1, 2, 3

Гамбит (от итальянского dare il gambetto — поставить подножку), — общее название дебютов, в которых одна из сторон жертвует материал с целью скорейшего развития, получения позиционных выгод или создания атаки на короля соперника.

«ШАХМАТЫ», энциклопедический словарь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1994 год

1. Понедельник, 15 часов 10 минут.

Я тщательно осмотрел печень. Хорошая печень, что нынче редкость. Развелось паразитов — во всех смыслах слова.

Крохотные комочки я поместил в голубиные тушки. Чудесное превращение на счёт «три». Узкое лезвие ножа срезало изумительно тонкие ломтики сала, длинные, полупрозрачные. Раз!

Запеленав голубей, я разложил их на противень. Два!

Выглядит заманчиво. Но то ли будет.

Духовка жаром объяла будущий шедевр.

Я подумал, подумал, и добавил топлёное масло. На очереди — овощи.

— Олежек, душа моя, потерпи. Морковь натощак притупляет ясность вкусовых переживаний, и ты не познаешь истинного блаженства.

Чернов отдернул руку.

— Я не нарочно. Просто привык. Люблю, когда зубы работают.

Время неумолимо приближалось к назначенному часу, но график выдерживался. Наступил важнейший этап — сок заструился на дно противня, и я беспрестанно окатывал им голубей, выжидая момент.

Три!

Снятые ленточки сала легли в подогретую глиняную миску, голуби распускались в духовке. Счёт шел на мгновения. Немного сладкого молотого перца, духовка прикрыта, сало укладывается на тарелки, духовка распахивается, и поверх сала водружаются румяные голубиные тушки в окружении маленьких овощных пирамидок.

Десять секунд на перемену халата и колпака.

Олег раздвинул створки двери, и я покатил сервировочную тележку по галерее, поглядывая на часы и приноравливая собственный шаги к бегу времени.

Под бой часов мы с Олегом вошли в обеденный зал.

Юра с Иваном томились в ожидании, а первая четвёрка спускалась по лестнице.

Порядок, как в армии. В немецкой армии. Или японской. Разбуди меня через сто лет, и спроси, что делается в российской армии…

— Милостивые государи, прошу к столу!

— Потрясающе, просто потрясающе! Петро, ты неисчерпаем! — Анатолий не сдержался. Его можно понять.

С сервировкой Олег справился удовлетворительно. Пусть учится, пригодится. Мне ж пригодилось.

Мы медленно погрузились в обед. Собственно говоря, погрузились они; я держался на поверхности, проверяя реакцию остальных.

Александр Борисович посмотрел на свою крохотную рюмочку. Золото, четыре девятки. Нимисов кивнул, и Страчанский поднес её ко рту. Эх! Таинственный состав неведомым мне образом воздействовал на сосочки языка. Работаю на чёрный ящик.

Сам Нимисов на сей раз воздержался от снадобий и неспешно, с отрешенным видом поглощал пищу. Ничего, ему по должности положено хранить невозмутимую таинственность.

Анатолий же блаженствовал. Ценитель. Просто смотреть приятно. Да и манеры, нахватанные по Европам, способствовали образу гурмана.

Аркаша ел жадно и быстро. Не обтесался пока. Все впереди, прорвется и он в Европу.

Вторая четвёрка, люди крепкие, в теле, наслаждались неосознанно, инстинктивно, чувствуя, что еда — правильная, и даёт счастье желудку, покой душе и силу мышцам.

Юра деликатностью поведения не уступал Анатолию, тоже заграниц навидался. Перехватив мой взгляд, он поднял большой палец:

— Класс!

А мне приятно. Такова уж моя натура. Люблю, когда хвалят.

Иван, погруженный в одному ему лишь ведомое пространство, тем не менее, лучился довольством. Немного напоминает аккумулятор на подзарядке.

Олег грыз морковку. Рад, дорвался сегодняшний мой помощник по камбузу.

Напольные часы лениво виляли маятником. Вторая четвёрка, как всегда, окончила трапезу раньше. Люди действия. А шахматисты не торопились, вели беседы о гороховом супе — гвозде какого-то турнира, фирменных цыплятах, особенном кофе.

Ровно в половину четвёртого все поднялись.

— Спасибо, Петр Иванович. Вы, как обычно, на высоте, — Нимисов отодвинул стул. — Собираемся через час.

Первая четвёрка поднялась наверх. Время сиесты.

Олег сложил посуду и покатил на кухню.

Юра встал перед зеркалом, достал расчёску и провёл ею по идеально уложенным волосам.

— Мы с Иваном у моста побродим.

Я вышел вслед. Солнышко крепкое, горное. Тысяча восемьсот шестьдесят метров над уровнем мирового океана. Метров полноценных, не девальвированных ворьём. Внизу шипел Средний Желчуг, окрашенный небом в нефритовый цвет. Как бранзулетка Страчанского. Нефрит, он, говорят, счастливый камень. А шахматисты — люди с причудами.

Я прикинул меню на завтра. Наловить бы форели… Надо с Юрой потолковать. Нимисов одобрит.

Славный, однако, домик. В горах ныне желающих отдыхать мало. Кавказ, однако, хоть и северный. До Чечни добрых двести километров по карте, а ногами и все триста, если не больше, но все же… Зато — покой и тишина. Место нашел Крутов и убедил, что здесь жизнь куда безопаснее, чем в Москве или Петербурге. Роскошное шале в заповедном месте по демпинговой цене. Мастер, он везде мастер, Юрий наш Михайлович Крутов. Знает, что, где и почём.

Три недели, как мы прибыли в эти безлюдные места. Не знаю, до чего додумались гиганты шахматной мысли, надеюсь, в коней корм. И в королей. Страчанский пробился в гросс-турнир, отбор на первенства мира, Анатолий с Аркадием — его тренеры — секунданты, а Нимисов — духовный пастырь. Гуру. Психологическая поддержка и тренинг.

А мы — обслуга, охрана. Я, например, повар. Почему бы и нет. Доллары на дороге не валяются. Врачевание нынче не кормит. Меня.

Хватит напрасно тратить цветы своей селезенки.

Я двором прошел на кухню. С шале её соединяла галерея. Пятнадцать метров — дабы не тревожить шумом и запахами отдыхавших ранее лучших представителей трудящихся классов.

Олег раскладывал вымытую посуду на сушилку.

— Держи морковку, богатырь!

Мы сели за столик.

— А то! Морковь да горох — самая здоровая еда. Царем горох величали. Запамятовали… — прекрасные у Олега зубы. Не скажешь, что боксер.

— Согласен. Идея интересная. Взбитый горох, форель…

— Да уж не химия. Нероболил, суперболил, хренаболил.

— Не понял.

— Да дураком я был. Мне тренер предложил, поколись, ничего, кроме пользы не будет. Я тогда чемпионом стал, к Олимпиаде готовился. До этого — никакой дряни на дух не подпускал. Силы хватало. Вот и покололся.

— Попался на контроле?

— Нет. Тренер схему знал, никакой контроль не страшен. Но на Олимпиаду другого взяли, получилось, зазря я травился, — он помрачнел. — Каждый на нашем горбу в рай едет. Добро бы только на моём, выдюжу, а и скинуть могу тоже. Знать бы, чем обернется, прибил бы я тренера. Сейчас он в Штатах, а дочь — калека.

— Причем тут дочь?

— Родилась с врожденным пороком. Сказали, из-за меня, из-за того, что химией пользовался.

— А ты был в Америке? — попробовал я сменить тему.

— Конечно. На матчи ездил, один раз во втором раунде Холифилда вырубил. Теперь тот Холифилд легенда бокса, в миллионерах ходит.

— Миллионером хочешь стать?

— Дочь лечить нужно, а в тех клиниках рубли не берут. Операция дорогая…

— Ты бы с Нимисовым посоветовался, — не удержался я.

— Не верю я. Перевидал экстрасенсов, будет, — он поперхнулся, закашлялся.

— А вдруг и поможет? — продолжил он, окашлявшись. — Я бы на всё пошёл…

Зазвенел колокольчик, серебряный. Нимисов одаривал нас целебными вибрациями. Предстояла вечерняя зарядка природной энергией. Что делать, Страчанского должен окружать энергетически полноценный коллектив, чтобы из него не перетекала по крупицам собранная вселенская сила в хилых и немощных.

Выполнение шаманских обрядов Нимисова — обязательное условие работы в команде.

Мы собрались на берегу Желчуга.

— Вдыхаем насыщенный, богатый энергией воздух, вдыхаем глубоко и задерживаем дыхание, чтобы кровь восприняла энергию пространства, — Нимисов говорил негромко, властно, зная, что и шёпот его должен ловить каждый.

После дыхательных упражнений перешли к омовению. Холодный Желчуг — не лучшее для купания место, слишком быстрое течение, но бодрит необычайно. Зайдя по колено в несущийся поток, мы ладонями черпали воду и обливали друг друга. Нет, действительно бодрит.

Солнце, хоть и клонилось к вечеру, а кожу припаливало. Близкое солнышко-то.

Вообще, до сих пор ритуалы Нимисова не выходили за рамки разумного. Утренняя гимнастика, солнечные и воздушные ванны, купания — это советуют сотни лет. Да кто следует этим советам без понуждения?

Одевшись, мы вновь окружили гуру.

— Теперь уединяемся и размышляем о сущем.

Тоже из ритуалов Нимисова. Мы поднимались на скалы, нависавшие над Желчугом, — невысоко, метров на тридцать. У каждого был свой пятачок, на котором, не видя других, он мог предаваться медитации.

Под ногами зашевелились камешки. Я, хоть и страховался за ствол дерева, отпрянул от края. Валуны, обточенные рекой, гладкие, но очень твердые. А сверху такие безобидные.

Я снял штормовку, постелил и сел, прислонясь спиною к дереву. Солнце приятно греет, речка шумит, листья шелестят — что еще надо?

Дорога сверху смотрелась совсем тоненькой; от шале шла она к мосту, теперь разобранному. Реконструкция. Рядом висел хлипкий временный мостик, аттракцион для любителей острых ощущений. Как только я носил по нему поклажу? Невероятно.

За рекой дорога уходила вправо вдоль подножия гор. Двадцать пять километров национального парка, а дальше — Харыз. Ближайшее селение. Идея Нимисова — забраться в горную глушь, подальше от вампиров энергии, и готовиться к турниру.

Тишина. Безлюдье. Полный покой.

Я задремал. Гармония с природой перешла в новое качество. Виделся мне Кишинёв. Комсомольское озеро с водой, столь же чистой, что и здесь. Какой спрос с дрёмы? Я плыл на лодке, легко помахивая веслами, а чайки кричали и кричали, сначала радостно, а потом вдруг тревожно. Вода из небесно — голубой стала серой и плотной, как силикатный клей, лодка завязла, и, в довершение всего, перед её носом вспучился водяной бугор, набряк и прорвался взметнувшимся в небо фонтаном вишневой венозной крови и коротким резким воплем.

Я проснулся, а крик из сна протянулся в явь, эхом отзываясь из ущелий.

Спуск вниз короток, но и тут можно подвернуть ногу. Или шею. Я берёгся.

У берега Аркадий с Юрием о чём-то говорили вполголоса.

— Это не ты орал? — Юра чуть опух. Тоже, должно быть, дремал.

— Орал? Я думал, приснилось мне.

— Нет, кто-то действительно крикнул, — Аркадий напрягся, всматриваясь за мою спину. Нужно ему очки носить, а стесняется. Кого? Скорее всего, себя.

Я обернулся. Подходили остальные. Кто тот безумец, прервавший нирвану наставника?

— Все собрались? — голос у Валерия Васильевича тихий, но укоризненный.

— Комова нет, — Юрий смотрел на тропу.

— Сходите за ним.

Воцарилось молчание провинившегося класса перед строгим учителем.

Минута.

Вторая.

Из-за поворота тропы выбежал Юрий.

— Он разбился! Он разбился!

Олег первым шагнул навстречу.

— Что с Иваном?

— Насмерть, — Юрий остановился, повернул назад. Тропинка узкая, шли по одному, я сразу за Олегом. Несколько поворотов — и вот нависающая скала, место Ивана, крайняя, самая дальняя, а внизу, на каменистом берегу Желчуга — он сам.

Иван успел сгруппироваться в падении, но — двадцать метров. Семь этажей по городским меркам. И — камень. Эксперт не требовался.

Брызги речного потока долетали до нас и морозили кожу.

— Как же это он? — Аркадий отвел взгляд. Зрелище не для шахматиста.

— Упал. Сорвался, наверное, — Юрий кинул взгляд на скалу.

— Не следует ли сообщить властям? — Александр Борисович, Александр Борисович! Вот тебе и концентрация.

— Каким властям? Где они, власти?

Да. С властями в горах сложно. И не в горах тоже. Военные патрули или самооборона — это есть. Но на падение со скалы они не приедут.

— С властями я улажу, — Юрий знает, что делает. — Составим акт о несчастном случае. Вот с телом проблема. Придется доставить в поселок. Я думаю, в Харыз идти смысла нет. Сегодня поздно, а выйти завтра — доберусь к ночи, опять дела не будет. Вот послезавтра машина придет, на ней и отправлюсь. Деньги понадобятся.

— Разумеется, — Страчанский разгладил лоб.

— Олег, принеси носилки. Они у входа в чулане.

— Хорошо.

— Может быть, подняться наверх, посмотреть? — подал голос Аркаша.

— Зачем? Впрочем, давайте. Только осторожно, и не все. Петр Иванович, вы пойдете со мной?

Ничего необычного наверху мы не обнаружили. Юрий осторожно подошел к самому краю.

— Наверное, голова закружилась. Всё-таки горы. Или просто слишком близко подошел и потерял равновесие. Давай осторожно вниз.

— Нашли что-нибудь? — Аркаша нервничал.

— А что мы могли найти?

— Следы борьбы, например. Вдруг на него напали?

— На Ивана? К нему невозможно незаметно подойти. А одолеть он мог любого, даже не вспотев. Ну, может, кроме Олега.

— Вы говорите ерунду, — оборвал его Нимисов. — Олег находился от него дальше всех. И мимо меня незамеченным пройти не мог никто.

— Я не в том смысле… Бесспорно, произошел несчастный случай. Бывает с самыми опытными людьми.

— Вот именно, — отрезал Нимисов.

Показался с носилками Олег. Я помог уложить тело. Комов был тяжёлым, очень тяжелым.

Меняясь, мы дошли до шале.

— Я думаю, тело надо поместить в холод, на ледник, — Юра вытер пот. — Днем жарко, и вообще…

— Там же продукты!

— Нет, Петр Иванович, не на твой. Тут есть еще, рядом с сараем. Зимой заложили, я знаю. Для трофеев охотничьих.

— Правильно, — Нимисов согласно кивнул. — Тело может вызывать фрустрацию биополей.

Второй ледник был в метрах пятидесяти от дома. Я туда не пошел. Справятся.

Разумеется, трудно рассчитывать на почётный караул и всенощное бдение, но вот так — куда-то в погреб одинокий труп, а сами — продолжать подготовку? Жестокая штука — большой спорт.

Совсем без настроения сидел я на кухне, отказавшись от помощи Олега. Керосиновая лампа не казалась такой уютной, как прежде. Даже чистка картофеля, занятие сродни вязанию, не успокаивала.

После весенних оползней линию не восстанавливали, не до того, и сидели мы без телефона и электричества. По Нимисову, это и требовалось — низкочастотный ток—де притупляет мышление.

Коренчатым ножичком я нарезал картофелины на четвертушки, набрал в кастрюлю воды и бросил щепоть соли. Хорошо, с водой нет проблем — умная система подводила её из горного источника самотеком.

Заглянул Анатолий.

— Сочку попьешь?

— Обязательно.

Он всегда пьет томатный сок по вечерам — заботится об остроте ночного зрения.

— Будешь и сегодня комету искать?

— Да. Небо ясное. Луна, правда, мешает.

Вода закипела, я убавил огонь.

— Как развивается шахматная мысль?

— Помаленьку. Жалко парня, дурацкая смерть. Страчанский с Аркашей разбирают вариант.

Он посмотрел на кастрюлю.

— Что на ужин?

— Скоро узнаешь.

— Ладно, пойду.

Я смотрел в тёмное окно. Ни огонька, ничего, одно тусклое отражение кухни. Я прибавил света, покрутив фитиль.

Картофель почти сварился. Я слил воду, добавил два стакана сметаны, ложку топлёного масла, на кончике ножа соли и вернул кастрюлю на плиту. Через пять минут она зафырчала, и я увёз ужин в обеденный зал.

Ели без вдохновения.

Скверно что-то на душе.

2. Вторник, 21 час 50 минут.

— Дома у меня есть порошок. Судомой называется. Незаменимая штука для холостяка. Или вот «Фэйри».

— На любителя, — я подал Юре полотенце. — Химия. Горчица проверена веками.

— Горчица кусается, — он вытер руки и подсел к столику.

Я выложил яичницу по-американски.

— Простому человеку без калорий невмочь, — Юра, отставив благоприобретенные манеры, обходился одной вилкой. Дикий пионер на Диком Западе.

По настоянию Нимисова первая четвёрка с сегодняшнего дня перешла на вегетарианское питание. Андив, скродола, рагу из кольраби, взбитый горох. Успокаивает астральное тело. Но ребятам хотелось что-нибудь поосновательнее. Только что Олег умял банку тушенки — не хватило терпения ждать, пока я готовлю. Вот Юре двойная порция и досталась. Он парень выносливый, справится.

— Тебе надо что-нибудь в городе?

Ему везти тело Комова.

— Нет, ничего. Ты когда вернешься?

— Послезавтра. Самое позднее — в пятницу.

Он остановился перевести дух. Или продлить удовольствие.

— У меня есть в прокуратуре хорошие парни. Дело-то ясное. С семьей Комова, думаю, утрясется. Выделена единовременная помощь. Плюс — после турнира. Они сообразят, что не нужно волновать Александра Борисовича. Хорошо ещё, что Комов — здешний. Я, когда место определяли, сразу о нём вспомнил. Мы одно время были близко знакомы, вместе начинали. В разных весовых категориях, разумеется. Потом Иван на карате переключился и как-то ушёл из круга. А я в судейство подался. И в нашем деле не последнее вовремя смыться, — пустая тарелка легла в раковину мойки. Он постоял, глядя на льющуюся тоненькой струйкой воду, потом закрыл кран.

— Очень вкусная была яишенка, просто отличная. Пойду вершить дела большого дня.

Вот такие дела. А чудилось мне, не в простых отношениях они были — Юра и Иван. И Анатолий любил небеса обозревать вместе с Комовым. Напраслина? Теперь неважно.

Я смёл крошки со стола, протер его начисто. Кухня свою работу заканчивает.

Окунул палец в ведро на плите. Теплая водичка. Колпак и халат легли в таз. Я взял пакет, отмерил стаканчик стирального порошка и полюбовался потрясающей надписью: «NO EAT!».

По-русски написано глаже: «Внутрь не употреблять!».

Таз я вытащил на кухонную веранду. Отмокнет и здесь.

Кухня — для священнодействия, коим является кулинарное искусство.

Ветерок-то свежий. Я прохаживался перед домом в лучах выглядывающего из-за пика Риз луны. Гало знатное. И дымка подтуманила небо. Немногочисленные звездочки едва сумели пробиться сквозь неё.

Прохладно и неуютно. Раньше было не так.

Я вернулся на кухню. Веник и швабра звали достойно окончить день. Не рановато?

Анатолий в чёрном кожаном плаще, с биноклем на шее, шел по галерее. Напрашивался глагол «перемещался». Прямо хоть в кино снимай. Эпизод — «генерал фон Браухич на рекогносцировке».

Я открыл бутылочку сока, поставил стакан.

— Благодарю, — он снял бинокль и положил рядом со стаканом, расстегнул плащ, из-под которого выглянул толстый свитер-самовяз. Экипировался на совесть. Только сейчас я понял, как похолодало.

— Не хочешь посмотреть на небо? В час восемнадцать астрономический феномен: покрытие Марса Луной.

— Как-нибудь в другой раз. Спать охота.

— А меня небо успокаивает. Отдыхаю.

Бинокль — мощный, дорогой прибор. Фирма. Германия, не Китай. Двадцатичетырехкратное увеличение берег кожаный футляр. Beati possidentes.

— Да и погодка неважнец.

— Знаю, — вздохнул он. — Авось, развиднеется. Кстати, как тебе задачка?

Я принес с подоконника карманные шахматы. Третий день место занимают. Не до них было. Я вообще-то не охотник до задач, даже шахматных. Но автора отказом обижать не хотелось.

— Не гроссмейстерское это дело задачки придумывать. Тем более неправильные.

— Сказочные, — поправил он. В голову лезут идеи, лезут и лезут. Не пропадать же. А решается так, — он задвигал фигурки, с трудом умещавшиеся на крохотных полях. — Правда, неплохо? А последний ход? — он потер руки. — И умер бледный раб у ног непобедимого владыки!

— Впечатляет, — поддакнул я. От меня не убудет. — Хорошая, на мой непросвещенный вкус.

— Я их тут дюжину сочинил. Воздух стимулирующий. Издам брошюрку, пожалуй.

Я долили остатки сока. — Издавай. Одну куплю, если подпишешь.

— Твой бестселлер жена каждодневно читает. Я ей письмо написал, заверяю, что на практике у тебя получается ещё вкуснее. Завтра с Юрой отправлю.

Это он о моей книжице «Кухня современной России, или искусство выжить, не отказываясь от невинных радостей».

— Будто раньше не знал.

— Ну, милый, одно дело разовым обедом поразить, а другое — месяц ублажать довольно привередливый народ. Нет, ты мастер большой. Кстати, железно сказать не могу, но, похоже, Александр Борисович не прочь взять тебя в Мехико. Ты попроси Нимисова замолвить словечко, и тогда — сто процентов.

С прицелом на Мехико я и согласился ехать сюда. Но сейчас прилива счастья не ощущал. И не потому, что дело до конца не решено. И даже не потому, что предстоит кланяться Нимисову, мало ли я за жизнь накланялся, дело привычное. И в Мехико не расхотелось. А копошится червячок на дне души, не сомнения червячок, а… Нет, и слов не нахожу.

— Твой прогноз на Мехико?

— Извини, дурацкий вопрос. Прессу читай. Одно скажу — Страчанский за год прибавил очень сильно. Вторая волна роста — в тридцать девять лет. Удержится на этой волне — не будет ему равных.

Он отодвинул стакан, взглянул на часы.

— Пойду, пожалуй. Глазам нужно дать адаптироваться.

Я драил пол. Толя, Толя, все ищешь свою звезду. Мир повидал, семья, трое детей, работа уважаемая, в турнирах за бугром на настоящие деньги играет, а мало. Не то. И смотришь в бинокль на небо, ищешь комету, в глубине души зная, что это попытка с заранее негодными средствами. Смешно. Недалеко отсюда — Большой Телескоп Азимутальный телескоп, БТА, шестиметровое зеркало которого стережет небо, — и ты со своим Цейсом.

Чья б корова мычала…

Устыдясь, я достирал халат, натянул на веранде верёвку и повесил сушиться. Утром поглажу. Повар обязан держать себя в белоснежной неприступности. Не отечественный докторишка в замызганной спецовке без половины пуговиц.

Закрыв кухонные двери, я галереей прошел в шале.

Юра с Олегом сидели за столом и щелчками гоняли по шахматной доске шашки.

— В чапаевцы играете, господа?

— Лично я — в колчаковцы! — шашка упала под стол, и Олег полез за ней.

— По настоянию трудящихся старинной русской игре возвращено ее первоначальное имя, — усмехнулся Юра.

Я отправился в свою комнатушку, разделся и лёг. Стук шашек вскоре стих. Нарубились, станичники…

Приглушив лампу до минимума, я лежал, вслушиваясь в скрип дома.

Сверчка не хватает.

Барабанная дробь первых, крупных капель дождя. Оловянные солдатики маршируют по крыше.

Дробь слилась в сплошной шум.

БТА не работает в связи с неблагоприятными погодными условиями. Теперь Анатолий с ним на равных. Зеро — зеро.

Но судья не зафиксирует ничьей.

Засыпая, я думал о принцессе Ки-Еве.

3. Среда, 6 часов 15 минут

Балмуш для меня — воспоминание о детстве и готовится всегда приятно, но и с легкой грустью. Давно это было. В Молдавии места Денисову нет.

Размышления на печальную тему прервал Аркашка — ранняя пташка. Не способен человек начать день, не потравившись кофеином.

— С добрым утром, Петр Иванович! — а сам, как бы машинально, вертит джезвей в руках.

— И тебе того же. — Ветер порывами бросал дождь в окно.

Льет и льет.

— Мне бы водички вскипятить.

Я освободил на плите местечко.

— Спасибо, Петр Иванович.

Он с нарочитой неловкостью примостился на краешке табурета. Скромняга. Труженик шестидесяти четырех полей готовится к уборке урожая.

— О чем задумался, земеля?

Мы с ним и в самом деле земляки. Я родился в Кишиневе,

он в Бендерах. Но он, а, вернее, его мама, почувствовали неладное раньше и спокойно перебрались в Питер.

— Да вот, о доме беспокоюсь. Мама одна, скучно ей. И за рыбками ухаживать сложно. У меня аквариум большой, двадцативедерный. Двести сорок литров ровно.

— Домой хочется?

— Немного. Плохо, позвонить отсюда нельзя. На почту надежда слабая. Письмо бы получить…

Мобильники здесь не работают. Горы.

— Если машина придёт — получишь, — я опустил мешалку в котел и закрутил между ладонями. Индеец племени Сиу добывает огонь трением — спички забыл взять.

— Может не придти?

На вынутой мешалке остались комочки мамалыги. Не готова.

— Горы есть горы, душа моя. По такой погоде и доллар не тянет.

Вода в джезвее закипела. Аркаша высыпал в него ложку чая. Индийского, гранулированного. Варвар.

— Молочка бы капельку, Петр Иванович.

— Изволь, — молоко в чай? Последователь Оруэлла. Я отвернулся.

По галерее — шаги. Несёт еще кого-то нелегкая. Всех гнать пора!

— Простите за вторжение. Анатолия Яковлевича нет у вас?

На подобный вопрос всегда хочется в ответ пошарить по карманам, вдруг да завалялся. Но с Нимисовым шутить вредно.

— Нет, — Аркаша отхлебнул пойло.

— Мы всегда в это время занимаемся медитацией — Александр Борисович, он и я. Некоторые — Нимисов посмотрел на Аркашу, — пока до этого не дозрели. Но Анатолия Яковлевича нет. Я заглянул в его комнату — никого, и постель заправлена. Надеялся, он тут.

— Нет. И не было. Я вчера его видел, поздно вечером, с биноклем, — пора убавить огонь под котлом.

— Странно. Где ж ему быть?

— Вдруг плохо стало? Сердце? — Аркаша отложил кружку. — Я поищу его, — он кивнул на окно. — Плащ надену и пойду.

— Я тоже, — Нимисов покинул кухню.

Нехорошо. Совсем нехорошо. Я заглянул в кладовую, снял с гвоздя дождевик, влез в сапоги.

Вода скатывалась по склону вниз, сливаясь в грязные ручейки. За дождем, едва угадываемый, рокотал Желчуг.

Из шале показались Нимисов с Аркашей. Я присоединился к ним.

— Саблецов как-то брал меня на свои астрономические обсервации. Вдруг он там? — из-за шума приходилось почти кричать.

Ненадолго хватит дождевика. Ветер дул в спину, и сырость уже холодила меж лопаток.

Опрокинутый стул, исхлестанный дождем, растопырил беспомощно ножки, а рядом в траве лежал человек, лежал лицом вниз, вытянув вперед руку, а другую подвернув под себя. Посиневшее лицо и широко раскрытые глаза с белесыми зрачками.

— Что с ним?

Кто спрашивает? Не узнаю голоса.

Я попытался отыскать пульс. Бессмысленно — окоченение успело сковать мышцы. И, перечеркивая шею — темная борозда.

— Он мертв, — я и свой голос не узнал.

— Я будто ждал этого, — верно, Аркаша. — Он раньше на сердце жаловался.

— Сердце не виновато. Он задушен, — я поднялся.

— Вы уверены? — Нимисов смотрел на мое плечо.

— Уверен.

Я осмотрелся. Вот он. Огромные объективы уткнулись в грязь, отвернувшись от нечистого неба.

— Вероятно, Саблецова удавили ремнем его собственного бинокля.

Мы стояли, не решаясь двинуться и тем самым признать свершившееся.

— Надо позвать остальных, — Аркаша не выдержал первым.

— Иди, — я поднял стул, сел. Мокрая одежда липла к телу.

Не спас дождевик. Ничто никого не спасает. Не вставая, дотянулся до бинокля.

— Осторожно! Там могут быть отпечатки пальцев!

— Дождь идет много часов, — я не смотрел на Нимисова, не смотрел на Анатолия. Не смотрел никуда.

Когда Саблецова укладывали на носилки, из руки отделился и упал на землю темный предмет. Я подобрал его. Пешка. Пластмассовая черная пешка. У меня был когда-то такой комплект. Подарок на день рождения в пятом классе.

С биноклем в одной руке и со стулом в другой я плелся за всеми.

В обеденном зале Олег и Юра замешкались в нерешительности.

— Кладите на пол, — распорядился Нимисов.

Я замёрз. Дрожь пробирала, откатывалась в глубь тела и замирала, не исчезая.

— Я полагаю, нам необходимо обсудить, что следует предпринять, — голос Страчанского — единственное, что осталось сухим вокруг. — Для начала переодеться и согреться. Петр Иванович, желателен крепкий кофе или чай.

Ох, как желателен.

Я переменил белье на шерстяное, поверх — тренировочный костюм.

Запах гари стелился из галереи. Пропала мамалыга. Я снял котёл, поставил на стойку. Не Ватель, переживу.

Заварив крепчайший кофе, я вытащил из шкафа узкую бутылку «Молдовы». Действие сухого закона приостановлено.

В обеденном зале уже ждали.

— По тридцать граммов, — рука тряслась, как у киношного алкоголика.

— Нас с Александром Борисовичем увольте, — Нимисов вытащил из кармана куртки золотое яйцо, развинтил, свинтил — получились две крохотные рюмки. Их другого кармана явился хрустальный флакон. Острый запах разнесся по комнате.

Вместе со Страчанским они приняли снадобье. Suum cuique.

Коньяк согрел — и только. Дрожь звенела в душе, но тело освободилось от неё.

Мы сидели за столом — шесть человек. Седьмой лежал в углу, и каждый избегал смотреть в ту сторону.

— Итак, произошло убийство, — Страчанский говорил ясно и твёрдо.

— Или два, — я добавил граммов пятнадцать. — В свете новых событий гибель Комова выглядит не такой простой.

— Следовательно, среди нас убийца, — Александр Борисович не стал спорить из-за количества.

— Убийца может быть один, или их несколько. Он или они могут быть здесь, а могут и вовне, — коньяк привычно развязал мне язык.

— Вовне? — Страчанский поднял бровь.

— Почему бы и нет? Мы не на необитаемом острове. В округе может укрыться полк.

— Но зачем? — Олег задал главный вопрос.

— Не знаю. Развлекаются, тренируются. По злобе. Просто так. Сейчас для убийства не требуются мотивы Достоевского.

— Для нас важнее решить, что нам делать, — Александра Борисовича всегда отличало умение отделять главное от второстепенного.

Подал голос Юра:

— Уходить нужно. Срочно. Где бы ни был убийца, среди нас или снаружи — оставаться опасно.

— Я тоже так считаю, — согласился Страчанский.

— Тогда остается решить, как уходить. Придет машина — все просто: грузимся и уезжаем. Но её пока нет. Может, и не будет — оползень на дороге, или ещё что-то в этом роде. Мы здоровые люди. Даже по такой погоде часов за десять дойдем до Харыза. Сейчас восемь утра. Если выйдем в девять, успеем пройти путь засветло. По крайней мере, наиболее сложную часть. В Харызе сообщим о случившемся властям — мне кажется, Петр Иванович прав, убийца может быть местный.

— Бежать от убийцы? — Олег, опершись о стол, навис над Юрием.

— Я не меньше твоего хочу узнать, кто он и где. Но рассуди — если он в горах, мы его никогда не возьмем. А он нас в любой момент. Если же он среди нас, то — кто? Ты знаешь? И сидение здесь на пользу не пойдет. Перегрыземся, подозревая друг друга.

Верно изложил. Невысказанным, правда, осталось то, что главная, вернее, единственная цель нашего пребывания здесь — подготовка Александра Борисовича к матчу. И шале теперь попадает в список абсолютно непригодных мест.

Совсем бредовая мысль — а вдруг это любовь? Любовь и ревность? Ухлопал неверного любовника и его… как там они называются… пусть тоже любовника. А теперь — ходу. Пусть парни в горах отвечают.

На девяносто девять процентов — чушь.

Страчанский подвел черту:

— Я думаю, это верное решение. Придет машина — отлично. Нет — дойдем сами. Встретим в пути. В самом неблагоприятном случае — если из-за оползня дорога непроходима — вернёмся.

— И что тогда? — Олег с трудом сдерживал злость. Ему привычнее встречать опасность лицом к лицу. Только где у неё лицо? Кругом полная… ну, вы поняли.

— Тогда и подумаем.

— А что делать с… с телом? — Аркаша сделал крохотный глоток коньяка, поморщился.

Ответ у Юры был.

— Необходимо сохранить. Поместим туда же, куда и Комова. Предстоит следствие — в той или иной форме.

Вот именно — в той или иной. Вряд ли приходится ожидать действий по всем правилам криминалистики. Не те времена.

Юрий подошел к носилкам:

— Олег, помогай.

Нимисов придержал дверь, выпуская ребят. Двери в шале могучие, толстые, дубовые, с металлическими лапчатыми полосами. И окна забраны узорными решетками. Сейчас привычно и даже приятно, безопасность, а прежде… Предусмотрительными были хозяева.

— Я приготовлю завтрак на дорогу.

— Постарайтесь что-нибудь попроще, у нас нет времени.

Кофе, омлет, тушенка, молоко — на все ушло двадцать минут. Пора собираться.

Одежда. Книга — одна.

С рюкзаком я вернулся на кухню. Ножи — обязательно. В порядке конверсии мне их смастерил один пациент. Уверял, что космическая сталь. Острые — невероятно. Еще трехслойная кастрюля.

Ну, залезай же…

Через четверть часа, обескураженный, я не собрал и половины желаемого. Считаешь себя нищим — попробуй переехать, говорят мудрые грузчики.

— Петр Иванович, ну зачем вы это берете? В любом случае, мы всё вывезем, не сейчас, так потом.

Вывезем. Куда? Где мой дом? Виноградник, пусть крохотный? Чемодан — вокзал — Россия.

— Позовите остальных, Александр Борисович. Сухой паек получать.

Термос — пять литров кофе с коньяком, — я вручил Нимисову. Отказаться он не решился. Кое-какие пустячки захватили Олег с Аркашей. Осталось так много всего — сковороды, казан, кастрюли…

Холод, дождь и ветер разбудили дрожь. Ничего, разойдусь и согреюсь.

Сзади, замыкающим, шёл Олег. Не позавидую тому, кто захочет подкрасться.

Серо-коричневый Желчуг выбухал из русла. Мостик трепетал над ним, как бельевая веревка на заднем дворе.

Шествие стало.

— Погодите, я первый, — Юра двинулся по полотну.

Ударил ветер — резко, жёстоко, мост приподнялся, щелкнул, изгибаясь, пастушьим кнутом, и — разорвался.

Пологой дугой падал Юра в Желчуг. Его желтая нейлоновая куртка то исчезала, то вновь показывалась средь пенных потоков. Я бежал вдоль берега, стараясь не потерять Юру из виду, но далеко отстав от Олега. Сброшенный им на ходу рюкзак попал под ноги, и я упал, распоров о камень вытянутую руку.

Теперь и мне пора снять рюкзак.

Когда я поднялся, все стояли на берегу. Юру выбросила река, круто поворачивающая здесь на восток.

Олег с Нимисовым делали искусственное дыхание, бестолково, неслаженно.

Я заменил Олега — Нимисов, как-никак, имел отношение к медицине. Врач-психолог, кандидат наук. В Москве в подземных переходах дипломов много…

Дыша за Юрия, я следил за его зрачком, надеясь, что сузится, оживая. Сердце не запускалось. Три толчка — вдох, три толчка — вдох. Ещё и ещё.

Бесполезно. С самого начала бесполезно. Он умер в реке, похоже, ударился головой о подводный камень, и течение несло уже безжизненное тело.

Мы переглянулись с Нимисовым.

— Кончено, — остановился я.

— Да, смерть необратима, — Нимисов поднял руку, помогая встать.

— Неужели вы не можете ничего сделать? — Олега трясло от бессильной ярости.

Нимисов пристально посмотрел ему в глаза, слегка раскачивая головой и беззвучно шевеля губами. Прошло несколько секунд — и Олег обмяк, с лица сползла напряженность.

Я подставил руку под дождь. Кровь вяло сочилась, смываемая водой.

— Что с вами?

— О камень поранился. Пустяки, вернемся — перевяжу.

— Ключ у Юры в кармане, — Олег говорил вяло, блекло.

— Достань, — просто скомандовал Нимисов.

Олег наклонился, пошарил в кармане куртки. — На булавке пришпилен, — бесстрастно комментировал он. — Мешает что-то, — он вытащил пластмассовую фигурку. — Шахматный конь, — снова полез в карман и достал, наконец, ключ.

Я взял фигуру здоровой рукой. Черный конь. Из того же комплекта, что и пешка.

— Я посижу пока, — Олег опустился прямо на мокрую землю.

— Сиди, — Нимисов посмотрел на меня, сказал вполголоса:

— Скоро он восстановится.

На ходу я подобрал свой рюкзак, повесил на одно плечо. Неудобно, но идти недалече.

В коридоре перед обеденным залом лежали носилки.

Аркадий засмеялся — сначала тихо, повизгивая, но смех набирал силу, и вскоре он перегибался от хохота, вытирая тылом кисти выступающие слезы.

— Таскать нам, не перетаскать! — сумел выговорить он и снова зашелся смехом, — таскать — не перетаскать!

Я взял его под локоть.

— Пошли.

Он подчинился, продолжая хохотать.

В кухне я налил стакан воды, подкапал валерианки.

— Н-не перетаскать, — зубы стучали о стекло, жидкость струилась по подбородку, но он сумел допить остаток, после чего затих.

Промыв рану, я положил гемостатическую салфетку и натянул сетчатый бинт. Заживет — если успеет.

Аркадий овладел собой.

— Не пойму, что на меня нашло. Истерика, наверное.

— Точно. Случается. Идем переодеваться. Осталось во что?

— Осталось.

В обеденном зале одиноко сидел Александр Борисович.

— Нимисов понес носилки. Решили сразу — на ледник.

Я достал из кармана фигурки — пешку и коня.

— Не ваши, случайно?

— Нет.

— Мы пользуемся Стаунтоновскими комплектами, — добавил Аркаша.

Я положил фигурки на стол.

— Неплохо бы растопить камин. Под навесом я видел дрова.

— Я принесу, — Аркаша боялся остаться без дела.

— Давайте вместе, — неожиданно предложил Страчанский.

— В южной стороне, под пленкой, — объяснил я.

Одиночество меня не прельщало, и я выглянул наружу, полагая, что больше вымокнуть некуда.

Оказалось — есть куда.

Нимисов с Олегом возвращались. Я пошёл за ними.

Подвал-холодильник располагался на бугорке, входом на север.

Ручьи огибали его стороной, дренажная канавка не давала воде проникнуть внутрь.

Низкая дверь, крутые каменные ступеньки — и холод, дыхнувший навстречу.

В полумраке я увидел, как в дальнем углу на стлани из опилок лежали два тела — Комова и Саблецова, рядом укладывали третье.

— Петр Иванович? — Нимисов поднял голову. — Мы сами управимся.

— Посмотрите, нет ли у Комова в кармане чего-нибудь.

— Документы его в селении, мы знаем.

— Все-таки гляньте.

Нимисов отодвинул глыбу льда.

— Вот — спички, брелок, игрушка какая-то. А нет, шахматный конь.

— Оставим носилки здесь, внутри, — предложил я. — Не будем беспокоить Аркадия.

— Он успокоился?

— Совершенно.

— Что вы надеялись найти в карманах Комова?

— То, что и найдено.

— Небогато.

Дом встретил дымом. Дрова занимались неохотно.

Нимисов сразу заметил фигурки на столе.

— Вот как… — он поставил рядом коня. — Да…

— Я пойду готовить обед.

— Не до обедов сейчас, Петр Иванович, — Аркаша махнул рукой.

— Именно до обедов. Необходимо придти в себя, голодный человек слаб. Мужество проистекает из желудка, утверждают индейцы.

— Я с ними согласен, — подтвердил Нимисов. — Нельзя поддаваться течению событий, это разрушает наши возможности влиять на будущее.

Опять начал не говорить, а вещать.

Олег вернулся с рюкзаками — своим и Юриным.

— Я запер дверь и заложил засов. Хватит беспечности, — он явно восстановился.

На кухне я снял одежду, развесил на веранде. Высохнет когда-нибудь. Смена в рюкзаке, завернутая в пластиковый пакет, не промокла. Повезло.

Каждую вещь — ножи, кастрюли, утварь, — я разместил аккуратно и основательно.

Больше я ничего не брошу. Никогда. Благое намерение.

Жар от плиты грел.

Сегодня Нимисов впервые забыл одобрить меню. Придется пройти в его святая святых. Тоже впервые.

4, 5

4. Среда, 21 час. 30 мин.

— У нас нет никаких доказательств того, что смерть Крутова — результат злого умысла, — Александр Борисович говорил четко и уверенно.

Мы сидели у камина — Нимисов совсем близко, остальные поодаль. Дым давно вытянуло в дымоход, стало тепло, дождь за окном оттенял уют комнаты. Керосиновый свет висевшей над столом лампы схлестывался на стенах с нетерпеливыми огненными отблесками каминного пламени.

Как славно было всего три дня назад: сидели, разговаривали, подкидывая изредка в пламя полешки да сосновые шишки, шевеля угли кочергой и ведя речь о возвышенном, добром и вечном.

— Все произошло на наших глазах, и я не могу утверждать, что этот, с позволения сказать, мост не разрушился от естественных причин.

— Я ходил смотреть, — Олег сидел, настороженно подобравшись, готовый в любой миг вскочить на ноги. — Течение измочалило канаты, не разобрать, подрезаны они или сами лопнули от ветра.

— Три смерти подряд. Таких случайностей не бывает. — Нимисов развернулся лицом к нам. — Саблецова убили, и никуда от этого не уйти.

Тут он точно подметил. И хотели уйти, а — не вышло.

— Но остальные случаи, не исключено, совпадения. Редкие, крайне маловероятные, но совпадения. Несчастные происшествия, никак не связанные с убийством. Это принципиально. Если все три смерти — убийства, то угроза для нас сохраняется, мало того — возрастает. Если же убийство одно, то, каковы бы не были его мотивы, не обязательно, что за ним последует другое. — Страчанский уверенно вел свою партию. — Давайте разберем единственно бесспорное преступление — убийство Саблецова. Кто мог его совершить? Любой из нас, — он спокойно обвел всех взглядом. — Есть ли у кого-либо алиби? Спим мы каждый в своей комнате, и ни для кого не составило бы сложности покинуть шале, подойти к безмятежно созерцающему небо Анатолию Яковлевичу и…– он остановился.

Олег невнятно заворчал.

— Вы хотите возразить?

— А другие, не мы — разве не могли совершить убийство?

— Могли. Более того, после гибели Крутова версия убийства извне выглядит предпочтительнее. Если мостик был действительно поврежден заранее, в ночь смерти Саблецова, то убийца не мог знать, кто на него ступит первый. Следовательно, цель — не отдельная личность, а вся наша команда.

— А находки Петра Ивановича? Шахматные фигурки? — подал голос Аркадий.

Страчанский сплел пальцы кистей. Волнуется.

— Вы думаете, это подпись, вроде «черной кошки»? Знак преступника?

— Да. И тогда он среди нас. Юре никто другой не мог подкинуть коня, — Аркаша пододвинулся поближе к камину. Рефлексы первобытных веков — в опасности быть у огня.

— Аркадий Иосифович, допустим, допустим, вы прогуливаетесь, и на скамейке перед домом видите фигурку. Скорее всего, вы положите ее в карман, а потом забудете за иными делами. Это, конечно, только пример, но я не стал бы придавать шахматным фигурам слишком большое значение. Играли в «чапаевцы» и машинально рассовали по карманам лишние фигуры.

Пора и мне сказать что-нибудь умное.

— Мы будем метаться от одной догадки к другой, пока не выясним мотива: кому выгодна смерть Комова, Саблецова, Крутова? В чем смысл происходящего?

— Вы сами, Петр Иванович, утром заметили, что в наше время глубоких мотивов не требуется, — в голосе Страчанского мне послышалась ирония.

— Мотив может быть неявственен для окружающих — из-за неочевидности, нелепости, дикости. Но для самого убийцы он ясен и логичен, — попробовал оправдаться я.

— Я с вами согласен, — опять поддержал меня Нимисов. Начинаю к этому привыкать. — Мы проходим мимо мотива в силу ограниченности, обыденности мышления. Приземленности — в переносном и прямом смысле этого слова. Мы выбираем: убийца либо один из нас, либо человек извне. А если допустить, что он извне, но — не человек?

— Как это? — Александр Борисович и не пытался скрыть удивления.

— Давно идет спор о существовании снежного гоминоида. Имеются достоверные свидетельства, фотодокументы. Но есть и серьезные возражения: малые популяции нежизнеспособны, а будь они большими, кого-нибудь давно бы поймали. Ведь прочесывали подозрительные районы, но — никого. Противоречие исчезает, если допустить, что снежный человек — не постоянный обитатель Земли, а визитер. Инопланетянин. И на Земле находится в кратковременной экспедиции. Привязанность его к высокогорью, где разреженный воздух и низкая температура, наталкивает на мысль о марсианах, хотя пришельцы могут быть и из иных, неведомых нам миров. По определенным причинам снежные люди не используют технические средства — скафандры, оружие. Возможно, это особенности их мышления, религии или этики. Земля для них вроде особых угодий, где недопустимо использование оружия. Неспортивно. Поэтому наши товарищи и погибли по земному.

— Но зачем им убивать людей?

— Зачем убивают лис и куропаток? Предположим, это эквивалент охоты. Но я думаю, они хотят завладеть не физическим, а астральным телом человека. Существование такового признала даже официальная наука. Астральное тело покидает физическое и первые дни после смерти — до сорокового — остается поблизости, уже свободное от плоти. Этим я и хочу воспользоваться.

— Как? — Аркаша с ужасом и восторгом смотрел на Нимисова. Нашел-таки вождя.

— Завтра утром я постараюсь установить контакт с астральными телами погибших и выяснить, кто убийца. Если это пришелец, я заблокирую астральные тела, привяжу их к Земле и тем самым сделаю бессмысленными попытки дальнейших покушений. Если же это обычный человек, мы примем меры предосторожности.

— Вдруг убийца — кто-то из нас? — Аркаша нервно оглянулся вокруг.

Нимисов подошел к камину, протянул, греясь, ладони к огню.

— Тогда нам предстоит тяжелое решение.

Я почувствовал себя неуютно. Легкий скепсис Александра Борисовича, тревога Аркадия, настороженность Олега не перевешивали главного — они верили! Или хотели верить, что в данном случае одно и то же.

Неудивительно. Синдром Распутина-Лаутензака. Колдуны стали повседневным явлением — изгоняют по телевизору бесов, заряжают воду, оживляют мертвецов, ищут разбившиеся самолеты. Готовят к чемпионату мира гроссмейстеров.

— Предлагаю установить дежурство на ночь. Мало ли, — предложение мое было не ахти, но все же…

— Верно, Петр Иванович. На нас могут напасть и в нынешнюю ночь, — в раздумье проговорил Нимисов.

— Дежурить будем по два часа — с полуночи до шести утра. Нужно три человека.

— Я хочу начать первым, — с готовностью ответил Аркаша.

— Олег, ты как?

— Безразлично…Тогда с двух до четырех. А я последний.

— Отлично, Петр Иванович, — утвердил график Страчанский.– А следующую ночь начнем мы — я и Валерий Васильевич.

Я подумал, что никто, кроме него, не называет Нимисова по имени– отчеству. Нимисов, и Нимисов. А чаще — он. Или вообще старались промолчать.

— Во время дежурства дом не покидаем ни в коем случае. Главное — слушать и смотреть. При малейшем намеке на опасность поднимать всех на ноги.

Никто не возражал. Я посмотрел на часы. Двадцать два восемнадцать. Стоит приготовить какао и бутерброды. Ночью иногда очень хочется кушать.

На кухне я зажег конфорку. Запасной баллон газа ох как пригодится.

— Петр Иванович, вы позволите воспользоваться спиртовкой? — Нимисов стоял на пороге с колбой и пакетом в руках.

— Пожалуйста, Валерий Васильевич, — я достал спиртовку.

Он налил в колбу воды.

— Когда мне сказали, что ваша основная профессия — медицина, признаюсь, я ждал вашей неприязни и противодействия. Медики скептически относятся к непонятному. Отрицать легче, чем признать некомпетентность. Правда, среди сторонников неортодоксального врачевания действительно хватает бездарей и шарлатанов, — в ожидании, пока вода закипит, Нимисов решил поговорить. — Вот настой. В его приготовлении первостепенное значение играют вода и огонь. Если вместо горной, ледниковой воды взять речную, или, того хуже, убитую водопроводную, а вместо открытого огня пламени использовать электрическое тепло, то препарат потеряет часть свойств, — вода закипела, Нимисов снял колбу с огня, бросил в нее несколько сухих листьев. — Или другой пример. Вы, наверное, задавались вопросом — что я и Александр Борисович принимаем перед едой. Ответ прост настой из рогов оленя, пантов. Но не фабричный минмедбиопромовский, или, того хуже, китайский на экспорт. Я готовил его по древним рецептам: долго искал оленя — обязательно нервного, чуткого; сам спиливал панты — по живому, вместе с частью черепа, захватывая мозг. Животное в муках гибнет, но как раз выброс гормонов перед смертью делает препарат действительно целебным, пробуждающим все резервы организма. Хранить надо обязательно во флаконе горного хрусталя, иначе препарат быстро потеряет силу, и принимать — из золотой посуды. Официальная медицина таких тонкостей не знает и не желает знать.

Я резал хлеб.

— Здесь я не врач, а повар.

— Вы прекрасный повар, Петр Иванович. Но я вам предлагаю ехать в Мехико в качестве врача. Мы можем сотрудничать. Александр Борисович даёт согласие, более того, он заинтересован в вас. Не спешите принимать решение, определитесь по приезде в Москву. Но знайте — вы в команде, — он покачал колбу. — В Китае эту траву называют «уши ушедшего мира». Собирать ее следует только во время майского полнолуния на могиле повешенного. Иначе получится просто желчегонное средство, — он испытующе посмотрел на меня. — Нас ждет интереснейшая работа. Не только во время турнира, турнир — эксперимент, неплохой гроссмейстер становится чемпионом. Но главное — потом. Подумайте, — он притворил за собой дверь.

И откуда только берутся корифеи парамедицины? Самозарождаются, мутируют под влиянием климатических и пищевых факторов или выпекают их в подпольных пекарнях?

Термос и блюдо с бутербродами я разместил на подносе.

Я шел, оставляя за собой запертые двери. Борьба за живучесть продолжается в каждом отсеке.

Поспел к моменту расставания. Марш, марш по палатам. Отбой.

— Постараемся выспаться. Завтра потребуются неутомленный мозг и ясность сознания, — напутствовал нас Нимисов.

Сладких снов всей честной компании.

Аркаша налил какао в чашку.

— Дождь на убыль пошёл.

Я прислушался. Похоже, так и есть.

— Идите спать, Петр Иванович.

— Недалече, успею.

С чего это Нимисов такой ласковый? Бдительность притупляет, а сам штык точит? Или гораздо банальнее — расплюемся мы, пойдет следственная канитель, и прости — прощай, Мехико? Времени осталось всего ничего, не месяцы — недели. Вот он и сплачивает команду посулами. Что он другим обещал? Он или Страчанский?

— Чего от будущего ждешь, душа моя, на что надеешься?

— Александр Борисович решил заканчивать подготовку в Москве. А дальше — Мехико.

— Нет, лично твои планы.

Он улыбнулся.

— Александр Борисович обещал устроить приглашение в хороший турнир, в Гастингс. За счет организаторов. Знаете, как сколько стоит туда попасть?

— Трудно? Я думал, наоборот — легко теперь.

— Приехать в Гастингс легко, а в главный турнир попасть — ой-ой. Труднее, чем раньше. Таких, как я, в Европу пропасть хлынула — мастеров с невысоким рейтингом. Отхватят призы, отгрызут коэффициент и ходу дальше. С деньгами западники расстаются неохотно, а с коэффициентами и того тяжелее. Препоны ставят, отборочные «опены», просейся через них. Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко. Опять же взносы, проживание… А секунданта Александра Борисовича пригласят персонально, а уж там я им покажу!

Угадал. Аркаша тоже на крючке обещания.

— Я рад, что оставляю тебя в столь светлом расположении духа. Покойной ночи!

Дверь из комнаты в общий зал тоже могучая. Через решетку окна пробиться без ацетиленового резака невозможно. Да и вообще, в доме пока никто не погибал.

Я настроил будильник и улёгся.

Допустим, дождь прекратится — когда за нами приедут? Или придется ждать, пока спадет вода в Желчуге и переправляться самим?

Гуси– гуси! Га-га-га! Есть хотите? Так летите!

У меня в запасе есть очень недурной гусик. Надо подумать. Он у меня — ultima racio.

5. Четверг, 5 час. 40 мин.

Вершина горы розовела. Мировой слёт фламинго. Небо чистое. Жаль, я не художник, впечатляет. Изобрести, что ли, торт с длинным названием: «Снежная вершина горы Риз в лучах утреннего солнца», на японский манер.

Нимисов показался на пороге:

— Я готов.

Мы благоговейно молчали. Предстояла схватка за астральные тела, и Валерий Васильевич — единственная наша надежда.

— Помните, вы должны быть мысленно рядом. Я очень рассчитываю на вашу ментальную поддержку.

Чрезвычайно экстравагантный метод сплочения команды.

Мы направились к погребу-леднику.

Олег открыл дверь.

— Проверю, нет ли кого.

Слышно было, как он зажигает внутри спички, звякает «летучей мышью».

Мы стояли в пяти шагах от входа.

— Когда я войду внутрь, прошу всех отойти на сорок метров, — отрешённый голос Валерия Васильевича, надо признать, производил впечатление. Веяло от него потусторонним, таинственным.

Олег вернулся.

— Ни единой живой души, — криво усмехнулся он.

Нимисов загасил фонарь. Свет ему не нужен, он, как кошка. Или леопард. Не оборачиваясь, он скрылся в проеме двери. Олег прикрыл её, и мы почтительно удалились. Там, во мраке ледника– склепа решалась наша судьба.

Я отошел в сторонку, сел на пенек. Сыро.

Люди хотят чуда — их право. Я портить компанию не стану.

Отдает трагедией голубого Отелло. Никаких доказательств. Но так славно укладывается: изменники наказаны, а в финале — самоубийство на мосту, замаскированное под несчастный случай.

Подошел и Олег, устроился на корточках.

— Думаете, у него что-нибудь выйдет?

— Как знать… Что-нибудь всегда выходит.

— Если и есть тут пришелец, так это он сам, — огорошил меня Олег. — Гипнотизирует, видения вызывает.

— Так уж и видения?

— Я видел, знаю. Только говорить не хочется, — он сорвал травинку, разглядывая ползущую по ней гусеницу.

— Дождя не будет. К вёдру.

— Ты уверен, что русские приметы действительны здесь, на Кавказе?

Но сбылось бы. Очень хочется вернуться в город, оставить позади колдовство в набитом трупами погребе, всбесившуюся реку. В горы больше ни ногой. До будущего лета.

Дадут летом отпуск, нет? Вряд ли. Или плюнуть на больницу и окончательно перейти в «Нистру» поваром? Ионел давно зовет.

Как же я про Мехико забыл, я ведь теперь — основная команда. А за Мехико — Кейптаун, Токио. Личный повар чемпиона. Личный ассистент великого Нимисова. Личная фистульная собака академика Павлова. Разбогатею. Обзаведусь частной собственностью. Кафе куплю, «Каса Марэ» господина Денисова. Только по предварительной договоренности. Я такой!

Деньги сыпались к деньгам, и лишь открывая шикарный ресторан в кратере Тихо на пару с Денисом Тито, я спохватился. Полтора часа сижу на пеньке, солнышко успело одарить ультрафиолетом сверх всякой меры. А Нимисова нет.

Блицкриг затягивался.

Олег дремал, Александр Борисович переговаривался с Аркашей. Заметив мой взгляд, они подошли.

— Валерий Васильевич говорил мне, что ему понадобиться от сорока пяти минут до часа.

Олег открыл глаза.

— Я пойду, гляну.

— Вам не стоит. Лучше я, — сказал Страчанский.

Не быть мне богатеньким. С каждым шагом Страчанского рушилась моя кулинарная империя, пропадали рестораны, закрывались котлетные. Последней канула Каса Марэ. Ларивидери.

Скрипнула дверь, и Александр Борисович сошел вниз, в холод и мрак, сошел для того, чтобы через несколько секунд предстать извергнутым и растерянным.

— Опять, — меланхолически вторил моим мыслям Олег.

Страчанский жестом призвал нас.

— Он… лежит… не шевелится…– произнося эту короткую фразу, Александр Борисович дважды проглотил слюну.

Со вновь зажжённым фонарем Олег нырнул в проем первым, я за ним. В кильватере.

— Они победили, — глухой голос Олега отозвался мурашками по коже. Или просто холодно?

Взяв фонарь из его рук, я осветил Нимисова. Багровое, налитое кровью лицо, синюшно– красный язык, пальцы, зарывшиеся в опилки. Пламя отражалось в бездонных зрачках.

Никаких признаков жизни. Тело быстро остывало — ледник же. Во всяком случае, он мертв не менее часа. А то и все полтора.

Рядом с Нимисовым лежали золотая рюмка и хрустальный флакон, раскупоренный, опрокинутый, но сохранивший часть содержимого.

— Олег, одолжи носовой платок.

Своим я осторожно взял пробочку и заткнул флакон, затем переложил его и рюмку в платок Олега. Вещественные доказательства.

Нагрудный кармашек льняной рубахи Нимисова оттопыривался. Не было этого, когда мы шли сюда. Обречёенно обернув руку платком, я вытащил черного слоника. Еще один любитель игры в чапаевцы. В остальных карманах пусто.

Я опустил веки на глазах Нимисова. Больше для него ничего нельзя сделать.

Холодная рука легла на мое плечо. Я вздрогнул, но это был только Страчанский.

— Ужасно.

Я не ответил. Повезло, что ледник вместительный. Заложили льдом в расчете на охоту. Но сей сезон — охота на людей.

— Пройдёмте отсюда.

Я поднимался последним. Оглянувшись, бросил взгляд назад. Обернешься — не вернёшься.

Солнечный, ослепительный свет, теплый, ласковый воздух.

Облегченный вздох Аркадия.

— Я боялся, вы все…

Страчанский не выказывал ни малейшего следа давешней растерянности.

— Ваше мнение, Петр Иванович?

— Какое мнение. Умер. Как спустился вниз, так и умер.

— Причина?

— Пришельцы достали, — саркастически ответил за меня Олег.

Аркаша нервно посмотрел на дверь погреба. Уж как повылазят, такое начнется!

— Давайте пройдем в дом, — предложил он.

— Я кое-что нашел, — я поднял руку с узелком. — Посмотрим в спокойной обстановке.

В спокойной — значит, в обеденном зале, светлом, просторном. За столом — четыре человека. Половина от команды.

Я поставил узелок на стол.

— Не прикасайтесь, пожалуйста, я сейчас вернусь.

На кухне у меня были перчатки — латексные, хирургические. Восемь с половиной, мой любимый размер. В них пол удобно мыть. Но по такому случаю я взял новую пару. И — глоток-другой коньяка, мягкого, нежного. Дева босиком по душе прошла.

На левую руку перчатка налезла с трудом — мешал бинт.

— Вот мои находки, — я развернул узелок. — Шахматный слон черного цвета, флакон с таинственной жидкостью и рюмка. Натюрморт. Почти каламбур, — коньяк ударил в голову.

Никто не откликнулся на шутку. Не каждому доступна соль.

Аркадий сидел в печали, Олег — хмурый и злой, и лишь Страчанский с интересом наблюдал происходящее.

— Версию о людях из леса пора выбросить на помойку. Причина смерти — отравление, причем отравление классическое. Цианид. Об этом свидетельствует картина смерти.

— Никто отравить Нимисова не мог. Он нас и близко не подпускал к своим склянкам, — буркнул Олег.

Аркадий согласно кивнул.

— Я рассчитываю, что на флаконе, рюмке и фигуре сохранились отпечатки пальцев убийцы. Мы сбережем их для следствия.

Страчанский улыбнулся — улыбкой человека, выздоравливающего после тяжелой операции.

— Похоже, Петр Иванович, вы разгадали загадку.

Странно. А я и не заметил. Наоборот, моя версия рассыпалась. Хорошо, хватило ума держать ее при себе, не клеветать на покойников.

— Рискну предположить, что будут найдены отпечатки одного человека — Валерия Васильевича, — продолжил Страчанский.

— Ага. Убийца тоже был в перчатках, — понимающе молвил Аркаша.

— Нет. Он в них не нуждался, — Александр Борисович сделал паузу.

— Пришельцы? Силой биополя?

— Оставим пришельцев газетам. В данном случае убийца совершил самоубийство.

Я чувствовал себя зрителем спектакля, и жалел, что сделал два глотка коньяка, а не три. Лучше пять.

— Я подозревал, что кто-то работает против меня. Но кто?

— Зачем кому-то работать против вас? — невежливо перебил Страчанского Олег.

— Мы искали мотив. Он самый банальный, потому сразу и не пришел в голову. Деньги. Большие деньги. Я, объективно оценивая шансы, фаворит. В конце концов победителя ждут миллионы, и кое-кто решает убрать меня с дороги и подкупает человека из моего окружения. Самого, по его мнению, доверенного. Я имею в виду Валерия Васильевича Нимисова.

Нимисов — очень хитрый человек. Он мог бы своими зельями попытаться притупить мой интеллект, но это противоречит его далеко идущим планам. Духовному наставнику негоже, чтобы его подопечный проигрывал. И он решается убить несколько человек, чтобы все мы, и я в том числе, попали под следствие. С помощью шахматных фигур создается образ маньяка– убийцы. Не удивлюсь, если бы он сфабриковал против меня улики. Я не попадаю на турнир и оказываюсь отстраненным от борьбы в самом начале. Потом бы он подкинул и другие улики, более веские, против любого из присутствующих. Я, обелённый, на свободе, но вне игры, и он выполняет свое задание, не компрометируя себя в глазах возможных последователей.

— Не верю, чтобы Нимисов мог одолеть Комова, — твердо сказал Олег.

— Он с ним и не сражался. Просто подошёл и попросил посмотреть вниз со скалы. И столкнул. Неожиданно, вероломно можно справиться с любым гением карате. Мы не насторожились, и он убивает Саблецова. Третью смерть мы обсуждали. Кстати, он и подложил фигурку Крутову во время массажа сердца.

— Для чего? И вообще, зачем ему кончать с собой, если все у него получалось? — наконец, вставил слово и я.

— Вчера вечером я зашел к нему в комнату. Он отсутствовал.

— Наверное, готовил у меня на кухне отвар.

— Может быть. Так вот, я случайно задел шкафчик, и сверху свалилось вот это, — он достал из кармана полиэтиленовый пакет.

— Фигуры, — разглядел Аркадий.

— Да, пешка и король из того же набора, что и найденные на убитых. Думаю, он готовился подбросить их кому-нибудь — как ложную улику. Мне, например. Я их перепрятал. Вернувшись и обнаружив пропажу, он понял, что разоблачен. Человеку его самомнения крушение планов перенести невозможно, и он решил уйти красиво и таинственно, обставив смерть, как очередное загадочное убийство.

Лицо Аркадия посветлело.

— Это логично.

— Это правда, — Александр Борисович опять улыбнулся, ясно, широко.

Мы прошли сквозь серьезные испытания, но вышли из них, обретя силу и мужество. Петр Иванович, сберегите вашу находку. С её помощью, я уверен, мы без труда подтвердим истинность нашей версии случившегося.

— А вдруг, — медленно начал Олег, — Нимисов подсыпал яда в продукты? Мы обедаем и дружно умираем. Концовочка!

— Я всегда закрываю кухню на ключ.

Страчанский на секунду задумался.

— Открыть кухню не проблема. Учитывая обстоятельства, нам стоит ограничиться консервами. Не хмурьтесь, Петр Иванович, я надеюсь, мы не раз еще будем иметь возможность наслаждаться вашим искусством. Итак, наваждение кончилось. Аркадий Иосифович, не стоит терять времени, я хочу вернуться к нашим занятиям.

Как в добрые недавние времена они поднялись на второй этаж.

Я сложил узелок в пакет и снял перчатки. Пора менять повязку. Кровит.

Олег покачал головой.

— Складно-то оно складно. Но советую быть начеку.

Я промолчал, но про себя согласился. Крайне сомнительно существование пришельцев — убийц. Но мне казалось абсолютно невозможным, чтобы Нимисов совершил самоубийство.

Я вспомнил вчерашний день.

Легче поверить в восставших мертвецов.

6, 7

6. Четверг, 17 часов 40 минут

Бросок — и палочка, мелькнув, исчезла в грязных потоках бешеной реки. Любимая игра Винни-Пуха.

Вчера, кажется, воды было больше. Или нет? Никто не замерял.

Полчаса сижу, развлекаюсь. Смотритель уровня Среднего Желчуга.

На том берегу — никого. Не спешат зарабатывать доллары.

Скорее, не могут. Пройдет контрольный срок — придут горноспасатели, Юра успел договориться. То-то удивятся мужики.

— Подлец этот Нимисов, — прервал молчание Аркаша. — С самого начала я его подозревал. Завел нас на погибель — ни телефона, ни рации. «Деформирует естественную структуру биополя», — непохоже передразнил он. — Батарейки ему мешали, при свечах да лампах живём, провоняло всё керосином. Нет, чтобы фонарик включить, чиркай спички.

Ай– ай– ай. Вчера смотрел на бедного Валерия Васильевича, как на мессию, а сегодня — смело кроет правду–матку в лицо.

Покойнику.

— Не гневайся, Аркадий. Оглянись вокруг, в городе тосковать будешь по красоте.

— Затоскуешь, — он поднял камешек, швырнул на другой берег. Долетел.

— Успешно потрудились? — мне, безработному, до всего есть дело. Консервы каждый открыть способен.

— Нормально. У Александра Борисовича нервы стальные. Такого человека подвести хотел, козёл паршивый!

Фу! Распустился Аркаша.

— Есть хочется. А после консервов изжога мучит, соды попить нужно. У вас не найдется?

— Найдется, почему не найдется. Не боишься, что он в нее калия цианистого подмешал?

— Он способен, мерзавец. Одно доброе дело сделал — подох на месте. Таскать не пришлось, — Аркаша хихикнул. Пунктик у него формируется насчет таскать.

— Никто не приедет сегодня. Поздно. Пойдем, пройдемся. Я шел вдоль берега, а рядом бубнил Аркаша, обнаруживая у Нимисова новые и новые отвратительные качества. В конце концов, мне это надоело.

— А вдруг он возьмет и придет к нам, Нимисов?

— Шутите, Петр Иванович, — он побледнел прямо на глазах. — Шутите…

— От него всего можно ждать. Впал в летаргический сон, мнимую смерть. На Востоке и не то умеют. Ты избавлению радуешься, а он лежит и копит злобу, — говорил я убедительно, серьезно, самому страшно стало.

— Надо связать его, Петр Иванович. Или разрубить. Верно, разрубить на куски.

— Вот тогда нас наверняка посадят.

— Ну, связать покрепче.

— Для такого от оков освободиться — раз плюнуть. Про Гудини слышал?

— Что же делать? — он остановился, не решаясь идти дальше.

— Меньше говорить о нем. Мозг его от охлаждения чувствительнее стал к биотокам, явление биологической резонансной сверхпроводимости. Кто о нем думает, того он и чует, — ладно, вру я от безделья, но зачем пугаю? И, главное, отчего пугаюсь сам?

Аркадий неуверенно засмеялся:

— Сочиняете, Петр Иванович.

— Сочиняю. Да и замок на двери ледника висит надежный.

— А вдруг вы позабыли его закрыть?

— Давай посмотрим.

Идти — всего ничего. Вот мы и на месте.

Ноги сами замедлили шаг. Сердце забилось, обрело звучание. Не может быть! Галлюцинация!

Аркаша вцепился в мою руку:

— Стойте!

Дверь раскрыта, а из погреба доносился шум шевелящихся тел.

Я высвободился и, с трудом отрывая ноги от земли, направился к леднику. Накликал на свою голову, теперь расхлебывай.

Ближе и ближе. Если что — я бегать горазд, ого!

Я попытался разозлиться. Вот я тебе, падаль поганая!

В три прыжка подскочив к двери, я захлопнул ее и трясущимися от спешки и волнения руками начал навешивать замок.

Топот, удалявшийся по направлению к шале, я отметил автоматически. Аркаша дал деру.

— Эй, кто там! — голос изнутри. — Что за игрушки!

Олег. Конечно, Олег.

— Откройте же дверь! Темно!

А это Александр Борисович.

Я распахнул дверь.

— Петр Иванович, это вы?

— Кому же еще быть.

Страчанский вышел, держа в руке лампу. Темно, темно… Страшно, а не темно.

За ним показался Олег.

— Нам пришла в голову идея повнимательнее осмотреть ледник. Записку искали. Вдруг все же Нимисов оставил ее, это бы упростило дело. Днём не сообразили, не до того было.

— Нашли?

— Увы, нет.

Олег дважды повернул ключ в замке.

— Аркадий Иосифович с вами гулял?

— Только что назад пошел.

Мы брели неторопливо, дневное оживление покинуло нас. Не удивительно: Александр Борисович с Олегом опять посетили мертвецов. О себе и не говорю.

Дверь в шале оказалась запертой.

— Странно, — Олег подергал ее. — На засов заложено, — он постучал кулаком. — Аркаша, открывай! Свои!

— Я попробую через кухню, — дурак, кретин, нашел объект для шуток. Я прошел галереей, вышел в обеденный зал, отодвинул засов и впустил остальных.

— Что это с Аркадием Иосифовичем?

— Нервы шалят. Мы порассуждали, не мог ли Нимисов впасть в мнимую смерть с помощью своих снадобий. Подходим к леднику, слышим — внутри кто-то ворочается. Он и испугался.

Страчанский покачал головой:

— Ну и фантазии же у вас!

Я громко позвал:

— Аркаша, где ты?

— Сюда, сюда, Петр Иванович! — голос доносился сверху. Я поднялся на второй этаж. В приоткрытой двери белело лицо Аркадия. — Быстрее!

— Отбой тревоги. Это Александр Борисович с Олегом ревизию в погребе делали.

— Аркаша, спускайся! — зычный зов Олега подтвердил мои слова.

— Иду, — он приоткрыл дверь, на цыпочках подошел к лестнице. — Его нет?

— Кого?

— Его… Нимисова, — он с трудом произнес имя.

— Нет, конечно. Нимисов умер. Навсегда.

— Я так и знал, — Аркаша порозовел, смело ступил на лестницу.

Помедлив, я пошел за ним.

— Петр Иванович, чего бы покушать? — Аркаша, забыв про изжогу, развалился за столом, горделиво поглядывая по сторонам.

— Самое время, — поддержал Олег.

Я принес сосиски, картофельные чипсы, томатный сок — все консервированное. Как заказывали.

Олег вздохнул. Сам напросился.

— Ох, как я испугался! — нездоровая бодрость Аркаши грызла мою совесть. — Мертвецы ожили! Умом понимаю, что ерунда, а ноги сами несут.

Страчанский отложил консервный нож.

— Давайте сменим тему, поговорим о более приятном.

— Погода хорошая. Скоро домой вернемся. Я рыбок покормлю. Они красивые. Молчат все время, а меня понимают. Когда я приз на турнире беру, радостные– радостные меня встречают. Я им тогда корм живой покупаю, он полезный, — Аркаша зевнул. — Я спать пойду.

— Восемь всего, — удивился Олег.

— Волновался. И ночью не выспался.

— Разумеется, Аркадий Иосифович, отдыхайте. На сегодня программа исчерпана, — Страчанский сочувственно следил за Аркашей.

Тот, сгорбившись, шаркая ногами, побрел наверх.

— Нервная система Аркадия Иосифовича совсем истощена. Происшедшее очень сказывается на нём. Надо с ним повнимательнее, поосторожнее… — он посмотрел на меня.

Я собрал остатки ужина со стола и отнес на кухню. Отоспится — войдет в норму. Взрослый парень, девятнадцатый год. Пора взрослеть. Про Нимисова я зря придумал, но кто же знал, что Страчанский с Олегом в ледник полезут. Впрочем, началось у Аркаши раньше. Четыре смерти — любая психика истощится.

Моя тоже.

— Морковку не уделите? — Олег не усидел в обеденном зале.

— Сколько угодно. Вымой, бери ножик и чисть. Хочешь, пару яиц сварю всмятку.

— Можно, — он обстругал большую оранжевую морковь.

Я поставил песочные часы.

— Аркаша-то пугливый стал. Дёргается. Надо и ему подкормиться.

— Понесло вас в ледник. Станешь пугливым, — вода закипела, и я засек время.

— Я и сам через силу шел, но Александр Борисович настаивал. Давай проверим, говорит, вдруг утром в панике просмотрели записку, — он отправил в рот остатки моркови. — Не люблю мёртвых. Щемит душу среди них. Да и Александр Борисович, как ты дверь захлопнул, тоже… — он поднялся. — Потом съем яйца, сейчас расхотелось. Прилягу. Шумни, если что.

Его спина, широкая, надежная, скрылась в дверях. Успеть бы шумнуть.

Я взял тяжелый разделочный нож, взвесил. Неплохо бы держать при себе. Не поймут, перепугаются, нехорошее подумают.

С сожалением я положил нож на место.

Вообще-то у ребят есть ружья. Мало ли, время такое. Только в кого стрелять? В мертвецов?

До позднего вечера сражался я с мерзостью запустения — скоблил, чистил, мыл, стирал. Последние два дня приходилось манкировать уборкой. В одиннадцать часов и меня потянуло в сон. Заслужил. Я оглядел кухню. Можно санитарную инспекцию принимать.

Страчанский с кочергой возился у камина.

— Выставлять караул на ночь, думаю, лишнее. Важнее выспаться.

Он потянулся — усталый беззаботный спортсмен. Я пожелал ему приятных сновидений.

А меня сон бежал. Минувший день перемалывался в голове, и я смотрел в неплотную темноту комнаты, чтобы не видеть сумятицы души. Таблеточку элениума принять? Луна полная. Неблагоприятная пора для поиска комет.

За дверью раздался треск. Сердце, как и давеча, стуком напомнило о себе. Я сел. Полено в камине, должно быть.

Босиком, бесшумно я прокрался к двери. Тихий звук сдерживаемого дыхания. Или просто игра воображение.

Бронзовая ручка двери под пальцами несколько секунд оставалась неподвижной, а затем повернулась. Кто-то пытался открыть дверь. Не выйдет.

Через пятнадцать минут замерзли ноги. Я вернулся к постели, ощупью нашел вязаные носки.

Тихо. Даже сердце замолчало. Я пошарил по столику. Подсвечник удобно лег в руку. Граммов семьсот, чугунный. Каслинское литье.

Кто? Олег, Аркаша, Страчанский?

На часах — два пятнадцать. Я вернулся к двери. Стою дурак дураком, жду, когда придут убивать.

Отодвинув запор, я рывком распахнул дверь. Никого, только потрескивает в камине толстая коряга. Но ручка двери не сама же поворачивалась!

Пойду, возьму нож-секач. С ним надёжнее.

Дверь в галерею приотворена. Самое простое объяснение — кто-то проголодался. Хотел разбудить меня, но не решился и сам тайком вторгся на кухню. Но ключи — у меня. Дубликат? Возможно. На поиски — вперед!

Ободряя себя подобной ерундой, я пробирался галереей, невидимый во тьме, неслышимый в носках.

Дверь на кухню тоже открыта — настежь. Внутри — полная неподвижность. Я ждал, пытаясь уловить хоть что-нибудь.

Ничего.

Пришел, пожрал и ушел, не потрудившись закрыть двери.

Я направился к плите — за спичками.

Попью чайку и пойду спать. Крепко– крепко.

Спичка зашипела, вспыхнула, я потянулся за свечой — и понял, почему стало тепло ногам. Я стоял посреди лужи крови.

У плиты лежал Олег, и, как маленькая скала, у края лужи черная ладья.

Спичка обожгла пальцы. Пришлось зажечь вторую. Оставляя за собой следы, я подошел к лампе. В её свете заметил легкий дымок над кровью.

Шея Олега была почти перерублена. Тем самым секачом из космической стали.

Сейчас секач лежал на краю плиты.

Убийство произошло совсем недавно. Минут пятнадцать назад. Удар нанесен сзади и сверху. Убийца зашел за спину сидевшего Олега и рубанул — сильно, точно, хладнокровно. Если он был в перчатках — на секаче только мои отпечатки пальцев.

Да уж…

Полотенцем я обтер рукоять. Снял носки, налил в таз воды и вымыл ноги. Можно звать остальных. Один из них — убийца.

Или оба.

Со свечой я пошел по коридору. Вдруг еще где кровь? Но сквозняк дунул, и я опять оказался во тьме. Ничего, дойти до камина, там огоньком разживусь.

Ноги заледенели, горло першит. Ангина грядёт…

Сильные цепкие руки обхватили меня. Я рухнул на пол и покатился, пытаясь освободиться. До воли оставалась самая малость, когда в ногу вцепились зубы — больно и глубоко. Вурдалак проклятый. Я ударил наугад, подсвечником, удачно, челюсти разжались, но на этом мое везение и кончилось. Шея оказалась в захвате. Я немного побарахтался для приличия, пока тьма ночи не слилась со тьмой моего сознания.

7. Пятница, 2 часа 43 минуты

— На, получай! — Аркаша бил неумело, непрофессионально, но старательно.

— Прекратите, Аркадий Иосифович. Возьмите себя в руки, голос Александра Борисовича раздавался из прекрасного далека.

Я открыл глаза. Перспектива поразительная — толстые резные ножки стола и крепкие мускулистые ноги в импортных кроссовках. Рибок, спонсор олимпийской сборной.

— Очухался, гадюка! — в своем негодовании Аркаша, на мой взгляд, переусердствовал.

Я попробовал подняться. Не вышло. Руки связаны за спиной, так же по-дилетантски, зато туго.

— Помогите ему сесть.

Не скажу, чтобы помощь была оказана вежливо, но — своевременно.

Аркаша, пылая ненавистью, отошёл и расположился рядом с Александром Борисовичем. Мы сидели по разные стороны, разделенные столом — и пятью трупами.

Не так представлял я себе финал. Где свечи? хрустящие накрахмаленные салфетки? серебряные (а хоть и мельхиоровые) приборы, мейсенский фарфор? где, наконец, омары и шампанское от вдовы Клико? Один Александр Борисович не подкачал. Среди ночи — в пиджаке, под которым белоснежная рубашка, и безукоризненно завязанный галстук. Как всегда.

— Сколько вам заплатили? — Страчанский с сожалением смотрел на меня.

— Пока ничего. Обещали пятьсот долларов и неясные, но манящие перспективы.

— Пятьсот долларов? — Александр Борисович, похоже, обиделся. — Кто обещал?

— Вы и обещали. Вернее, Юра Крутов от вашего имени. За месяц поварской работы — очень недурно в наше-то время. Харчи, жильё, транспорт хозяйские…

Страчанский досадливо поморщился.

— Думал, вы не станете отпираться. Причем здесь Крутов? Я имел в виду, сколько вам заплатили за убийство?

— Дайте, я ему ещё врежу, — порывисто поднялся Аркаша.

Страчанский успокаивающе взял его за руку.

— Убийство? Вы хотите сказать, что всех убил я?

— Именно.

— Такие обвинения доказываются.

— Резонно, Петр Иванович, вполне резонно, — Страчанский незлобиво улыбнулся. — Имеются доказательства. Хотите, я расскажу по– порядку, как все было?

— С интересом послушаю.

— Смерть Комова, допускаю, действительно была несчастным случаем.

Ага. Все-таки одним убийством меньше. Осталось четыре.

— С Анатолием Яковлевичем вы порой проводили время в астрономических забавах. И той ночью вам не составило труда совершить то, что вы совершили. Затем вы поработали с мостом и вернулись к себе. Отдельный ход через кухню гарантировал незаметность. Кто станет третьей жертвой, вам было безразлично, но требовалось подтверждение, что это дело рук одного и того же человека, например, меня. Поэтому вы расставляли опознавательные знаки — шахматные фигурки. Они остались от комплекта, которым тут играли многие годы. Задним числом подсунули их Комову и Саблецову. А Крутову — в момент, когда отстранили Олега и принялись проводить искусственное дыхание. Валерий Васильевич пытался осуществить ментальный зондаж погибших. Верили вы в это и испугались разоблачения, или просто по плану пришла пора очередной смерти — но вы подсыпали отраву в средство Нимисова, благо оно готовилось у вас на кухне. Спустившись к умершему, вы опять пометили труп фигуркой, а несколько других накануне подкинули Нимисову, чтобы навлечь на того подозрение.

Должен сказать, что я действительно считал, что Валерий Васильевич покончил с собой. Но вам не повезло — Олег заподозрил вас. Он видел, как вы заходили в комнату Нимисова накануне и рассказал нам об этом, — Страчанский говорил спокойно, выполняя свой долг, а я пытался ослабить узлы веревки. Не получается. Руки начали неметь — нарушилась циркуляция крови.

— Прямого нападения я не боялся, — Александр Борисович вытащил из внутреннего кармана пиджака тупорылый револьвер. А я гадаю, жабу он греет, что ли, — Еще в Москве, по совету Крутова, я обзавелся оружием. С некоторых пор приходится беспокоиться о личной безопасности. Но вот отравить нас вы могли.

— Это не доказательства, а рассуждения, — болела прокушенная голень, саднила растревоженная ладонь.

— Будут и доказательства. Этой ночью я не спал, и слышал, как внизу открылись двери, и кто-то вышел из своей комнаты. Я разбудил Аркадия Иосифовича. Ни вас, ни Олега на месте не оказалось. Возможно, вы предложили ему объясниться, а он недооценил вас, понадеявшись на свои кулаки. Мы заглянули на кухню и увидели вас, вытирающего рукоять ножа. Иных доказательств и не требуется.

— Что с ним разговаривать, — Аркаша подошел и пнул меня. Молодость, пылкая, увлекающаяся молодость.

— Спокойнее, Аркадий Иосифович.

За моей спиной часы пробили три раза. Страчанский потянулся в другой карман. Опять револьвер? Нет, он достал флакон и рюмочку– яичко. Режим суров, но он режим.

— Мы сдадим вас властям. А до тех пор придется вам терпеть некоторые неудобства.

Он собрал рюмку, отмерил дозу из флакона. Я напряженно следил за ним. Неужели…

— Не отравлено, Петр Иванович, — он проглотил снадобье. — Живой, как видите.

— У вашей версии один дефект. Её можно приложить к каждому.

— Никто из присутствующих, кроме вас, не мог подложить фигурку Юрию Крутову, — холодно ответил Страчанский. — И мы не вытирали нож, которым убили Олега.

Я пошевелил пальцами рук. Пока послушны.

— Давеча, Александр Борисович, вы убедили всех нас, что убийца — Нимисов. Давайте предположим, что это — правда. Но не вся. У Нимисова есть сообщник. Первые три убийства они совершили вместе, а потом сообщник убивает Нимисова и несет эстафету смерти, простите за высокопарность, в одиночестве.

— Любопытно, — вежливо протянул Страчанский. — Кто же тот таинственный сообщник?

— Вернемся к фигурам. Мы считали, что преступник оставляет их, чтобы навести на ложный след. А если нет? Если фигура — оценка, эпитафия? Саблецова пешкой обозначить могли и вы — потому что цените себя на три головы выше. Из презрения. И ты, Аркаша, считал его пешкой, так и не превратившейся в ферзя. Насчет Комова и Крутова ясно — рабочие лошадки. Но вот гибнет Нимисов, и мы находим слона. Что это значит?

— Что это значит? — эхом отозвался Аркаша.

— Сначала я решил, что слон — это епископ. Духовный пастырь, так сказать. Но, кажется у французов, эта фигура обозначает сумасшедшего, безумца. Всё, что произошло здесь — результат безумия. Валерий Васильевич помогал вам, но на свой манер. Ему казалось, что биополе убитых войдет в вас и укрепит, передаст лучшие качества жертв. Дикари в тех же целях пожирали врагов.

— Валерий Васильевич — сумасшедший? — Аркаша подался вперед.

— Не он один. Его сообщник тоже. Безумие заразно порой буквально.

— Кто же из нас, по– вашему, сумасшедший? — устало спросил Страчанский.

Аркаша неотрывно смотрел на огонь за моей спиной.

— Если бы только сумасшедший! Упыри и вурдалаки — не выдумка, во всяком случае, легенды о них имеют реальную основу. Амок, знаменитое состояние, удесятеряющее силы, возникает из-за болезни мозга. Куру, губчатый энцефалит — может быть, слышали о таких? Куру болеют люди, энцефалитом чаще коровы, лоси, олени. Передается с кровью и при поедании заражённого мозга. Я работал в Уганде и видел таких больных. Они теряют человеческий облик, становятся одержимыми. Вирус перестраивает разум, заставляя работает его в бешенном, сжигающем ритме, резко возрастает агрессивность — и люди превращаются в упырей и людоедов. Убийство– способ существования для них. Даже если несчастная жертва и вырвется из лап людоеда, она обречена — вирус, переданный при укусе, сделает свое дело.

— Даю слово, что лично я ничьей крови не пил, и мою сосали только комары да чиновники, — усмехнулся Александр Борисович. — Что насчет вас, Аркадий Иосифович?

Аркаша молчал.

— Нимисов готовил препарат, включающий мозговое вещество оленя. Если тот был поражен вирусом губчатого энцефалита, то в вашем флакончике яд страшнее синильной кислоты. В первой фазе происходит резкая стимуляция умственной деятельности, но потом наступает время зла. Агрессивность, деградация и распад.

— Пора и честь знать, Петр Иванович, — Страчанский поднялся. — Мы вас запрем, извините великодушно, а сами поспим. Попытайтесь сочинить что-нибудь попроще и поубедительнее — для следствия.

— Вместе с Нимисовым вы убили Комова, Саблецова и Крутова. А потом, в минуту просветления, пытаясь отделаться от жуткого наставника, подмешали яд в его флакончик — вас-то он не опасался. Вы первый вошли в ледник и подложили Нимисову слона. Вчера вы хотели и Олега убить — там же, в леднике, да я пришел и помешал. Но вы от своего не отступились — заманили на кухню, зарубили, вернулись, поскребли в мою дверь и пошли готовить Аркадия. Результат вы просчитали — и вот я в качестве убийцы. Вам кажется, что вы вольны остановиться в любой момент. Вот убьёте еще одного, и все, хватит. Ошибаетесь. Болезнь захватила вас. Вы пытались остановиться, но не можете. Вас тянет убивать. Скоро вас потянет пожирать убитых. Кстати, кто укусил меня? Симптомчик!

— Идёмте, Аркадий Иосифович!

— Разум покидает вас, остаются инстинкты — убить и съесть, — я почти не чувствовал рук. Плохо.

— Меняется не только психика, но и физиология. Посмотритесь в зеркало! Вы не управляете собой! — я провоцировал кризис. — Аркаша, ты же видишь! Беги!

— Нет, я… Я не хочу! — Александр Борисович схватился за ворот рубашки Оторвавшаяся пуговица упала на стол и покатилась мимо револьвера, под висевшей лампой, на другой край стола. Прямо мне на колени.

Аркадий с ужасом смотрел на то, что миг назад было воплощением интеллекта. Иная последовательность лицевых мышц — а результат!

— Беги же!

Верхняя губа Страчанского дернулась, поднялась, обнажая клык.

— Беги!

Аркаша отшвырнул стул, метнулся к двери. Поздно. Расставив руки, Страчанский преградил путь.

— Ххха!

Оставался второй выход — кухня. Аркадий, увернувшись от Страчанского, бросился в галерею.

Мы живем среди иллюзий. Одна из них — что человек со связанными сзади руками беспомощен.

Лишь бы слушались пальцы!

Я обошел стол и взял револьвер. Я почти ничего не чувствовал. Оставалось уповать, что пальцы выполнят приказ.

Хриплое рычание донеслось из галереи. Рычание, и крик отчаяния. Я бросился туда. В галерее никого. Повезло, тучи разошлись, луна светила в окно. В темноте у меня шансов еще меньше.

Я очутился на кухне, и когда Страчанский оторвал от Аркадия свое окровавленное лицо, сомнения покинули меня. Я, наконец, оказался прав.

Я изогнулся, как мог, давая место рукам и нажал на спусковой крючок. Первые две пули — мимо, но остальные достались Страчанскому. Он свалился и пополз, пополз, не замечая меня, к одному ему ведомой цели.

Кровь пульсирующим фонтаном выходила из разорванной шеи Аркадия. Можно было пережать артерию — но не связанными руками.

Пока я пристраивал нож, перерезал путы, высвобождаясь, фонтанчик превратился в струйку, а струйка — в ничто.

Непослушными руками я взял секач и свечу.

Кровавая дорожка тянулась через галерею в обеденный зал.

У лестницы силы покинули Страчанского. Он лежал на боку, поджав ноги к животу, царапая руками пол.

Я наклонился. Он нашел меня взглядом.

— Вы были правы… — тихий, прерывистый шепот слышится мне до сих пор. — Этому бесполезно противиться. Я пытался…– со мной говорил человек, страдающий от боли и тоски. — Даже лучше, что всё кончилось…– он всхлипнул и замолк.

Зрачки дрогнули, расширяясь.

Я остался один.

Часть вторая 1–4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1996

1

Александр Александрович смотрел хмуро и безрадостно. Впустую были и толстая сигара с голубоватым дымком, и шикарная золотая цепочка с золотыми же брелками. Еще бы, такое событие, а он — в стороне. Виси на стене и любуйся, как люди съезжаются играть, загребать деньги, и какие деньги! Деньжищи! Досадно. Оттого и не в настроении господин Алехин кисти местного любителя шахмат и живописи.

Наскучась портретом, я вернулся в уголок, к мягкому засасывающему креслу.

Секретарша терзала двумя пальчиками «Олимпию-Зупертайп», а вентилятор качал головой, не одобряя надругательства над импортной техникой.

Заветная дверь тихонько приоткрылась, выпуская опередившего меня посетителя. Маленький, аккуратный старичок улыбнулся дамочке за пишмашинкой, рассеянно скользнул взглядом по господину Алехину и мне. Для него мы оба были явлениями бесплотными, нереальными. Пожалуй, процентов на семьдесят пять он прав.

Старичок просеменил к выходу, а я вопросительно уставился на секретаршу. Она старательно не замечала меня, но загорелась на столе зеленая лампочка, и она осчастливила:

— Заходите, директор ждет вас.

Зайду, как не зайти.

Директор очень мило попытался привстать при моем появлении.

— Ваши документы признаны оргкомитетом, — сразу порадовал он, — следовательно, вы имеете право участвовать в турнире. Но… — он сделал паузу, подготавливая меня, — видите ли, участник с вашим коэффициентом должен уплатить турнирный взнос.

— В положении указано, что наличие международного коэффициента освобождает от взноса, — попытался поторговаться я.

— При условии, что он не ниже двух тысяч трехсот пятидесяти. Это мы решили позднее.

— Какова же величина взноса?

Он назвал сумму.

— Естественно, в рублях.

Конечно, в рублях. Будь у меня столько долларов, только бы ты меня, мил друг, и видел.

— Платить через банк?

— Да, разумеется. Впрочем, — он наморщил лоб, — сегодня истекает срок приема заявок, боюсь, вам не успеть.

— Что же делать?

— Вы отдайте деньги прямо мне, а я вам выпишу квитанцию.

— Извольте.

Рубли произвели свое обычное действие: с невольным вздохом он пересчитал купюры — так с голодухи кошка, морщась, грызет на огороде огурцы.

— Сейчас заполню квитанцию, — денежки исчезли в сейфе, а вместо них у меня в руках оказалась бумажонка, девять на восемнадцать, с печатью.

— Пройдёте в комнату четыре, там объявление на двери, оформитесь — и успехов вам.

В коридоре я ещё раз осмотрел бумажку. Сколько их прошло через мои руки — контракты «АМИТР», акции му-му-му, сторублевки в кубышке, волею Павлова обращенный в мусор, кредитная карточка очень устойчивого банка. Правда, «Русская Недвижимость» шиш от меня получила. Опытный я стал.

Бумага еле-еле пахла горьковатым ароматом. Наверное, у директора в сейфе стоит бутылка шотландского виски. Хотя, если честно, теперь я не отличу «Двин» от «Нистру», мне мнится, что, все теперь делают на мебельной фабрике Урюпинска. Времена меняются, и коньяки вместе с ними.

Полчаса спустя я вышел из шахматного клуба полноправным участником опен-турнира «Аэро», первый приз пять тысяч долларов, сумма призовых — двенадцать. А подковерные мне не положены. Я же не знаменитость.

Весь вечер впереди. Свобода!

Роскошный клён багровел среди зелёных собратьев. Зрение шалит, или локальная осень? Я зажмурился, затряс головой.

— Плохо себя чувствуете? — мягко спросил кто-то. Я открыл вежды. Добрый самаритянин лет шестидесяти внимательно смотрел на меня, в руках авоська с бутылками. Пустыми.

— Нет, ничего. Скажите, у этого дерева цвет…

— Дерева? А, это порода такая особенная, до войны их сажали, помню. Последний остался клен, остальные порубили.

Успокоил. И, чтобы удержать прохожего, я поинтересовался:

— Не подскажите, как на улицу Никольского пройти?

— Никольскую? Да мы на ней стоим. Какой дом нужен?

Я сверился с направлением оргкомитета:

— Десятый.

— Совсем рядом, вон, двухэтажный, желтенький. Видите?

— Спасибо.

Поспешил по делам самаритянин, побрел к домику вещей окраски и я. Ну, что делать, меня сегодня беспрестанно осаждают грустные мысли.

Гладкий с фасада, домик щерился полудюжиной дверей с тыльной стороны. Похоже, строился на одного хозяина, да уплотнили в бурях истории. Я прикинул, где прикрепят доску: «Здесь останавливался П. И. Денисов»

Нужная квартира — на втором этаже. Музыкальный звонок пропел что-то из Россини. Хорошо, не Бетховен.

— Что вам угодно? — на пороге стояла дама бальзаковских лет, приятная во всех отношениях.

— Меня направили из оргкомитета — я протянул квиток.

— Заходите, пожалуйста, — она провела меня в квартиру. — Надеюсь, комната вас устроит. Центр города, а тихо, будто в лесу.

Я огляделся. Быт помещика девятнадцатого века. Пузатенький комод, причудливый шкаф, горка, этажерка.

— Дед с войны привез, — пояснила дама. — Карельская береза.

Я притворился знатоком.

— Как насчет соседей? не шумят?

— Сейчас я живу одна, — нехотя ответила она.

— Мне подходит, — я глянул в окно. По газону с лаем бегал дурашливый пудель, пытаясь привлечь внимание шикарной колли.

— Хотите отдохнуть? — любезно осведомилась хозяйка.

— Нет, пройдусь по городу. Вещи взять нужно из камеры хранения.

— Погода прекрасная, — согласилась хозяйка. — Если меня не будет дома, ключ возьмете в шестой квартире, я предупрежу.

Славный летний вечер — зной ушел, дома вызолочены низким солнцем, и люди неспешно фланируют по главной улице. Я влился в этот ленивый поток и постарался беззаботно прошествовать до перекрестка. Получилось неплохо. Другой квартал. Здорово. Но не стоит злоупотреблять. Скверик, зеленый и чинный, соблазнил меня. Я уселся на скамье, окруженный приторно пахнущими цветами. Сзади зашумело, забурчало. Оказывается, включился фонтан. Забавно. Совсем как в далекой Африке. В обеденный перерыв, когда коллеги-французы тратили франки в ресторане, наслаждаясь европейской кухней и кондиционированным воздухом, мы, русские, экономили. Садились вокруг фонтана и вяло притворялись сытыми. Нищета преследовала везде, и за границей укусы её были не менее болезненными, чем в России. Платили нам вполовину против французов, но на руки получали едва пятую часть. Остальное переводилось в банк — растите, проценты, большие-пребольшие. Потому и блюли диету, поражая всех в госпитале стройностью фигуры и замкнутостью поведения. А куда с нашими грошиками пойдешь после работы? Бассейны, бары и клубы трудящимся русским не по карману, надо же что-то прикопить на новенький «Форд», предел желаний. Купить, ввезти беспошлинно в Россию и тут же продать. Особо упорные мечтали о московской квартире, но кончали язвой толстой кишки из-за дрянной местной еды. Не каждый способен на подвиг. Я готовить умею, и готовил, готовил, готовил, но, не выдержав наплыва гостей-соотечественников, взял, да и вступил в шахматный клуб — он дешевле прочих. И вечерами гонял партийки как с африканскими друзьями, так и со скрытыми агентами спецслужб, пытавшихся расставить капканы в дебрях ферзевого гамбита. На безрыбье я оказался порядочным раком. Даже защищал цвета клуба в дюжине матчей с шахматистами сопредельных стран, заработал международный коэффициент — казенную бумагу, оформленную и заверенную по всем правилам мировой бюрократии. Вот, пригодилась. Банк-то с африканской зарплатой тю-тю…

Из журчания фонтана стали складываться обрывки фраз. Я поспешно встал. Нет, это всего лишь транзистор: на соседней скамейке: бабушка крутила ручку настройки. Напрасно, старушка.

Я обошел фонтан; за ним оказалось кафе. Блины в сметане, кофе со сливками. За соседним столиком зашелестели разворачиваемой газетой. Со своего места я разглядел эмблему турнира — самолет, взмывающий в небо с шахматной доски. Интересно, отмечен ли факт пополнения славной когорты профессиональных шахматистов Денисовым Петром Ивановичем? Конечно, нет. Ха-ха.

Я покинул славного преемника общепита, росток будущей экономики, недовольный сам собой.

Перед входом в парк у стенда «Аэро-турнира» собралась кучка знатоков.

— Семнадцать гроссмейстеров, семнадцать! — горячился почтенного вида эксперт. — И какие имена — он, полуприкрыв в экстазе веки, перебирал фамилии. Именно таким я представлял царя Кощея над златом. — Какие имена…

— Песок из твоих гроссмейстеров сыплется, — непочтительно возразил пятнадцатилетний интеллектуал. — Идет новая волна, и победит вообще кто-нибудь, никому не известный. Что имена, нафталин.

Потрясенный столь глубокой прозорливостью, я отошел от спорящих. Неизвестный шахматист. Могила неизвестного шахматиста.

Я изо всех сил старался сохранить бодрое настроение: покатался на карусели, выиграл флакон одеколона в тире — вонючего, противного, — но свежесть покидала меня ещё быстрее, чем капитал Россию. Пришлось идти на вокзал, вызволять чемодан.

За те десять минут, что мы добирались до моего пристанища, таксист успел сообщить последние новости открывающегося турнира. Сбылся проект вдохновенного пророка О. Бендера. Все флаги в гости к Васюкам.

Хозяйки не было. Я не спеша распаковал чемодан. На стене отыскал незанятый гвоздик, повесил фотографию, на стол поместил книгу и бювар. Уселся на диван. Устроился.

В больнице сейчас — время процедур. В нашем «тихом» отделении — покой. Никакого шума, все лежат чинно, благолепно. Доктор Дима неслышно ходит по коридору.

— Никто не знает своей судьбы — напутствовал он меня на прощание. — Каким бы серьёзным не было ваше состояние, нельзя отчаиваться. Мы мало знаем об этой болезни, и еще меньше — о возможностях человека. Препарат приостановит развитие вируса, дальнейшее — непредсказуемо. Прислушивайтесь к себе, организм подскажет, что делать…

Укус Страчанского не прошел даром. Вирус попал в кровь, в мозг и множится, множится…

Я открыл коробочку с давудином, выкатил на ладонь капсулу, прислушался. Глотать? Организм молчал. Значит, глотать.

Отдохну. Мне отдыхать полезно. Назойливая муха неосторожно пролетела рядом. Цап — и в кулаке. На это я теперь мастер — мух ловить. Стадия возбуждения центральной нервной системы. Продолжительность от трех месяцев до трех лет. Но это без лечения. А я лечусь, я лечусь…

Щелкнул замок. Хозяйка вернулась. Я подрёмывал. Деликатный стук в дверь — и Зоя Федоровна заглянула в комнату:

— Я не помешала?

— Нет, нисколько.

— Идемте чай пить, я мигом заварю.

Мы прошли в кухоньку.

— Я даже не познакомилась с вами как следует. Кроме фамилии ничего и не знаю.

Я пожал плечами:

— Незначащий червь мира сего и недостоин внимания великодушных особ.

— За правду пострадали? — подхватила Зоя Федоровна.

Я рассмеялся. Приятно встретить образованную особу.

— Вы на турнир приехали?

— Точно.

— Играть или судить?

— Играть, играть, дражайшая Зоя Федоровна. Выигрывать.

— Вы сильно играете?

— Самому страшно, как сильно.

— Мастер спорта?

— Берите выше.

— Неужели гроссмейстер?

— Эх, сударыня, что гроссмейстер. Я — третий призер Президентского клуба.

— Какого-какого?

— Президентского. В одной африканской стране президент шахматы любит. Хобби номер два. Лучший друг шахматистов. Никто больше так шахматы во всей Африке не любит.

— Умный, наверное, человек. А первым номером у него что?

— Бомбометание. Садится за штурвал самолета и — напалмом по деревням. Справедливый человек, не только повстанцев жёг, а и своих, кто подвернется.

— Какие вы страсти рассказываете, — загрустила она.

— Увы… В поисках покоя я и прибыл в ваш город. Счастья искать.

— Город у нас хороший. Жизнь плавно идет, почти по старому.

— Спасибо за чай, Зоя Федоровна. Я пойду, отдохну. Завтра игра, знаете ли.

Душ, лампа под зеленым абажуром, довоенный «Телефункен» мурлычет на подоконнике, верно, тоже дедушкин трофей. Уют.

Зачем я здесь? Скучный, насквозь искусственный, мысли вычурные, засахаренные немилосердно. Делайте мне красиво.

Лампа мягко погасла. За окном — щедрая августовская россыпь звезд. Я пригляделся. Сатурн, опоясанный кольцом, висел над городом, спирали галактик оживляли небосвод. Не хватало подписи под созвездиями.

Никуда не деться. Изъеденный вирусом мозг бредил наяву. Я лёг на хрустящую простыню, вслушиваясь в прибой кровотока в ушах. Море. Я гулял по Куршской косе в кривом сосновом лесу, а рядом в редком кустарнике мелькала серая волчья спина.

2

Зал гудел роем злобных не по сезону мух, яростных, кусачих. Гул есть, а мух не видно. Невидимые миру мухи…

Распорядитель сверился со списком.

— Денисов, Денисов… — он водил пальцем по строчкам, укоризненно хмурясь. — А! Зайцев — Денисов, столик семьдесят три, — он победно поднял голову. — Семьдесят три, верно. Вас проводят, — распорядитель подозвал мальчугана с красной повязкой на рукаве.

Разгороженное шнурами пространство походило на испытательный лабиринт. Лабораторной крысой плелся я за мальцом, а тот уводил меня куда-то в угол, за колонны. Отыскав моего томящегося соперника, он оставил нас.

Часы оттикивали седьмую минуту моего времени. Белая королевская пешка с вызовом стояла впереди всех.

Я извинился, сел, внимательно осмотрел соперника. Эффектного кроя белый костюм, на лацкане пиджака — мастерский значок. Для него турнир — работа, хлеб. То-то расстроится…

Очень улучшенная защита Стейница. До восьмого хода я отдавал отчет в своих намерениях…

…Моросящий дождь заставил искать укрытия. Беседка, увитая темно-зеленым плющом, манила запущенностью. Я осторожно глянул внутрь. Тихие-то мы тихие, а вдруг?

Одинокая фигура шевельнулась в плетеном креслице.

— Не потревожил? — спросил я.

— Чего уж там, — приветливо кивнул он. Бесформенная больничная пижама не могла скрыть худобы. На коленях — раскрытый блокнот. — У вас ручки не найдется?

— Нет.

Дождь брызгал на коротко стриженые газоны.

— Незадача, — он озабоченно защелкал языком и с ожесточением зацарапал шариковой ручкой по бумаге. — Не пишет, совсем не пишет, — он порывисто встал, подошел к выходу, выглянул.

— Дождик славный, грибы пойдут, — я попытался завязать спокойную беседу.

— Боюсь, погода нелётная, — он вглядывался в беспросветную пелену туч. — Мне нужно отправить письмо авиапочтой. Обязательно сегодня. Обычной не могу. После гибели «Титаника» не доверяю я пароходам. А какой ход пропал!

— Ход? — некстати удивился я. Нашел место для удивлений — в психиатрической лечебнице. Ну ладно, в лаборатории патологии мозга, если угодно. Сути это не меняет.

— Тихо! — он перешел на шепот. — Могут подслушать! Я играю матч с Джеймсом Робертом Фишером на звание чемпиона мира по переписке! И если срочно не отправлю ход, у меня будет просрочка, поражение — в абсолютно выигранной позиции! Теперь вы понимаете, как необходима ручка. О! Есть способ! — он подобрал на полу спичку, чиркнул об обложку блокнота, поднес к пламени острие ручки. — Сейчас распишется!

— Николай Егорович, Николай Егорович! — Санитары шли по саду, заглядывая под мокрые кусты. Собеседник скривился:

— Прихвостни Фишера! Помешать хотят! Не выйдет! — и он отчаянно попытался начертать что-то в блокноте.

— Не пишет! Не пишет! — он со злобою уставился на ручку и вдруг резко, твердо воткнул её острием в собственный глаз. — Получай, скотина!

Вбежавшие санитары подхватили его под руки и, не обращая на меня внимание, поволокли под ливень.

— Я! Я — чемпион мира! Мне нет равных! — кричал больной, задирая к небу лицо с торчащей из глазницы шариковой ручкой.

То, что я принял за блокнот, лежало на дощатом полу беседки — небольшая книжечка в мягкой обложке. Я поднял ее. «Этюд глазами гроссмейстера» господина Надераишвили. Опасное чтиво. Я сунул книжку в карман курточки. Здесь очень долгие вечера…

…Соперник сидел, обхватив голову руками, то ли оберегая её от распиравшей изнутри мысли, то ли пытаясь эту мысль выдавить. Наконец, он остановил часы.

Не он первый. Пустые столики зияли в зале, словно первые воронки Черной бомбежки.

На эстраде — кумачовый плацдарм. Независимые наблюдатели, надежа и опора.

Я протянул бланки партии. Судья рассеянно улыбнулся, покивал головой и полез в папку. Взор его ясно говорил: «Какой Денисов? Почему — Денисов?» — и, вслух:

— Жеребьевка завтра в десять утра, — ему жаль было расходовать чернила на мою шальную единичку.

Я покинул зал. Половина восьмого. Буфет с надписью на дверях: «Исключительно для участников турнира» — на русском, немецком и английском языках.

Полезно быстро играть: людей мало, бутербродов много. Кета по цене кита — для людей с хорошей памятью. Ну её… Салатик «Оливье», бутерброды с воронежским окороком в пику напрочь забытому премьеру Рыжкову, стакан томатного сока и — в уголок зала, опять за колонну. Заколонный синдром просто.

Люди постепенно перетекали из турнирного зала сюда, спеша восполнить затраченные силы — не остывшие от перипетий борьбы, розовые, бодрые «вампиры» и бледные, с мелко подрагивающими руками «доноры». У «вампиров» аппетит побольше.

Я покачал в руке стакан. И сок нынче другой — без осеннего солнца, без легкой грусти по ушедшему году, так — малокалорийный напиток.

Шумно становится. Прекрасный пол появился. Где мои семнадцать лет…

Умеренно упитанная блондинка шла с подносиком по залу, выглядывая местечко для посадки.

Я прикинул свои шансы. Неплохие: кругом сидят сам-три, сам-четыре, а я — как перс, потерявший букву «т»

Угадал — блондинка ближе и ближе, ресницы вскидываются и темно-голубые, лишенные защитного озонового слоя глаза смотрят на меня.

— Beg your pardon, — я едва разошелся с ней в узком проходе. Свой переход на архаичный английский я отнес на счет чрезмерного волнения, и лишь на выходе из буфета дошло: на карточке, болтавшейся на шее, выведено: «Элис Маклин, Великобритания». Язык и на сей раз опередил мысль.

Ходу, ходу! Иначе сердце не выдержит избытка положительных эмоций.

По лестнице — широкой, парадной, — я спустился в фойе. Редкие любители вяло переходили от монитора к монитору. В углу, вокруг книжного развала, народу погуще. Листают, разглядывают. Даже покупают. Прицениться?

Я подошел к прилавку. Три квадратных метра шахматной литературы. И, рядом — «Камасутра», издание, переработанное и дополненное. Берут активно, жадно. Провинция.

Привидением бродил я по дворцу культуры, скромным вечерним привидением, которого обыватели не только не пугаются, а, напротив, жалеют, относя бледность и худобу на дороговизну продуктов питания.

У кабинки международного телефона — очередь. Кабина новая, оббитая рифленым пластиком «под золото», наискось надпись: «Интернет-телефония. Фирма „Эхо“ экономит ваши денежки!» Сэкономить, что ли? Некому мне звонить. Совсем некому.

Вернувшись на второй этаж, я прошёл на балкон. Приподнятость над действительностью, соцреализм. Результаты обсуждались спокойно и рассудительно. Первый тур, избиение младенцев. Кому положено — выигрывают, кому положено — проигрывают. Исключения подтверждают правило, один раз и палка стреляет. Главное — впереди.

У них всегда главное — впереди. У них. Раньше и я был — они.

Потянуло ветерком с реки. Какой реки — моря! Видно, приспичило жене воеводы стать и морскою владычицей, потому и расстарались, превратили речку в окиян.

Дворец культуры стоял на пологом восточном берегу водохранилища, а на высоком западном парил старый город. Трамваи выезжали на длинный-предлинный мост и катили чуть не вприпрыжку, весело позванивая, дразня усеявших парапет рыболовов. Ловите удачу в мутной водице, господа!

Приятный мятный холодок распустился в голове. Альба Регия. Дурманный запах струился по морщинам мозга, баюкая, навевая грезы. В полусне глотал я давудин, ловил такси, поднимался в свое пристанище на улице Никольской. Аутоанестезия. Несколько тысяч маленьких серых клеток менялись необратимо, а остальная, пока борющаяся часть мозга отвечала на метаморфоз выбросом внутренних наркотиков-эндорфинов.

Милейшая Зоя Федоровна звала чаевничать, но я, отговорясь усталостью, избежал беседы, звона ложечки о стакан, света лампы. Подушка присосала голову. Отсюда, с кровати, я видел кусочек вечернего неба, темнеющего, меркнущего, и, растворяясь в нём, погружался во тьму и я.

3

Изнутри трамвай звенел не так уж и весело, скорее, истерично-злобно, моськой набрасываясь на заполнившие дорогу грузовики и с моськиным же успехом.

Долгий, до полудня, сон, тяжёлый обед в вокзальном ресторане, а в нагрузку и уличные заторы. Я не правительство, дефицита бюджета позволить не могу, вот и трясусь в муниципальном транспорте. Экономлю.

Наконец, трамвай выкатил на мост и понесся вольно, счастливо, стремясь стереть гнусность последнего часа. Вперед, в Москву, в Москву! — но завернёт на кольце и поплетется назад, в убогость настоящего.

Ударившись в философию, я едва не проехал остановку. Опаздываю, ах, опять опаздываю, что скажет герцогиня, бедные мои ушки-усики!

Сей раз жребий швейцарки отвел мне правую, «чистую» половину зала. Публики побольше, и вообще… солиднее. Лишь парвеню вроде меня смазывают картину. Пройдет тур-другой, и все окончательно сядут на свои места.

Молодой боец смотрел укоризненно. Каюсь, каюсь, заставил ждать, часы отмерили четверть часа моего времени. Я уселся, поправил фигуры, придвинул к себе бланк…

… Дубовая, низкая дверь на вершок вросла в плотную селитряную почву. Киркой я долбил, рвал, кромсал слежавшуюся землю, а сзади наползал тошнотворный дым газовой гранаты. Отпугнёт на полчаса, не больше, а потом — одна надежда на «ксюху»", висевшую на груди. Выстрелы со стороны Ивана смолкли, пропал друг, но скорбеть будет время, если сам выберусь. Пара ударов по замку, и путь в погреб свободен. Выложенные известняком стены на удивление сухие, на потолке — паутина, кого они ловят? Свет фонаря упал на стеллаж с брезентовым свертком. Нож трудно распорол ткань, часы на руке пищали, предупреждая о рое рентгенов, и, наконец, тускло отсветил нетронутый ржавчиной цилиндр, маленький, с молочный, бидончик.

Наверху заскрипели петли, похоже, газовый барьер не остановил мертвецов, и я с сожалением отвел взгляд от находки. Ничего больше не имело значения, раз я отыскал её — атомную бомбу образца одна тысяча девятьсот восьмого года…

…Холодное, мокрое прикосновение перевело во внешний мир — реальный, вещественный, где можно вернуться на прежнее место и застать прежних людей — иногда.

Супротивник отпустил мою руку.

— Я бы хотел, — как-то робко предложил он, — разобрать нашу партию, пройтись по ней вместе…

Я глянул на доску. Да, дайте мне пару деньков, и я отвечу — чья взяла. Может быть, правильно отвечу. Зато со временем вопросов нет: у меня прибавилось двадцать минут, у соперника — просрочка. На тридцать третьем ходу.

— Не в моих правилах анализировать наспех, — я вложил в голос высокомерие всех виденных киногероев. И — удалось, обидел человека. Вот какой я нехороший.

Подходя к судейскому столику, я решился взглянуть на бланк. Почерк чужой — наклон влево, буквы крупные, корявые. Проблемы с чистописанием, ко всему прочему.

Зрителей поприбавилось — окружили монитор в фойе, шумят, подсказывают. Я протолкнулся к экрану. А, это компьютер. Доска на экране, угловатые фигурки и пульсирующая надпись: «Программа Садко».

— Стольник, — уговаривал собравшихся бритоголовый владелец чуда, — стольник за уникальный шанс сразиться с лучшей отечественной программой! Победителю — пятьсот!

Очередной храбрец уселся перед монитором.

— Дешёвка, наперсточники, — буркнул кто-то у меня над ухом. — В лучшем случае этот металлолом тянет на первый разряд.

— Сыграл бы сам, — подзуживал другой.

— Сыграю, не бойся. Спорим, прибью железяку!

Ох, к чему это мне? Я выбрался на волю.

— Простите, вы — Денисов? — порывистый юноша вгляделся в карточку на шнуре.

— Он самый.

— Я — корреспондент газеты «Левый Берег», хочу взять у вас интервью, если не возражаете.

— Интер… простите, что?

— Интервью. Побеседовать, то есть. В пресс-центре ваша партия с Поповым произвела сенсацию.

Ура. Я знаменит. Рановато, ну да свинью в мешке не утаишь.

— «Левый Берег»? Из Приднестровья, что ли?

— Нет, местная, городская газета. Тираж семьдесят тысяч, весьма популярная, — он настойчиво вел меня под сень кадковых пальм.

— Нет, нет, — воспротивился я. — Какое интервью?

— Всего несколько вопросов, — он включил диктофон. — Вы как, профессиональный грибник?

— Что? — удивился я непритворно.

— Ну, часто ходите по опята?

— Не понимаю.

— В прошлом номере мы дали статью мастера Максимова-Чёрного. Он образно пишет, профессионалы — что грибники на опен-турнирах. Понимаете, каламбур: опен-турнир и опёнок.

— А-а… Смешно, — протянул я. — Используя вашу левобережную терминологию я, скорее, опенок.

— Опенок, смертельный для грибников! — рассмеялся корреспондент. — Ложный опенок.

— Бледная поганка, — подсказал я.

— Не обижайтесь, я в хорошем смысле. Вы давно играете в шахматы?

— С трех лет.

— И когда пришел первый успех?

— Год спустя. Второе место первенства двора, улица Фрунзе, дом двадцать восемь. Мама долго гордилась.

— Часто потом вы радовали маму?

— Боюсь, не очень.

— Ваши цели в «Аэро-Турнире»?

— Подзаработать.

— О! Хотите разбогатеть?

— Разумеется, — я встал. Репортер меня не удерживал.

Разболтался, старый Мазай, растаял. Распустил язык. Девятый час, пора лекарство принимать. Три раза в день, после еды. Следовательно, придется есть. В буфете, взяв свои бутерброды и салат, я застыл в нерешительности. Все места заполнены, одно лишь свободное — в компании трех благодушных мушкетеров тридцать лет спустя.

— Не стесню? — я поставил свою ношу на столик. — Очень неудобно, что жеребьевки утром проводят, вы не находите?

Старший, Атос, буркнул неразборчиво под нос, а остальные вообще не реагируют. Спесьевато. Я жевал бутерброд, а троица пила кофе — крепкий, пахучий.

— Это вам не Амстердам, — уронил Портос, а Арамис закивал согласно:

— Никаких сомнений, Николай Николаевич, не Амстердам.

Я, прячась за бутербродом, прочитал их бэджики. Ого! Известные люди, а Атос — вообще кумир моего детства. По его партиям я пытался освоить премудрости эндшпиля.

— Не Амстердам, — подтвердил и Атос, кладя на блюдце чашечку вверх дном.

Они одновременно поднялись и гуськом промаршировали вон. Красиво отшили выскочку. Пренебрегли. Я уткнулся в салат. Тоже мне, мушкетеры. Поросята-перестарки, вот вы кто. Наф-Наф, Нуф-Нуф и Ниф-Ниф.

Пойду я отсюда. Туда, где ждут. Лишь узнаю, есть ли такое место.

Внизу — маленькая группа избранных у монитора.

— Слон на е три с ничьей — тонкий голос Ниф-Нифа комаром влетел в ухо. Назло подойду, парвеню, так парвеню. На экране — давешняя иностранка, Элис Мак-как-то. Она спокойно смотрела, как белый слон противника переместился на предсказанное место. Толстенький джентльмен явно заграничного вида, засунув руки в карман пиджака, невозмутимо попыхивал сигарой. Братцы-поросята одобрительно закивали:

— Элементарно.

Заставим себя уважать, даже ценой десятка-другого клеток серого вещества. Не пришлось и отключаться, разве чуток:

— Выигрыш, — бросил я, — единственным способом, конь Анна шесть.

И, словно услышав, Элис взялась за коня.

— Ерунда, — мэтр Ниф-Ниф по-прежнему не смотрел в мою сторону. — Ладья анна три, и полный отлуп.

Соперник Элис, южный парнишка, моментально сходил по Ниф-Нифовски.

— И что теперь? — наконец-то одарил меня взглядом мэтр.

— Что-что… — я прикрыл глаза, вспоминая ответ. Легонько, легонько, один только ходик. — Пешка эф четыре.

Джентльмен даже вздрогнул от моей непочтительности, как с гроссмейстером разговариваю. Зато Элис последовала моей рекомендации. Славная девочка.

— Дальше действительно элементарно, — процедил я. Тщеславие. Дешёвые эффекты дорогой ценой. Сам себе противен.

Юнец на экране монитора задумался. Ниф-Ниф тоже наморщил лоб, а милый джентльмен нервно передернул плечами.

Такова жизнь, ребятки. Я вышел на улицу. И пятнадцативаттная лампочка может гореть ярче сотки, если напряжение поднять. Правда, перегорит быстро. Слишком быстро. Но если она в себе невольна…

После того, как я обнаружил способность нечувствительно решать этюды из книги Надераишвили с результатом, намного превосходящий мой скромный уровень кандидата в мастера, и родилась идея — поиграть в турнире. Сублимация агрессии, как объяснил доктор Дима. Чем на людей кидаться… И на лекарства подзаработаю.

Час я ждал трамвая. Такси выдергивали из толпы более состоятельных горожан, но я крепился. Не выйду из бюджета, тресну, но не выйду.

Раздраженный ожиданием, я решил пойти пешком. Мост — километра три, пустяк. Давно бы был на правом берегу, пил бы чай с медовыми пряниками.

Фонари не горели. Разбиты или обесточены. Вода по обе стороны моста отражала звезды. Покой. Штиль. Марс злобно светил из созвездия Тельца, яркий красный диск небесного светофора. А дружок Сатурн — все нахлобучивает кольцо на лоб?

Я обернулся. Картина любопытнее Сатурна: заехав двумя колесами на пешеходную дорожку и оттого накренясь, приглушив мотор и погасив фары, на меня накатывала «Тойота».

Иномарку отрядили, с дурацкой гордостью отметил я, запрыгивая на парапет. Осторожно, купания лучше избежать. Удерживая равновесие, я смотрел, как проплывает мимо машина — медленно, солидно, подмывало прыгнуть на крышу, выдать чечетку, но благоразумие одержало верх. Спасибо нейронам, растянувшим секунду вдесятеро. Сейчас они, лопаясь от напряжения, пьянили сознание предсмертным весельем.

Опять запахло мятой. «Тойота» скрылась во мраке, а я брел по бесконечному мосту, раздумывая, кому понадобилось сокращать мои и без того считанные дни.

4

Нуф-Нуф невозмутимо пожал мою руку. Причуды жребия не раздражали его, спокойствие и уверенность — отличительная черта профессионала. Не успею стать таким. Но будем играть…

… Ничего — ни фотографически четких воспоминаний, ни туманных видений деревни мертвецов. Я падал, падал в бездонный колодец, испытывая одну лишь усталость, ибо падение было бесконечным…

… Снегопад, славный рождественский снегопад — безветренным утром, когда, смягчась, отступают морозы, а всякая дрянь исчезает под снегом навсегда.

Я затряс головой. Снежинки поредели, исчезли, показались чёрные и белые квадраты, сложились в шахматную доску.

Нуф-Нуф тоже исчез, подпись его, роскошный росчерк на бланке фиолетовыми чернилами, успела высохнуть. Сорок ходов. Как в аптеке.

Ручка, задетая локтем, покатилась по столику и упала. Даже мысль подхватить её оказалась непосильной. Я наклонился за ручкой — и опять снег обрушился на меня, но иной, пурга, ночная, недобрая.

Нащупав ручку, я стал ждать, пока распогодится. Скисаю прежде времени. Надо выбираться, а то потеряюсь в бесовской круговерти.

Улеглось. Руки дрожат, подпись получилась — словно за проведение референдума о сухом законе. Я встал. Ноги держат. А идти не хотят. Левая нога вперед — марш! Давай, давай, милая. Вот и ладненько. Правая, не отставай! Как организовать соревнование! Шаг вперёд — два шага вперёд! Поправив классика, вкусив плоды свободы, от счастья вопиют блаженныя народы.

К финишу — судейской платформе — я подошел в сносном виде.

— Господин Денисов! — директор турнира Шпагин собственноручно принял бланки. — Вам придется задержаться до окончания тура.

— Что так? — пытаясь унять расходившиеся ноги, поинтересовался я.

— Сюрприз. Приятный сюрприз.

Любо. Я опрометчиво изменил воронежскому окороку ради «колбасы докторской, жареной, с яйцом». Обмылком легла еда в желудок, мало ему лекарств, бедному.

Чашка кофе утешила — слегка. Я отыскал небойкий уголок, сел на диван. Забытая кем-то газета ядовито пахла краской. Вечерний номер «Левого Берега». Я развернул газету.

«Аэро-турниру» отвели две полосы. Интервью спонсора — президента авиационного завода, пропустил сразу. Сверхзвуковые самолеты второго поколения, мне на вас не летать. А, кажется, здесь: «Сенсация турнира». Прочитаю о себе.

Как бы не так. Облизнись. На скверной фотографии — Элис Маклин, Великобритания. Две рядовые победы, последняя — над мастером из Баку, где «очаровательной мисс Маклин удалось найти единственное, как впоследствии выяснилось, продолжение, ведущее к выигрышу». Далее — сто восемьдесят строк дурацких вопросов: нравится ли вам город, ваше отношение к движению «За бездетную семью», и прочая, и прочая… И прочая.

Подвал отдан труду бакалавра местного отделения ордена колдунов: «Шахматы как мост в параллельный мир». Рожденное из укрощения Демонов Ночи (черные фигуры) Магами Света (белые фигуры) действо носило культовый, эзотерический характер, но после гибели Великой Цивилизации шахматы остались как игра — для непосвященных. Шахматные поля суть не пространство, а время, путь пешки — человеческая жизнь, восьмая горизонталь — грань метаморфоза, за которой каждому, сумевшему пройти положенное, воздастся.

Писать — не пахать. Я отложил газету. Метаморфоза. Кому тёмная вода… Во облацех.

Оставшееся время я бродил по залу, глядя, как заклинают демонов жрецы Каиссы.

Прозвенел гонг.

— Прошу внимания! — с эстрады в микрофон проговорила симпатичная девушка. — Директор турнира Михаил Иванович Шпагин сделает важное сообщение.

Директор откашлялся. — Сегодня завершена первая треть турнира, так сказать, дебют. На мой взгляд, он удался. Исключительно насыщенная борьба…

Я слушал невнимательно, как и остальные. Стоило оставаться.

… приятный сюрприз. Страховое общество «Дон» учредило приз «За самый неожиданный старт», который присуждается участнице из Великобритании Элис Маклин и, — он запнулся, дама шепотом подсказала, — да, Петру Денисову.

Вялым аплодисментам не спугнуть и воробья. Я поднялся к директору, а дама перекладывала из чемоданчика на поднос деньги, деля строго пополам: пачку налево, пачку направо, пачку налево, пачку направо. Пять тысяч — пятерками!

Мисс Маклин в сопровождении полного джентльмена, последовала за мной. Джентльмен знакомый, вчера виделись у монитора. Оба приветливо улыбнулись.

Элис сказала что-то на ухо спутнику.

— Мисс Маклин, — акцент джентльмена был, скорее, американским, — благодарит фирму «Дон» за приз и просит отнести причитающуюся ей часть… э… в пользу бедных.

Девушка в подтверждении наклонила голову. В пользу бедных! Я сам — бедный, беднее некуда! Однако ни гроша сверх половины я не получил. Рассовав пачки по карманам, я поспешил удалиться. А то и меня попросят облагодетельствовать кого-нибудь. Шпагин говорил что-то возвышенное, но меня манил буфет. Нежданные деньги изводили меня, как вши привокзального нищего. Скорее, скорее! Большую пачку «Липтона», банку лучшего кофе и гигантскую коробку конфет. И еще осталось. Хорошо быть богатым, ура!

Держа добычу перед собой, я пошел к остановке.

— Садитесь, подвезу! — окликнули сзади. Я вздрогнул от неожиданности. Любезность непривычна.

У вишнёвой «Нивы» стоял, приветливо подняв руку, седовласый горожанин, во всяком случае номер автомобиля — местный.

— Не признали? А я вас помню, я перед вами у директора турнира был, тоже хотел участвовать, хе-хе, старый хрыч. Конечно, до вас мне далеко, — он приглашающе открыл дверцу. — Федором меня зовут, Федором Николаевичем. Знаете, никогда не думал, что будет в нашем городе турнир со знаменитостями, в сравнении с которыми я кто? любитель, пижон. Сын подарил деньги на взнос, по случаю шестидесятипятилетия, он у меня коммерсант, решил побаловать отца — отставника, да я одумался вовремя, а то набрал бы картох людям на смех. Вам куда? — мы выкатили на правый берег.

Я назвал адрес.

— По пути, я рядом живу, через два квартала, в новом доме, огромном, никто никого не знает, все чужие. Вы на завтрашнюю экскурсию собираетесь?

— Экскурсию?

— Сегодня объявили, организаторы турнира в день отдыха устраивают. В Графский заповедник. Место исключительное, запросто не попадешь, ни-ни. Вы, наверное, и не такие места видели, а я… Отправление в десять от шахклуба, — он затормозил. — Приехали.

Я поблагодарил добродея. Ничего, ещё полсотни призов подобных сегодняшнему, и вишневая «Нива» будет моей.

Предаваясь дурремарским мечтам, я пересёк улицу, зашел в тёмный подъезд, поднялся на второй этаж, доверенным ключом отпер дверь.

Зоя Федоровна похлопотала на кухне, и до позднего вечера мы пили чай, кушали конфеты и беседовали — о старом и новом кино, о толстых и тонких журналах, о теперешних законах и прежних деньгах.

Перед сном я настроил «Телефункен» на Бухарест и под звуки сырбы продолжал попытки склеить из кусочков прошлого что-нибудь пригодное для нынешнего дня — и только для личного пользования.

5 — 9

5

В этом городе поливают мостовую. Мокрая штанина не раздражала, открытие, право, стоило того. Покуда работают дворники, у мира есть шанс.

Купив ворох газет, я поплелся к автобусу. Знакомство с увлекательнейшими уголками нашей Родины. За счет приглашающей стороны. Разве удержишься.

Большинство удержалось. Автобус, чистенький «Икарус», заполнен едва наполовину. Однако поросята-мушкетеры соблазнились, присутствуют.

Я устроился у окошка. Что пресса сообщает? Вот и я попал в Историю: «П. Денисову вручают специальный приз». И пятно, долженствующее обозначать фотографию.

Видела бы маменька…

— Вы не против, если я сяду рядом? — я не сразу понял, что обращаются ко мне.

— Пожалуйста, — опять выручил язык. Разговор-то шел на английском, а рядом со мной расположилась покровительница бедных, мисс Маклин. — Прекрасная погода, не так ли?

Заглушить мою пошлую фразу мотору не удалось. Автобус тронулся.

— Замечательная погода, — согласилась сенсация турнира. — Меня зовут Элис.

Пришлось представиться. На переднем сидении, вполоборота к салону, живописная дама бойко тараторила в микрофон: — Экскурсионное агентство «Ариадна» радо приветствовать участников шахматного турнира «Аэро». Вы совершите незабываемую поездку в чудесное место, изумруд нашего края — Графский заповедник. Экскурсия продлится четыре часа, во время которой мы… — но тут динамик взвыл и намертво смолк, прервав поток благоглупостей.

Дорога не бархатная, то и дело подкидывало на колдобинах, но мою попутчицу это не смущало.

— Мы не встречались раньше? В Брюсселе? — развивала она диалог.

— Вряд ли. Никогда не был в Брюсселе.

— Быть может, вы приезжали в Гастингс?

— И это сомнительно. Доведись мне увидеть вас, я бы не забыл никогда, — во, какой я галантный. Поросята, чай, обзавидовались.

Автобус покинул город, замелькали телеграфные столбы. Быстро едем. Сельский пейзаж вызывал восторг у Элис.

— А это — Тихий Дон?

Я уверил, что да, и, указав на рыбаков, начал объяснять, в чём заключается главное отличие монастырской ухи от мирской, вспоминая былое. Тема нашла отклик, и не успела Элис исписать половину блокнота рецептами кухни Войска Донского, как мы остановились у шлагбаума.

— Уже приехали? — удивилась она. — Как жаль, — печаль, похоже, непритворна. Эмансипация — явление противоестественное, кухня возьмёт свое. — Вы так интересно рассказываете, просто потрясающе.

— Нам предстоит и обратный путь, — утешил я её. Действительно, наболтался всласть. И, что ценно, ни слова о шахматах.

Миновав полосатое бревно, мы подъехали к двухэтажному зданию кремлевского кирпича, с башенкой, окнами-бойницами, а перед домом бездельничал фонтан-Самсон, скопированный с Петергофского. Только без воды.

Неизвестного вида птица, сидевшая на золоченой голове, озадаченно смотрела на нас: неужели и эти купились, приехали на водопой?

Дама-экскурсовод взяла реванш за молчание в дороге:

— Мы находимся на территории одного из старейших российских заповедников мирового значения, ведущего свою историю с конца девятнадцатого века, с райского парка принцессы Ольденбургской…

Я отошел в сторонку. Удачная скамейка, чистая и в тени. Панно на стене выглядело прелестно, а экскурсовод старалась и за себя, и за фонтан, информация с клёкотом вылетала из неё и назойливо носилась по округе: 'с этого года заповедник работает в режиме заказника, выдача лицензий на отстрел основан на строгом научном расчёте, количество лицензий ограничено и стоят они весьма дорого, отстрел животных благоприятно сказался на здоровье оленьей популяции, а кабанье поголовье держится на оптимальном уровне, всё добытое мясо идет в благотворительную столовую, по-прежнему запрещена охота на реликтовых представителей животного мира.

Олешки, наверное, рады, что их убивают за настоящие деньги — доллары, марки, фунты. Это так благородно…

Экскурсия перешла в дом, один я манкирую. Нельзя. Свежая вывеска: «Музей охоты». Порубили все дубы на гробы… Внутри — таксидермистерская вакханалия, мечта моли: волки, олени, лоси, бобры, медведи, кабаны — мохнатые, лохматые, с флюоресцирующими глазами, окружили нашу шахматную группу, обнажили зубищи и наставили рожищи.

А дама всё поясняла:

— В нашем заповеднике получила распространение охота с применением исторических видов снаряжения: луков, арбалетов, рогатины. Это привлекает зарубежных клиентов, придает охоте неповторимый русский шарм. Оружейная мастерская «Стрелец» готовит малые, номерные партии, стоимость одного арбалета доходит до пяти тысяч долларов. Простота в обращении, экологическая чистота, оптический прицел, бесшумность, оригинальная отделка выгодно отличает арбалет от ружья.

Ниф-Ниф потянулся к экспонату.

— Нет-нет, руками не трогать. При музее работает тир, у вас будет возможность ощутить прелесть настоящей стрельбы, — экскурсовод повела нас дальше, к рыбацким трофеям — толстому печальному сому Ерофеюшке, двухметровой щуке Цене и другим, уже безымянным рыбинам.

Люминесцентные лампы превращали зал в подводное царство. Импортные Садко, наторговавшись, выбирали здесь способ отдохновения, прельщаясь или не прельщаясь возможным уловом.

Мерцание светильников утомляло.

— Сейчас вы можете пройтись по Райскому парку Ольденбургских. В настоящее время он полностью восстановлен и имеет первоначальный вид — такой, каким он был столетие назад. Во время прогулки нельзя сходить с дорожек, курить, кормить и дразнить животных, громко разговаривать, — напутствовала нас экскурсовод.

— А также играть на музыкальных инструментах, — тихонько добавил Ниф-Ниф.

Заманчиво посетить историческую родину. Я остановился у плаката-схемы. Полтора гектара рая. Дождавшись, пока последний Адам скроется за поворотом, я вступил на дорожку желтого кирпича, воображая, что я — один. Старые замшелые деревья — как заветные бутылочки выдержанной коллекционной массандры урожая тридцать второго года, приберегаемые до невесть какого праздника, который так и не наступит.

Впереди вольер с оленями, а рядом — люди. Я сошел в сторонку. Скученность сгубила Эдем. Никуда Адама и Еву не изгоняли, рай сам исчез — с рождением Каина.

Крохотная полянка, необитаемая, уединённая — если забыть о доме в полусотне шагов, отсвечивающем на солнце множеством окон. Отсюда, с тыльной стороны, он смотрелся огромным подарочным тортом — с кремом розовой черепичной крыши, мармеладом окон и бисквитом старинной кладки.

Кушайте, гости дорогие.

Я отвернулся.

Бабочка порхала над поляной, раздумывая, на какой цветок сесть. При избытке предложения возникает проблема выбора, непосильная и для насекомых.

Негромкое басовое жужжание сзади, со стороны музея. Сердитый шмель гонит безвалютную нищенку с поляны спецобслуживания. Бабочка зависла над цветком, взмахи крыльев медленные, сонные. В голове у меня обманчивая дремота, сумрак под сводами черепа, который мне виден — изнутри. Спокойно, голова, не напрягайся, давай лучше отдохнем до завтра, побережем клеточки.

Жужжание стало громче, грознее. А как укусит шмелюга?

Я повернул голову и едва успел отскочить в траву, освобождая путь. Летел не шмель. Не сработай мозг в режиме пережога — лежать мне пронзенным изделием предприятия «Стрелец», арбалетной стрелой штучной работы.

Окна дома смотрели отрешённо, мёртво; часть их открыта. Лето, жара. Стрелять могли из музея. Чучело понадобилось? «Денисов П. И., сто семьдесят четыре сантиметра (в обуви), шестьдесят шесть килограммов, кулинар, шахматист, инвалид по редчайшему заболеванию».

Нет уж. Когда умирать — дело моё и болезни. Третьих лиц просят не беспокоиться.

Я не озаботился поиском стрелы. Улетела — и прощай. Пугало иное — внутри заворчала, пробуждаясь, тупая, бессмысленная ярость. Полегче, полегче. Я проглотил капсулу давудина, добавил пару таблеток элениума. Зубы стучали, словно не на солнцепеке я, а в леднике-кадаверной.

Альба Регия готовилась распустить новый бутон. Я вернулся на дорожку, потащился к выходу.

Погулял, примерился к раю. Меня обгоняли другие экскурсанты.

— О, Питер, где вы потерялись? — Элен коснулась моей руки. — Здесь так чудесно, спокойно, я отдыхаю душой. Вы идёте в тир?

— Уже был, в некотором роде, — хватило сил пробормотать.

— Вы совсем раскисли.

— Перегрелся на солнце.

— Это опасно. Солнечный удар — плохо. Идите в тень.

Превосходный совет. Держаться в тени, не высовываться, не возникать, и, может быть, всё образуется. Кого это я так интересую? То задавить хотят, то подстрелить, не соскучишься. И ведь веду себя смирно, разве что выиграл несколько партий, но из-за этого не убивают. Или убивают? Кому я нужен, право. А, получается, нужен. Вот и мисс Маклин принимает участие. Так говорит паранойя.

Тень ли действовала благотворно, лекарство ли, но, когда я забрался в раскаленный автобус, уныние испарилось, напротив, поднял голову давно забытый энтузиазм, и мы даже продолжили беглое знакомство с холодными закусками атаманского стола.

— Знаете, Питер, я поговорю с одним человеком дома, в Лондоне. Он связан с издательством, и, если заинтересуется, вы сможете написать и опубликовать книгу. Поваренная литература всегда распродается, можно хорошо заработать.

— Стоит ли беспокоиться?

— Какое беспокойство, сегодня я позвоню. Лучше, если вы будете рядом. Зайдите ко мне вечером, часов в восемь, ладно?

— Зайти к вам?

— Да, из номера можно поговорить по телефону. Я остановилась в гостинице «Брно», десятый этаж, номер тысяча семнадцатый.

— Ладно.

Три года назад я бы визжал от восторга. Опубликовать книгу, получить гонорар — фунтик фунтов стерлингов, о, радость, о, счастье! Поздно. У меня уже есть одна книжица.

Автобус замедлил ход. Оказывается, мы успели вернуться в город, и водитель притормозил у гостиницы.

— До вечера, Питер!

— До… До вечера, — голос пресекся, выдавая полную мою неподготовленность к такого рода предложениям. Кто их разберет, англичанок, Вдруг и правда — деловой интерес? В зеркало посмотрись, в зеркало. Видик-то не самый презентабельный, господин Денисов. Учти.

— Всего вам доброго, — попрощалась экскурсовод, высаживая остаток экспедиции у шахматного клуба. И за это пожелание простил я ей и словоохотливость, и жару, и своё настроение, и свои печали. Доброго — и побольше!

6

«Шалишь, брат, шалишь! Ни на что ты, шаромыжник, не годишься, старый скукоженный шампиньон, как ни прихорашивайся,» — шипела, издеваясь, электробритва «Харьков», изделие времен дружбы народов.

Горько слышать правду о себе, но я терпел, не торопился, и был вознагражден — бархатистость щек вышла необыкновенной. Никакого одеколона, хватит и водички. Я суетился, прихорашивался, цеплял и сбрасывал со стола всякую дребедень, а потревоженный китайский болванчик укоризненно качал головой:

— Э, батенька, опомнись. Полно школьничать! — но я не внимал увещеваниям.

Будильник зазвенел пронзительно, отрезвляюще. Я завел его, думая соснуть, но так и не прилег, все хлопотал, хлопотал.

Мартовский заяц в июле. Пора остепениться и думать о вечном, а я скачу да прыгаю.

Задор, глупый юношеский задор обернулся тоской. Отбой. Сейчас лягу в кровать, попытаюсь свернуться калачиком, колени к подбородку, и уйти в дальнее плавание по волнам меланхолии в поисках острова Буяна.

Я шагнул к кровати. Ладья Харона, рокировка через Стикс. И все труднее найти повод для возвращения. Чего ради? Корни подрублены, листья опали. Скрипеть на ветру, дожидаясь бури, когда не стыдно будет рухнуть или переломиться, явив на обозрение трухлявую рассыпчатую сердцевину?

А хоть и скрипеть! Вволю, до зубовного свербежа, до замирания сердца, не слыша ритмичных ударов, семьдесят восемь в минуту, растворяющих бытие в сладкое ничто.

Пользуясь душевным разладом, я устремился на улицу. Развеюсь, разойдусь, уцеплюсь за действительность.

В двери провернулся ключ. Хозяйка воротилась, живая душа.

— Уходите, Петр Иванович?

— Нужда гонит. Неигровой день, а хлопотливый — везде поспей, за всем догляди…

Из авоськи, поставленной на пол, выкатилось яблоко, желтое, с красными клиньями меридианов, и нехотя легло под низкую скамеечку. Я подал его Зое Федоровне.

— Спасибо, это я вам принесла, сейчас вымою, — она скользнула мимо меня. — Поздно вернетесь?

— Как получится. Малый гроссмейстерский совет, то да се… — пришлось соврать для поддержки авторитета.

— Редкий сорт, — она протянула яблоко, в каплях воды. Будто в саду дождик прошел. — Я пробовала, понравилось. Вы кто по гороскопу?

— Я? Овен, кажется. Баран.

— Тогда сегодня вас ждут сюрпризы, не всегда приятные, — она указала колонку в газете, местной брехушке.

— Если бы только сегодня, — я спустился во двор.

На удивление, господин Денисов пользуется несомненным успехом. Просто невиданным. Победителя любят все?

Мякоть яблока, сочная, ананасовая, с пикантной горчинкой, взывала к добросердечным чувствам. Зачем подозрительность, не так уж плох я снаружи.

На углу — цветочный ряд: розы, гладиолусы, гвоздики. И в мыслях не держу. Чисто деловая встреча.

Троллейбусы торопились в депо, с сегодняшнего дня после заката по четным дням отключают трамвайные линий, по нечетным — троллейбусные. Из газет вычитал, не зря грамоте учился.

Мне троллейбус не понадобился, пешком дошел. Гостиница в стиле «чемодан на попа» отбрасывала длинную прохладную тень на асфальтовую, без травинки, площадь. Зря спешил, полчаса еще до назначенного времени. Пришлось слоняться, рассматривать залепленные объявлениями стены да столбы. Собачья привычка.

Загорелась надпись. Из короткого названия «Брно» светились лишь первые две буквы. М-да…

В вестибюле — обычные среднерусский социум: гости с юга выбирали местных подруг.

— Куда? — перегородил дорогу охранник.

— Меня ждут.

— Если ждут — выпишите пропуск у портье.

— А где портье?

— Должен же человек поужинать, а? — и, спрятав купюру:

— Последний раз без пропуска пускаю.

Чувствительным да гордым тут делать неча. Дежурная по этажу приняла эстафету:

— Вы к кому? Пропуск! Эй, пропуск! — но я шел вдоль коридора, холодный, как вода в душе. Не дать злобе властвовать собой, наплевать на все и жить дуб дубом. Наплевизм как способ существования масс в условиях перехода от чего-то к чему-то.

Я отыскал нужный номер. На мой робкий стук приоткрылась дверь.

— Заходите, Питер, — просто пригласила Элис.

Цепочка — забота гостиницы о безопасности постояльцев, звякнула протестующе, но поздно, я вошел.

У менее закаленного человека дух бы захватило от роскоши, а я — ничего, спокоен.

— Садитесь, Питер, то кресло наиболее прочное. Хотите выпить?

— Э-э… Воды, если можно.

Элис открыла холодильник (Полюс-2, 1970 года выпуска, инвентарный номер 01480012 выписан коричневой краской на боковой стенке) и достала пластиковую бутыль.

— Я жду разговора с минуты на минуту.

Кресло подо мной затрещало, а вместе с ним и все мои надежды. Встреча действительно деловая.

— Питер, как с вами можно будет связаться? Я имею в виду, после турнира?

— Не знаю. Зависит от обстоятельств.

— Собираетесь куда-нибудь?

— Не то, чтобы собираюсь, но — придется, видно, — я попробовал воду. Виши. Нарзан лучше. Привычнее.

— На турнир поедете? Какой?

— Никакой. Хорошего понемножку, — мне стало скучно. Что я тут потерял? Тоска вновь наползла на меня, медленно, неудержимо. И я поддался. — Я вообще случайно играю. Редкая болезнь мозга. Месяца два умным побуду, если повезет — полгода, а потом сбешусь.

Она сочувственно посмотрела мне в глаза.

— Наверное, вы устали. Хотите аспирин? Солнечный удар — штука коварная.

Вот так всегда. Лучший способ что-нибудь скрыть — резать правду-матку. Не поверят, еще и обидятся, издеваюсь, мол.

— Не надо аспирина. Знаете, я, пожалуй, пойду. А это вам на память, — я положил на стол свою книжицу «Кухня современной России, или искусство выжить, не отказываясь от невинных радостей».

— Постойте, Питер, — но я покинул кресло.

— Прощайте.

Тьма хлынула снизу, поднялась до колен, груди, головы. Тонкий, непрерывный звон. Я упал на спину. Что-то новое. Ортостатический коллапс? Неудобно перед мисс Маклин, успел сконфузиться я…

… Едва вмещаясь в пространство меж театром и банком, над улицей висел Сатурн, висел, обратясь к Земле толстой осью, коротко торчащей из полюса, и широкие его кольца, гамма малярных колеров, превращали все в клоунаду. Но — смертельную клоунаду.

Батальоны Гражданской обороны, выстроясь на проспекте, вбирали в себя новые и новые отряды, распухая, наливаясь человеческой гущей, оплотневая, и — сохраняя ритм, слаженность, порядок.

Камуфлированный «Пазик» подъехал неторопливо, почти торжественно, притягивая к себе взгляды, словно блестящий шарик в руке гипнотизера. Вышедшие из него степенно образовали кружок, ожидая Пастыря, и напряжение ожидания струилось вдоль проспекта, заполняя каждого истерическим восторгом.

— Город, смирно! — гулкий металлический голос пророкотал из репродукторов, усыпавших столбы.

Великий Пастырь-Комиссар показался в дверях автобуса и, не теряя ни слова, ни жеста, вместе со свитой поднялся на трибуну. Здесь, в непривычном месте, перед гастрономом, она маячила сиротливо и нелепо, но свита, неколебимая, твердая, уверенно растеклась по чинам вокруг центра — Пастыря-Комиссара.

Пастырь щелкнул ногтем по микрофону, треском отозвался город. Все, все стояли теперь в колоннах Гражданской Обороны, в защитных комплектах, с лопатами в руках и противогазами на лицах.

— Сограждане! Дети мои! В эти дни, нет, часы, будущее зависит от нашего единства, преданности, верности! Сатурн угрожает Земле! Чудовищный газовый пузырь хочет погубить идеалы, принципы, ради которых умирали отцы и деды наши. Только собравшись в армию Гражданской Обороны, мы можем противостоять ему. Смотрите! — он протянул руку вперед и вверх и чуть набок, — смотрите, дети мои, вот он, ваш общий враг!

Подул ветерок, и полотно затрепетало. Я пожалел, что нет солнца, словно лучи его смогли бы отрезвить, рассеять паморок людского сознания.

— Армия покидает город, Задонским трактом продвигается до линии Галкино-Рамонь и окапывается на фронте десять километров. Остальные указания каждый получит от своей двойки. Ура!

Войско дружно хакнуло в ответ, и колонны потянулись мимо трибуны, сначала кадровый полк ГО, с автоматами через плечо, звучно отбивая шаг, затем — заводские и фабричные дружины, студенты, школьники, кто и в самодельных комплектах, пошитых из брезента, сукна или даже простыни, но выкрашенных одинаковой серой краской, и тем похожих неразличимо.

Вожди спустились к автобусу, торопясь на вокзал, где стоял наготове поезд с впряженным паровозом, пыхтящим и изводящим округу пронзительными свистками.

Я улучил разрыв в людском потоке и перебежал к драмтеатру. Сатурн полностью перегородил проход, пришлось делать крюк.

Сзади полотно, растянутое на кружевном каркасе, смотрелось неясно, нефокусно, яркая красная краска проступала лучше остальных и превращалась в похабный овал.

Белка, сидя на дереве, недоуменно осматривалась, пытаясь проникнуть в происходящее. Куда ей…

Начался дождь — слабый, моросящий. Я поднял капюшон штормовки.

— А ты что здесь делаешь?

Я обернулся. Двое, в армейских плащах-палатках, со старыми, знакомыми по кино пэ-пэ-ша на груди, радостно улыбались мне.

— Я? Ничего.

— Тогда можешь пойти с нами.

— С вами — это с кем?

— Мы резерв-двойка. Отец-комиссар и мать-комиссар.

Женщина подмигнула обещающе: давай к нам, мужик, не пожалеешь!

Что она могла обещать? Грустно.

— Я остаюсь в городе.

— В городе нельзя! — руки отца-комиссара легли на автомат, в голосе — простосердечное непонимание. — Опасно.

— Что делать, — я вздохнул, и, упреждая последнее движение комиссара, достал из кармана черную бляху.

— А, вы из санитарного отряда, — лица двойки озарились пониманием, они зеркально развернулись и бросились догонять арьергард. Тихое, пришаркивающее эхо отчаянно цеплялось за стены домов в безнадежной попытке удержаться пусть лишь на миг.

Я миновал пустынный сквер. На главной площади — россыпь сотен легковушек, брошенных по весне, в дни Уравнения Народа. Белые, голубые, зеленые машины — и на всех красными пятнами листья ржавчины.

Я прошел квартал в тишине, лишь временами скрип битого стекла под ногами. Дождь едва крапал, но тучи, тяжелея, спускались ниже и ниже.

То, что прозвучало, было не крик, не звук, а — осколки звука, пробившиеся сквозь расстояние. Я поворачивал голову, искал — откуда и, сначала неуверенно, а потом быстрее и быстрее зашагал, до конца не веря удаче.

Несвободный, узкий переулок, закупоренный танком, оливковым ящером, приползшим сюда и подохшим, подохшим от жажды после того, как в мучениях исступленно требовал бочку, потом канистру, потом хоть глоток горючего. Я свернул мимо, в арку. Двор гигантской раковиной рассеивал звук. Чудилось, кричат отовсюду, из каждого зияющего окна, из каждого подъезда, разбитыми дверьми вымаливающего прощение за бессилие оградить, оберечь.

Я вбежал по лестнице, толкнул незапертую дверь. в кровати, багровея лицом, плакал ребенок, маленький, месяцев шести. Больше — никого.

— Успокойся, малыш, успокойся, — я поискал кругом, завернул младенца в чистую пеленку и взял на руки. — Сейчас пойдем домой, там и накормят, и согреют.

Лампочка не загоралась. В телефонной трубке — пустота. Город умер. Дом наполнился писком, возней, мельчайшей дробью коготков. Справлялся пир с главным и единственным блюдом, приготовленным и оставленным людьми.

Теперь я двигался быстро, плавно, невесомо летя над стланью неубранной листвы, не заботясь о патрулях, чувствуя, зная — нет их, разбежались из города, расползлись, как вши, покидающие коченеющего покойника; вороны кружились над глаголями, хрипло жалуясь на обман, только-только привыкли к кормушке, и — пусто, голодно, одна села на памятник, тщась отклевать чугунную плоть, ребенок захныкал, но мы уже пришли, звонок не работал, я стучал, стучал в дверь, и когда она открылась, не стало сил, на подгибающих ногах я вошел, Анна подхватила ношу, радостно ахнув, а я, опершись спиной о стену, сидел, слушал, как галдят дети, единственные дети, оставшиеся в городе, родители которых ослушались Великого Пастыря и не убили тех, кто стал помехой в исходе, детей до двенадцати лет включительно, теперь их у меня пять, с этой девочкой, а остальные, дети послушных, лежат мертвые, и мне опять идти в город, искать живую душу, покинутую, но не убитую, сейчас встану и пойду, зиму переживем, кружка горячего какао, вкус прочности и уверенности хорошего завтра, забытый и нежданно явившийся, чудом сыскался неотравленный склад, комиссары снебрежничали или просто не знали о нем. тогда-то я и решился, понял, что есть шанс, крохотный, но есть, а, может, все началось, когда задумался, отчего перестали одевать детей в матросские костюмчики, у меня был такой, и у отца, и у деда, я помню фотографии, но об этом будет время вспомнить, сейчас нужно спешить, но ноги, бедные исхоженные ноги подломились, и черный туман опять окутал меня…

… Скверно. Такого прежде не было. Переход в новое качество, диалектический закон.

Муравей полз по предплечью прямолинейно, упорно. Может, и не муравей, не было сил смотреть. Опустошенность. Изношенность. Раздавленность. Эпитеты россыпью, на выбор. Солоноватый вкус во рту. Язык закусил, припадочный?

Открывать оба глаза разом — нерационально. Начну с левого. Полежу чуть-чуть и открою. Это так просто. Поднимите мне веки.

Муравей успел добраться до ладони, когда я собрался с силой. Не муравей, даже не таракан. Красная дорожка из неглубокой царапины на плече кончалась крупной каплей крови.

Я по-прежнему сидел в кресле, свесясь набок, подлокотник упирался в ребра, не давая глубоко вдохнуть.

Неловкое движение — и я упал вместе с отлетевшим подлокотником. Разор, а не гость. Я поднимался, бормоча извинения, обещая поправить, прикрутить, но — напрасно.

Элис Маклин не нуждалась в извинениях. Она вообще вряд ли в чем-либо нуждалась — теперь.

Сбившийся коврик, на котором она лежала, впитал в себя кровь, не давая ей растечься по полу. А крови должно было быть немало, яремная вена — на пальчик порезать.

Я склонился над Элис, цепляясь за надежду, что происходящее — продолжение видения. Нет, слишком верны детали — следы зубов, разорванные ткани и туман в широко раскрытых глазах.

Почему так мало крови? Я оглядел комнату. Опрокинутый стул, пластиковая бутылка на полу, пустой стакан.

Из зеркала платяного шкафа на меня смотрел испуганный старик, подбородок, щека и губы которого — в запекшейся крови. Вот почему ее мало на полу.

Значит, свершилось. А чего ждал? Лекарство, нравственные тормоза, сублимация агрессии — а я и поверил. Хотелось поверить. Авось обойдется, это другие звереют, а я — никогда. Поиграю в шахматишки, разряжусь мирным путем, перехитрю болезнь.

Не вышло. Я подошел к окну. Десятый этаж. Внизу оранжевым светом горел фонарь. Посадка разрешена.

Оконная задвижка не поддавалась. Разбить стекло? Я поискал на полу подлокотник. Поднять его не успел: спазма желудка бросила к туалету. Выброс, другой, третий, совсем уже скудный, липкой, тягучей слюной. Лоскутки яблочной кожуры плавали в зеленоватой жиже.

Полегчало. Из крана — свист, воды ни капли.

Я вытер лицо полотенцем, смоченным лосьоном. Следы сошли. Не все — рубаха, джинсы оставались мечеными, но ведь это уже не я.

Элис, распростертая на полу, бледная даже в свете розового абажура, опять звала меня к окну.

Не сейчас.

Я снял с дивана линялую накидку и укрыл тело.

Пустой коридор, отключенный лифт. Никто меня не видел. Охранник куда-то ушел, пришлось самому открывать наружную дверь.

Три часа ночи. Время цепных собак. Асфальт, твердый, отдавший дневной жар, в щербинах первых недружно павших листьев матово-серой рекой нес меня по городу. Постоянная, верная лунная тень и шаткая, безразмерная и ненадежная — от редких фонарей.

Пегая жучка-побродяжка протрусила навстречу из-за мусорного бака но, не дойдя пары метров, заскулила, отшатнулась и нелепым расхлюстанным галопом кинулась прочь.

У трамвайного пути ремонтники сосредоточенно ковыряли ломами землю, кто-то колдовал с ацетиленовым агрегатом, засыпая карбид, едкую пыль разносило ветром по улице, смешивая с запахами подъездов и подворотен.

Остановилось такси.

— Поехали?

— В другой раз, — обертка от мороженного прилипла к подошве, и я шаркал, пытаясь освободиться.

— Водка нужна? Сигареты?

— Обеспечен.

— Девочку хочешь? — не отставал шофер.

— Не хочу.

— Счастливчик, все у тебя есть– и таксист отправился на поиски страждущих.

Стайка маленьких лягушат резвилась на тротуаре, покинув черноту газонов. Я сбился с шага, пересекая нежданное препятствие, а они, не обращая внимания на полуночного Гулливера, продолжали подлунные резвости.

Лампочка, тлеющая вполнакала, помогла попасть ключом в скважину. Скинув туфли, во тьме я пробрался в свою комнату, боясь потревожить густую тишину. Забиться под одеяло и замереть. Тихое оцепенение жука-притворяшки. Я очень мертвый, не трогайте меня, брошенную на пустыре старую, разлагающуюся падаль, источающую миазмы, смертельные для путника, неосторожно оказавшегося рядом.

7

— Молоко, молоко, кому молоко! — утренний безжалостный крик вместе со свежим ветерком падал из форточки на стол и оттуда разлетался по комнате, отскакивая от стен и увязая в сползшем на пол одеяле.

Голова безвольно каталась по подушке, в одну сторону, в другую, но оторваться от нее не могла.

Откуда-то издалека двигалась моя рука — левая, с часами, двигалась кружным путем, с привалами и отступлениями, во время которых я трижды возвращался в сон, пока не подползла к лицу. Скосив глаза, я увидел ее, запястье с черным ремешком часов, и сразу пожалел, что проснулся. Не из-за времени, четверть восьмого — вздор, ерунда. Перчатка высохшей крови — иное дело.

Я встал у кровати, разглядывая себя. Руки, отдельные пятна — на груди и, зеркало показало — кровь на губах и вокруг рта.

Стигмы? Не надейся.

На подушке, простыне — тоже кровь. Откуда?

Вывод очевиден. Накинув халат, я прошел в спальню хозяйки. Наверное, хозяйки. Ибо в том, что лежало на кровати, распознать Зою Федоровну я не мог.

8

Я уложил электробритву в футляр, футляр — в чемодан. Что еще осталось в комнате моего? Ничего. Я чист. Последний час прошел не без пользы. Вымыт, выбрит, слегка надушен. Ответработник семидесятых не смог бы придраться.

Свежая рубашка молочной голубизны — в тон лицу. Я пригладил подсыхающие волосы.

— Иду сдаваться. В милицию.

А голос подкачал. Голос выдавал человека, повинного в двух смертях. И, если не сдаться, их будет больше. Много больше.

Чемодан я оставлю здесь. Пусть стоит. Последняя прогулка и без того тяжела.

Девять утра. Крайний срок. Я сам себе его установил.

Нехотя я вышел во двор. Голуби расклевывали оброненный творожный сырок, а рыжая кошка, припадая к земле, подкрадывалась к ним короткими перебежками.

— Кыш, — отогнал я птиц, а кошка, укоризненно мяукнув, стала обнюхивать сырок. Жестокие люди сентиментальны. Начинайте утро с доброго дела. Тимуровскую выучку не выковырять, дождем не смыть.

В какую, собственно, сторону идти? Или туда ведут все дороги?

Томясь, я стоял посреди улицы, отсчитывая десятого прохожего, у которого спрошу путь.

— Петр Иванович! Петр Иванович, доброе утро! Вам куда? — тормознула вишневая «Нива». Старичок-фанат Федор Николаевич зазывно приоткрыл дверцу.

— В тюрьму.

— Шутить изволите. Вы завтракали?

— Нет.

— Как удачно! Не откажите, примите приглашение — давеча на прудах вечерял, карасей набрал отборных и с утра в сметане пожарить решил. Да, кстати, слышали? — он помрачнел.

— Что именно?

— Маньяка поймали. Год в страхе весь город держал. Вчера в гостинице двух женщин убил. Не слышали? По городскому радио сообщили, я как раз рыбу чистил. Да садитесь, садитесь, лучшего завтрака в городе не сыскать, честное слово!

Я покорился. Поймали? Год ловили? Ничего, еще один придет. Поест карасей и придет. Или все-таки случилось невероятное совпадение? Смерть Зои Федоровны тоже на нем?

Не стоит обманываться.

— Видите, совсем рядом живу, — кормилец-доброхот остановился у громадного, в квартал, дома. — Седьмой этаж, седьмое небо.

Лифт, в надписях до потолка, насквозь пропахший русским духом, поднял нас к темному короткому коридору.

— Мои хоромы, — Федор Николаевич поколдовал над замком, — заходите.

Рама стальная, двери — тоже. Крепко живет.

— Самая ценная вещь в квартире, — поймал мой взгляд хозяин. — Сын поставил. Мало ли, говорит, на всякий случай, — он провел меня в комнату. — Я мигом.

Обеденный стол, шесть стульев, «стенка», отечественный телевизор, палас на полу. И все равно — не живут здесь. Запах не тот. Засохший кактус у окна — подтверждение. Некоторые по наивности считают кактусы неприхотливыми растениями. Я потрогал его колючки, ломкие, неживые.

— Конспиративная квартира, — разъяснил хозяин.

Я обернулся. Он стоял в проеме, держа в руке пистолет с несуразной дулей на конце ствола.

— Отойдите от окна, там дует. На стульчике устраивайтесь, — он прикрыл дверь в прихожую.

— А караси? Караси-то будут? — стол гладкий, пустой, ни пепельницы, ни вазы. Зачесалось горло, раздраженное после бритья.

— Караси? Увы, смета не предусматривает. После как-нибудь, — он вздохнул с сожалением.

— Тогда я пошел, — мне и вправду стало обидно. Рыбки пожалели.

— Полноте, Петр Иванович! Не притворяйтесь, что не понимаете, вам не идет.

— Чего притворяться? Не понимаю, совершенно не понимаю. Глуп, видно.

— Ладно, растолкую, — Федор Николаевич пододвинул свободный стул, сел, не сводя с меня глаз. — Имеете право знать. Более того, обязаны знать. Как вы их, а? Иностранку и хозяйку вашу? — он хихикнул. — Опасный вы человек, Петр Иванович, с вами ухо держи востро!

— Опасный, — согласился я. Пыль на столе трехдневная.

— Просто злодей, кровожадный злодей! — поклонник шахмат улыбался, но морщины на лице — резкие, напряженные. Нервничает. — Ладно, успокойтесь, не вы убивали, не вы, — он склонил голову на бок, продолжая улыбаться. — Полегчало? Не замечаю. Может быть вы, напротив, разочарованы?

— Я знал, что никого не убивал.

— Каким образом, позвольте полюбопытствовать? Уверенность в себе?

— Кровью меня перемазали, а в желудок не закачали. После рвоты я в этом убедился.

— Да, накладка. Учтем. Ну, раз вы спокойны, я расскажу вам все по порядку, с самого начала. согласны?

— Говорите, если необходимо, — ночной недосып проявился зевком — откровенным, глубоким, с мявом. Я не стеснялся.

— Именно необходимо. Вы, я вижу, не выспались? Сочувствую и обещаю — отоспитесь вволю. Но — к делу. Вернее, к слову. Дошло до нашей конторы, какой — не спрашивайте, все равно не скажу, даже вам и даже сейчас, так вот, дошло, что некая американская фирма «Икс» задумала завоевать рынок любопытным рекламным трюком. Выпускает эта фирма суперкомпьютеры и свою новую разработку она решила подать оригинальным способом: добиться выигрыша компьютером звания чемпиона мира по шахматам, и не просто выигрыша, а с вывертом, сенсацией, скандальчиком. Для этого подбирают малоизвестную шахматистку, и делают из нее чемпионку — среди мужчин. Быстро, очень быстро, за год — как раз к появлению на рынке новой продукции. Потом ее разоблачат, шахматам — смерть, компьютеру — слава. Сама машина, вы понимаете, не здесь, а в Штатах, а система связи — в кармане так называемого тренера этой шахматистки. Он следит за игрой подопечной, нажимает в кармане нужную кнопку, сигнал через спутник идет на компьютер, оттуда — назад, в карман тренера, откуда через микротелефон на ушко дамочке. Один турнир выиграет, другой, гран-при и первенство!

У фирмы «икс» есть конкуренты — «игрек». Они обращаются в нашу контору за подмогой. Проще всего поставить глушилку, опыт есть. Но результат? Не выиграет турнир малоизвестная шахматистка, и только. Придумают другую систему связи или просто мы их не достанем где-нибудь в Австралии. Нет, был придуман ход посильнее: подпустили слушок, что и у «Игрека» появился суперкомпьютер, еще сильнее «Иксового». И они тоже выставляют игрока-марионетку. Идея созрела, витает в воздухе, так почему бы двум фирмам не напасть на нее одновременно? Одна беда — нет у «Игрека» такого компьютера. Но ведь наше главное богатство — люди, и кандидатура подходящая нашлась. Вы эта кандидатура, Петр Иванович, вы.

Коли так сложилось, заболели, то послужите в болезни нужному делу. В нашей конторской лечебнице довели мы вас до кондиции, болезнь — штука капризная, не доглядишь — не туда приведет, может, вы стихи бы стали писать или оперы разные, но есть у нас мастера большие, направили по нужному пути, и вот вы в турнир включаетесь, как бы по своему хотению, но выполняете веление наше, конторское. И выполняете отлично, непосвященные затылки чешут, фирма «Икс» в панике, ведь кто вы для всех — ноль, призер клуба Мумбо-Юмбо. Особенно здорово обставили вы «иксистов» в третьем туре, когда нашли выигрыш раньше ихнего компьютера, ход за ходом опережая его там, у монитора, помните? Блестяще, просто блестяще, позвольте вам выразить искреннюю признательность от имени «Игрека». Вы породили у фирмы «Икс» комплекс неполноценности, а это дорогого стоит. Тут бы вам и удалиться, мало ли чего болезнь выкинет, вдруг покинет вас шахматный талант и просадите бездарно партию. Хотели вас немножечко задавить — не вышло, подстрелить — опять вы увернулись, а напрасно, право, напрасно. Представляете: раненый стрелой подлого соперника, вы падаете в высокую траву, но наши врачи ставят вас на ноги. Или не ставят, это уж как получится, не обессудьте. Не думайте, что вас не ценят, напротив, лично я за вас — горой, но обстоятельства… Все по плану, разработанному и утвержденному. Есть у нас мастера домашних заготовок, чистые Ботвинники. И решили они, что мыслите вы, Петр Иванович, расколоться, проболтаться. Потому подстраховались библейским фруктом, помните, яблоко? Вы его скушали и отключились в положенное время, оставив нам всю грязную работу, англичанка-то вас со смыслом вызывала, — упиваться своим красноречием Федор Николаевич упивался, но пистолет держал правильно.

— Вы убили Элис? — язык мой немел и еле слушался. Плохо. Не ко времени. Или наоборот?

— Что вы! Не я. Сейчас время разделения труда, узкой специализации. Имеем профессионалов. Он же, профессионал, и кровью вас вымазал. Требовалось изучить вашу реакцию. Дамочку-то вы приговорили, придя к ней. Испытание выдержали, в окно не бросились, молодцом. Пришлось поработать нашему специалисту, прекрасный семьянин, между прочим, дети к нему так и липнут. Поработал он и с Зоей Федоровной, нашим старым помощником.

— Ее-то за что?

— Ради вас. Чтобы вы в себя поверили. Поверит человек — и все сможет. А вы сдаваться собрались. Нехорошо.

— Зачем вы мне все рассказываете?

— Положено по плану. Реакция ваша записывается, затем изучаться будет, на будущее. И в конторе диссертации пишутся, кипит наука. Кажется все, ничего не упустил, — он пожевал губами. — Не упустил. Теперь финал. При задержании гибнет маньяк-убийца. Куда делся шахматист Петров — останется тайной. Вы ведь человек одинокий, не правда ли? Напоследок должен еще загадку загадать: когда вас взяли в работу, как думаете? И не потому ли вы одиноки, что так было нужно?

Альба Регия раскрылась. В густом аромате цветка я подался влево, со страхом ступая на внезапно онемевшую ногу; отброшенный стул падал спинкой вниз, словно погружаясь в мед, руки отзывались неохотно, с задержкой, туго проходя сквозь упругий воздух; я стелился у края стола, но Федор Николаевич продолжал смотреть прямо перед собой; низкий хлопок заложил уши, брызнуло пламя из ствола пистолета и истаяло, глаза конторщика поплыли в сторону в поисках цели, но я, прежде чем раствориться во тьме беспамятства, успел ударить его в грудь, хрупкую, ломкую, точно тончайший хитиновый панцирь гигантского насекомого.

9

Я сидел на краю ванны, левая рука болталась безвольно, а правая крутила ручку крана, блестящую, хромированную, оставляя на ней следы.

Напор слабый, струйка в ниточку. Время истекает. Ладонь — в горсть, собирая то, что можно собрать, но вода уходила сквозь пальцы и падала на белую эмаль, расползаясь по ней багровым пятном, а в ушах нарастал рокот штормового прибоя.

Конец второй части

Часть третья 1, 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1998 год

1

'Ксюша-Ксюша, прошлогодний снег,

Ксюша-Ксюша, славный человек,

Ксюша-Ксюша, нет тебя милей,

Ксюша-Ксюша, будешь ты моей!

Ей-ей!

Ей-ей!

Ой-ей-ей!!!'

— надсаживался исполнитель, пожелавший назваться Владигором.

Батюшка беспроволочного вещания Александр Попов, верно, ворочался в гробу. Стоило изобретать, ночами не спать…

Я тоже ворочался, но — в койке. Впрочем, велика ли разница? Из койки путь вел только туда, на два метра ниже уровня поверхности земли. Или на сколько нынче зарывают?

Откричав, Владигор смилостивился, ушёл. Три минуты рекламы, а затем — ужасно познавательная передача о пользе бальзама Ща. «От всех болезней нам полезней бальзам „Ща“ с красной книжечкой на шнурочке».

Я встал. Что ж ещё делать? Либо слушаешь радио лёжа, либо сидя, либо стоя.

Ещё, правда, можно ходить. Шесть шагов к окну, шесть — обратно к двери. Утренняя порция — пять тысяч шагов. Плюс сто приседаний, сто земных поклонов и сто отжиманий. С перерывами, конечно. Как учёный-народник Морозов в Шлиссельбурге.

Где-то на половине пути радио, наконец, смолкло. Ай-ай, что-то я запозднился. Всё потому, что терпел концерт по заявкам. Нет, чтобы после утреннего туалета пойти маршрутом — поленился, лёг назад. А зачем?

За дверью послышалось звяканье. Я взял со стола миску и кружку, сунул их в ящичек двери, что-то вроде шлюза.

С той стороны потянули, а через минуту вернули назад. Каша перловая и грушёвый компот.

Ел я медленно, очень медленно, поскольку иного развлечения до обеда просто не было. Разве что вымыть посуду.

Вымыл.

Опять улёгся.

Наверное, по сегодняшним меркам положение мое можно расценить, как невероятную удачу. Тюрьмы переполнены, в каждой камере на одно наро-место до пяти человек, а тут — одиночка, да какая роскошная! Три ламы под потолком: одна с ультрафиолетом, включается на десять минут в день, другая накаливания, включается в сумерках и гаснет в двадцать два ровно, и третья, слабенькая, горит всю ночь. Койка. Унитаз. Умывальник. Даже душ, и раз в неделю дают горячую воду. Мойся, стирайся, наслаждайся гигиеной. Радио, за капроновой сеткой, увы, без ручки, хочешь, не хочешь — слушай. Работает непредсказуемо, от двух до четырех часов в день.

Дважды в неделю приносят книги — без выбора, что дадут. Со штампом «библiотека ИМПЕРАТОРА австрiйскаго полка», который был похерен, и рядом — другой штамп: «Учреждение номер шесть»

На книгах поновее — только последний. Но сегодня в изголовье лежал томик с надписью «„Трудъ“, вестник литературы и науки, девятый том за январь — март 1891 года». Предлагал сей вестник роман «Немудреное счастiе» г-на Круглова, «Рыцари зеленаго поля» Афанасьего-Чужбинского, роман Зола «Деньги», стихи и массу научно-популярных очерков — о пользе кремации, о железных дорогах и телеграфах, о таинственном материке…

В который уже раз попытался угадать свое месторасположение и я.

Где я? В неволе, понятно. Тюрьма? Но странная. Климат? Похоже, обыкновенный, средняя полоса России. Похоже — потому, что окно в камере крохотное, зарешеченное и с намордником. Виден кусочек неба, то голубой, то серый. Часто идет дождик, но какой-то робкий.

Везли меня сюда в вагоне почтовом. Почтальоны, понимаешь. Печкины. В купе окон не было, так что ни направления, ни тем более, названия станций не знал. Впрочем, дорога со всеми остановками заняла не более суток, а чистой езды было и того меньше, часов четырнадцать-шестнадцать, из них большая часть по бархатному пути, без стука и тряски. Хотя, возможно, я и ошибаюсь, часов у меня нет, равно как и галстука, ремня, шнурков, бритвы.

Радио передавало общероссийский канал, тоже не вычислишь.

Возможно, Подмосковье. Или где-нибудь неподалеку от Николаевской чугунки. Или это неврологическая больница? Тоже не рядовая, а — особенная? Я уже в одной лечился… Или я — невольный участник имитации полёта на Марс?

Не знаю. Регулярно водят в кабинет с голубоватыми кафельными стенами и запахом эфира, где люди в белых халатах взвешивают, измеряют давление, светят зеркальцем в глаза, снимают электроэнцефалограмму, вводят что-то (говорят — лекарства) внутримышечно и внутривенно. Берут кровь еженедельно, верно, для анализов. Раз в квартал — будьте добры на спинномозговую пункцию. Ничего…

Задают самые разнообразные вопросы, преимущественно по поводу настроения, содержания сновидений, вкусовых пристрастий, но сами на мои вопросы отвечают неохотно. Чаще уходят от ответа. Тут же, кстати, и выдают ножницы на несколько минут — обстричь ногти. И, раз в месяц — стригут волосы, включая бороду. Не бреют, а именно стригут, хотя растить бороду мне не так уж хочется. Сейчас я здорово напоминаю Карла Маркса в его поздние тридцатые. Три последних месяца никаких лекарств — если прежде, конечно, были лекарства.

Здоровье — в пределах нормы. Никаких отключений, мигреней и шизофрений. Так мне кажется. Зато сны… Сны видел я необычайно связные, продолжающиеся из ночи в ночь. Занятные — с рыцарями, магами, вампирами и драконами. В снах казалось, что они и есть настоящее, подлинная явь, а остальное — глупый морок.

Просыпаясь, я какое-то время соображал — кто я? где? И вздыхал, видя вокруг голые стены. Замок Иф какой-то. На одну персону. Других узников я не встречал. И где встречать? Коридоры серые, длинные, дверей две дюжины — до хитрого кабинетика. Никто не шумит, а, если и шумит, за громкими звуками радио не услышишь.

Прогулки по дворику без окон. Две прогулки по часу. Не хочешь — не ходи. Подходит к концу второй год, как я взаперти. Крестики на стене не рисую: радио есть.

Никаких допросов. Никаких избиений. Хотя — человек я смирный, не балую, не бунтую, распорядок соблюдаю неукоснительно — тем более, что и выполнять особенно нечего. Хочешь лежать — ложись и лежи. Хочешь читать — читай. Умные мысли записывать вот нельзя, вернее, нечем — нет ни ручки, ни карандаша, ни писчей бумаги. А туалетная есть. Культура.

На стенах никаких надписей предшественников. Скучная темно-зеленая краска ещё пахла, когда я вселился; выше двух метров — побелка. Потолок высокий. Пол — линулиум поверх дерева. Рукомойник старинный, «Раковина». Унитаз — «компакт», без цепочки. Таково краткое описание моей камеры. Или отсека.

Обитают же здесь… Туземцы не приветливы, но и не злобны. Скорее, безразличны. Клопов нет. Тараканы порой наведываются.

Да, вот ещё загадка для ума: питание. Диета исключительно вегетарианская. Я понимаю, времена тяжёлые, мясо дорого, но чтобы совсем, без «костного бульона», без молекулы животного белка? Каши, пустые щи, хлеба вволю. И ещё — по два банана каждодневно, без пропуска. Компот, компот, три раза в день компот. Вполне, между прочим, приличный.

Биохимики утверждают, что в человеческом организме углеводы могут переходить в жиры. Непохоже. Зеркала у меня нет, но штаны сваливаются.

О судьбе своей я долго ломал голову. В итоге — ноль. Выводы можно делать любые, да только пользы никакой абсолютно. Потому я неспешно, в самом неторопливом прогулочном темпе завершил утренний моцион. Пять тысяч и еще тысячу сверху. И начал бить поклоны. Для поддержания формы. Хотя зачем она мне? Иллюзий я не питал. Наверное, понаблюдают — понаблюдают, да и убьют. А что ещё с таким делать? В заведение имени Сербского, сиречь дурдом? Навечно? Хлопотно и накладно. Проще — пиф-паф. Небось, не Рауль Валленберг. Денисова Петра Ивановича, человека одинокого и незнаменитого, никто искать не станет. Исчез, и исчез. А разве он когда-то был?

Вот так я расхаживал по камере и пережевывал постные, слабосильные мысли. Не возбранялось, конечно, и мечтать: вот поведут меня в очередной раз к людям в белых халатах, а я — оки-аа! — одного конвоира пяткой в челюсть, другого — в живот, бегу по коридору, ногтем отпираю замки, проламываю стены, пока не выбираюсь наружу, и… Тут наступала полная, беспросветная тьма. Что делать-то? Делать-то что?

Не дает Русь ответа.

И, как назло, сна не в одном глазу. Отоспался я здесь — и за все прошлые годы, и за будущие тоже.

Опять. Какие будущие? В будущем меня как раз Самый Долгий Сон и ждет.

Хоть бы в стенку кто постучал. Почему это в романах узники сутками предаются утехам перестукивания, а мне не удается?

Опять заверещало радио. Эксперты — обозреватели комментировали правительственный кризис, обильно уснащая речь профессиональным жаргоном политологов: «крыша», «наехать», «опустить», «откат», «семья», «стрелка», «по жизни», и в который раз я подумал что рваться, действительно, некуда.

Да и как — рваться?

Обозревателей сменил концерт по заявкам. Ликуй, душа!

Едва слышно сквозь потуги очередного певца, кажется, Веспесиана, щёлкнул замок, и дверь растворилась. На пороге… не знаю даже, как их и назвать: конвоиры? санитары? совершенно вневедомственная охрана? короче, Гог и Магог — так я прозвал парочку, что регулярно водила меня в хитрый кабинетик.

Любые фантазии «пяткой в челюсть» испарились моментально. Дело даже не в том, что до челюсти я доберусь только если они на четвереньки встанут. Просто взгляд что у одного, что у другого такой, что имена им — Гог и Магог — придумались сами. Моментально.

Гог — он был повыше, а так обоих словно по шаблону лепили, — кивнул, поднимайся, мол, пошли.

Я встал — медленно, резких движений эти ребята не любят. А я сердить их, тревожить и вообще беспокоить смел только в мечтах. Такой вот я смелый.

Шёл я обыкновенно. Даже руки за спиною не держал. Гог направлял меня словесно:

— Прямо. Направо. Прямо…

Странно, дверь кабинетика мы миновали.

— По лестнице…

Мы поднялись на три пролета.

— Направо. Ещё направо.

Никогда не водили меня столь далеко. Просто Афанасий Никитин, право

— Стоять.

Я подчинился. Почему бы и не постоять, если велят?

Магог вышел из-за спины, толкнул дверь, зашел, чтобы через минуту завести и меня.

Ничего необычного я не ждал, и потому разочарован не был.

Кабинет начальничка средней руки. С непременными столами, составленными «твердо», рядом стульев, стены обшиты деревом, но не морёным дубом, и даже не орехом, а так… то ли шанхайская берёза, то ли мексиканский палисандр. Опилки прессованные, артикул такой-то.

Из-за стола поднялся и пошел навстречу очень добрый и очень милый человек. Во всяком случае, лицо его имело выражение самое сладкое и приветливое.

— У меня для вас, Петр Иванович, две новости: хорошая и очень хорошая. С какой прикажете начинать? — он самолично отодвинул стул для людей близких, доверенных, своих.

Провожатых — как водой смыло.

— С хорошей, — я сел на краешек стула.

— Позвольте сначала представиться — Николай Кузнецов, — он протянул руку, пухленькую, мягкую, такие руки положено надевать дядюшкам на рождество.

— Очень, очень рад, — пробормотал я.

— И я, Петр Иванович, рад! За вас, прежде всего — за вас, — это «прежде всего» таило в себе новость третью. Ладно, дойдет черед и до неё. — Следствие по вашему делу практически завершено.

— По моему делу? У меня — дело?

— Ну, разумеется. Конечно, оно проводилось в особых условиях. Так всегда бывает, когда расследуются обстоятельства гибели сотрудников спецслужб, даже если они, эти сотрудники, сами совершают противоправные действия, как в вашем случае.

Я тупо кивнул. Сложносочиненное предложение? Или сложноподчиненное? В общем, сложное для моих мозгов.

— Он просто сошел с ума. К такому заключению пришло следствие. Между нами, я склоняюсь к мысли, что его перевербовала та сторона. Перевербовала, а он от напряжения и рехнулся. Страшно перебегать дорогу на красный свет, а уж к врагу перебегать… Как бы там ни было, решено трактовать ваши действия, как допустимую и, я смею добавить, необходимую самооборону.

Необходимую. Сошёл с ума, и всё. Годится. Хотя…

Словно прочитав мои мысли, Николай Кузнецов помахал рукой:

— Всё, постарайтесь выкинуть случившееся из головы. Прошлое, оно пусть в прошлом и остается. Тем более, что вторая новость…

Интересно, что за вторая?

Он не торопился — достал папочку, средней упитанности, страниц на пятьдесят, полистал.

— Мы вас тут не сколько свободы лишали, сколько лечили. Звучит, конечно, малоправдоподобно, два года взаперти, но именно так оно и есть. Ваше заболевание, знаете ли…

Я знал. У меня что-то вроде коровьего бешенства. Спонгиозный энцефалит, синдром Крейфильда-Якоба-Барра. Со специфическими проявлениями.

— Потому-то так долго и держали здесь. Медленная инфекция — медленное лечение. Согласитесь, отпускать в мир человека с вашей болезнью мы просто не могли. Но теперь… Все анализы последнего времени, а мы их самым тщательным образом перепроверяли, показывают отсутствие вируса в вашем организме. Полное отсутствие. Организм переборол инфекцию. Иными словами, вы — здоровый человек. Совершенно здоровый.

Не знаю, ждал ли он от меня бурных восторгов или скупой мужской слезы, но единственное, на что я сподобился — это шаркнуть ножкой по полу.

— Наши учёные доктора до сих пор спорят, что послужило причиной выздоровления — лекарства, диета, покой, или, напротив, пережитый стресс. Болезнь у вас редкая, данных мало. Теперь вы здоровы. И славненько.

— Очень хорошо, — наконец вымолвил я.

— Да, — согласился он. — Очень.

Мы помолчали. Первым не выдержал, разумеется, я.

— И что дальше?

— Дальше? Дальше, Петр Иванович, вы вольны полностью, неограниченно распоряжаться своею судьбой. Как и остальные сто пятьдесят миллионов россиян.

— Я могу идти?

— Разумеется. Сейчас вам вернут документы и… А куда, собственно, вы собираетесь идти?

— Как и сто пятьдесят миллионов россиян, куда глаза глядят. Нельзя?

— Помилуйте, отчего ж нельзя? Вы действительно свободны, раз все обвинения с вас сняты.

Разве их выдвигали, обвинения? Не помню. Впрочем, мне достало ума не высказать мысль вслух.

— Свободны, но у нас есть для вас предложение.

Вот я и услышал «но». Коротенькое слово, две буквочки, а сильнее архимедова рычага. Переворачивает мир безо всякой точки опоры.

— Какое же предложение?

— Съездить на юг. В служебную командировку. Море, солнце… Конечно, помимо отдыха придется немного поработать но, уверяю вас, оно того стоит.

— В командировку? А кто меня командирует? Я вроде как безработный. Лицо весьма свободной профессии. Птичка божия.

— Мы и командируем, Петр Иванович. Управление безопасности информации и связи.

— Никогда не слышал о такой службе.

— Грош нам цена была бы, кабы слышали. Нет, не подумайте, ничего джеймсбондовского мы вам не предлагаем.

— А что предлагаете?

— Поработать э-э… как бы сказать поточнее… В общем, человеком при машине. Оператором компьютера.

— Не понял.

— Да ничего мудрёного. Вот, посмотрите, — он протянул мне буклет.

— Чемпионат мира среди шахматных компьютеров, — прочитал я.

— Именно. Начнется через три недели. Будете передвигать фигуры. Машина хоть и умная, а безрукая. Вам придется ходы вводить, фигуры двигать…

— Но почему я? Да я в компьютерах разбираюсь меньше, чем в выращивании апельсинов. У вас что, других операторов нет?

— Операторов, Петр Иванович, у нас предостаточно. У нас нет другой машины. Только вы.

— Я что-то… Мне послышалось…

— Нет. Не послышалось, — он перебирал листы в папке, наконец, отыскал нужный. — Часто болезнь оставляет следы. Оспа — на лице, язва — в желудке. А ваша… Как это получилось — можно только догадываться, но ваш мозг работает по типу аналогового компьютера. Вообще-то, у нас у всех мозги так работают. Никакая наисвременнейшая суперЭВМ не справится, например, с поездкой на велосипеде в условиях интенсивного потока транспорта на незнакомой улице. Мощности не хватит. А мы — запросто. Успеваем и педали крутить, и равновесие держать, и направление задавать, и музыку слушать, и конфету жевать… Вот, посмотрите, — он протянул мне бумагу.

Лист оказался чистым.

— В крестики-нолики играли? Играли-играли, уверен. Поле три на три, — он расчертил бумагу, — я ставлю крестик, вы — нолик. Выиграет тот, кто выстроит в ряд три крестика или три нолика — по вертикали, горизонтали, диагонали — неважно. Сыграем? — он нарисовал крестик в центральной клетке.

— Что-то не хочется, — попытался отказаться я.

— Ну, разочек только. Пожалуйста…

— Разве что разочек, — я поставил нолик. Он — крестик, я — еще нолик.

— Вот, видите — ничья! А вы отказывались…

Действительно, все клетки были заполнены, а вожделенного результата — три в ряд — не получилось.

— И, как не мучайся, крестикам, при правильной игре не победить. Как и ноликам. Истину эту первоклашки познают быстро, игра приедается почти мгновенно, голова не участвует, раз, раз — и ничья.

— Ничья, — покорно согласился я.

— Так вот, шахматы, конечно, посложнее, но не намного: шестьдесят четыре клеточки, тридцать две чурочки. Если начать считать все возможные разветвления, тогда, конечно, вариантов много. Но шахматный гений не сколько считает, сколько чувствует, хорош ход, или плох, как велосипедист держит равновесие без исчисления составляющих сил. Вы и обрели это чувство равновесия.

— Вы думаете?

Вместо ответа добрый дядюшка улыбнулся еще ласковее и подал другой листок, с распечатанной шахматной диаграммой.

— Оцените, пожалуйста.

Я пригляделся.

— Только не задумывайтесь, а — так, по наитию.

— При ходе белых выигрыш, при ходе черных — ничья, — бухнул я наугад. Почти наугад, всё-таки кое-что я разглядел.

— И каким ходом белые выигрывают?

— Пешка на е пять, — рискнул я вдругорядь.

— Отлично, — потер ладошки дядюшка. — Шахматная программа «Chessmaster 7000» на новейшем компьютере решала этот этюд двадцать семь минут. Понимаете?

— Нет, — честно ответил я.

— Это я виноват. Юлю и увиливаю, — загрустил дядюшка. — Не хочется признаваться, но… Придётся. Только и вам придётся потерпеть мою лекцию. Самую коротенькую, но без неё — никак, — он кашлянул. — Видите ли, Петр Иванович, наше ведомство стремится к информационной безопасности России. Информация, связь — всё сейчас основано на западных продуктах и западных технологиях. Компьютеры — западные, программы — западные. В случае чего, придет недобрый час «Ч», шепнут западные разработчики петушиное слово — и останемся мы у разбитого корыта. Я не армию имею в виду, не силовые, так сказать, органы — там преимущественно техника наша, да и то… А обыкновенные учреждения — фискальные, торговые, банковские — все сплошь в пентиумах. Всё это — маскарад на елке. Вата, марля… Красиво, блестки сверкают, хороводы, Дедушку Мороза славят, да только не приведи Господь, искра… Вот мы и решили восстанавливать отечественное компьютеростроение.

— Восстанавливать?

— Именно, — он кивнул благосклонно, словно ожидал мою реплику. — Мы в шестидесятые годы, да и в семидесятые шли с американцами ноздря в ноздрю. «Эльбрус» — та еще машинка была… Они нас массовостью превзошли, верно. Ну, а потом науку променяли на тряпочку, кинулись иномарки мыть в надежде разбогатеть. Надежный банк, устойчивый… Вот, теперь приходится догонять.

— Я-то чем помочь могу?

— А в карты вы играете?

Сначала крестики-нолики, потом шахматы, теперь вот карты…

— Нет, не играю. И не хочу учиться.

— Учиться не нужно. Просто, если и не играете, то выражение «блеф» наверняка слышали. Нет карты, не идёт, а — улыбочка на лице, спокойствие, уверенность. Лопни, но держи фасон, глядишь, фортуна переменится. Вот и мы — держать фасон обязаны. Заминка вышла с «Секачом» — так наш процессор «СEК-4» прозвали журналисты, может быть, слышали, читали?

— Я про немудреное счастье всё больше читаю последние годы. А слушаю про Ксюшу…

— Ну да, ну да… Мориту-терапия. Выборочная сенсорная депривация, так доктора велели. И не ошиблись — вы ведь выздоровели. Шинкайшицу-личность. Так вот, заминка с созданием «Секача» случилась, слишком уж много всего сразу требуется. Оно, конечно, нет худа без добра, научились многому, в жизни пригодится, да время ушло. Раньше, чем через полгода «Секач» не воплотится. И то — если получим новые средства. Мы ведь как с западом боремся — на ихние же капиталы. И тут нам Бог послал…

— Кусочек Денисова, — прошептал я.

— Мы и на кусочек согласны, но предпочитаем целенького. Просим вас постоять за державу. Хитрость, она вполне допустима, а ля гер ком а ля гер, как говорил командарм Котовский. Мы посылаем на чемпионат якобы «Секача», оригинальную российскую машину неслыханной мощи. Вот вы её и проявите. Буржуи заграничные, увидев силу «Секача» нам денежку и дадут на массовое производство, им пуще жизни хочется свои триста процентов прибыли получить. На ту денежку мы завершим разработку всамделишного «СЕК-4» и потесним буржуев. Ну, дальше всякие высокие слова, говорить их всуе не хочется, но… — тут он встал и я невольно тоже поднялся, — но есть такое слово — надо.

— А вдруг… А вдруг — не получится? Этюды, они… Там же машины, новейшие программы… Я в компьютерах профан, но слышал, и Каспаров проигрывает им.

— Порой проигрывает, порой — выигрывает. Но Каспарова мы, увы, пригласить не можем, он слишком известная фигура. А вы… Конечно, вы заработали в определенных кругах определенную репутацию.

— Вы говорите о…

— О том злосчастном турнире. Дело замяли, но слушок о том, что Денисов пользовался помощью суперкомпьютера, пополз. Вот и сыграем на этом. Теперь вы открыто будете работать компьютером, но то, что машина пользуется услугами Денисова Петра Ивановича, никому и в голову не придет.

— Вы думаете?

— Послушайте, — он провел ладонью по лицу, и я увидел, какое это лицо на самом деле, за всем радушием и улыбками — усталое, очень усталое. Это лицо человека на грани отчаяния. Поверьте, по отчаянию я специалист. — Послушайте, я всё понимаю. Вы можете проиграть, вы можете просто рассказать обо всем журналистам, всё так. Вы всего лишь соломинка, согласен. Но мы тонем, вся страна тонет, тонет стремительно, миллион жирных ворюг сядут в шлюпки и поплывут к другому берегу, ста сорока девяти миллионов простых людей предстоит просто утонуть, захлебнуться в говне и крови. Шанс у нас с вами призрачный, но неужели мы не попробуем сделать всё, что в наших силах?

Я сглотнул слюну.

— По… Попробуем.

2

Пахло тухлыми яйцами — слабо, но непрестанно. Сероводород, однако.

Подъехавший микроавтобус, темно-вишневый «Мерседес» вместил всю нашу команду. Оно, конечно, хотелось бы на лимузине ехать, гулять, так гулять, но гулянки были запрещены настрого. Хватит, навеселились. И хотя кутили, сорили деньгами и совершали прочие поступки, характерные для разгульного образа жизни другие, демонстрировать новый образ русского человека предстояло именно нам, команде «Секачей», представляющей российский концерн на празднике железных шахмат — чемпионате мира среди компьютеров.

Из окошка видел я залив, Золотой Рог. Вчера вечером, на закате, он действительно был цвета червонного золота, сегодня же вода была скорее малахитовой. И амбре от неё такое… такое… Это запах свободы, утешал себя я. Залив все-таки. Застой.

Впрочем, и в автобусе было очень уютно, нас всего-то пятеро смелых и скромных российских парней. Во главе — программист в штатском Лыков Иван Петрович, создатель шахматной программы «Добрыня». Рядом с ним — один из разработчиков «железного Секача», процессора СЕК-4 и созданного на его базе шахматного компьютера «Секач» («Sekatch») Азаров Федор Николаевич. Тоже в штатском. Сергей Бойко и Антон Шевченко — в прошлой жизни Гог и Магог — технические работники. И я, скромный оператор компьютера, демонстратор. Двигатель фигур. Длинноволосый и бородатый — должно быть, мой вид символизировал демократию и толерантность.

Ехали мы тихо — и шофёр, турецкий болгарин Василин Бонев, не торопился, и мы молчали. Думали. Каждый о своем, наверное. Или, напротив, об общем деле.

«Секача» держал на коленях Бойко. Чемоданчик белого металла, пулеупорный, ударопрочный, водонепроницаемый. Оборудован системой самоликвидации, не представляющей, впрочем, большой опасности для окружающих. Каждый из команды время от времени поглядывал на чемоданчик, словно в нем заключалась вся наша будущность. Даже я не мог удержаться. Система Станиславского в действии. Верю, и никаких сомнений!

— Мы приехали, пожалуйста, — нарушил молчание водитель.

— Очень хорошо, спасибо, — поощрил словом Лыков. Мы теперь душевностью должны брать, лаской, скромностью а не дикими, оскорбляющими достоинство чаевыми. Оно и дешевле.

Перед нами был турецкий вариант Кремля –старый султанский дворец. Именно в нём и проходит чемпионат.

— Пройдите, пожалуйста, сюда, — показал водитель на неприметную дверь. — Это отдельный вход, специальный.

Мы прошли гуськом, согласно табели о рангах: Лыков впереди, я замыкающий.

За дверью нас ждал один из распорядителей и пара полицейских, серьезных мужиков с автоматами поперек живота.

— Пожалуйста, господа, предъявите документы.

Затем всем предложили пройти через магнитный пропускник, а потом — открыть чемоданчик.

— Это наш компьютер, — возмутился было Азаров.

— Все делается исключительно в целях вашей безопасности, — спокойно ответил распорядитель.

Азаров набрал шифр и поднял крышку.

— Очень хорошо, — распорядитель мельком глянул и наклонил голову. — Позвольте проводить вас к месту состязаний.

Мы прошли через заполненные туристами внутренние дворы — или как они называются? Надо бы спросить, а неловко, я-то ведь не турист. Конечно, до нашего Кремля, московского, дворцу этому далеко. Даже до тульского или рязанского. А впрочем, ничего, милое местечко.

Оказалось, что действо наше должно проходить в ресторане. И мы, как самые голодные, пришли первыми, забыв, что лошадь зовут на свадьбу не пиво пить, а воду возить.

Другой распорядитель, теперь англоязычный, провел нас в отведенное место, поинтересовался, нужен ли модем. Мы отказались даже от питания — в смысле — электричества: «Секач» работал от восьми «круглых» батареек, тех, что стоили когда-то семнадцать копеек. Батарейки были единственной «не нашей» продукцией — Елец никак не мог преодолеть эпоху первоначального раскопления капитала.

Начали подтягиваться и другие — французы, англичане, немцы, евреи и прочие шведы обустраивались, тестировали машины, связь, стало шумно, как и положено для события мирового значения.

Нам предложили прохладительные напитки — «Колу», спонсора соревнований. Я выпил на дармовщинку бутылочку, и будет. Бедный родственник, взял, что дали, и сиди в уголке смирненько.

До официального открытия оставалось два часа.

Устанавливали сенсорные шахматные доски,

— Пойду, пройдусь, что ли, — небрежно сказал я старшому.

Не хотелось мне стоять тут даже не тополем, а рекрутом на часах, а Кола, что ж, газировка, как газировка. Просит воли. Да и зубам не вечно же «орбит» жевать, к тому же совсем-совсем без сахара…

Прогулки не приветствовались, но делать мне было нечего, и потом, кто знает, как оно обернется: вдруг кто совета спросит, или просто ключ восемь на двенадцать под «Pentium» подать велят, все одно без дела сижу.

— Во-во, погуляйте, — ответил Лыков. — Антоша тоже заскучал. Вдвоем вам и веселее, и приятней. Все-таки Стамбул — город контрастов…

Это было не совсем то, что я хотел, но, действительно, такого человека — и без охраны? Мало ли… Даже в смысле заблудиться. Что тогда?

В общем, как в благословенные времена, ходить следовало впятером. Антоша четверых стоил, ну и я — с натяжкой — за человека сойду. С бо-ольшой натяжкой.

— Где будем развлекаться? — деловито спросил Антоша. Ко мне и прежде-то без злобы относились, а сейчас я и вовсе — курочка, готовая вот-вот снести яичко, возможно, золотое. А ну — тухлое? Тогда — не взыщи, в суп. Бойко даже ножик свой подарил, швейцарский, с десятком лезвий. Я ему очень удачно фурункул полечил, вот он и расстарался…

— Просто… Пивка, что ли…

— А стоит? Перед игрой?

— Тебе — не знаю. А мне можно. Даже хорошо будет, убедительно — что ж ещё делать демонстратору, как не пиво пить.

Видимо, определенных инструкций на мой счет у Гога не было, и мы решили выпить — по бокалу. Тут же, во дворце.

Султанское пиво оказалось… Ну, неплохое, наверное. Я взял малый бокал, на триста граммов, слабенького, светлого. Не знаю, право, как оно подействует на мою шахматную функцию, но думаю — хорошо. Поскольку, как я понял, игра идет на уровне подкорки, так её, подкорку, не грех и раскрепостить чуток. Самый-самый чуток — подсказал инстинкт. Не потому, верно, что литр сгубил бы мою гениальность, пивонько-то легкое, а только бокал стоил три доллара! Уж не знаю, из-за того ли, что мы должны были блюсти образ бедных, но честных русских, либо просто из экономии, только денежек, суточных, давали в обрез. С этим обрезом чувствовал я себя кулаком в колхозе — того не моги, сюда не суйся, стреляй по ночам и наверняка… Не развернешься.

Оно и к лучшему. Из-за того, что спиртного не пил я давненько, голова все-таки закружилась. Приятно закружилась, почти по-детски. Дети, они на каруселях катаются, на качелях всяких, и ничего, не тошнит. Вестибулярный аппарат толерантный. И не только вестибулярный. Котенка пожалеть, щенка домой привести, с инородцем подружиться. Мы, мол, одной крови, ты да я…

Времени оставалось немного, и я провёл его с пользой. Пошел в музей. Султанские покои. За стеклянными витринами выложены были сокровища — сабли да кинжалы, украшенные драгоценными каменьями. Изумруды, рубины, алмазы, и все большие, стокаратные. Рядом с нами гид объяснял экскурсантам, что камни самые настоящие, подлинные, а стекло бронированное.

Стекло, может, и бронированное, а камни — стразы. Нет, я не специалист, да и специалист на погляд через витрину не отличит кубический цирконий от алмаза. Просто совершенно ни к чему помещать драгоценность туда, где сгодится и крашеное стекло.

Умудренный подобной мыслью, я безо всякого волнения согласился вернуться на полигон.

Все машины расставлены, все специалисты при деле — зевают, поглядывают на часы, поправляют что-то в проводах. Наш «Секач», на удивление, издалека похож на остальных игроков. Только вблизи видно — на бал пришел бедный родственник. Очень бедный. Ни экрана цветного большущего, ни изящества, ни… Не буду сыпать соль куда не следует.

— Ломоносов из Холмогор в лаптях пришел, а потом университет учредил, — Гогу, видно, на ум схожие мысли пришли.

Каждая команда кучковалась у своего игрока. Мы тоже подошли, сели.

— Сейчас начнется, — Лыков волновался не на шутку. Репортеры сновали то там, то сям, но «Секача» не миновал никто. Снимали и улыбались ехидно — или жалостливо. Пожалел козел капусту… Мне стало досадно. Тьфу, до чего крепко сидит в душе патриотизм. И знаю, что всё — обман, показуха, а готов за державу глотку грызть.

Послышался легкий гул, и в президиум (наверное, есть более подходящее слово, но я по-нашему, по русски) поднялась группа товарищей. Раздались бурные, продолжительные аплодисменты (жидкие и слабые, как давешнее пиво, хлопки).

Председатель президиума, господин Лайонел Больц, говорил горячо и убедительно, мол, знаменательно, что именно на турецкой земле происходит величайшее событие в мире — абсолютный чемпионат мира по компьютерным шахматам, и величайшие умы планеты собрались на древнейшей земле, родине величайших умов, которая… — говорил он, разумеется, по-английски, но особых усилий, дабы понять, не требовалось. Мероприятие продавалось. Нужно же как-то привлечь публику, а то все землетрясения да террористы. — Величайшее внимание всего мира обращено…

К счастью, говорил он недолго, в стиле блиц. Затем еще три оратора, сменяя друг дружку, толковали столь же коротко, сколь и значимо. Как бы набивали цену. Хотя, наверное, было в их словах изрядный кус правды, просто мне с моего места плохо виделась суть проблемы. Или, наоборот, хорошо.

Речи отзвучали, корреспонденты натешились своими фотоаппаратами, телевизионщики тоже запечатлели события. На этом торжественная часть завершилась.

Огласили результаты жеребьевки. Себя показать решили тридцать две машины (думаю, для такого числа пригласили кого ни попадя, включая нас) потому турнир был не круговой, а проводился по швейцарской системе. Равный играл с равным, то есть, ежели кто наберет три очка, с трехочковым соперником ему в следующем туре и встречаться. А поскольку сейчас все мы были равны абсолютно, то и жеребились вольно, наудачу.

«Секач» достался «Железному Канцлеру». Мне показалось, что смотрели на нас сочувственно — «Канцлер» был программой мощнейшей, из первой тройки. Компьютер — персоналка последнего слога техники, тысяч пять долларов на всё про все.

— Ну, давай, — ободряюще кивнул Лыков.

Вместе с Федором Николаевичем Азаровым мы устроились за столиком. Система простая — он следил за работоспособностью агрегата, а я был мальчиком на побегушки — вводил ходы и передавал их на стоящую рядом доску. Доска была умная, сразу отображала ходы на демонстрационном табло. Проще, казалось, было связать компьютеры сетью, да побоялись нестыковки. Стандарты, вирусы, помехи… Мы уж просто, ручками. И потом, нужно же и зрителям на что-то посмотреть.

У всех на экранах появились цветные шахматные доски, с фигурами, естественно. У всех, но не у нас. У нас режим текстовый. Славянский. Особым шифром, с целью спасения от шпионов и диверсантов. Ввожу ходы я, вывожу тоже я, помещаю на специальную опять я.

Сейчас игра шла простая и ясная. Действительно, будто на велосипеде катаюсь. Пешку туда, другую сюда — так красиво будет. Мой опыт кандидата в мастера я отставил в сторонку. Дело тонкое, кибернетика, тактовая частота — миллиард, положусь на инстинкты, пусть исковерканные, перевернутые, но — инстинкты.

Жадные до сенсации журналисты постепенно облепили наш столик. Ничего, престидижитацией я овладел неплохо — вводить в машину нужный ответ приходилось при помощи смешного приспособления, вроде кистевого эспандера. Смекалка.

К середине партии у столика было — не протолкнуться. Хотелось бы, конечно, поставить мат быстро и элегантно, но пришлось выжимать победу по каплям. Там — блокада, там — нарушена пешечная структура, там — вынужденный размен, в итоге — преимущество двух слонов и очень симпатичная пара пешек, одна из которых в конце концов (в эндшпиле эндшпилей?) прошла во ферзи. Через три хода «Железный Канцлер» признал себя побежденным — научились железяки сдаваться. Все кинулись поздравлять Лыкова и Федора Николаевича. Меня тоже дружески хлопнули по спине, не зря, мол, двигал пешки.

Машины могут играть сутками, беспрерывно. Устают зрители, ради которых, собственно, всё и затеяно. Не то, чтобы их было много, десятка четыре, но — пресса, телевидение… Разнесут молву, и в мире узнают, что есть вот страна такая, Турция, где всё мирно и спокойно, где проходит чемпионат, и покажут кучу зрителей, телевизионщики, они это умеют. Глядишь, народ и потянется на курорты. Это я не своим умом дошел, это меня так проинструктировали. Подковали идейно.

3, 4

3

Дружной командой шли мы по Стамбулу. Я думал, в том знаменитом ресторане хоть покормят. Нетушки. За свой счёт — пожалуйста, милости просим. Но после трехдолларового пива даже мне стало ясно — искать нужно местечко подешевле. Мы денежки не транжирим, пыль в глаза не пускаем.

«Здешь очень вкусный и дешевый шашлик!» — подобные надписи время от времени попадались на пути, но Лыков их отверг напрочь.

— Дёшево — может, и дёшево, но ненадёжно. Запоносим,а мы при деле.

Он очень простой и доступный, Иван Петрович. В общении с подчиненными и пошутить может, и матюгнуться, и вообще, душа человек. Но все слушают его не прекословя, каждую просьбу выполняют мгновенно. Действительно, к чему нам «Шашлик», если есть «Боржчь»? Почему-то именно это заведение приглянулось нашему дорогому руководителю.

Оказалось — вовсе не «почему-то», а заранее намеченное место.

— Здесь, действительно, вкусно. И надежно, — объяснил свой выбор Иван Петрович. Место достаточно симпатичное. Несколько столиков в тени дерев. Народу совсем мало.

Потчевал нас хозяин, достойный, видно, человек, у которого внушали доверие и фигура, и посадка головы, и приятная, но не угодливая улыбка. А пуще всего нравился сам борщ — густой, настоящий, украинский, на свинине. А говорят, мусульмане нетерпимы к свинине и свиноедам. Впрочем, Турция — государство светское. Вслед за борщом последовал и гуляш, а на третье — не Кола и даже не пиво а настоящий компот!

Я, впрочем, мясом не увлекался. Отвык.

— Вот так, други мои, — подвел итог Иван Петрович, окончательно впав в народный стиль общения. — Место это проверенное, потому можно говорить откровенно.

Замечание насчет откровенности давало разрешение обсуждать дела свободно. А в других местах — ни-ни. Считалось, что везде нас подслушивает враг, особенно в отеле, и тогда, подразумевая меня, мы должны были говорить «Секач», а подразумевая «Секача» говорить еще что-то, а лучше — вообще ничего не говорить.

Я и компьютер — близнецы братья, кто более матери-истории ценен?

Цена — двадцать долларов суточных. Потому как — бедные мы, бедные. И все вокруг должны думать, что мы бедные. А я — беднее всех, и, чтобы ненароком не скупил золотую улицу знаменитого стамбульского рынка, выдавалось мне именно столько — четыре бумажки по пять долларов. В конце концов, на минералку хватит. А кормит-поит казна, кров дает казна, по городу катает она же, благодетельница.

— Ну, с почином!

Вообще-то полагалось бы поздравлять под водочку, но на все время соревнований объявлен сухой закон. И для здоровья, и ради облико морале. А то пьяному проболтаться легко. Хотя пиво мне в вину поставлено не было, но в глазах Ивана Петровича читал я укоризну. В них, в глазах, можно было прочесть все, что угодно, в зависимости от состояния совести читающего. Такие глаза у товарища. Зеркальные.

— Похоже, удался, — согласился Федор Николаевич. — «Секач» привлек внимание. Интересно, что напишут.

— А сейчас и проверим. Абдулла!

Хозяин подошел.

— Нам бы газет.

— Московских, европейских, местных?

— Самых свежих.

— Одну минуту, — тот прошел в здание.

— Хорошо по-русски говорит, — заметил Гог.

— Еще бы, он же наш человек. Сюда в восемьдесят седьмом приехал из Карабаха, — поделился Иван Петрович

— Наш — в смысле…

— В смысле русскоязычный. Так и говорите, если спросят, — полушутя, полусерьезно ответил Лыков.

Наш человек в Стамбуле вернулся с ворохом газет.

— Вечерние, — сообщил он.

Вечер сегодня начался в шесть часов пополудни. Что ж, можно и так.

Мы разобрали, кому что. Мне досталась «Стамбульская Вечерка», то есть «Стамбул Ивнинг Ньюс», пухленький таблоид обо всём.

О сегодняшней партии — две строчки. «Сенсационную победу одержало детище российской науки. Русский Кабан проснулся?» И фотография совсем не нашего «ноутбука» с кабаньей мордой на экране

Морда свирепая, клыки наружу. М-да…

В остальных газетах тоже не шибко много о нас пишут, все больше о самом открытии, о приветствиях, очных и заочных, почему-то вспоминали матч Каспарова с «Deep Blue» и делали вывод о важном месте Турции среди стран высоких технологий.

Я стал читать остальное, нешахматное. Жесткий отпор террористам, ликвидация последствий землетрясения, перспективы полноправного членства в коммунальной Европе, рост инвестиций, турецкая лира как зеркало русской революции. В последней статье утверждали, что экономика Турции слишком уж ориентирована на Россию, и оттого когда штормит в Москве, то тошно Анкаре. Мудрое замечание.

Мы сидели, отдыхали. Наконец Лыков заказал кофе.

Насколько хорош украинский борщ, настолько же хорош и турецкий кофе. Приготовленный при нас во дворике, он одним запахом обещал рай и блаженство. Крепкий, пряный, за таким кофе Синбад-Мореход плавал в дальние страны, сражаясь в пути с циклопами, гигантскими птицами, верно, фороракосами, с пиратами и восставшими в надежду на халяву мертвецами.

— Ещё не угодно? — спросил Абдулла.

Все согласились, а я отказался — и опять уловил укоризну в глазах начальства. Кофе — он голову просветляет, а «Секачу» сейчас понадобится очень ясная голова, потому как шли мы не кейфовать, а играть второй тур. Машины не устают, а время — деньги. Вечернее время — вечерние деньги!

Сейчас, на закате, ресторан преобразился. И дворец тоже. Огни, лазерная подсветка, музыка… И публика, публика — ни одного свободного столика. А вот шахматных столов поубавилось. Неудачников посадили куда-то на задворки, а непосредственно на эстраде оставили три доски. И за одной из них отвели место «Секачу».

Условия игры — самые замечательные. Параллельно с турниром шло и шоу, кабаре, потому, наскучась зрелищем сицилианской защиты, посетитель ресторана мог посмотреть танец живота или укротительницу попугаев. Пение, музыка, веселье… Компьютеру должно быть все равно, значит, и мне тоже.

Я двигал фигуры, стараясь не отвлекаться. А — трудно. Певичка запела арию из «Chess», и стала прогуливаться между столиками, хватаясь за фигуры и операторов. Меня так и вообще потрепала по волосам, а потом присела на колени. Оно, конечно, лестно, приятно, даже волнующе, и потому я плюнул на шахматы и стал наслаждаться минутой. Вернее, половиной минуты — столько времени, как мне потом сказали, провела со мной певица. Ничего, знай наших! Я потом долго пялился на нее, да и на других участников кабаре. Вошёл в образ. Едва успевал переставлять пешки, терял время, даже попал в цейтнот — но всё равно мат «Вельзевулу» поставил. И опять — суета, поздравления, вспышки блицев. Иван Петрович кланяется налево и направо, Федор Николаевич, деликатно оттеснив меня от компьютера, объясняет что-то на своеобразном англо-компьютерном языке, мне же сунули бокал с шампанским. Прогресс — от утренней Колы!

Я выпил, дурацки улыбаясь, поискал певицу — для отвода глаз, и подошел к Гогу с Магогом. Ребят тоже облагодетельствовали. Видно, сухой закон распространялся и на дармовое шампанское — оба если и пригубили из бокалов, то самую малость. Очень, очень скромная делегация.

Торжественная минута миновала, варьете пошло своим чередом, а мы, как пишут в школьных сочинениях и книжках в мягких обложках, усталые, но довольные, поехали восвояси. На этот раз — в отель. Жизнь в ночном Стамбуле только разгоралась, но нам было не до неё. Точнее, мне — не до неё. Усталость накрыла жарким и душным одеялом, знаете, бывают такие, разноцветные, из лоскутков, а ля арлекино, прежде продававшихся исключительно в деревенских сельпо, и оттого пахнувших и мылом, и лавровым листом, и конфетами, одеялом, под которым чувствуешь себя, как под броней, тяжёлой броней, той, что придавит — не выберешься…

4

— Раз в году и палка стреляет… — констатировал Иван Петрович.

Мы сидели дружной семейкой за столом, да не за простым — за шведским. А шведский стол — это вам не Чипэндэйл, не Бидермейер, шведский стол требует к себе отношения самого серьезного, я бы сказал — благоговейного.

— Учитесь у немцев! — сказал Иван Петрович.

— Чему? — полюбопытствовал я. Голова успокоилась, я отдохнул, ну, почти отдохнул, и потому задавал всякие вопросы. Для самоутверждения. Спрашиваю — следовательно, существую.

— Жить по средствам, блюсти экономию. Посмотрите на нашего, который из скоробогачей или просто дикий — придет в ресторан, закажет восемь блюд, каждого по чуть-чуть съест, больше на столе оставит, зря деньги выбросит. А немец возьмет два блюда и подметет до остатка.

— Ага… — пробормотал я, вспоминая Манилова и Собакевича.

— За шведским столом немец будет наедаться на весь день. Сядет основательно, крепко, корни пустит. И будет питаться. Сначала как бы позавтракает, потом — пообедает, а уж потом разом и поужинает. Час нужно просидеть, полтора, два — неважно. Оттого-то немцы капиталов не профукивают, а наши… Вчера черную икру ел, а нынче — жёлтую…

— Понятно, — пробормотал я. Наесться впрок, раз и навсегда. Ну, что ж, попробуем. В затылок никто не дышал, в тарелку не заглядывал, гостиница — четыре звездочки. Лучше, конечно, пять, но есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе — а державную денежку следует беречь, холить и лелеять. Тем более, что мы потратились на прессу — утром, во время променада (мне полезно) мы с Сергеем-Гогом зашли на железнодорожный вокзал. Он неподалеку от гостиницы, да что неподалеку — рядом, в окно виден, а не слышен, такие окна в отеле. Или это вообще — турецкая особенность? Вокзал большой, но без излишеств. Никаких там изумрудов и бриллиантов. Но зато отсюда отходит знаменитый «восточный экспресс». Сесть бы да прокатиться… Может, потом, по завершении дела, помечтал я. Сергей покупал на отпущенную сумму газеты, я к ним добавил газету иностранную, болгарскую «24 часа», и вот теперь, во время завтрака, листал. Оперативно работают ребята. Российские, отечественные, на вокзале были только третьедневные…

Язык братушек, сочный и выразительный, мне понравился: «Русский Секач размазал Силиконову долину!»

Аппетит пришел во время еды, посидел минутку, и ушёл. Ничего, у меня причина уважительная, нужно в организме оставить место для шахмат. И без того яйцо-пашот лишним оказалось. А вот кофе, кофе в отеле подкачал. Никакого сравнения с чудом Абдуллы. Я и пробовать не стал, а выпил чаю, взяв два пакетика. Заварки больше, но и бумаги больше. Ничего, ко вкусу бумаги мы привычны, со времен советской колбасы, а крепкий чай все же лучше, нежели писи сиротки Тоси. Такой слабенький, едва желтоватый чаек гонял Федор Николаевич.

— Сердце, — ответил он на невысказанный мой вопрос.

Интересно, а у меня там что? Пламенный мотор в одну заячью силу.

Не желая торопить других своим видом (все равно бы не поторопил, чин не тот), я листал газету дальше. Бизнес запал, несмотря на то, что в Турцию туристы тоже посещают квело. Соперничающие державы. Немцы махнули на Лазурный берег, русские сидят дома, поднимают экономику. Глядишь, поднимут. С моей могучей помощью. Поднимут, как Волк штангу, а потом прилетит бабочка, и начнутся народные танцы. Шаг влево, шаг вправо…

Ерунда, оборвал я себя. Нужно быть оптимистом. Поднимем и будем всю жизнь держать на соответствующей высоте. На страх расширяющемуся НАТО. Народы под нашу сень гуртом и кинутся, примите, мол, назад… Крымчане первыми. Или эстонцы.

— Пойду, Антона сменю, — первым покинул самобраный стол Сергей. Кто-нибудь из команды непременно дежурил возле «Секача». Специальный номер с сейфом заказали, и все равно — стерегли народное добро. Пусть всяк знает, что мы наш компьютер ценим и бережем.

Жаль, нельзя оружие иметь, жаловался как-то Иван Петрович. Но с этим в Турции строго. Да и мы — законопослушные люди. Впрочем, оружие — понятие условное. Пистолет — оружие, а молоток? топор? бензопила? Лом, наконец? Подручные средства найдет тот, кто ищет.

Через пару минут пришел и Антон — я как раз добрался до раздела «искусство».

— Пост сдал, — пошутил он (или сказал всерьез, поди, разбери), и принялся нагонять остальных. Меня-то он обошел быстро — газеты, они того… тормозят. Во всяком случае, меня.

— Пора, — первым поднялся, как и положено по протоколу, Иван Петрович.

Не знаю, как другие, а я себя немцем не ощутил и на мизинец.

Сбор назначили через пятнадцать минут в вестибюле.

— Хорошо, — покорно ответил я. Остальные, как люди ответственные, просто промолчали.

В номере я немножко посидел, немножко послонялся — делать мне было совершенно нечего. Посетил санузел. Включил и выключил телевизор. Наконец, четверть часа прошли.

Внизу я оказался первым. Ничего, бывает. Опять послонялся, опять посидел в кресле.

Не идут.

Возможно, так и положено. Самый незначительный, мелкий человечек должен ждать остальных. Кто ждет? Я жду. Следовательно, самый маленький человечек я и есть. А то раньше того не знал? Я-то знал, а теперь и предполагаемые наблюдатели знают. Мое место — шесток номер шестнадцать, на галерке за колонной.

Я выглянул наружу. Солнышко вверх карабкается. «Мерседес» оргкомитета (хоть и микроавтобус, но звучит гордо) стоял неподалеку, вчерашний водитель выразительно посматривал на часы. Ай-лю-лю.

Что-то случилось?

Я поднялся наверх, в штабной номер.

— А, это вы… — протянул открывший мне дверь Федор Николаевич.

— Нет, адмирал Иван Федорович Крузенштерн, — довольно нелюбезно ответил я. — Если решили участие в чемпионате прекратить, то потрудитесь сказать.

— Ох, извините, мы здесь немножко растерялись, — он посторонился, пропуская меня.

Н-да… Номер, недавно примерный, аккуратненький, превратился в иллюстрацию к «Мойдодыру». Стулья опрокинуты, телевизор разбит, кресло заброшено на кровать…

— Однако…– протянул я.

— Вот и мы то же самое сказали, — ответил сухо Лыков. — Только этого, как вы, надеюсь, понимаете, мало.

— А где Сергей?

— Это и есть наша проблема. Мы поднялись за компьютером. Дверь оказалась незаперта. Вошли. Товарища Бойко нет, в номере форменный разгром.

— А сейф?

— Сейф не вскрыт. Компьютерное устройство на месте.

— Тогда что ж… тогда, разумеется… — я не знал, можно ли поднять стул, и прислонился к подоконнику. — Может, мне уйти?

— Уйти? — Лыков посмотрел на меня так, словно увидел впервые. — Куда — уйти?

— Куда скажете.

Лыков посмотрел на часы.

— Нужно спешить. Вы, Фёдор Николаевич, берите компьютер и вместе с Антоном и, разумеется, с Петром Ивановичем отправляйтесь на соревнования, а я останусь тут. Попытаюсь выяснить… — он не окончил фразы, мол, сами взрослые, поймете.

— Тогда… Петр Иванович, вы хорошо освоили компьютер? — спросил меня Азаров.

— В каком смысле?

— Сможете сами установить, включить, ну, и всё остальное?

— Попробую…

— Вы уж постарайтесь, будьте добры.

— Постараюсь, — согласился я.

С целью повышения компьютерного уровня я прочитал парочку книг «для чайников» и примерно представлял, что есть что. Да и инструктаж со мной провели.

— Будет не очень хорошо, если я займусь рутиной. Подумают, что компьютер неисправен или слишком сложен в обращении. Это нежелательно.

— Я постараюсь, постараюсь…

Мне вручили «Секач». Да, тяжеленький. Русское чудо весом в полпуда. Даже больше.

Успели мы вовремя. Место отвели опять важное, почетное, я установил компьютер, никаких сбоев, зависаний и прочих капризов. Выпил бокал «Колы», оказывается, она, «Кола» — спонсор турнира, оттого и дармовщинка. По этому поводу выпил ещё. Жарко, потею. Так, потея, и двигал фигуры, следуя мудрым указаниям «Секача», который следовал указаниям моим. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю. И не скучно машине? Сегодня противник попался особо упорный, израильский «Подросток», получился эндшпиль «два коня против пешки», похоже, пацан сознательно шёл на такое диковинное окончание. Я согласился, почему бы и нет. Все равно победа будет за нами. Она и оказалась за нами — но только после того, как Азаров доказал судье, что правило пятидесяти ходов в подобных позициях неприменимо. Он, Азаров, меня удивил знанием тонкостей шахматного кодекса. Соперники пошумели-пошумели, но против кодекса не поспоришь.

Сюрпризом оказалось то, что по окончании матча нас угостили обедом — «за счет заведения». Сладкое бремя лидерства.

Нас торжественно препроводили на почетное место, опять фотографировали — мол, знайте, где питаются победители. Усадили как раз на джеймсбондовское место, под памятной доской. Это меня утешило: что ел Джеймс Бонд, то Денисов съест и подавно. Мы в России чего только не ели, от корня лопуха до мидий со специями и икры осетровой, иранской…

До икры дело не дошло. Лопухов тоже не дали. В целом, получилось довольно сносно, хотя боржч Абдуллы мне понравился больше. Кофе оказался приемлемым. И восточные сладости — тарелочка липкого, засахаренного, но неожиданно вкусного рахат-лукума.

— Хорошо, поели. Можно бы и поспать, — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Вы хотите спать? — удивился Азаров.

— Да. Нужно отдохнуть. До вечернего тура еще три часа…

Азаров сделал большие глаза, мол, что за разговор об отдыхе, машина ведь не устает. Положим, так. Но ведь оператор может устать? Честно говоря, болтаться три часа по дворцовой территории или даже сидеть в тени и пить «Колу» не хотелось.

— Да, хорошо бы… — протянул Азаров. — Только в отеле шумно очень, особенно сейчас, — он опять сделал страшные глаза, словно пятиклассница, выговаривающая соседу по парте.

— Шумно? — но я понял: Азаров намекает на утреннее происшествие. Странное какое-то происшествие. Что, собственно, случилось — кто-то разгромил номер, а кто? И зачем? И куда, интересно, делся Сергей Бойко, могучий страж? — Может, и шумно. Но нужно отдохнуть, а то двину не ту фигуру. Или, может, кто меня заменит? — наверное, я вел себя непатриотично. Доверили большое дело, а я капризничаю. Так, верно, и подумал Азаров. Плевать.

— Может быть, в кино? — попытался сыскать компромисс Антон.

— Я по-турецки плохо понимаю.

— А по-русски? — Азаров, видно, разозлился. — Есть такое слово — дисциплина.

Поводок оказался короче, нежели я ожидал. Много короче. В конце концов, я ведь не луну с неба прошу, даже не журавлика. Всего-то и нужно — передохнуть.

— Я в производственных интересах…

— В производственных интересах нам нужно быть на виду. Здесь не так уж плохо — спокойно, сидим в тени. Если хотите чего-нибудь заказать — пожалуйста, я оплачу. Хоть три порции икры.

Не думал я, что сбудется буквально — икра. А есть ли она в меню, икорка-то? Чувствуя себя нахлебником, приживалом, я подозвал официанта.

— Самую свежую газету, пожалуйста.

Тот принес сегодняшний выпуск «Стамбул Ивнинг Ньюс». Молодцы, успели — «Русский Секач потрошит очередного противника!». Правда, без фотографий, просто коротенькое сообщение. Про панику на Нью-йоркской бирже отведено куда больше места. Падение индекса какого-то Доу-Джонса. Или это два человека? Бойль-Мариотт, Гей-Люссак, я вечно путаюсь, где один, а где двое.

Делать было нечего, и я почитал про панику. Ах, акции, акции… У нас в России этих акций было пруд пруди. Считай, последний забулдыга, и тот в заначке имел парочку-троечку. Знакомый накупил акции «МММ» — занял денег, а тут и сюрприз. Чтобы отдать долги, жильё продал. А то бы убили. Буквально. Да что знакомый, я собственные доллары, привезенные из жаркой Африки, потерял в очень устойчивом банке… И немножечко «Колби» прикупил, по совету кота Базилио с Поля Чудес. В итоге — я разорен. Острижен под Котовского. В переносном смысле. Но никакой паники. Весь народ, как один человек, выпил с горя у кого что было, на том и успокоился. И начал делать жизнь сызнова. С товарища Дзержинского. А тут падение на двенадцать процентов — и паника. Слабонервные нынче пошли буржуины. То же утверждал аналитик — все-де утрясется, просто акции некоторых компаний были слишком перегреты, прежде всего связанные с компьютерными технологиями, производством компьютеров и программного обеспечения для них.

Вот те на! Мы стараемся, в шахматишки бьемся, а — перегреты? Как это отразится на наших перспективах?

Горбатого могила исправит. Меня всё волнуют «наши» перспективы, а давно уже нет «нашего», а есть — увы, не «мое», а — «чужое». Чужой газ, чужая нефть, чужие автозаводы, чужое телевидение. Умудрились люди на свой ваучер завод приобрести, иные целую отрасль, а я…

Видно, я слишком громко вздохнул, потому что Азаров с несвойственной ему заботливостью спросил:

— Вам не жарко? Может, перейдем в тень?

Собственно, мы и так сидели в тени, переходить было некуда, да и жары особой не было, морской ветерок навевал прохладу, Джеймс Бонд место выбрал с умом. Но я поблагодарил за внимание.

Все-таки через полчаса природа взяла свое, и мы немножко погуляли. Дошли до Голубой Мечети, благо близко. Вот уж где прохлада, умели прежде строить. Постояли тихонько в уголке, не мешая мусульманам молиться, а туристам — восхищаться. Туристов было побольше, чем молящихся, и они набегали в храм, как волны — набегут, повосхищаются. и отхлынут. Очень плотный график — им столько нужно осмотреть! Стамбул за шесть часов. И все равно, увидят они, пожалуй, побольше, чем я.

Попадались и соотечественники, от прочих шведов они отличались некоторой деликатной скованностью, узнавая по ходу экскурсии, что мечеть — действующая.

— Однако, стойкие они, турки, — сказал один земляк другому, — православные туристов не терпят.

— Мы ж не турки, — ответил второй.

— То-то и оно. Самому, что ли, в мусульмане записаться?

— Тебя Верка запишет!

Аргумент оказался весомым, и обращения в чужую веру не произошло. Хотя был ли земляк истинно православным? Читал ли катехизис Филарета? Постился и исповедовался? Жертвовал на бедных? Или только при ударе грома крестится левою рукой?

Дела до соотечественника мне не было никакого, это я не о нём, о себе думал. Рефлексия гнилого интеллигента, нескончаемая попытка самоидентифицироваться. С кем я, мастер шестидесяти четырех клеток, тридцати двух черных и тридцати двух белых? С большевиками, али с коммунистами? Третьего не дано. Хорошо, если второе подадут, котлету с картофельным пюре, например. Или эскалоп «африкен», судачок «фри», судачок «кароли». Я запоздало пожалел о предложенной Азаровым икре. Опять же въевшееся стремление экономить валюту, даже и казённую. Сытое брюхо к учению глухо, а мне предстоит учиться, учиться и учиться. Наверное, правы люди, утверждающие, что храмы строили на особых местах, где спокойная энергия наполняет пространство и тех, кто в этом пространстве находится. Вдруг стало легче на душе, и голова прояснилась, очистилась.

Думать ей нужно, голове, а не в шахматы играть.

Кто о чем, а вшивый о бане. Но что оставалось делать? Воспоминания о предыдущей попытке пробиться в шахматную элиту вопили: беги, Петя, беги! Добром это не кончится! Когда мавр сделает свое дело, его того… уйдут навсегда. Потому мавр должен попытаться уйти сам. Вот только когда начать уход? Фальстарт тоже чреват… посмертной дисквалификацией. Как уходить? Куда? Начать с того, что все документы находятся у Ивана Петровича Лыкова, официального руководителя нашей делегации. При себе у меня долларов… долларов двадцать, кажется. Что делать в чужой стране без паспорта, без визы, без денег?

И потом, у меня есть надежда — я очень ценный для страны экземпляр. Мало ли, может, не раз придется демонстрировать мощь родимого «Секача», и потому должны меня холить и лелеять, давать вволю орешков и прочие полезных здоровью продукты. Ведь до сих пор ничто не говорит о противном. Даже икру предлагали. И место в тени.

Азаров терпеливо ждал, пока я пытался составить план жизни на ближайшую тысячу лет. Или сам думал, должен же он думать о чем-нибудь. Даже о вечном. Место для этого больно хорошее, думное место.

Неизвестно, как далеко мы бы погрузились в пучину размышлений, но — время! Пора было на вечерний тур, едва успевали.

Антон извёлся, ожидаючи. Сторожил нашу технику. Я поймал себя на том, что думаю — «нашу». Согласно Фрейду, это говорит о том, что бессознательно я считаю, что нахожусь среди своих. Фрейда я, конечно, не изучал, а так… читал в популярных брошюрах и книгах потолще, «занимательная психология». Я все-таки хирург, а не психиатр. Разница? В четырех неделях дополнительного отпуска и двадцатипятипроцентной надбавке к базовому окладу.

Неподалеку Лыков отвечал на вопросы журналистов. Журналистов было много больше обыкновенного, и спрашивали они его не сколько о шахматах, сколько о «Секаче», о перспективах процессора, о том, как скоро можно ожидать массового поступления «русского чуда» на рынок. Лыков отвечал туманно, он-де разработчик шахматной программы, а насчет процессора вам лучше спросить господина Азарова, который находится во-он где.

Журналисты ринулись к нам, но тут объявили о начале очередного тура, и Азаров пообещал подробнейшим образом рассказать все потом, после игры.

Первые пять минут меня слепили фотографы, нынешнее внимание перед прежним — что солнце перед луной. И «Колу» трижды подносили — чтобы в кадр попала. Вот оно, счастье-то! И я оправдывал доверие: пил, улыбаясь, «Колу» и передвигал фигуры, воплощая в материи силу ума. Ловкость рук, господа, ловкость рук. Только что есть — только что нет. Было даже не по себе, вдруг заметят мои престидижитационные упражнения. Но — не заметили, то ли я был хорош, то ли никто на меня и не смотрел, смотрели на чудо техники, компьютер третьего тысячелетия. И на демонстрационную доску. Ну, как осечка?

Осечки не случилось, черные фигуры, которыми играли мы, отразили неподготовленную атаку белых а потом — дошли до Рейхстага.

Опять вспышки, вспышки, так и ожог сетчатки получить недолго. Я опустил очи долу, вернее, уставился на монитор. Пора выключать машину. Сначала закрывается шахматная программа. С этим я справился. «Сохранить партию?» — спросила программа.

Сохранить, согласился я. Разве жалко? Запас плеча не тянет. Перед закрытием богатырь с добрым, но слегка утомленным лицом, помахал рукой, прощаясь. Добрыня, значит. Графический режим нам тоже доступен.

Корреспонденты и любопытствующие отхлынули от столика и пошли в пресс-центр вместе с нашим руководством, Лыковым и Азаровым.

Я вспоминал, как выключить компьютер. Обычно это делал Гог, как-то просто, раз, два, и чемоданчик можно закрывать.

Я нажал Alt + F4, авось…

Никакого ответа.

Тогда Alt + X, Alt + Q.

Опять никакого ответа.

Вот позорище! Я взмок. Хорош оператор, не знает, как потушить свет.

— Вы хотите завершить работу? — появилась надпись на экране, сама. Либо я все-таки нажал нужные клавиши.

— Хочу.

— Введите пароль.

Вот как! Пароль при выходе? А если не введу? некстати вспомнилось, что в чемоданчике находится система самоликвидации.

— Забыли? — участливо спросила машина. — Введите свое имя.

Будь что будет.

— Денисов Петр Иванович.

— Я так и знал, — ответил компьютер. И порадовал ещё одной картинкой: поросёнок сидел в постели, нервно озираясь, из-под кровати выглядывала волчья морда, а другая виднелась за окошком.

Картинка медленно погасла, компьютер уснул. Я опустил крышку, щелкнул замочком. Это у них для беспарольных такая картинка?

Поднесли очередной бокал шампанского. Хорошее или плохое, я не чувствовал. По мнению специалистов, даже лучшие сорта Абрау-Дюрсо так же далеки от подлинного шампанского, как Онегин от Печорина. Но лучше Абрау-Дюрсо я никогда шампанского не пил. Оно приятное, Абрау-Дюрсо. И Цимлянское Игристое тоже приятное. Турецкое Шампанское, наверное, тоже понравилось бы кабы не нервы. Я взмок, дрожал, и тут не шампанского — водочки хотелось. Стакан. В компании.

Впрочем, кампанию мне составил Магог.

— Допивайте, и поскорее, вас Лыков зовет. С компьютером, для журналистов.

Как тут вкус оценить? Я вылакал порцию в три глотка и поспешил, как велено.

— Вот, позвольте представить вам прототип компьютера третьего тысячелетия. Э… Петр Иванович, поставьте его сюда, на стол.

В зальчике журналистов было преизрядною, мы поспели вовремя. Опять вспышки, все объективы нацелены на скромный серый чемоданчик.

— Как видите, с виду он не представляет собой ничего особенного, но мы и не старались поразить вас дизайном. Это опытный образец. В дальнейшем, конечно…

— Какова производительность вашего компьютера?

— Насколько современный компьютеры превосходят пишущие машинки, настолько «Секач» превосходит самые последние разработки Intel и AMD. Дело не в цифрах, вернее, не в числах. Преимущество — в идеологии, я имею в виду идеологию машины, а не политическую. Шутка.

В зале оживленно гудели. Понравилась шутка, или потрясло заявление в целом, не знаю.

Лыков продолжил:

— По мощности нашего «Секача» можно сравнить с многопроцессорной станцией, уровня «Blue Gene» Только, если позволите, «Blue Gene» — паровоз, а «Секач» — вертолет. Ему не нужны рельсы. Постановка задачи, написание программы для него гораздо проще, нежели для обычных систем.

— Значит ли это то, что ваш компьютер не сможет работать с привычными всем программами, особенно фирмы «Майкрософт»?

— Опять же отвечу сравнением: может ли телевизор служить подставкой для вазы? Мы протестировали приложения к различным платформам — «Windows», «OS/2», и, разумеется, «DOS». Все они безотказно работают в универсальной операционной системе «Секача». Но «Секач» способен на большее. Например, написать роман по заданному плану. Или даже вовсе без плана.

— Вы могли бы это продемонстрировать?

— Подобная демонстрация — дело особенное, отдельное. Вероятно, в самое ближайшее время наши представители устроят более обширное знакомство с «Секачом». Мы здесь находимся для того, чтобы играть в шахматы, и о шахматной программе с удовольствием расскажет один из её создателей Федор Азаров.

Дальнейшие вопросы я не слушал, вышел на игровую площадку. Заканчивались последние партии, но лишь самые преданные зрители смотрели на демонстрационную доску. Так ждут отставшего марафонца друзья и родственники. Иногда, на крупных состязаниях, ему вручают утешительный приз «за мужество». За то, что не остановился, не сошёл с дистанции.

А я дистанцию срезал. Огородами, огородами… И, главное, не чувствовал никакого раскаяния. Потому что ничего не чувствовал вовсе. Человек-автомат. Который хочет чего? Может ли машина хотеть, чтобы её выключили? Или напротив, каждое выключение для неё подобно смерти?

Я сел за столик, зрительский столик, о чем мне тотчас же напомнил официант, принеся меню. Так и есть, вне доски, вне «Секача» я самый обыкновенный человек. Сбрей Сталин усы, кто б его узнал?

Почти половину денег я потратил на мороженое. И — напрасно. Едва пригубил, как поступила команда возвращаться в отель. Хотя жалеть особенно было не о чем, посредственное мороженное, судя по первой ложечке.

5, 6

5

Автобус, что вез нас в отель, состарился на один день.

А я…

Мы сидели молча, одни утомленные конференцией, другие — так. Водитель же пытался разговорить хоть кого-нибудь, расписывая красоты ночного Истанбула, заманивал в заведение с подлинным местным колоритом: танцы живота, восточная кухня…

— Мы русские, а не какие-нибудь, нам работать нужно, — вежливо пояснил Лыков.

Водитель заверил, что он очень любит русских людей, гордится, что ему выпала честь возить чемпионов, а заведение, о котором он говорил, как раз и отличается исключительной респектабельностью. Чистое искусство для искусства. Вы ж побеждаете, есть повод радоваться. А ещё он знает отличные магазины, где продают по-настоящему качественные вещи, не базарную халтуру. Чемпионам обязательно сделают намаление, скидку то есть.

— Закончится чемпионат, тогда и погуляем… — неопределенно пообещал Лыков.

Наш отель предстал домом родным. А уж мой номер! Принять ванну, а затем валяться на диване перед телевизором! Мечта!

Но невинные развлечения пришлось отложить на потом. Сначала — производственное совещание. Проходило оно в Номере С Сейфом. В сейф положили «Секача», сели в кружок, открыли бутыль минеральной воды (здесь она без пузырьков, но вкусная) и помолчали минут пять. Отдыхали. Я чувствовал себя рахат-лукумом — столь же липкий и податливый. Любой укусить запросто может, да что укусить, ням — и нету меня.

Номер был прибран, никаких следов утренних событий. Да и были ли они — события? Сидим ладком да мирком, тишь да гладь.

— В общем, так, — прервал благостное молчание Лыков. — Никаких следов Бойко нет. Он не выходил из отеля, во всяком случае, этого никто не видел. Конечно, могли и не заметить… Пришлось сообщить в полицию, поскольку всё равно разгром номера от персонала не скрыть.

— И что полиция? — спросил Шевченко.

— А ничего. Русские-де загадочная душа. Были, мол, у них такие — выпьют, и ну куролесить, песни орать да зеркала крушить. А потом гулять идут, приключения искать. Турция — свободная страна. Они, конечно, будут иметь в виду, приметы у Бойко — не спутаешь, и если он попадется, нам сообщат. Но поводов-де для беспокойства пока никакого.

— Понятно.

— Чего ж непонятного. Турция туризмом живет, потому никаких сообщений о похищении или исчезновении в прессе не будет. Полиция тут, действительно, работает неплохо, гостиничный персонал с ней активно сотрудничает. Жизнь заставляет, курды всякие. И все в голос — мол, ничего необычного не обнаружили, чужих людей не видели.

— Что же произошло на самом деле?

— Трудно сказать. Во всяком случае, «Секач» цел и невредим. Я запросил инструкции, но пока… Пока мы должны поступать так, будто Бойко просто слетел с катушек, загулял.

— Значит, живем, как ни в чём не бывало? — мрачно спросил Антон Шевченко.

— Да. Мы — лидеры, и должны демонстрировать соответствующее поведение. Кстати, сейчас я и Федор Николаевич должны отправиться на вечернее заседание исполкома федерации компьютерных шахмат. А вы отдыхайте. Вот Петру Ивановичу особенно нужно отдохнуть, верно?

— Не столько отдохнуть, сколько развлечься. Пивка попить кружечку-другую перед сном. Для снятия стресса.

— Пейте, если считаете нужным.

— Христовым именем?

Лыков, не говоря ни слова, вручил мне пятьдесят долларов.

Я намек — пятидесятидолларовый намек! — понял и поплёлся в свой номер. Дальнейшее обсуждение, если имело таковое быть, в моем присутствии не нуждалось. Чтобы не отвлекать.

Исполняя план, я принял ванну, пенную и горячую, потом, обернувшись полотенцем (кабы волком обернуться, а полотенцем что, полотенцем всякий может), включил телевизор. Хоть и «Сони», а Москву показывает. Сначала-то я нарывался на турецкие фильмы, должно быть, о несчастных богачах, но на сорок восьмом канале встретил, наконец, родимое телевидение. Попал аккурат на новости. И здесь богатые исходили слезами — паника на Токийской, Франкфуртской, Лондонской и Нью-йоркской биржах разом. Обвал мировой экономики, вспоминали Великую Панику 28 года. Доу-Джонс, и Насдак (или Наждак? Скрудж Макдак?) рвали на себе волосы, похудев на тысячи пунктов. Катастрофической падение курса акций высокотехнологических кампаний. Билл Гейтс за день потерял десять миллиардов долларов!

Жаль, меня рядом не было: глядишь, нашел бы его потерю. Ну, хоть немножко от этих миллиардов, с ноготок, мне хватит. Я даже песенку замурлыкал, из далекой-далекой молодости:

'Так уж бывает, так уж выходит,

Кто-то теряет, кто-то теряет, кто-то теряет,

А кто-то — находит!'

Я, товарищи, не певец. Укротитель я, — вспомнилось опять-таки из молодости. «Полосатый рейс». И не даром вспомнилось — товарища Шулейкина, как и меня схватили за жабры и сунули к тиграм в пасть. Тоже на сознательность давили, а в противном случае — оставайся, дорогой товарищ, в экваториальной Африке. А у товарища Шулейкина здоровье слабое, неафриканское.

Ладно, компьютер — не тигр.

А тигра я и не приметил…

Номер вдруг превратился в камеру. Бывает домашний арест, а бывает гостиничный.

Нет, пойду, в бар. Кутить. Докажу себе, что я — свободный человек. И, опять же, есть прямое указание начальства — изображать из себя радующегося типа. Вот только одежду поприличнее надену, как и полагается скромному русскому патриоту. Ведь в душе мы по-прежнему советские, наши, не так ли?

Бар радовал малолюдьем. Человек пять. Никто на меня внимания не обратил, вот она, скромность в быту. Я взял «узо» — греческую анисовку, холодную и туманную. Чуть-чуть отпил. Пьян, да умён — два угодья в нем, гласит пословица. А если трезв, да глуп? Воля ваша, но считать умом умение ставить шах и мат не могу. Талантом, даже шахматной гениальностью — пожалуйста, без лишней скромности, но умом… Умом-то последнее время как раз я почти и не пользуюсь. Передвигаю фигуры, ем, пью культурно, не в подворотне.

Я вновь хлебнул. Очень вкусно. Говорят, по-настоящему европейские люди эти пятьдесят граммов терзают весь вечер. Пригубят — отставят, пригубят — отставят. Я же покончил со своей порцией в пять минут. И то — растягивал, как мог. Да, скифы мы…

Что ж, значит, вечер разгула окончен. Действительно, что за веселье одному? Могу опять пятьдесят заказать, и опять, но — зачем? Надираться русскому патриоту третьего тысячелетия не стоит. У патриотов собственная гордость.

Пора в свой номерок. Очень скромненький, но все-таки одноместный. Казалось, одиночества мне должно хватать на всю оставшуюся жизнь, а вот нет, То есть, конечно, я не полный мизантроп, но частичка мизантропии имеется. Наверное, сказывается прошлое, годы в коммуналке, годы в общежитии, годы в Русском доме Уганды, где я и еще трое коллег занимали одну комнатёнку, по количеству врачей на один квадратный метр мы, безусловно, в тот момент были впереди планеты всей.

Я открыл дверь, прибежище со всеми удобствами, включая кондиционер. Меня встретила тишина, темнота и прохладный воздух. Снаружи он уже тоже был нежарким, но душным.

Включил лампу, боясь налететь на стул или еще что-нибудь жесткое. Никого.

Тишина. Второй час пополуночи.

Нужно подумать. Расставить вопросы и решать их в порядке очереди.

Очередь прозвучала. Автоматная.

6

Курс молодого заложника — дисциплина, обязательная для российского специалиста, возжелавшего заняться отхожим промыслом. Нельзя сопротивляться. Нельзя дерзить. Нельзя улыбаться. Необходимо спокойно выполнять все требования террористов. Короче, я не Рэмбо, я другой! — так сформулировал основной постулат курса мой сосед по Русскому дому отоларинголог Никонов. Мы вместе сдавали зачёт — теоретическую часть. До практической в Уганде дело не дошло. Зато Никонов женился на француженке, и теперь может проверять теорию вволю.

Похоже, пришел и мой черед. При нападении террористов на госпиталь, гостиницу, ресторан и тому подобные объекты теория настоятельно рекомендует забиться подо что-нибудь крепкое и прикинуться ветошью.

Мне и прикидываться не нужно. А забиваться некуда.

Я уселся поудобнее в кресло. Пятьдесят грамм «узо», а храбрости на четвертинку. На часах — двадцать две минуты второго.

Дверь открылась тихонечко, даже робко. Словно не террористы появляются, а воры.

Но вошел Антон.

— Тихо, — он приложил палец к губам.

Был он не один, а вместе с «Секачом». Очень приятно. Выходит, в сейфе небезопасно, дай, отнесем сюда.

— Там заварушка. Террористы. Сгоняют всех в конференц-зал, — он говорил и одновременно орудовал ножом-отверткой, склонясь над поставленным на стол «Секачом». Вывернул один винт, другой, третий…

С такой скоростью разбирает автомат Калашникова полковой чемпион на дивизионном чемпионате.

— Нужно спасти машину, её секрет, — с этими словами Шевченко снял панель.

Так и есть! Матрешка! Внутри чемодана в гнезде устроился обыкновенный портативный компьютер, ноутбук. От него тянулись кабели — один к экрану, другой — к питанию, а третий — к клавиатуре чемодана.

— Искать будут экзоскелет, потому есть шанс. Хороший шанс, — он очень быстро отсоединил кабели и извлек ноутбук из утробы «Секача». — Подробную инструкцию найдешь в ноутбуке. Переоденься. Купи что-нибудь солидное. Денег не жалей, здесь двадцать тысяч дойчмарок. Потом сходи в баню, ту что я тебе показывал.

— Да, — ошеломленно проговорил я.

— Возьми «люкс», постригись, побрейся. Спокойно разберешься, что к чему.

— А в посольство…

— Посольство в Анкаре. В консульство не ходи, опасно. Могут быть чужие. Наличные, карточки, паспорт, билет, инструкция, — он достал из недр «Секача» пакет плотной коричневой бумаги. — Спрячь. По паспорту ты немец. — Антон уже завинчивал винты, возвращая «Секачу» прежний вид. — Положи компьютер в сумку.

Я положил. Сумка мягкая, большая, ноутбук в ней исчез бесследно.

— Теперь будем прорываться, — Шевченко подхватил «Секач». — Я их отвлеку. Если что — грохну знатно. Иди за мной, — он пошел уверенно, не оборачиваясь. Мне ничего не оставалось, как следовать в арьергарде.

Он проскользнул в коридор. Сквозь милого парня Антона Шевченко явственно проступал Магог.

Номер мой неплохой, но дешёвый. А дешёвый потому, что близок к служебным помещениям. К ним мы теперь и шли.

— Стоять, сволочи! — на чистом русском крикнули сзади.

Я обернулся.

Типичный террорист. Шапка-маска и автомат в руках.

— Это вы нам?

Ответа я не дождался. Мимо уха что-то свистнуло — и, охнув, автоматчик упал навзничь.

— Быстрее, — прошипел Шевченко. Он уже открыл подсобку, и теперь возился с окном. — Прикрой дверь.

В помещении было темно.

— А сигнализация?

— Они её отключили перед захватом. Нет худа без добра. Сейчас так: я побегу налево. Если они снаружи, то погонятся за мной, за «Секачом». Ты тогда иди направо. Им «Секач» нужен, не человек. Выберешься на улицу. Неспешно. Не привлекай внимания. Береги ноутбук. Он не должен попасть в полицию. Скандал будет. Нельзя.

Окно, наконец, распахнулось.

Внизу под нами виднелась клумба. Авось, не розы.

Шевченко прыгнул первым. Приземлился удачно. Оглянулся и быстро зашагал налево. Я смотрел вслед. Десять шаров. Двадцать. Тридцать. Больше сделать ему не дали — выскочили из-за угла и окружили. Человек пять.

— Давай чемодан, — услышал я.

— Бери!

Рвануло громко. И яркая, слепящая вспышка. Может, компьютером «Секач» был аховым, но система самоликвидации сработала отменно.

Я соскочил вниз. Лететь всего ничего, и земля мягкая, а всё же на секунду дух отшибло. Когда выпрямился, в ушах звенело — то ли от взрыва, то ли от падения.

Я осторожно ступил. Нет, ничего не подвернул, не отшиб. Надеюсь, и не сломал — в ноутбуке-то.

Побрел вправо. Вышел на улицу. Редкие прохожие смотрели не на меня, а в глубину двора, где кто-то выл — пронзительно, высоко. Надеюсь, это не Антон. Я взглянул на часы: с момента выстрелов прошло всего восемь минут.

Как время-то летит.

Я шёл, а вдалеке уже мигали полицейские маяки. Подальше, подальше.

Не знаю, строят турки гидроэлектростанции, или атомные станции, или еще какие, но на улицах у них светло — горят фонари, блистает реклама. Может, в других местах поплоше, потемнее, известно ведь, Стамбул — город контрастов, но в этом районе на освещении не экономили. Это вам не Воронеж с его АЭС, где и ногу, и голову сломаешь впотьмах запросто, только сунься на улицу после заката. А здесь — буйство красок. Соблазнов море. Всякие кофейни, ресторации, кабаре и прочие приманки ночного города так и кишели. Даже магазины открыты круглосуточно — не все, но многие.

Ночь глубочайшая. Время, когда местная нечистая сила восстанет из могил и все такое… Босфор, он ведь, помимо всего, и кладбище. Сюда султаны неверных жен и наложниц в мешках бросали. От избытка чувств. Давно, правда, подобное не практикуется, Кемаль не велел, но духи утопленниц витают над водами. Защекочут насмерть — малый я смешливый…

Духи ко мне не летели. Не летели даже юные негоцианты, предлагавшие прохожим духи с ударением на последний слог, баснословно выгодное предложение — «Шанель» пятый номер за несколько долларов. Видно, не признавали во мне русико туристо, облико морале. И хорошо. А то налетят, ограбят. Прежде-то мне подобное совершенно не грозило, не было при себе денег, стоящих труда грабителя. Но теперь…

Я шагал неторопливо, уверенно, бездельник на прогулке.

Дошел до магазина. Он работал круглосуточно, но покупателей мало. В отделе готового платья — я один. Внимание мне уделили сначала по третьему разряду — подвели к костюмам с виду неплохим, но почему-то дешёвым. Сто, сто пятьдесят долларов. Видят, собаки, кто есть кто, наловчились. Я помотал головой и запросил классом выше. Что-нибудь действительно хорошее.

Продавец не стал уверять, что у них всё хорошее, а подвел к трехсотдолларовым костюмам. Потом к пятисотдолларовым, где я решил остановиться. Взял два костюма — светлый летний и солидный синий.

Примерил. Где-то немножечко болталось, но продавец пообещал, что портной, местный магазинный портной всё подгонит в десять минут.

За это время я купил рубашки, галстуки, белье, всякую мелочь — и саквояж, тоже пятисотдолларовый. Тут подоспели и костюмчики. На все про все ушло четыре с половиной тысячи марок. В пакете оказалось две пачки — одна купюрами по двести, другая — мелочь, по пять.

Итак, приоделись. Добротно и со вкусом. Правда, турецким, но мы живем в эпоху глобализации, и хорошие вещи, где бы их не делали, остаются хорошими вещами. И плохие тоже. Все по моей просьбе сложили в саквояж, аккуратненько, я бы сам не сумел. Сервис, признаюсь, отменный.

— Такси позвать? — спросил приказчик.

— Позвать, — согласился я. Одно дело — гулять с «аэрофлотовской» сумкой (слова «Аэрофлот» на ней не было), а другое — ещё и с саквояжем. Не по-буржуйски — среди ночи-то.

Такси нашлось быстро.

— К мосту, — скомандовал я. — К самому знаменитому мосту.

Мы ехали медленно, шофер давал возможность любоваться ночным Стамбулом. Ничего, приятно.

По мосту он ехал быстрее. Я пересекал знаменитый пролив на автомобиле и как бы по воздуху — высокий мост, высокий и длинный. Внизу чернела бездна с малочисленными огоньками суденышек — кому-то нужно было идти морским путем. Или просто веселились — слышна была музыка, смех.

Мы приехали на другой материк, немного покатались по Азии.

— Теперь обратно.

Шофер невозмутимо развернул машину. Наверное, я был неоригинален в своем путешествии. Собственно, про обыкновение немцев кататься по мосту из Европы в Азию я вычитал в местной «вечерки». Вот и решил замести следы. Мол, гуляет турист. А то сразу в баню, всего квартал. Наши люди в баню на такси не ездят!

До бани я не доехал метров сорок, остановился у ночного ресторана, расплатился. Чаевых дал экономно, по-немецки.

Подождал, пока такси отъедет, и только тогда пошел. Баню мне по приезде показали, мол, знатная вещь, нужно обязательно посетить. Да все недосуг было. Вот теперь…

Турецкая баня — это вам не точка банно-прачечного объединения «Чайка». Никакой сырости и мыльности в вестибюле, напротив — сухой свежий воздух, лучше, чем снаружи. Ковры, мрамор и все прочие атрибуты роскоши. Ко мне подбежал служитель, расспросил, что я желаю, да по какому классу, присоветовал то-се, отвёл в индивидуальную раздевалку с железным шкафом и кодовым замком («у нас никогда ничего не пропадает, господин») а потом в индивидуальный банный номер.

Ох и ах. Я выполнил план на сто пятьдесят процентов — побрился, постригся, естественно, попарился и помылся, массажист прошелся по всем моим косточкам, мышцам и суставам, и, вдобавок, я получил процедуру «косметического загара». Обыкновенный, солнечный, потихоньку теряет сторонников — врачи застращали раком кожи и всего прочего. Поэтому придумали краску («стопроцентно натуральные компоненты»), которой мажешься — и три недели ходишь загорелым. Мне она особенно подошла — из-за сбритой бороды и усов. И волосы тоже покрасил. Было искушение превратиться в «белокурую бестию», но благоразумие взяло верх, и я остался темным шатеном, только без седин. Бестия, хе-хе. На живодерню!

Мастера колдовали неспешно, давая клиенту перевести дух. В промежутках я пил минеральную водичку, листал газеты, смотрел телевизор. Посещение бани — не просто гигиеническое мероприятие, а некий ритуал, и потому делать все нужно с чувством. Только пройдя положенный курс обновления, я поближе познакомился с содержимым коричневого конверта.

Да, сундук мертвеца. Ио-хо-хо, и бутылка рома! Деньги я уже почал. Паспорт гражданина Федеративной Республики Германия, карточка «Виза». Билет на поезд «Стамбул — Париж» Вагон четыре, место четыре. Время отправления — восемь часов утра.

Я раскрыл паспорт. Выдан какому-то Каспару Хаузеру, но на фотографии был, несомненно, я — только коротко стриженый, без бороды и усов. И улыбаюсь. Не помню, когда это я фотографировался.

На листе бумаги — инструкция.

«Петр Денисович! Наступили форс-мажорные обстоятельства. Спасайте компьютер. Используйте новый паспорт. Вы — русский немец из Казахстана, из скоробогачей третьей руки. Паспорт совершенно надёжный. Деньги тратьте спокойно. Отдохните до семи, потом отправляйтесь на вокзал садитесь в поезд. Там включите компьютер и получите дальнейшие инструкции. Н. Кузнецов».

Я не сразу понял, от кого записка. Он ведь в России остался, мой спаситель, добрый, добрый дядя Николай! Да нет, наверное, он где-то здесь. Опекает незримо.

Время было, и я даже подремал в комнате отдыха до утра, чувствуя себя не то, чтобы заново народившимся, но — родившимся вообще впервые. Или, вернее, наконец-то нашедшем свое истинное воплощение. Преуспевающий немецкий бюргер, надо же! Шпиёнов всяких годами тренируют перевоплощаться, а тут раз — и готово. С другой стороны, с чего это я решил, будто меня должны принимать за немца? Пусть принимают за человека с деньгами, который их разумно тратит. А что баня — трата разумная, я продолжал думать и после того, как расплатился по общему счету. Век бы так жил. Разумеется, при условии, что денежки свалились с неба, из тумбочки или вот из чемоданчика.

Во всем новеньком в семь утра я садился в заказанное такси.

— На вокзал! — и через четверть часа я опять по-бюргерски расплачивался с шофером. Это я тоже в местной 'вечёрке! вычитал — немцы дают на чай до десяти процентов сверх таксы, англичане и французы — до пятнадцати, американцы — до двадцати, а русские непредсказуемы — могут заплатить вдвое, а могут и убежать, не заплатив вовсе.

До отхода поезда оставалось тридцать минут. Вполне достаточно, чтобы избавиться от «аэрофлотовской» сумки. Пожалуй, она больше не соответствовала моему новому облику. Ноутбук я переложил в саквояж, а в сумку поместил прежнюю шкурку, старую одежду. Собственно, она не была старой — ее мне выдали перед отъездом сюда, но выглядела… Ну, как наши тридцатилетние селянки смотрятся старше пятидесятилетних американок.

Сумку я положил в автоматическую камеру хранения. Как знать, ещё и пригодится. Выбрасывать рука не поднималась. Во-первых, немец вряд ли пойдет на подобный шаг, а, во-вторых, я же не немец. Да и вообще, не так просто от неё избавиться, от сумки, на улицах города. След, опять же. А положить в ячейку камеры хранения — самое то.

Купил газет — разных, все-таки еду далеко. От моря до моря. Детективчик, на английском. Немецкий-то я знаю в объеме «понимаю с переводчиком». То есть десяток-другой фраз произнести могу, в Африке с нами работали и немецкие коллеги, потому пивом угостить или насчёт погоды осведомиться сумею, а дальше — сплошной «хенде хох».

И поезд, и четвертый вагон в нём нашлись без затруднений. Какие могут быть затруднения утром на стамбульском вокзале? Разве что отбиться от назойливого стюарда. Саквояжик мой весил не более пуда, да что не более, килограммов двенадцать, двенадцать с половиной. Но все равно он подхватил его и повел показывать четвертое место. Я бы и сам нашёл, стоило лишь сообразить, что номер купе и есть номер места. На одного человека рассчитаны. Бизнес-класс называется. Хорошо нам, бизнесменам третьей руки, которые хотят выглядеть второй. Целый вагон я бы не осилил даже морально.

Вот ваше место, вот так диван превращается в ложе.

Постараюсь запомнить.

Рундук и шкаф запираются на цифровые замки. На всякий случай, знаете ли.

Оно да…

Вот «удобства».

Я счастлив.

Здесь — бар-холодильник, а вот тут радио многоканальное.

Телевизора нет? Есть, показывает местную трансляцию. Есть и выход в «Интернет», мы одними из первых внедрили эту услугу.

Превосходно!

Одежду удобно разместить здесь.

Хорошо.

Вагон-ресторан начинает работать немедленно. Уже работает. Приветствуются пиджак и галстук.

Есть у меня и первое, и второе.

Он оставил мне стопочку буклетов, потоптался несколько секунд, пока я не догадался дать на чай, и пошел встречать нового пассажира.

Я устроился. Дело это оказалось достаточно легкое — в шкафчик повесил вещички, да и всё. Правда, все вещи были слишком новыми, и пахли по-новому, но — случается. Обновил гардероб там, где дешевле. Немец же.

Сел у окна, раскрыл газету. На передней странице, или, как у газетчиков, полосе (сначала моряки свой язык выдумали, потом горняки, а теперь всяк норовит создать терминологию для посвященных) — о биржевом крахе. Падение всяких индексов, особенно акций высокотехнологичных кампаний продолжается с ускорением. Ага, про ускорение я кое-что знаю. Мы все знаем. Ускорение, перестройка, борьба с алкоголем, и, как итог — окончательно разбитое корыто.

Поскольку ни одной акции этих самых высокотехнологических кампаний у меня не было, я стал искать другое. Нет, никаких сведений о происшествии с нашей делегацией в газету пока не просочилось. По-прежнему русский «Секач» потрошит западных «Бисмарков» и прочий очень искусственный интеллект. Коллаж — кабан, разметав фигуры на шахматной доске, целился на Уолл-Стрит — во всяком случае, именно так я понял нагромождение небоскребов.

И статья, связывающие финансовые осложнения с появлением российской электронной монструозии. Они, акции высокотехнологичных предприятий (это по-русски громоздко выходит, а в газете — «Хай-Тек» и все) были здорово разогреты ввиду отсутствия реального конкурента. «Интел» и «Майкрософт» занимали большой сегмент рынка. Рано или поздно кто-нибудь бы да приоткрыл котел, в котором под давлением бурлила перегретая вода. Вот «Секач» и приоткрыл. И теперь ошпаренные держатели стремятся поскорее сбыть акции с рук.

Поезд тронулся. Я смотрел в жиденькую толпу провожающих. Никто рукой мне не махал. Хотя… Хотя показалось, что чуть в стороне стоял хозяин харчевни, Абдулла. Обжегшись на молоке, дуешь на боржч. Показалось, успокоил я себя. Турки для русского глаза все друг на дружку похожи…

Тут я вспомнил про свой компьютер. Не то, чтобы я хоть на минуту забыл о нём, нет, но теперь, наверное, можно познакомиться с ним поближе. Все-таки я деловой человек, раз еду бизнес-классом. А деловой человек без компьютера — как русский служащий без кроссворда.

Но сначала я устроился поудобнее — разложил вещички, посетил санузел («чег’товски удобная штука, бг’атенька!»), вновь посмотрел в окно. Абдуллы не было. Еще бы, мы уже километров двадцать отмахали…

«Поросенок» (на «Секача» он уже не тянул) работал, как нужно. Операционная система «win-98». В качестве приветствия предложили задачку-пятиходовку. Ну-ну. А так — компьютер, как компьютер. Я посмотрел, что есть что. Все ж учили. Ага, помню, новинка позапрошлого года, «ThinkPad», внедорожник с усиленным противоударным корпусом. Сейчас они более плоские, легкие.

«Вы бы к питанию подключились, к розетке то есть. Да и к „Интернету“, здесь это можно» — вдруг выдал текст компьютер.

Ну и ну…

Я послушался, тем более, что мысли здравые: батарейки остались в чемоданчике, «экзоскелете» (если это вообще были батарейки, а не взрывчатка), а собственные аккумуляторы у компьютера вряд ли очень уж емки.

«Спасибо», — поблагодарил поросенок.

Читал я про это. Тест Тьюринга называется. Или что-то похожее. Смысл — создать программу, имитирующую человеческое общение. И создали. Откликаясь на ключевые слова, программа была способна вести довольно-таки связный диалог. Конечно, программа программе рознь, но ведь и человек человеку тоже. Словарь Эллочки-людоедки… А словарь современного пролетария… К тому же, компьютер пока ничего особенного и не говорил. Вернее, не писал.

— Пожалуйста, — ответил я.

— «Как отдохнули?»

— Да так себе…

— «Ничего, в поезде отоспитесь», — помимо беседы, компьютер активно работал в Интернете.

— Получаете инструкции? — почему-то мы с ним оставались на «вы».

— «Некоторым образом».

— Но что происходит? Почему я куда-то еду?

— «Не куда-то, а в Париж. Разве плохо?»

Типичный прием подобного рода программ — отвечать вопросом на вопрос.

— Но почему? — упрямо повторил я.

— «Потому, что противник перешел к активным действиям. Убийство Шевченко а затем и Вас вело к тому, что „Секач“ попал бы в руки полиции. Эксперты нашли бы способ разобраться, что он собой представляет, в результате, сами понимаете…»

— А кто со мною, собственно, разговаривает?

— «Программа, имитирующая искусственный интеллект. Или, если желаете, Антон Шевченко. Боюсь, с того света».

— Антон?

— «Что, я был не слишком похож на программиста? Программист обязательно должен быть тщедушным очкариком или небритым хиппи?»

— А шахматы?

— «Нет, шахматной программы, как таковой, у нас не было. А если бы и была, то не сильнее остальных. Да и та, посредством которой Вы беседуете со мной — ничего особенного из себя не представляет. Я лишь подогнал её под себя и вложил свое содержание. Час-другой, и Вы заметите, что я начинаю повторяться…»

— Но зачем мы… я… еду в Париж?

— «Во-первых, ради Вашей безопасности»

— Что же Вы о своей-то… не подумали?

— «Я думал. Собственно, я очень надеялся, что программа не пригодится, и все будет, как было. Но если Вы общаетесь с программой — а Вы это делаете — значит, я не уберегся».

— Но кто это — Вас?

— «Опять же знал бы — уцелел бы. Возможно, кто-нибудь из наших».

— Почему?

— «Предатели всегда были, есть и будут».

— Из наших — кто?

— «Повторяю — знал бы…»

— А во-вторых?

— «Зависит от ситуации. Сообщу в Париже».

Я отодвинулся от компьютера. Не на одного купе получилось. Хоть и неодушевленное существо, а место нужно освободить. Чтобы думалось.

Я знакомился с новостями по старинке — читал газеты. Все они тревожились — акции падали, а цены на предметы реальные, нефть, газ, дерево — начинали расти. Но у меня нет ни нефти, ни дерева. И газа тоже нет. Разве что в животе урчит. Скорее, рефлекторно: поезд в сознании нашего человека неразрывно связан с крутыми яйцами, вареной курицей, железнодорожным чаем. А курицы-то и нет.

Но есть вагон-ресторан.

Я покосился на компьютер. Оставлять вещь на столе не хотелось — и дорогая штука, тысяч пять, наверное, стоит. И вообще.

— Я пойду завтракать, — отстучал я на клавишах.

— «Приятного аппетита. Усыпите компьютер и спрячьте от греха подальше в рундук. А вернетесь — снова включите».

Колыбельную ему спеть, что ли? Конечно, я знал, что «усыпление» — это перевод в энергосберегающее состояние. Автоматически отключаются экран, винчестер, вообще все, что возможно. Но я все-таки просвистел «Спи, моя радость, усни». Привык я к нему, сроднился. Потом пожалел — для денег свист вреден.

Я пошел кормиться. Поезд шел ровно, плавно, тихо — видно, хорошая звукоизоляция.

Вагон-ресторан пустовал. Лишь четверо путешественников оказалась столь же голодны, как и я.

Официант с надеждой подскочил ко мне. Я постарался не обмануть ожиданий. А то знаю я «европейские завтраки» — чашечка кофе да бутербродик с повидлом. Нет, англичане понимают, как должен питаться настоящий человек. Инсулярное положение заставило. И я пошел по стопам англичан с поправкой на немецкую обстоятельность — ел яичницу с ветчиной, запивал крепким кофе, хлеб как положено, отламывал, а не кусал, поглядывая на мелькающий за окном пейзаж, пережевывал пищу. Скоро граница. Из буклета я знал, что поезд идет через Грецию. Прежде через Югославию бегал, но там нынче шалят. Что ж, Греция — страна замечательная, страна, где все есть. Какое-то время в ней будет даже непризнанный шахматный гений. Почти непризнанный — несколько человек все-таки оценили мои способности.

Я успел окончить завтрак до границы. Вернулся в номер, снял пиджак с галстуком и всем прочим, облачился в Настоящий Турецкий Халат и лёг на диван, предварительно освободив и разбудив компьютер. Тот опять попросился к интернетовской груди.

Границу мы миновали нечувствительно, несмотря на то, что турки и греки между собой не очень-то и ладят. Но неприязнь на пассажирах сказываться не должна, туризм обеим странам дорог, как существенное подспорье в экономике. Может быть, он — сама экономика и есть. Кто ж будет ехать поездом через восемь стран, ежели везде палки в колеса ставить?

Я разлегся на диване и банально, по обыкновенной старой привычке, уснул. Банный отдых — это одно, а железнодорожный, да еще в одноместном купе — совсем другое.

Спал я долго и счастливо; снилось, будто еду я в Сочи, в долгожданный отпуск, да не дикарем, а с настоящей профсоюзной десятипроцентной путевкой в санаторий-дворец, тот, что в «Старике Хоттабыче» показывали. А путевка-то семейная. И купе — четырехместное. Семьей еду…

Не могу сказать, чтобы запретил себе видеть подобные сны. Как их запретишь. Но снились последнее время они редко.

И когда я проснулся, то сразу нажал кнопку вызова стюарда.

Он явился, как являются джинны из лампы — торжественно, значимо. Сверхъестественное явление на службе у человека.

Я попросил джина — с одним «н». С двумя прятался внутри портативного компьютера. А я его выпустил…

— Пятьдесят граммов? — спросил стюард.

— Бутылку, — мрачно ответил я.

Мрачность моя была к месту, поскольку заплатил я за бутылку втрое, нежели она стоила в магазине. Но откупоривать не спешил. Самое простое — напиться вдрызг и рыдать спиртосодержащими слезами. Да пользы никакой. Это только кажется, что бутылка пустеет. На самом деле каждая выпитая бутылка наполняется тоской и печалью. Постепенно, бутылка за бутылкой, душа освобождается от них. Опустошается. И что остается? Порожняя емкость, которую все равно сдать не удастся. Даже за гривенник.

Я достал из бара-холодильника тоник. Коктейль: тоника стакан, джина — ни капли.

Пейзаж за окном, если не приглядываться, смахивал на южнорусский. Ставрополье. Но — если не приглядываться. А стоит посмотреть попристальнее — бросается в глаза какая-то ухоженность. Лакировка действительности, кубанские казаки. Неправдоподобно, нежизненно, не верю! Еще перед Африкой довелось мне два года проработать в Монголии, служащим Советской Армии. Сразу после ординатуры. Тем же хирургом широкого профиля — ущемленные грыжи, аппендициты, панариции, фурункулы, вывихи, переломы и прочие дары гарнизонной жизни — все отдавали мне. Из той жизни вывез я три тысячи брежневских рублей, афоризм «У полковников триппера не бывает» и впечатление о необъятности России. Едешь, едешь, смотришь в окошко — сплошное угрёбище. Мусор, разруха, нищета. Словно где-то ждет всех жизнь новая, читая и достойная, а эта — вроде постылого барака, который вот-вот снесут, нечего и прибираться…

Хотя… Хотя, возможно, и здесь доставало грязи, просто поезд шел быстро.

Роскошное купе, бизнес-класс или вагон повышенной комфортности, не знаю, как точно. В таком купе Джеймсу Бонду ехать или Эркюлю Пуаро, на худой конец — принцу Флоризелю.

А еду я.

7, 8

7

Парижский вокзал — не чета Курскому, но все равно вокзал. Бесприютное, суетливое место, от которого хочется бежать без оглядки. Или ехать, потому что обыкновенному человеку хуже нет, чем ждать да догонять. А на вокзалах преимущественно приходится ждать.

Но здесь ждать не пришлось. Кого мне ждать? Я дошёл до стоянки такси, минут пять постоял в очереди (вот тебе и развитой капитализм!), сунул шоферу предварительно написанный листок с адресом отеля. Этот адрес выдал мне «поросенок», вместе с дальнейшими, достаточно лаконичными инструкциями. Он, действительно, начал повторяться, на многие вопросы отвечал «не знаю», в общем, похоже, выдохся. Что, собственно, и следовало ожидать. Но мне стало скучно. Вернее, тоскливо. Чувствовать себя биллиардным шаром, неизвестно в какую лузу посланным, не есть здорово.

Париж, Париж! Я смотрел по сторонам, как и положено непарижанину. Хороший город. Даже замечательный город. Парижанки, кафе, Нотр-Дам. Только ничего я этого не видел. Нет, вру — видел башню. Она то и дело мелькала в просветах между домами. Какая-то низенькая. Наша побольше будет. Да и парижанки… У нас таких — на дюжину двенадцать.

Патриотизм не успел как следует разгореться. Приехали. Я расплатился, швейцар распахнул дверь, бой подхватил саквояж. То есть это я подумал — бой, на самом деле лет ему было двадцать пять, не меньше.

У регистрационной стойки мне были рады. Да, разумеется, Ваш номер люкс, как и заказывали, с видом на Эйфелеву башню…

Отель был старомодным, четыре этажа, никакого стекла и бетона. Мрамор, дерево. Красное дерево. Дорогой отель, пять звездочек. И номер мой выглядел так, что пришлось дать на чай десять марок. Судя по лицу боя, сумма соответствовала его ожиданиям. Десять марок — недельный оклад провинциального учителя моей необъятной Родины. Если он будет работать в двух школах, заработает сорок. И язву, инсульт или инфаркт как бесплатное дополнение.

Бой ушел, а я слонялся по трем комнатам. Ну, ладно, одна — спальная, другая вроде как гостиная. А третья? Деловой кабинет? Наверное. Наверное, тут должен был сидеть мой секретарь, вести деловую переписку. Или секретарша. Пожалуй, это уже уровень не преуспевающего бюргера, а парвеню-нувориша. А чего можно ждать от внезапно разбогатевшего русского немца из Казахстана? Гуляй, Вася, однова живем! Тем более, что номер был оплачен вперед. Никому и в голову не придет искать здесь нищего оператора компьютера.

Башня из окна виднелась, вода горячая и холодная текла.

Я разбудил поросенка и подключил к сети. Он захрюкал, довольный. Я распаковался, принял душ, попил тоника, а он все насыщался. Получал инструкции от Центра. По крайней мере я на это надеялся. Все-таки приятнее быть бойцом невидимого фронта, облаченным полным доверием Родины, нежели растратчиком-авантюристом.

По примеру железной думалки решил подкрепиться и я. Подкрепиться информацией, ибо знание — сила. Белмэн (не бой, а бэлмэн, вот как правильно!) принес заказанные газеты. Я начал листать, разбираться. Прежде всего, конечно, вести с полей — шахматных.

Предчувствия меня не обманули — вести оказались мрачными. Налет чеченских террористов на гостиницу, в которой размещалась русская делегация. Активные действия полиции привели к тому, что часть террористов сдались в плен, другие бежали. Ведутся поиски. Три человека, все — члены русской делегации, пропали без вести. Возможно — похищены. Найдены останки одного человека, обгоревшие до неузнаваемости. Мировая сенсация — новейший русский компьютер — пропал. В связи с этим российская команда снялась с турнира. Полиция ведет расследование.

Далее — интервью с Лыковым. Не знаем, что произошло. Возможно, акция мирового терроризма. Вспомните захват теплохода с российскими гражданами чеченскими боевиками. Настораживает пропажа компьютера. Не исключено, что он не сгорел, а похищен с целью промышленного шпионажа. Да, этот компьютер — не единственный, но привозить дублера было бы нецелесообразно. Сейчас задача — начать массовое производство компьютеров нового поколения. При наличии соответствующих инвестиций на это потребуется полтора-два года. В правительстве обсуждается вопрос о государственном финансировании проекта. Мы надеемся, что наши товарищи найдутся. Турецкая полиция производит впечатление энергичной и компетентной.

Дела…

— Почему нельзя обратиться в полицию? — спросил я у поросенка.

— «Промышленный терроризм. Конкуренция. Иностранная полиция для нас столь же опасна, сколь и террористы. Именно поэтому был разработан план по Вашему спасению».

— Моему? Или спасать нужно было страшную компьютерную тайну? — я разозлился. Наверное, потому, что очень испугался.

— «Вы неразрывны».

— В каком смысле?

— «Будущее покажет».

Компьютер говорил туманно, невнятно, как и положено оракулу. Но что мне делать?

Словно прочитав мои мысли, поросенок выдал очередные ЦУ: — поехать по следующему адресу и купить модель «ThinkPad», аналогичный данному. Срочно.

— Слушаюсь! — отстучал я и спустился вниз.

По указанному адресу — авеню Виктора Гюго! — располагался компьютерный салон. И опять — очередь! Не очень большая, но всё же… Оказалось — распродажа. Нужная мне модель, как выяснилось, крепко устарела, и по этому случаю распродается с очень большой скидкой.

Я купил. Удобно, что берут марки. Не нужно менять. А скоро на «евро» перейдут, для пущей европейской дружбы. Прикупил и кабель, тоже по поросячьей просьбишке.

Покупку, упаковали по-европейски. То ли компьютер внутри, то ли торт, то ли дамская шляпка, то ли кот в мешке.

Опять поездка в такси. Настоящая шпионская жизнь, мотаюсь туда, мотаюсь сюда, а зачем — не пойму. Маленький кусочек большого-пребольшого Общего Дела. Здесь заметил бабушку с коляской, в другом месте — старика, читающего газету, в третьем — фургон «Колы», а в Центре умные люди сопоставят информацию с тысячей других донесений и сделают вывод: Шестой Флот перебазируется в Море Лаптевых.

— «Принесли?» — встретил меня поросенок.

— Как велели.

— «Включите и подсоедините кабелем порт А купленного компьютера к порту А этого» — он изобразил схему. Мог бы просто написать «прямое соединение», не совсем уж я запечный.

После того, как я исполнил и это указание, поросенок заурчал с удвоенной энергией. Вселяется в новое тело, догадался я. Копируется. Вспомнился фильм, где замороженная в Антарктиде тварь, нечто, «The Thing» скопировалась во всех полярниках. Помнится даже, что компьютер на полярной станции тоже играл в шахматы…

Пока суть да дело, я решил поесть. Заказал еду в номер и наслаждался изысканной французской кухней и французским же вином. Если сказать, что вино, хорошее французское вино уступает вину молдавскому, это будет неправдой. Но неправдой будет и обратное утверждение. Хорошее молдавское вино хорошо по-своему. Другое дело, что хорошего вина не мало, а очень мало, в советское время, гонясь за планом, разливали чёрт знает что, а в постсоветское то, чего даже чёрт не знает…

Тем временем поросенок свою работу закончил. Теперь рядом лежали два поросенка. Старый друг был в отличной форме — в экзоскелете он был надежно защищен, да и после я обращался с ним бережно, не ронял, не царапал. Все-таки оттенком корпуса он чуть-чуть отличался от друга нового. И запахом, конечно. Новая вещь день-другой-третий пахнет особенно. Потом запах выветривается, либо к нему принюхаешься. Костюм мой, например, уже приносился.

— «Скоро отдохнете», — ободрил меня поросенок-старый.

— «Скоро отдохнете» — вторил ему поросенок-новый.

— «Возьмите экземпляр номер первый и отправьте специальной доставкой в Англию»– и поросенок-старый выдал адрес.

То же повторил и поросенок-новый.

— «Только отправьте сами, с соблюдением мер предосторожности, переносите компьютер в сумке. Об отправке, если будут спрашивать, как и о дублировании компьютеров, говорите только человеку, который скажет пароль: 'Свинячий хрящик спрятали в ящик»«– хором поучали оба. — 'На будущее — если нужно связаться: Ваш почтовый ящик homak@usa.net, пароль — hraschik, мне пишите на snuff@vmail.ru, пишите, не стесняйтесь, если что. А пока развлекайтесь. И получите деньги по карточке. Снимите десять тысяч в банкомате».

Обещание отдыха придало сил. Я в точности последовал инструкции — нашел контору «специальной доставки» (опять такси!), заплатил кучу денег за упаковку и доставку, а потом зашёл в банк.

Господи, и тут очередь! И какая, побольше, чем в советское время за чешским пивом в театральном буфете! И, как в советские времена, больше десяти тысяч франков в одни руки не давали.

Правда, очередь шла быстро. Карточка, набор пин-кода, раз-раз, и денежки зашелестели.

Пришлось немножко постоять. И поволноваться — по очереди пустили слух, что выдачу в «одни руки» ограничат жалкими пятью тысячами. Неладно что-то в королевстве желтого дьявола. Но мне денежка все-таки досталась полной мерой. Маловато как-то — франков. Кабы долларов…

Что-то я обнаглел. Или вконец запутался. Состояние «грогги» после нокаута. Рауш-наркоз, оглушенность. События, страны, валюты, компьютеры — все перепуталось. Нужно успокоиться, придти в себя, вернуть трезвый взгляд на жизнь.

Я в Париже, при деньгах, радуйся — не хочу. Вот я и не хотел. Это грустить в одиночку хорошо, а радоваться… И скучно, и грустно, и некому поплакаться в жилетку или угостить шампанским — настоящим, со знаменитых меловых виноградников. Я пошёл, куда глаза глядят — вперед. Квартал, другой, третий. Инстинкт привел меня к зоне отдыха — кругом кафе, ресторанчики, играет аккордеон, люди улыбаются, даже смеются.

Ну, как я мог веселиться или просто отдыхать? Каким образом? Заказать водки с огурцом, а потом разбрасывать баранки по Елисейским полам? Кису хоть вдохновляла чужая жена, а меня? Конечно, найти спутницу на вечер здесь, наверное, не проблема, только у меня и без того впечатлений хватает. В кино, что ли сходить? Стоило ради этого получать кучу валюты. В Лувр, в Версаль? Поздно, наверное. Завтра с утра — в Версаль. А сейчас — Мулен-Руж, Фоли-Бержер? Названия, знакомые по книгам. Посижу тихо в уголке, немножечко попрожигаю жизнь. Почему бы и нет?

И я обреченно стал ловить такси.

8

Утром я прежде всего пересчитал деньги и припомнил расходы. Отчитываться, наверное, придется, куда да зачем. Выяснилось, что потратил я по своей прихоти, а не по поросячьей команде, всего ничего. Скромность и скаредность въелась во все поры. Интересно, одежду не отберут? А что, очень может быть. Пригодится другим рыцарям плаща и кинжала. В чем я тогда останусь? Своё-то, согласно распоряжению Центра, я выбросил.

Поросенок-два потребовал подключения к сети. Как упростилась работа шпиона! Никакой рации, никакой пеленгации. В любом мало-мальски крупном населенном пункте есть интернет, заплатил самую малость, и посылай сообщение хоть в Москву, хоть в Вашингтон. Или со своего компьютера, еще удобнее. Можно обмениваться шифрограммами ежеминутно. Поросенок работал втёмную. С посланиями, если таковые были, меня не знакомил, инструкций не давал. За исключением одной

— «Отдыхайте, пожалуйста. И еще — никогда никому не говорите о том, что дублировали компьютер — кроме человека, назвавшего пароль. Разве что вам будут проводить допрос с пристрастием, тогда…»

— Допрос?

— «Крайне маловероятно, но все же я обязан Вас предупредить».

— Ну, спасибо, — отвечал я.

— «Пожалуйста».

Допрос. Однако… В хорошую же история я попал… Меня попали, так вернее.

Заказал завтрак в номер — завтрак европейский, легкий. И газету попросил одну, «Таймс». Экономить пора казенную денежку.

Мир волновался — акции высокотехнологичных кампаний продолжают падать, держатели разоряются. Зато дорожает нефть. На биржах тихая паника постепенно превращается в панику громкую. Банки начинают ощущать нехватку наличных денег. Но Великой Депрессии нет и не будет. А если и будет, то Депрессия Маленькая, в крайнем случае — средняя. Один Сорос пугал Великой, еще поболее прежней. Он еще когда предупреждал о перегретости экономики; как воздушный шар, взлетела она высоко, но стратосфера охладила горячий газ, и теперь монгольфьер падает, падает, падает…

Птичку жалко.

Для очистки совести я опять обратился к поросенку-второму. Тот дремал и хрюкнул в полусне прежнее «отдыхайте».

Помнится, я в Лувр собирался. Или в Версаль? Или просто прокатиться по Сене? Начну с реки, а потом и в Лувр.

Портье порекомендовал фирму, организующую как групповые, так и индивидуальные экскурсии, дал рекламную визитку. Наверное, процент имеет. Пусть. Это стимулирует.

Подумав, я выбрал групповую экскурсию. Катерок побольше, почти речной трамвайчик. Купил билет и вошел на борт, местечко поудобнее занять. Занял. Обзор хороший. Пришлось пятнадцать минут подождать, но я не торопился: ведь вокруг — Париж! Сиди, наслаждайся сбывшейся грёзой. Вообще-то сбывшаяся мечта теряет некий флер недоступности, и это немножечко грустно. Я и грустил. Многое мы делаем ещё и потому, что впоследствии рассчитываем похвастаться перед окружающими, или просто поделиться. Читаем книги, смотрим фильмы и так далее. Недаром туристы любят не фотографировать, а фотографироваться. Для воспоминаний о месте проще купить набор открыток, выполненных профессионалом, но для других необходимо обозначить и свое присутствие — вот он, я, слева, видите? Я и Нотр-Дам, я и пирамида Хеопса, я и Ниагарский водопад. Туристы так и поступали — фотографировали и фотографировались. Супружеская пара средних лет видя мою незанятость, попросила запечатлеть их фоне речной панорамы. Разве жалко? Останется в семейном альбоме фотография, где я — по ту сторону объектива.

Кораблик плавно отошел от причала, гид, мужчина арабского вида, начал рассказывать о том, что мы видим и чего не видим. Говорил он по-английски, но имена собственные произносил на утрированно-французском. Похоже, это был его фирменный прием, для пущего артистизма. Работа, её с душой нужно делать.

Я вместе со всеми смотрел налево и направо, вспоминая то Дюма, то Сименона, то Гюго. Начитанность мешала, вымышленные образы не совпадали с реальностью. Не скажу, что реальность была хуже, но тянуло исправить — башню сделать повыше, замок побольше, да и Сену пошире.

Спустя полтора часа экскурсия завершилась. Я обзавелся впечатлениями, исправленными и переработанными. Самое время проверить практикой Версаль.

— Понравилось? — голос тихий, спокойный, не без приятности, но я вздрогнул.

— Полноте, полноте, Петр Иванович. Извиняюсь, что потревожил, но…

Рядом со мной стоял Шеф. Николай Кузнецов. Дядя Коля.

— Всегда готов, — невпопад ответил я. Но оказалось — в яблочко.

— Вы отлично справляетесь, Петр Иванович, просто превосходно. Я, признаюсь, опасался, сможете ли вы действовать в нестандартной обстановке. Все предусмотреть трудно, хотя мы и старались. Крепко надеялись, что все пройдет гладко, но стряслось-таки… Бедные ребята.

— Ребята? Значит, Антон действительно погиб?

— Полиция решила, что принадлежало Шевченко. Запрашивали зубную карту.

— А что с Бойко?

— Мы не смогли найти его следов. Предполагаем худшее — его похитили.

— Но ведь в отеле никто ничего не видел.

— Вероятно, среди работников отеля были сообщники террористов.

Я промолчал.

— Вы тоже не подвели. Сориентировались, не запаниковали, не растерялись.

— Я… Я только выполнял инструкции…

— Знали бы вы, как это важно — хорошо выполнять инструкции. Приказы. Не абы как, а толково, инициативно, с выдумкой.

— Все-таки… Все-таки почему был выбран столь оригинальный способ?

— В мире всегда есть место предательству. Человека можно купить, запугать, перевербовать…

— Получается, среди нас… среди нас был чужой?

— Над этим мы работаем. Не так все просто. Сплелись разные интересы. Но главное, главное — наш «Секач» себя проявил.

— «Секач»?

— Не тот макет, с которым вы выступали, а настоящий. Прошел своего рода госприемку.

— Поздравляю.

— Взаимно. Конечно, в шахматы он не играет, сами понимаете, государственной нужды в электронном шахматисте наша страна не испытывает.

— А в чем испытывает?

— Оборона! Новый чип отлично сработался с нашей военной техникой. Результаты феноменальные! Принято решение о строительстве завода, выделены средства. А вместе с этим оживет вся оборонка. Великое дело, Петр Иванович, великое дело сделали.

— Ну, я-то вроде ничего и не сделал…

— Не говорите! Отвлекающий маневр дорогого стоит. Понимаете, наши противники, или, как сейчас принято говорить, наши вероятные противники, слышали звон, но локализовать его месторасположение не могли. А мы — с вашей помощью — послали их по ложному следу.

— Но ведь…

— Нет, Петр Иванович, никаких «но». Вы газеты читаете?

— Читаю,

— Про финансовый кризис в курсе?

— Так, кое-что…

— Вот это — ваших рук дело. Вернее, ума. Акции компьютерных компаний рухнули. Знаете, лавина начинается с махонького камешка. Вот вы этим камушком и стали.

— А в чем польза-то наша?

— Мы-то с вами знаем, что ничего «Интелу» и «Майкрософту» не угрожает, верно? «Секач» отлично подошел для оборонки, но в качестве массового изделия увы, не годится.

— Почему?

— Петр Денисович, сколько будет, ну… три миллиона семьдесят две тысячи двадцать один в пятой степени?

— Издеваетесь?

— А для любого компьютера, да что компьютера, калькулятора, посчитать это — плевое дело. Вы гениально играете в шахматы. «Секач» гениально делает свое дело — какое именно, не столь важно. Но недостаток аналоговых устройств в том же, в чем и сила — в узкой специализации. Поэтому реально заменить «Интел» он не может — пришлось бы для каждой программы конструировать свой процессор — отдельно для счета, отдельно для рисования, отдельно для пасьянса, отдельно для тех же шахмат. Непрактично, дорого.

— Я-то причем?

— При том. Акции кампаний упали, мы их купили. Не все, но изрядно.

— Зачем?

— Завтра они подскочат в цене, и мы их продадим. Мы — я имею в виду государство. А на разницу построим завод.

Я стал соображать. Ага, значит, сегодня покупаем маленькие по три, а завтра продаем большие по пять. Действительно, простенько и со вкусом.

— Но ведь для того, чтобы хай-тековские акции поднялись в цене…

— Нужен сеанс магии с последующим разоблачением. Сеанс вы уже провели, осталось разоблачение. Мы, вернее, вы, признаетесь, что «Секач» был подделкой, а играли на самом деле вы сами.

— Но ведь экзоскелет… взрыв… Как доказать?

— Придется вам еще раз сыграть с компьютером. Публично и открыто. Сможете?

— Постараюсь, — интересно, а если бы я ответил «нет»? Страшно и подумать. Я подумал, и мне действительно стало страшно. Добренький-то он добренький. Николай Кузнецов, но почему-то говорить ему «нет» язык не поворачивался.

— Один последний раз сыграете, и — все.

— Что — все?

— А что хотите. Квартиру в Москве, например. Я бы и должность вам предложил в нашем ведомстве, да ведь перед вами откроется другая, блестящая карьера.

— Какая?

— Профессионального шахматиста! Кто же может запретить вам играть в крупных человеческих турнирах? А там призовые — не чета моему полковничьему окладу. Будете жить-поживать, добра наживать. Чемпионом станете, хе-хе, а то их много развелось, Каспаров, Крамник, Фишер, железяка «Дип Блю», потом этот… забыл… индус, который по новым правилам, пиф-паф и в дамки. А вы шахматную державу назад соберете. Завидую.

— Когда же… играть?

— Завтра мы начнем сеанс разоблачения — соберем пресс-конференцию, на которой явим вас миру. И тут же устроим показательный сеанс с чемпионом, программой «Le Bell». После того, как мы снялись с чемпионата, она и стала победителем.

— А они согласятся?

— Мы проработали этот вопрос. Согласятся!

— Тогда что ж… Что я должен делать?

— Отдыхать, Петр Иванович, отдыхать. Знаете анекдот такой: готовят разведчика к заброске, сочиняют легенду, мол, вы богатый аристократ, будете посещать роскошные клубы, играть в казино, знакомиться с принцами и баронессами. Входит бухгалтер и что-то шепчет куратору. Тот и говорит, мол, все меняем — вы безработный, обитатель ночлежек, завсегдатай благотворительных столовых…

— Я должен поменять отель?

— Нет, в нашем случае бухгалтер не пришел. Легенда прежняя. Суммы, выделенные вам, утверждены, так что вы, думаю, на нас не в претензии. Если не возражаете, давайте-ка махнем в Версаль? Вы были в Версале?

— Нет.

— А я был. Три раза. И с удовольствием побываю в четвертый.

— У меня камень упал с души. Честно говоря, я все время сомневался. Получать приказы от компьютера — приём, наверное, оригинальный, но я ведь не был уверен, кто стоит за этими приказами.

— Не был уверен и противник, вернее, он вовсе этого не ожидал. Потому и сработало. Главным считали Шевченко, за ним и охотились.

— Но почему же убили?

— Хочется надеяться, что это так. Хуже, если где-нибудь держат, надеясь выпытать тайну.

— А зубы?

— Зубы можно и подделать…

— Да нет. Я ж там был. Такой взрыв и пожар…

— Термит.

— Ужасно.

— Шевченко профессионал. Знаете, быстрая, почти мгновенная смерть — далеко не самое страшное.

— И все же…

— Давайте помянем…

Мы зашли в бистро, хряпнули по сто граммов «Смирноффа» потом дядя Коля повторил, потом еще, потом вернулись в мой отель и посидели за бутылкой джина, того самого, из поезда. Я-то пил чуть-чуть, мне ж играть. От чуть-чутя только польза.

В Версаль мы так и не попали.

9 — 12

9

Участвовать в пресс-конференциях мне не впервой. Не в крупной, где двадцать микрофонов, беспрестанные вспышки фотокамер, гул, журналисты теснят друг друга, чтобы задать вопрос. Это не мой масштаб. Такие пресс-конференции дают артисты, джентльмены удачи, премьер-министры.

Наша была много скромнее.

Утром мы довольно бодро встали (спал шеф в том самом лишнем кабинете на диване), выпили «Алка-Зельцеру», потом Кузнецов позвонил куда-то по телефону.

— Нас ждут.

Ждали нас в отеле, но другом. Современном, из стекла и бетона. В малом конференц-зале. Но, как ни был он мал, присутствующих было еще меньше — человек пятнадцать.

— Господа, господа, прошу внимания — пресс-конференцию вел товарищ Лыков. Увидев меня, он и глазом не моргнул, словно расстались мы с ним пять минут назад. — Я должен сделать важное заявление. Как хорошо известно, на последнем абсолютном чемпионате мира по шахматам среди компьютеров всеобщее внимание привлекло изделие «Секач» (он произнес Sekatch, не переводя). Было заявлено, что это — новейшая разработка российских приборостроителей. Результат, как вы, конечно, помните, «Секач» показал превосходный: он только выигрывал. Но закончить турнир не удалось из-за трагического происшествия — нападение на гостиницу чеченских террористов.

Сейчас мы должны признать — в шахматы играла не машина, а человек. Петр Иванович, прошу…

Я встал, поклонился — или, вернее, согнулся и разогнулся, — и остался стоять.

Лыков: — Петр Иванович Денисов — шахматный самородок, если не сказать прямо — гений. Неизвестный широкой шахматной общественности, он играет феноменально сильно. И мы решили бросить вызов бездушным машинам, доказать, что человеческий разум способен превзойти кремний и железо. Участие в чемпионате среди компьютеров позволяло эффективно продемонстрировать возможности человеческого разума. Мы планировали по окончании чемпионата раскрыть мистификацию. По уже известной причине мы делаем это только сейчас.

Питер Абрахамсон, Би-би-си: — С какой целью вы так поступили?

Лыков: — Мы боремся с засильем машин, автоматов, компьютеров и прочих так называемых благ цивилизаций, отнимающих у человечества шансы на развитие. Многие уже не могут умножить семь на восемь без калькулятора, а что будет через двадцать лет?

Лино Богрезе, «Корьера дела Сера»

: — Кто это «мы»?

Лыков: — Группа единомышленников, «Лига человека».

Владимир Шмидт, «Франкфуртер Альгемайне»: — Это правительственная организация?

Лыков: — Это неправительственная организация. Общественная. Включает в себя представителей творческой и научной интеллигенции, духовенство, молодежь. Мы считаем, что основное внимание следует уделять развитию человеческих возможностей, а не пересаживать его на умственные костыли.

Жан-Пьер Тюбо, «Монд»:– Вы утверждаете, что все партии выиграл господин… э-э…

Лыков: — Господин Денисов.

Жан-Пьер Тюбо: — Вот именно. Но такой результат возможен — если возможен вообще — только для шахматиста, входящего в суперэлиту. Простите, но среди гроссмейстеров и даже мастеров господина Денисова не значится.

Лыков: — В России много талантливых людей, до поры до времени остающихся в тени. Петр Иванович — один из них. Предсказываю, что в самое ближайшее будущее он будет штурмовать шахматный олимп.

Питер Абрахамсон: — Следовательно, если я правильно вас понимаю, никакого нового компьютера, способного составить конкуренцию Wintel’у в России нет?

Лыков: — Есть — и не в России, а у каждого человека. Это голова на плечах.

Питер Абрахамсон: — Но вам, наверное, известно мнение, что кризис, переживаемый сейчас крупнейшими биржами мира, стал возможным именно благодаря сообщениям о новом русском компьютере, подрывающем монополию «Wintel»?

Лыков: — Не много же стоит экономика, которую может потопить невинный розыгрыш. Да и не стоит преувеличивать, сегодня акции падают, завтра растут — это и есть свободная экономика и рыночное регулирование, не так ли?

Жан-Пьер Тюбо: — Хорошо, предположим, играл действительно человек. Но неужели вы считаете, что каждый человек может конкурировать с компьютером?

Лыков: — Господа Форд, Морган, Рокфеллер создали огромные промышленно-финансовые империи, обходясь обыкновенными бухгалтерскими счетами. Потребность в компьютерах во многом преувеличена, девять десятых того, что сейчас делает компьютер может столь же эффективно делать и человек. Может быть, не один, а три-четыре, но сделают.

Жан-Пьер Тюбо: — Но трем-четырем нужно платить!

Лыков: — Именно. Мы и хотим, чтобы платили! Это повысит покупательную способность населения и оживит мировую экономику.

Питер Абрахамсон: — Знаете, это не ново. В нашей истории уже были луддиты, разрушители ткацких станков.

Лыков: — Мы не призываем разрушать. Мы призываем лучше использовать собственные способности. И, кстати, лучшие ткани — это ткани ручной работы. Ткани, ковры, часы…

Мне надоело стоять покосившимся столбом, и я сел.

Лихо завертели — «Лига человека». Поди, проверь. Да и кто мешает зарегистрировать подобное общественное объединение? Я слушал вполуха, луддиты, трансвеститы… Какое мне до этого дело? Отыграть — и хватит. Домой хочу. В Россию. Пить после бани чай за самоваром, перехватывать у коллег до зарплаты. Лечить людей по мере способности. Где-нибудь на лоне природы, в уютненькой чистой деревеньке. Крыжовнику посадить, степенно беседовать со старожилами на завалинке, водить с девками хороводы… Пить свежее деревенское молоко, парное. Гулять, шуршать листвой, собирать грибы. Сыт я ответственными поручениями по горло. Покоя хочу.

Вновь упомянули мое имя. Ну, вот оно, последнее испытание. Потружусь на благо России. А потом и на себя, может быть? Действительно, опыт игры есть. Правда, все мои турниры последнее время кончаются как-то сумбурно. Мягко говоря.

Лыков: — Мы связались с господином Ван-дер-Мейером, ведущим разработчиком победителя нынешнего чемпионата мира, программы «Le Bell». Он любезно согласился предоставить программу для демонстрационной партии. Прошу.

Ван-дер-Мейер: — Разумеется, мы не возражаем против игры с господином Денисовым. Да и как бы мы могли возражать? Наш продукт свободно продается на рынке игровых программ и любой, заплатив восемьсот французских франков, может стать владельцем программы и играть с ней с утра до ночи. Демонстрационная партия, по просьбе господина Лыкова, будет играться по укороченному регламенту. Сила нашей программы в этом случае составляет приблизительно две тысячи восемьсот пунктов коэффициента профессора Арпада Эло. Насколько мне известно, подобным коэффициентом обладают три два человека, но — при игре с нормальным контролем. Поэтому господину Денисову придется достаточно сложно.

Он поставил чемоданчик, отдаленно похожий на поросенка. Не ThinkPad, постройнее.

Ван-дер-Мейер: — Программа установлена на компьютере с процессором «Сruso», технические характеристики…

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Это называется предматчевая подготовка. Крузо, надо же. Интересно, почему Крузо? Интересно, а почему Каспар Хаузер?

К компьютеру подсоединили сенсорную доску, расставили фигуры. Демонстрационной доски не было — корреспонденты попросту стали вокруг, как во время матча не первенство двора. Дышали в ухо, в затылок. Кто-то встал на стул, чтобы лучше видеть. И снимать, благо камеры теперь небольшие, портативные.

Разыграли цвет — Лыков, как истинный человек, спрятал за спиной кулаки с пешками, а Ван-дер-Мейер угадывал. Угадал белый цвет, поколдовал над компьютером. Наверное, выбирал стиль — активный, оборонительный, рискованный. Рискованный-то вряд ли. Ничего, пусть играет, как играет.

Контроль времени — полублиц. Десять минут на партию каждому. Чтобы корреспонденты не разбежались.

Испанская партия — это хорошо. Это мы любим. Я двигал фигуры, радуясь, что не нужно делать никаких постыдных манипуляций. Словно бежал по тартану после песка, легко и непринужденно. Приятно играть с чистой совестью. На себя. Раз-раз, и во ферзи.

Все, подвиг разведчика завершен, Болван Штюбинг перевербован.

Раздались аплодисменты. Приятно, чёрт побери. Аплодируют мне, Пете Денисову, а не какому-то экзоскелету.

Ван-дер-Мейер: — «Le Bell» и не претендует, во всяком случае, пока не претендует на то, что он — абсолютно лучший шахматист. С нас довольно и того, что это — лучшая в мире программа, — но видно было, что он все-таки огорчен.

Теперь все взгляды обратились на меня. Стали расспрашивать о том, кто я да где я, почему не выступаю в шахматных турнирах и какие мои планы на будущее. Расспрашивали, фотографировали, снимали на видеокамеры.

Я надел пиджак и отвечал кратко, но ясно. Что случилось в Стамбуле? Со мной — ничего, при первых признаках опасности я уехал в Париж. Разумеется, по решению руководства команды. У нас очень заботятся о людях.

В турнирах играл, но в турнирах местного значения, кандидат в мастера спорта. Почувствовал прилив шахматной силы недавно, пособили калики перехожие. В крупных турнирах играть буду, если позовут. Нет, я не думаю, что каждый может развить свои шахматные силы до моего уровня, оно и не к чему. Свой компьютер? Не имею, но непременно обзаведусь, самым лучшим, самым новым. Российские компьютеры? Ну, это, наверное, для станков, космоса, армии.

Я говорил, стараясь по возможности давать удовлетворительные ответы. По пути сюда я получил инструкции, впрочем, самые кратенькие, и теперь следовал им неукоснительно. Искоса поглядывал на дядюшку Кузнецова, сверяясь с генеральным курсом. Заметных отклонений не находил.

Затем Лыков поблагодарил корреспондентов за то, что почли нас своим присутствием, и пресс-конференцию объявили закрытой.

Я смотрел, как расходятся люди, ожидая подъёма, энтузиазма, хотя бы чувства выполненного долга. А — не получалось. Наверное, очень устал.

— Ну, Петр Иванович, великое дело сделали, — положив руку на мое плечо, сказал Кузнецов. — Не грех и отметить.

— А потом?

— А потом — что хотите. Советовать не берусь. Хотите — возвращайтесь в Россию, хотите — оставайтесь здесь. Или там в Америку летите.

— На каких основаниях? Я и здесь-то по чужому документу живу, как не хватились.

— Ах да, вам же паспорт нужен. Иван Петрович, — подозвал он Лыкова, — паспорт товарища Денисова при вас?

— Ну, конечно, — Лыков полез во внутренний карман пиджака. — Только вчера получили все визы.

— Какие визы? — удивился я.

— Шенгенскую и в Америку.

— Зачем?

— Как скромный знак признательности, — улыбнулся Кузнецов. — По нашим каналам это сделать много легче, чем вам, частному лицу. И еще сюрприз, так, пустяк, но от чистого сердца, — он протянул мне плотный конверт.

— Что это?

— Приглашение на турнир. Четырнадцатая категория, не ахти что, но ведь нужно с чего-нибудь и начать?

— Откуда? Ведь я только сегодня объявился миру?

— Ну, у нашей шахматной федерации есть определенное влияние. А наша служба всегда дружили с шахматистами. Главное — начать, а там вы и сами, своими силами наведете шороху.

— Я должен играть?

— Нет, как можно. Хотите — играйте, хотите — на Лазурный берег езжайте. Или в Сочи, если соскучились по нашенской действительности. Конечно, ваше выступление в турнире укрепило бы версию, но и без того…

— А когда играть-то?

— Завтра вечером.

— Завтра? А где?

— В Нью-Йорке.

— Ох, ведь не успеть могу.

— Вы решились! Спасибо. От всего сердца спасибо. А успеть — успеете. Мы тут третий сюрприз приготовили. Полетите на «Конкорде». Билет там, в конверте.

Я развернул его. О, вот бумага из Российской шахматной федерации, где я назван полноценным мастером спорта с коэффициентом 2.400. Другая бумага, должно быть, приглашение, а третья, красивая, — билет на «Конкорд».

— Он же очень дорогой, «Конкорд». Можно и «Боингом»…

— Считайте, производственная необходимость. В каком-то смысле так оно и есть. Ваше выступление для нас несравненно более ценно, нежели «Конкорд».

Лыков, стоявший рядом, улыбнулся. Рад за меня, наверное. Или что операция прошла успешна. Орден получит, звездочку лишнюю.

— А теперь — погуляем! Заслужили!

Гуляние имело место в небольшом ресторанчике на берегу Сены. Небольшом, но очень приличном. Прекрасное обслуживание, вкусная еда, всей музыки — один гитарист, но какой…

За столом нас было четверо — Кузнецов, Лыков, Азаров и я.

Помянули Сергея и Антона, потом просто сидели, разговаривали.

— Ах, — спохватился Кузнецов, — а ваш липовый паспорт где?

— При мне, — я протянул его Кузнецову. — В чужой стране без паспорта как-то не того…

— А с двумя паспортами ещё хуже. Каспар Хаузер, хм… От Каспарова, значит. Ну, вы, Петр Иванович, и Каспарова, дай срок, победите. Где-нибудь через годик. Запросто-то к нему не подобраться, — Кузнецов спрятал паспорт. — За будущего чемпиона мира!

Вечер прошел пристойно, пили только вино. И в меру. Поэтому разошлись в самом приподнятом настроении.

— Давай попрощаемся, — сказал на пороге ресторана Кузнецов.

— Попрощаемся?

— Ну да. Мы сегодня улетаем. В Москву.

— Как, уже?

— Служба.

— А ведь еще этот, поросе… то есть лже-секач, компьютер.

— Наш человек его прихватит. Не возражаешь?

— Нет, с какой стати.

— Он-то ничего особенного, но все же программы…

— Да пожалуйста, я не претендую.

Мы чуть-чуть постояли, пока Азаров ловил такси.

— Бывай, — хлопнул меня по спине Кузнецов, пожал руку Лыков, кивнул Азаров.

Я смотрел вслед отходящему такси.

Что мы имеем? Свободу. Свободу, полную свободу! Около девяти тысяч, в пересчете на доллары, валюты. Легальный паспорт. Приглашение на турнир с призовым фондом в пятьдесят тысяч долларов. Билет на самолет.

Чего мы лишились? Чужого паспорта. Каспар Хаузер… Нет, Каспаров здесь не причем. Под хмельком я вспомнил, откуда имя казалось мне знакомым. Историческая личность. Каспар Хаузер — человек ниоткуда. Внезапно появился, а потом… потом, его, кажется, убили.

Вечер был теплым, мягким, Париж, он как Кишинёв, город южный. А меня трясло. Озноб колотил нещадно, зуб на зуб не попадал. Нервное. Напряжение выходит.

Я прошелся немного. Пропустил первое такси, пропустил и второе. Дошел до метро. По схемке посмотрел, как лучше проехать. А куда я еду? В отель, переночевать. Именно — в отель. Там вещи, ставшие моими. Других-то все равно нет.

В отеле я снова разобрал бумаги. Посмотрел расписание. Успеваю, благодаря разнице во времени самолет сядет на атлантическом побережье раньше, чем взлетит отсюда.

Все рассчитал, все примерил.

Но, представив, что придется опять играть в шахматы, захотел завыть. Хватит. Наигрался.

10

Утром я проснулся без будильника. Будильником в отеле являлся телефон, специальная служба побудки, но я к подобной роскоши не привык и потому спать мог бы вволю.

А встал в половине шестого. Душа противилась покою. Беги, заяц, беги. Зачем? куда? от кого? — не говорила, просто вопила — спасайся.

Я унял дрожь в руках. Стаканом холодной воды, одной воды. Помахал руками и ногами. Перешёл к водным процедурам. Побрился, причесался, оделся.

Крик души не смолкал.

И я ему поверил.

Взял чемодан, спустился вниз. За номер было уплачено вперед, потому портье беспокойства не проявил.

— В Орли, — сказал я таксисту. Рано, слишком рано для полета, но в аэропорту ждать привычнее. Есть бары, рестораны, магазинчики всякие. На самолеты посмотрю…

Действительно, и бары, и рестораны имели место быть. Но мне туда не хотелось. При мысли о еде ком подкатывал к горлу. Даже европейский завтрак не поместился бы в желудок. И не нужно.

Я полчаса смотрел на лётное поле. Взлет и посадка. Нормальная, активная жизнь. Куда-то приглашают. Рим, Мадрид, Сидней, Осло. Летят перелетные птицы. А я? Я хочу лететь? И опять желудок сжался комком. Вот он, механизм ограничения. Заигрался я, загулялся, пора сменить род деятельности.

Утренние газеты поместили отчет о нашей пресс-конференции на почётной пятой странице. Заголовок на первой, но сам материал — подальше. Первая страница посвящала свою площадь более важному сообщению — акции падать перестали и пошли в рост. Три-четыре дня, предсказывали эксперты, и всё может вернуться на круги своя. Восстановится статус-кво.

Я произнес последнее слово вслух. Птичье слово — статус-кво. Куриное.

Зато про нас расписали мастерски. Шахматный феномен из глухой российской деревеньки ставит в тупик шахматные автоматы. Лучшая шутка со времен Кемпелена. Россия не испытывает недостатка в талантах, чего не скажешь о компьютерах. «Секач» лопнул, как лягушка из басни, при этом изрядно забрызгав монстров хай-тек.

Тут же написано, что организаторы нескольких престижных турниров выразили заинтересованность в том, чтобы у них сыграл «укротитель Пентиумов». Укротитель — это, стало быть, я.

Нескольких престижных турниров… Что ж, значит, можно не торопиться, выбирать. Если захочу действительно пойти по стезе профессионального игрока. Правда, кажется мне, что природа ничего не дарит безвозмездно. Не говоря о прочем — последствия инсульта до сих пор дают себя знать слабостью в левой половине тела, — похоже, если я буду слишком часто играть, тошнить будет не в переносном, а в самом прямом смысле.

Я провел опыт — нашел шахматный этюд на шахматной страничке. Решить решил, но слюна выделялась, как перед обильной рвотой. Условный рефлекс. Необходимо, просто необходимо отдохнуть. Не по-французски, с омарами да трюфелями (вчера мы ели именно омары и трюфели), а посидеть с удочкой у реки, собирать грибы, попить водочки с простыми русскими мужиками, вроде меня. Кажется, я об этом уже мечтал. А раз мечтал — отчего бы и не исполнить?

Домой, домой!

И тошнота сразу отступила. Родимые березки ждите, я скоро приду.

Сдать билет? Или все-таки лететь? Подзаработать на ту же водочку? Непонятная нерешительность охватила меня. Но мысль о России благотворно влияла и на сознание, и на тело. Проснулся аппетит, и я с удовольствием перекусил в ресторане. Потом с тем же удовольствием жадно впитывал в себя окружающее, предвкушая, как буду рассказывать старым и новым друзьям о Париже. Какие здесь порядки, в чем работают, что курят. «Житан» на прилавке, конечно, были, были и

«Голуаз», но больше всего — родного «Мальборо». А спиртного… Спиртного — море разливанное. Отечественной водки только нет. Smirnoff есть, Finlandia есть, Absolut есть, а «Столичной» — нету. Непорядок. Упустили рынок. Я купил бутылочку «Камю».

Объявили регистрацию на рейс. Ну, решайся. Я подошел к стойке. Подошел, постоял, отдал билет на регистрацию. Но на пути к терминалу не выдержал, свернул. Внутренний голос возликовал, Правильно делаю. Пропал билет, ну, верну денежку, если что. Зимой вот сыграю в турнире, в Гастингсе, и верну. На перспективу играть зимой организм не реагировал. Молодец.

Я вышел посмотреть, как взлетает «Конкорд». Красивая птичка. Я помню, еще к пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической Революции (именно в таком порядке располагались заглавные буквы) полетел и наш Ту-144. Но больше не летает. И «Буран» не летает. И вообще. Теперь, быть может, оживут птички.

«Конкорд» оторвался от земли. Я пошел к кассовому залу. Куплю билет до Москвы. Родной «Аэрофлот» вывезет! Где тут представительство любимой кампании?

Не дошёл — вокруг вдруг все зашумели, заволновались, кинулись к телевизорам. Телевизоров в залах хватает, правда, звук приглушен, чтобы не пропустить объявление местных служб.

— О чем они говорят? — вцепилась мне в руку женщина. Наверное парижанка. Нашла, кого спрашивать.

Я прислушался.

— Упал самолет.

— Нет, нет, он ведь только что взлетел!

— Слушайте сами.

Она оттолкнула меня и стала пробиваться к телевизору.

Мне же и отсюда все было видно слишком хорошо. У самолета появился хвост, огненный, длинный, он рос, становился больше и больше, вот уже самолету стало невмоготу тащить его за собой, и он рухнул.

Женщина закричала, за ней кричал еще кто-то.

А я молчал, молчал и пятился, стараясь оказаться подальше и от людей, наверное, провожающих, и от самого события. Отойду, закрою глаза — будто нет ничего. И не было.

Глаза закрывать я не стал, напротив, открыл пошире. Никаких знакомых лиц вокруг вроде нет.

Я поспешил прочь. Опять такси.

— На железнодорожный вокзал.

— Какой?

— Откуда можно уехать в Лондон.

— Ясно. Вы из-за этого кошмара? — в такси работало радио, и репортер сбивчиво тараторил о жертвах. — Я и сам не люблю летать. В машине, если что сломается, остановился, вызвал техничку. А в самолете? Пока они не научатся останавливаться в воздухе, ноги моей на борт не ступит.

Такси, к счастью, не сломалось. К кассе я подошел почти бегом.

— Билет до Лондона, пожалуйста. На ближайший поезд, первым классом.

До отхода поезда я сидел в зале ожидания. Бесконечно повторялись кадры — самолет набирает высоту, загорается и падает…

Место мое было похоже на авиационное — то же кресло, разовые наушнички, наверху– экран. Поезд шел быстрее, чем стамбульский экспресс. Я, наконец, закрыл глаза.

Чувство, что я пропустил что-то важное, существенное. Слона в засаде. Или даже целого ферзя. Пресс-конференция, добрые улыбки, внимание… Да когда у нас к людям относились внимательно, особенно к людям чужим, не «своим»? И неслыханная щедрость — двадцать тысяч дойчмарок, карточка «виза», билет на «Конкорд», оформленные документы?

Нет, это потом. Сначала другое. Катастрофа «Конкорда» — случайность или саботаж? Имеет ли она отношение ко мне? Я-то ведь в самолет не сел. Если за мной следили, то… А если не следили? Миф о всемогуществе спецслужб, он миф и есть. Во-первых, Николай Кузнецов сотоварищи, как я понял, далеко не все спецслужбы, а только их часть. Возможно — очень небольшая часть. А бомбу на «Конкорд» могли подложить заранее. Даже не могли, а должны. Плюс-минус один самолет — разве жалко. Или не подложили, а кто-то умный, вроде меня, пронес. Пластиковая взрывчатка рентгеном не берется. И того, пронесшего, тоже было нисколечко не жалко.

Есть, правда, и другой способ слежки. Электронный. Жучки всякие, сигнализаторы. Нужно будет опять всю одежду менять? Лучше отдам в химчистку. Горячий пар, он для микросхем не очень… Как тараканов шуганет. Правда, нынче техника шагнула вперед. И тараканы… Или слежка по документам. Мы как билеты покупаем — по проводам. Медным, алюминиевым, стеклянным, сведения передаются на центральный компьютер и заносятся в базу данных. Забраться в нее, поискать, нет ли Петра Ивановича Денисова — и узнаешь, что оный купил билет до Нью-Йорка, прошел регистрацию, и сейчас — в полете.

Но я– то в поезде. Из Парижа в Лондон еду, а не из Жмеринки в Житомир. Захотелось обернуться. Ну что из такого кресла разберешь? Я пошел в туалет. Совместить приятное с полезным.

Никаких признаков слежки — мужчин в плащах, шляпах и черных очках, смотрящих сквозь дырку в газете, — не нашел. В шпионки парочку лиц женского пола можно было бы и записать — блондинки, вид загадочный, — но я решил повременить. Возьму на заметку, и если встречу еще раз, то… То убегу.

Я взял наушники, переключился на канал классической музыки, отрегулировал громкость, вернее, тишину — чтобы было еле слышно, И попытался ещё подумать.

Слишком много дыр в позиции. Слишком просто, легко меня отпустили на все четыре стороны. Даже при самом благожелательном ко мне отношении. Практически ничего не спросили про «Секача», например, про свинячий хрящик, спрятанный в ящик. Слишком много тайн мне доверяют. Тайну про Великую Биржевую Махинацию, например. Вдруг бы я проболтался на конференции? Да какое это бы имело значение, акции-то уже по дешёвке куплены. Дешево купить, дорого продать — доблесть рынка. И так я прикидывал, и этак — ничего действительно важного мне не известно.

Сколько летело на «Конкорде» людей? и ведь о каждом вольно думать, что убрали именно его. По крайней мере они-то были в самолете.

В конце концов, могла быть и просто поломка, разве нет? Гвоздь на взлетной полосе с той самой кузни. Зачем во всем видеть злой умысел?

Я и не видел. Глаза-то закрыты. Сейчас кто-нибудь мимо пройдет и уколет зонтиком. Или брызнет капелькой газа «зарин». Или просто громко кашлянет, а сердце и не выдержит. Каждого шороха бояться — нужно огромное мужество иметь.

Со страху я соснул. Чуть тоннель не проспал. А лучше бы проспал. Метро, оно и есть метро, только подлиннее. Сознание того, что над тобой — целый пролив с кораблями, рыбами и миллионами тонн воды заставил по-другому взглянуть на жизнь. Мне ли боятся шпионов и диверсантов, когда я сам, добровольно, загнал себя в тартарары? Здесь — вот где действительно ужас. Клаустрофобия потихоньку распоясывалась. Я шикнул на нее — и опять уснул. Спал до самого до Лондона. Подобно бывалому глобтроттеру, я освежился в вокзальном туалете (вот чего никогда! никогда!! никогда!!! не будет в сермяжной России — чистых и, страшно сказать, уютных вокзальных туалетов, хоть по доллару станут драть за вход. Или я и тут ошибаюсь?). Прошёлся, разминая затекшие ноги. И, будучи уже человеком опытным, махнул по магазинам за шмотками, а потом и в турецкую баню. Опять массаж, опять холя лица и ондулянсион. Не знаю, что такое «ондулянсион», но в блондина я перекрасился. В заключение переоделся. не оставив на себе ни ниточки прежнего.

Правда, сейчас я не пижонил, одевался подешевле, «нижний средний класс». Обновленный, свеженький, как только что снесенное яичко, вышел я под английское небо. Сдал сумку с носильными вещами в камеру хранения (дорогой чемодан, верно, пропал вместе с «Конкордом»). Весь день передо мной. Виндзор, Пикадилли-серкус, Тауэр. Я купил «Таймс» — впервые на месте его издания. Материалы о гибели «Конкорда» просто бросались в глаза. Список пассажиров. Я скользнул по нему, затем вернулся. Странно читать сообщение о собственной гибели. «Denissoff P» — никакого сомнения, что это я и есть. Значит. я все-таки летел в самолете. Следовательно, я мертв.

Понадобилось время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Эх, жаль нет у меня другого паспорта. Как легко в книгах обзавестись документом, находишь дружка-ханыгу, и тот сводит тебя с нужным человеком, который и револьвер продаст по сходной цене, и паспорт. Положим, друг-ханыга у меня есть, да не здесь. А здесь…

А здесь — «Интернет-кафе». Место, где можно посидеть за умеренную плату перед компьютером. Что-то, помниться, поросенок говорил про почту. Проверить, пишут ли.

В «Интернет-кафе» было малолюдно. Один — это ведь малолюдно? Я был вторым. удвоил количество посетителей.

Набралhttp://netaddress.com/ и оказался в почтовом отделении. Кто я есть? Ах да, хомяк. Нет, homak. Почему? Хитрые компьютерные штучки.

Открылся почтовый ящик, в котором меня дожидалось письмо. Одно-единственное. Я открыл его, прочитал.

«Где Вы и как Вы? Напишите. Свиной хрящик».

Напишу, отчего же не написать.

«Сижу в Интернет– салоне посреди Лондона и печалюсь о своей судьбе».

Отправил. Дай, думаю, погуляю, успокоюсь. Не успел подняться, как пришел ответ. Хорошая все-таки штука — электронная почта.

Читаю:

W Kf4 Bc4 Kc8 Kf6 pg3 Bl Kh8 ph7

Опять проверка. Банальный мат в пять ходов. Я отстучал послание, чувствуя, как тошнота подкатила к горлу. Надоело пешками баловаться.

— «Отлично. Как у Вас с деньгами?»

— Имеются.

— «Берите такси и приезжайте по следующему адресу: Бейкер-стрит д. 221-б. Ваш почтовый ящик я ликвидирую. Во избежание».

Я и поехал. В гости к Шерлоку Холмсу? Дурацкий розыгрыш. Кто же меня разыгрывает?

Теперь я познавал Лондон. Такси-туризм.

Бейкер-стрит, в отличие от киношной, оказалась вполне оживленной улицей. Широкой, людной, машины, автобусы — ничего общего со старой доброй Англией, как я представлял ее по фильмам с Ливановым. И здание 221-Б тоже не маленькая крепость на двух джентльменов. Солидная фирма. Куда же мне идти?

— Неожиданно, правда? — сказал знакомый голос.

Я обернулся.

— К-куда уж неожиданнее.

Передо мной стоял Гог. Пропавший Сергей Бойко.

11

Машина была не из дешёвых. Мотор урчал едва слышно, вокруг кожа, сидеть просторно — даже рядом с человеком габаритов изрядных.

Я молчал, молчал и Бойко. Приедем, поговорим, а то здесь движение правостороннее, трудно обвыкнуться.

Ехали мы на юг. Не на юг Англии — на юг Лондона. Не так уж и далеко, а всё не доедем. Тумана, к счастью, нет, и кое-что я вижу. Именно — кое-что, Сергей ведет машину сосредоточенно и развлекать меня пояснениями — ах, это Альберт-Холл, — не собирается.

Едем кружным путем, через какие-то тоннели, эстакады. Сергей смотрит в зеркало. Проверяется насчет хвоста, догадываюсь я.

— Маршрут составлен так, что проследить за нами довольно сложно, практически невозможно, — правильно истолковал мой взгляд Гог.

— За нами следят?

— Маловероятно. Я бы сказал — крайне маловероятно. Но если есть безопасный маршрут, почему бы им не воспользоваться? — он проехал светофор за мгновенье до того, как на нем загорелся красный свет. — Конечно, если следят серьезно, на дюжине автомобилей, и это не поможет, но дюжина — это много, слишком много для экспромта. Нет, сегодня мы чистые, — он съехал на тихую улочку. Дома здесь стояли вольготнее, больше зелени, лужаек. Поворот налево — и мы, проехав метров сорок вдоль небольшой аллеи, остановились перед воротами.

Человек в форме выглянул из башенки.

— Это вы, мистер Гаррет?

— Я, Пол, я. И со мною наш новый жилец, Генрих Нафферт.

Я даже икнул от удивления.

— Добро пожаловать, мистер Нафферт, сэр, — человек в форме приложил два пальца к фуражке.

Ворота распахнулись, и мы въехали внутрь. Впереди нас ожидал дом, современнейшее, наверное, здание.

— Его проектировал Корбюзье. Два года назад группа э-э-э… единомышленников выкупила его у прежних владельцев, переоборудовала, и сейчас здесь квартиры, пожалуй, одни из самых дорогих в Лондоне.

Машина остановилась у дома. Бойко направил в сторону гаражных дверей «лентяйку», створки раздвинулись. Мы въехали внутрь, маневрируя меж других машин и колонн.

— Приехали!

Я вылез, оглянулся. Таких подземных стоянок я видел десятки — в кино. Чисто, просторно.

— Отсюда — лифтом.

Лифт открылся не просто так, а по карточке доступа, я их тоже в кино нагляделся. И той же карточкой определили этаж.

— Прямо секретная лаборатория какая-то.

— Дом повышенной приватности.

— Что-то телекамер не вижу.

— Сейчас они маленькие, со спичечный коробок.

Лифт чистый, воздух свежий. Непривычно.

Мы остановились на пятом этаже.

Коридор в коврах, опять свежесть, опять чистота. Даже противно. Противно, что рано или поздно придется вернуться в отечественные хоромы, где на неведомых площадках следы невиданных людей.

Опять манипуляция с карточкой — и, наконец, с ключом. Обыкновенным металлическим ключом.

— Вот наши апартаменты. Моя спальня налево, ваша, стало быть, направо, — мы стояли в холле, гостиной или как там она у буржуев называется. Большая гостиная, метров на тридцать пять, а спальни были наверху. Спальня тоже хороша, метров двадцать. И на одну спальню — одна ванная комната. Роскошь.

— А кухня?

— Есть и кухня. Правда, я обхожусь тем, что можно разогреть в микроволновое.

Микроволновка… Мне бы чугунок, англичане слюной изойдут. Ладно, переживем.

— Хорошая квартира. Только зачем мне в ней жить?

— А чтобы, извините за каламбур, пожить побольше.

Ага. Опять что-то интересное…

Я устало опустился на стул. Бегал, бегал, а на финише — извольте ещё! Сколько кругов? Два, три, без счёта?

— В другом месте, значит, мне уже и не жизнь?

— Смотря какое место. Сейчас вы, Петр Денисович, числитесь в списке мертвых. Я — без вести пропавший. Потому мы с вами имеем возможность говорить, дышать и всё прочее.

— Кому же мы понадобились?

— Высшим интересам. Избитое, но верное выражение — они слишком много знали…

— Лично я так вообще ничего не знаю.

— Вам только кажется. А стоит покопаться, разложить по полочкам да сопоставить с уже имеющимися фактами…

— Только не на сухую. Чайку, что ли…

— Сейчас, — и он налил кипяток в чашку. — У меня чаю всякого…

Всякого — это «Пиквика» с «Липтоном». В пакетиках. Пьют они на острове ну просто невесть что.

— Пойдемте в гостиную, там и попьём. Входить в образ нужно. На кухне пить зазорно.

С кружкой в руке я проследовал за Гогом.

— Узнаете, — кивнул он на стоящий на столе «ThinkPad». — Свинячий хрящик, спрятанный в ящик.

— Выходит, я его вам послал? Поросенка?

— Вы его поросенком нарекли? Тоже годится. Вот он, подсвинок, — он посмотрел на экран. — Нам бы день простоять, да ночь продержать. Как чай?

— Соответствует, — дипломатично ответил я. — Но, все же, кому я нужен?

— О, самым разным людям.

— Ради чего?

— Ради чего убивают порядочные люди? Только ради денег.

— Вы шутите?

— Самую малость. Эти порядочные люди либо образцовые служаки, либо вообще столпы общества, не исключено, что вы их хорошо знаете — по телевизору видели или в газетах. Про них разное пишут…

— Про кого?

— Кто у нас столпы общества, кто трусы ребятам шьет? Ну, конечно не пилот.

— Что-то вы, как в кавээне…

— От нервов. Я ведь и сам боюсь… Расскажу, и вы забоитесь.

Я-то бояться и не переставал, но признаваться не стал.

— Может, чего покрепче? Я не буду, но…

— И я не буду.

— Как хотите. Я на всякий случай накупил — виски, бренди, джинн, ром. Англия, она полна соблазнов… — явно было, что он стремился оттянуть серьёзный разговор. По мне, так и не начинал бы. Сказал бы просто, мол, все в порядке, можно двигать домой, в Россию.

— Начну с себя. Да, так будет лучше. Я… Да нет, ерунда выходит. Ладно, я — программист, написал несколько очень удачных программ. Для Центробанка, для военных… Обычно считается, что над программами трудятся большие коллективы, десятки и сотни людей. Часто так оно и есть, но программы получаются, как костюм у Райкина — к пуговицам претензий нет, но и только. Чисто от энтузиазма я сочинил резидентную программу, позволяющую отслеживать нелегальные операции внутри банка. Помните, всякие фальшивые авизо на миллиарды… Тут меня и пригласили куда надо.

— Куда?

— Да в управление безопасности информации и связи. Хотя они вывеску когда хотят, тогда и меняют. О них обычно уклончиво говорят, спецслужбы, и всё. Нет, совершенно законная, уважаемая организация, созданная по инициативе президента. Того самого, понимаешь. И цель, как они мне объяснили, благая преблагая — вернуть в Россию вывезенные капиталы, начиная с золота партии. Долго ли, коротко ли, а скоро значительную часть межбанковской деловой жизни мы стали отслеживать. Дальше — больше, научились следопытствовать и за перемещениями денег так сказать, в мировом масштабе. Напрасно говорят, что-де нельзя проследить потоки денег. Или специально. Чтобы никто вопросов не задавал. Уплыли денежки, что ж теперь делать… Повздыхать и позабыть.

Я вздохнул.

— Вот-вот, именно. Сложности всякие встречались, но удалось откопать весьма крупные суммы. Даже и неловко говорить — суммы, настолько велика масса денег. И решили мы их вернуть обратно. В Россию. Трудное дело, но возможное. Дело в том, что дотянуться до денег сложно, но можно — хозяин объявляться не будет.

— Как это не будет?

— А как у коробки из-под ксерокса, набитой долларами. Помните, около миллиона их там было, и — ничего. Ничьи деньги, просто в уголке лежали, невесть кем подброшенные, а добрые люди взяли коробку для домашних нужд, летнюю обувь на зиму сложить. Вот и мы возьмем.

— Что за бред…

— Бред бредом, а именно так народу и объяснили. Деньги ничьи, потому и преступления нет. Россия-с. Настоящий хозяин на защиту своих денег весь мир на ноги поднимет, а вор… Он тоже будет за них драться, но — воровским манером. Громче всех кричать «держи вора!» и при этом убивать. Или подкупать. Или просто обходить на повороте. Как придётся.

— Я понял — вы хотите вернуть вывезенные капиталы.

— Незаконно вывезенные. И не я лично, а служба.

— Пусть. Не пойму только, при чем здесь я.

— История с новейшим русским процессором спровоцировала потрясение на бирже. Не кризис, нет, но паника вышла могучая. Во много раз увеличились запросы к банкам — кто-то покупал, кто-то продавал. Здесь мы и начали ловить нашу рыбку, перехватывать приказы и переводить капиталы на особый счет

— Как?

— Я не буду вдаваться в технологию, неспециалисту понять сложно. Помните, питерскому студенту удалось нагреть английский банк на пятьдесят миллионов долларов?

— Не помню.

— В газетах много шумели… Конечно, его вычислили, поскольку хозяин денег завопил «Грабят!» Но то, что сделал студент — самодеятельность по сравнению с нашим проектом. Программа метила каждый перевод капитала маленьким молчаливым шпиончиком, крохотной программкой, которая сидит тихо-смирно, но в день «Икс» поможет вернуть денежки назад.

— Ладно, вы правы, я ничего не понял. Дни «Икс» у меня уже вот где — я провел по горлу. — Денежки вернут, Родина разбогатеет, что держит вас — и, как вы уверяете, меня — здесь?

— Взорванный самолет.

— Вы считаете, что его взорвали из-за меня?

— Почти уверен.

— Но почему?

— Оказалось, что никто денежек возвращать и не думал. Разве что самую малость, для отчета. Я ведь в глазах начальства кто, мелкая сошка. Начальство почему-то до сих пор считает, что подчиненный испытывает неземное блаженство, оказывая ему, начальству, услуги всякого рода. А я воробей стреляный. Писал программу — и сделал закладочку. Она теперь вроде двойного агента.

— Зачем?

— На всякий случай. И, оказалось, что денежки в Россию никто и не пустит. Просто поменяют хозяев. А потому всех, кто пирог пёк, но к пирогу не допущен, будут устранять. Тут меня и нашла служба служб.

— Это что за чудо?

— «Тварь злая мне милее твари злейшей». Потом расскажу. По ходу действия пришлось инсценировать собственное исчезновение.

— Зачем?

— Не такие они дураки, Кузнецов сотоварищи. Напротив, умные. Пришлось поставить их в тупик, заставить нервничать.

— А Шевченко?

— Он в белой шляпе. Наш.

— Почему же меня послали в Париж?

— Потянуть время. Убрать «Секача». Вы были нужны живым — до поры. Лыков считал, что вам ничего не известно.

— Он правильно считал.

— Но самолет взорван.

— Я даже не летел на этом несчастном «Конкорде».

— Что им сотня погибших… Даже у мирных шахтеров миллион тонн угля за человека — приемлемая цена. А у службы… Поэтому пока вы сидите тихо-смирно, нигде не появляетесь, они думают, что вы мертвы, и потому вы в безопасности.

— Что ж теперь, вся жизнь сидеть здесь? У меня и денег-то не хватит. Квартира эта, например, в месяц тысячу, поди, стоит.

— Вот как раз насчет денег беспокоиться не стоит. Беспокоиться стоит по другому поводу.

— Какому?

— Вы теперь — знаменитость. Не первой величины, даже не второй, но знаменитость. Рано или поздно вас опознают, напишут в газетах. «Счастливое спасение Укротителя Пентиумов!»'– видно было, что Гог действительно не в себе. Глаза красные. Недосып.

— Знаменитость я не третьей, а тридцать третьей величины. А через неделю обо мне забудут вовсе — если уже не забыли. Мертвый шахматист, что может быть банальней?

— Но вы — живой шахматист, объявленный мертвым, я даже читал заметку — «Укротитель „Пентиумов“ погиб в авиакатастрофе!» — мол, техника вам отомстила. Кто-нибудь узнает вас — и тогда сам факт вашего существования станет сенсацией.

— Значит, сидеть мне остаток дней под кроватью?

— Нет. Но соблюдать меры предосторожности придется. Вы, я вижу, успели изменить внешность. Хорошо. Измените её еще раз.

— Налысо, что ли, обриться?

— Тоже мысль. А потом парик надеть. Но надежнее всего посидеть здесь. Не месяцы сидеть, даже не недели. Дня два-три. Или — вот идея — изобразите из себя гея. Макияж, прикид, серьгу в ухо…

— Гея?

— Почему бы и нет? Гея наши славные парни будут искать в последнюю очередь. Психология.

— А в кого-нибудь другого замаскироваться можно? В космонавта, хиппи, на худой конец.

— На худой — можно. Но начать лучше с гея. Тем более, что дом этот, собственно, гей-кооператив.

Я поперхнулся чаем. Как сюрприз, так перхаю.

— Знаете, мне как-то не хочется…

— Вот и они здесь нас искать не подумают. Да ладно, глупости я говорю. Устал. Сейчас кофе выпью… А потом… потом будем думать. Если будем живы.

Я не стал спорить, но про себя решил — не стану геить. Слово неправильное, но сущность передает. Лучше африканцем окрашусь. Возможно, расчет Гога и верный, спецслужбы гомосексуалистов презирают и потому не заподозрят, что кто-то, будучи человеком обыкновенным, вдруг поменяет масть. Керенский бежал, переодевшись женщиной. Ложь и клевета, Керенский переоделся матросом, а насчет женщины позже придумали, чтобы унизить прежнего правителя.

— Кстати, откуда это всё?

— Что? — оторвался от компьютера Бойко.

— Ну… Деньги, квартира… Прямо как в старом индийском фильме, когда у бедного честного парня вдруг оказывается под рукою дворец и «Мерседес».

— Всё относительно. Честность — тоже. Мой банк, тот, в котором я работал, объявил себя банкротом. Он оказался должен вкладчикам сто миллионов долларов. А личное состояние хозяина банка, на удивление, тоже сто.

— И…

— Настоящие герои все изобретения пробуют на себе. Вот и я попробовал. Подразорил бывшего хозяина. Оказалось — очень даже просто.

— Вопросов больше не имею, — я пошел отдыхать. Переваривать сведения. Искать свое место на карте жизни.

12

Ничего-то я не переварил. И — не нашел. Сидел в четырех стенах (ну, стен-то, конечно, было больше) — и отчаянно скучал. Надо же — находиться в первый, и, не исключено, в последний раз в Англии, и ничегошеньки не видеть. Опасно, говорил Гог. Вариант с гей-маскировкой не то, чтобы меня не устраивал категорически, просто казался смешным. Да и Бойко, по размышлении, согласился, что это чушь. Геи, они распознают, кто есть кто.

Сам он и ел, и спал рядом с компьютером. Ждал момента «икс», когда денежка придет в движение.

Я тоже подсаживался к поросенку. По старой памяти он здоровался со мной, спрашивал, что да как. О рыбалке говорил, о грибах. Я с ним рецептами грибной икры поделился. Он в ответ рассказал, как делать подлинный «ерофеич».

— До чего наука, оказывается, дошла. Как живой, компьютер-то, — обратился я к Сергею.

Тот странно посмотрел на меня.

— Антон с ним поработал.

Мы помолчали, потом Сергей сказал:

— Помните, сказку о трех поросятах? Вот она очень уместна здесь. Как поросята расправились с волком. Ниф-Ниф и Нуф-Нуф играли роль приманки, пока Наф-Наф строил каменный дом и кипятил воду в котле.

— Я, выходит, Ниф-Ниф?

— А я Нуф-Нуф.

— Кто же тогда умный старший братец, спасший их от страшного зверя?

— А вот, — Гог погладил поросенка. — На него вся надежда. Вода в котле уже кипит, скоро волк полезет в трубу, и тогда…

— Но вы говорили, что работаете в какой-то другой спецслужбе.

— Да. Но все очень сложно. У Кузнецова покровители могущественные, и пока мы должны действовать предельно осторожно. Иначе съедят, не поморщатся.

В ожидании волка я томился, слонялся из угла в угол, смотрел телевизор.

— Почему в доме нет книг?

— Книг? — Бойко оглянулся, словно впервые увидел квартиру. — Я как-то… Мне и читать-то некогда…

— А мне?

— Мы что-нибудь придумаем. Вы что хотите?

— А у вас что, как у Волана, разные?

— Разные.

— Чего-нибудь. На ваш выбор.

— Из меня выборщик аховый. Лучше спросите у него.

— «Почитать? Легенького, для времяпрепровождения? Это мы запросто», — поросенок затеребил принтер, и тот начал выдавать страницу за страницей. — «Читайте. Сказка ложь, да в ней намёк».

Я сложил страницы в стопочку. Ложью я полон сверх всякой меры, да и намёками не обделён. Но интересен сам выбор поросенка. Скажи мне, что ты читаешь…

Захватив из холодильника пару банок пива, я устроился на диване. Кому волка караулить, а кому и намёки разбирать.

( NB! Главный герой читает повесть "Лето сухих гроз, текст который в данной редакции я выпустил, как не относящийся к сюжету)

Стемнело, когда я отложил последний лист.

— И каков же намёк?

Бойко оторвался от компьютера, посмотрел на меня, словно припоминая, кто я, собственно, такой. Припомнил. Уступил место у поросенка.

— «Ну, и как?»

— Это, кажется, называется «сиквел», а попросту продолжение. Подражание Конан-Дойлю.

— «Да. И еще — документ, замаскированный под детективную повесть с мистическим оттенком».

— Меня, если честно, сейчас волнует другая история. Моя собственная. И в ней мистики, действительно, чересчур.

— «А именно?»

— Прежде всего, почему я здесь? Зачем я вам?

— «Простое человеколюбие вы отрицаете?»

— Из человеколюбия не сажают на бочку с порохом. А у меня ощущение, что мы именно на ней сидим.

— «Вы лучше к Сергею обратитесь. У него полномочия».

Я и обратился.

— Полномочия мои простые. Завербовать вас. Зазвать в наши славные ряды. И, по мере возможности, уберечь.

— В таком вот порядке. Значит, у вас тоже ряды.

— Да. Это же закономерно, всякое действие рождает противодействие. Вот оно и родилось.

— Противодействие чему?

— Коррупции. Распаду. Как хотите называйте.

— Ваша служба служб — отряд ангелов, да?

— Нужно ж кому-то наводить порядок…

— Порядок? Скажите ещё, хозяин нужен.

— Важно не слово, а что за ним стоит. Знаете, Петр Иванович, в восемьдесят девятом умерла моя матушка. Отец умер еще раньше. Так вот, матушка завещала мне деньги, сберкнижку. Жили мы небогато, я тогда как раз школу кончал, и сумма получилось скромная, восемьсот пятьдесят рублей. Но для матушки — большие деньги. Убрал я эту книжку — на черный день. Поступил в институт, подрабатывал, в общем, перебивался. После института в банк попал, и зажил совсем хорошо. А после дефолта нашел эту книжку и зашел в сберкассу. Шесть рублей семьдесят восемь копеек. Я и решился. Как хотите, а мне невмоготу терпеть да ждать доброго барина.

— А что хотите? Построить общество развитого социализма?

— Честное общество, как бы оно не называлось. И…

Тут поросенок захрюкал, и Бойко прервал свой страстный монолог. И вовремя. Я не хожу на митинги, стараюсь пореже смотреть телевизор. Берегусь. Какой наперсток не выбирай, под ним ничего нет.

Я оборвал пустые мысли. Что-то происходило. Бойко работал. Стучал по клавиатуре, ещё, ещё. По лице катил пот, но он неотрывно смотрел на экран.

Пять минут. Десять. Полчаса. В комнате было ровно двадцать градусов, именно эту температуру создавала система кондиционирования, но рубашка у него стала тёмной.

Наконец, он откинулся на спинку стула (хорошего, между прочем, стула, функционального, чтобы не уставать) и сказал:

— Я хотел перехватить денежки.

— И…

— И перехватил. Только что. Двадцать один миллиард долларов.

— Да уж…– только и нашёл я слова.

— Да…– согласился Бойко. — Теперь они в надёжном месте.

— На номерном счёте в швейцарском банке?

— Не совсем. А, впрочем, кому бы вы отдали эти деньги?

— России.

— Согласен. А Россия — это кто?

— Ну… — я замялся. Действительно, кто?

— Недавно подводная лодка потонула. Может, новую построить? Или парламент в Санкт-Петербург перевести?

— Лодок осталось достаточно, — протянул я. — Спасательных судов мало.

— Денежка на спасательные суда и уйдет.

— Что-то многовато.

— Так и Россия не маленькая. Завтра вам можно будет выбираться на белый свет.

— Почему?

— Если бы деньги удалось присвоить Кузнецову, вы были бы свидетелем преступления. А нет присвоения — нет и преступления. Нет преступления — вы не свидетель. И потом, сейчас им будет не до вас.

— До меня дошло только сейчас: ведь я — свидетель того, что вы, как бы это сказать поточнее…

— Захапал всю казну?

— Что-то вроде этого.

— Потому я вас и вербую в союзники.

— А — не соглашусь?

— А — и не надо. Притом, я ведь не сейчас согласия вашего требую. Подумайте, оглядитесь. Надумаете, дайте телеграмму. Адрес простой — Санкт-Петербург, почтамт, до востребования, Иванову Ивану Ивановичу. Мы с вами свяжемся.

— Опять эти неизвестные «мы»…

— А это чтобы вам спокойнее спалось. Не бойтесь, не карбонарии мы, не заговорщики. Вполне официальная государственная структура… — он усыпил поросенка, положил в шкаф. Потом сел в кресло и задремал. Реакция. Видно, долго был в напряжении.

Я пошел в ванную комнату. Здесь она действительно комната, а не просто ванная.

Пустил теплую воду. Все сияет, нержавейка, наверное. И напор мощный. Шикую.

Грохот потряс меня буквально, физически. Запахло едкой гарью.

Едва стоя на ногах, я раскрыл дверь, прошел коридорчиком. Гарь стала сильнее, до рези в глазах.

Взрыв. Что-то взорвалось. Сквозь выбитое окно падал уличный свет — несильный и далекий.

— Сергей! Сергей! — позвал я.

— Я здесь, — послышалось откуда-то снизу.

Я наклонился. Бойко лежал на полу. Нехорошо лежал.

— Гранатомет. Вычислили-таки. Недооценил…

Я щелкнул выключателем — бесполезно, разбиты лампы. Где-то я видел фонарь. И аптечку. Но сначала вызвать «скорую помощь», тут домашними средствами не обойтись.

— Уходи, — пробормотал Бойко. — Скорее уходи. Сейчас здесь будет полиция, у них это быстро…

— Зачем уходить?

— Нельзя, чтобы нашли… подсвинка забери. К тебе придут… Наши.

— Погоди, — я отыскал фонарь, достал из аптечки бинт. Сделать я мог самую малость, но лучше мало, чем ничего.

— Уходи, полиция здесь…

Действительно, сквозь разбитое окно слышались звуки сирены.

— Уходи немедленно.

Я надел пиджак, подобрал с пола компьютер. Ему тоже досталось — экран расколот, трещина через панель.

— Это ничего. Главное внутри. Уходи.

Спрятав ноутбук в портфель с документами, я ушёл.

По лестнице я спустился в вестибюль. Полиция и «Скорая помощь» уже въезжали во двор.

Куда идти? Я не знал. Миновал кабину швейцара — в ней сейчас никого не было. Должно быть, встречает полицию.

Я пошел вдоль дороги, стараясь оказаться как можно дальше. Вышел на улицу. Поймал такси. Попросил отвезти в ближайшую гостиницу. Снял номер. Деньги потребовали вперед, я заплатил за ночь. Поднялся. Лег на постель. И лежал, не в силах даже раздеться.

Часа через три в дверь постучали.

Я поднялся, доплелся до двери. Не спрашивая, открыл.

На пороге стоял незнакомый человек.

— Вы ко мне?

— К вам, Петр Иванович.

Я посторонился, пропуская. Быстро они меня отыскали. Я дрыгаюсь, жужжу, а на самом деле — муха в паутине, и ничегошеньки-то ей не поможет.

— Бойко доставили в больницу, оперируют. Говорят, есть шансы.

— Кто же стрелял?

— Нанять человека несложно, — он осмотрелся. — Но вам беспокоиться не о чем.

— Спасибо. Я и не беспокоюсь.

— Мне нужно забрать у вас компьютер. Свиной хрящик, спрятанный в ящик.

— Понимаю. Сейчас, — я подошел к шкафу, достал поросенка. — Только он поломан.

— Ничего, это неважно.

— Наверное… — я задумался. Что за ценность — разбитый компьютер? Отчего так беспокоился о нем Бойко? Из-за банковских программ-шпионов? Отчего же с ними не работали оттуда, из России? Боялись перехвата, блокирования? Может быть. Но что-то зудело в голове, не давая успокоится. Раз матрешка, два матрешка. Похищенное письмо. Снаряд, попавший дважды в одну воронку. Проверим?

Я достал свой ножик. С отверткой. Незваный гость с любопытством смотрел на меня, но не протестовал, не вмешивался.

У меня не было схемы — «сначала винт а, потом б», но я хорошо рассмотрел корпус. Было время. Каково нутро компьютера, я читал в книжках. Материнская плата, винчестер, видеокарта, вентилятор, прочие детальки. И главная деталь — процессор. Я знаю, как он выглядят — книжка была с картинками. Называлась «Обнови свой компьютер».

Только внутри поросенка процессора не было. А была небольшая, размером с пачку папирос, только потолще, золотая коробочка. Старая. Потому что на ней виднелись буквы «Лаборатория 4, 1952 г.» И от нее к материнке тянулся шлейф.

Я отсоединил его.

— Вам, наверное, нужно это?

— Совершенно верно.

— Умеем, когда захотим?

— Есть многое на свете, друг Денисов, что и не снилось нашим мудрецам. И слава Богу, что не снилось!

Я протянул коробку незнакомцу. Тот аккуратно положил ее во внутренний карман пиджака.

— Что вы намереваетесь делать? — спросил он.

— Вернусь в Россию. Поеду в деревню.

— Это хорошо, — кивнул он головой. — Вам необходимо все обдумать. И решить. Адрес Ивана Ивановича Сергей вам сказал?

— Сказал.

— Тогда всего доброго.

Он ушел. А я остался в номере, пустом, чужом, неприютном, чувствуя себя пешкой, дошедшей до края доски и обнаружившей за ней целый мир.

Конец