Глава 1

Через несколько дней. Деревня Гуляньган.

Мастер укладывает последний инструмент в металлический ящик и закрывает крышку с характерным щелчком. Он выпрямляется, отирает ладони о джинсы и довольным взглядом окидывает выстроенные вдоль стены шкафчики — светло-кремовые, глянцевые, с современной фурнитурой, которая мягко защёлкивается при закрытии.

— Ну вот, готово. Можете проверять. Всё отрегулировал, духовку подключил, вытяжка работает на всех трёх режимах. — Он кивает в сторону кухонного острова. — Столешница из искусственного камня, царапин почти не боится, но горячую кастрюлю прямо на неё всё равно лучше не ставить. Купите подставку.

— Спасибо вам большое, — Лян Цзиньмэй с восторгом разглядывает результат.

— Если что-то вдруг сломается, разболтается или начнёт скрипеть — звоните, — он протягивает визитку. — Номер на карточке, я всегда на связи. Гарантия два года на работу и на фурнитуру.

— Хорошо, будем на связи.

Мастер кивает на прощание, подхватывает сумку с инструментами и направляется к выходу. Входная дверь негромко хлопает, без того скрипа, который она помнила годами на старой двери в Суншугоу.

В доме становится совсем тихо.

Несколько секунд она просто стоит посреди новой кухни, не зная, за что взяться, куда сесть, что вообще полагается делать в такой момент. Она отправляется в гостиную, взгляд останавливается на телевизоре размера, какой Лян Цзиньмэй ещё нигде не встречала.

Всё вокруг кажется неприлично красивым и дорогим. Слишком чистым, слишком правильным, слишком хорошо устроенным для того, чтобы быть её собственным домом.

Она проходит по гостиной медленным шагом, как гостья, которая боится что-то задеть или испортить. Касается кончиками пальцев спинки нового дивана — мягкая обивка, ровные швы, ни одной потёртости. На старом диване в Суншугоу пружина с правой стороны давно прорвала ткань и впивалась в бедро, если сесть неосторожно.

Где-то в глубине, под этой неловкой радостью, прячется тихий, упорный страх. Что если завтра утром она откроет глаза в прежней комнате, на продавленной кровати, рядом с давно уже противным мужем.

Она машинально опускает взгляд на левое предплечье и видит тёмно-синий, расплывшийся синяк — след недельной давности, последствие одного особенно плохого вечера, ещё до переезда. Сыну рассказывать не стала, да и от дочери удалось спрятать.

Она вздыхает с облегчением — хорошо, что ушла.

Отопление в доме газовое — просто термостат на стене, который сам поддерживает нужную температуру. Не нужно с раннего утра топить печь, таскать уголь из сарая, колоть и сушить дрова всё лето, чтобы хватило на зиму.

Часы, которые раньше уходили на колодец, печь, ручную стирку и бесконечную работу по хозяйству — теперь просто исчезают, остаются пустыми, и их нечем заполнить, кроме как самой жизнью. И это, пока что, пугает. У Лян Цзиньмэй ещё никогда не было столько свободного времени.

Зато теперь можно сидеть в кресле у окна и читать книгу, глядя на снег за стеклом. Роскошь, которую она никогда прежде не могла себе позволить.

Неужели после нескольких десятков лет… Лян Цзиньмэй решительно обрывает мысль, не додумывая её до конца.

На следующее утро.

Лян Цзиньмэй просыпается от металлического грохота.

Не сразу понимает, что это. Первые секунды просто лежит, всматриваясь в светлый потолок без жёлтых пятен сырости, к которым привыкла за двадцать лет. В Суншугоу потолок в спальне давно требовал ремонта, которого никогда не было.

Грохот повторяется. Настойчивый, злой, ритмичный.

Она медленно встаёт, нашаривает ногами тапочки и подходит к окну второго этажа, одной рукой поправляя растрёпанные волосы.

Смотрит вниз и видит у ворот Лян Дао.

В порыве ярости он бьёт кулаками в металлический забор. Левый кулак, правый, снова левый. Удары гулко разносятся по тихой утренней улице, и эхо их катится по пустому переулку, достигая соседних домов.

Первое, что поднимается внутри — страх. Старый, привычный, въевшийся в тело за годы, как въедается запах табака в занавески. Тот страх, который не требует мыслей — он просто случается, раньше, чем голова успевает включиться.

Она не говорила ему адрес. Просто собрала вещи пока его не было дома, загрузила в машину соседа и уехала. Без объяснений, без записок, без прощального разговора, который всё равно ничем хорошим бы не закончился. Но он нашёл её. Значит, сосед проговорился — от доброты или от простодушия, не понимая, что делает.

Лян Цзиньмэй переводит взгляд на соседние дома.

В нескольких окнах уже видны лица — люди, разбуженные грохотом, выглядывают из-за занавесок. Тихий приличный квартал, здесь не принято начинать утро с воя у ворот соседей.

Она только начала знакомиться с людьми, только привыкла выходить во двор без внутреннего предчувствия беды. И вот — прошлое стоит у ворот и колотит кулаками в металл, а все соседи это видят. Ей стало противно от осознания, что она всё ещё связана с этим человеком. Что её фамилия — его фамилия.

Лян Дао отступает на шаг, запрокидывает голову и обводит взглядом окна дома. Глаза жены встречаются с его глазами. На лице мужа появляется то выражение, которое она помнит наизусть. Не злость, не сожаление. Что-то среднее между требованием и угрозой.

— Открывай! А то я этот дом разнесу по кирпичам!

Сильно пьяный. По тому, как он покачивается при каждом крике, по тому, как переставляет ноги, чтобы сохранить равновесие — явно пил всю ночь, и принял больше обычного. В таком состоянии он непредсказуем. Это она тоже знает наизусть.

Впускать его — нельзя. Лян Цзиньмэй это понимает чётко, без колебаний. Он войдёт и разгромит всё — новую кухню, которую только вчера поставили, посуду, мебель, которую она расставляла с такой осторожной радостью. А потом достанется и ей — синяк на предплечье ещё не прошёл, а будет хуже.

Оставлять его за воротами тоже нельзя. Зная его нрав и упрямство, он перелезет через забор или выломает калитку. Как минимум поднимет такой шум, что весь квартал выйдет смотреть.

Лян Цзиньмэй стоит у окна ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение.

Потом идёт к тумбочке, берёт телефон и нажимает три цифры.

Машина приезжает через девять минут.

Белый автомобиль с синей полосой вдоль борта останавливается у ворот. Из него выходят двое полицейский.

Первый — молодой, лет двадцати пяти, с осанкой человека, который носит форму с гордостью, не успевшей превратиться в привычку. Второй — постарше, лет сорока, плотный, с усталым взглядом, появившемся от огромного количества вызовов. Такой человек перестал чему-либо удивляться.

Лян Дао при виде машины меняется с пугающей быстротой, что свидетельствовало о том, что всё происходящее до этого было сознательным выбором, а не потерей контроля.

Плечи опускаются. Агрессивная напряжённость в теле сменяется расслабленностью. Он даже отступает на шаг от ворот и разводит руками в примирительном жесте.

— Товарищи офицеры, — произносит он с улыбкой, — ничего серьёзного. Просто с женой небольшое недопонимание, она немного расстроилась. — Лян Дао негромко смеётся, как будто речь идёт о мелком бытовом курьёзе. — Вы же знаете, как это бывает. Помиримся, всё уладим.

Но офицеры смотрят на него холодным взглядом.

— Документы, — произносит коротко старший.

В этот момент на улицу выходит Лян Цзиньмэй.

Её лицо абсолютно нейтральное, никто даже не мог предположить, каким большим внутренним усилием ей это стоило. Она шла к двери медленно, давая себе время — не потому что медлила, а потому что нужно было унять дрожание в руках прежде.

— А, вот и она! — Лян Дао поворачивается к жене с наигранным облегчением. — Наконец-то. Слушай, зачем было полицию вызывать, зачем весь квартал поднимать на уши? Я просто пришёл поговорить. Давай без этого всего — зайдём в дом, тихо поговорим, помиримся, и всё.

— Помиримся, — повторяет она ровно. — После того, как ты годами поднимал на меня руку? После того, как полчаса колотил кулаками в чужой забор с утра пораньше, разбудив половину улицы?

— Чужой? — он делает вид, что удивлён. — Ты моя жена. Какой чужой дом?

— Документы, — повторяет старший, на этот раз обращаясь к обоим.

Пока Лян Дао шарит по карманам, Лян Цзиньмэй протягивает офицеру несколько документов и айди карту.

— Договор аренды на моё имя, — обращается к полицейскому. — Моя подпись, мои деньги. Никакого упоминания о моём БЫВШЕМ муже.

— Бывшем? — спрашивает старший, пока изучает документы.

— Подала документы на развод, чтобы меня проучить, — встрял Лян Дао.

— Это было взвешенное решение. Мы находимся на финальной стадии развода. Я ни о чём не жалею, отзывать запрос не собираюсь. Адвокат у меня хороший — сын из Пекина оплатил.

Лян Дао замолкает — не потому что согласен, а потому, что такой тон от неё для него непривычен. Все эти годы жена звучала иначе.

— То, что нас пока ещё не развели, никак не отменяет статью о неприкосновенности имущества. Дом оформлен на меня, я планирую использовать его для ведения личного хозяйства.

— Хозяйство? Ха! — Лян Дао не выдерживает, и в голосе появляются насмешливые нотки.

— Насколько знаю, приняли новый закон, — она не обращает внимания на мужа, — при разводе бизнес отдельного лица, начатый на собственные средства, не подлежит разделу. Кролиководческое хозяйство на арендованной мной территории является моей личной деятельностью. — Она делает короткую паузу и смотрит прямо на мужа. — Ты не имеешь к ней никакого отношения. И к этому дому — тоже. — Потом переводит взгляд на офицеров. — Прошу убрать его с территории.

— Что ты несёшь! — Лян Дао делает шаг вперёд, и в голосе появляются злые нотки. — Умом тронулась⁈

— Вы только посмотрите на его состояние, — Лян Цзиньмэй обращается исключительно к офицерам. — Он пил всю ночь. И буйствовал у чужого дома почти полчаса. Есть вмятина на заборе — вы можете зафиксировать.

Один офицер действительно бросает взгляд на новые металлические ворота. На поверхности — несколько свежих следов.

— Товарищи офицеры, не буду лукавить, выпил немного. Но поймите меня, дети уехали учиться в столицу, а жена подала на развод.

— Было бы тебе хоть какое-то дело до детей! — не сдерживает слов жена.

Старший офицер произносит примирительным тоном:

— Поймите нас правильно — мы видим ситуацию. Но всё-таки это ваш муж, он расстроен, он переживает. Может быть, поговорите сначала наедине? Бывает, что в такие моменты…

— Подождите, — произносит Лян Цзиньмэй, и в её голосе появляется что-то, чего там не было ещё минуту назад — не агрессия, не истерика, а холодная, абсолютно спокойная конкретность. — Вы только что предложили мне впустить в дом человека, который угрожает моей жизни, верно?

Её взгляд намеренно переместился на нагрудную камеру старшего офицера. Маленький чёрный объектив, который работает непрерывно с момента выхода из машины. Всё пишется. Всё передаётся в режиме реального времени на сервер.

Не отводя взгляда от камеры, она медленно расстёгивает верхнюю пуговицу куртки, отводит ворот чуть в сторону и демонстрирует сотрудникам огромный синяк.

— Как только вы уедете, он на меня набросится. Так было уже много раз. И то, что произойдёт дальше, будет не моей, а вашей ответственностью.

Лян Цзиньмэй чувствует нечто странное — что-то, чего она не чувствовала давно. Настолько давно, что почти забыла, как это называется.

Внутреннюю силу.

Не злость, не отчаяние, не то взвинченное бесстрашие, которое иногда появляется в момент, когда уже нечего терять. Именно силу — спокойную, устойчивую, как земля под ногами. Ту, что не кричит и не требует доказательств.

Раньше такого не было. Не потому что она была слабой от природы — просто слабость и сила во многом определяются не характером, а обстоятельствами. Когда тебе некуда идти, когда на руках двое детей, когда каждый юань считан и каждое твоё решение зависит от настроения человека, который приходит домой пьяным — ты терпишь. Не от покорности, а от безвыходности.

Но всё изменилось.

Сейчас у неё есть свой дом — пусть арендованный, пусть чужой пока ещё по ощущениям, но с её именем в договоре. Есть деньги на счету — реальные, отложенные сыном без её ведома и переведённые, когда всё стало серьёзным. Есть номер телефона полиции в журнале вызовов. И есть синяк на руке, который она показала не из жалости к себе, а как доказательство.

Хватит.

Это слово возникло внутри тихо, без надрыва. Достаточно было терпеть, опускать взгляд, уступать, подстраиваться и делать вид, что всё хорошо — перед детьми, перед соседями, перед самой собой.

Что-то в позах офицеров меняется.

Их лица становятся серьёзными, примирительный взгляд пропадает с лица старшего. Они переглядываются коротко, на долю секунды, и этого достаточно, чтобы понять — решение принято.

Всё, что здесь происходило последние пятнадцать минут, записывается. И эта женщина знает, о чём говорит. Она не из тех, кто уйдёт домой, пожалеет о поднятом шуме и забудет.

Если они уедут, не сделав ничего, и потом с ней что-то случится — запись станет доказательством их бездействия. В лучшем случае — дисциплинарное взыскание. В худшем — уголовная статья о халатности при угрозе жизни и здоровью гражданина. Никто из них не хочет проверять, какой именно вариант реализуется.

Старший офицер разворачивается к Лян Дао.

— Гражданин Лян, — произносит официальным голосом, из которого исчезло всё лишнее, — пройдёмте с нами.

— Что я сделал⁈ — Лян Дао отступает на шаг, и добродушная маска, которую он надел при виде машины, слетает, обнажая то, что было под ней всё это время. — Я ничего не сделал! Просто к жене пришёл! Это моё законное право! Я честный гражданин нашей великой страны!

— Вмятины на заборе не забудьте зафиксировать, — произносит Лян Цзиньмэй, коротко кивая в сторону ворот. — Соседи видели всё. Можете их опросить, если понадобятся свидетели.

— Нарушение общественного порядка, — методично перечисляет младший офицер, — порча чужого имущества, нахождение в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

Он берёт Лян Дао за локоть — без лишней грубости, но с той деловитой неотвратимостью, которую не перекричишь и не переспоришь. Это не приглашение к дискуссии.

— Пустите! Она моя жена, вы не имеете права! Я буду жаловаться! Вы ещё пожалеете! Да я вас…

Остаток фразы тонет в звуке закрывающейся дверцы полицейского автомобиля. Лян Дао оказывается внутри — продолжая что-то кричать через стекло, нервно жестикулируя, но уже неслышно. Теперь он за пределами этой улицы и её новой жизни.

Наконец наступает тишина.

Лян Цзиньмэй стоит у ворот с договором аренды в опущенной руке и смотрит вслед удаляющейся машине, пока та не исчезает из виду. Из нескольких окон соседних домов ещё смотрят люди — она чувствует эти взгляды, но не оборачивается. Пусть смотрят. Ей нечего скрывать и нечего стыдиться. Лян Дао — призрак прошлого.

Она заходит в дом, закрывает дверь и прислоняется спиной к стене.

Тело медленно отпускает напряжение, дыхание становится глубже, ровнее. И в этом физическом облегчении поднимается что-то другое, более тихое и более серьёзное, чем то, что она ожидала почувствовать.

Не торжество, не злость, не запоздалое удовлетворение от того, что наконец-то бывший муж наказан.

А чувство простого человеческого достоинства.

Она прожила несколько десятков лет, постепенно теряя его по маленькому кусочку — каждый раз, когда молчала, уступала, когда говорила детям что у папы просто плохое настроение. Думала, что так будет всегда. Что это и есть её жизнь, её потолок.

Оказалось — нет.

Новая жизнь — это не когда всё сразу становится хорошо и спокойно. Это не новый дом, не новая мебель, не деньги на счету. Всё это важно и нужно — но это только обстоятельства.

Новая жизнь начинается тогда, когда ты меняешься сам. Когда перестаёшь быть человеком, который терпит и становишься тем, кто сам распоряжается своей судьбой.

Глава 2

Лян Вэй толкает тяжёлую стеклянную дверь и входит в просторный круглый зал.

Помещение спроектировано необычно — без углов, плавная окружность стен, расходящаяся от центра, где возвышается небольшой искусственный пруд с карпами и декоративным мостиком. Столики расставлены концентрическими рядами, отделённые друг от друга невысокими деревянными ширмами — достаточно, чтобы создать ощущение приватности, но недостаточно, чтобы полностью скрыть соседей.

Сейчас, в середине буднего дня, зал заполнен едва ли на пятую часть.

Лян Вэй неторопливо обводит взглядом помещение. Видно практически всех — круговая планировка и невысокие перегородки делают помещение почти полностью просматриваемым с любой точки. У окна слева — пожилая пара, в дальнем секторе — компания из четырёх приятелей, судя по смеху и оживлённой жестикуляции, обсуждающих что-то далёкое от деловых вопросов.

Его взгляд останавливается на мужчине, сидящем в самом дальнем секторе.

Лян Вэй узнаёт его сразу. Строгий тёмно-серый костюм, седеющие виски, аккуратно уложенные. Перед ним — чашка чая, к которой он, судя по всему, не притрагивался уже какое-то время, сложенная вчетверо газета и несколько закусок.

Человек замечает Лян Вэя одновременно с тем, как тот замечает его. Короткий, цепкий взгляд, мгновенная оценка с головы до ног, без малейшей попытки её скрыть.

Лян Вэй находит в его лице черты Бай Лу. Даже взгляд один и тот же.

Студент огибает декоративный пруд, минует столик с шумной компанией друзей, которые на секунду замолкают, провожая его взглядом, и подходит к нужному столу.

Звонок от отца Бай Лу был неожиданностью. В голосе по телефону читался намёк на нечто серьёзное, и это было вполне ожидаемо — человек подобного уровня не станет тратить личное время на пустую светскую беседу.

— Господин Бай Гуан, — он коротко наклоняет голову, обозначая уважение. — Благодарю за приглашение.

Чиновник не встаёт. Лишь чуть кивает в ответ, указывая раскрытой ладонью на свободный стул напротив себя.

— Признаться, не ожидал, что встречи нашего с вами плана разрешены в общественных местах, — произносит Лян Вэй. — Насколько мне известно, существует служебная инструкция, прямо запрещающая обсуждение целого ряда тем в общественном транспорте и местах массового скопления людей.

— Могу назвать пару подразделений, где эта инструкция действительно соблюдается, —отвечает Бай Гуан, не отрывая взгляда от собеседника. — Но существует и целое множество других отделений со своей спецификой. Представьте себе иностранного директора крупной компании — человека далеко не бедного, этнического китайца, сотрудничающего с нами скорее по идейным соображениям, чем за деньги. Вы серьёзно полагаете, что такого человека можно пригласить на конспиративную квартиру где-нибудь на окраине? — Лёгкая усмешка. — Он просто откажется идти, и будет прав. Это вам для общего развития, молодой человек. У разных служб и разных линий совершенно разная специфика работы.

Он бросает взгляд в сторону одного из дальних столиков, за которым неприметно сидят двое мужчин. Один из них ловит этот взгляд и едва заметно кивает в знак приветствия. Бай Гуан слегка ухмыляется уголком рта.

— Доходит порой до смешного, — продолжает чиновник. — Управление безопасности расположено буквально в паре кварталов отсюда, так что нередко офицеры из формально конкурирующих линий случайно пересекаются здесь же, на собственных конспиративных встречах. Место, прямо скажем, непростое. Так что мы с вами вполне можем спокойно говорить.

— Мне очень интересно, что именно побудило вас встретиться со мной. Это как-то связано с Бай Лу?

— Ни в коей мере, — твёрдо качает головой Бай. — Я пригласил вас по совершенно другому поводу — в связи с вашей недавней встречей и, насколько понимаю, вашим будущим бизнес-проектом.

Лян Вэй настораживается, чуть подаётся вперёд:

— О какой встрече речь?

— С вами недавно встречалась Ли На, будущий председатель комитета по делам развития и реформ.

— Она пока что занимает должность заместителя, — поправляет студент. — И насколько я успел изучить открытые источники, её непосредственному начальнику до пенсии остаётся ещё более десятка лет. На тяжелобольного человека он, признаться, не похож.

— Вы знаете далеко не всё, что происходит за закрытыми дверями, — спокойно парирует Бай Гуан, делая небольшой глоток остывшего чая. — Начальника в самое ближайшее время торжественно наградят почётным орденом и под звуки государственного гимна, с почётным караулом, отправят руководить каким-нибудь невероятно важным, но абсолютно бесполезным с практической точки зрения проектом. Условно говоря — сторожить айсберги на северном полюсе. Или, что более реалистично, возглавить какой-нибудь новый музей, лишь бы не мозолил глаза нужным людям.

— Интересная информация.

— А госпожа Ли На дружит с кем нужно. Догадайтесь сами, какие нюансы. Так что эта должность в течение ближайших двух-трёх лет неизбежно перейдёт к ней.

Отец Бай Лу делится этой информацией абсолютно открыто, без малейшей попытки её утаить или подать обтекаемо. Когда свой человек уже находится в обойме, ему гораздо лучше быть полностью проинформированным — тогда он действует значительно эффективнее, не натыкаясь на подводные камни. А в лояльности Лян Вэя чиновник не сомневается ни секунды, поскольку он прочно вошёл в команду его дочери. Даже если бы он вдруг решил разнести информацию по знакомым — максимум, до кого он реально мог бы дотянуться, это какой-нибудь подполковник средней руки. А люди такого уровня привычно хоронят подобные сведения, прекрасно понимая цену длинного языка.

— Её предложение меня всерьёз заинтересовало, — отвечает студент после короткой паузы. — Смущает только один момент — встреча состоялась исключительно по её инициативе. А там, где фигурируют большие деньги, всегда присутствуют и большие риски. Даже если честно, до последнего юаня уплатить все положенные налоги.

— Мне прекрасно известно, что моя дочь по вашей личной просьбе каталась на метро с чемоданом, полным наличных, — Бай Гуан бросает на собеседника неодобрительный, чуть колючий взгляд. — В ваших словах есть доля истины. Далеко не все государственные служащие искренне рады, когда обычный молодой парень вроде вас начинает стремительно подниматься. Зависть — очень сильное чувство, на подсознательном уровне близкое к ненависти, как и любовь. Ненависть раба к свободному человеку, если говорить прямо.

Лян Вэй понимает, о чём идёт речь. У любого государственного служащего существует свой невидимый карьерный потолок, и порой им искренне кажется, что они полностью контролируют собственную карьеру, способны прыгнуть выше головы при должном усердии, но последние резонансные новости убедительно говорят об обратном — всё больше сообщений о задержаниях, отстранениях и расстрелах некогда крупных, влиятельных чиновников. У них фактически связаны руки невидимыми, но прочными нитями субординации. Такова нынешняя политическая реальность.

А вот те смельчаки, кто рискует и уходит в полностью частный бизнес — наподобие Джека Ма или Илона Маска — у них формально потолка попросту нет. Главное условие — не переходить негласные, но строго охраняемые границы, установленные текущим политическим режимом.

Лян Вэй методично прокручивает эти мысли в голове, но вслух ничего не произносит.

— Вы пока совершенно не понимаете истинного масштаба её амбиций, — подытоживает чиновник. — Скажите мне прямо — какое впечатление у вас сложилось о ней после вашей встречи?

— Ну, она определённо жёсткая, очень хорошо умеет идти по головам ради достижения результата, — задумчиво отвечает студент. — Но с моей субъективной точки зрения, именно насмерть гасить любые преграды на своём пути в виде конкретных личностей — это последнее средство, к которому она прибегнет. Да, подобный инструмент определённо присутствует в её арсенале, я в этом не сомневаюсь, но не уверен, что она когда-либо его использовала на практике. Хотя при определённом стечении обстоятельств вполне может.

Отец Бай Лу удивлённо приподнимает седеющую бровь, на мгновение забывая о своей невозмутимости.

— Весьма точный и зрелый анализ для вашего возраста, особенно учитывая, что вы с ней лично никогда не работали и в реальном деле не наблюдали. — Он делает паузу, словно взвешивая, насколько откровенным может позволить себе быть. — У этой девочки очень большие амбиции. Она ещё несколько лет назад чётко наметила себе определённые рубежи, которых должна достичь до сорокалетия. Времени у неё остаётся не так уж много, а сделать нужно очень многое.

— Тоже хочет родить ребёнка от какого-нибудь генерала? — без особой задней мысли, скорее с лёгкой иронией спрашивает Лян Вэй.

Бай Гуан молча берёт деревянными палочками креветку из тарелки и отправляет её в рот, не отрывая при этом внимательного взгляда от собеседника. Совершенно очевидно по этому красноречивому молчанию, что данную тему он обсуждать не намерен.

Мимо столика неслышно проходит официант, и чиновник привычным жестом распоряжается принести ещё одну чашку чая — на этот раз для Лян Вэя.

— Если она искренне считает вас младшим соратником по общему делу — это одна ситуация, — продолжает Бай Гуан. — А вот если воспринимает вас исключительно как полезный инструмент, причём возможно даже одноразовый — то совершенно другая, куда менее приятная история.

— В случае непредвиденных обстоятельств мне обещали прикрытие.

— Тогда забудьте всё, что я вам только что говорил. Работайте с ней смело, без излишней оглядки, — резко меняет направление разговора Бай Гуан, откладывая палочки в сторону. — Я пригласил вас сюда совсем не для этого. — Он смотрит в глаза собеседнику. — Вспомните, что вы студент-политолог одного из ведущих университетов страны, и попробуйте аналитически оценить истинную цель её визита к вам именно с этой позиции — позиции будущего специалиста по политическим процессам.

— Хм. Она хочет создать принципиально новое направление, — предполагает Лян Вэй.

— В самую точку, — кивает чиновник. — Вы только что назвали истинную цель этой девочки.

— Да какая она девочка, — отмахивается студент. — Ей уже давно за тридцать. Извините за прямоту, по китайским меркам это скорее старуха.

— В узких кругах её продолжают называть девочкой, — терпеливо объясняет чиновник. — Она удивительно хорошо сохранилась для своего возраста. Подтянутая фигура, мяса принципиально не ест, миловидное лицо. Хотя крепкий алкоголь, признаться, употребляет.

— Увы, у проректора по научной работе в кабинете спиртным, к сожалению, не угощают, так что выпить вместе с ней нам не довелось.

— Повторюсь — она чрезвычайно амбициозна, и когда подобные люди по-настоящему загораются идеей, они готовы пожертвовать буквально всем ради достижения цели, вплоть до самих себя. У них в принципе нет промежуточных вариантов — либо всё, либо ничего. — Чиновник делает многозначительную паузу. — И то, что мне по роду профессиональной деятельности достоверно известно о её истинных целях, признаюсь, весьма впечатляет даже меня, повидавшего на своём веку немало амбициозных людей.

Лян Вэй с полминуты молча смотрит на собеседника, медленно отпивая принесённый официантом чай.

— Договаривайте до конца, — наконец произносит он. — Я вижу в вас сомнение — сказать дальше или предпочесть промолчать.

— Да так, есть один момент, скорее на уровне интуиции. Всё-таки я значительно старше её по возрасту и подобных людей на своём веку повидал немало. Не все они в итоге оказывались неудачниками — она даже ярче и способнее большинства из них. Но есть одна важная тонкость. Тот нетривиальный список личных и не только личных целей, который она перед собой поставила — если она вдруг начнёт ощутимо не успевать уложиться в отведённые себе сроки, то непременно пойдёт на серьёзный, неоправданный риск.

Лян Вэй мысленно ставит для себя галочку — у неё определённо имеются планы на удачное замужество с правильным, статусным человеком, возможно даже за кого-то из дальних родственников самого товарища Си.

— Получается, что и весь коллектив, который пойдёт за ней следом и будет на неё работать, автоматически оказывается в зоне риска, — логично подхватывает студент.

— К тому же, абсолютно всё, что она себе наметила, зависит не только от её собственных способностей и усилий, но в значительной степени от везения и удачного стечения обстоятельств, — продолжает чиновник. — Да, она наверняка всё тщательно просчитала наперёд, но в её итоговых расчётах неизбежно присутствует весомая двузначная цифра банального везения.

— У вас прекрасно работает осведомительная служба, — не без удивления замечает Лян Вэй.

— Немедленно проглотите эти слова обратно и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не произносите их вслух, — резко, но без особой угрозы в голосе обрывает его Бай Гуан.

— Человека, которому фатально перестало везти, обычно сразу видно, — парирует студент. — Так что это даже определённый плюс для меня лично — я смогу вовремя заметить тревожные признаки.

— Я счёл своим долгом вас заблаговременно предупредить.

— Ситуация для меня отнюдь не новая, спасибо, — кивает Лян Вэй. — По роду своего университетского обучения я довольно хорошо знаком с менее благополучными странами, чем Китай, где подобное происходит абсолютно регулярно — раз в несколько лет губернатора провинции внезапно снимают, отстраняют, отправляют на досрочную пенсию, а то и попросту сажают в тюрьму. И все бизнесы, которые прежде находились под его негласным покровительством, в течение одного-двух месяцев меняют собственника. Я знаю эту специфическую социальную среду практически профессионально, и у меня есть чёткое понимание, что конкретно нужно делать в подобной ситуации.

В глазах Бай Гуана загорается неподдельный интерес.

— И какой же выход вы для себя видите в самом негативном сценарии?

— В первую очередь — постоянно держать руку на пульсе происходящего. Такие события никогда не происходят в одну секунду. Этому процессу всегда предшествует достаточно длинный или, в крайнем случае, короткий период так называемых прелюдий — кадровых перестановок, утечек, изменения тональности в официальной прессе. Существует определённое окно времени, когда нужно своевременно разорвать дистанцию с покровителем, а то и вовсе полностью ликвидировать юридическое лицо.

Чиновник откидывается на спинку стула.

— Хм.

— Что обычно эффективно работает против успешных бизнесменов? — продолжает Лян Вэй. — Если мы говорим о сети ресторанов, розничных магазинов, производственном предприятии — придумайте сами любой пример. Ежедневная прибыль исчисляется сотнями тысяч, а то и миллионом юаней. Какой же дурак добровольно избавится от курицы, которая несёт даже не золотые, а бриллиантовые яйца?

— Однако же встречались в истории и совершенно иные случаи, — возражает отец Бай Лу.

— Встречались, — соглашается. — Когда бизнесмены открыто вступали в прямой конфликт с новой властью, пытались договориться, спасти свой бизнес от поглощения. Лично я такую стратегию сейчас пробовать бы не стал. Если твоя главная, наиболее ценная собственность — это мозг, то разумнее в течение одного дня полностью вывести все деньги со счетов и официально закрыться. В нашей стране на это действие у любого предпринимателя есть полное конституционное право. Единственные неизбежные издержки в таком случае — это положенные по закону компенсационные выплаты сотрудникам за внезапное увольнение. Никого невозможно по закону заставить продолжать работать, когда сам владелец принципиально не хочет больше вести бизнес.

— Действительно, весьма нетривиальный ход мысли. А что же дальше, по вашей логике?

— Дальше всё просто — полный вывод всех средств и такой же полный, тихий уход в тень. Проходит, допустим, всего неделя, и снимают вашу прежнюю крышу — того же самого губернатора провинции. А теперь скажите, как опытный чиновник, который наверняка своими собственными решениями изменил не одну и не две человеческие судьбы, причём далеко не всегда в лучшую сторону — что в первую очередь предпринимают его непосредственные преемники на этом посту? Подскажу направление мысли — в странах с формально выборными политическими режимами происходит ровно то же самое. Что обычно делают преемники со своими предшественниками и их наследием?

— Признаться, никак не ожидал обнаружить в теле обычного деревенского парня настолько острый ум, — с неким уважением в голосе признаёт чиновник.

— Они начинают без особых сантиментов собирать те активы, которые проще всего быстро собрать, — невозмутимо продолжает Лян Вэй. — Идут целенаправленно по тем бизнесам, где реальная прибыль присутствует здесь и сейчас, в моменте. А чтобы попытаться выдоить уже законно выведенные на личный счёт деньги — для этого им придётся напрямую нарушать закон. В подобной ситуации новая власть предпочитает пойти кошмарить совсем другие, более доступные места, где грубо нарушать закон вовсе не требуется. В ход идёт привычная грязная игра — злоупотребление плановыми и внеплановыми проверками со стороны самых разных контролирующих служб.

— А если их руки всё-таки дотянутся до банковских счетов? — с интересом уточняет Бай Гуан.

— В таком случае всегда можно заблаговременно перевести основную часть денег на счёт несовершеннолетней младшей сестры, — поясняет студент. — По действующему законодательству никто не смеет трогать её активы до совершеннолетия.

— Логично.

— Я уверен, что им не будет никакой перспективы и резона специально гоняться именно за мной, особенно когда существует значительно более лёгкий, доступный урожай в других местах, — очередной глоток чая. — Так что для меня главное — вовремя не прозевать тревожные звоночки. Смею надеяться, что у меня хватит высоты лба и нужных связей. К тому же, если я буду продолжать тесно общаться с самой Ли На, то важная информация будет доходить до меня даже быстрее, из первых рук. — В этот момент в его голову внезапно приходит ещё одна мысль. — Хотя знаете, есть ещё один дополнительный вариант. Назовём его условно принципом Майка Тайсона.

— В смысле, дать кому-нибудь по морде в случае конфликта? — уточняет чиновник.

— Нет, — качает головой студент. — Я имею в виду масштабную сверхзадачу. Нужно сделать так, чтобы стать настоящим чемпионом сразу во всех трёх ключевых федерациях одновременно. Образно говоря — выстроить бизнес так, чтобы он был объективно полезен напрямую государству, чтобы конкретный проект был не только прибыльным, но и реально полезным для города и его жителей. Тогда за меня естественным образом вступится и местный дробь новый губернатор, поскольку успешная деятельность напрямую улучшает его собственные показатели.

— А третий элемент вашей стратегии? — не сдерживает живого интереса чиновник.

— По-настоящему прорывное технологическое решение мирового уровня, — Лян Вэй многозначительно подносит указательный палец к собственному виску. — Вещи, которые рождаются именно здесь, в голове, в конечном счёте стоят чрезвычайно дорого на любом рынке. Если удастся одновременно соблюсти все три названных условия, то появляется просчитываемый шанс остаться на плаву при любом неблагоприятном развитии ситуации.

— Я изначально шёл сюда для того, чтобы прочитать вам короткую лекцию, а в итоге вы меня сами незаметно отвлекли и полностью сбили с первоначальной мысли, — со смешком признаётся Бай Гуан.

— Это хороший знак, — улыбается Лян Вэй. — Значит, будущее нашей страны находится в надёжных руках.

— Что ж, ваш ответ на мой первый вопрос засчитан, — кивает Бай. — Да, она хочет сформировать принципиально новый курс развития. Признаться, я бы даже рискнул предположить, что у неё реально может получиться задуманное. — Он делает паузу, и тон становится серьёзнее. — А теперь подумайте над следующим закономерным вопросом. Что неизбежно произойдёт, если по-настоящему умная, амбициозная девочка внезапно выходит с гениальной идеей в крайне конкурентной, жёсткой среде, которой по своей сути является наш центральный комитет?

— Волчатник вы хотели сказать, — тихо бормочет себе под нос Лян Вэй и тут же ловит на неодобрительный взгляд собеседника.

— Если вы правильно угадаете, чем именно это сопровождается на практике — я искренне сниму перед вами шляпу, — произносит Бай Гуан.

— Задача для школьника, — с лёгкой усмешкой отвечает студент. — Совершенно понятно, чем именно. У амбициозного человека неизбежно появляется прямой конкурент, который точно так же хочет продвинуть собственный масштабный проект. Только принципиально другой по содержанию.

— Проблема заключается в том, что этот альтернативный проект давно уже существует, причём действует на полную мощность, — он мрачнеет. — Её настоящий противовес — это крупные государственные компании, которые на сегодняшний день прочно держит под контролем команда самого товарища Си. Так что вы немного неверно понимаете истинную хронологию событий. Она пришла к вам вовсе не с новым курсом на пустом месте — она пришла именно бороться против уже давно действующего старого. И как вы думаете, насколько те влиятельные люди, у которых имеются административные и финансовые ресурсы, сильно заинтересованы в вашем личном успехе?

Лян Вэй медленно складывает ладони вместе перед грудью и слегка склоняет голову в знак искренней благодарности.

— Большое спасибо за предупреждение. Теперь я точно знаю, что нужно делать дальше. — Он выпрямляется. — Лоббирование самых разных промышленных интересов и принципиально разных точек зрения на то, как именно должна развиваться экономика страны — это всегда минимум две конкурирующие позиции, а чаще значительно больше. Здоровая конкуренция идей будет существовать всегда, в любой системе. Искренне надеюсь, что Центральный комитет в данном случае выступает прежде всего объективным регулятором этого процесса, а не прямым участником одной из сторон.

— И вы действительно полагаете, что такая ситуация лично для вас выгодна? — уточняет Бай Гуан.

— Когда на меня по горизонтали начинает давить прямой конкурент — пока я вижу ситуацию именно так — в конечном итоге объективно выигрывает тот, кто оказывается полезнее для государства в практическом плане, — уверенно отвечает Лян Вэй. — Потому что бизнес моего гипотетического конкурента вполне может оказаться откровенно нерентабельным, существующим лишь на административном ресурсе. Если же я при этом плачу в государственный бюджет ощутимо больше налогов в абсолютных цифрах — то совершенно очевидно, кто из нас двоих полезнее для страны.

— Справедливости в этом сложном мире не было, нет и никогда не будет, как любил повторять мой непосредственный начальник много лет назад, — почти философски подытоживает Бай. — Это обязательно нужно учитывать при любом долгосрочном планировании.

— Надеюсь, пока в нашей стране есть такие компетентные люди, как вы, у нас всегда найдётся достаточно взвешенный, добросовестный и принципиально беспристрастный арбитр, способный справедливо рассудить любой спор, руководствуясь исключительно долгосрочными интересами государства на горизонте ближайших тридцати-пятидесяти лет. Скажите мне — существует ли в современном Китае такой авторитетный орган? И могу ли я на него рассчитывать в критической ситуации?

Отец Бай Лу задумчиво опускает взгляд в свою опустевшую чашку.

— Только в том случае, если ваша идея действительно окажется по-настоящему стоящей и, как вы сами выразились, три в одном.

Глава 3

Пекин. Ресторан «Золотой дракон». Пятница, вечер.

Зал снят полностью.

Столы сдвинуты буквой П. По периметру — тарелки с холодными закусками, которые к этому часу изрядно опустели. Початые бутылки с вином соседствуют с пластиковыми бутылками минеральной воды, которые большинство гостей давно перестали замечать.

Красные фонарики под потолком сегодня освещают шумную компанию примерно сорока человек — мясники, продавцы, водители, бухгалтеры, управляющие четырёх торговых точек сети Ван Мин Тао, собравшиеся на корпоратив.

Примерно третий час вечеринки — первый тост за начальника давно выпит, второй за успехи компании тоже, а что было дальше уже никто точно не помнит. Теперь пьют просто так, по поводу и без, потому что вечер ещё не закончился и бутылки ещё не пустые.

Хоу Ган провёл этот вечер в роли, которая давалась ему с видимым усилием.

Статус жениха дочери хозяина — это определённая обязанность быть любезным, улыбаться незнакомым людям, жать руки, принимать тосты в свою честь, терпеть похлопывания по плечу от мужчин вдвое старше. Всё это было бы вполне сносно — в конце концов, Хоу Ган умеет держать лицо. Сама же Ван Япин не явилась на мероприятия, сославшись на плохое самочувствие, но её жених понимает, что она просто не хочет проводить с ним время. Отношения между ними всё ещё холодны.

Мужской туалет располагался в конце длинного коридора, за поворотом, куда не доходили ни музыка, ни голоса из зала.

Пространство было разделено на две части. Первая — сама уборная, вторая — умывальная комната с тремя раковинами из белого фаянса.

Хоу Ган вышел из уборной, поправил галстук и опустил глаза вниз.

Чуть ниже пряжки ремня, на тёмно-синей ткани брюк — небольшое влажное пятно. Совершенно недвусмысленное. Совершенно красноречивое. То самое, которое невозможно объяснить ни разлитой водой, ни случайностью.

Он слабо стучит костяшками пальцев в дверь кабинки.

— Минуту, — раздаётся изнутри.

Дверь открывается.

Ся Юйцы выходит из кабинки одной рукой поправляя подол задранного чёрного платья, другой убирая за ухо выбившуюся прядь волос.

И в этот момент дверь умывальной комнаты открывается.

Заходят двое.

Оба за пятьдесят — одного возраста, одного социального веса, одинаково в хороших костюмах с чуть ослабленными галстуками.

Хоу Ган узнаёт обоих — видел их за главным столом рядом с Ван Мин Тао. Старые приятели хозяина, из тех, кого приглашают на корпоративы не потому что они имеют отношение к бизнесу, а потому что не пригласить их было бы невежливо.

Оба замирают одновременно, как будто натолкнулись на невидимое препятствие.

Ся Юйцы стоит посреди мужского туалета и поправляет платье.

Несколько секунд все четверо смотрят друг на друга. Не с удивлением — скорее с тем особым молчаливым вниманием, которое требуется, чтобы корректно обработать увиденное.

Потом взгляды двух вошедших синхронно, как по неслышной команде, опускаются ниже — на пятно у ширинки Хоу Гана.

Пауза.

Первый — широкоплечий, с добродушным круглым лицом, для которого жизнь давно перестала преподносить сюрпризы, — медленно, с нескрываемым наслаждением ухмыляется. Широко, от уха до уха, потому что только что получил убедительное подтверждение всем своим теориям о молодёжи.

Его худой приятель поднимает брови.

Ся Юйцы заливается лёгким, но отчётливым румянцем. Бросает на Хоу Гана короткий обиженный взгляд. Она просила его закрыть обе двери, но у сына налоговика в порыве отключился мозг, и он пренебрёг просьбой.

Ветеринарша, сохраняя прямую спину и ровный шаг, с максимально возможным достоинством проходит мимо двух оторопевших мужчин и выходит из туалета, даже не попыталась ничего объяснить.

Хоу Ган провожает её взглядом и прекрасно понимает, что желания повторить у неё, по всей видимости, больше не возникнет. По крайней мере в ближайшее обозримое время.

— Жених, жених, — качает круглой головой первый, проходя к раковине. — Ты потише с боевыми подвигами, а? — Он открывает кран. — Невеста узнает — помолвку отменят. И это в лучшем случае.

Хоу Ган отводит взгляд в сторону — на своё отражение в большом зеркале. Произносить вслух то, что крутится у него в голове, он не собирается.

Никто не знает, что помолвка и без того висит на волоске. Ван Япин холодна с ним уже который месяц. Она не говорит ни да, ни нет, но и не уходит — продолжает этот странный, подвешенный союз, который в определённых китайских кругах называют враждебным браком. Два человека вместе не потому что хотят, а потому что так получилось и потому что разойтись сейчас неудобно для обеих сторон. Судя по всему, Ван Япин подобное положение дел в целом устраивает — по крайней мере пока.

— Да ладно тебе, — примирительно машет рукой второй. — Мы ничего не скажем. Все свои, всё понимаем. Молодость — она и есть молодость, никуда от неё не денешься.

— Спасибо, — неуверенно произносит Хоу Ган.

— Не за что, — отзывается круглолицый. — Мы тоже, знаешь, не сразу родились почтенными гостями на чужих вечеринках. Было дело. Но вторую дверь в следующий раз всё-таки закрывай. Это не только про тебя — про неё прежде всего. Женщины очень мстительные, знаешь ли. Так что ты должен думать о таких вещах заранее.

Хоу Ган молча кивает. Возразить нечего, потому что собеседник прав.

Звук воды из крана, скрип закручиваемого вентиля, сухой шорох бумажных полотенец. Круглолицый расслабленно смотрит на сына налоговика в зеркало. Алкоголь сделал своё дело и развязал ему язык.

— Как твой отец? В налоговом управлении всё спокойно?

— Да, — кивает Хоу. — Наконец-то закончили с завалом работы, так что отец планирует в следующем месяце уйти в отпуск.

— Это правильно, отдыхать тоже нужно. Дельный он мужик, и ты должен соображать. Налоговики — они на жизнь смотрят иначе, чем другие. Вся страна через их руки в цифрах проходит. Это особое зрение, понимаешь.

— Стараюсь, — Хоу всё ещё не понимает, к чему идёт разговор.

— С такими связями голову на плечах держать надо крепко. В вашей среде случайностей не бывает. Всё либо закономерность, либо чья-то воля, — с серьёзным лицом добавляет второй.

— Ничего, парень всё сможет. У него же не только отец, но и сам Мин Тао.

Круглолицый произносит имя бизнесмена по-свойски, потому что знает его много лет и давно перестал думать о его должности и весе.

— Слышал краем уха, он снова из воды сухим вышел.

— Да, был внезапный ночной рейд, инспектора из двух ведомств сразу, — рассказывает Хоу. — Ничего не нашли, у нас всё идеально. Да и персонал компетентный.

— У другого давно бы вся конструкция рассыпалась, — задумчиво отвечает собеседник. — Всегда находят, если захотят. А у него не нашли. Потому что там нечего было искать. — Короткий смешок. — Непотопляемый человек. Феномен, честное слово.

— Непотопляемый, — негромко соглашается усатый с тем уважением, которое не нужно объяснять словами.

Круглолицый переводит взгляд на Хоу Гана — прямой, чуть прищуренный, оценивающий.

— Ты с ним сейчас тесно общаешься, ещё и через дочь связан. Это, знаешь, возможность, которую не все понимают сразу. Только когда её теряют.

— Возможность?

— У него есть чему учиться. Как он строит отношения — с партнёрами, с властью, с людьми. Как принимает решения в ситуациях, которые других стоили бы карьеры. Как выходит из них. Если бы он жил не здесь, а, допустим, в Европе или Америке — его бы давно записали в евреи пятого поколения. С такими-то природными данными!

Усатый хмыкает с явным одобрением. Эта формулировка ему понравилась точностью.

— Так что отношения с его дочерью береги, — продолжает круглолицый, и интонация становится чуть серьёзнее. — Это двери, которые иначе просто не откроются.

— Кстати, насчёт открытых дверей. Слышал, Ли На снова засветилась? С новым проектом, — обращается усатый к товарищу.

— Заместитель директора комитета по развитию?

— Она самая. Затеяла новый курс, очень масштабный. Ищет людей под проект. Говорит, что ей нужны мозги и усидчивая задница одновременно.

— Два в одном нынче нелегко найти, — усмехается круглолицый. — Особенно в правильной пропорции.

— Именно. И к ней так просто не попадёшь — она сама ищет, сама находит, на входящие резюме не смотрит принципиально. Это не та история, где человек пришёл и попросился. — Усатый бросает на Хоу Гана быстрый взгляд. — Ты, кстати, молодой, политически грамотный, учишься в приличном университете, и помогаешь двум серьёзным людям в работе?

— Есть такое, — соглашается Хоу. — В последнее время я либо у отца на работе, либо в мясных магазинах господина Вана.

— Кто знает, может, ты в её поле зрения окажешься когда-нибудь. Для твоего поколения это был бы интересный опыт при любом раскладе. Такие проекты на старте — это либо взлёт, либо ничего, но в любом случае понимание системы, которое иначе не приходит.

Хоу Ган смотрит на него с лёгким недоумением, которое он не успевает скрыть:

— Но вы же с ней по другую сторону? Конкурируете на уровне идей, на политическом поле.

Оба замолкают. Не надолго — ровно на столько, сколько нужно, чтобы обменяться коротким взглядом. Потом круглолицый смотрит на Хоу Гана — серьёзно, без ухмылки, которая была там всё это время.

— Именно поэтому и говорим, — произносит он ровным голосом. — Ты понимаешь, как работает большая игра? В ней противники — это не враги. Это люди, которых нужно знать изнутри. Знать лучше, чем они знают себя.

Усатый берёт нить разговора:

— Если ты вдруг окажешься в её поле зрения — а при твоих данных это не фантастика — и если сможешь войти в круг её приближённых, то у нас появится свой человек, свои глаза, свои уши. Важно понимать, что происходит внутри, как принимаются решения, куда движется проект.

— Ага. А если у неё ничего не выйдет, — добавляет круглолицый, — то будет кому принять дела и передать дальше — в нужные руки, с нужным пониманием, что к чему и почему.

Хоу Ган не ожидал, что поход в туалет в середине корпоративной вечеринки обернётся именно таким разговором. Всё сформулировано аккуратно, без давления, без обязательств — просто имей в виду, просто думай. Но за их словами стоят реальные планы.

— И сделай что-то со штанами. Там народ внимательный, особенно женщины.

Общежитие. Одиннадцать часов вечера.

Сестра уже час как спит на диване.

Завтра вставать в шесть, к полвосьмого нужно быть в лицее — первая неделя учёбы потребовала от неё значительно больше сил, чем она ожидала. Пробелы в знаниях обнаружились быстро, но это решаемо — репетитора нашёл за десять минут через знакомых в университете, кое в чём буду помогать сам. Первое время ей будет тяжело, это нормально, но сестра у меня не из тех, кто ломается от трудностей. Через что мы с ней прошли в Суншугоу — столичным такое и не снилось.

Это, кстати, одна из причин, по которым местные не любят приезжих.

Когда человек выбирается из настоящего ада — не из дискомфорта, а именно из ада — он делает всё возможное, чтобы удержаться в новых условиях. Готов работать больше, дольше, иногда дешевле. И главное — такие люди не унывают, потому что у них нет на это ресурса и привычки. Для них горячая вода из крана каждое утро — это уже маленькое счастье, которое они не принимают как должное. Апатия, депрессия, выгорание, экзистенциальный кризис — всё это модные слова из другого словаря, из другой жизни. Они знают с детства, что рассчитывать можно только на себя. Не ждут помощи от родителей — сами помогают им из столицы, как только появляется возможность.

В деревнях о тех, кто уехал в Пекин, говорят с нескрываемым уважением. Потому что решиться на этот шаг могут единицы.

Только подхожу к кровати, чтобы лечь рядом со спящей До Тхи Чанг — как раздаётся стук в дверь.

Негромкий, но настойчивый.

В общежитие посторонних не пускают в такое время — значит, кто-то из своих. Но кого могло принести так поздно?

Подхожу к двери, открываю, на пороге стоит Хуан Цзяньру.

Первое, что бросается в глаза — огромная спортивная сумка на плече. Не дамская, не дорожная — именно спортивная, армейского вида, тяжёлая, потому что она держит её двумя руками, перехватив лямку. Второе — взгляд. Усталый, хмурый, с тем особым выражением человека, который только что принял решение и ещё не отошёл от него до конца.

Я не успеваю ни удивиться вслух, ни произнести хотя бы слово приветствия, как она молча проходит мимо меня в квартиру, бросает сумку на пол с глухим тяжёлым звуком и начинает разуваться.

Мне остаётся только закрыть дверь.

— Из ведомственной квартиры попросили выселиться? — раздаётся за моей спиной голос До Тхи Чанг.

Я оборачиваюсь. Вьетнамка стоит в двух шагах позади меня — абсолютно бесшумно, как будто материализовалась из темноты. Ещё секунду назад она спала, а я не слышал ни звука, ни шороха.

— Да, — коротко отвечает Хуан, не поднимая взгляда от шнурков.

Честно говоря, даже не знаю, что меня поразило больше — то, что вьетнамка угадала с первой попытки, или то, что она умудрилась бесшумно встать с кровати и оказаться за моей спиной прежде, чем я успел что-то сообразить.

— Выселиться? — переспрашиваю у Хуан. — Ты там три года жила.

— Четыре, — поправляет она. — Начальник издал приказ. Служебная необходимость, освободить жилплощадь в кратчайшие сроки.

— Такие решения можно оспорить. Это вообще законно — выгонять человека одним днём?

Глава 4

— В конкретной ситуации — ничего не сделать, — произносит она ровным голосом, из которого намеренно вычищены все эмоции. — Когда я подавала заявление на квартиру, формально не подходила по нескольким параметрам. Начальник тогда всё равно одобрил. — Короткая пауза. — Не буду уточнять, сколько ушло и кому. Теперь начальник тыла городского управления сменился — там вообще никто долго не задерживается в последнее время. Если я начну рыпаться и оспаривать, то это обернётся против меня же. Быстро найдут, за что зацепиться.

Картина складывается без особого труда. Понятно, по чьему негласному указу всё произошло. Хуан далеко не глупая — если она предпочла собрать вещи и уйти, а не сражаться за квартиру, значит другого разумного варианта у неё просто не было. Госслужащие предпочитают слепо следовать приказам сверху потому что слишком хорошо знают, чем заканчиваются попытки сопротивляться системе изнутри. В последнее время новости о задержаниях и исключениях из партии высокопоставленных офицеров появляются регулярно.

Например, недавно лишились своих постов шесть генералов народно-освободительной армии — за один раз, далеко не последние люди. Официальные причины всегда одни и те же: коррупция, взяточничество, злоупотребление служебными полномочиями. Были ли они действительно виновны или просто перешли кому-то дорогу — этого никто никогда не узнает. Если с генералами так поступают, что говорить о судьбе обычного старшего лейтенанта полиции, которая решила спорить с системой по жилищному вопросу.

— Прилично же у тебя личных вещей там сгорело, — спокойно констатирует До Тхи Чанг, окидывая взглядом сумку.

— Есть такое, — соглашается Хуан без особой горечи, с усталым смирением. — Но ладно бы только вещи. Я там ремонт за свой счёт сделала. Выбирала всё сама — мебель на заказ, материалы приличные. Делала для себя, с расчётом что проживу там не один десяток лет. Пару дней назад унитаз заменила на японский.

Она называет конкретный бренд — не самый дешёвый, мягко говоря.

До Тхи Чанг негромко присвистывает:

— Половина месячной зарплаты.

— Дело не в деньгах, — чуть жёстче отвечает Хуан. — Я не на зарплату живу, ты же понимаешь. Просто… неприятно оставаться без своего места. — Она переводит взгляд с вьетнамки на меня. — И это, как я понимаю, только первый звоночек.

Последнюю фразу она произносит тише, и именно в ней — вся суть происходящего.

— Я помню, ты говорил, что у вас пока сестра живёт, — в голосе полицейской появляется нотка неловкости, которую она не привыкла демонстрировать. — Извини, но мне сейчас буквально некуда пойти.

— Что-нибудь придумаем, — почёсываю затылок и оглядываясь к дивану.

Мысленно оцениваю ситуацию. Кровать занята, а на диване спит Ихан. Свободного спального места нет, разве что пол. Но даже если так — нас уже трое в небольшой квартире, с появлением Хуан станет четверо.

— Втроём поместимся? — произносит До Тхи Чанг, кивнув на кровать. Обращается, что характерно, не ко мне, а напрямую к Хуан.

— Ты имеешь в виду — его посередине?

— Да.

Моё мнение, видимо, девушек не интересует.

— Должны поместиться, — без малейшего смущения оценивает кровать Хуан. — Надо пробовать. Вариантов так и так нет. Хотя если что — у меня с собой есть пенка. Выдавали на полевых учениях на курсах усовершенствования оперативного состава, я её на всякий случай всегда держу в сумке.

— Нет, если уж на пол ложиться, то лучше это сделаю…

Ладонь вьетнамки накрывает мой рот прежде, чем я успеваю закончить мысль.

— Поместимся на кровати. — Её голос не терпит возражений. — Если нет — тогда и будем думать, кто ложится на пол. Проблемы решаем по мере поступления. Точка.

— Ой, — внезапно спохватывается Хуан, бросая взгляд на диван. — А ребёнка мы не разбудим?

— У сестры такой сон, что её ни разговорами, ни шумом не разбудить, — отвечаю я.

— Редкость. Обычно дети спят чутко.

О том, откуда у Ихан эта способность, я предпочитаю промолчать. Это развивается само собой, когда живёшь с отцом, которому совершенно всё равно, что в доме ночь и дети спят — он всё равно включит музыку на полную громкость, будет кричать, что-то ронять, устраивать очередной разгром в доме. Соответствующая резистентность к внешнему шуму вырабатывается быстро. У Ихан — больше, чем у меня, просто потому что она провела в таких условиях всю свою сознательную жизнь, с самого начала.

— Слушай, Хуан, — произношу осторожно. — Не подумай, что я тебя выгоняю, но может, всё-таки поднимемся этажом выше? Там отель, я работаю в их ресторане — дадут скидку пятьдесят процентов на размещение. Одноместный номер на тридцать квадратов выйдет долларов двадцать пять в сутки, я готов сразу оплатить месяц вперёд. Это ведь куда удобнее, чем у нас в тесноте.

Хуан смотрит на меня с тем выражением, которое обычно означает, что человек терпеливо слушал, но услышанное его не впечатлило.

— Ты думаешь, я без твоей помощи не могла снять отель? Или квартиру посуточно? — она скрещивает руки на груди. — Я, может, и беднее тебя в рамках суммы на твоём депозите, но кто из нас больше зарабатывает в месяц — это ещё вопрос открытый. Если я сюда пришла, значит на то есть конкретная причина.

— Голова уже не варит в таком темпе, — признаюсь я. — Скажи прямо.

— Она опасается провокаций со стороны департамента внутренней безопасности, — как будто излагает очевидное До Тхи Чанг. Говорит без вопросительной интонации — просто констатирует. — Отель или любое другое место с неконтролируемым доступом — это открытое поле для вариантов.

— Моё искреннее уважение, — в голосе Хуан звучит нечто, что я привык слышать у неё крайне редко — подлинная признательность. — Да, ты права. Именно так.

— Здесь есть вахтёр, — До Тхи Чанг продолжает методично разворачивать логику. — Его, конечно, можно купить или запугать, но он живой человек — у него всё будет написано на лице, если что-то пойдёт не так. Это уже фактор. Во-вторых, в квартире всегда кто-то есть. Мы уходим в разное время, ты уходишь в своё. Ихан приходит из лицея и весь вечер занимается дома с репетитором онлайн. Плюс соседи. Чэнь Айлинь за стеной, например, — кто знает, может, прямо сейчас слушает нас сквозь перегородку, если не на смене. Ну и место само по себе непростое — на каждом этаже крупный бизнес, серьёзные люди. Это дополнительная страховка.

— Спрашивать у Хуан напрямую неловко, — я переводу взгляд на вьетнамку. — Раз у вас уже налажен ментальный контакт — можешь объяснить мне, с чего вдруг генерал так ополчился? Это ведь с его подачи Хуан выселили. Если тема закрытая, просто скажи, я не буду настаивать. Сделаете мне приятно, и я забуду, что вообще хотел узнать…

До Тхи Чанг десять секунд смотрит на лицо полицейской — не мигая, будто читает книгу, а не смотрит на человека.

— Он подкатывал к ней с предложениями, — произносит она наконец ровным голосом. — И она, в принципе, могла бы рассмотреть их при других обстоятельствах, но он сделал это в такой форме, что согласиться было невозможно. Слишком унизительно, слишком мерзко. Стало видно, как именно он её воспринимает и это ей не понравилось.

Хуан несколько секунд молчит.

— Моё уважение ещё раз. Ты очень хорошо разбираешься в людях, — признаёт полицейская. — Неплохо прокачалась в своём бизнесе. Да, генерал оказался очень ранимый на женские отказы. Очень.

— Понятно, — киваю я. — Но если дело именно в свидетелях и присутствии людей вокруг — теоретически можно ведь установить незаметную камеру в любом месте. Нерушимые доказательства, запись в реальном времени…

— Если хочешь, чтобы я ушла — так и скажи, — перебивает Хуан, и голос её резко меняется — не от обиды, а от усталости, которая наконец пробивается наружу. — Не нужно ходить вокруг да около. Я не маленькая девочка, переживу.

Она наклоняется, хватает сумку обеими руками и разворачивается к двери.

До Тхи Чанг делает один шаг вперёд и берёт её за руку — без резкости, просто берёт и удерживает. Её пальцы раскрываются вокруг запястья Хуан мягко, но уверенно.

Сумка соскальзывает с плеча и падает на пол с тяжёлым глухим звуком.

— Он не хочет, чтобы ты уходила. Просто мальчику не по себе. Он ещё никогда не ночевал с двумя, точнее, между.

Шесть часов утра.

Смарт-часы на запястье Ихан начинают тихо вибрировать.

Хорошая альтернатива классическим будильникам — будят лучше, и никого вокруг не тревожат, кроме самого носителя. Особенно актуально, когда рядом спят другие.

Ихан трёт глаза, медленно садится на диване, нашаривает тапочки и встаёт. Спросонья, на автопилоте направляется к ванной комнате — и вдруг останавливается.

В кровати — вместе с братом — не только До Тхи Чанг, которую она уже привыкла там видеть. Рядом с ним лежит незнакомка, лицом вниз, разметав волосы по подушке. Задница в стрингах смотрит строго в потолок, совершенно не смущаясь собственного присутствия в чужой кровати.

Ихан несколько секунд изучает эту картину с выражением человека, пытающегося решить нетривиальную задачу без исходных данных. Потом молча разворачивается и продолжает путь в ванную.

Она берёт зубную щётку, открывает кран и в зеркале над раковиной видит, как за её спиной стоит До Тхи Чанг — в халате, с аккуратно убранными волосами, как будто она и не спала вовсе.

— Не пугайся, это наша подруга, — вьетнамка облокачивается о дверной косяк. — У неё сейчас очень неприятная ситуация, так что какое-то время погостит с нами. Ты сегодня во сколько домой вернёшься?

— Да как всегда, — пожимает плечами Ихан.

— Хорошо. Квартира должна быть под присмотром постоянно. Если планы изменятся — сообщи мне сразу, хорошо?

Ихан кивает — коротко, по-взрослому, без лишних вопросов. В последние недели она вообще заметно повзрослела. Пекин быстро меняет людей.

Несколько часов спустя.

Первой просыпается Хуан Цзяньру.

Не от будильника — от вибрации телефона на тумбочке. Гаджет гудит почти непрерывно, частыми короткими толчками, как бывает только при массовом потоке сообщений. Служебный вичат — она узнаёт звук даже сквозь сон — обычно хранит строгое молчание. Туда пишут только по-настоящему важные вещи, без лирики и утренних пожеланий. Если чат не умолкает с раннего утра, значит произошло что-то, о чём нельзя промолчать.

Она с трудом открывает глаза.

Вибрация разбудила не только её. Лян Вэй приподнимается на локте справа, До Тхи Чанг слева уже сидит и молча наблюдает.

— Извините, — хрипловато бормочет Хуан.

Полицейская берёт телефон в руки и начинает быстро читать — сверху вниз, потом всё быстрее, пропуская детали и выхватывая главное. Её лицо в эти несколько секунд проходит несколько состояний — сонная концентрация, напряжение, растерянность, и вдруг — что-то резкое, почти физическое, как удар под дых.

Она подскакивает с кровати.

Хуан поднимает раскрытую ладонь — подожди — и продолжает листать чат, стоя посреди комнаты.

— Моя подруга под санкционированным арестом, — произносит она наконец. — В чате ни одного слова о причинах. Просто факт.

— Ши Тин?

— Да.

Лян Вэй сразу понимает, о ком речь. Ши Тин — единственный человек, которого Хуан называет подругой. Не коллега, не знакомая по работе, не приятельница из тренажёрного зала. Именно подруга — в старом, почти вышедшем из употребления значении этого слова. Они вместе много лет, знают друг о друге то, чего не знает больше никто. Такая близость складывается не из совместных походов в хаммам и не из разговоров по телефону перед сном — она складывается из ситуаций, в которых нельзя было иначе, и из молчания, которое оба понимают правильно.

— Нужно понять, с чем это связано, — он садится на краю кровати. — Понимаю, вы с ней сейчас в ссоре, но она знает о тебе достаточно, чтобы под давлением сказать лишнее. Даже то, чего не было — испуганный человек может подписать что угодно, если правильно давить.

От этих слов Хуан Цзяньру как будто сковывает изнутри.

Она стоит неподвижно, и Лян Вэй видит, как страх — настоящий, не тот театральный испуг, который бывает от неожиданности, а глубокий, холодный страх медленно захватывает её. Сначала выселение из квартиры, теперь арест Ши Тин. Два события за одни сутки, оба направлены в одну точку. Случайность? Или кто-то планомерно сужает пространство вокруг неё, убирая опоры одну за другой?

Она медленно опускается на кровать. Смотрит в потолок — неподвижно, с выражением человека, чей мозг временно отказался принимать новые данные и просто завис.

— У неё сейчас голова от страха не работает, потому что рядом сильный мужчина, — произносит До Тхи Чанг по-вьетнамски. — Давай. Включай мозги. Думай.

Лян Вэй понимает её без труда. За всё время совместной жизни у них сложился свой язык — не вьетнамский и не китайский, а то особое смешение, которое возникает в международных парах само собой, без договорённостей и усилий. Однажды просто замечаешь, что переключаешься между языками в середине фразы и ни один из вас не просит перевода.

— Хуан, — говорит он. — У тебя есть знакомые, которые могут поднять информацию из единого реестра досудебных расследований? Нужно знать статью и какой орган инициировал дело.

— Можно попробовать, — произносит она тусклым, отстранённым голосом. — Только зачем? Что это изменит?

— Ты переживаешь по этому поводу — разве этого мало? — произносит он терпеливо, но без мягкости. — Нам нужно понять, откуда растут ноги. Есть два варианта. — Он загибает пальцы. — Первый — это идёт оттуда же, откуда пришёл приказ о твоём выселении. Тебе в таком случае повезло — ты вовремя уехала, он тебя не достал напрямую. Теперь пытается через неё. Возможно, он ещё не знает, что вы в ссоре, рассчитывает, что Ши Тин передаст тебе нужное давление. — Пауза. — Второй вариант — это центральный аппарат департамента внутренней безопасности. Это другой масштаб, другие инструменты и другая логика.

— Всё может быть, — произносит Хуан. — Узнать правду будет непросто.

— Хуан.

Она не реагирует.

Лян Вэй встаёт, подходит к ней и двумя пальцами поднимает подбородок полицейской — не грубо, без резкости, но так что она вынуждена смотреть ему прямо в глаза.

— Послушай меня, — говорит он тихо, но чётко. — Ты пришла сюда вчера ночью. Ко мне, в трудный момент, с одной сумкой в руках. Это что-то да означает. — Он не отпускает её подбородок. — Ты на моей территории, под моей защитой. Я несу за тебя ответственность, пока ты здесь — и это не просто слова. Так что у нас сейчас есть выбор. Либо ты включаешься, и мы разбираемся с этим вместе, либо забываем всё, что случилось за эти восемь часов. Ты берёшь сумку и уходишь. Извини, но нам нужно сразу разобраться в иерархии.

Из её глаз уходит пустота. Появляется что-то живое и осмысленное — не бодрость, не уверенность, пока просто способность думать.

— Извини, — произносит она тихо. — Как-то всё нахлынуло резко. Я была не права. — Короткий выдох. — Нужно мозги включать, а не в потолок смотреть.

— Вот именно, — он отпускает её подбородок. — Ши Тин тебе как сестра. Да, отношения у вас временно натянутые — это осложняет ситуацию, но не отменяет главного. У вас с ней столько общего — столько лет совместной работы, совместного знания — что чётко провести процессуальную черту между тем, что касается тебя, и тем, что касается только её, следователи не смогут. Это объективная реальность, которую нужно учитывать, а не бояться. Нам нужна статья и орган. Быстро. Есть кто-то, к кому ты можешь обратиться прямо сейчас?

Хуан несколько секунд молчит, собирая мысли в рабочий порядок.

Она берёт телефон и начинает быстро набирать сообщение. Пишет человеку, которому не нужно долго объяснять контекст и отправляет.

В комнате повисает ожидание.

До Тхи Чанг встаёт с кровати, уходит в ванную. Слышно, как льётся вода. Лян Вэй сидит на краю кровати, глядя в пол. Хуан держит телефон в руках, смотрит на экран.

Через несколько минут звонок.

Полицейская нажимает на громкую связь. Мужской голос без лишних приветствий сразу переходит к делу:

— Хуан Цзяньру, я проверил информацию по твоему запросу. — Слышно лёгкое движение — человек на другом конце смотрит в экран или в распечатку. — Вот в чём ситуация. В едином реестре ЕРДР всё закрыто. Она в базе есть, номер дела присвоен, но орган, инициировавший производство, статья, мера пресечения, предъявленные обвинения — ничего нет в открытой части. Полностью засекречено.

— Понятно. — Хуан говорит ровно, без интонации. — Спасибо, ценю твою помощь.

Звонок завершается и снова в комнате тишина.

Лян Вэй смотрит на телефон в её руке, потом поднимает взгляд на Хуан. Закрытый реестр — это не рядовое уголовное дело, не бытовая статья, не финансовое нарушение. Закрытый реестр означает структуру, которой не нужна публичность и которой не нужно ни перед кем отчитываться. Таких структур в стране немного, и все они работают по одним и тем же неписаным правилам.

До Тхи Чанг появляется в дверном проёме и бросает на Лян Вэя один короткий взгляд, требующий действий.

— Ладно, — он встаёт с кровати и подхватывая телефон. — Займусь этим вопросом сам.

Лян Вэй набирает номер, прикладывает телефон к уху и ждёт — стоя посреди комнаты в одних боксёрах.

— Привет, Бай Лу. У меня к тебе разговор, не телефонный. Нужно встретиться, срочно. Есть время?

— Я сейчас еду в университет, — раздаётся негромкий голос. — Свободного времени максимум пять минут, не больше. Скоро буду проезжать мимо тебя — можешь спуститься, поговорим у машины. Если пяти минут не хватит, поедешь со мной до университета и проводишь до аудитории. Вместо пяти будет двадцать.

— Отлично, понял! Выхожу встречать.

Под взгляды двух женщин он начинает стремительно одеваться. Первые попавшиеся брюки с пола, футболка, куртка. Уже на выходе обнаруживает, что второпях обул левый ботинок на правую ногу — останавливается на секунду, переобувается без особых эмоций. В коридоре, на ходу к лифту, пытается застегнуть куртку.

В комнате становится тише.

Хуан Цзяньру смотрит на закрытую дверь несколько секунд, потом переводит взгляд на вьетнамку.

— Странно всё это, — в голосе звучит не скептицизм, а что-то похожее на искреннее недоумение. — Я, сотрудник столичного управления полиции, со всеми положенными допусками и связями — и не могу справиться с задачей. А восемнадцатилетний студент — сможет. С трудом в это верится.

— Ты не до конца знаешь его ресурсы. В том числе знакомства, — рассудительно отвечает До Тхи Чанг. — Он может и не развеет тучи, если те люди не захотят помочь, но ты упёрлась в свой потолок. Твой уровень, уровень твоих коллег-следователей — туда доступа не хватает, всё закрыто. А он может обратиться к людям, у которых уровень выше, — она смотрит на Хуан ровным взглядом. — Другое дело — захотят ли они помогать. Будем надеяться, что наш Лян Вэй умеет быть убедительным, когда это нужно.

Полицейская молча встаёт с края кровати и пересаживается в кресло у окна. Опускает локти на колени, смотрит вниз, на собственные руки. Какое-то время молчит — не потому что нечего сказать, а потому что внутри идёт какая-то своя, невидимая работа.

— Мне вот всё интересно было, — произносит, не поднимая взгляда. — Почему ты ко мне такая добрая? В чём загвоздка? — Короткая пауза. — Чем я тебя так привлекаю? Для тебя же наши с ним отношения не приносят никакой пользы.

— Я отвечу, — произносит вьетнамка. — Но подними глаза для начала. Не надо из себя принцессу корчить. Если ты всерьёз хочешь услышать ответ — смотри на меня.

Полицейская поднимает взгляд.

— Не подумай, я без задней мысли. Просто никак не отойду от всего. Голова кругом ходит. Столько разных мыслей.

— У яркого молодого мужчины с деньгами были, есть и будут другие женщины. Рано или поздно — это неизбежно. — Она смотрит прямо в глаза Хуан. — Мы с ним это обсудили с самого начала. Откровенно, без красивых слов. Наложниц, внебрачных детей, всё.

— Даже так?

— А как иначе? С моей точки зрения — что для меня лучше? Чтобы вторая женщина рядом с ним была на десять лет старше меня? — Лёгкий наклон головы. — Или чтобы через несколько лет, когда ему будет тридцать и он войдёт в самый интересный возраст, его внимание привлекли девочки, которым сейчас столько, сколько мне? Свежие, без обязательств, без истории.

Хуан молчит. В её взгляде что-то медленно перестраивается — как перестраивается картинка, когда наконец находишь нужный угол зрения.

— Хм, — произносит она тихо.

— Он очень привязчивый человек, — продолжает До Тхи Чанг, без малейшей сентиментальности в голосе. — И очень ответственный. Если твоему ребёнку от него быть, то ваша с ним связь надолго. Если не навсегда. Я заинтересована в том, чтобы ты была рядом с ним как можно дольше. Именно потому, что ты старше.

— И только?

— Ты адекватная, умная, выглядишь хорошо и, судя по всему, будешь выглядеть хорошо в старости — за тебя не будет стыдно. Как наложница моего мужчины ты меня вполне устраиваешь. Это честный ответ на твой вопрос.

Хуан Цзяньру смотрит на неё — долго, внимательно, с выражением человека, который только что получил ответ, которого не ожидал. Не потому что ответ неприятный. А потому что он оказался честным настолько, что к нему трудно сразу подобрать слова.

— Ты… необычная, — произносит она наконец.

— Знаю.

Глава 5

Лифт опускается на минус первый этаж.

Двери раздвигаются — и сразу накатывает характерный запах подземной парковки: бетон и чуть машинного масла. Флуоресцентные лампы вдоль потолка горят ровным белым светом — без теней, без полутонов, без какого-либо намёка на утро снаружи. Здесь всегда одно и то же время суток.

Выхожу, перекладываю портфель в левую руку. После разговора с Бай Лу — сразу в университет. Пара через полчаса, возможно опоздаю, но преподаватель ко мне лояльный — один из немногих очевидных плюсов хорошей репутации в академической среде. Так что выкручусь.

За спиной снова звякает лифт — двери раздвигаются, и выходит Лэй Юэцинь, подруга Ван Япин. В одной руке — стакан с кофе, в другой — ключи от машины. Она скользит по мне взглядом — быстро, без задержки, как скользят взглядом по предмету мебели — и сразу идёт к своей машине. Дорогое пальто, сумка на плече, взгляд строго вперёд.

Мы оказываемся в четырёх метрах друг от друга в пустой подземной парковке, при ровном белом свете ламп. Не заметить физически невозможно. Это не рассеянность и не спешка. Это намеренная, давно выверенная дистанция, которую она держит с первого дня и поддерживает последовательно — при любых обстоятельствах, в любой обстановке.

Ван Япин, разумеется, внесла свою лепту в формирование этой позиции.

Хотя, большая часть одногруппников уже давно пересмотрела своё отношение ко мне. Хорошая успеваемость — это одно, но в Пекине ценится другое. Деньги — универсальный язык, который здесь понимают быстро и без переводчика. Так что круг людей, предпочитающих меня не замечать, заметно сузился за последние месяцы. Но Лэй Юэцинь — из тех, кто свои взгляды не пересматривает. Такая порода.

В этот момент у въезда появляется свет.

Сначала — два тонких горизонтальных луча, которые скользят по влажному бетонному полу, отражаясь и рассыпаясь. Потом — звук. Едва уловимый электрический гул — скорее ощущение, чем звук, низкочастотное присутствие чего-то мощного, двигающегося плавно и намеренно бесшумно.

Электрокар Бай Лу въезжает на парковку

Глубокий матовый антрацит — такой цвет, который при флуоресцентном свете подземной парковки приобретает едва заметный синеватый отлив, живой и переменчивый. Кованые колёсные диски с аэродинамическими вставками — центральная часть медленно вращается даже на малой скорости, продолжая работать с потоком воздуха. Дверные ручки скрыты заподлицо с кузовом — появляются сами, когда машина останавливается рядом, выдвигаясь плавным электрическим движением. Лобовое стекло уходит далеко к крыше. Никакого хрома, никакой декоративной отделки — только матовый металл, тёмное стекло и та особая сдержанность дорогих вещей, которым не нужно привлекать внимание.

Машина останавливается точно передо мной.

Краем глаза замечаю, как Лэй Юэцинь замирает у своей машины — ключи в руке, дверь не открыта. Смотрит. Не в телефон, не в сторону — именно на нас. Взгляд цепкий, изучающий, запоминающий — марку, цвет, номера, лицо за рулём. Совершенно очевидно, что уже к вечеру увиденное станет достоянием общественности в нужных кругах.

Пассажирская дверь открывается с лёгким щелчком разгерметизации.

Сажусь.

В салоне пахнет дорого, впрочем, как и всегда. Не парфюмом, а качеством материалов, которое тоже имеет запах — тёплый, чуть древесный, ненавязчивый.

— Ну, привет, — произносит Бай Лу деловым тоном. — Я так понимаю, в пять минут всё же не укладываемся, — короткий кивок в сторону моего портфеля. В этом кивке — не вопрос и не упрёк, просто констатация.

— Увы. Последуем плану Б — провожу тебя до университета, поговорим по дороге.

— Разумно.

Машина трогается. Плавно, без малейшего рывка.

Пока мы выбираемся из подземной парковки по рампе и выезжаем на улицу, я вкратце излагаю суть дела — выселение Хуан Цзяньру, арест её подруги Ши Тин, закрытый реестр ЕРДР, засекреченные данные без единой открытой строчки. Бай Лу слушает молча, не перебивает, не задаёт уточняющих вопросов. Просто смотрит на дорогу. У неё такая манера — сначала принять весь объём информации целиком, и только потом реагировать.

Она водит совсем иначе, чем большинство людей, которых я знаю. Дисциплинированно, почти педантично — останавливается перед стоп-линией даже там, где можно было бы проскочить, держит дистанцию, не реагирует на попытки других водителей выдавить её с полосы.

Вообще китайские водители не отличаются терпением на дороге. Сигналят по любому поводу, а нередко и без — это давно стало чем-то вроде специфического языка городского общения. В результате шумовой фон в центральных районах Пекина и Шанхая давно превратился в отдельную городскую проблему, которую власти в последние годы начали решать всерьёз. Появились так называемые звуковые камеры — устройства с микрофонными решётками, которые автоматически определяют источник шума и фиксируют нарушителя без участия инспектора. В народе прижилось простое название: звуковая камера. Ситуация постепенно меняется, хотя пока это очевидный переходный этап — старые привычки сталкиваются с новыми штрафами, и никто ещё точно не знает, кто победит.

— Знаешь, а ты водишь совсем не так, как мои знакомые с погонами. Те обычно считают, что правила дорожного движения — это рекомендация, — замечаю вслух. — Хотя в иерархии ты куда выше. Мы так не опоздаем?

— Нарушать правила тоже нужно уметь, — спокойно отвечает она, не отрывая взгляда от дороги. — Мне лишний список штрафов в деле совершенно ни к чему. В будущем это мне не поможет. — Короткая пауза. — К тому же то, что ты рассказываешь, требует внимания. Если я буду одновременно лавировать в потоке и думать о серьёзных вещах — не выйдет ни того, ни другого. Лучше ехать аккуратно.

— Спорить не буду, — соглашаюсь. — Ну и что скажешь по существу?

— В твоей ситуации есть загвоздка, — произносит она без предисловий.

— Говори.

— Сторожок могли поставить, — холодно констатирует Бай Лу. — Всё зависит от заинтересованности организации, которая занялась твоей подругой. Возможно, там нет никакого интереса к ней лично — её коллега что-то натворила, ты же сам говорил, с принципами у них всё непросто. Но её могут подозревать как члена сети сообщников. Это стандартная отработка контактов.

— Хуан точно ни при чём.

— Допустим, — произносит она без интонации, не соглашаясь и не оспаривая. — Представим, что её подруга молчит. Я не понимаю, как это возможно при серьёзном давлении, но предположим такой сценарий. Возможно те люди сейчас ждут, когда она начнёт тянуть концы в общей информационной системе.

Я понимаю, к чему она ведёт, примерно на два предложения раньше, чем она заканчивает мысль.

— Кто и куда кинется за помощью.

— Это стандартная ситуация, — продолжает она. — Когда у человека проблемы, он начинает поднимать контакты, предупреждать тех, кого считает близкими. Понятно, куда пойдёт старший лейтенант полиции — к такому же старшему лейтенанту или капитану из другого подразделения, которому доверяет. Ничего незаконного в таком контакте нет. Но если в цепочке появится кто-то с высоким приоритетом — вот тут начнутся вопросы. Ты допускаешь, что существуют организации, внутри которых крупные группировки совсем не дружат между собой?

— Конечно. Пауки в банке, каждый бьётся за влияние и близость к товарищу Си. Мне об этом прямо говорил один из клиентов, который знает систему изнутри.

— Тогда скажи — может быть такое, что они именно этого и ждут? Что кто-то с высоким приоритетом заинтересуется делом и сам придёт в зону видимости? — Пауза. — Ты видел последнюю новость? Начальника тыла народно-освободительной армии арестовали, ему светит расстрел.

— Да, вот сам только что вспоминал. Новость интересная, особенно если учитывать двух бывших министров обороны…

Договорить не успеваю.

Бай Лу резко поворачивает влево — без предупреждения, коротким чётким движением руля — и въезжает на стоянку у первого попавшегося небоскрёба. Глушит двигатель. Тишина в салоне становится почти осязаемой.

— Слушай, если бы ты была мужиком, а я девкой, я бы начал переживать, — поднимаю брови. — Центр города, незнакомая стоянка, ни одного свидетеля. Ты явно что-то задумала.

— Не переживай, насиловать не буду, — сухо отвечает она, даже не меняя выражения лица. — Просто разговор серьёзный, а в движении я его правильно не выстрою. Здесь лучше.

Она поворачивается ко мне — и в этот момент что-то в её лице меняется. Несмотря на молодой возраст, изгиб губ и взгляд становятся другими — взрослыми, чуть жёсткими, будто ей давно за сорок и за плечами не студенческая жизнь, а нечто совсем иное. Я узнаю манеру её отца.

— Ты представляешь себе, что такое в политическом плане уровень министра обороны?

— Если говорить про реальный политический вес — в нашей системе он спорный. В странах, где всё решается через выборы, министры обороны иногда становятся премьерами и президентами — в Японии это вполне рабочая карьерная траектория. А у нас это прежде всего профессионал высочайшего уровня и администратор, которому доверили управление очень большой структурой, но…

— Это так и это не так одновременно, — перебивает она без церемоний. — С точки зрения внутренней политической иерархии ты прав — это шахматная фигура, не наделённая своей волей. Ты знаешь, как в США называется министерство обороны с прошлого года?

— Министерство войны.

— Вот именно. Если политическое руководство отдаёт нашему министерству войны приказ воевать — ты представляешь, какая военная мощь оказывается в руках у одного конкретного человека в этот момент?

Медленно чешу за ухом, обдумывая.

— Споры о первой армии мира не утихают последние сто лет. К счастью, рейтинги пока виртуальные, и хочется верить, что так и останется. Но если оценивать мобилизационный потенциал — Китай, пожалуй, первый. Вряд ли кто-то в обозримой перспективе сможет поднять сопоставимое количество личного состава. Индию в расчёт не берём — другая история. Так что да, этот человек несёт в себе очень большой реальный вес, независимо от политического статуса.

— А с поста слетели сразу оба, — негромко напоминает Бай Лу. — Смертную казнь им, возможно, заменят на пожизненное заключение, потом со временем сократят до двадцати пяти лет — такое случается, шанс примерно пятьдесят на пятьдесят в зависимости от политической конъюнктуры. Но важен сам факт — высшая статья. Оба. Одновременно. — Она смотрит на меня в упор. — Какой вывод ты делаешь из этого?

— Я бы предположил, что товарищ Си очень опасается декабристов, — задумчиво отвечаю.

Она приподнимает левую бровь:

— Кого? Что это за термин такой?

— Когда Россия разгромила Наполеона и заняла значительное место в мировой политике, через тринадцать лет герои той войны подумали, что царь им надоел. Вышли на восстание, выдвигали требования. Это не было случайностью — заграничный поход русской армии стал для них чем-то вроде учебника свободы. Они победили — их самооценка поднялась — и они вернулись с другими глазами.

— Им захотелось получить часть власти монарха? — быстро схватывает Бай Лу.

— Давай скажем честно — у нас в стране монархия.

— Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах больше не произноси это вслух, — она мгновенно понижает голос, несмотря на то что мы одни в закрытом салоне.

— Ограниченная, конституционная — но по сути монархия. — Киваю. — Давай называть вещи своими именами хотя бы между собой. В любом молодом поколении появляются люди, которые считают себя не хуже тех, кто наверху. Первый вариант — товарищ Си работает на упреждение. Никто не знает, что там творится среди военных, у которых заграничный опыт и определённые амбиции.

Она смотрит на меня с тем особым выражением, которое как бы намекает, что я играю с огнём.

— Генерал Эйзенхауэр — командующий американскими войсками во Второй мировой — стал президентом. Шарль де Голль — командующий французскими вооружёнными силами — тоже стал президентом. История циклична. Кто знает, может, кто-то из них примерил шапку в уме. Превентивное решение проблемы — вот одно из возможных объяснений.

— А второй вариант какой?

— Группировки пожирают друг друга. Товарищ Си стоит над этой битвой кланов и очень бережно охраняет своё положение. Не исключаю, что один из кланов переиграл военных на их же поле. Но чтобы дать точный анализ по второму варианту — нужны данные, которых у меня нет. Это не мой уровень ни по информации, ни по компетентности.

Бай Лу несколько секунд смотрит расфокусированным взглядом через лобовое стекло — туда, где мерцает неоном вывеска кофейни. Молчит. Что-то взвешивает внутри, это видно по лёгкому движению уголков губ.

— А теперь предположи на секунду, что первый вариант сочетается со вторым, — произносит она наконец.

Это щёлкает в голове мгновенно, как замок.

— Это самая опасная конфигурация для всех, кто хотя бы косвенно связан с этими кругами. Если первое плюс второе — это война без правил и без предупреждений. Избавься от ближнего прежде, чем он избавится от тебя. Никаких долгосрочных союзников, никакого доверия, никаких пауз для переговоров.

— Вот именно, — произносит она тихо, почти себе. — С одной стороны мне не хочется отказывать тебе в просьбе. — Она медленно переводит взгляд с кофейни на меня. — А с другой — на фоне расстрельных статей двум министрам обороны, про начальника тыла я промолчу как про мелочь. Это не грубость, это масштаб. И лезть сейчас выяснять, за что засекретили дело какого-то старшего лейтенанта полиции… — Она смотрит прямо, без прикрас. — Оно того стоит?

— Если бы это не было связано с Хуан Цзяньру, я бы с тобой согласился без колебаний.

— Но?

— Она будущая мать моего ребёнка.

В глазах Бай Лу что-то мелькает — не удивление, скорее быстрая, почти моментальная переоценка информации, которую она получила. Длится это ровно долю секунды. Потом лицо снова становится ровным.

— А ты активный в личном плане.

— Вынужден спросить — какие у нас есть варианты?

Она чуть прищуривается. Бай Лу нашла подходящий угол для разговора, который ей, судя по всему, давно хотелось начать.

— Знаешь, — произносит она почти задумчиво, — есть такая банальная, затасканная до дыр мысль, которая при этом почему-то не теряет актуальности. Партнёра нужно выбирать головой. Не в порыве, не под настроение, не потому что человек оказался рядом в удачный момент. — Она смотрит на меня не моргая. — Тебе восемнадцать, а ты уже решаешь проблемы второй женщины. Причём не из лёгких.

— Хуан — хороший человек.

— Я не спорю, — ровно отвечает Бай Лу. — Увы, хороший человек и правильный выбор — это не синонимы. У хорошего человека может быть история, которая в какой-то момент становится и твоей историей тоже. Это не её вина. Просто факт. Надёжный партнёр — это не тот, кто хорошо выглядит в мирное время. Это тот, чья история не затянет тебя в проблемы, которые ты не создавал. Но это уже произошло, так что рассуждать поздно.

— Если бы вторая была ты, может, всё сложилось бы иначе.

Это звучит именно так, как я и хотел — не как признание, не как попытка манипуляции, а просто как честная мысль, которая оформилась в слова.

Бай Лу некоторое время молчит. Смотрит на вывеску кофейни через стекло.

— Лян Вэй, моя бабушка говорила мне кое-что много раз, и она никогда в подобных вещах не ошибалась. Более счастливый брак у женщины складывается тогда, когда она выходит замуж за мужчину, который безумно любит её. А не тогда, когда она безумно любит его. В обратном сценарии негативных исходов больше половины.

— Знаю страну, где эта цифра девяносто процентов, — бормочу в сторону. — В целом, я с тобой согласен.

— Женщины, выбравшие человека, который искренне и безусловно их любит — они в итоге выигрывают значительно больше. — Она говорит без пафоса, просто излагает наблюдение. — У них и семьи крепче, и отношения с детьми глубже, и сами они со временем начинают по-настоящему ценить и дорожить этим человеком. Такое часто приходит позже, но приходит. — Лёгкая пауза. — При одном условии.

— Каком?

— При условии, что человек достойный. Не мямля. Он должен уважать себя, иметь свою жизнь, а не растворятся в жене.

— При прочих равных, — вставляю я.

Она замолкает. Смотрит куда-то в пространство. Потом произносит тише, как будто не совсем мне, а скорее завершая внутренний разговор:

— Ты меня сейчас этой историей лишний раз отрезвил. Какая же у меня мудрая бабушка. И как хорошо, что нас с тобой связывает только дружба.

— Если бы мы были вместе, я бы защищал тебя точно так же. Сделал бы всё возможное.

— Лян Вэй, — произносит она спокойно, без укора, просто как человек, объясняющий очевидное, — будь у тебя ко мне безумная любовь, в этой фразе не было бы слова «если». Раз оно там стоит первым — значит не мой сценарий. — Она слегка наклоняет голову. — Возвращаемся к первому пункту бабушкиной теории: выходить замуж нужно за того, кто любит безумно. Точка.

Бай Лу встряхивает головой — коротко, как будто физически сбрасывает что-то лишнее. Выпрямляется. Привычным движением поправляет пальто.

— Зависимость от тебя и правда уходит, — добавляет она вдруг.

— Мне можно начинать бояться? Пока ты мне помогаешь и в целом, на моей стороне. Но кто знает — позже могу и врага получить?

— Ты меня только что серьёзно оскорбил, — произносит она совершенно ровным голосом — и именно эта ровность, без малейшего повышения тона, делает слова по-настоящему весомыми. — Ты отказываешь мне в элементарной человеческой порядочности. А я не глупая самка, идущая на поводу у низменных инстинктов.

Накрываю рот ладонью. Щёлкаю зубами.

— Не со зла, — признаю. — Дурак, по тупости ляпнул. Волнение парализует мозг и начинаешь говорить не то, что думаешь, а то, что первым приходит. За себя я бы так не переживал, но когда речь о дорогом человеке — это другое устройство мышления. Не буду повторяться.

— Ладно, — она кивает один раз, коротко. — Я тебя услышала. И твоё признание действительно меняет ситуацию — это важный контекст, который я не учитывала. Подумаю, что можно сделать. Ничего не обещаю, но подумаю.

— Спасибо заранее.

Её взгляд снова перемещается на вывеску кофейни:

— Пошли в кафе, ты угощаешь. На первую пару я всё равно опоздала, ты, судя по всему, тоже. Заодно подумаем вместе, какие есть варианты, — она открывает дверь. — Возможно, лучше обратиться не к отцу, а к кому-то из друзей семьи.

Глава 6

Пекин. Административный квартал Чжуннаньхай. Вечер того же дня.

Электрокар Бай Лу скользит по вечерним улицам административного квартала.

После занятий в университете она ехала сюда в абсолютной тишине — просто смотрела на дорогу и думала. Матовый антрацит кузова растворялся в сумерках, почти сливаясь с потемневшим небом.

Машина останавливается у шлагбаума.

Охранник в будке поднимает голову. Он видит номера, марку, вглядывается в лицо водителя. Номера семьи сотрудника ЦК он, несомненно, распознаёт мгновенно — такие вещи здесь знают наизусть.

И всё равно не поднимает шлагбаум.

Потому что здесь это не работает. Даже свои — только до определённой черты. Дальше — нет. Никаких исключений, никакой человеческой лояльности, никаких «ну я же дочь». Именно это делает это место тем, чем оно является.

Бай Лу не спорит, она знает правила наизусть. Просто достаёт телефон и набирает номер.

— Отец, я подъехала. Ты сейчас можешь ненадолго выйти? Нужно пошептаться.

Пауза на другом конце — короткая, не больше двух секунд.

— Пять минут, — говорит Бай Гуан и завершает вызов.

Через некоторое время он выходит из стеклянных дверей административного здания. В костюме, без пальто несмотря на вечерний холод — то ли некогда было взять, то ли привычка не замечать температуру, когда есть дела. Подходит к машине, садится на пассажирское место и закрывает за собой дверь.

— В чём дело?

Бай Лу излагает суть кратко, без лишних деталей, в том порядке, который даёт наиболее полную картину за минимальное время — этому она научилась у него же.

Чиновник слушает молча. Лицо непроницаемое, как обычно. Но Бай Лу умеет читать отца лучше, чем кто-либо другой — по едва заметному напряжению в уголках глаз, по тому, как чуть изменился угол посадки головы. Он ожидал разного. Но не этого.

— А не слишком ли много Лян Вэя в твоей жизни? — слова из его уст звучат не как претензия, а рабочий вопрос. — И заодно в моей. — Пауза. — Я желаю ему успеха. Негатива к этому парню не испытываю — встречались мне в жизни люди и значительно хуже. Он хотя бы без камней за пазухой, с ним можно иметь дело. Это редкость в его возрасте. Но тебе не кажется, что мы с тобой слишком регулярно выполняем работу бесплатно? Кто чья прислуга?

— Я ожидала этого аргумента, — так же ровно констатирует Бай Лу. — Более того — он пришёл мне в голову ещё до того, как я ответила на его вызов этим утром. Я примерно так ему и сказала. Другими словами, в более мягкой форме, но смысл тот же.

Отец чуть приподнимает бровь — единственный видимый признак того, что он заинтересован сильнее обычного:

— И что же он тебе ответил? Что смогло переубедить?

— Он сказал, что Хуан Цзяньру — будущая мать его ребёнка. Вьетнамская невеста при этом в курсе и ситуацию принимает.

Очки Бай Гуана медленно ползут вверх.

Он несколько секунд смотрит на дочь молча. Потом переводит взгляд куда-то за лобовое стекло.

Молодой парень из деревни. Даже года не прошло как он приехал в Пекин с горсткой амбиций и без связей. И вот — не только невеста иностранка, так уже и наложница! И всё это в восемнадцать лет, пока большинство его одногруппников думает о том, чтобы не разочаровать родителей результатом экрамена.

Он не осуждает. Просто фиксирует. Там, где другие видят беспорядок, он привык видеть закономерность — и закономерность здесь очевидна. Такие люди либо сгорают рано, либо становятся тем, о чём потом пишут. Середины, как правило, не бывает.

— Примерно понимаю её позицию, — произносит он. — Я читаю социальные сети снаружи страны. И не только на китайском.

— Отец, — Бай Лу внезапно поворачивается к нему с особым оживлением, которое у неё появляется, когда что-то неожиданно открывается, — а на скольких языках ты вообще разговариваешь?

Бай Гуан долго смотрит на дочь.

Этот вопрос его одновременно и забавляет, и не удивляет. Есть вещи, которые ты должен понять сам, не потому что тебе объяснили, а потому что правильно наблюдал. Её вопрос — именно из этого ряда. Отвечать на него он не собирается.

— Позвони дяде Яо, — говорит он наконец. — Скажи, что это ты. Он всегда в тебе души не чаял.

Бай Лу замолкает.

Яо Си. Она не думала о нём давно — с тех пор, как детство закончилось и все разошлись по своим траекториям. Официально он не член семьи, но для отца — как родной брат, и это не преувеличение. Их знакомство началось ещё в детском саду, где они, по семейной легенде, дрались каждый день. Потом пятеро из тех же детей, включая обоих, оказались в одной школе. В университете судьба снова их свела на одном потоке. Они всегда держались вместе — с той мужской верностью, которая не требует разговоров и не объясняет себя.

Бай Лу никогда толком не знала, чем именно занимается дядя Яо. Это из той категории вопросов, которые в их семье не задают. Понимаешь сам — или не понимаешь вовсе.

Но сейчас, глядя на отца, она делает вывод быстро. Раз Бай Гуан направляет её именно к нему, не предлагая других вариантов — значит у Яо Си есть инструменты. Правильные инструменты для правильного вопроса.

Странный выдался день. Вторая женщина Лян Вэя, отец, владеющий иностранным языком. Что это вообще за язык — вьетнамский? Русский? Японский? — она понятия не имеет. И это само по себе говорит о чём-то важном: есть целый пласт, о котором она не знает. Возможно, дядя Яо — часть этого пласта.

— Благодарю за совет, — произносит Бай Лу. — Я не знала, что к нему можно обратиться.

— Вот тебе урок, — поучительно говорит Бай Гуан. — Если берёшься за по-настоящему взрослые дела — а там, где начинаются судьбы людей, это не детские игры. Тем более, когда речь идёт о не рождённом человеке, ты должна действовать с позиции взрослого. Понимаешь, чем в безопасности хороший сотрудник отличается от плохого?

Бай Лу молча смотрит на отца, ожидая продолжения.

— Хороший сотрудник решает девяносто процентов оперативных задач, не доставая удостоверения. Вообще. Как? Улыбается, дарит подарки, выясняет информацию намёками и обаянием. Он не размахивает корочкой — он решает вопросы за счёт харизмы и внутренней уверенности. Настоящего оперативника, рождённого им быть, никто никогда не заподозрит в этом. Это не профессия. Это склад личности.

— Плохой же поступает наоборот?

— Конечно. Размахивает удостоверением там, где надо и не надо, с порога представляется лицом из государственной безопасности, высоко задирает нос. — В его голосе ни осуждения, ни насмешки, просто констатация. — Такие и работают дольше, и результат хуже. В твоём положении были варианты решить всё без моего участия. Дядя Яо — первый.

Бай Лу смотрит на него несколько секунд, потом произносит:

— Когда я ехала сюда, думала, что я зарапортовалась. А сейчас вижу, что и ты тоже. — Она говорит без вызова. — Как к дяде Яо я могу обратиться через твою голову и при этом не спросить у тебя разрешения? Это было бы некорректно.

Взгляд Бай Гуана чуть смягчается.

— Он тебя со своей будущей женой нянчил, — говорит чиновник. — Ты для него как первый ребёнок. И в отличие от моего места работы — ты можешь прийти к нему лично, постучаться в кабинет и поговорить не на улице и не в машине, а в защищённом месте. Это важно.

— Папа, откуда мне было знать обо всём этом, если я даже о твоём иностранном языке не знала до сегодняшнего вечера? Я впервые слышу, что ты сидишь на иностранных сайтах для общего развития. Я думала у тебя китайский первый и единственный язык, как у товарища Си.

Бай Гуан на секунду замирает. Его челюсть медленно лязгает.

Он смотрит на дочь с тем выражением, которое бывает у человека, когда он внезапно осознаёт, что в попытке сказать важное нечаянно сказал лишнее. Это редкость для него — настолько редкость, что Бай Лу даже не сразу понимает, что именно видит.

— Не сообразил, — произносит он, коротко и без украшений. — Занесло. Всё, ладно. Мне пора, меня ждут.

Он смущённо хлопает её по плечу — неловко, чуть быстрее, чем обычно — и поспешно выходит из машины. Дверца закрывается с мягким щелчком.

Бай Лу провожает отца взглядом. Он быстрым шагом идёт обратно к стеклянным дверям административного здания, чуть ссутулившись против вечернего ветра, стараясь не оборачиваться.

Университет Цинхуа. Зал заседаний студенческого дисциплинарного комитета. Следующий день.

Зал небольшой, строгий, без лишних украшений — длинный стол в форме буквы П, тяжёлые стулья с высокими спинками, флаг университета в углу. Окна выходят во внутренний двор.

За столом — заместитель проректора по работе со студентами Чжоу Минцзянь, мужчина лет пятидесяти с аккуратной лысиной и манерой говорить медленно. По обе стороны от него — несколько преподавателей кафедр, двое представителей деканата и несколько студенческих старост, приглашённых как положено по регламенту.

Повестка была стандартной. Подведение итогов посещаемости за первую треть семестра, обсуждение нескольких административных вопросов. Скучно, предсказуемо, в меру официально.

— Что ж, благодарю всех присутствующих, — произносит Чжоу Минцзянь, закрывая папку. — Если ни у кого нет дополнительных вопросов, можем завершать наше собрание.

— Извините, есть кое-что, что я хотела бы обсудить, — раздаётся голос с левого края стола.

Лэй Юэцинь поднимается с места. Она староста объединённого факультетского совета — должность представительская, больше про статус, чем про реальные полномочия, но дающая право присутствовать на подобных мероприятиях и, что важнее, право говорить.

— Пожалуйста, — заместитель проректора обводит её внимательным взглядом. — Мы вас слушаем.

— Я хотела бы поставить вопрос о моральном облике одного из студентов. Лян Вэй, политология, первый курс.

Несколько преподавателей переглядываются — быстро, почти незаметно.

— Но что же он сделал? — вмешивается профессор Тан Цзяньхуа с кафедры истории международных отношений, высокий мужчина лет сорока пяти. — Лян Вэй один из моих лучших студентов. Это, признаться, несколько неожиданно слышать.

— Вы знаете лучше меня в чём он виноват, — холодно отвечает Лэй Юэцинь, не поворачивая к нему головы — только чуть скосив взгляд, что само по себе красноречивее любого жеста. — Вчера он не явился на первую пару. Причём, на вашу.

— И всё же, в защиту студента скажу, что подобное не носит регулярного характера. Единичный случай — это не повод…

— Возможно, — перебивает Лэй Юэцинь — вежливо, но твёрдо. — Однако вам известно, по какой именно причине он отсутствовал?

Профессор Тан опускает взгляд на стол. Это короткое движение говорит всё — он не знает, и теперь очевидно, что Лэй Юэцинь знает нечто конкретное. Лучше дать ей говорить, прежде чем вступать в спор.

— За полчаса до начала занятий я лично наблюдала, как он спокойно, без всякой спешки, садился в машину к девушке. И нет — до университета он не доехал. Просто проводил с ней время. — Взгляд в сторону профессора Тана становится чуть острее. — Вот чем занимался один из ваших лучших студентов. А ещё, судя по машине — это был дорогостоящий электрокар последней модели — и по облику самой девушки, которая явно не является студенткой нашего университета и не из бедной семьи, возникает закономерный вопрос: что именно это была за встреча и насколько она соответствует образу студента, находящегося на обеспечении государства?

— Что ж, — произносит Чжоу Минцзянь осторожно, — я готов принять этот вопрос к…

— Нет, вы не понимаете всей серьёзности, — настаивает Лэй Юэцинь, и теперь в её голосе звучит то, ради чего она сюда и пришла. — Известно ли уважаемым членам комитета, что у Лян Вэя есть невеста? Гражданка Вьетнама, проходящая языковые курсы при нашем университете. Они проживают вместе уже несколько месяцев.

— Насколько мне известно, — аккуратно вступает Сун Хуэй, студенческая староста группы Лян Вэя. — Он не проживает в университетском общежитии, а снимает собственное жильё и имеет право самостоятельно определять своих сожителей. Университет не вправе регулировать этот аспект.

— Да, это так, — соглашается Лэй Юэцинь словно опытный оратор, уже знающий ответ на возражение. — Но речь не об этом. У его невесты очень непростой характер. Она является совладелицей успешной сети бизнеса на территории нашей страны. Деловая, самостоятельная, с сильной позицией. А теперь представьте, что произойдёт, когда она узнает, что её жених разъезжал с какой-то девушкой — причём так увлечённо, что пропустил учебные занятия. Кто знает, как она на это отреагирует?

— Но причём здесь это? — возражает староста.

— Скандал, публичные разбирательства — всё это, так или иначе, отразится на репутации нашего учебного заведения! Я считаю своим долгом поставить администрацию в известность заблаговременно. Предлагаю рассмотреть вопрос о дисциплинарном взыскании. Лян Вэй поступил в наш университет благодаря результатам гаокао — и, судя по всему, не вполне понимает ценность предоставленного ему места и государственной стипендии. Вопрос о том, заслуживает ли он её, представляется вполне обоснованным.

— И всё же, — произносит профессор Тан, — я настаиваю на том, что студент должен лично ответить на поставленные вопросы. Он имеет право знать, в чём его обвиняют, и дать пояснения. Это базовый принцип. — Взгляд в сторону заместителя проректора. — Господин Чжоу, прошу вас вызвать студента прямо сейчас. Его группа ещё на занятиях.

Заместитель проректора смотрит на часы. Потом кивает.

— Что ж, хорошо.

Спустя некоторое время.

Лян Вэй входит в зал — спокойно, без торопливости. Взгляд почти незаметно проходит по всем присутствующим — оценивает, фиксирует, расставляет по местам.

Останавливается на Лэй Юэцинь.

Студент чуть усмехается. Одними уголками губ, не скрывая, но и не демонстрируя.

Всё, как он и предполагал. Она не упустила бы такого случая.

— Лян Вэй, — произносит Чжоу Минцзянь без вступлений, — до нас дошла информация о том, что вчера вы пропустили занятия. И более того — вместо них вы проводили время с девушкой, не являющейся вашей невестой. Прошу вас пояснить ситуацию. Напомню, что согласно регламенту, допустимый порог пропусков составляет пять процентов от общего числа занятий в семестре. Превышение этого порога автоматически влечёт за собой пересмотр условий стипендии.

— Я полностью отдаю себе отчёт о возможных последствиях. Вопрос с пропуском я решу непосредственно с преподавателем. — Взгляд переходит на профессора Тана. — Либо подготовлю развёрнутую презентацию по теме пропущенной лекции для всей группы, либо по вашему личному усмотрению.

— Мы с ним это урегулируем, — кивает профессор. — Я направлю студенту перечень материалов для самостоятельного изучения.

— Извините, а ваша невеста осведомлена о вчерашней встрече? — произносит один из преподавателей деканата.

— Она знает весь мой круг общения, — отвечает Лян Вэй. — С большинством знакома лично. Девушка, с которой меня видели — это деловой контакт. Между нами нет и не было ничего личного, по целому ряду объективных причин. Встреча состоялась потому, что у меня возникла проблема, требующая срочного решения. Это и есть реальная причина пропуска.

— Знает⁈ — Лэй Юэцинь не выдерживает — голос поднимается, теряет наработанную ровность. — Тогда позвони ей прямо сейчас, здесь, при всех! Назови имя, объясни, где был и с кем! Твоим словам нет никаких оснований верить — ты будешь оправдываться любой ценой, это очевидно! Вот так ведут себя неблагодарные люди, которым родина предоставила возможность учиться в лучшем университете страны. Благодаря бюджетному месту ты смог покинуть свою деревню, получить шанс на совершенно другую жизнь! И вот твоя благодарность — прогуливать занятия и позорить репутацию нашего университета.

Лян Вэй медленно поднимает руку — не перебивая, не торопясь, просто обозначая, что хочет говорить. Жест заставляет всех замолчать.

— Господа, — произносит он ровно, без малейшего повышения тона, — позвольте уточнить одну деталь. Каким именно образом моя личная жизнь является предметом заседания дисциплинарного комитета — до тех пор, пока я своевременно выполняю все финансовые обязательства перед университетом? Моральные нравоучения, — продолжает он, — прошу приберечь для тех, кто действительно в них нуждается. Или здесь присутствуют люди, которые не в курсе, что я оплачиваю своё обучение самостоятельно?

Лицо Лэй Юэцинь медленно наливается багровым — не от стыда, а от злости. Только что был нанесён упреждающий удар по той самой позиции, с которой она атаковала. Она действительно ничего об этом не знала.

— Если бы события, о которых идёт речь, произошли четыре дня назад, я бы ещё подумал, что вам сказать, — продолжает Лян Вэй. — Но сегодня финансовые претензии ко мне может предъявить только финансовый отдел, и то, лишь в случае просрочки платежа. Профессиональные — преподаватели, во время сессии, за незнание материала. Вы в этот список не входите. Предмет, занятие по которому я пропустил, я знаю существенно лучше, чем все студенты нашей группы. Организационные вопросы мы с профессором Таном урегулируем. Ещё будут вопросы?

— Господин Тан, — обращается к нему Чжоу Минцзянь усталым голосом. — Вас устраивает такое решение?

— Конечно, — кивает профессор. — Он очень способный студент. Один пропуск не скажется на уровне его подготовки. Надеюсь лишь, что подобное не войдёт в привычку.

— И ещё один момент, — произносит Лян Вэй. — Спасибо, что напомнили о стипендии — я от неё отказываюсь в пользу студента, который действительно в ней нуждается. — Он смотрит на Чжоу Минцзяня. — Подготовьте, пожалуйста, документы. Зайду подпишу позже. Могу возвращаться в аудиторию?

Тишина.

Заместитель проректора смотрит на него несколько секунд. Студент сказал всё правильно и в нужном порядке. Личная жизнь — вне юрисдикции. Финансовые рычаги — отсутствуют. Академические претензии — сняты договорённостью с преподавателем. Стипендия — отдана добровольно, что автоматически устраняет последний инструмент давления. Лэй Юэцинь пришла с полным арсеналом, и всё оружие разрядилось в воздух.

Молчание длится ровно столько, сколько нужно, чтобы Лян Вэй понял его правильно.

Он разворачивается, открывает дверь и выходит.

Глава 7

Пекин. Кабинет Яо Си.

Кабинет дяди Яо ничем не напоминал типичное государственное помещение — никаких портретов на стенах, никакого казённого минимализма, никакого демонстративного порядка. Небольшой, уютный, со стеллажом книг вдоль одной стены и парой кресел у низкого столика у другой. Запах хорошего чая и немного — старых документов.

Он почти не изменился за те годы, что Бай Лу его не видела. Немного седины на висках, может быть чуть больше морщин у глаз — но всё та же лёгкая манера двигаться и тёплая улыбка, которую он показывает только самым близким.

Озвучив свой вопрос и обозначив цель визита, Бай Лу виновато посмотрела на чиновника:

— Мне очень неловко беспокоить вас по такому вопросу. Особенно после долгого перерыва в нашем общении. Это не совсем корректно с моей стороны.

— Да ты брось, — он по-свойски махнул рукой и ещё шире улыбнулся. — Ты всегда можешь ко мне обратиться, в любой день и время. Всё-таки мы не чужие.

Чиновник понимал, что раз она пришла к нему с такой просьбой, значит человек, о котором идёт речь, для неё важен. Но Яо не из тех людей, кто будет мучать её расспросами и лезть в душу. Он предпочитал опираться на простое правило: захотят — расскажут сами. У него своя позиция по отношению к воспитанию детей, и она абсолютно противоположная с Бай Гуаном.

— Благодарю вас, — Бай Лу с искренностью склоняет голову в знак признательности.

— Посмотрим, за что её взяли, — он разворачивается к компьютеру.

Пальцы Яо Си начинают быстро скользить по клавиатуре. Он работает с базами данных не один десяток лет, движения выучены до автоматизма. Это просто инструмент, привычный как ключи от машины.

Находит. Читает. И морщится — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы Бай Лу это увидела.

— У вас тоже не отображается? — предполагает она, опираясь на его реакцию. — Отец говорил, что у вас точно есть доступ.

— Отображается, — чиновник не отрывает взгляда от экрана. — Но я не понимаю, что именно могло их заинтересовать в обычном старшем лейтенанте паспортного стола. — Он откидывается на спинку кресла, скрещивая руки. — Ладно, если бы она работала в отделе по борьбе с организованной преступностью, в Интерполе, в криминальной разведке Народной Полиции — занималась внедрениями за рубежом. Но паспортный стол? По нашим меркам — секретарь, делопроизводитель. — Пауза. — Так вот: её взяли люди центрального аппарата контрразведки. И именно этого я понять не могу.

— Значит, причина у вас тоже не указана?

Он качает головой.

— Я вижу кто и когда. Но за что — даже в моей базе пусто. Это значит, что информация закрыта на уровень выше того, что мне доступно в стандартном режиме. — Он смотрит на неё ровно. — Не переживай. Дай подумаю, к кому лучше обратиться.

Яо Си даже не задаётся вопросом, уместно ли делиться закрытой информацией с Бай Лу. Для него это что-то само собой разумеющееся — как не задаёшься вопросом, нужно ли дышать. Она с самого детства выделялась из всех детей, которых он знал, — серьёзностью, ответственностью, той особой внутренней собранностью, которую нельзя воспитать, можно только унаследовать или принести из прошлой жизни. В этом отношении он доверял ей безоговорочно — пожалуй, даже больше, чем собственным детям.

— Главное, чтобы вы не пострадали из-за этого, — тихо произносит Бай Лу. — Всё-таки информацию засекретили не просто так.

— Рано или поздно ты и сама станешь одной из нас, — его слова полны уверенности. — Кто мог бы нами заниматься — тот не будет. А кто захочет — не дотянется.

— Папа говорил, что в этом мире возможно всё, — возражает Бай Лу.

— Без обид к Гуану, — произносит Яо Си мягко, — но у него своя специфика работы и своя картина мира, которая из этой специфики вытекает. — Он чуть наклоняет голову. — Считай так: есть воинская часть. Один начальник — медпункта. Другой — особого отдела. Оба начальники подразделений, оба при погонах. Но у кого из них больше перспектив, если дойдёт до реального столкновения? Даже одинаковое звание здесь ничего не решает.

Бай Лу кивает. Образ точный.

Яо Си открывает на компьютере защищённый чат — интерфейс простой, почти аскетичный — и начинает быстро печатать запрос кому-то из своих. Отправляет, закрывает окно.

— Связался с нужным человеком, — произносит коротко. — Теперь ждём.

Он откидывается в кресло и смотрит на Бай Лу с особой расслабленной внимательностью, с которой смотрят на людей, которые тебе по-настоящему интересны.

— Ну, рассказывай, — говорит он. — Как учёба? Что за жизнь у тебя сейчас? Ты так выросла за эти годы, стала настоящей леди.

— С учёбой всё отлично, — отвечает она. — Курс сложный, но интересный. Параллельно работаю в модельном агентстве.

Яо Си приподнимает бровь с интересом.

— Для души, — поясняет Бай Лу. — Не ради заработка и не ради карьеры в этом направлении. Просто умение держать себя в любой ситуации, в любом пространстве — это навык, который не даётся теорией. Его нарабатывают практикой. Я хочу в будущем идти по стопам отца в плане карьеры, а там без этого не обойтись.

— Умно, — произносит Яо Си, и это не дежурный комплимент — он говорит так, когда что-то действительно находит отклик. — Многие думают, что публичность и государственная работа — вещи несовместимые, а это не так. Совсем не так.

Он смотрит на неё — долго, изучающе, с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда они видят в ком-то что-то, что хотели видеть давно.

— Знаешь, — произносит наконец, — ты очень похожа на свою мать. Внешне, в манере держаться, в том, как ты двигаешься. Её порода. Разве что взгляд. Взгляд у тебя отцовский. Цепкий, внимательный, будто всё время замечаешь то, что остальные пропустили. Не будь строга к себе. Этим страдают все перфекционисты.

Бай Лу молчит, принимая его слова. Не отрицает, не смущается — просто принимает.

— Как у вас дети? — она меняет тему. — Им скоро тоже поступать в университет, если не ошибаюсь.

— Старший в этом году будет сдавать гаокао, младший в следующем. Вот только не думаю, что они пойдут по моим стопам. — Он смотрит на свою чашку, потом снова на неё. — Я всегда мечтал о дочери, знаешь. Не сложилось. — Улыбка становится чуть другой — теплее и немного грустнее одновременно.

Он не договаривает. Но намёк в воздухе висит — тихий, ненастойчивый, совершенно без давления. Просто висит, и оба его понимают.

В этот момент на столе раздаётся звонок.

Яо Си берёт трубку, произносит короткое «да» и замолкает, слушая. Бай Лу наблюдает за ним — по лицу почти ничего не читается, только лёгкие изменения в уголках глаз, почти неуловимые, выдающие реакцию на услышанное.

— Если это секрет — не говори, — произносит он в какой-то момент. — Если нет — говори.

Снова пауза. Слушает.

— Понятно. Да. Уточни только один момент — это её личная инициатива или согласованное действие? — Снова пауза, на этот раз чуть длиннее. — Ясно. Спасибо.

Кладёт трубку.

Чиновник несколько секунд смотрит на стол — ровно, без спешки — потом поднимает взгляд на Бай Лу.

— Она позволила уехать из страны тому, кто не должен был уезжать ни при каких обстоятельствах. И ладно бы единичная ошибка. За ней числится целая цепочка нарушений.

— Можно подробнее?

— Ситуация следующая, — Яо Си складывает руки перед собой. — Старший лейтенант пришла на работу после того, как провела ночь на дне рождения подруги. Там присутствовал кто-то из органов безопасности, с которым она провела время более чем неформально. Поспала часа два от силы. Утром выпила несколько чашек кофе, чтобы держаться на ногах, и приступила к смене.

Он делает короткую паузу, давая следующему факту время лечь отдельно.

— Первое, что она не сделала — не открыла утреннюю служебную рассылку. При том, что видела пометку о новом документе. Там находилась закрытая инструкция с актуализированным списком фигурантов, которым запрещён выезд из страны. Без исключений, без усмотрения сотрудника. Она её не прочла.

— Отец как-то говорил, что без подтверждения прочтения система не позволяет сотруднику приступить к работе.

— Да, это именно так работает в штатном режиме, — соглашается Яо Си. — Но в то утро случилась техническая неполадка. Из-за разницы часовых поясов — рассылка пришла из другого региона — система дала сбой в момент обновления. Первые несколько часов первого дня рассылки она пускала сотрудников в интерфейс без обязательного подтверждения прочтения. Ошибку обнаружили и исправили достаточно быстро, но фигурант успел прийти на оформление именно в это окно, он был одним из первых.

Бай Лу слушает, не перебивая. В её голове уже выстраивается последовательность — она всегда лучше думает, когда слушает, а не когда говорит.

— Дальше, — продолжает Яо Си. — Его профиль не загружался, зависал. Это само по себе — сигнал, который сотрудник обязан воспринять определённым образом. Она это знала бы, если бы прочла инструкцию — там всё было прописано в отдельном пункте. У неё была мысль вызвать старшего смены, но в этот момент фигурант просунул ей взятку за скорость оформления. И она приняла решение оформить.

Голос его остаётся ровным — без осуждения, без сочувствия. Просто последовательность событий, каждое из которых логично вытекает из предыдущего.

— Через три часа паспорт был у него на руках. Как ты понимаешь, он вылетел из страны первым же рейсом. — продолжает Яо. — В шесть вечера за ней пришли.

Бай Лу обдумывает услышанное — без лишних эмоций на лице. Про взятки Лян Вэй ей рассказывал скупо, общими словам, не зная деталей или намеренно их опуская. Но она выросла в Пекине, в семье, где определённые вещи понимаются без объяснений — просто потому что ты с детства видишь, как устроен мир вокруг.

Ни один старший лейтенант паспортного стола, ни один начальник паспортного отдела не живёт исключительно на официальную зарплату. Это не предположение — это аксиома пекинской административной жизни. Да, в стране за взяточничество существуют расстрельные статьи, и они применяются, но три конкретные должности — рядовой инспектор, старший инспектор и начальник отдела — в исключительных случаях бывают действительно кристально чистыми. В подавляющем большинстве — нет. Это настолько системно и настолько обыденно, что на всё смотрят сквозь пальцы, воспринимая как часть мироустройства.

В определённых кругах этих людей сравнивают с уборщицей, ворующей туалетную бумагу. Со своей прямой функцией она справляется исправно. Единственный грех — мелкое, по столичным меркам, воровство, существующее ровно потому, что всегда существовало. Даже если уволить — на её место придёт другая, которая будет делать ровно то же самое. Проще закрыть глаза, чем непрерывно расстреливать людей за то, что встроено в саму механику работы.

Это никого не интересует всерьёз ровно до тех пор, пока в деле замешаны только рядовые физические лица без особого статуса.

Пазл в голове Бай Лу складывается чётко и быстро. Теперь она понимает, что именно и почему так беспокоит Лян Вэя. Два старших лейтенанта. Соседние кабинеты. Один этаж. Совместная смена, общий поток документов, общая касса на отдел, вероятно, общий дневной план. Кредитная история у них, по всей логике, единая — одна берёт, вторая оформляет. Схема незатейливая, но работающая именно потому, что она обыденна. Всё очевидно.

— Кем именно является фигурант?

Яо Си смотрит на неё секунду. Потом отвечает — так же прямо.

— Носитель секретной технической информации, связанной с разработкой нового антирадарного покрытия. Именно поэтому её арестовывал напрямую центральный аппарат контрразведки, без промежуточных уровней. В их интересах было не допустить утечки, но увы, — он разводит руками. — Не удивлюсь, если он уже вышел на контакт с профильными структурами в США. Там умеют ждать и умеют платить. Частные компании возьмут то, что он принесёт, доработают до коммерческого состояния и выйдут на рынок с лицензированием. Страна потеряет не просто технологическое преимущество, а миллиарды в перспективе нескольких лет. К тому же…

— Если информация секретная — можете не продолжать, — Бай Лу мягко останавливает его.

— От тебя у меня секретов нет, — снова тёплая улыбка. — На потенциальной войне будет решать каждая секунда обнаружения. Четыре с половиной секунды и три — это огромная разница, особенно когда речь идёт о борте, несущем тактический заряд. Успеет ли он выполнить задачу или будет сбит до — вот их уровень проблем. Условные пятьдесят долларов взятки от физического лица — это даже не уровень города. Это уровень района.

— Там не пятьдесят. Я слышала, такса плюс-минус три сотни.

— Без разницы, один порядок. Арестовали, кстати, не только её. Безопасника тоже взяли. Того, с которым она провела ту ночь. Служебные связи плюс личные — в таких моментах это автоматически означает совместное дело.

— Спасибо за информацию, — Бай Лу вновь уважительно опускает голову. — Как думаете, это может ударить по её напарнице, с которой она связана? Они как минимум связаны общими схемами взяток.

— Это единственная структура в государственном аппарате, где все всё понимают, знают и закрывают глаза. — Он ухмыляется. — Нет. Если та женщина, ради которой ты сюда пришла, лично не фигурирует в деле как участник — по взяточной линии ей не прилетит. Думай сама, что и как объяснить тому парню. Но я бы на твоём месте не вдавался в подробности. Некоторые вещи лучше знать дозированно. Особенно людям вне системы.

— Возможно, однажды он окажется среди нас. Всё-таки студент политологии в одном из лучших университетов страны.

— Тебе с ним работать через пятьдесят лет, когда нас уже давно не будет, а вам будет по семьдесят. Захочешь — учи. Это твоё право и твоя ответственность. Но должен тебе сказать: то, за что её взяли — это совершенно закрытая информация. Подразделение, ведущее расследование, уже пришло к предварительному выводу, произошедшее — случайность. Умысла у неё не было.

— Даже если так, последствия будут, — она констатирует неоспоримый факт.

— Разумеется, — соглашается чиновник. — Её подержат какое-то время, после чего передадут в дисциплинарный отдел внутренней безопасности — за халатность.

Картина в голове Бай Лу окончательно собирается. Человек, которого выпустила паспортистка — не рядовой гражданин, не турист, не бизнесмен. Это носитель закрытой информации, имеющей прямое отношение к разработке перспективного боевого комплекса, чьи характеристики засекречены не только от вражеских, но и от большинства союзных разведок. Таких людей не выпускают из страны никогда и ни под каким предлогом — потому что то, что они знают, стоит суммы, ради которых государства готовы идти на многое. И тот факт, что она выпустила его просто потому что не прочла утреннюю рассылку после бессонной ночи — это и есть то самое сочетание случайности и халатности, которое в определённых обстоятельствах стоит карьеры, а в других — чего-то значительно большего.

— За то, что вовремя не прочла инструкцию, — спокойно продолжает Яо Си, — получит свои два-три года. А уже те, кто будет давать ей срок, заинтересуются историей со взятками. Взятки, правда, штука труднодоказуемая без соответствующей базы. — Рассуждает чиновник. — На основании одних показаний человека под стражей, той женщине, ради которой ты пришла, ничего не грозит. Если только позже не случится чего-то ещё. Могу дать совет, если нужен.

Он смотрит на неё — вопросительно, потому что уважает чужое пространство и не позволяет себе давать непрошеные советы, даже уверен в своей правоте и компетенции.

— Конечно, дядя Яо. Именно за этим я сюда и пришла.

— Пусть она сменит отдел или переведётся в другое подразделение. Не срочно, не в панике — но и не откладывая. Тихо, спокойно, по личным причинам.

— Есть основания полагать, что она беременна. В обозримом будущем уйдёт в декрет.

Яо Си оживляется, неожиданная деталь разом решает несколько проблем:

— Это идеально. Тогда вопрос снимается сам собой. Пока она будет в декрете — займутся её отделом. К её возвращению всё уляжется и переформатируется. — Он задумывается на секунду. — Ей около тридцати?

— Примерно. Чуть меньше.

— Тогда она точно знает, как попасть в госпиталь МВД на сохранение. В её возрасте это не секрет.

— И как же? — Бай Лу поднимает бровь.

— К своим тридцати узнаешь, — говорит он с той улыбкой, которая на его лице появляется редко и всегда по делу. — Но я искренне верю, что тебе прибегать к таким методам не придётся.

Он не объясняет, что большинство руководящих должностей в системе занимают мужчины, а им не нужны деньги — у людей его уровня деньги давно перестали быть мерилом. Но от кое-чего другого, значительно более интересного, они бы не отказались. Особенно если в деле участвует молодая эффектная женщина, умеющая держать себя. В таких ситуациях даже наличие семьи и детей не становится препятствием.

Бай Лу догадывается, к чему он клонит. Она вполне допускает, что у той женщины не самые строгие моральные принципы. Но чего она точно не знает — что эти самые свободные взгляды давно подтверждены совместными походами в сауну с подругой и с Лян Вэем.

Глава 8

Кофейня занимает первый этаж старого здания в переулке Гулоу — из тех мест, которые не рекламируются, имеют простенькую вывеску и находятся либо по рекомендации, либо случайно.

Высокие потолки с открытыми балками, тёмное дерево столов, отполированное до матового блеска годами использования. Шум улицы сюда почти не доходит.

Бай Лу и Лян Вэй уже сидели здесь утром, после разговора в машине. По личным причинам это место стало для модели тем, где можно говорить о серьёзных вещах, не чувствуя себя под чужим взглядом. А ещё, здесь отличный кофе.

Тонкие длинные пальцы Бай Лу обхватывают белую чашку с латте — обеими руками, ей очень хотелось выпить что-нибудь тёплое в этот холодный день. Она смотрит вниз, на поверхность напитка, где бариста нарисовал аккуратный цветок. Смотрит на него так, как смотрят не на рисунок, а в собственные мысли.

— Я рассказала тебе всё, что могла, — произносит она наконец, поднимая взгляд.

Лян Вэй наклоняет голову, показывая подруге особую признательность за помощь.

— Очень благодарен. Обязан тебе, можно сказать, по гроб жизни. — Пауза, в которой он взвешивает следующий вопрос. — Но то, чем ты только что поделилась — это закрытая информация. Ты могла ограничиться коротким «всё в порядке, не переживай» — и этого было бы достаточно. Почему ты решила рассказать всё?

Бай Лу отпивает кофе и ставит чашку обратно на блюдце.

— Зная себя, я действую значительно эффективнее, когда понимаю полную картину того, что происходит и почему. С людьми, которых я считаю близкими, я стараюсь вести себя так, как хотела бы, чтобы они вели себя со мной. — Она чуть наклоняет голову. — К тому же дядя Яо сказал мне одну вещь, которая засела. Если видишь человека рядом с собой в перспективе пятидесяти лет — начинай готовить его прямо сейчас.

Лян Вэй поперхнулся чаем.

— Так далеко даже я себя не вижу.

— Ты не видишь, — соглашается она без малейшей обиды. — А я считаю, что ты этой стране зла не желаешь. И в твоей порядочности я не сомневаюсь. Даже если наши пути разойдутся, даже если ты в какой-то момент решишь сменить страну — я верю, что ты никогда не плюнешь в родной колодец.

Студент задумчиво смотрит на её чашку, не поднимая взгляда.

С текущим режимом он во многом не согласен. Есть вещи в системе, которые вызывают в нём не раздражение даже, а что-то более глухое, более тяжёлое. Но страна — это не режим. Страна — это люди. Деревенские, которые встают в пять утра и ложатся за полночь. Рынок в Харбине в январе, где торгуют при минус тридцати. Всё величие Китая в людях и это факт.

Обычному народу он никогда и ни при каком раскладе, ни ради каких денег или позиций — не захочет навредить. Это просто не тот выбор, который Лян Вэй способен сделать.

Так что Бай Лу и здесь оказалась права.

— Сейчас ты знаешь всю подноготную, — продолжает она, вернув его в разговор. — И знаешь точно, как подать эту информацию, чтобы это не ударило по нервам беременной женщины. Вам, конечно, выгодно, чтобы она оказалась в госпитале, но не через панику и страх. Я против реальных рисков здоровью.

— Тут я с тобой полностью согласен.

— К тому же, когда мужчина знает реальный расклад — это одна энергетика. И совершенно другая, когда он лишь делает вид, что владеет информацией, не имея за ней ничего. — Лян Вэй ловит на себе выразительный взгляд. — Хуан Цзяньру на десять лет старше тебя. Ты собираешься давить на неё авторитетом без аргументов? У тебя может не выйти. И тогда всё, ради чего я это затевала, пойдёт насмарку. — Лёгкий наклон головы. — Кто из вас главный в отношениях — я, честно говоря, даже не спрашиваю. У меня есть своё мнение на этот счёт. Она взрослая, опытная, в форме, при погонах. Не исключаю, что иногда именно ты оказываешься в роли второго номера.

— А как я этого не исключаю, — бормочет Лян Вэй.

— Именно потому что ты сейчас знаешь весь расклад, — говорит Бай Лу, — ты сумеешь успокоить беременную женщину даже в разгар гормонального шторма. — Она произносит это спокойно, почти клинически, как говорят о вещах, которые просто нужно учитывать. — Не только успокоить — но и убедить действовать по совету дяди — лечь на сохранение. Я надеюсь, что всего ты ей не скажешь, но какие-то моменты приоткрыть всё же придётся. Зная тебя — ты умеешь проводить линию между тем, что говорить уместно, и тем, что нет. В этом я спокойна.

Лян Вэй задумчиво потирает подбородок. Есть кое-что, что Бай Лу не учитывает.

Беременна Хуан или нет — пока неизвестно. Они с ней времени зря не теряли, это факт. Но сейчас слишком рано говорить наверняка, а значит, вариант с госпиталем по беременности — пока гипотетический. Придётся думать о других путях.

— Погоди, — он поднимает взгляд и смотрит в глаза Бай Лу не моргая. — Должна быть причина, почему ты так себя ведёшь. То, что мы не муж и жена, не любовники и не друзья с привилегиями — это давно оговорено и понятно каждому. Но какая причина у хладнокровной стервы — в хорошем смысле, подчёркиваю, в меру эгоцентричной — вот так открываться и рисковать? Закрытая информация, дядя Яо, всё это… Зачем?

Бай Лу ставит чашку на стол — аккуратно, но с той особой окончательностью, которая означает: сейчас я буду говорить что-то важное. Лицо становится серьёзным, из него уходит лёгкая ирония, которая обычно присутствует где-то на краях её выражения.

— Причин несколько. Первая — ты заступился за меня на дне рождения. Ввязался в драку с Хоу Ганом — не потому что был обязан, не потому что это было выгодно, а просто потому что так нужно было сделать, чтобы отстоять мою честь. Далеко не каждый на это способен, особенно в наших реалиях.

Лян Вэй понимает, к чему она ведёт, ещё до того, как она заканчивает фразу.

В Китае принято кричать, оскорблять, угрожать, замахиваться, плеваться — это культурно приемлемо, практикуется широко и почти никогда не влечёт серьёзных последствий. Но перейти к физическому контакту — это совершенно другая история. Если ты ударил первым и человек подал заявление, очень высок шанс оказаться в ситуации, из которой нет выхода без потерь. Ссадина или синяк — от трёх до пяти тысяч юаней штрафа, моральный ущерб, оплата справки из травмпункта. Перелом, сотрясение, потеря зуба — больничные расходы, реабилитация, компенсация утраченного дохода и моральный ущерб, которые вместе легко добираются до шестизначной цифры. Что-то серьёзнее — потенциально пожизненные выплаты пострадавшему и его семье без права пересмотра.

Закон написан так, что превращает сочувствие в оружие в руках мошенников. Бывали случаи, когда пожилой человек лежал на улице и просил помочь подняться. Стоило прохожему взять его под руку — как тот падал снова и немедленно указывал именно на него. Камеры фиксировали контакт. Дальше — скорая, полиция, откуда-то возникшие переломы, компенсации. Иногда «пострадавший» просто называл сумму, за которую готов был забрать заявление. Именно поэтому большинство людей в подобных ситуациях просто проходят мимо. Правильно с точки зрения закона. Пусто — с точки зрения всего остального.

С Хоу Ганом Лян Вэй знал точно: тот в полицию не пойдёт. Не то место, не те люди вокруг, не тот сценарий вообще. Высшее общество попросту засмеяло бы его — человека, который подаёт заявление за то, что сам же и начал. Агрессию инициировал именно он, и это видели все присутствующие. Но риск всё равно существовал, и он существовал осознанно — Лян Вэй сделал выбор, понимая это.

— Вторая причина, — Бай Лу как будто переходит к следующему пункту давно составленного списка. — Мы — Китай двадцать первого века.

— Немного пафосно.

— Возможно, — её интонация не меняется. — За последние сорок лет наша страна проделала путь, на который у других уходило сто. Мои дедушка и бабушка жили в стране, где не было гарантии еды. Мой отец рос в стране, где не было гарантии стабильности. Я выросла в стране, где есть и то, и другое — и при этом всё ещё продолжается строительство чего-то, что ещё не имеет окончательного названия.

— И мы находимся внутри этого процесса. Не после него и не до него. Прямо внутри, — подхватывает Лян Вэй.

— Вот именно. Скоро во власть войдет другое поколение. Не те, кто удерживает позиции с восьмидесятых. Они первые, кто вырос не в дефиците, первые, кто учился за рубежом, первые, кто видел другие системы изнутри и вернулся сюда — не потому что не мог остаться, а потому что решил. — Взгляд на него становится чуть острее. — Это принципиально другие люди, с другим горизонтом. И это поколение будет определять, чем станет наша страна в будущем.

— И ты считаешь нас частью этого процесса, — произносит он — не вопрос, скорее констатация.

— Ты — студент политологии лучшего университета страны, который сам пробился. Это не просто биография. Это аргумент. Живой, проверяемый аргумент в споре о том, работает ли система и для кого она работает. Такие люди нужны. Так что это расчёт на очень длинном горизонте. Не год, не пять, а полвека. Мой отец всю жизнь работает внутри системы и при этом думает о том, что будет с этой страной через тридцать лет. Не все так делают. Большинство думает о следующем назначении.

— Не знаю, захочу ли быть в системе, но точно знаю, что хочу иметь достаточно ресурсов и понимания, чтобы менять конкретные вещи в конкретных местах. Просто — если здесь плохо, у меня есть возможность сделать лучше, я делаю.

— Даже если так, у меня есть третья причина. Глядя на отца и его друзей, я давно пришла к одному выводу, который звучит довольно печальному. После двадцати пяти лет — настоящих друзей уже не приобретают. По крайней мере не тех, которые тебе как семья. Тех, кто пойдёт на всё ради тебя, и ты — ради них. — Пауза. — Если предположить, что через сорок лет у каждого из нас будут рядом те, с кем сошёлся именно на этом отрезке жизни — то я бы начинала фильтровать прямо сейчас. Не потом. Сейчас.

Лян Вэй изучает её спокойное лицо, где трудно считать хоть какую-то эмоцию.

Бай Лу умна не по годам. Удивительно, что она в свои годы думает о том, кто будет рядом в семьдесят. Он мог бы назвать это преждевременным — но что-то внутри не даёт. Не преждевременно, просто дальновидно. Большинство людей понимают это лет в пятьдесят, когда оглядываются назад и видят, что время ушло, а рядом — случайные люди. Она же поняла раньше. Может, потому что с детства наблюдала тех, для кого связи — не социальный капитал, а условие выживания. А может, просто потому что некоторые люди рождаются уже немного старше своего возраста и им намного быстрее приходит понимание того, как устроен мир.

Мудрость — это не знание ответов, а умение задавать правильные вопросы в правильное время.

— Что для тебя фильтр? — спрашивает он после паузы.

— Инструмент, — моментально отвечает она. — Сетка, которая что-то пропускает, а что-то нет. Через мою систему фильтрации ты проходишь. Я делаю для тебя так же, как делала бы для себя. Возможно, где-то я идеалист — как есть. Никаких задних мыслей, никаких скрытых планов. Это не в моём стиле.

— Хм.

— Скажу больше, — добавляет Бай Лу — спокойно, почти между прочим, как говорят о вещах, которые давно решены внутри. — В романтическом смысле я воспринимаю тебя всё меньше и меньше. Это, наверное, тоже важно произнести вслух.

Она берёт чашку снова. Смотрит на остатки латте.

— А насчёт стервы, — произносит она после паузы, — Редьярд Киплинг сто лет назад сказал хорошую вещь — «Даже у червяка длиной в дюйм — душа длиной в полдюйма».

Весь рабочий день Хуан Цзяньру существует в двух параллельных режимах одновременно.

Внешний — безупречный. Форма застёгнута на все пуговицы, документы сданы вовремя, на лице ровное служебное выражение, которое она отработала до автоматизма. Коллеги не замечают ничего, как и начальник смены. Камеры в коридорах фиксируют штатного сотрудника, исполняющего штатные обязанности.

Внутренний — другой.

Она проверяет рабочий чат каждые двадцать минут, хотя прекрасно знает, что там ничего нового не появится. Никаких причин ареста, никаких деталей, никаких прогнозов. Просто имя, статус, дата. Остальное — тишина, которая говорит сама за себя.

Ещё позавчера она болтала с Ши Тин о полной ерунде — о рецепте супа, о погоде, о том, что надо бы куда-нибудь выбраться на выходных. Обычный разговор двух людей, у которых впереди целая неделя и никаких особых планов. И вот.

Проблема не в незнании, а наоборот. Она знает, как работает система изнутри, знает, что конкретно означает каждый из возможных статусов дела, знает, какие варианты бывают и чем они заканчиваются. Именно это знание и делает неизвестность невыносимой. Когда не знаешь — можно надеяться на что угодно, самое разное и самое лучшее. Когда знаешь, как это устроено, — пространство для надежды сужается до конкретного набора сценариев. И каждый из них требует отдельного сознательного усилия, чтобы не додумывать слишком далеко и слишком подробно.

К вечеру она возвращается в квартиру молча.

Снимает форменную куртку у двери, разувается и проходит дальше.

Лян Вэй сидит за столом с чашкой чая. Он приглашающе кивает на стул рядом.

И даёт ей ответы.

Не все, ровно столько, сколько нужно.

— Будет лучше, если ты ляжешь на сохранение, — подытоживает он. — Если нет, то найдём другую причину. Главное — тебя не должно быть в поле видимости.

— Я тебя услышала, — кивает Хуан. В её голосе нет сопротивления — только усталость и что-то похожее на облегчение от того, что все переживания были напрасны. — Я и так думала уйти с работы. Что мне там держаться? Квартиру забрали, генерал жизни не даст. Завтра же подам на увольнение.

— Нет, — произносит он тоном, не терпящим возражений.

Хуан чуть приподнимает брови.

— Резкое увольнение прямо сейчас вызовет ненужные вопросы, — объясняет он. — Это нестандартное поведение в нестандартный момент. И тогда за тебя могут взяться первой.

— Кто возьмётся?

— Ответь себе на один вопрос. Кто я для тебя?

Вопрос настигает её врасплох — не своей глубиной, а своей конкретностью. Она не ожидала, что он скажет именно это.

— Я не могу рассказать тебе всего, — продолжает, не отводя взгляда. — Просто делай так, как я говорю. Это будет лучшим решением из всех возможных.

— Хорошо, — Хуан выдыхает. — Спасибо, что узнал про Ши Тин. Я рада, что с ней всё будет в порядке. Но кто может за меня взяться? Почему я должна залечь на дно, если я ни в чём не виновата? Что может случиться?

— Это я тебе сказать не могу, — повторяет Лян Вэй. — Информация, которую я получил, не должна была попасть даже ко мне. Я обещал человеку, что дальше она не пойдёт. Нам с тобой ничего не угрожает, но есть люди, которые могут пострадать, если я не сдержу слово. А кроме того — если я нарушу обещание, второй раз к этому человеку мне уже не обратиться. Никогда.

— Да он же не узнает, — разводит руками полицейская, и в жесте этом — не настойчивость, а скорее попытка найти логическую лазейку. — Я никому ничего не расскажу. Вот куда я вообще с этим пойду?

— Это не имеет значения, потому что я буду знать, что не сдержал слово.

Хуан Цзяньру смотрит на него несколько секунд.

За годы службы ей встречались самые разные люди. Те, кто клялся и забывал через неделю — без злого умысла, просто так устроены. Те, у кого слово менялось вместе с обстоятельствами — совершенно органично, без внутреннего конфликта. Те, для кого обещание было инструментом достижения цели, а не самостоятельной ценностью.

Перед ней сидит человек, который только что объяснил ей, почему не скажет лишнего — даже тогда, когда это было бы легко, удобно и полностью безнаказанно. Не потому что боится внешних последствий, а потому, что собственное знание о нарушенном обещании для него невыносимее любых внешних санкций.

Это редкость. Особенно в Пекине, с деньгами, в окружении людей, где подобная принципиальность давно воспринимается либо как наивность, либо как притворство. Но это не то и не другое.

— Ладно, — произносит она наконец — тихо, без остатков сопротивления. — Делаем как посоветовали. К кому обратиться за направлением на госпитализацию — я знаю, это решаемо. — Пауза. — Но хоть намекни мне, а? Одно слово. Максимум два.

— Твои пятьдесят долларов за паспорт…

— Триста, — с достоинством поправляет Хуан.

Лян Вэй делает короткий раздражённый взмах рукой — мол, суть не в сумме.

— Неважно. Вопросы, которые в нашей стране идут под грифом совершенно секретно государственной важности — это несовместимые правовые плоскости. Они не пересекаются.

— Да что она сделала⁈ — у Хуан округляются глаза. — Слушай, это даже смешно немного. На нашем уровне — если даже захочешь продать родину, как в том анекдоте, всё уже продано без нас и задолго до нас. Нам нечего предложить, у нас нет компетенции этого уровня просто по определению.

— Я тебе сказал больше, чем следовало. Не по вашим делам. Точка.

Хуан с лёгкой обидой прикусывает нижнюю губу. Потом коротко кивает.

— Хорошо. Спасибо.

— Не переживай за неё, — говорит он, чуть мягче. — Есть латинская поговорка: орёл не ловит мух. У них совсем другие задачи и другой масштаб. Лучше купи тест, на УЗИ запишись — или как там у вас положено проверять.

Во взгляде полицейской смешивается всё сразу — накопившаяся за день усталость, задумчивость, лёгкое раздражение на то, что так и не узнала главного, и что-то тёплое, что она не торопится называть словами.

— Как думаешь, сколько у меня времени? Если ситуация требует исчезнуть прямо сейчас — нужно действовать уже завтра.

— Мне назвали срок от трёх до шести месяцев. Если бы счёт шёл на дни или часы — меня бы предупредили прямо. Плавно уходи с радаров, без резких движений. Спокойно закрывай свои дела, как будто ничего не произошло.

Хуан медленно выдыхает.

Три — шесть месяцев. Не дни, не часы. Управляемый горизонт. Пространство, в котором можно думать, просчитывать, действовать последовательно и без паники.

Она поворачивается и смотрит на форменную куртку у двери — с нашивками, с погонами, с многолетней историей, которая теперь заканчивается вот так, тихо, в чужой квартире, по чужому совету.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Деревенщина в Пекине 8