притоварился у одного ибера. Я щедро заплатил за нее и потребовал, чтобы привез еще и много. Делать порох не собирался. Все равно не приживется. До него еще не доросли. Зато свой вариант греческого огня мне не помешает. Правда, собирался использовать его не с помощью примитивных огнеметных систем, а в небольших глиняных сосудах округлой формы, которые без проблем может метнуть один человек метров на двадцать-тридцать. Мало ли, вдруг нарвемся на слишком резвых пиратов⁈ Встретим их с огоньком. В итоге у меня на складе в городском доме хранились несколько зажигательных боеприпасов. Во вторую очередь это было хорошее удобрение. Деревья, лозы и травы сказали мне спасибо, но про себя.
К концу года пошли слухи о подготовке к войне с Сиракузами. Тиран Дионисий зачистил юг Апеннинского полуострова, покорил, кого сумел, ограбил этрусков и решил, что пора освободить Сицилию от карфагенян. Несколько мелких поселений элимов и сиканов вдруг решили перейти под его руку. Как бы так ни с того, ни с сего. Только вот в Карфагене разведка была налажена на высоком уровне. Суффеты точно знали, во сколько обошлись Дионисию новые подданные. К нему послали делегацию, надеясь решить вопрос миром. Их послали довольно грубо. После чего Карфаген заключил союз с Италиотской лигой, образованной из полисов на южном берегу Апеннинского полуострова, и начал нанимать воинов, готовиться к войне.
Греки называли италиками или латинами всех обитателей Апеннинского полуострова, в том числе этрусков и венедов. Это были разные племена, говорившие порой на разных языках. Латынь была у них чем-то вроде лингва франка. Греки считали их варварами, мазанными одним миром, несмотря на то, что большинство этих племен имело полисную систему с двумя выборными правителями. Италики считались хорошими воинами, поэтому их с удовольствием нанимали все воюющие стороны.
На следующий год, пока шхуна возила зерно из Египта, меня не напрягали. Как только туда отправился караван галер, со мной связался суффет Магон с предложением арендовать судно для перевозки армии в сицилийский город Панормос. Поскольку мне было без разницы, откуда Элулай возит деньги, отдал решение этого вопроса ему. Думал, что откажется, потому что одна ходка в Британию приносила больше прибыли, чем все лето на перевозке войск. Оказалось, что я недооценил патриотизм наварха или его непоколебимую уверенность, что требования суффетов обязательны к исполнению. Что ж, это его выбор, пусть возит. Для меня деньги не так важны, как для него. Элулай вернул мне долг, собрал оборотный капитал и начал копить на дом возле Торговой гавани, где-нибудь неподалеку от моего, но поменьше. На перевозке войск на такой заработаешь нескоро.
Я занялся сельским хозяйством. У меня добавился виноградник по площади больший, чем первый. В этом году должен быть полноценный урожай. Сделаем много вина. Отара разрослась до тысячи голов. Каждую неделю продаем баранов на мясо и сыр из овечьего молока. Шерсти настригаем столько, что в холодное время года рабыни трудятся от зари до зари, изготавливая ковры и попоны. Десяток кобыл рожают каждый год мулов, которые идут нарасхват. Для купцов, занимающихся сухопутной торговлей с племенами Центральной Африки, это самое востребованное вьючное животное. Обычно уже через год отбирают, оплачивают и оставляют еще на год на моей ферме, само собой, не бесплатно. Пасека разрослась до сотни ульев. Половина их находится на территории большого имения рядом с сенокосами. Пчелы усердно собирают пыльцу с клевера и люцерны, заодно повышая урожайность растений. Когда начинается сезон, не меньше двух раз в неделю из города приезжают оптовики, покупают мед, воск и забрус — восковые «крышечки» сот, которые на Руси использовали, как средство для лечения многих болезней, начиная от кариеса и заканчивая болями в суставах. В двадцать первом веке наука не подтверждала, но и не опровергала его пользу. Типа точных данных нет. Наверняка забрус, как и мед, хороший антисептик. Что точно знаю, если использовать, как жевательную резинку, очищает зубы и дыхание. Выхлоп становится медовым. В княжестве Путивльском его жевали все, кому было по карману. В Карфагене сперва не пользовался популярностью. Я стал невольным пропагандистом, приучив сперва свою семью и посоветовав знакомым, добавив, что это средство не для нищебродов. Уточнение сработало. Теперь многие богачи жуют заброс, сделав его одним из самых востребованных и, как следствие, дорогих товаров. Я подсчитал, что одной только пасеки мне хватило бы, чтобы жить в Карфагене припеваючи. Богатею настолько стремительно, что дух захватывает.
Я знаю, что все переданные мной знания канут в Лету. Чтобы это случилось как можно позже, обучаю старшего сына. Ему исполнилось двенадцать. В голове только война. Ганнон терпеливо слушает мои занудные лекции по полеводству, садоводству, виноградарству, пчеловодству, а как только уроки заканчиваются, убегает к своей армии — детям рабов. У них деревянные копья, мечи, щиты. Судя по крикам, доносящимся с пустыря за курятником, сражения идут нешуточные. Я не мешаю. Даже иногда учу фехтованию, работе с копьем. Пусть тренируется. В ближайшие пару тысячелетий воин будет самым востребованным специалистом.
Глава 80
Карфаген послал против Сиракуз две армии: одна под командованием рабимаханата Магона действовала на острове Сицилия, а вторая под командованием рабимаханата Абдастарта (Раб Астарты) — в Южной Италии. По тем сведениям, что доходили до меня, на обоих фронтах дела шли ни шатко, ни валко. Обе стороны избегали генерального сражения, потому что не были уверены в победе. Сиракузская армия меньше, но, руководимая пассионарным предводителем, лучше заряжена на победу, и это сдерживало карфагенян. До холодов случилось несколько стычек небольших отрядов с переменным успехом. Этого хватило, чтобы обе стороны объявили о победе и разошлись на зимние квартиры. К тому времени карфагенский флот навозил в Панормос достаточно провизии, а на Апеннинском полуострове помогли италики, которые предпочитали сидеть в своих крепостях и морально поддерживать карфагенскую армию.
Следующий год прошел в таких же безрезультатных боданиях. Как бы война идет, все при деле и зарплате, а подвижек нет. Элулай усердно возил продукты на остров Сицилия: весной зерно и другие продукты из Египта, летом и осенью из Карфагена. Я продавал государству по завышенной цене вино, мед, фрукты, овощи, копченую баранину и тоже наживался на конфликте, как и многие другие богатые и знатные жители города. Такое впечатление, что, как минимум, карфагеняне начали войну именно для того, чтобы перераспределить накопившиеся в казне богатства. Видимо, слишком много в казне золота и серебра, а никакое семитское сердце не может без боли смотреть на бесцельно лежавшие сокровища.
За это время произошли два важных события, и оба хорошие для Карфагена. Во-первых, в далекой Халкидии была разбита спартанская армия под командованием Телевтия, родственника царя Агесилая. Попробовали захватить город Олинф — и огребли по полной программе. Полководец погиб во время сражения. Спартанцев стало еще меньше. Значит, жизнь других полисов будет спокойнее. Для Карфагена они союзники Сиракуз, а другу моего врага земля булыжниками за неимением стекловаты. Во-вторых, персы поднапряглись, вышибли Эвагора из Сидона и Сора, разбили его флот и высадились на Кипре, после чего царек сдулся, признал себя вассалом шахиншаха Артахшассы. Хотя Эвагор был противником спартанцев и, как следствие, союзником Карфагена, ему не простили захват Сора. Теперь Элулай мог возобновить коммерческие рейсы на свою историческую родину. Впрочем, ему было не до того, потому что самоотверженно перевозил военные грузы на остров Сицилия. Линия оказалась не такая уж и неприбыльная, как думал я. Рейсы короткие, погрузка-выгрузка быстро и за счет государства. В итоге набегала немалая сумма. Мой наварх купил дом в том же районе, где живу я, но дальше от Торговой гавани, где цены ниже
Я обычно не вмешивался в работу шхуны. С наступлением холодов, когда ее вытягивали на берег, осматривал корпус, отдавал распоряжения, что и как отремонтировать, и по весне контролировал спуск ее на воду. Дальше всем занимался Элулай. Причитающиеся мне деньги он вручал от моего имени ростовщикам, передавая расписки в загородное имение, где в теплое время года я жил с семьей.
Как-то покачиваюсь я в гамаке, привязанном в тени между двумя толстыми деревьями. Жарко, гудят назойливые мухи, горячий воздух струится вверх, искажая картинку. В этом мареве и нарисовался наварх, облаченный в пурпурную тунику. Может себе позволить такую роскошь и позволяет, как и массивные золотые сережки в больших «свинячьих» ушах и золотые браслеты на запястьях. У Элулая чисто семитская тяга к дешевым понтам.
— Что случилось? — спросил я после обмена приветствиями.
— На нас начали нападать сиракузские военные триеры из засад. Захватывают одну-две торговые галеры и быстро уходят с добычей, — пожаловался наварх. — Рабимаханат Магон просит твоего содействия для решения этой проблемы.
— А где карфагенский военный флот? — поинтересовался я.
— Большая часть его защищает наши караваны, которые возят снабжение армии, помогающей италикам. Возле Панормоса осталось всего два десятка триер. Везде не поспевают, — рассказал он.
А я как раз думал, чем бы заняться? С полей и огородов урожай уже собрали, а в садах и виноградниках еще не дозрел. К тому же, надо было испытать мои зажигательные бомбы. На суше в мирных условиях получалось эффективно, но на войне происходит сильное искривление результата из-за противодействия чужой воли, заточенной на выживание.
Глава 81
Тирренское море — одно из красивейших мест на планете Земля. Недаром остров Сардиния, ограничивающий его с запада, в будущем превратится в террариум для миллиардеров и всяких там мультимиллионеров. Да и на побережье Апеннинского полуострова появится много роскошных вилл, несмотря на то, что пляжи в тех краях не ахти. Тем, кто живет на его берегах сейчас, не до красоты. Слишком много желающих зачистить от них территорию для себя. Греки, разбегаясь толпами со своей исторической родины, давят в основном с юга. В центре медленно, но уверенно, расширяется Рим, покоривший в позапрошлом году племена вольсков, а в прошлом — пренестинцев. На севере кельты пытаются завоевать красивые места под солнцем. К этому надо добавить постоянные стычки между соседними племенами, у которых никак не получается жить мирно. Так их, воюющих друг с другом, и выкосят захватчики.
Дует легкий северо-западный ветер. День солнечный, я бы даже сказал, праздничный. Именно в такие, как никогда и как нигде, хочется жить. Шхуна в балласте идет вдоль северного берега острова Сицилия в сторону Эоловых островов, они же Гефестиады. Архипелаг превратился в главную базу сиракузских пиратов. Там собралось десятка полтора галер, как военных, так и торговых, нападающих на карфагенские и этрусские суда. Уверен, что нас уже заметили и приготовились перехватить, когда подойдем ближе. «Круглое» судно с полными трюмами — очень ценная добыча. Хватит на всю пиратскую флотилию. Только вот в наших трюмах вместо товаров находятся морские пехотинцы, принятые на борт в Панарамосе. Рабимаханат Магон выделил мне самых лучших воинов. Им душно и тесно в трюме, несмотря на то, что часть лючин снята. Терпят ради ожидаемой доли от добычи. Я разрешил им по очереди подниматься парами на главную палубу, чтобы справить нужду и размяться. Мы играем роль живца. Следом за шхуной, сильно отставая и прижимаясь к берегу, чтобы слиться с ним, стать незаметнее, идут восемнадцать карфагенских военных триер, на которых тоже сильно мотивированные добровольцы. Борьба с пиратами — это почти такое же выгодное мероприятие, как пиратство, и при этом ты в почете, а не преступник.
— Вижу галеры! — радостно прокричал наблюдатель из «вороньего гнезда» и показал в сторону Липары — самого большого и населенного острова в архипелаге.
Шли тремя колоннами: одна, состоявшая из военной триеры и трех небольших торговых монер (с одним рядом весел), севернее, охватывая нас слева, вторая — две триеры и три либурны — по центру, так сказать, основная группа захвата, третья — военная триера, две либурны и монера — южнее, чтобы не дать нам уйти к берегу. Двигались довольно резво, узлов восемь.
Мы тут же развернулись и легли на курс галфвинд правого галса, рванули к острову Сицилия. Мол, если не оторвемся, то бросим судно, высадимся на берег, несмотря на то, что территория вражеская. Преследователи отстают мили на три-четыре. Скорость у нас узлов шесть-семь, но не надо грести тяжеленными веслами, не устаем. Так что погоня будет продолжительной и скучной. Нам надо вымотать пиратов, вытянув как можно дальше от Эоловых островов. Уверен, что на карфагенских военных триерах заметили наш маневр, ведь мачты высокие, паруса видны далеко, сделали правильные выводы и приняли верные решения. В трюмах шхуны сразу стало тише. Там узнали, что началась погоня, и перестали ругать экипаж, жаловаться на неудобства.
Наблюдатель в «вороньем гнезде» теперь следит не за врагами — они и так видны хорошо — а высматривает нашу эскадру у берега. Мне нужно точно знать, когда передовой отряд карфагенских военных триер окажется восточнее нас, а основной — прямо по курсу. Первый должен отрезать врагам путь к отступлению, чтобы никто не сбежал, а второй — успеть подойти на помощь нам. Кто его знает, как будет проходить сражение. На войне столько разных факторов. Просчитать все невозможно. Да и удача — девка ветреная.
— Вижу наши триеры там и там! — кричит сверху наблюдатель и показывает немного левее нашего курса и немного правее.
Я приказываю взять правее, на второй отряд, увалиться под ветер. Скорость малость снижается. Гребцы на пиратских галерах, уставшие почти за два часа интенсивной работы, получают заряд бодрости, увеличивают скорость. Расстояние между судами начинает сокращаться быстрее. Я уже различаю людей на полубаках пиратских триер. Пора облачаться к бою.
— Приготовиться! — приказываю я членам экипажа и направляюсь в свою каюту, чтобы надеть доспехи, взять оружие.
Облачившись, выхожу на главную палубу, кладу лук с натянутой тетивой и колчаны со стрелами на палубу полуюта, а копье и щит прислоняю к переборке так, чтобы не упали при качке. Рядом расположились, прячась за фальшбортами, восемь арбалетчиков с большим запасом болтов, положенных на палубу. Им придется хорошенько поработать. Арбалеты больше подходят для морских сражений. Стрелки не видны врагу, и болты прилетают как бы из ниоткуда и попадают в поле зрения жертвы в самый последний момент, если вообще успеваешь заметить. В придачу он тяжелее, лучше пробивает защиту. На дистанции метров семьдесят — любую броню из ныне существующих, а легкую и двухстах пробьет. Главное — попасть в цель. Из трюмов вылезают лучники, расходятся по шхуне, занимая места по штатному расписанию. Я провел с ними учения, показал, кто и где должен находиться, независимо от того, как будет развиваться бой. Они рады, что выбрались из душного трюма. Копейщики пока сидят внизу, чтобы не путались под ногами. Их черед придет позже, когда мы или враги пойдем на абордаж.
Две пиратские военные триеры пытаются прижаться к нам с разных бортов. Когда они подошли метров на сто, мои лучники начинают работать по ним. Я приказал зачистить полубак и палубы до мачты, положенной сейчас верхним концом на «рыбьи хвосты» ахтерштевней. Дальше врагу пусть пока стоят, а то передумают нападать, удерут.
Расстояние до носов триер сокращается метров до пятидесяти. Я приказываю лучникам и арбалетчикам убивать всех, кто на палубах, и выдаю зажигательные боеприпасы двум крупным, мускулистым воинам, отобранным за умение метнуть тяжелый камень далеко и точно. Я научил их способу метания ядра с поворота. Вместо спортивного снаряда у них глиняные сосуды овальной формы с узкими горлышками, из которых торчат фитили. Я экспериментировал с формой, поэтому получились разнокалиберные. Заполнены горючей смесью, которую не потушишь водой. Каждый весит намного меньше ядра, около трех килограмм, так что с учетом того, что цель движется навстречу, должны докинуть. Сейчас особой нужды в уничтожении триер таким способом нет. Хочу посмотреть, насколько эффективно это оружие в реальном морском сражении.
Я поджигаю первые два фитиля и командую воинам швырнуть сосуды во вражескую триеру, которая вознамерилась прижаться к нашему правому борту. Оба падают на полубак. Я не вижу, разбились или нет, выдаю два других и иду на левый борт, чтобы отправить подарки второй триере. Тут удача малость изменяет одному метателю. Глиняный сосуд разбивается о борт немного ниже палубы полубака и содержимое его расплескивается темным пятном по обшивке, но не загорается. Я выдаю еще один. Этот падает точно. Пламени пока не видно.
А вот на той, что справа, уже появился дымок над полубаком. На триере пока не обратили внимания на огонь, потому что прячутся от стрел. Пираты все еще надеются немного обогнать нас и резко прижаться бортом к борту, быстро убрав весла. Гребцов по моему приказу не беспокоили, разве что случайные стрелы залетали к ним.
На триере слева тоже появилось пламя, причем быстро соскользнуло с палубы на обшивку скулы, подожгло темное пятно, образованное содержимым неудачно разбившегося глиняного сосуда. Ярко-красное пламя полыхнуло радостно и, сильно коптя, принялось за дело. Я не видел, что творится на палубе полубака триеры, поэтому загоревшаяся обшивка навела на мысль, что бросок был не таким уж и плохим.
Гонка закончилась внезапно. Сперва заходившая справа триера резко отвернула, чуть не столкнувшись с следовавшей за ней либурной, затем та, что пристраивалась слева, повторила ее маневр, только в другую сторону. На обеих носовая часть была объята пламенем.
— Стрелять по гребцам! — крикнул я.
На либурнах, наверное, не поняли, почему триеры отказались от погони, попытались занять их место. На этих мы уже не тратили зажигательные боеприпасы. Испытания прошли успешно, оставшиеся прибережем для следующего раза. Мы обстреливали экипажи либурн из луков и арбалетов, стараясь в первую очередь попасть в гребцов. Помощь близко. Основной отряд карфагенских военных триер, построившись полумесяцем, несся в нашу сторону, а передовой отрезал пиратам путь к отступлению.
Первыми их заметил тот отряд, что должен был отрезать нас от берега. Он собирался перерезать нам курс по носу, но увидел опасность и так резко пошел на разворот, что военная триера и одна из либурн зацепились веслами, сломав несколько и потеряв скорость. Заминка дорого обойдется им.
На либурне, липнувшей к нам слева, наши лучники поразили гребцов на дальнем борту, из-за чего начала поворачивать вправо. Я приказал идти на сближение с ней. Пехотинцы-копейщики были вызваны на палубу. Сошлись с либурной быстро, а вот паруса опустить и сбросить скорость не успели, поэтому я направил нос шхуны на весла ее левого борта. Треск был знатный. Один обломок весла даже подлетел выше борта либурны. «Ворон» упал на палубу полубака. Клюв встрял крепко. Звук был такой, будто врезали в огромный бубен.
Копейщики резво перебежали на либурну, начали опускаться в трюм, где прятались от стрел уцелевшие пираты. Что там происходило, я не видел, но звуков боя не слышал, только крики боли и страха. Наверное, карфагеняне расправлялись со сдавшимися пиратами, несмотря на мое предупреждение, что рабы нынче дороги. Впрочем, нам за роль приманки достанется десятая часть от добычи, захваченной другими кораблями, так что жизни десятка пиратов не так уж и важны.
Экипажи военных карфагенских триер свое дело знали. Выскочить из ловушки удалось только по одной триере и монере. Последняя сильно отстала во время погони, что и спасло ее, а может, просто не сочли нужным гоняться за такой дешевкой. Остальные были захвачены. Кроме двух горящих триер, с которых сняли членов экипажа, сбившихся в кормовой части, и выловили выпрыгнувших за борт. Позже этих пленников перегрузят в трюма шхуны, набив до отказа.
Глава 82
В Карфаген шхуна вернулась с большой петицией на папирусе, начертанной писцами рабимаханата Магона, в которой многословно описывалось великое морское сражение, выигранное карфагенским флотом. Уничтожены две вражеские военные триеры и еще девять кораблей взяты на абордаж. Классификация захваченных не указана. Типа тоже триеры. Так победа выглядит солиднее. К посланию прилагалась небольшая записка, в которой указано, сколько и кому из членов экипажа «Альбатроса» нужно выплатить из казны Карфагена, и сколько привезти в Панормос, чтобы рабимаханат Магон расплатился с остальными участниками сражения. Такого количества денег у него нет, а победителей надо наградить. Предполагаю, что привезет следующим рейсом Элулай на шхуне.
Меня это уже не касается напрямую. Я получу свои две трети за либурну и треть из тех десяти процентов, что отстегнут за остальные захваченные корабли и пленников. Этих денег хватило бы на постройку новой шхуны. Я пока не решил, стоит ли это делать. Чем больше буду иметь судов, тем больше появится обязанностей перед властями Карфагена, а у меня воспитанное при социализме чувство, что от бюрократических структур надо держаться подальше. Слишком нечистоплотны и ненасытны.
Потратил полученные деньги на покупку дома для старшего сына Ганнона. Ему шестнадцать, а жениться не хочет. Сожительствует с рабыней. По нынешним меркам не то, чтобы неприличное поведение, но не совсем одобряется. Это сын бедняка может жениться поздно, когда заработает деньги на калым, а юноше из богатой семьи к шестнадцати годам пора обзавестись семьей. Ко мне уже подходили профессиональные сваты, предлагали недорого свои услуги. У карфагенян эта профессия мужская, хотя процент удачных пар не выше, чем у свах. Как и у вавилонян, перед заключением брака подписывается договор. В нем указывается приданое, кто будет им распоряжаться и какие условия муж обязан обеспечить жене. Бедняки обходятся без документа, который стоит денег. Айрис решила, что, если переселить сына в отдельный дом, Ганнон сразу заведет хозяйку.
Дом я нашел быстро. Теперь уже хорошо знал свой район, и меня в нем, поэтому, как только пустил слух, что подыскиваю жилье для сына, тут же потянулись продавцы. Я выбрал больше по размеру, чем у меня, и ближе к Бирсе. Теперь цена не имела такого значения, как в те далекие времена, когда я решил осесть в Карфагене. Быстро сделали косметический ремонт. Дальше началось самое интересное: Ганнон не захотел переезжать в свой новый дом.
— Мне в загородном больше нравится, останусь в нем и в холода, — категорично заявил он.
Старший сын пристрастился к охоте. Я научил его стрелять из лука и арбалета, делать силки, ямы, ловушки. Ездит почти каждый день в сопровождении трех собак и двух рабов, которые чуть моложе и такие же фанаты этого развлечения. Возвращаются с добычей, которая мигом съедается моей разросшейся патриархальной семьей. Рабы размножаются быстрее, чем овцы.
Выход из ситуации подсказал рабимаханат Магон, который на холодное время года вернулся в Карфаген и стал просто суффетом. Я зашел к нему, чтобы получить деньги за работу шхуны на нужды города-государства. Решив этот вопрос, заговорили о перспективах войны с Сиракузами и как-то незаметно перешли на семейные дела.
— У моего родственника Гермелькарта (Покровительствуемый богом Мелькартом, который в свою очередь покровительствует морякам и городу Сору), человека знатного,влиятельного, но не очень богатого, есть дочь на выданье Аришатмелькарт (Жена Мелькарта), а я слышал, ты подыскиваешь жену для сына, — закинул суффет Магон.
Я привык ранее, что, если ты не женат или у тебя сын холостой, то каждая замужняя женщина считает своей святой обязанностью предложить тебе невесту из своих родственников или знакомых. В Карфагене привыкаю к тому, что такие предложения делают мужчины.
— Не хочет он жениться. Его привлекает военная карьера, но обычным солдатом я запрещаю служить, а командиром не берут. Жду, когда сбежит куда-нибудь наемником, — пожаловался я.
— Да, редкое желание среди нашей богатой молодежи. Обычно ничего не хотят делать, только развлекаться, — сделал вывод суффет Магон. — Скажи ему, если станет моим родственником, возьму в свой штаб младшим офицером, когда поплыву на Сицилию командовать армией.
Ганнон согласился сразу, даже не глянув на невесту. Ради попадания на военную службу он готов был спасть с кем угодно. Обычно богатые родители, сговорившись в общих чертах, сводили жениха и невесту днем на тихой улице, чтобы посмотрели друг на друга, прогулялись под надзором, поговорили. Если понравятся друг другу, тогда заключали договор, жених платил калым, после чего девушка отправлялась в его дом — раздевай и властвуй. Невеста оказалась не красавицей, но глазастой улыбчивой милашкой, полной противоположностью вечно хмурого Ганнона. Он тоже произвел приятное впечатление. Богатые женихи по определению умны, красивы, галантны и далее без остановок. Девушке очень вставлял рост моего сына, который даже длиннее меня на пару сантиметров, что по нынешним меркам чуть ли не великан. Мне показалось, что она ранее видела его на каком-то торжественном мероприятии, и предложение от суффета Магона поступило не просто так. Я был не против, чтобы, благодаря этому браку, мой сын влился в ряды даранум (могущественных). За Аришатмелькарт были уплачены три тысячи карфагенских серебряных шекеля (двадцать три килограмма с хвостиком), примерно половина ее живого веса. В приданое она принесла загородное имение чуть большего размера, чем мое первое, и такое же запущенное, приносящее очень скромный доход. Я выделил сыну на содержание семьи вклад у ростовщиков на сумму десять тысяч серебряных шекелей. Это ежегодный доход в двенадцать сотен. Можно ничего не делать и жить на широкую ногу. Подарил ему обслугу для дома, включая обрюхаченную им рабыню. Пусть его жене будет, над кем издеваться, когда муж уедет воевать. Остальное получит, когда я покину эту эпоху.
Отец невесты, милый и общительный мужчина, которому с таким характером следовало бы родиться женщиной, тонко намекнул, что будет не против, если я, как он выразился, возьму под свою опеку приданое невесты. Я осмотрел имение, составил список необходимых работ и поручил Леокриту претворить в жизнь каждый пункт. Оставим только небольшой огород для снабжения молодой семьи и рабов. Старый, запущенный сад пошел на дрова, и освободившуюся территорию вместе с полем и небольшим пастбищем основательно подкормили и обработали. Весной посадим виноградник. Через пять-шесть лет сын будет со своим вином. Изготовленное в моих винодельнях уже заработало хорошую репутацию и высокую цену, потому что получается лучше, чем делают во многих греческих полисах. В придачу его не надо возить издалека, что тоже сказывается на качестве.
Суффет Магон не подвел. Как только потеплело, отправился на шхуне в Панормос, чтобы стать рабимаханатом. В его свите был мой сын и теперь уже его родственник Ганнон в роли младшего офицера-кавалериста. Скорее всего, будет посыльным. Для него под моим надзором изготовили стальной шлем коринфского типа, бригандину с тонкими стальными пластинами, покрытыми снаружи тонкой тисненой кожей, благодаря чему будут меньше нагреваться на солнце, наручи, поножи, трехслойный щит, окованный по краю железом, а также копье, саблю, кинжал и шестопер. Коня он выбрал сам, я только оплатил. Конному бою его обучил. Все остальное познает на практике и, может быть, поймет, что у войны есть удивительное качество — становится прекрасной, когда оказываешься за пределами ее.
Глава 83
Афины опять воюют со Спартой. На море побеждают, а на суше возможны варианты. Когда спартанцами командует Агесилай, афиняне проигрывают, если любой другой полководец, выигрывают. Им помогают союзные Фивы, раз за разом разбивая спартанские отряды. Другие полисы делают правильные выводы и один за другим перебегают на сторону победителей. В итоге Спарта обратилась к шахиншаху Артахшассу с просьбой помочь заключить мир, что раньше сочли бы глупой шуткой. Договор был составлен на условиях Афин. В общем, спартанец не тот пошел, мелкий и пузатый.
Все это время Карфаген продолжал бодаться с Сиракузами. В Южной Италии военная компания не задалась. Аборигены не собирались помогать ни одной, ни другой стороне. Для них это была борьба жабы и гадюки, поэтому желали обеим воевать как можно дольше и нанести друг другу как можно больше ущерба.
На Сицилии дело ограничивалось мелкими стычками. Мой сын Ганнон вернулся после первой летней кампании сильно подрастерявшим желание быть военным. Реальность слишком сильно отличалась от мечтаний. Война — это много грязной, тяжелой, нудной работы в сложных условиях, прерываемой редкими короткими периодами ужаса — кровопролитными сражениями. Занимаются ею не ради подвигов, хотя без них никак, а чтобы заработать деньги или какие-нибудь блага типа гражданства. Вся мишура в виде романтики, жажды приключений быстро улетучивается, замещаясь жутким разочарованием и озлоблением на всех, кроме себя.
Наверное, из упрямства или сбегая от жены, Ганнон и следующие три года отправлялся на Сицилию в армию своего родственника рабимаханата Магона. И счастье (или несчастье?) улыбнулось ему. Спарта, подписав договор с Афинами, отправила экспедиционный корпус на Сицилию на помощь союзнику Дионисию. Сражение произошло неподалеку от Панормоса возле деревни Кабал. Со слов Ганнона, спартанцы стояли в центре. Было их от силы тысячи полторы, но этого хватило, чтобы проломить боевой порядок карфагенской армии, которая тут же посыпалась. Погибло около тысячи человек и раз в пять больше попало в плен. Среди погибших был и рабимаханат Магон, который не любил ездить на коне. Иначе бы сумел быстро добраться до ворот Панормоса, как мой сын. Теперь у Ганнона есть бесценный военный опыт бегства с поля боя. Насколько он показался романтическим, не знаю.
— Надо было поставить в центре позади фаланги в два-три ряда арбы, скрепленные канатами. Пока спартанцы воевали бы с ними, вы бы напали с флангов и тыла, — в шутку посоветовал я.
К моему предложению отнеслись на полном серьезе. Такой вот у меня здесь авторитет, что даже пошутить не получается. На следующий год карфагенская армия, пополненная наемниками из греческих полисов и с новым рабимаханатом Магоном, сыном предыдущего, который ранее подменял отца на Сицилии в холоднее время года, опять встретилась с сиракузцами неподалеку от Панормоса, но в другой долине возле деревни Крония. Враг применил то же построение со спартанцами в центре. Карфагеняне сделали вывод из проигрыша, разместили самые надежные подразделения на флангах, а центр укрепили с тыла арбами и другими повозками, нагруженными камнями и бревнами и крепко связанными канатами. И при примерно том же соотношении сил результат получился прямо противоположный. Карфагеняне сперва смяли правый фланг, которым командовал Лептин, брат тирана Дионисия, а потом левый — и сиракузцы побежали. Спартанцы решили быть спартанцами и погибли все. Врагов полегло около двух тысяч и около пяти попало в плен. Кого-то из последних обменяют на своих, а остальные станут гребцами на галерах.
Содержание в течение нескольких лет двух больших армий оказалось слишком обременительным даже для богатого Карфагена. Пользуясь победой, суффет Эшмуниатон предложил Дионисию заключить мир. Карфагенянам отошли города Солунт, Фермая, Сегеста, Энтелла, Селинунт с округой, Гераклея и половина территории Акраганта западнее реки Гелик, по которой отныне проходила граница между странами, и получили денежную компенсацию в тысячу талантов серебра. Рабимаханат Магон-младший стал национальным героем и новым суффетом. Мой сын Ганнон, как его боевой соратник, хорошо образованный человек и просто родственник, получил должность мхашбы (казначея), в данном случае, советника по финансам.
Глава 84
На роль свахи я не шибко подхожу, поэтому нанял профессионала — сорокадвухлетнего бывшего софера (писца), который, судя по сладким речам, родился в улье. Двум моим дочерям исполнилось пятнадцать лет. Можно было и раньше вытолкать их замуж, но я все оттягивал процедуру поиска женихов. Как-то мне она не вставляла. Терпел, пока давление обеих жен, озабоченных судьбами дочерей, не превысило издержки этого процесса. Сват получил задание найти кандидатов среди даранум, но не бедных. Покупать дочерям знатных голодранцев в мои планы не входило. Если их родители промотали состояния, то и дети пустят по ветру приданое жен, каким бы огромным оно ни было. То, что просил и давал я за своих, было, по местным меркам, намного выше среднего: за пять тысяч карфагенских серебряных шекелей калыма получали невесту с приданым в виде дома рядом с холмом Бирса и двадцати тысяч шекелей (сто пятьдесят четыре килограмма), размещенных у ростовщиков под двенадцать процентов годовых. Желающие жить на широкую ногу нашлись сразу, причем в большом количестве. Я почувствовал себя покупателем в гипермаркете, который не знает, что именно хочет приобрести, и не имеет права уйти без покупок.
У меня хватило ума подключить Аришатмелькарт, жену Ганнона, которая знала всё обо всех из даранум и была заинтересована в том, чтобы среди родственников не оказалась паршивая овца. К тому же, ей, как и любой нормальной бабе, очень нравился сам процесс подбора пар. Со своей стороны я стал чаще появляться на центральном городском рынке и в храмах в сопровождении разряженных дочерей, чтобы себя показали и женихов посмотрели. Через три недели отобрали двух, свели с невестами на тихой улочке, дали пообщаться. Тие понравился, Тале нет. Еще через неделю и двух отвергнутых кандидатов нашли того, кто показался второй дочери достойным ее тела. Пока не передумали, я быстро подписал договора, составленные по образу и подобию того, что заключил за Аришатмелькарт. Молодожены перебрались в дома невест, подновленные и обставленные на их вкус и обеспеченные обслугой из молодых рабов, выросших в неволе, в моих имениях, и не ведавших другой жизни, поэтому считаются самыми лучшими, надежными. Я вздохнул облегченно: главное дело в этой эпохе выполнил — вытолкал дочерей замуж за, вроде бы, приличных людей, по крайней мере, знатных. Мои внуки станут элитой этого государства.
В моих имениях резко уменьшилось количество взрослых бездельников. Кроме розданных дочерям, еще две пары отправил в имение Аришатмелькарт в благодарность за помощь в подборе женихов. У нее теперь почти взрослый виноградник. В следующем году соберем первый урожай, пусть и небольшой, займемся изготовлением вина, так что рабы не помешают. Да и в междурядьях и на огороде выросло достаточно овощей, чтоб прокормить и старых, и новых. Невестка до сих пор не верит своим глазам, когда изредка появляется в имении, видит, как оно изменилось в лучшую сторону, и подсчитывает, насколько увеличился доход. И это еще до того, как пойдут деньги за проданное вино. Тесть у нее ведь халдей-маг. Наколдовать большие урожаи для него — раз плюнуть.
Мои виноградники вышли, так сказать, на полную производственную мощность. С одного гектара беру тонн десять технического винограда. Мог бы раза в два, а то и в три, больше, но не хочу снижать качество вина. Произведенное из мезги первого отжима считается высшего сорта, только для богатых, и распродается постоянным клиентам до того, как созреет, а из второго ценится в Карфагене на уровне привозных греческих. Впрочем, большую часть «второсортного» Элулай отвозит на остров Британия или в Египет.
Хорошо идут дела и на полях, сенокосах, огородах и в садах. Таких урожаев, как у меня, и близко нет ни у кого из соседей. При толковом-то агрономе со знаниями из двадцать первого века странно было бы получать другие результаты. Можно сказать, я здорово помог городу Карфагену с решением продовольственных проблем. До моего появления здесь цены на продукты к весне сильно подрастали. Сезонные колебания остались, но уже не такие резкие. По меду и вовсе слезли с импорта с Мальты. Теперь мой мед продают в Египте и Соре, как мальтийский, и никто не замечает разницы.
К моему удивлению сын Матан начал проявлять интерес к сельскому хозяйству. Обломившись со старшим, я не стал напрягать младшего. Думал, тоже захочет стать военным, потому что любит охоту и рыбалку и предпочитает жить в имении, а не в городском доме. Всё оказалось интереснее. Матан сам начал спрашивать меня, что и почему делаю. Я сперва отвечал на отстань, а потом понял, что ему интересно, и прочел курс лекций по агрономии. Не весь сразу, а по частям, на конкретных примерах. Со временем перешел от частного к общему. Не уверен, что сын запомнил всё или хотя бы большую часть, но что-то в его голове осталось. По крайней мере, начал отдавать рабам грамотные приказы. После чего я переписал завещание и поставил в известность обоих своих наследников: имения перейдут Матану, а Ганнон получит свою долю, намного большую, деньгами. Оба остались довольны. Старшего сына сельское хозяйство не интересовало абсолютно. Даже в имение жены перебирался в теплое время года только ради охоты и не лез к рабу-управляющему, подаренному мной, с ценными советами.
Когда Матану исполнилось четырнадцать, и начал запускать руки и не только под хитоны рабынь, купил ему дом в городе и нашел жену. Порекомендовала опять-таки Аришатмелькарт свою кузину по имени Софонисба. За девочку просили восемь тысяч серебряных шекелей калыма и давали имение раза в два больше, чем за первой невесткой, но такое же запущенное. Оно стало чем-то типа дипломной работы по агрономии для Матана. Я не вмешивался, дав сыну начать с нуля и довести до идеала в его понимании. Первое, что сделал Матан — это завел пасеку и перепрофилировал пастбище в виноградник, взяв у меня черенки. Уже в следующем году имение его жены стало приносить приличный доход. Через несколько лет добавится вино — и заживут еще лучше.
В то время, когда мой сын Матан наслаждался медовым месяцем, возле далекого беотийского города Левктры, расположенного неподалеку от Фив, спартанцам вломили в очередной раз, навеки похоронив их былую славу. Пелопонесский союз рассыпался. Со слабаками не дружат. Более того, на следующий год беотийцы вместе с локрами и фокейцами вторгнутся в Лаконику и разорят ее. Царь Агесилай вместе с оставшимися спартанцами спрячется в столице, а потом будет умолять афинян помочь им. Те окажут услугу, продемонстрировав угрозу, но не вступив в бой. Этого хватило. После чего Афины и Спарта — извечные враги — заключат союз. Теперь я знаю о политике всё.
Глава 85
Слишком долго дела у меня шло слишком хорошо. Когда-нибудь это должно было закончиться. Через два года после женитьбы моего младшего сына в начале холодного периода в Карфагене начался мор. По симптомам какая-то острая респираторная вирусная инфекция. Скорее всего, грипп, потому что у меня на него наработан иммунитет, переношу в легкой форме, и моих детей болезнь не затронула серьезно. Эпидемия унесла обеих моих жен, несмотря на то, что при первых признаках болезни я вывез всех в загородное имение и запретил кому-либо покидать его и кого-либо впускать. Кто-то ослушался моего приказа. Скорее всего, два раба, которые заболели и умерли первыми, успев заразить остальных. За три недели болезнь прошлась по всем, выкосив каждого второго. Жен я похоронил отдельно, а для рабов приказал вырыть большую братскую могилу, в которую складывали покойников штабелями, пересыпая хлорной известью, чтобы не разносилась зараза, а потом завалили грунтом.
В моей жизни образовалась пустота. Не скажу, что у меня были прямо таки идеальные отношения с женами. Скорее, по принципу «нет — купил бы, есть — убил бы». Но даже в рейсе, вдали от них, я чувствовал внутреннюю связь с обеими. Теперь этого всего не стало.
Семьи моих детей тоже по моему совету отсиживались в карантине в загородных имениях — и тоже не убереглись. Ганнон и Тала овдовели, но их дети, мои внуки и внучки, выжили. Видимо, кровь деда, прошедшая многовековой отбор и накачанная антибиотиками и самыми невероятными прививками, сыграла положительную роль. Зато семья Матана перенесла болезнь очень легко. По моему совету он пичкал всех своих, включая рабов, мёдом в непомерных количествах. В его имении умерло всего два человека, и те были пожилыми, так сказать, из группы риска. Может быть, именно мёд и помог.
Понес я и финансовые потери. Во время эпидемии в городе начались беспорядки. По улицам носились бесноватые и орали, что во всем виноваты — нет, не жиды, потому что карфагеняне-семиты сами не без греха — иноверцы, иноземцы. Начались погромы. По странному стечению обстоятельств в первую очередь разграбили богатые дома, в том числе мой и моих детей. Брать там особо было нечего, потому что все ценное вывезли в имения. Досталось и ростовщикам, количество которых сильно поредело. Вместе с ними пропали и два моих вклада. К счастью, перебили не всех, и я, пусть и стал беднее, но не сильно. В северной части района Мегара, где живет приезжая нищета, те самые иноверцы и иноземцы, убийств и грабежей практически не было.
Видимо, грабители догадались, где спрятаны ценности, и начали шерстить загородные имения. Скажу честно, я не предполагал такой расклад, поэтому, когда увидел дым над одним из домов, который на той же дороге из города, что и мои, подумал, что это пожар. Только когда появились беженцы, понял, что там происходит. Я послал раба к Ганному, который жил дальше от Карфагена, чтобы прибыл ко мне на коне и в доспехах и с оружием, приказал Дану и Керки доставать арбалеты и седлать коней и сам отправился облачаться к бою.
Выехали вчетвером. У меня новый конь, гнедой с черными «чулками» на передних ногах, еще не опробованный в бою. Старый Буцефал приказал долго жить лет пять назад. Двигались медленно, осторожно. Я был высокого мнения о грабителях. Они не заморачивались на засады. Толпой в несколько десятков человек ворвались в дом, перебили хозяев и тех рабов, кто сопротивлялся, после чего начали собирать и паковать все ценное. Добычу грузили на двух мулов, обнаруженных в конюшне и переведенных к площадке у главного входа в дом.
Поняв, с кем имеем дело, Дан и Керки спешились и с арбалетами наготове начали заходить с тыла, а мы с Ганноном подъехали к главному входу. Прямо во время движения я завалил из лука двух грабителей, нагружавших мулов. Один, пацан лет пятнадцати, успел заорать. Из двухэтажного здания выбежали еще двое, постарше, за тридцать, получили по стреле. Один упал на мраморном крыльце в три ступени, а второй рухнул в дверном пролете, раскинув руки, будто планировал в свободном падении. Остальные побоялись высовываться.
Я оставил коня под охраной Ганнона, зашел внутрь дома. Там стоял тошноватый запах страха и сладковатый крови. В коридоре валялся раб с разрубленной головой. Густой темной юшки натекла целая лужа, и в обе стороны от нее уходили красные следы от обуви. Грабители ждали меня во дворе. Человек двадцать, вооруженных, чем попало. Надеялись, что мы выйдем на открытое пространство, где нападут с разных сторон. Увидев одного человека в доспехах, со щитом и саблей, не собиравшегося подставляться во дворе, замерли, ожидая не зная чего. Наверное, когда остальные подтянутся. Не мог же я один напасть на них, таких многочисленных и грозных⁈ Время работало на меня. Дан и Керки должны уже выйти к дому с тыльной стороны.
Поняв, что я не собираюсь выходить во двор и что за мной никого нет, один из них, вооруженный копьем с ржавым наконечником, громко приказал в первую очередь, наверное, себе:
— Убьем его!
Копьем орудовал неплохо. Скорее всего, успел послужить в армии и повоевать. Я принимал уколы на щит и ждал, когда подойдет ближе. Сабля намного короче копья. Грабитель решил, что я собираюсь только защищаться, шагнул вперед широко и сделал глубокий выпад. Ржавое острие с мерзким скрипом скользнуло по стальному умбону повернутого влево щита. Я тоже шагнул вперед и рассек ниже локтя ближнюю, левую руку, цепко державшую замусоленное древко. Открылась желтовато-белая лучевая кость, мигом залитая кровью. Грабитель взвизгнул по-бабьи и, уронив копье, как бы телепортировался задом сразу на середину двора. Его подельников возмутило такое непотребное обращение с их корешем, бросились отомстить. Первым я уколол невысокого крепыша с мясницким топором с удлиненным лезвием и слегка выпуклой формой режущей кромки. Предполагаю, что это именно он убил раба, валявшегося в коридоре. Я всадил ему острие сабли в живот в районе пресса до того, как крепыш окончил замах. От неожиданности он согнулся, наклонившись вперед и позабыв, что собирался сделать. Тут же я принял на щит укол деревянных вил с двумя зубцами, один из которых треснул, но не отломался. Этому тоже досталось по предплечью, причем разломал ему и лучевую, и локтевую кости. Третьему молодцу с тупой круглой темной мордой почти без растительности и с африканскими, как бы расплюснутыми, носом и губами, решившему побаловаться кузнечным молотом, всадил острие сабли в горло ниже сильно выпирающего кадыка, который дергался. Наверное, от страха полный рот слюны, захлебывался. Кто-то из-за их спин ширкнул копьем по щиту, и я отступил в коридор, оглянувшись на всякий случай. В тылу у меня пока никого.
Преследовать не решились, и я опять шагнул к выходу во двор, возле которого валялись на плотно утрамбованной, красновато-коричневой земле крепыш и мулат. Оба еще живы, ворочаются, кропя грунт кровью. Я добил их ударами по шее.
Наступила пауза. Грабители не решались нападать, а я не спешил выходить. Длилась она несколько минут, пока сразу два из них, вскрикнув, не свалились, получив по болту в спину. Поскольку стрелков не было видно, грабители поняли, что происходит, только когда из тоннеля, ведущего со двора к огородам и полям, прилетели еще два болта, точно попав в цели. Преступники тут же перестроились лицом к опасности и спиной ко мне и замерли, не зная, что делать. Я напал на них сзади, быстро и коротко нанося удары по шеям, ключицам, а потом, когда повернулись, и по лицам. Хотя их было не меньше полутора десятков, бросились врассыпную трусливо, с криками. Только вот со двора всего два выхода, и у одного я, а из другого летят болты. Видимо, меня сочли большей опасностью, ломанулись в сторону арбалетчиков. Я погнался за ними, чтобы бежали без остановки. Не уверен, что Дан и Керки справятся с ними врукопашную.
Последних добили на огороде между торчавшими из земли капустными кочерыжками. После чего Дан остался во дворе со взведенным арбалетом, а мы с Керки обошли комнаты двухэтажного дома. В дальней на первом этаже находились семь рабынь разного возраста. Увидев меня, все разом заныли плаксиво.
— Я не грабитель! — успокоил их. — Где ваши хозяева?
— Их убили, господин, — ответила самая старая из них. — Я тебя знаю, ты хозяин соседних имений.
— Похороните их, — приказал я. — Потом идите к моему большому имению. Переждете там, пока все успокоится.
В других помещениях находили только трупы. Один явно принадлежал грабителю. Его убил кинжалом хозяин имения, валявшийся неподалеку, тело которого искромсали копьями и топором. С виду был тюфяк тюфяком, а умер, как мужчина.
Перед главным входом добавилось еще три трупа. Этих заколол копьем Ганнон. Кто бы мог подумать, что первого врага убьет не на Сицилии — там в стычках не участвовал, только передавал приказы рабимаханата — а неподалеку от своего загородного дома⁈
Глава 86
Перебили мы не всех грабителей, что оказалось к лучшему. Сумевшие сбежать рассказали коллегам, что их ждет в загородных имениях, расположенных на нашей дороге. Судя по тому, что банды больше не появлялись, выводы были сделаны правильные. Так что зря я выставлял наблюдателей на крыше и посылал конные разъезды — пацанов на неоседланных кобылах. Может быть, повлияло и то, что городские власти вышли из ступора, организовали воинские патрули на улицах и провели обильные жертвоприношения во всех городских храмах. К тому времени эпидемия начала затихать, потому что обошла почти всех и отправилась в другие населенные пункты, но аборигены решили, что это помогли их камлания. С улиц убрали трупы умерших от болезни и убитых грабителями, из которых распяли несколько слишком тупых, не успевших среагировать вовремя на изменение ситуации. Карфаген с сильно поредевшим населением подсчитал убытки, прослезился и зажил прежней жизнью.
Только вот беда ходит не одна, а с детками. Сразу после мора началась внутренняя свара. Выяснилось, что грабители нападали чаще на дома тех, кто не принадлежал к клану Магонидов. Мол, это не случайно, потому что действовали по указке последних. По моему мнению, да, не случайно, но причина другая. Магон и его родственники, часть которых имела боевой опыт, объединились, вооружили рабов и добавили к ним наемников, образовав сильный отряд, который давал грабителям достойный отпор. Видимо, просто нужен был повод для передела власти. Магонидов и раньше всячески старались отодвинуть от высоких должностей, опасаясь, что опять станут тиранами. После бурных обсуждений в Миате (Совете ста четырех), изредка переходивших в рукопашную, вместо Магона-младшего и Эшмуниатона суффетами стали, наверное, в насмешку, Ганнон, сын Малха (Правителя), и его родственник Баалятон. Поскольку в силу родственных связей моя семья принадлежала к отстраненным от власти, для нас это было плохо, хотя, по большому счету, никак не повлияло. Реально пострадал только мой старший сын, лишившийся должности мхашбы, которая его тяготила, несмотря на приличное жалованье и побочные доходы. После стычки с грабителями ему опять захотелось на войну. Эта дама разрешает подгулять на стороне, однако держит на коротком поводке, заставляя возвращаться.
Сразу после весеннего равноденствия случилось еще одно значительное происшествие — пожар в военной гавани. Сгорело одиннадцать триер и десятка три пострадали в разной степени. Много членов экипажей умерло во время эпидемии, поэтому не смогли оперативно перевести в Торговую гавань триеры, оказавшиеся в зоне пожара. Была ли это случайная оплошность, а там как раз проводилась подготовка военного флота к летней навигации, разжигали костры для разогрева битума, или диверсия, так и не выяснили. Предположили козни тирана Дионисия.
Укрепились в этой мысли, когда он, пользуясь ослаблением Карфагена, нарушил мирный договор, захватил коварно без боя, подкупив архонтов, карфагенские города Селинунт и Энтеллу, а затем осадил Лилибейон. Навигация галер еще не началась, поэтому оказать помощь осажденным можно было только с помощью «круглых» судов. Хозяева всех таких, и я в том числе, были оповещены, что до начала навигации галер будем трудиться на благо Карфагена. Само собой, за приличное вознаграждение.
Несмотря на разгар весенних работ в имениях или именно поэтому, я решил лично отвезти первую партию груза и воинов в осажденный Лилибейон. Среди них был и мой старший сын Ганнон, решивший присоединиться к гарнизону. У меня таких намерений сперва не было. Хотел посмотреть, что там происходит, как сейчас воюют, оценить боевой потенциал и дух противоборствующих сторон.
Добрались до Лилибейона в начале ночи, благодаря костру на вершине каменной башни, недавно построенной на берегу моря и являвшейся частью новой городской стены, которая вторая со стороны суши и выше на два метра. Встали на якорь на рейде и сразу начали переправлять в крепость пополнение. Парням не терпелось сразиться, хотя штурм в ближайшее время не предвиделся. Сиракузцы, оставив под стенами Лилибейона небольшой отряд, охранение и саперов, сооружавших осадные башни, грабили окрестности. Надеялись взять измором, не учтя, что у карфагенян есть не только галеры, но и «круглые» суда, так сказать, всесезонные.
Утром начали переправлять на берег привезенное снабжение: продукты питания, оружие, доспехи. Только стрел, связанных пучками по шестьдесят, привезли несколько тысяч. Я первой грузовой галерой переправился на берег, прошелся по Лилибейону. Меня многие узнавали, здоровались. Обменивался с ними дежурными фразами. Что мне понравилось, настроение у всех боевое. Может быть, появление шхуны поспособствовало этому. Горожане поняли, что их не бросят на расправу, что будет поступать помощь, как воинами, так и снабжением. В Карфаген суда будут увозить женщин и детей, чтобы снизить моральную и материальную нагрузку на гарнизон.
На сторожевом ходе внешней, первой стены стояли караульные и время от времени показывали неприличные жесты и кричали обидные слова в адрес осаждавших. Это лучший показатель боевого духа. Если позволяют себе такое, значит, уверены в победе. В противном случае лишний раз злить не будут. Враги отвечали редко. Не до того им. В нескольких местах сиракузцы засыпали ров. Теперь сколачивают башни и тараны с двухскатными крышами. Работы осталось на несколько дней. К тому времени вернутся остальные и начнется штурм. Тут у меня и появилась интересная идея.
Глава 87
Самоуверенность — самый непростительный грех для воина. За него платят жизнью. Сиракузцы почему-то решили, что игра будет в одни ворота. Они будут бить, а гарнизон Лилибейона — защищаться. О том, что лучший вид защиты — это нападение, они не знают или знают, но забыли. Днем пленники под их руководством занимались сооружением башен и таранов, а ночью по ту сторону рва оставались небольшие караулы, вполглаза наблюдавшие за тем, что творится в осажденном городе. Обычно сидели у костра, хотя со света в темноту видно намного хуже, чем наоборот. Как мне сказали, где-то после полуночи костры тухли, и караул засыпал рядом с ними. Лишь по одному человеку от каждого оставалось бдеть, но и те действовали по принципу «Солдат спит — служба идет». Никто ведь раньше не нападал. Зачем тогда напрягаться⁈
Я, облаченный в черное и налегке, только нож и кинжал, спустился бесшумно с крепостной стены по толстой веревке с мусингами. Присел, прислушался. Во вражеском лагере настолько тихо, словно там никого нет. Издалека доносилось натужное, будто поднимает что-то тяжеленное, уханье филина: «Турр-турр-тутурр…». Как только он замолкал ненадолго, раздавались протяжные, переливчатые всхлипы совы: «У-ху-ху-ху-хуууу…». В антракте выступали другие птицы, причем одна как бы щелкала двумя деревяшками.
Я пересек ров, засыпанный в этом месте сиракузцами, приблизился к первому костру. Он находился за валом разной высоты, насыпанном осаждавшими за пределом полета стрелы. Угли уже покрылись серым пеплом, только кое-где проглядывали тусклые, темно-красные глазки. Четверо воинов без доспехов спали рядом с ним. Пятый расположился на внутреннем склоне вала. Наверное, первое время поглядывал на крепость через верхний край, а потом заснул. Лежал на боку, зажав обе ладони между коленями. Умер быстро, даже не обслюнявив мне руку в кожаной перчатке с отрезанными пальцами. Из остальных четырех предпоследний, молодой парень, негромко вскрикнул и задергался, чуть не разбудив соседа. Скорее всего, мечтал о подвигах, о богатой добыче, а в итоге удобрил своей кровью сухую каменистую землю, и тело сгниет в неглубокой могиле или будет выброшено в море на корм рыбам. А ведь мог бы землю пахать, детей растить…
Я зачистил еще по два караула по обе стороны от первого, прошелся к башням и таранам. От них шел сильный запах свежей стружки, светлые ошметки которой валялись вокруг. Ни рядом, ни внутри никого.
Я вернулся к крепостной стене, подергал веревку и тихо позвал:
— Спускайтесь.
Один за другим вниз сразу по трем веревкам соскользнули два десятка воинов без доспехов и с коротким оружием, не стеснявшим движения. Еще на двух им спустили незажженные факелы, воняющие битумом, и в кожаных мешках кувшины с моим вариантом «греческого огня» или, на языке будущего, напалма. Построившись цепочкой, группа добровольцев пошла за мной настолько тихо, насколько умела.
Возле каждого из таранов и башен я оставлял по четыре человека, пока не разместил всех.
— Зажигайте, — шепотом приказал я.
Заплескала жидкость, окропляя осадные орудия и сооружения, зачиркали кремни, высекая искры. От первого загоревшегося факела поджигали остальные и засовывали внутрь таранов и башен. Пламя радостно побежало по деревянным стенкам, политым горючей смесью.
— Уходим, — довольно громко произнес я и первым неторопливо направился к крепостной стене.
С обеих сторон меня обгоняли бегущие участники ночной вылазки. Шумели, как отара баранов, хотя обещали, что передвигаться будут тихо. Спешили побыстрее добраться до веревок и подняться на стену. Если их поймают по эту сторону, то расправляться будут долго, с изощренным садизмом. Диверсантов ненавидят во все времена.
Я не стал толкаться с ними из-за веревок, поднялся по стене, благо сложена из необработанных камней с такими щелями, пустотами, что птицы гнезда в них вили. Наверху собралась значительная часть гарнизона. Всех поднявшихся они хлопали по плечам, спине, поздравляли с успешным выполнением задания.
Досталось и мне. Командир гарнизона Бодмелькарт, громоздкий мужик с седой головой и черной бородой, наверное, подкрашивает, обнял меня, как родного сына.
— Да просят меня боги, пока не увидел горящую башню, не верил, что у тебя получится! — честно признался он. — Ты только посмотри, как они пылают!
Костры, действительно, получились знатные. Благодаря зажигательной смеси, пламя быстро охватило деревянные сооружения снизу и устремилось вверх, потрескивая и разбрасывая искры. Сиракузцы даже не пытались тушить. Как догадываюсь, многие из них рады, что штурм отменяется. Дольше проживут.
— Следующие построят нескоро, — сделал я вывод.
— И их сожжем! — самоуверенно пообещал Бодмелькарт.
Это вряд ли. В следующий раз их будут изготавливать дальше от крепостной стены и охрану поставят надежнее. Хотя отчаянные парни наверняка сумеют прорваться и поджечь. Другое дело, что потери будут значительные. С другой стороны без потерь война кажется ненастоящей. В такой трудно найти место, куда вставить свой придуманный подвиг и нечем будет похвастаться.
Глава 88
Тирана Дионисия я видел издалека. Разглядел только длинную бороду. Он так и не приблизился на расстояние, на котором я смог бы уверенно поразить из лука. Полюбовавшись черными углями от сожженных башен и таранов, правитель Сиракуз отъехал на вершину невысокого холма, где заканчивали устанавливать большой шатер из красной ткани, сел на принесенный рабами, высокий, деревянный, походный трон. Главный зритель занял ложу. Шоу может начинаться.
Тут же загудели трубы, забили барабаны. Прибывшее с ним войско, не меньше тысяч семи, разобрало заготовленные лестницы — половины бревен со вставленными в пазы перекладинами — и неторопливо направились с ними к первой стене Лилибейона. По шесть-десять человек несли каждую, из-за чего издали напоминали странных гусениц. Начало штурма похоже на прогулку, пока не зайдут в зону поражения. Приблизившись на выстрел стрелы, сиракузцы подняли щиты, круглые или овальные с вырезом справа для копья, и ускорили движение. Перед стенами уже бежали, громко крича от страха, потому что стрелы защитников города находили своих героев.
Расположившись внутри башни, я стрелял из лука через одну из высоких вертикальных амбразур, расширяющихся наружу. Сперва через фронтальную, потом через боковую. В первую очередь выцеливал воинов в доспехах. Хорошие металлические доспехи были самое большее у одного из пятидесяти, железные или бронзовые бляшки, закрепленные на кожаную или набитую шерстью куртку — у одного из двадцати. У остальных, в лучшем случае, имелся металлический шлем. На последних я тратил легкие тростниковые стрелы с костяными наконечниками, выбирая из них тех, у кого на щите была лямбда (Λ) — символ Лакедемона (Спарты). Они шли в первых рядах и погибали первыми от так нелюбимого ими оружия.
Когда немного поредевшие ряды атакующих добрались до стен и прислонили к ним лестницы, я перешел к одной из левых фланговых амбразур, встал рядом с сыном Ганноном, который стрелял через соседнюю из арбалета. Осваивать лук в детстве он не захотел, а я и не настаивал. Арбалет тоже хорош, особенно в такой ситуации, когда стреляешь из помещения по тем, кто снаружи, с дистанции от пяти до тридцати метров. Болт прошивает насквозь любой доспех и заодно сшибает с лестницы. Пораженные враги сыпались вниз, как кегли. Разве что скорость заметно ниже, но помогал я и лучник из гарнизона, стрелявший через третью амбразуру.
Не знаю, сколько времени сиракузцы перли напористо. Мне показалось, что всего минут пять, но в бою время летит стремительно. Расстрелять успел почти две с половиной сотни стрел. Враги сбились на участке шириной всего метров четыреста. Задние давили на передних, которые, напоминая выжатую из тюбика темную пасту, поднимались вверх по лестницам и падали, падали, падали… Самые удачливые, если можно так выразиться, особенно на середине куртины, куда стрелки били реже, добирались до верха и летели вниз, пронзенные копьем или мечом, или разрубленные топором, или получив каменюкой по голове, не всегда защищенной шлемом. Время от времени лилибейонцы отталкивали длинными двузубыми вилами лестницы, которые падали вместе с теми, кто был на них, на тех, кто находился дальше от стены. Гора трупов стремительно росла, вскоре став в некоторых местах выше человеческого роста. Чтобы добраться до лестницы, надо было вскарабкаться по телам раненых и убитых. Скорее всего, именно это зрелище отбило охоту у задних напирать на передних. Все меньше появлялось желающих лезть по ступенькам, испачканным кровью. Более того, все больше появлялось раненых и тех, кто, прикинулся таковым, которые уходили в тыл, благо давление исчезло, можно было протиснуться при желании. Вслед за ними потянулись и остальные. Сперва не спеша, а потом перейдя на бег и перекинув щит на спину, чтобы не поймать стрелу. Отхлынув метров на триста, остановились. Идти на штурм, как и к холму с шатром тирана Дионисия, боялись.
Защитники города воспользовались паузой и затянули внутрь лестниц, прислоненные к крепостной стене. Пара смельчаков спустилась вниз и привязала веревки к упавшим, которые тоже стали трофеями. Теперь, даже если у сиракузцев появится желание повторить попытку, количество лестниц будет намного меньше, а потери намного больше.
Правитель Сиракуз, как догадываюсь, понял, что непродуманный, эмоциональный штурм провалился, встал и, наверное, сказал приближенным что-то очень приятное, потому что они от счастья сразу разбежались в разные стороны, после чего зашел в шатер. Всё, на сегодня представление окончилось. Антракт до утра или дольше. Сиракузские актеры, то есть воины, провалившие свои роли победителей, тут же разошлись по гримёркам, то есть в шалаши и под навесы в своем лагере у подножия холма.
С крепостной стены тут же спустились на веревках несколько добровольцев и начали собирать и передавать наверх трофеи, заодно добивая раненых врагов. Добычи было много. Увидев это, сиракузские лучники попытались помешать им, но наши, бившие с крепостных стен дальше, отогнали завистливых коллег.
Со всех сторон начало слетаться воронье. Сперва садились возле трупов по ту сторону рва, местами засыпанного, а теперь еще и заваленного телами, затем, карикатурно подпрыгивая, перемещались ближе к стене. Начинали с лакомств — глаз, губ. Некоторые трупы обклевывали сразу по несколько птиц, не скандаля при этом, как обычно. Кому жизнь долой, кому пир горой.
Глава 89
Бодмелькарт, командир гарнизона Лилибейона, был настолько удовлетворен итогами отражения штурма, что не сразу поверил и принял мой план.
— Напасть на такую большую армию маленьким отрядом⁈ Да ты с ума сошел! — воскликнул он.
— Сиракузцам тоже не придет в голову, что мы решимся на такое. Уверен, что дозоры они выставят только напротив города, а с тыла можно будет подойти незаметно, — объяснил я и промотивировал: — Если получится, осада будет снята, заживете, как раньше, не боясь следующего штурма, который может оказаться не таким удачным для нас, как этот. Я уже не говорю, что тебя сочтут достойным возглавить гарнизон Карфагена.
Покраснев от смущения, он произнес огорченно:
— Нет, в Карфаген меня не назначат, связей нет. Я из сариним (бедняков) выслужился к старости лет. Разве что переведут в город побольше.
— Тоже неплохо, — подсказал я.
— Ладно, делай, как хочешь, но из гарнизона никого не дам. Набирай из тех, кто приплыл в последние дни, — разрешил Бодмелькарт.
Гарнизонные крысы мне и не нужны были. Там служат трусливые лодыри, которые только брать взятки умеют. Погибнуть за други своя им не по плечу и не по нраву. Я собрал приплывших за две ходки на шхуне и горожан, желавших отомстить сиракузцам, объяснил, что и как собираюсь сделать.
— Успех и большие трофеи не обещаю, но скучно не будет, — закончил я шутливо.
Желающих поучаствовать в авантюре нашлось почти три сотни. Я назвал свой отряд «Триста спартанцев», чем сильно польстил, несмотря на то, что Спарта сейчас враг Карфагена. Выдвинулись с наступлением темноты, когда во вражеском лагере стало тихо, погасла бо́льшая часть костров. На галерах и рыбачьих лодках нас перевезли севернее города. Берег там каменистый, пустынный, ни полей, ни пастбищ, ни селений. Я проверил, у всех ли имеются белые повязки на головных уборах, которые по большей части были шапками, набитыми овечьей шерстью, и на правом плече. В темноте это будет лучший определитель «свой-чужой». Построил добровольцев так, как ходят спартанские моры. У воинов других греческих полисов большие проблемы со строевой подготовкой. Выйдя на дорогу, идущую неподалеку от берега к Лилибейону, пошли по ней открыто, но молча. Я разрешил обмениваться впечатлениями только на греческом языке, который мало кто знал.
Ночь была безветренная и теплая, но не настолько, чтобы запели цикады. На Сицилии их много. Иногда трещат так громко, что заснуть не дают. Некоторые неадекватные греки держат их дома в клетках в роли домашнего оркестра. Римляне наоборот не переваривают этих насекомых. Карфагеняне к ним нейтральны. Считают всего лишь звуковым символом летней жары.
Примерно через час мы приблизились к обозу сиракузской армии. Немногочисленные караульные заметили нас и приняли за своих. Мои воины порывались начать с разграбления нагруженных арб, но я приказал заткнуться. Наша цель — лагерь сикулов, сицилийского племени, союзника Сиракуз. Они, трусливые и нестойкие — слабое звено, поэтому расположились дальше остальных от Лилибейона, сразу за обозом. Караулов у них не было. Понадеялись на греков, лагерь которых ближе к городу. Пришедшие со мной воины построились в линию на дистанции вытянутой руки между собой и по моей команде приступили к делу.
Я шел в центре. Мой шлем, обвязанный белой материей, заметен издали, даже в темноте. Вооружен я копьем-дори, саблей, кинжалом и щитом. Приближаюсь к первому потухшему костру, вокруг которого спят шесть человек, и начинаю работать копьем. Так быстрее и результативнее, хотя шума, конечно, много. Почти каждый из проколотых мной, вскрикивает громко. Шесть ударов — шесть убитых или тяжело раненых. Продвигаюсь к следующему костру, где один сикул проснулся, приподнялся на локтях и уставился на меня, соображая спросонья, что происходит. Длинный наконечник копья втыкается ему в грудь, пробивая кость грудины, после чего идет легко. Раненый, упав на спину, хрипит и что-то бормочет. Я колю его разбуженных и зашевелившихся сослуживцев. Как-то вдруг со всех сторон начинают раздаваться истеричные вопли, крики, стоны.
— Тревога! — орут проснувшиеся и еще живые сикулы.
— Финикийцы! Измена! Нас окружили!– добавляют мои люди, кто говорит по-гречески.
Я тоже ору:
— Спасайся, кто может! — и бегу за удирающими врагами, поражая их копьем, длинным, но очень хорошо сбалансированным.
Удирающие сикулы врываются в лагеря сиракузцев, греков из южной части Апеннинского полуострова, спартанцев, где их, приняв за врагов, начинают убивать, несмотря на крики «Мы свои!». Неразберихи добавляют мои воины, которые с теми же словами убивали всех подряд, у кого нет белой повязки на шлеме и правом плече. Большая часть врагов начала удирать к холму, на котором располагался шатер тирана Дионисия. Осталась в своем лагере только спартанская мора, выстроившаяся во что-то типа каре. Первых мы гнали до холма, вторых огибали, не связываясь. Во время штурма их, бездоспешных, легче убивать.
— Отходим к обозу! — несколько раз прокричал я на финикийском языке, остановившись у подножия холма.
Наверху скопилось слишком много воинов, а зря терять людей в мои планы не входило. Мы оттянулись к арбам, нагруженным разным имуществом. Охрана разбежалась. Волы паслись где-то в другом месте. Пришлось брать, что попадет под руку. Впрочем, большая часть воинов была нагружена трофейным оружием и доспехами. Теперь металлические шлемы были у всех, а кое-кто обзавелся и панцирем или пластинчатым доспехом.
Пока шли к берегу моря, я пересчитал людей. Пропали двое. Десятка три были ранены, но не тяжело, дотянули до места высадки, где нас поджидали галеры и рыбачьи лодки. В Лилибейоне нас встретили, как героев, потому что слышали звуки сражения и даже собирались ударить со своей стороны, но вовремя сдержались, чтобы не помешать нам. Скромные люди, не отнимешь.
На рассвете часовые сообщили, что вражеский лагерь опустел. Увидели только спартанскую мору, которая прикрывала отступление. Разведчики спустились с крепостных стен, обследовали местность. Засад не нашли, только трупы врагов, убитых ночью. Сколько точно мы перебили во время налета, трудно сказать. Многие тела сиракузцы забрали с собой, чтобы похоронить на кладбищах с соблюдением всех ритуалов. По прикидкам тех, кто участвовал в вылазке, получалось раза в три больше, чем было осаждавших сиракузцев вместе с подошедшими с тираном Дионисием. Бодмелькарт, комендант Лилибейона, поверил на слово и именно эту цифру и сообщил в донесении, отправленном на шхуне в Карфаген. Брошенные трупы были частично свезены в овраг вдали от города и засыпаны землей и камнями, а остальные выброшены в море. В Тунисском проливе сильное поверхностное течение с запада на восток и неслабые приливно-отливные. Снятая с трупов одежда и обувь, а также доспехи и оружие были распроданы по дешевке. Как подозреваю, большая часть трофеев досталась купцам, тесно и небескорыстно связанным с комендантом Бодмелькартом. Половина вырученных денег пошла в казну города, половина роздана солдатам гарнизона, согласно занимаемой должности и независимо от участия в боевых действиях. Исключение сделали только участникам ночной вылазки, выделив по три доли.
Комендант крепости Бодмелькарт сказал мне, что напишет руководству Карфагена о моем вкладе в защиту города. Я предложил приписать лавры моему старшему сыну Ганнону, который участвовал в вылазке и неплохо проявил себя. Потихоньку набирается боевого опыта. Бодмелькарт так и сделал и вдобавок назначил моего наследника командиром обороны первой стены. Правда, осада уже снята и должность чисто номинальная, но Ганнону понравилась. Я дождался, когда «Альбатрос» под командованием Элулая привезет и выгрузит очередную партию солдат и снабжения, вернулся в Карфаген. Повоевал, отвел душу — и хватит.
Глава 90
На пристани Торговой гавани Карфагена меня ждал караул. Не почетный, но и не тот, что сопровождает приговоренных на казнь. Возглавлял его бородатый угрюмый мужик с большой, выпирающей, как у верблюда, нижней губой облаченный в нагрудник из бронзовых пластин, которые блестели, как золотые, и вооруженный коротким мечом с рукояткой из слоновой кости.
— Тебя хочет видеть суффет Ганнон, — тоном, не предполагающим возражения и вопросы, сообщил он.
— Как раз письма ему отдам, — стараясь казаться спокойным, произнес я, хотя понимал, что для тех, с кем хотят побеседовать по делу, такие караулы не присылают.
Новый суффет Ганнон принял меня в том же зале, который раньше занимал Эшмуниатон, и писцы те же. Как утверждают злые языки, он сам себя назначил рабимаханатом, который будет командовать армией в Сицилии. А похож на рассудительного человека. Ему тридцать три года. К этому возрасту кое-кто успеет создать новую религию и поплатиться за это. Видимо, подобная тяга присуща представителям всех семитских племен. Одет в пурпурную тунику с ярко-желтыми вставками. Вроде бы немного чересчур, но смотрится интересно. Количество золотых украшений всего раза в полтора превышает разумное, что для богатых карфагенян можно считать хорошим вкусом. На меня смотрел, как на преступника, в вине которого не сомневаются, но пока не могут доказать.
После обмена приветствиями, он жестом показал одному из писцов, чтобы взял у меня письма и передал ему. Мне приближаться к трону нельзя, несмотря на то, что при прежнем хозяине помещения не возбранялось, и у меня, как обычно, на входе отобрали кинжал, висевший на поясе. Читая послание Бодмелькарта, суффет пару раз глянул на меня так, будто увидел впервые, а закончив, гмыкнул.
— Значит, ты помог снять осаду Лилибейона, — то ли спросил, то ли сделал он вывод из прочитанного.
— Так получилось, — скромно согласился я.
Суффет Ганнон еще раз гмыкнул и спросил:
— Ты отвозил какие-нибудь сообщения кому-либо на Сицилии?
— Лично нет. Была почта для коменданта Лилибейона, но занимался ею мой наварх, — ответил я.
— Еще раз спрашиваю: ты не отвозил никаких посланий от Эшмуниатона или Магона кому-нибудь на Сицилию? — повторил он вопрос.
— Даже не помню, когда виделся с ними или их людьми в последний раз. Я не тот человек, который входит в их узкий круг, — сказал я и предложил: — Если ты объяснишь, в чем дело, может быть, что-нибудь вспомню конкретное.
— Наш человек в Сиракузах сообщил, что тиран Дионисий получил послание от Эшмуниатона, в котором раскрывались наши планы на военную компанию на Сицилии, — после короткого раздумья сообщил суффет Ганнон.
— А у нас были какие-то планы, кроме как отстоять Лилибейон⁈ — насмешливо поинтересовался я. — Мне кажется, кто-то хочет свести счеты с Эшмуниатоном.
Видимо, у моего собеседника тоже было такое предположение, потому что еще раз гмыкнул и изрек:
— Да, что-то в этом деле не так, вот и пытаюсь разобраться, — признался он и сделал вывод: — Если и была измена, то ты в нее точно не замешан, иначе бы не помог отстоять Лилибейон.
— Уверен, что и Эшмуниатон ни при чем. Одно дело внутренняя драка за власть, а другое — прямое предательство, которое будет стоить ему головы, — предположил я. — Да и что он мог сообщить Дионисию? Что пошлем армию на Сицилию, чтобы отбить нападение? Так тиран это и сам знает. Место высадки? Так они известны — Лилибейон или Панормос.
— Ладно, оставим этот разговор, — предложил он и поменял тему, перейдя к делу без обычных карфагенских выкрутасов: — Мне сказали, что ты умеешь делать глиняные сосуды с зажигательной смесью, которую нельзя потушить водой. Нам нужно не меньше тысячи для битвы с сиракузским флотом. Назови свою цену.
— Я продам их по пятьдесят серебряных шекелей, но так много сделать не смогу, всего десятка два. Нужно сырье, которого у меня мало, — сказал я.
— Что это за сырье? — поинтересовался он.
— Индои (так финикийцы и вслед за ними греки называют индийцев), живущие за морями далеко на востоке, называют ее селитрой. Ни в вашем языке, ни в греческом у нее нет названия, потому что не встречается здесь. Похожа на соль, но не такая соленая, как морская. Ее тоже используют для засолки мяса, рыбы. Мне привезли селитру из Иберии. Местные дикари не знают ей цену, — ответил я.
— Спрошу у наших купцов, которые торгуют там. Может, у кого найдется, — пообещал суффет Ганнон. — Пока изготовь, на сколько хватит. Заберем всё.
Делать ничего не надо было, потому что заготовил заранее. Немного усовершенствовал емкости, приделав сбоку рукоятку, чтобы удобнее было швырять с размаха, летели дальше, и добавил фитиль наподобие бикфордова шнура, чтобы все равно загорелись, если вдруг не разобьются. Говорить об этом не стал. Пообещал, что будут готовы через три дня.
Через день в имение прискакал юноша, который был одним из членов караула, сопровождавшего меня в Бирсу, и показал завернутые в тряпочки большие щепотки калиевой селитры:
— У купцов есть вот это. Мне приказали показать тебе.
— Передай суффету Ганнону, пусть купит у них всё, что есть, и организует доставку сюда, — сказал я.
На тысячу, конечно, у них не набралось, но к двум имеющимся десяткам боеприпасов добавилось еще сто сорок семь. Выход эскадры пришлось задержать на шесть дней, пока их делали. Узким местом оказались кувшины нужной формы. Для их изготовления напрягли лучших гончаров города. Я показал морским пехотинцам с галер, как поджигать и бросать зажигательные бомбы. Ума много не надо. Главное — точность и сила. Расплатились со мной сразу, отвалив почти шестьдесят пять килограмм серебра.
— Хочу присоединиться к эскадре на своем корабле, — закинул я теперь уже рабимаханату Ганнону, когда получал деньги.
— Собирался сам тебе предложить, — признался он и напросился в пассажиры: — Говорят на твоем «круглом» корабле удобнее путешествовать, чем на галерах.
Инициатива наказуема исполнением. Пришлось предоставить ему свою каюту. Точнее, Элулай освободил ее для меня, а я для рабимаханата.
Вышли сразу всем флотом в составе двухсот девяти военных триер и двадцати восьми торговых галер. Гребные суда пошли вдоль берега к мысу Бон, а шхуна рванула напрямую к порту Лилибейон. Море было спокойное, точно решило стать союзником карфагенян. Недаром они перед отплытием принесли жертвы богу моря Йево.
Рабимаханат Ганнон почти все время находился на палубе полуюта, полулежал в кресле под навесом. Вид у него был, как у пассажира первого класса на прогулочной палубе океанского лайнера. Вполне возможно, что хорошим настроением обзавелся, благодаря моему вину, которое рабимаханат Ганнон хлестал, не разбавляя водой. К вечеру его так развезло, что задремал в кресле. Проснулся, когда стемнело и похолодало. Мы уже подходили в Лилибейону, двигаясь на огонь костра на городской башне-маяке.
— Скоро доберемся? — поинтересовался он, увидев вдали огонек.
— Теперь уже скоро, — ответил я.
— Не зря хвалили твой корабль, — сделал вывод рабимаханат Ганнон.
Правда, ночевать на шхуне не захотел. Еще до того, как встали на якорь, уплыл на рыбачьей лодке на берег. Там его встречал комендант крепости Бодмелькарт со свитой человек в пятьдесят, каждый третий, если не второй, из которых был с зажженным факелом. Их шествие напомнило мне кадры из хроник гитлеровских времен. Встречающие подхватили столичное начальство под ручки и повели в приготовленные заранее покои. Их шествие напомнило мне кадры из хроник гитлеровских времен. О том, что рабимаханат Ганнон поплывет на шхуне, а не на галере, знали только в Карфагене. Видимо, голубиная почта сработала быстро и надежно.
Глава 91
Разведка у карфагенян налажена лучше, чем у сиракузцев. Впрочем, дело могло быть в том, что они занимали часть острова Сицилия, находились по соседству с врагами, а сиракузцы узнавали новости о событиях в Карфагене из третьих уст, не всегда объективных по разным причинам. Тирану Дионисию насвистели, что во время пожара в Военной гавани погиб почти весь флот карфагенян. Он поверил и оставил при себе всего сто тридцать галер, которые стояли на якорях в бухте возле карфагенского города Эрикс, осаждаемого сиракузской армией, а остальные отправил следить за порядком возле южного берега Апеннинского полуострова. О появлении на Сицилии карфагенской эскадры из двухсот девяти военных триер, он узнал слишком поздно.
Благодаря задувшему с утра южному ветру, она прибыла в Лилибейон в самом начале ночи. Часть триер вытащили носами на берег. Места там было маловато, поэтому остальные встали на якоря, образовав что-то типа плавучего городка. Их встречал на пляже рабимаханат Ганнон, отдохнувший и нахлебавшийся моего вина. Может быть, поэтому сразу согласился с планом, предложенным мной.
Я оказался там случайно. Поплыл на лодке на берег, чтобы отдать старшему сыну привезенные из Карфагена одежду, продукты и амфору вина. Он вместе с компанией соратников, молодых карфагенских бездельников, решивших поиграть в воинов, испытать острые ощущения, жил у родственника одного из них в центре города в довольно большом доме, построенном на греческий манер. Там я засиделся допоздна с ними и хозяином в андроне. Возлежали на триклиниях, пили привезенное вино, болтали — научный симпозиум в чистом виде.
Меня, подвыпившего, понесло, начал рассказывать им байки о своих подвигах на суше и на море. Некоторые рассказы казались невероятными, но мне верили. По их мнению, я совершил невозможное — снял осаду Лилибейона, хотя преимущество у врага было многократное, поэтому и всё остальное вполне возможно. Нынешние люди, в отличие от шибко умных доходяг из двадцать первого века, знают, что, если ты не умеешь чего-то, это не значит, что и другие тоже. Вдобавок есть боги, которые помогают, кому пожелают, и вредят всем остальным. Видимо, я умею договариваться ними. Халдей все-таки.
Когда стало темно, молодежь решила проводить меня на берег моря, а тут как раз появилась наша флотилия. Мы расположились неподалеку от рабимаханата и его многочисленной свиты. Мой старший сын был в хороших отношениях с предыдущим полководцем Магоном, поэтому с новым держит дистанцию. Командиры прибывших триер подходили к рабимаханату Ганнону, докладывали о благополучном прибытии. Для них переход через Тунисский пролив туда-обратно — это подвиг. То есть сейчас они наполовину герои.
— Завтра отдохнете, и послезавтра на рассвете нападем на сиракузский флот. Он тут неподалеку в бухте у Эрикса, — проинформировал их командующий.
Я не удержался и посоветовал:
— Лучше напасть завтра на рассвете, пока сиракузцы не узнали о прибытии нашей флотилии, не подготовились к сражению или не ушли на соединение с остальными.
— А ведь верно! — с пьяной лихостью согласился рабимаханат Ганнон. — Нападем на рассвете! Уничтожим их всех!
Кто-то из его советчиков попытался отговорить, но не смог. Вино не любит осторожных.
Снялись, когда начало светать. Тишину нарушили звуки голосов, скрип килей по береговой гальке и весел нижних ярусов в лючках в бортах, загерметизированных манжетами из кожи. Серый горячий воздух был наполнен пылью, принесенной из глубины Африки. На корабли, стоявшие на рейде, доставили на лодках воинов из гарнизона Лилибейона. На шхуну высадился мой сын Ганнон со товарищи. Услышав, что утром отправимся сражаться, они тут же потребовали, чтобы я взял их с собой. Да запросто! Места в трюмах много. За предыдущий день мы выгрузили всё, что привезли из Карфагена.
На военных триерах поставили прямые паруса и с попутным ветром понеслись вдоль западного берега острова Сицилия, на котором севернее находился и город Эрикс. Гребцы пока отдыхали. Им придется поработать во время боя. На флагманской триере на полубаке стоял рабимаханат Ганнон, успевший похмелиться. Судя по позе, Наполеон будет его потомком.
Шхуна могла бы запросто обогнать триеры, но мы поставили не все паруса и даже взяли шкоты на главных, держась позади. Я был уверен, что нам не простят, если внесем слишком важный вклад в победу. Всего лишь приняв участие, мы уже заработаем лавры героев и вернемся домой победителями, так что можно не напрягаться и не наживать завистливых врагов.
Часть сиракузской флотилии, галер пятьдесят, были вытащены носами на галечный пляж. Остальным не хватило места, стояли на якорях, убрав весла внутрь. На них остались только надсмотрщики за рабами-гребцами, прикованными к банкам. Остальные члены экипажей ночевали на берегу. Там и костер можно развести, чтобы приготовить еду, и поспать нормально, не в тесноте. Дальше от берега, вокруг Эрикса, находился лагерь сухопутной армии, осаждавшей город. С моря были видны большие шатры, в том числе тот самый красный, который ставили для тирана Дионисия возле Лилибейона. Наверное, именно он и притягивает беды на голову своему хозяину, а тот не догадывается.
Появление карфагенской флотилии оказалось полной неожиданностью для сиракузцев. Мне кажется, они сперва подумали, что это их корабли по каким-то непонятным причинам вернулись, но с противоположной стороны. Наши военные триеры перешли на весла и развернулись полумесяцем. Атаковали, кто на что был горазд. Одни с громким треском таранили стоявшие на якорях корабли, другие высаживали на них десант, третьи подошли близко к берегу и закидали зажигательными боеприпасами вытащенные на него. Нападавших было больше, чем защищавшихся, поэтому часть триер высадила на сушу пехотинцев, которые разогнали матросов, пытавшихся тушить пожар. В общем, завертелось все здорово и явно в нашу пользу.
Я повел шхуну дальше на север и не ошибся. В такой суматохе кто-нибудь обязательно выскользнет из ловушки. Это была триера с неполным экипажем. Она стояла не с самого края, но наварха имела толкового. Он освободился от якорей, рванул на веслах вдоль берега на север, а потом еще и парус поставил. Почти выскочил. Карфагенские военные триеры заметили удирающую сиракузскую поздно, не догнали бы. Не учел сиракузский наварх только наличие шхуны, которая догнала быстро. Мои лучники и арбалетчики, перебравшись на полубак, быстро зачистили палубы вражеской триеры, убив и его. Барабанщик еще отбивал такт, но гребцы тут же опустили весла в воду. Шхуна с разгона врезалась в корму и отлетела вправо, в сторону берега. Матросы мигом опустили паруса, и мы, замедляясь, осторожно вернулись к сиракузской триере, кинули на нее «ворона», клюв которого встрял в палубу полуюта. Десант под командованием моего сына перебежал на вражеский корабль. Уцелевшие шесть матросов сопротивления не оказали. Их тут же посадили на свободные места на банках для гребцов, чтобы на своей шкуре испытали, каково это — грести тяжеленным веслом. Я отправил на приз Элулая и пару матросов, чтобы отвели его в Лилибейон.
Поработав веслами враздрай, трофейная триера развернулась почти на месте и пошла против ветра на юг. К ней присоединились еще десятка четыре. Остальные сиракузские корабли были протаранены и утонули или сгорели вместе с рабами-гребцами. Спасать их было некогда, хотя многие являлись карфагенянами или союзниками-сиканами.
Сиракузский военный флот исчез за какой-то час. Оставшимися тремя десятками триер можно пренебречь. Заметно увеличившаяся флотилия победителей отправилась в Лилибейон. растянувшись на несколько миль. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что через день-два привезенные с материка воины вернутся к городу Эриксу по суше и дадут бой морально подавленным сиракузцам. Тиран Дионисий был неглуп, поэтому приказал снимать осаду и отступать, причем не до границы по реке Гелик, а сразу до столицы. Наверное, предполагал, что именно Сиракузы и атакует карфагенская армия. Он бы сам именно так и поступил.
Глава 92
Рабимаханат Ганнон, ставший вдруг великим полководцем, поверивший в свою звезду или в помощь богов, думал так же, как его противник. Смотавшись вместе со мной на шхуне в Карфаген, он получил причитавшиеся почести и решил заслужить новые, но вышел облом. Членам Миата не нужен был новый претендент на трон. Они приказали победителю заключить мир с побежденным на хороших условиях для последнего. Граница остается прежней, по реке Гелик. Всё, что западнее — Карфагену, восточнее — Сиракузам. Захваченные города вернуть и выплатить тысячу талантов серебра в возмещение нанесенного ущерба. Причиной таких уступок назвали взбунтовавшихся ливийцев и сардинцев. И те, и другие поставляли зерно, овощи, фрукты, мясо, сыры, вино в Карфаген. Если поставки прекратятся, а они уже сильно просели, город ждет голод и, как следствие, очередной бунт черни. При этом надо еще возить снабжение на Сицилию, кормить огромную армию наемников, а торговые галеры нужны для подвоза зерна из Египта, у которого тлеющий конфликт с Хшассой. Вот-вот вспыхнет война, и тогда поставки будут ограничены или вовсе перекрыты. Кстати, значительная часть трофейных военных триер была продана или передана в аренду карфагенским купцам, чтобы после заключения мира перевезли армию в Африку, а затем доставляли в город съестное.
Из-за эпидемии и погромов в Карфагене резко сократилось население, опустело много домов, цена на них упали. Я решил разложить деньги по разным «корзинам» и приобрел и подремонтировал несколько строений, жилых и производственных, как в среднем ценовом диапазоне, так и в нижнем. Вклады у ростовщиков выгоднее, но люди имеют дурную привычку умирать, в том числе и от болезней, их могут ограбить, они способны сбежать с чужими деньгами, и потом ищи-свищи. Дом не украдешь. Его конечно, можно разрушить или сгорит во время пожара, но руины и участок все равно останутся твоими, потеряешь не все. Для управления недвижимостью я нанял прохиндея-финикийца по имени Азеишим (Защитник людей) — худощавого гибкого мужичка тридцати семи лет, льстивого и цепкого, готового за медный обол воробья загонять в полупустыне. Имя ему дали, наверное, от противного, в насмешку. Не сомневаюсь, что будет отменно сосать кровь из людей, арендовавших дома. Азеишим обязан отдать мне в течение года десять процентов от вложенных денег. Все, что сверху, его. Я контролировать, вмешиваться не буду. За свой доход он будет получать проклятия, причитавшиеся мне, как хозяину жилья.
После того, как наемная армия была перевезена в Африку, ее сразу отправили воевать с ливийцами. Рабимаханатом остался Ганнон. Как предполагаю, его таким способом пытались опустить. До сих пор войны с ливийцами заканчивались тем, что карфагеняне называли боевой ничьей. Они тратили много денег на наемников и отодвигали кочевников вглубь континента. Ливийцы теряли какое-то количество воинов и скота и временно покидали свои кочевья. Как только вражеская армия отходила, они возвращались и какое-то время не беспокоили соседей, пока не подрастет новое поколение воинов, или не случится засуха, или Карфаген по разным причинам ослабнет. Эпидемия и бунт показались им хорошей возможностью поквитаться. Отряды легкой кавалерии начали все глубже проникать на территории, контролируемые карфагенянами, грабить, захватывать рабов, которых затем продавали купцам противника. Они уже добрались до ферм максиев — оседлых аборигенов, которых карфагеняне считают своими, но без прав и даже ниже греков.
Само собой, я присоединился к походу. Меня эта война касалась напрямую. Обнаглевшие ливийцы могли со временем добраться и до моих имений. Ко мне присоединился старший сын Ганнон со своими корешами. С кем-то он учился в школе, с кем-то служил во время походов армии под командованием Магона, с кем-то жил по соседству, с кем-то тусовался. Он теперь популярная личность в Карфагене. Их было почти восемь десятков. Все на лошадях, имели достойную броню и оружие, а поучаствовавшие в защите Лилибейона — еще и боевой опыт. Из луков стрелять не умели, но копьями и мечами действовали более-менее. Я потренировал их, научил кое-чему. К ним добавились пешие арбалетчики с «Альбатроса», который теперь ходил на Иберию и не нуждался в сильной охране, и вооруженные слуги. В итоге получилась конная сотня с пешей охраной. Рабимаханат Ганнон с удовольствием зачислил нас в свою армию, ведь в ее рядах были и его родственники. Все карфагенские даранум состоят в родстве друг с другом, но с некоторыми в дальнем. Сотню поставили на довольствие и назначили самое высокое жалованье, как добровольцам-карфагенянам. Это, по мнению Миата, должно стимулировать других юношей из приличных семей активнее участвовать в защите родины. Боюсь, как бы именно так и не случилось. Если в армию толпами попрут богатые, зажравшиеся бездельники, ей хана. Это касается не только карфагенской.
Глава 93
Я воевал против кочевников и за них, поэтому знаю их методы ведения боевых действий и как им противодействовать. Попробовал поделиться опытом с рабимаханатом Ганноном, но он пока что великий победитель, знает всё лучше всех. Тяжелая, медленная, неповоротливая, карфагенская армия безуспешно гоняется по полупустыне за вражескими легкими конными отрядами. Ливийцы избегают генерального сражения, предпочитают внезапно налетать, особенно на небольшие отряды, обозы, и тут же исчезать с добычей. Их слабое место — семьи и скот, которые так же медленны, как карфагеняне. Прекрасно зная это, ливийцы движутся двумя колоннами — военной и гражданской. Воины подобны перепелке, которая, изображая подранка, уводит охотника за собой, подальше от птенцов. Как только карфагеняне пытаются погнаться за их семьями, табунами лошадей и отарами коз и овец, ливийцы тут же нападают и утягивают в другую сторону. Рабимаханат Ганнон раз за разом клюет на эту уловку. В итоге огромная армия мечется по безлюдным и безводным просторам, время от времени размахиваясь и нанося удар по пустоте.
Мне стало скучно. Я договорился с Иземом (Львом), вождем намасонов, тех же ливийцев, но живущих на берегах залива Большой Сирт и постоянно нанимавшихся к карфагенянам, о совместном рейде. В его отряде пять с лишним сотен всадников. Вооружены копьем, тремя-четырьмя дротиками и топором или булавой на длинной рукояти. Ездят без седел и управляют конем с помощью петли на шее. Меня зауважали, когда приехал к ним на коне, прибившемся к нашим, причем управлял не хуже, чем они. Намасоны выглядят, как будущие западноевропейцы из южных регионов Франции. Многие голубоглазы и темно-русы. Если их и финикийцев одеть одинаково, перемешать и предложить людям из двадцать первого века определить, кто варвар-кочевник, под раздачу попали бы вторые.
— Мне надоело гоняться без толку. Давай сами нападем на вражеские становища, отберем скот, захватим рабов, — предложил я Изему.
— Нам приказали ни на кого не нападать без приказа вашего вождя, иначе не заплатят за службу, — сообщил он.
— Нападу я со своим отрядом, а вы совершенно случайно окажетесь неподалеку и поможете, — подмигнув, сказал я.
— Такое может случиться! — радостно согласился предводитель намасонов, которому, видимо, тоже надоело ездить бестолку.
Отара в несколько тысяч баранов оставляет столько следов, что даже я, далеко не самый лучший следопыт, найду ее. Если с ними путешествует еще и табун лошадей голов в триста и едет обоз из нескольких сотен повозок, то задача становится под силу неопытному горожанину. Именно так мы и нашли одну из стоянок ливийцев. Кстати, повозки у них широкие, длинные, с каркасом, укрытым войлоком, и на двух больших, в человеческий рост, колесах. Тянут две лошади, запряженные в ярмо, как в египетской колеснице, которая, скорее всего, и послужила прототипом. На ночь ставят повозки в круг, внутри которого располагаются люди, а скот остается снаружи без охраны. Никуда он тут не денется, и украсть, вроде бы, некому. Утром сгонят в кучу разбредшихся животных и отправятся дальше.
Ночь была лунной и тихой. Только шакалы выли, будто догадывались, что скоро у них будет пир горой из трупов. Стук копыт был слышен за несколько километров. Предполагаю, что были часовые, которые не подняли тревогу, приняв нас за своих. Мы напали с трех сторон, когда небо начало сереть. Мой отряд двигался по кратчайшему расстоянию, а намасоны зашли с флангов. Только когда мы приблизились на пару сотен метров, прятавшиеся внутри гуляй-города догадались, что лоханулись, подняли тревогу.
Я проскочил внутрь в просвет между двумя арбами, убив копьем подростка с дротиком, который встал на пути. Поспешил он в воины и поплатился. Там были старики, женщины и дети. Первые и несколько чересчур боевитых баб попытались оказать сопротивление и тоже отправились к предкам. Остальные сбились в центре и громко заскулили по-собачьи. А не надо было отправлять мужей за добычей!
Трофеев у кочевников много не возьмешь. Нашли, конечно, золотые и серебряные украшения, но с одного богатого карфагенского дома можно наскрести больше. Зато взяли около тысячи рабов, молодых женщин и детей. Стариков и пожилых кого убили, кого прогнали. К ним добавилась отара тысяч на пять голов и табун лошадей. Намасоны помогли запрячь их в повозки, на которые усадили пленников, и вместе со скотом отправились в обратный путь. Идти нам до лагеря карфагенской армии километров пятьдесят. При этом надо быть готовыми к удару с тыла. Наверняка кто-нибудь ускользнул и поскакал к военной колонне ливийцев с пренеприятнейшим известием.
К вечеру, сделав всего одну непродолжительную остановку в полдень, мы добрались до прохода между высокими холмами со склонами, поросшими кустарником и низкими и корявыми деревьями. Здесь проходил караванный путь. На той стороне в долине нас ждали наши арбалетчики и слуги и отряд критских лучников. Никто из последних ранее не служил у меня, но знали, кто такой, поэтому сразу согласились присоединиться к налету на ливийцев. Точнее, нужны они были для засады. Я был уверен, что погоня за нами обязательно будет, поэтому лучше встретить ее на удобной для нас позиции. Обоз и скот перегнали в долину. Охранять их оставили три десятка воинов из моего отряда, которые, не привыкшие к таким продолжительным поездкам верхом, совсем расклеились. Намасоны расположились лагерем у выезда в долину. Если все пойдет, как я задумал, они вступят в дело в самом конце мероприятия. С остальными своими воинами, арбалетчиками и критскими лучниками, разделенными на две половины, я занял позиции на склонах по обе стороны дороги. Последние будут охранять наш сон и покой. Они отдыхали несколько дней, так что пусть послужат.
Я завалился на расстеленную на земле попону, окружив ее веревкой из овечьей шерсти. Этот нехитрый амулет предохраняет от змей и скорпионов. Видимо, у них напряженные отношения с овцами. Задница и бедра ныли после многих часов езды верхом. Спать хотелось, но не моглось. Мне казалось, что всё ещё скачу на лошади. Скакал, скакал — и упал в яму сна.
Я переоценил оперативность ливийцев. Ждал их утром, а они появились ближе к полудню, когда предположил, что как-то узнали о засаде и пошли другим путем, что возможен их удар нам в тыл. Думал, не пора ли перейти в долину и там расположиться внутри гуляй-города? С тем количеством стрелков, что у меня, был шанс отбиваться от врага, пока не подоспеет помощь. Крик наблюдателя, что видит облако пыли, которое бывает при движении большой колонны всадников, избавил меня от сомнений. Я прошел по дороге, убедился, что никого из стрелков не видно, еще раз напомнил, что до сигнала трубы не стрелять, и вернулся на свой боевой пост.
В это время голова вражеской колонны уже втянулась во впадину между холмами. Тысячи три всадников, не меньше. Разведка отсутствовала. Ехали, плотно сбившись, точно боялись отстать и заблудиться. Впереди скакал на вороном жеребце рослый ливиец похожий на кельта. Облачен в бронзовый шлем с гребнем, как у варана, и подвижными наушниками, колебавшимися при движении головой, и бронзовый панцирь, надетый поверх кожаной куртки с рукавами по локоть. Доспехи не начищенные, тусклые. Может, это примета такая. Надеюсь, сегодня она не сработает. Круглый щит из кожи носорога перемещен на спину, а копье лежит наискось на холке коня. Справа на перевязи висит короткий меч с рукояткой из слоновой кости и в ножнах из дешевой древесины, даже не покрытой лаком. Вот и попробуй угадай, что из этого понты. До него оставалось метров семьдесят, когда у кого-то из моих арбалетчиков не выдержали нервы, пульнул болт по скакавшим в средней части колонны.
— Сигналь! — приказал я трубачу, сидевшему рядом на корточках, и встал, чтобы начать обстрел.
Шум сзади заставил вождя в панцире оглянуться. Я выстрелил ему в шею. Пока стрела летела, предводитель ливийцев повернулся лицом ко мне, увидел ее в последний момент и инстинктивно наклонил голову, собираясь принять на шлем. Попала в район левого глаза. Жертва как-то слишком картинно вскинула руки, отклоняясь назад, и рухнула с коня, который продолжил неторопливо скакать вперед с положенным на холку наискось копьем, словно ничего не произошло. Я переключился на другие цели. Бил быстро, не целясь, в сбившихся всадников. Тетива не успевала щелкать по кожаной защите предплечья. У большинства ливийцев доспехи из кожи или тканевые с набивкой из овечьей шерсти, которые мои стрелы на такой дистанции пробивали запросто. И не только мои. Арбалетчики и критские лучники, расположенные ближе к целям, буквально прошивали насквозь стрелами и болтами тела врагов, будто доспехов нет вовсе.
Ливийцы заметались в ловушке, начали разворачиваться, чтобы удрать, но один за другим падали с лошадей убитыми или ранеными. Несмотря на многократное численное превосходство, ни у одного из них не возникло мысли атаковать стрелков, хотя кусты здесь жиденькие, не южно-европейский, густой и колючий маквис. Не привыкли попадать в засады, растерялись. Выскочить из ловушки сумела примерно треть колонны. Да и за теми погнались намасоны, которым не терпелось сразиться. Иначе вернутся домой — и похвастаться будет нечем, разве что убийством подростков и баб.
Вслед за проскакавшими союзниками подтянулись спешенные воины моего отряда, начали добивать раненых ливийцев и собирать трофеи. К ним присоединились спустившиеся со склонов стрелки. Весело гомоня, будто находятся в лавке старьевщика, они демонстрировали корешам интересные находки. Добычу раскладывали по кучкам: украшения, доспехи, оружие, одежда и обувь, попоны с убитых лошадей, наши окровавленные стрелы и болты.
Несколько человек перегнали в долину затрофеенных лошадей, которых было около двух тысяч. Увидев этот табун, пленники загрустили. Они надеялись на спасение. Сегодня не их день, как и вчера.
Глава 94
Рабимаханат Ганнон сильно удивился, увидев нашу добычу и узнав, что мы перебили две тысячи вражеских воинов. Вся его армия за два месяца похода уничтожила меньше, наверное. Нимало не смутившись, он отправил в Карфаген победную реляцию, приписав все успехи себе. Я не возникал. Мне лавры великого полководца ни к чему, хотя бы потому, что не успею воспользоваться ими в полной мере. Мое время в этой эпохе подходит к концу.
— Мой старший сын, твой тезка, отличился во время этого рейда. Буду признателен, если отметишь его вклад в победу над ливийцами, — намекнул я.
— Обязательно укажу в своем послании Миату, — заверил он.
Не обманет. Скорее всего, счел себя незаменимым, поэтому не побоится помочь потенциальному конкуренту.
— Повезло вам наткнуться на их стойбище, и вы не упустили свой шанс, — добавил рабимаханат Ганнон.
— Это была не случайность. Раньше воевал с кочевниками, поэтому знаю, как их побеждать, — сообщил я.
— Почему мне не подсказал⁈ — возмущенно произнес он.
— Пытался, но ты не слушал, — сказал я.
— Да⁈ — удивленно молвил рабимаханат Ганнон. — Не помню. Но это не важно. Говори, что надо сделать, чтобы победить их.
— Прекратить наступление, вернуться на нашу границу, — начал я. — Больше они не совершат ту же ошибку, на которой я поймал их, поэтому будем и дальше долго и бестолку гоняться за ними, изматывая свою армию.
— Если мы уйдем, они опять нападут, — возразил рабимаханат Ганнон.
— Мы не уйдем совсем. Договорись с Миатом, чтобы на границе с ливийцами разрешили тебе выделить большие земельные наделы воинам, которые будут ее охранять. Земли там много, и она не используется. Отдадим то, что нам не надо. Придется построить для них крепости на дорогах, переправах через реки, в ущельях — там, где обычно врываются ливийцы. На этом расходы закончатся. Дальше они будут кормить себя сами, охраняя и полученную землю, и нас: пресекать вылазки маленьких отрядов, сообщать о вторжении больших, мешать им уйти с добычей. Если ее не будет, то и нападения прекратятся, — изложил я инструкцию по борьбе с кочевниками.
— Это интересно! — похвалил рабимаханат Ганнон и тут же проявил типичные чиновничьи качества: — Я сам думал как раз об этом. Ты более удачно сформулировал мои мысли.
— Вот и хорошо, — согласился я отречься от первенства. — Только потребуй, чтобы наделы были большими. Тогда доходов хватит, чтобы воин посадил на них рабов или арендаторов, а сам занимался только ратными делами. Иначе будет ковыряться в земле, позабыв о службе.
— Земли здесь немерено, бери, сколько хочешь! — беззаботно отмахнулся он.
Я лучше знал и чиновников, и семитов, и даже их смесь. Именно из-за величины наделов и застопорился сперва проект. Желающих служить за три беткорона (четыре целые и четыре десятые гектара), что собирался выделить Миат, нашлось мало. Когда рабимаханат Ганнон сообщил об этом в Карфаген и потребовал увеличить до десяти беткоронов (четырнадцать и семь десятых гектара), иначе пусть сами защищают границу, там, видимо, почесали репу и согласились, но выдвинули условие, что крепости будут возводиться под руководством назначенных ими архитекторов. Наверное, предположили. что он такой же вороватый, как они. Насчет этого возражений не было. Рабимаханату Ганнону, как догадываюсь, чертовски надоело торчать в этой глуши, где ни славы, ни богатой добычи. Наворованное на стройке не окупит моральные и душевные издержки. К тому же, приближаются холода, а приличного жилья здесь нет.
Он вызвал меня в свой кожаный шатер, в котором почти четверть места занимала широченная походная кровать, на которой можно кувыркаться сразу с тремя телками, а присутствовала всего одна молодая рабыня, и та миниатюрная, и предложил:
— Миат требует, чтобы я распустил большую часть армии. Содержание ее слишком дорого обходится нам. Разрешили оставить только конные подразделения для охраны строительства крепостей. Могу тебя назначить командиром.
— Спасибо, но я уже стар, чтобы подолгу находиться вдали от дома, семьи. Если тебе нужен толковый командир, отдай эту должность моему сыну. Он еще не навоевался, ему интересно, — посоветовал я.
— Пусть так и будет! — с напускной торжественностью произнес рабимаханат Ганнон.
Мне показалось, что он не хотел, чтобы мы вместе вернулись в Карфаген. Наверное, боялся, что расскажу, кто на самом деле помог урезонить ливийцев и посоветовал построить пограничные крепости. Разубеждать не стал. Все равно кто-нибудь проболтается, а подумает на меня.
Глава 95
В Карфаген толпами прибывают этруски, удирающие от кельтов и римлян, которые в придачу воюют еще и между собой. Как союзникам, иммигрантам дают обычное гражданство. После эпидемии надо наполнять город людьми, а лучше образованные богатые этруски, чем греческая голытьба, не говоря уже о всяких максиях и ливийцах. Я бы посоветовал им убегать в Рим, потому что будущее Средиземноморья там, но не поверят, что говорю всерьез. Да и чем больше приедет этрусков, тем лучше для меня. Во-первых, среди них много толковых врачей, у которых будут лечиться мои дети и внуки. Во-вторых, их много и они богатые, а значит, подрастут цены на продукты, производимые моими имениями. В-третьих, им всем нужно жилье, которое арендовали, в том числе, и у моего управляющего Азеишима. Он наконец-то перестал ныть, что доходы низкие, что трудится на меня почти бесплатно, еле выживает, и при этом носит новенькие туники. У Азеишима моральная аллергия на старую одежду. Значит, пора повышать оборок.
Новый год начался без военной повинности. Элулай до начала навигации галер смотался на шхуне в Египет за зерном. Из-за того, что жителей в городе стало заметно меньше, цены были не ахти. Тогда финикиец нагрузился моим вином и купленными тканями ярких цветов и отправился на остров Британия. Товары, привезенные оттуда, во все времена расходились быстро и дорого. Заодно привез мне каолина. Я оставил белую глину на зиму, когда других интересных дел не будет. Занимался своими полями, сенокосами, огородами, садами, виноградниками, пасекой. Пока я воевал, имениями руководил младший сын Матан, который усвоил не все уроки отца. Помог ему заполнить пробелы. Из него получится хороший агроном, потому что любит ковыряться в земле. Наверное, аукнулись мои предки-крестьяне по отцовской линии.
Предки-кочевники по материнской линии то же самое проделали со старшим сыном, который торчал на границе с ливийцами, обеспечивал охрану строящихся крепостей. В Карфаген время от времени доходили известия о его победах над вражескими отрядами, которые собирались пограбить, но что-то пошло не так. Как-то, наведавшись в город, встретился с его бывшим командиром Магоном, который сейчас обычный обыватель, живущий за счет доходов от своих торговых галер. Это не мешало ему быть в курсе всего, что происходит на Бирсе.
— Твоему сыну прочат место коменданта Карфагена, — поделился он новостью. — Мы его тоже поддержим.
«Мы» — это, видимо, клан Магонидов, который сейчас в оппозиции, но имеет много мест в Миате.
— Даже не знаю, радоваться за него или горевать. Должность эта скорее политическая. Он хорошо умеет воевать, а политика — это грязная изнанка войны, — поделился я жизненным опытом.
— Мы ему поможем, — пообещал мой собеседник.
После возвращения из Британии Элулай начал возить товары в Иберию. За теплый сезон навез мне большую партию селитры. Часть ее я потратил на удобрение своих сельскохозяйственных угодий, а из остальной в холодное время года изготовил почти три сотни зажигательных бомб. Суффет Ганнон, видевший их в действии возле Эрикса, без колебаний отстегнул по пятьдесят шекелей за каждую. Он уже готовился к следующей войне с Сиракузами. Я стал богаче на без малого сто пятнадцать килограмм серебра. Центнер, разделив на две половины, вложил в недвижимость и доверил ростовщикам. Все это достанется моему старшему сыну. Младшему отдал остальное на мелкие расходы.
Через несколько дней после закрытия этой сделки до Карфагена добралось известие, что Дионисий, тиран Сиракуз, приказал долго жить. Оказывается, в свободное время от войн и политических интриг, он писал трагедии. Исключительно разносторонняя личность. Мало того, он участвовал в состязаниях трагических поэтов, которые проходили в Афинах в месяц гамелион (вторая половина января — первая половина февраля) во время дионисийского праздника Линеи, который проходил в одноименном храме. Поэтов-трагиков участвует в нем всего два. Победителем стал Дионисий с трагедией «Выкуп Гектора». Я не знаком с этим произведением, ничего сказать не могу. Допускаю, что оно было талантливым, а не шустрые афиняне лизнули влиятельного тирана, чтобы потом использовать в своих целях. Лоханулись, потому что от радости Дионисий так насвинячился, что помер. О его сыне Дионисии-младшем отзывались, что не чета отцу, что природа на нем отдохнула. Так что войны с Сиракузами можно не ждать. Получилось, что суффет Ганнон зря вложил казенные деньги в зажигательные боеприпасы. Хотя впереди еще будет много морских сражений.
Весной мой старший сын Ганнон был отозван в Карфаген. К моему удивлению, сбылись слова Магона. Моего сына назначили комендантом городского гарнизона. Как предполагаю, именно потому, что был компромиссной фигурой. И под командованием Магона повоевал и показал себя с хорошей стороны, и под командованием своего тезки Ганнона. Был связан родственными узами с Магонидами, а по возвращению женился на дочери суффета Баалятона. Не знаю, был ли этот брак частью сделки по получению высокой должности, или позарились на его богатство. Ганнон ничего не говорил, а я не спрашивал. Ему здесь жить, пусть сам принимает решения. Сразу по приезде я передал ему управляющего моей недвижимостью Азеишима и представил ростовщикам, как нового владельца моих вкладов, к которым добавились деньги, вырученные за изготовленный ультрамарин. Себе оставил только доходы от имений, которые перейдут Матану. Теперь мой старший сын — один из самых богатых людей в Карфагене. Жаль, не смогу узнать, через сколько поколений все это будет промотано.
Глава 96
Слова о бесхребетности Дионисия-младшего подтвердились на следующий год. По его приглашению в Сиракузы прибыл Платон, чтобы пожрать и между обильными приемами пищи по-быстрому создать справедливое государство, где все, кроме рабов, будут счастливы. Эту, довольно значительную часть населения города, он не считал за людей, хотя и сам побывал в их шкуре. Типа говорящие орудия труда. Понимаю, почему станет любимым философом западноевропейцев, которые тоже будут делить людей на «золотой миллиард», живущий по справедливым законам, и бесправный обслуживающий персонал — прочее население планеты Земля. По доходящим до нас слухам, новый тиран начал вести скромный образ жизни и подумывать об отказе от тирании. Впрочем, дурил недолго. Догадавшись, что его тупо хотят отстранить от власти, выслал в Афины так называемого философа вместе с пособником, своим дядей по матери. Злые языки утверждали, что Дионисию-младшему было стыдно, но недолго.
Из моей якобы родины Хшассы приходили удивительные сведения о бунте сатрапов и вассальных правителей. Восстали Армения, Каппадокия, Сирия, Киликия, Писидия, Ликия, Финикия и даже Египет. Нет, они не собирались отделяться от империи. Просто требовали больше прав и меньше обязанностей. Не понимали, что пилят сук, на котором сидят. Они расшатают империю, которая развалится при первом же сильном ударе извне, и бесследно сгинут под ее обломками. Туда подтянулись на помощь греки, включая спартанского царя Агесилая. Последнему неважно было, за кого и против кого воевать, интересовал сам процесс. Прихожу к мысли, что Александр Македонский, который скоро родится, спасет греков на время от внутренних войн, выплеснет их разрушительную энергию наружу, развеяв по ветру перемен над полями сражений в Азии.
В холодное время года я начал морально готовиться к переходу в следующую эпоху. Если честно, мне уже надоело в этой, несмотря на спокойную сытую жизнь или именно из-за нее. К тому же, я постарел телом. После пятидесяти начинаешь потихоньку сыпаться. Пока это не заметно, только устаешь больше. Со временем, как догадываюсь, глядя на тех, кто старше меня, будет всё хуже и хуже. Хочу опять стать молодым и здоровым, полным энергии, планов, мечтаний…
— Мне приснился сон, что должен отправиться в путешествие за янтарем и подарить его карфагенским богам, — сообщил я своим сыновьям, зазвав их в свое главное имение. — Не хочу туда плыть. У меня нехорошее предчувствие.
— Так не плыви, — посоветовал младший сын.
— С богами лучше не спорить, — возразил ему старший.
— Вот и я так решил, так что поплыву, когда потеплеет, — уведомил их. — Если не вернусь, помогайте друг другу, сестрам, племянникам. Будет возможность, переберитесь в Рим.
— Нечего там делать! — пренебрежительно молвил Ганнон.
— Вам, может, и нечего, а они придут сюда лет через двести и разрушат Карфаген до основания, — предсказал я.
Мне не поверили оба сына. Может быть, со временем, когда римляне начнут побеждать своих врагов, поймут, что я прав.
Я не сразу отправился в последнее путешествие в этой эпохе. Сперва, до начала навигации галер, Элулай сделал три ходки на Египет, навозил оттуда зерна нового урожая, сделав богаче моего старшего сына и себя. Только после этого погрузили в шхуну мое вино, самое плохое, потому что не знал, уцелеет шхуна или нет, и остальные товары, приобретенные навархом, которые он собирался обменять на обратном пути в Корнуолле. Экипаж сократил до минимума, оставив Дана и Керки в Карфагене. Если я не вернусь, станут свободными, согласно составленному мной завещанию. Они помогли мне подняться, заслужили хорошую судьбу. Хотя, может быть, в рабстве им было сытнее.
Отправились в рейс теплым солнечным утром с попутным юго-восточным ветром, наполненным солоноватым запахом сухих водорослей, который задул будто бы специально, чтобы помочь мне побыстрее добраться до точки перехода. Столько раз уже проделывал его, но все равно чувство такое, будто в первый. Не покидает тревога, что что-то не сработает, и отмеренная мне вечность вдруг закончится, и я останусь старым, и буду болтаться в океане в маленькой лодке, и в Карфаген уже не вернусь чисто из принципа. Успокаивает вопрос: а кто тогда написал цикл романов «Вечный капитан»?
Гибралтарский пролив проскочили с ходу днем. С Монс-Кальпе нас заметили, но военную триеру не выслали наперехват. Элулай — частый гость в этих водах. В предыдущих рейсах успел проинформировать заинтересованные лица о том, что шхуна принадлежит гражданину Карфагена, под запреты и налоги не попадает. Она приметная, не перепутаешь.
Атлантический океан встретил нас высокими длинными волнами. Экипаж, опытный, неоднократно бывавший здесь, смотрел на них без страха и удивления. Дальше пошли галсами. Португальский норд был средней силы, поэтому ковырялись против него долго. Такое впечатление, что меня не хотят отпускать из этой эпохи. Я обычно сидел на полуюте под брезентовым навесом, где ветер смягчал жару. Она на Пиренейском полуострове сухая и кажется плотной, режь на куски.
Когда вошли в Бискайский залив, я приказал лечь на курс, идущий почти параллельно берегу, на котором видны вершины Кантабрийских гор. Мне не хотелось в следующей эпохе долго грести веслами. Ветер сразу начал усиливаться, небо затянуло черными тучами. К вечеру разошелся на полную силу, засвистел в такелаже, как пьяный боцман. Я приказал опустить паруса и отдать плавучий якорь. Шхуну медленно сносило к берегу.
Вернувшись в каюту, собрал свое барахлишко. Маленький кожаный сидор набил едой до отказа, а денег на этот раз взял мало, только несколько серебряных и бронзовых монет. Так будет интереснее выкарабкиваться наверх.
Когда вышел на главную палубу, ветер завывал, как тысяча чертей у котла с грешниками. Элулай со страхом смотрел в сторону берега, который был невидим, но уже слышен. Это волны с грохотом разбивались о прибрежные скалы. Увидев меня с оружием и вещами, напрягся еще сильнее.
— Это бог Йево пришел за мной, — проинформировал его. — Прикажи спустить лодку на воду с подветренного борта и оборудовать штормтрап. Как только сяду в нее и отойду от судна, шторм быстро закончится. Сразу поднимай паруса и иди к думнонам. Меня не ищите. Все равно не найдете.
— Ага, — выдавил он, с мистическим ужасом глядя на меня.
Наварх, как и многие жители Карфагена, искренне верит, что я связан с нечистой силой. Слишком много знаю и умею. Нормальному человеку это не под силу.
Матросы тут же с помощью грузовой стрелы спустили у подветренного борта двухвесельную лодку, изготовленную перед отходом из Карфагена, оборудовали штормтрап. Когда я спустился в нее, передали большой кожаный мешок с доспехами и оружием и сидор с едой и серебряной флягой с вином, разбавленным водой. Я развязал морской узел фала, привязанного к верхнему краю форштевня лодки, который удерживал ее у борта шхуны, оттолкнулся от липких, покрытых битумом досок обшивки. «Альбатрос», показалось, благодаря этому толчку, начал стремительно удаляться, быстро растворившись в темноте. Я положил большой кожаный мешок между носовой и средней банкой, маленький — между средней и кормовой и лег на получившееся коротковатое ложе. Волны поднимали и опускали лодку, изредка закидывая брызги в нее и постепенно приближая к берегу, к новой эпохе.
Продолжение следует: «МЕНЯ ЗОВУТ КОРОКОТТА»