Скорачи Владарг Дельсат Варвара Никитична — врач скорой помощи, Сергей — её водитель и бывший офицер военной разведки. Семь лет они ездят по ночным вызовам, спасают чужих детей, а между ними — непризнанное, оберегаемое молчание. Она боится предать память погибшей дочери, он боится потерять друга. Накануне свадьбы, на вызове в четыре утра, на них падает вертолёт. Смерть в чёрном платье даёт им шанс: станут детьми в самое страшное время, сохранят навыки и память друг о друге — но окажутся разлучены среди оккупированной земли, где девочка пробуждается в яме с трупами, а мальчик — в лесу с кровью на висках. Их задача не победить войну, а найти друг друга и дожить до приглашения в Тридевятое, пока чужие страхи не становятся их собственными. ==================== Глава первая Глава первая Варвара Никитична — Тридцать третья! Спецы! Восемнадцатая! — хрипит прибитый в незапамятные времена под потолком «салона» матюгальник[1] . Сонная комната отдыха подстанции скорой медицинской помощи, называемая «салоном», моментально оживает. Вскакивает Наташка — фельдшер скорой помощи и по совместительству студентка шестого курса, готовящаяся сдавать государственные экзамены, то есть без пяти минут врач, но при этом смешливая и совсем юная девчонка, от наших пациентов мало отличающаяся. Я потираю руками лицо, привычно топая к окошку диспетчерской за карточкой вызова. Здесь уже толпятся коллеги, хотя сейчас дернули только три бригады, но общения никто не отменял. Вижу Ванечку из двадцать девятой, значит, сейчас дернут и всех остальных. О Ванькином чувстве предвидения легенды сложены. — Варвара Никитична, — уважительно обращается ко мне Лариска, сегодняшний диспетчер, — судороги. — Спасибо, Лариса, — киваю я, принимая карточку. Судороги — это что угодно — от икоты до агонии, родители наших пациентов выражаются зачастую так, что даже простую икоту могут изобразить неотложным состоянием. Я спускаюсь на улицу, где за рулем немолодого автомобиля уже сидит разбуженный неугомонной Наташкой Сережа — наш бессменный водитель, виртуоз дороги, смешливый парень лет тридцати пяти. Он незримо, совсем незаметно заботится о нас, будто укрывая крылом. Тепло очень от его заботы, да и сам он теплый. — Сережа, судороги, — протягиваю я карточку. — То есть что угодно, — кивает наш водитель, включая батарею проблесковых маячков. Машина аж приседает в момент ускорения. Сережа имеет квалификацию фельдшера, что нам часто помогает, поэтому понимает, о чем говорит. Но сейчас он ведет машину по скользким после дождя улицам, а я вспоминаю. Семь лет прошло с того страшного дня, перевернувшего мою жизнь. Семь долгих лет… Мы тогда в числе многих прибыли на вызов за город, я даже сначала не идентифицировала искореженный автомобиль. Это Сережа вскрывал машину, он пытался реанимировать мою уже мертвую доченьку, гасил мою истерику и был рядом все эти годы. Сережа меня вытаскивал из депрессии, не давал унывать, но никогда не переходил некой черты, хотя я уже не против: до смерти устала от одиночества, от пустой квартиры, хранящей детский смех и фотографии Машеньки… Странно, Валеру я почти не вспоминаю, но вот Машенька… Жизнь будто навеки разделилась, а я даже себе боюсь признаться в том, что для меня Сережа значит, как будто это что-то изменит. Наташка напряжена, ящик с медикаментами держит под рукой, значит, что-то чувствует. Что-то предчувствует и Сережа, благо опыта у него очень много. Он бы и мед закончить мог, будь у него время, а свое время он отдает нам… Да кого я обманываю! Мне он отдает это время, мне! А я… глупая сорокалетняя баба, у которой нет никого, кроме Сережи. Но вот как он ко мне относится — это загадка. Машина останавливается, Наташка хватает ящик. Надо двигать наверх. Этаж пятый, лифта нет. Сережа мягко отбирает ящик у Наташи, вызывая у той смущенную улыбку. Все она чувствует, все видит, только… Ладно, сначала работа. Взлетаю на пятый этаж легко, как в молодости, оцениваю состояние родителей — паника, значит, состояние ребенка для них страшно и необычно. Недавно девочку с удлиненным ку-тэ[2] возили и генетикой какой-то сложной. Там родители были скорее уставшими; все знали, ни на что особо не надеялись, а тут паника, что уже нехорошо. Ну, посмотрим. Родителями занимается Сережа, я же смотрю, с чем мы столкнулись, и недоумеваю — эпилепсия остро не начинается, почему тогда паника? Это необычно, надо будет потом ребенка на всякие препараты проверить. Мы начинаем работу, но заглянувший в комнату Сережа показывает три пальца и упаковку. То есть нужно вводить и специфические для пищевого отравления препараты, а у родителей девочки только что возникли серьезные проблемы. Ну хоть не классическая эпилепсия. — Везем, — коротко командую я. Напуганная Сережей мама ребенка уже на все готова. Я объясняю Наташке, с чем мы столкнулись, пока наш водитель бережно несет почти не соображающего ребенка вниз. «Витаминчики», «ничего плохого не будет» и тому подобные сказки мы слышим ежедневно, потому пусть родителям в больнице объяснят, что они натворили, давая ребенку эти добавки, неизвестно кем произведенные. И снова кричит сирена, а машина скорой помощи несется по улицам. Больница, слава Асклепию[3] , недалеко, поэтому есть шанс, что дадут отдохнуть. Драйв — это то, за чем люди приходят на скорую. Любители покоя и кабинетной работы к нам не пойдут, у нас чего только не бывает… Сдаем малышку в больницу и уже мечтаем о сладком сне, но что-то мне подсказывает, что хрен нам, хоть немного подремать можно. Мгновенно отключившийся за рулем водитель, отрубившаяся на каталке фельдшер — привычная картина. Есть что-то волшебное в том, как Сережа реагирует на рацию. Вот и сейчас, стоило ей тихо зашипеть, и Сережа вскидывается, мгновенно перейдя в состояние бодрствования. Как у него это получается, я даже не могу себе представить. Но «Луна» зовет тридцать третью бригаду, то есть нас, и бодрый голос Сережи сразу же отвечает на вызов. Опять что-то случилось, опять кому-то очень нужна педиатрическая бригада. — Улица… — голос диспетчера быстро поговаривает адрес. — Задыхается ребенок, три года… — Лариса еще трещит, рассказывая, что случилось, и сообщая возраст, а машина уже срывается, вжимая меня в кресло, а мгновенно проснувшуюся Наташу сдвигая по каталке в сторону хвостовых дверей. Над головой тревожно и как-то тоскливо воет сирена, мотор машины скорой медицинской помощи набирает обороты. Ночные улицы расцвечиваются отблесками синих маячков, а я лезу в укладку, проверяя все еще раз. Скорая помощь несется по темным улицам, с ревом входя в повороты и игнорируя абсолютно все правила движения, зато на месте мы уже через пять минут. Выскочивший из машины Сережа хватает ящик укладки, легко взлетая на третий этаж, а за ним спешу и я. Звонок в дверь, за ней испуганная мамочка, полупьяный папочка. Проскальзываю в комнату, где пытается вдохнуть посиневший малыш, а Сережа в это время спокойным голосом объясняет, что теперь будет. Мне же все понятно. Шприц, еще один, и… — Сережа, Квинке, быстро везем! — командую я. — Наташка, работаем! А мать ребенка уже готова, и как это все сумел проделать водитель всего за несколько минут, совершенно непонятно. Не позволяя никому прикоснуться к малышу, Сережа заворачивает того в одеяло, устремившись к машине. Сергей Викторович Даже не знаю, как тебе сказать, что я чувствую… впрочем, об этом можно подумать и позже. Ребенок с Квинке, задыхается, значит. Нужно быстро-быстро перебирать колесами, чем я и занимаюсь. Взревывает сирена, и машина устремляется по мокрым улицам в сторону больницы. Ничего, здесь зато никто не хочет в доктора пострелять, хотя разное случается, конечно. Внимание нужно — ну оно всегда нужно, это без вариантов. Работают в салоне Варя с Наташей, горько плачет «мамочка», до которой дошло, что малыш на грани. Ничего, девчонки спасут, они умеют. Мы обычно называем родителей детей «мамочками» и «папочками», и в этом нет издевки или нежности — мы все просто так привыкли. Помню, когда, оправившись после ранения, пришел на «скорую», увидел Варю — и запал на нее, так захотелось быть рядом… Ну а тут выяснилось, что моя врачебная квалификация — это «ах», но ни разу она не педиатрическая, поэтому подсуетился, записавшись водителем, ну и фельдшером, потому что умище не спрячешь. А то, что врачом не работаю, так Варя важнее, чего уж тут… Экстренная медицина бывает разной. Скорая вот спокойная работа, а бывало, помню, скакали мы по горам — в одной руке укладка, в другой автомат, потому что отдельным бородатым личностям наплевать на красный крест. Ну и набегался я. Раньше или позже приходит такой момент, когда чувствуешь: все, сил нет. Вот и я после того ранения почувствовал. Ушел спокойно, но без драйва не могу — привык. И девчонки у меня хорошие, что Варя, что Наташка. Так и катаемся… Оп, по-во-рот. Останавливаюсь. Теперь ребенка заберут в отделение, и малыш будет жить, а мне можно и подремать немного. Ночь началась динамично, значит, роздыху не будет. Примета такая скоропомощная, значит. Шуршит ночным эфиром рация, переговариваются в ночи бригады, а я дремлю, привычно ловя ухом происходящее. Всю жизнь я на войне… Суворовское училище для сироты было благом, потом военно-медицинская, ну и понятно… Заметили меня военные разведчики, и понеслась жизнь — от «точки» до «точки». Денег скопил, квартиру купил, но что мне та квартира, кого я в нее приведу. Так и живу бобылем, только Варя дни мои скрашивает. Ее улыбка, ее глаза, ее голос… Помню, семь лет назад, когда родные у нее погибли, она и руки на себя наложить хотела, да не дал я ей. Она же все для меня, просто смысл жизни. По-моему, вся подстанция это видит, забиваясь каждый год на тему даты свадьбы. Да какая уж тут свадьба, если я даже признаться боюсь. Смешно — боевой офицер и боится… Скоро и смене конец. Варя отправится к себе, я к себе отсыпаться, а могли бы… Эх… Вот только ощущение какое-то странное, будто перед тревогой. Кажется, что прямо сейчас зазвенят колокола громкого боя, прозвучит сигнал боевой тревоги и кинемся мы к «вертушке»[4] . «Чуйка» это называется, и значит она на войне очень многое. Вот и сейчас проснулась, с чего вдруг? — Все, кто слышит! — вдруг оживает рация, подавая необычный и оттого страшный сигнал. — Все, кто слышит! Массовое ДТП! Ребята, школьный автобус! Я наступаю ногой на газ, врубая вообще всю иллюминацию. Это не просто вызов, это отчаянный крик о помощи. Школьный автобус, а в нем два-три десятка детей, которым вот прямо сейчас, экстренно нужна помощь, и со всех концов города несутся, как и мы, автомобили скорой, полиции, даже МЧС… Я словно слышу эти сирены спешащих ребят и девчат. Громкий крик о помощи будто стоит над городом, заглушая, кажется, даже десятки сигналов мчащихся машин. Я выжимаю из нашей машины все возможное и невозможное, и спустя совсем короткое время мы уже на месте. Даже не вспомнив о том, что записан фельдшером, я чувствую себя снова на войне. Выдернуть, рассортировать на экстренных и тех, кто может потерпеть, погладить, успокоить. Перепуганные, плачущие, стонущие дети. И я падаю на колени, ощущая себя в бою, ведь мы действительно сейчас в бою — в бою за детскую жизнь. Налево тех, кого в первую очередь, направо — тех, кто может немного подождать. Суровая военная сортировка раненых выглядит обычной, если не вспоминать, что это дети. — Варя, помоги, остановка, — выкрикиваю я, и Варя опускается на колени около меня. Мы работаем рядом, а Наташа дрожащими руками набирает шприц… А ведь пациентов не один-два — их десятки, и то, что для меня привычно, для девчонок моих — жуткий стресс. Ничего, мои хорошие, после поплачем, сейчас у нас работа, а потом я вас отпою да отогрею. Вот спасем всех, и будет нам… — Стабилизация, — кидает Варя, а я киваю, молча переходя к следующему. Сейчас она командир, она знает лучше. Со скрипом тормозов подъезжают другие машины, и прямо с колес доктора бросаются в бой. Сейчас неважно — «спецы», «психи», «родовспоможение» — работают все. Десятки врачей зубами держат детей на этом свете, дерутся за их жизни, и Смерть отступает. Страшная старуха с косой делает шаг назад, потому что погибших сегодня не будет. Мы победим, обязательно! — Не стабилизируется, — сквозь зубы выплевывает Варя, на что я мягко отодвигаю ее, беря ребенка в свои руки. — Ого, — замечает она. — Ну, научился, — шучу я. А ситуация грозная, просто очень. — Что у вас? — «спецы» пожаловали. — Похоже, внутреннее, — сообщаю я Палычу, их старшему. — «Хоть как» я сделал, но тут нужно экстренно. — Понял, — кивает один из немногих знающих о том, что я врач. — Давай, забираем. Уезжает машина «спецов», на их место сразу же становится другая. Сирены сливаются в сплошную какофонию, но мы боремся, деремся за каждую жизнь так, как будто это наш собственный ребенок. — Врешь, не помрешь, — даже не замечаю, как говорю это вслух. — Ты у меня еще танцевать будешь! И будто по щелчку ребенок стабилизируется. Глажу его и перехожу к следующему. Страшный конвейер, если подумать, вот только думать некогда, надо работать. Надо спасать эти жизни, а что и почему случилось — полиция потом разберется. — Все, что ли? — ошарашенно замечаю я, увидев, что больше никого нет. — Все, Сереженька, — как-то очень ласково подтверждает мне Варенька. — Все… Мы разъезжаемся по домам. Падающими от усталости уезжаем мы, но мне надо держать себя в руках, поэтому я улыбаюсь, шучу и всячески веселю уставших девчонок. Сейчас Наташку домой завезу, а то она точно мимо троллейбуса промахнется, да и Вареньку тоже, а потом на станцию отправлюсь — дежурство надо сдать. Все эти бумажки и я могу заполнить, пусть девчата отдохнут. Закончились сутки наконец. ---------- Глава вторая Глава вторая Варвара Никитична Странность у нас сегодня какая-то, сутки наши чуть ли не из Минздрава отменили. Диспетчер в шоке, начальник наш, Пал Петрович, смотрит дикими глазами, но молчит. Тем не менее я уже думаю отправляться домой, в пустую квартиру — хоть посплю, потому что больше там делать нечего. Может, поплачу над жизнью своей, как лед холодной. Боже, как же я устала быть одной! Наташка ускакала в свой универ на консультацию, госы у нее скоро, а Сережа… Какой-то он сегодня грустный, да и одет необычно — из нашей одежды на нем только куртка скоропомощная, а брюки чуть ли не форменные. Может, что-то у него произошло? Я подхожу к нашему бессменному водителю. — Сережа, случилось чего? — спрашиваю его. — Все хорошо, Варвара Никитична, — улыбается он мне, но вдруг становится серьезным. Во двор подстанции заезжает черный «Мерседес», за ним микроавтобус с какими-то странными, кажется, военными номерами, привлекая мое внимание. Из автобуса выскакивают улыбчивые военные, устремляясь в мою сторону. Через мгновение я понимаю — это к Сереже — и поворачиваюсь к нему, чтобы поинтересоваться, но на месте нашего водителя стоит офицер-медик, это видно по эмблемам на погонах. А еще — на его груди россыпь орденов и медалей. Военные принимаются обнимать Сережу, он улыбается им, и я вижу — они хорошо знакомы. Мало того — они рады ему, а Сережа рад им. Это точно его друзья, поэтому я поворачиваюсь, чтобы уйти, здесь я точно лишняя. У меня такого быть не может, а Сережа пусть отдохнет. Ну и еще подумать мне надо: раз погоны офицерские, значит, наш водитель — врач, иначе вряд ли может быть. Что это значит? — Варвара Никитична, — останавливает меня Сережа, — поехали с нами, развеетесь… — Ну неудобно, наверное, — нехотя отказываюсь я. — Неудобно на потолке спать, — отвечает мне Сережа, — одеяло падает. Я не хочу отказывать, совсем не хочу. Мне бы остаться с Сережей, ведь идти некуда, разве что в пустую квартиру, а я уже так от нее устала! Но не буду ли я лишней? Сережа как будто все понимает, он почти силой затаскивает меня в автобус, полный улыбающихся лиц, и я едва удерживаюсь от слез. Это не просто друзья — это братство. Тут я узнаю, что сегодня день сил специального назначения, ну а то, что это Сережин праздник, мне ясно и так. Военные переговариваются, что-то вспоминают, при этом Сережа как-то очень естественно обнимает меня, и я вдруг понимаю: не хочу покидать его объятий, вот просто совсем не хочу, и все. Почему мне так тепло в Сережиных руках? Мы приезжаем куда-то за город. Сережа оставляет меня с женщинами, а сам уходит к шашлыку, и вот тут офицерские жены рассказывают мне о нашем водителе. И о том, какой он классный доктор, потому что большинство ребят обязаны ему жизнью, и о том, кто он такой, мой Сережа. Они так и называют его — моим, и мне очень хочется в это верить… — Жену его лет десять назад убили по пьяной лавочке, — рассказывает мне одна из женщин. — Он и сорвался, потом был ранен и ушел. Мы уже думали, что в монастырь, а он на скорую подался… — Похожи вы с ним, — пожилая дама смотрит мне, кажется, в самую душу. — И обожжены оба, да и видно ваше чувство… Не мучай его и себя не мучай, дочка. От этого ласкового «дочка», которое я мечтала услышать все мое детство, я просто плачу. И она понимает, отчего я плачу, обнимая меня. Лет тридцать назад за такую маму я бы душу продала и что угодно сделала бы, но не дал мне Господь. Женщины собираются вокруг меня, стараясь разговорить, и я рассказываю о том, как помог мне Сережа и что он для меня значит, но… — Не думай об этом, — говорит мне пожилая Зинаида Петровна. — Просто посмотри ему в глаза, и ты сама все увидишь. Тут подходит Сережа, протягивая мне шампур, а я смотрю в его глаза. Смотрю и тону в них, решив, что обязательно скажу ему. Признаюсь в том, что он для меня значит, и будь что будет! Не примет меня, значит, не примет, устала я и от неизвестности, и от одиночества. А пока Сережа внимательно следит за тем, чтобы у меня было налито, чтобы был шашлык и я не скучала. Ребята поют свои песни, женщины рассказывают о разном, принимая меня в близкий круг, поэтому, когда вечер заканчивается, мне очень жаль покидать этих людей. Пусть даже я их больше не увижу, но… Сережа меня везет домой, а я все думаю, думаю, вспоминая его глаза, его руки, его тепло. Мне сорок лет, а я себя как девчонка веду! Вот прямо сейчас и скажу! Так хочется обыкновенного счастья… Зинаида Петровна мне душу совершенно разбередила, заставив почувствовать себя девчонкой, просто юной совсем девчонкой, которой есть куда возвращаться… Автомобиль останавливается, а меня хватает только на то, чтобы всхлипнуть. — Может, зайдешь, Сережа? — мне сегодня до безумия, до воя не хочется оставаться одной, и этот невозможный мужчина все понимает, легко подхватив меня на руки. Я взвизгиваю, но ощущаю, как мне становится вдруг легко-легко, как в молодости. — Только, чур, ошибкой потом не называть и от меня не бегать, — улыбается Сергей, на что я только киваю. А потом Сережа целует мои глаза, из которых текут слезы, обещая, что я больше никогда не буду одна, он держит меня в руках как драгоценность, отчего мне плачется только сильнее. Ну а потом я нахожу в себе силы. — Сережа, знаешь, — говорю я ему, — а я ведь люблю тебя. — По-моему, это вся подстанция знает, — вздыхает он, гладя меня. — Потому что я тебя тоже люблю. — А почему молчал? — я приподнимаюсь на локте, заглядывая ему в глаза. — Да все думал, — отвечает он, мягко обнимая меня. — Что, если я ошибаюсь? Тогда прежней дружбы не будет и я тебя потеряю… — Ты как маленький… — шепчу я, но Сережа целует меня, и все исчезает в теплом мареве. Я чувствую себя счастливой, в тепле, а еще он как-то очень быстро доводит меня до самого пика, так, что я теряю все мысли сразу. Меня не волнует ни который час, ни что происходит вокруг — сейчас у нас есть только мы, решившие признаться друг другу и обретшие себя. Как я могла раньше жить без него, ну как? Ведь он предугадывает мои желания, будто чувствуя меня. И мне кажется, я тоже чувствую его, но разве так бывает? — Кстати, да, — произносит Сережа, стоит нам оторваться друг от друга. — Выходи за меня замуж. Разве я могу не согласиться, ответить как-то иначе? Сергей Викторович Протянутому мне удостоверению я удивился. Не положено же, но тащ генерал ничего просто так не делает, поэтому ГРУшное удостоверение я взял, конечно. Хотя так не делается, хотя откуда я знаю, как именно делается в родной конторе, сколько ж лет уже не служу. Но командир сказал «пригодится», значит, пригодится, учитывая вежливость отдельных представителей закона. С Варей моей как-то совсем неожиданно получилось. Я ей от чистого сердца предложил с нами, и вот едем мы в автобусе, тетя Зина ее сразу под крыло взяла. Сидит моя Варенька и едва слезы сдерживает, сирота она, как и я. Только мне немного проще было, а ее жизнь била так, что сейчас растопырило просто от обращения «дочка». Ну и логично, что в результате мы в койке оказываемся. Только с Варей как-то все иначе происходит. Может, я от женского пола за десять лет отвык, но как-то нежнее у нас все происходит, да и ведем мы себя как молодожены — целуемся, обнимаемся. Расслабилась моя хорошая, нет уже в ней этой зажатости, что очень хорошо заметно всей подстанции. Ребята подходят, поздравляют, Варенька краснеет, как девчонка, счастье просто. — Я за вас так рада! Поздравляю-поздравляю-поздравляю! — радостно взвизгивает Наташка, и кажется мне, что именно эта искренняя, сияющая радость совсем еще девчонки окончательно убеждает мою Варю, что она все делает правильно. А мы ездим, днем и ночью спасаем, успокаиваем, пугаем. Заявление мы подали, свадьбу вот планируем, жизнь нашу дальнейшую. Варенька не хочет от себя никуда переезжать, значит, мою двушку будем сдавать, всяко с деньгами попроще будет. А летом я любимую в Испанию увезу, пусть поплещется в море, почувствует себя молодой. Родная моя… — Ребята, тридцать третья! — врывается сквозь хрипы эфира голос диспетчера. — Школа номер… Адрес… остановка сердца у ребенка одиннадцати лет. — Твою мать! — вырывается у меня. Дорога каждая секунда, ведь, может быть, мы уже опоздали. Но я рву поперек проспекта, едва не задавив придурка, желающего убить ребенка. Какая-то делегация, ради которой этот проспект перекрыли, резко тормозит, пропуская отчаянно воющую скорую. Я лечу вперед, понимая теперь, зачем мне удостоверение дали. Впрочем, все потом, сейчас — ребенок. Машина останавливается, и начинается работа. Просто с ходу, с колес приступаем к работе по спасению детской жизни. Сердце у пацана не остановилось, но хорошего мало, поэтому подключаюсь и я, благо опыта именно таких ситуаций, когда на грани, у меня больше. — Дышит, — спокойно отмечает Варенька, и тут подает голос Наташка. — Варвара Никитична, — обращается она, кажется, к нам обоим, — у него судороги… А не должны же быть… — Деф! — командую я, сразу же сообразив, что мы наблюдаем. Разряд, и моментальная стабилизация. Эту сказку я знаю, Варя тоже знает на самом деле, поэтому мы грузим ребенка и летим в ближайшую, чтобы передать кардиологам вместе с объяснением, что это было. Коллегам не позавидуешь: такие состояния диагностируются очень непросто и лечить их то еще удовольствие, но я верю — вытянут. И Варя верит, вон как улыбается. Значит, хорошо поработали, домой вот едем. А тут как раз сильно обиженный нами права качать сейчас будет. Ну-ну. Я вытягиваю из кармана удостоверение… — Видишь, что здесь написано? — показываю ему документ в раскрытом виде. — Видишь, — продолжаю я, глядя в побледневшее лицо офицера полиции. — Тебе, сопля, наплевать, что где-то умирал ребенок, на люстру мою наплевать, да? Ты хорошо подумал, прежде чем меня остановить? — Из-звините, — лепечет полицейский, совершенно не ожидавший, что на простой скорой шофером ездит офицер военной разведки. У парня сейчас мозг закипит от попытки сообразить, кого он остановил и что с ним за это теперь сделают. Получается как в старом советском анекдоте. А ведь заяви я, что выполняю задачу, и звезды с погон у него сами отстрелятся просто от страха. Не люблю я таких, но и ощущение собственной власти, как ни странно, тоже не люблю. — Что там, Сережа? — интересуется засыпающая Варя. — Дядя ошибся и больше не будет, — с улыбкой отвечаю я, на что Варенька моя хихикает. Так мы и ездим, день за днем. Вот уже и свадьба наша скоро, когда Наташку сваливает грипп. Не положено, конечно, только вдвоем работать, поэтому нас оставляют в резерве. Так мы в резерве всю ночь и стоим, только под самое утро звучит сигнал: «Мальчик, пятнадцать лет, симптомы отравления, не дышит». Это «не дышит» что угодно означать может, поэтому я срываюсь с места. Проблема еще и в том, что адрес в селе за городом, а на часах у нас самое собачье время — четыре утра. Но вариантов нет, надо ехать, это и Варя понимает, а наша машина уже в пути. Я уговариваю Вареньку поспать полчасика, пока доедем, она, естественно, ни в какую. Ну и пропускаю за уговорами сюрприз. Хотя кто на трассе наверх-то смотрит? Страшный удар, хруст, мимолетная боль. И вот мы стоим на лесной поляне, будто на островке посреди затянутого туманом леса. При этом освещение такое — сумеречное. Я несколько удивлен: только что же за рулем был! Хотя после того, что случилось, вполне могут сюрпризы быть, и еще какие. Фантастику я не читаю, а вот из курса медицины о предсмертных галлюцинациях помню. — Нет, ну мало того, что нас что-то крупное задавило, так еще и туманная полянка, — раздраженно произносит моя Варенька. — Это что-то значит? — интересуюсь я, добавив: — Нас не задавило, на нас упало. — Что ты имеешь в виду? — удивляется любимая моя. — Вертолет на нас упал, — объясняю я ей. — Или некрупный самолет. Поэтому нас сплющило и зажарило. — Хрен редьки не слаще, — сообщает как-то моментально оказавшаяся в моих руках Варенька. — В общем, есть такой писатель, не помню, как зовут, у него попадание в не самые простые условия обычно так начинается. С полянки этой. Еще, бывает, малышка появляется лет пяти, Забавой зовут. Так что станем мы, скорее всего, детьми и жизнь у нас будет непростой. — Интересно, — киваю я, думая о том, что по кому-то кол плачет. — А например? — От той еще войны, Сереженька, — вздыхает Варя, — до космоса. Что угодно может быть, и болячки еще как настоящие. Вот это, пожалуй, так себе новость. Но обдумать я этот момент не успеваю, потому что перед нами внезапно появляется одетое в черное платье, закутанное с головой… нечто. ---------- Глава третья Глава третья Варвара Никитична Появившаяся на поляне женщина, судя по голосу, сильно недовольна. В первую очередь она недовольна тем, что нас двое, а должно быть трое, а во вторую — что мы оказались именно тут. Суть претензий до меня, честно говоря, не доходит, до Сережи, судя по выражению его лица, — тоже. — Вас трое должно быть! Трое! Почему вас двое? — возмущается незнакомка. — Наташка слегла, — объясняет Сережа. — А ты кто, тетя? — Смерть я, — отмахивается дама в черном, вытаскивая из своего балахона косу черного цвета. — У вас сказка другая должна быть, — непонятно объясняет она. — Интересные галлюцинации, — кивает ей любимый мой. — И что теперь? — Что теперь… Что теперь… — бормочет Смерть. — Как будто вариантов много! Вы — носители истинной любви, даже в таком виде любовь сохраняете, значит, все правильно и вариантов нет! — Ничего не понятно, — признается Сережа. — Но очень интересно, — не удерживаюсь я, хихикнув. — Шутят они… — женщина точно недовольна, она что-то делает руками, но потом сплевывает. — Так, получите оба колдовской дар, ну и ваши дары у вас останутся. Куда вы попадаете и что там будет — мне сие неведомо. Главное — окажетесь рядом, а там… Сережа начинает задавать вопросы, Смерть ему отвечает, а я пытаюсь сообразить, что происходит. Такую книгу я точно не читала, я бы запомнила, но и есть во всем этом что-то знакомое. Ухо ловит объяснения женщины, от которых мне становится не по себе. Потому что она говорит, что, во-первых, мы станем детьми, а, во-вторых, окажемся в очень страшной для себя ситуации. Я дама начитанная и страшных ситуаций напредставлять себе могу столько, сколько ни в одном кошмаре не увидишь. — Отказаться возможности нет, как я понимаю? — интересуется Сережа. — Нет у вас такой возможности, — вздыхает Смерть. — Милалика что-то начала делать, но пока все по-старому остается, так что вам нужно выжить до той поры, когда за вами из Тридевятого придут. — Еще и из Тридевятого придут? — удивляюсь я. — А что это такое? — Ты узнаешь, Варвара, — хмыкает эта женщина. — Раньше или позже ты это узнаешь. — Не нравится мне это, — сообщает Сережа, прижимая меня покрепче. — Но, видимо, выхода у нас нет. — Ты прав, — кивает Смерть. — А родители? — интересуюсь я. Логика понятна — мы же детьми будем, у детей должны быть родители, опекуны какие-нибудь. — Вы изменитесь, — вздыхает она. — Станете никому не известными сиротами, впрочем, вам не привыкать. Вам предстоит долгий путь, прежде чем ведовская школа примет вас. — То есть девочка и мальчик об окружающем не будут знать ничего, — задумчиво говорю я, вспоминая прочитанные книги. — Будут неизвестными сиротами в страшном окружении и должны как-то выжить? — Да, Варвара, — кивает мне Смерть. — Милалика выжила, и вы выживете, куда денетесь. Не спешите доверять, дети, там есть не только друзья, но и враги. — Интересно, кто такая Милалика? — пытаюсь я узнать побольше, но она только улыбается и качает головой. Нам остается совсем немного времени наедине друг с другом, ибо Смерть явно не шутит. Общую теорию попаданцев я знаю, рассказываю ее и Сереже. Мы станем погибшими по той или иной причине детьми. В качестве бонуса, окажемся неподалеку друг от друга, это нам обещала эта женщина, но больше ничего не известно. Возможно, дело затронет какие-то исторические события или что-то иное, но понимая подоплеку сказанного, можно сделать вывод — где бы я ни оказалась, я буду в опасности, да и Сережа тоже. Значит, нужно как-то выжить, но вот как — непонятно, потому что непонятно, где мы окажемся. — Я найду тебя, — тихо говорит мне мой любимый, и я повторяю за ним. Мы найдем друг друга, обязательно, а там посмотрим, что это за страшное место. Мы прощаемся, будто навсегда, да и мне немного страшно от всех откровений Смерти, но тут ничего не поделаешь, галлюцинации или нет — нам в этом жить. Умираем мы сейчас в раздавленной машине или же все происходит на самом деле, это неважно, важно только то, что нам дают возможность пожить еще немного, встретиться и быть счастливыми столько времени, сколько нам отмеряно. Что же, раз от нас ничего не зависит… И сразу же, без перехода, я оказываюсь в груде тел. В груде почти голых тел, сваленных в какой-то яме. Быстро осмотревшись, понимаю, что мне лет одиннадцать-двенадцать, судя по некоторым признакам, я практически голая, но живая, а вокруг трупы. Подавив желание заорать, я прислушиваюсь, стараясь не шевелиться. Вот раздается дикий крик, потом что-то трещит, и слышна речь, от которой меня передергивает. Гавкающая речь, так хорошо знакомая мне по фильмам «о войне». Я внимательно осматриваюсь — следов насилия не видно, половые органы интактны, дырок во мне нет, значит, девочка могла просто от страха, а тогда возможны вопросы к сердцу. Я лежу очень тихо, стараясь даже дышать через раз, хотя мне очень страшно, до жути просто: вокруг меня голые женщины и дети. Убитые понятно кем. Значит, это «страшное» время — начало той войны. Смерть сказала, что я изменюсь, значит, скорей всего, на еврейку уже похожа не буду, хотя могли просто деревню расстрелять, и все, то есть еще не факт, что евреев. Слышатся звуки двигателей. Палачи уезжают, спасибо, что не закопали. С музыкой, радостными криками нелюди, только что убившие женщин и детей, уезжают прочь. Во мне же колышется ненависть пополам со страхом — а ну как вернутся? Но звуки отдаляются, и кажется мне, что вокруг полная тишина, даже птицы не поют. Еще раз прислушавшись, решаюсь выползти из ямы. Это не так просто сделать, ведь меня придавили тела, но медленно-медленно я выползаю на поверхность. Главное — не смотреть, потому что плохо будет. И так плохо будет, но, если увижу, потом от снов не избавлюсь. И я ползу, пока не достигаю края ямы. Приподнявшись, осматриваюсь — вроде бы никого нет. Ползу дальше. Надо найти хоть тряпку какую — прикрыться, но и страшно искать, да и в полный рост вставать страшно, потому я просто ползу, замирая при каждом шорохе. Куда меня занесло — сказать трудно, как и какой сейчас день, одно понятно — здесь были нацисты, значит, я оказалась во временах той войны. Интересно, где Сережа? Как бы не попался он в руки этим зверям, не жалеющим никого. В этот момент я понимаю: все, что говорила Смерть, было правдой, но одновременно с этим и ложью. Все-таки оказаться во рву с убитыми людьми — это больше чем страх. Да и сердце мое ведет себя неправильно, но об этом можно будет подумать потом, в безопасности. Сергей Викторович «Ох уж эти мне сказочники», как говорилось в известном мультфильме[5] . Итак, что мне известно? На нас упал вертолет, уже интересно, потому что бывает, конечно, но вот чтобы прямо так… Хотя мог сослепу люстру[6] за посадочный маяк принять, бывает и такое, хотя вертолеты на меня еще не падали. Дальше никаких негативных ощущений от того, что я труп, нет, а должны быть. Ну не истерика, я все-таки офицер, но хоть что-то, а ведь пусто. Так не бывает. Дальше Варя. Тоже ни истерики, ни слез, и такого, кстати, тоже не бывает. Ла-а-адно. Дальше у нас сказка сказочная — появляется баба с косой, заявляет, что она Смерть, и мы ей с ходу верим. Смешно получается. Ну, допустим, она все-таки Смерть, и что? Хоть какая-то реакция у меня должна быть, а я ее допрашиваю по дальнейшим действиям и диспозиции, при этом баба в черном изворачивается, как партизан на допросе. Кстати, о допросе… — Мир будет страшным, хоть и единожды описанным, — говорит назвавшаяся Смертью. — Вы должны дожить до приглашения в Тридевятое. Вот этот момент меня заинтересовывает — описанный мир, значит ли это, что он будет ненастоящим? Эх, надо было фантастику читать, а не медицинскую энциклопедию! Варя пытается мне объяснить, что означает это «попадание». Я, конечно, на ус мотаю, но что-то мнится мне, здесь не все так просто. У всего должен быть мотив, если нас должны пригласить в какое-то Тридевятое, что наводит на ассоциации с русскими народными сказками, то какой мотив «попадания» в это «страшное»? Чтобы сбежать любой ценой хотели? Пойдет, как версия. Ой, чует моя задница, не доктором я в ближайшее время буду… Страшное… Вообще страшное или для ребенка, которым я стану? Потому что тут есть разница, и эту разницу следует учесть. Ладно, предположим, вообще страшное, а что у нас было страшным «вообще»? Война, разве что, потому что даже в девяностые люди жили. Вот я жил, например… Ладно, дальше станем мы погибшими детьми. От чего может погибнуть ребенок, кроме болезни? Убийство, авария и… и все. Ну, несчастный случай какой еще, да. Но вкупе с постановкой вопроса страшности, скорей все-таки убийство. — Я найду тебя, Варенька, — говорю я любимой прямо перед отправкой. — Что бы ни случилось — заползи под куст какой и жди меня. — Хорошо, Сережа, — серьезно кивает она. — Я постараюсь. Дальше я ее инструктирую на предмет, что делать, если вдруг стреляют. Во всех остальных случаях Варя разберется, а вот конкретно такой ситуации в ее жизни не было, так что возможны неприятные сюрпризы. Сам же думаю о возрасте детей. Если до десяти лет, то вариант — только забиться под кустик, а вот если старше, то тут еще побрыкаться можно. — Навыки наши останутся? — интересуюсь я у Смерти. — Останутся в полном объеме, — преподносит она мне царский подарок. В полном объеме — это значит, что тело к «навыкам» привычно и все, что я могу сейчас, сможет и новое тело с поправкой на возраст. Но это уже царский подарок, потому как я много могу и без оружия — да хоть вилку метнуть. Ложку тоже могу, но у нее с аэродинамикой похуже. Ну и стрелять, минное дело, да мы живем! Не все так плохо, как казалось изначально. Кажется, я ей верю и уже даже планирую… Мы успеваем только поцеловаться с Варей в последний раз, когда я обнаруживаю себя в штанах типа «портки» и в довольно длинной рубахе среди зеленых насаждений. Насаждения являются лесом средней полосы, на голове моей запеклась кровь, и, в общем-то, все. То есть дали по голове, отчего я и сдох. Интересно. В лесу довольно тихо, что не очень для леса нормально. Я встаю на слегка дрожащие ноги и вижу прямо перед собой неплохой такой финский нож, лежащий в траве. Принципиальный мотив убийства более-менее понятен, только неясно, почему нож не забрали. Проверяю баланс — отличный баланс, кстати. Интересно, где я нож-то достал? Возраст свой определить не могу. Визуально — лет двенадцать, наверное, но так — фиг его знает, зеркало нужно. Примем условно двенадцать лет. Вокруг лес, никого не видно и не слышно, даже птиц, что непорядок. Пацана убили методом удара по тыковке, проверять, видимо, не будут. И куда идти? Где, главное, может быть Варя? В этот самый момент я слышу шаги позади себя. Спрятавшись за дерево, смотрю на то, как по тропинке движется здоровенный фриц. Как из кино: рукава черной формы закатаны, автомат на пузе, рожа хозяйская. Кажется, рука кидает финку даже без участия головы. Рефлекс, фильмами воспитанный, так себя проявляет. Самое смешное, что нож попадает, а я сильно, хоть и тихо, удивляюсь. Ну не бывает такого! Бывает, не бывает, а труп лежит передо мной. Значит, надо его избавить от вещей и автомата. Разобраться, как «шмайссер»[7] работает, хотя что-то я помню и так, и подумать. Откуда этот европеец в черном притопал? Ведь должен был откуда-то притопать, логично? Учитывая, как он одет — это зондеркоманда[8] , то есть кошмарили людей. Тоже, по-моему, логично. Значит, иду по его следам, но чуть в стороне из опасения нежданной встречи. Едва не выскочив из леса, наблюдаю картину: яма, даже ров длинный, в которой что-то белесое, и уходящие фрицы. Точнее, уезжающие, ибо это колонна автомобилей, даже броневик один есть, ну и транспортер, то есть все как в фильмах. Укладываюсь на траву и наблюдаю. О том, как я таскаю автомат и рюкзак фрица, можно будет подумать попозже, потому что во рву… Я приглядываюсь, понимая, что вижу. Хочется выругаться, но я терплю. Нужно сначала убедиться, что фрицы уехали, а потом поискать выживших. Читал я, что были такие случаи. Возможно, Варя как раз здесь. От этой мысли меня бросает в холод, но желание организма бежать и искать я подавляю. Мало ли, кто здесь еще… Вот тут я вижу, как куча тел шевелиться начинает и на траву с трудом выползает девчонка, сильно не одетая. Волосы ее, светло-русые, растрепаны, но крови визуально не видно. Очень-очень медленно она ползет, и в этот момент я срываюсь с места, буквально прыгнув к ней. Что-то мне подсказывает, что это и есть Варя. Так ли это или нет, потом узнаем, а сейчас… — Варя, не бойся, — почти шепчу я. — Это я, Сережа! — Сереженька… — шепчет девочка, показывая мне, что я не ошибся. Теперь нужно ее оттащить в лес и среди брошенных карателями тряпок найти хоть что-нибудь, что сгодится на платье. Да, эпоха нам досталась страшная, без вариантов, но ничего, справимся. Наши деды справились и мы тоже не лыком шиты! ---------- Глава четвертая Глава четвертая Варя Сережа необыкновенный! Появившийся словно из ниоткуда, он ничуть не обратил внимания на мою наготу, прежде всего утащив меня под прикрытие кустов. Я и вякнуть не успела, вовремя вспомнив, что мой Сережа офицер. Как у него с историей, я не знаю, но оружие он уже раздобыл, значит, мы не беззащитные. Меня потряхивает от пережитого ужаса, сердце отзывается не слишком хорошо, но я дышу размеренно, помня, что кардиологии здесь нет. — Посиди тут, — тихо говорит мне Сережа, кладет на траву автомат и как-то совершенно незаметно исчезает. Я стараюсь не бояться, хотя одно дело фильмы, а совсем другое — когда вот так. Я закрываю глаза, чтобы не так страшно было, и обнимаю себя руками, хотя голышом на траве жутко некомфортно. Но Сережа возвращается довольно быстро с какой-то тряпкой в руке. Я сначала не понимаю, что он мне сует, но потом до меня доходит — это платье! — Фрицы обронили, — объясняет мне любимый. — Надевай, не до брезгливости нынче. — Это понятно, — вздыхаю я, натягивая на себя чуть великоватое платье. — Так лучше, чем совсем без всего, — признаю я. — Нам нужно понять, где мы, — рассказывает Сережа. — Если я правильно помню, в Западной Белоруссии для нас враги все, а вот в восточной возможны варианты. Не помню, когда Ковпак свой первый отряд собрал. — Думаешь, это Белоруссия? — интересуюсь я. — По зверствам похоже, — откликается он. — Но, если и Россия, тоже ничего страшного. Главное — фрицам не попасться, потому что есть и кое-что страшнее смерти. Тут я согласна: про детские концлагеря слышала и в этот ужас не хочу, лучше смерть, действительно. Сережа достает необычно выглядящую гранату, объясняя, как ею пользоваться, я внимательно слушаю. Все-таки двое детей, а вокруг война и каратели — это перебор. Именно поэтому я тщательно давлю истерику, хотя хочется просто разрыдаться. Такого «страшного» я все-таки не ожидала. Я полностью завишу от Сережи, потому что сама в таких условиях точно не выживу. Доверяй я ему хоть чуточку меньше — была бы катастрофа, я бы просто не выдержала, но я верю своему любимому полностью, поэтому сейчас занимаюсь тем, что пытаюсь заплести свои патлы. Волосами это спутанное грязное нечто не назвать, но и ходить прямо так неправильно. Волосы длинные очень, да и судя по состоянию… «Видимо, просто не успели сделать то, о чем я думаю», — сомлела я от страха. — Ты кушать хочешь? — интересуется Сережа, на что я отрицательно мотаю головой. — Я померла от страха, Сережа, какое тут есть… — вздыхаю я. — Но коронарный синдром в моем возрасте, сам понимаешь. — Еще как, — кивает он. — Мне, судя по следам, просто по голове двинули чем-то вроде приклада, достреливать не стали, что говорит еще и о предателях, потому что фрицы с автоматами. — А у них прикладов нет? — интересуюсь я, на что Сережа просто показывает мне, какой приклад у автомата. Убедительно. — Значит, надо вдвойне осторожно… — Попробуй подол промеж ног завязать, — советует любимый. — И ходить будет немного проще и не так некомфортно без трусов. — Интересная мысль, — соглашаюсь я, проделывая, что он посоветовал. Ходить надо осторожно, потому что ноги у меня голые, правда, у Сережи тоже, но ему хоть как привычнее, а мне совсем сложно, конечно. Но я внимательно смотрю под ноги, идя вослед за любимым. А он идет как-то по-кошачьи, мягко и совсем неслышно, как будто и нет его. От этого мне становится меньше страшно, потому что мой Сережа лучше знает, что и как правильно делать. — Стоп, — командует он. — Привал, давай сойдем с тропинки. Мы сходим с лесной тропки, но сразу садиться Сережа мне не разрешает. Сначала он находит еловые ветки, какие-то листья и обустраивает довольно удобную лежанку, лишь затем укладывая меня туда. Я радуюсь возможности вытянуть ноги, немного подремать, опираясь головой о его ноги. Любимый же не ложится, он очень внимательно озирает окрестности, прислушиваясь. Я его понимаю, потому что враг может быть где угодно. Правда, и куда мы идем, я не знаю, но так как мне все равно, то даже спрашивать не буду. Погода напоминает летнюю, но впереди у нас осень, зима, как мы их переживем-то, учитывая, что я почти голая, да и Сережа не сказать, что одетый. Наверное, я тороплюсь, до осени еще дожить надо, а у нас сплошная неопределенность. Тороплюсь я, наверное. — Значит, предполагаем, что это Белоруссия, — произносит Сережа. — Идем мы с тобой на восток, там, по идее, наши. Раньше или позже определимся на местности, и можно будет что-то придумать. Героизмом мы с тобой не занимаемся, наша задача — выжить. Вопросы? — Как ты скажешь, так и правильно, — сообщаю я ему в ответ, действительно так думая. — Напугало меня все это, одно дело фильмы… — Другое — реальность, — кивает любимый. — То есть план вчерне принят. — Ага, — киваю я, вздыхая. — Нет, чтобы деток лечить, теперь мы сами детки, да еще в такое время… — Будешь ты еще деток лечить, обещаю, — твердо говорит мне Сережа, и я ему верю. Верю, потому что он не может ошибаться. Наверное, что-то сломал во мне этот ров, полный убитых людей и детей. Никогда их столько не видела, а тут голые тела — это так страшно, просто не рассказать как. Невозможно объяснить, насколько страшно мне такое видеть, я же врач… педиатр! Я лечу детей, и каждый из них как мой, а тут такое. И от понимания этого хочется плакать, но плакать нельзя: пока я не знаю, что с сердцем, сильные эмоции мне запрещены. — Пойдем, родная, — поднимается на ноги Сережа. — Надо хоть до воды какой дойти, тут речушек должно быть много, надо помыться да воды набрать. — Да, помыться — мысль хорошая, — отвечаю я ему. — Ибо сколько я не мытая, никто не знает. Сережа идет вперед, я поспеваю за ним, а лес полон птичьего гомона. Насколько я помню, это как раз хорошо. Потому что нас за врага не воспринимают, хотя надо любимого спросить, он лучше знает. Он вообще все лучше знает, потому что я городская, а вот Сережа себя ведет так, как будто в лесу родился. Это так необычно, но он же офицер, наверное, их так учат. Мы идем, кажется, не спеша, при этом Сережа видит все. Остановившись у куста, он быстрыми движениями обирает его, ссыпая ягоды в невесть откуда взявшуюся черную пилотку. Хотя понятно, откуда она взялась: автомат же не в воздухе висел, значит, тот же фриц с ним и одеждой своей поделился. Ягоды вкусные, но любимый себе их не берет, а попытку поделиться мягко пресекает. Он… Он это для меня? Сергей Вот что странно — того фрица не хватились, хотя тело я, конечно, замаскировал как смог, но самого его не хватились, как не было его. Как будто он возник из небытия, специально, чтобы поделиться оружием и припасами, чего просто не бывает. Значит, ситуация сложнее или же я просто чего-то не понимаю. В свою очередь, это значит, что преследования можно не ожидать, что тоже хорошо. Варенька моя ягоды лопает, но явно не понимает, почему я ей все отдал, а все просто: сначала она должна быть накормлена, особенно этими самыми ягодами. А вот через часик встанем мы на привал подольше и, наверное, посмотрим, что там у фрица в рюкзаке кроме двух гранат. Еда точно должна быть, значит, и пообедаем, а потом и ночлегом озаботимся. Верил бы я в сказки, посчитал бы себя сверхудачливым или еще кем-то, но в такие сказки я не верю. Пропал фриц и никто ничего — такого не бывает, особенно учитывая, что он каратель. Много чего не бывает на самом деле: и бросок финки метров с пяти, и все остальное. Потому что бросать нож — это не только глазомер, но еще и мышцы, которых у этого тела нет. Но при этом я двигаюсь так, как после училища, и, главное, спокойно воспринимаю обстановку вокруг себя. Ну, Великая Отечественная, ну и что… Так не бывает. Варя себя в руках держит, это заметно, но ее должно было размотать так, что ни одна сила воли не утянет. Лет двенадцать ей на вид, ребенок-ребенком, но какие-то признаки уже есть. Да и красивая она, аж дух захватывает. Вот, кстати, и речка, скорей ручей. Воды набрать хватит, помыться, хоть частично, — тоже. Ну и встать здесь на часок-другой… Впрочем, уже и о ночлеге нужно подумать, если мы буром на партизан не выскочим. Ну а что, сказка так сказка! Тут, кстати, тоже зависит, в сорок третьем, по-моему, целые области партизанские были, так что, кто знает… — Помойся, родная, я посторожу, — предлагаю я Вареньке, она только вздыхает. Ну да, студеная вода, тут бойлера нет. — Спасибо, Сережа, — и голосок у нее нежный такой, ласковый. Развязывает подол, выскальзывая из платья, и тут я вижу то, чего раньше не заметил, — по крайней мере тело точно били — отметины характерные имеются, а Варенька моя вздыхает еще раз и лезет в воду, тихо взвизгнув. Ну, тут ничего не поделаешь… Кстати, солдатский сидор у фрица — такой же нонсенс, как и гуляющий эсэсовец, которого никто не ищет. Но факт есть факт, и мыло я в нем нахожу… — Мыло возьми, — протягиваю я обнаруженный кусочек хозяйственного мыла. В наших условиях любое сойдет. Вообще, содержимое сидора, который я поначалу за рюкзак принял, очень мне игру в поддавки напоминает: портянки, которые и за полотенце сойдут, хлеб, две банки чего-то пока не известного, табак в варианте махорки, насколько я чувствую, сало, патроны и фляга. Да еще снятая с фрица еще одна… В общем, живем. О, даже спички есть, надеюсь, не «гомельдрев» из известного анекдота. Даже котелок есть. Внутри сидора? Смешно, да. Как будто кто-то собрал нам этот сидор для того, чтобы нам комфортнее было. Кстати, из запасных портянок можно чуни сделать. Будет неидеально, но всяко лучше, чем голыми ногами. Вот пока моется мое солнышко, я займусь обедом и чунями. Привал тут у нас на некоторое время, часа на два, наверное, может, и три. За это время отдохнем, поедим, любимая моя помоется, а меня пока по запаху не найти, потому потерплю я. Значит, развожу бездымный костерок, на который вешаю котелок, а в него… Вскрываю банку финкой, тоже мне бином Ньютона, внутри обнаруживаю тушенку, что с моей точки зрения вполне логично. Ну, хлеб у нас есть, соль тоже, потому как солдат без соли не встречается. Ложка, правда, только одна, ну это не беда — по очереди поедим. И сделаю я сейчас бульончик на тушенке. Так себе еда, но горячая, что очень в наших условиях важно, ибо гастроэнтеролога у нас нет, да и вообще не нужно до крайностей доводить наши растущие организмы. Вот помылась моя хорошая, дрожит вся, поэтому беру кусок ткани и растираю ее, чтобы не заболела. Платье у нее летнее, ну, какое нашел, то и нацепил. Обронили, значит, фрицы. Правда, зачем им детские ношеные платья, я не понимаю. Наверное, есть в этом какой-то толк с точки зрения нелюдей. Хорошо, что не в гражданскую занесло, там такой пирог был, что пойди еще разбери, а на истории той, точнее уже этой, войны мы все росли, поэтому все довольно просто психологически: фрицы — нелюди. И не надо пока вспоминать, что к «своим» тоже вопросы были, особенно к органам госбезопасности. Будет день — будет пища. Сидит рядышком, смотрит, как я еду готовлю, сжалась вся, моя хорошая. Не забываю ее погладить, ведь для меня война привычна, а для Вареньки, видевшей все это только в кино, все внове. А жизнь — она не кино, да еще и девочкой она стала, то есть чувствует себя без меня беззащитной. А это ни голове, ни сердцу хорошо не делает. Кстати, о голове, нет у меня последствий черепно-мозговой травмы, а должны быть. Можно, конечно, стрессом объяснить, вопрос только, нужно ли. — Варь, череп мой посмотри, пожалуйста, — прошу я любимую, чтобы ее чем-то занять да сообразить, что происходит. — Ага, — кивает она, принявшись разбирать испачканные кровью волосы. — Странно… — Что странно? — интересуюсь я. — Выглядит как при пробитии, — объясняет мне Варенька, — но череп интактный. Так что, получается, загадка. — Еще одна загадка… — киваю я, вздохнув. — У тебя на теле сзади следы избиения, кстати, знаешь? — Уже да, — хмыкает она, прижимаясь ко мне. — Но ожидаемых ощущений нет. — Вот и у меня нет, — глажу ее я. — А должны быть… Ладно, садись пищу принимать. — А ты? — сразу настораживается Варенька. — Ложка у нас одна, — объясняю я ей. — Так что есть будем по очереди, понятно? — Ой… — доходит и до нее. Пока моя Варенька принимает пищу, я размышляю. Ее били чем-то вроде провода или плети, на мой взгляд, при этом болезненных ощущений нет. Получается, давно, но следы не выглядят так, как «давно». У меня голову явно пробивали, но при этом нет последствий именно пробития. Как будто нас восстановили, но при этом Варя время от времени демонстрирует не самую веселую кардиологию. Почему тогда это не восстановили? ---------- Глава пятая Глава пятая Варя Помыться было очень хорошей мыслью, хотя обнаруженные следы мне не понравились, такое ощущение, что девочку били активно, но куда попало, наказания выглядят не так, при этом спереди следов вообще никаких, а это наводит на нехорошие мысли. Да и худая я, получается. Осмотрев себя при свете дня, без стресса, обнаруживаю явный недокорм. При этом нет остаточных эффектов избиения, да и голода сильного нет, а должен быть. Странно, если Смерть подлечила, чего тогда следы не убрала? Супчик Сережа вкусный сделал, с хлебом бородинским хорошо пошел. Хотя хлеб отличается от привычного, но вкусно, даже очень. Что будет дальше — непонятно, ведь мы об окружающей среде ничего не знаем. Ну, ход войны, но не по датам же! Хотя, кто Сережу знает, как их там учили в военно-медицинской. Осознавать, что он работал водителем в нашей бригаде из-за меня, как-то тепло. Хотя сейчас у нас совсем другие проблемы, к которым я просто не готова. Морально не готова, потому что одно дело — фильмы и книги, совсем другое — вот это все. — А что ты делаешь? — интересуюсь я, когда Сережа доедает. — Сейчас чайку заварю, — сообщает он мне. — И чуни сделаю, чтобы не голыми ступнями ходить. Это он обо мне заботится, я чувствую. Сережа себя чувствует в лесу как дома, а я городская до мозга костей, как не убилась еще… Без белья, кстати, некомфортно, но трусы здесь взять неоткуда, потому приходится терпеть. Хоть не голышом — и то хорошо… Как вспомню, так и передергивает всю, потому что страшно это, на самом деле. А если бы ров зарыли или решили бы сжечь? От этих мыслей становится холодно и очень тянет по-маленькому. — Ты куда? — интересуется Сережа, когда я поднимаюсь. — Ну… мне надо… — объясняю ему. Хоть мы и врачи, но я пока еще не привыкла ко многому. — Будь осторожна, — напутствует он меня, продолжая заниматься своим делом. Я киваю, двигаясь в кусты: надо же отойти в сторону. Прогалина мне не нравится, поэтому я отхожу еще, и еще немного, пока не обнаруживаю вполне удобное местечко. Высоко задрав подол и обернув платье вокруг талии, присаживаюсь, чтобы облегчиться, но стоит мне закончить, как кто-то хватает сзади за шею, затем бросает вперед, что-то говоря. Голос я слышу, но пугаюсь так, что успеваю только взвизгнуть, перед тем как оказаться вдавленной чем-то больно упирающимся в спину лицом в траву. Я вырываюсь, пытаюсь кричать, ощущая чужую руку там, где не положено. А кто-то, уже рыча, меня хватает так, что ноги отнимаются. И в тот момент, когда кажется, спасения нет и жизнь моя тут и закончится, звучат выстрелы, а на меня будто дерево падает. На мгновение я лишаюсь чувств, но затем меня вытаскивают, и я понимаю — это Сережа. Сереженька меня спас! Он пристрелил напавшего на меня, поэтому я пытаюсь свернуться в комочек, но любимый не позволяет мне сделать этого. — Надо же, полицаи в лесу, — хмыкает он. — Бесстрашные какие… — С-страшно, — признаюсь я, отметив заикание. Такое ощущение, что во мне живут двое — доктор Варвара Никитична и запуганная, сейчас всего боящаяся девочка Варя. Вот сейчас меня просто трясет, поэтому Сережа меня тащит на себе. На руки-то он меня взять не может: масса у нас одинаковая почти, а у него еще оружие. Он уволакивает меня в сторону нашей стоянки, стараясь сделать так, чтобы я не видела полицая с полуспущенными штанами. Но в этом нет необходимости: результат насилия над двенадцатилетней девочкой я себе и так представляю… Проще было бы после этого пристрелить. Я ожидаю упреков в том, что отошла, как оказывается, довольно далеко, но Сережа молчит. Он молчит и гладит меня, отчего мне становится немного спокойнее на душе. До меня медленно доходит, что именно только что чуть было не случилось. То есть понимание проклюнулось раньше, а вот осознание — только сейчас. Я чувствую, как меня затопляет паника, при этом почему-то тремор ощущается по всему телу. — Ничего, малышка, сейчас чаю выпьем, — успокаивает меня Сережа, — и станет теплее. Легче станет моей хорошей. — Спа-спасибо… — шепчу я, видя при этом, что любимого что-то беспокоит, только не понимаю, что именно, кроме моего бедственного положения. Он укладывает меня на ветки, при этом отчего-то хмыкает, а я вдруг понимаю: выстрелы же слышать могли! Нам бежать надо! Я резко поднимаюсь, чтобы… Но Сережа меня усаживает обратно. — Выстрелы же слышали! — восклицаю я, на что он просто качает головой. — Эти двое забрались довольно далеко от деревни, — объясняет мне Сережа. — Хоть и непонятно, что они тут делали, как нарочно… — Что значит «как нарочно»? — удивляюсь я. — Чтобы мы не расслаблялись, — поясняет мне Сережа. — Два полицая неизвестно откуда… При этом у обоих винтовки, что нам на пользу, еще еда есть, а одежды нет. То есть не так далеко они должны были от своей точки дислокации уйти, при этом в округе нет даже дороги — мы бы услышали. — И что это значит? — не понимаю я, чувствуя, как меня трясет. Ну, хоть заикание прошло — и то спасибо. — Это значит, что все сложно, — любимый задумчив. — И очень непонятно — театр напоминает, но на более высоком уровне. — Какой театр? — все еще не понимаю я, дрожа тем не менее всем телом. — Чтобы не расслаблялись, сильно не задумывались и быстро бежали, — объясняет он мне. — А так не бывает. Просто не может быть такого… Я ему верю, потому что кому же верить, если не Сереже, но вот что делать, не понимаю. На игру именно фрицев это не похоже, им это не надо, но Сережа не будет просто так говорить, значит, он чувствует несоответствия. Я, правда, думать не способна, все еще ощущая чужие грубые пальцы там, где им быть нельзя. И от этого ощущения, да и по совокупности, мне очень хочется устроить истерику и оказаться в обмороке одновременно. Мои реакции меня смущают. То есть я реагирую именно как девчонка — растеряна, испугана, сейчас еще и дрожу, но это же должно было уже пройти или я чего-то не знаю о психиатрии? Точно должно было пройти, я же взрослая уже, рядом Сережа, значит, ничего плохого произойти не может, почему меня тогда так растопырило? Что вообще происходит? Надо Сережу расспросить, он военный врач, может, хоть какие-то идеи будут, потому что у меня ни одной — только свернуться в комочек и дрожать. Сергей Непонятности растут и ширятся. Отошедшая дальше, чем было необходимо, Варя успела крикнуть, и я пристрелил нападающих. В тот момент все было естественно и просто, но сейчас, задумываясь, я понимаю: очень это на кино похоже. Начнем с начала: крик в лесу, притом, что громко говоривших на суржике полицаев я не услышал. Во-вторых, они сразу же полезли на нее, а это странно. Откуда эти двое взялись — вообще отдельная история, но мы к ней вернемся. Дальше я стрелял из автомата, отдачей меня должно было в лес унести, при этом вел себя эм-пэ как привычный калаш, а такого не может быть даже теоретически. Какой вывод можно сделать? А вывод не самый утешительный — вся ситуация выглядит попыткой запугать именно девочку, что, кстати, вполне удается. При этом меня в большей степени не учитывают. Я, конечно, «летучий мыш» и офицер, но нет целевого запугивания именно меня, а вот Варю есть. То есть проблемы сыплются именно на нее, чего не может быть просто по теории вероятностей. При этом реагирует Варенька именно как девчонка, а не как взрослая женщина. Тоже, кстати, странно, она будто утратила свой жизненный опыт, во что я тоже не верю. Что же происходит? — Сережа, — тихо произносит Варя, отчетливо дрожа в моих руках. — Я реагирую неправильно, слишком сильно пугаюсь, понимаешь? — Еще как понимаю, — вздыхаю я. — Тут что-то не так, но вот что, я понять не могу. А ты реагируешь в соответствии с возрастом, что может объясняться адреналином. — Точно, химия же! — доходит до нее, в результате чего любимая задумывается. — Но это не объясняет многого… — Например, откуда посреди леса полицаи, — киваю я. — Ну-ка, возьми винтовку в руку… Догадка так себе, но это какая-то мнимая гарантия — оружие в руке. Я объясняю, как пользоваться немецкой винтовкой, как чистить, заряжать, разряжать, а меня преследует ощущение неправильности. У полицаев чаще всего было советское оружие, почему у этих — немецкое? Вот это странно — немецкие винтовки, да еще и с полным набором чистящих средств, у, фактически, бандитов! Что вообще происходит? Впрочем, долго думать некогда, я надеваю на ноги любимой импровизированные чуни со срезанной подошвой от сапог полицаев. Они мне по размеру не подошли, но подошву использовать можно. Нацепив эти самые чуни, собираю сидор, докладываю туда свежие находки, после чего поднимаю на ноги Варю, чувствующую себя с винтовкой явно увереннее, и предлагаю продолжать путь. Год, кстати, выяснить удалось — сейчас не позднее сорок третьего, потому что газетка в кисете от сорок третьего. Но тогда ситуация у нас еще более странная: партизанское движение, рельсовая война и так далее, а тут вдруг два полицая посреди леса. Да не может такого быть! Разве что они нужны были специально, чтобы испугать мою Вареньку и поделиться припасами. Кто такое может устроить? Точно не люди, а кто тогда? Кино какое-то, а не жизнь… Причем кино годов пятидесятых: немцы тупые, наши бравые, все поют и танцуют. Сложно, короче, потому что так просто не бывает. Вареньку, конечно, штормит и еще как, но я просто никак не могу сообразить, что именно происходит. На партизан мы рано или поздно наткнемся, ибо иначе быть не может. Не для того нас целенаправленно гонят, чтобы мы партизан могли избежать. Хорошо, а что будет у партизан? Кто-то помнит это? Я не помню, на самом деле, хотя от отряда зависит. Вряд ли отожмут оружие и прогонят. Зачем и кому нужны мы у партизан? Вопрос. Ну, допустим, медицинская подготовка у нас очень серьезная, но кто нас допустит к раненым? Хотя, учитывая текущие чудеса, могут и допустить. С них станется, потому что других причин я не вижу. Так, пока что надо место для ночлега обнаружить. Если взять в расчет общую удачливость, то можно набрести на схрон довоенный, например. Не верится… Тем не менее день к вечеру, и если спать под открытым небом, то нифига не выспимся. А выспаться хочется, потому что от мыслей пухнет голова. А кому нужна опухшая голова? Вот то-то и оно. Какие там в учебнике были приметы схронов? Стоп, а это что такое? Я останавливаю Варю, подхожу к отмеченному поближе. Действительно, что ли, схрон? Да нет, откуда тут схрон. Но что-то мне напоминает именно такая маскировка. Несколько минут я внимательно рассматриваю найденное, затем сдвигаю дерн, осторожно заглядывая в темный провал. Что-то мне это напоминает, вот только что? Тут я вспоминаю о фрицевском карманном фонарике, за которым лезу в сидор. Включив фонарик, понимаю, что такого совершенно точно быть не может. Не знаю, как принято называть такие подарки, но это именно что подарок, шанс найти который вообще мизерный. Такие места хорошо маскировались и даже минировались, а тут пацан шел-шел и вдруг нашел. Так не бывает! Склады эти в учебниках родной конторы очень хорошо описаны, а историю я люблю, но вот обнаружить такой склад… Вообще-то, честно говоря, я думал, что опорные склады ОМСБОН[9] — это байка, но вот сейчас я стою у самого входа хорошо замаскированного склада и не понимаю, как он тут оказался. Главное — как я его сумел обнаружить? Но для ночевки это место идеальное, заодно можно и с оружием разобраться, потому что здесь должно быть все — от формы до пулемета, хотя именно форму надевать — идея плохая. — Пойдем, родная, — зову я Варю, после чего спрыгиваю вниз. — Сейчас мы и лестницу найдем… — Не надо, я так… — отвечает мне абсолютно доверяющая мне девочка, прыгая мне почти на голову — едва успеваю поймать. — Что это? — Это склад, — объясняю я ей, обнаруживая наконец и лестницу. Осторожно закрываю вход, нахожу лампу при свете фонарика, которую запаливаю с третьей попытки. Керосинка заправлена и готова к работе, вот только разжечь ее тоже непросто, хотя у меня получается. Жду, пока глаза привыкнут к освещению, и оглядываюсь. Этим же занимается и Варенька. — Ого! — произносит она. — Вот это роялище! Причем здесь музыкальный инструмент, я не понимаю и переспрашиваю. Через минут десять объяснений понимаю, да, роялище тот еще, причем нас эти рояли с самого начала преследуют. Здесь даже лежанка есть! И печка! Вот с оружием странность, я его не вижу, зато вижу форму и продукты питания. То есть жить здесь в принципе можно… ---------- Глава шестая Глава шестая Варя Это не просто рояль, это роялище какой-то, при этом Сережа этого слова не знает, поэтому мне приходится ему объяснять. Действительно, довольно крупная подземная комната, полная ящиков, в которых мы обнаруживаем крупы, муку, консервы и одежду разных размеров. Даже на меня и его, если немного поработать, можно подогнать! Пока я занимаюсь одеждой, Сережа мне рассказывает об отрядах особого назначения НКВД и таких вот складах, но вот обнаружить его… В общем, любимый и сам понимает, что это все сильно походит на кино. Кроме того, оказавшись здесь, я успокаиваюсь: уже не дрожу, да и веду себя увереннее. А вот так точно не бывает, потому что не может так зависеть стресс от местоположения. Возможно, тут я чувствую себя более защищенной? Трудно сказать. — Слушай, а тот писатель, который полянку описал, не мог вот это все? — интересуется у меня Сережа. Я вспоминаю прочитанное в разное время и качаю головой. — Нет, у него, я бы сказала, натуралистично, — припоминаю еще кое-что. — Если есть что-то, то на совпадениях, а вот так, чтобы настолько фантастично, я не видела. — А версия была хорошей, — вздыхает он. — Ладно, тогда будем считать, что кино у нас другое. Лубок лубком, из-за чего не знаю, чего ожидать. Кстати, форму нам надевать не стоит. — Почему это? — удивляюсь я. — Она удобная и новая, я сейчас подгоню только… — Потому что если нарвемся на фрицев, — объясняет мне Сережа, — сможем отбрехаться, а в форме — без вариантов. — Знаешь что, любимый… — я вздыхаю. — Нарвемся на фрицев — будет концлагерь у тебя, а у меня смерть от потери крови, потому что насилие в таком возрасте… Ну или тоже концлагерь типа Саласпилса, Красного берега, Майданека… Не хочу! Лучше смерть! — Логично, — кивает он. — Если ты так решила, тогда ладно. Как-то он слишком быстро соглашается, даже странно. Может быть, дело в том, что Сережа просто понимает, что живым сдаваться он не собирается? Так и я тоже, ведь гранаты у нас зачем-то есть. Ну, пока он изучает, что нам досталось, я подгоняю форму. И Сереже, и мне — штаны, рубаха эта… Как она называлась-то. Спрашиваю любимого, а потом долго разглядываю гимнастерку. Оказывается, она отличается от рубашки. Впрочем, так даже лучше, хотя, наверное, болтаться будет. А я вот тут ушью — и не будет. — А что с сапогами делать будем? — интересуюсь я. — Ну как… Можно тряпок напихать… — задумывается Сережа. Ну, пусть думает, мне не к спеху. У нас тут, получается, есть печка, форма, и зимняя тоже, лежанка, на которой мы оба отлично уместимся, то есть жить можно. Жалко санузла нет, потому что все остальное вполне так и очень даже неплохо. Значит, пару дней как минимум можем перекантоваться, а там и до своих пойдем. Хотя тут еще посмотреть надо, что это за свои, но с этим Сережа разберется, он профессионал. Вот, кстати, любимый ведет себя как профессионал, а не пацан, а я — в соответствии с возрастом. Это странно, потому что мы с ним оба взрослые люди, врачи, скорачи, а он как будто родился на этой войне. Вот, что странно. Или учат их так, или у меня инфантилизм на стрессе прорезался. Натянув на себя местные военные трусы, не самые удобные, кстати, тем не менее я начинаю чувствовать себя человеком. То есть страх, ощущение беззащитности, желание постоянно прикасаться к Сереже исчезают. Чудодейственная сила трусов, так сказать. Стягиваю платье, натянув взамен гимнастерку, которая вполне так как короткое платье, и ощущаю себя как-то намного увереннее. Причины этого мне как раз не ясны. — Сережа, я в форме себя увереннее чувствую, — сообщаю я своему любимому. — Меня не трясет, и вообще намного спокойнее мне. — Интересное кино, — тянет Сережа. — Я бы понял, если бы на твоем месте я был бы, тогда да, но вот отчего у тебя, мне непонятно. — То есть это что-то необычное, — заключаю я. — И что будем делать? — Сначала посмотрим, что у нас есть, — объясняет он, сладко потянувшись. — Затем едим и спать, день был каким-то слишком динамичным. — Не то слово, — киваю, соглашаясь с Сережей. Поесть приготовить и я могу, кстати, пока любимый разбирается в ящиках, ну и в том, что у нас есть. Я понимаю его в том отношении, что долго нам тут не просидеть, хотя очень хочется, но отходы нас рано или поздно выдадут, чего не хотелось бы. Почему-то сейчас я могу думать связно, а раньше у меня это совершенно не получалось. Что это за триггер такой интересный? Надо все-таки поспать, а перед этим я сделаю гречку, тушенка у нас есть, думаю, Сереже понравится. Столовые приборы и кастрюли я обнаруживаю быстро, растопить печку проблемы не представляет. Кстати, а почему, ведь я это не умею? Или умею, но не помню? Усталость просто накрывает подушкой, поэтому с едой надо поторопиться. Такое ощущение, что я после суток — почти не могу шевелиться. — Что с тобой? — сразу же замечает мое состояние Сережа. — Усталость накатила, — объясняю я. — Как после суток. — Так, а ну-ка ложись, — он подходит ко мне, почти силой поднимая меня с земляного пола, куда я, оказывается, опустилась, сама этого не заметив. Он подводит меня к лежанке, укладывая на нее, а я уже почти не чувствую ни рук, ни ног. Усталость нарастает лавинообразно, и я просто отключаюсь. При этом мне кажется, что сон начинается сразу же, без перехода. Я внезапно оказываюсь перед виселицей. Перепутать ее с чем-либо просто невозможно, ведь она хорошо знакома мне по многим фильмам. Я пытаюсь дергаться, бежать, но сильный удар выбивает из меня дух. Упав на землю, я понимаю, что вокруг фрицы. Один из них хлестко бьет меня чем-то, выкрикивая: «Партизанен!», а затем я ощущаю колючую веревку на своей шее. Земля пропадает, петля резко затягивается и… кашляя и судорожно пытаясь вдохнуть, я оказываюсь в Сережиных руках. — Что с тобой? Что приснилось? — спрашивает меня прижимающий к себе любимый, а меня просто трясет так, что я даже сказать ничего не могу. Что это за сон такой? Откуда он? Ведь не было ничего такого со мной! Но я чувствую грубую колючую веревку на своей шее, до сих пор чувствую, а еще болит спина и лицо, как будто меня действительно били. А еще меня трясет так, что я сейчас, кажется, упаду. Но Сережа явно понимает, как мне помочь, поэтому гладит меня, успокаивает, несмотря на то что получается у него не очень, и вот, наконец, заикаясь я могу рассказать этот жуткий, но такой реалистичный сон… Сергей Варя вскидывается, захрипев, я даже не помню, как оказываюсь рядом, тормоша ее. Открываются полные запредельного ужаса глаза, моя девочка начинает плакать, дрожа при этом всем телом. Я пытаюсь ее расспросить, но говорить она в таком состоянии не способна. Паника, овладевшая ей, гораздо сильнее, чем когда она с полицаями встретилась, поэтому я направляю свои усилия на то, чтобы ее успокоить хоть как. От таких стрессов сердечко ее может и не выдержать. Вот оно что. Моей девочке приснился реалистичный сон, который нужно проверить. На лице я следов не вижу, а вот на шее… Вряд ли это можно назвать странгуляционной бороздой, скорей натертостью, но, если вешали и обрезали веревку, — вполне может быть. Что-то я читал о таких забавах карателей, только подробностей не помню. Но тогда могло и присниться, наверное… — Подумай, не могли ли с этим телом такое делать? — интересуюсь я, немного успокоив мою девочку. — М-могли, д-даже с-свободно, — отвечает она мне, чуть заикаясь. Ну, это мы проходили, это у нас пройдет. Но вот если с ней так игрались палачи, то понятно, откуда и сон, и реакции — это реакция тела, а не мозга. А мозг… подсознание могло сохранить, например. Но я не невролог и не психиатр, поэтому точно не скажу. Одно знаю точно — надо Вареньку переодеть, а потом озаботиться и водой. Вопрос, правда, в том, что теперь делать, потому что такие сны к ней будут приходить регулярно… Что делать? Сейчас мы песенки попоем, вот так, про елочку дрожащим голосочком, а я пока ужин сготовленный наложу. Что все-таки здесь странно — из оружия только ящик гранат. Необычная комплектация, хотя мне и гранаты пригодятся, ибо я с ними много чего интересного сделать могу. А если к нашим выйдем, то я уж развернусь точно. Сейчас вопрос в том, надо ли выходить к своим и не лучше бы пересидеть здесь? Спрашивали? Отвечаем. Здесь мы не пересидим, потому что кто-нибудь на нашу мину, которая отход жизнедеятельности, наступит — и спокойная жизнь закончится. А если копать и закапывать, то еще хуже получится. Даже несмотря на то, что у нас тут чистое кино и немцы, все-таки идиотом быть плохо. Меня этому вся служба учила — не быть идиотом. — Открывай ротик, — ласково говорю я. Выглядит не очень, но по-другому сейчас никак: ее так трясет, что сама она не может, а поесть необходимо, особенно после такого сна. Но есть у меня все-таки подозрение, что сон ей приснился не как память тела, а чтобы не расслаблялась. Как-то очень целеустремленно вбивают в страх именно девочку, это необычно. Логичнее бы пытаться выбить меня, раз она мне полностью доверяет, а на деле сказка у нас другая. Вот она доест и ляжем спать в надежде на то, что сон не вернется. Если я прав, то, скорее всего, не вернется, и будет это так себе новостью. Потому что, значит, будет только одно — Вареньке будет хорошо и спокойно, только пока я рядом. Было бы это само по себе, можно было бы говорить о запечатлении, но тут у нас довольно много непонятного. Именно поэтому ситуация совсем незабавная. Ладно, помогаю девочке моей переодеться, а затем укладываю спать в обнимку с собой. Сон сначала долго не идет, а потом и я как-то быстро засыпаю и сразу же просыпаюсь отдохнувшим. Как компьютерная игра — глаза закрыл, открыл — и ты десять часов проспал, при этом Варенька спала спокойно. То есть я прав: либо она сама, либо все эти странные качели ее просто на мне зафиксировали. Узнаю если, кто это сделал, — вскрою зубочисткой! Наступление утра проверяю визуально, сдвинув входной люк. Действительно утро, причем раннее. То есть я сам не заметил, как часов восемь вдавил, а вокруг никто ничего. Интересно, а дым от печки куда девается? Голова пухнет от количества вопросов. Впрочем, сейчас мне нужна вода, оправиться осмотреться, а потом и Вареньку вывести за тем же самым. Кстати, с утра она не дрожит и ничего не боится. Интересно? Да еще как! Возвращаюсь обратно, моя девочка спокойно себя ведет, в этот момент как раз расчесывается, обнаружив здесь еще и гребешок. Это уже совсем ни в какие ворота не лезет, но я уже устал удивляться, потому что выглядит, конечно, очень странно. Как «фильм про войну», сделанный человеком, знающим только то, что она была, и все. То есть непонятно… — Мне бы умыться, — жалобно смотрит на меня Варенька, закончив заплетаться. — И… хм… — Пойдем, — улыбаюсь я ей. — И умоешься и «хм» свое сделаешь, а я пока погляжу окрест. В смысле вокруг посмотрю, чтобы сюрпризы не набежали. — Ага, — радостно кивает она, снова начав вести себя как девчонка, а не дама. Мы вылезаем наверх, оба в форме, я оглядываюсь, никого вроде не видя, но если судить по законам жанра, то сюрпризы нас ждут. Где они нас ждут — непонятно, но точно будут, потому что в таких фильмах важна динамика. В старых советских фильмах играли служившие актеры, и снимали их повоевавшие люди, а в современных… Одно слово — эх! Ладно, потом порефлексируем, а сейчас нужно думать, что делать дальше. Услышав движение и металлический лязг, я понимаю, что получил ответ на этот вопрос — по лесной тропинке, негромко переговариваясь, идут люди. То ли услышав, то ли увидев их, Варенька взвизгивает, а я уже пытаюсь ее утащить хотя бы в кусты. — Эй, — слышу я русскую речь, что не значит ничего. — Кто там, выходи. — А что, — громко интересуюсь я, — уже кто-то научился гранаты ловить? — Парень, не балуй, — доносится в ответ строгий голос. Как-то это все нереалистично… Вот не верю я в это и все! Я показываю Варе отползать в сторону нашего склада, на что она мотает головой, подтягивая к себе зачем-то взятую винтовку, а я продолжаю забалтывать на этот раз, скорей всего, партизан. По закону жанра, это должны быть точно партизаны, ну, сейчас и проверим. — Подходите по одному, фрицы, — весело предлагаю я. — Сейчас я вам дуршлаг покажу! — Не стреляй, парень, — слышу я. — Мы партизаны! — Ага, ври больше, — хмыкаю, стараясь изобразить именно деревенскую речь. — Были тут двое таких «партизан» с белыми повязкам, вона, за березкой лежат! Ну, за березкой они, разумеется, не лежат, но товарищам это знать просто неоткуда, потому я жду, как они будут выкручиваться из такой непростой ситуации. Вот как объяснить ребенку, что дядя не бяка? То-то и оно. Тем временем я потихоньку смещаюсь к Варе, если повезет — ухнем на склад и будем там сидеть тихо-тихо. Но, скорей всего, не повезет. Будто подтверждая мое мнение, на тропинке показывается дядька, глядя на которого я понимаю, что аргумент убойный: ни у полицаев, ни у немцев такого колоритного еврея быть не может, так что, пожалуй, да. Партизаны пожаловали. Видимо, та сила, что это кино делает, устала ждать, пока мы сами придем, и решила нас, так сказать, принудительно пересечь. На мой взгляд, стоит подчиниться, хуже не будет, кино начинает просто утомлять. ---------- Глава седьмая Глава седьмая Варя Сережа говорит, что так не бывает, и я ему верю. Хотя он как-то сразу поверил этим «партизанам», но и они нам тоже, несмотря на оружие и форму. Это вообще нормально? Спокойно привели к себе, очень обрадовавшись складу, спокойно сейчас провожают к командиру отряда. — Сереж, а чего ты им поверил? — тихо спрашиваю я его. — Видишь дядечку, — показывает он мне на мужчину в шляпе со специфической, для евреев, по-моему, характерной прической. — Немцы их в первую очередь уничтожали. Поэтому представить раввина среди провокаторов мне сложно. — А! — припоминаю я. — Точно, евреев же… — Во-о-от, — отвечает мне Сережа. — А вот с чего нам поверили — это вопрос. — Дети вы, — произносит сопровождающий нас дядька. — Хоть при оружии, но дети. Да и найдя склад, в форму переоделись, хоть и… — Кто-то просто оделся… — мрачно комментирую я. — Во рву милая в себя пришла, — объясняет любимый, стоит сопровождающему только сформулировать вопрос. — А мне по голове дали, так что с памятью у нас не очень. — Вот оно как… — дядька ошарашен. Тут я слышу крик. «Не умирай!» — кричит детский голос, и, не отдавая себе отчета в происходящем, я бегу на крик. Рядом со мной и Сережа, придерживающий автомат рукой. Я будто телепортируюсь туда, где кричит ребенок. И что я вижу? Девчушка в платке тормошит мальчишку лет семи, а тот лежит без движения. — Остановка? — удивляется Сережа, мягко оттирая девчушку. Я вижу — дыхания нет, ребенок пытается вдохнуть и не может. Понятно все, на самом деле — аспирация. — Аспирация, — сообщаю я. — Помоги. Девчонка, увидев, что мы делаем, пытается кинуться, но мы уже переворачиваем ребенка и оказываем первую помощь. Испугавшуюся малышку удерживает кто-то из взрослых, я не вижу кто. Что-то выпадает изо рта мальчика, после чего он начинает судорожно дышать. Ну оно и понятно, тоже испугался, конечно. Интересно, что он такое интересное вдохнуть умудрился? — Зубом молочным подавился, — сообщает мне Сережа, подобрав выпавшее. — Поздновато по возрасту… — Бывает, — пожимаю я плечами, успокаивая ребенка. — Значит так, — Сережа встает на ноги, придерживая автомат. — Ему — больше лежать, особенно сегодня, кушать аккуратно, на выдохе, так же поить, все понятно? — Ты что же, малец, доктор? — удивляется сопровождающий нас бородатый дядька. — Доктора мы, да, — кивает любимый. — Только маленькие еще. — Охренеть… — высказывается сопровождающий. — Меня дядько Михайло кличут, так и зовите, а вы? — Варва… м-да… Варя, — вздыхаю я. — А это — Сережа, любимый мой. — Сколько вам, двенадцать? — улыбается дядько Михайло. — Рано начинаете. — Варенька без меня спать не может, — объясняет ему Сережа. — Снится, как ее вешают. — Война, — кивает сопровождающий. — Ну, пошли. Теперь я понимаю, о чем говорил Сережа — такого действительно не бывает, просто не может быть, чтобы двое встреченных в лесу детей были легко восприняты партизанами, да еще и мало кого удивляет, что мы докторами называемся. Ну а про то, что Сережа мой любимый… На войне что только не случалось, я читала. Так что тут возможно многое, это в странности можно не записывать. Ладно, а что тогда записывать? В землянке я обнаруживаю двоих бородачей. Они меня не пугают на первый взгляд, хотя выглядят странно, по-моему. Именно как в старых фильмах, только зачем им папахи летом в помещении? Вот это странно, как картинка из старого фильма, чтобы наверняка не перепутали с врагом. То есть, по-моему, очень странно. С трудом вспомнив то время, когда Союз еще существовал, я понимаю, что здесь мы пионеры, что не очень хорошо — галстуков у нас обоих нет. Впрочем, учитывая, что на мне вообще ничего не было, то объяснимо, а Сережа точно найдет, что сказать. Я выжидательно смотрю на бородачей. — Меня зовут Корней, можно — товарищ Корней, — представляется один из них. — Я комиссар отряда «Ленинский партизан». Это вот товарищ Андрей, командир наш, а вы? — Варя и Сергей, — представляет нас Сережа. — Фамилий не помним, уж не обессудьте. Хорошо хоть имена помним. Нас начинают расспрашивать, любимый говорит спокойно, обстоятельно, но вот когда доходит очередь до меня — меня накрывает страхом. Просто иррациональным ужасом, отчего я теряюсь, задрожав. Сережа прижимает меня к себе, успокаивая, поглаживая по голове, отчего становится спокойнее, при этом я недоумеваю — что происходит? Только что же все было в порядке, что на меня накатило? — Варенька помнит очень мало, — объясняет Сережа. — Она очнулась во рву, среди трупов, но вот иногда ей снится, как ее вешают и обрезают веревку в последний момент, понимаете? Эк он вывернул, ведь ни слова лжи, а сразу выходит полная картина. Товарищи партизаны до чего-то додумываются, делают какие-то свои выводы и просят дядьку Михайло проводить нас в какое-то другое место, правда, я не понимаю, куда именно. Я сейчас вообще ничего не понимаю, потому что, кажется, в обморок собралась. Ноги заплетаются и слабеют. — Тише-тише… — Сережа аккуратно укладывает меня прямо на траву, расстегнув ворот гимнастерки. — Не нервничай, не надо, кардиореанимации тут нет. — Не понимаю, что происходит, — признаюсь я. — Холодно просто… — Дыши, милая, дыши, — мягкими движениями он помогает мне вдохнуть, и страх медленно отступает. — Давай, на три счета вдох и мягкий выдох. Я дышу, ведь сама знаю, как правильно, просто паника в первый момент все вышибает, но я дышу, стараюсь прогнать серую хмарь перед глазами. Странно, что к нам никто не подходит, здесь что, доктора нет? Тогда мы тут дорогие гости, как единственные доктора в округе. Но разве такое может быть, чтобы партизанский отряд и без доктора? Надо будет потом Сережу спросить, а пока дышать, потому что это очень важно. Навскидку у меня ощущение, что я поймала что-то вроде стенокардии, которая в двенадцать, кстати, бывает, но вот что послужило спусковым крючком, непонятно. Может быть, конечно и стенокардия покоя, но сейчас сильно вряд ли именно этот случай, так что, получается, разладилось сердце у меня от всего произошедшего, да и приснившегося. В полевых условиях — сильно так себе новость, поэтому сейчас я стараюсь ни о чем не думать, а просто дышать. Вдох-два-три, выдох-два-три… Сергей Интересно, кто написал этот бред? Смерть говорила, что мир описанный, значит, эту историю кто-то написал. Найти бы этого осьминога да ощипать! Ведь бред же! Так не бывает, просто не может быть — и все! Великая Отечественная была тяжелой, кровавой войной, а тут партизаны, как на прогулке, ну кто в это поверит⁈ Не могло так быть даже теоретически! Единственно, что выглядит более-менее — аспирация у малыша и напугавшая меня Варенька. Не держит сердце такие стрессы, не держит. А если ее действительно вешали, то сюрпризов будет два ведра. Угу, а потом нас увезут в Москву давать советы товарищу Сталину. Поэтому я, кстати, фантастику и не читаю. Попалась мне книжица как-то в госпитале, там такой крутой «попадун» товарищу Сталину о командирской башенке и промежуточном патроне втирал. Я б его расстрелял как вредителя, это ж надо придумать — посреди войны такие сказки рассказывать! Т-т-теоретик, м-мать! Так вот, «то, чего на белом свете вообче не может быть», как писал товарищ Филатов, это именно наша ситуация, потому что врача у партизан нет. Вообще нет, никакого, кто такое представит-то в здравой памяти? Вот и у меня не получается. Такого просто не может быть, потому что они же действуют, а если ранение, отравление, в отряде же и дети! Представить, что партизаны тупые и сами этого не понимаю, я не могу. Опять сказки, что ли? Мне помогают перенести Варю в палатку, где я ее устраиваю поудобнее, обнаружив там же пожилую медсестру, спокойно смотрящую на то, как я устраиваю девочку. У нас бы в госпитале старшая медсестра за такое убила бы. А тут она не старшая, а вообще единственная! И ничего, смотрит спокойно. Ну не бывает такого! — Сережа, — зовет меня Варя, а у самой глаза такие жалобные. — Ты меня не бросишь? — Не брошу, не оставлю я тебя, милая, — вздыхаю я, гладя ее по волосам. — Все в порядке будет. — Приходи вечером, — вдруг говорит мне медсестра, — до тех пор поспит твоя нареченная без снов. Я удивляюсь, но женщина оглаживает волосы Вареньки, отчего ее глаза закрываются, и через мгновение моя милая спит. Колдовство какое-то, не иначе. Я же сажусь рядом с ней, ожидая, когда начнутся кошмары, но они все не начинаются, что меня удивляет. — Без снов будет спать, а вечером поговорим, — произносит женщина, одетая в сестринский наряд времен этой войны. — Иди покамест. — Если что, зовите, — прошу я, выходя из палатки. И что теперь делать? — А, доктор! — улыбается мне дядька Михайло. — Ну-кось, пойдем с нами на разведку! — предлагает он мне, вгоняя в ступор. Я-то, конечно, соглашаюсь, но такого просто не может быть. Нигде и никогда — только пришедший в отряд, еще и ребенок, а его сразу же в разведку? Да быть такого просто не может, это чьи-то неумные фантазии! Но зовут, отчего бы не пойти, тем более оружие отбирать не спешат, смотрят уважительно, но как без интереса. Новенький в партизанском отряде, а на него смотрят без интереса! Охренеть не встать. Ладно, давайте смотреть кино дальше, потому что реальность такой быть абсолютно точно не может. В группе двое молодых парней и дядька Михайло, ну и пацан еще, то есть я. Мы быстро знакомимся, причем более взрослые товарищи держатся со мной наравне. То есть на равных, а такое я уже и не знаю, как интерпретировать, потому что слов уже нет, не только цензурных, но и тех, которые не очень. — А куда идем-то? — интересуюсь я, ожидая, что пошлют. Я бы послал. — За дорогой понаблюдаем, — отвечает мне дядька Михайло, добродушно улыбаясь. Интересно, где камера спрятана? Такого быть просто не может, и пусть я повторяюсь. Так не бы-ва-ет! Не могут эти люди вести себя со мной так, как будто мы тыщу лет знакомы, не могут так беспечно относиться к составу группы, не могут спокойно рассказывать о цели. Нет, пацан бы поверил, наверное… Может, это все действо на детей рассчитано? Напугать, почувствовать себя героем, а? Может такое быть или нет? Вот то-то и оно, что непонятно. До шумного шоссе мы доходим небыстро, при этом у меня ощущение, что или дождик собирается, или тут тень какая-то странная. С обеих сторон дороги такое ощущение, что марево странное. Дядька Михайло исчезает с еще одним молодым, а второй, по имени Саша, остается со мной. Хочется говорить на втором командном, причем постоянно. В такой театральной постановке периферийного театра я еще не участвовал. Ладно, сыграем под пацана. Как там… «Ва-а-ау, разве-е-едка!» Я отслеживаю перевозки на дороге, и вот что-то мне совсем не нравится в наблюдаемом. Туфта, если коротко. В некоторой хаотичности перевозок прослеживается логичная схема, при этом создается ощущение, что грузовики с солдатами ездят туда-сюда, чтобы создать ощущение переброски войск. То же касается время от времени проезжающих танков. Правда, с танками попроще: они точно одни и те же — латанные-перелатанные и явно небоевые. И номера, что у машин, что у танков одни и те же, в общем, туфта, на пацана рассчитанная. Может, и не на пацана, а на глупых партизан? Один из грузовиков резко останавливается, заезжая, как по заказу, под деревья, гавкающий с ругательными интонациями водитель выскакивает из кабины, открывая капот. Я смотрю на этот подарок и не могу понять — это что, «на день рождения, но получишь сейчас»? В любом случае я не хочу отпускать такой подарок. Пацан во мне, что ли, играет? — Сань, прикрой, — тихо произношу я, оставив автомат и скользнув к проезжей части с гранатой в руке. — Стой, на, возьми, — Саша ссыпает мне в руки что-то колкое. Похоже, это ежи маленькие, из гвоздей сделанные. Интересно. Слышал я, что делали такое во время войны, то есть не сюрприз. А вот автомат мне сейчас мешать будет, мне машину надо заминировать, чтобы рванула чуть погодя. Ну и побросать ежей, чем я сейчас и занимаюсь. Кстати, под брезентом живых нет, а, судя по всему, чучела из сена или еще чего для антуража. То есть машина — ловушка, но на кого? — Машина пустая, — сообщаю я Саше, вернувшись. — Чучела там, видимость создают. Ловушка это. — На нас? — удивляется юноша со взглядом горячим, едва не вызвав у меня смех. — Нет, — качаю я головой. — Тут что-то другое. Пойдем-ка… Мы немного отходим от дороги, когда я объясняю Сашке, что он должен уходить, а я посмотрю, что фрицы задумали. Мое предложение ставит его в тупик, отчего юноша лет девятнадцати на вид задумывается. Но времени на размышления уже нет, вдали, куда уехал как-то очень быстро починившийся грузовик, слышится звук взрыва, и ситуация на дороге резко меняется: из леса на той стороне дороги появляются солдаты, быстрым маршем двигаясь в сторону взрыва, охватывая территорию в стороне от нас. — Что там? — интересуюсь я. — Болото, — лаконично отвечает Саша. — На нас охотятся, что ли? — Непохоже, — качаю я головой. Действия фрицев выглядят нелогично, хотя кино же, кто их знает… — Кого-то ловят, — слышу я голос дядьки Михайло с задумчивыми интонациями. — Но не нас, — делает он простой вывод. — Кикимор, наверное. — Мы все смеемся. Я вижу: дорога совершенно опустела, что происходит там, куда ушли фрицы, не видно. Но тут мое ухо ловит звук двигателя, и я привычно семафорю «стоп». Странно, но меня понимают. Вдруг со стороны, противоположной той, куда двинулись немцы, появляется легковушка, по виду — «Опель Адмирал», насколько я помню из фильмов. Двигается она на серьезной скорости, безо всякого сопровождения, что, опять же, не может быть, но вот наказание за подобное следует немедленно: наехавшую на еж машину уводит в сторону, и она звучно бумкается о дерево. Не размышляя, бегу к автомобилю, готовясь открыть огонь. В машине обнаруживается полудохлый шофер, сразу же становящийся дохлым, и какой-то толстяк в обмороке. Форма на толстяке эсэсовская, поэтому нужно хотя бы поговорить. Ребята все понимают сами, так что фриц, получив по жирным щекам, обнаруживает себя среди партизан, что радости ему не добавляет, судя по запаху. — Быстро бежим, — предлагаю я, потому что кино кином, но идиоты на войне долго не живут. — После такого нас будут ловить очень активно. — Это точно, — кивает дядька Михайло. — Побежали. — Шнель, сволочь! — пинаю я фрица, которого почему-то хочется зажарить на медленном огне. Вот как вижу, так и хочется, странно даже, раньше у меня таких эмоций не было. Вообще в бою эмоций не было, нас так учат — все чувства остаются на базе, а тут… — Найн-найн! — немного по-киношному повторяет толстожоп, но послушно бежит. Опять это все фильм о войне напоминает, но разбираться будем позже, сейчас надо бежать. Что за птица нам досталась — потом узнаем, должны ж быть знатоки немецкого у партизан. У меня с немецким грустновато, все-таки мы не с Бундесвером воевать собирались, так что подождем до базы. А пока бежим, тем более смеркается уже, а у меня там Варя. Проснется, меня не найдет — испугается еще… ---------- Глава восьмая Глава восьмая Варя Мне снится странный сон. Будто бы сижу я в русской избе, что заметно по характерной печи, за столом, на котором самовар стоит, сладости разложены, баранки с бубликами, опять же. Причем в своем теперешнем теле сижу, как я заметить успеваю. Напротив меня бабушка устроилась с блюдцем чая, который она очень вкусно пьет, поглядывая на меня. — Задержалась ты, Варвара, в приключении своем, — вздыхает эта старушка. — Все никак Марья до тебя не дойдет. — Кто такая Марья? — интересуюсь я в ответ. — Сопроводит она вас обоих в школу, — непонятно объясняет она. — Но любовь у вас истинная, а Марья заигралась, потому защитить вас надобно. — Мы в партизанском отряде, — произношу я. — Несмотря на то, что все происходящее кино напоминает, все-таки трудно ей будет просто прийти. — Да, вы на земле, куда враг ступил, — кивает бабушка. — Потому на Русь вам надо, но и защититься стоит. Не скажу, что я что-то понимаю в этой речи, ну, кроме того, что, пока мы на территории противника, за нами не придут. Впрочем, бабушка эта странная говорит о том, что на Русь мы рано или поздно попадем, потому что мир, в котором мы оказались, предназначен для того, чтобы мы могли привыкнуть к новой жизни. Вот тут мне очень много чего хочется сказать: и о рве, и о петле на шее, и вообще о том, что сложно привыкать там, где тебя убить пытаются. Старушка же смотрит на меня, а я сдерживаюсь, чтобы не высказаться. — Ладно, что вы говорили о защите? — интересуюсь я. — На «ты» меня зови, — отвечает она мне. — На «вы» только ворогов зовут, поняла? — Поняла, — киваю я, что-то такое припоминая. Только в книжке русская нечисть, кажется, была. — И все же? — Обручиться тебе надобно, — сообщает мне старушка. И вот сразу же, без перехода, начинает мне рассказывать, что это значит. Насколько я понимаю, обручение — это фиксация статуса для непонятно чего. Но в нашем случае это еще означает, что разлучать нас даже не рискнут, потому что не позволит что-то там. Что именно не позволит, я не понимаю, как и смысл подобного ритуала, но вот идея разлучаться с Сережей не нравится настолько, что я, пожалуй, попробую его уговорить на это. Вот проснусь и сразу попробую. Будто бы прочитав мои мысли, старушка кивает, а в следующее мгновение я открываю глаза. Во всем теле ощущается легкость и никакого следа от недавнего приступа. Медленно сев, не ощущаю никаких последствий, хотя должна была бы и ощутить, но кроме легкой слабости — ничего. Это очень странно, но сейчас меня волнует другой вопрос — где Сережа. Мне без него очень некомфортно, просто жутко на душе. Появляется страх, но я его давлю, старательно беря себя в руки. — Не спеши, — слышу я женский голос, рефлекторно кивнув. Спешить действительно не надо, двигаться стоит медленно, все-таки приступ у меня был для возраста не самый приятный. Я медленно встаю, чтобы двинуться к выходу, застегивая ворот гимнастерки. Медсестра молчит, хотя наши бы уже… ух! Но, видимо, ей все равно или я просто ничего не понимаю. Ладно, кино интересное, но все же, где Сережа? Стоит мне выйти из палатки, и я вижу Сережу. Он в этот момент пинает какого-то толстого эсэсовца, но затем видит меня и несется со всех ног. С ходу обняв, Сережа приподнимает меня в воздух, ставя затем обратно. Я вижу — он мне рад, и я ему очень рада, обнимая его в ответ и прижимаясь к пропотевшей гимнастерке. На душе становится вдруг очень спокойно, как будто все плохое закончилось. — Как ты, маленькая? — ласково спрашивает меня самый близкий на свете человек. — Теперь лучше всех, — признаюсь я, зажмуриваясь от накатившего ощущения безграничного счастья. — Пойдем поедим, — предлагаю я. — Конечно, — кивает Сережа. — А у нас тут кино странное — какого-то жирного фрица взяли. Ну просто низкопробный фильм про войну. Осталось только важные документы захватить и советов генштабу надавать. — Ты так не шути, — прошу я его. — А то внезапно былью станет, убить-то нас здесь, несмотря ни на что, все-таки могут. — Могут, — соглашается он со мной, пока мы идем к раздаче еды. Я все думаю о своем сне, пока мы едим кашу с мясом, полученную от поварихи. На самом деле, правда этот сон или нет — не так важно, потому что описанный ритуал не требует ничего специального, и мы вполне можем его провести, хоть бы и в шутку. Вот только как уговорить Сережу? Я думаю, что раз мы любим друг друга, то есть смысл сказать прямо. Вот прямо как есть — так, мол, и так, приснился сон… Хм… Поверила бы я в такое? Скорее да, чем нет, но начинать нужно именно со сна, а не с предложения обручиться. Погрузившись в свои мысли, я не замечаю внимательного взгляда любимого, поэтому его вопрос звучит неожиданно. — О чем задумалась, милая? — спрашивает меня Сережа. — Сон мне приснился, — объясняю ему. — Реалистичный такой, но не о войне… — я на мгновение задумываюсь, а затем продолжаю свой рассказ. Стоит только рассказать о Марье и мотиве, почему за нами не пришли, как он кивает. — Да, имеет смысл такое объяснение, — отвечает мне Сережа. — Если предположить, что есть ограничения на каком-то метафизическом уровне, а промеж собой они договориться не могут, то логика прослеживается. Значит, ждать нам или до соединения, или… хм… — Старушка та сказала, чтобы защититься, нужно обручиться, — продолжаю я свой рассказ. Этот термин Сереже, похоже, тоже незнаком, поэтому я повторяю объяснения бабушки из сна. Любимый внимательно слушает, затем задумывается, в конце концов кивнув. Тут как ни посмотри, но получается, что никаких ограничений это на нас не налагает, а к колдовству мы оба сложно относимся. Девяностые помним, значит: ведьм и колдунов тогда появилось столько, как будто в Кащенко день открытых дверей объявили и всех на свободу выпустили. — То есть просто сказать нужно? — переспрашивает Сережа. — Не совсем, надо встать, обращаясь… — я начинаю дословно воспроизводить последовательность действий. — Где тут восток? — Там, — показывает пальцем любимый. Я произношу слова, всплывающие в памяти, отмечая, что все вокруг будто замерли, но не только все — даже деревья, листья… Вон, партизан застыл на середине шага, а мы с Сережей просто говорим о том, что есть друг для друга и других у нас не будет никогда. Получается, это все не просто слова? Сергей Разглядывая неизвестно откуда появившееся на моей руке простое обручальное кольцо, я несколько удивлен. Очень сильно я несколько удивлен, положа руку на сердце, но Варенька моя улыбается, а это самое главное. Потом будем разбираться, сейчас важно, насколько я понимаю, оказаться на своей территории, откуда нас заберут неизвестным способом из криво нарисованного мира в более адекватные условия. Утомляет меня это «кино про войну», что вокруг творится, честно говоря. — Сережа, а научи меня стрелять, — вдруг просит меня Варенька. — Хорошо, — киваю я, понимая: мысль ей в голову пришла не просто так. Ну раз вокруг лубок, почему бы не научить хорошую девочку стрелять, правильно? Может, начальника гестапо подстрелит… М-да, не смешно. Я вздыхаю, потому что стрелять — это не самая простая наука, но, взяв винтовку у дядьки Михайло, этой просьбе совсем не удивившегося, отхожу с Варей подальше, объясняя ей устройство, простое, как валенок, ну и показывая, как нужно лежать, как целиться, как стрелять. Оглянувшись, обнаруживаю и других пионеров, внимательно меня слушающих. Не скажу, что это за гранью, потому что в условиях партизанского отряда такой интерес вполне обычен. Учитывая увеличившуюся аудиторию, начинаю объяснять для всех. Показываю ход затвора и что происходит в момент выстрела. Ну и обычные хитрости — не закрывать глаза в момент выстрела и тому подобное. Меня вызывают к командиру, поэтому я оставляю винтовку Вареньке, наказав вхолостую работать с ней до выработки автоматизма. Ну а сам я иду в штабную землянку, чтобы узнать, кого мы сегодня взяли и чем нам это грозит. Особенно чем это нам грозит, потому что в этом фильме может быть все что угодно, даже катание Гиммлера с Гитлером подмышку по дорогам Белоруссии. Не скажу, что не катались, но только в сорок первом и не здесь. Именно поэтому и ожидаю любой пакости, которая, кстати, вполне возможна. — Добрый вечер, — здороваюсь я, входя в землянку. Переход на погоны и новый устав уже начался, по-моему, но до партизан пока дойдет… да и не стоит дразнить гусей, поэтому здороваюсь даже не по уставу. Изображаю мальчика деревенского, хоть и в форме. В землянке накурено, сидят партизаны, на полу следы крови, значит, допрашивали прямо тут. Интересно. А от меня что нужно-то? — Присаживайся, юный доктор, — хмыкает товарищ Андрей, перед которым лежат какие-то бумаги. — По-немецки ты же не читаешь? — Нет, — вздыхаю я, думая о том, насколько проще было бы, владей я языком. — Взяли вы коменданта города, — с ходу огорошивает меня командир. — Он занимался обеспечением безопасности в регионе, поэтому хватятся его нескоро, но вот послезавтра… вот тут вот ожидается перевозка… Он объясняет мне, а я понимаю: массовая перевозка детей в сорок третьем году из лагеря в лагерь невозможна. Ну это я знаю же, что именно делали с детьми в лагерях, поэтому это совершенно точно ловушка. Причем, в отличие от того, чем толстожоп демонстративно занимался до этого момента, это ловушка уже серьезная, ибо не попытаться перехватить и спасти детей партизаны не могут. Вопрос в том, как, не выдавая свою осведомленность, потому что не поверят просто, можно найти аргументы в отношении всего этого добра? — Предлагаю сегодня же выдвинуться двумя группами сюда, — я показываю на карте, — и сюда, для того чтобы понаблюдать за тем, как фрицы будут готовиться. — Люди устали, — вздыхает товарищ Андрей. — Ну я могу пойти с Варенькой, — предлагаю ему. — Она с винтовкой потренируется, я просто поглазею… — Тогда надо с вами кого… — глупость командир не демонстрирует, что внушается кое-какие надежды. — Дядьку Михайло возьмешь! — Возьму, конечно, — пожимаю я плечами. Интересное кино. Или нет больше никого, чего не может быть, или доверяют мне не полностью, что вполне возможно. Но в любом случае возьму с собой Вареньку, хотя это глупость с любой точки зрения, и вместе подумаем. Просто свербит предчувствие — надо брать с собой мою любимую девочку, и все. «Чуйка» — зверь такой, лучше б ей доверять. Будем доверять, куда деваться. Значит, согласовываемся, а я пока думаю. Варя у меня точно выспалась, так что в сон ее тянуть не будет. Тихо и спокойно все обсудим, что-нибудь да и придумается, а пока… Пока готовимся на выход, ибо сменят нас только утром. Вот только что-то подсказывает мне, что утра ждать не придется, та же «чуйка», похоже. Хотя, может, это просто ожидание следующих фантастических приключений, ведь не зря же Варенька попросила винтовку? Выхожу из штабной землянки, понимая, как мне все осто… утомило меня все это. Может, потому что на жизнь происходящее не похоже, а может, просто двенадцатилетнее тело к постоянному бою не приспособлено. Хотя, если вспомнить «Молодую гвардию»… Ладно, потом вспоминать буду, сейчас надо собрать Вареньку и меня. Еды положить и плащ-палатки со склада, там есть. Нам на холодной земле долго лежать, а если ее сложить правильно, то вполне ничего будет. — Варенька, бери винтовку свою, — прошу я ее, думая о диоптрическом прицеле, который видел на складе. — Пойдем соберемся. — А куда? — сразу же интересуется моя любимая. — На фрицев глазеть, — вздыхаю я, на что она сразу же начинает улыбаться. — Хорошо, милый, — кивает Варенька, и через пять минут она уже готова, ну, по ее мнению. Нам-то еще нужно собрать сидоры. Этим я, кстати, и занимаюсь. Припасы собрать, патроны, которых много не бывает, гранаты еще просто на всякий случай. Что еще? Плащ-палатки — это не здесь. Я проверяю еще раз, не забыли ли чего, прикидываю оба сидора в руке и показываю Вареньке направление. Дядьку Михайло сейчас возьмем с собой, может, еще кого и потопаем к дороге. Вот, кстати, и он. — Дядька Михайло! — зову я, подходя поближе. — Товарищ Андрей сказал вас с собой взять. — Знаю уже, — кивает он. — Вот, накидки вам со склада взял. — Спасибо, — благодарю его я, подвязывая снаряжение. Нет, с одной стороны, мысли у нас могут сходиться, а у него опыт все-таки, с другой — как-то все наиграно. Вот четкое ощущение фальши просто не отпускает, при этом понимаешь, что фальшь не с актерами связана, а с сюжетом. В общем, чувствую себя героем мультфильма. Ладно, надо идти… ---------- Глава девятая Глава девятая Варя Зачем я попросила винтовку, не знаю. Просто возникло ощущение, что она мне очень нужна. И вот теперь Сережа меня берет с собой на фрицев смотреть, как он сказал. А я чувствую, что близится какой-то очень важный момент. Не зря же старушка во сне сказала, что я задерживаюсь? Я устала от этой войны. Не знаю, насколько она правильная, но по объяснениям любимого то, что мы здесь наблюдаем, просто не может быть. Война — это тяжелая кровавая работа, а здесь все как на прогулку вышли. Не бывает такого, по мнению Сережи. Если так посмотреть — он прав, группы уходят, приходят, их встречают радостно, но как-то это рутинно, что ли. И, главное, нет раненых, как будто никто в них не стреляет. Но если «рельсовая война», а учитывая, что заканчивается август, то именно она и идет, тогда такого быть не может. Не может быть, чтобы партизаны пускали под откос поезда, а по ним не стреляли, просто по теории вероятностей. Так мне этот момент объясняет Сережа, и я ему верю: он профессионал. Мы идем долго, очень долго. Тяжелая винтовка бьет по заднице при каждом шаге, пока это не замечает мой… получается, уже жених и не поправляет ремень так, чтобы оружие меня не лупило, потому что задница уже болит от этого. Я только благодарю милого и иду дальше, недоумевая, зачем мне это было надо. С Сережей я, конечно, куда угодно пойду, но ведь это не игра… — Я не знаю, зачем попросила винтовку, — говорю ему в спину, на что Сережа замедляет шаг, оказавшись рядом со мной. — Мне кажется, что это нужно. — Я так и понял, — кивает он, приобнимая меня. — Не тяжело? — Знаешь, нет, — отвечаю я. — Хотя должно быть, учитывая, как она мне задницу набила. Но не тяжело почему-то. — Да, кино и немцы, — резюмирует Сережа, вздохнув. — Ладно, тезис о «не бывает» повторять не будем. Я понимаю, что он имеет в виду, отлично осознавая, что так действительно не бывает, винтовка всяко тяжелая, а я ее почти и не ощущаю. Тем не менее любимый прав: от моих размышлений на эту тему ничего не изменится, так что нечего тратить время. Раньше или позже мы окажемся в этой «школе», где, я надеюсь, хоть что-то будет реальным. Кроме того, сейчас, например, сердце себя ведет хорошо, а ну как еще какой сон приснится, что будет? Тоже вопрос, потому что так не бывает. — Вот тут мы и заляжем, — говорит Сережа, доставая накидки. — Дядь Михайло, вам есть смысл отойти метров на десять для перекрестного контроля. — Да я… — сопровождающий нас партизан явно смущается, хотя я не понимаю почему. Зато Сережа, судя по его улыбке. — Сейчас мы уляжемся, — сообщает мне любимый, обустраивая место. — И будем смотреть во-о-он туда, на передвижения фрицев. Потому что для устройства ловушки им надо двигаться. — Считаешь, ловушка? — интересуется дядька Михайло. — Дайте подумать… Немцы перевозят детей из лагеря, в котором они выкачивают из них кровь куда-то, кроме могилы? — задумчиво глядя в небо, произносит Сережа. — А вы как думаете? — Ты понимаешь, о чем говоришь, — удивленно говорит дядька. — Откуда? — Это лишний вопрос дядька Михайло, — вздыхает любимый. — Просто лишний. — Интересно как… — тянет дядька Михайло. В этот момент по шоссе куда-то торопятся, проезжая на довольно высокой скорости, штук пять грузовиков, полных солдат, отчего мы замираем. Вот еще что странно. Мы шли, по моим ощущениям, часа два, а если судить по солнцу — в два раза дольше, при этом утомления у меня нет, что говорит именно за два часа. Кстати, откуда солнце, мы же вечером вышли? Прав Сережа, кино это все. На дороге начинается очень активное движение, что меня удивляет: скоро ночь, а фрицы ночью двигались очень неохотно. Значит, у них очень специальный мотив, только я этот мотив не понимаю. Спокойно лежу, посматривая на дорогу и на постепенно мрачнеющего дядьку Михайло. Кажется, до него доходит: мой любимый знает, что говорит. Лежать мне не скучно, ведь рядом Сережа, поэтому я просто прижимаюсь к нему и бездумно смотрю на дорогу, по которой очень активно движется транспорт, да даже танки, что говорит о многом. Тут чуть ли не войсковая операция затевается, значит, точно против нас. Кто-то решил таким способом — на живца — вытянуть партизан из леса, и вполне могло получиться, если бы Сережа не настоял на разведке. Странно очень, ведь партизаны сами должны были о таком подумать, но не подумали. Ближе к ночи движение становится все тише и тише, пока совершенно не замирает. Я некоторое время вглядываюсь в темноту, прислушиваясь к себе, но никаких ощущений у меня нет, кроме нежелания спать. Оно и понятно, я же весь день спала. — Давай перекусим, — решает любимый, быстро делая бутерброды для меня и себя. — Спасибо, — улыбаюсь я ему. — Воду будешь? — Понемногу, — реагирует Сережа, — ну и поглядываем. Поглядываем, да, как без этого-то? Мы здесь и лежим для того, чтобы поглядывать. Потихоньку темнеет, дорога пуста, тихо очень, только издали, кажется, что-то гудит. Но пока оно далеко, то и не важно. Сережа обнимает меня, прижимая к себе, отчего мне совершенно все становится не так важно. Главное — он рядом, а любимый меня от всего защитить сможет, я в этом абсолютно уверена. Доев, просто лежим рядом, как будто и нет вокруг никакой войны. Хочу лежать рядом с Сережей хоть вечно и не хочу всей этой беготни, пальбы и совершенно неправильной реальности. Я очень хорошо его чувствую: его руки, его ласку и заботу. Мне бы так в прошлой жизни, да я бы за такое душу бы продала. Хотя где-то на дне души дремлет совершенно детское желание мамы. Чтобы погладили и доченькой назвали, но это невозможно. Здесь тоже невозможно — сироты мы с Сережей, сироты… Сил моих нет, на самом деле, когда уже все разрешится? Не знаю, но чувствую — уже скоро, совсем скоро что-то случится, отчего наша жизнь совершенно изменится. Кстати, гудящий звук стал, по-моему, громче, издали виден свет фар. Одновременно с этим растет предчувствие перемен. Оно усиливается по мере приближения утробно рычащей машины. Вскоре можно увидеть легковушку, идущую следом за бронетранспортером. Натужно ревет как раз он, отчего вряд ли кто-то может что-то расслышать. Я поворачиваюсь, удобнее беря винтовку, но мой палец соскакивает, задевая спусковой крючок, отчего звучит выстрел, почти не слышный в реве мотора. Ой… Сергей Выстрел прозвучал внезапно, но оказался «золотым». Легковушка резко со звоном стекла и скрежетом металла ткнулась в задницу бронетранспортеру, отчего тот по какой-то причине решил протаранить дерево совсем близко от нас. Я резко прыгаю вперед из положения лежа, зашвыривая гранату в транспортер. — Михайло! Гаси бэтээр! — совершенно не соображая, что кричу, отправляю вторую гранату вслед за первой, а сам бегу к легковушке, по какой-то причине перевернувшейся. Глухо гремят взрывы, транспортер не подает признаков жизни. Дергаю дверь машины, сразу увидев внутри офицера эсэс с каким-то очень толстым кожаным портфелем. Рядом с офицером обнаруживается еще один, сейчас с ужасом смотрящий на меня. С таким выражением лица он отправляется к своим предкам на встречу, потому что удар сдержать я не успеваю. Но вот тот, который без сознания, почему-то кажется мне очень интересным, поэтому я выдергиваю его из машины. Теперь надо как-то дотащить тело до леса, но сначала нужно прочитать, кто это вообще. Документы у него в кармане, заодно и пульс проконтролирую. А… не проконтролирую, он себе шею свернул. — Что тут, парень? — интересуется дядька Михайло. — Три трупа, — коротко отвечаю я, изучая обнаруженные бумаги. По-немецки я, может, и плохо, но вот слово «Абвер» говорит само за себя. Коллега, значит. И вот это очень плохо, потому что военная разведка вкупе с высоким званием — это очень-очень плохо. — Дядька Михайло, — обращаюсь я к партизану, — хватай портфель и быстро бежим отсюда. За этого нас будут ловить очень активно. — А кто это? — не понимает наш то ли товарищ, то ли конвоир. — Разведка военная, абвер, — отвечаю я ему и машу рукой Варе. — Бежим скорее. — Это точно, — отвечает мне дядька Михайло. — Второй раз с тобой, и опять бегать. — Кисмет, — рефлекторно реагирую я, на что Варенька улыбается. Я забираю у нее винтовку, после чего мы начинаем движение. Слава богу, фриц сдох и тащить его не надо, но вот его портфель… портфель у него штука важная, поэтому очень быстро бежим. Замечаю, кстати, что дядька Михайло устает, потому начинаю его переводить на бег по привычному методу. Были бы десантом — пели бы задорную песенку Винни-Пуха, а так надо бежать молча. — Шагом, — командую я, переходя на шаг. — Дышим, восстанавливаем дыхание, не останавливаемся. — Поняла, — кивает Варенька. Побледнела она или кажется мне это? Но выхода в любом случае нет, нужно шевелиться очень быстро, иначе нас убьют и ребят, кстати, тоже, потому что за своего фрицы будут мстить любой ценой. Настолько я помню стандарты заклятых друзей, нам кто-то вроде майора попался, а это звание очень высокое. Несмотря на то, что машину я заминировал, бежать надо, и бежать быстро. К базе мы подбегаем уже полудохлые, но вариантов нет, поэтому несемся к штабной землянке. Я только надеюсь на то, что у партизан рация есть. Что за документы у фрица — мне неизвестно, но вряд ли целый майор или кто повыше будет таскать бумаги местного значения. Значит, это что-то важное… — Что у вас? — становится серьезным товарищ Андрей. — Бу-бу… — пытается доложить дядька Михайло. — Абвер, — лаконично говорю я, выкладывая на стол бумаги офицера. — Портфель. — Ну-ка, покажи, — тянется к портфелю наш командир. Я еще раз напоминаю себе, что вокруг нас «кино и немцы», потому стрелять не надо и сильно удивляться тоже. Я только обнимаю Вареньку, давая ей возможность расслабиться, потому что дышит моя девочка заполошно, а дядька Михайло, отдышавшись, докладывает. И получается по его докладу, что мы с Варей герои, чуть ли не былинные богатыри, одной левой такого матерого зверя завалившие. То есть сказки продолжаются. А вот дальше происходит то, чего я совсем не ожидаю, несмотря на то что слышал о таких случаях. Бывали случаи на фронте, да и у партизан. Но вот чтобы так, с ходу, без проверки, а только по одному докладу? Да быть такого не может! У медалей тоже есть статут, но вот когда мне и Вареньке цепляют новенькие награды, при нас заполняя удостоверения, я удивляюсь чуть ли не до смены формы тела. Да и сами награды — «За боевые заслуги» ей и «Отвагу» мне. Нет, ничего не скажу, случалось такое, но чтобы вот так, с ходу? Да еще и детям? Охр… В общем, очень удивительно, очень. Так просто не бывает, насколько я знаю, да еще и «отважная» медаль, очень на фронте ценившаяся… Так и хочется воскликнуть: «Не верю!», но нас не спрашивают, а отправляют отдохнуть. — Ничего ж себе, — только и выдавливает удивленная Варенька. Еще бы, родная… такого просто не может быть. В действующей армии бывало, я читал, но у партизан — только если командир и отряд из НКВД, но с этой версией не клеится все остальное. То есть: «Рабинович, или наденьте трусы, или снимите крестик», как говорит нам старый анекдот. В общем, невозможность на невозможности. Впрочем, пожав плечами, я отправляюсь к тете Любе — пожрать раздобыть, а то стресс… Но приступить к еде не успеваю: к нам подходит комиссар. — Вы сегодня улетаете на Большую Землю, — безапелляционно заявляет он. — Есть, понял, — рефлекторно отвечаю я, хотя спросить хочется, но, во-первых, мне не ответят, а во-вторых, и так понятно. Видимо, документы оказались действительно очень важными, потому что самолет за ними и почему-то за нами присылают ночью. При этом большая часть отряда куда-то уходит, хотя понятно куда — подальше отсюда. Почему-то не сильно хочется улетать, потому что с ходу разобраться во всех подковерных играх сложно, а нам точно придется, просто по закону жанра. Тем не менее приказ есть приказ, потому Варенька с верной винтовкой, да я с автоматом лезем глубокой ночью в холодное нутро самолета, получив на руки запечатанный конверт с документами. Самолет раскрутил винты, взлетая. Ночной полет полон опасностей: нас могут сбить, расстрелять в воздухе, в том числе и свои, но, учитывая киношность всех обстоятельств, я верю, что пронесет. Мы летим в темноте, долго летим, но в какой-то момент внизу становится заметен праздник жизни, полный иллюминации. — Что это? — интересуется Варенька, приникая ближе ко мне. — Линия фронта, — отвечаю я, фиксируя появление летных соседей. К нашему транспортнику присоединяются краснозвездные истребители, защищая нас, кажется, даже от своих. В общем-то, имеет смысл, так что это как раз неудивительно. Надеюсь только, на аэродроме нас не пристрелят от избытка усердия. С другой стороны, мы окажемся в России, так что забрать нас будет можно. Вот и посмотрим. ---------- Глава десятая Глава десятая Варя Сережа не удивляется, значит, все в порядке. Я не очень понимаю происходящее, особенно за что мне медаль-то навесили. Но любимый высказывается в духе: «Раз привесили, значит, так надо». Возмущаться я не спешу, потому что ему виднее. Мы летим в древнем самолете, где конкретно — кто его знает, но Сережа сказал отдыхать, и я укладываю голову ему на плечо. Когда самолет делает круг над аэродромом, любимый рассматривает комитет по встрече, явственно выдохнув. Значит, он чего-то опасался и теперь успокоился. Наш транспортник быстро снижается, затем запрыгав по бетонке. Я посматриваю на жениха и не нервничаю, хотя граната в кармане лежит на всякий случай. — Ну, пошли, — предлагает мне Сережа, когда самолет останавливается. Я вылезаю по ступенькам, сразу же взяв винтовку на ремень. Встречающие нас откровенно удивлены: подростков с наградами и при оружии они явно увидеть не ожидали. Еще и одеты мы в форму. Нацепив пилотки, подходим к встречающим, при этом я копирую Сережину стойку. — Товарищ… м-м-м, — Сережа явно делает вид, что не знает значения знаков различия офицера перед собой, потому смотрит вопросительно. — Подполковник, — вздыхает советский офицер, что видно по красной звезде на фуражке. — С этой переаттестацией все сложно, привыкнете еще. — А куда нас, товарищ подполковник? — интересуется любимый. — Сначала отчеты писать, — объясняет тот. — А потом решим. — Надеюсь, не в детский дом, — бурчит Сережа. — Оружие сдавать? — Потом сдашь, прошу за мной, — отмахивается подполковник, показывая на небольшой легковой автомобиль черного цвета. — А то я вас, фронтовиков, не знаю… Пакет у нас забирают, а нас самих сажают в машинку, но, вроде бы не арестовывают, даже оружие оставляют и не обыскивают, кстати, что совсем странно, по-моему. А как же проверки там, НКВД опять же, нам что же, с ходу верят? А вдруг мы страшные террористы или еще какое нехорошее слово? Сережа прав — это точно кино, в жизни так просто быть не может. — В детский дом вас нельзя, — вздыхает подполковник. — Есть люди, с которыми вам необходимо, впрочем, встретиться, поэтому все узнаете в свое время. Нас везут в какое-то место, по виду напоминающее отнюдь не гостиницу, но я не спрашиваю, а только цепляюсь за любимого, идя туда же, куда и он. При этом в груди нарастает не самое приятное ощущение. Я что, опять приступ устроить хочу? Это не ко времени. Подполковник прощается и уходит, а я осматриваюсь. В выделенной нам комнате обнаруживаются две кровати. Сережа сразу же сдвигает их вместе, помогая мне улечься, как будто чувствует, что со мной не очень хорошо. Затем любимый снимает с меня сапоги и сам разувается. Только после этого действа он снимает автомат, привесив его так, чтобы в любой момент схватить. — Дежурный лейтенант Тихомиров, — слышу я от двери, на что реагирует Сережа. — Воспитанник Вертинский, — реагирует мой любимый, что-то решив, потому что так нас не называли. Ему виднее. — Чем могу? — Надо будет, зовите, — предлагает ему дежурный. — Все фронтовики поступают одинаково, так что отдыхайте. — Вопрос в том, дадут ли нам отдохнуть, — вздыхает Сережа, устраиваясь рядом со мной. — Судя по словам товарища подполковника, нас на беседу в ближайшее время позовут. Ну, или не на беседу… — задумчиво добавляет он. Я с ним согласна. Хоть я себя и чувствую выжатым лимоном, но понимаю: в случае чего поднимусь на ноги. Тем более что ощущение приближения нового «приключения», будь оно неладно, растет. Как тогда, с винтовкой. Я уже хочу предупредить Сережу, когда события несутся вскачь. Посреди комнаты, прямо перед нашей кроватью, из ниоткуда появляется женщина, одетая в русский традиционный костюм. — М-мать! — экспрессивно выдает Сережа, хватая автомат и буквально слетая с кровати. — Руки вверх! — Опусти оружие, воин, не враг я тебе, — произносит незнакомка. Выглядит гостья русской красавицей лет тридцати: русые волосы заплетены в причудливую косу, ярко-синие глаза смотрят внимательно, фигура, насколько я могу судить, классическая. Руки ее пусты, оружия не видно. Ну и на фрица гостья совершенно не походит. Сережа опускает оружие, но держит его так, что огонь открыть может в любую секунду, уж я-то знаю, поэтому сажусь на кровати, спокойно начав натягивать сапоги. Женщина с интересом наблюдает за моими действиями, а затем делает какой-то жест ладонью, явственно удивившись. — Надо же, — произносит она. — Опять истинная любовь, и уже обручиться успели. Очень интересно… Впрочем, воины и так довольно непросты сами по себе. — Кто вы? — интересуюсь я, затем, вспомнив о приличиях, представляюсь: — Варвара и Сергей, он мой… — Жених, — кивает женщина. — Меня зовут Марьей. Чаевничать не будем, ибо времени у нас не так много, одевайтесь, нам пора. — Куда это пора? — спрашивает Сережа. — В школу, юный воин, — отвечает Марья. — Готовы? — Готовы, — переглянувшись со мной, сообщает любимый, затем подхватывает оба наших тощих сидора и делает шаг ко мне. — Откройся, путь! — торжественно говорит Марья, хлопнув три раза в ладоши. Перед нами возникает обычная такая дорога, покрытая черным асфальтом без разметки. Дорога висит, кажется, в воздухе, а слева, справа, вверху и даже внизу я вижу звезды. Красиво это очень, просто дух захватывает, но в случае чего будем на ладони, как три тополя на Плющихе. — Идемте, — зовет нас она, делая шаг вперед. Сережа перевешивает автомат так, чтобы открыть огонь в любой момент, а я беру его за руку. Кто знает, как жизнь повернется, а так-то и на душе спокойнее. И мы идем вослед Марье. Интересно, что это за школа такая, куда нас ведут по такой интересной дороге? Не надо ли сначала проинструктировать, а то ведь мы только с войны, мало ли что?.. Дорога как-то совершенно незаметно сменяется деревянной дверью, обитой железом, перед которой обнаруживается сгорбленный старичок в кафтане и портках с лаптями — кажется, эта одежда называется именно так. Он смотрит на нас оценивающе, отчего я лезу в карман за гранатой. — А, новенькие! — скрипучим голосом с нотками, кажется, брезгливости произносит он. — Заходите по одному! — А морду тебе вареньем не намазать? — сразу же реагирует оскалившийся Сережа. — Или дырок понаделать для вентиляции? — Они только вместе могут, разуй глаза! — властно произносит Марья, затем хлопает в ладоши, после чего дверь раскрывается. — Прошу! Сергей Взглянув в темный проем, я туда ступать не спешу. Такие шутки я знаю и играть сейчас совершенно не настроен. Придержав Вареньку, я внимательно вглядываюсь внутрь, но темно так, что глаз выколи. — Кто там? — спрашиваю я эту подозрительную Марью. — Там только камень, никого нет, — отвечает она мне, но я слышу нотки неуверенности в ее голосе, или же мне это кажется, но лучше я перестрахуюсь. — А если гранатой проверю? — спрашиваю я ее. — Ох уж эти мне воины, — вздыхает Марья, хлопнув в ладоши. Внутренность за дверью освещается каким-то синим светом, дающим возможность мне осмотреться. Действительно, пусто, но рисковать все равно не будем. Поэтому вхожу, держа Варю за спиной, и иду вдоль стенки в готовности открыть огонь в любой момент. Дверь медленно закрывается, свет меняется, держа нас в фокусе, отчего комната кажется в тени. Я борюсь с желанием пострелять. В следующее мгновение одежда на мне будто дергается… Ну, как будто ее сдернуть хотят, но больше ничего не происходит, только на пол передо мной что-то шумно падает. Загорается вполне нормальный свет, позволяющий осмотреться. На полу лежит одежда, которую я поднимаю, чтобы рассмотреть — довольно богато украшенное платье, странного вида костюм. Кроме того, обнаруживаю и металлически звякнувший мешок, что меня удивляет. В этот момент перед нами раскрывается другая дверь, в которую нам, видимо, надо пройти. Появившееся барахло я передаю Варе, а мешок с пола беру в руку. Тяжелый мешок, на самом деле. Интересно, что в нем? — Я так и знала, — немного расстроенно произносит обнаружившаяся за дверью Марья. — Пойдемте, почаевничаем, и я вам все обскажу. Насколько я вижу, женщина чем-то недовольна. Однако в ее лояльности я не уверен, поэтому меня ее недовольство не трогает, дернется — будет дуршлаг. Кроме того, меня беспокоит обнаруженное, ну и тот факт, что одежду с нас явно пытались стянуть, да только не вышло. И не выйдет, кстати, там в карманах много чего есть, так что я возражать буду. Марья проводит нас по короткому коридору, сразу же повернув направо. Я настораживаюсь, но за очередной дверью обнаруживается стол, на котором парит самовар, стоят чашки, тарелки, кажется деревянные, со всевозможными сладостями, вареньями, баранками, пряниками… Нас приглашают за стол, но перед этим я распределяю появившееся барахло: тяжелый мешок ко мне в сидор, тряпки — к Вареньке. Вот теперь можно и чаевничать. — Прежде всего, добро пожаловать в Тридевятое царство, — начинает свою речь Марья, я же молчу и слушаю. Переглянувшаяся со мной Варенька тоже молчит. Итак, школа ведуний и колдунов. Название я ее не запоминаю, потом узнаю. Суть-то в том, что приходят сюда дети извне. Мы тоже дети, даже если на этот счет у меня и другое мнение. В школу приходят разные люди, из разных слоев населения. Задача школы — дать стартовые условия для этих людей, но как их разделить? Ведь может и боярыня, привыкшая к своему уровню жизни прийти, и крестьянка. Та комната, из которой мы вышли, как раз определяет соответствие статуса и обеспечивает набором вещей, аналогичных привычным, инструментами, если нужно, и деньгами. Есть некоторая сумма, выдаваемая всем, но если у кого-то есть деньги своего мира, то идет хитрый пересчет в соответствии с ценностью для человека этой суммы. Интересно… Правда, с нами сразу все пошло не так — нашу одежду забрать не получилось, а новая… — Какой у нас статус, получается? — интересуюсь я. — Вы воины, — вздыхает Марья. — Статус соответствует боярскому, ибо отмечены вы милостью правителей своих. Это как? Это она медали так называет? Интересно… А деньги в мешке, видимо, от заначенной на память купюры, у фрица отобранной. Все-таки сотня рейхсмарок — не знаю, как по дороговизне, но как сувенир — уникальная штука. Видимо, этот сувенир подвергся какому-то пересчету. Интересно. — Страна наша зовется Русью, — отвечает Марья. — Правит у нас царь-батюшка да царица. А вот царевну Несмеяну давно уже никто не видел. Лучшие умы не первый год пытаются вылечить ее от постоянного рева, да все тщетно. — Посмотрим, — хмыкает Варенька. Ну да, мы и не таких видели, это точно, все-таки скорая есть скорая. — Еще что-то, что мы должны знать? — Опекунов вам не назначено, — сообщает женщина. — Потому вы сами по себе, но взамен вам положены покои отдельные, по статусу и по сути своей. — Еще интереснее, — комментирую я. — Ладно, что тут с деньгами? С деньгами оказывается, что банки наличествуют, туда полученное железо сдать можно, а вот оружие наше тут работать не будет. По крайней мере, огнестрельное. Ну, это мы проверим, конечно, как не проверить-то? Она рассказывает о том, что ведунья — товар штучный, в отличие от защитника. Для того чтобы дар проявился, ребенок должен быть лишен самого важного — тепла, именно таких детей и выискивают по мирам. А вот «отстойник» — это просто кусочек чего-то привычного, позволяющий усилить и научить базово использовать свои способности. Вот тут я цепляюсь за это понятие, потихоньку вытаскивая из дамы подробности. Предыдущий мир, который «кино и немцы», и был «отстойником». Хренасе привычное, я вам доложу… Впрочем, могло быть и похуже — та же Гражданская, которую я помню урывками, и то в варианте: «Махно плохой, Буденный хороший». В общем, действительно, могло быть хуже. Ладно, будет день, будет пища, сначала разведка, потом отдых, благо время до начала учебы у нас есть. Вот и используем это время на разведку. Как же меня вечный бой-то задолбал! — И что теперь? — интересуюсь я, обнимая Вареньку. — Теперь заселяться пойдем, — вздыхает Марья. Какие-то разочарованные у нее вздохи, как будто пакость сорвалась. — Неделя у вас на обустройство, а потом учеба начнется. — Отличная мысль, — киваю я. — И где мы теперь живем? — Идите за мной, — предлагает мне Марья, на что я киваю. В нашей форме мы смотримся, конечно, несколько экстравагантно, но она мне привычна, а для Вареньки означает еще и безопасность, так что попытка силового переодевания потерпела неудачу. Ну, если я правильно понимаю Марью. Могло ли это ее расстроить? Не знаю. Ведет она себя очень странно и подозрительно, но недостаточно подозрительно для допроса. По сторонам я не смотрю, у меня еще будет такая возможность, а Марья, быстрым шагом дойдя до поворота, ведет нас обоих вдоль дверей, пока не останавливается перед одной из них. Очень общагу напоминает или гостинку, поэтому я морально готовлюсь к маленькому помещению, но за открывшейся дверью обнаруживается очень неплохая двухкомнатная квартира с раздельным санузлом и красивой спальней. Интересно девки пляшут… Марья выдает мне какой-то толстый том, а потом разворачивается и уходит быстрым шагом. Значит, мы предоставлены сами себе, в связи с чем у меня вопрос — переодеваться или нет? ---------- Глава одиннадцатая Глава одиннадцатая Варя Хорошо подумав, я решаю все-таки переодеться. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Сережа мой в это время, высунувшись в окно, проверяет автомат. Действительно не стреляет, значит, оружие у нас только холодное, ну и гранаты еще проверить надо будет, конечно. Сережа достает выданные нам шмотки и три ножа. Боевые ножи НКВД он, видимо, заначил на складе еще, а зачем три-то? — Два мне, один тебе как оружие последнего шанса, — объясняет мне любимый. — Потому что я им владеть не умею, — киваю я. — Ладно, как скажешь. Он цепляет ножи в ножках ремешками к своим предплечьям, а потом занимается и мной, объясняя, как именно выдергивать и что сделать можно. Я киваю, потому что ничего сложного в этом нет. Сережу понять можно: пусть там и была лубочная война, но она была войной, а уж что со мной сделали, так вообще ни в сказке сказать. Так что имеет смысл. Тяжело вздохнув, я стаскиваю гимнастерку и штаны, натягивая на себя взамен платье. Оно мне почему-то не очень комфортно, что-то мешается. Я пытаюсь его поправить, но не особо у меня и выходит, мешается оно и все. — Постой спокойно, — говорит мне Сережа, уже переодевшийся в местный костюм. Он начинает что-то делать сзади, отчего у меня на мгновение даже дыхание спирает, но затем платье вдруг садится, как на меня сшитое, при этом Сережа, правда, сдавленно матерится. Не нравится ему что-то, потом узнаю, что именно. А пока надо, наверное, медаль перевесить. Хоть я и не знаю, за что мне ее дали, но Сережа же сказал, что так надо… — Сережа, поможешь? — интересуюсь я. — Да, хорошая мысль, — кивает он, перецепляя награду, а потом занявшись и своей. — «Отважная» медаль очень на фронте ценилась, — объясняет он мне, — потому что предполагала личную отвагу. У меня таких две было, ну вот теперь одна. — Мы, получается, нося награды, как бы предупреждаем тех, кто понимает? — интересуюсь я, на что любимый, подумав, кивает. — Ты права, в своей форме мы тут будем светиться так, что ни о какой разведке… — тяжело вздыхает Сережа. — Так что погуляем пока в этой, хотя фасон твоего платья мне не нравится. — А что с ним не так? — я себя чувствую уже вполне комфортно. — Ощущение у меня, что оно не предполагает наличия трусов, — объясняет мне он. — А учитывая нашу историю… — Да, — киваю я, копируя его вздох. — Грустно будет, и страшно еще. А мне пока хватит. — Еще одну проблему я вижу, — сообщает мне Сережа. — Мы с тобой дети, как ни крути. Сейчас тянем на адреналине, что ты, что я, но рано или поздно завод закончится, и вот тогда… — Тогда нас растопырит, — понимаю я, о чем он говорит. Детям нужна ласка, тепло, забота. Сейчас мы еще на войне, но рано или поздно мое детское тело просто потребует, иначе будет очень грустно. Озвереть могу, и Сережа, кстати, тоже может озвереть, а это совсем плохо, потому что я все-таки «скорач», а он-то военный. Трупы будут, вот что… — В любом случае нужно понять, где мы находимся, — вздыхаю я. — И чем нам это грозит. — Тогда берем книгу, — показывает на оставленное нам мой любимый. — И читаем. Мысль мне кажется очень интересной, поэтому я с ней соглашаюсь. Кушать только немного хочется, но у нас, по-моему, есть еще паек, поэтому я пока потерплю, а там посмотрим. Мы устраиваемся вдвоем на кровати, раскрывая книгу, оказавшуюся справочником. Итак, правящая семья — царица, царь и дочка их. В этот самый момент лицо дочери из заплаканного становится улыбчивым, изменяясь прямо на бумаге, что меня удивляет, потому что в слова о колдовстве разном я ранее не поверила, но доказательство прямо передо мной. Кроме того, это, похоже, значит, что проблему затяжной истерики решили. Надеюсь, не ремнем, потому что это не наш метод. — Царевна Милалика, — читаю я, пытаясь вспомнить, где уже слышала это имя. Пока ничего не вспоминается. — Смерть ее упоминала, — негромко напоминает мне Сережа. Точно, Смерть говорила о какой-то Милалике, у которой вроде ситуация на нашу похожа была. Учитывая, что она царевна — сильно сомневаюсь в схожести ситуации. Впрочем, не мое это дело. Так, при первом визите в город нам нужен сопровождающий. Наверное, чтобы случайно никого не убили. От этой мысли я хихикаю. А вот дальше… дальше странно получается. Спокойно упоминается Змей Горыныч, Кощей, домовые и прочие представители эпоса. Учитывая, что это справочник, а не сборник сказок, то есть о чем подумать. Раздел о медицине оказывается закрытым. Просто надпись: «Находится в переработке». И эта самая надпись ставит в тупик. Впрочем, не все так плохо, сами все узнаем, язык тут русский, а он куда угодно доведет, особенно его непечатный вариант. Мысли о маме я старательно давлю в себе. В добрых опекунов я не верю: жизнь отучила в такие сказки верить, а вот маму… Эх… Соберись, Варвара! Статус воинов считается равным то ли боярскому, то ли где-то близко. В общем, никто буром не попрет, потому что наша здешняя униформа свидетельствует о том, что это плохая идея. Надо будет потом получше одежку рассмотреть. А вот сам статус наш играет роль только за стенами школы, внутри же все считаются равными. Ну… «ври больше», как говорил кто-то умный, но вот танцев с поклонами, реверансами и тому подобным нет. Отличненько, потому что эти все ритуалы я просто не умею. Могу в рыло дать, могу матку вывернуть, могу мозг поискать… Скорее всего, не все так просто, но нас защищает статус. Он, кстати, еще и от наказаний обороняет, как здесь написано. Ну-ка, а что здесь за наказания? Опаньки… Да они охренели! — Сережа, ты только посмотри! — показываю я ему страницу книги. — Будут жертвы, — сразу же понимает мой любимый, что я имею в виду. — Надо посмотреть, куда мы трупы прятать будем. Вот это точно, потому что нельзя бить детей, а здесь, насколько я понимаю, все сироты. Да я их за это своими руками! Заодно и гранаты проверим. Мерзость какая, как фрицы, честное слово! Карцер — холодная темная каморка, куда предполагается кидать обнаженными, ну и розги. И все! Это все наказания, которые положены за очень большой список прегрешений. Прочитав это, я понимаю, что мало никому не будет, потому что держать сирот в таком страхе… В общем, не нравится мне раздел о наказаниях, а Сережа проверяет, как ножи выходят. Сергей Сквозь открытое окно слышится мне какой-то шум. Активное такое движение с металлическим лязгом. Встав с кровати, подхожу к окну, чтобы выглянуть в него. Очень интересная картина получается: во дворе заведения, где мы находимся, суетятся люди, более всего похожие на воинов или стражников. При этом очень грамотно суетятся — блокируя здание. Мне это с ходу не нравится, поэтому я топаю к нашим сидорам — гранаты достать. Не знаю, сработают они или нет, но хоть отвлеку… — Что случилось, Сереженька? — интересуется отвлекшаяся от книги Варенька. — То ли воины, то ли стражники здание блокируют, — объясняю я. — Мотив этого может быть… хм… или явление важной персоны, или зачистка. — Но тут же дети! — восклицает она. — Тебе фрицев напомнить? — интересуюсь я в ответ. — Опять война… — потерянно произносит моя любимая девочка. — Не спеши горевать, — глажу я ее по голове, на что она реагирует как маленькая. Это, пожалуй, симптом — и очень серьезный. Если быстро не разрядить ситуацию, будет плохо. Я подхожу к двери, приоткрывая ее и выглядывая наружу, чтобы осмотреть коридор. То ли воины, то ли стражники блокируют выход, при этом держатся расслабленно. То есть вряд ли зачистка, скорей, какие-то меры безопасности, или ловят кого. Надеюсь, не нас, потому что сдаваться на милость кому-либо я не согласен. Меня, на самом деле, тоже штормить начинает, потому что мне двенадцать и постоянно себя под контролем держать невозможно. Если не получить отдыха, меня может так расплющить, что… Мы с Варей при всех нюансах все же дети. А детям нужно тепло и покой, а не вечный бой. Надо будет подумать об этом позже. Заблокировав стулом дверь по курсантской еще привычке, я подхожу к окну. Ну что сказать, пожалуй, можно расслабиться, судя по тому, что я вижу. Статная женщина в короне и двое детей лет одиннадцати, по-моему. Вывод — королевская чета пожаловала. Ну пожаловала и пожаловала, нам-то что? — Королева с дитями, похоже, пожаловала, — сообщаю я Вареньке. — Так что можно расслабиться. — Интересно, насколько это обычно? — задает очень правильный вопрос моя любимая. — Учитывая, что кого-то уже уволокли, — я наблюдаю за движением, — трудно сказать… — Интересные дела творятся, — соглашается Варенька. — Ладно, когда будет нужно, нас позовут. — Я бы, честно говоря, переоделся, — делюсь я с ней. — Если вдруг прыжки начнутся… Но можем не успеть: тебя из платья долго вытряхивать. — А давай, — кивает она. — В штанах мне как-то безопаснее ощущается. Мы быстро переодеваемся, вновь перецепив награды, достав и пилотки. В принципе, автомат — штука тяжелая, им можно и просто по черепу приголубить, так что мы не совсем беззащитные, получается. Ну и Варенька может прикладом приголубить, благо у винтовки с этим проблем нет. Ну а я пока засовываю местную одежду в сидоры. Все-таки мне комфортнее в форме, а Варенька в форме себя чувствует в безопасности, особенно после прочитанного о наказаниях. Очень интересная ситуация получается, на самом деле. Ходить тут придется в местной одежде, которая нам некомфортна, ну, пока по крайней мере. А по нашей статус определить невозможно. Весь юмор ситуации как раз в этом. Вот тут начинается какое-то активное движение. Детей начинают выводить из школы и сажать в транспорт, визуально напоминающий кареты. И вот как раз это мне не нравится, потому что плач я слышу. Учитывая, откуда мы только что, о чем я могу подумать? Правильно — концлагерь или расстрел. Доверять местным мне не отчего, поэтому я решаю сменить оружие. — Автоматом можно бить, куда захочешь, — протягиваю я Варе эм-пэ, забирая у нее винтовку. — Хорошо, Сережа, — кивает она мне, снова собравшись. — Все хорошо будет, — отвечаю я нашей мантрой, а сам приставляю штык, получая неплохую такую пику. Ну, теперь посмотрим. В дверь ломятся, активно ломятся. Ну да, бог в помощь, фрицы недобитые. Я беру винтовку в положение для штыкового боя, готовясь. Дверь рассыпается, за ней оказывается то ли стражник, то ли воин. Он ошарашенно смотрит на меня, а я уже готов броситься. Помня о том, что мне двенадцать, я надеюсь увеличить силу удара за счет скорости. — Срочная эвакуация! — восклицает этот служивый. — Вас перевезут в безопасное место! — Ври больше! — сплевываю я, глядя на него с отвращением. — В крематорий ты попадешь раньше! — В какой крематорий? — ошарашенно спрашивает меня этот фриц, но у меня, кажется, вышибает пробки. — Что встал? — шиплю я. — Иди ко мне! Твои предки тебя уже заждались! В этот момент то ли стражник, то ли воин местный разворачивается буквально на месте и куда-то убегает, несколько ошарашив меня. Не понял, куда этот фриц побежал? За подкреплением? Не поможет ему подкрепление! За Вареньку я их всех нашинкую! Я их… — Что там случилось? — слышу я голос из коридора и оскаливаюсь. Ну, иди ко мне фриц, иди дорогой… — Не хочет эвакуироваться, — доносится до меня. — Кажется, это воин… — Воин… — тянет мальчишеский голос, и в следующий момент в проеме двери оказывается пацан чуть помладше меня. Только вот глаза у него совсем недетские. Мальчишка цепко ощупывает меня взглядом, вмиг срисовав медаль, и вздыхает. Приказав стражнику выводить остальных, незнакомый пацан внимательно смотрит на меня. — Ну, откуда ты сейчас такой красивый, я понял, — говорит он мне. — И что обручены вы, тоже заметно. Сам-то ты откуда изначально? — Мыши мы, летучие, — хмыкаю я, не заботясь, поймет ли он меня. — Гром, — представляется он, отсемафорив мне «я свой». — Опаньки… — я ошарашен так, что даже слов нет. — Но… Как так? — В школе обнаружены опасные вещества, — объясняет мне «Гром». — Поэтому мы эвакуируем всех. Фашистов здесь нет уже, можешь мне поверить. — Точно? — интересуюсь я. — Точнее некуда, — откликается коллега, поэтому я опускаю винтовку. — А ты откуда сейчас? — Сорок третий, Белоруссия, — отлично поняв, о чем речь, отвечаю я. — А любимую… — Потом расскажешь, — обрывает он меня. — Давай на выход! Не верить своему я не считаю нужным, поэтому, подозвав Варю, ссыпаюсь по лестнице вниз. Уговорившись связаться позднее, он предлагает мне усесться в карету, немедленно отправившуюся в путь. «Летучий мыш», имеющий право руководить местными правоохранителями, при этом пацан… Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд. ---------- Глава двенадцатая Глава двенадцатая Варя Мне, оказывается, комфортнее в форме, чем в платье, несмотря даже на то, что оно удобное. Форма-то не очень комфортная, но какая-то родная. Я собираю волосы под пилотку и чувствую себя увереннее. Почему-то мне совсем не кажется, что нам бой предстоит, расслабленное такое состояние, даже скорее слабость. Из-за этой нарастающей слабости я пропускаю Сережин разговор с кем-то мимо ушей, пытаясь разобраться в себе, но не выходит. В этот момент любимый подхватывает наши сидоры, автомат и тянет меня за собой. Я послушно бегу по лестницам, отвлекшись от своих ощущений. Прямо у выхода стоит нечто на карету похожее, но тут силы оставляют меня. — Что с тобой? — Сережа сразу же видит, что я не могу идти. Он закидывает наши вещи вовнутрь, затем затаскивает меня, чтобы расположить на мягком диване. Голова кружится, становится как-то холодно, отчего я дышу изо всех сил. Нужно не дать себе уплыть в обморок. Начинается движение, что я чувствую, но как-то отстраненно. Сережа дует мне в нос, отчего становится легче. — Голову… подними… — запинаясь, прошу я его. Любимый подкладывает сидоры, поднимая мне голову и плечи. Ощущение холода отступает, дышать сразу же становится легче. Эти симптомы я знаю, и они грустные — не вытянуло сердце постоянный стресс. Сережа обнимает меня, отчего становится спокойнее. — Что? — спокойно спрашивает он меня, хотя в глазах его паника. — Сэ-эн[10] , похоже, — вздыхаю я. — Или адреналиновый шок. — Несмешно, — констатирует Сережа. — Как здесь с медициной, неизвестно. — А почему ты им поверил? — интересуюсь у него. — Мальчишка этот, — любимый хмыкает, — из наших он, из мышей, понимаешь? Я понимаю. Сережа просто встретил того, кто дал гарантию, никакой мистики. Значит, пока мы находимся в безопасности, а дальше посмотрим. Из-за своего состояния я смотрю только на любимого, а он пересаживается так, чтобы моя голова лежала на его ногах и сидорах. Пилотка давно свалилась, расплескав недозаплетенные волосы по снаряжению, но мне пока не до этого. Собственное состояние пугает так, что просто нет сил ни на что. — Не пугайся, родная, — просит меня Сережа. — Войны уже нет, все будет хорошо. — Куда мы едем? — интересуюсь я. — В школе гадость какую-то нашли, — объясняет любимый. — Вот и эвакуировали всех. Но вот что я тебе скажу… — М-м-м? — мычу я с вопросительной интонацией. — Дети в основном запуганные, — сообщает мне он. — Поэтому работа будет. Тут он прав: если дети запуганные — а при таких наказаниях оно само собой разумеется, — то сюрпризы возможны, причем любые: от съехавшей башни до цистита. Так что буду заниматься привычной работой, если продышусь. А я продышусь, если отдохну, потому что меня потихоньку отпускает. — Все-таки, похоже, не сэ-эн, — сообщаю я любимому, что его очень радует. — Значит, надо просто отлежаться, — делает он вывод. — Но тут есть нюанс — нам надо на разведку плюс с деньгами разобраться, а ты без меня… — Не надо без тебя! — восклицаю я, ощутив укол страха. — Страшно… — Вот и я об этом, — кивает Сережа, задумываясь. Но долго думать нам не позволяют: транспортное средство останавливается. Видимо, мы прибыли, поэтому я пытаюсь встать, сразу же осознав, что номер дохлый. Не получится у меня сейчас встать на ноги. За окном слышится шум, детские удивленные голоса, какие-то разговоры, Сережа же просто гладит меня по голове, тем не менее держа винтовку под рукой. Распахивается дверь, какая-то женщина уже хочет что-то спросить, но замирает. Она просто стоит и смотрит, молчит и Сережа, а у меня голова кружится, видимо, опять я себя адреналином подбодрила. — Что с девочкой? — негромко интересуется женщина. — Устала, — коротко отвечает любимый. — Вечный бой не сделал хорошо моей невесте. — Невесте? — поражается незнакомка, сразу же куда-то убегая. — Сюрприз, — говорю я, поражаясь тому, как слабо звучит мой голос. — Не то слово, — вздыхает Сережа, продолжая меня гладить. Некоторое время ничего не происходит, мне кажется даже, что о нас забыли, поэтому прикрываю глаза, погружаясь в дрему, из которой меня вырывает совсем другой голос. Он принадлежит женщине постарше. Я открываю глаза, чтобы увидеть ту, которую созерцала на странице справочника. Это царица местная, она расспрашивает Сережу о том, что со мной. Ну и рассказывает мой любимый и о рве с трупами, и о том, что вешали, и о попытке насилия, и о войне… Спокойно, неторопливо повествует мой любимый о той войне. — Учитывая, что одежда на вас одинаковая, вы воевали? — интересуется царица. — Да, — кивает Сережа, умалчивая о том, какой именно для нас оказалась эта война. — Вот и устала моя хорошая, да еще и о наказаниях ваших почитала… — Они отменены! — безапелляционно заявляет она. — Такого точно не будет! Ходить-то может? — Пока нет, — качает головой любимый. — Но мы сейчас пойдем на ручки и отнесемся… — Я тяжелая для тебя, — почти шепчу я, потому что говорить очень уж тяжело. — Своя ноша не тянет, — отрезает Сережа, заставляя меня сдерживать слезы. — Не надо, — возражает царица. — Доверишься мне, девочка? Я осторожно киваю, через мгновение оказавшись в каких-то очень теплых, ласковых руках, отчего не могу уже выдержать и плачу. Я стараюсь сдержаться, но непокорные слезы бегут по моим щекам, при этом я не понимаю, что происходит. Мотив именно для такой истерики мне не ясен, я будто становлюсь младше, но нельзя же, я врач, я должна держать себя в руках. — Эх, сиротинушка… — вздыхает женщина, куда-то неся меня. — Все будет хорошо, как Милалика говорит. — Все будет хорошо, — подтверждает голос любимого. — Отдохнет моя Варенька и снова будет деток лечить. — Вы были лекарями на войне? — с ходу интересуется царица, внося меня куда-то. Я из-за слез не вижу, куда именно, только ощущаю что-то мягкое под собой. — До войны, — вздыхает Сережа. — Ездили на карете к больным детям и лечили их. Царица укладывает меня на что-то вроде кровати, а я так не хочу терять тепло этих рук, что плачу уже чуть ли не в голос. Но Сережа знает, что надо делать — он гладит меня, уговаривает, отчего я успокаиваюсь. Медленно, постепенно, но успокаиваюсь. Слезы иссякают, оставляя после себя глухую тоску. Ребенок я, на самом деле, а ребенку очень нужны тепло и ласка, а не петля на шее и полный ров трупов… Сергей Плохо Вареньке, совсем моей родной нехорошо. Судя по тому, что я вижу, она устала, адреналин ей хорошо точно не делает, ну и качели эти постоянные. Значит, нужно полежать. Глядя на то, как она тянется к женским рукам, я понимаю: нехорошая у нас ситуация, не удержала контроль Варенька, оно и понятно, на самом деле, сиротство остается навсегда. Находимся мы в трехэтажном доме, метрах в десяти от дворца. Уже интересно, потому как дворец ни с чем не перепутаешь. Либо собрали нас в качестве игрушек, во что я не верю, либо… либо не врут. Мальчиков, насколько я видел, отделили и куда-то увели, что, в принципе, логично. Меня не тронули, понятно почему. На разлуку Варя неизвестно как отреагирует, да и я тоже. Женщина эта, принесшая Вареньку, уходит, а я продолжаю осматриваться, пока моя хорошая дремлет. На этот раз нас, похоже, поселили в гостинице: комната одна, обои темно-зеленые, гардины на окнах, стол, три стула, кровать, шкаф, санузел, все. Несколько лет жить в таких условиях, в общем-то, не проблема, я и не в таких условиях жил. Судя по спокойному дыханию, Варенька моя спит. Вот и хорошо, она пусть отдохнет, а я подумаю. День сегодня настолько богат событиями, что у меня просто нет слов уже. Даже я, на самом деле, усталость чувствую и серьезную. Сейчас бы всосать чего-нибудь высокоградусного и спать, но это технически невозможно: мне сейчас двенадцать. Что будет, кстати, когда детская психика возьмет свой реванш, я представить не могу. Хорошо, если на слезы пробьет, а если на совсем другие вещи? Подготовка-то у меня о-го-го какая… Отодвигаю тяжелые гардины, наблюдаю тренировку стражи. Что-то она мне напоминает, вот только что, не могу понять. Устал я, на самом деле, сильно устал, но расслабляться еще пока нельзя. У меня Вареньку на качелях качает, а все потому, что досталось ей намного серьезней, чем мне. Я-то что… Война — моя работа, хоть и дембельнулся, но все равно, я же офицер, а офицеров бывших не бывает. Вот Вареньку приложило так, что непонятно, как выдержала все это вообще. — Нет! Нет! — вскрикивает любимая сквозь сон, и я спешу к ней, чтобы обнять и успокоить. Открываются такие родные глаза, сейчас полные ужаса. — Ров приснился? — тихо спрашиваю я. — Нет, — качает она головой, всхлипывает и начинает рассказывать. Действительно игрались — вешали и обрезали веревку, были такие забавы у фрицев, я читал. Ну а потом и ров этот был, оказывается. Уничтожение, значит. Хотя я не помню, чтобы такое делали и со славянским населением, но, если сжигали в амбарах, почему не могли и в ров покидать? Вот и я о том же… Приснилась моей милой эпопея ее тела, значит. Странно, я считал, что такого уже не будет, давно же не было… — Как думаешь, из-за чего мог присниться этот сон? — тихо спрашиваю я дрожащую девочку. — Н-не… — она осекается и задумывается, как-то очень легко выходя из истерики. — Адреналин, Сереженька, — отвечает она мне. — И ласка еще, а потом ласка пропала и… Понятно все. Дети мы, на самом деле, вот Варенька моя ребенок. Ей очень плохо без женских ласки и тепла, а меня просто не хватает, потому что у меня ровно такая же проблема. Сейчас надо мою милую переодеть, наверное, если не выдержала, но прямо сейчас я проверять не буду: это ничего не изменит, а плохо ей так, что лучше ничего не трогать. Стук в дверь отвлекает меня от мыслей. Рефлекторно прихватив винтовку, подхожу к двери, открывая ее. На оружие я скорее опираюсь, чем кому-то угрожаю: усталость нарастает будто сама по себе, но я должен держаться. Ради Вареньки держаться! — Здравствуйте, меня послали помочь, — за дверью обнаруживается девушка лет двадцати, одетая в платье, более похожее на униформу. Увидев мой взгляд, она даже шаг назад делает: пугаю я ее сейчас. Понятно, что пугаю, устал я да любимая не пойми в каком состоянии. — Не думаю, что вы нам сможете помочь, — горько произношу я. — Разве что скажете, где еды заказать можно и попить, лучше всего сладкого вина. — А девочке разве не нужна помощь? — удивляется эта незнакомка. — Ей нужно, чтобы ее не трогали, — вздыхаю я и, не закрывая дверь, возвращаюсь к опять задрожавшей Вареньке. — Ой, вы истинные, да? — удивляется эта неизвестная помощница. — Я вам сейчас обед принесу! — обещает она и куда-то уносится. — Тише, маленькая, тише, — глажу я любимую, которой совсем не весело. — Все будет хорошо. Варя показывает, что не может говорить, но я целую ее, отчего она успокаивается. Понятно мне, что происходит, но сделать ничего нельзя. Совсем тут ничего не сделаешь, на самом деле, поэтому только уложить мою хорошую, покрепче обнять, и пусть спит. Одно мне ясно: Вареньку одну оставлять совсем не вариант, значит, все телодвижения у нас пока откладываются. Тут еще нужно учитывать: дети в школе запуганные, значит, может сердце поплыть или еще чего веселого, а у нас ни укладки, ни стетоскопа банального нет. Ну да с этим разберемся, когда Варенька в себя придет, потому что сейчас она у меня в приоритете. Тут появляется давешняя девушка, а перед ней по воздуху летят два подноса, уставленные тарелками, но Варя не реагирует, да и я уже тоже. Все мои силы уходят на то, чтобы максимально обнять любимую. — Вот, вы поешьте, — предлагает нам незнакомка. — А если что нужно будет, тут вот колокольчик… — Спасибо, — нахожу я в себе силы поблагодарить. — Мы чуть попозже поедим. — Совсем, знать, тяжко, — вздыхает она, покидая нас и аккуратно прикрывая за собой дверь. А я понимаю: надо встать и покормить Вареньку. Пока еда теплая, надо покормить мою милую, ибо микроволновки тут нет, разогревать не на чем. Осторожно погладив Вареньку, я встаю, чтобы разобраться с едой. Двигаться мне надо быстро, ибо дрожать начинает моя милая. Ну да, судя по ее рассказу… Не должно это ей сниться, тело мертво было! То есть с нуля жизнь начинать должна, а она нет, что-то помнит, и хорошо бы что-то хорошее! Взяв тарелку со щами, я усаживаюсь рядом с любимой. Вопрос о том, с ложки кормить или нет, вообще не рассматривается, у нее слабость, и сильная — она сама просто не сможет. Проблем я в этом не вижу, да и интимным процессом, как некоторые, не считаю. Мне нужно покормить ребенка, который сейчас — моя самая любимая девочка, и я ее покормлю, потому что так надо. ---------- Глава тринадцатая Глава тринадцатая Варя Сон был длинным и очень страшным. Я даже не представляла, что делали каратели на нашей земле. Ту девочку, которой была я, хотели изнасиловать, но она как-то извернулась и ударила зверя прямо туда, за это ее долго били плеткой, вот откуда следы на мне, а потом принялись вешать. Вешали, веревка обрывалась, я падала… Ко рву меня притащили за волосы, потому что ноги отказали от всего, что со мной делали, и просто зашвырнули туда. Я дрожу, сильно дрожу, потому что пережитое во сне не позволяет мне адекватно воспринимать реальность. Сейчас я совсем не Варвара Никитична, я запуганная девчонка, которой очень страшно. Только Сережины руки дают мне покой, а стоит ему отойти — и я чувствую колючую веревку на своей шее. Это невозможно рассказать, даже объяснить… Теперь я, наверное, буду бояться спать. — Все хорошо будет, — говорит мне Сережа, садясь рядом с тарелкой. Он приподнимает меня еще сильнее, отчего голова немного кружится, и просит открывать ротик. У него это так нежно получается, так ласково, что слезы сами бегут из моих глаз. Зачем со мной такое сделали? Почему Смерть поместила меня в тело так жестоко замученной девочки? Нет у меня ответа, совсем нет, но это просто невозможный садизм. Я послушно ем, не раздумывая и стараясь сохранять тактильный контакт с Сереженькой, потому что без него, кажется, и дышать не могу. Очень страшным оказалось то, чрез что прошла совсем юная девочка. Настолько страшным, что и моя психика непонятно на чем держится. Меня опять качнуло в сторону малышки, я очень хорошо понимаю это, но ничего не могу сделать. Да и не хочу, честно говоря, потому что со мной рядом Сережа, он точно сможет меня защитить от всего. — Сейчас щи доедим, — мягко говорит мой любимый. — А потом и сладкого, чтобы улыбалось моей милой. — А можно мне хлеба… нашего? — тихо спрашиваю я, обнаружив, что пока говорю шепотом, все вроде бы в порядке. То есть нет ни заикания, ни чего-то другого. — Можно, моя хорошая, можно, — вздыхает Сережа, гладя меня. — Сейчас дам. И он действительно дает мне в руку кусочек нашего пайкового хлеба, который я сразу же засовываю в рот. Чуть кисловатый вкус, привычный уже, можно сказать, избавляет меня от легкой тошноты, а еще дарит ощущение, как будто мы среди своих. Сережа, убедившись, что я поела, очень быстро уничтожает свою порцию — минуты за три, только ложка мелькает, а потом садится рядом, принимаясь гладить меня. Я цепляюсь за его руку, прижимаясь к ней щекой. Что с нами будет? Я не знаю, чего мне ждать, да и окружающее пространство не фиксирую, только почувствовав, что Сережа тянет с меня штаны. Зачем он это делает, я понимаю, зажмуриваясь — сразу же накатывает страх. Учитывая сон, меня действительно надо переодеть, чем и занимается любимый, меняя и белье. — Будет возможность — постираемся, — говорит он мне. — Я пока на тебя свои запасные надену, хорошо? — Хорошо, — киваю я. Меня, конечно, лучше бы помыть, но пока никак. Кто знает, как я отреагирую на полное обнажение. — Вот, матушка, — слышу я голос в коридоре. — Истинные они, но девочке плохо, да и мальчик неведомо на чем держится… — Воины, помню, — вторит ему голос постарше. — Дай им полежать спокойно. — Да, матушка, — подтверждает первый, девчоночий голос. Все стихает, а я снова уплываю в дрему. Но я не хочу! Не хочу этих страшных, просто жутких снов! Что мне делать? Сережа меня обнимает, отчего на душе вдруг становится очень спокойно. Как врач, я понимаю, что нужно делать, но сосредоточиться на этом не могу, потому что сейчас я просто ребенок. И сделать что-либо сейчас я не могу, мне просто страшно, и все. Кажется, стоит отвернуться — и сразу же в дверь и окно полезут фрицы. От этого ощущения я тянусь к гранате, выложенной Сережей на стол. — Дай, пожалуйста, — прошу я любимого. — Возьми, — любимый все понимает, глядя, как я прижимаю гранату к груди. Он вздыхает, а мне так хоть немного спокойнее делается. Что происходит вне нашей комнаты, мне не слышно, отчего создается ощущение, что всех уже убили, остались только мы с Сережей. Настроение катится в пропасть, и я опять плачу. С одной стороны, я понимаю почему, но с другой… Как заколдовали, честное слово. Наверное, выгляжу я как Несмеяна на картинке, отчего мне не очень комфортно. — Смотри, Авдотья, — снова слышится чей-то голос от двери. — Воины они, в своей одежке оставшиеся, значит, только оттуда, а Марья… — Я понимаю, Степанида, — второй голос не слишком молодой, а затем я слышу стук в дверь. Меня заслоняет Сережина спина, а я сама прячусь за ним, просто сворачиваясь в клубочек. Я не хочу видеть мою смерть! Не хочу! Пусть они все уйдут! Не надо! Я уже почти в истерике, когда слышу пораженный вздох, и вдруг… Меня берут на руки. Бережно-бережно как-то на руки берут, как малышку, ласково обращаясь, только слов я не разбираю, потому что вначале очень страшно. — Маленькая моя, да кто ж с тобой такое сотворил… — голос полон нежности, от него хочется расслабиться, но я не могу: страшно мне. — Известно кто — фрицы, — вздыхает Сережа совсем рядом. — То не фрицы, — произносит эта ласковая женщина, прижимая меня, кажется, к груди. — Степанида! — зовет она. — Что, Авдотья? — появляется тот, первый голос. — Ты поняла чего? — Колдуна сюда зови, срочно! — требовательным голосом почти приказывает Авдотья. — Сама посмотри… — Боже ж мой! — поражается та, кого Степанидой назвали. — Потерпи, малышка, я сейчас! Я не понимаю, что происходит, но в руках этой Авдотьи страх уходит, я просто чувствую ее тепло, а она уговаривает меня потерпеть немного, как будто я маленькая, которой очень больно. Но мне не больно, мне просто страшно очень. В ее руках, как в Сережиных, страх уходит. Я отваживаюсь открыть глаза и вижу прямо перед собой круглое, какое-то очень доброе лицо с синими глазами. Именно эти глаза, будто подсвеченные изнутри, завладевают моим вниманием. Сколько в них тепла… Как-то очень необычно я себя чувствую, как будто… Даже и сравнения нет у меня. — Сейчас подлечим маленькую, — гладит меня по голове прижимающая к себе Авдотья. — И все станет хорошо. Держись, не засыпай. — Я не буду, — шепотом отвечаю ей. — Страшно спать… Мне кажется, она понимает, что со мной происходит и как этому помочь, поэтому у меня зарождается слабая надежда. Она маленьким огонечком горит внутри, постепенно разгораясь жгучим пламенем… Сергей Авдотья эта влетает в комнату так быстро, что я и хрюкнуть не успеваю. Она подбегает к Вареньке, сразу взяв на руки свернувшуюся в позу эмбриона любимую девочку. Я уже хочу отобрать, но женщина гладит меня, и я замираю. В одном ее жесте столько, что слезы наворачиваются на глаза. Что происходит? Я не понимаю, совершенно, но и ничего не делаю, потому как эта Авдотья плохого Вареньке явно не желает. — Что происходит? — спрашиваю я. — Сейчас Степанида колдуна приведет, снимет он проклятье, что на вас висит, — отвечает мне она. — Какое еще проклятье? — ответ я не понимаю. — Сложное какое-то, — произносит Авдотья, — и не нашенское… Это меня ставит в тупик. Что такое «проклятье», я себе в целом представляю, но вот дальше… Если «не нашенское», значит ли это, что любимую прокляли до появления здесь? Кто, фрицы? Они что, такое умели? Совершенно не укладывается в голове такое, просто совсем. Я пытаюсь уложить в голове информацию, когда дверь снова распахивается. На пороге появляется Степанида в сопровождении кого-то, одетого в черное. Готова еще не успевает обработать информацию, а я уже, выдернув ножи, выпрыгиваю вперед, защищая Вареньку и Авдотью. — Стой, воин! — произносит незнакомец. — Евсей имя мне, я не враг тебе и твоей любимой! — А почему в черном? — негромко интересуюсь я, следя за ним глазами. — Я колдун стражи, одежа у нас такая, — объясняет он мне, а потом делает жест рукой, и меня вдруг отпускает. Я вижу, что это не эсэсовец, потому прячу ножи, недоумевая, почему так взлетел ему навстречу. Я же спокойный обычно, что произошло-то? Он мне не угрожал, его очевидно позвали эти женщины, чтобы помочь Вареньке, почему у меня вдруг отключился мозг? — Ты страх девочки своей почуял, — объясняет мне та, что зовется Степанидой. — Любовь у вас истинная да обручены вы, вот и почуял, а это — твоя реакция. Вот это имеет право на жизнь, потому что на угрозу я всегда реагирую агрессивно: характер у меня такой, ну и учили же еще, потому, видимо, и среагировал, а колдун уже машет руками над Варенькой. Она лежит спокойно и не пугается, значит, больно не делают, а это самое важное. — Да, — вздыхает Евсей. — Не зря Марья в темницах-то оказалась, не зря. Проклятье черного страха она на детей наложила. От этого девочка могла погибнуть… интересная штука, заморская, можно сказать. Надо будет других посмотреть, вряд ли она единственная. — А точно она? — интересуется Степанида. — Она-она, — хмыкает колдун. — След свой оставила, тварь… Так что девочка пусть поспит, воину тоже сегодня лучше не гулять, а затем они уже в нормальное состояние придут, насколько это возможно для детей, такое прошедших. — Много прошли? — спрашивает Авдотья, покачивая на руках засыпающую Варю. — А вот пусть воин вам расскажет, — вздыхает колдун и стремительно выходит из комнаты. Я же смотрю в глаза женщинам и понимаю: рассказывать придется. Тяжело вздохнув, раздумываю, откуда начать. — С самого начала рассказывай, воин, — просит меня Авдотья. — Ведь если примете меня, стану я вам матерью. Наверное, просто настало время. Произнесенное с нежностью слово будит в моей душе того самого пацана, что до зубовного скрежета, до крика хотел иметь кого-то, кого можно было бы называть этим словом. Как-то неожиданно для себя я оказываюсь в объятиях этой женщины, ощущая себя не старлеем, не офицером и даже не доктором, а просто пацаном по имени Сергей… И я рассказываю. Об училище, академии, моей первой жене, о том, как воевал и как мне все надоело. О том, как пришел на скорую, чтобы остаться там навсегда. Я рассказываю о том, какое чудо моя Варенька, и вижу, Авдотья понимает, о чем я говорю. Ну а потом наша вторая жизнь, странная, как некрасивое сравнение, и о снах Вареньки, о снах, что ее чуть не уничтожили. Я говорю о том, как моя любимая сама стала воином, все-таки оставаясь детским врачом… — Настрадались дети, — вздыхает Степанида. — Марью не каждый кол примет… — Да, заигралась Марья, — кивает Авдотья, гладя меня по голове, что оказывается очень приятным. Дите я, и Варенька моя тоже, только вот от понимания этого факта ничего не меняется. Видимо, я засыпаю, потому что просыпаюсь полным сил. Рядом со мной моя любимая открывает глаза, с удивлением озираясь. Мы лежим рядом на кровати, а рядом с нами снявшая платок Авдотья сидит. Ласку и тепло ее взгляда я чувствую, даже не глядя на нее. Что происходит? Почему она так смотрит? — Не страшно, — констатирует Варенька. — Нет страха, нет симптомов сэ-эн, нет ощущения беды… Но так не бывает! — Бывает, доченька, — отвечает ей Авдотья. — Проклятье это творило все, убить вас Марья почему-то желала. Так что ты теперь перестанешь бояться. Взгляд любимой бесценен. Она смотрит на Авдотью такими глазами… Будто спрашивает: «Ты действительно меня так назвала? Я не ослышалась?» И Авдотья просто всхлипывает, сгребая нас обоих в объятия. У нее как-то получается взять нас обоих, а вот затем я совершенно теряюсь: нас обнимают, целуют и рассказывают… Авдотья говорит, что мы — очень любимые дети, самые лучшие, самые нужные, самые… Я просто не выдерживаю этих эмоций, все-таки всему есть предел, поэтому в следующее мгновение занимаюсь тем, что за мной лет с семи замечено не было — я плачу. Просто плачу в руках этой женщины, которую почему-то вдруг хочется назвать мамой. Я понимаю, что это самообман, но желание настолько сильное, что противиться ему почти невозможно. — Поплачьте, деточки, поплачьте, мои хорошие, — ласково говорит Авдотья. — Отпустите себя, сыночек, доченька, отпустите. И столько тепла в ее словах, что я просто тону в нем. Я такого никогда не знал, даже не представлял себе, что так бывает на свете. Бесконечная ласка, нежность, еще что-то, чему названия я и не знаю. Никогда раньше подобного не испытывавший, я теряюсь в испытываемых чувствах и ощущениях. Да и Варенька, судя по всему, тоже совершенно потерялась. Я впервые за много-много лет чувствую себя не маленьким, нет, я себя защищенным чувствую! Я, офицер, врач, с богатейшим именно военным опытом, чувствую себя защищенным в руках женщины, впервые осознавая, что на самом деле значит «мама». Настоящая, невесть откуда взявшаяся мама обнимает нас с Варенькой в этот самый миг. Даже потрогать можно… Мама. ---------- Глава четырнадцатая Глава четырнадцатая Варя Мама… Почему я сходу верю в то, что это мама? Я никогда никого так не звала, откуда мне знать, что такое «мама»? Но вот она обнимает меня, будто укрывает собой, и я в ее руках становлюсь просто девочкой. Обычной такой девчонкой, всю жизнь мечтавшей услышать это ласковое «доченька». Даже Сережа не выдерживает и плачет, ведь он же тоже сирота, как и я… Почему я принимаю ее, ведь я уже большая девочка… или нет? Не понимаю, что со мной происходит, хочется просто раствориться в тепле Авдотьи и чтобы так было всегда. Я очень устала от приключений, от собственного страха, от опасности. Мне хочется просто жить, лечить детей и чтобы Сережа был рядом. Неужели я так много прошу у жизни? — Успокоились немного, дети? — интересуется у нас обоих наша… новая мама. — Я уже все, — Сережа, как всегда, берет себя в руки первым. — Что это было? — Расплющило нас, любимый, — объясняю я, вытирая слезы. — Дети мы с тобой, а у нас то война, то непонятно что вообще… Но теперь-то все? А то у меня сердце после всего себя нехорошо ведет, еще с ним разбираться, а у нас даже стетоскопа нет… — Разберемся и с сердечком твоим, — улыбается Авдотья. — И с тем, что вам для лекарства нужно. А сейчас собирайтесь, если вы доплакали. — Куда собираться? — не понимаю я. — Домой, Варенька, домой, — улыбается мне новая мама, а я просто не могу уложить в голове нам сказанное. — А мы там мешать не будем? — тихо спрашиваю я, все еще боясь поверить. — Не будете, — тяжело вздыхает она. — Собираетесь? — Переодеваться надо? — понимаю я, все-таки мы сейчас в своем, а я так вообще — в Сережином. — Идите покамест в своем, дома разберемся, — гладит она меня по голове, и это так приятно, что описать свои ощущения у меня не получается. Я медленно поднимаюсь с кровати, ожидая почувствовать головокружение, но его нет. Привесив на плечо автомат, смотрю на Сережу, а он поднимает оба наших сидора и винтовку, мягко мне улыбнувшись. Почему-то мне очень хочется нашего хлеба, хоть малюсенький кусочек. Я жалобно смотрю на любимого, зная — он поймет. — Сейчас, минуту, — говорит Авдотье Сережа, раскрывая сидор и доставая нож. Отрезав три ломтя, он выдает мне хлеб, поделившись со Степанидой и Авдотьей, но себе ничего не взяв. Я уже спросить хочу, но любимый только улыбается, а я сосу этот кусочек хлеба, пахнущий дымом, как леденец, и мне становится как-то очень спокойно на душе. Авдотья пробует наш хлеб очень осторожно, улыбаясь затем. — Вот и переломили хлеб, — кивает Степанида. — Тогда я пойду, а вы устраивайтесь, мне еще много кому маму найти надо. А вы, как устроитесь, сможете лекарский экзамен сдать, Милалика ограничений по возрасту не ставила. — Интере-е-есно, — тяну я, потому что доктор в двенадцать лет — это не смешно. Но, видимо, она и не думает шутить, значит, надо будет узнать, что это за экзамен такой. — Карету сейчас подадут, — встает на ноги Степанида. Она выходит из комнаты, а я смотрю на Авдотью, потому что дальнейшие наши шаги от меня ускользают. Наша новая мама улыбается, принявшись объяснять нам обоим ближайшее будущее. Если коротко — сейчас нас отвезут «домой», где мы немного отдохнем, а потом двинемся в банк для начала, куда наши «сбережения» и улягутся, ну а потом нас оденут — трусы, носки и прочие радости жизни нам купить надо. Дальше — к школе подготовиться, тоже, правда, что имеется в виду, я не слишком понимаю, но принимаю план как рабочий. — Школа уже перестала быть и дневной, и ночной, царевна распорядилась, — объясняет нам Авдотья. — Потому каждый день домой возвращаться будете. — Какая умная царевна, — хихикаю я, отлично понимая мотив такого распоряжения — ей же тоже хочется ночевать дома. — Ну, пошли? — Пошли, — кивает обвешанный вещмешками Сережа, поудобнее перехватывая винтовку. Обещанная карета стоит у крыльца, куда ведет неширокая лестница. Судя по веренице карет — не одни мы такие умные, похоже, у кого-то в этом царстве прорезался мозг. Это хорошо. Что-то заставляет меня обернуться, увидев колышащееся поодаль марево, что меня удивляет. — Что это? — спрашиваю я маму. — А… — она вздыхает. — Это царевна осерчала, тех, кто деток бил и… нехорошее делал, велела на кол посадить. — Это правильно, — переглянувшись с любимым, соглашаюсь я. — А почему марево? — Маленькие вы еще, — улыбается Авдотья. — Не положено вам кровь и кишки рассматривать. Усаживаясь в карету, я нахожусь в некотором удивлении — о нас подумали! Не конкретно о нас, а о детях вообще, не позволяя смотреть на то, что их может испугать. Надо будет подробнее об этом колдовстве разузнать, а пока можно залезть внутрь кареты, в которую, кстати, никто не запряжен, и усесться поудобнее, разглядывая окрестности. Царский дворец ни с чем не перепутаешь. Подковообразное здание на четыре этажа вычурных форм, не знаю, как такой стиль называется. Ажурные лестницы, даже фонтан, кажется, имеется, балконы… В общем, красивое здание. Ну а раз это царский дворец, то оно и понятно. Гостиница, в которой нас разместили, стоит наособицу, дом как дом, даже скорее на красиво раскрашенный барак похожа. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку дивана. Карета начинает движение, позволяя мне рассмотреть город. Помню, в детстве разглядывала картинки в книгах сказок. Вот примерно так и выглядят дома тут. Красивые, но не высокие, как в Европе принято, а скорее пузатые, как самовары. Довольно много деревьев, улицы прямые и чистые, стража прогуливается, но праздно шатающейся не выглядит. Мы катимся по улице, на которой я замечаю надпись «Трактир», уже ожидая увидеть валяющихся, но нет, все чисто и спокойно, как в приличном ресторане. Вообще, из кареты город выглядит очень чистым и спокойным. Я замечаю гуляющих, на лицах их улыбки, в глазах нет страха совершенно. Карета движется дальше, пока не останавливается у двухэтажного высокого дома, выглядящего деревянным, хотя в такой сруб я не верю. Определить социальный статус с ходу мне не удается, да и не хочется особо. — Ну-ка, выходите, — улыбается наша мама. — Сейчас вас с Любавушкой познакомлю да с челядью нашей. Мне становится немного страшно, но пока нам ничего плохого не сделали, напротив, поэтому я беру себя в руки. Действительно, надо познакомиться и попытаться подружиться, ведь нам здесь жить. Сергей Небольшой низкий город вполне соответствует теории о своей некоторой сказочности. Надо будет посмотреть, насколько колдовство и ведовство заменяют технологии, потому что нам здесь жить. Улицы больше прямые, что не вполне обычно для средневековых городов, но со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Дом, у которого останавливается наш транспорт, выглядит срубом, но таких срубов просто не бывает, значит, бревна — это внешняя отделка «для понта». Видимо, есть в этом какой-то смысл, мне пока не понятный. Брать себя в руки тяжко, но я справляюсь, у меня Варенька, а теперь и Авдотья, получается. И их надо защитить от любых угроз, а какие здесь бывают угрозы, я не знаю. Я вынимаюсь из кареты вместе со всеми вещами, хотя винтовку бы уже куда-нибудь уложил бы подальше. К карете подбегает парень лет двадцати, в лаптях, рубахе, подпоясанной ремнем, и штанах этих местных, порты они, по-моему, называются. Он склоняется перед мамой, пока я помогаю Вареньке вылезти. — Помочь чем, барыня? — интересуется подбежавший. — Детям с железом помоги, — улыбается наша… мама. О таком быстром принятии я потом подумаю. — Видишь, у нас прибавление — Варенька и Сереженька, воины, истинной любовью связанные. — Ого! — пораженно смотрят на нас. — Чем помочь вам, воины? — Варя, отдай дяденьке автомат, — улыбаюсь я, протягивая винтовку. — Это оружие, но здесь оно не работает, — поясняю я. — Разве что как дубина. Слуга уносится вместе с нашим оружием, а я с обоими сидорами на одном плече приобнимаю Вареньку, вопросительно взглянув на Авдотью. Она кивает и идет вперед. Мы двигаемся следом, с интересом поглядывая по сторонам. Варя, несмотря ни на что, бледновата, так что ей стоит полежать. — Мама! — из дома кометой вылетает девушка лет пятнадцати, по-моему, сразу же принявшись обнимать Авдотью. — Любава, — искренне радуется наша мама. — Задушишь! Лучше познакомься с братом и сестрой… — Ой! — громко сообщает Любава, а потом переводит взгляд на нас, и мне приходится давить желание убежать: такой у нее жадный взгляд. Девушка сразу переходит от мамы к нам, принявшись обнимать так, как будто год не видела. От ее искренней радости даже слегка не по себе становится. Ведь она нас не знает, а счастьем просто заливает все вокруг. Это очень необычно, ну и подкупает, конечно. — Варенька и Сереженька пришли из очень страшного места, Любава, — произносит наша мама. — Да еще и прокляли их обоих страхом, как только выжили… — Поэтому они в своем остались, — понятливо кивает наша, получается, сестренка. Я бы в детстве за такое душу бы продал. — Пойдемте-пойдемте, мои хорошие, — ведет она нас внутрь дома, а я от ее напора вообще ничего не соображаю. — Сейчас баньку истопим… — Нельзя нам баньку, — тяжело вздыхаю я. — У Вареньки сердце подводит, баня ей опасна, а мы друг без друга не можем. — Истинные⁈ — ошарашенно спрашивает маму Любава и, получив кивок, только охает. — Ничего себе… И обрученные небось? — Обрученные, — киваю я, погладив Вареньку. — Сердечко вылечит лекарь, — задумчиво произносит наша сестра. — Мамочка, может, лекаря кликнуть? — Пока никак, — хмыкает Авдотья. — Лекари нынче на Милалику нарвались, потому почти не осталось их. — Мне бы стетоскоп, хоть послушать… — объясняю я, но меня явно не понимают. — Тогда будем вас в купели, как малышей, — хихикает Любава. — Пойдемте-ка в дом. Внутри дом выглядит как на картинах о «жизни до царя» в дворянских семьях. Большая гостиная, лестница, больше комнат с ходу не видно. Гостиная же убрана в голубых тонах, что выглядит красиво и спокойно, сразу же настраивая на миролюбивый лад. На укрытом скатертью столе толпятся чашки, тарелки с чем-то, отсюда мне не видным, варенье в вазочках… — Сейчас Потап самовар принесет, — сообщает Любава, — почаевничаем, а там и решим, что делать будем. — Сережа, а можно… — Варенька смотрит на меня жалобно, но я понимаю, о чем она попросить хочет. — Помнишь, тетя Зина такое делала, ну, когда… Я помню, родная, все я помню. Я улыбаюсь моей любимой девочке, сразу же заулыбавшейся в ответ, а сам думаю, как объяснить это ставшим нам близкими людям. Решаю, в конце концов, сказать прямым текстом. — Там, откуда мы пришли, — начинаю я свои объяснения. — Идет война. Страшная война, одни… существа убивают людей только потому, что они существуют. Мы были на стороне тех, кого… Однажды Варенька попробовала сладость, принятую там, вот она и просит меня. — Хочу отпустить, — объясняет в свою очередь Варенька. — Почувствовать и закрыть ту страницу навсегда. — Это понятно, дети, — мягко произносит Авдотья, пока Любава просто ошарашенно хлопает глазами. — Что нужно-то для этого? — Масло и сахар, — отвечаю я, развязывая сидор. Я достаю буханку, точно зная, что еще три у нас есть, вынимаю нож и начинаю резать душистый фронтовой хлеб. Запах такого хлеба, как и он сам, Любаве явно незнаком, поэтому она смотрит удивленно, а Авдотья ставит передо мной масленку и целую сахарницу, полную белого песка. Мне только и остается сделать наш воспетый в рассказах дедов десерт. Тот самый, что попробовала моя Варенька совсем недавно — и будто тысячу лет назад. Тот, от вида которого дети в партизанском отряде устроили радостный визг. Пусть тот мир и был нарисованным, но люди там были более настоящими, чем большинство моих знакомых в том, самом первом. Посыпав сахаром, я предлагаю угощаться, но никто не двигается с места. И Любава, и Авдотья, буквально затаив дыхание, смотрят на то, как ест этот бутерброд Варенька. Сколько счастья на лице моей любимой. Странно, мы повоевали всего ничего, а и для нас, как и для наших дедов и бабушек, хлеб с маслом и сахаром умудрился стать символом. Вот как так? Приносят самовар, а мы все наслаждаемся этим символом, медленно осознавая — войны больше нет. Какой бы лубочной она ни была, она была и убить нас там могли в любой момент, поэтому сейчас мы с Варенькой отпускаем войну из наших сердец. Я будто физически ощущаю, как меня покидает напряженное ощущение боя, а Варенька вдруг тихонько начинает петь: «Ой туманы мои, растуманы…» Звонко и как-то ласково звучит ее голосок, выводящий слова песни-гимна партизан, а мамочка вытирает слезы. В этот момент я полностью осознаю: Авдотья — наша мама. Настоящая мама и навсегда. Мама, чьи дети вернулись с войны… ---------- Глава пятнадцатая Глава пятнадцатая Варя — Воин Варвара и жених ее, воин Сергей, — записывает писарь. — Общее состояние — три тысячи монет золотом. — Откуда столько? — удивляюсь я, на что Сережа принимает виноватое выражение лица. — Ну, помнишь, фрица толстого взяли? — интересуется он. — Ну вот я на память сотню рейхсмарок заначил у него. Сувенир, значит, а деньги это тогда были большие. Ну а сдать нашим не успел — нас сразу отдыхать послали, помнишь? — А-а-а! — доходит до меня. — И еще у нас наградные были, да? — Были, — кивает любимый. — Видимо, это и есть тот самый пересчет… Нам выдают местный заменитель кредитной карты — палочку сантиметров десять длиной с цветовой сигнализацией баланса средств на счету и мешочек кожаный, «кошель» называется. Видимо, для расчетов там, где палочку не принимают. Мама и Любава ждут нас, сидя в удобных креслах и чему-то улыбаясь, при этом сотрудники банка очень вежливы и предупредительны, что наводит на мысли. Муж Авдотьи и отец Любавы погиб, когда девочке было пять лет, и с тех пор наша мама никого в дом не приводила: очень любила его, даже мертвого. Это, конечно, достойно уважения. Поэтому она, наверное, понимает нас с Сережей. А может, потому, что просто хороший человек. Сегодня мы двинулись за покупками. Весь арсенал остался дома, то есть у нас с собой только ножи, но мама говорит, что преступности почти никакой нет, а нападать на нас дурных нет. Торговые ряды выглядят рынком. Привычным таким рынком, с одной стороны лавочки, с другой — прилавки, в общем, ничего особо интересного. Торгуют, правда, всем чем угодно, но у нас четкий план. Любава, рассмотрев то белье, которое у меня в наличии, то есть армейское, слегка перешитое, пришла в ужас. Теперь мы идем к белошвейкам. То есть именно с них начнем, ну и дальше пойдем… Белошвейки шьют трусы и прочее белье, а готового здесь не бывает, потому сошьют конкретно на нас. Очень меня интересует процесс обмера и примерки, учитывая, что разлучать меня с Сережей нельзя. Это, кстати, сегодня обнаружилось — мне постоянно нужен с ним тактильный контакт сохранять, иначе страх возвращается. Ну, или быть обнимаемой мамой. А вот с Любавой это не работает, так что из банка, выглядящего каменным одноэтажным приземистым домом серого цвета, мы выходим под ручку. Я одета в полученное при появлении в этом мире, жених мой тоже. Но медали на груди, конечно же, как же иначе? Мы отпустили войну, хотя мне до сих пор интересно, почему мы, во-первых, туда вообще попали, а во-вторых, отчего меня пытались сломать, а для Сережи это все было намного проще? Неужели только потому, что он офицер? Или же тут какая-то загадка… Надеюсь, однажды я это узнаю. — Ваши деньги, дети, это ваши деньги, — отказывается мама, когда Сережа хочет отдать ей расчетную палочку. — Вырастете — вам пригодятся, а сейчас вы мои дети. Что это значит, я поначалу не понимаю, но затем осознаю… Мне немного странно, но все необходимое нам именно что покупают, оставив деньги нам, как шутит Любава: «На булавки». Надо будет разобраться с покупательной способностью, ну а пока мы доходим до белошвеек. Их мастерская представляет собой небольшой дом с комнатами, где и заказывают продукцию, насколько я понимаю. Белого цвета стены как будто намекают на то, чем здесь занимаются. — Раздеваться нужно будет? — обреченно спрашиваю я у мамы. Мне некомфортно раздеваться на людях, да и в принципе… Оставил свой след мир, где мы побывали, оставил. Поэтому мамочка меня очень хорошо понимает. Не чинясь, она обнимает меня, улыбнувшись. — Не нужно, Варенька, — ласково говорит она, затем кивнув ожидающей нас женщине в бежевом закрытом платье. — Обмер только вместе, истинная любовь. — Ого! — явно не может сдержаться белошвейка, а затем приглашает нас с Сережей следовать за ней. Раздеваться действительно не надо, нас обмеривают каким-то обручем, попросив сначала любимого, затем меня встать внутрь, а затем подняв его до талии и опустив обратно. Белошвейка говорит, что это колдовство такое специальное, потому что людям некомфортно где попало трусы снимать. С этим я больше чем согласна. Белье нам привезут завтра прямо домой, что заставляет улыбаться такому сервису. После белошвеек нам нужно купить одежду. Вот тут меня ставят в тупик, потому что, оказывается, в Тридевятом нет смены времен года. Царство, можно сказать, разделено на климатические зоны, в каждой из которых ровно одно время года. Вот это с ходу в голове не укладывается, но Любава говорит, что в школе нам расскажут, хотя сама она учится не в ведовской школе, а в какой-то другой. — А может, и нас в другую? — интересуюсь я, потому что первое впечатление у меня не очень. — Нельзя уже, — качает головой мама. — Дар у вас раскрывается, а столица нам нравится, другую строить никому не хочется. Получается, не такой уж и безопасный у нас дар. Интересно, надо будет подробнее об этом узнать, ну а пока нужно купить школьную форму, мне набор платьев, потому что я девочка, а Сереже одежду более-менее по вкусу, хотя он, по-моему, хочет ходить в своей. Ну в той, которую мы на НКВДшном складе нашли. И тут оказывается, что мамочка об этом не забыла. — Мастер, — зовет она портного, вытаскивая на свет, я даже не понимаю откуда, форму. — Вы можете построить что-то подобное? — Интересная одежда… — задумчиво произносит старичок в характерной такой кожаной жилетке и таких же штанах. — Это из родного мира моих детей, — объясняет ему мама. — В минуту, когда им некомфортно, они предпочитают свое, но у нас другие правила приличия. — Штаны девушке действительно… — вздыхает мастер, обещая затем подумать. Здесь девушкам и девочкам носить штаны считается неприличным, причем более неприличным, чем голой на улицу выйти, что мне не очень понятно, на самом деле. Сережа мрачно шутит об удобстве пользования, а я понимаю, что шутка может и не оказаться таковой, не зря же у меня только платья да юбки? Впрочем, от портного, оставленного в глубокой задумчивости, мы уходим спустя час. — А сейчас куда? — интересуюсь я. — Прогуляемся к «обережным», — отвечает мне мама. — Вы, конечно, великие воины, но обереги — это ваша безопасность, поэтому они необходимы. Тут я полностью согласна: все, что служит нашей безопасности, нам абсолютно точно надо. Сергей Варя оттаивает, это заметно. Учитывая тепло мамы и заботу Любавы, это неудивительно. Они дают нам почувствовать себя детьми, по-моему, это просто бесценно. Я за них, если нужно, все царство корнями вверх переверну, что тоже логично. И вот с деньгами этими… нам просто дали понять, что наши деньги должны остаться у нас, а обеспечивать детей должны родители. С одной стороны, это тяжело принимается, но вот с другой… Торговые ряды напоминают вещевой рынок, коим и являются на самом деле, с другой стороны — в старых фильмах-сказках так показывали места торговли, так что можно сказать, что все знакомо. Ну и ведут нас правильно: белье, одежда, все остальное. Учитывая наличие колдунов, существование оберегов вполне логично. В нашем случае еще и правильно, потому что с дураками на Руси никогда дефицита не было. Идем мы, значит, куда ведут, и тут я вижу до боли знакомую символику — теща чай пьет. Символику Гигиеи так называют. Не узнать эту символику просто невозможно: сколько лет она у меня в петлицах светилась-то. В первый момент этот знак на белого цвета здании вызывает понятные ассоциации с аптекой, поэтому я поворачиваю в ее сторону — нет у нас с собой медикаментов, только индивидуальные перевязочные пакеты. — А что здесь, аптека? — решаю я уточнить. — Нет, — качает мама головой. — Тут экзамен принимают на подтверждение звания лекаря. Милалика наша придумала, как сделать так, чтобы подтасовать невозможно было. — А если не сдают, тогда что? — интересуюсь я, сделав еще шаг по направлению к зданию. — Плетей дают и звание отнимают, — пожав плечами, отвечает она. — Плетей — это по попе? — живо интересуется Варенька и, увидев кивок мамы, останавливает меня. — Сережа, стой! Кто знает, что там за экзамен, а по попе я не хочу, мне хватит. — Тебе точно хватит, — киваю я, разворачиваясь в противоположную сторону. — Постойте, дети, вы же лекарями были? — переспрашивает мама, затем решительно отправляясь к крыльцу. — Были, — киваю я, обнимая прижавшуюся ко мне Вареньку. — Да только мы человеческую медицину знаем, а тут кто знает. Но мама уже общается со стражником. Суть-то простая — мы дети, потому самозванцами быть не можем, и по попе нам в случае чего не положено, а попробовать силы — мысль хорошая. Стражник внимательно маму выслушивает, а потом достает какую-то коробку. Я подхожу поближе, чтобы оценить степень угрозы, но в коробке обнаруживается блюдце и яблоко, по ободу его бегающее, как в сказках. Если исходить из сказок, это средство связи, то есть ответственное лицо запрашивает инструкции, так как не может решить проблему самостоятельно. Логично, ничего не скажешь. Интересно, почему мама настаивает? Есть два варианта: первый — хочет проверить мой рассказ, второй — хочется ей. Лучше, чтобы второй вариант был, потому что доверие, особенно в нашем случае, штука очень хрупкая. — Школьники? В своем мире лечили? Пусть попробуют, лекарей у нас считай что и нет, — слышится знакомый голос из блюдца. Хорошо знаком мне этот голос — это царица местная, которая Вареньку несла. Вот то, что обратились к ней напрямую, наводит на мысли. Тем временем она подтверждает, что «карательных мер» не будет, причем именно такими словами, отчего я улыбаюсь — очень это наше выражение, значит, не только парень тот, но и царевна, видимо, от нас пришла, а это уже отличная новость, потому что экзамен тогда основывается на информации нашего мира, а не на здешнем колдовстве. — Можете попробовать себя, — кивает стражник. — Царица добро дала, значит, бить не будут. — Ну что, дети, попробуете? — улыбается наша мама. — А почему бы и… да? — переглядываюсь я с кивнувшей Варей. Тут могла бы возникнуть следующая проблема — нас разлучать нельзя, но оказывается, что случай у нас неуникальный, поэтому приводят нас в кабинет, разделенный перегородкой с дырой посередине, чтобы прикасаться друг к другу могли. Выдают лист бумаги с заданиями, камень какой-то и палочку. — Каждое задание имеет четыре варианта ответа, — объясняет стражник. — Прикладываете камень к вопросу и палочкой отмечаете правильные ответы. Одна ошибка, и все. — Логично, — киваю я. — Наша ошибка — это чья-то жизнь. — Хорошо, что вы это понимаете, — на меня смотрят с уважением. — Прошу, начинайте. Ограничение по времени, кстати, тоже зверское — особо подумать не успеешь. Но я вчитываюсь в вопросы и начинаю улыбаться. Не о чем тут думать — тыкать надо. Вопросы относятся к курсу эдак третьему-четвертому, ну и общие: с чего начинается обследование? Как определить, что лечить? И прочие радости. То есть большей частью ориентированы на первичку: диагностика, первая помощь, да и все. Ничего специального в них нет, так что и боялись мы зря. — Фельдшерскую подготовку напоминает, — отчетливо хмыкает Варенька. Это она права, большей частью вопросы касаются того, чем фельдшер на скорой занят, а докторских — по болячкам — довольно немного. Однобокий экзамен какой-то. Надо будет повнимательнее колдовскую часть изучить и предложить переделать этот экзамен в сторону ГОСов. Но пока я довольно быстро прохожу простой тест до самого конца. — Да, — комментирую я. — Не бей лежачего. Отложив камень, жду, что будет дальше. Варенька, судя по всему, отстает от меня на чуть, а затем оба камня издают мелодичный звон. Входит стражник, смотрит на два окрашенных в зеленый цвет листа бумаги и тяжело вздыхает. Я его понимаю: пришли двое детей, сдали ГОСы, не отходя от кассы, — и что с ними теперь делать? — Опять царице звонить будете? — вежливо интересуюсь я. — Хоть не было такого никогда, — отвечает мне стражник. — Но свое лекарское звание вы подтвердили, а о возрасте в Уложении ничего не сказано. Что эта фраза означает, я сразу и не понимаю, но затем стражник выдает Вареньке и мне по перстеньку маленькому, с символикой Гигиеи, значит, сообщив при этом, что этот перстень подтверждает наш статус, давая права лекарей. То есть фактически диплом мы получили, что уже интересно. Что это значит, правда, будем выяснять по ходу пьесы, потому что пока все непонятно. Мама улыбается, она в нас не сомневалась, но… Ей-то это зачем было нужно? Нужно же для чего-то было, я же вижу! Интересная загадка… ---------- Глава шестнадцатая Глава шестнадцатая Варя Стоит нам выйти, и я сразу же наседаю на маму. Очень мне интересно, почему она настаивала на том, чтобы мы проходили это подтверждение. Хотя страшно было, конечно, потому что мысль о том самом наказании вызывает… вызывает, в общем. Сердцу моему такие опыты точно не нужны. — Мамочка, а почему все-таки? — не унимаюсь я. — Вы были лекарями, доченька, — объясняет мне мама, пока мы идем дальше. — Да и сейчас вы всей душой стремитесь исцелять, что для воинов не очень обычно, именно поэтому. Ну и в царстве внезапно стало очень грустно с лекарским делом, много самозванцев выявилось. — Это хорошо, что выявилось до трупов, — комментирует Сережа, и я тут с ним согласна. — Вот сейчас мы еще и к мастерам зайдем, — продолжает мама. — Обскажете им подробно, что вам нужно для того, чтобы исцелять, сделают они вам удобный инструмент. — Но мама, мы же только людские методы знаем, а колдовские пока нет, — возражаю я. — Научитесь, какие ваши годы, — улыбается она нам. И я понимаю нашу мамочку — лучше лечить, чем воевать. И предвкушение уже появляется… Нас ведут к колдунам, к мастерам и к обережникам. Перстень нас, конечно, защищает, потому что лекари на Руси совершенно защищены самой сутью своей профессии, но дураков полно. Медикаменты еще нужны да разобраться, что кроме диагностики мы можем в полевых условиях? Интубнабор, кислород, что еще? Погрузившись в размышления, не замечаю, когда мы доходим до мастеров, которые от вида двенадцатилетних лекарей сильно удивляются примерно до третьей стадии, но помочь готовы. И тут вступает Сережа, быстро объяснив, что такое стетоскоп, как он устроен, затем пройдясь по оборудованию скорой. Тут возникает еще одна проблема — лекарни, в смысле больницы, как таковой нет. Этот вопрос нужно обдумать, потому что полевые условия далеко не всегда хороши. — Мамочка, понимаешь, мы же экстренники, — пытаюсь я объяснить, пока колдуны и мастера трудятся вместе с Сережей. — Что это такое? — удивляется она. — Это когда срочно нужна помощь, — рассказываю я. — Приезжаем мы, делаем так, чтобы жилось и дышалось, а потом доставляем в больницу, где и лечат. А если больницы нет… — Я подумаю, — отвечает мне мама, с интересом разглядывая то, что объясняет Сережа. Жениху удается объяснить, как выглядят наши основные инструменты, а колдуны сразу же выдают прямоугольную пластину, на которой отображается работа сердца с его проекцией, то же в отношении легких и других органов. Эдакое УЗИ прямо вот так. Жалко, что кардиограф тут не сделаешь. Просто принцип незнаком, хотя электричество вроде не запрещено, а идти с самого начала мы просто не выдюжим. Так что будем работать с тем, что есть. Примечательно, что для этого УЗИ вовсе не обязательно раздевать пациента, поэтому мы его испытываем сразу же на месте, приложив ко мне. Мне отсюда не видно, но Сережа разглядывает очень внимательно, хмыкнув в конце. Он складывает пластину, погладив меня по голове, но молчит. — Дома в зеркале увидишь, — объясняет он мне свое молчание. — Я могу ошибаться, но, по-моему, рассосется. — Ладно, — киваю я, соглашаясь с этим планом. — Пошли дальше, — командует мамочка. — Нам еще много где побывать нужно. Она права, поэтому мы продолжаем наш путь. Нужно обереги на все случаи жизни купить и в аптеку зайти — медикаментами затариться. Но сначала обереги, конечно, от физического урона, от какого-то ментального нападения, от ядов еще… С нами работают аж два мастера, медленно, но верно делая нас похожими на новогодние елки. А еще есть и ручные обереги, позволяющие контролировать, например, пищу… Такое ощущение, что не в школу идем, а на войну, честное слово. — Рисковать не будем, — объясняет мне мамочка. — О ведовской школе разное говорят. — Так вроде ж меняется все? — удивляется Сережа. — Или врут люди? — Может, и не врут, — улыбается она. — Но рисковать не будем. Мне такой подход нравится — незачем рисковать. Кроме оберегов нам еще учебники нужны, наверное, но тут Любава сообщает мне, что книги все школа выдает. Очень хороший подход, на самом деле, значит, этот момент можно вычеркнуть. Остается у нас только аптека, потом домой, потому что завтра нам в школу к восьми, и в четыре будем уже дома. Школа перестала быть интернатом, что меня лично очень радует: интернатов я наелась на всю жизнь, да и Сережа мой тоже. Детский дом, училище, казарма… в общем, наелись мы. — С оберегами решили, — отмечает мама в списке, который у нее с собой. — Инструменты вечером доставят, аптека еще! Вот в аптеке, выглядящей вполне привычно, начинаются пляски: аптекарь нас не понимает. Откуда ему знать, что такое «цефазолиновая группа» или «блокатор ЦОГ»? Мы с Сережей начинаем объяснять, и на прилавке появляются коробочки, порошки, корешки и микстуры. Здесь они называются общим словом «снадобья», при этом известные нам частично отсутствуют, но аптекарь тщательно записывает и названия, и что именно делают те или иные препараты, даря надежду на то, что все будет рано или поздно. Наперстянка, кстати, есть, только правильную дозировку посчитать. В общем, из аптеки мы вываливаемся, когда уже вечереет, измотанные, но довольные. — Пошли домой, — предлагает Сережа. — Нам все это дело еще в укладку пихать в привычном объеме. Кислород здесь есть, его производит прозрачный камень в ладонь шириной, «Амулет Велеса» называется, ну а трубки и маски нам мастера сделают. То есть, в принципе, к любым неожиданностям мы готовы. Кожевенник буквально за час сотворил вполне привычную укладку и даже красный крест на ней нарисовал. У сумки есть амулет специальный, снижающий вес ее в два десятка раз, отчего я чуть ли не прыгаю. Кто таскал тяжеленный ящик с медикаментами, тот меня поймет. Вот так, закупившись всем, чем нужно, мы и отправляемся домой. Стетоскоп, правда, без диафрагмы — просто воронка, но и это хлеб, а моих пациентов все равно воронкой слушать удобнее, так что проблема, если что, только у Сережи будет. Он, правда, проблему совсем не видит, поэтому я успокаиваюсь. Так мы и отправляемся домой, где нас уже ждут все наши покупки, доставленные прямо домой, что, по-моему, очень удобно. Остается теперь все это только собрать и уложить, чем мы сейчас и займемся. Сергей Дома занимаемся сортировкой вещей и укладкой, а я размышляю на тему того, что царевна наша явно с питерской медицинской школой дело имела, а это, получается, не только родная военно-медицинская, да еще, может, юристы. Впрочем, это не так важно, потому как мы уже подтвержденные местные врачи в двенадцать лет, кому рассказать… Ладно, нужно разобраться с медикаментами и сложить укладку, чует мое сердце, нам пригодится, учитывая, как детей в этой школе пугали. — Кислородный амулет с бебихами отдельно положим, — сообщает мне Варенька. — Как и местную вариацию амбушки. — Возражений не имею, — откликаюсь я, всовывая снадобья на соответствующие привычные места. — Ампул у нас нет, значит, только на оральных? — Ректально еще можно, — комментирует любимая, я хихикаю, пытаясь представить эту помощь. — Как бы не выдали вторичку на «ректально», — напоминаю я Вареньке о специфике школы. Это ее, пожалуй, озадачивает, но тут она права — вариантов действительно нет: или в рот, или в противоположное отверстие. Воображение рисует жевание корешка тем самым местом, отчего некоторое время я не могу ничего складывать. Варенька интересуется причиной веселья, я объясняю, после чего мы ржем уже вдвоем. На деле, конечно, не все так весело и готовыми надо быть к чему угодно. Это мы как раз понимаем оба. — Правильно вы подтверждение прошли, — кивает Любава, глядя на наши сборы. — Мама такое чует. — Так заметно? — интересуюсь я, распределяя и обереги. — Еще как! — хихикает сестренка. — Я половину слов, которые вы говорите, не понимаю. — Да, весело, — киваю я. — Кстати, любимая, глянь-ка на себя в зеркало. Варенька понимает, что я имею в виду, и, схватив пластину артефакта, идет разглядываться. Я же понимаю, что сегодня же моя любимая будет заниматься разглядыванием всех членов семьи. Это правильно, ибо профилактика. Нет у нас никого дороже Любавы и Авдотьи, нашей мамы, потому они первыми и попадают в прицел распоясавшегося доктора. Не думаю, что кто-то будет возражать. — Может, и рассосется, — задумчиво произносит моя хорошая. — А может, и нет… В общем, осторожно надо будет со стрессами. — То есть обходимся без стрессов, — хмыкаю я. — Договорились. — Что случилось, доченька? — сразу же реагирует наша мама. — Сердцу приключения хорошо не сделали, — откликается Варенька. — Возможно, есть колдовские пути исправления, но мы их пока не знаем. — Не знаем — спросим, — сообщаю я, задумавшись о том, есть ли вообще здесь врачи. — Если будет у кого. — Думаю, будет, — уверенно говорит моя любимая, переходя от себя ко мне. — М-мать! — комментирует она. — Ушиб мозга? — интересуюсь я в ответ, ибо тут для меня сюрпризов нет. — Не только… — Варенька лезет обниматься. — Но уже все зажило… То есть у пацана тоже сюрпризы были, ну это как раз ожидаемо, а вот факт того, что все зажило — радует. Потом узнаю, что именно имеется в виду, а пока натравливаю ее на маму с Любавой. Пока Варенька занята, вдумчиво перебираю инструментарий, думая о том, что мы будем делать, если сами не справимся. Так ничего и не придумав, закрываю сумку. Подходит время позднего ужина, что меня радует. Надо сегодня хорошенько отдохнуть, потому что первое впечатление от школы у меня сильно не очень. Ну и учитывая историю… В общем, будем готовы, как пионеры на линейке, а сейчас — питаться и спать, спать, спать… Наверное, день был слишком утомительным, потому что я не фиксирую ни ужин, ни момент укладывания спать. Просто падаю и отрубаюсь. Варенька, скорее всего, тоже, раз уж мы сильно связаны, так что ночь я просто не помню. Кажется, только закрыл глаза, а уже и вставать пора. Но чувствую себя выспавшимся, что приятно, ибо выспатость — самое главное для плодотворных су… дня. Я это абсолютно точно знаю, именно поэтому щекочу любимую, что ей нравится. Не везде ей нравится, все-таки двенадцать лет… О-о-о! Она же к менархе готовится! Вот чего у нее настроение скачет-то! — Мама, — обращаюсь я за завтраком к нашей маме. — Любимая готовится к своему первому разу, есть ли какой-нибудь вариант, чтобы менструация легче прошла? — Менс… что? — удивленно спрашивает наша мамочка. Буквально багровая от смущения, что для нее не слишком характерно, Варя начинает объяснять, что именно я имею в виду. Сначала иносказательно, на уровне пестиков под мои комментарии, отчего смеется, сбивается и объясняет как есть. Мамочка наша вздыхает, а Любава хихикает. — Доченька, у тебя есть оберег, — она тянется к Вареньке, показывая на тонкую цепочку на руке. — Пока он на тебе, никакой крови не будет, как и беременностей, понимаешь? — Ну, о беременности нам думать рано, — сообщаю я. — А вот менсис… Это хорошая новость. Варенька тоже соглашается с тем, что новость очень даже хорошая, а я просто улыбаюсь — есть польза от колдовства, есть. Потому что, судя по тому, что я видел, светит ей дисменорея, а так больно не будет и плакательно не будет. Кстати, о плакательно — сегодня с утра в образе новогодней елки любимая намного собранней и спокойнее себя ведет. Возможно, это обереги да амулеты работают, стабилизируя ее. Эта новость совсем прекрасная и радующая, по-моему, всех. — Значит, сейчас мы в школу, — сообщаю я. — А на чем? Автобус тут есть? — На карете отправитесь, — отвечает мамочка. — Емелька на печи любит запоздать, а кто знает, как примут это самое опоздание… И домой так же, чтобы время не терять. — Ну, царица сказала, что не будет такого… — припоминаю я. — Впрочем, может, какие-то наказания считаются нормальной практикой, а если Вареньку тронут, школу придется заново строить. — Вот поэтому и не будем опыты ставить, — кивает она мне. — А что за «Емелька на печи»? — интересуется Варенька, хотя сказку, несомненно, помнит. Видимо, уточнить хочет. — Емелька как-то создал печь самоходную, — объясняет мамочка. — А потом решил, что мысль эта хорошая, поэтому у нас теперь самоходные печи маршрутные есть. — То есть транспортная компания, — понимаю я. — Интересный подход. Если так подумать, то правильно — не только индивидуальный транспорт, но и, считай, общественный. Кареты-то, скорее всего, не у всех есть, хотя они тоже самоходные, так что все логично. Кстати, это закрывает вопрос в отношении прогресса: зачем нужны вонючие автомобили и их дымная отрасль, если все решается просто и элегантно? Мы заканчиваем с завтраком и топаем одеваться, чтобы ехать в школу. Надеюсь, сегодня обойдется без нападения на мою любимую, даже пусть и законного. ---------- Глава семнадцатая Глава семнадцатая Варя Школа представляет собой высо-о-окое, но неширокое здание, чем-то похожее на общежитие бабок-ежек из мультфильма. Такая ассоциация возникает мгновенно и укореняется в моей голове. Согласно полученной не известным мне пока способом вчера бумаге, наше с Сережей место в первом специальном классе, что бы это ни значило. Карета въезжает в ажурные ворота, за которыми виднеются дома, как бы не деревня при школе, кстати. И богатые дома, и не очень, впрочем, они мне неинтересны. Я смотрю на школу. Совсем недавно меня прямо от этих ступеней забирала карета, а теперь я сюда возвращаюсь почти добровольно. Ассоциаций тем не менее школа не вызывает никаких. Возможно, действительно было виновато проклятье, а может, и предменструальный синдром, кто ж это точно скажет… Но главное — сейчас я нормально себя ощущаю, ничего не пугаюсь, ни на кого не бросаюсь. — Пойдем, — предлагает Сережа, беря укладку на плечо. — Поглядим, что день грядущий нам готовит. — Текущий день, — вздыхаю я, выбираясь из кареты. — Не хочу учиться. — До жениться нам еще лет шесть, — хмыкает он. — Так что без вариантов, ибо пока даже женилка не работает. — В чем-то это и хорошо, — улыбаюсь я, чувствуя, как меня отпускает напряжение. Войдя в здание, внутри выглядящее на уровне начала века эдак двадцатого, если судить по фильмам, мы с Сережей поднимаемся по вычурной широкой лестнице на третий этаж, где, судя по объяснениям в той же бумаге, и находится наш первый специальный класс. Дверь прямо напротив лестницы. — Здравствуйте, — здороваюсь я, войдя в большой класс. — Здравствуйте, — откликается кто-то, а я осматриваюсь. Здесь нас человек пятнадцать, парты напоминают те, что я видела в старых фильмах, — с поднимающейся крышкой и намертво закрепленными сиденьями. Первая парта у двери свободна, туда я и направляюсь. Усевшись, слышу голос девочки, сидящей за нами. Судя по всему, она успокаивает свою подружку, которой отчего-то больно. Даже если ту и наказали, у нас есть средство, поэтому я с ходу разворачиваюсь назад. — Где больно? — спрашиваю я. — Покажи! — А тебе какое дело! — раздраженно выплевывает ребенок лет десяти, поднимая голову, но сейчас я смотрю не в глаза, а на руки девочки. — Сережа! — зову я. — Смотри-ка… — Опаньки, — сообщает мой жених. — Руки бережет? — Не туда смотришь, — показываю я ему пальцем, на котором кольцо. — Арахнодактилия[11] , суставы отечные… Ну-ка, встань! — командую я, отчего заплаканная девочка безропотно встает, а я киваю. — Ну и переразгиб в коленном. Странно, сказочная же страна, откуда генетика? — А что, в сказочной стране перекрестное опыление запрещено? — удивляется Сережа, раскрывая укладку. Звенит звонок, но мы на него внимания не обращаем. Я осторожно натягиваю ортезы, о которых вчера только подумала, на руки девочки, снова усадив ее за парту, Сережа выдает местный аналог НПВС[12] . Не до звонков нам, девочке больно, очень больно, а никто ей даже не догадался помочь, да еще и, судя по тому, как сидит… есть вопросы. — Сережа, пиши диагноз, рекомендации… — мы понимаем друг друга с полуслова, а синдром Элерса-Данлоса[13] известен почти сто лет уже, так что в двадцать первом веке сюрпризом не является. — И обязательно — сходить к колдуну, проверить на проклятья. Вдруг какая-то колдовская штука. — Ага, — кивает Сережа, записывая на лист бумаги, невесть откуда взятый, все, что я говорю. — Вполне может быть не генетика, а сюрприз посмешнее. Ты в своем предыдущем мире кем была? — спрашивает он ребенка. — Гра-графиней, — заикнувшись, отвечает она, а мы переглядываемся, кивнув друг другу. Для дворян перекрестное опыление, как любимый поэтично назвал кровосмешение, отнюдь не редкость. — Теперь больно не будет, — мягко говорю я ей. — Не надо плакать, хорошо? А бумагу эту отдашь опекунше своей, — я передаю лист девочке. — Все хорошо будет. — Лекари в двенадцать лет, — слышу я ошарашенный голос за своей спиной, моментально обернувшись обратно. — Ой, здрасти, — здороваюсь я, увидев немолодого седого мужчину, по-видимому, нашего учителя. — Здравствуйте, лекари, — чуть склоняет он корпус перед нами, обозначив поклон. — Зовут меня Мефодий Игоревич, я буду учить вас арифметике и основам колдовства. Начинается урок, причем Мефодий Игоревич будто считает все произошедшее чем-то естественным и специально внимания больше не обращает. А вот дальше становится очень интересно, потому что он рассказывает, как изменяется теперь обучение. Раньше ведуний и колдунов учили отдельно, но новый директор сказала, что нужно всем учить одно и то же, поэтому мы сейчас изучаем основы колдовства, а ведовство с ними Кикимора Александровна проходить будет. То есть уже интересно. — Колдовство от ведовства отличается тем, что в полной мере оно доступно только мальчикам, за одним исключением, — рассказывает Мефодий Игоревич. — Кто знает, какое это исключение? — Истинная любовь, — тоненько говорит девочка, сидящая за нами. — Правильно, Фрося, — кивает учитель. — У нас в классе сейчас одна пара носителей истинной любви, месяца через три и вторая присоединится. Взгляды всех учениц, потому что, кроме Сережи, здесь мальчиков нет, скрещиваются на нас. Я физически ощущаю эти взгляды — удивленные, пораженные и даже завидующие. Впрочем, Мефодий Игоревич продолжает урок, объясняя, что начала колдовства доступны и девочкам, при этом медленно перейдя к сути урока. — Давайте запишем классификацию колдовских чар по типу, а затем и по мощности, — предлагает он нам. Звонок звенит минут через пятнадцать, когда я как-то слишком уже устаю. Откинувшись на спинку стула, я прикрываю глаза, но не тут-то было — на меня налетает эта Фрося, графиня бывшая. Она пытается упасть передо мной на колени, что ей не дает сделать Сережа, благодарит и плачет от счастья. Ей не просто поверили впервые в жизни, но и помогли. Кстати, надо будет со Степанидой поговорить, насколько я помню, о ней говорили как о главной по сиротам. — Не надо плакать, — успокаиваю я эту потерянную девочку. — Больно больше не будет. — Лекарь сказал, что я придумала, — объясняет мне она. — И меня… Ну… Чтобы не придумывала… — Это что за неуч такой? — удивляюсь я. — После уроков задержись-ка, тут нужно разобраться. Больно больше не будет! — Хорошо, — кивает девочка, кажущаяся сейчас совершенной малышкой. — Да, — кивает Сережа. — Связь нужна… Ну что, дальше пошли? Сергей То, что мы с ходу пациентку себе нашли, для меня стало сюрпризом, конечно, но небольшим, а вот то, что какой-то лекарь рискнул не продиагностировать или не понять, что ребенку больно, — это перебор. Так что с самозванцем или просто нечистоплотным коллегой надо разбираться, и немедленно. Ну как немедленно — после уроков. Что-то мне подсказывает, что работа у нас еще будет. За основами колдовства следуют основы ведовства. Вот тут интересно сразу же, во-первых, чем отличается ведовство от колдовства, а во-вторых, почему такое разграничение. Сказки на самом деле интересные, но воспринимаются на данном этапе именно сказками. Кроме того, чует мое сердце, что со школой придется брать паузу и организовывать стационар. — Ведовство позволяет работать напрямую с силами природы, — вещает дама, не особо обращающая внимание на класс. — Как вы уже знаете, силы природы делятся на… — Стационар надо организовывать, — тихо говорю я Варе, на что она кивает. — Еще как надо, — вздыхает моя любимая. — Особенно для таких случаев, как сегодня. — Определение базовых сил, необходимых для влияния, определяется формулой… — учительница что-то вещает, но я не воспринимаю, как ни пытаюсь. — В таком случае можно легко определить вектор разложения сил… — Это она для кого говорит? — интересуюсь я у любимой. — Тут дети десяти-двенадцати лет! Кто эту тарабарщину вообще поймет? — Уравнение Бен Бецалеля подробно демонстрирует… — продолжает вещать женщина по имени Кикимора. Вздохнув, я достаю амулет для фиксации буйных пациентов, чтобы они не навредили себе. Еще раз вздохнув, направляю на учительницу, нажав в зеленый сектор амулета, выглядящего каменной дощечкой с бегунком, и сдвигаю бегунок до упора. Кикимора Александровна замирает и затихает. — Ну что, пошли диагностировать, — предлагаю я любимой, немедленно мне кивнувшей. — Предлагаешь сифонную клизму? — интересуется она, с интересом поглядывая на побледневшую учительницу. — Предлагаю оберег диагностики проклятий, — устало сообщаю я. — А если будет зеленым, тогда и клизму, и все остальное вплоть до промывания в два конца. — Ла-а-адно, — тянет Варенька, вытаскивая длинный и узкий жезл оберега. Чем-то он похож на розгу, видимо, об этом думает и Кикимора Александровна, ибо глаза ее делаются совсем уж большими. Оберег этот очень простой — нужно нацелить на объект и надавить пальцем на торец, все. Остальное он сделает сам, выдав цветовую сигнализацию. Внимательно разглядывая оберег, я поглядываю и на обреченно смотрящую на нас учительницу, которая почему-то молчит, хотя не должна бы. — Сережа, — зовет меня любимая, — директора звать надо. — Надо — позовем, — соглашаюсь я, взглянув на результат, отсутствующий в цветовой схеме-инструкции. — Действительно надо… А как? Варенька задумывается, задумываюсь и я, потому что оберег говорит нехорошее, оставить любимую я не могу, разве что послать кого. Я оглядываю класс, понимая, что девочек лучше не посылать: мало ли как среагируют. От безысходности поднимаю, смотрю на потолок и вздыхаю. — Дире-е-ектор! — зовет Варенька. Знать, тоже мыслей нет, потому что тупик — надо ждать конца урока и попытаться кого-то дозваться. В этот самый момент дверь резко распахивается и на пороге обнаруживается довольно молодая женщина. Она оглядывает класс, видит, что творится у доски, и явственно удивляется. — Директора кто звал? — интересуется она. — Мы звали, — вздыхаю я. — У нас тут учитель или проклята, или с ума сошла. — Кикимора? С ума? — поражается незнакомка. — Ну-ка отпустите ее, лекари, я сейчас ум у нее поищу. Учительница становится белее стен, я это отчетливо вижу, но тем не менее снимаю воздействие артефакта. В следующее мгновение, повинуясь жесту, видимо, директора, Кикимора Александровна взлетает в воздух и бревном куда-то улетает. Непредставившаяся же женщина смотрит на нас с улыбкой. — Яга я, директор, значит, — усмехается она. — Это все или еще чего? — Степаниду как найти? — решаю я наглеть дальше. — У нас девочка серьезно больная, а ей дома не верят и бьют. Еще и самозванца этого искать… — Сей же час покличу я Степаниду, — становится очень серьезной Яга. — Что за хворь у ученицы? — Или проклятье, или наследственная, — сообщает Варенька, устраиваясь в моих объятьях. — Но ей больно, а не верят… Тут начинается активное движение, Ягу наши слова точно не порадовали. Вмиг появляется Степанида, которой Варенька объясняет, в чем дело, и рыдающую девчушку куда-то уводят. Нам же говорят, что самозванца найдет стража и сделает с ним что-нибудь смешное, а мне-то что. Найдут — и хорошо, мне главное, чтобы дети не плакали. Я задумываюсь о том, что связь нам все-таки очень нужна и озаботиться ею нужно будет чем быстрее, тем лучше. В таком настроении мы и отправляемся в столовую. День сегодня какой-то слишком динамичный, как на сутках, болячка за болячкой, и одна странней другой. При этом больницы нет, связи нет, такое чувство, что мы тут с Варей вообще одни, а такого быть просто не может. Да еще и у учениц я фиксирую характерные симптомы, если они бахнут все вместе, мы же не разгребем! — Посмотри, — показываю я Вареньке на еще одну девочку, — правда, интересно? — Да еще как, — хмыкает она. — Тут всех обследовать надо! А лечить так вообще половину! — Вот и я о том же, — киваю я ей. — Так что давай-ка обед наш перенесем и будем решать проблему, пока она экстренной не стала. — К директору? — интересуется любимая. — Или сразу во дворец? — И что у вас опять случилось? — интересуется из-за спины знакомый голос Яги. Странно, только что там точно никого не было! Я это знаю совершенно точно, откуда же она взялась? Тем не менее надо отвечать, ибо вопрос задан. Я поворачиваюсь, принявшись объяснять: — Мы насчитали уже девочек десять с проблемами, — говорю я директору. — Во-о-он та девуля, — показываю я пальцем, — может устроить веселье в любой момент, а вот, к примеру, эта… — Не надо, я поняла, — сосредоточенно кивает Яга. — Что сделать можно? — Снять всех с уроков, — объясняет Варенька моя. — Обследовать каждую, назначить лечение, но нас двое всего… — Сейчас с Милаликой свяжусь, — произносит директор школы. — Может, она знает, как горю помочь можно. Спасибо вам, лекари, от души спасибо. Работа у нас такая, да что там работа, жизнь такая — детей лечить. «Педиатр — это диагноз» — так Варенька моя говорит, а она точно в этом понимает. Вот и начинается наша то ли учеба, то ли… скорее всего, работа… ---------- Глава восемнадцатая Глава восемнадцатая Варя Внезапно оказывается — не все так плохо, как я себе напридумывала. Нет, с докторами все грустно — их просто нет. Три штуки, кроме нас, на все огромное царство. Это подтвержденные которые, но на базе этого ни нормальную медслужбу, ни стационар не устроишь. Вопрос: что делать? Спустя час в школу приезжает царский доктор, придворный, значит. Один из трех вообще в царстве существующих, причем приезжает не один, а с учениками. Входит он широким шагом в столовую, где все ученицы собраны, осматривается и так же целеустремленно движется к нам. Интересно, это он с такого расстояния перстни разглядел, что ли? — Доброго дня, лекари, — улыбается Евлампий. Его имя в справочнике было, как и фотография, так что я его узнаю. — Чем я могу помочь? — Доброго дня, — здороваемся мы, и я начинаю объяснять: — Мы в колдовских методах не сильны, а тут каждая вторая, похоже, с сердцем. — Еще одна с генетикой, — добавляет Сережа. — Этого не может быть, — категорично отвечает Евлампий. — При попадании к нам все врожденные болезни устраняются. — Ну, или не устранили, или сюрприз она получила уже тут, как я, например, — пожимаю я плечами. Этот вопрос Евлампия заинтересовывает, некоторое время мы с ним общаемся, затем он просит своего ученика привести ту самую девочку, а пока просит показать, как именно мы диагностируем проблемы детей. Я киваю, подзываю к себе ту самую девочку с выраженным цианозом[14] , демонстрирую его коллеге, а потом беру пластину амулета, навожу на сердце девочке и, легко найдя проблему, показываю это место царскому лекарю. — Понятно, — кивает он. — Опыт. Проблему этой пациентки можно решить вот так. Евлампий делает сложный жест, в результате чего девочка начинает робко улыбаться, а я, отложив пластину амулета, лезу стетоскопом, чтобы это услышать. Действительно, все признаки исчезли, значит, метод рабочий. Надо будет так же работать научиться, вот что, а пока можно обследовать и вылечить всех. Пока работаем, я делюсь с Евлампием мыслями по поводу организации стационара, хоть бы фельдшерского, и службы экстренной помощи, при этом сразу говорю, что наш опыт — именно такой службы. Я вижу, что его заинтересовывает сама мысль, но царство большое… — Сделать несколько экипажей, обучить, — объясняю я. — Они будут прибывать на место, оказывать экстренную помощь, а потом везти в стационар, где уже помогут по-людски. — Таким образом мы покроем все царство, несмотря на то что лекарей всего ничего, — сразу же схватывает мою мысль царев лекарь. — Это очень хорошая мысль, очень! — Поначалу можем только мы, — объясняю я. — А потом обучим… кстати, можно же амулеты сделать! — Вот пациентка, — приносит нашу первую здесь пациентку ученик Евлампия, тот же, только кинув взгляд на девочку, суровеет. — Кто посмел? — тихо вопрошает царский лекарь. — У кого рука поднялась⁈ — Что с ней? — мне становится уже очень интересно. — Проклятье Вечной Боли, — произносит Евлампий. — Как только выжила… — Как-то слишком много проклятий для одной школы, — замечаю я. И вот именно это мое замечание становится спусковым крючком. Яга выступает вперед, делает какой-то жест рукой, отчего все девочки начинают светиться разными цветами. Кстати, интересно, почему из мальчиков у нас только Сережа? Я почти кожей чувствую, что Яга творит что-то очень мощное, но вот что именно, не понимаю. Сережа обнимает меня сзади, я опираюсь на него, отчего мне становится очень тепло и спокойно. Насколько я понимаю, надо просто ждать, а все, что будет нужно, нам расскажут и так. Потом, конечно, но расскажут. — Все, лекари, — заявляет Яга, — нет больше на детях проклятий, ни одного. Можете исцелять. — Вот и ладненько, — улыбается Евлампий, объясняя мне: — Яга у нас нечистью числится, но вместе с тем она самая сильная ведающая окрест. Просто сняла скопом все проклятья — и все, понимаешь? — Ничего ж себе, — шепотом реагирую я, потому что Сережа высказывается на втором командном. — Теперь можем просто лечить? — Теперь можем просто лечить, — кивает Евлампий, и мы все пятеро включаемся в работу, пациенток-то под две сотни… Управляемся мы часа за четыре, благо царский лекарь обещает маму нашу предупредить, что мы задержимся. Под конец работы я обнаруживаю, что кардиологические колдовские манипуляции уже запомнила насмерть, так что это мне учить не надо, но кроме кардиологии в медицине много отраслей, отчего мне хочется завыть на луну. Кстати, а здесь луна-то есть? — Устала, моя хорошая, — Сережа укладывает меня на стол, как на каталку в машине, отчего я чуть не засыпаю. — Нам по двенадцать, милая, не сорок, родная, понимаешь? — Кстати, меня надо бы той же кардиологией приложить, — пытаюсь я подняться, но Сережа неумолим. — Лежи, красна девица, — улыбается Евлампий. — Ужо излечил я тебя от хвори твоей. — Хорошая новость, — расслабленно замечаю я, пытаясь не уснуть, но все-таки засыпаю. — Просыпайся, милая, — ласковый Сережин голос будит меня. — Домой пора, а то мама волноваться будет. Тут выходит Яга прямо на центр обеденного зала, громогласно заявив о двухнедельных каникулах. Девочки радуются, а у меня никаких сил нет, на что Евлампий только качает головой. Сережа мой тоже едва-едва шевелится, поэтому дома мы оказываемся… не знаю как. Кажется, только моргнула, а мы уже дома. — Перетрудились, лекари мои, — слышу я мамин голос, полный нежности. — Сейчас почивать пойдете, а там и поедите, как проснетесь. Сил спорить совершенно нет. Я чувствую себя как после суток: выжатым лимоном, вообще ничего делать не могу, усталость неимоверная просто. Поэтому, наверное, переодеванию не противлюсь, как и укладыванию в постель. В общем-то, я понимаю, почему меня так размотало: убирали сердечные проблемы мы колдовством, а для него собственные силы используются, как нам об этом сегодня рассказали. Вот и не хватило моих сил… — Тяжелый день, — соглашается Сережа. — Каждый день в этом возрасте мы такое не потянем. — Каждый день, наверное, и не понадобится, — негромко отвечаю я. — Сейчас сдохну… Мамочка приходит, чтобы погладить каждого из нас и рассказать, как она нами гордится, и от ее слов я чувствую себя такой счастливой, просто невозможно описать, какой именно. Просто затопляет счастьем полностью, целиком, поэтому я и засыпаю такой вот — счастливой. Сергей Действительно, а почему нет мальчиков, были же? Странность за странностью, впрочем, в нашем случае это уже не особо важно. Вареньку мою вылечили от сердечного недуга, хотя залповая экстрасистолия — штука сложная и неоднозначная. Теперь, что нам нужно изучить в первую очередь — это реестр местных болячек, во-первых, и методы их лечения, во-вторых. Этим мы и займемся, а пока надо отдохнуть пару дней, потому что у нас аудиенция скоро. Милалика с женихом заняты плотно, потому аудиенция нам дана царицей. Кстати, надо будет почитать, почему так? Почему медициной и образованием женский пол занимается — это так принято или так получилось? Далее что у нас… Умираю, спать хочу, но и додумать надо. По организации службы потом подумаю, а вот что важно — это переходные миры. Во-первых, почему они «описанные», во-вторых, почему страшные для девочек. Сдается мне, та дама, которая Смерть, тоже была кем-то описана, то есть приключения начались до вселения, так сказать. Надо узнать, кого спросить и как это все изменить, а то не нравится мне этот конвейер. А сейчас я буду спать, любимая моя сопит давно, и только я судьбы мира решаю, как дурак. С этой мыслью я закрываю глаза, моментально проваливаясь в сон, в котором вижу какие-то тени, мелькание маячков и прочий бред. Устал, значит, сильно, вот мозг и выдает от щедрот. Нельзя нам так переутомляться, мозги детские могут и не вытянуть, чай, не взрослые. Значит, надо выработать режим так, чтобы не сделать плохо себе самим. Это с Варенькой поговорить надо, она в детях лучше разбирается, универсал, в отличие от меня. Надо открыть глаза, а не хочется. Утро уже наступило, я просыпаюсь, но открывать глаза все равно не хочется. Организм изо всех сил сопротивляется идее куда-то вставать и идти. То есть, получается, надо полежать и отдохнуть. — Не хочу просыпаться, — сообщает мне Варенька. — Совсем не хочу. — Значит, лежим спокойно, — спокойно реагирую я. — Беспокоит чего? — Горло побаливает, — задумчиво сообщает мне любимая. — Усталость эта, и, кажется, суставы крутит. — Ага, — с трудом собравшись с мыслями, я резюмирую: — У тебя боли в горле, артралгия, утомление. У меня головные боли, утомление, и… — я пальпирую свои лимфоузлы, признавая свою глупость. — Болезненные лимфоузлы. — Мы что, заболели? — удивляется Варенька. — Можно и так сказать, — киваю я, хотя она, скорей всего, с закрытыми глазами лежит. — Есть такая гадость, называется она миалгический энцефаломиелит[15] . — У-у-у, — моментально реагирует любимая. — А с чего вдруг? — Отдыхать надо, — объясняю я. — А если не отдыхать, то могут развиться неприятности или их колдовские вариации, которых мы, кстати, не знаем. Или некстати не знаем? — Некстати, конечно, — тяжело вздыхает мое солнышко. — Потому что мы за такое с тобой по попе получим. — С чего это вы по попе получите? — слышу я очень заинтересованный голос Любавы. — Ну, я бы дала, — признается Варенька. — Забыли мы, что нам по двенадцать, вот и переутомились. Очень динамичное время было, а паузу мы не взяли, вот и… Любава хихикает, рассказывая нам, что по попе не будет, а так как у нас две недели каникул, то надо отдохнуть и не нагружаться. Поэтому мы, как только сможем встать, поедем в зимний сектор — кататься на санках, играть в снежки и лепить снеговиков. Логику я, правда, не усматриваю, но соглашаюсь, потому что сестренка старшая и ей виднее, а я пока дитем побуду, а то свободно башню унести может, чего мне бы не хотелось. Встается что мне, что Вареньке с большим трудом. Впрочем, это ожидаемо, потому что отдыхать надо! А мы и повоевали, и тут попрыгали, а вчера впахивали, как на сутках, вот и стало это последней каплей для детского организма. На деле-то, конечно, у нас не СХУ[16] , а просто последнее китайское предупреждение, но ему лучше внять, а то плохо кончится. А зачем нам плохо? Нам плохо не надо. — Так, дети, — в комнату, где мы с Варенькой изображаем упавших на спинку жучков, входит мама. — Аудиенция ваша перенесена на «после каникул», а вы сами эти две недели отдыхаете, гуляете, развлекаетесь и даже не думаете нагружаться! — Отпуск! Ура! — восклицает любимая. — Кстати, а ты когда в отпуск ездил, кем представлялся? — Ассенизатором, — улыбаюсь я, вспоминая, что за семь лет в отпуске был два раза. — Две недели мертвой тишины… — Эх, а я не догадалась, — вздыхает Варенька. — Пришлось дояркой представляться. Один раз чуть не нарвалась, но пронесло. — О чем это вы? — наш разговор маму явно заинтересовывает. — Понимаешь, мама, — сдерживая улыбку, объясняю я, — жили мы в такой стране, что, если бы окружающие люди узнали, что мы врачи, сразу же потянулись бы толпы страждущих, а отпуск дан для того, чтобы отдохнуть. — Хорошо, что ты это понимаешь, — отвечает мне мама, отсмеявшись. — Тогда у вас две недели отпуска и чтобы даже не думали о колдовстве и лекарстве! — Сере-е-ежа! — тянет Варенька. — Вот как называться будем! Скорая колдолекарская помощь! Спасибо, мамочка! Название действительно очень емкое. Оно включает и знакомое нам, и понятие этого мира. Думаю, всем будет интуитивно понятно, но сейчас это понятие, как и термин, стоит отложить в сторону, временно забыв о медицине, а то действительно получим подарки и сюрпризы. А зачем нам такие подарки, после которых грустно сидится? Родителей, наставников и прочих обладающих властью личностей доводить совершенно не надо, а то будет грустно сидеться. С такими мыслями я поднимаюсь, чтобы одеться да помочь моей любимой, а мама в это время удаляется, чтобы присоединиться за завтраком, пообещав нам что-то необыкновенное. Мне становится настолько интересно, что любимую умываться я отношу на руках, откуда только силы берутся… Но любопытно же! Сегодня я решаю быть просто ребенком, усилием воли отключая взрослого дядьку. Полностью, конечно, отключить не получится, несмотря на то что нас чему-то учили, но хоть немного мальчишкой побуду. Умывшись, мы с любимой оказываемся в столовой, где нас ждет странное, будто бы слоеное блюдо. Усевшись за стол, получаю в тарелку это неведомое блюдо, сразу же принявшись пробовать. Во-первых, оно сладкое, во-вторых, похоже на манную кашу. Манная каша с орехами и сухофруктами. Что-то это мне напоминает, заставив задуматься. — Ой, вкусно как! — восклицает Варенька, и тут я вспоминаю. — Это гурьевская каша, — улыбаюсь я. — Настоящая, а не фронтовой вариант. Я осекаюсь, пытаясь вспомнить, но, по-моему, мы ее попробовать не успели. Это я знаю, что манка и сгущенка — вариант фронтовой, любимой-то откуда знать? Но одно понятно: это расстарались для нас, чтобы порадовать и заставить улыбаться. Поэтому я и улыбаюсь, а сегодня мы будем играть и дурачиться! И завтра будем! Потому что так правильно. ---------- Глава девятнадцатая Глава девятнадцатая Варя На самом деле Сережа меня просто напугал, конечно. Никакой хронической усталости у нас нет, хотя в одном он прав — нужно отдохнуть. Тела у нас детские, мозги, в общем-то, тоже, знания и опыт недетские, но сути это не меняет. Химия, творящаяся в организме, от тела зависит, а не от опыта, так что… Зимы, как ни странно, хочется. Поэтому нас усаживают в карету и везут прямо с утра по секторам. Сектор весны, сектор зимы… Ворота на дороге раскрываются, и хоп — промозглый дождь, а потом, за следующими, снег лежит. Я и не понимала, оказывается, как по снегу-то соскучилась! Две недели отдыха от всего… Я пытаюсь забыть о том, что я взрослая докторша, и вообще… — Ви-и-и! — визжу я, когда Сережа меня спихивает на санках с горы. Правда, и тут мне нужно, чтобы он был рядом, просто очень нужно, иначе просто плакается, а зачем нужно, чтобы я плакала? Поэтому в санках мы вдвоем. Вдвоем же дурачимся в снегу, вдвоем делаем снеговика. Отвлекшись от всего вокруг, играем и дурачимся, отчего постепенно отпускает накопленная усталость. Мысли, правда, нет-нет, но возвращаются к пройденному. Неужели все девочки, попадающие в этот мир, проходят через ту страшную войну? Но они же из разных времен и миров попадают, как тогда? От чего это зависит и кто за это в ответе? Это нужно будет обязательно выяснить, потому что если бы не было так страшно, то не случилось бы и проблем с сердцем. Кстати, о проблемах с сердцем: залповая экстрасистолия — не такоцубо, сама по себе не возникает. Мотив нужен, а вот мотива как раз и нет. Это значит что? Значит, чего-то мы не знаем… — Опять задумалась, милая? — звучит над ухом голос Сереженьки. — Что тебе покоя не дает? — Мир войны, родной, — честно отвечаю ему. — Кто решает, каким он должен быть? Почему он нацелен на ломку девочки? — У дураков мысли сходятся, — хмыкает он, прижимая меня к себе. — Пойдем маму спросим. — Пойдем, — соглашаюсь я, хотя в том, что мама знает, сильно сомневаюсь. Любаву, кстати, из ее школы тоже с нами отпустили. Ее учитель сказал, что нет ничего важнее семьи, и отпустил. Причем для сестренки это норма! Действительно, получается, сказка какая-то… Хотя и в наше время такое могло быть, наверное. Мне-то откуда знать… — Мама, мамочка! — прыгаю я на нашу маму. — Скажи, а вот эти миры, через которые мы детьми сюда попадаем, кто решает, какие они? Почему меня старались сломать, да, наверное, не только меня… — Понимаешь, доченька, — она обнимает нас с Сережей, а меня еще и на колени к себе сажает. Ощущения от этого ни с чем не сравнимые. Маму мы находим, сидящую в больших санях. Она о чем-то задумалась, но я ее отвлекаю от дум своим вопросом. Сейчас она грустно улыбается, прижимая меня к себе. Любава подходит поближе, чтобы тоже принять участие в обнимашках. — Понимаешь, доченька, — повторяет наша мамочка. — Мир Руси изолирован, но всегда есть те, кто желает наложить лапу на самое большое наше богатство — души. У Руси есть враги вовне, вот они и изменили переходные миры так, чтобы было больно и страшно. Ну и чтобы девочки потом были согласны на что угодно. Я радуюсь тому, что мои волосы не могут встать дыбом. Мама рассказывает о чудовищном замысле по передаче девочек в миры других сказок, чуждых нам, о том, как царевна Милалика до всего докопалась и прекратила это. Слышать это страшно, но радует одно — переходные миры теперь будут добрыми, они будут готовить девочек и мальчиков к сказке, а не… — Кощей как-то с Милаликой познакомился, — Любава хихикает. — Точнее, с ее женихом, и тот его впечатлил сильно. Потому нечисть наша внешние миры разобрала, и теперь ничего подобного вашему ужасу не будет. Это меня успокаивает, ибо попадаем мы в переходный мир, пусть и описанный кем-то, детьми, воспринимаем все как дети… Не будь у меня Сережи, я бы в лучшем случае погибла бы, а в худшем — лучше вообще не думать. Меня спас мой любимый, потому что никакой описанный мир на «летучего мыша» рассчитан не был. Особенно, если учитывать, что сделан он был для того, чтобы меня сломать. Значит, больше такого не будет. — А как Кощея жених-то впечатлил? — интересуется Сережа. — Ну есть такая поговорка: «Смерть Кощеева в яйце», — хихикает Любава, после чего Сережа хохочет. Понятно все, на самом деле, как бессмертного впечатлил жених царевны. Есть над чем посмеяться, да. Хорошо, что после этого яркий представитель нечисти не обиделся, а помог. Логика у легендарных, конечно, нелинейная, нам и не понять. Значит, можно успокоиться, потому что все придумавшую Марью уже и казнят. На самом деле, тот факт, что Марья предала, для меня сюрпризом не стал. Было в ней что-то страшное, а Сережа — тот изначально не доверял, недаром же хотел гранатой проверить, кстати! — Сережа, у нас же гранаты остались! — припоминаю я. — Надо их спрятать, а то кто-то из челяди дернет за колечко, и… — И будет фарш третьего сорта, — кивает мне жених. — А что такое фарш третьего сорта? — интересуется Любава. — Это когда собачатина вместе с будкой, — с улыбкой объясняет Сережа. Любава сначала ужасается, а потом смеется. — Мама же говорит, что не будет, потому что челядь никогда к колдовским вещам не прикоснется: им жизнь нравится. Это меня успокаивает, отчего я хватаю Сережу и уношусь в снегу валяться. В снежном мире мы будем неделю, а вторую неделю — в «море-окияне», как здесь называется это место. Сережа маме сказал, что нам очень полезно, особенно мне — сердце плаванием укрепить, да и Любаве полезно, конечно, поэтому вскоре мы отправимся плавать в теплом море, играть с дельфинами, которые здесь ничего плохого людям не делают, потому что сказка же. Настоящая здесь сказка, волшебная, хотя свои злодеи встречаются, как и во всякой сказке, но царевна уже подшаманила, так что только заставить всех жить правильно, разобраться с болячками, какие могут быть, и сотворить службу. Сможем работать привычную нам с Сережей работу, не задумываясь о том, что на скорую что-то тяжелое упасть может. Это же хорошо? — Это очень хорошо, — улыбается мне жених, который мой навсегда. Мамочка очень хорошо мне это объяснила — ничто не сможет нас разлучить, потому что любовь у нас истинная, а таких, как мы, очень берегут. Причем, насколько я поняла, сами силы мира берегут, поэтому та же Яга услышала мой зов в школе. Сказка какая… Сергей Тот факт, что дети не будут попадать в школу запуганными и забитыми, мне нравится. Значит, сердечно-сосудистых будет меньше. Что совсем не будет, я не верю, потому как притягиваются-то после смерти, а она бывает не самой простой. Так что работа всяко будет. Впрочем, сейчас об этом думать нельзя, мы сейчас после пары дней в весеннем секторе отправляемся плюхаться. Море я люблю больше снега. Это потому, что его в моей жизни почти что и не было. Но вот сейчас у нас целая неделя впереди, а потом уже обратно. Надо будет вылавливать Евлампия и организовывать единую службу. Но сначала выяснить спектр болячек, с которыми можем столкнуться, то есть на что делать упор. — Хватит думать, переодевайся давай! — Варенька в одних трусах думает, надевать ли верхнюю часть купальника. — Да я уже, — пожимаю плечами я, потому что позаботился об этом перед выездом из весеннего сектора. Купальники здесь не ожидаемые века восемнадцатого-девятнадцатого, а вполне современные. Не бикини, конечно, но вполне так современные, на мой взгляд. Тяжело вздохнув, Варенька все-таки надевает и верхнюю часть, что правильно. Насколько здесь солнце агрессивное, мы не знаем, а всякие неприятности нам не нужны, поэтому и стоит. — Побежали! — любимая хватает меня за руку, немедленно отправляясь к воде. — А мы плавать-то умеем? — тактично интересуюсь я, едва за ней поспевая. Она резко останавливается, отчего мы летим кубарем, потому что я остановиться не успеваю. Падаю на нее, стараясь смягчить падение руками, а набежавшая волна омывает наши разгоряченные лица. Да, через года два, боюсь, может проблема возникнуть с мальчиковыми гормонами, ибо уже сейчас Варенька на ощупь очень даже. О чем я думаю⁈ — Ой, фырк, — отфыркивается она от воды. — Слезь с меня и давай на мелководье попробуем. — Хорошая мысль, — киваю я, поднимаясь и помогая подняться любимой. — Даже очень. Мы топаем на мелководье, чтобы проверить мысль о том, умеем ли мы плавать. В прошлой-то жизни оба умели, я понятно почему, Варя научилась, потому что случаи бывают разные. Сейчас и попробуем. Я разбегаюсь, чтобы плюхнуться в воду и подстраховать любимую на всякий случай, она звонко смеется, поспевая за мной. Ну, плавать мы, пожалуй, умеем… Поэтому плаваем, гоняясь друг за другом весь день. Я старательно блокирую мысли о медицине, стараясь быть просто обычным мальчишкой, что у меня получается не очень, потому что вечером в голову приходят мысли. Нам нужен спектр возможных проблем, но, скорей всего, фокус будет на школе, причем на нашей, потому что дети других миров приходят именно к нам. Значит, в первую очередь нужна профилактика для всех и амулеты или обереги, не знаю, в чем их различие… Впрочем, об этом будем думать, когда вернемся, а сейчас надо отдыхать. Любава нас любит, как своих родных, что тоже необычно, конечно, но очень сказочно. Все, нас окружающее, очень сказочно, отчего хочется расслабиться и отпустить прошлое. Чем я и занимаюсь, благо, как врач, понимаю, что и как надо делать, чтобы прошлое не всплывало даже во снах. Вареньке моей этот опыт совсем не нужен, поэтому я медленно, спокойно, в игре да разговорах вывожу ее из войны. Она права, это для меня тот мир выглядел совершенным лубком, написанным ленивым автором. Ленивым, потому что события заторапливались, да и некоторые детали тоже: дневной переход, смещение времени. Тот случай, когда документы добыли, — мы должны были в темноте прийти, а на деле как будто два шага сделали, не бывает такого. Никакого шума по поводу пропавшего толстяка еще — тоже не бывает. В общем, фантастика сплошная, вплоть до Москвы. Но вот для любимой моей все было иначе — и сны эти ее о том, что с ней делали, и ров тот, полный мертвых тел, что странно, на самом деле, потому что именно догола раздевали совсем в другом месте, и попытка насилия… Все это для Вареньки било по психике, здоровью, да по всему. То есть лубок для меня, для нее был кошмаром, который сейчас надо просто устранить, чем я и занимаюсь. — Вот вернемся, и опять школа будет, — вздыхает Варенька. — Школа, работа, эх… — Жизнь будет, — улыбаюсь я, гладя мое солнышко. Не любит Варенька учиться. Специальность да, а вот школа… Не самые у нее добрые воспоминания о школе, вот подсознательно и сопротивляется, но мы справимся. Увидит, что школа адекватная, успокоится. А травли там быть не может, потому что все в одной лодке, да и не будет тот, кого так пугали, заниматься подобным. Я в этом полностью уверен. Неделя пролетает совершенно незаметно, нам уже пора собираться назад. Белый песок, голубые волны, любящие поиграть дельфины — все это останется до следующего раза, а нам скоро в обратный путь. Варенька моя грустит временами, думая, что расставаться будет тяжело, но я вижу причину ее грусти — по работе она соскучилась. Все чаще ее мысли одолевают о скорой, о том, как там девочки, ну и в общем… Не привыкли мы слишком долго отдыхать, поэтому и тянет уже обратно. Война нас отпустила обоих. Варенька и не вспоминает уже, а моя война давно уже в прошлом, поэтому думаю я об этом с юмором. Надо будет на новеньких посмотреть, если они уже есть, потому что проблемы бывают разные, а проклятья мы, как выяснилось, не идентифицируем. Значит, надо учиться в этом направлении, а то будем таксомотором работать, типа «подбрось до больницы». Кстати, а как здесь родовспоможение устроено? Вот опять возвращаюсь мыслями к работе, лежа спиной на воде, а Варенька в это время прыгает через меня в компании двоих дельфинов. У дельфинов получается, у любимой нет, поэтому она меня время от времени притапливает, вышибая из мыслей. В конце концов я деланно рычу и устремляюсь за ней, а она стремится убежать, повизгивая от азарта. — Попалась! — я хватаю ее за… хм… купальник. — Попалась, — соглашается Варенька, разворачиваясь ко мне, чтобы обнять. Любимая моя, самая-самая… Как я мог без нее раньше жить, улыбаться, работать да даже дышать? Совершенно этого не понимаю, потому что она у меня чудо, просто полное волшебства чудо и ничего чудеснее я представить не могу. Наверное, и не надо ничего представлять, а только обнимать Вареньку, ощущая себя самым счастливым на свете. ---------- Глава двадцатая Глава двадцатая Варя Так сказать, с корабля на бал. Едва мы успеваем вернуться, загоревшие и просоленные морем, как нас во дворец зовут. Ну зовут, надо идти, поэтому, провожаемые напутствием мамы, мы и идем. Тут идти-то всего ничего на самом деле, нечего карету гонять, надо и ножками потопать время от времени, но укладку Сережа берет, потому что привык он так, случаи бывают разные. Дворцовые двери открываются сами, стражник только бросает взгляд на нас и кивает. Ну оно и логично, одежда на нас специально для нас сшитая, ни у кого такой нет, ну и по медали у меня с Сережей, таких тоже нет больше ни у кого, да и пилотки, совсем не смотрящиеся диковато. Кстати, о пилотках — прохожие некоторые, увидев красную звезду, будто хотят обнять, что говорит об их памяти. Заходим мы во дворец и слышим очень знакомые крики, поэтому я поворачиваю совсем не в сторону тронного зала, заходя в… наверное, это столовая, где знакомые мне уже царевна Милалика с женихом своим пытаются чем-то накормить маленькую капризулю. — Нихацунибудю! — выдает малышка, отворачиваясь от ложки. — А кто у нас такая капризуля тут? — я присаживаюсь рядом со столом, чтобы смотреть даже чуть снизу вверх. — Такая хорошая девочка — и капризничает, а почему? — Нихацу! — отвечает малышка. Причины такого поведения могут быть разными, поэтому Сережа сейчас допрашивает царевну с женихом ее, а я, отобрав ложку, пробую, чем ее кормят, сразу же улыбнувшись. Понятно все: творог кисловат, вот ей и невкусно получается, ну и от любви к искусству капризничает, конечно. — Варенье или мед есть? — спокойно интересуюсь я, отвлекая малышку игрой. — Есть, — кивает жених царевны, хлопнув в ладоши и отдав какое-то распоряжение. Спустя несколько минут все уже в порядке — годовалый, очень развитый ребенок спокойно кушает, а я объясняю царевне Милалике некоторые нюансы кормления маленьких детей. Она мне внимает, временами только косясь на перстень лекарский с некоторым удивлением в глазах. Но в этот момент я вовсе не думаю о том, что передо мной царевна, а просто инструктирую девочку в отношении того, что полезное должно быть вкусно. — Представляешь, он мало того, что мой коллега, так еще и тезка, — удивленно делится со мной мой Сережа. — А вы оба, судя по медалям, точно не из девяностых, — замечает царевна. Тут я вспоминаю, с кем разговариваю, но этикета все равно никакого не знаю, поэтому просто извиняюсь, вызывая улыбки на лицах. Милалика меня расспрашивает, рассказывая и свою историю. Она, оказывается, попала в лихое время смуты и всеобщего бардака. В девяностые, значит, при этом только чудом избежала и насилия, и избиения, и чего похуже, а потом уже и тут были у нее приключения, при этом не самые простые. И царевну, значит, не пожалели, так что и нам нечего плакать. — А вы к маме зачем? — интересуется Милалика, с которой мы теперь на «ты». — Задумка у нас, — объясняю я. — О единой системе медицинского обеспечения. — Система Семашко тут не пройдет, — качает она головой. — Или у тебя конкретные предложения? Почему «или» я не понимаю, но начинаю рассказывать и о базовой «оперативной» больнице, и о службе «скорой помощи», и о централизованной помощи, то есть не лекарь на дом, а к нему в больницу, ну и все, продуманное за это время тоже. Милалика крепко задумывается, я это вижу, а Сережа мой со своим коллегой о чем-то негромко беседует. Видимо, это их дела, летучемышиные. Я же стараюсь убедить Милалику в необходимости такой службы, но она останавливает меня. — Сережа, Маша на тебе, — сообщает царевна. — Я скоро! Пойдем-ка, — зовет она меня за собой. — А справится с дитем? — интересуюсь я. — Он офицер! — хихикает в ответ Милалика, утягивая меня за собой. Насколько я понимаю, идем мы… А вот мы и пришли, прямо в тронный зал, только входим в него сбоку. Я как раз вижу Евлампия, о чем-то беседующего с царицей, и тут только вспоминаю о времени, но принять виноватый вид мне не дает царевна, утаскивая меня с собой. — Мама! Мама! — восклицает она, бросаясь к царице. — Ты только послушай! — Вот они куда делись, — понимающе кивает женщина, обнимая свою дочь. — Ну, рассказывайте. — Мамочка, — начинает царевна. — Они вот предлагают всех лекарей, знахарей, повитух объединить! И им проще будет, и люди пойдут охотнее, а еще они хотят сделать так, чтобы можно было позвать! Очень громко, но непонятно. Я бы не поняла, а вот владетельница этих земель, похоже, отлично понимает дочь, поэтому у нас начинается деловой разговор. Я начинаю с того, что нужна статистика по болезням, профилактика и скорая на случай сюрпризов. Меня слушают очень внимательно, не перебивая, что приятно, конечно. Ну и об обучении персонала тоже рассказываю, конечно. — Болеют сильно только дети, — вступает Евлампий. — И только пришедшие извне. Ушибы, переломы случаются, ну и роды принимают повитухи, а больше ничего обычно не нужно, но идея больницы мне нравится. — А простуды, еще что-то? — интересуюсь я. — Холера, корь, дифтерия… — Нет этого у нас, — качает головой царский лекарь. — В Тридевятом зараза прочих миров не выживает. Так что проклятья и то, что пришедшие приносят с собой, но врожденное все исправляется, вот приобретенное не всегда. — Тогда получается, не нужно? — понимаю я, тяжело вздохнув. — Еще как нужно, — отвечает мне царица. — Да и бывают у нас хвори лихие, у детей особенно, даже у наших. Помнишь… Тут выясняется, что бывают ситуации, когда ребенок чем-то неожиданно заболевает, а родители его по тем или иным причинам к лекарю попасть не могут. Да и у взрослых очень редко, но бывает такое. Вот поэтому служба нужна, да и больница к месту придется. Только нам с Сережей нужно местные болячки изучить, а потом и службу формировать. Царице название, кстати, очень нравится. — Я пришлю вам книги, — говорит мне Евлампий. — А месяца через два начнем заниматься. Буду в школу к вам приезжать, раз арифметика вам не нужна. Новость эта очень хорошая, даже слишком. От чего мне хочется прыгать?.. От радости, конечно, реакции-то детские. В Тридевятом с большинством болезней справляется колдовство, но, чтобы оно справилось, нужен человек, понимающий, что и как лечить. Доселе таких людей почти что и не было, кроме того, невозможно было определить, кто нормальный, а кто тупой, как дерево. Милалика тестирование ввела… Кста-а-ати, о тестировании! Сергей Варенька, конечно же, зацепилась с царевной, а вот коллега, с которым я моментально опознаюсь, еще и тезкой оказывается. Сначала мы оба выясняем, нет ли общих знакомых, но, получается, нет — просто совпадение. Сказка же, почему бы не быть таким совпадениям? Рефлекторно играя с малышкой, я рассказываю коллеге нашу эпопею. — Ну вот, лубок лубком, — объясняю я. — Причем для меня все понятно и прозрачно — и автомат слишком легкий, и отдачей в лес не уносит, — но такое ощущение, что вся обстановка нацелена на любимую. — Да, — кивает он. — У нас то же самое было, только мы в девяностые попали. У меня все приключения — не бей лежачего, а вот у Милы все очень серьезно и опасно. Так что тут ты прав, впрочем, это уже, насколько я знаю, решили. — Решили, нам довели, да, — киваю я. — Теперь сделать тут скорую и жить нормально. — Проблемы тут, насколько я понял, — задумчиво говорит тезка, — в основном только в детях и проклятьях. Взрослые, если ловят что-то, то до врача дойти не успевают. — Вот эту проблему и решим, — объясняю я ему. — Только нужно талисман какой, чтобы вызвать можно было. — О! Сейчас и решим! — радуется коллега, хлопнув затем в ладоши. Явившийся слуга получает инструкции и куда-то быстро исчезает. Маша в это время активно охотится на мою ладонь, явно прицеливаясь ее укусить. Зубки режутся, значит, то есть реву будет, если не принять меры. Но, думаю, что с зубами-то местная медицина точно справится, поэтому можно об этом пока не думать. — Звал, Твое Высочество? — доносится от двери, где обнаруживается коренастый черноволосый мужчина, одетый в кожаные одежды. Судя по символу на его груди, это обережник. Вот это вовремя! — Звал, проходи, садись, — кивает Сергей, тезка который. — Слушай, что сделать надобно. И начинает коллега ставить задачу. Я объясняю триггеры, на которые этот оберег реагировать должен, как зависит сердцебиение от стресса, дыхание опять же, ну и какие бывают аритмии тоже. Мастер слушает меня очень внимательно, несколько раз кивает, задавая уже свои вопросы. Я описываю ему характерные изменения у детей, ну и у взрослых, но более важны, конечно, дети, что он тоже понимает. — Вот такой оберег, который нельзя потерять, сделать сможешь? — интересуется мой коллега. — Их много понадобится. — Никак решили всех спасти? — удивляется мастер, на что я киваю. — Важное дело, — соглашается он. — Сделаю! Мы с ним договариваемся об оплате, причем коллега настаивает на том, чтобы платила казна, я же готов отдать наши деньги, но тезка меня в приказном порядке затыкает. Мастер уходит, а тут и Варенька моя возвращается, что-то объясняя покрасневшей царевне. Ну, надеюсь, карательных мер не будет, хотя царевна выглядит умной девочкой… Ладно, встретим, если что, лицом. — Сережа, я налажала, — сообщает своему жениху Милалика. — В лекарском тесте налажала… — Ничего, переделаем, — спокойно пожимает плечами тезка. — Вот им поручим переделать — и пусть работают! На лице царевны расцветает предвкушающая улыбка, Варенька же прижимается ко мне, улыбаясь очень ласково, как будто что-то хорошее случилось. Ну, наверное, случилось, думаю, мне расскажут рано или поздно. Поручение и нужную для этого бумагу мы получаем, поэтому, чтобы не откладывать в долгий ящик, прямо из дворца топаем исправлять тесты на лекарский допуск. В укладке у Сережи лежит связь — блюдечко с голубой каемочкой да яблочко. Вот такие тут, в Тридевятом, видеофоны. Связаться мы можем в любой момент, да и с нами могут тоже в любой, поэтому средство связи далеко не прячем. На прощание я объясняю тезке, насколько опасно держать под контролем детскость, советуя решить эту проблему, пока она не стала очень серьезной. Коллега и сам понимает ситуацию, потому что опасность срыва я ему обрисовал. Кому, как не мне, знать об опасностях подобных срывов, поэтому, думаю, коллега принял к сведению, а через пару месяцев мы встретимся в школе, куда денемся. Ну а пока, уговорившись о связи, да и о встречах, мы движемся в сторону центрального пункта подтверждения знаний. За две недели появился, потому что не только лекарей теперь так тестируют. — Вот наши полномочия, — предъявляет гербовую бумагу Варенька, стараясь оставаться серьезной. Выражение лица стражника неописуемо. Приходят к нему двое двенадцатилетних детей и трясут очень грозной бумагой. Можно понять степень шока, конечно. Но нас тем не менее вводят в специальное помещение, оставляя наедине с кипой бумаги. Тут мне становится тоскливо, потому что одно дело это все сдавать, совсем другое формулировать. Не хочу-у-у! Кто меня спрашивает, правда, любимой надо помочь. Часа три мы на это дело убиваем, уставая насмерть, но Варенька моя права — лучше один раз время потратить, чем ходить сюда, как на работу. Заверив нашими перстнями работу, мы покидаем это место. А на улице уже темно, но не страшно, потому что прямо напротив пункта этого стоит карета, а в ней внимательно смотрящая на нас мама. — Ой, — говорит Варенька, старательно прячась за мной. — Что сейчас будет! — Домой зайти надо было, — понимаю я, ну, надеюсь, на березовую кашу мы не наработали. — Садитесь уж, — улыбается наша мама, оценив виноватый вид моей любимой. — Кушать вам давно пора, а вы все делами заняты. — Мы больше не будем, — обещает Варенька, заставляя маму рассмеяться. Оказывается, царица предупредила мамочку нашу, потому что сами мы не догадались, поэтому она сильно не беспокоилась, приехав, когда посчитала, что мы скоро вернемся. Такими темпами, мы домами дружить будем, потому как меня мама Милалики запомнила, а я и не ожидала даже… Ну вот, пока едем домой, я рассказываю о наших успехах. О том, чего Варенька достигла, чего я с тезкой добился, об оберегах новых, что скоро появятся. Любимая моя выглядит все счастливей с каждой минутой — очень ей идея с оберегами нравится. — А еще вы помогли покормить младшую царевну, — кивает мама, показывая свою осведомленность. — Творог у нее кислый был, — объясняет Варенька. — Ну, для детей кислый, вот и капризничала, а как меду добавили — быстро все съела. — Только это «не хочу, не буду» и «мама» еще — ее единственный словарь, — комментирую я. — Так что капризуля, конечно, хоть и всеми любимая. Варенька высказывается на тему того, что дитю можно, я ей сообщаю, что не только дитю, и она успокаивается, прижимаясь ко мне. Как раз в этот момент мы домой и прибываем. ---------- Глава двадцать первая Глава двадцать первая Варя — Проклятья бывают: самопричиненными, случайными, целевыми, площадными… — голос Мефодия Игоревича усыпляет, несмотря на то что говорит он важные вещи. — Вот сейчас нам Аленушка расскажет о самопричиненных проклятьях. — Ну я не знала же! — поднимается худенькая девочка с большими грустными синими глазами. — Мама говорила о том, что я родилась, чтобы им жить мешать, вот я и подумала — лучше бы меня не было… — она падает обратно в объятия похожей на нее девочки. — Аленушка не была родной дочерью, — произносит учитель. — Ее опекунам нравились слезы ребенка, украденного ими же из родной семьи. Но именно так девочка наша наложила на себя проклятье, которое не было снято при поступлении. — Люди иногда такие звери, — вздыхаю я, потому что мне ли не знать. Мы в школе, каникулы кончились, вот и оказываемся мы снова за партой. Учиться не хочется просто до слез, даже и не знаю, что со мной такое. Сережа посматривает на меня задумчиво, а я желаю только спать. Спать, спать и спать, хотя вроде спала достаточно. Непонятное что-то. Может быть, просто настроение такое да память детская играет, поэтому надо сосредотачиваться. Спустя две недели каникул все девочки улыбчивые, посвежевшие, радостные. Больше нет страха в глазах, не иначе чудо какое-то случилось. Общаются активно, знакомятся, совсем не боятся, просто совершенно. По-моему, это очень хорошо, но то чувство, которое Сережа называет «чуйка», подсказывает, что сюрпризы будут. Ну, укладка у нас с собой, мы ко всему, в общем-то, готовы, так что можно быть спокойной и сосредоточиться, наконец, на теме урока! — Определение проклятий производится вот таким жестом, — демонстрирует учитель. — Ну-ка, все повторили этот жест! Это интересно, я воспроизвожу жест, естественно, ничего не зафиксировав, а Мефодий Игоревич кивает, затем что-то сделав с манекеном, стоящим в углу. Жесты его рук плавные, правда, у меня создается ощущение, что это показуха, он может и без этого обойтись. — Ну-ка, теперь попробуйте определить, проклят ли этот манекен и как именно, — произносит Мефодий Игоревич. Я машу руками, фиксируя желто-синее свечение. Таблица цветокодировки лежит передо мной, так что определить, с чем имею дело, получается довольно легко. Учитель, получается, наложил сглаз обыкновенный, который специально лечить можно, но он сам спадет часа через два. Логику я теперь понимаю, приобретя таким образом новый инструмент. Интересно, нашего учителя специально попросили о проклятиях с нами заговорить или же это обычная практика? Урок заканчивается, а я все думаю о том, насколько просто определяются проклятья. Значит, две недели назад до учениц просто никому не было дела? Альтернативно можно предположить просто феерический бардак, во что я, кстати, верю. Насколько я помню, бардак действительно был очень серьезным, значит, возможно, все дело было именно в этом. Кстати, информация о том, что проклятье человек может наложить на себя самого по той или иной причине, — драгоценная информация. Надо ее учитывать в дальнейшем. Я даже проснулась от этого! Значит, в процедуру первичного осмотра надо включать контроль на проклятья. Я беру лист бумаги и записываю. Сережа заглядывает в то, что я пишу, а потом молча сует мне под нос вполне современного вида блокнот, в котором прописан уже измененный алгоритм. Сначала я реагирую обидой, потому что никому не надо, что я записала, а потом благодарность: любимый обо мне подумал! — Что-то с тобой странное, — задумчиво произносит жених, поглаживая меня по волосам. — Ладно, пойдем на следующий урок. — Пойдем, — киваю я, затем отвечая на его замечание: — Сонливость странная, что после отдыха вообще непонятно. — Вот и мне непонятно, — вздыхает он. — Может быть, что-то девичье, специфическое… — Потом надо будет книгу почитать, что Евлампий прислал, — повторяю я его вздох. Слабость нарастает, и мне это совсем не нравится, потому что причин этому нет. — Постой-ка. Я тащу из укладки стетоскоп, чтобы послушать себя, насколько это возможно. Мы стоим в классе возле первой парты, я слушаю, но не слышу ничего особенного. Тем не менее что-то в ритме мне не нравится, но что именно, сформулировать не могу. Где-то я такое уже слышала, даже наблюдала, но вот что это… — Не понимаю, — качаю я головой. — Что-то не нравится в ритме, но сформулировать не могу. Проклятий нет, так что придраться не к чему… — Дай послушаю, — предлагает Сережа, я протягиваю ему трубку. Он слушает, но по его лицу я вижу, что он тоже не понимает, а слабость то усиливается, то пропадает, но стоит ей пропасть — сразу тянет в сон так, что почти сопротивляться невозможно. Я-то могу, но вот причины такого своего состояния не понимаю. — Нет, — качает головой любимый. — Не понимаю… Есть что-то, но вот что? — Все потому, Варвара, что ты ведунья, — доносится до нас голос от дверей. Обернувшись, я разглядываю обновленную Кикимору Александровну. Женщина выглядит помолодевшей, улыбающейся, ее темные волосы красиво ниспадают на плечи, а серые глаза смотрят очень внимательно. Одета она сегодня в темно-зеленое платье свободного кроя, при этом выглядит вполне довольной жизнью. — Ты ведунья, Варвара, — повторяет учительница. — Прошу всех следовать за мной, — приглашает она. Я вижу, что девочки в недоумении, но мы идем всей толпой за нею, а Кикимора Александровна рассказывает нам, что для ведуньи очень важно единение с природой. Мало, оказывается, просто гулять, надо еще и проводить специфические действия с деревьями, кустами, да и водой, текущей свободно. Оказавшись на улице, учительница рассказывает нам о каждом растении, которое мы видим, не только зачем оно нужно, но и как почувствовать с ним единение. — Варвара, обними березку, — просит меня Кикимора Александровна. — Представь, что это твой жених или сестра, почувствуй ее… Я делаю, что она сказала, представляя, что это Любава, вспоминая ее ласку и желая поделиться своей. И вот в этот самый момент я будто получаю освежающий душ: слабость пропадает, исчезает и сонливость, я будто просыпаюсь, ошарашенно поворачиваясь к нашей учительнице. — Помогло, да? — улыбается она. — Ведунье нужны силы, а взять их можно только в природе, получая и отдавая. Ну-ка, Аленушка, иди сюда… Я понимаю: это тоже урок, очень важный урок. Сергей Что Вареньке пришло в голову, когда ей захотелось обняться со мной через березку, — никто не знает. Кикимора Александровна то ли не увидела, то ли посчитала неправильным останавливать, в любом случае ощущения были, как будто рядом взорвалось чего. Меня встряхнуло так, что я чуть в обморок не улетел, а потом вдруг почувствовал все окружающее: лес, школу, людей вокруг. У меня возникло ощущение, что я вижу и чувствую вообще все вокруг. — Возвращаемся к вопросу мозгов отдельных учителей, — слышу я голос директора, но расцепиться с Варей не могу и по большому счету не хочу. — При чем здесь мозги? — удивляется Кикимора Александровна. — Ну обнялись дети сквозь дерево, ну он же мальчик! — Истинная любовь, Кикимора, — вздыхает Яга. — Истинная, понимаешь? — Усиление… — шепчет учительница. — Да, усиление, — соглашается с ней директор. — Поэтому учить ведовству их буду я. Эй вы, двое! А ну-ка расцепитесь! Нечего тут чащобу устраивать! И мы вдруг расцепляемся, причем как-то очень легко. Оглядевшись, я вижу, что парк, в который нас привела Кикимора Александровна, стал чуть ли не вдвое больше, да и деревьев вокруг как-то больше, по-моему. И еще ощущение такое внутри, странное, как будто горы свернуть могу и рентгеном работать на полставки. — Так, вы оба-два, — произносит Яга, — на основы ведовства больше не ходите, со мной заниматься будете, а то вы мне устроите торжество природы над здравым смыслом. У вас сейчас снадобья, правильно? — Правильно, — киваю я, прижимая Варю к себе. — Химия-то неизменная, а вот снадобья… — Ага… Ага… — кивает директор. — Брысь домой! — восклицает она. — А то школу разнесете… И чтобы неделю я вас не видела, пока силы свои в норму не приведете! Вот это совсем непонятно, но сжалившаяся Яга объясняет: мы практически прокачали себя и окружающую природу, поэтому энергии в нас сейчас много. К колдовству нас допускать можно, а вот ко всему, что с ведовством связано, — нет. Поэтому, так как ей школу в целом жалко, она и отсылает нас домой. А неделя — для верности, потому что кто знает, с какой скоростью у нас слив происходит. Вот кажется, сказка, колдовство, ведовство, а оказывается, что это науки серьезные, при этом ошибка может дорого стоить. Другие девочки из класса внимательно слушают, делая свои выводы, что заметно по их лицам, ну а нас отправляют домой, силы сливать. Ну, на что угробить много сил, я знаю — нас книги колдолекарские ждут не дождутся, так что чем заняться у нас есть, да и задания Яга обещает голубиной почтой присылать. Надо будет получше разузнать о почтовой службе в Тридевятом, а то как маугли какой — не знаю совершенно ничего. — Ну, поехали домой, — вздыхает Варенька, явно внутренне радуясь этому факту, а мне интересно, как мама отреагирует. Насколько я понимаю, нашей вины в произошедшем нет, а Кикимора Александровна или запамятовала, или не знала, что мы истинно любящие, вот и не остановила вовремя. То есть можно классифицировать как несчастный случай. Вот этой версии и будем придерживаться. Хоть карательных мер в отношении нас и обещали не применять, но я просто так привык и отвыкать мне сложно. Загрузившись в карету, мы уезжаем со школьного двора, а я думаю о том, что, в принципе, получилось не так плохо все, а где-то даже хорошо — нас теперь индивидуально учить будут, что, по-моему, очень даже… Посмотрим, конечно, на то, как учить будут, но я не думаю, что сама Яга учила бы плохо. — Интересно, мама не рассердится? — совсем по-детски интересуется Варя. — Думаю, нет, — хмыкаю я. — Надо где-то почитать о технике безопасности, а то действительно по незнанию школу взорвем. Нам за это спасибо точно не скажут. — Это да, — вздыхает моя любимая, прижавшись ко мне. Карета спокойно едет по улицам города, освещенного солнцем, я раздумываю о том, что, несмотря на такие накладки, в целом жизнь у нас спокойная пошла, что не может не радовать. Даже очень радует, на самом деле, потому как от нескончаемой эпохи больших перемен я устал даже сильнее, чем думал. Карета останавливается у самого нашего дома, я подхватываю укладку и помогаю Вареньке выйти. — Что-то вы рано сегодня, — замечает мама, что-то доселе читавшая, сидя у окна. — Да… у нас авария случилась… — уклончиво отвечает Варенька, погладив цветок в горшке, моментально вымахавший под ее рукой вдвое. — Ой! — Понятно, что за авария, — улыбается наша мамочка. — Кикимора не уследила и вам теперь силу сливать? — А откуда ты знаешь? — сильно удивляется любимая. — Не вы первые, — хихикает мама. — Так что мойте руки и идите есть, скоро и Любава прискачет, у нее сегодня короткий день. — Ура! — радуется Варенька, сразу же утаскивая меня к рукомойнику. Я подозреваю, что Яга нашу маму предупредила, а если даже и нет, то ничего страшного в этом нет, потому что восприняли нас нормально, ругать и не думали, значит, все действительно хорошо. Интересно, много еще таких засад на нашем пути? Надо маму спросить, она-то уж точно знает. Может, и расскажет нам, чего ожидать и что делать ни в коем случае нельзя? На прямой вопрос, заданный за обедом, мама, кстати, улыбается. Очень по-доброму улыбается, кивая в ответ. Значит, расскажет, что уже хорошо, а вот нам нужно прочитать две толстенные книги… Ну, скорочтением я в прошлой жизни владел, Варенька тоже, потому что на скорой иначе никак, так что, наверное, справимся. — Вы сегодня читаете и на улицу не выходите, — просит нас мамочка, — а то будет у нас город-сад, а не столица. А вот завтра я вам расскажу и покажу, что делать нельзя. — Ура! — радуется Варенька, подпрыгивая на стуле. Обед у нас очень вкусный, хоть часть блюд мне незнакомы. Приходится спрашивать, удивляя нашу маму, делающую какие-то свои выводы. Ну так а чего ж… разносолов у нас не было, что детский дом, что училище, что армия… ну вот теперь есть, поэтому изучаем, как что называется. — Пошли читать! — вытаскивает меня из-за стола моя неугомонная, явно желающая приобщиться к наукам поскорее. Хотя я понимаю, откуда столько энергии: она, получается, дважды к батарейке приложилась, потому и активная такая, как заяц на батарейках. Мама, правда, говорит, что за день мы излишек хоть частично сольем и будет проще, а пока надо следовать за активной моей. ---------- Глава двадцать вторая Глава двадцать вторая Варя Вспоминается: «Нельзя совать кошку в микроволновку». Мамочка нам рассказывает, что не надо делать, слава Асклепию, микроволновок тут нет, а тот факт, что из отхожего места пить нельзя, до нас не доводят, но вот все остальное… Мы с Сережей легко входим в резонанс, и это надо учитывать. Резонанс означает, что если мы вдвоем колдуем, то результат усиливается в несколько раз, потому что истинная любовь. Не просто название, получается, а влияющее на все что угодно состояние. Под мамины лекции, изучение книг с колдовскими подходами к лечению и заданиями от Яги проходит эта неделя. Теперь я намного лучше понимаю инструменты, нам с Сережей доставшиеся: и колдовство, и ведовство. Есть еще снадобья, то есть фармацевтика, ну и чистописание — бич любого врача. И это еще не все предметы… Что мне нравится: опасности что колдовства, что ведовства очень четко прописаны. Мир сам себя защищает, поэтому описанное во многих книгах нашего мира «черное колдовство» просто невозможно: «око за око» работает на все сто процентов. Поэтому нам и ошибаться нельзя, потому что именно «око за око». При этом, правда, вопрос: как самозванцы-то лечили? — Мамочка, а как самозванцы лечили, если ошибаться нельзя? — интересуюсь я у мамы, прочитав о принципах воздаяния. — Они не лечили колдовством, доченька, — улыбается наша мама. — Больше советовали, а если что и делали, то точно не колдовством. — То есть, если мы интубируем кого не надо было, воздаяния за это не будет, — быстро делает вывод задумчивый Сережа. — Мы так не умеем, — возражаю я ему. — Не умеем, — соглашается любимый. — Но важен принцип. Принцип действительно важен, тут он прав. Значит, при лечении колдовством надо будет перепроверяться — а работает ли это на снадобьях? С одной стороны, хорошо, что умышленное нанесение вреда именно колдовством невозможно, но кроме колдовства есть много других возможностей, те же пресловутые препараты-наперстянки, так что, прежде чем работать, надо очень хорошо понимать возможные последствия. — Малодушные мысли давим? — интересуется обнимающий меня любимый. — Ага, — киваю я. — Страшно… — Ошибиться всегда страшно, — напоминает он мне, поглаживая по голове. — Поэтому, пока колдовство хорошо не изучим, работаем своими методами. — То-о-очно! — улыбаюсь я. Не помогать, не спасать мы просто не умеем, потому что педиатр — это диагноз, так наш профессор говорил, а вот пугаться не надо. Реакция, на самом деле, детская у меня: испугали последствия — бросить все и спрятаться. Я сама так не смогу, но вот детскость моей реакции… Хм… Ну-ка, педиатр, думай! — Сережа, у меня реакции детские, значит, гормоны работают все-таки, — сообщаю я жениху. — Работают, куда они денутся, — хмыкает он. — И мозг у нас не самый взрослый, поэтому не надо нервничать. — Что случилось, дети? — интересуется с любопытством слушающая нас мамочка. — Ну я испугалась последствий, — объясняю я. — А это детская реакция, потому что нам и так ошибаться нельзя было… — Так вы и есть дети, — недоумевает она. — Не надо этому сопротивляться. Совсем недавно Сережа ведь читал лекцию своему тезке о том, что и как происходит в детском организме, а я теперь, видимо, решила и сама по тем же граблям пройтись. Не смешно совсем, на самом деле, потому что я совсем не взрослая тетя даже в голове, получается. Ну это и правильно, на самом деле… — Сережа, пошли поиграем, — предлагаю я любимому, отчего он начинает улыбаться. Во дворе у нас вполне так детская площадка обустроена, и качели есть, куда я забираюсь вместе с Сережей. Вполне такие привычные «лодочки» начинают раскачиваться, а я… Я вдруг чувствую совершенно детский восторг. Радость полета, ветер в лицо, солнышко, бьющее в глаза… Дожди здесь бывают, но сегодня очень солнечно, и я чувствую себя счастливой просто так. Я весело смеюсь, улыбается и Сережа… Я ребенок, куда ни глянь, я все равно просто девчонка двенадцати лет, которой нужно играть, кататься на качелях, кушать вкусности и ощущать себя любимой. Все это у меня уже есть, потому что любят нас с Сережей как родных или даже сильнее. Любава вообще не отходит, очень ей нравится нас обнимать. И мне это очень нравится, потому что сенсорный голод прошлой жизни даром не прошел. Поэтому мы с Сережей откладываем книги и просто радуемся жизни оставшиеся пару дней. Главное, когда лежим на травке, не пытаться делать обмен с землей, потому что, получается, я ведунья неслабая, видимо, за счет Сережи, так как мы единое целое. Вот что еще необычно — наша способность подсознательного страха у окружающих не вызывает, и это очень радостно, просто очень. — Интересно, — я задумываюсь. — А ведь ведовством и лечить можно… — Можно, наверное, — кивает Сережа, когда мы отдыхаем в теньке. — Только это все равно Ягу спрашивать. — Это-то понятно… — соглашаюсь я с ним. — Надо будет посмотреть… Все-таки при наших проблемах должно работать… — С усталостью, — заканчивает за меня он. — Но сейчас поскакали играть и веселиться! Приходится вставать для того, чтобы через минуту забыть об усталости, принимаясь гоняться за женихом. Я отпускаю свои мысли, погружаясь в детскость, и нравится мне это просто до визга. Очень нравится мне именно прыгать, бегать, качаться на качелях… А вот на дерево я не полезу, потому что я в платье, зацепиться проще простого, а потом висеть — ну его. Сережа же легко залезает, чтобы кинуть в меня яблоком, сорванным с ветки. Вкусное, между прочим, сладкое, с легкой такой кислинкой, все, как я люблю. Так и проходят наши дни… Пожалуй, именно эта неделя дала нам больше отдыха, чем предыдущие две, поэтому, наверное, в школу мы пойдем с радостью и уже знающие, что можно, а чего делать не надо. Строго говоря, с этой техники безопасности начинать надо было, а не давать испытать на своем опыте. Кстати, о роли Милалики в происходящем нам Евлампий рассказывает. Если бы не царевна, я бы не выжила. Мы бы с Сережей погибли в этой школе, потому что вряд ли выстояли против колдунов, а Марья умела привести к покорности. Но с царевной не вышло у нее, раскрутила она этот детектив. Так что Милалика, получается, нам с Сережей жизнь спасла. Надо будет ей при случае спасибо за это сказать… Сергей Неделя отдыха закончилась, и вот мы опять в школе. Нам очень сильно обрадовались девчонки, как будто на год исчезали. И Аня, и Таня, и даже Аленка, кажется, расцвели даже за прошедшее время. Видимо, практические занятия сказываются, потому что другого объяснения у нас нет. Сегодня у нас снадобья первым уроком, и я подсознательно ожидаю фармакологию с химией наперевес, но преподают нам их совсем иначе. — Зовут меня Алексия, я знахарка, — представляется нам учительница, ничего не сказав по поводу нашего с Варей появления. — Вы лекари, так что эту науку знать должны. — А воздаяние за ошибку бывает? — с ходу интересуюсь я. — Очень правильный вопрос, — кивает Алексия. И она начинает рассказывать нам, за что воздаяние в Тридевятом бывает, а за что нет. Если кратко — нам ошибаться нельзя, потому что мы лекари. А вот той же Аленке можно, но тут уже людские законы могут работать, а судя по дернувшейся руке, девочка этого уже наелась, так что все после моего вопроса слушают вдвойне внимательно. — Снадобья бывают… — классификация снадобий в чем-то приводится к медикаментам. От мазей до микстур. Классификацию знать надо, тем более что снадобья по степени опасности делятся на четыре группы, а по силе — на пять. При этом никто не ожидает, что мы все будем делать своими руками, но приготовить мазь от боли или микстуру от кашля должен уметь каждый. С этим я, кстати, согласен, не за каждой мелочью же в аптеку бегать. — Сегодня мы рассмотрим так называемые притирки, — продолжает Алексия. — Как следует из названия, они предназначены для близкого соприкосновения с кожей. — Мази и компрессы, — переводит на привычный нам язык Варенька, заставляя знахарку улыбнуться. В Тридевятом нет ненужных профессий. То, что у нас называется фармацевтом, здесь — знахари. При этом право на лечение они имеют. Гинекология и акушерство перекрыто повитухами, при этом они очень серьезные специалисты, а не как в прошлом нашего мира. В общем, хорошо, что не полезли сразу все менять, таких дров наломали бы… Милалика тоже умная девочка оказалась, не стала трогать то, что работает. После снадобий топаем на урок астрономии. Почему-то он у нас единственный, больше в расписании такого урока нет. Это несколько смущает, потому что теоретической подготовки нет, просто урок «строение неба», и все. Что бы это значило, я не понимаю, поэтому с интересом жду, что будет. Проводит урок Яга лично. Она загоняет нас всех в свою ступу. Как ни смешно, а внутри ступа гораздо больше, чем снаружи, поэтому весь класс с удобством рассаживается на маленьких скамеечках. Для Вареньки скамеечка — это я, поэтому ей комфортно. Девочки делятся промеж собой мыслями на тему того, что именно у нас будет, любимая же просто закрывает глаза, отдыхая. — Вы все пришли сюда из разных миров, — произносит Яга. — Они устроены неодинаково, но почти везде ваш мир — один из многих. С Тридевятым дело обстоит совсем иначе, и чтобы убедиться в этом, мы поднимемся к самому небосводу. — Охренеть, — комментирует Варенька, не открывая глаз. Я с этим утверждением согласен. В небольшое окошко в борту ступы видно: мы действительно поднимаемся, причем вертикально вверх. Уменьшается школа, за ней и вся столица, не такая уж и маленькая, но горизонт не закругляется. Именно это наводит на интересные мысли — отсутствие скругления горизонта, когда высота уже навскидку километров семь. Так просто не бывает! — Ты посмотри только, — отрываю я Вареньку от отдыха. — Мы уже хорошенько поднялись, но проблемы с дыханием нет, как и холода особого. А должно минус пятьдесят быть. — Ну что ты хочешь, — пожимает она плечами, — сказка же. Тут она права, сказка же… Мы летим в ступе бабы Яги, двигаясь вверх, без дураков, кстати, при этом нет арктического холода, хотя отсюда я вижу даже едва заметную стену весеннего сектора. Нет и затруднения дыхания, ну и горизонт как был прямым, так и остается. В общем-то, когда сказки придумывались, то Земля плоской считалась, а это значит, что небо у нас твердое… Может такое быть? Вполне, по-моему, может, так что… ракеты сразу отменяются, потому что порох здесь, во-первых, отсутствует, а во-вторых, не работает. Самолеты тоже бессмысленны, потому что рейсовые перелеты ковры осуществляют, да и мало их… — Вот теперь каждый из вас поднимется и потрогает, — информирует нас Яга, показав на небольшую лесенку. Девочки начинают подниматься, охать и ахать, а я думаю, как мне с Варей-то, ей необходим тактильный контакт, как и мне. Я внимательно смотрю на директора, она кивает, и лесенка становится вдвое шире, позволяя нам с Варей подняться одновременно. Ну что сказать… Дух захватывает, но при этом небо ощущается телеэкраном, как на старых телевизорах. Теплое стекло, внутри которого видна голубизна неба и сияющее солнце. Потрогав стекло, понимаю: небо у нас твердое. А звезды, скорее всего, проецируются? Скорей нет, чем да, надо будет как-нибудь ночью попробовать подняться. — А звездочки тоже картинки? — интересуется Аленка, по-моему. — Нет, звезды можно потрогать, — улыбается Яга. — Недавно один умник отколупал для любимой Полярную звезду. Ничего, выросла на место. — Действительно сказка, — кивает Варя. — Звезду на память я у тебя просить не буду, — информирует она меня. — Луну кромсать тоже не надо. Я хихикаю от этого утверждения, ощущая себя как-то легко и свободно, даже несмотря на факт небесной тверди. Значит, и сама планета у нас получается диском, со всех сторон накрытым этим самым небом. Интересно, как это с точки зрения физики выглядит? Совершенно непонятно, на самом деле, остается только принять как есть. — Хорошо, что мы не физики, — делюсь с Варей этой мыслью, отчего она смеется. — Ученые не бывают ведунами, — тихо произносит Яга. — Поэтому их в Тридевятое притянуть не может, а немцев не жалко. Немцами на Руси издревле иностранцев звали, это-то я помню, потому просто киваю. Действительно, не жалко, нам-то чего от этих немцев? У нас свой мир, своя страна, где нам обоим вполне комфортно. Врагов нет, особых приключений тоже — учись да играй всех забот. Мне это нравится, пока я дите, ну а как подрасту, дело-то у нас уже все равно есть, и никуда оно не денется. Милалика реформирует все вокруг, мастера заняты оберегами, а мы… а мы учимся, чтобы не нашалить случайно. И это правильно. ---------- Глава двадцать третья Глава двадцать третья Варя И вот в тот самый миг, когда кажется, что мы уже втянулись, вошли в ритм уроков, впитываем информацию, как губка, — новая напасть! Просто безо всякого предупреждения как снег на голову — бал! А бал — это танцы, причем не ламбада. Узнаем мы об этом на уроке у Яги. — Во время работы держитесь за руки, — наставляет нас директор. — Варвара все равно прикасается к жениху каждую секунду, и чтобы избежать неожиданного резонанса, лучше учиться с самого начала работать с ним, понятно? — Понятно, — киваю я, понимая теперь, почему с самого начала мы все делаем вместе на ведовстве. — Ну а раз понятно, то вы на сегодня свободны, — произносит Яга, чтобы в следующий момент совершенно огорошить: — У нас через недельки две бал будет, готовьтесь. — Как бал? — ошарашенно переспрашиваю я. Но нас ответом не удостаивают, выпроваживая из кабинета. Чувствуется, что Яга нечисть: пакости любит, как никто другой. До меня информация о бале доходит не сразу, но вот когда доходит — начинается паника. Сережа мой офицер, он хоть вальс умеет, а я же совсем ничего! Что делать? С этими мыслями мы и отправляемся домой, при этом в карете я с удовольствием паникую. Любимый при этом спокоен, как бронзовый Будда, занят тем, что гладит меня по голове, успокаивая. Успокоение все не снисходит, поэтому я продолжаю паниковать. Так мы и добираемся до дома, где я выдергиваю Сережу из кареты, утаскивая с собой. Он пытается не упасть, быстро перебирая ногами. — Мама! Мама! Кошмар! Катастрофа! — врываюсь я в дом. Мама, что интересно, меня ловит, но при этом сначала смотрит на Сережу, а он что? Он спокоен, как бетонный блок, потому что его слово «бал» не впечатляет. Мужчины — они все такие. — Что случилось, доченька? — интересуется мамочка, пока мой жених демонстрирует развитый инстинкт самосохранения, то есть молчит. — Бал! Скоро бал! А я… А я… — я начинаю всхлипывать, потому что настроение такое. — Плясать мы не умеем, — спокойно объясняет Сережа. — Ну, может, вальс еще я и вспомню, — неуверенно говорит он. — А любимая — только танец высокого напряжения, и все. «Танец высокого напряжения» — это ритмичные подергивания под музыку. Нас как-то вызывали на дискотеку, окружающие подумали, что у девочки конвульсии от удара током, а оказалось, что это танец такой был. С тех пор и привязалось, так что Сережа прав, подергаться я еще смогу, а вот чтобы ба-а-ал… Ну и платье нужно, и еще… А-а-а! Мама с интересом слушает всю программу «Варя паникует», и даже без улыбки, а потом интересуется, не надо ли меня в воду помакать для успокоения, поэтому я истерику прекращаю и уже готова к адекватному восприятию действительности. Ну, насколько мне кажется, потому что как выучиться танцевать за такой короткий срок, вообще не представляю. Интересно, а Любава умеет? — Что касается платьев, — произносит мама. — Завтра закажем. Танцевать вас будем учить мы с Любавой, потому что иначе ты плакать будешь, а нервничать не надо, мы все успеем. В одной фразе она выдает полный объем информации, умудрившись при этом меня успокоить. Поэтому я перестаю носиться и паниковать, а потом возвращается из школы и Любава, сильно удивившись при этом моему неумению танцевать. Ой, что-то не нравится мне ее предвкушающая улыбка! Уже убегать? — Иди-ка ко мне, сестреночка, — улыбается Любава, — сейчас я тебя учить буду! — Ой… — я старательно давлю панику, а она принимается меня обнимать, только затем прямо в своих руках начиная учить. Ножку сюда, спинку прямо, ручку отвести в сторону… Это было бы адом, если бы не сестренка. Она не выпускает меня из своих рук, и постепенно я запоминаю движения. Если вальс получается будто сам собой, то все остальное… Здесь же не только вальс, но еще что-то, на марлезонский балет похожее, и большая куча разных танцев, включая незнакомые мне даже по названию. Ламбады нет, что неудивительно, конечно, но вызывает ехидные комментарии Сережи. Мы учимся по десять часов в день, оттачивая движения, причем Сережа стонет на тему того, что строевая подготовка не такая жестокая была, но мы хихикаем, то есть и я, и Любава. Но как все-таки она бережно со мной обходится, это просто чудо какое-то. Очень ласково, как будто я маленькая очень, и от этого иногда хочется плакать. Потому что подобное я испытываю впервые в жизни. Мамочка, что странно, понимает меня даже очень хорошо. Наряды… Наряды… Статус у нас с Сережей специфический: мы и лекари, и воины, и к боярам относимся, потому что мама, — значит, наряд должен эти статусы отражать. А платье, между прочим, килограмм десять весит, я такое вообще на себе не уволоку! Именно поэтому я начинаю думать, как бы не пойти на бал, хотя хочется же, а Сережа… — Ну, попробуй сейчас, — что-то сделав с платьем, предлагает мне мой любимый, и я обреченно лезу в этот пыточный станок. — Ты что сделал? — удивляюсь я, совсем не почувствовав на себе эту тяжесть. — Ну, у нас укладка имеет оберег, который ее легче делает, — объясняет Сережа. — Вот я заказал аналогичный для платья. Неужели ты думаешь, что такая проблема только у тебя? Милалике на себе не меньше таскать придется! — Ты… ты… — у меня вообще слов нет, поэтому я его просто целую и обнимаю. — Ну это же для тебя… — негромко говорит мне мой самый любимый на свете человек. — А что может быть важнее тебя? — Я сейчас плакать буду, — предупреждаю его. Действительно, очень хочется плакать, потому что эмоции просто деть некуда. Со мной все так ласково обходятся, что мне на душе просто очень тепло становится. И сестренка, и мамочка, и вот Сережа. От этого я ощущаю себя какой-то очень важной, сразу же успокаиваясь и не беспокоясь уже по поводу бала. А вот совсем неожиданно оказывается, что больницу Евлампий все-таки создал. Так что теперь люди будут знать, куда за помощью идти, ну и карета скорой будет. Не сразу, конечно, но скоро будет. А вот царев лекарь уже оценил, как комфортно работать на базе больницы, поэтому нам за идею благодарен. Пока что доставка в больницу происходит самоходом, но мы этот вопрос, конечно, решим. А пока надо готовиться к выезду на бал, учитывая, что на него собирают всех учеников со всех школ царства. То есть будут и мальчики, и девочки, и Любава наша… Сергей Итак, бал. Чего я только себе за это время дрессировки не напредставлял, но все оказывается значительно проще: огромный зал, по стенам зеркала сплошные и толпы народа в нем. Укладку я оставляю у обеденного стола, длинного, на всю залу, по-моему. Ну, там можно будет пожр… принять пищу в перерыве. Ну а пока я веду мою Вареньку вдоль этих зеркальных стен, и как-то мне не по себе. — Страшно, — признается моя любимая, — непонятно с чего, кстати. — Ну пойдем посмотрим на это… — негромко предлагаю я, мигрируя к укладке. В этот момент к нам подходит Евлампий. Он внимательно смотрит на Варю, затем на меня и вздыхает. То есть лекарь видит: что-то нехорошо, но не знает, как к проблеме подойти, чтобы нас в чем-то убедить. — Сергей, — наконец говорит царев лекарь, — я дам сейчас и тебе, и невесте твоей отвар. Вам станет легче, но после бала надо будет поговорить. — Проблема взрослости? — интересуюсь я, считая, что понял, почему нехорошо. — Да, — кивает он. — У Милалики похожая, так что общаться надо будет вместе. — Несмешно, — констатирует Варенька, до которой доходит суть проблемы. Выпив терпкого отвара, я благодарно киваю коллеге, задумавшись о корне проблем. А корень простой — память у нас много чего содержит, и вот это «много чего» перегружает мозг, на такие объемы еще пока не рассчитанный. Он, конечно, пыхтит и тужится, но столько связей построить не способен, отчего у нас в ближайшее время возможны проблемы. Кроме того, пока мы еще дети, к лечению нас не допустят. По очень многим причинам, перебирать которые еще раз не стоит, но до окончания школы наши перстни лишь красивая побрякушка. Мама сказала, что возлагать ответственность на детей противно самой сути Тридевятого, потому имеем, что имеем. Что теперь делать, совершенно непонятно, но, возможно, у Евлампия есть рецепт. А пока на бал прибывает царская чета в полном составе. Величественно вышагивающие царь с царицей сопровождаются Милаликой с тезкой, при этом стражи вокруг как грязи. Она, эта стража, и реагирует на что-то произошедшее с царевной и царевичем. Хотя, судя по Вареньке, я понимаю, что именно: растопырило царевну, как совсем недавно любимую мою. Это, кстати, говорит о том, что решать надо довольно срочно, потому что хорошо для наших девочек это не закончится. Ну а пока у нас сначала приветственное слово, а потом танцы. Приветственное слово я привычно пропускаю мимо ушей, отмечая, что проблемных пар у нас, похоже, только две: царевна с женихом и я с Варей. Интересно, с чем это связано? Звучит музыка, и я увлекаю мою Вареньку в кружение и притопывание. Все-таки огромное это удовольствие — кружить любимую в танце. Лететь, будто на крыльях… И сама она такая счастливая, что я эти мгновения, наверное, на всю жизнь запомню. Мы кружим, рядом кружит и царевна с женихом, такая же счастливая, как Варенька моя, еще девчонки и мальчишки, перезнакомившиеся уже. И есть у меня ощущение такое… Такое ощущение, что отделен я от этих веселящихся детей гранью какой-то невидимой, отчего грустно сразу же становится, но я грусти своей не показываю: незачем портить любимой ее первый бал. Поэтому мы радостно кружим, пока не заканчивается танец. Варенька увлекает меня к столу, тянется к бокалу… — Знаешь, — говорит она мне, — все здорово, но ощущение странное. — Будто мы в стороне? — киваю я, потому что любимую не обманешь. — Это память наша виновата… — И у вас та же проблема, — слышу я голос тезки. Посмотрев налево, обнаруживаю его с царевной, активно с кем-то общающейся в данный момент. Что-то мне не нравится в том, как Милалика выглядит, что-то есть в этом необычное, но знакомое. — И у нас, — соглашаюсь я, — а твоя скоро вразнос пойдет. — Да знаю я, — вздыхает коллега. — Как бы ее убедить… — Вопрос в том, почему только у нас, — довожу я до него свои мысли, Варя же переключает внимание на Милалику, при этом я вижу: это не просто желание поболтать. Чует что-то любимая. — А потому, молодые люди, — к нам неслышно подходит Евлампий, — что ваша истинная любовь не дала пригасить вашу память при переходе, оттого плохо только вам. Вот это засада, честно говоря. Откровенная засада, потому что возможностей решения этой проблемы я не вижу. Судя по тому, как тезка кивает, возможно, у него есть решение, поэтому я обращаю свое внимание на коллегу. — Короче, так, — говорит он, отлично поняв мой взгляд. — Есть вариант память притушить, при этом ничего не забудется, но лидировать будет детская личность, понимаешь? Проживешь свое детство — и не к ночи будь помянутый пубертат… — Хорошая мысль, — киваю я, задумавшись. — А как же помощь детям? — Обереги раздадим, — снова вступает в разговор царев лекарь. — Как только подадут сигнал — детей доставят в больницу, а что касается взрослых — ты нам решение сам подсказал. За пару-тройку лет и для вас все организуем… Прямо демон-искуситель. Взять и прийти на все готовенькое — это мечта, конечно. С другой стороны, допустим, не согласимся мы и начнем впахивать как взрослые: организовывать все, ездить на вызовы, создавать школу персонала… Ну и на сколько хватит двоих детей? Правильно, год-полтора — и сгорим. А тут нам предлагают поспешать медленно: мы ходим в школу и развлекаемся, а взрослые создают диспетчерскую службу, оповещение, обучают персонал… А потом мы бац — и на все готовое в живую уже скорую. Ну как живую… Подготовленную. По ходу пьесы консультировать будем, потому что знания никуда не денутся, но лидирующей будет именно детская личность. Она будет развиваться как положено, и подобного сегодняшнему не случится. Искушение, да… — Варю надо спросить, — заключаю я, — но мысль мне очень нравится. Тут от Милалики отходит моя любимая. Она озадачена и напряжена, поэтому я жду резюме педиатра. — Сорвется в течение нескольких часов, — признает Варенька. — Нужно или усыпить, или перенасытить силой, как у меня было… Не знаю, но сорвется серьезно. — Варя, тут нам предлагают… — я коротко, но четко рассказываю суть поступившего предложения. Любимая задумывается, кидает взгляд на царевну, затем что-то некоторое время прикидывает, судя по жестикуляции, и вздыхает. С обреченными такими нотками вздыхает, значит, поняла то же, что и я. — Это самый лучший вариант, — кивает она мне. — Мы будем детьми, а лечить сейчас нам все равно никто не позволит, так что да, я согласна. Теперь остается самый важный вопрос: что делать-то надо? И этот вопрос я переадресую Евлампию, который начинает общаться с Варей насчет Милалики. Тут все ясно, надо подождать. Ну что же, подождем… ---------- Глава двадцать четвертая Глава двадцать четвертая Варя Вот и пришла пора экзаменов. Царевна Милалика, не к ночи будь помянута, шесть лет назад придумала систему тестирования, от которой который год стонут и плачут школьники, потому что вопросы могут быть любыми, а заболтать не получится — только вариант правильный выбрать. Ну насчет не к ночи — это я шучу, мы дружим же. Как на балу подружились, так и не разлей вода, несмотря на то что статусы у нас разные. Пролетели счастливые годы, полные шалостей и уроков, каникул и… хорошо, что у нас с Сережей любовных томлений не было, а вот девчонки устроили танцы, конечно. Как во второй год мальчики в классе появились, так и началось. Но что у нас с Сережей, что у Милалики такого не было, потому что истинная любовь. Чудо чудное и диво дивное, редко очень встречающееся, а тут вдруг сразу две пары. Ну так вот, через час нам на первый экзамен, а у меня беспокойство какое-то. Ощущение странное, как будто что-то предстоит, отнюдь с экзаменом не связанное. Я сажусь, где стояла, и задумываюсь. На ведовстве нам рассказывали, как увидеть ближайшее будущее, но у меня плохо получается — муть какая-то. С Сережей вместе — совсем другое дело, но он сейчас занят: зачем-то проверяет сумку-укладку, хотя мы ее с собой шесть лет не носили. Скорая колдомедицинская помощь все еще формируется, потому что обучение же идет, а вот карету нам совсем недавно показывали — красивущая! Белая, с красной полосой и символикой скорой. Я в нее сразу же влюбилась, и Сережа тоже, но пока нельзя, вот и перстни наши лежат… Что же беспокоит меня? — Сережа, давай в резонанс войдем? — прошу я его, отвлекая от того, чем он занят. — Не получится, — качает головой мой любимый. — Экзамены блокирует Яга, так что не увидишь. — А что ты за сумку взялся? — интересуюсь я. — Предчувствие, — отвечает он мне, и только тут до меня доходит. — Сережа! — зову я его. — Память старая в актив перешла, мы снова врачи! — То-о-очно… — тянет он, потянувшись за перстнем. — Потому и предчувствие. В скорой предчувствие — это очень важно, а учитывая, что мы еще и полный курс школы закончили, то это может быть намеком Макоши, с чем спорить совсем не хочется. Я понимаю: детство кончилось, восемнадцать нам уже, на прошлой неделе отметили шумным праздником, так что пора возвращаться к нашему предназначению. А судьбу свою мы выбрали давным-давно, мы врачи, ну, в Тридевятом это называется «лекарь». Так что, похоже, нам намекают на возможную работу. Какая может быть у нас сегодня работа? Хронических болезней вроде бы нет, потому что обереги следят, хоть они и не абсолютные, но экстренность ловят хорошо. Значит, только если кто-то переволнуется. Что известно об оберегах — они не ловят предрасположенность, а профилактика проходит, но сердечные проблемы… В общем, следует ожидать именно сердечно-сосудистых. Макошь просто так не предупреждает, а ничем другим подобное ощущение быть не может. — Ну, бери укладку, — соглашаюсь я, переставая нервничать по поводу экзамена. Похоже, у нас будет работа, при которой экзамен уже не так важен. Кольца наши — это символ, а вот кристалл-информатор о сработавшем обереге я достаю с полки. Этот кристалл связан с диспетчерской, поэтому дублирует сигнал, если что-то происходит. Я вспоминаю процесс вручения его нам Евлампием, улыбаясь. Царев лекарь специально уточнял, что кристалл пока отключен, но все равно поймает сигнал оберега, если тот сработает в радиусе метров десяти. Это как раз то, что нам нужно на самом деле. — Дети, карета подана, — улыбается мамочка, заходя к нам в комнату. Увидев наши приготовления, она становится серьезной, с интересом глядя на нас, а я в это время надеваю платье такого фасона, чтобы не мешало работать, если что. — Память активировалась или случилось что? — интересуется мама. — Предчувствие у нас, — сообщаю я, застегнув непокорную пуговицу. — Ну и память, да. — Тогда надо Евлампия упредить да карету вам другую… — с задумчивыми интонациями заключает мама. Евлампию сообщить я и забыла! Спасибо мамочке за то, что она подумала! А что насчет кареты? Этот момент я не понимаю, пожав плечами. Тянусь рукой к Сереже, потому что мне просто необходимо к нему прикасаться. Мама говорит, что пройдет, а Яга — что это навсегда. Я верю обеим, но мне все равно очень надо чувствовать своего Сережу. У Милалики аналогичная проблема с ее Сережей. Смешно получилось: два Сережи и с обоими истинная любовь. Интересно, может, это свойство Сереж? Помню свою шутку на эту тему, моментально подхваченную нашими кумушками. Выходим мы с Сережей на порог, а там! Там стоит моя красавица — белая карета с красной полосой, на которой надпись: «Скорая колдолекарская помощь» и цифры тридцать три. Номер бригады, значит, с нами оставшийся навсегда. Я припоминаю, сколько было споров о названии службы, потому что хотелось упомянуть медицину, но это понятие в Тридевятом неизвестно и никаких ассоциаций не вызывает, то есть совсем никаких, а вот «колдун» и «лекарь» — это совсем другое дело, поэтому и остановились на таком названии службы. Так вот, о карете — белая, с символикой, а наверху у нее люстра. Повторить наши маячки в Тридевятом не смогли, поэтому наверху у нас просто мигающий желтый огонь и рев разбуженного Горыныча вместо сирены. Очень хорошо работает, между прочим, народ разбегается просто. А сирена тоже никому особо незнакома, поэтому и сделано то, что работает. Внутри кареты устроены носилки, обереги и амулеты, сделанные по нашим объяснениям, даже кислород есть! Жалко, что размеры не как у ступы Яги, но и так неплохо. Хотя и нет места отдыха бригады в самой карете, что жалко, конечно, но сама карета внутри — просто сказка. Распростившись с мамочкой, мы залезаем внутрь, чтобы двигаться на экзамены. Управление каретами само по себе очень интересное, потому что нужно задать точку, а все остальное делает колдовство. Сережа довольно легко выбирает одно из известных направлений, отчего карета начинает движение. Наша карета еще и ручным управлением оснащена, на случай если точки назначения вдруг нет в списке, но такая ситуация совершенно маловероятна. Обычно же в случае вызова нам нужно просто приложить камень к панели управления — и колдовство все сделает само. Ну а сейчас мы просто едем в школу. Сергей Внезапно возникшее предчувствие из разряда тех, что игнорировать просто невозможно, поэтому я зарываюсь в укладку, чтобы все проверить. Шесть лет мы о ней не вспоминали, хотя и содержали в порядке, заменяя просроченные снадобья и переупаковывая в соответствии с увеличившимся объемом знаний. Я лезу в укладку, даже не особо понимая, зачем я это делаю, но вопрос Вареньки все ставит на свои места: вернулась память, ставшая активной. Наша память, наш опыт, наши знания слились с полученными за последние годы, а это значит — сегодня будет работа. Карета уже знакома — я ее всю излазил, потому сюрпризов нет, все сюрпризы нас будут в школе ждать, я так чувствую. Тестирование это имеет свои плюсы, не скрою, но и минусов тоже полно. Не говоря о недостатках такой проверки, она сильно нагружает психику — тут как повезет. Пока едем, я успокаиваю нервничающую Вареньку, а сам размышляю: кто именно может устроить нам потанцевать? Надо подумать… Вика? Нет, ее проблемы исчезли при переходе, мы это проверяли пару раз. Таня? Нет, у нее личный оберег, очень внимательно за ней следящий. У Танюши в ее мире обнаружили ведающую и сожгли на костре, причем выдала ее сестра, что девочку, конечно, уничтожило, а в переходном мире все хорошо было, но страх остался, конечно. Поэтому у нас за ней так тщательно и наблюдают. Хорошо, кто еще? Точнее, что может быть? Все, что в голову приходит, или такоцубо, или внезапные сюрпризы. Сердце вроде бы ни у кого не разбито, а вот внезапные… Могут активироваться старые тараканы, хотя давно уже никого не бьют. Допустим, что-то не так пойдет на экзамене, вообразит себе наказание, и… Может такое быть? Может, к сожалению… И кто у нас способен такое выдать? — Как думаешь, кто? — интересуюсь я у любимой, отвлекая ее от собственных мыслей. — Разве что Аленка… — неуверенно отвечает она, прижавшись к моему плечу. — Ее лупили сильно, могут полезть старые демоны, или еще тезка моя — по той же причине. Да, девочки, которых сильно избивали, вполне могут выдать, а мальчики как раз нет. Правда, мальчишки могут дать совсем другое и тоже экстренное, поэтому готовыми быть надо. Старый опыт накладывается на новые знания, даря осознание правильности паузы на шесть лет. Вон Милалику пришлось усыплять, потому что она не удержала себя в руках, а у нас все спокойно прошло, так что и нервничать нечего. Карета останавливается, я вылезаю у школьного крыльца, помогая Вареньке, вынимаю и укладку. Немногие школьники, столпившиеся неподалеку, смотрят на карету большими круглыми глазами. Ничего, привыкнут. Мы же идем внутрь — экзамен никто не отменял. О! Тезка со своей Милаликой! — Привет честной компании! — здороваюсь я первым. Девчонки сразу цепляются языками, а тезка внимательно осматривает меня. — Тоже память восстановилась? — интересуется он. — У нас рановато, но тут просто не рассчитали. Ожидаешь проблемы? — «Чуйка» проснулась, — объясняю ему. — Есть мнение, что будет ламбада и цыганочка с выходом. — Сочувствую, — хмыкает тезка. — Дай бог не у нас. Это да… Если Милалика выдаст — будет совсем несмешно, но тут я уверен, что проблема будет не с ней. Сергей отвлекает зазнобу от Вари, они двигают на экзамен, я же продолжаю оглядываться. Вроде бы все пока нормально: девчонки в меру нервные, парни дерганые — все как всегда. Сейчас царевна с царевичем сдастся, и мы пойдем развлекаться, значит, с надеждой, что за это время ничего не случится. Милалика, кстати, испуганной выглядит, заставляя напрягаться своего Сергея. Но оберег спокойно мигает зеленым, так что не нервничаем. Обереги эти есть у каждого ребенка без исключения. И у нас есть, конечно. У него цветовая сигнализация, раз зеленый — то все хорошо, раз мигает… Ну, нервничает девушка, понятное дело… Выходят, радостные такие, но у нас даже возможности перекинуться словом нет: надо двигать на экзамен. Это конвейер: один вышел, другой сразу же зашел, так что просто обмениваемся жестами поддержки и одновременно шагаем внутрь. Два стола разделены стеной, в которой окошко сделано, чтобы можно было друг к другу прикасаться, потому что истинно любящим это необходимо. Лежит лист с заданиями, сверху пластина кристалла и палочка специальная. В пластине четыре дырки, ее нужно приложить к вопросу и ткнуть палочкой правильный ответ. Ничего нового в этом нет, поэтому я спокойно приступаю. Круговорот душ… С одной стороны, никто насовсем не умирает, с другой — потерять сына или дочь… Правильно, дальше топаем. Вопрос за вопросом, ничего в них сложного нет, а «чуйка» торопит, как будто работа прямо за дверью поджидает, отчего я пару раз на дверь оглядываюсь. Закончив, подхватываю укладку, ожидая Вареньку. А ощущение, что аж пищит уже… — Все! — выдыхает любимая, и, будто дождавшись этого сигнала, камень оберега оповещения зажигает красный огонь. Дождались! Выскочив за дверь, я вижу смертельно бледную Аленку, только начавшую падать. Оберег на ее груди мигает красным огнем, что говорит об опасности для жизни. Укладка уже раскрыта, Варя определяет состояние… — Пульса нет, дыхания нет, — сообщает речевой информатор. Ну, это я так называю эту функцию оберега. Он помогает в работе, а включает его наш камень наблюдения. Я с ходу интубирую, достаю местную вариацию дыхательного мешка, задавая частоту, и начинаю качать. Рядом работает и Варя, у которой сразу же возникает проблема: как поместить жидкости отваров внутрь девушки, если учитывать, что рот уже занят. — Пульса нет, дыхания нет, — звучит как приговор, но мы еще поборемся. Я колдую, вызывая эффект, похожий на дефибрилляцию, тело аж вскидывается, но пока результата нет. Варя, решившись, задирает Аленкино платье, вводя отвар кружкой Эсмарха. Все понявшие девчонки уводят мальчишек, а мы работаем. — Пульс нитевидный, — после очередного колдовства сообщает оберег. Пот течет по лицу, но мы с Варей не сдаемся, нам очень нужно спасти сегодня эту жизнь. — Не сметь мне тут умирать! — рычит Варя, продолжая работать со снадобьями. — Не сметь! Кажется, еще чуть — и будет поздно. Я подключаю кислород, беря дыхательный мешок в свои руки, чтобы на уровне ощущений подобрать тот ритм, который поможет. И вот — стабилизация. Вот теперь я могу увидеть, какое волшебное чудо нам сделали обережники. Повинуясь сигналу, из кареты вылетают носилки, направившись к нам. Миг — и девушка уже торопится на них к карете. Я качаю, а Варенька подбирает укладку, и через несколько уже минут, распугивая людей ревом не ко времени разбуженного Горыныча, наша карета несется к больнице. Горыныча, правда, когда ни разбуди, все не ко времени будет. Но сейчас мы долетаем с огромной скоростью, передавая пациентку лекарям больницы. Ну что, боевое крещение состоялось, так сказать, можно и отпраздновать. ---------- Глава двадцать пятая Глава двадцать пятая Варя Бал у нас выпускной впереди, во всех школах одновременно, поэтому я и готовлюсь, ну а пока настраиваюсь, посматриваю на камень вызова, но он молчит. Это неспроста, и с чем связано, я не понимаю. Мы ведь уже приступили, получается, к работе? А где, спрашивается? В этот самый момент переговорное блюдце гудит. Вызывают нас, значит. Бросившись к блюдцу и запустив яблочко, отвечаю на вызов, ожидая уже что-нибудь эдакое, потому что скучновато, конечно. Хотя подготовка к балу совсем нескучная, но хочется уже и настоящего дела, просто до слез иногда, а дела нет: или не зовут, или просто нет для нас вызовов. — Тридцать третья, — звучит из блюдца. — Давайте в больницу. — Тридцать третья приняли, — привычно отвечаю я и оглядываюсь в поисках Сережи. Улыбающийся жених обнаруживается за моей спиной. — Ну, поехали, — предлагает он, надевая на плечо ремень укладки. — Ага, — радостно соглашаюсь я. Наша карета ждет внизу, я спешу к ней, за мной и Сережа. Хочется, конечно, чтобы была именно работа, но сильно вряд ли, нас фактически на подстанцию вызвали, потому что «к больнице». Ну сейчас узнаем, конечно, в чем дело… — Залезай, — непонятно как оказавшийся впереди жених затаскивает меня в карету, немедленно начинающую движение. Я прижимаюсь спиной к Сереже и задумываюсь. Положа руку на сердце, применения именно скорой особо и нет, разве что всякие неожиданности и сюрпризики, помимо транспортировки в больницу. Вирусов в Тридевятом не водится, я специально узнавала. Не «неизвестно», а «не водится», стрептококки, стафилококки, да даже гонококки — и те отсутствуют. Ни тебе ревматизма, ни еще чего подобного. Любые проблемы лечатся буквально за неделю, то есть такой активной работы, как раньше, у нас никогда не будет, потому что максимум переломы и проблемы башни. Карета останавливается во дворе больницы среди такой же расцветки, как она, карет. Это, получается, у нас официальное открытие, что ли? Или закрытие, так как никому не нужное? Сейчас узнаем… Почему у меня мысли о том, что скорую могут признать никому не нужной, я понимаю: не зовут совсем, вызовов нет, а от этого мысли разные появляются. — Здравствуйте, Евлампий, — улыбаюсь я цареву лекарю. — Здравствуйте, лекари, — кивает он нам обоим в ответ. — Ну что, выучились? Принимайте тогда службу. — Что значит «принимайте»? — удивляюсь я. — Это ваше детище, — объясняет мне Евлампий. — Люди выучены, кареты готовы, обереги работают, значит — все готово. А вы теперь будете этим всем руководить. Вот это он нас ошарашил! Такого я точно не ожидала, и Сережа, по-моему, тоже. А нас ведут знакомиться с людьми. Семь бригад на все царство, диспетчерская служба, готовая работать с нами больница — все есть, все готово. Ну фельдшеры бригад нам все знакомы — мы с Сережей лекции им читали, — диспетчеры тоже. Большая — во всю стену — карта царства и тысячи оберегов, светящихся ровным зеленым светом. На самом деле, проделана огромная работа, в которой участвовали и мы, но получается теперь, что нам этим всем руководить, а мне просто страшно. — А отчитываемся мы перед вами? — интересуюсь я. — Отчитываетесь вы перед своей совестью, — серьезно отвечает Евлампий, опять заставив задуматься. — Сколько времени понадобится, чтобы отсюда попасть вот в эту точку? — интересуется Сергей, ткнув пальцем в карту. — Часа четыре, — прикидывает царев лекарь. — Значит, нужно направить дежурные экипажи, — любимый берет палочку-стило и разделяет карту на семь секторов. — И по экипажу в каждый сектор, пусть там скучают. — Вряд ли сильно скучать будут, — хмыкает Евлампий. — Хоть и нечасто, но вызовы случаются. Вот тут и начинается обсуждение штатного расписания. Царев лекарь выдает мне, наверное, чтобы не скучала, статистику по вызовам за полгода. Я вчитываюсь в бумаги, сразу же понимая, что основные вызовы были в школу Ведовства, то есть в нашу. За полгода было три вызова, и все три можно было решить на месте, что и было сделано. Психологические и некоторые физические проблемы решались одним отваром, и все. Единственный действительно серьезный вызов был, когда Аленка остановилась, но мы это решили. А больше ни-че-го. — А у взрослых? — прерываю я Евлампия. — А у взрослых одна «Черная Хворь», которую легко излечили, потому что оберег подал сигнал, и все, — отвечает он. — А что это за «Черная Хворь»? — интересуюсь я, потому что уже слышала о ней от мамы. — Болезнь, от которой гниет нутро, — объясняет мне царев лекарь. — Мужчины часто игнорируют начало этого и обращаются к лекарям, когда уже поздно. Но обереги теперь спасают жизни. Учитывая, что придумка эта ваша, то низкий вам поклон от всего царства. Смутил он меня, даже не знаю, что ответить. Но суть мне понятна: обереги и профилактика решили все проблемы, которые раньше были. От болезней умирать стали реже, а от старости лечить не умеет никто. Вообще никто не умеет, поэтому людям стало жить привольнее, ну а от переломов никто не застрахован. — Получается, все мы создали эффективную систему именно сохранения здоровья… — резюмирует Сережа. — Особо учитывая, что заразы всякой бактериально-вирусной в Тридевятом просто нет, хотя как это технически возможно, я не представляю. — Ну сказка же, — улыбаюсь я. — А сказка должна быть волшебной. — Согласен, — кивает мой жених, обнимая меня. — Тогда пошли делать штатное расписание, разгонять народ по зонам, а потом почивать на лаврах, пока диспетчеры трудятся. — То есть спят, — хихикаю я. — У нас бал скоро, кстати, а пото-о-ом! — Да, — соглашается со мной любимый. — Уж замуж невтерпеж, так что потом у нас большой праздник. Ну, понятно, какой праздник — свадьба у нас, конечно же, на радость мамочке. Потому что где семья, там и дети, а как без них-то? Мамочка вот уже ждет внуков, а мы с Сережей думаем о тихом семейном торжестве. Хотя, зная подругу, ну, которая царевна, не видать мне тихого торжества как своих ушей. Она на нас потренируется, потому что года через два ей то же самое предстоит… Ну у нее размах побольше будет, царевна как-никак. Я, правда, пыталась Милалику уговорить, но куда там! Царевна же! Видит цель и не видит препятствий… Ну а пока нужно готовиться к Большому Выпускному Балу и налаживать работу службы скорой колдолекарской помощи с надеждой на то, что и нам хоть что-нибудь оставят уважаемые коллеги. Сергей Подготовка к балу идет полным ходом, а мне просто скучно. Вот скучно, и все, и Варе тоже, хотя она не признается. Хочется дела, а дела у нас нет, здоровенькие все, ну а то, что получается, так другие бригады решают и нас не трогают. Если так дело дальше пойдет, предложу Яге ввести в школе уроки фельдшерской подготовки, хоть детей учить будем, все не так скучно. — Слушай, а давай, действительно, — отвлекаю я невесту от примерки, — предложим Яге фельдшерскую, а то и лекарскую подготовку ввести, детей учить будем, а? — Какая хорошая мысль! — сразу же оценивает она. — Обязательно надо предложить! — Что дети, скучно вам? — хихикает мама наша. Все понимающая наша мама. — Хоть на луну вой, — соглашаюсь я, и тогда она протягивает мне бумагу. А бумага-то от Яги. И в ней приглашение завтра в школу явиться для разговора об уроках по колдолекарским специальностям. Это так созвучно моим мыслям, что я просто замираю, не находя слов. А вот Варенька моя все понимает с ходу, бросаясь к маме. — Спасибо-спасибо-спасибо, — благодарит она, обнимая нашего самого дорогого человека. — А что Любава? — А Любава наша в учительницы идет, — улыбается мама. — Замуж она пока не хочет, хотя Родомир хоть сейчас готов. Родомир — это мальчик сестренки нашей. Я ему, помнится, рассказывал этапы операции смены пола, он очень впечатлился, поклявшись, что никогда и ни за что не обидит нашу Любавушку. Выросли мы, взрослыми совсем стали, только мамочка наша не меняется, потому что мы за этим следим очень тщательно. Сильно мы ее любим, поэтому и следим. Ну и она стариться пока не собирается, благо это немного и от нее самой зависит. Но вот то, что она сделала… Это просто чудо, потому что подумала же о том, что мы от безделья маемся, к чему совершенно непривычны. Да, Евлампий с нашими идеями и с нашей помощью отладил систему здравоохранения царства так, что нам теперь и заняться нечем, но разве не это стремление любой такой системы? В идеале, конечно, потому что в реальности… Не будем о грустном. — Вот и хорошо, — киваю я, думая о том, что укладка тогда сможет в школе жить, а в карете и так своя есть, так что таскать с собой кучу всего будет просто не нужно. Сейчас-то хоть будущее обрисовывается — спокойное, без работы на износ, без этого ежедневного подвига, отчего даже немного грустно, но это, на самом деле, хорошо, когда никого спасать не надо. Есть болезни, которые при переходе не лечатся: аллергии всякие, легочные некоторые, ну и сердечные — от аритмий до такоцубо. Хотя последнего уже почти и не бывает, у Аленки просто воображение хорошее. Миры, через которые дети сюда попадают, уже не стремятся их сломать, скорее наоборот, но всякое может быть — от инквизиции до съеденной, бывает и такое. Но тут лекари без нас справились, а теперь подобные случаи станут отдавать нам. Хоть что-то будет хорошо, а не бардак какой. Зачем-то залезаю в шкаф, доставая наши ничуть не изменившиеся со временем пилотки. Отчего-то хочется положить в укладку, поэтому я, пожав плечами, укладываю их в карман для вещей. Откуда у меня такое желание, не понимаю, но это может быть и предчувствием, а «чуйка» в сказочной стране, считай, приказ, потому лучше всего подчиниться. Варенька, кстати, о чем-то с мамой разговаривает, пока я совершаю не самые понятные движения. И вот в этот самый момент гудит блюдце. Рванувшись к нему, я падаю с дивана, поэтому первой успевает Варенька. — Тридцать третья! — голос не принадлежит диспетчеру, это кто-то из школы. — Ребята! Вы очень нужны в школе! — Что случилось? — сразу же интересуется Варя, пока я собираю себя с пола и хватаю укладку в полной готовности. — Тут новенькая… — я наконец узнаю голос — это Лада Мирославовна, она встречает новеньких. Интересно, что ее так напугало? — Не хочет в комнату идти, плачет так страшно… Ребятки, помогите! — Сейчас будем! — подтверждает получение сигнала любимая. Мы выскакиваем из дома, запрыгивая в карету. Мгновение спустя на крыше будто оживает Горыныч. Рев какой-то очень отчаянный — или мне это только кажется? Но карета несется на пределе своих возможностей, потому что я нажал на камень максимальной скорости. Мы буквально летим в школу, где сейчас очень нужны именно мы с Варей. — Сережа, — обращается она ко мне, — пилотку давай! Не зря же ты ее взял? А, действительно…. Но тогда ребенок, получается, из той войны? И переходный мир ее ничуть не успокоил… Это не очень хорошо, ибо значит, что мы можем столкнуться с большими неожиданностями. Много чего враг творил на нашей земле, много… Карета несется, а я надеваю пилотку так, чтобы красная звезда была видна. Если я прав, это ребенка успокоит, а если нет, то хуже точно не будет. Карета тормозит, аж хрустнув рессорами. Мы с Варей выскакиваем из нее и бежим что есть мочи, ведь, возможно, дорога каждая секунда. Кто знает, в каком состоянии ребенок и что она подумала, увидев дверь в комнату, которую я, помнится, гранатой проверить хотел. Плач мы слышим издали, при этом я чувствую, что мои волосы сейчас встанут дыбом: маленький ребенок, слишком маленький. Мы пробегаем сквозь комнату, не обращая внимания ни на что, выскакивая прямо перед Ладой Мирославовной, отчего та вздрагивает. А у ее ног, намертво в них вцепившись, плачет ребенок лет пяти. Вот это уже плохо, потому что, получается, когда она погибла, ей столько и было. Сначала малышка сжимается, а потом видит наши пилотки, и плач моментально как отрезает. Вот только смотрит она на нас как на чудо. Как на самое волшебное чудо в своей жизни, отчего я уже хочу взять ее на руки, но Варенька успевает первой. — Маленькая, — ласково говорит она. — Ну чего ты испугалась? — Га-га-газовка… — почти шепчет ребенок, и я понимаю, откуда она. От этого понимания мне очень больно, просто невозможно объяснить, как больно становится в груди, потому что совсем малышку в той, самой первой жизни убили звери. Неизвестно, нашего мира или другого какого-нибудь, но переходный мир ее точно успокоить не мог. Малышке нужны «наши». И тепло. А еще я понимаю, что у мамы будет еще одна доченька, потому что этого ребенка, кроме нас, не поймет никто. — Ну что ты, маленькая, — Варенька моя очень ласкова, она все-все у меня понимает, ведь она знает, что такое эсэс. — Это не газовка, это просто вход, мы тебя так ждали, так ждали, просто глаза все проглядели, тебя ожидаючи! — А я же умерла… — непонимающе смотрит на нее девочка. — Мы все умерли, — речь ее характерно нечеткая, но нам и так все понятно. — Что ты, — улыбается ей моя любимая. — Ты просто в волшебную страну ушла, понимаешь? Теперь будет много хлеба, молочка и масла… А мы сейчас к маме пойдем, хочешь? — Очень… — шепчет доверчиво прижавшийся к ней ребенок. — Лада Мирославовна, мы ее забираем домой, — информирую я учительницу. — Для школы она маленькая еще, вот подрастет, тогда… — Забирайте, дети, — кивает нам уже все понявшая плачущая Лада Мирославовна. Мы проходим комнату идентификации насквозь. Нечего тут идентифицировать, она наша, и все. Спускаемся по лестнице, когда я кое-что вспоминаю. — Батюшка-домовой, — обращаюсь я к ближайшему углу, — дай, пожалуйста, нам кусочек хлебушка — ребенка покормить. — Держи, лекарь, — слышу я кряхтенье школьного домового. — Будь здрав. Я благодарю его, аккуратно беря в руки действительно маленький кусочек хлеба, но наша новая сестренка его хватает, как будто отобрать хотят, а Варя ее тихо инструктирует не съедать все сразу. Мы едем домой, а я думаю о чудовищном оскале той войны. Малышка была уверена, что та самая комната — это газовая камера, и пыталась уговорить учительницу пожалеть ее, не похожа, знать, Лада Мирославовна на эсэс. Так мы и приезжаем домой… ---------- Глава двадцать шестая Глава двадцать шестая Совсем недавно мне было скучно — ну что же, теперь пришлось об этом позабыть. Малышка, безымянная вначале, легко пошла к маме на руки, а я рассказывала, что делали с ней страшные нелюди, что страшней самых диких зверей. Я рассказывала и видела: мама понимает, она все-все понимает… Ну а теперь у нас прибавляется динамичности жизни. Названная Машенькой, потому что так сама захотела, малышка осваивается. Как она пила молоко… Мы, когда ее только принесли, выдали большую кружку молока и хлеб с маслом и сахаром. Как она это ела, мама даже расплакалась от увиденного. И я понимаю: каким бы добрым ни был переходный мир, таким израненным детям он не поможет. Для них есть мы — скорая колдолекарская помощь. И это, в том числе, наша работа — лечить не тела, но души. Кстати, о душе… Ночью кричит наша Машенька очень страшно, поэтому на второй же день я беру цепляющуюся за меня сестренку, чтобы отвезти ее к Евлампию. Эту память надо бы совсем стереть, навсегда, чтобы не было ее больше! — С чем пожаловали, лекари? — интересуется царев лекарь. — Сережа, расскажи, — прошу я, а сама играю с малышкой, чтобы она и не подумала, что здесь врачи. Кто знает, в каком она лагере побывала! — Малышка была… — Сережа вздыхает и начинает свой рассказ. Он повествует, а я отвлекаю Машеньку, она уже улыбается, но смеяться боится, просто замирает и прижимается ко мне изо всех сил. А любимый говорит, что память сестренки нашей надо притушить, а лучше вообще удалить, но Евлампий только качает головой. Он все понял, просто есть какие-то нюансы, о которых мы ничего не знаем. — Нельзя полностью память убрать, — объясняет он. — Но притушить посильнее я постараюсь. — Хоть так, — вздыхает Сережа. — Сны у нее просто жуткие… — Еще бы, — повторяет его вздох царев лекарь, приглашая нас идти за ним. Через десять лет Машенька вспомнит, но она уже будет знать, что этого не было в этой ее жизни, что ее любят, что в сказке нет места тем страшным существам из ее снов. Поэтому спустя час наша маленькая сестренка уже заливисто смеется у меня на руках. Кажется, все позади, но ведь еще бал… нет, Бал! А сестренка цепляется за меня, несмотря на притушенную память. — Значит, берем с собой, — улыбается не видящий в этом никакой проблемы Сережа. — И маму, конечно. Конечно, и маму, потому что Любава будет там же. Бал проходит для всех под патронажем царской семьи не просто так. Решив так, мы подбираем наряд и для Машеньки, заново изучающей мир вокруг себя, но без оглядки на страшные картины своей памяти. Редко когда к нам попадают такие малыши, с чем это связано, я не знаю, надо будет Ягу спросить. Ну, теперь мы часто видеться будем, вот и спрошу. А там посмотрим, что и как будет. Яга-то нас в учителя взяла, так что теперь будем преподавать лекарское дело, и еще что-то на нас навалить хочет наша директор. Маша не из нашего мира, но из очень похожего на наш, а рассказывать о нем и не хочется, хватит и того, что мне Евлампий показал. Теперь-то у нее все будет в порядке. Будет радовать нашу мамочку года три, а там и учиться пойдет, в Ведовскую, конечно, школу, а как иначе? А сейчас пора на бал собираться. — Поедем нашей каретой, — сообщаю я маме и Любаве, что с женихом своим сидит. — Туда все как раз и уместимся. Машенька сразу всех запоминает, но принимает маму и меня как самых-самых близких, как мы когда-то принимали маму и Любаву. Наверное, это правильно. Пока не плачет — все хорошо, потому что зачем нужно, чтобы Машенька плакала? Мне это совсем не нужно, так что, думаю, все в порядке. Карета отъезжает от дома, а я думаю совсем не о бале, а о том, что случится через два месяца. От мамы мы переезжать никуда не планируем, что ее очень радует, кстати. Теперь вот и Машенька есть, так что скучать наша любимая мамочка точно не будет. А раз не будет скучать, то и хорошо. А вот через два месяца быть мне невестой. И соберется на свадьбу пол-Тридевятого, потому что Милалика ничего не забывает. Кстати, о царевне, мы с ней тут давеча похихикали: и женихи у нас оба Сережи, и сестренки младшие — обе Машеньки. Совпадения на совпадениях просто, а если вспомнить, что Милалика в совпадения не верит… Ну и история наша во многом похожа получилась. Значит, выходит, правильно все… — Машенька, мы с Сережей немного потанцуем, а потом будем играть с тобой, согласна? — интересуюсь я. — Согласна, — кивает моя хорошая. Правда, в зале выясняется, что подружка, которая тезка, уже все-все о нашей Машеньке знает, поэтому хочет ее себе на поиграть. И они куда-то уносятся вдвоем, провожаемые внимательным взглядом мамы, но я знаю: в школе с ребенком ничего случиться не может. Знает это уже и мама. Ну а потом бесконечное кружение, пузырьки игристого вина, много радости, счастья… Весело смеющаяся Милалика… Радостная Аленка… Получившая прямо на балу предложение Вика… Девчонки кружатся вокруг меня, а я вглядываюсь в лицо каждой из них, понимая, что здесь, в этой нашей сказке, они стали счастливыми. Они теперь будут навсегда счастливы, и никто этого счастья у них не отнимет, а то больно будет отнимателю. В конце концов наши девчонки этого заслужили. Как подумаю о свадьбе, так хочется Сережу схватить, куда-нибудь убежать и там тихо-тихо… Но не дадут. Надо смириться с тем, что свадьба наша будет шумной, а пока веселиться изо всех сил! Потому что бал же! Выпускной бывает раз в жизни, а потом еще и продолжение на улицах столицы, и горожане будут поздравлять уже бывших школяров, потому что так правильно, сказка все-таки. Еще Горыныч обещался прилететь, огненный праздник устроить, и Кощей вроде бы… Надо будет его поймать и расспросить, нельзя ли таких деток, как Машенька, сразу нам отдавать, ну или хотя бы нас звать, чтобы им не так страшно было… А впереди у нас долгие счастливые годы, потому что живем мы в сказке. В очень волшебной благодаря и Милалике, и всем нам сказке. И это же хорошо, что мы живем именно здесь, правильно? Вот и я думаю, что так правильно. — Милалика! — кричу я, увидев подругу. — Ты куда? — Гулять! Айда с нами! — зовет она меня с собой. «Гулять» — это значит, что с нами будет гулять как минимум взвод стражи, маскируясь под прохожих и старательно не попадаясь на глаза. Сережи свое дело знают, да! Самые лучшие наши! Свадьба нам действительно запомнится на всю жизнь. Как бесконечный фейерверк красок, безудержного веселья и криков «Горько!». Ну, по крайней мере мне. Детали память извлекать отказывается, мыслей в голове вообще никаких. Я открываю глаза, бездумно глядя в потолок нашей привычной комнаты. — Сережа, ты мои трусы не видел? — интересуется сонный голос любимой уже жены. — Зачем тебе трусы? — вяло спрашиваю я. — Надо! — отрезает она. Ну, надо так надо… — Ты их под подушку зачем-то сунула, — информирую я ее. — Ой, — звучит в ответ. — Чем займемся? — деловито интересуется Варенька. — Валяться будем, — вношу я предложение. — Валяться — это правильно, — соглашается со мной любимая. — А зачем мне тогда трусы? — Во-о-от! — поднимаю я палец вверх. Чувствуя прильнувшее ко мне горячее тело, понимаю, что отсюда мы выйдем не скоро. Потому что в следующее мгновение некий отросток докладывает о своей готовности, и все снова исчезает в сладком калейдоскопе эмоций, чувств и того самого, что венчает вершину любви. Из комнаты, пошатываясь и держась за стены, мы выходим только к вечеру, потому что силы нужны, чтобы марафон продолжить. Соскучились мы друг по другу, получается, именно по этой части соскучились, потому и потянуло нас обоих на такое вот. Хотя мамочка смотрит с пониманием, только Машенька — с интересом. Заглушающий звуки оберег нам еще когда настроили, потому младшая наша точно ничего не слышала, что очень и очень хорошо, на самом деле. — Поздравляю, дети, теперь вы полностью едины, — улыбается наша мама, которую мы немедленно обнимаем. Она очень рада за нас, ведь мы ее дети. — М-да… — заключает любимая моя, усевшись на стул, но потом переползает ко мне на колени. — Вот, так комфортнее! Это утро мне запоминается даже больше, чем сама свадьба: семейный уют, тепло ставшего родным дома и мое счастье у меня на коленях. Потом, конечно, оказывается, что наши упражнения даром не прошли, поэтому скорой дальше я рулю в одно лицо и удаленно. Варенька не может без меня обходиться, ей все равно нужен тактильный контакт, поэтому мы и вместе. Девять месяцев у нас не самые простые, но мамочка, Любава и даже Машенька, они все постоянно рядом: помогают, успокаивают, иногда даже кормят ставшую очень капризной Вареньку. Маша шутит, что сестренка ее перекапризничала за все это время, а мы улыбаемся, конечно. Ведь впереди нас ждет волшебное чудо, я просто знаю это. Что такое маленькие дети, я себе представляю, наблюдал у друзей, поэтому готовлюсь. Ну а пока мое солнышко капризничает в свое удовольствие, будто хочет скомпенсировать свое детство. Это она еще не знает, что ее ждет… В положенный срок я принимаю малышей. Повивальные бабки, конечно, тоже присутствуют, но отогнать меня у них не получается, и я первым беру в руки мальчика Всеслава — так звали маминого мужа — и девочку Авдотью. Ну, понятно почему. Как будут звать детей, мы с Варенькой давным-давно решили, когда еще только пол узнали, поэтому, когда я их называю, любимая моя только улыбается. А вот мама, когда узнает, — плачет. И Любава плачет, зацеловывая малышей. — Мы очень надеемся, что душа твоего любимого, мамочка, вернулась со Всеславом, — объясняет ей до безумия счастливая Варенька. Он, конечно, ничего не будет помнить, не принято это, но просто знать, что родная душа снова пришла в мир — уже немало. Поэтому нас сегодня стало больше, а дети будут расти и радовать нас. И в одночасье ставшую бабушкой мамочку тоже, потому что это очень правильно. Мы живем в сказке, и наши дети будут расти, чтобы никогда не знать всяких ужасов. Они обязательно будут здоровыми… Милалика, кстати, разродится в двадцать два почти. Сначала подкинет всему царству непростую задачку в двадцать, а потом, как задачка разрешится, ка-а-ак… Сделает своему Сереже повеселиться. Ну и мы помогать будем, конечно, как же иначе? А наши малыши голосистые, кажется, и Горыныча спокойно перекрикнут, но сравнивать не будем. Горыныч у нас один, его надо беречь, а то вон, богатыри вечно то уронят что-нибудь, то танцевать змеюшку учат. Без толку, зато весело, по крайней мере им. Школа пока обходится без нас, потому что у нас же малыши, а мы с Варенькой просто неразделимы. И спустя три года блюдце вновь завибрирует, но раздастся из него совсем не голос диспетчера. Нас позовет наша подруга Милалика. И снова, как раньше, прозвучит: — Тридцать третья! Вы мне очень-очень нужны, ребята! Это я еще не ведаю, что пройдет время, много-много времени пройдет, и подросший Всеслав устроит нам неожиданный сюрприз с Аленой — так Милалика свою старшую назовет. Ну, в честь мамы, конечно, как же иначе. И для них двоих, и для нас мама стала разве что не богиней, но очень важной в жизни. И это правильно, потому что точно так же мы воспитываем своих детей. И Всеслав, и Авдотья отлично знают, что вокруг свои, родные люди, готовые всегда помочь, обнять и утешить, если нужно. А еще они знают, что больно не будет никогда. Дети, едва научившись хоть как-то писать, дарят Вареньке листок, на котором изображены мы все, а сверху написано: «Пусть всегда будет мама!» И этот листок с нею с того момента всегда. И в карете, и на уроках, и на нашей «станции» СКЛП. Эти четыре слова дарят улыбку и надежду на то, что все будет хорошо. И так обязательно будет, потому что в царстве нашем есть Милалика с Сергеем, а на страже здоровья стоит скорая колдолекарская помощь. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Скорачи ----------