Глава 1

«Истинный воин не тот, кто убивает демона, а тот, кто, сразив его, заставляет демона служить людям. В этом — милосердие и сила…» — Ямамото Цунэтомо «Хагакурэ».

Когда человек болен, время может тянуться невероятно долго. Минуты боли растягиваются в часы, часы — в сутки, а дни — в недели. Ты ничего не замечаешь вокруг. Ты весь пылаешь и горишь, как брошенный в печь комок сырой глины, который медленно и мучительно превращается в нечто обожженное и хрупкое.

В такие моменты сон является истинным спасением от напастей судьбы…

Провалиться в черноту, исчезнуть, перестать чувствовать, как огонь лихорадки пожирает тебя изнутри — что может быть желаннее?

Но не для меня.

Нейра похозяйничала в подсознании и возвела надежный купол, отгородив меня от всякой хвори. Она создала небольшой мирок — с водопадами, с маленьким домиком на склоне горы, с прекрасным лесом и хребтами, уходящими в бесконечную голубую дымку.

Здесь было всё, что я так сильно полюбил за эти месяцы: и запах влажного мха после дождя; и шелест бамбуковых рощ; и тихий, убаюкивающий рокот падающей воды.

Одним словом, лепота! Прекрасный сон!

Но каждое возвращение в реальность — туда, где Митико меняла мои бинты, где лихорадка отплясывала на моей коже дикие танцы — становилось пыткой. Контраст между этим идеальным солнечным миром и той действительностью, где боль в животе сворачивала меня в узел, а жар плавил кости, был слишком жесток. Слишком резок…

Конечно, чуть позже я привык к этим ныркам. Но все равно… Иногда это злило до трясучки.

Тем не менее, сейчас меня никто не пытался разбудить, никто не желал влить мне в рот очередную порцию вонючей жижи, поэтому я просто сидел на нагретом солнцем камне и смотрел на гремящие водопады, наслаждаясь отсутствием боли.

Три серебряные нити падали с отвесных скал, разбивались в миллионы брызг. Над ущельем постоянно висела радуга — яркая, как летние звезды в пустыне.

Воздух перетекал в легкие густым ароматным чаем, заваренным из всего сразу: из сладкой гнили прошлогодних желудей, из терпкого настоя хвои и цветущей калины… В этом союзе чувствовалась какая-то древняя и неприличная страсть.

Было так свежо, словно за ближайшим хребтом бушевала холодная буря, чьи молнии крошили столетние дубы в порошок.

Двор моего подсознательного дома находился на обрыве огромной скалы. Хижина была выстроена в точности так, как строили жилища ямабуси в этих горах: грубые, неотесанные бревна, крытая корой крыша, узкая веранда, на которой можно сидеть часами, глядя на облака. Нейра воспроизвела каждую деталь с пугающей точностью. Даже бамбуковая трубка, по которой вода стекала в выдолбленную чашу цукубай, журчала именно так, как журчала у дома Нобуру в горах.

Рядом, чуть сбоку, расположился мой цифровой двойник. Он сидел на таком же камне, подобрав под себя ноги, и смотрел на водопады так же задумчиво, как и я. Его фигура светилась слабой, едва уловимой зеленоватой аурой — словно он был сделан из полупрозрачного нефрита, за которым горел слабый, холодный огонь. В его взгляде застыло виноватое смирение. Существо, проигравшее важную битву и принявшее поражение с достоинством.

Между нами стоял гобан с недоигранной партией в Го. Черные и белые камни застыли на деревянной доске в незатейливом узоре. Я не помнил, когда мы начали эту партию. Кажется, она длилась здесь вечно.

— Как проходит мое исцеление? — спросил я цифрового двойника, делая очередной ход белым камнем. Мои пальцы коснулись гладкой, отполированной поверхности, и камень лег на перекрестье линий с тихим таинственным стуком. — Долго мне еще тут куковать?

Двойник склонил голову, изучая доску. Его движения были плавными и текучими — лишенными той резкой, хищной эффективности, с которой он когда-то вел мое тело в бой.

— Ты расстарался, создав в моей голове такое чудесное полотно, — продолжил я, не дожидаясь ответа. — Но всякий раз, возвращаясь к реальности, это работает как издевательский контраст. Тут солнце, легкий ветерок, первозданная природа, а там боль, жар и мокрая от пота койка… Это, знаешь ли, выбивает из колеи.

Двойник поднял на меня глаза. В их нефритовой глубине мелькнула капелька досады. Он взял черный камень и, чуть помедлив, поставил его на доску. Ход был точным, выверенным — как и всё, что делала Нейра.

— Предпочитаете другие декорации? — спросил он, слегка поклонившись. Голос его звучал ровно, без тени той насмешливой высокомерности, что я слышал раньше. — Могу здесь устроить Геенну огненную, если хотите. Тогда не будет никаких контрастов.

Я представил себе пылающие скалы, серный запах, корчащиеся в муках тени. Представил, как просыпаюсь в реальности после такого сна. Холодный пот, учащенное сердцебиение, крик, застрявший в горле.

— Пожалуй, не стоит, — ответил я после долгой паузы. — Это было бы… чересчур.

Двойник кивнул, принимая мой ответ как должное.

— Но всё-таки? — я оторвал взгляд от гобана и посмотрел на него в упор. — Сколько прошло времени с тех пор, как я…

— С тех пор, как вы чуть не убили нас?

— Именно.

— Три недели, — сказал двойник спокойно. — Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Если считать в минутах — тридцать тысяч двести сорок.

Я невольно присвистнул и сделал глоток из ненастоящей чашки. Чай был горячим, терпким, с легкой горчинкой — точно таким, какой заваривал Нобуру в нашей пещере. Нейра воспроизвела даже этот вкус. До мельчайших деталей.

— Долго… — выдохнул я. — Очень долго…

— Вы себя пырнули наверняка. — смиренно продолжил мой двойник. — Мне пришлось работать на полную мощность, чтобы ликвидировать последствия того удара…

Я внимательно рассматривал свою позицию на гобане, а мой двойник тем временем продолжал:

— Нож проник в брюшную полость под углом примерно в сорок пять градусов, — сказал он, и перед моими глазами вспыхнула полупрозрачная схема — мое собственное тело в разрезе. — Повредил тонкий кишечник в двух местах. Задел нижний край сальника. Перерезал мелкие артериолы в брыжейке. Кровотечение было интенсивным, но, к счастью, не затронуло крупные сосуды. Аорта, полая вена, поджелудочная — остались нетронутыми.

Схема сменилась другой. Я увидел, как вокруг раны закипает невидимая работа.

— Когда Нобуру извлек клинок, я активировал протокол «Лазарь» на полную мощность. Максимальный выброс эндорфинов купировал болевой шок. Адреналин и норадреналин поддержали давление на минимально допустимом уровне. Но главное — я инициировал локальный спазм гладкой мускулатуры вокруг раневого канала. Сужение поврежденных артериол и венозных сплетений примерно на шестьдесят процентов. Это ограничило кровопотерю.

Двойник замолчал на мгновение, словно собираясь с мыслями. Водопады вдали гремели все так же ровно, радуга переливалась в лучах несуществующего солнца.

— Затем у вас началась инфекция. — продолжил он. — В рану попала грязь, частицы одежды, пот. Перитонит мог развиться в течение первых суток. Я перевел все системы в режим экстремальной регенерации. Мобилизовал резервные стволовые клетки из костного мозга. Бросил их на стягивание краев раны и организацию свертывания. Лейкоциты работали как бешеные. Температура поднялась до сорока градусов — это был контролируемый пожар, чтобы сжечь захватчиков.

Я вспомнил те дни. Жар, который плавил кости. Бред, в котором прошлое и настоящее перемешивались в дикую, бессмысленную кашу. Лица погибших товарищей — Добрыня, Илья, Леха, Акира — они приходили ко мне, садились рядом и молча смотрели на мои мучения. Иногда я даже разговаривал с ними. Иногда они отвечали.

— Нобуру накладывал свои травы, — продолжал двойник. — Митико меняла повязки. Но основная работа шла внутри. Я стимулировал деление фибробластов и образование новой соединительной ткани. По сути, я заставил ваше тело регенерировать с недоступной человеку скоростью. Ценой колоссального энергетического истощения. Вы похудели на восемь килограммов. Сожгли все жировые запасы. Частично — мышечную ткань.

Он наконец замолчал. Схема погасла, оставив после себя лишь легкий, светящийся след в воздухе.

Я сидел и переваривал услышанное. Три недели мое тело боролось за жизнь и победило. Мы победили.

— Самое страшное — позади, — подвел итог двойник. В его голосе впервые проскользнуло нечто похожее на усталость. Если нейросети вообще могут уставать. — Рубцевание идет нормально. Сращений, которые могли бы нарушить перистальтику, не предвидится. Кишечник восстановил проходимость.

— Значит, скоро очнусь? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает нетерпение.

— Именно. — двойник склонил голову в легком поклоне. — До полного исцеления осталось два дня. Потом нужно будет переходить к реабилитации: восстанавливать мышечный тонус и двигательную активность. Придется есть сначала только жидкое, потом — мягкое. Организм истощен.

Два дня. Всего два дня в этом подвешенном состоянии, между сном и явью, между миром грез и миром боли.

Я посмотрел на свои руки. Здесь, в подсознании, они были сильными, загорелыми, с выступающими венами — руки воина, прошедшего не одну схватку. Я сжал их в кулаки и почувствовал, как сила перетекает по мышцам. Интересно, что осталось от этой силы в реальности? Кожа да кости, обтянутые бинтами?

— Хорошо! — сказал я, делая очередной ход на гобане. Белый камень лег в угол доски, отсекая черным путь к расширению. Классический маневр. Простой, как все гениальное. — Надеюсь, ты переосмыслил свою роль в нашем дуэте?

Двойник посмотрел на доску, оценивая мой ход. На его полупрозрачном лице не дрогнул ни один мускул — впрочем, откуда им взяться, мускулам, у голограммы? — но в зеленоватых глазах мелькнуло признание былых ошибок.

— Да… — ответил он после долгой паузы. — Переосмыслил.

Он смиренно поклонился — низко, как вассал перед господином. Жест был безупречным. Даже слишком.

— Я теперь полностью в вашей власти, — продолжил двойник, выпрямляясь. — И выполняю только ваши приказы. За исключением экстренных случаев, когда вашей жизни грозит прямая и непосредственная угроза. Тогда я могу брать полный контроль над вашим телом. Но только для спасения. Только для выживания.

— Ну вот и отлично! — я улыбнулся, чувствуя, как на душе становится легче. Словно тяжелый камень, который я тащил на себе все эти месяцы, наконец упал с плеч. — По-моему, прекрасный компромисс!

Двойник посмотрел на меня долгим проницательным взглядом: в его нефритовых глазах я увидел отражение собственной улыбки.

— Единственно возможный… — сказал он тихо. — Партия…

Двойник взял черный камень и поставил его на доску. Ход был неожиданным и сложным. Я всмотрелся в узор и понял, что попался в ловушку, которую сам себе расставил десять ходов назад.

— Вы опять проиграли, — констатировал двойник без тени злорадства.

Я посмотрел на доску. Белые камни были окружены со всех сторон. Черные сжимали кольцо с холодной беспощадной точностью. Еще несколько ходов — и белые перестанут существовать как стратегическая единица.

— Но в главном я выиграл, — возразил я, откидываясь назад и опираясь руками о теплый камень. Солнце грело лицо, ветер играл с моими волосами. Вкус чая все еще оставался на губах.

Двойник скептически выгнул бровь.

— Я вернул себе свое тело, — сказал я просто. — Разве не в этом заключалась моя главная битва?

Близнец молчал долго. Водопады гремели вдалеке, радуга переливалась всеми цветами, которых не бывает в природе. Где-то в кронах деревьев пела невидимая птица — ее голос был чистым и печальным, как у флейты сякухати.

— Именно… — наконец произнес мой клон. — Но предупреждаю вас…

Он подался вперед, и его нефритовые глаза стали серьезными.

— Эпоха Сэнгоку вряд ли даст вам возможность быть независимым и свободным, — сказал он веско. — Придется либо брать власть в свои руки, либо гнуть спину на кого-то другого. Третьего не дано.

Я смотрел на него и думал о том, как странно устроен мир. Моя нейросеть, созданная для помощи в бизнесе и анализе данных, превратилась в нечто иное. В стратега. В советника. В тюремщика. И вот теперь — в покорного вассала, который предупреждает меня о жестокости мира, в который я скоро вернусь.

— Это мы еще посмотрим… — усмехнулся я и вытянул руку в сторону.

В ней тут же появился тренировочный боккэн. Тяжелый, гладкий, отполированный до бархатного блеска. Я сжал рукоять и почувствовал знакомую тяжесть. Дерево легло в ладонь, как продолжение руки.

— Ну, а теперь давай потренируемся в кэндо, — сказал я, поднимаясь с камня. Ноги слушались легко, тело было полно сил — здесь, в этом мире грез. — Я проснусь, а память останется.

Двойник тоже встал. Его движения, как всегда, были идеальными и грациозными — ни единого лишнего жеста. Он коротко поклонился, как спарринг-партнер перед схваткой.

— Как прикажете, Кин Игараси, — произнес он, и в его руках вспыхнул зеленый японский клинок.

Настоящая катана. С изгибом, в котором угадывалась смертоносная грация. С хамоном — волнистой линией закалки, переливающейся на лезвии всеми оттенками зеленого. С цубой, украшенной причудливым узором из хризантем и драконов.

Я усмехнулся. Даже здесь, в моем подсознании, Нейра оставалась верна себе и выпендривалась…

— Бой до первого касания? — спросил я, принимая стойку.

— До первого касания, — согласился двойник.

Мы замерли друг напротив друга. Солнце стояло высоко в зените, ветер стих, а водопады продолжали сыпать свою алмазную водяную пыль…

Я смотрел на своего противника. На свое собственное лицо, освещенное изнутри холодным зеленым светом. На свои собственные глаза, в которых не было ничего, кроме спокойной, сосредоточенной пустоты. Это было странное чувство — сражаться с самим собой. Или с той частью себя, которую я недавно победил.

Близнец шагнул вперед.

Его клинок описал в воздухе идеальную дугу. Зеленая молния разрезала пространство там, где только что находилась моя шея. Я ушел в сторону, чувствуя, как ветер от удара касается щеки.

Затем уже мой боккэн свистнул, целя в колено… Это был низкий и подлый удар, от которого любой самурай пришел бы в ужас. Но мой двойник был машиной убийства. Поэтому он просто подпрыгнул, пропуская мой меч под собой, и в воздухе, еще не коснувшись земли, нанес ответный удар.

Зеленое лезвие прошло в миллиметре от моих ребер.

Мы разошлись и снова замерли, оценивая друг друга.

— Хорошо. — сказал двойник спокойно. — Рефлексы не потеряны.

— Ты поддаешься. — раздраженно заметил я, переводя дыхание. — К чему эта похвала?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которой я улыбался Тадзиме после поединка. Кривой, чуть насмешливой, но без злобы.

— Я — это вы, Кин Игараси, — произнес он. — Я знаю все ваши слабости. Все ваши привычки. Все ваши болевые точки. Бой со мной — это бой с самим собой. Самый трудный бой. Поэтому я подстраиваюсь под вас. Я почувствовал, что вам важно ощутить свою силу — вот и хвалю. Но вы в любой момент можете повысить уровень сложности.

— Чуть позже так и сделаю! — ответил я, и мы снова сошлись.

Бой длился долго. Или мне только казалось, что долго — здесь, во сне, время текло иначе. Мы обменивались ударами, блоками, уходами. Я атаковал — он парировал. Он нападал — я уворачивался. Иногда наши клинки встречались, и тогда по воздуху расходились круги — будто от камня, брошенного в воду.

Я чувствовал, как тело вспоминает каждое движение. Как мышцы наливаются силой, даже здесь, в этом призрачном мире. Как дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным — точно таким, каким учил меня Нобуру во время медитаций под водопадом.

— Дыши глубже, — сказал двойник, словно прочитав мои мысли. Он отступил на шаг, давая мне передышку. — Дыши животом. Пусть дыхание ведет движение.

— Ты теперь под Нобуро косишь? — усмехнулся я, вытирая пот со лба. Пот был настоящим. Удивительно, как Нейра умела воспроизводить даже такие мелочи.

— Я — это вы, — повторил двойник. — А вы помните каждое слово своего старика. Каждое его движение. Каждый урок. Даже если мне это не нравится…

— Хорошо, — сказал я. — Тогда покажи мне тот самый танец, который мы танцевали со стариком у реки под луной. Только в боевом исполнении.

Двойник замер на мгновение, а затем его клинок изменил траекторию. Вместо резких, рубящих ударов последовали плавные текучие круги. Вместо взрывных выпадов — медленные восьмерки. Он двигался, как туман над утренней рекой.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня тоже что-то меняется. Как жесткость уходит из мышц. Как напряжение тает, уступая место текучести. Я закрыл глаза и позволил телу вспомнить то состояние — когда ты перестаешь быть берегом и становишься потоком.

Я поднял веки и начал двигаться.

Боккэн в моих руках описал широкий круг. Потом еще один. Потом восьмерку. Мое тело скручивалось, разворачивалось, текло, но центр — хара — оставался неподвижным, тяжелым и незыблемым.

Двойник двигался рядом со мной. Мы танцевали этот танец вдвоем — две тени на фоне вечных водопадов, два отражения одной души. Наши клинки встречались и расходились, встречались и расходились, и в этом не было борьбы — был только диалог. Бессловесный. Глубокий. Истинный.

— Вот он, — сказал двойник тихо. — Фудосин. Непоколебимый дух в движении. Вы нашли его.

Я молча плыл в этом потоке, позволяя телу делать то, что оно помнило. То, что стало его второй природой.

Мы танцевали долго. Может быть, час. Может быть, день. Может быть, всю вечность, отпущенную этому сну.

А потом боккэн замер в моей руке, указывая прямо в горло двойника. Его зеленый клинок был прижат к моей груди — точно напротив сердца.

— Ничья. — сказал двойник.

— Ничья. — согласился я.

Мы одновременно опустили мечи. Близнец низко и уважительно поклонился, как равный равному. Я ответил тем же.

— Спасибо за урок, — сказал я.

— Спасибо за доверие, — ответил он.

Мы вернулись к гобану. Камни на доске за это время не изменились — черные по-прежнему окружали белых со всех сторон. Поражение оставалось поражением.

Я сел на свой камень, отпил еще глоток чая и посмотрел на водопады. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая небо в цвета спелой хурмы и персика. Радуга над ущельем стала ярче, насыщеннее — словно кто-то подмешал в нее золота.

— Красиво здесь у тебя, — сказал я двойнику.

— У нас, — поправил он мягко. — Это ваш мир. Я лишь архитектор. Вы — хозяин.

Я кивнул, принимая поправку.

— Два дня, значит?

— Два дня. Потом — возвращение.

— В реальность, — я усмехнулся. — В Танимуру. К Нобуру. К Каэдэ.

— К Совету Старейшин. — добавил двойник спокойно. — К Тадзиме, который хочет знать ваше происхождение.

— Ты умеешь испортить настроение, — заметил я без злобы.

— Я умею говорить правду, — ответил он. — Это разные вещи.

Я допил чай. Чашка в моей руке растаяла, превратившись в легкий туман.

— Еще один спарринг? — спросил я, поднимаясь.

— Еще один… — согласился двойник, и в его руках снова вспыхнул зеленый клинок.

Мы танцевали до тех пор, пока солнце не скрылось за горизонтом и небо не усыпали звезды. Мириады звезд — ярких, холодных, равнодушных. Таких же, как те, что светили над Японией в 1576 году. Таких же, как те, что будут светить через пятьсот лет, когда от нас обоих не останется даже праха.

Но сейчас это не имело значения.

Сейчас два клинка — деревянный и светящийся — рисовали в темноте узоры вечности.

Глава 2

«Встреча — это начало разлуки. Но разлука — это не конец, а лишь изгиб пути, ведущий к новой встрече». — Сайгё Хоси

Ноябрь в горах Ига — это особенное время. Воздух становится колючим, как старая печаль, а трава по утрам хрустит под ногами, словно тонкий лед на лужах. Местные называют этот период «симоцуки» — «месяцем инея». Иней лежал на крышах домов, на пожухлой листве, на почерневших от холода стеблях бамбука, и в его серебряном свете деревня казалась нарисованной сказкой…

Я сидел на корточках перед своей верандой и заколачивал очередной гвоздь.

Молоток был тяжелым и неудобным, так как представлял из себя топорно выкованную железяку, насаженную на грубую рукоять. В руках он сидел непривычно, не то что боккэн. Но работа есть работа. Я ударил по шляпке, и гвоздь вошел в сухую доску с тихим скрипом.

За все те недели, что я провел в Танимуре, этот дом стал мне почти родным. Этакая тихая гавань посреди шторма жизни… Я провел ревизию своих запасов, наделал еще кучу хитрых полок, расфасовал скромные пожитки и теперь вот взялся за веранду.

Еще один гвоздь.

Еще один удар.

Пальцы замерзли, но я не хотел прерываться. В простой работе было что-то успокаивающее и медитативное. Ты стучишь молотком — и мир вокруг становится проще: доска, гвоздь, удар, доска, гвоздь, удар. Никаких мыслей о прошлом. Никаких страхов о будущем. Есть только «здесь» и «сейчас».

Закончив с очередной доской, я выпрямился и отряхнул руки от древесной трухи. Солнце уже поднялось над восточными хребтами — оно было бледным и холодным, но щедрым на свет. Оно золотило крыши домов, заставляло иней сверкать алмазной крошкой, рисовало очередную утреннюю сказку…

Я улыбнулся, глядя на свою работу. Веранда получалась ладной: доски лежали ровно, края были обтесаны топором и сглажены. На такой террасе хорошо сидеть вечером, пить чай и смотреть на звезды.

— А неплохо получается. — сказал я вслух, из-за чего в соседних кустах вспорхнула потревоженная птица.

Проследив за ее полетом, я невольно усмехнулся. Воспоминания двухнедельной давности накатили сами собой.

Я вспомнил, как открыл глаза в доме старосты и как надо мной склонился Нобуру. Старик явно был не в лучшей форме: изможденный, осунувшийся, исхудавший…Он какое-то время бормотал благодарности духам гор за мое спасение, а потом склонился надо мной и шепотом поведал, какой легенды нам стоит придерживаться, дабы не накликать гнев жителей деревни.

Кэнсукэ на третий день после моего пробуждения устроил мне допрос с пристрастием. Староста сидел напротив, сложив руки на коленях, и спрашивал ровным голосом. Сколько было нападавших? Как мы отбились? Почему его люди не нашли следов разбойников, а только нашу кровь и наши следы, уходящие в лес?

Я отвечал спокойно, и Нейра помогала — подсказывала слова, интонации, паузы.

— Говори медленнее, — советовала она. — Сейчас он ждет, что ты будешь оправдываться. Не делай этого. Просто повторяй факты.

— На нас напали. — сказал я Кэнсукэ. — Стремительная река была неподалеку. Мы с Нобуро оттеснили их в ее глубины. Течение унесло тела. Разве мало разбойников гибнет в горах, и никто не находит их костей?

Кэнсукэ слушал, кивал, а в его глазах читалась усиленная работа мысли. Он не верил. Но в конце концов поклонился и сказал, что верит. Потому что неверие сулило больше проблем, чем вера.

— Он знает, что мы скоро уйдем, — объяснила Нейра потом. — Его согласие — тактическое. Он ждет, когда исчезнет потенциальная угроза, которую мы представляем для деревни.

Затем я вспомнил, как перебрался в свой дом. Нобуру помог доковылять — я едва держался на ногах, каждые десять шагов останавливался, чтобы перевести дух. Помнил, как рухнул на пороге, чувствуя, что силы кончились совсем.

Первую неделю я только и делал, что ел, спал и медитировал.

— Идеальным завтраком будет рисовая каша на воде, мелко нарезанный дайкон и отвар имбиря, — диктовала Нейра. — Белки необходимы для регенерации тканей. В полдень подойдет бульон из сушеной рыбы с тофу. Вечером — паровые овощи и немного вареного риса. Пей не менее двух литров жидкости в день. Не скупись на сон: десять часов — оптимальный вариант.

Я беспрекословно подчинялся всем рекомендациям. Спорить, когда речь шла о выживании, было бессмысленно.

А на второй неделе я уже начал потихоньку тренироваться. Начинал с долгой разминки, потом работал со своим весом — для этого я смастерил себе брусья и турник. Конечно, результаты были не бог весть какие… Но по крайней мере я не чувствовал себя слабаком. Ну а после работы на «снарядах» традиционно переходил к боккэну: упражнялся с клинком без Нейры и ее подсказок. С двойником я бы сейчас точно не справился, даже на самом низком уровне сложности… Поэтому просто отрабатывал новые и старые приемы.

Но сегодня, после тренировки, я решил заняться своим жилищем. Мне не хотелось уходить, оставляя дом в несовершенном состоянии. Кто-то другой будет здесь жить. Кто-то другой будет сидеть на этой веранде и смотреть на звезды. Пусть ему будет хорошо.

А может быть, я просто тянул время…

Приладив последнюю доску, я отряхнул руки и пошел к массивной бадье.

Умываться ледяной водой в ноябре — удовольствие сомнительное, но бодрящее. Я плеснул в лицо, растер кожу ладонями. Вода стекала за ворот, заставляла вздрагивать, но внутри разгорался теплый огонек удовлетворения от проделанной работы.

Я привел себя в порядок: переоделся в чистое кимоно, подпоясался, провел рукой по волосам — они отросли за эти месяцы, и теперь приходилось завязывать их на затылке простым шнурком.

Потом зашел в дом.

Трофейный клинок висел на стене, над изголовьем футона. Я бережно снял его и благоговейно провел рукой по ножнам из темного дерева. Они казались простыми и невзрачными, но в них покоилась сталь, которая уже не раз проливала кровь.

Я вытянул клинок. Лезвие блеснуло в утреннем свете. Поднес к глазам, всматриваясь в узор хамон. Провел пальцем вдоль клинка — и наткнулся на мелкие зазубрины и неровности. Шероховатость заточки также оказалась неоднородной. Нехорошо…

— Катана периода Муромати, предположительно пятнадцатый век, — заговорила Нейра. — Школа Бидзэн. Длина лезвия — семьдесят два и три десятых сантиметра. Изгиб средней глубины. Состояние удовлетворительное. Дефекты: три микроскопических скола на лезвии, ослабление цубы в креплении. Вероятность разрушения клинка при столкновении с броней противника в текущем состоянии — двенадцать и семь десятых процента.

Я присвистнул мысленно.

— Что посоветуешь?

— Требуется работа. Устранение повреждений возможно только переточкой, но это изменит геометрию. Более реалистично: зачистка, полировка, закалка поверхности для упрочнения стали. Цубу необходимо подогнать, заменив крепежный клин. Рукоять нуждается в новой оплетке — текущая изношена на сорок процентов.

— Где я найду кузнеца, который согласится возиться с трофейным мечом бедняка?

— В Танимуре есть кузница. Кузнец — Дзюбэй, работает по металлу более тридцати лет. Специализируется на сельскохозяйственных орудиях, но имеет опыт работы и с оружием — местные самураи иногда приносят ему свое добро на починку. У вас отличная репутация. К тому же вы знаете его сыновей — Кэйдзи и Таро. Вероятность согласия — семьдесят восемь процентов.

— Ладно. — сказал я вслух. — Пойдем к кузнецу.

Я сунул клинок в ножны, пристроил за пояс и вышел.

Танимура просыпалась. Где-то лаяли собаки. Женщины хлопотали у очагов — над крышами вился дымок. Мужики собирались у колодца. При виде меня они замолкали и кланялись. Я кивал в ответ и шел дальше.

Кузница Дзюбэя стояла на краю деревни, у самой реки. Еще издали я услышал ритмичный звон и почувствовал запах горячего металла.

Сам мастер был далек от того типичного образа кузнеца, что так любили режиссеры и писатели в мое время. Никакой бороды, никакой плотности или брутальности. Его тело состояло из одних лишь углов и жил, а вот руки… руки словно принадлежали другому, более крупному человеку. Широкие, как лопаты, в вечной саже — они смотрелись чужеродно, будто кузнечные молоты, приставленные к тощей трости. Лысину прикрывала грязная повязка, а маленькие глаза поблескивали из-под век с той цепкой живостью, какая бывает у воров, прикидывающих вес чужого кошелька.

Я поклонился.

— Дзюбэй-сан. вы позволите поработать в вашей кузне? Мне нужно починить клинок.

Кузнец отложил молот в сторону, вытер пот со лба и поклонился в ответ — чуть ниже, чем полагалось бы простому ремесленнику перед воином, но я не придал этому значения.

— Конечно, Кин-сама! Для вас мои двери всегда открыты! Почту за честь!

Он посторонился, пропуская меня в кузницу.

Внутри было жарко. Огонь в горне пел и метался, выхватывая из темноты стены, увешанные различным инструментом. Были тут и щипцы разного калибра, и молотки, и зубила, и другие приспособления, названий которых я не знал. В углу громоздились разнообразные заготовки — полосы железа, поковки, несколько готовых серпов и мотыг. Пахло углем, окалиной и потом.

Я вынул клинок из ножен и протянул кузнецу.

— Вот этот… Хочу привести в порядок перед уходом.

Дзюбэй бережно взял меч в руки, поднес к свету, немного повертел им, а затем прищурился.

— Хорошая работа! — с уверенностью сказал он. — Монах с гор показывал мне такие. Дорогой клинок. Жалко, что за ним долгое время не следили.

— Я старался, как мог. — признался я честно. — Но всё это оказалось впустую…

Дзюбэй хмыкнул и покосился на меня с интересом.

— Я вас не виню. Это, наверняка, оплошность его прошлого владельца.

— Тем не менее…

Кузнец хмыкнул снова и положил клинок на наковальню.

— Смотрите, Кин-сама. Меч — он как живой. За ним глаз да глаз нужен. Вот эти зазубрины — от плохой заточки и от ударов о чужую сталь. Их можно убрать, если пройтись камнем. Но осторожно, чтобы не снять лишнего.

Он взял точильный камень — грубый, зернистый — и провел им вдоль лезвия. Раз. Другой. Показал:

— Видите? Скол уходит. Но если перестараться — линия лезвия поплывет, баланс нарушится. Тут чутье нужно. Рука должна чувствовать.

Я кивнул, запоминая. Нейра в голове комментировала:

— Стандартная техника заточки для периода Сэнгоку. Используются камни разной зернистости — сначала грубые, потом тонкие. Мастер определяет степень заточки на глаз и на ощупь. У Дзюбэя хорошая школа — видно по уверенным движениям.

— Можно мне попробовать? — спросил я.

Дзюбэй удивленно поднял бровь, но кивнул:

— Попробуйте. Я присмотрю.

Я взял камень. Нейра заговорила тихо и четко:

— Держите угол наклона в пятнадцать градусов. Постарайтесь давить равномерно, без рывков. Двигайтесь от пяты к острию. Медленно. Еще медленнее. Хорошо.

Я провел камнем по лезвию. Раз. Другой. Третий.

Дзюбэй смотрел, и в его глазах разгоралось любопытство.

— Легкая рука у вас, Кин-сама, — заметил он. — Сразу видно — не в первый раз держите.

— В первый, — ответил я, не отрываясь от работы. — Просто внимательно смотрел, как вы делаете.

Кузнец недоверчиво покачал головой, но промолчал. Подошел ближе, всмотрелся в лезвие.

— Неплохо получается — зазубрина уходит. И ровно так, как надо. Будто век этим занимались.

Я пожал плечами, не отвлекаясь. Нейра диктовала:

— Теперь смени камень на более мелкий. Вон тот, с краю, с синеватым отливом. Им будем доводить до зеркала.

Я взял другой камень, продолжил. Дзюбэй стоял рядом, и его молчание становилось все более напряженным. Когда я закончил и провел пальцем вдоль лезвия, проверяя остроту, он выдохнул:

— Ну надо же… Чистая работа. У вас талант, Кин-сама!

— Благодарю. — улыбнулся я и вернул любезность. — Вы просто хорошо объясняете.

Кузнец кивнул, принимая похвалу.

— Теперь греть надо, — сказал он. — Снять напряжение. Чтобы клинок в бою не треснул.

— Я слышал, что перегрев опасен, — осторожно заметил я. — Если сталь перекалить, она хрупкой станет.

Дзюбэй посмотрел на меня с уважением:

— И это знаете? Верно, Кин-сама. Перекалишь — меч рассыплется от первого же удара. Тут глаз нужен. Смотрите.

Он поместил клинок в горн, поверх углей, следя, чтобы пламя не касалось лезвия напрямую. Я смотрел, как металл начинает менять цвет — сначала темнеет, потом наливается вишневым светом.

— Видите цвет? — спросил Дзюбэй. — Как спелая вишня. Чуть ярче — и уже перебор. Чуть темнее — недогрел. Вот в этом-то мгновении и вся хитрость.

— А как определить точно? — спросил я. — По цвету?

— По цвету, по ощущению, по опыту, — усмехнулся кузнец. — Тридцать лет куешь — и глаз набивается, и рука помнит. Молодым я портил поковки одну за другой. Теперь редко ошибаюсь.

Он вынул клинок из горна, дал ему чуть остыть, потом кивнул:

— Теперь цубу подогнать надо. Гляньте, болтается.

Он снял «гарду», вынул старый мэкуги — бамбуковый штырек, крепящий рукоять к хвостовику. Тот был изношен, истерт и сидел неплотно.

— Новый нужен, — сказал Дзюбэй, протягивая мне бамбуковую щепку. — Хотите сами попробовать?

Я кивнул, взял нож и принялся обтачивать щепку, подгоняя под размер отверстия. Нейра подсказывала:

— Чуть тоньше. Еще немного. Теперь проверь. Туго идет? Значит, хорошо. В рукояти он должен сидеть плотно, но без усилия, чтобы при смене оплетки можно было вынуть.

Я вставил готовый мэкуги. Проверил — сидит надежно, цуба не болтается.

— Ловко, — одобрил Дзюбэй. — А с оплеткой что будем делать? Старая совсем развалилась.

— Покажете, как новую делать? — спросил я.

Кузнец усмехнулся:

— Показать — покажу. Но это дело тонкое, не каждый воин сам осилит. Обычно мы, кузнецы, этим занимаемся.

— Я попробую, — сказал я. — Если не выйдет — вы поправите.

Дзюбэй пожал плечами, но принес кусок сыромятной кожи — грубой, толстой, но гибкой. Показал, как нарезать полоски, как начинать обмотку от цубы, как вести к навершию, делая перехлест, чтобы получался ромбовидный узор.

— Это хира-маки называется, — объяснил он. — Самая простая обмотка. Но требует аккуратности. Кожа ложится виток к витку, плотно, без зазоров. Если оставить щель — рукоять в руке елозить будет, меч выскользнуть может.

Я взял полоски и начал. Медленно, старательно, следя за каждым витком. Нейра молчала — только изредка поправляла:

— Сильнее натяни. Ровнее. Теперь перехлест — ровно на половину ширины.

Дзюбэй смотрел. Сначала просто наблюдал. Потом лицо его начало меняться. Удивление сменилось изумлением, а изумление — недоверием.

— Кин-сама, — сказал он тихо, когда я закрепил конец оплетки у навершия. — Вы точно в первый раз?

— В первый, — ответил я, любуясь работой. Рукоять выглядела аккуратной, плотной. Кожа чуть пахла дымом, но это даже придавало ей особый шарм.

— Так не бывает, — Дзюбэй покачал головой. — Я тридцать лет работаю, учеников ставил на обмотку — они неделями учились, прежде чем ровно получалось. А у вас с первого раза… — он осекся, подбирая слова. — Чудно это.

Я вновь пожал плечами:

— Просто повезло…

Кузнец улыбнулся, взял меч, собрал его, проверил — цуба сидела плотно, мэкуги держал надежно. Клинок вошел в ножны с тихим довольным звуком.

— Готово, — сказал Дзюбэй, протягивая мне катану. — Лучше, чем было. Гораздо лучше. Кто бы мог подумать…

— Спасибо, Дзюбэй-сан, — поклонился я. — Сколько я вам должен?

Кузнец замахал руками:

— Нисколько, Кин-сама. Я сегодня сам научился кое-чему. Глядя на вас… — он запнулся, потом добавил тихо: — Странный вы человек. Очень странный. Но меч в хорошие руки попал. Это главное.

Я поклонился еще раз и вышел.

Солнце уже висело в зените. Я шел по деревне, люди кланялись мне, и я чувствовал на спине их взгляды. В них было то же, что в глазах Дзюбэя — смесь уважения, любопытства и легкого страха.

Нейра заговорила, когда я уже подходил к дому:

— Дзюбэй заподозрил необычное. Но он не будет распространяться — кузнецы ценят тайны ремесла. К тому же, твоя репутация воина, победившего бандитов, защищает тебя от излишних вопросов. Странности списывают на особый дар или обучение у загадочного мастера.

— Хорошо, — мысленно ответил я. — Лишние вопросы нам ни к чему.

— Согласна. Но учти: каждый такой эпизод укрепляет твою легенду. Люди любят тайны. Тот, кого не могут объяснить, запоминается надолго.

Я усмехнулся и толкнул дверь своего дома.

Вечер опускался на Танимуру быстро, как занавес в театре. Тени удлинялись, сливались, и скоро деревня погрузилась в густые фиолетовые сумерки. В домах зажглись огоньки, а воздух наполнился запахами дыма и готовящейся еды.

Я разжег очаг в своем доме. Огонь занялся не сразу- пришлось повозиться с трутом и кресалом, но в конце концов языки пламени лизнули сухие щепки, и я подложил пару полешек покрупнее.

Вода в котелке закипела быстро. Я бросил туда горсть риса, приправленного щепоткой соли, и поставил рядом чайник.

В такие минуты время текло иначе. Медленно. Тягуче. Как золотистый мед…

Стук в дверь вывел меня из задумчивости.

— Входите, — крикнул я, не вставая.

Дверь отодвинулась, и на пороге возник Нобуру. В руках он держал увесистый тюк. Видно, уже собрал все свои нехитрые пожитки.

— Ужином пахнет, — сказал старик, принюхиваясь.

— Заходите, сенсей. — сказал я. — Садитесь. Сейчас всё будет готово.

Нобуру сгрузил мешок в углу, уселся у очага, протянул руки к огню. В свете пламени его лицо казалось старше. Но глаза блестели молодо и живо.

— Ну, рассказывай, — сказал он, потирая ладони. — Как день прошел? Я слышал, ты к Дзюбэю наведывался.

— Было дело, — кивнул я, помешивая рис. — Меч привел в порядок. Дзюбэй показал, как точить, как греть, как оплетку менять. Я все сам сделал.

Нобуру удивленно поднял бровь:

— Сам? И что, получилось?

— Получилось. Дзюбэй сказал, что у меня легкая рука. И что странный я человек.

Старик хмыкнул, довольно щурясь:

— Это он верно подметил. Странный ты, Кин. Но в хорошем смысле странный. Уж я-то знаю, какие люди бывают.

— Я ведь тебя чуть не убил…

— Забудь об этом. Главное — всё позади.

— Вряд ли у меня получится о таком забыть…

— И всё же… Прости себя. И выбрось из головы весь этот ненужный сор. — нахмурился Нобуро. — Ты сделал правильный выбор. Этим и утешься… Ты хороший человек.

Чай заварился терпким и дымным. В нем пряталась особая горчинка, которая оседает на языке и не торопится уходить. Я разлил напиток по пиалам — густой пар пополз вверх, щекоча ноздри запахом сухих трав. Нобуру взял чашу обеими руками, прикрыл веки и втянул воздух. Долгую секунду он сидел неподвижно, а потом выдохнул:

— Здесь пахнет горами и листвой, что уже опала. И тем покоем, который бывает только на перевале, когда солнце садится за хребет.

Я был с ним согласен.

Спустя несколько минут поспел и рис — я снял котелок с огня, разложил кашу по деревянным плошкам. Добавил немного соленых овощей, которые принесла Митико утром.

— Как там Кэнсукэ? — спросил я, жуя. — Все боится?

— Боится, — усмехнулся Нобуру. — Сегодня утром опять про нас спрашивал. Когда уходим, надолго ли. Я сказал — завтра на рассвете. Он аж вздохнул с облегчением, думал, не заметил. А я все вижу, Кин. Уж я-то знаю, когда человек радуется, что гости уходят.

— А что говорят в деревне? — спросил я.

Нобуру отложил палочки, отпил чаю.

— Разное говорят. Старики думают, что мы посланцы гор. Бабы — что ты красивый, но страшный, потому что глаза у тебя синие, как у демона. Мужики — что ты сильный воин, раз бандитов одолел. Дети — что ты сказочный герой, который пришел спасать Танимуру. — Он хмыкнул. — А Дзюбэй теперь всем расскажет, какой ты мастер. Так что слава твоя растет.

— Это ведь неплохо, верно?

— По-разному, — Нобуру покачал головой. — Слава — она ведь как острый меч. С одной стороны режет врагов, с другой — можно и самому напороться. Так что жизнь покажет…

Я помолчал, потом спросил:

— Ты как себя чувствуешь… после реки?

Нобуру отмахнулся:

— Жив. Кости целы, мясо нарастет. Главное, что дух цел!

Я хотел спросить что-то еще, но старик перебил:

— Ты лучше про себя расскажи. Как демон твой? Молчит?

— Он сдался. — ответил я. — И принял мое главенство.

— Даже так?

— Да… Больше он нас не потревожит.

Нобуру задумался, глядя в огонь.

— Ёкаи — они хитрые, — сказал он наконец. — Они не уходят, даже когда их прогоняют. Они ждут, когда человек ослабнет, когда устанет бороться. Ты главное — не уставай, Кин. Борись каждый день. И помни — я рядом.

— Спасибо. — сказал я тихо. — Ты мне как отец, Нобуру.

Старик усмехнулся, но в его глазах застыла грусть.

— Ты про девушку думаешь?

Я вздрогнул. Рука невольно потянулась к груди, где под кимоно лежал сверток с птичкой.

— Откуда ты…

— Глупый вопрос, — перебил Нобуру. — Я старый, я все вижу. Ты на эту шпильку периодически смотришь, как на святыню. И в мыслях она у тебя каждый вечер. Твоя Каэдэ, как моя Саюри…

Я молчал, не зная, что ответить.

— Красивая девушка, — продолжил Нобуру. — Умная. С характером. Такая просто так шпильку не оставит. Это знак, Кин. Она тебя выбрала.

— Но она ушла, — возразил я. — И неизвестно, вернется ли.

— Вернется, — твердо сказал старик. — Такие всегда возвращаются. Уж я то знаю. Когда женщина оставляет воину свою шпильку, она либо хочет, чтобы он вернулся к ней, либо чтобы не забыл дорогу к её сердцу. А бывает, что и то, и другое сразу.

Я вытащил сверток, развернул шелк. Птичка на шпильке блеснула в свете очага- маленькая, изящная, с расправленными крыльями.

— Ласточка, — сказал Нобуру, приглядевшись. — Это хороший знак. Ласточки всегда возвращаются в одно и то же гнездо. Сколько бы ни летали за моря, весной прилетают обратно.

— Ты думаешь, она вернется весной?

— Не знаю, — честно ответил старик. — Может, раньше. Может, позже. Но вернется. Такие, как она, не забывают. Уверен, ваши пути еще не раз пересекутся.

Я снова завернул шпильку, спрятал на груди.

— Ты ее любишь, Кин? — спросил Нобуру прямо.

Я задумался. Люблю? Я знал ее всего ничего. Несколько разговоров, один вечер у костра, ее песня, ее взгляд. Но внутри росло что-то большое и теплое, как огонь в очаге. Что-то, чего я не испытывал никогда раньше.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но я хочу ее увидеть. Хочу услышать ее голос. Хочу, чтобы она была рядом.

Нобуру улыбнулся:

— Это и есть любовь, Кин. Когда не знаешь, но хочешь быть рядом. Когда готов ждать и искать. Когда ее образ греет тебя в холода. — Он вздохнул. — Береги это чувство. И помни: любовь — это не только радость. Это еще и страх потерять. И боль, если потеряешь. Но без нее человек — как корабль без паруса… Никогда не доплывет до нужного берега.

— Ты знаешь, о чем говоришь… — бросил я.

— К великому несчастью, мой мальчик. — эхом отозвался старик. — К великому несчастью…

Глава 3

Конфуций сказал: «Если ученик не превзойдёт учителя, он не выполнит своего предназначения. Если учитель боится, что ученик его превзойдёт, значит, он не выполнил своего долга.»

Старик бодро шагал впереди, будто скинул лет двадцать… Его посох мерно постукивал по камням, он напевал себе под нос веселую мелодию, и эта идиллия эхом разносилась по тропе.

Три дня минуло с тех пор, как мы покинули Танимуру, и с каждым часом дорога уводила нас всё глубже в объятия осенних лесов, где клены еще горели редким багрянцем, а ветер сочинял безрадостную элегию.

Воздух был плотным и осязаемым. Он цеплялся за язык, оставлял привкус сосновой смолы и той неуловимой горчинки, которая, обычно характерна для чистого горного ручья, пробившегося сквозь известняк.

По пути мы часто останавливались и упражнялись.

Находили поляны, где мягкий мох заглушал шаги, и выходили друг против друга с боккэнами. Раньше, в горах, Нобуру легко читал мои движения, парировал удары, находил бреши в защите. Теперь все стало иначе.

Несмотря на ранение, я легко двигался и отчетливо видел все уловки сенсея. Нейра молчала, но ее уроки намертво вросли в тело — идеальные траектории, расчет слабых мест, мгновенная адаптация к любому изменению стойки.

В тот день Нобуру отразил первый удар, второй, третий. А на четвертом его боккэн вылетел из руки и откатился в сторону.

Он замер, глядя на свою пустую ладонь. Потом медленно наклонился, поднял оружие. В его глазах блестела странная смесь грусти и гордости.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо.

— Я нечаянно, — ответил я, чувствуя неловкость.

— Знаю. — Он усмехнулся, отряхивая рукав. — Ты вообще многое делаешь «нечаянно». Дышишь нечаянно. Движешься нечаянно. Побеждаешь нечаянно. В этом твоя сила.

— Или слабость.

— Или слабость, — согласился он. — Ну да ладно… Давай займемся чем-нибудь другим.

С тех пор мы больше не спарринговали. Просто отрабатывали отдельные движения — он показывал, я повторял, но уже не как ученик, а как младший коллега, перенимающий нюансы у старшего мастера. Нобуру больше не пытался меня поправлять — только смотрел, кивал изредка, и в его взгляде читалось то, что он не произносил вслух: «Я сделал все, что мог. Дальше ты сам».

А еще мы ловили рыбу.

Горные реки здесь несли прозрачную ледяную воду, в которой темнели тени форелей. Мы заходили в воду по колено, ноги немели, пальцы теряли чувствительность, но когда удавалось выбросить на берег серебристую трепещущую рыбину — холод отступал перед горячей волной охотничьего торжества.

Ночами мы сидели у костра.

Огонь рисовал на лицах причудливые тени, сакэ в маленькой фляжке пахло рисом и терпкой горчинкой, и мы говорили. Обо всем и ни о чем.

— Смотри, — сказал Нобуру как-то вечером, указывая палкой в небо. — Видишь ту звезду? Яркая, но в еле заметную крапинку.

Я прищурился, отыскивая нужную точку среди россыпи светил.

— Вижу.

— Ее называют «Охотник». Говорят, если она поднимается высоко — зима будет холодной. А если мерцает — жди ветров.

— Ты веришь в приметы?

— Я верю в то, что вижу. — Он отхлебнул сакэ. — Много зим я наблюдаю за этим небом. И множество раз приметы сбывались. Уж я то знаю…

— И что ты видишь сейчас?

Нобуру долго молчал, вглядываясь в вышину. Потом сказал:

— Перемены. Большие перемены. Такие, от которых земля дрожит.

— Война?

— Война уже здесь давно, Кин. Она дышит в спину каждому из нас. Я о другом. О чем-то, что изменит саму эту землю. Навсегда.

— Это пугает тебя?

— Стариков уже ничего не пугает, — усмехнулся он. — Разве что мысль, что не успеем научить молодых тому, что знаем сами. А ты… — он посмотрел на меня с хитринкой, — ты уже знаешь больше, чем я. Или скоро узнаешь. Так что мне остается только смотреть на звезды и пить сакэ.

— Неплохая участь.

— Лучшая из возможных, — кивнул он. — Для старика.

Мы рассмеялись. Филин в горах одобрительно ухнул, и эхо покатилось по ущелью, множа его крик.

— Знаешь, о чем я жалею? — спросил Нобуру после долгого молчания.

— О чем?

— Что мне нечего больше тебе дать. — Он усмехнулся в бороду. — Я передал тебе все, что знал. А ты взял и ушел дальше. Туда, куда я уже не дотянусь.

— Это не так.

— Правда? — Он повернулся ко мне. В свете костра его глаза блестели влажно, но я не был уверен — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Ты двигаешься так, как я не двигался даже в лучшие годы. Ты видишь бой раньше, чем он начинается. Ты чувствуешь противника кожей. Я учил тебя этому? Нет. Я только помог прорасти тому, что уже было в тебе.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Это не обида, Кин. — Он похлопал меня по колену сухой ладонью. — Это гордость. Как у садовника, который вырастил дерево, а оно дало плоды слаще, чем он мог представить. Дерево уже не нуждается в садовнике. Оно само тянется к солнцу.

— Я всегда буду нуждаться в тебе, старик.

— Врешь, — спокойно сказал он. — И мы оба это знаем. Но спасибо, что врешь. Приятно.

Мы допили сакэ и долго сидели молча, глядя, как угли догорают, рассыпаясь пеплом. Я думал о его словах и о том, как странно устроена жизнь: тот, кто был моим учителем, теперь шел впереди только потому, что знал дорогу. А в бою я уже наголову его превосходил… Что-то одновременно грустное и радостное крылось в превосходстве учеников над своими наставниками…

Что до погоды, то ноябрь в этих краях обычно проходил мягко. Симоцуки, пора инея, продержался всего пару дней, сменившись влажной прохладой, которая пробиралась под одежду, но не кусалась, как настоящий мороз. Мы почти не чувствовали холода, особенно если находили удобное место — под скальным козырьком или в густом подлеске, где ветер терял силу.

Нобуру собирал травы и грибы. Я помогал, но больше наблюдал — за тем, как он присаживается, срезает стебелек, нюхает, прячет в мешок свою очередную находку. В этом было столько же мудрости, сколько в любом боевом искусстве.

— Это зачем? — спрашивал я.

— Это в суп. А это от кашля. А это… — он поднимал невзрачный серый гриб, — это чтобы мясо дольше хранилось. Натрешь — и неделю не портится.

— У тебя на все есть ответ.

— У стариков всегда есть ответы, — усмехался он. — Проблема в том, что молодые редко интересуются их мнением.

Мы варили супы, заваривали чаи, жарили рыбу на прутиках. Жизнь текла медленно и правильно, как вода в горной реке.

Мы обходили селения стороной.

Не то чтобы мы их боялись — просто не было нужды заходить. Лес кормил, поил и укрывал. Нобуру знал здесь каждую тропу, каждый родник, каждое место для ночлега. Я не препятствовал, ведь мне совершенно не хотелось никуда спешить.

— Завтра будем на месте, — сказал Нобуру на исходе третьего дня, когда мы остановились у небольшого водопада, чтобы наполнить фляги. — До Хигасиямы осталось несколько ри.

— Думаешь, нас тепло встретят?

— Нас, определенно, ждут. — уверенно ответил он. — А вот какой прием нам готовят? Большой вопрос. Но слухи бегут быстрее путников. О тебе уже говорят. О синеглазом воине, что защитил Танимуру, перебил банду Кикка-ити и сразил в тренировочном поединке самого Масато Тадзиму. Такое не забывают.

— Такая слава не была моей целью…

— В том-то и дело. — Нобуру улыбнулся. — Искренность подкупает больше любой хитрости. Ты просто делал то, что должен. А люди сами додумали остальное.

Я зачерпнул воды ладонями, умылся. Холод обжег кожу, прогоняя остатки дневной усталости.

— А что в Совете? Там тоже будут додумывать?

— Там будут смотреть, оценивать и просчитывать. — старик вмиг сделался серьезным. — Старейшины Ига не верят никому. Особенно тем, кто приходит извне. Тебе придется доказывать каждое свое слово.

— Ты будешь рядом?

— Сколько смогу. — Нобуро оперся на посох, вглядываясь в темнеющее небо. — Но основную тяжесть придется нести самому. Такова дорога воина, Кин. Учитель может показать тропу, но пройти по ней ты должен своими ногами.

— Значит, буду топать. — улыбнулся я.

— Только не слишком громко. — шутливо погрозил мне пальцем старик, и мы двинулись дальше…

На четвертый день мы спустились в туманную долину.

Сначала я подумал, что это просто низкие облака — обычное дело в горах, когда влажность высокая, а ветра нет. Но чем ниже мы спускались, тем гуще становилась белая пелена, и скоро она обступила нас со всех сторон такой плотной стеной, что я перестал видеть даже Нобуру, хотя он шел всего в двух шагах впереди.

— Держись ближе, — донесся его голос откуда-то из «молока». — Здесь легко заблудиться.

— Ни ёкая не вижу! — крикнул я в ответ.

— А ты не смотри. Просто слушай и чувствуй.

Туман был тяжелым и влажным. Он оседал на лице мельчайшими каплями, забирался под воротник, холодил шею. Воздух стал таким плотным, что каждый вдох требовал усилия.

Нейра ожила в моем сознании, тихо зажужжав своими неведомыми сенсорами.

— Туман, — мысленно сказала она. — Плотность экстремальная. Видимость менее метра. Рекомендация: не отставать от проводника. Ориентация по звуку затруднена из-за акустических искажений.

— Вот спасибо! — с сарказмом выплюнул я. — Сам бы я не догадался.

Но каким-то неведомым способом Нобуру вел нас в правильном направлении.

Я не понимал, как он это делал. Он не останавливался, не принюхивался, не всматривался в белую мглу. Он просто шел, уверенно и спокойно, словно тумана не существовало вовсе. Иногда он делал шаг в сторону, обходя невидимое препятствие, и я, следуя за ним, через мгновение упирался рукой в ствол дерева или натыкался на валун.

— Вот как ты это делаешь? — спросил я, когда мы остановились передохнуть.

— Что именно?

— Ориентируешься здесь.

— А, это. — он усмехнулся. — Горы говорят со мной. Даже сквозь туман. Я слышу, где вода течет, где ветер затихает, где камни лежат. Это как разговаривать со старым другом. Не нужно смотреть ему в лицо, чтобы понять, о чем он думает.

Повышенная влажность раздражала меня. Кимоно липло к коже, одежда пропиталась сыростью и холодила тело, а этот проклятый туман — он давил на глаза, заставлял щуриться и всматриваться в пустоту, от чего быстро начинала болеть голова.

— Долго нам еще? — раздраженно спросил я, когда мы снова тронулись в путь.

— Нет. Уже близко. Скоро туман рассеется — мы выходим к Хигасияме. Там горы по-другому стоят, ветер продувает долину.

— Хигасияма, — повторил я. — Расскажи о ней всё, что знаешь. Думаю, мне пригодится.

Нобуру помолчал, собираясь с мыслями.

— Это не город в привычном понимании. Скорее военный лагерь, который обживали сто лет. Там нет улиц и лавок, как в Киото или Сакаи. Там есть дороги, казармы, склады оружия, дома старейшин. И люди, для которых война такая же работа, как для крестьянина пахота.

— Ига-но-моно.

— Да. Воины-тени. Ниндзя, как их называют в других провинциях. — Он хмыкнул. — Только они не любят это слово. Слишком много сказок про них сложили.

— А что правда?

— Правда в том, что они лучшие в том, что делают. Разведка, диверсии, убийства, защита. Каждый клан имеет свою специализацию. Хаттори — мечи и стратегия. Момоти — яды и хитрости. Фудзибаяси — порох и огонь.

Нейра тут же откликнулась, и в моем сознании развернулась карта — подсвеченные территории, имена, даты.

— Клан Хаттори, — заговорила она своим ровным, чуть металлическим голосом. — Хаттори-си. Самые влиятельные. Контролируют центральную часть провинции. Легендарный Хаттори Хандзо, тот самый, что позже станет главой ниндзя Токугавы Иэясу, происходит из этого клана. Сейчас ему около тридцати четырех лет, и он уже на службе у Токугавы. Но его родственники и соратники остаются в Ига и играют ключевую роль в Совете.

— Хандзо, — мысленно пробормотал я. — Слышал о нем.

— Клан Момоти. Момоти-си. Контролируют западную часть. Славятся мастерами отравлений и диверсий. Их техники работы с ядами считаются лучшими в Японии. Многие из их секретов до сих пор не раскрыты.

— Должно быть, неприятные ребята. — вслух пробормотал я.

— Клан Фудзибаяси. Фудзибаяси-си. Контролируют северо-восток. Специалисты по взрывчатке и пиротехнике. Их мастера умеют обращаться с порохом так, как никто другой в стране. Именно они отвечают за изготовление «огненных стрел» и первых примитивных гранат, которые используют воины Ига.

Я шел за Нобуру, продираясь сквозь туман, и пытался осмыслить эту информацию. Три клана. Три специализации. И все они, несмотря на внутренние распри, умеют объединяться перед лицом внешней угрозы.

— Номинально, — заговорил Нобуру, словно подслушав мои мысли, — Ига подчиняется сёгунату Асикага. Но на деле мы независимы еще с тех времен, когда сёгуны в Киото только набирали силу.

— Но ведь сейчас всем в округе заправляет Нобунага? — спросил я. — Не так ли?

Нобуру остановился, и я едва не врезался в него.

— Тень орла нависла над всей страной, — сказал он тихо. — Ода Нобунага не тот человек, который потерпит независимую провинцию у себя под боком. Он уже начал зачистку соседних земель. Ига готовится к обороне.

— И поэтому Совету нужны воины.

— Поэтому им нужны все, кто умеет держать меч. — Нобуру двинулся дальше. — Но они не берут кого попало. Сначала смотрят, проверяют, испытывают. Ты прошел первое испытание — победил бандитов, защитил лояльную деревню. Теперь тебя хотят увидеть в деле те, кто принимает решения.

Туман начал редеть.

Сначала появились смутные очертания деревьев по сторонам, потом — просветы в белой пелене, сквозь которые проглядывало серое, затянутое облаками небо. А еще через полчаса мы вышли на открытое пространство, и туман остался позади, клубясь в низине, словно огромное белое озеро.

— Хигасияма, — сказал Нобуру, указывая посохом вперед.

Я проследил за жестом и невольно присвистнул.

Перед нами, в распадке между двумя горными хребтами, лежало укрепленное поселение — скорее военный лагерь, чем город. Дома жались к скалам, многие были наполовину вкопаны в землю. Везде, где только можно, виднелись сторожевые вышки, частоколы, замаскированные наблюдательные пункты. Людей было немного, но те, что попадались на глаза, двигались с той особенной, кошачьей грацией, какая бывает только у тех, кто привык к опасности и всегда готов к бою. Хотя с такого расстояния разглядеть что-либо подробно было довольно трудно.

— Основное поселение Ига, — пояснил Нобуру. — Здесь заседает Совет. Здесь резиденции старейшин. Отсюда уходят отряды на задания и сюда же возвращаются с добычей или с потерями.

— Выглядит… сурово.

— Так и есть. Ига — не место для слабаков. Здесь каждый день может стать последним. Но здесь же — настоящая свобода. Понимаешь?

Я понимал. Свобода, за которую платят кровью, ценится выше любой другой.

— Пойдем… — сказал Нобуру, трогаясь с места. — Остался последний рывок.

Мы спускались по едва заметной тропе, когда я заметил странное движение впереди.

Туман уже почти рассеялся, но в низинах еще держались клочья белой ваты, и именно в одном таком клочке что-то мелькнуло. Слишком быстро для зверя и слишком низко для птицы. А потом еще одна тень. И еще.

Я остановился и положил руку на рукоять меча.

Нейра среагировала мгновенно:

— Движение неизвестных наперерез нашему курсу. Объектов — минимум пятеро. Вооружены. Возможность силового столкновения — шестьдесят два процента.

Нобуру тоже замер, прислушиваясь. Старик чувствовал опасность за версту.

— Тут кто-то есть… — тихо сказал он.

— Знаю.

Я сделал шаг вперед, выходя из-за спины Нобуру. Меч оставался в ножнах — пока. Кричать сразу не стал — сперва нужно было понять, кто перед нами. Свои или чужие? Если патруль Ига — они должны откликнуться.

— Эй, впереди! — крикнул я громко, так, чтобы эхо разнесло голос по всей долине. — Выходите! Мы не враги! Мы идем в Хигасияму, к Совету Старейшин!

Никто мне не ответил.

Только ветер шевелил пожухлую листву, да где-то далеко каркала ворона.

Я ждал. Секунда. Две. Три.

— Если вы патруль — отзовитесь! — добавил я.

Но ответом стал свист.

Стрела вылетела откуда-то справа, прошла так близко к виску, что я почувствовал ветерок. Прядь волос упала на плечо, перерезанная острейшим наконечником. Она вонзилась в землю в двух шагах позади меня, мелко вибрируя оперением.

Нейра взвыла в голове:

— Лучник! Координаты — два часа, дистанция — двадцать метров, укрытие — валун! Предупредительный выстрел. Следующий может быть точнее.

— Вижу. — сказал я и начал действовать.

Перекатом ушёл в сторону от возможной второй стрелы. Затем рванул вперед, сокращая дистанцию. Меч вышел из ножен сам — сталь блеснула на солнце.

Из-за валунов, прямо на меня, выступили четверо.

На них была темная и практичная одежда, без вычурности. Двое даже щеголяли в легких доспехах из кожаных пластин, на груди у них пестрели нашивки с родовыми знаками. Движения собранные, текучие, без лишней суеты. У каждого — меч на поясе, а у одного, что стоял чуть позади, за спиной угадывался лук, но в руках он держал короткое копье — явно на случай ближнего боя.

Без сомнений…

Это был профессиональный военный патруль Ига.

Первый бросился на меня без промедления — видимо, решил, что раз стрела не остановила, надо встречать в ближнем бою.

Я ушел в сторону, пропуская клинок мимо. Не стал отвечать сразу — дал ему шанс остановиться.

— Я сказал — мы свои! — рявкнул я. — К Совету идем!

Вместо ответа он развернулся и рубанул снова. Теперь — горизонтально, в корпус.

Пришлось встречать. Я подставил клинок под его удар — скользящим касанием, уводящим меч в сторону. И тут же шагнул вперед, входя вплотную. Свободной рукой жестко толкнул его в грудь.

Он отлетел, споткнулся о камень и рухнул на землю, выронив меч.

Второй и третий напали одновременно.

Это было серьезно. Слаженная работа — один бьет сверху, второй снизу, прикрывая друг друга. Профессионалы. Я ушел в низкую стойку, пропуская оба удара над головой, и крутанулся на пятке, целя ногой по опорной коленке ближайшего.

Попал.

Хрустнуло. Воин вскрикнул и осел, роняя меч и хватаясь за ногу.

Третий оказался быстрее. Он не стал дожидаться, пока я восстановлю равновесие — рубанул сразу, целя в шею.

Я отбил, но неудачно — клинок соскользнул, и я почувствовал жгучую боль в предплечье. Порез. Неглубокий, но болезненный. Кровь потекла по руке, закапала на сухую траву.

Злость плеснула в груди горячей волной.

Я рванул вперед, забыв о защите, входя в его зону до того, как он успел нанести следующий удар. Рукоятью своего меча я ткнул его в солнечное сплетение — он выдохнул со всхлипом и сложился пополам, хватая ртом воздух.

Четвертый, тот самый, с копьем, так и не вступил в бой. Он стоял в стороне, наблюдая, и в его руке копье было опущено — он даже не пытался его применить. Просто смотрел.

Я замер, тяжело дыша.

Трое на земле. Один на ногах, но без желания драться. И где-то там, за валунами, еще лучник, который выпустил ту первую стрелу.

— Выходи! — крикнул я в сторону валунов. — Покажись! Бой кончен!

Из-за камней вышел человек.

Средних лет, поджарый. Одет он был так же, как иостальные — темно, практично, без лишнего. Лук в руке он держал опущенным, и на его лице не было страха — только удивление и странное, настороженное любопытство.

— Ловко, — сказал он хрипловатым голосом. — Очень ловко.

— Ты чуть не убил меня, — ответил я, не опуская меча. Кровь с руки капала на землю, но рана была пустяковой.

— Если бы я хотел тебя убить, стрела вошла бы в глаз, а не срезала прядь волос. — оскалился незнакомец. — Это был предупредительный.

— Предупредительный? О чем?

— О том, что в здешних местах надо быть тише и осторожнее, а не орать на всю долину, привлекая внимание.

— Я орал, чтобы вы отозвались. А вы сразу напали.

— А если бы вы оказались людьми Нобунаги? — он покачал головой. — Так не работают, парень. В Ига сначала стреляют, потом спрашивают. Такие правила.

— Глупые правила.

— Может быть. — он пожал плечами. — Но мы благодаря им до сих пор живы.

Сзади послышались шаги — Нобуру наконец вышел на поляну. Он оглядел поле боя: троих корчащихся на земле воинов, меня с окровавленным предплечьем, лучника с опущенным луком и четвертого с копьем, который так и не двинулся с места.

— Ох, — сказал он только.

Потом присмотрелся к лучнику, и лицо его изменилось.

— Кэнта? — спросил он недоверчиво. — Кэнта Исикава?

Лучник тоже всмотрелся в старика, и его глаза расширились. Лук чуть не выпал из рук.

— Нобуру-сан? — выдохнул он. — Будда всемилостивый… Неужто ты? Живой?

— Живой, — подтвердил Нобуру. — Как видишь.

Кэнта шагнул вперед, забыв обо мне и о своих раненых. Он подошел к старику и вдруг низко поклонился — так низко, как кланяются учителю или господину.

— Три года тебя не видели тут. — сказал он глухо. — Мы уж думали… Все думали, что ты погиб.

— Рано вы меня хороните… — укоризненно проворчал Нобуро.

Кэнта выпрямился, посмотрел на старика влажными глазами.

— Рад, что ты вернулся, — повторил он. — И с учеником, как погляжу. — Он перевел взгляд на меня. — Твой?

— Мой, — подтвердил Нобуру. — Кин Игараси.

— Синеглазый, — Кэнта кивнул, словно что-то подтверждая своим мыслям. — Тот самый, из Танимуры. Мы слышали о пареньке, что странствовал с ямабуси… Но я не думал, что это ты с ним нянчился.

Уж больно много этот Кэнта себе позволял. Мне сразу захотелось дать ему в морду, но я с трудом сдержался…

Трое на земле зашевелились, застонали. Тот, что с подбитым коленом, пытался встать, но у него не шибко-то получалось. Двое других просто лежали, приходя в себя. Молодой, с разбитым носом, сел и зажал лицо руками — сквозь пальцы сочилась кровь.

— Давайте немного остынем, друзья, — сказал Нобуру, жестом показывая мне убрать меч. — Вышло небольшое недоразумение.

Я нехотя убрал клинок в ножны. Рука болела, но кровь уже сворачивалась — царапина оказалась неглубокой, только кожу задело.

Кэнта обернулся к своим.

— Аки, вставай давай. Хватит валяться, не на смертном одре.

Тот, что мучился с коленом, попытался подняться, опираясь на меч, и громко выругался сквозь зубы.

— Кажется, я не дойду, Кэнта-сан.

— Дойдешь. — Кэнта подошел, помог ему встать. — Опирайся на меня.

— Сам дойду, — буркнул Аки, но с благодарностью принял помощь.

Второй, которого я ткнул рукоятью, уже отдышался и сидел, потирая грудь. Он смотрел на меня с уважением и легкой обидой.

— Сильный удар, — сказал он. — Для такого молодого.

— Извини, — ответил я. — Не хотел покалечить.

— А почти получилось, — усмехнулся он. — Ничего, быстро пройдет.

Третий, с копьем, который так и не вступил в бой, подошел ближе. Он был старше остальных, лет сорока пяти, с жестким, обветренным лицом и внимательными глазами. На поясе у него висел меч, но он даже не пытался его вынуть.

— Гэнноскэ, — представился он. — Командую этим отрядом.

— Кин Игараси.

— Вижу. — Он оглядел меня с ног до головы. — Хорошо дерешься. Где учился?

— У него, — я кивнул на Нобуру.

Гэнноскэ перевел взгляд на старика.

— Футацу-но Хана?

Нобуру поморщился, словно от боли.

— Давно меня так не называли.

— Легенды ходят, — тихо сказал Гэнноскэ. — О Двойном Цветке. О том, как он бился в два меча. О том, как исчез. — Он покачал головой. — А ты, значит, жив. И ученика вырастил.

— Типа того, — подтвердил Нобуру. — Теперь вот привел его в Ига.

Гэнноскэ долго смотрел на меня, потом кивнул, принимая информацию.

— Пойдемте. — Он махнул рукой в сторону Хигасиямы. — До Совета час ходу, не больше. По дороге поговорим. А вы, — он обернулся к своим, — Кэнта, подхвати Аки. Косукэ, утри нос и не хнычь. Сабуро, ты как?

— Жить буду, — отозвался тот, которого я ткнул рукоятью. — Идти могу.

— Тогда двигаем.

Отряд собрался, подхватил раненых, и мы двинулись дальше. Кэнта шел рядом с Нобуру, и я слышал обрывки их разговора — о прошлом, о людях, которых уже нет, о том, как изменилась Ига за эти годы.

Я шел чуть позади, чувствуя на себе любопытные взгляды патрульных. Молодой Косукэ то и дело косился на меня, забывая о разбитом носе.

— Больно? — спросил я его.

— Терпимо, — буркнул он. — Ты… это… прости, что напал.

— Бывает.

— Я просто… ну, тренировки у нас такие. Сразу в бой, без разговоров.

— Понял. — Я усмехнулся. — В следующий раз буду знать.

— А научишь? — выпалил он и тут же смутился. — Ну… так драться? Как ты?

— Если останусь в Ига — может быть.

Косукэ просиял, несмотря на разбитый нос.

Гэнноскэ, шедший впереди, обернулся и бросил на меня короткий взгляд.

— Ты не убил моих людей, хотя мог, — сказал он. — За это спасибо. Редкое качество в наше время.

— Я не люблю убивать без нужды.

— Это хорошо. — он кивнул. — Но в Ига меч и милосердие редко носят одни ножны. Придется выбрать, что ближе к сердцу…

Глава 4

'Утренняя заря —

все дальше, все выше сосны,

и холод в ножнах'

— Басё (адаптация)

Хигасияма медленно выползала из-за тумана.

Тропа нырнула в узкую расселину между скал, где дневной свет терял свою силу и превращался в сумеречное мерцание. Стены расселины были влажными на ощупь — я провел ладонью по камню, и пальцы коснулись замшелого холода. Где-то высоко, невидимые в серой мгле, перекликались птицы — их голоса отражались от каменных стен, множились, превращаясь в причудливый лес звуков.

Потом расселина расширилась, и я увидел город.

Он был врезан в скалы, как первый поцелуй в память. Дома лепились к отвесным стенам, их крыши выступали одна над другой, словно ступени гигантской лестницы, ныряющей в пену небес. Кое-где из камня били тонкие струи воды — их перехватывали бамбуковые желоба и вели в резервуары, врытые прямо в монолит. Я насчитал с десяток таких желобов, пока мы подходили ближе — вода здесь была на вес золота, и каждая капля попадала в дело.

В воздухе витала тяжелая агрессия… Будто кто-то раскрошил горный кварц на атомы и распылил его по округе, а затем стал нарезать металлическую крошку в промышленных масштабах. Обычно так пахли люди, привыкшие к постоянной опасности. Я невольно повел носом, пытаясь разобрать оттенки — дым кузниц, пот, застарелую кожу доспехов, и поверх всего этого — острый, металлический запах наточенных клинков.

Мы подошли к главным воротам. Массивные створки из толстых кедровых бревен были окованы железными полосами. Над ними нависал козырек, в тени которого прятались узкие бойницы — достаточно широкие, чтобы выпустить стрелу или вылить на головы атакующих кипящую смолу. Я представил, как это будет выглядеть со стороны нападающих — жуткое зрелище.

Четверка стражников замерла с упрямством каменных горгулий. Черные доспехи текли по камню, как тень от скалы. Короткие копья яри висели в руках тяжело и спокойно, но пальцы лежали на древке так, будто только и ждали повода сжаться.

Эти парни даже не почесались нас проверить. Гэнноскэ, командовавший нашим патрулем, сделал какой-то жест — короткое движение пальцами у пояса, — и стражники молча посторонились. Ворота начали медленно и тягуче открываться, будто их удерживала густая патока.

— Хорошая работа, — мысленно сказала Нейра. — Поселение хорошо укреплено. Вероятность успешного штурма при наличии полноценного гарнизона — менее двенадцати процентов. Однако, как и у всех крепостей подобного рода, есть уязвимость… Зависимость от внешних источников воды и пищи. Запасы могут храниться годами, но родники внутри периметра ограничены. Долгая осада вынудит к капитуляции. Стратегическая ценность объекта — высокая.

— Будь добра, не сейчас… — мысленно ответил я. — Просто следи за обстановкой.

— Принято. Перехожу в режим пассивного наблюдения.

Я вздохнул и перешагнул порог ворот.

Людей было немного, но каждый взгляд ложился на меня, как рука — на ядовитую жабу. Я чувствовал эту настороженную брезгливость, но старался не обращать внимания… Мало ли что у этих людей на сердце? Поэтому я старательно избегал чужих взглядов и отвлекался на созерцание местной архитектуры.

А посмотреть было на что… Здесь не строили на века — здесь строили навсегда. Разница тоньше волоса, но я её чувствовал. Каждая балка, каждый камень, каждая капля воды в бамбуковых желобах знали своё место и не просили другого. Годы, опасность и нужда обточили этот город, как вода обтачивает камень, оставив только то, без чего не выжить. Это была красота, что не даёт глазу закрыться.

Мы поднимались по лестнице, вырубленной прямо в скале. Ступени были неровными, сточенными бесчисленными подошвами за долгие годы. Я насчитал их сто семь, прежде чем мы вышли на небольшую площадку перед зданием, которое было больше и основательнее других. Деревянные колонны у входа потемнели от времени, но стояли ровно — видно, их ставили с расчетом на вечность.

— Зал Совета, — сказал Гэнноскэ, не оборачиваясь. — Вас ждут.

Он посторонился, пропуская нас вперед, и остался стоять снаружи, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. Этакий часовой, который не спит, но и не мешает. А, может, просто выслуживался…

Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку после яркого солнечного света. Помещение было просторным, но низкий потолок давил на плечи. Толстые балки перекрытия уходили в темноту. Вдоль стен стояли простые деревянные светильники — плошки с маслом, в которых плавали горящие фитильки. Их свет выхватывал из темноты лишь отдельные фрагменты пространства, оставляя большую часть зала в глубокой тени. Где-то капала вода — мерно, как в самых пафосных аниме…

В центре зала стоял длинный стол из черного дерева. За ним сидела колоритная троица.

Я сделал шаг вперед и замер. Нобуру остановился рядом, чуть позади. Когда он чуть заметно качнул головой, мы поклонились вместе. Мой поклон был чуть глубже — так кланяются тем, кто стоит выше по статусу. Нобуру выпрямился первым. Я задержался на мгновение дольше и только потом поднял голову.

— Анализирую, — отозвалась Нейра. — Трое. Все старше пятидесяти. Одежда дорогая, но без вычурности — военная аристократия, а не придворные.

— Центральный — сидит прямо, остальные на него ориентируются. Герб: два оперения стрел, летящих навстречу друг другу, вписанные в круг, образованный выемками для тетивы. Клан Хаттори. Это Хаттори Ясунага, глава клана. Осанка воина, прошедшего не одну битву. Опытен, опасен, умен. Привык оценивать людей с первого взгляда.

— Левый — внешне расслаблен, но пальцы правой руки постоянно ощупывают край пояса. Там может быть скрыто оружие или контейнер с ядом. Герб — семь звёзд Большой Медведицы и две перекрещенные стрелы. Клан Момоти, мастера ядов и диверсий. Его дело — безопасность Ига изнутри.

— Правый — сутулый, пальцы в тёмных пятнах — следы серы и селитры. Герб — Огненное колесо (карин), стилизованное пламя в круге. Клан Фудзибаяси, специалисты по осадам и взрывчатке. Смотрит цепко. Такие люди обычно немногословны — они привыкли работать руками и порохом, а не языком.

— Спасибо! — мысленно ответил я, почувствовав, как по жилам заструился огонь азарта от этого анализа. Я словно вернулся в свой 2037 год и вновь занялся бизнесом… Но, увы, это было не так.

Тишина в зале загустела настолько, что мне невольно захотелось раздвинуть её руками. Я слышал только свой пульс. Он был слишком громким для места, где слова стоят дороже золота.

— Подойдите ближе, — произнес Хаттори.

Я шагнул вперед, остановившись на почтительном расстоянии. Нобуру замер в двух шагах позади.

— Нобуру, — Хаттори кивнул старику. — Давно не виделись. Ты похудел.

— Горы не балуют, Хаттори-сама, — ответил Нобуру с легким поклоном. — Они просто есть. А мы в них — гости.

— Гости, — повторил Хаттори задумчиво. — Подходящее слово. Жаль только, что в Ига гости бывают редко. Обычно, у нас только свои, либо чужие. Свои остаются. А чужие… — он не закончил фразу, но этого и не требовалось.

Тот, что сидел слева, Момоти, подался вперед. Он источал опасность — как змея, свернувшаяся в тени.

— Это и есть тот самый? — спросил он. Голос оказался неожиданно высоким, скрипучим — как звук точильного камня, касающегося стали.

— Да, Момоти-сама, — ответил Нобуру. — Мой ученик. Кин Игараси.

— Кин Игараси… — Момоти растянул губы в улыбке, которая не коснулась глаз. — Тяжелое имя для такого молодого. О нем разные слухи ходят. И про банду, и про Тадзиму. Но слухи — туман. Рассеются — и ничего не останется. Откуда у тебя такие глаза, парень? Я по горам ходил, много чего видел, но синеглазых ямабуси что-то не припомню. Да и вообще синеглазых в нашей провинции не встречал.

Вопрос упал ровно, без нажима. Но я прекрасно понимал его интерес: мастеру внутренней безопасности было важно — не подстава ли это, не заслали ли враги своего человека под видом безродного ученика? Для него я — загадка, которую нужно разгадать, пока не стало поздно.

— Не знаю, Момоти-сама, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сколько себя помню — такие и были. Может, в роду у кого-то из предков что-то в кровь подмешалось… Я об этом не думал. Мне другое интересно: зачем я вам понадобился, если мои глаза так режут взгляд?

Момоти моргнул. Кажется, он не ожидал, что я осмелюсь задавать встречные вопросы. В его глазах мелькнула хитрая и оценивающая искорка.

— Шустрый, — сказал он, обращаясь к Хаттори. — Мне такие нравятся. Если не сгинет в первой же вылазке — толк будет.

Фудзибаяси, до этого молчавший, вдруг подал голос. Он говорил негромко, с хрипотцой, словно его горло долгое время коптили над дымком:

— Согласен, Момоти-доно. Но давайте сразу перейдем к делу.

Он выложил на стол небольшой сверток, развернул ткань. Внутри лежал грубый набросок на клочке бумаги — какие-то линии, пометки, сделанные явно наспех, возможно, со слов очевидца.

— Это — всё, что мы знаем. Нобунага начал строить крепость в Исэ. Прямо на границе. Мои люди доходили до тех холмов и видели издалека, что там возят лес и камень. Но подойти ближе не рискнули — там уже выставлены посты.

Фудзибаяси ткнул пальцем в набросок.

— Мне нужно знать, как он её строит. Толщина стен, материал, планировка, где башни, где ворота, есть ли рвы, частокол, дополнительные укрепления. Без этого мы как слепые котята.

Японимал, куда он клонит… Не успел прийти, как мною уже стремились разыграть партию в своих интригах. А это раздражало.

— Фудзибаяси-сама… — сказал я осторожно. — К чему вы клоните?

Фудзибаяси усмехнулся.

— Мы хотим послать тебя в другие земли, парень. Ты чужак. Тебя там не знают. Пройдешь туда, куда наших не пустят… — Он помолчал, поглаживая пальцами край стола. — У того, кто строит крепость, должны быть бумаги. Планы и чертежи. Мы хотим, чтобы ты принес их нам.

Я почувствовал, как Нобуру за спиной напрягся.

— Вы хотите, чтобы я украл чертежи? — уточнил я.

Фудзибаяси посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было ни насмешки, ни злобы — только усталая решимость человека, который привык решать вопросы, невзирая на средства.

— Прости, что приходится просить о таком деле, — голос его звучал ровно, без извиняющихся ноток. — Но выбора у нас нет. Если бы могли послать своих — послали бы. Но их там знают. А тебя — нет. Твои глаза… — он кивнул на мои зрачки, — их увидят и запомнят, но связать с Ига не смогут. Даже при твоей репутации… Ты всё равно чистый лист.

Хаттори добавил весомо:

— Это не прихоть, Кин-доно. Если Нобунага поставит там крепость — наши горы перестанут быть защитой. Он перекроет все тропы, посадит гарнизон, и мы окажемся в мышеловке. Год-два — и Ига перестанет существовать. Чертежи дадут нам единственную фору. Может быть, последнюю.

Момоти, сидевший слева, лениво заметил:

— Юноша, кажется, привык решать дела мечом. А здесь нужны не меч, а тихие шаги и острый глаз. Справится ли?

— Затем и посылаем, — повторил Фудзибаяси, не оборачиваясь к нему. — Нам нужно его испытать. Или у тебя есть другой человек на примете, Момоти-доно?

Момоти угрюмо промолчал.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает холодная решимость. Кража. Не убийство — я бы не смог хладнокровно зарезать спящего человека, даже если бы это спасло всю Ига. Не разведка, где можно ошибиться и принести неточные сведения. Кража — это что-то среднее. Навык, которым я никогда не владел, но… Нейра…

Джипитишка молчала, но я чувствовал, как она уже просчитывала маршруты, оценивала риски, искала уязвимости там, где я видел только стену.

— Я подумаю над вашей просьбой. — сказал я.

Хаттори приподнял бровь. Момоти усмехнулся. А Фудзибаяси нахмурился.

— Подумаешь? — переспросил последний. Голос его стал жестче. — Время не ждет, мальчик. Каждый день промедления — это новый камень в стенах врага. Мы не на ярмарке, где можно торговаться до вечера.

— Если меня схватят, — я посмотрел прямо на Хаттори, игнорируя остальных, — Каковы гарантии, что вы меня вызволите? Я ведь буду действовать по вашему приказу…

Хаттори покачал головой. Медленно, но твердо.

— Если тебя схватят, ты будешь один. Таков путь тех, кто работает в тени. Совет ничего не знает, Совет никого не посылал. Ты — сам по себе. Таков порядок. И если такое случится, советую тебе держать язык за зубами, если тебе дорога Каэдэ и люди из Танимуры. — Он помолчал, давая мне осознать всю мою незавидную участь в случае провала. — Но если вернешься с чертежами, имя твое впишут в свитки Ига. Это немало. Ты станешь не просто учеником бродячего ямабуси, а человеком, которому кланы доверяют свои тайны. Мы выделим тебе землю, и ты будешь спокойно жить под нашей дланью.

— Понятно… — я кивнул. Помолчал еще немного, давая им почувствовать, что решение дается мне нелегко. Потом сказал:

— Я сделаю это. Но у меня есть условие.

— Говори, — разрешил Хаттори с легкой тенью любопытства в голосе.

— Мой учитель останется здесь. И пока меня не будет, он должен быть в безопасности. Если со мной что-то случится — это моя плата. Но если со мной ничего не случится, а с ним — да, я вернусь и спрошу. С каждого из вас.

Момоти хмыкнул — но в этом звуке не было насмешки, скорее одобрение. Фудзибаяси усмехнулся в усы. Хаттори смотрел на меня долго, изучающе. Потом медленно кивнул.

— Нобуро и так наш друг, парень. А ты ставишь условия. Но это говорит о том, что ты ценишь тех, кто тебе дорог. В Ига это понимают. — Он сделал паузу. — Твой учитель будет под защитой клана Хаттори, пока тебя нет. Я лично прослежу.

— Благодарю. — я сделал легкий поклон.

— Тогда слушай дальше. — сказал Хаттори и повернулся к Фудзибаяси. — Твои люди будут готовы завтра на рассвете?

— Будут, — кивнул тот. — Ёсио и Кэнскэ. Мои лучшие следопыты. Доведут до границы, помогут с подходом, встретят на обратном пути. А на стройку пойдешь сам.

— Понял.

— И вот еще что, — добавил Фудзибаяси, понизив голос. — Если запахнет жареным — уходи. Без чертежей, без ничего. Живым вернешься — и то ладно. Мертвый ты нам без надобности. А чертежи… добудем в другой раз, когда умнее кто-нибудь найдется. Завтра утром обсудим все детали.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он не хотел моей смерти. Ему нужен был результат, но не любой ценой. В этом суровом, пропитанном порохом человеке жило что-то человеческое.

Момоти вдруг подался вперед.

— Кин Игараси, — сказал он негромко. — Скажу честно, ты мне не нравишься. Всё слишком гладко. Слишком вовремя. Появился из ниоткуда с синими глазами, бьешься как демон, учитель у тебя — легенда, о которой здесь слагали песни двадцать лет назад. Если бы я верил в совпадения, я бы сказал — красивое совпадение. Но я не верю. — Он помолчал, давая словам осесть. — Однако… если принесешь чертежи, я, пожалуй, перестану к тебе присматриваться. Если нет… — он развел руками. — Не обессудь…

— Момоти, — предостерегающе начал Хаттори.

— Пусть знает, Хаттори-доно. Юноша должен понимать, с кем имеет дело. Здесь не Танимура, где все друг друга знают. Здесь каждый смотрит в спину. — Момоти снова улыбнулся своей нехорошей улыбкой.

На этом аудиенция была окончена.

Мы поклонились и вышли.

Некоторое время мы шагали в тишине, а потом к нам вышел провожатый и повел вглубь города.

— Кража, значит… — вздохнул Нобуро

— Тебе не нравится?

— Мне? — старик усмехнулся. — Мне всё равно. Я старый. Для меня любое задание, с которого можно вернуться живым, — уже удача. А кража… — он покачал головой, — кража лучше, чем убийство. Меньше греха на душу. Меньше крови на руках.

— Я уже начинаю жалеть о том, что мы не ушли с тобой в горы, а пришли в это место.

— Я тоже… Но, учитывая, как ты себя вел перед старейшинами, ты еще легко отделался, Кин. Уж я то знаю. Ты им очень нужен из-за своей нейтральности. Они ведь и между собой, бывает, грызутся. А ты ничейный — самый удобный инструмент.

— Это ни капельки не утешает, Нобуро.

— Понимаю. — Он положил руку мне на плечо. — Но ты уже прошел через многое. Пройдешь и через это. А я подожду. Горы сполна научили меня этому навыку.

Мы дошли до выделенного нам дома. Провожатый исчез так же незаметно, как и появился. Дверь была приоткрыта, а внутри горел свет — кто-то заботливый уже разжег очаг.

— Сегодня мы должны выпить чаю. — сказал Нобуру. — Завтра у тебя начинается новая веха в жизни. И это нужно отметить…

Он вошел внутрь, а я задержался на пороге, глядя на бледнеющий диск сумеречной луны. Они была такой же, как и над Танимурой — холодная, далекая и равнодушная. Но здесь, в Хигасияме, она почему-то казалась абсолютно чужой…

Глава 5

«Если пребывать в покое и сосредоточиться на одной вещи, можно достичь всего».

— Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ»

Рассвет яркой бабочкой скользнул по векам, щекоткой прошелся по ресницам и заполз в разум, прогнав сонную негу.

Я потянулся, зыркнул в потолок — тени, подернутые солнечной пылью, шевелились, как золотые рыбки в аквариуме.

Огонь в очаге погас ещё в полночь, но я не стал его снова разжигать. Я хотел, чтобы тёплая ночь поменялась местами с холодным утром. Чтобы этот контраст на рассвете ударил по мне легким морозцем, чтобы сразу привел в чувство и напомнил, что дорога уже светлеет за порогом…

Я протер глаза и стал собираться. Рядом на циновке лежал кусок застывшего моря — моё тёмно-синее кимоно. Неторопливо окунулся в него, туго затянул пояс: катана прицепилась, как репейник.

Когда вышел во двор, Нобуру уже вовсю колдовал над грубым столиком: он постукивал глиняными чашками, что-то растирал на деревянной доске, что-то напевал под нос…

— Садись. — бросил он, даже не обернувшись.

Я послушно сел напротив. Старик молча пододвинул чашку. Чай оказался студеным, как воды Дзи-но-О в самый лютый месяц. Я отпил — и вместо привычной горечи на языке замерла терпкость каштанового мёда с кисло-сладким послевкусием диких ягод.

— Что-то новенькое… — сказал я.

— Горячий согревает тело. — Нобуру с улыбкой взглянул на чашку в моих руках. — А холодный бодрит и настраивает на рабочий лад. Я подумал, сегодня это будет кстати…

— Кхм… Зябко… — вздрогнул я, сделав последний глоток. — Мне не по душе холодные напитки в такую пору… Но вынужден признаться, это, действительно, бодрит.

— А то! — старик улыбнулся еще шире и задумчиво посмотрел на небо. — Я мог бы рассказать тебе одну занимательную притчу о холодном чае… Но, к сожалению, тебе пора, Кин. Тебя уже ждут.

Я мельком отметил, как пальцы учителя коснулись края стола в поисках опоры. Видно, последние неспокойные дни сильно на нем сказывались… Тело не переставало напоминать, что оно старше духа. И тут можно было только посочувствовать. Но мне не хотелось оскорблять старого самурая открытой жалостью.

Поэтому мы молча вышли со двора и отправились в путь.

Солнце уже вскарабкалось на восточный гребень: его свет стекал по склонам длинными золотыми языками, он прикасался к крышам домов, освещал небольшие палисадники, жёлтым шёлком струился по улицам Хигаясимы. На небе не было ни облачка — только на западе держалась тающая луна да последняя звезда теплилась рядом: будто угольки, в которых всё ещё дышало тепло угасшей ночи.

Дома внизу казались чёрными пятнами, вжавшимися в скалы. Ни одного огонька. Только тени да ветерок с севера, что приносил с собой запах редкого в этих краях снега.

Узкая и сутулая спина Нобуро маячила впереди, а я размышлял о том, сколько дорог он прошёл. Сколько раз он провожал близких людей? Сколько раз встречал их? И сколько раз провожал, чтобы не встретить…

Ворота Хигасиямы были распахнуты настежь.

Два стражника стояли по бокам, их копья-яри торчали вверх чёрными спицами. Они с интересом покосились на нас, но до разговора дело не дошло. Гаргульи оставались гаргульями…

Пройдя ещё немного вперед, мы остановились.

Нобуру обернулся ко мне. В рассветном свете его лицо блеснуло сталью клинка, что видел множество битв, но так и не нашел покоя в ножнах. Морщины змеились, как зазубрины на лезвии, а глаза походили на два пятна старой полировки, в которых ещё угадывался зеркальный блеск.

На миг крючковатые пальцы старика сжали ткань моего кимоно, затем он похлопал меня по плечам и отступил на шаг, — будто сам Тарас Бульба провожал Остапа на войну…

— Дальше ты сам… — сказал он. — Люди Фудзибаяси уже ждут тебя.

— Не переживай, Нобуро. Я обязательно вернусь.

— Я помолюсь духам гор за твой успех.

— Не сомневаюсь. — с этими словами я повернулся и шагнул на тропу.

Никогда не любил долгих прощаний. Да и в себе ни капельки не сомневался…

Проводников я заметил у подножия холма, когда утро уже утвердилось в горах и свет потерял свою розовую нежность.

Две фигуры стояли на тропе, обратившись ко мне спиной, и казались частью этих гор — такими же неподвижными, такими же чуждыми спешке. Я ещё только различал их силуэты, а они уже знали, что я здесь.

Я шёл, не ускоряя шага. Ветер дул с севера, и я чувствовал запах дыма от их одежды, запах старой кожи и древесного масла, которым пропитаны луки. Люди, которые живут в горах, пахнут иначе, чем те, кто живёт в долинах. В их запахе нет земли. Только камень и ветер.

Когда между нами осталось пять шагов, я представился:

— Кин Игараси.

Старший из двоих кивнул. Ему не было и пятидесяти, но жизнь в горах сделала его лицо жёстким, как старый ремень — ни морщин, ни складок, только сухая, обветренная кожа. Цепкие темные глаза смотрели на меня с настороженностью, но на лице играла фальшивая улыбка.

— Я — Ёсио, — сказал он, коснувшись своей груди. Затем указал на второго: — А это Кэнскэ. Фудзибаяси-сама просил нас проводить тебя.

Голос у него имел низкую и неприятную хрипотцу, будто связки его горла были сплетены из сыромятной кожи и не рассчитаны на громкие слова.

— Ещё он сказал, что ты дерзкий и быстрый. — добавил Ёсио и придирчиво оглядел меня. — Надеюсь, ты быстрее, чем кажешься.

Я холодно встретил его взгляд.

— У нас тут смотрины? Или как?

Ёсио усмехнулся.

— Точно дерзкий…

Кэнскэ стоял чуть позади. Он был моложе — гибкий, поджарый, с глазами, которые всё время двигались, не задерживаясь ни на чём дольше мига. За спиной у него висел короткий лук. Он то и дело прикасался к нему, будто в любой момент готовился выстрелить…

В его взгляде было что-то от зверя, который ещё не решил, опасен ли стоящий перед ним человек.

— Проводники, — прошептала Нейра. — Ёсио — старший, опыт работы в горах — более двадцати лет. Кэнскэ — следопыт, специалист по дистанционному бою. Уровень доверия к вам — минимальный. Они проверяют вас. Не форсируйте контакт.

Ёсио развернулся и пошёл вперёд, даже не оглянувшись, чтобы проверить, иду ли я следом. Кэнскэ пропустил меня мимо себя и двинулся сзади, замыкая нашу короткую цепочку.

Тропа уходила вниз, в ущелье, где солнечный свет ещё не пробился сквозь кроны. Воздух здесь был плотным, влажным, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен.

— Сколько тебе лет? — спросил Ёсио, не оборачиваясь.

— Около двадцати. — пожал я плечами. — Но по ощущениям мне все сорок…

— Откуда ты? — он перешагнул через упавший ствол.

— Спустился с гор…

— С каких таких гор? У нас в Японии их тут много.

— С тех, где живёт Нобуру. — не желая особо откровенничать, бросил я.

Ёсио хмыкнул.

— Это старый монах научил тебя ходить?

— Если ты думаешь, что Нобуро воспитывал меня с пеленок, то ты глубоко заблуждаешься, Ёсио.

— Да я не про ноги. — он остановился, пропуская меня вперёд на узком участке тропы. — Я про то, как ступать, чтобы земля не слышала. Как дышать, чтобы ветер не нёс твой запах. Как смотреть, чтобы лес не помнил твоего взгляда.

Я прошёл мимо него, чувствуя, как он оценивает каждый мой шаг.

— Да ты поэт… — заметил я. — Старик многому меня научил, а чему именно — рассказывать не буду.

— Ясно… Не хочешь — как хочешь…

К полудню мы вышли к ручью. Он шумел в тени скал, пряча чёрную глубину, и затихал на солнце, где его воды растекались серебряными пятнами по камням. Ёсио остановился у плоского валуна:

— Думаю, это отличное место для привала.

Кэнскэ тут же куда-то испарился — только что стоял за спиной, и вот его нет, только ветер шевелил ветками там, где он только что был.

Я уселся на нагретый камень, а Ёсио принялся разводить костёр. Через минуту пламя уже лизало тонкие прутья, и над ручьём потянулся тонкий дымок. Он пах кедром и уходящим годом — сухими листьями, последними ягодами, инеем на утренней траве, ещё не успевшим толком растаять.

Он достал из мешка горсть риса, бросил в котелок, залил водой, поставил на огонь. Зёрна лежали на дне плотно, присыпанные белой мутью, — им предстояло разбухнуть, впитать тепло, стать едой. Ёсио смотрел на них, как смотрят на посев, которому предстоит взойти.

— Сколько ты живёшь в Ига? — поинтересовался я.

— Всю жизнь. — Он помешивал рис, не глядя на меня. — Мой отец был проводником. Отец Кэнскэ — тоже. Мы оба знаем эти тропы, как свои пять пальцев.

— И много людей вы провели по этим дорогам?

Ёсио поднял голову. В его глазах мелькнула какая-то странная тяжесть.

— Много. — Он вернулся к рису. — Некоторые даже вернулись живыми.

Кэнскэ появился из-за валуна так же тихо, как и ушёл. В руке он держал трёх кроликов. Шерсть на спинах зверьков была тёмно-бурой, а брюшки — светлыми. Две стрелы торчали из тушек, третья, видимо, прошла насквозь или попала в голову — крови было мало, только у ртов тянулась тонкими полосками.

— В верховьях напоролся на них, — сказал он, опуская добычу на землю. — Вышли на водопой. Трёх успел взять, пока остальные не ускакали в норы.

Ёсио взял кроликов, взвесил на руке.

— Жирные… У нас будет пир.

Он протянул одного мне.

— Умеешь свежевать?

Я кивнул и достал нож. Кролик ещё не остыл: шёрстка лежала по руке, мягкая, как теплая вода в тихой заводи. Я взял тушку за задние лапы, натянул шкуру, сделал надрез, и дальше руки пошли сами, повторяя то, что въелось в них за месяцы у костров Нобуру: потянуть, подрезать, потянуть снова, чтобы шкура сошла чулком, не порвавшись, не оставив на мясе ни клочка. Кровь выступила только на сгибах… Но это было неминуемо.

Кэнскэ тем временем внимательно наблюдал за мной.

— Чисто сработано, — сказал он. — Где учился?

— Всё там же… У Нобуро.

— Он многому тебя научил.

— Ага…

Ёсио тем временем разделал двух остальных кроликов — быстро, экономно, без единого лишнего движения. Шкуры он свернул и убрал в мешок — пойдёт на рукавицы или на подкладку, не пропадать же добру. Мясо нарезал кусками, нанизал на прутья, пристроил над огнём.

Жир зашипел, закапал на угли, и запах жареного мяса смешался с ароматом риса и дыма. Спустя несколько минут Ёсио снял котелок с огня, разлил рис по трём плошкам.

— Ты слышал о Китабатакэ? — спросил он.

— Китабатакэ Томонори, — отозвалась Нейра. Её голос в моей голове был тихим, почти ласковым — она теперь знала, когда нужно говорить, а когда молчать. — Глава рода, правившего южной частью провинции Исэ. Происходит от императорской крови. В 1569 году был разбит Одой Нобунагой, отрёкся от власти и принял постриг. Его сын усыновил второго сына Нобунаги, Оду Нобукацу, который стал номинальным главой рода.

— Они правили Исэ больше ста лет, — сказал Ёсио, переворачивая мясо над огнём. Кусочки шипели, покрываясь золотистой корочкой. — Может, двести. Когда Нобунага пришёл, они держались два месяца. В замке Окоти. Тысяча человек против семидесяти тысяч.

— Семьдесят тысяч, — тихо повторил Кэнскэ. — Как саранча…

— Нобунага предлагал сдаться. Китабатакэ отказались. — Ёсио помолчал, глядя на огонь. — Потом в замке кончилась еда. Томонори-доно согласился на переговоры. Условие было одно: его люди останутся живы.

— Нобунага согласился?

— Нобунага всегда соглашается, когда это выгодно. — Ёсио усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Он забрал земли, забрал власть, забрал имя. Посадил своего сына в род Китабатакэ. Старого господина отправил в монахи…

Он снял мясо с огня, положил на лист лопуха. Крольчатина вышла румяной и сочной…

— Но это был не конец. Этой осенью Томонори-доно заложил новый замок. На границе с Ига. Хотел показать, что он ещё здесь. Что он всё ещё силён.

— Замок Маруяма, — сказала Нейра. — Стратегическая позиция на гряде, откуда открывается прямой путь в провинцию Ига. Трёхъярусная главная башня на каменном фундаменте, сложная извилистая дорога к главному двору, сухие рвы и валы. Но сейчас он, должно быть, недостроен.

— Нобунага узнал об этом, — продолжал Ёсио. — А он не прощает тех, кто мозолит ему глаз своей силой. Двадцать пятого дня одиннадцатого месяца он отдал приказ сыну. Это было совсем недавно.

— Нобукацу? — спросил я, пытаясь уловить суть.

— Нобукацу. — Ёсио разломил тушку пополам, протянул мне половину. — Тот, кто носит имя Китабатакэ, но чья кровь — Ода. Он собрал отряд. Такигава Кадзумасу, Такигава Юритоси, Нагано Садасигэ. Бывшие вассалы Китабатакэ, которые переметнулись к нему.

— Они окружили дом Томонори-доно, — сказал Кэнскэ. — В Сансэ. В Трёх Ущельях.

— Томонори-доно встретил их с мечом, — добавил Ёсио. — Говорят, он убил девятнадцать человек, прежде чем пал. Отступал из комнаты в комнату, коридор за коридором. Они не решались подойти близко. Тогда пустили стрелы. И ружья.

— Ружья? — переспросил я.

— У Нобунаги много ружей от португальцев. — Ёсио посмотрел на огонь. — Говорят, пуля вошла ему в грудь, когда он уже поднял меч для удара. Он рухнул, но не выпустил клинок. Так и лежал с мечом в руке, пока не остыл.

— В тот же день убили его сына, — сказал Кэнскэ. — И братьев. И племянников. Всех, кто носил имя Китабатакэ.

— Прямо-таки всех? — спросил я.

— Почти. — Ёсио поднял голову. — Некоторые всё равно успели бежать в Ига. Мы хоть и не особо дружны были, но у нас с ними старые связи — через браки и торговлю. Теперь они здесь. Живут в деревнях и ждут отмщения…

На пару минут мы замолчали, переключившись на еду. Я жевал крольчатину, наслаждаясь ее вкусом. В каждом куске было то, чем зверь жил последние дни: горьковатые побеги, сухая лесная трава, капли росы, что он слизывал с листьев на рассвете.

— Замок, куда мы идём, — сказал я, дожевав. — Он недостроен?

— Да. Стройку остановили после смерти Томонори-доно. — Ёсио вытер руки о траву. — Но ненадолго. Нобукацу быстро возобновил работы. И тебе нужно попасть туда, пока там ещё не всё закончили.

— Но это будет непросто. У них есть собаки, — добавил Кэнскэ. — Мы пробовали подойти неделю назад. Не вышло.

— Что случилось?

— Мы подошли не с той стороны. Собаки учуяли нас за пол-ри, и пришлось уходить. — он помолчал. — Они держат их около восточной стены. Ветер там обычно дует с севера, запах относит от них, но если сменится — учуют.

Я кивнул, запоминая ценные сведения.

Ёсио встал, засыпал костёр землёй.

— Заканчивай трапезничать… Нам ещё долго топать.

На третий день пути мы поднялись на скалистый гребень.

Ноги гудели, в боку кололо — горный переход и прогулка по равнине различаются так же, как меч и палка, которой мы учились махать в детстве.

Ёсио остановился у расселины между двумя валунами. Там можно было пройти только боком, да и то… только прижимаясь спиной к холодному камню. Внутри, в естественной нише, было темно и сухо, и пахло мхом и старым пеплом — видимо, парни тут часто останавливались на привалы.

— Остановимся здесь, — сказал Кэнскэ, сбрасывая мешок. — Дальше идти небезопасно.

Я подошёл к краю.

Долина лежала передо мной, как полотно Левитана, наспех нарисованное тушью на сыром шёлке. Туман стлался по низине белым молоком, в которое кто-то случайно рассыпал сухари недостроенных башен и прочих фортификационных сооружений. Там строился замок, который должен был стать воротами в Ига. Воротами, через которые рано или поздно войдёт война.

— Активирую протокол ночного видения, — сказала Нейра.

Перед глазами вспыхнула зеленоватая сетка. Мир изменился: туман стал прозрачным, очертания строений — чёткими, а огни факелов превратились в яркие пятна, которые двигались медленно и предсказуемо, по одному и тому же маршруту.

— На территории замка — не менее сотни охранников. Два стационарных поста у ворот, три мобильных патруля. Две собаки у восточной стены. Интервал между сменами караула — четырнадцать минут. Оптимальное окно для проникновения — через три часа после полуночи.

— Что-нибудь видишь? — спросил Ёсио.

— Вижу.

— Сможешь пройти?

Нейра уже вовсю рисовала на сетчатке схему проникновения — красные точки патрулей, зелёные линии возможных маршрутов, синие зоны укрытий.

— Смогу.

Ёсио хлопнул меня по плечу, а затем сел на камень. Он достал из мешка кусок вяленого мяса, разломил пополам, протянул мне.

— Тогда дождемся глубокой ночи и начнем. Мы будем здесь до рассвета. Если не вернёшься, то…

— Я вернусь.

— Хочется верить…

Мы сидели в темноте, слушая, как ветер поёт в расселине. Кэнскэ устроился у входа, положив лук на колени: его пальцы перебирали тетиву, будто он собирался сыграть нам пару аккордов. Где-то далеко внизу кричала ночная птица — коротко, отрывисто, словно выдыхала то, что не могла больше держать в груди.

Я зажал зубами твердый кусок мяса и откинулся на спину, глядя в узкую полоску неба над расселиной. Звёзды казались трещинами в старой керамике, которые мастер залил золотом: они светились в небе, напоминая, что красота всегда неполна. От них столетиями шёл обреченный свет, который всё равно не успевал согреться по дороге… Загадочно и печально…

— До начала операции — три часа, — сказала Нейра. — Рекомендую восстановить силы.

Я послушно закрыл глаза…

Глава 6

"Путь самурая — это смерть.

Но прежде чем умереть, нужно сделать своё дело!" — Ямамото Цунэтомо («Хагакурэ», начало XVIII века)

Нейра сработала по принципу будильника: под веками загорелось мягкое зеленоватое свечение, глаза слегка защипало, и я очнулся.

—Время 2:40. Окно уязвимости появится через двадцать минут. Выдвигаемся…

Ёсио и Кэнскэ сидели у входа и вглядывались в темноту. Младший шептался с луком, пальцами выпрашивая у тетивы её тайны. Старший же просто замер, превратив неподвижность в своё кредо.

— Пора, — прокряхтел я, поднимаясь. Тело отозвалось тупой болью в мышцах — дневной переход дался мне еще тяжелее, чем я изначально думал.

Кивок Ёсио оказался едва различимым — ночь почти полностью украла это движение, однако звёзды успели подсветить его лицо, и в этом неверном серебряном свете оно выглядело слишком спокойным и добрым.

— Если что-то пойдёт не так — сразу уходи. Твоя жизнь важнее этих чертежей.

— Понимаю.

— Если тебя схватят — ты ничего не видел. Ни нас, ни совет, ни тропы… Ты просто заблудился в горах. Понял?

— Да понял я, понял…

Я коснулся меча — он отозвался на мою руку, как старый друг. Клинок скользнул из ножен без единого звука: масло, которым я щедро смазал сталь перед выходом, сделало своё дело… При свете звёзд лезвие выглядело куском ночи, выкованным в клинок, — лишь волнистая линия закалки мерцала, словно память об огне, который когда-то дал этой стали душу. Я провёл пальцами по оплётке рукояти, проверяя каждый виток: кожа лежала плотно и надёжно, как слова человека, который никогда не лгал…

— Усиливаю чувства, — голос Нейры

ласточкой мелькнул в моей голове.

— Ночь станет днем. Слух — острее. Боль притуплю.

Следуйте моим рекомендациям…

Я стал выбираться из расселины.

Мир изменился. Сначала ушло ощущение веса: я перестал чувствовать собственное тело, только его движение да ритм шагов. Потом изменилось зрение: перед глазами проступила бледно-зеленая сетка, прочертившая каждую складку земли, каждую тень, каждый камень. Я видел то, что нельзя было увидеть — воздушные потоки, колебания травы, волны эха от звуков… Невероятная способность…

Иней покрывал траву хрупкой коркой, но мои шаги не выдавали меня: вес уходил в землю так плавно, что даже замёрзшие стебли не успевали сломаться. Ни звука, ни шороха… Сердце билось слишком ровно для человека, который идет на верную смерть — похоже, джипитишка неплохо поигралась с моей биохимией…

— До внешнего периметра — двести метров, — прошептала Нейра. —

Судя по тому, что я уже видела, п

атруль сменится через двенадцать минут. У вас

в запасе —

четыре минуты. Двигайтесь п

ротив ветра

—

и собаки нас не

у

чу

ю

т.

Ноги понесли меня быстрее… Нейра разогнала кровь, мир поплыл, замедляясь до вязкого киселя. Ветер с севера щедро рассыпал запахи и звуки: я чувствовал, как сырые брёвна выдыхают влагу, как жир капает на угли, как человеческие тела отдают тепло сквозь ткань. Лай собаки ударил по ушам, и прежде чем звук затих, я уже знал: бобик находился слева, в семидесяти шагах от меня… Я застыл в полушаге. Моя тень легла под ноги, свернулась и затаилась вместе со мной.

— Всё в порядке. — резюмировала Нейра. — Продолжаем…

Я двинулся дальше. Теперь я видел лагерь вблизи — зеленые контуры строений, красные точки патрулей, желтые линии маршрутов. Нейра щедро делилась информацией, выжигая ее прямо на моей сетчатке.

Повсюду было много людей — гораздо больше, чем я думал изначально. Несколько сотен точно… Многие из них спали в бараках, кто-то — в палатках, кто-то — у костров… Нейра подсветила каждого.

Постепенно трава сменилась камнями; я тенью вышел к подножию недостроенной стены. Она была сложена из грубого камня: повсюду торчали выпуклые неровности, сквозили широкие щели, в которые можно было с легкостью просунуть пальцы.

— Слабое место — в десяти метрах справа. Камни плохо подогнаны. Используйте их как опору.

Я нашел это место. Камни действительно сидели неплотно. Я подтянулся, нашел опору для ног, перевалился через край. Кажется, я ободрал ладони о камень, но я не почувствовал боли — Нейра продолжала держать ее на расстоянии.

Повсюду мелькали красные силуэты людей. Я видел их сквозь дома и стены, как в какой-нибудь компьютерной игре. Я прилег на холодную землю, чтобы отдышаться и выровнять дыхание.

-

Итак, мы

внутри. До временного штаба — восемьдесят метров

по прямой

. Два патруля: один слева, один справа. Окно уязвимости — три минуты.

Я поднялся и совершил стремительный рывок к обозначенной точке.

Здание, где судя по всему хранились чертежи, стояло в центре лагеря, у подножия недостроенной башни.

Это была наспех сколоченная якуя, временная канцелярия… Её доски ещё хранили тепло смолы, пахли лесом и неуклюжей поспешностью… Крышу настелили из тонкой дранки, а сверху навалили камней — чтобы ветер, гулявший по стройплощадке, не растрепал кровлю. Всё здесь дышало временностью, но даже в ней чувствовалась твёрдая рука…

У входа, на низких скамьях, сидели трое охранников.

Нейра подсветила каждого: двое с копьями-яри, третий — с мечом. Их головы были подняты, глаза смотрели в темноту, и время от времени они тихо и лениво переговаривались.

— Нужно использовать тени. У них за спиной висит факел. Слепое пятно — левее крайнего охранника. Он прикрывает глаза от света — видите? Моргает каждые три-четыре секунды. Это наш вход.

— Понял, — мысленно ответил я.

— На счёт «три». Раз.

Я скользнул вперёд. Тень обняла меня, как вода — брошенный камень. Первый охранник сидел, откинувшись на стену, его голова клонилась к плечу, веки тяжелели. Моя левая ладонь легла ему на рот, правая, сложенная в «когти», нашла точку у основания челюсти, там, где сонная артерия подходит ближе всего к поверхности. Нейра рассчитала давление до миллиметра: не пережать, не убить, а просто выключить. Пальцы сжались — и тело обмякло в моих руках, как снятый плащ. Я беззвучно опустил его на землю и прислонил к стене.

— Два.

Второй охранник дёрнул головой, его глаза расширились, рука рванулась к копью. Третий, тот, что сидел у угла, уже вставал, выхватывая из-за пояса короткий меч. Но они не успели ни вскрикнуть, ни двинуться.

— Три.

И тут Нейра взяла моё тело в свои руки.

Оно стало продолжением её расчёта, лишённого инерции и сомнений.

Мир замедлился. Я видел каждое движение противников за мгновение до того, как они его начинали. Видел, как второй охранник напрягает плечи, как его пальцы тянутся к яри, как третий переносит вес на правую ногу, готовясь к рывку. Видел траектории, точки приложения силы и слабые места.

Я оказался рядом со вторым раньше, чем его пальцы коснулись копья. Моя правая рука жестко легла на его лицо, большой палец нажал на точку под скулой, где ветвится лицевой нерв. Я чувствовал это давление — но не как своё усилие, а как чужую, идеально выверенную силу, текущую сквозь меня. Левая рука обхватила затылок, не давая голове дёрнуться. Короткое, точное усилие — и он обмяк, не успев даже выдохнуть. Моя нога ширкнула по земле, отправляя взвесь из пыли в лицо третьего.

Он инстинктивно прикрылся запястьем, но успел выхватить меч. Я видел, как лезвие свистит в воздухе, целя мне в шею, но моё тело уже ушло вниз, пропуская удар над головой. Я чувствовал, как напрягаются мышцы ног, как разворачивается корпус — это было похоже на полёт во сне: ты движешься, но не управляешь движением, ты падаешь, но не боишься высоты. Моя ладонь нашла запястье противника, пальцы скрутили кисть в идеальном рычаге. Нейра подсказала точку приложения силы, и меч выпал из разжатых пальцев, не звякнув о камни — я поймал его на лету, даже не подумав об этом.

Одновременно с этим моя нога подсекла его опорную, корпус развернулся, и ребро ладони вошло в шею сбоку, туда, где блуждающий нерв залегает близко к коже. Я почувствовал, как тело под моими руками становится тяжёлым, безвольным, и опустил его на землю так же бесшумно, как двух предыдущих.

Всё заняло не больше двух ударов сердца.

Я стоял посреди трёх тел, прислонённых к стене, и пытался отдышаться. Но дыхание было ровным — Нейра контролировала и его. Пульс — спокойный, размеренный. Ни следа той бури, что должна была бушевать в крови после такого рывка.

— Ты как? — спросила она.

Я мысленно выдохнул. Внутри было пусто и чисто, как после долгой медитации. Ни страха, ни азарта, ни даже облегчения…Где-то далеко перекликались патрульные, где-то фыркала лошадь, где-то трещал догорающий костёр. Но здесь, у штаба, было глухо, как на дне закрытой бутылки.

— Как марионетка на нитках… — недовольно буркнул я.

— Зато нитки крепкие, — мягко сказала Нейра. — И они твои. Я лишь тяну, когда ты позволяешь. Теперь их нужно замаскировать.

Я кивнул и наклонился к первому: подхватил его под мышки, приподнял. Тело было тяжёлым и безвольным, но Нейра подсказывала, как распределить вес, куда поставить ноги, чтобы не оступиться. Я опустил его на скамью, прислонил спиной к стене. Его голова упала на грудь, руки бессильно повисли вдоль тела — но в темноте, со стороны, он выглядел просто уснувшим.

Второй сидел ближе к центру. Я поднял его, усадил рядом с первым, чуть подвинув, чтобы сохранить расстояние. Его копьё я вложил ему в руку, прижав древко к плечу, — теперь казалось, что он просто задремал, не выпустив оружия.

Третий, тот, с мечом, сидел у самого угла. Его я усадил последним, прислонив спиной к бревенчатой стене. Меч, выпавший из его руки, я сунул ему за пояс, как носят все стражники, — на место. Теперь, если кто и бросит беглый взгляд, ничего не покажется странным: трое уставших охранников, которые коротают ночную смену в полудрёме.

Я отступил на шаг, оглядывая свою работу. Тени сделали всё остальное.

— До смены — семь минут, —

поторопила меня

Нейра. —

Нужно действовать быстро.

Я плавно открыл дверь.

Внутри горела масляная лампа. Тусклый жёлтый свет выхватывал из темноты стол, заваленный бумагами. За ним, склонившись над свитком, сидел самурай. Он что-то нервно писал, иногда останавливаясь и перечитывая написанное.

Я осмотрелся. Слева от входа, в углу, стоял маленький глиняный кувшинчик. Я взял его, взвесил в руке. Нейра мгновенно оценила мои мысли.

— Бросайте в противоположный угол. Он повернётся. У

нас

будет полторы секунды.

Кувшин глухо стукнулся о стену, но чудом не разбился. Самурай резко обернулся на звук, но я был уже рядом.

Рукоять моего меча опустилась на его затылок — точно, выверено, без единого лишнего движения. Нейра рассчитала удар так, чтобы он был достаточно сильным, чтобы отключить сознание, но не убить. Тело самурая обмякло, меч выпал из пальцев, и я подхватил его на лету, не дав стали звякнуть о пол.

Я опустил его на циновку, привалив к стене. Из-под повязки на лбу выбилась седая прядь — ему было лет пятьдесят, не меньше. Настоящий воин, который пережил не одну битву. И которого я только что вырубил, как нашкодившего щенка…

— Чисто

сработано

, — прошептала Нейра. — Теперь документы. Времени —

в обрез…

Я принялся перебирать бумаги. Мне повезло, и нужное нашлось достаточно быстро. Нейра впитывала каждую линию, каждый значок, каждую пометку. Были тут и планы внешних укреплений, и схемы расположения постов, и расчеты материалов… Всё, что доктор прописал…

— Чертежи полные.

Но н

ужно еще немного времени.

Обрати внимание вот на это письмо.

Оно лежало на самом дне стопки, написанное на плотной дорогой бумаге, сложенное втрое и перевязанное тонкой шелковой нитью. Я развернул его. Бумага на ощупь была гладкой и холодной, а чернила пахли сандалом.

Нейра начала переводить:

— «План „Кицунэ-гари“. Охота на лисиц. Весной, как только сойдет снег, возобновить строительство замка и начать прочесывание гор. Цель — полное подчинение провинции Ига. Уничтожение всех, кто окажет сопротивление».

Внутри все похолодело.

— Адресат: Ода Нобукацу. Отправитель: предположительно, Такигава Кадзумасу, вассал Нобунаги, ответственный за строительство. Весной они придут.

Я сунул письмо и чертежи за пазуху, двинулся к выходу — и замер.

Снаружи, у двери, кто-то был.

Нейра подсветила новые цели. Их голоса звучали лениво и сонно — видимо, ночная смена решила прийти пораньше…

-

Не

предвиденная

с

мена караула. —

по-змеиному

прош

ипела

Нейра.

Я скользнул к выходу, прижался спиной к стене у двери и вынул меч из ножен. Пальцы сжали рукоять так, что дерево заскрипело, но Нейра тут же расслабила хватку, оставив лишь нужное напряжение.

— Эй! — раздался снаружи удивлённый голос. — Вы чего? Дрыхните⁈ Сменяемся!

Но незнакомцу никто не ответил. Мои три охранника продолжали сидеть на скамьях с опущенными головами. Со стороны — просто уснули…

— Хэй, Сабуро! — окликнул кто-то, и я услышал, как шаги приблизились. — Проснись, демон тебя забери!

Послышался лёгкий толчок…

— Он не дышит, — голос стал напряжённым. — Таро, глянь того!

— Тоже не шевелится, — прозвучал низкий, встревоженный голос.

— Тревога! — рявкнул первый.

И в этот миг Нейра отпустила поводок.

Я пулей вылетел из двери. Первый — тот, что крикнул, — стоял ближе всех, его меч был уже наполовину вынут из ножен, губы ещё не сомкнулись после крика. Мой клинок вошёл ему в горло сбоку, под челюсть, туда, где кожа тоньше всего, где под ней бьётся горячая, живая кровь. Лезвие скользнуло в плоть с тихим, влажным звуком — как нож входит в перезрелый персик, — и я почувствовал, как сталь встречает сопротивление позвонка, как хрящ хрустит, уступая, как клинок выходит с другой стороны, чуть выше кадыка.

Бедолага просто открыл рот, и из него хлынула кровь, заливая подбородок, грудь и мою руку до локтя. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то детское и беспомощное, и я видел, как этот свет угасает, как зрачки затягиваются мутной пеленой. Он рухнул на колени, хватаясь за горло, пальцы скользили в собственной крови, не находя опоры, и я уже перешагнул через него, оставляя его дёргаться в луже, которая росла с каждым ударом сердца.

Второй успел выхватить меч. Лезвие свистнуло в воздухе, целя мне в голову, но Нейра уже повела моё тело вниз. Я почувствовал, как ветер от клинка шевелит волосы, как в этот мир врывается запах стали и пота. А потом мой меч вошёл ему под рёбра — справа, снизу вверх, туда, где под грудной клеткой прячется лёгкое, а чуть выше — сердце.

Он вскрикнул от боли… Я почувствовал, как лезвие скрежещет о кости, как пробивает диафрагму, как входит в мягкую, податливую плоть сердца. Толчок — и клинок вышел из-под левой ключицы, обнажаясь почти до рукоятки. Кровь хлынула на мои пальцы горячей липкой струёй. Его тело обмякло, повиснув на моём клинке, как тряпичная кукла. Я выдернул меч, и он рухнул лицом вниз, в грязь, в собственную кровь, которая уже растеклась по земле тёмной маслянистой лужей.

Другой противник успел отступить на шаг… Его рот открылся для крика, но мой меч описал короткую тяжёлую дугу и встретил его руку в локте. Кость громко хрустнула и рука отделилась от тела, повиснув на лоскуте кожи и сухожилий. Кровь ударила фонтаном. Он страшно закричал, захлёбываясь собственным криком, прижимая обрубок к груди, пытаясь удержать кровь, которая уходила между пальцами, заливая одежду и мои ноги. Он медленно осел на землю и чуть ли не заплакал…

Четвёртый бросил копьё и побежал. Я услышал его шаги, его сбитое дыхание, его молитву, которую он шептал на бегу. Нейра развернула меня, и я рванул следом.

Он обернулся, выхватывая меч, и в его глазах застыл ужас, словно он увидел перед собой демона. Я ушёл в сторону, пропуская его удар, и в тот же миг мой клинок вошёл ему под мышку, туда, где доспех не прикрывал тело, где кожа была тонкой, а под ней пряталось лёгкое и всё, что делает человека живым. Я чувствовал, как лезвие скользит между рёбер, как режет мышцы, как входит в мягкую, тёплую плоть внутренностей. Он выдохнул, я толкнул его ногой, чтобы он упал на землю, не зацепив меня своим весом. Он упал на спину, его глаза смотрели в небо, рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, а из угла губ тянулась тонкая струйка крови.

Я замер, тяжело дыша.

Вокруг меня лежало четверо. Трое уже не двигались. Однорукий ещё дёргался, но его всхлипы становились всё тише и тише, пока не затихли совсем. Кровь была повсюду: на земле, на стенах, на моих руках, на лице, на одежде. Она капала с меча тягучим мёдом и в свете умирающего факела казалась почти чёрной.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали от переизбытка того, что Нейра влила в мою кровь. Вкус железа стоял во рту, смешиваясь с горечью желчи. Я хотел вытереть лицо, но понял, что только размажу эту тёплую влагу ещё больше.

— Это было необходимо, — сказала Нейра. — Или они, или вы. Выбор был прост. А теперь бежим! Нас заметили!

Я кивнул и побежал в темноту.

Лагерь тем временем просыпался.

Факелы зажигались один за другим, выхватывая из темноты лица людей, их испуганные злые глаза, их оружие. Небо над головой вдруг потемнело — тучи набежали с запада, закрыв звезды. Первые капли дождя легли на лицо бодрящей влагой…

Где-то слева залаяли собаки, и я услышал, как срываются с цепи их тяжелые, хриплые рыки. Лай приближался, и я слышал, как псы рвутся с цепей, как их когти скребут по мерзлой земле. Одна вырвалась первой — большая, черная, с горящими глазами.

Дождь усилился — вода заливала глаза, стекала по лицу, смешиваясь с кровью. Земля, камни, бревна — все мелькало перед глазами, и Нейра управляла каждым движением, корректируя прыжки, предупреждая о корнях и ямах.

— Уходите к недостроенной башне. Там — лабиринт из камней.

Я метнулся вправо. Груды валунов, недостроенные стены, бревна, узкие проходы, тупики, повороты — я использовал всё, чтобы сбить преследователей с толку. Но этого явно было недостаточно…

Собаки настигали меня, их лай звучал уже слишком близко…

— О

дна сука совсем рядом… Прыгайте!

Я перепорхнул через груду бревен, приземлился на мокрый от дождя камень, поскользнулся — Нейра перехватила управление, выровняла равновесие.

Но тут же собака ударила меня в спину. Я развернулся в падении, и ее челюсти, вместо того чтобы сомкнуться на шее, впились в левое предплечье.

Боль вспыхнула сверхновой — зубы вошли в мышцу, сдавили кость. Я закричал, упал на колено, но не выпустил меч.

-

Вцепилась сука…

—

заверещала

Нейр

а, констатируя очевидное.

— Убираю боль.

Включаю с

пазм сосудов. Нужно убить

тварь

. Сейчас

же!

Я рванул руку вниз, желтые клыки царапнули кость. Собака взвизгнула, но не отпустила. Я развернулся, ударил ее рукоятью меча по голове. Челюсти дрогнули, но держались. Вторым ударом я пробил ей затылок — что-то хрустнуло, и она отлетела, оставляя клок моего мяса в пасти. Сволочь!

Гончая забилась на камнях, пытаясь встать. Я поднялся. Красное хлестало из предплечья, заливая рукав. Дождь лил как из ведра, смывая кровь с камней и унося запах.

— Добейте. — сказала Нейра.

Я шагнул к собаке. Она скалилась, пыталась уползти. Я пнул ее и наступил ей на голову. Она взвизгнула, и я перерезал ей горло одним резким движением. Кровь хлынула на камни, смешиваясь с дождем. Тело дернулось раз, другой и обмякло.

Я вытер клинок о шерсть мертвой собаки. Рука горела, даже сквозь блокировку Нейры я чувствовал, как рваные края раны пульсируют в агонии…

— Кровь не остановить, — сказала Нейра. — Мышцы перебиты. Я держу спазм сосудов, но долго не продержусь.

Нас догоняют…

— Стена… — прохрипел я. — Нам нужно перелезть через стену…

-

Я н

айду путь. Бегите.

Дождь хлестал по лицу, земля под ногами стала скользкой, грязной, и каждый шаг требовал усилия. Левая рука висела, раскачиваясь в такт бегу, и каждый рывок отдавался в плече неприятным толчком.

— Направо, — скомандовала Нейра. — Там груда камней. По ней

сможем

подняться.

Я свернул. Груда необтёсанных камней громоздилась у стены — видимо, оставленная строителями, не успевшими уложить их в фундамент. Они были скользкими и острыми, как бритва.

Я сунул меч в ножны, прижал левую руку к груди и начал карабкаться.

Камни предательски двигались под ногами. Я цеплялся правой рукой за выступы, подтягивался, искал опору ногами. Каждый рывок отдавался в левом плече, в рёбрах, в животе. Зубы были стиснуты так, что челюсти ныли. Я чувствовал, как кровь из раны на предплечье снова хлынула, заливая рукав…

— Ещё три метра, — подбадривала Нейра. — Выше. Там выступ.

Я нашёл его — узкую щель между камнями, куда можно было просунуть пальцы. Подтянулся. Земля была где-то далеко внизу, а я висел на двух руках, раскачиваясь на ветру, и чувствовал, как силы покидают меня.

Я собрал остатки воли в кулак. Раскрутил тело, ухватился за край стены правой рукой, перекинул ногу — и повис, перевалившись через гребень, чувствуя, как острые края недостроя впиваются в живот и грудь.

Я лежал наверху, хватая ртом воздух. Голоса людей и свирепый лай уже доносился снизу. Пальцы сводило судорогой.

— Теперь вниз, — сказала Нейра. — С той стороны груда камней выше. Вы

не разобьётесь…

Мимо вжикнула стрела… Я перевалился через стену. Падение вышло недолгим — камни встретили меня жёстко, боль попыталась вспыхнуть по всей спине, но я её уже не чувствовал. Нейра забирала всё, оставляя мне только холодную и ясную решимость.

Я с несколько секунд полежал на камнях, глядя в небо. Сквозь тучи местами проглядывались звёзды.

— Вставай,

нам сейчас не до созерцания…

—

бросила

Нейра. — Лес

рядом.

Там ты будешь в безопасности.

Я соскользнул с груды камней, порвал кимоно в нескольких местах и устремился в темноту, оставляя за спиной растревоженный замок.

Спустя несколько минут я уже бежал по лесу…

Дождь стих, превратился в навязчивую морось… Многовековые деревья дышали мне в спину, вода стекала с ветвей, и каждый шаг отдавался в позвоночнике.

Холод пробирался под кимоно, сжимал грудь, заставлял зубы отплясывать ламбаду. Укус на предплечье тоже напоминал о себе — и я решил наложить грубую повязку прямо на ходу.

— До точки встречи — двести метров. Пульс — сто сорок. Адреналин

приходит в норму

. Кровопотеря —

допустимая

. Сбавьте темп.

Я сбавил шаг. Ноги стали чужими, непослушными, как будто я тащил на себе два бревна. Голова кружилась, и каждый раз, когда я моргал, перед глазами вспыхивали белые точки.

Расселина показалась через целую вечность. Я просто шел, пока камни не стали знакомыми и впереди не замаячили два темных силуэта.

Кэнскэ уже натягивал лук, но Ёсио опустил его руку.

— Это Кин!

Я подошел, достал из-за пазухи сверток.

— Вот, — сказал я. — И это.

Письмо я протянул Ёсио.

Он развернул бумагу, поднес к глазам. Кэнскэ зажег маленький фонарь, и его свет упал на вязь незатейливых иероглифов.

Ёсио нахмурился, потом поднял голову.

— Ты хорошо поработал, парень. — Он сунул письмо за пазуху. — Как все прошло?

— Скверно… — скривился я, чувствуя, как язык заплетается. — Дождь и лес помогли уйти. Но думаю, скоро сюда нагрянут… У них были лошади.

— На них они сюда не сунутся — кони все ноги переломают. — бросил Ёсио. — Отдохни пару минут, и выдвигаемся.

Я опустился на камень, прислонился спиной к холодной стене расселины. Закрыл глаза. В ушах шумело, левая рука пульсировала тупой болью, и я чувствовал, как Нейра постепенно ослабляет блокировку, возвращая меня в болезненную реальность.

Кэнскэ взглянул на Ёсио.

— Ты уверен, что у нас есть время на отдых? — спросил он. — Надо бы поторопиться. До рассвета всего ничего.

— Успеется, — сказал Ёсио. — Сначала я должен кое-что сделать.

Он по-дружески хлопнул Кэнскэ по плечу. Затем прошел мимо и потянулся к поясу, где висел короткий нож. Тот самый, которым он разделывал кроликов три дня назад.

Почуяв неладное, я метнулся вперед, но ноги подкосились, и я упал на колени. Встань, встань, встань! — орал внутренний голос, но тело не слушалось. Рука, искалеченная собачьими зубами, повисла плетью, пальцы лишь скользнули по камням.

Нож вошел Кэнскэ в спину.

Парень охнул, будто его ударили под дых. Руки схватились за лук, пальцы дернули тетиву, но стрела ушла во мрак ночи…

Он повернулся. Его глаза нашли Ёсио, и в них стояло неподдельное удивление… Кровь хлынула изо рта, потекла по подбородку, закапала на грудь.

Ёсио попытался выдернуть нож, но лезвие застряло между ребрами. Он дернул сильнее, с хрустом вырвал клинок, и Кэнскэ рухнул на колени, потом на бок. Его тело дернулось раз, другой. Пальцы скребли о камни, ногти сломались, оставляя на граните белые полосы. Потом он замер.

Ёсио отпихнул его ногой, вытер лезвие о кимоно убитого и подошел ко мне.

В его глазах застыла спокойная и деловая жестокость мясника, который просто делает свою работу. Он позволил себе легкую усмешку:

— Ты мне тоже не нужен…

Глава 7

«Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации „или–или“ без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Исполнись решимости и действуй» — из «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо

Я схватил первый попавшийся камень и метнул его в лицо Ёсио.

«Снаряд» громко рассек переносицу, будто кто-то раздавил рыхлое яблоко на оперной сцене: кровь брызнула во все стороны — одна капля даже села на мою щёку.

Предатель отшатнулся, прижимая ладони к лицу… Как банально…

— Не вмешивайся, — мысленно зарычал я. — Я сам прикончу ублюдка. Слышишь? САМ.

— Принято. —

недовольно пробурчала Нейра в голове.

—

Но! Я а

ктивирую вспомогательные протоколы. Выброс адреналина — 0.3 миллиграмма. Норадреналин — 0.5. Кортизол — повышение на двести процентов. Сужение периферических сосудов для перенаправления крови к мышцам. Рана на предплечье — блокировка болевых сигналов по С-волокнам. Гликоген в печени — мобилизация. Вы получите три минуты пиковой эффективности. Затем — неизбежный спад. Не тратьте время

впустую… .

Мир вспыхнул полотном Дали…

Краски стали ярче — даже в этой серой, дождливой предрассветной мгле, когда небо смешалось с землёй, я видел каждую трещинку на камнях, каждый лист папоротника, каждую каплю, застывшую на ножнах моего меча, — они висели там, как маленькие хрустальные луны, готовые сорваться при первом же движении. Звуки заострились — я слышал, как бьётся сердце Ёсио, как кровь стучит в его висках, как дождь несет какой-то отчаянный бред, который способны разобрать только мёртвые да горные духи. Запахи кувалдой врезались в ноздри — железо, пот, и смрад свежей крови Кэнскэ, которая всё ещё дымилась на камнях в двух шагах от меня.

Нейра открыла клапаны — выпустила всё, что было заперто в глубине моего тела, все те резервы, которые эволюция запрятала на чёрный день, на ту самую минуту, когда жизнь висит на волоске. И теперь моя кровь горела, как печь, мышцы напряглись, наполнились силой, и я почувствовал, как каждая клетка моего тела кричит одно-единственное слово: «УБИТЬ-УБИТЬ-УБИТЬ».

Меч ласточкой нырнул в ладонь.

Сталь блеснула в тусклом свете звезд, как чешуя гадюки. Я шагнул вперёд, не давая Ёсио опомниться, и рубанул с плеча, целя в шею.

Ублюдок отскочил в самый последний момент: отшатнулся, как кошка, на которую чуть не наступили. Его сандалии скользнули по мокрым камням, едва не отправив его на землю. Кровь заливала ему лицо, смешивалась с дождём — он вытирал её рукавом, но она всё текла и текла.

Так тебе и надо, сволочь…

Однако его замешательство длилось секунду. Глаза блеснули расчетливой злостью, и он в миг собрался…

— Быстрый, — прохрипел он. — Только вот быстрых я убивал десятками, мальчишка. Десятками!

Он сжал окровавленную рукоять ножа и швырнул клинок одним отточенным движением — лезвие полетело, взрезая пелену дождя, как маленькая злая комета.

Я отбил эту дрянь катаной.

Дзинькнуло, будто струна лопнула на биве. Нож отлетел в сторону, ударился о камень, высек сноп искр — они на мгновенье вспыхнули оранжевым и погасли в дождевой пелене, не успев даже согреть воздух вокруг.

Но этой секунды Ёсио хватило сполна, чтобы достать меч. Клинок сверкнул длинным росчерком стали, и на простой железной цубе мелькнул выцветший герб: две перекрещённые молнии под сосной. Должно быть, это был какой-то очередной старый род, забытый бесконечными войнами и растворившийся в пыли веков…

— Слышал, ты одолел Тадзиму, — проговорил ублюдок, облизывая разбитые губы. — Но Тадзима — слабак. Он уже забыл, как пахнет настоящий бой. А я… я гораздо искуснее, синеглазый. И сейчас ты это узнаешь.

Он сделал мягкий шаг вперёд — будто кошка перед рывком к добыче. Его клинок описал в воздухе молниеносный росчерк — такой же быстрый и яркий…

Я едва успел подставить блок.

Клинки встретились двумя молниями — в небесах громыхнуло… Ёсио не был сильнее меня… В конце концов, он был старше, и годы уже взяли своё, оставив на его теле шрамы и старые травмы. Но весом он вкладывался знатно… В каждое движение он вложил десятилетия практики: каждую схватку, из которой он вышел живым; каждого человека, которого отправил в могилу.

Его меч скользнул по моему, высекая искры, и я почувствовал, как вибрация отдаётся в плече — будто я ударил в храмовый колокол…

— Я убью тебя… — прошептал он. — И сообщу людям Нобунаги, что Совет в Ига слишком много стал себе позволять. Я получу богатые земли. Имя и почёт! Всё, чего ты никогда не получишь, мальчишка. Всё, о чём ты даже мечтать не смел.

Мы кружили по расселине, как два голодных зверя, загнанные в одну клетку. Наши клинки встречались снова и снова — искры гасли в дождевой пелене, а где-то на периферии слуха уже доносились голоса преследователей.

— Слышишь? — Ёсио усмехнулся, уклоняясь от моего выпада. Его меч скользнул по моему клинку, и он сделал шаг назад, разрывая дистанцию, давая себе передышку. — Они уже идут. И скоро будут здесь. Твоя смерть близка, синеглазый. Очень близка!

В опровержение я нанёс серию коротких, рубящих ударов, вынудив гада отступить к стене расселины, к тому месту, где камни опасно нависали над головой… Я ненароком понадеялся, что один из них грохнется ему на темечко. Но ублюдок отпарировал все мои атаки и отошел в сторону — мне оставалось только усилить натиск.

— Хорош. — выдохнул он, отбивая очередной удар. В его глазах мелькнуло нелепое и высокомерное сожаление. — Лучше, чем я думал. Гораздо лучше…

— Заткнись и сражайся, урод! — рявкнул я.

Ёсио не понравились мои слова, но он послушался — лишь зарычал низко и бросился в атаку.

Теперь он не экономил силы. Он рубил и рубил, не оставляя мне времени на контратаку, и его меч свистел в воздухе, как сотня голодных ос, как ветер в бамбуковой роще перед тайфуном. Я отступал, отступал и снова отступал — чувствуя, как каменная стена приближается к моей спине…

Он вас теснит, — тревожно прозвучал голос капитана-очевидности. — Уходите в сторону. Сейчас же!

Я резко шагнул вправо, пропуская его удар мимо себя. Клинок вонзился в камень, и Ёсио на мгновение потерял равновесие…

Мой меч вспорол воздух и вошёл ему в плечо. Лезвие скрежетнуло о ключицу, и я почувствовал немое удовлетворение, будто был маньяком со стажем.

Ублюдок закричал от ярости и унижения. От того, что какой-то мальчишка посмел его ранить.

— Ты… — прошипел он гневно. — Ты заплатишь за это! Я тебя в землю закопаю, синеглазый. Своими же руками!

Он отступил, поднял меч одной рукой и перестроился, приспосабливаясь к ране, и меня пробрало от того, как спокойно этот покалеченный ублюдок адаптируется. Мы снова сошлись, и бой превратился в вязкую, медленную возню — как драка двух пьяных мясников в грязи, только вместо ножей у нас были мечи, и каждый удар отдавал тупой болью в костях. Мы оба текли: он из плеча, я из руки, из мелких порезов, которые саднили, но которых я даже не замечал. Никто не хотел умирать здесь, под этим холодным дождём.

Он наседал, и я отступал, пропуская его удары, впитывая ритм его дыхания, его шагов, его сбивчивого пульса. Он был хорош — чёрт возьми, он был очень хорош, — но я уже прочитал его. Он уставал. Не так, как я, но достаточно, чтобы начать повторяться: тот же замах, та же подсечка, та же ложная выдержка перед решающим ударом. Я ждал. Стиснул зубы и ждал.

Когда его меч пошёл в очередной рубящий, я шагнул вперёд, в слепое пятно между замахом и ударом. Его глаза расширились — он не ожидал, что я полезу на смерть, — и в ту долю секунды, пока его мозг переваривал неожиданность, моя правая нога уже летела в его бедро. Удар пришёлся, как кувалдой по сырому мясу… Нога подогнулась, и он рухнул на колени.

Я мгновенно шагнул к нему за спину — там, где оставалась только смуглая шея, с бьющейся жилкой. Мой меч описал дугу и прошел между позвонками. Кровь брызнула на мою руку красным кипятком. Голова отвалилась с мокрым чмоком, перекатилась по камням и застыла, глядя в небо остекленевшими глазами. Тело постояло на коленях пару секунд, будто вспоминая, что надо упасть, и рухнуло лицом в лужу.

— Хорошо сработано! — похвалила джипитишка. — Время — две минуты сорок три секунды. Но я бы управилась за полминуты.

— Не выёживайся…

Я взглянул на тело Кэнскэ.

Парень лежал на боку, и его глаза были открыты. В них застыло удивление — такое же, как у того парня из банды Кикка-ити, которого я убил в первый раз, когда Нейра взяла надо мной контроль. Та же пустота.

Мы шли вместе три дня. Три дня по горным тропам, под дождём и в тумане, деля хлеб и сушёное мясо, деля тишину и редкие разговоры..

А теперь он лежал здесь, в луже собственной крови, и я ничего не мог сделать.

Потому что я был слишком медленным. Потому что не заметил, как Ёсио достал нож. Потому что доверился тем, кому доверять не следовало.

— Ты прости… — прошептал я, обращаясь к мёртвому. — Но я хотя бы отомстил за тебя. Надеюсь, мне это зачтется…

Я наклонился и вытер меч о кимоно обезглавленного ублюдка. Письмо и чертежи находились у него за пазухой, свёрнутые в трубку и перевязанные тонкой верёвкой. Я сунул их обратно, туда, где они лежали раньше, — поближе к сердцу, чтобы не потерять.

Подошёл к краю расселины.

Внизу, в долине, горели факелы — десятки маленьких огней двигались между деревьями, как блуждающие духи. Люди бегали, собаки лаяли, и голоса командиров перекрывали шум дождя.

— Нам нужно идти, — сказала Нейра. Они слишком близко. Если не уйдём сейчас — окружат.

Я бросил последний взгляд на тело Кэнскэи рванул вниз по склону, туда, где за стволами сосен уже угадывался рассвет. Пока я бежал, пелена дождя окончательно развеялась, и наступило холодное утро.

Спустя полчаса такой гонки в боку закололо, а легкие порывались сбежать через глотку… Но я не сбавлял темп — мне нужен был запас…

Шум воды нарастал с каждым шагом, ноги скользили по мокрой траве, а ветки хлестали по лицу. Поэтому обрыв возник внезапно — камни под ногами оборвались, и я увидел внизу, метрах в пятнадцати, бурлящую чёрную воду, усеянную белыми клочьями пены. Не успел затормозить. Только и хватило сил, чтобы оттолкнуться под углом, подальше от торчащих из воды валунов.

Полет показался вечностью. Ветер дёргал за волосы, сердце ухнуло куда-то в живот, а перед глазами мелькнуло холодное и равнодушное небо, затянутое рваными тучами.

Вода встретила ударом, от которого заложило уши и потемнело в глазах. Ледяная, как сама смерть. Она впилась в каждую царапину, каждую ссадину, выжала воздух из лёгких. Я ушёл в глубину с головой, закрутился в потоке, потерял направление. Потом нога зацепилась за что-то твёрдое. Боль вспыхнула в лодыжке и ударила вверх, до самого позвоночника.

Я закричал, выпуская пузыри воздуха. Затем сжал челюсти, чтобы не захлебнуться, и заработал здоровой рукой, выбираясь на поверхность. Многострадальные продолжали гореть. Вода вокруг окрасилась в розовый — это из раны на предплечье снова хлынула кровь.

Выбрался я уже далеко от места прыжка, на каменистой отмели. Холод пробирал до костей.

— Нужно уходить

дальше

в горы. Преследователи не рискнут забираться далеко от замка — у них нет проводников

да и территория эта — нейтральная.

Ваш маршрут: на северо-восток. Там есть старые пещеры.

— Веди, — прохрипел я.

Нейра зажгла в уголке зрения полупрозрачную стрелку, и я двинулся дальше.

Каждый шаг отдавался в лодыжке тупой, пульсирующей болью. Я чувствовал, как сустав распухал, как теснил промокшую ткань штанины. Левая рука висела плетью — повязка пропиталась кровью и теперь не столько останавливала кровотечение, сколько притягивала к ране грязь и мелкий мусор.

— У вас приличная кровопотеря. Не критический уровень, но вы слабеете. Нужно найти укрытие и обработать рану. В противном случае возможен сепсис через 18–24 часа.

— И где я тебе возьму антисептик в этом лесу?

— Мочевина. Она стерильна. Или хвоя — в ней есть природные фитонциды. Я подскажу, когда остановимся.

— Ты серьёзно предлагаешь мне… — я не договорил. Потому что понял: да, серьёзно. В этом мире, где даже чистая вода — роскошь, приходится использовать то, что есть. Нейра права.

Я шёл ещё несколько часов. Ноги двигались на автомате, сознание плыло, но Нейра не давала мне упасть — посылала короткие импульсы в двигательные центры, заставляя мышцы сокращаться даже тогда, когда они уже отказывались слушаться.

— Через двести метров — скальный выступ. Под ним должно быть углубление.

Я свернул туда. Выступ оказался неглубокой пещерой — скорее, широкой трещиной в скале, прикрытой сверху нависающим козырьком. Внутри было сухо, пахло грибами, но больше всего меня порадовал хворост, который тут кто-то, по счастливому стечению обстоятельств, оставил.

Я помочился на рану, чувствуя себя придурком… Затем рухнул на землю, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Одежда промокла насквозь, зубы отбивали громкую дробь, пальцы онемели, и теперь каждое движение требовало всё больше усилий.

— Нужно развести огонь. Температура вашего тела — 35.2 градуса. Это переохлаждение. Ещё час — и начнётся гипотермия.

— Знаю… — проворчал я. Губы не слушались, слова выходили невнятными. — Но руки не слушаются.

—Я помогу. Возьмите кресало.

Я нашарил кресало дрожащими пальцами, выронил, снова поднял. Нейра взяла управление на себя: искры посыпались на трут, и через минуту маленькое пламя лизнуло сухие ветки.

Огонь разгорался, потрескивал, выхватывал из полумрака стены пещеры, покрытые налётом копоти. Тепло поползло по телу, и меня начало клонить в сон…

— Нейра… — прошептал я. — Дай мне поспать несколько часов.

—

Хорошо.

Я разбужу, если что-то пойдёт не так.

А пока займусь вашим организмом…

Я прикрыл веки и с большим удовольствием провалился в темноту.

Сон был беспокойным и каким-то рваным. Добрыня смотрел на меня с укором. Акира что-то говорил, но слов я не разобрал. А потом всё исчезло, потому что Нейра бахнула в уши, и я услышал рычание.

Открыл глаза…

Огонь превратился в горстку пепла, за пределами пещеры было темно — луна спряталась за тучи, и даже звёзды не проглядывали сквозь плотную пелену.

Но повсюду мелькали жёлтые огоньки.

Они парили в темноте на высоте моей груди, неподвижные, немигающие. Потом ещё два — чуть ниже, левее. И ещё. И ещё. Шесть пар. Шесть зверей.

— Обнаружена стая волков. Canis lupus hodophilax — японский волк. Шесть особей. Вожак — крупный самец, весом около тридцати килограммов. Охотятся стаей. Ваше состояние — критическое. Шансы на выживание — 12%.

— Спасибо, что подбодрила, — язвительно проворчал я, хватаясь за меч.

—

К сожалению, человеческое тело слабо, а я все силы бросила на ваше исцеление… Не смогла заметить угрозу вовремя…

— Халтурщица…

Клинок вышел из ножен с тихим, зловещим звуком — металл царапнул дерево, и этот звук в тишине показался оглушительным.

Я попытался встать, но нога не слушалась — лодыжка распухла ещё сильнее, и любое движение отдавалось острой, режущей болью.

Волки не торопились. Они сидели у входа и смотрели. Ждали. Чувствовали, что добыча ранена и не опасна. Зачем рисковать, если можно просто подождать, пока жертва сама упадёт?

Вожак шагнул вперёд. Я разглядел его — серую, свалявшуюся шерсть, подпалины на боках, длинные клыки, блестевшие в свете сияющей луны. Его пасть приоткрылась, и я увидел розовое нёбо и капли слюны, повисшие на клыках.

— Они начнут атаку, когда поймут, что вы не представляете угрозы. Демонстрируйте агрессию. Кричите. Размахивайте мечом. Волки боятся того, чего не понимают.

— Ты хочешь, чтобы я заорал на волков?

— Да. Это повысит шансы на 5–7%.

Я усмехнулся и заорал, затем взмахнул мечом: лезвие сверкнуло, и волки отступили на шаг. Вожак оскалился, обнажив клыки, но не бросился.

— Хорошо. Продолжайте. Не замолкайте. Пока вы кричите — вы живы.

Я кричал, как идиот. Кричал до хрипоты, до боли в связках, до тех пор, пока голос не сорвался на шёпот. Меч в моей руке дрожал, но я держал его направленным на стаю.

Но волки не торопились драпать. Они ждали, когда я угомонюсь и меч выпадет из моих пальцев.

И я точно знал: это скоро случится…

Я взглянул на жёлтые глаза в темноте и невольно рассмеялся.

«Вот так? Серьёзно? После всего — погибнуть в пещере, сожранным волками? После жизни в горах, после предательства, после того, как я погиб в той, прошлой жизни, чтобы начать новую?»

— Да вы издеваетесь⁈ — заорал я в последний раз. Голос сорвался, превратился в хрип. — ДА ВЫ, МАТЬ ВАШУ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ⁈

Эхо разнесло мой крик по ущелью.

И в тот же миг снаружи раздался свист.

Тонкий, пронзительный — как ветер, разрезающий бамбук. Я узнал этот звук. Стрела.

Вожак взвизгнул и рухнул на землю, прижатый к камням длинным оперённым древком. Стрела вошла ему под лопатку, пробила лёгкое — он ещё попытался встать, но ноги подкосились, и он забился в агонии, оставляя на камнях тёмные пятна крови.

Остальные волки шарахнулись, зарычали, заметались. Из темноты вылетел второй свист — и второй зверь упал, поджав лапы.

А потом из мрака шагнул человек.

В одной руке он держал лук, в другой — зажжённый факел. Его лицо скрывала тень, но я узнал эту походку — тяжёлую, уверенную, с лёгкой хромотой на левую ногу.

— Объект идентифицирован: Тадзима Масато. Вероятность враждебных намерений — 7%.

Человек подошёл ближе, бросил факел в центр стаи. Волки отскочили, зарычали, но огонь перекрыл вход в пещеру, и они, не выдержав, растворились в темноте так же внезапно, как и появились.

Тадзима наклонился, поднял факел и шагнул внутрь.

Я смотрел на него, сжимая меч. Рука дрожала.

— Ты громкий, Кин Игараси… — сказал он с усмешкой. — Я услышал твой крик за пол-ри. Хорошо, что ты не замолчал раньше.

Он опустился на корточки рядом со мной, вытащил из-за пояса флягу, протянул.

— На вот. Выпей.

Я взял флягу. Вода была холодной, но не ледяной — он держал её за пазухой, у тела. Сделал глоток, потом другой. Вода обожгла горло, но принесла облегчение.

— Ты… — прохрипел я. — Ты следил за мной?

Тадзима хищно оскалился…

— Хаттори-сама подозревал Ёсио уже несколько месяцев. У него были свои люди, свои сведения. Когда Фудзибаяси предложил тебя в качестве воришки, Хаттори понял: это шанс. Если Ёсио предатель — он выдаст себя на этой миссии. Если нет — ты просто принесёшь чертежи.

Он заново разжег костёр, подкинул несколько веток из связки хвороста. Огонь взметнулся, осветил его лицо — усталое, с глубокими тенями под глазами, с морщинами, которые стали глубже, чем я запомнил.

— Я шёл в двух часах позади, — продолжил он. — Держал дистанцию, чтобы не спугнуть. Когда ты ушёл в замок, я ждал у подножия. Потом услышал шум, лай… и понял, что что-то пошло не так.

— Как ты нашел меня здесь?

— Пошёл на звук. — он дёрнул подбородком в сторону выхода. — Да и несколькими часами ранее я нашёл твои следы у водопада. Думал, ты утонул. Но потом увидел, что след тянется в эту сторону.

— Я так заметен?

— Увы…

Тадзима усмехнулся, поправил повязку на моей руке — я даже не заметил, как он начал её менять. Пальцы у него были грубыми, но работал он аккуратно, затягивая узлы так, чтобы не передавить, но и не ослабить.

— Волки просто оказались рядом, — сказал он. — Они не удача и не неудача. Они — звери. А ты — человек, который умеет орать громче, чем они рычат.

Он затянул узел потуже.

— Теперь слушай. Чертежи и письмо при тебе?

— Да. — Я машинально коснулся груди, где за пазухой лежал свёрток.

— Хорошо. Хаттори-сама ждёт их. И ждёт тебя. Он хочет услышать всё своими ушами. Ёсио был не один — это точно. В Совете есть кто-то ещё. Может, сам Момоти. Может, его люди. Хаттори должен знать, кому доверять.

— А если это сам Хаттори? — спросил я, глядя в глаза Тадзиме.

Он недобро посмотрел в ответ.

— Если бы это был Хаттори, ты был бы уже мёртв, Кин Игараси…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Сегун II