Глава 1

Проснулся я, как это всегда тут и бывает, от того, что Лера снова пыталась тихонько выбраться из-под моей руки. Двигалась она по-партизански, по сантиметру, придерживая одеяло, чтобы не пустить холод. План был хороший, но подвело исполнение.

Я не открыл глаза, просто без предупреждения притянул её обратно.

— А куда это ты собралась?

Она пискнула от неожиданности и засмеялась мне куда-то в плечо.

— Куда-куда. Завтрак тебе готовить, землевладелец.

— Ну уж нет. — Я открыл один глаз. За окном висело серое утро, такое ленивое, что вставать казалось преступлением против природы. — Сегодня выходной. Завтрак подождёт.

— Кому-то же надо тебя кормить.

— Кто-то сам в состоянии и накормить, и поухаживать, между прочим.

Интерфейс проснулся и дотянулся до неё — густой янтарь, чуть с ленцой по краям. На языке встал привкус карамельного леденца, того сорта, что тает медленно. Никакой тревоги, ни единой серой нити. Просто хорошо человеку. И мне рядом с этим человеком было хорошо тоже, без всякого прибора в голове.

Мы ещё немного полежали. Потом пошли в душ… а после, каким-то непонятным науке образом, снова оказались в кровати, и в гостиную спустились только через час с лишним.

Лера остановилась на нижней ступеньке, поправила ворот халата и посмотрела на меня с притворной серьёзностью.

— Знаешь, я вот что поняла. Если с тобой ходить в душ, то завтрак плавно превращается в обед.

— Знаешь, я тоже это заметил. Предлагаешь ходить раздельно?

— Еще чего!

Мы оба засмеялись.

Кухню мы делили честно, в четыре руки.

Мне доверили электрогриль и упаковку охотничьих колбасок — фронт работ, на котором даже я не способен опозориться. Я разложил их ровными рядами на рёбра решётки, опустил крышку, и через минуту по кухне пошёл тот самый дух, ради которого, в общем-то, колбаски и существуют. Жир капал, шипел, корочка стягивалась и темнела. Я приоткрывал крышку, переворачивал, снова закрывал, чувствуя себя главным по мясу.

Лера занималась серьёзным делом. Брускетты.

Она нарезала вчерашний багет наискось, толстыми ломтями, сбрызнула оливковым маслом и отправила в духовку — подсушить до хруста. Пока хлеб румянился, она покрошила в миску помидоры черри, мелко, на четвертинки, добавила нарезанный тонкими перьями красный лук, порвала руками базилик. Соль, перец, ложка масла, капля бальзамика. Перемешала и дала постоять, чтобы помидоры пустили сок.

— Чеснок будешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Мы вроде целоваться собирались.

— Тогда оба будем. — Она хохотнула и натёрла горячие, ещё шипящие ломтики хлеба разрезанной долькой чеснока. Аромат пошёл такой, что у меня в животе кто-то жалобно заурчал.

Сверху на хрусткий хлеб легла помидорная смесь, сочная, блестящая от масла. На одну тарелку — мои колбаски, тёмные, лоснящиеся, с лопнувшими боками. На вторую — горка брускетт. Кофе. Сели не в столовой, а прямо у кухонного острова, на высокие табуреты.

Я откусил брускетту, и помидорный сок предсказуемо потёк по подбородку. Хлеб хрустел, помидоры были сладкие, базилик отдавал свежей горчинкой, чеснок добивал всё это дело в самое сердце. Простая еда. Гениально простая.

— М-м, — сказал я с набитым ртом. Это была чистая правда, без преувеличений.

— Вот видишь. А ты — «обед, обед». Утром всё вкуснее.

— Чем сегодня будешь заниматься? — спросила Лера, отхлебнув кофе.

— Я это же хотел у тебя спросить.

— Ну а всё-таки.

— Если честно, никаких планов. — Я сделал еще глоток кофе. — И если у тебя их тоже нет, то я бы просто провёл день с тобой. Без афиш, без сюрпризов, без сотни километров в одну сторону. Тут.

Она помолчала, разглядывая меня поверх кружки. Янтарь дрогнул, набрал золота.

— Я только за, — сказала она наконец. — Сама хотела того же. Только боялась предложить, вдруг у тебя там очередь на неделю в твоем «Диагносте».

— Гаражи постоят. Сейчас проверю и постоят.

Я набрал Толяна. Он ответил сразу, на фоне визжал пневмогайковёрт.

— Шеф. Живой?

— Живее всех. Как там у нас?

— Да нормально всё. Поток ровный, записи на день хватает. — Пауза, грохот чего-то железного. — А, вот. Миша сегодня колесо чуть на ногу себе не уронил. От «Кашкая». Подхватил в последний момент.

Я представил эту картину и поморщился.

— Цел?

— Цел. Получил от меня подзатыльник сверху для профилактики и теперь ходит как сапёр, каждое колесо двумя руками держит. — Толян хмыкнул. — Так что переобулся в осознанность.

— Хорошо. Ты за ним приглядывай всё-таки. Пацан, руки быстрее головы пока. Нам детских травм только не хватало для полного счастья.

— Да понял я, понял. Гляжу в оба. Отдыхай, шеф.

Я положил телефон экраном вниз.

— Колесо? — Лера приподняла бровь.

— Колесо. Мишка наш чуть себя не покалечил, обошлось воспитательной мерой. — Я пожал плечами. — Растёт человек. Со мной в его годы тоже разговаривали в основном через подзатыльник, и ничего, вырос.

Про то, в чьи именно годы и в каком теле, я уточнять не стал.

После завтрака, который благополучно дотянул почти до обеда, Лера предложила всё-таки что-нибудь пожарить на углях.

— Только давай чего-нибудь полегче.

— Бедро куриное, — сказал я не думая. — Без кожи, в кефире с луком. Нежное выходит, не сухое, и желудок не воюет.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Мясо, — я улыбнулся, — это исконно мужское блюдо.

Съездили в магазин за десять минут, взяли бедро, кефир и зелень. Я разделал мясо, залил, посолил, кинул кольца лука и поставил под гнёт. Пока мариновалось, мы валялись на диване, и Лера читала вслух какую-то ерунду из телефона, а я слушал не слова, а голос.

К середине дня разожгли мангал. Бедро на решётке вело себя смирно, схватывалось золотистой корочкой, капало, дымило. Готово было быстро, и оказалось ровно таким, как я обещал — мягким, сочным, без той свинцовой тяжести, что валит после нормального шашлыка. Ели на веранде, под пледом, потому что апрель на улице ещё притворялся зимой по вечерам.

Весь день получился из разговоров ни о чём.

Один раз Лера вернулась к вчерашней картине. Кивнула на стену, где висел серый морской берег.

— Я всё думаю про твою версию, что человека дождался. Хорошая версия. Добрая.

— Я вообще добрый. Иногда.

— Иногда, — согласилась она и потянулась за чаем.

Инга позвонила в начале девятого.

Я понял это она, как только Лера взглянула на экран, — янтарь у неё мгновенно подёрнулся серой плёнкой, на язык мне капнуло горьковатым. Она глянула на экран, выдохнула и ответила. Голос держала ровно.

— Да, Инга.

В трубке зачастили. Слов я разбирал еле-еле, больше интонацию — обволакивающую, тёплую, заботливую. «Лер, всё нормально? Ты меня вчера не так поняла, я переживаю». Этот мёд я уже пробовал на вкус. Старая медь под ним.

— Всё в порядке, — сказала Лера сухо. — Я просто устала вчера. Давай завтра на работе обсудим.

Ещё что-то с той стороны.

— Завтра. На работе. — Лера повторила это твёрдо и положила трубку.

Посидела секунду, глядя в чёрное окно. Потом повернулась ко мне.

— И что ты с ней собралась завтра обсуждать? — спросил я.

— Да ничего особенного. — Серая плёнка медленно сползала, под ней проступал не янтарь даже, а что-то стальное, холодное. — Буду абстрагироваться. Делать вид, что всё по-прежнему. Она слишком много знает, Гена. Все контракты, всех поставщиков. Если я её сейчас просто выгоню, она в тот же день побежит к конкурентам и всё унесёт с собой.

Я кивнул. Внутри аналитик удовлетворённо хмыкнул — она соображала быстро и в правильную сторону.

— Всё верно, Лер. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Старая поговорка, но работает. Пусть думает, что прощена. А ты тем временем тихо выводишь её из всего важного. К тому моменту, как она поймёт, бежать ей уже будет не с чем.

Лера усмехнулась, без веселья.

— Цинично.

— Практично. Это разные вещи, хоть и похожи. — Я придвинулся ближе. — Тебя один раз уже обчистил близкий человек. Второй раз не дадим.

Она положила голову мне на плечо и ничего не сказала. Сталь в ауре потихоньку оттаивала.

Ройтман позвонил совсем поздно, в одиннадцатом часу. Я кивнул на экран телефона и отошёл к окну.

— Геннадий Дмитриевич. Не сплю, и вам не дам. — Щёлкнула зажигалка. — По Елене всё готово. Папка собрана, перепроверена, лежит в сейфе. Хода не делаем, ждём, когда у неё дом опустеет.

— Понял, Герман Аркадьевич. Сын Елены скоро на практику, дочь в лагерь. Как разъедутся дети — тогда и эвакуируем.

— Именно так. Раньше — ни в коем случае. Спокойной ночи.

Я убрал телефон и вернулся к дивану. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё стоял вопрос.

— Что там у тебя за Елена? — спросила она ровно, но я слышал, как под ровностью что-то шевельнулось «женское».

— Жена Дроздова.

— Это который депутат?

— Он самый.

— А зачем её эвакуировать?

— Потому что жить хочет. — Я сел рядом. — И желательно хорошо. То есть без него.

Лера смотрела на меня долго. Лимонной ряби в ауре не было — ни тени ревности, ни подозрения. Только усталое принятие человека, который уже привык, что рядом со мной всегда крутится десяток историй, и большую часть я рассказать пока не могу.

— Ты опять во что-то влез, — сказала она.

— Я не влезал. Меня попросили. Это разные вещи.

— С тобой всё — разные вещи. — Она вздохнула и снова прислонилась ко мне. — Ладно. Не спрашиваю. Только не угробься там, спаситель.

Чай мы допивали на террасе.

Вечер стоял тихий, безветренный. За забором темнели деревья, где-то далеко лаяла собака, лениво, для проформы. Мы сидели под одним пледом, держали по кружке и молчали. Хорошо молчали, без нужды чем-то эту тишину заполнять.

— О чём думаешь? — спросила Лера.

Я и сам не сразу понял, о чём. Мысль всплыла откуда-то сбоку, простая и неожиданная.

— Да вот думаю… У тебя когда последний раз отпуск был?

Она хмыкнула.

— У меня? Последние лет десять не припомню. Всё некогда. То ткани, то суды, то развод, то вот подруга…

— Вот и я о том же. — Я отхлебнул остывающий чай. — Может, пора устроить?

— Зачем? Куда?

Я смотрел в тёмный сад и катал мысль на языке. Тело Гены при слове «отпуск» отозвалось чем-то простым и тёплым — морем, которого оно, кажется, толком и не видело. Стратег внутри тут же начал прикидывать риски: слежка, Каспарян, Дроздов, незакрытые фронты. Я велел стратегу помолчать. Хоть один вечер.

— Да вот думаю, — сказал я медленно, — не сгонять ли нам куда-нибудь на юга.

Лера подняла голову. Янтарь у неё в ауре вспыхнул разом, золотой искрой, и на язык мне капнуло чистой карамелью.

— Гена. Ты сейчас серьёзно?

— А похоже, что шучу?

Она не ответила. Только смотрела на меня, и в глазах у неё медленно разгоралось что-то, чему я не сразу подобрал название. А потом подобрал.

Радость.

Глава 2

Выехали мы в начале девятого. Лера сидела рядом со мной с папкой на коленях и скролила что-то в телефоне. По всей видимости, готовилась к переговорам. Я старался к ней не лезть, хотя соблазн был высок.

Сейчас, рядом со мной сидела бизнесвумен, а не любимая женщина.

В зеркало я поглядывал чаще обычного. Метрах в сорока за нами держался тёмный «Камри» в которой ехал Володя.

Её безопасник вёл машину грамотно. Не липнул к бамперу, не отставал так, чтобы потеряться на светофоре, держал дистанцию и одну-две машины-прокладки между нами. Бывший опер… такие за рулём расслабляются последними.

— Ты сказала Володе ехать сзади? — не отрываясь от дороги, спросил я.

Лера подняла глаза от телефона, глянула в боковое зеркало.

— Да. Сказала ему, что с тобой поеду. — она сделала паузу, и улыбнувшись мне спросила. — Ты ж не против?

— А с чего бы я был против. Наоборот — только за, — я перестроился, пропуская наглый каршеринг. — С таким хвостом и мне спокойнее.

Она хмыкнула и вернулась к телефону.

Полгода я таскал свою паранойю, считая белые «Весты» под фонарём, черные «Туареги» у соседних подъездов или серые легковые у бокса. А тут за нами шёл человек, которому за бдительность хорошо платят, и эту бдительность можно было хоть на час переложить на чужие плечи.

Тот случай с подругой Леры не выходил из головы. Инга… вылитый в раковину бокал.

Я скосил глаза на часы. День нам предстоял плотный. Среда близко, а с ней и дедлайн Орлова. Мне надо было успеть к Ройтману, разложить ему орловское предложение.

— О чём думаешь? — Лера снова оторвалась от телефона и посмотрела на меня.

— О том, что у меня сегодня график как у курьера в последние дни декабря. — я улыбнулся. — Тебя завезу, потом по делам.

— Землевладельческим?

— Адвокатским.

Она приподняла бровь, но расспрашивать не стала.

Мы подъехали на Большую Полянку к офису Леры. Я припарковался во дворе и мы вошли вместе. Володя проводил нас до двери, после чего вернулся в машину.

Возле приёмной нас ждала Инга.

Увидела нас, её лицо сразу же разъехалось в слащавой улыбке.

— Ой, привет. — она шагнула навстречу. — А я как раз к тебе, Лер. Думала, перехвачу до планёрки.

Лера с холодным равнодушием посмотрела на неё.

— Привет. — спокойным тоном сказала она. — Инг, я сейчас занята, у меня в десять узбеки на созвоне. Я тебя позову, как освобожусь.

— Конечно-конечно. — Инга чуть отступила. — Ты только не пропадай, у тебя дома… это было недоразумение… я переживаю.

— Был тяжелый день и я устала просто. Не бери в голову всё нормально.

— Ну смотри. — Инга перевела взгляд на меня, и улыбка стала шире. — Геннадий, берегите нашу Леру, она у нас одна.

— Берегу, — сказал я. — Надеюсь, это у меня хорошо получается.

Она кивнула и пошла к лестнице. Но я поймал главное, уходя… она ещё раз скользнула взглядом по Лере, наблюдая за реакцией. Хотела убедиться, что инцидент не станет проблемой. Интерфейс подтвердил мою догадку яркой вспышкой.

Мы прошли в кабинет и Маша тут же принесла нам кофе.

— Спасибо, Маш, — довольно прищурившись, сказала Лера. — Наконец-то ты научилась делать нормальный кофе, — и тут же добавила, — не прошло и месяца.

Маша довольно кивнула и вышла.

— Зря ты так, — я отхлебнул, — неплохой кофе. Девочка старается, между прочим.

— Она два месяца старается. — Лера села за стол, отодвинула папку. — Гена, там кофемашина в три кнопки. Вот скажи мне что сложного? Или теперь для этого тоже надо получать высшее образование?

— Ладно-ладно тебе не заводись. — примирительно поднял я руки. — Любому делу время надо. — и устроившись в кресле, добавил. — Ты вон Узбекистан полгода осваивала, и ничего — освоила же.

— Это другое.

— Это всегда другое, когда про себя.

Она фыркнула и кинула в меня ручкой. Я поймал и поставил чашку.

— Ты сейчас представляла вместо ручки копье, — хищно усмехнулся я.

Я поднялся из-за стола и подошёл к ней. Она была напряженна и я знал отличный способ исправить это. Она тоже этого хотела, только вряд ли бы сказала. Но её эмоции были открыты. Я обошел кресло и встал за её спиной, начав легонько разминать ей плечи.

— Лер. Помнишь, что мы вчера про Ингу говорили? — спросил я.

Тепло схлынуло мгновенно. Янтарь подёрнулся пеплом.

— Блин, Гена, — вырвалось у неё. — ты так хорошо начал… зачем только вспомнил об этом.

— Ты слушай. И не перебивай, пока не закончу, ладно?

Она кивнула, продолжая наслаждаться от прикосновения моих рук.

— То, что тебя предал близкий человек, бьёт дважды. — подбирая каждое слово говорил я. — Первый раз, он болезненный. Ведь подруга оказалась на самом деле не подругой. Второй удар приходит позже и бьёт куда изворотливее. Он бьёт по тебе самой. Начинается это с простой мысли: «Раз меня обманули, значит, я плохо разбираюсь в людях. Значит, я дура». Но, — улыбнулся я, — мы же оба понимаем что это не так.

Лера молчала, внимательно слушая, что я говорю.

— И разумеется это не значит, что ты плохо разбираешься в людях. Просто ты человеку доверяла. Ты открылась и тебя за это и ударили.

— А что тогда делать? — все-таки спросила она.

— Не разучиваться доверять. — я пожал. — И идти дальше.

Лера повернула голову.

— Ген, я не знаю как ты это делаешь, но если ты сейчас не остановишься, — она лукаво посмотрела через плечо, — я за себя не отвечаю.

Звучит как предложение. — я склонился и поцеловал ее в шею.

Зайдет кто-то сейчас, — она с явной неохотой подалась чуть вперед.

Понял, — отстранился я и вернулся на своё место.

Лера поправила блузку, и ненадолго задержав на мне взгляд, спросила, возвращаясь к прерванной теме.

А как же тогда не нарваться второй раз?

— Это приходит со временем. — я улыбнулся. — Нужно доверять и приглядывать одновременно. Это сложнее, чем «верю всем» и сложнее, чем «не верю никому». Зато работает. Ты не видишь насквозь, никто этого не видит, — я слукавил, потому что в данном случае, я-то как раз и видел.

— Софист, — ворчливым тоном сказала она.

— Есть немного. Теперь практика. — я сменил тон на деловой. — С Ингой придётся вести себя осторожнее. Вот и всё. Поняла?

Лера нахмурилась.

— Гена, я её десять лет знаю. Я не смогу ей улыбаться…

— Сможешь. — я перебил мягко. — Потому что выгнать её сегодня, недальновидно. Самый глупый из возможных поступков. Ты её увольняешь, она в тот же вечер собирает всё, что унесла за десять лет, и идёт с этим к тому, на кого работает. А мы не знаем, на кого. Конкурент? Кирилл твой бывший? Кто-то третий? Ты её выгонишь и закроешь себе единственное окно, через которое можно это выяснить. Месть, это блюдо которое подаётся холодным.

Лера медленно выдохнула.

— То есть держать её рядом.

— Близко. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Поговорка старая, но её не зря придумали. Пусть Инга думает, что прощена, что ты «просто устала». А ты тем временем тихо, но верно выводишь её из всего важного… контракты, поставщики, цифры. Чтобы к тому моменту, как она поймёт, что её отрезали, бежать ей будет уже не с чем. И заодно успеешь понять, куда она собиралась бежать. И дай задание ИТ-отделу, чтоб хорошо проверили её компьютер, что урезали доступ в учетке. Но опять же — как отдельное задание, без огласки.

Лера откинулась на спинку, потёрла переносицу.

— Как у тебя все просто выходит, цинично, даже можно сказать.

— Не цинично. Практично. — Я развёл руками. — Это похожие слова, но разные. Цинику плевать на людей. А то, что я тебе предлагаю, между прочим, работа потоньше, чем просто «выгнать стерву».

Она засмеялась.

— Откуда ты такой взялся, Гена Петров.

— Из такси, — усмехнулся я.

Ройтману я позвонил, когда Лера уже встала собирать бумаги к переговорам.

Он ответил после второго гудка.

— Геннадий Дмитриевич. Вы сегодня ранняя пташка.

— Герман Аркадьевич, я в Москве. Хорошо бы пересечься, разговор есть, не телефонный.

В трубке зашуршало, я услышал гулкое эхо коридора.

— Я как раз с судебного заседания выхожу. Через двадцать минут буду у себя в офисе. Потом снова дела будут выездные. Если успеете приехать, сможем переговорить.

— О, я тогда через полчаса буду, — сказал я. — Тверская же.

— Тогда жду. Моя секретарша нальёт вам чаю.

Я хмыкнул и убрал телефон.

Лера перекладывала какие-то бумаги со стола в папку. Я подошёл и поправил выбившийся листок.

— Всё, я поехал. Узбеков своих не пугай, с ними надо быть аккуратнее.

— Я их сама боюсь. — Она поправила мне ворот ветровки, провела ладонью по плечу. — Гена. Спасибо. За выходные, за Ингу. Я бы сама сейчас наломала дров.

— Не наломала бы. Ты умная, раньше же без меня справлялась.

— С тобой как-то все проще. — она помолчала. — Ты только это… Не угробься там по своим адвокатским делам. Хорошо?

— Обязательно, — сказал я. — Я как всегда осторожен.

Я поцеловал её и пошёл к выходу.

Володя во дворе опустил газету, проводил меня глазами, кивнул. Я кивнул в ответ.

Ройтман как обычно сидел за своим столом и что-то быстро перебирал в папке. Он был в рубашке, без пиджака, интерфейс выдал у него глубокий синий фон с серебряной нитью внутри. Профессиональный азарт человека, который любит свою работу больше, чем деньги, которые она приносит.

— Садитесь, Геннадий Дмитриевич. — Он кивнул на кресло. Сам нажал на селектор. — Чай нам сделайте. — Потом посмотрел на меня. — Рассказывайте, что у вас за не телефонный разговор. Судя по лицу — кто-то сделал вам предложение.

— Сделал. — Я сел. — Орлов.

Серебряная нить в его ауре дрогнула, заострилась. Он отложил ручку.

— Вот как. Лично?

— Сел ко мне в машину под видом заказа. Довёз я его до Подольска и за сорок минут получил предложение. Из трёх пунктов.

— Излагайте. По порядку, как он давал.

Я изложил. Помощница принесла чай — крепкий, с лимоном, — и тихо поставила на стол. Ройтман слушал не перебивая, только щёлкнул один раз колпачком ручки.

— Первое, — загибал я пальцы, как Орлов в машине. — Дроздова, как излишнее давление, он убирает с моего горизонта. Совсем. Теперь буду без проверок, без визитёров с папками, без канистр. Сказал — человек управляемый, рычаги у него есть. Второе: я останавливаюсь. Массив достраиваю, ангар ставлю, но дальше — стоп. Серпухов и только на насиженном месте. Чехов, Подольск не трогаю. Третье: ангар строим вместе. Деньги его, имя моё, тридцать процентов ему, оперативное управление целиком мне. И поставки запчастей через его каналы — у него закупка дешевле моей процентов на пятнадцать.

Ройтман молчал. Потом снял очки, протёр стёкла краем рубашки, надел обратно.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво. Вам ведь понравилось?

— Зуб заныл, — честно сказал я. — На сладкое.

— Вот именно. — Он подался вперёд, и зелёный свет лампы лёг ему на лицо. — Теперь давайте разберём, что вам на самом деле предложили. Первый пункт — наживка. Дроздов вам и так не страшен, его уже пасут сверху, вы сами мне говорили. Орлов дарит вам то, что и без него произойдёт, а преподносит как услугу. Классика. Второй пункт — это где он вас ограничивает, и тут хотя бы честно: он прямо говорит, «дальше не лезь». А вот третий пункт, Геннадий Дмитриевич, третий — это удавка в подарочной обёртке.

— Тридцать процентов.

— Тридцать процентов, — кивнул он. — Скажите мне, что такое доля в бизнесе, кроме права на часть прибыли?

— Право на информацию.

— Право на аудит. — Ройтман поднял палец. — Совладелец имеет законное право знать всё. Цифры, обороты, поставщиков, договоры, людей. Каждого вашего механика по фамилии. Вы пускаете Орлова на тридцать процентов — и через полгода он знает ваше дело лучше вас. Через год кто-то аккуратно подходит к вашему Толяну с предложением, от которого тому будет неудобно отказаться. Жена в «Пятёрочке», ипотека, двое детей — вы сами мне его историю рассказывали. Ещё через год вы сидите наёмным директором в деле, которое построили своими руками, и подписываете то, что вам приносят на подпись.

Я слушал и узнавал. До тошноты. Я точно так же заходил в чужие компании через миноритарную долю, через «давайте дружить», через дешёвую закупку. Дважды. Узнавать собственный почерк с другого конца стола было занятно. Примерно как услышать в записи свой голос: вроде ты, а противно.

— Я знаю о такой схеме, — сказал я.

Ройтман глянул на меня поверх очков, но уточнять не стал. Умный мужик. Знает, когда не задавать вопросов.

— Тогда вы понимаете механику лучше меня. Значит, вопрос только в форме отказа.

— В форме, — согласился я. — Послать его нельзя. Он не Дроздов, канистрами не работает, но рынком задавит. Закупка, кредитные линии, кадры — он сам это в машине проговорил, почти ласково. Мол, проиграете медленно и скучно.

— И не врал. — Ройтман побарабанил пальцами по столу. — Поэтому отказывать надо так, чтобы он не счёл вас ни слабым, ни наглым. Слабого он дожмёт, наглого — накажет из принципа. Нам нужно третье: деловой человек, который видит выгоду и берёт её, но контроль не отдаёт. Это Орлову как раз понятно и даже уважаемо.

— Поставки.

— Именно. — Он слегка улыбнулся. — Вы отделяете зерно от удавки. Доля в капитале — удавка, её мы возвращаем с благодарностью. А закупка дешевле на пятнадцать процентов — зерно. Его мы берём. Отдельным договором поставки. Никакого доступа к вашим цифрам, никакого совладения, никаких его людей в вашем боксе. Чистая коммерция: он вам — запчасти по своей цене, вы ему — объём заказа и регулярность. Он зарабатывает на обороте, вы — на марже. Оба в плюсе, и при этом «Диагност» остаётся ваш до последней гайки.

Я катал это в голове. Складывалось ровно. Орлову я давал заработать. Себе я оставлял дело целиком. И отказ при этом выглядел не отказом, а встречным предложением — деловым, без обид, без перейдённых черт.

— Он спросит, почему без доли, — сказал я.

— А вы ответите правду, только повёрнутую нужным боком. — Ройтман развёл руками. — Что «Диагност» — дело семейное, что вы принципиально не пускаете в капитал никого, даже на процент, потому что обожглись с прошлым партнёром. У вас же был партнёр в «Гена-Сервисе»? Был. Простите, но сгорел вместе с сервисом — в прямом смысле. История проверяемая, печальная и совершенно правдивая. Орлов на такое купится, потому что она человеческая, а он, при всей своей стали, человек.

Лёха. Я на секунду осёкся. Использовать Лёху как аргумент в переговорах было погано — но Ройтман прав, история настоящая, и Гена действительно после того пожара никого бы в долю не взял. Я мысленно попросил у Лёхи прощения и кивнул.

— Логично.

— И последнее. — Ройтман снял очки совсем, потёр глаза. — Орлов, насколько я знаю, не любит уступчивость. Если вы сразу скажете «да на поставки», он решит, что нашёл мягкое место, и начнёт давить дальше. Поэтому возьмите паузу, которую он вам дал…

— До среды, — напомнил я.

— Используйте их все. Позвоните в среду, не раньше. Дайте понять, что думали, считали, взвешивали. Что решение далось вам трудно. Человеку всегда дороже то, что он получил не сразу. Это и в любви так, и в бизнесе.

— В любви у меня как раз свежий опыт, — сказал я.

— Вот и переносите. — Он усмехнулся, и серебро в ауре потеплело. — Принцип один.

Я допил чай. Лимон осел на языке кислинкой, перебивая остатки утреннего кофе.

— А по Дроздову что? — спросил я. — Раз уж я здесь.

— По Дроздову — лежим. — Ройтман надел очки, снова стал сухим и собранным. — Папка готова, в сейфе, перепроверена. Светлана нигде не названа, хода не делаем. Ждём, когда у Елены дом опустеет — сын на практику, дочь в лагерь. Как разъедутся дети, так и начнём разговор с депутатом. Не раньше. Спешка тут — единственный способ всё испортить.

— Понял. Дети в начале лета разъезжаются.

— Вот к началу лета и поговорим. — Он встал, давая понять, что аудиенция близится к концу. — А Орлову, Геннадий Дмитриевич, ответьте красиво. У вас получится. Вы, я заметил, умеете говорить «нет» так, что человек ещё и благодарит.

— Опыт, — сказал я, поднимаясь.

— Чувствуется, что большой. — Он пожал мне руку. — Для таксиста — подозрительно большой. Но я, в отличие от Орлова, пробелы уважать научился. Идите. И в среду непременно расскажите, как прошло.

Я вышел на Тверскую. День стоял серый, низкий, и над крышами висела водохранилищем готовая протечь хмарь. Я застегнул куртку, прикинул маршрут до парковки и поймал себя на простой мысли: мне не надо было решать проблемы в одиночку. За спиной была Лера со своим Володей и газетой, был Ройтман с его сейфом и зелёной лампой, был даже Захаров где-то в подольском парке со своими голубями.

Команда. Маленькая, разношёрстная, наполовину не знающая, кого защищает. Но команда.

В прошлой жизни у меня был этаж службы безопасности и совет директоров. Толку, как выяснилось на глубине двадцать три метра, оказалось ноль. А тут — таксист, адвокат с Тверской и бывший опер с газетой. И как-то спокойнее.

Я сел в «Киа», завёл мотор. До среды было время. До начала лета — чуть больше месяца. До хорошего разговора с Орловым — ровно столько, сколько надо, чтобы он подумал, будто я мучительно сомневался.

Но я не сомневался, я уже всё решил, ещё в его машине, на симферопольском шоссе. Но об этом Вадиму Сергеевичу знать было незачем.

Пробелы он, видите ли, не любит. Ну и зря. В пробелах вся соль.

Глава 3

Из Москвы я выехал глубоко после обеда. Лера осталась воевать в своем офисе, Ройтман — готовился к очередному судебному заседанию, а я остался сам с собой и часом трассы до Серпухова.

Ехать порожняком не хотелось. Не из жадности — просто, когда едешь один, в голове сразу включается всё то, о чём думать не хочется. Орлов, Каспарян, среда, дедлайн. Лучшее средство от собственных мыслей — чужой пассажир на заднем сиденье. Так что я ткнул в приложение и выставил себя свободным и маршрутом в Серпухов.

Заказ упал почти сразу. От Южки до Чехова. Тысяча девятьсот, межгород. Меня устроило — мне всё равно в ту сторону.

Подобрал я её у метро. Женщина лет сорока пяти, в тёмно-синем пальто без единой лишней складки, с большой кожаной сумкой, которую она держала обеими руками, как держат не вещь, а опору. Села назад, поздоровалась ровным голосом, назвала адрес, хотя он и так светился у меня на экране.

— Поехали, — сказал я и тронулся.

Она молча смотрела в окно. Я потянулся к ней интерфейсом на втором светофоре. И вот тут я слегка завис.

Аура у неё была плотная, ровная, можно даже сказать, что грамотно собранная, будто человек годами учился держать себя в одном тоне. Серо-стальной верхний слой, спокойный и гладкий. Профессиональная такая поверхность, отполированная до зеркала. А вот под ней, у самого основания, медленно шевелилось что-то совсем другое. Тусклый сине-серый ил. Застоявшийся и очень давний. А еще была тонкая, едва заметная нить — не тревоги даже, а усталости такой глубины, что она уже перестала быть эмоцией и стала фоном.

На язык мне капнуло холодным металлом и чем-то лекарственным. Вроде валерьянки, которую пьют не от случая, а курсом.

Я знал этот рисунок. Человек, который очень хорошо умеет себя держать, и очень давно никто не спрашивал, а каково ему держаться.

Минут пять ехали молча. Она так и продолжала смотреть в окно, я же — на дорогу. Обычно я в такие моменты не лезу. Хочет человек тишины — пусть будет тишина, я не аниматор.

Но потом у неё зазвонил телефон.

Она ответила, и голос у неё мгновенно поменялся. Стал тёплым и мягким, и… профессионально внимательным.

— Да, Марина Леонидовна… Угу… Я понимаю, что вам тяжело… Давайте мы это вынесем на сессию, хорошо? Не накручивайте себя сейчас, вы молодец, что заметили это состояние… Да. Да. До четверга. Берегите себя.

Положила трубку. И вся теплота схлынула с неё, как вода с клеёнки. Аура снова собралась в серую гладь, а ил внизу качнулся сильнее.

Психолог. Ну, или кто-то из этой породы. Я мысленно хмыкнул.

— Тяжёлая работа, — сказал я, не оборачиваясь. — Целый день чужое на себя грузить.

Она глянула на меня в зеркало заднеговида. Не зло — оценивающе.

— С чего вы взяли, что я что-то на себя гружу?

— Да так. — Я пожал плечами. — Голос у вас по телефону был один, а как трубку положили другой стал. Вы человека успокаивали, а сами выдохнули, после беседы, как будто гирю с плеч сняли. Я людей целыми днями вожу, насмотрелся.

Она помолчала.

— Вы наблюдательный.

— Работа такая. Я ж, по сути, тоже немножко психолог. Только кушетки нет, баранка есть.

Она усмехнулась. Коротко, без веселья, но искренне. Серая гладь чуть дрогнула.

— Я психотерапевт, — сказала она. — Двадцать лет. Так что да, профессия отчасти общая.

— Тогда вы мне фору дадите.

— С вашей наблюдательностью, даже не уверена.

Дорога вытянулась за город. Я набрал до сотни, перестроился в правый ряд, и в салоне стало совсем тихо — только шорох шин да тихий джаз, который я так и не выключил.

— К клиенту едете или по делам? — спросил я.

— К дочери. — Она ответила не сразу, и на слове «дочери» ил внутри неё поднялся мутным облаком. — Точнее, попробую к дочери. Она в Чехове снимает квартиру. Учится, работает. Двадцать три года.

— Хороший возраст. Я… — я чуть не ляпнул про свою прошлую жизнь, прикусил язык, — у знакомых дети как раз такие. Самостоятельные уже, а ещё дурные.

— Моя не дурная. — Она отвернулась к окну. — Моя со мной просто не разговаривает.

Сказала она это ровно, профессионально можно сказать, будто диагноз зачитала. Но вкус на языке у меня стал совсем горьким. Полынь с металлом.

— Совсем? — спросил я осторожно.

— Формально разговариваем. «Привет, мам», «нормально, мам», «не сейчас, мам», «я перезвоню, мам». — Она перечисляла, и каждое слово ложилось на язык как мелкая железная стружка. — Полгода назад съехала. Я думала, это нормальный сепарационный процесс, отделение, мне ли не знать. А потом поняла, что она отделяется не от родителя. Она отделяется от меня конкретно. Муж ей звонит — болтают по часу. Я звоню — три фразы и «мам, я занята».

Я слушал и молчал. Когда человек начал говорить сам, перебивать — последнее дело.

— И вот я еду к ней без предупреждения, — продолжала она. — Заказала в кондитерской у дома тортик. Как девочка. Сорок пять лет, кандидат наук, а зайду с тортом и репетирую в голове, что скажу. Глупо звучит, да?

— Не глупо. — Я качнул головой. — Нормально звучит. Человеческое.

Она замолчала надолго. Я не торопил. Понял по ауре — она ещё не всё сказала, просто собирается.

— Знаете, что самое унизительное? — наконец произнесла она. — Я двадцать лет помогаю людям выстраивать отношения, в том числе и с детьми. У меня очередь на три месяца. Ко мне приходят матери в таком же состоянии, и я знаю, что им сказать. Прямо вижу схему, паттерны и точки разрыва. А со своей дочерью — стою как слепая.

— Так бывает. Сапожник без сапог.

— Это слишком просто. — Она поморщилась, и серая гладь у неё пошла рябью раздражения, слегка бурой и местами ржавой. — «Сапожник без сапог» — это поговорка для тех, кто не понимает механизма. Я-то механизм понимаю. Я провела с этой ситуацией… я даже не знаю, сколько часов. Я разобрала свою привязанность, её тип привязанности, нашу созависимую динамику, мою тревожность, её реактивное избегание. У меня по нам с дочерью готова статья на конференцию.

Я невольно улыбнулся. Не над ней — над формулировкой.

— Статья готова, а дочь не звонит.

— Именно. — Она тоже усмехнулась, но кисло. — Парадокс.

И вот тут аналитик у меня внутри поднял голову. Я эту картинку уже где-то видел. Не у психологов — у себя самого, в прошлой жизни. Когда у меня горел проект, я мог разложить его на тридцать слайдов, найти каждую причину, построить дерево решений. А потом сидеть над этим деревом и не делать ни-че-го, потому что анализ заменил мне действие. Думать про проблему — приятно. Кажется, что ты её решаешь. А ты её просто бесконечно крутишь.

— А можно я спрошу по-простому? — сказал я. — По-таксистски, без вашей науки.

Она глянула в зеркало с нескрываемым интересом.

— Спрашивайте.

— Вы дочери своей хоть раз сказали то, что мне сейчас сказали? Что вам без неё плохо, что вы скучаете и заказали торт через дорогу от ее дома, как дура?

Пауза затянулась. Серая гладь у неё в ауре застыла, будто я нажал на «стоп».

— Я… — Она запнулась. — Я пыталась наладить контакт. Я задавала ей открытые вопросы. Спрашивала про её чувства, про то, что её беспокоит, давала пространство…

— Это вы клиента описываете, — мягко перебил я. — А я про дочь спрашиваю.

Я понял, что попал. По ауре понял раньше, чем по лицу.

Серая отполированная поверхность у неё треснула. Не громко, без истерики — просто пошла тонкой паутинкой, и сквозь трещины полез наружу тот самый ил со дна. Сине-серый, холодный и… давний.

— Что вы имеете в виду? — спросила она тихо.

— Да то и имею. — Я аккуратно перестроился, обходя плетущуюся фуру. — Вы дочери звоните и спрашиваете «что ты чувствуешь». «Что тебя беспокоит». Или «как ты с этим справляешься». Я угадал?

— Это профессиональные техники активного…

— Я верю, что профессиональные. Только она вам не клиент. Она домой звонит маму услышать, а попадает на приём. Бесплатный, без записи. — Я сказал это без нажима, спокойно, но она вздрогнула. — Вот вы говорите, что она мужу звонит и они час по телефону разговаривают. Он ей что говорит, как думаете? «Дашка, я тут носок один потерял, прикинь» или «давай обсудим, что я чувствую по поводу потери носка»?

Она издала странный звук. Полусмех, полувсхлип.

— Её Аней зовут.

— Аня. Пусть Аня. — Я кивнул. — Так что Аня от отца слышит? Глупости всякие. Анекдоты. Как у него на работе начальник дурак. А от вас?

Она не ответила. Я и так знал ответ. Он висел в салоне густым синим облаком.

— А от меня — терапия, — сказала она через несколько минут совсем тихо.

Мы проехали поворот на какой-то посёлок, мелькнула заправка, и я снова сбросил скорость — не из-за дороги, просто чтобы не торопить разговор. Иногда машину специально ведёшь медленнее, когда у человека внутри что-то поворачивается.

— Знаете, я ведь правда не замечала, — заговорила она, и голос у неё впервые потерял профессиональную ровность. Стал просто женским и уставшим. — Я с ней разговариваю в той же манере, что и в кабинете. Двадцать лет наработанный навык. Это уже не навык даже, это… способ дышать. Я в магазине у продавщицы могу спросить, как она себя чувствует в этой роли. Меня муж за это поедом ест.

— Деформация, — сказал я. — У всех своя. Я вот любую машину на дороге мысленно чиню, даже когда не просят. Еду и думаю: о, у этого подшипник гудит, у того резина лысая. Жена бы сказала, что я ненормальный, если б была.

— Вы не женаты?

— Разведён. — Я улыбнулся. — Но это другая история, и не такая интересная, как ваша.

Она помолчала.

— Получается, я её отпугнула не холодностью. Я её отпугнула… вниманием. Слишком профессиональным вниманием. Я к ней лезла в душу по всем правилам, а ей хотелось, чтобы я просто… была мамой. Спросила, поела ли она. Пожаловалась на давление. Рассказала, что соседка купила новую шубу.

— Бытовуха, — подтвердил я. — Ерунда всякая. Из ерунды близость и складывается, между прочим. Не из глубоких разговоров. Глубокие разговоры — они выматывают. А «мам, я носок потеряла» — это и есть любовь, только в домашней одежде.

Я сам не ожидал, что так складно выйдет. Но это была чистая правда. В той жизни у меня были самые глубокие, самые качественные разговоры с самыми ненужными людьми. А по-настоящему близких — тех, кто звонит сказать про носок, — у меня не было ни одного. Кроме бабушки. Которая иногда звонила и говорила: «Максимка, ты поел?»

Аура у неё к этому моменту перестроилась полностью. Серая отполированная маска почти ушла. Ил со дна поднялся, но не задавил — он как будто проветрился или разбавился. И в нём появилась тонкая, ещё неуверенная зелёная нить. Облегчение. То самое, которое приходит, когда человек наконец нашёл, куда давит.

Но вместе с облегчением пришло и другое. Холодная досада. На саму себя.

— Это же элементарно, — сказала она, и в голосе даже зазвенела злость. На себя, не на меня. — Это лежало на поверхности. Любой первокурсник бы увидел. Если бы ко мне пришёл клиент с такой историей, я бы за одну сессию разложила. «Вы общаетесь с ребёнком из позиции эксперта, спуститесь в позицию родителя». Стандартная рекомендация. Я её сотню раз давала другим.

— А себе не дали.

— Себе не дала. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я была так занята тем, что строила сложную теорию, что не увидела простого ответа. Я искала глубинную травму там, где надо было просто позвонить и спросить, не замёрзла ли она.

— Ну так бывает, — сказал я мягко. — Чем умнее человек, тем сложнее он решает казалось бы простые проблемы. Простое кажется недостойным проблемы. Раз я всю жизнь учусь, раз у меня кандидатская, значит, и беда должна быть кандидатская, с паттернами и динамикой. А беда-то на поверхности. Торт и «привет, доча».

Она засмеялась. На этот раз по-настоящему, и серый ил внутри уже подсветился тёплым.

— Вы понимаете, что вы только что за двадцать минут сделали то, чего я полгода не могла?

— Так это потому, что я снаружи. — Я махнул рукой. — Изнутри всегда сложнее. Вы про чужие машины тоже всё видите, а под своим капотом нет. Я вот тоже хорош советы раздавать. А свою жизнь развалил так, что до сих пор по кускам собираю.

Это я ляпнул честнее, чем собирался. Но ей, кажется, от этой честности стало легче. Когда тот, кто тебя вытащил, сам не идеален — дышится свободнее.

До Чехова оставалось километров пятнадцать. Она какое-то время молчала, смотрела в окно, и я видел, как у неё в голове идёт работа. Хорошая работа, не та прежняя, по кругу. Эта была вперёд.

— Я ей сейчас позвоню, — сказала она вдруг. — Прямо при вас. А то знаю себя — пока доеду, опять начну выстраивать стратегию беседы.

— Звоните. — Я кивнул. — Только умоляю — без открытых вопросов.

— Я постараюсь. — Она усмехнулась, достала телефон. Пальцы у неё чуть дрожали. — Боже, я волнуюсь, как студентка на сессии.

— Это хорошо. Значит, живая.

Она набрала. Я слышал гудки в тишине салона — джаз я немнго приглушил. Один, второй, третий.

— Аня? — Голос у неё дрогнул и тут же выправился. — Привет, котёнок. Нет-нет, ничего не случилось, всё нормально… Я просто… — она запнулась, посмотрела на меня в зеркало, и я ей еле заметно кивнул. — Я просто еду к тебе. Тортик заказала. Тот самым, шоколадный, который ты в детстве любила. Я уже почти в Чехове. Ты дома?

Пауза. Я не слышал, что говорила дочь. Но я видел ауру матери — и этого было достаточно. Остатки сине-серый ила вдруг прострелило золотом. Резко и ярко, как вспышка сварки в тёмном гараже.

— Правда? — выдохнула она. — Нет, я не предупредила, потому что… знаешь, я соскучилась просто. Очень соскучилась. И у меня давление с утра скачет, и я подумала — а поеду-ка к дочери, чем дома сидеть.

Она слушала. И но её лице — не в ауре, а просто на лице отобразилось что-то такое, чего никакими техниками не вызовешь.

— Ставь чайник, — сказала она. — Скоро буду. Целую.

Положила трубку. И сидела, прижав телефон к груди, глядя в одну точку.

— Она плакала, — сказала она тихо. — Аня плакала. Сказала: «Мам…» и больше ничего не смогла.

Я подвёз её к серой панельной девятиэтажке. Обычный двор — качели, ряд машин, бабка с собачкой у подъезда. Возле второго подъезда стояла девушка в распахнутой куртке, без шапки, переминалась с ноги на ногу на холоде. Высокая, темноволосая. Очень похожая на мать, только без брони.

Психолог увидела её через стекло — и аура у неё полыхнула так, что я зажмурился. Чистый, ничем не разбавленный золотой свет. Карамель залила мне весь язык, сладкая до приторности, и я этой приторности обрадовался.

— Сколько с меня? — Она засуетилась с сумкой.

— Приложение посчитало. — Я махнул рукой. — Тысяча девятьсот. — Я присмотрелся, — а, расчет наличными.

Она протянула две тысячи.

— Сдачи не надо. И… — Она замялась, держась за ручку двери. — Спасибо вам. Я серьёзно. Я не знаю, как вы это сделали. Я двадцать лет в профессии, и меня только что вправил таксист на трассе под Чеховым.

— Не таксист вас вправил. — Я обернулся к ней. — Вы сами всё знали. Я просто рядом постоял, пока вы вспоминали. Иногда человеку нужен не совет, а кто-то, кто скажет вслух очевидное. Чтоб не так стыдно было самой это произнести.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серая броня к ней так и не вернулась — и, может, минут на двадцать она про неё вообще забыла.

— А вы точно таксист? — спросила она с прищуром.

Я улыбнулся. Этот вопрос мне в последнее время задавали подозрительно часто.

— А кто ж ещё. Баранка, кушетки нет.

Она засмеялась, открыла дверь и пошла к дочери. Я видел в зеркало, как они обнялись — крепко, по-настоящему, без всяких позиций и техник. Просто мама и дочь во дворе панельной девятиэтажки. И пошли через дорогу в кулинарию.

Тронулся я не сразу. Постоял немного, глядя, как они перешли дорогу и открыли большую стеклянную дверь.

В салоне ещё висел её шлейф — золото пополам с расстаявшим илом. Минут через десять выветрится, я знал. Но пока он стоял, и от него почему-то было тепло.

Я выехал со двора и покатил обратно к трассе. Аналитик у меня внутри уже привычно прикинул: заработал две тысячи, потратил чуть меньше часа, чистая выгода так себе. А другой я… этот другой думал совсем не про деньги.

Двадцать лет учёбы, кандидатская, очередь на три месяца. И всё это рассыпалось перед одной фразой — «спросила бы, не замёрзла ли». Самое сложное всегда лежит на самом виду. Мы просто проходим мимо, потому что глаза заточены искать сложное.

Я вспомнил про то, что у меня в голове. Про то самое уведомление, что выскочило у меня перед глазами, когда я собрался бросать такси. «Продолжение обязательно». Тогда я бесился — навязали мне, понимаешь, должностную инструкцию. А вот сейчас, на трассе, с выветривающейся карамелью на языке, я поймал себя на мысли, что не так уж эта инструкция и плоха.

Бросил бы такси — не подобрал бы её. Не подобрал бы — ехала бы она к дочери с готовой статьёй на конференцию и с тортом, который так и не достали бы из коробки. А теперь там чайник кипит.

Я хмыкнул себе под нос и улыбнулся.

Включил погромче музыку, прибавил газу и поехал в Серпухов. Там меня ждали Толян, Миша со своими чуть не отдавленными ногами и обычная, понятная, не требующая глубоких разговоров жизнь.

Которая, как выяснилось, из этой самой ерунды и складывается.

Глава 4

До Серпухова я доехал на автопилоте. Руки сами держали баранку, нога сама давила газ, но голова была занята совсем другим. Там сидела психотерапевт с тортом, который она заказала для дочери и со своим «мам, я носок потеряла».

Странное, в общем, было ощущение. Тёплое какое-то. Не от того, что я молодец и кого-то там спас, — спасать я никого не собирался, просто человека до Чехова довёз. А от того, что иногда несколько слов, сказанных вовремя и не в лоб, разворачивают человека градусов на девяносто. И он сам себе тут же подсказывает то, до чего полгода не мог докопаться.

Хотя нет, тут как повезёт. Один прислушается, кивнёт и пойдёт обнимать дочь. А второй на ровно ту же фразу набычится: «Да ты, блин, кто такой, чтоб меня жизни учить?» И будет, между прочим, по-своему прав. Кто я ему такой, действительно. Таксист с сомнительной биографией и арендованной «Киа». Так что половина моих «гениальных подсказок» в моей же прошлой жизни летели мимо ушей с приличной скоростью. Просто я тогда платил людям зарплату и они кивали для приличия. А теперь не платил — и кивали те, кто реально слышал. По-моему, стало даже как-то честнее.

Я катил по Симферопольке, обгонял ленивые фуры и думал, что вот это, наверное, и есть фокус. Не научить или починить, и ни в коем случае не пытаться вправить мозги. А просто оказаться рядом в момент, когда человек уже сам почти всё понял, но боится произнести вслух. И сказать за него. Сделать ему такое маленькое одолжение — сэкономить стыд. Потому что вслух сказать самой себе «я двадцать лет лезла к ребёнку с открытыми вопросами» — это надо иметь очень большую смелость. А когда какой-то там таксист брякнет — оно как бы получается, что и не ты сказал. Можно соглашаться без потери лица.

Аналитик внутри меня хмыкнул и подсунул статистику. В той жизни ко мне в кабинет заходили взрослые мужики с миллиардными контрактами, и я раз за разом видел: они всё знают сами. Просто им нужно, чтобы кто-то сторонний разрешил то, что они и так уже решили. Подпись под собственным выбором. Я подписывал. Они уходили довольные. Я считал, что у меня дар. А дара никакого не было — была функция «вынести наружу». И вот этой же функцией я только что бесплатно отработал у мадам психотерапевта.

Хорошо отработал. Без квартальной премии, зато с карамелью на языке. На обмен сошло.

Серпухов встретил меня дурными светофорами, мокрым асфальтом и привычной суетой у въезда. Я съехал на Ворошилова, прижался к правой полосе. До дома оставалось от силы метров четыреста. Я уже прикидывал, как поднимусь, скину рубашку, заварю чаю и наберу Толяна — узнать, как там дела в «Диагносте».

Сзади мигнули.

В зеркале висел бело-синий «Гранд Витара» с маячками на крыше. Я моргнул, подумал — обгонят. Не обогнали. Прижались ближе, взвыл клаксон.

— Приплыли, — сказал я вслух самому себе.

Я включил аварийку, аккуратно прижался к бордюру, заглушил двигатель. Стекло опустил. Ничего за собой не помнил — скорость держал, разметку не давил, телефон в руках не вертел. Профдеформация: в такси я езжу как пенсионер с прицепом.

И вот тут интерфейс взорвался. Без предупреждения, всеми красками.

С машины вышли двое. Старший, в фуражке, метров с пяти зацепил меня плотным факелом. Багровая каёмка по краям, под ней — суетливое жёлто-оранжевое мерцание, и поверх всего этого тонкая, очень тонкая чёрная нитка. У меня на языке мгновенно набух привкус металла, как будто я лизнул батарейку «крона». Не бытовая злость остановившего нарушителя. Не служебная скука. Это было возбуждение охотника, который наконец дождался, выследил свою добычу. Еще чувствовалось легкое возбуждение поверх страха не справиться.

Второй, помоложе, шёл на полшага позади. У него фон был другой — серо-зелёный с бурыми разводами. Неприятие. И поверх — холодная решётка дисциплины, как сетка на окне. Этому происходящее не нравилось. Но он шёл.

Они меня ждали. Меня, конкретно. Не абы-кого в потоке, не водителя с просроченной страховкой. Меня.

Аналитик молча вышел из угла и сел за рабочий стол.

— Старший инспектор ДПС майор Зитнер, — лениво представился старший и козырнул так, словно делал мне одолжение. — Ваши документы.

— Добрый вечер. — Я улыбнулся ровно настолько, чтобы это не выглядело подобострастно. — Сейчас.

Хлопнул себя по месту, где был внутренний карман моей ветровки… И тут же поймал себя за руку: водительского нет. Ветровка осталась у Леры на спинке стула в офисе, все документы, в том числе и водительское удостоверение и СТС осталось в кармане. У меня был только телефон и ключ от квартиры.

— Товарищ майор, — сказал я, — документы у меня дома остались. Но они есть на «Госуслугах». Я сейчас покажу через приложение.

Багровое у него полыхнуло отчётливее. Жёлто-оранжевое замельтешило. Чёрная нитка дрогнула — он сначала слегка напрягся от разрыва шаблона, но потом наоборот, обрадовался «поводу».

— Ну, показывайте ваши «Госуслуги», — процедил он.

Я разблокировал телефон. Приложение, к счастью, открылось сразу, что даже немного меня удивило — в последнее время с мобильным интернетом было не все хорошо. Я вывел на экран и права, и СТС. Развернул так, чтобы майору было удобно смотреть.

Он смотрел долго. Честно говоря, слишком долго,. Цифровое водительское удостоверение, с категориями и фотографией, читается секунд за пять-десять. Зитнер смотрел минуту. Он не читал. Он тянул время.

— Я что-то нарушил? — спросил я вежливо. — И, простите, можно ваше удостоверение посмотреть? По регламенту.

Регламент — слово хорошее. На бумаге всё под него заточено. На практике с регламентом к мужику с маячками лучше не лезть. Я это знал. Но я был очень спокойным таксистом, который точно ничего не нарушал, а спокойным таксистам можно вежливо уточнять.

Багровое у Зитнера выплеснулось через край. Жёлто-оранжевое расцвело лимонной рябью — лжёт и сам себя в этой лжи накручивает. Привкус батарейки во рту у меня стал еще кислее.

— Слышь, умник, — сказал он совсем другим — тяжёлым и липким тоном. — Ты мне тут юриста-то не включай. Выходи из машины. Не выйдешь по-хорошему — выйдешь по-плохому. Статью тебе напомнить или сам знаешь?

Я медленно поднял ладони — обозначил, что без резких движений, — и потянулся к ручке двери.

Аналитик внутри уже раскладывал все по полочкам. Майор повышает голос на первой минуте — у него нет ни одной нормальной зацепки. Майор давит «физической силой» без свидетелей — он не уверен в собственной позиции. Майор не назвал ни одного нарушения — у меня их попросту нет. Он тянул время с моими цифровыми правами — он что-то ждёт. Или кого-то.

Понятых, например. И видео. Или ещё кого-то.

Я открыл дверь и вышел на сырой асфальт.

Холодный апрельский ветер тут же забрался мне под рубашку. Ветровка мирно висела на стуле в офисе Валерии, а я в рубашке выглядел в этом дворе как идиот. Идиот, на которого охотились.

— Отойдите от транспортного средства, — грубо приказал Зитнер. — Вон туда, к капитану.

Я отошёл. Сделал ровно шесть шагов, расстояние которые он показал ладонью. Капитан, тот самый молодой с серо-зелёным фоном, тронул меня за локоть. Касание у него было аккуратным, без оттяга. Без удовольствия. Просто рука, которой велели прикоснуться.

— Пройдёмте, — сказал он негромко.

— Куда?

— В нашу машину. Посидите там, пока коллега документы оформит.

— Я что-нибудь нарушил, не подскажете?

Он посмотрел мне в глаза. Один короткий, на полсекунды, взгляд. И в этот взгляд интерфейс мне вылил всё, что капитан тщательно прятал под решёткой. Неприязнь к происходящему. Стыд. И тяжёлая, тупая, как кирпич, фраза, которую я считал у него с лица: «приказ».

— Пройдёмте, — повторил он. Уже на полтона тише.

В патрульной «Гранд Витаре» от освежителя под лимон, дешёвого кофе резало глаза. Я устроился на заднем сиденье. Капитан сел вполоборота на переднем правом, локтем на подголовник, и смотрел на меня так, будто я мог исчезнуть, моргни он не вовремя.

Я моргнул. Капитан моргнул. Я остался на месте.

— Слушайте, — сказал я мягко, — может объясните, что происходит? Я ж не маньяк, я таксист. Меня дома чай ждёт. Я ничего не нарушил.

Капитан не ответил. Только пальцы у него сжались сильнее, побелели в первых фалангах. Серо-зелёное у него скакнуло, бурые разводы расплылись по всей ауре. На язык мне капнуло чем-то затхлым, как из плохо отжатой тряпки. Ему было гадко. По-настоящему гадко.

— Не положено разговаривать, — наконец выдавил он. — Сидите тихо.

Сидеть тихо я умел. Чем я и занялся. А голова у меня в это время гнала со скоростью пятисот мыслей в минуту.

Кто меня заказал.

Дроздов? Депутат сейчас перестал быть человеком, у которого есть свободные ресурсы давить чужого таксиста через ГИБДД. Дроздов сидит, переваривает звонок «сверху» и думает, как ему разрулить «понижение» от Орлова. Не до меня ему сейчас должно быть.

Орлов? Не его стиль. Орлов сидел у меня в «Киа», пил воздух Симферопольки и предлагал тридцать процентов. Орлов даёт мне время до среды. Орлов, в отличие от Дроздова, играет вдолгую и не пачкает руки о низовое ГАИ. Если бы он хотел давление, оно пришло бы через банк, налоговую, землю. Через что-то с подписью, а не с маячком на крыше.

Каспарян. Самый вероятный заказчик. После писем из «Катманду» у Артура должны были вскипеть мозги. Иван затих, но Иван — не вся служба безопасности. У них там этаж, я помню. И ресурсы есть. А заказать через знакомого человечка в местной полиции «задержать наглого таксиста по беспределу» — это даже не дорого. Это банально. Но эффективно. Меня в обезьянник, в ИВС, потом в СИЗО. Статью придумают, нарисуют. Да ту же 222. С СИЗО я не звоню ни Захарову, ни Ройтману, ни Лере. С СИЗО на меня очень удобно давить.

Аналитик во мне холодно кивнул. Версия рабочая.

Был, правда, ещё один вариант. Совсем плохой. Вариант «не заказ, а инициатива снизу». Когда какому-нибудь майору Зитнеру шепнули фамилию и сумму, а Зитнер сам додумал, как именно ему отличиться. Это хуже, потому что любитель опаснее профессионала. Профессионал работает по сценарию, у любителя сценария нет, и его в моменте может занести куда угодно. В том числе в «при попытке к бегству».

Я заставил себя не смотреть в сторону Зитнера. Поза, дыхание — обычный уставший пассажир в чужой машине. Тело Гены, спасибо ему, держалось спокойно. Без дрожи в коленях, без сухости во рту. Сидел я ровно. Внутри у меня бесился Макс. Снаружи дышал Гена.

— Слушайте, — снова попробовал я, ровно и тихо, — вы же видите, я не дёргаюсь. Я законопослушный гражданин. Если есть протокол, давайте составим. Если нужны понятые, давайте позовём. Я ни от чего не отказываюсь.

Капитан резко повернулся ко мне.

— Я сказал — тихо, — выдохнул он. И этот выдох был чуть ли не просьбой. Не угрозой.

Я замолчал. Понятно. Человеку велели меня привезти. Зачем — он возможно и не знает. Или знает, но не до конца. И ему до зубовного скрежета не хочется участвовать в том, что вот-вот произойдёт. Но участвует. Потому что приказ. Потому что три года до выслуги. Потому что ипотека и сын в третьем классе. Я этих причин не видел, я их додумал по ауре. Но додумал, скорее всего, точно.

Жалко мужика, если по-человечески. Но вот именно по-человечески мне сейчас себя жалче.

Сквозь стекло я ловил, что происходит у «Киа». Зитнер обходил машину медленно, заглядывал в окна. Постоял у переднего правого, потом перешёл на водительскую сторону. Потом — мне это очень не понравилось — он распахнул водительскую дверь. Машина была не заперта. Я сам выходил по его команде, ключи остались в замке, потому что когда тебе говорят «выходите», ты не думаешь вынимать ключи с замка зажигания, а слушаешься представителя ГИБДД.

Зитнер сунулся в салон. Спиной ко мне. Что он там делал руками — я не видел. Зато я очень хорошо видел его ауру. Багровое схлынуло. Жёлто-оранжевое выровнялось в одну ровную горящую полосу — азарт, чистый азарт. А чёрная ниточка — нитка страха «не получится» — пропала совсем. Получилось. Вопрос — что у него получилось⁈

У меня во рту стало горько.

Он вынырнул из «Киа», аккуратно прикрыл дверь. Лицо его изменилось, оно стало лицом человека, который только что обнаружил ужас-ужас. И пошёл к патрульной машине.

— Та-ак, — протянул он, рывком распахивая мою дверь. — Ну-ка, голубчик, выходим. И ты, — это уже капитану, — оформляйся, у нас тут праздник.

Капитан напрягся. Серо-зелёное у него подёрнулось чёрным. Привкус прокисшей тряпки во рту у меня усилился.

— Что обнаружено? — спросил капитан ровно. Очень профессионально спросил. Без эмоций.

— Что обнаружено. — Зитнер ухмыльнулся, и ухмылка эта была дрянная. — А обнаружен у нашего таксиста под водительским сиденьем предмет, похожий на огнестрельное оружие. Пистолет, грубо говоря. Прикинь, а? Поехал человек за хлебушком — и с пистолетом.

Капитан не ответил. Только сглотнул.

Я сидел и медленно, по миллиметру, выдыхал. Внутри у меня всё уже встало по местам. И встало не хорошо, не в мою пользу.

Под сиденьем у меня не было пистолета. Я её знал как свои пять пальцев. Под водительским — коврик, пустая пачка из-под влажных салфеток и, возможно, пыль. Всё.

Значит, пистолет у него был заготовлен. Положил, пока я тут любовался дисциплиной капитана. Заняло у него буквально несколько секунд. Под сиденье, аккуратно, как маме под ёлку — подарок.

Меня грубо выдернули из машины.

Зитнер взял меня за локоть и потянул вверх с агрессивной настойчивостью — не сказать, что больно, но без сантиментов. Я встал. Холодный ветер снова забрался в рубашку.

— Гражданин, — сказал Зитнер громко, и я понял, что он сейчас говорит не для меня, — в ходе осмотра вашего транспортного средства мной обнаружен предмет, похожий на огнестрельное оружие. Прошу не оказывать сопротивление до прибытия следственно-оперативной группы и понятых для процедуры изъятия с применением видеофиксации.

Произнёс всё чисто. Заученно, гладко. По бумажке, которой не было. Я понял, что у него этот текст в голове отрепетирован.

— Это не моё, — сказал я ровно. И повторил, медленно и громко: — Это не моё. Машина была открыта. Я при понятых ничего к изъятию не признаю и заявляю, что предмет мне подброшен.

Капитан рядом стиснул челюсть. Серо-зелёное у него полыхнуло раздражением — но не на меня. На напарника. Или на ситуацию.

— Я заявляю это под видеофиксацию, — сказал я, кивнув на регистратор в их автомобиле. — Прошу зафиксировать в протоколе.

— Запишем-запишем, — пробормотал Зитнер, и в голосе у него прорезалось веселье. Поганое такое, кошачье веселье. — Всё запишем, гражданин. Всё.

В кармане у меня вибрировал телефон. Я знал кто. Лера должна была закончить переговоры и набрать узнать, доехал ли. Или Толян по поводу записи на завтра. Или, не дай бог, бабушка, у которой Алиса могла выбросить очередной фокус…

Я потянулся к карману.

— Стоять! — рявкнул Зитнер. — Руки!

Дальше всё было очень быстро.

Капитан, у которого приказ и серо-зелёная аура, среагировал первым — выкрутил мне правую руку за спину коротким движением. Без злости, профессионально. Зитнер с другой стороны добавил по левому запястью. Телефон выскользнул у меня из пальцев и шлёпнулся на мокрый асфальт экраном вверх. На экране высветилось «Лера», и на стекле прибавилось паутинки от удара.

— Телефон, — выдохнул я. — Аккуратнее.

— Аккуратнее с огнестрелом в машинах надо, — пыхтел сзади Зитнер, защёлкивая на моих запястьях наручники. Браслеты сошлись с двумя сухими щелчками. Сначала на одной руке, потом на второй. Холодный металл сразу обжёг кожу.

Капитан наклонился, поднял мой телефон. Посмотрел на трещину, на имя «Лера». Помедлил полсекунды — я это полсекунды очень хорошо отметил, — и убрал аппарат в свой нагрудный карман. Не в пакет. В карман. По регламенту так не делают. По регламенту телефон при задержанном описывается отдельно и при понятых. Но капитан положил его себе. У меня в животе что-то ёкнуло.

— Стой спокойно, — сказал он мне тихо. — Не дёргайся. Хуже будет.

В ауре у него к серо-зелёному и бурому добавилось серебро. Тонкое, чистое серебро. Решимость. На что — я пока не понимал. Может, решимость довести меня до отделения целым. Может, решимость не вмешиваться. Я не знал. Я знал только, что у меня на руках наручники, в моей машине якобы пистолет, мой телефон в чужом кармане, а Лера прямо сейчас слушает гудки и думает, что я просто за рулём и не могу ответить.

Зитнер достал рацию. Багровое у него опало, лимонная рябь почти исчезла. Сейчас он излучал ровный, насыщенный оранжевый — цвет триумфа. Привкус металла во рту у меня сменился привкусом ржавчины.

— Седьмой, я двенадцатый, — заговорил он в рацию, не глядя на меня. — На Ворошилова задержан гражданин, в ходе осмотра автомобиля обнаружен предмет, похожий на огнестрельное оружие. Прошу направить СОГ и обеспечить понятых для изъятия с видеофиксацией. Принимайте.

Рация прохрипела что-то невнятное. Зитнер повесил её на нагрудник, повернулся ко мне. Улыбнулся.

— Ну, гражданин Петров, — сказал он. — Постоим, подождём.

Я молчал. Думать вслух было себе дороже.

Глава 5

Ждать пришлось недолго.

Только удивился приезду не я, а сотрудники ГИБДД.

Во двор вкатилась серая «Шкода». Я её знал. Эту машину я раз пять ловил в хвосте за своей «Киа» и каждый раз убеждал себя, что мне мерещится. А сейчас она, оказывается, и не пряталась особо. Стояла, как выяснилось, у соседнего подъезда, метрах в тридцати, в том самом куске двора, куда у Гены никогда не было повода заглядывать. Под носом всё это время. Я бы себе за такую наблюдательность в прошлой жизни выписал выговор.

Из «Шкоды» вышли двое. В штатском. Серые ветровки, спокойный шаг, без суеты. Один повыше, второй покрепче. Оба двигались так, будто двор принадлежал им, а не майору с его маячками.

Высокий подошёл к Зитнеру, достал из внутреннего кармана корочку. Раскрыл, поводил ею перед лицом майора, лениво, почти небрежно. Будто меню официанту вернул.

Зитнер изменился в лице.

Я это и без интерфейса бы увидел, но интерфейс добавил красок. Оранжевый триумф у него схлынул мгновенно, как вода в ванне, когда выдернули пробку. Снизу полезло жёлто-зелёное, рваное. Страх. Не тот, бытовой, что у человека перед начальством. Это был страх попавшегося. Чёрная нитка, которая раньше тоненько дрожала, теперь вспухла в жирную полосу. На язык мне капнуло кислым, как от лимона без сахара.

— Так, бойцы, — сказал высокий негромко. — Заканчиваем цирк.

Дальше пошёл разговор, который я слушал с большим удовольствием.

Говорили эти двое грубо. По-деловому грубо, без матерщины, но так, что у Зитнера к концу первой минуты колени, по-моему, начали мелко дрожать.

— Ты вот что, майор, — продолжал высокий. Голос ровный, без нажима, оттого ещё страшнее. — Мы тут сидим давно. Дольше, чем ты можешь подумать. И мы оба, и я, и коллега, прекрасно видели, как ты, золотце, наклонился в дверь чужого автомобиля и сунул под сиденье предмет. Своими ручками. Это как минимум. А как максимум — твой же регистратор видел. Да и наш. Чётенько так видел, в хорошем разрешении.

Зитнер открыл рот. Закрыл. Жёлто-зелёное у него заливало уже всю ауру, бурые разводы расползались по краям.

— Я… в ходе осмотра…

— В ходе осмотра, — повторил второй, покрепче, и хмыкнул. — Знаешь, сколько раз я эту песню слышал? Про «в ходе осмотра обнаружено»? Ты бы хоть отвернулся от своей же камеры, когда подкладывал. Стажёр блин… и вроде майор.

Капитан рядом со мной стоял, окаменев. Серо-зелёное у него медленно подсвечивалось чем-то светлым по краю. Облегчение, понял я. Человеку только что сняли с плеч то, что он тащить не хотел, но тащил.

Я стоял в наручниках, в одной рубашке, на холодном ветру, и впервые за последние двадцать минут позволил себе слегка расслабить плечи. Самую малость. Радоваться было рано.

Подъехали ещё две машины. СОГ. Следственно-оперативная группа, которую Зитнер сам и вызвал на свою голову. Вышел молодой следователь с папкой, эксперт с чемоданчиком, двое в форме.

Двое в штатском повернулись к ним. Снова достали корочки. Показали — на этот раз внимательно, давая прочитать.

Следователь вчитался. Потом поднял глаза, перевёл взгляд на майора, и на лице у него проступило такое чистое человеческое непонимание, что я бы рассмеялся, не будь на мне браслетов.

— Ошибка вышла, — буркнул Зитнер куда-то в асфальт. И уже громче, высокому: — Я могу быть свободен?

— Можешь, — спокойно сказал высокий.

— Браслеты сними с человека, — кивнул он на меня.

Капитан шагнул ко мне, и я почувствовал, как его пальцы возятся с замком. Щелчок, второй. Холодное железо сошло с запястий. Я повёл руками, разминая.

— Телефон, — сказал я.

Зитнер дёрнулся. Лицо у него пошло пятнами, теперь уже красными, по-настоящему. Не от ауры — от стыда и злости.

— Да, да.

Он выудил мой аппарат из нагрудного кармана, шагнул и сунул мне в ладонь. Экран был в свежей паутине трещин, поверх неё горело пропущенный от Леры. Я молча убрал телефон в карман брюк.

— Пойдём, — сказал высокий мне. — К нам в машину.

Я пошёл за ними к серой «Шкоде», спиной чувствуя, как расходятся по своим машинам и СОГ, и опозоренный майор со своим капитаном.

В салоне «Шкоды» было тепло, слегка отдавало пластиком и кофе из бумажного стакана в подстаканнике. Я сел назад. Высокий — за руль, крепкий обернулся ко мне с переднего.

— Спасибо, — сказал я, когда дверь закрылась и уличный гомон отрезало.

— Да удачно вышло, — отозвался высокий. Завёл мотор, но трогаться не спешил. — Игорь.

— Гена.

— Да знаем мы, что Гена, — хмыкнул крепкий. — Александр.

Я посмотрел на обоих. Ауры у них были ровные. Серо-стальные, гладкие, без бытовой ряби. Профессионалы. Я такие уже видел — у Ивана, у Орлова, у Володи. Люди, которых выучили держать себя в одном тоне, и держат они его не пять минут, а годами.

— А вы чьих будете? — спросил я, стараясь, чтобы прозвучало как шутка. Узнать-то хотелось всерьёз.

Вариантов в голове было два. Люди Ивана — то есть Каспаряна. Или, что куда логичнее, люди Захарова. Иван не стал бы вытаскивать меня из ГАИ, ему я нужен с флешкой, а не чистенький. А вот Захаров…

Игорь чуть повернул голову, и в зеркале я поймал его прищур.

— А что, — сказал он. — У тебя очередь стоит из тех, кто может щелчком пальцев вот эту тупую подставу разрулить?

Я промолчал.

— Ты лучше вот что мне скажи, Петров. — Он кивнул на свой телефон, потом перевёл взгляд на меня. — Я тут про тебя кое-что почитал, пока мы во дворе загорали. Статейки эти, «честный диагност против системы». Складно пишут. И по бумаге выходит, что ты мужик не глупый. Я бы даже сказал — удивительно не глупый для своего ремесла. Так как же ты, такой умный, дал себя развести вот так, как сопляка на районе?

Я открыл рот, чтобы что-то ответить, и закрыл.

Потому что крыть было нечем.

— Ты заехал во двор, — продолжал Игорь спокойно, без злорадства, оттого ещё обиднее. — По всей видимости без документов. Ну, раз телефоном в лицо ему тыкал. Ну допустим — современные технологии, всё такое. Дальше. Ты вышел из машины по первому свистку. Ключи бросил в замке. Дверь не запер. И сел в чужую машину, пусть и ментовскую, любуясь, как незнакомый мент тебе туда лазает. Я правильно картинку собрал?

— Правильно, — сказал я.

— Вот и я думаю, что правильно. — Он наконец тронулся, медленно покатил по двору. — Мы тебя ведём не первую неделю. Ты аккуратный. Дверь спичкой метишь, машину детектором гладишь, по дворам путаешь следы так, что аж приятно смотреть. А тут — на ровном месте, как первоклассник на горке, сложил руки и поехал. Ты либо устал, либо башкой где-то в другом месте был.

Я молчал и слушал. И, чёрт возьми, слушал по делу.

А ведь он был прав. Кругом прав.

Я прокрутил последние полчаса назад. Заехал во двор — а голова осталась на трассе под Чеховом, с психотерапевтом и её заказом на торт для дочери. Я ехал и улыбался себе под нос, довольный, как же все хорошо сложилось, как ловко развернул женщину лицом к ребёнку одной фразой про носок. Купался в карамели на языке. Расслабился, размяк.

И в этом размякшем состоянии заехал прямо в расставленную сеть. Не заметил «Шкоду» у соседнего подъезда, хотя видел её раньше. Не насторожился, когда сзади прижался экипаж. Вышел, как баран, оставил ключи, отошёл от машины.

Стратег внутри меня молчал, потому что стратега в тот момент в кабине не было. Он отлучился. Любовался видами, видать. А тело Гены, само по себе, законопослушное и приученное к ментам с детства, сделало всё ровно так, как майору и было нужно.

Идиот. Натуральный идиот.

В прошлой жизни я бы за такое уволил человека из службы безопасности без выходного пособия. «Утратил концентрацию на объекте». А тут объектом был я сам. И сам же её утратил.

— День был тяжёлый, — сказал я наконец.

Звучало как оправдание. Я и сам это слышал.

Игорь хмыкнул, но добивать не стал.

— Тяжёлый, — повторил он. — У всех тяжёлый. Ты на будущее имей в виду: чем спокойнее становится, тем сильнее расслабляться нельзя. Самые красивые подставы делаются как раз тогда, когда человек выдохнул и решил, что всё хорошо.

Я кивнул. Записывать было некуда, но в голове отложилось крепко.

— А с волыной он что — совсем без головы? — спросил я. — Под свою же камеру.

— Жадный, — коротко сказал Александр с переднего сиденья. — Жадный и торопливый. Ему задачу поставили, а как делать — не объяснили. Вот он и придумал, как сам умеет. По-колхозному. Профи бы так не сработал, профи бы тебя на реальном чём-нибудь подловил, чтоб не подкопаешься. Вариантов же много, особенно для такси. Ну, пассажир что-то случайно обронил там или в дверку тебе положил… А этому, видать, шепнули фамилию, может, денег пообещали, или отпуск там — он и кинулся. Любитель.

Я отметил это. «Шепнули фамилию». Значит, возможно действительно не сами додумались. Заказ был. Вопрос — от кого.

Спрашивать в лоб я не стал. Эти двое не ответят, а если ответят — то ровно то, что им велено мне сообщить. Так что я просто откинулся на спинку и смотрел в окно, на знакомый двор, который только что чуть не стал началом моей дороги в ИВС.

Мы сделали круг по двору и остановились почти там, где стояла моя «Киа». Она торчала с включённой аварийкой, перегораживая въезд, и какой-то мужик на «Логане» уже нетерпеливо притормаживал рядом, не понимая, объезжать или сигналить.

— Так, — Игорь кивнул на мою машину. — Шуруй домой. А то стоишь поперёк, людям мешаешь, сейчас весь двор тут соберётся.

— Спасибо ещё раз, — сказал я.

— Да не за что пока. — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Завтра утром заберём тебя. Шеф поговорить хочет.

Я приподнял бровь. Молча, но вопрос был очевиден.

— Захаров, — сказал Игорь.

Внутри у меня что-то напряглось и одновременно встало на место. Значит, угадал. И значит, серая «Шкода» в хвосте — это была его, захаровская, опека. Майор копал под меня по чьему-то заказу, а Захаров, выходит, держал меня под колпаком с другой стороны. В том числе и защищал. Я для него — носитель тех бумаг, которыми заинтересовались «сильно выше». Терять меня в местном ИВС по сфабрикованной статье ему было ни к чему.

Логично. Холодно и логично, как всё у этого человека.

— Хорошо, — сказал я.

Игорь протянул руку. Я пожал — ладонь сухая, крепкая, без выпендрёжа. Александр обернулся и тоже подал руку через спинку. Аура у обоих так и осталась ровная, без скачков. Им всё это — рабочий день. Вытащили объект из-под дурной подставы, объект цел, объект завтра поедет к начальству. Будни.

Я вышел, сел в свою «Киа». Выключил аварийку, тронулся, загнал машину на условно своё место у бордюра. Мужик на «Логане» наконец проехал, недовольно газанув.

Серая «Шкода» неспешно выкатилась со двора и растворилась в потоке на Ворошилова.

Домой я поднялся как обычно пешком. Лифт в нашей хрущёвке отсутствовал как класс, а сейчас мне эти три этажа были даже кстати — дать ногам работу, чтоб голова немного утихла.

В прихожей я не стал включать свет. Опустился прямо на пол, спиной к стене, рядом с ботинками и старой Гениной тумбочкой для обуви. Сидел в темноте, в одной рубашке, и слушал, как за стенкой дяди Коли привычно бубнит телевизор.

Попался. Вот так просто попался.

Я гонял эту мысль и не мог от неё отделаться. Полгода я строил из себя стратега. Письма из Катманду, флешка, многоходовки с Орловым, шахматы с Каспаряном и Дроздовым. Считал себя умнее всех вокруг. А какой-то жадный майор с пистолетом за пазухой чуть не упаковал меня в обезьянник за двадцать минут. И упаковал бы, если бы не люди Захарова, которые висели у меня на хвосте всё это время, а я их даже не каждый раз отслеживал.

Самое смешное — я расслабился именно тогда, когда вытащил из ямы чужого человека. Психотерапевт со своей проблемой. Я ей про деформацию рассказывал — «вы про чужие машины всё видите, а под своим капотом нет». И тут же сам в эту яму и свалился. Вижу чужие подставы за версту, а как собственную дверь не запер — не заметил.

Зараза.

Я невесело усмехнулся в темноту. Тело Гены, законопослушное, выученное с детства бояться человека с полосатой палкой, сработало автопилотом. А Макс, который должен был держать оборону, в этот момент умилялся карамели во рту.

Ладно. Урок усвоен. Дорогой урок, даже с наручниками, но усвоен.

Был и второй вопрос, поинтереснее. Почему от Захарова такая защита?

Майор работал по заказу — это все же очевидно. Кто-то шепнул ему фамилию Петров. Каспарян, скорее всего; после катмандуйских писем у него должна была начаться паника, а заказать наглого таксиста через знакомого мента в провинции — дёшево и сердито. Засунуть меня в СИЗО, отрезать от внешних знакомых, от телефона. И давить.

А Захаров вместо этого ставит за мной хвост и в нужный момент вытаскивает. Не потому что добрый. Захаров не добрый, у него аура как зеркало стали. Я ему нужен. Целый, на свободе, при памяти и при бумагах. Я для него — ниточка к крупной фигуре, которой заинтересовались наверху. И он эту ниточку бережёт.

Значит, завтрашний разговор будет про это. Про флешку. Вернее бумаги. Про то, что он от меня хочет дальше. И, возможно, про то, чего он мне не договаривает.

Я поднялся с пола, охнув по-стариковски — отсиделось всё, что можно.

В голове всё ещё крутился телефон с трещиной и пропущенный от Леры. Я достал аппарат. Экран зажёгся через паутину, но работал. Лера звонила трижды.

Звонить ей сейчас, и рассказывать, что меня чуть не приняли с подброшенным стволом? Нет. Не по телефону, и не сегодня. Она и так после истории с Ингой держится на тонкой ниточке. Я набрал короткое: «Прости, был занят, всё нормально, завтра наберу. Целую». Отправил. Подумал и добавил: «Не переживай». Хотя сам прекрасно знал, что эта приписка работает ровно наоборот.

Телефон тут же откликнулся: «Ты живой там вообще? Я волновалась. Еще и ветровку у меня оставил». И через секунду красное сердечко.

«Живой. Очень живой. Спокойной ночи, Лер».

Убрал телефон. Разговор с Толяном про завтрашнюю запись отменялся сам собой — какая запись, если меня с утра увозят к Захарову. Напишу ему утром, что задержусь.

Я стянул рубашку, бросил на стул. Тело ныло — не от побоев, побоев не было, а от напряжения, которое держало меня все эти двадцать минут во дворе. Спина, шея, запястья, где сидели браслеты. Кожа на запястьях слегка саднила, остался розоватый след. Я потёр его и пошёл в душ.

Горячая вода била по шее, и я стоял под ней, пока не отпустило. Думать ни о чём не хотелось. Хотелось просто стоять и чувствовать, как с плеч сползает эта дрянь.

После душа я заглянул в холодильник. Готовить — ноль желания. Отрезал хлеба, положил сыр, толстый кусок варёной колбасы, которую покупал на прошлой неделе. Заварил чай покрепче. Съел этот бутерброд стоя, у окна кухни, глядя во двор, где у соседнего подъезда никто не стоял. Серая «Шкода» уехала, и без неё двор казался уже каким-то непривычно пустым.

Чай обжигал. Колбаса была так себе, хотя и не дешевая, но сейчас сошла за деликатес. Я доел, ополоснул кружку и тарелку, поставил на сушилку.

Спать.

Лёг на диван, тот самый, с торчащей пружиной под топпером. Уставился в тёмный потолок. Где-то под потолком висела мысль, что надо бы продумать завтрашний разговор, заготовить ответы, прикинуть, что Захаров спросит и что я отвечу. Стратег внутри лениво поднял голову и тут же опустил обратно.

Завтра. Всё завтра. Сегодня я уже один раз доигрался в умного. На сегодня хватит.

Уснул я быстро. Без кошмаров, что для меня в последнее время было уже почти нормой, хотя я к этому всё никак не привыкну.

Телефон зазвонил в семь тридцать. Резко, даже можно сказать неожиданно, прямо у самого уха — я с вечера бросил его на пол рядом с диваном.

Я нашарил аппарат, глянул на экран сквозь трещины. Незнакомый номер, московский.

— Да.

— Геннадий, доброе утро. — Голос Игоря, ровный, бодрый, будто и не было вчерашнего двора. — Мы внизу. Ждём.

Я сел на диване, провёл ладонью по лицу. За окном уже было апрельское утро, светлое и нежаркое.

— Спускаюсь, — сказал я.

Положил трубку. Посидел секунду, собирая себя в кучу. Потом встал, плеснул в лицо холодной водой в ванной, натянул вчерашние брюки и свежую футболку, сверху накинул куртку — ветровка-то так и осталась у Леры в офисе.

В прихожей я задержался на секунду перед зеркалом. Лицо у Гены было помятое, со складкой от подушки на щеке, но без синяков под глазами, которые ещё пол года назад тут жили постоянно. Я провёл рукой по подбородку — щетина. Бриться времени не было.

— Ну что, поехали, раз вызывают, — сказал я отражению.

Отражение ничего умного не ответило. И на том спасибо.

Глава 6

Спускался я с третьего этажа, медленно, ноги после вчерашнего гудели от того дурного напряжения, которое держало меня те двадцать минут во дворе. Серая «Шкода» стояла у подъезда, почти на том же месте, где вчера я наблюдал как она растворилась в потоке.

Я открыл заднюю дверь, забрался внутрь.

— Доброе, — сказал Игорь, не оборачиваясь.

— Доброе, — отозвался я.

Александр с переднего сиденья смерил меня взглядом. На мне была толстовка поверх футболки — куртку я не стал одевать, все же апрель на дворе, а ветровка по-прежнему висела на стуле у Леры в офисе, в Москве, на Большой Полянке. Небритый, со складкой от подушки. Картинка, прямо скажем, не для журнала.

— Спал-то нормально? — спросил Александр.

— Как убитый, — честно сказал я. И тут же поморщился от формулировки. Учитывая, что вчера меня едва не упаковали за левый ствол, выбор слова вышел так себе.

Александр хмыкнул.

— Ты, главное, не расслабляйся, как вчера. Не только сегодня, а в принципе. — Он повернулся ко мне вполоборота. — А то привыкнешь, что вокруг тебя ангелы-хранители на серых машинах катаются.

А нас рядом может и не оказаться.

— Усвоил, — сказал я. — Вчера еще усвоил. На всю оставшуюся жизнь.

Аура у обоих по прежнему была ровная. Серо-стальная, гладкая, без единой бытовой ряби. Им везти меня — рабочий вторник. Объект жив, объект забран, объект едет к начальству. Будни.

Игорь тронулся плавно, без рывка. Я откинулся устроился по удобнее и стал смотреть в окно на просыпающийся Серпухов. Внутри сидел стратег, который с вчерашнего вечера демонстративно молчал, а сейчас потихоньку разминал затёкшие мысли. Идиот, конечно. Мало того, что забыл документы, так и дверь не запер, ключи в замке оставил. Ну и ладно. Дорогой урок, зато, надеюсь, что надолго.

Везли меня не в парк, где мы встречались в прошлые разы. Но и не в здание Следственного комитета.

«Шкода» съехала с трассы где-то на въезде в Подольск, покрутилась по дворам и встала у обычного небольшого бизнес-центра. Серая коробка в семь этажей, синие стеклопакеты, на первом этаже вывеска какого-то банка и кофейня. Ничего особенного. Таких по Подмосковью тысячи.

— Выходим, — сказал Игорь.

Поднялись на лифте на пятый. Длинный коридор, серый ковролин, белые двери без табличек. Ни одной вывески, ни одного указателя. У кулера в углу — пластиковые стаканчики стопкой. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Я отметил про себя, что Захаров принимает не в служебном кабинете. Снял безликий этаж в безликом БЦ. Значит, разговор будет полуофициальный. Не для протокола. Это, в общем, даже к лучшему.

Игорь открыл одну из дверей, кивнул мне — заходи. Сам остался в коридоре.

Кабинет был такой же пустой, как и всё здесь. Стол, пару стульев, закрытый ноутбук. На подоконнике — кулер поменьше и пачка салфеток. На стене — ничего. Ни календаря, ни карты, ни фотографий лидеров государства.

За столом сидел Захаров.

Серый невзрачный человек лет пятидесяти. Куртка, под ней рубашка без галстука. Лицо, которое забываешь через минуту после того, как отвёл взгляд. Я уже видел его дважды — в парке у пруда — и каждый раз поражался одному и тому же.

Интерфейс молчал.

Не то чтобы совсем. Фон был.

Но фон этот напоминал зеркало — ровная стальная гладь без ряби, без всплесков, без единой эмоции, которую можно было бы зацепить и прочитать. Но на язык лёг привкус морской воды, холодной и чуть солёной. Та же порода, что у Орлова. Та же, что и у Ивана. Люди, которых годами учили держать себя в одном тоне, и они этот тон держат, как будто родились с ним.

Читать было нечего. И это нервировало куда сильнее, чем если бы он на меня орал.

— Садитесь, Геннадий, — сказал Захаров.

Я сел.

— Кофе? Воды?

— Воды, если можно.

Он встал, молча налил из кулера в стаканчик, поставил передо мной. Сел обратно и, сложив руки на столе, посмотрел на меня. Спокойно, без нажима.

— Как ваше самочувствие после вчерашнего? — спросил он.

— Бывало и лучше, — не стал врать я. — Спасибо вашим ребятам.

— Не за что. — Он чуть наклонил голову. — Хотя, если уж совсем по совести, благодарить меня особо не за что. Я свой ресурс на вас вчера потратил не из человеколюбия. Просто к сведению.

Вот так. Я отпил воды. Тёплая, из кулера, отдавала пластиком.

— Вы вчера, Геннадий, — продолжил он тем же ровным голосом, — стояли в одном шаге от того, чтобы поехать знакомиться с сокамерниками. Статья двести двадцать вторая, незаконный оборот оружия. С подброшенным стволом, с готовым протоколом, с понятыми по вызову. Мои сотрудники вмешались. Если бы не они — сидели бы вы сейчас в ИВС и думали, кому позвонить с одного разрешённого звонка.

— Я это понимаю, — сказал я.

— Хорошо, что понимаете.

Он замолчал, давая паузе чуть повисеть. Классический приём — дать собеседнику самому достроить, чем он теперь обязан. Я знал этот приём. В прошлой жизни сам им пользовался регулярно.

И поэтому я в эту паузу не полез.

— Давайте я кое-что проясню, Игорь Андреевич, — сказал я, когда молчание затянулось. — Чтобы мы с вами в одних координатах работали.

Он чуть приподнял бровь. Молча. Слушаю, мол.

— Я к вам пришёл сам. — Я говорил ровно, без заискивания. — Я сам нашёл выход на вас через знакомого. Я сам принёс вам бумаги. Никто меня за язык не тянул и за руку не вёл. И то, что вы сейчас с этими бумагами делаете, — это ровно то, что мне нужно. — И вам, — не удержался я. — Так что давайте без этого «вы мне теперь должны». Никакой это не долг. Просто наши хотелки совпали. Вам нужен скальп крупной рыбы. Мне — чтобы эту рыбу выпотрошили. Случайно оказались по одну сторону баррикад, помогаем друг другу, чего уж там.

Захаров буравил меня взглядом. Фон не шелохнулся — зеркало зеркалом. Но губы дрогнули, намекая то ли на усмешку, то ли на судорогу.

— Складно излагаете, — обронил он. — Для таксиста.

— Ваши вчера то же самое твердили, — хмыкнул я. — Мол, больно речистый. Привык уже.

— Совпадение интересов, — процедил Захаров, смакуя слово, как кислятину. — Допустим. Мне так даже сподручнее. Должники — нервный народ, терпеть их не могу. А партнёр по интересу — это понятно. Пока тянем в одну сторону — работаем. Перестанем — разбежимся.

— Вот-вот, — кивнул я.

— Тогда в этих координатах и останемся. — Он придвинул ноутбук, накрыл ладонью, но не открыл. — Я уже говорил: бумаги из Подольска легли не в стол. Ими заинтересовались наверху. Серьёзно заинтересовались. Фигура жирная, копать будут долго и осторожно. Это я вам тоже говорил. Теперь — то, чего не говорил. Мне нужно от вас ещё.

— Я слушаю.

— Мне нужна информация по текущему положению. — Он постукивал пальцем по крышке ноутбука. — Что у вашего фигуранта сейчас. Каспарян, Ланской. Как далеко зашло разделение активов, кто на кого замкнут, чем они дышат прямо сегодня. То, что было в бумагах, — это история. Прошлое. А мне нужно настоящее. И я почему-то уверен, что у вас оно есть.

Аналитик внутри меня кивнул. Логично. Захаров получил архив — схемы, подписи, цепочки офшоров. Но архив устаревает. Чтобы брать фигуру, нужна оперативная картина. И он совершенно правильно предположил, что у «таксиста», который притащил ему компромат, есть и продолжение.

Продолжение у меня было. Флешка. Голосовые. Второй пакет, который я держал при себе и которым светить пока не собирался.

— Кое-что есть, — сказал я осторожно. — Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что мне нужно посмотреть, что именно из оставшегося можно отдать. — Я поставил стаканчик на стол. — Я вам не вру, Игорь Андреевич. У меня есть материал. Но я не понимаю до конца его границ. Что-то из него отдать — это помочь вам. А что-то — это подставить под удар людей, которые ко всему этому отношения не имеют и тех, кто предоставил мне этот материал. Мне нужно пару дней. Я разберу, что чистое, и передам.

Захаров смотрел на меня внимательно.

— Разумно, — сказал он наконец. — Знаете, я не люблю людей, которые вываливают всё сразу, лишь бы понравиться. Обычно у них либо ничего за душой, либо они дураки. Пару дней — даю.

— И ещё, — добавил я. — Из текущего у меня в основном то, что в открытых источниках. Чаты, при чем не офисных работников, деловых каналов нет, так слухи. Если у вас есть свои расклады — я бы с большим удовольствием ознакомился. Чтобы понимать, где мои крохи ложатся в вашу картину, а где — мимо.

Тут он действительно усмехнулся. Коротко, одними губами.

— А вы наглый, Геннадий.

— Я практичный, — сказал я. — Если мы партнёры по интересу, то обмен информацией работает в обе стороны. Иначе это не партнёрство, а донорство.

— Делиться оперативными раскладами с гражданским лицом я не буду, — сказал он спокойно. — Даже не надейтесь. Но идею вашу я понял. Связь — через Игоря, у него есть ваш контакт, он вам утром звонил — номер сохраните.

— Договорились.

Я уже собирался встать. Разговор, в общем, был исчерпан. Захаров получил обещание второго пакета, я выторговал пару дней. Все при своих.

Но один вопрос у меня всё-таки висел. И я понимал, что второго случая задать его может и не быть.

Я поднялся, отодвинул стул. Дошёл до двери. И там обернулся.

— Игорь Андреевич. Один вопрос, если позволите.

— Слушаю.

— Вчерашнее. — Я смотрел ему в глаза, хотя толку от этого было ноль, читать всё равно было нечего. — Кому я дорогу перешёл? Кто заказал майора?

Захаров чуть откинулся на спинку. И — я готов был поклясться — в стальной глади его ауры что-то на долю секунды качнулось. Не эмоция даже. Лёгкое удовлетворение. Как у шахматиста, чей соперник наконец сделал ожидаемый ход.

— А я уж думал, вы не спросите, — сказал он. — Хорошо, что спросили. Был бы о вас худшего мнения.

— Так кто?

— Дроздов.

Я молчал. Ждал.

— Ваш местный депутат, — продолжил Захаров. — Олег Константинович. Кто-то ему недавно прикрутил гайки, и довольно крепко. Он психанул. Захотел, по всей видимости, показать, что ещё что-то может. Что у него ещё есть рычаги. Вот и нашёл по старой памяти знакомого майора в ГАИ, шепнул фамилию, пообещал благодарность. Топорно. Истерично. Можно даже сказать по-дилетантски.

— А вы откуда знаете?

— Знаю, — сказал он коротко. — Это моя работа — знать. Дроздов мне неинтересен, Геннадий. Мелкий он для меня. С ним вы уж как-нибудь сами разбирайтесь, у вас, я слышал, неплохо получается. Адвокат с Тверской, пресса, его подручные с подпиской ходят. Вот и продолжайте сами.

— Продолжу, — сказал я.

— Продолжайте. — Он снова положил ладонь на ноутбук. — Только под ногами у меня не путайтесь, когда будете его додавливать. Депутат ваш кое-кому ещё интересен, не мне. Так что бейте аккуратно. Без фейерверков.

В машине, по дороге обратно, я молчал и собирал картинку.

Дроздов психанул. Кто-то прикрутил ему гайки. Я уже знал кто. Орлов сидел у меня в «Киа» несколько дней назад, пил спёртый воздух трассы и спокойно рассказывал, что «спишет» Дроздова. Слишком много тот на себя нагрёб — дело по поджогу, Семён под подпиской, журналистка Анна Игоревна копает, Лосев в СИЗО. Орлов на такого ставить не будет. Орлов сказал прямым текстом: разберусь с твоим депутатом, выведу его из круга.

Вот они, эти самые «прикрученные гайки».

И Дроздов, почуяв, что почва уходит, что покровитель его отшил, что вокруг что-то рушится, — дёрнулся. Не от силы. От агонии. Когда человеку нечего терять и он понимает, что проигрывает, он перестаёт считать ходы и начинает бить наугад. По площадям. По таксисту, который зачем-то всё ещё дышит и которого не получается задавить «нормальными» средствами.

Майор с подброшенным стволом — это не ход сильного игрока. Это конвульсия проигрывающего.

Аналитик внутри меня раскладывал фигуры заново. Если Дроздов уже на этой стадии — значит, он на самом краю. Значит, надо не давать ему передышки. Через Ройтмана, через папку Елены, которая лежит у адвоката в сейфе и ждёт своего часа. Через тихий разговор, в котором депутату объяснят, что лучше уйти самому, по состоянию здоровья, чем под уголовное дело по совокупности.

А с Орловым — будет другой разговор. Совсем другой. Как договаривались — в среду.

— О чём задумался? — спросил Александр с переднего сиденья.

— О том, что зря толстовку надел, — соврал я. — В ней в машине жарко.

Он хмыкнул и больше не лез.

Высадили меня у подъезда. «Шкода» постояла секунду, будто прощаясь, и укатила.

Я не пошёл наверх сразу. Достал телефон, посмотрел на паутину трещин на экране. Лера за ночь и утро написала ещё дважды. «Доброе утро» и «Ты как там, живой?». Я набрал её номер.

— Гена! — Она ответила на втором гудке. — Ну наконец-то. Я уже начала думать всякое.

— Живой, — сказал я. — Целый и даже невредимый, на ногах стою. Доброе утро.

— Что у тебя вчера было? Звоню тебе, ты трубку не берешь, потом это твое твоё «всё нормально» уже поздно вечером. Ген, я же не дура.

— Были небольшие проблемы с одним местным деятелем, — сказал я, выбирая слова. — Помнишь, я тебе про депутата рассказывал? Который сервис мой когда-то спалил. Вот он решил мне настроение испортить. Не получилось. Всё уже улеглось.

— Точно улеглось? — В её голосе была настоящая тревога. Без игры.

— Точно. — Я смотрел на пустой двор, где вчера стояла патрульная «Гранд Витара». — Лер, честно. Сегодня уже совсем другая история. Я тебе при встрече подробнее расскажу, что смогу. Не по телефону.

— Опять «что смогу», — вздохнула она. Но без обиды. — Ладно. Ты, главное, цел. Я переживала так-то.

— Знаю. — Я улыбнулся в трубку, хотя она не видела. — Слушай, у тебя там моя ветровка осталась. На стуле.

— А, точно! Висит, я её повесила в шкаф, чтоб не помялась. С документами в кармане, я заметила. Ты вообще как без прав ездил, экстремал?

— Долгая история, — сказал я. — Заберу при первой возможности. Прямо завтра-послезавтра вырвусь.

— Да забирай когда хочешь. — Она помолчала. — А лучше вместе с собой меня куда-нибудь вырви. Из этого офиса. Сил уже нет. Я уже три часа на новые контракты смотрю, у меня глаза в трубочку.

— Договорились. Что-нибудь придумаю.

— Целую, — сказала она. И через секунду, тише: — Береги себя, Гена. Правда.

— И ты себя. И глаза свои. Они у тебя красивые. Пока.

Я убрал телефон. На душе стало легче. Крючок закрылся — ветровка нашлась там где и должна была найтись. Вот так моя забывчивость тянет за собой ниточку нормальной жизни.

Телефон зажужжал снова, едва я сунул его в карман. Толян.

— Шеф, ты живой? — Голос у Толяна был бодрый, рабочий. — Я тебе вчера вечером писал, ты пропал.

— Живой, Толя, живой. Все сегодня почему-то проверяют, живой ли я. Что у нас?

— У нас порядок. — Я прямо слышал, как он там улыбается. — Запись как обычно плотная, до конца недели под завязку. Сегодня три машины на диагностику и две на подвеску. Шиномонтаж вообще не разгибается, Димка с Мишкой вдвоём еле успевают, но сезон заканчивается, уже чуть полегче.

— Хорошо.

— И это, шеф. — Он понизил голос, будто делился важным. — Я тут посчитал на досуге. Сканер наш, который за сто двадцать ты брал, он уже окупился. Полностью. На электронных диагностиках отбили, плюс люди идут специально, потому что у нас, говорят, «по приборам всё видят, а не пальцем тычут».

И второй подъёмник тоже в плюс выходит. К маю, думаю, чисто заработает.

— Толя, ты меня сейчас прямо порадовал.

— А Мишка вчера отжёг снова, — продолжал он, уже посмеиваясь. — Приехал мужик на «Крузаке», диск погнутый, начал учить как работать мелкого, мол, чего так долго. А Мишка ему спокойно так: «Дядь, вы на гнутом диске полгода ездили и ничего, а пять минут подождать не можете?». Мужик аж заткнулся. Пацан растёт.

Я засмеялся. По-настоящему, легко.

— Растёт, — сказал я. — Ты его не обижай там.

— Да кто ж его обижает то. Ну так чего, ты сегодня будешь?

— Буду, после обеда подъеду. С утра дела были.

— Ну давай. Всё под контролем, не суетись.

Я положил трубку и постоял ещё минуту во дворе. Система работала. Без меня. Толян держал сервис, парни крутились, деньги шли, сканер окупился, Мишка осаживал хамов на «Крузаках». Я мог хоть на неделю выпасть — и ничего не рухнуло бы.

Наверх я поднялся уже другим человеком.

Вчера я заползал в эту хрущёвку, как побитая собака, и сидел в темноте на полу прихожей, переваривая собственную тупость. Сегодня я шёл по ступенькам спокойно, и в голове вместо панического «попался» крутилась рабочая партия. С расставленными фигурами.

Зашёл, скинул толстовку на стул. Поставил чайник. Пока он закипал, стоял у окна кухни и смотрел во двор с подсолнухами на клеёнке за спиной.

Значит, Дроздов.

Я даже усмехнулся вслух. Тихо, себе под нос. Депутат захотел крутость показать. Доказать себе, что у него ещё есть зубы, что он ещё не списанный. И показал. Чуть не упаковал меня в обезьянник через жадного майора. Это, конечно, надо уметь — даже агонию обставить так, чтобы она едва не сработала.

Чайник щёлкнул. Я заварил чай покрепче, бросил сахар.

И это ведь не последний его рывок. Человек на краю опасен именно тем, что ему уже всё равно. Он будет дёргаться до конца. Значит, конец надо ему обеспечить.

Не моими руками впрямую — мои руки нужны для другого. А через Ройтмана. Через папку Елены, которая лежит в адвокатском сейфе. Через тихий, очень спокойный разговор, в котором Олегу Константиновичу разложат, что у него остаётся ровно один пристойный вариант — уйти самому, по-тихому, со ссылкой на здоровье. Пока ему этот вариант ещё предлагают.

С Еленой надо двигаться. Дети у неё к лету разъедутся, Светлану с ребёнком уже вывезли на дачу к отцу — к моему отцу, к Романову, который за три минуты по телефону отдал ключи от дома незнакомым людям. Поле почти расчищено. Осталось додавить.

А Орлов — отдельная история. Со своими тридцатью процентами, со своим троянским конём в виде «совместного ангара». Среда завтра и мне будет что ему ответить. И ответить так, чтобы он не понял главного — что за мной никого нет. Что я не верхушка чьей-то структуры, а один. Совсем один. Пока он гадает, кто меня прикрывает, у меня есть пространство для манёвра.

Я отпил чаю.

И второе. Захаров. Пару дней он мне дал.

За эти пару дней надо спокойно разобрать, что из второго пакета можно ему слить, а что держать при себе намертво. Голосовые Каспаряна — это мой главный патрон. Его я берегу. А вот по схемам вывода, по Ланскому — кое-чем можно поделиться. Аккуратно. Дозированно. Чтобы партнёр по интересу был доволен, но не наелся.

Каждый тянет одеяло на себя. И Захаров, и я. Но пока мы тянем его в одну сторону — оно не рвётся.

Я допил чай, ополоснул кружку, поставил на сушилку.

Надо бриться, переодеваться и ехать в сервис. Толян ждёт, машины ждут, Мишка прибежит со школы и опять кого-нибудь осадит — пропущу самое интересное.

В зеркале в прихожей отразилась небритая помятая физиономия Гены. Но уже без вчерашней загнанности в глазах.

— Ну что, поигрался в самого умного? — спросил я отражение.

Отражение, в кои-то веки, посмотрело на меня вполне довольно.

— Ага, — ответил я сам себе. — Поигрался. Но завтра придется поиграть ещё.

Глава 7

Среда началась с того, что я набрал Андрея в восемь сорок.

Гудки тянулись долго, я уже думал сбросить, но трубку взяли. Голос ровный, без сонной хрипотцы — человек давно на ногах.

— Геннадий Дмитриевич. Доброе утро.

— Доброе. Я по поводу встречи с Орловым.

— Вадим Сергеевич вас ожидает. — Короткая пауза, шорох бумаг где-то рядом. — Через час сможете подъехать? Адрес я вам скину.

Через час. Красиво. Орлов, конечно, мужик системный, но вот это «через час» — оно из той же породы, что и приветы Палычу на прощание. Чтобы я с самого начала чувствовал, кто тут диктует темп.

Я отхлебнул чаю, посмотрел на трещины на свои касио.

— Через час не получится, — сказал я спокойно. — Дела с утра. Через полтора буду. Скидывайте адрес.

В трубке повисла секундная тишина. Не возмущённая, скорее оценивающая.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Через полтора. Я передам.

Я положил телефон на клеёнку с подсолнухами и допил чай.

Никаких дел с утра у меня, разумеется, не было. Был только этот простой расчёт: если человек назначает тебе срок, а ты приходишь ровно по нему, ты приходишь его подчинённым. А если сдвигаешь на полчаса — спокойно, без объяснений, — то ты приходишь равным. Глупая мелочь. Но из таких мелочей и складывается переговорная позиция ещё до того, как ты сел за стол.

В еще той жизни я на этом собаку съел. И не одну. Фигурально выражаясь, конечно.

Адрес привёл меня к двухэтажному особняку на окраине Подольска, за глухим зелёным забором. Не дворец, но и не сарай. Сдержанная такая богатость, без позолоты и львов на воротах. Орлов в этом смысле был полной противоположностью Дроздову с его тремя подбородками и BMW размером с микроавтобус.

Меня встретил Андрей у входа. Лет тридцать пять, костюм без галстука, аура — ровный серый деловой фон, ни тепла, ни злобы. Функция при хозяине. Провёл меня внутрь, через холл, в просторный кабинет с книжными полками и большим столом у окна.

Орлов сидел не за столом, а в кресле сбоку, у журнального столика. Поднялся, когда я вошёл.

— Геннадий. — Протянул руку. — Рад, что выбрались.

Я пожал. Сухая крепкая ладонь, ничего лишнего. Интерфейс выдал ту же зеркально-стальную гладь, что и в моей «Киа» почти неделю назад. На язык легла солёная морская вода, холодная, без единого всплеска. Читать нечего. Человек-сейф. Как они это делают⁈

— Вадим Сергеевич.

— Присаживайтесь. Кофе?

— Воды.

Андрей бесшумно поставил передо мной стакан и вышел, прикрыв дверь. Мы остались вдвоём.

Орлов опустился обратно в кресло, закинул ногу на ногу. Держался он как хозяин положения. Спокойно, чуть снисходительно, с лёгкой улыбкой, которая бывает у человека, заранее знающего, чем закончится разговор.

— Я надеюсь, вы за эти дни всё взвесили, — начал он. — Предложение моё, я считаю, более чем щедрое. Я даю вам деньги на ангар, свои каналы поставок, защиту от всякой мелочи, которая вас сейчас кусает. Вы даёте имя и репутацию. Тридцать процентов — это, по нынешним временам, по-божески. Я знаю людей, которые за вход в их структуру брали половину и не краснели.

Я отпил воды. Поставил стакан.

— Вадим Сергеевич, я предложение помню. И ценю. Правда. — Я говорил мягко, без напора. — Но давайте я вам встречно изложу, как это вижу я. Мне не нужны деньги на ангар. У меня на ангар они есть. Мне не нужны ваши тридцать процентов в моём деле. А вот что мне нужно — так это спокойный тыл. Поэтому я предлагаю другое. Не доля, а партнёрство по поставкам. Вы заводите ко мне запчасти по своим каналам, по своей цене, я беру у вас объём. Стабильно, вдолгую. Вы зарабатываете на обороте, я — на качестве и потоке. И никто никому не лезет в учредители.

Это была та самая схема, которую я крутил с самого начала и проговаривал с Ройтманом. Чистая, без захода в капитал. Дать Орлову заработать, но не пустить в дом.

Улыбка с лица Орлова сползла. Медленно.

— То есть, — сказал он, и в голосе прорезался металл, — я тебе предлагаю войти в круг, прикрыть, поднять на новый уровень, а ты мне — стать твоим поставщиком гаек? Снабженцем при таксисте?

Стальная гладь его ауры дрогнула. По краю прошла рыжая муть. Не ярость даже, скорее уязвлённое самолюбие сильного игрока, которому впервые за долгое время сказали «нет» там, где он ждал «спасибо».

— Я, Геннадий, людей в свою орбиту не каждый день зову, — продолжил он, чуть подавшись вперёд. — А ты носом воротишь. Будто я к тебе одолжение пришёл просить. Ты понимаешь вообще, с кем разговариваешь?

Вот теперь стало интересно.

Я выдержал паузу. Дал ему договорить, дал рыжей мути расползтись по ауре. А потом наклонился к столику и заговорил тихо. Так, что ему пришлось вслушиваться.

— Вадим Сергеевич. Раз уж вы так вопрос ставите — кто с кем разговаривает, — давайте я вам кое-что расскажу. Из недавнего.

Он молчал. Смотрел на меня.

— Вы тогда, в моей машине, сказали хорошую вещь. Что Дроздова вы списываете. Что он слишком много на себя нагрёб, что вы его выводите из круга. Я вам, признаться, поверил. Выдохнул. Подумал — ну вот, одной головной болью меньше, взрослые люди договорились, депутата придержали. Я в этом направлении я позволил себе расслабиться. Знаете, я привык доверять людям. Особенно такого статуса как вы.

Я отпил ещё воды, не отрывая от него взгляда. Толку от зрительного контакта с этим человеком было ноль, читать всё равно нечего. Но смотреть в глаза, когда говоришь такое, надо.

— А вчера ваш списанный подопечный, — я выделил это слово голосом, — нашёл по старой памяти жадного майора в ГАИ. И этот майор подбросил мне в машину пистолет. Своими руками, под собственный регистратор. С готовым протоколом, с понятыми, со следственной группой по вызову. Статья двести двадцать вторая. Я вчера, Вадим Сергеевич, был в одном шаге от того, чтобы собирать самому себе передачку и учиться вязать веники на зоне.

Рыжая муть в его ауре замерла. Поползла обратно, сменяясь чем-то ровным и холодным. Он слушал очень внимательно.

— И вот я сижу и думаю, — продолжил я. — Как-то неубедительно вы команду «фу» даёте, господин Орлов. Вы мне говорите — я твоего депутата вывел, не беспокойся. А депутат ваш в это время чуть меня не закрыл. Так, может, вы его не настолько вывели, как мне обрисовали? Или, может, вывели, а он этого не понял и брыкается? В любом случае получается, что после ваших слов спокойнее мне не стало. Стало хуже. По вашей, простите, милости.

Я откинулся на спинку. Дал тишине повисеть.

— Так что условия, которые я озвучил, я менять не намерен. Партнёрство по поставкам. Без долей. Я к вам в дом не лезу — и вы ко мне не лезете.

Орлов молчал.

Долго молчал. Секунд десять, может, пятнадцать. Для такого разговора — вечность. Гладь его ауры стояла недвижимая, и я уже не понимал, что у него в голове. Хорошо это или плохо — не понятно, но, тем не менее, сейф захлопнулся наглухо.

Потом он встал. Прошёл к окну, заложив руки за спину. Постоял, глядя на свой ухоженный двор. Я не торопил. Я в такие моменты вообще предпочитаю не дышать громко.

— Косяк, — сказал он наконец, не оборачиваясь.

— Что, простите?

— Косяк, говорю. — Он повернулся. Лицо ровное, но злость с него ушла. — Мой. Я сказал, что Дроздова придержу, а он у меня из-под руки дёрнулся. Это мой недогляд. Я знаете, был уверен, что он понял. Видать, не до конца.

Он вернулся к креслу. Сел. Посмотрел на меня уже иначе — без снисходительности, по-деловому.

— Считай, что договорились, Геннадий. По поставкам. Без долей. Документы с Андреем оформите, он юриста подключит, я скажу. — Уголок рта дёрнулся. — Упрямый ты. Но упрямство твоё, я смотрю, не дурацкое. Надеюсь, сработаемся.

— И я надеюсь, — сказал я.

Он встал, протянул руку. Я поднялся, пожал. Соль на языке держалась ровно, без перемен. Каким он сел в этот разговор, таким и вышел — закрытым, цельным, без щелей. Но что-то всё же сместилось. Не в ауре. В раскладе.

Я вышел из особняка под нежаркое апрельское солнце, сел в «Киа» и минуту просто сидел, не заводя мотор.

Получилось. Я зашёл к человеку, который держит двенадцать сервисов и половину местной верхушки за разные места, и вышел оттуда, не сдав ни пяди. Без доли в моём деле, без троянского коня. А ведь он мог упереться. Мог психануть всерьёз, не на словах.

Зараза, а ведь сработала именно история с майором. Если бы Дроздов вчера не дёрнулся, мне нечем было бы крыть его «кто ты такой». А так — депутат сам, своими руками, подсунул мне аргумент. Спасибо тебе, Олег Константинович. Удружил, сам того не желая.

Я усмехнулся и повернул ключ.

До дома я доехал к обеду. Поел без особого аппетита — гречка с курицей, — и набрал Романова.

Он ответил сразу, будто держал телефон в руке.

— Геннадий.

— Дмитрий Андреевич. Не отвлекаю?

— От чего тут отвлекать. Сижу, документацию по тендеру вычитываю, глаза уже квадратные. Рад тебя слышать.

Голос у него был тёплый. Тот спокойный сапфировый тон, который я научился слышать в нём даже по телефону, хотя интерфейс через трубку и не работал.

— Как сам? — спросил он. — Я слышал, у тебя там в сервисе движуха, расширяешься.

— Расширяюсь потихоньку. Гаражи вокруг скупаю, чтоб землю под ангар собрать. Хлопотно, но интересно.

— Землю — это правильно. — Он хмыкнул. — Землю под собой держать надо. Это не запчасти, её не подвезут заново, если упустишь.

Мы поговорили о его фильтрах, о тендере, который он недавно взял хитрой стратегией — не демпингом, а гарантией и сервисом. Я слушал и ловил себя на том, что мне просто хорошо. Без подтекста, без расчёта. Сидит немолодой мужик в Москве, рассказывает про промышленную вентиляцию, а у меня внутри что-то отогревается.

Тридцать семь лет у меня — что у Гены, что у Макса — не было человека, которому можно вот так позвонить среди дня без повода. Чтоб не по делу. Чтоб просто.

Про дачу он не спросил. Ни словом. Я увёз туда напуганную женщину с младенцем — он за три минуты по телефону всё решил и теперь даже не интересуется, как там, кто там, надолго ли. Ему было достаточно, что я попросил. И эта его деликатность царапала сильнее любых вопросов.

— Ты заезжай, — сказал он под конец. — Без повода. Чаю попьём. У меня тут хороший, мне сестра из Воронежа привезла, с чабрецом.

— Заеду, — пообещал я. И сам почувствовал, что не из вежливости. — На днях вырвусь.

Положил трубку и посидел немного с телефоном в руке.

Потом открыл защищённую почту и написал Елене коротко, без имён: «Как там С.? Всё спокойно?»

Ответ пришёл минут через двадцать, пока я мыл посуду. «Спокойно. Звонила вчера по видео. Тепло, тихо. Малыш спит хорошо. Спасибо вам». И отдельной строкой, ниже: «Я этого не забуду».

Я закрыл почту. Хорошо. Поле расчищается. Светлана с ребёнком в тепле, на даче у Романова, под охраной посёлка. Дети Елены вот-вот разъедутся. Папка у Ройтмана в сейфе ждёт. У Дроздова скоро начнутся жаркие денечки.

А сейчас мне хотелось другого. Совсем не шахмат.

Я набрал Леру.

— Солнце моё, — начал я.

В трубке хихикнули.

— Так-так. С чего это вдруг такие нежности среди бела дня?

— А что, нельзя?

— Можно. Просто непривычно. — Я слышал, как она улыбается. — Ты обычно «Лер» да «Лер». А тут солнце. Чего хочешь, признавайся.

— Как ты насчёт вкусного ужина?

— Мы идём в ресторан? — оживилась она.

— Нет. — Я выдержал паузу. — Я хочу приготовить тебе пасту. Сам. Буду у тебя в шесть.

Заминка на той стороне.

— Нет, — поправил я сам себя. — В полшестого.

— Через два часа, — сказала Лера.

Я засмеялся.

— Ты так соскучилась по еде?

— Дурак ты, Гена. — В голосе не было ни капли обиды, наоборот. — По тебе я соскучилась. По еде твоей конечно тоже, но это во вторую очередь.

— Через два часа буду, — сказал я. — Готовь тарелки.

В супермаркете я взял корзину и пошёл по рядам, как по списку, который держал в голове.

Паста — нормальная, итальянская, из твёрдых сортов, спагетти. Не та дешёвая, что слипается в комок. Гуанчале в наших краях искать бесполезно, так что взял хорошую бекониную грудинку, плотную, с правильными прожилками. Пармезан — кусок, не тёртый в пакетике. Яйца, самые свежие, какие нашёл. Чёрный перец горошком, мельницу у Леры я видел. Карбонара — простая вещь, но простую вещь испортить как раз легче всего, тут весь фокус в свежести и в руках.

Я повертел в голове том-ям. Заманчиво, но нет. Кокосовое молоко, паста чили, лемонграсс — и мой гастрит мне этого вечером не простит. Карбонара куда безопаснее. И ей понравится, я знал.

На кассе добавил пучок рукколы, помидоры черри и бутылку приличного белого для Леры. Себе — клюквенный морс в стекле, раз уж алкоголь мне почти заказан. Ну а там как уже получится.

Расплатился, загрузил пакеты в багажник.

К коттеджному посёлку Леры я подъехал почти одновременно с ней. Её серебристый кроссовер вкатился в ворота передо мной, я следом. Тёмная «Камри» Володи притормозила у обочины, мигнула фарами и укатила — рабочий день безопасника на этом, видимо, заканчивался.

Я припарковался, заглушил мотор. Лера уже выходила из машины — в рабочем, в строгом сером, с собранными волосами и усталостью в плечах после офиса.

Я подошёл, приобнял. Она прижалась, обхватила меня в ответ, и мы постояли так. Долго, наверное с минуту. Просто стояли посреди двора, и я чувствовал, как с неё медленно сходит дневное напряжение.

Интерфейс выдал ровный тёплый янтарь, без единой ноты тревоги. На язык уже привычно легла мягкая карамель.

— Ну что, — сказала она наконец, не отстраняясь. — Будешь кормить голодную даму?

— Буду, — сказал я. — Пошли.

На кухне у Леры всё было дизайнерское и в основном бесполезное — мраморный остров, медные кастрюли на крючках, которыми, по-моему, ни разу не пользовались. Я скинул куртку, закатал рукава рубашки и принялся раскладывать продукты по столу.

— Так, — сказал я, открывая бутылку вина. — Твоя задача — сидеть вон там, на табурете, пить вино и не мешать. Изредка можно восхищаться.

— Какой деспот. — Лера налила себе бокала, забралась на высокий табурет у острова, подобрала под себя ногу. — А я думала, помогать буду.

— Можешь натереть пармезан. Если обещаешь не съесть половину в процессе.

— Не обещаю.

Я поставил большую кастрюлю с водой на огонь, бросил соли — хорошо так, по-настоящему, вода для пасты должна быть как море. Пока закипало, нарезал бекон тонкими брусочками. Положил на сухую сковороду, без масла, на средний огонь. Сало начало вытапливаться, по кухне поплыл запах жареной грудинки, и Лера за моей спиной издала что-то среднее между стоном и смешком.

— Гена, это нечестно. Я с обеда не ела. И то — там был лишь перекус.

— Терпи. Хорошее быстро не бывает.

Я разбил в миску яйца — два целых и пару желтков сверху, для густоты. Натёртый Лерой пармезан отправил туда же, перемолол щедро чёрного перца, размешал вилкой до однородной кремовой массы. Никаких сливок. Сливки в карбонару кладут только варвары и рестораны для тех, кто не знает разницы.

Спагетти ушли в кипяток. Я выставил таймер в голове — минута до состояния аль денте, недоварить самую малость, оно потом дойдёт в сковороде.

— Ты так уверенно всё это делаешь, — сказала Лера. Она уже не подкалывала, смотрела внимательно. — Откуда таксист умеет готовить карбонару?

Я на секунду замер над сковородой.

— Жизнь научила, — сказал я, и это была чистая правда. — Один умный человек когда-то сказал мне: если хочешь что-то понять в стране, ешь её еду и готовь её сам. Я много где побывал.

Это тоже была правда. Просто побывал не Гена.

— Загадочный ты, — пробормотала она, но без нажима. Отпила вина.

Спагетти я выловил щипцами прямо в сковороду с беконом, не сливая полностью, плеснул туда же полполовника крахмальной воды. Снял с огня — это важный момент, на огне яйцо свернётся в омлет, и вся магия пропадёт. И только потом, на снятой сковороде, влил яичную смесь, быстро вращая спагетти щипцами. Соус схватывался, обволакивал каждую нить, становился глянцевым и кремовым.

— Тарелки, — скомандовал я.

Лера спрыгнула с табурета, подала две подогретые тарелки — я попросил их сунуть в духовку заранее, на минимальный огонь. Она сделала все, как нужно.

Я разложил пасту, крутя её щипцами в аккуратные гнёзда. Сверху — ещё пармезана, ещё перца, пару брусочков самого хрустящего бекона для красоты.

— Всё. Садись, пока горячее.

Ели мы за маленьким столом у окна, не в большой парадной столовой. Так было уютнее.

Лера намотала спагетти на вилку, отправила в рот — и закрыла глаза.

— Так, — сказала она, прожевав. — Я выхожу за тебя замуж. Прямо сейчас. Из-за пасты.

— Серьёзный мотив.

— Самый серьёзный из возможных. — Она подцепила ещё. — Гена, это правда вкусно. Не «вкусно для холостяка». Просто вкусно. В ресторане на Патриках за такую тарелку три тысячи берут и ещё нос задирают.

— В ресторане на Патриках в неё сливок нальют, — сказал я. — И всё испортят.

Янтарь её ауры стоял ровно, плотно, тёплый до самого края. Без расчёта, без подспудной тревоги, без той серой ряби, что висела на ней первое время после нашего знакомства, после Кирилла. Чистый человек напротив, которому хорошо. Мне от этого самому делалось хорошо так, что слегка отпускало в груди.

Мы говорили о ерунде. О её работе, о том, как смешно секретарша Маша всё ещё боится перепутать сорта кофе. Я рассказал про Мишку и мужика на «Крузаке» с гнутым диском, и Лера хохотала, прикрывая рот рукой.

— Пацан-то твой растёт боец, — сказала она.

— Растёт. Я в его годы был, наверное, наглее. Но он догоняет.

Про утреннюю встречу с Орловым я не сказал. И про вчерашнего майора не сказал. Не за этим столом, не сегодня. Сегодня был вечер карбонары, а не сводок с фронта. Захочет — расскажу потом, что можно.

Она подливала себе вина, я цедил морс. В какой-то момент она, не глядя на меня, накрыла мою руку своей на столе. Просто положила ладонь сверху и оставила. Я перевернул кисть, переплёл пальцы.

— Спасибо, что приехал, — сказала она тихо. — Я сегодня весь день на этих контрактах сидела, думала, сдохну от тоски. А ты позвонил «солнце моё» — и всё, я как дура три часа до вечера считала.

— Не дура, — сказал я. — Ты соскучилась просто, наверное.

— Это банально.

— Это правда. Банально и правда — это не всегда одно и то же. Кстати, я тоже.

Посуду мы помыли вдвоём. Я мыл, она вытирала и расставляла, и периодически мы пихались бёдрами у раковины, как два подростка. Потом перебрались в гостиную, к камину.

Я разжёг огонь — берёзовые дрова занялись быстро, затрещали, и по комнате пошло сухое живое тепло. Лера принесла плед, опустилась на ковёр рядом со мной, прижалась плечом. Мы смотрели на пламя и почти не разговаривали. Слова кончились, и хорошо, что кончились, — остались только тепло огня, тяжесть её головы у меня на плече и медленная карамель на языке.

Интерфейс в этот вечер вёл себя странно. Он не лез вперёд, не выдавал галлюцинаций. Просто давал ровное, спокойное знание: ей хорошо, ей тепло, она здесь и сейчас вся со мной. И когда тёплый янтарь стал густеть, наливаться изнутри оранжевым, медленным и плотным, я понял это раньше, чем она шевельнулась.

Я повернулся к ней. Она подняла лицо. В отблесках огня глаза у неё были тёмные, глубокие.

Дальше слова были не нужны совсем. Я чувствовал её всю — каждое её движение за секунду до того, как все случилось, каждое желание раньше, чем она успевала его осознать. Где замедлить, где не торопиться, где просто быть рядом. Никакого страха, который ещё недавно прятался под её желанием, в этот вечер не проступил ни разу. Только густое тёплое золото, в котором мы оба и растворились.

Потом мы лежали на том же диване в гостиной, под пледом, огонь в камине уже давно прогорал до углей. Лера дышала ровно, уткнувшись мне в плечо, уже почти во сне.

— Гена, — пробормотала она.

— М?

— Ты иногда будто читаешь меня. Прямо насквозь.

Я улыбнулся в темноту.

— Просто внимательный, — сказал я.

— Угу. — Она зевнула. — Внимательный он. Спи давай, внимательный.

И уснула.

Я лежал, смотрел на затухающие угли и слушал её дыхание. День получился длинный. Утром — Орлов с его стальной аурой и тридцатью процентами, которые я не отдал. Днём — Романов с его предложением чая с чабрецом, до которого я обязательно доеду. Вечером — мы с Лерой. Карбонара, камин, и любимый человек под боком.

В той жизни Макс Викторов ворочал миллиардами, дарил женщинам машины и квартиры на Золотой миле, и ни одна из них не уснула вот так — уткнувшись в плечо, доверчиво, без задней мысли. А сейчас у меня треснутый телефон, арендованная «Киа», съемная хрущёвка в Серпухове и эта женщина, которая считала три часа до вечера, потому что я сказал ей «солнце моё».

Идиотом я себя сегодня утром обозвал не зря. Но вот сейчас, под этот плед, под угли в камине, мне казалось, что хоть в чём-то я в кои-то веки поступил по-умному.

Угли осели с тихим шорохом. Я закрыл глаза и уснул без снов.

Глава 8

Проснулся я от того, что кто-то возился на кухне. Тихо, аккуратно, но я всё равно услышал. Оттуда шел аромат кофе, поджаренного хлеба и бекона, который шкварчал на сковороде. Желудок отозвался первым, раньше головы.

Я полежал ещё минуту, посмотрел на камин и потом встал, натянул брюки и тихонько пошёл в зону кухни.

Лера стояла у плиты спиной ко мне. В сером халате, волосы собраны наспех, в ушах белые капельки наушников. Качала головой в такт чему-то своему. Меня не слышала.

Я подкрался сзади и обнял её за талию.

Она взвизгнула, дёрнулась, чуть не выронила лопатку. Выдернула один наушник, прижала руку к груди.

— Гена! Зараза такая, я чуть яичницу на пол не отправила.

— Прости. — Я и не думал каяться, мне было смешно. — Не удержался.

— Не удержался он. — Она положила капельки на столешницу у плиты, перевернула бекон. — Ты чего проснулся-то, рано же ещё. Семи нет.

— Это другой вопрос. — Я налил себе воды из кувшина, отпил. — Ты лучше скажи, как тебе удалось встать так, что я не услышал? Первый раз так, между прочим.

Лера обернулась, улыбнулась хитро.

— Тренировки, Гена. Когда-то же у меня должно было получиться выбраться с твоих объятий тихонько.

Интерфейс с утра ещё дремал, толком не включился, но и без него я видел: ей хорошо. Лёгкая, домашняя, без брони, в которую она упаковывалась для офиса.

— Завтрак через пять минут, — сказала она.

— Я тогда в душ.

— Только быстро. А то остынет, а холодный бекон ест только варвар.

— Я быстро — до буйков и обратно, — крикнул я уже с лестницы.

Завтракали на кухне, у того же маленького стола, за которым вчера ели карбонару. Яичница с беконом, тосты, кофе. Просто и нормально. Без поваров в белых фартуках, без керамики ручной работы.

Лера ела и одновременно листала телефон, хмурилась на что-то рабочее, потом откладывала, потом снова брала. Я не лез. Знал это состояние, когда день ещё не начался, а голова уже в офисе.

— Узбеки прислали спецификацию, — сказала она наконец, отодвигая телефон экраном вниз. — На ночь глядя. Теперь до обеда буду разгребать.

— Разгребёшь. Ты у меня молодец.

— У тебя, — фыркнула она, но довольно. — Совсем меня присвоил.

После завтрака она засобиралась. Я смотрел, как она переодевается из халата в строгое, как стягивает волосы, как меняется на глазах — из тёплой утренней Леры в Валерию Сергеевну, владелицу бизнеса. Телефон тренькнул.

— Володя подъехал, — сказала она, глянув в окно. — Уже у ворот стоит.

— А я тогда в Серпухов. Надо в «Диагност» заглянуть, давно не был.

— Да уж, бизнес нельзя на самотек пускать. — Сказала она, но без упрёка.

Я поцеловал её в прихожей, дольше, чем собирался. Она уперлась ладонью мне в грудь, засмеялась.

— Всё, всё. Иди, работяга. И я поеду.

Мы вышли вместе. Её серебристый кроссовер выкатился первым, тёмная «Камри» Володи пристроилась следом. Я сел в свою «Киа», завёл, дал прогреться. Посмотрел, как обе машины уходят к воротам, и сам поехал за ними. Только они поехали на север, а я на юг.

К «Диагносту» я подъехал к десяти. Поставил машину на привычное место у бордюра, заглушил мотор. И не вышел сразу.

Что-то меня держало.

Я сидел и смотрел на сервис. На чёрный баннер с глазом в лупе, на слоган «Видим насквозь», который мы с Олей так долго утрясали. На ворота второго бокса, где у нас теперь шиномонтаж. На вывеску. Взгляд цеплялся то за одно, то за другое, и где-то на краю сознания крутилась мысль. Маленькая, неоформленная. Будто слово вертится на языке, а вспомнить не можешь.

Аналитик внутри меня насторожился. Он эти ощущения уважал. Когда подсознание что-то собрало раньше головы.

Я эту мысль уже почти ухватил.

И тут из ворот вышел Толян, увидел меня, обрадовался, махнул рукой. Мысль сорвалась окончательно, как рыба с крючка. Ушла на глубину.

Я чертыхнулся про себя и вылез из машины.

— Шеф! — Толян крепко пожал мне руку. — Живой. Совсем пропадал где-то.

— Живее всех живых, Толь, — хмыкнул я. — Как у нас?

— У нас порядок. — Он повёл меня к боксу. — Ремонт и диагностика идут ровно, запись плотная, до конца недели как обычно забито. А вот шинка кончается. Сезон сдулся, последние переобуваются. Димка сегодня полдня курит бамбук.

— Тогда перебрасывай ребят на подручное, раз шинка просела. — Я заглянул в основной бокс, где на подъёмнике висел чей-то «Солярис». — Пусть у тебя в ремонте помогают, по мелочи. Заодно и поднатаскаешь ребят.

— Сделаю.

Я кивнул и достал телефон. Жилин. Палыч давал мне его контакт под крышу для бабушки, и мужики тогда сработали чисто, без халтуры. А мне теперь нужен был не ремонт сеней. Мне нужен был ангар.

— Петр Иванович, день добрый. Это Гена.

— О, Геннадий Дмитрич. — Голос у Жилина был окающий, неспешный. — Доброго. Крыша-то как, не течёт?

— Крыша стоит как влитая, спасибо. Я по другому вопросу. Вы только кровлей занимаетесь или по металлоконструкциям тоже работаете?

Жилин крякнул в трубку.

— Не, мы по железу не лезем. Мы кровельщики, наше дело — стропила да черепица. А чего надо-то?

— Ангар надо собрать. Большой, под СТО. Чтоб несколько постов, ворота, всё как положено.

— О-о, — протянул он уважительно. — Размахнулся ты, Геннадий Дмитрич. Сами не возьмёмся, врать не буду. Но! Есть у меня на примете человечек один, как раз по быстровозводимым ангарам да по каркасам спец. Толковый, не рвач. Я ему звякну, спрошу. Дня через два тебе перезвоню, лады?

— Лады, Петр Иванович. Буду ждать.

Я попрощался, убрал телефон. Зашёл в подсобку, налил себе растворимого кофе — дрянь, конечно, но горячая. Встал у двери со стаканчиком, смотрел, как Толян раскручивает что-то под «Солярисом», как Серёга подаёт ему инструмент, как Димка поглядывает, чем бы заняться полезным.

Хорошая картинка. Тёплая. Я всё это построил почти с нуля.

И тут взгляд снова зацепился. За электрощиток на стене. За серую коробку с автоматами.

Щёлкнуло.

Я даже стаканчик опустил.

Я поставил недопитый кофе на стол. Постоял секунду.

— Толя, — окликнул я. — Я поехал. Сегодня уже не вернусь, дела.

— Да понял, понял. Не суетись, всё держим.

Я вышел, сел в машину. Завёл. И сам не до конца понимая зачем, поехал не домой и не к Лере. Поехал на Ивановское кладбище.

На парковке у ворот стояло машин пять, не больше. Будний день, утро, народу мало. Я оставил «Киа» с краю, у самого забора, и вошел на территорию за ворота.

Я тут был впервые. В смысле — я, Макс. А вот Гена тут уже был. Один раз. Ровно год назад. Когда хоронил Лёху.

Тело помнило дорогу. Я это заметил по тому, как ноги сами повели меня вглубь, мимо главной аллеи, направо, потом по узкой тропке между оградками. Я не думал, куда иду. Просто шёл, и какой-то внутренний навигатор, прошитый в мышцах и в чужой памяти, вёл меня сам.

Апрель тут был другой, не городской. Под ногами чавкала раскисшая земля, кое-где ещё лежал серый ноздреватый снег в тени оградок. Голые ветки, мокрые чёрные стволы. Где-то каркала ворона, одиноко и противно. Пахло прелой листвой и талой водой, и от этого запаха было муторно.

Интерфейс молчал. Тут не из кого было считывать эмоции, кроме ворон. И слава богу. Мне хватало своих.

Я свернул в очередной ряд и остановился.

У деревянного креста с овальной фотографией Лёхи сидела на корточках фигура. Женская. В чёрном платке, в тёмном пальто. Она что-то поправляла у подножия — то ли цветы, то ли венок.

Я подошёл ближе. Под ногами хрустнула ветка. Фигура повернулась.

Оля.

Лицо у неё было заплаканное. Глаза красные, припухшие, нос покраснел от холода и слёз. Она смотрела на меня снизу вверх, и в первую секунду будто не узнала.

— Здравствуй, Оля, — сказал я тихо.

— Гена. — Она поднялась, торопливо вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Здравствуй. Ты тоже пришел?

— Да я… — Я запнулся. Объяснить, почему я тут, я не мог. Сам толком не знал. Гена знал. — Вот накатило. Решил приехать.

Я посмотрел на крест. На фотографию. Молодое лицо, открытое, чуть смущённое, как у людей, которые не любят фотографироваться. На нем ему было двадцать пять. Под фото — даты. Между ними слишком короткий промежуток.

Алексей Курочкин. Лёха.

Мы оба молчали. Ворона наверху каркнула снова и наконец улетела.

— Я сюда часто прихожу, — сказала Оля. Голос у неё дрогнул, но она держалась. — Раз в неделю точно. Иногда чаще. Тёму с мамой оставляю, а сама еду. Поговорить.

Она снова присела, поправила пластмассовый венок, который чуть съехал набок. Руки у неё мёрзли, пальцы покраснели, но она будто не замечала.

— Дура, да? — Она усмехнулась, и от этой усмешки у меня кольнуло где-то под рёбрами. — С крестом разговаривать. Мама говорит, перестань, изведёшь себя. А я не могу. Где мне ещё с ним поговорить.

— Не дура, — сказал я. — Нормально это.

Она кивнула, будто разрешения ждала.

— Мы ведь бедно жили, Ген. — Она говорила, глядя на фото, не на меня. — Совсем. Зарплата у него копеечная была, у меня тоже. Снимали ту однушку, ну ты знаешь. Тёма маленький, всё на него. Бывало, до зарплаты каждую копейку считали. — Она шмыгнула носом. — А я ни о чём не жалею. Веришь? Вот ни капельки. Потому что он… он всегда был рядом. Опора. Я за ним как за стеной была, ты понимаешь⁈

У меня в горле встал ком. Я видел, как она поднималась после его смерти — медленно, через силу, с ребёнком на руках. Видел эту золотистую ауру надежды, которая пробивалась у неё даже сквозь горе.

— Он так радовался, когда вы сервис открыли, — продолжала Оля. Голос всё-таки сорвался, она всхлипнула. — Прибегал домой, рассказывал. «Оль, представляешь, своё дело! Гена говорит, через год расширимся, машину возьмём нормальную, на море поедем». — Она засмеялась сквозь слёзы. — Какое море, господи. Не нужно мне никакое море. Мне он нужен был. Живой.

Она закрыла лицо ладонями и заплакала. По-настоящему, в голос, как плачут, когда долго держали в себе и больше не можешь.

Я шагнул к ней, положил руку на плечо. Не знал, что говорить. Все слова, которые приходили в голову, были пустые, картонные. «Держись», «всё пройдёт», «он бы не хотел, чтоб ты так». Дрянь это всё, а не слова. Я молчал и просто держал руку у неё на плече, чувствуя, как она вздрагивает.

— Сколько планов было, Ген, — выговорила она, не отнимая ладоней от лица. — Мы Тёму в садик собирались хороший. Мечтали из съёмной съехать, копить начать. Лёша же моря никогда не видел, представляешь? Двадцать пять лет — и моря не видел. Всё «потом, потом, вот заработаем». А никакого «потом» не случилось. Закончилось всё. В одну ночь.

Она опустила руки. Лицо мокрое, глаза опухшие, но смотрела она теперь прямо на меня.

— За что, Гена? Ну за что? Кому он помешал? Он мухи в жизни не обидел. Он просто работал. Просто хотел, чтоб у нас всё было.

И вот тут аналитик внутри меня заткнулся. Совсем. Со своими схемами, многоходовками, флешками и переговорными позициями. Потому что на это у него ответа не было. Не на «за что». Ни за что. Просто жадному человеку понадобился чужой кусок земли, и он его взял. А Лёха оказался на пути.

— Я не знаю, за что, Оль, — сказал я честно. — Нет тут никакого «за что». Просто подонок один решил, что ему можно. И не подумал о людях.

Она вытерла лицо концом платка. Дышала прерывисто, но плакать перестала.

— Дроздов, — сказала она тихо. Не вопрос. — Я знаю, Ген. Не дура. Все же говорят. И ты с ним возишься, я видела, в газете писали.

Я смотрел на неё. На крест за её спиной. На молодое смущённое лицо под мокрым стеклом.

И сказал то, чего, наверное, говорить не стоило. Что любой грамотный человек на моём месте проглотил бы. Не давать обещаний, которые можешь не сдержать, — первое правило. Я это правило знал лучше всех.

Но я уже не совсем Макс.

— Скоро виновный будет наказан, Оля, — сказал я. — Я тебе обещаю.

Она замерла. Посмотрела на меня очень серьёзно, без слёз уже, в упор.

— Это правда?

— Правда.

— Ты не просто так это говоришь? — Она шагнула ближе. — Не чтоб меня успокоить?

— Не чтоб успокоить. — Я выдержал её взгляд. — Я редко обещаю. Но если обещаю — делаю. Будет наказан. Не сегодня, может, не завтра. Но будет. За Лёху, за гараж, за всё.

Оля смотрела на меня ещё долго. Потом медленно кивнула. И в этом её кивке было столько веры в меня, что мне стало не по себе. Тяжело. Она поверила сразу, целиком, без оговорок. Как верят, когда больше не на что опереться.

— Я тебе верю, Гена, — сказала она. — Ты… ты другой стал, знаешь? После Лёши. Раньше ты добрый был, но какой-то… растерянный, что ли. А теперь будто на ногах твёрдо стоишь. Лёша бы порадовался, что ты выкарабкался.

Я промолчал. Что тут скажешь. Я не выкарабкался. Я просто другой человек в его теле. Но ей этого знать не нужно.

— Тёма как? — спросил я, чтоб увести разговор.

Лицо у неё чуть посветлело.

— Растёт. В садик ходит, тот самый, хороший, и от дома не далеко. Перчатки твои с машинками не снимает, спит в них чуть ли не. — Она слабо улыбнулась. — Папу вспоминает. Говорит, папа на небе машинки чинит. Я не разубеждаю. Пусть так.

Я кивнул. Горло опять перехватило.

Мы постояли ещё немного у креста, молча. Потом Оля поправила платок, подобрала пустой пакет, в котором, видно, приносила что-то.

— Пойду я, Ген. Тёму скоро забирать. Мама ждёт. — Она помолчала. — Спасибо тебе. Что приехал. Что не один он тут сегодня был. И за слова твои.

— Тебя подвезти?

— Не. Я на автобусе. Я привыкла уже, своим ходом. — Она шагнула, потом обернулась. — Гена. Ты только себя береги. Слышишь? Ты теперь… ты много кому нужен. И Тёме, и мне, и мужикам в сервисе. Не лезь на рожон.

— Не полезу, — соврал я.

Она поняла, что соврал. Усмехнулась грустно и пошла по тропке к выходу, маленькая, в чёрном платке, между голых мокрых деревьев.

Я остался один у могилы.

Стоял, смотрел на фотографию. Лёха смотрел на меня в ответ, чуть смущённо, навсегда двадцатипятилетний.

— Извини, что так получилось, — сказал я ему тихо. Вслух. Глупо, конечно, разговаривать с крестом, Оля права. Но я всё равно сказал. — Я помогу твоей семье. Слово.

Ворон не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает с веток талая вода. Кап. Кап. Кап.

Я постоял ещё минуту и пошёл к выходу.

В машину я сел и не сразу завёл мотор. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел перед собой на серый кладбищенский забор.

Опустошён. Вот точное слово. Будто из меня выкачали всё, до донышка. Ни злости, ни азарта, ни каких-то стратегических раскладов. Пусто. В голове крутилось Олино «за что» и не находило ответа, потому что ответа не было.

В прошлой жизни я хоронил знакомых. Партнёров, конкурентов, пару человек из совета директоров. Ходил на отпевания в дорогих костюмах, жал руки вдовам, говорил правильные слова о невосполнимой утрате. И ничего не чувствовал. Совсем. Галочка в ежедневнике, протокольное мероприятие. Сел в машину — забыл.

А тут стоял у деревянного креста чужого мне парня и едва сдерживался, чтоб самому не заплакать.

Тело Гены, что ли. Его это горе, его друг, его слёзы где-то внутри, в мышечной памяти, в нервах. А может, и не только тело. Может, я сам за это время оброс чем-то живым, чего у Макса Викторова отродясь не было.

Идиот сентиментальный, сказал я себе. И тут же подумал — ну и ладно. Лучше так, чем как раньше.

Я завёл мотор и поехал домой.

Домой я дотащился на автопилоте, не помня дороги. Поднялся к себе, бросил куртку на стул. Есть не хотелось, работать не хотелось, думать о Орлове, Каспаряне, Захарове и прочей шахматной швали не хотелось вообще.

Мне нужна была тишина. Настоящая, не та, что в пустой квартире, а та, в которой замолкает голова.

И я знал, где её взять.

Я спустился к Тамаре Ильиничне, позвонил в дверь. За дверью сразу загрохотало, заскреблось, и низкий радостный вой возвестил, что Барон меня учуял раньше, чем хозяйка дошла до замка.

— Геночка! — Тамара Ильинична открыла, в фартуке, с полотенцем через плечо. — А я как раз думала, кто Барона выгуляет, у меня колено разнылось с утра, спасу нет. На погоду, видать.

— Я выгуляю. — Барон уже скакал вокруг меня, бил хвостом по стене так, что фотографии в коридоре подрагивали. — Мы надолго.

— Да гуляйте сколько хотите, ему только в радость. — Она пристегнула поводок, сунула мне в руку. — А ты чего смурной такой? Случилось чего?

— Устал просто. — Я потрепал Барона по голове. — Сейчас вот с этим товарищем подышу — отпустит.

— Ну подыши, подыши. — Она глянула на меня внимательно, по-докторски. — Светлый ты обычно, а сегодня вон какой пасмурный. Зашёл бы потом на чай.

— Зайду, — пообещал я. На этот раз, кажется, не соврал.

Мы вышли во двор. И как только Барон оказался рядом, в радиусе своих десяти метров, интерфейс выключился. Полностью. Будто кто-то щёлкнул рубильником и оборвал весь фон — чужие ауры из окон, остаточные шлейфы эмоций, вечный гул, который я таскал в голове днями на пролёт.

Тишина. Чистая и гулкая. Блаженная.

Барон тянул меня к скверу, нюхал каждый столб, каждый куст, помечал территорию с таким серьёзным видом, будто подписывал важные документы. Я шёл за ним и просто дышал. Сырым апрельским воздухом, мокрой корой. Без вкуса чужой лжи на языке, без рези от чьего-то страха.

Лёха хотел, чтоб у его семьи было всё. Я постараюсь сделать так, чтоб было. Тёма пойдёт в нормальную школу, Оля встанет на ноги со своим SMM, они съездят на это чёртово море, которого Лёха так и не увидел. А Дроздов получит своё. Тихо или громко — это уже детали. Но получит.

Барон обернулся, глянул на меня умными карими глазами, гавкнул коротко — мол, чего застыл, пошли дальше. И мне стало чуть легче.

— Пошли, дружище, — сказал я. — Пошли.

И мы пошли дальше по мокрой дорожке сквера, под голыми ветками, с которых всё ещё капала вода. Собака впереди, я следом. И, если не считать утро у Леры, впервые за этот длинный паршивый день в голове наступила полная, ничем не нарушаемая тишина.

Глава 9

Когда зазвонил телефон, я как раз допивал кофе, стоя у окна. Жилин. Петр Иванович, кровельщик из-под Тулы, который перекрывал бабушке сени и которому я скинул задачку посерьёзнее.

— Геннадий Дмитрич, доброго. Не разбудил?

— Какое там разбудил, Петр Иванович. Я уже вторую кружку добиваю.

— Ну и молодец. Я чего звоню-то. Поговорил я с Егором, помнишь, я тебе сказывал? По ангарам который, по быстровозводимым. Описал ему всё как есть — где гаражи стоят, сколько их, что ты хочешь объединить.

Я отставил кружку, подтянул табурет и сел. Это был разговор, ради которого стоило присесть.

— И что Егор?

— А Егор посчитал. — Жилин крякнул в трубку, неспешно, по-своему. — Выходит у тебя по пятну, если все гаражи вместе с Палычевым взять, метров пятнадцать на тридцать. Это, считай, четыреста пятьдесят квадратов под крышей. Ты ж тёплый хочешь, я правильно понял?

— Тёплый. Не баня, конечно, но чтоб зимой мужики не отмерзали под машинами.

— Во-от. Тёплый. По рынку такой сейчас от девяти миллионов идёт, я тебе как на духу. А Егор за семь сделает. Он с заводом напрямую работает, у него свои выходы на металл, своя бригада сборщиков, свой цех. Не перекуп какой.

Семь миллионов. Я смотрел на подсолнухи на клеёнке и пересчитывал в голове. В свободном фонде у меня болталось около полутора. Остальное было либо в обороте «Диагноста», либо заморожено намертво — те самые сорок семь биткоинов, которые я очень медленно выводил.

— А может и подешевле выйти, — добавил Жилин. — Если фундамент под гаражами оставить получится. Я сам видел, как его в своё время лили — крепкий, на совесть, не нынешняя халтура. Если Егор его примет, ещё скинет. Утеплитель он, правда, у перекупов берёт, поэтому и держит цену. Но материал нормальный, я проверял.

— Принял, Петр Иванович. — Я потёр переносицу. — Спасибо вам огромное. Дайте мне пару недель. Ну, месяц от силы. Соберусь — наберу, сведёте нас с Егором.

— Договорились, Геннадий Дмитрич. Не пропадай.

Я положил телефон на клеёнку и допил кофе одним глотком.

Семь миллионов. Полтора в наличии. Разница, мягко говоря, ощутимая. Либо бить стройку на этапы — фундамент сейчас, каркас потом, утепление к зиме. Либо искать деньги. А искать я, в общем-то, знал где.

Ладно. Это потом. Голова с утра ещё не та, чтобы решать задачки на семь миллионов.

Я набрал бабушку. У неё всё было хорошо: крыша больше не течет, Маркиз притащил очередную мышь и гордо положил у порога, гортензии прижились, Валя со своим артритом дохромала в гости на чай. Я слушал её неспешный голос и чувствовал, как внутри отпускает.

Потом позвонил Лере.

— Я вся в бумажках, — сказала она вместо приветствия. — Спецификация новая пришла, уже всю голову сломала. Но о тебе думаю постоянно, между прочим.

— Аналогично. — Я улыбнулся в трубку. — Только ты давай, сосредоточься на работе. Думать обо мне будешь вечером, в нерабочее время.

— Деспот. — Она хмыкнула. — Слушай, Ген. Инга сегодня с утра на айтишника наехала. У неё какой-то доступ пропал, к чему-то там. Он отмолчался, мол, ничего не знаю, не трогал. А мне потом доложил, конечно.

Ага. Засуетилась.

— Держи ухо востро, — сказал я. — Тебе она пока ничего не говорила?

— Нет. Молчит и улыбается.

— Вот и пусть улыбается. И машет. Не подавай виду. Работай как работала.

— Поняла, командир. Ладно, буду пахать дальше. Целую тебя.

— И я. Пока.

Я положил трубку и открыл «Авито». Полистал, нашёл то, что искал, созвонился, забронировал. Маленькое дело, но нужное. Об этом расскажу позже.

А ближе к вечеру я понял, что заслужил отдых. Длинная паршивая неделя — Орлов, майор с подброшенным стволом, кладбище, Лёхина могила, заплаканная Оля. Голова гудела, как трансформаторная будка. Мне нужно было выгрузить из неё весь этот хлам, и я знал ровно один безотказный способ.

Я набрал Панкратова.

— Привет, — буркнул он вместо «алло». — Говори, что надо. Но не надейся, что много получишь. Ты лимит вычерпал еще пару месяцев назад.

— Не, ну раз ты не хочешь много, — протянул я, — то я выдам тебе всего лишь одну банку пива.

Пауза.

— Оппа. — Голос у Сереги сразу потеплел. — Интересно. А если не?

— А если не, то хватай завтра после обеда Пашку, отпрашивайтесь у жён, и поедем в баню.

В трубке хрюкнули, потом заржали в голос. По-доброму так, заразительно.

— Да неужели, Гена? — выдавил он сквозь смех. — Ты меня сейчас, по ходу, на измену поставил. Я уж думал, опять кого пробить надо, машину какую по камерам выцепить. А он — баня. Я аж присел.

— Цени, Серый. Я редко в благотворительности замечен.

— Это да, это я заметил. — Он отдышался. — Считай, договорились. Сейчас Пашке звякну, он на радостях, поди, на работе на месте подпрыгивать начнёт. Отзвонюсь. После четырех буду свободен. Адрес кинешь? Мы подъедем.

— Я заеду за вами. В пять у твоего дома.

Он скис на секунду.

— Так ты что, за рулём, что ли, будешь? Какая ж это баня за рулём, это издевательство одно.

— Машину там брошу, если что, — схитрил я. — Утром заберу. Не переживай за мою печень, она ещё меня переживёт.

На следующий день я подготовился основательно.

Заехал на рынок, взял хорошего мяса — свиную шейку с правильными прожилками, не ту жилистую дрянь, что в сетевых лежит под плёнкой. Купаты у проверенного мужика, вяленой рыбки к пиву — корюшку, как и обещал, пару ящиков светлого. Веники у бабки на въезде в рынок — дубовые и берёзовые, на любой вкус. Мясо замариновал как только зашел домой, по своему любимому рецепту рецепту. К вечеру оно дойдёт до нужной кондиции.

В пять я стоял у Серёгиного подъезда. Пашка уже маячил во дворе, в спортивных штанах и куртке, с пакетом. Увидел меня, расплылся, полез в машину.

— Гена! Здорово, чертяка!

— Здорово, Паш.

Я был искренне рад его видеть, хоть и не мог выудить его из Гениной памяти ни одним краешком. Ну и чёрт с ним. Хороший мужик, это и без воспоминаний понятно.

Серёга выкатился из подъезда минут через пять — с веником под мышкой и пакетом, в котором, судя по очертаниям, лежали тапки, шапка-ушанка для парной и прочая банная амуниция. Уселся назад к Пашке, пристроил веник, как драгоценность.

— Поехали, пока жёны не передумали нас отпускать, — сказал он. — Моя так подозрительно смотрела. Думает, мы по бабам намылились.

— С веником-то? — фыркнул Пашка.

— Веник — это святое.

Мы выехали из Серпухова, но недалеко — до деревни Пущино. Я свернул по навигатору на тихую улочку, заехал во двор по адресу, который вчера забронировал.

Во дворе стоял добротный двухэтажный сруб. На первом этаже — настоящая русская баня, на втором четыре комнаты, чтобы было где переночевать. Хозяин уже протопил, как договаривались, оставил ключ под условленным камнем и деликатно растворился.

— Ну что, мужики, — я заглушил мотор. — Располагаемся.

Серёга вылез, потянулся, оглядел сруб и присвистнул.

— Гена. Ты меня балуешь. Я уже боюсь, что ты в следующи раз попросишь, за такой-то отдых.

— Хочу, чтобы ты заткнулся и пошёл париться, — сказал я. — Это вся моя коварная просьба.

Внутри пахло разогретым деревом, дёгтем и чем-то травяным. Печь дышала жаром через приоткрытую дверцу каменки. Мы скинули одежду в предбаннике, замотались в простыни и нырнули в парную.

Пар был хороший. Влажный, плотный, градусов под восемьдесят. Он обнял меня сразу, целиком, забрался в каждую пору, и я почувствовал, как из тела начинает выходить вся накопленная за неделю дрянь — вместе с потом.

— Ох, мать честная, — простонал Пашка, укладываясь на верхний полок. — Вот это я понимаю. Вот это жизнь.

— Поддай-ка, — сказал Серёга, устраиваясь рядом.

Я плеснул на камни ковш воды с капелькой эвкалипта. Каменка зашипела, как разъярённая кошка, и волна жара ударила по ушам. Пашка крякнул и сполз пониже.

— Ген, ты меня угробить решил! — взвыл он. — Я ж не казан, чтоб меня на пару доводить!

— Терпи, морпех, — отозвался Серёга. — Раньше думать надо было, когда столько пуза наел.

— Это не пузо. Это стратегический запас.

Я сидел и помалкивал, слушал их перепалку и тихо балдел. Интерфейс в парной вёл себя смирно — то ли жара его глушила, то ли двое распаренных довольных мужиков просто не давали ему пищи. Только тёплый ровный фон, без единой острой ноты. Хорошо.

Когда пот пошёл ручьём и стало казаться, что ещё минута — и я сварюсь, как пельмень, мы вывалились на улицу. Во дворе стояла большая деревянная купель, доверху налитая ледяной водой. От одного взгляда на неё всё внутри сжималось.

— Кто первый? — спросил Пашка, поджимая пальцы на холодных досках.

— По старшинству, — нашёлся Серёга. — Гена, ты у нас бизнесмен, тебе и честь.

— Трусы вы, а не банщики, — сказал я и без разбега ухнул в купель.

Вода была такая, что воздух из лёгких вылетел сам, без моего участия. Сердце на секунду подумало, не остановиться ли ему совсем, потом передумало и заколотилось так, что в ушах зазвенело. Я вынырнул, отфыркиваясь, с воплем, который, наверное, слышали в соседней деревне.

— Зар-р-раза! — выдохнул я. — Хорошо-то как!

— Орёт, а говорит — хорошо, — глубокомысленно заметил Пашка. — Шизофрения.

— Так это и есть кайф, балда. Лезь давай.

Пашка лез в купель наверное с минуту. Сначала ногу. Потом вторую. Потом стоял по колено и причитал, что он человек семейный, у него трое детей, и кто их кормить будет, если он тут окочурится. Серёга не выдержал и просто толкнул его в плечо. Пашка ушёл под воду целиком, с булькающим возмущённым воплем, вынырнул и разразился такой тирадой про десантуру, про Серёгину родню до седьмого колена и про то, что он сейчас этого гада утопит, что мы с Серёгой согнулись пополам от хохота.

— Я тебе это припомню! — Пашка выскочил из купели красный, как варёный рак, и сразу ринулся обратно в парную, отогреваться. — Морпеха в прорубь, а⁈ Это статья!

— Это не прорубь, это купель, — крикнул ему вслед Серёга. — Прорубь зимой будет. На крещение свожу.

— Иди ты со своим крещением!

Контраст между парной и ледяной водой — это, я вам скажу, отдельный вид удовольствия. Тело будто заново рождается. Кожа горит, кровь несётся как ошпаренная, в голове ясность необыкновенная. Я в прошлой жизни летал на термальные источники в Исландию, платил бешеные деньги за спа в Швейцарии с видом на Альпы. И ни разу, ни единого раза не чувствовал того, что чувствовал сейчас, в купели из строганых досок в деревне Пущино, под вопли матерящегося Пашки.

Идиот я был, Макс Викторов. Богатый счастливый идиот, который не знал, где живёт настоящее.

После второго захода я отправил Пашку разжигать мангал.

— Почему я? — возмутился он, кутаясь в простыню. — Я гость.

— Ты морпех, — сказал Серёга. — Тебе огонь по уставу положен.

— Я морпех, а не кочегар!

— Паш, — сказал я примирительно, — кто мангал жжёт, тому первый шампур.

Пашка подумал секунды две.

— Логично, — согласился он и пошёл к мангалу с видом человека, идущего на подвиг.

Я достал из багажника контейнер с замаринованным мясом, купаты, рыбку, пиво. Пока угли разгорались, мы вскрыли по банке. Серёга поднял свою торжественно, как кубок.

— Ну, мужики. За что пьём. — Он откашлялся. — За то, чтоб в этой жизни были такие вот дни. Когда не надо никуда бежать, никому ничего доказывать, а можно просто попариться, выпить пива и поржать с Пашки, когда он в купель лезет.

— За меня, что ли, тост? — оживился Пашка от мангала.

— За тебя, родной. Ты у нас гвоздь программы.

Мы чокнулись банками, отпили по паре глотков. Пиво после парной зашло так, что я понял всех поэтов, воспевавших этот напиток. Холодное, горьковатое, оно прокатилось внутри и осело где-то в районе блаженства.

И снова в парилку. Серёга на этот раз притащил веники, замоченные в тазу.

— Так, — сказал он, размахивая дубовым. — Кто первый под раздачу?

— Гена, — мгновенно сдал меня Пашка. — Он сегодня угощает, ему все почести.

— Я смотрю, у вас тут демократия, — проворчал я, укладываясь на полок животом вниз. — Все почести почему-то мне достаются.

— А ты как думал. Бизнес — это ответственность.

Серёга парил от души. Сначала прошёлся веником сверху, нагоняя жар, потом начал охаживать спину, плечи, ноги — то прихлёстывая, то прижимая горячие листья к коже. Я кряхтел, стонал и чувствовал, как из меня выходит последнее напряжение, копившееся месяцами. Орлов, Каспарян, флешка, майор — всё это выпаривалось из меня под мерные шлепки дубового веника.

— Дыши, дыши, — командовал Серёга. — Не зажимайся. Расслабь лопатки.

— Серый, ты прям массажист.

— Я в армии банщиком при части подрабатывал, — гордо сообщил он. — У меня рука поставленная.

— Оно и видно, — простонал я. — У меня уже спина как отбивная.

Потом настала очередь Пашки. Тут уж мы с Серёгой отыгрались по полной. Парили его в четыре руки, гоняли жар с двух сторон, и Пашка выл, что мы его уморить решили, что он трёх детей не вырастил, что десантуру так не парят. Когда он наконец сполз с полка, красный и обмякший, то выглядел совершенно счастливым.

— Вот теперь я понимаю, — выдохнул он, — за что вы, гады, друг друга веником лупите. Это ж нирвана.

— О, заговорил по-буддистски, — заметил я. — Доходит.

Мясо тем временем мы поставили на угли. Шашлык на шампурах, купаты на решётке. Дежурили по очереди — кто не в парной, тот следит, чтоб не подгорело. Серёга, правда, чуть не прозевал свою смену, заболтавшись про какого-то общего знакомого, и купаты с одной стороны успели зарумяниться чуть сильнее положенного.

— Серый! — заорал Пашка, выскакивая из бани. — Ты чего творишь! Купаты горят!

— Не горят, а карамелизуются, — отбился Серёга, переворачивая решётку. — Это кулинарный приём.

— Это приём «забил на дежурство», вот это что за приём.

— Да нормальные купаты, не бухти.

Купаты, к слову, и правда вышли отличные. С хрустящей корочкой, сочные внутри. Пашка, который только что грозился Серёгу за них четвертовать, умял две штуки, не вставая.

Шашлык дошёл, когда мы уже были распаренные до состояния варёной картошки и слегка хмельные от пива. Накрыли стол в предбаннике — простой деревянный стол, на нём мясо горкой, рыбка, остатки купат, зелень, хлеб. Расселись.

Я отрезал кусок шашлыка, отправил в рот. Мясо таяло, сок брызгал, маринад сделал своё дело. Получилось.

— Гена, — сказал Пашка с набитым ртом, — ты где так готовить научился? Шашлык — закачаешься.

— Жизнь научила, — сказал я. Дежурная фраза, которая прикрывала всё, что нельзя объяснить.

— Жизнь, — фыркнул Серёга. — Меня вон жизнь учила-учила, а я всё равно уголь делаю вместо шашлыка. Видать, не у того учителя.

— У тебя руки из правильного места растут только для камер, — сказал Пашка. — Я ж помню, как ты на даче у тестя шашлык спалил. До углей. Тесть тебя потом полгода вспоминал.

— Один раз было!

— Два!

— Ну два. — Серёга махнул рукой. — Зато я парю как бог. Каждому своё.

Мы засмеялись. Я смотрел на этих двоих — раскрасневшихся, довольных, с блестящими от жира пальцами — и ловил себя на странном чувстве. В прошлой жизни у меня не было ни одного, с кем можно было вот так посидеть. Без повода и расчёта. Чтоб просто сидеть, есть руками шашлык и ржать над спалённым на чужой даче мясом.

Друзей у Макса Викторова не было. Совсем. А у Гены, оказывается, были. И они достались мне в нагрузку к телу, и оказались куда более ценным активом, чем любой офшор.

— Чего загрустил? — толкнул меня Пашка локтем. — Давай, открывай пиво. Не для того отпрашивались, чтоб ты тут в думы впадал.

— Да я не грущу. — Я открыл по новой банке. — Хорошо мне с вами, мужики. Вот честно.

— Опа, — Серёга поднял брови. — Гена расчувствовался. Это всё пиво.

— Это всё баня, — поправил я. — Баня души лечит.

— Во-о, — Пашка ткнул пальцем в потолок. — Золотые слова. Запиши, Серый, на табличку повесим.

— Сам пиши, у тебя почерк красивее.

— У меня почерк как у врача. Никто не разберёт.

— Ну вот, мудрость и должна быть загадочной.

Я хохотал так, что закашлялся пивом, и Серёга колотил меня по спине, приговаривая, что вот, мол, человека спасаю, а он мне даже не платит. Пашка предложил, что в качестве платы Серёга может забрать недоеденную рыбку. Серёга обиделся, сказал, что его дружба дороже рыбки. Пашка уточнил — насколько дороже, на две рыбки или на три. Препирались минут десять, пока не сошлись на том, что дружба бесценна, но рыбку всё равно поделят по-братски.

Сидели мы долго.

Говорили обо всём и ни о чём. Пашка рассказывал про детей — старший в футбол ходит, средний учится так себе, младшый в три года уже всеми в садике командует. Серёга жаловался на начальство в ЦОДД, на новую систему, которая вечно глючит. Я больше слушал, вставлял реплики, подливал пива и чувствовал, как растворяюсь в этой простой тёплой компании.

Несколько раз ныряли снова в парную — уже без фанатизма, для удовольствия. Купель тоже навещали, и каждый раз Пашка устраивал перед ней целое представление, словно перед погружением на дно Марианской впадины.

— Я не понимаю, — говорил он, стоя по пояс в ледяной воде, — почему я каждый раз сюда лезу. Я ж нормальный человек. У меня высшее образование.

— Зов предков, — серьёзно объяснял Серёга. — Деды так делали. И прадеды.

— Деды были закалённые. А я в офисе сижу.

— Так закаляйся. Лезь глубже.

— Я тебя сейчас сам закалю, гад.

К полуночи мы выдохлись окончательно. Сытые, чистые, распаренные, размякшие. Сидели за столом уже вяло, разговор тёк лениво, паузы становились всё длиннее и уютнее. Пашка в какой-то момент начал клевать носом прямо над тарелкой.

— Так, бойцы, — сказал я. — По-моему, пора по комнатам. А то Пашка сейчас в рыбку лицом упадёт.

— Не упаду, — пробормотал Пашка, не открывая глаз. — Я бдю.

— Ты бдишь так, что храпеть скоро начнёшь.

— Это медитация.

Мы кое-как растолкали его, прибрали со стола. Поднялись на второй этаж, разбрелись по комнатам. Я упал на узкую кровать с чистым бельём, и тело — благодарное, выпаренное, отмякшее — провалилось в сон почти мгновенно.

Перед тем как отрубиться, я успел подумать — просто баня с шашлыками. Просто друзья, с которыми хорошо.

Где-то за стенкой уже раскатисто храпел Пашка — мощно, с переливами, как и обещал Серёга. Я усмехнулся в темноту.

— Бдит, — сказал я тихо сам себе.

И уснул без снов.

Глава 10

Проснулся я от солнца, которое било в окно второго этажа сквозь занавеску в мелкий цветочек. Полежал минуту, прислушиваясь к телу. Тело отзывалось приятной тяжестью и какой-то чистотой изнутри, будто из него выпарили не только пот, но и весь хлам, что копился неделями. Голова не болела — пива выпили в меру, основная нагрузка ушла в парную.

За стенкой было тихо. Пашка отхрапел своё и теперь, видимо, добирал последние сны.

Я спустился вниз. В предбаннике на столе стояла горячая литровая банка с кофе, замотанная в полотенце, — хозяин занёс утром, как и обещал. Рядом три кружки и пакет с сушками. Я налил себе, сел на лавку и стал пить мелкими глотками. Кофе был так себе, растворимый, но горячий и с молоком, и после бани заходил отлично.

Минут через десять сполз Серёга, мятый, со следом от подушки через всю щёку.

— О, живой кто-то есть. — Он плюхнулся напротив, потянулся к банке. — Слышь, а Пашка где?

— Спит. Бдит.

Серёга хмыкнул, налил себе.

— Хорошо вчера посидели, — сказал он, отхлёбывая. — Я уж и не помню, когда так. Просто мужиками, без начальства.

— Без начальства — это ты погорячился. — Я кивнул на себя. — Я тут вообще-то твой клиент. Сейчас допьёшь кофе и пойдёшь машину мне с утра пробивать по камерам.

Серёга поперхнулся, потом заржал.

— Вот ты гад. Человеку и расслабиться не дашь.

Пашку мы добудились через полчаса. Он сошёл вниз с лицом мученика, выпил подряд две кружки, заявил, что воскрес, и тут же предложил повторить всё это «на майские». Серёга поддержал. Я сказал, что подумаю, имея в виду «да», и оба это поняли.

Прибрались, выгребли мусор, заперли сруб и положили ключ под условленный камень. Я развёз их по домам — сначала Пашку на окраину, потом Серёгу к его подъезду. Пашка на прощание долго тряс мне руку и говорил, что я мужик, каких поискать. Серёга просто хлопнул по плечу и сказал «спасибо, Ген». От него этого хватило.

К себе на Ворошилова я вернулся к полудню.

В квартире было тихо и пусто, как обычно. Я кинул сумку с банными причиндалами в угол, открыл окно — проветрить застоявшийся воздух. Поставил чайник. Пока он закипал, я торчал у окна и смотрел во двор.

И двор подкинул мне маленький подарок.

От подъезда шёл Виталик. Сосед-десантник, гроза парковки, мужик с наколкой «За ВДВ» и вечно кислым лицом. Только лицо сейчас было не кислым. Рядом семенила Дашка, дочка его, шестнадцать лет, наушники болтались на шее. Они о чём-то оживленно разговаривали, и Виталик вдруг громко засмеялся — через стекло я не слышал, но видел, как у него тряхнуло плечами. Дашка пихнула его локтем в бок, он картинно сделал вид, что заваливается. Дурачились, в общем. Отец с дочерью, которые недавно опять научились друг с другом говорить.

Я стоял и улыбался, как дурак. Месяца два назад он мне чуть шею не свернул за то, что я ему ляпнул лишнего. А теперь идут вдвоём, смеются. И открытка, нарисованная, поди лежит у него в бардачке Крузака — я ж Дашке так и говорил, что будет там лежать до старости.

Мелочь вроде. А тепло.

Чайник щёлкнул. Я заварил, кинул сахар и сел за стол. Подсолнухи на клеёнке смотрели на меня жизнерадостно, как всегда.

Ну что. Отдохнул — пора и поработать.

Я открыл ноутбук, достал флешку и сел разбирать.

Захаров дал мне пару дней. Пара дней почти истекла. И всё это время я честно тянул с тем, что делать, в общем-то, не хотелось, — лезть в собственный архив и решать, какими чужими грехами я готов поделиться с государством, а какие приберечь себе.

Флешка была та самая, «СТРАХОВКА», которую я — Макс — просил собирать на случай, если Артур решит меня кинуть. Артур решил. И кинул не на бумаге, а в воду, на двадцати трёх метрах глубины. Так что страховка из гипотетической стала очень даже актуальной.

Я открыл папки и начал перебирать.

Аналитик внутри меня наконец-то получил задачу по душе и заработал ровно, без эмоций. Вот это — схемы вывода через Кипр на Сейшелы, цепочки прокладок, номинальные директора. История, конечно, но история подтверждённая, с подписями. Это можно. Это Захарову как раз и нужно — настоящее, говорил он. Ну, настоящее так настоящее. Дам ему скелет, к которому он сам нарастит мясо.

Вот это — Ланской. Правая рука и юрист, который подмахивал всё подряд не глядя, пока ему капал процент. Платёжки, переписка, две голосовые, где он ровным голосом обсуждает, как прогнать транш через подставное юрлицо. Ланской — мишень удобная. Его и Каспарян сольёт первым, если запахнет жареным. Так что пусть лучше я его сдам. Когда надо и куда надо.

А вот это — беречь.

Голосовые самого Каспаряна. Три файла, где Артур своим бархатным баритоном, которым он умел уговорить кого угодно на что угодно, обсуждает то, за что в этой стране дают совсем не условно. Мой главный патрон. По сути единственный. Отдашь сразу — и ты пустой, отработанный, можно и в расход. Придержишь — и с тобой считаются. Захаров это понимал не хуже меня, потому и не давил. Своего он чуял за версту.

Я сидел на кухне, пил чай и раскладывал чужие грехи на две стопки — «можно» и «нельзя». Вот так — когда-то занимался холдингом, теперь приходится разбираться с компроматом на клеёнке с подсолнухами. Дожил, в общем.

Идиотизм ситуации я вполне осознавал. Ну и ладно. Зато живой, в какой-то мере.

Перебирая папки, я наткнулся на одну, которую сам уже толком и не помнил. Подписана была невнятно — «личное / архив». Открыл. Внутри — старые сканы, какие-то фотографии, обрывки. И среди них — пара документов, которые касались не Артура и не активов, а моей семьи. Бабушки. Адреса, какие-то старые доверенности, через которые в своё время помощник Артём оформлял ей лекарства и переводы.

Я нахмурился. Вот этого я не помнил совсем. То ли сам когда-то скинул на флешку и забыл, то ли просто отложилось мимо памяти. Само по себе — ерунда, ничего криминального. Но мне очень не понравилось, что мои собственные ниточки к бабушке валяются на одном носителе с компроматом на Каспаряна. Или же это нарыл тогда тот айтишник? Если эта флешка хоть раз окажется не в тех руках полностью — а не дозировано, как я хочу, — то выйти на Дубки станет на порядок проще.

Я почесал затылок. Ладно. Это отдельная история, разберусь потом. Эти файлы Захарову точно не пойдут — выдеру их из пакета, перепишу чистое отдельно. Но галочку в голове поставил жирную. Бабушку и так обложили — Иван с той фотографией калитки напомнил об этом доходчивее некуда. Лишний раз тянуть к ней ниточку незачем.

Я перекинул всё, что считал безопасным, в отдельную папку. Потом прошёлся по ней ещё раз, медленно, и выкинул каждый файл, где хоть боком маячили посторонние или мелькали Дубки. Осталось то, что не жалко: схемы вывода, Ланской, цепочки офшоров. Захарову на радость. Но без того, чтобы он наелся до отвала и потерял ко мне интерес.

Скинул на чистую флешку, которую как раз и держал для такого дела. Старую спрятал обратно в тайник.

Ну вот и всё. Можно звонить.

Номер Игоря висел у меня в контактах — он сам мне набирал, когда они с Александром стояли внизу, я и сохранил.

Трубку он снял на втором гудке.

— Слушаю.

— Это Геннадий. Готов передать информацию Захарову.

Он помолчал секунду, видимо прикидывая что-то своё.

— Через сорок минут подъедете? Парковка у «Магнита», на Пушкина. Встаньте подальше от входа, я сам подойду.

— Буду.

Я натянул куртку, положил флешку во внутренний карман, и вышел.

На улице была обычная апрельская хмарь — небо висело низко, ветер тянул сырой, противный и лез за воротник. У «Магнита» в обеденное затишье было машин пять, не больше. Я загнал «Киа» в дальний угол, заглушил двигатель и стал ждать.

Игорь появился ровно через минуту после моего приезда — значит, был где-то рядом, видел, как я подъехал. Серая невзрачная куртка и точно такая же серая невзрачная физиономия. Подошёл, открыл пассажирскую дверь, сел.

Интерфейс выдал ту же гладкую стальную поверхность, что у Захарова и Орлова. Эти люди будто прошли один курс по выключению эмоций. Читать нечего — только лёгкий привкус морской соли на языке, и всё.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте. — Он не стал тратить слов. Протянул раскрытую ладонь.

Я положил в неё флешку.

— Что тут?

— Тут схемы вывода через Кипр и Сейшелы. Цепочки прокладок, номиналы. И отдельно — по Ланскому. Платёжки, переписка, два его голосовых. — Я говорил спокойно, по делу. — Это то, что я могу отдать сейчас. Чистое, никого постороннего не цепляет.

Игорь сжал флешку в кулаке, кивнул.

— А остальное?

— А остальное — когда Игорь Андреевич объяснит мне, под что именно оно пойдёт. — Я выдержал его взгляд, хотя толку от этого с такими людьми ноль. — Я не торгуюсь. Я просто не хочу, чтобы то, что я отдам, ударило по тем, кто ни при чём.

Он смотрел на меня секунды три. Потом снова кивнул.

— Передам. — Сунул флешку в карман куртки. — Игорь Андреевич, скорее всего, сам с вами свяжется. Сегодня-завтра.

— Хорошо.

Он открыл дверь, выбрался наружу, не прощаясь, и пошёл к серой «Шкоде», стоявшей через два ряда.

Я завёл мотор. Внутри сидело то двойственное чувство, которое я хорошо знал по прошлой жизни. С одной стороны — облегчение: ход сделан, фигура передвинута, партнёр по интересу получил свой кусок. С другой — лёгкое неприятное ощущение, что я только что собственными руками раскрутил маховик, который теперь крутится сам и остановить его я уже не смогу.

Ну и пусть. Маховик этот крутится в нужную мне сторону. На Артура.

Звонок раздался, когда я уже подъезжал к дому, — часа через три, как Игорь и обещал. Незнакомый номер. Но я догадывался, кто это.

— Слушаю.

— Геннадий. — Ровный голос Захарова, гладкий, как и его аура. — Получил. Спасибо.

— Не за что.

— По Ланскому материал годный. — Он говорил так, будто принимал у студента зачёт. — Голосовые особенно. Ложатся хорошо. С ними можно работать.

— Рад, что пригодилось.

Он замолчал. На той стороне что-то шуршало — то ли бумаги перебирал, то ли просто держал трубку и думал.

— Только этого мало, и вы это сами понимаете, — сказал он наконец. Спокойно, без нажима. — Ланской — передаточное звено. Через него зайти можно, а взять некого. Мне нужен тот, кто сидит наверху цепочки. А к нему вы меня пока так и не подпустили.

— Я сразу всё и не обещал, Игорь Андреевич. — Я завернул во двор, встал на своё место у бордюра. — Договаривались как: разберу и отдам, что чистое. Чистое отдал. По верхушке мне ещё думать надо. Это не упрямство, это осторожность.

— Понимаю. — Ни раздражения, ни досады. Ровный голос, без единой зацепки. — Я не давлю. Просто говорю, что игра не доиграна. Думайте. Время у вас пока есть.

— Пока?

Он помолчал секунду.

— Скажу вам одну вещь. Один раз и без деталей. — Голос опустился на полтона, стал тише, доверительнее, и от этого мне почему-то сделалось не по себе. — Тот материал, что вы в первый раз принесли, в парк, — он ушёл наверх. Я вам говорил. Но не сказал, насколько высоко. Темой занялись плотно. Не я. Куда выше. Там, где по пустякам не шевелятся.

Я молчал, держа трубку у уха.

— К чему я. Вы запустили штуку, которая дальше едет сама. Без вас. И затормозить её вы уже не сможете, как ни старайтесь. Так что если у вас где-то теплилась мыслишка в нужный момент отыграть назад, передумать, тихо всё подмести, — выкиньте её. Опоздали. Колесо завертелось.

Внутри что-то устало согласилось. Я ведь и сам это понимал и буквально только что об этом думал. Но когда тебе это проговаривают вслух, спокойно, человек с погонами Захарова, — оно как-то иначе оседает. Тяжелее.

Джинна я выпустил. Бутылку выбросил. Обратно не запихнёшь.

— Я назад и не собирался, — сказал я. — Мне нужно, чтобы Каспарян сел. Тут ничего не поменялось.

— Вот и хорошо. — Я услышал, как он усмехается одними губами. — Тогда мы по-прежнему тянем в одну сторону. Думайте над верхушкой, Геннадий. Не торопитесь, но и не затягивайте. Всего доброго.

И положил трубку.

Я посидел в машине, глядя на серый забор соседнего двора. Внутри было пусто и гулко. Так бывает после большого хода, когда отступать уже поздно, а вперёд лезть боязно.

Джинна я выпустил. И джинн этот теперь летел куда-то очень высоко, к людям, которых я в глаза не видел и которые занимались Артуром всерьёз. А я торчал в арендованной «Киа» во дворе серпуховской хрущёвки и понимал простую вещь. От меня теперь зависел не сам запуск. Запуск уже состоялся. От меня зависело только одно — в какой момент я выкачу Артуру финальный счёт.

Зараза. А ведь именно этого я и добивался.

Домой я поднялся уже в сумерках.

Поставил чайник — наверное, в пятый раз за день — нарезал хлеба, выгреб из холодильника остатки сыра и колбасы. Ужин холостяка, ничего выдающегося. Тело после бани просило не разносолов, а просто чего-нибудь закинуть внутрь и лечь спать.

Я ел бутерброды, запивая их чаем и гонял по кругу прошедший день. С утра — кофе с мужиками в предбаннике, вялые шутки, Пашкино помятое лицо. Потом Виталик с Дашкой во дворе, эта дурацкая тёплая картинка, от которой до сих пор где-то под рёбрами потягивало хорошим. Потом флешка, сортировка чужих грехов на кухне с подсолнухами, передача Игорю на парковке. И звонок Захарова в конце, который всё аккуратно подытожил: ну что, ребят, обратной дороги больше нет.

День вышел из двух половинок. В первой я обычный мужик, который попарился с друзьями и порадовался за соседа с его пацанкой. Во второй — игрок, который двигает фигуры против человека, заказавшего ему смерть на Мальдивах. И обе половинки — я. Я уже давно перестал разделять себя на Макса и Гену. Сейчас это один человек. И тот, что смеялся в купели под Пашкины вопли, и тот, что спокойно раскладывал компромат по двум стопкам.

Чудная из меня вышла конструкция. Ну и пусть. Главное, что она пока работает.

Я доел, сполоснул кружку с тарелкой, поставил на сушилку. Подошёл к окну. Двор уже утонул в темноте, светились редкие окна, под единственным живым фонарём кружила мелкая морось.Машины Виталика на месте не было — уехал куда-то, может, Дашку к матери в Тулу повёз. Хорошо, если так.

Я думал о бабушке. О той папке с её адресом и доверенностями, которая всплыла на флешке. Нужно будет с этим разобраться окончательно — стереть, переписать, развести по разным углам, чтобы ни при каком раскладе одна ниточка не тянула за собой другую. Я и так держу её на тонком волоске конспирации — деревенская клиентка, помощь старушкам, Люда, которой велено молчать. Незачем оставлять следы, которые сам же потом и буду проклинать.

Зазвонил телефон. Лера.

— Привет, банщик, — сказала она. — Ну как, отдохнул? Не сварился в своей парилке?

— Почти сварился. — Я улыбнулся в трубку, сел на табурет. — Но выжил. Пашка вот чуть не утонул в купели, но это уже его личные счёты с холодной водой.

— Кто такой Пашка?

— Друг. Морпех бывший, теперь у Серёги в ЦОДД работает. — Я помолчал. — Хороший мужик. Простой.

— Завидую, — сказала она. И в голосе правда мелькнуло что-то такое. — У меня вот ни одной подруги не осталось, с кем вот так можно. Думала, Инга есть. А оказалось — нет.

Я уловил, как у неё дрогнул голос на этом «Инге».

— Что там с ней? — спросил я.

— Да ничего нового. Улыбается, машет, лезет с заботой. — Лера вздохнула. — Я слежу, как ты сказал. Доступы айтишник подрезал окончательно. Жду, когда она дёрнется по-крупному.

— Дёрнется. — Я был в этом уверен. — Главное — не торопись и не выдавай себя. Кто торопится, тот ошибается.

— Учитель. — Она фыркнула, но беззлобно. — Ладно. Я чего звоню-то. Соскучилась. И ещё — помнится, ты говорил про юг, про отпуск?

Я подумал про юг. Про море, которого Лёха так и не увидел. Про Олю у деревянного креста. Про то, что мне ещё додавливать Дроздова, начать работу с Орловым, сдавать Каспаряна и чёрт знает что ещё разгребать.

— Говорил, — сказал я. — А раз говорил, то обязательно поедем. Только дай мне пару недель тут разрулить. И поедем.

— Обещаешь?

— Обещаю. — И, в отличие от многих своих обещаний за последнее время, это я твёрдо собирался сдержать. — Только ты мне напомни про море, если я опять закопаюсь в дела.

— Напомню, не сомневайся. — Она помолчала. — Ты, главное, береги себя там. Целую.

— И я тебя. Спокойной ночи, Лер.

Я положил телефон на клеёнку и ещё посидел в тишине.

День заканчивался. Длинный, странный, разъехавшийся надвое день — с баней и компроматом, с дочкой соседа и звонком из ведомства, которое я даже толком не мог назвать. Колесо я раскрутил. Назад его не загнать. Артур где-то там, в своей Москве, наверное, как раз сейчас глотает валидол и читает заключения почерковедов про письма из Катманду, не зная, что к нему уже едет кое-что посерьёзнее писем.

А я сижу в съемной хрущёвке на Ворошилова, пью уже почти холодный чай и думаю о том, что надо завтра стереть с флешки пару файлов про бабушку.

Из всех, кого я знал в прошлой жизни, ни один не поверил бы, что Максим Викторов может быть так спокоен, имея так мало.

Я допил чай, выключил свет на кухне и пошёл спать. Завтра будет новый ход. А сегодня — хватит.

Глава 11

Утро началось с того, что я полез искать документы Гены.

Не то чтобы я их прятал или потерял — просто за все месяцы в новом теле я ни разу не открывал нижний ящик тумбочки до конца. Там лежала картонная папка на резинке, потёртая по углам, с надписью «Документы» зелёной ручкой. Геннадий, видимо, любил порядок в бумагах больше, чем в жизни. Я вытряхнул содержимое на диван и стал перебирать.

Паспорт. Свидетельство о разводе. Трудовая книжка с последней записью двухлетней давности. СНИЛС, полис, военный билет с отметкой «Балтийск, ВМФ». Копия свидетельства о смерти Лёхи Курочкина — это я уже видел и отложил отдельно, не хотелось его трогать лишний раз. Какие-то квитанции, гарантийник на телевизор «Самсунг», даже инструкция к утюгу, аккуратно сложенная вчетверо.

Загранпаспорта не было.

Я перебрал всё ещё раз, медленнее. Потом потряс папку, заглянул в ящик, провёл рукой под бельём на полке выше. Пусто. Я сел на диван, держа в руках красную книжицу внутреннего паспорта, и сообразил простую вещь.

Гена за границей не был ни разу. Никогда. Тело, в котором я сейчас сидел, дальше Балтийска по службе да Москвы по работе не выезжало вообще. Загранника у него не было, потому что он ему был не нужен. Зачем таксисту из Серпухова загранпаспорт.

Я усмехнулся, глядя на подсолнухи на клеёнке через дверной проём.

Вот это поворот. Максим Викторов облетел планету по кругу раза три, считал часовые пояса как сдачу в магазине, держал в голове расписание частных терминалов в половине европейских столиц. А тело Гены за всю жизнь моря в глаза не видело. Балтийское не считается — там он его, скорее, ведром черпал на палубе, а не ногами в воде стоял.

Я пообещал Лере юг. Море. И теперь выяснялось, что вывезти её за границу я при всём желании не могу — потому что человек, в чьём паспорте написано «Петров Геннадий Дмитриевич», нигде в системе как выездной не значится.

— Молодец, Гена, — сказал я вслух самому себе. — Обещал женщине море, а у самого даже бумажки нет, чтоб через границу пройти.

Ну и ладно. Не повод отменять обещание. Повод его наконец оформить.

Я открыл ноутбук, зашёл на «Госуслуги».

Аккаунт у Гены был — подтверждённый, что меня даже слегка удивило. Видимо, когда-то регистрировал для какой-нибудь справки или штрафа. Логин подобрал по записанному в той же зелёной тетради паролю, который Геннадий, законопослушный человек, держал на отдельной странице. Спасибо тебе за порядок.

Дальше началась возня, которую я в прошлой жизни перекладывал на помощников, не задумываясь. Заявление на загранпаспорт. Выбор: старого образца на пять лет или биометрический на десять. Я повисел над этим выбором секунд тридцать. Биометрика дольше, там очередь на сдачу отпечатков, фотографирование в ведомстве, вся эта канитель. Старый образец — проще, фото сам загрузил, личная явка одна. Мне не паспорт на десятилетие вперёд нужен, мне нужно быстро. Ткнул в пятилетний.

Фотография. Требования к фону, к размеру, к выражению лица. Я пощёлкал телефоном сам, у белой стены кухни, держа аппарат на вытянутой руке. Первые три кадра система забраковала — то тень, то блик, то я случайно вышел с таким лицом, будто меня в налоговую вызвали. На четвёртом получилось сносно. Поправил в редакторе яркость, загрузил.

Анкета. Места работы за десять лет. Вот тут я слегка завис, потому что биографию Гены знал кусками. ИП «Гена-Сервис», такси, прочерки в промежутках. Заполнял по трудовой, осторожно, сверяясь с записями. Где не помнил точных дат — ставил по логике, благо для загранника старого образца трудовая деятельность нужна была справочно.

На моменте «выберите подразделение для подачи» сайт мне выдал бодрое «Ошибка 500. Внутренняя ошибка сервера». Я перезагрузил страницу. То же самое. Перезагрузил ещё раз — повезло, прогрузилось. Заявление не сохранилось даже в черновиках. Пошел по второму кругу. Выбор подразделения. Появился календарь записи. Свободные окна на личную явку были через неделю, не раньше. Я выбрал ближайшее, утром, и нажал отправить.

Заявление ушло. На экране высветилось вежливое «Ваше заявление принято в обработку».

Я откинулся на табурете и потёр лицо ладонями. Минут сорок жизни на то, что раньше делалось за меня в фоновом режиме, и я об этом даже не знал. Идиот я был, конечно. Богатый идиот, который думал, что мир сам собой раскладывается по полочкам. А мир, оказывается, состоит из ошибок 500 и фотографий, на которых ты похож на человека, идущего сдаваться.

Зато теперь я точно знал, как выглядит изнанка той жизни, которую сотни тысяч людей живут без всяких помощников. И мне это, как ни странно, нравилось.

Телефон тренькнул сообщением, когда я закрывал ноутбук.

Люда Дубки.

Я даже бровь поднял. Из Дубков она после истории с её болтовней незнакомцам обо мне как-то подостыла, писать перестала. А тут на тебе — нарисовалась.

«Привет 🌸 как дела? давно не виделись. может заедешь как-нибудь, я пирогов напеку»

Я хмыкнул, начал печатать что-то нейтрально-уклончивое, и в этот момент пришло второе уведомление. Серёга. Из «Диагноста», переслал скриншот с подписью «Шеф это что вообще».

Я открыл. На скриншоте была переписка Серёги с Людой. И текст у неё там стоял слово в слово такой же, как у меня. «привет, как дела, давно не виделись, может заедешь, я пирогов напеку». Только цветочек был другой — Серёге достался тюльпан, а мне ромашка.

Я заржал в голос, один в пустой квартире.

Люда вела артобстрел по площадям. Рассылала одинаковый текст всем подходящим кандидатам, меняя только эмодзи. Маркетолог из неё вышел бы отменный — массовая рассылка с минимальной персонализацией, чистая воронка продаж. Я-то ладно, я фигура неуловимая. А вот Серёга, бедолага, попал под раздачу основательно.

Я набрал ему.

— Шеф, ну ты видел? — затараторил он сразу, без «алло».

— Не боись, Серега! Она и мне то же самое прислала. Слово в слово. Только тебе тюльпанчик, а мне ромашка.

— Да какая разница, тюльпан, ромашка! — Голос у него подскочил. — Она ж нас обоих обрабатывает! Это что вообще такое? Это нормально?

— Это, Серёжа, называется широкий охват аудитории, — сказал я, давясь смехом. — Не принимай на свой счёт. Ты у неё в списке, я у неё в списке. Может, ещё полрайона.

— Мне-то что делать? Я ж женатый! То есть… ну, я кольцо ношу.

— Кольцо батино носишь, — поправил я. — А Люда баба ушлая, она этот фокус давно раскусила, я думаю. Хочешь совет?

— Хочу.

— Не отвечай. Вообще. Молчание — лучший ответ на массовую рассылку. Через неделю забудет и пойдёт по новому кругу.

В трубке повисла пауза, в которой Серёга явно обдумывал стратегию.

— А если она опять «Матиз» сломает? — спросил он упавшим голосом.

— Тогда поедет Дима, — отрезал я. — Ты в командировку в Дубки больше ни ногой. Хватит с тебя блинов и варенья, ты так до тридцати кило лишних наешь от стресса.

Серёга выдохнул с облегчением, будто я его от воинской повинности освободил.

— Спасибо, шеф. А то я уж думал.

— Работай давай. И Толяну привет.

Я положил трубку и ещё с минуту сидел, ухмыляясь. Люда. Зараза предприимчивая. Улыбается, варенье подсовывает, а сама уже три запасных варианта держит в рукаве.

Своё сообщение я ей так и не дописал. Стёр черновик. Серёгин совет, выданный Серёге же, работал в обе стороны.

Ближе к обеду пришло уведомление с «Госуслуг», и я сначала не поверил.

«Ваш загранпаспорт будет готов через 5 рабочих дней».

Я перечитал дважды. Пять рабочих дней. На самих «Госуслугах», когда я заполнял анкету, чёрным по белому висело — до месяца. Я и настроился на месяц, помня вечные истории про очереди и «приходите потом». А тут — пять дней. Будто кто-то взял и вычеркнул из срока три недели просто так.

Странно. Слишком гладко для государства, которое обычно умеет тянуть резину.

Тут же зазвонил телефон. Номер незнакомый. Мне к таким уже не привыкать.

— Слушаю.

— Добрый день, Геннадий. Захаров. — Ровный гладкий голос, ни с чем не спутаешь. — Ты в бега, что ли, собрался?

Я хмыкнул, откинулся на табурете.

— Да нет, Игорь Андреевич. На море захотелось. Косточки погреть.

— Ну, я примерно так и подумал. — На той стороне что-то шуршало. — Потому и дёрнул за пару ниточек, чтоб тебе там побыстрее всё оформили. А то ждал бы месяц, как все.

Вот оно что. Загранпаспорт за пять дней. Я даже не нашёлся сразу, что сказать.

— Спасибо, Игорь Андреевич.

— Видишь. Я своё слово держу. — Голос опустился на полтона. — Вот и ты держи.

И положил трубку.

Я сидел, глядя на экран с уведомлением, и переваривал. Захаров не просто за мной приглядывал. Он знал, что я подал на паспорт, в какую контору, на какой срок — и успел влезть раньше, чем я сам сообразил, что к чему. Плотно держит. Очень плотно. Так, что у меня нет ни одного движения, о котором бы он не узнал к вечеру.

Ну и пусть. Пока мы тянем в одну сторону, пусть держит. А там посмотрим, кто кого.

Я сел прикидывать направление. Открыл карту в голове, не на экране — её я и так помнил лучше любого навигатора. Турция отпадала, банально, людно, да и прохладно еще в апреле. Эмираты — жара не та, да и слишком похоже на прошлую жизнь, на ту, где я в таких местах закрывал сделки между массажем и ужином. Хотелось чего-то проще и теплее. Море, песок, чтобы Лера могла десять лет не видевшая отпуск наконец отдохнуть.

Мальдивы всплыли в голове сами, и я почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось.

Атолл Баа. Двадцать три метра. Регулятор, который перестал давать воздух. Жёлтый октопус, в котором его тоже не оказалось. Манометр со ста пятьюдесятью барами, врущий мне в лицо до последнего.

Нет. На Мальдивы я не повезу никого и никогда. Меня там убили. Пусть это было другое тело, другая жизнь, другой человек по документам — но я-то помнил вкус той воды, заливавшей лёгкие. Я мысленно вычеркнул их жирной чертой и больше к ним не возвращался.

Нужно было что-то спокойное и тёплое без лишней истории за плечами. Решу потом, ближе к делу, когда паспорт ляжет на руки. Главное — он будет. Через пять рабочих дней.

Я закрыл ноутбук. День только начинался, а у меня была ещё одна встреча, которую я сам себе назначил и которой, признаться, немного робел.

Романову я позвонил уже спускаясь вниз, и он ответил так, будто ждал звонка месяц.

— Геннадий. Рад тебя слышать.

— Добрый день Дмитрий Андреевич! Я тут в столицу собираюсь, думаю, не заскочить ли к вам на чай?

— Заезжай, конечно. С двух я буду в офисе, как раз освобожусь. И чаю попьём — сестра из Воронежа привезла, настоящий, с чабрецом, не из пакетиков.

Офис «РомТеха» находился в крепком советском здании, переделанном под бизнес-центр без особого шика. Никакого стекла до неба, никаких ресепшенов с подсветкой. Обычный коридор, обычные двери с табличками, запах старого линолеума и чьего-то обеда из микроволновки. Мне это, как ни странно, понравилось. Человек, делающий промышленные фильтры для вентиляции, не нуждался в мраморе. Он нуждался в станках и контрактах.

Романов встретил меня в дверях кабинета в сером свитере поверх рубашки — без галстука, по-домашнему. Нос с горбинкой, точно такой же, как у меня теперь. Каждый раз, когда я его видел, меня слегка вело от этого сходства. Будто в кривое зеркало смотришь, только зеркало показывает тебя через тридцать лет.

— Проходи. — Он пожал мне руку, и интерфейс выдал глубокий сапфир, спокойный, ровный, с тёплой янтарной ниткой по краю. Боли в нём стало заметно меньше, чем при первых встречах. На языке осело что-то медовое, с лёгкой горчинкой. — Садись. Сейчас чай организую.

Кабинет был под стать зданию. Большой стол, заваленный папками и распечатками, кульман у стены, на полках — образцы фильтров, какие-то железяки, модель вентиляционной установки в разрезе. На подоконнике — чайник и две кружки. Романов сам залил кипяток, сам бросил заварку из жестяной банки без этикетки, сам разлил.

— Держи. — Он протянул мне кружку. Простую, белую, с трещинкой у ручки. — Осторожно, горячий.

Я отхлебнул. Чай был и правда хорош — насыщенный, с травяным духом, чабрец чувствовался отчётливо. После того пойла из растворимых пакетиков, которое я гонял литрами, это было как глоток из другого мира.

— Хороший, — сказал я честно.

— Тамара собирает. — Он сел напротив, обхватил свою кружку ладонями. — Сестра. У неё под Воронежем дача, она там травы сушит. Каждый раз мешочек мне передаёт. Я уж и раздаю, и сам пью — не убывает.

Мы помолчали. Тепло, без неловкости. С Романовым мне почему-то молчалось легко, чего я раньше за собой не замечал.

— Дмитрий Андреевич, — начал я и сам удивился, что назвал его по имени-отчеству, хотя мы вроде перешли на «ты». — Я к тебе не просто чаю попить.

— Я понял. — Он поставил кружку. — Говори.

Я не планировал выкладывать всё. Шёл с мыслью рассказать кусок, объяснить. Но он сидел напротив, ровный, спокойный, со своим сапфиром и чабрецом, и я вдруг понял, что хочу сказать. Впервые за всё время кому-то, кроме бабушки, открыть карты — пусть не до конца, пусть без истории про переселение, но по делу, по тому, что творится вокруг меня прямо сейчас.

— Помнишь, ты мне дачу предложил? Когда я как снег на голову упал.

— Помню. Ключи в ключнице, код я тебе скидывал. Охрану предупредил. — Он чуть прищурился.

— Так вот, там живёт женщина. Светлана, двадцать три года. С ребёнком, ему около года.

Романов молчал, ждал.

— Это не моя женщина, я уже говорил. — Я отхлебнул чаю, собираясь с мыслями. — Это длинная и паршивая история. Есть у нас в Серпухове депутат. Дроздов. Владеет сетью автосервисов, держит полгорода под собой. Светлана работала у него в доме гувернанткой. Пока его жена была в санатории, он её… — я подбирал слово, — снасильничал. А потом, чтоб концы спрятать, уволил по статье, сфабриковал хищение. Её заявление в полицию просто исчезло. Растворилось. У него там всё схвачено.

Лицо Романова не дрогнуло, но сапфир в ауре пошёл рябью, по краю плеснуло ржаво-красным. Злость. Холодная, не суетливая.

— Она родила, — продолжил я. — Полтора года пряталась. Ей помогала, как ни странно, жена этого Дроздова. Елена. Тайком снимала ей квартиру, возила лекарства, деньги. А теперь Елена сама хочет от мужа уйти, и стало опасно. Дроздов начал что-то подозревать. Его люди крутились у дома, где жила Светлана. Надо было её вывозить. Срочно и без следов.

— И ты её вывез. На мою дачу.

— На твою дачу. Через три пересадки, чтоб хвост не привести. — Я посмотрел ему в глаза. — Прости, что не объяснил тогда сразу. Не хотел тебя впутывать, пока сам не пойму, во что лезу.

Романов медленно покачал головой.

— Дурак ты, Геннадий, — сказал он без злости, тепло даже. — Я тебе дачу отдал не для того, чтоб ты передо мной потом отчитывался. Отдал — значит пользуйся. Хоть цыган табором селил бы, моё дело сторона. — Он помолчал. — А то, что женщину с ребёнком от такой мрази спрятал, — это правильно. Тут и думать нечего.

Я рассказал ему остальное. Не всё — про Каспаряна и флешку смолчал, это была совсем другая, опасная для него территория. Но про Дроздова выложил до дна.

Про то, что у Гены был свой сервис. «Гена-Сервис», маленький, в промзоне. Что Дроздов хотел эту землю под свой комплекс и присылал шестёрку с предложением продать. Что Гена отказался. И через неделю сервис сгорел — «короткое замыкание», ага, как же. А в подсобке в ту ночь остался Лёха. Лёшка Курочкин, двадцать пять лет, единственный мастер и единственный настоящий друг. Угорел. Оставил вдову Олю и пацана Тёмку, которому теперь отец машинки чинит на небе.

Романов слушал, не перебивая. Кружку отставил, руки сложил на столе. Сапфир в его ауре теперь горел ровным глубоким светом, и по нему всё ярче проступала ржавчина — не вспышками, а спокойным таким, основательным накалом. Так злятся не от обиды. Так злятся от несправедливости.

— Я этого Дроздова дожимаю, — закончил я. — Через адвоката, через прессу, через папку на него, которую собрал юрист. Поджигатель сидит в СИЗО, дал показания. Шестёрка под подпиской. Я хочу, чтобы он ответил. Не только за бизнес — за Лёху. И чтоб Светлану с ребёнком оставили в покое навсегда.

В кабинете стало тихо. За окном гудела Москва, где-то в коридоре пиликнула микроволновка.

— Знаешь, что я тебе скажу. — Романов заговорил медленно, веско. — Я думал, ты ко мне с бизнесом придёшь. С ангаром своим, с деньгами на стройку — я ж видел, как у тебя глаза горели, когда про тендеры говорили. Думал, попросишь вложиться или свести с кем. А ты вон с чем пришёл. — Он покачал головой. — Мстишь не за себя. За друга мёртвого, за бабу опозоренную, за пацана без отца. И денег с этого тебе никаких.

— Никаких, — подтвердил я. — Скорее наоборот, в минус.

— Вот за это и уважаю. — Он посмотрел на меня прямо, и сапфир его теплел на глазах, янтарная нить разрасталась, забирала холод. — Бизнес — дело наживное. Сгорел один сервис — построишь три. А вот за друга вступиться, женщину защитить — это не каждый. Это, Геннадий, кровь. Это от матери твоей в тебе. Светка такая же была — тихая, а упрямая, за своё стояла насмерть.

Меня кольнуло. От «Светка» — потому что для меня-то Светлана была просто матерью Гены, женщиной с пожелтевшей фотографии, а для него — живой, любимой и потерянной. И от того, как он сказал «кровь». Будто во мне и правда текло что-то его, хотя я знал, что текло оно в теле, а не в том «я», которое сидело сейчас за столом и пило чай с чабрецом.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Мы посидели ещё. Разговор сам собой сполз с тяжёлого на простое — на тендеры, на его фильтры, на то, как он недавно обошёл конкурента не демпингом, а гарантией. Я слушал и ловил себя на том, что внутри просыпается старый зверь, аналитик, который хочет влезть, разложить, посоветовать. Сдерживался. Не хватало ещё перед родным отцом блеснуть знаниями, которых у серпуховского таксиста взяться неоткуда.

— Ты вот что. — Романов встал, прошёлся к окну, постоял, глядя на улицу. Потом обернулся. — Этот твой Дроздов. И тот, второй, про которого ты обмолвился, — Орлов, что ли?

Я насторожился. Про Орлова я упомянул вскользь, одним словом, что есть, мол, ещё игрок покрупнее.

— Орлов, да. Бывший полковник.

— Бывших полковников не бывает, — хмыкнул Романов. — Я с такими в девяностые наелся, когда производство поднимал. Они все на связях держатся, на старых погонах. — Он помолчал, что-то взвешивая. — У меня есть человек. Старый знакомый, мы с ним ещё с восемьдесят девятого. Он в области сидит, в структурах, не буду пока говорить где. Чистый, не из этой братии. Если твоего Орлова надо будет… аккуратно подсветить кому надо — скажешь. Я сведу.

Я смотрел на него и понимал, что он мне сейчас предложил не пустую любезность. Человек с тридцатилетним стажем в промышленности, переживший девяностые с производством на руках, не разбрасывается такими словами. У него действительно был кто-то, и этот кто-то действительно мог пригодиться. Не сейчас. Но позже, когда дойдёт до Орлова всерьёз, — очень даже.

— Запомню, — сказал я. — Спасибо, Дмитрий Андреевич.

— Опять «Дмитрий Андреевич». — Он усмехнулся, вернулся к столу, подлил мне ещё чаю из чайника. — Ладно. Пей давай, остынет. И землю под собой держи крепко, сынок. Что бы там ни творилось наверху — пока земля твоя, тебя не сдвинут.

«Сынок» он сказал впервые. Не нарочно, не выдавливая — просто вырвалось, легко, само. И я не стал ничего поправлять. Сидел, пил чабрец из кружки с трещинкой, смотрел на седого человека с моим носом и думал, что вот она, та самая дверь, в которую Макс Викторов так и не зашёл за сорок два года. А Гена зашёл. Случайно, через смерть и чужое тело, но зашёл.

Чудная конструкция из меня вышла. Но, надеюсь хорошая.

За окном продолжала гудеть столица, чай был горячий, отец рассказывал про какой-то воронежский мёд, который сестра привезёт в следующий раз. И он обязательно меня им угостит.

Глава 12

По дороге к Лере я заехал на рынок. Взял мяса, овощей, прихватил бутылку красного — хорошего, не из тех, что в сетевых под акцией стоят. Морс клюквенный брать не стал. Про гастрит в последнее время потихоньку забывал. Не злоупотреблял, конечно, так что бокал-другой вина мне теперь вреда не делал, а у камина с Лерой тянуть морс из пакета — так себе история.

Ворота поползли в сторону, едва я притормозил у кирпичного столба. Камера сработала, охранник нажал кнопку. Лера открыла дверь дома сама, в домашних штанах и просторном сером худи, волосы собраны в небрежный пучок. Интерфейс тут же выдал ровный янтарь, тёплый, без единой острой ноты. На языке осела карамель.

— О, продукты привёз. — Она заглянула в пакеты. — Значит, готовить будешь ты. Я согласна на роль зрителя.

— А ты что будешь делать тогда?

— Руководить процессом. И дегустировать. Это, между прочим, тоже работа.

— Самая сложная, конечно.

Я разложил всё по полкам её необъятного холодильника, в котором обычно болтались йогурт, сыр, какие-то колбасы и пара контейнеров от повара. Дом был большой, тихий, с тем спокойствием, которое бывает в местах, где никто не суетится. После моей хрущёвки на Ворошилова я каждый раз первые полчаса привыкал к простору.

Вечер вышел ленивый. Я пожарил стейки на электрогриле, Лера резала салат и подъедала помидоры быстрее, чем они попадали в миску. Мы ели на кухне, не перебираясь в столовую, потом перетащили бокалы к камину. Берёзовые дрова я уложил сам, поджёг, и они занялись ровно, без капризов.

— Хорошо, — сказала Лера, поджимая ноги под себя на ковре. — Знаешь, что хорошо? Что не надо никуда ехать. Сидишь, и всё.

— Так выходные ж. Целых два с половиной дня. Имеем право.

— Имеем. — Она положила голову мне на плечо. — Только ты мне обещал телефон не трогать. Если позвонит твой Толян по поводу очередной сгоревшей лампочки, я обижусь.

— Толян по лампочкам не звонит. У него гордость.

Звонить Толян в тот вечер и правда не стал. И ночь вышла такая, после которой утром не хочется вставать с кровати, а хочется лежать и слушать, как кто-то ровно дышит рядом. Я и не вставал долго. Лежал, смотрел в потолок и думал, что Максим Викторов в прошлой жизни просыпался в спальнях подороже этой, а вот так — нет. Так не просыпался ни разу.

Суббота потекла медленно и вкусно. Мы вместе сделали завтрак — омлет с помидорами, тосты, кофе. Лера сидела напротив в халате, читала что-то в телефоне и периодически зачитывала вслух смешные новости, половину из которых сама же и комментировала так, что я давился кофе.

А в обед потёк кран.

Я как раз домывал посуду после завтрака, когда из-под мойки на кухне что-то зашипело, и по дверце шкафчика поползла мокрая дорожка. Лера открыла, заглянула, отшатнулась.

— Гена, тут вода. Откуда вода?

Я присел, сунул голову в шкаф. Под гайкой, где гибкий шланг крепился к смесителю, набухала капля, срывалась, набухала следующая. Не фонтан, но за час налило бы прилично.

— Шланг подтекает. Под гайкой течь.

— И что теперь? — Она смотрела на меня с тем выражением, которое бывает у человека, в чьей картине мира вода из-под крана берётся сама, а проблемы решаются звонком. — Я в этом вообще ничего не умею.

— Я тоже, — машинально вырвалось у меня, и я тут же мысленно дал себе подзатыльник.

Потому что это было правдой. Максим Викторов сантехнику в руках не держал никогда. У Максима Викторова был управляющий дома, которому звонили, и приезжал человек в спецовке. А вот тело Гены — Гена-то наверняка умел, руки помнили. Только руки молчали, а голова искала ответ в максовском архиве, где по части протекающих гаек было пусто.

— Сейчас разберёмся, — сказал я, поднимаясь. — Где у тебя котельная? Воду надо перекрыть.

— С той стороны дома. Дверь за лестницей.

Я обошел лестницу. Котельная была аккуратная, с дорогим котлом и кучей вентилей, в которых нормальный человек бы потерялся. Но вот тут уже включилось Генино. Я повёл рукой вдоль труб, нашёл общий кран на холодную, крутанул. Шипение стихло.

Вернулся на кухню. Лера стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с лёгким интересом.

— Перекрыл, — доложил я. — Теперь чинить.

И вот тут была заминка. Короткая, на пару секунд. Я стоял над открытым шкафом и тупил — голова прокручивала варианты, а толкового ответа не было. И в эту самую щель я поймал интерфейсом Леру. Янтарь её дрогнул, по краю плеснуло тонкой голубоватой рябью. Удивление. Не злое, не подозрительное — просто недоумение. Мол, мужик, таксист, автосервис держит, а над краном завис.

И ровно в этот момент Генина память наконец проснулась. Открутить гайку, снять шланг, размотать старую подмотку, намотать новую фум-ленту по резьбе, закрутить обратно. Всё всплыло разом, легко, будто я это делал сто раз. Я даже выдохнул.

— Открутить надо, обмотать фумкой и закрутить, — сказал я уверенно. — Дел на пять минут. Если будет чем откручивать и чем обматывать.

Рябь у Леры растаяла, янтарь снова стал ровным. Обошлось. Вопрос она задать не успела.

— Фумкой? — переспросила она.

— Фум-лента. Белая такая, тонкая, на резьбу мотают, чтоб не текло. У тебя есть?

Лера посмотрела на меня так, будто я спросил, нет ли у неё в доме доменной печи.

— Гена. У меня даже отвёртки нормальной нет. Я когда картину вешала, мастера вызывала.

— Картину. Вызывала мастера. — Я хмыкнул. — Ну ты прям министр.

— Я занятой человек! — Она пихнула меня в бок. — У меня текстиль, контракты, Узбекистан. Когда мне фумками заниматься?

Ключи нашлись у меня в багажнике. Я держал там нормальный набор — после жизни в гараже без инструмента под рукой я себя чувствовал голым. Притащил, подобрал рожковый на нужный размер, открутил гайку. Шланг снялся, под ним обнаружилась раскисшая старая подмотка, серая и склизкая. Я её содрал.

А вот фумки не было. Ни в наборе, ни в доме, нигде.

— Так, — сказал я. — За фумкой придётся идти к людям.

— К каким людям?

— К соседям твоим. У кого-нибудь да найдётся.

Лера скривилась.

— Гена, я тут полтора года живу. Я соседей знаю в лицо штуки три. У нас тут не принято в гости с кастрюлей бегать.

— Вот и сходим. Заодно познакомишься.

Поход за фум-лентой по элитному посёлку — это, я вам скажу, отдельный жанр. В первом доме нам открыла женщина в кашемире, выслушала про фумку с таким лицом, будто мы попросили взаймы трактор, и честно призналась, что не знает, что это вообще такое. Во втором — мужик в спортивном костюме, который явно ни разу в жизни не открывал шкаф под собственной мойкой, развёл руками и посоветовал «вызвать сервис, у нас тут есть управляющая компания».

— Управляющая компания, — буркнул я, когда мы шли к третьему дому. — Течь под гайкой. К ней управляющую компанию. Это как таракана из дробовика.

— Не все же такие рукастые, как ты, — поддела Лера.

— Я полчаса назад над этим краном завис, как первоклассник над задачкой. Какой я рукастый.

— Но завис красиво. — Она звонко рассмеялась и добавила, — с достоинством.

В третьем доме нам повезло. Открыл пожилой дядька, и у него глаза загорелись, едва он услышал слово «фум-лента». Оказалось, единственный на весь посёлок человек, который что-то делал руками сам. Он не только выдал нам початый моток, но ещё минут пять рассказывал, как правильно мотать — по часовой, внатяг, виток на виток. Я кивал и поддакивал, хотя руки Гены уже всё знали.

— Хороший мужик, — сказал я, когда мы возвращались. — С таким бы в баню.

— Только не вздумай его звать, — Лера засмеялась. — А то Серёга с Пашкой обидятся.

Дома я намотал ленту, прикрутил шланг, зашел в котельную, открыл воду. Подождал. Под гайкой было сухо. Я провёл пальцем по резьбе — ни капли.

— Готово, — объявил я, вылезая из-под мойки. — Можешь снова не уметь чинить краны.

— Мой герой. — Лера приложила ладонь к груди с театральным придыханием. — Спас меня от потопа. Чем тебя наградить, о водопроводный рыцарь?

— Обедом. Я заслужил.

— Это можно.

Обед мы готовили вдвоём, и это оказалось веселее, чем я думал. Лера резала овощи с такой сосредоточенностью, будто разминировала, я жарил, и мы постоянно толкались у плиты, как два медведя в одной берлоге. Пару раз чуть не уронили сковородку. Один раз она посолила то, что я уже посолил, и блюдо мы спасали героическими усилиями, разбавляя на ходу. Смеялись.

К вечеру за окном стемнело, я снова растопил камин. Лера принесла плед, налили по пол бокала вина, устроились на ковре перед огнём. Дрова потрескивали, в доме было тепло и тихо, я чувствовал себя на своём месте.

— Гена, — сказала Лера, глядя в огонь. — Так что ты там говорил-то. Про съездить куда-нибудь.

— Говорил.

— Я вот подумала. — Она повертела бокал в пальцах. — Я дела подтянула. Спецификацию с узбеками закрыла, контракты до лета расписаны. Маша уже не путает входящие с исходящими. Володя за всем приглядит. Если я на неделю-две выпаду — ничего не рухнет. Впервые за десять лет я действительно могу себе это позволить.

— Десять лет без отпуска. — Я покачал головой. — Ты вообще нормальная?

— Я бизнесвумен. У нас это синонимы. — Она усмехнулась. — Так что? Поедем или ты опять закопаешься в свои тайны?

— Поедем. — Я пригубил вино. — Я, между прочим, уже на паспорт подал.

Она повернулась ко мне.

— На загран? Когда?

— На неделе. Готов будет на следующей.

— На следующей? — Лера приподняла бровь. — Гена, загранпаспорт месяц делается. Минимум.

— Ну… так получилось.

Я сказал это максимально нейтрально и уставился в огонь. Объяснять, что Захаров дёрнул за ниточки, чтоб мне оформили за пять дней, я, понятно, не собирался. Лера секунду смотрела на меня, потом повела бровью — той самой, которая у неё означала «опять ты со своими чудесами, но я не буду спрашивать».

— Знаешь, — протянула она, — я уже привыкла, что вокруг тебя всё «как-то получается». Кран чинится, паспорта за неделю делаются, узбекский текстиль дешевеет. Везучий ты.

— Очень, — согласился я. — Особенно с краном повезло.

Она засмеялась, ткнулась лбом мне в плечо.

— Ладно, — сказала Лера, выпрямляясь и подтягивая ноутбук с журнального столика. — Раз паспорт почти готов, давай решать, куда. А то так и будем мечтать абстрактно.

— Давай.

Она открыла крышку, устроила ноут на коленях, я придвинулся ближе, чтоб видеть экран. От неё пахло вином и чем-то домашним, тёплым, и я на секунду залип на этом, прежде чем сосредоточиться на карте мира, которую она вывела.

— Так. — Лера деловито постучала ногтем по экрану. — Куда хотим. Тепло. Море. Без толп. Чтоб не как в Турции, где русские за шведским столом ведут себя как при штурме.

— Согласен по всем пунктам. Турцию вычёркиваем.

— Эмираты?

— Не жарковато? И слишком… — я подбирал слово, чтоб не сказать «слишком похоже на мою прошлую жизнь». — Слишком пафосно. Не хочу пафоса. Хочу песок и воду.

— Романтик. — Она хмыкнула. — Ладно. А Мальдивы?

Я не успел проконтролировать тело. Что-то внутри коротко сжалось — холодная игла, на долю секунды. Я чуть не подавился.

— Не. — Голос вышел ровный, я успел. — Не Мальдивы.

— Почему? Там же красиво. Бунгало над водой, все дела.

— Аллергия у меня на них. — Я выдал это с самым серьёзным лицом. — Сыпью покрываюсь от одного слова. Скажешь «Мальдивы» — и всё, чешусь три дня.

Лера фыркнула.

— Дурак. — Она пихнула меня локтем. — Серьёзно, почему нет?

— Серьёзно — не лежит душа. Бывает же так. Вот не лежит, и всё. — Я пожал плечами. — Давай что-нибудь другое тёплое. Менее распиаренное.

Она посмотрела на меня ещё секунду, но допытываться не стала. Вернулась к экрану.

— Тогда… Шри-Ланка? Бали?

— Бали сейчас людно. Сезон.

— Какой ты привередливый. — Лера прищурилась. — Слушай, а Филиппины? Я где-то видела картинки — там островов тыща, белый песок, и народу почти нет в нормальных местах.

Я прокрутил в голове. Филиппины. Туда я в прошлой жизни как-то не добрался — не было дел, не было повода. Чистая территория, без воспоминаний, без вкуса той воды. То, что надо.

— О, вот это мысль. — Я кивнул. — Филиппины. Тепло, любой остров на выбор. И ни одной знакомой «лица» на тыщу километров.

— Тебя это, я смотрю, особенно радует.

— Меня это радует больше всего остального, — честно сказал я.

Дальше мы полезли искать, как это всё устроить, и тут начался цирк.

Лера, как человек деловой, первым делом нашла какого-то туроператора с красивым сайтом и формой «оставьте заявку, и наш менеджер подберёт тур мечты». Оставила. Через четыре минуты зазвонил её телефон.

Менеджер по имени, кажется, Кристина, начала с такого напора, что Лера отодвинула трубку от уха. Кристина предлагала пакеты. Пакеты были с перелётом, отелем, трансфером, страховкой, экскурсиями и почему-то обязательным посещением какой-то жемчужной фермы. Когда Лера сказала, что хочет просто виллу у моря и сама разберётся с остальным, Кристина обиделась и начала объяснять, что «индивидуальные туры — это очень рискованно, вы можете остаться без поддержки».

— А ещё у нас горящее предложение по Доминикане, — донеслось из трубки.

— Спасибо, не надо. — Лера сбросила, посмотрела на меня. — Они мне сейчас Доминикану впаривать начали. Я про Филиппины, они про Доминикану.

— Классика. — Я забрал у неё ноутбук. — Воронка продаж. Им неважно, куда тебя отправить, лишь бы пакет продать. Давай сами.

— А ты умеешь?

— Я умею бронировать жильё. Это, поверь, я освоил твёрдо.

Вот уж чего-чего, а это Максим Викторов делал в прошлой жизни тысячу раз. Правда, обычно за него это делали ассистенты, но логику процесса я знал назубок. Зашёл на нормальный сайт с виллами, вбил направление, поставил фильтры. Лера придвинулась, положила подбородок мне на плечо.

— Ого, — сказала она, когда пошли картинки. — Вот эта красивая.

— Эта без бассейна.

— Зачем бассейн, если есть море?

— Затем, что море иногда штормит, а бассейн всегда твой. И утром в нём никого, кроме тебя.

— Логично. — Она ткнула в другую. — Тогда вот эта, с бассейном.

— Эта далеко от воды. Полчаса пешком.

— Ну Гена! — Она засмеялась. — Тебе не угодишь. То бассейн, то море, то далеко, то близко.

— Я ищу идеал. Имею право, отпуск раз в десять лет у тебя как ни как.

— У меня раз в десять лет. У тебя, судя по всему, вообще впервые в этом теле.

Я хмыкнул. Знала бы она, насколько точно попала формулировкой.

Мы листали минут двадцать, спорили, отвергали. Одна вилла была шикарная, но с отзывом, где жаловались на комаров размером с воробья. Другая — идеальная по картинкам, но без отзывов вообще, что меня насторожило. Третья оказалась хороша всем, кроме цены, от которой даже я слегка крякнул — не потому что не потяну, а потому что Гена внутри меня всё ещё считал деньги по-серпуховски.

И наконец нашли. Небольшая вилла на берегу, отдельная, с маленьким бассейном и террасой прямо над песком. Отзывы хорошие, без комаров-воробьёв. Хозяин с нормальным рейтингом.

— Вот эта. — Лера ткнула пальцем уверенно. — Чувствую. Эта.

— Я тоже, — согласился я. — Бронируем?

— Бронируем.

Я заполнил данные, придержал на секунду палец над кнопкой.

— Слушай, а билеты-то есть на эти даты? — спохватился я. — А то забронируем дом, а долететь не сможем.

— Проверь!

Я открыл вторую вкладку, вбил даты, аэропорты. Перелёт был с пересадкой, длинный, но билеты имелись, и даже не за конские деньги.

— Есть, — доложил я. — С одной пересадкой. Часов пятнадцать в дороге.

— Пятнадцать часов. — Лера поморщилась. — Ну ничего. Зато потом дней десять ничего не делать.

— Десять дней?

— А что, мало? — Она вскинула бровь. — Я десять лет копила. Имею право растянуть.

— Имеешь, — согласился я и нажал «забронировать».

Подтверждение прилетело на почту через десять минут. Я показал ей экран. Лера тихо взвизгнула, обняла меня за шею и чмокнула в щёку.

— Едем! — выдохнула она. — Гена, мы реально едем!

— Едем, — подтвердил я. И поймал интерфейсом, как у неё внутри полыхнул янтарь — густой, золотой, с искрами, как от бенгальского огня. На языке у меня растеклась карамель пополам с чем-то шипучим, шампанским. Чистая, незамутнённая детская радость.

И мне от этой радости стало так хорошо, что я даже про холодную иглу Мальдив забыл.

Телефон у меня тренькнул, когда мы уже закрывали ноутбук, довольные собой, как два кота, объевшихся сметаны. Толян. Сообщение, не звонок.

«Шеф, не дёргайся, всё норм. Но тут серая машина с утра пару раз вокруг бокса покружила. Постоит, уедет, потом опять. Номер не разглядел, далеко. Может ничё. Решил сказать».

Я перечитал. Внутри что-то подобралось — аналитик поднял голову, отряхнулся, начал прикидывать. Серая машина у бокса. Дроздов? Орлов? Кто-то из людей Захарова продолжает пасти? Или просто клиент кружит, место ищет?

Лера заметила, что я залип в экран.

— Что там? — Голос у неё чуть напрягся. — Толян? Лампочка перегорела?

— Почти. — Я не хотел грузить её в такой вечер. Но и врать в открытую не стал. — Машина какая-то у сервиса крутится. Толян на всякий случай отписался.

Янтарь её подёрнулся серой рябью тревоги. Я этого не хотел.

— Это опасно?

— Это рутина. — Я набрал ответ Толяну. — В ЧОП позвони, предупреди — пусть глянут камеры и сделают пару лишних объездов за ночь. Номер если поймаешь — скинь. Сам не лезь, не геройствуй. Завтра буду'.

Отправил. Толян отбил большой палец.

— Всё, — сказал я, откладывая телефон экраном вниз. — Решил. ЧОП проверит, объедет лишний раз. Я не нервничаю, и ты не нервничай.

— Я не нервничаю. — Лера нервничала, её эмоции это выдавали. Но она сделала глубокий вдох, и рябь начала растворяться. — Я тебе доверяю. Если ты говоришь рутина — значит рутина.

— Рутина. — Я притянул её к себе. — А вот Филиппины — это не рутина. Это, считай, исторический момент. Бизнесвумен Валерия Сергеевна впервые за десять лет едет валяться на песке и ничего не делать.

— Звучит как угроза. — Она устроилась у меня под боком. — Я ж не умею ничего не делать. Через два дня начну тебе утренние совещания устраивать.

— Я тебя в бассейн закину. Прямо во время первого же совещания.

— И утопишь свой авторитет.

— Утоплю твой авторитет, — поправил я. — Грамотнее звучит.

Она засмеялась, мягко, уже сонно. Камин догорал, дрова осели, по углям пробегали последние рыжие змейки, здесь, на ковре перед камином, было тепло.

Через две недели — самолёт, пятнадцать часов, остров. Белый песок, ни одного знакомого лица на тыщу километров и женщина, которая впервые за десять лет позволила себе ничего не делать.

Глава 13

Лера уехала в начале девятого. Я довёл её до машины, поцеловал, постоял во дворе, пока Володина «Камри» не пристроилась следом за её кроссовером. Ворота закрылись, и стало тихо.

Я допил кофе на крыльце, глядя, как по брусчатке стелется утренний пар. Голова была пустая и лёгкая. Дела на сегодня не висели — ни Толяна, ни Захарова, ни флешки, ни Орлова. Редкое чувство. И раз уж выпал такой день, я знал, куда его потратить.

В Дубки.

По дороге заехал на рынок, набрал гостинцев. Колбасы хорошей, сыра, шпрот — бабушка их любила, хоть и ворчала, что баловство. Конфет «Коровка». Курицы, мяса, фруктов. Чай ей зелёный, который она почему-то распробовала после того, как я первый раз привёз. В багажник всё это легло горкой в нескольких пакетах, и я выехал на трассу с тем спокойствием, которое бывает, когда едешь не от чего-то, а к кому-то.

Дорога знакомая до последнего поворота. Воротынск, Романово, грунтовка через поле. «Киа» подпрыгнула на колдобине у въезда в деревню, и я сбросил скорость — тут хоть на тракторе аккуратно езди, всё равно растрясёт.

Маркиз встретил меня первым. Рыжий, наглый и толстый. Сидел на столбике у калитки, как часовой, и смотрел на машину с видом хозяина, к которому приехал курьер. Я вышел, и он соизволил спрыгнуть, потереться о ногу, басовито мявкнуть.

— Здорово, разбойник. — Я почесал его за ухом. — Мышей-то ловишь или только жрёшь что в миске?

Маркиз на оскорбление не ответил, пошёл к крыльцу, задрав хвост трубой.

Бабушка уже стояла в дверях. Маленькая, сухонькая, в платочке и тёплой кофте, хоть на улице и потеплело. Увидела меня — и лицо её разгладилось, пошло морщинками к глазам. Янтарь у неё всегда был тихий, ровный, как лампадка. Сейчас он вспыхнул чуть ярче, и на языке у меня осело что-то тёплое, печёное.

— Приехал. — Она не спросила, сказала. — А я с утра места себе не находила, всё к окну подходила. Чуяла.

— Чуяла она. — Я обнял её, осторожно, она ж как птичка, того гляди переломится. — Ты, бабуль, теперь меня насквозь видишь, я смотрю.

— А то. — Она отстранилась, цепко оглядела меня снизу вверх. — Ишь, рубаха какая. Опять с девкой своей был?

— С ней.

— Ну-ну. — Она поджала губы, но глаза смеялись. — Заноси давай, чего набрал. И руки мыть. Я карасей нажарила, как чуяла.

Я таскал пакеты в сени и косился на крышу. Жилины перекрыли на совесть — металлочерепица легла ровно, в цвет основной, шов к шву. Раньше тут в дождь капало в таз, бабушка говорила, что по ночам вставала переставлять. Теперь сухо.

— Крыша-то держит? — спросил я, разгружая колбасу на стол.

— Держит, держит. На той неделе ливануло — ни капельки. — Бабушка хлопотала у печи, переворачивала карасей на сковороде. — Хорошие мужики были, рукастые.

— Ну и хорошо.

Гортензии стояли у забора, прижились. Три куста, ещё голенькие после зимы, но с тугими почками. Бабушка их укрывала на заморозки — присылала мне голосовое, отчитывалась, как за детей. Я смотрел на них через окно и радовался.

Карасей бабушка нажарила в сметане, до того, что косточки размякли. Я ел, и оно ложилось внутрь так, как никакой суп-крем из тыквы не ложился. Простая еда, печка, кот трётся под столом, выпрашивает.

— Ну. — Бабушка подсела напротив, подперла щёку рукой. — Рассказывай. Как ты там, Максимушка.

Внутри у меня от этого «Максимушка» каждый раз что-то ёкало.

— Нормально, бабуль. Сервис растёт. С отцом вот общаюсь.

Она замерла.

— С каким отцом?

Я отложил вилку. Про это я ей толком ещё не говорил.

— С Гениным. Биологическим. Романов, Дмитрий Андреевич. Объявился. Через статью меня нашёл, ДНК сдали — всё сошлось. — Я смотрел, как она это переваривает. — Светлану, мать Генину, он в восемьдесят шестом в санатории встретил. Под Калугой. Не сложилось у них тогда. А теперь вот.

— Это ж надо. — Бабушка покачала головой. — Чужой отец у тебя нашёлся, родного-то у тебя не было. — Она глянула остро. — И как он тебе?

— Хороший мужик. Спокойный. Не лезет, денег не просит. Чаем меня поит с чабрецом, который ему сестра из Воронежа возит. — Я усмехнулся. — Дачу свою дал, я туда людей одних спрятал, кому помочь надо было. Не спросил даже, кого. Сказал — отдал, значит пользуйся.

— Стоящий, выходит. — Она кивнула своим мыслям. — Ты с ним не сторонись. Отец — он отец, какой ни есть. Кровь не водица.

Я не стал говорить, что во мне-то крови его нет, она в теле, а не в том «я», что сидит за столом. Бабушка это и так понимала, просто по-своему держала. Для неё я был Максимка, её внук, в чужом теле с чужим отцом. И этого ей хватало.

— Бабуль. — Я отодвинул тарелку. — Я тебя с девушкой все же хочу познакомить. С Лерой. Привезу как-нибудь.

Бабушка прищурилась. Янтарь у неё подёрнулся хитринкой.

— А привози. — Она поджала губы. — Погляжу на неё. А то знаю я этих городских. Одна вон с козой фотографировалась, тьфу.

Я чуть карасём не подавился. Марго. Бабушка её видела пару раз, мельком по сути, когда я — Макс — притащил её сюда сдуру в прошлой жизни. И запомнила навсегда — не по лицу, по той дурацкой фотосессии с козой у соседского забора, которую Марго устроила ради сторис.

— Лера не такая, — сказал я, отсмеявшись. — Лера серьёзная. Бизнес держит, текстиль. Десять лет в отпуске не была.

— Это ты мне зубы не заговаривай — серьёзная, бизнес. — Бабушка погрозила сухоньким пальцем. — Я тебе про человека толкую, а ты мне про бизнес. С козой та тоже небось серьёзная была, селфи свои щёлкала. Ты мне её привези, я сама гляну, что за птица. Со мной не схитришь.

— Не схитришь, — согласился я. — Привезу, бабуль. Честно.

— Вот и привози. — Она смягчилась, налила мне чаю. — И не такую, что фыркать тут будет на печку да на удобства во дворе. А то знаю.

Я рассмеялся, вспомнив как вела тут себя Марго.

Люда нарисовалась, как и положено, в самый неподходящий момент.

Я как раз пошел к машине, забыл пакетик с конфетами, когда от соседнего дома по дорожке зашлёпала она — в розовой кофточке (сразу вспомнился почему-то Киркоров), с банкой в руках. В этот раз смородина. Увидела меня, расцвела, прибавила шагу.

— Геннадий! А я думаю, чья машина! Смородинку вот несла, угоститься! — Она протянула банку, запыхавшись. — С сахаром перетёртая, своя, не магазинная.

— Спасибо, Люд. — Я взял банку, деваться некуда. — Бабушке отдам, она любит.

Раньше она бы вцепилась, начала расспрашивать, куда я да откуда, выпытывать про Серёгу. Теперь держалась осторожнее — после той истории, когда она чужому мужику на автостанции всё про бабушку выболтала, а я ей потом тихо, без крика, объяснил, что так делать нельзя. Поняла. Притихла. Но прицел не убрала, это я видел по тому, как она глазами стрельнула на мою рубашку.

— А Серёженька как? — не утерпела всё-таки. — Не приедет больше? У меня тут калитка скрипит, петли смазать бы.

— Калитку Дима смажет, — сказал я ровно. — Серёга занят, у него работы выше крыши.

— А-а. — Люда поскучнела, но ненадолго. — Ну Дима так Дима. Дима-то холостой?

Я мысленно хмыкнул. Вот же боеголовка самонаводящаяся.

— Женатый, — соврал я без зазрения совести. — Трое детей.

— Все у вас женатые. — Люда вздохнула с таким искренним горем, что я чуть не пожалел её. — Ну ладно. Бабушке привет. И смородинку, смородину отдай, я старалась, между прочим.

Она ушла обратно, розовая, как фламинго на снегу. Я постоял, посмотрел ей вслед и засмеялся про себя. Зараза предприимчивая.

Бабушка из окна всё видела. Когда я вернулся с банкой, она хихикала в кулак.

— Не сдам, — пообещала она. — Молчу как партизан. Хотя Людка-то баба не злая, дурная только. Ей бы мужика, она б и присмирела.

— Вот пусть кого другого присмиряет, — сказал я. — На моих не охотится.

Перед отъездом мы посидели ещё. Бабушка качалась в кресле, Маркиз лежал у неё на коленях, жмурился.

— Бабуль. Я на юг собрался. — Я сказал это и сам удивился, как буднично прозвучало. — С Лерой. На остров один, далеко. Дней на десять.

Она перестала качаться.

— На самолёте?

— На самолёте.

— Боязно. — Она перекрестила меня мелко, незаметно, рукой у груди. — Ты там осторожней. И в воду эту глубоко не лезь. — Голос у неё дрогнул. — Хватит с тебя воды-то.

Меня кольнуло. Она помнила. И теперь боялась за меня, как боятся за ребёнка, который однажды чуть не утонул.

— Не полезу, бабуль. — Я взял её сухую ладошку в свои. — Поваляюсь на песке, и всё. Глубоко — ни ногой. Обещаю.

— Обещаешь. — Она сжала мои пальцы неожиданно крепко. — Вы все обещаете. Ты вот тоже обещал звонить чаще, а сам раз в две недели объявляешься.

— Виноват. — Я и правда был виноват. — Буду чаще. Алиса твоя как, работает?

— Толковая девка, — оживилась бабушка. — Я ей с утра — погоду скажи. Она и говорит. И песни ставит, какие попрошу и фильмы вечером. А на ночь выключаю.

— Ну и правильно, выключай.

Я собрался уже к двери, когда она вдруг сказала тихо:

— Максим. Тут на той неделе опять чужой по деревне ходил. Не Людкин ухажёр, другой. У ларька стоял, у Вали спрашивал, кто да где живёт. Валя ему ничего, она глухая совсем, отмахнулась. А мне неспокойно.

Внутри у меня всё подобралось. Аналитик поднял голову, начал прикидывать. Иван? Люди Каспаряна перепроверяют легенду по второму кругу? Или совсем чужой, случайный?

— Как выглядел? — спросил я ровно, чтоб не пугать её.

— Да обнакновенный. Лет сорок, в куртке. Машина серая стояла у околицы. — Бабушка смотрела на меня внимательно. — Ты не темни. Это по твою душу?

— Может, и по мою. — Врать ей я не стал, она б всё равно учуяла. — Ты, бабуль, делай как договорились. Чужим — ничего. Я деревенский клиент, помогаю старушкам, и всё. Если кто настойчиво лезть будет — звони мне сразу, день или ночь.

— Поняла. — Она кивнула, серьёзная. — Я уж стреляная, не выдам. Ты себя береги, а я тут не пропаду. Маркиз вон сторожит.

Маркиз на своё имя приоткрыл один глаз и снова закрыл. Сторож из него был тот ещё.

Я обнял бабушку, прижался к платочку, который пах печкой и сушёными травами. Постоял так лишнюю секунду. Потом сел в машину.

В зеркале заднего вида деревня уплывала назад — зелёная крыша, рябиновый куст у калитки, маленькая фигурка на крыльце, машущая рукой. И где-то там кто-то всё-таки копал в сторону Дубков.

К Туле я подъезжал в седьмом часу. Солнце садилось, поле справа горело рыжим. Возвращаться порожняком было глупо, да и не хотелось оставаться наедине с мыслями про серую машину. Я включил агрегатор.

Заказ упал почти сразу. Тула, улица Льва Толстого — Чехов, две тысячи восемьсот. По пути мне, считай, прямо в нужную сторону. Я принял, доехал до адреса.

У подъезда стоял мужчина. Лет сорока двух, в тёмной куртке, с большой спортивной сумкой и какой-то картонной коробкой в руках. Я вышел, открыл багажник.

— В Чехов?

— В Чехов. — Голос глухой, ровный. Он уложил сумку, коробку поставил аккуратно, придержал. — Тут вещи, осторожно если можно.

— Без проблем.

Он сел назад. Я тронулся. И интерфейс, едва мы выехали со двора, наполнил салон.

Серое. Густое, застывшее серое, как остывший студень. Не вспышка, не острая нота — ровный тяжёлый фон, который заливал всё. Под ним глубже — синяя глубина, чистая тоска, океанская, без дна. А по самому краю тонкая ржавая ниточка. Злость. На себя, я это чуял по тому, как она загибалась внутрь, не наружу. На языке у меня осело солёное с горьким. Слёзы и пепел.

Горе. Свежее, ещё не отплаканное до конца.

Я вёл молча. В такие минуты лезть с разговором — последнее дело. Человек сам заговорит, если захочет.

Минут десять он молчал, смотрел в окно. Потом сказал, ни к кому:

— Отца хороню. Хоронил. На той неделе. Вот, квартиру разбираю теперь. — Он кивнул на коробку рядом. — Документы там его. Фотографии. Часы вот забрал. — Он покрутил на запястье ремешок. — «Восток». Старые. Он их сорок лет носил.

— Соболезную, — сказал я тихо.

— Угу. — Он отвернулся к окну. Ржавая ниточка в его ауре дёрнулась, разрослась. — Знаете, что самое… — Он не договорил. Помолчал. — Я к нему не ездил. Год не ездил. Ну, на праздники созванивались, по пять минут. «Как ты, пап». «Нормально, сын». И всё.

Я молчал, давал говорить.

— Всё откладывал. — Голос у него начал садиться. — Вот проект закончу — поеду. Ипотеку дотяну — поеду. На майские точно. Летом в отпуск к нему выберусь, на рыбалку, как он звал. Он же звал. Каждый раз звал. «Приезжай, Серёж, посидим, я карасей наловлю». — Он сглотнул. — А я: пап, дел много, потом. Вот потом и приехал. На похороны.

Синяя глубина в нём затопила всё. Я почувствовал, как у меня самого сжало горло — не от интерфейса, от своего. Потому что я это знал. Максим Викторов так же откладывал поездку к матери. «Вот закрою сделку, вот разгребу — съезжу». А она достала противень с яблочным пирогом из духовки в моём последнем видении, когда я захлёбывался на двадцати трёх метрах. И я понял там, под водой, что не доехал.

— Сколько вам? — спросил я.

— Сорок три.

— А отцу было?

— Семьдесят один. — Он усмехнулся горько. — Не старый совсем. Я думал, успею. Думал, он ещё долго. Они же всегда есть, родители. Фоном. Знаешь, что есть, и не дёргаешься. А потом раз — и звонок. И всё, фона больше нет.

Я молчал, потому что говорить «время лечит» или «вы не виноваты» в такие моменты — это плюнуть человеку в душу. Не виноват он был. Но и сказать это в лоб — не поверит.

— Сергей, — сказал я. — Вас же так зовут?

— Сергей. Да.

— Сергей. Можно я вам одну вещь скажу? Не утешение, я не умею утешать. Просто мысль.

— Скажите.

— Вы себя сейчас грызёте за то, что не ездили. — Я смотрел на дорогу, говорил ровно. — За каждое «потом». И будете грызть долго, я знаю. Но вы зря думаете, что отец считал ваши приезды. Что он сидел и зарубки делал — был сын или не был.

Он молчал, слушал.

— Он звал вас на рыбалку не потому, что ему карасей не с кем съесть. — Я аккуратно подбирал слова. — Он звал, потому что ему было приятно вас звать. Само то, что есть кого позвать. Сын, который где-то там живёт, ипотеку тянет, проекты свои ворочает. Понимаете? Вы у него были. Вы существовали. Он вами гордился небось, перед своими стариками хвастался — мой-то в Москве, при деле. Ему это грело душу. Не сами приезды. А то, что вы есть.

Ниточка ржавая у него дрогнула, начала истончаться.

— Вы себе сейчас придумали, что обокрали его. — Я качнул головой. — А вы его не обкрадывали. Он жил, зная, что у него есть сын. И умер, зная это. И часы вам оставил, а не соседу. Значит, для него вы были — главным. Не количеством визитов меряется. Тем, что вы — его.

В салоне стало тихо. Я глянул в зеркало. Он сидел, отвернувшись к окну, и плечи у него мелко вздрагивали. Плакал. Беззвучно, как мужики плачут — стыдясь и зажимаясь.

Я прибавил громкость на радио, чуть-чуть, чтоб дать ему звуковую ширму. Чтоб не чувствовал, что я слышу. Вёл и молчал.

Минут через пять он высморкался, откашлялся.

— Извините.

— Да за что. — Я пожал плечами. — Дело житейское.

— Нет, вы… — Он подался вперёд. Синяя глубина в нём всё ещё стояла, но серый студень начал сходить, а по краю проступило что-то светлое. Зелёное. Облегчение. Тонкое, первое. — Вы прямо в точку. Я ж себя месяц ем поедом. Сестра говорит — хватит, а я не могу. А вы вот сказали — и как-то… Дышать стало…

— Вы его любили, — сказал я. — Просто жизнь так устроена, что любовь свою мы откладываем на потом, как будто этого «потом» бесконечно много. А его всегда меньше, чем кажется. — Я помолчал. — Вы хоть это сейчас поняли. Многие и этого не понимают. Поедете теперь к своим — к сестре, к матери если жива, к детям своим — и не будете откладывать. Это отец вам напоследок подарил. Самый дорогой урок, какой бывает.

— Мать жива, — сказал он тихо. — В Чехове. К ней и еду. Думал, разберу квартиру и сразу обратно, дела. А теперь… — Он осёкся. — Теперь, наверное, останусь на пару дней. С ней побуду.

— Вот и правильно.

Дальше ехали почти молча, но молчание было уже другое. Не глухое серое, а такое, в котором человек переваривает что-то важное. Я чувствовал, как у него внутри медленно расходится узел.

В Чехов въехали в сумерках. Он назвал адрес — обычная пятиэтажка, во дворе детская площадка, у подъезда лавочка.

Я остановился. Он не спешил выходить. Посидел, держа на коленях коробку с отцовскими документами.

— Сколько с меня?

— Нисколько. — Я махнул рукой. — Сегодня бесплатно.

— Да вы что. — Он полез за телефоном. — Так нельзя, две восемьсот же вроде бы.

— Можно. — Я обернулся к нему. — Считайте, отец ваш заплатил. За то, что я вам про рыбалку напомнил. Поезжайте к матери, Сергей. И часы носите. Сорок лет он их носил — пусть теперь вы поносите.

Он смотрел на меня секунды три. Потом кивнул, сглотнул.

— Спасибо. — Голос сел. — Я… не знаю даже. Спасибо вам.

Он вышел, достал сумку, коробку. Постоял у подъезда. Потом обернулся, поднял руку — не помахал, просто поднял, как останавливают что-то важное. И пошёл к двери.

Я сидел, смотрел, как он заходит. В окне на третьем этаже зажёгся свет, и в нём мелькнул женский силуэт — мать, наверное, пошла открывать дверь. Я представил, как она сейчас её откроет, а он там, на пороге, с сумкой и отцовскими часами на руке. И как она его обнимет.

Откат накатил тут же. Виски сдавило, в глазах поплыло, по телу растеклась ватная слабость. Глубокий заказ получился. Я знал, что заплачу за него мигренью к ночи.

И всё равно сидел в темнеющем дворе, смотрел на горящее окно и думал про мать. Про яблочный пирог. Про то, что я-то к своей уже не доеду никогда — той жизни нет, того тела нет, той женщины давно нет. А вот этот Сергей — успел. Хоть к матери, да успел.

Идиот я был, Макс Викторов. Богатый идиот, который думал, что мать — это фон, который всегда есть. Хорошо хоть кому-то вовремя про это сказал.

Я завёл мотор. Виски ломило всё сильнее. До Серпухова полчаса, до дивана и таблетки. Я выехал со двора, и в зеркале заднего вида горящее окно на третьем этаже уплыло за угол.

Где-то там, наверху, мать обнимала сына. А я ехал домой, и впервые за долгий день заноза про серую машину в Дубках отступила куда-то на край. Потому что бывают вещи поважнее любой слежки.

Например, успеть.

Глава 14

До Серпухова я дотянул на автопилоте.

Виски ломило так, будто мне туда с двух сторон вкручивали саморезы. Заказ с Сергеем, который отца похоронил, выпил из меня всё, что было, до донышка. Я знал эту цену. Глубокий сеанс эмпатии не проходит бесплатно, за него всегда прилетает счёт мигренью, и счёт этот я сейчас чувствовал каждым ударом пульса в затылке.

Машину я оставил во дворе, кое-как втиснув между «Ленд Крузером» Виталика и чьей-то «Ладой». Заглушил мотор, посидел минуту, прижавшись лбом к прохладному пластику руля. Хотелось одного — доползти до дивана, закинуться таблеткой и провалиться в темноту. Без снов и без всех проблем что навалились на меня.

Двор был пустой. Валерьич в своём окне на первом этаже не курил — редкость. Я медленно пошел к подъезду, нашаривая в кармане ключи, и голова гудела так, что цифры на домофоне слегка расплывались.

Три этажа дались мне тяжело. На площадке второго я даже остановился, отдышался, как дед какой-то. Тело Гены за эти месяцы окрепло, живот ушёл, плечи налились — но против мигрени ему было нечего противопоставить.

А на моей площадке, у двери в тридцать седьмую, стояла женщина.

Я её узнал не сразу. Секунду мозг тупил, подсовывая варианты — соседка, свидетель Иеговы, или просто ошиблась квартирой. А потом Генина память шевельнулась, глухо, из самой глубины, и выдала имя раньше, чем я осознал.

Марина.

Она стояла спиной к лестнице, опираясь на дверной косяк. Небольшая дорожная сумка на молнии валялась у ног. В руках — телефон, который она стискивала так, будто это была последняя опора в жизни. Услышала мои шаги, обернулась.

И интерфейс, несмотря на мигрень, несмотря на то, что я был выжат досуха, всё равно включился. По инерции, как рефлекс.

Лицо у неё было заплаканное. Настоящие слёзы, размазанная тушь, покрасневший нос. Тело человека, который действительно рыдал, а не изображал. Но аура.

Аура выдавала всё.

Поверх бледного, водянистого фона отчаяния — а оно было настоящим, тут не поспоришь — ходила бурая рябь. Мутная, вязкая, как помои в ведре. Расчёт. Прикидка. А по краю, тонкими прожилками, пробивалась лимонная желтизна, и на языке у меня, сквозь горечь недавнего заказа, осела жжёная резина. Ложь. Она ещё рта не открыла, а уже лгала — не словами, самим своим стоянием тут, самой позой обиженной жертвы.

— Гена. — Голос дрогнул, надломился на нужной ноте. Отрепетировано. — Гена, слава богу. Я думала, ты не придёшь.

Я остановился на верхней ступеньке. Мигрень била в виски, и от этого я реагировал медленнее обычного, тупее. Может, оно и к лучшему. Меньше эмоций, больше наблюдения.

— Марина, — сказал я ровно. — Ты тут какими судьбами?

Она шагнула ко мне, вытянув руки, будто хотела обнять. Я чуть отстранился — не демонстративно, просто корпус увёл. Она это заметила, и в буром мелькнула короткая красная искра. Раздражение. Быстро погасла.

— Гена, я всё поняла. — Слова полились гладким отработанным потоком. — Я такая дура была, господи, какая же я была дура. Этот Андрей… он оказался не тем, за кого себя выдавал. Совсем не тем. Я обманулась, Гена. Клюнула на его «Прадо», на магазин этот, а он… — Она всхлипнула, промокнула глаза тыльной стороной ладони. — Он выгнал меня. Просто выставил. Как вещь. Сказал, надоела.

Бурая рябь при слове «выгнал» подёрнулась чем-то новым — тёмно-багровым, свинцовым. Обида. Настоящая обида, но не на себя, а на Андрея. За то, что он посмел выкинуть её первым. Что она не успела спрыгнуть сама, красиво, на подготовленную площадку.

Я молчал и смотрел. Голова раскалывалась, но эта картинка меня почему-то отрезвляла лучше любой таблетки. Как будто интерфейс, включившись, дал мне холодную воду в лицо.

— И ты сразу ко мне, — сказал я.

— А к кому мне ещё? — Она подняла на меня глаза, полные слёз, и в них было столько наигранной беспомощности, что мне стало почти неловко. За неё. — Ты же… ты же мой муж был, Гена. Ты меня любил. По-настоящему. Не как этот. Я вспомнила, как нам хорошо было. В самом начале. Помнишь? Мы же были счастливые.

Жжёная резина стала гуще. Лимонная рябь заплясала по всей ауре, забивая даже отчаяние. Каждое слово про «счастливые» и «любил» было ложью чистой воды, и она сама это знала, но проговаривала ровно то, что, по её расчёту, должно было меня зацепить.

И самое паршивое — Гена, настоящий Гена, в этой ситуации бы зацепился. Я это чувствовал остаточной памятью тела. Где-то на дне сидел рефлекс — виноватость, тоска, желание, чтоб она вернулась, чтоб снова стало «как раньше». Тот терпила, который полтора года назад молча собрал ей вещи и смотрел, как она уезжает на чужом «Прадо» в Подольск.

Но за рулём этого тела сидел я. И меня в прошлой жизни разводили люди покрупнее Марины. Марго вон, красивая как с обложки, целовала меня перед погружением, поглаживая испорченный баллон. После такой школы читать серпуховскую манипуляторшу — как ребус для дошкольников решать.

— Марин, — сказал я и сам удивился, до чего спокойно прозвучало. — А документы у Андрея не забыла? Или всё с собой?

Она моргнула. Сбилась с ритма. Такого вопроса в её сценарии не было.

— Ч-что?

— Документы, говорю. Паспорт, всё такое. С собой?

— Д-да, с собой… А при чём тут…

— Просто уточняю. — Я потёр висок. Саморез в затылке провернулся ещё на пол-оборота. — Тебе, я так понимаю, ночевать негде, вот и приехала.

Она уцепилась за это, как утопающий.

— Гена, мне правда некуда идти. — Слёзы полились гуще, и часть их, я видел, была настоящей — от жалости к самой себе. — Мама в Рязани, к ней не поеду, она мне всю плешь проест. Подруги… ну какие подруги, разбежались все. А тут ты. Ты квартиру снимаешь.

Ага. В том то и дело, что снимаю. Тридцать три квадрата с розовыми обоями в цветочек, диваном-книжкой, у которого пружина торчит, и клеёнкой с подсолнухами на кухне. Нашу же она полтора года назад спустила непонятно на что ради лысого Андрея с его «Прадо» в кредит. А теперь эти тридцать три квадрата вдруг стали важны для неё.

— Квартиру, — повторил я.

— Ага. — Она закивала, обрадовавшись, что я вроде повторяю за ней. — Гена, я же ничего не прошу. Ну, пожить пока. Пока на ноги встану. Я работу найду, я устроюсь. Я тебе готовить буду, как раньше. Помнишь мои голубцы? Ты же любил.

Бурая рябь при слове «пожить» вспыхнула ярко, целеустремлённо. Вот оно. Ядро всего спектакля. Не любовь, не раскаяние, не тоска по мне. Плацдарм. Тёплое место, куда можно заползти, зализать раны после Андрея, отсидеться, оглядеться — а там, глядишь, и новый вариант нарисуется. Я в этой схеме был перевалочной базой. Складом временного хранения обиженной женщины.

И знаете, что самое смешное? Голубцы её я даже вспомнить не мог. Ни вкуса, ни запаха. Потому что это была не моя память, а Генина, и Гена, видимо, старательно её из себя вытравливал полтора года.

— Марин, — начал я, и она подалась ко мне, уже почти торжествуя. — Ты сейчас не меня вспоминаешь. Тебе просто нужна крыша над головой. Я тут ни при чём.

Аура дёрнулась. Лимонная желтизна на секунду схлынула, обнажив под собой чистую злость — красную и острую. Но она удержалась. Профессионально удержалась, надо отдать должное. Слёзы включились с новой силой.

— Как ты можешь так говорить? — Голос зазвенел, надломился. — Я к тебе с открытой душой, а ты… Я думала, ты человек. Я думала, ты меня поймёшь. Столько лет вместе прожили, а ты меня на порог не пускаешь? Как собаку выгоняешь?

Вот и пошло давление. Классика жанра. С раскаяния на вину, с вины на «ты плохой человек, а я несчастная». Схема старая, как мир, и работала бы она на Гене как часы. Он бы сейчас уже мялся, извинялся, открывал дверь.

Я привалился к перилам, потому что стоять было тяжело, голова гудела набатом.

— Пущу переночевать, — сказал я. — Одну ночь. На диване. Но топпер заберу себе. Утром вызову тебе такси до вокзала, дам денег на билет до Рязани. К маме.

— Я не поеду к маме!

— Тогда куда захочешь. Билет мой, направление твоё. — Я говорил медленно, каждое слово давалось через боль в висках. — Но жить ты тут не будешь. Ни неделю, ни месяц. Одна ночь.

Она замолчала. Смотрела на меня, и я видел, как в ней идёт быстрая работа — прикидка, пересчёт, поиск нового угла атаки. Аура металась, буро-красная, с всполохами лимонного. И вдруг она сменила тактику. Опустила плечи, сгорбилась, и голос стал тихим, вкрадчивым.

— Гена. Ты изменился. — Она смотрела на меня почти с любопытством. — Раньше ты другой был. Мягкий. А теперь вон какой… жёсткий. Что с тобой стало-то?

Хороший вопрос, Марин. Ох какой хороший. Я чуть не заржал, несмотря на мигрень. «Что стало» — да ничего особенного. Просто человек, который в этом теле, полгода назад захлебнулся на глубине двадцать три метра и с тех пор его сложно растрогать историей про голубцы.

— Повзрослел, — сказал я. — Заходи, раз приехала. Только тихо. У меня голова раскалывается.

Я открыл дверь, пропустил её вперёд. Она подхватила сумку, вошла, и я по тому, как она оглядывалась, понял — прикидывает. Оценивает. Где что стоит, что изменилось с последнего визита, есть ли признаки новой женщины. Взгляд цепанул за кактус на подоконнике, на телевизор, скользнул к кухне.

— Ремонт бы тебе сделать, — обронила она. — Обои поменять надо.

— Разберусь.

Я прошёл на кухню, налил из-под крана воды в стакан, достал из шкафчика упаковку от мигрени. Выдавил таблетку, проглотил, запил. Марина стояла в дверях кухни, наблюдала.

— А деньги-то откуда? — спросила она вдруг. — На такси, на билет. Ты вроде на мели был всегда. Сервис сгорел, долги…

Бурая рябь дёрнулась остро. Вот теперь пошёл настоящий интерес. Не ко мне — к моему кошельку. Она учуяла, что что-то изменилось, что у бывшего таксиста-неудачника вдруг завелись деньги, и в ней зашевелился хищник.

— Заработал, — сказал я коротко. — Таксую. Сервис открыл новый.

— Новый сервис? — Глаза у неё загорелись, и лимонная желтизна мигом отступила, вытесненная жадным золотисто-бурым. — Свой? Ты хозяин?

— Хозяин.

— Гена. — Она шагнула ко мне, и голос снова потеплел, потёк мёдом. Только это был фальшивый мёд, синтетический, я его вкус уже наизусть выучил. — Гена, ну вот видишь. У нас же всё может быть хорошо. Ты хозяин, я тебе помогу. Я в бухгалтерии соображаю, я тебе бумаги вести буду. Мы же команда. Были когда-то.

Она подошла совсем близко, положила ладонь мне на грудь. И вот тут я чуть не отпрянул — потому что от прикосновения интерфейс полыхнул синхронизацией, и мне в голову хлынуло чужое. Обрывки. Мелькнуло лицо Андрея, орущего что-то, мелькнула пачка денег, мелькнул расчёт — холодный, липкий, как жаба. «Пересижу тут, оклемаюсь, а сервис-то денежный, глядишь и приберу к рукам, дурак он был всегда, дурак и остался».

Я аккуратно снял её руку со своей груди. Взял за запястье, отвёл, отпустил.

— Не надо, Марин.

— Что «не надо»? — Она захлопала глазами, изображая непонимание.

— Не надо мне про команду. — Голова гудела, но говорил я твёрдо. — И про бухгалтерию не надо. И про сервис, который денежный. Я через тебя вижу, Марина. Всю тебя. До донышка.

Она замерла. И в ауре плеснуло настоящим — испугом. Тонкой ледяной иглой. На секунду ей стало не по себе, будто я и правда заглянул ей под черепушку. А потом испуг сменился злостью.

— Ты о чём вообще? — Голос стал резким, слёзы высохли моментально, как их и не было. — Что ты видишь? Ты нормальный вообще?

— Нормальный. — Я сел на табурет, потому что стоять уже не мог. — Марин, давай без спектакля. Ты не ко мне приехала. Ты приехала пересидеть, потому что Андрей тебя выкинул, а больше идти некуда. Я для тебя — тёплая нора. Не человек, нора. И как только ты поймёшь, что тут кормёжки не будет, ты сбежишь к первому, кто предложит получше. Я это знаю. Ты это знаешь.

Она стояла, сжав кулаки. Тушь снова потекла, но теперь от злости, не от жалости.

— Значит, вот как. — Голос задрожал. — Значит, я к тебе, а ты меня носом тыкаешь. Ах ты… Да я на тебя полжизни угрохала! Терпела ту квартиру убогую, диван наш продавленный, вонь постоянную гаражную от тебя! А ты!

Вот теперь маска слетела окончательно. Лимонная рябь исчезла — врать больше не имело смысла. Осталась чистая, ржаво-красная агрессия, и на языке у меня заскрежетало железом. Настоящая Марина. Без грима.

— Терпела, — согласился я спокойно. — И ушла. К Андрею с «Прадо». Полтора года назад. Всё правильно сделала, Марин. Каждый выбрал своё. Я тебя ни в чём не виню.

Это её сбило. Она рассчитывала на скандал, на встречные обвинения, на то, что зацепит меня за живое и в горячке я дам слабину. А я не давал. Мне было спокойно. Ну, насколько может быть спокойно человеку, у которого голова раскалывается на части, а перед ним истерит бывшая жена его тела.

— Не винишь, — процедила она. — Благородный какой. А сам небось бабу завёл. Городскую какую-то.

— Завёл, — не стал отпираться я. — Хорошая женщина. Не про твою честь.

— Да пошёл ты! — взвизгнула она, и Валерьич этажами ниже, наверное, вздрогнул. — Пошёл ты со своей бабой и со своим сервисом! Я думала, ты человек, а ты… Дай мне денег хотя бы! Ты же должен! Мы в браке были, у меня права!

Права. Приехали. С «я тебя люблю» до «дай денег, ты должен» — за пятнадцать минут. Быстро она.

Я встал. Прошёл в комнату, к тумбочке. Достал из ящика деньги — те, что держал на текущие, — отсчитал. Не поскупился, но и не расщедрился. Ровно на билет и на первое время. Протянул ей.

— Вот. На дорогу и на неделю. Больше не дам. И живи, где хочешь, только не тут.

Она выхватила купюры, пересчитала глазами, и в ауре мелькнуло удовлетворение — жадное и короткое. Хоть что-то урвала. Но злость никуда не делась.

— И это всё? — Голос сорвался. — За всё, что было?

— За всё, что было, ты уже получила, — сказал я. — Полтора года назад. «Прадо», Подольск, магазин стройматериалов, наша квартира. Твой выбор, Марин. Не надо теперь возвращаться и переигрывать.

Ночевать она не осталась.

Постояла ещё минуту, комкая деньги в кулаке, ища, чем бы напоследок ударить. Не нашла. Я стоял и смотрел на неё, усталый, с гудящей башкой, и в моём взгляде не было ни вины, ни жалости, ни злости — ничего, за что можно было бы уцепиться. Пустое ровное поле. Об него манипуляция разбивалась, как волна о бетон.

— Ненормальный ты, Гена, — сказала она наконец, тихо, почти с недоумением. — Совсем чужой стал.

— Может, и чужой, — согласился я. — Такси вызвать?

— Сама. — Она подхватила сумку, дёрнула молнию на куртке. — Обойдусь без твоего такси.

Она вышла, хлопнув дверью так, что кактус на подоконнике качнулся. Я услышал, как её каблуки застучали вниз по лестнице — быстро, зло, обиженно. Потом хлопнула подъездная дверь.

Тишина.

Я постоял посреди комнаты, слушая, как в висках пульсирует боль, и как медленно оседает в квартире эмоциональное эхо. Бурый мутный шлейф её злости и расчёта висел в воздухе, липкий и неприятный. Знал я это — сильные эмоции оставляют облако минут на тридцать-сорок. Придётся дышать этой дрянью, пока не выветрится.

Я открыл форточку на кухне. Впустил холодный вечерний воздух. Сел на табурет, уронил голову в ладони.

Знаете, что странно? Мне не было ни горько, ни жалко. Ни капли. Полтора года назад Гена, глядя на её спину в дверном проёме, наверное, чувствовал, как рвётся что-то внутри. А я не чувствовал ничего, кроме усталости и лёгкого послевкусия — как будто выпил прокисшего молока и вовремя выплюнул.

Терпила Гена умер бы, чтоб её удержать. Макс Викторов её просто отсёк. Аккуратно, без крови, как хирург. Дал денег на дорогу — не из жалости, из порядочности, чтоб не гнать человека в ночь совсем пустым. И закрыл дверь. Навсегда.

Идиот я был бы, если бы повёлся. Богатый идиот, который в прошлой жизни держал в голове расписание частных терминалов, а тут чуть не купился на историю про голубцы, которых даже не помнил. Ну, не купился же. И на том спасибо.

Таблетка потихоньку разбирала мигрень. Боль отступала, растворялась, оставляя после себя ватную пустоту. Я поднялся, сполоснул стакан, поставил его в сушилку. Форточку прикрыл, оставив щель. Бурое облако Марины редело, вытягивалось наружу вместе с воздухом.

Диван-книжка встретил меня знакомым скрипом. Я не стал раздеваться — сил не было. Стянул только кроссовки, лёг поверх покрывала, закинул руку за голову. В темноте потолок расплывался серым пятном.

Вот и всё. Точка. Не многоточие, как полтора года назад, когда Гена оставил дверь приоткрытой в надежде, что она передумает. Точка. Жирная и окончательная.

Глаза закрывались сами. Я успел подумать, что завтра надо бы всё-таки заехать в «Диагност», глянуть на ту серую машину, которую Толян засёк. И что через пару дней паспорт уже будет готов. И что Лере про Марину я, пожалуй, рассказывать не стану — незачем.

А потом провалился.

Спал я, кажется, минуты две.

По ощущениям — только-только веки сомкнулись, только тьма затянула, тёплая и мягкая, без снов, без воды, без бабушкиной печки. И тут же — звонок.

Телефон дребезжал на полу у дивана, где я его бросил. Экран горел в темноте и резал глаза. Я нащупал его, поднёс к лицу. Цифры на часах — начало первого ночи. Значит, проспал я всё-таки часа три, не две минуты. Но легче от этого не было ни капли.

Номер незнакомый. Хотя нет — знакомый. Елена. Дроздова.

Сон слетел мгновенно. Аналитик внутри поднялся, отряхнулся, включился в работу раньше, чем я поднёс трубку к уху. Елена звонит в час ночи. Такого не было. Значит, что-то случилось.

— Да.

— Гена! — Голос у неё был не свой. Задавленный, сорванный, на грани. Даже через телефон, где интерфейс не работал, я слышал в нём чистый ужас. — Гена, он узнал. Про Светлану. Он узнал, он пьяный, он мебель бьёт, он меня убьёт, он…

— Стоп. — Я сел на диване, спустил ноги на холодный пол. Голова ещё гудела, но соображала. — Елена. Дыши. Где он сейчас?

— В туалете! — Она почти кричала шёпотом, если так можно. — Я его заперла, я стул подставила под ручку, а он там, он дверь выбивает, он пьяный вусмерть, он еле стоит, но он бьёт, он бьёт по двери, Гена, я не знаю, сколько она продержится…

Я услышал на фоне глухой удар. Потом ещё один. И пьяный рёв, неразборчивый и в чем-то животный.

Глава 15

— Так. — Голос у меня стал ровным и жёстким, тем, каким я в прошлой жизни разруливал кризисы, когда всё горело. — Елена, слушай меня внимательно и делай, что говорю. Дети где?

— По комнатам… по углам забились… дочь плачет…

— Сын дома?

— Дома, дома…

— Зови сына. Пусть тащит ближайший стол, комод, что тяжёлое — и подпирайте дверь дополнительно. Стула мало. Тяжёлое к двери, поняла?

— Да… да, сейчас… — Она отняла трубку, я услышал, как она зовёт сына, срывающимся голосом, и как тот отзывается — испуганно, но собранно.

— Дальше. — Я уже встал, натягивал кроссовки одной рукой, зажав телефон плечом. — У тебя тревожная сумка собрана? Документы, деньги, карты — есть где-то наготове?

— Есть! — В голосе мелькнула опора, за которую можно ухватиться. — Я собрала, давно собрала, стоит в гардеробной, как ты сказал!

— Молодец. Хватай её. Документы на детей тоже. Наличные, карты — всё бери. И одевайтесь по-быстрому, минимум вещей, не тряпки собирай, а самое нужное.

Ещё один удар по двери на фоне, треск. Елена всхлипнула.

— Гена, а куда мы?

— На вокзал. — Я схватил ключи от машины со стола, сунул в карман. — Серпуховский железнодорожный, знаешь где? Такси вызывай прямо сейчас, не жди. Едьте на вокзал, я там буду через пятнадцать минут. Не в свою машину — в такси, чужое, чтоб не палиться. Поняла?

— Поняла… такси, вокзал, пятнадцать минут…

— Всё, действуй. И не бойся. Он пьяный, координация ни к чёрту, дверь он вам будет ковырять до утра. Вы успеете десять раз уехать. Двигайте.

Я сбросил, не дожидаясь ответа, — ей сейчас было не до вежливости, ей надо было бежать. И тут же, на ходу, влезая в куртку в тёмной прихожей, набрал следующий номер.

Ройтман. Герман Аркадьевич.

Гудки шли долго. Час ночи как-никак. Я уже думал, что не возьмёт, но на седьмом или восьмом трубку сняли, и хриплый со сна голос произнёс:

— Геннадий. Что случилось в такое время?

— Герман Аркадьевич, простите, что бужу. — Я запирал дверь квартиры, спускаясь по лестнице через две ступени. — Дроздов сорвался. Пьяный, узнал про Светлану, дома дебош, жену чуть не покалечил. Она с детьми сейчас уходит. Я забираю их с вокзала.

На той стороне повисла пауза — короткая, я почти слышал, как адвокат просыпается окончательно, как включается его холодная профессиональная голова.

— Так. — Голос стал сухим и собранным, ни следа сна. — Куда вы их везёте?

— Пока не знаю. Думал…

— Ко мне в офис. Тверская. — Он не спрашивал, он распоряжался. — Там есть где разместить, есть охрана в здании, есть сейф с документами. Везите прямо туда, я выезжаю. Дети напуганы?

— Напуганы.

— Понятно. — Он помолчал, и я услышал, как он вздохнул. — Ну что ж. Папку теперь хоть на выброс. Тихого сложения полномочий не выйдет — он сам себе всё сжёг сегодня ночью. Ладно. Это даже упрощает дело, хотя и грязнее выйдет. Везите людей, Геннадий. Об остальном подумаем на месте.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не благодарите. Просто довезите их целыми.

Он отключился. Я выскочил во двор, в холодную апрельскую ночь, где под фонарём поблёскивала белая «Киа». Мигрень ещё держалась, тупой болью в затылке, но её я сейчас не замечал.

Двор был пуст. Я дёрнул дверцу, плюхнулся за руль, повернул ключ. Мотор схватился с полуоборота. Я вырулил из-под окон Виталика, вывернул на пустую ночную улицу и вдавил газ.

Пятнадцать минут до вокзала. Успею за двенадцать.

Спать — потом.

Ночной Серпухов лежал пустой, как выключенный. Светофоры мигали жёлтым, у «Пятёрочки» на углу горела одинокая витрина, и больше — ничего. Я гнал по Ворошилова, потом по Джона Рида, и мигрень стучала в затылке ровно в такт разметке. Таблетка своё отработала наполовину и сдалась.

Ну и денёк выдался. Утром бабушкины караси, днём мужик с отцовскими часами, вечером Марина с голубцами, а под занавес — пьяный депутат, выламывающий дверь собственного туалета. Кто-то там наверху явно решил проверить меня на износ. Проверяйте, ребята. Тело у Гены выносливое, а я упрямый.

К вокзалу я долетел за двенадцать минут, как и обещал себе. Привокзальная площадь была освещена мертвенным белым светом, у входа дремали два таксиста в своих машинах, и голуби где-то под козырьком возились, как будто им тоже не спалось.

Такси с Еленой подъехало через четыре минуты. Я узнал их раньше, чем открылась дверца, — интерфейс дотянулся и выдал мне картину, от которой заломило зубы.

Чёрная кайма. Плотная, густая, по всему контуру её ауры, и на языке у меня осёл вкус металла. Ужас. Так фонят люди, которые несколько часов подряд думали, что сейчас умрут. Рядом — рваное синее пятно поменьше, всё в ледяных иглах. Дочка. И третье — старательная серая сталь, натянутая поверх того же синего льда. Сын. Пацан держал лицо изо всех сил, и под этим лицом у него всё ходило ходуном.

Я вышел, открыл багажник своей машины. Елена выбралась из такси первой — в пальто, наброшенном поверх домашнего платья, простоволосая. На запястье у неё, когда она подхватила сумку, мелькнула свежая ссадина. Я сделал вид, что не заметил. Пока.

— Гена. — Голос у неё сел до хрипа. — Гена, мы…

— Всё, вы уже здесь. — Я забрал у неё сумку, кивнул детям. — Грузимся. Сумки в багажник, сами назад. Поехали, по дороге всё расскажете.

Сын молча перетаскал вещи. Дочка — в куртке поверх пижамных штанов с какими-то мультяшными котами — залезла на заднее сиденье и вжалась в угол. Синий лёд в ней колол меня даже через спинку кресла. Елена села рядом с детьми, посередине, и обняла обоих сразу, как наседка.

— Телефоны, — сказал я, трогаясь. — Ваш, Елена, выключить совсем. Детские — в авиарежим.

— Зачем? — спросил сын. Первый раз подав голос.

— Затем, что папа ваш — человек со связями, а я человек осторожный. — Я вырулил с площади на пустую дорогу. — Пьяный он до утра, а утром протрезвеет и начнёт соображать. Пусть соображает в пустоту.

Елена завозилась, выключила аппарат. Экран погас, и мне показалось, что ей от этого стало легче — как будто она обрезала провод, по которому до неё дотягивался тот рёв из-за двери.

До МКАДа я шёл ровно, без лихачества. Трасса ночью была почти голая — фуры, редкие легковушки, и мы. В салоне резонировало так, что хоть форточку открывай: три перепуганных человека в замкнутой коробке — это, я вам скажу, тот ещё компот. Чёрная кайма Елены, синий лёд детей, и всё это варилось вокруг меня, оседая на языке металлом пополам с чем-то кислым.

Минут десять ехали молча. Потом Елена заговорила — тихо, глядя в затылок моему креслу.

— Он приехал около одиннадцати. Пьяный, как тогда. С порога начал орать. Про Российскую. Про квартиру. — Она сглотнула. — Что квартира пустая, что платила я, что он всё выяснил. Что я крыса, что я его предала, что я… — Голос споткнулся. — Дальше не буду при детях.

— Не надо, — согласился я.

— Он схватил меня за руку, я вырвалась. Он полез в сервант, начал бить посуду. Сервиз мамин, тридцать лет стоял. — Она сказала это ровно, и вот от этой ровности мне стало не по себе больше, чем от слёз. — Потом пошёл в туалет, а я… я даже не думала. Просто захлопнула и стул подставила. А потом позвонила вам.

— Правильно позвонили.

— Он там остался, — сказала дочка вдруг из своего угла. Тонко, надтреснуто. — Он же выберется. Он злой будет.

— Выберется, — подтвердил я, глядя на дорогу. — Проспится на полу, встанет с головой как чугунный радиатор и обнаружит пустой дом. И знаешь, что он сделает первым делом?

— Что?

— Испугается. — Я поймал её взгляд в зеркале. — Потому что он всю жизнь пугал других, а теперь всё перевернулось. Такие, как твой папа, страшные только пока их боятся. Вы перестали. Всё, его главный инструмент сломался.

Дочка помолчала, переваривая. Синие иглы в ней потихоньку начали таять — не все, лишь по краям. Сын смотрел в окно, и стальная плёнка на нём чуть отпустила.

— А куда мы едем? — спросил он.

— В Москву. К адвокату. Герман Аркадьевич Ройтман, лучший из тех, кого я знаю. У него в офисе есть где переночевать, там охрана, и туда ваш отец не дотянется даже трезвый и с разбега. — Я перестроился, обходя фуру. — Поспите, а утром будем думать головой, а не нервами.

— Адвокаты ночью не работают, — буркнул сын. Недоверие в нём было здоровое, пацанье, и мне оно даже понравилось.

— Этот работает. Я его разбудил, и он уже едет в офис. — Я усмехнулся. — За что мне потом придёт счёт, от которого я поседею. Но оно того стоит.

Сын хмыкнул. Первая человеческая реакция за всю дорогу.

Дальше километров тридцать ехали в тишине, и тишина эта менялась на глазах. Дочка уснула первой — привалилась к матери, и синий лёд в ней растворился до тонкой дымки. За ней поплыл сын, честно боровшийся со сном минут пять и продувший всухую. Осталась Елена. Она не спала — сидела, обнимая обоих, и смотрела в темноту за стеклом.

— Геннадий, — сказала она совсем тихо, чтобы не разбудить детей. — Светлана. Он же теперь…

— Светлана в безопасности. Далеко, под охраной поселка, и следов туда нет. — Я говорил так же тихо. — Он нашёл пустую квартиру и вашу оплату. Всё. Дальше ниточка обрывается.

— Точно?

— Елена. Мы эту ниточку сами обрезали, тремя пересадками. Так что точно.

Она выдохнула. И вот тут по чёрной кайме прошла первая трещина — сквозь неё проступило салатовое, слабенькое, как рассада в марте. Облегчение. На языке у меня металл разбавился чем-то травяным.

— Я всё думала, что успею. — Она говорила в темноту, не мне даже. — Дети разъедутся к лету, я подготовлюсь, уйду тихо, по-умному. А оно вот как. Посреди ночи, в тапках.

— По-умному редко получается, — сказал я. — Жизнь вообще плохо читала наши планы. Зато вы ушли живая и с детьми, а это главный пункт любого плана. Остальное — техника.

— Техника, — повторила она. И, помолчав: — Я вам этого не забуду, Гена. Что бы дальше ни было.

Аналитик внутри меня встрепенулся и застучал костяшками: инсайдер по Дроздову теперь наш насовсем, привязка личная, прочнее любого контракта. Я его выслушал и попросил заткнуться. Женщина в тапках, с двумя спящими детьми, только что вырвалась из горящего дома. Считать её активом я буду потом. Если вообще буду.

— Спите, — сказал я. — До Тверской ещё час. Я разбужу.

Она не уснула, конечно. Но глаза закрыла, и чёрная кайма к московским огням истончилась до серой полосы. Терпимо. С серым люди живут.

Тверская ночью была подсвечена, как витрина, и так же пуста. Я припарковался во дворе делового здания — Ройтман скинул мне код от шлагбаума, пока мы ехали. В двух окнах на четвёртом этаже горел свет.

Охранник на входе был предупреждён, сверил мою фамилию со списком и кивнул на лифт. Дети шли сонные, дочка вцепилась в материн рукав. Елена несла сумку сама, отказавшись отдать.

Ройтман встретил нас в коридоре у дверей офиса. Свежая рубашка, ни следа сна на лице — как будто глубокая ночь была его обычным приёмным временем. Аура индиго, глубокая и ровная, и на языке у меня возник чай с лимоном. От одного его вида становилось спокойнее, я это ещё по первой встрече помнил.

— Елена, полагаю. — Он коротко наклонил голову. — Герман Аркадьевич. Проходите, у меня всё готово.

Офис оказался больше, чем я его помнил по дневному визиту. За приёмной и кабинетом обнаружился коридор, а в нём — две двери, за которыми были обычные жилые комнаты. Кровати, застеленные свежим бельём, шкаф, в нише — кухонька с чайником и микроволновкой, дальше душ. Ройтман перехватил мой взгляд.

— Не удивляйтесь, Геннадий. Я это спланировал ещё при ремонте. Во время больших процессов я сам тут живу неделями — домой ездить бессмысленно, четыре часа сна дешевле тратить здесь. — Он открыл дверь второй комнаты. — Ну и клиенты бывают разные. Некоторым по ходу дела становится опасно ночевать по своим адресам. Так что помещения обжитые, не пугайтесь.

— Мы не пугаемся, — сказала Елена. — Мы сегодня лимит испуга выбрали на год вперёд.

Ройтман посмотрел на неё с коротким профессиональным интересом — так, наверное, ювелир смотрит на камень, который принесли в газетке, а он оказался приличным.

— Это хорошо, что вы шутите. Значит, работать сможем. — Он показал рукой. — Дети — сюда, вы — в соседнюю. В холодильнике еда, чайник горячий. Заприте дверь изнутри, если так спокойнее, хотя внизу охрана и на этаже сигнализация. Утром поговорим обстоятельно, а сейчас — спать. Это, кстати, распоряжение адвоката. Им положено подчиняться.

Дочка уже плыла — сын довёл её до кровати, буркнул нам «спасибо» и утащил сумки. Елена задержалась в коридоре. Постояла, глядя на нас двоих, и салатовая рассада в её ауре разрослась, забирая остатки серого.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях, — сказала она.

— Спокойной ночи, — подсказал Ройтман. — В таких случаях говорят «спокойной ночи». Остальное — завтра.

Она кивнула и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. Я стоял и слушал этот щелчок, и было в нём что-то окончательное — как точка в конце очень плохой главы её жизни.

— Кофе, Геннадий? — Ройтман уже шёл в кабинет. — Судя по вашему лицу, вам нужен либо кофе, либо реанимация, а реанимации у меня увы нет.

Кабинет у него был из тех, где даже воздух казался юридически выверенным. Полки с томами, стол без единой лишней бумажки, два кресла для посетителей. Ройтман поставил передо мной чашку, себе заварил чай — с лимоном, я даже не удивился, — и сел напротив. Часы на стене показывали десять минут четвёртого.

— Ну-с. — Он отпил и поставил чашку. — Давайте разбирать, что мы имеем. А имеем мы, Геннадий, подарок. Скверно упакованный, с ночным дебошем и перепуганными детьми, но тем не менее подарок.

— Я примерно так и подумал по дороге, — сказал я. — Но хочу услышать вашу раскладку.

— Извольте. — Он откинулся в кресле. — Мы с вами месяц строили тихий сценарий. Папка в сейфе, разговор с глазу на глаз, сложение полномочий по состоянию здоровья, отъезд. Красиво, чисто и без шума. Этот сценарий сегодня ночью умер. Пьяный человек, выламывающий дверь с криком «убью», в тихие сценарии не помещается. — Он поднял ладонь, предупреждая. — И слава богу. Потому что тихий сценарий имел один дефект, который меня грыз с самого начала: он оставлял Дроздова целым. Уехал бы, отсиделся, вернулся через три года под другой вывеской. А теперь целым он уже не останется.

— Разбирайте по пунктам, Герман Аркадьевич.

— По пунктам. — Он загнул палец. — Первое, срочное. Утром — фиксация. У Елены ссадина на запястье, вы видели?

— Видел.

— И я видел, хоть она её рукавом прятала. Утром едем в травмпункт, здесь, в Москве, фиксируем. Плюс её заявление: угроза убийством, статья сто девятнадцатая. Двое несовершеннолетних… — он осёкся, — виноват, дочь несовершеннолетняя, сын уже взрослый. Оба свидетели. Соседи наверняка слышали, дом не в чистом поле стоит. Подавать будем грамотно, с дублем в прокуратуру, чтобы в Серпухове бумага не испарилась, как в прошлый раз испарилось заявление Светланы.

— В Серпухове у него полиция ручная.

— В Серпухове — да. Поэтому серпуховской полицией мы ограничиваться не будем. — Ройтман загнул второй палец. — Второе, главное. Развод. И вот тут, Геннадий, начинается музыка. Семьдесят процентов «Драйв-Сервиса» оформлены на Олега Константиновича. Если доля приобретена в браке — а по срокам, думаю, так и есть, я проверю даты регистрации, — то это совместно нажитое имущество. При разделе Елене отходит половина. Тридцать пять процентов компании.

Я поставил чашку. Вот теперь картинка сложилась целиком, и она мне нравилась.

— Корпоративный конфликт изнутри, — сказал я медленно. — Совладелец с тридцатью пятью процентами имеет право на документы. На всю отчётность, на все договоры. А прокуратура как раз запросила его финансы за три года.

— Именно. — Ройтман позволил себе улыбку, узкую, как разрез ножом. — Сейчас Дроздов от проверки отбивается, тянет, теряет бумаги, его московский адвокат за пятьдесят тысяч в час пишет отписки. А представьте, что внутри компании появляется участник, который сам, добровольно, с полным правом несёт документы куда следует. Елена жила с этим человеком много лет. Она знает, где у него что лежит, лучше его бухгалтера. Дом, кстати, тоже делится. И машины. И тот строящийся комплекс на месте вашего сгоревшего сервиса — я посмотрю, на кого оформлена земля.

Меня качнуло — от усталости и от масштаба разом. Дроздов своими руками, одним пьяным вечером, запустил механизм, который отгрызёт от него половину всего. Мы месяц строили осадные башни, а он взял и сам открыл ворота изнутри.

— Есть нюанс, — сказал я. — Согласие Елены. Она вчера ещё хотела просто уйти тихо. Война через раздел — это годы, это суды, это он будет огрызаться.

— Будет, — согласился Ройтман. — Поэтому решать ей, и давить я не стану. Но вот что я вам скажу по тридцатилетнему опыту. Женщина, которая ночью подпирает дверь стулом, спасая детей от мужа, наутро просыпается другим человеком. Тихо уйти хотят те, кто ещё боится. Она сегодня свой страх израсходовала. Посмотрим утром, но ставлю на то, что она скажет «да» раньше, чем я закончу объяснять.

— Третье, — сказал я. — Депутатство.

— Третье — депутатство. — Он кивнул. — Ночной дебош с заявлением по сто девятнадцатой — это конец политической карьеры в любом городе размером меньше Москвы. Горсовет его сожрёт с удовольствием, у него там конкуренты застоялись. Тот же Корнилов, который вас репостил. Достаточно, чтобы информация дошла до прессы, и…

— Вот тут стоп, Герман Аркадьевич.

Он поднял бровь. Я помолчал, подбирая слова. Про Захарова я рассказывать не собирался — ни имени, ни ведомства, ничего. Но учитывать его было надо.

— Есть человек. Из структуры, скажем так, серьёзной. Настолько, что спорить с ней у меня желания нет. — Я смотрел ему в глаза. — Этот человек недавно дал мне понять, что Дроздов у его людей на карандаше. И попросил, дословно, «без фейерверков». Депутат кому-то там наверху ещё интересен. Живьём и на свободе, до поры.

Ройтман откинулся, сцепил пальцы. Индиго вокруг него потемнело на тон — он думал, и думал быстро.

— Понятно, — сказал он наконец. — Тогда прессу дозируем. Никаких бомб, никакой Анны Игоревны с расследованием на разворот — пока. Заявление, травмпункт, развод, раздел — всё это тихие процессуальные вещи, они фейерверком не считаются, это просто гражданин защищает семью и имущество. Против такого ваш серьёзный человек возражать не должен. Наоборот. — Он усмехнулся. — Ослабленного фигуранта брать удобнее. Мы им, можно сказать, дичь подкармливаем.

— А папка?

— А папка меняет назначение. — Он кивнул в сторону сейфа. — Была тараном, станет щитом. Светлану, как договаривались, не трогаем ни при каком раскладе, это условие железное. Но если Олег Константинович в процессе развода решит играть грязно — давить на Елену, прятать активы, подкупать судью, — папка ложится на стол переговоров. Мне хватит показать ему опись содержимого. Он умный человек, когда трезвый. Поймёт.

Я допил кофе. За окном Тверская начинала сереть — до рассвета оставалось всего ничего. Голова гудела, но сквозь гуд пробивалось редкое чувство хорошо сходящегося пасьянса.

— Значит, так, — подытожил я. — Утром — травмпункт и заявление. Параллельно вы запускаете развод и считаете раздел. Пресса молчит до отмашки. Елена с детьми живёт у вас, пока не найдём вариант спокойнее. Светлана вне игры. Папка в сейфе. Всё остальное Дроздов доделает за нас сам — с его-то темпераментом и его-то похмельем.

— Формулировка исчерпывающая. — Ройтман встал, прошёл к окну. — Знаете, Геннадий, что мне во всём этом нравится больше всего? Мы ведь ничего ему не подстроили. Ни одной провокации, ни одной подставы. Он всё сделал собственными руками. Сжёг ваш сервис, изнасиловал девочку, потерял жену, устроил дебош. Мы просто аккуратно подставляем корзины под то, что с него сыплется. — Он обернулся. — Я в профессии тридцать лет, и такие дела — редкость. Обычно приходится хоть немного пачкаться. Тут — стерильно.

— За стерильность заплатил Лёха Курочкин, — сказал я. — Так что я бы не радовался вслух.

Ройтман помолчал. Кивнул.

— Справедливо. Прошу прощения. — Он вернулся к столу, записал что-то в ежедневник. — По пожару, кстати, тоже сдвинем. Показания Елены о делах мужа плюс её статус в разводе — у следователя Таракановой появятся новые основания. Лосев в СИЗО, Семён под подпиской, а теперь ещё и жена фигуранта готова говорить. Цепочка до заказчика короче не бывает.

— Если Елена согласится.

— Согласится. — Он закрыл ежедневник. — Она мать. Дроздов вчера напугал её детей. Такое, Геннадий, женщины не прощают вообще никогда. Он мог украсть у неё что угодно — молодость, деньги, тридцать лет жизни. Но он полез к детям. Всё, приговор он себе подписал сам, мы только оформим.

Глава 16

Проснулся я оттого, что у меня не стало шеи.

По ощущениям — вместо неё за ночь вставили ржавую водопроводную трубу. Я лежал на диванчике для посетителей в кабинете Ройтмана, скрюченный буквой «зю», щекой на кожаном подлокотнике, и в окно било утро. Часы на стене показывали двадцать минут девятого.

Последнее, что я помнил, — как присел «на минутку», пока Герман Аркадьевич дописывал что-то в ежедневник. Присел, привалился к спинке, моргнул. Дальше шёл обрыв плёнки. Минутка удалась часов на пять.

Кроссовки мои стояли у диванчика ровненько, носок к носку. Сверху я был укрыт клетчатым пледом. Подозреваемый по обоим эпизодам имелся только один, и воображение отказывалось рисовать мне эту картину даже с разбега: адвокат с Тверской стягивает обувь с храпящего таксиста и накрывает его пледиком. Ладно. Придёт счёт за услуги — поищу там строку «няня, ночная смена», и всё встанет на свои места.

Я сел, покрутил головой. Труба в шее поскрипела и нехотя согласилась ещё денёк поработать позвоночником. Мигрень ушла совсем, осталась только ватная гулкость, как после длинного перелёта. Для человека, у которого во вчерашний день уместились столько событий, я чувствовал себя оскорбительно неплохо.

За стенкой звякала посуда. Детский голос спросил что-то, женский тихо ответил. Жизнь в офисе шла уже вовсю, один я валялся тут, как студент после сессии.

Ройтман обнаружился в приёмной — свежий, гладко выбритый, в другой рубашке. Будто и не он в четвёртом часу ночи раскладывал со мной по пунктам чужой развод.

— Доброе утро, Геннадий. — Он оторвался от бумаг. — Как вам мой диван?

— Коварный. Садишься на минутку, встаёшь утром.

— Проверено на себе. Я на нём два больших процесса пережил. — Он снял очки. — Кофе на кухне, полотенце в душе синее. Через час предлагаю выдвигаться в травмпункт, пока следы свежие. Судмедэксперту проще работать по горячему.

— А Елена как?

Ройтман помолчал.

— А вот с Еленой, подозреваю, нам предстоит утренний раунд. — Он вернул очки на нос. — Ночью люди решаются, а наутро начинают думать. Идите умывайтесь, Геннадий. Понадобитесь мне в лучшей форме.

Кухонька в конце коридора была рассчитана человека на два, а нас туда набилось четверо.

Дети сидели за узким столом. Дочка — всё в тех же пижамных штанах с мультяшными котами, поверх — материна кофта с закатанными рукавами. Она макала тост в какао и половину роняла мимо. Сын жевал бутерброд и смотрел в телефон — Ройтман с утра выдал детям гостевой вайфай, и пацан, судя по хмурому лицу, читал что-то про отца. Или про статью сто девятнадцатую. Я бы на его месте читал.

Елена стояла у окна. Перед ней на подоконнике остывала кружка чая, к которой она не притронулась.

Интерфейс дотянулся до неё раньше, чем она обернулась. Чёрная кайма ушла — уже хорошо, ужас за ночь стёк. Но то, что осталось, было немногим веселее. По всему полю её ауры ходила серая муть, волнами, как ил со дна пруда, если ткнуть палкой. А под этой мутью, глубоко, стояла сапфировая синева. Тоска. На языке у меня осел валидол, и сквозь него пробивалось что-то печёное, тёплое, из чужой кухни двадцатилетней давности. Она вспоминала того, за кого выходила замуж, — того Олега, которого никто из нас не застал.

— Дети, — сказала Елена, не оборачиваясь. — Идите умойтесь. Полотенца вам Герман Аркадьевич выдал.

Дочка утащила недоеденный тост с собой. Сын на выходе глянул на меня — коротко, вопросительно. Я кивнул: всё по плану, парень. Он ушёл, но по натянутой стальной плёнке его ауры я видел, что не поверил.

Мы остались вдвоём, если не считать чайника.

— Гена. — Елена повернулась. Лицо у неё за ночь постарело лет на пять, и короткий сон этого пока не смыл. — Скажите мне честно. Вы же всё это вчера видели. Это правда было так страшно, как мне казалось? Или я накрутила?

Вопрос был с двойным дном, и я услышал его целиком. Она искала лазейку — дверцу, через которую можно вернуться в понятную жизнь.

— Вы подпёрли дверь стулом и позвонили чужому мужику в час ночи, — сказал я. — Вы человек не истеричный, Елена. Я вас сколько-то знаю. Если бы можно было накрутить, вы бы накрутили и легли спать.

Она отвела глаза. Серая муть заходила гуще.

— Двадцать с лишним лет, — сказала она тихо. — Понимаете? Я его не всегда таким знала. Когда сын родился, он трое суток от роддома не отходил. Ночевал в машине под окнами, честное слово. Санитарки его гоняли, а он им конфеты таскал коробками. — Уголок её рта дёрнулся. Улыбкой это назвать было нельзя. — Куда это девается, Гена? В какой момент из человека, который спит в машине под роддомом, получается вчерашнее?

— Не знаю, — честно сказал я. — Я видел людей, с которыми это случилось, а сам механизм не видел ни разу. Наверное, оно по капле. Каждый день по чуть-чуть, а потом оглядываешься — и человека нет. Есть должность с тремя подбородками.

— Он же протрезвеет. — Она смотрела в окно, на тверские крыши. — Проспится. Сам испугается того, что натворил. Он всегда после таких вечеров неделю ходил тихий. Может… — Она запнулась, но договорила: — Может, не надо заявление? Развод — да, тут я решила и назад не поверну. Но заявление — это война. На весь город война, Гена. А дети в этом городе живут. Дочке в школу ходить.

При слове «заявление» сквозь серую муть стрельнули ледяные иглы — колючие, длинные. Вот чего она боялась на самом деле. Бумаги. Пока не написано — это семейная беда, страшная, но своя, домашняя. А написано — всё, государственная машина взяла след, и обратно её не окликнешь.

Ответить я не успел. В дверях кухоньки возник Ройтман с тонкой папкой под мышкой, и по его лицу было понятно, что стоял он там не первую минуту.

— Елена. — Он вошёл, положил папку на стол и сел напротив неё без приглашения. — Я вам сейчас скажу вещь, которой вы от адвоката не ждёте. Готовы?

Она настороженно кивнула.

— Вы имеете полное право не давать этому делу ход. — Ройтман сложил руки на папке. — Более того. Если через месяц вы решите его простить — это тоже ваше право. Я вам не мама, не подруга и не общественное мнение. Уговаривать вас воевать я не стану.

Иглы в её ауре притихли. Она ждала подвоха — и правильно делала.

— Но. — Ройтман поднял палец. — Фиксация и ход делу — вещи разные, и путать их нельзя. Я прошу об одном: зафиксировать. Сегодня. Травмпункт, справка, заявление, показания. Всё это ляжет в мой сейф рядом с другими бумагами и будет лежать тихо, как консервы на зиму. Захотите — дадим ход. Не захотите — не дадим. Решение останется у вас в руках. Чувствуете разницу? У вас. А сейчас оно в руках у него.

— А если я потом всё равно передумаю…

— Дослушайте. — Он говорил ровно и сухо, и в этой сухости убедительности было больше, чем в любом крике. — Вот что произойдёт, если мы сегодня не зафиксируем. Ссадина на вашем запястье заживёт дней за пять. Соседи, которые ночью скорее всего слышали и даже видели, через месяц не вспомнят, была это пятница или среда. Детей вы сами первая попросите забыть — и правильно сделаете. А ваш муж тем временем протрезвеет и позвонит своему адвокату. Московскому, за пятьдесят тысяч в час. И тот за первые же десять минут объяснит ему простую вещь: Олег Константинович, вам надо стать шёлковым. И он станет, Елена. Цветы, извинения, санаторий, «я всё осознал и записался к психологу». Он потянет время, потому что время работает на него: доказательства выцветают, а страх притупляется. Когда вы окончательно успокоитесь — всё повторится. Только фиксировать будет уже нечего. По сто девятнадцатой без свежих следов и горячих показаний дела нет. Есть слово жены против слова депутата, а чьё слово в Серпухове весит больше, вы знаете лучше меня.

На кухоньке стало тихо. Чайник щёлкнул и погас.

— Вы двадцать лет прожили с этим человеком, — добавил Ройтман мягче. — Я понимаю, какие у вас внутри качели. Это у всех так, вы не исключение. Поэтому я и предлагаю конструкцию, при которой качели никому не мешают: бумаги в сейфе, решение за вами, дверь открыта в обе стороны. Единственное, о чём прошу, — не дать этой двери захлопнуться навсегда. А захлопывается она быстро. Дней пять у нас есть, пока не сошла ссадина.

Елена молчала. Серая муть и сапфир ворочались в ней, иглы то вспыхивали, то гасли, и я видел — она на самой грани. Ещё грамм на любую из чаш, и весы лягут.

Грамм прилетел с неожиданной стороны.

У меня в кармане зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, мобильный. Я глянул на экран, и что-то внутри — интерфейс тут был ни при чём, чуйка постарше — подобралось само.

— Отвечу при вас, — сказал я и включил громкую связь.

Ройтман молча вытащил из нагрудного кармана диктофон, положил на стол и нажал запись. Мы с ним даже не переглянулись. Сработались, называется.

— Слушаю.

— Ты-ы… — Голос из динамика заполнил кухоньку. Сиплый, раздавленный похмельем, перекошенный злобой. Узнать его можно было без всяких представлений. — Ты, тварь гаражная. Думал, я не пойму? Думал, я совсем дурак⁈

Елена побелела — кровь ушла с лица разом, как слили. Дочкино недопитое какао стояло на столе между нами, и я почему-то смотрел на него, пока в динамике набирал обороты Олег Константинович Дроздов.

— Я всё знаю! Мне доложили! Ты замешан, ты, урод, и шарашка твоя замешана! Верни мою жену! Слышишь меня⁈ Верни жену и детей, сегодня же, или я тебя… вместе с ней! Я подыму всех! Всех подыму, понял⁈ Тебя сгноят! Ты у меня землю жрать будешь вместе со своим сараем!

Он орал ещё — про связи, про то, кто он в этом городе и кто я. Я слушал, а вторым слоем работал аналитик. Интерфейс по телефону слеп, но здесь он был и не нужен, всё лежало на поверхности. Дроздов звонил сам. С утра, с похмелья, лично — минуя юристов, минуя Семёна. Орал угрозы на мой номер, который добыл, надо думать, за пять минут: шефа «Диагноста» в городе знают, телефон гуляет по клиентам. Это была паника чистой воды. Знал бы он что-то конкретное — молчал бы и копал. А он не знал ничего. Дом пустой, жена испарилась вместе с детьми, и он бил наугад, по единственной мишени, которую ненавидел давно и с удовольствием.

И каждым словом наговаривал себе статью. На адвокатский диктофон. При собственной жене. Талант. Мы вчера полночи строили дело, а человек встал пораньше и достроил его за нас.

Я дождался паузы — ему надо было вдохнуть.

— Доброе утро, Олег Константинович, — сказал я.

В динамике поперхнулись.

— Что?..

— Утро, говорю, доброе. — Я говорил спокойно, тоном диспетчера таксопарка. — Вы, судя по голосу, не выспались. Бывает. Со вчерашнего-то.

— Ты… Ты мне тут не паясничай! Я тебе сказал: верни…

— Вы ошиблись номером, Олег Константинович. Здесь автосервис. Мы возвращаем машины из ремонта, жён не возвращаем — профиль не наш. — Я выдержал секунду. — А от себя лично, по-соседски, рекомендую вам две вещи: рассол и адвоката. Именно в этом порядке. Всего хорошего.

И положил трубку.

Ройтман остановил запись и посмотрел на диктофон почти нежно, как грибник на белый.

— «Тебя сгноят, землю жрать будешь». — Он покачал головой. — Угрозы, высказанные лично, зафиксированные аудиозаписью, наутро после ночного дебоша. Геннадий, перешлите мне время входящего и номер, остальное я оформлю. Неутомимый человек.

Я хотел ответить в тон — и не ответил, потому что увидел Елену.

Она стояла всё там же, у окна, лицо в цвет подоконника. Но аура. По серой мути шла трещина — широкая, ровная, через всё поле. Сиплый рёв из динамика, от которого дочка вчера вжималась в угол машины, за минуту доделал то, чего не добились ни моя ночная логистика, ни ройтмановская арифметика. Сквозь трещину проступало серебро. Ровный холодный блеск, сталь без единой ржавой прожилки. Я видел у неё такое однажды — в чистом поле у заброшенной автобазы, когда она сказала: «Светлану не впутывать ни при каких обстоятельствах».

— Двадцать лет он мне говорил, что без него я никто, — произнесла она ровно. — А сейчас позвонил чужому человеку и потребовал вернуть жену. Как машину из ремонта. Вы слышали, да? Хоть бы спросил, что с детьми. Где дочь, как она. Нет. Вернуть ему.

— Слышали, — тихо сказал Ройтман.

— Едем в травмпункт. — Елена взяла с подоконника остывшую кружку и вылила чай в раковину одним движением. — И заявление я напишу сегодня. Дальше пусть лежит в сейфе, как вы сказали. Но напишу.

Пока она собирала детей, я вышел на лестничную клетку и набрал Толяна.

— Шеф! — Он взял сразу, на фоне звенел гайковёрт. — Ты куда пропал-то? Я тебе вчера про серую отписал, ты «ок» кинул и исчез.

— Про серую помню, дойдём до неё. — Я привалился к перилам. — Толь, слушай задачу. Позвони в «Щит», скажи — пусть на недельку усилят. Лишние объезды, днём и ночью. И камеры проверь, чтобы писались все четыре в облако, а не как в прошлый раз с задней.

Гайковёрт на фоне заглох.

— Так. — Голос у Толяна просел на пол-октавы. — Началось опять, что ли? Ты прямо скажи. Мне пацанов предупреждать? Диму с Мишей, может, по домам пока, от греха?

— Не началось. Перестраховка. — Я говорил спокойно, и это было почти правдой. — Один нехороший человек с утра сильно нервничает и может сдуру дёрнуться. Скорее всего, не дёрнется, ему сейчас не до нас. Но если что — я хочу, чтобы «Щит» приехал за три минуты, а не за десять.

— Понял. — Толян посопел. — Я тогда монтировку у ворот положу, чтоб под рукой…

— Монтировку не трогай. — Я усмехнулся. — Монтировка для колёс, проблемы она решает плохо. Твоё оружие — тревожная кнопка и телефон. Увидишь непонятных — жмёшь и звонишь, в порядке очереди. Герои мне в штате не нужны.

— Да понял я, понял. — Он выдохнул, и я почти увидел, как он машет свободной рукой. — Сделаю, «Щиту» сейчас наберу. А серая-то что? Утром её не было, я специально глядел.

— Вот и хорошо, что не было. Появится — сфоткай номер издалека и скинь мне. Сам не подходи.

— Как скажешь. — Пауза. — Слушай, ты там живой вообще? Голос у тебя какой-то ночной.

— Живой, Толь. Ночной, но живой. К вечеру буду, если успею. Работайте.

Я сбросил и постоял ещё секунду. Внизу, за лестничным окном, Тверская гнала утренние табуны. Толян нервничал — это было слышно и без интерфейса, по одному тому, как он сразу спросил про пацанов. Хороший мужик. Про себя ни слова, про Диму с Мишей — первым делом.

Травмпункт нашёлся в десяти минутах, при городской больнице.

Внутри всё было ровно так, как в любом травмпункте страны в десять утра. Очередь на жёстких стульях вдоль стены: мужик с рукой в свежем гипсе, на котором уже кто-то расписался; бабушка с талончиком, зажатым в кулаке, как выигрышный билет; командированного вида дядька, баюкающий локоть; пацан лет четырнадцати с рассечённой бровью и мамой, у которой лицо было страшнее любой брови. Пахло хлоркой и чужим терпением.

И среди всего этого сидела Елена. В пальто поверх домашнего платья, со спиной ровной, как по линейке, руки на коленях. Дети остались у Ройтмана в офисе — нечего им было тут высиживать, насмотрелись за сутки. Сын, правда, порывался ехать «с мамой» и отступился, только когда Елена велела ему присмотреть за сестрой. Пацану дали задачу — пацан выдохнул. Знакомый механизм.

Ройтман ушёл к заведующему договариваться, чтобы осмотр провели с полным описанием, а не в жанре «жалоб нет, ушиб мягких тканей». Вернулся через семь минут и коротко кивнул: договорился.

Вызвали её быстро.

Я остался в коридоре, но дверь кабинета закрывалась неплотно. Подслушивать я не собирался — просто слух у таксиста натренирован выхватывать голоса из любого шума, хочешь ты этого или нет.

Сначала всё шло буднично. Врач спрашивал, Елена отвечала — тихо, по делу. Когда, при каких обстоятельствах. «Муж. Вчера ночью. Схватил за руку, я вырвалась». Шуршала бумага, пощёлкивала шариковая ручка.

Потом врач взялся диктовать медсестре. Прежним будничным тоном, ничего в нём не меняя:

— Пишем. Ссадина области правого лучезапястного сустава, полосовидная, два на ноль три сантиметра, под буроватой корочкой… Кровоподтёк внутренней поверхности правого предплечья, овальной формы, синюшно-фиолетовый…

На «кровоподтёке» её сломало.

Я услышал через дверь короткий сдавленный звук, который она попыталась удержать и не удержала. Потом ещё один. Врач замолчал. Медсестра что-то тихо сказала, звякнуло стекло о стекло — воды налили.

Она плакала тихо, задавленно, а я стоял в коридоре на казённом линолеуме и понимал, что происходит там, за дверью. Двадцать лет всё это не имело названия. Схватил за руку — с кем не бывает, семья же. Прикрикнул — сама виновата, не так сказала, не вовремя подошла. А теперь чужой усталый человек в белом халате диктовал это вслух, казённым медицинским языком, в третьем лице — и диктовал он это про неё. И оказалось, что у всего этого название было. Всегда было. Просто его двадцать лет никто не произносил.

В машину она села уже сухая. Только тушь поправлять не стала — стёрла остатки салфеткой совсем, и без туши лицо у неё сделалось проще и моложе.

— Извините, — сказала она в пространство.

— За что? — спросил я, выруливая с больничного двора.

— Не знаю. — Она смотрела в окно. — Привычка. Он не любил, когда я плачу. Говорил — манипулирую.

Я промолчал. Иногда лучший ответ — дать человеку услышать собственную фразу со стороны. Судя по тому, как дёрнулась серая муть в её ауре и как следом по ней разлилось серебро, — услышала.

Заявление писали в офисе, под диктовку Ройтмана.

Он расхаживал по кабинету и выдавал формулировки — сухие, без единого лишнего прилагательного, и от этой сухости текст выходил страшнее любых эмоций. «Высказывал угрозы убийством в мой адрес… воспринимала данные угрозы как реальные, поскольку… находился в состоянии алкогольного опьянения, наносил удары по двери, за которой…» Елена писала от руки, ровным ученическим почерком. Дважды останавливалась. Оба раза сама, без уговоров, продолжала.

Отдельным листом легли объяснения по утреннему звонку — время, номер, аудиозапись прилагается. Ройтман упаковывал всё это в папку с аккуратностью сапёра, укладывающего щуп в футляр.

— Копия пойдёт в прокуратуру, — сказал он, завязывая тесёмки. — Оригинал полежит у меня до вашего решения, Елена. Как договаривались: ход даёте вы. Но с этой минуты у вас есть выбор. Вчера в это время его не было.

Елена посидела над подписанными листами ещё секунду. Потом отодвинула их и посмотрела на нас обоих.

— Знаете, что странно? — сказала она. — Мне двадцать лет казалось, что подписать такое — это как собственный дом поджечь. А подписала — и ничего не сгорело. Наоборот. — Она поискала слово. — Проветрили.

Сын стоял в дверях кабинета — пришёл звать обедать, да так и остался. Он слышал последнюю фразу. И я увидел, как стальная плёнка, которую пацан держал на себе эти сутки, наконец треснула и сошла, а плечи у него распрямились сами, без команды. Он сделался выше сантиметра на три. Вот так, в дверных проёмах, из мальчишек и получаются мужики.

Глава 17

Из офиса на Тверской я выехал в начале третьего.

Перед отъездом мы с Ройтманом и Еленой посидели на кухоньке — короткий совет на троих, без протокола. Вопрос стоял один: где семье жить дальше. Комнаты в офисе годились на пару ночей, но с детьми в них долго не просидишь. Дочке нужно хоть какое-то подобие нормального дня, сыну — угол, где можно закрыть дверь и переварить всё, что на него свалилось.

— Сегодня-завтра решу, — сказал Ройтман. — Либо гостиница с длительным проживанием, либо квартира через проверенных людей. Оформление в любом случае пройдёт мимо вашей фамилии, Елена. Найти вас можно будет разве что случайно, а случайностей я в своей практике не встречал уже лет двадцать.

— Я заметила. — Елена слабо улыбнулась. — У вас, по-моему, и случайности проходят по описи.

— Со школой для дочери тоже что-нибудь придумаем, — добавил Ройтман, делая пометку в ежедневнике. — Пара недель дистанционно, справка найдётся. Ребёнку сейчас полезнее выспаться, чем ходить строем.

Елена кивала и записывала за ним в блокнотик — то ли учительская, то ли секретарская привычка, я так и не спросил, кем она работала до замужества. Ровное серебро без ржавых прожилок держалось в её ауре со вчерашнего дня. Ночная чёрная кайма ушла насовсем, и на языке у меня рядом с ней больше не вязло металлом. Дочка за столом в приемной рисовала фломастерами — судя по ушам, кота, судя по габаритам, откормленного на убой. Сын сидел рядом с телефоном, но я видел, что он слушает взрослых. За сутки пацан выучился слушать всё, что произносится в его радиусе. Полезный навык, жаль только, что добыт паршивой ценой.

Телефон дзынькнул, когда я уже надевал куртку. Госуслуги: «Ваш заграничный паспорт готов к выдаче». Приёмные часы — до восемнадцати ноль-ноль.

Я посмотрел на уведомление и хмыкнул. Первый заграничный паспорт Геннадия Дмитриевича Петрова, тридцати семи лет от роду. У Макса Викторова штампы в паспорте заканчивались быстрее, чем страницы, а Гена вот дожил до первой в жизни бордовой книжицы. Ну что ж, поедем получать. Заодно и обстановку в городе проверим.

Знал бы я, насколько в точку окажется эта мысль.

Елена вышла проводить меня к лифту.

— Гена. — Она помялась. — Я вчера так и не сказала по-человечески…

— И не надо. — Я нажал кнопку вызова. — Скажете потом. Когда всё закончится и можно будет разговаривать не шёпотом.

— Договорились. — Она попыталась улыбнуться, и у неё почти получилось.

М2 после обеда шла свободно. Подольск остался позади, потянулись поля с серыми апрельскими перелесками. Я прикидывал, успею ли после миграционного отдела заскочить в «Диагност», когда зазвонил телефон.

Панкратов.

— Ген. Ты сейчас где? — Голос у него был тихий и какой-то казённый.

— По М2 качусь, к Чехову подъезжаю. А что?

— А то. — Он помолчал, на фоне хлопнула дверь, зашуршали шаги. Вышел из кабинета, понял я. — Не знаю, что ты там опять накуролесил, но по городу на тебя ориентировка. Устная, по сменам передали. Ты и твоя белая «Киа». Остановить под любым предлогом и задержать до выяснения.

— До выяснения чего?

— Вот и я спросил. Никто не уточняет. «До выяснения» — и всё, дальше не вашего ума дело. — Он выдохнул в трубку. — Официальной бумаги нет, в сводках пусто. Чисто голосом, от кого-то сверху. Понимаешь, чем пахнет?

Чем пахнет, я понимал. Официальная бумага оставляет след, за неё потом отвечать. А устная команда — инструмент безотказный: остановили за «непристёгнутый ремень», продержали три часа в отделе, извинились, отпустили. И попробуй потом что-нибудь докажи.

— Понял тебя, Серёг. Спасибо. Выручил, честно.

— Я тебе не звонил, — буркнул он.

— Само собой. Ты мне вообще никогда не звонишь, я уже обижаться начал.

Он фыркнул и отключился.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и какое-то время просто ехал, переваривая. Серёга ведь рисковал этим звонком, и рисковал не абстрактно. Начальство уже раз намекало ему насчёт моих дел, он сам говорил, что уходит в отпуск от моих приключений. И всё равно вышел из кабинета в коридор и набрал. Одноклассник Гены, с которым сам Гена, кажется, и дружил-то по инерции. Таких долгов я не забывал даже в прошлой жизни, а в этой — тем более.

Я перестроился в правый ряд и сбросил до девяноста, чтобы думалось ровнее. Авторство угадывалось с одной ноты — Дроздов, чтоб его. Утром он орал мне в трубку про «сгноят» и «землю жрать будешь», а к обеду, видимо, добрался до записной книжки. Ручные погоны у него в городе остались — истории с Зитнером мне хватило, чтобы в этом убедиться. Правда, в прошлый раз меня вытащила серая «Шкода» с двумя внимательными людьми внутри. Рассчитывать, что она снова материализуется в нужном дворе в нужную минуту, было бы наивно даже для очень везучего человека. А везучим я себя в последние сутки как-то не ощущал.

Развернуться? Паспорт ждёт до шести. Завтра ориентировка никуда не денется, послезавтра тоже, а билеты на майские таяли с каждым днём. И потом, было в этом что-то унизительное — объезжать десятой дорогой город, в котором у меня дом и сервис.

Ладно. Ориентировка выписана на Петрова и на белую «Киа». Значит, в город поедет кто-нибудь другой и на чём-нибудь другом.

В Чехове я свернул к торговому центру и загнал «Киа» на общую парковку, в середину ряда, между минивэном и заляпанным пикапом. Открыл приложение каршеринга. Ближайшая машина обнаружилась в восьми минутах пешком — серый «Рио» с помятым задним крылом. Через десять минут я уже сидел в чужом салоне с картонной ёлочкой на зеркале и следами чьих-то сладких духов. Подогнал кресло, поправил зеркала, завёл. Мотор у «Рио» оказался жизнерадостнее внешнего вида — тянул честно, без одышки. Я мысленно поставил галочку: каршеринг выручает меня уже который раз, надо бы им букет прислать.

Секретный агент на мятом «Рио» с ёлочкой. Джеймс Бонд смотрел на меня откуда-то сверху и тихо плакал.

Серпухов встретил меня на въезде сине-белой машиной у поста.

Экипаж стоял грамотно — на сужении, где поток сам собой сползает к обочине. Инспектор в жилете скучал у капота и лениво провожал взглядом машины. Я шёл ровно под шестьдесят, смотрел строго перед собой и чувствовал, как между лопатками набухает мокрое пятно. Интерфейс до поста не дотягивался — дистанция, скорость, стекло. Оставалось полагаться на серую морду «Рио» и на то, что к устной ориентировке не прилагается моя фотография крупным планом.

Жезл не шелохнулся. Пост уплыл в зеркало, и я поймал себя на том, что последние метров двести не дышал. Выдохнул, разжал пальцы на руле. Костяшки побледнели — ну и пусть, имеют право.

Дальше было ещё дважды. Экипаж у моста — его я увидел поздно, на перестроении, и сердце успело провалиться куда-то в район ремня безопасности. Потом патрульная машина во дворах, почти у самого миграционного отдела, припаркованная мордой к дороге. Каждый раз тело реагировало раньше головы: челюсть сжималась, ладони липли к рулю, спина каменела, нога сама сбрасывала газ до образцово-показательного. Голова догоняла с опозданием и бормотала своё: ты на каршеринге, тебя тут нет, езжай спокойно. Тело не верило. У тела Гены с погонами были свои давние счёты, и я его прекрасно понимал.

Город при этом жил обычной жизнью — бабки у «Пятёрочки», пацаны с самокатами, у ларька мужик ругался в телефон. Все они ехали и шли по своим делам, и один я полз среди них, как контрабандист через таможню. В уже родном городе, между прочим. Смешного в этом было мало, но я всё равно усмехнулся: дожил, Геннадий Дмитриевич. За паспортом — огородами.

В отделе миграции оказалось на удивление безлюдно. Передо мной — бабуля с внуком-подростком да командированного вида мужичок с папочкой. Бабуля вполголоса выговаривала внуку, что фотографироваться надо было в рубашке, «как человек», а внук бубнил, что в Турции его рубашка никого не волнует. Мужичок листал свою папочку и вздыхал. Обычная тихая очередь, ни одной ауры темнее серенькой скуки, и после дороги с постами эта скука была мне как бальзам. Окошко работало неспешно, женщина за стеклом сверяла бумаги с монитором и никуда не торопилась. Когда подошла моя очередь, она глянула в мой внутренний паспорт, потом на меня, забрала фоторгафии, пощёлкала клавиатурой и через десять минут выложила в лоток бордовую книжицу.

— Проверьте данные и распишитесь вот здесь.

Я проверил. Петров Геннадий Дмитриевич, всё на месте. На фото Гена вышел неожиданно прилично, без обычной паспортной каторги во взгляде. Я расписался, убрал документ во внутренний карман и вышел на улицу с дурацким тёплым чувством под рёбрами. Тридцать семь лет мужику, первый загран. Распирало меня так, будто я его лично выгрыз у государства.

От машины набрал Толяна.

— Шеф! — На фоне звякало железо и бубнил чей-то голос. — О, а мы тебя потеряли. Ты как?

— Живой. У вас чего?

— Да всё ровно. «Щит» катается каждые полчаса, как штык, я ихнего водителя уже в лицо выучил, машу ему. Серой машины не видать — ни вчера, ни сегодня. Записей на завтра четыре, одна с твоей диагностикой, мужик тебя ждёт. Я сказал — будет Толян, он ещё лучше.

— Скромный ты наш.

— А то. — Он хохотнул и тут же посерьёзнел: — Сам-то когда появишься?

— Я пока на удалёнке, Толь. Дня два-три. Разруливайте без меня, справишься.

Пауза на том конце вышла короткая, но выразительная. Толян всё понял правильно — и про удалёнку, и про то, о чём я не сказал.

— Понял, — хмыкнул он. — Ну, шеф, ты давай там… береги себя, что ли. Знаю я твою удалёнку.

— Взаимно. Монтировку не трогай.

— Да иди ты знаешь куда, — заржал он и отключился.

Я сидел в «Рио» на парковке и решал задачку по логистике собственной жизни.

Домой было нельзя, это понятно. Квартира на Ворошилова наверняка шла в ориентировке первым адресом, к гадалке не ходи. Нарисуется у подъезда очередной Зитнер с чем-нибудь интересным под сиденьем — и вся моя стройная биография поедет по швам. На захаровских надежда слабая: они мне ангелы-хранители по совместительству, а основная работа у них совсем другая.

Оставалась Лера.

И вот тут я забуксовал. Ориентировка серпуховская, устная, до Москвы ей как до Луны — это раз. Посёлок у Леры охраняемый, ворота с камерами, плюс Володя со своими людьми — это два. И всё равно внутри скреблось: а не тащу ли я к ней хвост? Не подставляю ли?

Аналитик разложил по полочкам. Слежки за мной сейчас нет — люди Ивана переброшены на пожары Каспаряна, им не до таксиста. Устная команда работает только там, где у Дроздова руки, а в Москве рук у него отродясь не водилось. Риск для Леры — около нуля.

Тело сказало проще: я по ней соскучился. Вот просто, без раскладов.

Смешно, если вдуматься. Человек, который в прошлой жизни просчитывал сделки на три хода вперёд, десять минут сидел на парковке и уговаривал сам себя поехать к собственной женщине. Аналитика — штука полезная, но иногда она просто мешает жить.

Я набрал номер.

— Гена. — Она взяла на втором гудке, и по голосу было слышно, что улыбается. — Ты куда пропал?

— Дела бумажные. Лер, я к тебе через пару часов заскочу, ты в офисе?

— В офисе, где ж мне быть. — Секундная пауза. — О, слушай, а я как раз думала через пару часов закругляться. Может, сразу ко мне?

Надежда в её голосе была такая, что и интерфейса не требовалось. Соскучилась. И меня, честно говоря, к ней тянуло, как к печке с мороза — сутки с депутатами, травмпунктами, ориентировками и постами этому очень способствовали.

— Давай так: я подъеду к офису, а уже от офиса — к тебе.

— Снова в шпионов играешь?

— Типа того.

— Ладно, шпион. — Она усмехнулась. — Жду.

Обратно прошло тише — на выезде из города посты смотрели встречный поток, до моего «Рио» никому дела не было. В Чехове я завершил аренду, пересел в родную «Киа» и вырулил на М2 в сторону Москвы. Долетел быстро, час пик ещё только собирался с силами. В переулке недалеко от Большой Полянки нашлась платная стоянка. Я оплатил сутки вперёд и пошёл пешком — апрельская Москва к вечеру подсохла, идти было приятно. По дороге я поймал себя на странном ощущении: по этим переулкам Макс Викторов когда-то ездил с водителем и охраной, глядя на пешеходов сквозь тонировку. Теперь я сам шагал по тротуару и меняться обратно желания не возникало. Психиатр бы, наверное, нашёл в этом что-нибудь интересное. Я находил только облегчение.

Лера стояла у своего кроссовера на парковке перед офисом. Пальто нараспашку, ключи крутились на пальце. Она увидела меня, и интерфейс накатил тёплой волной раньше любых слов. Плотный чистый янтарь с золотистой искрой по краю, на языке — карамель. Радость, и радость эта предназначалась мне.

— Так. — Она оглядела меня с ног до головы. — Хочешь сказать, сегодня я — твой водитель?

— По всей видимости, да. — Я улыбнулся и открыл пассажирскую дверь. — Учти: чаевых не обещаю, зато буду показывать дорогу и критиковать манеру вождения.

— Рискни.

Она села за руль, я устроился рядом. Отъехали от офиса, влились в поток, и в зеркале заднего вида почти сразу пристроилась знакомая «Камри». Володя. Ну и хорошо, с ним оно как-то спокойнее.

Я откинулся в кресле и наблюдал за Лерой. Вела она собранно и уверенно: перестраивалась плавно, дистанцию держала честную. Зеркала проверяла коротким движением глаз, без суеты, а руки на руле лежали правильно — как учат в автошколах и как потом никто не ездит. Пассажиром я, к слову, оказался неожиданно паршивым: правая нога дважды дёрнулась к несуществующей педали, и оба раза зря — Лера тормозила раньше и мягче, чем успевал напрячься мой внутренний таксист. Двадцать лет за баранкой у этого тела, поди теперь отключи.

В замкнутом салоне её янтарь набрал глубину и стоял ровно, без единого скачка, тёплой карамелью оседая у меня на языке. Было во всём этом что-то отдельно красивое. Женщина, которая двадцать лет всё в своей жизни делает сама, и делает хорошо.

Это даже как-то…

Мысль я не додумал. На светофоре наклонился и поцеловал её — в уголок губ, аккуратно. Она повернулась и ответила по-настоящему, так, что сзади нам почти сразу посигналили: зелёный, граждане, зелёный.

— Так, не отвлекай водителя, — строго сказала Лера, трогаясь.

Янтарь при этом полыхнул золотом до самых краёв, и строгость я оценил по достоинству.

Шлагбаум посёлка закрылся за нами, потом ворота её двора, и «Камри» Володи осталась где-то во внешнем мире, вместе с ориентировками и прочей фауной.

В доме я собирался для начала сказать что-нибудь умное и, может, даже помочь с ужином. Ничего из этого не вышло. Едва хлопнула входная дверь, я развернул Леру к себе — и по тому, как она вцепилась в мою куртку, стало ясно, что речей от меня сегодня никто и не ждал. Куртка осталась в прихожей. До спальни мы добирались долго и бестолково, как будто нам обоим было по двадцать и родители уехали на дачу.

Хорошо, что повар у неё по вечерам не дежурит.

Через час Лера лежала у меня на груди и водила пальцем по моей ключице, вычерчивая какие-то свои узоры. За окном стемнело, в спальне мы так и не включили свет, и от этого полумрака всё казалось проще и правильнее. Интерфейс молчал — рядом с ней, вот такой, мне давно уже не требовалось ничего считывать. Я гладил её по спине и чувствовал себя человеком, у которого в жизни всё получилось. Ощущение, прямо скажем, редкое для мужика, на которого с утра объявили охоту по целому городу.

— Всегда бы так с работы возвращаться, — сказала она слегка мечтательно.

— Могу оформить абонемент.

— Болтун. — Она ткнула меня пальцем в бок и села. — Всё, подъём. Я есть хочу, между прочим. У меня обед был в час дня, и тот деловой.

В душ пошли вместе, и я, признаться, рассчитывал на развитие сюжета. Сюжет не развился: Лера деловито отобрала у меня лейку, вымыла голову и выставила меня к полотенцам.

— Видишь, — сказала она с явным удовольствием, — не каждый душ заканчивается постелью. Учись управлять ожиданиями.

— А ты вообще готова ко второму раунду?

Она обернулась в дверях и улыбнулась так хитро, что ответа уже не требовалось.

— Пошли ужин готовить, спортсмен.

Ужин сообразили из того, что нашлось: я резал овощи и говядину, Лера командовала сковородками и параллельно рассказывала про свой день. Отгрузка в Ташкент задерживалась на неделю, кто-то новенький появился в юротделе и пока путался в бумагах, но старался.

Я подкинул лук на сковородку и подумал, что резать овощи в её кухне под её рабочие новости мне почему-то приятнее, чем весь мой прошлый Мишлен вместе взятый.

После ужина перебрались в гостиную. Разжигая камин, сказал:

— Возьми ноут.

Лера принесла ноутбук и я устроил его на коленях.

— Ну что, — сказал я. — Паспорт у меня в кармане. Можно выкупать.

— Покажи.

Она требовательно протянула руку, полистала бордовую книжицу и хмыкнула:

— Надо же, фото приличное. У меня в загране всегда лицо, как будто меня взяли при попытке пересечь границу в багажнике.

Мы ещё раз открыли страницу виллы и пробежались по отзывам — на всякий случай, вдруг за неделю там что-то рухнуло. Отзывы стояли на месте: бассейн хвалили, море в ста метрах подтверждали, из минусов честно писали про комаров на закате и соседского петуха, начинающего смену в пять утра. Петух нас с Лерой не испугал.

— Берём, — сказала она, положив подбородок мне на плечо.

Я выкупил бронь. Восемь ночей — больше вилла не давала, сразу после нас заезжали следующие постояльцы. Хотелось десять, но восемь ночей у моря против нуля ночей у моря — арифметика несложная. Полетим на майские: у Леры там окно между отгрузками, у меня… ну, скажем так, у меня там окно между всем.

— Восемь ночей, — повторила Лера, будто пробуя цифру на вкус. — Знаешь, я последний раз была в отпуске, когда ещё была замужем. И тот отпуск состоял из его и моих звонков по работе. Мы с ним, кажется, ни разу вместе до пляжа не дошли.

— Значит, введём правило. Телефоны утром на час, вечером на час. Остальное время они лежат в сейфе и думают о своём поведении.

— А если у тебя на сервисе чего случится? — Она осеклась и прикусила губу. — Ну мало ли.

— Да ладно тебе. — Я усмехнулся. — Сервис у меня теперь под камерами, под ЧОПом и под Толяном. Из этих троих самый страшный — Толян.

С билетами на майские пришлось повозиться. Даты у половины страны совпали, стыковки предлагались одна другой веселее — то сорок минут на пересадку бегом через весь терминал, то восемнадцать часов в аэропорту, где из развлечений автомат с кофе. Мы минут двадцать гоняли фильтры туда-сюда, Лера успела обозвать один лоукостер «летающей маршруткой», и в итоге нашёлся человеческий вариант у приличной авиакомпании. Я не раздумывая ткнул в бизнес-класс.

— Гена. — Лера подняла бровь. — Это дорого.

— Это девять часов только до пересадки, — сказал я. — Девять часов коленками в чужую спинку — удовольствие на любителя. Считай, что я жадный до комфорта.

— Интересный у меня таксист, — задумчиво сказала она, глядя, как я оплачиваю. — Ладно. Тогда экскурсии с меня.

Билеты упали на почту, и деловая часть вечера на этом закончилась. Лера подобрала под себя ноги, устроилась у меня под боком с бокалом, и какое-то время мы просто смотрели на огонь. Потом она повернула голову.

— Так что там у тебя за шпионские игры? — спросила она. — Только не говори «потом расскажу». Потом — это сейчас.

Я отпил вина и рассказал. Вкратце, без лишних имён и без подробностей, от которых спокойнее не становится. Помнишь депутата, который сжёг мой первый сервис? Так вот, у депутата есть жена и двое детей. Вчера ночью он, пьяный, устроил дома такое, что жена заперла его в туалете и позвонила мне — больше ей звонить было некому. Я вывез её с детьми ночью в Москву, к Ройтману. Утром были травмпункт и заявление. Теперь будут развод и раздел, и от депутата, по всем прикидкам, останется примерно половина.

Про ориентировку я промолчал. Этот пункт программы ей знать было незачем — по крайней мере, сегодня. Она и так однажды сказала мне «во что ты меня втянул», и второй раз слышать эту фразу мне не хотелось.

Лера слушала молча, глядя в камин. Потом повернулась и несколько минут просто смотрела на меня — изучающе, как на переговорах, где цифры сходятся, но что-то всё равно не даёт покоя. В ауре её медленно перетекало: янтарь, поверх него лёгкая сизая рябь, а на дне — тонкая тёплая зелень.

— Знаешь, — сказала она наконец, — если бы я тебя не знала, я бы, наверное, приревновала к этой твоей Елене.

— Она не моя.

— Среди ночи звонит женщина — и ты срываешься, везёшь её через пол-области, будишь адвокатов, всё устраиваешь… — Мою реплику она пропустила мимо ушей, как будто её и не было. — Но то, что ты ей помог, — это хороший поступок, Ген. Правда. Ты молодец.

Она сказала это просто, без торжественности, и от этого простого «ты молодец» мне стало теплее, чем от камина. В прошлой жизни меня хвалили люди, чьи подписи стояли под миллиардными контрактами, и я не помню, чтобы от их похвалы во мне хоть раз что-то щёлкнуло. А тут щёлкнуло.

Дрова потрескивали. Лера пригрелась у меня под боком, дыхание её постепенно выравнивалось, и я сидел тихо, боясь спугнуть. Где-то в Серпухове по сменам гуляла устная ориентировка на белую «Киа», Дроздов пил рассол и названивал своему адвокату за пятьдесят тысяч в час, Ройтман подбирал квартиру для его жены. Елена с детьми засыпала в чужих комнатах на Тверской, и я надеялся, что сегодня им приснится что-нибудь получше вчерашнего. Всё это никуда не делось и терпеливо ждало меня завтра.

А сегодня у меня были паспорт в кармане и билеты на майские. И женщина, уснувшая у меня на плече раньше, чем я успел сказать ей что-нибудь умное.

Умное подождёт до отпуска.

Глава 18

Проснулся я оттого, что рядом стало пусто.

Лерина половина кровати уже остыла, подушка ещё держала вмятину, а снизу доносилось звяканье посуды и её приглушённый голос — она с кем-то говорила по громкой связи про отгрузку. Восьмой час утра. Человек халат снять не успел, а уже разруливает логистику на две тысячи километров. Я полежал минуту, глядя в потолок, и признался себе, что мне это в ней нравится до неприличия.

Вниз я спустился в брюках и вчерашней футболке. Лера стояла у плиты спиной ко мне, в сером халате, волосы собраны в пучок на скорую руку. На сковородке шкворчало, рядом на доске лежал располовиненный авокадо. Телефон она уже отложила экраном вниз — значит, отгрузку дожала.

Я подошёл сзади и обнял её, уткнувшись носом в макушку.

— У меня нож в руке, — сообщила она, не оборачиваясь. — Учитывай на будущее.

— Учитываю. Зато у меня преимущество внезапности.

— Ага. Половицы на лестнице скрипят, твоя внезапность закончилась ещё на третьей ступеньке. — Она повернула голову и подставила щёку. — Доброе утро, шпион.

Интерфейс лениво развернулся и подтвердил то, что я знал и так. Ровный утренний янтарь, тёплый по всему полю, и мягкая карамель на языке. Хорошее утро у человека. У обоих, если честно.

— Яичницу будешь? — спросила она. — Есть помидоры и вот это зелёное недоразумение.

— Авокадо чем тебе не угодил?

— Твёрдый, как хоккейная шайба. Я его три дня уговаривала дозреть, он решил стоять до конца.

— Характер. Уважаю.

Мы позавтракали у окна. Лера ела быстро, поглядывая на часы, я никуда не спешил и откровенно этим наслаждался.

— Две недели до самолёта, — сказала она, добивая тост. — Я вчера перед сном посчитала. По-моему, это уже диагноз.

— Нормальный диагноз. Я вот вечером отзывы про петуха перечитывал.

— И как петух?

— Стабилен. Пять утра, без выходных, без больничных. Народ в отзывах делится на две партии: одни требовали его зарезать, другие ставили пять звёзд за пунктуальность.

— Я во второй партии. — Она встала и понесла тарелки в мойку. — В отпуске меня даже петух не разозлит. Собирайся, водитель, через пятнадцать минут выезжаем. Сегодня снова ты пассажир, учись вести себя прилично.

Пассажир из меня по-прежнему выходил так себе. За воротами посёлка к нам в зеркало пристроилась «Камри» Володи, и до Москвы мы доехали спокойно — Лера вела ровно, перестраивалась заранее, а моя правая нога всего однажды дёрнулась к несуществующей педали. Прогресс, между прочим. В прошлый раз было дважды.

У офиса на Большой Полянке я выбрался из машины и наклонился к её окну.

— Я сегодня освобожусь к восьми, — сказала Лера. — Ты где будешь?

— У тебя. Ужин с меня.

— О. — Она оживилась. — Тогда бытовой заказ можно? Пюрешку с котлетами. Обычную, как в детстве. Меня в пятницу опять ведут на дегустационный сет из девяти подач, я хочу заранее наесться человеческой еды.

— Принято. Пюре, котлеты, салат.

— За что я тебя… — Она осеклась, махнула рукой и подняла стекло, увозя недоговорённую фразу с собой на переговоры.

Я постоял секунду, глядя, как её кроссовер ныряет на подземную парковку, и пошёл пешком к стоянке в переулке. Апрельская Москва подсохла, у обочин мели дворники, и настроение у меня было такое, что хоть насвистывай.

Телефон зазвонил на полпути. Номер незнакомый, московский.

— Геннадий? — Женский голос, поставленный, с мягкой усталостью в нужной пропорции. — Это Инга. Подруга Леры. Мы у неё ужинали, помните?

Помнил я прекрасно. И лимонную рябь поверх её обаяния, и вкус старой меди, и то, как она сама произнесла фамилию Рахимова, которую ей никто не называл.

— Помню, — сказал я.

— Нам нужно поговорить. Это важно — для Леры в первую очередь. Я недалеко от её офиса, кофейня на Пятницкой. Полчаса найдётся?

Аналитик внутри поднял голову и кивнул: противника, который сам напрашивается на разговор, надо слушать. Всё, что она скажет, будет информацией, а всё, о чём спросит, — информацией вдвойне.

— Найдётся, — сказал я. — Буду через десять минут.

Инга сидела за столиком у окна, и выглядела она безупречно — ровно настолько безупречно, насколько нужно женщине, играющей роль подруги в беде. Свитер спокойного тона, минимум косметики, чашка нетронутого капучино. Мизансцена «мне сейчас трудно, но я держусь» была выстроена до последней ложечки.

Интерфейс дотянулся до неё от дверей. Снаружи — тёплая волна участия, почти убедительная. Под ней, слоем ниже, шла знакомая лимонная рябь, мелкая и частая, а на языке у меня осела старая медь. Расчёт. Плотный, рабочий, ни на секунду не выключавшийся.

— Гена. — Она приподнялась мне навстречу. — Спасибо, что пришёл. Я понимаю, как это выглядит после того вечера.

— Как выглядит?

— Странно выглядит. — Она грустно улыбнулась. — Ты же наверняка думаешь обо мне бог знает что. Лера умеет заражать своими выводами.

Я заказал американо и промолчал. Молчание — недооценённый инструмент переговоров: люди не выносят пауз и заполняют их собой.

— Произошло дикое недоразумение, — заговорила Инга, чуть подавшись вперёд. — Эта история с Рахимовым… Гена, я это имя слышала от общих знакомых, рынок тесный, все всё обсуждают. А Лера сложила два и два и получила одиннадцать. Ты при этом присутствовал, ты видел — я даже оправдаться толком не успела.

Оправдаться она не успела, потому что оправдания у неё не было. Имя посредника Лера не называла никому, не верить ей, у меня повода не было. Но кивать я не стал и спорить тоже — сидел и слушал.

— Мы дружим десять лет. — Голос у неё дрогнул, дозированно, на четверть тона. — Я её знала, когда её фирма только подымалась. Я её с Кириллом всегда мирила, я ей ночами по телефону… — Она махнула рукой. — И вот теперь она меня отрезает. От проектов, от документов, от людей. Здоровается, как с курьером. Ты представляешь, каково это?

Представлял. Именно это я и посоветовал Лере: без сцен, без увольнения, тихо перекрыть кислород. Судя по всему, кислород перекрылся качественно.

— Инга, — сказал я. — А от меня вы чего хотите?

— Поговори с ней. — Она посмотрела мне в глаза, и участие в её ауре загустело до сиропа. — Тебя она слушает. Я же вижу, как она на тебя смотрит, — так она не смотрела даже на Кирилла в лучшие годы. Скажи ей, что нельзя рубить десять лет дружбы из-за одного кривого совпадения. Она потом сама себе не простит.

— А если совпадение не кривое?

Рябь под её глянцем дёрнулась и участилась. Медь на языке стала гуще, с горчинкой. Секунду Инга решала, обидеться или улыбнуться, и выбрала третье — печальную мудрость.

— Гена, ты умный мужик, это видно. Поэтому скажу тебе прямо, как взрослому человеку. — Она сложила руки на столе. — Лера — порывистая. Она сначала рубит, потом жалеет, так было всегда. И знаешь, кого она назначит виноватым, когда пожалеет? Того, кто стоял рядом и не остановил. Ты в её жизни без году неделя. Я — десять лет. Подумай, чья версия событий переживёт вас обоих.

Вот теперь прозвучало по-настоящему. Под сиропом блеснул металл, и я его услышал.

— И ещё. — Она чуть понизила голос. — Она ведь что-то готовит, да? Проверку, аудит? Я же чувствую по мелочам. Если она собирается воевать со мной всерьёз, ей же хуже — я слишком много знаю про эту фирму. Скажи ей это. Мягко. Как умеешь.

Я допил американо и поставил чашку.

— Инга, я в дела Леры не лезу, — сказал я. — У неё своя голова, и голова отличная. Что ей делать с десятью годами дружбы, она разберётся без суфлёров. С обеих сторон.

Я положил деньги за свой кофе — ровно за свой — и встал. Инга смотрела на меня снизу вверх, и сквозь трещину в глянце на секунду проглянуло настоящее: холодная, сосредоточенная злость игрока, у которого не легла карта.

— Жаль, — сказала она ровно. — Я думала, ты дальновиднее.

— Все ошибаются, — согласился я и вышел.

На улице я разложил разговор по полочкам, и раскладка вышла простая. Мириться она не приходила. Она приходила на разведку: выяснить, что Лера знает, что готовит и нельзя ли завербовать меня в адвокаты, а лучше в информаторы. Отрезанная от документов, она искала новые каналы — и я у неё в списке шёл, видимо, первым номером. Вечером надо рассказать Лере. Целиком, разве что без металла и сиропа.

Я шёл к стоянке, думал про слово «разведка» — и на этом слове меня приложило так, что я встал посреди тротуара.

Ориентировка.

Если Дроздов дотянулся до устных команд по городу, то от устной команды до неофициального визита в мою квартиру — полшага. Замок там так себе, дверь условно картонная, участковый при желании оформит любой предлог. А в квартире на Ворошилова лежат две вещи. Флешка со «страховкой» — с голосовыми Каспаряна, главным моим калибром, который я берёг и Захарову не отдал. И зелёная тетрадь, куда Гена годами писал халтуры, а я потом добавил своих рабочих заметок — таких, которые простому таксисту не объяснить ни одному следователю на свете.

Стратег. Просчитываю Каспаряна на три хода, Орлова на пять, а компромат на десятки миллионов храню на в хрущёвке, под плинтусом. Гениально, Геннадий Дмитриевич. Премию тебе и грамоту. Почему я не вывез это всё месяц назад — вопрос к тому же специалисту, который забыл документы в Лерином офисе перед постом ДПС.

Ладно. Самобичевание — потом, сейчас — задача. Самому ехать нельзя: квартиру наверняка пасут, и моё появление разом подтвердит, что дома есть что-то ценное. Плюс ориентировка — примут прямо у подъезда, и хорошо, если без сюрприза под сиденьем. Толян на виду, его дёргать нельзя, да и сервис без него встанет. Оставался человек со стороны — свой, спокойный, никак не привязанный к моим делам в глазах наблюдателей.

Я набрал Пашку.

— Здоро́во, Ген! — На фоне гудели мониторы и чей-то голос диктовал номера. — Ты чего в будний день?

— Паш, ты обедаешь во сколько?

— В час. А что?

— Подъеду. Есть дело минут на сорок, расскажу лично. И, Паш… про звонок никому, ладно?

— Ну ты и интриган, — хмыкнул он. — Жду.

Дальше пошла логистика, отработанная до тоски. «Киа» со стоянки, М2 на юг, торговый центр в Чехове, парковка поглубже, между фургоном и пыльным универсалом. В приложении каршеринга нашёлся белый «Поло» в семи минутах пешком — с расцарапанным бампером и салоном, пропахшим чьей-то ванильной жвачкой. Я подогнал кресло и поехал в Серпухов, чувствуя себя человеком, у которого вместо жизни пересадочный узел.

Пашка ждал у крыльца ЦОДД, щурился на солнце. Сел, огляделся.

— О как. А белая где?

— Отдыхает. — Я отъехал от здания и свернул в тихий проулок. — Слушай внимательно, Паш. Мне нужно, чтобы ты сходил ко мне домой. Ключи дам. В комнате, в тумбе под телевизором, лежит зелёная тетрадь в клетку. Её надо уничтожить. Порвать помельче и сжечь в раковине, пепел — в унитаз. В комнате под батареей справа чуть отходит плинтус, там флешка, чёрная. Её забрать и дать мне.

Пашка помолчал, переваривая.

— Тетрадь сжечь, флешку забрать, — повторил он. — Ген, я такое в кино видел. Там в конце всех поубивали.

— В моём кино все доживают до титров, я слежу. — Я повернулся к нему. — Теперь серьёзно. За домом, возможно, наблюдают. К тебе, скорее всего, никто не подойдёт — ну а если подойдут и спросят, куда ходил, отвечаешь: к Тамаре Ильиничне из сто третьей. Она в поликлинике телефон забыла, ты отнёс. Всё, больше ничего не знаешь. Ты вообще мимо проходил.

— А она подтвердит?

— До неё не дойдут. Ты никому не интересен, Паш, в этом весь фокус. Десять минут — и ты чист. Криминала с твоей стороны ноль, слово даю: квартира моя, вещи мои.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом протянул ладонь:

— Давай ключи. Только знаешь что, Ген… с тебя баня. Или сам придумай чего хорошего.

Свой двор я знал до последней лавочки, поэтому встал в соседнем — за гаражами, откуда сквозь арку просматривался мой подъезд и кусок двора. Просматривался он отлично. У мусорных баков, мордой к подъезду, стоял тёмно-серый седан с местными номерами, и за лобовым стеклом ворочались два силуэта. Моторы у таких машин не глушат — сизый парок над выхлопной висел ровной струйкой.

Значит, чутьё не соврало. Пасут. Обидно, когда оказываешься прав в худшем из прогнозов.

Пашка вошёл в подъезд в тринадцать сорок. Интерфейс на такой дистанции молчал наглухо — метров семьдесят, стёкла, весь мой хвалёный радар превращался в обычные глаза. Оставалось сидеть и считать минуты, а минуты, когда считаешь их по одной, длинные, как товарный состав.

На четвёртой минуте один силуэт в седане зашевелился и поднёс что-то к уху. На седьмой я поймал себя на том, что грызу заусенец, как школьник у кабинета директора. На девятой дверь подъезда открылась.

Пашка вышел спокойно, вразвалочку, сунув руки в карманы куртки. И почти сразу обе двери седана распахнулись.

Двое. Плотные, в тёмном, двигались без спешки, но по прямой. И вот тут Пашка сделал движение, которое я сначала принял за случайное: вынул правую руку из кармана и коротко встряхнул кистью — так стряхивают воду с пальцев. Что-то мелкое улетело в сторону лавочки у подъезда, в жухлую траву, и никто из двоих этого не увидел, потому что смотрели они ему в лицо.

Дальше всё шло как по методичке. Раскрытая корочка перед его носом — издалека я разглядел только красный прямоугольник. Ему что-то говорили, потом он пожал плечами и развёл руки в стороны. Его охлопали по карманам и по поясу, деловито, без грубости. Он достал связку ключей, потом телефон, показал. Ему что-то снова говорили, он отвечал, изредка пожимая плечами — на расстоянии его пантомима читалась как «мужики, вы чего, я мимо шёл». Разговор занял ещё минуты три. Потом один из двоих кивнул, и Пашку отпустили.

Он пошёл через двор — мимо арки, мимо моего «Поло», не повернув головы ни на градус, — и двинул в сторону «Пятёрочки» на углу. Молодец. Я досчитал до ста, завёлся и поехал в объезд квартала.

Подобрал я его за магазином, у служебного входа, где разгружали хлебный фургон. Пашка сел, пристегнулся и выдохнул так, будто всплыл с глубины.

Интерфейс в упор выдал мне всё, что он старательно прятал. Поверху — серая сталь, ровная, натянутая. Под ней — мелкая ледяная крошка, ещё не растаявшая, и на языке у меня похолодило. Струхнул мужик. Виду не подал ни на секунду, держался, как на построении, только аура сдавала его с потрохами.

— Тетради больше нет, — доложил он. — Порвал в лапшу и сжёг в раковине, пепел смыл. Раковину протёр, а то придёшь домой и решишь, что у тебя ведьму жгли.

— А флешка?

— Взял, лежала где сказано. — Он повернулся ко мне. — А потом выхожу — и эти двое от машины отклеиваются, курс на меня. Ну я её и скинул, в траву за лавочкой. Извини, Ген, вариантов не было. Я сразу понял, что это по мою душу.

— Правильно понял и правильно сделал. Что спрашивали?

— Кто такой, к кому ходил, давно ли знаю жильцов. Я как учили: Тамара Ильинична, сто третья, телефон в поликлинике забыла. Фамилию записали, на телефон глянули мельком. Вежливые, между прочим. Корочку показали так быстро, что я только цвет запомнил.

— Паш. — Я вырулил на дорогу. — Спасибо. Я тебе должен, и должен серьёзно.

— Сочтёмся баней, я же сказал. — Он помолчал, глядя в окно. — Слушай, я не лезу, что у тебя за дела. Захочешь — сам расскажешь. Но ты давай там живой оставайся. У нас с тобой ещё «Чайф» не допет.

Я довёз его до работы и смотрел, как он поднимается по крыльцу — уже обычной своей походкой, руки в карманах. Второй одноклассник Гены за эту неделю молча подставлял плечо, не задавая вопросов. Макс Викторов с его записной книжкой на тысячу контактов о таком раскладе мог только читать в чужих мемуарах.

Оставалась флешка. Лежала она в прошлогодней траве за лавочкой, в тридцати метрах от седана с наблюдателями, и идти за ней самому было бы верхом идиотизма даже по моим сегодняшним меркам.

Я вернулся в соседний двор, на прежнюю точку за ракушками. Чёрный «Крузак» Виталика стоял на своём месте, у подъезда. Я набрал номер.

— Да, — отозвался Виталик после второго гудка.

— Виталь, привет, это Гена. Есть дело. Странное и минут на пять.

— Говори.

— У нашей лавочки, у подъезда, в траве чуть дальше урны лежит флешка. Чёрная, маленькая. Надо её поднять так, чтобы никто не понял, что ты что-то поднял. Во дворе у баков седан, в нём двое, смотрят внимательно. Сможешь? Я в соседнем дворе на «Поло».

Пауза продлилась секунды две.

— Понял. Жди.

И всё. Ни «зачем», ни «что за седан», ни «во что ты вляпался». Десантура.

Через пять минут Виталик вышел из подъезда — в тельняшке, апрель ему был не указ, — зевнул, потянулся, почесал демонстративно пузо и неспешно двинул к «Крузаку». Открыл багажник, погремел там железом, вытащил канистру, поставил, передумал, убрал обратно. Потом выволок резиновый коврик и понёс его к лавочке. Там он вытряхнул коврик, похлопал им о край урны, расстелил на лавке, осмотрел, остался недоволен и вытряхнул ещё раз. Наклонился поправить загнувшийся угол — и разогнулся уже с ковриком под мышкой, а правая рука по дороге мазнула по карману штанов.

Суеты в этом было ноль. Мужик выбивал коврик, обычное дворовое дело, таких мужиков с ковриками по стране в любой момент времени тысяч сорок. Седан не шелохнулся.

Виталик уложил коврик в багажник, хлопнул крышкой и вразвалку пошёл в сторону «Пятёрочки». Я перехватил его за магазином, там же, где Пашку, — место начинало становиться у меня явочным.

Он сел на пассажирское, вытащил из кармана флешку и протянул мне на раскрытой ладони.

— Держи.

— Спасибо, Виталь. С меня причитается.

— Да без проблем. — Он уже открывал дверь. — Звони, если что.

И пошёл, не оглядываясь. Аура у него была ровная, с тёплой охрой по краю — операция ему, похоже, понравилась. Я смотрел вслед этой тельняшке и думал, что когда-то Гена шарахался от соседа по стенке, а теперь сосед по первому звонку разыгрывает во дворе спектакль с ковриком. Дожили. В хорошем смысле дожили.

Флешка легла во внутренний карман куртки, и я застегнул молнию. Завтра надо решать всерьёз — ячейка, сейф Ройтмана, что-то третье. Сегодня у меня были дела поважнее: картошка, фарш и женщина, которая заказала пюрешку.

Обратная дорога съела остаток дня. Чехов, парковка, родная «Киа», М2 на север — я уже мог проделывать этот маршрут с закрытыми глазами, чего делать, конечно, не стал. По пути к посёлку заскочил в супермаркет: фарш, картошка, молоко и масло, огурцы с помидорами, пучок укропа. На кассе поймал себя на том, что улыбаюсь. День начался с Инги и её меди, продолжился обыском Пашиного кармана чужими руками — а заканчивался списком продуктов, и список нравился мне больше всего остального.

В доме было тихо. Я повязал фартук, который нашёлся на крючке в кладовке, и занялся делом. Лук в фарш, хлеб в молоко, соль, перец, отбить о миску до глухого шлепка — руки Гены помнили котлеты на уровне спинного мозга, мне оставалось не мешать. Картошка забулькала, сковородка зашипела, по кухне пополз плотный домашний дух. Салат я нарезал крупно, по-дачному, и заправил маслом.

Лера приехала в начале девятого. Я услышал ворота, потом хлопок дверцы, потом она возникла на пороге кухни и застыла, потянув носом.

— Так, — сказала она. — Либо я сплю, либо в моём доме мужчина в фартуке жарит котлеты.

— Совмещённый вариант не рассматривается?

Она подошла, заглянула под крышку, застонала и пошла переодеваться, на ходу объявив, что за такой ужин готова простить мне всё, включая то, чего я ещё не совершил. Через десять минут она сидела за столом в домашнем худи и наворачивала пюре так, что у меня теплело где-то под рёбрами.

— Вот, — сказала она с набитым ртом. — Вот это еда. Дегустационный сет из девяти подач может идти лесом всеми девятью подачами.

После ужина перебрались в гостиную. Я разжёг камин, Лера устроилась в углу дивана, подобрав ноги. Огонь занялся, берёзовые дрова затрещали.

— Ну, — сказала она, глядя на меня. — Рассказывай. У тебя весь вечер лицо человека с новостями.

— Есть такое. — Я улыбнулся. — Мне сегодня звонила Инга. Мы встретились в кофейне на Пятницкой.

Лера внимательно смотрела на меня. Янтарь в её ауре потемнел, и по нему пошла ржавая прожилка — тонкая пока, но злая.

— Так. И чего она хотела?

Я пересказал всё. Про недоразумение и «два плюс два равно одиннадцать», про десять лет дружбы, про просьбу переубедить, про «она рубит, а виноватым назначит меня». Отдельно, дословно, — про «я слишком много знаю про эту фирму» и про вопрос, не готовится ли аудит. Лера слушала молча, только пальцы на спинке дивана побелели.

— Значит, «поговори с ней», — повторила она наконец. — Красиво. Она тебе сама позвонила? Номер откуда?

— Сама. Откуда номер, не спрашивал, но добыть его — задача на пять минут.

— Это точно. — Лера усмехнулась без веселья. — Знаешь, что забавно? Она последнюю неделю на работе дёргается, как на иголках. То главбуху кофе носит и про детей расспрашивает, то вокруг начальника юротдела круги нарезает — какой он незаменимый и как она всегда всем это говорила. Главбух вчера у меня спросила, не заболела ли Инга часом. Столько лет человека игнорировала, а тут любовь.

— Каналы ищет, — сказал я. — Старые двери ты ей закрыла, она проверяет новые. Сегодня проверяла третью — меня.

— И как?

— Дверь оказалась заперта. — Я пожал плечами. — Лер, тут главное — не менять темп. Ты всё делаешь правильно: вежливо, ровно, и информации — ноль. Люди её склада тишину не выносят физически. Ей нужно движение, интрига, ощущение игры. Дай ей месяц этой тишины, и она начнёт ошибаться сама. Крупно ошибаться, на бумаге. Вот тогда и поговорите.

Лера смотрела в огонь. Ржавая прожилка в её ауре постепенно бледнела, уступая место чему-то серебристому и спокойному.

— Я её крёстной хотела звать, — сказала она тихо. — Ладно. Проехали. Месяц тишины так месяц тишины, выдержка у меня хорошая. — Она повернулась ко мне, и уголок рта у неё дрогнул. — А теперь давай про важное. Я сегодня между переговорами выбирала купальники. Два часа рабочего времени, между прочим.

— Фирма понесла невосполнимые потери.

— Фирма переживёт. — Она перебралась ближе и устроила голову у меня на плече. — Я список начала писать. Маски, ласты, крем от солнца, переходник для розеток. Тебе, кстати, нужны нормальные шорты, у тебя ж наверное нет?

— Не, точно нету, — сказал я, так как точно помнил, что не видел их в Генином комоде.

— Шорты мы купим. — Она зевнула и глубже зарылась в моё плечо. — Две недели, Ген. Я, кажется, первый раз за десять лет чего-то жду вот так, по-детски, с зачёркиванием клеточек в календаре.

Огонь потрескивал, дрова оседали, рассыпая искры за стеклом. Флешка лежала в куртке в прихожей, и завтра ей предстояло переехать в место посерьёзнее отошедшего плинтуса. Где-то в Серпухове двое в сером седане писали отчёт о гражданине, который носил соседке телефон. Инга сидела над своей остывшей партией и не знала, что тишина вокруг неё — уже ход. Всё это терпеливо ждало завтрашнего дня.

Глава 19

Утро у Леры началось со стратегической сессии.

Она стояла перед зеркалом с двумя вешалками и выбирала жакет на переговоры — серый или синий. Совета она не ждала: при свидетеле мысль у неё просто работала чётче. Я сидел на краю кровати и честно исполнял роль свидетеля.

— Серый строже, — рассуждала она. — Зато синий новый.

— Бери оба. Переоденешься в засаде.

— Болтун. — Синий уехал обратно в шкаф. — Сам-то куда сегодня?

— В Москву. К Ройтману заскочу, потом по мелочи.

— Опять шпионские дела?

— Архивные. Сдаю кое-что на хранение.

Она глянула на меня поверх вешалки, но копать не стала. Выучила уже: подробности от меня приходят с задержкой, как посылки из Китая, но приходят всегда.

За завтраком она листала почту и параллельно ругалась вполголоса на ташкентскую отгрузку, я пил кофе и не мешал. Хорошее у нас выходило утро. Обыкновенное. Я в прошлой жизни за такие утра не дал бы и рубля, потому что понятия не имел, что они бывают.

— Тринадцать дней, — сказала вдруг Лера, не поднимая глаз от телефона.

— Чего тринадцать?

— До самолёта. Я сегодня уже зачеркнула клеточку и посчитала. — Она отложила телефон. — И не смей говорить, что это детский сад.

— Я молчу.

— Вот и молчи. У меня в календаре десять лет жили только отгрузки и налоговые даты. Клеточка с пальмой смотрится среди них дико. Мне нравится.

— Через неделю нарисуй рядом вторую пальму. Для устойчивости.

— О. — Она посмотрела на меня с уважением. — А ты умеешь в романтику, оказывается. Странным способом, но умеешь.

Разъехались в девятом часу: её кроссовер с «Камри» Володи в кильватере ушёл в сторону Полянки, я вырулил на трассу к центру. Флешка лежала во внутреннем кармане куртки. Я чувствовал её вчера весь вечер и сегодня всё утро — как больной зуб, который пока молчит, но о себе напоминает.

По дороге я в последний раз перебрал варианты. Банковская ячейка отпадала: договор, паспорт, камеры, след в базе. Вокзальные автоматы я разлюбил после истории с блокнотом — приезжаешь за своим имуществом, а у ячейки уже дежурят внимательные люди с фотографиями. Оставался Ройтман. Адвокатский сейф, адвокатская тайна и человек, понимающий слово «конфиденциальность» без словаря.

Иван, кстати, молчал уже какую неделю. Каспарян тушил швейцарский пожар, отбивался от экспертиз, и таксист из Серпухова в его картине мира временно потерял значение. Меня это устраивало целиком, но расслабляться после истории с Зитнером я себе запретил отдельным приказом по организации.

Москва пустила без вопросов. Ориентировка гуляла по Серпухову, а здесь я был обычным мужиком на белой «Киа», каких на любом перекрёстке пруд пруди. Приятно иногда побыть статистикой.

В приёмной на Тверской снова стояла рабочая тишина. Ещё позавчера здесь жила целая семья: постоянно кто-то был на кухонке, дочка Елены рисовала за столом фломастерами. Теперь всё вернулось на казённые места, и только на шкафу у окна остался приклеенный скотчем рисунок — рыжий кот размером с бегемота. Ройтман его не снял. Я оценил.

— Геннадий. — Он вышел из кабинета сам, пожал руку. — Проходите. Кофе?

— Не откажусь.

Интерфейс тронул его на рукопожатии: ровное глубокое индиго и знакомый вкус чая с лимоном на языке. Внутри у этого человека был порядок. Таких аур я встречал считаное количество.

— Начну с новостей, они хорошие. — Ройтман сел за стол и подвинул мне чашку. — Квартира нашлась. Десять минут пешком отсюда, старый дом, тихий двор, третий этаж. Оформление прошло через людей, которым я доверяю больше, чем себе, фамилия Елены нигде не значится. Вчера вечером они переехали.

— Быстро вы.

— Возраст, Геннадий. В моём возрасте откладывать вредно — можно не успеть. — Он раскрыл ежедневник. — Дальше. Заявление в школу ушло сегодня утром: дочь до конца учебного года переводится на дистанционное обучение, по семейным обстоятельствам, справка приложена. Директор попался понимающий, лишних вопросов не задавал. Со старшим проще: парень взрослый, у него свои планы. Он у меня вчера, между прочим, попросил почитать что-нибудь по семейному праву. Я выдал учебник. Пусть лучше читает, чем сидит и воображает.

— Как они там? Обжились?

— Обживаются. — Ройтман побарабанил пальцами по столу. — Дочь в первый же вечер заняла подоконник, там подоконники широкие, старой постройки. А Елена позвонила мне утром и спросила, можно ли купить и повесить на кухне свои занавески. Представляете? Взрослая женщина спрашивает у адвоката разрешения на занавески. Двадцать лет человек согласовывал каждое движение. Отвыкать она будет дольше, чем разводиться.

— И что вы ей ответили?

— Что в этой квартире она может повесить хоть гамак. — Ройтман полистал ежедневник и остановился на какой-то странице. — Она вчера, к слову, произнесла фразу, которую я себе записал. Цитирую: «Я двадцать лет думала, что тишина в доме бывает только перед грозой. А она, оказывается, бывает просто тишина». Конец цитаты. Я такие вещи коллекционирую, Геннадий. Из них потом складываются лучшие речи в прениях.

— Циничный вы человек, Герман Аркадьевич.

— Я практик. Циники не вешают на шкаф чужих котов.

Крыть было нечем. Кот с бегемотьими габаритами взирал на нас со шкафа и явно чувствовал себя тут хозяином.

— А с разводом что?

— С разводом всё твёрдо, запускаю процедуру на этой неделе. Раздел посчитаем отдельно, и там ей причитается столько, что Олег Константинович сядет, когда увидит цифры. Пока, к сожалению, в переносном смысле. — Он позволил себе половину улыбки и тут же убрал её. — Тридцать пять процентов «Драйв-Сервиса» — совместно нажитое, тут его адвокату крыть нечем. А раздел доли — это оценка, а оценка — это доступ к финансовой документации за все годы. Прокуратура, полагаю, почитает её с интересом. Красота этой конструкции в том, что мы никого никуда не тащим: Елена просто забирает своё, а всё остальное происходит само.

— То есть развод у вас работает как отмычка.

— Развод у меня работает как развод, Геннадий. Отмычкой он становится исключительно по вине запертой двери. — Ройтман поправил очки. — А вот с уголовной частью Елена думает. И знаете, я ей не мешаю.

— Почему? — Я отставил чашку. — Он же ей жизнь в порошок стёр. Заявление лежит, запись лежит, справка из травмпункта лежит. Дави — не хочу.

— Вот именно, Геннадий. Дави не хочу. — Ройтман снял очки и неторопливо протёр их салфеткой. — За сорок лет практики я видел в её положении два сорта женщин. Сломанные и мстительные. Сломанных приходится собирать по частям, а мстительных — держать за локоть, чтобы не подожгли всё вокруг, включая собственных детей. Елена выпала из обеих категорий, что само по себе редкость. Она хочет выйти из этого брака целой. Растоптать мужа — желание отдельное, и его она в себе пока не нашла.

— После всего, что было?

— Двадцать лет, Геннадий. Половина её жизни. Раздавить его — значит расписаться в том, что вся эта половина ушла на чудовище. Психика подобные признания выдаёт по чайной ложке, большими порциями от них ломаются. Торопить бессмысленно и вредно: решение, принятое на качелях, стоит дёшево, а мне в деле нужна её твёрдая рука. Твёрдой она станет, когда качели остановятся сами.

Он говорил ровно, без нажима, и от эта ровность была убедительнее любой проповеди. Я подумал, что из Германа Аркадьевича получился бы страшной силы переговорщик по слияниям. Впрочем, он им, по сути, и работал — только сливались и поглощались у него не компании, а человеческие жизни.

— А если она его в итоге пожалеет?

— Тогда пожалеет с открытыми глазами: с разводом на руках, с деньгами, с детьми и с заявлением в моём сейфе. — Ройтман пожал плечами. — Это её право, и я его обеспечу. Знаете, как я для себя отличаю справедливость от мести? Результат справедливости можно спокойно показать детям. С местью этот фокус обычно не проходит. Елена это чувствует без всяких формулировок, поэтому и думает. Пусть думает. Заявление висит на стене, как ружьё, а висящее ружьё иногда работает лучше выстрелившего.

— Дроздов-то как? Притих?

— Дроздов забаррикадировался за московским адвокатом и передаёт через него сигналы о готовности к конструктивному диалогу. — Ройтман поморщился, как от кислого. — Перевожу на русский: протрезвел, оценил перспективы и пробует купить тишину. Рано ему. Пусть дозреет.

Кофе закончился, дело Елены тоже. Я покрутил пустую чашку и решил, что изящнее подводки уже не придумаю.

— Герман Аркадьевич. У меня вопрос не по делу. Личный.

— Слушаю.

— У меня есть носитель с информацией. Очень важной. Настолько важной, что дома я её больше держать не хочу, а банку доверить не могу. Мне нужно место, где она полежит — тихо и долго. И чтобы доступ был только у меня.

Ройтман посмотрел на меня поверх очков. Смотрел долго, секунд пять, и в его индиго за это время не шевельнулось ничего — так ровно светит хороший прибор.

— Геннадий, — сказал он наконец. — Я к своим клиентам отношусь щепетильно. Настолько щепетильно, что коллеги считают это старомодным чудачеством. Если вам нужно оставить вещь или информацию так, чтобы она никуда не делась и чтобы никто, кроме вас, к ней не прикоснулся, — можете рассчитывать на меня на двести процентов. — Он выдержал паузу и добавил: — Содержимое меня не интересует. Больше того, прошу вас о нём не рассказывать. Мне спокойнее не знать, вам спокойнее не говорить.

Этого заверения хватало с запасом. Максу Викторову похожие слова произносили люди из фирм с вековой историей, и стоили те слова тысячи долларов в час, а верил я им примерно наполовину. Сухому старику с Тверской я поверил сразу и целиком. Объяснить такое с точки зрения финансового анализа я не брался.

Я достал флешку и положил на стол.

Дальше пошла процедура, на которую стоило продавать билеты. Ройтман извлёк из ящика конверт плотной бумаги и опустил в него флешку. Клапан заклеил, разгладил костяшкой пальца. Потом развернул конверт ко мне.

— Распишитесь поперёк клапана. Дважды, в разных местах.

Я расписался. Он поставил рядом свою подпись — мелкую и колючую, потом накрыл все росчерки полосой прозрачного скотча.

— Вскрыть, не повредив подписи, нельзя, — прокомментировал он. — Метод дедовский, зато надёжнее электронных пломб: его видно глазами. Теперь условия. Выдам конверт либо вам лично в руки, либо по вашему письменному распоряжению с нотариальным заверением. Устные просьбы, звонки, посыльные и слёзные письма от вашего имени не работают, кто бы их ни принёс.

— А если с вами что-то случится?

— У моего нотариуса лежит инструкция на этот случай, конверт вернётся к вам. — Ройтман открыл сейф, положил конверт на верхнюю полку, и дверца закрылась с сытым щелчком. — Случиться, впрочем, ничего не должно. Я скучно живу, Геннадий, и очень внимательно перехожу дорогу.

Из офиса я вышел легче граммов на двадцать по весу и на полтонны по ощущениям. Плинтус в хрущёвке был уволен из хранилищ стратегического назначения без выходного пособия. Давно пора. Стратег, полгода державший главный калибр под батареей, — это анекдот, который я не расскажу никому и никогда, включая себя самого.

На улице апрель разошёлся всерьёз: солнце грело по-настоящему, у входа в кофейню напротив выставили первые столики. Я шёл к стоянке и ловил себя на том, что спина распрямилась сама, без команды. Оказывается, флешка весила килограммов сорок. Просто раньше я таскал её не в кармане.

По дороге аналитик внутри провёл короткую ревизию. Компромат разделён: рабочая часть ушла Захарову, главный калибр заперт у Ройтмана за двумя подписями и скотчем. Тетрадь Пашка сжёг, так что дома искать теперь нечего — приходите, граждане с корочками, любуйтесь на диван с пружиной. Расклад получался чистый, и от этой чистоты хотелось насвистывать.

У машины телефон тренькнул два раза подряд. Лера. Две ссылки без единого комментария.

По первой ссылке жили шорты до колена, спокойные, тёмно-синие. По второй — нечто оранжевое, в крупных ананасах, длиной заметно выше приличий. Третьим сообщением пришёл вопрос: «Какие тебе больше?»

Я посмотрел на ананасы, перевёл взгляд на синие и вернулся к ананасам. Те как будто делались ярче с каждым заходом. Чувствовался подвох, а где именно — понимай сам.

«Раз уж ты занялась вопросом всерьёз — выбери сама. Полностью тебе доверяю. Главное, чтобы тебе самой нравилось».

Ответ прилетел через минуту, звонком.

— Хитрец, — сказала Лера вместо приветствия. Голос у неё был довольный до неприличия. — Красиво съехал. Ни одного обязательства, сплошные комплименты. Учись, юротдел.

— Я старался.

— Между прочим, это была проверка. Ананасы я вставила специально.

— И как, прошёл?

— С отличием. Поэтому куплю обе пары. — В трубке зашуршали бумаги. — Будешь ходить по вилле в ананасах, я решила. Всё, у меня через пять минут переговоры. Вечером приедешь?

— Приеду. Ужин с меня.

— За это и держим. — Она засмеялась и отключилась.

До вечера оставалась ерунда дел, и я набрал Толяна. В сервисе было ровно: «Щит» катался по графику, серая машина не показывалась, записи стояли плотно на три дня вперёд, Дима с Мишей давно закончили с сезонной переобувкой и были у Толяна старшими куда пошлют. Про моё возвращение Толян спросил один раз и без нажима — всё понял ещё вчера.

— Ты, главное, на связи будь, шеф. Гайки мы и без тебя закрутим.

— Верю. Спасибо. Как там, кстати, Миша?

— Да как обычно. Он вчера клиенту выдал: «Мы посмотрим вашу ходовую». Мы! Растёт кадр.

Я отключился и поехал в супермаркет. День складывался из простых частей: конверт лежал в сейфе, семья Елены обживала тихий двор под чужой фамилией, две пары шорт двигались ко мне навстречу, а ужин требовал новых гастрономических покупок. Где-то на юге области по сменам гуляла ориентировка, но сегодня ей ловить было нечего.

К Лере я приехал в восьмом часу, с двумя пакетами и видами на ужин. Пока грелась духовка, я чистил овощи, а рыба лежала рядом в фольге и ждала своей очереди. Лера появилась в начале девятого — стянула жакет ещё в прихожей, прошла на кухню и заглянула мне через плечо.

— Серый победил? — спросил я.

— Серый порвал всех. Подписали на моих условиях, их юрист под конец только вздыхал. — Она достала из шкафа два бокала. — А у тебя как архивное дело?

— Сдано в архив. — Я отправил рыбу в духовку и выставил таймер. — Теперь эта штука лежит там, где до неё не дотянется никто, кроме меня. Можно спать спокойно.

— Даже не спрашиваю, что за штука.

— И правильно. Честно — так лучше.

Она кивнула без всякой обиды и села к столу с бокалом. Я рассказал ей то, что рассказать было можно: семья Елены переехала в нормальную квартиру, дочка доучится год на дистанционке, заявление лежит в надёжном месте. Лера слушала, подперев щёку ладонью, и янтарь в её ауре шёл лёгкой рябью — сочувствие пополам с чем-то очень личным.

— Знаешь, что странно? — сказала она. — Я эту женщину ни разу в жизни не видела, а болею за неё, как за свою. Ты рассказываешь, и у меня картинка: чужой город, чужая кухня и первое утро, когда никто не орёт. — Она повела плечом. — Дорогое утро. Я похожее помню. Неприятное чувство.

Про занавески я ей тоже рассказал. Лера помолчала, потом встала, подошла и молча поцеловала меня в висок. Пахло от неё духами и длинным рабочим днём, и я в очередной раз подумал, что с формулировками у неё лучше, чем у меня: некоторые вещи точнее всего говорятся вообще без слов.

За ужином она вытащила телефон и зачитала отпускной список. Маски с ластами куплены, переходник куплен, крем в пути, шорты обеих конфигураций прибывают в пятницу.

— Ананасы примеришь при мне, — предупредила она. — Это не обсуждается.

— А если не пойдут?

— Пойдут. У тебя фигура позволяет, я проверяла. — Она отпила вина и сощурилась. — Завтра уже двенадцать дней, между прочим. Клеточку зачеркну перед сном.

Вадим Сергеевич Орлов не любил цифры, которые переставали расти.

Квартальные отчёты лежали перед ним ровной стопкой, и цифры в них были приличные. Двенадцать сервисов работали как часы, потоки шли, люди воровали в пределах допустимого. Год назад его бы это устроило. Теперь он смотрел на стопку и видел потолок: рынок в области был выбран до дна, каждый следующий процент роста стоил дороже предыдущего. Автосервисы своё отработали. Умный человек отличается от жадного тем, что чувствует этот момент заранее, — а Орлов считал себя умным, и оснований для обратного жизнь пока не предъявляла.

С мусорными подрядами дело обстояло хуже. Москва закручивала экологию всерьёз: с нового года штрафы выросли втрое, по двум полигонам шли проверки, и знакомые люди в министерстве разводили руками — тема на контроле, помочь не можем. Орлов иллюзий не питал. Мусор кормил его десять лет, но актив дешевел с каждым месяцем, и продавать его следовало, пока водились покупатели.

Покупатель, собственно, уже нащупывался: люди вице-мэра Игнатьева осторожно интересовались полигонами с самого марта. Орлов не торопился и держал цену — пусть дозреют. Торговаться он умел терпеливо, по-стариковски, и числил это умение среди главных своих капиталов. Вопрос стоял в другом: деньги от будущей продажи требовалось куда-то ставить, а ставить их в области было уже некуда.

Зато на другом конце этой же истории росло всё, что мусор чистило. Фильтры, очистные сооружения, промышленная вентиляция, экологический аудит — каждый новый штраф превращался в чей-то контракт на оборудование. Деньги перетекали туда, это было видно невооружённым глазом, а Орлов всю жизнь зарабатывал именно на перетоках. Проблема имелась одна: в промышленные тендеры с улицы не пускали. Туда требовалось юрлицо с историей и с репутацией, за которую не стыдно, а репутация его собственных контор годилась для области и не годилась для серьёзных заказчиков.

Чужое юрлицо. Чистое, с допусками и с хозяином, который не сможет отказать.

Орлов открыл сейф и достал блокнот.

Блокнот был старый, в потёртой коже, и цены не имел. Тридцать лет фамилий. Половина этих людей считала, что Орлов им когда-то помог. Вторая половина боялась, что он поможет кому-нибудь против них. Многие фамилии уже никого не стоили — кто спился, кого закопали. Зато некоторые выросли, тихо и в стороне от больших драк, и стоили теперь приличных денег.

На букве «Р» палец остановился.

«Романов Д. А. Фильтры. 97-й».

Орлов откинулся в кресле и позволил себе вспомнить. Вспоминать это он любил — как удачную партию, выигранную без единого хода.

Осень девяносто седьмого. Он тогда носил майорские погоны и сидел в кабинете с видом на заводской забор. Романов пришёл к нему сам — худой инженер под сорок, из вежливых. Арендовал угол в цеху умирающего завода, собирал там промышленные фильтры и ухитрялся их продавать. К нему наведались ребята из бригады, работавшей тогда по всему району, посчитали его оборот на пальцах и дали неделю на размышление. Инженер размышлять не стал и понёс заявление в милицию.

Заявление Орлов принял. Выслушал и пообещал разобраться. Папка легла в ящик стола, и делать с ней Орлов не собирался ровным счётом ничего: лезть в дела этой бригады из-за инженера с фильтрами мог только идиот, а идиотом он не был даже в молодости.

А через три недели бригаду накрыли. Целиком, в один день — москвичи из РУБОПа полгода вели её по совсем другому эпизоду и наконец собрали урожай. Район выдохнул. Орлов прочитал сводку, подумал полчаса и набрал номер.

«Дмитрий Андреевич? Вопрос ваш закрыт. Работайте спокойно».

Романов приехал в тот же вечер, с коньяком и с мокрыми глазами. Коньяк Орлов не взял. Сказал: сочтёмся, жизнь длинная. И аккуратно, прямо при госте, вписал фамилию в блокнот. Жест этот он к тому времени уже отработал до блеска — люди понимали его без перевода и помнили дольше любых расписок.

С тех пор прошло без малого тридцать лет. Романов из угла в цеху вырос в «РомТех» — справку Орлов запросил ещё на прошлой неделе, и справка радовала. Оборот сто восемьдесят миллионов, допуски, выигранные тендеры, безупречная кредитная история. Единственный учредитель. Разведён, детей по базам не значится, наследников не просматривается, самому под семьдесят. Покупать такие компании бессмысленно: с уходом хозяина из них уходит главное. В такие компании нужно входить. Мягко, через старую благодарность, сначала деньгами на оборотку, потом совместным участием в паре тендеров — а дальше доля сама попросится в руки. Схема была обкатана на других фамилиях из этого же блокнота и сбоев не давала.

Про то, как заходить, Орлов думал недолго. Романов — человек старой закалки: долги помнит и скандалов не любит. Давить на такого грубо — только портить материал. Сначала обед, воспоминания, тост за девяносто седьмой. Потом, как бы между делом, вопрос про оборотные средства — у производственников с оборотными вечная беда, а деньги у Орлова как раз высвобождались из мусора и просились в работу. Дальше совместная заявка на какой-нибудь скромный тендер, для пробы пера. А через год Дмитрий Андреевич сам не заметит, как будет согласовывать с ним состав совета директоров. Наследников у человека нет, компанию оставить некому — по-хорошему, Орлов ему ещё и услугу окажет. Он любил сделки, в которых сам себе казался благодетелем.

Про серпуховского таксиста с его гаражами Орлов в эти дни почти не вспоминал. Тема была закрыта: поставки согласованы, экспансия остановлена, парень оказался умнее, чем положено таксисту, но на карте области он занимал клетку размером с ноготь. Промышленное направление лежало в другой папке и в другом масштабе. Пересекаться этим двум папкам было негде.

Орлов подвинул телефон и набрал номер из справки. Ответили после третьего гудка — голос немолодой, ровный, с лёгким вопросом в интонации: номер был Романову незнаком.

— Дмитрий Андреевич? Добрый вечер. Орлов беспокоит, Вадим Сергеевич. Из девяносто седьмого года.

В трубке стало тихо, и по этой тишине Орлов понял: вспомнили. Такие вещи не забываются, он на это и рассчитывал все тридцать лет.

— Вот и славно, что помните. Я, знаете, старею, сентиментальным делаюсь — старых знакомых перебираю. Дела у вас, слышал, идут прекрасно. Рад, искренне рад. Надо бы повидаться, Дмитрий Андреевич. Посидим, поговорим о жизни. Долг ведь, как известно, платежом красен, а у нас с вами долг старый, выдержанный. Такие — самые ценные.

Он слушал ответ, кивал и улыбался в пустом кабинете. Блокнот лежал на столе раскрытым, и напротив фамилии Романова появилась свежая пометка карандашом: «Обед. Четверг».

Глава 20

Несколько дней пролетели одним длинным тёплым днём. Утром кофе и сводка от Толяна, вечером Лера и чемоданные страсти. Я поймал себя на том, что перестал просыпаться в пять сорок по внутреннему будильнику паранойи. Организм решил, что в отпуск можно собираться заранее.

Чемодан Лера достала заранее — серебристый сундук на четырёх колёсах, размером с холодильник из Гениной хрущёвки. Она выкатила его на середину спальни, откинула крышку и начала носить к нему стопки. Стопки шли волнами: сначала светлое, за ним цветное, следом что-то шёлковое и обувь в отдельных мешочках.

Я сидел на краю кровати и минут десять честно молчал. Потом сломался.

— Лер. Мы едем на восемь ночей.

— Я в курсе. Вместе же выбирали.

— Восемь ночей — это купальник, тебе туника, мне вон твои ананасовые шорты, ну и паспорта с карточкой. Всё. Остальное там продаётся, стирается или отменяется за ненадобностью.

Лера выпрямилась над чемоданом с купальником в руках и вздохнула. Громко, педагогически.

— Ага, — сказала она. — Купальник и туника.

— Ну а что ещё?

— Платье на случай ужина в ресторане. Второе платье — на случай, если первое надоест. Аптечка, потому что твоё «там продаётся» — это аптека на тагальском языке и в сорока минутах на лодке. Крем до солнца, крем после солнца, крем от солнца и крем вместо солнца. Плащ, там сезон переменчивый. Обувь на вечер и обувь на камни. Шляпа.

— Шляпа, — повторил я.

— Шляпа, — с нажимом подтвердила она и уложила купальник к двум предыдущим. — Ген, ты пол жизни возил людей в аэропорт. Неужели ни разу не видел, как выглядит нормальный женский чемодан?

Видел. Женские, мужские, по семь штук на семью из трёх человек. А ещё я в прошлой жизни летал с одной сумкой через полмира, потому что остальное встречало меня на месте — заботами людей, получавших за это зарплату. Говорить об этом я, понятно, не стал.

— Сдаюсь, — сказал я. — Вопросов больше не имею.

— Вот и умница. — Лера присела на корточки, утрамбовала стопку ладонью и улыбнулась куда-то внутрь чемодана.

Эмоции на ней в эти дни было любо-дорого смотреть. Ровный тёплый янтарь с золотыми искрами по краю — как мёд, в котором размешали немного солнца. Человек ждал отпуска всем организмом, и организм отвечал взаимностью.

Я взял с тумбочки её список — бумажный, от руки — и дописал внизу печатными буквами: «ГЕНА. ШОРТЫ. ШЛЁПКИ. ПАСПОРТ. ВСЁ». Лера заглянула через плечо, фыркнула и поставила напротив галочку.

Толяну я звонил по утрам, с Лериной террасы. Сводки шли скучные, и это была лучшая новость: записи плотные, «Щит» катается по графику, серых машин у бокса нет, Миша сдал зачёты и требует новых задач.

В среду я решил, что хватит слушать доклады в одни ворота.

— Толь, вопрос есть. Стратегический. Время найдётся?

— Для стратегического найдётся. — На фоне звякнуло железо и стихло: отошёл от подъёмника. — Ну?

— Смотри. Гаражи мы выкупили, и стоят они мёртвым грузом. Ангар — это семь миллионов и непонятно сколько месяцев. А стены с землёй есть уже сейчас. Пройдись с Палычем по всем четырём, прикиньте, какие живые: у кого крыша держит, а у кого проводку тянуть заново. Живые — задействуем, не дожидаясь ангара.

— Под что задействуем?

— Под людей. Если есть на примете толковые парни на слесарку — подбирай. Запись у нас стоит на три дня вперёд, клиентов разворачиваем, а каждый развёрнутый клиент — минус выручка и плюс сарафан конкурентам. Заодно прикинь по оборудованию, что нужно на каждый бокс, хотя бы вчерне.

Толян умел молчать по-рабочему — я почти слышал, как у него в голове шуршит калькулятор.

— Есть два жестянщика, — выдал он наконец. — Гриша и Саня, пересекался с ними в Чехове, мужики с руками. Кузовщина и покраска, рихтуют оба как боги. У них аренда конская, хозяин цену ломит, они полгода воют. Дай им нормальные условия — перейдут не думая. А кузовной цех, шеф, это отдельные деньги. К нам после ДТП постоянно стучатся, и мы разводим руками.

Я прикинул. Диагностика, слесарка, шиномонтаж, кузовня — полный цикл. Клиент заезжает с бедой любого сорта и уезжает целым. Такое в радиусе тридцати километров водилось только у сетевиков, и то через губу.

— Отличная идея, Толь. Прямо отличная. И слушай, если площади позволят — в одном боксе ставим мойку. Вода есть, слив организуем. Мойка сама по себе копейка к копейке, зато гонит трафик: человек приехал помыться, а уехал с записью на диагностику.

— О как. — Толян хмыкнул. — Шеф, когда ты так говоришь, я вспоминаю, что ты вроде как таксист.

— Таксисты — они такие. Наслушаются умных пассажиров и давай. — Я перевёл дух. — Короче. По документам всё обговорю с юристом, чтобы люди были оформлены чисто, вплоть до кодов деятельности. С тебя — Палыч, обход, список по оборудованию и разговор с твоими жестянщиками. Добро?

— Добро, — сказал Толян. — Завтра и пойдём.

Я уже собирался прощаться, когда он кашлянул и завозился — я почти увидел, как он переминается там у верстака, подбирая слова.

— Ген. А у тебя-то самого всё нормально?

— Отбиваюсь, — сказал я. — А что, есть повод волноваться?

— Да как сказать. Менты приезжали. Позавчера. Говорить не хотел, но раз уж спросил… Двое в форме, вежливые до противного. Походили, поглазели, вопросы задавали пустяковые — а под конец спросили, где собственник. Я сказал: на деловой встрече по поставкам запчастей, когда будет — не знаю. Русик как раз накладные привозил, подтвердил: да, говорит, человек по поставкам мотается, я сам с ним неделями созвониться не могу.

— Русик молодец. И ты правильно сказал.

— Ага. — Толян помолчал. — Ген, я не лезу. Но они приезжали явно без интереса к запчастям, это и Мишке было понятно.

Врать ему не хотелось. Правда целиком в телефон не влезала.

— Есть накладки, Толь. Разберусь. Мне нужно немного времени, и в Серпухове мне пока лучше не светиться. Поэтому и рулю дистанционно.

— С депутатом поцапался снова?

— Да, есть такое.

— Понял. — Он выдохнул с облегчением: определённость устраивала его куда больше тумана. — Ладно. Мы тут стоим, гайки крутим, камеры пишут. Держись там, Гена.

— Стараюсь.

Я положил телефон на стол и посидел минуту, глядя на Лерин газон. Устная ориентировка, стало быть, никуда не делась — гуляла по городу и добралась уже до моей работы. Дроздов у Ройтмана в переговорах дозревал скверно, с брожением внутри. Аналитик сделал пометку насчёт сроков: пусть это решается либо до отпуска, либо вообще без меня. Второй вариант нравился мне больше. Система вполне могла пережевать депутата и в моё отсутствие.

В четверг я был в Москве по мелочам, и в разгар дня телефон засветился знакомым номером. Романов.

— Геннадий, добрый день. Не отвлекаю? — Голос ровный, и всё же в нём слышалась добавочная струнка. Просто так, поболтать, он с такой стрункой не звонил. — Хотел бы увидеться. Есть одна история, которой стоит поделиться. Не телефонная.

— Я в Москве. Могу через пару часов.

— Отлично. Приезжай в офис, я до вечера здесь.

Романов встретил меня у двери, пожал ладонь. Интерфейс отозвался знакомым глубоким сапфиром, океанской ровной толщей, в которой этот человек жил постоянно. Сегодня поверх сапфира шла мелкая беспокойная рябь, а на языке к мёду с горчинкой подмешалась полынь. Дмитрия Андреевича что-то грызло, и он, судя по ряби, сам ещё не решил, датчик там барахлит или мотор.

— Чай будешь? — Он уже щёлкал чайником. — Тамара с чабрецом и какими-то листьями передала — я не вникаю, но получается лучше магазинного.

— Буду.

Заваривал он неторопливо, по-стариковски основательно: прогрел заварник, отмерил, залил, накрыл полотенцем. Я не торопил. За месяцы знакомства я усвоил: слова Дмитрий Андреевич заваривает по чайной технологии, в правильном порядке и без спешки.

Чай действительно оказался хорош — травяной, с луговым духом. Мы выпили по полчашки за разговором о погоде и фильтрах, и только потом он отставил чашку и сцепил пальцы на столе.

— Геннадий. Я тут сегодня обедал с одним человеком. Дела кое-какие обсуждали, к тебе отношения не имеющие. — Он посмотрел мне в глаза. — Человек, скажу тебе, влиятельный. В прошлом был при определённой власти. Сейчас при деньгах и при связях, что часто одно и то же.

Рябь на его сапфире участилась. Я молчал и слушал.

— Разговор был долгий, обо всём понемногу. И в какой-то момент он — между делом, понимаешь, между супом и горячим, чисто для поддержания беседы — упомянул свежую историю. Про таксиста, который влез в чужую семейную драму к местному депутату. Так и сказал: «влез в чужую семейную драму». Подавал как городскую байку. Посмеялся даже: чего только не бывает, простой водила, а шороху навёл.

Полынь на языке теперь была и моя собственная.

— Имён он не называл. И города тоже, — продолжил Романов. — Я, разумеется, не переспрашивал: с такими людьми переспрашивать вредно, у них каждый твой вопрос ложится в картотеку. Кивнул, посмеялся где положено, разговор ушёл дальше. Но, Геннадий… — Он чуть подался вперёд. — Я больше чем уверен, что он имел в виду тебя. Слишком всё сходится. И я хочу, чтобы ты это знал. Ты уж поосторожнее.

Он не стал выспрашивать, что за драма и куда я влез. Сидел напротив, немолодой человек с горбинкой на носу — моей горбинкой — и передавал мне разведсводку, добытую случайно и стоившую ему, судя по ауре, не один десяток сожженных нервных клеток. Знал он при этом достаточно: и про Дроздова с пожаром, и про Светлану на его собственной даче. Одно с другим он, конечно, связал — и ни словом этого не показал.

— Спасибо, Дмитрий, — сказал я. — Обязательно буду.

— Вот и хорошо. — Он откинулся на спинку, и рябь чуть улеглась: доложил, снял с себя груз. — Больше мне добавить нечего, да и не нужно, наверное. Ты взрослый, дела твои — твои. Просто… — он повёл рукой, подбирая слово, — когда при мне такие люди упоминают моего сына, пусть и не зная, что он мой сын, мне это не нравится. Физически.

Слово «сын» он произнёс буднично, между делом — и у меня внутри тихо щёлкнуло, как реле. Полгода назад этот человек репетировал у зеркала фразу «я думаю, что я ваш отец». Теперь говорил «мой сын» так, будто всю жизнь только это и говорил.

— А человек-то что за человек? — спросил я как можно ровнее. — В общих чертах.

Романов помолчал. Я видел, как он взвешивает — причём взвешивал он объём, а само решение принял раньше.

— Старый знакомый. Ещё с девяностых. — Он повертел чашку за ручку. — Когда-то сильно мне помог, в очень скверной ситуации. С тех пор мы почти тридцать лет не виделись, и вдруг звонок: старею, говорит, старых знакомых перебираю — давай пообедаем. Пообедали. Вспомнили молодость. — Он усмехнулся краем рта, и веселья в усмешке было на копейку. — Имя называть не стану, не обижайся. Секрета особого нет, просто я отвык раздавать чужие имена. Да и тебе оно вряд ли что-то скажет.

Тут он ошибался, но проверять это вслух я не стал. Аналитик уже работал на полных оборотах, и работа выходила неприятная. Влиятельный человек из бывших властных, осведомлённый про историю с таксистом и семейной драмой — историю, которой по всем раскладам полагалось сидеть внутри очень узкого круга. Список кандидатов получался коротким, как некролог, и на первой его строчке стояла фамилия владельца зеркально-стальной ауры со вкусом морской воды.

Дальше логика упиралась в стену. Орлову неоткуда знать про Романова. Про тест на отцовство знали двое — я и отец. Ну и лаборатория, если считать пробирки. Выходит, если обедал Орлов, то обед был не про меня. Тогда про что? Промышленник, фильтры, оборот сто восемьдесят миллионов… Данных не хватало, а гадать на кофейной гуще я отучился ещё в прошлой жизни: гуща врёт.

— Дмитрий, — сказал я. — Тогда и от меня совет. Тоже в общих чертах и тоже без имён.

— Слушаю.

— Когда человек из девяностых, которому ты когда-то был обязан, через тридцать лет вдруг становится сентиментальным — это повод насторожиться. У таких людей ностальгия всегда идёт с приложением на подпись, просто приложение показывают не сразу. — Я смотрел ему в глаза. — Если он в ближайшее время предложит что-то деловое — оборотные деньги, долю, совместный тендер, любую помощь по старой памяти, — не отвечай быстро. Вообще ничего не отвечай быстро. Возьми паузу и посоветуйся. Хоть со мной, хоть с юристом. Можно с Тамарой: судя по чаю, она человек основательный.

Романов смотрел на меня секунды три. Потом в сапфире тепло шевельнулся янтарь.

— Я тридцать лет в бизнесе, Геннадий, — сказал он мягко. — Но вслух мне это говоришь первым ты. Остальные считают, что старику виднее. — Он кивнул, серьёзно, по-настоящему. — Договорились. Быстро — ничего.

Чай мы допили уже за разговором о моей шиномонтажке и его питерском тендере. Напоследок он пожаловался, что Тамара грозится приехать на майские и навести порядок в его холостяцком холодильнике. И если у меня будет возможность заехать, то он очень бы хотел нас познакомить. На что я ответил, что майские у меня заняты — отпуск запланировал на югах, но обещал при первой же возможности познакомиться с его сестрой.

Прощаясь, он придержал мою руку в своей на секунду дольше положенного.

— Поосторожнее там, — повторил он. — Очень прошу.

В лифте я поймал себя на том, что улыбаюсь и хмурюсь одновременно. Лицевые мышцы не могли определиться, а я им не мешал. У меня теперь был человек, готовый принести тревожную сводку просто потому, что я его сын. И у этого человека нарисовался на горизонте некто из девяностых с ностальгией наперевес. Заноза села глубоко, выковыривать её было пока нечем. Я отправил её в дальний ящик.

Транш пришёл ночью, в три двадцать по Москве: крипта вообще любила будить меня в часы, когда порядочные люди видят десятый сон. Схема работала, обкатанная до автоматизма: Wasabi, микшер, чистые адреса, P2P, четыре транзакции с разбегом — чтобы вся картинка складывалась в портрет скромного предпринимателя. Утром я перегнал деньги на вклад, посмотрел на итоговую цифру и остался доволен. Подушка росла — медленнее, чем росли когда-то мои портфели, но те портфели меня в итоге чуть не похоронили, а этот вклад кормил бабушку с «Диагностом» и потихоньку собирал будущий ангар. КПД, если считать по-честному, выходил выше.

За завтраком мысль свернула на квартиру.

С квартирой на Ворошилова надо было что-то решать, и расклад был очевидный — я просто долго отводил от него глаза. Адрес засвечен всем подряд: Иван приезжал туда лично, наблюдатели в седане дежурили сутками, а про участкового с ориентировкой можно даже не вспоминать. Тетрадь сожжена, флешка у Ройтмана, дома остались диван с пружиной и кактус. Зато сам я, появляясь там, каждый раз ходил по чужому прицелу. Дела прекрасно велись удалённо — живой пример тому последняя неделя: Толян справлялся так, что хоть медаль лей. Кстати, о Толяне: зарплату ему надо поднимать, и без всякой косметики. Человек тащил на себе сервис, два гаража, трех пацанов и теперь ещё переговоры с жестянщиками. Такие на дороге не валяются, а если и валяются, их мигом подбирают конкуренты.

Значит, съезжать. Снять тихое жильё между Серпуховом и Москвой, на нейтральной земле, без истории. Логика получалась безупречная, аналитик ставил визу не глядя.

А потом я вспомнил про Барона.

И весь стройный план сел в лужу, по-другому не скажешь. Тридцать килограммов золотистого счастья встречали меня у подъезда и одним своим существованием выключали в моей голове весь радиоприёмник — ауры, вкусы, чужие страхи, теги. Единственное на свете существо, рядом с которым становилось по-настоящему тихо. Съёмные квартиры на нейтральной земле такого в комплектации не предлагали. Туда же, в довесок, шли Тамара Ильинична с её оладьями и всевидящим окном и Виталик, выходивший по первому звонку во двор разыгрывать спектакли в тельняшке. Хрущёвка была засвеченная, картонная, с пружиной в диване — но за полгода она обросла людьми, как корабельное днище ракушками, и отдирать себя от них было больно.

— Ладно, — сказал я вслух. — После отпуска.

Кухня не возражала. Она у Леры вообще покладистая.

А вот с самой Лерой в последние два дня творилось непонятное.

Нет, всё было хорошо. Даже слишком: она светилась. Интерфейсу не приходилось напрягаться — янтарь стоял вокруг неё плотным золотым столбом с утра до вечера, и в нём то и дело вскипали мелкие пузырьки, как в бокале шампанского. Пузырьки означали азарт пополам с предвкушением: она носила в себе какой-то секрет и грелась об него изнутри.

Сначала я списывал это на отпуск. Только отпускная радость выглядела у неё иначе, я успел изучить: клеточки в календаре да ссылки на купальники. А тут добавилось свежее. Она стала прикрывать ноутбук, когда я проходил мимо, — плавно, будто устала от яркого экрана. Дважды уходила говорить по телефону на террасу, хотя обычно вела переговоры при мне, со всеми цифрами и крепкими выражениями. А вчера за ужином посмотрела на меня поверх бокала, как на доску за три хода до мата. Причём мат намечался мне.

Сегодня утром я не выдержал. Она стояла у зеркала, собирала волосы и улыбалась своим мыслям — третьей улыбкой за утро, я считал.

— Лер.

— М?

— Что ты задумала?

Она встретилась со мной глазами в зеркале. Сощурилась медленно, с удовольствием, как кошка на подоконнике.

— А не скажу.

— Вообще ничего?

— Вообще ничего. — Она повернулась, подошла и поправила мне воротник, хотя воротник в ремонте не нуждался. — Не подлизывайся. И вопросы свои хитрые прибереги, я их за версту слышу. Всё узнаешь, когда время придёт.

— А время когда придёт?

— А вот это тоже хитрый вопрос. — Она похлопала меня по груди и ушла вниз, к кофемашине, унося янтарь с пузырьками.

Я остался стоять посреди спальни в лёгкой растерянности. Смешно: ложь Инги я вычислял по лимонной ряби, орловского наблюдателя расколол по вкусу морской воды. А тут — любимая женщина, метр семьдесят счастья, маскировки ноль, аура нараспашку. И ничего. Интерфейс исправно показывал состав: радость и азарт чистейшей пробы. Причину он держал при себе — чужая юрисдикция.

Я спустился за ней и налил себе кофе, решив, что копать не стану. Во-первых, нечестно: подсматривать в чужие сюрпризы через служебный вход я и в прошлой жизни себе не позволял, подарки под ёлкой не тряс. А во-вторых, мне понравилось не знать. Полгода любая неизвестность в моей жизни означала угрозу и требовала немедленной отработки. Теперь по дому ходила неизвестность в сером халате, пахла кофе и явно готовила мне что-то хорошее. К такой хотелось привыкать.

— Кстати! — крикнула Лера с кухни. — Пять дней до самолёта. Клеточку я уже зачеркнула.

— Понял. Фиксирую.

— И шорты твои приехали. Обе пары. Примерка вечером, форма одежды — ананасы.

В итоге, на повестке же у меня стояли ананасовые шорты и женщина с военной тайной в янтарной ауре. Явно что-то задумала. И, судя по пузырькам шампанского, узнать это мне предстояло скоро.

Глава 21

Я даже не представлял, насколько скоро.

Утро прошло по накатанной. Лера уехала на переговоры, я остался в её доме с кофе и ноутбуком. Статус мой в этом доме до сих пор названия не имел. Гость — слабовато, жилец — рановато. Человек с зубной щёткой в стакане. Остановимся на этой формулировке, она честная.

В обед она позвонила сама.

— Ген, ты во сколько сегодня вечером будешь дома?

Дома. Я отметил слово и покатал его в голове, как леденец. Дом — это, стало быть, сюда, к камину и газону. Своя жилплощадь с диваном и пружиной у меня имелась, но в Серпухове дежурил серый седан, и причины, по которым я не ночую по прописке, Леру не занимали вовсе. Она о них попросту не думала. Дом — это где ужин и где я. Логика железная, оспаривать её я не взялся бы даже с Ройтманом в качестве представителя.

— Ближе к вечеру, — сказал я. — А что?

Пауза. Крошечная, на полсекунды, но я её поймал.

— Не позже семи. — И торопливо, уже другим тоном: — Но и не раньше!

— То есть ровно в семь.

— То есть ровно в семь, — согласилась она подозрительно легко. — Всё, у меня люди пришли. Целую.

В трубке пошли гудки. Я посидел, глядя на телефон. «Не позже и не раньше» — так назначают время «Ч». Ну или время сюрприза, других вариантов я в жизни не встречал. Пузырьки в её ауре, прикрытый ноутбук, переговоры с террасы, взгляд поверх бокала — всё это последние дни стягивалось в одну точку, и точку мне только что назначили на девятнадцать ноль-ноль. Аналитик внутри разложил три версии и затребовал дополнительные данные. Выдать их было некому: по телефону интерфейс слеп, а гадать на кофейной гуще я не буду.

Ладно. До семи у меня была целая рабочая смена, и заняться в ней было чем.

Толян позвонил в третьем часу — они с Палычем закончили обход гаражей.

— Значит, расклад такой, шеф. Два бокса живые. Один вообще огурец: крыша сухая, ворота ходят. Проводку подтянуть да стены побелить — косметика по мелочи, за неделю силами Мишки с Димой сделаем. Во втором повозиться придётся, но стены здоровые и перекрытия целые, Палыч всё простучал лично. Он, кстати, теперь ходит по кооперативу как замдиректора, с блокнотом.

— Пусть ходит, заслужил. А оставшиеся два?

— Там пока больше подходит слово «потом». В одном Васёк такого наследства оставил, что я без прививки от столбняка не сунусь. Лыжа там, кстати, всего одна, я проверял. Куда делась вторая — загадка века.

— Вторую он на память забрал. Хорошо. По людям что?

— Гриша с Саней завтра подъедут, к десяти. Пройдутся по первому боксу, скажут, что им нужно из оборудования. Я списочек составлю с ценами. Мужики настроены серьёзно, у них аренда в Чехове опять подорожала, хозяин совсем берега потерял.

— Отлично. Условия дадим человеческие, пусть считают и переходят. А второй живой бокс — под мойку, однозначно. Вода есть, слив организуем, оборудование там копеечное по сравнению с кузовным.

— Я так же прикинул, — сказал Толян с удовольствием человека, чьи мысли совпали с начальственными без принуждения. — Мойка плюс кузовня плюс наши подъёмники — это, шеф, уже целый комбинат получается.

— Получается. Ты, главное, зарплатную ведомость свою не забудь мне на неделе прислать. Будем пересматривать.

— В какую сторону? — насторожился он.

— В правильную. Работай, Толь.

Я отключился и открыл ноутбук. Раз пошла такая стройка, бумаги должны были идти впереди бетона — этот урок Серпухов вбил в меня проверками надёжнее любой бизнес-школы. Я нашёл в документах выписки из ЕГРН на гаражи, приложил к письму и набрал Ройтмана.

— Геннадий. — Голос у него был бодрый. — Чем порадуете?

— Работой, Герман Аркадьевич. Я вам на почту отправил выписки на гаражи. Хотим ставить там мойку, во втором — кузовной цех, люди наёмные, двое. Мои учредительные бумаги у вас есть. Сведите, пожалуйста, всё в кучу: договоры, оформление людей, коды деятельности в ИП впишите. Чтобы ни одна проверка носа не подточила.

— Проверки нос не подтачивают, Геннадий, они его суют. — В трубке зашуршало: он уже что-то записывал. — Сделаю к четвергу. Позволите наблюдение вслух?

— Давайте.

— Скорость вашего расширения напоминает мне сети шаурмы в нулевые. Те тоже начинали с одного ларька.

— Это комплимент?

— Это профессиональная тревога. Впрочем, шаурма без юриста, а вы со мной. Живите спокойно.

На этом деловая часть дня, по сути, закончилась, и я остался наедине с вопросом, который аналитик грыз с самого обеда. Что она задумала? Ужин с кем-то? Гостей она бы анонсировала. Новость про бизнес? Про бизнес она говорила при мне и с цифрами. Сюрприз к отпуску? До самолёта оставалось всего ничего, могла и что-то отпускное. Я честно повертел варианты минут десять и сдался. Полгода я вычислял людей по лимонной ряби и вкусу меди, а загадку любимой женщины расколоть не мог. Дипломированный специалист, ничего не скажешь.

Одно я знал точно: с пустыми руками в семь вечера являться нельзя. Что бы там ни готовилось, цветы ещё никому не испортили ни одного сценария.

С таксовкой я закончил в шестом часу — с запасом на цветочный и на извечную пробку у развязки. Апрель к вечеру разошёлся, солнце висело низко и било в лобовое, по обочинам зеленело всерьёз. В цветочном у торгового центра я провозился дольше плана: девушка-флорист предлагала «что-нибудь нежное», я просил «что-нибудь живое», и сошлись мы на охапке кустовых роз без целлофанового шума и бантов. Букет лёг на пассажирское сиденье и всю дорогу заполнял салон запахом, от которого хотелось ехать медленнее.

К посёлку я подъехал в половине седьмого и встал на обочине, не доезжая шлагбаума метров двести. Приказ был ясный: не раньше. Полчаса я просидел в машине с букетом на соседнем сиденье, слушая радио и чувствуя себя одновременно женихом, курьером, шпионом и человеком на стрелке. Мимо проехал охранник на квадроцикле, посмотрел на меня внимательно, узнал и кивнул. Я кивнул в ответ. Видимо, мужики, отбывающие время у ворот по приказу своих женщин, входили тут в привычный пейзаж.

Без пяти семь я тронулся. Ровно в семь — Casio на запястье показали 19:00 с честностью прибора, которому нечего терять, — я подкатил к Лериному участку. Ворота поползли в сторону, камера мигнула красным глазком: номер мой здесь давно был вписан в белые списки.

А вот дальше началось странное.

Дом стоял совсем тёмный: ни окна на кухне, ни света над крыльцом. Лериного кроссовера на площадке не было.

Стратег внутри поднял голову раньше, чем я успел его позвать. Полгода новой жизни приучили меня к простой арифметике: тёмный дом там, где должен быть светлый, — это минус. Я перебрал плохие варианты за пару секунд, все до одного. Потом заставил себя перебрать хорошие. Ворота открылись штатно — значит, охрана посёлка жива и система работает. Кроссовер мог стоять в гараже, она иногда его загоняла. А свет… Свет вполне укладывался в загадочное «не раньше семи».

Я заглушил мотор и вышел. Вокруг было тихо, только в соседних дворах жарили что-то на углях да вдалеке тявкала собака. Я взял букет, поднялся на крыльцо и потянул ручку. Дверь подалась — не заперто.

В коридоре стояла тёплая темнота, и в ней жил запах, от которого мой желудок высказался раньше головы: пекли и запекали, причём давно и всерьёз. Страхи отпали сами. Диверсанты не готовят утку.

Я разулся на ощупь, сделал шаг в сторону кухни-гостиной…

И вспыхнул свет.

— С днём рождения, Гена!

Она стояла посреди гостиной — в красивом платье, с распущенными волосами, и лицо у неё сияло так, что люстра могла бы не стараться. За её спиной над камином висела гирлянда из бумажных флажков, чуть кривовато, с провисом на третьем флажке — вешала сама, со стула, я это увидел как наяву. Буквы на флажках были выведены маркером от руки: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ», и на последнем флажке «Я» не влезла целиком и загибалась за край. На столе горели настоящие свечи в подсвечниках, и накрыт он был так, что у меня заломило где-то за грудиной: белая скатерть, два прибора, блюдо под крышкой, салаты, запотевший графин с морсом и бутылка вина.

День рождения.

Я стоял с букетом наперевес, и в голове у меня со скрежетом проворачивались шестерёнки. День рождения. У меня же день рождения в… Стоп. Это у Макса. А у Гены — двадцать седьмое апреля. Я скосил глаза на часы, где под временем жила дата. 27.04. Выходит, сегодня. Мать твою, я забыл собственный день рождения. Ну как собственный — Генин.

Полгода я держал в голове курсы криптовалют, графики проверок, номера машин наружки и дни рождения всех, кого следовало поздравить из тактических соображений. А свой собственный — новый, настоящий, вписанный в паспорт — потерял, как перчатку в маршрутке. Она стояла и смотрела на меня, а я стоял и молчал, и, видимо, вся эта арифметика была написана у меня на лице крупным шрифтом, потому что Лера вдруг рассмеялась.

— Ты забыл, — сказала она с восторгом. — Ты правда забыл! Я всю неделю боялась, что ты вычислишь, а ты просто забыл про собственный день рождения. Ген, ну кто так живёт?

— Я, — сказал я. — Как выяснилось.

— Иди сюда, именинник.

Я подошёл, и она обняла меня — крепко, по-настоящему, уткнувшись куда-то в ключицу. Я стоял, держал её и чувствовал, как отпускает что-то, о чём я даже не знал, что оно было зажато. Полгода я жил в этом теле квартирантом со срочным договором: обустраивал его и защищал, но дату в паспорте считал чужой формальностью. А оказалось, у этой даты есть хозяйка, и она весь день стояла у духовки. Двадцать седьмое апреля стало моим по-настоящему только сейчас, в этой гостиной с кривыми флажками. Интерфейс развернулся во всю ширину, хотя его никто не просил. Плотный тёплый янтарь стоял в комнате от пола до потолка, с золотыми искрами по всему полю, и на языке у меня лежала густая домашняя карамель. Ни единой посторонней ноты. Человек неделю носил в себе этот вечер и сейчас светился от того, что донёс и не расплескал.

— Это тебе. — Я протянул букет, соображая, что выгляжу гениально. — Извини. Получилось, что я пришёл с цветами на собственный праздник.

— Это очень в твоём стиле. — Она зарылась носом в розы и посмотрела на меня поверх бутонов. — Прийти на собственный праздник и первым делом поздравить меня. Так, всё, за стол, утка ждать не будет. Я её три часа мучила, она заслужила зрителей.

— Откуда ты вообще узнала? — спросил я, выдвигая ей стул. — Я же не говорил.

— Загранпаспорт. — Лера села и торжествующе расправила салфетку. — Когда билеты покупали, я твои данные увидела. Дата рождения — вторая строчка. Ты бормотал цифры и даже не понял, что сдал мне военную тайну. Я неделю ходила и молчала. Знаешь, чего мне это стоило? Я на переговорах о неустойках молчу легче.

Вот и весь секрет с пузырьками. А я, великий чтец аур, неделю строил версии и запрашивал у самого себя подкрепление. Аналитик внутри тихо сгорел со стыда и попросил его сегодня больше не беспокоить.

— Так вот что ты в ноутбуке от меня прятала.

— Рецепты уток. — Она сказала это с нескрываемой гордостью. — Четырнадцать штук в закладках. Я их сравнивала по отзывам, как поставщиков. У одной утки рекламации были по жёсткости, у другой по срокам приготовления. Взяла ту, у которой рейтинг стабильнее.

— А звонки с террасы?

— Фермерская лавка, девочка с вышивкой. Про вышивку позже поймёшь. — Она махнула рукой в сторону стола. — Всё, хватит разбора операции. Ешь давай, остынет же всё.

Утка вышла тёмной и глянцевой, а корочка резалась с ленивым хрустом — в ресторанах за такой хруст берут отдельные деньги. Рядом стояла молодая картошка с укропом и два салата: овощной и с чем-то хитрым, ореховым. Хлеб Лера достала прямо из духовки, горячий.

— Повара не было, — сказала Лера, следя за моим лицом.

— Ничего себе, — сказал я. — Ты сама всё это сделала?

— Сама. Отпросилась у себя же с обеда, наврала собственному секретарю про важную встречу. — Она налила нам вино в бокалы и подняла свой. — Я, Ген, десять лет ничего не готовила дольше двадцати минут. Сегодня стояла у духовки и понимала, что счастлива, как дура. За тебя. С днём рождения.

Мы чокнулись — стекло о стекло, негромко.

— Я, между прочим, чуть не провалилась, — сказала она, подцепляя картошку. — Помнишь, ты вчера утром в лоб спросил: «Что ты задумала?» У меня внутри всё обмерло. Думаю: всё, вычислил, сейчас дожмёт.

— А снаружи?

— А снаружи я сказала «не скажу» и ушла пить кофе. Переговорная школа, Ген. Держать лицо при слабой позиции — это база, её на первом курсе ставят.

— Позиция у тебя была железная. Я даже близко не подобрался. Версий держал три, все мимо.

— Ну-ка, озвучь.

— Гости. Или новость по бизнесу. Третья была про сюрприз к отпуску.

— То есть собственный день рождения ты в список версий даже не внёс. — Она покачала головой с укоризной, за которой плескался смех. — Это даже трогательно. Запущенный ты у меня.

— Зато день у меня был продуктивный. Мы, пока ты уток сравнивала, мойку решили ставить. И кузовной цех, если завтра с мужиками сговоримся.

— Мойку. — Лера отложила вилку и прищурилась. — В гаражах, которые ты скупал, как грибы?

— В них. Два оказались живыми, грех простаивать.

— Империя растёт. — Она отсалютовала мне бокалом. — Смотри, довыбираешься между уткой и «Диагностом» — я ведь ревнивая. Ладно, сегодня про работу всё, лимит исчерпан. Сегодня ты именинник, а именинники о боксах не думают.

Я ел утку, слушал, как она рассказывает про битву с духовкой, у которой обнаружилось собственное мнение насчёт режимов, и ловил себя на ощущении, которое не мог назвать сходу. Потом назвал. За сорок два года той жизни и тридцать семь (уже выходит, что тридцать восемь) этой у меня впервые был день рождения, к которому человек готовился сам. Руками.

У Макса Викторова дни рождения проходили иначе. Снимали банкетный зал на двести человек, список гостей согласовывала Ира из приёмной. Подарки принимал специальный человек и составлял опись — потом по описи писали благодарности. Артур каждый год произносил тост про «плечо и локоть», и в этом тосте уже тогда стоило бы расслышать подтекст. Из двухсот гостей я лично знал десятка полтора, а рад был, пожалуй, двоим. После полуночи я уезжал с ощущением отработанной смены.

А тут — кривоватые флажки над камином. И утка, которую мучили три часа.

— Так, — сказала Лера, вглядевшись в меня. — Ты сейчас где был?

— Далеко. Уже вернулся. — Я отложил вилку. — Лер, у меня лет двадцать не было настоящего дня рождения. Чтобы вот так — стол, свечи, флажки, человек старался. Я даже растерялся, если честно. Не знаю, куда это положить.

— Никуда не клади. — Она сказала это просто, без нажима. — Носи с собой.

Помолчали. Свечи потрескивали, воск полз по подсвечнику медленными каплями.

— А в детстве как было? — спросила она. — Ну, дни рождения. Расскажи.

Тело ответило раньше меня. Откуда-то поднялась кухня с жёлтой клеёнкой, мама у плиты и пирог — яблочный, с трещинками по краю, который резали ещё горячим, хотя горячим нельзя. Я рассказал ей про этот пирог, про то, как ждал его с утра и как мама гоняла меня от духовки полотенцем, — и уже на середине рассказа перестал понимать, чья это память. У Гены была мама Светлана и жёлтая клеёнка. У Макса — своя кухня и свой пирог, который он видел в последний раз сквозь толщу мальдивской воды. Две памяти легли одна на другую и совпали почти по контуру. Выходило, что обе мои. Я решил не разбираться. Некоторые вещи от разборки только ломаются.

— Яблочный пирог, — повторила Лера задумчиво. — Запомню.

— Это была военная тайна, между прочим.

— Поздно. Ты бормотал — я запомнила. — Она поднялась. — Сиди. Сейчас будет самое страшное.

Самым страшным оказался торт. Она внесла его на вытянутых руках, как сапёр. Торт был домашний, щедро обмазанный кремом; левый борт заметно вело, и крем там лежал маскировочным слоем двойной толщины.

— Корж треснул, — сообщила Лера с достоинством. — Я его замазала кремом, как шпаклёвкой. Толян бы твой оценил технологию. Есть можно, я проверяла на себе ещё днём, до сих пор жива.

В центре торта горела свеча. Одна.

— Одна — это сколько? — уточнил я.

— Одна — это чтобы не считать. Возраст обсуждать не будем, у нас впереди отпуск, там все молодые. Дуй давай. И желание не забудь.

Я посмотрел на огонёк. Желание. Смешно: у человека, который полгода назад как бы умер, с желаниями теперь было туго — всё, что стоило желать, сидело напротив меня, стояло в боксе на Московском шоссе, качалось в кресле-качалке в Дубках и виляло хвостом на улице Ворошилова. Я пожелал, чтобы всё это уцелело. Целиком, без изъятий. И дунул.

Свеча погасла с первого раза. Хоть где-то я сегодня справился.

— Подарок! — спохватилась Лера и вытащила из-под дивана коробку, перевязанную лентой. — Чуть не забыла, представляешь. Весь сценарий репетировала, а кульминацию под диван засунула.

В коробке, под слоем бумаги, лежал фартук из плотной тёмно-синей парусины — с латунными пряжками и карманами, в которые ладонь входила целиком. У нагрудного кармана шла мелкая аккуратная вышивка в одну строчку: «ДИАГНОСТ».

Я держал его в руках и молчал секунд пять, что для меня разговорчивого — срок.

— Тот, что в кладовке, тебе короткий, — деловито объяснила Лера. — И он прабабушкин, между прочим, ему сто лет. А ты у меня готовишь чаще, чем я, надо было это как-то узаконить. Вышивку я заказывала у девочки в мастерской, она спросила, что такое «Диагност», я сказала — семейное.

— Семейное, — повторил я.

— Ну а какое ещё. — Она посмотрела на меня и чуть покраснела, первый раз за вечер. — Меряй давай.

Я надел фартук поверх рубашки и завязал тесёмки. Сидел он как влитой — она угадала и рост, и ширину, и всё остальное.

— А где главный подарок? — спросил я. — Носки где?

— Носки надо заслужить. — Лера обошла меня кругом, оценивая. — Носки — это высшая награда, её к юбилеям дают или только на двадцать третье февраля. Пока походишь так. Хорош, кстати. Утку в следующий раз готовишь ты, у тебя теперь и форма есть.

Посуду мы мыли вдвоём, толкаясь у раковины: она мыла, я вытирал, и на второй тарелке мы успели поспорить, куда ставится глубокая посуда в этом доме. Выяснилось, что глубокую посуду сюда ставлю в основном я, поэтому мой вариант и победил. Лера объявила это захватом территории и потребовала аренду. Я предложил платить утками. Это тоже был подарок, вот эта перепалка над мойкой, только его никто не заворачивал. Потом переместились к камину. Я сложил дрова, берёза занялась с третьей спички, Лера убавила верхний свет и включила музыку — негромко, из колонки в углу. Труба вступила издалека, неторопливо, и я узнал с первых тактов: Майлз. «So What».

— Запомнила, — сказал я.

— Я всё запоминаю, ты разве ещё не понял? Дату из паспорта, пирог яблочный, Майлза из машины. — Она села на ковёр, спиной к дивану, и похлопала ладонью рядом с собой. — Профессиональная деформация. В контрактах мелкий шрифт, в людях мелкие детали. Иди сюда.

Я сел рядом. Она подлила нам вина.

Огонь разгорелся и загудел ровно. Мы сидели плечом к плечу, говорили о ерунде — про ананасовые шорты, которые она грозилась выдать мне прямо в аэропорту, про то, что чемодан уже не закрывается и она рассматривает второй, про клеточки в календаре, которых осталось всего ничего.

— Что загадал? — спросила она вдруг. — Ну, на свече.

— Нельзя говорить. Примета.

— Хоть категорию назови. Деньги или любовь?

— Категория «чтобы всё это никуда не делось».

Она помолчала, глядя в огонь. Отсветы ходили по её лицу, и вино в бокале казалось почти чёрным.

— Хорошая категория, — сказала она наконец. — Я, пожалуй, присоединюсь. Задним числом можно?

— Тебе можно.

Потом разговор пошёл тише и реже, а паузы — длиннее и теплее, и в какой-то момент слова кончились совсем.

Она повернулась ко мне первой.

Интерфейс зашкалило. Янтарь вокруг неё загустел, как свежий мёд, по нему медленно покатилась глубокая оранжевая волна, от которой у меня самого повело голову, а сквозь всё это, как пузырьки в бокале, пробивались частые золотые искры. Читать это было уже незачем. Тегов у таких вещей не бывает, подсказки не требовались.

Наверх мы поднялись, не договорив какую-то фразу, и никто из нас потом не вспомнил, какую.

Камин догорал внизу без нас. Ночь была неспешная и целиком наша. Про такие ночи не рассказывают даже лучшему другу в бане, потому что слова отбирают у них половину.

Потом она лежала у меня на плече, и её волосы щекотали мне подбородок. За окном стояла глухая посёлочная тишина, где-то тикали часы, и я слушал, как её дыхание становится медленным и ровным.

— Спасибо тебе, Лер, — сказал я в темноту.

Она не спала. Улыбнулась — я почувствовал это щекой — и поцеловала меня куда-то в край подбородка.

— Это тебе спасибо.

— А мне-то за что?

— За то, что ты есть такой. — Она устроилась ближе и договорила уже совсем сонно: — Есть у меня.

Я лежал и смотрел в потолок, по которому плыли слабые отсветы от окна. В Серпухове стояла пустая тёмная квартира с кактусом. В сейфе на Тверской спал конверт с двумя подписями. Где-то дозревал Дроздов, а человек со вкусом морской воды листал свой блокнот в потёртой коже. Всё это никуда не делось и терпеливо ждало своей очереди.

Подождёт.

Двадцать седьмое апреля, отметил я, уже проваливаясь. Надо запомнить. У меня, оказывается, есть день рождения.

Глава 22

После дня рождения время сменило походку. До самолёта оставалось четыре дня, и каждый из них норовил вместить в себя двое суток. Утром я принимал сводку от Толяна, днём мотался по делам, таксовал, к вечеру возвращался в посёлок, где меня ждали ужин, Лера и чемодан, живший теперь посреди спальни на правах мебели.

В пятницу Толян позвонил раньше обычного.

— Шеф, у меня тут делегация. — На фоне гудел компрессор и переговаривались голоса. — Гриша с Саней бокс посмотрели, всё посчитали. Готов слушать или перезвонить?

— Готов. Давай на громкую.

Зашуршало, звук раздался вширь, и в трубке возник новый голос, басовитый и обстоятельный:

— Геннадий? Григорий. Мы с напарником по вашему первому боксу прошлись. Помещение годное: высота позволяет, пол ровный, ворота широкие. Из крупного нужен стапель, можно взять восстановленный, я знаю где. Споттер, сварочный полуавтомат, набор для правки и стойки под инструмент — это уже мелочь по деньгам. Ручной инструмент у нас свой, годами собранный. Покрасочную камеру сразу не потянуть, скажу честно.

— И не надо сразу, — сказал я. — Камера пойдёт вторым этапом. Начнём с рихтовки и подготовки, покраску организуем чуть попозже, когда большой ангар поставим. Клиенту важно одно: чтобы машину не гоняли по трём адресам, и этот вопрос мы ему закроем. По цифрам что выходит?

Гриша назвал сумму. Я прикинул: месячная выручка двух подъёмников. За полный цикл работ с жестью — смешные деньги.

— Теперь по условиям. Оформление белое с первого дня. Оклад плюс процент с заказ-наряда. Цифры Анатолий вам озвучил?

— Озвучил. — Гриша помолчал. — Геннадий, я вам так скажу. Мы у чеховского хозяина восемь лет отработали. За восемь лет он нам чайник в бытовку не купил, зато аренду поднимал шесть раз. Если у вас всё так, как Толя рассказывает, мы хоть завтра готовы.

— Завтра не надо. Отработайте у него по-человечески положенные две недели и хвостов не оставляйте. Нам с вами долго работать, начинать со скандала — плохая примета.

— Это по-нашему, — одобрил бас.

Толян снял громкую связь и забрал трубку себе:

— Ну, слышал сам. Мужики — золото, я таких в Чехове больше не встречал. Списки скинул тебе на почту, по мойке отдельным файлом: аппараты, пылесос, химия и вывеска, ее потом с твоей Олей обсудить. Там по бюджету вообще слёзы.

— Видел. Согласовываю, заказывай. — Я посмотрел на календарь в телефоне. — Толь, и последнее. Меня десять дней не будет в стране. Связь только через мессенджер и почту, и та с разницей во времени в пять часов. Поэтому командуй. Как эту неделю, только смелее.

— Понял. — Он посопел в трубку. — Отдыхай спокойно, шеф. Развалить дело за две недели я не успею, а вот мойку запустить постараюсь.

Я отключился и посидел, глядя в стол. Вот это и называлось дать добро: кузовной цех и мойка за одно утро перестали быть разговорами и превратились в списки с ценами и сроками. Аналитик внутри поставил галочки в двух графах и тут же потребовал третью, юридическую.

Ройтману я позвонил через час.

— Геннадий! Чем порадуете на этот раз?

— Отпуском, Герман Аркадьевич. Своим. Но сначала по делу: как там гаражи?

— Документы готовы, как и обещал. Договоры, оформление ваших жестянщиков, коды деятельности внесены. Заезжайте подписывать хоть завтра.

— Завтра до обеда и заеду. И просьба на две недели вперёд. Я улетаю далеко, связь без гарантий. Все текущие вопросы по «Диагносту» — держите, пожалуйста, связь с Анатолием напрямую. Он в курсе и ждёт. Если что-то потребует решения на месте, звоните ему и действуйте по обстановке. Доверенность на вас оформлена ещё с зимы.

— Помню. Сам же её и составлял. — Ройтман хмыкнул. — Итак, вы оставляете мне вместо клиента главного механика. Скажите хотя бы, что он расширяется медленнее вас, иначе я эти две недели не переживу.

— Он расширяется строго в пределах моих гаражей.

— Утешили. — В трубке шевельнулись бумаги, и голос стал более серьёзным. — По остальным вашим делам новостей нет, и это хорошие новости. Известная вам дама держит паузу и на резкие шаги пока не решилась. Её супруг дозревает — медленно, со скрипом, зато в нужную сторону. Летите спокойно, Геннадий. Юриспруденция любит отдохнувших клиентов: они реже подписывают глупости.

Оставался двор на Ворошилова. Ехать туда я не стал — серого седана никто не отменял, — зато позвонил Виталику. Тот выслушал вводную и принял пост по всей форме: Барону — кормёжка и компания, Тамаре Ильиничне — поклон и коробка конфет, переданная через него ещё на неделе. Про пса Виталик обещал докладывать голосовыми.

— Хоть каждый день, мне не трудно, — сказал он. — Псина эпохальная, мне он нравится. Хорошего отдыха тебе, Гена.

С таким тылом улетать было можно.

Вечером я позвонил в Дубки. Бабушка сняла трубку после второго гудка — она теперь держала телефон в кармане кофты, как заправский диспетчер.

— Генаша! А я как чувствовала. Мы тут с Алисой твою погоду смотрели. Она говорит, на островах твоих дожди возможны, кратковременные. Ты плащик взял?

— Лера взяла. Она взяла всё, ба. Если на острове случится дефицит, мы откроем торговлю.

— Вот и правильно, хозяйственная она у тебя. — В трубке скрипнула качалка, и я услышал этот скрип так ясно, как будто сидел рядом на деревяной лавке. — Ты, Гена, вот что. Ты там отдыхай по-настоящему, по-людски. Знаю я, как ты умеешь: с телефоном под подушкой. Море, говорят, любую хворь из человека вытягивает, если ему не мешать.

— Постараюсь не мешать.

— И Валерию свою не заставляй за тебя волноваться. Женщина в отпуске должна волноваться об одном: не сгорели ли у неё плечи. Всё остальное — забота мужика, только показывать её не надо.

— Бабуль, ты когда успела стать специалистом по курортам?

— А я, может, всю жизнь им была, только случая не выпадало. — Она посмеялась своим сухоньким смешком и вдруг посерьёзнела. — Езжай с богом, Геночка. Мы с Алисой тут покараулим. Она у меня знаешь какая сторожевая? Вчера частушки мне пела, а позавчера рассказала, отчего у соседки помидоры вянут.

— И отчего же?

— От жадности. Поливать надо, а у неё вода по счётчику. Это уже я сама добавила, Алиса до такого пока не додумалась.

Я отложил телефон с улыбкой, которая держалась на лице ещё минут пять. В Дубках всё стояло на своих местах: качалка скрипела, Алиса несла службу, помидоры вяли по объяснимым причинам. Можно было лететь.

Накануне вылета состоялось генеральное взвешивание. Лера принесла из кладовки рыбацкий безмен, зацепила крюком ручку чемодана и кивнула мне: поднимай.

— Тридцать два девятьсот, — огласил я, удерживая серебристый сундук на весу. — Лимит в бизнесе — тридцать на один чемодан.

— Безмен врёт.

— Безмен рыбацкий. Эти приборы если и врут, то в меньшую сторону, иначе их топят вместе с лодкой.

Лера села перед чемоданом на пол и открыла крышку с решимостью полевого хирурга. Два чемодана и она и я решительно брать не хотели. Поэтому, дальше начались переговоры, за которыми я следил с чистым наслаждением. Фен был извлечён, осмотрен и приговорён — «на вилле наверняка есть». Второе вечернее платье получило помилование в последний момент и переехало в мою ручную кладь. Туда же отправились аптечка, косметичка и мешок с обувью «на камни».

— У тебя в рюкзаке всё равно воздух и две футболки, — объяснила Лера, утрамбовывая. — Это называется оптимизация загрузки. Мы так фуры комплектуем.

— Меня сейчас комплектуют как фуру, я правильно понимаю?

— Ты идёшь лёгким догрузом. — Она встала, отряхнула колени и махнула мне: вешай. Безмен показал двадцать восемь восемьсот. — Видишь? И ничего не пришлось выбрасывать.

— Кроме моего рюкзака. Он теперь весит больше твоего чемодана.

— Зато у тебя спина сильная, я проверяла. — Она поцеловала меня в щёку и ушла еще раз перебрать косметичку.

Ночью, когда дом затих, я сделал последний обход по своему списку. Конверт с документами: паспорта, распечатки броней, страховки и запас наличных долларов. Телефон Толяна — в быстром наборе, телефон Ройтмана — там же. Билеты стояли в приложении ровными квадратиками: Москва — Дубай, Дубай — Манила, утренний перескок на Палаван местными авиалиниями.

Было в программе и ещё одно дело, которое ни в какой конверт не влезало. Несколько недель назад я начал разговор с людьми, которых на профильных форумах уважительно звали помогаторами. К вечеру накануне вылета разговор дошёл до конкретики: город, примерные дни, порядок сумм. Подробности знали двое — я и человек на другом конце переписки, подписывавшийся одной буквой K. Так этому и полагалось оставаться до самой Манилы.

Я закрыл ноутбук, посмотрел на спящий дом и пошёл наверх. Завтра начинался отпуск. Почти весь его маршрут был напечатан в бронях, и только один пункт существовал исключительно у меня в голове.

Такси пришло к шести утра, минута в минуту. Лера спустилась с крыльца в дорожном комбинезоне и с подушкой для шеи на локте, обернулась на дом и вздохнула коротко, по-хозяйски: всё ли выключила. Я загрузил чемодан в багажник, отметив про себя, что водитель за погрузкой наблюдал из салона. Явно безразличен к звездочкам в отзывах его агрегатора.

Водитель вообще попался молчаливый, из ранних, и всю дорогу до Шереметьево я боролся с профессиональной деформацией: перестраивался он поздно, тормозил рано, а печку выкрутил так, что Лера сняла куртку ещё на выезде из посёлка. На Симферопольке он влез в левый ряд за фурой и ехал там принципиально, копя за собой хвост. Я смотрел в окно и молчал героически. Лера, знавшая эту мою мимику наизусть, наклонилась к уху:

— Только не учи его жить. Он нас везёт в отпуск. Он хороший.

Чаевые я ему в итоге оставил. Цеховая солидарность выше придирок, да и хвост за нами рассосался без жертв.

Аэропорт встретил нас утренним столпотворением. Лера в очереди на регистрацию держала меня под руку и вибрировала от нетерпения, как струна. Интерфейсу даже напрягаться не приходилось: янтарь вокруг неё с утра стоял высоким золотым столбом, и пузырьки в нём шли уже сплошной дорожкой, как в откупоренном шампанском.

Чемодан лёг на ленту. Табло весов мигнуло и показало двадцать восемь девятьсот.

— Ага! — сказала Лера весам, мне и всей очереди сразу.

На досмотре праздник дал первую трещину. В недрах Лериного несессера инспектор обнаружил маникюрные ножницы и с казённым сочувствием сообщил, что дальше они не полетят.

— Им восемь лет, — сказала Лера. — Они со мной пол-Европы облетели.

— Значит, налетались, — философски ответил инспектор.

Ножницы ушли в прозрачный контейнер, к чужим штопорам и большим зажигалкам, как в братскую могилу. Лера проводила их скорбным взглядом и держала траур до самого дьюти-фри, где горе лечится быстрее всего.

Мне тем временем предстоял паспортный контроль, и вот к нему я подходил собранным. Устная ориентировка — вещь неофициальная, в базы погранслужбы ей дороги нет. Так говорила логика. Практика в лице девушки в стеклянной будке листала мой паспорт долго, на мой взгляд — втрое дольше нужного. Аналитик считал секунды и прикидывал варианты, один скучнее другого. На двадцать третьей секунде штамп ударил о страницу, и паспорт вернулся ко мне в окошко.

— Приятного полёта.

— Спасибо, — сказал я ей от всей души, чего девушка, конечно, оценить не могла.

Лера обнаружилась у парфюмерных стеллажей с тремя бумажными полосками в руке и четвёртой в зубах. К гейту она пришла с фирменным пакетом, новыми солнечными очками и полностью восстановленным душевным равновесием.

Зал ожидания гудел вполголоса. Я сидел и от нечего делать читал его Интерфейсом, как утреннюю газету. Пёстрый муравейник: у окна серо пульсировал немолодой мужчина, боявшийся летать и скрывавший это от жены; двое студентов светились дорожным азартом; ребёнок у гейта горел таким апельсиновым восторгом, что хоть подзаряжайся. Полгода назад я читал этим зрением угрозы. Сейчас — предвкушение чужих отпусков. Прогресс был налицо.

Объявили посадку, и Лера сжала мой локоть двумя руками.

— Всё, — сказала она. — Теперь точно летим. До последнего не верила, что работа отпустит.

Первый борт шёл до Дубая пять часов, стюардесса заглянула в наши посадочные и повела нас налево — туда, где кресла стоят широкие, как домашние. Мы уселись в комфортные места бизнес класса, Лера вытянула ноги во всю длину и застонала от удовольствия.

Кресло и вправду оказалось отдельной страной: ниши, кнопки, собственная лампа и спинка, уезжающая в полноценную кровать. Перед взлётом принесли шампанское и горячие полотенца.

Взлет и пару часов полета мы проболтали ни о чем и обо всем, а потом принесли обед на белой скатерти, и Лера исследовала его по всей методике санитарного инспектора. Придраться не вышло ни к чему, о чём она сообщила мне с ноткой растерянности: рыба таяла, соус был честный, зелень хрустела, а десерт хотелось украсть в дорогу. Претензия нашлась одна — хлебная булочка, тёплая до неприличия.

Про себя я улыбался всему этому дольше, чем показывал. Максим Викторов последние пятнадцать лет не летал ничем, кроме собственного борта, где имелись спальня, душ и повар, — и не запомнил из тех перелётов ни одного: небо за иллюминатором проходило по разряду обоев, а бизнес-класс обычной авиалинии показался бы ему понижением в должности. Для Гены-таксиста это же кресло было праздником, который случается раз в жизни и то не у всех. Я сидел ровно посередине между этими двумя и был доволен за обоих. Рядом, отвоевав иллюминатор, сидел любимый человек — такого не водилось у обоих моих предшественников, вместе взятых.

В Дубае нас ждали три часа пересадки и целый стеклянный город вместо аэропорта: пальмы в кадках, золото витрин, женщины в абайях, мужчины в белоснежных кандурах и чемоданы всех стран мира между ними. Лера отвела на витрины ровно полчаса — «по регламенту», — и первой остановкой стала стойка с финиками: сортов тридцать, витрина на изучении, как на оптовой базе. Маленькая коробка с орехом внутри обошлась в цену хорошего аккумулятора и была признана достойной. А вот у соседней витрины, где пирамидой стояли толстые плитки в глянцевых обёртках, Лера притормозила и прищурилась, как на знакомого рецидивиста.

— О. Дубайский шоколад. На родине, в естественной среде.

— Тот, про который весь интернет?

— Тот. Мне его в Москве дарили, за неприличные деньги: фисташка, хруст на всю комнату. Съела и сижу думаю — и что? Ждала откровения, получила батончик с обложкой. Проверим оригинал: вдруг в Москве была подделка.

Оригинал был куплен, надкушен тут же, у витрины, и приговорён за четыре секунды.

— Ничего не поменялось, — объявила Лера мрачно и удовлетворённо: гипотеза подтвердилась. — Распиарен сильнее, чем вкусен. Финики честнее: они хотя бы не притворяются событием. Всё, вопрос закрыт.

Остаток пересадки мы провели в бизнес-зале — отдельная планета с приглушённым светом, коврами, глубокими диванами и буфетом длиной с перрон. Кофе здесь не стоил ничего, и пить его, не переводя в чьи-нибудь зарплаты, оказалось неожиданно приятно. Лера собрала тарелку по принципу «всего по чуть-чуть, я только посмотреть», одолела треть и сдалась. Мы нашли диван в тихой зоне у окна, и через десять минут она сползла головой мне на плечо и уснула посреди собственной фразы про какой-то водопад из списка обязательного.

Я сидел, караулил её сон и смотрел на огни рулёжек. Максу в этом аэропорту полагался отдельный коридор и человек с табличкой. У меня теперь имелось то, чего Максу не полагалось ни в одном коридоре мира: спящий на плече тёплый человек. Обмен я считал удачным и пересматривать его не собирался.

Второй борт уходил ночью. Кресла разложились в две настоящие кровати, и салон затих под пледами. Лера убрала перегородку между нашими местами, повозилась и уснула поперёк всех замыслов конструкторов — головой на моём плече, доверчиво и сразу, как умеют спать люди с чистой совестью и хорошим адвокатом. Рука моя затекла на втором часу. Я не пошевелился до самого рассвета: в прошлой жизни за такую ночь я отдал бы любой из своих портфелей, только тогда я об этом ещё не догадывался.

Не спалось мне по-хорошему. Я лежал в полутьме, слушал ровный гул двигателей и перебирал прошедшие полгода, как бабушка перебирает гречку: сгоревший сервис, ячейка на вокзале, Толян с его золотыми руками, Дубки, Романов с его чаем, Лерин дом с камином. Из всего этого собралась жизнь, и она сейчас летела над океаном со скоростью девятьсот километров в час, посапывая мне в плечо.

Где-то на середине океана мысль всё же свернула на Манилу. Я дал ей минуту, не больше. Схема была продумана по всем узлам: люди проверенные, суммы разбиты, пути отхода намечены, а репутация в той среде нарабатывается годами и теряется за одного обманутого клиента. Аналитик прошёлся по плану, придраться не нашёл к чему и получил разрешение на отдых.

Стюардесса прошла по проходу с водой; я взял стаканчик и посмотрел на Леру. Во сне она хмурилась чему-то и крепче перехватывала мой рукав, как ребёнок перехватывает варежку. Я накрыл её руку ладонью, и морщинка между бровями разгладилась. Интерфейс тут был ни при чём. Некоторые вещи читаются сами по себе.

Под утро экран на спинке кресла показал, что океан внизу кончается. Начинались Филиппины.

— Лер, — тихо позвал я. — Просыпайся. Такое нельзя проспать.

Она вынырнула из пледа, сонно моргнула и прилипла к иллюминатору. Внизу, в рассветной дымке, из бирюзовой воды поднимались острова — десятки, сотни зелёных горбушек в белой окантовке прибоя, разбросанных до самого горизонта. Между ними ходили длинные тени облаков, вода меняла цвет от чернильного на глубине до салатового на отмелях, а кое-где сквозь неё просвечивали рифы, обведённые по контуру, как рисунок тушью.

— Ген, — сказала Лера, не отрываясь от стекла. — Ген, ты это видишь? Их же миллион.

— Семь тысяч сто с чем-то, — сказал я. — Читал в путеводителе. На все не успеем, придётся выбирать.

— Давай начнём с того, где наша вилла. — Она повернулась ко мне, и глаза у неё сияли совершенно по-детски. — А то я сейчас потребую посадку прямо здесь.

Самолёт накренился, заходя на Манилу, и острова поплыли под крыло. Город показался позже — громадный и дымчатый, распластанный по берегу залива на сколько хватало глаз. После островной акварели он выглядел наброском другого художника.

Сели мягко. Салон зааплодировал, Лера присоединилась, я тоже похлопал — лётчик заслужил. За бортом обещали плюс тридцать два, и жара чувствовалась уже через стекло рукава, честная и тропическая, с росой на стёклах.

Телефон поймал сеть ещё на рулёжке и завибрировал очередью уведомлений. Толян прислал фото: ворота первого бокса нараспашку, внутри свежая побелка и Палыч с блокнотом. Подпись гласила: «Работаем, шеф». Виталик отчитался голосовым: у Барона всё штатно, съедена миска и половина Тамариного оладья.

А между ними стояло сообщение с незнакомого номера с кодом, которого я раньше не видел. Три строчки на английском:

«Confirmed. Manila. Ping one day ahead. — K.»

— От кого это в такую рань? — Лера заглянула мне через плечо, поправляя сумочку.

— Экскурсии подбираю. — Я убрал телефон в карман. — Тут, говорят, есть места, ради которых стоит на день вылезти из океана.

— Вылезем, — легко согласилась она и потянулась за рюкзаком. — Но сначала в него надо залезть. Веди меня к пальмам, Гена.

Мы шагнули в мокрую духоту чужого утра, и с каждым шагом Москва с её дождями и серыми седанами отставала от нас ещё на тысячу километров. Впереди лежали дни, расписанные в бронях и путеводителях, — все, кроме одного пункта. Тот значился только у меня в голове и в трёх строчках от человека, подписывающегося буквой K.

Я тогда ещё не знал, во что развернутся эти три строчки. И, пожалуй, правильно, что не знал: некоторые двери надо открывать отдохнувшим.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Таксист из Forbes 6