Глава 1

Александр

«Найдена ваша идеальная пара — 90% совместимости».

Телефон взрывается фейерверком из уведомлений «Доборотня».

Я чуть мобилу в море не выкидываю — в последний момент сжимаю ее в кулаке и опускаю руку.

И кто посмел приколоться? Лисы? Бродячие? Вряд ли медведи или мой бывший клан гибридов.

Я кидаю телефон в руки Ефу. Родители тридцать лет назад любя назвали его Ефимом. Не подозревали, что того будет трясти от своего полного имени.

— Узнай, кто шутит, и проучи. — Я присаживаюсь и подбираю янтарь, который выбросило беснующееся море.

Сейчас самый сезон, и вокруг много местных, но только штормовая Балтика может утихомирить мою душу.

Лицо моего помощника вытягивается, когда он видит оповещение.

— Есть, глава. Вы… зарегистрировались там?

Я смотрю на него как на идиота:

— Ты тоже там. Теперь там все сверхи.

— Вот совету все неймется! Но вас-то куда? Все знают, что у вас больше нет истинной.

Еф резко замолкает, что-то увидев на моем лице. Я же отворачиваюсь к морю, подставляю лицо ветру.

Приложению по подбору идеальной пары «Доборотень» уже не один десяток лет. Алрик все кичится степенью защиты данных, но что-то я смотрю, у него в этом деле дыра на дыре.

Однако это сообщение такая мелочь, что я сразу забываю о ней. У меня есть задачи посерьезней.

Алиса

Кухня ресторана «Баолт» встречает меня запахом подгоревшего лука и пережаренного масла. Шеф-повар Игорь, бородатый и вечно недовольный, швыряет в мою сторону пакет с мясом.

— Вот, разберись с этим, как ты умеешь.

Я ловлю пакет и, даже не открывая его, уже знаю — мясо протухло.

— Неужели стейки? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Да. И чтоб без нареканий от гостей.

Он отходит в другой конец кухни, оставляя меня наедине с проблемой. Я разворачиваю пакет и отворачиваюсь, подаюсь назад от тошнотворного запаха.

— Шеф, стейки из этого не получатся. Бефстроганов еще могу сделать, если добавить немного вина и сливок. Замаскирую кислинку.

Игорь бросает половник на разделочный стол с таким грохотом, что я вздрагиваю.

— Стейки! Я неясно сказал?

Сказал? Да он приказал, словно я немая рабыня.

— Шеф, нам вернут. У нас и так последний отрицательный отзыв на «отзовике».

— Это потому, что Дима вчера работал, пока ты прохлаждалась. А он не умеет как ты.

«Прохлаждалась»? Вот это упрекнул так упрекнул!

Вообще-то, у меня был законный выходной — единственный на неделе. Я за него даже по дому ничего сделать не успеваю, не то что отдохнуть.

Так хочется нагрубить этой бородатой морде, но мне нужна эта работа. Чем я буду платить за аренду? На что есть?

«Все терпят. Думаешь, отцу нравится работать на заводе или мне стоять часами за прилавком?» — всегда отвечала мама, когда я говорила, что не хочу присматривать за четырьмя младшими братьями и сестрами или что не хочу готовить ужин.

Терпеть. Надо потерпеть. Нет такой работы, на которой все нравится. Уволюсь и поменяю шило на мыло.

— Что ты себе цену набиваешь, а? — Игорь медленно, с долей угрозы двигается в мою сторону. — Знаю я, как ты можешь из говна конфетку сделать, так что не строй из себя фифу.

Умею. Еще бы мне не уметь!

Большая часть еды, которую мама приносила в дом, была просрочена и списана из магазина, где она работала. Запах плесени, кислятины, горечь — все это вкусы моего голодного детства, где макароны, посыпанные сахаром, считались самым вкусным блюдом.

До сих пор в моей голове они закрепились как что-то очень вкусное, хотя понимаю, что это бред. В мире есть столько изысканных блюд. Уж кому, как не повару, это знать.

Я три года добивалась того, чтобы работать в этом знаменитом ресторане, нарабатывая опыт в кафешках и ресторанах попроще. Думала, что окажусь здесь в окружении прекрасных ингредиентов, буду творить высокую кухню. Вместо этого шеф, как прознал о моем таланте делать блюда из грязи и палок, поменял меню. Хозяин ресторана лоснится от выгоды, а я…

Я еле держусь, чтобы не послать все к чертям собачьим.

— Вон твой стеллаж с травками. Давай, колдуй, как умеешь. Не зря босс тебе грядки посадил, лампы подвел. Пользуйся, неблагодарная!

Глава 2

Я прикрываю глаза, а в голове звучит как на повторе «неблагодарная».

— Я-то? — Открываю глаза и смотрю на шефа. — Это вам выгодно, а не мне, чтобы я использовала знания моей бабушки по травам для реанимации продуктов. Я сюда устраивалась просто готовить. Ладно, один раз спасти положение, когда случился форс-мажор. Но сейчас босс уже специально скупает просроченное, чтобы мы из него готовили.

Я словно снова в прошлом. Снова готовлю из тухлятины. Снова у плиты.

Может, надо было выбрать другую профессию?

Но как же тогда мечта открыть свой маленький ресторан?

Шеф долго смеряет меня взглядом. Видно, что хочет что-то сказать, но почему-то не говорит. А потом вдруг меняет тон:

— Слушай, Алиса. Сейчас нет другого мяса. Сделай, а? Я с боссом поговорю.

— Точно?

— Точно.

Я тяжело вздыхаю и принимаюсь за работу. Руки сами знают, что делать. Нарезка, маринад с травами из вертикального огорода в специальной подсобке, соус. Через полчаса кухня наполняется ароматом, от которого даже суровый Игорь останавливается и крякает:

— Вот, а говорила, стейки не выйдут. Неплохо же!

Но я уже знаю: это просто можно есть. Мясо было наглухо испорчено, и только травы и прожарка обезвредили его до безопасного уровня, чтобы никто не отравился. О том, что это будет еще вкусно, и говорить не стоит.

Я отдаю блюда официантам, а сама вздыхаю без сил. Настроение на нуле. Украдкой достаю пакетик с кормом и выхожу через служебную дверь, чтобы покормить котят во дворе.

За мной следом выходит официантка Вика.

— Едят. Вроде даже нравится.

Я качаю головой:

— Я сделала это в последний раз. Не прощу себе, если кто отравится.

Вика садится на перила.

— У тебя с твоими травами такого никогда не бывает. Ты как городская травница. Я всем друзьям рассказываю про тебя — не верят.

— Не рассказывай. Тут нечем гордиться. Кормлю людей блюдами из просрочки. — Я глажу подбежавшего котенка.

И тут на телефон приходит сообщение. В нем фотка, а на ней я глажу этого самого пятнистого котенка, что аппетитно хрустит кормом.

Я тут же встаю с корточек, оглядываюсь по сторонам.

— Опять сталкер? — Вика соскакивает с перил, заглядывает в мой телефон.

Я сжимаю кулаки. Ну что за напасть со всех сторон? Снова объявился бывший.

— Честно говоря, он меня уже пугает. Это ненормально. — Я провожу рукой по волосам, собранным в хвост.

Вика смотрит с сочувствием, а потом вдруг взмахивает рукой:

— Я знаю, что тебе делать. Оказывается, есть такое приложение — «Доборотень». Там девы пишут просьбы — ну там, на свадьбе коллеги выдать себя за жениха или помочь от приставаний толстосума-шефа избавиться. Откликаются ТАКИЕ мужики, закачаешься!

Я с сомнением кошусь на Вику, потом в телефон.

— Да что ты теряешь? Попробуй!

— И что я напишу?

— Что тебе нужна помощь, чтобы кто-то притворился твоим парнем.

— А если этот кто-то потом схлопочет от сталкера?

— Говорят, там такие мужики, что кого хочешь в рогалик загнут.

Ой, сомнительное дело.

— И зачем им это?

— Это что-то вроде приложения для знакомств другого уровня. Сначала тебя спасает, а потом уже на свидание приглашает. Хочешь — идешь. Хочешь — кофе ему купишь.

Я смотрю на свое фото, присланное сталкером. Страшновато как-то.

Хм… Может, и стоит?

Поддавшись моменту, скачиваю приложение, заполняю данные. Фоткаюсь на скорую руку под причитания Вики: «Ну как можно не накраситься даже для такого дела?»

И тут же жалею о поданном запросе на поддельного ухажера, который поможет избавиться от сталкера.

Удаляю приложение.

— Я все-таки сама разберусь.

Глава 3

Александр

Через три часа

Еф заходит в кабинет, держа мой телефон так, будто тот вот-вот рванет. Его рука ходит ходуном, а глаза бегают по экрану, словно он не может поверить в увиденное.

— Что еще?

— Глава, это не взлом «Доборотня». Ребята проверили.

Я устало откидываюсь на спинку кресла и с кривой усмешкой спрашиваю:

— Что же тогда?

— Приложение правда подобрало девушку, с которой у вас совместимость 90%. От 70 уже поздравляют с вероятной истинной. Вам нужно попробовать с ней встретиться!

Скептически смотрю на Ефа.

— У меня уже была истинная, и ты прекрасно это знаешь. Копай глубже. Найми других ребят, но проучи шутников.

Эф явно хочет что-то сказать, но не смеет. Захлопывает рот и уходит.

Я беру другой свой телефон без этого дурацкого приложения. Нужно позвонить отцу и матери, узнать, как у них дела.

Соскучился по ним. Душа просит съездить в столицу, навестить свой бывший клан гибридов, где папа до сих пор альфа, но мозг осознает — еще рано.

Надо вернуться с триумфом. Заткнуть все злые языки, что твердят о потере зверя, о ментальном сумасшествии и об Олесе.

Олеся. Имя бывшей истинной отзывается горечью.

Я был молод, глуп и все потерял. Вообще все — истинную, репутацию, зверя, вынужден был уйти из клана. Слыл самым сильным ментальным сверхом на планете, а в итоге еле собрал себя по кускам.

Часть моего зверя и моего дара навсегда остались с Олесей и с Линой — девушкой, которую я погубил.

Тут дверь открывается, Эф всовывает голову:

— Шеф, у нее запрос срочный.

— У кого?

— Так у истинной по «Доборотню». Сталкер ее преследует.

Я смотрю на Эфа, и он приседает, сжимается под тяжестью моего взгляда.

— И кого я спасать буду? Шутников, кто это все организовал?

— Это правда, глава. Проверили все три раза!

Я так смотрю в ответ, что Эф тут же исчезает за бесшумно закрытой дверью.

Глава 4

Алиса

Темнота за окном ресторана сгущается быстрее, чем я рассчитывала. После смены я задержалась, чтобы разобрать склад — шеф снова нагрузил дополнительной работой, «раз уж ты так хорошо справляешься с мясом».

И почему я все это терплю?

«Терпи. Никому не сладко», — звучит в голове голос матери.

Когда мне стукнуло восемнадцать, я не уехала из дома. Разрывалась между учебой в колледже, работой и делами по дому. Я готовила на всю семью, «раз уж поступила на повара». Проверяла уроки младших братьев и сестер, ходила на родительские собрания.

Когда мне стукнуло девятнадцать, я все еще разрывалась на части, хотя ощущала себя так, словно меня душат.

В двадцать, после ссоры с мамой на тему не вовремя приготовленного ужина, я ушла из дома и больше не возвращалась. Сначала сняла койко-место в хостеле, потом комнату. Училась, работала, а потом уехала из родного города. Семья осталась там, в Сибири, а я уехала так далеко, как могла: в самую западную область нашей родины, оторванную от страны, — Калининградскую.

С младшими братьями и сестрами мы не прерывали общения, а вот с родителями… Они не простили мне отъезд. Сказали, что я предала семью.

Меня никто из них не понимал, а я… Я с ними ощущала, что не живу свою жизнь.

И вот снова — слова шефа «раз уж ты так хорошо справляешься с мясом» окунули меня в прошлое «раз уж поступила на повара». И я снова терплю.

«Если еще хотя бы раз попросит меня готовить из просрочки, уволюсь к чертовой бабушке», — обещаю я себе, выходя из ресторана.

В руках у меня пакет с объедками для бездомных котов у ресторана. Шеф ругается, что я их целый выводок развела, но я не могу иначе. Они же погибнут, а эти остатки все равно отправятся в ведро.

Я бы домой себе всех взяла, да со съемного жилья вылечу к ним в коробку.

Когда заканчиваю с шерстяными, в воздухе витает запах приближающегося дождя. А я опять без зонта! Это уже традиция.

Я ускоряю шаг — вдруг успею до ливня. И тут чувствую странное ощущение взгляда на себе.

Оглядываюсь — никого. Но мурашки уже бегут по спине.

На телефон приходит сообщение. До зубовного скрежета не хочу проверять его, потому что кожей чувствую: это бывший, Никита.

Мы с ним расстались два месяца назад, а он все никак не может оставить меня в покое.

Не хочу, но достаю телефон. Неизвестный номер, мое фото в лучах уличных фонарей у ресторана. Это же было минут пять назад.

Удалить. Заблокировать.

Я уже меняла номер, но он как-то узнал новый. Есть у меня подозрения, что через официанта Васю на моей работе. Тот меня сильно недолюбливает, зато обожает деньги.

Как же мне не по себе от его преследований. А ведь ничем странным при знакомстве себя не выдавал.

— Лисена, — зовет он меня, как звал всегда.

И я вздрагиваю, по коже прокатывается волна ледяных уколов.

Останавливаюсь, оборачиваюсь.

Идет — кепка на глаза, руки в карманах джинсов, размашистая походка. Он высокий, хорошо сложенный, симпатичный — на это все я когда-то купилась и влюбилась без оглядки. А потом началось…

— Говорил тебе, бросай эту работу, — говорит мне еще на подходе. — Время видела? Ночь уже.

— Это уже не твое дело, Никит. — Я ищу в сумке перцовый баллончик.

Однажды я обслуживала столик ребят — бойцов местного клуба ММА. Было поздно, они засиделись допоздна. Я не согласилась тогда, чтобы они подвезли меня домой после работы, но сказала, что лучше пройду у них курс по самозащите.

«Лучше купи перцовый баллончик. Ты никогда не знаешь, что в кармане у противника, а так дезориентируешь и убежишь», — сказал тогда один из них.

Я запомнила это навсегда. На следующий же день купила себе перцовый баллончик и положила в сумку. Надо было его сейчас сразу достать, но я что-то растерялась.

— Подумаешь, поругались. Возвращайся ко мне, Лисена. Я скучаю.

Меня больше этими сладкими речами не возьмешь. Раньше я велась, прощала, а потом начинался тотальный контроль. С кем разговаривала и переписывалась, с кем ела на обеде, для кого надела новый комплект белья или футболку.

Дошло до маразма — он мне сам трусы покупал. Такие бабушкины, хлопковые, в цветочек.

Устраивал истерики, чтобы я с работы уволилась, поскольку сходил с ума от ревности, что я обслуживала мужчин за столиками.

Каждый вечер проверял мой телефон, читал переписки. Оборвал связи со всеми немногочисленными подругами, которых я успела завести.

А потом он отвесил мне пощечину.

На этом мы и расстались.

— Нет, Никит, — твердо говорю я и вижу, как его лицо перекашивает злая гримаса.

Он больше не притворяется добрым парнем.

Темнота сгущается вокруг нас, и я чувствую, как воздух становится тяжелым от напряжения. Никита делает шаг вперед, и я автоматически отступаю назад.

— Уже нашла себе другого? — Его голос звучит неестественно спокойно, но я знаю это состояние.

Это затишье перед бурей.

— Это не твое дело, — отвечаю, сжимая сумку так, что пальцы немеют.

Где же этот чертов баллончик?

— Да ты что? — Он усмехается, и в его глазах вспыхивает бешенство. — А мне кажется — мое.

Я наконец нащупываю в сумке холодный цилиндр баллончика и незаметно вытягиваю его. Понимаю, что надо сейчас успокоиться, сказать что-то по уму, но трясет от ужаса.

Я знаю, что он может быть опасно непредсказуем.

— Никит, я устала. Давай потом поговорим.

Его лицо искажается.

— Ты мне не отвечаешь.

Он делает еще шаг, и теперь между нами меньше метра. Я поднимаю руку с баллончиком, но он резко хватает меня за запястье. Боль пронзает кисть, пальцы разжимаются, и перцовый спрей со звонким стуком падает на асфальт.

Глава 5

Александр

Двумя часами ранее

«Ваша истинная просит о помощи!»

В сумерках кабинета телефон достает меня постоянно мигающим оповещением.

Я закрываю глаза, чувствуя растущее раздражение.

Уже даже приложение снес, но никакого толку. Спецы тоже разводят руками. Более того, оповещение теперь приходит и на второй мой телефон.

У меня не остается сомнений в том, что меня решили достать через технологии.

Я его даже вырубить не могу — альфа должен быть всегда на связи, всегда готов реагировать на угрозу. Это моя обязанность и ответственность.

«Внимание! Истинной никто не может помочь, кроме вас!» — приходит уведомление со звуком, хотя я его отключил.

— Да ты что? Это еще почему? — Со злостью тыкаю пальцем в экран.

Разворачивается сообщение:

«При совпадении выше 85% блокируется отправление сверхам с меньшими процентами. Приоритет — истинному».

— Вот дают! — усмехаюсь я.

Я знаю, что до 70% совместимости по «Доборотню» девушка получает анкеты с парнями от большего процента к меньшему, и она уже сама выбирает. Это тоже считается интуитивным отбором.

А потом уже счастливому сверху приходит уведомление о том, что егопотенциальная пара просит помощи.

А тут якобы даже девушке выбора не дают.

Хм…

И кто же это так хочет меня заманить и куда?

Я смотрю на время — десять вечера. Это значит, что в столице на час больше. Для звонка, конечно, поздновато, но Алрик поймет.

Набираю ему, и на второй гудок он уже отвечает.

— Да, Саш?

— Дело срочное, поэтому так поздно, Алрик… — Я обрисовываю ситуацию.

Через час создатель «Доборотня» выносит вердикт: заявка от девушки реальная, она тоже настоящая, а по геолокации мы в одном городе. Следов вмешательства его команда не нашла, все чисто.

Вылитая медовая ловушка!

Ясно одно: игнорировать это не получится, да и не в моем духе. Мне проще поехать и разобраться, увидеть, кто и что от меня хочет, чем вот так раздражаться, как от кружащего вокруг комара.

Приняв решение, тут же встаю. Разминаю шею, накидываю кожаную куртку на футболку — и вперед.

— Глава? — Еф встречает меня в коридоре. — К истинной?

— Что за придыхание в голосе?

— Да я просто рад. Истинная — это же такое счастье. Такое везение. Это же…

— У меня нет больше истинной. Заруби себе это на носу. И сообщи пятерке о трехминутной готовности.

Еф теряется на секунду, но кивает — принимает приказ. Он явно не понимает, зачем мне на встречу с истиной тащить пятерку сильнейших из стаи, как на разборку.

— Глава, а вы уже посмотрели ее анкету? Как она выглядит? Красивая? — Эф идет рядом, все никак не унимается.

— Зачем мне разглядывать приманку? — Я бросаю на него тяжелый взгляд, и он наконец замолкает.

Я спускаюсь по ступеням, заворачиваю и выхожу на балкон над бейсбольной площадкой. Внизу играют мои парни.

Этот Дворец спорта я купил с аукциона, отремонтировал и перестроил так, чтобы каждому из клана нашлось тут место. Деньги на все сколотил вот этими руками, которыми сейчас держусь за металлический поручень, оставляя злые вмятины.

Что я делал? Мое увлечение ретромашинами и умение разобрать их до винтика и собрать обратно оказалось очень прибыльным. Я никогда не чурался измазать руки по локоть в масле и очень хотел вылезти из того болота, куда засосало меня и моего зверя.

Первые восемнадцать лет жизни меня боялись все. В два года я мог прижать весь клан к земле своим менталом, поэтому рос в постоянном напряжении. Тренировки по двенадцать часов в день, чтобы иметь контроль над силой. Ответственность за ментал, способный довести даже альф до скулежа. И никакого детства.

Со мной никто не играл из сверстников — со мной тренировались. Нежность я получал от мамы-человека и сестры-близняшки.

Я думал, что стану взрослым и наконец заживу. Не знал, что с совершеннолетием серая полоса станет черной на много лет.

Сейчас — белая полоса моей жизни. Я создал свой клан, в котором меня уважают. Я дал крышу над головой сотне талантливых оборотней, которым было тесно в других кланах. Иногда я даже перекупал таланты, как футбольные клубы игроков. И все для того, чтобы мой клан стал одним из сильнейших в стране.

Конечно, есть завистники. Конечно, есть те, кто хочет, чтобы я никогда не поднимал голову. И конечно, есть те, кто боится, что я верну себе всю ментальную силу и прижму всех к земле.

Поэтому, когда мы с парнями едем на трех машинах по координатам, переданным мне Алриком, я готов к мясорубке.

Авто мы оставляем во дворах. Я распределяю ребят по самым выигрышным точкам, оцепив приманку, а сам двигаюсь к ней.

Пробираясь мимо зеленых кустов аллеи, мимо парковки, прохожу рядом с деревом, коронованным «гнездами» омелы, и вдруг слышу крик.

Женский, полный страха и скручивающий меня внутри в бараний рог.

Мгновенная звериная реакция заставляет рвануть вперед. Я лечу за угол и вижу их — высокий парень держит за хвост девушку в простой футболке и джинсах и заваливает ее назад.

— Ах ты ж стерва, Лисена!

Я уже рядом с ним — хват запястья, хруст кости, пинок ногой в живот так, чтобы улетел в кусты и навек запомнил, что девочек трогать нельзя.

Хватаю девушку за секунду до того, как она треснется головой об асфальт. Одна моя рука под ее головой, вторая держит под спину. И тут до меня запоздало доходит фраза обидчика девчонки.

«Ах ты ж стерва, Лисена!»

Я смотрю в огромные зеленые глаза девушки, и меня внутри словно расплавляют, а потом я в мгновение каменею.

Лисена…Так ласково обращались к моей бывшей истинной Олесе. Лисена, Лисенок, хвостик.

Зверь яростно напирает на мышцы, прося выхода. Желает растерзать эту парочку актеров, нанятых теми, кто точно знает мои слабые места.

Я смотрю в ее симпатичную мордашку, а внутри буря. Все дрожит от шторма чувств.

И тут, словно сквозь пелену, слышу скулеж — это я ментально прижал парней к земле, не сдержав силу от ярости.

Отпускаю девчонку в десяти сантиметрах от асфальта, и она с «ой» стыкуется с землей.

— Взять их, — отдаю приказ.

Знаю: мои отожмутся от земли и сделают. А вот я захлебываюсь яростью и сейчас сорвусь.

Поэтому ухожу в тень.

Глава 6

Алиса

Я лежу на жестком асфальте, оглушенная только что произошедшим. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди, а в висках пульсирует кровь. Он бросил меня. Буквально. Поймал в воздухе, посмотрел в глаза — и швырнул обратно, словно я горячая картошка.

Серьезно?

Не больно, но очень обидно.

Ну конечно, почему я вообще ожидала чего-то другого? Мужчины в моей жизни либо использовали меня, либо были ненормальными. Никита тому яркий пример. А этот незнакомец в кожаной куртке, с руками, которые только что держали меня так бережно, ничем не лучше.

Но спасибо за то, что спасли. Без его вмешательства, боюсь, я закончила бы плохо.

— Вы в порядке? — Над моим лицом появляется другой незнакомец с одним невидящим глазом. Зрачок словно в пелене, второй, карий, смотрит достаточно добродушно.

Он не протягивает мне руки, и я встаю сама. Оглядываюсь, высматривая странного героя. Замечаю торчащие из куста ноги Никиты — он ими дергает, пыхтит, мычит, но выбраться не может.

— Вы кто? — Озираюсь по сторонам и вижу, как двое в черном подходят к моему бывшему и легко вытаскивают того из зеленой ловушки за штаны.

— Больше никого, Еф, — обращаются к одноглазому.

Ежусь. Вспоминается фраза, брошенная мужчиной в кожанке: «Взять их». Становится не по себе.

Что тут происходит? И где мой странный спаситель? Я же не ослышалась?

Еф оглядывается, словно кого-то высматривает, принюхивается, а потом нервно щурится и все же поворачивается ко мне.

— Доборотня для сталкера вызывала? — с натянутой улыбкой спрашивает он так, словно неудачно пошутил.

— Чего? Какого доборотня? — Я совершенно не понимаю, о чем он говорит.

— Приложение по подбору… то есть для помощи одиноким девушкам — «Доборотень». — Парень загораживает мне собой вид на Никиту, который дергается в руках двоих, оттаскивающих его куда-то вниз по улице. — Ты же заполняла анкету?

Я киваю и все же подаюсь в сторону, чтобы проследить путь бывшего.

— Алиса! Ты пожалеешь! Я тебя найду! — орет Никита, и ему отвешивают пинок.

И что я за него переживаю? Пусть себе летит куда подальше, он в надежных, каких надо руках.

— И куда его понесли? — Мой вопрос Еф игнорирует.

Я, конечно, не особо против, чтобы Никите преподали урок, но смерти ему не желаю.

Значит, дело в том самом приложении, что посоветовала установить официантка Вика? Но как они меня нашли?

— Я удалила этот запрос и само приложение, — припоминаю я вслух, глядя, как Никите отвешивают подзатыльник, потому что он не перестает сыпать угрозами в мой адрес.

Неужели ребята реально пришли мне на выручку?

Парень явно не хочет отвечать, просто пожимает плечами.

— Спасибо, что спасли. — Я с паузой подбираю слова от растерянности. — Что я вам за это должна?

— Ничего. Пойдемте! — говорит незнакомец.

Я стою на месте, и он, сделав два широких шага, оборачивается.

— Что такое?

«Взять их», — звучит в ушах команда моего героя. И она мне совсем не нравится.

Раньше я не слушала свою интуицию, которая предупреждала, что Никита не мой принц. Или что мама никогда не оценит моего вклада в семью и надо думать о себе. А вот сейчас я послушаю свое шестое чувство.

— Мне нужно бежать! Я вспомнила, что забыла на работе телефон. — Я провожу рукой по волосам, приминая выбившиеся пряди, и разворачиваюсь.

Не дожидаясь ответа, поднимаю перцовый баллончик с асфальта, вцепляюсь покрепче в сумочку и ухожу.

Делаю шагов десять, и, когда уже верю, что погони не будет, дорогу мне преграждает Еф.

Я оборачиваюсь назад, где он был, потом снова смотрю на него:

— Вы… как так быстро?

Только что был сзади, я отошла метров на пять вперед, и вот он тут — перед глазами.

— Я у мамы атлет, — отвечает он так, что понятно: врет и не краснеет.

Никиту и двух его носильщиков уже не видно.

Я сжимаю перцовый баллончик покрепче в кулаке, и парень поднимает руку.

— А вот этого не надо. Приятного мало — эффекта для вас ноль. Пойдемте.

— Куда?

— Поговорить.

— О чем?

— Вас хочет видеть наш глава.

Глава? Ничего себе должность. Мне с таким точно не по пути.

— А если я не хочу его видеть?

— Ну он же вас спас. — Незнакомец пожимает плечами. — Отплатите ему хотя бы разговором.

Я оглядываюсь по сторонам. Смогу ли убежать?

Я отступаю на шаг, сжимая баллончик так, что пальцы болят. Это Еф не выглядит угрожающе, но его скорость пугающе неестественная. Он словно не бежал, а переместился прямо передо мной.

— Я никуда не пойду, — говорю твердо, хотя голос дрожит. — Спасибо за помощь, но я справлюсь сама. И я готова заплатить за услугу… защитника. Только скажите сколько.

Я считаю в уме, сколько у меня на счету. Сколько лет я уже мечтаю начать откладывать на ресторан, но не получается даже нормально дотянуть до зарплаты, хотя я совсем не шикую.

Надеюсь, они не загнут большую сумму за спасение.

Незнакомец вздыхает, словно родитель, который устал от капризов ребенка.

— Хотя бы скажите спасибо тому, кто вас спас. Он там. — Еф кивает в сторону аллеи.

Я никого там не вижу.

Я колеблюсь. С одной стороны, нужно бежать. С другой — ощущение, что у меня это не удастся. Да и просят меня всего лишь поблагодарить за спасение.

Я же не какая-нибудь неблагодарщина, верно? В конце концов, он спас меня от Никиты. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не он.

— Ладно, — Я соглашаюсь, но не расслабляюсь.

Мы идем по тропинке, и с каждым шагом сердце бьется чаще. В тени деревьев стоит ОН — выше меня на голову, широкоплечий до мысли «А такие бывают?», с резкими чертами лица, которые в полумраке кажутся высеченными из камня.

Его глаза не просто холодные. Они горят. Голубые, как пламя газовой горелки, бездонные и опасные.

Когда наши взгляды встречаются, внутри что-то сжимается.

Я думала, что у него ледяной взгляд? Да там полыхает пламя, способное спалить все дотла.

Я цепенею, а потом интуитивно отступаю назад.

Глава 7

Александр

Я смотрю на девушку, которую только что спас, и чувствую, как зверь внутри меня бьется в клетке. Не просто бьется — он чует ее.

Она пахнет очень приятно. Как трава после дождя, как горячий хлеб, как молоко с медом. Не знаю, как все эти разные запахи ассоциируются у меня с одной ей, но хочется вдыхать ее снова и снова.

Я резко выдыхаю через нос, стараясь сбросить наваждение.

Похоже, ароматические технологии шагнули еще дальше. Создали вкусовой дурман для сверхов, а не только спрей, сбивающий естественный запах.

Возможно, этот состав сделали специально для меня. Чтобы сбить с пути. Чтобы свести с ума. Чтобы отвлечь от сделки с янтарем, благодаря которой мой клан станет равным любому из пяти столичных.

Этот аромат проникает в ноздри, а взгляд на хрупкую фигуру парализует сознание, заставляет забыть о ярости, что кипела в крови секунду назад.

Но это невозможно.

Я знаю, что у меня не может быть второй истинной. Олеся разорвала связь, и часть моей силы осталась с ней, а зверь травмирован и предан.

Значит, тут как следует постарались враги. Те, кто хочет, чтобы я никогда не поднял головы.

— Спасибо, что спасли, — говорит она тихо, но не опускает глаз.

Они у нее зеленые, как молодая листва.

Я молчу, потому что если открою рот — сорвусь. А я и так уже натворил дел. Девушка, конечно, в одной упряжке с врагами, но я мог бы и помягче. Испугался, что вопьюсь в нее когтями, вот и устроил аварийное приземление.

— Вы из приложения? — Она нервно сжимает одной рукой сумку, а другой — перцовый баллончик.

— Нет.

Пусть не думают, что я попался на их уловку.

— Но он сказал… — Девушка растерянно оборачивается к Ефу.

— Он ошибся, — отрезаю я, строго смотря на своего помощника.

Еф закатывает единственный глаз, но я игнорирую его.

Девушка заправляет выбившуюся прядь за ухо. Милый жест. Какого цвета у нее волосы? Русые? В полутьме не понять их оттенок.

Хвост, за который держал ее актеришка, съехал набок. Стоит вспомнить этого отморозка, как такая злость берет, что начинают ныть от сжатия челюсти.

— Тогда зачем вы меня спасли? — неожиданно спрашивает она.

Вот еще одно доказательство, что она засланный казачок. Просто так не отстает, не убегает, а крутится у меня перед носом. Напшикалась дрянью, чтобы меня околдовать, и ищет способ подобраться ближе.

— Согласен. Не должен был этого делать, — бросаю я.

Я должен был приехать, убедиться, что это ловушка, и уйти. Но ее крик…

— Я просто проходил мимо, — добавляю сквозь зубы.

— И решили помочь незнакомке? — зачем-то уточняет она, пристально глядя мне в глаза.

Я молча смотрю в ее маленькое лицо. И почему она работает на всякий сброд? Нужны деньги? Одета просто, но это может быть для образа, чтобы я проникся.

И тут она припечатывает меня упреком:

— А потом бросили меня на асфальт.

Та еще штучка.

Я не понимаю, что со мной происходит. Почему мой зверь, который уже годы спит, глухо рычит при виде нее? Почему я чувствую ее запах даже сейчас, когда она в трех шагах от меня?

Это сводит меня с ума. Мои рецепторы как взбесились. Мне хочется подойти, потрогать, понюхать, а потом…

— Еф, у нас есть нейтрализатор? — спрашиваю, стараясь как можно меньше дышать.

— Валяется в бардачке.

— Неси.

А сам обращаюсь к девушке:

— Едем.

Она отступает на два шага назад, рука с баллончиком дергается. Пугаю ее, и от этого волосы на затылке встают дыбом. Зверь бунтует.

— Н-никуда я с вами не поеду. — Она отступает еще на шаг.

Я стараюсь мягко пояснить:

— Твой бывший — полный придурок. Он вернется.

Конечно, никто не собирается так легко его отпускать, но ей это знать необязательно. Мне просто нужен предлог спокойно доехать до клана.

— Я справлюсь. — Он делает еще один шаг назад.

Зверь рвется к ней, и мне это ох как не нравится. Где же Еф с нейтрализатором?

— Нет.

— Это моя жизнь.

— А сейчас ты — моя ответственность.

— Что? — Она морщит нос и лоб, при этом все равно остается милой.

Я не понимаю, почему вообще ей что-то объясняю. Она работает с моими врагами, а я забочусь о том, чтобы она сильно не перепугалась и думала, что это для ее пользы?

Чем я занимаюсь?

Еф появляется с нейтрализатором и кашляет в кулак:

— Глава, может, не так резко с парой-то…

Я бросаю на него взгляд, и он замолкает.

Алиса наставляет на меня перцовый баллончик.

— Я не пойду с вами.

— Тогда я тебя понесу.

Она бледнеет.

— Вы что, угрожаете мне?

— Констатирую факт.

Я вижу, как она переводит взгляд на Ефа, ища поддержки. Он пожимает плечами.

— Лучше не спорить с парой.

Да вот же идиот! Не пара мы.

— Вы оба ненормальные! — Она собирается нажать на кнопку, но за секунду до этого я взваливаю ее на плечо, баллончик падает на землю.

— Еф, обработай ее. Дышать не могу. — Я иду к машине и на ходу бросаю команду.

Девушка бултыхается, а после моих слов застывает в шоке. Я слышу, как она принюхивается к себе.

Глава 8

Алиса

Я что, настолько отвратительно пропахла кухней, что меня нужно продезинфицировать?

Незнакомец несет меня на плече, как мешок с картошкой, а в голове пульсирует одна мысль: «Вот я влипла!»

— Спасите! — Пытаюсь вырваться, но его рука, обхватившая мои ноги, подобна стальному обручу.

— Тихо, — буднично говорит он, будто обсуждает погоду.

— Помогите! — Я сжимаю кулаки и бью его со всей силы по спине, но он даже не вздрагивает.

Его мышцы под курткой твердые, как камень.

Вокруг никого, кто бы смог меня спасти. В голове тут же появляются варианты, куда меня везут. Хотят продать в рабство? Пустить на органы?

— Я тебя не обижу. Поговорим только, и все.

— Здесь поговорим!

Он подходит к черному внедорожнику, открывает дверь и буквально запихивает меня внутрь. Я тут же кидаюсь к другой двери, но она заблокирована.

Он садится рядом, принюхивается и протягивает руку в открытую дверь:

— Нейтрализатор.

И еще раз распрыскивает на меня нечто непонятное. Я замираю, потом принюхиваюсь к коже на руке — ничем не пахнет. Осматриваю кожные покровы. Вроде сыпи никакой не видно.

— Да что вы творите? — Я тяжело дышу, смотрю на него, сидящего рядом, и просто бешусь от его титанического спокойствия.

— Кто тебя послал? — вдруг спрашивает он, и я замираю от удивления.

— Что? — переспрашиваю я.

— Кто. Тебя. Послал? — Незнакомец чеканит слова. — Лисы? Бродячие? Волки? Медведи?.. Гибриды?

«Послал»? Он сумасшедший. А если нет, то это, должно быть, какое-то название банд?

— Подождите. Я вам очень благодарна за спасение, но что произошло дальше… Я совершенно не понимаю. — Мотаю головой, пытаясь говорить спокойно и рассудительно, чтобы спастись. — Вы меня в чем-то подозреваете, так? Или это из-за дурацкого «Доборотня»?

Незнакомец медленно поворачивает ко мне голову и больше губами, чем голосом, говорит:

— Бинго!

— Так и знала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке! — Я стучу себя по ноге. — Но я же все удалила. Мне уже не нужна была помощь.

— Угу, — скептически выдает он, не разжимая рта и глядя вперед.

А там на водительское место уже садится Еф, заводит машину и тут же трогается с места.

И тут герой открывает окно и поворачивается к нему так, словно ему невозможно дышать.

— Я не пахну! — говорю, хотя сама уже не так уверена в этом.

После смены в ресторане от меня действительно может разить жареным луком и специями, но чтобы вот так… «Дышать не могу» — серьезно⁈

— Это не ты. — Он поворачивается ко мне, и в его глазах что-то дикое, звериное.

— Я весь день на кухне…

— Не так. — Он резко выдыхает. — Ты пахнешь…

Его руки на коленях сжимаются в кулаки, белые костяшки пальцев проступают через натянутую кожу. У меня по спине бегут мурашки.

Он замолкает и резко отворачивается к окну, оставляя меня в полном недоумении.

Как я пахну?

Он очень странный. Может, шизофреник? Или еще что?

Нужно отсюда выбираться.

— Тогда что вы делаете? Куда меня везете? — отвлекаю я разговором, а сама лезу в сумочку за телефоном.

Наберу телефон экстренной службы.

Моя рука нащупывает заветный корпус в сумке, но прежде, чем я успеваю достать мобильник, незнакомец резко поворачивается и хватает меня за запястье.

Глядя прямо в глаза, забирает телефон и выкидывает его в открытое окно.

— Эй!

А он вдруг как рыкнет на меня:

— Я же сказал: не обижу! Расслабься и не паникуй. Ответишь на несколько вопросов честно — уже через два часа будешь дома в целости и сохранности.

Его голос низкий, рычащий, но в нем столько уверенности, что я замираю.

Несколько секунд мы едем в полной тишине, пока я собираюсь с мыслями. И когда я наконец решаюсь, то поворачиваюсь к герою-похитителю:

— Спрашивайте.

— Не здесь. — Он повернут к открытому окну, дышит через раз.

— Почему?

— Сначала ты смоешь с себя все, что нанесла.

Я как можно незаметней нюхаю свою футболку. Странно. Чем же я так противно для него пахну?

Когда мы подъезжаем к Дворцу спорта на окраине города, я снова напрягаюсь.

— Слышала, здание выкупила частная охранная фирма.

Вижу, как глаза незнакомца сужаются, он кивает, но я почему-то ему не верю. Он словно усмехается над шуткой.

Автоматические ворота отъезжают, и мы оказываемся на территории большой парковки. Едем не к центральному входу, а огибаем большое здание сбоку.

Нет, я все-таки дурочка. Мужики везут меня неизвестно куда непонятно зачем, а я сижу. Надо бежать при первой же возможности.

Я осматриваю все, что есть в машине и что можно использовать как оружие.

М-да, негусто. Ежедневником я разве что чуть поколотить могу — меня он точно не спасет. Бутылка воды? Разве что смогу ее использовать как одноразовый снаряд.

Мы поворачиваем, и я вижу у заднего входа припаркованную машину, из которой вытаскивают Никиту. И тут меня осеняет.

— Мой бывший вам что-то задолжал, да? — спрашиваю я, но незнакомец даже не поворачивается ко мне.

Машина останавливается. Герой-похититель открывает свою дверь, выходит из машины раньше шофера и открывает мою.

— Выходи, — бросает он.

А я быстро пересаживаюсь на его место, открываю дверь и выбегаю по другую сторону от машины.

Глава 9

Я несусь вперед что есть мочи — не оглядываюсь, не верчу головой по сторонам. Знаю, что моя свобода и плен могут разниться на секунду.

Добраться бы до вон того дерева, там можно перемахнуть через забор!

В голове стучит страх и какой-то азарт: смогу сбежать или нет?

Но я не успеваю пробежать и семи метров, как подлетаю над землей. Ноги болтаются в воздухе, а вокруг талии сжимаются крепкие руки.

Я оказываюсь поднята над землей тем самым привлекательным незнакомцем, с которым ехала в машине. Мужчина несет меня под мышкой как двухлетнего ребенка, легко и непринужденно двигаясь в сторону служебного входа в здание.

— Спасите! — кричу я, но перед нами распахивают дверь, и я едва ударяюсь ногами. — Ой! — кричу громко, чтобы посмотреть его реакцию на мою боль.

Если совсем отбитый, то даже внимания не обратит. Вот тогда точно караул.

— Прости, — говорит он, тут же ставит меня на ноги, поворачивается к Ефу и распоряжается: — Организуй ей комнату и позови Эмму. Пусть проследит, чтобы она помылась. Нейтрализатор не работает.

Он поворачивается в сторону длинного коридора.

ЧТО⁈ Что-что?

Он явно собирается уходить и оставить меня после такого гениального плана?

— Простите, уважаемый! Не знаю, как вас там по имени… — Я скрещиваю руки на груди.

— Александр.

— Так вот, Александр… Вы, если мне не изменяет память, хотели поговорить.

Александр даже не оборачивается на меня.

— Тебе нужно помыться, — бросает он и уходит.

Нет, ну это совершенно возмутительно! Мало того, что каким-то спреем обработали, так еще и в душ отправляют. Словно меня на вокзале с картонки соскребли, блох стряхнули и хотят облагородить.

Я стою посреди коридора с возмущенно открытым ртом до того момента, пока Александр не скрывается за поворотом.

— Он шутит? — с надеждой спрашиваю у Ефа.

Он смотрит на меня с сочувствием, что удивительно.

— Алиса… — Еф обращается ко мне, и я вздрагиваю.

Откуда он знает мое имя? Я точно его не называла.

— Наш глава вас не обидит. Если просит помыться — сделайте это, пожалуйста. Он… очень чувствителен к запахам.

Я смотрю на Ефа, потом еще на двух здоровых ребят за его плечами. Они как-то одновременно и весьма неловко растягивают губы в широкой улыбке.

— Бессмыслица какая-то, — бормочу я.

Еф показывает мне жестом, чтобы я следовала за ним. За спиной замирают двое амбалов, они все еще продолжают пугающе широко улыбаться.

Я нервно вздыхаю и иду за Ефом.

— Он что, чистоплотный маньяк? Бандит-педант? Ну не могу я так неприятно пахнуть, чтобы желать меня постирать с хлоркой.

Еф смеется и поворачивает голову, чуть замедляется:

— Возможно, вы, наоборот, слишком сладко для него пахнете.

— Сладко? Как варенье? Или… — прерываю я сама себя.

Да нет! Еф же не мог иметь в виду, что я привлекательно для Александра пахну? Он бы не фыркал тогда, не тер нос рукой, не дышал бы в окошко.

Бред какой-то. Может, я заснула на работе в подсобке и мне снится весь этот дурдом?

Еф лишь с пониманием усмехается в ответ на мои предположения. А я не могу отделаться от странного ощущения, что ко мне эти здоровяки относятся с уважением.

Более того, я ни одного похотливого взгляда в свою сторону не заметила. Вообще, ниже лица взгляды ребят не опускаются, словно там стоит невидимый блок. И держатся от меня на почтительном расстоянии.

Да что же это такое?

— Добро пожаловать! — встречает меня у одной из дверей невысокая брюнетка с узкими плечами и внушительными бедрами.

Она улыбается словно девушки на ресепшене — официально и дружелюбно. Так пленниц не встречают.

— Я Эмма. А ты та самая пара из «Доборотня»? — Девушка равняется со мной и идет рядом.

Снова этот «Доборотень». И что значит «пара»?

Я ловлю предупредительный взгляд Ефа на Эмму, и он кашляет в кулак.

— Эмма, доверяю Алису тебе.

Они обмениваются долгими взглядами, и она медленно кивает.

Эмма открывает дверь за спиной и показывает рукой:

— Проходите. Это ваша комната.

Я заглядываю с порога внутрь. Первое, что бросается в глаза: тут нет окна. В остальном же обычный гостиничный номер, если не знать, где он находится.

— Душ там. Полотенца в шкафу. Там же есть несколько комплектов разной удобной одежды. Посмотрите, что подойдет. — Эмма показывает комнату, а я не спешу заходить внутрь.

— Вы голодны? — Эмма смотрит на меня с улыбкой.

Я отрицательно мотаю головой, оборачиваюсь на Ефа, который замер в коридоре, ожидая, когда я зайду. Чуть поодаль два здоровяка все так же на посту, чтобы не допустить моего побега.

Я набираю полную грудь воздуха и вхожу в комнату. Эмма быстро прощается, и я жду, что за ней щелкнет замок, но этого не происходит. Поворачивающаяся ручка есть с моей стороны.

Я медленно приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. По обе стороны от проема стоят те два здоровяка и снова начинают растягивать губы в улыбке.

Бах! Я закрываю дверь.

Щелк! Поворачиваю ключ.

И медленно осматриваюсь.

Глава 10

Я остаюсь одна в комнате, и первое, что делаю, — это проверяю дверь. Запирается, и это уже маленькое счастье!

Комнату, в которой я оказалась, можно назвать даже просторной. С двухместной кроватью, письменным столом и даже мини-холодильником. На столе свежие фрукты, янтарная вазочка с местными марципанами и бутылка воды. На холодильнике яркими пачками красуются разнообразные мюсли. Внутри же холодильника ждут своего часа молоко, газировка и квас.

Квас?

Странный набор, но ладно.

— Ну, хоть не в подвал бросили, — бормочу я себе под нос.

А потом поднимаю голову к потолку и внимательно осматриваю его периметр и люстру на предмет камеры. Не видно, но это еще ничего не значит. Прохожусь по номеру, кручу в руках предметы интерьера, заглядываю за изголовье кровати, под стол.

Кажется, что чисто, но расслабляться рано. Я подхожу к шкафу и открываю его. На полках сложены несколько комплектов спортивной одежды, при этом помечены размеры и пол — «М» или «Ж». В выдвижных ящиках шкафа так же по полу и по размеру разложено новое нижнее белье с бирками. И если трусы есть разных моделей, то бюстгальтеры исключительно спортивного плана, как короткие топы.

Они тут что, готовы к пленным любого пола и размера?

Мое исследование продолжается в ванной, где я внимательно проверяю душевую кабину на предмет камер. В глаза бросается стильная раковина, а средства гигиены и для умывания, одноразовые бритвенные станки и вовсе ставят в тупик. На змеевике висят белоснежные полотенца.

Здесь пахнет свежестью и чем-то древесным. Непохоже, что тут редко живут.

Я кошусь на душ — принять или нет?

Во-первых, после смены в ресторане это не помешает. Во-вторых, если Александр так настаивает — значит, у него есть причина. В-третьих, меня отсюда, похоже, грязной девочкой не выпустят.

Может, и правда у него супернюх или что еще?

Я закрываюсь в туалетной комнате, снимаю с себя одежду и встаю под струи теплой воды. Она смывает усталость, но не тревогу. Я моюсь быстро, потому что все время боюсь, что дверь сейчас распахнется.

Что они хотят? Почему меня держат? Почему этот Александр так странно себя ведет?

Мою голову, потому что волосы мгновенно цепляют все запахи. Шампунь тут приятный — пахнет едва уловимо, ненавязчиво, но при этом оставляет тонкий шлейф свежести.

Я выхожу из душа, наскоро вытираюсь полотенцем и тянусь к своей одежде.

Стоп. Он все время твердил, что я пахну. На одежде точно сохранился запах кухни. И как бы мне ни было неприятно надевать казенную одежду, похоже, придется.

Может, у него болезнь какая? Или отклонение? Похоже, все, чтобы поговорить с ним, должны пройти через помывку и переодевания. Тут же вон сколько разноразмерной и разнополой одежды.

Я выхожу в полотенце в комнату, кошусь на дверь — она по-прежнему закрыта. Достаю из шкафа один из спортивных комплектов — серые спортивные штаны и свободную футболку. Выбираю комплект белья по размеру. Быстро одеваюсь.

Где-то я видела фен…

Точно, в ванной висит.

Я сушу волосы, и стоит мне закончить, как сразу раздается стук в дверь.

— Алиса? — слышу голос Эммы.

Откладываю фен, но не спешу открывать. Вся сразу напрягаюсь перед неизвестностью.

— Можешь открыть? Никто тебя не тронет.

— А что, если не открою? — Я подхожу к двери.

Это маленькая проверка с моей стороны на вшивость. Психанут — все с ними ясно.

— Тогда мы подождем, — на удивление терпеливо отвечает Эмма.

— Пока не соглашусь выйти? — предполагаю я.

— Пока Александр не прикажет выломать дверь.

Ого! То-то слишком сказочно шел разговор. Вот это уже больше похоже на правду.

Я вздыхаю, поворачиваю ключ и открываю. Эмма стоит на пороге, за ней — те же двое охранников. Она окидывает меня взглядом с ног до головы, задерживается на распущенных волосах и втягивает носом воздух.

— Я вам тоже противно пахла?

Она отрицательно мотает головой. Двое здоровяков за ее спиной старательно отводят от меня глаза.

— Ты готова поговорить с главой? — Эмма натягивает дружелюбную улыбку.

— А у меня есть выбор? — Я даже не пытаюсь показать, что мне тут что-то нравится.

— Нет, — со смешком выдает Эмма, как-то загадочно на меня посматривая. — Идем. Кажется, главу ждет большой сюрприз.

Глава 11

Александр

Я залпом выпиваю стакан ледяной воды, стоит ей только войти в кабинет. Грызу лед, потому что иначе буду, как один знакомый товарищ медолис, грызть стол.

Она пахнет еще ярче. Да твою ж маму!

Волосы распущены, струятся по плечам золотыми волнами при свете люстры. Еще и смотрит так невинно и испуганно.

Да вашу баржу!

Зверь подрывает меня с кресла, и я оказываюсь рядом с ней. Бью ладонью по все еще открытой двери и захлопываю ее перед носом Эммы.

Мы с ней наедине, и животная половина довольно порыкивает.

— Алис-с-са, — растягиваю я, глядя в огромные зеленые глаза.

Горло спазмирует. Зверь бесится внутри, сходит с ума. Ее запах густым дурманом проникает прямо в мозг.

Сумочку Алиса забыла в машине, а Эмма должна была следить через зеркала, чтобы она ничем себя не обработала. Тогда почему она пахнет еще сильнее?

Почему я не могу отвести от нее глаза?

Мне хочется рассмотреть все — персиковую кожу, блестящие волосы, кукольные губы.

Губы… Я несколько секунд просто не могу оторвать от них взгляд, особенно когда они едва приоткрываются.

На них нет ни помады, ни блеска. В них хочется впиться поцелуем, и я едва держу себя в руках, чтобы не попробовать ее на вкус.

Буквально заставляю себя поднять взгляд к ее глазам и сглатываю комок в горле. Такая красивая!

В голове пустота. Белый шум. Руки-ноги словно не двигаются.

— М-м-м, Александр… — Ее растерянный шепот запускает что-то в моей голове, но явно не мозги.

Я чувствую, как близок зверь. Зрение резко обостряется — каждая ее ресничка, каждая веснушка видны так четко, будто через микроскоп.

— Ты… — Голос звучит хрипло, почти звериным рыком.

Я не знаю, что хочу сказать. Хочу вжать ее тело в свое, запутаться рукой в ее волосах, поцеловать, а потом…

Встряхиваю головой, пытаясь сбросить наваждение, но оно держит меня за горло. Состояние, не похожее ни на что — ни на опьянение, ни на похоть. Лучшее определение, которое его описывает: я как околдован.

И кто-то над этим очень хорошо постарался.

Алиса замирает, прижавшись спиной к двери. Ее сердце бьется так громко, что я слышу его даже сквозь свист крови в собственных ушах.

Черт! Зачем я опустил взгляд на грудь? Тело мгновенно отреагировало.

— Вы… ваши глаза… — шепчет Алиса.

Знала бы ты, что происходит ниже моих глаз, девочка, бежала бы к своему отправителю что есть мочи.

Мне нужно выгнать ее, чтобы вернуть себе контроль, но все, на что меня хватает сейчас, — это не наброситься на нее.

— Кто тебя послал? Леон?

У него хватит ума изобрести средство, способное свести с ума.

Я наклоняюсь к Алисе ближе, вдыхаю запах волос и чувствую, как все мышцы расслабляются от аромата девушки.

Он необъясним. Его невозможно описать запахом ни одного фрукта, цветка или предмета. Она пахнет совершенно особенно. Так, что хочется вдыхать снова и снова.

Я ловлю рукой золотистую прядь, провожу шелк волос между пальцами и накручиваю на указательный, потому что Алиса отстраняется.

— Т-ш-ш. — Я не хочу, чтобы она убегала.

Алиса смотрит абсолютно растерянно.

— Н-никто меня не посылал.

Девочка может быть мало замешана в этом, а может быть по самое горло. Вот по это привлекательное горло…

Я провожу другой рукой по ее шее, она вздрагивает, вжимает голову в плечи.

Она уже заключена в ловушку между мной и дверью. Ее запах становится настолько сильным, что я обнаруживаю себя в мгновении до поцелуя.

И ровно в этот момент мне прилетает удар по голени. Я морщу нос и укоризненно смотрю на удивленную девушку.

Не такой реакции она ожидала. И это вызывает у меня ухмылку.

И тут она сжимает кулаки, чуть подается головой назад, и я успеваю отпрянуть в последний момент. Еще чуть-чуть — и я получил бы удар в нос ее хорошеньким лобиком.

Эта крошка осмелилась атаковать меня — альфу западной стаи. Оборотня.

Она точно не знает, кто я, иначе бы ни за что не посмела такое провернуть. Более того, она вряд ли подозревает, что связалась со сверхами.

— Хороший удар. Но лучше бы так приложила парнишку, с которым разыгрывала сцену. Возможно, я тогда бы поверил.

— Поверил во что? — Она глубоко дышит, так, что ее грудь то поднимается, то опускается.

Сжатые кулаки говорят о том, что она все еще готова защищаться.

— Что ты не в курсе, чьей парой напросилась быть.

Алиса несколько раз моргает, ее кулаки разжимаются. Она удивленно смотрит мне в лицо. Я же смотрю в ответ.

Какие губы. Какие глаза. Какой вздернутый носик.

Она такая хорошенькая!

Мне так кажется из-за запаха или она сама симпатичная? Надо спросить у ребят.

Я дотрагиваюсь до ее щеки, и она тут же отстраняется. Зверь рычит от недовольства так, что у меня в груди вибрирует.

Мне бы оттолкнуться от стены, сесть за рабочий стол, открыть окна настежь и допросить ее, но я не хочу. Хоть за штаны меня оттаскивать будут — с места не сдвинусь.

— Расскажи мне, чем ты занималась последний месяц, — шепчу я прямо в ее губы.

Она прижимается головой к двери и отворачивается, но дальше бежать некуда — она в ловушке моих рук. Ее прядь волос до сих пор накручена на мой палец. И это доставляет мне какое-то странное удовольствие.

— Работала.

— На кого?

— На Дениса Андреевича, владельца ресторана «Баолт». Официально, по трудовой, поваром, — зачем-то добавляет она.

При встрече она и правда пахла маслом, мясом и специями, помимо того самого притягательного аромата.

— И кто тебя надоумил заполнить анкету «Доборотня»?

— Вика, наша официантка.

Я тут же напрягаюсь. Вот и ниточка. Конечно, если Алиса не врет и начала выдавать подельников.

— Сколько тебе заплатили? Я дам в десять раз больше.

Алиса смотрит на меня и хлопает глазами:

— Вы спрашиваете, сколько мне заплатили в этом месяце?

— Так ты еще и не один месяц на них работаешь?

Я усмехаюсь. Вот и раскалывается крепкий орешек.

Глава 12

Алиса

Я едва дышу.

Спиной ощущаю прохладную твердь двери, а спереди чувствую жар, идущий от Александра.

Он словно пульсирует энергией, и она отзывается во мне странным трепетом в груди.

Помню, как-то родители ругались в маленькой комнате за закрытой дверью. Кричали друг на друга до дрожи стен, а потом вышли, помирившись. Так в той комнате такая парилка была после них, что все стекла покрыл конденсат. Вот тогда я поняла, насколько человек способен вырабатывать энергию и тепло при сильных эмоциях.

И сейчас Александр просто их источает.

Я даже чувствую его запах. Это не духи, не пот, а что-то более глубокое, словно запах леса после грозы. Александр окутывает им меня, околдовывает. С каждым вдохом я хочу повторить глубже, придвинуться чуть ближе и наполнить его запахом легкие.

Никогда такого не испытывала, и от этого немного стеснительно за себя.

Да что такое со мной?

И этот запах действует на меня странно — то успокаивает, то заставляет сердце колотиться в бешеном темпе, то парализует, то пугает так, что я два раза замахиваюсь. Один раз даже попадаю.

А еще… Александр оказывается совсем другим, чем показался мне на улице. Там он виделся мне отстраненным, а сейчас все женское во мне буквально считывает опасность и его дикую привлекательность.

Голубые глаза, что на улице горели холодным огнем газовой горелки, превратились в два синих солнца. Наверное, просто световой эффект, но он меня завораживает.

Вообще, он очень красивый мужчина. Резкие, словно резные черты лица. твердость взгляда и какая-то жутко притягательная холодность натуры. Все это создает поразительный контраст, от которого у меня подгибаются колени.

Он шепчет на ухо — у меня бегут мурашки.

Он говорит у губ — и я не знаю, чего больше хочу: чтобы поцеловал или куснуть, чтобы больше не приближался.

Когда его пальцы касаются моей шеи, кожа вспыхивает, словно обожженная, а потом по телу прокатывается волна странного удовольствия.

И это пугает меня до чертиков.

Его ладонь шершавая, словно он много работает руками, и этот факт почему-то откликается во мне удовольствием.

Пугающим удовольствием.

Он меня спас и украл.

Он поймал и сам же уронил.

Он зажал меня между собой и дверью, а сам допрашивает.

Его дыхание касается шеи, и живот странно сжимается. Никто раньше со мной так себя не вел.

Как часто я, смотря мелодраму, кричала героине, что она тупит. А сама?

Нет, я, конечно, попыталась бороться, но, когда Александр зажимает меня в ловушку рук, такой большой и напористый, я совершенно теряюсь.

Он больше и сильнее меня. Я и так ему двинула по ноге, а от удара в голову он увернулся.

Создается ощущение, что он может свернуть меня в рогалик, а я и вякнуть не успею. Более того, у меня складывается впечатление, что я своими действиями только раздразнила зверя.

Да, зверя, и никак иначе. Он словно весь превращается в охотничий инстинкт. А я совсем не хочу оказаться в позиции принуждения.

Поэтому, когда он начинает задавать вопросы, я цепляюсь за возможность немного охладить этот жар, идущий от его тела.

Я отвечаю даже тогда, когда он между вопросами нюхает меня, словно… словно зверь!

— Я получила за прошлый месяц шестьдесят шесть тысяч.

— В какой валюте? — Он опускает голову к моему плечу.

Он что там делает?

— В рублях, конечно.

Александр резко поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— В рублях? Шестьдесят тысяч?

— Шестьдесят шесть, — поправляю я.

Уголок его губ дергается. Я не пойму, он психует или смеется? Какая это эмоция? По глазам не понять, они все еще горят синими солнцами.

— Ты меня за дурака держишь? Хочешь сказать, что пошла на это за такие копейки?

Этот вопрос словно выставляет меня в январский мороз.

— Нормальная зарплата. Средняя. У нас тут все так получают.

Второй уголок губ Александра ползет вверх, а глаза сужаются в опасные щелки.

— Зарплата? Все? Ты сейчас о чем?

— О своей работе поваром.

— А я спрашиваю про анкету. — Александр упирается двумя руками в дверь по обеим сторонам от меня и опускает голову.

Кожей чувствую — он теряет терпение, дышит глубоко и медленно.

Я слышу удары своего сердца.

Лицо Александра так близко, что я различаю каждый волосок, каждую темную ресницу. А когда он поднимает взгляд — голубые всполохи в глазах.

— Анкета? Я же уже все сказала. Я ее тут же удалила.

Неожиданно рука Александра оказывается на моей шее, и он целует меня. Страстно, глубоко, так, словно мы любовники, которые долго не видели друг друга.

Глава 13

Это не поцелуй — это захват, утверждение власти над моим телом и моей волей.

Его губы сминают мои с такой силой, что я чувствую на языке привкус крови — то ли он прикусывает мне губу, то ли я сама раню себя от неожиданности, то ли еще что. Его язык грубо вторгается в мой рот. Он не ласкает, а исследует, завоевывает, словно пытается найти спрятанный ответ на какой-то свой безумный вопрос.

Я замираю, парализованная шоком и той чисто животной силой, что исходит от него волнами. Весь мир сплющивается, сужается до размеров этого кабинета. До давящей жары его тела, впивающейся в меня даже сквозь одежду. До ошеломляющего, противоречивого вкуса — прохладной мяты и чего-то глубокого, дикого, первозданного, что является его частью. Таким вкусом может пахнуть ураган или удар молнии в сосну.

Сердце выскакивает из груди, бешено колотясь где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

Я перестаю дышать. Не могу сделать вдох, легкие отказываются слушаться.

Где-то в глубине сознания, словно из-под толстого слоя ваты, доносится отчаянный сигнал мозга: «Сопротивляйся! Оттолкни! Укуси!»

Но мое тело становится предателем. По спине, вопреки всему, бегут не мурашки страха, а волны странного, густого расслабления, будто меня окунают в теплую воду. А внизу живота, наоборот, закручивается тугой, горячий и постыдный вихрь. Это так неправильно, так унизительно — реагировать на насилие пробуждением.

«Он же незнакомец! Маньяк! Похититель!» — кричит внутри меня голос разума.

Я собираю всю свою волю в кулак — в буквальном смысле. Мои пальцы сжимаются, и я начинаю молотить ими по его груди, по непробиваемым мышцам плеч.

Это как биться о скалу. Я пытаюсь отвернуть голову, чтобы разорвать этот жгучий, одурманивающий контакт, но его ладонь, огромная и сильная, крепко держит мой затылок, не давая мне ни малейшего шанса на отступление.

Он отрывается так же внезапно, как и начал. Его дыхание тяжелое и хриплое, грудь вздымается. Но в его глазах нет и намека на страсть или упоение. Они пылают холодным яростным огнем. В них читается свирепое недоумение, злость и какая-то первобытная ярость. Он словно ставит жестокий эксперимент и получает результат, который не просто удивляет его, а взрывает изнутри.

— Черт, — выдыхает он хрипло, отступая на шаг и проводя рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу.

Его голос звучит надтреснуто:

— Твою мать…

Я прислоняюсь затылком к прохладной деревянной двери, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Губы горят, распухают и пульсируют, будто обожженные.

— Вы… вы с ума сошли? — шепчу я, и мой голос дрожит ровно так же, как подкашиваются колени.

Он смотрит на меня, но не как на девушку, которую только что страстно целовал, а как на неразрешимую загадку. С тем же самым отвращением, с которым отворачивался в машине к открытой форточке.

Меня задевает, колет это. Я с силой провожу тыльной стороной ладони по губам, демонстративно стирая его след, его вкус. Пытаюсь стереть и память о предательской реакции собственного тела.

Вру, конечно. Но он-то не должен этого знать.

Внезапно он резко, почти срываясь с места, разворачивается. С низким звериным рычанием, исходящим из самой глубины груди, опрокидывает рукой огромный стеллаж с папками. Тот с грохотом рушится на пол, разбрасывая бумаги веером.

И вот он уже у массивного дубового стола, упирается в него руками, и из его горла вырывается еще один приглушенный, сдавленный рык — звук загнанного в угол яростного зверя.

В голове у меня звучит отборный, многоэтажный мат моего отца — тот, что он выдал, когда уронил молоток себе на ногу. Я никогда не думала, что повторю эти слова, но не нашла бы других, которые точнее отражали бы мое текущее состояние.

Я нащупываю позади себя ручку, надавливаю на нее всем весом и буквально вываливаюсь в коридор, тут же разворачиваюсь и напираю спиной на створку, словно могу удержать его силой в кабинете.

Наивная! Он вдвое больше и, несомненно, вдесятеро сильнее меня.

Но в обоих концах длинного коридора стоят его люди, а прямо напротив, прислонившись к стене, застывает Эмма с двумя безразмерными здоровяками.

Я останавливаю на них растерянный взгляд. Бежать? Куда?

Губы пылают, сердце колотится где-то в ушах, заглушая все другие звуки, а в памяти стоит тот жуткий, нечеловеческий рык.

Эмма и охранники смотрят на меня с нескрываемым жутковатым интересом. Я чувствую, как горит все лицо — наверное, я алее самого спелого помидора.

— Все хорошо? — спрашивает Эмма с наигранной доброжелательностью, будто мы просто случайно встретились у лифта.

Они прекрасно слышали грохот и рыки. По их напряженным позам и слишком отстраненным взглядам это прекрасно видно. Теперь они словно каждым мускулом настороже.

Я лишь бессильно мотаю головой в ответ, не в силах выдавить из пересохшего горла ни звука.

Что это вообще было?

В один момент он допрашивает меня как шпионку, а в следующий набрасывается с поцелуем, который больше похож на попытку меня поглотить.

Неожиданно из-за двери раздается оглушительный глухой удар — словно кувалда врезается в стену.

Я вздрагиваю и отпрыгиваю от ненадежной защиты двери, прижимаясь спиной к холодной стене напротив.

— Ладно, лучше тебя проводить. — Эмма бросает быстрый оценивающий взгляд на дверь кабинета, и вся ее наигранная легкость испаряется, сменяясь деловой жесткостью. — Еф!

Она зовет очень тихо, и я сомневаюсь, что он услышит. Но не проходит и трех секунд, как из-за угла появляется одноглазый помощник. Он молча подходит и вопросительно смотрит на Эмму.

— Я отведу ее в комнату. А ты… — Она многозначительно кивает на дверь, за которой воцаряется зловещая, взрывоопасная тишина.

Еф молча кивает, его лицо становится каменным и непроницаемым. Он встает в стойку напротив двери, превращаясь в живую одноглазую статую охраны. Я же плетусь за Эммой и постоянно оборачиваюсь на звуки ломающейся мебели и дикого рычания.

Мне нужно бежать. Сию же секунду. Пока этот сумасшедший не передумал и не решил продолжить свой «допрос».

Глава 14

Эмма так быстро идет впереди, что можно сказать — бежит. За моей спиной нарастает грохот из кабинета Александра. У меня создается полное ощущение, что туда впустили стадо бизонов и они сейчас не оставят там камня на камне.

И тут вдруг рык сменяется протяжным воем, от которого я импульсивно пригибаюсь, а Эмма и вовсе распластывается ковриком по полу.

Тут что, держат диких зверей?

Я вижу двух здоровяков, что шли поодаль от нас, и они тоже оказались прижаты к полу.

Я на корточках добираюсь до Эммы и вижу, что ее лицо искажено гримасой боли.

— Что такое? Вам помочь?

Пальцы девушки растопырены, ногти впиваются в пол так, что если бы были когтями — пробили бы дыры.

— Вам больно? Что я могу сделать?

Поворачиваю голову к здоровякам — один из них хватается за голову и поскуливает.

И тут я вижу, как дверь кабинета Александра буквально вылетает и врезается в стену. Разбивается об нее в щепки, и из комнаты выпрыгивает огромный зверь.

У него длинные, как у волка, лапы, но мощные, как у медведя. Тело вытянутое, но не тяжелое, а переливающееся мощными мышцами под темно-серой шерстью.

— Мамочки… — шепчу я.

Зверь мгновенно поворачивает голову и смотрит на меня. Его голубые глаза словно светятся.

— Мама… — Я медленно привстаю, но только делаю шаг, как зверь бежит на меня.

С визгом, исходящим из глубины души, я пускаюсь прочь. Тело словно одновременно немеет и простреливает сотней иголок. Я его чувствую и не ощущаю одновременно. Не знаю, как это описать, но, наверное, именно в таком состоянии и перепрыгивают трехметровые заборы.

Но не успеваю я вырваться из коридора, как чувствую толчок под колени. А в следующую секунду уже несусь на спине зверя, буквально оседлав его.

«Мне конец», — проносится в голове.

Инстинктивно вцепляюсь пальцами в шерстяной загривок, прижимаюсь к спине зверя. Мы несемся по коридорам мимо прижатых к полу людей.

Зверь выносит меня на улицу, а я все еще продолжаю визжать.

Вот тут-то он меня и сбросит, растерзает и закончит мою жизнь. Мне так страшно, но я сделаю все, чтобы ему не было так легко меня съесть.

Я обхватываю его ногами за живот, руками — вокруг горла. Пальцы погружаю поглубже в густую шерсть, прижимаюсь щекой и только тогда замолкаю.

А мы все бежим по парковке, круг за кругом, круг за кругом вокруг Дворца спорта. Дикий страх потихоньку отступает, и я начинаю различать что-то помимо стука сердца в ушах и шерсти под руками — цвета машин, мимо которых мы проносимся, фонари в стороне, Дворец спорта сбоку.

Я начинаю улавливать ритм его бега. Мощные толчки мышц подо мной, ровный, громкий гул его дыхания, которое уже не кажется рычанием ярости, а больше похоже на работу мощного двигателя.

Ветер свистит в ушах, срывая с моих глаз слезы, вызванные не только страхом, но и этой безумной скоростью.

Мы не просто бежим — мы летим. Асфальт сливается в серую ленту, фонари превращаются в сверкающие штрихи. И странное дело — мой визг затихает не только потому, что я прижалась к нему. Он затихает, потому что сменяется чем-то другим. Чувством невероятной, первобытной свободы.

Я несусь на спине урагана. И этот ураган почему-то не хочет меня сбрасывать.

Он бежит так, словно пытается убежать от самого себя, выплеснуть из себя ту ярость, что крушила кабинет. Я лишь крепче вцепляюсь руками и ногами, чувствуя, как напряжение из его мышц постепенно рассеивается в ночном воздухе.

И вдруг его бег замедляется. Рысь становится тяжелой, потом он переходит на шаг, могучие бока ходят ходуном, пар клубится из пасти на холодном воздухе.

Остановившись посреди парковки, он тяжело дышит, и я чувствую, как бьется его огромное сердце где-то под моей щекой. Оно стучит не яростью, а усталостью. Глухой, ровной, почти умиротворяющей дробью.

Я не двигаюсь, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Он стоит, опустив голову, и несколько секунд мы просто так и замираем — зверь и девушка, объятые тишиной ночи.

Удивительно, но я не чувствую угрозы в свою сторону.

Неожиданно зверь резко разворачивается и снова бежит к зданию, но теперь не тем безумным бегом, нет — он точно знает, куда направляется.

Здоровяки уже пришли в себя и замирают у входа, прижавшись к стене. Их глаза круглые, лица вытянуты от удивления. Мимо них мы влетаем в уже знакомый коридор.

Зверь заворачивает на лестницу, преодолевает пролеты в несколько прыжков и заходит на этаж.

Люди не бросаются врассыпную, увидев нас, а повторяют движения, точь-в-точь как те здоровяки снизу: делают вид, что они одно целое со стенами.

Зверь летит на мягких лапах к массивным дверям, таранит их головой и влетает в современные апартаменты. Проносится мимо Г-образного дивана, мимо стеклянного стола с удобными стульями и заворачивает в спальню.

Один прыжок — и мы оказываемся на огромном матрасе, застеленном черным покрывалом, который прогибается под его немалым весом.

Зверь тяжело дышит, но словно специально держит тело так, чтобы не придавить мне ноги. И я медленно разжимаю пальцы, руки и ноги.

Его горячее тело занимает полкровати. От него исходит жар, как от печки, и пахнет ветром, ночным воздухом, мокрой шерстью и… им. Александром. Тем самым запахом леса и грозы, что свел меня с ума в кабинете.

И тут воздух словно вибрирует, искажается. Шерсть под руками двигается, а уже через мгновение я оказываюсь лежащей на спине голого мужчины.

Глава 15

Я ощущаю под щекой его кожу — обжигающе горячую, влажную от пота и ночного бега. Не пробуя, я уверена — она солоноватая на вкус.

Мои пальцы впиваются не в грубую шерсть, а в упругие мощные бицепсы, под которыми играют живые уставшие мускулы.

Подо мной уже не тело зверя, а тело мужчины. Сильное, голое, пахнущее. Мозг, отказывавшийся работать последние несколько минут, прошивает током осознания, ярким и жутким, как удар молнии.

Оборотень!

Слово, существовавшее только в сказках и плохих боевиках, вдруг обрело плоть, кровь и дикий запах. Оно дышало подо мной тяжело и глубоко.

Александр!

Мужчина, который спас меня от Никиты, который потом воротил нос, но выкрал. Который обвинял не пойми в чем, а потом поцеловал.

Оборотень. И только что он прокатил меня на своей спине.

Я отталкиваюсь от него так резко, что кубарем скатываюсь с кровати на пол, ударившись локтем об пол. Боль пронзает руку, но я ей даже рада, ведь она возвращает меня в реальность, отгоняя парализующий ужас.

Александр не двигается. Он лежит на животе, лицом в подушку, одна рука закинута за голову, другая свисает с кровати, пальцы почти касаются пола. Глаза закрыты.

Выглядит он не просто уставшим, а изможденным, выпотрошенным. Словно та разрушительная ярость в кабинете, тот ураган, что крушил мебель, и эта бешеная исцеляющая пробежка выжгли его изнутри дотла.

Но он не спит. Нет, так не дышат во сне — с таким напряжением в каждой прожилке на шее, с таким глухим, прерывистым звуком, вырывающимся из груди. Это просто невозможно.

Я медленно поднимаюсь на ноги, замирая на вдохе. Воздух в спальне густой, насыщенный электричеством опасности и его запахом — теперь уже не лесным, а скорее грозовым, озоновым, с горьковатой ноткой перегретого металла. Я не знаю, чего ждать дальше. Повернется, и в его глазах снова будут два синих безумных солнца? Или…

С ума сойти. Оборотень.

Надо убираться отсюда. Сейчас, сию секунду. Потом, в безопасности, можно будет рвать на себе волосы и переваривать увиденное.

Я пячусь к двери, ведущей в гостиную, не сводя с него глаз. И вдруг Александр издает тот самый звук — низкий, глубокий, идущий из самой грудной клетки рык. Он не громкий, но от него вибрирует воздух, и меня снова парализует на месте.

Я прекрасно помню размеры зверя — с небольшого коня, с лопатками, что ходили подо мной мощными волнами. То, что он при желании переломит меня одним щелчком челюстей, не оставляет сомнений. Поэтому я застываю, врастая в пол ногами.

Стараюсь не смотреть ниже его пояса, переводя взгляд выше — на стрелу позвоночника, утопающую в рельефных мышцах спины, на широкие, могущие снести дверь плечи, на бугры бицепсов.

Боже правый! Такие мужчины и правда существуют? Я всегда думала, что это грим, фотошоп и стероиды.

«Нет, не мужчины — оборотни!» — сурово поправляю себя, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

И снова, крадучись, отступаю на шаг.

— Р-р-р-р… — Рык повторяется, на этот раз отдаваясь глухим эхом в моей собственной груди.

Я вздрагиваю.

— Я стою. Стою, — шепчу я.

Кому? Себе, чтобы не расплакаться от переизбытка чувств? Или ему — этому голому, рычащему хищнику на кровати? Не знаю.

Я вообще ничего не понимаю. Еще вчера моей главной проблемой был тухлый стейк и шеф-самодур. Даже назойливый сталкер казался мелкой неприятностью по сравнению с тем, что сейчас разворачивается в спальне непонятного мужчины… существа… альфы.

«Глава» — всплывает обращение людей Александра к нему. Значит, он правда их лидер. Их альфа. А они — стая? Тоже оборотни?

Его… эм-м-м… неприкрытость смущает меня не меньше, чем клыки и когти. Оборотень или нет, но приличия ведь никто не отменял!

Рядом, на спинке кресла, висит его темно-синяя рубашка. Пахнет им — тем самым озоном и дорогим стиральным порошком. Я не дыша сдергиваю ее и, подкравшись, набрасываю на его поясницу. Ткань ложится мягко, и он даже не вздрагивает, лишь мышцы на спине чуть играют под кожей. Словно он только этого и ждал.

Или он и правда заснул?

Ободренная, я делаю еще шаг назад, к свободе.

— Гр-р-р…

Рык повторяется — уже не яростный, а скорее ворчливый, недовольный, как у огромного пса, которому не дают спать.

Я собираю всю свою смелость, всю выдержку, воспитанную годами готовки из объедков, уходом за братьями и сестрами, и угождения капризным гостям.

— Ладно, мистер оборотень, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло от напряжения, — что дальше?

В ответ он молча, с невероятной грацией для такого крупного тела переворачивается на спину и раскидывает руки — те самые, что только что были лапами с когтями, — в стороны, обнажая еще более мощные мышцы груди. Черты его лица, резкие и властные, кажутся на подушке еще более выразительными.

И тут я чувствую запах, снова. Он плывет от Александра волнами, пьянит и дразнит аппетит, словно только что приготовленная лазанья.

Тот самый запах свежести и опасности — леса после грозы. Он окутывает меня, пробуждает предвкушение удовольствия, которого и быть-то не может.

Этот аромат бьет прямиком в мозг, вызывая глупое, иррациональное чувство дежавю. Словно я знала его всегда. Словно он пахнет домом. Таким, каким он должен быть: не тесной квартирой с вечно голодными братьями и сестрами, а чем-то большим, надежным, диким и безопасным одновременно.

Это похоже на вкус из детства, который навсегда закрепляется в мозгу с чем-то позитивным. Как макароны с сахаром. Как звук шуршащих в руках родителей купюр, означающих зарплату и леденец на палочке для каждого из детей.

Вопреки здравому смыслу, мое тело откликается волной мурашек. Предательское тепло разливается внизу живота.

«Он же монстр! Он только что был волком! Он похитил тебя!» — кричит внутренний голос.

«Но он спас от Никиты. И не тронул, когда мог», — шепчет другой, тихий и непрошеный.

«Он шмякнул тебя об асфальт!»

«Там расстояние-то было с палец!»

Я встряхиваю головой, сбрасывая наваждение, прекращая этот сумасшедший внутренний диалог.

Я словно под действием чего-то иррационального, но очень сильного. И только когда я с силой прикусываю нижнюю губу и чувствую боль, она возвращает мне ясность сознания.

Бежать!

Прямо сейчас. Пока он не открыл глаза. Пока этот дурман не затянул меня окончательно.

— Есть, — хрипло издает Александр.

То ли просьба, то ли приказ — непонятно.

Я ожидала от него чего угодно, но только не просьбы его покормить.

Глава 16

Меня словно отбрасывает резким толчком в прошлое, в прокуренную кухню нашего хрущевского детства. В замочной скважине с сухим скрежетом проворачивается ключ, и по глухому уверенному хлопку двери я безошибочно узнаю — с завода пришел отец. Воздух сразу наполняется запахом машинного масла, металлической стружки и усталости.

— Есть! — гремит голос бати с порога. — Голоден как зверь, быка бы съел.

Мама приходила со смены после десяти вечера, поэтому дома были только мы с братьями и сестрами. Ну и, конечно, приготовленный мной ужин.

Младшие тут же начинали накрывать папе на стол, а я — накладывать в тарелку второе. Что-то сытное, недорогое, но приготовленное с душой.

Мы все уже поели, но все равно составляли компанию папе — он так любил. Говорил, что хочет посидеть с детьми, но для нас это было целое испытание.

Все потому, что он сначала молча с аппетитом ел, набросившись на еду, громко чавкая и задумчиво хрустя хлебной корочкой. Потом с противным скрипом ножек по старому паркету отодвигал табурет, внимательно смотрел каждому в глаза и говорил: «А теперь по старшинству рассказывайте о своих успехах».

Я ненавидела этот момент. Это томительное ожидание, пока мы перейдем к последней в очереди — ко мне.

Отец всегда подчеркивал недостатки. Если я получала в школе пять пятерок и одну тройку, он десять минут отчитывал меня за эту тройку, слюнявя палец, перелистывая дневник и ворча, что мне светит только карьера дворника.

Брр! До сих пор мурашки по коже бегут от этих воспоминаний.

И сейчас это хриплое «есть» прозвучало для моего слуха точь-в-точь как тот зов из прошлого — «иди и накрывай на стол». Оно вызвало во мне тот же самый, выдрессированный годами рефлекс — броситься выполнять. И тот же самый, выстраданный потом и слезами протест.

Я уехала оттуда, убежала прочь. И последнее, чего я ожидаю от дикого полуголого оборотня, едва прикрытого в пикантных местах рубашкой, — это что он захочет, чтобы я его накормила.

Еще секунду назад я металась между ужасом и странным предательским влечением, а сейчас застываю в полном ступоре.

Особенно смущает то, что он не открывает глаз, а его грудь, до этого ходившая ходуном, поднимается равномернее и медленнее. Кулаки так плотно сжаты, что вены все вздулись. Тени усталости кругами залегли под глазами. Я помню у себя такие же, когда училась и разрывалась между делами по дому, парами и уроками младших.

Меня колет непрошеный острый укол жалости.

Александр выглядит измотанным, обессиленным до предела и от этого чуть менее опасным. Я даже не отваживаюсь переспросить про эту странную команду «есть», почувствовав в ней какой-то звериный голод, потребность.

— Холодильник. Мясо, — хрипит он, не открывая глаз.

В его голосе звучит тяжелая животная усталость.

Он просит принести поесть? Это я могу, не такая я уж жестокая. Несложно дойти до холодильника и…

Стоп. А оборотни едят сырое или приготовленное мясо?

Я нервно смеюсь, потому что никогда не думала, что в своей жизни всерьез задамся таким вопросом. У меня до сих пор шарики за ролики от увиденного как заехали, так не вернутся на место.

Сейчас кину ему мясо и убегу. Или лучше не кидать, а, пока он без сил, уйти?

Мой взгляд мечется от двери до Александра и обратно. Я очень стараюсь не смотреть на его кубики, но не особо выходит. Развит он физически просто фантастически. Никита рядом с ним даже не стоял.

Но Никита никогда не вызывал во мне таких ярких и противоречивых чувств. И он не был оборотнем.

Я отступаю спиной к двери, не сводя взгляда с Александра, словно он в любой момент может на меня наброситься. А когда прохожу в дверной проем, резко разворачиваюсь и иду на выход, мимо кухни.

Взгляд цепляется за холодильник, и я замедляюсь, а потом и вовсе останавливаюсь. Может, кинуть в него куском мяса и дело с концом?

Он же спас меня от Никиты.

Но он же похитил.

Я что, повар для альфы-оборотня? Нет же! Хотя я неплохо реагирую на экстремальные условия и быстро беру себя в руки, я возмущена.

Буквально на цыпочках пробираюсь к выходу, когда слышу низкий, утробный раскатистый рык из спальни. Я замираю.

Он непредсказуемый и опасный, а еще очень голодный. А папа всегда говорит, что голодный мужик хуже волка. А тут целый оборотень.

Что же делать?

Убегу!

Но я почему-то иду к холодильнику, открываю верхнюю дверцу и замираю.

Боги, сколько же здесь отменного мяса!

Мои профессиональные поварские глаза за секунду оценивают содержимое: идеальные стейки из мраморной говядины, сочная свиная вырезка нежно-розового цвета, пухлые куриные окорочка с деревенской желтой кожей. От всего этого веет сладковатым запахом свежей крови, холодца и чуть уловимым ароматом дорогой выдержки.

Ух! Приготовить это правильно и съесть — предел моих гастрономических мечтаний.

И это действительность холодильника оборотня-альфы. Здесь только лучшие кусочки охлажденного мяса, три десятка яиц и лоток малины.

Малина? О, и квас.

Вот это вкусы у оборотней.

И что из этого ему дать? Вряд ли малинку под руку. Возьму курицу!

Я беру домашнюю худенькую (вангую — очень вкусную) курочку и несу в спальню. Колеблюсь всего секунду, прежде чем кинуть ее в Александра с криком:

— Лови!

Охлажденная курочка летит по дуге и с глухим звуком шлепается ему прямо на грудь.

Глава 17

Курочка лежит на его мощной груди, белая и беззащитная на фоне загорелой кожи. Проходит секунда, другая. Александр не двигается, но желваки на его лице ходят ходуном.

А потом он медленно открывает глаза и смотрит сначала на курицу, затем на меня.

Ой!

— А вы не сырое едите?

Александр медленно прикрывает глаза и держит их закрытыми несколько томительных секунд.

И тут его рука бросается к бывшей пернатой. Пальцы, еще секунду назад казавшиеся просто сильными, сжимают тушку с такой мощью, что хруст ломающихся косточек звучит в тишине комнаты оглушительно громко.

Его челюсти плотно смыкаются, а потом он открывает глаза и смотрит на меня.

Ледяным голосом, чеканя слова, спрашивает:

— Это. Что?

— К-курица, — на всякий случай поясняю я, отступая на шаг.

Ведь хотела бежать, что ж пожалела-то? Похоже, я совершила ошибку.

— Не едите, да? Говядинку предпочитаете? — бормочу, отступая.

Александр швыряет курицу через всю комнату. Она с глухим стуком ударяется о стену и бесформенной массой сползает на пол, оставляя жирный след.

Я невольно сглатываю. Мой профессиональный поварский дух оскорблен до глубины души. Это же была замечательная, свежайшая птица!

Но инстинкт самосохранения кричит, что сейчас не время спорить о порче прекраснейших продуктов.

— Я… я не знаю, что… ест эм… ваш вид! Сырое? Приготовленное? Живое?

Александр привстает на кровати медленно, с какой-то усталой звериной грацией. Рубашка едва прикрывает интимное место. Он голый, опасный и абсолютно не стесняется наготы.

— Мойвид ? — Он косо усмехается, кулаки сминают покрывало на кровати. — Ты идеально играешь свою роль, отдаю тебе должное. Ни одной фальшивой ноты. Испуг, неведение, этот взгляд жертвы. Браво.

— Я не играю!

Он смотрит так, что вижу — не верит. Просто у него сейчас реально нет сил спорить. Его хватает на одно:

— Раз повар — накорми. Конечно, если вообще умеешь готовить мясо.

Это звучит как вызов и задевает все мои кнопочки!

— Я тебя удивлю. Из хороших продуктов несложно готовить.

Он замирает, изучая мое лицо. Его взгляд скользит по моему лицу, и в его глазах мелькает что-то сложное, почти человеческое.

Не жалость. Нет. Скорее любопытство. Как у ученого, наблюдающего за интересной реакцией в пробирке.

— И открой окна, — морщит он нос, откидываясь на кровать и закрывая глаза, словно потратил последние силы.

— Снова воняю? — Я фыркаю и складываю руки на груди. — Вот и нюхайте, если хотите, чтобы я готовила. В конце концов, у вас тут полно людей, точнее нелюдей. Кто-нибудь да накормит.

— Они не должны видеть меня в таком виде. — Он смотрит на меня из-под ресниц.

А я, значит, могу его таким видеть? Как же сказ о вонючке-лгунье? Передумал или я чего-то не понимаю?

— Я приготовлю и поеду домой, — ставлю его в известность заранее.

Александр молчит.

— Принимаю молчание за согласие. — Я пожимаю плечами и скашиваю взгляд в сторону курицы.

Привычка убирать за младшими так и толкает подобрать курицу с пола. Голодное детство так и шепчет, что прекрасную курицу еще можно спасти. И я не выдерживаю — срываюсь, хватаю курицу и несу на кухню.

Там я ее тщательно мою, прощупывая раздробленные кости. Да ее словно через мясорубку пропустили!

Какая же у него силища…

Рядом с плитой и холодильником мне проще, чем где бы то ни было, найти душевное равновесие и прийти в себя.

Да, я в ужасе оттого, что в нашем мире есть оборотни. Особенно оттого, что один из них прокатил меня на спине, а потом потребовал приготовить для него.

Но если это проверка моей легенды «врушки», то я докажу ему, что говорю чистую правду. Уж где-где, а за разделочным столом я чувствую себя дома в любом месте.

Для начала по-хозяйски оглядываюсь, представляя, что приехала к клиенту домой, чтобы накрыть стол. Здесь пока моя вотчина, моя территория.

В моем распоряжении прекрасная столешница из дерева, похоже на цельный сруб. Невероятно красиво. С краями, идущими волной, не острыми, мягкими и такими нетипичными.

Сразу видно, что готовит он тут редко — почти все новое, нетронутое. Но вложились сюда некисло. Даже доски для мяса и рыбы из качественного пластика.

А когда я отодвигаю выдвижной ящик и вижу ножи, то закрываю рот от восторга, чтобы не завизжать.

Боги! Да это же японский шеф-нож из дамасской стали с сердечником. Я трогаю его рукоять из стабилизированного дерева, боясь, что он исчезнет.

Я обзор на него до дыр засмотрела. Мечтала попробовать хоть где-нибудь порезать им и в жизни бы не подумала, что встречу эту драгоценность на кухне оборотня.

Беру в руки этот шедевр — а он тяжеленький! Провожу по тупой части лезвия пальцем — восторг!

Хочу быстрее попробовать им порезать!

Ох, а это что? Неужели немецкий шеф-нож из нержавеющей стали, лезвие которого проходило криогенную закалку?

А-а-а, в самое сердечко!

Александр что, просто купил самые лучшие в мире ножи? Вот так просто?

Интересно, чем оборотни зарабатывают на жизнь? Может, мне профессию сменить?

Я открываю холодильник и вдыхаю запах свежего мяса. Он специфический, но пахнет для меня мечтой. Несбыточной покупкой свежего мяса с рыночного прилавка, мимо которого мы проходили с мамой, но никогда-никогда не покупали даже кусочка.

Однажды я целую ночь провела, думая, какова баранина на вкус. С этим вкусом ничего не было — ни чипсов, ни сухариков, поэтому я не могла его даже представить. Помню, что купила баранину с первой зарплаты. Приготовила плов, запила холодной газировкой, а потом мучилась всю ночь от боли животе. Это потом я узнала, что баранину ни в коем случае нельзя запивать чем-то холодным — жир сворачивается.

Я улыбаюсь, когда беру в руки мраморную говядину. Срываю с нее вакуумную пленку, подношу к носу и вдыхаю своеобразный запах этого вида мяса.

Какой же у хорошего мяса мягкий и ненавязчивый запах! Он всегда мне напоминал немного сыр, немного молоко. Не знаю почему, но знакомые повара не соглашались со мной.

Кстати, я в жизни так и не попробовала его, хотя готовила много раз. Конечно, не из такой первоклассной говядины и не такой свежайший — все в традициях ресторана, где я работаю.

Я достаю из упаковки сначала два стейка, а потом смотрю на оставшиеся три. Сколько же приготовить? Все? Какой у оборотней аппетит?

«Волчий!» — орет внутренний голос.

Что ж, пожалуй, его стоит послушать.

Конечно, мясу нужно отлежаться, достигнуть комнатной температуры, но голодный оборотень не будет столько ждать. Да и розмарина здесь нет, так что буду делать неидеальный, как и вся моя жизнь, стейк.

Я ищу масло и быстро нахожу в бутылочнице — выдвижном вертикальном ящике кухонного гарнитура.

Оливковое, в темной стеклянной бутылке, все как в идеале полагается. А пахнет-то как! М-м-м…

Я словно в мечте.

— Ты что там стонешь? — доносится хриплый голос из спальни, и я вздрагиваю.

Глава 18

Я замираю с бутылкой масла в руках. Его голос, хоть и сиплый от потери сил, доводит до мурашек. У меня ощущение, что меня поймали с поличным на чем-то горяченьком, и я почему-то стыдливо кусаю губы.

Что ответить?

— Эм-м-м… Я оцениваю кухню, — говорю негромко, не уверенная, что это стоит слышать.

— Каким местом? — слышу в ответ и чуть не роняю бутылку.

Вот это слух!

— Каким-каким? Поварским сердечком, — шепчу едва слышно даже для себя.

А так услышит?

— Лучше готовь быстрее. Мне нужны силы удержать зверя.

— Больше ни слова! Скоро все будет, — кричу я зачем-то.

И принимаюсь за дело. С тоской вздыхаю над шикарнейшими ножами и шепчу их лезвиям:

— Я к вам еще вернусь, мои хорошие. Здесь вами резать нечего.

И кошусь на курочку. Ничего-ничего, я еще до нее дойду. Я ее спасу! Покажу этому оборотню, как хорошие продукты переводить.

По коже все еще идут мурашки от голоса Александра, а я уже достаю сковороду-гриль.

— Чугунная! — восхищаюсь я, помогая себе второй рукой удержать ее в воздухе, а не уронить.

Я тоже считаю, что лучше чугуна для гриль-сковороды еще не придумали. Ни литой алюминий, ни нержавеющая сталь ни в какое сравнение не идут, по моему скромному мнению. И мнению шефа Исвиса Ралли, чьи кулинарные ролики я засмотрела до дыр.

Я примеряю сковороду к индукционной плите и закрываю глаза, представляя себя на кухне одного из самых именитых ресторанов мира с тремя звездами.

У них там тоже индукционные плиты.

Кладу мясные стейки на деревянную доску. Взгляд задерживается на узоре — белые жирные прожилки так тонко вплетены в насыщенно-красную мякоть, что кажутся морозными узорами на стекле. Мраморность. Признак качества, нежности и того самого сока, который не должен покинуть мясо.

Я не буду мыть мясо — это вымыло бы из него весь вкус и аромат. Вместо этого ищу глазами бумажное полотенце. Где-то я его видела…

А, вот тут, слева от холодильника, на держателе. Отрываю несколько листов и промакиваю ими мясо, впитывая лишнюю влагу. После этого поверхность стейка становится матовой, бархатистой на вид.

М-м-м, это уже выглядит вкусно!

А где тут у нас соль?

Как жалко, что она обычная, мелкая, а не грубого помола. Зато есть мельница с черным перцем, а это уже полдела. Не спеша, почти медитативно я щедро посыпаю мясо со всех сторон, втирая специи мягким нажатием пальцев.

Это не просто готовка, не просто обсыпка — это особый ритуал. Словно чувствуя мелкие частички соли и перца пальцами, я общаюсь с мясом, отдавая дань его прекраснейшеству и обещая вложить душу в готовку.

А пока стейки прогреваются до комнатной температуры хотя бы чуть-чуть, я перемещаюсь к чугунной сковороде. Ставлю ее на максимальную степень нагрева и плескаю туда оливковое масло. Оно густое и ошеломительно пахнет травой и солнцем.

Я включаю вытяжку, и она сначала шумит возмущенно и громко, словно просыпаясь от долгого сна, а потом переходит на равномерный рокот.

Пока сковорода раскаляется, ищу чеснок. Ну же, где ты? Александр, не подведи! Понимаю, что тимьяна и розмарина мне здесь не видать, но чесночок-то быть обязан.

И я нахожу головку в холодильнике в боковой полке. Вот дает! Нашел где спрятать.

Беру четыре зубчика, режу их вдоль и откладываю в сторону. А когда масло начинает слегка дымиться и шипеть, я щипцами выкладываю стейки на раскаленную поверхность.

Яростный и громкий звук шипения мяса заполняет кухню, но для меня это лучшая музыка на свете. Любимая симфония, от которой я на секунду прикрываю глаза, чтобы услышать каждую нотку.

Слышу, как злое шипение сменяется веселым потрескиванием, и, улыбаясь, открываю глаза. Приветствую корочку, что рождается в этот миг.

Столб ароматного пара поднимается к вытяжке, и я с наслаждением втягиваю его в себя.

Я не двигаю и не прижимаю мясо. Идеальные две с половиной минуты, засеченные на кухонных часах на стене, — и я привычным и ловким движением переворачиваю каждый стейк.

Вторая сторона встречается с разогретым чугуном с таким же громким и одобрительным шипением. Еще две с половиной минуты чистого наслаждения процессом, запахом, звуками.

А потом убавляю огонь. В сковороду отправляется небольшой кусок сливочного масла. Я обожаю этот момент, когда оно пенится, топится и меняет свой цвет на ореховый.

Самое время чесноку присоединиться к нашей кулинарной феерии. И тут же масло приветственно шипит чесноку, а воздух наполняется смолистой чесночной симфонией.

Я беру сковороду за ручку, наклоняю ее так, чтобы собрать масло у края. Ложкой поливаю жидким золотом каждый стейк. Кипящее масло, попадая на мясо, проникает в каждую пору, насыщая волокна ароматом чеснока.

Это мой любовный штрих, финал, последняя нота.

Выключаю плиту.

Я не нахожу здесь кулинарной бумаги и использую решетку из духовки, а под нее подставляю другую деревянную доску, чтобы дать мясу «отдохнуть».

Это самый важный этап — когда напрягшиеся от жара волокна мяса расслабляются и соки, ушедшие в центр, равномерно распределяются по всему стейку.

Прервать этот покой значило бы получить на тарелке сухую подошву, а не сочный стейк.

Я стою и смотрю на свое творение. На идеальную грубую корочку, из-под которой проступает розовый сочный срез. Воздух густой и вкусный, пахнущий жареным мясом, чесноком и… домом. Таким домом, которого у меня никогда не было.

Даже в аду можно найти кусочек рая, если он пахнет правильно приготовленным стейком.

Я вижу свое улыбающееся отражение в окне, а потом вижу его — Александра. Он наблюдает за мной.

Глава 19

Отражение в стекле размытое, но его силуэт я вижу весьма отчетливо. Высокий, мощный, голый.

По крайней мере до пояса точно, а что ниже — прикрывает кухонный остров в отражении. Повернуться и убедиться в степени оголенности совсем не хочется, потому что… Потому что…

Потому что кто знает, что тогда.

Он стоит, сложив руки на груди. Сколько времени он там провел? Видел ли он, как я впала в кулинарный транс? Как шептала ножам комплименты? Как улыбалась шипящему маслу?

Перевожу взгляд на свое растрепанное отражение — распущенные волосы, спортивную одежду на обычной фигуре. По сравнению с ним я весьма посредственная, уже не говоря о том, что ни в кого не перекидываюсь на досуге.

Я резко оборачиваюсь, прижимая к груди щипцы, — а он уже сидит за островом на высоком стуле. Руки лежат так, словно только и ждут, чтобы между ними поставили тарелку.

Его взгляд прикован к стейкам на решетке, и я застаю момент, когда его горло срабатывает в нервном, голодном сглатывании.

В его глазах нет зверя, как раньше. Но темные круги под ними и впавшие щеки буквально кричат об усталости и физическом истощении. А еще я чувствую его невероятное изумление.

Но тут он дергает головой, морщится.

Воздух на кухне, еще секунду назад наполненный благоуханием идеально приготовленного мяса, снова сгущается. Теперь вокруг витает грозовой запах. Чувствуется дикая, животная сила.

Зверь, до этого приглушенный ароматом стейка, снова здесь.

— Я сказал откр-р-рыть окно! — Александр снова рычит, и я вздрагиваю, словно от удара грома.

— Оно приоткрыто, — говорю, глядя на одну из фрамуг окна.

Я включаю вытяжку на полную мощность, чувствуя себя неловко. Снова пахну?

— Может, у вас на меня аллергия? — спрашиваю я и вижу, как голодный взгляд Александра с мяса переключается на меня.

Голод почему-то не уходит из взгляда. Его глаза то словно загораются, то гаснут. Будто в нем сражаются человек и зверь, которые по очереди побеждают.

— Аллергия? — хмыкает Александр.

Я кладу щипцы на разделочный стол, поднимаю руку к окну и распахиваю его на всю. Воздух, свежий и влажный, врывается на кухню, смешиваясь с дымчатым дыханием стейков и грозовым шлейфом обстановки.

Александр дышит глубже, чаще, но напряжение так и не уходит из напряженных плеч.

Тогда я открываю шкафчик с посудой, быстро окидываю ровный строй огромных тарелок, которые впору называть блюдами, и достаю одну из них. Красивый рисунок на краю, изображающий горы в китайском стиле, выглядит изящно и минималистично. У него есть вкус!

— Мясо должно отдохнуть еще три минуты. Нет, уже две. — Профессионала из меня, похоже, не вырычать ни одному оборотню.

— Тогда я съем тебя. — Александр смотрит так, словно правда съест.

Что ж, аргумент, с которым трудно спорить.

Я кладу все пять стейков на тарелку и ставлю у него перед носом. Александр поднимает на меня цепкий взгляд, от которого я становлюсь словно неподвижной.

— А ты?

— Я?

— Есть не будешь?

Какое тут есть? Кусок в горло не полезет!

— Я не голодная.

Мой живот неожиданно урчит, Александр на него красноречиво смотрит:

— Не голодная, значит? Бери тарелку и садись напротив.

Он говорит это таким тоном, что не хочется спорить.

Я беру еще одну такую же огромную тарелку и две вилки с двумя небольшими ножами. Они, кстати, красивые, из одного набора, что видно по рельефу на ручке.

Всегда о таких мечтала.

Сажусь напротив на высокий стул, оказавшись по другую сторону острова. Жаль, что он не такой большой, чтобы Александр до меня не достал. Но он легко перекладывает мне два стейка из пяти.

— Мне одного достаточно.

— Ешь, — голосом, не терпящим возражений, говорит он.

Я передаю ему вилку, но не из рук в руки, а кладу перед его тарелкой. Сама раскладываю нож и вилку по сторонам от своей тарелки и замираю.

Александр тут же начинает есть. Он не пользуется ножом — просто накалывает мясо на вилку и откусывает о-го-го какой кусок. Жует быстро, активно работая челюстями, и снова откусывает.

Он расправляется с одним стейком в три укуса, берется за второй. И тот тоже стремительно исчезает в его рту. Третий улетает следом.

От него действительно веет какой-то дикостью. А вот с приемом еды тяжесть движений у него проходит. Они становятся плавнее, словно напряжение медленно уходит из мышц.

Я пододвигаю ему свою тарелку.

— Ты чего не ешь? — Он словно только замечает, что я не притронулась к еде.

— Жду положенные две минуты. Мясу нужно отдохнуть. — Я подцепляю вилкой один из своих стейков и кладу в его тарелку. — Мне одного хватит.

— Очень вкусно. Спасибо. — Александр колеблется, но все же берет четвертый стейк и уплетает его за десять секунд.

— Волчий аппетит, — шепчу пораженно и хочу отправить ему в тарелку пятый кусок, но он ловит мою руку своей.

Обхватывает мои пальцы, и я замираю. Четко понимаю, что сейчас прямо на меня смотрит зверь.

Глава 20

Его пальцы обжигают кожу, словно раскаленный металл. Взгляд, в котором секунду назад читалась человеческая усталость, снова становится диким, неистовым. Голубые глаза горят не солнцами, а полярным сиянием — холодным, гипнотизирующим и бесконечно опасным.

Я замираю, боясь пошевелиться. Вилка в моей руке кажется смехотворно хрупкой и бесполезной как возможное оружие против оборотня.

— Не надо, — шепчу я, хотя сама не понимаю, чего именно «не надо».

Чтобы он отпустил? Чтобы не отпускал? Чтобы не смотрел на меня так, словно видит насквозь и одновременно ничего не понимает?

— Почему? — Его голос низкий, почти беззвучный, но он вибрирует в воздухе, отзываясь где-то в глубине моего существа. — Ты отдала мне свою еду. Почему?

Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Инстинкты говорят быть настороже и следить за малейшим вздохом, жестом, мимикой.

— Ты был голоден, я это видела. А я привыкла…

«Привыкла отдавать», — звучит у меня в голове голосом матери. Привыкла, что мои желания неважны. Что я должна заслуживать каждый кусок работой.

Вслух ничего из этого я не говорю.

Пальцы Александра слегка разжимаются, но не отпускают полностью. Большим пальцем он проводит по моим костяшкам, и по спине проходит волна мурашек.

Это нежный, почти исследующий жест так контрастирует с его свирепым видом.

— Привыкла? — повторяет он за мной, и в его голосе звучит какая-то странная нота — не то понимание, не то презрение. — Ты готовишь так, словно вкладываешь в еду душу, а потом отдаешь ее первому встречному голодному зверю. Глупо.

— По-моему, глупо недокормить голодного оборотня, который меня похитил.

Уголок его губ дергается. Это почти что улыбка. Почти.

— Ты не боишься меня. — Это не вопрос с его стороны, а констатация факта.

И Александр прав — в этот конкретный момент дикий, непредсказуемый страх отступил, сменившись чем-то другим. Острым, щекочущим нервы любопытством. И той самой предательской тягой, которую вызывает его запах.

— Для меня любой, кто уплетает мою еду с аппетитом, уже не такой страшный, — креплюсь я. — Но я… я ошеломлена. Мой мозг отказывается обрабатывать происходящее. Оборотни. Альфы. Это как оказаться внутри плохого фэнтези-романа. Бояться уже просто не хватает нервов.

Он наконец отпускает мою руку и откидывается на спинку стула. Пятый стейк остается лежать на тарелке нетронутым, а я прикидываю — две минуты прошли.

Его нужно есть.

— Ешь, — приказывает он, но на этот раз в его голосе нет прежней жесткости.

Это звучит скорее как забота. Странная, исковерканная, но забота.

— Тебе нужны силы, — добавляет он, сложив руки на мощной груди.

Интересно, он надел нижнее белье? Не может же он с таким невозмутимым видом сидеть за столом голым?

Хотя… Этот может!

Я поднимаю взгляд к лицу и ловлю насмешливый взгляд. Неужели он понимает, о чем я думаю? Кошмар!

— Для чего мне нужны силы? — Я беру в руки вилку и нож — что угодно, лишь бы скрыть, как я смущена.

— Чтобы бежать. — Он поворачивает голову к распахнутому окну. — Или чтобы остаться. Решать тебе. Но на пустой желудок решения принимаются плохо.

Его слова повисают в воздухе, густые и тяжелые, как запах пригоревшего блюда. Он предлагает мне выбор? После всего, что произошло?

Вот это да! Не ожидала.

Я медленно отрезаю кусочек стейка и накалываю его на вилку. Мясо буквально тает во рту.

Когда я языком перекладываю кусочек на зубы и начинаю жевать, сок наполняет рот. Мои рецепторы взрываются вкусом удовольствия.

Сочно. Идеально прожарено. Вкусное до такой степени, что хочется стонать.

Я на секунду закрываю глаза, наслаждаясь. Это вкус дорогой жизни, вкус качества. Вкус, ради которого я и хотела стать поваром.

Когда открываю глаза, Александр напряженно смотрит на меня. Вены на висках проявляются, а раскинутые в стороны руки сжимают углы острова. Он то ли его держит, то ли сам держится за него.

Ветер врывается через окно, подхватывает мои волосы и бросает их мне в лицо.

Когда я откидываю их назад, передо мной никого нет.

Но где Александр?

Я осматриваюсь, но не нахожу и намека на его близкое присутствие. Прохожусь по апартаментам — тоже никого.

Зато входная дверь открыта настежь.

Я осторожно выхожу в коридор — ни души. Кажется, сейчас идеальный шанс для того, чтобы тихо уйти.

Глава 21

Тишина в коридоре даже немного пугает. После грохота и рыков, после наполненной ароматами кухни здесь словно другой мир.

Я стою и прислушиваюсь к собственному сердцу. Оно колотится так, что я боюсь пропустить звук шагов.

Воздух здесь совсем другой, не такой густой и пропитанный напряжением, как в апартаментах Александра, он словно трезвит.

Беги. Сейчас же, пока он не вернулся.

Оборотень отпускает меня? Или я настолько ужасно пахну, что он решил сбежать?

Не знаю, но я не упущу этой возможности.

Но что будет с Никитой? Могу ли я вот так уйти? Надо ли сообщить полиции о том, что случилось?

А мой телефон? А ключи?

Где была моя голова? Я не могу вспомнить, где их оставила.

Крадучись, двигаюсь по коридору, ожидая засады на каждом шагу, но коридор пуст. Двери по обеим сторонам закрыты, и за ними не слышно ни звука.

Спуск по лестнице кажется мне вечностью. Я прижимаюсь к стене, замирая на каждой из ступеней, но Дворец спорта словно вымер. Как будто Александр исчез вместе со всеми.

Может, мне все это кажется? Приснилось? Сейчас открою глаза и проснусь у себя в кровати.

Но когда я вижу в конце последнего лестничного пролета свою сумку, бережно положенную на стул, то перестаю красться.

Меня как-то резко и абсолютно молча провожают — это очевидно, раз подготовили даже сумку так, чтобы я не прошла мимо.

Что происходит? То крадут и допрашивают, то целуют и просят сготовить, то исчезают и выпроваживают?

Ничего не пойму.

Последнее, что помню, — я опять слишком плохо пахла для Александра. А потом он исчез.

Может, у него на меня правда аллергия?

От этой мысли в животе словно скручивается тугая спираль. Становится неприятно и горько.

Я так ему противна, что убежал, хотя хотел допросить?

Ничего не понимаю. Мне нужны стены моего маленького съемного жилья, знакомый запах кондиционера «Чайная роза» и средство, которое помогло бы мне переварить новости, что оборотни существуют. Что один из них прокатил меня на спине, съел мои стейки и постоянно морщит от меня нос, потому что я плохо пахну.

Я выскакиваю на улицу и застываю от вида пустынной парковки. Ни одной машины! Куда все подевались?

Я слишком хорошо помню, как оборотень лавировал между ними, когда катал меня на спине. А теперь что? Куда все исчезли?

Проверяю сумочку. Ключи, телефон, карты — все на месте.

Бегом пересекаю парковку, прохожу через открытые ворота и оборачиваюсь.

Дворец спорта освещен фонарями, в окнах горит свет, но я не вижу ни души.

Как же это все странно.

Выскакиваю за ворота, прижимаю к себе сумочку и бегу, пока в боку не начинает колоть. Легкие горят огнем, когда я опираюсь на прохладный фонарный столб и оглядываюсь назад.

Огни Дворца спорта светятся вдалеке, как огромный светлячок, притаившийся в ночи. Никто не преследует меня.

Он и правда отпустил.

От этой мысли становится пусто и одиноко, и я встряхиваю головой, отгоняя абсурдное чувство.

Соберись, Алиса. Домой!

Домой.

Я вызываю такси, решая, что приключений на сегодня хватит. Да, дорого, но остаться живой важнее.

Таксист, хмурый мужчина с усталым лицом, везет меня так медленно, что нас можно преследовать пешком. Кажется, он засыпает на ходу, а я все время ерзаю на сиденье, оборачиваюсь и смотрю через заднее стекло. Проверяю, не преследует ли кто.

Дорога занимает час вместо половины. И когда такси останавливается у подъезда моего дома, то я буквально выпрыгиваю из машины. Быстро оглядываюсь — никого. Обвожу взглядом дом, где лишь одно окно светится слабым теплом ночника.

Домофон, лестница, ступени, ступени, ступени, а потом знакомая дверь квартиры на третьем этаже, обшитая старым кожзамом.

Щелчок замка, хлопок двери — и я дома, где пахнет моим тропическим гелем для душа и старым ковром хозяйки квартиры.

Прижимаюсь спиной к преграде, которая не спасет от оборотня, если тот надумает вломиться, и чувствую, как мышцы медленно расслабляются.

Тишина. И только кухонные часы отсчитывают ход времени. У меня же в крови течет чистый адреналин.

Я прохожу в комнату, осматриваю вещи в свете уличных фонарей и вижу, что все на своих местах. Закрываю занавески, и только потом включаю свет.

Спортивный костюм, который мне выдала Эмма, летит на диван. Не знаю пока, что с ним сделаю, но точно не выброшу.

Я надеваю свою старую, немного застиранную пижаму с кроликами. Мягкая ткань пахнет уютом, комфортом и тем самым кондиционером «Чайная роза». Он стоит недорого, а пахнет очень вкусно — идеальная покупка для меня.

Сердце стучит уже медленнее, но стоит мне выдохнуть, упасть на диван и закрыть глаза, как я чувствую под пальцами грубую шерсть, слышу мощное дыхание зверя и вижу голодный и изумленный взгляд Александра.

Я тянусь к телефону в сумочку, захожу в интернет. Палец застывает над поисковой строкой.

«Оборотни в Калининграде?»

«Альфа-волки?»

«Доборотень?»

Что мне ввести? Глупо, да?

Отбрасываю телефон в сторону, иду к холодильнику. Там только два яйца. Все.

Будет яичница!

После роскошной кухни старый мебельный гарнитур кажется серым и невзрачным. Мои пальцы помнят вес идеального японского ножа, но я так и не смогла опробовать его в деле, ведь даже стейки уже были порезаны.

Ну почему так, а?

А курица?

Я делаю шаг в сторону выхода и тут же останавливаю себя.

Стоп! Куда я собралась? Спасать курицу?

Вот Александр удивился бы, заявись я к нему и деловым шагом пойди на кухню, чтобы ее приготовить.

«Пропадет же, — с тоской вздыхает мой внутренний голос. — Александр эту курочку выкинет или забудет убрать, она испортится и…»

Стоп! Тебе не все равно?

Я беру сковороду, купленную за триста рублей и баллы активности магазина в супермаркете. Она давно требует замены, но мне нравится, как быстро она готовит.

Да, я разбираюсь и в ингредиентах, и в посуде, и в плитах, но ничего из топ-списка у меня нет и в ближайшее время не будет.

— Это другой мир, — шепчу, ставя сковороду на огонь. — Во всем другой. Не мой.

Я чувствую этот контраст запаха дешевого подсолнечного масла по сравнению с тем оливковым.

Я знаю, что живу скромно и что многие живут куда лучше. И никогда им не завидую, думая, что когда-нибудь и я позволю себе что-то из списка мечты.

Но сейчас странное чувство грусти и расстройства опутывает меня паутиной. Неужели я завидую богатой жизни? Ведь не могу же я расстраиваться, что Александр вот так меня прогнал? Это же бред!

Болтунья шипит на сковороде не так, как шипел мраморный стейк. Она не шепчет мне сказания о мясе, не дразнит, она просто пахнет сытым желудком.

Я беру несколько кусков белого хлеба, кладу на блюдце. Старое блюдце, которое видело не одно поколение людей. В такой посуде тоже есть своя прелесть, ведь она — целая история.

Толстая керамическая тарелка с тюльпаном идеально вмещает в себя кружок яичницы. Я делаю кетчупом глазки и ротик.

Вот так! Гостям подают красивые блюда, приготовленные моей рукой, а сама я ем простую еду.

И мне вкусно. Очень. Тогда откуда у меня все еще осадок на душе?

Нет, это не зависть к богатой жизни, нет. И я почему-то не так шокирована оборотнями в реальности, чем ожидала. В моей голове куда больше переживаний не из-за того, что кое-кто обрастает шерстью и отращивает зубы.

Тогда что?

Дело в поцелуе?

Неожиданно телефон вибрирует. Он лежит на диване экраном вниз, и я не вижу звонящего. Сердце пускается вскачь.

Глава 22

Я сглатываю ком в горле и принимаю вызов с неизвестного номера.

— Алиса? Фух, ты ответила. — Голос официантки Вики полон тревоги. — Ты в порядке? Где ты?

Я прочищаю горло и отвечаю:

— Дома. В порядке. А что такое? Что-то случилось?

Мы с Викой никогда не были так близки, чтобы звонить друг другу по ночам или беспокоиться, кто как добрался домой после работы.

— Мне твой Никита сообщение написал, что вас с ним похитили. А я в ванной была, не видела, а потом звонила тебе раз двадцать — ты не отвечала.

Я отвожу телефон от уха, ставлю на громкую связь и смотрю на экран. Значка «пропущенный звонок» нет. Захожу в последние вызовы — а тут есть.

Кто-то точно ковырялся в моем телефоне. Но когда я его видела последний раз? Никак не могу вспомнить.

Но надо сейчас успокоить паникующую Вику.

— Никита, наверное, напился. Я дома. Все в порядке.

Ну не могу же я рассказать правду. Только не Вике.

— Но… Откуда у тебя номер Никиты, а у него твой? — доходит до меня один очень интересный факт.

— Сама не знаю. Думала, ты дала, когда еще с ним встречалась.

Ситуация становится все более странной. Никита сейчас у оборотней, телефон тоже. А мой собрали обратно в сумочку и дали в рученьки.

Что-то не то.

И тут я подскакиваю на диване, вспоминая, когда последний раз видела свой телефон. В машине!

Я тогда хотела позвонить в полицию, а Александр выхватил мобильник и выкинул его в окно.

— Да. Там еще странная фраза была в сообщении.

— Какая?

— «Скажи нашим».

И тут пазл складывается.

Скорее всего, это писал не Никита, а люди Александра. Точнее, нелюди. Он же спрашивал меня, кто меня надоумил скачать «Доборотень», а я рассказала про Вику. Вот ей и написали. Проверяют связь.

Какая напрасная трата времени!

Он не отбросил своих подозрений, он отпустил меня, чтобы я привела хвост к тем, «на кого работаю».

Запугали, помурыжили, прокатили на спине и выставили с жучком или слежкой.

А целовать зачем было? Козел!

Ну ничего, я докажу этому оборотню, что моя жизнь чрезвычайно обычная. Не то что его.

— Спасибо за беспокойство, Вик. Пересылай мне сообщения Никиты, а сама на них не реагируй. Хорошо?

— Ладно. Ну давай тогда, до завтра! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я смотрю на погасший экран телефона, а потом кручу его в руках. Куда он улетел, что даже не разбился? В кусты, что ли?

А что делать с Никитой? Он, конечно, тот еще подлец, но он в лапах оборотней. Может, полицию вызвать?

А что, если они связаны между собой?

А что, если Никита продолжит меня преследовать и вытворит что похуже?

Ложусь в постель, укрываюсь одеялом и мучаюсь угрызениями совести, что ничего не делаю для спасения бывшего.

Он плохой парень. Так ему и надо.

Эти доводы слабо помогают, а вот стоит только вспомнить о дикой животной силе, жаре голого тела, о вкусе поцелуя — я тут же переключаюсь.

Щеки горят, верчусь с боку на бок. Не понимаю, почему не боюсь его до трясучки, а отмахиваюсь от неуместных мыслей «А что, если бы…».

Если бы я осталась и приготовила ту курочку, Александр съел бы ее всю целиком?

Если бы я осталась, я бы попробовала в деле японский и немецкий шеф-ножи.

Если бы я осталась, он бы еще раз поцеловал меня?

Резко переворачиваюсь на другой бок и ору в подушку. Да что такое⁈ О чем я думаю?

Сначала бывший сталкерил, потом набросился на меня. Потом меня спас крутой мужик, но он же оказался оборотнем. Меня подозревают не пойми в чем, я ему плохо пахну, но он уплетает за обе щеки приготовленную мной еду.

Что это вообще было? Как мне быть дальше? Почему все вокруг такое обычное, когда я знаю такие необычные новости?

За окном мелькает тень, и я тут же сажусь в кровати. Тишина.

Теперь я буду дергаться от каждого пустяка?

А как иначе? Ведь я знаю, что меня отпустили не просто так. Я так и не поняла, чего хочет от меня Александр, но он точно меня с кем-то путает.

— Да, я просто буду жить своей обычной жизнью. Он проследит, а потом успокоится. Так и сделаю, — успокаиваю себя вслух.

Ночью мне снятся кошмары, но не о зубах и когтях, а о запахах. Я мечусь по гигантской кухне, пытаясь приготовить блюдо из воздуха, а снаружи, за стеклянной стеной, огромный волк с голубыми глазами молча наблюдает за мной. Он не рычит, не ломится внутрь — он просто ждет. И от этого в тысячу раз страшнее.

Я просыпаюсь с тяжелой головой и ощущением, что пропустила что-то важное. Что-то, что было прямо перед носом, но я не рассмотрела.

Мой телефон теперь кажется мне предателем. Я даже не лезу в привычные новостные каналы, пока сижу в туалете или чищу зубы, как делала каждое утро до.

До встречи с оборотнем.

Сегодня от воспоминаний о нем мурашки бегут по коже. Неужели всплеск адреналина поутих и теперь пришло осознание реальности?

Перед выходом на улицу сначала осматриваю дом из окна, потом открываю входную дверь и изучаю лестницу.

Школьник из квартиры напротив как раз выходит из дома.

— Здравствуйте! — громко кричит он мне, ужасно бодрый.

— Подожди меня, Вась! — кричит с пятого этажа еще один сосед-школьник и несется слонопотамом по ступеням.

У них обычный день. Они даже не подозревают, что в бывшем Дворце спорта обитают оборотни. И никто в этом доме, должно быть, не знает, как тяжело мне сегодня выходить из дома.

Я закрываю за собой дверь, улыбаясь ребятам.

— Доброе утро! Хороших оценок вам, — кричу громко, как раньше кричала вслед своим братишкам, провожая в здание младшей школы.

Делаю это скорее для себя, чтобы почувствовать, что мир не перевернулся. Он такой же, как был. С ранними подъемами, тесными маршрутками и задирой-шефом.

«И с оборотнями», — шепчет внутренний голос, но я даю ему пинок с целью сохранения психики.

И моя психика сохраняется как по заказу — в маршрутке мне отдавливают ноги, а шеф на работе встречает фразой:

— Запиши свой фирменный рецепт маринада, который любую падаль превращает в конфетку.

И я тут же забываю об оборотнях и их страстях, потому что у меня тут проблема посерьезней в рамках моей жизни.

— Вы же обещали поговорить с боссом, — напоминаю я.

И вижу гнусную улыбку Игоря.

Глава 23

Игорь скрещивает руки на груди, и его ухмылка растягивается во всю ширину бородатого лица. От него разит чесноком, которым он так любит заедать запах нечищеных зубов.

— Я поговорил. Босс готов увеличить тебе зарплату втрое, если ты запишешь все свои способы реанимации продуктов, чтобы и я мог их использовать. Пляши!

Игорь самодовольно приподнимает подбородок, словно ожидая то ли оваций, то ли похвалы, то ли и того и другого, да побольше.

— Я просила поговорить о другом! Чтобы мы готовили из нормальных продуктов. Мы же так можем отравить людей.

— С тобой не отравим. Ты своими травками так магичишь, что всем хорошо будет. И боссу, и нам. В ресторан нам новое оборудование закупит. И это… — Игорь тянет на себя выдвижной ящик и достает оттуда черную коробку с красной лентой, — тебе.

Что там? Гадюка? Не представляю, что он туда положил. С Игоря станется засунуть туда дохлую крысу. Чисто из-за зависти, что мне предложили тройной оклад.

Хотя… Он слишком спокоен. Похоже, босс и ему предложил что-то стоящее, раз Игорь так старается меня уговорить.

— На. — Он трясет коробкой в воздухе, и я слышу, что предмет внутри глухо и увесисто стучит по стенкам.

Видя, что я не тороплюсь радоваться, Игорь быстро теряет терпение и сам тянет за ленту.

— Я шепнул боссу, что ты вечно смотришь обзор японского шеф-ножа…

Игорь открывает крышку, и я вижу тот самый нож мечты, который вчера держала в руках в доме Александра.

— В шоке? Я выбил. — Игорь раздувается от гордости, выпячивает грудь вперед. — Мы с боссом вчера как следует все обмозговали, прикинули, посчитали. На просрочке можно делать уйму денег. Ресторан будет в огромном плюсе, а с тобой все это будет безопасно для гостей. Понимаешь? Всем хорошо будет.

— Ха, кому хорошо? Людям, что пришли в ресторан отметить день рождения и их накормили тухлятиной? Влюбленным, решившим сделать предложение именно у нас, а им подали блюда из просрочки? Или детям? Кому?

— Ой, не нагнетай! Ты же умеешь делать так, что они пальчики облизывают потом и благодарят.

— Я тебя просила поговорить о другом, Игорь! Что ты сделал?

— А тебе-то чем плохо? Тройной оклад, Алиса! Тройной! Ты жить лучше будешь. На первый взнос на квартиру сможешь откладывать, свое собственное жилье возьмешь. Холодильник будет полный, сама сможешь по ресторанам ходить. Вещи вон нормальные купишь, а не из ящика супермаркета по распродаже.

Игорь знал куда давить. Запомнил, наверное, как я говорила, что даже не мечтаю о покупке собственного жилья. И что в моем холодильнике обычно как шаром покати, ем кое-как, а то и вовсе пропускаю приемы пищи.

Но осознанно готовить людям из просрочки?

Игорь прав, я умею это лучше всего. За годы нашла тысячи способов реанимации продуктов. Может, это моя единственная ценность как повара, но…

— Нет. — Я мотаю головой, глядя на японский нож.

Игорь протягивает его мне.

— Он твой. Босс сказал, можешь забрать домой.

Моя ожившая мечта совсем рядом. И перспективы, конечно, красочные и для меня очень выгодные. Способ вылезти на достойный уровень из нищеты, в которой я барахтаюсь с самого рождения.

Но внутри меня все противится этому. Для меня это все равно что налет на банк — преступление.

— Передай боссу, что я не согласна.

Игорь швыряет нож в упаковке на стол, и тот глухо стучит по железной поверхности. Я вздрагивают от резкого звука.

— Алис, пора взрослеть. Мир не такой радужный, как ты думаешь. Все нагревают друг друга. Все. Кассиры обвешивают. В магазинах раскрывают пачки с просроченной заморозкой и продают на развес, а из других продуктов с истекшим сроком годности делают салаты, запекают, парят, жарят и продают в отделе кулинарии. Понимаешь? Весь мир так устроен.

Я понимаю, что в его словах есть доля правды. Я помню, как маленькой сидела у мамы на работе в продуктовом. У нее тогда на прилавке стояли весы, на которые ставили гирьки. И она пальцем надавливала на одну из платформ при взвешивании товара, чтобы сделать продукт тяжелее.

Когда я ее спросила, зачем она так делает, она ответила: «Мои дети хотят есть».

Я тогда восприняла это как должное, но ничего не поняла. Потом уже, спустя годы, уловила связь.

А теперь мне предлагают мухлевать, чтобы жить лучше. Но только тут не пальцем на весы нажимать, а еще хуже — кормить людей просрочкой.

Интересно, за такое сажают?

— Игорь, нет. Я просила тебя передать, что я больше не буду готовить из плохих продуктов, а вместо этого вы хотите поставить это на поток. Нет, нет и еще раз нет.

Игорь отворачивается, упирается кулаками в разделочный стол.

— О себе только думаешь, — бурчит он себе под нос, а потом резко поворачивается ко мне. — А у меня Ирка больна. Ей нужны дорогостоящие лекарства, понимаешь? А босс мне обещал, если ты согласишься, тоже оклад поднять. Я не могу упустить этот шанс, понимаешь?

У меня внутри все опускается от плохих вестей.

— Ира больна?

Я видела ее несколько раз и заметила, что она очень резко похудела, но и не думала, что все так серьезно.

— Да! Онкология. А ты кривляешься, строишь из себя праведницу, а между тем мир жесток. Либо ты — либо тебя. Во всех отношениях. Так что давай не гони пургу, и будем вместе жить хорошо. Я Ирке хоть лекарства покупать смогу, ей не так больно будет. Понимаешь ты это или нет?

Последнюю фразу он выкрикивает. У меня по телу прокатывается волна мурашек.

Глава 24

Терпеть не могу, когда на меня орут. С детства не переношу. Сколько раз думала: вырасту — и пусть хоть кто-то попробует открыть на меня рот.

И что в итоге? Теперь не папа орет, а вышестоящий по работе.

— Мне жаль Иру. — Я говорю искренне. — Надеюсь, она поправится.

— В твоих силах ей помочь. Сейчас. Здесь. — У Игоря так выпучиваются глаза, что мне становится не по себе.

Был бы оборотнем, его зверем была бы сова.

Ой, что это я?

Все внутри меня против этого давления, против этой работы с тухлятиной. Только если в детстве у меня не было выхода — требовалось кормить чем-то младшеньких, которые теперь меня знать не хотят, то сейчас я сама могу сделать выбор.

Все во мне протестует. Не хочу. Не буду. Даже за возможность жить припеваючи и не думать о том, что есть завтра и чем платить за квартиру в следующем месяце.

— Скажи боссу, что я не буду.

Игорь застывает, словно не верит своим ушам. От его взгляда мне не по себе.

— Ты не можешь отказаться, — медленно говорит он.

Давит на меня, но в этом деле я буду стоять на своем, хоть и тяжело.

— Могу.

Игорь опускает голову так, что подбородок упирается в шею. Смотрит на меня исподлобья:

— Забыла, как я помог тебе сюда устроиться? Ты со своим прошлым в столовках никогда бы в «Баолт» не попала.

— Так говоришь, словно это элитный ресторан. — У меня вырывается нервный смешок. — Достойное заведение никогда не позволит себе готовить из тухлятины. Заботится о своей репутации.

— Так, значит, ты поступаешь? Чертова эгоистка. Думаешь только о себе. Если ты нормально жить не хочешь — пусть все пропадают, да? — Игорь надвигается на меня.

Мне становится страшно от его напора. Взгляд у него с безуминкой, мне совсем не нравится. Но эти его слова про мой эгоизм заставляют тугую пружину внутри меня выстрелить.

— Эгоизм? Потому что не сделала так, как ты хочешь? Это называется свобода воли. Я ради нее сюда переехала. Думала, в хороший ресторан попала. Буду работать в достойном месте, подавать блюда с гордостью. Не стоило мне показывать, что я умею.

Игорь смотрит на меня и молчит. Уж лучше бы говорил, орал, обвинял — я хотя бы знала, как реагировать и что он думает. Но вот это затишье не предвещает мне ничего хорошего.

Взгляд у него такой злючий, словно я отнимаю его законно заработанное потом и кровью, а заодно еще повинна в болезни супруги.

Будто он в мыслях уже распланировал, куда потратит деньги, и никак не хочет расставаться с красочными перспективами.

Все так же молча он протягивает руку к шеф-ножам, что висят на магните на стене. Берет один из них в руки и кладет на разделочный стол. Смотрит на меня испытующе.

— Ты мне угрожаешь?

— О, нет конечно, — говорит он таким тоном, что сразу становится понятно, что «да».

Он чешет пятерней себя по груди так, словно у него из груди чужой рвется, а потом говорит, кладя руку на нож:

— Делаю тебе одно-единственное предложение. Хорошо подумай, прежде чем ответить. Я заплачу тебе за рецепты пятьдесят тысяч, и ты уволишься по собственному желанию. К работе с тухлятиной отношения иметь не будешь — рыльце не в пушку, вся такая праведная и чистенькая.

Продать мои рецепты, чтобы он травил людей? Зная Игоря, уверена: он не соблюдет нужное время и пропорции, будет искать более дешевые замены, и кто-то может даже погибнуть.

Я смотрю по сторонам. На кухне, как назло, нет окон, только вытяжки. Но не просочусь же я в них?

Игорь стоит как раз на пути к выходу, в единственном проходе.

Что же делать? Что-то у меня нет никакой уверенности, что его не сорвет с тормозов при моем отказе.

Говорят, настоящую опасность люди, выросшие в неблагополучных районах, чувствуют кожей. И сейчас я ощущаю тревогу и напряжение, которое давно забыла. Похожее на то, когда идешь с учебы зимним вечером по дороге без фонарей, пешком, потому что денег на маршрутку нет, а впереди темные гаражи.

Неожиданно на кухню залетает Вика. Вечно опаздывающая, она на ходу скидывает сумку через плечо и громко голосит:

— Проверка нагрянула. Караул!

Глава 25

Обычно я трусила от одной только мысли, что у нас пройдет проверка, но сейчас я рада этому усатому мужчине, который входит следом за Викой на кухню.

Он высокий, поджарый и какой-то слишком пластично-грациозный для своего роста. Его большой нос с горбинкой втягивает запахи, а на губах появляется такая улыбка, словно он уже знает обо всех продуктах, что есть у нас в холодильнике, и их сроках годности.

— Спасибо за представление. — Мужчина показывает нам удостоверение, как полицейский корочку, держа прямоугольник тонкими длинными пальцами. — Утро добрым… бывает.

От его улыбки я вся подбираюсь. У него она совсем не дружелюбная, а, скорее, предупреждающая, как оскал у хищника. И адресована она моему шефу.

Игорь бросается суетиться по кухне — открывает и выдвигает ящики, что-то переставляет, достает черный мусорный пакет и начинает с невероятной для его большой комплекции скоростью сваливать туда мясо из холодильной камеры.

— Стоп, — спокойно, но очень весомо говорит проверяющий. — Оставить все как есть. Закрывайте ресторан, вывешивайте объявление. Как минимум сегодня вы не работаете.

Стыдно, но мне доставляет удовольствие видеть растерянного Игоря, мечущегося в панике по кухне. Его отчаяние, когда он понимает, что ничего не скрыть.

Ну вот! А я о чем? Одна проверка — и ресторану крышка.

Интересно, сколько шеф-повар с боссом успели завезти просрочки? Они ведь явно рассчитывали, что желание денег во мне превысит человечность.

Наверное, успели набить холодильники запрещенкой.

— Я повешу объявление, что мы сегодня закрыты. — Вика выходит из кухни так же стремительно, как и зашла.

Проверяющий смотрит на паникующего Игоря таким взглядом, что тот останавливается, весь напряженный, взведенный, нервный. А потом встряхивает руки, кивает сам себе, словно принимая какое-то решение, и говорит:

— Рад видеть. Присаживайтесь. Чай, кофе или что покрепче? А я пока подготовлю приветственный сюрприз.

Меня обдает холодом от понимания того, что это за сюрприз: взятка.

Быстро же Игорь сориентировался. Сначала ударился в панику, но шустро взял себя в руки.

— Да вы что? — Проверяющий садится на стул так плавно, словно гимнаст. — А что из «покрепче»?

— Так все что душе угодно из бара. Можете пройти выбрать себе, парнишки все сделают. Или авторский коктейль замутят. Как вам?

Я с ужасом вижу интерес на лице проверяющего, и внутри все обрывается. Надежда, что в нашем мире есть справедливость, а этой гнилой идее не дадут хода, стремительно тает.

Проверяющий мечтательно щурит глаза:

— Я видел виски двадцатипятилетней выдержки. Неси сюда.

Игорь немного бледнеет, но уже бежит в зал к бару. Я остаюсь один на один с проверяющим и чувствую себя так, словно при мне происходит преступление.

С уходом Игоря лицо незнакомца мгновенно меняется. Уходит напыщенность, проявляется дружелюбие, когда он смотрит на меня. Он словно хочет что-то сказать, но передумывает, словно сам себя обрывает.

— Несу! — Игорь тучной массой влетает на кухню, со стуком ставит перед проверяющим бутылку и стакан.

Судя по его довольному красному лицу, я уверена: он уже созвонился с боссом и они обговорили сумму взятки.

— Начатая? — Проверяющий оскорбленно отодвигает от себя бутылку.

— Простите! Не увидел. Сейчас исправлюсь. — Игорь ветром несется обратно в зал и назад на кухню.

Ставит новую бутылку, закрытую. Хочет забрать начатую, но проверяющий кладет на нее руку.

— Оставьте.

Ох, ну почему же все так прогнило? Неужели даже проверяющие органы прогнили?

— Я сейчас закуску сделаю. Брускетты у нас просто волшебные. С чем предпочитаете?

— С мясом. — Проверяющий так растягивает губы в улыбке, что у меня мурашки бегут по спине.

Не знаю, как объяснить, но впечатление, что перед тобой хищник и он облизывается. Слава богу, не на меня, а на Игоря. Будто под мясом имеет в виду его филей.

— Секунду! — Игорь наливает стакан выпивки, стоящий «в аду я видела такие цены на алкоголь», и бросает мне: — Алиса, брускетты с бужениной. Быстро. Видишь, важный человек ждет.

Мои руки не слушаются. Ноги не идут.

Это что? Если сейчас так пройдет проверка, что же будет дальше? Игорь с боссом окончательно уверуют, что можно все и ничего за это не бывает. Тогда… тогда я не смогу так работать.

Не лучше ли уйти сейчас?

— Что стоишь? — шикает он на меня так, что я вздрагиваю.

И тут же проверяющий с шумом опускает полный стакан на разделочный стол так, что половина выливается.

— Ничего страшного, сейчас уберу! — Игорь берет тряпку и быстро вытирает пролитое, подобострастно заглядывая в глаза проверяющему.

Я же не шевелюсь.

Стоит Игорю вытереть, как он оборачивается ко мне и прожигает взглядом.

— Быстро! — шипит на меня сквозь зубы, делая страшные глаза.

И тут проверяющий медленно выливает оставшуюся половину напитка из стакана на разделочный стол.

Игорь меняется в лице, но ничего не говорит. Вытирает, как примерный мальчик, который очень хочет выслужиться.

— На женщину кричите. — Проверяющий стучит пустым стаканом, а Игорь снова его заполняет, только на этот раз наполовину.

— Огорчил? Виноват. Она у нас просто того… Вот знаете, как у русской техники: не стукнешь — не заработаешь. А вот она — не крикнешь, не двинется.

Проверяющий замирает от его слов, словно время остановили, и лишь одними глазами смотрит куда-то в сторону выхода так, будто видит надвигающееся цунами.

Глава 26

Александр

Она разбудила во мне зверя.

Своим запахом раздразнила. Своими движениями на кухне зачаровала. Своими стонами заставила окаменеть.

Я набросился на стейки, надеясь, что они усмирят зверя. Заставят его сыто прилечь, опустить голову на лапы и спать, но он окончательно потерял голову.

Я никогда такого не чувствовал — ни с Олесей, ни с Линой. Мне хотелось дышать Алисой вечно, смотреть не отрываясь, слушать ее стоны совсем не на кухне. И понимание, что все это — искусственно навязанные чувства, просто разрывало меня на части.

Зверь хотел ее, человек понимал, что я попаду в ловушку.

Я не собирался так быстро ее отпускать, но пришлось поторапливаться уже тогда, когда я слетел с катушек и прокатил ее на себе.

Альфа западной стаи волков — и на себе. Хорошо, что за годы я заслужил себе такой непробиваемый авторитет, что даже этот номер не заставил мою стаю усомниться в лидере.

Когда Алиса переодевалась и мылась, я отдал распоряжение достать ее телефон, который я выкинул по дороге. Мне нужно было, чтобы она не беспокоилась, что ее телефон могут изучить, переписку посмотреть, аккаунты вскрыть.

Моим ребятам хватит полчаса, чтобы вытащить из мобильного все данные и поставить следилки и прослушку.

Мне требовались ниточки, которые бы вели к тому, кто все это подстроил.

Но я не подозревал, что меня ТАК накроет. Я носился как угорелый по парковке, пока не выплеснул всю энергию, борясь со зверем.

Сколько же я сил угрохал, чтобы вернуть себе контроль, но я понимал, что делаю. Знал, что иначе план врага удастся.

Не знаю, кому надо так меня подставлять, но его цель — мой дисбаланс. И он очень хорошо знает, как меня расшатать.

У меня на носу крайне важные сделки по продаже янтаря. Очень похоже, что кто-то не хочет, чтобы они случились, и делает все, чтобы я стал влюбленным лохом.

А я им и стал!

Чуть не взял ее на кровати — хорошо, лежал на животе. А когда с собой совладал, она ушла на кухню и стала оттуда стонать. Рубашка, что прикрывала меня ниже пояса, превратилась в развевающийся флаг, еще сквознячок помог.

Пришлось отдирать себя от кровати и смотреть, что она там делает. А она… Она стонала над мясом и ножами.

А потом соблазняла меня своими движениями при готовке. Первый раз видел, чтобы солью так эротично посыпали. Чтобы так втягивали воздух, что у меня все напрягалось.

Феромоны, афродизиаки, экстракты сумасшествия — что это? Не знаю, но я медленно и верно схожу по ней с ума.

Слопал стейки за раз, но зверь, вместо того чтобы присмиреть, набрался сил, и в голову полезли грязные мысли.

Завалить ее на стол или на подоконник? Обнять спереди или сзади? Как она отреагирует, если я снова поцелую ее?

Стоило мне поесть с ее рук, я совершенно спятил. Мне нравилось абсолютно все, что я вижу: изгибы тела, наивный взгляд, растрепанные волосы.

И стоило ей открыть окно, я понял, что у меня один выход: убраться от нее подальше и сделать так, чтобы убралась она.

И Алиса убежала, радостно прихватив с собой наживку — телефон, нашпигованный следилками.

Я приходил в себя очень долго. Очень. Опускал голову под кран с ледяной водой, стараясь вытравить из сознания ее запах. Полоскал рот, чтобы прогнать вкус самых лучших в мире стейков. Встряхивал головой каждый раз, когда горячие фантазии вспыхивали перед глазами.

В итоге, когда Еф приходит с докладом, что Алиса добралась до дома и он выставил охрану, я дохожу до крайней степени злости.

Зверь требует идти к Алисе, но я иду к Никите. Этому придурку, от которого ребята не смогли добиться ничего членораздельного. Он оказался тем еще трусом и намочил штаны от страха. Ничтожество.

При взгляде на него я хочу одного — крови. Его крови.

Хотя обычно такие хилые человеки не могут вывести меня даже на легкие эмоции. А тут я сжимаю кулаки от желания ему врезать.

Понимаю одно: он не будет ходить по одной области с ней.

— Отправить его на рыболовецком судне так, чтобы на сушу не ступил. Никогда, — приказываю я.

И знаю, что сделают без запинки. Будет бороздить морские просторы до зеленого лица.

А вот отправленная на свободу Алиса не спешит радовать меня звонками своему сообщнику. Она добралась до дома и затихла, а я схожу с ума от сидения на одном месте в режиме ожидания.

Даже наживка с официанткой Викой не дает должного результата. Мы не получили толком никакой информации.

— Может, она правда ваша истинная, глава? — Еф не оставляет попыток устроить мою личную жизнь. — Ваша бывшая же нашла себе лиса и живет припеваючи. Даже дети есть.

Упоминание об Олесе мгновенно взвинчивает все мои нервы.

— Дети и без истинности появляются. Нет вторых истинных. Не бывает.

Ясно?

— Ну как так-то! Сколько в сети было скринов с «Доборотня» о совместимости Буры и Олеси!

— Да? — Я усмехаюсь. — Я тоже так думал. На их свадьбе гулял и мечтал, что еще могу встретить свою истинную. А потом знаешь что? Я узнал, что Бура подделал результаты.

Еф в шоке. Еще бы. Я тоже был неприятно удивлен, но понял его как мужик мужика. Олесе это было нужно — он ей дал.

— Не может быть, — шепчет Еф. — Даже Леон все проверял.

— Ты забыл, кто такой Бура? Я случайно пересекся с одним человеком из команды «Доборотня», который признался мне, что чернобурый схитрил и подкупил его.

Эф шокированно выдыхает через рот, его здоровый глаз — как блюдце.

— Держи язык за зубами по этому поводу. Я не хочу быть причиной их развода. Понял?

А пока… Пока у меня появился враг с такой наживкой, что скулы сводит.

Я буду ворошить муравейник под названием Алиса, пока не найду заказчика. Но и я думать не мог, что на следующий день во время посланной мной проверки кое-кто так разворошит меня.

Глава 27

Алиса

Я не успеваю понять, что происходит. Просто в один момент на кухню врывается порыв ветра, а в другой — Игорь оказывается прижат к стене за горло Александром.

От такой неожиданности у меня аж ноги слабеют.

— Не стукнешь — не заработает? — убийственным тоном Александр словно спрашивает, готов ли тот к смерти.

Губы Игоря дрожат, а по вискам текут капли страха.

Я всегда считала шеф-повара крупным мужчиной — он был высоким и тучным, этаким богатырем без физической нагрузки. Но когда Александр поднимает его за горло одной рукой, я ощущаю яркий контраст.

Они смотрятся как обладатель пояса мира по боевым искусствам и призер литрбола. Как бог спорта и бог лени. Очевидно, кто победит в схватке.

— Т-т-техника, — сдавленно выдает Игорь.

Несмотря на неожиданное появление оборотня, он быстро понимает, в чем накосячил, даже не уточняет.

Смотрит круглыми глазами на Александра, а тот… Ух! Его взгляд обладает такой силой, что, кажется, может размазать.

— Не крикнешь — не двинется, — продолжает его цитировать Александр.

От того, как спокойно он это говорит, становится намного страшнее, чем если бы он орал. У меня дрожь по телу, только немного странная, какая-то трепещущая. Ведь он мне не угрожает, но поднял его за горло из-за меня.

Он защищает меня, и это так круто, так по-мужски, со щепоткой звериности, что я едва удерживаю руку, чтобы не обмахнуть лицо.

Просто по-женски хочется крикнуть «Вау!» и пустить слюну, но я-то помню, что передо мной не просто мужчина — Александр настоящий зверь.

Очень крутой зверь.

— Я… я… я… — Игорь хрипит из-за хватки на горле, а потом вдруг находит взглядом меня и начинает мычать.

Это он что, просит помощи? Думает, я могу управлять таким зверем?

Александр поворачивает голову ко мне, и каждое движение отдает грацией хищника. Я вижу в его глазах что-то такое, что заставляет меня сглотнуть.

И тут вдруг Александр встряхивает головой, словно сбрасывая наваждение. Игорь хрипит, потому что пальцы оборотня сильнее сжимаются вокруг его шеи.

— Саша, — вырывается у меня.

Не знаю, почему зову его так уменьшительно, по-свойски, само вырывается. Но он тут же отпускает горло Игоря, но не отступает ни на шаг.

Игорь, ноги которого до этого висели в воздухе, приземляется на землю, но все так же стоит прижатым к стене и с животным страхом смотрит на Александра.

Опасность — вот что чувствует каждый присутствующий здесь. Ей буквально фонит от Александра.

Даже проверяющий замирает в такой позе, словно готовый то ли бежать, то ли драться, не пойму. Но он не сводит взгляда с Александра и напоминает тугую пружину.

— Мечеслав, уважаемый, — Александр обращается к проверяющему, но смотрит на Игоря, — что там с продуктами?

Проверяющий разом расслабляется, с шумом втягивает носом воздух и фыркает:

— Отборная кислятина.

— Вот как? — Александр так улыбается, что Игорь бледнеет до синих губ.

— Я… я… я… — Он не знает, что сказать, заикается, а потом с мольбой смотрит на меня: — Скажи ему, что мы так шутим, Алис.

Шутим? Привык позволять себе лишнее, а отвечать не хочешь?

Я молчу. Ловлю заинтересованный взгляд Александра и отмечаю про себя, что от него не фонит больше зверем. Он словно взял того под контроль и сейчас предельно собран и убийственно спокоен.

Точно. Вот эта аура опасности никуда не делась, просто… просто я не чувствую в нем зверя сейчас.

— Вы действительно так шутите, Алиса? — переспрашивает меня Александр.

Я смотрю на Игоря, он умоляет меня взглядом поддержать его.

Но что мне поддерживать? Унижение? Желание травить гостей?

Однако я не хочу, чтобы Александр, не дай бог, убил его. У Игоря на шее до сих пор видны красные следы пальцев. А его противник — оборотень, о котором я ничего не знаю.

Я пожимаю плечами, Игорь разочарованно стонет. Проверяющий, Мечеслав, вдруг плавно слезает с высокого стула и идет к холодильникам.

— Ты меня так сдернул, что я забыл захватить прищепку для носа. Ну-ка, что у нас тут?..

У меня создается ощущение, что Мечеслав перетягивает внимание на себя, чтобы Александр не натворил глупостей, потому что даже я видела в его глазах обещание скорой смерти Игоря.

— Оу, — Мечеслав заглядывает в холодильник, а потом его горло конвульсивно содрогается от рвотного рефлекса, и он захлопывает дверцу.

Смотрит на Александра, тяжело вздыхает и открывает холодильник снова. Не знаю, что у них там за обмен взглядами, но они словно о чем-то договорились. Проверяющий достает вздутые вакуумные пакеты, большие и увесистые, но так легко, что я уже не сомневаюсь — он тоже оборотень.

В некоторых пакетах собралась вода, и Мечеслав потрясывает пакетом, чтобы побулькать ей.

— Доставай кружку, Игорек. — Александр чуть отодвигается, давая Игорю возможность отойти.

Шеф нервно облизывает губы и в поисках спасения смотрит на меня. Я отвожу взгляд, потому что не хочу его защищать. Честно говоря, ему не помешает немного хлебнуть того, что он хочет организовать людям, — отравления.

И никакого обеззараживания моими знаниями не будет.

— Алис… — Игорь достает кружку, ставит на разделочный стол, прекрасно понимая, к чему идет дело, и умоляюще смотрит на меня.

А я… Я чувствую странный подъем сил, беру пшикалку для растений, что стоит в углу, и иду к своей этажерке с травами.

Оказывается, я не могу смотреть на это зверство — выпивание стакана этой жижи, но могу радоваться тому, что за меня вступились.

Это очень странное и незнакомое для меня ощущение. Для родителей я всегда была старшей, а это значит той, кто несет за младших ответственность. Разбили ли вазу, не помыли полы — выговор сначала получала я, а потом уже они.

А чтобы за меня кто-то заступался? Не помню такого. Оттого мне так непривычно сейчас, все эмоции такие новые. Это и трепет, и страх, и сожаление, и радость. Странный коктейль, который отдает в голове звездочками и тревожностью.

Не знаю, почему Александр вдруг меня защищает. Очевидно, что проверку послал он и что знает про просрочку.

— Может, не надо? Я все понял… — слышу я раскаявшийся голос Игоря, но не поворачиваюсь.

— Хочешь отведать мясо? Хорошо. Готовь. — Александр неумолим.

И тут вдруг я буквально чувствую спиной напряжение. Оборачиваюсь и вижу, как Александр и Мечеслав замирают, глядя в сторону выхода.

— Кто-то пожаловал… — Проверяющий делает два плавных шага к выходу и встает у стены.

Александр остается стоять там, где был. Пикает сигнализация босса с улицы. Она у него особая, уникальная. Хвастался ей целую неделю, как установил.

Хлопает дверь, я слышу, как Вика громко здоровается из зала и что-то ему объясняет насчет проверки. Босс своей тяжелой походкой идет на кухню.

Глава 28

Босс, Денис Андреевич, вкатывается на кухню, как танк, заправленный дорогим парфюмом и самоуверенностью. Взгляд его маленьких, глубоко посаженных глаз, привыкший сканировать все на предмет убытков и прибылей, мгновенно оценивает ситуацию.

Проверяющий у стены, притихший и бледный Игорь, я у этажерки с травами и… незнакомый мужчина в дорогой, но слегка помятой рубашке, от которого исходит такая аура власти, что даже воздух вокруг него кажется гуще.

Денис Андреевич рукой прилизывает волосы, которые начала трогать седина, и раскидывает руки:

— Мечеслав Валерьевич!

Босс замирает, заметив ледяной взгляд проверяющего, и тут же опускает руки:

— Какими судьбами? Предупреждать же надо, я бы банкет организовал.

Его взгляд скользит по Александру, взвешивая на весах статусности. Он всегда так смотрит на людей.

В его глазах я так и читаю: «Клиент? Нет, слишком уверенно стоит. Начальник проверяющего? Возможно».

Денис Андреевич привык покупать и продавать, и сейчас его мозг лихорадочно вычисляет стоимость проблемы и цену ее решения.

— Банкет? — Александр поворачивается к нему медленно, и в его движении та же звериная грация, что и ночью. — Из этих продуктов?

Он пальцем нажимает на мясо в вакууме, а оно не возвращает форму.

Денис Андреевич не смущается ни на секунду, совершенно непробиваемый тип.

— О, это же так, на пробу! Для спецменю «эконом». Для тех, кто хочет вкусно, но недорого. — Он подмигивает, как заговорщик. — Мы же не для всех гостей готовим из премиум-сырья. У нас демократичный подход.

Александр молчит, и его молчание страшнее любого крика. Оно висит в воздухе, тяжелое и неумолимое, как приговор. По крайней мере, именно так я это чувствую.

— Я все понимаю. — Денис Андреевич понижает голос, переходя к делу. — Что вы ремонтируете? Дачу? Дом? Офис? Только без протоколов, хорошо? Репутация заведения на кону, как-никак.

Мне так смешно это слышать, что я отворачиваюсь на секунду, скрывая улыбку. Игорь стонет, закрывая лицо руками. Он знает, что босс сейчас совершает роковую ошибку.

Мечеслав фыркает, и этот звук похож на короткий рык. Он тоже оборотень? Теперь я в этом почти уверена.

Вот только босс его знает. Неужели оборотни есть в каждом органе, в каждой структуре? Сколько их там?

Александр растягивает губы, но это не улыбка, а оскал. Холодный, без единой капли тепла.

— Репутация? — переспрашивает обманчиво тихо. — Тут уже место преступления. Вы хотите сделать из этого места помойку, а из моей…

Александр едва заметно запинается, бросая на меня быстрый взгляд, и продолжает:

— А из Алисы соучастника. Считаете, все решают деньги?

— Мало предложил? — искренне удивляется Денис Андреевич, но уже не так уверенно, как раньше. — Назовите свою цену.

В этот момент в кухню снова влетает Вика, на этот раз с лицом, вытянутым от ужаса, и круглыми глазами.

— Там, там… там журналисты! Говорят, поступил анонимный звонок о массовом отравлении в нашем ресторане.

Лицо босса становится цвета старого паркета. Он смотрит на Александра с немым вопросом, и в его глазах впервые мелькает настоящий животный страх.

Он понимает, что с ним не шутят. Что это не просто проверка — это разгром.

Александр не двигается, лишь его взгляд становится еще холоднее. Он добивается своего. Он не просто наказывает — он уничтожает, растаптывает преграды на своем пути без промедления. Быстро и эффективно.

Репутации «Баолта» приходит конец.

А как же я? Что будет с моей работой? С оплатой квартиры?

— Мечеслав, — Александр кивает проверяющему, — закрыть эту забегаловку. Навсегда. Сделай все красиво, по закону. Поводов здесь достаточно. О каждом нарушении доложи в прокуратуру. — Он делает шаг ко мне. Его движение стремительное и точное, взгляд цепкий, как лапы тигра. — А ты — идешь со мной.

Он не спрашивает, не сомневается, что я сделаю как надо. И честно сказать, сейчас он выглядит так, что с ним ужасно страшно спорить.

— Но я работаю здесь. Проверка, прокуратура, журналисты… Разве мне не нужно остаться здесь по закону? — Я слабо пытаюсь возразить, чувствуя, как все взгляды устремляются на меня.

— Твоя работа здесь закончена, — парирует он, и его рука ложится на мой локоть. Прикосновение обжигающе теплое и не допускающее возражений. — А другой я тебя обеспечу.

Он ведет меня к служебному выходу, оставляя за спиной немую сцену: босса, медленно оседающего на стул, Игоря, который уже чуть рыдает, уткнувшись в руку, и Мечеслава, с наслаждением достающего блокнот для протокола.

На пороге Александр останавливается, не оборачиваясь.

— Игорь, насчет твоей жены. Я найду ей лучших врачей. Все будет за мой счет, но! Если ты когда-нибудь подойдешь к Алисе ближе чем на сто метров… — Он не договаривает — в его голосе есть все, что нужно услышать.

Александр выводит меня на улицу через черный ход. Я вижу за углом часть толпы акул пера, что столпились у главного входа в ресторан. Они гудят, как потревоженный улей, готовые жалить сотней разгромных статей.

Мы направляемся к наглухо тонированному черному внедорожнику, где Еф уже открывает для нас заднюю дверь.

Моя старая жизнь рушится в одночасье, но я позволяю оборотню увезти меня в новую, даже не сопротивляясь. Потому что впервые за долгие годы кто-то поступает несправедливо по отношению ко всем, кроме меня. И это так непривычно, что мое тело становится ватным.

А еще меня трогает, что Александр поможет жене Игоря, несмотря на его поступки.

И тут я вспоминаю!

— А мои травы… — Я сажусь на сиденье и тут же приподнимаюсь, но Александр останавливает меня.

— Еф, забери, — отдает короткий приказ он, и его помощник сразу испаряется.

Александр откидывается на сиденье, напряженно смотрит впереди себя, не говоря ни слова. Я тоже не завожу разговор.

Еф появляется довольно быстро, легко неся в руках этажерку с травами. И вот тут Александр поворачивается ко мне:

— Грядки?

Мне становится ужасно неловко за них, но отдавать то, что выращивала месяцами, чужим не хочу.

Я берусь за ручку двери:

— Простите.

— Куда собралась? — рычит он, когда я нажимаю на рычажок.

— Так грядки домой отвезти… Не в вашу же шикарную машину их ставить.

Еф замирает со стеллажом, доходящим ему до груди. Смотрит на Александра в открытое окно, и тот делает знак рукой.

Дверца багажника внедорожника тихо открывается, и я вижу, как мои ящики быстро перебираются с полок на дно багажника позади сидений.

— Я могу на автобусе, правда!

— Молчи, женщина, — качает головой Александр с таким видом, будто сам не верит, на что подписался.

Глава 29

Александр

Я веду ее к машине, и зверь довольно порыкивает внутри и успокаивается. Он получил то, что хотел, — Алиса рядом, под боком, под контролем.

План наблюдать за ней со стороны и не лезть полетел к чертям собачьим, но я не жалею. Стоило мне услышать про «стукнешь» и «прикрикнешь», как кровавая пелена заволокла разум.

Никто не смеет так обращаться с девушкой. Никто.

И я решил не просто преподать урок одному зарвавшемуся типу, я не оставлю от ресторана ни камня на камне. Зверь буквально требовал разнести там все в щепки, и только напоминание о том, что все, что я чувствую к Алисе, — обманка, позволяло кое-как держать себя в руках.

Но хорошего лидера от плохого отличает то, что он может на коленке придумать новый план. Да, с недостатками, но рабочий. И раз я, как умалишенный, прихватил с собой Алису со всеми ее грядками, то увезу ее к себе.

О да-а-а. От этой мысли мой зверь доволен. Он даже убеждает человеческую половину, что теперь она будет зависеть только от меня. Что это идеальные условия, чтобы рано или поздно она связалась со своими подельниками и допустила ошибку.

Ведь стоит мне подумать, что я ее опять отпущу, а она устроится на работу, где жирный червь будет орать на нее, внутри что-то трещит. Я едва сдерживаюсь, чтобы снова не вылететь из машины и не размазать этих любителей тухлятины по стенам.

— Куда едем, глава? — Еф смотрит на меня в зеркало заднего вида.

Я так и слышу его вопрос: куда везем девушку и грядки?

Алиса бросает на меня взволнованный взгляд.

Ее нужно отправить домой и следить издалека, но вместо этого я отдаю приказ:

— В клан.

Окно с моей стороны открыто, но этого мало, чтобы зверь пришел в себя. Он крутит в голове сочные стейки, которые я уплетал вчера. Наполняет рот их вкусом и слюной. Нос щекочет от ее запаха.

Нужно отвезти ее к врачу, чтобы посмотрел, что за инъекцию ей сделали. Что с ней не так, что ее аромат сводит меня с ума.

«Оставь ее себе. Завали ее в кровать. Оторвись по полной — никто не мешает», — шепчет зверь.

И я встряхиваю головой.

Это же путь в пропасть! Я ее только один раз поцеловал, но уже понял, как это опасно. Не знаю, что с ней сделали, но она лихо мутит мой рассудок.

Я не могу рисковать. Только не тогда, когда сделки всей моей жизни на носу. Я должен их заполучить, и только тогда я заработаю уважение столичных кланов. Ведь никому ранее не удавалось заключить такие большие внутренние контракты.

Только тогда я заработаю себе репутацию сильного и способного на все альфы, а не самого сильного ментально сверха, который лишался зверя, крутился среди людей и потерял половину своих сил. Того, от которого даже истинная отказалась.

Старая боль сжимает грудь тугими тисками.

Мелькает идея приказать сейчас же остановить машину и выставить Алису на дорогу со всеми ее грядками, запахами и искушением, но зверь так напирает на кости при этой мысли, что я чуть не оборачиваюсь прямо в машине.

Ладно. Будет рядом со мной. Буду держать ее под носом.

Я ненавижу эту слабость в себе — эту потребность защищать ее. Понимаю, что это хитроумная и идеально выверенная под меня ловушка. Кто-то нашел мое слабое место, о котором я сам не знал.

Что, если и сцена с тухлятиной — все для того, чтобы я забрал ее в клан? Знают, что я не потерплю, когда обижают тех, кто под моей защитой. Даже если эта защита — лишь часть плана по разоблачению.

Машина трогается. Я чувствую, как в салоне нарастает напряжение.

И тут вдруг она говорит нежное и тихое:

— Спасибо.

Эти слово рушит всю мою защиту, сбивает ног все атакующие мысли. Оно такое искреннее, наивное и глупое.

— За что? — спрашиваю вмиг севшим голосом, поворачиваюсь к ней, а Алиса смотрит вперед перед собой.

— За то, что не дали в обиду. И что поможете больной жене шеф-повара.

Вот как раз по ней и проверю, правдивая ли сцена с тухлятиной или только для моих глаз и ушей. Но Алисе я этого не скажу.

— Будешь работать на меня. Я давно думал об общей столовой во Дворце спорта.

— Столовой? — тихо переспрашивает она с растерянным видом. — Но я не хочу…

Недовольство прокатывается волной по моему телу. Зверь тут же поднимает голову, готовый доказать, что никуда ее не отпустит.

Глупое животное!

— А что хочешь? Вернуться к унижениям и готовке из просрочки? — Я едва сдерживаюсь, чтобы в словах не было слышно недовольного рычания.

Все равно, кажется, бурчу как старый дед. Хотя какая мне разница, что она обо мне подумает? Она же ходячая подстава.

Я смотрю в ее широко открытые зеленые глаза. Ходячее соблазнение.

— Открой все окна, Еф! — рычу я.

И все тонированные окна, кроме моего открытого, опускаются.

Алиса со стоном отчаяния закатывает глаза:

— Я снова воняю?

Ничего ей не скажу.

— Знаешь, ты так во мне комплекс разовьешь.

Я бросаю на нее любопытный взгляд:

— Это еще почему?

— Потому что ты всегда бросаешься проветривать все помещение, где мы с тобой находимся.

Не хотелось бы стать источником комплекса девушки. Со стороны, наверное, я правда веду себя как последний придурок. И хоть она в одной упряжке с врагом, мне становится ее жалко.

— Ты хорошо пахнешь. Слишком хорошо. Так, что я хочу тебя… съесть, — говорю я и вижу, как вытягивается от удивления лицо Алисы.

— С-съесть?

— Да.

Я вижу, что она понимает это в буквальном смысле, и из груди вырывается смешок. Он быстро и неожиданно перерастает в приступ хохота.

Так и чувствую это немое удивление и взгляды на себе — прямой от Алисы и через зеркало от Ефа.

Когда я наконец прекращаю смеяться, Алиса смотрит на меня так, словно у меня выросли рога.

— Если будешь хорошо кормить мой клан, не съем, — говорю я.

— Но я так не могу. Мне нужно платить за квартиру…

— А кто тебе сказал, что ты будешь работать за просто так? Я составлю договор, пропишу хорошую зарплату. Не обижу.

Алиса мнется.

— Ах да, забыл. Проживаешь ты теперь тоже в клане, — говорю я, и зверь внутри облизывается на Алису.

«Да. Пусть спит рядом, чтобы всегда была на глазах. Кровать большая».

— Я выделю тебе апартаменты, — говорю громко, словно заглушая этот предательский звериный голос внутри.

«По соседству».

— Рядом со столовой, — отрезаю я, злясь на этот внутренний диалог с самим собой.

Поселю ее как можно дальше от себя. Дальше, я сказал.

Алиса смотрит на меня настороженно, словно воробей, которого легко спугнуть:

— Отказы принимаются?

Я холодно ей улыбаюсь так, чтобы ответ не нужно было произносить. Алиса нервно облизывает губы, и я смотрю на эти мягкие нежные лепестки.

Я слишком хорошо помню их вкус. Слишком хорошо помню их податливость под моим напором.

Мое тело реагирует мгновенно, и я откашливаюсь и подаюсь вперед, чтобы она ничего не заметила.

— Мне нужно собрать вещи.

— Напишешь список нужного — все купят.

— Мне нужны мои вещи. У меня очень удобная подушка и одеяло. И кружка любимая. И…

— Понял. Привезут, только напишешь, что нужно.

— А я сама не могу?

— Нет.

Это отличный повод найти зацепки в ее вещах. То, что может навести на сообщника. Отправлю ребят, пусть поищут и соберут все.

Хотя…

Стоит мне представить, как ее подушку и одеяло, пропитанные этим запахом, будут трогать другие оборотни, а потом она будет в этом запахе спать, как зверь начинает беситься.

Нет, я натурально дурею!

Собрался сам ее вещи собирать. А дальше что?

Это чума. Бестия. Ходячая опасность. Пусть будет в клане, но как можно дальше от меня.

Но кто же знал, что это будет так тяжело.

Глава 30

Алиса

Во второй мой визит Дворец спорта показался совсем другим. И как я раньше не замечала каких-то мелочей? Сколько раз ездила мимо на автобусе и не обращала внимания на то, сколько камер понатыкано по периметру забора и какой он высоты.

Еф хотел было открыть мне дверь машины, но Александр рыкнул:

— Я сам.

Хлопнула его дверь справа, и вот он уже за стеклом. В следующее мгновение он уже подает мне руку.

— А вы, случайно, родом не из прошлого века? — спрашиваю, кладя свою ладонь в его.

Александр сжимает мои пальцы и рывком вырывает из машины так, чтобы я встала на ноги.

— Нет.

И так резко отпускает мою руку, что я смотрю на него в растерянности. А он в это время заглядывает в багажник, который открыл Еф.

Александр наклоняется, принюхивается, а потом резко подается назад и чихает.

— Что там такое?

— Ничего ядовитого или опасного. — Я проверяю свои растения взглядом. — Или вас, оборотней, можно убить петрушкой?

Александр бросает на меня предостерегающий взгляд, и я тут же прикусываю язык.

— Тут нет петрушки. И укропа нет. Одно похоже на газонную траву, второе — на сорняки.

Его интерпретация очень близка к правде, вот только это секрет. Семейный, который я просто так даже оборотню не скажу.

— Боитесь сорняков?

Александр окидывает меня с ног до головы пристальным взглядом:

— Единственный сорняк, которого я опасаюсь, — ты.

Его слова так задевают меня, что я глубоко втягиваю воздух от возмущения, но удерживаю все слова в себе. Резко отворачиваюсь к багажнику, беру один лоток с землей и травами.

— Оставь, тебе все принесут.

А я уже вцепилась в свою ношу так, словно это мой щит. Или оружие? Все будет зависеть от того, что Александр еще решит мне сказать. Только я начинаю думать, что он нормальный, как он вытворяет что-нибудь отталкивающее.

— Алиса, оставь свою грядку в машине. Тебе ее доставят. — Александр не злится, не повышает голос, но я ощущаю угрозу, исходящую от него.

Вижу, что у нашего разговора довольно много свидетелей, и все, затаив дыхание, ждут, у кого все-таки окажется эта грядка.

Он же альфа. Его взгляд предупреждает меня не подрывать его авторитет, но что-то во мне противится этому. Наверное, хочу отомстить за сорняк.

И я впихиваю лоток ему в руки:

— Это очень ценная грядка. Могу доверить только вам.

В один миг кажется, что он сейчас выкинет ее, перевернет все содержимое на асфальт, но вдруг он вздыхает и говорит:

— Пошли, покажу тебе столовую. Еф, бери все остальное и давай за нами. И смотри, чтобы листика не упало.

Тяну руки к еще одному лотку, но ловлю взгляд Александра и застываю.

— Ладно, поняла. Иду налегке. — Я пожимаю плечами.

Александр шагает вперед, словно не сомневаясь в том, что я пойду за ним. Да и бежать мне, собственно, невозможно — вокруг его люди. Точнее, нелюди.

И я быстро догоняю его, потому что с ним не так страшно, как с другими.

Мы идем в абсолютном молчании, и мне хочется его нарушить. Я задаю вопрос, который мухой кружил вокруг все утренние часы:

— А что с Никитой?

Александр так резко останавливается, что я врезаюсь в его спину.

— Ой! — Отступаю на два шага назад.

— Беспокоишься о нем? — Он продолжает идти, голос ровный, словно на сцене. Будто хочет что-то скрыть.

— Вдруг вы его съели… — бормочу я.

Когда я чувствую себя неловко, у меня иногда вылетают глупые шуточки. Удержать их просто невозможно — это сильнее меня.

— А если да, то что? — вдруг говорит Александр. — Обрадуешься или будешь плакать?

А он довольно быстро адаптировался к моему своеобразному чувству юмора и проработке внутренних страхов.

— Обалдею, — искренне говорю я.

И тут он смеется. Тихо, хрипло, но так, что у меня внутри все словно вибрирует, отзываясь на этот смех. И уголки губ в потенциальной улыбке дергаются.

Нет! Стоп.

Мы тут, вообще-то, возможное преступление обсуждаем!

Александр внезапно останавливается и поворачивается ко мне. Прямой взгляд в глаза вызывает мурашки по коже.

— Тебе сказать правду или солгать?

Я выбираю не думая:

— Правду.

— Твой Никита уже бороздит моря и океаны без возможности сойти на сушу. Когда-либо.

Что? Серьезно? Уже?

— Бороздит живым или?..

— Даже рыбу ловит, так что от голода не умрет. Но как поднимать руку на женщину, забудет. До конца жизни его будут окружать только суровые рыбаки.

Я нахожусь в такой растерянности от его слов, от своих чувств, что на миг забываю про действительность. Я словно заглядываю в другую жизнь, где просто потому, что пожелал, можно вот так решить судьбу обычных людей.

Никиту я не жалею. Урок ему нужен. В тот вечер кто знает, чем бы все кончилось. Да и ненормально его сталкерство, вот совершенно ненормально.

Но всю жизнь бороздить моря? Это очень… очень…

Я не могу подобрать слово. Жестоко? Да нет, Никита не ангел.

Несправедливо? Вообще-то, поделом ему.

Тогда что я испытываю?

Подумав, понимаю: шок. Удивление. А еще я ощущаю себя словно в том фильме про бедную девушку и миллионера, для которого решить все проблемы любимой — пальцами щелкнуть.

Вот только я не его любимая.

— Вы же считаете, что я подставная, ходячая провокация и так далее? — задаю вопрос, который меня волнует.

Александр ведет челюстью, отворачивается и уходит, не сказав ни слова. Похоже, ему не нравится мой вопрос и он не собирается на него отвечать.

— Спасибо! — кричу ему в спину.

Все-таки он меня защитил. Если бы мне предоставили выбор — Никита в роли моего сталкера или в роли вечного моряка, я бы выбрала второе. И пусть меня осудят.

— Не благодари. — Александр не останавливается и не поворачивается. — Я не защищал тебя. Я убрал угрозу вокруг своей собственности.

Что он имеет в виду под собственностью? Меня? Или угрозу от неизвестного врага, который якобы меня подослал?

Глава 31

Слово «собственность» повисает в воздухе.

Я сбежала из дома от родителей, который считали меня своей собственностью, и я ни в коем случае не хочу ей становиться по чьей-то прихоти.

Благодарность за решение вопроса с Никитой моментально испаряется. Я не могу не прояснить этот момент.

На всякий случай уточняю:

— Я ничья собственность. Я — не вещь.

Александр бросает на ходу:

— Пока ты моя проблема — ты моя собственность.

— Не согласна. Я — не проблема.

— Ты на моей территории, под моей защитой, так?

Я молчу.

— Ты являешься частью плана моих врагов. И пока это так, ты моя — моя ответственность. Моя проблема. Моя собственность. — Александр притормаживает и идет со мной вровень, смотрит в глаза провокационно.

Ух, грядку бы не пожалела, чтобы насадить ему на голову за такие слова, но нельзя.

— Я никакая не часть плана, и скоро ты это поймешь.

— С удовольствием буду ждать доказательств. А пока посмотри, где ты будешь работать. — С этими словами мы входим в большое помещение с десятками столов и стульев, сложенных у одной стены.

Слева виднеются стеклянные прилавки выдачи, и я испытываю дежавю.

Я словно возвращаюсь на несколько лет назад, когда я только начинала работать в общепите. Словно снова вхожу в загаженную столовую в промзоне, куда рабочие заходят в ботинках с комьями грязи, а в больших чанах варят каши из топора.

Я так стремилась уйти из места, где разводят пюре до жижеобразного состояния, где котлеты месят с мякишами из старого хлеба и где в супах не найти и куска мяса.

И вот я снова здесь, в столовой. Буду кормить оборотней.

Никогда бы не смогла предположить такое свое будущее.

Александр

Алиса неожиданно резко становится подавленной. Ее фигура сникает, становится словно еще меньше. Она медленно идет к кухне, открывает дверь и входит туда.

Я там ничего не трогал с момента, как выкупил. Даже не помню, что там есть, а чего нет. Просто приказал стае сделать так, чтобы там все было чисто.

Поэтому я захожу за Алисой и осматриваюсь, ставя грядку в лотке на ближайший металлический стол.

Каждая вещь здесь пронумерована красным маркером, и это так чудно. Никогда такого не видел. Подозреваю, что это было для внутреннего учета, а ребята просто оставили, так как хлеба не просит.

Обстановка тут скромная. Два старых холодильника смотрят на мир открытыми дверцами. Полки там кривые, треснутые.

Газовые плиты времен, когда родились мои бабушка с дедушкой, не моложе. Допотопная вытяжка.

Два металлических стола на тонких ножках заменяют разделочные плоскости. Огромная раковина из того же металла стоит в стороне. Этажерка для посуды покосилась.

И этот вид уязвляет меня так, как я не ожидал. Точнее, меня задевает выражение лица Алисы, когда она осматривается вокруг. С каким понурым видом ходит и трогает все.

А когда она открывает кран, а тот чихает и брызгает из-за скопившихся на сетке камней, я хочу оторвать его к чертям собачьим, но нельзя — хлынет вода.

— Это починят. Тут никто не пользовался кранами. Напиши список того, что нужно заменить и что тебе надо для работы и функционирования столовой. Составь с Эммой меню, она сориентирует тебя, что мы любим и в каком количестве едим.

Алиса кивает, а потом задумчиво смотрит в зал:

— Сколько в твоей группировке человек?

— Клане, — поправляю я. — Восемьдесят девять. Тебе, наверное, нужны помощники?

Алиса в раздумье оглядывает прилавки:

— Двое помощников, которые будут на подхвате и стоять в зоне раздачи, и один на мытье посуды при условии трехразового питания.

А она быстро посчитала. Молодец. Кажется, из нее получился бы хороший шеф. А уж как она стейки готовит…

М-м-м!

И тут я ловлю ее взгляд на своих губах и понимаю, что я только что облизывался.

— Сейчас тебе принесут все твои грядки. Они же с подсветкой? Еф найдет розетки. — Я резко разворачиваюсь и выхожу.

Я тут не буду есть. Никогда. Как бы вкусно она ни готовила.

По пути встречаю Ефа и еще двух парней, которые несут грядки и стеллаж. Даю несколько указаний. Следом вижу Эмму и даю распоряжение ей:

— Когда Алиса освоится и составит список необходимого, покажи ей ее апартаменты.

— Какие, глава?

— Ближайшие к столовой.

— Будет сделано. — Эмма кивает, а я иду в свой кабинет.

Нужно решить еще уйму вопросов, подготовиться к сделке, еще раз прогнать с юристом контракты, которые я хочу протолкнуть. Работы невпроворот, а у меня голова занята совсем не тем, чем нужно.

В свой кабинет залетаю стрелой. Распахиваю окна настежь, чтобы запустить запах солнца и листьев и вытравить ее аромат.

Не выходит. Я даже меняю одежду, чтобы стало полегче, и запаха правда становится меньше.

Но я все равно не могу сосредоточиться!

Да что ж это такое?

И только звонок от юриста возвращает меня в рабочую колею:

— Глава, «Ронор-групп» прислали свою версию контракта. Она вам не понравится.

Глава 32

Алиса

Я остаюсь стоять посреди заброшенной столовой, втягивая в легкие запах пыли, старого жира и металла. Этот знакомый въедливый аромат безнадежности общепита подобен машине времени, перенесшей меня в мои тяжелые времена.

Хотя были ли у меня легкие?

Здесь хуже, чем в ресторане Игоря. Там хотя бы была видимость благополучия, лощеная мишура, призванная скрыть гнильцу.

Мое сердце, которое всего час назад бешено колотилось от страха, гнева и чего-то еще, стыдного и непонятного, теперь замирает, превратившись в маленький холодный камень.

Я столько лет бежала от этого. От родительского: «Ты старшая, ты должна». От взгляда Никиты: «Ты моя». И вот, променяв одну клетку на другую, я снова оказалась в столовой. Только хозяин теперь стал сильнее, опаснее и непредсказуемее.

Обвожу взглядом зал. Липкие полы, столы с облупившимся пластиком, кухня как из школьной столовой в далекой глубинке — настоящий ад для любого повара.

Я так усиленно карабкалась из болота жизни, но все же снова оказалась здесь.

Александр сказал, чтобы я докупила все необходимое. Необходимое — это значит то, без чего столовая работать не сможет.

Я могу готовить на этой стародавней плите. Я уже заранее могу сказать, глядя на форму конфорок, что прогрев будет неравномерным.

Но я же могу на ней готовить. Значит, ее менять не надо.

Мне мало разделочных столов, но можно ли обойтись этим? Можно.

Сжав кулаки, выхожу в зал и подхожу к нагромождению столов и стульев у стены, провожу пальцем по поверхности одного из них. Грязь ложится на кожу густой липкой массой.

Можно ли их использовать? Можно, только надо приложить уйму времени и сил, чтобы все это отмыть. Столы, стулья, пол, кухня… Да тут без перерыва дня два драить все.

«Ты должна заслужить каждый кусок хлеба», — эхом отзывается в голове родительское напутствие.

И это вызывает у меня внутри волну протеста.

Я столько лет потратила на то, чтобы по крупице внушить себе, что это не так. Что я не должна выворачиваться наизнанку, чтобы просто жить как все. Что я не многофункциональный робот.

— Госпожа, куда поставить ваши травы? — вдруг спрашивает Еф, и я вздрагиваю.

«Госпожа»? «Ваши»? Он это ко мне обращается?

А водитель Александра стоит с моими лотками с травами, а за ним еще двое здоровенных парней. И все смотрят на меня так, словно готовы выполнить любую мою команду.

Я растерянно оглядываюсь и показываю рукой в сторону кухни:

— Поставьте пока туда на свободное место недалеко от розетки.

Я иду за ними, а эти трое так быстро восстанавливают мою этажерку с травами, что я стою с открытым ртом.

— Вот эти, с фиолетовой окантовкой, были в верхнем ряду справа. А вот эти ярко-салатовые в самом низу. — Еф демонстрирует просто феноменальную память, несмотря на один видящий глаз.

Когда они заканчивают, моя этажерка с травами выглядит так, словно я старалась и ее сама устанавливала. Свет загорается, и мои зеленые помощники с жадностью впитывают лучики.

— Чем еще можем помочь? — Еф смотрит с такой готовностью помочь, что я не могу не воспользоваться предложением.

— Надо помыть полы, расставить столы и стулья и отмыть их…

Не успеваю я договорить, как Еф взглядом отдает приказ, и двое оборотней мгновенно испаряются из зала, а потом появляются с модными ведрами с отжимом и швабрами.

Я смотрю на огромные окна, на пыльной поверхности которых можно рисовать, и пробую продолжать:

— И окна надо помыть.

— Я пришлю девочек, помоют. — Эмма с улыбкой заходит в зал.

Еф же достает телефон и говорит:

— Госпожа, вы предпочитаете помощников мужчин или женщин?

— С мужчинами мне проще работать, — говорю чистую правду.

С женщинами мне сложнее — сразу начинаются какие-то подковерные игры, сплетни. Никогда нормально дружить не получалось, а работать и подавно. Мужчины хорошо понимают иерархию, не поддаются эмоциям и строго выполняют свои задачи.

— Так и запишем — трое крепких парней, — проговаривает Еф вслух.

— Не обязательно крепких. Тех, кто не боится готовки. Я научу всему, если нет опыта, но должны быть выносливыми.

— О, оборотни очень выносливы. Так и запишу — три крепких выносливых помощника.

И усмехается своим мыслям. Странный он.

Еф протягивает мне карту:

— Пароль — дата вашей первой встречи с главой. Он сказал, что вы можете заказывать все необходимое сюда. Единственное — ставьте доставку до ворот, дальше мы сами.

Я беру карточку и переворачиваю ее в руках. Пароль — дата нашей встречи? Вчерашняя, что ли? Число и месяц?

— А почему именно такой пароль? — спрашиваю я, не сдержав любопытства.

Не поймешь этих оборотней. Может, в этом есть смысл?

— Знаменательная дата для вас с главой, — чему-то улыбается Еф.

Нет, оборотней мне не понять, как мужчинам — женщин.

— Это точно! — подхватывает Эмма, улыбаясь. — Как насчет того, чтобы оставить их всех разбираться тут, а нам пройти и посмотреть отведенные тебе апартаменты?

Еф тихо шепчет ей на ухо таким тоном и с таким видом, словно отчитывает. Эмма закатывает глаза.

— Сам и пугай ее своей «госпожой», — фыркает она, подхватывает меня под локоть и выводит из зала.

По коридору мы проходим всего ничего. Останавливаемся у ближайшей двери.

— Пока это место трудно назвать апартаментами, но так распорядился глава. Но он же сказал, что вы можете заказать все необходимое, так что обставляйте, как хотите! — С этими словами Эмма открывает дверь.

Глава 33

В нос ударяет запах резины и пыли. Солнечный свет пробивается лучами через мутные стекла, освещая маты, мячи и прочий спортивный инвентарь.

— Это все уберем, не переживай. Мы просто не успели подготовиться. Так быстро все случилось. — Эмма сама морщится и щурится от резкого запаха.

Да уж. Несмотря на две просторные комнаты, которые использовались для хранения, находиться здесь максимально неуютно.

Он издевается надо мной? Хочет, чтобы я спала на мате и оживила работу заброшенной столовой?

Эмма видит выражение моего лица и торопливо говорит:

— Дай два часа — тут будет отлично. Пока прикинь, что куда хочешь поставить. Я тебе могу один классный мебельный сайт подсказать, там доставка за несколько часов. К вечеру будешь спать на шикарной кровати. И рекомендую присмотреться к матрасам серии люкс. Сон будет просто восхитительным. У меня спина никогда так не отдыхала.

Мы с Эммой обмениваемся номерами телефонов.

— А вот тут сохранился туалет. — Эмма открывает дверь в помещение справа и тут же его закрывает с натянутой улыбкой. — А пока мы тут с девочками наведем порядок, садись куда-нибудь в столовой и заказывай.

И кивает так, словно за той дверью сидит жаба, плюющаяся баскетбольными мечами.

Значит, и там катастрофа. Что ж, мне не привыкать. Единственное, чего он добьется таким, — я буду еще усерднее стараться отсюда выбраться. Пусть и с трудом, но я покидаю людей и места, где меня не ценят и пытаются использовать.

Это временно. Я снова свалилась вниз, чтобы как следует оттолкнуться ото дна. Я выберусь отсюда. Затаюсь, чтобы Александр расслабился и убедился, что я ему никакой не враг, а потом уйду восвояси.

Чуть-чуть перетерпеть.

— Мат не убирай, я на нем могу поспать. Вот эту тумбочку тоже оставьте, пожалуйста. — Я прохожу между рядами сеток с мечами. — А вот это крепление можно использовать как штангу под вешалки. А что там с туалетом?

Эмма прикрывает собой дверь:

— Может, не надо?

— Вряд ли там есть то, что меня испугает.

И тут я слышу за дверью туалета шуршание.

— Кто там?

Эмма смущенно улыбается:

— Кролики.

— Кролики? — переспрашиваю я.

— Ну да. Кто-то втихаря решил развести себе… домашних питомцев.

Оборотни заводят кроликов как комнатных животных? Ну-ну.

— А-а-а, вот оно как. Питомцев или… еду?

Эмма улыбается еще более смущенно.

— Только главе не говори, ладно? Мы по-тихому уберем. Все будет чисто.

Я хочу открыть дверь, но Эмма не дает.

— Не надо это видеть. Как насчет закупок?

Что она там скрывает? Явно не кроликов же.

Может, мне лучше и не знать, что там у этих оборотней прячется?

— Ладно. — Я отступаю в сторону выхода. — Пока займусь столовой.

Возвращаюсь в зал и замираю от яркости света из окон, которые уже помыли. Полы блестят, столы скрипят от чистоты, а трое здоровых парней проверяют их на прочность. Точнее, как проверяют — ломают. Один налег — ножки согнулись. Второй хотел чуть поправить ножку — согнул рогаликом.

Увидев меня, они бросают дела и тут же подходят. Почтительно кланяются вразнобой и так же вразнобой говорят:

— Добрый день, госпожа!

— Здравствуйте!

— Приятно познакомиться, Алиса!

На последнего, красивого блондина, тут же шикают два других, не менее симпатичных брюнета.

И это мои помощники? Да я же на кухне работать нормально не смогу.

— Меня зовут Алиса, как вы, похоже, уже знаете. Никакая не госпожа. Вы мои помощники? Как вас зовут?

— Женя, — представляется брюнет с грустным взглядом песика.

— Витя, — а это говорит брюнет с очень умным выражением лица.

— Антон. — Блондин ловит мою руку, подносит ко рту и целует. — В вашем распоряжении, госпожа.

Он произносит это так, что я тут же вырываю руку и едва сдерживаюсь, чтобы не протереть ее при нем.

— Прошу без вольностей. Нам еще вместе работать. А кормить восемьдесят девять человек завтраком, обедом и ужином — это непросто. И пожалуйста, зовите меня Алисой. Никаких госпожей.

— Как скажете, Алиса. — Антон тут же подходит ко мне, поворачивается к своим друзьям лицом, а ко мне встает плечом к плечу. — Мы сломали два стола. Можем починить, но они все для нас немного хлипкие. Нам нужны более основательные. Чтобы ножки были как у меня рука!

И Антон тут же задирает футболку и напрягает бицепс.

— Впечатляющие ножки. А еще более впечатляющей будет сумма за двадцать с лишним столов. Как думаете, эти столы и стулья можно укрепить так, чтобы они выдержали оборотней?

— Сверхов. — Антон подмигивает. — Называйте нас сверхами — нам это больше нравится.

Женя, парень со щенячьим взглядом, делает Антону страшные глаза:

— Ты не кошак, Тоха. У тебя девяти жизней нет.

Антон смотрит на меня с улыбкой:

— А что такого? Глава сам сказал, что никакая она ему не пара. Так что дорога открыта!

Ох, не нравятся мне эти разговоры. Как в такой атмосфере работать? Надо сразу пресечь, а то только и будет заниматься тем, что заигрывать.

— Антон Батькович, — строго говорю я.

Блондин сразу перестает улыбаться во все тридцать два зуба.

— Ась, Алиса Прекрасная?

— Хочешь, я попрошу тебя заменить?

Он тут же становится серьезным.

— Нет.

— Тогда заканчивай флиртовать. Я здесь по делу. Так что, можно сделать так, чтобы столы выжили после обеда вашего клана?

Трое парней переглядываются, обмениваются фразами, а потом вразнобой кивают.

— Можно, но проще купить новые.

— Я сюда не разбазаривать бюджет пришла, а просто наладить работу. Надолго не задержусь.

И тут я вижу, как все трое мгновенно напрягаются и смотрят в сторону выхода. Я оборачиваюсь, но никого там не вижу. Смотрю снова на парней, а у них даже уши к черепу прижались.

Глава 34

— Что-то не так? — спрашиваю я.

Не знаю, что и думать. Кто поймет этих оборотней с их странными повадками. Кто знает, что тут у них творится за стенами бывшего Дворца спорта.

Антон бледнеет и односложно очень тихо отвечает:

— Глава.

И отступает на шаг, мигом став словно меньше в плечах. И голову вниз опускает, только взгляд устремлен вперед, как у собаки, что спряталась под кроватью и высматривает, есть ли в руках хозяина тапка.

Женя с Витей тоже делают шаг назад, чуть опуская головы.

Неужели все так боятся Александра? На что же он способен, что такие сильные парни цепенеют?

И тут в дверном проеме появляется Александр. Черная кожанка кажется на нем тесной, будто ткань вот-вот не выдержит и порвется под напором той мощи, что скрыта под ней. Мой взгляд сам цепляется за мощные плечи, за линию напряженной груди. Предательское тепло разливается по телу.

Его тяжелый, оценивающий взгляд скользит по парням, и они замирают, вытягиваясь в струну. Потом этот взгляд падает на меня. По коже бегут мурашки.

Что он сейчас сделает? Вышвырнет меня отсюда? Прижмет к стене, как тогда в кабинете?

Чем так недоволен?

У меня по коже бегут мурашки от ощущения, что он сейчас сделает что-то сумасшедшее.

— Осваиваешься? — Голос Александра звучит низко и безразлично, но я улавливаю в нем легкую, едва слышную хрипотцу.

Тот самый отзвук зверя. То самое ощущение, что было у меня перед его оборотом. Перед тем, как он прокатил меня на себе.

Я собираю всю свою волю в кулак, чтобы не отвести глаз. Не показать, как его внезапное появление всколыхнуло во мне коктейль из страха, обиды и того самого предательского влечения.

— Работаю, как и договаривались, — парирую я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знакомлюсь с командой. И с масштабами бедствия.

Его губы трогает едва заметная усмешка.

— «Бедствие» скоро будет устранено. Деньги на карте. Заказывай все, что нужно. — Он делает шаг внутрь, и трое моих помощников отступают так стройно, словно солдаты.

Александр идет, не сводя тяжелого взгляда с Антона, и останавливается напротив меня. От него так и веет опасностью и силой.

— Отчет о проделанной работе и список закупок жду к вечеру. — Он переводит глаза на меня.

К вечеру? Серьезно? Он издевается?

— Я не бухгалтер, не менеджер по закупкам. Я — повар, — возражаю я, чувствуя, как закипаю.

Он снова говорит со мной свысока, как с подчиненной. С собственностью. С вещью.

— Хочешь, чтобы закупками в столовую занялся кто-то другой? — парирует он, и его взгляд скользит по Антону, который замирает, пытаясь стать как можно незаметнее.

Какой вопрос. Он застал меня врасплох, потому что я не знаю, как на него ответить.

Хочу ли я, чтобы кто-то другой решил за меня, что будет на моей кухне? Нет.

Хочу ли я здесь работать? Тоже нет.

— Если я тут работаю, то я и займусь закупкой необходимого. Но к вечеру отчета не будет. Можете прямо сейчас посмотреть по сторонам. Стекла вымыты, пол тоже. Происходит отбор столов и стульев. Работы невпроворот, гла-ва. Вы можете увидеть результаты сами уже сейчас, а не сверлить взглядом моих подчиненных.

Александр будто с трудом отрывает от меня взгляд. Молчание становится гулким, напряженным. Я вижу, как ходит желвак на его щеке.

Он же сейчас взорвется. Сейчас будет тот самый зверь.

Александр осматривает столовую так, словно первый раз видит. Плечи медленно расслабляются, а складка между бровями разглаживается.

— Молодец, — неожиданно хвалит он, и я удивленно моргаю. — Но помощники тебе нужны другие.

Еще пять минут назад я бы согласилась с ним, но сейчас во мне поднимается протест.

— Женя, Витя и Антон меня вполне устраивают. Как покажут себя в работе, пока не знаю, но время все расставит по местам. Мы только начали притираться.

— Каким местам? Ты их отчитывала. Кажется, они тебе не нравятся. Я заменю. — Он смотрит мне прямо в глаза, жадно, как-то слишком открыто.

— Вы застали обычный рабочий момент. — Я не выдерживаю и отвожу взгляд, делаю вид, что очень заинтересовалась столами.

Александр делает ко мне шаг, и воздух словно искрит от напряжения.

— Флирт — это обычный рабочий момент? — Его голос звучит глухо, в нем слышится рычание.

Подождите-ка, он что…

— Ревнуете? — спрашиваю, сама не веря в такую вероятность.

Да это же смешно.

Александр удивленно моргает, а потом резко подается назад.

— Я? Ревную? Тебя?

— Да. Иначе зачем гоните от меня парней?

— Да я тебе хоть десять таких оболтусов приведу.

— Давайте. И посимпатичнее.

Александр натурально рычит, разворачивается на месте и уходит.

И что это только что было?

Я оборачиваюсь, смотрю на тройку своих помощников, а они — на меня, да еще с открытыми ртами.

Антон молча показывает мне класс, но только убедившись, что глава не маячит в дверном проеме.

Глава 35

В воздухе витает такое напряжение, словно пришел грозовой фронт, несмотря на то что Александр удалился.

— Кто-нибудь мне объяснит, что не так с вашим главой? — спрашиваю я троицу, но все отводят глаза.

Ясно — все хотят ходить с головами на плечах. Я вижу, что Антон мечется, словно очень хочет что-то сказать, но не решается.

Но ничего, мы же как-нибудь останемся наедине — вот и узнаю, что он скрывает.

Я окидываю взглядом столовую:

— Ладно, команда. Продолжим разборку этого бардака? Витя, Женя, сможете взять на себя столы и стулья? Антон, пойдем проверим холодильное оборудование — фурычит ли оно вообще.

Все начинают суетиться, но я замечаю кое-что необычное — уважение в их взгляде. Даже Антон, кажется, перестает кидать на меня игривые взгляды, и это радует.

Не могу работать в таком напряжении.

Я иду на кухню, стараясь выкинуть образ Александра из головы. Этот его жгучий взгляд голубых глаз, эту усмешку, низкий голос, в котором проскальзывает хрипотца зверя.

Холодильник оказывается рабочим, но температура недостаточно низкая — всего десять градусов. При таком охлаждении продукты будут быстро портиться.

Плита греет, но неравномерно. Сковороды кривые, кастрюли мятые.

— Заказывай все, Алиса. Тебе можно, — странно высказывается Антон.

Я тут же замираю.

— Что ты имеешь в виду?

Он неоднозначно пожимает плечами, но я замечаю, что он больше не смотрит мне в глаза и держится на расстоянии трех шагов.

Женя и Витя двигаются в зале столовой с завораживающей скоростью.

— Вы всегда такие быстрые? Ваши девушки помыли окна всего за считаные минуты.

— Нет. Обычно мы контролируем себя, даже когда рядом нет людей. Иначе двигаться на сверхскорости становится привычкой, и нас легко поймают.

— Вы осторожны. Еще вчера я и не подозревала о вашем существовании.

— Не знаю, не знаю. По мне, ты мастерски вымораживаешь главу, словно знаешь все его болевые точки. Пусть ты и выдаешь себя за его истинную, но я бы на твоем месте так не рисковал. Вряд ли тебе так много платят, чтобы купить себе вторую жизнь.

Я вижу, как Женя и Витя тут же замирают и смотрят на нас, словно слышат каждое наше слово.

Снова обвинения. Снова я в чем-то там замешана. Как же достало!

И как так работать?

— Выдаю себя за истинную? Ты о чем? Скажи уже прямо!

— Да куда прямее? Давай бросай тех, на кого работаешь. Замутим с тобой спокойно. Главу отпустит, как перестанешь шаманить с запахом, он даст нам свободу. — Антон подмигивает, но вся его поза напряженная, настороженная.

Ничего не могу понять. Они словно говорят на кракозябрском.

— Слушай, то, что меня подозревают в сговоре с кем-то, я поняла. Но на этом все. Можно поподробней, что не так с моим запахом?

Меня правда волнует вопрос вечно проветриваемых помещений там, где мы с Александром.

— Ты пахнешь для его зверя истинной. Не притворяйся! Парни тебе верят, но я верю главе. Думаю, ты что-то делаешь с собой, чтобы свести его с ума. Но никакие деньги мира не стоят твоей жизни, пойми. Когда он найдет, на кого ты работаешь, ты живой не уйдешь. Лучше сама признайся, как ты делаешь так, что его зверь чует тебя истинной.

Меня разбирает злость и облегчение. Вот такой странный коктейль.

Наконец-то хоть что-то становится понятней. Значит, я пахну для Александра подходящей парой или что-то в этом роде? И почему-то так пахнуть не должна? Потому что человек?

— Мне не в чем признаваться. Я никогда ни от кого не брала денег. Мне даже карманных в детстве в школу не давали на булочки. Все монеты в моих руках — заработанные честным трудом. И знаешь что, я вот не пойму… Что, я не могу быть этой самой истинной?

Я и не хочу ей быть, но мне интересно, что он ответит. Мне явно не хватает информации, которую все знают, а я — нет.

— Да потому, что она бывает только одна на всю жизнь. Ясно? А у нашего главы она уже была.

Вот, значит, как. Ничего себе новости.

— А истинная — это?..

— Половинка. Единственная любимая, после встречи с которой даже не взглянешь на другую.

— А ваш глава, значит, взглянул и поэтому на меня все шишки посыпались? Поэтому я здесь? — громко спрашиваю я.

Женя и Витя роняют столы. Антон как-то странно давится воздухом.

— Ну, это… — говорит он.

— Что «это»? — теряю я терпение.

— Нет двух истинных! И «Доборотень» подкрутили. А у вас по нему 90% совместимости.

Женя и Витя бросают все и мгновенно появляются рядом с Антоном, хватают его под руки.

— Простите, госпожа. Он у нас в детстве на клык бешеного кабана попал, с тех пор не от мира сего. Все у вас взаправду, на самом деле. — С этими словами Жени эта троица исчезает так стремительно, что ветер свистит.

Я остаюсь в столовой одна в состоянии полной растерянности, шока и какого-то внутреннего трепета. Приехали!

Сажусь на шаткий стул и тщательно все обдумываю, прокручиваю в голове события последних суток. Все эти обвинения, что сыпал в мою сторону Александр. Все его заскоки, поцелуй. Все его открытые форточки и рычащие заскоки.

Истинная?

Я?

Уж я-то знаю, что никем не нанята, никем не проплачена. Что в «Доборотне» зарегистрировалась по совету Вики, чтобы отвадить Никиту.

Я достаю мобильный, лихорадочно заново скачиваю приложение, захожу в профиль. Моя анкета есть. Запрос о помощи висит в неактуальных. И на весь профиль стоит красная печать: «Истинная».

Что же это такое?

Глава 36

Следующие полчаса я исследую «Доборотень». Листаю запросы помощи от девушек, но не вижу ни одного от парней. От оборотней.

Все призывы о помощи выглядят очень по-человечески. Начиная от «спасти гордость на свадьбе бывшего» до «собрать шкаф». Да-да, и такие тоже есть!

И в этих запросах я нахожу только одно — число откликнувшихся по объявлению, но самих анкет спасителей не вижу.

Зато в своем запросе, который я достаю из неактуальных, обнаруживаю много чего интересного. Например, шкалу совместимости с одним определенным профилем — Александра.

Его анкета невероятно кратка. Фото, возраст, пол. Все.

И 90% совместимости по шкале «Доборотня».

«Истинный» — выжжена на нем печать поверх профиля.

Класс!

Теперь я понимаю, почему он бесится. Значит, у него уже была пара — единственная и неповторимая. С ней случилось что-то страшное, раз он ее потерял. И я даже могу понять всю эту остроту реакции на меня.

Но… что делать мне?

Снова быть чьей-то половинкой, четвертинкой, десятинкой я не намерена. Он, конечно, привлекательный мужчина, но вся эта история с принадлежностью к кому-то не про меня.

Я бежала от родителей, сбегу и от оборотней. Только с этим, чую, будет посложнее.

Сначала я просто попытаюсь разобраться нормально. Докажу, что никем не нанята, ничего не делаю для того, чтобы сводить с ума Александра своим запахом.

Итак, дано: влечение главы клана оборотней, которое ни мне, ни ему не сдалось.

Видимо, поцеловал Александр меня тогда так спонтанно именно из-за него. Из-за него же просил помыться и постоянно ездит со мной в машине с открытыми окнами.

Что я могу сделать, чтобы облегчить ситуацию? Приглушить или устранить свой естественный запах — как минимум. Кое у кого бзик от головы отойдет, и он начнет рассуждать нормально. Увидит, что я не враг, и отпустит на все четыре стороны.

Да, именно так!

Принимаю это решение и испытываю невероятное облегчение.

Иду к своему стеллажу с травами и проговариваю про себя все их свойства, листаю в голове страницы бабушкиной книги, которую засмотрела и зачитала до дыр.

Лакринациум удивительный может уменьшить потливость, а есбентус обыкновенный имеет яркий аромат и обеззараживающий эффект. Его можно использовать для ран. Вот этот дуэт мне и нужен.

Из первого сделаю отвар. Из второго — мазь, которую буду наносить на кожу.

А с помощью русчатникуса шестилистого ополосну волосы. Буду пахнуть немного специфично, но тяжелые времена требуют экстренных мер.

Я хочу побыстрее вернуть себе свою обычную жизнь.

Со стороны входа доносятся голоса, и я понимаю, что деятельность по очистке моих «апартаментов» идет полным ходом. Интересно, а кроликов уже убрали?

Троица моих помощников возвращается боком, не говоря ни слова. Я тоже больше не завожу разговор. Когда я знаю, что делать, я приступаю к исполнению.

Собираю травы, ставлю отвар, а сама пока занимаюсь списком самого необходимого для того, чтобы столовая работала.

Нужны столовые приборы и тарелки, поэтому я нахожу оптовую фирму и выбираю недорогую керамическую посуду белого цвета без рисунка. Да, толстые из-за пористости, да, глазурь не самого высокого качества, но у меня стоит задача просто заставить это место работать.

Это не ресторан, а столовая. В страшном сне представляю сцену, когда Александр видит траты и врывается сюда с рычащими разборками.

Все, что касается экономии, — это ко мне. Только не просите меня готовить из просрочки.

Вилки выбираю дешевые, но с острыми зубчиками. Ложки глубокие, а то пошла мода на плоские столовки, которыми даже микроглоток не зачерпнешь.

Вокруг ножей кружу долго, вспоминая прекрасные острия двух жителей апартаментов Александра. Конечно, беру обычные, проверенной фирмы, которыми удобно резать, но которые постоянно тупятся.

Кидаю в корзинку такие необходимые и разные сковородки, кастрюли, дуршлаги и сотейники. В другом онлайн-магазине заказываю все для уборки, мойки, дезинфекции.

Трогаю вытяжку и добавляю в корзину средства для удаления жира, жесткие щетки, специальные губки и обычные тряпки и мочалки.

Троица колдует над столами. Стучат с бешеной скоростью молотки, жужжат шуруповерты. Они откуда-то достают деревяшки и носят их туда-сюда.

— Как у нас со столами и стульями? Посадим всех?

— Есть задача посадить — посадим, — отзывается Витя.

Антон странным образом молчалив, даже на меня не смотрит.

И тут в столовую входит Эмма.

— Как у вас тут прогресс? Ого! Да работа кипит. Но зачем вы реанимируете эту рухлядь?

— Зачем выкидывать то, что можно оживить?

Эмма с сомнением смотрит на стол с ножками, которые согнули мои доблестные помощники:

— Иногда сдох так сдох. Впрочем, сама лучше знаешь, как делать.

— Ты очень вовремя. Я как раз хотела тебя искать.

— Для чего? — Эмма заходит на кухню и принюхивается к запаху травяного отвара.

По ее лицу не поймешь, приятен он ей или нет.

— Александр сказал, что с тобой можно обсудить меню.

— О, у нас все просто. Без мяса еда не еда. Посытнее, побольше.

— А это сколько в граммах на порцию?

Эмма задумчиво смотрит в стену:

— Ну вот я иду в кафешку. Беру салат, суп, стейк с картошкой, и все это в двойной порции. Выхожу налегке.

Налегке? Я вспоминаю тарелки, которые заказала. Еще подумала, что большие, но перестраховалась, выбрала диаметр не девятнадцать сантиметров, а двадцать один. И кажется, промахнулась.

Я показываю Эмме на стул:

— Садись, давай подробно выяснять, сколько надо среднему оборотню на завтрак, обед и ужин.

Чую, тут не на восемьдесят девять человек готовка, а на все триста будет, судя по зверскому аппетиту оборотней.

Сколько я там симпатичных помощников у Александра просила? Тут штук десять не помешает!

Глава 37

Через час я смотрю на набросанное от руки меню на неделю и всерьез думаю послать все куда подальше.

Яичница из десяти яиц на каждого? С пачкой бекона в обжарке? С тремя помидорами?

Обед — литр наваристого супа и не менее полукило мяса в порции и десять ломтиков хлеба?

Ужин… — да проще лося каждому привести, чем сделать для них ужин.

Это даже хуже, чем целый пионерский лагерь кормить.

— Сколько же денег надо на месяц, чтобы прокормить одну семью оборотней? — задаю Эмме риторический вопрос.

Понятно одно: очень много.

— Оборотни умеют зарабатывать. Мы сбиваемся в кланы, любим четкую иерархию и в ней работаем как часы. Все при деле, все вносят большой клад, все друг за друга горой ради процветания общего дела.

— Да вам можно позавидовать.

— Это как у вас родиться в большой семье, — бросает с улыбкой Эмма.

И не знает, что бросила бомбу в мою душу.

— Нет, — качаю я головой. — Большая семья — не значит один за всех и все за одного. Иногда один за всех, а остальные — каждый сам за себя.

Резко отворачиваюсь, чтобы не показать, насколько задевает меня такой поворот разговора. Выбираю безопасную тему:

— Не знаешь, кому отдать список необходимого из моего дома? Я составила.

— Давай, я передам Эфу. А ты пока иди посмотри, что мы с твоим новым жильем сделали. Временно притащили вещи на чем спать и где сидеть. Ты потом скажи, когда заменить надо.

Эмма тянет меня к моему новому дому. Открывает дверь бывшего спортивного склада, и я не сдерживаю вскрика удивления.

Это место изменилось просто до неузнаваемости. Не просто чисто, но еще и уютно. Единственное — немного аляповато.

Желтые шторы, голубой ковер, кровать-полторашка со львиными ножками, одна тумбочка в стиле хай-тек, вторая — модерн. Торшер в виде страуса, оранжевая тумба и телевизор в золотой раме.

Я просто поражаюсь их скорости. Когда успели?

— Каждый принес для тебя по одному предмету, вот и получилось, что все необходимое есть. — Эмма открывает дверь туалета, и там белеет чистота.

— Передай всем большое спасибо! Я все обязательно верну. А кто остался без кровати?

— Никто. У него их несколько. Это наш полуночник, который вечно страдает бессонницей. У него стоит несколько кроватей, потому что он не может определиться с матрасом — мягкий, средний или жесткий ему в этот день придется по вкусу.

— Вот как. Я постараюсь все вернуть как можно быстрее. Сегодня что-то забыла про заказы себе и все выбирала для столовой.

— Не спеши.

Я заглядываю в туалет — ничего особенного. Белая плитка, серые швы. Душ, выделенный порогами, шторки и лейка, унитаз, крошечная раковина и небольшое зеркало. Они позаботились даже о шампуне, бальзаме и мыле.

— А кролики? — Я оборачиваюсь к Эмме.

— Какие кролики? — сначала не понимает она, а потом вспоминает: — А-а-а, кро-о-олики…

— Ага. Где они?

— Так это… Ну… того… Забрали.

И тут я понимаю, что кроликов здесь не было. Но кто тогда? Очень любопытно, но вряд ли мне сейчас расскажут правду.

В этот момент у Эммы звонит телефон.

— Да? Хорошо. Сейчас буду.

Она заканчивает разговор и обращается ко мне:

— Алис, ты тут располагайся, отдыхай, а мне нужно бежать. Меню мы с тобой обсудили, здесь все приготовили, так что со спокойной совестью тебя оставляю.

— Спасибо еще раз!

Эмма только что стояла перед глазами — вжух! — и нету. Ох уж эти оборотни! Никогда к такому не привыкну.

Я возвращаюсь в столовую к остывшим отварам. Один выпиваю, а второй несу в новый дом.

Замечаю там милые мелочи, которые трогают сердце: новое постельное белье в упаковке, полотенца, кружку, электрический чайник, а рядом — закрытые чай, кофе, сахар, порционные сливки.

Я даже нахожу в углу маленький холодильник, забитый разнообразными безалкогольными напитками.

— И тут квас, — хмыкаю я.

У кого это любимый напиток, что здесь везде его вижу?

Сажусь на стул, оглядываюсь и вздыхаю. В принципе, здесь очень даже неплохо. Эмма постаралась сделать это место уютнее. И меня тронуло, что все дали по одной вещи для меня.

Мои братья и сестры никогда ничем не делились со мной. Сестры еще и страдали, что донашивают мои вещи, из которых я выросла. А что вещи часто были куплены на вес в секонд-хенде, и слушать не хотели.

А тут я для этих ребят абсолютно чужой человек, а они за считаные часы обставили две комнаты и превратили в жилую зону склад.

Но все это нужно как можно быстрее вернуть. Жалко, что они не оставили, как я просила, балку — я бы использовала ее под вешалки. Впрочем, и без вешалок обойдусь.

Я открываю сеть, ищу сайт с самыми бюджетными ценами и заказываю самое необходимое — односпальную кровать, небольшой комод, стол, за которым можно поесть, что-либо написать, и его же можно использовать как прикроватный столик. Стул — самый простой, пластиковый.

Этого хватит. Ковер мне не нужен, без него можно обойтись. И без торшеров, и без лишних тумб, и без больших зеркал.

Завтра я смогу отдать хозяевам их вещи и заменю их своим минимумом. А пока… Пока я пойду и помою голову, а потом прополощу отваром, чтобы сбить свой запах.

Надеюсь, при нашей следующей встрече Александр не будет проветривать помещение.

Глава 38

Александр

Чертовски устал. Вымотан и морально, и физически. Мы с нашим юристом сейчас три часа отстаивали каждый пункт контракта на встрече по видеосвязи, другая сторона делала то же самое.

Никто не хотел уступать.

А еще перед глазами у меня постоянно появлялась Алиса и Антон, который подкатывал к ней с разных сторон. Я даже несколько раз повышал голос во время переговоров в самый неподходящий момент, потому что снова видел их рядом.

Снова проматывал в голове ее вопрос: «Ревнуешь?»

Да кто здесь ревнует? Я? Смешно!

Десять ей? Посимпатичнее?

Ручка в руках крошится на мелкие пластиковые осколки. Некоторые впиваются в кожу, и я, морщась, пальцами вытаскиваю их.

— Ревную?

— Глава, звали? — тут же появляется Еф.

— Нет. Ты еще здесь?

— Жду распоряжений.

— Можешь быть свободен, — бросаю я, а когда он почти вышел, вспоминаю: — Стой. Что там со столовой и размещением Алисы?

— Все в порядке.

— Она заказы сделала?

— Да, завтра все должно прийти.

— Помоги ей с поставщиками продуктов. На ней и так много всего.

— Есть.

Дверь за Ефом закрывается, а я подхожу к окну кабинета. Взгляд невольно падает на правое крыло, где находится столовая. Окна там горят ярко, и я вижу Женю, Витю и Антона.

При взгляде на последнего грудь вибрирует от рыка раньше, чем я успеваю понять.

Черт возьми! Это трудно контролировать.

Иду под ледяной душ в свои комнаты, но сцена флиртующего с Алисой Антона так и стоит перед глазами.

Я вылетаю из душа мокрый. Рычу:

— Еф!

А потом вспоминаю, что сам же его отослал спать.

— Что такое? — тут же появляется помощник.

— Ты не ушел?

Он молча мотает головой. Слишком хорошо меня знает. Это хорошо и плохо.

— Что прикажете?

— Помнишь, кажется, у нас кто-то из болтливых хотел поучиться, как проводить встречи?

— Несколько просились.

— Такой самый болтливый…

— Антон?

— Не знаю. Но вот его давай закрепи за юротделом, пусть практикуется. Будет со мной на встречи ходить.

Уголок губ Ефа дергается, но он тут же наклоняет голову:

— Есть.

И исчезает.

Ну вот, я всегда даю шанс молодым и позволяю раскрыться их сильным сторонам.

В одном полотенце подхожу к окну. Отсюда не видно окон столовой. Черт!

И как я могу контролировать свой клан, если даже окна столовки не вижу?

Как она там устроилась? Пойти посмотреть?

Встряхиваю головой. Да я поехал! О чем думаю? Почему злюсь? Зачем собираюсь таскать с собой на встречи молокососа?

Тянусь к телефону, чтобы отменить приказ, но замираю.

Растить молодое поколение — правильно. Направлять потенциал и энергию в нужное русло — важно.

Это не из-за Алисы. Мне она безразлична. Это все трюки.

Вот сейчас посмотрим, сколько еще продержится ее воздействие, когда она не имеет возможности обновить запах.

Алиса

Обычно я плохо сплю на новом месте без своего любимого одеяла, но в этой пестро обставленной комнате на кровати на звериных лапах проваливаюсь в сон мгновенно.

Просыпаюсь от будильника на работу и еще несколько секунд смотрю на белый потолок с вытянутыми люминесцентными лампами, какие бывают только в общественных учреждениях.

Это не моя съемная квартира с дешевой лампой из строительного гипермаркета. Где я?

Поворачиваюсь на бок и вдыхаю запах своих волос. Травяной, резкий и бодрящий, он тут же пробуждает память и прогоняет сонливость.

Я смотрю на торшер в виде страуса и тяжело вздыхаю.

Что ж, новый день — новая битва за место под солнцем. Все, чего я добилась до этого времени, — самостоятельность и работа в ресторане, сведено на нет. Я снова в столовке, готовлю на девяносто человек с аппетитом целой армии. И еще должна доказать Александру, что не гусь.

И почему я не особо удивляюсь?

В моей жизни ничего не бывает легко. Я должна бежать, чтобы просто стоять на месте, тогда как некоторые могут лежать, а эскалатор родительской любви и связей неизменно везет их вверх.

Я себе иногда кажусь такой ничтожной. Все вокруг устремляются вверх, а я только смотрю им вслед.

Я даже все соцсети удалила, потому что мне невыносимо смотреть, как у одноклассников все хорошо. Но в этом я могу признаться только самой себе.

Говорят, у всех должна быть мечта. И у меня она была, но на самом деле я никогда не верила, что достигну ее.

Открыть свой ресторан — это что-то из несбыточного.

Откуда вообще у людей деньги на машины, дома, дачи?

— Маши крыльями, Алиса, или сдохнешь, — говорю я, вставая.

Тянусь к баночке с кремом, который приготовила вчера, мажу на места, которые выделяют наибольшее количество запаха.

Мое спасение — думать о сегодняшнем дне.

О маленьких задачах, решение которых не сводит меня с ума. От которых я получаю вкус маленькой победы и ощущение, что могу хоть что-то.

Открываю новостной паблик на телефоне, пока чищу зубы новой щеткой из стакана. Не знаю почему, но иногда посты о том, какая у других бывает печальная жизнь и какие несчастные случаи произошли в мире, возвращают мой душевный покой.

Не все у всех радужно. Есть те, кому в сто раз хуже, чем мне. Кто голодает, несвободен, поколочен или предан.

А я сейчас докажу одному оборотню, что он ошибается, и все встанет на свои места.

Казалось бы, мне даже можно сильно не впрягаться в работу столовой, но я так не могу. Привитый с детства перфекционизм никакими щипцами здравого смысла не вырвать.

Сегодня я приму доставку, свяжусь с поставщиками продуктов и вольюсь в рабочую рутину, которая не дает сойти с ума.

Тук-тук-тук!

Стук в дверь.

Открываю с зубной щеткой во рту и вижу несколько спортивных сумок под дверью. И никого.

Я выглядываю в коридор — пусто.

Ох уж эти сверхи на скоростях!

Но у меня хотя бы есть своя одежда.

— Шпасибо! — говорю с набитой пеной ртом неизвестному.

Надеюсь, он меня услышит.

Заканчиваю утренние процедуры, одеваюсь и подхожу к окну.

Я раскрываю яркие желтые шторы и замираю от увиденного во внутреннем дворике.

Куча полуголых мужиков отжимается в одном ритме. Их спины блестят от пота в утренних лучах. Мое сердце начинает биться быстро-быстро.

И тут один из них поднимает голову, и я узнаю Александра.

Наши взгляды встречаются, и мы оба замираем.

Он встает на ноги.

Ух! От этого вида может и сердечный приступ случиться!

Глава 39

Александр

Взгляд. Всего лишь взгляд, брошенный из окна в утренней дымке, а в груди будто подрывают гранату.

Едва слышный рык вырывается из самой глотки, и все парни на утренней разминке вжимаются в землю.

Алиса стоит у окна, такая взъерошенная, помятая после сна и уютная.

«Уютная»? Мне серьезно в голову пришло это слово?

Долбанулся.

И как я мог забыть, куда выходят ее окна? Надо теперь тренироваться на футбольном поле, а не на внешнем дворе.

Я потный и полуголый. Но не я один. Еще полсотни таких же сверхов, ничуть не обделенных природой.

Вибрация идет из груди, из нутра. На губах застывает приказ убраться всем к чертям собачьим.

«Ревнуешь?» — снова пробивается в голове ее дурацкий вопрос.

Черт возьми!

Нет, это не ревность — это собственнический инстинкт. Спрятать, закрыть, никому не показывать, пока точно не станет моей, — это все оно.

Да меня даже с Лесей так не крыло!

И сейчас она за стеклом и не пахнет. Неужели зверь уже настолько плотно подсел на нее, что одного вида достаточно, чтобы пробудить инстинкты?

Что за забористую штуку изобрел мой враг?

Я резко отворачиваюсь от окна, делаю знак продолжать тренировку, но никто не может шевельнуться — я просто не отпускаю их ментально.

Ее образ выжжен на сетчатке, ее запах воскресает в памяти.

И тут она приоткрывает окно.

Вот же ж!

Но вместо знакомого аромата ветер приносит ядреную травяную смесь запахов. Аж нос щиплет.

Я резко разворачиваюсь и смотрю на Алису. Она замирает, медленно и испуганно убирает руку от оконной ручки.

И тут я срываюсь с места. За несколько стуков сердца огибаю здание, влетаю во вход, а потом по коридору к ней.

Дверь была закрыта? Какой хлипкий замок — слетел от легкого толчка. В нос ударяет ядерная смесь трав.

— Ты что делаешь? — Алиса все еще стоит у окна.

Смотрит на парней? Ищет глазами Антона?

— Пшли! — рычу я, прекрасно зная, что меня услышат сквозь форточку.

И тут же вижу, как мгновенно пустеет площадка под окнами.

Вот так-то лучше!

А теперь перейдем к травам. Этот запах невероятно бесит. Просто выводит из себя.

— Чем тут воняет?

Не пахнет ей прошлой. И это ужасно злит зверя.

Алиса нервно облизывает губы, откидывает золотистые волосы с плеча, и я засматриваюсь на ее оголенную шею.

Такой красивый возбуждающий изгиб, по которому хочется провести губами.

Она что-то сказала?

— Повтори, — приказываю я.

— Говорю — тебе же не нравится мой запах. Я решила сбить его травами, чтобы ты не проветривал помещения.

В ее словах так и звучит язвительность, но она меня только дразнит. Я чувствую себя так, словно мне в пятки тыкают копьями.

Раньше, чем осознаю, оказываюсь рядом с ней. Хватаю рукой за шею, притягиваю к себе и жадно втягиваю воздух, пытаясь найти тот самый запах.

Он едва пробивается сквозь терпкость травяного аромата, и меня это жутко бесит. Выводит из себя, как важная вещь, которую не можешь найти на месте.

Хватаю ее и несу в ванную комнату так быстро, что сам не успеваю понять, как мы оказываемся в душе. Вжимаю ее в стену, чтобы не убежала, и открываю воду.

Холодная струя заставляет ее вздрогнуть, и я поправляю рычаг смесителя, чтобы изменить температуру воды.

— Что ты делаешь? — кричит Алиса.

А я смотрю, как ее волосы намокают. Как на кончиках ресниц зависают капли, а потом капают на щеки, губы, подбородок.

Струи текут и по мне, но я замечаю их, только когда они мешают мне видеть ее.

Она стучит кулаками мне по груди. Мокрая. Дикая. Красивая.

Ее удары действуют на меня как ритм барабана на воина, будоража кровь, разжигая запал.

Зрение словно ведет, и я зажимаю ее в капкане своих рук, упираясь ладонями по обе стороны от нее.

Мое дыхание сбивается — я дышу глубоко, цепляясь за толики контроля. Встряхиваю головой несколько раз, но стоит взглянуть на нее, как она меня снова пленяет.

Мне становится нестерпимо плохо оттого, что я ее не касаюсь. Мне кажется, я сдохну, если не дотронусь до нее.

И я набрасываюсь на нее с поцелуями, как голодный зверь на еду.

Глава 40

Алиса

В этом поцелуе нет ни капли нежности. Александр словно захватывает, покоряет и наказывает одновременно. Вот только кого — меня или себя?

Потому что я, клянусь, слышу его тихий стон!

Из него льется страсть и сила. Он так зажимает меня между собой и стеной, что у меня нет и шанса дернуться.

Он заражает своим огнем, подпаливает мою силу воли. Терзает плотно сжатые губы, и они смягчаются под его напором.

Я щиплю его за бока — он рычит и целует меня еще глубже.

Я пытаюсь цапнуть его за язык — он кусает меня за нижнюю губу.

Понимаю, что еще немного — и он возьмет меня прямо здесь. Но как кого? Как шпионку, которую захотел? Как пленницу? Как вещь?

Он уже раз целовал меня, а потом вел себя как скотина. Выставил, потом пришел на работу и забрал сюда.

Он неуравновешен. Ненормален. Быть с ним рядом — словно сидеть у жерла действующего вулкана.

Не знаю, из-за чего там у оборотней так сносит крышу, но, похоже, у него в порядке вещей вот так вот целовать малознакомых девушек.

Захотел — прижал. Захотел — выкинул.

Может, и близость для них что-то вроде рукопожатия. Но я — не такая.

— Саша! — кричу я, резко отворачивая голову. — Приди в себя!

Он жадно целует мою шею, а его большие руки начинают путешествие по моему телу.

— Остановись! Саша!

Он не слышит, его взгляд такой, словно он под стимуляторами. И тут он резко хватает ворот моей футболки, и я отчетливо понимаю, что он ее сейчас порвет.

— Стой! Я не твоя истинная! — кричу я.

И он застывает.

Тяжело дышит, смотрит на мою шею и даже не моргает. Его грудная клетка ходит туда-сюда, туда-сюда. Струи бегут по скульптурному рельефу его мощного тела.

Я четко ловлю тот момент, когда он берет себя в руки. Его челюсти плотно сжимаются, и он поднимает взгляд на мое лицо.

Струи душа льются по нам, а мы смотрим друг на друга и не двигаемся. Дышим как после догонялок с вором. Молчим, словно тот, кто скажет первое слово, проиграет.

Я не знаю, какой взгляд у меня, но у него — бешеный. Ненормальный. Нереальный.

Я бы не удивилась, если бы он им прожег стену, расколол плитку за моей спиной или заставил воду течь вспять.

Он медленно опускает взгляд сначала мне на губы, потом на шею, а потом на грудь. И тут я понимаю, что на мне нет белья, и тут же прикрываюсь руками, скрещивая их.

— Признала-таки, — хрипло говорит он, снова глядя мне в лицо.

Я вскидываю подбородок:

— Мне сказали, у тебя была истинная. Она может быть раз в жизни. И ты ведешь себя как идиот из-за этого.

Его глаза превращаются в две подозрительные щелочки. Я даже не слышу, как он дышит.

— Что еще тебе сказали? — обманчиво медленно спрашивает он.

— Что ты сходишь с ума из-за запаха. Вот я и воспользовалась травами, чтобы ты больше не проветривал. А ты что? Набросился на меня как… как… как…

— Как кто? — Его бровь дергается.

У меня есть много эпитетов для него, но ни один ему не понравится.

Я отвожу взгляд, бросая:

— Сам знаешь.

Не знаю, что делать дальше, как быть, а он все стоит и смотрит на меня. Шум душевой струи словно отсчитывает секунду за секундой.

Я поднимаю на него осторожный взгляд и вздрагиваю, потому что на меня из глубины зрачков смотрит зверь.

— Так КТО? — цепляется за мою фразу Саша.

Саша… Почему-то после того, что было между нами, я уже не могу его называть полным именем.

Он наклоняется ко мне, и у меня создается ощущение, что крупный хищник загнал меня в угол и прижимает, давит собой. Не знаю как, но я чувствую, что почему-то он внутри весь кипит, словно сейчас взорвется.

От него так и хлещет едва сдерживаемая энергия.

Почему он не уходит? Почему продолжает давить на меня? Почему недоволен?

Я понимаю, что сейчас любое мое слово его сорвет, и тогда… Тогда даже не знаю, что он сделает.

Убьет? Отлюбит? Или еще что?

Инстинкт самосохранения сам вжал мою голову в плечи, а спину — в стену. И он просто умоляет меня молчать и не говорить ни слова. Потому что опасность — смертельная.

В этой душевой, где из-за теплых струй воды поднимается пар, едва себя держит в руках дикий зверь.

И тут я чувствую импульс, который подсказывает инстинкт: дотронуться до его груди, положить ладонь на его кожу.

И прежде чем успеваю себя остановить, я делаю это.

Глава 41

Я касаюсь его.

Чувствую жар кожи и стук сердца под ладонью. Бешеный, нарастающий, словно напряжение последних секунд таймера на взрывчатке.

Да меня саму всю трясет.

У меня ощущение, что я перекусываю красный провод, хотя есть синий. И не знаю, рванет или нет.

Он с шумом втягивает воздух и больше не дышит. Вены на шее вздуваются, мышцы под рукой каменеют.

Я понимаю, что это не ласка, а попытка остановить разъяренного зверя. Но понимает ли это он?

Секунда, другая. Я смотрю в лицо Саши и четко ловлю момент, когда его отпускает.

Он не падает — буквально рушится вниз. Я слышу стук коленей о плитку, а его мокрая голова упирается мне в живот.

Я вздрагиваю от неожиданности, застываю с руками, поднятыми будто по команде «Руки вверх». Поза — обезоружена.

Даже через шум падающих струй я слышу, как шумно он дышит мне в живот. Его лоб прижат ко мне, голова опущена, и я не вижу выражения его лица.

Такой большой, такой сильный — и вдруг на колени?

При этом он не выглядит покоренным, слабым, нет. Он выглядит как огромный дикий зверь, который положил голову на ноги своей хозяйке.

Опущенные плечи говорят о том, что он больше не набросится на меня с поцелуями, но это так странно. Контраст его поведения ставит меня в тупик.

Что мне делать? Как быть? Как себя вести?

Горло пересыхает, по телу словно прокатывают волны разных чувств.

Отступает страх.

Заполняет непонятно откуда взявшаяся нежность.

Он что-то задевает в моей душе, и я понимаю, что уже простила этот наглый и страстный непрошеный поцелуй.

Саша мучается, и причиной тому — я.

Не знаю, что со мной не так. Не знаю, что с ним такое.

— Может, мне лучше уйти? — тихо спрашиваю я.

Моя рука тянется к его волосам, и я ловлю и душу в себе это непонятно откуда взявшееся желание успокоить его.

Но стоит мне произнести вопрос, как Саша резко поднимает голову и пронзает меня таким собственническим взглядом, что я замираю.

Как же крупно я влипла.

— А что делать? — стараюсь говорить спокойным тихим голосом, чтобы не провоцировать его. — Я пахну для тебя, а когда скрываю запах — ты слетаешь с катушек.

Он прикрывает глаза, а потом распахивает их и встает на ноги. Поднимается — такой высокий, мускулистый, настоящая громадина, а не мужчина. Его точеное лицо становится еще грубее, глаза сужаются.

Сразу чувствую, насколько я меньше и слабее его и насколько мал душ. Нет, вся ванная комната просто крошка, когда Саша тут.

Он взглядом упрекает меня — я это чувствую. Но ни слова не говорит.

Кусаю нижнюю губу, понимая, что из этой ситуации нужно как-то выходить.

— Скажи прямо, пожалуйста, что ты хочешь?

Саша тут же отвечает:

— Тебя.

А потом морщится, глубоко и зло вдыхает, словно ругает себя внутри, добавляет:

— Я хочу узнать, по чьему заказу ты здесь.

— Никак не поймешь, что не по чьему? Я просто такая, какая есть. Жила, училась, потом работала, переехала сюда. Жила дальше. Встречалась, любила, расставалась.

При слове «любила» он так сверкает на меня глазами, что я запинаюсь, беру несколько секунд паузы, а потом продолжаю:

— А потом появился ты. Я тебе не так пахну. И когда запах сбиваю — тоже не так.

Саша сначала отрицательно мотает головой, а потом начинает кивать. Он раздосадован, зол и что-то еще, что я не могу трактовать.

— Никакие твои травы не вышибают тебя из моего мозга, Алиса. И я клянусь: я разберусь, в чем тут дело. А ты, — он кидает на меня долгий взгляд, — ты держись от меня подальше.

Что?

Это он ворвался ко мне, а не я к нему! Он затащил меня в душ, целовал, трогал. Не я.

— Иди ты в пень, Саша, — говорю я.

А потом понимаю, что сказала это вслух.

Ой.

Его брови медленно ползут вверх, а лицо вытягивается. Я сглатываю.

Он смахивает рукой с лица воду, взъерошивает волосы, нервно дергает головой и уходит.

Я остаюсь одна в запотевшей ванной с бешено стучащим сердцем.

Не знаю, сколько так стою. Не знаю, сколько воды сливаю просто так. Не знаю ничего. Просто через некоторое время я словно возвращаюсь в этот мир, выключаю душ и на подкосившихся ногах захожу в свою небольшую гостиную.

Только сейчас замечаю, что на мне насквозь мокрые вещи. Что в них холодно и неприятно. Снимаю их, оставляя горками на полу.

— Ты меня послала? — с этими словами дверь резко распахивается.

Я даже не успеваю прикрыться, как Саша захлопывает дверь с возгласом:

— Да ёмана!

От громкого хлопка даже не вздрагиваю. Смотрю на закрытую дверь и понимаю: мне нужна бронированная преграда с суперскими замками, которые даже оборотня остановят. Срочно!

Зная, что могу через пять минут передумать, начать переживать о чужих деньгах и заботах, не даю себе времени на сомнения.

Сайт — быстрый поиск — пробегаюсь глазами по описанию — оплата.

Чувство стыда тут же колет: «Ты потратила двадцать своих зарплат! Ты сошла с ума!»

Но я не даю себе свалиться в чувство вины.

Все я правильно сделала! А то будет тут ходить как к себе домой, целовать, а то еще что похуже. А потом что?

Нет, раз уж я вынуждена оказаться здесь, обеспечу свою безопасность по полной.

Благовония? Закрытая бесформенная одежда? Мне все это надо!

А еще электрошокер и перцовый баллончик. Да побыстрее, побыстрее.

«С ума сойти, сколько ты потратила чужих денег! Тебе вовек не расплатиться!» — говорит стыд.

— Это ему со мной за его выходки не расплатиться, — бурчу я себе под нос.

Я засовываю телефон в просторные штаны. Поправляю на себе толстовку. Готовить в таком виде, конечно, неудобно, но я сегодня и не должна кормить эту ораву. Только сделать закупку продуктов и принять все доставки. Так что самое то!

Глава 42

Открываю дверь и замираю на пороге. Мимо меня, затаив дыхание, на цыпочках проносят массивные коробки с холодильным оборудованием. Двое оборотней несут их легко, без видимого усилия, но шагают так осторожно, словно боятся разбудить спящего ребенка или потревожить хрустальный сон.

Эта картина — дикая сила, облаченная в ритуал почтительной тишины, на мгновение выбивает меня из колеи.

— Доброе утро! — негромко, в тон общей атмосфере, здоровается Еф, появляясь в дверях следом за несущими.

На нем идеально сидящий пиджак, словно он собрался на важную встречу, и только легкая тень усталости выдает его истинное состояние.

— Приняли несколько доставок по вашим заказам, все аккуратно располагаем.

Я вспоминаю, что указывала свой номер телефона, и тороплюсь достать мобильный. Экран чист — ни одного пропущенного вызова, ни одного уведомления. Это ощущение одиночества мне давно знакомо, но сегодня почему-то чувствуется особо остро.

Фух! Я уже испугалась, что, пока стояла под струями душа с Сашей, оглушенная поцелуем, не услышала звонка.

— А мне никто не звонил. Странно, — бормочу я скорее себе, пряча телефон обратно в глубокий карман просторных штанов.

— Грузовик подъехал — мы его сразу и взяли в оборот. Не волнуйтесь. — Еф делает легкий разъясняющий жест рукой. — Мы чужих на территорию не пускаем, процедуру приема грузов знаем досконально.

Я киваю, чувствуя странный комфорт от этой предсказуемости и порядка. От того, что есть кто-то, принимающий на себя эту тяжелую часть.

Помню, как в столовке нам самим приходилось разгружать картошку с края кузова грузовика, потому что водитель наотрез отказывался помогать. Я помню, каким он тогда показался мне ничтожеством, когда самодовольно ковырял в носу, пока мы корчились с девочками.

— Спасибо! — искренне благодарю я.

Мы идем по коридору, и спокойный ровный голос Ефа, рассказывающего о приемке доставки у них, действует лучше любой медитации. Но когда мы заходим в столовую, у меня вырывается легкий присвист. Я замираю на пороге, обводя взглядом царящий здесь хаос из картонных гор.

Десятки коробок стройными башнями стоят в разных углах, словно отобранные по категориям. Одни — большие и плотные, с намеком на скрытую в них технику, другие — поменьше, аккуратные, с логотипами товаров для дома.

Воздух пахнет свежим картоном, древесной стружкой и едва уловимым запахом нового пластика.

— Посуду сложили в левом углу. — Еф указывает рукой на аккуратную пирамиду. — Оборудование для кухни — вот тут. Ребята все установят и подключат. Химию и прочее отнесли в кладовку.

Я слушаю, киваю, стараясь запомнить, но часть моего сознания уже отключается от его слов и погружается в предвкушение. Ничто так надежно не лечит душу, не смывает следы чувственных бурь, как неторопливая, методичная распаковка чего-то нового, чистого, принадлежащего тебе по праву хозяйки. В моей жизни таких моментов было так мало, что я чувствую, как внутри зажигается маленький теплый огонек.

Я забываю об утреннем душе, о руках Саши на моей коже, о пожирающем взгляде. Сейчас есть только я и эти коробки, полные обещаний и возможностей.

Мне помогают два моих верных помощника — Женя и Витя. А вот противоречивый Антон сегодня даже не появляется. Впрочем, его отсутствие нависает в воздухе тихим невысказанным вопросом, и это даже к лучшему — меньше напряжения.

Я вскрываю первую коробку канцелярским ножом, который мне любезно протянул Витя. Под слоем пупырчатой пленки стоят стопки тяжелых белоснежных тарелок.

Беру одну и ощущаю ее прохладу и вес. Кручу в руке, проверяя на сколы и брак. Откладываю в сторону, беру следующую.

Действие становится ритуалом: шелест упаковки, звонкий стук керамики о столешницу, удовлетворение от покупки.

Перехожу к столовым приборам. Распаковываю набор ножей, вилок и ложек. Матовая сталь рукоятей удобно ложится в ладони. Все как я и представляла. Идеально!

Пересчитываю, сверяюсь со списком, расставляю по отсекам будущей сервировочной станции. Каждый предмет на своем месте — это капля порядка в океане хаоса, который стал моей жизнью.

Мне нравится, как каждая вещь занимает положенное ей место. Как заполняются ниши, как полнятся полки.

Бытовую химию нахожу в большой коробке в углу и выделяю для нее отдельную полку в подсобке. Расставляю бутылки и флаконы по назначению: для стекол, для поверхностей, для пола. Запах чистоты и лимона смешивается с запахом картона.

В это время на кухонном складе кипит работа. Двое оборотней, имен которых я еще не знаю, с легкостью, вызывающей зависть, перемещают старые стеллажи, собирают новые.

Глухой гул перфоратора доносится из будущей холодильной комнаты. Негромкие деловые переговоры мужчин создают фон, под который приятно и спокойно работается.

И вот в этот слаженный рабочий гул как солнечный зайчик впрыгивает Эмма.

— Всем доброе утро! — Ее голос звенит, нарушая сосредоточенную тишину.

— Почти полдень уже, — бросает на нее хмурый, но беззлобный взгляд Витя, не отрываясь от сборки промышленного миксера.

— Да ладно тебе. Пока поешь, пока дойдешь… — хитро жмурится Эмма, и в этот самый момент мой желудок издает оглушительное протяжное урчание.

Звук настолько громкий и неожиданный, что все в радиусе десяти метров замирают. Даже перфоратор на секунду умолкает.

Вот уж не думала, что я громче перфоратора.

Эмма несколько раз моргает, переводя взгляд с моего лица на мой живот и обратно.

— Алис, а ты вообще ела сегодня?

Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как краска заливает щеки. «Да какое там ела? Зато какой душ приняла — закачаешься», — иронизирую про себя.

— А вчера? — В голосе Эммы проскальзывает неподдельное беспокойство.

Я лишь пожимаю плечами, пытаясь сохранить остатки достоинства. Поешь тут при таких фокусах Саши или стрессе от нового места работы и жительства, ага.

— Бросай все и пойдем, — заявляет Эмма, решительно забирая у меня из рук пачку вилок.

— Куда?

— Как куда? Есть. — Она хватает меня за руку и тянет к выходу, бурча себе под нос так, что я все равно слышу: — Глава, конечно, нечто…

Мы выходим из столовой и идем по бесконечным коридорам бывшего Дворца спорта. Свет из высоких окон льется золотистыми потоками, в которых пляшут пылинки. Улица встречает нас ласковыми, уже по-осеннему теплыми лучами и едва желтеющей листвой. После запаха новой техники, картона и пластмассы этот глоток свободы и простора пьянит.

— Тут недалеко есть отличная кофейня. Завтраки там просто огонь! — Эмма весело болтает, беря меня под руку с такой естественностью, словно мы закадычные подруги, а не тюремщик и заключенная.

Мы проходим мимо парковки, где уже собралась небольшая толпа девушек из клана. Их реакция — точный срез моего нового статуса. Часть отворачивается, делая вид, что не замечает моего существования. Несколько человек улыбаются вежливо, но без тепла. А одна, с холодными глазами и идеальной укладкой, не утруждает себя церемониями.

— Иди отсюда, а? — бросает она сквозь зубы, едва я поравнялась с ней.

Эмма резко тормозит, словно наткнувшись на невидимую стену. Все ее тело напрягается, как у охранной собаки, почуявшей угрозу.

— Пойдем, — тихо, но настойчиво тяну я ее под руку, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Связываться с девушками-оборотнями, для которых я — непонятная угроза или помеха, мне сейчас хочется меньше всего.

Но Эмма уже не слушает. Она ободряюще похлопывает меня по руке и обращается к обидчице. Ее голос звучит тихо, но с такой стальной ноткой, что у меня по коже пробегает холодок.

— Мелина, давно землю не нюхала? Если глава услышит такие разговоры, от тебя и ботокса в губах не останется.

У девушки и правда слишком накачанные губы, которые она приоткрывает в шоке от слов Эммы.

Из группы девушек вперед выступает брюнетка лет двадцати пяти. Ее лицо — работа искусного визажиста, глаза подведены безупречными стрелками, а волосы, окрашенные в сочный цвет горького шоколада, распущенной тяжелой волной струятся по спине. Она смотрит на Эмму с вызовом, и воздух между ними начинает трещать от напряжения.

— Эмма, зря ты подружку изображаешь. Так перед главой не выслужишься. Слышала, он эту пигалицу ненавидит, так что не верь слухам, что она его истинная. Двух не бывает. Да и никогда он Олесю не забудет. И умершую Лину. Даже не подойдет к этой… особе.

Что? Кто умер? Какая Лина?

Так-так-так. Интересно. К багажу в виде истинности добавляется еще и смерть какой-то девушки.

Ну, Саша, ты даешь. Интересную вел жизнь, однако. Не то что я.

Высокомерная девушка делает еще шаг, но уже в мою сторону, и тут ее нос подрагивает, словно учуяв какой-то запах. Пудровые брови тут же собираются в галку, а взгляд становится недоуменным.

Эмма усмехается:

— Что? Почуяла запах неприятностей?

Девушки переглядываются между собой. Я же в недоумении смотрю на торжествующую Эмму.

— Идем. Нас ждет вкусный завтрак. — Она с видом победительницы уводит меня от компании.

А вот мне теперь не видать покоя.

— Что это значит? — спрашиваю, когда вы выходим с территории Дворца спорта.

Эмма бросает на меня веселый взгляд.

— Хоть ты и пыталась смыть водой, но… — тут она хмыкает, — от сверхов такое не скроешь. Ты буквально пропитана запахом главы.

Я подношу руку к носу, втягиваю воздух у кожи. Ничем необычным не пахнет.

Эмма смеется.

— Сколько бы глава ни отпирался, его зверь уже сделал выбор.

Да о чем она говорит?

Глава 43

Я еще раз принюхиваюсь к себе — да ничем я не пахну!

Меня вообще уже порядком достала эта аура загадочности. Это как готовить из неизвестных продуктов, которые видишь первый раз в жизни, причем не пробуя. Не знаешь ни вкуса, ни свойств, ни текстуры, ни того, как ведет себя при нагреве и с чем сочетается.

Надоело.

— Эмм, ты можешь объяснить, что такое эта ваша истинность? — Я останавливаюсь на входе в кофейню.

Девушка с удивлением смотрит на меня:

— А ты не догадываешься? Единственная, идеальная половинка. — Она говорит это с мечтательным придыханием.

— И чем это отличается от обычного любимого или любимой?

Эмма протяжно тянет:

— О-о-о, еще как отличается! Вы, люди, влюбляетесь только гормонами и головой, а у оборотней происходит своего рода привязка, или, как модно сейчас говорить, фиксация.

Я пытаюсь применить это к своему миру и тому, что знаю, и все равно не понимаю. Прокручиваю в голове поведение Саши.

— То есть вы становитесь зависимыми? — предполагаю я.

— Ну, в определенном роде да. После встречи с истинной парой другие не интересны. Мигом меркнут. И пока пара не соединится, все, о чем может думать оборотень, — это как это сделать.

— Но почему так произошло? Не лучше ли как у людей — можно выбрать разных.

— Но и ты выбираешь не просто так, Алис. Разве не было у тебя такого, что мужчина симпатичный, а пахнет просто отвратительно.

Я припоминаю:

— Было.

— Знаешь почему? Вы физически друг другу не подходите. У вас схожая иммунная система, а природе нужна эволюция. Часто те, кто тебе не по запаху, тебе и не по вкусу внешне. Это эволюция. Улучшение. Понимаешь?

— Пока слабо.

— Ну вот смотри. Истинность — это словно подсказка от самой природы, которая говорит: этот сверх идеально тебе подходит. Вы дадите самое здоровое потомство. Вы подходите друг другу физически и, что немаловажно, ментально. По гормонам, понимаешь?

Я смотрю на Эмму с сомнением:

— По гормонам?

— Ну да.

— Это как?

— Ну вот смотри. Эмоции имеют запах и неотъемлемы от гормонального фона. Те эмоции, которые мы себе позволяем чаще всего испытывать, формируют наш характер и эмоциональное состояние. Например, встреть мужчина альфа непримиримую девушку, которая обожает руководить и не хочет слушать партнера, а только себя, они в итоге перегрызут друг другу глотки. Зато мягкий сверх будет прекрасно себя чувствовать рядом с ней, а она — с ним. Он будет закрывать ее потребности, а она — его. Вот эта истинность помогает мгновенно распознать своего идеального и не пропустить. Запускает все процессы, все инстинкты, обостряет все чувства.

Я осмысляю сказанное, но вот чего не пойму:

— А как в определении истинности может помочь приложение «Доборотень»? Там же фотография только, а она, как известно, может врать. Ни тебе понюхать, ни увидеть вживую. А оно уже шкалу совместимости выдает.

— Первая программа по подбору истинных пар ориентировалась на голос и была приложением-паразитом, которое скачивалось автоматом с популярными играми. Оно загружало в себя голос человека и анализировало, а потом совмещала с голосами сверхов в базе. Если находились совпадения, оборотень получал оповещения.

— По голосу? Но это же не вкус, не запах. Даже человека не видно!

— Да, но есть ритм голоса, а он несет в себе очень многое. Эмоции, которые мы постоянно испытываем, заставляют нас говорить в определенном темпе, с определенным ритмом. Но это первая версия! Можно сказать, допотопная. Теперь «Доборотень» подтягивает все данные, в том числе из госбаз, чтобы проанализировать. Даже медицинские данные на случай психических отклонений.

— Ничего себе. Но вот я одного не пойму: как я оказалась истинной Саши, да еще второй по счету? Сбой?

Мечтательное выражение лица Эммы тут же становится серьезным. Она хмурится, но смотрит мне прямо в глаза:

— Не знаю. Вроде как у бывшей истинной нашего главы тоже появился новый истинный. Когда я думаю об этом, мне кажется, что дело в том, что они слишком изменились душой, понимаешь? Наш альфа почуял свою истинную еще в животе матери, когда ему было всего три года(книга цикла «Оборотень по объявлению. Гибрид») , но в юности между ними произошла крупная ссора из-за молодой девушки(«Оборотень по объявлению. Тень»), и его истинная уехала в Заполярье. В то время нашему главе пришлось очень тяжело. Из-за отъезда Олеси он, сидя у кровати пострадавшей от несчастного случая Лины, сорвался в ментальном поле, и… она умерла. После нескольких лет он все равно взял себя в руки и попытался наладить отношения с Олесей(«Оборотень по объявлению. Моя свободная пара») , но они уже оба изменились. Олеся сделала выбор в пользу другого. Говорят, «Доборотень» показал, что теперь они истинные.

Я настолько впечатлена рассказом, что с минуту молчу. Но потом тревожный звоночек заставляет говорить:

— Если его бывшая нашла второго истинного, то почему он не верит, что у него тоже может быть?

Эмма пожимает плечами и отводит взгляд.

— Кто знает? Может, он не забыл Олесю.

Ах вот оно что!

Его тянет ко мне, но ему это жутко не нравится, так как он до сих пор любит бывшую.

Приплыли.

Глава 44

Александр

Когти впиваются в ладони, чтобы хоть немного высвободить адреналин и ярость.

Еще секунда, и я не сдержался бы — взял бы ее прямо там, в душе, на холодном кафеле, не в силах противостоять зверю, который требовал, рычал и давил.

«Иди ты в пень» — эта фраза, брошенная Алисой в сердцах, отзывается странным эхом. Не страхом, не вызовом, а чем-то домашним, настоящим и простым.

Так в сердцах может послать друг, которого ты задеваешь за живое. Но какой она мне друг?

Она смотрела на меня не с ужасом, а с решимостью противостоять опасности, которую она осознает.

Так не смотрели на меня никогда. Ни Олеся, погруженная в свои обиды, ни Лина, видевшая во мне лишь самого сильного менталом оборотня.

Алиса словно смотрела на меня настоящего, скрывающегося за яростью альфы и болью раненого зверя.

Я грубо провожу рукой по лицу, смывая капли воды, смешанные с потом от напряжения. Это дурацкий травяной запах, который она на себя нанесла, перебивал тот самый притягательный аромат, который я чувствовал с первой секунды встречи.

И меня, и зверя это мгновенно вывело из себя так, что я абсолютно потерял над собой контроль.

Почему она пыталась заглушить запах, который, по идее, должна вовсю использовать? Или, наоборот, знала, что делала? Знала, что я слечу с катушек?

Кровь пульсирует в висках, голову словно ведет. Последний раз я так себя хреново чувствовал, когда Олеся уехала в Заполярье, а я выбросом ментальной силы убил Лину, сидя в палате которой узнал об отъезде истинной.

Мне тогда тоже было хреново так, что я выключился. Очнулся лежа на койке, родители рядом. Они не знали, как сказать мне о том, что произошло, но такое было просто невозможно утаить.

Потом совет оборотней, суд, браслет, запирающий зверя.

Через что я только не прошел за годы. Один раз, утопая в болоте, я потерял и обрел зверя. Потом я понял, что зверь не вернулся полностью. Я мог обернуться, мог использовать ментальную силу, но словно наполовину.

Зверь как будто перестал быть частью меня. Мы с ним словно стали врагами, а не одним целым. Разделились.

В том, что выгодно обоим — завоевать авторитет, уважение, подтвердить статус альфы, — мы вместе. Но во время выгула зверя я абсолютно терял над ним контроль.

Где я только себя не находил, когда оборачивался человеком. Это была одна из веских причин, почему я переехал в самую западную часть страны. Туда, где лапы не могут меня принести ни к родному клану гибридов, ни к городским лисам, чтобы посмотреть, как там Олеся.

Все на меня смотрели как на бомбу замедленного действия, которая вот-вот рванет. Многие главы кланов боялись сесть за мной за стол переговоров, опасаясь, что я выкину «ментальные фокусы».

Какие только слухи про меня не ходили все эти годы. Сказать, что сколотить стаю и добиться уважения было трудно, — это ничего не сказать. Сколько раз я не только словом, но и делом доказывал окружающим, что давно не неуравновешенный подросток, способный убить менталом.

Но с репутацией брошенного истинного я ничего не мог поделать.

И вот она — Алиса. Та, из-за которой моя давно размеренная по шагам жизнь стала напоминать пляски на краю вулкана.

Все во мне кипит, бурлит, шкварчит. Голова словно сейчас взорвется. Мне плохо душевно. Плохо физически.

— Глава? — Еф появляется в деловом костюме.

Я оглядываюсь. Где я? Это же зал для тренировок в дальней части здания. Как я сюда попал?

— Черт, — вырывается у меня. — Сколько времени?

— Десять тридцать.

В десять меня уже ждут на встрече в центре города. Ехать туда минут двадцать, а я весь мокрый, взбешенный, с гудящей головой.

Десяти минут, чтобы высохнуть и надеть костюм, хватит!

Я резко встаю с мата, и тут по вискам словно ударяют с двух сторон. Качает. Снова ударяют по вискам. Мир звенит.

— Через десять минут едем, — говорю я, голос звучит сдавленно.

Зрение расплывается. Снова качает.

— Глава, с вами все в порядке? — Еф подходит, но я не успеваю понять, как оборачиваюсь в зверя и толкаю его мордой.

Пол, стены, коридор, окна, двери — все мелькает перед глазами. Впервые за долгие годы человеческая половина видит через зверя. Я ощущаю его недовольство, напряжение и толику радости, а также недюжинную прыть.

Мы несемся куда-то со всех ног — парковка, улица, дорога.

Кофейня.

Вижу в окно Алису и Эмму. Они смеются, болтают, а я наблюдаю за ними глазами зверя.

Зачем он привел меня сюда?

А потом он рвет когти в сторону леса, который граничит с Дворцом спорта. Мы специально выбирали такую зону, где можно разгуляться зверю.

Мой зверь — гибрид медведя и волка, как у отца, — мощными лапами взрывает почву. Подставляет морду ветру.

Я не особо чувствую его, но ощущаю, что он будто что-то хочет мне сказать.

Мы давно раскололись надвое. А может, и никогда не были единым целым?

Кровь гибрида спасла мою мать, когда я был у нее в животе. В итоге родился я со зверем и моя сестра-близнец Настя без животной половины. Она обычный человек, я же… Я чувствовал себя экспериментом, вышедшим из-под контроля.

Может, поэтому у меня такие проблемы со зверем? Может, поэтому я воспринимаю его не как часть себя, а как отдельную личность?

Что он хочет мне сказать сейчас? Не понимаю. Но знаю одно: зверь упорно признает в Алисе истинную, несмотря на всю человеческую логику.

Голова уже не болит. Лапы несут меня прочь от Дворца спорта по мху, земле, влажной листве. Мимо вековых сосен.

И тут я вспоминаю о встрече. Я ее пропустил.

Важные переговоры, от которых зависит исход сделки, пошли коту под хвост.

Глава 45

Алиса

Холодильная камера встречает меня бодрящей волной прохлады. Я делаю глубокий вдох и с улыбкой переступаю порог.

Какие же оборотни быстрые — уже все запустили!

Вот они, мои владения: аккуратные стеллажи, ломящиеся от коробок, мясных туш и пучков свежей зелени. Это больше не чужое помещение — это мой мир. Моя территория.

Мне даже не верится. Я всегда была на вторых ролях, а то и мимо проходящим крокодилом, а теперь мне досталась такая ответственность.

Немного страшно, жутко непривычно, но очень приятно осознавать, что пусть на короткий срок я могу поиграть в шеф-повара.

Разговор с Эммой оставляет осадок у меня на душе, поэтому я старательно заглушаю мысли и про его бывшую истинную Олесю, и про погибшую Лину. Не знаю почему — делаю это автоматически, потому что они слишком цепляют меня.

При мыслях о первой во рту кислит, о второй — горчит.

Прочь-прочь-прочь!

У меня куча дел. Сначала наведу здесь удобный мне порядок, а потом составлю меню на завтра.

Потираю ладони, предвкушая масштаб работы. Процесс захватывает меня с головой, превращаясь в увлекательную игру.

Я расставляю припасы, как опытный стратег расставляет войска: каждому продукту свое идеальное место. Сочная говяжья лопатка — на среднюю полку, ей нужна стабильность. Ароматные свиные шеи — чуть повыше, они ждут своего звездного часа в духовке. Фарш — поближе, чтобы всегда быть под рукой. А куриные окорока выстраиваю в забавную пирамиду. Ну а овощам — отдельные уютные ящики.

Товарное соседство — это не только порядок. Это необходимость.

Например, рядом с яблоками почти все овощи начинают стремительно дозревать, а потом портиться. Морковь, свекла и шпинат начинают горчить. Огурцы, цветная капуста и брокколи быстро желтеют. Апельсины и мандарины становятся дряблыми. Спаржа деревенеет, а сельдерей и салат моментально вянут.

Так же как лук и картофель нельзя хранить рядом — лук выделяет влагу, из-за которой картофель гниет. А крахмал картофеля заставляет лук быстрее прорастать. Об этом мне рассказала бабушка, еще когда я даже в школу не ходила. Конечно, не про влагу и крахмал, а просто передала знания — рядом не храни. Это уже потом я узнала, почему именно.

А еще товарное соседство определено запахами, которые влияют на пищевых соседей. Так ни в коем случае нельзя класть сыр с рыбой или чеснок с копченостями.

Мои пальцы легко скользят по упаковкам доставленных продуктов. Мне даже не нужно дотрагиваться до мяса, чтобы понять: оно парное. Овощи и фрукты — свежайшие. Зелень — сочнейшая.

В голове всплывают рецепты сотни блюд, которые можно приготовить из этого. Я даже чувствую предвкушающее покалывание в кончиках пальцев.

Мне хочется готовить! Хочется творить!

Последние полгода я уже и забыла об этом желании. Исключение — те самые стейки у Саши на кухне. Вот тогда я получила наслаждение от начала и до конца.

На прошлом месте работы, в ресторане «Баолт», я давно забыла об удовольствии от готовки. Те продукты не пели у меня в руках, а плакали.

Не помню, когда я поняла, что чувствую продукты. Свежесть, вкус, потенциал.

И в этом не было ни капли магии. Я как хороший автомобилист, который тычком большого пальца в колесо понимает, где упало давление и как его нужно подкачать. Я как мать, что по одному дыханию своего ребенка догадывается, что он только-только начинает заболевать.

Я просто чувствую продукты. Это не магия — это мой дар, отточенный годами борьбы с просрочкой и вялыми овощами.

Раньше он помогал мне и моей семье жить вкуснее и здоровее. Теперь он моя волшебная палочка, а эти свежие, качественные продукты — целая палитра для будущих шедевров.

— А глава не экономил, — шепотом отмечаю я.

— Глава всегда говорит, что мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи.

Эта фраза пронимает меня до самых костей. Никто в моем окружении не думает так же. Да и я сама, честно говоря, убеждена в обратном.

Я куплю кроссовки за пятьсот рублей, футболку за триста.

В магазине выберу всегда красные ценники со скидками.

Но только не просрочку!

На такое мясо, которое привезли, обычно я даже не смотрю. Знаю — оно не для таких, как я.

А тут такое количество на всю стаю. Не только для себя, как для главы. Не только для своих приближенных. Для всех.

Это так потрясает меня, что я на миг замираю. Ловлю себя на ощущении, что сама себе завидую в этой малости — что оказалась среди тех, кто будет так питаться.

Как повару сама себе завидую, что буду готовить из таких продуктов. Так бывает?

— Сколько же он зарабатывает?.. — шепчу я.

— У нас так не говорят. Тут зарабатываем мы — клан. Конечно, у каждого есть свои карты, и он получает деньги на собственные нужды, но есть и общий бюджет и общая ответственность. Есть то, что решает только глава, но есть и то, что решают все. Например, глава решил запустить столовую — никто и не подумал спорить. Значит, так надо. А вот насчет общих зон у нас голосование. Что нужно для игровой? Для зала тренировок? Или для уличных зон? Там каждый голос важен.

Я ощущаю странное чувство, то ли зависть, то ли восхищение. Наверное, его можно озвучить как «И я хотела бы быть частью этого». Чтобы кто-то решал глобальные вопросы, а по поводу местечковых прислушивались ко мне.

Но оно настолько мимолетно и быстро, как укол. Все-таки личная свобода мне важнее.

Я смотрю на эти продукты, на сковородки и не могу сдержать нестерпимого желания готовить. Но могу ли я перевести продукты?

— А ты разве не должна проверить нагрев сковородок? — хитро спрашивает Эмма.

— Ты читаешь мои мысли?

— Почти. У тебя просто сейчас такой маниакальный взгляд на продукты, что я чую — тебя разорвет, если ты прямо сейчас не проверишь остроту ножа.

И в этот момент на кухню заходят Женя и Витя.

— Что? Уже сегодня можно что-нибудь попробовать? — спрашивает Женя.

— А вы хотите?

— Еще бы! Оборотни хотят есть всегда.

Я улыбаюсь, оглядывая взглядом ингредиенты. Приготовлю на десять персон, которые здесь сейчас все устанавливали и приводили в готовность кухню. Это будет мое спасибо им.

Надеюсь, им понравится.

Глава 46

Мои пальцы сами тянутся к ножам, будто железо к магниту. Выбор падает на шефский среднего размера, с идеально отточенным лезвием и удобной утяжеленной ручкой.

Я беру его, и в ладони рождается чувство завершенности, будто нашла недостающую часть самой себя.

Конечно, он не сравнится с теми двумя стальными произведениями искусства на кухне Саши, но и этого более чем достаточно.

— Ну, что у нас тут? — шепчу я, окидывая взглядом разложенные припасы.

Живое пульсирующее желание творить наконец вырывается на свободу. Сотня вариаций блюд всплывает в голове, и нос уже словно чувствует ароматы некоторых из них.

Мысли о Саше, об истинных парах, о прошлом и будущем растворяются в предвкушении. Ритм стука ножа по доске вводит меня в своеобразный транс.

Тук-тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук.

Тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Я замедляюсь, понимая, что мне не нужно сейчас торопиться. Я просто могу готовить.

Упругие глянцевые баклажаны ложатся на доску идеальными кружками толщиной в палец. Я выкладываю их на большой доске, достаю банку с крупной морской солью и катаю кристаллы между пальцами.

Обожаю это ощущение контакта с продуктом.

Я посыпаю каждый ломтик морской солью, чтобы убрать горечь. И пока они отдыхают, мои пальцы скользят по бархатистой кожице спелых томатов.

Я опускаю их на секунду в кипяток, и кожица отходит, обнажая сочную мякоть.

— Эмма, я видела кедровые орехи.

— Тебе не привиделось.

— И выдержанный пармезан!

— Это сыр, да? Нести?

— Да, и то и другое! — улыбаюсь я, предвкушая будущий вкус.

Через мгновение передо мной появляется миска с золотисто-белыми кедровыми орешками и цельная головка пармезана, пахнущая молоком и карамелью.

Эмма морщится, когда я с наслаждением втягиваю его аромат.

— Тебе невкусно пахнет?

— Обоняние волков — одно из самых острых в мире.

— О, тогда от Вье Булонь ты потеряла бы сознание! — смеюсь я.

Эмма опасливо отходит от меня в сторону:

— Он у тебя с собой? — И смотрит так, словно вонючий сыр у меня спрятан за спиной.

— Если бы был с собой, ты бы за километр учуяла.

Эмма видимо расслабляется.

— Тебе чем-то помочь?

— Конечно. Тебе нужно нагулять аппетит.

— Об этом даже не беспокойся. Обмен веществ у нас просто невероятный.

Вот это-то меня и беспокоит.

В это время я высыпаю на сухую раскаленную сковороду орехи, и они тут же начинают плясать на ней, наполняя воздух сладковатым ароматом.

Быстро обжариваю их, а потом растираю в ступке, срываю и добавляю к ним листики базилика с одной из своих грядок. Изумрудные листья с фиолетовыми прожилками пахнут одновременно анисом и перцем.

Я по капле добавляю оливковое масло холодного отжима, наблюдая, как масса превращается в бархатистый зеленый соус песто.

А теперь можно вернуться к баклажанам.

Промакиваю их бумажным полотенцем, а потом обжариваю на оливковом масле до золотистой корочки. Аромат поднимается волной — дымный, землистый, с ореховыми нотками.

И все мужчины, что работают сейчас над обустройством столовой, поворачивают ко мне головы. Эмма с шумом втягивает воздух и прикрывает глаза.

Женя крепит на стену магнит для ножей и замирает, сглатывает слюну и говорит:

— От этого запаха с ума сойти можно.

Я довольно улыбаюсь.

Как же приятно работать со свежими продуктами! Не с вялыми баклажанами, которые пытаешься реанимировать на дешевом масле, а с упругими, наполненными соками и жизненными силами овощами.

Я беру керамическую форму и выкладываю на дно слой томленых томатов. Промазываю соусом песто. Сверху кладу золотистые кружки баклажанов и снова смазываю соусом. Еще один слой — это нежное куриное филе, которое я быстро замариновала в лимонном соке и розмарине.

— Эмма, тут такой набор, словно заказ делал опытный шеф-повар.

— О, спасибо! Я просто созвонилась с одним знакомым, который занимается поставками продуктов, и попросила мне собрать заказ на максималках.

— И он этим воспользовался по полной. — Я даже не знаю, радоваться этому или расстраиваться.

С одной стороны, когда я еще сготовлю из таких продуктов. С другой — это же тьма денег.

Вот Саша увидит счет и точно ужаснется. Станет покупать, как все — подешевле да в обрез.

Эх… Впрочем, ничего удивительного.

Я возвращаюсь к своему блюду и промазываю сверху соусом песто. Тонкие лепестки пармезана опускаются на него вместе с несколькими листами свежего тимьяна.

Капля трюфельного масла завершает симфонию вкуса.

Я отправляю форму в духовку и оборачиваюсь, сталкиваясь с несколькими голодными взглядами.

— Готовится быстро, — обещаю я.

И все тут же бегут расставлять тарелки.

— Не настолько же! — кричу им в спину.

А тем временем кухня наполняется благоуханием, способным воскресить даже мертвого. Запах тающего сыра смешивается с дымной сладостью баклажанов, пряностью базилика и благородной горчинкой трюфеля.

Я поднимаю глаза через стекло на помещение, где стоят столы, и замираю. Они все заполнены.

Откуда здесь столько людей? Точнее, оборотней!

Тем, что у меня сейчас в духовке, я восемь-десять людей накормлю, а тут целый клан.

Охохонюшки-хо-хо!

Глава 47

Воздух на кухне густеет от ароматов, но теперь в нем витает электрический разряд голода. Десятки пар глаз за стеклом следят за каждым моим движением.

Я бросаю взгляд на форму с румяным пармантье — шедевром, которого хватает разве что на десяток счастливчиков. А их — тьма. Голодная, смотрящая на меня так восторженно, но тьма.

Я не могу порезать на всех — это все равно что накормить мужика подсолнечной семечкой.

Я не могу не дать никому.

Я не могу выпроводить тех, кого привлек запах.

И пусть столовая должна открыться только завтра, выход один — нужно готовить на всех прямо здесь и сейчас

— Женя! Витя! Второй заход! — Мой голос звучит четко, как удар ножа по разделочной доске. — Дублируем всё: баклажаны, томаты, курицу. И несите самую большую форму, какая есть!

Они мчатся исполнять приказ, а я тем временем уже беру шеф-нож. Пальцы сами ложатся на рукоять, будто продолжая начатый танец.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Новый ритм не медитативный, а энергичный, бодрый.

Женя выстраивает передо мной идеальные кружки баклажанов, а я, не сбавляя темпа, посыпаю их крупной солью. Розовые кристаллы катятся между пальцами, готовясь забрать горечь.

— Ты — на томаты, — киваю я Вите, показывая, как сделать крестообразный надрез. Он работает ловко и с нечеловеческой скоростью, ошпаривает помидоры кипятком, и кожица сходит с них как перчатка, обнажая сочную алую мякоть.

Женин ножик летает так, что я его даже не вижу. Даже ритм ножа превращается в «т-т-т-т-т-т-т-т-т-т».

— Ребята, да я по сравнению с вами чувствую себя черепахой.

— Мы можем быстро нарезать, но мы не можем ускорить приготовление на огне и в духовом шкафу. — Эмма достает тарелки из шкафа. — А вот сервировать стол по-шурику я могу.

И со свистом воздуха она оказывается в столовой.

Там-там-там-там-там! — стучат тарелки о поверхность стола, когда она их ставит перед оборотнями.

Я чувствую невероятный душевный подъем, понимая, какой ресурс прячется в моих помощниках. Ведь иногда львиную часть времени занимает нарезка.

Атмосфера преображается. Мы словно не повар и его помощники, а хорошо отлаженный механизм. Три пары рук, самые медленные из которых — мои.

Пока баклажаны «отдыхают», я уже взбиваю в ступке новую порцию песто. Кедровые орешки, обжаренные до золотисто-кремового оттенка, с хрустом ломаются под пестиком, выпуская сладковатый маслянистый аромат. Изумрудные листья базилика с фиолетовыми прожилками превращаются в бархатистое зеленое пюре, густеющее от капель оливкового масла.

Моя грядка стремительно редеет.

Женя меж тем обжаривает баклажаны. На раскаленном масле они шипят и покрываются золотистой, почти янтарной корочкой, испуская тот самый дымный, землистый запах с ореховыми нотками, от которого у всех текут слюнки.

Я помогаю советом, и он схватывает так быстро, что скоро я могу оставить его, видя, что он понял главное.

И вот на столе стоят три огромные, почти былинных размеров, керамические формы. Мы выкладываем ингредиенты слоями так, как создают полотно — широкими мазками. Сначала нежный ковер из томленых томатов, затем щедрые мазки ароматного песто, сверху веер золотистых ломтиков баклажана. Еще слой — сочное куриное филе, едва успевшее пропитаться лимоном и розмарином. И снова взрыв зелени и пасты.

— Пармезан! — кричу я, и Витя приносит целую головку.

Терка урчит в его руках, осыпая наше творение тончайшими, почти прозрачными лепестками сыра.

Последний аккорд — несколько веточек тимьяна и скупые, но такие важные капли трюфельного масла, аромат которого возносит все это великолепие на новые высоты.

Когда я отправляю последнюю гигантскую форму в духовку, кухня похожа на поле после сражения — заляпанная маслом, в обрезках овощей и зелени, но наполненная чувством выполненного долга и гордости.

Из зала доносится лишь сдержанный гул ожидания и скрежет ножек стульев.

Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и встречаюсь взглядом с Эммой. Она молча подмигивает, оценивая наш конвейер.

Аромат, плывущий из духовки, — словно увертюра к пиру, который вот-вот должен начаться.

Духовка гудит, как разъяренный улей. Я стою перед ней, чувствуя, как жар обжигает кожу лица. Этот запах… он теперь повсюду. Пармезан плавится, смешиваясь с дымным ароматом баклажанов и пряным дыханием базилика. Воздух становится густым, как соус бешамель.

— Осталось еще пять минут, — говорю я, больше себе, чем другим.

Женя и Витя замирают по обе стороны от меня, словно оруженосцы. Их напряженные позы говорят лучше слов — они чувствуют то же, что и я. Напряжение в зале достигает пика. Слышно, как кто-то сглатывает слюну. Чей-то желудок предательски урчит.

Вдруг по оборотням словно проходит ледяная волна, и они застывают. Я ловлю это изменение за несколько секунд до того, как в проеме возникает Александр.

Он окидывает взглядом зал, и напряжение тут же припирает к стене божественный запах блюда.

Глава 48

Александр

Бурелом хрустит под лапами, но я лишь краем сознания отмечаю острые палки. Я рвусь сквозь чащу не по памяти, а ведомый инстинктами.

Ветер свистит в ушах, но он не может заглушить этот запах. Он горит в ноздрях, бьется в висках, сводит с ума.

Зверь не мыслит, он чувствует. Он — один сплошной нерв, натянутый до предела. И все дело в аромате, что пронзает мозг.

Меня словно приглашают. Обещают. Манят.

Что-то древнее и первозданное щелкает в мозгу, заставляя все существо нестись сломя голову.

Я ломаю низкорослые сосны, не замедляя бега. Проваливаюсь по грудь в трясину болота — и вырываюсь оттуда одним мощным толчком.

Грязь, хвоя, мох — все это лишь фон, жалкая помеха, сквозь которую пробивается тот единственный, дразнящий шлейф.

Вылетаю из леса на опушку, залитую поздним солнцем. Легкие горят, шерсть на боках тяжела от грязи и воды.

И только сейчас я понимаю, куда меня принесли лапы: в схрон одежды в лесу.

Сухожилия натягиваются струнами, мышцы дрожат от перенапряжения, и уже через мгновения не лапы утопают в траве, а человеческие ноги.

Запах должен стать глуше в этом обличье, но он по-прежнему держит меня за грудки. Остатков разума хватает, чтобы натянуть на себя штаны и футболку и бежать снова.

Снова и снова. К Дворцу. К этому запаху, перемешанному с терпким ароматом голода.

Голода вокруг нее.

Я останавливаюсь у входа в столовую, чувствуя что-то необычное на ментальном уровне. Это чувство невероятно тревожит меня.

Что это? Волнение? Страх?

Почему?

Нет, меня сюда привел не запах, хотя он, надо признать, просто одуряющий. Меня сюда привело что-то большее.

Я чувствую угрозу. Но отчего?

Весь мой клан здесь. Сидит на стульях, предвкушая и желая.

Жаждая попробовать то, что сделала Алиса. Та, которая сейчас смотрит на меня так, словно я оживший динозавр.

Я не двигаюсь. Запрещаю себе, потому что в голове искрит.

Почему? В чем я чувствую угрозу? Кому?

И тут приходит понимание: Алисе. Зверь приволок меня сюда, потому что почти сотня сверхов собрались вокруг нее в состоянии жуткого голода.

Я не знаю, что бы я сотворил дальше, если бы Алиса вдруг не пошла на меня. Это сразу успокоило меня, хотя я не сводил взгляда с оборотней, словно они угроза.

Я словно сваливаюсь в базовые настройки, естественные, одновременно такие знакомые и такие забытые.

Алиса останавливается в трех шагах от меня. Видно, что ей нелегко дается этот марш, но она что-то твердо для себя решила.

И мне очень интересно, что же это.

— Прости, но в пищевую зону можно проходить только в чистом.

Одежда в схроне всегда чистая. За этим следят.

— Я в чистом.

— Хорошо, — кивает Алиса. — Перефразирую: сюда только чистым и в чистом.

И ее взгляд красноречиво опускается вниз на мои ноги. Я тоже смотрю на свои стопы, и до меня доходит, о чем она.

При обороте я не становлюсь кристально чистым, а раны не исчезают. Зверем я прошел по болоту, грязи и лужам. И сейчас мои ноги и руки в таком состоянии, словно я рыл руками землю, стоя по колено в грязи.

Я понимаю, что она права, но не могу заставить себя сдвинуться с места. Пока она здесь при жутко голодном клане сверхов, я не могу уйти.

Они просто голодны, а тут пахнет праздником живота.

Они не набросятся на Алису.

Но…

Логика тут бесполезна. Мой зверь натурально сходит по ней с ума.

Она раскраснелась от готовки, две пряди прилипли к виску от жара кухни. Но даже так она кажется мне привлекательной. Вкусной. Пахнет слаще этого долбаного блюда, по которому сходит с ума вся стая.

Да. Почему они тут? Все должно заработать только завтра.

Я хватаюсь за факт, чтобы как-то вылезти из этой бездны. Чтобы снова настроить себя на прежний режим, а не погрязнуть в инстинктах.

— Столовая должна открыться завтра, — сипло напоминаю я.

Алиса недовольно выдыхает, и этот ее вздох проходится мне по оголенным нервам. Я слишком остро на нее реагирую. Так нельзя. Так не может дальше продолжаться.

Я пропустил важную встречу. Я несся сюда как оголтелый.

С этим нужно что-то делать.

У меня чувство, что я заложил петлю и уже на высшей точке понимаю, что ошибся в расчетах и разобьюсь, если не случится чуда.

А оно не случится. Никто никогда мне не помогал и не поможет. Я всегда сам справлялся со своими проблемами.

— Женя, — Алиса оборачивается, — дай мне порцию.

Я не понимаю, что она хочет сделать. Слежу за тем, как Женек, которого я определил ей в помощники, со сверхскоростью влетает на кухню и уже через несколько ударов сердца протягивает Алисе тарелку с чем-то странным, квадратным, с сырной корочкой.

Одурманяще вкусно пахнущим.

Так, что у меня желудок сводит спазмом.

Алиса надавливает вилкой, берет кусочек и вдруг делает шаг ко мне. Я не двигаюсь, смотрю на нее. Вижу, что смелости в ней — капля в море волнения, но она все равно прет вперед.

Подносит вилку с куском чего-то невероятного к моему носу.

Я жадно втягиваю аромат.

— Открой рот.

Я открываю. Сам не знаю почему.

И Алиса пихает кусок мне в рот — решительно и беспрекословно. И как только еда попадает на язык, я жадно проглатываю, даже не жуя.

Вкусно так, что я сейчас чуть не проглотил язык.

Но мало. Жутко мало.

Еще!

Глава 49

Разум отступает, уступая место простым неистовым сигналам тела. Голод, жгучий и всепоглощающий, пожирает меня изнутри.

Тот маленький кусок, что она дала, не утоляет его, а лишь разжигает сильнее, словно капля воды на раскаленные угли.

Еще!

Взгляд, помутневший от напряжения, скользит с тарелки в ее руках на людей вокруг.

Это моя стая, но в этот миг их голодные взгляды, устремленные на нее, на еду, которую она держит, вызывают во мне глухое раздражение.

Мое!

Я не кричу — этого не нужно. Я просто с удовлетворением отпускаю свое намерение, и волна ментального давления, тихая и неумолимая, прокатывается по залу.

Твердый и неоспоримый приказ не трогать мое.

Стекла в окнах дрожат, а сверхи на мгновение замирают, вжав головы в плечи. Кто-то даже смеет смотреть на меня с обидой, и я пускаю еще одну волну.

Все вон!

Стулья скрипят, воздух движется от скорости нескольких десятков оборотней, которые покидают столовую всеми возможными способами.

Распахиваются все окна, и столовая пустеет всего за два вдоха.

Мы остаемся с Алисой одни, и это понимание приносит мне какое-то особое удовлетворение.

— Снова проветриваешь? — Держа вилку в руках, она смотрит в сторону огромных распахнутых окон.

Я не сразу понимаю смысл сказанных слов. Перевожу дыхание, напрасно мысленно цепляя крючком человеческую часть меня.

Бесполезно.

Я никогда так не испытывал чувства зверя в человеческом обличье. Ни его голос, ни его сознание, ни даже движение под кожей. Я сейчас словно зверь на двух ногах.

Очень странное ощущение. Словно это я и не я одновременно.

Словно животная половина нацепила на себя человеческую оболочку. Словно мои части спутались между собой.

В моей жизни были разные периоды. Я терял зверя. Я был зверем. Я подавлял зверя. Я жаждал зверя.

Я терял человеческую часть себя в зверином облике и наоборот. Но я никогда не чувствовал себя зверем в виде человека. Никогда.

Алиса смотрит на меня с опаской, но с долей упрямства и обиды:

— Зачем ты их прогнал? Они голодны. Я приготовила на всех.

Я иду к столу, рывком отодвигаю для себя стул и сажусь.

— Покорми меня, — говорю с вызовом.

Ощущение, что я еще не успеваю обработать в голове желания, проанализировать действия, а уже все сказал. Уже все сделал.

Я не я.

Ощущение, что я теряю контроль, накрыло бы, если бы я бы собой. Но сейчас я явно не в себе.

Щипаю себя за бедро, отчетливо чувствую легкую боль. Надо же — мозг еще слушается и чувствует.

Но что за черт?

Я всегда себя контролировал. По-другому самому сильному ментально зверю и нельзя.

С самого рождения мне говорили о том, что я всегда должен подумать, взвесить, проанализировать, а уже потом действовать. Что я всегда должен помнить об ответственности за свои действия и о том, как силен и какой вред могу нанести окружающим.

После случая с Линой я хорошо усвоил этот урок.

И что теперь? Я словно стал инстинктами на двух ногах. Пускаю слюни, жду, пока накормит.

А она не торопится меня кормить. Держит тарелку в руках и смотрит с замешательством.

Я рывком хватаю ее за руку и притягиваю к себе на колени. Смотрю на еду на тарелке, потом на вилку, потом на нее. И снова — тарелка-вилка-она…

Я не знаю, что больше хочу съесть — то ароматное блюдо или ее.

Алиса застывает на моих коленях с широко открытыми глазами. Дергается, но я держу крепко.

Она просто одуряюще приятно пахнет. Я зарываюсь носом в ее шею, и она дергается, но я не отпускаю.

— Я голоден. — Мой голос звучит хрипло.

Неприятно, что она отстраняется. Хочется притянуть ближе, но ее дискомфорт мне неприятен. Я чуть ослабляю напор.

— Я голоден, — повторяю я.

— Так ешь. — Алиса хочет поставить тарелку на стол, но я не даю — перехватываю руки.

— Покорми меня.

Алиса медленно моргает. Сомнение отпечатывается на ее лице. Ее взгляд мечется.

— Я съем либо еду, либо тебя. Я очень голоден, — предупреждаю я.

Вилка в руках Алисы отделяет кусочек блюда, и я сглатываю слюну. Ловлю ртом этот кусок еще на подлете.

— Еще!

Вилка дергается в ее руках, но она снова отделяет кусочек. И я снова проглатываю его с ощущением, что съел крошку.

— Кончилось, — тихо шепчут вишневые губы Алисы.

Не могу отвести от них взгляд.

Что кончилось? Как кончилось?

— Еще, — требую я.

Алиса дергается, я не даю встать.

— Как я положу еще, если ты меня держишь?

Я с трудом расслабляю руки, но стоит ей встать и отойти, как я иду за ней следом.

На пороге кухни она резко оборачивается и строго заявляет:

— Сюда только чистым и в чистой одежде.

Грудь вибрирует от рычания, но не злого, а какого-то… заигрывающего, что ли. Я словно уговариваю ее на каком-то совершенно новом уровне общения.

И то, как она вдруг смущается, взрывает голову удовольствием.

Я сбрендил. Сошел с ума. И самое хреновое — мне это нравится.

Глава 50

Алиса

Он смотрит на меня. Не Саша — глава клана, властный и холодный. Даже не тот разъяренный зверь из душа. Передо мной чистейший инстинкт, облаченный в человеческую кожу.

Его взгляд, темный и бездонный, скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. В нем нет ни капли привычного мне анализа — только голод, всепоглощающий и простой.

И этот взгляд парализует. Он не человеческий — звериный.

— Покорми меня. — Голос Саши даже звучит по-другому, ниже.

От его хриплого голоса по коже бегут мурашки. Не от страха, а от чего-то древнего, первобытного. Слова звучат не как приказ начальника, а как просьба зверя к своей… к своей кому? Я боюсь думать дальше, хотя каждое его движение, каждый его взгляд снова и снова толкает мои размышления в эту сторону.

Когда он рывком притягивает меня к себе на колени, окружающий мир стирается. Его дикий запах кожи заполняет мои легкие. Волнующий, с примесью дыма, леса и дорогого мыла.

Твердость мышц подо мной пугает — они словно налиты сталью. Как тут не осознать, что сидишь на коленях у огромного хищника, который вряд ли сейчас помнит свое имя?

Я замираю, боясь пошевелиться. Он впивается взглядом в тарелку, а потом в вилку в моей зажатой руке, следом снова в меня. И так по кругу, и с каждым разом искра в его глазах загорается сильнее, а руки, обвившие мою талию, напрягаются.

Его взгляд крайне говорящий. Он не знает, чего хочет больше — еды или меня. И эта мысль одновременно пугает и волнует.

Когда на тебя ТАК смотрит ТАКОЙ мужчина, сложно остаться равнодушной. Он словно будит во мне что-то мне самой неизвестное, погребенное под детскими обидами, переживаниями юности и неудачным опытом отношений.

Когда он зарывается носом в мою шею, я дергаюсь. Не от отвращения, а от шока.

Его горячее дыхание обжигает кожу.

— Я голоден, — звучит мне прямо в ухо, и по телу разливается странная слабость.

Он же мне неприятен своим поведением. Он же опасен своей природой. Он же постоянно теряет контроль.

Но в его голосе сквозит такая искренняя потребность, что мои собственные инстинкты начинают бунтовать против логики.

Он голоден. У меня есть вкусная еда, которую он не хочет ни с кем делить. И это так… волнующе.

Чувствовать свою власть над таким зверем, как он. То, как он уже проглотил кусок с моих рук, дарит невероятное ощущение, в котором я пока не могу разобраться.

— Я съем либо еду, либо тебя, — слышу я.

Удивительно, но в его словах не чувствуется угроза. Скорее неловкий флирт.

Я подношу вилку с едой к его губам. Он ловит кусок моментально. Даже не касается металла. Проглатывает и требует еще.

Снова.

Он ненасытный и пугающий, но в то же время эта зависимость от моей еды приятно щекочет нервы.

Да, я в замешательстве. Но странное чувство удовлетворения растекается по телу, принося удовольствие.

То, что я сделала своими руками, усмиряет его. Нравится ему.

Но…

Я снова ценюсь только тогда, когда готовлю. И это понимание окатывает ледяной волной.

Так было с родителями. Они ругали меня, если я не успевала приготовить ужин вовремя, но стоило им поесть, как тут же добрели.

Я любима только за еду. И тут все повторяется снова и снова.

— Кончилось, — шепчу я, глядя в пустую тарелку, и сама не узнаю своего голоса.

Почему меня это так задевает? Я тут прохожий. Временный работник столовой. Подозреваемая альфой, которую скоро отпустят.

Я дергаюсь, но он не отпускает. И мне приходится прикрываться тем, что для добавки мне нужно встать.

Когда я наконец получаю свободу, соскальзываю с его коленей и делаю шаги к кухне, Саша следует за мной тенью. Как огромный послушный хищник, ведомый запахом.

На пороге кухни я оборачиваюсь. Остатки здравого смысла и опыт быть любимой за еду заставляют меня выставить барьер, последний оплот контроля в этом безумии.

— Сюда только чистым и в чистой одежде.

Из его груди вырывается рычание — не злое, а низкое и вибрирующее, почти мурлыкающее. Заигрывающее. И от этого звука у меня перехватывает дыхание, а по щекам разливается жар.

Он играет со мной на каком-то новом уровне.

И самое ужасное? Глубоко внутри мне это нравится.

Этот немой диалог, эта власть над ним через его же инстинкты. Это более пугающее, чем его ярость, потому что в его глазах я вижу не просто голод. Я вижу признание.

Вижу собственника, которому настолько понравилась моя еда, что он хочет меня поработить.

Как родители.

И пока я захожу на свою территорию, на свою кухню, а этот могучий альфа замирает на пороге, подчиняясь моему правилу, я понимаю: мы оба сошли с ума.

Нужно бежать, как я уже однажды бежала из родного дома.

Глава 51

Александр

Пока жду, стараюсь отвлечься на что угодно. Детали, интерьер, цвета, звуки и ароматы — все, что может хоть как-то заякорить меня в нормальном состоянии. Вернуть самообладание.

Потому что я слишком остро чувствую, как меняется ее настроение. Будто тонко настроен на Алису так, что по мне ударяет любой ее хмурый взгляд.

Что за ерунда? Что происходит со мной? Что с ней?

Ее словно в ледяную воду окунули. Она смотрит на меня так, словно я ее обидел. И мне до хруста в суставах хочется стиснуть Алису в объятиях, закружить, заставить смеяться.

И я готов это сделать, если бы это помогло, а не оттолкнуло ее от меня.

Сбрендил.

Стою за очерченной ею невидимой чертой в моем же клане, на моей же территории, как послушный пес.

И не пересеку ее — знаю точно.

Я резко оборачиваюсь, буквально заставляю себя рассматривать столы и стулья, чтобы выцепить себя из глубины. И наконец-то вижу их.

Они выглядят как пациенты хирургического отделения. Подлатанные, перебинтованные, с укрепляющими приспособлениями. Им место на помойке, а не в столовой клана.

Видно, что ребята старались починить и усилить конструкцию как могли, но старая мебель, рассчитанная на хлипких человеческих подростков, явно с трудом могла выдержать вес обычного оборотня.

— Почему не купила новые столы и стулья? — цепляюсь я за эту мысль.

Алиса замирает с тарелкой в руках и смотрит на меня:

— Они в порядке.

— Они не в порядке.

Как я. Я тоже не в порядке.

Меня привел сюда не ее запах, а запах приготовленной ей пищи, помноженный на голод конкурентов.

Я не мог позволить виться вокруг нее другим. И в тот момент, когда зверь потащил меня к ней, я точно не был опьянен ее ароматом.

Мне хочется, как раненому животному, забиться в безопасное место и подумать, что делать дальше, но мои инстинкты не дают отвести взгляд от Алисы.

— Зачем тратиться, когда можно посидеть на этих? Это же не ресторан. Тут все свои. — Она акцентирует тоном внимание на последнем слове.

Я слежу за тем, как она накладывает внушительную порцию в большую тарелку и хмуро поглядывает на меня.

— Когда лишаешь себя лучшего, душа плесневеет. Нельзя жить на помойке, нельзя питаться, сидя на поломанной мебели. Это все равно что жрать просрочку.

Алиса со стуком ставит тарелку на стол, вытягивает руки вдоль тела и дарит мне такой тяжелый взгляд, что я на миг не знаю, как реагировать.

Что я такого сказал? Почему ее это так задевает?

Ее глаза, еще секунду назад наполненные легкой обидой, вспыхивают зеленым огнем злости. Кажется, воздух трещит от напряжения.

— Просрочка? — Ее голос тихий, острый, как лезвие того японского ножа, что она так бережно распаковала. — Ты думаешь, я не знаю, что такое помойка? Ты думаешь, мне нравится сидеть на поломанных стульях?

Она делает шаг вперед, через тот самый невидимый порог, который только что защищал ее. Теперь она сама нарушает свое правило, и от этого ее ярость кажется еще более обжигающей.

— Я выросла на просрочке! Я кормила ею братьев и сестер, пока наши родители день и ночь вкалывали, чтобы мы не умерли с голоду. Я не разбрасываюсь деньгами. Эти стулья… — она резким жестом указывает на убогую мебель, — они не с помойки. Их бережно спасли твои же ребята. Вложили силы, душу и время. Починили их. Для тебя это хлам, а для них — их дом, который они берегут как могут!

Я стою, парализованный этим внезапным шквалом. Она словно говорит не о моих ребятах, а о ком-то другом. Словно я затронул что-то глубокое, болезненное, спрятанное ото всех.

Пронзительное понимание этого бьет прямо в грудь, заставляя моего внутреннего зверя не рычать в ответ, а слушать ее дальше.

— Ты говоришь, нельзя жить на помойке? А что делать, если другой жизни тебе не оставляют? — Ее голос дрожит, словно сдавлен старыми, невыплаканными слезами. — Этого никогда не понять тому, кто вырос в достатке, принимая пищу вовремя и четко зная, что набьешь пузо досыта хорошими продуктами.

Она отворачивается, резко подхватывает тарелку, проносится мимо меня и ставит ее на стол с таким грохотом, что, кажется, треснет любая, даже самая дорогая керамика. А эта дешевая выдерживает.

— Ешь. Пока не остыло.

И с этими словами она разворачивается и уходит. Не на кухню, а на выход, чеканя шаг. Вбивая пятки в пол.

Я смотрю на эти жалкие, покореженные стулья. На этот уродливый хлам, за который она почему-то борется.

Я же все оплачу. Почему она устроила скандал на ровном месте?

Я смотрю на тарелку, но теперь мне кусок в горло не лезет. Иду за ней по коридору и вижу открытую дверь в ее комнату.

Захожу, но ее там нет.

Оглядываю вещи, которые привезли этим утром и собрали с помощью моих ребят. Вся аляповатая обстановка ушла, но на ее место пришел эконом-интерьер.

Самое дешевое ДСП. Мебель, на которую и дунуть страшно.

Я окидываю взглядом хлипкую кровать и дешевый комод и не понимаю. Почему она купила все самое дешевое?

Алисы нет здесь, чтобы ответить мне на этот вопрос.

И тут я слышу шаги Ефа. Он идет осторожно, понимая, что я могу быть в состоянии аффекта.

— Глава… — зовет он из коридора. — Тут доставку привезли для Алисы.

Я выхожу, глядя в его серьезное лицо.

— Доставку чего?

— Двери, — мнется он.

Двери? Тоже хрупкая картонная преграда?

Я делаю жест, чтобы вносили, и ребята едва тащат вчетвером огромную махину.

— Что это?

— Дверь. — Еф прячет взгляд.

Я смотрю маркировку. Вот это да! Бронированная.

Хоть в чем-то она себе не отказала — в безопасности. Но кого она так боится, что готова наступить на горло своим принципам?

И тут я понимаю две вещи.

Первое: она купила эту дверь, чтобы отгородиться от меня.

И второе: окно открыто и она ушла через него.

Глава 52

Алиса

Я иду широкими шагами по территории Дворца спорта на чистых эмоциях и адреналине. Мне кажется, что нет в мире создания, способного меня сейчас остановить.

В голове гонгом звенит вопрос: зачем?

Зачем я ему все это рассказала?

Я открыла ему дверь в самое пыльное, самое голодное и убогое подвальное помещение своей души. И что увидела в ответ?

Непонимание.

Моя боль, мое прошлое, мой опыт для него не более чем инопланетная речь. Такая же нереальная и неразборчивая.

Меня задело, что он отозвался о моей черте на всем экономить так, словно это плохо. Словно это порок.

Да я только благодаря этой способности до сих пор вообще жива!

Посмотрела бы я на него, как он прожил бы на несколько тысяч в месяц, как иногда приходилось мне. Тогда бы он не раскидывался деньгами. Тогда бы он ценил вещи и труд людей и оборотней.

Он бы замечал, как общее дело сплачивает людей. Как они больше ценят то, к чему приложили руку. Как они начинают беречь то, что у них есть.

У него все просто: сломалось — выкинул.

Я выхожу через заднюю калитку Дворца спорта в лесной массив и слышу голоса и красивое пение. Иду на звук и вижу всех тех, кого одной аурой Саши выветрило из столовой.

Но оборотни не стояли по струнке и ждали, когда минует буря. Они образовали круг из поваленных деревьев, развели в середине костер и разделились на несколько компаний.

Когда я вижу и слышу, что это Эмма так красиво поет горловым пением, то замираю от шока. Она кивком зовет меня присоединиться, а Женя, который отбивает ритм на пне, машет мне рукой.

Витя же в другой компании изображает загаданное слово, а ребята угадывают.

— Медведи спешат на свидание по «Доборотню» при тридцати процентах совместимости! — слышу я предположение.

— Нет, это лисы снова хакнули правительственную сеть и теперь срочно ищут другую нору! — выкрикивают второе предположение.

— Иди к нам! — зовут меня третьи — компания у костра, которая разделывала зайцев для вертела.

Рядом со мной вдруг появляется та самая губастая Мелина, которую мы с Эммой встретили на парковке.

— Выгнал? Наш глава такой. Никого близко к себе не подпускает, — довольно говорит она, повернув ко мне голову.

И я вижу, как она старается незаметно принюхаться ко мне. Эмма тут же оказывается рядом, хватает меня за руку и утаскивает от нее.

— Не слушай ее. Идем к нам. Теперь настала наша очередь тебя покормить. Надеюсь, ты ничего не имеешь против зайчатины? — весело щебечет она.

Я припоминаю аппетиты присутствующих и оборачиваюсь к компании у костра:

— Это же сколько вам зайцев нужно?

— Мы их разводим для охоты, так что здесь полно и зайцев, и кроликов. Ты показала свой рецепт, а мы покажем тебе твой. Наверное, устала у плиты стоять? — Эмма сажает меня на поваленное дерево между двумя незнакомыми парнями.

Те сразу выпрямляют спину, словно им к позвоночнику по доске привязали. Медленно и как можно незаметней они отодвигаются от меня, глядя на Эмму как на великую подставщицу.

— Там еда, наверное, осталась. Может, стоит вам вернуться? — Мне жалко свой труд, но больше всего — продукты.

Эмма смотрит на меня так, словно я сказала что-то очень смешное:

— Ты видела главу? Он там и крошки не оставит. Как тебя только отпустил?

— Лопнет, — бурчу я себе под нос.

Очень сомневаюсь, что он что-то съест. Все испортится. Весь труд насмарку.

И тут Эмма вдруг всматривается куда-то за мою спину, задирает голову, втягивает воздух, а потом удивленно говорит:

— А я ошиблась. Кажется, сегодня мы будем есть твою еду на живой природе.

Я оборачиваюсь и вижу, как несколько оборотней несут прямо сюда большие формы для запекания.

— Сбегайте кто-нибудь за тарелками с вилками, — говорит один из них, подходя ближе.

Повторять не приходится. Пятеро оборотней настолько стремительно срываются с места, что у меня создается ощущение, будто они растворяются в воздухе.

А уже скоро они звенят тарелками, оказываясь рядом.

— Вилки тоже захватили! — радостно говорит один русый парень.

На подхвате в основном молодняк. И они так стремительно распиливают и накладывают каждому порцию блюда, что я не успею следить за быстротой рук.

Саша появляется, когда у большинства присутствующих в руках по полной тарелке моего подостывшего пармантье. Никто из стаи даже вида не подает, что что-то не так.

Похоже, любое решение главы воспринимается как приказ и не подлежит обсуждению. А у меня раздрай в чувствах.

С одной стороны, он задел меня, и больно. С другой — не позволил моей еде пропасть.

Все-таки я вложила в приготовление много труда. Конечно, блюдо уже не с пылу с жару, и мне обидно, что самое вкусное время безвозвратно ушло, но что делать.

Хотя бы мой труд не будет погублен.

Я ловлю долгий нечитаемый взгляд Саши. Отвожу свой.

Сейчас у меня не получилось сбежать, но я обязательно это сделаю.

И тут я буквально кожей чувствую, как он начинает приближаться.

А куда сдуло двух парней, которые сидели по обе стороны от меня?

Саша садится рядом со мной, протягивает мне одну тарелку из двух. Я беру, придерживая вилку руками, чтобы не упала.

— Спасибо.

— Мне нужно будет уехать решить некоторые дела, а вечером мы с тобой поговорим. У меня есть для тебя предложение.

Я удивленно смотрю на него. Даже предположить не могу, что он скажет.

— Оно мне не понравится? — спрашиваю я.

— Не знаю, — честно отвечает он. — Но оно решит и твою, и мою проблемы.

Он закидывает кусочек приготовленного мной блюда в рот и начинает жевать с такой тщательностью, словно это кусок жесткого мяса, а не нежнейшая запеканка.

Решит мою проблему? Моя проблема — это он.

Что ж, ладно, пробуду здесь еще до вечера и узнаю, что он хочет мне предложить.

Глава 53

Александр

Собрать в себе человечность заново было трудно. Зверь не хотел отступать, противился, и только факт, что животная половина спровоцировала ее побег, помог немного притупить инстинкты и вернуть управление.

Важная сделка провалена. Веду себя как умалишенный. Выгнал весь клан, чтобы никто не смотрел, никто не вдыхал, никто не ел то, что приготовила своими руками Алиса, и не для меня.

Я достаточно упрямился и получил вот такой исход. И плевать на причину моей повернутости на Алисе. Нужно разруливать то, что уже есть, а потом уже искать источник.

Мне как удар по лбу эта последняя выходка зверя. Вот уж не думал, что смогу животной сутью стоять на четырех ногах.

Моей дикой половине нужна Алиса? Хорошо. Будет.

Иначе я совсем двинусь, потеряю все то, чего достиг за эти годы.

Не позволю.

Меня отпускает, стоит только принять это решение. Животная половина точно знает, какой я могу быть упорный и упертый, если поставлю цель.

А я ее поставил.

Первое, что делаю, — пробую исправить последствия своего поступка в столовой. Я знаю, что Алиса убежала ровно до ребят из клана, которые посадили ее к себе.

Знаю, что блюдо, которое она приготовила, уже остыло, но это лучший из вариантов. Она старалась, готовила, и при мысли, что ее труд пропадет, а она расстроится, увидев это, мне не по себе.

Второе, что я решаю сделать, — это поехать с Ефом и минимизировать вред от сорванной встречи. Может, что-то да удастся вернуть.

И третье — я назначаю нам с Алисой разговор на вечер, в котором хочу предложить ей сделку.

Моей животной половине она очень нравится. Зверь тащит нас к ней, несмотря ни на что. Мои мысли на девяносто процентов состоят из фантазий о ней.

Чтобы не свихнуться, мне нужно быть с ней не просто в одном здании. Нужно держать ее рядом с собой.

Я еду к Лиховским, с которыми должен был сегодня встретиться по янтарной сделке, но в голове ульем жужжат мысли о ней. Я выстраиваю тысячи стратегий, что делать, при тысяче вариантов ее ответа, вместо того чтобы думать о сделке.

Лиховские принимают меня с ледяной вежливостью. Кабинет, отделанный дубом и янтарем, давит показным благосостоянием и родовой историей на стенах.

Старик Лиховский, Петр, исподволь наблюдает, как его великовозрастный сын Дмитрий разливает чайный гриб в три высоких бокала.

Не знаю, издевка это или пристрастие к особым напиткам, но я кожей чувствую, как изменилось их отношение ко мне.

То хлипкое доверие, которое я с такой тщательностью выстраивал, подбираясь к ним через десяток людей, испарилось.

— Сорвал встречу, Александр. Несерьезно. — Голос Петра ровный, но я знаю, что это видимое безразличие.

Внутри все сжимается в тугой яростный комок. Мой зверь рычит, требуя разорвать эту игру в цивилизованность с людьми.

Вместо этого я беру бокал, не позволяя пальцам сжать стекло так, чтобы треснуло, хотя безумно хочется.

— Неотложные семейные дела. Как только решил — сразу к вам. Сожалею, что вам пришлось ждать меня.

Как там моя девочка с запахом свежего хлеба? Такая же сладкая, как булочка с джемом…

Стоп.

Дмитрий ухмыляется:

— Слышал, у тебя новый… повар завелся. Девушка. Интересно, настолько ли она хороша, что ради нее рушатся сделки?

Кровь ударяет в виски. Я сжимаю челюсти так, что их сводит.

Откуда он знает?

Мы встречаемся взглядами, и я клянусь, что были бы они оборотнями — уже бы катались по полу, держась за голову. Но Лиховские люди. Хрупкие, но нужные мне смертные, которые и не подозревают о звере под моей кожей.

Если я сейчас их растерзаю, только закреплю за собой славу опасного и неуравновешенного сверха, с которым никто не захочет иметь дело. Ни о каком признании столичных кланов тогда не будет идти и речи.

Воздух в комнате сгущается, наполнившись запахом их страха и моего подавленного гнева. Еф, стоящий за моим плечом, делает едва заметный шаг вперед, предупреждая.

Значит, у нас в клане крыса. Но зачем Лиховские показывают свою осведомленность? Это не в их интересах.

— Мой персонал — не тема для обсуждения. — В тишине мои слова звучат четко. — Кажется, мы говорим о янтаре? Или я зря теряю время?

— Конечно о янтаре, — подключается Петр Лиховский. — Но как мне с вами вести дела после сегодняшнего утра? Я заранее нанял лучшего юриста, снял кабинет в банке и закрепил за нами персонал, чтобы провести сделку. И вот я узнаю, что мой будущий партнер бегает за поварихой.

Я сжимаю кулаки, потому что не могу отрицать два факта.

Первый: Лиховский в курсе, кто я. Ведь невозможно держать такого осведомителя и не знать, что у нас не банда, а клан оборотней.

И второй: он не собирается совершать со мной сделку, иначе бы не раскрыл карты.

Подумав, я понимаю, что его цель — вывести меня из себя, чтобы я рыскал по всему клану в поисках крысы. Чтобы я слетел с катушек. Чтобы все узнали, что самый сильный ментально зверь никогда не сможет прижиться в обществе.

И я сейчас чувствую эту точку невозврата особо тонко. Однако опыт самоконтроля так легко не уходит. Я идеально держу себя в руках.

— Что? — спрашивает Лиховский. — Еще держишься? Молодец. Мне так про тебя и говорили — что ты тертый калач.

— Ты всего лишь человек. Кто за тобой стоит? — спрашиваю я, гордясь тем, как спокойно звучит мой голос.

Внутри же у меня просто извержение вулкана.

Петр Лиховский пожимает плечами и встает:

— Разве это имеет значение?

Он отходит за стеклянную панель, и она отъезжает, отрезая половину кабинета, где остаюсь я и Дмитрий Лиховский.

Я спокойно ставлю бокал с напитком на стол и смотрю на Петра как на дурака:

— Думал, вы мудрый человек. Закрываете меня со своим сыном. Не боитесь?

В их родстве я не сомневался. Я пробивал их сто раз. У них было нехилое состояние, заработанное на перепродаже ресурсов. Да они были даже похожи как две капли воды, только один в возрасте, а второму едва стукнуло двадцать. Поздний и любимый сын. Зачем им рисковать?

Петр Лиховский говорит:

— Это выгодная сделка, Александр. Я хочу еще долго жить, а мой сын уже выбирает для меня место на кладбище. Так что я решил согласиться на щедрое предложение. Если мне откроют столичные каналы сбыта, я озолочусь до небес.

— И в чем смысл? — Я пожимаю плечами.

— А в том, что ты сорвешься и растерзаешь наследника империи Лиховского на глазах у отца. И после этого больше никогда не сможешь поднять голову. Кое-кому очень нужно вернуть тебя в клетку, а я и не против помочь. Конечно, за стоящее вознаграждение.

Так и знал! И Алиса тоже из этой банды, да?

Я закрываю глаза, выдыхая.

Так, я запрещаю сейчас себе думать о ней. Лучше о том, как спокойно узнать, кто за всем стоит.

Я открываю глаза и смотрю на Петра:

— Однако, как видишь, я прекрасно собой владею и никого терзать не собираюсь.

— Да? Вот только мне сказали показать тебе, что у нас твоя истинная.

Алиса⁈

Я дергаюсь вперед, и тут на плоском дисплее на стене появляется изображение привязанной цепями к стене Леси.

Глава 54

Да они сдурели!

Я не видел ее много лет, но узнаю моментально. Драгоценная дочь Никса, командира спецотряда лис. Якобы истинная Буры. Моя бывшая.

И как же клан рыжих смог допустить похищение?

Кто в столице посмел пойти против них? Вряд ли это медведи, кошачьи, Бродячие, стая Суворова или папин клан гибридов.

А что, если это лисы хотят, чтобы я никогда не поднял головы? Что, если это такая месть с их стороны?

Хотя столько лет прошло. Если уж и надо было мстить за Олесины слезы, то раньше.

Или же они узнали, что я встаю на ноги, и желают накрыть меня чугунным тазом, чтобы не вылезал? Боятся, что я наберу власть?

Так я наберу. Наберу и не оставлю от врага и мокрого места.

В любом случае я докопаюсь до сути.

Я смотрю на Петра Лиховского:

— Ты идиот?

Он даже теряется от такого обращения.

— Не понимаешь серьезности положения? — Он тычет пальцем в экран.

Дмитрий бросается на стеклянную стену, которая отделяет его от отца.

— Папа, ты что такое говоришь? Это все розыгрыш, да? Ты же не оставишь меня со зверем здесь? Ты же…

— Замолчи. Думаешь, я не знаю, что ты проворачивал за моей спиной? Сколько раз тебе говорил, что у меня повсюду есть уши, а руки длинные, как у органов.

Я смотрю на экран, ловя себя на мысли, что думаю о Лесе как о знакомой из далекого прошлого. Да, беспокоюсь за нее, но даже близко речи не идет о том, чтобы слететь с катушек.

Я точно знаю, что ее вот-вот спасут. Просто не может быть иначе. Ее отец — полярный лис, лучший следопыт. Он нашел тогда Лесю в Заполярье в реке под ледяной коркой, он найдет ее и здесь. Да и Буре, надеюсь, яйца не для того, чтобы на животе неудобно лежать было.

— Ты что такой спокойный? Это твоя истинная, которая ушла к другому. Привязана цепями к стене! Не понимаешь, что ли?

Я смотрю на Петра, поражаясь, как он дожил до своих лет с таким-то подходом.

— Это ты не понимаешь — ты уже труп. И даже без моего участия. — Я сажусь в кресло, в котором ранее сидел Петр, откидываюсь на спинку и смеряю Лиховских насмешливым взглядом.

Старший вообще не понимает, почему я не срываюсь в животную ипостась и не разрываю его сыночка-конкурента на части.

А мне даже смешно. Смешно и удивительно самому, что я ничего не чувствую в поле истинности.

Сопереживаю Лесе. Выясню обязательно что и как и, если ее родные уже не откручивают головы, откручу сам.

Но меня не штырит! Абсолютно холодный рассудок.

Я быстро продумываю, что буду делать в том или ином случае развития событий.

Дмитрий, прилипший к стеклу, замирает, уставившись на отца выпученными от ужаса глазами. Петр Лиховский, сбитый с толку моей реакцией, переводит взгляд с экрана на меня и обратно, пытаясь найти в моем лице хоть тень безумия, которого так жаждет.

Я наслаждаюсь этим моментом. Каждая секунда их замешательства — мой маленький триумф.

— Ты… ты притворяешься, — сипло говорит наконец Петр. — Внутри ты уже рвешься в клочья. Я знаю вашу природу, оборотень. Защита истинной пары — ваш главный инстинкт! Мне рассказывали.

Я медленно поднимаюсь с кресла, и оба Лиховских инстинктивно отшатываются. Мой рост, мои плечи, сама аура — все давит на них, но сейчас это не слепая ярость зверя, а холодная, сфокусированная мощь хищника, видящего слабость жертвы.

Даже руки марать жалко. Слабые люди решили, что могут играть со сверхом. У меня ощущение, что меня окружила банда пятилеток, размахивающих пластиковыми лопатками. Одно только меня сейчас сдерживает, чтобы не размазать их по стенам: я хочу услышать, кто настоящий массовик-затейник.

— Ваша первая ошибка, Петр, — говорю я тихо, подходя вплотную к стеклу, — в том, что вы поверили городским сплетням. Ваша вторая, и она же последняя, — вы решили, что можете играть в игры, правил которых не знаете.

Я оборачиваюсь к экрану, где в кадре по-прежнему видна прикованная Леся. Гнев есть. Да. Но не ослепляющий, а холодный, расчетливый. Гнев на тех, кто посмел тронуть того, кто когда-то что-то значил. Это гнев хозяина, чьи владения нарушили, а не вожака, потерявшего самку.

Я поднимаю руку на уровень груди, сжимаю кулак и быстрым ударом в стекло делаю в нем дыру, от которой расходится мелкая сеть трещин.

— Оно бронированное! — орет Петр, отходя. — Не может быть.

Я лишь немного пинаю стекло ногой, и оно осыпается надеждой Лиховского-старшего на спасение.

Он начинает суетиться, крутить головой. Делает шаг то в одну сторону, то в другую, но я выкидываю руку вперед и хватаю его за плечо так, что он пищит от боли.

— Поболтаем? — Я тащу его к дивану, игнорируя Дмитрия.

За отца тот, к слову, вступаться даже не собирается.

Я кидаю Петра в кресло и спрашиваю:

— Олеся в столице, верно?

Петр руками приподнимает себя над сиденьем кресла, словно не зная, куда деться и как сбежать от меня. В его глазах я вижу страх и вопрос, как же все могло пойти не по плану.

А вот так. Когда люди заходят на территорию оборотней, все идет не по плану. Потому что они не имеют ни малейшего понятия о нашей природе.

Да что говорить — я сам только сейчас кое-что открыл о себе и своем звере.

— Она… — Голос Петра дрожит. — Она в столице.

Так и знал. Наша область отрезана от основной части страны, поэтому не так легко было бы провернуть похищение сюда. Думали, что для выведения меня из себя и потери контроля хватит создать для меня угрозу.

Но как же Леся? В самом деле похищена или это дела клана лис?

— И кто твой идейный вдохновитель, Лиховский? Говори, и я сохраню тебе жизнь.

Глава 55

Лиховский прячет взгляд:

— Со мной связывались через шифрованный канал. Рассказали, что ты оборотень и вся твоя банда — такие же. Голос был изменен. Деньги поступили через цепочку офшоров.

Я сжимаю кулаки. Держит меня за дурака? Думает, я поверю?

— Я не пойму — тебе что с этого перепадет? — безразлично спрашиваю я, косясь взглядом на застывшего Дмитрия, у которого из подвижного сейчас только взгляд.

Лиховский смотрит на меня настороженно и говорит:

— Твой янтарный бизнес.

— Да ты что? И как бы он тебе перешел? — усмехаюсь я.

Эта информация может указать мне на организатора безобразия.

Я уже мысленно составляю список тех, кто мог бы провернуть такое. Слишком короткий список. Слишком могущественные имена.

— Я бы спровоцировал тебя на срыв, чтобы столичные кланы увидели, что ты неконтролируем, что твой зверь сильнее тебя. Что ты… — Лиховский сглатывает и продолжает: — … угроза для всех. После этого тебя должны были «нейтрализовать». Вернуть в клетку под контроль.

Я широко улыбаюсь, и на лице Петра проступает ужас.

— Сам понял, что проболтался? Откуда человеку со стороны знать такое?

— Мне рассказали.

— Ага. И о всех своих планах тогда тоже?

Петр опускает голову, но молчит.

Ладно, зайду с другой стороны:

— А Олеся? Она была частью плана с самого начала? Или ее похитили, чтобы гарантировать результат?

— Я не знаю! Клянусь! — Лиховский подпрыгивает на кресле. — Мне лишь сказали, что будет триггер. Что ты не удержишься, увидев ее. Что это твое слабое место.

Он начинает нервничать, и это хорошо. Так его мозги будут работать куда хуже.

Значит, враг уверен, что Олеся — мое слабое место?

Вот ему будет сюрприз. Такой же, как мне сегодня. Ведь до этой ситуации я был уверен, что вид прикованной Леси должен разорвать меня изнутри. Но теперь я отдаю себе полный отчет в чувствах.

Я ощущаю лишь холодный расчетливый гнев. Не за себя, а за нее. Ее использовали так же, как пытались использовать меня. Или же, подумать даже больно, она сама рада была поиграть в похищение.

Клан лис. Могли ли они пойти на такое? Эта навязчивая мысль не отпускает.

И в этот момент до меня доходит самая шокирующая часть этого открытия. Мое слабое место больше не там, где его ищут враги. Оно пахнет свежей выпечкой, дешевым мылом и пряными травами. И ждет меня в столовой старого Дворца спорта.

Дверь распахивается, и входит Еф. Его взгляд скользит по Лиховскому-старшему, затем по сыну, забившемуся в угол, по разбитому стеклу и останавливается на мне в ожидании приказа.

— Разберись с ними, — спокойно говорю я, глядя на помощника, и медленно иду к выходу.

— Ты обещал сохранить мне жизнь! — кричит Петр мне в спину.

— Ты плохо старался, — бросаю, не оборачиваясь и не сбавляя хода.

— Стой!

Я продолжаю идти.

— Это… Это лис!

К моим ногам словно вмиг привязывают по тонне, а по башке дают железной битой.

Что?

Я прикрываю на миг глаза, потому что оказался к этому не готов. Размышлял об этом, но вот так услышать…

Слишком.

— Кто? — хрипло спрашиваю, не оборачиваясь.

Бура? С его темным прошлым только он один на это способен.

Боится меня? Правильно делает. Я ему его чернобурый хвост-то откручу.

Столько лет прошло, а он затаил обиду. Значит, у них совсем с Лесей не гладко и сладко.

Эта мысль приносит мне укол удовольствия.

— Слышал, что его зовут Никсом. — Фраза, брошенная Лиховским, подобна водородной бомбе — не оставляет мне и шанса.

Я опираюсь рукой о стену, и меня захлестывает такая волна отторжения и несвязных мыслей, что я на миг теряю зрение.

А когда оно возвращается, я оборачиваюсь к нему и говорю:

— Нет. Врешь. Отец Леси скорее себе ногу отгрызет, чем позволит ей хоть немного нервничать. Никс никогда на такое не пойдет. Ему проще приехать ко мне и разобраться здесь и сейчас.

А она на видео выглядела испуганной. Очень.

— Я говорю правду! Это он. — Петр бросается ко мне, явно желая убедить и поговорить, но его перехватывает Еф.

— Еф, упакуй их к нам в карцер, — говорю я, выходя.

Нужно проветриться, глотнуть свежего воздуха, чтобы прочистить мысли.

Тот, кто хочет столкнуть лбами меня и лис, знает о нашей ситуации, но плохо знает самого Никса. Он никогда бы так не поступил. Эти все многоходовки — не про него.

Командир спецотряда лис, лучший следопыт, он скорее вызовет на бой, чем устроит такое представление.

Кто же за этим прячется?

Я достаю телефон, смотрю на экран.

Век туда не звонил, но, похоже, настало самое время. Нужно узнать, что там происходит.

Гудки идут невероятно долго. Я не менял номер и, скорее всего, определяюсь у него на конце провода.

— Да? — наконец раздается голос Никса. — Говори быстро, я немного занят.

Я отчетливо слышу звуки драки.

— Идешь спасать Олесю? — спрашиваю я и слышу тишину в ответ.

Где-то вдалеке звучит голос Буры:

— Какого хрена? Это он?

— Спасешь ее — надо поговорить. Нас хотят стравить, — говорю я и заканчиваю разговор, понимая, как в драке с оборотнями важно каждое мгновение.

Глава 56

Кладу телефон в карман, а в ушах до сих пор звучат звуки драки в тысячах километрах от меня. Голос Буры, напряженное молчание Никса — все это красноречивее любых слов.

Кто-то очень умело раскидывает щепки, надеясь, что мы с Никсом перегрызем друг другу глотки, пока тушим пожар.

А песец скорее вырвет себе клыки, чем позволит причинить дочери вред, и я это прекрасно знаю. Бура тоже не может быть придурком, который это устроил, — я слышал сейчас его голос, и это ощущение «разорву тебя на части, если это сделал ты» не подделать.

Кто же настолько сильный, что может манипулировать самим Никсом, выкрасть Лесю и использовать ее как приманку?

Мой внутренний зверь, который еще минуту назад яростно требовал крови Буры, теперь настороженно замирает.

Если враг смог провернуть такое с Олесей, которая находится под защитой клана лис, то может позариться и на кое-кого другого.

Я так быстро достаю телефон, что он выскальзывает у меня из рук. Ловлю его на лету, разблокирую и нахожу номер Алисы.

Что, если враг уже добрался до нее?

От этой мысли словно молнией пронзает.

Что, если меня выманили, чтобы напасть на клан? Что, если похитили Алису? Ведь Лиховский говорил, что в курсе про нее. Спрашивал про моего нового повара, ради которого я срываю сделки.

Я тут же звоню ей.

Гудки идут мучительно долго, а она все не отвечает. Наконец, когда раздается ее запыхавшееся «Да?», все тело словно сводит.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да. Что такое? — Озадаченный голос Алисы действует на меня как спазмолитик — снимает мышечный спазм.

Не могу же я сказать, что меня пытаются втянуть в войну кланов, используя в качестве приманки мою бывшую истинную, но я думаю о тебе?

Похоже, вот она — моя слабость. И в моих же интересах как можно быстрее разобраться с врагами, чтобы они не поняли, кем меня на самом деле можно пронять до нутра.

В этот момент я понимаю, что Алиса не может быть в связке с врагами. Меня шантажировали бы ей, а не бывшей.

Значит, мое влечение к Алисе настоящее. Не навеянное чем-то со стороны, а с первой секунды, с первого взгляда — все чисто физиологическое, химическое, между нами двумя.

А Олеся меня больше не волнует. Меня цепляет другая.

— Я улетаю. Нужно решить срочные дела. Вечерний разговор откладывается, — говорю я и хочу услышать разочарованный вздох.

— А, хорошо, — говорит Алиса с облегчением, и это когтями рвет мне душу.

Вот как. Ни вопросов, ни истерик. Просто «хорошо».

Безразличная реакция задевает меня, но я не показываю виду.

— Пиши или звони, если что, — зачем-то говорю я.

В ответ слышу лишь растерянную тишину.

Еф подходит ко мне сзади:

— Готово. Наши ребята прибыли, сейчас отвезут Лиховских на допрос.

— Отлично. Организуй нам два билета в столицу на ближайший рейс.

— Будет сделано.

Я киваю и иду к машине, а в это время голова закипает, а руки сводит от желания почесать кулаки.

Алиса

Я готовлю кухню к завтрашнему открытию столовой, когда в дверном проеме появляется Милена.

Она критически осматривает все вокруг, морщится от вида моих помощников, которые ящиками завозят продукты в холодильную камеру, и говорит:

— Не слишком-то обустраивайся тут. Это не твое место.

В этот момент я разбиралась с досками, поэтому сжимаю в руках одну из них, глядя на девушку. Вот же привязалась!

— Тебе нравится Саша? — спрашиваю прямо.

Вопроса в лоб она явно не ожидала — взвивается на месте.

— Да как ты смеешь так называть главу?

— Смею. — Я пожимаю плечами.

И откуда у меня такая смелость? Неужто после его звонка? Или после того, как он ел с моей руки? Но называть его официально полным именем я теперь точно не могу. А главой — так он мне не глава.

— Думаешь, он теперь с тобой будет? Не обольщайся! Ты даже не знаешь, что сейчас наш глава бросил все и летит к Олесе, потому что она попала в беду.

На меня словно холодным ветром подуло.

Я только недавно с ним говорила. Он действительно летит куда-то по срочным делам. Неужели правда к Олесе?

— Что? А ты уже размечталась? Знаешь, какие шикарные женщины вились вокруг главы все эти годы? — Милена откидывает прядь волос с плеча и вытягивает шею. — И ни одна не смогла затмить бывшую. И не сможет. Видишь — она в беде, и он бросил все и полетел сломя голову.

Кривая улыбка искажает симпатичное лицо Милены так, что она выглядит преотвратно.

Мне даже внутри становится тошно, то ли от ее физиономии, то ли от ее слов.

Значит, вот почему Саша перенес наш с ним серьезный разговор.

Так почему я не радуюсь? Выдалась отличная возможность бежать. И я ему не так уж и нужна оказалась.

— Пошла вон с моей кухни, — неожиданно для самой себя говорю я с раздражением.

Мои помощники замирают. Да я сама от себя в шоке!

Милена делает шаг внутрь.

— А то что? — спрашивает с вызовом.

— Кухня — моя территория.

Несмотря на мое обозначение границ, Милена делает внутрь еще один шаг. С ее модных фирменных кроссовок комьями сваливается лесная почва после нашей трапезе на природе.

Какая грязь на кухне! Невозможно.

Одна часть меня говорит не обращать внимания — поорет и уйдет. А вторую, задетую ее словами, так и тянет сделать что-нибудь этакое, чего я еще ни разу не делала.

Глава 57

— И что ты мне сделаешь, а, человечка? Ты слабее, медленнее и куда… — Милена подается вперед корпусом и громко шепчет, разделяя звуки: — … смерт-не-е.

Я смотрю, как эта девица делает еще один провокационный шаг на чистую, только что вымытую плитку.

И что-то во мне щелкает.

Весь сегодняшний день — одно сплошное испытание для моих нервов. Сначала экстренное увеличение количества порций на весь клан. Потом звериный Сашин голод и его эгоистичное желание все съесть, то, как он ел с моих рук и какие чувства вызывал. Мой побег, правда недалекий, и пикник на природе. Его обещание поговорить вечером, а потом странный звонок и перенос планов. А теперь заявление Милены, что он улетел к бывшей истинной.

Все это сбивается в тяжелый ком чувств внутри меня.

Мои помощники замирают, то ли желая хлеба и зрелищ, то ли в беспокойстве. Может быть, они ждут, сгорю ли я со стыда или расплачусь от нападок Милены, но я не собираюсь этого делать.

На своей шкуре испытала, что давать отпор нужно сразу, иначе человек наглеет все больше и больше. Думаю, оборотни в этом не сильно от нас отличаются.

Однажды я не дала отпор Игорю с его вечными придирками и издевками. Однажды я согласилась реанимировать продукты. И вот где я.

Эта кухня — мой остров, моя крепость в безумном мире оборотней и интриг. И я никому не позволю здесь расхаживать и гадить.

Я отхожу к своему стеллажу с травами, срываю несколько листочков и растираю их в руках. Такой сначала сочный сок становится липким, а это значит, что воздух сделал свое дело.

Милена усмехается, явно собираясь сказать еще что-нибудь колкое и унизительное, но я не даю ей раскрыть рот.

Я не кричу и не бросаюсь с кулаками. Вместо этого подхожу близко-близко, пока наши лица не оказываются на расстоянии двух ладоней друг от друга.

Надменный взгляд Милены меняется на удивленный.

Я делаю еще маленький шаг, вставая к ней вплотную. Если бы я сейчас захотела, то могла бы ее тяпнуть за нос. Правда, вряд ли бы мне удался подобный фокус с оборотницей, но мысль об этом придает сил.

А еще радует ее реакция — Милена явно не знает, что делать.

— И? — спрашивает она. — Напрыгнешь на меня, что ли? Не боишься, что загрызу?

Я поднимаю руки к своему лицу, и тут ее нос начинает дергаться так, словно она вдыхает молотый перец. Глаза слезятся.

О да! Так я и думала.

Есть у меня одна зелень, которую нужно брать по четвертинке крошечного листика, иначе прошибает о-го-го. Именно она главный компонент реанимационного состава для мяса.

Знаю, что и мне достанется и руки потом будут гореть огнем дня два, но это стоит того.

Дать отпор хотя бы раз. Не стерпеть. Не смолчать, потому что иначе прогнут, унизят, растопчут.

Милена резко отшатывается назад, ее глаза становятся красными, полными слез, а рот то и дело то раскрывается, то закрывается.

— Что… Что ты со мной сделала, ведьма? — Она пятится, часто-часто моргая и вертя головой по сторонам.

Ее нос и глаза опухают. Мои руки тоже начинает жечь, но я и вида не подаю.

— Не поняла еще? Сказала — это моя территория. Брысь отсюда! — шикаю я, и Милена взвизгивает и убегает.

Я иду к раковине, включаю воду, подставляю руки под струю и слышу хлопок в ладоши. Потом еще один, а потом они раздаются чаще и громче.

Поворачиваюсь к своим помощникам и вижу, что они мне аплодируют.

— Вы чего? — спрашиваю их.

— Круто ты ее уделала! Но как? Я так и не понял. — Женя приближается ко мне с одной стороны.

— Признавайся. Нам тоже не помешает знать, — подходит Витя с другой.

Я улыбаюсь:

— Свои секреты я не рассказываю.

Но маленькая победа над Миленой не может убрать горечь от мысли, что Саша сейчас летит к своей истинной.

Ледяная струя воды не может потушить пожар в руках. Я словно держала в ладонях раскаленные угли. Но эта боль — моя цена за победу. Способ уйти от колючей липкой пустоты, что разливается внутри при мысли о Сашином отъезде.

Он бросил все свои срочные дела и полетел к ней.

Брошенные Миленой слова впиваются в ребра острыми осколками. Все-таки она меня задела за живое!

Я резко выключаю воду и трясу мокрыми руками. Капли летят во все стороны, заставляя Витю и Женю отступить назад.

— Ребята, что стоите? Нам нужно приготовить все к завтрашнему открытию.

— Было круто! — восхищается Женя.

Витя молча показывает класс, и парни возвращаются к своим делам. Женя к овощам, Витя к печи.

Наступает тишина, нарушаемая только привычным стуком ножей и гудением холодильников. А у меня в голове крутится одна и та же заезженная пластинка: «Он летит к ней».

Внутри все сжимается в тугой болезненный комок. И теперь этот комок приходится разгребать вилкой для мяса, заливать соусом и подавать под названием «Жизнь продолжается».

Я же сразу знала, что для него никто. То, как он опустил меня на асфальт, как только поднял. То, как он постоянно проветривал помещения, когда в них заходила я. То, что мне рассказали: у него есть истинная. Бывшая.

А бывших истинных не бывает.

Тогда почему я так расстраиваюсь? Почему меня это так задевает?

Неужели меня достаточно потискать, поцеловать — и все, на все согласная?

Неужели я такая?

Да ни за что!

Он все это время постоянно сомневался во мне, обвинял, тискал и целовал, ел с рук. И улетел к другой.

Пусть только попробует еще раз протянуть ко мне свои лапищи — уж я-то их узлом завяжу!

Я начинаю замешивать тесто, разминая руки. Вдавливаю в него кулаки — раз, два, десять. Глухие стуки заполняют кухню, пока я немного отвожу душу.

Он ел с моей руки. Смотрел так, будто я не просто повар, будто во мне есть что-то, без чего он не может. Я даже успела испугаться его звериной дикости и того, что он никогда не отпустит.

И что?

Улетел к бывшей!

А я-то поверила! Поверила этому взгляду, этому молчаливому голоду, который был направлен не на еду, а на меня.

Дура.

Я с силой шлепаю тесто о стол. Оно плюхается с глухим звуком, приковывая взгляды всех помощников.

Оборотни! У них свои войны, свои истинные, свои вечные драмы и разборки. Свой закон и свои правила. А я здесь, в своей кухне-крепости, отбиваюсь от их мелких шавок с помощью переносной грядки по завету бабули.

Смешно! До слез смешно.

Но смех не идет. По венам струится злость. Горячая, раскисшая от обиды и предательства злость.

Я замешиваю тесто, вкладывая в него всю ярость, всю досаду. Оно должно быть идеальным. Потому что это все, что у меня осталось: мое мастерство. Костыли моей гордости и моего контроля.

Внезапно телефон на столе издает короткую вибрацию. Сердце на мгновение замирает, предательски надеясь.

«Вам начислены бонусные баллы…» — читаю уведомление и со стуком кладу телефон обратно на стол.

Пусть только явится, я покажу ему, что он больше никогда не будет есть у меня с рук.

Правда, если он прилетит, а не останется там со своей милой.

Я вминаю кулак в тесто, а позади слышится шепот.

— Не завидую главе.

— Ему достанется.

— Надо срочно писать заявление на отпуск.

Отличная возможность бежать. Стоит?

Но я понимаю, что хочу посмотреть в глаза Саши по его возвращении. Увижу там сердечки — он больше не увидит меня. И ни один оборотень меня не удержит.

Зачем это мне? Не знаю. Абсолютно иррациональное чувство, но я иначе дышать не смогу.

Я должна все увидеть собственными глазами.

Глава 58

Александр

Столица встречает нас мокрым асфальтом и промозглым ветром. Небо заволочено серыми тучами, а воздух не вдохнуть — он весь пропитан выхлопами.

Оказывается, я от этого так отвык. Раньше я этого не замечал, пока жил здесь.

Спускаюсь по трапу, и каждый шаг отдается во мне металлическим гулом ярости.

Я оставил свою самую большую проблему и свою самую большую слабость одну, под присмотром клана, но это не успокаивает. Это сводит с ума, потому что где-то там — крыса. И как быстро ее удастся вычислить — вопрос.

Еф спускается позади и разговаривает по телефону. Он уже на связи с лисами, договаривается о нашей встрече. Когда он заканчивает разговор, докладывает:

— Никс на взводе, но ждет тебя.

Представляю.

— Как Олеся?

— В безопасности. Не пострадала, но испугалась.

Я поворачиваюсь к Ефу, улавливая в его тоне недосказанность.

— Но?..

— Бура категорически против, чтобы ты виделся с Олесей.

У меня вырывается смешок.

— Не хочет — значит боится. И правильно делает.

Как только мы выходим из здания аэропорта, Еф указывает направо:

— На парковку должны подогнать арендованное авто.

— Отлично.

Машина оказывается неприметно черной для столицы, которая тонет в таких же образцах четырехколесных представительского класса. Не то что мои любимые ретроавто, которые трудно не заметить в потоке.

Но сейчас быть неприметным мне на руку. Вообще, чем сверх лучше сливается с окружающей средой, тем дольше проживет.

Я сажусь на заднее сиденье, а Еф за руль.

Как там Алиса? Что сейчас делает? Позвонить ей?

Кручу телефон в руках. Ни одного сообщения от нее. Не волнуется, как я долетел?

Чувствую, что начинаю заводиться и думать в сторону срочной покупки обратных билетов, отбрасываю телефон на соседнее место и смотрю в окно.

Нужно вернуться в реальность и разобраться с врагами, прежде чем забивать себе голову всякой… всякой… чем? Романтикой? Любовью? Да нет, это что-то другое.

Или да?

— Так, меня опять уволокло.

— Что? — Еф смотрит на меня в зеркало заднего вида.

Я сказал это вслух?

А что, если Алису похитят, пока меня нет? Что, если поймут, где сейчас моя слабость?

— Ничего, — бросаю я и смотрю в окно.

Чтобы Алиса была в безопасности, нужно разобраться с реальной угрозой.

Итак, у меня есть серьезные враги. Слабые не посмели бы покуситься на Олесю. Это факт.

Второй факт — они думают, что я повернут на Олесе, а это значит, что они не в близком круге ни моего прошлого клана гибридов, ни моей западной стаи.

Какой мотив? Явно выбить меня из седла. Но в деловом и репутационном плане или социальном?

Я еду по улицам столицы и во многом не узнаю ее. Словно заново знакомлюсь с широкими дорогами, сложными развязками, бешеной манерой вождения водителей.

— Стало меньше рекламы, — отмечаю я.

Вывески привели к общему стандарту, чтобы сохранить единый облик города. Он стал сдержаннее, современней и немного футуристическим из-за обилия стеклянных небоскребов.

Лисы всегда любили подвалы домов, цокольные этажи — своего рода современные норы. Но их последнее убежище удивило даже меня.

— Океанариум? — Я выхожу из машины и смотрю на синее стеклянное здание с толпой людей на вход.

— Сам удивился, когда Никс сказал.

Надеюсь, это реально их нора, а не способ меня утопить за грехи.

Мы проходим к служебному входу, и я узнаю подход лис к делу. Толстенная железная дверь с последними охранными и входными системами тут же считывает нашу с Ефом биометрию.

Дверные замки щелкают, и я насчитываю не менее десятка внутренних затворов.

Наконец, когда дверь открывается, нас встречает сам Никс. Он бросает на меня хмурый взгляд и кивает. Я киваю в ответ, а Еф склоняет голову.

А ему возраст только к лицу! Стал еще более мужественным, а мелкие морщинки у глаз выдают жизненный опыт сверха.

Мы идем по изгибистому коридору, выходим на лестничную площадку и молча спускаемся вниз на восемь пролетов, игнорируя двери на этажи. Доходим до самого низа, и Никс приближается к двери, которая тут же считывает его биометрию. Дверь открывается.

Мы идем по земляному полу, а рядом валяются строительные материалы и инструменты. А потом я вижу огромную стеклянную стену и замираю.

Огромная косатка плавает за стеклом со скоростью десять метров в секунду. Раз — и пронеслась мимо, оставив неизгладимое впечатление.

Я застываю от желания увидеть, как она проплывает мимо еще раз. И она снова рассекает воду с удивительной для такого большого существа грацией.

Огромная, красивая, сильная и… несвободная.

— Вы держите океанариум? — спрашиваю я.

— Выкупили, когда он обанкротился. — Никс бросает взгляд на косатку. — Завораживает, да? Как думаешь, сверх выдержит схватку с ней?

Это угроза? Судя по взгляду Никса — да.

Я знаю, что рисковал, приходя сюда. Знаю, что мне могут всадить убойную дозу транквилизатора и реализовать шоу «Косатка и оборотень». Но риск стоит свеч.

— Зверь распорет ей брюхо, — говорю я, глядя на черное-белое создание, что быстро проносится за стеклом и уплывает куда-то вверх.

— Или она оглушит его ударом хвоста, утащит на дно, и поминай как звали. — Никс встает напротив стекла.

Его лицо аж серое от беспокойства. И когда я думаю о том, что он чувствует, начинаю понимать его. Похоже, я ощущаю то же самое в отношении Алисы.

— Леся в порядке? — спрашиваю я, прочищая горло.

Никс резко поворачивается ко мне, и видно, что хваленое самообладание командира скоро даст трещину.

— Не скажешь мне, какого лешего моя дочь снова страдает из-за тебя? — цедит он сквозь плотно сжатые зубы.

Я чувствую ранее незнакомый укол вины. Между нами столько всего было — ее побег в Заполярье, где она чуть не умерла, мои попытки ее вернуть и найти компромисс со своим зверем, ее новая связь с Бурой…

Сейчас, когда я на своей шкуре испытал, что даже зверь перестал считать ее истинной, я немного по-иному стал смотреть на наше прошлое.

Раньше я столько энергии тратил на контроль зверя и противостояние с ним, что мало что замечал вокруг.

Детство с ответственностью от рождения за самого сильного менталом зверя.

Истинность с пеленок с Олесей, которая казалась естественной, как дыхание, а потом стала удушающей, как газ.

Соблазны, испытания, срывы, несчастные случаи, принятые нами обоими решения — все это только развело нас на разные полюса.

Любил ли я когда-нибудь Олесю всем своим существом? Беспокоился ли я о ней, как об Алисе? Серело ли мое лицо так, как сейчас, когда я вижу свое отражение в стекле аквариума, встревоженное из-за той, кого оставил в клане с предателем?

Никогда.

Меня никогда так не размазывало от желания поцеловать Лесю, как было с Алисой. Никогда не раскатывало от тревоги за ее жизнь.

Стоит признать, что я всегда больше думал о себе. Что Леся как истинная меня предала, не поддержала, сбежала. Сейчас же я поехал в столицу к той, кого клялся больше не видеть, чтобы отвести опасность от Алисы.

И это что-то новенькое для меня.

Как и чувство вины, которое внезапно проснулось после вопроса Никса.

— Был неправ, — говорю я, глядя прямо ему в глаза.

Говорю за все эти годы, все поступки. Не потому, что надо для обнаружения врага, а потому, что чувствую в себе силы это сказать. Потому, что считаю нужным сделать это.

Я не хочу винить кого-то в том, что произошло. Я хочу разобраться с проблемой, чтобы Алиса не пострадала из-за меня, как страдают все, кто оказывается рядом со мной.

Никс удивленно моргает, а потом хмурится. Говорит:

— А ты наконец-то повзрослел.

В этот момент из-за бетонной колонны выходит Бура. Он выглядит так, будто провел неделю в клетке с тигром: глаза ввалились, на щеке свежий синяк, одежда помята.

Взгляд его горит чистой, неразбавленной ненавистью. Ко мне.

Глава 59

Этот чернобурый ведет себя и выглядит так, словно он действительно истинный Олеси, а не подделал результаты. Но я-то знаю правду.

Хотя в том, что может быть только одна истинная, я уже не уверен. То, что происходит со мной при мыслях об Алисе, доказывает обратное: истинная может смениться, как меняемся и мы.

Могут ли и Леся с Бурой стать настоящими истинными?

В любом случае я искренне желаю им всего хорошего. Считают себя таковыми — флаг им в руки.

— Сожалею, что впутал вас в это дело, — говорю я Буре.

Впервые обращаюсь к нему вот так, с уважением, как к равному. Даже сам удивлен, насколько собран и спокоен в эмоциях в отношении них.

Я действительно не хотел задевать жизни других в своих разборках. Но раз уж так получилось, я готов к последствиям и настроен минимизировать ущерб для всех.

И готов взглянуть открыто на свое прошлое.

— Сожалеешь? — хмыкает Бура с угрозой, и во всех его движениях сейчас сквозит его уличное прошлое. — Ты здесь не нужен. Не был и не понадобишься.

Он напряжен, словно пружина, готовая отстрелить. Руки сжаты в кулаки, а корпус наклонен вперед.

Готов к драке в любое мгновение. Полон адреналина после спасания Леси. Весь на взводе.

И я его, что удивительно, понимаю.

— Из-за меня Олеся пострадала. Я не могу вернуть время вспять, но могу сделать так, чтобы это не повторилось. Для этого мне нужно понять, кто мой враг.

— Так ты даже не знаешь кто? — говорит Бура с издевкой, делает шаг ко мне.

— Я бы тоже на твоем месте злился. Хочешь помахаться — без проблем. Обезопасим девушек и почешем кулаки.

— Девушек? — Бура настороженно замирает. — Кто еще под ударом?

А я проболтался. Ага.

— Есть кое-кто в моем клане, кого я хочу защитить.

Я и сам не заметил, как для себя зачислил Алису в состав клана. Произнес это только что и понял: это действительно так.

Бура не шевелится, а вот Никс заметно расслабляется. Его словно отпускают тиски боли.

— Ты нашел себе пару? Хорошо! Отлично! — радуется он.

Бура переводит удивленный взгляд на тестя, явно не понимая, почему он так радуется за меня.

— Да. Я нашел любимую, — говорю это вслух первый раз и понимаю, что это в самом деле так.

Я нашел Алису и не допущу, чтобы она пострадала из-за меня. И неважно, что мне для этого придется сделать — помириться со старым соперником, принять прошлое и своего зверя или приземлиться на Луну.

— И что? — Бура усмехается. — Тебя поздравить? Открою секрет: мне на тебя наплевать. Единственное, чего я хочу, — чтобы и духа твоего рядом с Олесей не было. Чтобы она больше не страдала из-за тебя. Никогда.

— Я не прошу прощения за прошлое. Его не может быть. Но я хочу найти того, кто устроил похищение. Думаю, вас это тоже волнует, ведь вы близкие Леси. Наш враг считает, что она до сих пор для меня много значит, поэтому похитил ее.

— А это не так? — вставляет вопрос Бура, пристально глядя мне в глаза.

— Не так. — Я смело встречаю его взгляд, говорю твердо.

Никс кладет руку на плечо Буры, и тот немного расслабляется, словно получает поддержку отца. Я даже немного завидую их некровной, но такой теплой связи. У нас с отцом не так.

— Саша прав. Нам нужно объединить усилия, чтобы близкие не страдали. — Никс говорит это так воодушевляюще, что мы с Бурой смотрим на него во все глаза.

Что он тут забавного нашел? Почему так радуется, словно ему сказали, что он стал еще раз дедушкой?

Никогда не пойму этих лис.

— Я считаю, что мой враг влиятелен, и вряд ли он из столицы, иначе бы знал реальное положение дел и отношений… — начинаю я и делюсь своими соображениями по поводу сложившейся ситуации.

Бура застывает, переваривая мои слова. Его взгляд становится сосредоточенным, как у хищника, оценивающего новую угрозу своей стае. Никс же ничем не выдает свои мысли — ни выражением лица, ни жестами.

— Этот кто-то точно бьет в мои старые раны. Это либо личная месть, замаскированная под деловую войну, либо наоборот. И мне важно знать, как Олесю смогли похитить. Потому что для такого плана нужны ресурсы здесь, в столице. Возможно, нужны связи в вашем клане. Я точно знаю, что у меня есть крыса. А есть ли она у вас?

Никс с Бурой переглядываются. И если Никс задумчиво проводит рукой по подбородку, то Бура яро заявляет:

— Мы — семья. У нас нет предателей.

— Семьи нередко стремятся причинить добро из своих собственных побуждений. Например, если страх похищения Леси не так сильно волнует, как то, что я могу получить всеобщее уважение и авторитет.

— Никто не боится тебя, — рычит Бура.

Я поднимаю на него спокойный взгляд:

— Мы не конкуренты. Можем, конечно, потратить силы и время на выяснение этого, но, как по мне, лучше защитить наших девочек.

Никс кивает, да и Бура, подумав, резким кивком соглашается со мной.

— Лесю похитили, когда она выходила из нашего центра поддержки детей. Известно, что это были сверхи и двигались они невероятно быстро. Ушли они по системе канализации, так что наружные камеры были бесполезны. Мы буквально шли по их следам, чтобы найти логово.

— И где оно было? — Я весь обращаюсь в слух.

— Ты удивишься, но совсем рядом с кланом гибридов, — заявляет Бура и наслаждается моей реакцией.

Глава 60

Слова Буры повисают в воздухе дымом от выстрела.

Я медленно перевожу взгляд с разгневанного лица чернобурого на спокойное Никса, ища подтверждение. Тот лишь тяжело кивает, подтверждая худшее.

Гибриды — мой родной клан, в стенах промзоны которого я вырос. Там до сих пор всем управляет мой отец, Дмитрий. И я не верю, что они могут быть замешаны в этом.

Скорее, кто-то очень хочет столкнуть меня лбами со всеми, с кем меня когда-либо что-то связывало.

— Рядом — это где? — Я не показываю виду, что меня цепляют новости.

— Через стену от бункера, — говорит Бура, довольный произведенным эффектом. — Туда вел туннель из старого гаража, в котором ты так любил ковыряться.

В этот раз я не могу удержать каменную маску на лице. Ощущение, что меня долбанули с ноги в солнечное сплетение, настолько сильное, что спирает дыхание.

В том самом старом гараже я любил подростком ковыряться в подержанных машинах, когда выдавались свободные минуты. Именно тогда, наверное, я и увлекся автомобилями. Потом уже выбрал направление ретро. В нем мне нравилось, что все можно собрать и разобрать руками — минимум электроники.

И я знаю, что отец закрыл гараж, после того как я ушел из клана. Он сказал, что никого туда не пустит. Значит, кто-то все-таки проник?

И там был подвал? Или вырыли?

Чужим это сделать было бы сложно.

— Что говорит отец? — спрашиваю у Никса.

— Что они не знали.

И тут у меня в голове выстраивается новая версия событий. Предположение, о котором я и не думал, потому что никогда не собирался возвращаться в клан гибридов.

Что, если кто-то хочет подсидеть отца, а меня воспринимает как потенциального претендента на роль главы? Тогда все начинает обретать смысл.

И этот кто-то в клане гибридов не так давно, потому что плохо знает мою историю. Или плохо знает меня?

Никс наблюдает за мной, и его взгляд становится спокойным и собранным. Кажется, он знает, что я хочу попросить.

— Мне нужно поговорить с Олесей.

— Черта с два! — рычит Бура.

Я спокойно встречаю его взгляд:

— Можешь присутствовать при разговоре.

— У тебя забыл спросить, быть мне или не быть рядом со своей женой. — Бура сверкает темными глазами.

Я глубоко вдыхаю полную грудь воздуха и как можно спокойней говорю:

— Не трать силы на ревность. Олеся меня не интересует.

Как только это произношу, словно камень снимают с груди. Как же хорошо понимать, что это действительно так, и не сомневаться даже на миг.

Леся. Меня. Не. Интересует.

И я готов встретиться с ней лицом к лицу, лишь бы успеть поймать врага быстрее, чем он сообразит, насколько для меня важна Алиса.

Бура сначала смотрит на меня так, словно готов испепелить, но, когда я прямо смотрю в ответ, его пыл медленно гаснет. Взгляд бегает по моему лицу, и я вижу, что лис становится все задумчивее и задумчивее.

— Ну что, перестал чувствовать во мне конкурента?

— Зверь не чувствует, — удивленно подмечает Бура и, видимо, расслабляется.

Никс широко улыбается, хлопает меня со всего размаху по плечу:

— Это же отлично! Замечательно!

Первый порыв ответить так же гасится о неподдельную радость Никса. Так удивительно видеть, как он открыто выражает эмоции. Чему он радуется? Неужели тому, что я точно отстал от его дочери?

Как же я у них всех сидел занозой в одном месте.

— Я рад, что ты нашел свою пару, — улыбается Никс. — Она человек?

— Да, — твердо отвечаю я.

— Почему-то я так и думал, что твоей половинкой будет именно человек, а не сверх. — Никс светится, словно натертая на удачу бронзовая статуя у здания университета. — Рад, что ты выбрался из той ямы, парень.

Бура наблюдает за нами, но уже куда более расслабленно, чем раньше. А я думаю о той яме, о которой говорит Никс. Неужели для всех я был словно в ловушке? Сколько бы ни добивался успеха в бизнесе, признания стаи, меня жалели из-за потерянной истинности, а теперь — нет?

Для меня это становится открытием.

Бура в это время достает телефон.

— Сейчас спрошу у Лисены, согласна ли она с тобой увидеться.

Бура быстро пишет сообщение Олесе, и тут же приходит ответ. Он поднимает на меня взгляд:

— Идем. Она не против. Только давай недолго.

Я киваю, а сам пытаюсь вспомнить, сколько же лет мы не виделись. Кажется, это было в прошлой жизни.

Меня ведут куда-то наверх, потом по коридорам, открывают небольшую дверь.

Здесь находится помещение для отдыха с несколькими колбовидными аквариумами, в которых плавают медузы. Из-за подсветки разных цветов они обретают разные окрасы и словно светятся изнутри.

— О, привет! — слышу я удивительно доброе, и ко мне из-за одной из колонн выходит Олеся.

В ее руках планшет, а вид такой деловой, словно ее сегодня не похитили, а сводили на экскурсию и теперь у нее скопилось полно работы.

— Привет, — озадаченно здороваюсь, осматривая ее с головы до ног. — Цела?

— Не твоими молитвами, — беззлобно смеется она, бросая игривый взгляд в сторону Буры.

У нее теперь длинные волосы, но все еще такие же пепельно-светлые. И ни одной морщинки. Мне даже кажется, что она застыла где-то на двадцати пяти. И только когда она смеется, возраст чуть показывается, добавляя ее взгляду опыта.

Что я к ней чувствую? Да ничего. Словно встретил соседку из дома, где раньше жил.

— Прости, что тебя втянули в это. Если бы было хоть малейшее подозрение на это — я бы не допустил.

Леся перестает улыбаться Буре, становится серьезной:

— Хорошо, что меня есть кому защитить. Мои мужчины всегда начеку. Я даже не успела испугаться.

Я помню ее на цепях. Успела.

Просто не показывает виду. Хочет казаться сильной.

Со мной она не может быть самой собой, расслабиться, поделиться страхами. А вот с Бурой может. С отцом может.

Сможет ли Алиса так же воспринимать меня?

— Не расскажешь, что помнишь? Это очень важно. Что видела, что слышала и что ощущала — даже маленькая деталь может дать подсказку.

Олеся на миг сбрасывает маску и показывает себя настоящую:

— Саш, рой в клане гибридов. Мои похитители точно были двуипостасными.

Глава 61

Алиса

Мой первый день на новой работе в столовой оборотней обещает стать триумфом. Всем так понравился наш вчерашний пикник в лесу и то самое остывшее блюдо, что тем же вечером все приготовленное мной наскоро сметают подчистую.

А это ведь официального открытия еще не было!

Просто все появляются здесь, на стульях, голодные и предвкушающие. Как я могу им отказать?

Смотреть, как еда, сделанная моими руками, исчезает до блестящих тарелок, — это… воодушевляет. Меня заваливают комплиментами, а потом сдвигают столы в один большой и усаживают за него болтать. Мы расходимся только под утро, вдоволь насмеявшись, наговорившись и наигравшись в настольные игры.

Одной только Мелины я не вижу, чему очень рада. Видеть ее и слышать не хочется. А еще я благодарна ребятам за то, что отвлекают меня от упаднических мыслей о Саше. Они словно сговорились и не дают мне заскучать ни на секунду.

Однако никто и словом не обмолвился о главе и цели его полета в столицу. Пожалуй, оборотни куда чутче людей. Моя семья бы сто раз напомнила, перемыла косточки и ему, и мне, и всем вокруг.

Впрочем, я уже не там, в прошлом. Я в настоящем, здесь и сейчас.

Поэтому я готовлюсь к дню открытия с особым рвением и даже не ложусь спать. Не покидает ощущение, что я открываю свой собственный ресторан, а не столовую для сверхсуществ.

Предвкушение, радость и немного грусти — вот мой эмоциональный коктейль на сегодня. О Саше я очень стараюсь не думать. Очень.

Получается? Судя по тому, как я громко стучу ножом, разрезая лук на кубики, — иногда.

Мои помощники такие быстрые, что я не могу нарадоваться. И в то же время они ведут себя просто безукоризненно. Настолько, что я чувствую себя настоящей хозяйкой кухни. Хозяйкой кухни того, кто полетел спасать свою истинную!

Вот же ж, опять вспомнила.

Эта острая и ядовитая мысль жжет под ложечкой, но я глушу ее лязгом новых ножей, шипением раскаленного масла и мерным, успокаивающим стуком лопатки.

Сегодня меню — по особой просьбе оборотней. Я вчера не смогла отказать их общей просьбе приготовить наваристый борщ, пюре с котлетками и компот.

Таким простым блюдам не место в «Баолте» или другом пафосном ресторане, но самое место на домашнем столе. А тут — словно дом. Клан, как они сами себя называют.

И я приготовлю самые незабываемые борщ, пюре и котлеты, которые они запомнят на всю жизнь, даже если я уйду отсюда завтра.

Мне хочется, чтобы было незабываемо. Пусть расскажут, что Саша упустил, когда он вернется.

Понимаю, что это странное желание, но оно меня мотивирует, как ничто другое.

Работа начинается загодя. Процесс — это ритуал, медитация, в которой тает все лишнее. Особое состояние моей души.

Борщ — это не просто первое блюдо. Это алхимия наших душ.

Сначала в дело идут кости — говяжьи, сахарные, с остатками темно-розового мяса. Они погружаются в ледяную воду, и ровное синее пламя начинает нагревать дно большой кастрюли.

Я жду, пока со дна не начнут подниматься первые пузырьки, похожие на жемчуг. Это идеальный момент для снятия пены и самый первый вздох бульона.

Прозрачная пена, почти воздушная и почти морская. Почти с южных берегов, где я никогда не мочила пятки.

А потом я снова жду, пока вода не превращается в настоящий эликсир — золотистый, дымящийся, пахнущий теплом и глубиной. Этот аромат — основа борща.

Пока бульон томится, я запускаю работу с нарезкой овощей. Капусту шинкует Витя. Лук и морковку режет Женя, а я берусь за свеклу. Тру ее на терке не в миску, а прямо на раскаленную сковороду, сбрызнутую маслом.

Первое прикосновение шипит в ушах, а носа касается сладковато-землистый пар. К свекле добавляю каплю лимонного сока, чтобы цвет не убежал в робкий розовый, а остался густым, бархатным, рубиновым.

Лук и морковь томятся отдельно, посоленные и поперченные, сдобренные паприкой, до состояния янтарной тающей карамели.

Капуста, нарезанная весомой соломкой, чтобы была сочной и хрустела на зубах, прыгает в бульон.

Картофель ныряет туда целыми очищенными клубнями, чтобы потом быть растолченным и растворенным для густоты.

Когда приходит время, лук с морковью и свекла присоединяются к своим овощным братьям, прихватывают с собой лавровый лист и перец горошком. А вот мясо на кости выпрыгивает на доску на разделку, и обратно уже возвращаются только сочные мясные куски.

Последний штрих — растертый в пасту чеснок со щепоткой соли и зелени. Петрушка и укроп летят на красную поверхность в самом конце, подгоняемые свежим ветром из окна.

Тихая бурлящая песня отвара подходит к концу, и я выключаю конфорку. Цвет борща — это цвет заката над осенним лесом: темно-красный, почти бордовый, с золотыми искрами жира.

И я приступаю ко второму блюду.

Пюре — это не гарнир. Это облако на небосклоне обеда.

Картофель я выбираю особый — желтоватый, рассыпчатый. Отвариваю в мундире, в подсоленной воде с долькой чеснока, который отдает свой дух, но не навязывает вкус.

Пока он горячий, почти обжигающий, я снимаю с него тонкую кожуру. Потом давлю, но не блендером, который превращает все в клейковину, а обычной деревянной толкушкой.

Картофельная масса выходит наружу воздушными хлопьями.

Теперь наступает пора тайны. Я добавляю не подогретое молоко, а теплые жирные сливки. И не сливочное масло, а топленое, с ореховым ароматом.

Я вливаю все это в мятый картофель и помешиваю не ложкой, а венчиком до тех пор, пока масса не становится абсолютно гладкой, шелковистой, сияющей бледным золотом. Оно должно держать форму, но таять во рту.

А потом берусь за котлеты. Я не хочу, чтобы это были просто мясные лепешки. Я желаю, чтобы они стали сердцевиной застолья.

Фарш необходимо сделать самой, чтобы быть уверенной в составе. Я пропускаю через мясорубку с крупной решеткой говяжью лопатку и свиную шею. Здесь обязательно должна чувствоваться текстура.

Беру сочный лук и обжариваю его до прозрачности и сладости. Черствый белый хлеб размягчаю не в молоке, а в том самом остывшем говяжьем бульоне от борща. Яйцо, соль, перец сыплются в фарш во время мешания.

Я выгоняю весь воздух, чтобы котлеты были плотными и сочными одновременно. Добавляю яйцо для связки и вкуса из детства. А потом леплю котлеты, но не круглые, а овальные, с заостренными кончиками, как делала бабушка.

Но я не буду их жарить. Я буду их запекать, так полезней.

Аромат поднимается в воздух, когда я открываю духовку, чтобы проверить готовность котлет, — теплый, мясной, безумно соблазнительный. И я слышу, как все мои помощники сглатывают слюни.

Компот для меня — это не напиток, а воспоминание в стакане. Беру ягоды, а не варенье. Замороженную вишню с косточкой, черную смородину и сушеные яблоки. Вкусная отфильтрованная вода, немного сахара — и процесс пошел.

Варю недолго, ровно до того момента, когда ягоды отдадут цвет, но не сморщатся в безвкусные тряпочки. А потом остужаю, но не до конца, чтобы подать к обеду теплым.

Цвет у компота густой, рубиново-гранатовый. На вкус — лето в стеклянном стакане, с легкой освежающей кислинкой.

Завтрак проходит немного торопливо, как всегда бывает с завтраками. У всех впереди полный день дел, голова наполнена проблемами, а тело еще не до конца проснулось. А вот обеда я прямо жду.

И он наступает. Зал к этому времени наполняется так быстро, что помощники едва успевают пополнить салфетницы.

Шипят сковородки, звенят ложки, стучат подносы. И тарелки наполняются тем самым борщом цвета заката, стаканы — теплым рубиновым компотом, а плоские тарелки — облаком пюре и котлетами в золотистых кружевах.

Столовая наполняется мягким гудением разговоров, которое постепенно стихает, уступая место стуку приборов о тарелки и… тишине. Той самой сосредоточенной, блаженной тишине, которая красноречивее любых слов. Потом прорываются одобрительные хмыканья, сдержанные вздохи, причмокивания.

Слова излишни.

Я стою у сервировочного окна и вижу, как напряженные плечи расправляются, а в глазах появляется то самое, сытое умиротворение.

Огромные котлы показывают мне дно, противни — овальные следы котлет, а пустые стаканы заполняют раковину.

Воцаряется идиллия. Та самая — хрупкая и совершенная. А расслабленные лица оборотней дарят и мне странное тихое счастье.

Я сделала это — я накормила их домом. И в этот миг, глядя на эту картину, я почти забываю, чья это кухня и кто дал мне право на ней хозяйничать.

И тут вдруг хватается за живот одна девушка, за ней — парень. Мужчину за самым левым столиком начинает тошнить. Где-то в середине женщине плохо, и она заваливается набок.

Блаженство, которое я только что испытывала, сносит тайфун массового отравления. А у меня даже волосы на руках встают дыбом.

Глава 62

— Отравление! — взрывает тишину чей-то женский крик, полный возмущения. — Она нас траванула!

Оборотни падают со стульев на пол, корчатся, сворачиваются в позу эмбриона. Кого-то тошнит, и воздух наполняется кислотным запахом. Столовая, где все только что сытно обедали, превращается в поле брани с невидимым врагом.

Я в прямом смысле хватаюсь за голову, потому что вижу свой самый страшный кошмар наяву — массовое отравление. То, чего я так стремилась избежать с помощью своих трав, когда готовила из плохих продуктов в «Баолте», происходит наяву.

У меня по позвоночнику словно проводят куском льда. Понимание, что мой самый главный страх сбылся, на миг парализует.

Секунда, две, три — я не двигаюсь, а потом мысленно встряхиваю себя, понимая, что теряю контроль над ситуацией.

Здесь не «Баолт», и я уверена в своих ингредиентах. За годы работы с просрочкой я точно знаю, насколько продукт свеж. Я могу определить это буквально на ощупь, буквально по запаху. У меня чуйка на свежесть!

Так вот — все продукты были наивысшего качества. Этот вариант отметаем.

Есть еще одно предположение: какой-то продукт является отравой для оборотней, но не для человека. Совсем как чеснок в фильмах для вампиров. Но в случае, если бы какой-то компонент действовал на них как отрава, уверена, мне бы обязательно об этом сказали. Ведь Витя и Женя видели каждый этап готовки.

На кухне постоянно присутствовали помощники, которые наблюдали за тем, что я использую и как. Да и я сама почти не отходила от плиты, разве что два раза в туалет.

Неужели за это время кто-то подсыпал отраву?

Я снимаю фартук и поварской колпак, достаю телефон и поворачиваюсь к Жене:

— Вам скорая помощь помогает или у вас своя оборотническая лечебница?

Кто знает, что там подсыпали. Вдруг это яд и сейчас во всем обвинят меня?

Но кто это сделал? Может, я зря у Жени спрашиваю? Или это Витя?

Мои помощники еще не обедали, поэтому бросаются на помощь другим.

— Я сам наберу. — Женя наклоняется к Эмме, сидящей на полу и держащей руки у рта.

И тут в столовую входит Мелина. Она застывает в дверях, окидывает взглядом столовую и кричит:

— Что тут происходит? Я так и знала, что от этой человечки добра не жди! Не зря ее глава подозревал.

Как же хочется запустить в нее половником. Она явно нагнетает обстановку и стремится настроить клан против меня. И, учитывая обстоятельства, у нее это может получиться.

— Это не я, — спокойно и громко заявляю я. — И я это докажу. У меня есть свидетели — Витя и Женя. И все продукты закупала Эмма.

— Ты подсыпала туда какую-то отраву! — Мелина выходит на середину столовой, окидывает всех взглядом, скорее призывающим к бою, чем сочувствующим. — Знаете, что она сделала со мной вчера? Вызвала ожог слизистой своими травами.

Ожог слизистой? Да она бредит!

— И тут, наверное, снова что-то подсыпала со своей ведьминской грядки, — продолжает она агитацию против меня.

Точно! Милена видела, что я вчера сделала, и не могла не заметить эффект, который эта трава оказала на нее и на меня. У меня до сих пор кожа рук горит огнем.

Если она запомнила траву, то могла использовать ее же против меня.

Я иду к маленькому ковшику борща, оставленного для меня и помощников. Хватаю столовую ложку, зачерпываю бульон и подношу к носу.

Сначала не чувствую ничего необычного — запах говяжьего бульона, потом капусты, сладкой свеклы, чуть чеснока и зелени. Пробую одними губами, облизываю языком и жду несколько секунд.

Кончик языка чуть немеет.

Русчатус!

Моя трава. Та самая, с помощью которой я вчера прогнала Мелину. И здесь этого сока не капля и даже не чайная ложка.

Я поворачиваюсь к грядкам, а потом подбегаю к ним и вижу, что задняя часть ряда срезана под корень.

— Моя трава действительно пропала. Но неужели я бы стала травить вас тем, что сама же сюда открыто принесла? Зачем мне это?

— Конечно бы стала! Поняла, что твой план по охмурению провалился, а глава полетел к своей истинной, вот и решила действовать, пока он не вернулся! — кричит Мелина. — Народ, ловите ее!

Женя и Витя застывают, смотрят то на меня, то на нее. Остальному клану немного не до наших разборок — они мучаются с животами.

— Я даже не подходила сегодня к своим грядкам. Но все выяснения — потом! — бросаю я и смотрю на своих помощников: — Ребята, нужно срочно промыть желудки водой.

Честно говоря, я даже не знаю, что будет с человеком, который съел столько русчатуса. У бабушки в книге этого не было. Лишь знаю, для реанимации мяса я использовала самую малость на полчаса, а потом промывала, как и было написано на страничках заметок. И уж тем более не знаю, как эта трава сказывается на желудках оборотней.

Я начинаю набирать стаканы с водой и носить на подносах в зал. Сгребаю пластиковые контейнеры, салатники, тазы — все, что можно дать, чтобы сверхи прочистили желудки. В ход идут даже пакеты.

Жены и Витя подхватывают мою инициативу, и только одна Мелина продолжает раскачивать лодку:

— Какая вода? Какое промывание? Вы ей еще доверяете? Она всех только что отравила!

— Это не я, — спокойно повторяю я. — Спроси у Жени и Вити. Они подтвердят, что я даже не подходила к грядке.

Женя и Витя кивают в знак согласия, но по ним видно, что ребятам важнее помочь другим, чем сейчас выяснять отношения. Впрочем, как и мне.

Мое алиби в нынешней ситуации — слабая защита в море яда и чужих страданий.

И тут Мелина подлетает ко мне, хватает за руку и тащит в сторону.

— Я закрою ее до приезда главы!

И с такой силой тянет ко входу, что у меня ощущение, словно я пытаюсь заставить поезд остановиться. Мои ноги едут по полу, руки цепляются за столы, стулья, косяки, но все бесполезно.

Глава 63

Я много видела девчонок, подобных Милене, — злючих, завистливых, лживых и готовых на все, чтобы подставить человека. Они никогда не бывают довольны тем, что у них есть. И они никогда не могут остановиться.

Именно поэтому я понимаю, что мне никак нельзя оказаться с ней наедине. Когда клан выведен из строя, ее самодурство может быть для меня просто губительно.

— Женя! Витя! — кричу я что есть мочи.

И ребята не подводят — оказываются рядом, но не спешат остановить Милену. А она все тащит меня по коридору, как тягач легковушку.

— Заткнись, — шипит она на меня.

Ну уж нет. Я не для того с таким трудом выживала все эти годы, чтобы вот так вот позволить себя подставить.

— Стойте! — кричу я. — Я знаю, как помочь!

Милена продолжает тащить, а вот Женя и Витя заинтересованно смотрят на меня.

— Отпусти ее. Дай сказать. — Витя оказывается рядом, перехватывает запястье Милены и останавливает ее.

Она отпускает меня, поморщившись, и чуть не скалится.

— Сдурел? Совсем мозги не соображают? Это из-за нее все наши полегли. Что она может сделать? Совсем их всех убить? — кричит она.

— Я могу попробовать нейтрализовать эффект русчатуса. — Стараюсь, чтобы мой голос звучал намного увереннее, чем я чувствую.

Женя подходит к нам, и я ловлю его долгий взгляд на Милену.

— Пусть попробует. — Витя убирает ее руку от меня и закрывает собой.

— Ты совсем не соображаешь? Нас всего трое из клана, кто сейчас не отравлен. Нам нужно всех спасти, а не погубить, — возмущается Милена.

Я тщательно взвешиваю слова, прежде чем их произнести:

— Вот именно. Всего трое из клана не отравились. Двое — мои помощники и не ели, потому что мы готовили. И только ты одна не пришла во время обеда. Ребята, скажите, пожалуйста: заходила ли сегодня Милена на кухню?

— Да ты… — Милена визжит и пытается отодвинуть Витю, чтобы добраться до меня.

Тот отдирает ее руки от своих плеч и говорит:

— Хороший вопрос. Потому что Милена действительно была на кухне, когда ты отходила в туалет.

Витя продолжает крепко держать руки Милены за запястья, и это уже больше похоже на оковы. Да и он сам меняется в лице — становится из обеспокоенного очень серьезным.

Я выхожу из-за его спины, не желая прятаться. Хочу выяснить все так, пусть даже силы человека и оборотня неравны. Я нащупала кое-что против Милены.

— И что она делала на кухне?

— Я не срезала твою траву! — кричит она. — Я всего лишь попросила налить еду в термос, потому что мне противно есть с тобой в одном зале!

Я усмехаюсь, потому что она попалась.

— А я не говорила, что мою траву срезали. Откуда ты знаешь?

— Так это логично!

— Разве? Ее можно вырвать, можно отщипнуть. А еще есть момент… При работе с ней нужно быть в перчатках…

Я смотрю на ее руки, которые держит на весу Витя, и понимаю, что это не она резала русчатус. Она бы не успела надеть перчатки, взять ножницы, срезать все это и нарезать без того, чтобы ее не заметили помощники. Это не порошок подсыпать.

Я смотрю на руки Вити — чистые. А потом перевожу взгляд на руки Жени, который стоит в двух шагах от нас и молчит. Он до сих пор в перчатках. А они надеваются только для работы с холодными блюдами, при сервировке, и уже давно пора бы их снять, потому что руки потеют, а он все равно в них.

— Русчатус очень жжет руки, — говорю я тихо, но знаю, что меня прекрасно слышно всей троице. — Тот, кто его резал, должен был либо быть в перчатках, либо обжечь всю кожу рук.

Мне не хочется верить, что мой помощник так поступил, но факты — вещь упрямая. И испуганный взгляд Жени тоже говорит о многом.

А как он хорошо скрывался! Я его даже не заподозрила.

— Жень… — Витя смотрит на друга.

Взгляд Милены бегает с одного лица на другое, она часто-часто дышит так, что ее грудь то и дело поднимается.

Я вижу, как взгляды меняются. Витин становится сосредоточенным, решительно-холодным. Женин — как у загнанного в угол дикого зверя, свирепым, а Миленин — злым.

И мне становится предельно понятен расклад: двое оборотней против одного оборотня и человека. Вариант так себе.

— Женя, ты что наделал? Зачем? — Голос Вити звучит негромко, но в нем столько боли и неверия, что у меня в горле комок встает.

— То, что было нужно. Тебе не понять.

— Да. Мне не понять, как можно отравить свою стаю. Ради чего? — Витя не отпускает руки Милены, а она их пытается выкручивать, освобождая.

У меня создается ощущение, что пружина закручивается и вот-вот стрельнет дракой.

— Давай с нами, — предлагает Женя Вите. — Нам даже на троих с лихвой хватит. Улетим на острова, купим по вилле. Заживем.

— Ты идиот? Глава тебе после этого не даст жизни.

— Пусть сначала свои проблемы решит, травматик чертов, — бормочет Женя и криво усмехается. — Так что? Ты с нами или против нас?

Я делаю шаг назад, понимая, что Витя против двоих продержится недолго, а уж я — тем более.

— Ребята! — кричу я в сторону открытых дверей в столовую. — Кто может встать — скорее сюда. Предатели — Женя и Милена! Витя один не справи…

И тут меня сбивают с ног.

Глава 64

Удар приходит сбоку. Тупой, тяжелый, вышибающий весь воздух из легких одним толчком.

Я падаю на колени, прижимаюсь к стене и поднимаю голову.

— Заткнись! — шипит Милена, наклоняясь надо мной.

И я с ужасом понимаю, что она задействовала лишь часть своей силы. Я ей не противник. Сила оборотней меня поражает настолько, что за несколько секунд мозг прорабатывает сотню вариантов, как выбраться из заварушки живой.

Женя встает лицом к выходу из столовой, и его тело меняется прямо на моих глазах. Пальцы удлиняются, превращаясь в изогнутые когти, которые он готовится пустить в ход.

Он готов отразить атаку со стороны ребят, которых я позвала на помощь. Но как много сможет отозваться, когда они так отравлены?

Витя поднимается на ноги. Видимо, ему досталось от этой парочки, как и мне. Его низкий яростный рев разрывает воздух, заглушая все остальные звуки, а у меня волосы на затылке встают дыбом.

Я чувствую себя лишней в этом мире сверхсуществ. Тонкой веткой, которую уносит течением.

Вот, значит, в какой мир я попала.

Нет, я умом понимала, что они не люди, но не осознавала до конца, какие же они другие. И насколько человек бессилен перед этой звериной силой.

Что я забыла среди них? Правда поверила, что могу быть на равных?

В это время Витя бросается на Женю, оттягивая полузверя подальше по коридору. Они сплетаются клубком ярости на полу, и я слышу страшные звуки хрустящих косточек.

Милена на секунду отвлекается на них, и этого мгновения мне хватает. Я не могу встать, но могу откатиться в сторону огнетушителя в углу.

Он небольшой, но сбить с толку хватит. Выиграю себе несколько секунд и убегу в столовую. Там хоть какая-то вероятность, что кто-то окажет помощь.

Я хватаю холодный баллон. Срываю предохранитель так быстро, как даже не представляла, что могу. И выпускаю струю прямо в несущуюся на меня Милену, отскакивая с ее пути.

Пш-ш-ш! Белый порошок заполняет собой пространство коридора и мои легкие, лишает видимости. Но я помню, в каком направлении вход в столовую, к нему и бегу.

— Куда? — Рык Милены только заставляет меня бежать быстрее, и я по рассеявшемуся дыму понимаю, что вбежала в столовую.

И вижу Эмму, которая держится за живот, но идет к выходу.

— Давай за меня. — Она хватает мою руку и заталкивает себе за спину.

Я оказываюсь за спиной оборотницы, и тут кто-то другой хватает меня за руку.

— И за меня, — хмурится от боли крупный мужчина неопределенного возраста.

Он кажется вырубленным из гранита даже сейчас, согнувшись. Он пихает меня к себе за спину, отодвигая Эмму чуть в сторону, и занимает место впереди.

И тут меня снова хватают, только уже за плечи, мягко, но настойчиво разворачивая.

— Давай за меня, поваренок, — слышу я молодой, срывающийся от боли голос. Это парень, которого я видела за уборкой. Он тоже держится за живот, лицо перекошено, но он старается улыбаться. И тоже встает впереди, создавая еще один живой барьер.

— За меня, за меня, за меня… — Я не успеваю понять, как буквально все подхватывают эту заспинопихательную лихорадку, отправляя меня к задней стене столовой.

И передо мной образуется стена, только живая, дышащая, страдающая, но непробиваемая. Оборотни, клан Саши, все встали на мою защиту.

Видно, как им хреново: кто-то дрожит, кто-то опирается на соседа, у кого-то подкашиваются ноги. Но они стоят все до одного. Они сделали это, превозмогая слабость, тошноту, боль, и выстроились между мной и угрозой.

С ума сойти!

У меня перехватывает дыхание, но уже не от удара.

Разве они не считают, что я их отравила? Что я виновница всего этого кошмара? Что мои травы, моя кухня навредили им?

Девушка, присевшая на край стола и опирающаяся руками в колени — та самая, что ругалась с Миленой утром, — вдруг ловит мой взгляд и подмигивает.

Ее губы шевелятся:

— Не переживай. Мы хотим и дальше есть твои блюда.

Я не верю своим ушам. Они правда все встали за меня стеной. Не потому, что Саша приказал. Не из страха. А потому, что сами решили так. Удивительно! Невероятно!

А ведь могли просто отдать меня на растерзание. Сочли бы предательницей, устроили бы самосуд, и никто в их мире не осудил бы. Но они, превозмогая симптомы отравления, слабость и страх, встали на мою защиту.

Все до единого.

В горле застревает горячий неудобный ком. Глаза начинает предательски щипать.

И в этот момент в дверном проеме, рассеивая остатки порошка, появляется Милена. Она замирает, увидев эту молчаливую стену из спин оборотней своего клана. Ее уверенность и злорадство тают, сменяясь сначала недоумением, а потом леденящей, животной яростью оттого, что ее план рушится, так публично и окончательно.

— Что вы делаете⁈ — режет тишину ее визгливый крик. — Она же вас отравила! Предательница!

Но стена остается незыблемой.

Милену и Женю, несмотря на отравление, скручивают за несколько секунд, и в столовой повисает тишина.

— Ну вот теперь можно и пострадать. — Эмма снова оседает на пол. — Алис, что ты там говорила про антидот? Можешь сделать, а? По-сестрински.

Я тут же выхожу вперед, киваю и заглядываю в лица ребят. Они улыбаются через боль и через неприятные ощущения, но стараются меня поддержать.

Милена и Женя лежат на полу, придавленные другими сверхами. Их быстро уводят куда-то из столовой.

— Спасибо! — громко говорю я. — Я мигом.

И бегу на кухню, чтобы попробовать нейтрализовать токсин русчатуса при помощи других своих трав.

Вода кипит, листья варятся, и по столовой расползается яркий аромат терпких трав. Через полчаса отвар готов. Я разливаю его по чашкам, разношу по столам.

Кто может, тот сидит на стульях. Кто нет — лежит на полу. Кто совсем в аврале — занимают туалеты.

Но когда отвар попадает им в желудок, всем заметно становится легче. Лица расслабляются, а на губах появляются улыбки облегчения.

И я понимаю, что день открытия столовой стал для меня настоящим испытанием. Оно не только помотало нервы, отбило бок, но и соткало между мной и кланом узы, которых я никогда не ощущала со своей семьей.

Что-то непередаваемое. Чувство, что ты не один и не одна.

Как я узнаю вечером за легким ужином из рисовой каши, которую я приготовила клану после отравления, чтобы не нагружать желудок, Милену и Женю заперли в специальных клетках в подвале до возвращения Саши.

А еще — что за этими двумя стоит кто-то другой. Тот, кто отвлек Сашу поездкой в столицу, чтобы его собственный клан растерзал его любимую. Но не вышло.

По крайней мере, так думает Эмма.

Я с ней не согласна. Какая любимая?

Но мне все равно становится приятно. Ровно до момента, когда ближе к полуночи на крышу дворца спорта опускается вертолет.

— Глава прилетел! — слышу я стук в дверь.

Снова Эмма.

Весь клан поднимается наверх, чтобы его встретить. Саша легко спрыгивает с вертолета, разворачивается назад и подает кому-то руку.

Тонкая рука ложится в его большую ладонь, и у меня сжимается сердце.

— Это Леся? — проносится шепот по толпе оборотней.

И мне не нужно обладать сверхслухом, чтобы его услышать.

Глава 65

Шум лопастей вертолета растворяется в ночи, оставляя после себя звенящую, оглушительную тишину и свист ветра, что гуляет по пустынной крыше.

У меня в ушах стучит кровь, сердце колотится громко и беспорядочно, и я боюсь, что его отчетливый стук слышен всем вокруг.

Я стою позади всех в тени огромного вентиляционного блока, прижавшись спиной к холодному равнодушному металлу. Он давит на лопатки, напоминая о необходимости держаться, но ноги не слушаются. Я не готова выйти вперед на свет.

Фигура Саши, очерченная резкими лучами прожекторов, кажется высеченной из живого темного гранита. А рука, которая появляется из темноты салона, будто соткана из самого света.

Она ложится в его ладонь так легко, так привычно, будто этот жест повторялся тысячу раз.

Сначала я вижу только ее тонкую, почти хрупкую кисть с аккуратными ногтями и его широкую сильную ладонь, которая принимает эту хрупкость без колебаний.

Следом из темноты выплывает весь силуэт девушки. Элегантное темное пальто мягко облегает стройную фигуру. Высокий сапожок на тонком, почти невесомом каблуке добавляет изящества. А волосы светло-русым водопадом искрятся по плечам.

Она очень красивая.

У меня пересыхает горло, сжимаясь в болезненный ком. В ее осанке, в каждом движении чувствуется не звериная мощь, а иная сила. Какая-то спокойная уверенность.

А на лице, которое я различаю все четче, нет следов паники или усталости от пережитого ужаса. Там читается доброжелательная, но отстраненная собранность. Она поразительно хороша, но не молодостью, а той самой зрелой женской красотой, что говорит о характере больше, чем о чертах.

Это Олеся?

В грудь что-то остро впивается, будто осколок разбитого стекла, а потом медленно, неумолимо сжимается, вытесняя весь воздух. Да. Именно такой я ее и представляла. Правда, помоложе, но кто-то разве говорил, сколько ей лет?

Прекрасная. Царственная. Принадлежащая этому далекому, непостижимому миру оборотней. Его истинная, пусть и бывшая. Та самая, ради которой он бросил все и умчался, оставив меня одну в эпицентре чужого кошмара.

Я не могу больше смотреть. Не могу стоять здесь и быть свидетелем их встречи, их немого диалога взглядов, их общей, не проницаемой для меня истории. Не хочу видеть, как клан приветствует своего главу и поздравляет с тем, что привез истинную.

Я отворачиваюсь, судорожно вдыхаю в легкие колкий воздух и ухожу, не дожидаясь, пока его взгляд скользнет в толпу и найдет меня. Боюсь, что эта гремучая смесь стыда, обиды и нелепой, унизительной надежды написана у меня на лице крупными буквами.

Я почти падаю вниз по лестнице в объятия густой, непроглядной темноты служебных переходов. Гулкие шаги отдаются в висках в такт бешеному стуку сердца.

Я хочу исчезнуть, раствориться в этих стенах, пока он не спустился с ней вниз. Пока не пришлось увидеть их рядом в этих коридорах, которые за последние дни начали казаться хоть каким-то подобием убежища.

Перед глазами встает картина — Саша с ней в обнимку заходит в столовую, они едят мою еду, смеются, не сводят друг с друга глаз.

Нет, я не выдержу. Я так не могу.

Я не могу уйти в свою комнату и прислушиваться, стараясь разобрать звуки их шагов и голоса. Не хочу ловить, как изменится интонация его чуть хриплого голоса в разговоре с ней.

Сворачиваю в первый попавшийся проем. Он приводит меня в забытый всеми коридор, упирающийся в заколоченные двери.

Воздух здесь пахнет пылью и тоской. Я прислоняюсь спиной к шершавой деревянной поверхности и закрываю глаза, но под веками тут же вспыхивает та самая картинка: ее изящная рука, лежащая в его широкой ладони.

Еще минуту назад, до этого проклятого вертолета, у меня оставались призрачные мечты для самообмана. Я могла думать о живой стене из спин, что встала за меня. О благодарных взглядах после травяного отвара. О том, что здесь, в этом безумном и опасном мире оборотней, может, вопреки всему, найтись место для меня.

Теперь эта хрупкая надежда разбита вдребезги одним лишь звуком тонкого каблука, коснувшегося бетона, и беглым взглядом на элегантный крой пальто.

Он улетал к ней и бросил здесь все: свою сделку, свой клан, меня, барахтающуюся в обвинениях в отравлении. Умчался спасать свою «истинную».

И вот он вернулся, да не с пустыми руками, а со спасенной принцессой. С триумфом.

А я? Что я? Повариха с репутацией гуру просрочки, которая умудрилась устроить тут побочный апокалипсис. Проблема, которую только коллективными усилиями решили. И теперь, когда главная драма жизни Саши, судя по всему, благополучно разрешилась, он вернулся к своим суровым будням. К своим обязанностям альфы и привез истинную с собой.

Я тут явно лишняя.

Мне нужно уйти, пока Саша не спустился вниз и не нашел меня. Или пока другие не увидели.

Я бегу по коридору назад, сворачиваю в другой и вижу небольшое окно для проветривания. Идеально!

Поворачиваю ручку, распахиваю его и быстро запрыгиваю на подоконник. Один прыжок — и я уже на земле.

Свет вечерних фонарей расползается в полных слез глазах, но я бегу на них, чтобы убежать от боли. Однако боль во мне.

Я несу ее к воротам, ловлю вместе с ней такси и вместе с ней мчусь по улицам города, запоздало понимая, что у меня с собой даже телефона нет.

Чем платить? Чем открывать дверь съемной квартиры, куда я еду? Что делать?

Глава 66

Рыдания подступают комом к горлу, сдавливая дыхание, заставляя глотать соленый воздух. В ушах словно гудит белый шум, заглушая чувства. Он, будто защитная реакция организма, не дает скатиться в пропасть. Сейчас я желаю лишь одного: уехать подальше от тяжелого взгляда Саши и легкой, всепобеждающей улыбки его истинной.

— Девушка, все в порядке? — Таксист интересуется мной, но делает это настолько равнодушным голосом, что я поднимаю голову.

Он не смотрит на меня в зеркало заднего вида, а крутит баранку авто с каким-то отрешенным видом.

— В порядке, — хрипло отвечаю я, крепче обнимая себя руками и глядя в окно.

— Тогда адресочек скажете?

Точно, я же так и не сказала, куда ехать. А у меня нет ни ключей от той квартиры, ни денег для оплаты. Я подношу руки к ушам, и пальцы нащупывают маленькие золотые серьги.

Я копила на них полгода. Хотелось чего-то элегантного, чтобы и в пир, и в мир, и в добрые люди. Единственная моя мало-мальски ценная вещь. Символ начала новой жизни, которую я с таким трудом строила и которая теперь рухнула в одно мгновение.

— Только я забыла телефон и деньги, но я могу заплатить золотыми серьгами. В них фианиты, но все равно стоимость поездки точно перекроют. — Я протягиваю между передними сиденьями открытую руку с крошечными кусочками металла в ладони.

— Ничего страшного, — говорит водитель, даже не обернувшись и не посмотрев, что я ему предлагаю. — Разберемся. Куда едем-то?

Надо же! Какой понимающий человек попался, а мог бы выставить меня. Я с облегчением называю улицу и номер дома, медленно сжимая серьги в кулаке, боясь потерять где-нибудь в салоне такси.

Водитель рулит плавно и уверенно, и я засматриваюсь в окно. За своими мыслями не сразу понимаю, что мы сворачиваем с яркой оживленной магистрали за город. Дорога становится все более пустынной, а по обеим сторонам вместо городских огней виднеются темные поля и полесья. Впереди на возвышенности угадывается угрюмый силуэт — старый полуразрушенный замок, куда днем возят туристов. Сейчас он похож на черную корону, венчающую спящий холм.

Вот черт! Я была слишком поглощена своей болью и странной благодарностью и не сразу поняла, что мы давно уже не в городе.

Кровь резко приливает к лицу, а мозг словно мгновенно трезвеет от опасности. Я нарвалась на маньяка?

Медленно тянусь к ручке двери и пытаюсь ее открыть. Заблокировано! Да что же за невезуха такая?

А водитель словно чувствует мои переживания и начинает поглядывать на меня в зеркало заднего вида.

— Я в объезд еду. Через замковую дорогу быстрее, — говорит он, и внезапно его фигура словно становится крупнее, заполняя собой пространство кресла.

И пусть я всего немного побыла с оборотнями, я уже кое-что видела. Мне это не кажется. Просто мой водила на грани оборота.

Страх начинает струиться по венам, заставляя мозг лихорадочно соображать. Выхода особо нет. Замечаю, что на руке, лежащей на руле, вместо ногтей проступают темные острые когти, и набрасываюсь на него сзади, пытаясь сдавить за шею. Понимаю, что силы неравны, но я должна предпринять хоть что-то, чтобы спастись.

Водила мгновенно напрягает шею так, что она становится на ощупь каменной, а по размеру — бычьей, и давит на газ. Он ничего не говорит, но скидывает мои руки, только чуть подавшись вперед. Машина рывком устремляется вверх по серпантину, ведущему к замку, с визгом шин влетает в открытые, но мрачные ворота и останавливается во внутреннем каменном дворике, заросшем сорной травой.

Тишина здесь абсолютная, гнетущая.

Мне конец. Это не просто маньяк. Это оборотень. Но зачем я ему?

Разве что из-за клана, из которого я только что сбежала. Он работает на Сашу?

Из-за массивной арки, ведущей в темные недра крепости, отделяются две плотные тени и бесшумно идут к машине.

— Кто вы такие? Чего хотите? — спрашиваю я водителя, и мой голос дрожит.

И тут он разблокирует двери. Я быстро перепрыгиваю на соседнее сиденье, дергаю ручку и выбегаю на улицу в холодный ночной воздух, пропитанный запахом сырого камня и прошлого.

Но не успеваю преодолеть и метр по траве, как чужие руки вцепляются мне в плечи ровно за миг до того, как я в кого-то бы врезалась. Оборотень. В этом нет сомнений. Только они способны так бесшумно и быстро двигаться.

Меня встряхивают как тряпичную куклу, и из меня вырывается короткий и отрывистый крик, который гулко отражается от древних стен.

— Тихо, поваренок, — шипит над ухом низкий, пропитанный дымом голос. — Не ори. Если будешь умницей, не пострадаешь.

Это обещание мало меня успокаивает. Особенно когда меня волокут под каменные своды, мимо двери с надписью «Смотритель».

По каменным ступеням вверх, по узким коридорам мимо деревянных дверей. Здесь очень мало места, потому что местный замок — это совсем не каменный дворец средневековья, как я себе раньше представляла. Это скорее защищенная крепость для рыцарей, где круговые стены хранят в себе лужайку и загон для коней, а само здание вмещает крохотные комнатушки рыцарей.

Я была здесь однажды на экскурсии и сильно удивилась контрасту реальности и ожидания. Да и смотритель тут тот еще чудак, прекрасно его помню. Своеобразный отшельник, который пишет картины, льет метровые свечи, играет на странном музыкальном инструменте и любит поговорить про историю этих мест. Кажется, даже книгу свою выпустил и здесь же ее всем и продает.

И когда он выходит мне навстречу, я на миг застываю. Он что, тоже оборотень?

Глава 67

От прежней добродушности смотрителя не остается и следа. На ее место приходит спокойная и леденящая уверенность хищника, который загнал добычу в угол.

Он бросает на меня неприязненный взгляд и молча показывает рукой в захламленный угол. Здесь рыцарские латы, деревянные мечи, порванный барабан, а также куча старого шмотья для реконструкции исторических сцен по выходным. В нее меня и кидают, даже не связывая. Всем своим видом показывая, что не считают меня угрозой.

— Ну что, кормилица стаи ментального калеки, с прибытием в мой замок.

«Ментального калеки»? Это он про Сашу так говорит?

Смотритель рассматривает меня так, словно хочет разгадать какую-то загадку:

— Интересно, почему он помешался именно на тебе?

Я смотрю на него снизу вверх:

— Вы ошибаетесь — он на мне не помешался. Саша сейчас вернулся за ручку со своей истинной, так что вы не ту схватили.

Что они хотят ему сделать? Как навредить? Лучше бы он даже не узнал, что я здесь.

Смотритель присаживается на корточки передо мной, и от его улыбки мне не по себе.

— Не ту? Сразу видно — человечка. Совсем не знаешь оборотней.

— Не сильно-то мы и отличаемся. Он узнал, что его любимая в беде, сорвался тут же и полетел в столицу, совсем как влюбленный человек, — говорить мне это больно, и я делаю паузу, сглатывая ком в горле. — И обратно ее привез, чтобы, не дай бог, что не так не пошло. Так что вы промахнулись. Я для него никто. Он ради меня и пальцем не пошевелит.

Смотритель подозрительно хмурится, кидает вопросительный взгляд на мужчин, что приволокли меня сюда:

— Денис, Лев, с кем он там прилетел? Что наши говорят?

— Это был чартерный рейс из столичного аэропорта. Там наши связи слабые, не удалось ничего узнать. А здесь вот-вот придут регистрационные данные, — докладывает водитель подставного такси.

И тут у него вибрирует телефон.

— Вот и информация пришла как раз. Это… Олеся!

Смотритель резко поднимается с корточек.

— Не может быть. Мы же убедились, что ее спасли муж и отец, а Саша остался в стороне. Тогда и запустили отравление, да только девчонка подзадержалась с побегом.

— Может, он просто не успел тогда? — предполагает водитель подставного такси.

— Мелина утверждала, что клан принял поваренка как пару альфы. Это происходит, только когда сам вожак выбрал избранницу. Иначе никакого единодушия не жди.

А единодушия и не было — Мелина и Женя выступали против меня. Просто я умею готовить, а всем хочется есть. Мне всего лишь повезло, что их симпатии оказались на их стороне. Иначе бы Саша не привез в клан истинную.

Боль разливается в груди, но я ее глушу, как могу. Надо лучше подумать о том, как отсюда выбраться. С оборотнями не шутят. Вряд ли они так легко меня отпустят.

Мелина с ними связана и следила за мной, обо всем докладывала. Теперь понятно, зачем она выводила всех на эмоции — проверяла. Да только все зря.

— Саша не придет меня спасать, — говорю я.

И тут смотритель меняется в лице, словно услышал что-то важное и радостное.

— Саша? — переспрашивает с улыбкой. — Ты его называешь по имени? Очень трогательно, девочка. Очень. Я сейчас почти засомневался в том, что ты ему дорога, но спасибо тебе — развеяла все сомнения.

— Это всего лишь дружеская форма обращения.

— О нет, девочка. Учитывая, что он на тебя срывался, бросал дела и мчался, стоило тебе чихнуть, мы все правильно делаем. Может, у этого больного две истинные? Чего еще ждать от генно-измененного гибрида?

Как это «генно-измененного гибрида»? Звучит жутко. Не понимаю, почему они так называют Сашу, но это все потом. Мне нужно как-то убедить их отпустить меня.

Раньше я ругалась на свою жизнь, жалела себя, что постоянно живу в режиме выживания, но сейчас поняла, что такое выживать на самом деле. Вот где настоящая угроза жизни, а не моя борьба с просрочкой.

Сейчас все эти битвы на кухне «Баолта» казались такими смешными. Я не могла найти в себе силы сразу категорично отказаться. Верни меня в прошлое прямо сейчас — сделала бы это легко. После того, через что прошла, это кажется таким пустяком.

Я говорю:

— Хочу предложить вам кое-что.

Смотритель заинтересованно смотрит в ответ, и я продолжаю:

— Если Саша не придет, не убивайте меня. Я умею очень вкусно готовить. Вижу, у вас тут в углу множество консервов. Наверное, вы соскучились по домашней еде.

— Э-э-э нет, девочка. Меня этим не взять. Я не раб своего желудка. Ты еще не поняла, что я за сохранность ценностей? Ты такая же, как этот бракованный гибрид. Тоже лишь бы получить все в моменте.

— А что делает не так Саша? — осторожно спрашиваю я.

Мне действительно интересны мотивы его врага. Со стороны — обыкновенный и безобидный, увлеченный историей человек, живущий обособленно. Оказывается, он оборотень, способный как следует потрепать нервы сильным мира сего. Но все ради чего? Что не так? Саша же здесь не один год живет.

— Что не так? Ладно, захватил заводы — работай, зарабатывай, развивай область. Так нет, надо на сторону продавать. Никаких ценностей! Знаешь, сколько он хотел продать янтаря на экспорт? А янтарь — это что? Жемчужина области. Не бесконечная, кстати. Тут и так из-за обособленности от основной территории страны тяжело. Приехал из своей столицы, так развивай! Нет, только под себя грести умеет.

— Поэтому вы решили меня украсть?

— Саша сильный враг, но у него есть слабое место. Не только я им недоволен. Кое-кто из гибридов тоже не хочет, чтобы он потом занял место их альфы вместо отца. Я долго не соглашался им помогать, но Саша готовит сделку с иностранцами по янтарю, а этого я не могу допустить.

— И что? Вы готовы убивать ради этого? Как-то не очень подходит тому, кто хранит наследие области, вам не кажется? — спрашиваю я.

— Зачем мне убивать? Я и без этого могу заставить Сашу съехать с катушек. Знаешь, подвалы этого замка скрывают в себе столько всего интересного. Хочу провести тебе экскурсию. Пойдем.

Смотритель разворачивается и уходит, а я сижу на месте, ища взглядом то, что могу использовать для защиты и побега. Все такое большое и бестолковое, что я в отчаянии прикусываю губу.

Водитель шагает ко мне, поднимает за воротник и ставит на ноги.

— Идем. От таких экскурсий не отказываются.

Глава 68

Меня выводят во внутренний двор, проводят мимо стенда с планом замка и подталкивают к деревянной конструкции. Я не сразу понимаю, что это и есть вход в подвал.

У спуска показывается смотритель:

— Покажу тебе наше историческое достояние. Глубины нашего музея.

Его тон почти экскурсионный, но у меня от него мороз по коже. Я пытаюсь вырваться, но меня лишь встряхивают так, что я чуть не прикусываю зубами язык.

— Тихо! — шипит мне на ухо мужчина.

Мы спускаемся по узкой сырой винтовой лестнице, где воздух становится густым, тяжелым и пахнущим плесенью и ржавчиной. Смотритель зажигает древние факелы на стенах, и пламя бросает пляшущие тени на грубо отесанные стены.

— Специально не стали делать электричество в этой части, — поясняет смотритель, как будто читая мои мысли. — Атмосфера теряется. А здесь важно сохранить подлинность.

Меня поражает, как буднично он говорит о таких вещах во время моего похищения.

Мы спускаемся в темное и низкое подземелье. Здесь нет окон, только стойки для факелов и несколько фитильных фонарей, которые зажигает смотритель. Но и этого света хватает, чтобы у меня перехватило дыхание.

Вдоль стен, аккуратно развешанные на крюках или разложенные на стеллажах, находятся орудия пыток.

«Железная дева» с приоткрытой, усеянной шипами дверцей. Дыба с зазубренными колесами. Стулья с шипами. Колодки, клещи, плети с металлическими наконечниками. Все покрыто тонким слоем пыли, но явно в рабочем состоянии — металл блестит тускло, но не ржавеет.

И это явно не бутафория.

— Наша гордость. — Смотритель проводит рукой по холодному боку «Железной девы», и скрежет железа эхом отзывается в каменном мешке. — Большинство подлинные, средневековые, но некоторые — точные реплики. Мы поддерживаем их в порядке, бережно следим за состоянием. Ведь история должна быть осязаемой, правда?

Я не могу оторвать глаз от этих инструментов страдания. Мой желудок сжимается в тугой узел.

Как мне отсюда выбраться? Как спастись?

— Отпустите меня. Саша не придет, — шепчу я.

Смотритель улыбается, и его лицо в дрожащем свете факелов кажется маской какого-то древнего инквизитора.

— Боишься? Не переживай, это не для тебя. Это для таких, как твой Саша. Для тех, кто забывает, что у силы должны быть границы. И совесть. Мы — те, кто напоминает. Старомодным, но действенным способом.

Он подходит к массивному деревянному ящику, похожему на гроб, стоящему в самом центре помещения. Крышка приоткрыта.

— Вот, например, ящик бога. Прекрасный инструмент для переговоров. Ломает кости стопы и голени медленно, с промежутками. Дает время подумать и… пересмотреть свою позицию. А учитывая, что регенерация у оборотней усиленная, то отсюда можно выйти совсем другим сверхом. Или уползти.

Он поворачивается ко мне, и его глаза блестят. Мне аж нехорошо становится от его слов и взгляда.

— Я думаю, у нас есть где-то полчаса. Пока твой гибрид будет ломать голову над тем, где тебя искать, брать след и пытаться пробиться через наши внешние посты. Тридцать минут — вполне достаточно, чтобы подготовить для него теплый прием. И наглядно показать, что случается с теми, кто крадет наше достояние и сводит с ума наших же сородичей.

Он кивает моим охранникам.

— Привяжите ее к той колонне. Начнем готовить реквизит.

Меня, онемевшую от ужаса, оттаскивают к массивной каменной колонне и приковывают наручниками за запястья к железному кольцу, вбитому в камень. Холод металла обжигает кожу. Я вижу, как Денис и Лев с почти ритуальной серьезностью выбирают на стеллаже несколько предметов: что-то похожее на большой рычаг с зажимом, набор длинных игл, массивные щипцы.

Смотритель стоит рядом с ящиком бога, неторопливо протирая тряпкой его деревянную поверхность. В подземелье стоит гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и мерным, влажным дыханием кого-то из стражей.

— Знаешь, — начинает говорить смотритель, не глядя на меня, — самое смешное, что, возможно, ты и права. Возможно, он не придет. Возможно, его новая-старая игрушка отвлечет его настолько, что он даже не заметит твоего исчезновения. И тогда… тогда все эти приготовления окажутся напрасными. Жаль. Я уже начинаю получать от этого удовольствие.

В этот момент из того самого зловещего деревянного ящика пыток раздается легкий, едва уловимый скрип, как будто внутри что-то шевелится.

Смотритель замирает, его спина напрягается и словно горбится, становится больше. Он медленно, очень медленно начинает пятиться, но уже поздно.

Крышка ящика с грохотом отлетает в сторону, ударяясь о каменную стену подземелья. Из облака взвившейся пыли, как демон из преисподней, стремительно поднимается и выпрямляется высокая могучая фигура. Пыль оседает на широких плечах, на черных джинсах и кожаной куртке, в волосах, запорошенных трухой и паутиной.

Саша.

Он бросает на меня быстрый взгляд, а потом возвращает внимание к смотрителю. Саша встает, слегка наклонив голову, и его глаза, холодные, как ледяные озера, полны крионической ярости, от которой кровь стынет в жилах даже у меня.

— Полчаса, говоришь? — Его голос звучит низко, раскатисто, с рычащими нотками. — Да я уже тут залежался.

По его лицу проходит тень, щека двигается, словно под кожей двигается что-то другое, живое, смертоносное. И оно вот-вот вырвется наружу.

Глава 69

— Это… Это невозможно! — выкрикивает смотритель. — Охрана, камеры, посты…

— Отдыхают, — коротко отрезает Александр, делая еще шаг.

Его щека дергается, отчего выражение лица становится жутким.

Сашин взгляд скользит по орудиям пыток, губы растягиваются, но это мало напоминает улыбку. Скорее обещание близкой смерти.

— Славная коллекция. Пригодится.

В тот момент, когда его внимание приковано к смотрителю, водитель, стоящий ближе к стене, смазанным движением устремляется к алебарде, но не успевает даже коснуться ее.

Александр, не меняя положения тела, лишь резко взмахивает рукой, и воздух рассекает блеск металла. Что-то похожее на спицу вонзается водителю прямо в плечо, намертво пригвождая его к деревянной стойке с доспехами. Тот кричит, больше от шока и ярости, чем от боли.

— В вашем ящике бога завалялось. — Саша достает из рукава еще одну спицу и не мешкая отправляет во второго оборотня, что приволок меня сюда.

Спица пронзает тому ногу насквозь, и из раны стремительно сочится кровь.

— Я задел артерию. На твоем месте я бы поспешил перетянуть ногу поверх раны, пока весь не вытек, — бросает Саша так, словно сообщает, что нужно захватить зонт из-за дождя.

Он расправляется с врагами безжалостно и стремительно. Одного пригвоздил, второго заставил бежать из подвала и искать, чем себя спасти. Теперь здесь, помимо меня, только смотритель замка.

Пригвожденный внезапно рычит, и я вижу, как его тело трансформируется. Но Саша в один миг оказывается рядом. Взмах кулака, прямой удар в лицо — и враг теряет сознание, так и не обернувшись.

Все это занимает какие-то доли секунды, до того быстро все двигаются.

Даже смотритель не теряется. Воспользовавшись моментом, он отступает в тень к стеллажу с инструментами. Его рука тянется к длинному узкому кинжалу с рукоятью из слоновой кости.

— Гибрид! — шипит он. — Нечисть! Думаешь, не найдем на тебя управу?

— Нет, — невозмутимо отвечает Александр. — Я думал, вы окажетесь умнее. Ошибся.

Его взгляд находит меня, прикованную к колонне, и на долю секунды ледяные озера его глаз становятся глубокими, как океанская впадина. На миг в этом подвале я вижу только его.

Пришел. За мной. Был тут с самого начала. Но как он оказался здесь быстрее нас?

— Как ты здесь оказался? — вторит моим мыслям смотритель, а сам прячет что-то за спиной.

Кинжал из слоновой кости описывает в воздухе серебристую дугу и проносится мимо шеи Саши так стремительно, что я не успеваю ахнуть. На его коже появляется красная полоса.

Когда смотритель успел так двинуться? Он не просто быстр — он невероятно, убийственно скор. Один взмах моих ресниц — и смотритель рядом, а моя рука оказывается зажата по локоть в какой-то механизм.

— Не двигайся, — обращается он к Саше, и мою руку пронзает такая боль, что я вскрикиваю.

Саша сносит его ураганом, тайфуном, цунами. Только мои волосы от резкого порыва воздуха двигаются, а через мгновение позади раздается грохот.

Шум стоит просто оглушительный. Смотритель пробивает своим телом деревянный стеллаж с железными ошейниками и наручниками, но не падает. Он отскакивает от обломков, как кошка, и выпрямляется, лишь смахнув пыль с плеча. В его руке вместо кинжала теперь короткий толстый кнут с металлическим наконечником.

Откуда он его достал? Выглядит пожилым, а настолько прыткий, что просто невероятно. Я даже не вижу его движений.

Однако Саше словно все нипочем. Он прет напролом, несмотря на то что ему навстречу рассекает воздух кнут. Саша выставляет руку вперед, ловит его и дергает противника на себя.

Я вижу, что его кожу рассекло, но Саша словно этого не замечает. А смотритель выпускает кнут и на секунду пропадает из моего поля зрения.

— Кто ты такой? — спрашивает Саша, скручивая кнут, который отобрал у врага, и осматриваясь.

При этом он двигается так, чтобы всегда держать меня за своей спиной. Как только смотритель пропадает, расстояние между нами стремительно уменьшается.

И тут со стороны лестницы вверх раздается оглушительный грохот, а потом звук железа по железу.

Саша поворачивает ко мне голову, осматривает с ног до головы и быстро освобождает. Когда он касается меня, когда встает близко-близко, по телу пробегает приятная дрожь. Сердце пускается вскачь.

— Что это был за звук? — спрашиваю я.

— Нас заперли, — собранно отвечает Саша. — Он ненормально быстр даже для оборотня.

Его низкий вибрирующий голос звучит у меня прямо над ухом, отчего по спине пробегают мурашки, но на этот раз не от страха.

Он стоит так близко, что тепло его тела проникает сквозь мой тонкий спортивный костюм, оттесняя подвальный холод. Запах пыли, дыма и его неповторимый аромат окутывают меня.

Саша не отстраняется, освободив мою кисть. Его руки, только что с легкостью крушившие врагов, теперь скользят по моему запястью, проверяя пульс, оценивая ссадины. Прикосновение немного резкое и в то же время невероятно бережное. Такое, что каждый мой нерв реагирует вспышками в мозге.

— В порядке? — спрашивает он, и его взгляд поднимается с моей руки к лицу.

В полутьме его глаза светятся голубым отблеском зверя и бушующей внутри силы. В них нет прежней ледяной отстраненности. Есть концентрация, ярость, но и… что-то еще. Что-то, от чего мой собственный взгляд не может оторваться.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Хорошо, — говорит он с облегчением, и его большой палец на миг задерживается на моей коже, на внутренней стороне запястья, где бешено колотится пульс.

Он чувствует этот ритм, и уголок его рта дергается в почти неуловимой улыбке. Не торжествующей, а какой-то интимной, только для меня.

У меня голова кругом от того, что я вижу и чувствую.

Алиса, он ведь привез в клан свою истинную. Очнись!

Но он же спас меня, а сейчас так нежен. Почему, если я ему не дорога? Зачем меня спасать?

В этот момент со стороны глухой стены раздается лязг.

— Так я и думал, — говорит словно сам себе Саша.

Ситуация кричит об опасности, о ловушке. Но в этом замкнутом пространстве в свете догорающих факелов есть только он и я. И это безумие — чувствовать эту тягу, эту странную, всепоглощающую связь именно сейчас, когда всё рушится.

Он медленно отпускает мою руку, и кожа под его пальцами мгновенно холодеет, словно лишившись источника жизни.

— Держись рядом, — говорит он командным тоном, но теперь в нем нет прежней холодной отстраненности, а словно есть ответственность.

Саша делает шаг вперед, прикрывая меня собой, и начинает медленно, методично осматривать стены, щупать каменную кладку. Его спина передо мной — широкая, мощная, в разорванной куртке, сквозь которую проступает рельеф мышц.

И я вижу раны. Порез от кинжала на шее уже почти затянулся, но на его плече, спине откуда-то остались красные полосы. Они должны дико болеть, но он двигается с грацией большого хищника, абсолютно не обращая на них внимания.

Мне хочется протянуть к нему руку. Коснуться, убедиться, что он настоящий. Что он здесь, а не со своей истинной. Но я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как тепло от его близости заливает меня изнутри, смешиваясь с адреналином.

— Боишься? — Его вопрос доносится до меня, пока он изучает швы между камнями.

Он не оборачивается.

— Нет, — отвечаю я, и это правда. — С тобой не боюсь.

Страх отступил, уступив место чему-то острому, живому, почти болезненному по своей интенсивности.

— Должна бы, — бросает он через плечо, и в его тоне слышится странная смесь одобрения и досады. — Это разумно.

— А ты? — спрашиваю я, сама удивляясь своему вопросу.

Он замирает на секунду.

— Я боюсь одного, — говорит он тихо, и его голос становится грубым, — что опоздаю. Что не успею. Как тогда.

Последние два слова падают в тишину подвала булыжниками. Похоже, он говорит о своем прошлом. О той боли, что сломала его и изменила его жизнь.

И я очень тронута, что он так открыто сейчас признает это.

Я не знаю, что сказать, но мое тело, кажется, знает лучше. Я делаю шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. Мое плечо почти касается его спины.

Он ощущает это движение — его спина напрягается, но не отпрядывает. Наоборот, слегка откидывается назад, принимая мое присутствие, позволяя мне войти в его пространство, в зону его защиты и его тепла.

— Ты успел, — шепчу я ему в спину, и мои губы почти касаются ткани его куртки. — Ты здесь.

Я чувствую, что должна сказать это. Что ему это нужно. И что это нужно мне.

Он пришел за мной. И если мы отсюда выберемся, я не отойду в сторону ни из-за какой истинной. Я не убегу больше. Саша точно ко мне что-то чувствует, а я раздую эту искру до пожара.

Глава 70

Его ровное и глубокое дыхание на секунду прерывается из-за моих слов. Кажется, даже пыль подвала застывает в ожидании его реакции так же, как жду я.

Он медленно, очень медленно поворачивается, и мы оказываемся лицом друг к другу. В его глазах я больше не вижу зверя — лишь собственное отражение и глубину человеческих чувств. Такую, что сама не могу вдохнуть.

Сашино лицо словно разглаживается, и я понимаю, насколько же оно всегда напряжено. Эта вечная складка между бровями, этот чуть прищуренный на мир взгляд — все исчезает.

Его руки поднимаются и ложатся на мои плечи, большие пальцы проводят по ключицам. И это движение, полное скрытой силы и бесконечной нежности, заставляет меня вздрогнуть. А когда его губы медленно разъезжаются в улыбке, мне самой хочется улыбнуться в ответ.

— Спасибо. — Одно простое слово, но я ощущаю в нем море благодарности.

Он ловит мою руку, подносит ее к своим губам и целует мои пальцы.

И тут меня щелкает, как кнутом, что это та самая рука, которую он бережно подавал той женщине из вертолета. У нее-то кисти элегантные, тонкие, без следов ожогов и кухонных порезов, в отличие от моих.

Я чувствую мгновенный укол ревности и боли. Моя рука вырывается сама собой, будто от прикосновения к раскаленному металлу. Саша дергается, и его взгляд, который был полон глубины и человечности, на миг снова становится острым и звериным. В нем мелькает непонимание, а затем жесткая тень.

— Тебе придется разобраться в своих чувствах и выбрать, — говорю я и вижу недоумение на лице Саши.

Не время ставить ультиматум «либо она, либо я». Не время выяснять отношения, но мне кажется, что, сунься сейчас в наш разговор враг, я попрошу его заткнуться и не лезть.

— Потом поговорим, — говорит он.

И то, что он даже не сомневается, что мы выберемся из заварушки, придает мне уверенности.

Он поворачивается, и его широкая спина в разорванной и окровавленной куртке снова чудится мне неприступной стеной. Он методично, как робот, начинает простукивать каменную кладку, ища что-то.

Это напоминает мне поиск секретного механизма в шпионских фильмах, и мне не верится, что это происходит со мной наяву.

Куда реалистичней те спутанные чувства, что я сейчас ощущаю. Почему не промолчала? Могла же принять этот миг близости, который он, кажется, подарил впервые за всю свою ощетинившуюся жизнь. Но видение той женщины, его истинной, сжигало изнутри кислотой.

Он вернулся с ней. Он был с ней, пока я здесь готовила отвар для его клана и отбивалась от предателей.

Мне хочется поколотить его спину и обнять одновременно. Хочется убежать навсегда и остаться на веки вечные.

Жгучая смесь противоречивых чувств кипит сейчас во мне, сбивая с толку.

Он прикладывает ладонь к камню, прислушивается, и я вижу, как мышцы играют под одеждой. Через разрез ткани наблюдаю, как рана на плече затягивается прямо у меня на глазах. Это зрелище завораживает и немного пугает. Мы с ним такие разные.

Этот смотритель сказал, что Саша генно-измененный оборотень. Что он ментальный калека. Что из этого правда?

Я очень надеюсь, что мы выживем и я смогу узнать ответы на эти вопросы.

Саша надавливает на камень, и тот приходит в движение. В один момент его рука проваливается внутрь, раздается лязг. Мне требуется несколько секунд и подойти ближе, чтобы понять, что металлический капкан в стене поймал его в ловушку. Острые треугольные зубцы закусили плоть почти до кости.

— Ох, Саш! — Я подбегаю и тут чувствую укол в бедро.

Рука импульсивно тянется к ноге, и я нащупываю дротик.

— Твою мать! — Саша вырывает руку без колебаний, и часть ткани и плоти остается в ловушке.

Я понимаю, что его остановили так только для одного — чтобы он не успел предотвратить укол мне.

— Что это? — Саша обхватывает меня за талию, забирает дротик из моих рук и принюхивается к нему. — Что ты ей вколол?

Он обращается не ко мне, а к смотрителю. Рыщет глазами по стенам, понимая, что враг должен был откуда-то прицелиться. А потом смотрит на меня, словно ждет, что я потеряю сознание.

— Все в порядке. — Я прислушиваюсь к своим ощущениям, хотя понимаю, что это все не к добру.

Просто взгляд у Саши такой, словно он сейчас потеряет контроль.

— Это биоразлагаемая капсула. Твоя девчонка будет в порядке до первой твоей ментальной волны. Но вот беда — ты-то себя в руках держать не умеешь. Скоро девчонка повторит судьбу Лины из твоего прошлого.

Жуткий смех раздается в стенах, эхом прокатывается по подвалу. И тут двери открываются.

Саша смотрит на меня, и его рука, обхватывающая меня за талию, превращается в стальное кольцо. Я заглядываю ему в лицо и вижу, как он на секунду весь каменеет. А потом хватает меня на руки и срывается с места так, словно за нами гонится сама смерть.

За мгновение мы оказываемся на улице, ветер обдувает лицо.

— Поймали? — Саша резко останавливается, повернув голову куда-то к постройке.

— Никто не выходил. — Из тени выступает Эф.

— Позаботься о ней. Отвечаешь головой. — Саша ставит меня на ноги возле Эфа, а сам исчезает так быстро, что я не успеваю понять, в каком направлении.

Эф быстро уводит меня в сторону, и тут рядом оказывается Эмма.

— Откуда вы все здесь? — спрашиваю я.

— Пришли с главой, — пожимает она плечами. — Пойдем в машину. Пусть мальчики позабавятся в этих замковых лабиринтах. А ты пока мне расскажешь, что там произошло.

Я оборачиваюсь назад, но Эмма обхватывает меня за плечи и выводит через ворота. Здесь нас уже ждет черная машина, в которую меня тут же сажают.

Вижу множество теней в темноте, которые двигаются так быстро, что я едва могу уловить их.

— Это наши, — отвечает Эмма на мой немой вопрос, и мне удается немного расслабиться.

— Хорошо. Значит, как бы хорошо смотритель ни прятался, его поймают.

— Обязательно. Так что, считай, все позади. — Эмма протягивает мне бутылку с водой.

А я трогаю себя за бедро.

Кажется, даже если всех поймают, это еще не все.

Глава 71

Александр

Машина с Алисой скрывается в ночи, и я разжимаю руки. На пальцах все еще чувствую остатки ее тепла, а вот в висках уже стучит ледяная дробь.

Чем быстрее она уедет отсюда, тем лучше. Потому что если капсула работает, то любой мой ментальный срыв будет стоить ей жизни.

Этот смотритель точно знал, куда бить. Он точно знал, что я пережил в прошлом и чего боюсь на самом деле. Моя ментальная сила, мой дар от рождения случайно убил Лину, а теперь под угрозой жизнь Алисы.

То, чего я так старательно избегал, настигло меня самым жутким образом. И спусковой крючок — я сам.

Эф встает рядом и отчитывается:

— Периметр оцеплен. Двое пособников задержаны, смотритель все еще в замке. Ждем указаний.

— Удерживайте границы, допрашивайте сообщников, а я поймаю главного зачинщика. — Я отдаю приказ и шагаю в провал подвала без оглядки.

Тайный ход должен быть где-то здесь, и я сначала внимательно прохожусь взглядом, а потом пытаюсь поймать след по запаху. Проблема в том, что этот смотритель словно пропитался замковым спертым воздухом, пылью, влажным камнем и железом и пахнет точно так же, как всё здесь.

Он глушит свой истинный запах сверха, поэтому не определить, кто он.

Мой зверь бьется в клетке тела, прося выпустить его на волю. Так бы я точно взял след — моя медвежья и волчья животная половина в этом хороша. Но так я могу потерять контроль над менталом, и я не могу так рисковать, пока Алиса недостаточно далеко отсюда.

Никаких всплесков. Никакого оборота. Полный контроль. То, чему меня так учили с самого детства и что я больше всего ненавидел. То, против чего постоянно бунтовал мой зверь. То, из-за чего я до сих пор с ним не в балансе.

Прохожу мимо капкана в стене, зубцы которого блестят от моей крови. Рука дергается, но я заставляю мышцы расслабиться. Не до этого.

Он где-то здесь, этот старый хрыч. Появился вот из этой стены, уходил тоже куда-то сюда. Мне просто нужно найти потайной вход.

Я опускаюсь на корточки, и зверь напирает на кожу. Тянет сухожилия до боли, показывает яркие картинки погони за смотрителем и расправы с ним. Обещает справиться быстро.

Тихо. Нельзя. Мы не можем рисковать Алисой.

Я посылаю ему мысленный импульс, а он злится.

Как-то гений доктор Леон сказал мне, что моя основная проблема в том, что я отделяю зверя от себя, и сейчас я четко это понимаю. Я обращался к нему как ко второй личности во мне, которая захватывает власть. Как к врагу, с которым живу в одной комнате.

До сих пор.

Я отрицал это, но сейчас осознаю, что это так. Я всегда знал историю своего появления на свет. Знал, что в утробе матери был обычным человеком и, чтобы спасти наши жизни, мой названый отец-гибрид дал свою кровь, которая изменила меня-эмбриона, но не тронула мою сестру-близнеца.

Мы — нонсенс в мире сверхов. Я — исключение, страх, сила, дар и беда.

Своего зверя я получил так, как никто никогда не получал. И док говорил, что, возможно, в этом и причина всех бед. В два года я мог прижать ментальной силой всю стаю к земле, а в юности полностью потерял зверя.

Потом я частично вернул себе зверя и ментальную силу, но… мы все равно были словно два разных «я», а не две половины целого.

А сейчас мы должны быть заодно и не допустить ни единого ментального срыва. Ни за что. Иначе оба потеряем Алису.

«Дай мне свое обоняние», — прошу я мысленно у зверя.

А он молчит. Вот черт!

Я стучу кулаком по камню, а потом пытаюсь снова.

«Дай мне свое обоняние!»

Снова тишина.

Я закрываю глаза, стараюсь успокоиться и тут понимаю: я же снова обращаюсь к нему как к чужаку. Что, если это я сам не даю нам слиться полностью? Как он может дать мне звериные силы в человеческом обличье, если я воспринимаю нас разными «я»?

Я должен.

Мне это нужно.

На самом деле давно пора.

Зверь — это я. Я — это зверь.

Я впервые обращаюсь не к нему, а к себе. К той части, что чувствует мир через запахи и вкусы, через инстинкты и вибрацию воздуха. К той части, что помнит каждый охотничий след с детства до момента, когда все сломалось. Когда я восстал против себя же, против изнурительных тренировок по контролю. Когда возненавидел свою звериную половину и отделил от себя.

Трудно вспомнить, каково это — быть целым, но я стараюсь. Где-то есть это давно забытое ощущение, когда я принимал себя таким, как есть. Когда еще не ненавидел зверя в себе.

Я погружаюсь в свое «я», прислушиваюсь к дыханию. К тому, как сердце гоняет кровь, к тому, как тело генерирует тепло. Начинаю с малого, но и это удивляет. Как давно я не слышал и не слушал себя.

А потом я ощущаю зверя и неожиданно понимаю, что он не давит — он пытается до меня достучаться. И он готов помочь — это я не готов был его принять.

Я дышу и позволяю ему дышать. Нет! Это я дышу обеими своими половинами. Это я рычу — низко, утробно, довольно, что, наконец, обретаю себя.

Это я чувствую запах смотрителя. Это я беру его след, не оборачиваясь в свою животную половину, а используя ее сильные качества.

Нить аромата приводит меня к одному из камней у основания стены, и я нажимаю на него, надавливаю с силой сверха. И тайный ход открывается.

Глава 72

Передо мной туннель идет вверх, и в нос ударяет запах спертого воздуха. Я иду так, чтобы он меня слышал, потому что хочу продлить эту игру в догонялки.

Новый я — целый я — идет за своим врагом. Я впервые выхожу на охоту таким… таким… полноценным. И это невероятно круто.

Плечи цепляются за стены узкого хода, когда за поворотом виден свет лампы на батарейке. Это так не вяжется с атмосферой каменной гробницы, что вызывает только усмешку.

Рядом с лампой находится ниша, которая образовалась из-за приоткрытой двери. Я толкаю створку, и она со скрежетом отъезжает в сторону, открывая вход в удивительно уютное помещение.

Библиотека? От пола до потолка стеллажи уставлены книгами, фолиантами, дощечками и даже свитками. Но сквозь стройные ряды я вижу свет, а потом замечаю движение.

Смотритель здесь.

И тут я слышу неповторимый звук раскачивания кресла-качалки.

— Нашел-таки меня. — Голос смотрителя странно доволен, в нем звучит насмешка.

Но над кем он смеется? Надо мной или над собой?

— Это было лишь вопросом времени, — говорю я, медленно двигаясь между стеллажами с книгами, прислушиваясь и принюхиваясь.

Ожидаю ловушку на каждом шагу, но ее нет. Я спокойно прохожу до кресла-качалки, в которой сидит смотритель с крайне умиротворенным видом.

Он поднимает на меня взгляд и говорит:

— Можешь убивать. Делай что хочешь, но свое дело я сделал.

— Ты про капсулу?

— Именно. Хочу, чтобы ты жил в аду. Чтобы твоя стая кинула тебя как слабого альфу, раз ты не можешь использовать ментал. Хочу, чтобы ты свою новую истинную держал как можно дальше от себя всю жизнь.

В его словах чувствуется какая-то глубинная ненависть.

— Я тебя первый раз вижу. Ты вообще кто? — спрашиваю я, пристально следя за реакцией смотрителя.

А тот усиленно раскачивается на качалке, отталкиваясь ногами, и говорит:

— Я дядя Лины. Помнишь еще такую? Или за своей праздной жизнью совсем забыл, что ты убийца?

Дядя? Да откуда ты взялся, дядя⁈

— Я виновен, и я уже просил прощения у ее родителей. Помог им открыть детский центр.

— Думаешь, можешь жить после этого как ни в чем не бывало?

Мою жизнь все эти годы сложно было назвать даже нормальной. Я не жил для себя в детстве, не жил в юности, понес наказание и жил с травмой всю взрослую жизнь.

— Я не катался как сыр в масле, — говорю я.

— Я следил за тобой все это время. И пока ты был один, без истинной, пусть и сколотил клан, выглядел ты кисло. Но когда ты встретил эту повариху, в тебе что-то перещелкнуло. А ты не можешь любить. Ни за что. Не тогда, когда Лину похоронили в платье для тех, кто не успел. Белое, длинное, простое… — Глаза смотрителя становятся влажными, да и у меня самого ком в горле.

— Я буду жить с этой болью до конца дней. И я спас девушку несколько лет назад, чтобы хоть как-то компенсировать потерю. Жизнь за жизнь.

— Кому компенсировать? Отцу и матери, которые лишились единственной дочери?

Его слова режут меня по незатянувшейся ране, но ситуацию нужно решать. И только потому, что он дядя Лины, он еще говорит.

— Это несчастный случай, плохое стечение обстоятельств. Произойди хоть одно событие в цепочке по-иному, Лина была бы жива. Но жизнь нельзя отмотать назад, — говорю я.

— Ты что, к психологу сходил, что ли? Травму проработал? — криво усмехается смотритель. — Впрочем, плевать! Я свое дело сделал и теперь могу со спокойной совестью встретиться с племянницей.

Он закрывает глаза и сцепляет руки в замок на животе.

— Капсула рабочая? — Я понимаю, что он не скажет мне правду, но хочу посмотреть на реакцию.

Может, его ответ даст мне подсказку.

— Еще бы! Я все свое состояние потратил на ее покупку. Специально за границу летал. Она, кстати, растворяется в организме, так что как чип не вынуть. Живи теперь с этим!

Как же хочется ему треснуть, но нужно держать себя в руках и кое-что узнать.

— Алиса появилась у меня совсем недавно, а сделку по янтарю мы с Лиховскими готовили несколько месяцев. Почему они работали на тебя? Далеко не последние люди в городе. Что-то мне не верится, что это все ты.

Смотритель бросает на меня презрительный взгляд:

— Не одному мне ты поперек горла. Из твоего родного клана гибридов много кто не хочет, чтобы ты встал у руля вместо отца. И им было что предложить Лиховским.

Вот как. Если все правда, то сейчас главное даже не то, кто там в клане отца так меня боится, а неизвестная капсула в теле Алисы. Кто знает, что там намешано.

Я делаю шаг к смотрителю, и он задирает подбородок:

— Убей меня быстро, если у тебя есть крошки совести.

Я хватаю его за воротник и дергаю вверх:

— Сначала прогуляемся.

Знаю я одного гения, которому подкинуть задачку. Вот только полететь в столицу будет сложно. Согласится ли Леон немного отдохнуть на нашем побережье?

Я вытаскиваю смотрителя по коридорам, а он даже не сопротивляется. Идет настолько довольный собой, что я начинаю верить в эффект этой капсулы. Он выглядит так, словно выполнил миссию на земле и готов умереть.

Эф с ребятами быстро оказываются рядом и забирают смотрителя, скрутив ему руки.

— Что с ним сделать, глава?

— Запереть и не трогать. Нам нужно пригласить кое-кого в гости.

— Кого?

— Леона.

— Того самого гения?

Я киваю и достаю телефон. Надеюсь, он еще не спит.

— Да? — тут же отзывается его бодрый голос.

— Привет, — говорю я. — Сможешь прилететь? Тут для тебя интересное дело есть.

— По поводу второй истинности? — Леон, оказывается, о многом осведомлен.

Он всегда интересовался нашей с Лесей ситуацией. Я даже сдавал кровь для него в обмен на некоторые услуги в прошлом.

— Есть задачка посложнее, — говорю я, зная, что он клюнет.

— Лечу первым рейсом, — тут же слышу в трубке.

Леон сбрасывает вызов, а я сжимаю телефон в руках.

Я отправил Алису в клан, но могу ли я поехать туда сам, учитывая опасность, в которой она может находиться?

Глава 73

Алиса

Вот и снова я здесь, у Дворца спорта. Где-то внутри, за высокими стенами, сейчас она — истинная Саши. Та самая, ради которой он бросил все и улетел.

Мое сердце колотится в диком ритме надрывной решимости.

Я так просто не сдамся. Он пришел за мной в замок, спас, вытащил из каменного мешка и отправил сюда одну по единственной причине — капсула в моем теле.

По пути сюда Эмма кратко рассказала мне о том, через что прошел Саша в прошлом и почему он попросил так стремительно увезти меня подальше.

Я дорога ему. Определенно дорога.

И сейчас я хочу увидеть, с кем я сражаюсь за его сердце — свою соперницу.

Никогда бы не подумала, что окажусь в таком унизительном положении, но, как выяснилось, не такая я и гордая. Чувства сильнее.

Когда я успела так привязаться к Саше? Вряд ли с первого поцелуя в его кабинете. Нет.

После жары в душе? После его срывов? Или после того, как он с аппетитом уплетал мои стейки? Или, может, когда он позаботился о блюде, которое я приготовила для всех, и устроил пикник?

Я не знаю, когда наступил этот момент.

Саша сложный, со своими травмами прошлого. И мне совсем не нравится, что он сорвался к бывшей. Из-за этого я чувствую себя преданной. Но…

То, как он смотрит на меня, когда мы рядом… То, что я чувствую и как понимаю его чувства, — это что-то глубже, сильнее, крепче и не так легко порвать.

Мы словно магниты с разными полюсами — тянемся друг к другу. Я боюсь его и хочу быть рядом. Я злюсь на него и задета его решением привезти бывшую. Но я тронута спасением и отношением ко мне клана.

Как они встали на мою защиту! Как он кинулся меня спасать от смотрителя!

Все очень сложно, но я точно уверена в одном: я хочу узнать, что будет дальше. Хочу взглянуть на эту бывшую.

Эмма отводит меня в гостевую, где я ночевала в первую ночь, когда меня привезли в клан. И я рада даже той малости, что она живет тут, а не у Саши.

Эмма стучит, но никто не открывает.

— Она в столовой, — говорит молодой парень, проходя мимо.

В столовой? На моей территории?

Кулаки сжимаются сами собой, и я, обгоняя Эмму, иду первой. Я не собираюсь заходить туда с опущенной головой или плестись за ней следом. Это моя кухня! Кто посмел на нее зайти?

На подходе к столовой ощущаю запах теста и яблок — неповторимый аромат шарлотки. Такой простой домашний пирог, который сделает и дитя, но даже это меня цепляет.

Я застываю на пороге кухни, наблюдая, как эта женщина порхает по ней с рукавицами.

— Заходи, милая, не стесняйся! — Она бросает на меня приветливый взгляд и тут же охает, переводя глаза на духовку: — Кажется, пригорело!

Ее голос мягкий, с легкой и приятной теплотой, а совсем не тот ледяной и высокомерный, который я ожидала услышать. И словно… старше.

Я делаю шаг внутрь.

Женщина стоит спиной к двери у небольшой кухонной панели, встроенной в нишу. На ней простые льняные брюки и белая блуза, волосы цвета спелой пшеницы собраны в небрежный, но элегантный узел. Она что-то энергично взбивает в миске. Рядом, на столе, лежат очищенные яблоки.

— Не знаю, как ты умудрялась приготовить на эту ораву столько блюд! Я с десертом-то никак не успеваю. А казалось бы, самая обычная шарлотка. Не поможешь?

Она смотрит на меня так дружелюбно, что я теряюсь. Сколько ей лет? Просит помочь?

Я бросаю взгляд на три приготовленных пирога, один из которых она только что достала из духовки, и он чуть подгорел.

— Алиса только что выбралась из такого переплета! — Рядом со мной встает Эмма. — Давайте лучше я помогу.

— Небеса! Что случилось? — Женщина отставляет миску и подходит ко мне, снимает рукавицы и берет мои руки в свои. — Ты в порядке? Не ранена? Перепугалась, наверное? Давай-ка сядь, я тебе чай сделаю.

Ее руки теплые и ухоженные, и, когда она вдруг как-то по-матерински растирает мои ладони, я застываю.

Бывшая волнуется за меня? Она больше похожа не на роковую возлюбленную, а на заботливую тетю или…

— Я в порядке, — с трудом выдавливаю я, полностью сбитая с толку.

— Садись сюда. — Она ведет меня к единственному стулу на кухне. — Где тут у вас чай, Эмма? А Саша где бродит, когда тебе так нужна его поддержка?

Я совершенно ничего не понимаю. Смотрю, как она порхает по кухне, заваривая мне чай, и, лишь когда передо мной появляется чашка ароматного напитка, отмираю.

Она открывает духовку, и в комнату валит запах горелого теста. Женщина ахает, судорожно выхватывает противень с почерневшей сверху лепешкой и с таким видом искреннего огорчения ставит его на стол, будто это мировая катастрофа.

— Ну вот! Опять сгорел. — Она тяжело вздыхает. — Я всегда была не в ладах с выпечкой. Мясо — пожалуйста, суп — легко, а тут… Всегда либо сырое, либо угольки, но Саша так любит шарлотку…

Я смотрю на ее расстроенное милое лицо, на дымящийся пирог, и все мои предположения рушатся как карточный домик. Это не похоже на встречу с соперницей. Это похоже на сцену из семейной мелодрамы.

— Ничего страшного, — говорю я автоматически, поварской инстинкт пересиливает смятение. — Верхний слой можно аккуратно снять, если низ и середина пропеклись.

— Ох, не обманывай меня, дорогая. — Женщина грустно улыбается, тыча вилкой в черную корку. — Это провал, придется начинать сначала. Хотя… — Она вдруг смотрит на меня с хитрой искоркой в глазах. — Саша говорил, ты волшебница на кухне. Может, научишь? А то я уже лет тридцать пытаюсь приготовить идеальную шарлотку, но у меня не выходит.

— Саша говорил обо мне? — шепчу я.

— Ну конечно! — Женщина смеется. — Говорил, что ты невероятно готовишь и что весь его клан у тебя в кармане сидит и слюнки пускает. И что он украл тебя прямо из ресторана, — доверительно шепчет она последнюю фразу.

Что-то щелкает внутри. Я понимаю, что все не так.

— Вы… Вы ведь не Олеся, да?

Женщина замирает с венчиком в руке. Недоумение сменяется озарением, и она с нервным смешком отвечает:

— Олеся? Ох, милая моя, да нет же! Ты думала, что я — это она?

Я неловко киваю.

— Я мама Саши. Зови меня просто Верой.

Стул становится зыбким подо мной, и я хватаюсь за столешницу.

Мама…

Это его мама!

Он привез сюда не бывшую, а свою маму.

— Саша хотел, чтобы я познакомилась с тобой, — говорит Вера, приветливо улыбаясь.

Горячий стыд накрывает меня с головой, и теперь моя ревность, мой страх и мой побег кажутся дикой нелепостью на фоне этой прекрасной женщины, которая прилетела поддержать сына и познакомиться со мной.

Глава 74

Воздух медленно возвращается в легкие, а лицо горит, как та самая подгоревшая шарлотка. Мама. Просто мама.

— Я подумала, что Саша привез Олесю. Мне так неловко… — выдыхаю я, готовая провалиться сквозь пол от стыда.

— Думала, что он привез свою давнюю любовь и бросил тебя ради нее? — В глазах Веры нет ни капли осуждения, только мягкая, понимающая грусть.

Я киваю.

Она машет рукой, как бы смахивая всю эту нелепость.

— Нет, милая. Та история давно закончилась, и я рада, что это действительно так. И ты лучшее тому подтверждение. А вот мне за пироги действительно неловко! — Она смотрит на три подгорелых пирога с таким комическим отчаянием, что у меня невольно дергаются уголки губ. — Видишь плоды моих стараний? Я хотела тебя впечатлить, а в итоге только перевела продукты. Научишь свою свекровь хоть чему-нибудь?

Слово «свекровь» звучит так неожиданно и громко, что я снова теряю дар речи, в то время как Вера уже действует. Она безжалостно вываливает пироги в мусорку, хлопает в ладоши и смотрит на меня с вызовом.

— Ну что, шеф? Покажешь, как это делается?

И это «шеф» решает все — запускает во мне профессионала. Мое тело, зажатое в тисках неловкости, вдруг расслабляется, и я киваю.

— Хорошо. Закатывайте рукава, — говорю я. — Но делать все будем с нуля. Согласны?

Я рада, что можно отвлечься и не анализировать свои чувства. Как всегда, меня спасает любимое дело — готовка. Я просто буду делать то, что умею лучше всего на свете.

— Я в твоих руках! — Вера сияет, хватает фартук и протягивает мне.

Я мягко отвожу ее руку в сторону и показываю на свою униформу, что висит на крючке:

— У меня есть поварской китель. Хотите такой же?

— А можно? — с восторгом спрашивает Вера.

— Конечно!

Мы надеваем белоснежные кители, закалываем волосы и натягиваем колпаки. Двигаемся как настоящая команда, и я с удивлением поглядываю на женщину.

— А какое у вас отчество? А то мне как-то неудобно обращаться к вам по имени.

— Прошу, никакой официальности. Это отдаляет, — улыбается Вера.

Я киваю, принимая ее правила.

— Идем в кладовую? — говорю я, беря глубокую миску.

Вера подхватывает такую же и с готовностью кивает. Я пропускаю ее вперед, а сама между делом открываю окно, чтобы выветрить запах гари и не обидеть ее.

В кладовой прохожу между стеллажами.

— Берем муку высшего сорта. Мне нравится вот эта фирма. — Я беру пакет с полки кладовой.

— А что брать мне? — Вера с интересом осматривает полки.

— Пересыпьте сахар в контейнер и берите с собой.

Вера мелко звенит кристаллами сахарного песка, поглядывая на меня с любопытством. Мне кажется, она что-то хочет у меня спросить, но не решается. А я не тороплю — не люблю разговоров за готовкой. Для меня кулинария сродни медитации — ее нельзя прерывать.

— Яйца лучше брать не из холодильника, чтобы они были комнатной температуры. Так они лучше взбиваются, — говорю я, набирая яйца.

Вера подходит к яблокам:

— А тут нужны самые помятые и невзрачные на вид, да?

— Яблоки нужны с кислинкой, поэтому лучше всего брать крепкие на ощупь сорта, иначе яблоки превратятся в кашу. Чаще в кулинарии секрет не в самом рецепте, а в деталях.

Я включаю чуть остывшую духовку, чтобы она прогрелась равномерно. Щелчок выключателя и тихое гудение от нагрева — это песня, которая греет мою душу.

— Помоете яблоки? — спрашиваю я.

— Уж с этим справлюсь!

— А я помою яйца, — говорю я и с помощью специального средства быстро делаю скорлупу чистой.

— Первый раз вижу, чтобы яйца мыли! — удивляется Вера.

— На скорлупе может многое остаться. Конечно, температура убьет большинство бактерий, но так ведь даже приятней, верно?

Она кивает и завороженно смотрит на меня, но меня не смущает ее взгляд, а подстегивает. Я беру свой нож с идеальной балансировкой и легким взмахом лишаю яблоко сердцевины.

Еще несколько точных быстрых движений — и оно распадается на ровные изящные дольки. Звук лезвия, разрезающего плотную мякоть, для меня словно игра на фортепиано для пианиста.

Кухню наполняет терпкий и яркий запах свежего яблочного сока, перебивая запах гари.

— Как тонко! — Вера выглядывает из-за моего плеча.

— Сможете так порезать остальные?

— Постараюсь.

— А я пока займусь тестом.

Я беру миску для миксера и разбиваю в нее яйца. Желтки, как маленькие солнца, плавают в прозрачном белке.

— Я всегда добавляю щепотку соли. Она не испортит, а лишь подчеркнет глубину вкуса, — рассказываю о своих действиях Вере.

Включаю миксер на среднюю скорость, и в первые же секунды кухню наполняет бульканье. Потом масса начинает светлеть, густеть, наполняться тысячами крошечных пузырьков воздуха, и звук меняется.

— Сначала нужно слегка взбить яйца, — комментирую я. — А потом, когда чуть загустеет в однородную массу, можно увеличить скорость.

Я так люблю эту смену звуков, по которым можно понять все стадии готовки. Увеличиваю скорость, и пространство заполняет уверенный гул.

— А теперь нужно всыпать сахар тонкой струйкой, — продолжаю я, и Вера с любопытством наблюдает за каждым этапом, забыв про яблоки.

Песчинки растворяются в воздушной пене, превращая ее в плотную, шелковистую, стекающую с венчиков густую массу цвета слоновой кости.

— Вот теперь у нас есть основа, готовая принять в себя остальные не менее важные компоненты.

Я выключаю миксер, и тишина после этого гула кажется удивительной. Беру мелкое сито и легкими постукивающими движениями начинаю просеивать муку. Облачко белой пыли опускается на взбитые яйца, и я тут же вмешиваю его в массу лопаткой.

— Самое главное здесь — не торопиться, — говорю я, погружая лопатку в миску. — Нужно не мешать, а подмешивать. Обволакивать муку яичной массой, сохраняя воздух.

Мои движения плавные, почти медитативные. Я описываю лопаткой широкие нежные восьмерки, счищая тесто со стенок, поднимая его со дна. Масса постепенно превращается в однородное, гладкое, стекающее лентой тесто. Оно пахнет отборной пшеницей и сладостью.

Вера тем временем справляется с яблоками. Ее дольки не такие идеальные, как мои, но в них чувствуется старание. Она выкладывает их в отдельную миску, и я сбрызгиваю их каплями лимонного сока — чтобы не потемнели и кислинка оттенила сладость.

— Теперь форма, — говорю я, беру большую глубокую форму и кладу в нее кусок сливочного масла. — Отправляем в духовку, чтобы масло чуть подтаяло, а потом равномерно распределим его по всей форме.

И когда все готово, достаю панировочные сухари.

— Они впитают лишний сок и создадут хрустящую корочку снизу, — поясняю я, и Вера с интересом кивает.

— Половина теста на дно, вот так. А теперь разравниваем. — Моя рука с лопаткой движется уверенно, покрывая дно ровным слоем солнечного теста.

— Теперь выкладывайте яблоки, не жалея, но и не передавливая. Пусть они лежат плотно и свободно одновременно.

Мы выкладываем дольки веером, слоями, пока они не образуют щедрую душистую гору.

— А теперь заливаем оставшимся тестом. Оно должно полностью покрыть яблоки, просочиться во все щели. — Я лью тесто круговыми движениями, наблюдая, как оно медленно, лениво заполняет все пространство между фруктами.

Затем легонько встряхиваю форму, чтобы выгнать возможные пузырьки воздуха.

Духовка уже ждет, раскаленная, как песок пустыни днем.

Я ставлю форму на средний уровень, и запах, который еще недавно был разрозненным — яблоки, тесто, масло, — теперь сливается в один невероятно манящий, теплый, домашний аромат.

— Теперь самое трудное, — говорю я, закрывая дверцу духовки. — Ждать. Не открывать первые двадцать минут, иначе опадет. Потом можно проверить зубочисткой. Она должна выходить сухой.

— О, у нас есть время заняться другими пирогами! Я нарезала много яблок!

— А я замесила много теста.

Мы улыбаемся друг другу и приступаем к работе.

Через стекло духовки видно, как пирог начинает подниматься, а края — золотеть. Как сверху образуется румяная, пузырящаяся корка, а запах усиливается, становится плотным, насыщенным, пьянящим.

— Боже, — тихо говорит Вера, прижав ладонь к груди. — Это же волшебство. Я столько раз делала пирог, и никогда так не пахло. Никогда так не выглядело.

Я смущенно улыбаюсь, зная, что вкус — в мелочах.

Через положенное время осторожно открываю дверцу. Зубочистка выходит чистой. Золотисто-коричневый, высокий, дышащий жаром пирог готов.

Я вынимаю его и ставлю на решетку. Он тихонько потрескивает, остывая.

— Его нельзя резать горячим, — говорю я. — Нужно дать ему «отдохнуть» минут двадцать, чтобы нарезался идеальными, не крошащимися кусками.

Вера наклоняется к нему и тихо стонет:

— Я уже хочу его съесть!

И тут от двери раздается знакомый голос:

— Я тоже.

Саша стоит в проеме кухни и выглядит пораженным.

— Вот! — восклицает Вера, глядя на сына. — С самого детства приходит на запах!

Саша с теплотой смотрит на маму в ответ, а я отвожу взгляд, возвращаюсь к другим формам и духовкам.

Как мне себя вести? Что делать? Все так странно.

— Вижу, вас уже не надо знакомить, — слышу я голос Саши.

У меня чуть лопатка из рук не падает — в последний момент ловлю.

— Сами справились. А как ты? Не пострадал?

Я замираю, желая услышать ответ.

— Вызвал Леона.

Вера роняет нож.

— Все так серьезно? Где ты ранен? — Она тут же оказывается рядом с ним, и я поворачиваюсь.

Что это значит? Кто такой Леон? Почему Вера так засуетилась? Ранен ли он? Выглядит хорошо.

— Он нужен Алисе, — говорит он, и я опускаю взгляд на свое бедро.

Я совсем забыла про эту дурацкую капсулу.

— Место инъекции не болит? — раздается вопрос у самого уха, и лопатка все-таки летит из моих рук.

Когда Саша успел так близко ко мне подобраться?

— Ой, я телефон забыла! Надо Диме срочно позвонить! — слышу я голос Веры.

И мы с Сашей остаемся одни.

Глава 75

Александр

Я стою в дверях кухни и не могу поверить ни глазам, ни носу.

Воздух наполнен не запахом маминой кулинарной катастрофы, а вкуснейшим ароматом яблочного пирога, который я почуял еще на парковке.

Я пришел сюда на запах так быстро, что не осознал дороги, но теперь не могу двинуться с места. Мама и Алиса в поварских колпаках и кителях весело болтают на кухне так, словно век друг друга знают.

Только у мамы колпак чуть съехал, смотрится смешно, а вот на Алисе сидит по-хозяйски уверенно.

Свет от духовки мягко падает на них, и эта картина отзывается во мне волной тепла. Хочется запечатлеть ее в памяти навсегда.

И тут они обе смеются. Мама размахивает лопаткой, и часть теста шлепается ей на руку. Она смеется еще громче от своей неуклюжести, и я не могу не улыбнуться.

Говорят, когда еще я с сестрой Настей находился у нее в животе, аппетит у мамы был зверским. Прокармливали ее сразу два оборотня — папа и Тень, наемник, который почувствовал свою истинную, мою сестру, еще у мамы в животе. Говорят, они на пару так разбаловали ее, что мама разучилась готовить.

Я помню, что очень хотел, чтобы она испекла что-нибудь только для меня. И услышал, что шарлотка — самый простой в приготовлении пирог. Тогда-то он и стал моим любимым. Не из-за вкуса, а для того, чтобы почувствовать мамину заботу.

И пусть пироги у нее очень часто подгорали или были сыроватые, я все равно съедал все до крошки. И сейчас был тронут, что мама вспомнила рецепт детства и захотела порадовать меня.

Что-то внутри, зажатое в ледяные тиски с момента попадания капсулы в Алису, сжимается еще сильнее, но не от боли. Скорее от странного и щемящего тепла.

Они ладят. Мама, которая всегда была моим единственным тихим пристанищем, и моя Алиса.

Я и не знал, что мама может быть такой дружелюбной в отношении моей истинной. К Олесе она всегда относилась хорошо, но чтобы быть такой расположенной и включенной… Первый раз вижу!

— Вот! — восклицает мама, замечая меня, и ее лицо озаряется. — С самого детства приходит на запах!

Смотрю на нее, и тепло внутри пытается пробиться наружу. Хочется улыбнуться в ответ, обнять ее, вдохнуть этот мирный запах и забыть обо всем, но я не могу, потому что рядом с ней Алиса. Вдруг сорвусь?

И этот запах пирога, этот уют мгновенно отравляется жутким металлическим привкусом страха. Мой взгляд сам находит Алису.

Она уже не улыбается и отвернулась к столу. Делает вид, что занята лопаткой, но я-то заметил, как напряглись ее плечи под белым кителем.

— Вижу, вас уже не надо знакомить, — говорю я, и голос звучит хрипло, как будто я не разговаривал целую вечность.

Ее лопатка выскальзывает из рук, но Алиса ловко ловит ее в воздухе.

Спрашивает меня не глядя:

— Сами справились. А как ты? Не пострадал?

В ее голосе слышится тревога и забота. Но почему она на меня не смотрит? Обижается, что пережила кошмар из-за меня?

— Вызвал Леона.

Мама роняет нож, и звон металла о кафель бьет по ушам.

— Все так серьезно? Где ты ранен? — Она уже рядом, тянет ко мне руки и обыскивает взглядом.

Я реагирую сразу, пока ее материнская паника не разрослась до вселенских масштабов.

— Он нужен Алисе, — говорю, глядя на нее.

Алиса бросает на меня удивленный взгляд, а потом смотрит на свое бедро и чуть хмурится. Мое сердце делает тяжелый и болезненный удар.

Из-за меня она под угрозой. Снова близкий мне человек может пострадать, если я не буду держать себя в руках. Вот только я уже не тот юнец с бушующим океаном гормонов.

Мама что-то бормочет про телефон и вылетает из кухни с преувеличенной суетой. Она даже не скрывает, что просто хочет оставить нас вдвоем.

Алиса поворачивается ко мне спиной и выглядит такой хрупкой в своей напряженной позе, что у меня иголки по коже.

— Прости, — говорю я. — Из-за меня ты пострадала и натерпелась ужаса.

Алиса поворачивается вполоборота и кидает на меня удивленный взгляд.

— Но это же я убежала.

— Ты бы бегала сколько угодно, если бы я не имел врагов и такого прошлого. Ты имеешь на это право.

Алиса поворачивается ко мне до конца, и теперь даже носки ее обуви развернуты в мою сторону.

Импульсивное желание быть к ней ближе заставляет меня сделать шаг, и она резко вздыхает. И это останавливает меня лучше любой бронированной стены.

Я должен держать себя в руках. Сначала уничтожить угрозу, а потом уже все остальное.

Но как же ее взгляд сводит с ума. Она словно ждет от меня чего-то и, кажется, расстроится, если я этого не сделаю. Но чего?

— Бедро болит? — Я смотрю на место инъекции.

Алиса отрицательно качает головой, глядя на меня с еще большим вопросом в глазах.

— Хорошо, — хрипло говорю я, проваливаясь в глубину ее взгляда. — Все бы сейчас отдал, чтобы сгрести тебя в объятия и крепко поцеловать, но не могу. Для твоей же безопасности.

Алиса на глазах покрывается краской и облизывает губы.

— Леон лучший. Он обязательно разберется во всем. Не волнуйся. — Мой голос звучит низко.

И тут Алиса делает шаг ко мне.

— Кто он?

Я упираюсь руками в столешницу между нами. Холодный камень под пальцами — единственная твердая точка в этом плывущем мире. Ведь я ничего не вижу, кроме Алисиных глаз с расширенными зрачками. Ничего не слышу, кроме ее взволнованного дыхания.

Я слишком хорошо помню, когда она так дышит — перед поцелуем.

— Доктор. Специалист по нестандартным случаям, — говорю я, напряженно глядя, как Алиса начинает обходить столешницу.

Что она делает? Я же сказал, что это опасно. Что могу сорваться.

— Алиса, — предупреждаю я, и в голосе слышны вибрирующие нотки зверя.

Моя животная половина ждет не дождется, когда она подойдет.

Глава 76

— Не подходи. Я не хочу тебе навредить, — предупреждаю я.

— Так не вреди. — Она пожимает плечами и делает еще один шаг.

Он отдается во мне вибрацией и диким животным ликованием. Звериная половина в восторге, что Алиса идет ко мне сама.

— А ты тоже нестандартный случай? — Она обходит край столешницы.

Теперь между нами только метр холодного воздуха, и я могу хорошо разглядеть каждую веснушку на ее щеках.

— Ты слышала о моем прошлом? — спрашиваю я, сжимая кулаки. — Ты в опасности.

— Про Лину? Слышала.

— Капсула в тебе из-за мести ее дяди.

— Он — тот смотритель замка, что меня похитил?

Я киваю, не в силах оторвать взгляд. Внимательно наблюдаю за эмоциями на ее лице.

— Почему тебе не страшно? — Я никак не пойму.

— Я же не оборотень. Как ты мне навредишь? Когда ты тогда прижимал весь свой клан к полу этой своей ментальной силой, я ничего не чувствовала.

Алиса делает еще шаг, сокращая расстояние между нами до полуметра. Мышцы моего тела сковывает судорога сдерживания. Одно ее провокационное движение — и я выстрелю в неизвестность.

— Мы не можем рисковать, — сипло говорю я.

Но как же я хочу, чтобы она подошла ближе. Чтобы сама сократила расстояние между нами. Поцеловать ее, завалить прямо на этом столе.

— Что случилось в столице? — неожиданно спрашивает она.

Вопрос настолько внезапен, что я не сразу нахожусь с ответом:

— Я все разрулил.

— А… Олеся? — спрашивает Алиса с паузой, ее голос натягивается тетивой.

Ревнует, что ли?

Вот же женщина! Я говорю, что опасно, — она лезет на рожон. И все, чтобы выяснить про Олесю? Сейчас?

— В порядке. Ее спасли ее истинный и отец.

Алиса задумчиво смотрит вниз:

— Истинный и отец… Знаешь, меня раньше никто не спасал до тебя. В школе, когда обижали, а я после жаловалась дома, папа говорил, чтобы я защищала себя. Когда были неправы учителя, мама твердила, что я сама виновата. Они даже на родительские собрания не ходили, а вот я потом ходила к младшим.

Мне больно это слышать.

— Теперь никто не посмеет обидеть тебя. Видишь, я даже от себя тебя защищаю.

— А если этот Леон скажет, что нам опасно быть вместе? — неожиданно спрашивает Алиса и ударяет в самое больное место.

Я уже думал об этом, и решение пришло быстро, словно само собой разумеющееся.

— Тогда я не буду тобой рисковать. Я не переживу, если потеряю еще и тебя, — честно говорю я.

И вижу, как сильно расстраивают Алису мои слова.

— Бросишь меня? Скажешь уходить? Забудешь, будто и не было?

Не могу представить свою жизнь без нее. Отпустить?

— Не смогу, — честно признаюсь я. — Когда был в столице, понял, что ты стала для меня дороже всех.

— Тогда что ты сделаешь?

Тяжело вздыхаю, оглядываю кухню, но не вижу ни одного предмета, потому что поглощен своими эмоциями и мыслями.

Я думал об этом, когда ехал сюда. Сначала хотел держаться подальше, чтобы точно не навредить, а потом понял, что это не выход. Сейчас так нельзя. Я нужен Алисе, нам следует о многом поговорить. Я должен ее успокоить, рассказать, что происходит.

Я не могу держаться от нее подальше. Физически не могу. И отпустить не могу. Выход один.

— Я надену браслет, сдерживающий животную половину.

— Что это означает?

— У меня больше не будет зверя, как было однажды.

Жуткое было время, но я готов. И моя вторая животная половина готова, если так надо, я это чувствую. Ведь теперь мы единое целое.

— Но как ты тогда останешься главой клана?

— Никак. Это будет невозможно без зверя, потому что я не смогу принять ни одного вызова. Я сложу с себя полномочия, и мы будем жить с тобой обычной человеческой жизнью.

Алиса выглядит потрясенной моими словами. Ее глаза широко распахнуты, рот приоткрыт.

— И ты готов пойти на это ради меня?

— Конечно, — говорю без тени сомнений.

Это действительно так.

— Почему? Ты же раньше даже форточки открывал в моем присутствии.

Ну зачем вспоминать былое, а?

— Был дураком. Не мог поверить, что судьба дала мне еще один шанс. Но я разобрался в своих чувствах, когда был в столице. Когда понял, что волнуюсь об Олесе не больше, чем о старой знакомой. И понял, о ком действительно переживаю: о тебе.

Алиса несколько раз растерянно моргает, а потом опускает взгляд, пряча эмоции. Я импульсивно делаю шаг, оказываюсь вплотную к ней и нежно приподнимаю ее лицо за подбородок.

Хочу увидеть, что она чувствует, раз молчит. Я поднимаю ее голову, но ее взгляд по-прежнему направлен вниз. И тут я вижу, как на краю ресниц повисает слезинка.

Ловлю ее пальцем.

— Почему плачешь? — спрашиваю я.

Алиса сглатывает, все-таки поднимает на меня взгляд и спрашивает:

— А если я не буду готовить?

— Совершенно неожиданный вопрос, — отмечаю я, пытаясь найти разгадку в выражении ее глаз, изгибе губ, по чуть нахмуренным бровям.

— Просто ответь, — настойчиво просит она.

— Не готовь. Хочешь, даже кухни в доме не будет.

— И ты будешь любить меня?

— А разве любят за готовку?

Алиса снова опускает взгляд, потом отводит в сторону, и несколько капель стекают по щекам.

— Меня — да, — хрипло выдавливает она из себя.

Я обхватываю ее лицо двумя ладонями, поднимаю так, чтобы она посмотрела на меня.

— Я — нет, — говорю твердо и уверенно.

— Тогда почему ты поставил меня у плиты кормить свой клан? — спрашивает она вдруг.

Я и подумать не мог, что в ее голове роятся такие мысли. Что с ней такого произошло в прошлом, что она в этом убеждена?

— Я попросил тебя остаться только потому, что это был повод привязать тебя и найти занятие. Нанять на работу официально. Понимаешь?

— И все?

— Все.

Алиса вытирает щеки, хочет что-то сказать, но тут на кухню врывается Эф.

— Глава, простите! Срочные новости. Смотритель мертв.

Глава 77

Как же не вовремя! Испортил такой момент, когда Алиса так прекрасна сейчас в своей эмоциональности. Когда наконец-то открылась мне.

Смотритель сумел нагадить даже после смерти.

Я не отвожу взгляда от Алисы и спрашиваю Эфа:

— Как это произошло?

— Налицо все признаки отравления, но при нем ничего не было. Ротовую полость тоже смотрели.

Я примерно прикидываю в уме и говорю:

— Через три часа прилетит Леон. Поместите тело в холод, он осмотрит его. А пока, Эф, меня не беспокоить.

Вижу, как глаза Алисы широко распахиваются от моих слов.

— Понял, глава. — Эф пропадает так же бесшумно, как и появился.

Я делаю шаг к Алисе, притягиваю ее к себе за талию и срываю с нее поварской колпак. Золотые волосы рассыпаются по плечам, резинка падает на пол.

— Три часа. — Мой голос у ее уха звучит низко, почти как рычание. — У нас есть три часа до того, как мир снова ворвется сюда. И я не собираюсь тратить их на разговоры о мертвецах.

Не позволю им испортить этот момент.

Алиса впивается пальцами в мою грудь через одежду, и я тут же завожусь. Прижимаю ее к себе ближе, зарываюсь носом в ее волосы, пропускаю пальцы сквозь пряди.

Заглядываю в ее глаза и вижу смесь, от которой мое сердце щемит: остатки слез, удивление, зарождающаяся тревога и одно куда более глубинное чувство, от которого у меня на грудину давит.

— Саша, — Алиса выставляет вперед руку, но движение настолько слабое, что я почти не чувствую сопротивления, — я вся в муке, пропахла шарлоткой…

— Знаю, — говорю я, не отпуская ее.

Мой нос улавливает сладковатый запах шарлотки, дымок от духовки, но ее собственный аромат для меня ничем не перебить. От него у меня голова кругом.

— Мне нравится твой запах. Я распознаю его среди тысячи других.

— Но мука…

Я подхватываю Алису на руки, и она вскрикивает от неожиданности. Ее руки обвивают мою шею, чтобы не упасть.

— Ты такая легкая, хрупкая, — говорю, чувствуя невероятный прилив нежности и страсти одновременно.

Как эти два чувства могут сочетаться? Не знаю.

— Куда? — шепчет Алиса вопрос мне в шею, и я на миг закрываю глаза, потому что меня словно пробивает разрядом возбуждения.

— Не дыши мне в шею, поваренок.

— А то что? — тихо спрашивает она. — Сорвешься и капсула сработает?

Сорвусь? Нет, я так же далек сейчас от ментального срыва, как ее бывший от Алисы.

— Сработаю я. Прямо здесь.

Алиса замолкает, прячет лицо в сгибе между шеей и плечом. А я так быстро еще никогда не проносился по коридорам. Даже не помню, как открыл дверь, только как закрыл. Секунда — и перед глазами спальня.

— Нет. — Алиса начинает вертеться в руках, увидев, куда я ее принес.

— Я не обижу, — обещаю ей.

Осторожно опускаю ее на огромную кровать с темным бельем. Она тонет в нем, и я на секунду застываю, любуясь, как золотые волосы рассыпаются солнечными лучами.

В ее глазах тревога и вопрос. Поэтому я стою на коленях на кровати, давая ей время привыкнуть и себе, чтобы просто ей полюбоваться.

— Такая красивая, — говорю я, и она смущенно прикрывает глаза и обнимает себя руками, словно прячась от меня.

— Не бойся. Я не трону тебя больше, чем ты захочешь.

Мы встречаемся взглядами. Верит она мне или нет? Не знаю, но докажу.

Я ложусь рядом с ней на бок, протягиваю руку и касаюсь ее виска, смахивая непокорную прядь волос. Алиса вздрагивает, но не отстраняется.

— Я не буду торопить. Не буду настаивать на том, к чему ты не готова, — говорю я, и это чистая правда.

Мое звериное начало рвется наружу, требует заявить права, но я держу его на крепком, но не жестком поводке. Я хочу стать с ней ближе, но она сейчас явно не готова к этому.

— Эти три часа давай просто проведем вместе. Хорошо? — спрашиваю я.

И тут вдруг Алиса спрашивает:

— Что, и даже форточку не откроешь?

Ох, ну зачем это припоминать? Я сам себя за это ем.

— Не буду. А ты мне будешь это вспоминать до конца моих дней?

— А как же! — В глазах Алисы загорается огонь упрямства.

— Тогда ловлю на слове. Мне нравится, как звучит «до конца моих дней». Это значит, что мы будем вместе всю жизнь.

Алиса растерянно моргает, словно до сих пор не может мне верить.

— А все оборотни так быстро переобуваются? — задает она неожиданный вопрос.

Ох, не нравится мне все это. Я хотел понежиться тут, насладиться близостью, перемирием после таких откровений. Но Алиса, кажется, решила сделать из кровати поле боя.

— Я не видел очевидного для всех. Понял только в сравнении. — Я протягиваю руку снова и касаюсь ее щеки.

Алиса следит взглядом за моей ладонью.

Я очерчиваю линию скул, спускаюсь к подбородку, а потом к чуть приоткрытым губам. Она замирает, затаив дыхание.

Затем я провожу тыльной стороной пальцев по ее шее, чувствуя под кожей учащенный пульс.

И тут она ловит мою руку. Я вижу в ее глазах страх.

— Боишься меня?

— Я не готова. Ты слишком быстрый.

— У оборотней по-другому не бывает. Если понял, что твое, не тормозим. Я просто долго понимал.

Я вижу, что Алиса не знает, что сказать, и растеряна, поэтому наклоняюсь ниже и шепчу:

— Девочка моя, не бойся. Хочешь, ты меня будешь трогать, а не я тебя?

Алиса мотает головой.

— Тогда буду я? — спрашиваю.

— Просто обними. Вы, оборотни, это можете? — спрашивает она.

Я понимаю, что не такая уж она и тихая, моя Алиса. Она с коготками, просто хорошо их скрывает.

— Можем. — Я притягиваю ее к себе.

Каждый изгиб ее тела под моими руками взрывает мой мозг так, что, кажется, я на миг схожу с ума. Сбрендил и одновременно счастлив. Как так может быть?

Лицо Алисы румянится, глаза начинают блестеть, а рот чуть приоткрывается. Кажется, не меня одного кроет такая близость. Я вижу в ее взгляде вселенную невысказанных желаний и старых запретов.

Я тянусь к ее губам, чтобы поцеловать, и тут она спрашивает:

— А ты уверен, что меня не подослали?

Да что ж такое? Почему женщины так любят припоминать былое, да еще в самые неподходящие моменты?

Я не отвечаю, потому что считаю — мои действия лучше всего покажут мои чувства. Я накрываю ее губы своими, собираю с них все колкие вопросы, все давние обиды.

Я ощущаю нежную мягкость ее губ, поначалу таких прохладных и упрямых. Но они быстро согреваются и смягчаются под моим давлением и становятся податливыми

Я не спешу углубить поцелуй, нет. Я смакую этот миг — первый настоящий, осознанный поцелуй между нами, где нет ярости, нет подозрений и обвинений, нет срыва, а есть настоящие мы.

Кажется, что ее губы идеально подходят моим. Они такие незнакомые, но такие совершенные для меня. Я запоминаю их, хочу выжечь в памяти.

Я чувствую ее аромат, смешанный запах ее кожи, шарлотки и муки, и он сводит меня с ума похлеще сильнейшего афродизиака.

Мой слух улавливает бешеный стук ее сердца.

Я полностью концентрируюсь на реакции Алисы и вижу, как с нее словно спадает заклинание заморозки.

Ее губы будто вздрагивают, приоткрываются на сантиметр в беззвучном выдохе. Ее руки, что уперлись мне в грудь при объятии, теряют скованность, и пальцы робко касаются меня.

Жалкие крошки движения, но для меня они громче любого признания.

Ее тело подает противоречивые сигналы. Плечи напряжены, будто готовы оттолкнуть, но шея выгибается, подставляя мне больше кожи для прикосновений.

Она пытается отвернуться, но ее грудь тяжело вздымается, прижимаясь к моей. Я чувствую, как на шее бешено бьется пульс.

— Это… это слишком быстро, Саша, — вырывается у нее, когда я перехожу к нежным, почти невесомым поцелуям вдоль линии челюсти к мочке уха. — Ты же сам сказал, что не будешь торопить…

Последние ее слова теряют твердость, превращаясь в прерывистый вздох, когда я касаюсь языком чувствительного места под ухом.

— Я сказал, что не сделаю того, чего ты не хочешь, — шепчу я ей в ухо, чувствуя, как она вся содрогается от этого.

Ласкаю руками ее спину, плечи, бока. Мне безумно хочется опуститься ниже, к ягодицам, или выше, к груди, но я себя торможу всеми силами.

Возвращаюсь к ее губам, и на этот раз, когда наши рты встречаются, она отвечает. Неумело и нерешительно, словно пытаясь повторить то, что только что делал я. И от ее искренних стараний у меня перехватывает дыхание.

Я отрываюсь, понимая, что сейчас слечу с катушек. Сойду с ума от страсти. Екнусь от желания взять ее здесь и сейчас. Сорвусь.

Упираюсь лбом в ее лоб, дышу глубоко, а у самого зверь в ушах ревет.

Я обещал. Я не могу подвести ее ожидания, как бы ни хотелось придавить ее собой, развести ноги и…

Стоп.

— Я в муке… — снова смущенно повторяет она, словно я из-за этого прервался.

— Да плевать на муку. Я обожаю тебя в ней и без нее. Хочу до одури.

Я открываю глаза и встречаюсь с ее взглядом. Она смотрит на меня так, словно не верит, и мне хочется после этого только одного: доказать, как сильно она не права.

Глава 78

Медленно, давая ей время отпрянуть, я приближаюсь к ее шее, и она замирает. Ресницы трепещут, а дыхание едва слышно.

Я не целую, а глубоко вбираю в себя запах ее кожи. Провожу кончиком носа от ключицы к уху, оставляя едва заметную дорожку мурашек, и Алиса вздрагивает и приоткрывает рот.

Моя рука на ее талии скользит вниз к бедру. Я обхватываю соблазнительные формы, срывая с ее губ удивленный тихий стон. Этот звук пробивает меня электрическим разрядом, и я зарываюсь носом в ее шею.

— Ты не держишь слово, — шепчет Алиса.

Знала бы она, сколько я усилий воли прилагаю, чтобы не сорваться. Чтобы держать себя в руках. Иначе так бы не говорила.

Но я знаю, чего хочу. Мне нужно приручить ее к себе, дать привыкнуть к прикосновениям и не испугать. А для этого нужно зажать себя в ежовых рукавицах.

Я говорю ей на ухо:

— Я обещал не делать того, к чему ты не готова. А мои прикосновения тебе нравятся.

Алиса смотрит на меня, и я вижу, как в ней борются зарождающееся желание и страхи.

Моя ладонь скользит с бедра вверх под поварской китель, но я едва его приподнимаю. Касаюсь полоски кожи, которую оголил, и нежно провожу пальцами, наслаждаясь теплом и той толикой допуска к телу, что Алиса позволяет.

Чувствую по ней, что чуть передавлю — и испугаю, поэтому действую медленно, нежно, притупляя ее настороженность и сопротивление.

Сколько всего она испытала в прошлом, что ей так сложно поверить, что я ее желаю не за талант к готовке? Сколько она пережила, что не может позволить себе расслабиться? Сколько боли испытала, что так боится довериться?

Под поварским кителем нащупываю край футболки, поэтому тянусь к пуговицам. Алиса ловит мои пальцы, когда я открываю вторую сверху.

Ее рука горячая, словно нагретая солнцем. И я обхватываю ее ладонь своей, а потом целую каждый пальчик, пока она не расслабляется.

— Я просто сниму тесную одежду. У тебя там все равно футболка. Верно?

Алиса кивает и немного успокаивается, пока я освобождаю пуговицу за пуговицей от тканевой петли.

Моя ладонь проскальзывает под ее простую футболку, касаясь голой кожи на пояснице. И Алиса в этот раз не отодвигается. Наоборот, ее спина чуть прогибается под моими руками.

Это маленькая победа. Тихая капитуляция.

Я снова возвращаюсь к ее губам и нежно целую ее. Медленно, смакуя, ловя малейшее ответное движение. И когда ее губы становятся увереннее, я с трудом не сметаю ее в ответ на легкий нажим с ее стороны.

Ее руки наконец отрываются от кровати. Одна ложится мне на предплечье, и я чувствую, как она сжимает мои мышцы. Вторая же касается моей щеки.

Ее прикосновение такое легкое и неуверенное, что у меня сердце сжимается от какой-то дикой, необъяснимой нежности, смешанной со всепоглощающим желанием.

Я отрываюсь от ее сладких губ, чтобы не сорвало крышу. Перехожу к ее подбородку, затем к шее, покрывая ее тело поцелуями. Пробую ее на вкус.

Когда мой язык касается ямочки у основания горла, она издает короткий стон, который тут же пытается заглушить, прикусив губу.

— Не молчи. Мне нравится, когда ты откликаешься на мои прикосновения, — говорю я, целую пульсирующую вену под кожей.

Я чувствую, как напряжение в Алисе уходит. Она теперь не цепенеет, а словно внимает каждому моему прикосновению. Словно ей самой любопытно, какие эмоции и чувства она еще может испытать.

А может, хочет посмотреть, как далеко я смогу зайти и не сорваться?

Моя рука с поясницы двигается выше к ребрам. Какая же тут тонкая и нежная кожа. Под ней чувствуется каждое ребро.

Я останавливаюсь прямо под грудью в сантиметре от края спортивного топа. Чувствую, как часто бьется ее сердце. Ныряю большим пальцем под бюстгальтер между левой и правой грудью и провожу там по коже.

Алиса с шумом втягивает воздух и выгибается, но не отбрасывает мою руку. И я медленно вытаскиваю ее из-под футболки, а потом накрываю ладонью ее грудь поверх нее.

Алиса тихо и удивленно вскрикивает, и я чувствую твердую горошинку под тканью. Я не сжимаю, не мну, не наседаю, а круговыми движениями играю, жадно считывая реакцию на ее лице.

Слежу за тем, как она прикрывает глаза, как запрокидывает голову назад, как приоткрывает губы в беззвучном стоне. Радуюсь, когда ее руки сжимают мои мышцы, когда короткие ногти впиваются в кожу.

Я наклоняюсь и губами обхватываю горошину соска прямо через ткань. Алиса выгибается, как тетива лука, и ее руки вцепляются мне в волосы. Но не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать ближе.

Ее стон теперь долгий и низкий, кажется, вырывается из самой глубины женского естества.

И я чуть не теряю контроль. Зверь во мне ревет, требуя большего. Жаждет взять, поглотить, пометить. Адреналин и желание ударяют в кровь, затуманивая сознание. Я на грани.

Глава 79

Я смотрю на доверчиво запрокинутую голову, на приоткрытые и припухшие от поцелуев губы, на трепещущие ресницы. Для меня нет ничего желанней и нет ничего сложнее, чем остановиться сейчас.

Как бы я хотел продолжить, но… Чувствую, что тогда сломаю что-то хрупкое между нами с Алисой, что только начало строиться.

С силой, которая причиняет боль самому себе, я отстраняюсь и ложусь на спину рядом. Делаю несколько грубых и хриплых вдохов, пока потолок кажется темным провалом вселенной.

По мышцам проходят спазмы, но зверь, на удивление, медленно отступает.

— Саш, ты чего? — слышу я перепуганный голос Алисы.

— Дай мне минуту, солнышко. Я держу слово, — говорю с кривой усмешкой.

Самому смешно, но так надо.

Я слышу, как она переворачивается на бок, чтобы посмотреть на меня. Чувствую ее взгляд на себе.

— Ты правда остановился. — Алиса смотрит то ли с недоумением, то ли с разочарованием.

И в ответ зверь тут же напирает, тянет сухожилия желанием стереть эти эмоции и вызвать совершенно другие. Но я обещал.

— Я дал слово не торопить, — говорю, борясь с внутренней бурей.

Алиса несколько секунд молчит, а потом ее рука ложится мне на сжатый кулак. Я даю ей разжать мои пальцы, а потом чувствую, как она вкладывает свою руку в мою и сжимает.

Пальцами второй руки она пробегается по моей груди, расстегивая пуговицы рубашки.

— Алиса?

Она несмело улыбается, и я впервые вижу ее такой игривой. Боюсь спугнуть, поэтому заставляю себя не двигаться.

Она сейчас такая красивая в этой неловкой смелости. Пуговицы не всегда поддаются ей, и тогда Алиса нервно облизывает губы, но идет до конца. И когда рубашка на мне полностью распахнута, я вижу, как расширяются ее глаза при виде моего тела.

У меня и без того кровь отлила от мозга, а сейчас и вовсе. Особенно когда она начинает прочерчивать дорожку пальцами по моей груди вниз, по торсу…

Я с шумом втягиваю воздух, и она на секунду замирает, а потом наклоняется и целует меня в живот.

Да я сейчас крышей поеду! Это настоящая пытка.

А она продолжает — покрывает легкими поцелуями мою грудь и живот, заставляя меня до скрежета сжать челюсти.

— Алиса… — почти рычу я.

Надеюсь, она услышит предупреждение в моем голосе. Я могу контролировать себя. Я контролирую себя. Я…

Алиса прокладывает дорожку из поцелуев к низу живота, и моей самой большой ошибкой было следить за ней взглядом. От ее положения и действий по мне бьет такая волна горячих вариантов продолжения, что я закрываю глаза и откидываю голову назад.

Все чувства только обостряются сильнее. Она понимает, что делает?

— Алиса, если ты продолжишь меня дразнить, я могу подумать, что ты готова… — предупреждаю я сипло, открывая глаза.

Вместо ответа она продолжает дразнить меня поцелуями и прикосновениями, с каждой секундой становится все смелее и настойчивее.

Она хочет продолжения или проверяет мою выдержку на прочность? Или же ищет, где у нее заканчивается «боюсь» и начинается «хочу»?

Собственное слово заковывает меня в стальные латы. Каждый ее поцелуй, каждый след губ на горячей коже становится одновременно благословением и проклятием.

Раскаленный гвоздь желания вбивается в крест моей выдержки, когда она кусает меня в шею. Я резко хватаю ее, сажаю на себя, приказываю зверю скрыться.

И он, на удивление, словно понимает и уходит так, что я его почти не ощущаю. Будто становится мечом, который я надежно прячу в ножны.

— Чувствуешь, что ты со мной делаешь? — спрашиваю я, сажая ее на каменную твердость желания.

Обхватываю ее голову рукой, наклоняю к себе, шепчу в губы и вижу, как они у нее приоткрываются. Алиса целует меня в ответ, и каждый мой мускул натягивается тетивой.

Я на грани срыва в безумный полет.

— Солнышко, ты поджигаешь взрывчатку, у которой короткий фитиль.

— Разве? — Алиса ерзает на мне. — Мне кажется, что очень даже…

Я накрываю ее губы своими, сметаю ее слова в поцелуе, переворачиваю на спину и оказываюсь сверху.

Алиса отвечает мне со страстью, а когда я отрываюсь от нее и заглядываю в глаза, то вижу в них отражение своего желания и вызов.

— Ты же не сорвешься, — шепчет она, и ее пальцы касаются пряжки моего ремня. — Ты же держишь слово, да?

У-у-у, я и не знал, что она может быть настолько жестокой. Это хуже любой пытки из подвала того замка.

Алиса безнаказанно прячется за моим обещанием, как за щитом. Я закусываю щеку до крови, чтобы не сорваться.

— А ты будешь такой же дерзкой? — спрашиваю я, надавливая на нее телом.

— А ты будешь таким же твердым? — Алиса смотрит мне в глаза так провокационно, что у меня вырывается удивленный выдох.

А потом я обрушиваюсь на нее волной поцелуев. Покрываю ее от макушки до пят, заставляя стонать и извиваться в моих руках. Мы избавляемся от одежды так, словно сбрасываем с себя горячие угли, причем обоюдно. Она срывает с меня, я — с нее.

Я сказал, что сдержу слово, и я это сделаю. Я сделаю так, чтобы она сама молила меня о продолжении.

Алиса тает в моих руках, плавится, а ее стоны становятся все более хриплыми, а отклик — нетерпеливее. Когда мои губы опускаются к ее груди, она не останавливает меня, не говорит «стоп».

— Саша… — Полный желания стон срывается с ее губ.

Но мне этого мало. Мне нужно, чтобы она сказала, что хочет меня.

И я покрываю ее кожу поцелуями, ласкаю в самых чувствительных местах, пока с ее губ не срывается:

— Саша, я больше не могу…

— Чего не можешь?

— Терпеть.

— Хочешь, чтобы я прекратил?

Алиса мотает головой, смотрит на меня затуманенным страстью взглядом:

— Нет. Хочу тебя.

Да! Наконец-то!

Это все, что мне было нужно. Все, ради чего я терпел эту сладкую пытку.

Я медленно вхожу в нее, заполняя, растягивая. Она словно идеально создана для меня.

Алиса на миг замирает, сжимается вокруг меня с такой силой, что у меня темнеет в глазах. Я останавливаюсь, давая ей привыкнуть, и, когда она делает движение навстречу, лучшего ответа мне и не надо.

Я продолжаю медленно, жадно наблюдая за эмоциями на ее лице, ловя губами каждый стон. А потом быстрее, глубже, теряя остатки контроля и реальности.

И когда ее пальцы впиваются мне в плечи, а тело содрогается в кульминации, позволяю себе, наконец, сорваться вслед за Алисой. Падаю в бездну, увлекая ее с собой, и в последний момент перед полной потерей себя слышу, как она шепчет мое имя.

Глава 80

Алиса

Гул проникает сквозь сон, и я пытаюсь зарыться глубже в подушку и одеяло. Чувствую, как тело приятно ноет, полное гормона удовольствия.

Гул нарастает, стекла в оконных рамах начинают дрожать, и я открываю глаза. Чувствую, как твердое и теплое тело рядом со мной осторожно движется. Сильная рука выскальзывает из-под моей головы.

Я бормочу что-то невнятное в знак протеста, тянусь к уходящему теплу, но его уже нет. Вместо этого меня мягко накрывает одеяло. Обволакивая запахом его тела.

Саша стоит в полумраке комнаты у кровати и натягивает на себя одежду. Я не вижу, но чувствую на себе его ласкающий взгляд. От него так тепло и приятно, что хочется потянуться кошечкой, что я и делаю, чуть сбрасывая одеяло.

В полной темноте его глаза вспыхивают голубым огнем.

— Мне нужно встретить Леона, а если ты сейчас не прикроешься, он будет ждать на крыше до рассвета.

— Всего лишь до рассвета?

— Или до полудня. — Саша наклоняется ко мне, нежно проводит рукой по изгибу талии и бедра, а потом резко накрывает меня одеялом с головой. — У тебя есть примерно полчаса, пока я не приду за тобой и введу Леона в курс дела.

Я сразу вспоминаю, что содержимое этой капсулы все еще во мне, и настроение портится.

Саша чуть опускает одеяло, открывая мое лицо, и его губы касаются виска в легком прикосновении. От него по всему телу пробегает теплая волна, прогоняя дурные тревоги.

Что теперь будет? Что изменится между нами с Сашей?

Он тихо уходит, бесшумно закрывая дверь спальни, и я прислушиваюсь к щелчку закрывающейся двери.

Поворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, освещенный лунным светом. Мое тело все еще помнит каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово, что было сказано недавно.

Сколько мы поспали? Час? Два? Или десять минут? Непонятно. Кажется, что прошла целая жизнь.

Саша сказал, ему все равно, что я умею. Что ему важно, чтобы я просто была рядом с ним. Неужели это правда?

Мне правда не нужно готовить, чтобы быть любимой?

Я принюхиваюсь к себе, запоминаю аромат наших смешанных запахов, а потом натягиваю край одеяла на нос и глубоко вдыхаю. Этот запах кажется таким расслабляющим, убаюкивающим, что не хочется вылезать из теплого местечка.

Но надо привести себя в порядок перед встречей с этим врачом Леоном. Капсула во мне несет опасность, и я хочу понять, какую именно.

Хотя после нашей ночи мне кажется, что в Саше что-то неуловимо изменилось. Он стал спокойнее, что ли. Как-то умиротвореннее.

Когда снаружи доносятся приглушенные голоса, я уже почти готова. Вот только сердце взволнованно стучит. Когда раздается щелчок двери, я выхожу из спальни.

— Готова? — Саша стоит на пороге один, и я вздыхаю с облегчением.

— А где Леон?

— Ждет в медицинском отсеке.

— У вас тут и такой есть?

— А как же. Нам в обычную больницу ход заказан.

Саша сплетает наши пальцы и ведет меня по коридорам Дворца спорта в северное крыло, где я ни разу не была.

Медицинский отсек встречает нас двойными железными дверями, которые открываются по коду. В глаза тут же ударяет свет ярких ламп, а в нос — запах стерильности.

Нам навстречу из одного из кабинетов выходит незнакомец. Высокий шатен, поджарый, неопределенного возраста. Ему может быть как сорок, так и гораздо больше. Двигается плавно, но не создает ощущения легкости или суеты.

Его глаза горят интересом, а выражение лица интригует. Мне кажется, что на его лице отпечаталась хитрость, спряталась в приподнятых уголках глаз и едва заметной улыбке.

Белый халат уже на мужчине, и выглядит он в нем так расслабленно, словно и не снимает его.

— Приятно познакомиться. — Незнакомец первым протягивает мне руку для рукопожатия. — Я Леон.

— Алиса, — представляюсь я.

И стоит мне протянуть руку в ответ, как врач переворачивает ее тыльной стороной вверх и стремится поцеловать. Вот только за секунду до контакта между его лицом и моей ладонью появляется преграда — Саша с рыком подставляет свою руку.

Я удивленно смотрю на него. Ничего себе!

Леон распрямляется, отпускает мою кисть, при этом выглядит чрезвычайно довольным.

— Что ж, я рад. Очень рад, — говорит он, глядя на Сашу. — А теперь, Алиса, давайте пройдем в лабораторию. Нужно сделать несколько тестов и анализов. Боишься уколов? Падаешь от вида крови?

— Нет.

Взятие крови проходит для меня хорошо, а вот Саша, который стоит над Леоном, выглядит мрачнее тучи.

— Да расслабься ты, — ворчит на это Леон добродушно. — Всего три пробирки.

— Не забывай, что Алиса — человек.

Леон поднимает на него взгляд, закатывает глаза:

— Ты же не дашь мне этого забыть, так что я спокоен.

Судя по их общению, они давно друг друга знают. Интересно, какая старая история их связывает?

Но мне становится не до вопросов, потому что Леон хочет осмотреть мое бедро, а Саша как-то слишком сильно напрягается. Мне кажется, даже физически крупнее становится. По крайней мере в плечах так точно.

— Саш, давай я тебе успокоительное вкатаю. Ты поспишь, пока я все тесты Алисе сделаю.

В ответ Саша смотрит на него так, что Леон сразу замолкает и приступает к осмотру. Надевает сразу три пары латексных перчаток, демонстрирует Саше.

— Вроде закрепили связь. Что ж тебя так колбасит? — бурчит Леон себе под нос, когда рассматривает покраснение на моей ноге в месте укола.

Я понимаю, что этот вопрос адресован не мне. Саша отвечает:

— Неизвестность не позволяет расслабиться.

Леон согласно кивает. Делает мне УЗИ мягких тканей и говорит:

— Похоже, использовался биоорганический нанокомпозит. Эта самоорганизующаяся структура изящна и очень опасна.

— Можно удалить? — Голос Саши напряжен и сосредоточен.

Леон тяжело вздыхает, смотрит без прежних смешинок в глазах:

— Теоретически — да. Практически я не рискну, потому что не знаю протокола. Любое вмешательство будет подобно смертельной рулетке.

— И что делать?

— Я возьму пробу. Посмотрим результаты анализов. Дальше будет видно.

Через два часа есть первые результаты.

— Она действительно привязана к твоему специфическому ментальному паттерну. К панике, ярости, потере контроля. Достаточно одного срыва, чтобы запустить в Алисе смертельные процессы, — говорит Леон и не договаривает.

Я со страхом смотрю на Сашу, мрачнеющего с каждым словом доктора.

— Ты можешь помочь? — спрашивает он Леона.

— Я попытаюсь разработать временный ингибитор, — говорит Леон. — Блокиратор, который на какое-то время снизит чувствительность капсулы к ментальным всплескам, но даже на эту временную меру нужно время.

— Сколько?

— Недели две или три.

В этот момент в дверь стучит Эф. Он что-то тихо говорит своему главе, и я вижу, как спина Саши становится еще прямее, а плечи напрягаются еще больше. Он кивает не оборачиваясь, и Эф исчезает.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Кое-кто хочет, чтобы я сорвался прямо сейчас. Мама пропала.

Глава 81

У меня ноги подкашиваются от новостей. Такая милая и такая замечательная Вера пропала?

— Как так? — спрашиваю я. — Разве в клане нет охраны? Как это возможно?

— Мама явно знала, к кому шла. Предупредила, что идет на встречу с хорошим знакомым и ее не надо сопровождать, и не вернулась. Наши прочесали все возможные места и нашли ее сумочку с телефоном. Похоже, мой враг здесь, — говорит Саша.

На его лице не дрожит ни один мускул, а вот глаза становятся цвета голубого льда. Потом он разворачивается и отдает короткие команды Эфу:

— Свяжись с местными бурыми. На них все городские камеры. Нужно узнать, с кем встречалась мама.

Леон встает, смотрит на Сашу с каким-то странным интересом, а потом говорит:

— А ты хорошо собой владеешь!

Саша бросает на него быстрый взгляд:

— Я принял своего зверя. Врагу не дождаться моего ментального срыва. Скорее я устрою срыв ему.

Леон удивленно вскидывает брови:

— Ты уверен? Может, увезти Алису подальше?

— Нет, — отрезает Саша и берет меня за руку, заглядывает в глаза. — Я уверен в своих силах, физических и ментальных. Ты в безопасности. Верь мне.

Я слушаю, как он отдает распоряжения усилить охрану, никого не впускать и не выпускать и ловлю себя на приятной мысли, что он изменился после нашей близости.

— Вместе, да? — шепчет мне Леон, пока Саша занят раздачей указаний. — Тогось, да?

Я смущенно отвожу глаза в сторону, не имея ни малейшего желания обсуждать свою личную жизнь с посторонними.

Леон словно и так понимает все, его глаза загораются. Улыбка у него воистину немного сумасшедшая.

— Значит, это ты его стабилизировала. А ты не ответишь на некоторые вопросы? Понимаешь, Саша особый случай.

И его взгляд хищно падает на пробирки с кровью, что он взял у меня.

— И вы мне сдадите ценную информацию? — тихо спрашиваю его в ответ.

Он замирает, раздумывая над моим вопросом, а потом тяжело вздыхает:

— В это не полезу. Пара должна такие вещи сама раскрывать друг перед другом.

Я киваю, полностью с ним согласная. А насчет вопросов… Может, и отвечу на парочку.

Александр

Поднимаю все связи с местными бурыми, что отвечают за городское видеонаблюдение, и выясняю, с кем именно пошла встречаться мама.

— Серега, — узнаю сразу, хотя мы не виделись десяток лет.

Мы с ним росли вместе в папином клане гибридов. В зале для тренировок он всегда выступал со мной в паре, и ему неизменно доставалось больше всех.

Я всегда думал, что он делает так, потому что хороший друг и хочет, чтобы я научился контролировать себя. Теперь же ясно вижу, что его всегда охватывало желание одержать надо мной верх хотя бы в момент слабости или срыва.

И вот незадача — ему ни разу это не удалось за все время, пока я не ушел из клана.

— Значит, это он. Вот кто хочет сместить отца. Вот кто знает все искаженно и не до конца. Вот кто готов на все, чтобы я никогда крепко не встал на ноги.

Должно быть, ему было приятно, когда моя судьба полетела под откос. Что ж, я его огорчу, потому что это он знает меня поверхностно, а вот я знаю его хорошо.

Серега просто обожал ужастики, хождения по заброшкам и высоту. Одно время был одержим прыжками с вышек и всегда в шутку говорил про себя, что он просто птица высокого полета.

Сейчас вспоминаю все это и диву даюсь — как я раньше видел в нем друга? Ведь налицо признаки зависти, которые сейчас прекрасно видно с высоты опыта.

— Я знаю, где они, — говорю я. — Отследите на всякий случай, но этот придурок точно поволок ее в недостроенный дом в центре города, похожий на голову робота. Я в этом уверен почти на все сто. Он обожает такие места.

Я добираюсь туда на машине за десять минут. Бросаю тачку под раскидистым деревом во дворе девятиэтажек и быстро подхожу к высокому забору.

Перемахиваю его в один прыжок, даже не оглядываясь по сторонам. По дороге сюда я уже изучил план здания, поэтому знаю, как остаться незамеченным.

— Глава, — раздается у меня в ухе. — Тепловизор засек два тепловых пятна на крыше. И еще один на кране.

Совсем не изменился. Все те же дешевые трюки, рассчитанные на прошлого импульсивного меня.

Вот только я изменился.

Первым делом пробираюсь к крану и поднимаюсь по железной лестнице наверх.

— Глава, вы оказались правы. По периметру больше никого нет.

— Серега никогда не любил делиться, и победу здесь он тоже не отдал бы никому, — тихо отвечаю я Эфу.

На кране нахожу еще одного знакомого парня, которого не сразу узнаю, — Пашка. Он отрастил бороду, но родимое пятно на шее в виде буквы С осталось на месте.

Он направляет снайперскую винтовку на крышу и ждет… Ждет, когда я покажусь там. Подбираясь ближе, я слышу, как он обращается по рации к Сереге:

— Я на месте. Подвинь стул чуть правее. Вот так, да, теперь я сразу выстрелю в ногу мамашки, как он только поднимется.

Выстрелить в маму? Да он смертник!

Я подбираюсь тихо с подветренной стороны, дожидаюсь, когда он закончит говорить, и одним движением сворачиваю ему шею. Морщусь от хруста, но по-другому нельзя. Я не могу рисковать.

Смотрю в прицел на то, что происходит на крыше, а этот козел, как назло, сел на корточки перед матерью так, что его от меня закрывает ее спина.

Быстро слезаю по лестнице, понимая, что промедление смерти подобно. Если Серега сейчас попытается связаться с Пашкой и услышит тишину, мама будет в опасности.

Я поднимаюсь через несколько ступеней, буквально взлетаю по лестничным пролетам, пока не оказываюсь на крыше. Ветер тут свистит так, что уши закладывает.

Серега оборачивается на меня, в его глазах мелькает сначала удивление, а потом узнавание.

— Стой! — кричит он. — А то твоя мать разлетится на тысячу кусков.

Глава 82

Я замираю и быстро оцениваю ситуацию. Большого заряда на маме не видно, но кто знает, что там за ее спиной.

Адреналин устремляется в голову, но не бьет по менталу, как раньше. Я предельно ясно соображаю.

— И на что ты после такого рассчитываешь? После взрыва истинной любого из глав тебе ход в мир заказан. Никто не будет не то что с тобой дел иметь — не позволит тебе ходить по земле. Неужели не понимаешь? — Я делаю медленный шаг вперед, говоря все это.

А сам проверяю себя и свои ментальные силы. Я чувствую их, как ощущаешь по команде бицепс, который напрягаешь, и это отлично. Это мой козырь, о котором враг даже не подозревает.

— Не двигайся! — Серега машет крохотным пультом размером со спичечную коробку и пристально смотрит на меня.

Его брови нахмурены так, что лоб превращается в гармошку. Уголок губы дергается. Он не сводит с меня глаз, словно чего-то очень ждет.

— Срыва не дождешься, — говорю я и понимаю, что это действительно так.

Мои две половины наконец-то стали единым целым. Нет привычного ощущения моральной шаткости зверя. Я принял себя.

Казалось бы, так легко и так просто одновременно. Сказать легче, чем сделать. Я шел к этому всю свою необычную жизнь.

— Не может быть. — Серега качает головой. — Ты же псих!

Я смотрю на пульт в его руке:

— Кто из нас еще псих.

Потом бросаю взгляд на перепуганную и бледную маму. Ее руки связаны за спинкой шаткого стула на спиной. Была бы она оборотнем — вмиг бы выпуталась. Но она человек и не сможет так легко избавиться от пут.

— Все хорошо, мам, — ободряюще улыбаюсь я.

В ее глазах страх прошлого опыта. Скорее всего, она вспоминает тот случай с Линой и понимает расчет врага, переживает за меня. Она не знает последние хорошие новости — я полностью владею собой.

Я смотрю на Серегу так, что он нервно переступает с ноги на ногу и трясет выставленной вперед рукой, держащей пульт:

— Стой, где стоишь, иначе окрасишься в красный.

Я могу в эту же секунду прижать его менталом к полу, но кто знает, не сорвется ли его палец. Поэтому я делаю еще один медленный шаг, говоря:

— Я спарринговался с тобой, потому что ты сам просился со мной в пару…

Ветер ледяными иглами впивается в лицо, но я не чувствую холода — только свой ровный пульс.

— Ты говорил, что хочешь стать сильнее. Что ты так закаляешься. Так что с тобой случилось?

— Вот еще! Я ждал, когда ты сорвешься — самый сильный ментально зверь. Только я знал, насколько ты нестабильный. Ты не можешь стать следующим главой гибридов. И здесь не можешь быть альфой.

Я развожу руки в стороны, делая еще один плавный шаг к нему:

— Как видишь, могу.

— Не боишься сорваться и убить свою новую истинную? — Серега подходит к маме, и я останавливаюсь.

Псих рядом с близкими — плохое соседство. Мама совсем рядом с ним, в метре, не больше. Одно резкое движение — и его палец дернется на кнопку пульта.

Я вижу, как настороженно Серега сжимает его. Не похоже, что блефует, а это значит, что я должен быть стократ внимательнее.

— Серега, — говорю я тихо, как с испуганным зверем. — Ты же не дурак. Рассчитал все, кроме одного.

— Чего? — Он нервно облизывает губы.

Его зрачки расширены, адреналин зашкаливает. В таком состоянии он может нажать случайно.

— Я не сорвусь, — произношу я раздельно, вкладывая в каждое слово силу убеждения. — Но я и не тот слабак, который будет стоять и смотреть. У тебя есть ровно один выход: отдай пульт, освободи маму, и я оставлю тебя в живых.

Он нервно и истерично смеется.

— Ага, сейчас. Ты меня убьешь! Ты всегда меня ненавидел.

— Я тебя никогда не ненавидел, — говорю я правду. — Я тебя просто не замечал, а теперь вижу. Вижу, что ты жалок.

Слово «жалок» бьет его сильнее пощечины. В его глазах вспыхивает та самая старая детская обида, что копилась годами. Он дергается, и в это мгновение я понимаю: сейчас. Либо он нажмет, либо нет, но медлить нельзя.

Я не двигаюсь с места, не делаю резких движений. Я просто смотрю ему в глаза и пускаю ментальную волну. Толчок, направленный через его сознание в руку. В пальцы, сжимающие пульт.

На долю секунды его кисть не двигается, а потом пальцы разжимаются. Пульт стремительно летит вниз.

Серега не успевает даже дернуться, а я уже стою рядом. Пять метров, разделявшие нас, исчезают за долю секунды.

Я перехватываю пульт в воздухе, одновременно врезаюсь плечом в Серегу, отталкивая его от мамы.

Он влетает в стену лифтовой шахты, и из его легких вырывается хрип. Я не даю ему опомниться — придавливаю менталом к полу.

Я медленно наклоняюсь к его лицу, позволяя ему увидеть мои глаза в упор.

— Ка-а-ак? — хрипит он.

— А вот так.

— Но я следил за тобой! Ты был нестабилен.

— Был, пока в моей жизни не появилась та, ради которой я захотел собрать себя воедино. Та, которая показала, как важно быть собой, даже когда мир летит в бездну. Тебе этого никогда не понять, Серега. Знаешь почему? Потому что ты все время был занят завистью, а не собой. Потому что думал, как нагадить другим, вместо того чтобы расти.

Я поднимаюсь, оставляя его прижатым ментальным воздействием к полу. Подхожу к маме, одним движением разрываю пластиковые стяжки на ее запястьях. Она дрожит, но держится. Обнимает меня крепко со слезами на глазах.

— Все хорошо. Я здесь. — Я сжимаю ее крепче.

— Я плачу, потому что рада за тебя, сынок. Так рада! — Мама всхлипывает, утыкается мне в грудь. — Наконец-то ты можешь спокойно жить как все нормальные оборотни.

Спокойно. Нормально.

Раньше этих слов не было в моей жизни, но с приходом Алисы все изменилось.

Глава 83

Алиса

Пока Леон колдует в медблоке, я иду на кухню. Туда, где плиты и холодильник встают привычными стенами вокруг меня, создавая мне ощущение стабильности.

Я открываю дверь холодильной камеры и наслаждаюсь видом заставленных доверху полок. Это приносит в мою душу спокойствие.

Страх голода — самый большой страх из детства. Наверное, поэтому я прихожу в тихий восторг, когда вижу большой запас продуктов.

Может, именно поэтому я и пошла в повара? Или просто так было проще?

По жизни я всегда выбирала самый легкий и безболезненный путь. И я сама себе удивлялась, что здесь, после таких испытаний, во мне жила невероятная уверенность продолжать, несмотря ни на что.

Ведь оборотни — это страшно. Куда проще бежать, но я остаюсь.

Саша — мужчина с грузом прошлого, из-за которого меня украли, вкололи непонятно что и… из-за которого я почувствовала себя крайне желанной и по уши влюбленной.

Я не знаю, как и когда Саша стал частью моей жизни. Не знаю, в какой момент он перестал быть для меня похитителем, опасным незнакомцем и главой оборотней, от которого нужно бежать.

Может, это случилось в душе, когда он стоял передо мной на коленях, уткнувшись лбом в мой живот. Или на пикнике, когда он позаботился о моем блюде. Или сегодня в постели, когда он смотрел на меня так, словно я — единственное чудо в его искалеченном мире.

Я не знаю. Осознаю только одно: если эта капсула убьет меня, я буду жалеть не о жизни. Я буду жалеть о том, что у нас было так мало времени.

Понимать, что меня любят не за готовку, а просто так, удивительно. Никто на меня никогда так не смотрел, как Саша. Такой безумный, такой страстный, такой невозможный и такой мой.

Я это чувствую всей душой. Такое не подделать.

Но что, если я ему наскучу? Мое сердце такого не выдержит.

Сейчас, когда во мне капсула с непонятным содержимым, я почему-то не сильно переживаю за здоровье, но переживаю за будущее с ним.

— Алиса.

Его голос раздается от двери, и я захлопываю дверцу холодильника. Оборачиваюсь и смотрю на него.

Саша стоит на пороге столовой. Его волосы растрепаны, а взгляд такой, словно мы не виделись год. Смотрит так, будто я ответ на вопрос, который он задавал себе всю жизнь, и это приводит меня в растерянность.

Я делаю шаг к нему:

— Как мама?

— Все хорошо. — Он делает шаг ко мне, потом еще один и еще, и вот мы уже стоим друг напротив друга, разделенные только воздухом и миллионом несказанных слов. — Она сейчас с отцом.

— Отцом?

— Он вылетел тут же, как узнал о похищении. — Саша нежно притягивает меня к себе.

Его руки ложатся на мою талию, и от этого прикосновения по телу пробегает знакомая уже дрожь.

— Спасибо, — вдруг говорит он.

— За то?

— Ты помирила меня со зверем.

Почему он так говорит?

— А ты был с ним не в ладах? — спрашиваю я.

Александр

Ее вопрос бьет прямо в грудь, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не от боли, а от давно забытого ощущения, когда хочется говорить. Говорить все, без остатка, не боясь, что тебя осудят или используют эту слабость против тебя.

Алиса смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах нет ни капли осуждения. Только любопытство. Только тепло. Только то самое «Я здесь, я никуда не уйду», которое я так долго искал и в которое до сих пор боялся поверить.

— Не в ладах? — Я усмехаюсь, но усмешка выходит кривой. — Это мягко сказано. Я его ненавидел, Алиса. Всю жизнь ненавидел.

Она не отстраняется, не пугается. Только гладит меня по груди, словно успокаивая.

— Расскажи, — шепчет она. — Я хочу знать. Все.

Я закрываю глаза на секунду, собираясь с мыслями. А потом говорю. Впервые в жизни говорю кому-то правду.

— Ты знаешь, кто такие гибриды? — начинаю я, не глядя на нее. — Это оборотни, которые раньше держались в заточении и считались бракованными. Но мой отец изменил все, уничтожил старую систему и основал свой клан гибридов. Он — гибрид медведя и волка, а моя мама — обычный человек.

Алиса молчит, но я чувствую, как ее руки чуть крепче сжимаются на моей талии.

— Она встретилась с моим отцом уже беременная мной и сестрой. Тогда ее жизнь висела на волоске. Она чуть не погибла. И чтобы спасти ее и нас, отец влил в нее свою кровь. Свою звериную кровь, а гениальный док сделал что-то в этот момент. — Я сглатываю, чувствуя, как горло перехватывает. — Настя родилась человеком. А я… я родился тем, кем родился. Эксперимент, который удался. Или не удался — это с какой стороны посмотреть.

— Не называй себя экспериментом. — В ее голосе звучит боль.

Моя боль, которую она почему-то принимает на себя.

— Рос я тоже не как все. В два года мог прижать менталом всю стаю к земле просто потому, что испугался за сестру. — Я открываю глаза и смотрю на нее. — Представляешь? Ребенок, который способен убить взрослого оборотня одним желанием? Меня боялись и меня пытались контролировать и обуздать. Со мной никто не играл. Со мной тренировались. Двенадцать часов в день, без выходных, без детства. Потому что если я не научусь контролировать себя — я стану чудовищем.

— Саша… — шепчет она, и в этом имени столько всего, что у меня сердце сжимается.

— Я думал, что когда вырасту, то буду самым крутым оборотнем. У меня с детства была истинная. Все было предрешено. — Я горько усмехаюсь. — Но в мои восемнадцать все покатилось в пропасть.

Я делаю паузу, собираясь с духом. Самое страшное впереди.

— Ты знаешь про Олесю. Про то, что она была моей истинной. Мы чувствовали друг друга с пеленок. Наша парность была такой же естественной и незаметной, как дыхание. Естественное и неизбежное. Я думал, что так будет всегда.

— И что случилось? — тихо спрашивает Алиса.

— Я был молодым идиотом, — говорю я жестко, без жалости к себе. — Мне казалось, что раз истинная моя, значит, никуда не денется. Я позволял себе слишком много. Увлекся другой девушкой — Линой. Не потому, что любил, а потому, что кровь в голову ударила. Потому что все, что относилось к звериной части себя, я ненавидел. Мне все было в тягость: и вечные тренировки по контролю, и Леся, которая ходила за мной хвостиком. Я восстал против всего.

Я замолкаю. В горле стоит ком, который невозможно проглотить.

— Однажды Лину похитили, — продолжаю через силу. — Она сильно пострадала, и я сидел в ее палате.

Алиса слушает не перебивая, и ее пальцы гладят мои руки, мою грудь, словно пытаются снять эту боль.

— А в это время Олеся устала ждать. Решила, что я выбрал не ее, уехала с родителями в Заполярье. — Я сглатываю. — Я узнал об этом, сидя у постели Лины. И у меня… у меня случился срыв. Ментальный выброс такой силы, что Лина… она не выжила.

Тишина повисает между нами, тяжелая, как могильная плита.

— Я убил ее, Алиса, — говорю я, и голос срывается. — Не руками, не клыками, а своей проклятой ментальной силой, которую все так боялись и так втайне хотели себе. Девушку, которую обещал защищать. Просто потому, что не справился с собой. Потому, что зверь во мне оказался сильнее человека.

Она молчит, и я не могу поднять на нее глаза. Боюсь увидеть в них то, что видел столько раз: страх, отвращение, осуждение.

— После этого меня наказали, — говорю я в пустоту. — Нацепили браслет, запирающий зверя, и я потерял свою животную половину. Совсем. Иногда радовался этому факту, иногда чувствовал себя пустым.

Я набираю полную грудь воздуха, чтобы продолжить:

— А когда зверь вернулся, то я обнаружил, что во мне нет и половины прежней силы. Мы со зверем словно стали врагами. Он рвался наружу, хотел жить, а я его душил. Потому что опасался, что снова не сдержусь, снова убью кого-то.

— Саша…

— Я пытался вернуть Олесю, — перебиваю я, потому что если остановлюсь — не скажу уже никогда. — Спустя годы, когда немного пришел в себя. Думал, если она простит, то все наладится со зверем. Но она не приняла меня и нашла себе другого. Сказала, что моя истинная умерла в Заполярье.

— Ох, Саш… — В голосе Алисы слезы.

— Она была права. — Я поднимаю на нее глаза. — Я не чувствовал к ней того, что должен был ощущать. Думаю, это произошло из-за моего отторжения собственной животной половины.

Алиса смотрит на меня, и в ее глазах действительно слезы боли за меня.

— Я уехал сюда, на побережье Балтики, — говорю тише. — Собрал клан из таких же, как я, — поломанных, не вписавшихся в кланы, ищущих свое место. Думал, что если загружу себя делами, если стану уважаемым и сильным, то эта дыра в груди затянется.

Я усмехаюсь.

— Не затянулась. Я просто научился жить в постоянном конфликте с собой. Со своим зверем. Научился не чувствовать и не привязываться, потому что каждый, кого я подпускал близко, страдал.

— А я? — шепчет Алиса. — Я же рядом. И я не страдаю. Я… я счастлива.

— Тебя похитили из-за меня.

— Ты спас меня от Никиты и от повара Игоря на работе. Дал крышу над головой и работу мечты — готовить из самых свежих продуктов. Так что ты сделал для меня много хорошего.

Я провожу пальцами по ее щеке, ловя слезу.

— Ты с первого взгляда перевернула во мне что-то. Я не знаю, как это объяснить. Когда я увидел тебя там, у ресторана, когда этот придурок тебя схватил, у меня внутри что-то оборвалось. Я не думал, не анализировал. Я просто рванул. А потом, когда я почувствовал к тебе невероятную тягу, твой запах…

Я замолкаю, подбирая слова.

— Я думал, это ловушка, — признаюсь наконец. — Думал, враги нашли способ воздействовать на меня. Потому что такого просто не могло быть. Не после Олеси, не после всего, что я натворил. Я не заслуживал второго шанса. Понимаешь? Я убил человека. Я разрушил жизнь своей истинной. Я — ходячее оружие массового поражения. Кто в здравом уме захочет быть со мной?

— Я хочу, — говорит Алиса твердо, и от этих слов у меня подкашиваются колени.

— Почему? — шепчу я, не веря. — Почему ты не бежишь? Я же тебя похитил, допрашивал, бросил на асфальт, форточки открывал. Вел себя как последний…

— Потому что я вижу тебя, — перебивает она. — Не альфу, не главу, не убийцу. А того мальчишку, которого никто не научил быть просто счастливым. Который всю жизнь нес эту ношу один. Который боится любить, потому что любовь для него всегда заканчивается болью. Сначала тебя контролировали, потом наказали, отдалили от семьи. Это тяжелое испытание, но ты не сдался.

Я смотрю на нее и не могу вымолвить ни слова. Потому что она права. Потому что она видит то, что я прятал ото всех, даже от себя.

— Ты не сломанный, Саша, — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Ты просто живой. Ты ошибался, падал, делал страшные вещи, но ты поднимался. Ты создал клан, ты защищаешь своих, ты спас меня, ты спас маму. Ты каждый день борешься с собой и побеждаешь. Это и есть сила. Не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы вставать, несмотря ни на что.

Я прижимаю ее к себе так, что, кажется, кости трещат. Она смеется сквозь слезы и гладит меня по спине.

— Идиот, — шепчет она мне в грудь. — Самый лучший, самый любимый идиот на свете.

— Алиса, — мой голос хриплый, почти неузнаваемый, — не знаю, что будет дальше, но я хочу, чтобы ты знала одно. Ты — единственная, ради кого я захотел жить по-настоящему. Не существовать, не выживать, не доказывать, а просто жить. И ты та, кто смог соединить меня со звериной половиной. Сделать одним целым две всегда разъединенные части.

Она поднимает голову, смотрит на меня заплаканными, но такими счастливыми глазами.

— Тогда живи с удовольствием, — говорит она. — Не ради того, чтобы кому-то что-то доказать, а ради себя. Впервые в жизни ради себя.

И я целую ее, но не как голодный зверь, не как собственник, не как одержимый, а просто как мужчина, который, наконец-то, нашел свою женщину.

Глава 84

Воздух в подвале тяжелый, спертый, с кислым запахом немытого тела и чужого страха. Идеальное место для таких, как Серега. Для тех, кто проиграл и еще не понял, что это навсегда.

Он сидит в углу камеры, руки скованы за спиной обычными наручниками. Для оборотней это скорее обидная побрякушка, чем сдерживатель силы, но задержанный прекрасно знает, что избавься от них — и неприятностей станет больше. Поэтому Серега даже не дергается.

Он просил увидеться со мной, и я пришел, но спустя много часов.

— Явился, — пытается пыжиться он. — А я уж думал, ты там со своей поварихой засиделся. Как она, кстати? Еще дышит?

Злость привычно дергается где-то в груди, но я ловлю ее раньше, чем она успевает разгореться. Смотрю на Серегу и вижу то, чего не замечал раньше: мелкую дрожь в пальцах, расширенные зрачки, нервный тик.

Он боится. Прикрывается бравадой, как рваным одеялом во время лютого мороза.

— Прекрасно, — отвечаю спокойно, проходя в центр камеры и останавливаясь в двух метрах от него. — И будет еще лучше, чего не сказать о тебе.

— Ой, да ладно! — Он дергает плечом, пытаясь изобразить безразличие. — Что ты мне сделаешь? Убьешь? Так это даже лучше. Героем стану, мучеником за правое дело. Цели своей добьюсь — тебя признают невменяемым.

Я молчу, зная, что тишина работает лучше любых слов. Она кормит самые сокровенные страхи, делает их просто огромными.

Серега держится секунд десять, а потом начинает ерзать на полу.

— Чего вылупился? Не смотреть же на меня пришел.

Я продолжаю молча смотреть на него, видя, как он все больше накручивает себя.

— Альфа с пеленок! Ментальная дубина! Папенькин сынок! — вырывается из Сереги такая злость, что я с удивлением слушаю. — А я? Я пахал как проклятый, терпел твои выходки, подставлялся под удары, а ты даже имени моего запомнить не мог! «Эй ты, подержи!» Я для тебя всегда был пустым местом.

Он плюется словами, и в них вся его правда. Мелкая, убогая, но для него самая что ни на есть настоящая.

Зависть — вот что двигало им все эти годы. Не амбиции, не жажда власти. Обычная гнилая зависть к тому, у кого получилось. Не желание стать лучшим, а желание унизить меня и подняться за этот счет самому.

— Ты прав, — говорю я спокойно, чувствуя абсолютный штиль на душе, и он застывает с открытым ртом. — Я не замечал тебя, потому что был занят выживанием, контролем, попытками не убить никого своим даром. Но ты, Серега, заметь, тоже видел только себя и свои обиды. Никто тебя не принуждал ни к чему.

Он сглатывает, и кадык дергается на тощей шее.

— А какой у меня был выбор? Так я хотя бы был другом сына главы, а не подобранным гибридом-сиротой, которого все шпыняли. У тебя с детства было все.

Я смотрю на него и чувствую разочарование:

— Ты потратил столько сил, чтобы мне нагадить… Направил бы на свой рост — давно бы свой клан сколотил, семью завел. Но зачем, верно?

— Заткнись! — сипит он. — Ты же хочешь знать про капсулу в своей девчонке? Давай сделку. Отпускаешь меня — я говорю, что это и как отключить. Без меня даже гений Леон будет бесполезен.

Вот оно. Ради этого он и просил увидеться с ним. Думает, что козырь у него в рукаве.

— Ты уже проиграл, Серега. — Я складываю руки на груди. — Дорогие мне люди в безопасности. Мой отец, твой глава между прочим, готов с тебя шкуру спустить — только дай. И ты еще торгуешься?

Он бледнеет, но держит удар.

— Потому что ты не сможешь жить, зная, что в любой момент можешь убить свою повариху. Ты же ментальный калека. Зверь в тебе всегда был сильнее человека. Лину убил и эту убьешь. Это твоя суть, гибрид.

Слова бьют туда, куда он целил: в старую незаживающую рану. В страх, который я носил в себе годы. Но я также чувствую, что моя незаживающая рана стала твердым рубцом.

Да, события прошлого всегда останутся в моей памяти. Это мой болезненный опыт, который случился. Этого не изменить, и я сделаю все, чтобы этого не повторить. Теперь я в этом уверен.

— Давай, — шепчет он, подаваясь вперед. — Сорвись. Покажи, кто ты есть на самом деле. Прихлопни меня менталом, как муху. А твоя повариха пусть подыхает следом. Хорошая сделка, а?

Я смотрю на его жалкое, перекошенное злорадством лицо, на нервно дергающийся кадык и отчетливо понимаю одно. Все эти годы я ненавидел в себе зверя, боролся с ним, подавлял, пытался отгородиться, но сейчас он часть меня, которой я владею так же хорошо, как правой рукой.

Часть, которая любит Алису так остро, что готовa разорвать любого, кто посмеет ей угрожать. Часть, которая сейчас смотрит на Серегу и не чувствует ни злости, ни ярости — только ледяное, кристально чистое спокойствие.

— Ты ошибаешься, — говорю я, и мой голос звучит ровно, как никогда. — Зверь — моя сила, которую я наконец-то принял.

Серега моргает, не веря. Он ждал вспышки, истерики, ментального удара, а я стою и просто смотрю на него. Внутри не чувствую ни дрожи, ни жжения. Только ровный, мощный гул единства с собой.

— Чего ты ждешь? — сипит он, и в его голосе впервые прорезается настоящий страх. — Давай! Убей меня!

Мне его жалко. Он готов положить свою жизнь, лишь бы сделать мне плохо.

— Нет. — Я качаю головой. — Я не убью тебя, Серега.

Он замирает, а я наклоняюсь к нему.

— Ты останешься до конца жизни в клетке с мыслями, что проиграл тому, кого считал калекой. Это и будет твоим наказанием.

Он дергается, пытаясь встать, но я делаю шаг на него, и он тут же замирает.

— Нет! Не смей! Добей меня! — просит он, но в голосе уже не злость, а истерика. — Тебе же нужен антидот!

Я разворачиваюсь и иду к выходу. У двери останавливаюсь не оборачиваясь и говорю:

— Расскажешь формулу — получишь нормальную камеру и передачу раз в месяц. Будешь молчать — сгниешь в самой убогой из камер. Выбор за тобой.

— Да пошел ты! — орет он в спину. — Раз ты со зверем в ладах, тебе антидот и не нужен.

Я выхожу, и тяжелая дверь захлопывается, отсекая его крики.

В коридоре меня ждет Еф. Смотрит вопросительно.

— Переведи его в камеру 03.

— Будет сделано, глава. — Еф делает пометку в планшете, потом поднимает на меня вопросительный взгляд. — Насколько камеру заполнять водой?

— Пока только по щиколотку.

Хоть я и контролирую зверя, от мысли, что в Алисе есть что-то инородное, мне нехорошо. Мне не нужен антидот Сереги. Я знаю, что гений Леон решит эту задачку наилучшим образом. Но я хочу, чтобы тот, кто посмел перейти мне дорогу, кричал в раскаянии, а его никто не слышал. Камера 03 для этого лучший вариант.

Никто не смеет поднимать лапу на мою истинную и мою мать.

Я иду в медицинский отсек, где Леон колдует над анализами. Алиса, закусив губу, ждет новостей на кушетке, рассматривая свое бедро.

Стоит ей увидеть меня на пороге, она улыбается так, что мне хочется тут же унести ее отсюда в спальню.

— Как дела? — обращаюсь я к Леону, а сам сажусь рядом с Алисой и приобнимаю ее.

Странное дело, но еще никогда я не чувствовал себя настолько самим собой. Не ощущал такую внутреннюю уверенность. И никакая капсула, никакой враг, никакое прошлое больше не пошатнут меня.

— Эврика! — вскрикивает Леон, глядя на экран монитора, а я улыбаюсь.

Кажется, гений нашел решение нашего вопроса.

Глава 85

— Я понял механизм. — Леон начинает ходить по кабинету с бешеной скоростью, его глаза сверкают. — Капсула завязана на ментальном дисбалансе, то есть волнах определенной частоты.

— И что это значит? — Алиса смотрит на меня, и меня трогает, насколько она спокойна.

— Представь, что у Саши внутри ядерный реактор. — Леон поворачивается к моей паре. — Раньше он работал на износ, с перебоями, постоянно выдавал аварийные выбросы. Капсула в тебе — это детектор радиации, настроенный на эти выбросы. Как только реактор дает сбой, случается беда.

Я каменею от одной только мысли об этом.

— Но сейчас, — Леон тычет пальцем в экран, — после вашего маленького примирения со зверем реактор вышел на стабильную мощность. Риск практически сошел на нет, но детектор все еще здесь. И теоретически если случится что-то из ряда вон выходящее, что заставит Сашу не просто разозлиться, а потерять контроль над собой и зверем одновременно, то все может закончиться плохо.

— И что нам делать? — Я подаюсь вперед. — Ты бы не кричал «эврика», если бы не знал, как с этим быть, верно?

Леон указывает на меня указательным пальцем, словно пистолетом:

— Верно. Так как капсула растворилась и пробралась в каждую клетку тела Алисы, то вещество, то есть детонатор, стало ее частью. У меня есть теория, что если посылать ментальные волны по нарастающей, то у Алисы выработается что-то вроде иммунитета. Восприимчивость понизится или же совершенно исчезнет.

— Это сработает?

— До твоего единения со зверем о таком можно было бы только мечтать. Но сейчас только ты можешь сказать, насколько контролируешь свой ментал.

Я прислушиваюсь к себе. Тихая уверенность звериной половины придает сил.

— Думаю, я смогу.

Алиса кладет свою руку на мою и сжимает ее:

— Сможешь. Я в этом уверена.

Ее вера в меня словно накачивает меня до отвала энергией.

Я притягиваю ее к себе, заглядываю в глаза:

— Не боишься?

— Нет. Я тебе доверяю.

— Зная, что я уже убил девушку ментальным выбросом, а у тебя детонатор, настроенный на меня?

Она смотрит на меня без тени сомнений, спокойно, и я просто разрываюсь от любви к ней.

— Да. — Она улыбается.

И этого короткого слова хватает, чтобы окрылить меня. Никто никогда так не верил в меня, даже мама. В ее глазах мне всегда виделось беспокойство и переживание за мое будущее. В Алисе же я могу черпать энергию бесконечной уверенности в себе.

— Я не подведу. — Я прижимаю ее к себе, целую в макушку.

Подготовка занимает меньше часа.

— Обезопась Алису как только возможно, — прошу я Леона.

— Не переживай. При малейшей опасности все свернем. — Док внимательно смотрит на меня, и я вижу, как изменился его взгляд.

Раньше он смотрел на меня как на бомбу со сломанным таймером, которая в любой момент рванет. Сейчас же его взгляд полон уважения и, я бы даже сказал, восхищения.

На мне и Алисе закрепляют датчики, и наши показания появляются на мониторах.

— Начнем с наименьшего воздействия. — Леон надевает чудной шлем, и я вопросительно смотрю на него. Он тут же парирует: — Что? Я-то должен сохранять голову, даже когда весь твой клан будет прижат к земле.

Я киваю с усмешкой.

— Ты прав. Ты нам нужен нетронутый.

Алиса бросает на меня быстрый взгляд и подмигивает. У нее на удивление задорное настроение.

— Почему радуешься? — спрашиваю, протягивая к ней руку, желая дотронуться.

— Потому что решение может быть найдено.

Она не боится. Не сомневается. И, кажется, рада за меня. Совсем не боится за себя.

Я притягиваю руку Алисы к губам, целую пальцы.

— Готовы? — спрашивает Леон.

Я целую еще раз и отпускаю ладонь Алисы.

— Готов, — говорю я и смотрю на свою прекрасную пару.

— Готова. — Алиса улыбается мне.

Я начинаю с едва уловимого ментального воздействия, которым можно разве что вызвать у сверхов чувство дискомфорта, и смотрю на мониторы и Леона.

Он кивает, давая понять, чтобы я продолжал. Шкала едва заметно ползет вверх, а Алиса по-прежнему поглядывает на меня с улыбкой.

Медленно увеличивая воздействие, я внимательно слежу за ее состоянием, шкалой на мониторе и выражением лица Леона. Я знаю его достаточно, чтобы понять, что все идет хорошо.

— Давай еще, — кивает Леон.

В течение последующих пятнадцати минут мы двигаемся по нарастающей, и, когда доходим до уровня прижатия к полу, я хорошо чувствую весь свой клан. Всем сейчас несладко, но я предупредил всех через Эфа. Каждый мог отъехать подальше, чтобы не испытывать на себе мой ментал.

Сейчас я чувствую каждого в своем клане, как никогда. Никто не уехал. Все здесь, со мной. Все остались узнать, как пройдет эксперимент. Все переживают за нас с Алисой.

И когда я дохожу до стадии, когда стая завыла от боли, Леон поднимает руку и сжимает кулак.

Я начинаю медленно снижать воздействие, внимательно следя за реакцией Алисы.

— Все хорошо, — одними губами шепчет она. — Ты смог. Ты справился.

— Еще не все, — говорю я. — Теперь в звериной форме.

Воздух вокруг начинает вибрировать, сгущаться. Я чувствую, как тело меняется, как кости перестраиваются, как мышцы наливаются звериной силой, но сознание остается ясным. Я вижу все так ярко и детально, словно при макросъемке.

Запахи, звуки, вибрации — все ощущается обостренно до предела.

Я смотрю на Алису. Она стоит не двигаясь и смотрит прямо на меня. В ее глазах нет ни капли страха, только удивление.

Я делаю шаг к ней. Огромная лапа с когтями опускается в метре от нее. Она не отшатывается. Наоборот, протягивает ко мне руку.

Алиса нежно касается моей морды. Ее пальцы дотрагиваются до жесткой шерсти на моей щеке, и я чувствую тепло ее кожи, биение ее пульса.

А запах! Тот самый, от которого я когда-то открывал все форточки, думая, что это ловушка.

— Я здесь. Я с тобой. Я не боюсь, — говорит она.

И я чувствую, что то, что раньше казалось для меня неуправляемой стихией, стало контролируемой силой.

Мы победили. Вместе.

Глава 86

Алиса

В тот миг, когда Саша в звериной форме стоял передо мной, а ментальная волна достигла пика, случилось то, чего я не поняла до конца.

Длилось это всего мгновение, но я запомнила его каждой клеточкой. Когда давление стало невыносимым и мониторы завыли, я почувствовала Сашу. Целиком и без остатка.

Его страх за меня, его ярость на себя, его отчаянное желание защитить — и сквозь все это, как солнечный луч сквозь грозовые тучи, пробивалась любовь. Такая огромная, такая первобытная, что у меня перехватило дыхание.

А потом все так же резко стихло, как и показалось.

Словно мне на миг приоткрыли завесу в его душу и сердце, и это настолько поразило меня, что я не могу забыть до сих пор.

Леон отталкивается от стола, проезжает метр на компьютерном стуле, а его лицо так и сияет. Даже я, которая мало его знает, понимаю: он чрезвычайно, просто невероятно чему-то рад.

— Говори. — Саша смотрит на него почему-то хмуро.

— Содержимое капсулы нейтрализовано. Это просто удивительно! Но еще поразительнее то, что у вас двоих действительно есть истинная связь. Без нее эта затея была бы обречена на провал.

Леон встает, начинает ходить по кабинету, щелкая пальцами, словно отбивая ритм своих мыслей.

Он продолжает:

— Но как у оборотня может быть две истинных за жизнь? Я все ломал голову, как у Олеси и Буры приложение показало истинность. Думал, что это все же ошибка программы. Что истинность не перебороть, как ни старайся — я же тому самый яркий пример. Но тут совсем другой случай…

Леон останавливается посредине комнаты, проводит рукой по волосам, и те встают дыбом. Он поднимает руку, указывая на Сашу.

— Думаю, все из-за твоего уникального внутриутробного развития. Ты должен был быть человеком, если бы не экспериментальное вмешательство, но ты стал оборотнем. И не абы каким, а с побочкой в виде сильнейшего ментала, но с полным неприятием своего зверя. Еще и истинную с малых лет обрел.

Леон снова начинает ходить туда-сюда:

— Я все думал над этим, ломал голову и вот к какому выводу пришел. Зверь и истинность были тебе навязаны, и ты их отринул, не принял. Обычно в таких случаях вторую истинность и не светит обрести, но и зверя твоего не должно было быть на свете. Это все было вне планов природы, но вышло как вышло. И в тот момент, когда между вами с Олесей все было кончено, природа взяла свое. Решила навести свой порядок, потому что вселенная стремится к равновесию. Олеся получила истинного оборотня, а ты — истинную человечку, как, возможно, и должно было быть, не пройди ты внутриутробный эксперимент.

Я смотрю на Леона как на сумасшедшего. Гениального, но сбрендившего.

Что он говорит?

Перевожу взгляд на Сашу и вижу, что он, в отличие от меня, понимает каждое слово.

— Возможно, — говорит Саша. — Но причина не имеет значения. Будь то изменившиеся я и Олеся или природа, мне все равно. Я просто рад, что нашел Алису.

Он обнимает меня так крепко, что из меня вырывается звук, больше похожий на крякание.

— Ой, — смеюсь я.

Саша улыбается мне в ответ.

— Я хочу взять у вас еще кровь для одного эксперимента… — Леон делает шаг ко мне.

— Нет, — отрезает Саша. — Спасибо за все, что ты сделал, но Алисе нужно отдохнуть. Да и я не имею никакого желания дальше выяснять что и почему. Хочу просто наслаждаться жизнью.

Саша улыбается мне, и я чувствую, как по телу разливается тепло, несмотря на окружающую стерильную белизну.

«Нужно отдохнуть», — звучит эхом в ушах.

Родители никогда не заботились о том, устала ли я. Их принципом было утверждение, что все устают и все всё равно делают. Надо, через «не хочу».

Слезы наворачиваются на глаза, и я стараюсь их сморгнуть, чтобы не испортить радостный миг, но Саша все замечает.

— Что такое? Больно?

— Нет. — Я мотаю головой. — Все хорошо. Я хочу приготовить для нашего дока вкусный ужин. Леон, вы проголодались?

Леон растерянно смотрит на меня так, словно я заговорила на инопланетном. А потом словно выныривает в реальность, вспоминает, что он не только док, но и живой человек, которому надо питаться.

— Не откажусь.

Но Саша резко встает.

— Леон, сегодня у нас доставка из лучшего ресторана в честь радостного события. А Алисе нужно отдохнуть. В другой раз насладишься ее блюдами.

— Но почему? Я могу приготовить… Я хочу отблагодарить за помощь с капсулой… — Я тоже встаю, смотрю в лицо Саше.

Он сжимает мою руку:

— Тебе не нужно расплачиваться готовкой. Я все устрою. Сегодня еда на мне.

Еда на нем.

Он все устроит.

Так странно это слышать.

Так странно понимать, что мне не нужно готовить, чтобы сказать спасибо. Ведь готовка — это моя валюта с детства. Способ отплатить, и он тут оказывается не нужен.

Я чувствую растерянность, и Саша видит это.

— Весь клан боготворит твои руки. — Он поднимает мои руки, целует пальцы. — Но теперь мы вместе, и я буду разбираться с платой за услуги.

— Но… что делать мне?

— Просто быть рядом. Справишься?

— И все?

— Желательно быть рядом счастливой. Это задачка посложнее. Осилишь?

Мои губы дергаются в улыбке, ранее мне неизвестной. Я никогда раньше не ощущала это распирающее чувство наполненности в груди. Это легкое покалывание в пальцах рук. Что это?

Я импульсивно обнимаю Сашу, утыкаюсь носом в его грудь, пряча такие новые для меня эмоции. А он гладит меня по волосам, шепчет что-то успокаивающее.

И на фоне стука клавиш клавиатуры, по которым долбит Леон, я осознаю одну истину: я любима просто так.

И это поражает до слез.

Глава 87

Я никогда не думала, что знакомство с родителями может быть настолько волнительным. Мое сердце колотится где-то в горле, пока я стою на крыльце Дворца спорта.

Саша берет меня за руку, легко сжимает ее, и по моему телу разливается успокаивающее тепло.

— Не бойся. Отец заочно в тебе души не чает.

— Он меня не видел ни разу.

— Мама нащебетала. Тем более его сын получил второй шанс на счастье. Он доволен, поверь, и уже тебя любит.

Я кисло улыбаюсь. От Эммы я уже успела немного узнать о главе гибридов — Дмитрии, отце Саши, как о строгом, сильном и властном альфе. И мне страшно знакомиться с ними.

Саша чувствует, что я не перестаю переживать, и обнимает меня за талию.

— Я могу прижать менталом к полу любого оборотня. Помни об этом.

— Но ты же не поступишь так с отцом?

— Он не даст повода.

— Тогда зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знала, что для меня ты важнее всех. И если кто-то посмеет обидеть тебя, я это так не оставлю.

Я знаю, как для Саши важны родители, насколько он уважает их, и благодарна сейчас за ту уверенность, которую он хочет во мне посеять.

Но дело в том, что когда твои собственные родители тебя не очень-то любят, то нет никакого повода полагать, что полюбят посторонние. Только эти мысли я оставлю при себе и просто улыбнусь.

Ворота бесшумно открываются, и во двор въезжает огромный черный внедорожник. Он останавливается прямо у крыльца.

Дверца открывается, и я вижу высокого мужчину с вьющимися волосами, тронутыми сединой. Они не длинные и создавали бы ощущение легкости образа, если бы не суровое лицо с пронзительным взглядом, так похожим на Сашин. Только у Саши глаза всегда горят внутренним огнем, а у Дмитрия смотрят спокойно и тяжело, как у человека, который видел слишком многое, чтобы удивляться.

Он выходит из машины и на мгновение замирает, осматривая территорию. Я замечаю, как его ноздри шевелятся. Дмитрий принюхивается и оценивает обстановку и только потом смотрит на меня.

И тут же его взгляд меняется. Вокруг глаз появляются смешливые морщинки, которые бывают только тогда, когда испытываешь искреннюю радость. Твердые очертания губ становятся мягкими из-за улыбки.

Он резко открывает дверь, подает руку Вере, и та выпархивает из машины, словно фея. Платье плиссе цвета пыльной розы взметается вокруг ее ног.

— Алиса, дорогая! — Вера выскальзывает из рук мужа и быстрым шагом поднимается по ступенькам ко мне.

Порывистые объятия настолько неожиданны для меня, что я несколько секунд не двигаюсь и не сразу понимаю, что Саша отпустил мою талию.

Они с отцом стискивают друг друга в медвежьих объятиях, пока Вера шепчет мне на ухо:

— Шикарно выглядишь!

— Вы тоже, — хрипло от волнения отвечаю я и прочищаю горло.

Я надела брючный костюм кофейного оттенка, решив, что это беспроигрышный вариант. Строго, но в то же время теплота оттенка убирает официальность. Да и покрой простой, с поясом.

Вера отпускает меня, и я встречаюсь взглядом с Дмитрием. Его ноздри снова раздуваются, а потом он переводит взгляд на Сашу.

— Тоже предпочитаешь человеческих девушек? — со смешком подкалывает он сына.

Саша в ответ улыбается и кивает.

— Папа, мама, знакомьтесь — это Алиса. Моя пара.

Дмитрий кивает, Вера улыбается и поправляет:

— Истинная!

— Я предпочитаю называть ее парой. Ведь пара — одна.

Дмитрий смотрит на сына долгим взглядом, а потом переводит его на меня:

— Зови меня просто Дмитрием. Без отчества.

Вера кокетливо поправляет волосы и берет Дмитрия под руку.

— А мы уже знакомы. Вместе пекли восхитительную шарлотку! Тебе нужно попросить невестку испечь и для тебя тоже.

Дмитрий смеется:

— Боюсь, Саша не оставит мне и кусочка.

— Я приготовила для вас сегодня свое фирменное блюдо. Надеюсь, вам понравится, — делюсь я.

Я приготовила не потому, что надо, а потому, что хочу. Хочу показать свои сильные стороны перед отцом Саши.

Мы поднимаемся по ступеням под смех и подколки, и я ловлю себя на совершенно незнакомом ощущении. Что это? Легкость? Воодушевление? Не знаю. Но чувствую такое первый раз.

Уверена, мои родители не были бы рады видеть нас, хоть и не оборотни. Так и представляю хмурые и предвзятые взгляды и неудобные вопросы о работе, зарплате и прочие проверки.

В который раз убеждаюсь в том, что знакомить Сашу со своими не буду. Им это не надо, а я не хочу проходить через боль.

Я накрыла длиннющий огромный стол для моей новой семьи. Не только для Дмитрия с Верой, но и для всего клана. Это мой способ сказать спасибо за принятие, за защиту и за уютную атмосферу. Ну и способ заработать баллы перед родителями Саши.

Дмитрий ест, легко общаясь о делах с Сашей, но я ловлю на себе его быстрые взгляды. Он словно изучает меня, сканирует, пытается понять.

Вера же щебечет без умолку, рассказывая про свои кулинарные подвиги и провалы.

Саша сидит рядом со мной, и его рука то и дело касается меня — то плеча, то запястья, то колена под столом.

— Алиса, — вдруг обращается ко мне Дмитрий, отодвигая пустую тарелку.

Я замираю. За столом повисает тишина.

— Да?

Он смотрит на меня долго, очень долго. А потом говорит:

— Мой сын дважды был на грани потери себя. Первый раз, когда ушел из клана. Второй — когда потерял зверя. Я думал, что никогда не увижу его таким.

Он замолкает, и я вижу, как дергаются его пальцы, лежащие на столе. Всего на мгновение, но я замечаю.

— Спасибо, — говорит он просто. — Ты вернула мне сына.

У меня щиплет в носу, но я все равно хочу ответить, несмотря на ком в горле.

Я беру Сашу за руку, смотрю в его глаза и говорю:

— Это вам спасибо. Мне кажется, только сейчас я начинаю жить по-настоящему.

Дмитрий усмехается — и в этой усмешке вдруг проступает что-то от Саши. Та же кривоватая линия губ, тот же свет в глазах.

Саша же смотрит на меня с такой теплотой и обожанием, что я не верю, что это происходит со мной, а не с героиней фильма.

— Горько! — кричит кто-то с дальнего края стола.

— Какое «горько»? Свадьбы еще не было! Сначала надо дату церемонии назначить! — возмущается Вера.

Дмитрий щурит глаза, глядя на сына:

— Будешь устраивать церемонию по классике или по медвежьим традициям?

Я с любопытством смотрю на Сашу, ожидая его реакции. А он отвечает, ни на секунду не теряясь:

— Кажется, выбрасывать деревянные дощечки будет интересно.

О чем он? Что это значит?

И стоп. Предложения-то еще не было!

Эпилог

Белое, с красной вышивкой платье в пол мне безумно нравится. В нем удивительным образом сочетается современность и колорит. А еще, учитывая, что рисунок вышивки выбирала я сама и знаю, что он означает, добавляет баллов моей любви к Саше.

Колосья пшеницы — символ достатка — переплетаются с веточками калины — символом любви. Мои желания на всю оставшуюся жизнь просты и сложны одновременно, верно?

— Национальный орнамент тебе очень идет, — шепчет Эмма. — Надо мне найти себе в пару кого-нибудь с медвежьей половиной. Или четвертинкой хотя бы.

— Четвертинкой? — Я оглядываю торжественный зал Дворца спорта, в который мы входим.

— Ну, знаешь, про животную часть оборотней говорят — половина. А если гибрид, как наш глава, то верно ли сказать — четвертинка? — рассуждает Эмма.

— Потому что у него гремучая смесь? — Я вспоминаю, как выглядел зверь Саши, и по коже идут мурашки.

Не от страха, а от ощущения нереальности происходящего.

До сих пор не могу поверить, что человек может превратиться в такое огромное животное. До сих пор не верю, что на свете есть оборотни, хотя каждый день столовая переполнена ими. И до сих пор не верю, что сейчас стану женой их главы.

Зал Дворца спорта не узнать. Праздничное оформление воздушными белыми тканями и алыми лентами превратило его в церемониальный холл. Ряды больших деревянных стульев украшены красными лентами с полевыми цветами.

Неброско и со вкусом, с родным колоритом.

Я поправляю заплетенные в косу золотистые волосы и проверяю, не съехал ли невысокий кокошник-ободок, украшенный драгоценными камнями.

Я могла сделать тонкую косичку, а остальные волосы оформить так, как хотелось, но решила, что моей внешности очень подходит классическая традиционная прическа обряда и головной убор. Надеюсь, Саше я тоже так понравлюсь.

— Пора. — Эмма берет меня за руку и ведет к алой бархатной подушке на полу. — Тебе нужно сесть тут. Все помнишь?

— Мне кажется, от нервов все вылетело из головы.

Я сажусь на подушку, ощущая, как плотно она набита. Сидеть будет удобно.

Помощницы — две девушки — тут же накрывают меня с головой огромной тяжелой шкурой. Теперь мне ничего не видно, и это даже к лучшему, потому что я начинаю волноваться.

— Готова? — раздается голос Эммы рядом.

— Нет, — честно говорю я. — Давай ты еще раз объяснишь, что будет.

— Ты все знаешь, а что забудешь — напомнят. Из этого зала ты точно выйдешь женой. Саша не даст случиться другому исходу.

Женой. Так странно звучит.

Мне сказали, что многие оборотни следуют человеческим законам и ритуалам. Даже обычные свадьбы проводят. Но Саше очень нравится древний брачный ритуал бурых, а так как его зверь наполовину медведь, то он имеет полное право его провести.

Мне и интересно пройти его, и боязно.

— Глава сам все продумывал, с отцом и его братом-медведем советовался.

Я нервно выдыхаю. Надеюсь, все правда пройдет хорошо.

Со стороны входа доносится шум. Гости заполняют зал, но я знаю, что они еще не садятся на стулья, а закрывают жениху путь к невесте.

Смешки и подбадривающие крики становятся все громче, и атмосфера праздника проникает даже под шкуру, которой я накрыта. Улыбка появляется сама собой от мысли, что сейчас все в клане объединены одной целью — не дать своему главе добраться до невесты.

— Просто не будет, глава! — доносится до меня.

— Да, мы тут подготовились! — Под шкурой слышно куда более глухо.

Представляю, как они там орут!

По традициям бурых жених должен доказать свою силу и доблесть, чтобы быть достойным пройти ритуал.

По залу проносится звон металла, а потом звучит чей-то довольный рев. Дальше звук борьбы, от которого я сжимаю кулаки, а после звук, словно бревно упало и покатилось, сшибая стулья.

Там все в порядке?

Оглушительное «Ух» и взрыв смеха говорят, что да.

Слышен звук, похожий на разжигание факелов, а потом подбадривание толпы. Оглушительные аплодисменты и звуки удивления, которые проносятся по залу.

А потом шум резко стихает, и я слышу уверенные и такие знакомые шаги.

Чувствую Сашу даже через шкуру, запах шерсти и дерева. Почему-то мне кажется, что он волнуется, как и я.

Рывок — и шкура слетает с моей головы, и я тут же тянусь руками к голове, чтобы поправить волосы и ободок-кокошник.

Его никто не предупреждал быть поаккуратней? Куда там, когда богатырскую силу показывают, да? Эх, эти мужики! Сразу видно, что ритуал не женщина придумывала.

Саша стоит передо мной, запыхавшийся, с растрепанными волосами, в белой рубашке с таким же орнаментом, как на моем платье. Рукав порван, но он стоит с таким счастливым лицом, что у меня перехватывает дыхание.

— Красавица, — выдыхает он и поднимает меня за руку.

Я тянусь к кончику своей косы, развязываю алую ленту и повязываю ее на Сашином запястье.

Саша в свою очередь снимает с пояса тонкий кожаный шнурок, расшитый бисером (мама Вера постаралась!), и завязывает мне его на косе вместо алой ленты.

— Алиса и Александр. — Мужской голос звучит мощно и торжественно.

Сегодня ритуал ведет дядя Саши — Влад, глава клана бурых. Он прилетел сюда со своей женой Златой специально для того, чтобы провести этот редкий ритуал.

Говорят, они сами много лет назад проходили его. Я также слышала, что ему пришлось как следует побегать за своей женой и приложить все усилия, чтобы убедить человеческую девушку Злату, что лучше ее истинного-медведя никого не существует. (Историю Златы и Влада можно узнать в книге «Оборотень по объявлению. Медвежья услуга».)

Я не удивлена, что такая хрупкая женщина, как Злата, сбегала от такого бугая, как Влад. Он действительно медведь по комплекции. Я бы тоже испугалась.

— Саша и Алиса, вы обменялись лентами своих жизненных дорог, и теперь ваши судьбы сплетены воедино. — Влад протягивает нам два резных кубка из рогов. — Осушите чаши друг друга так же, как будете делить радость и горе. До дна.

Я подношу свой кубок к губам Саши. Там не хмельной напиток, а настой из трав, которые я сама собирала и сушила. Терпкий, чуть сладковатый, с горчинкой — как наша жизнь. Саша пьет до половины, я делаю то же из его кубка, а после мы обмениваемся ими и допиваем до конца.

Настой обжигает горло и разливается теплом в груди.

Дмитрий достает шелковый мешочек, расшитый золотыми нитями, и протягивает нам.

— А теперь главное. Медвежий бог, волчий дух и все предки смотрят на вас. Запустите руки и вытащите по плашке. Что достанете, то и судьбой предначертано.

Мы с Сашей одновременно опускаем руки в мешочек. Пальцы касаются деревянных дощечек, холодных и гладких. Я беру ту, что лежит ближе, Саша — свою.

Переворачиваем.

У меня три колоска, а у Саши две звездочки. И почему-то мой жених невероятно доволен результатами.

И что это означает?

Дмитрий смотрит на нас, и его суровое лицо вдруг озаряется теплой улыбкой.

— Медвежий бог и волчий дух в согласии, — объявляет он громко, чтобы слышали все. — И благословляют вас тремя…

— И благословляют нас! — перебивает Саша, улыбаясь и глядя прямо Владу в глаза.

Тот кивает, и они обмениваются таинственными взглядами.

Нет, стоп. Они что-то недоговаривают. Почему? Чего там три, а чего две?

— Так сколько там детей? — кричит кто-то из толпы, но Саша оборачивается, и сразу наступает тишина.

Влад громко и гордо громогласит:

— А теперь скрепите ваш союз поцелуем любви, и ритуал будет считаться завершенным.

Саша улыбается мне, тянется, а я тихо шепчу:

— Что ты скрываешь?

Дети? Двое или трое? Какая дощечка за них отвечает?

Саша берет меня за руки и медленно притягивает к себе.

— Прочувствую каждое мгновение, — едва слышно шепчет он и целует так, что я забываю про эти колоски и звезды.

В этом поцелуе я чувствую обещание, любовь и веру в наше счастливое будущее.

— Я люблю тебя, Алиса, — шепчет он мне в губы.

— Я люблю тебя, Саша, — отвечаю я, и эти слова звучат для меня впервые.

Гости взрываются аплодисментами и одобрительными криками. Кто-то запускает в воздух конфетти (спасибо Эмме), кто-то уже тащит друзей в столовую, где накрыты столы

Еф у стены начинает разливать по кружкам тот самый квас, который Саша так любит, а с другой стороны стола стоит сестра моего любимого — Настя. Она вместе со своим мужем Тенью, главой Бродячих, разливает по бокалам игристое.

— Наконец-то, брат! — кричит она. — Этот день настал!

Мама Вера подходит ко мне первой и крепко обнимает, смахивает с уголков глаз слезы.

— Доченька, — шепчет она, — спасибо тебе за моего мальчика.

Папа Дмитрий просто жмет руку Саше, но в этом рукопожатии целая вечность.

А вечером, когда гости расходятся, когда клан уже сыт и доволен, а родители уходят в свои апартаменты, мы с Сашей сидим на крыше Дворца спорта, укутанные в один плед.

Над нами такие яркие звезды, что их, кажется, можно достать рукой. Саша обнимает меня, греет своим теплом.

— Са-а-аш… — растягиваю я его имя.

— Что?

— Так что значили те звездочки и колоски?

Саша улыбается так, что понятно: что-то хорошее. Но почему он хочет оставить эти знания при себе?

— Обязательно узнаешь.

— Когда?

Он подбирает слово, глядя мне в глаза, и наконец говорит:

— Постепенно.

Я так голову сломаю.

— Оставлять женщину сходить с ума от любопытства — просто ужасно. — Я игриво тыкаю его локтем под ребра. — Так что там про детей? Трое или двое?

Внизу, в столовой, кто-то из ребят затягивает песню. Эмма смеется так, что слышно даже здесь. Где-то вдалеке раздается вой — это молодой оборотень перебрал на празднике и убежал приходить в чувство.

Саша коварно улыбается на мой вопрос про детей:

— А тебе сколько хочется?

Я задумываюсь. Что двое, что трое — немало. Такое количество сразу изменит жизнь.

Я пожимаю плечами:

— Сколько медвежий бог и волчий дух пошлют.

Отшучиваюсь полуправдой. На самом деле, двое или трое — я буду любить всех одинаково. Не буду использовать их как маленьких взрослых. У них будет настоящее счастливое детство, полное любви. Уж я-то постараюсь.

Саша крепко обнимает меня и шепчет на ухо:

— Они пошлют двух мальчиков и трех девочек.

ЧТО⁈

Я смотрю в глаза Саши и вижу — он говорит правду.

Значит, у меня тоже будет многодетная семья? Столько много детей?

Я прислушиваюсь к собственным ощущениям и чувствую, как счастье во мне раскрывает крылья.

Пять — прекрасное число. А вместе нас будет семь. СемьЯ.

Я нежно целую Сашу, подглядываю сквозь полуопущенные ресницы.

— Не испугалась? — спрашивает он в губы.

— С тобой я ничего не боюсь. Особенно быть счастливой, — шепчу ему в губы в ответ.

Конец

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Оборотень по объявлению. Зверь без сердца