Глава 1 ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ…

ТОЛЬКО ЛЕЧИ!

Где-то… когда-то…

Аркадий

Никогда не думал, что добираться до того света будет так долго. Я всё летел и летел, и вокруг была темнота. Почему так темно? Вроде бы, свет в конце туннеля должен быть?

— Осторожно!.. Осторожно!.. — говорил рядом чей-то встревоженный голос. Красивый. Ангельский?

Пожалуй, нет. Как-то слишком много в нём… нервенности, что ли?

Потом было тихо, и мне казалось, что туннель крутится, и верх меняется с низом — как я это понимал, не знаю, вокруг была всё та же непроглядная темнота.

— Маруська, поди скорей сюда! — торопливо заговорил ещё голос. Мужской. Хм. Может, это проводник? Или перевозчик, вроде Харона? Пока я размышлял, «Харон» настойчиво затребовал: — Лечи, лечи его, не дай Бог, помрёт!

Судя по хлынувшей волне тёплой целительной энергии, лечили меня.

А вот это уже интересно. Зачем лечить того, кто помер?

— Шибко лечи! — наседал «Харон».

— Да я и так лечу! — первый нежный голос заговорил, чуть не плача. — Как в песок…

— Так успевай, однако, пока магия есть! Не то развалятся наши лошадки, не доведём подводы до Крышек Новеньких.

— До Кршижановице, — со слезами в голосе поправила «Харона» Маруська.

— Да не могу я такой слово сказать, однако! — возмутился голос, который казался мне всё более знакомым. Только откуда? — Ещё лечи!

— Лечу, лечу… Толку нет.

— Зато идём. Встанут лошадки — сотня лежачих на твоей совести будет, девка.

Маруська зашмыгала носом.

— Тыманча… — голос её ощутимо дрожал, — а разве это лошади?

— Ты не смотри на них. Идут — и ладно.

Новый поток энергии обволок меня, словно тёплое дыхание. И я (неожиданно для себя) понял, что у меня есть тело. А значит — есть глаза. И уж совершенно гениальное: я не вижу свет просто потому, что эти самые глаза закрыты!

Так надо их открыть!

Веки показались такими тяжёлыми, что я обязательно помогал бы себе руками, если б их тоже мог поднять. Наконец мои усилия принесли результат. Глаза слегка приоткрылись… и в крошечную щёлку резануло такое ослепительно-алое закатное солнце, что это как будто повернуло какой-то переключатель в сознании, и всё снова поглотила тьма, теперь уже без звуков и ощущений.

Санитарный обоз двигался сквозь притихший в ужасе январский лес. До станции Кршижановице оставалось около пяти километров.

ПО РАЗМЫТОМУ СЛЕДУ

Южная Моравия, сожжённая деревня

10 января 1948 года, закат

Хотару

Она сидела на скамейке рядом с тем, что всего несколько дней назад, похоже, было чем-то вроде сельской управы. Пока не превратилось в угли. Скамеечка тоже была обгоревшая, также как и яблоня над ней.

Хотару было всё равно. Она думала.

Вот уже несколько часов, придя по следу, который напомнил ей эфирный отпечаток Аригатаси, она кружила вокруг этой мёртвой деревни, пытаясь понять… и совершенно не преуспевая в этом. След точно привёл её сюда. Потом… потом всё смешано в плотный тугой клубок. И очень много смертей.

Они, русские разведчики-диверсанты, убили всех тех, кто пришёл уничтожить деревню. Хотару вполне одобряла такой ход. Наказать врагов немедленно и безжалостно — так, чтобы у них никаких шансов не осталось противостоять вам в будущем — это было вполне в лисьем духе.

Но что дальше?..

Деревню покинули десять человек, и ни один из них не оставлял эфирный след, похожий на след Аригатаси. Как такое может быть? Хотару посмотрела на полыхающий кровавый закат. Горько признавать, но, кажется, она ошиблась. У неё и раньше были сомнения, но теперь… Похоже, Аригатаси всё-таки где-то среди раненых. Придётся вернуться в военную часть номер пятнадцать и выяснить, в какой госпиталь их направили. И как можно скорее! Если он ранен, а она не успеет оказать ему помощь… Хотару даже думать об этом не хотелось.

КАЖЕТСЯ, ГОСПИТАЛЬ

Видимо, Кршижановице? Пахнет госпиталем

Наверное, вечер…

Аркадий

В этот раз из провала болезненного сна меня вывели крики. Много криков. Я бы даже сказал — воплей ужаса, среди которых выделялись маты мужчин, «Господи, помилуй» и «свят-свят» женщин и отдельное, рядом произнесённое: «Ну и вони́на!» Надеюсь, это не обо мне. Не хотелось бы…

Зверь, измученно дремавший внутри, поднял голову — кажется, впервые с того боя, который то ли был, то ли вообще привиделся мне.

Глаза я по-прежнему открыть не мог (да, памятуя о предыдущем неудачном опыте, даже не пытался). Шевелиться не мог тоже. Оставалось только слушать.

Вдруг суета притихла и чей-то строгий голос спросил:

— Кто управляет этими существами?

— Дак вот этот, однако, — недалеко от меня сказал Тыманча.

Строгий рассердился:

— Что ещё за «однако»⁈ Отвечайте по форме!

— Разрешите, ваше высокоблагородие? — торопливо начала девушка… как её?.. Маруся, вроде.

— Ну? — требовательно вопросил некто важный. Полковник, поди.

— Не запряг, — неожиданно даже для себя, отчётливо произнёс я.

Эта реплика вызвала нервическую возню, и народ, а его вокруг было много (в основном, как подсказывал мне Зверь,медицина ), испуганно притих.

— Это он, господин майор, — сказала Маруся. А я подумал: «Пф-ф! Майор! А гонору-то как у генерала…» — Он сделал этих… лошадок. И велел им идти, куда я буду говорить. А потом ему совсем плохо стало. Но мы предполагаем, что он… кх… каким-то образом запитал их на себя. Потому что он… — Маруся заплакала и задрожала голосом, — три часа назад он таким худым не был…

— Понятно, — голос сделался сухим и деловитым, шаги прошуршали в мою сторону, тонкие уверенные пальцы довольно крепко сжали мне запястье, целительная волна (не в пример мощнее Маруськиной!) прошлась по телу, но майор (майор медслужбы, верно) остался недоволен, я это прямо по руке почувствовал. А он к тому же ещё зашипел сквозь стиснутые зубы: — С-с-с-кверно! Эти кадавры всё вытягивают!

— Вот и я говорю, — всхлипывая, тихонько сказала Маруся, — как в песок.

— Так! — майор отпустил мою руку и принялся командовать: — Раненых выгружаем, живо, нечего стоять! Этих чудовищ от повозок отделить. Как вы говорите он им сказал? Чтобы слушались вас? Точно, пожалуйста.

— Ой… — Маруська испугалась.

— Велел: «Идите туда, куда вам будут говорить эти люди», — сурово сказал Тыманча.

Я думал, майор сейчас снова на него взбрыкнёт, но он наоборот обрадовался:

— Отлич-чно! Вы, ефрейтор, в полку какую должность занимали?

— Шаманом был, — ответил Тыманча.

— Вдвойне замечательно. Отделяйте этих существ от телег и велите им идти вон туда, видите?

— Кочегарка, однако?

— Верно!

— Пал Палыч, я, конечно, вас всемерно уважаю, — вступил в разговор ещё один голос, весьма скептический, — но как мы будем этих монстров внутрь запихивать?

— Возможно, если поставить им задачу, они сами туда и залезут? — предположил майор.

— А раскурочат нам печь? Госпиталь разом без отопления останется.

— Н-да, дилемма. Впрочем, есть одна идея! Что вы думаете об экранированном боксе?

— Внутри которого мы пытались ставить опыты во время безмагических бурь?

— Да-да! Именно, Сергей Викторович!

— Но ведь результаты вышли крайне неутешительными.

— Это потому, мой дорогой, что у нас цели были другие. А теперь нам нужно прекратить сформированную магическую связь этого молодого человека…

— Пал Палыч, говорите уж «некроманта»!

— Хорошо. Прервать связь некроманта с его творениями.

— Думаете, кадавры развалятся?

— Уверен! Они бы и раньше развалились, если бы не первоначальный мощный выплеск. Так… Где она?.. Сестра! Как вас зовут?

— Ефрейтор Зорина! — бодро сказала Маруська.

— Этот некромант откуда взялся?

— Н-не знаю. Надо у Тыманчи спросить, кажется, он его привёл.

— Хорошо. Идите пока. Тимофеев! Этого — в закрытый спец-бокс.

Я прислушивался к разговору с отстранённым любопытством, рассуждая сам с собой — в реальности происходит этот диалог или мне слуховые галлюцинации мерещатся?

Пространство вокруг закачалось и поплыло. Сильнее запахло кровью, хлоркой, лекарствами и пережитой болью. Хлопали двери и менялся звук шагов — то сухо топающий, то гулкий, а то вовсе отдающий сталью, как аппарель дирижабля. Наконец меня уложили на кушетку. Помещение вокруг ощущалось маленьким, глухим и… железным?

Не нравится мне тут.

Да мне как-то тоже.

С лязгом закрылась дверь и отчего-то вдруг стало легче. Словно тащил непомерный груз и наконец сбросил.

Докторские пальцы снова схватили за руку. Исцеляющая волна.

— Ну вот! Вы видите — гораздо лучше! — довольно воскликнул майор и громко позвал: — Тимофеев!

— Я! — отозвалось из-за двери.

— Беги к кочегарке. Если кадавры распались — срочно жечь! Да троих помощников возьми.

— А вы, Пал Палыч, не хотите своими глазами освидетельствовать, из чего сии кадавры были составлены? — несколько вкрадчиво спросил второй. Как его?

Сергей, кажись.

— Действительно. Идёмте. Офицер безопасности непременно пожелает знать…

Голоса удалились, оставив меня в крошечном помещении.

Как в гробу.

Да не ссы. Если б хотели нас упечь, не стали бы исцелять. Представь, что это берлога.

Не очень-то похоже…

Однако последнее исцеление здорово прибавило мне сил, а с другой стороны — словно устранило какое-то чудовищное напряжение. Так, верно, чувствует себя лук, с которого сняли тетиву. Некоторое время я прислушивался к звукам, но рядом ничего интересного не происходило, и я уснул.

ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

В следующий раз разбудил меня Зверь. Почувствовав нечто вроде внутреннего толчка, я понял, к чему нужно прислушиваться. Все обычные звуки госпиталя — они нам были мало интересны, а вот разговор, который начинался в комнате чуть дальше и наискосок по коридору, стоил внимания.

Тыманчу на допрос привели.

Прям-таки на допрос?

Ну, особист называет это, как полагается, «беседа», но сам понимаешь…

Я всецело положился на звериный слух.

…

— Итак, ваше имя и звание?..

— Тыманча, начальник. Звание понимаю плохо. Другой начальник сказал: будешь шаман-ефрейтор, так был.

— А отчество? Фамилия?

— Нет фамилия. Просто Тыманча. Начальник в тайга писал, отцу говорил. Я не помню.

— М-хм. Хорошо, ладно. Расскажите, Тыманча, молодой человек, которого привезли сегодня без памяти и который, по вашему утверждению, управлял… э-э-э…

— Лошадками управлял, да. Тот парень.

— Хорошо, пусть лошадками. Этот парень — при нём не было документов. Вы знаете, как его зовут?

— Однако, не знаю. Может, говорили — забыл.

— А с какого момента он появился в вашей роте?

— А он не наш совсем. Он с разведкой пришёл. Разведка с чужой сторона шибко бежала, на наши окопы выскакивала. Ценный офицер, сказали, у них был, это видел. Чужой офицер, форма не наша, значки другой. Разведка командир — кабан. Он своя пушка нам оставил, офицер забрал, из своих людей один человек только взял, к большой начальник ушёл. Остальные остались. Видел их. Барсук-оборотень там был, ночь ползал, мина ставил, много. Я прикрывал.

— И этот парень с ними был?

— Был, всё время. Хитрый окоп делал, под большой машина спрятанный. Это видел. Ловкий окоп получился.

— А потом, во время атаки?

— Потом не видел. Занят был. Маскировка держал, сколько мог.

— Понятно. Когда вы увидели этого бойца снова?

Некоторое время было тихо, Тыманча, видимо, вспоминал.

— Второй день был. Три атака прошло… Нет, два! Третий подходил. Людей шибко мало стало. Курбулик*… — он запнулся, — мёртвый много. Вокруг смерть стоит — как озеро. Раненый много, — шаман, похоже, волновался и от этого начал сильно путать роды и падежи. — Железный коробка по полю едет, много, как пальцы на руках. У нас пушка нету. Думал — всё, помирать надо.

* Курбулик — покойники (эвенк.)

Особист слушал спокойно, не перебивая. Когда пауза затянулась, напомнил:

— И тогда появился этот боец?

— Появился, — согласился Тыманча. — Я почуял сперва. Услыхал мала-мала, что кто-то с духом говорит.

— Это был он? Этот боец?

— Да, — веско сказал Тыманча. — Я не поверил сперва. Он тоже сперва тихо говорил. Потом камлать стал. Я увидел!

— Как вы увидели это?

— Сила над окопом засветилась! — убеждённо сказал Тыманча. — Я до Снегирёва побежал, там наблюдательный пункт на горка. Хотел увидеть — где. Слышу — зовут его ещё: «Разведка! Разведка! Помогай!» Духи зовут.

— И он помог? — уточнил особист.

— Помог опять! Сила загорелась снова, большой столб!

— Вы точно видели, что это был он?

— Видел, да. Я прибежал, где Снегирёв сидит, сверху смотрел.

— Получается, к этому бойцу стекались духи?

— Нет, он вдоль окоп бежал.

— И все убитые его просили помогать?

— Э-э-э, — я прямо представил, как Тыманча качает головой, — не каждый, кто умер, такой сила имеет. Только некоторый может, в ком последняя воля горит. Он ещё с другими говорил, который рядом с пушка лежали. Тамси-и-ильно камлал! С разными духами говорил. Из кусков большой тело собрал.

— Ага! — остановил шамана особист. — То есть, лошади были не первыми кадаврами?

Шаман помолчал.

— Кадавр — не знаю. Что видел говорю. Куски собрались. Большой тело стал. Три голова, два рука.

— И зачем, по-вашему, он это сделал?

— Как? — искренне удивился Тыманча. — Пушка стрелять! Ещё четыре железный коробка подбил!

— Этот… это тело стреляло из пушки?

— Точно, да! Стреляло!

— А парень тот?

— Он дальше бежал, к свой окоп, где его товарищи был. Только не успел он. С той сторона почти всех поубивали.

А ведь он про нас рассказывает, — дошло до меня. — Про меня, в смысле! Помню ведь, как бежал, как… Да ну, чушь какая! И вообще, слышу ли я разговор или сон бредовый вижу?

Да тише! — шикнул на меня Зверь. —Дай послушаем, а там разберёмся.

— Тогда он побежал в госпиталь? — спросил особист.

— Не-е-ет. Онвсех своих друзей позвал! — торжественно сказал Тыманча. — Каждый мёртвый встал! А один ещё живой был, помирал — он ему не дал за край шаг сделать, заставил вернуться. Шибко камлал! Смерть пил, как воду! Небо гремело. Все мёртвый в округа встали! Наши встали! Враги в поле встали! Он всем велел пехота вражеская бить.

Да ну, нахрен! — не поверил я. — Не может быть, чтоб это про меня было!

Погоди!

— А взвод? Вы говорите, он поднял весь свой взвод?

— Всех поднял, — подтвердил Тыманча. — Шесть мёртвый оборотень. Ещё один живой. И один сам, медведь.

На этот раз затупил безопасник:

— Я не понял. Кто медведь?

— Этот парень. Медведь он. Белый медведь, хор-роший! Не простой. Всем щитыиз смерти сделал. Себе тоже сделал. Когти вот такие! Шесть железных коробок на поле осталось, он все разорвал.Шаман-медведь ! — страшным шёпотом сказал Тыманча. — Великий шаман! Которые в коробках внутри сидели — у всех он силу отобрал. Смертью их напоил, велел в свою сторону идти, убивать других солдат. Все ушли. Может, и сейчас там ходят.

Что он несёт, а? Разве это про меня?

Что-то дробно тюкало, словно особист долбил по столу карандашом.

— При этом этот парень является медведем?

Тут-то, я надеюсь ты спорить не будешь? — фыркнул Зверь.

Ну тут-то — дело ясное.

— Медведь, — не стал спорить и Тыманча. —Шаман -медведь!

— Но это же противоречит всем типологическим таблицам!

Вот именно!

— Таблицы не знаю, — не стал спорить Тыманча. — Видел сам. Шаман-медведь. Мёртвых он поднял. В госпиталь он пришёл, глаза как будто на ту сторону смотрел. Увидел, что лошади лежат, все взрывами побитые. Тогда собрал новые лошадки, из всякий кусок собрал. А другие разведчики раненых носил. Там Маруська осталась одна на весь госпиталь. Меня Снегирёв отправил. Мала-мала сила появилась, бой кончился, а я сила для раненый давать могу.

— Мёртвые разведчики носили раненых? — уточнил особист.

— Мёртвые. Потом сказали, мол: наше дело кончено, попрощались все, обнялись, легли да померли. Один только не помер, он там в телега лежит, где раненые все. А мишка снежный — тот сказал лошадкам, кого слушать — и тут упал. Дышал только хрипло. Дальше всё. Ехали. Маруська лечит получше, всю дорогу медведя лечила. Я остальным помогал. Боялись, что лошадки не дойдут.

Наворотили мы, однако, делов, — с глубочайшим удивлением сказал Зверь.

А я лежал и думал — ну не может же такого быть?

Сознание отказывалось верить. Разум искал объяснения и не находил.

Глава 2 СОГЛАСНО ПОЛУЧЕННЫМ ДАННЫМ

ИЗВЕЩЕНИЕ

Иркутск, особняк Коршуновых

10 января 1948 года, поздний вечер

Коршунов Илья Алексеевич

К вечеру в нашем доме собралась вся родня — сеструхи с мужьями и детьми собрались, приехали из Карлука отец с матерью, дядья с семьями, Марта и Хаген. Собирались мрачно, как на похороны. Сидели в большой гостиной, и только Маша не выходила, запершись в своей комнате.

Ближе к полуночи я не вынес гнетущей обстановки и объявил, что поеду в порт загодя — вдруг пораньше прибудет курьер. Хаген вызвался меня отвезти, а в машине, едва отъехали, начал:

— Илья Алексеич, я хотел тебя предупредить…

— Добровольцем хочешь уйти?

Хаген нервно дёрнул подбородком:

— Я спать не могу, зная, что все мои в оккупированном Линце. Дети, мать, отец… Никаких известий. Марта плачет целыми днями.

— Обожди, горячку не пори. Иван подал прошение о формировании на базе училища механизированного батальона. Полагаю, если его сегодня не подписали, так подпишут завтра. Он сам также на Третью Польскую с училища ушёл.

Хаген живо обернулся ко мне:

— Учащихся отзовут из отпусков?

— Уже отозвали, три дня на прибытие. Взводы сформированы, экипажи слаженные. Только что машины другого типа. Две недели на расконсервацию техники с хранения и обкатку — и на фронт. Преподавательский состав — старшими офицерами. Если тебе, конечно, не зазорно механизированной ротой командовать.

— Что ж ты сразу мне… — он осёкся. — Извини, я понимаю. Не до того было.

— Остаёшься?

— Конечно. Не брошу же я мальчишек.

…

Курьер прибыл в половине второго. Суровый капитан вручил мне извещение о гибели с подробностями, которые мои глаза видеть не хотели, и тощий солдатский сидор с вытравленным на клапане номером.

— Ваша светлость, имею доложить, что при осмотре личного имущества были обнаружены документы как на подлинную, так и на ложную фамилию, а также личное письмо от Аркадия Ильича. Все означенные документы вместе в курсантским планшетом, а также фотокопии с захоронения находятся в вещмешке.

Я кивнул:

— Спасибо, капитан.

Вышло тускло.

…

Прибытие наше домой было встречено болезненным оживлением. Десятки глаз устремились на нас со всех сторон.

— Вот, — я положил на стол похоронку. — В самое Рождество.

И тут хлопнула дверь — аж с треском! — и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:

— Да что вы его хороните⁈ Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! — она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.

Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.

— Перестань, Мария! — Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: — Всем больно. Но надо признать… документы…

— Я не хочу ничего слышать про документы! — ещё сильнее закричала Маша. — Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!

— В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, — с трудом сказал я. — И курсантское удостоверение. И письмо.

— Письмо⁈ — Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… — Вот же! — она трясущимися руками развернула треугольник: — «Дорогая мама…»

Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.

Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»

И вдруг из-за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:

— Что это?..

Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:

— Что это такое?

— Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.

Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:

— Разве они сгорели?

— В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, — непонимающе ответил Хаген.

— Значит, Хотару… — лиса покивала своим мыслям. — А я-то думаю,что мне напоминает этот рисунок на полотнищах…

Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.

— Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, — сказала Айко, как о деле решённом. — Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!

— А ну-ка! — баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. — Давайте, давайте остальные!

Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.

Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему-то. После чего прихлопнула пачку рукой:

— Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!

— А я говорила! — закричала Маша. — Нет его там!

— А тебе капель успокаивающих надо, — сурово отбрила её бабушка, — орёшь, как скаженная!

— Ладанку могли и снять, — рассудительно сказал Ваня, — или гайтан порвался.

— Вон их тут сколько! — грозно фыркнула баба Дуся. — Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈

А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести — дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* — он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…

*волхв-предсказатель.

Господи, где правда?

УСЛЫШАННОЕ

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице

День всё тот же. Вечер

Аркадий

После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела — каких-то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.

Совсем уж к вечеру особист явился ко мне в «гробик». Притащил с собой целителя-майора, бывшего здесь, похоже, начальником госпиталя. Поговорить хотел. Но тут я ничем ему помочь не мог — слабость до сих пор держала меня неимоверная, несмотря на то, что после майорских подпиток я чувствовал себя гораздо лучше — уже не летел куда-то во тьме, не качался на зыбких чёрных волнах и не слышал странных звуков. Только нормальные живые разговоры. Сам вот разговаривать пока не мог, как и шевелиться. Но Пал Палыч уверял, что это скоро отступит. Не меня уверял, конечно — особиста:

— Насколько я вижу, Георгий Матвеевич, организм пациента начал активное восстановление после истощения. Я помогаю чем могу. Спасибо, безмагические бури отступили. Единственно, — он слегка замялся, — у некромантов система энергообмена особая, обычных целителей в это не очень-то посвящают. Может быть, поэтому дело стопорится? Нам бы вызвать специалиста соответствующего профиля?..

— Вы ещё доклад не подавали?

— Покуда не случилось свободной минуты, очень большое поступление раненых. Вот сейчас собирался, после разговора с вами.

Особист нервически притопнул носком сапога. Меленько так, но звериное ухо не обманешь.

— А отложить сие мероприятие нельзя?

— Помилуй Бог, Георгий Матвеевич! А если ему станет хуже? Да мне и клятва не позволит!

Особист вздохнул:

— А того, второго вам тоже не удалось в сознание привести?

— Увы. Об этом мы хотя бы знаем, что он некромант. С тем вообще ничего не понятно. Завтра утром прибудет санитарный поезд, обоих отправляю в тыл, в императрицын госпиталь. Как особо сложных.

— Но некромантскую природу вы подтверждаете?

— У этого пациента — безусловно. Подтверждено, так сказать, натурным экспериментом.

— А то, что он оборотень?

— Тут ничего не могу вам сказать. Надлежащего оборудования у меня нет — собственно, оно госпиталям и не полагается, так что аппаратного подтверждения дать вам не могу. Утверждения со слов шамана Тыманчи.

Особист поцыкал зубом, пробормотал еле слышно:

— Утянут его печёрские, как пить дать…

— Что, простите? — переспросил Пал Палыч.

— Ничего-ничего. Пойду попробую ещё раз установить связь с ротой Снегирёва. А вы, дорогой доктор, постарайтесь мне этого субчика в чувство привести.

Ишь ты, «субчика»! — сердито заворчал Зверь. А я подумал: ну, установишь ты связь со Снегирёвым. Что он тебе скажет? Что все разведчики оборотнями были? Номер части назовёт. Если запомнил, конечно.

Да и ладно! — фыркнул Зверь. —По этому поводу чего волноваться!

И верно. Пожрать бы чего-нибудь. Но чтобы осуществить эту мечту, желательно бы иметь возможность самому хотя бы сидеть и рот открывать, может какая-нибудь сердобольная сестра с ложки и покормит. А пока, раз нет возможности набить пузо, будем компенсировать сном…

САНИТАРНЫЙ ПОЕЗД

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице — русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

Утро принесло некоторые изменения. Теперь я мог смотреть. И ещё немножко руками шевелить, еле-еле. В мой гробик пришла пожилая санитарка, которую в обычной жизни я назвал бы бабушкой, принесла утку, уговаривала не стесняться. Стесняться у меня, честно говоря, даже сил не было. Впрочем для утки у меня тоже почти ничего не было — такое впечатление, что высушило меня, как мумию, вместе со всеми природными жидкостями. Как не помер? Ума не приложу.

Потом, придав моей тушке слегка приподнятое положение, меня кормили-таки с ложечки питательной пшённой кашкой. И поили тоже с ложечки. Жиденьким сладеньким чайком. Санаторий, ядрёна колупайка!

Ненавижу чувствовать себя беспомощным.

Доктор же сказал — пройдёт. Чего ж не проходит?

Был бы я доктор, нашёл бы что сказать…

— Ты не расстраивайся, касатик, — утешала меня сестра, тоже уже сильно немолодая женщина, — сейчас в поезд тебя погрузят, там бригада хоро-ошая. Повезут в императрицын госпиталь… всенепременно вылечат… Ешь-ешь! Сильные маги Родине знаешь как нужны? М-м-м! Тебе надобно не капризничать, сил набираться…

Уговаривала она меня, будто я дитё малое. Может, думала, что я из вредности едва жую? А я боролся с жиденькой пшённой кашкой и не мог понять — издевается она, что ли?

Или просто всем раненым одну и ту же утешительную песню заводит.

Вот это вполне вероятно, да.

От процесса еды я так устал, что уснул мгновенно и проснулся только когда почувствовал, что меня снова куда-то тащат.

После полумрака бокса дневной свет резанул по глазам, я аж снова зажмурился.

— Этого в спецвагон! — требовательно сказал надо мной майорский голос.

— Основания? — не менее строго вопросил в ответ женский.

— Некромант.

Меня так и подмывало возмутиться — почему все считают меня некромантом? Это же какой-то болезненный бред! Не может оборотень некромантом быть, принципы формирования манопотоков… Тут майор начал говорить очень настойчиво, сбив меня с мысли, которая казалась мне важной:

— Точных данных нет. Шёл в составе разведгруппы, без печёрских шевронов. Подозреваем инициацию на фоне тяжёлого стресса, потерял почти всех своих боевых товарищей. Вы же не хотите…

— Да уж, поднятая мертвецкая мне в поезде не нужна, — совсем другим тоном согласилась докторша. И кому-то в сторону: — Слышали? В спецвагон.

— Так точно! — отозвались два голоса, и меня поволокли.

— Согласно утверждениям сопровождающих, боец является оборотнем, — поспешил добавить майор.

— Не может быть! — возразила докторша. Голоса всё больше отдалялись.

— Я также сказал, но они настаивают. Возможно, редкий вариант магической формы. Я бы даже сказал, уникальный.

— Н-ну допустим. А этот?

— Также случай весьма странный, но в несколько иной плоскости… — начал объяснять ей майор, но окончания я уже не услышал. Затопали по деревянному настилу ноги, железно загремели замки. Солнце перестало долбить в веки. В вагон занесли! Теперь можно было смотреть.

Но особо поглазеть я не успел. Сдвинулась широкая дверь (судя по звуку — тяжеленная). Меня переложили с носилок на койку и быстро вышли, заперев в небольшом боксе. Что-то негромко загудело. Ощущения сделались примерно те же, что в госпитале.

Ну вот и ещё один гробик, — заворчал Зверь.

— Не ссы, на этот раз на колёсиках, — сипло пробормотал я себе под нос и попробовал сесть. Вышло плохо. Точнее — не вышло. — Ёлки-моталки, что ж такая слабость-то?

«А ты как хотел? — спросил новый голос, от которого я чуть не подпрыгнул. — Чтоб надорваться, а потом козликом скакать? Так, братец, не бывает, понимаешь».

Я с трудом повернул голову. В углу моей конурки стоял… судя по форме, сапёр. Телосложения крепкого, плотного. Не шибко молодой уже, почти вовсе лысый. Седоватая короткая борода (а может, фронтовая трёхдневная небритость?). Росту чуть выше среднего. Наверное. Точно сказать я затруднялся, потому что голову сапёр держал в руках.

— Ну, вот и дивные виденья! — шёпотом усмехнулся я сам себе. — Спасибо, хоть не розовые слоны…

Нет, я понимаю, что картинка внешнего мира была мутная и как будто подрагивающая по краям. И серая какая-то. Но этот дядька — он же вообще прозрачный был!

«Чего это слоны сразу? — заворчал он, роясь в одном из своих многочисленных подсумков. — Да ещё розовые!»

— Было дело, — хрипло пояснил я, — решил однажды забор покрасить. Сделать, так сказать, деду с бабушкой сюрприз. А вот в красках разбирался тогда не очень. Имел счастие наблюдать прыгающих слоников нежно-розового колера.

Сапёр замер и поднял голову повыше: «Да ты меня, никак, слышишь?»

— К сожалению, да, — согласился я. — Хотя, по правде сказать, не хотелось бы.

«Так я и знал! — горько сказал сапёр. — Всё из-за головы этой, будь она неладна. Один тут тоже меня увидал — дык как принялся голосить, еле уняли! Микстуркой господина Павлова отпаивать пришлось, понимаешь. Я к нему больше и не ходил».

— Пф-ф! — фыркнул я, понимая, что голос сипит всё тише. — Па-адумашь, голова! Если бы тебе, как мне, японская подружка в детстве свои народные сказки рассказывала… — Я остановился, облизывая губы. — Пить охота, ядрёна колупайка…

«А вон на стене пупырка, — ткнул пальцем сапёр, — нажми, сиделка прибежит, напоит».

— Хорошо советовать… — Руки шевелились еле-еле. Хорошо, кнопка была совсем низко, только палец и приподнять… — Да етитская сила…

Где-то в отдалении дзынькнуло, и я обессиленно уронил руку на постель.

По коридору затопали шаги, в дверь, быстро закрыв её за собой, вошла рослая сестра милосердия:

— Что такое?

— Пить… — еле выдавил я.

— Обожди, сейчас тронемся, сперва доктор посмотрит. Вдруг нельзя.

Вагон, правда, плавно качнулся и пополз по путям с черепашьей скоростью.

Сестра ушла, зато снова явился сапёр с головой в одной руке и такой же прозрачной, как сам, дымчато-полосатой кошкой в другой. Ничего не объясняя, он поставил кошку мне на кровать и велел: «Смотри, Мурка!» — произнесено это было таким тоном, каким обычно говорят собаке: «Ищи!»

Кошка — небольшая, сияющая ярко-зелёными глазами, аккуратно прошлась вокруг меня, поводя мордочкой… и вдруг упрыгнула прямо в стенку!

«А! Ничего с твоей тушкой нет, — сказал сапёр. — Тут другое что-то. Ну, придёт…» Тут дверь резко распахнулась, и он тут же юркнул в боковую стенку.

Целительница, напомнившая мне почему-то гимназическую преподавательницу по алгебре, приложила руку мне ко лбу, оттянула веко, заглядывая в глаз и сжала кисть по-мужски крепкими пальцами. Спросила быстро:

— Как себя чувствуешь?

— Пить… — просипел я.

— Агаша, дайте пить ему, можно, — сказала докторша через плечо.

— Щас-щас! — торопливо сказала Агаша. Кажется, она только и ждала разрешения, чтобы поднести мне кружку.

Полегчало чрезвычайно!

— Спасибо, — хотя голос так и остался хриплым.

— Магический статус? — коротко спросила докторша.

— Оборотень. Белый медведь.

Она, кажется, не поверила, прищурилась эдак, и я слегка выпустил когти на той же руке, которую она держала. Когти сияли почему-то не голубым, а ярко-сиреневым.

Как тот туман , — припомнив, сказал Зверь.

Брови докторши взлетели вверх.

— Высший?.. Но магической энергии маловато, фонит еле-еле…

Тут я даже не нашёлся, что сказать. Я видел, что когти мои сиреневым прямо полыхают. А она — не видит, выходит? Или у меня от дурного состояния в глазах огни?

— Ладно! — докторша нахмурилась. — Пока стандартная схема. Через полчаса большая погрузка в Бучовице. А тебе бы хорошо к тому времени нормально говорить. Так что…

В мою сторону потекла целительная волна. Она вроде как поддерживала и бодрила, но… было у меня внутреннее ощущение, что заметная часть энергии идёт мимо меня… Нет! Не мимо! Сквозь меня идёт и куда-то уходит! Докторша тоже, кажется, это почувствовала, потому что покачала головой и сказала:

— Ладно, разберёмся! — и ушла.

Глава 3 ПОСЕЩЕНИЯ

ОСОБЕННОСТИ ЯПОНСКОЙ МИФОЛОГИИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

«Так чего там с японскими сказками?» — вылез из стены сапёр, как только дверь за обходом захлопнулась.

— Монстры там самобытные, — пробормотал я, чувствуя, что мне вдруг дико захотелось спать. — Например, лысый и одноглазый мальчик Хитоцумэ-кодзо. Или Сиримэ — призрак с глазом в жопе.

«Прям в жопе?» — не поверил сапёр.

— Натурально, — заверил я. — А ещё Сагари — лошадиная башка, свисающая с ветки дерева в лесу. Или Хоонадэ — призрачные руки, летающие отдельно от хозяина. А есть ещё летающие головы-людоеды…

«Иди ты!» — изумился сапёр и покрепче перехватил свою голову.

— Мы с Хотару предполагали, что корень этих легенд в том, что японцы достаточно рано переняли у китайцев порох. Так что ты со своей отдельной головой, которая обитает рядом с туловищем — вполне приличный ещё. Да и не ешь никого…

«Что ж я, совсем, что ли⁈ — возмутился сапёр. — А Хотару — это кто?»

Но я уже не мог языком шевелить и провалился в сон.

ЧЕЛОВЕК-ТЕНЬ

Разбудил меня шум отъехавшей в сторону и тут же захлопнувшейся двери.

Аккуратные шаги. Скрипнул стул. Я с трудом повернул голову в сторону звуков.

Внешний мир до сих пор воспринимался мной нечётко и как будто слегка подрагивал.

Поезд стоит, кстати.

Я заметил. Должно быть, та станция, с ранеными. И этот перец тут сел. Вот почему разговаривать мочь надо было.

Обманчиво-мягкий голос вполне по-граждански поздоровался:

— Добрый день, добрый день, — и вкрадчиво спросил: — Так как, вы говорите, вас зовут?

Вот и посыпалась наша легенда. Непростой дядька по нашу душу пришёл! Этот враз размотает, что никакой Аркаша не Дерунов. Хоть бы про мамку спросит, а мы и имени её не знаем.

Непростой, точно. Мне даже зрения яркого не требовалось, чтоб понять, кто это — форма серая, но не как у немцев (не слишком тёмная и не слишком бледная, чтоб не выделяться из окружающего пространства), того же серого цвета все прочие знаки различия — и погоны, и значки петличные, и шевроны. Специально так, чтоб всё сливалось в одно незаметное пятно. Тень, одним словом. Тут большого ума не надо, чтоб понять: офицер безопасности явился, он же по-простому — особист.

Выходит, накрывается моя маскировка. Выявят родство, титул, а там и по новой мамок-нянек по мою душу пришлют. Значит — что? Значит, прикинемся табуреточкой. Тем более, что язык не больно-то хотел шевелиться.

— Не помню… — хрипло выдавил я.

Вагон качнуло, заставляя противно сжаться желудок. Что это, вроде ж долгую стоянку обещали? Или это не вагон? Может, у меня контузия снова взыграла или гадостные последствия, допустим, магостатического удара? Был такой? Ещё бы башка нормально последний бой вспомнила…

Особист, слегка поморщившись, раскрыл офицерскую планшетку, в которой белели пристёгнутые слегка растянутой резинкой листы, уместил свою канцелярию на колене и сочувствующе покивал:

— Понимаю, понимаю, меня предупредили, что у вас посттравматический шок… И всё же, что именно из последних событий вам припоминается? Быть может, какой-то фрагмент? Картинка, звук… запах, в конце концов?..

Он ещё что-то спрашивал, но я на его убаюкивающее бормотание внимания обращал мало, потому как сквозь боковую стену, что против моей койки, снова заглянул давешний сапёр с головой под мышкой.

«Чевой, особый отдел пожаловал душу вынимать? — вполне добродушно спросил он. — Энти таки-и-ие, понимаешь, пока до донышка не доколупаются — не отстанут!»

Он поудобнее прижал полупрозрачную голову под мышкой и принялся сворачивать призрачную самокрутку.

— Ты как курить-то собираешься? — просипел я, заворожённо наблюдая за этим процессом и совершенно забыв про особиста.

— Не курю, — слегка удивлённо ответил тот.

Вот я дубина! Шевелились бы руки — в лоб бы себя треснул!

— Простите, показалось, — неловко прошептал я, прикрывая глаза.

— Нет-нет, не засыпать, боец! — потребовал особист, а сапёр охотно пояснил:

«А как? В зубы вставлю да закурю! Опосля смертушки оно, понимаешь, всё так да не так. А как охота покурить — так и покурю, оно и полегшает. Привычка, понимаешь!»

Я приоткрыл один глаз и покосился на него. Оторванная башка и впрямь сжимала зубами самокрутку, бодро скалясь. Огонёк цигарки то разгорался (почему-то синим), то снова затухал.

«Я, брат, долго в Америках служил. Там и пристрастился. Соображаю умом, что забава дурная — а бросить не могу, хоть тресни. Телесная привычка, понимаешь».

— А табак у тебя откуда? — спросил я.

«Так из кисета», — удивился сапёр.

— Аркадий Ильич, вы меня слышите? — настойчиво спросил особист.

— А? — я с большим трудом переключил на него внимание. — Простите, отвлёкся.

— А на что вы смотрите? — он обернулся в ту сторону, куда я таращился до этого, и даже ручку свою самописную туда направил. По-любому, у него в ней встроенный магофиксирующий приборчик. Только в случае с душами, похоже, он не работает — магии-то тут нету никакой! Одна живая душа природная! Или мёртвая? А может, душе и всё равно, она — субстанция эта… как её… эфирная, во.

— Там, кажется, дымит, — честно сказал я, тыча пальцем в самокрутку сапёра, на что тот хрипло захохотал: «Гхы-хы-ы!» — а потом и закашлялся. Оторванной башкой, ага. Плечи у него при этом тоже вздрагивали, как у обычного кашляющего человека. И даже грудная клетка слегка шевелилась. Как он там сказал? «Телесная привычка»? Как же оно так работает?..

— Итак, вернёмся к нашим вопросам, — с некоторой досадой сказал особист. — Меня интересуют подробности вашего последнего боя. Пожалуйста, постарайтесь припомнить… — и тут из той же боковой стены выскочила недавняя полосатая кошка, сходу вспрыгнув сапёру на спину, и, сияя зелёными глазищами, словно фонарями, зашипела на особиста!

Однако!

Но не успел я удивиться сей экспрессии, как кошка переметнулась на плечо сидящему особисту и принялась его рвать, наполняя конурку истошным мявом, пронзительным настолько, что он прям-таки всверливался в мозг. Виски́пронзило болью — аж в глазах потемнело.

— А ну иди отсюда, дура! — хрипло гаркнул я, приподнимаясь на локте.

Кошка, на удивление, послушалась, пулей вылетев в противоположную стену, но продолжая за ней утробно ворчать, да с подвываниями, вызывающими у меня аж ломоту в зубах.

— И заткнись там! — сердито крикнул я, и тут только заметил вокруг руки у замершего истуканом особиста тень — чуть более серую, чем его родная форма, чуть более плотную… Сморгнул… да у ней ещё и зубы есть, что ли? Напоминающие то ли иглы, то ли присоски…

«Мурка завсегда приближенье смертушки чует, — с глубоким пониманием ситуации сказал сапёр, — не соображает, что она бестелесная теперь. Раньше-то у ей малехо сподмогнуть получалось, а теперь — шиш, вот она и носится, как бешаная».

Я же всматривался в тёмное и равнодушное к человеческому страданьюнечто и пытался осознать. Это вот — что?.. Это, выходит,зачаток смерти или что? Или как? И почему — особист? Рано ему ещё помирать, молодой он дядька…

Мне вдруг показалось, что кусок тёмной тени злобно глазеет на меня… Боится? Да ну, не может быть… А если?.. Еслиэто и впрямь обладает собственной безразличной волей? Словно во сне я потянулся к нему рукой и представил, как сжимаю туманное горло, стискиваю в кулаке.

Подсоблю! — сказал Зверь, выпуская снова светящиеся ярко-сиреневым когти.

Тьма уходить не хотела, и я сказал ей:

— А ну, отцепись! — вышло зло, но видимость впившихся зубов исчезла, а сгусток непонятной тёмной энергии дёрнулся в мою сторону… и повис тряпочкой на кончиках когтей. Держать его было противно. Я представил себе, что он горит, скукоживается, как сухой лист — и сгусток впрямь вспыхнул и истлел, рассыпавшись невесомой пылью.

«Могёшь, однако! — с восторгом заорал сапёр, хлопая в ладоши и одновременно подхватывая падающую голову. И всё у него получалось разом — и радостно хохотать, и цигарку зубами сжимать при этом. — Сила, понимаешь!»

— Ой, не ори, башка разламывается, — шёпотом попросил я, откидываясь на тощую казённую подушку — и тут до меня дошло, как это всё странно, должно быть, выглядело снаружи!

Особист однако молчал, осторожно вытягивая и опять сгибая руку. Никаких следов Муркиных усилий на ней, понятное дело, не осталось — не способны призраки на телесное влиять. Но и никаких клочков тёмной тени-облака тоже не было.

Не говоря ни слова, особист вложил ручку в планшетку и вышел. Магозащитный контур моей клетушки снова замкнулся и равномерно загудел.

«Так это ты тот некромант, который атаку под Архлебовым сбил⁈» — восторженно заорал сапёр.

А я молчал. Но против совершённого не попрёшь. Выходит — некромант. Но это никак не укладывалось в привычную мне теорию магических потоков. Невозможно это было. Сапёр ликовал и клялся мне, что теперь-то мы с ним таких дел наворотим! Потому что я-то ему и нужен был. Потому что дело его на этом фронте не закончено… и под эти крики я никак не мог додумать мысль. Важную мысль, которая мелькала размытым хвостом и всё никак чётко не складывалась…

ШЛАПАНИЦЕ

Южная Моравия, город Шлапанице, госпиталь

11 января 1948 года, утро

Хотару

Начальник пятнадцатой военной части страшно удивился, когда Хотару явилась к нему снова. На требование направить её в тот госпиталь, куда были вывезены раненые с «Императора Константина» отреагировал настороженно. Предупредил, что госпиталя было два, и что один из них находится сейчас довольно близко к придвинувшейся линии фронта, там опасно, бомбят и вообще — раненых готовят к эвакуации.

— Вот туда мне и нужно, — сказала Хотару. — Срочно.

Казачий войсковой старшина выделил ей автомобиль с водителем, который (не водитель, автомобиль), домчал её до крошечного городка Шлапанице, где в здании городской управы и размещался госпиталь. Здесь царила суета, на площади перед управой стояло несколько телег, а сердитый главный врач (наверное, он так назывался) ругался с местным городским головой, что этого количества подвод для отправки раненых недостаточно, и лучше бы тот по-хорошему родил ему грузовики, пока у главврача осталось терпение, и он не начал стрелять.

— Вы должны лечить людей, а не расстреливать! — возмущался чиновник.

— Не переживайте, я застрелю вас не насмерть и сразу начну лечить! — с едким сарказмом ответил доктор. — Найдите транспорт, или я за себя не отвечаю!

Резко развернувшись, так что аж полы белого халата, накинутого поверх формы, взлетели, доктор едва не наступил на Хотару и рассердился ещё хуже:

— Что вам?

— Мне нужно поговорить с ранеными, поступившими с дирижабля «Император Константин». Я ищу… — Но доктор не дал ей договорить:

— Милочка, вы с ума сошли? Вы видите, что творится? Станция разбомблена, санитарный поезд не смог до нас добраться! У меня полный госпиталь тяжёлых, а вы хотите вести беседы!

— Я исцелю каждого, с кем поговорю.

Доктор только рассмеялся:

— Вы, верно, ещё не в курсе, что нас тут плотно накрыла безмагическая буря? Ваш резерв, даже если он у вас полон, иссякнет за десять минут! На одного пациента, может быть, хватит. Максимум — на двоих. Никто не может исцелять. Только примитивные лекарства…

— Меня это не касается! — повысила она голос. — Кицунэ лечат другой магией. Я повторяю: мне нужно поговорить с ранеными с дирижабля «Император Константин». И я исцелю каждого, с кем поговорю.

На размышление у начальника госпиталя ушло не более трёх секунд. Он устремился в здание управы, кинув ей на ходу:

— Идёмте!

Внутри здания было полно народу. Они лежали везде — в кабинетах, в коридорах… остро пахло человеческой болью, какими-то раздражающими лекарствами, кровью и ещё — замытыми нечистотами. Врач остановился почти у самого входа и развёл руками:

— Вот! В коридоре — все с того дирижабля. В палатах мест не было, и мы были вынуждены…

— Я поняла, — сказала Хотару и шагнула к ближнему бойцу. Уши на её голове сменились на белоснежные лисьи, а из-под кимоно показались кончики хвостов.

Очень опрометчиво было заявлять, что она может вылечить всех. Её жемчужная сфера* не была наполнена даже на четверть. Но на полтора десятка исцелений должно хватить. В конце концов, не могла же она уйти, не попытавшись.

*Природный маноаккумулятор у кицунэ.

Жемчужная сфера или звёздный шар — магический запас энергии, которую лисы берегут на крайний случай.

Хотару достала из-за пояса маленькую фотокарточку Аригатаси и… вдруг поняла, что эти искалеченные, уставшие от боли люди не смогут с ней говорить. Сперва её шаг. Она аккуратно убрала фотографию, опустилась на колени рядом с бойцом, лежащим на полу просто на плащ-палатке, и взяла его за руку. Зажмурилась. Отчего-то ярко вспомнилась Индия, и как Илья Алексеевич едва не умер. Тогда они были готовы на всё. Даже отдать свои хвосты и стать простыми людьми, чтобы он выжил.

Что же, готова ли она на жертву, чтобы найти Аригатаси?

«У меня осталось ещё два хвоста», — подумала Хотару и поняла, что даже её мысли дрожат.

Хотя зачем нужны хвосты тому, кто готов принять смерть?

Спина её решительно выпрямилась, Хотару глубоко вдохнула и ме-е-едленно выдохнула, наполняя человека рядом с ней целительной энергией.

— Смотрите! — воскликнул вдруг кто-то. — Смотрите! Это же волшебная лиса, как в той синема про героя-Коршунова! Она может исцелять!

И вместе с этим криком в её сторону устремилась такая волна отчаянной веры в чудо, что Хотару показалось — её сейчас затопит! Скорее! Эту силу можно использовать для исцелений!

И она принялась черпать энергию из бушующего вокруг моря надежды и поднимать бойцов на ноги одного за другим. А в груди росло чувство невесомости, словно она идёт по облакам… Это он? Настоящий путь бьякко?..

— Получается! У неё получается! — напряжённо сказал позади начальник госпиталя. И Хотару поняла, что он говорил это не ей, а группе бессильных сейчас целителей, превратившихся в простых врачей. И все они — и медики, и раненые — смотрели на неё с такой верой и упованием, что её жемчужная сфера начала стремительно наполняться!

— Пожалуйста! — она обратилась к главному врачу и протянула ему карточку Аригатаси. — Опросите тех, кто сможет говорить. Знают ли они что-нибудь об этом человеке? Это медведь-оборотень, мой друг. Я ищу его. Мне нужна только правда.

Доктор внимательно посмотрел на фотографию:

— Хорошо. Мы соберём всю возможную информацию.

Но она уже отвернулась и пошла по коридору, склоняясь к следующему… к следующему…

ПРИПЛЫЛИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

Поезд крался еле-еле, то пытаясь разогнаться, то выстаиваясь на запасных путях и пропуская гружёные техникой платформы. До городка Бранковице (до которого, если я правильно запомнил карту, было едва ли двадцать километров), мы добирались часа три, не меньше. А в Бранковице в вагон вошёл некто, двигающийся очень решительно и властно.

Сапёр, заслышав эту, с позволения сказать, поступь, прекратил развлекать меня фронтовыми байками и смылся, а Зверь прислушался.

— Где он? — спрашивал мужчина (скорее молодой, чем средних лет), уверенный в том, что он имеет право командовать, а остальные должны мгновенно его слушаться.

Кажись, по нашу душу.

Это уж как пить дать.

— В боксе, — не очень довольно отвечала начальница поезда.

Будешь тут недовольной, когда в твою вотчину вот так с ноги заходят.

— Почему не выставлена охрана?

— Да помилуйте, какая охрана, он руками не может шевелить! — воскликнула целительница. — Бокс экранирован…

— Экранирован — это, конечно, хорошо, — таким тоном, словно ему представили вместо пирога слепленный ребёнком песочный куличик, сказал прибывший. — А то, что руками шевелить не может — это от недостатка целительской образованности…

А вот это уже хамство, извините.

Кажется, начальница поезда тоже так подумала, потому что холодно сказала:

— Если вам больше не нужны слушатели, то у меня ещё огромное количество работы.

— Идите-идите, — высокомерно позволил этот тип. Я прям представил, как он ручкой эдак поводит, и преисполнился к нему неприязни.

Глава 4 ВОПРОСЫ ПОСЛУШАНИЯ

ПО МОЮ ДУШУ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

За дверную ручку бокса взялись с той стороны, но тут хлопнула ещё одна дверь, и голос недавнего безопасника, которого Мурка драла, спросил с дальнего конца вагона:

— Ну как, Анна Кирилловна, не приходил в себя наш подопечный?

Она ответила довольно громко — надо полагать, чтоб явившийся некромант тоже услышал:

— Мне тут поставили на вид, что я недостаточно образованна, чтобы заниматься такими пациентами, — в этом месте безопасник аж поперхнулся, — так что я пока другими займусь. А его, я надеюсь, сейчас на ноги поставят.

Ручка двери моего бокса брякнула и вернулась в прежнее положение. Этот новый решил поговорить с пришедшим, значит.

Шаги безопасника торопливо приблизились, замедлились…

— Здравия желаю, ваше преподобие!

Ага. Выходит, кто-то из владык смерти по мою душу с таким апломбом прибыл. Потому что обычному священству воинское приветствие не полагается. Но прибывший в чине не выше иерея, иначе бы он «высокопреподобием» был.

Хотя явление кого-то высокого ранга было бы странным. Нос у меня до «высокопреподобий» не дорос. Это только к бабуле в её травную мастерскую большие чины из монастыря Марка Печёрского приезжают*. Там таких серьёзных дяденек приходилось видеть — о-го! Даже раз матёрого бойца в чине архиепископа. Из-за угла, правда. Или тайком из окошка, из-за тюлевой шторки подглядывать, потому что нам, детям, строго-настрого было запрещено у важных людей под ногами путаться…

*Это центральная обитель, занимающаяся подготовкой некромантов в Российской империи.

— Здравствуйте, штабс-капитан, — с глубоким чувством собственного превосходства ответил некромант.

— Могу я осведомиться, по какому вопросу вы прибыли? — безопасник говорил спокойно и буром не пёр, но и не заискивал.

— Удивлюсь я, если вы до сих пор не догадались, — слегка усмехнулся некромант. — У меня предписание забрать рядового Дерунова.

Вот и фамилию нашу уже прояснили.

Подложную пока, не ссы.

— Но у отдела безопасности остались ещё к нему вопросы.

— Прекратите, штабс-капитан! Вы же знаете, что протокол действий при подтверждении инициации отдаёт приоритет нашей обители. Мы имеем пять независимых заявлений, указывающих на инициацию рядового Дерунова. Поэтому он мой, и я забираю его немедленно.

Резвый, однако!

М-гм. Резкий, как понос.

— Но рядовой Дерунов, если это настоящее имя содержащегося здесь молодого человека, является также оборотнем, и это доподлинно подтверждено начальницей поезда.

— Это ещё проверить надо! — хмыкнул некромант. — Специалистов тут много разных, как я погляжу.

— Я бы попросил… — со странной интонацией начал особист.

— Довольно, штабс-капитан, — перебил его некромант. — Идите к себе. О результатах моего обследования вам сообщат. И сейчас это приказ. Находиться рядом со стихийно инициированным некромантом опасно.

Дверь поползла в сторону, и в мою конурку вошёл… всего лишь дьякон⁈ А гонору-то как минимум на архиерея! Я смотрел на него сквозь накатывающую слабость и думал, что такое уже видел. Точнее, подобное. Да хоть, например, когда курсанты в училище с первого года обучения на второй переходят — и такая важность у всей группы, что ты! Целыевторокурсники , ты глянь!

А этот экземпляр ещё больше пыхтел. Это ж он в монастырь, считай, послушником пришёл, получил четырнадцатый класс. Потом сподобился стать иноком тринадцатого ранга, до десятого ранга рос — и всё инок, и обращаться к нему положено было просто «брат». А недавно, надо понимать, до дьякона дослужился. И стал — вон — «преподобием». Не исключаю, что это вообще его первый единоличный выход из обители — без контроля старших братьев.

Мне вдруг стало смешно. Не с курсантом надо было его сравнивать, а с малышом, которому мама в первый раз в жизни позволила самостоятельно до булочной лавки дойти и сайку купить.

Некромант в свою очередь изучал меня. Кажется, ему всё не понравилось — и как лежу, и как молчу. И как смотрю, наверное.

— Как давно некромант? — не особо приветливо спросил дьякон.

— Никогда не был, — отрёкся я.

— Прове-ерим! — тоном, словно он в принципе и не думал мне доверять, сказал дьякон. И даже не столько мне сказал, сколько сам себе.

Пижон.

Дьякон цепко ухватил меня за запястье и… и тут его надменно вскинутые брови принялись хмуриться и по-всякому изгибаться. Натурально, они прям зажили собственной жизнью, словно две бледно-русые гусеницы.

— Очень странно, — пробормотал он себе под нос.

И тут я почувствовал крайне неприятное ощущение, словно… словно металлом по металлу скребут.

—Не надо этого делать , — сказал я с нажимом, —моему Зверю не нравится .

Он аж руку мою выпустил.

— Можешь подтвердить, что ты оборотень?

Я молча показал когти на правой руке.

Дьякон с великим неудовольствием поджал губы. Кажется, он не очень понимал, что со мной делать.

— Может, я вам не нужен, а? — спросил я с надеждой.

И зря я это сказал, потому как его взгляд вспыхнул прямо-таки ревностью:

— Вот эти разговоры прекратить! Ты разве не знаешь, боец, какова ситуация на фронте⁈ Обычные маги бессильны. И в этом свете именно мы становимся основной ударной силой! Последним заслоном Русской империи!

Как-то на мой взгляд в этой речи было слишком много пафоса и осязаемых восклицательных знаков, но я слушал. Не спорить же?

— И то, что ты — оборотень, возможно откроет для обители новые перспективы. Твой феномен следует изучать, исследовать! Возможно, нам удастся найти и для других оборотней способ… — он замешкался, подыскивая слова, — встать под знамёна обители!

— Это как это — исследовать? — воспользовался паузой я, уже примерно предполагая, что услышу в ответ.

— В лабораториях, в научных центрах. Многие представляют себе обитель Марка Печерского как нечто средневековое, но это в корне неверное воззрение. На территории монастыря несколько медицинских и исследовательских центров, оборудованных новейшими разработками.

— И медицинских? — не удержался от удивлённого возгласа я. Это всё, верно, от дурацкой слабости. Но дьякон, похоже, обрадовался случаю поговорить на тему, которая придавала ему уверенности:

— Конечно! Не все же братья специализируются только на том, чтобы отнимать чужую жизненную энергию, преобразуя её в энергию нейтральную…

А мы так делали, — вдруг сказал Зверь. —Вспомни. У тех франков, что в последних ползунах сидели, отобрали всё подчистую, я даже когтями их достать не успел .

И верно, — согласился я мысленно, возвращая себе воспоминания. Они всплывали в мозгу, словно картинки. Страшные, но настоящие.

— Отдельные братья способны поднять пустые оболочки, приказывая им исполнять те или иные действия. Это сложно, требует концентрации и, наоборот, вливания большого количества энергии. Мало у кого имеется манонакопитель такого объёма, чтобы поднять хотя бы десяток тел…

И это мы делали, – сказал Зверь, и я мысленно кивнул, вспоминая и ужасаясь. —И не десяток, а сотни две или три.

— Но особым, редким даром является способность забрать у тяжко больного человека зародыш смерти. Именно на этом построены целительские центры монастыря Марка Печерского. Их всего три, потому что дар этот крайне редок.

Тут уж мне и подсказок не требовалось. Вот что это за тварь на руке у особиста была — зародыш смерти! Теперь уж Зверь внутренне кивал, соглашаясь со мной.

— А духов видеть? — хрипло спросил я.

— Это больше шаманские практики, хотя отдельные братья и на это способны. Но, повторюсь, это умение… м-м-м… — он пренебрежительно пошевелил пальцами, — пограничное. Вот способность собиратьчистую энергию смерти — это дар сильнейший! — на этом месте рассказа у дьякона аж лицо от восторга просветлело.

— А вот эти целители из обители — они умеют смертью целить?

— Нет, такое невозможно, — категорично отрубил дьякон, а Зверь растерянно протянул:«Не понял… А Лёха?..» — Этот дар используется только как боевой, — не слыша моего Зверя, вещал некромант. — Он очень силён, но и редок чрезвычайно.

— И насколько редок? — уточнил я, вспоминая, как собирал сиреневую дымку.

— На данный момент в Российской империи проживает лишь один такой специалист.

Мы со Зверем только многозначительно обменялись внутренними взглядами, если можно так сказать.

— Да-а-а… — Дьякон на минуту задумался, но потом живо встрепенулся: — Так что наша задача — выяснить, каким конкретно даром обладаешь ты и поставить его на службу Отечеству.

— Только одним? — удивился я.

— А ты как хотел? Чтоб всё сразу? — хохотнул он. — Так не бывает! Поздновато тебе, конечно, для начала обучения в обители, ну да ничего. Зато ты оборотень! По обеим статьям в комсомол подходишь.

— Куда? — не понял я.

— В комсомол. Разве на политинформациях не доводили ещё?

Я натурально растерялся:

— Да не успел я ни на какие политинформации…

— М-гм. Так вот! В противовес островному влиянию Британии на Европу и на мир в целом, создан новый континентальный союз молодёжи. Только для тех магов, которые способны поддерживать свою боеготовность в условиях безмагических бурь. Соответственно — континентальный особый магический союз молодёжи. Комсомол.

— Понятно.

— Так что сейчас тебе принесут новую форму…

— Так я ж идти не могу… — в полнейшем недоумении прохрипел я.

— А! — дьякон, кажется, забыл о моей проблеме, пока рассыпался тут бисером, и слегка покраснел. — Так… А ну, давай ещё раз. Основная проблема у нас…

— Все говорят: как в песок уходит, — подсказал я.

— М-хм… Так-так… Значит, нам надо перекрыть…

— Это на Звере не скажется? — с тревогой спросил я.

— Нет, — отмахнулся дьякон. — Но процедура не очень приятная, придётся потерпеть.

«Не очень приятная» — это было примерно такой же правдой, как «будто комарик укусит», когда уколы в детстве ставили. Чуть глаза на лоб не вылезли, ядрёна колупайка!

Зато после реально стало легче.

— Только идти я всё равно не смогу, — просипел я, поднявшись со второго раза и качаясь, как былинка.

— Хм! — недовольно хмыкнул дьякон и нажал кнопку над кроватью. — Пригласите начальницу поезда! Срочно! — рявкнул он на сунувшуюся в бокс санитарку. А от явившейся буквально через минуту докторши потребовал «приложить все усилия», чтобы я мог самостоятельно передвигаться.

Та лишь слегка нахмурилась и обернулась ко мне:

— Ну как ты, боец?

— Слабость, ужас просто, — честно сказал я.

Она взяла меня за запястье, словно прислушиваясь к чему-то, слышному только ей.

— М-м… Ну-ка давай попробуем…

Тёплая целительная волна устремилась ко мне мощным потоком, бодря, давая силы выпрямиться и расправить плечи.

— Ну вот! Теперь не утекает! — обрадовалась докторша.

— Вот это спасибо! — Я для пробы понаклонялся туда-сюда, чуть присел. — Отлично! И голос не хрипит! От всей души благодарствую!

Целительница улыбнулась мне совершенно солнечно. И тут дьякон не утерпел и влез тоже, покровительственно заметив:

— Можете же, когда захотите! Распорядитесь, чтобы моему подопечному принесли форму. Бушлат не нужен, достаточно летней и сапог. Нас ждёт транспорт.

Начальница поезда только слегка поморщилась и спросила со скрытым раздражением:

— Я надеюсь, после этого вы покинете мой поезд? По вашей милости мы и так стоим лишний час.

— На секунду не задержимся, — важно заверил её дьякон, — в воздушном порту нас ожидает курьерский борт.

— Поздравляю вас! — желчно сказала начальница и вышла. Из коридора донеслось ехидное: — «Курьерский борт»! Такое событие!

И тут мой прояснившийся мозг выдал вопрос, который я тут же и озвучил:

— Погодите, так я что — воевать не буду больше?

В голове заскакали мысли: а жуть вот эта, которая по фронту творится? Валом прущая коалиция, отряды зачистки, люди, перед ними беззащитные — бросить всё, делать вид, что ничего не происходит? Сидеть в лаборатории, тесты проходить, сладко спать и сытно кушать, пока…

Додумать мне не дал дьякон, до которого дошло, что я, кажется, недоволен!

— А-а-а-атставить!!! Твоё дело служить Отечеству там, где это будет нужнее самому Отечеству, а не там, где тебе хочется! Ты понял, послушник⁈

Опа, уже «послушник»?

В этот момент дверь поехала в сторону, и в бокс посунулся пожилой санитар со стопкой одежды.

— Разрешите, ваше благородие?

— «Ваше преподобие»! — гневно поправил его дьякон, не меняя тона, и рявкнул, тыча пальцем на койку: — Туда клади! Так что не нужно изображать тут институтку, ты понял⁈ — Ага, это уже мне. — Не советую испытывать моё терпение, тебе не понравится. Даю четверть часа, чтобы привести себя в порядок, и жду тебя на платформе!

Санитар, сжав плечи и стараясь казаться невидимым, юркнул в коридор. А до меня вдруг дошло, что за назойливая мысль крутилась в моей голове касательно начальницы санитарного поезда.Анна Кирилловна ! И на дядь Ваню Соколова как похожа! Особенно улыбкой. Сестра!

— А знаете что, ваше преподобие, вас ведь могут ждать серьёзные неприятности.

— Ш-ш-што? — не веря ушам, прошипел он.

— Вы нахамили начальнице поезда. А это, между прочим, Анна Кирилловна Румянцева, дочь великого князя Кирилла Фёдоровича, племянница императора всероссийского. — Я обернулся к постели и взял из стопки одежды гимнастёрку. — У вас, вроде, пятнадцать минут есть. Я б на вашем месте побежал да извинился.

Некромант издал невнятный звук, развернулся на каблуках и вылетел в коридор.

Словно дождавшись этого момента, тот же пожилой санитар сунулся в бокс уже с сапогами:

— Да паря, попал ты как кур в ощип. Какой важный чин по твою душу прибыл, а? И важный и крикливый! — он покрутил головой, но ответа дожидаться не стал, а только перекрестил меня и поспешил исчезнуть.

— Спасибо, отец!

— Да ладно, чего уж там, — ответил он, торопливо удаляясь по коридору. Боялся, поди, под горячую руку важной персоне попасть.

ХОЧУ ЛИ Я НА ОПЫТЫ?

Форма мне досталась солдатская, обычного защитного цвета (не как у итальяшек, буро-болотная, а посветлее, как песчанка с прозеленью), не новая, но чистая, тщательно отстиранная, местами подштопанная. Покуда без знаков различия. Может, обычные армейские некромантам-послушникам и не положены? Зато сапоги так прям офицерские, яловые! И где они мой размер только раздобыли? Обычно каптенармусы, заслышав «сорок седьмой», начинают тихонько бухтеть, как закипающий чайник.

Я в темпе переоделся. Так. Теперь решить для себя окончательно: я телок на привязи или как? Если телок, то самое место мне в стойле. На изучение всех моих потрохов согласный. И почему мне эта радужная перспектива не нравится, даже сам удивляюсь. Наверное, воспоминание об обгорелых руках, цепляющихся за косяк выжженной деревенской управы, мне покоя не дают…

Вышел в коридор. Огляделся. Обычный, как по мне, больничный поезд. Теперь пробежимся. Я быстрым шагом, изо всех сил уговаривая себя действительно не бежать, прошёл пару вагонов в сторону, противоположную той, куда удалился дьякон. Почти прошёл и третий, как в спину меня окликнула дородная медсестра:

— Петька, ты где прохлаждаешься⁈

Внезапно. Кажись, обозналась. Я обернулся, но она на меня уж не смотрела, роясь в крошечном шкафу-каптёрке:

— Хватай вон те тюки! — по-прежнему не глядя на меня, ткнула она пальцем в здоровенные тюки белья. — Живо-живо! Машина ждёт!

Точно, приняла за кого-то, а оно мне и на руку!

Поможем, чего не помочь? Тюки остро пахли кровью и прочим неприятным, что от стремления людей помножить друг друга на ноль случается. Видимо, из-под раненых. Я взвалил один тюк на плечо, второй зажал под мышку и пошёл за сестричкой. По-любому, сейчас в какую-то местную прачечную сдадут.

Так и оказалось, мы вышли на перрон, пожилой немец принял у меня эти тюки и закинул их грузовичок. А потом, не обращая больше на нас никакого внимания, сел в кабину. Машинка заурчала двигателем. Щас уедет. Вот он мой шанс. Тем более, что медсестра уже потопала обратно в вагон!

Я в три шага догнал дойчевскую машинюшку и рыбкой нырнул в кузов. И даже не ушибся совсем, поскольку кузов был завален тюками с бельём. Я упал в серединку и затаился.

Глава 5 БРАНКОВИЦЕ

КУДА ДАЛЬШЕ?

Южная Моравия, город Бранковице

11 января 1948 года, полдень

Аркадий

«Лихо!» — голос гаркнул над плечом — я чуть не заорал от неожиданности!

Сапёр, мать его!

И лыба во всю прозрачную физиономию: «Прямо красиво ты от некра свинтил!»

— Я чуть копыта от тебя не двинул! Предупреждать же надо!

«А и не мог я. Опасаюсь я некромантов, понимаешь. Вдруг чего со мной учудить вздумают? Так-то всякие призраки — это ихняя епархия, — охотно пояснил сапёр. — Куда дальше думаешь?»

— На фронт вернусь. Куда ж ещё? Наши там кровь проливают, а меня в тыл? — негромко ответил я. Хотя грузовичок так грохотал подвеской по брусчатке, что можно было и в полный голос разговаривать, хрен бы меня шофёр сейчас услышал.

«Тогда тебе прямо сейчас надо вылезать и сдаваться некру. Зачем бегать?» — философски выдал сапёр и поудобнее уселся на тюке.

— Вот это почему это?

«Да потому. Просто ить всё, сам гляди: ты вернёшься на фронт, и что? Тебя ближайший безопасник под караул посадит и телеграмму о твоей явке отобьёт. А этот монах с тебя второй раз уж глаз не спустит. Понятно тебе, дурья голова?»

В словах призрака была горькая правда, но сдаваться я категорически не желал. Вот заборем цивиловскую гниду, тогда забирайте меня хоть на какие опыты, а пока, как любил говаривать наш сосед по Карлуку, дед Толя — не согласный я!

— Н-н-ну допустим, вероятная линия развития событий. И что предлагаешь делать?

«Наши предложения просты и прекрасны, — воодушевился сапёр. — Поступить как Денис Давыдов, понимаешь! Ты ж мишка? Вот перейдём линию фронта и устроим супостатам Содом и Гоморру в размерах, определённых нам Господом. Я ещё не поквитался! Не поквитался!» — потряс он кулаком.

Ишь, какой мне персональный призрак воинственный достался!

«Мя-яу!» — полосатая морда вылезла прямо из соседнего тюка.

— О как! И эта жопа меховая туда же?

«Как же без Мурки-то? — развёл руками сапёр. — Самая полезная в нашей жизни животная!»

Ну, допустим.

Автомобильчик притормаживал. Приехали? Не хотелось бы засветиться. Я осторожно приподнял голову над тюками. Оказалось, что не приехали, просто остановились, ожидая, пока перекрёсток минует несколько грузовых платформ с установленными на них зачехлёнными пушками.

Так оно даже лучше будет!

Я бодро вытолкался из узлов с бельём и выпрыгнул с заднего борта — благо никто следом не подъехал и наблюдать моего манёвра не мог. Приняв независимый вид, я побыстрее ушёл с центральной улицы в подворотню. Теперь осталось решить, как действовать.

Допустим, от печёрца я слинял, но это ненадолго. Документов нет, оружия нет, еды нет. Да я даже названия этого городишки не знаю! Спокойно! Успокойся Аркадий, все вопросы нужно решать по мере поступления.

Первое. Узнать, где я.

СТАРЫЕ ТОВАРИЩИ

Москва, Зимний императорский дворец

11 января 1948 года, полдень

Отец Иннокентий

— Волей и силой императора!

— Вот ты нудятина, Иннокентий! — пожилой мужчина отложил какую-то бумагу с россыпью переливающихся магических печатей и порывисто встал навстречу вошедшему в кабинет монаху.

Посетитель — невысокий, сухонький, добродушно щурящий глаза за смешными круглыми очочками старик, на самом деле был крепок и жилист, чёрные глаза пронзительно смотрели из-под кустистых бровей, а весь он ощущался сжатой пружиной. У хозяина кабинета даже возникла подспудная мысль, что к такому монашку вряд ли стали бы приходить из пустыни дикие звери за помощью. Скорее, наоборот — протоптали бы свои тропы максимально далеко от его обители. Странностью тянуло от деда. Страшной странностью.

В общем, явившийся монах был похож на монаха, как этот кабинет был похож… на стандартный монарший кабинет.

Да, этот рабочий кабинет тоже был странен. Словно вы влезли во внутренности огромного шкафа. Полки, полки, полки, сундуки, и над всем этим — карты. И ещё карты. И свитки? В общем, смесь книжного, канцелярского, музейного и даже архивного изобилия. И посреди этого великолепия два старика мяли и лупасили друг друга по плечам.

— Старый чёрт, мог бы почаще…

— Не мог, ваше…

— Кешка, тресну щас! Когда уже!..

— Вот, сподобился, подзатыльник императорский…

— Я тебя реально щас тресну, не посмотрю, что в чине митрополичьем! Задолбал!

— Ладно. Тогда слушай зачем пришёл… — монах попытался отодвинуть своего венценосного друга.

— Вот именно! Вот именно! — император не собирался так просто отпускать старого товарища. — Лиза знаешь как на тебя зла? И меня покусывает — позабыл нас Иннокентий, позабросил! Да?

— Ладно-ладно. Стыдно. Очень стыдно мне. Сты-ыдно! Всё. Слушай, тебе говорю! — Отец Иннокентий сделался суров: — Волей и силой императора…

— Ох ты, мать твою, ты серьёзно? Вот прямо вот так? Явился раз в три года — и сразу?..

— Андрей! Император всероссийский! Да выслушай ты меня! Чай приветственный потом пить будем!

Седой император перестал улыбаться:

— Говори.

— Слава тебе, Господи, сподобился! Хочу показать тебе зверушку забавную. Хотя там и не зверушка вовсе. И не забавная, вообще.

— Умеешь ты заинтриговать Иннокентий…

Немного позже

— И что это за мерзость? Вот ради этого ты меня сюда вытащил?

Два сильно пожилых человека рассматривали мерно идущую в огромном колесе иссохшую тушу дохлого медведя.

— Впечатляет?

— Воняет-то ужас как, — поморщился император. — Пропасти́ной.

— А ты б как хотел? Фиалками? — усмехнулся отец Иннокентий. — Это уже ничего, он потихоньку того — мумифицируется. А поначалу-то духан стоял — только в противогазе и подойти. Я уж настроил тут немного сушку да вентиляцию.

Император нахмурился:

— Не понял… Это нетвой , что ли?

— Именно! Я наткнулся на сие «изделие» недалеко от Красноярска. Точнее, он на меня. Чудом каким-то случайно на мою пустыньку вышел. За ним ещё народец бежал. Кричат, стреляют, наскакивают. Чисто цирк на выезде.

Царь хмыкнул:

— А он?

— А чего он? Шёл как шёл. Просто шёл, понимаешь? Не пытался съесть живых, как у иных поднятых упырей бывает, не пополнялся чужой живой силой… Его городовые раз сто двадцать пулями угостили, да ещё казаки рубить пробовали. И что? А ничего! Этот кадавр даже не сопротивлялся!

— Вот тебе и вопрос. И куда шёл?

— А хрен его знает. Никуда! Андрей, ты что — не видишь? Он до сих пор идёт!

— Ну я как бы…

— Ваше императорское величество, да открой ты глаза-то! Эта тварь почему в колесе-то? Он же идёт! Всё ещё идёт! Волей пославшего его! А я не знаю, куда и зачем! И это меня нервирует, етитская сила! — отец Иннокентий вдруг резко успокоился и задумчиво прихватил себя за бороду: — А самое главное, я не понимаю, как её, эту тварь, остановить…

— Ты⁈ — не поверил император. — Ты же…

— Вглядись! — некромант ткнул пальцем в нечто, невидимое простому глазу. — Вглядись в структуру!

— Ё-ё-ёсель матерь!..

— Вот именно! Именно! Я тебе о чём двадцать минут толкую! Кто в тупого кадавра вливает энергии, которой хватит чтоб пол-Европы стереть в порошок? А?

ЗАКОУЛКАМИ

Южная Моравия, город Бранковице

11 января 1948 года, вскоре после полудня

Аркадий

Итак, цель первая: где я и в каком направлении фронт? Кажется, городок упоминался Бранковице. Скорее всего, мы так в нём и стояли. Впрочем, название не так уж важно, а с направлением определиться несложно. Сейчас обойдём город, железная дорога у них тут по-любому одна. Ехали мы на восход, значит — нам на закат, так?

Ты прямо мыслитель, Аркадий!

Можем, умеем, практикуем!

Я свернул под каменную арку, решив некоторое время двигаться через дворы, чтоб на центральных улицах глаза не мозолить. Шёл, отстранённо размышляя, что каждый раз, приезжая в Европу, чувствую себя, словно в каменном мешке. Даже если этот мешок такой симпатичный и уютный, как крохотные южноморавские городки, подчас занимающие территории меньше, чем наша деревня. Батя вот тоже усадьбы каменные отстроил, что в Карлуке, что в Иркутске. А я люблю дерево. Тёплое оно, что ли.

Я миновал уже пятый или шестой довольно тесный дворик, когда медвежьим слухом уловил приглушённый разговор на немецком:

— Райнер, ты говорил, что это вообще разовая акция. Где я тебе наберу столько желающих? Это Моравия, тут девушки не очень к такому склонны.

Интересно, что они обсуждают?

— Зато они прагматичные! Плохо рекламируешь, Отто, плохо.

— Да куда лучше? По радио объявления, в газетах! — возмутился неведомый Отто. — Под видом найма белошвеек и учениц портных дело веселее пошло, но всё равно плохо.

— Ладно. Сколько сейчас есть?

— Пятьдесят три. Сейчас пятьдесят четвёртая придёт.

Что-то мне не нравилось то, что я слышал. Очень уж… интонации гадкие, что ли?

— Все знают — куда они едут? — усмехнулся первый. Видимо, Райнер.

— Обещал мастерские Парижа, работу на модные дома. А там уж из казарм куда они денутся? — рассмеялся в ответ Отто. — У лягушатников надзор как надо поставлен.

Я встал посреди двора колом от осознания, что слышу разговор двух уродов, которыеженщинами с франками торгуют!

Поможем?

А как же!

Я развернулся и пошёл на голоса́, пытаясь сообразить, как двигаться между нагороженных сараев и заборов.

— Нечего больше ловить в этом городишке. Ждём последнюю, грузим остальных и вывозим.

— Вон она как раз.

— А что за парень с ней?

— Понятия не имею.

Кажись, ситуация меняется!

Я невольно ускорил шаг… и вдруг выскочил на перегораживающий двор флигель с проездом, забранным решёткой! Да ядрёна колупайка!

Меж тем между торговцами живым товаром и подошедшим парнем завязалась перепалка, быстро переросшая в скандал.

Я дёрнул ворота. Брякнула железная цепь. Да чтоб вы были живы и здоровы! Бежать вокруг? А где гарантия, что я быстро найду нужный проход?

Скандал меж тем разгонялся. Девушка кричала, что Бенеш ей не указ, что он ничего не понимает, а она заработает на богатое приданое и вернётся. А Бенеш (похоже, всё-таки брат) — что это никакие не портные, а продавцы живого товара, что она убьёт родителей и себя погубит, и вообще отдай чемодан!..

Во дворе, невидимая за зеленью кустов, началась драка.

Я рыкнул и перекинулся в медведя. Ударил по замку, прибавив сиреневой энергии. Рванул на себя жалобно скрипнувшую вороти́ну. Зазвенели по брусчатке рассыпающиеся звенья цепи.

Влетел во двор, на ходу перекидываясь в человека…

Не успел.

У двух здоровенных автобусов Опель-Блитц стояли, рассматривая неподвижное тело, три мужика самого бандитского вида. Ещё двое затаскивали в салон автобуса девчонку с уже заклеенным полоской липкого бинта ртом.

Итого, противников пятеро.

Да без разницы мне. Если надо, я их и так на ноль помножу. Теперь, когда энергии магические были подвластны мне во всей силе, обычных людей я не боялся совсем. Да и большинства магов тоже. Не будут же Великие архимаги заниматься поставкой девушек в бордели? Хотя тут, брат — Европа. Тут всякая мерзость может быть. Но прямо сейчас — вряд ли.

— Ты кто будешь? — неприязненно спросил меня низенький субъект с залысинами, буровя меня небольшими цепкими глазёнками за круглыми очочками. Райнер, голоса́я по подслушанному диалогу запомнил. — Отто, твой?

— Нет. Пришлый, — не менее недружелюбно отозвался Отто, рослый и краснолицый, словно баварский крестьянин. — Чего тебе, бродяга?

Должно быть, по их понятию, я особой вежливости не заслуживал — чужак в русской военной форме, да ещё в застиранной, да без знаков различия. В общем, непонятно кто.

Я смотрел на них спокойно, размышляя, как быть, чтобы не привлечь внимание полиции, которая в каждом городке Германской империи непременно имелась. Общения с властями мне было не нужно, поскольку оно непременно повлекло бы сдачу меня в монастырь Марка Печерского. Значит, желательно не орать.

К тому же у меня (вот прямо сейчас) оформилась идея: помимо вмешательства в судьбу купившихся на замануху девчонок, воспользоваться этими мутными типами для осуществления собственных планов. Так что я решил немедленно озвучить свои намерения. А чего тянуть, действительно?

— За линию фронта перебраться надо бы. — Смотрел я сейчас на Райнера, как на главного в этой шайке.

— Ишь ты, шустрый! — усмехнулся он. — А с чего ты решил что мы именно те, кто захочет тебе помочь?

Судя по всему, не боялся он меня совершенно. И бездыханного тела, лежащего у его ног, не стеснялся. Зря, батенька. Зря.

— Как шлюх во франкские бордели поставлять — это можете, а оказать услугу, значит — никак?

— Ох ты, какой информированный солдатик попался! — зло ощерился Отто. — А может это шпион цивиловский, а, парни?

О! Те двое, что девицу в автобус паковали, уже освободились и подошли поближе. Все в сборе, отлично!

— Райнер, — отвечал я по-прежнему главарю, игнорируя Отто, — ты бы людей поберёг, грустно получится. Некрасиво. Так-то, смотрю, ребята у тебя в группе молодые, крепкие. Жалко будет.

Хотя нет, вру. Не жалко. Мне так точно.

Накинул щиты. Выпустил когти и воткнул ближайшему голубые лезвия прямо под ключицу, одновременно затыкая «воздушной ладонью» крик.

Стряхнул глухо скулящее тело на брусчатку двора. Грязновато получилось, а что делать?

— Я тебе, Райнер, по высшей цене заплачу. Жизнью твоей. Как тебе цена? Стоять на месте! — рыкнул я на дёрнувшихся работорговцев.

Отто и Райнер отпрянули назад, вмявшись спинами в борт автобуса. Двое оставшихся охранников стояли столбом, с ужасом переводя взгляд с растекающейся лужи крови из-под лежащего тела на меня. Вернее, на мои голубые когти.

— По-моему, ваш сотрудник истекает кровью, вам не кажется? — предельно вежливо спросил я.

— Помогите ему! — нервно дёрнул Райнер подбородком, получив от меня своеобразное разрешение на действие. — В автобусе аптечка!

А я смотрел мимо него — на призрак Бенеша, что стоял, не отрывая от меня умоляющего взгляда и всё повторял: «Спаси Элишку, спаси!»

— Экие вы эгоистичные, — попенял Райнеру с Отто я, — живым, значит, помощь нужна, а мёртвые сами о себе позаботятся?

Не понимая, к чему это я, они только переглянулись меж собой. Осуждающе покачав головой, я плеснул запасом «сирени» на тело Бенеша:

— Вставай, парень. Пора позаботиться о твоей сестрёнке.

Мертвец мелко задёргался, поднимаясь. Душа же его с ужасом смотрела на бывшее своё тело, даже не пытаясь с ним соединиться. Не умела, может? Или не допускала даже подобной мысли?

— Некромант! — тонким голосом воскликнул Отто. — Господи Боже, некромант!

— Стоять! Стоять, всем я сказал! И молчать! Или присоединитесь к этому, — я кивнул на покачивающее тело Бенеша. Хотя какой он теперь Бенеш?

— Что вы предлагаете? — Вот в чём упрекнуть Райнера было нельзя, так это в трусости. Сориентировался он очень быстро: — Только, прежде чем распоряжаться, вы и нас поймите. Если вы будете требовать… — он пару секунд поколебался, подбирая слова, — невозможного, то ничего и не получится. Господин некромант, прямо скажите, чем мы вам можем помочь?

— Давно бы так. Пожелание моё вы слышали. Устроит куда-нибудь поближе к франкам или итальянцам. Можно и к англам, но до тех, как я знаю, сильно дальше. И, опять же, я не уверен, имеете ли вы на них выход.

Райнер заинтересованно подался вперёд:

— Господин некромант, но что трансильванский дворянин делает здесь? Это же не ваша война! Простите, — он поднял руки ладонями вверх, — я не пытаюсь лезть не в своё дело! Но я прекрасно понимаю: чем мылучше , — подчеркнул он последнее слово, — поможемвам , тем больше у нас шансов остаться в живых. Кроме того, если наше сотрудничество завершится к обоюдному удовлетворению, то возможно (я не настаиваю, именно «возможно»!) мы ещё не раз пригодимся вам или кому-то из ваших, — он легко покачал головой, — родственников или… знакомых? К, опять же, взаимному удовольствию?

Интересные они люди, конечно.

Кстати, и почему он решил, что я румын? Или болгарин? Впрочем, какая разница! Я и спрашивать не буду. Пусть себе думают.

Глава 6 ПЕРЕЙТИ ЛИНИЮ ФРОНТА

ПРЕПИРАТЕЛЬСТВО ВО ДВОРЕ

Южная Моравия, город Бранковице

11 января 1948 года, вскоре после полудня

Аркадий

— Поймите меня правильно, — заторопился Райнер, расценив моё молчание как сомнение и прикладывая руки к груди, — времена наступают тяжёлые. Мы были бы счастливы иметь в покровителях столь серьёзных господ, как вы.

— У тебя в родственниках евреев не было? — спросил я его.

— Э-э-э… насколько знаю, нет, — удивился толстяк. — А почему вы так решили?

— Торгуешься хорошо. Но пока меня ваше предложение устраивает. Ещё раз. Мне нужно за линию фронта. Незамеченным. Там мы расстаёмся, и каждый идёт своей дорогой… Только, увы и ах, — продолжил я, видя, что работорговцы оживились, — девушек придётся отпустить. С вами поедут только те, которые выберут эту поездку сами, зная, что едут торговать мохнатым золотом. И чтоб сразу было понятно — Бенеш едет с нами.

…

Известие о предоставлении выбора для живого товара привело работорговцев в замешательство.

— Но-о… у нас контракт… — попытался возразить красномордый Отто.

— Отто, ты бессмертный? — душевно поинтересовался я.

Учиться мне было у кого. К примеру, когда тётя Айко хотела кого-нибудь напугать, тон у неё становился тягуче-ласковым, что при её голосе производило просто оглушающее впечатление. Или дядя Петя Витгенштейн. Вот кто умеет разговаривать тихо и вкрадчиво — так, что ледяные мурашки по спине толпами бегут. И глаза такие добрые-добрые…

Вот и сейчас, заслышав мой вопрос, не только Отто — вся компания контрабандистов и работорговцев синхронно передёрнулась. В усиление эффекта Бенеш ещё и «удачно» слюну из полуоткрытого рта пустил. И честно говорю, это не я его заставил. Оно само так получилось!

В общем, если у кого-то ещё имелись возражения, озвучивать их никто не поспешил, и весь следующий час мы выгружали из флигеля девиц. Точнее, работорговцы выгружали, а я наблюдал.

Почему так долго? Так половина была в магическом сне, а часть, как Элишка — основательно связанные. Пока будили, пока распутывали… Потом мне пришлось выступить с краткой речью о том, что в действительности ожидает «портних и белошвеек» в «славном городе Париже, где мой милянькой живёт».

После всего этого до глубины души поразило меня, когда четырнадцать вполне себе нормально (я бы сказал, «вменяемо») выглядевших девушек согласились на это предложение. А одна так и вообще заявила:

— Можно подумать, тут есть идиотки, которые не понимают, зачем и куда мы собирались ехать!

Но когда я кивнул на её бывших товарок, потирающих руки от следов верёвок и жавшихся в кучку под деревцами крошечного заросшего садика, занимавшего угол двора, эта дамочка надменно пожала плечами:

— Значит, они и в самом деле дуры. Бегите по домам, курицы!

— Уймись, Бранка, и без тебя найдётся, кому указания раздавать! — попытался вернуть себе бразды правления Отто. А Райнер заискивающе кивнул мне:

— С вашего позволения, господин некромант, начнём грузиться. Все желающие поехать на контракт — проходите в первый автобус. Второй, — он расплылся в услужливой улыбочке, — мы предоставляем вам, господин! Поедете с полным комфортом, с личным шофёром.

— Так не пойдёт, — мотнул головой я. — Одна машина — незаметнее. Со вторым автобусом делайте что хотите, хоть тут её бросьте. Все едем на первом.

Райнеру не очень понравилось это условие, но возражать он не посмел. В конце концов, посовещавшись, контрабандисты загрузили во второй Опель кое-как перемотанного охранника, ещё один сел за руль. Будущие шлюхи, толкаясь, полезли в узкую дверь первого автобуса. Заурчали двигатели.

Оставшиеся девушки тревожно озирались. Кроме одной. Элишка вцепилась в неподвижно стоящее тело брата, бормоча на местном наречии какие-то уговоры. Она повторяла их по кругу так старательно, что я даже понял примерный смысл:

— Бенеш, ну прости меня! Ты был прав, но я же не знала… Ну не молчи, пойдём домой…

Она тянула его за рукав, совершенно не обращая внимания, что её руки уже все в крови, а Бенеш не отвечает, а только стоит, покачиваясь. Шок у девушки, не иначе.

— Элишка! Девушка, алё! — пришлось оторвать её от мертвеца и дать пару пощёчин. — Брат твой прокатится с нами. А ты пойдёшь домой, поняла? ДОМОЙ! — я добавил в голос звериного рыка, и, придушенно пискнув, Элишка шарахнулась в толпу остающихся девиц.

Все они готовы были бежать хоть сейчас, но Райнер, справедливо опасаясь массовых воплей и скандала (который непременно разразится тут же, стоит им только выбраться на улицу), загнал всех обратно во флигель, запер двери и кинул ключ им в форточку, предварительно крикнув:

— Через полчаса наблюдатель уйдёт, и можете выходить! Раньше не ломиться, иначе он будет стрелять!

Никакого наблюдателя, естественно, не было — перестраховывался работорговец, рассчитывал в отрыв уйти, пока полиция не чухнулась.

— Поехали! — кивнул я бандитам. — Грузитесь живо, мне надоело терять время.

— А вы, господин? — спросил Отто.

— Прокачусь на крыше. — Там как раз имелся громоздкий багажник из труб, и даже лежали какие-то свёртки, среди которых можно было затаиться и не отсвечивать. — От запаха шлюх меня тошнит.

И не соврал почти. Надушены дамочки были по нынешней европейской моде, от какофонии парфюма аж глаза на лоб лезли.

— Как вам будет угодно, — ответил красномордый и последним шагнул в салон.

— А ты, Бенеш, садись с остальными. Займи место в заднем ряду.

Это заявление заставило Отто резко обернуться и перекоситься лицом, дамочки тоже оказались не очень довольны, но мне было плевать.

НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Я прыжком заскочил на крышу и подумал, что это мимолётное решение оказалось правильным. Если что случится, я, во-первых, успею раньше заметить опасность — а значит, и оптимально отреагировать. А во-вторых, уйти со столь ненадёжного транспорта можно быстрее, и возможно, мой уход даже не заметят.

На крыше лежали пара тюков и громоздкий свёрток, в котором я, словно старую знакомую, с радостью узнал упакованную маскировочную сеть — точь-в-точь такую же, как та, в которую меня Артак укутывал. Это я точно себе заберу. Растрясу контрабандистов в пользу будущего партизанского отряда!

Автобусы слаженно чихнули, выплюнули небольшие клубы чёрного дыма и покатили со двора. Второй почти сразу свернул куда-то вбок, в маленький проезд, а наш вырулил на широкую улицу (верно, одну из центральных) и направился прочь из города. И (что вдвойне удачно) в сторону, противоположную железнодорожному вокзалу. По-любому печёрский монах меня уже хватился и тревогу поднял. Вот пусть по вокзалу и бегает, хоть обыщется. Мне на его морду высокомерную смотреть никакого резону!

Я удобно улёгся между тюками, прямо за маскировочной сетью. И даже и ничего не давит, ты глянь. Небо ясное, дождя не предвидится, а снег тут у них, похоже, по исключительным разнарядкам выдают — так что я спокойно окутался согревающим заклинанием, поглядывая по сторонам — надо ж мне составить представление о местности, в которой я партизанскую деятельность развить собираюсь!

Автобус уверенно тарахтел прочь из города, домиков становились всё меньше, а деревьев и кустов — больше. Удивительный всё-таки край — Южная Моравия! Снега нет, деревья голые, только кое-где листья пожухшие не облетели. Если это у них зима такая, то какое же тут лето?

«Молодец, здорово ты их запугал, понимаешь!» — радостно сообщила поднимающаяся из ближнего тюка башка.

Сапёр, кто ж ещё! И кошка зелёными глазами сияет, чисто магический семафор в ночи. Я убедился, что мой вопль никто не зафиксировал, усмехнулся и покрутил головой:

— Это ты устал меня уже пугать! Етитская сила! — Оба довольные сидят — вскриками их, похоже, не удивишь: — Тебя как звать-то, братец? А то с Муркой познакомились, а с тобой всё никак.

«Коля».

— А меня Аркаша, — мы чинно изобразили рукопожатие.

Надо же, второй сапёр — и тоже Коля.

Сапёр почесал призрачную кошку за ушами: «Ну, понимаешь, и задурил ты их тоже нехило!»

— А вот это я щас не понял…

Он вылез на крышу почти целиком, уселся на тюке (не знаю, как это у призраков — сделалвид , что сидит, надо полагать) и поудобнее устроил голову на колене, изготавливаясь к неспешной беседе:

«Ну как же, друг Аркадий! Кто у нас живёт в Трансильвании?»

— Э-э-э, трансильванцы? Румыны же, нет? Или валашцы? Кто там ещё… Мадьяры?

Признаться, не самая моя любимая часть географии.

«Да это же последний оплот некромантов Европы! — развёл руками Николай. — Последнее место, откуда их не выбили. Не просто некроманты, а вампиры, понимаешь!»

— Ох ты ж, ядрёна колупайка!

Единственным вампиром которого я знал была Енрикетта Марти. Испанская баронесса, которую даже тётя Айко называла древним чудовищем. А в устах тёти Айко, это звучало ОЧЕНЬ страшно. Тётя Айко и сама-то…

Я задумался. Может, по-тихой свалить, и контрабандисты будут уверены, что подвезли румынского вампира? Тогда, даже если их отследят и допросят…

С другой стороны, мне ж во вражеский тыл надо. А эти, похоже, точно знают, где во фронте прореха.

…

Автобус быстро свернул на какую-то второстепенную дорогу между полями, узкую и в отличие от аккуратно вымощенных государственных дорог, просто отсыпанную гравием. Подозреваю, что до прихода безмагических бурь, эта сетка просёлка была укреплена постоянно подновляемыми заклинаниями, а сейчас принялась потихоньку размываться и разбиваться. Зато здесь было малолюдно и тихо.

Крались потихоньку. Сперва на юг, потом, спустя час — развернувшись почти чётко на юго-запад, это по солнцу было понятно. Полагаю, мы давно уже пересекли линию фронта.

…

Часа через два с половиной, наверное, Опель остановился и, чихнув, заглушил двигатель. Из кабины вылез Райнер и окликнул меня:

— Господин, мы почти на месте. Дальше место… сложноватое, — похоже, не очень-то он стремился посвящать меня в тонкости своего ремесла, да мне это и невместно, — нужно немного подождать, чтоб в темноте уже…

— Отлично. Мне в темноте даже удобнее, — ответил ему я и с удовлетворением заметил, как работорговца перекосило.

— Я… кхм… просто попросить хотел, — он немного замялся, — не могли бы вы кадавра своего на улицу вывести? Дамочки пугаются. Две уже полсалона заблевали… Очень прошу.

Я пожал плечами. Раз уж стоим… Крикнул поднятому, чтобы тот вышел из автобуса.

Бенеш послушался сразу. Неуклюже прошагал на выход, спустился по ступенькам, едва сгибая ноги и, покачиваясь, остановился недалеко от двери. От него ощутимо несло пропастиной. Похоже, тело, поднятое без поддержки души и без непрерывного вливания сторонней энергии, портилось просто стремительно. У мня даже появилось сильное желание снова загнать его в салон. Чисто для наказания работорговцев.

Но девки причём, опять же? Их-то пока не за что наказывать.

Работорговцы сместились так, чтобы кадавр остался с подветренной стороны, развели костерок, вытащили из салона маленькую сборную печку, на которой принялись готовить, судя по запаху, кофе. Что характерно, мне кофе не предлагали. Видимо, у вампиров, по их мнению, была другая диета.

Ждали реально вечера. Когда совсем стемнело, работорговцы свернули лагерь. Затушили ногами высыпанные из печурки угли. Загнали внутрь девок, которых выпускали размяться. Бенеш, повинуясь моему приказу, залез сам. Этому пассажиры обрадовались не очень, но возразить вслух никто не посмел.

ВЕЧЕР ПЕРЕСТАЁТ БЫТЬ ТОМНЫМ

Автобус затрясся и закачался на совсем уж малоезженой просёлочной дороге. Впереди чернела гора, поросшая лесом. Мне довольно отвлечённо было любопытно — как Опель без полного привода туда заберётся? Я-то, в принципе, хоть сейчас спрыгну да пойду, но всё же занятно. Погода стремительно портилась, небо затянули мерзкие чёрные тучи, ещё и ветер задул. Я всерьёз раздумывал — не прекратить ли эксперименты с подогревом и не накинуть ли шкуру?

Кроме того, несколько раздражала разворачивающаяся в салоне автобуса возня.

Сапёр, до этого сидевший в салоне, подкинул голову, которая пролетела сквозь крышу и упала на тюк с маскировочной сетью. Следом неловко, словно проталкиваясь сквозь предметы, вылезло тело.

«Слышь-ка, Аркадий! Я тут подслушал, подсмотрел, — не дожидаясь окончательного прибытия туловища, заговорила голова, — они таки хотят тебя сдать. Говорят, времена нынче неспокойные. Что там завтра будет — неизвестно, и зачем ждать, если прям сегодня деньгу зашибить можно, понимаешь. Только договориться не могут, кто за твою голову больше даст. Отто считает, что лягушатники, а Райнер — что макаронники».

— Гляди ты, какие новости! — усмехнулся я. — Слушай, а как у тебя голова не проваливается, ей же без разницы, вроде? Ну, то есть — вверх ты её сквозь крышу автобуса можешь закинуть, а вниз она не падает — как?

«Это всё что тебя волнует?» — с недовольством поглядела на меня голова.

Я хмыкнул:

— Хорошо, давай обсудим новости. К примеру, как они это планируют сделать? Магия тут есть, я чую. Щиты на мне. И они собираются мне навредить. Да ещё прямо из салона!

«Они собрали у всех девок кресты и серебряные цепочки, да ещё у них было, и заряжают всё это в какую-то маленькую дульнозарядную пушку. Древность, конечно. А ежли прямо в упор в тебя выстрелят?.. Иль совсем не страшно?»

— Во-первых, я всю их подготовку прекрасно слышу. Райнер так затейливо матерится, я даже пополнил запас немецких ругательств парой новых оборотов. Один из охранников порезал палец и чуть не обосрался от страха, чтовампир , — я поклонился и выразительно пошевелил бровями, — то есть я, кровь учует. Лучше б он орал потише. Я таки оборотень, и слух у меня не в пример человеческому. Ну а надеяться, как предлагает громила-охранник, что древняя карманная артиллерия, заряженная ювелирным мусором, пробьёт металлическую крышу автобуса, нагруженный сверху скарб и зацепит меня… И это они ещё не берут в расчёт магические щиты.

Я помолчал.

— Ладно. Пора и честь знать.

И отпустил Бенеша.

В замкнутом пространстве салона упырь мгновенно попытался загрызть ближайшего бандита. А поскольку в этот раз я заставил его сидеть на переднем сиденье, то ближайшим оказался водитель.

В автобусе раздался дикий мужской крик. Опель рывком развернулся поперёк дороги и встал. Мотнуло — я чуть с крыши не слетел!

Почему-то вдруг погасли фары, а небо вспыхнуло молнией — секунда в секунду! Прямо тебе театральное представление со мной в роли главного злодея!

Сверху громыхнуло раскатом. Одновременно с этим в салоне долбануло выстрелом! Только почему-то не вверх, как предлагалось, а вперёд.

Ну что. Оно, может, и старенькая пушка там у них была, но жахнуло знатно. Остатки мертвяка (и, скорее всего, водителя) вынесло на капот, вместе со стёклами. Я аж затылок почесал. Похоже, Отто в панике шмальнул в Бенеша.

К мужским воплям присоединился дружный визг женщин. Чего-то они запаздывают, непорядок. Нужно режиссёру сказать, попенять. Или в следующий раз тухлых яиц с собой взять и порченых помидоров.

«Чего? Каких помидоров?» — оторопело спросил меня сапёр.

— А! Вслух говорю? Это я непроизвольно, не обращай внимания. Фамильная привычка всякую хрень неосознанно нести. В массы, так сказать!

Из двери, да и из брызнувших осколками окон салона повалил народ. Вот тут всё смотрелось как надо. Картинка — блеск! Ломанулись одновременно. Во все стороны, веером. Подвывая и (судя по запаху) активно удобряя поле и дорогу. Причём, будущие шлюхи, невзирая на длинные юбки, бежали явно быстрее последнего бандита.

Это уж, братцы, не драма, это водевилем попахивает.

Проблески молний. Все бегут. Гром разрывает пространство и мечется меж горных склонов!!! Небо прорвало водопадом!

Ну как не подыграть? Прям просится же!

И на заднем плане, на фоне ветра, туч и хлещущего ливня, я стою — во весь рост на крыше автобуса. И по-волчьи вою! Накатило.

Вряд ли местные горы когда-нибудь слышали загонный вой семьи Багратионов. А у меня он, спасибо Гие, хорошо получается.

«Ну, ты да-а-ал! Даже я меня проняло немножко. — Николай встал рядом, посмотрел вслед убегающим. — А гроза? Это тоже ты сделал?»

— Не-е, ты чего? — удивлённо вытаращился я на него. — Это так, совпадение

«Ага. Совпадение. Да-да. Так и запишем. И главное, глаза такие натуральные, ты смотри! Всякий бы поверил, коне-е-ешно…»

Глава 7 ХВАТИТ ТУТ ТОПТАТЬСЯ * * *

Финал предыдущей главы чуть-чуть подредактирован.

РАЗБИРАЮСЬ С ОПЕЛЬ-БЛИТЦЕМ

Где-то за линией фронта

11 января 1948 годя, вечер

Аркадий

— Да уж, — пробормотал я, — верно, никто до нас не переходил линию фронта с такими эффектами… — а самого трясёт мелкой рябью. Нервы? Или последствия экспериментов с энергией смерти?

Гроза пронеслась, как и не было её, оставив меня мокрым до нитки. Ну, спасибо, спасибо!

Пока я размышлял, что ловчее будет — перекинуться туда-сюда или тепло-ветровым заклинанием высушиться, сапёр Коля стёк вниз в салон. Потом сквозь крышу поднялась рука с прихваченной за ухо головой, которая спросила: «Аркаша, ты брезгливый?»

— Так-то не особо, я ж в деревне много жил, а что?

«Тут всё совершенно… кхм… в общем, обосрано. Ну и в крови… Да парень этот тож в совершенную некондицию пришёл. Но если тебе золото надо…» — с сомнением протянула голова.

— Что прям золото? — удивился я.

«Ну от медях-то всяко отличу! — проворчал Коля, выбираясь на крышу целиком. — Они когда залп-то в тебя готовили, ящичек достали, понимаешь, а я и заглянул. Цацки россыпью. Серебрушки выбирали оттуда. Кажись, они перед тем как девчонок в бордели передавать, грабили их нещадно. По-моему, там даже зубы есть…»

— Фу, бля.

Противно, ядрёна колупайка! Но золото мне может понадобиться. Ну мало ли — вдруг? Универсальное платёжное средство…

Я спрыгнул на землю, перекинувшись в мишку и сразу обратно. Стало сухо, но… к-х-х-ха-а-а… Д-да уж… Наверху-то ветерком с гор основную часть ароматов сносило, а тут — во всём великолепии. И кровища, и дерьмище, и остатки упыря. Прямо стихи…

Может, ну его нахрен?

А понадобится что купить или выменять? Всех грабить, как благородный Робин Гуд? Нет уж…

Я стянул гимнастёрку, оставшись с исподней рубахе, и обмотал ею лицо. Хоть чуть-чуть полегче стало. Тяни не тяни, а внутрь надо.

Поднялся по ступенькам, стараясь не наступать на самые отвратительные пятна.

Бедолагу Бенеша от выстрела пушчонки разбросало и по салону, и по капоту, и по Райнеру… Чётко идентифицировать удалось разве что ноги, оторванные по колено, да и те…

Ну и гадость же…

Согласен. Мерзость натуральная. По ходу, прав я — если поднятое тело не подпитывать, разлагается оно в разы быстрее обычного покойника. Тут, наверное, что-то с энергетическими процессами связано, но сейчас от вони мне прям думать было затруднительно.

Водителю, который оказался Райнером, «всего лишь» вырвали кадык да ещё в спине пара серьёзных дыр образовалась. Тоже от пушки досталось. А вот кто «порадовал», так это старый знакомец Отто. Работорговец лежал у задней стенки автобуса в обнимку с чугунной трубой, вмятой ему в грудину. Той самой пушкой.

«Отдачей убило, — со знанием дела протянул сапёр. — Кто ж с такой дуры с рук стреляет? Совсем ума нет! — Он подлетел к небольшому ящичку и ткнул пальцем: — Вот оно, глянь».

Глянул. И в правду — золото. Крестики, цепочки, кольца, медальоны. И серёжки, серёжки… Твари, сколько же вы девушек-то продали?.. Всё — кончилась ваша бандитская удача!

Морщась от сортирного запаха, я поднял ящик и поскорее вышел. Лучше на крышу полезу, надо груз распотрошить — глядишь, чего полезного для себя найду. И на воздухе, всё же — не так отвратно. Хотя вездесущая вонина, кажется, обволокла весь горный склон.

Первым делом скинул с крыши маскировочную сеть. Потом распотрошил мягкие тюки. Эх-х… одежда. Много, разная — цельный, можно сказать, гардероб, чтоб во всяких местах переодеваться, чувствуя себя своим. Тут была даже форма разных армий. Но подобрано всё это было, похоже, на невысокого и толстого Райнера. Мне такое вообще без надобности, даже если в край прижмёт. Ну серьёзно — куда? Широкое, как балахон, притом рукава короткие. Как минимум, крайне подозрительно будет выглядеть. Вот если бы нашёлся такой же гардероб на Отто… Но красномордого дойча, похоже, нигде переодевать не предполагалось.

Зато ящики, привязанные ближе к кабине, порадовали. В одном оказался ремонтный набор, а во втором — какие-то консервы и даже некоторый запас сухарей, упакованных небольшие армейские полотняные мешки. Спустил вниз вместе с ящиками.

Снова пошёл дождь — теперь мелкий, моросящий. И почти прекратился ветер! Все запахи словно придавило к земле. Я понял, что от непередаваемых ароматов рядом с Опелем мне уже глаза режет, и оттащил всё богатство в сторонку, под раскидистые деревья. Тут и почти совсем сухо было, хорошо. Я смотрел на барахло, уперев руки в боки. Бросить что-нибудь было жалко.

Лад-но. Тогда главный вопрос. Как всё это богачество упереть? В человеческом виде, очевидно, тащить всё сразу нет совершенно никакой возможности. Хотя-я-я. Есть идея!

«Какая?» — сразу с любопытством спросил сапёр.

Опять вслух болтаем.

— Погоди, Коля, под руку не лезь. Думаю я. Мысль думаю.

«Представляю, как тебе тяжело!» — ехидно, хоть и почти неслышно хихикнул он.

— Можно ведь в шкуре… — протянул я, игнорируя его подкуски. — Только как я всё это на себя нахлобучу? Непонятно… Хотя-я-я…

«Аркаш… — куда более серьёзно начал Николай, — хоть поделись своими соображениями-то, а? А то стоишь, смотришь эдак, у меня аж мурашки по спине бегают».

— Чего бы им бегать? — удивился я. — У тебя ж, в натуральном воплощении, и спины-то нет…

«Спины нет, а мурашки есть! — насупился он. — А ты лучше посоветуйся с умным человеком. А то на тебя ить смотреть жутко. Утворишь чё-нить, как я один воевать буду?»

Запереживал, вишь, — усмехнулся Зверь.

— Не дрейфь, Коля! — успокоил сапёра я. — Солдатская смекалка — наше всё! Щас увидишь, обалдеешь! — и потянулся к сиреневой силе, собирая расплывающуюся мёртвую дымку. И сквозь сосредоточенность успел услышать:

«Куда уж дальше обалдевать-то? Раз — война эта, будь она неладна! Два — мина… призрак с головой под мышкой. Теперь вот с парнишкой-оборотнем и призрачной кошкой воюю. Тут бы в себя хоть маленько прийти, понимаешь…»

А я уже шёл к автобусу. Там остались два тела, способные послужить мне в последний раз. Осталось выбрать — какое больше подойдёт. Честно говоря, я себя снова чувствовал слегка странно — будто одновременно и я всё это делаю, и, словно во сне, на себя со стороны смотрю. Натурально, с глузду бы не съехать с этим некромантством…

Подойдя ближе, я понял, что Райнера мне поднимать совсем не хочется. И дело даже не в голове, свесившейся набок из-за изодранной шеи. В конце концов, мне главное было, чтоб руки остались целы. Но то, что весь он был угваздан в ошмётках Бенеша, вызывало у меня неприятные рвотные позывы.

Ну его к египетской матери.

Отто был сравнительно чист, только что в крови, да и похрену мне на кровь, в нынешних реалиях-то. Однако я опасался, что пока он из салона выберется, весь в блевотине и говне измажется.

А что если ему велеть аккуратно вылезти?

Действительно! Чего это я туплю. Я ж теперь повелитель мертвяков. — Я нервно хихикнул и тут же одёрнул сам себя:

— Спокойно! Ещё крышей поехать нам тут не хватало!

«Правильно-правильно! — тревожно из-за спины забормотал Коля. — Не надо крышей ехать, Аркаша, это ты верно мыслишь».

Помощник, ядрёна колупайка!

Я только вздохнул и покачал головой.

Вокруг автобуса сиреневый туман стелился плотнее, и собирать его было легче. Я сгрёб его двумя горстями, сконцентрировал в кулак… и плеснул в Отто:

— Встань!

Тело мелко затряслось, поднимаясь. Руки мертвеца с лёгкостью откинули пушчонку.

— Максимально аккуратно покинь автобус. Не наступай на нечистоты.

От полученного результата я, признаться, пережил несколько неприятных секунд. Отто, по-паучьи растопырившись, влез на ближний ко мне ряд автобусных кресел, причём не на сиденья опираясь, а на металлические дуги ручек, вделанных в спинки. И, так же раскорячившись, выбрался через разбитое окно. На земле он выпрямился и встал прямо, сделавшись почти похожим на живого. Струйки дождя стекали по бледному лицу, и казалось, что бандит плачет по своей судьбе.

Поздновато встрепенулся.

Согласен, поздновато.

— Подойди вон к тем вещам, — я ткнул на ящики под деревьями. Мертвец двинулся по указанию, а я пошёл следом. Всё же неприятно было бы чувствовать его шаги позади.

Развернув сеть, я накинул Облик и принялся облачаться. Отто помогал, подчиняясь приказам и уточнениям. Однако эта сеть оказалась гораздо крупнее, чем я думал. Пришлось когтями укорачивать её до нужного размера. Получилось что-то вроде попоны. Только не конской, а такой, медвежьей. Это уже сапёр комментировал, остряк доморощенный. Потом ящики с инструментами, едой и золотом на спину примотали.

Ага, на соплях и бечёвках.

Надеюсь, на ходу не отвалятся.

Я вынул из Отто силу. Несколько секунд постояв, он рухнул в грязь. Я побаивался, что он, как Бенеш, в упыря обратится, но, по всему выходило, если вот так забрать силу из поднятого тела, оно обратно становится просто трупом. Оставлять себе вытянутую из упыря энергию было противно, и я стряхнул её в Райнера, вложив очищающий импульс. Хотел уже уйти, но любопытство вдруг заело — что будет?

Я поднялся на задние лапы — довольно высоко получилась морда, наблюдать удобно, что там в салоне.

Может, ничего особого и не случится? Лафтаки Бенеша вон сползли, да, наверное на этом и всё. Обычное заклинание чистки, мы его сто раз…

И тут тело Райнера едва ощутимо дёрнулось. Я непроизвольно отшагнул назад — и вовремя!

Когда чистке детей обучают, всегда предупреждают, что в толпе такое делать не следует. А лучше бы вовсе в душевую кабинку встать, чтоб потом за собой её ополоснуть можно было. Заклинание очищения (при всей его простоте) относится к редким, вариативность итога которых сложно вычисляется в силу микроструктурного воздействия. Может просто «смывать» — вся грязь лужей под ногами останется, а может во все стороны разбрызгать — эффект такой, словно грязная собака отряхнулась.

Вот сейчас с телом Райнера произошло второе. И мне здорово повезло, что раскинуло его не особо далеко (подозреваю, из-за того, что тканей, воспринятых структурой заклинания как «лишние» и «грязные» было очень много). В общем, в воздухе громко чавкнуло, и мягкая мёртвая плоть шматьями разлетелась во все стороны. В водительском кресле остался сидеть идеально гладкий скелет.

«Мощно, понимаешь…» — пробормотал сапёр.

А я даже не нашёлся, что сказать. Стоял обалдевши, а в голове крутилась единственная мысль — что по нынешней ситуации мне нужно как-то получше обдумывать свои действия, потому что не сдохнуть бы ненароком. Потом забрезжила вторая, здравая: а вот результаты хорошо бы записывать. И не только для себя. Потому как, если я такой уникальный, как из слов печёрского дьякона проистекало, так эти знания Отечеству пригодятся.

Придумать бы ещё, как их туда переслать.

ЗДРАВЫЕ МЫСЛИ

Дождь усилился, и капающие с чёрного медвежьего носа на грудь капли (громко так капающие) немного привели меня в чувство. Да, я всё ещё стоял на задних лапах, таращась в разбитый автобус. А надо было двигать.

К тому же вместо дождя пошёл отвратно-мокрый снег. Ну и я пошёл, удаляясь от Опель-Блитца в сторону давешней лесистой горы. Где ещё медведю прятаться, как не в лесу? Даже и белому.

…

Шёл сторожко, прислушиваясь. Если замереть и не двигаться, через некоторое время стало можно различить, что километрах в трёх что в одну сторону, что в другую, есть дороги, и по ним время от времени проходят машины. Когда лёгкие, когда грузовички, а изредка и тяжёлая техника урчит. Где техника, там и вражеские патрули должны быть — без этого никак. А на патрули выскакивать, пока я не осмотрелся, мне без надобности, правильно?

Резонно.

Решив, что торопливость нужна только при ловле блох, я выбрал полянку поглуше, сел на задницу и задумался.

То, что медведь в лесу — боевая единица знатная, это понятно. Да и магию совсем со счетов сбрасывать не надо. Она, я погляжу, пятнами-то проскакивает, заставляя всё сильнее сомневаться в истинной природности безмагических бурь. Вот были мы на фронте — с магией голяк. А теперь я сижу посреди леса — а она есть! Это что за такие совпадения?

Подозрительно?

Не то слово!

И если это всё вражьи проделки, хорошо бы разобраться, как это им удаётся: захотят — включат, захотят — выключат. Да и сомнительно мне, в самом-то деле, что захотят они полностью от прелестей использования магических сил отказаться. Это ж какой дикий перерасход энергии получится! В быту оно, может, не так и заметно, а в масштабах хотя бы армии? К примеру, тот же дизель с магическим контуром, и он же без оного — это две большие разницы, как наши техники в училище говорят. А промышленность?

Так что не верю я в отказ. В то, что ловко маскируются — в это верю.

Впрочем, пока всё это мысли праздные. Мне надо думать, как войну свою личную вести. Что, к примеру, упомянутые патрули выгрызать? Ага, по патрулю в день? Пока на медведя-людоеда, невесть как заведшегося в местных лесах, специальные охотники не приедут? А они бывают такие очень специальные. Могу и не сдюжить в одну каску.

Тут обстоятельно подумать надо.

А ещё неплохо бы берлогу присмотреть. Медведю без берлоги никак.

…

Томим разнообразными думами, сидел я довольно долго. Промок. Стало даже как-то неприятно-зябко, потому как здешний мерзкий дождь пополам со снегом, да при околонулевой температуре — это отвратительно, уверяю вас. Вот уж шесть отсырела… Придя маленько в чувство, я запустил согревающее заклинание, но вскоре сообразил, что из-за деревьев, наверное, это выглядит так, словно здесь кто-то воду в открытом котле кипятит — пар-то от меня повалил будь здоров!

Нет уж, сухой мороз в разы лучше, чем такая слякоть. Положительно надо искать укрытие. А искать, сидя на заднице — занятие бесполезное. Поэтому встал и пошёл. Но не успел как следует разойтись, как за поворотом русла небольшого ручья увидел её. И просто обомлел.

В детстве, бабушка выткала мне чудный коврик на стену, около кровати. Ей дядя Хаген книгу с картинами из венских музеев подарил, а она возьми да спроси — какая мне сильнее других нравится? А я и указал. Был там пейзаж, а на нём мельница. Со здоровенным водяным колесом, с запрудой, с дорожкой вокруг, по которой серый ослик тащил мешки с мукой, с мальчишкой, идущим следом… Вот этот пейзаж, только увеличенный так, чтоб над всей кроватью место занять, я и получил в подарок. Из тёплой цветной шерсти. Удобно, уютно и не тянет холодом от стены.

Очень мне нравилось рассматривать при мягком жёлтом свете ночника этот коврик. И я представлял себя тем мальчишкой и мечтал, что когда-нибудь приеду на эту мельницу и пройдусь по этой дорожке.

Что ж, будь осторожен в своих желаниях, ядрёна колупайка!

Я мог бы поклясться, что это была именно та мельница. Вернее, то, что от неё осталось. Старое водяное колесо уже не вертелось, вода просто бежала через выломанные створки. Но сама дамба, как и каменное основание мельницы, сохранились в целости. И, что немаловажно, я совершенно не чуял живых людей. И тропинка к мельнице, раньше заботливо выложенная камнем, уже заметно заросла травой.

Явно не последствия этой войны. Сильно раньше.

Подошёл поближе.

— Коля, ты тут?

«А чево такое?» — осторожно ответил сапёр.

— Слышь, слетай посмотри, как там?

«А чего сам? Боишься?»

— Ты здоровую осторожность с трусостью не путай. Давай, призрачная разведка — вперёд!

Я гипнотизировал тёмный проём ворот, аккуратно почёсывая когтями шею. Аккуратно — чтоб лямки и верёвки не порвать. Скинуть уже эту сбрую хотелось просто до одури. Неудобно, мокро и чешется.

Коля выплыл из-за забора, тревожно крутясь вокруг своей оси. Голова так и зыркала во все стороны. Ускоренно подплыл ко мне, отчитался: «Никого нет, уже давно. Сухо, крыс и мышей нет, только вот…»

— Что такое?

«Не могу я толком понять, но чую — опасно там, понимаешь».

— Опасно?

«Вроде… Ну… Как-то странно, что ль».

— Я имею в виду, что — опасно даже тебе? — уточнил я.

Сапёр насупился, задумчиво постукивая по голове пальцами. Открыл рот. Закрыл. Недоумённо повёл свободной рукой:

«Слушай-ка, а я ить даже не смотрел с этой стороны, понимаешь… Но неприятственно, это натурально. Может ну его? Другое место найдём?»

— Не-е-е. Теперь я сам пойду, интересно же!

Глава 8 УБЕЖИЩЕ

МЕЛЬНИЦА

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

«Осторожней бы, а то как мы с Муркой будем, неприкаянные…» — встревожился сапёр. Но поскольку как-то остановить меня не он не мог, то остался скорбно смотреть мне вслед. А вот кошатина увязалась за мной. И если бы не её призрачность, то по извечной привычке кошачьего племени виться под ногами, вот ей-Богу, навернулся бы через неё, да со всем этим навьюченным бутором!

Перешёл через дамбу. Толстенные брёвна, камни у основания. Аккуратно уложенная кладка первого и второго этажа мельницы, даже кое-где штукатурка побеленная сохранилась. На века строили. И ещё, небось, на мага не поскупились, и как бы не на одного.

А вот левая вороти́на в огороженный двор выбита. Но тоже — висит на одной петле, держится, а сколько лет она уже так висит? Так-то любые постройки без людей быстро в негодность приходят. Я однажды на зимовьё набрёл, вроде как охотники его лет пять не посещали. И всё — крыша сгнила, сам сруб травой порос. А тут — держится, гляди. Значит, остатки укрепляющих заклинаний продолжают работать.

Осмотревшись в довольно просторном дворе, куда, наверное, могли бы разом заехать штук восемь телег, я решил, что дом мне гораздо интереснее, чем заброшенная мельница. Непривычного мне вида, он смотрел в сторону ворот большим двухэтажным фасадом, украшенным по обоим этажам и даже по чердачной части резными балконами и галерейками. В стенах виднелось множество крюков — не иначе, раньше на них что-нибудь сушиться развешивали. Веники, я не знаю. Или, скажем, лук?

Нижний этаж, казалось, был рассчитан на столетия — выложен из больших каменных блоков, скреплённых строительным раствором. Второй этаж и чердак были облицованы дощатой обшивкой (а уж что там внутри, не знаю, от этих европ можно и глину ожидать). Но монументально, что тут скажешь!

Двускатная крыша, крытая деревом, выступала со всех видимых мне сторон большими свесами — надо полагать, чтобы получше защищать стены от всяческой непогоды. А вот зачем по крыше в разных местах были разложены массивные камни, я ума не приложу. Никогда такого не видел.

Ладно, внутрь пойдём?

Конечно! Зря ли мы сюда припёрлись!

Крыльцо соединялось с нижним рядом галереек — тоже с резными столбиками и с крюками в стене.

Как и сказал сапёр, внутри было на удивление сухо, хоть и пыльно.

Обойдя первый этаж дома, я понял, что видел до некоторой степени похожие усадьбы во время поездок с отцом по Сибири. А потом читал, что на Русском Севере тоже подобные строят — не дома даже, а целые комплексы, в которых под одной общей крышей и жилые, и хозяйственные помещения, и даже двор с колодцем и всякими нуждами. В таком доме, не выходя, можно несколько самых суровых месяцев зимы пережить. В этих местах зимы, как я уже успел убедиться, были не такими лютыми и снежными, зато промозглыми — тоже, поди, людям лишний раз неохота было нос на улицу высовывать.

Но внутреннее устройство, само собой, немножко отличалось.

К примеру, ни в одном русском доме не видал я очага. Не камина, какие иногда ставят в охотничьих домиках для быстрого нагрева комнаты (или даже в обычных усадьбах любители полюбоваться на открытый огонь), а именно очага, на котором полагалось готовить, судя по многочисленным крюкам и всяким железным штукам. Печки в сибирских домах тоже посерьёзнее. Хотя, для местной слякоти, наверное, и этих хватает. Рядом с очагом и печью, к моей радости, лежали когда-то заготовленные дрова.

Однако, натуральным образом топить я бы воздержался. Пока обстановку вокруг не разведаю, во всяком случае. А согреть помещение я и так сейчас смогу.

Две комнаты, выходящие на галерейки, очевидно, когда-то были жилыми (спальня и столовая). Боком к ним, почти в середине дома, располагалась длинная кухня. Дальше к ней примыкал большой крытый двор (наверное, он назывался как-то по-другому, я не в курсе), а в самой дальней от входа части дома шли стойла для скотины, курятник, сараи…

По узкой лестнице, уходящей на верхний этаж, в медвежьем виде я не рискнул подниматься. Впрочем, достаточно того, что я увидел. Здесь давным-давно никого не было. Лет десять или больше. И что очень странно — всё осталось так, словно хозяин просто ушёл. Ничего не растащили ничьи завидущие ручки. Вот, к примеру, кувшин на полке. Вроде простенький, а какая роспись по нему синими полосками! Красиво. И что, никто не позарился?

Я вернулся в кухню, огляделся. Мебель кой-какая — старая, тяжёлая. Ну. Лавки там, табуреты, стол. А вот чувства опасности не было.

Выбрав показавшимся мне подходящим угол, я осторожно сел на задницу и когтем подцепил шнурки на пузе. Надо как-то самому учиться надевать и снимать эту сбрую. Не вечно же меня трупы будут сопровождать? Если аккуратненько развяза-а-а…

Шнурок лопнул, и ящики рухнули на каменные плиты пола под возмущённый мяв кошки. Мурка заполошно поскакала по полкам и наверняка бы все горшки-плошки, расставленные на них, перебила, если б не была бесплотной.

Вот ничего же этой призрачной кошатине не будет! Ан нет, привычка — вторая натура. Фыркнув на её выкрутасы, я пошевелил плечами, и маскировочная попона сползла на пол. Ух ты, сам справился. Растём над собой!

— Коля-я-я! Иди сюда, нормально всё! — крикнул я, надеясь, что сапёр услышит мой рёв сквозь неприкрытые двери. Кстати, надо бы их как раз-таки прикрыть и помещение нагреть. Кухню, к примеру. Или спальню, наоборот. В комнатах, вроде, кровать была? Хотя она, верно, промёрзшая сейчас. Ладно, раз собрался перекусить, начну с кухни.

Я скинул шкуру, оставив пока согревающее заклинание и (на всякий случай) общий щит. Сразу пробежался на второй этаж — оглядеться. К своему изумлению, вместо основательных спален увидел две явно временные, летние, а всю остальную площадь занимали какие-то кладовки. Надо же… А как же — всё тепло поднимается наверх? Или там у них совсем не утеплено? Да, собственно, и хрен бы с ними.

Обосноваться на ночлег решил внизу, в хозяйской спальне, а посидеть пока в кухне. Большим согревающим заклинанием прошёлся по помещению, камни очага отдельно разогрел поконкретнее. Раскалил, можно сказать. Чем не камин получился, в самом деле? Жар идёт, а дыма нет. Спаленкой решил попозже заняться. Не знаю, как их смешная кафельная печка среагирует на разогрев — а вдруг да полопается вся? Так что перед сном просто по помещению теплом пройдусь, а сейчас лучше дёргаться не буду и спокойно поем.

Порылся в ящике с припасами. Часть банок от тряски и кидания ящиков туда-сюда ободралась от этикеток, взял наугад первую попавшуюся, сухари распаковал.

В помещении постепенно становилось почти уютно. Я кинул на кухонный стол очищающее заклинание (сколько раз оно меня уже выручает!). Сообразив, что опять остался без ножа (и вообще без личных вещей с этим бегством), когтем вскрыл консерву (как оказалось, с острой маринованной рыбой) и устроился за столом. Да, ложки опять нет. Наверное, где-нибудь в доме есть столовые приборы, но прямо сейчас идти искать было жуть как лениво. И сухарём обойдусь.

Так что сидел, макал сухарики в томатный соус, иногда подцепляя кусок рыбины. Вкусно, ничё так. Но постоянно такое есть — увольте. Мне бы каши с тушняком… или лучше борщечка рубануть… Да со сметаной!

Размечтался.

ХОЗЯИН

— У-у-у-у! Поди вон, жалкий во-ор! — вдруг проорали с подвыванием на дойче, я чуть не поперхнулся.

И в спину мне табуреткой бросили! Оригинальная встреча. Спасибо, я щит не снял.

А сапёр говорил, никого нет. Да и я никого не чуял. Вообще никого!

— Ты, мил человек, есть-пить предложи, потом в баню своди, а потом уже взашей гони, — вольно переложил я старые сказки, выскребая сухарём соус из банки.

Путь только мне эта местная Баба-Яга покажется, уж найду чем удивить, ядрёна колупайка! Ишь! Табуретками кидаться!

— Иди-и-и прочь! — не унимался голос, перекатываясь под потолком из угла в угол. Вовсе не так, как Коля со мной разговаривает! Тут, могу поручиться, этот вой любое живое существо услышит, а не только как я, с особыми способностями. Такую беседу хрен бы я от особиста скрыл.

И, кстати, по-моему, голос мужской, а не женский.

— Да ты поясни — почему, дядя? Я, может, и уважу. Только посплю маленько, да и пойду, если уж ты такой неприветливый.

Я ж серьёзно. Не хочу тащиться уже никуда.

Голос, правда, орал с подвыванием, но на пробу заткнув уши, я с изумлением понял, что реально смогу спать тут. Просто беруши сделаю, и как-нибудь от самолетающей мебели сберегусь. Да хоть бы побольше щит поставлю, чтоб летучие табуретки меня не цепляли — и всё!

Я брякнул пустой жестянкой, развернулся на лавке, поймал за ножку очередную норовившую меня стукнуть табуретку, поставил её на пол и сел сверху.

— Надоел, дядя! Я не вор. Неужели непонятно? И ещё. Я тебя не чую. А вот — слышу. Призрак? Привидение? Может, водяной? Встречать не приходилось, думал, сказки всё. Но мало ли чего на свете не увидишь. Показался бы, вдруг я напугаюсь и убегу? — попытался я образумить местную нечисть. — Не придётся мебелью швыряться.

Из стены рядом с печью проявился толстый и лысый как колено мужик. Длинный светлый фартук, привычка руки отряхивать — как пить дать, мельник! У деда знакомый был, ездили как-то, так он тоже постоянно так делал. Только у нашего знакомца не на запруде мельница стояла, а на хорошем таком ручье. Да не одна, а каскадом сразу семь штук — считай, мельничный заводик.

Впрочем, отвлёкся я.

Призрак неторопливо приблизился — как будто бы шёл, а ноги-то пола не касаются! — облетел меня кругом, рассматривая, потом махнул ладонью, и второй валяющийся табурет взлетел и утвердился на полу напротив меня. «Сел»:

— Ты что, совсем меня не боишься?

— А чего мне тебя бояться? — хмыкнул я. — Представляешь, как тебе повезло (или, наоборот, не повезло?) — я некромант. Некоторые тут думают, что из Румынии, но сразу скажу: нет.

На слове «некромант» привидение слегка дёрнулось, но осталось на месте. Силён духом мельник.

— Вот прямо некромант? — спросил он с недоверчивым прищуром.

«Некромант, некромант, можешь не сомневаться, понимаешь!» — сурово заявил Коля, выступая из стены. Ну вот, а говорил — страшно! Он деловито уселся на лавку, всем своим видом демонстрируя, что со мной заодно и тоже просто так не уйдёт. В довершение откуда-то с верхних полок спрыгнула Мурка и сразу пристроилась Коле под бок, обернув хвост вокруг ног и презрительно обозревая странную беседу.

Хотя какая она странная? Мне матушка давала читать про Алису и её похождения в Зазеркалье, так тамошнее чаепитие, по количеству абсурда и «невозможности», лично по-моему, до наших посиделок и близко не дотягивало.

— Ух ты! Настоящие призраки! — удивился мельник.

«А сам-то!» — не остался в долгу сапёр.

Обоим им нисколько не мешало, что один разговаривал во внешнем плане и на дойче, а другой — во внутреннем и по-русски. Оба друг друга прекрасно слышали и понимали. Как так, интересно? Вопросов всё больше и больше.

Ответы бы мне кто-нибудь озвучил.

Ага, раскатал губу Аркаша!

Благо она у медведей знатная, — не полез за словом в карман я.

Мы с медведем дружно фыркнули, на что мельник ещё более подозрительно впился в меня своими глазёнками:

— Я, между прочим местная достопримечательность! Ко мне по первости-то народ толпами ходил! Как на экскурсию!

Обиделся, никак?

«И что? И где они все?» — не проникся сочувствием сапёр.

— Ну не знаю, — развёл руками «достопримечательность», — устали, наверное. Это ж пятнадцать лет назад было! Или сильно забоялись. Может я, и впрямь, тетиву перетянул*…

*Перетянуть тетиву лука — в немецком аналог русского выражения «перегнуть палку» или «переборщить».

Не знаю, чего уж он там перетянул или недотянул, а мне после еды страсть как спать захотелось. После буду со странностями разбираться. Пришлось напомнить о себе:

— Так что, дашь переночевать?

— Да ночуйте, — после недолгой паузы произнёс мельник. Лицо его отражало некую усиленную умственную деятельность, и наконец он выдал: — Кошка у вас. Кошка, даже призрачная, с плохими людьми… и призраками, да… водиться не будет.

— Ну спасибо, дорогой хозяин, — только и нашёлся что сказать я и пошёл устраивать себе постель. Хватит на сегодня разговоров.

НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Направился я в комнату, в которой, кажись, мелькала кровать. Заценил, что не такая уж она и пыльная — верхнее покрывало сдёрнул. Неизвестно, в каком состоянии сама постель — в том смысле, что не расползётся ли она подо мной на лоскуты?

Очищающим заклинанием прошёлся — вроде и не полетело никакой грязи? Может, тут после смерти мельника перестелили всё? Кто его знает… Жаром помещение нагрел, сапоги скинул, а на большее сил уж не хватило. Упал, как подрубленный.

Проснулся последи ночи от… вы не поверите! От разговоров двух призраков, которые трепались «за жисть» в соседней комнате, которую я назвал столовой, а мельник, может быть, почитал гостиной.

— Как же я скучаю по простым вещам! По вкусу кофе, свежего хлеба, по ощущению холодной воды, когда утром умываешься… По ласковому ветерку… По женским… именно жены!.. — поправился мельник, — объятиям. Ие-эх! Ты вон хоть покурить можешь…

Сапёр кивал, придерживая голову, которая опять синевато чадила призрачной цигаркой.

— Ой, мы вас разбудили! — прижал руку к груди мельник, завидев меня в проёме двери. — Прощенья просим, господин некромант.

— Да ладно… Покажите мне лучше, где тут у вас «удобства». Не по углам же мне метки ставить…

— А! — понял он. — Идёмте, идёмте!

Потом я понял, что после всех приключений жрать хочу сильнее, чем спать. Именно жрать! Чего у меня за прошедший день из еды было? Банка рыбных консервов и пара сухарей! Я из-за этого дьякона даже позавтракать питательной кашкой не успел.

С подсказками хозяина всё пошло веселее. Он показал мне, в каком шкафу котелки, где посуда, кружки-ложки… Заварки мельник никогда не держал, зато у него нашлась плотно запакованная жестянка с кофе, и он оказался вполне ещё годен!

Я сходил к ручью выше запруды, набрал чистой воды. Нагрел её по-простому, маленьким ильиным огнём. Разводить огонь всё ещё казалось мне несусветной демаскирующей глупостью.

В ящике нашёл пару банок тушёнки, вскрыл. Добавил к натюрморту сухарей. А жизнь-то налаживается!

Орудуя вилкой (в отношении узкой банки и твёрдой тушёнки это куда ловчее, чем сухарь!), спросил мельника:

— Послушайте… Как ваше имя, мы не представлены?

— Мюллер, — кивнул мельник.

— Аркадий, — кивнул в ответ я. — Герр Мюллер, а почему вы не там? — я ткнул пальцем вверх, — или, простите, не там? — палец вниз. — Раз по своим скучаете?

— А кто меня похоронит? — мельник нахмурился и нервно залетал по кухне. — Как утоп, так и лежу там! Надо похоронить! Крест поставить, или хоть камень какой! Я что — русал некрещённый? Я человек! Я в церковь каждое воскресение ходил! Каждое! Я хороший человек был! Я даже на приют деньги жертвовал! И сиротам! А они тело достать не могут! Холодно им! Глубоко! Как так можно? И не стыдно?..

Видимо тема для мельника была очень болезненная. Настолько, что он вскочил и ушёл сквозь стену. Ходил там, громко бурчал и чем-то звенел.

Вот ещё вопрос — как он на материальные предметы воздействует, между прочим?

Действительно, непонятно.

— Коль, ты это, когда он вернётся, поспрошай его, пусть тебя всяким штукам поучит, — предложил я сапёру. — Вещи двигать. Вслух говорить, а?

«Я про другое думаю. Давай поможем человеку? Я же вижу — не врёт, нормальным человеком был, а его бросили», — внезапно сказал сапёр.

— И как ты это себе представляешь? — я аж кружку от удивления на стол поставил.

Глава 9 МЕЛЬНИК И ПРОФЕССОР

ГЛАВНОЕ — ВОВРЕМЯ РАЗДАТЬ УКАЗАНИЯ

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, три часа ночи

Аркадий

Кружка исходила ароматом кофе. Кошка, по извечной любопытственной манере их племени, нагнулась, понюхала (или сделала вид что нюхает) поднимающийся пар, фыркнула и ушла куда-то за стену.

«А чего представлять? Ты ж белый медведь, достанем косточки да и похороним тут вон неподалёку. Я там хорошее место видел, спокойное, для могилки самое то», — словно о деле решённом сказал Коля.

— Здорово ты придумал! Молодец! — ехидно похвалил я его. — А главное, кто это «мы»? Нырять, кости вытаскивать, хоронитькто будет? Мы? Или такия?

То что идея была на самом-то деле хорошая, богоугодная даже, я сразу понял. Но удержаться не смог. А что? Ему меня подкалывать постоянно можно, а мне нет?

— Ладно, зови его, поговорим, — махнул я рукой и тут же передумал: — Или нет, сам с ним договаривайся, а я спать буду! Три часа ночи! Вы, призраки, со своей потусторонней жизнью вообще ошалели, не соображаете, что живым высыпаться надо. Так что над ухом у меня до утра не орать! Взяли моду… И деликатно поговори. Аккуратно там, а то, может, он против? За столько лет-то и привыкнуть к его состоянию можно.

«Не, погоди… — попытался отмазаться Коля, — я ж не того… Нырять-то ж не я буду, понимаешь! Некромант-то у нас кто?»

— А ты и рад всё на меня свалить! — притворно нахмурился я. — И вообще, армейскую присказку слыхал? Инициатива наказуема исполнением инициатором. Предложил — исполняешь. Хотя бы в части договорённости.

Коля вздохнул и, тихо бурча под нос, удалился в стену.

А я обратно завалился спать. Ноги буквально подламывались. Сил не было даже чтоб второй раз согревающим заклинанием пройтись.

— Ай, пойдёт пока, — пробормотал я под нос и отрубился.

Часа через три я понял сквозь сон, что стало как-то шибко уж свежо. Но глаза категорически не хотели открываться. Плюнув на это дело, я прямо во сне принял Облик, отметив чуть скрипнувшую, но устоявшую под новым весом кровать, и провалился обратно в сон.

Вот почему-то меня совершенно не волновало, что я сплю на территории, занятой врагом. На проклятой мельнице! Спать хотелось, и всё тут.

ПРЕПИРАТЕЛЬСТВА

Разбудило меня солнце, ярко бьющее в окно. Ого! Часов десять, поди. Неслабо даванул. Я мягко, по-звериному стёк на пол, потянулся и понял, что прямо напротив из стены по грудь торчит привидение мельника. И судя по вытаращенным глазам, пребывает в совершенном изумлении.

— Простите, это как?

— Чего как? — сварливо спросил я. Вроде выспался, а как представил, что если сапёр с этим чудиком не договорился, то опять куда-то переться, потом ещё лагерь обустраивать… А мне эта мельница прямиком из бабушкиного ковра очень нравилась.

— Некромант не может быть оборотнем! Это категорически исключено! — взволнованно заявил мельник, выступая из стены и совершая руками хаотические нервозные движения. — Я знаю!

— Обалдеть заявочки! — Я смачно, по-медвежьи зевнул и усмехнулся: — Значит, тебе меня бояться нечего — меня же нет! — снял Облик, взял котелок и пошёл к ручью.

Кажется, погода решила вспомнить, что на дворе зима. С неба сыпал меленький снежок, для разнообразия сухой. Красота!

Я поймал себя на мысли, что совсем не испытываю дискомфорта от холода. Под утро только в медведя перекинулся, когда дом остыл, а тут стою в армейских штанах, да в исподней рубахе — и абсолютно комфортно. Восстановился, что ли? Отдохнул, энергетический баланс выровнял? Опять сплошь вопросы. Учебник бы мне какой по некромантии найти, хотя бы для общего понимания происходящего внутри меня. Правильно ведь тот дьякон сказал: у некромантов всё немного по-другому.

Узнать бы — как?

Да-а-а… Мечты-мечты.

Умылся, набрал воды и вернулся в дом.

Дверь на сей раз прикрыл как следует, без дураков. Смысел мне улицу топить, правильно?

— Эх, размахнись рука! — я пустил по дому гулять тепловое заклинание, а сам устроился в столовой, рассудив, что выходить в кухню ради того, чтоб согреть котелок малым ильиным огнём — пустая трата сил и напрасное хождение.

Приметил себе, фиксируя уже отчётливо, а не мимоходом да суетно: вот, опять же, простые бытовые и технические заклинания насколько легче даваться стали! И стоять мне теперь не надо, чтоб согреться — даже на бегу могу. И домину вон какую одним махом в состояние жилого тепла привёл. Силушек ощутимо прибавилось!

И так я обрадовался, что чуть котелок от усердия не прожёг.

— Да ядрёна колупайка! — я бросился отливать кипяток в турку и заваривать кофе, приговаривая: — Та-а-ак, аккура-а-атненько, чш-чш-чш…

Такого счастья, чтоб постоянно выкипало и подгорало, мне тоже не нать! Прибавилось силы — нужно учиться контролировать. А то буду каждый раз как из пушки по воробьям, в самом деле…

Я поддерживал в турке нужную температуру, рассуждая сам в себе: может, я такой специальный белый медведь, что только для заграниц выведен? Вроде как на Родине — слабак, а тут, смотри-ка, расту над собой, да прям стремительно. М-да…

— А я говорю, что твой безголовый — брехун! — разразился за плечом мельник.

Я чуть турку на колени себе не выплеснул, рыкнул на него сердито — а ему хоть бы хрен! Мечется под потолком из угла в угол, пыхтит, шипит:

— В конце концов, я дипломированный профессор Мюнхенской магической академии, а не какой-нибудь невежда!

Внезапно!

— Стоп! — попытался притормозить его я. — Так ты мельник или профессор? Ты уж определись!

— А что, нельзя на старости лет уйти из академии и стать мельником? В конце концов, это отцово наследие! Так что я-то не брехун, не то что некоторые! Допивай свой кофе и вали на все четыре стороны! Слышишь⁈

— Вот ты надутая зануда! Так и сделаю! Слушать твоё гундение… Не удивительно, что сюда никто не заходит!

Но дать заносчивому немцу щелчка хотелось. Хоть он и призрак. Пусть сидит тут потом, сам на себя пучится.

Я вышел на крыльцо и обратился к Зверю: Есть тут какие зверушки?

Всё-таки он с нюхом и слухом пользовался гораздо более органично, чем я. Так-то почти всё слышать даже на километр вокруг, да ещё и обонять — это с глузду съехать запросто. Не приспособлена человеческая психика для этого.

Рыб в запруде несколько. И во-о-он там кролики, — рука сама по себе ткнула куда-то вправо, точнее обозначив направление синим когтём.

Поймаем?

Давай.

Я, сопровождаемый злорадной улыбкой мельника, неторопливо вышел со двора мельницы. Накинул шкуру… И-е-е-ех! Давненько в Облике не охотился! В общем, у кроликов шансов не было совсем.

И, кстати, а чего они тут такие совсем не пуганные? Что, волков да лис совсем нет? Да хоть завалящая сова?

Просто кролики — совсем тупые создания.

Впрочем, нам это только на руку.

ТАНЦЫ С КРОЛИКАМИ

Вскоре, весьма довольный собой, я притрусил обратно на мельницу с двумя кроликами в пасти.

Можно было и больше, но просто неудобно тащить. Да и заморачиваться, как хранить, чтобы мясо не попортилось…

Перед входом снял Облик и, перехватив добычу, зашёл в комнату.

— Что, великий некромант решил перед уходом крольчатинки поесть? — глумливо спросил мельник.

А вот сапёр прямо расплылся в предвкушающей улыбке. И то, что голова при этом лежала на столе рядом с сидящим призраком совершенно не мешало.

Я вообще потихоньку привыкал к странностям. Ах, курит сапёр отрубленной головой? И что! И табак призрачный у него вообще никогда не кончается? Индифферентно мне!

— Ага, поесть надо, а то впереди дорога долгая, — нахально ответил я. — Эй, хозяин, тащи-ка котелок побольше!

— А не сильно ты обнаглел медведь-некромант-обманщик? — мельник скрестил на груди руки.

— Не-а, в самый раз.

Моё поведение обескуражило его и поставило в тупик одновременно. Мельник ушёл в стену, и вернувшись в дверь, поставил на стол медный котёл. Нормальный такой, литров на пять.

— Ну что ж, на похлёбку подойдёт, — принял посудину я. — А пока мы будем варить — гвоздь номера! — Я зачерпнул сирени и влил в одну кроличью тушку. — Танцуй!

И она, проколотая медвежьими зубами, с болтающейся сломанной головой — дёрнулась, вскочила на задние лапы и попыталась изобразить танец. Выходило не особо, и я прокомментировал:

— Плоховато в ваших лесах обучение кроликов танцам поставлено.

Сделав пару нелепых па, трупик шлёпнулся со стола под ноги мельнику и продолжил подпрыгивать и дёргаться.

— Мать, Пресвятая Богородица! Защити, сохрани, раба твоего! — пробормотал мельник, глядя на эти телодвижения.

— Хватит! — велел дохлому кролику я. — Иди в лес и умри окончательно.

Трупик уже гораздо лучше уковылял из комнаты. Так-то кролики к танцам не расположены. Тем более мёртвые.

Почувствовав, что он удалился метров на пятьдесят, я на всякий случай вытянул из него всю сирень. Мне тут ещё кроликов-упырей не хватало!

НЕЛЬЗЯ ОТРИЦАТЬ ОЧЕВИДНОЕ

— Ты некромант! — мельник обвиняющее ткнул в меня пальцем. — И оборотень!

«А тебе что говорили? — потрясая кулаком, высунулся из стены Коля. — Именно оборотень и некромант, понимаешь. Какие-то ещё претензии?»

— Но это же невозможно! — возопил мельник.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами я и, выпустив когти, принялся разделывать вторую кроличью тушку.

Мельник выкрикнул нечто невнятное и метнулся сквозь пол куда-то вглубь мельницы. Вернувшись через минуту (опять в двери) он грохнул на стол здоровенный фолиант.

— Так неудобно! — пожаловался он. — Я-то сквозь стены и двери прохожу, а вещи нет. По-первости очень раздражало! Кхм! Теперь по пунктам! –тут он заложил руки за спину и принялся прохаживать туда-сюда по комнате.

Я подготавливал кролика к варке (подробности описывать не буду, некоторым барышням такое совсем не нравится) и поглядывал на мельника.

Вот теперь он действительно напоминал какого-нибудь профессора. У нас так преподаватель математики любил лекции читать. Ходит, говорит, а потом пулемётной очередью мелом по доске «тук-тук-тук-тук», формулы пишет. И не дай Бог не успеешь записать. Вот и тут. Я прям сразу в его профессорство поверил. Ну а дальше… Профессору досталось наследство и решил стать мельником… ага. А потом утоп. С кем не бывает? А потом привидением стал. Чего? Дело-то житейское.

— Ты оборотень, — обвиняюще ткнул он в меня пальцем.

Я кивнул.

— Любой оборотень — это максимальная квинтэссенция жизненных сил в магической природе. Сублимированная жизнь как она есть, концентрат.

— Как по учебнику, — пробормотал я, деля кролика на куски для более удобной укладки в котёл.

— Второе. Ты же некромант. Так?

Я второй раз кивнул.

— Кстати, что ты со вторым кроликом делать будешь? Мне одной демонстрации хватило за глаза.

— А что, нет желания посмотреть, как голем из мяса выполняет акробатические упражнения? — ехидно спросил я и полюбовавшись, как привидение перекашивает, успокоил его: — Да съем, съем. Я же сразу котёл попросил.

Мельник возмущённо попыхтел, нарезая круги под потолком и выдал:

— Так! Сбил ты меня с этим кроликом!

— Я?

— А кто⁈ Иди котелок помой. И мне не мешай, я думать буду.

Вот же, как бабуля говорила — деловая колбаса! А котелок-то помыть и вправду надо, в пыли весь.

И вообще, с чем кролика готовить будем? У нас кроме соли и нет ничего.

Жир из тушёнки, — прикинул я. — В лесочке против ворот я можжевельник видел. И что-то на иван-чай похожее.

Так он же пожухлый весь. Зима на дворе.

Ты спросил, я ответил.

А там сбоку от очага какие-то травяные веники висят.

Я тебя умоляю! Этим веникам по пятнадцать лет! Там одни палки в лучшем случае остались. Наварим щас, будем потом за каждым кустом присаживаться. А лопухов сейчас нет, между прочим!

Может, быстренько по лесочку пронесёмся?

В общем, помыл я котёл, чистой воды набрал и дал кружок вокруг мельницы. Можжевельник при ближайшем рассмотрении оказался не совсем таким, как привычный мне сибирский, да и пах сильно горчее.Ну его, — решили мы со Зверем. Иван-чай стоял совсем пожелтевший и аппетита не вызывал. Высохший на корню тысячелистник тоже пах слишком горько. Зато нашли несколько кустов дикой смородины, на некоторых веточках держались не облетевшие с осени листья и даже ягоды.

Уж лучше это, чем пожухлый иван-чай.

Вернувшись с котлом воды и горстью сухого смородинового листа, я был встречен насупленным взглядом мельника:

— И что там у тебя?

— Приправа, — усмехнулся я.

Он посмотрел на мои находки, и брови его полезли на лоб:

— Ты хочешь это есть?

— А есть предложения лучше?

— Пошли! — он метнулся в стену, но тут же высунул голову обратно и пояснил: — На кухню!

Пока я обходил стены, он уже зарылся в один из кухонных шкафов, бурча:

— Совсем люди одичали! Разве это травки? Ворох пожухлых жёлтых листьев! Вот! — в мою сторону полетела небольшая стеклянная банка, которую я едва успел подхватить.

— Эй-эй! Аккуратнее! Это ж стекло!

— Ах, я забыл, действительно, — мельник слегка смутился и откашлялся, оправляя куртку. — Это чёрный перец. Банка была плотно закрыта. Возможно, он ещё не совсем выдохся. У меня был ещё тмин и сушёный лук, но…

Лук действительно выглядел подозрительно, и мы его выкинули. А тмин и перец рискнули добавить в воду. Я сложил туда же куски кролика и установил котелок на железную подставку, расположив руки с двух сторон, словно охватывая его на небольшом расстоянии от стенок — так удобнее энергию передавать. Ну-с, попробуем. До сих пор я только небольшие объёмы нагревал.

Уже совсем скоро котелок забурлил. Не может быть, етитская сила! Кипит!

А я всё ещё не чувствовал уменьшения запаса сил. Вот ни на полстолечки! Может, всё-таки я «заграничный мишка»?

Обидно будет, если так.

Н-да-а-а… Тут, значит, сильномогучий маг… да пусть хоть самый стандартный!.. а дома — слабосилок?

Мельник, наблюдая за моими действиями, всё больше начинал нервничать и булькать, почти как мой котёл.

— Смотри сюда, невозможный оборотень-некромант! — он подтолкнул по столу ко мне свой фолиант. — Смотри на эту диаграмму!

— Чш-чш-чш! — зашипел я предупредительно и отгородился локтем от книжищи — свернёт мне щас варево, обидно будет. Кролик, специи эти, будь они неладны, смородиновые листики, которые мы со Зверем всё-таки решили добавить… — Не делать резких движений, герр Мюллер! Чего там, ну?

На картинке была стандартная круговая диаграмма противоположностей. Ну там — огонь-вода, воздух-земля и, конечно же, жизнь-смерть.

— И что? — пожал я плечами. — Ничего нового не вижу.

— Да что ж такое! — воздел руки к потолку мельник, совершил вокруг меня, бдительно стерегущего котелок, круговой забег и принялся тыкать в какие-то сноски под диаграммой: — Аркадий, я прошу внимания! Что будет, если смешать воду и огонь? Отвечай?

— Это экзамен? — удивился я.

— Не перебивай меня, я должен знать уровень твоего образования! Ты понимаешь, что если ты сможешь действительно похоронить меня, я умру, так и не узнав такую научную тайну!

— И что, не хоронить? — хмыкнул я.

— Что ты, Господи! Конечно хоронить!!! Но вначале позволь мне разобраться, иначе я не прощу себе… — Он помолчал. — А заодно, возможно, смогу помочь тебе. Такой феномен! Так вот! Вернёмся к вопросу, что если смешать огонь и воду?

— Фигня вопрос! Пар будет. Раскалённый пар!

— Ответ дилетанта! — порицающе ткнул в меня пальцем мельник. — Если огня будет достаточно много, он начнёт поддерживать горение именно водой! А вода в свою очередь и есть продукт горения водорода! — Он снова принялся мерять шагами комнату.

— И что мне это даст?

— А то, что ранее считалось, что именно пару жизнь-смерть в одном субъекте невозможно смешать! Понятно, что в чистой природе эти два компонента спокойно переходят в друг друга и взаимоподдерживают один другой. Но! Не в одном человеке. И не единомоментно! Однако же мы не можем игнорировать фактическое наличие тебя… — он забормотал себе под нос, взлетел повыше и принялся чертить что-то на побеленной стене под потолком.

Похоже, профессор окончательно вытеснил в призраке мельника.

Глава 10 ПЕРВЫЙ ПАРТИЗАНСКИЙ ДЕНЬ

ПЕРВОСТЕПЕННАЯ ЗАДАЧА

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

Царапал профессор под потолком довольно долго. Иногда сердился, шкрябал там, зачёркивал, так что меловая пыль летела во все стороны. Хорошо, я крышку от котла нашёл, иначе была бы у меня питательная похлёбка с мелом.

Кролик в общих чертах сварился (так-то, я ж медведь, могу и полусырое, а в случае нужды и вовсе сырое съесть, но предпочитаю человеческие варианты готовки). Я оттащил стол чуть в сторону, чтоб профессор меня своей учёностью не посыпа́л, кинул за неимением крупы в горячий бульон пару горстей сухарей и с удовольствием принялся за еду.

Коля одобрительно поглядывал на меня, сидя на диванчике в углу и дымя своей цигаркой, но с разговорами не лез — то ли считая, что к столу это не особо уместно, то ли опасаясь сбить профессора с умной мысли.

— Так! — подпрыгнул вдруг Мюллер, упирая руки в боки. — Аркадий! Слушай внимательно! — Обращался он ко мне уже по-панибратски. Оно как-то само собой вышло, пока всё утро ругались и препирались, перешли на «ты», да так и остались. — Твоя первостепенная задача на сегодня: привести сюда священника из Зибенхиртена.

— Откуда? — я чуть котелок со стола не уронил. — Из «Семи пастухов»*?

*Буквальный перевод названия.

— Да-да, из Зибенхиртена. Я тебе на карте потом покажу.

— Ага! У тебя и карта есть? — Так-то вещь в партизанском хозяйстве полезная.

— У меня многое что есть! — важно надулся профессор и тут же с недоумением спустился ко мне из-под потолка: — Ну и чего сидим?

— Моя первостепенная задача — съесть вот это, — я кивнул на тушёного кролика. — И желательно не отравиться.

— Хм. А что, ты настолько плохо готовишь?

— Я нормально готовлю! Если есть из чего. Мало ли чего там в твоих древних приправах… Всё, иди тащи карту и не отвлекай! Быстрее съем — быстрее пойду.

Самое забавное, что невзирая на пожухлость смородиновых листьев и сомнительную ценность приправ, тушёный кролик получился вкусным. Или мне с голодухи так показалось. Съел всё, выпил бульон и косточки разгрыз.

Очищением по рукам прошёлся, по столу тоже:

— Так, давай показывай, где там эти пастухи? — спросил я мельника, нетерпеливо прохаживающегося около стола с картой в руках.

Николай тоже придвинулся поближе, бормоча о мудрёности местных названий.

— Зи-бен-хир-тен! — по слогам произнёс мельник, назидательно глядя на него. — Вот тут, смотрите… Ты, небось, и в картах-то не разбираешься? — с внезапным недоверием посмотрел он меня. И ещё поморщился так, морда прозрачная!

— Нет ты посмотри, сколько спеси! — возмутился я. — Может, тебя по башке стукнуть, чтоб она вспомнила, как с людьми вежливо разговаривать?

— И как ты это сделаешь, продемонстрируй! — этот гад даже наклонился, чтоб мне удобно было.

— Ха! Я достану твои косточки — а я достану, не изволь сомневаться! — и с наслаждением поиграю с твоей черепушкой в футбол! — сердито прошипел я ему прямо в круглую рожу.

«Так его, Аркадий, — одобрил Коля, — не давай спуску!»

Профессор обескураженно поправил воротник рубашки:

— Да. Вынужден признать, был не прав! Кхм. В природной смекалке тебе не откажешь. Давай начнём сначала, — примирительно склонил голову вбок он. — Ты знаешь картографическую грамоту?

— Учён, — всё ещё сердито ответил я.

— Вот и славно, — примиряюще сказал Мюллер, расселил на столе карту и, тыкая мне в неё пальцем, принялся пояснять, куда ж я попал.

Пункт первый, поразивший меня до глубины души — мы уже не в Моравии! А вовсе даже в Нижней Австрии!!! Лес, именуемый Клостервальд. До Вены каких-то сорок-сорок пять километров! Вот не могу я привыкнуть к мелкашечным европейским расстояниям, ядрёна колупайка.

Маленько отдышавшись и приняв этот факт, я понял, что попал действительно хорошо. И это уже, если что, не ирония.

Так-то Великая Германская империя прям почти вся распахана. Навоевал бы я тут медведем в чистом поле-то, ага. А вокруг лесочка, в котором была мельница, на расстоянии десяти километров — ещё несколько куп леса. Гордо названные на карте «лесными массивами». Тут мы с сапёром, естественно, обменялись понимающими усмешками.

Не видали вы, дойчи, правильной тайги!

Но даже такой хилый лес — лучше, чем никакого. До указанного посёлка было приблизительно три километра, рукой подать.

— Ладно, дядя. Я пошёл. Хотя нет, стоп! Как зовут-то твоего священника? А то нужный, может, помер уже!

— Найн! Не помер! Не помер! Я бы почувствовал! Он на двадцать лет моложе меня! — Мюллер заметался под потолком. — Его звали Максимилиан, а фамилия… фамилия… — Глаза мельника вдруг расширились. — Господи Боже, я совсем забыл… Но как же так⁈

Мне даже жалко его стало:

— Да хорош, не переживай! Сбегаю я в твой Зибенхиртен. Небось, не так много там священников. Спрошу Максимилиана.

— Боюсь, священника с таким именем ты там не найдёшь. Он, верно, давно принял монашество. Таковы были его намерения.

— Вводная лучше некуда! — фыркнул я. — Может, ты что-нибудь ещё о нём помнишь? Хотя бы, я не знаю, кличку собаки?

— Не было у него собаки, — уныло протянул Мюллер и вдруг оживился: — А кличка была! Его звали Камушек! Он был невысокого роста, но с очень твёрдым характером!

— Ну вот, уже лучше, — одобрил я. — Пошли, поработаешь камердинером.

Я с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо мельника и захохотал, принимая Облик:

— Маскировку мне поможешь закрепить! Шагай давай, лишних трупов у нас тут нет. Вот научишь Колю с предметами управляться, тогда и не буду тебя эксплуатировать, а пока, уж извини, придётся поработать.

Пока мы спросонья два часа «катали вату», как любит выражаться моя бабушка, над скудными лесами Нижней Австрии уже разгорелся полноценный день. Ясным его назвать язык не поворачивался, поскольку небо было сплошь обложено низкими тучами, из которых мерно сыпал всё тот же меленький снежок. И даже не спешил таять! По рассказам другой бабушки (Вильгельмины, матушки дяди Хагена), я бы не сказал, что зи́мы в Австрии особо снежные. Может, кратковременное похолодание набежало? Мне оно, конечно, к лучшему — хоть маленько следы прикроет.

На фоне присыпанного снегом леса белый я в своей маскировке смотрелся идеально.

«Лучше не бывает, понимаешь!» — одобрил Коля, наблюдающий мой выход по снежочку и даже большой палец вверх поднял. На той руке, которая головой не была занята.

— Ну что, с Богом! — сказал я сам себе и потрюхал в указанном направлении, рассуждая мысленно, что неторопливый бег белого медведя выглядит довольно забавно, если не брать в расчёт смертоносность этой живой дурмашины. А если он бежит в вашем направлении, смеяться вообще желание пропадает. Бойся Зибенхиртен!

ЛЕСНОЙ ОБОЗ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, Клостервальд, дорога неподалёку от заброшенной мельницы

12 января 1948 года, позднее утро

Аркадий

Хорошо жить на мельнице! Со всех сторон от окрестных деревень и хуторов тянутся к ней дороги. Пусть конкретно на эту мельницу давно никто не ездит, зарасти сколько-нибудь значимо они не успели. Может, следит какая-то дорожная служба? Или поддерживающее заклинание до последнего времени работало?

Рассуждая так, я бежал по довольно удобной обочине — и следы, если что, не так в глаза будут кидаться, и лес меня немножко прикрывает, да и укрыться в нём удобнее, если что.

Не успел я миновать и половины дороги, как чуткое ухо и не менее чуткий нос Зверя уловили набор звуков, показавшийся мне странным. Невдалеке двигалось несколько подвод, а с ними три коровы, и жеребёнок, и даже куры! Куда это такой караван? Переезжает кто-то по зиме, что ли? Там явно были ещё и люди, и часть — очень испуганы. Когда говорят, что пахнет страхом, для зверя это вовсе не образное, а вполне конкретное выражение.

Надо бы проверить, что там происходит.

Я неторопливо сместился в лес и начал двигаться правее — туда, где, похоже, проходила параллельная просёлочная дорога. Партизан я или где? Вот и посмотрю, что за подозрительные обозы тут катаются.

Буквально полторы минуты — и вот я уже сижу на склоне над дорогой и наблюдаю за приближающимся коротким караваном. Никто из составляющих его не встревожился моим присутствием. И не удивительно. Если кто не знал, медведь, если того желает — животина удивительно бесшумная. Особенно для своих габаритов. Так что меня попросту никто не заметил.

По лесной дороге тащились три телеги. За последней были привязаны коровы и уже унюханный мной жеребёнок. В телегах сидели и лежали дети, связанные по рукам и ногам. Плакал младенец, и некому было его успокоить.

За телегами шли взрослые. Человек пятнадцать. Сильно избитые, понурые люди, по виду похожие на обыкновенных крестьян. Сдавленно всхлипывали женщины.

Колонна медленно ползла мимо, а по бокам её, подгоняя и контролируя эту процессию, шло с десяток солдат. Цивилы. Не полосатые ублюдки, но тоже ничего хорошего.

Солдаты — примерно пополам франки и итальянцы переговаривались между собой, каждая группа по отдельности. Итальянцев я понимал плохо, мне для этого потребовалось бы спокойно сесть и сосредоточиться. Зато франков — прекрасно. Эти дурни сетовали на свалившуюся стужу и арктический снег, —что??? — а ещё на то, что из-за срочного запроса им пришлось вылезать из казарм в таких нечеловеческих условиях. Кажется, кто-то даже поминал Наполеона, его провальный поход в Россию и генерала Мороза, кто-то жаловался, что здесь, как в Сибири…

— Шевелись, вонючий скот! — молоденький лейтенантик в щёгольской синей шинели и ярко-красных штанах — франк! — стеганул кнутом идущих за первой телегой мужиков.

Куражится, сука.

Как есть. Тварь. Всё равно быстрее, чем телега, идти они не могут… Ну что, Аркаша, партизанить собирался? Обоз уже почти прошёл. Вперёд! Лучше момента не представится.

Я накинул на себя уже привычные сиреневые щиты, как-то вскользь подивившись их ещё подросшей мощи, и понёсся вниз. Бег белого медведя — это тихий ужас. Быстро и нереально тихо. Вылетел в хвост обозу и понёсся по левой стороне, щедро раздавая затрещины солдатам. По самым незащищённым частям! Лица, шеи. Кровища во все стороны… Затрещины с когтями от белого мишки — это вам не шуточки!

А лейтенанту досталась урезанная версия. Без когтей. Глядишь, выживет — пообщаемся.

По широкой дуге я обежал лошадь передней телеги и бросился назад. Судя по тому, что первые трое цивилов даже винтовки с плеч скинуть не успели, они так ничего и не успели понять. А когда на тебя вот прямо в упор выскакивает белый медведь — шансов уже не остаётся. Попытались выстрелить только последние двое, но пули, взвизгнув от щитов, улетели в небо. А потом и некому стало стрелять.

Телеги остановились, окружённые разной степени разорванности телами конвоя.

Могём!

Я скинул Облик. Ядрёна колупайка, я ж так и не удосужился заранее узнать — пропадёт камуфляж или нет? Да хрен с ним, поздно теперь.

— Всем стоять! Не бойтесь! Не бойтесь! — заорал я по-немецки.

Как оказалось, зря горло надрывал. Они вообще никуда бежать не собирались. Стояли столбами или со страху присев на корточки, крестились, белыми губами шептали молитвы. Ноникто никуда не побежал. Все глаза внимательно и жутко смотрели на меня. Только бледная молодуха кинулась к телеге и выхватила из неё кричащего младенца.

Из толпы выдвинулся пожилой, но крепкий дойч подошёл ко мне, неловко хромая. Стянул с головы шапку:

— Забирай меня, Белый Волк! Я — жертва!

— Чего? — оторопел я.

— Я — жертва! Отпусти остальных! — настойчиво повторил старик.

— Так, стоп! — поднял ладонь я. — Хотелось бы в общих чертах понять, кого и куда я должен забрать? Только побыстрее, пожалуйста. А то торчим тут…

Эта фраза немного разморозила крестьян. Ёжась и оглядываясь друг на друга, они выдали мне замечательную версию произошедшего.

Если кратко: про этот лес имелись у местных весьма колоритные представления. И не одно, а много. Попутно выяснилось и про проклятую мельницу, к которой подходить нельзя, и про заколдованную дорогу, которая по кругу крутить будет, если на неё въедешь (и так до смерти, если триста тридцать три раза подряд «Отче наш» не прочитаешь), и вот (лично про меня, оказывается!) — про БелогоВолка , который иногда помогает, но потом требует за помощь одну жертву, или «то, что дома не знаешь».

Так что дядька (местный староста) был готов пожертвовать собой, чтоб я молодых отпустил.

А то что я был вовсе и не волк, а вполне себе медведь, дойчей почему-то не смутило. С другой стороны, а много они в своей жизни полярных медведёв видели? Поди, я первый. Да ещё в зелено-серой хламиде поверх. Может, с их точки зрения, волшебный белый волк именно так и выглядеть должен? Да уж.

— Чёт, господа хорошие, мне ваши предложения не интересны, — поморщился я, разобравшись в сути вопроса. — Жертвы ещё какие-то! Будто так кровищи мало.

— А чего же вы хотите, господин?.. — растерялся староста.

— Для начала, куда вас везли?

— В Хёрерсдорф. В приказе было написано: на пункт сортировки и переработки.

— На пункт чего? — у меня аж глаз задёргался.

— Мы, пока нас везли, наслушались, — ответила женщина с младенцем. Что поразительно, сейчас ребёнок молчал, вцепившись матери в шею, и стрелял в меня тёмными глазёнками. Но молчал. — Итальянцы, вон те, в болотном, они себе забирают взрослых. Угоняют в новые поместья в виде рабов. А франки… — она задохнулась.

— А франки собирают детей, — зло сказал парень, развязывающий малышню в телеге. — Сказали, господам англам требуются особые зелья. Так вот, дети на переработку пойдут.

В голове моей вдруг тяжело застучало, словно биение крови в сосудах сделалось таким громким, что заглушило все остальные звуки, а после и его перекрыл странный то ли свист, то ли вой, гудящий, как стеклянный бокал на одной ноте, если по верхнему краю мокрым пальцев водить… Лица окружающих людей перекосились и побледнели.

Тихо, тихо, тихо, — пробился сквозь высокий гул голос моего Зверя. —Спокойно, держим себя в руках. И когти убери.

Я с удивлением посмотрел на руки. И на когти, светящиеся сиреневым огнём. С усилием выдохнул, заставил руки принять человеческий вид.

Оглядел испуганных крестьян. И тут понял, что ещё кажется мне странным. Староста, немолодой, но довольно крепкий мужик, был здесь самым возрастным.

— А где старики ваши?

— Их… как бесполезных для трудовой повинности… — голос старосты дрогнул, — расстреляли на месте.

Вот же твари, чтоб им ни дна ни покрышки!

— Та-а-ак, следующий вопрос. Ладно, этих, — я дёрнул подбородком, — я грохнул. Куда вы теперь?

— Назад, на хутор… — как-то неуверенно сказал староста.

— Ага! Следующих «переработчиков» ждать?

— А что же вы прикажете нам делать?..

Растерянные, испуганные люди смотрели на меня. Женщины, кажется, наконец поверили, что я никого больше не убью и начали плакать, утирая глаза концами фартуков. За их юбками пряталась испуганная малышня.

Я отчётливо скрипнул зубами и подумал: «Не брошу! Через мой труп! Переработка, мать вашу!»

— Значит, смотрите и слушайте внимательно, что я с вас потребую! — О! Как напряглись-то! — Сейчас со всей возможной скоростью ты, — я ткнул когтём в грудь старосты, — и все остальные едете на ваш хутор.Быстро собираете то, что сможете унести. Не уверен, что там, где можно просочиться мимо цивиловских секретов, пройдут подводы. Запретить я вам не могу, тут думайте сами. Один раз из пасти смерти вырвались, второй может не пронести…

И тут я вспомнил про офицера, который, кажется, должен был остаться жив.

Глава 11 ХОРОШО, КОГДА СНЕГ

КТО НАПРАВО, КТО НАЛЕВО

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, лес у заброшенной мельницы

12 января 1948 года, день

Аркадий

— Минуту! Разворачивайтесь пока.

Дойчи принялись за не самую простую задачу: развернуть на узкой лесной дороге гружёный транспорт. Вы когда-нибудь слышали мерзкий хруст с которым колесо телеги переезжает рёбра трупу? Мне в первый раз довелось. Люди морщились и вздрагивали плечами, успокаивая лошадей. А я пошёл к франку.

Офицер, к моему удовлетворению, был жив. А ещё он был связан, как сосиска. Тот молодой парень постарался, что детей освобождал.

— Иди пока к своим! — кивнул я ему, а сам внимательно осмотрел офицера.

Франк стоял на обочине, привалившись к дереву. Бледный, с огромным расплывающимся фингалом и струйкой крови, стекающей со лба на переносицу. Не слабо я его приложил. Что, потерял свой лоск, цивил?

Я шагнул к нему, неприятно улыбаясь:

— Поговорим? — Я с удовлетворением увидел, как он дёрнулся. — Что, гадёныш, думал, никто франкский не знает?

Но он, кажется, боялся не этого. Может, думает, крестьяне его растерзают? Впрочем, плевать мне, что бы он там ни думал, мне результата добиться надо.

— Эй! — я пощёлкал у него перед лицом пальцами. — Хочешь стать умертвием?

Я зачерпнул из воздуха ещё не развеявшейся над трупами сирени и влил её в первое попавшееся тело с развороченной грудной клеткой.

— Встань! — Мертвец встал, пошатываясь. Я посмотрел в округлившиеся от ужаса глаза лейтенанта: — Красавчик, да? Хочешь стать таким же?

Он так замотал головой — я думал, она у него оторвётся.

— Карта есть?

— Да!

Тут я понял, что старательные дойчи оружие у лейтенанта отобрали, а планшетку — нет! И она прямо так под верёвками к его телу примотана. Выдвинувшийся медвежий коготь с лёгкостью решил эту проблему. Верёвка упала к ногам франка крупными петлями.

— Доставай карту.

Он вынул лист трясущимися руками.

Я обернулся к хуторянам:

— Староста! Поди сюда. — Тот подошёл. — Карту понимаешь?

— Не очень, господин Белый Волк.

Дался им этот волк!

— Худо. А по названиям можешь сориентироваться?

Он сглотнул, косясь на покачивающегося неподалёку мертвяка:

— Попробую.

— Ты! — ткнул я во франка пальцем. — Показывай, где в ближайших районах проходит линия фронта и читай названия деревень.

Франк вдруг решил показать характер и набычился, но мне некогда было с ним рассусоливать. Я воткнул ему в плечо медвежий коготь и прошипел:

— Говори быстро!

Тут слова полились из него потоком! Кажется, он немного переиначивал на свой лад названия, но немец слушал, сосредоточенно хмурясь.

— Есть мысли? — спросил я его.

— Да, господин! Если сможем дойти до Жданице, там лесом уйдём, есть тропы, только свернуть надо будет раньше.

Я перевёл взгляд на франка:

— Слышал? Бумажки с печатями есть? Если есть — будешь жить.

Франк трясущимися руками полез в планшетку и вытянул пару листков с надписью «ПРЕДПИСАНИЕ». Что радовало, печати на них кто-то ленивый (или беспечный?) уже нашлёпал! И даже подпись какого-то майора. Вот же дурь франкская…

— Так, пиши!

— Что писать? — скривился лейтенант, у которого в плече всё ещё торчал мой коготь.

— Как положено. Группе лиц предписано проследовать с хутора Клостервальд до населённого пункта Жданице согласно распоряжению командования… номер своей части запиши.

— Цель указать надо, — подсказал староста из-за плеча. — У них всегда цель прописана.

— Цель, — кивнул я лейтенанту на бумажку. — Как у вас угнанные в рабство называются?

— «Социально-зависимый трудовой контингент», — отвёл он глаза.

Гляди-ка! Раньше стесняться надо было, когда плетью угнанных охаживал и стариков велел расстрелять!

— Так и пиши. И ещё: «для отбытия трудовой повинности в офицерских хозяйствах».

Как ни жутко это звучит, а гибель стариков поможет хуторянам проскочить кордоны. Теперь никто не усомнится: едут только рабочие и «подрастающий сменный контингент», как изощрённо называли детей-рабов.

Я ещё раз рассмотрел полученную бумагу и остался ей удовлетворён, насколько это было возможно.

— Держи, дядя, — сунул я лист старосте, — береги пуще глаза.

— Но как же мы?.. — лицо его здорово побледнело.

— Не ссы! Кто посмеет, тот и победит!* Не получится уйти со всем скарбом, хватайте самое ценное и уходите пешком. Второй раз вас за руку вести будет некому.

*Немецкая пословица.

Рот его сложился скорбной скобкой:

— Спасибо, господин…

Хорошо, хоть Белым Волком не назвал!

— Имейте в виду, я потом приду и проверю! Не для того я спасал этих детей, чтобы их забрала следующая команда заготовителей. И спаси вас Богородица, ежели нарушите мой приказ!

Дойчи поклонились и поспешно ушли за своими телегами, бросая испуганные взгляды на покачивающегося мертвяка. Рассеянно отобрав у лейтенанта офицерский планшет, я думал: что с трупами делать? А ещё (и эта мысль была тоже не очень приятная): вот закончится война — как я буду доказывать, что взаправду партизанил, а не по горным курортам прохлаждался, как изнеженный графёныш?

Я дождался, пока телеги скроются за ближайшим поворотом и выдернул коготь из плеча лейтенанта:

— Идёшь куда я скажу. Не дёргаешься. Вопросы не задаёшь и вообще стараешься как можно меньше меня раздражать, иначе с тобой будет то же самое, — с этими словами я быстро собрал остатки сирени и плеснул на раскиданные тела.

Вскоре я был окружён толпой мертвецов, посреди которых громко стучал зубами последний живой франк. Очаровательная компания! Я велел снять с одного из солдат ранец. Приказал мертвецам:

— Армейские документы и жетоны сюда!

Ранец быстро наполнился чёрными книжками, по размеру похожими на русские, и звякающими овалами металлических пластинок с номерами. Франкские были стальные, белого металла, итальянские — жёлтые. Латунные, что ли?

— Подобрать оружие и за мной!

Я шёл по дороге в обратную сторону от хутора, подгоняя перед собой лейтенанта.

Что делать с этим отрядом, я ещё не решил. По идее, надо было как-то отвадить интерес от деревенских. И от меня! Хотя бы на некоторое время. Представление какое устроить? Так-то при воспоминаниях о накатившей на меня у фургона работорговцев театральщине мне до сих пор хочется поёжиться. Испанский стыд, ядрёна колупайка.

А с другой стороны… не такая уж плохая идея. Разыграть всё, будто я тут совершенно ни при чём.

— Эй, лейтенант, в какой стороне Хёрерсдорф?

Он, кажется, был в некоторой прострации, потому что даже не замычал, а просто начал рукой перед собой тыкать.

— Ну ладно, веди.

Через полчаса мы дошли до края леса. Можно было бы гораздо быстрее, но трупы быстро идти почему-то отказывались. Дальше простирались присыпанные снежком, пустые по причине зимы поля, за которыми (ниже, на дне длинной долины) лежал тот самый Хёрерсдорф, откуда направляли команды «собирателей». Оказался он совсем небольшим. Не город, как я предполагал. Так — деревня. Хотя среди обычных крестьянских дворов кое-где виднелись дома двух- и даже трёхэтажные.

Снова посыпал снег. Очень удобно!

— Стоим! — скомандовал я, высматривая из-за кустов место получше. — Лейтенант! Иди сюда. Сейчас вы все выйдете на поле, и твои солдаты перебьют друг друга. Понял? Ау! — Я несильно хлестанул франка тыльной стороной ладони по щеке. — Тебя не тронут. Так что соображай, что будешь врать вашей службе безопасности. Но! Смотри мне в глаза! В глаза смотри! — Я дёрнул его за плечо. — Если ты что расскажешь про хутор и главное — про меня… я приду. — Я добавил в голос звериного рыка: — Приду именно за тобой! И никто, и ничто меня не остановит! Понял? Кивни, если понял!

А потом я поставил на обочину свои трофеи — рюкзак и ранец — и принял Облик. Зря, наверное. Офицерик икнул, обосрался и упал в обморок.

Да япону мать твою итить! Чего они такие на кишки слабые? А с другой стороны — да насрать! Я хохотнул случившемуся каламбуру (маман непременно попеняла бы мне за примитивный казарменный юмор), залёг чуть подальше в кустах и устроил представление.

По моей команде мёртвые солдаты разбились на две команды (франкскую и итальянскую), выбрели на поле поближе к городку и принялись неловко стрелять и колоть штыками друг друга. Впрочем, неловкость они активно заменяли мёртвой исполнительностью. Убедившись, что «представление» было замечено, я аккуратно вытянул из трупов сирень, подобрал поклажу и тихонечко ушкандыбал обратно в лес.

Что примечательно, накидка моя болталась на плечах, как так и надо было! Если я правильно помню, отсюда до моей первоначальной цели рукой подать. В смысле — километра два, если по прямой. А лесом да огородами… Ну посмотрим.

ИЩУ НУЖНОГО

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, городок Зибенхиртен

12 января 1948 года, день

Аркадий

Здорово мне сегодняшний снег помог! Для начала, практически никто из солдат коалиции носа на улицу не казал. Не знаю уж, как они расквартированы — кучно или вразброс по домам, но прямо представляю эти разговоры об арктических морозах. Почти что минус пять! Даже караулы предпочитали отсиживаться в специальных полосатых будках с печками, из труб которых непрерывно поднимался дым. Мёрзнут макаронники с лягушатниками…

Так что к окраине городка (или посёлка?) я подошёл по лесополосе между двумя заснеженными квадратами полей совсем не замеченным. Однако шариться в шкуре непосредственно по улицам — это, извините, уже даже не авантюра, а… дуроломство какое-то. Переодеться бы… Только во что?

Я тихонько, практически ползком крался вдоль крайнего ряда задних дворов этого самого Зибенхиртена, таясь за невысоким (мне в человеческом виде по грудь), выложенным из дикого камня забором. Слушал. Вот неподалёку хлопнула дверь, кто-то прошёлся. Чем-то звякнуло. Я подавил желание встать на задние лапы и посмотреть: чего там происходит? Представляю реакцию какого-нибудь достопочтенного бюргера, если б он увидел мою поднимающуюся над каменной кладкой морду!

Я неслышно дошёл до угла забора. Ветер, как назло, сменился и теперь дул мне прямо в задний фасад, снося запахи. А дальше было открытое пространство — въезд в посёлок, шоссе и, надо полагать, пропускной пункт. Звуков техники слышно не было, а вот люди…

Я заглянул за угол и чуть не рыкнул от удивления. Прямо за каменным столбом спиной ко мне стоял долговязый солдат-цивил. Судя по болотной форме — опять итальянец. Я поскорей отшатнулся назад. И чего ему в будке не сиделось?

Может, тут будки нет? Зато…

… зато его шинелька нам вполне подходяща будет, а?

Я прикинул. Теоретически могло и получиться…

Короткий бросок — и когти входят вражине прямо в шею, под череп. Рывок на себя. В укрытие!

Вот гадство! Винтовка цивила громко лязгнула о каменный бордюр. Я кинул труп на снег у забора, упал сверху и затих.

Подождал несколько секунд. Вроде никто «Алярме!»* не орёт.

*Тревога (итал.)

Выглянул за угол. Никого.

Подхватил винтовку лапами и утянул к себе. Теперь в темпе, в темпе!

Скинуть Облик. Расстегнуть ремень, стянуть с покойника шинель, сдёрнуть с головы странную шапку-пилотку и скорее-скорее натянуть всё это на себя. Шинелька пришлась почти в пору, только что чуть коротковата. Что поделать, если все мужчины Коршуновы каланчи двухметровые? Так. Теперь зачерпнуть сирени и побыстрее отправить солдатика подальше от городка.

— Бего-о-ом, ядрёна колупайка! — напутствовал мертвяка я.

Но бодро шевелить ногами цивил никак не хотел. Да что я делаю не так⁈ В том бою, который мне нынче ночью снова очень даже ярко приснился, поднятые франки чуть не рысью по полю в сторону своих же цепей бежали, а эти — чисто мухи сонные!

Дождавшись, пока он ушкандыбает метров на пятьсот, я вынул силу. Труп бухнулся лицом прямо в снег. Пусть лежит. Сейчас его ещё присыпет. Чем позже найдут — тем лучше.

Оправить форму. Пошли.

Церкви в небольших европейских городках традиционно выходили парадным входом на главную площадь, значит где-то в центре? Вряд ли в такой крошечной деревушке две площади и два храма.

Каких-то полторы сотни метров — и вот я уже увидел прячущийся в тени деревьев силуэт церкви — небольшое, словно стиснутое с боков здание с чрезвычайно узкой колокольней. Экономят тут на земле, что ли? Впрочем, чему удивляться — Европа.

Сейчас самое главное не наткнуться на излишне ревностного офицера или, не дай Бог, сержанта. Чтоб не начал фамилию спрашивать и на каком основании я здесь разгуливаю. Но пронесло. И в церковь я заскочил незамеченным.

— Я могу помочь тебе, раб божий?

Я оглядел спросившего меня. Нет. Этот сильно молод.

На меня внимательно и настороженно смотрел совсем молодой попик. Как же, я ж в форме врага. Или эти тоже поддерживают любую власть, автоматически считая её законной?

Надеюсь, он не станет на нас бросаться. Не хотелось бы в храме…

Да погоди, нам бы с делом разобраться, пока никто из цивилов не припёрся. А если мельник умер пятнадцать лет назад… то-о… тут я мысленно хлопнул себя по лбу: Максимилиан!

Как бы этого расспросить теперь — так, ненавязчиво?

Священник стоял, терпеливо ожидая моего решения.

А, была не была!

— Скажите, святой отец, а постарше священников в этой церкви нет?

Он слегка замешкался с ответом, старательно сдерживая шевеление бровей.

— Понимаете, — наконец медленно начал он отвечать, — тут ещё три священника, и все они существенно старше меня, — он смутился. — Но может, всё-таки, я могу помочь?

Я вдруг вспомнил беседы с профессором Кнопфелем, на которого периодически нападало философическое настроение, и его же тоном сказал:

— Не печальтесь! Возраст — это недостаток, который быстро проходит…

Поймал удивлённый взгляд. Ядрёна колупайка, я ж как бы не моложе его, а такие старческие нравоучения выдаю! Откашлялся:

— А есть ли среди ваших священнослужителей кто-нибудь, имеющий отношение к Мюнхенской магической академии? Я ищу старого знакомого моего дядюшки. Вы очень меня обяжете…

Попик просиял.

— Есть! И именно к Мюнхенской! Бывший профессор фон Штайн, ныне преподобный отец Бенедикт.

О! Фон Штайн*! Так он поэтому был «Камушек»!

*Камень (нем.)

— А как я мог бы с ним переговорить? Дело сугубо конфиденциальное.

Попик покивал и сделал приглашающий жест рукой:

— Пройдёмте, я сопровожу вас.

Сходим, чего не сходить? Как говорит деда Лёша, бешеной собаке семь вёрст — не крюк. Тем более, что сегодня уже находился по самое не балуйся.

Но идти пришлось совсем недалеко. Спустились по винтовой лестнице на этаж ниже, прошли коридором, и попик постучался в дверь из некрашеного дерева. Мда, сурово у них тут, аскетично.

— Отец Бенедикт, к вам!

— Входите, входите, — отозвался старческий, слегка дребезжащий голос.

Молодой распахнул передо мной дверь, и я вошёл в келью. Может это и не келья, я в названиях церковных не особенно силён. Просто так мне после прочтения приключенческих романов представлялись именно кельи. Высокое узкое помещение. Стены, пол, потолок — всё из серого камня. Маленькое, как амбразура, окно под самым потолком. И, видимо, в качестве вечернего освещения — здоровенный подсвечник (свечей, наверное, на двадцать). И это в наше-то время!

За странной конструкцией, представляющей собой нечто вроде узкой профессорской кафедры, стоял сухонький невысокий старичок. И огромные круглые очки в металлической оправе делали его похожим на филина.

Наверняка мог бы зрение магически выправить, — вдруг подумал я, — но не стал. То ли из принципа от магии отказался, то ли смиряется и претерпевает…

Глаза, сквозь линзы кажущиеся огромными и как будто приклеенными к стёклам, несколько раз недоумённо моргнули:

— Чем могу быть полезен, раб Божий?

Чего они меня рабом все навеличивают? Как-то царапает. Наш батюшка всегда называл нас чадами иль детьми, как-то так. А тут тебе прямо в лоб — раб! Неприятно.

Я вежливо посмотрел на молодого и со значением сказал:

— Спасибо.

— Да-да, беседуйте, — закивал он и заторопился наверх.

Тоже вот молодец. А вдруг я вашего Максимилиана-Бенедикта пришибить хочу? Псих я, может?

Глава 12 ПОКА РЕШЕНИЙ НЕТ

СПОРЩИКИ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, городок Зибенхиртен — заброшенная мельница

12 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Дедуля деликатно покашлял. А я слушал — убедиться надо, что молодой действительно ушёл. Ну вот, шаги удалились и затихли. Я обернулся к старому священнику:

— К северо-востоку отсюда есть лес.

Он улыбнулся и доброжелательно кивнул, продолжай мол:

— И там есть одна интересная мельница.

О! А взгляд-то поменялся. Стрекоза насторожилась. Старик аж чуть наклонился вперёд:

— Продолжайте, сын мой! — Ага! Уже сын, а то всё раб…

— И жил там интересный мельник. Такой же забавный, как и сама мельница.

— Дальше, дальше!

— А что дальше? Не желаете прогуляться? Зовёт он вас.

Священник откинулся назад, пригладил реденькие волосы.

— Так уж и зовёт?

— Специально меня послал. Приведи, говорит, мне священника из Зибенхиртена. Да чтоб на двадцать лет моложе его.

— Я имел честь учиться у профессора Мюллера. Но это было…

— Давно. Я прекрасно понимаю это, — остановил я его воспоминания, — и теперь ваш учитель хочет вас видеть.

— Но, э-э-э, он…

— Привидение, да. И обладающее весьма скверным характером! Помощь, говорит, ему нужна перед окончательным упокоением. Так вы идёте?

— Да-да, я сейчас! — засуетился старый попик. Потом остановился и спросил: — А он… ничего не просил принести, взять с собой?

Я задумался.

— Да нет. Просто сказал мне, приведи священника из Зибен вашего Хиртена. Больше никаких инструкций.

— Тогда не будем заставлять его ждать! Идёмте!

На заднем дворе церкви молодой служка быстро оседлал священнику пугливо косящегося на меня ослика. Я старался изображать деталь пейзажа, но животина нервничала. Видимо, чуяла медведя. Как бы не сбросила старика.

— Святой отец, я чуть вперёд пойду, ладно?

— Хорошо, хорошо, сын мой, — отец Бенедикт умостился в седле, бормоча под нос молитвы, чуть тронул осла пятками: — Шагай, Милли, не вредничай!

Ах, «Милли»! Значит, не осёл, а ослица. Будем надеяться, она не встанет посреди дороги.

У нас есть метод заставить её двигаться быстрее.

Ты что! Дедулю по кочкам будем потом собирать!

Мы потихоньку выдвинулись с церковного двора.

Всё-таки до чего сонный городок! Пока я туда шёл, трёх человек заметил. Одного (того часового), правда, убил, ухудшив и без того унылую статистику. Да пока мы шли назад — двух. Не убил, заметил. И не на улице, а мельком, во дворах. Нет, понятно, что снег. Но местных-то, наверное, так пугать не должно? А тоже носа на улицу не кажут. Или боятся? Успели ли цивилы показать себя здесь во всей красе или в Австрии стесняются?

За выездом из города народ-таки обнаружился. И стазу целая толпа! В поле топталось не меньше двух десятков армейских — и бурые макаронники, и сине-красные лягушатники. Галдят! Нашли-таки моего. Может, кто из окна казармы углядел, как он по заснеженном бороздам ковылял.

Меня догнал погоняющий ослика священник. Старенький — а, вишь, тоже любопытный, аж в седле подпрыгивает, шею тянет. Спросил, поглядывая на волнующихся цивилов:

— А вы не знаете, сын мой, что там произошло?

— Туда труп убежал, — сказал я, не видя повода врать. — Труп итальянца, который в карауле стоял.

Так или иначе, до этого священника информация всё равно дойдёт, так пусть хоть не в искажённом виде.

— Ага. Понятно… — изумлённо пробормотал отец Бенедикт и снова отстал. Мог бы и не врать — видно ж, что пока ничего не понятно. Ну да ничего, скоро сложит два плюс два.

…

Когда сквозь прозрачный зимний лес вдалеке показались угрюмые очертания мельницы, священник, дисциплинированно тащившийся метрах в десяти позади, не выдержал и снова заставил ослика догнать меня:

— Сын мой, а вы не боитесь?

— Нет. А должен? — в свою очередь спросил я.

— В окрестных деревнях бытует мнение, что мельница проклята.

— И? Почему страхи крестьян должны пугать меня?

На этот довод у священника не нашлось ответа, и дальше он напряжённо молчал — и когда входили во двор, и когда спешивался, и пока мрачно шагал за мной в дом, сворачивал в столовую…

— Тебя за смертью посылать! — возопил мельник и осёкся.

Вот это торжественная встреча!

— Именно. Именно меня и именно за ней стоит посылать! — отбрил я его. Зашёл в комнату и плюхнулся на стул.

Кошатина тут же запрыгнула на колени и требовательно ткнулась головой в грудь. Где шлялся? Гладь давай! Даже смерть не изменит нравы кошачьего племени! Впрочем, мне даже приятно стало от того, что хоть призраки мне рады, ждут. Вот и Коля улыбнулся, выдвигаясь из стены и попыхивая своей цигаркой. Всё жить легче.

А священник замер в проёме.

— Герр Мюллер, это вы?

— Именно, Штайнхен*, я! Чего встал — заходи!

Камушек (нем.)

— Святого отца теперь зовут Бенедикт, — вставил я, чтобы избежать неловкости. Но «неловкость» — это точно было не про Мюллера.

— Не худшее имя, — хмыкнул он. — Помнится, одного парня из нашей академии при принятии монашества назвали Ниссель, вот он мучился*.

*Имя созвучно с немецким «die Nisse» — «гнида».

Бенедикт, впрочем, только фыркнул.

— Садись, дружище, — махнул ему Мюллер, — для тебя тут есть аж два важных дела.

— Два? — спросил святой отец, но зашёл и даже присел на предложенный стул.

— Именно! Во-первых, этот уже знакомый тебе молодой человек утверждает, что поможет мне обрести покой, а над останками нужно прочитать отходную. Да не мне тебя учить… А второе, ты перед погребением должен помочь мне разобраться в одном научно-магическом казусе.

— Оригинально… Вы в своём репертуаре, герр Мюллер. Два разнонаправленных задания. И с какого начнём?

— Бенедикт! — погрозил пальцем мельник. — Не заставляй меня сомневаться в твоей рассудительности. Если вы похороните мои останки, и ты прочитаешь над ними отходную, то как, скажи мне на милость,мы

с тобой , — он выделил голосом последние слова, — будем разбираться с научной задачей? А? А задача тут прямо ух! — от избытка чувств поцеловал пальцы мельник.

Всё-таки — увлекающаяся натура!

А может именно поэтому он и стал привидением?

От излишней ажитации? Не знаю, не знаю…

— Может, вы сначала расскажете суть проблемы? — попытался спустить мельника с небес на землю священник.

— Он! Он — проблема! — возопил Мюллер и ткнул пальцем в меня.

— А что с молодым человеком не так? — подозрительно уставился на меня святой отец. — Обычный итальянец. Только что неплохо говорит на дойче. Больше я ничего подозрительного не заметил. Хотя нет! Его моя Милли боится. А Милли — дамочка в высшей степени спокойная и рассудительная, за это я её и выбрал. — Предупреждая вопросы мельника, священник пояснил: — Это моя ослица. Кстати, тут есть куда её пристроить?

— В задней части дома есть стойла, они вполне целы. Вода для неё найдётся, а вот с кормом — извини…

— Мешочек с овсом, для неё и походная сумка с едой для меня приторочены у Милли на спине! Если молодой человек согласится помочь…

Мюллер деловито развернулся ко мне:

— Займись… тесь, — увидев мой потяжелевший взгляд, сразу поправился он. И даже прибавил: — пожалуйста.

Всё-таки привычка, даже к хамству — вторая натура!

Щёлкнуть его по носу!

— Вот напишу на твоей черепушке «Мюллер — дурак!» — пригрозил я, поднимаясь. Полюбовался на его выпученные глаза, усмехнулся и пошёл во двор. Всё-таки животная-то не при чём.

По дороге обратился к своему Зверю: — Ты можешь спрятаться поглубже? Не хватало ещё со взбесившейся ослицей воевать. Или с ослихой? Не уверен, как правильно говорить, поскольку у нас в Иркутске подобных животин не было.

А ведь прав ты. Околеет ещё с перепугу. Я постараюсь затаиться.

Спасибо.

Скотинка стояла смирно, как мы её и оставили, привязанная к молодой калине. Несуразная, как толстый жеребёнок-переросток с заячьими ушами. Не сказать, чтоб ослы для меня совсем в диковинку были. Когда с папаней по Азии потаскался, навидался, конечно. Только как правильно называть их женский пол, уточнить не удосужился.

На спине Милли помимо мешка с овсом нашлись две кожаные сумки. Судя по запахам — еда. А нормально святой отец запасся! Дня на три-четыре, если одному-то.

Понятное дело, что проводить скотину через крыльцо и «человеческие» помещения я не собирался. В заднюю часть дома можно было пройти через двор, там в дальнем углу был отдельный хозяйственный вход. Чёрный.

Там нашлась небольшая конюшня на четыре денника, и всё было в нормальном состоянии. Всё-таки даже в призрачном виде Мюллер поддерживал в своих владения порядок, немецкую привычку к чистоте и аккуратности даже смерть победить не в силах. В углу лежало и деревянное корыто. Я в три приёма наполнил его водой и насыпал в кормушку зерна.

Между делом подумал: надо бы как-то решить вопрос с собственным пропитанием, а то ловить кроликов — это решение такое, временное и несерьёзное. Не затем же я от дьякона сбежал, правильно? Наверное, стоит навестить тот хутор, откуда пленных вели. Тем более что я же обещал, надо проверить. В беспросветную глупость крестьян я не верил, а вот в страх перед неизвестностью — вполне. Кто-то мог и остаться. А если нет — мне же лучше. Вряд ли хозяева смогли в спешке выгрести вообще всё. Наверняка забрали самое дорогое и ценное. Глядишь, может крупы какой-нибудь осталось или муки. Даже кашу с консервой замесить — уже здорово!

Кивнул сам себе и пошёл в жилую часть. И ещё на подходе к кухне услышал вопли.

— А коэффициент Максимуса ты учёл?

— Глаза разуй, вот, вот его постоянная!

— Так вот она ошибка! Ты, бестолочь, где запятую поставил? А?

Там научный диспут у почтенных немцев в самом разгаре! Мельник притащил откуда-то здоровенную грифельную доску, которая в столовой перегородила бы всё помещение, так что они вынужденно переместились в кухню. И теперь два старика, живой и мёртвый, вырывая друг у друга мел, графики какие-то чертят. И всю доску со всех сторон формулами исписали!

Я — ПРОБЛЕМА

— Слышь, Аркаша, принеси ведро воды, а? — усмехаясь попросил меня сапёр. — Не в службу, а в дружбу. Эти скаженные уже поругались три раза, стирать надписи не успевают, а тряпка-то сухая, понимаешь! Я пока сам не могу.

О! А эта новость интересная. Пока не может принести ведро воды. Пока! Интересно. А попросил уже вслух!!! А я-то в запарке и не обратил внимания сразу!

— Коля, хвалю за успехи! — Натурально обрадовало меня его громкоговорение! Сам пока не пойму, почему, но понёсся за водой с воодушевлением. Притащил, брякнул около доски — тут спорщики наконец меня и заметили:

— Ага! А вот и наш источник раздора! — воскликнул Мюллер.

— Ну-ка, любезный! — священник даже «сына моего» позабыл. — Тут некоторые, — он ткнул в мельника пальцем, — утверждают, что ты оборотень.

В качестве ответа я развёл руками, слегка выпустив голубые когти на частично обращённых лапах.

— Ещё и высший! Прекрасно! А теперь некромантию… хм! А как вы её нам продемонстрируете? Я, право… — начал священник, а потом обвиняющее ткнул в меня пальцем, — Ага! Я понял! Вернее вспомнил! «Труп убежавший!» Так? Это вы его бегать заставили?

— Какой ещё труп? — насторожился Мюллер.

— Обычный. А я-то думал, откуда у вас итальянская форма и оружие! А оно вот как!.. — отец Бенедикт насупился и посмотрел на меня сурово: — Это же трофей, я прав?

Я кивнул.

— Правы, и что? Жалеть итальянца будете?

— Все мы дети Господа, но… будем считать, что вы послужили рукой карающей, — медленно и словно через силу произнёс священник.

— Карающей, а как же! — громко отозвался Коля, заставив отца Бенедикта вздрогнуть. — Не нянчиться же с ними, понимаешь!

По-моему, мне нужен небольшой перерыв.

— Так, мужи учёные! Вот вам инструмент в помощь, — я выполоскал в ведре тряпку настолько забитую мелом, что вода тут же приобрела молочный цвет. Вручил её отцу Бенедикту: — Пользуйтесь! А я готовить буду. Сидеть, на голодный желудок слушать ваши (несомненно очень учёные) вопли что-то уже мочи нет.

И ушёл инспектировать сумки отца Бенедикта, рассудив, что на пищу претендуем только мы двое, а святому отцу сам Бог велел делиться.

Сперва нашлось вяленное мясо.

Свинина. Неплохо.

Связка лука, четыре крупных морковки, потом несколько мешочков (на ощупь с крупой).

Пшеница и рис.

Ясно. Годное. Дальше, что у нас тут… Так, соль. И — ура! — маленький кожаный патронташ со специями!

Фу! Перец, черный и красный, барбарис и тимьян. Фу, слишком сильно пахнет!

Зато вкусно будет.

Это да.

Пока готовил, стараясь не отвлекаться на учёных спорщиков, я думал о том, что моя карьера партизана, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, пока, началась удачно. Уже шестнадцать жмуров имею. Теперь нужно бы в Хёрерсдорф этот наведаться. Туда, где из детей «зелья» делают. Узнать — что за зелья, и кто такой учёный тут завёлся…

— Аркаша-Аркаша, успокойся! — сапёр положил свою голову на край стола передо мной. — Всё нормально, все свои!

Я моргнул. И понял, что из кухни никто не орёт, а в дверной проём столовой заглядывают оба старика (да, мельник для разнообразия, тоже по-человечески, а не сквозь стену).

— Что-то не так? — уже спокойнее спросил я присутствующих.

— Мать Божия, Богородица! — перекрестился отец Бенедикт. — У тебя… к-хм…сын мой , глаза и зубы светятся.

— Не беспокойтесь, это фамильное. Опасно только моим врагам. — я попытался улыбнуться и понял, что зря. Жутковатое, наверное, зрелище.

Первым отмер мельник. Вот что существование призраком делает!

— Несколько раз я ловил себя на мысли, что забываю, насколько вы молоды. Ваши манеры, и умение держаться… Итак. Молодой человек, вы должны пытаться научиться управлять этим феноменом. Он может быть полезен. Но! — поднял он палец вверх. — Может и демаскировать вас в самый ответственный момент.

— А Мюллер прав, Аркадий. А я даже об этом и не подумал, — задумчиво сказала голова сапёра.

Я постарался успокоиться и по тому, как одобрительно голова шевелила бровями и губами, понял, что у меня получается. Ну, как говорится, спасибо за поддержку.

Пока я успокаивался, а потом готовил, научные споры разгорелись с новой силой. По-первости я даже что-то понимал! Благо в училище налегал на теорию, пытаясь не только компенсировать разницу в оценках, но и тайком разобраться в собственной магической слабосильности (понятно, что не разобрался, но это дело десятое).

Но тут эти двое залезли в такие дебри, что я вообще перестал что-либо понимать. Стоят, орут друг на друга. И я лично, сам видел, как священник таскал призрачного мельника за ворот рубахи!!! И орал ему в полупрозрачное лицо, брызгая слюнями. И тот этому вообще не удивлялся! Слюни, кстати, летели насквозь. Им на метафизические проблемы было наплевать.

Ха! Слюням — наплевать! Надо будет запомнить этот каламбурчик.

Но голова дальнейшие вопли слушать отказывалась.

Я включил командный голос (даром ли нас в училище учили?):

— А-А-АТСТАВИТЬ ВОПЛИ! — учёные деды замерли, уставившись на меня круглыми глазами. — ПР-Р-РЕКРАТИТЬ ДЕБОШ! Слушай мою команду! Начинаем дискутировать в приличной, культурной манере. Орднунг унд дисциплин! Соблюдение распорядка дня! — Это ж всё волшебные для немцев слова. — День был длинный и суетный. Я сейчас поем и спать пойду.И вы поешьте , отец Бенедикт. — Я поставил на стол кашу с овощами и мясом, внушительно посмотрев на священника. И ткнул в Мюллера пальцем: — Это ему всё равно, он привидение. А вам кушать надо!

Отложил себе порцию в тарелку, больше напоминающую тазик, ложку сверху воткнул и на второй этаж ушёл. Надоели орать! А я на втором этаже летнюю спальню видел. Шкуру накину, тёплым заклинанием постель согрею — отлично высплюсь!

А эти двое, если что решат, сами скажут.

Глава 13 ПОД ПОКРОВОМ ТУМАНА

РЕЗУЛЬТАТ ОБЕСКУРАЖИВАЕТ

Южная Моравия, Орловице

12 января 1948 года, около восьми часов вечера

Хотару

Госпиталь в Орловице… нет, нельзя сказать, что он ничего не дал.

Это был второй госпиталь, в который свозили раненых с «Императора Константина». После Шлапанице её накормили со всей возможной щедростью армейского стола и провожали с поклонами. Потом ей выделили легковой автомобиль (чей-то — возможно, и председателя тамошней управы) с шофёром. Более того, в Орловице её уже ждали — с замиранием сердец и отчаянной надеждой.

Этот госпиталь принёс ещё одну волну восторженного обожания, и жемчужная сфера начала сиять энергией, несмотря на то, что Хотару исцелила всех, кого только встретила здесь. Теперь её накрыло такое чувство, словно она пьяна от избытка маны. Но информации об Аригатаси набрался самый мизер. В уверенностью можно было утверждать лишь то, что он действительно летел на этом дирижабле.

И его не было в числе погибших…

Хотару стояла посреди чужой страны и не знала, что ей делать…

У КАЖДОГО СВОИ ПЛАНЫ

Нижняя Австрия,

округ Мистельбах, мельница Мюллера

13 января 1948 года, около 4 часов утра

Аркадий

Проснулся я рано. По ощущениям, часа в четыре. Небо ещё только еле-еле намекало на светлую полоску на востоке. А так — темень.

Но это для человеков темно, мне же — самое оно. О! почти стихи!

Ага. Будешь первый пиит среди медведей, — Зверь только фыркнул. — Я тебе серьёзно говорю, не начинай. Вспомни мои душераздирающие вирши.

Очищающим заклинанием освежился, привёл себя в порядок. Я ещё вчера проверил. Если я из человека принимаю Облик и назад, то на мне остаётся та одежда, что была до Облика. И наоборот, вот был у меня мишка в маскировочном балахоне, так не пропадает балахон. Принял Облик — вот он. Может, так и до пространственного кармана «по ту сторону превращений», как у лис, обучусь, а?

Ага, мечтать не вредно.

Удовлетворившись собственным внешним видом, отправился вниз, в «цивилизацию», едрит её налево.

Из спальни доносились тонкие рулады, которые носом выводил священник. Профессор Мюллер сидел спиной ко входу за обеденным столом, обложившись какими-то книгами и вполголоса объяснял что-то Николаю, выписывая сложные фигуры растопыренными пальцами. Голова сапёра показывала усиленную работу мысли всей своей мимикой и, кажется, даже слегка подпрыгивала (а я даже и не предполагал, что она так может — не привидение, а сплошная загадка!).

Так-так, похоже, тут обучение в разгаре. Ну и не буду мешаться. У меня по плану заглянуть в Хёрерсдор-р-рф.

Погода мне по-медвежьи благоприятствовала. На окрестности спустился приятный морозец, вчерашний снег и не думал таять, выстелив округу белым покрывалом. Я сегодня даже решил без маск-сети идти. В белом поле она меня только демаскировать будет. Более того, низко стелющиеся тучи обещали подсыпать ещё снежка. Прикроет мои следы!

А если нет?

А если нет — возьму побольше сирени и пройдусь кое-где воздушным вихрем, хрен на нас выйдут.

А если с собаками?

Хотелось бы мне посмотреть на собак, жаждущих преследовать белого медведя.

Ладно, по ходу дела разберёмся.

Вот именно.

…

Шёл лесом напрямую — смысл мне был по дорогам крюк делать, когда я помню, в какую точку в прошлый раз вывел меня отряд цивилизаторов. Посмотрев на свои чёткие отпечатки в снегу, решил на большие заклинания не размахиваться — наоборот, завёл небольшой смерчик, который бежал позади, заметая мои следы. Заодно магическая практика, а то я всё больше по теории. Не хотелось бы в экстренной ситуации обнаружить, что обычные заклинания в сочетании с сиренью ведут себя не так.

Воздух*, впрочем, не давал никаких сбоев, отрабатывая, как по учебнику.

*В смысле — заклинания, требующие привлечения воздушной стихии.

На границе леса остановился, принюхиваясь и присматриваясь. Деревня лежала между двумя большими склонами — в ложбине, по дну которой проходила широкая, тщательно ухоженная большая дорога. Эта дорога, словно нитка, нанизывала на себя небольшие деревеньки — вот передо мной Хёрерсдорф, южнее Зибенхиртен, из которого я привёз священника, севернее наверняка есть ещё деревушка, там поднимаются дымы от печек, но самих построек не видно за выпирающим языком леса.

Поля спускались к деревне несколькими пологими складками. А ещё на деревню спускались тучи. Так бывает в горах — небо всё ниже, ниже, и вот оно уже ползёт по земле и иногда даже оставляет брюхом мокрые следы. Так что вместо снега я внезапно получил туман, плотный, одновременно влажный и мелкокристаллический. В сочетании со снегом под ногами — странные ощущения.

Экзотика!

Не говори, ядрёна колупайка.

Мой прекрасный план полежать на краю леса, наблюдая за творящимся внизу, накрылся медным тазом. Но не отступать же из-за этого? Нужно всего лишь переместиться пониже…

ГЛАВНЫЙ ИМПЕРАТРИЦЫН ГОСПИТАЛЬ

Подмосковье, дачный посёлок Малые Осинки, госпиталь имени святой Елисаветы

13 января 1948 года, 9 утра

Отец Иннокентий

Он прогостил у старого друга аж два дня — пора и честь знать, и так изрядно отвлёк его от государственных дел своими разговорами. Но Лиза непременно просила заглянуть к ней, а ей никак не можно было отказать, и Иннокентий потащился в подмосковную лечебницу… или как, бишь, она мудрёно называется? «Главный её императорского величества госпиталь имени святой Елисаветы», так, вроде. Там ещё список орденов был, но их выучивание отец Иннокентий почёл уж выше своих сил. И вообще, про себя больничку он называл просто — «Лизин гошпиталь», считая, что и того довольно.

Лизавета встретила его у главного крыльца, обрадовалась, кинулась обниматься:

— Кешка! Старый ты бирюк, как тебе советь не жмёт, хоть бы раз в год заезживал!

— Так сама же знаешь, Лизонька, обстоятельства… — неловко оправдывался отец Иннокентий.

— Обстоя-я-ятельства! — передразнила его императрица. — Ну что, сперва чай, потом дело? Или наоборот?

— Давай дело сперва. Чаёв я с Андреем на посошок надулся, и так как самовар.

— Ну пошли! — Елизавета деловито развернулась и устремилась вглубь своих владений. — Санитарный поезд среди ночи пришёл, — объясняла она, то и дело оглядываясь через плечо на едва поспевающего за ней Иннокентия. — Если ты не в курсе, мне самых сложных везут. Или, как в этом случае, самыхстранных .

— Да не беги ты так, Лиза! На паровоз, что ль, опаздываем! — императрица чуть замедлилась, и Иннокентий перевёл дух: — Чего в нём странного-то, объясни?

— А всё. Сейчас сам увидишь. Думаю, пациент этот по твоей части — ни жив ни мёртв. Исцелён вроде, только странно.

— А поконкретнее можно, Лиза? А то всё это сказочным флёром начинает отдавать.

— И не говори, точно, сказочным, — неожиданно согласилась она. Знаешь из какой сказки? Про трёх братьев, где один разрублен был, потом из кусков сложен и мёртвой водой сбрызнут, так что всё срослось.

— Даже так?

— М-гм. Хотя в сопроводительных документах дивное описание приложено. Что был сей воин страшно обожжён, после исцелён и воевал геройски. А теперь вот лежит, кукла куклой.

— Так он жив ли вообще, Лиза? — Иннокентий аж остановился. В просторном светлом коридоре было тихо — ни единой души. — Может, это мертвяк поднятый хорошей сохранности?

— В том-то и дело, что жив! — императрица тоже остановилась, уперев руки в бока. — Внутри — вполне живой человек. А снаружи… ну места вот эти, которые обожжённые были — они… я даже не знаю… чужеродные они, Кеша. Как протез, что ли? И вытащить его из этой бесчувственности я не могу.

— Ну, пошли, чего стоим-то? Посмотрим на твоего странного пациента.

— Да мы, собственно, уже на месте, — Елизавета Сергеевна приложила руку к магическому замку, и дверь плавно поехала в сторону.

Отец Иннокентий, завидев знакомое свечение, аж за руку императрицу схватил.

— Что такое? — удивилась она.

— А ты ничего странного не видишь, Лиза? Кроме того, что ты мне уже рассказала?

— Н-нет…

— В коридоре постой-ка.

Отец Иннокентий крадучись вошёл в палату. Но знакомое сиреневое свечение не торопилось разливаться по сторонам. Более того, обойдя вокруг лежащего и внимательно присмотревшись, монах понял, что светятся только самые внешние кожные покровы. А внутри человек был действительно жив и вполне нормален.

— Удивительно.

— Войти-то можно? — несколько сварливо поинтересовалась императрица.

— Входи, — кивнул он. — Не упырь это, точно. Однако… — Иннокентий слегка присел и посмотрел на лежащего этак по-птичьи.

— Что? — нетерпеливо переспросила императрица, понимая, что он видит нечто своё, недоступное ей.

— Он действительно был очень сильно обожжён. Фатально, я бы сказал…

— Ну, так и записано в бумагах!

— А потом его магически исцелил некий целитель, в распоряжении которого была только энергия смерти.

Они уставились друг на друга.

— Но это же невозможно! — после некоторого молчания сказала императрица.

— Считалось, что невозможно, да, — согласился Иннокентий. — Но тот целитель, по-видимому, этого не знал.

— Так я из-за этого… — эмоционально начала императрица, но Иннокентий остановил её, подняв ладонь:

— Ты совершенно правильно вспомнила сказку, Лиза. После мёртвой воды нужна живая. А её не было. Или он не успел. Вливай.

— Так толку-то нет!

— Е-есть, есть толк. Ты просто пока не видишь. Вот тут, по границам кожного, как ты выразилась, протеза идёт внутренняя работа. Живая ткань постепенно замещает…

— Мёртвую? — слегка поморщившись, договорила императрица.

— В полном смысле мёртвой я её тоже назвать не могу, — пожевав губами, перешёл на академический тон Иннокентий. — Созданную мёртвой силой, так скажем. Поразительно, но это какой-то промежуточный вариант. Нигде до сих пор я не встречал описаний подобных медицинских экспериментов.

— Кроме как в сказках? — усмехнулась императрица.

Отец Иннокентий посмотрел на неё задумчиво:

— А вдруг, Лиза, это всего лишь события, описанные принятым в давние времена языком? Может, и были тогда специалисты…

— Скажешь тоже, — неуверенно возразила она. — Давай-ка лучше вот что. Держи ручку и отметь мне, где сейчас границы живого проходят. Будем фиксировать.

— Изволь. — Отец Иннокентий склонился над пациентом, делая ручкой на обновлённой коже лёгкие пометки. — А пока я тут корячусь, Лизонька, ты бы отдала распоряжение, чтоб этого лекаря сюда доставили. Оч-чень мне хочется с ним пообщаться…

— Ага. Бегу прям и тапочки теряю, — совсем не по-царски фыркнула императрица.

Иннокентий обернулся к ней и посмотрел поверх сползших на нос очков:

— А что такое?

— Нет его. Пропал без вести. Ну что ты на меня смотришь? Скажи — что за манера за парнями после инициации дуболомов отправлять, а? Человек без памяти несколько часов пролежал, еле сподобился встать — а он орать! Анечка жаловалась.

— Вот сейчас я вообще ничего не понял, — признался Иннокентий, разводя руками.

— Чай пошли пить, тогда и объясню. И придётся тебе хоть на день задержаться, — императрица подхватила старца под локоть и повела из палаты, решительно отметая поднимающиеся возражения: — Надо проконтролировать процесс! А без тебя кто мне поможет? Палату тебе выделим.

— А…

— Не убежит твоя тайга!

ХЁРЕРСДОРФ В ТУМАНЕ

Нижняя Австрия, городок Хёрерсдорф

13 января 1948 года.

Рассвело

Аркадий

Я спустился к самой деревне, залёг на пригорке над старой церковкой. Отсюда тоже можно было наблюдать за всем Хёрерсдорфом сразу. Можно было бы, если б не туман, скатывающийся в ложбину, как в жёлоб. Только и разобрать было, что несколько дворов ближней ко мне улицы. Я лежал и размышлял, откуда у деревеньки взялось такое название?*

*Хёрерсдорф — буквально «деревня слушателей» (нем.)

Никаких намекающих на это особенностей с первого взгляда в глаза не бросалось. Те домики, которые я мог рассмотреть, выглядели совершенно по-дойчевски обычно — чистенько, аккуратненько. Помимо обычных деревенских запахов, откуда-то слегка тянуло машинным маслом и прочими запахами гаража. Но откуда — я даже примерно сказать не мог. В расползающемся тумане всё смешивалось и становилось каким-то…нечётким . Да.

Лежал я довольно долго и думал, что ничего уж не дождусь, но вдруг послышались приближающиеся голоса. Негромкие. Трезвые. Но какие-то расхлябанные…

Наконец надвигающееся тёмное пятно превратилось в три фигуры в бурых шинелях с натянутыми на уши шапками, больше похожими на пилотки. Ещё через несколько их шагов я понял — да это патруль!

Пропустил тройку мимо, не подавая звуков. Осудил их про себя за безалаберность. Предположим, что тот лейтенант, что хуторянам карту показывал, не соврал, и до линии фронта километров пятьдесят… Но всё равно, чтоб в патруле, пусть и на окраине малолюдной деревни, анекдоты травить и срамные карточки разглядывать? Раздолбайство! Даром что никого не видать!А вот я, к примеру, в двадцати метрах от них лежу и этакую дурость порицаю…

Нам же лучше.

Впрочем, действительно. Пусть себе продолжают морально разлагаться.

Я дождался, пока патрульные скроются в молочном тумане, и спокойно пошёл через Хёрерсдорф. Прямо медведем, ага. А почему бы и нет? Я любого в тумане раньше услышу, чем он меня. К забору лёг — и от снежного намёта меня не отличишь, особенно когда видимость плохая.

Двинул по проулку, рассчитывая довольно быстро выйти на ту трассу, которую сверху заранее успел углядеть. Однако этому городку удалось-таки меня удивить. Своими улицами. Нет, они были безукоризненно ровные, хотя и не мощёные, а просто укатанные (и, возможно, ранее магически укреплённые, судя по их сохранившейся гладкости). Но до чего же хаотичной оказалась планировка! Это, видать, из-за изломанности рельефа. Горки и пригорки наезжали друг на друга, и дворы лепились также, словно их в кошёлке потрясли — друг ко другу сбоку припёка. Улочки перетекали в переулки, виляли и заламывались.

А самое главное — время уже не такое раннее, солнце взошло, а на улицах никого. Городок словно вымер. Как-то я на такое безлюдье не рассчитывал. Вот пришёл я. И что? Как я лабораторию, или что тут есть, найду? Даже спросить не у кого. И туман низко стелется.

Страшноватая так-то картинка. Даже шатающийся по улицам белый медведь покажется к месту — как в новомодном европейском романе (прислали тут тёте Марте в книжной подборке страшилку). Бабуля наша, правда, кусок в переводе послушала — осудила. Это для дураков, говорит, которым в жизни ужастев не хватает. Я, по правде говоря, тогда её не понял. А сейчас вот очень даже согласен. Мне после всех этих похождений вряд ли захочется кошмары на ночь читать. Лучше уж что-нибудь спокойное…

Я заглянул за очередной невысокий заборчик в замерший двор. Опять никого. Хмыкнул. Натурально, город-призрак! И долго я таким манером буду бродить?..

Но — стоило мне так подумать, как новый поворот внезапно вывел меня на широкую дорогу, пересекающую весь Хёрерсдорф с юго-востока на северо-запад. Вот она, трасса! Она была даже камнем забрана, в отличие от остальных улиц. И вот тут, сквозь густой наползающий туман, я снова услышал людские голоса и различил запахи техники.

Оттуда!

Эт я понял…

Я покрался вдоль забора, всё ещё полагая, что горка снега в тумане будет выглядеть менее подозрительно, чем одинокая тёмная солдатская фигура. Техникой пахло всё сильнее, значит, правильно ползу.

Люди переговаривались редко и, судя по звуку, сидели они в какой-то будке. Или в будках? Как будто из разных точек звук. А людей довольно много, это мне уже стало понятно.

Улица, похоже, упиралась в небольшую площадь. Оттуда-то и шли технические запахи.

Проверим?

Непременно.

Я скользил вдоль забора белым сугробом, пока не упёрся в какую-то тумбу (кажись, для объявлений). Так, хватит, иначе это будет совсем уж наглёж. Тем более дальше полсотни метров голого забора, а тут, похоже, кто-то затеял живую изгородь мастерить или клумбу, да только кустики молоденькие ещё, необрезанные, топорщатся молодыми веточками. На ёлочки похожи, только мяконькие. Какое-никакое, а прикрытие. Я прилёг за тумбой, аккуратно высунув морду из-под поросли и пытаясь понять, а что тут, собственно, происходит?

Главное, и по звуку не разберёшь — двигатели техники заглушены. Ну, это ничего. Туман по низу был чуть реже, и вскоре я смог кое-что рассмотреть.

Впереди дорога слегка расширялась парковочными карманами, образуя нечто вроде площадки. А на ней чего только не стояло!

От автора

Сегодня хорошие скидки на первые тома циклов

«КОМ» (предыстория «КОМСОМОЛа»)https://author.today/work/series/36891

и «Хроники Белого Ворона» (История другой реальности. О том как люди ушли группой в новый мир, полный магии. Развитие от общины до государства)https://author.today/work/series/16330

Если вы их ещё не читали — сейчас самое время!

Глава 14 КТО ТУТ ПРАВО ИМЕЕТ?

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРЕВОСХОДСТВАХ

Нижняя Австрия, городок Хёрерсдорф, всё тот же двор

13 января 1948 года.

Около десяти часов утра

Аркадий

Во-первых, по выглядывающим из-за бахромы тумана гусеницам я опознал три броневика-ползуна. Не вполне понятно было, установлены ли на них пушки — или просто пулемёты? Модели мне неизвестные, а выше ничего пока не разглядеть. В любом случае, соседство неприятное.

Во-вторых, по доносящимся с разных сторон площади разговорам, гулко отдающимся в замкнутых пространствах, идентифицировал три грузовика с установленными в кузовы будками.

И наконец, с неприятным осознанием допёр, что тёмные вертикальные тени чуть в отдалении — это не деревья, а опоры шагоходов! Кажется, средних. Аж двух, это точно. Модели в молочном тумане рассмотреть возможным не представлялось.

Выходит, имеем площадку, набитую до отказа техникой и на всякий случай ещё людьми. Так-так. Это что они тут охраняют? Или кого? Неужто ту лабораторию? Что-то верится с трудом…

Я уж хотел по-тихой свалить куда-нибудь в более укромное место, но тут — то ли солнце наконец забралось на нужную высоту, то ли ещё что — туман начал активно подниматься, а из грузовиков высыпали солдаты и заняли позиции для охраны. Как иронически говорит дядя Петя Витгенштейн, «случай прикинуться честным человеком катастрофически упущен».

Я замер незаметным сугробиком, а солдатики так яростно ощетинивались во все стороны своим оружием, что мне стало немного не по себе. Да чё началось-то, ядрёна колупайка? Королева англов явилась? Хорошо, я чуток этими куцыми ёлочками прикрыт, хоть какая-то маскировка.

И тут появились два новых действующих лица, ради которых, несомненно, всё и затевалось. Весьма колоритные, надо сказать. Низенький, толстенький господин в очочках и высокий, худой, как жердь, тип с недовольным лошадиным лицом, с моноклем. И что характерно, толстяк в итальянской форме, а худой — в англской.

Они вышли на крыльцо трёхэтажного кирпичного здания на противоположной стороне улицы (самого высокого в ряду и вообще в этой деревне), негромко продолжая свой разговор. Вот где без мишкиного слуха я бы вообще ничего не услышал! Да там, наверное, и солдаты из оцепления практически ничего разобрать не могли.

Цени!

Конечно!

— Вы можете передать своему руководству заверения в моей всецелой преданности делу и абсолютной лояльности англской короне, — важно кивнул толстяк и передал худому кожаный чемодан: — Здесь все последние образцы.

— Почему так мало?

— В последнее время расходные материалы резко упали в качестве, мы пытались компенсировать это количеством, но увы…

— Я распоряжусь об увеличении поставок. Но и вы, в свою очередь, постарайтесь…

— Моя лаборатория выдаёт товар только высшего качества! — повысил голос толстяк. — И я не намерен снижать планку!

Интересно, итальянец смеет орать на англа? Хотя почему я решил, что он итальянец? Форма — это не главное. Может он для маскировки её одел? Тем более что говорят они на английском, и, как по мне, совершенно без акцента.

— Успокойтесь, профессор! — худой успокаивающе поднял руку. — Мы прекрасно понимаем ваши запросы. И поверьте, они имеют для нас высочайший приоритет. — Он коротко поклонился. — На этом попрощаемся. Желаю вам удачных исследований. Ещё раз: ваши исследования чрезвычайно важны для короны!

— Боже, храни Британский островной союз! — вытянулся толстяк.

— Англия выше всех! И пусть эти недолюди гордятся честью оказать ей услугу.

Ах ты ж, етитская сила! Знакомые лозунги. Как говорится, веет известным говнецом. «Бремя белого человека» и прочая заумная чушь. Своими глазами видел…

Мне лет десять было, когда отец с друзьями затеяли кругосветное путешествие. С жёнами, естественно. И весь выводок детей с собой. Приключение! Понятно, на дирижаблях, караван аж из пяти бортов. Огромный пассажирский, класса люкс, и четыре конвойных, все в пушках.

И вот после алмазных шахт на юге Африки мы на север летели. А взрослые о чём-то спорили на верхней палубе. Надо было послушать мне тогда, да ты что — тут же джунгли настоящие под брюхом проплывают! Весь детский кружок улёгся у панорамных окон — каждый со своей оптикой, кто что из дома прихватил. Если ж подзорную трубу взять, так даже всяких обезьян и прочую живность можно увидеть — кажется, вот просто руку протяни!

А оказалось, что дядя Петя, настаивал на посещении столицы королевства Голландского. Понятно, что мы почти по всем столицам прокатились с обзорными экскурсиями, что в том Брюсселе-то интересного. Оказалось — есть!

Дядя Петя Витгенштейн специально всю нашу компанию в зоопарк завёл. А там, в клетках — люди! Чернокожие. Так нас такими и не удивить — на шахтах великокняжеских много таких работает. Очень приличные, работящие люди, даром, что нигры губатые. Я правда, когда так их назвал, от матушки сразу по губам выхватил. А тут? Да ладно взрослые — дети! Семья мама-папа и трое детей лет трёх-четырёх. В зоопарке, в клетке!

Еле-еле скандал дипломатический не случился. Папаня, когда такое увидел, на нерве Облик принял, клетку сломал, служителей, как кутят, раскидал. Хоть не убил никого, слава Богу. А дядя Серго семью ту от греха подальше сразу на дирижабли забрал, вместе с нами, естественно. Что там потом было, ядрёна колупайка! На дирижабль к нам прибыли всякие чиновники и дипломаты, даже специальный представитель голландской правящей фамилии, не хухры-мухры. Наш посол российский в Голландии тоже примчал.

Голландские чиновники чего-то требуют, руками размахивают, отец орёт, матом их кроет, зубы и глаза синим полыхают. Он и в размерах, по-моему, увеличился, хотя всё ещё человеком был. Страшно, крындец! Я его таким первый (и, надеюсь, последний) раз наблюдал.

Как, спросите, меня за сим действом наблюдать пустили?

А не пустили! Велели в детской сидеть или по каютам. Только ведь на дирижаблях такая вентиляция — мама не горюй! Целые лабиринты из труб. Мы с Гией и Ванькой и так там играли, а тут такое событие! Залезли, конечно. Лежим, через решётку вентиляционную глазеем, как дипломатический скандал утрясают.

Самый конфуз чуть с нами не случился, когда дядя Петя, выпроводив чужих, заявил:

— Я надеюсь, молодые люди, это добавит вам знаний в части ведения сложных переговоров.

Как отец наверх зыркнул — я думал решётку взглядом прожжёт. Спасибо, дядя Серго хохотать начал, а за ним и все остальные. Это дало нам возможность незаметно улизнуть. Как потом сказал мой не по годам рассудительный братец Ванька — отступить, сохранив достоинство…

А негров тех (из зоопарка) в Карлуке поселили. Как родня ржала, вы бы слышали! Да и не только родня, вся деревня, а может, даже весь Иркутск. Судьба, говорят, у отца такая — разных странных и разнообразных людей к нам в Сибирь привозить. Разнообразие повышать, ага.

Так я не об этом. Я про голландских чиновников и дипломатов. Те тоже упирали на превосходство белой расы над всеми прочими. Пытались отца сотоварищи увещевать.

Но, с другой стороны, смотреть как дядя Петя ласково и вежливо всеми ими пол в главной каюте вытирает — это было приятно!

Он им живо пояснил, где в их умопостроениях дыры и нестыковочки. И прошёлся по интеллектуальному наполнению подобных теорий. Со всей дипломатической интеллигентностью!

Как эти голландцы кривились! Полнейший восторг! Кушайте, как говорицца, не обляпайтесь.

А я с тех пор у дядь Пети старался учиться. Умеют же некоторые!

Мы тогда, улетая, чувствовали себя победителями. Как же, всех отбрили и умыли!

И вот теперь я снова слышу подобные речи. Ещё одно «бремя белого человека».

Только теперь людьми третьего сорта, подлежащими зачистке ради освобождения территории, признаны в том числе славяне. А значит — я, семья моя, родня, друзья и соседи… А другие — все, кто не входит в коалицию европейской цивилизации, нос примесью чистой крови — в серой зоне. Навроде скота. Который годен только чтоб на хозяина работать.

Или на еду, — вдруг мрачно сказал Зверь.

Эта новая мысль словно льдом по позвоночнику прокатилась.

На еду?.. Для чего им дети?.. Что это за лаборатория?.. Что за образцы?..

Так — успокоиться! А то выдам себя, правильно сапёр и мельник говорили.

ПО ВЕРХАМ

Пока эти мысли бешено скакали в моей голове, толстяк скрылся за тяжело лязгнувшей дверью, а худой англ с лошадиной мордой забрался в один из ползунов. Охрана загрузилась в будки грузовиков, и колонна двинулась по улице.

Прямо мимо меня!

Первым тяжело протопал франкский «Даву» — туман поднялся настолько, что по опорам и нижней части кабин я узнал эти шагоходы. Потом, оглушая моторами мои бедные уши, прогремели три ползуна, ещё один «Даву» и за ним уж грузовики с пехотой. Гусеницы и колёса разбрасывали по сторонам комья снега, так что в итоге я стал присыпан снежной крошкой и немного — гарью от моторов.

И никто не обратил внимания на наметённый под ёлочками «сугроб». Или под тисами. Всё равно. В лабораторию как попасть? Желательно бы без лишней нервотрёпки. Вот это вопрос, всем вопросам вопрос.

Я лежал неподвижно, слушая звук удаляющихся моторов и пялясь на туман, постепенно снова превращающийся в облака.

Крыши тут хорошие , — сказал вдруг Зверь, который смотрел вместе со мной.

В смысле?

Не тупи! Это родня твоя по крышам не сможет, здоровенные они. Провалятся и дом разнесут. А мы — маленькие. Спокойно пройдём. Смотри…

Я бросил бесплодное разглядывание тумана и переключился на крыши. А и правда. Тут, в центре городка, домики просто жались друг к другу. И даже нужный мне дом отстоял он соседнего едва на полтора метра. Спокойно можно перепрыгнуть! Главное — на черепице не поскользнуться.

Не поскользнусь!

Хорошо. План есть, а там бой покажет, как деда говорит.

Где-то вдалеке послышались звуки оживающей деревни. Уж не этого ли отряда местные боялись? Значит, скоро на улицах и народ появится?

Я огляделся. Валить с улицы надо. И желательно на ту сторону, где нужный нам дом. Белый медведь — это вам не волшебная фея, чтоб десяток метров перелететь. Я и в пяти-то сомневаюсь…

Кстати, а изобразим-ка внезапный порыв ветра! Дельная мысль?

Посреди дороги закрутился снежный смерч, под прикрытием которого я перекатился к противоположной обочине и текучим движением перекинул свою тушку через невысокий каменный заборчик. Живём!

Я пустил смерч вниз по улице и быстро огляделся. Дома в этой части деревни стояли по местным меркам высокие — двухэтажные. И стояли тоже не идеально, а как вывезет.

Во дворик, в котором я оказался, выходило аж три двери. Так-то я мог любую выдавить, но лишний шум нам нужен? Нет! Значит — аккуратно.

Подёргал первую — заперто. Вторая тоже. А вот третья оказалась просто прикрыта, и что самое приятное — за ней была лестница, уходившая куда-то вверх. На чердак? На мансарду? Мне всё едино. Поднялся. Хорошо строят, даже ступени совсем не скрипят. О чём я вообще думаю?

На верху лестницы обнаружилась небольшая площадка, дверь и здоровенный амбарный замок. Что, кончилась твоя удача, Аркадий?

Ломать будем — всех собак переполошим.

Да уж. И не только собак…

Ан нет! Я тронул замок — а он возьми и распахнись! Светит нам безумное солнце удачи! Не закрыт оказался. Так — для виду висел. Ну а что, поднимаешься ты, а тут такой железный страж! По-любому, пробовать его не станешь. А у стража-то зубов от старости нету. Так нам это же и хорошо! Я открыл дверь — таки чердак. Отлич-чно! И ещё лучше, что крыша двускатная, а «скворечник» для чердачного окна выходит во внутренний двор. Иначе хорош бы я был, на виду всей улицы корячиться.

Аккуратно распахнул створки окна, вылез. Попробовал сапогом крышу. Пробормотал под нос:

— Скользко, ядрёна колупайка.

Сапоги скинь.

Зачем?

Когти выпустим маленько и спокойно пройдём. Думаю, не сильнее скользить будет, чем на мокрых камнях Железногорска. Главное не провалиться.

Это да, не поспоришь. — Я присел и стянул сапоги. — Ну и куда их теперь?

Да ладно. Уходить будем по любому в шкуре — и зачем тогда сапоги?

А потом?

Какие же вы люди к жизни не приспособленные!

Сам такой!

Внутренний мишка усмехнулся. Он вообще в последнее время стал более живым, что ли. И более э-э-э… довольным жизнью?

Однако, сколь не препирайся, а иного выхода не предвидится. Я снял сапоги, подвернул штаны повыше колен, преобразовал ноги и спокойно, лишь чуть поскрипывая, пошёл по скату крыши в сторону другого дома.

Осторожно выглянул, посмотрел вниз. М-да. Высоковато. Ну, где наша не пропадала! Прыгнул.

И вовсе зря боялся! Приземлился (прикрышился?) совершенно спокойно. Подо мной ни одна черепичинка даже не дрогнула. Хорошая тут кровля. Особенно для прогулок по ней.

Ладноть, пока народ на шорох над головой не чухнулся — следующая крыша…

Таким нехитрым способом я добрался до нужного мне дому.К тому, на крыльце которого толстый с худым прощались. Только он, дом этот, был, гад, трёхэтажным! На этаж выше всех остальных, я уж говорил.

Допрыгнем? — усомнился я.

Ты ноги сильнее измени. Мы ж толкаем вес не взрослого медведя, а человеческий.

Бред! Там же не только ногами толчок идёт. Там и спина, и даже шея участвуют!

Так нам и не надо на двадцать метров! Нам вон в то окошко попасть!

Это мы препирались с Зверем, притулившись на краю крыши. А до нужного нам дома было метров пять. Да вверх метра три прибавить. Нет, до крыши было не дотянуться. А вот в окно третьего этажа мы могли попасть. И пока я препирался сам с собой, Зверь потихоньку менял ноги.

Дава-а-ай! Сейчас должно получиться!

Должно? А если не долетим?

Значит рухнем. Или, как вариант, обернёмся. Вцеплюсь в стену когтями, сползём. На месте будем решать.

Ага. А если там отряд охраны?

Тогда порвём всех! Как тебе идея?

Отступать, сидя на последней крыше впритык к лаборатории, было совсем как-то глупо…

А давай!

Ноги напружинились, выстрелили — и меня буквально швырнуло в такое желанное окно!

ПОЛУЖЁСТКОЕ ПРИЗЕМЛЕНИЕ

В звоне стекла и ворохе осколков я ввалился в комнату. Обычная спальня, судя по пустой большой кровати с балдахином. Если бы не плотное марево сирени.

Вскочил на ноги. Отряхнулся.

Так! Не может быть, чтоб грохот разбитого окна никто не услышал. Сейчас прибегут!

Дёрнул с кровати покрывало. Дыру, чтоб смотреть, когтями проколол. Встал за дверью, типа вешалка.

Через несколько секунд по лестнице загрохотали ботинки.

— Майкл, проверь шестой номер! Шум был где-то тут!

Они протопали по коридорчику, сперва вломились куда-то ещё:

— Тут чисто!

— В эту!

— Открывай, на счёт раз! Раз!..

Дверь пнули, и в комнату влетели два парня в белых халатах. Правда это не мешало им сжимать в руках пистолеты. Оглянулись ошалело. Как я и подозревал, неподвижно стоящий кокон покрывала как угрозу беглым взглядом не оценили.

— В шкафу проверь! — крикнул первый и по пояс высунулся в окно.

А второй шагнул в мою сторону и распахнул дверцы шкафа. Как удачно.

Я вонзил когти ему под рёбра, запечатывая выдох коротким заклинанием — воздушной ладонью. И пока он трепыхался, наполнил его сиренью. Указал на второго, всё ещё торчащего в окне, шёпотом велев:

— Убей его!

Создание послушно вскинуло пистолет и всадило в спину бывшему напарнику выстрел. Прямо между лопаток, молодец какой!

Быстренько поднял и второго. Теперь у меня есть маленький отряд. И пока у меня есть сирень, они бессмертны.

А сирени в этом странном доме было много, аж чрезмерно. Столько в наших окопах во время боя не было! Тут, если приглядеться, не просто туман стелется, а прям весь воздух слегка сиреневый, и кажется, что упакована эта энергия плотно, словно желе.

— Вперёд. Детей и пленных не трогать. Начальника, толстого доктора, взять живым. Всех остальных — убить!

Не был я расположен к сантиментам! Детей на переработку? Щас я вас тут самих переработаю! И того жердину англского тоже достану. Я его морду запомнил!

Глава 15 В ЗАСТИЛАЮЩЕЙ ГЛАЗА СИРЕНИ

КАЖДОМУ ВОЗДАСТСЯ ПО ДЕЛАМ ЕГО

Нижняя Австрия, городок Хёрерсдорф, лаборатория

13 января 1948 года, утро

Аркадий

В коридоре, куда выскочилимои трупы, захлопали выстрелы и одновременно раздались удивлённые и возмущённые вопли:

— Макс? Сэм? А-а-а-а! — И хрипы. Кажись, из кого-то жизнь выжимают.

Звуки удалились в сторону. Значит, за дверью чисто.

Выглянул. О! Ещё материал! «Поднял» троих. Один в армейской форме и двое в белых халатах. Отправил на помощь первым двум с тем же приказом.

Дальше по коридору ещё комнаты, светлеют проёмы, в них мечутся тени. Грохочут падающие предметы. Поднимаю ещё двоих.

— Стоять, ждать приказа.

Прохожу дальше за своим мёртвым отрядом.

Мысли мои сделались холодными и отстранёнными. Словно ужас, творящийся вокруг, был не моих рук дело. Словно я просто читаю жуткую книжку.

Вот распахивается дверь, в коридор выскакивает полуодетый мужчина. Ему в живот с размаху вбивают ствол винтовки и, словно этого мало, мертвяк с чудовищным, неподвижным лицом, передёргивает затвор и стреляет. «Поднимаю» проснувшегося:

— Стоять, ждать приказа.

— Уильям⁉ — визжит женский голос из комнаты.

Труп с винтовкой разворачивается и бросается внутрь. Короткий, полный боли и ужаса вопль. И у меня новый боец.

Соберись Аркадий! Никакой жалости!

А вокруг разворачивается кровавая вакханалия. Трупы стремительно пополняли мою армию. Я еле-еле успевал поднять всех «желающих». «Мои» бойцы делали своё дело молча, зато вопли, крики пока ещё живых успешно справлялись со звуковым наполнением ужасного действа, разыгрывающегося в доме-лаборатории. И если бы не запредельное количество «сирени» вокруг, я, наверное, не справился бы.

Оглядываю замерших в коридоре мертвецов — новых. Старые уже шагают по лестнице вниз. Говорю, с удивлением слыша в собственном голосе ледяную ярость:

— Приказ общий для всех! Детей и пленных не трогать. Начальника, толстого доктора, взять живым. Всех остальных — убить! Вперёд!

Странно, но эти поднятые двигаются гораздо бодрее, чем вчерашний франко-итальянский отряд. Может быть, дело в концентрате сирени? Или в моих эмоциях? Сегодня я был куда сильнее взбешён, чем вчера. Чтобы такой концентрат смерти получить, это ж сколько людей убить надо!Переработать. Это слово заставляло рык клокотать в горле и вздымало шерсть на загривке.

Я пошёл за своей мёртвой ударной группой. Паркетные дощечки коридора слегка приклеивались к моим медвежьим ногам, неприятно дёргая шерсть, которой у белых медведей на ступнях достаточно. Вернуть им человеческий вид? Шлёпать босиком по кровавым лужам было тоже как-то не привлекательно. Да и вдруг осколки?

Да тут же жилой этаж! — вдруг дошло до меня. Пусть не ботинки на мой размерчик, а хотя бы тапочки? Я заглянул в ближайшую комнату…

Несколько минут спустя

…

Зря сапоги на крыше бросили.

Да не брюзжи уж, обойдёмся как-нибудь…

Не рассчитывая найти подходящий сорок седьмой размер, я быстро шёл по комнатам, заглядывая в одну за другой, пока не увидел более-менее подходящие ботинки.

Сорок пятый , — разочарованно протянул Зверь.

Крокодиловую кожу, конечно, жаль, — хмыкнул я, — но мы и так тут лишних три минуты шаримся. Главное — стопа будет прикрыта.

Чиркнул когтем по ботинку, срезая верхнюю часть носка, оставляя подошву. На втором также. Вернул ногам человеческий вид, натянул обувь. Жить можно!

Теперь быстро по лестнице на второй этаж. Господи, как всё кровью-то забрызгано! М-да, нужно будет потом потренироваться приказы отдавать, чтоб аккуратнее убивали.

В ответ на эту мысль из горла вырвался короткий смешок. Так, по-моему, это уже истерика. Мозг старательно пытается дистанцироваться от внешних ужасов. Хочет, как ребёнок, кричать: «Это не я!»

Спокойно, Аркадий. Это мы. Именно мы. Ты, главное, вспомни — почему мы тут?

— А-а-а-ар-р-р! —Во! Когти на руках — голубые! Правильный настрой!

Мы самые страшные!

Да-а-а!

А вот бой, перетёкший на первый этаж, вроде стих. Что, кончились злые вражины? Надо пойти проверить. И по ощущениям, как будто в мертвецах убыток. Это, выходит, я их на расстоянии чувствовать могу? Интересно…

Спустился туда. Внизу картина была всё та же. Расплёсканные потёки крови на стенах, пороховая гарь. А вот и причина потерь в моём войске мёртвых. Труп почти без головы. Лежит, слабо дёргаясь.

Да ему в голову почти всё обойму высадили!

Вижу. Вон тот красавец. Но ему всё равно не помогло.

Мертвяков оказалось гораздо больше, а выстрелов они боялись гораздо меньше, чем живые. Пока охранник одного расстреливал, остальные забили его. Нда… Я на секунду задумался — нужны ли мне ещё поднятые мертвецы? Пусть лежит пока.

Ну что, судя по тому, что никто никого больше не догоняет и не убивает, живых больше нет. Детей не вижу, и это очень жаль. Пленных тоже. А вон там, в центре живописной группы, похоже, искомый толстый доктор. Стоит, окружённый окровавленными трупами, взгляд от одного к другому бегает. Как бы от страха с сглузду не съехал.

— Дайте дорогу!

Я шёл, и мёртвые расступались, открывая мне своеобразный коридор. Сколько их тут? Десятка два. Со страшными стреляными и рваными ранами, некоторые перекособоченные, но не потерявшие боеспособности. Более того, судя по виду некоторых мертвецов, до сегодняшнего дня они боеспособности и не нюхали.

Что ж, всё когда-то бывает в первый раз.

Толстяк увидел меня и выкрикнул:

— Что тут происходит?

Ты глянь, он ещё и орёт! Совсем охренел?

Привык командовать чужими жизнями, вот и потерялся. Тут его людей в живых мертвецов превратили, а он мне такие вопросы задаёт.

— Экспресс-эвакуация в ад происходит! — рыкнул я, остановился против толстяка и спросил его: — Где лаборатория? — спросил по-английски, и, похоже, это окончательно убедило его в собственной безопасности. Мало ли что вокруг неупокойники бегают…

— Я ещё раз спрашиваю, что происходит? — вскрикнул он, переходя на визг. — Кто вы и по какому праву?..

— Ты и ты. — Я раздавал приказы наугад, не глядя на умертвий. — Держите его. А ты — оторви ему мизинец.

Я отвернулся, не желая смотреть на процесс, но продолжая слышать возню, хрип и вопли толстяка, а вот когда они перешли в визг, велел мертвецу с мизинцем:

— Съешь оторванное.

Тот запихал палец в рот и принялся жевать. Хруст костей и скрежет зубов были такие, что доктор даже заткнулся.

— Я скормлю тебя им. По частям. По мелким частям. И большую часть времени ты будешь живым.

Спасибо, дядя Петя. Это же твои скучающие интонации звучат из моего рта. Как будто говорящему совсем не интересно. И даже скучно. И от этого тона становится ещё страшнее.

Нас прервали.

С грохотом распахнулась двустворчатая главная дверь. В прихожую ворвались несколько солдат.

— Что тут происходит⁈ — Итальянский майор с ужасом обвёл взглядом полную окровавленныхи неподвижных сейчас людей прихожую.

— Убить этих! — я щедро зачерпнул сирени и плеснул на лежащие трупы, поднимая и сразу отдавая новый приказ: — Дверь и окна первого этажа забаррикадировать!

М-да! Чем дальше в лес… чем дальше, тем лучше у меня получалось командовать своими мёртвыми слугами.

С солдатами разобрались в десяток секунд. Ухватили каждого в несколько рук, затащили внутрь, забили и разорвали.

Поперёк закрытой двери уронили здоровенный шкаф. А некоторые — видимо, самые усердные (или самые восприимчивые к приказам?) — разбрелись по комнатам первого этажа и чем-то там грохотали. Наверное, окна заделывают. Поощрил бы их за старания, да не знаю как.

Так, что там дальше? А-а-а, профессор!

Я повернулся в толстяку:

— На чём мы остановились? Где лаборатория? И все, повторю, абсолютно все документы?

На улице кто-то что-то орал. И даже бил в входную дверь чем-то. На всякий случай вольём-ка в трупы побольше сирени.

— Если вы из «Богемии», я готов поделиться всем на совершенно добровольных началах! Да! Да! — взвизгнул доктор, прижимая окровавленную руку к груди.

— А если не «Богемия»? — наклонился я к нему.

— Если мне гарантируют сохранение жизни, я готов передать все результаты любой заинтересованной компании! В противном случа…

— Мы заговорили о гарантиях? — перебил я доктора. — Ты! Безымянный оторви!

— Стойте, стойте! Я понял! — забился в руках трупа «добрый доктор».

— Остановись. — Мертвяк послушно замер. — Нам хотят что-то рассказать.

Всё-таки, так думаю, именно этот ласковый и спокойный голос сломал доктора. Я просто представил себе. Вокруг лужи крови, ходячие трупы, а молодой парень допрашивает тебя таким вот «заботливым» голосом.

— Я покажу! Я всё покажу!

ЛАБОРАТОРИЯ

— Веди! — кинул я коротко. Рассусоливать никакого желания не было, в забаррикадированные окна долбились итальянцы, чисто дятлы. На всякий случай я велел мертвякам завалить и окна второго этажа, а всех, кто сможет прорваться — убить. Ну вот теперь можно и лабораторию смотреть.

Оказалось, что в здании есть ещё и весьма обширный подвал. Вот туда-то, после того как «добрый доктор» ввёл код на бронированной двери, мы и зашли.

Вы не думайте. Я совсем не доверял толстому очкарику. Его под руки тащила парочка моих мёртвых слуг. Всё никак не выберу для них окончательное название.

Мумии ? — хмыкнул Зверь.

Так они все эти египетские процедуры не прошли.

Тогда зомби.

Так там тоже что-то гаитянское должно быть. Куколки какие-то. И вообще, где мы — и где Гаити?

Ещё читал про луизианское вуду, какое-то левое подразделение гаитянского. Опять же, там ближе к шаманским практикам. А из меня шаман такой же, как балерина. В смысле — никакой.

Пока размышлял, лестница упёрлась в ещё одну дверь с кодовым замком. Как в банковском хранилище, ядрёна колупайка!

Только вот когда мы зашли в лабораторию, я аж моргнул несколько раз. Сирени было столько, что сквозь неё мне буквально было трудно разглядеть что-либо.

— Сколько же вы людей тут убили? — пробормотал я потрясённо.

— Ни одного! Только полуживотных! И сразу скажу — первосортный материал! Лучший!

Я медленно перевёл на доктора взгляд. А он, гляди-ка, снова в себя поверил! Приободрился, взгляд этак свысока.

Это даже хорошо, глядишь, больше выболтает.

— Лабораторные журналы где?

— Там, — ткнул он неискалеченной рукой в сторону шкафа.

— Открывай!

Мало ли, вдруг там у него ловушка какая установлена?

Толстяк пожал плечами и распахнул шкаф:

— Прошу!

Действительно — журналы. По крайней мере, так на них было написано.

— На стол, — показал я подбородком, куда их следует выкладывать.

Доктор слегка раздражённо пожал плечами и принялся доставать журналы по одному. Рука без пальца, поди, мешает.

Получилось аж восемь толстенных книг, похожих на амбарные. Я открыл один — какие-то формулы, чертежи непонятных приборов, записи химических препаратов. Надеюсь, это оно. Что ещё затребовать? Так-то я в этом, как та свинья в ананасах… О! У любого уважающего себя учёного должны быть дневники!

— Теперь дневники, — ровным голосом потребовал я.

А доктор-то поскучнел. Не хочется отдавать, понимаю. Но ничем помочь не могу.

— Живее. А то некоторые мои помощники, кажется, хотят есть.

— В ящике стола! — вздрогнул он.

— Открой! — велел я ближнему мертвяку. Опа, а ящик-то заперт. Мертвец продолжал трясти ящик, аж стол запрыгал. — Стоп! Я посмотрел на толстяка: — Кажется, доктор, вы не очень хотите жить.

— Извините! Я совсем забыл! Вот ключ, — этот урод торопливо отпер ящик и выложил на стол шесть толстенных книг в кожаных обложках с металлическими уголками. Судя по всему, очень доктор уважал личные записи. Ну извини, понятно, что тайна частной переписки, и всё такое… Только мне, если честно, насрать.

— Что за этой дверью? — я ткнул в железную, крашенную серой краской дверь.

— А там отходы. Но я не рекомендовал бы… вчера мы по какой-то причине остались без лабораторного материала, но всё равно скопилось за неделю. Видите ли, мусоровоз придёт только завтра, и сейчас там довольно грязно…

Только я уже с усилием распахнул протяжно скрипнувшую дверь.

Лучше бы я этого не делал. И без этого сегодня день был… такой… мерзкий… Я стоял на пороге и у изумлением обозревал огромный, уходящий в глубину, склад мёртвых детских тел. Подвешенные на никелированные крюки… словно… у меня пропало желание искать аналоги. И десятки, если не сотни полупрозрачных ребятишек.

Призрачные дети сидели, ходили, скакали через скакалку, играли в призрачные машинки и куклы и совершенно не обращали внимание на происходящее в нашем мире.

Я рывком повернулся в доктору.

— Отходы⁈ Это — отходы?.. — самое страшное, что ласковый витгенштейновский тон не пропал. Словно меня заклинило.

— Конечно! А из чего по-вашему я должен делать?.. — тут до доктора, видимо стало что-то доходить. Или он в глаза мои светящиеся внимательней взглянул. — Вы не из «Богемии»! — взвизгнул он. — Вы из Трансильвании? Да? Но мы же не посягаем на ваши привилегии! Наши интересы не распространяются на Венгрию!

— Правда?..

— Конечно! Только тут, и далее на восток, минуя Венгрию. Минуя!

— Держите его, — велел я мертвецам, а сам повернулся к ужасному складу.

Добавил в голос сирени. Не спрашивайте, как я это сделал. Не знаю. Просто тогда и там это казалось единственно возможным.

Единственно правильным.

— Дети!.. — Они все как по команде повернули ко мне призрачные лица. Етитская сила, как страшно-то! — Что я могу для вас сделать? Всё, — я поперхнулся, — всё что угодно, чтобы вы смогли… уйти… Я пока мало знаю… — я развёл руками, — но что смогу, всё сделаю. Скажите.

— Что вы делаете⁈ — взвизгнул доктор. Но это было уже неважно. Они поняли, что я их слышу, и их тихие голоса загремели для меня громче любых криков:

— Отдай нам его! Его! Око за око! — и сотни рук указали на «доброго доктора».

— Да легко! А как?

— Дай нам силу! Дай силу! — от слитного шелестящего голоса у меня зашевелились волосы на загривке.

Мать моя, как же страшно!

До посинения.

А потом я втянул в себя максимальное количество сирени, которое смог. И дунул на призрачных детей. Прямо вот так — ртом, словно свечки на торте тушил. А потом ещё раз. И ещё. И с каждым таким выдохом призраки обретали объём и форму, словно проявляясь в нашем мире. По крайней мере, «доктор» их увидел. Внезапно, да?

— Заче-е-е-ем⁈ Зачем вы это делаете⁈ — верещал он, срываясь на визг. — Остановитесь!!!

— Как вас звали? — обернулся я к нему.

— Что?.. Звали?.. Что вы имеете ввиду? Почему «звали»? Вы же обещали! Обещали мне жизнь!!!

Поздновато до него дошло.

— Обещал? Не помню. Но! Если и обманул, прошу меня по-джентльменски извинить! — криво усмехнулся я в лицо это мрази и кивнул мертвякам: — Вы, четверо! Занести его и удерживать. Пока… короче — удерживать!

Мёртвые кадавры — о! хорошее слово «кадавры»! — затащили визжащую и дёргающуюся ношу в склад.

Я захлопнул за ними дверь. Совершенно нет никакого желания видеть, что там произойдёт. У всякой человеческой психики есть предел.

— Найти что-нибудь максимально горючее и облить здесь всё!

Три кадавра бросились исполнять. А я пока запихивал лабораторные журналы и дневники в удачно найденную здоровенную кожаную сумку. С отвращением запихивал. Вот честно, всегда такую хотел. А теперь вот — трофей подвернулся. Но пользоваться в дальнейшем чем-то из подобного места — увольте. Чтоб брать в руки и вспоминать комнату, набитую детскими призраками и телами… Совсем не хочу.

Правильно!

— На первый этаж!

Дождался когда все кадавры — так теперь и буду их называть, удачное слово — поднимутся наверх, бросил приличный ильин огонь в лабораторию и поспешно захлопнул дверь. Гермозатвор сыто лязгнул. Дёрнул для порядка — закрыто намертво. Надеюсь, тут системы пожаротушения нет?

А наверху уже входную дверь почти выломали. Я подхватил брошенный кем-то пистолет-пулемёт и дал в щель очередь. Так, чтоб не сильно старались. Сбить энтузиазм, так сказать. А сам побежал на третий этаж.

Глава 16 ЛИЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

УХОЖУ

Нижняя Австрия, Хёрерсдорф, лаборатория

13 января 1948 года, ближе к полудню

Аркадий

Уходить будем по воздуху! Этого от непонятно кого, захватившего профессора с лабораторией, итальянцы точно не ждут.

Облик примем и вообще без проблем!

Одно тревожит, как бы нас не заметили.

Я тебя умоляю! Они там так штурмом заняты, что вот ещё и на верх смотреть?

Так-то да…

Я вытянул всю сирень из обитателей дома-лаборатории, и прямо почувствовал, как они валятся на пол — уже просто трупами. Вихрем взбежал на третий этаж.

Может, для верности, с крыши прыгнем?

Да ну ещё! Это я с соседнего дома только в окно запрыгнуть мог, а наоборот — всегда пожалуйста, потому как подоконник этой комнаты даже повыше ската крыши того соседского. К тому ж, если сверху прыгнем — вдруг крышу проломим?

Резонно. Ну тогда вперёд!

Принял облик, взял сумку с документами в зубы, и, разбежавшись по комнате, сиганул в окно, толкаясь лапами о подоконник.

Я лечу-у-у!!!

Ага, только недолго.

Мы перепрыгнули на крышу соседнего дома с пятиметровым запасом. Не тормозя, проскочили до следующего края крыши — и прыгнули ещё раз!

И ещё!

Тормози!

Чё такое?

Смотри, у этого дома задний двор прямо в лесополосу упирается.

Точно! Хорошая такая лесополоса, по местным меркам прям широкая!

И двор пустой. Айда туда!

Лапы поломаем*… Может, вон на ту сарайку? Ток провалиться боюсь.

*Белый медведь, в силу своего строения, вниз прыгает плохо и с большим риском переломов.

Спокуха! — я перекинулся в человека, кинул сумку на землю, а сам спрыгнул на крышу пристроенного к дому сарайчика. Внутри встревоженно заквохтали куры.

— Не клопотать! — велел я им шёпотом, перекатился на край и спрыгнул вниз. А дальше — шкуру накинул, сумку в зубы — и давай Бог ноги!

Крошечный задний двор я миновал в четыре прыжка, перепрыгнул заборчик — и на мягких медвежьих лапах — в лес, в лес! Никого не видел, никого не слышал, как хомяк из той сказки — шёл-шёл и никого не встретил!

Там, кажись, суслик был.

Да поровну нам так-то, что хомяк, что суслик. Проскочили! — это мы со Зверем рассуждали, уже сидя на высокой горке и рассматривая суетящийся внизу городок. Или деревню? Хрен пойми, как это се́лище называть.

Только наблюдали мы в этот раз с противоположной от церквушки стороны. Ну — не удержались, нашли пятачок, с которого деревня хорошо просматривалась, и задержались чуток. Отсюда даже здание лаборатории видно было, причём, что удобно — сбоку.

Нихренасеньки мы тут осиное гнездо разворошили! — с удовлетворением хмыкнул Зверь. Площадь была полна солдат. Они длинным бревном пытались выбить входную дверь особняка.

Только вот как-то безалаберно они стараются внутрь проникнуть. Я бы даже сказал — неохотно. Может всё-таки не совсем совесть продали? По любому же знали, что тут происходит.

Да не может такого быть, чтоб не знали! — возмутился Зверь. —Там, слушок, тут словечко — и вот тебе все секреты шиты белыми нитками!

Действительно. Те же «заготовители», которых я в лесу грохнул, они же знали. И даже хуторянам не побрезговали сказать. Уроды гадские, пусть им котёл пожарче достанется!

Я ещё раз оглядел деревню, бегающие туда-сюда фигурки в форме.

И чё мечутся, как шалые? Или мы удачно старшего офицера подстрелили?

По хорошему-то, нужно и дороги, и въезды-выезды перекрыть, — солидно согласился Зверь. —А может, просто ещё не чухнули?

Запросто может быть. Вот щас явится кто толковый — и всё, хрен выберешься. Пошли уже?

Пошли.

Памятуя о заметании следов, я разогнал несколько вихрей (несколько — чтоб именно с моей точкой никто один не связал) и пустил их по горке в разные стороны. Проследил, конечно, чтоб один прошёлся именно вдоль моих следов. Пока сидел, смотрел на них, пришёл к выводу, что слишком смерч штука приметная. А вот позёмка — насколько же проще? Настильное воздушное заклинание. И энергии требует в разы меньше.

Нет, понятно, что сейчас у меня в энергии дефицита нет, сирень как замещающая энергия во всех природных заклинаниях отлично себя показала — но сам принцип? И, главное, стелющийся над землёй ветер не видно практически. Так что, не дожидаясь, пока кто-то умный организует цивилов прошерстить окрестности, я побежал в лес. И позёмочку следом пустил.

Вероятность, что меня догонят, стремительно приближалась к нулю. Медведь в лесу, особенно зимнем, всегда быстрее человека передвигается. Невзирая на габариты. Спасибо, морозец ещё стоит, снег не тает. Сколько такие температуры продержатся? Я бы надолго не рассчитывал. Как потом следы маскировать буду — вот вопрос. Или только по мощёным дорогам двигаться? Благо их тут много.

В общем, само собой получилось, что по пути на мельницу я сделал изрядный крюк, да ещё и петельку заложил, на всякий случай. Может они с собаками пойдут кого искать? Ну и помочился в Облике в начале петли. Для пущего страха собачьего. Они, собачки местные, поди, таких запахов и не обоняли. Есть шанс, что тупо испугаются дальше идти.

И не малый.

ЗАБОТА О НАСУЩНОМ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

13 января 1948 года, около трёх часов дня

Аркадий

Таким образом, на мельницу пришёл уже хорошо за полдень.

Снял Облик, зашёл в комнаты, а эти маго-научные маньяки всё ещё спорят. Но таки подвыдохлись. А священник вообще голос сорвал, только пишет. Поглядел я на это, потом пошёл, обиходил Милли — ясно же, деды со своими спорами про животинку забыли совсем.

Милли таращила глаза от моего присутствия даже в человеческом виде. Хотя, казалось бы, после обращения никаких кровавых запахов остаться не должно было. Но, наверное, было ещё что-то другое, что ослица ощущала.

— Ну извини, — потрепал я её по холке, — других конюхов тут нет. Так что терпи.

Может, она ощущает, что от нас смертью пахнет? Она ж травоядная, у неё на этот счёт особый страх должен быть.

— Всё может. Особенно после того подвала. — Я завязал ослиный мешочек с овсом и понял, что пока что даже есть не смогу. Ну вот не смогу и всё. — Может, на боковую завалимся?

Только наверх пойдём. А то в столовой эти стариканы стучат мелками, как два дятла.

Так что залезли мы на второй этаж, в летнюю спальню. Я согревающим заклинанием хорошенько прошёлся, но… Подумав, что утепления тут толком нет, и через пару часов станет откровенно зябко, решил лечь спать в шкуре. Сумку с талмудами из лаборатории хотел сперва запихать под кровать, но как подумал, что сам сверху лежать буду, отказался от этой мысли. Не усну ведь. Ящики комода стояли полупустые, но выкладывать книги из сумки не хотелось, а целиком она никак не влезла бы. В итоге затолкал в полупустой шкаф, задвинув за старые костюмы и пальто, болтающиеся на вешалках.

Долго будем возиться, весь сон разгоним.

— Да всё уже… — Я улёгся на кровать, стараясь делать это плавно, чтоб ножки не подломились. — Чё-то… — я попытался устроиться поудобнее, но это никак не выходило, — чё-то я не пойму… А мы точно здесь спали?

Да здесь! Вон веник засохший на гвоздике висит.

— Положим, не веник, а букетик… Как-то тесновато, не находишь? Даже если лапы не вытягивать…

Да ну, нафиг, затечёт всё. Может, стащим матрас на пол да ляжем так?

И только мы со Зверем приняли это здравое решение, как ножки кровати (вместе с изножьем и изголовьем) сложились со страшным скрипом и треском.

Из пола мгновенно высунулась голова Мюллера:

— А что, собственно… О, майн Готт!

— Спокуха! — рыкнул я, стаскивая с развалин кровати матрас и устраивая его последи комнаты. — Тебе эта кровать всё равно уже без надобности.

Мельник разинул рот, замер… и с клацаньем его захлопнул.

— Хм! А мусор⁈

— С мусором позже разберёмся. Уйди, говорящая голова, не до тебя сейчас…

— Говорящ… — он аж задохнулся от возмущения. — Говорящая голова⁈

— Не уймёшься — прямо сейчас отправишься в райские кущи! — пригрозил я.

Мюллер мгновенно заткнулся, но влетел в комнату целиком, подобрал отломанное изножье и поволок его вниз по лестнице, всем своим видом показывая, что он тут хозяин, и его слово главное.

— Раньше полуночи меня не беспокоить! — крикнул я ему вслед. — Кто будет лезть — ноги выдерну!

Внизу, в столовой, испуганно затих дробный звук мелка. Впрочем, думаю, ненадолго этот эффект. Щас посидят, приободрятся и снова начнут диспут разворачивать.

Я посмотрел на матрас. С сомнением посмотрел. Решил, что никого не обижу, если из соседней летней спальни притащу ещё один. Приволок и сложил рядом бок о бок.

Ну вот! Теперь, если лечь по диагонали, то получится почти приемлемо.

Из пола снова вынырнула голова мельника.

— Ну чего тебе? — проворчал я. — Видишь — обустраиваюсь?

— Да-да, это благоразумно, — неожиданно покладисто согласился мельник. — Но раз ты ещё не спишь, я тогда ещё пару досок вынесу?

— Не имею возражений.

Нам же меньше таскатни.

Мюллер удалился с куском треснувшего остова, а я развалился на новом ложе.

Жить можно! — удовлетворённо протянул Зверь.

А я лежал и смотрел в потолок. Пока наконец не сформулировал тревожащие меня мысли.

— Знаешь что, пугает меня эта шизофрения.

Чего ещё? — настороженно уточнил Зверь. —Это про наши разговоры? А разве учителя в Кайеркане не говорили, что это нормально? Ещё скажи, что ты забыл!

— Забудешь тут! Отец с дядей Серго тоже говорили, что разговоры с внутренним Зверем для оборотней — это нормально. Человеческая психика пытается найти баланс с звериной сущностью. Я не про то…

А ну-ка, давай разбираться! Кто тут ещё не тот?

— Ну смотри. Есть я. Есть ты. Мы.

Верно.

— А тебя ничего сегодня не смутило? Когда вокруг начали бродить окровавленные кадавры?.. А дети-призраки?.. Вот этот испуганный голосок, который постоянно твердил, что «всё вокруг — не настоящее!» Я его, конечно, старался не слушать. Не до того было и вообще. Но он же был.

Зверь помолчал:

Это тоже ты. Только ты-ребёнок. В каждом человеке он есть. В ситуации крайнего ужаса он просыпается. Кто-то поддаётся ему. Но ты-взрослый сильнее.

— А ты уверен, что это — я? А не, допустим, ты?

А мне всё вокруг нравится! – внезапно ухмыльнулся Зверь. —Прикинь, враги сами себя убивают! Это же мечта! Всегда хотел быть сильным. А это сила. Мы с тобой настолько сильные, что даже страшные! Теперь я могу сказать это любому Зверю! Может не самые-самые большие, но страшные просто до одури. Даже ты сам себя боишься!

Я обдумал это заявление.

— Так-то да. Но всё равно — ужас!

И это прекрасно! — Зверь, казалось, довольно облизнулся. Оно понятно, столько жить на голодном эмоциональном пайке, осознавая себя калекой. А теперь? Теперь — держись, враг!

ОТРАЖЕНИЕ

14 января 1948 года, утро

Аркадий

Физическая и (главное) душевная усталость подкосили меня так, что проспал я аж до следующего утра. Поволокся в нижние комнаты, откуда уже тянуло кофе и какой-то слегка пригорелой кашей (опять спорили, надо полагать, и проморгали). Ступени как-то необычно жалобно скрипели под медвежьими шагами, так что я на ходу перекинулся в человеческий вид, досадуя на дурацкие обрезанные крокодильи штиблеты, вошёл в столовую и… удостоился изумлённого молчания. Все втроём — и живой священник, и два призрака — с каким-то странным выражением пялились на меня. Я даже обернулся. Может, за спиной что?

— Э-э-э, и что такого удивительного вы во мне нашли, господа? Кстати, я бы не отказался от кофе.

— Да-да! — засуетился отец Бенедикт, а сапёр (вслух, не устаю удивляться!) прокашлялся и сказал:

— Аркадий, у тебя виски́седые.

— Чего? — я аж вскочил, собираясь бежать и посмотреться в отражение в запруде.

— В спальне над комодом есть зеркало! — успел перехватить меня мельник и даже предупредительно с дороги отлетел.

Я прошёл туда и неверяще осмотрел своё отражение.

Да-а-а… Неслабо тебя вчера потрясло…

Скажи спасибо, что у Зверей психика крепче.

Спасибо, — очень серьёзно ответил Зверь.

В дверной проём заглянул встревоженный отец Бенедикт и сразу скрылся. Ладно, хорош собой любоваться.

Я вышел в столовую, стараясь сохранять максимально спокойное лицо.

— Садитесь, Аркадий! — священник торопливо поставил передо мной чашку. — Сахар?

Он так за меня переживал, что мне аж неловко стало.

— Один кусочек, благодарю вас. Да вы присаживайтесь… — Я помешал ложечкой в чашке. — Не волнуйтесь так. Бывает, господа. В нашем деле не знаешь, на что наткнёшься. А мне вчера довелось… Вот вы, святой отец, знали, что в соседнем с вашим городом из детей делали некое снадобье. Была там, знаете такая научная лаборатория…

Чайная ложка со звоном покатилась по полу.

— Как?.. — поражённо выдохнул отец Бенедикт. — Из детей?.. Вы не ошибаетесь? Всё-таки…

— Не ошибаюсь. И это, — я ткнул себя в висок, — скорее всего оттуда.

Мюллер принялся остервенело ругаться, а Коля смотрел куда-то сквозь предметы, плотно сжав губы. И столько было в его взгляде ненависти…

— Что же делать? — отчаянно сжал кулаки отец Бенедикт.

— А всё уже, — я покатал в руках горячую кружку, — закрылись эти очень важные научные исследования. В связи с гибелью всего персонала и пожаром. — Я невесело усмехнулся и отпил горько-сладкого напитка.

А святой отец, наоборот, удивил меня. Перекрестился, пробормотал: «Упокой, Боже, души невинно убиенные» — а вслух произнёс:

— И прекрасно! Позвольте пожать вам руку! — И пожал. И даже потряс. Видимо, от избытка чувств.

— А из еды есть у нас что-нибудь? Со вчера не жрамши.

— Э-э-э… — отец Бенедикт слегка покраснел. — Хотите печенья?

— Кашу они сожгли, понимаешь, — сдал спорщиков с потрохами Коля. — Ты прикинь, я доораться не мог! А с предметами у меня покуда плоховато. Слегка только сдвинуть смог. Но вид у её неутешительный.

— Эх, вы! — расстроился я. — У нас и так с провиантом напряг, а вы продукт портите! Наука наукой, магия магией, но совесть-то надо иметь!

Вы когда-нибудь видели одновременно смущённого священника и такого же призрака? Мне вот довелось.

— Не можете за готовкой следить, так уж лучше не беритесь. Сухари вон точите, их много. А я пошёл. Дела у меня. И, кстати, Милли обиходьте! Я вам в конюхи не нанимался.

И пошёл.

— Погодите, Аркадий, — растерянно спросил меня в спину отец Бенедикт, — а что с вашей обувью?

— Ах ты ж, ядрёна колупайка! — воскликнул я, хлопая себя по ляхам. — Сапоги!

— А какой у тебя размер? — деловито уточнил Мюллер, летая вокруг меня.

— Сорок седьмой.

— Ха! Вопрос решён! — он вылетел и почти тотчас вернулся с высокими крепкими ботинками на шнуровке. — Прошу! Загляни в спальне в комод, там были носки.

С обновкой я почувствовал себя гораздо веселее! И ботинки оказались совсем не скользкими, в отличие от итальянских сапог, на снег не рассчитанных совсем.

Так что вышел я со двора куда более весело.

Куда? Так надо же обещания свои исполнять. Обещал на хутор наведаться, так надо сходить. Тем более, что думается, не могли же крестьяне вообще всё вывезти. Банально тягловой силы у них не хватит. А мне даже мешок пшена и то не помешает. Есть-то надо.

Это призракам хорошо, на одних эфирных энергиях. Священник, как только похороним Мюллера, уедет. А мне, святым духом питаться?

С этими мыслями я двигал по лесу в сторону первой встречи с крестьянами, предназначенными кто в рабство, а кто под нож.

А ребятишек там много было.

Очень надеюсь, что не стали взрослые сидеть, цепляясь за хозяйство с выпученными глазами. А если да — уж я их так шугану, мало не покажется!

Дорогу найти я рассчитывал просто — пройдя в обратную сторону по следам подвод. Даже если всё напрочь снегом замело, не думаю, что в этом лесочке изобилие хуторов. Да и сложной сетке дорог тут взяться просто неоткуда — масштабы не те.

Вот и место нужное.

А не пометить ли нам территорию?

Собачек-то сыскных отпугнуть на всякий случай? А отчего бы и да!

Оставив на дороге недвусмысленный привет всем понимающим в этом деле (преимущественно четвероногим), я развернул в сторону хутора и потрусил вверх (забирало тут немножко в гору).

Жильё учуял метров за восемьсот. Это уже когда почти весь этот невеликий «лес» прошёл. Получается, на восточном краю Клостервальда хутор-то был. А с другой стороны, не стоять же ему полностью в лесу? Раз у них там хозяйство, ферма — поля же для посевов нужны? Нужны. Выпасы там всякие…

Вот я щас не понял! – вклинился в мои рассуждения Зверь. —Дым, запах куриц, и готовящаяся каша?..

Они что, решили забить на мои предупреждения? Тогда мы им устроим!..

Чего устроим, я ещё не сообразил, по обстановке решу.

Глава 17 КАЖДЫЙ О СВОЕМ

ХУТОР НА КРАЮ КЛОСТЕРВАЛЬДА

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, хутор на краю Клостервальда

14 января 1948 года, позднее

утро

Аркадий

По пологой дуге, через лес и кусты я обошёл хутор. А богато живут! Три больших каменных дома, пяток сараев, свинарники, птичник, две, судя по запаху, конюшни — и всё это окружено общим высоким забором. Хотя это он для местных здоровенный. Поди, медведей-то по округе уж век как не видали.

Особенно таких мощных, как мы, ха.

Нет, ты глянь, из трубы одного из домов совершенно нахальным образом дымок вьётся! Не ушли, получается. Ну-ну.

Я примерился, вскарабкался на сосну, росшую прямо около забора (непорядок, кстати), и спрыгнул во двор. И опять же удивился. Почему собак нет? Что, религия запрещает? Уединённый хутор — как без охраны?

Убили их. Вон там три пса закопано.

Па-анятно! Цивилы постарались.

А кто ж ещё?

Внутри хутор был поделен на части скромными заборчиками из камня. Опять камень! Перешагивая низенькие оградки, я подошёл к жилому дому и аккуратно заглянул в окно. Лучше б я это не делал. Внутри что-то с грохотом упало, и с криком:

— Он пришёл! Пришёл! — из дверей выскочила молодая, лет семнадцать-восемнадцать, девушка.

Стоит на меня во все огромные зелёные глаза пялится, пальцы фартук мнут. А сама как рыба воздух хватает. Я аж растерялся, честное слово. Присел, чтоб чрезмерно огромным не казаться. Надеюсь, она тут в обморок падать не примется?

Пока я недоумевал, из дома выскочили двое парней. Одного помню — на подводах детей развязывал, лет двадцати, второй помладше, лет пятнадцати, похож на первого, как брат. Мягко отодвинув девицу в сторону, парни поклонились мне в пояс. Внезапно! Это они чего? Всё страннее и страннее.

Я снял облик. Хуторяне не смутились. Как будто они только и делают каждый день, что превращение оборотней наблюдают.

— Добро пожаловать, Белый Волк! — торжественно сказал старший. Имя аж ощутимо с большой буквы прозвучало. Оба слова! — Мы знали, что ты придёшь.

— Ну неудивительно, — развёл руками я, — я ж вас сам об этом предупредил!

Знали они! — проворчал Зверь, слегка обиженный на «волка». —Ишь чего!

— В пророчестве сказано, — с чувством продолжал старший, не принимая мой сарказм, — что в годину горя и несчастия придёшь ты и поможешь народу.

— Э-э-э… — только и смог ответить я.

— И только чистые духом присоединятся к тебе в последней битве!.. — восторженно выкрикнул младший.

— Стоп! — рявкнул я. — Вот прямо сейчас — заткнулись все!

Парни словно споткнулись на ровном месте, а девушка, которая всё это время молчала, быстро-быстро заморгала, тиская фартук.

А ты чуешь, какой вкуснятиной пахнет? — сказал вдруг Зверь.

Ещё бы! Я ж со вчерашнего утра не евши. Или с позавчерашнего вечера?..

Я повёл носом. Каша, пшеничная, с обжаренным луком и морковью, на шкварках… М-м-м!

Хочу!

Я тоже!

Так, давай эту дипломатию завершай и поедим.

А мы всё вместе сделаем!

Это как?

Смотри и учись.

— Хозяюшка, у тебя там каша не пригорит?

— Ой! — девушка метнулась в дом.

— Теперь ты, — ткнул я пальцем в старшего, — иди следом да помоги накрыть на стол. Есть хочу, а на голодный желудок беседы вести — затея дурацкая. Тем более, что разговор будет долгий и, думается, тебе он не понравится.

Он вздрогнул, словно сбросив с себя оцепенение, деревянно повернулся и ушёл в дом. А младший всё так и стоял, держась за косяк и восторженно буравя меня взглядом.

— Ахтунг! — щёлкнул я пальцами у него перед носом, так что тот вздрогнул, словно просыпаясь. — Пошли в дом, чего на холоде стоять?

В ГОСТЯХ У ХУТОРЯН

Я вошёл последним. Первое впечатление — чисто и уютно. Дом — он всегда показывает хозяев со всех сторон. Всё, что есть в людях, выпячивает. Тут жили в любви. Занавески кружевные на окнах, половики полосатые, словно у нас Карлуке. Бабушка такие ткала, чтоб ногам по зиме было тепло ходить. Стены светлого дерева. Полочки с книгами, надо же! Печь странной, непривычной формы, и не кафельная, как на мельнице, а белёная (кирпичная, наверное?).

А посреди главной комнаты — стол, на котором хозяйка уже расставила четыре тарелки и как раз сейчас водружала посреди стола расписную фарфоровую кастрюльку с кашей. Это она, небось, ради дорогого гостя расстаралась. Зуб даю, в обычные дни они прямо из чугунка накладывают. Или из котелка… В чём они тут вообще готовят?

Да неважно! Вкусня-я-ятина!

Тут я был со Зверем полностью согласен. Пахло! Аж голова закружилась.

Хозяевам в моём присутствии явно было неловко. Пришлось мне, как заезжему начальству, брать бразды в свои руки:

— Ну что ж, давайте-ка сядем за стол, пока не остыло, да за трапезой и поговорим. Как в сказках говорится: накорми, напои, спа… Нет, спать укладывать не надо. Но первые пункты мы решительно одобряем! И я постепенно отвечу на все ваши вопросы. На которые смогу.

Мы расселись за столом. Причём, старший парень, видимо, ожидал, что я сяду во главе стола. Ага, щас! В чужом доме я ещё на хозяйское место не садился!

А каша… У-у-ум! Она была просто восхитительна! Опять же, не будем себя обманывать — может, я просто по домашней стряпне соскучился? Тоже вариант. Хотя вот такую кашу — распаренную, на сале, да с морковкой и жаренным лучком — оченно я уважаю. Хозяюшка словно знала-угадала!

Я срубал свою порцию и даже ложку облизал. Дождался, когда доедят хозяева и, скрестив руки, упёр их в стол:

— Огромное спасибо, было очень вкусно. Теперь обещанный рассказ. Слушайте внимательно и постарайтесь не обижаться. А то, я так думаю, сейчас кое у кого завышенные ожидания порушатся. Первое. Я никакой не Белый Волк. — Заметив вскинувшегося младшего парня, я добавил: — Я вообще — белый медведь. Оборотень. Солдат русской армии. После ранения оказался тут.

Я ведь сейчас и не врал почти.

— И спас я вас совершенно случайно. Вообще по другому вопросу шёл. Мне священник нужен был.

— Зачем? — оторопело выдал старший.

— За надом. Лучше давайте-ка представимся. Аркадий Дерунов, — коротко поклонился я.

— Мюллеры мы. Я — Тобиас, она Агнесса, моя жена, а он, — это младший, — Отто, в честь прадеда, мой брат.

— Ага. Мюллеры. Понятно. А мельник Мюллер вам кем приходится? Прадедом, да?

Братья изумлённо переглянулись.

— Да это-то вы откуда знаете⁈ Вы ещё про проклятую мельницу!.. — возопил младший. Отто, да?

— Это которая вон там? — Я ткнул пальцем в направлении «своей» мельницы. — Я там ночую. Уже три дня как.

Мы сидели в тишине минуты три. Я даже устал ждать, пока они разморозятся.

— А старый мельник вас не прогнал? — наконец осторожно спросила Агнесса.

— Не-е, я обещал ему помочь с погребением, даже старого священника из Зибенхиртена привёл.

— Отца Бенедикта? — уточнил Тобиас.

— Его самого. Они с прадедом вашим в каком-то университете вместе то ли учились, то ли учили.

— Ясно. А вы правда не Белый Волк? — как-то расстроено спросил младший.

— Что, хотелось поучаствовать в эпических битвах рядом с легендой?

Парень расстроенно кивнул.

— Ну извини, не Волк я вообще. Ни разу. — Ядрёна колупайка, как ему сказать-то, чтоб он поверил? — Вот у отца есть друг, тот волк. Такой волк, всем волкам волк!

Тут я резко прикусил язык. Это у Коршунова Аркашки был дядя Серго, оборотень, огромный волк. А я сейчас — Дерунов. Дерунов!

— Жа-аль… — протянул Отто.

— Теперь главное, — сурово оглядел крестьян я, — вы почему с хутора в сторону фронта не убрались? Те итальяшки могут ещё раз к вам команду направить. Что ж мне — караулить вас, что ли?

— Мы вас ждали, — уныло сказал Тобиас. — Думали, раз Белый Волк, то обязательно придёте проверить исполнение. Ну а мы бы…

— Да-да! — подхватил я. — А вы бы к сильномогучему присоединились?

Все трое расстроенно кивнули.

— А что, самим слабо? Я вам, ребята, ради примера мог бы про русского героя Дениса Давыдова и его партизанский отряд столько историй рассказать!

— Но мы простые крестьяне! — воскликнула Агнесса. — Разве мы можем?..

Судя по всему, она воевать желанием не горела, в отличие от мужа. Так-то оно и правильно, не женское это дело.

— А там тоже простые крестьяне в отряде были. Правда, не все. Ну ладно, слушайте…

И, раз пошла такая беседа, рассказал кое-что из времён войны с Наполеоном. Понятно, что за сто лет и в технике, и в магии много чего придумали, но некоторые вещи практически не меняются… Так за разговорами чуть не час прошёл. Смотрю я — солнце на закат потянулось. Зимние дни короткие.

— Ладно. Спасибо огромное за угощение, но пора и честь знать. Пойду я.

— Куда? — вырвалось у младшего брата.

— Я ж сказал — на мельницу пойду. Мне ещё вашего прадеда хоронить.

— Я с вами! — Тобиас решительно поднялся из-за со стола.

— Что, проверить хочешь? — усмехнулся я.

— И это тоже. Если вы Белый Волк, — он поднял ладонь останавливая мои возражения, — если! — то ваш рассказ может быть простой проверкой нашей решительности. А если нет, то я вдвойне должен убедиться, что вы, простите, не врёте.

— Вот ты дерзкий! — усмехнулся я. — А если я тебя съем? Ладно-ладно, шучу. Собирайся.

Я немного подождал Тобиаса во дворе. Старший брат явился в коротком крытом тулупе, и с двустволкой на плече.

— Где она раньше-то была, когда вас брать пришли?

— В подполе спрятана была. Нам же уложением не положено оружие. А пришли рано-рано утром. Никто и сообразить не успел.

— Ясно. Ладно, пошли.

Он поцеловал на прощание жену, взлохматил волосы брату и решительно шагнул за мной.

— Предупреждаю, не пугайся. — Я принял Облик. В медведе-то всяко приятнее по лесу шастать.

А Тобиас молодца! Даже и не отшатнулся почти.

ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ БЕСЕДА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Не успели сотни метров от хутора отойти, Тобиас сказал:

— Вот тут если свернуть, можно сильно быстрее пройти. Почти напрямую.

— А давай и свернём!

Стоило чуть углубиться с дороги в лес, как я с удивлением обнаружил, что идём мы по старой, заросшей тропке. Но это она сейчас заросла, а раньше-то её регулярно чистили. Вон валежина здоровенная обрублена, чтоб пройти можно было. Причём такая здоровая, что даже и не сгнила полностью за эти годы. А вот поворот и склон камнем укреплены, края обложены. Рачительные хозяева тут живут. Раньше жили. Потому как сейчас все меленьким кустарником заросло, а веники пожухлой травы не приминал даже снег. Летом, поди, сквозь это разнотравье продираться надо.

— Почему дорожку-то не чистите? — спросил из любопытства я.

— А зачем? — пожал плечами Тобиас. — Как прадедушка начал шалить, так и всё. Никто на мельницу больше ходить не стал. Родители поначалу пробовали его уговорить. — Он помолчал. — Не получилось.

Тут, видать, ему в голову пришла новая мысль, вытеснившая даже мечты о Белом Волке, так что Тобиас встал поперёк дорожки и растерянно спросил меня в спину:

— А как вам-то это удалось?

— А я — некромант, — легко выдал свою самую страшную тайну я, обернувшись.

Вот тут Тобиас испугался.

— Вампир? — он крупно сглотнул.

— Не-е… Где ты видел вампиров-медведей вообще? Фантазёр, тоже мне! Просто некромант. Обещал похоронить по-христиански дедушку твоего, вот он и успокоился.

— Прадедушку, — уточнил Тобиас.

— Да без разницы, — мотнул головой я. — Что стоим-то колом? Пошли! Почти на месте уже.

Мы спустились к мельнице. Для начала я снял Облик и проверил Милли. Незачем животину пугать, правильно? Но и зерно и вода у неё были. И вообще она выглядела довольной жизнью. Устыдился, значит, отец Бенедикт, вспомнил про скотинку. Вот и славно.

Я приглашающе распахнул дверь в жилую часть и с возгласом:

— А ну, хозяин, принимай гостей! — зашёл в кухню.

— Тише-тише, не ори, Аркадий! — вылетел навстречу Коля. — Они так оба устали, что спят.

— Что, прям оба-два?

— Натурально, понимаешь!

— А призраки, разве могут спать?

— Выходит, могут.

Я заглянул в столовую — а там спят. Реально, сонное царство.

— Аркадий, а ты с кем сейчас разговариваешь? — дрожащим голосом спросил Тобиас.

— А-а… Это русский призрак, Николай, извини, что сразу не представил. Николай, это Тобиас, правнук гера Мюллера.

Вот у человека глаза были! Я думал — выпадут.

— Видишь ли, — продолжил я, обращаясь к Тобиасу, — говорить вслух твой прадедушка Николая научил, а проявляться для всех — пока нет. Зато ты можешь увидеть своего прадеда. Он и отец Бенедикт, к сожалению, утомились от научного диспута и теперь спят, — я сделал приглашающий жест рукой в сторону распахнутой двери столовой.

Встав рядом, мы вдоволь полюбовались на полупрозрачного мельника, развалившегося в низком кресле и выдающего мощные рулады храпа. На этом фоне тоненьки присвист отца Бенедикта, лежащего рядом на лавке и укутанного в шерстяную сутану, просто терялся.

— М-да. Воссоединение родственников откладывается. — Я обернулся к Тобиасу, застрявшему в проёме, и помахал рукой у него перед лицом: — Э-эй!

А с другой стороны, вы себя на его место поставьте. Не каждый день, поди, доводится увидеть призрак собственного скандального прадедушки. Или скандальный призрак прадедушки?

Может и к лучшему, что он спал. Мюллер, в смысле. Так, глядишь, Тобиас потихоньку свыкнется с мыслью о приемлемости происходящего.

Это я ему ещё не стал про кошку говорить. По-моему, для начала и так достаточно информации.

— Ну как тебе натюрморт?

— Натюрморт — это когда фрукты и овощи на картине, еда всякая, — на автомате поправил меня Тобиас.

— Да ну? Тогда пейзаж, — продолжил валять дурака я.

— А пейзаж это…

— А пейзажем мы с тобой сейчас заниматься будем. Деятельно. Николай, тут мешки целые, не сгнившие найдутся?

— Это ж мельница, найдутся, как не найтись-то?

— Показывай!

— А я и сам теперь могу! — похвастался сапёр и нырнул куда-то вниз.

Правда зашёл через дверь, заставив Тобиаса испуганно отпрыгнуть. Потому что Колю он, понятное дело, не видел. А вот трясущийся плывущий по воздуху мешок был вполне материальным.

И даром что мешок был пустой, по сосредоточенному и напряжённому виду Николая было ясно, что ноша давалась ему великим трудом. Незачем мучить человека, да? Я подхватил мешок:

— Молодец какой! Растёшь над собой!

— Это ж надо, словно полный муки на вытянутых руках тащил! Мельник говорил, что тренироваться надо, вроде как дальше проще будет.

— Праильно! Тренировка — она всегда способствует.

— А зачем мешок? — осторожно спросил Тобиас.

— Останки твоего прадедушки искать, — как само собой разумеющееся, сказал я. — Пошли на улицу. И это… Ты привыкай понемногу. Тут такой дурдом кажный Божий день.

— Подтверждаю! — солидно добавил Николай, заставив Тобиаса шарахнуться в сторону. — И даже более того, кажный день дурдом новый.

Мне, конечно, было немного смешно. Но такой цели, чтобы, проснувшись, герр Мюллер увидел доведённого до нервного припадка правнука, у меня тоже не было.

— Так, Коля! Ты вот что. Раз ты научился всякое носить, даю тебе задание. Иди-ка найди какую-нибудь нитку или бумажку и всё время её носи. Чтоб Тобиас мог видеть, де ты есть.

Коля страшно задумался.

— А ленточка подойдёт? Я там наверху ленту видел.

— Пойдёт! Ещё даже лучше. Если руки устанут, можешь на шею повесить. Давай за лентой, а мы к запруде.

Мы с Тобиасом пошли на запруду. Вскоре появился Николай с красной лентой, перетягивающей голову, словно повязка у японских самураев.

— Как? Ничего? — спросил Коля ещё издалека. — Я подумал, что так удобней будет, понимаешь. Руки свободны.

— А он что — карлик? — тихо пробормотал Тобиас, который видел только эту ленточку.

— Да нет. Так-то он примерно как ты. Просто голова у него оторвана, он её в руках носит.

— Кх-х… — только и ответил Тобиас, а я бодро объявил:

— Ну что, господа, я ныряю!

Глава 18 МЮЛЛЕР И МЮЛЛЕР

ВЫНУЖДЕННЫЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

Южная Моравия, город Славков-у-Брна, небольшое кафе в центре

14 января 1948 года, около полудня

Мистер Браун и мистер Тейлор

— Браун? Приветствую, — сидевший за столом чуть привстал и приподнял шляпу. Невзирая на промозглую моравскую зиму, столики, стоящие прямо на улице, пользовались постоянным спросом. Мало ли о чём хотели побеседовать господа из Европейской коалиции новой цивилизации? Причём, побеседовать в относительном уединении. Конфиденциально, так сказать.

— Тейлор? Не сказать, что рад тебя видеть. Причины для встречи не вызывают у меня никакого оптимизма.

— Взаимно.

Названный Брауном поднял палец, подзывая официанта, но спросил собеседника:

— Что тут из приемлемого?

— Чай на удивление хорош, если любишь чёрный. И ягодные пирожки.

— Странный выбор. Но доверюсь тебе. Чай, чёрный, крепкий. И два ягодных пирожка, — озвучил свой заказ официанту Браун и, дождавшись, когда он уйдёт, спросил: — Итак, что тебе удалось собрать?

— Очень мало. И что очень странно, один из моих сотрудников, убеждённый агностик, заявил мне, что мы прогневали местных языческих богов и расплачиваемся за это.

— Неожиданно! — воскликнул Браун и холодно кивнул официанту, принимая заказ: — Спасибо! И постарайтесь нас не тревожить! — Отпил чай, маленький глоток «на пробу», удивлённо поднял брови: — Действительно, весьма недурно! Прошу, продолжай, разверни это утверждение.

— Мне бы не хотелось произносить это вслух. Ознакомься, — он подвинул по столу пухлую дерматиновую папку, — здесь вся информация, что нам удалось добыть. На словах хочу добавить, что по имеющимся данным это совершенно не похоже на диверсию. Однако я не исключаю изобретение противником газообразного (что более вероятно) или иного препарата, временно вызывающего приступы немотивированного безумия и агрессии.

— Именно временный эффект? — уцепился за последнее слово Браун. — И насколько длительный?

— Полчаса-час. Утверждение основано на том, что на солдат, производивших деблокаду лаборатории, препарат не подействовал.

— Действительно, похоже на временный эффект, — недовольно выпятил губу Браун. — Наведённое безумство, как удобно! А наши исследования в этом направлении прискорбно отстают. Надо бы подать рапорт о необходимости форсировать разработки… Что ещё? — Он с удовольствием отпил чаю и откусил пирожок. И отсалютовал чашкой в знак признательности — выпечка была превосходной.

— Вторая возможная версия. Лично я допускаю, и этотолько моё мнение, что лаборанты взбесились из-за… э-э-э… неизбирательности методов доктора…

— Не нужно фамилий! — перебил его Браун. — Назовём его Эн.

— Хорошо. Я понял. Итак, просто в один момент чаша терпения переполнилась, и лаборанты доктора Эн подняли бунт. Причём, далеко не все. Некоторые яростно защищали лабораторию. На извлечённых из начинающегося пожара трупах страшные рваные раны. Там буквально была рукопашная схватка, грызня. А никто из лаборантов ранее не обнаруживал склонности к подобному.

Браун задумчиво поводил пальцем по краю блюдца:

— А если оба вместе? Кто-то подтолкнул, спровоцировал нервный срыв у части сотрудников, а в нужный момент распылил газ?

— К сожалению, пожар уничтожил большинство следов.

— Что ещё? Тело доктора обнаружено?

— Пока идёт разбор последствий пожара. Есть шанс, что он сумел укрыться в подземном бункере. Но…

— Хорошо. В таком случае, встречная информация. Майор Смит, один из моих следователей, отправил мне этот рапорт, — Браун вынул из плоского чемоданчика конверт и пододвинул к Тейлору.

Тот быстро, но внимательно ознакомился с документом.

— И что такого необычного я должен в этом увидеть? Солдатня перепилась конфискованным самогоном, макаронники и лягушатники перестреляли друг друга, а сопровождавший их офицер, вероятно, выпивший более остальных, впал в тихое помешательство. На войне и не такое бывает!

— Во-первых, это тот же городок. Не многовато ли происшествий для такого захолустья за два дня? А во-вторых — предпоследняя строка.

— Так! — Тейлор ещё раз уткнулся в докладную записку. — У солдат не было жетонов и книжек! Но тогда моя версия становится всё убедительней! Стоило бы распространить приказ о том, что самогон может быть дурного качества. Однако это вряд ли остановит бывших итальянских лавочников. Лучше сразу объявить, что он отравлен.

— Об этом стоит подумать. Хотя мне говорили, что местечко славится больше вином.

— Какая разница! пусть думают, что вино загодя отравлено специально для итальянской армии. Тем меньше будут жалеть местных недолюдей.

— Резонно. Тем не менее, продолжайте собирать сообщения обо всех подобных странных эпизодах. Корона, — голос Брауна сделался веским, словно свинец, — придаёт этому случаю особое значение. Восстановить все исследования доктора Эн будет возможно только через три-пять лет. Это максимально оптимистичный прогноз его учеников.

— Я приложу все усилия, — торжественно заверил Тейлор.

Два джентльмена допили чай, кивнули друг другу и разошлись к ожидающим их автомобилям.

ОПЕРАЦИЯ ПО ИЗВЛЕЧЕНИЮ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

14 января 1948 года, около часа пополудни

Аркадий

Так-то запруда была небольшая. Но когда я принял Облик и погрузился в воду, оказалась на диво глубокой. Метров двадцать, не иначе. Судя по всему, мастера, что запруду делали, с умом место выбирали. Тут имелась изрядная трещина в скалах, вот они её и перекрыли. И вроде, и зеркало у запруды невеликое, а за счёт перепада высот мельница отлично работала. Очень умно!

Я внутренним взором оглядел воду. Мельник Отто говорил, что утоп он по зиме. И не нашли тело потом. Значит, или прям на самой глубине, где баграми не смогли достать, или ниже по течению искать надо. И вот этого не хотелось бы. Куда речушка останки утащила, хрен разберёшься. И удовлетворится ли сварливый мельник результатами, если кости будут собраныне все ? Да ладно, мельник. Удовлетворится ли мироздание? Мало ли, за что тут его душа зацеплена болтается…

Ладно. Поищем.

Я вынырнул, вызвав облегчённый вздох у сопровождающей парочки, фыркнул, вдохнул побольше воздуха и нырнул снова, стараясь и в обычном плане смотреть, и в тонком слегка подглядывать. Сколько раз Айко говорила о следе ауры. Правда, людям, вроде бы, старый след недоступен, только лисам. А некромантам? Может, что-то вроде следа смерти? Хотя старые наверняка рассеиваются, иначе за сотни и тысячи лет в эфирном поле столько бы всего накопилось, что и взглянуть невозможно, калейдоскоп сплошной и метлесение.

А мы наблюдаем довольно спокойный фон…

Стоило мне только это подумать — как тотчас что-то блеснуло. Таким светящимся-жёлтым. И даже как будто лимонным? И не на большой глубине, как я предполагал, а на весьма умеренной, прямо перед впадением в запруду. Там безымянный (по крайней мере, для меня) ручей делал крутой изгиб, буруном перетекая зазеленелый валун. И вот под этим буруном, прямо за камнем, на глубине всего-то метров двух и лежали вытертые набело кости. И именно они светились жёлтым.

Я вынырнул, испытывая попутное небывалое облегчение от того, что воду для еды выше по течению набирал.

— Сюда идите! — помощники аж вприпрыжку прибежали ко мне. Вот, опять же, удивительный факт. Почему призрак бегает? Совсем по-простому — ногами. Он же, вроде как, летать может. По крайней мере, сквозь стены, полы и крышу он проходит спокойно. А на улице летать религия не позволяет?

— Тобиас! Мешок держи. Да раскрой пошире!

Я принялся нырять и вытаскивать кости.

Примерно в середине процесса меня вдруг осенила неприятная мысль: а что если это не его, не Мюллеровские останки? Как быть? Опять искать? Допустим, искать я был готов. Тем более, что обещался же… Но было бы проще, если б кости были его. Впрочем, проснётся — спросим. Должен же он себя узнать? Или нет? Особые приметы какие-нибудь…

— Это что? — спросил Тобиас при очередном моём выныривании, с опаской заглядывая в мешок.

— Дедушка это твой. Прадедушка, — поправился я. — Когда помер, думаешь почему он взбрыкивать начал? Не нашли тело-то. Теперь похороним честь по чести, и всё будет хорошо.

— Серьёзно? — усомнился он.

— Сто пудов! — с максимальной уверенностью ответил я. Подумав про себя: только сначала они со священником этим малахольным со мной разберутся.

Или не разберутся, — мелькнула досадная мыслишка. Такой вариант тоже со счетов сбрасывать нельзя. Они, допустим, деды умные и обсуждать мою проблему, как показывает практика, готовы до изумления. Будет ли в этом прок?

Впрочем, вреда от диспутов тоже пока нет. Лишь бы кашу не варили. А у меня и без их помощи вроде как начала жизнь налаживаться. И в магии прирост, и умения полезные появились. Надо только систематизировать всё это новоприобретённое.

Пока нырял, заметил занимательное. Меж рёбрами-то у покойника ножик торчит. Вот он и светится лимонным! Остальные кости — так, бледненько в тонком плане. А нож прямо как фонарь! По ходу, тут у нас артефакт непонятной природы. Опять же — а можно его в руки-то без защитного снаряжения?

Я ненадолго замер перед костями. Я ж, считай, уже собрал всё — только эта грудина и осталась. Лежит, водоросли сквозь неё колышутся. Так. Чего-то мне трогать ножик этот вообще не хочется.

Вынырнул.

— Николай, на мельнице есть какой багор или крюк?

— Зачем?

— За надом! Бери Тобиаса в помощники и давай-давай. Я тут вообще-то в ледяной водичке купаюсь.

То, что мне в кои-то веки было комфортно, я озвучивать не стал. Не сглазить бы.

Пока ждал, от избытка чуйств даже кружочек по запруде дал. Ох, хорошо!

Вскоре Тобиас притащил странный крюк. Что-то по первому впечатлению поварское.

Уточнять я не стал, ухватил железяку и нырнул. Подцепил грудную клетку и… не знаю уж, за счёт чего она держалась — на иле, эманациях от подозрительного ножа или просто на честном слове, но теперь все косточки были по отдельности, а нож (изрядных таких размеров, надо сказать) так и светился, воткнувшись в один из позвонков. Вот это конфуз.

Я подплыл к Тобиасу с Николаем, кинул на берег крюк.

— Другое что-то надо. Щипцы, что ли.

— Прадедушка, вроде, не кузнечил никогда, — усомнился Тобиас.

— Неважно. Можно для стирки, деревянные такие. Или с кухни что-нибудь.

— Айн момент, поищем! — Коля уже устремился в дом.

— Но лучше бы железные! — крикнул я ему вслед. Всё-таки железо экранирует. — И корзинку какую-нибудь! Побольше! С крышкой!

Щипцы нашлись. Небольшие, но достаточные. И корзинка, которая сперва никак не хотела тонуть, выворачивалась из лап и изображала из себя поплавок. Пришлось камней в неё накидать для увеличения потопляемости. Зато потом я сразу поскидал в неё всё, чтоб туда-сюда не челночить. Сверху уложил нож с позвонком. Всплыв, убедился, что и на суше он продолжает светиться подозрительным лимонным светом.

— Вот из-за этой дряни и кончился твой прадедушка, — сказал я Тобиасу. — А то, что он в воду упал, так это уже следствие.

— Надо ж, какой странный…

— Но-но! Ты руки-то к нему не тяни! Вполне может, проклятый ножик. Пусть дед с отцом Бенедиктом посмотрит сперва.

— Тоже правильно, — задумчиво произнёс Коля. И что характерно, тоже от костей с ножом отодвинулся.

Я выскочил из воды на берег. Кости из мешка вытряхнул в корзину, чтоб всё в одном месте было.

— Тобиас, тащи. Хорошо, ручки у неё удобные, можно нести и не бояться, что к содержимому прикоснёшься. А теперь — па-а-апрашу всех проследовать в дом!

— А почему? — удивился Тобиас.

— Ну, можешь тут стоять, если хочешь холодный душ. Отряхиваться буду. Мне-то всё равно, а тебе неприятно, поди, будет.

Ладно, отряхнулся, конечно, когда они с Колей отошли подальше. Ой — хорошо! Надо чаще купаться.

ВОССОЕДИНЕНИЕ СЕМЕЙСТВА

А в мельнице уже никто и не спит!

Я зашёл последним и увидел презабавную картину. Посреди главной комнаты столбом стоит праправнук с корзиной, а вокруг него мельник круги нарезает. Щёки надутые, глаза выпученные, но молчит!

Потом меня увидел, аж навстречу кинулся:

— Это что за сеанс самодеятельности? Кто теб… вам разрешил?

— Первое. Никто. Я сам свой собственный. И приказы сам себе отдаю. Второе. А «спасибо» нет желания сказать? Так, в качестве редкого разнообразия?

— Это ещё за что? — сварливо осведомился Мюллер.

— А хотя бы за то, что я спас твоих правнуков. И жену одного из них заодно.

— Тебя никто не заставлял! — запальчиво выкрикнул он.

— Отто, ты совсем дурак? А то смотри, я ж обещание выполню! А ну, Тобиас, где тут кости? — я забрал мокрую корзину у Тобиаса и аккуратно, стараясь не касаться ножа, достал пожелтевший череп. — Ну, скандалист, твоё?

— Что?.. — растерялся мельник.

— Ваши научные беседы подействовали на тебя совершенно отвратительно! Ты явно потупел! Твои кости? Определить можешь? А то, мож быть, тут кто ещё потоп?

— Это его. — Священник совершенно без стеснения взял череп у меня из рук и ткнул пальцем в верхнюю челюсть: — Вот. Золотой клык, которым ты так хвастался, Отто. Ты это.

— Допустим, — нахохлился мельник. — Голову ему не отдавай. Он её пинать хотел.

— Иногда, особенно когда ты становишься таким тупым ослом, что моя Милли может просто позавидовать, я его искренно понимаю! — отрезал священник. — И если ты не помиришься с роднёй, я тебя отпевать не буду! Так и знай!

— Это заговор! — уже спокойнее пробурчал мельник. Потом помолчал. — Помирюсь, конечно. Дай обниму тебя! Как звать? Дети есть?

И что поразительно — обнял. В первый раз объятия призрака и живого человека вижу.

— Т-т-тобиас.

— Ты что, заика? — отодвинулся от правнука мельник, пристально вглядываясь в его лицо.

— Сначала напугал парня, а теперь о заикании спрашиваешь! — возмутился отец Бенедикт. — Ты ещё ночью с воем выскочи и спроси потом: «А не прослабило ли тебя, милок?»

Нет, священник положительно начинает мне нравиться. С другой стороны, ему по рангу положено больше о живых заботиться, чем призрачному мельнику. Даже если это того, мельника родня.

— Так. Ещё вопрос. Вот это вот что? — я откинул крышку корзины, чтоб все могли видеть содержимое, и ткнул пальцем в нож. — Тебя убили, выходит? А говорил «утонул, утонул». Не трогайте нож, отец Бенедикт! Не нравится он мне.

Мюллер тоже протянул руку к «лимонному» ножу. Но не коснулся. Пробормотал потрясённо:

— Мать твою! Так это Ганс?..

— Или кто-то, кто купил у него нож, — попытался успокоить его священник. — Отто, не делай поспешных выводов. Ты и при жизни был излишне горячим.

— Эта с-с-с… он жив? — спросил у него Мюллер, кажется, не слушая увещеваний.

— Жив. Как не жив? Мало того, что он нас лет на пять моложе, так в его роду все долгожители, вспомни бабушку Гертруду.

— Её забудешь! — проворчал призрак и внезапно потёр задницу. Кажись боевая бабка была, если даже призрачная жопа при воспоминании ноет.

Он помолчал, потом прошёлся вокруг корзины с костями и задумчиво сказал:

— У меня всё больше и больше причин не покидать этот мир. Оборотень-некромант, — он ткнул в меня пальцем, — неразрешённая загадка! Потом этот артефакт. Я отчётливо помню его лежащим в лавке Ганса. А теперь он в спине! Это же позвонок? Позвонок из моей спины! — Он снова привычно рассердился. — Виновен Ганс или нет? Я хочу знать!

— Успокойся, говорю тебе! — повысил голос отец Бенедикт. — Может, если ты будешь более вежлив с нашими гостями, тебе и помогут? Такое простое решение тебе в голову не приходило? И я сейчас не про эту голову говорю, — священник постучал по черепушке.

— Ладно. Хорошо… — Призрачный мельник огромным усилием воли пытался взять себя в руки. — Хо-ро-шо! Тобиас. Господин некромант говорил, что у тебя есть жена? А почему не привёл?

— Господин Мюллер… — начал было парень, но призрак перебил его:

— Дедушка. Так зови. Хоть после кончины с родственниками пообщаюсь.

— Хорошо. Я не привёл жену, потому что я не знаю, была бы она со мной в безопасности или нет. — Тобиас покачал головой. — Откровенно говоря, я также не знаю, в безопасности ли она сейчас вдали от меня…

— Что за странные мысли? — развёл руками мельник. А правнук посмотрел на него горько:

— Дедушка, вы… Вы знаете, что идёт война?

Глава 19 ДЕНЬ НЕОЖИДАННЫХ ИЗВЕСТИЙ

ГЕРР МЮЛЛЕР УЗНАЁТ НОВОСТИ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

14 января 1948 года, около двух часов пополудни

Аркадий

Мельник сплёл на груди руки и вопросительно посмотрел на всех нас по очереди:

— Война?.. С кем⁈

— Отто! — поражённо воскликнул священник.

— Я был слишком занят… — со смесью смущения и досады сказал Мюллер.

— Слишком занят собой! — порицающе поджал губы отец Бенедикт.

— И необычной проблемой! — ворчливо возразил Мюллер. — Так что там с войной?

Тобиас совершенно растерялся.

— Позвольте, я поясню, — вступил Бенедикт. — Нас захватила Коалиция.

— Это кто ещё⁈

— Франки, итальянцы и англы. Там ещё голландцы, но на нашем фронте их практически нет.

— Ну и компашка! — фыркнул Мюллер. — Как им это удалось?

— Что-то происходит с магией. Наша техника почти вся встала. Если бы не помощь русских, Германской империи уже бы не существовало. Да и сейчас всё под вопросом. Безмагические бури — страшная вещь…

Но мельник услышал своё:

— Неужели⁈ Русские помогают нам держать фронт⁈

— Ну, с добрым утром, — хрипло засмеялся Николай, и я, невольно — вслед за ним.

Герр Мюллер посмотрел на нас с пробуждающимся осознанием:

— Так вы — русские???

— Это всё объясняет! — воскликнул Тобиас.

— Но у вас прекрасный немецкий! — поражённо прибавил отец Бенедикт.

— У меня были прекрасные учителя, — улыбнулся я. — А с призраками всё работает на каком-то другом уровне, в этом я пока не разобрался.

— Так! — Мельник захлопнул крышку корзины со своими костями. — Как никогда хочется выпить! Внук. Что о твоей семье? Мы не дали тебе закончить.

— Солдаты коалиции пришли на хутор позавчера.

— Вы же живёте на хуторе Лизелотты? — живо уточнил мельник.

— Д-да, — с трудом ответил Тобиас. — Они сразу убили деда Агнессы, который жил с нами. И… и бабушку Лизелотту тоже.

— Как? — мельник, казалось, побелел. — Мою маленькую Лотту?..

— Они сказали, что старики не годны, чтоб работать.

Отец Бенедикт, качая головой, начал тихо бормотать заупокойные молитвы.

— Нас согнали всех, — продолжил Тобиас. — Разрешили только одеться. Детей связали и погрузили в отдельную телегу. Они говорили, что дети нужны на переработку. И называли их… материал.

— Та лаборатория! — хором воскликнули Мюллер и Бенедикт.

Я только кивнул.

— А женщины? — с клокочущей яростью спросил мельник.

— Женщин били прикладами, как всех нас, — сказал Тобиас. — Я слышал, кто-то из солдат говорил: есть хорошенькие, жаль, что за связь со скотом следует наказание, как за скотоложство — тюрьма, а на войне — расстрел.

— Со скотом? — не понял мельник.

— Мы теперь скот, Отто, — горько пояснил отец Бенедикт. — Официально признаны недолюдьми.

— И на лесной дороге, на полпути к Хёрерсдорфу, господин оборотень напал на обоз и убил весь конвой, — Тобиас почти закончил свой рассказ.

— Кроме офицера, — заметил я.

— А нам велел бежать за линию фронта, — кивнул Тобиас. — Но я остался. Я думал, что господин оборотень — Белый Волк.

— Пф! «Белый Волк» — замшелая легенда! — фыркнул мельник.

— Но мы верили, — упрямо сказал Тобиас. — Господин оборотень обещал прийти на хутор и проверить, все ли ушли… Поэтому я остался. Агнесса, это моя жена, не захотела уходить без меня. И брат, Отто, тоже.

— Отто! — тихо произнёс мельник. — В семье помнили обо мне…

— Бабушка Лизелотта, — голос Тобиаса дрогнул, — всегда надеялась, что придёт день, когда вы согласитесь примириться с роднёй.

Мюллер снова подошёл и с чувством обнял правнука. Потом посмотрел на меня с укором:

— А ты не говорил о людях с хутора.

— Повода не было, — пожал я плечами. — Да вы с отцом Бенедиктом так спорили, что не слышали никого.

— Мне жаль, что вы не Белый Волк, господин оборотень, — сказал Тобиас.

И тут отец Бенедикт — вот от кого я не ожидал такой подставы! — заявил:

— Сын мой, Белый Волк — это всего лишь символ. Образ вождя, за которым идут. Он вовсе не обязан быть волком в буквальном смысле, — и улыбнулся так благообразно!

Тобиас, слушавший священника с приоткрытым ртом, обернулся ко мне, и глаза его засияли:

— Я так и знал!

— Ну, спасибо, батюшка, — пробормотал по-русски я. — Вот удружил так удружил!

Взбудораженный мельник дал кругаля по комнате, остановился, уперев руки в боки.

— Так. Сейчас! — Он нырнул вниз, сквозь доски пола, потом влетел в дверь, и протянул три здоровенных кованных гвоздя Тобиасу. — Возьми. Воткни вокруг хутора.

Тобиас кивнул.

— Образованный?

— Я закончил восемь классов школы и прошёл полный курс начальной армейской подготовки в пятом пехотном полку.

— Молодец! Смотри сюда. — Обретённый прадедушка расстелил на столе непонятно откуда взятую карту и принялся тыкать в неё пальцем: — Вот так! В эти точки воткнёшь гвозди. Обязательно в землю! Обязательно! Таким образом ты поместишь хутор в треугольник. И чтоб прямые линии между гвоздями, которые будут вершинами треугольника, были за краями хутора. Минимум пять метров! Ты понял!

Тобиас кивнул.

— Тогда повтори, что я сказал!

Тот чётко, по-армейски повторил задание.

— Отлично! — одобрил мельник. — Когда всё закончишь, приводи жену и брата. Знакомиться будем.

— Помощь нужна? — спросил я. — Защита?

— Не думаю, что мы кого-то встретим, господин оборотень, — отказался Тобиас. — Об этой тропе давно и не помнит никто.

— Возьмите-ка с собой на всякий случай Николая, — предложил я. — Если вдруг случится непредвиденное, он вернётся и позовёт на помощь.

— Так-то я и шугнуть негодяев могу, — заявил поверивший в свои силы сапёр.

— Вот и отлично! — подытожил мельник. — Только непременно приходи с братом. В наследство вступать будете! — и рукой полупрозрачной эдак барским жестом повёл. Вот жук старый! Правду говоря, на Тобиаса это подействовало. Он деревянно кивнул и быстрым шагом, почти бегом выскочил из комнаты.

А может, он надеялся от навяленного сопровождения в виде безголового привидения убежать? Наивный! Коля, получив первое почти партизанское задание, развил скорость небывалую.

Отец Бенедикт, наблюдая за сей гонкой, лишь усмехнулся. По-моему, кстати, он Николая не только слышал, но и видел, только нечётко, потому что постоянно в его сторону прищуривался.

Мельник тоже смотрел вслед внуку, и не просто так, а высунувшись сквозь стену на улицу, так что в кухню торчал только его, так скажем, задний фасад.

Дождавшись, пока посланцы углубятся в лес, Бенедикт отошёл от окна и довольно брюзгливо спросил:

— Какое у тебя наследство ещё может быть, Отто?

— Тебе не скажу. Лишний искус, оно тебе надо? — выплывая из стены, ответил Мюллер.

Священник высоко поднял брови и сложил рот скобочкой:

— Пожалуй, нет. Ты прав.

А Мюллер присел к столу, чинно сложив руки, и неожиданно мягко обратился ко мне:

— Аркадий, нам нужно задать вам несколько совершенно личных вопросов. Но, поскольку один из нас священник, а второй, — он коротко поклонился, — вскоре уйдёт… — Он помолчал. — Надеюсь, уйду на небеса, но Господу виднее. Так вот. Вы можете быть уверены, что все ваши тайны будут сохранены.

Какая его муха укусила? Совсем на себя привычного не похож. Что, вид костей так повлиял?

И отец Бенедикт тоже так смотрит. Как… как…

Как соучастник.

Точно!

— Говорите прямо, что вы хотели узнать? Предупреждаю! — выставил я перед собой ладонь. — Если это какие-то тайны…

— Нет-нет, что вы! — отец Бенедикт, кажется, даже испугался. — Какие тайны⁈ Нам всего лишь нужно узнать, кем были ваши родственники. Хотя бы два предыдущих поколения. Для выстраивания определённых градиентов возможных магических подтипов это совершенно рутинная, но крайне необходимая процедура. Иначе, боюсь, я просто не смогу вам помочь. Вы можете не называть имён, если хотите сохранить тайну…

Как же! Не называть имён!

А может, и ну её, эту инкогниту? Бенедикт умный. Он, наверное, и так всё вычислил, только убедиться хочет.

Я усмехнулся. Уселся на табурет и, как примерный ученик положил руки на стол:

— Спрашивайте!

ХОРОШИЕ ЭТО НОВОСТИ? ИЛИ ПЛОХИЕ???

Город Иркутск, Специальное военно-магическое училище — Управление Третьего отделения Иркутской губернии

14 января 1948 года, вечер

Коршунов Илья Алексеевич

Старший курс училища готовился к отправке на фронт, так что мы, офицеры, практически дневали и ночевали на службе. Но Петька таким странным голосом сказал в трубку:

— Илюха, что-то ты давно не заезжал? Совсем забыл старого друга… — что я постарался максимально быстро раздать курсантам задания, оставил их на помощника и понёсся к Витгенштейну в контору. Когда друг просит заехать, этим пренебрегать никак нельзя. Особенно если этот друг — начальник губернского отдела Третьего отделения.

Петя нервно ходил по кабинету, читая на ходу какие-то бумаги. Увидел меня, аж кинулся. Обнялись.

— Ты чего, Петро, как сам не свой?

— Расскажу. Всё расскажу, только, — он как-то поёжился, оглядывая углы.

Вот это новость! Никогда Петра Петровича не смущало, что его слушают!

— Слушай-ка, а ты ужинал? — преувеличенно бодро спросил он. — А то прокатимся до «Сибирской заимки», там, говорят, дичь отменная.

Я хотел было сказать, что дичь, похоже, Петька несёт, но воздержался. Раз подкидывает его — значит, повод есть.

— Поехали, я на машине.

Едва загрузившись в салон, Петя нажал печатку на левой руке, и внешние звуки сделались какими-то квакающими.

— Для такого случая берёг, — пробормотал он, — инкская штучка. Это очень удачно, что ты без водителя. Слушай, Илюха, и сильно не гони, в ресторации не поговорить, небось. Помнишь, я на совещание отбыл?

— Ну.

— Ну так ну. Главное управление совместно с Генштабом на ушах стояли. Вышла на связь какая-то часть, прикрывающая эвакуирующийся госпиталь, и неизвестный командиру солдатик из оставшегося в усиление развед-диверсионного взвода передал для нас и параллельно для срочного распространения по всем воинским частям информацию об угрозе для армии и непосредственно для государя.

Я аж присвистнул и тут же уточнил:

— Ваш агент?

— В том то и дело, что никакой не агент! — буркнул Петя.

— Так как же он пробился? Он, может, в состоянии нервного срыва? Когда сверху бомбы сыплются, знаешь ли, и крыша поехать может. Тебе в ажитации и не такого наговорят.

— Код доступа назвал. Приоритет важности второго круга. И коды опасности тоже. — Петя посмотрел на меня шальными глазами: — Только тот код, Илюха, я сам лично ввёл. Это не общий, а для тех, кто в круг Кирилла Иваныча входит. Его чужие знать не могли.

— Угадали? — боясь верить, предположил я. — Или ошибся ваш агент. Или… Или Аркаша перед смертью кому-то его сказал. Могло такое быть совпадение?

— Могло, — кивнул Петя. — Я сперва тоже так подумал. Мне, знаешь ли, на том совещании много и очень быстро думать пришлось.

— А фамилию он назвал?

— Назва-ал. По фамилии и установлен. Летел на том же «Императоре Константине», в одном отделении с Аркадием Коркиным. Чуешь, куда ветер дует?

— Чую, — хмуро сказал я. — Вот тебе и ответ. Во время аварии, скорее всего…

— Погоди! — остановил меня Петя. — Тут, брат Илья, вот в чём фокус. Во время аварии Аркаша Коркин во временной казарме отсутствовал.

— А где ж он был?

— Как и во все предыдущие дни, был отряжен на расконсервацию техники в грузовой трюм. Техник, которому он помогал, выжил. Аркадия по фотографии узнал, факт присутствия его в трюме в момент атаки подтвердил. Больше того, даже вспомнил, что он именно в этот момент заканчивал регламентные работы на шагоходе «Гвидон». Техник подал ему команду возвращаться в расположение, а сам побежал занимать указанное по штату место.

— И дальше его не видел?

— Нет. А теперь самое интересное. Как говорится, следите за руками. Все выжившие из казармы временного размещения опрошены и хором показывают, что Аркадий Коркин в казарму во время тревоги не возвращался. Зато имеем представление к награде на рядовогоАркадия Дерунова , который после падения «Императора Константина» вывел в бой «Гвидона» и помог до подхода немецкого механизированного взвода сдержать атаку коалиции.

Я затормозил в кармане дороги, не в силах здраво соображать.

— Так, может, они как-то…

— Поменялись? — невесело спросил Петя. — Проверили такую возможность. У Дерунова общевойсковая и оборотническая подготовка. Он не то что шагоход, он и трактор водить не умел. Слушай дальше. Боец с солдатской карточкой Дерунова явился в В/Ч №15 и был причислен к разведывательно-диверсионному взводу как оборотень. Суток не прошло, они ушли на задание. Именно эта группа через три дня выскочила на укрепления под Архлебовым. У них был ценный язык, командир с одним бойцом поволокли его дальше в тыл, остальная группа осталась.

— Почему? — тупо спросил я.

— Ожидался прорыв. А в Архлебове — большой госпиталь. Остались добровольцами. — Петя помолчал. — Из этой группы выжило двое. Один в беспамятстве до сих пор в тётушкином госпитале. Второй — Дерунов, благодаря которому… Благодаря которому наши там и выстояли.

Я смотрел на Петра, молча ожидая пояснений.

— Инициировался как некромант и поднял целое поле мёртвых против коалиции. Там свидетели ещё всякое говорят, но больно уж оно…

Я с силой ударил ладонями по рулю:

— И зачем ты мне всё это говорил, Петька⁈ Зачем надежду дал⁈ Это не может быть Аркашка, ты понимаешь, не может!.. Не бывают оборотни…

— А выходит, бывают!!! — заорал в ответ Петя. — Он в санитарный поезд попал не к кому-нибудь, а к самой Анечке!!! Нашей, Румянцевой!!! Она! Его! По фото! Тоже опознала! Он некромант, Илюха!!! — Петя чуть успокоился и выдохнул: — И это точно он. Она руку смотрела на частичное обращение. Белый медведь. Высший! А Дерунов бурым был.

— Может, поседел?.. — боясь поверить, брякнул я.

— Ага! И от душевного потрясения научился шагоходы водить и прозрел секретные тревожные коды. Нет. Смерть рядового Дерунова подтверждена. Зачислен в погибшие в бою. Смертью храбрых. Что касаетсянашего Аркадия, согласно показаниям санитарной команды и части раненых, он участвовал в разборе завалов «Императора Константина». Более двадцати человек его опознало.

Я откинулся на спинку сиденья. В висках стучало.

— Так Аркашка жив⁈ Ты говоришь, в санитарном… Где?.. Сима поедет…

Петька с силой потёр виски, взъерошил волосы:

— Теперь худшее.

— Худшее?.. — внутри всё оборвалось.

— Три дня назад… Как раз разбирательство шло! — стукнул себя по колену Петя. — На стоянку санитарного поезда в Бранковице прибыл дьякон из обители Марка Печёрского. Анечка сказала, перед этим Аркаша был очень плох, в беспамятстве и крайнем истощении, даже рук поднять не мог, хотя она и пыталась. Этот дьяк что-то сделал. Как утверждает, в чётком соответствии с инструкциями монастыря, хотя Аркашкиному Зверю его манипуляции не понравились. Санитары говорят, дьяк орал, что в монастырь парня заберёт на исследования.

— Представляю, как Аркадий обрадовался… — пробормотал я. — У него после всех этих докторов-профессоров на обследования идиосинкразия.

— Да уж мне-то не объясняй, в курсе. Потом снова вызвали нашу Аню. Она говорит, лучше стало, он и стоять уж мог, и даже улыбался. А потом… В общем, оставили его переодеться. И… — Петя развёл руками.

— Ну⁈ Да не тяни ты!

— Исчез Аркашка. Ни слуху ни духу.

Я вскочил, забыв, что в машине сидим, тюкнулся головой о потолок и снова сел:

— Тела нет⁈

— Ищем. Надеемся, что жив. Покуда зачислен в списки пропавших без вести.

Глава 20 ДОКОПАТЬСЯ ДО ИСТИНЫ

МЕНЯ РАСТРЯСАЮТ НА ФАКТЫ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

14 января 1948 года, около трёх часов пополудни

Аркадий

— Самое главное, — мягким тоном особиста начал Мюллер, — какими магическими способностями обладали ваши родители. Ещё хорошо бы узнать про дедушек с бабушками. Повторюсь, этоочень важно.

Да я вижу, что важно. Вон отец Бенедикт аж навис над круговой диаграммой с карандашом в руке, готов записывать. Не терпится ему.

— Ну хорошо. Давайте поговорим о моих Eltern und Großeltern.*

*Родителях и бабушках с дедушками (нем.)

— Сперва родители, — уточнил Мюллер.

— Хорошо. Мама — классический маг средних сил, также может видеть скрытое.

— Скрытое? — быстро переспросил Бенедикт, строча в диаграмме, не поднимая головы.

— Шпионов под невидимостью. Яды в пище.

— Интересно-интересно… Отец?

— Отец — изначально классический маг, тоже средних сил, основная специализация природная, в зрелом возрасте проявленный оборотень, белый медведь, как и я. В Облике имеет очень высокий боевой потенциал.

— Насколько большой? — осторожно уточнил Мюллер.

Я подпёр подбородок кулаком:

— Насколько я знаю, максимально.

— То есть, он проходил процедуру укрупнения в сибирской секретной лаборатории для оборотней?

Мне аж смешно стало. В каждом государстве есть что-нибудь секретное, известное всему миру.

— Конечно, одним из первых.

— Класс оборотничества? — спросил Бенедикт, поднимая на меня глаза.

— Высший, — улыбнулся я.

Деды уставились друг на друга.

— Я читал пару статей незадолго до смерти, — сказал Мюллер, — о восстановлении ветви высших белых медведей в России, которая считалась утраченной. Но я не знал, что их несколько.

Отец Бенедикт медленно покачал головой:

— Если и есть вторая, то о ней в мире ничего неизвестно. Все учтённые высшие белые медведи происходят от одного корня, три брата и сестра, произошедшие от покойного ныне Максима Киприянова. Эта четвёрка — первое, стартовое колено. Есть целый ряд внебрачных детей, признанных отцами из второго колена, но все они сильно младше Аркадия.

— Не трудитесь предполагать, — остановил лекцию я. — Моя бабушка — Евдокия Максимовна Коршунова.

— Но… у Ойдоксии Коршуновой, — медленно начал отец Бенедикт, произнося имя бабушки на немецкий манер, — только один сын…

— Действительно, — согласился в очевидным я. — Илья Алексеевич.

— Но он же герцог Топплерский?..

— Прежде всего, он генерал-лейтенант от казачьего Иркутского войска, а герцог Топплерский уже потом.

— А вы?

— А я рядовой, — развёл я руками. — У нас чины не по родству, а по выслуге дают.

— Да не о том речь! — возопил Мюллер. — Вы — сын герцога Топплерского⁈

— И жалеть об этом не буду, не дождётесь, — усмехнулся я.

— А мы… А я… — Глаза у мельника выпучились, и он внезапно вскочил навытяжку: — Прошу простить меня, ваша светлость!

— Да прекрати придуриваться, Отто! — махнул я на него рукой. — Во-первых, сын герцога — не герцог, и вам обоим это должно быть известно.

— Но всё равно… — Бенедикт тоже растерялся. — Ландграф?

Пришлось согласиться:

— На дойче — «ландграф фон Железногорск». В Российской империи — просто граф, но это к делу не относится. И не вздумайте меня сиятельством величать! В наших обстоятельствах только этого и не хватало! Что ещё вы хотели узнать?

— Но почему… почему вы совсем один? — потрясённо спросил Мюллер. — Вы же ландграф! Где ваша армия? Хотя бы отряд?..

— Вашего внука пошла сопровождать моя армия, — ткнул я большим пальцем за спину в окно. — Ещё кошка, она считается?

Бенедикт вдруг посмотрел на Мюллера и задумчиво сказал:

— Ты понимаешь, он же как принц в изгнании…

— Не-не-не! — испуганно завопил я. — Только никому вот это не говорите! Это же романтический… э-э-э… — я хотел сказать «бред», но испугался обидеть пожилого человека, — излишне романтический настрой, вот! На войне это нам не надо!

— Правильно, — неожиданно согласился священник, — это будет размягчать ряды ваших сторонников.

Так, похоже, он уже мысленно составил для меня армию. Или как минимум отряд.

— Э-э-э… а мы… а нам… — Мюллер никак не мог успокоиться и летал под потолком, как мотылёк вокруг лампы. — Ваше сиятельство, как нам к вам обращаться?..

— Я же просил… — тяжко вздохнул я. Меня ещё в Иркутске все эти реверансы с титулами достали, и тут, на войне, то же самое да по тому же месту, а? — Во-первых, герр Мюллер, у меня от вашего мелькания головокружение начинается.

— Действительно, Отто… — поморщился Бенедикт, — сядь уже.

— Да как я могу⁈ — завопил мельник, тыча в меня руками.

— Ты меня, между прочим, чуть взашей с мельницы не выгнал! — напомнил я. — И ничего!

— Так я же не знал!

— Как славно было! — фыркнул я. — Давайте уже как раньше. И внукам вашим не смейте ничего говорить, ясно?

— Ясно, — кивнул Мюллер, снижаясь, и потёр лоб. — Оно и правильно, не надо им…

— Вот и отлично.

— Но простите! — привлёк моё внимание отец Бенедикт. — Неужели вас ни разу не проверяли на предрасположенность? После Цюрихского магического симпозиума от сорок третьего года это же общепринятая практика!

— Спасибо, я в курсе. Проверяли, неоднократно. Инициация прошла аномально рано, вы верно, в курсе?

— Да-да, — покивал он, — читал. Страшная история.

— А что там? — с любопытством спросил Мюллер.

— Покушение на группу малолетних детей.

— О-о!

— Ну и вот, — продолжил я. — Все ведь знают, что оборотень не может быть некромантом, верно? Вот вы бы стали меня дополнительно проверять?

Отец Бенедикт несколько секунд просидел неподвижно, а потом потрясённо закивал:

— Действительно… Действительно, господа, какое упущение!

— Примерно до пятнадцати лет я был под присмотром виднейших исследователей магии Государства Российского. Всё новую звезду магическую пытались найти, — кривовато усмехнулся я.

— Чтоб рядом с великим князем Кириллом Ивановичем сокрушать врагов фатерлянда? Как отцы ваши? — грустно и понимающе усмехнулся священник. — А вы не оправдали ожиданий, да? Знакомо, — опустил он глаза в стол. — И понятно.

Меня царапнула старая обида:

— Что «понятно»? — ершисто спросил я.

— Почему вы тут. И почему совсем один.

— Главное, — сердито перебил его Мюллер, — не уйдите сгоряча в монастырь, как один подававший надежды воин-маг, а потом студент и преподаватель!

И на Бенедикта так уставился, прям сверля его глазками. И до меня дошло:

— Так вы?..

— Все человеческие проблемы постоянно ходят по кругу… Как говорится, никого ничем не удивить, — грустно ответил мне отец Бенедикт.

Мюллер, зависнув сбоку от нас, оглядел наши понурые рожи и разбавил сентиментальную ноту настойчивым:

— Всё это прекрасно, господа, но не отменяет возникшей магонаучной проблемы. Совместимость в одном теле несовместимого!

— Ах, да! — встрепенулся Бенедикт. — Вернёмся к нашей теме. Ваши бабушки и дедушки. Давайте начнём со стороны матери.

— О той бабушке я ничего не знаю. Подозреваю, о ней и мама почти ничего не знает, бабушка умерла очень рано. Но была дворянкой — значит, какой-то магией владела. Дед — среднего уровня природник, небоевой. С отцовской стороны дед — обычный маг-природник среднего ранга, а бабушка травница и оборотень, тоже белый медведь. Медведица, — поправился я.

— Интересно. Ведьма-оборотень? — протянул Мюллер.

— Я бы попросил!

— Оставьте, дело не в терминах, и уж тем более не в нашем к ним отношении, — отмахнулся от меня призрак и взволнованно закружился вокруг нас. — Может, дело в ней?.. Травница!.. Какие-нибудь неучтённые последствия приёма настоек?.. Оборотень — понятно. Некромант-то откуда?

— И вы говорите, — спросил Бенедикт, заканчивая записи, — вас обследовали различные маги, надеясь на прорыв сильного дара, но вы… как бы сказать, разочаровали их, оставаясь средним магом?

— Нет, — довольно резко ответил я, так что он оторвался от своей писанины и уставился на меня в изумлении. Я тряхнул головой: — Простите за мой тон. Я не был средним. Я был вечно отстающим и мало на что способным никчёмышем.

— Но позвольте… — изумлённо раскрыл ладони священник, — то, что мы видим…

— Это началось совсем недавно. Не прошло и месяца. Наверное, даже меньше. Столько всего произошло, кажется, что целая вечность вместилась в этот период. Но двадцать четвёртого декабря я получил результаты экзаменов — я был худшим по магическим дисциплинам в группе.

— А где вы учились? — быстро спросил Бенедикт. — Если это не секрет?

— Да какой уж секрет. В специальном военно-магическом училище города Иркутска.

— Я слышал, это серьёзное заведение, — кивнул священник. — Наверное, на фоне выдающихся сокурсников вам казалось…

— Да я даже согреться не мог на ходу! — с отвращением к себе-прежнему воскликнул я. — И некромантом я себя осознал совсем недавно. — Я нахмурился, соображая. — Четыре дня? Или пять? Я некоторое время был в беспамятстве.

— Пять дней⁈ — Присевший было рядом с нами Мюллер вскочил, уронив стул. — Как «пять»? Всего пять??? Бенедикт! Это же совсем близко! Мы рядом с разгадкой!!!

— И всё же, я бы начал раньше. — Бенедикт сложил пальцы домиком. — Не исключаю, что пять дней назад процесс принял бурные формы, но некоторое время он развивался скрыто, я уверен. Давайте будем отталкиваться от той даты, двадцать четвёртого декабря, то есть три недели назад.

— Хорошо! — Мюллер поднял стул и снова сел рядом с нами, решительно скрестив на груди руки.

— Аркадий, подумайте хорошенько, — Бенедикт смотрел на меня очень внимательно, — до того дня вы не чувствовали каких-то изменений, отклонений в собственном самочувствии? Точно ли всё было как обычно? Какие-нибудь… мнэ-э-э… отзвуки голосов? видения? или, знаете ли, нетипичные ощущения — допустим, накатывающего жара?

— Нет. Не было ничего.

— Хорошо. Тогда пойдём маленькими шагами…

И что вы думаете? Пяти минут не прошло, как Бенедикт докопался до поцелуя с Хотару! Поцелуя, который сработал, как разорвавшаяся бомба.

— Вот! — шёпотом сказал Мюллер, уставившись на священника. — Вот она! Мы нашли её!!!

— Нашли кого? — сварливо спросил я. — Я понимаю, что вы что-то поняли. Могли бы вы быть столь любезны…

ОГЛУШИТЕЛЬНОЕ

Город Иркутск

14 января 1948 года, вечер

Коршунов Илья Алексеевич

— Ты прости меня, Петь, — медленно сказал я, ощущая себя совершенно деревянным, — но в ресторацию мы сейчас не поедем.

— Да какая уж ресторация, — он потёр лоб, — поехали домой. У ворот меня высадишь. — Усадьбы у нас с ним стояли, что называется, двери в двери.

Доехали молча.

— Серафиме как скажешь? — спросил он, берясь за ручку уже собираясь выходить.

— Думаю. Ты если что…

— Как только любая информация — сразу! — Петя коротко кивнул и вышел. Постоял, глядя, как я разворачиваюсь, сурово зыркнул на кого-то невидимого в кустах и устало побрёл по выложенной плиточкой дорожке к своему крыльцу.

А я загнал машину в гараж и зашёл с подсобного входа.

Отмеря́л шагами ступени, потом ковровую дорожку коридора и думал — как сказать? Как?.. Слова плясали вкривь и вкось и никак не выстраивались ладно. Открыл дверь в малую гостиную — а они там сидят!

И не только Маша, Ваня и Серафима — все! Маман, батя, сёстры все с мужьями, Дядья с жёнами с маманиной стороны. Отец Серафимин. Хаген с Мартой, конечно — они нам всё равно что родня. Кое-кто из племянниц, кто возрастом уже кайерканскую школу перерос. Остальные-то от семи до пятнадцати все там, вот и наши с Симой младшие тоже… Парней старших не было никого — все в оборотнический корпус отбыли.

Полная гостиная! И смотрят на меня, как зачарованные.

— Ильюша, — покосившись на остальных, осторожно сказала маман, когда пауза начала затягиваться, — Машенька нас собрала. — Матушка слегка откашлялась: —Настоятельно . Сказала, будет у тебя важнейшая новость.

Я оглядел ожидающие, напряжённые лица. Подошёл к столу.

— Есть новость. Даже три. Только как начать не знаю…

— Скажи, папа! — дрожащим голосом потребовала Маша. — Скажи, что я была права! Аркаша жив!

И тут до меня дошло:

— Если ты и сейчас также уверена в этом, как раньше, значит, есть надежда, — я обвёл их взглядом. — Есть надежда!

— Ильюша, — совсем уж встревожилась маман, — ничего ить не понятно…

— Ладно! — я двинул к себе стул, сел и прихлопнул ладонью по столу. — Слушайте. Только не перебивайте. Я и сам от новостей не отошёл.

Как я рассказывал… Долго вытерпели не все. Начались возгласы, вопросы, уточнения. Некромантство это, в котором все сомневались… Дёрнуло меня ещё слова дьяка пересказать, про опыты. Ох, маман взбеленилась!

— Че-во-о-о-о⁈ Я им покажу на опыты забрать!!! Да я!..

— Дуся, погоди, разберутся ещё… — попытался остановить её батя, что в данной ситуации жестом было почти героическим.

— Ещё как р-р-р-разберутся! — рыкнула маман, и по голосу я понял, сто она с трудом держит медведя в себе. — Я из кабинета позвоню!!! — и вышла, выбежала почти в коридор.

— Илюша, да что же мы сидим! — вскрикнула Серафима, едва закрылась дверь. — Ты в порт звонил? Когда на запад пойдёт «Пуля»? Да любой курьер! Мы с мамой…

— Погоди, милая, — остановил я её. — Худшее. Оно даже хорошо, что маман ушла. Как бы всё вместе-то… Не договорил я. Пропал Аркашка. Сразу после того разговора с дьяком ушёл в помутнении рассудка невесть куда.

— Ищут? — сразу спросил Афоня.

— Искать-то ищут, но… Прифронтовая полоса, считай.

— Прошу прощения, — сказал Хаген, — я хочу уточнить ещё раз, как назывался городок, в котором всё случилось?

— Первый-то — Славков-у-Брна, где дирижабль упал…

— Это немецкий Аустерлиц, — кивнул Хаген, — сам городок под Коалицией, но линия фронта рядом очень неровная. Важен второй городок, место, где остался Аркадий. Где-то Коалиция продвинулась вперёд рывком, где-то наши союзные войска держат. С учётом того, что вчера подошли части Русского западного механизированного корпуса, часть захваченных территорий была отбита. Как ты понимаешь, я очень внимательно слежу за ситуацией… — Тут Марта тихо заплакала, уткнувшись в платок. Катерина обняла её, тихо что-то бормоча…

Не могу я на это смотреть, ядрёна колупайка!

Я снял трубку. Гудки. Видать, маман уже пар выпустила.

Набрал Витгенштейна.

— Слушай, Петь, как называется городок, где Аркаша потерялся? Хаген спрашивает, чтобы…

Петька тяжко вздохнул:

— Я понял. Не хотел я тебе говорить, и так ситуация не ахти. Бранковице. Позавчера его взяли итальянцы при поддержке механизированных сил франков. Сегодня наши мехи его отбили. Поиски идут, Илюха.

— Я понял. — Я положил трубку и посмотрел на притихшую родню: — Слышали?

— Ну вот, — сказала вдруг Лиза. — А ты, Виталя, говоришь…

Все разом обернулись к ним.

— Ну как же это, — расстроенно сказал Виталий, — муж дома, а ты на фронт?

— На фронт? — испуганно спросила от дверей вошедшая маман.

— Я ухожу, — Лиза решительно прихлопнула по коленке. — Я всё решила. Детей я мужу пятерых родила, подняла. Я не стара ещё, сорок шесть лет, в силе. Оборотни на фронте нужны. Тем более — целители. Завтра улетаю. Зачислена в медицинский батальон.

— Я тоже! — Марта вскочила. — Я тоже могу санитаркой!

— Ну ты-то уж глупости не городи, — укоризненно посмотрела на неё Лизавета. — Санитарок — их мильён, тут особого ума не надо. А ваши с маман эликсиры сколько раненых поднять могут!

— Я здесь, — Марта снова уткнулась в платок, — а мои дети там, среди врагов…

— Вот и думай, — строже сказала Лиза, — что кто-то из подлеченных тобой солдат их спасёт. Выздесь ценны. Не то что я, кочкой для красоты сижу.

Глава 21 КАЖЕТСЯ, ОТВЕТ ГДЕ-ТО БЛИЗКО

НАУКА НАМ ПОМОЖЕТ!

— Да-да, простите нас, Аркадий! — радостно воскликнул отец Бенедикт. — Мы считаем, что нашли точку прорыва.

— Я не могу, меня самого сейчас порвёт! — вытаращив глаза, выкрикнул Мюллер и стремительно вылетел в стену.

— Если вы формировались как некромант, но не были вовремя раскрыты в этой области… — начал Бенедикт. В это время мимо окна с воплем «А-а-а-а-а!» пролетел Мюллер, исчез и всё снова затихло. — Не обращайте внимания! — махнул рукой священник. — Это он от избытка чувств. У него такое и раньше бывало. Так вот, если бы вы углубились в теорию манопотоков…

— Вы, возможно, удивитесь, но по этой теме я читал, и довольно много.

— Выготского?

— И даже Юнга!

— О! Похвально!

«А-а-а-а-а!» — похоже, мельник носился вокруг усадьбы по большому кругу.

— Но все они сходятся в полной противоположности структур…

— Именно! Именно, мой друг! Разве вы не видите? — Бенедикт довольно потёр руки. — В этом и был корень вашей прежней слабости. Разнонаправленные векторы развития словно пытались перетянуть друг друга. Ни одна не могла победить. Как замершие весы с равно наполненными чашками. И ваш поцелуй с той кицунэ — он сработал не просто как катализатор, нет…

«А-а-а-а-а!»

— … он воздействовал именно на ту вашу сферу, которая касалась некромантии. — Бенедикт посмотрел на меня совершенно по-профессорски: — Вы понимаете?

— Почему именно на неё? Почему не на оборотня? Ведь она, как и я…

— Не-е-ет! — он покачал пальцем. — Она — не совсем как вы. Хоть лисы и способны рожать детей от человеческих мужчин, в полном смысле они не совсем люди. Они, скажем так, оборотни высшего порядка. Того уровня, которого человеку не достичь никогда. Лиса — концентрат самой жизни!

«А-а-а-а-а!»

— А в вас много лет копилась энергия, которую никто не видел и не канализировал. Вы знаете, почему стараются как можно раньше выявить потенциального некроманта?

— Я читал, — кивнул я. — Стихийно поднятые морги или, хуже того — кладбища.

— Вот! Монахи вашего монастыря «Марка Печерского» не раскрывают своих секретов, но они нашли какой-то способ убирать этот эффект бурной инициации…

«А-а-а-а-а!»

— Думаю, ещё пара кругов, и он успокоится. Так вот, в вас скопилась критическая масса энергии, дадим ей условно знак минус. А волшебная лиса — это словно мощный резервуар жизненной силы со знаком плюс.

— Эффект молнии… — прошептал я.

В этот момент в стену влетел Мюллер и сел на свой стул, тараща глаза и вцепившись в колени.

— Именно! — сказал Бенедикт, старательно делая вид, что всё нормально. — Теперь вспомним про две силы, которые боролись внутри вас. И когда один из векторов ослаб…

— Второй получил возможность двигаться! — выпалил Мюллер, потрясая руками с растопыренными пальцами. — Могу поставить собственный череп на то, что Зверь немедленно воспользовался ситуацией и сделал рывок!

— А потом… — начал Бенедикт. Но я уже сам понял.

— А потом они вошли в противофазу и начали усиливать друг друга! — воскликнул я. — Как качели!!!

НЕМНОГО КРОВИ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

14 января 1948 года, около трёх часов пополудни

Аркадий

Мюллер закрыл глаза, словно человек, на которого снизошла благодать. Но долго так сидеть, понятное дело, он не смог и посмотрел на меня искоса:

— А можно мне получить капельку вашей крови, ваше сиятельство? Я прекрасно пойму ваш возможный отказ, — прижал руку к груди мельник, — но…

Хотя если подумать, какой он, нахрен, мельник? Профессор магии он. Что каждого человека — по последнему занятию называть? Это если ты всю жизнь знатным столяром был, а под старость ложки стал вырезать, так что — ложечник, да?

Зато со всем вежеством обратился. Научное просветление на него благотворно действует, что ли?

— Мы же договорились. Просто «Аркадий».

— Хорошо, — сразу согласился Мюллер. — Так что насчёт крови?

Что ж, если я хочу разобраться, кровь сдавать придётся. В детстве-то у меня даже никто разрешения не спрашивал — брали и всё. Хотя там, наверное, батя или мама разрешение давали. А возможно и не давали, их просто тоже никто не спрашивал. Государственная необходимость и безопасность, и все дела.

— Дорогие исследователи. У меня вопрос. Ладно, дам я вам кровь. А как вы исследовать её будете? Так-то мы на мельнице, — я развёл руками, и даже для пущей убедительности покосился на старые стены.

— А-а-а! На это у меня есть ответ, — усмехнулся Мюллер. — Прошу следовать за мной, господа.

Встал и направился куда-то. Для разнообразия, в дверь. А я за ним. Отчего не пойти, если уважительно зовут. Ну и священник, понятно.

Ни слова не говоря, призрак проследовал в нежилую часть дома. Мы миновали пару кладовых, заставленных старыми сундуками и полками, подошли ко внешне ничем не примечательной стене. Призрак коснулся нескольких камней, и стена уползла вбок, открывая…

Ни хрена себе!

Вот тебе, Аркаша, и приключенческий роман во всей красе! Машенька бы сейчас от восторга прыгала.

Ага, будто того, что мне раньше выпало, не хватало! Вот у нас и тайное подземелье образовалось.

Скажи спасибо, что тут не замок, а мельница.

И тем не менее! Тёмная лестница куда-то вниз выглядит довольно убедительно.

В паутину не вляпайся.

Скелетов ещё не хватает!

— Каких скелетов? — выпучил на меня глаза священник.

— Я это вслух сказал? Не обращайте внимания! — отмахнулся я. — Это… семейное.

И зажёг пару огоньков-светляков. Потому как в кромешной темноте даже зрение медведя пасует. Нужно же, чтоб хоть сколько-то освещения было, а иначе как?

— Прошу, — повторил Мюллер и поплыл впереди, тоже голубовато подсвечиваясь.

Мы прошли четыре поворота каменной лестницы вниз и оказались… в лаборатории! Да какой!

— Отто, тывообще всё сюда притащил? — отец Бенедикт с изумлением разглядывал достаточно большой сводчатый зал, заставленный разнообразной алхимической и просто маго-исследовательской аппаратурой. — Я не могу поверить… Ты что, всю свою лабораторию сюда из Цюриха привёз?

— Всю! — подтвердил страшно довольный Мюллер. — Были силы, были возможности. Признаюсь сразу, господа, чтобы вы лишнего не придумывали, помещение сделано не мной. Отец предполагал, что на этом месте пять-шесть веков назад был или монастырь, или замок. Потом что-то произошло — возможно, война — и строение разрушили. Когда прапрадедушка покупал эту землю, никто и не помнил о старом замке. А когда начали расчищать место под дом, нашли старый фундамент, им и воспользовались. А этот ход вовсе был землёй засыпан. По преданию, когда его раскопали, тут нашли стойки для винных бочек.

— Винный подвал был, — кивнул отец Бенедикт.

— Да, — согласился Мюллер. — Но для простого мельничного хозяйства он оказался слишком огромен, им почти не пользовались. А вот я, перебираясь сюда на постоянное житьё, вспомнил о нём и перевёз свою лабораторию. Только накопители за столько лет подразрядились. Если Аркадий согласится помочь, мы сможем…

— Подожди, ты про это говорил, как про наследство? — перебил его священник.

— Э-э-э… нет. Не про это. Я, конечно, покажу им, но, что-то мне не верится, что правнук сможет реализовать… Да ещё война эта…

— Не спеши, подумай хорошенько, — священник посмотрел на него с прищуром, — а захочешь ли ты уходить, — он кивнул вверх, — если у тебя есть новый интересный объект для исследований? Ты теперь с роднёй помирился. Возьмёшься за них, будут у тебя внуки-ученики…

— Ты не монах, ты змей-искуситель! — хмуро ответил ему профессор Мюллер. — Нет. Категорически — нет! Пора мне. Я вот тут чувствую, — он приложил руку туда, где у живого человека было бы сердце. — С Аркадием определимся — и пора.

— Хорошо, — словно выдохнул отец Бенедикт. — Это правильно. А то я уж боялся.

— Я же говорю — змей, хе-хе-хе! — ответил серией смешков Мюллер, вытаскивая из шкафа мудрёную конструкцию из проволоки, каких-то кристаллов и циферблатов. — Герр Аркадий, вот сюда, пожалуйста, вашу кровь, — и протянул мне узкую высокую стеклянную колбочку. И ножичек треугольный серебряный.

— Э-э-э? — недоумённо уставился я на него.

— Необходимейший аспект — вы сами должны сделать надрез и сами слить кровь в пробирку Вюрца, а потом, опять же сами, собственноручно, установить его в штатив. Я потом покажу куда.

— Опасаешься паразитных эфирных воздействий? — деловито спросил отец Бенедикт.

— Всего опасаюсь.

А потом я зарядил им накопители. И даже не выдохся при этом, удивляясь, что за такой короткий срок привык к мощным потокам энергии и начал воспринимать их обычными. Вот уж точно, к хорошему человек привыкает быстро!

— Господа, если я больше не нужен, я вас всё-таки оставлю. Мне бы в Хёрерсдорф ещё раз наведаться. Есть там незавершённое дело. Даже несколько, — поправил я сам себя.

— Хорошо-хорошо! — крикнул Мюллер, летая вокруг приборов, а отец Бенедикт очень серьёзно пожелал:

— Удачи вам, Аркадий! И Божьей помощи! — и, кажется, даже благословил меня вслед. Но я уже бежал вверх по ступенькам, поэтому на сто процентов уверенным быть не могу.

НЕЗАВЕРШЁННЫЕ ДЕЛА

Зверь с удовольствием оглядывался по сторонам:Нет, ну ты смотри, ведь и вправду — натуральное замковое подземелье! Мне всё больше и больше нравится эта берлога.

Хороша, так-то. Только мельник её в наследство собрался передать. Правнукам своим.

Да и пожалуйста, я ж не против. Я с прицелом на будущее. Что, не хочешь такое мудрёное жилище для себя построить? Где-нибудь на Ангарских островах, а?

Так-то заманчиво.

Вот и я о том же. Надо вообще всё тут облазить, понять, как оно работает. Чертежи этажей нарисовать.

Ничего себе, планов громадьё! — фыркнул я. — Нам бы вначале выжить.

Тоже верно.

Снаружи уже подступал ранний зимний вечер. Мне для моих целей даже лучше.

Мюллеровы правнуки с Николаем ещё не вернулись, всё было тихо. По дороге быстренько заглянул к Милли, позаботился о животине, а то эти горе-исследователи опять увлекутся. А животная ухода требует! Она от трёхразового питания «понедельник-среда-пятница» запросто копыта может протянуть. Хотя, если ей чего понадобится, ослытак орать могут, моё почтение! Довелось в Азиях послушать.

Надеюсь, явится молодой Отто и возьмёт на себя скотоводческое бремя.

Нижняя Австрия, лес Клостервальд и окрестности Хёрерсдорфа

14 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Пошёл к городку я напрямую через лес, игнорируя дороги. Проще мне так, удобнее. Да и вряд ли кто-то заметит мой случайно незаметённый след. А вероятность такого оставалась, потому как позёмка — гарантия не стопроцентная. Не могу же я постоянно ходить с бураном за спиной? Да и на каждый шаг оглядываться — ну нету такой возможности. Так что лучше там, где люди не ходят. На краю леса осмотрелся, двинул по полю. Идти сейчас было легко — снега-то еле-еле наметено, а внизу мёрзлая земля.

Признаться, я со страхом ожидал потепления. Слякоть же начнётся, и относительно похожая на зиму зима сменится недоразумением. Скучаю я по сибирской зиме. У нас если снег нормально лёг — всё, до весны. И чтоб в январе дождь шёл? Да в жизни такого не было! А тут? Хорошо, хоть предыдущий день порадовал снегом.

Ладно, это всё лирика. Главное, чтоб никому на глаза не попасться.

Я слежу.

Отлично!

Пройдясь по безлюдным складкам полей, вышел к лесному квадрату прямо перед довольно крутым склоном с отличным видом на Хёрерсдорф. Это в прошлый раз туман мне не дал осмотреться. А сегодня — вечер был ясным и ночь обещалась быть такой же.

И это прекрасно.

Уселся прямо на обрезе леса, слегка маскируясь подлеском. Я не ми-и-ишка, я просто ещё одно белое пятно. Тем более что с такого расстояния заметить меня будет сложно. Только если кто-то неведомый вот прямо сейчас именно в это место в подзорную трубу пялится. Но учитывать этот невероятный шанс — это совсем умом подвинуться надо. Проще тогда сразу ложиться да помирать со страху.

Пока гонял отвлечённые мыслишки, глаза методично обшаривали городок. Жаль, записать расписание караулов не получится. Не на чем, да и нечем. Так запомню.

Так-так. Обгорелые руины лаборатории почти расчистили. Интересно, до профессорских останков докопались? Это если что ещё осталось откапывать. Я, честно говоря, сильно сомневаюсь.

Мысль о профессоре потянула за собой картинки пережитого. Память высветила подвешенные детские трупы. Внутри полыхнула ярость.

Аркаша, уймись. Будешь сейчас как синий маяк на тёмном фоне горы сиять!

Я с трудом заставил себя успокоиться. Сидим, не отсвечиваем. Смотрим.

Расфокусированный взгляд гулял туда-сюда по деревне, на которую спускались ранние сумерки. Стоит только где-то промелькнуть движению… О! И дверь довольно громко хлопнула. Смело так, я бы сказал. Местные-то, даже если из домов выходят, крадутся, точно мыши.

Я сосредоточил взгляд. Это что такое там?

Так-то ничего экстраординарного. Обычная трансформаторная будка, красного кирпича. Всё как положено — распашные двери (как раз которые хлопали), на них треугольник с молнией, а для особо тупых и надпись «elektrische hazard»* готическим шрифтом. И огромный восклицательный знак. Видимо, чтоб страшнее было.

*Опасность поражения электрическим током (нем.)

А с крыши в разные стороны провода тянутся. Флажок ещё — кружок с жёлтой молнией — той фирмы, что к нам в Россию так и не смогла пролезть, «Эстокс-М». Не потянули англы выставленных условий для получения государственной концессии. Наши перехватили. Так и правильно, такое плечо доставки! Уж лучше мы сами, своими руками…

А в Европе, смотри-ка, развернулись. Электрических станций всюду успели понатыкать. Если даже в такой крошечной деревушке как Хёрерсдорф такая здоровенная будка подстанции стоит. И куда она здесь такого размера? На вырост, верно.

Словно отзываясь на мои мысли, двери подстанции снова хлопнули, и выскочившие оттуда весёлые солдаты (три штуки счётом) в бурых итальянских шинельках поковыляли к рядочку неказистых приземистых домиков с крошечными окошечками… Домики были, как и все в Хёрерсдорфе, белёные, под красными черепичными крышами, но… как-то непохожи на жилые. Приземистая дверь поглотила тройку итальянцев.

Вот это интересно. Куда может бежать развесёлая солдатня? Я бы подумал про дом терпимости, но подозревать наличие борделя в такой крошечной деревушке — шибко жирно. А если…

Не успел я додумать умную мысль, как тёмная дверь домишки выплюнула итальянцев обратно, и они торопливо заковыляли обратно к подстанции, побрякивая бутылками в руках. Стеклянный звук звонко и далеко летел в вечернем воздухе.

Грабят винный погреб, к бабке не ходи!

Натурально! Только что они в трансформаторной будке вообще делают?

Прячутся от начальства?

А потом с гоготом по улице носятся? Дичь какая-то. Ты вообще внутренность трансформаторной будки представь. Там обычно не повернуться. А тут трое! А ещё меня интересует вон та труба печная — вишь, пыхтит? Ты когда-нибудь видел, чтоб такие будки топили? Даже у нас, в Сибири?

Выходит, они там постоянно, что ли, сидят?

Вот и мне интересно, что там охранять такое особо ценное? Обычно одного дежурного электрика, да и то раз в неделю зайти проверить — по-за глаза хватает.

Я принялся наблюдать за подозрительной будкой и за непродолжительное время насчитал примерно десять-двенадцать (с такого расстояния в мордах мог и запутаться) быстро пьянеющих солдатиков. Это ж целое отделение! Охраняют трансформатор? Не жирно?

Обязательно ночью наведаемся.

А пока смотрим дальше.

Дорогие читатели! Если вы ещё не поставили лайк книге — самое время это сделать! Нас действительно мотивирует оценка нашего труда, а ваши добрые слова придают нам творческих сил.

ПыСы: Олин комп пока в больничке, но Вовин жив, + есть ноут, файлы спасли — работаем!

Глава 22 ХОТЕЛОСЬ БЫ ПОДРОБНОСТЕЙ

ЛЮБОПЫТНАЯ БУДКА

Нижняя Австрия, окрестности Хёрерсдорфа

14 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Впрочем, особо ничего занимательного углядеть не удалось. Понятно, что после пожара солдатни на улицах больше. Это не тот сонный, укрытый туманом городишко, сквозь который шёл медведь. Не-е, тут уже и патрули тебе, и на перекрёстках стоят. А вот обычных людей почти и не видать. Так, разок мелькнуло за шевельнувшейся занавеской лицо, ещё раз заметил — проскочил кто-то от дома к сарайке — и снова никого. Попрятались после такого происшествия? Я даже немного озадачился: как я до моей электрической цели-то дойду? Буду на виду, как перст.

Ладно, посмотрим по обстоятельствам.

Спустя два часа уже совсем стемнело.

Ну, Аркаша, настало наше время. Навестим Хёрерсдорф ещё раз. Чтоб у солдат оккупационных войск это название слабость в кишках вызывало!

По пути к трансформаторной будке пришлось дать пару петель, да разок полежать у забора, изображая снежный намёт. Как-то неожиданно целая орава солдат прямо перед моим носом из дома вывалила. Ну я и прилёг. Хорошо, местные рачительные жители, подметая тротуары, нагребли кое-где небольшие сугробчики. Так что я отлично в окружающий пейзаж вписался.

Самое сложное было — не отдёргивать лапы, когда они мимо меня сапожищами топали. Потому как внаглую учинить кровавую бойню посреди городка — затея, конечно, привлекательная, но стопроцентно чреватая мгновенным раскрытием моей инкогниты. Даже если порвать этих олухов, поднять упырями и натравить на остальных. Кто-то из окружающих неизбежно останется живым свидетелем. А значит, вскоре по мою душу явится поисковая команда. А развязывать в полторы каски, считая Николая-сапёра, полноценные военные действия я пока не чувствовал себя готовым. Так что начну потихоньку-полегоньку. Тут укус, там рвануть за бочок огромную машину цивилизаторов, глядишь, это и будет соломинка, сломавшая спину верблюду.

За этими разумными мыслями я добрался до трансформаторной. Просочился во внутренний дворик (тут около каждого дома такие есть, и трансформаторная не стала исключением), залёг вдоль забора с внутренней стороны. Лежу. Смотрю. Слушаю. Тем более, что за дверью с молнией и устрашающей надписью прелюбопытнейший разговор происходит.

Тут снова надо сказать спасибо звериному слуху — иначе фиг бы я чего разобрал. Итальянский я знал только через пень-колоду, изъясняться мог лишь общими фразами, без литературных красот и с чудовищным акцентом, но в общих чертах понимал, что говорят:

— Габриель! Это не честно! Вы вылакаете весь погреб за эту неделю! А я?

— А тебе неоднократно говорили, чтоб ты был умерен в ставках! — ответил недовольному пьяный, растягивающий слова голос. — Скажи, Энрико, кто тебя заставлял ставить аж целых семь дней караулов? Я? Или Давид? Или может Алессандро? А?

Судя по всему, этот Габриель сегодня неоднократно наведался в подвальчик. И, похоже, собирался делать это ещё несколько дней.

Как же я люблю своеобразную итальянскую военную дисциплину!

А меж тем спор продолжался:

— Но даже эти очкарики выпили по бутылке на брата! Налей мне хоть на два пальца!

— Нет. Данное слово свято*! Слышал такую поговорку? Ты сам подписался! Так что не ной и не позорься. И меня не позорь, а то скажут: племянник Габриеля плакса и нытик! Сиди у телефона и отвечай проверяющим!

*Итальянский аналог русской пословицы «Договор дороже денег».

— Ладно! Тогда иди отсюда и не вводи меня в искушение винными запахами!

— Вот так бы давно. Терпи. Ещё три дня осталось!

— Легко тебе говорить!

— Именно!

Итак, что мы имеем из этого разговора? То, что весь взвод пьян, за исключением этого Энрике. И что есть ещё неведомые очкарики. Которые тоже пьяны, хотя и не так сильно, как солдаты.

Ну что? Приступим?

Я удостоверился, что поблизости нет любопытных глаз и ушей, снял Облик и подошёл к двери как обычный солдат в бурой шинели. Коротко стукнул пару раз, крикнул:

— Эй! — и для убедительности пнул дверь. И сразу сместился чуть в сторону. Может, у них какие дверные глазки есть? Распознают чужую физиономию.

— Кто там! — а голосок-то испуганный.

— Соно ио*! — попытался передать пьяную итальянскую речь. Хотя с моим акцентом, мда…

*Это я (итал.)

— Кто это? — попытался допросить меня итальянец. Ха! Не на того нарвался!

— Открывай! Энрике, тупая твоя башка, долго я тут буду торчать? Буэ-э-э! — пришлось импровизировать.

Я очень надеялся, что Энрике поверит, будто кто-то из его дружков-собутыльников остался незамеченным в подвале, а теперь решил вернуться. Не пойдёт же он смотреть и пересчитывать сослуживцев? Надеюсь.

Изнутри послышались крадущиеся шаги.

А ведь он выпить хотел.

Точно!

— Давай скорей, руки мёрзнут. Так и быть, одна бутылка тебе!

Никого он не пошёл пересчитывать! Заторопился, услышав про выпивку. Щёлкнул замок, поехал в сторону тяжёлый засов. Дверь начала открываться — толстая, почти как в уничтоженной лаборатории. Хрена с два у вас тут простая электроподстанция!

Папаня мне всегда говорил, что невнимательность и небрежность на войне забирают гораздо больше жизней, чем вражеские пули. Эх, Энрике…

Он мало того что открыл дверь, так ещё и высунулся на улицу посмотреть, кто же это блюёт? И закономерно получил кулаком в челюсть. Прямо душевно вышло. Будучи согнутым, я пружиной выпрямился и ка-а-к дам ему в торец! Только подошвы сапог мелькнули. Даже мысль проскочила — не перестарался ли?

Я живо перекинулся (силов-то у медведя всяко больше), подхватил Энрике лапами и затащил в будку, свалил в угол. Дверь за собой живо запер и засов задвинул. Мне визитёры не нужны. Вернулся в человеческий вид.

Комната при входе была такая маленькая, что здесь и оглядываться особо негде было. Крохотный столик с телефоном в углу, стул, кружка с, судя по запаху, говённым кофе. Гораздо более примечательны были две запертые двери. Одна — сразу налево с жёлтой молнией посредине и грозной надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ! УБЬЁТ!» на немецком языке. Вторая — прямо за столиком. Вот эта была испещрена надписями чуть не на десятке языков, а основной смысл был: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА, ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦ-ПРОПУСКАМ!»

Опа. Вот это я удачно зашёл!

За первой было тихо, а вот из-за второй доносились слабые невнятные звуки. Но пока никто «алярме!» не орал — есть надежда, что «приключения Энрике» остались незамеченными.

ХВАЛА ИТАЛЬЯНСКОЙ БЕЗАЛАБЕРНОСТИ

Я подошёл к двери и приложил ухо. Двигатель там у них какой-то мощный работает, что ли?

Плавно нажал на ручку, и дверь, чуть скрипнув, приоткрылась.

Ядрёна колупайка, да это храпят! И не один, тут явно несколько «труб» выводят. Это ж надо… Я прям не представляю, как в подобном шуме можно спать?

Ладно. Так. Что у нас помимо раскатистого храпа? Трансформаторное гудение, это понятно. Да вроде и… Ан нет! Звяканье стекла. Кажись, кто-то ещё не допил.

Да и хрен с ним. Умрёт в неполной кондиции.

Заходим!

Осторожно открыв дверь, я скользнул в неё боком.

Здесь было довольно скудно освещённое помещение: сумрак разбавляли только мизерная электролампочка над следующей дверью (видимо, в ту наиболее секретную часть, которая меня интересовала) и свечка на столике. Удивительное сочетание.

Надо полагать, это нечто вроде смеси казармы с караулкой?

Экзотической смеси, я бы сказал. Уж такая тут охрана — всем охранам охрана! На двух стоящих рядом двухярусных кроватях спали четверо счастливчиков. Или сержанты или ещё кто? Остальные вповалку лежали на полу, кутаясь в шинели. Кто поумнее — ближе к кафельной печке в углу.

Посмею предположить, единовременно спать должны были лишь четверо, а остальные — дежурить, а не изображать тут дрова на траве двора. Тоже, надо придумать — на бетонном полу валяться! Про простуженные почки дети солнечной Италии, верно, и не слыхали. Хотя чего я придираюсь? В будке было довольно тепло. Градусов двадцать. Это тебе не сугроб изображая на улице лежать.

Чего ты? Нормально на улице, приятственно так.

Действительно. Да и вообще, смысл беспокоиться о здоровье тех, кто уже, фактически, умер.

Около одинокой свечки, спиной ко мне, уперевшись локтями в стол, сидел последний оставшийся на ногах боец. Для меня — самый опасный. Заорёт сейчас — может, кого и подымет. Хотя, судя по винному духу и валяющимся везде бутылкам — вряд ли.

Тихо-тихо, на мягких лапах я подкрался к нему. Н-на! Когтем в спину. И одновременно воздушной печатью рот зажмём. Итальянец только выгнулся — и ни звука. Прекрасно! Я прошёлся по «казарме» как коса смерти. Пьяные солдаты умерли, даже не проснувшись. Я по очереди втыкал в грудь коготь, зажимая одновременно рот.

Всё. Остался последний. На дальней кровати, на нижней полке, поближе к печке. По-любому, какое-нибудь начальство. Я, если честно, особо в нашивках младшего командного состава итальянцев не разбираюсь. Но какие-то на висящей рядом свёрнутой шинели, несомненно, были. Значит, шишка. Или, судя по пьяному отделению — прыщ на ровном месте.

Я плеснул по лежащим мертвякам накопленной сирени, поднимая кадавров:

— Пора вставать!

Когда мёртвые бывшие сотоварищи вытащили сержанта за горло из уютной постельки и поставили передо мной, завернув руки за спину, он даже орать не стал. А может, подумал, что внезапная проверка?

— Поднимите, чтоб я мог видеть его лицо… Да аккуратнее, оторвёте голову раньше времени!

Я слегка чиркнул его поперёк груди когтем, чтоб красное по животу потекло.

— Говорить будем? Заорёшь — станешь таким же, — я улыбнулся и показал глазами на держащих его мертвецов, — или таким, — и отошёл в сторону.

А там стоял неровный строй его бывших подчинённых. И все в крови расписные.

Ах, да. Ещё же Энрике! Он-то жив!

— Притащи сюда Энрике! — велел я ближайшему кадавру.

Вот сержант глаза выпучил, хоть и пьян был мертвецки! Попытался орать, но рот ему заткнули быстро, так что он только сипел да глаза пучил весьма выразительно. Вид при этом имел совершенно безумный.

Понимаю. Сам бы судорожно соображал: кто я? почему все умерли? откуда непонятный парень знает имя Энрике? это свои? враги? если свои — почему его взвод мёртв? И мёртв ли, вон — стоят, хотя и в крови! А если чужие, откуда этот жуткий парень знает наши имена? Ага, подёргайся…

Кадавр принёс Энрике. Не-е-е, этот жив.

— Рот заткнуть, связать! — Не знаю, зачем он мне живой? Потом придумаю применение.

Эта мысль неприятно кольнула — вот я уже и людей использую. Даже не так — применяю. Врагов, но тем не менее.

А трупы использовать нормально?

Не знаю.

Вот и я не знаю.

У нас тут вообще-то война, если ты не заметил, — сказал я сам себе, встряхиваясь. — Если мы тут сантиментами страдать будем, то такие уроды наискось полосатые и в Россию придут.

Зверь в ответ только рыкнул.

Я повернулся к сержанту. Буду так его называть.

— Сейчас тебе откроют рот. Отвечать на мои вопросы будешь очень тихо и спокойно, иначе смерть покажется тебе самым лёгким выходом. Если всё понял, медленно кивни. Молодец. — Я посмотрел на удерживающего его кадавра: — Если попытается заорать — зажать рот. Теперь ме-едленно отпустить.

Спросите, зачем мне тишина? Так в той закрытой части, которая представляла для меня наибольший интерес, все ещё сидели некие «очкарики», и мне хотелось бы, чтобы они считали, что здесь всё как обычно, без эксцессов.

Кадавр разжал захват на горле сержанта и убрал руку со рта. И — о чудо! — сержант орать не стал. Только судорожно переводил взгляд с одного своего бывшего солдата на другого. Чего он там увидеть хотел — не понятно. Все в крови. Я так-то особо места, куда бил, не выбирал. Взгляд у каждого «осмысленный», как у трупа. Но ничего, стоят, даже особо не качаются.

— Смотри на меня. На меня, сказал, смотри! Молодец. Что там? — показал я на следующую дверь.

— Трансформатор и какая-то электрическая аппаратура. Господин, не убивайте Энрике, он мой племянник! Я всё скажу! Только его не убивайте!

Ну что, достойно уважения. За себя не просит, только за родственника. Думаю, надо уважить просьбу.

— Ответишь на вопросы, и он останется в живых. Ответишь максимально полно и с содействием — то останешься в живых и сам. Ясно?

Ох как головой закивал, щас отвалится от усердия!

— Хорошо. Продолжим. Для начала, Габриель: сколько там очкариков?

Так. Если сержант будет пучить глаза ещё сильнее, они ж выпадут.

— Трое, господин, но отку…

— Здесь вопросы задаю я, — перебил я его скучным тоном. Етисткая сила, как-то уж совсем по-киношному получилось. Ладно, тренироваться буду. — Далее. Когда они должны смениться?

— Послезавтра! У них смена раз в три дня. Из Вены приезжают. Но они англы все.

Какой молодец, даже без подсказок!

— Англы? Точно?

— Точно. Я одного из них знавал до войны, пересеклись как-то в баре, в Неаполе. Он там с бригадой такую же будку монтировал.

— Молодец. Последний вопрос. Дверь заперта?

— Нет, господин, зачем?

— Кто там главный?

— Эдвард, он у окошка спит. Не нужно его пытать, он и так всё скажет, господин, поверьте мне, он… э-э-э… трусоват. Там, в Неаполе драка…

Надо же какой добровольный помощник выискался. Я посмотрел на кадавра:

— Ты! Рот заткнуть. Крепко держать.

Я неслышно подошёл к дальней двери и прислушался. Ничего. Судя по звукам, в той комнате тоже все спят. Все трое! Интересно, а зачем тогда дежурная смена электриков? Как они узнают, что что-то сломалось ночью, если все спят? Тоже нарушаем?

Приоткрыл дверь.

Ясненько. Сомневаюсь, что они тут для развлечения устав караульной службы штудировали. Запах-то, ядрёна колупайка! Ничего себе, «очкарики»! Техническая элита! Всего трое, и аж восемь бутылок на полу! Обманули тебя, Энрике. Не по бутылке, ой не по бутылке на нос тут… С другой стороны, не мне им морали читать.

Тут тоже было довольно тесно. Бо́льшая часть помещения была занята аппаратурой непонятного назначения, а меньшая, отделённая стенкой из железной сетки, представляла собой жилой отсек размерами чуть больше стандартной каюты дирижабля. Здесь был три спальных места: двухъярусная кровать у глухой стены и узкая койка вроде больничной — у окна, как сержант и говорил. Долго не рассуждая, я двумя ударами пробил виски́похрапывающим электрикам. А потом прыгнул задницей на живот спящему Эдди.

— Просыпайся, соня!

Наверное, это дико бодрит — проснуться с сидящим у тебя на животе незнакомцем и чем-то очень острым у горла.

— Подъём! — по-английски поприветствовал я Эдди. — У меня такая куча вопросов, ты себе не представляешь!

ПУТЬ БЬЯККО

Южная Моравия, где-то вдоль линии фронта

14 января 1948 года, ранний вечер

Хотару

Два дня назад, сидя на окраине деревеньки со странным названием, она долго думала и пришла для себя к выводу, что раз Аригатаси здесь, и он воюет — значит, надо просто проверить линию фронта и все русские позиции, и тогда она, несомненно, его найдёт! Хотару не смущали расстояния в десятки и даже сотни километров. Да, она знала, что по всей западной и южной границе Германской империи идут бои — слышала разговоры в госпиталях. И что с того? Поставленная задача не казалась ей такой уж огромной — что всё это для существа, срок жизни которого соизмерим с тысячелетием?

Да, точек обследования будет также много, как рисинок в миске, но если брать их по одной и перекладывать в другую, рано или поздно они кончатся, верно? Не так уж и сложно. Тем более теперь, когда её жемчужная сфера сияла полнотой, а утраченный хвост вернулся!

Она летела над дорогой, присматриваясь к всё более осязаемому шлейфу боли. Кажется, совсем недавно тут прошёл санитарный обоз.

Надо его проверить.

Хотару ускорилась.

Глава 23 ИДЕЯ НЕ ХУЖЕ ДРУГИХ

ВОЛШЕБНАЯ ЛИСА

Южная Моравия, где-то вдоль линии фронта

14 января 1948 года, ранний вечер

Целитель Маковецкий

Подпоручик медицинской службы Маковецкий, сопровождающий четыре подводы с ранеными, потянулся к кобуре, завидев выступающую из тумана бледно-молочную фигуру. Охрана ощетинилась винтовками. Но кто-то из сидячих раненых вдруг воскликнул:

— Лиса! Волшебная лиса пришла! — и волна отчаянной надежды заплескалась вокруг.

Что за досада! Эти наивные сказки, которые взялись непонятно откуда и начали распространяться по фронту.

Невысокая девушка в белоснежном кимоно с нежно-голубыми цветами проигнорировала ряд охраны, пройдя сквозь — или как-то оказавшись совсем в другом месте, у самых подвод? — он не понял, сморгнул, подозревая, что это всё от недосыпа, но девушка не исчезла.

Ей навстречу пытались подниматься раненые.

— Не надо! Не надо вставать! — сказала она мелодичным голосом. — Посмотрите. Я покажу вам фотографию. Это оборотень, белый медведь. Что вы о нём слышали? Видели вы его? Что вы знаете? Мне нужна только правда.

— Дочка, — слабым голосом ответил ближайший к ней немолодой казак-хорунжий с простреленным навылет лёгким, — врать не буду, ничего я про твоего мишку не знаю. Только помолиться о здравии и боевой удаче воина могу…

Девушка склонила голову чуть вбок:

— Это подойдёт. Его зовут Аркадий.

Шёпот многих губ подхватил имя.

Девушка подняла взгляд, словно рассматривая что-то, поднимающееся над обозом, невидимое глазу простых смертных. А потом кивнула, взяла казака за руку и дохнула ему в лицо.

— Чё делать-то будем, вашбродь? — спросил подпоручика-целителя унтер, командир взвода охраны. — До гошпиталя-то, поди, втрое ближе, чем до части.

— Что? — спросил он, словно выныривая из забытья.

Вчера он провёл несколько операций, а когда нормально спал в последний раз — вообще не помнил, он издёргался и устал, пытаясь собрать крохи проскальзывающей рябью маны — чтобы поддержать хоть кого-то. И вот сейчас…

— Она ж ить их щас всех вылечит. — Унтер объяснял ему, как маленькому. — Вроде как, в гошпиталь-то и смысла нетути?

Но ответила неожиданно лиса:

— Я не смогу восстановить конечности. Для этого нужно время и специальные условия. Императрицын госпиталь. Этих — только залечить, закрыть рану.

Целитель тряхнул головой:

— Значит, всё равно в госпиталь. Там произведём контрольный врачебный осмотр, годные — на передислокационный пункт. Девушка…

— Меня зовут Хотару.

— Мы можем двигаться?

— Конечно, мне это не помешает.

— Тогда вперёд.

Санитарный обоз полз по дороге. Исцелённые бойцы передавали друг другу маленькую фотокарточку, пристально вглядываясь в серьёзное, молодое, почти мальчишеское лицо.

ОСОБО СЕКРЕТНАЯ ЗОНА

Нижняя Австрия, Хёрерсдорф, подозрительная будка

14 января 1948 года, вечер

Аркадий

В итоге Эдди действительно рассказал всё, что знал. А самое главное — показал.

По ходу, тут мы выиграли приз!

Ага. Прям красные сапоги с Масленичного столба сняли.

Я даже присел на кровать Эдварда, пока он мялся рядом.

— Сядь! — ткнул я ему в табурет у стены. — А теперь ещё раз, не трясясь, внятно и медленно. Вы обслуживаете установку подавления естественного магического фона?

— Д-да, — кивнул он.

Я смотрел на него внимательно.

— И этот сверхсекретный объект охраняет взвод пьянчужек-итальянцев, а обслуживают три пьянчужки-электрика из Англии? Ты готов поклясться в этом жизнью?

— Готов, — опять кивнул Эдди с потерянным видом.

Я посмотрел на него. На аппаратуру.

— Нет, я не верю, чтобы отряду таких идиотов доверили даже карту туалетов, не то что тайну всей коалиции.

— А нам ничего не говорили о назначении этих приборов, — ясными глазами посмотрел на меня Эдди.

Вот так, значит?

— В таком случае, колись, пьянь беспробудная, как ты об этом узнал? И если ты сейчас сочиняешь, поверь, лучше б тебе самостоятельно прям щас сдохнуть.

Эдди судорожно вздохнул и поправил словно душащий его воротник:

— Понимаете… Господин, у меня очень слабый дар. Почти нет. Вот я и…

— Какой? — уточнил я.

— Я умею быстро сбраживать молоко, — заискивающе улыбнулся англский электрик.

— Чего? Ты из рода деревенских ведьм, что ли?..

— Нет-нет! Э-э-э…Это не совсем правильное название дара. Просто мои предки несколько поколений делают сыр. Знаменитый «Корниш Янг»! — то, как мечтательно толстяк Эдди произнёс это название, остро напомнило мне моего деда. Ох, как он солил сало! Вкуснее не едал! Самое смешное, что даже батяня всех секретов у него не вызнал. Вот вроде немудрящая еда — солёное сало, а у одного — ну солёная жирная подошва, а у деды… М-м-м!

Так. Чего-то я отвлёкся.

— И чего? А ты почему по семейным стопам не пошёл?

— Так говорю — слабый у меня дар. Очень слабый, почти и нету.

— И-и-и? — подбодрил я его, а то до утра протянем, с сыром этим.

— Когда господа инженеры приезжали делать промежуточную настройку оборудования, дней десять назад, как раз моя смена была. И вот сижу, сижу я там, в комнате для охраны, — он ткнул на дверь в соседнее помещение, — солдат вообще на улицу выгнали. Сижу. И вдруг чувствую — магия вернулась! Рывком так. Не было — и вот она! А потом опять пропала. Тоже, как выключили. И так несколько раз. А потом господа инженеры на обед пошли. И магии нет, как и до их приезда. А потом они пришли обратно. И снова несколько раз общий фон магический — то есть, то нет. Тут уж я сам себе смекнул: не случайность это. Совсем не случайность! — морда у англа сделалась хитрая и подозрительная.

— С кем поделился наблюдением?

— Ни с кем, — он привалился спиной к стене. — Моей семье нужны деньги. Я подписал дорогой контракт и не хотел вылететь за болтовню.

М-гм. Лад-но. Значицца, эти трое просто за аппаратурой присматривали, а в потрохах, выходит, не секут? Обратно странно.

— Так. А если вы ничего не знаете, как чинить собираетесь? — нейтральным тоном спросил я.

Англ заморгал и заторопился:

— Здесь вся аппаратура блоками опечатанными меняется. И индикаторы есть. Если вдруг гаснут вон те огоньки на блоках, видите? — он показал сквозь сетку, — тогда мы блок целиком заменяем, и всё.

— Хитро, — пробормотал я. — Так выходит, ты не ценный специалист, а так — манипулятор, который по циферкам может в нужную ячейку ящичек вставить… И чем думаешь жизнь купить? — спросил я англа и кивнул на струйку крови текущую с койки второго яруса. — Думай, Эдди.

Господи, чего они так дёргаются если их по именам назвать?

— Го-о-осподин, а если я вам целые блоки отдам? И схему, на бумаге, куда и как их вставлять? И все инструкции соберу, какие у нас есть?..

— Молодец, — похвалил я его, постукивая слегка выпущенными когтями по железной раме кровати.

И внезапно понял, как всё это выглядит (и звучит) со стороны. Да ещё добавить тон разговорный Витгенштейновский, которым я ещё с сержантом стал разговаривать. Это ж страшно… словно глубокий старик в человеческом теле. С другой стороны, мало ужаса для этих «цивилизаторов» не бывает.

— Очень, очень хорошо придумал, Эдди, — продолжил я. — А теперь быстро исполняй свою придумку. Не заставляй меня ждать.

Англский электрик дважды уронил ключи от двери из стальных уголков, отделяющую жилой закуток от помещения с аппаратурой. И каждый раз замирал в испуге.

И ещё он потеет.

Да вижу.

Наконец он вышел, таща две здоровенных брезентовых сумки, зачем-то прикрыл дверь, и заискивающе-ожидающе уставился на меня.

— Всё принёс?

— Конечно, господин! Всё тут! — Он нагнулся и принялся вытаскивать по очереди содержимое: — Это главный блок. Вот эти, с надписью «WARP». Я положил две штуки, больше просто нет. Вот это батареи предохранителей. По крайней мере, так на ней написано, а это два вспомогательных, блок А и блок Б. Их по три штуки. И блок с реле. Ну… так написано. Мы же их не разбирали. Запрещено, под страхом расстрела, даже неисправные трогать! Обратите внимание, пломбы целы, — показал он мне свисающие на тоненьких стальных проволочках свинцовые кругляши с гербом электрической конторы — кружком с молнией внутри — и с какими-то цифрами на обратной стороне.

Он сел на стул и обречённо спросил:

— Господин маг, я купил себе жизнь? —а пальцы дрожат .

Интересно, почему он решил, что я маг? Нет, я — маг. Но при нём-то я ничего такого не продемонстрировал. И даже коготь, упиравшийся ему в кадык, Эдди не видел. Так-то мог подумать, что это, скажем, нож… Что-то в последнее время меня за кого только не признают, то вампир, то этот Белый Волк малахольный. Теперь вот…

— Купил, — холодно улыбнулся я электрику. — Мало того, я разрешаю тебе рассказать о том, что тут произошло, любому, кто спросит.

Всё равно армейские дознаватели всё с тебя выжмут, Эдди. А может и не армейские.

Подхватил сумки:

— Сиди пока тут. Жди. Я тебя позову.

— Слушаюсь, сэр! — вскочил и вытянулся англ.

Так. Теперь солдаты. Надо мыслишку одну проверить.

РИСКОВАННЫЙ ПЛАН

В «казарме» всё было в точности в таком виде, как я оставил. Сержант Габриель всё так же полувисел-полустоял с завёрнутыми назад руками. Я поймал его взгляд и кивнул:

— Жив твой неапольский собутыльник. Если дело весело пойдёт, может, и ты выживешь. Ещё не решил.

Непонятно, обрадовался Габриель, огорчился или в обморок собирается грохнуться, да и не до того мне сейчас. Я кивнул одному из кадавров:

— За мной! — вышел в каморку-прихожую и закрыл за собой дверь. Нечего подслушивать. А потом приказал ему: — Через минуту умри последней смертью!

И стоя ждал, про себя секунды считал. На пятьдесят восьмой кадавр упал и лично для меня ничем от трупа не отличался. Вот совсем. На команды не реагировал, самопроизвольно кидаться на меня не пытался, признаков движения не подавал.

И это же отлично!

Действительно. Окончательный мертвяк, чего и требовалось.

Почему я отказывался воспринимать «поднятых» мною итальянских солдат как бывших людей, я сам затруднялся ответить. Дистанцировался от тех ужасов, что сам творил? Не знаю.

Ладно. Теперь к основному плану. Это я придумал, пока Эдди блоки свои собирал.

Вернулся в «казарму». Остановился напротив Габриэля.

— Отпустить! — Сержант рухнул на пол. — Жить хочешь? — Он вновь быстро-быстро закивал головой. — Тогда бери племянника и иди туда, — кивнул я на дверь комнатки электриков.

Дождавшись, когда старшина утащит своего связанного родственника, я повернулся к стоящим в «казарме» кадаврам:

— Всем снять жетоны и положить вместе с солдатскими книжками в эту сумку.

Дождался, пока они в неторопливой мертвецкой манере это выполнят, и ткнул пальцем в двоих:

— Ты и ты, возьмите эти сумки. Сейчас вы выйдете отсюда и максимально быстро пойдёте прямо по дороге к восточному выходу из деревни, затем проследуете далее по просёлочной дороге к лесу Клостервальд. Углубиться в лес на полкилометра. Затаиться в подлеске, ожидать. — Кадавры начали движение. — Остальные: разобрать винтовки! Сопроводить этих до леса. Убить всех, кто попытается помешать им выполнить задание. Затем бегом вернуться в Хёрерсдорф и убить любого встреченного вами итальянского или английского военного. Как только вы получите рану от пули, штыка, ножа или тяжёлого предмета, сразу умереть последней смертью! Выполнять!

Задание было рискованным, но я отчётливо понимал, что в одиночку с двумя огромными баулами буду привлекать куда больше внимания и вызывать подозрений, чем организованно шагающий отряд.

Отвечать мне, естественно, никто не стал. Кадавры разобрали винтовки и, толкаясь, вышли из «казармы». Выключив в помещении лампу, я следил с крыльца, как мёртвая процессия удаляется в сторону окраины. Они шли вдоль улицы, в слабом свете фонарей, заливающих землю почему-то не жёлтым, как у нас в Иркутске, а мертвенно-голубоватым светом. Пока я не видел никого — пустые едва освещённые улицы меж тёмными массивами дворов. Дома казались замершими, зарывшимися в сумерки. Ни одного огонька…

Вот они свернули за дом, скрывшись у меня из виду. Как я уже говорил, улочки в Хёрерсдорфе очень извилистые.

Угадал ли я? Получится ли у кадавров миновать патрули? Как среагирует на них пост на выезде из деревни? Я, конечно, очень сильно надеялся, что расхлябанные итальянцы не будут стоять на вечернем морозце, а спрячутся в маленькой полосатой будке с печкой, которые расставили с четырёх выездов из деревни для караулов. Хорошо бы, чтобы они вовсе носа на улицу не высунули, а ещё бы лучше — напились, как эти… Я напряжённо вслушивался, всякий миг готовясь накинуть шкуру и броситься на звук завязавшегося боя… Но — ничего. Только собака где-то залаяла, да тут же и заворчала глухо, словно залезая в будку.

Может, и от мертвяков прячется.

Может. Живые звери такого не любят.

Я слушал, всецело полагаясь на медвежье ухо. К сожалению (или к счастью?) снег почти не скрипел, слишком для этого было тепло. Кадавры издавали немного звуков — только те, которые производит молчаливая шагающая группа. Никто их не окликнул, не остановил. Ни шума драки, ни выстрела…

Похоже, проскочили.

ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЖЕСТ

Спустя четверть часа я вернулся в будку.

Так. Теперь вторая часть плана. Я распахнул дверь в комнату электриков, даже уже морально готовый, что меня встретит выстрел из какого-нибудь оружия. Специально накинул щиты…

Нет. Сидят, на дверь пялятся все трое. Причём племянника так и не развязали. Потому что чёткой команды не было? Удивительные люди. Кивнул им в сторону «казармы»:

— Вышли. Живее, живее! Энрике в угол посадите, убьётся с табурета. — Со значением посмотрел на сержанта: — Гранаты есть?

— Там. В тех сумках, господин! — показал Габриель на солдатские подсумки, висящие рядом с оружейной пирамидой.

Точно! Я же сказал кадаврам взять только винтовки…

Взял пару гранат, там же увидел довольно удобную сумку, столкал туда остальные. Пригодится. Так-то обычные «колотушки». Тёрочный запал, довольно мощные. Единственно, от сырости надо беречь.

Значит, будем беречь.

Живые с тревогой наблюдали за моими приготовлениями.

— Легли, к той стене, руки за голову. И этого положите!

Что мне в этих конкретно гранатах не нравилось — система приведения в действие дурацкая. Если срочно бросить понадобится — хрена с два. Сперва отвинтить на донышке крышечку, потом вытряхнуть из ручки-трубки выпавшую верёвочку с пимпочкой, а потом уж резко за пимпочку дёрнуть. За сию изрядную конструкцию в нашем училище эти гранаты получили прозвище «Красная Шапочка». Ага, дёрни за верёвочку, деточка, дверь и…

Зато восемь секунд задержка.

Не поспоришь.

Открутил сразу два колпачка, подошёл к двери в трансформаторную, активировал и закинул туда обе гранаты, мощной дверью прикрыл. Особо не торопясь, взял сумку и вышел из «казармы». Только закрыл двери — дважды бахнуло.

Заглянул — все трое живы, только штукатуркой присыпаны, головами трясут.

— В ваших интересах запереться и не выходить на улицу до утра. Это моё последнее доброе для вас дело.

Всё. Пора и честь знать. Я захлопнул дверь трансформаторной будки и с удовольствием вдохнул холодный воздух, полный зелёной маны. Не соврал Эдди, разблокировалась энергия!

Припереть бы чем эту троицу…

Оглянулся — о! Лавка! Тяжёлая такая, уличная. Подхватил её, перевернул, одним концом под ручку, другим в землю… В этот момент изнутри грохнул засов. Ага, значит, раньше времени не вылезут, вот и славно. Почти одновременно с восточной окраины раздались крики и стрельба. Кадавры вернулись! В принципе, ничего удивительного, до ближайшего края леса отсюда меньше полутора километров.

Кстати, скоро они заявятся сюда и начнут лупить по нам, в точном соответствии с твоим указанием.

А мы предусмотрительно что? Правильно, шкуру накинем. О медведях приказа не было.

Глава 24 ПО БОЛЬШОЙ ДУГЕ

ВАЛИМ ИЗ ХЁРЕРСДОРФА

Нижняя Австрия, Хёрерсдорф и его окрестности

14 января 1948 года, вечер

Аркадий

Я принял Облик и взял в зубы сумку с гранатами. Перепуганные местные от звуков стрельбы наверняка в подполья полезут. А итальянцам будет не до того. И двинем не навстречу кадаврам — что мы, дурные, что ли? — а на запад, забирая немножечко на север. Ничего, чуток кругаля в обход деревни дадим, но́ги не стопчем. Зато там лес практически вплотную подходит. Скроемся быстрее.

Сопровождаемый звуками разгорающихся на улицах Хёрерсдорфа стычек, я припустил в сторону западной окраины. Через минуту показалась полоса леса, уже выручившая меня однажды. Вступив под сень деревьев, я немного сбавил ход. Вот теперь можно не торопиться, времени у меня полно.

Шёл — думал.

То, что я нашёл причину «абсолютно естественных» магических бурь — это была несомненная шальная удача. А как теперь гарантированно отправить посылочку нашим?

Самому нести? Можно, но нет никаких шансов, что дойду. Я и так-то мишень немаленькая, а уж с двумя навьюченными баулами…

А фронт отодвинулся, судя по слухам, уже километров на сто. Даже если эти слухи преувеличены… В одно рыло, велик риск попасть под обстрел или нарваться на минное поле — и всё, уже никто ничего не несёт.

А сумочки передать надо, кровь из носу. И желательно прямо сейчас, чтобы наши быстрее с этим разбираться начали.

Может, машину угнать? Или шибко приметно?

Пока обходил деревню, почти уже принял решение медведем двигать. Вот сейчас до мельницы дойду — похороню Миллера, как обещал, наемся хорошенько — и можно устроить ночной забег. Так-то идея внятная. Днём выспаться, а в ночь побежать. Тем более, мороз пока держит, поля не раскисшие. Даже не на пределе скорости, а на средненькой часов за пять я до линии фронта добегу. Сам переход вот — узкое место. А расстояние…

На самый край, если фронт правда сильно подвинулся, на день в каком-нибудь перелеске залечь, тогда двух дней железно хватит. А медведи и не такие расстояния покрывают. Папаня как-то рассказывал, что на северах однажды почти триста километров пробежал.

Хорошо по тундре, где, куда ни беги — никого нет, никто не мешает! А тут… Плюнь — в кого-нибудь да попадёшь. Тесно.

Я внезапно понял, и аж остановился от этой мысли. Тесно мне в этих Европах ваших! Соскучился по дому. Чтоб ближайший сосед — минимум в ста метрах. Да и то… Если в Железногорск улететь, так там места есть, идти километров пятьдесят надо, чтоб просто до дороги какой-нибудь дойти, не то что до людей…

А тут? И-е-е-ех! Кончать надо этих цивилизаторов побыстрее, и домой. Правильно?

Да! — сразу откликнулся Зверь. —И ко льдам ещё сгонять на неделю. А то тут не зима, а недоразумение! Ну что это такое, сугроб? — Я ковырнул когтем снег и сразу выворотил комок мёрзлой грязи. —Тем более мы теперь холода не боимся.

Кстати да! С огромнейшим удовольствием я бы по знакомым с детства местам пробежался. Теперь безо всяких согревающих амулетов!

Обойдя Хёрерсдорф по широкой дуге, я прошёл отрогом Кюбрунвальда к северо-западной границе города. Или правильнее сказать, к северо-западной границе деревенских полей? Городок был внизу, в трёх километрах. Чуть выше виднелись какие-то длинные то ли склады, то ли амбары.

Чуешь?

Ага. А теперь даже слышу. Похоже, хоть кто-то недоволен новыми порядками. А ну, посмотрим.

ВОТ ТАКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Итак, лицами к упомянутым складам (или сараям?), метрах в восьмистах от них, как бы затаившись за бугром мёрзлой земли и кустами, спиной ко мне, стояли шестеро мужчин, передавая друг другу бинокль и подзорную трубу! Идиотские шапочки с фазаньими перьями и охотничьи ружья за спиной завершали картину. Я осторожно подошёл к ним со спины. Аккуратно положил сумку с гранатами в снег.

Самое забавное, они так увлечённо спорили, что совершенно не обращали внимания на то, что происходило у них за спиной.

— Альберт, ты несёшь полную чушь! Даже если мы воспользуемся этой странной тревогой в городе, нас всего шестеро! Даже если твой кузен успеет! Будет нас семеро! Да хоть десять! В лагере минимум двадцать человек охраны, колючая проволока и пулемёты!

— А что ты предлагаешь? Завтра в город наверняка нагонят усиление! А вечером придёт поезд и всех заберёт! Увезут всех, ты слышишь! Всех! И твою Анну тоже! Будет полы мыть в каком-нибудь Милане. И это ещё отличный вариант!

— А твои братья? Чем они будут заниматься у макаронников? А?

— Заткнитесь все! Чего разорались? Вас за километр слышно!

Смешно они в засаде сидят. Или что это?

Ага. Смешно, просто обхохочешься.

Хотя, если подумать — ситуация-то совсем не смешная. Эти добропорядочные бюргеры планировали атаку на неведомый лагерь, совершенно не имея военного опыта. Максимум — военные сборы или курсы общевоинской подготовки, и то я не уверен, что в нынешней Германской империи они были для всех обязательны.

И тем не менее, они готовы атаковать. Атаковать, чтоб спасти чью-то Анну и братьев. Так что отставить смешки!

Я снял облик.

— Господа, позвольте поинтересоваться сутью вашей проблемы?

Ай молодцы! Через мгновение я был под прицелом шести ружей. И то, что никто не выстрелил, тоже хорошо. Мои щиты за последнее время изрядно подросли, так что из охотничьей двустволки их было не пробить. Но шуму бы они подняли…

— Кто вы? — резковато спросил один из них, тот, что с биноклем на груди.

— Я — тот, кто может вам помочь. Или помешать, тут уж вам решать. Вот, к примеру, сегодняшний переполох в Хёрерсдорфе — моих рук дело.

Тут я подумал, что надо бы как-то успокаивающе улыбнуться, что ли. А вот тон витгенштейновский — наоборот выключить. Он же только запугивает всех подряд.

— Ещё скажите, что лабораторию тоже вы… — буркнул один.

— Ту, которая внезапно сгорела потом? Если это поможет нашему взаимопониманию, то тоже я. И. кстати, если среди вас есть маги, — никто из них не ответил, прищуриваясь на меня поверх ружей, — то то, что вы прямо сейчас можете применять заклинания — моя заслуга. Кстати, можете перестать целиться, вы не пробьёте мои щиты. Но демаскируете себя.

— А не слишком много вы на себя берёте, любезный итальянский господин? — зло спросил рослый и толстый бюргер, не торопясь опускать ружьё.

— Почему итальянский? — чуть не удивился я, но тут же вспомнил: — Ах, шинель!.. Каюсь — трофей. С трупа снял.

— Так лабораторию сожгли правда вы? — спросил парень справа. — Пожалуйста, не лгите. Мы поймём.

— Что ж, если вы хотите доскональной правды, — события вчерашнего утра представились мне с необычной яркостью, заставив болезненно стиснуть зубы, — те, кто были внутри — они сами её сожгли. Я приказал им, и они исполнили приказ. Потому что… — говорить стало тяжело, — я очень… не люблю… когда убивают детей!

Я смотрел в перекошенные, искажённые лица. Бюргеры шарахнулись назад, вцепившись в свои ружья так, словно хотели спрятаться за ними.

И чего они?

Когти у нас светятся. И зубы. — Зверь словно ворочался внутри, прорываясь хриплым рыком, медленно успокаиваясь.

Мда… Досадно.

Зато поверили.

— А вы молодцы, что стрелять не стали, — успокаивая ярость медленным дыханием, сказал я. — Стало бы шумно. А нам этого не надо.

А могли бы испугаться да ка-а-ак жахнуть по нам со всех стволов, — с истерическим смешком проскочила запоздалая мысль. — И сдержали ли б в этом случае щиты — неизвестно.

— Кто вы? — осторожно уточнил хозяин бинокля.

— Я высший оборотень. Как вы понимаете, я совершенно спокойно мог убить вас, пока вы тут не могли договориться о тактике и стратегии. Как минимум это должно убедить вас, что я вам не враг. Также я некромант, — тут я решил сейчас же раскрыть карты (и шила в мешке не утаишь, и будут подозревать в недосказанности — пусть уж сразу).

— Но это…

— Да-да, невозможно. Я в курсе. Мне просто уши уже прожужжали с этой невозможностью. Но я есть. Или для того, чтобы вы поверили, что я некромант, мне нужно убить кого-нибудь из вас, потом поднять, и тут выжившие немедленно убедятся: Ого! Точно! Некромант!

Народные австрийские освободители напряглись.

— Пожалуй, мы поверим вам на слово, — наконец выдавил самый пожилой.

— И это хорошо.

— А если вы, простите, не итальянец?.. — всё ещё недоверчиво спросил меня бинокленосец.

— Я русский.

— А, так это всё объясняет! — озарённо воскликнул маленький плотный субъект, живо жестикулируя. — Он русский! Среди них полно волков и медведей, я слышал. И целый монастырь некромантов! Почему бы оборотню не пойти в монастырь, а?

Да уж, действительно! — саркастически воскликнул Зверь. —Почему бы и нет?

— Итак, вернёмся к первоначальному вопросу. Расскажите, что у вас там? — я кивнул на склад. — Хуже, уверяю, не будет. А вместе…

ЧТО ТАМ?

— Там промежуточный накопительный лагерь для рабочей силы, — со злостью выплюнул один из охотников. — Туда со всей округи сгоняют работоспособное население.

— Та-а-к. Теперь понятно, почему в деревне так пустынно. Сколько там человек? — Я подошел к ним, протянул руку к тому, у кого была подзорная труба: — Да дай посмотреть, верну!

Оптика, естественно, показала мне такие подробности, которых век бы не видать. Два ряда колючей проволоки, вышки по углам, прожекторы. И плотно сбитая масса людей, сидящих прижавшись друг ко другу… кажется просто на брёвнах или небольших штабелях досок под длинными дощатыми крышами. Оригинально. Это даже не сараи. Складские навесы! А на дворе, на минуточку, хоть и австрийская, а зима. Снег вон не тает.

— Что там раньше было?

— Склад пиломатериалов, — ответил один из охотников. — Мой склад. Фрайгерр Бауэр. — Он слегка поклонился.

Я оторвал от глаза трубу и посмотрел на него. Дорогое сукно охотничьего костюма, ружьё с инкрустацией. Скорее всего — не врёт. Надо полагать, он среди этой компании как бы командир. Мне-то всё равно, пусть командует, главное, чтоб мне не мешал. А желательно, чтоб наоборот — помогал вместе со своей могучей бандой, хотя бы в части спасения их же родственников.

Поэтому, быстро прикинув разные варианты «за» и «против», я представился в немецкой манере:

— Ландграф Коршунов Аркадий Ильич, рад знакомству.

Ты смотри, как подтянулись сразу! Вот что титулы животворящие делают. А то вышел из лесу непонятно кто.

Хотя, опять же, странно. А если я бы представился королём Испанским, что — так и поверили бы? А тут — ландграф.

— Русский ландграф у нас в глуши?

— Война — дело такое…

Бауэр кивнул, признавая этот довод. И тут я — была не была! — решил добавить:

— Кроме того, отец мой не только русский дворянин, но также является одним из герцогов Великой Германской империи. Герцог Топплерский.

Это заявление вызвало поражённое молчание в рядах, но спустя пару секунд рослый, потоптавшись, заметил:

— Кажется, Ротенбург-об-дер-Таубер* позавчера сдан…

*Город, рядом с которым находится крошечный замок Топплер.

— Но владетели герцогства Топплер не сдались и всё ещё воюют с врагом! — с напускным холодным высокомерием проговорил я и вернулся к разглядыванию склада-лагеря. Что-то не очень я хочу продолжать тему земельных владений. Что же касается того, чтобы атаковать пункт сортировки в лоб… М-да — вообще не вариант.

— Как, говорите, их забирают?

— Специальным поездом, раз в четыре дня, потом через Вену и Мюнхен, — Бауэр помолчал, — дальше не знаю.

Ну естественно, кто бы посвящал неполноценных недолюдей в такие вопросы.

— И когда следующий?

— Завтра. В пять вечера.

Понятно, почему они суетятся. Даже уже загруженных в поезд людей будет гораздо труднее отбить — наверняка там куда серьёзнее охрана. Да и как обычным обывателям провернуть нападение на движущийся состав — это ж вам не отчаянные парни с Дикого Запада. Хотя, безусловно, есть варианты. Есть…

Я вернул хозяину подзорную трубу.

— Поезд бронирован?

Заговорщики переглянулись. Да что такое, всё клещами тянуть надо! Ответил снова Бауэр:

— Нет. Обычный Kriegslokomotive BR-52, первый и последний вагоны — охрана. В каждом человек по двадцать… примерно. Оружие — винтовки, плюс по одному лёгкому пулемёту на вагон.

— Я смотрю, вы готовились, довольно много узнали.

Бауэр нахмурился:

— Как лояльный гражданин, которым они меня считают, я до сих пор имею доступ на свой склад.

Ого! Вот это новость! Тут есть и такая категория? Лояльные?

— А что мне было делать? Лезть с голыми руками на пулемёты⁈

Опять наша фамильная болтовня.

— Извините. Прошу прощения, я иногда думаю вслух. Совершенно не хотел вас обидеть. Тем более, что вы же тут, — примиряюще повёл я рукой. — Да ещё сведения мне предоставляете. Поверьте, я это очень ценю. Мне крайне не нравится, когда людей угоняют в рабство! Надеюсь, в этом мы с вами найдём взаимопонимание.

— И всё же, — с сомнением сказал рослый, — я не уверен, что это правильная идея — включить вас в наш отряд. Мы ничего не знаем о вашей уравновешенности и ответственности…

— Да ради Бога! — разозлился я. Не хватало ещё стоять их уговаривать! — Можете дальше пыжиться и изображать из себя морских пехотинцев! А я постою в сторонке и посмотрю, как вас раскатают в блины!

Бауэр сделал шажок, как бы разделяя нас и выставил руки, но обратился исключительно ко мне:

— Не нужно горячиться, молодой человек!

Ах, «молодой»! Вот меня и принизить пытаются. Место моё указать, так сказать.

— А кто вам сказал, что я молод? Моё лицо? Недостаток внешнего вида, меня поздно начинают воспринимать всерьёз. Не совершайте эту ошибку. — Я помолчал, дав им время обдумать это пафосное заявление. — Сколько там, хотя бы приблизительно, человек?

— Я скажу вам точно: триста двенадцать! — бросил рослый. Вот же ершистый тип!

— Точные сведения — это всегда прекрасно. Второй вопрос. Вот вы перебили охрану, освободили людей. Дальше куда? Триста двенадцать человек — немаленькая толпа. Или, — я позволил себе усмехнуться, — вы просто предложите всем разойтись по домам?

— У нас есть план, — выдал Бауэр.

— И куда вы собираетесь их эвакуировать?

— В трёх километрах, там, — он ткнул рукой на северо-запад, — в северной части Кюбрунвальда моя лесопилка. Там ещё не побывали…

Я понимающе кивнул. А он продолжил:

— Там есть большой барак, плюс крытый ангар для хранения пиломатериалов и есть запасы еды, заготовленные для десяти работников на месяц. Так что экономно можно накормить всех раза три-четыре. К тому же женщины едят поменьше, чем лесорубы, а тем более дети.

— Дети?.. Вы же говорили, здесь только работники?

— Да, в соответствии с общим приказом по территориям, занятым Коалицией — рабочие от шестнадцати и не старше сорока пяти лет, и так называемый сменный контингент — дети от шести лет и старше.

Это сообщение ударило меня как обухом по голове. Если до того я был готов плюнуть и уйти, оставив этих упёртых австрияков разбираться со своей роднёй по собственному разумению, то теперь… я не мог. Просто не мог.

— Мой барак приспособлен для жилья, — рассуждал Бауэр, — и даже в ангаре есть печи, небольшая аптечка…

— А дальше? — перебил я его.

— Дальше?

— Куда такую прорву людей дальше? В вашей Европе куда ни плюнь, в кого-нибудь попадёшь. Если в таких промышленных масштабах «заготавливают» людей, то это происходит повсюду. Вы не спрячетесь.

— У нас есть оружие! — воинственно воскликнул невысокий заговорщик. — Мы будем сражаться!

— Это даже не смешно, — сердито оборвал его я. — Достаточно пары самолётов… Да что там «пары»! Достаточно одного самолёта с бомбами, пулемётом и камерой, чтобы размолотить ваше убежище, расстрелять оставшихся и снять всё это в назидание остальным! Прославитесь на весь мир!

Мелькнула мысль привезти спасённых на «скрытый» Миллеровский хутор, но опять же, это всё промежуточное решение, это ненадолго. Да и не вместится триста человек в дома!

Там и еды на всех не наберёшь, совсем не вариант.

Верно. Спасённых надо за линию фронта. Всех разом. И как?

Австрийцы смотрели на меня, насупившись.

Глава 25 РАДИ ОБЩЕЙ ЦЕЛИ

ПОМОЖЕМ ЛИ МЫ ДРУГ ДРУГУ?

Нижняя Австрия, окрестности Хёрерсдорфа

14 января 1948 года, вечер

Аркадий

Но если есть связь — это решит разом и мою проблему, и их! Стопудово!

— У вас есть какая-то связь с вашими военными? — требовательно спросил я всех разом. — Или, что было бы лучше — с командованием русского экспедиционного корпуса?

Я думал, что мне ответит рослый, но сказал Бауэр:

— Даже если бы была возможность, — он помялся, — вы думаете, кто-то пришлёт помощь? Спасательный отряд, так глубоко в тыл? Мне кажется, это крайне маловероятно.

Я криво улыбнулся:

— На ваше счастье, у меня найдётся, что им предложить. Уж поверьте, они не то что дирижабль пришлют, они фронтовую операцию постараются сделать! Но для этого мне нужно связаться с русскими. Нам нужно, — поправился я. — И прежде всего — вам.

Бауэр — это было по глазам видно — сомневался.

— Рихард, — тронул его за плечо самый старший из группы, седой бюргер, — он — наша единственная надежда. Броситься на пулемёты мы всегда успеем, но если у русского ландграфа получится…

— Слишком вовремя он появился! — сердито буркнул рослый. — Вы о этом не думали?

— А по-моему, это вы слишком вовремя! Иду, никого не трогаю — а тут вы, — зло улыбнулся я, принимая внутреннее решение, что если они сейчас упрутся рогом, я ночью вскрою сетку и выведу детей. — Могу и дальше пройти. Разбирайтесь со своими проблемами сами.

Если верно то воспоминание, как я когтями танковую броню рвал, то и с заграждением из колючей проволоки у меня выйти должно! Нужен только правильный настрой, а не вот эти дурацкие сомнения. И выведу.

На хутор или на мельницу. На мельницу даже надёжнее. А там уж будем думать, что дальше.

След, правда, получится, как от колонны на марше.

А что, бросить их⁈

Судя по перекосившимся рожам заговорщиков, последнее я снова выкрикнул вслух.

— Да я всё понимаю! — Бауэр потёр лоб. — Поймите, осталось всего двенадцать часов! Всего! И если что-то пойдёт не так…

— Мы должны сделать всё, что в наших силах, — сурово сказал старик, — а остальное в руках Божьих.

Господи, почему они такие тугие⁈

Но остальной пятёрке, как ни странно, похоже, именно этих слов не хватало. Подтянулись. В глазах огонь! Герои, ядрёна колупайка, хёрерсдорфовского разлива!

Язык сломаешь…

— Хорошо, ландграф, я постараюсь обеспечить вам связь, — кивнул Бауэр, но придётся проехать. Идёмте со мной, я оставил машину с другой стороны склона, — тут он повернулся и пошёл куда-то в лес.

Неочевидная какая тропиночка, я её за кустами сразу и не заприметил! Пойдём, чего не пойти. Только вот зверем удобнее будет…

Я оглянулся на повстанцев:

— А сейчас, господа, прошу не стрелять с испугу.

А смешно на русский слух звучит дойчевское «господа», да? — вдруг ехидно спросил Зверь. —«Херы»!

Господа, меж тем, на меня уставились с подозрением. Даже местный богатей обернулся.

Тоже хер!

Господа гусары, не ржать! Главное, чтоб они в нас щас со всех стволов не шмальнули с перепугу.

На всякий случай усилил щиты и принял Облик. Мда, хорошо, что я их предупредил. Все дружно за ружья схватились. Все, кроме Бауэра. Молодца, фрайгерр! Тот вообще непонять чему обрадовался — улыбка во весь рот.

Подозрительно .

Разберёмся.

Подхватил я пастью сумку и потрюхал за дойчем. Прочие остались наблюдать за складом.

Минут через пять, спустившись с горки вниз, мы вышли к просёлочной дороге. На обочине, притёртая к двум высоким ёлкам, нас ожидала машинка — маленькая и смешная, словно большую ванну посадили на зубастые колёса и организовали ей брезентовый верх. Не очень по зиме удобная, да уж.

— Купил на охоту ездить, на уток, — словно извиняясь, сказал Бауэр указывая мне на агрегат приглашающим жестом. — Какая теперь охота? Вы действительно ландграф Коршунов? — Тут он уставился на меня цепко, пристально даже.

И ведь совершенно не боится! Перед ним белый медведь стоит, а он разговоры разговаривает! Вот это выдержка!

Я положил сумку на снег.

— Да, я действительно граф. И действительно — Коршунов. Зачем спрашиваете? Не доверяете?

— Нет. Теперь, увидев, какой вы оборотень… я имею ввиду ледяного медведя…

— Урсус маритимус. Морской медведь, если по-латыни, — усмехнулся я.

И, ты гляди, Бауэр от моей дружеской улыбки почти не отшатнулся. А когда в полутора метрах белый медведь зубы показывает, это, знаете…

— Да, спасибо, за уточнение, — кивнул он. — Просто я вспомнил политический скандал лет пятнадцать назад. О пленении принца и присвоении кайзером герцогского титула русскому казаку…

— Это казак — мой отец, — ответил я.

Бауэр снова кивнул:

— Я так и подумал. Это к его помощи вы собираетесь прибегнуть?

— Нет.

— Жаль, очень жаль. Я надеялся, что вы воспользуетесь… Но тогда как?..

— Поверьте, и без отцовской помощи у меня есть пара тузов. Вам понравится. Но для начала, вы обещали связь.

— Да! — Он встряхнулся. — Да! Связь! У меня есть командный «Телефункен-8». Применялся для связи между шагоходами. Сейчас новые стоят, но этот вполне рабочий!

— Ничего себе! Это как же вам такое чудо досталось?

Дойч смутился. Погладил рукой борт автомобиля и ответил:

— Брат работает на складах списания, под Берлином. И иногда…

А-а-а, судя по всему, машина тоже с тех складов…

— Да, оттуда, — смутился Бауэр.

Да что такое! Опять болтаем вслух!

— Прошу прощения, если я вас невольно обидел.

— Нет, что вы. Этот экземпляр, как и рация, были честно куплены у германской армии. Единственное, чем я воспользовался — информацией об их, собственно, наличии.

— Уверяю вас, фрайгерр. Когда (именно «когда», а не «если») война закончится, я обязательно куплю через вас что-нибудь этакое. Она же плавает? — я кивнул на машину.

— Да, это амфибия. Для охоты на уток незаменимая вещь!

И он ещё раз погладил свой смешной автомобиль. А что, если не нужно с собой лодку тащить — удобная машинка! Уверен, деду точно понравится!

Пока я размышлял о перспективах семейной охоты, Рихард Бауэр залез в автомобиль. Мотор, чихнув, завёлся.

— Присаживайтесь, граф! Только, прошу, не в виде медведя. Боюсь, подвеска швиммвагена* не выдержит…

*Буквально: «Плавающий автомобиль» (нем.)

— Это понятно.

Я снял Облик и забросил поклажу в ноги, рядом с сиденьем.

— Простите, можно поинтересоваться содержимым сумки? — оглянулся на меня Бауэр.

— Ради Бога. Гранаты и ещё кое-какая мелочь. Вам гранат не надо? — достал я из сумки подсумок с гранатами. — Могу одолжить.

— Э-э-э, заманчиво, но я, пожалуй, откажусь.

— Ваше право. — Под сиденьем было пространство, и я ногой задвинул сумку туда, чтоб не мешалась. — Мы куда-то едем?

— Да, нам необходимо занять удобную позицию для связи. Видите ли, окружающие горы…

— Я понимаю.

— Поэтому придётся проехать в Клостервальд.

Я усмехнулся. Как удачно! Туда-то мне и надо.

ЕДЕМ В КЛОСТЕРВАЛЬД

Машинка покатила по шоссе, и Бауэр, словно испытывая неловкость, сказал:

— Я не предполагал, что сегодня мне придётся ехать в том направлении и не очень удачно оставил машину. Поскольку спустились мы по западной стороне горы, двигаться в сторону Клостервальда, к сожалению, нам предстоит кружным путём.

— С другой стороны, оно даже и лучше, — отозвался я, — в Хёрерсдорфе до сих пор пальба и не утихают крики. Сейчас двигаться через него было бы крайне некомфортно.

— Верно! — согласился Бауэр и приободрился.

Мне страшно хотелось узнать у него — что за связной примет наше сообщение на той стороне, а заодно — в каком статусе сам Бауэр находится здесь? Но я понимал, что он не ответит ни на один из вопросов

Мы проехали несколько крошечных сонных городков и деревушек, где у Бауэра пару раз проверяли документы, и мы катили дальше. Что хочу ещё раз сказать — расстояния в Европе лилипутские. Это только звучало значительно — «кружным путём». На самом деле вся дорога составила километров десять, ну от силы двенадцать.

А я ехал и думал — что ж тут удивляться, что со всех сторон вражины на Русскую империю лезут, что с запада, что с востока. Покоя им не дают наши просторы. Уж насколько в Европе тесно, а в Япониях (довелось в обеих побывать) и вовсе друг на друге в три этажа сидят.

За этими мыслями доехали почти до самого «спрятанного» хутора. Бауэр припарковал автомобиль около леса и выбрался из машины. Я за ним. Он залез на высокий задний бампер и что-то кряхтя вытаскивал. Потом передал мне фанерный ящик с военными, немецкими литерами:

— Ставьте его прямо на снег, ваше сиятельство.

— Давайте без титулов. Достаточно будет имени.

— Хорошо. Аркадий, правильно? Ставьте на снег, я сейчас.

СЕАНС СВЯЗИ

Бауэр спрыгнул на землю с бухтой провода на маленькой металлической бобине, оглядываясь и прислушиваясь:

— Так хорошо, что сейчас ночь. Просто прекрасно!

Чего он нервничает?

— Сейчас мы присоединим… так… ага…

Он достал из ящика непонятный резиновый мешок, потом маленький металлический баллон… И через три минуты у нас был небольшой шарльер*! Быстро присоединив к нему провод и аккуратно стравливая его, Бауэр отпустил аэростат в небо.

*А

эростат, наполняемый водородом, гелием или другими газами легче воздуха.

— С такой радиоантенной, — приговаривал он, — мы можем километров на сто пятьдесят достать… если повезёт.

— Может быть, вам помочь?

— А вы умеете?

— Приходилось несколько раз в училище.

— Это было бы очень кстати! — Он передал мне управление аэростатом. — Давайте, Аркадий, аккуратно его поднимайте. А я рацию включу. Как хорошо, что сейчас ночь и ветра нет. Словно специально!

Нет. Реально, чего он разволновался?

Я медленно стравливал провод, который так прилично подтягивало вверх. А хорошее решение. Всего-то сила увлекаемых вверх газов…

Вскоре запас провода закончился.

— Фрайгер Бауэр, у меня всё.

— Цепляйте за машину вот сюда, — высунувшись из-под брезентовой крыши, показал он рукой на крюк, приделанный к машине.

Смотри-ка, как всё продумано!

— Есть.

— Всё. Начинаем передачу.

Рация шипела, Бауэр методично повторял:

— Я Мастер, приём. Я Мастер, приём.

И когда спустя пару минут в эфире пробилось:

— Крафт слушает, приём. Крафт на связи, приём! — он сунул мне гарнитуру и скороговоркой произнёс:

— Теперь быстрее, как можно быстрее!

Уговаривать меня не пришлось.

— Записывайте! Чрезвычайно важно! Чрезвычайно важно! Сообщение от разведчика Дерунова, для командования Русского экспедиционного корпуса. Сообщение от разведчика Дерунова, Русскому экспедиционному корпусу. Проверочные данные, — я принялся надиктовывать кодовые цифры. — Подтвердите. Подтвердите.

После подтверждения я произнёс главное:

— Имею точные данные и материальное подтверждение искусственной природы истощения магического фона. Подтвердите!

Походу с той стороны обалдели. Поскольку вместо положенной фразы «Подтверждаю» мне выдали:

— Вы сейчас серьёзно?

И ладно бы девочка какая на связи была. Так мужской же голос!

Пришлось надавить на него:

— Сведения абсолютно надёжные. Ещё раз подтвердите коды доступа! — получив в ответ свои цифры я продолжил: — Необходима срочная эвакуация разведданных!

— Подождите! Ждите на связи!

И, похоже, выключился.

Я осторожно положил гарнитуру, мысленно уговаривая сам себя.

Надеюсь, что прошлое моё сообщение под именем Дерунова оставило заметный след в отделе имперской безопасности. Не может простой казак знать эти цифры! Должны же они были зашевелиться? Должны! А потом этот Дерунов с санитарного поезда, от монаха с Печёрского монастыря, сбегает. И вот сейчас неведомый Дерунов снова на связь выходит. Да ещё из-за линии фронта! Должны внимания обратить? Должны! Иначе придётся мне возвращаться к первоначальному плану выноса оборудования к линии фронта на своём хребте. А перед этим ещё думать, куда толпу детей спрятать.

Воображение живо нарисовало мне партизанский отряд из сотни детей и подростков, которых благословляет отец Бенедикт. Я в ужасе потряс головой и обернулся к Бауэру:

— Теперь только ждать.

И испытал некоторую неловкость. Похоже, планида моя такая. Лица моих собеседников и вообще всех вокруг вытягивать.

— Аркадий, вы сейчас серьёзно? — почти дословно повторив вопрос «с той стороны», спросил он меня.

— Абсолютно. Подавление магического поля носит искусственный характер. Большего пока не скажу. Поймите, не могу.

— И если ваши разведданные имеют подтверждение…

— Несомненное.

— Да-а-а, за этим они обязательно прилетят!

— О чём я и толкую, Рихард! Даже если итальянцам удастся восстановить безмагическую зону. Дирижабль, ведь от магии мало зависит, там подъёмная сила — чистая физика. Если поднять его в самый потолок, то может даже антимагический заслон перелететь. А там упадёт вниз и заберет всех ваших пленников.

— Пленников?

— Вы чего? — я уставился на Бауэра. — Я так-то всё это за-ради эвакуации затеял!

— Так ваши сведения ложные? — выпучил он в ответ на меня глаза.

— Я бы попросил вас, господин фрайгерр…

— Прошу прощения, но…

— Я же не хочу, чтобы меня после войны расстреляли. Поэтому, — я посмотрел на него со значением, — командование получит только правду. А заодно — двести человек из вашего накопительного лагеря, или сколько там… Дирижбанделю-то какая разница? Он так и так прилетит. Главное, чтобы операцию согласовали.

Бауэр потёр висок и полуприсел на крыло автомобиля:

— Слишком всё быстро. А я уже не молод. Слишком быстро всё происходит!

— Нормально всё будет! Вы, главное, вот что сообразите: лесопилка ваша на картах хоть как-то обозначена?

— Конечно! — закивал он. — Лесопилка Бауэра, северная часть Кюбрунвальда, в трёх километрах от Хёрерсдорфа на северо-запад. Туда идёт одноколейка, — заторопился вдруг Бауэр объяснить мне ещё раз решение своей группы. — Если бы смогли как-то ликвидировать охрану и потом захватить поезд, то можно туда всех эвакуировать. И не сразу найдут. Следов ног-то не будет. А поезд потом…

Что они потом планировали сделать с поездом, Бауэр договорить не успел, потому что ожила рация:

— Я Крафт, приём! Я Крафт, приём!

Бауэр схватил микрофон.

— Мастер на связи. Мастер на связи, приём!

— Дерунову. Подтвердите персональные коды. Приём. — Рихард споро уступил мне место.

Пришлось вновь диктовать длинные цепочки цифр.

— Подтвердите наличие данных.

— Дерунов, подтверждаю.

— Место эвакуации?

— Дерунов. Место эвакуации — лесопилка Бауэра, северная часть Кюбрунвальда, в трёх километрах от Хёрерсдорфа на северо-запад. Подтвердите приём точки.

Я убедился, что связист зафиксировал адрес без ошибок и заявил:

— Дополнение! Дополнение!

— Слушаю!

— Дирижабль должен иметь возможность принять гражданских. Триста человек!

На том конце поперхнулись.

— Дерунов, вы в своём уме?

— Я — да. Дирижабль должен иметь возможность принять гражданских. Повторите. Триста гражданских! В противном случае передача невозможна.

Давить, так давить!

«Телефункен» хрюкнул и вдруг заговорил совсем другим голосом:

— Дерунов! Разведданные точные? — О! Наверное, начальника какого пригласили.

— Так точно, вашвысокбродь! Абсолютно!

— Добро! Заберём твоих людей!

— Зафиксируйте дату эвакуации, — прежним суровым голосом продолжила рация. — Дирижабль прибудет в означенную точку семнадцатого января в час тридцать пополуночи.

Тут я запнулся:

— Раньше никак?

— Произвести эвакуацию ранее означенного времени не представляется возможным.

Да едрит его в корень! Впрочем, расстраиваться рано. Надо сперва решить вопрос с охраной и людей из накопителя вывести, а потом уж думать, как полтора суток продержаться.

— Принял. Прибытие дирижабля семнадцатого января в час тридцать пополуночи. Дерунов сеанс связи закончил!

Я отошёл от рации. Чего ноги-то так подкашиваются? Перенервничал, не иначе. Нагнулся, снега зачерпнул, протёр лицо. Во-от, уже лучше.

Бауэр топтался около машины и вопросительно смотрел на меня. Махнул ему:

— Сворачиваемся.

Как марш-бросок пробежал, честное слово.

Глава 26 ДОГОВОРЕННОСТИ ДЕЙСТВУЮТ

ОБРАТНАЯ ДОРОГА

Мы медленно и аккуратно тянули вниз аэростат, поднимавший в небо антенну.

— Я в первый раз сильно дёрнул — и оборвал, — бормотал Бауэр, оглядываясь. — Так что лучше медленней, аккуратнее…

Я поначалу предполагал, что он опасается патрулей итальянцев, но быстро понял, что тут что-то другое. Интересно — что? Мне в моём лесу хотелось бы знать, чего тут люди опасаются.

По итогу я не выдержал.

— Вы чего-то боитесь, герр Бауэр. Сильно боитесь! Не поделитесь?

Он раздражённо мотнул головой, но таки выдал:

— Если двигаться вон туда, — поскольку руки были заняты, он показал направление подбородком, — то вскоре вы выйдете на про́клятое место.

Удивительный лес, что ни говори! И тебе мельница с призраком, и зачарованные тропинки, и явления Белого волка ожидают со дня на день, а теперь ещё и проклятое место! И всё внутри не такого уж большого Клостервальда.

— Да вы что! Расскажите, пожалуйста. Я в некотором роде коллекционирую здешние достопримечательности.

— Эта достопримечательность свежая, — нехотя поделился Бауэр, — недели нет. Автобус. — И, видя моё недоумение, пояснил: — Вампиры автобус контрабандистов прокляли. Там вокруг такая аура тяжелая, страх давит. И скелет…

— Который за рулём сидит? — уточнил я.

— Да, а вы откуда?.. — медленно спросил дойч.

— Это… некоторым образом, моих рук дело. С автобусом этим. Я, кстати, никого там не проклинал! — поспешил добавить я, не совсем понимая странное выражение лица Бауэра. — Ну, сидит себе за рулём скелет, и что? По нашим временам это вообще никого не должно удивлять. Подумаешь — скелет…

Дойч продолжал молча на меня смотреть, так что я любезно добавил:

— Кстати, если вам нужен Блитц, могу убрать всяческие останки. И ещё раз — уверяю! — я никого и ничего там не проклинал. Обычный автобус…

— Со скелетом за рулём! — нервно рассмеялся Рихард.

— Ну, подумаешь — скелет. Скажем ему — вылезет.

Бауэр, складывавший в этот момент ящик с рацией, чуть не уронил его, поэтому я поспешил сменить тему:

— Кстати, Рихард, вы в окрестностях нормально ориентируетесь?

— Я же местный, конечно!

— Отлично. Я что спросить хотел… Тут есть неподалёку небольшой хутор…

— О, да-да! Хутор Лизелотты, прекрасно знаю, мы покупали там сыры.

— Вот и славно! — обрадовался я. — Подъедем туда, если не затруднит? Проверим кое-что. У вас же проходимая машина?

— Без проблем. Мы же рядом. И вам не стоит переживать о проходимости, там вполне приличная дорога. Хотя машина вправду хороша, если надумаете брать. — Бауэр вполне оправился и отвлёкся от размышлений о проклятом автобусе. — О да, очень! Мне ещё ни разу не довелось её выталкивать!

Слушая рассуждения дойча о непроходимых местах и об охотах и с трудом сдерживаясь, чтоб не пуститься в рассказы опо-настоящему непроходимых сибирских местах, я примечал, что мы всё ближе к месту, которое должно быть уже зачаровано.

Дорога и впрямь была для полноприводной машинки не проблемой. Пока мы не подъехали непосредственно к свороту на хутор.

Я знал, что он «вот тут». Я же тут был! И Бауэр знал.

А вот хутора не было!

Не успел я отследить момент начала работы заклинания, как машинка вдруг оказалась среди какой-то поросли, еле-еле проскреблась по кустам, колдобинам, между деревьями… и вновь выехала на нормальную дорогу.

— Не понял! — Бауэр заглушил машину, грузно вылез, три раза обошёл её кругом. — Как мы здесь очутились? Я прошу прощения, герр Аркадий, наверное, я не там свернул. Сейчас ещё раз проедем. Хотя, убей — не пойму, где я умудрился… — последнее он уже больше для себя говорил.

А я думал — да-а-а! Сильна магия «скрыта» у призрачного мельника!

В три приёма мы развернулись, двинули в обратную сторону… и продирание между деревьев со штурмом кустов повторились. И ещё раз…

— Ничего не понимаю! Словно кобольды кружат! — возмущался Бауэр. — Или тролли? Хотя где тут мосты… Не понимаю!

— Не нужно беспокоиться, герр Рихард. Всё в порядке. Проверка пройдена на отлично.

— Это опять вы! — сделал внезапный вывод дойч.

— Уверяю вас, в этот раз я совершенно не при чём! Осталось ещё одно небольшое дело. Вы же сейчас направляетесь в Хёрерсдорф?

— Да, так и есть.

— Тогда воспользуемся этой дорогой, нам по пути.

Мы покатили вперёд, хотя у Бауэра явно остались вопросы, и на отворот к хутору он покосился с большим подозрением. Но меня уже волновали другие вопросы:

— Ещё раз напомните мне, пожалуйста, во сколько завтра прибудет поезд в этот… накопительный лагерь для рабской силы?

— Ближе к вечеру. Если по расписанию, то со стороны Вены в семнадцать часов.

— Хорошо, я буду.

— Очень на вас надеюсь, ваше Сиятельство.

— Не начинайте без меня. И вот ещё что. Я дам вам очень… дажекрайне ответственное поручение, герр Бауэр. Я передам вам то, ради чего за вашими близкими прибудет спасительный дирижабль. Первоначально распоряжаясь этими предметами, я не предполагал, что завтра мне придётся участвовать в спасательной операции. Вы заберёте их сейчас и доставите туда, где мы с вами впервые встретились. Спрячете в лесу неподалёку от тропы, по которой мы шли к машине, чтобы завтра мы могли их забрать вместе с людьми.

Он бросил на меня короткий взгляд:

— Вы почти не знаете меня и так доверяете?

— Речь идёт о жизнях ваших близких. А кроме того… Случись что, я ведьприду за вами . Остановите пожалуйста.

— Здесь? — удивился Бауэр, тормозя.

Действительно, вокруг не было ничего примечательного, за исключением того, что это было примерно то место, которое я указал кадаврам для затаивания.

— Да. Мне нужно проверить…

Не выходя из машины, я взял немного сирени и отправил по лесу поисковый импульс. Ага! Вон они!

— Эй, итальянцы! Идите сюда.

Появившиеся из леса окровавленные кадавры заставили дойча крепче вцепиться в руль.

— Ставьте сумки на обочину. Аккуратно! — Я обернулся к Бауэру и спросил: — Как вы думаете, не стоит доверять им грузить оборудование в багажник? Кадавры неуклюжи, могут повредить рацию или груз.

— Да-да, действительно, — прошептал он побледневшими губами.

— Идите туда, — указал я кадаврам направление в лес, — пройдите два километра и умрите окончательной смертью.

Смрадные фигуры обошли машину с двух сторон и удалились.

— Займёмся оборудованием.

— А! Да-да… — вздрогнул Бауэр. — Давайте.

Мы пыхтя загрузили объёмистые сумки. Таки для человека — тяжеловато. Особенно через высокий борт амфибии.

— До завтра, герр Бауэр. И помните. В них — жизнь вас и ваших близких. Не ударять. И категорически не вскрывать!

— Я понял. Не беспокойтесь на этот счёт! Лишь бы… — Бауэр озадаченно затоптался, тревожно вглядываясь в обе стороны дороги. — Может быть, мне стоит отправиться в объезд? Также, как мы приехали сюда?

— Не нужно. Начнут проверять, что это вы туда-сюда ездите, заглянут в багажник. А в Хёрерсдорфе уже тихо.

— Вы слышите отсюда?

— Конечно! Здесь же едва километр. Полагаю, все выжившие сидят, запершись за тяжёлыми дверями. Впрочем, на всякий случай избегайте итальянских солдат. Особенно подозрительных.

Бауэр посмотрел в сторону удалившихся кадавров и медленно кивнул:

— Я понял.

— До завтра, герр Рихард. Дальше я сам, ножками… — принял Облик, прихватил сумку с гранатами и пошёл лесом в сторону мельницы. Уж по пути туда я заплутать не должен!

ПРИЗРАЧНАЯ ОПЕРАЦИЯ

Добрался до мельницы нормально. А в щели меж полуприкрытыми занавесками столовой свет пробивается. Чего ж они так неосторожно? Тут в округе не только я могу шастать!

Никого в радиусе километра нет.

Это я так, к примеру говорю!

А, тогда правильно! Ишь они!

Вот именно! А запахи, ты чуешь⁈

Как не чуять! Это же просто слюнями истечь можно!

Со стороны дома пахло густым мясным гуляшом. И тушёными овощами! И свежим хлебом! Это я вовремя, очень вовремя!

Предвкушение вкусного и сытного ужина привело меня в приподнятое настроение, я вбежал через длинный входной коридор в кухню, выпустил из пасти сумку с гранатами (торопливо сунул в угол) и радостно распахнул дверь столовой:

— А вот и я!

Так. Нужно отучиться пугать людей! Оно нормально, если ты человек. А когда в дверь ломится белый медведь с криками «вот он я!» — это не здоровая ситуёвина. Потому как встретила меня ледяная сосулька от отца Бенедикта. Допустим, её я отбил автоматически. А если бы нет? Неприятственно. И герр Мюллер вон занесённый было тяжёлый табурет с неловкостью за спину прячет (затея бесполезная, поскольку спина, как и всё остальное, у мельника прозрачное) — некомильфо получилось.

— Привет, честной компании! — стремясь сгладить конфуз, бодро объявил я, скинул Облик и плюхнулся на ближайший стул. — Приношу свои извинения, за то, что напугал. Просто был рад вернуться. День… вечер!.. — поправился я, — выдался суматошный, но познавательный. А какие у вас новости?

— Ну вы, ваше сиятельство, даёте… — первым разморозился Николай, замерший с ложкой у плиты. Точнее, голова его с полочки для кастрюль сказала. А тело деловито вернулось к помешиванию. — Этак людей до разрыва сердца довести можно! Ты им «Здрассьте!» — а они кирдык, и привет! Инфаркт микарда, вот такой рубец!

— Не удержались! — с укоризной посмотрел я на Мюллера и Бенедикта.

Священник покаянно вздохнул, а мельник прижал руки к груди:

— Оно случайно вышло! Честное слово, ваше сиятельство! Вы не представляете, как тяжело хранить тайну в доме, где есть призраки! — Кто бы говорил! — Мы просто разговаривали, а Николай…

— Ну откуда ж я знал, что у вас тут секреты! — сердито насупился Коля. — Зашёл просто, как обычно, через стенку. А они сидят, заливаются глухарями — «господин граф» да «господин граф»! Я слушал-слушал — да и спроси: какой такой граф? Вы бы видели, как они друг на друга глаза пучили, как две жабы. Думал, лопнут.

— Я бы попросил! — запыхтел герр Мюллер.

— Простите нас, Аркадий, — расстроенно сказал отец Бенедикт.

— Да ладно уж, хватит! Действительно, от призрака хрен что спрячешь. Зато, вижу, у Николая каков прогресс! Хвалю!

Коля тут же перестал дуться, довольно расплылся и принялся шустро бегать туда-сюда тушкой, накрывая на стол.

— А хлеб кто пёк?

— Это Агнесса, — поспешил доложить Коля. — В полотенце завернула и в шаль, он ещё тёплый был, когда я принёс.

— А где ж они сами?

— Барахлишко собирают, — Николай достал из буфета тарелку (наощупь, потому что голова продолжала стоять на полке), сообщил: — Мытая! — и отгрузил мне щедрую порцию рагу.

— М-м-м! — не удержался от восторженного мычания я, схватил предложенную ложку и увидел строгий и внимательный взгляд отца Бенедикта. Ах, да. Молитва перед едой! — Спасибо, Господи, что даёшь нам всего и в изобилии! Аминь!

Брови старого священника удивлённо поползли наверх от такой краткости, но я уже молотил ложкой, с трудом сдерживаясь, чтоб по-медвежьи не урчать. Господь слышит. И точно видит, как я благодарен. Коля тем временем подсунул мне щедрый ломоть хлеба, густо смазанный маслом, и подложил ещё рагу. И все трое смотрели с умилением, как я ем, словно три нянюшки. Впрочем, возражать у меня моральных сил не было.

Наконец я сыто откинулся на спинку стула и принял кружку кофе (именно кружку, основательную такую, не то что эти крохотусьные чашечки).

— Так, ещё раз: что за барахло они собирают?

— Так вещички! — удивился Коля. — Припасы, инструменты. Кур, опять же.

— Они что — с вещами собрались сюда перебираться? Вот инициативная команда!

— А как же? — теперь все трое смотрели на меня изумлённо.

— Да так. Если эта мельница будет, как я планирую, использоваться для связи, то переезжать никому никуда не надо. Тот хутор теперь скрыт, я это лично проверил, и для жительства он более приспособлен, чем мельница. А, пожалуй, и более безопасен. Первоначально ж ни о каком переселении речи не шло.

— Да вот не шло, — согласился Коля, — а как до хутора дошли — там и зашло. Чево теперь делать-то?

— Не вижу особенной проблемы, — высказался отец Бенедикт. — У нас есть прекрасный посыльный — герр Николай. Напишем письмо, и он сейчас же его отнесёт. Вряд ли молодые люди решат ехать в ночь, он успеет.

— Если они полдня собирали поклажу, так они её всю ночь обратно разбирать будут! — фыркнул мельник.

— А пусть и не торопятся, — сказал я. — Завтра у нас с Колей день сложный. Мало ли что. Пусть ребята лучше на спрятанном хуторе сидят. Отец Бенедикт, напишете записку?

— А почему не вы? — удивился он.

— А мы с герром Мюллером сейчас займёмся чрезвычайно важным делом. Давно оно у меня в голове крутилось, да только сейчас оформилось.

— Так-так, — Мюллер слетел из-под потолка вниз. Но обратился я к сапёру:

— Коля, а что у тебя в подсумках? Дядька ты хозяйственный, не всё ж у тебя там патроны да гранаты, вон и табачок есть…

— А как же! Мыльно-рыльное, — принялся перечислять Коля, — огниво с кресалом, вакса, щётка сапожная, тряпица с нитками-иголками да кусок полотна на подшиву — ток оно ить всё сейчас мне без надобности. Болтается на ремне просто так, и не выкинешь. Пробовал. Глядишь — снова висит.

Я многозначительно посмотрел на Мюллера, но тот только растерянно пожал плечами, мотая головой.

— Нитки, — сказал я. — Нитки и иголки. Призрачные. Ну, не понимаете? Вот у нашего Николая куда ленточка делась, которой он лоб повязывал? А, не заметили! А она, скорее всего, там и валяется, где он первый раз сквозь предмет прошёл. Сам прошёл, а ленточка нет. Также будет и с натуральными нитками.

— А зачем нам нитки, я не пойму, ваше сиятельство… — недоумённо спросил отец Бенедикт.

— Как «зачем»? Голову Николаю пришьём, чтоб он её в руках не таскал. Для нашего партизанского дела все руки важны, а не только некоторые. Так что, если мы обычными нитками воспользуемся — это будет до первой стены. Да и видеть их будут все. А призрачные — навсегда.

Во всяком случае, я надеюсь.

— Гениально! — прошептал Мюллер. — Такое простое и такое гениальное решение!

— Да уж, хвалите меня, хвалите, — усмехнулся я. — Я вот ещё покушал хорошо. А вчера поспал. Давай нитки, Коля. И голову тащи.

— А кто будет шить? — с любопытством спросил отец Бенедикт, продолжая сочинять записку.

— Думаю, лучше бы Николай и герр Мюллер. Мало ли как мои воздействия скажутся. Если уж у них не получится, тогда я. Только уж постарайтесь ровно приставить, чтоб не отпарывать.

Коля заволновался и принялся примерять голову на место, и всё ему казалось, что надо подправить. В конце концов, общими усилиями мы убедили его, что всё нормально, и мельник начал шить.

— А неплохо получилось, — оценил я результат через полчаса. — Отлично даже! Теперь проверка. Николай — прошу: любой предмет на твоё усмотрение.

Коля деловито огляделся. Видно было, что к отдельной голове он привык и всё норовил поддерживать её руками. Потом настроился и шагнул сквозь стену в спальню и тут же заорал оттуда:

— Ух ты, в зеркало себя вижу!

— Это же естественно, — ответил Мюллер и тоже поплыл туда, — ты же не вампир…

— А чего ж мы сразу перед зеркалом-то голову не примеряли? Ну охрене-е-еть! Ну ваше сиятельство — голова!

— Вы нам скажите, — повысил голос я, — не отвалились нитки? Твоя голова на месте иль нет?

— Отлично голова! — выскочил из стены Николай. — Ваше сиятельство — от души!

— Достал ты меня с сиятельством, — нахмурился я, — допрыгаешься, вспомню, что я некромант, и изгоню тебя нахрен!

— Дак я завсегда, я ж… — растерялся Коля, у него от растерянности аж цигарка, вечно к губе приклеенная, отвалилась.

— Вот завсегда и обращайся ко мне как прежде. Считай, это командирский приказ! И к вам это тоже относится! — с напускной суровостью глянул я на стариков.

— Яволь, герр Аркадий! — ответили они хором.

Вот что значит — орднунг унд дисциплин!

— Кому расскажу, не поверят, — пробормотал Коля.

— А и не надо никому рассказывать!

— Да ясно уже! — и снова самокрутку принялся скручивать.

— Отец Бенедикт, письмо готово?

— Одну минуту, осталось совсем немного!

Я смотрел на своих соратников. Не знаю, надолго ли с нами задержится профессор Мюллер, и присоединится ли к моему бравому отряду на постоянной основе Бауэр и кто-нибудь из его команды (откровенно говоря, я не знаю даже, хотел бы я этого или же нет). Но чувствую, что от помощи Мюллеровых правнуков мне не отвертеться. Ещё у нас в активе пожилой священник романтического склада и призрак сапёра с пришитой головой. Ах, да, и, конечно же, кошка! Думаю, такого партизанского отряда точно свет не видывал.

Я улыбнулся своим мыслям и увидел своё отражение в окне, сияющее синими зубами.

Ждите, надутые мрази, несущие миру на своих штыках «свет новой цивилизации». Мы встряхнём Нижнюю Австрию так, что Коалиция пожалеет, что сюда сунулась.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: КОМСОМОЛ-2