До края Степи Мари Пяткина Рахель выросла в Горе — подземном мире дра, где светит лишь плесень, а небо считают мёртвой легендой. Когда общинный скот выродился, отец отправил дочь на инициацию: добыть самку хумо свежей крови. Но Рахель давно таила скверную мечту — увидеть голубое небо, о котором шептал старый лекарь Абрра. Она украла материну ритуальную маску и полезла вверх, к Краю Горы, куда ход запрещён. Сверху оказалась не отрава, а Бескрайняя Степь — холодная, яркая, полная чудовищ. Гигантская черепаха несла на спине город хумо, тех самых, кого дра считали скотом. Рахель проникла туда, убила стражей, схватила младенца и бежала. Только в туннеле обнаружила: в термухе оказался самец, бесполезный для рода. Раненая, обманутая, с проклятой добычей под мышкой, она впервые услышала, как разумный хумо произносит слова на её языке. И поняла, что мир наверху не умер — он изменился до неузнаваемости, а она сама стала в нём чудовищем. ==================== Часть І Глава 1 Девушка из Горы Часть І Глава 1 Девушка из Горы Мечта Рахель — Отдай мне то, чего дома не знаешь, — сказала ему змея (народная сказка). «Когда Змея-Праматерь желает наказать тебя, она осуществляет твою мечту», — говаривал порой старый Абрра. Он много всякого болтал, порой Рахель запоминала, чаще — нет. Но эту фразу постоянно осмысливала. Возможно потому, что мечтала о запретном и глупом — увидеть небо. * * * — Вс-стань, — велел отец таким тоном, что она сразу поднялась со своей уютной, нагретой насыпи, где лежала, наевшись квашеных грибов. Покатились кругляши да колечки — собирать их потом по всей пещере. Но она не слышала звона и щебета металла по камню, во все глаза глядя на отца. Яркая его грива беззлобно лежала на плечах, топорщились только иглы на подбородке, нос и лоб закрывала ритуальная металлическая маска, этого было достаточно, чтоб Рахель, просто Ра, как называли её дома, поняла — час настал. Сердце тревожно трепыхнулось. Мать за его плечом, в такой же блестящей, только женской маске, отворачивала голову, демонстрируя дочери безукоризненный, точёный и длинный профиль дра. Выглядывающие из-под блестящего металла углы её изящного, тонкого рта кривились, а крохотные ушные раковины, едва различимые в чешуе, подрагивали. Мама нервничала и слегка пахла серой. Вот её рука потянулась к лицу и сняла ритуальную маску. Рахель знала, что близилось время инициации и ждала. Только намедни слышала спор родителей в их пещере: — Она с-слишком юна, — уверяла мать. — Пус-сть подрас-стёт. — Пус-сть с-служит роду, — сурово возразил отец. — В её годы ты уже была добытчицей и воином, дос-стойная дра, я был горд предс-стать с тобою перед С-сердцем Мира и отложить яйцо… — Ах. Ос-ставь, — оборвала мать со вздохом. И Рахель сердилась на маму за гиперопеку с одной стороны, и бесконечные унижения — с другой. До Рахель у мамы вылупился брат, гордость рода, юный воин, добычливый охотник, с гривой — ярче отцовской. Звали эту прелесть Иго́рр. Всю свою жизнь Рахель слышала «Твой брат бы так не сделал. Твой брат быстрей учился. А вот твой брат…», и прочие уязвляющие, подобно кипящим каплям, досадности. Но однажды гордость ушла в одиночку за диким скотом и не вернулась. Должно быть, гнил в какой-то пропасти, или сварился в гейзере, что угодно в дикой части Горы стрястись могло. Второе яйцо мама отложила лишь спустя много ударов Сердца Мира, а третьего и вовсе не снесла, и росла Рахель одна-одинёшенька. Может поэтому мать чрезмерно берегла её? Но почему бесконечно сравнивала с первым детёнышем? Порой ей казалось, что останься Игорр в семье — Рахель и не откладывали бы. П-с-с! — Чего ждёт глава рода от дочери? — приличным образом потупившись, произнесла ритуальные слова она. — С-служения. Как он скажет — так тому и бывать, возразить мама не посмеет. А папа решил, что ей пора инициироваться, показать общине, что Ра не бесполезна. Она поклонилась и приняла из рук матери её ритуальную маску, закрыла собственный лоб и нос. — Ты должна добыть хуму с-свежей крови общинному хумус-су, ибо выродилс-ся с-скот. Это было правдой, зарезанное на ежегодный Праздник Спасения хумо было худым и странно себя вело, мать с печалью сказала, что его мясо горчило — признак вырождения. По слухам, в загоне осталась только старая хума да её детёныши, один из которых был слаб и болен. Волосатый жирный самец, которого держали отдельно, тосковал и бесился, давно не вязанный. Скотский лекарь Абрра уже дважды пускал ему кровь, чтобы тот не занемог. Запасной самец шалил, слишком юный. И от последних случек самка больше не понесла. Она и в самом деле жила очень давно по меркам хумусов и устала живорожать. Охотники часто пробирались в дальние пещеры, где водилось вдоволь хумусов, достаточно было просто подстеречь неосторожных, но живьём скота давно не брали. Самки практически не выходили из логова, а забраться туда было непросто… — Было время, когда с-скот почитал нас-с за богов этих недр, и жертвовал с-себя с-сам… — говорил старый скотский лекарь Абрра. Отец был справным добытчиком мяса, и не раз доказывал доблесть воина на ристалище, оттого и спешил инициировать Рахель. Его кровинушка, его чешуйка в боях для женщин давала отличные результаты, пусть была полноватой, раскормилась на грибах да слизнях. Мать подсовывала ей лучшие куски еды, не говоря о мясе хумусов, вот и выросла она крупнее прочих девушек. — Во имя Змеи-Праматери, — напутствовал отец. — Позволь мне пойти с-с дочерью, — касаясь его плеча, негромко сказала мама, и Рахель испугалась — не хватало ещё, чтобы та сорвала её планы. — Нет, — отрезал тот и яркая грива гневно приподнялась. — Хватит яйцо выс-сиживать… Рахель с облегчением поклонилась, гордо прошла мимо родителей и упала на четвереньки перед выходом из пещеры. Цепляясь когтями, вылезла из перехода, балансируя хвостом, перебралась через скалу-подъёмник, и вскоре оказалась на Площади горы, ярко освещённой светящейся слизью, которой был затянут свод огромной полости срединного Каменного мира. Стены покрывала разноцветная мозаика — древнее искусство дра. Огромные гладкие картины изображали Змею-Праматерь Несущую Яйцо, её служителей, сцены охоты и жертвоприношения, магических животных и счастливых дра перед горящим Сердцем Мира. Как многочисленно её великое племя! Кого на площади только не было! Торговцы и менялы показывали товар, играющие детёныши носились под ногами. Дерущиеся на ринге юноши, молящиеся матери, все ворчали, кричали, шипели так, что уши заложило. Намётаный зоркий глаз Ра выхватил её собственных подружек. Жёлтогривая Кво наблюдала, как борются парни и вертела хвостом, богато украшенным блестящими кольцами, а серо-красная Аша приценивалась к кругляшам металла у торговца, Рахель никогда не понимала, зачем ей новый металл, насыпь Аши и так была больше, чем у всех остальных девчонок в их компании, а кольца усеивали хвост сверху до низу. Она уже хотела подойти к приятельницам и похвалиться маминой роскошной маской, и тем, что впервые идёт по свежую кровь, когда мама догнала её. — Ра, — сказала она, — с-слушай меня. Не иди никуда, боюс-сь за твою чешую. Я выменяю у охотников маленькую с-самочку для расплода, отдам часть с-своего приданного металла. Я договорюс-сь. С-скажем отцу, что ты добыла. А ты у подруги побудь. Твой брат… Вот тогда Рахель и вспылила. — Я с-способна! — еле сдержавшись чтоб не крикнуть, сказала она. — Я такая же, как ты! О том, что в её фантазиях уже давно росла скверная идея, она сообщать не стала. Рахель вообще была Владычицей Скверных Идей. Порой они приходили в голову каждому дра, но её собственную, как частенько говаривала мама, облюбовали. Однажды, ещё детёнышем, мозаику разобрала — та прикольно отковыривалась, другой раз хумусов выпустила из загона для скота. А потом и вовсе намечтала несуществующее… «Я не спущусь в пещеры диких хумусов, наоборот пойду наверх, маска-то у меня!» — подумала Рахель и сердце дёрнулось в груди. — Бойс-ся пращи! — успела ещё сказать мама. — Их камни — ерунда, но пращи — бойс-ся! Гордая Ра не стала отвечать. Она ещё не знала, что видит маму последний раз в жизни. Провожаемая взглядами и одобрительным ворчанием соплеменников, она ушла тем выходом, которым всегда ходили охотники, и чтобы мама снова не догнала её, пустилась бегом. Бежала без устали, пока не затих шум общины за хвостом, остановилась только перед ущельем, в которое два биения назад провалился хромой Иосс, да там и остался — поднять его уже не смогли. Здесь почти не было светящейся слизи, редкие её проплешины на камнях едва освещали путь. Ра высунула чуткий язык и, ощупывая воздух, стала двигаться по запахам и движению воздуха, благо, выросла в горе и знала каждый лаз и переход. Знала, где перепрыгнуть глубокое урочище, где склониться и на брюхе проползти под нависающей скалой, такой острой, что чешую сдирало будто с рыбы, а чешуя у Ра была ух, какой крепкой. Она знала, где крошится порода, а где желательно когтями вцепиться в выемку, чтоб подтянуться и не сорваться с гладкой плиты, и двигалась быстро, полная решимости, которую смертельно боялась растерять. Сырые камни порой скользили или осыпались в темноту нижнего мира, но это была не беда. Беда была в другом: Рахель стремилась до Края Горы, в запретное место, куда ни единый дра не заходил. И двигало ею отнюдь не любопытство или глупость, хотя и это тоже, что металл таить — по звону слышен. Был в её жизни кроме подруг да родителей дра-искуситель, дра-говорун, дра-наставник — тот самый скотский лекарь Абрра. Совсем невоинственный старик, который на ристалище и посмотреть не приходил, а слыл чудаком. Он пользовал домашних хумусов: принимал роды у самок, вскрывал нарывы на их мягких волосатых телах, драл больные зубы детёнышам да лапы сломанные плесенью уматывал. Хумусы мало жили, вечно болели и нуждались в постоянном уходе. В общем, странный старый Абрра честно ел общинное мясо, рыбу, слизней и грибы. В его пещере юной Рахель очень нравилось — уж слишком необычным казалось устройство. Насыпь металла скотский лекарь собрал совсем маленькую, как он спал почти на камне? Его жена давно умерла, детей не высидели. Зато весь свод покрытым плесенью держал, светло там было как в центральной полости. Также лекарь имел много, очень много глиняных и каменных табличек, усыпанных завитушками и черточками наподобие грибных узоров. — Это знаки, — пояснял старик. — Грамота. — А про что они говорят? — допытывалась Рахель. — Про многое, — у старого Абрры даже грива поднималась. — Как с-скотину лечить. Что было. Что будет. Когда-то каждый дра ведал знаки, а теперь они дос-ступны лишь Держателям Гейзера, отупел народ, одичал, с-сами с-стали как безъязыкий с-скот… Он вздыхал и показывал Рахель закорючки на камне и глине, раз за разом повторяя их значение. Со временем она даже стала узнавать некоторые. Старик знал всё на свете: почему плесень светится, отчего на одних камнях грибы растут, а на других их нету, даже где берётся рыба в подземных озёрах. — Гора — это мир, — спорила Рахель. — Папа говорит, она бес-скрайняя. — Нет, глупая, — Абрра снова сердито встопорщил гриву и высунул язык, словно хотел распробовать её глупость. — Гора — это просто гора. Таких на поверхности много. Тысячи биений С-сердца Мира назад, во времена Горящих Камней, дра укрылись в ней и выжили. А мир наверху огромен, хоть и мёртв. С-сверху — бес-скрайняя с-степь. Над нею — небо. — Что такое небо? Быть может нёбо? — Рахель широко открывала рот, высовывала чуткий язык и закидывала голову. — Нет, девочка, это много, много воздуха, так много, что он имеет цвет: голубой, как эта плесень, и такой же яркий. Там ходит с-светило, оно называется с-солнце, оно золотое, и блестит ярче с-самой шлифованной ритуальной мас-ски. «Врёт, как пить дать врёт!» — думала Рахель, зачарованно шевеля ушами. Голубое небо ей даже снилось, и эти сны были прекрасны. А степь она представить не могла. Как это, когда не видно стен? И даже языком не прощупать? — Почему же мы туда не идём, в этот огромный мир? — Ты сама знаешь — там небытие, — старик хмыкнул. — С-степь наполнилась ядом, в ней погибло вс-сё живое, и ушла с-с поверхности вода под землю, а воздух с-стал отравой, в табличках с-сказано, туда нельзя идти без ритуальной мас-ски. Потому, хоть Край Горы и с-существует, за него дороги нет. Многие биения подряд Ра являлась к лекарю, разбирала знаки да ковыряла его, заставляя повторять на собственный лад старые легенды про то, что когда-то скот и дра вместе жили наверху, торговали и менялись имуществом, но вдруг стали воевать, и как, после столетней войны, не в силах победить, с-скот отравил небо и землю на тысячи лет, и лишь тогда стал пищей. — Наши предки тоже были хороши, — уверял Абрра. — Они владели могучими ядами, которыми травили с-скот. С-смотри с-сюда. Запомни этот знак. Он говорит о том, что впереди отрава. Рахель смотрела во все глаза на жёлтый круг с тремя черными треугольниками, и тихо клекотала, наслаждаясь тайным знанием. — Впрочем, я кое-что предполагаю, — добавил старик. — Что же? — Есть мнение, что Держатели прос-сто не говорят народу правду о том, что нас-стала пора выйти из Горы. Что воздух и с-степь давно очис-стились. Им выгодно обманывать народ, держать в подчинении, пос-слушными… Пс-с! Мерзавцы… Ей нравился бунт в словах старика. Рахель никому не говорила о святотатственных его речах и новых своих навыках — ещё пускать перестанут. Мама думала, что Рахель учится лечить скотину — это было хорошо, приносило пользу общине и роду. Но она мечтала не лекарем стать, а увидеть голубое запретное небо. Чтобы обосновать святотатственные желания, она придумала, что там, наверху, мог заново развестись дикий скот, и тогда она принесет домой самку самой свежей крови, гораздо лучшую самку, чем глубинно-пещерная. И если непременным условием выхода наружу была ритуальная маска, то вот же она, закрывает морду: материнская, золотая, блестящая. ---------- Глава 2 Магия древних Глава 2 Магия древних Рахель поднималась так долго, что уже разуверилась в существовании Края. Слушала далёкое биение Сердца мира, и по нему старалась определить, время отдыхать или двигаться. Устав, она прилегла на каменном уступе, таком узком, что хвост свисал. Нарядная маска матери царапалась о камни, и Ра сдвинула её на затылок и лоб, давая отдых носу. Как и всякая дра, она могла подолгу не есть и не пить, но вдруг услышала, что в щели пищит и шевелится. Рахель прислушалась, затем попыталась достать. Она поковыряла в щели пальцем с длинным изогнутым когтем и обнаружила тёплое и живое, нащупала и раздавила крохотных зверьков с длинным хвостиком, по одному их выцарапала и слизнула. Мелочь, не укусишь, так, даже перекусом не назвать, но приятно. Это было настоящее мясо, с шерстью и костями. И это значило две вещи: она совсем близка к поверхности — раз; поверхность обитаема — два. Отложив отдых на потом, Рахель снова полезла вверх, цепляясь за камни и куски древнего метала, торчащие из них и… упёрлась в завал, дальше ходу не было. Потыкавшись без толку в огромную глыбу, которую и всемером не поднять, она вернулась на уступ, где ранее нашлись вкусные теплокровные зверьки. «Как-то они пришли оттуда, сверху, — думала Ракель, — значит должен быть проход». Она высунула язык и стала слушать воздух, улавливая малейшие его движения, выискивая самые крохотные вибрации, и вскоре ощутила легчайшее дуновение снизу. Цепляясь когтями и балансируя хвостом, она спустилась на высоту своего роста и нашла дыру между камнями. Как раз достаточную, чтоб пролезть самой широкой частью тела — плечами. Пожалуй, крупный воин или кузнец-металлург не смог бы повторить её пути. Извиваясь всем телом, как огромная змея, Рахель ползла по узкому каменному лазу, стараясь не думать, что будет, если она уткнётся в ещё один завал, как выползет обратно, в Гору, но вместо этого камень стал крошиться от движений её лап и плеч, превращаясь в песок и хрупкую крошку. Впереди дуло все сильнее, там был свежий воздух, как в самой широкой пещере, воздух манил её, и она стремилась на его зов. И в самом деле, вскоре голова вывалилась в огромную каменную полость, а вслед за ней и вся Рахель. Некоторое время она тяжело дышала, показывая язык стенам и пространству вокруг, по колебаниям воздуха ощущая то, чего не могла пока разглядеть. Она оказалась в огромной пещере самой странной формы, квадратной, как табличка скотского лекаря. Рукотворной. «Это же надо, какими могучими были наши предки, — с гордостью подумала Рахель. — Какими сильными, раз смогли создать такую пещеру из камня и металла!» Она принялась ощупывать стены, поражаясь великолепию, которое ей открылось. «Сколько ритуальных масок можно выплавить, — думала она, — сколько щитов!» Пусть в запретном месте, но Рахель нашла несметное богатство, металл был не такой красивый и жёлтый, как любили дра, но всё равно полезный и ценный, здесь найдётся, что оторвать и утащить домой. Не хума на расплод, однако неплохо. С восторгом и благоговением перед духами предков она шла вдоль гладкой стены, пока не упёрлась во… второе Сердце мира? В священный камень с круглой штукой по центру. Рахель перепуганно отдёрнула руку и замерла, страшась гнева Горы и Праматери, но ничего не случилось. Она высунула язык и как следует продышалась, чтобы сориентироваться. Священный камень был таким же, как и тот, которому молились на Праздник Спасения в пещере рода. Только маленький, чуть крупнее самой Рахель. И тусклый. Мёртвое сердце брошенного давным-давно места. Круглая штука потухла и больше не горела красным, заточённый внутри ручной вулкан погас. От Держателя Гейзера к Держателю передавалось знание о Бьющемся сердце — священном камне, дающем жизнь, держащем Гору, и той эпохе свершений и побед, которая начнётся, едва вернётся магия древних. Как и предмет поклонения общины, маленький камень походил на граненое яйцо, только казался неживым, увы. Рахель забегала перед ним, непочтительно ощупывая и даже царапая когтями, что тоже было святотатством, впрочем, безразлично — за последнее время она нарушила столько запретов, что одним больше, одним меньше, подумаешь. В отчаянии Рахель ткнулась в камень чешуйчатым лбом с напяленной сверху ритуальной маской матери, да так сильно, что гулкое эхо разнеслось пустой пещерой. И чудо свершилось: божественная магия предков на секунду вернулась! Камень вдруг ожил, нутро его порозовело от короткой вспышки, он заскользил, как скалобитный инструмент в пазах, провернулся вокруг своей оси и обнажил дыру. Распялил зияющую рану выхода. От неожиданности Рахель вывалилась наружу и только тогда увидела на камне знак с таблички старого Абрры, прежде невидимый в темноте и, как бы, не существующий. Жёлтый круг с тремя черными треугольниками был полустёртым от старости и означал, что за камнем любого святотатца ждёт верная смерть. Увидела бы Рахель его раньше — поспешила бы вернуться в общину, проползла шустрой змейкой всю обратную дорогу и навсегда забыла дурацкие мечты о бескрайнем небе. Но поздно — она уже задыхалась от свежего воздуха, несущего сотни запахов, от ветра, дующего в лицо, и пространства гигантского, как десять, нет, двадцать Каменных миров — священное число. А больше Рахель считать и не умела, ибо двадцать — число её пальцев на четырёх конечностях, двадцать отростков составляло её короткую женскую гриву, двадцать биений сердца Вселенной вынашивала Великая Змея-Праматерь яйцо с первым дра, двадцать раз по двадцать биений грела его Своим горячим чешуйчатым брюхом. Всё, сколько видел глаз, покрывал необычный, густой и тонкий лишайник, седой, как грива старика Абрры, он переливался под ветром, и волнами жидкого металла блестел в слабом свете, сочащемся откуда-то сверху, словно там, в необозримой темноте высокой пещеры, скопилось много яркой слизи. И этого тусклого света было достаточно. Рахель обалдела настолько, что просто пошла вперёд, в это огромное пространство, к счастью, не забыв опустить ритуальную маску, хвала Праматери, что ей дали эту маску, иначе Рахель уже была бы мёртвой. Длинный лишайник колыхался под её ногами, обвивал их и ласкал. Идти по нему было мягко, она впервые шла так мягко. Нет, не лишайник, она вспомнила нужное слово старика Абрры — ТРАВА. Нужная табличка гласила: по газону не ходить, но как было не ходить, если здесь везде был газон, сиречь — трава? С КОРНЯМИ. И она росла в ЗЕМЛЕ. Травой и корнями раньше питался наземный скот, уж это старый лекарь точно знал. Дра и сами выращивали растения на корм скоту и себе. А раз здесь столько травы, то и скот найдётся! Сперва она не чувствовала холод, да и не знала, что он бывает на свете, просто удивлялась свежести нового мира. Всю свою жизнь Рахель прожила в тёплой горе, нагреваемой Сердцем Мира, как её родители, и их родители, и родители родителей. Она не поняла, почему стала сонной прямо на ходу. Отчего вдруг захотелось прилечь и задремать, как на груде металла в пещере рода. Просто лёгкие движения в мягкой высокой траве вдруг стали сложными, а потом она легла навзничь и свернулась клубком. Её твёрдая как панцирь кожа, чешуя и жёсткая жировая прослойка не держали тепло, и до самого утра Рахель пребывала в холодной дрёме, которую сразу возненавидела. Она не спала и не бодрствовала, не жила и не грезила, даже не мыслила толком, а была максимально уязвима для любой опасности. Остывшая кровь народа дра вяло текла в её жилах, согревая только внутренние органы и замедлившееся четырехкамерное сердце. «Это яд, — медленно думала она. — Ритуальная маска не спасла. Если я умру прямо сейчас, то провалю иници…» Проснулась она от шума подобного камнепаду и дрожи мягкой земли. Что-то грохнуло рядом, да так, что Рахель подпрыгнула и тут же проснулась. Она не умерла, просто уснула от ХОЛОДА, но затем вышло СОЛНЦЕ и нагрело землю, траву и Рахель. И этот новый мир был ярким, очень ярким! Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к такому обилию зелёного цвета и света! О чудо! Теперь трава была такой же, как её чешуя, если не считать ярких полос на груди и плечах! Но это были не все открытия. Пока она спала, священный камень закрыл вход в гору. А у самого её хвоста возвышался удивительный объект, которого в темноте, Рахель готова была Праматерью поклясться — не бы-ло! Она бросилась прочь от гигантской округлой колонны, покрытой наростами и невесть откуда взявшейся. Сверху тонко и мелодично звенело, словно тысяча струн одновременно звучали в хаотичном подобии музыки. Ра прижалась к горе, пытаясь нащупать священный камень, авось тот повернётся и можно будет спрятаться внутри, а там и уползти к общине через дырку, да, инициация провалена, но к такому ужасу жизнь не готовила Рахель! Стёсывая когти, она царапала и скребла горную стену, но священный камень всё не открывался и она втиснулась между обваленными глыбами как ящерка, там затихла, а глаза сами по себе таращились на то, чего Рахель не могла никак постигнуть. Столб, колонна искривилась на бок, затем поднялась в небо и исчезла, чтобы тут же обрушиться на газон в другом месте, а затем и сразу в двух местах! Над колоннами виднелось нечто длинное, широкое и тёмное, с круговыми узорами. Узоры напомнили Ра нижний панцирь Принца, её дорогого питомца, черепахи, родящейся из яйца подобно дра. Их осталось совсем мало, община берегла своих черепашек, и панцирь каждой умершей сохранялся. Питомец по кличке Принц недавно сдох. Но черепахи такого размера, одна нога которой была сравнима с отчим домом-пещерой, Рахель и представить себе не могла! «Это из-за яда в воздухе она такой огромной выросла, — подумала Рахель, сотрясаясь вместе с землёй и горой от поступи чудовищной твари, которая со звоном почему-то всё тянулась мимо неё, направляясь в одной ей видимые дали. — Черепахи изменились, подобно тому, как выродился скот!» Она представила, какого размера в этом ядовитом мире мог вымахать хумус и ощутила благоговейный ужас. Надо добывать самого мелкого детёныша хумо, даже среднего в гору будет не протолкнуть. Жрёт он, наверное, много, но и размножится таким же крупным приплодом… Постепенно громовая поступь стихала, как и звон. Земля под Рахель все ещё дрожала каждый раз, когда нога обрушивалась на газон, оставляя в траве широкие и круглые вмятины, мелкие камешки сыпались сверху на её чешую, однако гигант отдалился от горы настолько, что стал обозримым целиком, и у Рахель отвисла челюсть, а язык сам по себе вывалился и затрепетал, ощупывая воздух. Сверху весь панцирь покрывали гигантские наросты, подобные сталактитам. И были эти сталактиты неприродного происхождения — слишком ровные, слишком симметрично они стояли, слишком одинаковые. Между ними росли растения, трава, и даже небольшие деревья, как у них в Горе!!! Их скопище окружала прозрачная слюдяная стена, Рахель вспомнила острый осколок, отшлифованный водой и множеством ладоней, и слово с таблички — СТЕКЛО. В каждом сталактите были дырочки, закрытые тем же стеклом. Это походило на муравейник, и даже больше! Кажется, это был настоящий город, как у них в общине, только не внутренний, а внешний, если такие бывают. Значит, они не одиноки, а наверху остались другие дра? Вот это счастье! Вот это радость! Иные общины давным давно вышли наружу, и живут под этим бескрайним небом, впрочем, совершенно не голубым, а серым. — Магия древних! — воскликнула Рахель. Ветер дунул с той стороны, куда удалялась степная черепаха, переставляющая гигантские лапы с неутомимостью и тупым усердием скалобитного механизма, он принёс запахи, но не те, которых Рахель ожидала. Там не пахло серой и плавленным металлом, как дома, не пахло рингом с его потом, слюной и кровью, зато безошибочно и густо пахло хумусом. Этот запах был не таким насыщенным, как в общинном загоне, словно они меньше гадили, однако узнаваемым. — С-слава Змее-Праматери, у них есть с-скот! — воскликнула Рахель. А раз они держат скот, она сможет выменять самочку! У неё есть металлические кольца на хвосте, Рахель не из бедной семьи, в крайнем случае отдаст ритуальную маску матери, которую по важным дням носила ещё бабка. Это папина маска была новой, недавно отлитой, а что с прежней случилось — он никогда не рассказывал. Впрочем, ма не обидится, наверное, уже переживает за свою чешуйку. Так вот, Рахель догонит черепаху, попадёт в этот странный наружный город, представится главе их рода со всем почтением, если надо — на ринге выступит против ихних дочек, будет достойной дра, лица Горы не уронит. И объяснит, что в общине выродился скот, ей сразу дадут хуму в обмен на кольца. Она вскочила и пустилась бегом вслед за чудовищным гигантом, прирученным магией древних дра. ---------- Глава 3 Первый встречный Глава 3 Первый встречный Слава Змее-Праматери, умудряющей и направляющей когти! Рахель не полезла в город сразу, а долгое время преследовала, прицениваясь издали, каким образом лучше вскарабкаться на спину степной черепахи, за лапу уцепиться, или за хвост. О том, что её заметят далеко внизу, в траве, и речи не было — она забегала с боков, прыгала и шипела — всё без толку, даже вартовой не показался. Может, город умер? Вдруг они без ритуальных масок вышли в степь и все погибли от яда? Но мелкие прыгучие зверьки не погибли, они шныряли по газону вокруг Рахель и быстро прятались в норах. И она то шла следом за черепахой, то бежала; отставала, отвлекаясь поглазеть вдаль, туда, где газон слипался с небом, и вновь догоняла чудище с манящим наружным городом на спине, всё далее уходя от Горы. Когда золотое солнце нагревало землю и слюдяной прозрачный воздух, оно делало ритуальную маску горячей, кровь — стремительной, а саму Рахель — очень быстрой. Чем теплее — тем лучше, а уж под солнцем было превосходно горячо, как у гейзера, только сухо, и она наслаждалась каждым движением. К темноте гора скрылась из виду, светило село и Рахель испугалась, что больше никогда не увидит его. Какое-то время она по-прежнему бежала за черепахой, но вскоре воздух остыл и опустился холод, тогда кошмар предыдущей ночи повторился — оцепенение в высокой траве, полусон, полуявь, безмысленное вялое состояние. Пс-с, какая гадость! Ночь Рахель пролежала камнем, но стоило снова взойти золотому солнцу, нагреть газон и воздух, как она ожила и нагнала ползучий город по его огромным следам. «Колдовство какое-то», — сердито думала она о холодном сне, торопясь по примятой огромными лапами траве. Радовало только то, что можно было безошибочно увидеть, в какую сторону удалился гигант верхнего мира. Да только проникнуть в город на его спине пока не получалось, тем временем Рахель проголодалась и жаждала. Пришлось охотиться. К счастью, в траве водились змейки и, да простит Праматерь, их она легко ловила и глотала целиком. Одна оказалась горькой, от неё на весь день распухла десна, но Рахель запомнила её пёстрый окрас и больше таких не брала. Затем озаботилась ушастыми прыгучими травяными мышами, теплокровными! Достаточно было замереть в траве, чтоб зверьки перестали её замечать, а уж тогда Рахель рукою хвать! И под маску. Были они сладкими, как горные мыши, впрочем, суховатыми. Маска мешала и Рахель не удержалась — сдвинула её на затылок. Ничего не случилось, от святотатства никто не умер, от яда тоже. Она ощупала воздух языком, нашла некую влагу, подобралась к ее источнику и, новое чудо! Обнаружила в переплетении стеблей расколотую пополам головную кость хумо — такие же украшали её пещеру, только целые, полированные заботливыми руками, красивые. А тут кости просто лежали и крошились — дикая скотина подохла, да так и сгнила, остался сам скелет. В одной половине головной кости скопилась роса, Рахель с наслаждением выпила её, словно чашу. Змея-Праматерь была снисходительна к блудной дра — под костями в земле копошились белые кольчатые личинки — прекрасное дополнение к мышам. Прав был старый скотский лекарь: наверху можно жить, мир исцелился, и Рахель будет той, кто принесёт народу эту весть. Увлечённая погоней за черепахой и собирательством еды, сперва она и не поняла, на что почти наткнулась, точнее,на кого . Не видела, откуда взялся этот дра, может черепаха его собой закрывала? Из газона вдруг выросла статуя, покрытая ритуальной хламидой, как у Держателя Гейзера. Но вот статуя шевельнулась. Из капюшона выглянуло лицо без ритуальной маски — чешуйчатый серый нос и подбородок с жидкими иглами. Детёныш дра! Жидкогривый подросток, по плечо Рахель. Откуда он тут взялся? Быть может, выпал из города? Или его к ней… Послали, чтобы встретить⁈ Не слишком уважительно, да ладно… Рахель остановилась как вкопанная, поспешно опустила ритуальную маску и прижала руку к своей груди, где от бега быстро билось сердце. — Приветс-ствую тебя, о незнакомец! — сказала она, поклонившись ему, как взрослому. — Процветания твоему роду, жирного с-скота и плодовитой грибницы. — Вот это номер! — воскликнул юный дра, и Рахель сразу поняла, что степняк отнюдь не молод. Он откинул капюшон и обнажил гриву на затылке, маленькую, но по-взрослому ярко-рыжую. Первый встречный был старше, чем она сама, просто мелкий. Карлик, размером с хумо. И очень смешно говорил, из трёх слов Рахель поняла два, да и те походили на скотский лай. Но по движениям ощущала его удивление и возбуждение. Тем временем, черепаха удалялась. — Вот это треш-пакет, сука-мать! — продолжил меж тем карлик. — Какая ты большая, прямо здоровенная! А базаришь смешно, как по книжке! — карлик запрыгал, шипя от восторга, высунул язык и с опаской приблизился. — Ты откуда и куда такая идёшь без термухи⁈ За спиной его висел мешок из шкуры какого-то зверя, очевидно, с пожитками. Под мешком болтался струнный музыкальный инструмент. Он ругался — без должного почтения вспоминал Змею-Праматерь! Папа за такие слова соскреб бы чешую с загривка Ра. Как должны не уважать Рахель в том городе, раз послали ей на встречу такого грубияна и кривляку? Как ему вообще только доверили плащ Держателя? — Но это что, что это⁈ — повизгивая и постанывая, произнёс незнакомец. — Клянусь Бескрайней Степью, впервые в жизни вижу золотой респиратор! ---------- Глава 4 Просвещения путь Глава 4 Просвещения путь Черепаха удалялась. — Ты оттуда? — спросила Ра, указывая вслед гигантскому монстру пальцем. Карлик проследил за её движением, глянул на уползающий все дальше город и снова воззрился на Рахель. — Нет, ты что! — он рассмеялся. — Кто меня пустит на Станцию? Разве как урода подберут, на стерилизацию или на органы. Раньше они этим и занимались — набредут на гнездо, газом усыпят и стерилизуют самок, чтоб не размножались. Потом бросили, всё равно без толку. Великая Степь щедро родит уродов, но щедро и уничтожает. Этот карлик бредил. Он говорил непонятные вещи, да таким языком, что Рахель и половины разобрать не могла, на смеси горной речи и скотского лая. — Живут сами по себе, Договор не нарушают, приторговывают с кочевниками по малости, с шахтами и развитыми копями — побольше, но сами по себе. Я станцию услышал и посмотреть вылез. Их же мало осталось. Это, может, последняя в Степи, или предпоследняя. — Кто⁈ — раздражённо переспросила Рахель, её короткая женская грива гневно встопорщилась. — Что⁈ Змея-Праматерь, тебя что, крас-сная жаба в дес-сну ужалила? Я не понимаю твоей речи! Ты лаешь, будто с-скот! Карлик отскочил опасливо, но убежать был не в силах, Рахель его чрезвычайно интересовала, причём больше, чем прошествовавшая только что гигантская черепаха. — Ну-ну! — забормотал он успокаивающе, вытянув небольшие ладошки и оглядывая возвышающуюся над ним плечистую и крепкую Рахель. — Не кипятись, сестрёнка-репти, может, ты из кочевников, отбилась от табора? Но те песчаные в крапинку да помельче, прабабка моя кочевницей была, нет, ты не кочевница… Ты… Из банды Горына! То-о-очно, как я сразу не догадался! Он радостно запрыгал и принялся вытаптывать траву, заискивающе виляя хвостом без единого кольца. Значит, его род был беден. Рахель свысока и отчасти презрительно глядела на ужимки карлика. Он вёл себя непочтительно, как детёныш или дурачок, которого отвергла мать. Тех община сбрасывала в Гейзер юными. — Так я вас обожаю: разбойнички, это так романтично! А про Горына песню написал! — камнепадом тарахтел карлик. — Хочешь спою? Он с готовностью выхватил инструмент из-за спины, но не запел. Рахель уже не знала, что и думать. Она решительно хотела объясниться. — Я не знаю Горына. Я пришла за с-самкой хумо, — терпеливо, как могла, пояснила она. — Ибо выродился с-скот. У тех дра, на с-станции, есть с-скот, я с-слышала дух. Её чуткие ноздри раздулись, когда она понюхала впалый след черепахи, ветер всё ещё доносил тонкие запахи хумо. Карлик вытаращился. — Они дадут мне с-самку? — продолжила Рахель. — Если нет, с-скажи, где у вас-с торжище. Имею металл на обмен. Она махнула хвостом, показывая кольца. Её собеседник замер, пасть приоткрылась, обнажая кривенькие слабые зубы, а чешуя прижалась так тесно к коже, что сменила цвет. Это была окраска страха, он испугался, словно нашкодивший ребёнок, пойманный за грязной игрой. Рахель даже оглянулась, нет ли какой опасности, но боялся он, кажется, её. Карлик отступил ещё на несколько шагов и оглянулся по сторонам, словно тоже искал, нет ли кого в округе кроме них двоих, не прячется ли в высокой траве соглядатай, убедился, что никто больше не слышал их беседы и тихо зашипел: — Ты что⁈ Какой скот⁈ За такие слова хвост потеряешь! Беспредельщица, хумоедка! Ты хочешь, чтоб тебя казнили, и меня за компанию? Так, я тебя не знаю, отойди от меня, женщина, иди куда душа желает, а я себе пош-шёл на копи… Рахель была не женщиной, а девушкой, пока не прошедшей инициации во взрослые дра. Яйца не клала, перед Сердцем Мира с парнем не стояла, даже на примете никого по сердцу не было. Она и кольца носила густо, как все её подруги. А прочего и не поняла. Карлик и в самом деле на несколько локтей удалился от пораженной до глубины души Рахель, пытающейся догадаться, что она сделала и сказала не так, ведь была и вежливой, и почтительной, как учили дома. Но уйти карлик так и не смог, вскоре остановился и снова осторожно приблизился. Водились в Горе камни, полные металла, их тянуло слипнутся друг с другом, потом не разорвешь. Металлурги выплавляли из них магниты. Вот и карлика магнитило к ней. — Если ты не из банды Горына, то откуда? — жалобно и жадно вопросил он. — Из Горы, — чистосердечно ответила Рахель. Скрывать и стыдиться своего великого племени перед этим жалким дра было не к лицу. — В смысле из горы? — допытывался он. — Из Гор-ры, о Змея-Праматерь! — сердито прикрикнула Рахель, не в силах сдержаться. — Над Сердцем Мира! Там живёт моя община! В его маленьких коричневых глазках постепенно забрезжило понимание, а вслед за ним — ещё большее изумление. — Ты что, из ортодоксов? — спросил он. — Змеевичка, что ли? Секта эта древняя… Он пощелкал пальцами, подбирая понятные слова. — Верующие в э-э-э… Рахель молча на него смотрела. — Сука-мать! — завопил карлик, падая в траву. — Треш-ш-пакет! Я думал, вы все вымерли! Х-х-хе!!! И вот тут-то на грешную голову Рахель он всё и вывалил, да такое, что любоваться небом ей расхотелось. Звали карлика так же глупо, как он и выглядел — Наг. Ну какой ты наг, уродец… Он увлёк её в сторону, к невысоким камням, на которых грелись юркие ящерки, сам уселся и посадил Рахель. Солнце припекало маску, тепло разливалось по телу. — Популярное у меня имя, — пояснил он. — Наших через одного зовут Нагиня или Наг, а матуш-шку покойницу Степь обделила фантазией. Так и пишемся — Наг Среблоухий Ш37. В смысле, из Шахты тридцать семь. — Ты грамотный⁈ Таблички пишешь⁈ — А как иначе⁈ Был он вовсе не Держателем-жрецом, а музыкантом, играл на торжищах и пирах за еду, напиток, за кусочек металла. Оказалось, что здесь, наверху, яд убил не всех. Многие спаслись, и дра, и хумусы, но так теперь они себя не звали. Дра нынче именовались словом репти, скотину они больше не держали, а считались хумусы теперь полноценной разумной расой и звались людьми. Рахель знала, что они довольно сообразительные, но в организованный разум хумо не верила и десять раз переспросила. — Разумные? — Разумные!!! — уверял её Наг с неподдельным восторгом. — И разговаривают? — сомневалась Рахель. У них в общине хумусы просто лаяли. — Не все, конечно, одичалых достаточно, да мутантов — те немые, но многие — как мы с тобой! У них бывают крутые научники, даже инженеры, не в каждой шахте, но всё равно… — Не может такого быть, чтоб как мы, — трясла головой Рахель. — Научники хумус-сы на черепахе? Первый встречный задумался, подбирая подходящее слово, как он пояснил — из древних слов, знакомых лишь по школьному курсу, и то учился плохо. Оказалось, пока великое племя дра берегло устои глубоко внизу, у Сердца мира, верхние дра измельчали, были все как этот карлик, даже язык изменился, Наг называл балачку, на коей изъяснялся, «монояз». — Это как жрецы, как держатели гейзера! — нашелся он. Рахель ушам своим не верила. — Хумо владеют древней магией дра? — пыталась понять она, сидя рядом с Нагом в тёплой траве газона, который вовсе газоном и не был, но Великой Степью, покрывающей верхний мир целиком, кроме обитаемых подземных копей и шахт. Впрочем, и те были частью Степи, хоть и жили каждая — по своим законам. — У них была своя наука. Ну, магия древних. Многое утеряли и люди, и репти, очень многое. Это ж сотни лет с ядерной зимы прошли, сука-мать. Рахель уже не тревожили его святотатственные ругательства. — С-сотни чего? — Лет, чудачка! Больших биений Сердца Мира, так у вас говорят. Здесь время считается по солнцу. Встало-село триста шестьдесят шесть раз — год прошёл. — Пс-с-с… За убийство хумуса теперь полагалась смерть. За убийство репти, к счастью, тоже. Старейшины обеих рас заключили Договор, согласно которому и репти, и хумусы признавались равными. В поселениях в основном жили те и эти семьи, преобладали то люди, то репти, но были и чистые поселения — те же людские изучальники, или кочевники-репти, в принципе, изучальники тоже кочевники, х-х-хе! Дра не ели хумусов, на мясо разводили тлю, куриц и коз, а люди не убивали дра ради защитных плащей из чешуйчатых шкур. Ужасное, несправедливое уравнение! Даже скотом называть скотину теперь безнаказанно запрещалось, это было оскорбление. В общем, верхний мир погряз в грехе и беззаконии, правильно сюда дорогу забыли. — Как мы их простили? — не понимала Рахель. — Ведь они отравили землю! — А люди говорят, это репти отравили человечество, выпустили мутаген, — пожал плечами тот. — Отчего почти всяк из них мутант. Сейчас уже никто и не знает, как на самом деле всё произошло. — Что такое мутаген? — устало спросила Рахель. — Яд такой, от которого, — карлик понизил голос до едва уловимого шёпота, — выродился скот… Рахель не верила: в Горе хумусы тоже выродились, но сами по себе, без всяких ядов. Пару-тройку поколений не поменяешь самца или самку — всё, пойдут больные. Уж насколько их берёг скотский лекарь Абрра, всё равно испортился скот. А вот дикие, в глубинных пещерах, были здоровёхоньки, хоть и злы. Звери зверями. В свою очередь, Нага живо интересовала жизнь в Горе. Он всё расспрашивал, как и что устроено внутри, и чесал свою жидкую игольчатую бородку. Его «плащ Держателя» оказался той самой пресловутой «термухой», без которой измельчалые потомки дра в этом мире не ходили. По словам Нага, ей повезло не встретить в ночи насекомое-хищника или голодных мутантов, эта самая термуха помогала в ночном холоде держать дневное тепло тела и сохранять активность. — Магия древних! — Х-х-хе! Наука. — Походу у вас остались древние технологии репти, — сказал он, наконец. — Рабочая система искусственного жизнеобеспечения. Говоришь, в Горе тепло всегда? Рахель кивнула. — Вода есть, рыба в подземном озере? Рахель кивнула. — Грибы, мокрицы, слизни, черепахи и трава для их кормления? — Газон, — вздохнула Рахель. — Детёнышей ругают, если они топчут газон. Он для кормления с-скота и черепах… Корнеплоды растим. — А вот этого, — он ткнул пальцем в верхнее хвостовое кольцо, самое большое, подарок папы на последний День Спасения. — Тоже достаточно? — Металла много, — Рахель с гордостью улыбнулась, чуть высунув язык. — Мы на нём с-спим, нас-сыпь делаем. Его нагреешь, так прекрас-сно, мягко. — Но почему металл, а не мох, или… — он снова понизил голос, говоря о запретном. — Шкуры хумо? — Так принято. Карликовый Наг рассмеялся: х-х-хе! Выговор даже знакомых слов отличался от привычного, был грубым по сравнению с изящной речью самой Рахель, но она уже привыкла. — Золото экранирует радиацию, — непонятно пояснил он. — Ядовитые лучи. Когда-то наши предки и в самом деле его использовали с этой целью, но это дорого, осталось оно в ограниченных количествах, сейчас куда как проще! — Металл больше не ходит? — испуганно спросила Рахель, но сразу вспомнила: какая разница, если хуму купить или выменять всё равно не получится. Вот тебе и выбралась наверх. Увидела небо. Даже насмотрелась. Только греха и святотатства набралась. И как такое рассказать родителям да общине? — Ещё как ходит! — утешил Наг. — Слыш-шь, сестрёнка, не грусти ты! Походи, посмотри, в Жемчужные копи загляни, они тут рядом, глядиш-шь, понравится наверху! Слыш-шь, а ведь я неправильно тебя встретил! Вот болван, высидиш-ш дебильный, ш-щас… Он вскочил на ноги и снова схватил свой инструмент. — Льются воды, льются мёды, стрелы мчатся прямо в цель! — пританцовывая и виляя хвостом, запел он довольно высоким голосом. — К нам приш-шла с Великой Степи наша милая Рахель! До сих пор она слышала только гимны Змее-Праматери и смутилась, что ей поют, словно богине. Едва затих струнный звон, карлик достал из своей заплечной сумки сосуд, отвинтил крышечку и протянул. — В знак того, что верхний мир принимает тебя, Рахель, пей до дна! Рахель понюхала — пахло довольно резко, но, тем не менее, приятно и узнаваемо — гнилыми корнеплодами. Она отхлебнула и поразилась сладости и остроте напитка. Особенно остроте во рту, словно Рахель внезапно сделалась кузнецом-металлургом и плавила металл, затем ей стало ужасно весело, как в драке, и жарко, как в малом гейзере. — Пей до дна! Пей до дна! — подбадривал маленький музыкант, и Рахель выпила жидкость целиком. Опустошила его сосуд. Бескрайняя степь вдруг стала удобной и маленькой, словно домашняя пещера, сжалась до вымятого в густой траве уютного гнезда, в котором Рахель проснулась, едва взошло солнце. Она не сразу поняла, где находится, и в первые мгновения растерялась, ведь только что ей снился малый гейзер, полный соплеменников в праздничный день — старики беседовали, грея свои кости, детёныши плескались в горячей воде, супруги перебирали друг на друге чешую — битком набито. И вдруг всё в одно мгновение исчезло, обернувшись сном. Она была одна, в чужом, сухом и холодном краю. Рахель оглядела утреннюю степь, уходящую в рассветное розовое небо вдали, серебристую от росы, клонящуюся по ветру траву, в которой уже прыгали ушастые мыши, и догадалась, что снова впадала в холодный сон. А что предшествовало оному — оставалось загадкой. Рахель хоть убей не помнила, когда село солнце, ласково гревшее её макушку, шею и покрытые жёсткой чешуёй плечи. Музыкального Нага нигде не было видно, лишь слегка примятая трава показывала, в какую сторону он удалился, и та почти выровнялась. Вместе с ним исчезла ритуальная маска матери. Рахель поверить не могла: дра украл священный предмет у другого дра! Какая неслыханная низость, вот до чего дошли степняки, сравнившись и сроднившись со скотом! Она не только провалила инициацию, но и потеряла мамино благословение. Она обернулась — хвост тоже опустел, только верхнее кольцо осталось, одно единственное, должно быть, крепко сидело и воришка не смог его снять. — С-сука-мать! — грязно выругалась Рахель и без сил рухнула назад в траву. ---------- Глава 5 Ведомая Степью Глава 5 Ведомая Степью Ограбленная, униженная, шокированная Рахель не знала, бежать по следу мелкого воришки, отлупить его и забрать семейный металл, или возвращаться к Горе, уже еле видимой за много дней пути, крохотной, как мелкий камушек. Она представила, как придёт в общину без хумы, без маски, отравленная святотатством верхнего мира, и какой позорище грянет для её семьи! Это сразу отпадало. Положим, она догонит воришку в копи, куда он изначально по его словам направлялся и где, вероятно, скрылся, но как Рахель сможет ходить в этом обитаемом месте рядом со скотом, говорить с ним, принимать пищу? Не-ет, металл пропал, да и п-с-с с ним… С другой стороны — проваленная инициация и грядущее, тяжёлое как камень разочарование отца, болезненная опека матери над дочкой-неудачницей пугали её безмерно. Она должна пройти инициацию и пройдёт. Рахель снова пустилась догонять черепаху. «Если верхний мир прогнил насквозь, — думала она, — если каждый дра подобен Нагу, этот мир не для меня, пс-с-с с ним со всем! А раз я презираю этот мир, то и законы его я презираю…» Она пришла за самкой хумо и добудет её общине, ибо выродился скот. А раз на черепахе есть хумусы, нечего и думать о том, где эту самку взять. Взять тех же диких в глубинных пещерах — никто по доброй воле к дра не уходил, они кидались камнями, кололи костями, метали сталактиты, и долго потом бесились, стоило забрать детёныша, но ничего — отъедались, обвыкались, вырастали сытые, и начинали размножаться. Черепаха ушла недалеко: Когда Рахель напилась из лужи и как следует нагрелась, довольно быстро нагнала её у древних руин. Остовы наружных домов походили на истлевшие скелеты — обрушенные, изъеденные ветрами, поросшие хилым кустарником, они виднелись издали. Это был первый погибший город, встреченный ею, и Рахель замерла, низко присев в траве, чтобы рассмотреть его… Она не представляла таких размеров, и видела только начало руин, а конец их терялся в Степи, уже поглотившей всю подошву города. Вершины его осыпались пылью и каменной крошкой, лежавшей повсюду поросшими травой грудами, но даже жалкие остатки строений поражали масштабом и величием. Когда-то эти дома кишели жизнью, каждый из них был размером с черепаху, замершую на окраине. Какая огромная община жила тут в прежние времена! Рахель жалела погибший город и его жителей. А сколько тайн могучих дра носили эти разрушенные стены! Сколько магии древних там, несомненно, осталось, и каковым было ужасное бедствие, постигшее всех его жителей. «И Гора однажды рухнет», — говаривал старый Абрра. Вот и эти следы былой цивилизации напоминали о павшем ее величии и неизбежности разрушения чего угодно под безжалостными ударами времени, войны или сотрясения Сердца мира… Рахель стряхнула наваждение и, прижимаясь животом к земле, стала приближаться. Она должна сделать то, зачем пришла. Тем временем черепаха не простаивала без дела — она копала нору. Неужели хочет зарыться вместе со станцией на спине? Черепахи здорово умели зарываться даже в грубую почву срединного Каменного мира. «Наверное, — размышляла Рахель, — послушная магии наездников, она закопается сама, а станцию оставит сверху, и будет та стоять живым маленьким городом у руин огромного». Но вскоре поняла, что степной гигант искал воду. Едва в котловане, вырытом его могучими лапами, забили выпущенные подземные ручьи, черепаха опустила голову в мутную ещё воду и стала пить — морщинистым горлом ходили глотки, а подземный источник, журча, рвался на поверхность и скапливался в огромной яме. Быть тут озеру! Рахель подобралась совсем близко, невидимая в высокой траве и бесшумная. Чуткий язык беспрерывно скользил между губами, она щупала дуновения ветра, несущего запахи, смотрела и слушала. Она уже обвыклась в бескрайнем просторе и научилась слышать по новому, без эха. На черепахе суетились, перекрикиваясь, хумо. И да, вполне сознательные. Покрытые яркими, совершенно белыми шкурами невиданных Рахелью животных. Шкуры облепляли хумо подобно жреческим хламидам Держателей, кажется, это были их собственные «термухи», как говаривал Наг. — Магия, — пробормотала Рахель. Хумусы ходили к прозрачной слюдяной ограде, что-то с нею делали, тащили и бросали вниз гигантские чёрные кишки, похожие на мертвых длинных змей. Вот один, обмотавшись кишкой, стал спускаться с черепахи. Он присасывался своими лапами к огромной чешуйчатой ноге, и полз как насекомое. Оказавшись на земле, он бросил кишку в вырытую степным гигантом яму, старательно обходя всё ещё разгребающие землю лапы и горы песка, которые из-под них взметались. Он был крохотным по сравнению с чудовищем, но совершенно его не боялся, а занимался своим — погружал кишки в воду. Вскоре сверху загудело нечто магическое и кишки затряслись — хумусы тоже набирали воду. — Какой с-самостоятельный с-скот, — тихо сказала Рахель себе под нос. Теперь, будучи так близко к цели, она передвигалась в траве ползком, осторожно, как сестрица-ящерка, и близко не подходила. Дикие пещерные хумо защищались от дра, самцы бывали особенно злы и сильны, костяным копьем могли пробить чешую в ближнем бою. Иногда охотник и не возвращался, а потом ловили хумуса в его чешуе. А черепашники, учитывая рукотворные дома и термошкуры, владели магическими военными артефактами древних. Например, что это гудит как маленький подземный вулкан, не та ли штуковина на краю панциря? Штуковина воду для хумусов и сосала по чёрным кишкам. Остов одной из башен завис почти над черепахой, вкусные обитатели которой были заняты. По-прежнему ползком, не поднимаясь даже в четверть роста, Рахель обошла черепаший город по кругу, при любом новом звуке или лающем слове хумуса вжимаясь в щели между камнями и обломками, и в два прыжка скрылась за разрушенной стеной. О-о, камни были её стихией, даже такие хрупкие! Цепляясь длинными пальцами за выемки, за торчащие там и сям остатки металла, вгоняя когти в самые мелкие щели и балансируя хвостом, она поползла вверх по стене с той же лёгкостью, с какой карабкалась у себя в Горе. Даже сердце на мгновенье сжалось от тоски по дому, уютному и знакомому до последней песчинки. Ничего, она добудет самку чистой крови, с победой вернётся в пещеру рода, и больше ни хвостом наружу! Всё-таки добра к ней Змея-Праматерь! Башня крошилась, но Рахель была ловка, а магическая штуковина на черепахе слишком шумела, чтобы хумусы могли её услышать. Проползая мимо наблюдательной дыры в стене, Рахель заглянула вовнутрь башни, дёрнулась и чуть не свалилась — прямо на неё таращился хумо! Впрочем, она сразу успокоилась — животное было мёртвым, иссохшим, как палый лист. Оно застряло в густой и толстой паутине, укутавшей его в погребальный саван. Рахель метнула в проём чуткий язык, ощутила запах этих останков и других, более мелких животных, запах сырости и пыльной, всё заткавшей паутины. А на стене у самого верха сидел и хозяин длинных седых волокон, затянувших помещение — волосатый паук размером почти с Рахель. Смотрел на неё всеми своими чёрными круглыми глазками. Жвала слабо поблёскивали в полутьме. «Вкусный, должно быть, — с жадностью подумала Рахель, — нажористый…» Она давно не ела толком, но много двигалась и оголодала. Она нашла бы способ подманить паука, в глубинных пещерах такие тоже водились, питались мокрицами и бывали хороши, кусались почти не больно, правда, не такие огромные, но она бы справилась, пожалуй! Впрочем, не в этот раз. Рахель с жалостью отвернулась и продолжила свой путь, пока не вскарабкалась на самый верх башни, с проваленным и сгнившим, занесённым сором покрытием. Осторожно ступая, перебралась на противоположную сторону. Теперь черепаха была как на ладони. Хумусы суетились у переднего края панциря. Было их как пальцев на двух руках, один более мелкий и медленный — самка. Та колдовала у магической штуковины. А раз есть самка, должны быть и детёныши. Рахель выползла на башенный уступ, ещё немного посмотрела, прикидывая расстояние, нашла глазами ухоженный газон рядом с одним из домов, подобралась для прыжка и с силой оттолкнулась от края стены длинными ногами. ---------- Глава 6 Чудовище Глава 6 Чудовище Виктор услышал стоп-сигнал в самый неудобный момент — как раз разобрал седьмой инкубатор, стабильно понижающий градус, и теперь увлечённо рылся в настройках, пробовал то и это, пока не нашёл тронутую ржавчиной плату. Значит, дело было в ней! Как вдруг прозвучал гудок, и колокольчики сразу затихли. Проклятая техника всё больше сбоила. Ещё бы — сколько можно чинить подручными средствами? Собственного производства до сих пор не было, позорище! А купить те же акки, обновить старьё, можно лишь в Соединённых Шахтах, там, по слухам, всё ещё делали новые. Когда Большая Га туда доберётся? В результате, из двадцати инкубаторов рабочими оставалось шесть. Он лелеял надежду всё-таки настроить седьмой и возился уже два часа, переклеил на яд скорпиона четыре схемы, и тут как раз сигнал подали, а вслед за ним Большая Га встала. Рудиментным шестым пальцем, ведь остальные были заняты скорпионом и микросхемами, он нажал на кнопку коммутатора. — Лида, что там? — спросил в микрофон. — Я тут, — ответила жена, входя в его рабочую комнату, поспешно вытирая руки, чтобы натянуть нитяные рабочие перчатки, и всё в глазах Виктора при виде жены осветилось особым внутренним светом. Они жили вместе со времён первого защищённого проекта, естественным путём рожденные их карапузы уже изучали ремесло родителей — технику пацан, генетику дочка, с хорошим коэффициентом, с допустимыми отклонениями дети, а любил он жену как в юности, верный кавалер с младых лет, дважды отвергнутый, но на третий раз всё-таки избранный в проект. — Как там, что там? — снова спросил он, протягивая лицо для обязательного супружеского поцелуя. Лида прижалась к его губам своими, мягкими и тёплыми, пахнущими мятной пастилкой, которые жена мастерски варила из овсяного помола и своей садовой мяты, безусловно, генмодифицированной, но всё равно приятной и свежей. Отчего-то Виктор вспомнил, как ночью исступлённо целовал эти губы, и другие губы, прячущиеся между её точёными ножками, и колечко ануса, и очаровательный хвостик под ним, или над ним, смотря как Лида лежала, на спинке или животике. Он обожал этот хвостик, размером и толщиной с мизинец, но гладенький и милый, поэтому, не выпуская скорпиона, отложил микросхему и пожмакал жену за задницу. — Будет вода, — серьёзно сказала Лидочка, отводя его руку. — У нас расход большой, надо вдвоём идти, иначе претензии начнутся. Конечно начнутся. Соседи уже наверняка пошли помогать забирать чистую воду в станционные резервуары, а Ректор выставил со склада генератор и насос. Нечасто Большая Га так останавливалась, грех было не воспользоваться. Ведь сколько не перегоняй воду через очистную установку, часть терялась, и растения требовали полива. Те из сотрудников, точнее — односельчан, которые пришли первыми, станут попрекать Виктора за опоздание, но основную схему доклеить нужно было позарез. — Я быстро, — сказал Виктор в спину жене, стал спешить и напортил. Чертыхаясь под нос, он посадил скорпиона в банку и начал зачищать неудачную пайку, когда заработал насос. Гудел натужно, намётанное ухо Виктора по первым звукам подметило, что прибор надо разобрать, очистить от песка и смазать. М-да, кажется, нагоняя не избежать… Затем что-то гупнуло так, что дрогнул пол, будто упало, обрушилось — видно, Большая Га слишком сильно дёрнулась. Бывало, что и пробирки при резких движениях станции бились. Так дело не пойдёт, придётся заново перепаивать, а то и менять плату. Но потом, сперва на водозабор. Дверь скрипнула — неужели Лидия вернулась за ним? Нет, показалось. И тут, как назло, начал издавать недовольные звуки один из свежих образцов. Кстати, перспективных внешне, хоть и не прошедших ещё тестирование. Всю прошлую партию пришлось утилизировать из-за внутренних уродств, но эти казались хорошими. Его Лидия была гениальной. — Да что такое⁈ — воскликнул Виктор сердито. Он поспешно вытер руки и пошел в вотчину дражайшей супруги — инкубаторную камеру генетического отсека, надеясь, что просто автоматическая соска изо рта выпала, а не капсула сломалась, и замер на пороге как вкопанный. Виктор словно прилип к полу, не в силах шевельнуться от изумления. В инкубаторной без спросу гостила рептилия. И отличалась она от всех виденных ранее как тёплое от мягкого, как принтер от насоса. Как вагина Лидочки от хвостика. За свою жизнь Виктор видел достаточно кочевников и вырожденцев репти в старых поселениях, чтобы эти отличия заметить, даже несмотря на то, что голого рептилоида ни разу не лицезрел в живом виде, ведь все они носили термозащиту. Этот красовался голым. Мерзкое животное! Он был огромным, на голову выше Виктора. Его передние лапы были длиннее, чем у сородичей, голова — больше, пасть — шире, от затылка и до широкого, массивного хвоста тянулся ирокез пластинчатого гребня. Грудь и бедра бугрились мускулами. Длинный хвост совершал короткие, нервные движения. Настоящий ящер. Динозавр! Дракон! В передних лапах репти-переросток держал пищащий образец. — Эй, ты кто такой? — недовольно и растерянно сказал Виктор, мысленно благословляя предков, обязавших его носить пистолет в кобуре униформы. Иногда Виктор стрелял из него тушканов. Но кто же знал, что оружие понадобится по назначению? На его памяти репти не проникали на защищённую станцию! Невозможно… — Ты что делаешь? А ну положи ребёнка… Ящер молча смотрел на Виктора янтарными глазами, и не было в них ничего хорошего, только голод и животная жестокость. Он испугался. Успеть бы достать оружие… — Я вызову охрану, мы оформим жалобу! — громко сказал он. Ящер приоткрыл огромную пасть и показал тонкий, раздвоенный язык бледно-жёлтого цвета, прямо как у прадавних своих предков. Виктор только в книгах таких и видел! Затем чудовище что-то произнесло на сипящем древнем наречии репти, и если бы не электронный переводчик, автоматически включившийся в часах, Виктор не понял бы ни слова. — Умолкни, с-скот. Прочь с-с дороги… — сказало оно. На стене поблескивал давно позабытый сигнальный клапан, нужды в нём раньше не было, никто на его памяти ни разу не лез на станцию. Степняки свято блюли договор и благополучно меняли у черепашников на мясо тли и дикий мёд простые лекарства: антибиотики, антисептики, вакцины, антилучевые препараты. Разбойным бандам научники были не интересны ввиду малого количества золота и сложны для абордажа. Но это ископаемое чудище грабило инкубатор! Оно схватило один из лучших образцов! Оно высказывалось как радикальный репти-расист! Виктор поглядел на тревожную кнопку рядом с выключателем и прыгнул к ней. Палец утопился в клапане, пока вторая рука тянулась за пистолетом. Секунду ничего не происходило, рептилия по-прежнему пристально пялилась на него янтарными глазами со змеиным длинным зрачком, а потом пальцы сомкнулись на рукояти оружия, и тут же заголосила, завизжала сирена. Она была последним, что техник медико-генетической станции-поселения услышал в своей жизни — пасть, полная острейших клиновидных зубов, вдруг выросла и разверзлась рядом с ним как преисподняя. Чудовище одним укусом вырвало ему нижнюю часть лица, шею, и скрылось в проёме двери. В падении Виктор выронил оружие, но поднимать не стал, а схватился за больное, горячее, мокрое вместо собственного подбородка и горла. Внезапно трели сирены стали тихими, будто уши его забивали ватой. Боль обрушилась, раздавила его и тут же утонула в крови, хлещущей из горла. «Лидка, я те…» — подумал Виктор и умер. Он не узнал, что робопсы, автоматически выпущенные после тревоги из охранных будок, пытались поймать незваного гостя и вышли из строя — чудище сломало двух собак, преградивших ему дорогу, всем телом пробило ядовитую биозащиту и ушло подвалами развалин, оставив лишь кровавые следы до ближайшей развилки туннеля старого метро. Он не узнал, что комиссия просмотрела записи с камер и указала в журнале смертей: «причина — нападение дикого мутанта». Что Лидка кремировала его, оплакала и сошлась со вдовым соседом, одноглазым фармацевтом Ларсом, которому не нравился её чудный хвостик. «Того света» для научников не было, амин — основа жизни, распался на молекулы, за гробом Виктора ничто не встретило, кроме Тьмы. ---------- Глава 7 Мое Глава 7 Мое Перепрыгивая каменные завалы и ямы со зловонной стоячей водой, на бегу подныривая под торчащие из обрушенных стен куски металла, Рахель мчалась по длинному подземному туннелю, с орущей добычей подмышкой, с языком наперевес, и ликовала, ибо дело было сделано. Осталось с честью вернуться в Гору! Да, без маски, придётся соврать про её потерю, однако с хумой. Пространство позади неё визжало, выло и гремело магией древних хумусов. Эти резкие звуки сводили с ума! Но они же подгоняли не хуже плети. Там, на станции, когда Рахель убегала с законной добычей, петляя между их странными и неуютными наружными домами, черепашники магией оживили металлических зверей. Те догнали её и напали — вцепились в ноги металлическими пастями. Выплюнули крепкую паутину — еле увернулась! Нельзя было позволить хумусам поймать её, отнять добычу, снять чешую со шкурой вместе! Одному зверю она врезала свободной рукой прямо в жёлтые хрупкие глаза, да так, что осколки брызнули и дым пошёл, а зверь издох на месте. Второго сбила ударом хвоста, наступила на лапу, укусила за вторую и с лязгом разорвала пополам. Был он твёрдым, как любой металл, и прежде чем издохнуть с горелой вонью, ужалил Рахель в плечо, плюнул внутренним огнём, оплавившим чешую и плоть до кости. Защищая хрупкую самочку собственным телом, вторым, целым плечом, она ударила в преграду из прозрачной слюды и громко закричала от сотен невидимых шипов, болезненно впившихся в тело. К счастью, чешуя смогла защитить Рахель от магии хумо, наверное, убившей бы кого другого. Она надавила всем весом на прозрачную преграду, толкнула себя вперёд, сквозь неё — и пекучая слюда порвалась, как мягкая паутина. Пропустила! Ни секунды не раздумывая, Рахель разбежалась и прыгнула с края панциря, сгруппировано упала и покатилась по траве, свернувшись жёстким пружинистым комком вокруг орущего младенца, на трёх конечностях пустилась вскачь и скрылась в руинах мёртвого города прежде, чем черепашники подбежали к порванной ограде со своим магическим оружием, таким же, как у того, убитого внутри. Она мчалась вперёд, пока резкие звуки позади не прекратились полностью и ухо их больше не слышало, лишь тогда пошла быстрым шагом. Рана в плече болела и сочилась кровью. Кровавый след — ай как плохо! Кто угодно выследит. Рахель соскребла лишайник с камней и заткнула дыру. Дважды поменяла, пока кровь остановилась. Вся шкура пекла огнём после мерзкой слюдяной ограды, несомненно, тоже магической, но младенец был в полном порядке, ещё старый Абрра говорил, что громкий крик — такой же верный знак здоровья хумуса, как жёлтый круг с чёрными треугольниками — знак яда в воздухе. А вот и он виднеется у обваленных каменных ступеней. Весь ржавый, но различимый — ради-аци-я. Из провала наверху сочился свет и свежий воздух. Рахель остановилась рядом с этим знаком, перевести дух, и встряхнула младенца. — Тише, с-скотинка! — сказала она. — Молчи-и… Самочка не унималась. Сжатые в кулачки ручонки тряслись, высовываясь из термухи, в которую она была завёрнута. Рахель так и достала её из прозрачного яйца — упакованным свёртком. — Чего ты не умолкаешь? — с гневом спросила Рахель и тряхнула как следует, только вызвав новые вопли. Она ловко проникла в ползучий город хумусов, убила самца, который мешал инициации, убила магических зверей, не дающих уйти, но против настойчивого и резкого крика была бессильна. — С-сука-мать! — грязно выругалась Рахель и прикусила язык. Не хватало вызвать гнев Змеи-Праматери. Нет, помощь богини пришлась бы кстати! Она вспомнила, как старая общинная хума носила своих детёнышей, прижала добычу к животу и стала держать тем же образом. Ничего не помогало — самочка не затыкалась. Термуха на её спине намокла и остро пахла испражнениями, может, поэтому она кричала на всё подземелье? Осторожно, стараясь не поранить маленькое животное когтями, Рахель развернула мокрую термуху и сердце замерло у неё в груди, а кровь застыла в жилах как от холода, хотя в туннеле было и тепло, и влажно. Не веря своим глазам, Рахель даже язык высунула, но картина не изменилась. Маленький пенис с мешочком под ним никуда не исчез. Долгие старания, обожжённая чешуя и рана в плече, затрудняющая бегство, оказались напрасны — самцы в общине имелись, основной, старый и запасной, юный, это самки вывелись. Отец велел принести самку. Рахель не справилась, она не выполнила условия, потому что украла проклятого самца! — С-сука-мать… — в отчаянии повторила Ра, презрительно бросив зловонный орущий свёрток на камни, рядом со знаком. — Эти пс-совы младенцы в термухах все одинаковы!!! От удара о камни дыхание хумо перехватило и плач прервался, сменившись тихим всхлипыванием. Рахель смотрела, как шевелится в мокрой термухе это хумо, и чувствовала, как в груди разгорается ненависть и к нему, и ко всей её неудачной жизни. Возвращаться за самкой было немыслимо, смерти подобно. Их много, они опасны, Рахель видела магическое оружие и металлических зверей. Наверняка пс-совы черепашники как следует подготовились к повторному визиту, да и рана измотала Рахель. К Горе бы найти дорогу! Инициация провалена. — Прос-сто с-съешь его, — сказала она вслух, прикидывая, что младенец, пожалуй, уместится ей в рот целиком. И должен быть ох каким сочным, а Рахель давно нуждалась в полноценном обеде. Язык заходил между губами, оценивая хумо. Чуткое ухо уловило неправильный звук за спиной вместе с языком, почуявшим чужое присутствие и дыхание. Из-за воплей младенца и поднятой им вони Ра ничего не почуяла раньше. Она развернулась в прыжке и сразу упала на четвереньки, хоть плечо и болело — пс-с с ним. Упёрлась ногами и хвостом для прыжка как раз вовремя, до того, как незамеченное огромное насекомое напало. Мотылёк размером с две Рахели, белёсый и пушистый весь, от головы — до краешков крыльев, более лохматый, чем самый волосатый хумо, весь шерстяной, как вымершие звери на каменных табличках скотского лекаря, выполз из сырой тьмы туннеля. Круглые сетчатые глаза, огромные, как глиняные миски, взирали на детёныша, роскошные усики, похожие на подземные цветы, качались. Был он красив по-своему и удивительно мил, если бы не огромный рот, усеянный круговыми острыми зубами в несколько рядов, и лапы, уже занесённые для удара. Бесшумный подземный убийца нацелился на её крикливую добычу. Гребень на затылке и спине тут же встал дыбом, а сознание заволокло тупой и беспричинной злобой. — Моё! — сквозь зубы сказала Рахель, вложив в одно это слово всю ненависть к верхнему миру, проклятой бескрайней Степи и несправедливой судьбе. И прежде, чем мотылёк напал — ударила сама, как на борцовом ринге, только без правил и зрителей. Бей первой, — говаривал отец. И она вцепилась в бесшумного убийцу со всем бесстрашием и яростью истинной дра. Она кромсала его зубами и отскакивала, рвала когтями и уходила из-под ответного укуса челюстей. С рычаньем она сломала ему переднюю лапу — и в тот же миг остальные лапы оплели её тело, а круглый рот приблизился к боку. Рахель изо всех сил прижала чешую, чтобы стать скользкой, извернулась и подставила под хищный укус-присоску спину с растопыренным гребнем. Круговые челюсти насекомого беспомощно заскрипели по твёрдой как камень чешуе. И, пока он елозил по ней зубами, рассчитанными на более мягкого зверя, Рахель снова извернулась всем телом и сама вгрызлись в головогрудь, игнорируя то, как мерзко тычутся в глаза и нос густые волокна пушистого покрова. Впилась и когтями — не оторвать. Всей пастью она хватанула раз, и другой — уже влажную рану, вырывая куски хитина и влажной плоти под ним. Насекомое затрещало и хватка жёстких лап исчезла. Теперь оно отталкивало Рахель, било крыльями, поднимая пыль, хлопья лишайника и каменную крошку, пыталось уползти. Не-ет, не уйдёшь! Гортанно крикнув, она рванула за крыло и то повисло. Рахель набросилась сверху вцепилась всеми конечностями в пушистое тело и грызла его, пока мотылёк не затих. Ещё задыхаясь от боя, она стала жевать сухую и горькую плоть поверженного противника. Первая большая добыча на вкус была хуже всего, что она ела в своей жизни, горче лечебных грибов и твёрже кореньев. Зато в конце брюшка нашлись яйца, те были хороши и славно освежили. Ребёнок отчего-то молчал, кажется, подох, зашибли в бою. И пс-с с ним! Одной проблемой меньше. Пользуясь когтями, чтобы аккуратно подцепить, осторожно придерживая ртом, чтобы не порвать, она постепенно сняла с мотылька шкуру, причём сделала в ней минимум дыр! Снимать шкуры её научил тот же старый Абрра. Теперь у Рахель будет собственная термуха на обратный путь! Она набросила шкуру себе на плечи, двумя краями завязав на шее. И только закончив все дела, вернулась к знаку яда и младенцу под ним. Ничего он не подох, а спал, видимо, вдоволь накричавшись. Грудка поднималась и опадала. «Ладно, съем его потом, когда проголодаюсь», — подумала Рахель. Подняла теперь голого хумо, прикрыла краем шкуры и пошла искать место для ночлега. Она нашла пещеру, в которой, кажется, и обитал её недавний противник. Здесь всё было покрыто помётом, полным костей мелких животных, и клочьями выпавшей шерсти, такой же, как на её термухе. Рахель собрала в кучу эту шерсть, улеглась на неё сама, и добычу под бок умостила, чтобы ни единый хищник не украл пусть паршивую, но собственность. Свернулась вокруг него кольцом, как всегда спала, и только теперь заметила, какой он тёплый. Раньше этого не чувствовалось из-за мокрой термухи, оставшейся где-то в туннеле. Каким восхитительно-горячим оказался этот младенец, словно внутри него жил маленький собственный гейзер, которого у самой Рахель не было. Она прижалась ухом к голому животу и услышала, как внутри горячего тельца бьётся Сердце его мира. «Может отец разрешит его оставить себе?» — подумала она. Нет, не разрешит. Дома хумусов держать настрого запрещалось, только черепах. Да, когда-то у Рахель была своя черепашка по кличке Принц. Много лет прожил её Принц, а когда подох, она так горевала, что даже отказалась его съесть. Ах, как жаль, что теплокровных людей в жилых пещерах заводить нельзя! Нагретая внутренним теплом его чистой крови словно маленьким солнцем, Рахель уснула так хорошо и сладко, как в жизни своей не спала. ---------- Глава 8 Боб Глава 8 Боб На утро оказалось, что рана воспалилась, края напухли, из-под оторванной чешуйки сочится гной, а хумуса невозможно успокоить, как Рахель его ни трясла в здоровой руке — раненой было не шевельнуть без острой боли. Наверное огонь магического зверя был ядовитым, или лишайник, которым она затыкала свежую рану, отравленным и грязным, как не крути — плохи её дела. Навеянный теплокровным младенцем сладкий сон исчез, столкнувшись с суровой действительностью: вне Горы у неё нет шансов сохраниться самой и сохранить это хумо. Там был Абрра, умеющий лечить больных мелких животных, там была варёная пища из особенных тёртых кореньев, которой их вскармливали, если самка бросала младенца, а такое случалось частенько. В то время как здесь нет ничего. Либо они вместе умрут, либо Рахель им подкрепится перед обратной дорогой и с помощью Змеи-Праматери кое-как вернётся в Гору. Если вспомнит, в какую сторону идти. Жаль, конечно, да что поделаешь? Она сама больна. К тому же хумуса попросту нечем кормить, его голодный крик непременно привлечёт новых незваных гостей, жителей подземного туннеля наподобие мотылька, под шкурой которого сохранялось тепло даже холодной ночью. С одной лишь разницей: Рахель теперь не боец. Измотанная раной и детским криком, она провалилась в болезненный сон, подобный холодному, но с беспорядочными яркими видениями. Однажды с ней такое было, очень давно, когда юная совсем Рахель сожрала ядовитого паука, мать еле отпоила её травами. Как и в те тяжёлые дни ей постоянно грезилась всякая всячина: то Рахель снова оказалась в Горе и протягивала мелкого хумуса Абрре, чтобы тот излечил его и накормил. То казалось, что она на черепахе, перебирает детёнышей в поиске самочки, но самочек не было — одни самцы почему-то. То снова билась с мотыльком и никак не могла одолеть, а он всё хватал и грыз Рахель за больную руку. Проснулась в ознобе, вялая, полуживая. Детёныш разрывался от крика, слишком тупой, чтоб внять словам и умолкнуть. Безмозглый хумо! — С-съешь его, — повторила она себе. — Быс-стрее! Хоть для кого-то мучения закончатся. Рахель с трудом встала из кучи шерсти, как замороженная. И лишь тогда увидела, что в тёмном проёме, на выходе из мотыльковой пещеры, где она спряталась, стоит нечто, ни на что не похожее. Сперва Рахель подумала, что дальше спит и бредит, затем поняла, что не спит. Это был взрослый хумус, но не черепашник: его термуха была по кускам сшита из всевозможных шкур. Были там как рукотворные, так и звериные. Он вонял, как целый загон скота, а на голове красовалась — Змея-Праматерь! — ритуальная маска, но не металлическая, как дома, а такая же бурая, как всё его облачение. Хумус не нападал, просто молча смотрел на неё и на ребёнка. Больше на ребёнка, но и на неё тоже. Рахель только что готова была сожрать к пс-су свою добычу, но что-то глубоко внутри заставило её снова припасть на здоровые конечности и упереться в пол хвостом. — Моё! — сквозь зубы процедила она, хотя прекрасно знала, что хумус её не поймёт. И что метни он сейчас камень из пращи, сил увернуться не останется. Однако, камнями тот не кидался, не кричал, не убегал. Вместо этого приподнял свою ритуальную маску, обнажая неправильное старческое лицо с багровой опухолью на щеке, из которой рос ещё один маленький нос, с третьим глазом на переносице. Он был явным вырожденцем и носил на себе уродства. — Твоё так твоё, успокойся, — вдруг произнёс пришелец совершенно внятно. Нет, это был определённо бредовый сон! Ведь хумусы не умели говорить, только лаяли. — Кажется, Змея-Праматерь решила наказать тебя и осуществила твою мечту, — удивительный старик добавил поговорку скотского лекаря Абрры и улыбнулся. — Ты говоришь? — недоверчиво воскликнула Рахель, поднимаясь во весь рост. — Почему ты говоришь⁈ Я с-сплю… — Я изучал язык древних репти по старым аудио, — ответил тот. — Да и практику имел с, хм, носителем. Идти можешь? Он лапой указал на её безвольно висящую руку. И Рахель вдруг стало безразлично, куда поведёт её этот старый выродок, лишь бы подальше отсюда — слишком устала и разболелась. Звали хумуса Триглазый Боб. Был он грамотным и любознательным вырожденцем, как сам говорил — мутантом. Его уродство оказалось вросшим братом-близнецом. Жил он в тех же катакомбах на довоенном складе, случайно найденном очень давно, за огромной металлической дверью, которую Боб сумел открыть и закрыть хитростью, в Степь уже много лет не поднимался. — А мне зачем? — пожимал плечами он. — Тут всё для жизни. Халява! На мой век хватит и тебе останется. А там народ лихой — обязательно все припасы заберут. Триглазый Боб объяснил Рахели магию древних хумо, но уже потом. Сказал, что называется она словом наука. Этой самой наукой он умел зажигать небольшое светило в своих пещерах, делать горячей пищу и многое другое. Первым делом, закрыв металлический вход, он повёл Рахель по своему жилищу. Места у него было — как в Горе! Хозяин склада взял какую-то пыль, насыпал в небольшой слюдяной сосуд, налил туда же тёплую воду, и та стала белой. Магия! — Дай ему, — он кивнул на багрового, визжащего, уже охрипшего от крика младенца. — А он не с-сдохнет? — с опаской спросила Рахель. — Не сдохнет. Детское питание, довоенное! — Боб показал какую-то штуку, Рахель только и смогла разобрать картинку, изображавшую подобного детёныша. — Вот, смотри, здесь полоски и написано: маде зи дойч. — Знак, — шепнула она, думая, что этот старый больной хумо — чудак наподобие Абрры. — Качества! — хозяин склада поднял кривой грязный палец. Рахель взяла сосуд, но после только щупала воздух языком и тупо смотрела на него, не понимая, что делать дальше. Видя её неловкость, старик забрал ребёнка из ослабевших рук и сам вставил верхний, непрозрачный конец сосуда в маленький беззубый рот с розовыми дёснами. Младенец, к изумлению Рахель, заткнулся и начал мерно надувать щёки, высасывая угощение, а выпив всё до дна, отрыгнул воздух и немедленно уснул, уже во сне пустив струю из крохотного пениса. — Как ты его зовёшь? — спросил он. Рахель задумалась. В затуманенную болезнью голову ничего путного не приходило, только умерший питомец-черепаха вспоминался. — Принц, — негромко ответила наконец. — Это не имя, а кличка для животного, — фыркнул старый хумо. — Ему настоящее имя нужно. Ты что, не видишь, что он нормис? Руки, ноги, кругом по пять пальцев, два глаза, два уха — большая редкость! Ни единого уродства, по крайней мере снаружи. — Я не знаю с-скотс-ских имён, с-старик! — раздражённо произнесла Рахель. — Я до с-сего дня не знала, что вы владеете речью. Хозяин нахмурил кустистые брови над всеми тремя глазами, глянул осуждающе, и Рахель с досадой вспомнила, что здесь теперь нельзя называть хумус скотом. — Ладно. Потом поговорим. Пока тобой займёмся, красотка. Он палочкой выковырял из раны гной и остатки лишайника, как заправский лекарь промыл шипучей и щиплющей жидкостью, затем насыпал в рану другую белую пыль под названием анти-биотик, скормил ей миску холодного вареного мяса непонятного зверя и велел ложиться спать. — Зачем ты мне помогаешь? — спросила Рахель, сворачиваясь в клубок вокруг тёплого спящего детского тельца. Спящий младенец так ей нравился, что Ра не удержалась — потёрлась о него щекой, помечая собственным запахом. — Стар я стал, — вздохнул Триглазый Боб. — Из ума выжил. Решил вдруг вспомнить, что истинным ближним является тот, кто проявляет сострадание и помогает любому нуждающемуся. Даже если перед ним — враг. ---------- Глава 9 Горын Глава 9 Горын — Ехал кочевник лихой на восток! В нору забрался на водки глоток! — распевал во всё горло Наг, опьянённый вином и вниманием, окружённый рукоплещущими прихлебалами. В прямом смысле слова прихлебалами, потому что он наливал — его спутники прихлёбывали. Он кормил жареной тлей да тушёной козлятиной — они жрали во все людские и рептилоидные глотки. — Полный имел он меш-шок барахла, Громко он пел «трала-ла, трала-ла!» Сразу намётанный глаз корчмаря Видит — степная гуляет заря! Эх, гуляет — не то слово! В каждом кабаке по всей Жемчужной Копи Наг заказывал лучшие блюда и выпивку, поскольку был богат, словно Крез, жил когда-то такой репти, и оголодал, как мутант в Степи. А теперь он платил за всех и компания с благодарностью внимала каждому слову благодетеля! А это сладкое чувство, когда горячая человечья самка греет тебе постель! Женщины репти для сравнения не годились даже в подметки. Порядочные спаривались только чтоб яйцо отложить, а падшие, из бывших рабынь, могли безучастно подставить холодную клоаку. Эта же сопровождала Нага вот уже неделю, разумеется, за деньги, и была она первой продажной красоткой в Жемчужных Копях, такая мягкая, что утонул бы в пышной плоти! Наг, конечно, купил ей нитку жемчуга, как она просила, и новую яркую термуху, из которой вываливались груди. — Льёт он кочевнику, да через край, — громко пел Наг, наигрывая пьяными пальцами, — Кровуш-шка ди-икая, пей да гуляй! Целую ночь прогудел кореш-шок, Жбаны разбиты, пустеет меш-шок. За семерых он напил и наел, Денег не стало и на опохмел! А товарищей постепенно собрал по кабакам, обрастая ими, как грязью после дождя. Был среди них человек, отставной охранник Шахты номер девять, огромный мужичина, забияка и драчун, защищавший Нага от чужих поползновений; и весь спитой, с трясущейся головой и выпавшим гребнем бывший рыбнадзорный инспектор-репти, выгнанный с моллюсковых озёр за пьянство, впрочем, умный как учёный, знаток старых текстов, умеющий хвалить песни Нага изящно и тонко, как никто. Пристал к нему и тёзка Наг, безхвостый воришка, жестоко наказанный за разбой ещё в давние времена, причём своими же, впрочем, услужливый, ушлый и готовый на всё давний знакомец — это он шикарную людскую самку и раздобыл. «Ещё немного покучу, — с наслаждением думал Наг, — а потом остепенюсь, хватит болтаться. Куплю пару акций рабочей шахты, вложусь в уголь, осяду, девушку хорошую присмотрю, да помоложе, пошустрее, как мамаша моя была, яйцо отложим…» — Громко стенает кочевник лихой, Хочет он в степь к себе, значит, домой. Просит весёлого он корчмаря: Дай на дорожку ты мне пенькаря! Ржали верблюды кочевнику вслед — С дверью на жопе уехал в рассвет! Спутники захлопали, затопали, одобрительно заговорили. — Ш-шарман, — сказал бывший инспектор. — Так задорно и свежо, так иронично и в то же время точно… Шлюха восторженно взвизгнула и прижалась к его чешуйчатому локтю горячей голой грудью, и как всегда, от прикосновения теплокровного, ему стало лучше, чем от выпивки. — Киньте за песенку пару монет! — по привычке добавил Наг, хотя ни в каких монетах не нуждался — в рюкзаке до сих пор звенело. * * * Три подземных озера, вокруг которых вертелась жизнь в этом месте, и составляли основу Жемчужных Копей. Жемчужных потому, что в озёрах и в самом деле выращивали жемчуг, а заодно — моллюсков и рыбу. Но особенно славились Копи чёрной икрой. Населения в них было много, почти три тысячи, плюс — пускали всякого чипированного. Правил как водится мэр, имелась стража, суд, городская тюрьма, всё как полагается. Безусловно, платили дань разбойникам, тому же Горыну с его головорезами, чтоб не трогал жемчужных караванов. Торговали с соседними шахтами, выменивали специально обученных специалистов-техников и оборудование для промысла, а шахты, в свою очередь, перепродавали жемчуг и икру дальше, но задорого, и платили уже своим разбойникам за безопасность груза. Люди и репти почти не селились наверху, где осталась лишь степная трава да заражённые по сей день, больные места, где хлещут дожди и жарят засухи, где водятся мутанты да отщепенцы разного рода, беглые преступники, каннибалы и прочий лихой люд сродни тому же Горыну, только человечий, да кочевники-репти со своим скотом. Кочевники неплохо, кстати, приноровились, если, можно так назвать жизнь без крыши над чешуёй. Занимались животноводством да кочевым растениеводством. Разводили перекати-поле и с ними мигрировали. В книгах пишется, до Часа Расплаты перекати-поля сухие были, но теперь-то стали сочными кактусами, идущими вслед за грозами. Кучей целой колючей катятся — воду собирают. А за ними уж кочевники со стадами. Верблюды многогорбые, всеядные, отличный транспорт для купцов-караванников. Тля молочная — вкусней козлятины! Именно тля служила основным доходом кочевников: крупная, с подростка-репти, дающая молоко из кучи сосков, одну траву степную жрёт, а доится питательным, вкусным молоком, чуть зеленоватым, отдающим клопами. Кумыс из него на древний коньяк похож, как говорили Нагу. Коньяк ему, ясное дело, не доводилось пробовать, а вот кумысом баловался всякий раз, когда случалось петь на свадьбах у кочевников-тлеводов. Там же ел запечённых в земляной яме тлят, да сыром закусывал. Сытная жизнь, только вечные эти скитания вслед за грозами не по нём! Куда приятнее осёдлому — обживать недра матушки-планеты, укрывшей в своей утробе обе непутёвые расы в Час Расплаты. Шахты, копи и копальни стали новыми городами, иногда и миллионниками. Поговаривали, что в Соединённых Шахтах живёт пять миллионов людей и репти, что там сохранилось производство довоенных технологий, что неимущие там не голодают, можно просто подать заявку в мэрию, а дальше получать бесплатную тушёнку из бобов и курицы и не работать, должно быть врали, ведь так далеко в своих странствиях Наг не забирался, это раз. Да и попробуй навертеть тушёнки на пять миллионов — это два. Ну и третье — Наг и в копях с копальнями себя прилично чувствовал. Чаще всего растопыривал свой рюкзак у местного базара и распевал разные песенки. Пел своё и популярное, изящные женщины-репти и теплокровные поселянки охотно бросали мелкие монеты, иногда его звали озвучить банкет, свадьбу, родыны или кремацию — тогда Наг был королём: и сыт, и пьян, и при металле, в общем, на курицу всегда хватало, на рюмку тоже. Но особенно он любил простаков вроде этой репти-переростка, выползающих порой из грустных семейных норок в большой мир с семейным же металлом, х-х-хе! Этих объегорить — чистый кайф, главное успеть первым, ибо конкуренция по части объегоривания была побольше, чем по части музыки, что в Жемчужных Копях, что в Алмазной Шахте, что в других местах, куда добраться можно было посуху, с караваном, за малую сумму, либо туннелями по билету, и куда его пускали по чипу. Да что говорить — Нага самого дважды объегоривали так, что мама не горюй. В первый раз сородич-репти, отобравший даже кормилицу-гитару, во второй — человеческая самка, куда без них. Вползет такая в твою жизнь горячей фантастической змеёй, опалит своим жаром и похотью, исчезнет вместе с кошельком! Так что нынче Наг держался настороже, и рюкзак свой берег как святыню, не расставаясь с ним ни на миг. Продав антиквару золотой респиратор — святые мощи, придумал же кто-то отлить такую глупость вместо сотни золотых с логотипом своей шахты! — он обеспечил себя на до-олгое время. Такая удача, быть может, раз в жизни случается. Главное теперь не промотать деньжищи, а для этого Нагу просто надо не ходить в казино. Ни хвостом, ни когтем там не показываться. Но погудеть с недельку — самое то. Термуху себе он сразу справил новую, дорогую, с вшитой защитой от облучения, с меховой подстёжкой, как у мэра шахты! Хоть в Степи ночуй под открытым небом, хоть на Северный полюс иди, во льдах играй пингвинам. Гитару, само собой, тоже хотел обновить, но в Копях не нашлось инструмента ему под стать и по нраву. В Алмазной Шахте несомненно найдётся, там мастера-инструментальщики до сих пор водились. Он обязательно туда доберётся, если здесь не застрянет с горячей человеческой шлюхой. Номер Наг себе снял в наилучшей гостинице Жемчужных Копей, с лампами такими яркими, что любо-дорого взглянуть. С кроватью на половину комнаты. С цветами по углам. С джакузи. Наверху, у входа, кроме портье сидела охрана — гнала ворьё, а внизу наслаждались в номерах заезжие промышленники да купцы. Джакузи Нагу особо полюбилось — сидишь в горячей воде, ведь распаренный, кровь бурлит, пузырьки вокруг трепещут, человечья женщина к тебе прижимается, ты попиваешь зерновую перегонку из хрусталя Стеклянной шахты, да напеваешь песенку под нос — это ли не жизнь? В джакузи его и взяли, в прямом смысле слова тёпленького. Наг и понять ничего не успел. Только что лежал, мурлыкал, пока красотка оглаживала, а вот его уже тащат из влажной неги два здоровенных репти с дикими мордами, под визгливый аккомпанемент дамы сердца. — Умолкни, ш-шлюха, или тоже заберём, — сквозь зубы бросил ей один, зверски щуря глаз с узкой линией зрачка, и та заткнулась. — Пойдёш-шь с нами, — за гребень волоча музыканта из ванной, прорычал второй. Треш-пакет! Поверх термухи на обоих красовались кевларовые доспехи, и этот кевлар Нагу сразу сказал, что где-то он перешёл дорогу плохим парням. Возможно Детям ветра. Плакали его денежки — рюкзак разбойники загребли с ним вместе. Закончилась лафа в проплаченном номере. И славно будет, если жизнь Нага не закончилась. А потом ему на голову набросили мешок, и снова куда-то потащили, и охрана не сказала им ни слова, ни полслова. А чтобы Наг не верещал — угостили тумаком, от которого сознание потухло как в холодном сне. Пришёл в себя он только на верблюде, извиваясь поперёк седла. Верблюд мчался во все шесть ног, Наг трясся от его прыжков, как мешок с костями, весь свой ужин отрыгнул и онемел от холода в голой-то чешуе. Даже рогожки плохонькой не набросили разбойничьи рожи! Проклятые высидиши, хотели заморозить! Пожалуй, и термуха меховая пропала… Сука-мать, не о том Наг думает, надо не барахло жалеть, а мозговать, как выбраться самому из попандоса и хвост свой сирый вытащить… Наконец, тряска прекратилась и музыканта грубо сбросили в примятую траву. Упал он скверно — пришиб заднюю ногу и бок. Потащили волоком, визжащего как земляной червяк, под рёв верблюдов, под хохот да шипящие голоса сборища бездарей, в чьи загребущие лапы он попал. Ох, говорила ему мамка не петь по кабакам срамных песен! Вспомнить бы, чем он прогневил Детей ветра… Наг высунул язык и даже сквозь запах вчерашнего ужина и ткань мешка почуял, как воняло беговыми животными и горящим углём — разбойники палили жаровни, нагревая свои чешуйчатые тела. «Плохи мои дела», — успел подумать Наг, и мешок с его головы сорвали. С мордой, облепленной собственной рвотой, продрогший и отупевший от ночного холода, до полусмерти перепуганный Наг огляделся. Он оказался в жарко натопленном шатре с высокой конусовидной крышей и круглой дырой-дымоходом, со стенами, увешанными пёстрыми шерстяными коврами, как любили кочевники. У одной лежало автоматическое оружие довоенного образца, впрочем, самого нового вида. Тут же стояли затянутые в кевлар мордовороты, притащившие его несчастную тушку, каждый до зубов вооружён. В центре теплилась жаровня, рядом с жаровней высился трон, слепленный из кучи подушек — по-другому не назвать, у мэра родимой шахты кресло было меньше и скромнее, и уж точно без золотого покрывала. У жаровни на коленях стоял грязный голый человек в ошейнике с цепью и подбрасывал уголь из корзины. В медном тазу лежало кровавое мясо для барбекю. Говорили, Горын жрёт сырое, как мутант, — однозначно врали, иначе, зачем жаровня? Лицо человека в ошейнике было лишённым эмоций, глаза — удивительно пустыми, движения — размеренными, словно дикость происходящего давно вошла в порядок вещей. А на мягком своём троне сидел сам Горын, Наг видал его впервые в жизни, но сразу узнал, ведь больше в этой части Степи беспределить было некому — врагов и конкурентов этот злобный репти всех повывел. А может и повыел. С двух сторон к его ногам липли людские бабы, блондинка и шатенка, каждую украшал золотой ошейник с цепью. «С жиру бесится», — нервно подумал Наг, а вслух произнёс, поднимаясь и нижайше кланяясь хозяину шатра: — Здравия желаю, Горын, Дитя ветра! Первое, что бросилось в глаза — роскошная грива разбойника. Такой пышной, длинной и яркой, оранжевой, синей, зелёной гривы он отродясь не видывал. Второе — Горын был голым и здоровым. Впрочем, зачем бандюку термуха — вон как натоплено, да живые бабы собственной плотью греют. Третье — обилие золота, до которого, как и все разбойники, он был охоч. — Ты что же, захотел меня, скромного певца, увидеть? — доброжелательно виляя кончиком хвоста, произнёс Наг. — Так позвал бы, я приш-шёл бы спеть славным репти-степнякам… Ага, конечно. Позови его Горын, Наг бы чухнул по туннелям в самую дальнюю шахту. Однако, говорить этого не следовало. Огромная рука поднялась, в ней что-то блеснуло. — Где ты это взял? — спросил Горын, и музыкант похолодел — в когтях бандит держал проклятый музами золотой респиратор. — А, масочку? — спросил Наг, внимательно глядя, как топит жаровню человеческий раб. — Да так, принёс со Степи. — Пс-с. Где ты это взял? — повторил Горын и яркая грива привстала дыбом. Он даже не повысил тон, однако не нужно было хвостом чуять, чтобы понять — над грешной головой музыканта сгустились тучи, общими словами не отделаться. — Встречная репти дала, — сказал Наг и весь сжался, боясь удара. — Что за репти? — продолжал допрос Горын с гневно торчащей гривой. — Молодая, здоро-овая такая, из горы какой-то выползла, встретил посреди Степи — за станцией черепаш-шников она ш-шла. Вроде из сектантов, змеевиков. Странная. Сама мне дала респиратор, подержи пока вернусь, говорит, боюсь потерять семейную вещь. Я ждал, ждал, заночевал в Степи, продрог до косточек, а та и не вернулась. Разбойник молча смотрел на несчастного, перепуганного Нага, язык из приоткрытой его пасти выглядывал и прятался, пробуя воздух. Наверняка он чуял запах страха Нага и его блевотины. — Зачем она шла за черепахой? — произнёс наконец. Блондинка обняла его чешуйчатую ногу, прижалась к ней животом, и Наг заметил рудиментарный шестой палец на её руке. Палец некрасиво торчал вбок, но девушку это не смущало. Наг сглотнул сухой комок в горле и поднял глаза на Горына. Поигрывая проклятым респиратором, перекатывая его в когтистых пальцах, показывая и пряча бледный язык, тот ждал ответа. — Она… Сказала… Что ищет самку хумо, — запинаясь произнёс Наг с великой неловкостью. Здесь присутствовали не то чтобы люди, скорее, рабы Горына, но давняя привычка к толерантности была сильнее страха. — Купить хотела, поменять, я пояснил, что так нельзя… — Для чего? Вот тут-то Наг и сдался, и заюлил, водя глазами по сторонам, оглядывая ковры, разбойников в кевларе, роскошных человеческих женщин Горына, что угодно, лишь бы не видеть его самого. Он не мог ответить. Не в силах был произнести вслух той фразы, которую сказала дикая девка. Ох в недобрый час змеевичка ему повстречалась! Плохой его гороскоп! — Потому что… — промямлил Наг, жмурясь от страха. — Так как… Как-то она сказала, я не помню… — Ибо выродилс-ся с-скот, — на чистейшем древнем наречии ответил за него Горын и поднялся. Наг чуть под себя не сходил. Был разбойник, с-сука-мать, огромен. Был он больше всех, когда-либо виденных репти. Но не жирен, а поджар, высок, с могучей шеей, плечами и хвостом. Говорили, Горын ломает хребет верблюда одним ударом, Наг думал — врали, как такое возможно. Говорили, в бою разбойник не использует оружия, только защиту от пуль — что ж, в это Наг поверил. Он сам был оружием. Мозги у Нага, конечно, порядком скукожились от стресса последних часов, похищения и дикой скачки по Степи, но не настолько, чтобы не сложить два плюс два. Проклятый высидиш сам был змеевиком! — А хорошая девица, — сказал он быстро. — Красивая чешуя. Справная, с рыжими полосками… — он показал, как распределялся окрас у змеевички. — Жаль, что сгинула. — Не-ет! — протянул Горын, наклонился к тазу с мясом, и бросил на жаровню человеческую ступню с шестью пальцами. Жирную ступню. Та зашкварчала, шатром поплыл тошнотворный запах припёкшегося мяса. — Не с-сгинула! Невозможно. — Почему ты так думаешь? — отворачиваясь от его страшной трапезы, старательно не видя её, спросил Наг. Ещё б не обонять это адское, но такое ароматное барбекю… Он мечтал, чтобы дикая девка вернулась в свою нору, сгинула с концами и никогда, никогда не появилась пред янтарными глазами этого страшного репти, плюющего на закон и договор между расами. Горын сипло рассмеялся, распялил пасть и проглотил полусырую, кровоточащую ногу, чтобы бросить на жаровню ещё один кусок. — Девушка может выползти из Горы, — сказал он затем на том же чистом и звучном наречии древних репти. — Но Гора из девушки — никогда не выползет… Он махнул своим головорезам, и на шее Нага защёлкнулся ошейник. ---------- Часть II Глава 10 Адди Часть II Глава 10 Адди Он успел положить четверых уродов, прежде чем пятый, странно раздутый, кинулся под ноги, пытаясь сбить. Они всегда так делали — просто наваливались толпой, теряя своих. Были слишком тупыми и жестокими. Однажды Адди наблюдал с верхушки развалины, как подобная семейка одолела муравьиного льва. Пока хищник грыз одного — другие давили массой и били камнями. Потом сожрали. Адди рассчитывал на эффект внезапности, на то, что на рассвете выродки будут спать, на то, что никто из них не ожидает нападения, они в самом деле не ожидали. Но и спали не все. Какая-то парочка сношалась, чёрт их знает, мамка с сынком, брат с сестрицей, или вообще два брата-акробата. Адди тенью скользнул в оконную нишу и спрыгнул им на головы. Один не успел среагировать, когда нож вошел в основание бугристой бычьей шеи, но второй издал нечленораздельный лающий крик, захлебнувшийся хрипом и кровью из распоротой глотки, и поднявший остальную семейку. Девять выродков-каннибалов. Два подохли — остальные навалились. Впрочем, лёгкой добычей Адди не стал и встретил их как мог: расшвыривал ногами, без устали работал ножами в обеих руках, и скоро ещё двое выродков прилегли, поливая кровью и дерьмом грязный пол собственного логова, и без того воняющего так, что дух сводило, заваленного степным мусором, заполненного костями. Пс-с-с! Людскими и репти. Проклятые уроды! Адди их люто ненавидел и убивал без жалости. Запнулся на женщине. Он вдруг понял, что вырожденец, который кинулся в ноги — беременная женщина, хотя лицо её было таким же тупым и скотским, как и у мужчин, а посреди лба рос настоящий кривой рог, которым беременная попыталась его поддеть. От неожиданности он растерялся. Затем, чтобы вырожденка в него не ткнулась своим уродством и не вцепилась когтями, отпрыгнул назад и попал прямиком в лапы самого здорового типа из их семейки. П-с-с его знает, на какой еде этот громила вырастил гору жирного мяса, хотя, при чём тут п-с-с, и мотыльку туннельному понятно, на какой… Проклятая семейка вырожденцев вот уже много лет обжирала и терроризировала нору оседлых тлеводов рядом с Палевой Копью. Сперва их было двое, затем размножились, со временем и детки подросли. Они угоняли и выжирали тлю, а когда оседлые заградили пастбище — стали подстерегать путников. Один, пропавший на короткой дороге со Стеклянной Шахты, второй, третий… Затем ребёнок — только из яйца вылупился! Тлеводы просили защиты у Копи, но мэр отказался дать солдат — наружные поселенцы к его владениям не имели отношения, налоги в казну не платили. Да, торговали, но жили в Степи, а сверху — каждый сам за себя. Тлеводы купили оружие, конечно, не горячее, а холодное попроще, наточили серпы, намылили клоаки и пытались противостоять мутантам своими силами, да только бой неравным вышел — потеряли двоих мужчин-репти: старшего сына и зятя. Остался пожилой, седогривый глава семьи, да женщины: жена, вдовая невестка, и дочь с яйцом в утробе. Нанять разбойников они не могли, верблюдов, чтоб уйти, не имели, как и золота в достатке, болтались на грани разорения. Тем временем уроды обосновались в развалинах довоенной скотофермы и жгли зловонные костры под её стеной, на них коптили людское и рептилье мясо. Печальную эту историю Адди поведала хозяйка фермы, с которой он от скуки разболтался на ярмарке в Копи, попивая молоко и кумыс, пока ня ходила по своим делам. И да, Адаму стало жаль несчастных, и дело было вовсе не в выпитой кружке кумыса, просто он ненавидел уродов. Естественно, ня он ничего не сказал. Знал, что та ответит: «Не лезь не в своё дело». Прежде, чем огромные руки сомкнулись вокруг его торса, Адди успел ткнуть мутанта в бочину, да только нож потонул в этом жиру, а больше он ничего и не сделал, ибо здоровяк его обнял, как дорогого гостя. Адди сумел отпихнуть ногами урода, лезущего спереди, да так, что тот через голову кувыркнулся и не встал. Тогда попытался перевернуть жирдяя, но не по весу здоровяк пришелся, был устойчивый, как гора, а вскоре Адди не мог ни шевельнуться, ни вдохнуть. Гигант сдавил его в объятьях с такой силой, что глаза, казалось, выскочат вон из орбит, а грудная клетка того и гляди лопнет и, хотя он напряг все мышцы, вырваться из захвата не получилось. В глазах потемнело, и мир погас. Очнулся Адди от вони костра и треска собственных волос. Лежал головой почти в огне, и делал вид, что мертвее мёртвого, жмурил глаза, дышал поверхностно, чтоб не заметил тот, что работал над ним, чьи грубые руки стягивали с него сапоги, а затем и штаны. От рывков выродка болели бока, кажется, жирдяй сломал ему рёбра. Уроды перелаивались, женщина тонко ныла и кряхтела совсем близко. Она и раздевала, Судя по звукам, их осталось четверо, значит тот, которого Адди пнул напоследок, из строя тоже вышел. Он очень осторожно приоткрыл глаза самой узкой щелью и посмотрел из-под ресниц — так и есть. С ним возилась, пытаясь раздеть, беременная баба-единорог, жирдяй сидел поодаль с окровавленным пузом и, ворча, рассматривал свою рану в боку. Одеты они были в скверные лохмотья, сорванные с разных плечей. Ещё один, измождённый и худой как щепка, с двойным верблюжьим горбом, у холки и на пояснице — хоть седлай и едь, играл его собственными ножами, втыкая в землю прекрасные лезвия и вынимая их. Тык — плюх, тык — плюх. Ах ты тварь! Тупить такую заточку! Последнее существо неопределенного пола весело скакало вокруг, предвкушая скорую трапезу. Сейчас, при утреннем свете, семейка стала ещё страшнее — лица вырожденцев бугрились шишками и какими-то наростами, которые Адди никак не мог рассмотреть из-за ярких солнечных лучей, да, в принципе, и не хотел. Удушливо воняло торфом, Адди с трудом воздерживался от кашля. Из этих четверых на вид самым опасным было то, подвижное. Если Адди пустится наутёк, догнать его сможет только оно. Жирдяй ранен, рогатая вырожденка на сносях, горбатый — явно не спортсмен. Вдруг горбатый поднял морду и вскочил с ножами в кривых своих лапах. Резво вскочил! Длинная тень накрыла голову Адди и его полураздетое, готовое к торфяному костру тело. Тут же закричала, отбегая, рогатая баба, но далеко уйти не успела. — Моё… — сказала ня тем тоном, который не предвещал ничего хорошего ни мутантам, ни самому Адди. Он со вздохом закрыл глаза и откатился от костра, морщась от боли в грудной клетке. Два ребра точно были сломаны, одежда разорвана и испорчена, на рубашке ни единой пуговицы не осталось — латай теперь. А рубашка-то была хорошей, почти новой, ня выменяла её на торгах в Зелёной Шахте, ворчала, что дорого, Адди только раз её с тех пор и стирал. Он не смотрел, как ня расправляется с уродами, расшвыривая их словно степных мышей, как гонится за шустрым мелким и одним прыжком превращает в лепёшку, как разрывает на куски жирную тушу его обидчика — чего он там не видел. Вместо этого одевался, сдерживая стоны. Очень быстро их гортанные вопли и визг полностью стихли и воцарилась тишина. Он глянул. У безголовой теперь беременной страшно и резко шевелилось пузо, ня наступила — всё прекратилось. Адди вздохнул и посмотрел в небо. Там уже кружил ворон, пока лишь первый из стаи, разведчик, так сказать. «Эх, мне бы крылья, вот бы улететь подальше!» — подумал он, глядя, как падальщик постепенно сужает круги, лишь изредка шевеля иссиня-чёрными крыльями. На горизонте появился второй, пока лишь крохотная точка. — Адам… — холодно сказала ня за спиной. — Няня… — со вздохом ответил он. Та молчала, и он поднялся на ноги, стараясь, чтобы ни единый мускул лица не показал, как ему больно. — Идти с-сможешь? Она была вся в крови, даже короткая юбка термухи, которую ня носила постоянно. Хвост нервно ходил туда-сюда, короткая грива топорщились. Сейчас заведёт свою пластинку: «Ты с-слаб, ты не воин, с-слишком юный». Да плевать, первый, что ли, раз? Поворчит и бросит, никуда не денется. Она даже на ринг его всякий раз пускала с неохотой. Каждый собственный шаг приходилось выгрызать зубами. — Ещё раз, гадёныш, полезешь поперед няньки в пекло — хвос-ст оторву! Однако Адам прекрасно знал, как успокоить ня. Поэтому просто подошёл и обнял её холодное твёрдое тело, лицом прижался к чешуе на груди, более светлой и тонкой, чем спинная, хоть и больно из-за рёбер было. Услышал, как внутри её большого тела размеренно бьётся сердце. И, как всегда, злая твёрдость могучих мышц от простого прикосновения ушла. — До края Степи? — спросил Адам. Няня молчала, видимо, всё равно сердилась за ночное самоуправство. — До края Степи? — повторил он. Та, словно нехотя, ответила: — До края… И потёрлась щекой о его макушку. ---------- Глава 11 Подарок Глава 11 Подарок Отлеживался он в норе тех самых оседлых тлеводов, радых до чрезвычайности избавлению от давнишних врагов и приютивших своих спасителей «хоть до края Степи». Книг у них не было, ни единой, не то, что дома, читай — не хочу. Заняться Адди было нечем, впрочем, он играл в шашки с их юрким внуком, бесконечно лезущим в постель. С одной стороны Адди нервировала тяга репти прижаться к человеку, прикоснуться, немедленно убалдеть, но с другой стороны была она привычной как ветер, несущий вечный запах ковыля и горящего торфа. Просыпаясь затуманенным, всё ещё под действием трав, которыми поила его ня, он находил мальчишку у себя под боком, вытянувшегося в шнурочек и притворявшегося спящим в расчёте на то, что вдруг горячий дядя-люд поверит и гнать не станет. Адам гнал, потому что болели туго перевязанные рёбра и настроение было так себе. Пил тлиное молоко сколько влезет, к концу второго дня обпился, уже смотреть не мог, один сыр и хавал, как на праздник — ради него фермеры откопали тёмно-зеленую, душистую головку в мешке, только ощущения радости не было. А ведь он так любил праздничный движ, а какой на ферме движ пс-су под хвост? То ли дело ярмарка, там народу — не протолкнуться, и с девчонками можно потрепаться, людскими, конечно, очень они ему нравились, каждая была такой милой и нежной — сам обнял бы, а вот женщины постарше его пугали и ввергали в трепет. В толпе торговцев и менял они призывно и дурманяще пахли сладким потом и духами, жаркими подмышками и складками зрелых тел, их груди распирали термухи и так натягивали лямки лифчиков, что даже голова кружилась. Хотелось прижаться, убежать и рухнуть без памяти — всё сразу. И Адди им нравился, женщины всегда улыбались ему и старались накормить, приласкать, что смущало и радовало, да только ня утверждала, что рано ещё спариваться. Где-то она прочитала в старой книге, будто бы люди спариваются по достижению восемнадцати лет, Адам ждал этих восемнадцати, как грозы после засухи. Осталось несчастных три года! А пока старался няню не гневить, ибо в гневе она была ужасна, о да-а-а… Дом себе фермеры вырыли широкий и сухой, из кучи комнат, но очень низкий — ня приходилось ходить внутри, согнувшись, а порой и вовсе ползти на четвереньках. Впрочем, постоянно она с Адамом не сидела, дел хватало, и он всё чаще оставался брошен на милость иммунитета и хозяев — поправляйс-ся. Вскоре он так устал от шашек и фермерского внука, что начал подниматься и выходить из норы, сидел на пороге, на куче сухой травы, загорал и смотрел, как доят тлю и режут тлят для поставки в Копи. Как бродят по закону тупые, покорные и прожорливые насекомые, резко пахнущие особым собственным запахом. От скуки починил старую косилку, сперва не верил, что получится, но посмотрел, как репти траву вручную серпают, и жаль их стало. Чего косилка ржавеет? Дай-ка посмотрю, подумал. Разобрал, стал рыться, нашёл погнутый диск, выровнял, собрал — не работает. Снова разобрал, и лишь тогда, слепец, узрел порванный проводок, в нем и была загвоздка! Спросил у хозяина паяльник, а тот скорпиона за хвост притащил, видно, что ручного, тот особо и не крутился. Попробуй на яд, говорит, я всё им клею. Адам перехватил насекомое покрепче и в самом деле отлично запаял, век живи — век учись. И заработала пс-сова машина! Заплатить за выродков фермерам было нечем кроме пищи и крова, да няня и не требовала платы. Она оставляла Адди на попечение семейства репти и уходила искать следы мифической станции. А, поскольку никто её давным-давно не видел, ня занималась тем, что расспрашивала в каждой копи и в каждой шахте на их пути, не встречал ли кто станцию, а если да, то где и когда. Какое-то время назад она стала одержима идеей эту станцию найти, и с тех самых пор они с Адамом пребывали в вечной дороге. От шахты к шахте, от копи к копи, по кабакам и ярмаркам, столько Адди их перевидал — и не передать. Припасы, взятые из дому, давно закончилось, только ня не унывала и находила там и сям работу. Иногда брала подряд выбить расплодившихся выродков или злого хищника, но чаще просто дралась на ярмарках за деньги, выступала в боях без правил в тяжёлом весе против мутантов, тем временем Адди ставил на неё их семейный металл и выигрывал. В хороший день поднимали монет исправно, на них брали снарягу и новые припасы для бесконечного пути. Жаль, что ярмарки — явление нечастое… Однажды Адам, обычно ни о чём таком не думающий, обнаружил, что на него уходит гораздо больше денег, чем на саму ня — одежда, обувь, пища, тот же чип. Тогда начал сам выходить на ринг, пока что в среднем весе, отчего частенько бит бывал поначалу и людьми и репти, ня только нервничала. Потом приноровился к тому, что в боях без правил всё равно есть правила, и начал чаще побеждать, а если проигрывал, то даже радовался: у сильного соперника можно научиться новым приёмам боя. Ня была очень сильной и научила многому, да только ограниченно. Потому что Адди не имел её зубов, хвоста и чешуи. В детстве, полудурок мелкий, всё ждал, когда, наконец, обрастет и станет как она. Чтобы так же лезть по отвесной стене, или подставлять спину паукам под жвала, или голову муравьиному льву одним махом откусить. Не дождался, зато постепенно понял, что другого вида. Тогда стал спрашивать, где его родные. Нехотя няня поведала, как отбила его у выродков, а про его родителей ничего не знала. Сиречь — сиротина сиротская. С тех пор Адди выродков и возненавидел. И если по мелкости учился бою с неприязнью — синяки эти вечные, шишки, то при мыслях о судьбе родителей очень захотел, сразу пошёл в прогресс к вящей радости няни. Однако, будь его воля, Адди бы целыми днями разбирал и собирал старые приборы и рылся на техно-барахолке, очень ему это дело нравилось, даже больше, чем девушки. Оказавшись в скопище деталей, он прямо в медитативное состояние впадал. Иногда Адам думал, что на самом деле ня туповата, потому что в схемах совсем не разбиралась, впрочем, старый Боб, когда-то в детстве научивший Адди читать и писать, тоже не шибко соображал в этом деле, только на самом простом уровне. — Ему учиться надо, — говорил он, помнится, няне. — Так учи! — огрызалась та. — По-настоящему учиться, — вздыхал старый Боб и моргал тремя глазами, один из которых вечно слезился. — Мальчишка непростой. А я всегда был посредственным техником и ещё худшим взломщиком. Он и научил Адди азам электроники. Он был единственным нормальным выродком на памяти Адама. Добрым и щедрым, но слабым и больным. В один прекрасный день старый Боб просто не проснулся. Ня прочла над его телом молитвы Змее-Праматери, завернула в старую шкуру мотылька и унесла куда-то в темноту туннеля. С тех пор и до этого дня они жили вдвоём. Фермер нашёл Адди в тот момент, когда он пугал вертлявого внука сказкой про жуткого пс-с-са с его смертоносным хвостом, которого сам в детстве боялся до одури, даже спать не мог. Он надеялся, что мальчишка отстанет наконец-то. — Я хочу кое-что показать наш-шему спасителю, — сказал фермер. Адди с готовностью встал, почти не морщась от боли. Явно шёл на поправку. — Ценнее у нас — только наш-ши никчёмные жизни, — продолжил фермер, переходами норы ведя его в сарайное помещение, где держал инструмент, запчасти от нищей техники и всякую всячину. — Я думал продать её и купить верховых верблюдов, да всё тянул, боялся, что обманут. Он очистил от хлама длинный ящик, заставленный чёрте чем, откинул скрипучую крышку и Адди рот открыл от изумления. Внутри лежал настоящий робот в форме красивой девушки. Идеальной девушки, Змея-Праматерь!!! Практически целый, только отключенный. У Адди даже руки затряслись. — Ещё мой дед выставлял её на боях, — сказал фермер. — Да только запчастей давно нет. Аккумулятор сломан, — добавил он с жалостью. — Этот аккумулятор сам стоит как стадо верблюдов. А поломанную отдавать за грош-ши не хотелось. Я думал, что не смогу с ней расстаться. Но позже немало думал, что расстанусь с жизнью. — Это мне? — с недоверием и ужасом спросил Адди. — Просто так⁈ — Не просто… — старый репти встопорщил седую короткую гриву. — Ты подарил нам самое ценное — избавление и месть. Благодарность рождается в наш-ших сердцах подобно ароматам и возносится к небесам. Она — как прекрасная молитва. Ты вернул мне молитву, мальчик. Так прими хотя бы то, что я могу тебе дать. ---------- Глава 12 В Копи Глава 12 В Копи «Хорошие привычки лучше хороших принципов» — говаривал приснопамятный Трёхглазый Боб. Адди думал, что старик толкует о привычке рано ложиться, много есть, не перебирая пищей, не одни консервы, но и дикое мясо, приносимое няней, регулярно и результативно тренироваться в борьбе, беге и лазании по камням, однако, старик имел в виду совсем другое, совершенно бесполезное, как Адди многократно убедился, едва выбравшись на поверхность: тот толковал о привычке ровно держать спину, не касаясь стула или кресла, брать еду не руками, а столовыми приборами, вытирать рот, смеяться, не показывая зубов, тихо говорить, избегая бранных слов, которых Адди и не слышал никогда, зато как услышал — сразу полюбил. Про это у старика была целая книга с картинками, и Боб заставил няню выучить её целиком, чтобы впоследствии учить Адама. — Зачем мне такая бессмыслица? — не понимал Адди. — Чем оно поможет выжить? — Когда ты вырастешь — это поможет с женщинами, — загадочно пообещал старик. — Они опасные? — подумав, спросил тогда Адди. Как раз намедни он набрёл на логово мутировавших крыс, и если бы не подоспела ня — ни за что не отбился бы сам. Зато потом все трое ели сочные шашлыки. — О-о-о… — старик закатывал глаза. — Невероятно опасные. И противоречивые. Они могут обмануть кого угодно своей слабостью. Они самые беспомощные из земных созданий, грациозные как козы, но без рогов и не такие быстрые. Прекрасные как вороны, но без крыльев. Полные сладости, как медоносные муравьи, но без острых жвал… Сколько народу погубили женщины, не передать. К примеру, жил был однажды Парис. — Мутант? — Нормис, как и ты, мальчик… Адди слушал, как погибла Троя, и очень, очень ровно держал спину, боясь смертоносных женщин. И вот теперь у него была, практически, своя, пусть механическая, но с какой мягкой экокожей, няня дорогая! Тем временем дорогая няня подарку совершенно не обрадовалась — рас-сходы. Адам и не просил металла, знал, что у няни нипс-са нет, вот и вышло, что собственный робот у него имелся, а включить его он не мог. При мысли, что от подарка придется отказаться, он впал в отчаяние. Чуть слезами не заплакал. Закрыл ящик и снова потащился наверх, смотреть, как пасётся и доится тля. Внук грелся на солнце на его, Адди законной куче травы. Думая о прекрасном, но бесполезном подарке, он и гнать его не стал, а тот, не будь дурак, мигом прижался. — Спой про пс-са, — попросил вдруг мальчишка. — Или расскажи. — С-спи мой маленький с-сынок, — с унылой покорностью запел ему Адди на старом моноязе репти, автоматически подражая выговору няни. — С-свернис-сь в маленький клубок, Придет черный злобный п-с-с, И ухватит за хвос-сток. Он ухватит за хвос-сток, И утащит на вос-сток. Дунет мёртвый ветерок, Тяпнет черный аис-сток, А с-свернешься ты в клубок, С-спрячешь маленький хвос-сток, Не заметит тебя пс-с, Не ухватит аис-сток… И мальчишка подобрал хвост под самое брюхо. Няня пришла ближе к ночи, когда вечернюю дойку тли уже закончили и репти-хозяева собирались спать. По крайней мере приставучего отпрыска забрали. — Что с-случилось? — едва глянув на Адди, спросила она. Тот мигом вывалил все про робота, потащил её в кладовку, где ня едва могла развернуться, и показал своё бесполезное сокровище, уже частично разобранное. Он уже нашел как она открывалась — нужно было скинуть отвёртку ей в левое ухо и покрутить, чтобы голова распахнулась как кошелёк, и явила миру все свои микросхемы с нерабочим аккумулятором в купе. — Здесь двойное питание, — быстро объяснял он. — Один аккумулятор в голове, второй в крестце, вот, гляди… Он перевернул робота на живот, автоматически огладив рукой округлый и мягкий его женский зад. — Нижний рабочий, лампочка контачит, видишь? Только верхний поменять бы, и сможем больше зарабатывать! — Мы продадим её на запчас-сти, — внимательно выслушав, сказала она, — и возьмём верховых верблюдов. Адди вздохнул так горестно, что ещё жальче себя стало. Хотя прекрасно знал, что она так скажет. Это было разумно и правильно, если разобраться. Только несправедливо. — Что? — спросила ня. — Няня, пожалуйста, — взмолился он, заглядывая в глаза глубокого янтарного цвета, — давай её оставим! — У нас-с нет с-средств на починку… Может, тупой она и не была, но скупердяйкой — однозначно. Няня очень любила голдеры и расставалась с ними крайне неохотно. Даже спала, положив кошель под голову. — Твёрдо же? — удивлялся, бывало, он. — Ус-спокаивает звон, — поясняла ня. В гостевой у фермеров стоял диван, на котором ня не помещалась, поэтому фермеры настелили ей ковров прямо на полу. Поснимали все, что имелись в наличии. Адди спал один с тех самых пор, как перестал бояться ночной тьмы, постигнув простую истину: самыми страшными чудовищами в округе были они, пусть другие боятся Адама с его няней. Но этим вечером сам подлез под её большую руку и привычным образом прижался к холодному твёрдому боку. Ня удивилась, но прогнать его, разумеется, не смогла. Адди дождался, пока она обовьет хвостом и перетерпел первые мгновения омерзительного, в сущности, холода. — Нянь? — Что. — Расскажи про пс-са. Ня удивлённо и невесело клекотнула. — С-с чего ты? — Малого пугал, — пояснил Адди. — Ну и вспомнил, как мы вдвоём во всём мире были, ты и я. Ты всегда рассказывала, а я боялся. Напугай? — Змея-Праматерь с-сражалась ис-спокон веков. С-сильный и с-смелый Враг у неё был, порожденье с-страха, он явился бездной бес-спрос-светной, желающий с-сожрать Праматерь и прекратить с-созданье мира. Пес-сками творенья он прис-скакал, ис-синя-черный, и вонзил под с-сердце ос-стрые зубы. Только Праматерь ус-спела с-спрятать с-сердце в с-светило, обвила пс-са могучим хвос-стом, и с-сжала. Выкрутилс-ся ис-скусно Враг вс-сего живого и мёртвого и полетел к с-солнцу ненавис-стным Аис-стом. С-сердцем вс-спыхнула Праматерь, с-солнце с-собой закрыла, аис-ста с черным клювом ис-спепелила внутренним огнём. Но зас-светился пепел, в воды упал морс-ские, и на Змею из моря выс-скочил горящим прекрас-сным змеем в блес-стящей чешуе. Хитрый с-слуга порока обвил Праматерь и вбросил с-семя в её клоаку. Только одно яичко оплодотворило с-семя пс-са, но и того хватило, чтобы под небес-сами свился клубок из с-смердящих аис-стов, мангус-стов, хумус-сов и прочих с-созданий, получивших гнилую кровь. Бойся, отрок! С-светлой Праматери помощь получит лишь тот, кто одолеет пс-са в с-собственном с-сильном с-сердце, в хвос-ст его не пряча… Она и дальше шептала, только он уже задремал. — Адам, — вдруг сказала няня, бережно касаясь его лба. — У? — Ты так хочешь этого робота? — Очень. — Утром с-сходим у роботорговцу, с-спросим цену на аккумулятор. Разумеется, он подскочил ни свет ни заря, ещё до того, как заработал подъёмник, прекрасно слышимый с фермы степняков, и со скрипом распахнулись ворота Пластиковой Копи. Вместе с Адди поднялось всё фермерское семейство, наскоро подкрепились остатками ужина, затем женщины принялись, как обычно, доить тлю, а старик запустил косилку и отправился косить ковыль — насекомые очень много ели. И только няня всё спала в норе, уже и солнце взошло, уже и первые путники выстроились в очередь — он в бинокль посмотрел, взял у фермера бинокль. Уже и сонные солдаты на воротах под ветряками стали, зевая, проверять чипы входящих и выпускать своих торговых на верховых верблюдах. Лишь когда караван, гружёный тёртым пластиком, растянулся по степи в розовеющую даль, няня вылезла из норы, кутаясь в верхнюю термуху, пока ещё вялая со сна, как с ней случалось часто. Солдаты на воротах, все в кевларовых жилетах, стояли с ружьями и шокерами: двое людей, двое репти. Размеренно крутились, поглощая энергию ветра, два старых ветряка над их головами. Копи раззинули свою черную глотку и глотали путников. С утра народу было мало, макрочипы проверял репти, его людской сменщик записывал имена в журнал, остальные двое, в ожидании каравана, играли в лото в караульной будке. Грузы полагалось тщательно досматривать и проверять сканером. Прямо перед ними с няней поймали безчипозного степняка, по виду жулика, а может и вовсе беглого каторжанина, с жалким, обкоцанным хвостом и в рваной термухе. Или того хуже — диверсанта от конкурентов. — Цель? — спросил солдат-репти, с коротким, зелёным, серьёзно вздыбленным гребнем. — Работа. — Чип? — Да потерял, братюнь… — А ну пошёл вон… — Братюнь, — лебезил степняк, — пустил бы, а? — Давай греби на выход, шпион сраный. Следующий! Ня потеснила бродягу и шагнула вперёд, протягивая руку с браслетом. Сканер послушно пискнул, показывая вымышленное имя и место рождения — Нагиня Огнегрива, Шахта Малые Руды. Адди знал, что её зовут иначе, но чипы Трехглазый Боб купил на чёрном рынке у знакомого дельца какие смог найти, и то ворчал, что всю кубышку вывернул. По няниному чипу ей стукнул полтинник, Адаму же были все заветные восемнадцать, его чип старик выменял на коробку рабочих лампочек. — Цель? — спросил солдат, хотя видел Адди с няней уже не в первый раз. — В технолавку, — пояснила ня. — Запчас-сти ищем. Он с-со мной. — Братюнь… — Катись к дьяволу, какой я тебе брат, чмо степное! — рявкнул солдат. Резко затрещал шокер, Адди даже подпрыгнул. Степняк завизжал, заохал и уполз куда-то вбок. Адам пискнул чипом, они с няней, не задерживаясь, пошли к лифту, и с каждым шагом вглубь поселения запах пластика становился всё сильнее, а гул механизмов громче. Суть любой копи Адди объяснил всё тот же приснопамятный Боб — чтобы образовалось поселение, земля должна сохранить в засыпанном виде большое количество чего-то полезного. Их и строили на месте старинных гигантских свалок. В этой разрабатывали пластик, делали из него порошок разного качества, затем караванами везли на шахты, где сохранились станки. Там порошок пускали на производство нового пластика и всего на свете, даже термотканей тонких и грубых, из коих впоследствии шили наряды для модниц и крепкие костюмы для путешественников. Это была тридцать третья Пластиковая Копь, и она отчаянно враждовала с тридцать второй за подряд с шахтами. Потому что официальное признание ценности копи означало постройку подземного тунеля и открытие станции шахтной стстемы. А это — совсем другие обороты сырья, плюс — защита прекрасно оснащеной профессиональной армии шахтарей с пушками и паровыми танками, штуками затратными и редкими. Никаких поборов местных банд, а единый налог, защита, закон и порядок. Пока же бюджет уходил на зарплату солдатам, фактически каждый копянин обязан был отслужить в армейке, а многие так привыкали, что оставались в солдатах до старости, другие же, не имевшие к службе сердечной склонности, были задействованы в переработке. Копь жила на военном положении и вечном стрёме, ярмарки у них устраивали скромные и скучные, без размаха гидропонного колхоза и высоких ставок на боях, народ жил небогато, отчего торговцы не особо наезжали, а кто добирался — драли втридорога. Внешние ветряки нуждались в починке лопастей. Внутренние коридоры стояли облупленными, вытяжки шумели, еле справляясь с пластиковой пылью и давно требовали замены, а конкуренты бесконечно устраивали диверсии на производстве и в быту, однажды даже вывели из строя кислородную турбину, отчего копь едва не стала необитаемой. Ещё хуже дела обстояли на угольных. Он помнил, как одна такая прекратила существование — её взорвали и выжгли дотла конкуренты. Народу погибло — не передать, по слухам больше тысячи людей и репти. А начиналось всё с такого же противостояния: обе копи разрабатывали погибшие, полуокаменевшие древние леса, и каждая хотела, чтобы именно к ней пробили подземный тоннель. Шахты нуждалась в угле, да только тоннель — дорогое удовольствие, один пробивали за несколько лет, так что между копями шла конкуренция: чей уголь лучше, чьи углекопы справнее, чьи углежоги деликатнее, пока дело до войны не дошло. В тот раз одна из копей другой часовую бомбу с продуктовым караваном закинула. И что не завалилось — то выгорело. Потянулись беженцы по Степи. Няня помогала ему взбираться на небоскрёб, откуда Адди наблюдал бесконечные черные клубы дыма, вырывающиеся из-под земли в том месте, куда они лишь недавно ходили ставить браслеты с чипами и где он впервые попал на ярмарку, увидел клоуна и настоящую карусель. Там водились другие дети, с которыми няня пускала поиграть. А теперь оттуда тянулись унылые цепочки, устало брели груженные пожитками люди и репти. Адди помнил их верблюдов, вяло шевелящих жвалами, едва переставляющих ноги под нажитым годами скарбом, усталые лица, черные от угольной пыли, несомых в руках людских детёнышей и спрятанные под термухами свежеотложенные яйца. Не каждая репти донесла до новой копи своё хрупкое яичко целым, увы. Адди видел разбитую скорлупу. А огромные столбы черного дыма, что остались от пламени, уничтожившего копь, оставались до самых дождей. Конечно, она выгорела дотла. Так бесславно закончил свою жизнь бывший национальный парк, заваленный и окаменевший после катастрофы. — Почему мы им не помогаем, няня? — с жалостью спрашивал Адди, когда смотрел на лишенных дома несчастных в бинокль, крепко обхватив ногами камни полуразваленной башни, гуляющие под его еще детским весом. — Они бы тебе не помогли, — отвечала та, жмурила янтарные глаза и раздвигала в ухмылке широкий рот. — Они ограбят нас-с, лишат рес-сурса. — Наше дело сторона, — соглашался с нею Боб, на то время уже ослепший на все свои три глаза, он почти не выходил из общего их дома, но с жадностью слушал новости о войне, принесённые ня. С точки зрения Адди принципы старика и в самом деле были нехороши, шли в разрез со всеми поступками героев в любимых книгах. Вот Люк Скайуокер точно бы помог! Но Боб и няня были слишком циничными, недоверчивыми, и опасались всех подряд. — Копи воевали, сколько я себя помню, — вздыхал старик. — Одни падали, другие поднимались. Кто-то всегда хочет лучше жрать. По его словам получалось, что копи издавна старались поглотить или уничтожить конкурентов, добиваясь открытия транспортных тунеллей именно к своей продукции. Администрация Шахт плевать хотела на методы копняков, интересовалась только результатом. И если плавильни брали в осаду друг дружку, перекрывали степные пути для продовольственных караванов, вынуждали конкурентов подчиниться и пойти в рабство, такое только приветствовалось. Другое дело, когда в двух угольных едва не дошло до полного взаимного истребления, тогда в Шахтах целый сектор лишился топлива, пришлось администрации вмешаться и способствовать миру. Со слащавой улыбкой их представители установили квоты закупок и сроков интеграции каждой копи, благо обе были богаты постантрацитом. Одни гидропонные колхозы жили мирно и сытно, знай себе растили овощи в подземных плантациях, да коз разводили — горячее мясо с настоящим сыром, элитная пища, это тебе не тля. Вот и эту пластиковую периодически сотрясало, пусть не в тех масштабах, как сидящую на каменном угле. Однако торговля шла, базар у них был, и свой роботорговец, к счастью, тоже имелся. Немного потыкавшись по темным коридорам, забитым выходным внесменным людом и солдатней, Адди с няней, наконец, добрались до двери технолавки. Лампочка над входом приятно зеленела — было открыто. Дверь увешивали объявления, так-то: «В связи с переездом срочно продам козу, переулок аграрный три», «Познакомлюсь с достойным и щедрым джентльменом рептилоидной расы, Мелисса, двадцать лет, Металлистов десять, теплокровных прошу не беспокоить». Кто-то сбоку приписал: «Медведь!». Что за медведь, почему медведь, Адди не понял, да и плевать ему было. — Ничего себе, ня, смотри-ка! Он ткнул пальцем в центральное объявление, самое большое, целый цветной постер: «Разыскивается живым или мёртвым, награда 1000 магнитных голдеров Соединённых Шахт, в Степи — металла по весу». В центре красовался портрет репти кровожадного вида, с огромной цветастой гривой, художник явно преувеличил её размеры и яркость. Им уже встречались такие объявления — в каждом населенном пункте «искали» Горына, главаря банды с милым названием Дети Ветра, при том, что практически всякая шахта или копальня с Детьми взаимодействовала, крупные торговцы платили им дань, чтоб не трогали товаров, гидропонные колхозы откупались пищей, разбойников терпели, как неизбежное зло, ибо гражданские не обладали достаточными силами и средствами для отлова этих головорезов, армейки другими вещами занимались — от конкурентов защититься бы, а сотни шпионов и вся полиция сидела у Горына на подсосе, сама заблаговременно предупреждала о каждой грядущей облаве, отчего бандиты всегда успевали оседлать верховых верблюдов и бесследно скрыться. Говорили, в банде были одни только репти, людей Горын не жаловал. Говорили, был он заядлым расистом и хумоедом, обвиняли в краже женщин и мужчин. Говорили, что дерзкие Дети Ветра используют косые паруса. Поднимут такие на своих степных кораблях — и уносятся от любой погони быстрей пучка сухой травы, верблюды летят, едва земли касаются. Говорили, очень Горын был до золота охоч, собирал и складывал его в таинственной пещере. Известная личность и броская, няня всякий раз торопела, наткнувшись взглядом на посвящённый ему постер. Может, он нравился ей как парень. Но, зная няню, скорее ей нравилась мысль, что за этого парня дают металла по весу. Сами они только раз косые паруса разбойников и видели издали — те сопровождали заплативший разбойную пошлину торговый караван. — За Горына всё повышают награду, — заметил Адам. — Пс-с, — бросила ня. — Потому и дают, что взять его нельзя. — Такой гривы не бывает, — сказал Адам затем. — Бывает. Но не в здешних мес-стах, — возразила ня. Она пристально глядела на картинку, и её собственная короткая женская гривка вздымала капюшон термухи. — Он похож на репти, которого я знала очень давно, ещё до того, как ты у меня появилс-ся, с-сердце моё. Няня моргнула и словно вспомнила, зачем они здесь оказались, тогда толкнула двери лавки роботорговца. Адам шагнул в дверной проём первым и сразу отпрыгнул от пушистого робопылесоса, с тихим жужжанием ткнувшегося в ноги, шевелящего всем своим покровом. Каждая его шерстинка тянула пыль и мелкие частицы мусора из воздуха. Пылесос деловито обнюхал Адди и няню, затем укатился. Адам огляделся с жадностью. Батюшки-святы, чего здесь только не было! На полках вдоль стен громоздилась бытовая роботехника для осёдлых побогаче, те же пылесосы и посудолизки — безводные супер-экономные очистители. Разумеется, худо-бедно исправные, хоть и старенькие, довоенных образцов. Впрочем, как и его сокровище. Но в основном длинную лавку (кажется, когда-то это был просто кусок коридора), заваливали поникшие тушки сексуальных кукол. Отключенные для экономии заряда энергии, секс-рабыни сидели на руках друг у дружки в свободных, расслабленных позах, обнимались, бесстыдно выставляя упругие груди из эко-кожи, оттопыривая круглые жопки и гладкие юные ноги, впрочем, конечности оставались не у каждой куклы. Были также безногие куклы-инвалиды, безголовые механические тела, мертвые кукольные головы и отдельные запчасти. Это вселяло надежду, что и аккумуляторы в этом месте водятся. Раньше Адди только бросил бы взгляд на призывно-сексуальную плоть игрушек, и сразу вспыхнул, а в штанах неуместно дернулось бы, но сейчас он видел свою цель и смешные препятствия. За стойкой сидел бледный, годами не видевший солнца человек средних лет, с небольшими аккуратными рожками по всему лысому черепу — легальная, умеренная мутация. На лбу его красовались, крепко цепляясь в рога паучьими лапками, специальные роботизированные очки с собственным интеллектом и сильным увеличением. При виде очков Адди ощутил острейшую зависть — с таким прибором ни бинокля не надо, ни лампы в темноте, самый мелкий шрифт тебе подвластен, да хоть бактерии смотри! Технология древних! — Продать или купить? — спросил человек, оценивая Адди с няней, её простую походную термуху репти — короткую юбку и плащ на флисовой подкладке, выгоревшие рюкзаки, его собственную рубашку, к которой он так и не удосужился пришить новые пуговицы, и коричневую грудь живущего под солнцем степняка. И, кажется, не смог в них разглядеть покупателей, решил — старатели нашли старый схрон либо склад, а может, просто железа ржавого в Степи нарыли, пришли толкнуть. — Доброго дня, хорошей торговли, — Адам опёрся о прилавок и оттолкнул ногой навязчивый пушистый пылесос. — Мне нужен аккумулятор к модели Olha 2027−03. Ну, так под веком написано на маркировке. Роботорговец присвистнул и широко улыбнулся. Зубов у него во рту было мало, и те кривые. — Может луну тебе с неба достать? — насмешливо поинтересовался он, глядя на Адди без очков. Впрочем, теперь с интересом. — Такая модель — большая редкость, оригинальный аккумулятор металла по твоему весу стоит, и то не у нас, а в Шахтах. Продать на лом не хочешь? Хорошую цену дам. Или поменяй на эту… Он ткнул корявым артритным пальцем в чернокожую секс-модель, призывно развалившую ноги и спящую сладким сном. Видно было, что секс-куклы не особо продаются — спроса нет. Ещё чего! — Нет, — он покачал головой. Ня положила руку ему на плечо, мол, не парься так, но Адди стряхнул эту руку. Он пока не унывал, но уже порядком нервничал. — Я хочу починить её, и смогу починить, — с жаром произнёс он. — Хорошо, попробуем иначе. Какие есть аккумуляторы к хумоноидным роботам? Роботорговец пожевал губами. — Есть аккумуляторы от секси, — признался он, мотнув головой в сторону своего основного товара. — Сколько стоят? — Сотню магнитных голдеров, чтоб отдать. — С-СКОЛЬКО⁈ — прошипела няня за его спиной, впервые раззевая рот. До этого она стояла молча, как мебель, казалось, думала о своём, может о постере с разбойником. — Дешевле не отдам, — испуганно ответил роботорговец. Сверля его взглядом, няня оттеснила Адама от прилавка и сунула руку под термуху, себе за спину. — Женщина, у меня сигнализация, — зачастил хозяин лавки, кривыми пальцами указывая над глазок минидатчика сверху, — сейчас полиция придёт! Лучше убери, что там у тебя, и сами по добру убира… Клац! На гладкий прилавок лёг блестящий обруч — её собственный хвостовой браслет, единственное украшение, которое носила няня, Адди помнил его всю свою жизнь и не особо задумывался о ценности. — Дай ему то, что он прос-сит, — презрительно сказала ня. В разговорах с людьми она часто бывала высокомерной. Роботорговец вцепился в украшение и переместил очки со лба на нос, те сразу поудобнее перехватили лапками его голову и с тихим щелчком выпустили стёкла. — Чистейшее золото, — с изумлением сказал он вскоре. — Высочайшей старой пробы. — П-с-с, — фыркнула няня. — Давай быс-стрее, пока я не передумала. Вышли они из технолавки с упакованным в три пленки и два мешка «самым лучшим, самым рабочим, полностью заряженным секси-акумулятором» и шнурком к нему, которые Адди прижимал к животу, не веря своему счастью. Торговец покрутил кассовый аппарат и тот выплюнул чек, благоухающий чернилами каракатицы. Чек за покупку взяла няня, иначе солдаты задержали бы за кражу, пришлось бы разбираться, прецеденты были. — Боевых функций, конечно, на нём не восстановишь, — провожая их, пояснял хозяин лавки теперь уже со всем уважением и симпатией, — а так бы славно на боях поднимали. Но ходить-говорить будет. Главное, заряжать не забывайте. А пылесос взять не хотите? Дёшево отдам. Они не захотели. На ферму к оседлым, где оставался заветный подарок, Адам летел как на крыльях. Почти как разбойник под косым парусом на верховом верблюде, только ветер в ушах и свистел, да ребра побаливали — не совсем срослись. Няня легко и быстро шла рядом, глядя на него и балансируя хвостом. Когда-то Адди ждал, что отрастет собственный хвост, вот чудила! — Ты с-счастлив? — вдруг спросила ня. — Ещё как! — воскликнул Адам со всей искренностью. — Спасибо тебе, моя дорогая, любимая ня! Ты самая лучшая на свете! Я так тебя люблю, ты даже не представляешь, как сильно! Она клекотнула от смеха. — Это вс-сё ис-скупит, — вдруг сказала некстати. — Что? — Ничего. Няня помолчала, вглядываясь в степную даль, где на грани видимости всё тянулся торговый караван копчан. — Отец на каждый Праздник С-спас-сения мне дарил по кольцу, — добавила затем. — А я тебе ничего не дарила. В беднос-сти вырос-с. — Нянь, ну что ты? — Адам так удивился, что даже встал на месте. — Ты мне меня подарила и всю эту Степь! Няня снова коротко невесело клекотнула. — Догоняй, — бросила затем и припустила лёгким бегом. ---------- Глава 13 Караван Глава 13 Караван Они ждали — каждый на своём месте. Прятались за холмами, кочками, развалинами рассыпанные по Степи разведчики, сигнальщики, бойцы. Смирно лежали чуть прикиданные травой да маскировочными сетками дрессированные верблюды, паруса были сложены и скатаны в трубки, все термухи — цвета ковыля, под ними — кевлар, жилеты да шлемы с перчатками, но не штаны, иначе в бой не поскачешь, от погони не уйдёшь. Они звались Детьми Ветра и славились отчаянием в бою, невидимостью в засаде, нынче как один — трезвые и голодные. Дневная жара уже спала, но закатное солнце всё ещё грело затылки и спины. Медленно тянулись минуты, медленно темнело лазурное небо, постепенно сгущая палитру. Наг едва вздремнул ночью и с утра крошки во рту не имел. Прямо хоть мышей лови, так жрать хотелось. Только пришёл сюда Горын не за мышами, а за куском себе не по зубам. И его, личного «клована», приволок. Наг вздохнул. К ремню поверх кевларового жилета был надёжно пристёгнут чехол с хорошим, кстати, инструментом старинной работы: справная гитара с усилком на аккумуляторе — дорогая, редкая вещь, хозяин раздобыл, чтоб Наг ему брынчал, значит, да погромче. В чехле музыкант намедни спрятал энергетический батончик, взяли как-то груз таких, сразу и сдали, но часть поныкали. Убедившись, что Горын не отрывается от своей подзорной трубы и не закрывает рот, бесконечно пробуя языком ветер, музыкант незаметно вынул батончик, быстро съел и наелся, о чём сразу пожалел — от сытости его разморило, в иной ситуации Наг непременно опустил бы пониже капюшон термухи и вздремнул в этом розовом степном закате, да только рядом с Горыном глупо задрёмывать, того и гляди начнётся атака, так что спать — говно-идея в добавок ко всему бардаку, в котором Наг оказался уже давно и с которым так свыкся, что даже полюбил. Точнее, нашёл неоспоримые плюсы в своём нижайше-подчинённом положении. А чего не свыкнуться? Кушали Дети Ветра сытно, всегда козлятина да тлятина в рационе была, жили адреналиново, особо Нага не обижали — таки игрушка атамана, придворный, х-хе, клован… Гадостей, конечно, он насмотрелся вдоволь, все последние годы уже ничему удивиться не мог, пережил сотни налётов, в которых, в прямом смысле слова,играл важную роль, и надеялся, что повезёт пережить и самого Горына. У Детей ветра было принято — кто атамана убил в поединке, тот и сядет новым, так когда-то Горын и воцарился — припёрся из Степи, вызвал и убил прежнего вожака, да только полнился атаман дурной и дикой силой, пока ещё тот герой найдётся — Наг последние чешуйки растеряет. Шея-то вся под ошейником уже облысела. Гораздо вероятнее, что этот лихой репти подохнет в одном из своих набегов, Наг не сомневался, что однажды так и случится, возможно даже сегодня. Шутка ли, на шахтарей замахнуться! Тогда Нагу и пригодится рабский ошейник, в котором он ходил уже пятнадцать, сука-мать, проклятых лет! Извольте убедиться, в плену влачил существование, на нижайшем положении пребывал и, лишенный свободы действий, терпел всевозможное ущемление гражданских прав. А что всякий вечер был навеселе, да пару раз спьяну отведал со стола господского пищи специфической — указывать не следует, такое лучше утаить. Мясо как мясо, навроде козлятины, но без кислотцы. Верблюд по кличке Туз — самый огромный и сильный верховой верблюд разбойников, нетерпеливо шевельнулся, может, овод укусил, но Горын только цыкнул — и тот со вздохом послушно замер под маскировочной сетью. В общем, Наг старался не уснуть и не беспокоить понапрасну Горына, который лежал тут же, в траве, напряжённо рассматривая и пробуя на вкус Великую Степь, и сам от скуки поглядывал в плохонький одноглазый бинокль на полуразрушенный мегаполис неподалёку. Какие-то башни его еще стояли, другие завалились. Называлось это место Ква — остались эти буквы на одном фасаде, было оно таким заражённым до сих пор, что счётчики ажно верещали, а гнездились в развалинах одни пауки-переростки да дикие мутанты из людей, страшнее страшного — квичи. Такого квича он и выглядывал от скуки — посмотреть, содрогнуться. Наконец раздались тихие сигнальные пересвисты, затем забормотала рация на поясе у Горына — это значило, объекты приближаются. Вскоре и дым каравана показался на горизонте, Наг перевёл бинокль и прямо обомлел — сразу проснулся и о квичах как есть забыл. Такого технического великолепия он и не видал никогда, только слышал, да не верил. Живут же проклятые высидиши с выродками обеих рас в Соединённых Шахтах! Разумеется, копь отказалась платить разбойникам дань, куда Детям Ветра со своими верблюдами до паровых машин! — Треш-паке-ет… — протянул он. — Сука-ма… — Заткнис-сь, — велел лежащий рядом Горын. — Не богохульс-ствуй… Точнее, это Наг лежал под боком своего господина, хозяина, или как его, черта проклятого, назвать. — Они ж нас всех положат! — Умолкни. Впереди каравана трещали пароциклы — две небольшие машины, каждая о двух колесах сзади и одним спереди, они проверяли дорогу, нет ли вырытых ловушек и ям на пути каравана. Проедет пароцикл, а уж за ним степной паровой танк валит, сокращённо СПТ, разработка шахтарей. Бронированный дом! Двигателем они ставили паровой котел на псевдоантрацитовых дровах. Делали такое топливо прессованием из тёртых старых покрышек, угля, пластика и порошковой перекиси. Танк ползёт по Степи — запас дров следом ползёт в прицепе, а дежурный солдат временами подкидывает. В этом караване Наг насчитал сразу семь СПТ, каждый с трубой посредине, густой и чёрный дым клубами вырывался из раструбов этих труб и тянулся, тянулся за караваном, словно связывал его канатами с багряно-закатным небом. Перед трубами и за ними виднелись башенки с крупнокалиберными пулемётами, в них дежурили шахтарские солдаты в касках и полной амуниции, и Наг не понаслышке знал: чуть что — и пулемёты разразятся горячей смертоносной бранью. Восем штук колес крутились с каждой стороны от танка, вокруг них — гусеница. Караван был неуязвим! Это не копяне на верблюдах с десятком солдат! Да только Горын всё последнее время изгонял Нага из своего шатра, запирался со своими бригадирами и подолгу толковал. Наг проделал дырочку в ковре, туда смотрел, как хозяин чертит острым когтем по карте. Что-то они там придумали, и это не давало покоя Нагу! Броня танков делалась из рептидюраля довоенной разработки, на основе чешуи, но многократно усиленной. Была она очень прочной, хорошо держала пули и даже заряды реактивных гранат, коих у разбойников не так и много водилось, а пули — те сами лили. В общем, не особо шахтари и опасались нападения, максимум опасности — первому танку упасть в яму-ловушку на пути, но для того и ехали впереди харлеи с бронированными кабинами. По слухам, другая банда пыталась взять караван шахтарей лет пять назад, так от прямого нападения на верблюдах они отбились пулемётами и ручным оружием, положили всех, ох, не пожалел атаман своих бойцов! Теперь Горын туда же. Плохой их гороскоп! Сами же танки везли торий — дорогое ископаемое. На нём работали реакторы в крупных подземных поселениях Соединенных Шахт. А провезти торий от месторождений, где его добывали ещё до войны, можно было только посуху. Кроме того шахтари искали под песками старые склады канувших в Лету обогатительных предприятий. Регулярно отправляли экспедиции с детекторами, те находили торий, грузили в сейф-контейнеры и везли к ближайшей станции. Чудо-машина этот СПТ! Наг не верил, что внутри помещалось до десятка голов экипажа, теперь убедился: есть, где поспать и чо пожрать со всем комфортом: гамаки, горячая печь, холодильник с пивом и жратвой, и главное — торий в свинцовых сейфах-контейнерах, защищающих поисковиков от радиации. Так что брать этот груз предстояло вместе с упаковкой. Язык Горына заплясал, пробуя ветер. Затем он бросил в рацию: — Пора. Некоторое время ничего не происходило, Нагу показалось, что долго, очень долго. Но вдруг он увидел птиц. От лязга и грохота каравана стая воронов сорвалась с верхушек развалин и устремилась в небо, развернулась на ветру и понеслась к танкам. Летели они странно, планировали, не шевеля крыльями. И чем ближе они подлетали, тем яснее становилось, что никакие это не птицы, а дельтапланы с чёрными крыльями, и каждый нёс на себе фигурки поджарых сухих бойцов. Солдаты вверх и не смотрели, привыкли ждать опасность со степных просторов, не с неба. На мгновенье чёрные крылья растянулись в линию над колонной. Горящая искра свалилось с дельтаплана прямо в широкий раструб первого танка — и грянул взрыв, да такой, что земля под ним подпрыгнула! Синхронно с ним — второй, в конце колонны. А чёрные крылья уже взмывали в небо, волоча за собой на арканах извивающихся солдат, выдернутых из караульных будок. Горящий танк ещё немного прокатился по инерции, пока не встал на месте огромной, пылающей жаровней, чадящей жирным дымом, филиалом ада, внутри которого продолжалась детонация — там взрывались и гремели снаряды. Вслед за первым и последним танком встряла вся колона. Басовито застрочил по дельтапланам пулемёт, затрещали автоматные очереди пароциклистов и крайние чёрные крылья рухнули вниз, но с других уже спрыгивал на дровяные прицепы и лез прямо в люки десант. Одного разбойника отшвырнуло выстрелом, второго, но третий, размахивая ножом, скрылся внутри, и стрельба в этом танке прекратилась. Горын засвистел заливисто и так громко, что музыкальные уши Нага заложило. Невзирая на крупный свой размер, атаман поднял верблюда, одним прыжком вскочил в седло и дёрнул Нага следом, швырнув себе за спину. Разом поднялись из травы верховые животные, взлетели в сёдла их наездники и по Степи вспыхнули косые паруса. Со всех сторон Дети Ветра полетели на шахтарей, и багряный закат утонул в грохоте выстрелов, визге пуль, рёве верблюдов, свисте и рычании репти. Трясущийся на крупе закованного в кевлар боевого зверя, за спиной атамана, Наг расстёгивал гитарный чехол дрожащими руками, подключал усилок, и всё не мог попасть в гнездо кабелем… — Ну? — рявкнул Горын из-за гневно вздыбленной яркой гривы. — Эх, яблочко! Глазное с кро́вию! Выкатилось от удара по надбровию! — во всё горло запел Наг первое, что пришло ему в голову. — Эх, яблочко! Гляди внимательно! Едет атаман Горын по фарватеру! А за ним гребут Ветра-братушки, Шобы не было вам тут обознатушки! Пулемётная очередь скосила сразу четверых всадников на левом фланге. Наг увидел, как запутались в ногах и покатились по траве верблюды, роняя через головы своих мёртвых седоков, как паруса потащили вперёд по Степи привязанные к ним трупы. Он слышал, как тяжёлые пули бьются о кевлар на груди огромного верблюда атамана, как дырявят в решето над его лихой головой парус, и прощался с жизнью, но Горын вдруг резко наклонился, вырвал пароциклиста из седла и отшвырнул со сломанной шеей. Второй вскинул автомат в их сторону, только сверху упал аркан, захлестнул шею, и очередь ушла в небо. Чернокрылый планерист сдёрнул шахтаря с транспорта и уволок. Горын развернул ошалевшего верблюда и погнал на танки. — Эх, яблочки, да вы на выкате! — сотрясаясь от бешеной скачки, как дурной голосил Наг и бил по струнам. — Если даже и чего — нам не выкайте! Прячьтесь сразу же, как печёные, А то пальцами достанем вас, очи чёрные! Верблюд резко качнулся и ушёл в сторону — это атаман встал на нём в полный рост. Балансируя хвостом, оттолкнулся от горбатой спины зверя и спрыгнул прямёхонько на танк, экипаж которого перебил десантников, и теперь плевался смертью в кавалерию Детей Ветра, мстя за гибель конвоя, и выкосил авангард. Взвизгнул и захрипел репти-пулемётчик, полетел с брони под ноги бешено храпящего верблюда, а Горын рывком распахнул люк и обрушился внутрь. Глубоко из-под брони донеслись крики, приглушённые выстрелы, звериный рык атамана, и Наг, всё так же скачущий вперёд, к концу колонны, вдруг понял, что пулемёты больше не строчат своих смертоносных частушек, не торопятся басовито рассказать военных баек, только одиночные выстрелы кое-где ещё звучат, но как-то тихо, неуверенно. Из-за густых зловонных клубов дыма и хлопьев сажи от первого, полыхающего ярким пламенем танка, он и не видел, что бой был быстрым, а шахтарский конвой прекратил существование. Где-то истошно завопил человек. Умолк. — А мы взяли всё, что хотелося, Чтоб вам, яблочки глазные, запотелося! — вновь ударив по струнам, с воодушевлением пропел Наг. — Запотелося тёмной ночечкой, Сжалось крепенько вовсю вражье очечко! Вражье очечко в штаны пялится, Шобы знало, говно, куда валится! Эх, яблочко, сиди-ка в попушке, А то разглядишь конец Края Стёпушки! Ему казалось, с начала боя прошла вечность, но нет — едва песню допел. Уцелевшие дельтапланы — не так и много, всего лишь три осталось — садились в степи, с них слезали ликующие пилоты, присоединялись к грабежу. Теперь они были настоящими Детьми Ветра — Горын дал им крылья. Наг вспомнил, что атаман придумал использовать дельтапланы и специально тренировал, только вместо танков высаживались на скачущих верблюдов. В десант он выбрал умелых воинов, лёгких да жилистых. Наг думал, что Горын блажит, развлекается, а он давно уже удумал шахтарей бомбануть. И баловство, пригодное максимум для разведки, сыграло на руку. Пока взошла луна — караван был выпотрошен. Степняки загружали верблюдов торием, шахтарским оружием, пищей, боеприпасами. С восторженным клекотом бойцы показывали друг другу трофеи: один кривлялся в явно маленьком ему человечьем шлеме, другой тащил целый ящик гранат. Сняли всё, что снималось, даже броню с покойников, добили умирающих, забрали своих и шахтарских легкораненых, а павшим, с помощью остатков топлива, соорудили такой погребальный костёр, что небу стало жарко! Караван, точнее то, что от него осталось, горел. Огонь жрал дорогое, трудоёмкое топливо. Языки пламени вздымались до небес, с оглушительным треском лопалась броня. От этого костра в Степи ночью было светло и жарко, как ясным днём. Наг почтительно приблизился к Горыну и лизнул покрытую кровью руку. Не повезло. Не грохнули благодетеля… — Поздравляю с очередной блистательной победой, — произнёс он затем, снова вынимая гитару и лирически перебирая струны. Горын отмахнулся, указывая Нагу на гружёного царской долей добычи Туза, мол, садись, домой поедем. — Назначим цену за хабар в полновес-сном металле, — говорил он одному из двух уцелевших бригадиров. — Павших много, значит доля выживших возрас-стёт. Едва Горын сел в седло перед ним, Наг догадался: атаман успел отведать трофейного шахтарского спиртного из ограбленного бара. Эх, хотя бы языком того лакомства попробовать! Поди, не кумыс, и не степная паленка с ковыля… — Играй, — велел Горын, трогая поводья, и могучий верблюд натужно пошёл вперёд. Музыкант, за годы своего принудительного положения, наловчившийся безошибочно угадывать настроение хозяина, послушно задёргал струны в ритме блюза. — Пробовали другие шахтарей брать по земле, да не выходило, — произнёс вдруг Горын. — Отбивалис-сь. А я взял. Первый, пс-с! — А чего ж не взять? Ты уже легендарный атаман, — поспешно произнёс Наг. — Можно сказать — исторический! Вот какую награду за живого или мёртвого дают, ни за кого такой нету! Почёт, уважение, слава, золото! Горын невесело рассмеялся. — Невидаль какая — ватажок разбойников, — сказал он презрительно. — Это вс-сё не то и не так. — А чего ты хочешь? — осторожно спросил Наг, покачиваясь да побренькивая за его спиной. — Хочу, чтобы С-степь подо мной была. Чтобы каждая Копь и Соединённые Шахты мне дань платили. И мало, чтобы администрации меня как равного вс-стречали и принимали с-с почес-стями, а подчинялис-сь моим правилам, вот чего я хочу. «Головой ударился, — подумал Наг. — Прыгнул в люк, там его, поди, между глаз топливным поленом и угостили, мозги того, сотряслись…» — Уж кто достоин быть царём Степи, так это ты, атаман, — сказал он тем не менее. Наг давно усвоил, что правда-матка никому даром не всралась. — Ты личность значительная, а эти все, тьфу, мужичьё, разве они понимают твою глубину? — На-ка, хлебни, — огромная рука протянула флягу самого странного вида: стеклянную, пузатую, с золотой пробкой и полустёртой этикеткой, явно старую. Наг отпил сколько влезло в рот — и мир ночной Степи расцвёл перед его глазами, душа развернулась, только дыхание отчего-то спёрло и сделать вдох никак не получалось. Ох и крепким было шахтарское пойло! Ох и душистым! Как радостно и хорошо ему стало, век бы только это и пил, никакого кумыса! — Что за дивная амброзия⁈ — отдышавшись, спросил он. — Какой-то ром, — Горын пожал плечами и отобрал у Нага заветную фляжку. — Пс-с его знает, что за ром, но вкус-сно. — Людское же! — А с-скот в моём царс-стве будет знать с-своё мес-сто. Впрочем, технологии пус-скай нам ос-ставят. — Так чего ты ждёшь? Давай, наводи порядок, — брякнул Наг, и сразу пожалел, даже с ритма сбился — кабы этот чёрт не осерчал. Но атаман даже гриву не встопорщил — он был полон сладкого чувства победы, радости от крупной добычи и этого самого душистого рома. — Не так быс-стро, — спокойно ответил он. — Мне нужны бойцы, больше бойцов, целая армия. Мне нужно вооружить бойцов. А значит, надо больше золота. — Замкнутый круг, — печально вздохнул Наг. — Но я знаю, где золото взять, — продолжил Горын. — И бойцов, с-сильных воинов, только как попас-сть туда — не помню… ---------- Глава 14 В грозе Глава 14 В грозе Шустрая ящерка прошелестела в траве, взлетела на лысый пригорок и юркнула в глазницу верблюжьего черепа. Там, видно, и жила. Адди вытер со лба пот и подтянул лямку рюкзака. Няня шагала впереди, практически не сгибаясь под весом своей ручной клади: запасные термухи, шерстяные одеяла, сухпайки, палатка. За ней следовал он сам, нагруженный запасом питьевой воды. Замыкала шествие Ольга, как следует заряженная ещё в норе сердечных тлеводов с неугомонным внуком — был у них накопитель соленоид с громоотводом вместо антенны сборщика — штука довольно опасная, но вечная, она заряжалась от грозы, а затем питала необходимые для всякого репти обогреватели в норе. Ольга шла налегке, чтобы сэкономить заряд аккумулятора. Лысая макушка отблескивала на солнце. Тлевод сказал, когда-то был парик, но потерялся. При ходьбе она виляла бедрами, выписывала задом восьмёрки, смотрелось это смешно и крайне глупо, не такого Адам ожидал, когда пристраивал к царскому подарку свежекупленный аккумулятор с блоком питания. Тот, подлец, ещё не сразу встал как надо, не помещался в гнездо, Адам неделю провозился: разбирал корпус, перепаивал, собирал, пытался включить Ольгу, снова разбирал, и так пока все лампочки вдоль металлического её, сложнейшего позвоночника не загорелись нужным образом. Таки справился! Даже сам собою возгордился, но ненадолго. — Привет, сладкий, — произнесла она после включения, и так стыдно стало перед няней и тлеводами, что не передать. — Ня, это нормально? — спросил он. — С-сам паял, с-сам с-собирал, вот ты мне и с-скажи… Едва Адам убедился в полной загрузке и проверил работу конечностей, сразу стал с нею в спарринг, и первой же подсечкой повалил. — Сладкий, да ты любишь пожестче, я смотрю? — лёжа на земле, спросил лысый боевой робот и раздвинул крепкие свои ноги, предназначенные совершенно для других целей — пинков, ударов, резких выпадов. Между ногами, разумеется, не было никаких первичных половых признаков. Не для того Ольгу создавали. Увы, Адди получил не боевого робота, а не пойми какого, без функций, но с ужимками механической проститутки. Оказалось, блок питания шёл с компонентом шифрования совместимости, синтез информации проходил через машинный язык секс-куклы, что теперь давало некоторую, так сказать, специфику коммуникации и восприятия. Так что некогда боевой робот теперь запускал структурную память с точки зрения сексуального, который в бою упал лишь потому, что хочет ублажить хозяина. Но не может. Адди старательно скрывал разочарование, чтобы няня не завела шарманку про лишние траты и некупленных верблюдов. В ярких и жарких лучах ня была неутомима и могла идти целый день. Когда-то и его носила, пока не стал слишком велик: сзади рюкзак — спереди Адам, вцепившийся в шею. Либо сзади рюкзак — над ним Адам на закорках, держащийся за жёсткий гребень. Сегодня няня шла особенно быстро, лишь иногда сверяясь с компасом. Она больше полагалась на собственный чуткий язык. Адди никогда не был хиляком каким или дохлятиной сродни тем мутантам, что дальше своих развалин не могут выползти и одной травой харчатся да муравьями, сами — пища для других мутантов, злых и сильных. Но шутка ли — с самого рассвета няня вела их с Ольгой без продыху, даже воду на ходу пить приходилось. Походу она злилась на себя, отдавшую хвостовое кольцо за аккумулятор с блочком и платой совместимости. Также Адам переживал, что аккумулятор сядет, а зарядить его посреди степи и негде. М-да. — Ня, я задолбался и есть хочу, — в конце концов сказал он. — А вот были бы у нас-с верблюды, уже подъезжали бы к Фармкопи, — ожидаемо язвительно ответила ня и попробовала ветер языком. Так и продолжили путь в знойном мареве. — Теоретически ты права, лапуля, — мелодично и ласково изрекла Ольга, — учитывая среднюю скорость magna adsurgit beetle, в простонародье — ездового верблюда, хотя, по сути, это не верблюд в исконном значении слова, а бескрылый жук. Говорила она с сексуальным придыханием, отчего любая историческая справка или прогноз погоды звучали пошло и многообещающе. Адди краснел от стыда за собственную неудачу и только вздыхал. Впрочем, внутри, в хранилище памяти, содержалась целая энциклопедия всевозможных понятий, это могло пригодиться тоже, в общем, пока Ольгу можно было использовать как словарь. Да, робот получился «ни рыба, ни мяс-со», но Адди не унывал — однажды он найдёт оригинальный аккумулятор и блочок с правильной прошивкой более подходящей модели. Тем временем солнце палило нещадно, пот катился градом из каждой поры его поджарого, привыкшего к нагрузкам тела, даже волосы под шляпой слиплись в мокрые висюли. Ня остановилась, приоткрыла рот и снова пощупала раскалённый воздух языком. — Идёт гроза, надо укрытьс-ся, — сказала она. — Ветер сменился. — Теоретически, мои котики, учитывая скорость и направление ветра, гроза начнётся через сорок минут восемь секунд, плюс-минус минута, — сексуальным голосом вставила Ольга. — Можно воспользоваться атмосферным электричеством и зарядить мой накопитель. Это была уже третья степная гроза, заставшая Адама с няней в открытом поле, но первые две они пережили с торговым караваном. А в компании — совсем не страшно. Он помнил, как умелые путешественники-купцы строили настил, расставляли своих верблюдов по кругу, забивали в землю штанги, натягивали тент, бросали громоотвод и, пока над головой грохотал гром и сверкали молнии, пускали по кругу трубку с курительной смесью да пили чай на помосте, в уютном кругу из верблюжьих жоп. А уж те вовсю пили про запас дождевую воду, заодно ежей передними ногами отгоняли. Верблюду от ежа ничего не сделается, у него копыта и хитин на лапах твёрдый, как наподдаст — так ёж и укатится. А вот в маленьких палатках путешественников ежи частенько застревали, портили ткань, нужно было нарубить кустарника и соорудить ограду. Заработав на нескольких боях, порядком покоцанная няня купила маленькую термопалатку, чтоб они могли путешествовать независимо от караванов. Конечно же, с рук, подешевле, у человечьих кочевников, но в «очень хорошем с-состоянии, пос-смотри!». Адам почти не думал о том, где кочевники взяли палатку с крышей из крепкой псевдоящеркожи, со стенами из пластиковой наноэтиленовой пленки и складным громоотводом, и почему себе не оставили, раз она держит грозу? И почему в плёнке есть оплавленная дырочка, а также мелкие следы крови, словно прежний хозяин брызнул во все стороны, когда его забаранили. Степь — простое место, либо ты убьешь кого-то, либо тебя грохнут, это в копях да шахтах остаётся цивилизация, и то не в каждой. Пока они ставили палатку: собирали поддон, приколачивали и закрепляли обязательный громоотвод чуть подальше, он и сам ощутил перемену ветра. На его памяти ветер дул почти всегда с востока, с приблизительно одной силой, и смена румба означала приближение дождя. Он наслюнил палец и поднял — и в самом деле начало дуть с юго-востока. Хорошо, хоть не с севера — те ветра приносили град и снег, а няня ненавидела холод, куталась в термуху, но всё равно заметно грустнела. Сегодня ветер грозился тропическим ливнем и, безусловно, вихрями. Втроём и палатку, и импровизированную заграду от летящего мусора поставили споро, ходячая энциклопедия отлично забивала колья голой ладонью, няня даже успела разжечь щепу в складной мини-печке, вскипятить воды и заварить суп: выдавила в котелок белковый тюбик, довела до кипения, размешала, добавила щепотку специй, слила в термос — будет им двоим обед, по целой кружке. — Я здесь останусь, лапули, — показывая на пригорок, произнесла Ольга и томно вздохнула. — А если прямое попадание молнии? — встревоженно спросил Адам, глядя на чёрные, клубящиеся совсем близко тучи, и на то, как поднимается ковыль до самого горизонта, каждая сухая травинка встаёт дыбом, будто от ужаса. Вскоре волосы на его руках и голове сами собой зашевелились — испугались точно как трава, и распушились шаром, даже шляпу приподняли. Однозначно быть грозе! — Теоретически прямого попадания молнии я не выдержу. — Ну хоть у входа в палатку сядь… Тут громоотвод… Она послушалась. Поверх прекрасной эко-кожи облачена была Ольга в имитированный термокостюм, совсем не греющий, но повторяющий изгибы её спортивного тела. Она развернулась к Адаму спиной, и тот увидел, что прямо через имитацию термоткани прорастает тонкий металлический хвост, раскладывается сегментами сам из себя, тянется вверх, словно гибкая антенна, а его кончик уже потрескивает искрами, начиная зарядку. Выглядело это почему-то сексуально — Ухтышечка! — простонал он. Ветер рванул шляпу с головы и порвал завязки — едва поймать успел! — и на лицо шмякнулась первая жирная и горячая, раскалённая степным солнцем капля. Адам юркнул к няне в палатку, забрался на помост, где та сидела со всем удобством, и застегнул полог. Новый порыв ветра принёс целую россыпь крупных капель, они забили по убежищу путешественников, высекая дробь. Вскоре грохот дроби слился в сплошной оглушительный гул. Капли превратились в безжалостные струи. — Тебя заставали грозы в Степи? — крикнул Адам няне в ухо, чтобы перекричать бестелесных мокрых барабанщиков. — Было раз, — ответила ня, с опаской глядя, как под ударами ветра раскачивается палатка. — Я ис-скала улоговину, не нашла, затем пыталась прис-стегнуть пояс-с к корням какой-то травы. Думала, унес-сет ветром, с-сама не поняла, как нору выкопала с-с подветренной с-стороны, в ней и с-сидела, вс-ся вымокла, впала в с-ступор… Громыхнуло. Ослепительная молния разорвала черное от туч небо. Порыв ветра с силой тряхнул палатку, сердце у Адама ёкнуло — а вдруг сорвёт, за собой потащит! Но, хвала Праматери, закрепили надёжно. Над головой оглушительно треснуло и полыхнуло так ярко, что Адам сквозь ткань увидел круглые тени, прибитые ветром к их импровизированной оградке из палок и проволоки. — Нянь, ежи! — крикнул он. — Пс-с… — выругалась, щурясь, та, и достала термос с супом. — Надо поес-сть… Есть Адаму совершенно расхотелось, хотя недавно сам просил, он приник глазом к оплавленной дырочке, силясь что-то разобрать в сплошных и безжалостных потоках воды. Сверкнуло, загрохотало снова, и он увидел, как Ольга, смешно по-женски задирая ноги, расшвыривает круглые колючие шары, которые тут же уносит шквалами ветра, но слетаются иные и, визжа и огрызаясь, застревают в проволоке и сучьях кустарника. — Нянь, я выскочу на секунду, да? — спросил Адам, вставая. — Проломят же ограду! Но противная нянька вцепилась ему в плечо своей холодной ручищей и принудила сесть на помост. — Они Ольгу изорвут! — сердито крикнул Адди. — Опас-сно! — неумолимо ответила ня. — Боюс-сь за твою мягкую шкуру. Одно и то же! Не пущу, боюсь, слабак. Вот будет ему восемнадцать — она ничего больше сказать не сможет! Адам с деланным смирением принял чашку супа, выпил её залпом, чтоб отстала наконец, и снова приник глазом к дырочке в стенке, выжидая коротких вспышек молний, чтобы оценить обстановку. Вода понемногу стекала сквозь эту дырочку, а также сочилась через швы — слишком интенсивно лило. Ежей на оградке скопилось не меньше десятка. Круглые, встопорщенные, блестящие от воды, они цеплялись колючками за проволоку и друг за друга, издавая гаденький писк своими круглыми, зубатыми, бесконечно жующими ртами. Любую органику поглощали эти твари, катились вместе с грозой, и жрали всё на своем пути, будь то нерасторопная ящерка, труп козы или больной верблюд, неспособный отбиться. Вне грозы они не жили, иногда Адам находил в степи их мертвые сухие каркасы, даже теперь способные уколоть до крови. Жирный ёж с размаху врезался прямо в Ольгу, чуть не сбил её с ног, попытался вцепиться, но та легко стряхнула его и ёж умчался в порывах ветра. Ольга была в полной целости и справлялась с ежами не хуже верблюда, хоть и неуместно-кукольно двигалась, покачивая бедрами, да сексуально отирала лицо и лысый череп от струй воды. Хвост-антенна продолжал искрить, заряжаясь, и это было красиво, пс-с подери! С оглушительным треском молния ударила в землю совсем неподалёку, Адам даже подпрыгнул. Он подумал, что разрядом поджарило всё в окружности двадцати метров, да и вглубь наверняка, может даже трещину в земле сделало. Вот бы реально трещину, да в хорошую свалку! Тут бы они с ня разбогатели как цари. Он глянул на ручные механические часы, подаренные няней ещё в детстве на один из Дней Спасения — апокалипсис продолжался всего десять минут, но и эти минуты показались ему вечностью. Он даже подумал, что если крупный разряд попадёт прямо в палатку — не поможет никакое заземление. Он слышал, что кочевники, идущие за грозой, ждут, когда оплавленные стены такой трещины остынут, тогда залезают посмотреть, нет ли полостей или входов в древние хранилища. Порой кочевники сбывали отличные артефакты. — Повезло, что это фронтальная гроза, — вдруг сказала ня. — А не вихревая выс-сотная. Те внезапно налетают, как аис-ст на грешника. Хвала Праматери, вихревое облако заметно, от него можно ус-скакать на верблюде, чтоб не оказатьс-ся в эпицентре. А у нас-с и верблюдов нет… Адам не сердился за упрёки и придирки, он их просто игнорировал — пусть ворчит, ну и что. Няня была чем-то сродни стихийного явления: ветра или той же грозы. Попробуй развернуть ветер — не сможешь, попробуй дождь остановить — не выйдет. В одной старой книжке человека сбросили с обрыва в реку с напутствием — рассердись на реку! Вот и ня была такой же упрямой, зловредной и постоянной, как подземная река. Тем временем громыхание удалялось и стихало, ветер перестал трясти палатку, а дождь — хлестать. Гроза прошла. Адам выждал момент, когда ня склонилась над рюкзаком, пряча термос, расстегнул палатку и выскочил вон. Прямиком в лужу. Да здесь теперь повсюду была вода, ещё не выпитая жадными травами! Гроза умыла Степь, расчесала ветром ковыль, щедро напоила сухую землю, и Степь проснулась в новом, юном виде. Сколько видел глаз, до самого горизонта, расцветали яркие цветы-однодневки. Красные, белые, жёлтые бутоны вытянули свои головки к солнцу и распахнули крохотные чашечки, спеша прожить свою короткую жизнь и увянуть к завтрашнему дню. Среди ковыля вытянулись ярчайшие вьюнки и стебли степного бамбука. Чахлые кусты выбросили нежно-зелёные почки. И только что блеклая Степь превратилась в богатый, роскошно вытканный самой Праматерью ковёр. — Няня, как красиво! — крикнул Адам. — Ты только глянь! Но та всё возилась в палатке. Ну и пусть! Он подошёл к Ольге. Та стояла у оградки из сучьев и проволоки, в которой запуталось и накрепко застряло два ежа. Один ещё хватал круглым ртом дождевую воду, но второй уже задохнулся и висел неподвижно, мёртвый, как пучок травы. Весь низ костюма Ольги оказался изорван острыми иглами, но чудесная эко-кожа уцелела. Она указала на колючих монстриков. — Теоретически это водные животные, мой зайчик, как и рыба, — произнесла таким тоном, словно собиралась использовать небольших, размером с людскую голову грозовых чудищ в сексуальных игрищах. — Да ладно, какие это рыбы, — усомнился Адди. — Я видел рыбу в Жемчужной копи, даже ел. — Дыхательный аппарат состоит из жабер вокруг рта, ими и дышат, а также амбулакральными ножками. Малыш, дай, пожалуйста, нож. Адам с любопытством протянул один из своих ножей. Ольга сноровито вспорола дохлого ежа по окружности и тот распахнулся как диковинный фрукт. Внутри монстр был битком набит оранжевыми длинными ломтями — икрой. — В принципе, он съедобен. — Ня, гляди, что у нас есть! — закричал Адам и лично вскрыл второго ежа, оказавшегося, увы, пустым. Второпях дважды укололся до крови этой, как его, амбулакральной ножкой. Пожрать няня никогда не отказывалась, как и вздремнуть при возможности. Половина ежиной икры ей пришлась на один глоток. — Жаль, не знала, — сказала затем, — можно больше их было набить… Адам доедал свою часть сочных, хрустящих, чуть солоноватых ломтей, когда показались перекати-поля. Огромный бугристый бледно-зелёный шар неторопливо катился по ветру метрах в тридцати от несобранной ещё палатки. Присмотревшись Адам увидел, что перекати-поле состояло из десятка маленьких шариков, слипшихся между собой. Шары выпячивали мясистые толстые листья с крохотными крючками-цеплючками и поглощали воду, в мокром ковыле за ними тянулась длинные осушенные полосы. Всего гигантских шаров было семь. Словно оснащенные собственным навигатором, они преследовали грозовое облако по цветущей мокрой степи. По слухам, были они сочны, сладковаты и богаты витамином, но, увы — являлись чужой собственностью. Не успел он проводить перекати-поля взглядом, как Степь на горизонте зашевелилась — по ней уже ползло стадо тли. По мере приближения тля всё росла, и вскоре стало видно, что это вовсе не те хилые насекомые, которых держали в хозяйстве осёдлые тлеводы, а огромные сытые твари, пасущиеся на отменной мокрой траве и молодых цветах. Кочевая тля блестела полупрозрачными раздутыми брюшками, над опущенными жующими головами качались длинные зелёные усики. Цветов и юных побегов за ней не оставалось — пожирали. Перебирая острыми лапами, насекомые ползли, все бескрылые, кроме нескольких крупных особей, с обрезанными культями на спине. А за стадом ехали хозяева сего добра — кочевники. Не только молочная тля, даже верблюды у них были удивительными и особыми: безгорбые, неторопливые тяжеловозы. Верблюды шли за стадом тли, размеренно переступая крепкими ногами, шевелили жвалами, на ходу цепляя траву и воду. Спину каждого венчала пёстрая кибитка, прикреплённая к брюху широкими ремнями. Из крайней торчала подзорная труба — в лучах сверкнуло стёклышко, кто-то изнутри рассматривал путешественников. Адди помахал рукой, однако няня тут же одёрнула его. Втроём они проводили глазами кочевых тлеводов и стали собирать палатку. — Ес-сли не доберёмс-ся до копи к ночи, придётся ночевать в с-степи. Ня закинула за спину свой рюкзак, Адам взвалил свой, и все продолжили путь. Только Ольга теперь покачивала задницей впереди, выбирая места посуше, Адам смотрел на её карикатурную походку и досадовал. Вдруг она нелепо взмахнула руками и в мгновение ока пропала из виду, словно и не было её никогда на свете, словно примерещилась она Адаму. Он бросил рюкзак и кинулся к тому месту, где она пропала. В земле темнела черная оплавленная трещина, и тянулась, тянулась, тянулась вдаль… ---------- Глава 15 Мертвое убежище Глава 15 Мертвое убежище — Ольга! — крикнул Адам, снимая тяжёлый рюкзак и опускаясь на корточки рядом с трещиной. Ему почудилось эхо в ответ, значит полость вскрылась большая. — Ты там живая⁈ Как говорила временами няня — когда Праматерь желает тебя наказать, она исполняет твою мечту. Мечтал про не пустую трещину в земле — ешь, не обляпайся. Даже если внутри полно артефактов, робот мог сломаться при падении, повредить конечность, а у Адди с собой одна отвёртка да ножи — особо не расчинишься. — Я в порядке, сладенький, — приглушённо донеслось из темноты. — Изучаю обстановку. От сердца сразу отлегло. — Что ты видишь? Ольга молчала. Проклятый робот! Ня опустила на землю свой огромный рюкзак, упала на четвереньки и несколько раз выпустила язык. — Тлен, — сказала затем. — Пыль. Крыс-сы. Жжёный плас-стик. Но ес-сть металл. Она сбросила термоплащ, полосы на её плечах сверкнули ярко, как степные цветы. — С-сторожи с-скарб, — велела няня и, скребя когтями по гладкой оплавленной стене провала, головой вниз полезла в темноту. Гибкая, как степная ящерка, невзирая на размеры, а была она выше и больше Адама, няня медленно погружалась, лишь иногда замирала, выбирая дорогу получше, и он знал, что язык ня выплясывает польку в каждую такую заминку. Эх, был бы у него такой язык и когти! Да нет, приходится жить с тем, что имеется. Вот в трещине скрылись задние её ноги, за ними хвост, и Адам остался один посреди Степи, как всеми отверженный пс-с, над двумя рюкзаками. Он посмотрел на небо — чистый небосклон, да в нём слепящее дневное солнце, словно не было грозы, залившей ойкумену. Он посмотрел на Степь — сколько видел глаз паровала непривычно яркая, зелёная трава, вода поднималась в атмосферу, чтобы где-нибудь пролиться новой грозой. Ни души на горизонте, если не считать небольшого стада диких верблюдов, пугливых и мелких. Они издали заметили Адама и теперь обходили по самой широкой дуге, не забывая ощипывать молодую траву. — Да кто там что украдёт? — спросил Адди. — Никого-то и нет. Для чего сторожить? Само собой, ответа он не дождался. Адам взял пару палаточных кольев, как следует забил их во влажную землю, привязал да затянул верёвку, споро наделал на ней узлов, забросил вниз и спустился в темноту ничуть не хуже вредной няньки. Нигде не застрял. — Ня? — негромко позвал он, коснувшись ногами дна. — Ольга? Ему опять ответило эхо и Адам побрел вперёд, прислушиваясь к темноте и ожидая, пока глаза хоть сколько-то привыкнут. Под ногами хрустела каменная и бетонная крошка. Сверху сочилась дождевая вода, капли гулко бились о бетонный пол старого помещения. Воняло плесенью. Сердце замирало от предвкушения счастья и, наконец-то, удачного шанса. Вот это да, скупая судьба улыбнулась путникам, они нашли и теперь смогут продать кучу полезных вещей! Ему давно хотелось огнестрел и столько пуль, чтобы обучиться. Адди уткнулся в стену и, стараясь не хрустеть, пошел вдоль, ощупывая её руками, пока не упёрся носом в трансформаторную будку. Вряд-ли получится, конечно, но почему бы не попробовать? С кем пс-с не шутит, пока Праматерь спит… Кроме ножей на предплечьях, крепко сидящих до нужды в своих нашитых ножнах, у Адди всегда была отвёртка, с одной стороны прямая, с другой крестообразная. Он снял дверцу трансформатора, чем-то похожего на тот старенький, который висел у них дома, в смысле, в убежище Триглазого Боба и, вуаля, включил аварийное освещение! Хлипко, крайне слабо зажглись лампочки, одна из десяти, а то и меньше. Они трещали, мигали и скрипели, но видно стало сразу. И тут же на плечо обрушилась знакомая холодная ручища. — Пс-с тебя подери, мелкий ублюдок! — прорычала ня: гребень дыбом, зрачки как щёлки. — Ты брос-сил наш с-скарб! — Тебе надо — ты и с-сторожи! — огрызнулся Адам, стряхивая её руку. — Мне тоже интересно! За ней прежней вихляющей походкой следовала Ольга. В руке она тащила за хвост совершенно белую и слепую, безглазую крысу довольно крупных размеров, ею покачивала, как шлюха сумочкой. — Няня, там голая степь, ни кочевников, ни караванов, да и мы от торговых и пеших путей далеко, — попробовал вразумить её Адам. — Просто давай посмотрим вместе, а? Няня дважды впустила и выпустила язык, словно проверяя на вкус, лжет он или правду говорит. — Иди за мной, — сказала затем. — Надо кое-что открыть. Она повела Адама по пустым, заросшим пылью помещениям старого бункера, подобного тому, в котором вырос сам Адам, впрочем, он уже понял, в большей степени поврежденного: видимо один из взрывов грянул поблизости и повредил жизненно важные коммуникации. Оказывается, Ольга нашла три двери. Одну няня выбила плечом. За ней прятался продуктовый склад, полный паутины и сгнившей, непригодной еды в ржавых банках и термопакетах. Часть из них источили острые крысиные зубы, а часть рассыпалась в пыль и напитала собою плесень, тоже умершую. — Теоретически соль осталась пригодной к употреблению, мои сладкие, — сказала Ольга, указывая на грязно-серую кучу, покрытую крысиным помётом. — Но я бы не советовала солить ею вашу пищу вследствие скопления токсинов и продуктов распада. Здесь поживиться было нечем. Даже на изломанном человеческом скелете, лежащем у поваленных пластиковых полок, не было ни единого украшения — Адди пошелелил ногою горку костей. Впрочем, нашелся очень хороший зубной протез, один в один похожий на настоящие зубы, все как один целенькие. — Ня, гляди, какой прикол! Он защёлках зубами: кусь, кусь! — Пс-с, прекрати, болван… Протез он со смехом положил в карман, чтоб впоследствии ещё не раз укусить няньку, главное, чтобы та в ответ не цапнула. Вторую дверь Адам взломал ломиком, а перед тем не забыл закрыть рот и нос шейным платком, как учил Трёхглазый Боб, и очень правильно сделал, иначе бы задохнулся от пылевого облака со спорами плесени. Когда пыль улеглась, они шагнули внутрь и Адам оторопел. Стены просторной комнаты густо покрывали картины в рамах, одни уже истлели, другие позволяли рассмотреть какие-то фрагменты, а третьи были вполне целы на вид, но рассыпались в прах, стоило лишь притронуться или вовсе даже подойти, несильно сотрясая пол. Он коснулся пальцем ближайшей к нему, небольшой, почти полностью чёрной. С полотна Адаму нежно и загадочно улыбались женские губы, да над ними виднелся один безбровый глаз. Внизу угадывались покойно скрещенные руки. Дама на картине словно ждала его, чтобы подарить последнюю таинственную улыбку живому человеку — и облететь мелкой чёрной крошкой, разбавив собственным тленом общий. Дома у Адама остались настоящие книги и музейные альбомы с картинками. Ну как дома — в убежище Трёхглазого Боба, которое он по инерции считал родимым домом. Адди мог поклясться, что он в небольшом, переполненном и неопрятном музее, уж слишком хаотично набивали его предметы, некогда считавшиеся искусством, а сейчас не имевшие никакой, даже маленькой ценности. Кто-то ждал удара. Кто-то снёс сюда прекрасные некогда вещи, набил ими доверху хранилище, чтобы сгинуть сообща. Вместе с хозяевами умерли не только картины, но и статуи — разбились на куски. Адам пнул ногой голову, та перекатилась, оставляя глубокий рваный след в пыльном покрове, и на него белыми пустыми глазами равнодушно уставилась другая прекрасная дама. Холёное обнажённое тело с нежной округлой грудью и точёные ноги валялись чуть поодаль. Рук у статуи не наблюдалось, по крайней мере, отыскать их взглядом Адам не смог. Наверное, даму принесли в хранилище уже разбитой. Но даже такая, испорченная, изуродованная, статуя была прекраснее чем Ольга. Древние технологии! В центре комнаты, у кучи деревянной трухи, некогда бывшей, похоже, столом красного дерева, лежал второй скелет, — снова человечий. Бессердечная нянька, ругаясь на чём свет стоит: пс-с да пс-с, и даже с-сука, разшвыривала пыль и кости ногами и хвостом в поисках ценностей, впрочем, нашла пригоршню металлических гаек с ручками и дверными петлями. — Ничего ценного! — сердито сказала она. Третья дверь не поддавалась вообще никак, замок в ней оказался кодовым, металлическим, его, кстати, обязательно стоило выковырять на обратном пути… Уж Адам возился с дверью так и эдак — проклятый зазор, чтобы вставить лапу, не получался. Раскручивать отвёрткой здесь тоже было нечего. — Ольга, ты хорошо зарядилась? — вдруг осенило его. — Неплохо, сладкий, — кокетливо поигрывая дохлой крысой, ответила та. — Тебе нужен разряд? — Жахни вот сюда! Ольга отшвырнула свою гадкую игрушку и с готовностью выпустила сегментарный зарядочный хвост. Сунула его в замочную скважину и громко треснула искрой. Мигнули лампочки, крайняя не выдержала и перегорела, однако и дверь, наконец, приоткрылась. Они вошли в кухонный блок, уставленный погоревшей и оплавленной техникой, по ней Адам и понял, как горячо здесь было. Ольга принялась потрошить приборы в поисках целых аккумуляторов, как потом оказалось, чудом уцелел акк у холодильника. За кухней следовала спальня с жалобной картиной в центре. На слое пепла, очертаниями повторяющем кровать, в обнимку лежали два скелета, такие переплетённые, что Адди не сразу и понял, что это два существа, а не один мутант. Эти двое сцепились в самый последний миг, чтобы утонуть друг в друге ещё до смерти. Один скелет был человечьим, а вот второй — рептилоидный. Какая трагедия здесь разыгралась, кем они были, раз решили вместе спасаться в судный час и презрели свои расы? Может, как они с няней, друзья навеки? Нет, Адам видел, как сжимались руки. Любовники. Фу! Он отвернулся и принялся обыскивать комнату. Вскоре удача мародёра впервые улыбнулась Адди. — Ня, а вот и золото! Часы оплавились и не работали, но всё равно являлись крутой добычей, как и цепочки с прозрачными камнями. — Ня, что это⁈ — ликовал Адам. — А это наши с тобой верблюды! Уж теперь ты ворчать не будешь… Ня! Глянь-ка, хвостовые кольца! Пс-с, мы богачи! В любой другой день она взвилась бы в воздух от жадности, но не сегодня. Ня всё рассматривала мёртвых хозяев убежища, короткими птичьими движениями поворачивая голову и приоткрыв рот. Адам знал, что так она обрабатывает собранную языком и глазами информацию. — Она как я, — сказала негромко. — Она не репти, а дра. И, пока Адам с подоспевшей Ольгой ворошили кучки тлена в поисках новых ценностей, няня похрустела хрупкими костями, поковырялась в них и подняла некий предмет. — С-странное хвос-стовое кольцо, — задумчиво произнесла затем. — Это не металл, не золото, я и не видела такого. И не плас-стик. Хм. Няня примерила кольцо — то село как влитое как раз над верхним отростком. А потом присоединилась к грабежу этой общей могилы. Сумки никто не взял, поэтому раздели послушную Ольгу (чур я снизу, мои сладкие!) и набили металлом её термуху. Было здесь достаточно золота, кухонная утварь из черного металла, рабочий аккумулятор, пара отличных лезвий, и то чудо, которое Адам решил оставить себе — настоящая ручная дрель со сверлом! Вся ржавая, но ничего, почистит. Когда металл выбирать закончили и выкрутили рабочие лампочки, поднялись по очереди в Степь. Первой няня, которая вытащила Ольгу с грузом, Адам вскарабкался замыкающим. Только голову из трещины высунул — сразу понял, что дело его дрянь. Более свирепой он няню только раз и видел в своей жизни: зубы щерит, грива дыбом. Как дала хвостом — так он и опрокинулся, не успел отпрыгнуть, а потом как схватила, да как начала трепать словно тряпку, до крови плечо оцарапала, еле вывернулся да убежал за курган. А причина была — проще не придумаешь. Бесследно исчезли оба тяжёлых дорожных рюкзака со всем на свете нужным и полезным в дороге. От самой трещины ветвился и терялся за горизонтом широкий верблюжий след. ---------- Глава 16 Фармкопь Сталеварова Глава 16 Фармкопь Сталеварова Фармкопь слыла островком настоящей цивилизации на многие дни пути, наверное, до самых Соединённых Шахт. Если бы Нага спросили, он бы честно ответил, что в Жемчужной копи жилось не хуже, может, чуть поскромнее, но и посвободнее, без этого фармацевтического высокомерия и пафоса с металлическими памятниками, настенными арт объектами и мощёными каменной плиткой коридорами, такими высокими, что по верхнему ярусу шла канатная дорога. Без излишнего, круглосуточного освещения, водопровода с канализацией во всех домах и прочей роскоши из разряда зажировки. В других-то шахтах и копях так обустроились одни богатеи, а тут, не поверите — каждый! И словно мало было копчанам оранжерей с живыми, треш-пакет, деревьями, так они теплокровных зверей по приколу держали! Коты называются. Ладно ещё коза, животное нужное, или курица, те яйцами несутся, но коты эти были бесполезны чуточку больше чем совсем. Ни молока от них, ни мяса толком, ни шерсти для термух, просто жрут и гадят, тьфу! Когда-то, говорят, мышей ловили, но кто с мышами справится круче ручной сороконожки? Зачем коты, для чего? Впрочем, по слухам, теплее зверя не сыскать на свете, и людские самки по сравнению с ними — тьфу, ледышки. Спать с котом всё равно, что с грелкой. Может врали, Наг одного лишь издали видел, да и то в клеточке. Когда к Горыну приезжала мэриха, для которой оный зверь — знак статуса, куда она без кота? С собой волочит в клетке, а у того усы торчат и хвост свисает. Относительно небольшое, в пару тысяч подземных домов, но продвинутое и сытое поселение образовалось на месте бывшей фармацевтической фабрики. В незапамятные времена счастливец Сергей Сталеваров, свободный копатель, хоть фамилию носил и шахтарскую, отрыл и застолбил склады этой фабрики, разбогател на аспирине и антибиотиках, а там, будьте уверены, не просрал деньжищи, не промотал их в казино со шлюхами, а вложил в дальнейшие раскопки, и тут людской распятый бог ниспослал ему благословение в виде консервированного старого оборудования. И Сталеваров, прежде слывший среди других копателей дураком, вдруг стал уважаемым человеком, основателем и мэром прекрасно защищённой современными технологиями копи, которая не только находила, но и сама производила медицинские препараты. Между тем заклинило тот мешок, из которого скупая Удача иногда кидает то косточку, то мяса кусочек. Мешок не закрывался, Удача продолжала осыпать Сталеварова благами: из самых Соединённых Шахт он выкупил живых людских фармацевтов, переманил и нанял химиков репти, одним из первых заключил внегласный договор с разбойниками, и постепенно «зажёг звёздный путь прогресса в дикой Степи», хе-хе, за что теперь, посмертно, имел литой чугунный памятник на центральной площади в натуральную величину. Как говорится, дурак-дураком, а говна не ел. Но ярчайшая звезда фармкопи загорелась случайно. Зинаида, беглая черепашница, прибилась сама. Сперва, как водится, через бордель вползла, благо имела привлекательное уродство — три груди, вот и взяли красивую девку без чипа. Стала она путаться с фабричным инженером, тот влюбился по уши, да из борделя её чин-чинарем выкупил, братцы. А уж когда она попала на фабрику, то и хозяина, Сергея, охмурила, а инженера, значит, бросила! И с шахтарскими послами крутила, по слухам, шашни, выбивая лучшие контракты. Хорош её гороскоп! Оказалась эта Зинка генетическим фармацевтом: умели черепашники таланты и склонности модифицировать, только своих никуда не отдавали, разве что в шахты, раз в сто лет, в обмен на баснословные деньжищи или оборудку. Зинка там, на родимой станции, за домогания убила собственного отчима и ускользнула каким-то хитрым способом, ибо грозила ей дома полная анигиляция. То ли три её груди оказывали волшебное воздействие на мужчин людских и рептилоидных, то ли сама она обладала даром внушения, но за Сергея Зинка вышла замуж. Прямо по бумажке, братцы, и по электронному коду. Зарегистрировала брак в присутствии всей общины, расписалась с ним в регистрационной книге мэрии и сама мэрихой стала, так-то, уважаемые. Попав к рулю Фармкопи, Зинаида разработала три препарата, поставивших рядовую прежде фабрику в один уровень с гигантами Соединённых Шахт. Первый — антирадиационный, способный без побочек полностью обезвредить облучение, второй — детская прививка от внезапной смерти для малышей репти, а уж детки-то мёрли, к сожалению, у тех же степняков, из трёх высиженных яиц один, дай бог, на ножки встанет. И третий — стимулятор людской фертильности. Вот на этих препаратах ушлый муженёк Зинаиды миллионы свои и сделал, торговлю с половиной Степи и развёл. Ибо каждому мэру, на каждой копи, в каждой шахте нужен рабочий элемент, а для этого народушко должен яйца нести да живорожать. Вот и подмешивали Зинкины разработки в воду трудовому ресурсу, дабы тот родился активнее. Часть, конечно, отсеивалась по мутациям и прочему, но часть и сохранялась. Технология производства была тайной за семью печатями, передавалась в роду Сталеваровых от наследника к наследнику, денежки исправно текли в Фармкопи и вытекали из них. Котов тех же дорогущих развели. Торговля процветала, потому и шли туда со всей Великой Степи караванные дороги и пешие пути. Тянулся торговый люд и любые мастера, местные давно и не работали — всё за них пришлые с чужими чипами делали, гражданство своё никому не давали, а жили на дотации такого размера, что не тлю или курицу ели, а икру провозную — ложками, а белую рыбу — цистернами. Правила всем нынче Лола Сталеварова, правнучка отца основателя Сергея и его чрезвычайной Зинки, давно уже ставшей персонажем легенд и песен. Прекрасная Лола унаследовала от прабабушки характернейшую её черту, и нет, не талант к открытию чудо-препаратов, хотя ещё что-то пытались делать новое, а три груди и влияние на мужчин, в чём Наг имел возможность и несчастье убедиться на собственной, так сказать, чешуе, будь она неладна, и нет, не чешуя, а похотливая мэриха. — Пой, — велел Горын из-под низко надвинутого капюшона краевика-касателя, одна щель для языка и осталась. — Зинка будто тлинка С фраером гребёт! — послушно запел Наг, перебирая струны. — Дайте, братцы, финку, Я пойду вперёд. Поинтересуюсь, Что это за тварь. Ноги пусть рисуэт. Зин, это шахтарь! Усики под носом, Каска на манер, И комбез по росту… Сука — инженер! Что же ты зараза, Поца привела? Лучше бы ты сразу В шахту залегла! Лучше бы ты сдохла! А я ж тебя хотел! Но теперь засохла Ты в моей мечте… Горын хмыкнул, приподнял капюшон и огляделся, далеко высовывая язык. За ними послушно следовало двое его бригадиров — для прикрытия. Каждый в термухе и капюшоне касателя, каждый с посохом этих приблудных монахов-репти, вездесущих и оттого незаметных. Хотя, чтобы не заметить атамана с его-то ростом, надо быть совершенным слепцом. Ох не нравилась Нагу затея атамана — пешим ходом в фармкопь проникнуть. Узнают заметного Горына, начнется заваруха, зашибут и сиротину Нага за компанию. А всё из-за трёх грудей, треш-пакет! Солнце безжалостно жгло сквозь капюшон скверной монашеской термухи, и Наг откинул бы его совсем, да не положено краевику разоблачаться. В том и смысл глупой веры касателей, что затягивали они тканью каждый кусочек тела, окромя рта и клоаки. Ведь только пищу и воду мог в себя касатель принять и говно из клоаки извергнуть, а больше ничего не касался, даже самки членом, ибо дал зарок коснуться лишь Края Степи. — А жизнь моя степная, — с надрывом запел Наг, ударив по струнам небольшой акустической домбры — хозяин подарил. — Злая жизнь моя! Словно судейска́я Мокрая скамья! А срок не споловинить, Не скостить контракт! А на степной малине Лучше — это факт! На горизонте показался торговый караван из паровых машин, дымящий прямиком в фармкопь. Его на отдалении сопровождало два косых паруса Детей Ветра, просто в знак уважения и охраны — фарм караваны неприкасаемы, даже ходили по Степи без солдатской охраны — сам Горын прикрывал. И вообще сегодня атаман не собирался грабить. Пс-с, порождение ада в его старой религии, волок атамана В ГОС-СТИ, и очень это Нагу не нравилось. Наг собственным ухом в ковровую дырочку слышал, буквально на днях, как, привезя крайний раз положенную мзду, проклятая тригрудка зазывала его к себе! Словно мало ей было кувыркаться с атаманом в шатре. Уж Наг-то видел и слышал, что они вытворяли, и весь лагерь слышал, ибо голосила мэриха на всю округу, да так, что ни один ковёр не заглушит: — ЕЩЁ-О-О-О!!! О-О-О!!! И выла, и вопила как животное, а весь шатёр ходуном ходил. Уж так её Горын вертел, что не передать: стоя, лёжа, на весу, с лица и со спины, только три груди телемпались, Нагу прямо стыдно стало и пенис из клоаки вылез, а вслед за ним второй показался, к сожалению, один из бригадиров по хвосту похлопал, пс-сов сын, не дал досмотреть. Уж сколько атаман рабынь поменял, кого сожрал, кого отпустил за примерное поведение, а такого непотребства ни одна не творила. Тянулось это непотребство ещё с прошлого Дня Спасения, когда мэриха впервые заявилась на своем жёлтом паромобиле с шофером, с данью в сундуке и котом в клетке. Слово за слово и, хотите — не верьте, сама к нему прижалась! А уж атаман не растерялся, даже не удивился, вмиг подмял и оприходовал как отбойный молоток, из всех, так сказать, стволов. Теперь Горын полез, значит, с ответным визитом, и Нага потащил. При том, что ориентировки висели на всех столбах — живым или мёртвым, металла по весу. И эта маскировка под монахов-краевиков казалась Нагу глупой и напрасной. — Эх, хозяин, — вздохнул он, — неужто ты запал на эту мэриху? — Пс-с, — Горын ухмыльнулся во весь широкий рот. — На с-скотину? Ес-сли выгорит дело, с-сам вс-сё поймёшь… Наг только крякнул из-под капюшона. «Если хумусы скоты, тогда ты — скотоложец», — подумал он. Наг завидовал тому, с какой восхитительной лёгкостью Горын относился к своим человеческим рабам, коих держали в лагере всегда около пяти. Иногда троих или четверых, но никогда не шесть, так как число шесть атаман считал плохим, пс-совым. Он не привязывался к хумусам, как сплошь и рядом прикипали сердцами репти — те же тёплые! Чуть что не так — и вот она уже шкварчит на гриле. Впрочем, к тригрудке мэрихе относился чуть более почтительно, мог предложить степного травяного сбора на тлиных сливках, который Дети Ветра весьма уважали, да и Наг пристрастился. Само собой, на цепь не сажал, ни разу не шваркнул, ведь та деньги возила, но относился с насмешкой и неизменным высокомерным снисхождением к низкородному с мутацией. Самое странное, это презрительное отношение мэриху ничуть не огорчало, а словно только больше заводило, и визиты ярко-желтого паромобиля из ежемесячных превратились в еженедельные, как и вопли из его шатра. К приезду мэрихи, когда дозорные сообщали о паромобиле, подальше прятали рабынь. Нынче держалась брюнетка с рогами, торчащими из причёски, и горбатая, но о-о-очень тёплая шатенка, Наг потрогал раз за ногу — истина. Две — по числу детородных мужских органов, коих у каждого репти имелась пара. И пока один работал — второй сидел в клоаке, набирался сил. Правда, над мэрихой, кажется, трудились оба. «Подожду пока напьётся и расспрошу», — решил Наг. Тем временем они подошли к огромным парным воротам фармкопи, над которыми мерно размахивали лопастями ветряки, а от них тянулись вдаль рамы солнечных панелей. Одни ворота принимали и выпускали грузовой транспорт: паровые машины разных шахт и верблюдов. Вместо солдат дежурило полчище дронов и роботов в формах людских и животных. Управлял ими один единственный репти в караульной будке за пуленепробиваемым стеклом. Он просто смотрел в экраны и нажимал на кнопки пальцами, а уж роботы и чипы проверяли, и фейс контроль проводили — сканировали. В пешеходные ворота стояла очередь и четверо «монахов» в низко надвинутых термухах смиренно стали в её конце, поодаль, так чтобы никого не коснуться, как по зароку и аскезе им полагалось — Запевай краевую, — шёпотом велел Горын и Наг протяжно заголосил: — Последний кра-ай, последний кра-ай! А длинная-а доро-ога-а! А кто за кра-ай переступи-ил, тот снова у-у-у поро-ога-а! — Опять эти, — недовольно сказал своим спутникам какой-то путешественник в очереди перед ними. — Теперь на полчаса воя. Но полчаса они не простояли, Наг и первый куплет бесконечной монашеской песни о поиске Края Степи не допел. В будке зазвонил коммутатор, репти отвлекся от мониторов и снял трубку. Звонил кто-то настолько важный, что даже встал из кресла. — Да? — дежурный вытянул голову и посмотрел в конец очереди, прямо на их весёлую компанию со спрятанными лицами. — Ну, стоят… Воют. Так точно… Будет сделано! Солдат выбрался из будки и лично проверил нарукавные чипы, поглядывая с любопытством и уважением, а после проводил «монашью» компанию через ворота. — Госпоже мэру нижайший поклон, — напутствовал он. Как догадался Наг — звонила именно тригрудка. И в самом деле, едва они прошли контрольный пункт, их встретила женщина репти, в прекрасной шерстяной термухе ярко-синего цвета, которая здесь называлась словом «форма». Жакет и короткая юбка, открывающая длинные ноги в чешуе песочного цвета, с хвостом, сплошь увешанным золотыми кольцами, с золотым широким ожерельем в стиле древних дра. Богатая штучка! Администратор, явно из местных! Наг бы рассмотрел её с большим удовольствием, но вот беда: краевики не пялятся глазами на красоты с богатством, а ходят по языку, отрешенные от мира и его пс-совых прелестей. И хоть в капюшонах были прорезаны небольшие тайные отверстия, толком потаращиться на холодную красотку не получалось. — Ламия из Фармкопи, — представилась она приятным голосом и чуть показала язык из вежливости. В самом деле местная. Из тех, что с золотой ложкой во рту родились и прививочку сразу от яйца получили. Росла здоровой, сытой, все хотелки исполнялись… — Я помощница мэра. Госпожа Сталеварова ожидает в своей резиденции к обеду святых братьев-краевиков, — добавила Ламия. — Поклон гос-споже мэру, — ответил Горын из-под капюшона. — Передайте, что мы придём вознес-сти с-совместные молитвы, когда ос-смотрим город. Администратор так удивилась, что у неё изменился запах, впрочем, голос остался по-прежнему спокойным, даже мелодичности не утратил. — Мне приказано вас сопровождать, — продолжила она. — Во избежание любых неловких ситуаций. «Куда тебя несут собственные пс-сы? — напряжённо думал Наг. — Говорят же тебе — обед стынет! Пожрал, погрелся о три сиськи, и назад!» Да только у Горына были свои планы, и они впятером до вечера рассекали на фоникулере по фармкопи — были там протянуты канатные дороги, чтобы ноги не стаптывать, да языками свысока ощупывали достопримечательности, статуи основателей, старинные довоенные картины и настенные фрески из жизни фармацевтов. Ламия объясняла, кто и где изображён, что он сделал для копи, и кем из Сталеваровых картина или статуя куплена. С гордостью показала общественную больницу из двух корпусов, для людей и репти, школу смешанного обучения и, безусловно, фармколледж при фабрике, с общежитием и кампусом, куда приезжали учиться даже из Соединённых Шахт. На хвосте у неё Наг наконец то разглядел среди прочих украшений широкое обручальное кольцо и вздохнул. А он уже думал песен Ламие попеть, стихов почитать, но лакомый кусок всегда едят другие. Смысл с замужней репти заигрывать? Ей однозначно пофиг. Пришлось и в самом деле пялиться по сторонам. Сперва, конечно, Наг не мог нарадоваться на красоту и благолепие аккуратных площадей и широких коридоров с ползучими дорожками и эскалаторами, интересно было, как там всё устроено, как камеры на всех углах снимают проходящих пешеходов и пролетающий по канатной дороге общественный транспорт, и как доставщики суетятся с едой и товарами. Машинка-кроха, без мозгов, как паучок, вот как он адрес знает, а? Вскоре Наг на чудеса искусства, науки и техники насмотрелся так, что в глазах рябило, язык перестал слышать запахи, а живот к спине прилип. Музыкант не мог ни о чём кроме обеда думать. Тем временем мэриха позвонила провожатой на маленький личный коммутатор — скоро ли? — Подождёт, — небрежно бросил Горын, и вдруг язык его заплясал, выписывая кульбиты возле открытой пасти. — Что там? Он указал на шумную, очевидно рыночную площадь, к которой подплывал фоникулёр. — Ярмарка, — ответила шикарная Ламия, тщательно скрывая раздражение, но слышно было по запаху — недовольна. Небольшой её гребень, в тон форме ярко-синий, дыбом встал от возмущения. Наг стал думать, выбрала она форму под гребень, или, наоборот, колоровое тату набила на отростки, чтоб под цвет формы подходило, может в мэрии все ходят в синем. Какая разница, если красивая женщина? Ламия всё не могла взять в толк, что за монахи такие строптивые, и какого черта не идут по настойчивому зову хозяйки Фармкопи. Вот теперь на ярмарку их потянуло! Впрочем Наг, досконально изучивший своего атамана, прекрасно понял: что-то тот учуял. Тогда закрыл глаза и принюхался языком. Пахло жареной пищей, горячим металлом, людскими телами, распаренной чешуёй, сырой рыбой, духами, пивом и козлятиной барбекю. — Там придётся пешком, — нехотя произнесла Ламия. Она припарковала фоникулёр к одной из площадок и, не успела вывести своих подопечных, как в него тут же набилась компания молодых парней, два человека, два репти. Эти явно были пьяны и счастливы, обрадовались при виде домбры, и Наг поспешно спустился с лесенки — ещё пристанут, идиоты, разборки эти… Внизу его ждала свирепая Ламия: глаза широко распахнуты, гребень дыбом, язык выплясывает польку между белыми зубами, словно они и в самом деле были с Нагом женаты, а он загулял и припозднился. — Где твои братья? — прорычала администратор. Наг оглянулся. Ни атамана, ни его бригадиров не было видно. Монахи-касатели растворились в пёстрой и шумной толпе, словно их и не было. — Э-э-э… — ответил Наг и зацепил с подноса пролетающего мимо дрона какую-то хрень на палочке. — Я не знаю, красотка. Хрень оказалась жареной в кляре жабой, сверху хрустящей, внутри очень жирной и мягенькой. — Вы никакие не монахи, я права? — спросила Ламия, пристально глядя на него желтыми глазами с подведенными веками. — До са-а-амо-ого кра-а… — затянул было Наг, но женщина грубо тряхнула его за рукав и он умолк. — Я этой должности в мэрии ждала несколько лет! — зашипела прямо в ухо Ламия, опасно приблизившись, и Наг по привычке съежился. — Мой муж отвалил за неё три слитка золота! Если из-за вас я потеряю должность, так прокляну, что семь реальных монахов не отшепчут!!! — Ой, не пугай, сестрёнка! — не выдержал музыкант. — Пойдём, лучше, их поищем. Они, придурки, заметные. И в самом деле, один из пропавшей троицы нашёлся едва ли не сразу, Наг даже яблоко с лотка украсть не успел. Конечно же Горын. Видно было проклятого высидиша издали, ибо находился он на высоком, ярко освещенном борцовом ринге, возвышался в углу всё в той же грубой монашьей термухе с опущенным и затянутым капюшоном — один рот и торчит. Хвост атамана агрессивно гулял вокруг широко расставленных в бойцовой стойке ног, язык бесконечно выглядывал и прятался. Сердце у Нага ёкнуло и замерло, но быстро одумалось и заработало в два раза быстрее. Уборщик затирал кровь на покрытии, другие двое тащили с ринга тушу мутанта. — Треш-ш-пакет, — тонко просипел Наг. — Какого пс-са, ублюдок⁈ Он перевёл взгляд в другой конец ринга и чуть не помер на месте, а клоака дернулась и сжалась в узкую дырочку, хоть проволоку перекусывай. Сука-мать!!! Там стояла дикая девка, змеевичка, с которой всё и началось, которой он обязан был своим рабским ошейником, Наг никогда её не забудет. Плохой его гороскоп! Голая, в одной короткой юбке, в бойцовой позе с упором на левую ногу, с гуляющим по ногам хвостом. Эти двое друг друга стоили. И плевать, чем там дело у них закончится, славными пиздюлями пахло даже с такого расстояния. Горын просто убьёт Нага за краденый респиратор, раздавит как таракана. Расплющит кулаком его тупую голову и помочится на труп. — А чтоб к воротам выбраться, надо на той стороне фуникулёр поймать? — спросил он у Ламии. — Нет уж, — прошипела та, железной хваткой вцепляясь в его локоть, — никуда ты не пойдёшь! Или я сейчас вызову охрану. ---------- Глава 17 Когда кулаками не машут Глава 17 Когда кулаками не машут — Откройте!!! Сперва Адам бесновался, кричал и тряс стальную решётку. Затем понял, что на шум охранным роботам плевать, они молча заполняли свои бумаги, и выглядело это странно: сидели вдоль стены неподвижно, только лампочки во лбу и горели в знак включения, как вдруг принимались плеваться из щели в боку готовыми протоколами, составленными на его соседей-алкашей, орущих песню в соседней камере полицейского участка, воришек-репти в другой соседней камере, и на Адди, который метался по тесному загороженному пространству, пока один из робопсов через решётку не ткнул в него зарядным хвостом. Трысь! Тряхнуло — няня не горюй, Адам сразу попустился и успокоился к вящей радости, точнее, злорадству рослого парня в синей шерстяной термухе, дежурящего за стеклом, в наушниках, перед мониторами. Иногда парень ритмично покачивал головой, кажется, слушал музыку. Алкаши с воришками были скучны ему и привычны, в то время как Адам реально залетел. Ножи с отвёрткой у него забрали ещё на ярмарке, а вот деньги и ремень уже тут, под опись, что, теоретически, давало возможность получить их назад. Где сейчас Ольга — он не знал, а уж где няня — тем более, и про шлюхоробота думал меньше всего. Койка была в меру мягкой, только матрас вонял мочой и застарелой рвотой. В углу стоял переносной экотуалет, оттуда тоже потягивало. Адам закрыл глаза и перед внутренним взором начали навязчиво мелькать дурацкие события, закончившиеся его арестом. И, как Адам не крутил, выходило, что сам и виноват, увы. Во-первых, потерянные рюкзаки со всем буквально нужным и полезным, с палаткой, сменными термухами, одеялами из козьей шерсти, с сухарями и белковыми тюбиками, инструментами и аптечкой. С питьевой водой. Всего лишились! Следовало срочно купить новое, хотя бы основное, и они пришли в ближайшее обитаемое место — фармкопь. Тут удалось неплохо толкнуть найденное золото, не просто по весу, как металл, а как предметы старины, до которых копчане весьма охочи. Пожалуйста, покупай что душе угодно! Те же рюкзаки да одеяла, хоть и дорого всё копи, зато какое качество! Но нет, Адам отличился повторно: — Няня, ярмарка у них смотри, какая людная, небось с ареной, давай удвоим сумму! Глядишь, и на верблюдов хватит. Ринг и в самом деле нашёлся, а в нём — хозяин, увешанный золотом репти с татуированной мордой. Ня долго спорила, начала торг с пятидесяти процентов сбора, но согласилась и на меньшее. — Три боя, дылда, — сказал учредитель, тыкая когтистым пальцем в её мускулистый живот. — Три. И в финале третьего ты ляжешь. Обычное нечестное требование, в половине случаев она соглашалась и специально проигрывала, если оплату давали приличную. В соперниках были мутанты-переростки, само собой люди, впрочем, опасные на вид, один — с когтями по колено, другой зубатый, как туннельный мотылёк, третий вообще — с рогами. Ничего, ня разберётся. Рогатый, здоровенный, был местной достопримечательностью, популярным бойцом, урождённым копчанином, и ему обычно выбирали соперников покруче, а на выход включали светомузыку. Сегодня он собирался драться с привозным, шахтарским бойцом, но тот не доехал — потерялся в Степи, а достойной замены отыскать не смогли. — И с-сорок процентов с-сбора. — Нет, дылда, расклад такой: бойцы на всех получают шестьдесят процентов сбора, из которых твои законные — двадцать, при учёте, что ты ляжешь, потому что он — звезда, а ты просто Нагиня с какой-то копи. Сечёшь? — С-сколько это в шахтарских магнитных? — подумав, уточнила ня. — Тыща. На степные иногда и полвеса металла. Ня бросила на Адама короткий быстрый взгляд, означающий, что примет сделку. Отколотит двоих и поддастся горе мяса с рогами на спине и голове, чьими постерами был увешан шатёр учредителя. — Он тоже дерётся? — татуированный кивнул на Адди, золотые его серьги звякнули. — В малом весе на разогреве выступит? — Да! — радостно сказал Адам. — Нет! — синхронно с ним отрезала ня. — С-слишком мал. На бой Адам и не рассчитывал. «Один побитый из нас-с двоих, — говаривала ня. — Ес-сли двоих ис-сколотят, как идти с-сможем? А я принес-су больше денег, чем ты». Конечно, теперь у них была Ольга, но в её полезности по уходу за побитым оба одинаково сомневались и Адам вздохнул, соглашаясь. Дальше схема была отлаженной: он поставил на два выигрышных боя и третий проигранный, хотел занять место рядом с секундантом, который должен был помогать ня в перерывах, да только в первые ряды его не пустили. Всё пространство вокруг ринга и нижние ряды занимали привилегированные местные, пришлось притулиться с краю. Да подумаешь! Главное, денег скосить столько, чтобы и снарягу взять, и двух верблюдов. Первое время всё шло по привычному плану. Скучая, он посмотрел разогревочные бои, прикидывая собственные шансы, судя по всему, неплохие, если не считать основного гладиатора в среднем весе, возрастного мужика с немалым опытом. Адди мысленно повторял его выпады и думал, как бы вёл себя против дядьки, ничего не придумал путного, тот был слишком изворотлив и хитёр. Также думал, в чём состояли ошибки его противника, которого, кстати, утащили с арены под руки, так отделал. Казалось бы, чего прикидывать, если не попробуешь, но так и сяк воображал себя на ринге. Какая-то девушка с ярко-красными губами и мелкими белыми зубками, чуть постарше него, наступила на ногу, практически упала сверху, стала извиняться и прижалась мягкими грудями. Адди не растерялся и поддержал её под локоть как раз вовремя, чтобы заметить — воровка хотела срезать кошелёк! — Не-ет, сестрён! — он перехватил маленькую руку с маленьким ножом, приветственно и палевно потряс её, улыбаясь, а рука-то росла из живота у девушки, из-под куртки! Вросший близнец. Девушка выдернула руку, с негодованием зыркнула чёрными глазами и сразу исчезла среди зрителей. Ну и ладно — как раз пошёл тяжёлый вес, на музыкальной установке врубили хеви-металл и народ оживился, приветствуя людского мутанта в одном углу и ня в другом. Был он рослый и от когтей защищённый кевларовым доспехом для сравнения шансов. Шуму от зубатого было больше, чем дела, это стало видно сразу, едва он вышел, потрясая кулаками и щеря круглую пасть. Глядя на огромный рот мутанта и то, как кругами расходятся его зубы, Адди вспомнил, что первого своего мотылька убил лет в десять, небольшого, недавно из яйца, ещё пока жили дома. Даже жалко сперва было, пока тот не открыл своё грызло. Няня погоняла мутанта по арене, иногда позволяя куснуть себя за плечо, чтобы брызнула капля крови, либо подставляла под рот жёсткую спину, но мягкое своё брюхо защищала плечом и коленом, а впиться не давала, стряхивала меткими близкими ударами. На потеху публике она дважды сбила противника с ног хвостовой подсечкой, но тот вставал с неизменным яростным воплем и щелканьем зубов. Когда няня устала от шумного и липкого зубатого, то просто подпрыгнула и пнула его в грудь обеими ногами. Мутант рухнул всем весом, крестом раскинув руки, и Адди стало видно, как много у него пальцев, дурное какое-то количество. На счёт «восемь» он приподнялся, но снова лёг — разбил, кажется, голову — из уха текла струйка крови с ликвором. — Нагиня Огнегнива! — крикнул маленький рефери, поднимая её большую руку, и зал засвистел, захлопал. Адди тоже сунул два пальца в рот и заливисто поприветствовал ня высокой нотой, пока уборщики волокли прочь её соперника и затирали его кровь. А потом всё пошло пс-су под хвост. Сперва возникла суета, заминка в углу напротив, а затем и вовсе вылез неустановленный противник. Здоровенный бродячий монах из тех смешных чудаков, что ищут Край Степи, будто у Великой Степи есть конец и начало, поют длинные грустные песни и выпрашивают милостыню на торговых путях да базарах. Была эта религия сугубо фишкой репти, люди в прежних богов по старинке верили. Называли они себя краевиками, а все прочие именовали бродяг касателями, потому что монахи эти ничего не должны касаться живым своим телом, только через ткань. И вот такой касатель вдруг образовался на выходе для мутантов. И ладно бы жирным был, так нет — даже сквозь хламиду-плащ Адди видел, что нижняя сплошная термуха облекает крепкое тело бойца, выглядящего тяжелее няни на много килограмм, хоть и она считалась крупной. На подбородке его росла окладистая и яркая борода из жёстких отростков, свойственная самцам репти, длинная и пышная. Пожалуй, и грива была бороде под стать, только пряталась в глухом капюшоне. Он что-то произнёс — рот шевельнулся, и вдруг встал в стойку, тысячи раз виденную Адамом до этого у ня, перед тем, как та кидалась. Нога вперёд, руки опущены, хвост держит баланс. Язык выплясывает польку тем же знакомым образом. И няня растерялась — Адам видел, какими скованными стали её движения, даже чуточку потемнела, так плотно чешую прижала. Испугалась и смутилась. Адди сорвался с места ещё до того, как рефери объявил дрожащим голосом, мол, господа и дамы, программа изменилась, во втором бою выступит брат-краевик. Приветствуем слу-у-ужителя божьего!!! Народ, кто ждал мутанта, возмутился — любили на чужие уродства посмотреть, что греха таить. А вот завсегдатаи обрадовались — им предстояло нечто новое, случился разрыв шаблона, появилась тёмная лошадка, и многие принялись одобрительно свистеть и хлопать. Адам стремительно помчался к рингу, если бы его ловили, то поймать бы не смогли. Ему очень надо было приблизиться к самой арене, в угол секунданта, чтобы поддержать ня вблизи, и он распихивал народ локтями, просачивался боком, подныривал под чьими-то ногами, даже перепрыгнул низкорозкого карлика, сбил с него вязаную шапку и нарвался на проклинающий вопль. И всё равно не успел — ударил гонг. «Бей первым» — всегда говорила ня. И здоровяк ударил первым как по нотам, за мгновения перед тем, как бросилась вперёд она сама. Монах налетел на неё как ворон на ящерку, огромные руки взметнулись для удара, однако ня увернулась и бросилась ему под ноги — сбить. Но этот словно чуял и подпрыгнул как кузнечик, чтоб обрушиться на соперницу всею тушей, к счастью, та вмиг перекатилась и вскочила на ноги. Бойцы пошли по кругу, выжидая момент для нового броска. Ня нервно дернула хвостом, и краевик снова кинулся в бой, как таран. Она его встретила ударом обеих ног — атака захлебнулась. Краевик грохнулся всем своим немалым весом, да так, что настил ходуном заходил. Ня прыгнула на него сверху, добивать, только рано — краевик на лету схватил её за ногу и дёрнул в сторону, а когда ня упала — навалился сверху. Она ударила когтями наотмашь, вцепилась в голову под капюшоном, и оба покатились со звериным рычанием, с утробным рёвом, кромсая друг друга когтями. Полетели во все стороны чешуя и клочья хламиды, брызнула первая кровь — нянина. Зал визжал, свистел, орал. Секундант, положенный от шараги, лысый человек без видимых мутаций, возопил как резанный: — Давай, давай, я на тебя поста-ави-ил!!! — Лупи его, ня! — во все лёгкие кричал Адам во всеобщем диком вопле. — Р-рви его!!! Услышала она или нет, неизвестно, но вдруг извернулась, как ящерица, скользкая от собственной крови, льющей из глубоких порезов, и впилась зубами в лицо монаха. Тот взревел как раненый верблюд и одним могучим ударом отшвырнул её аж до канатов, только тогда Адам и понял, что проклятый высидиш дрался не в полную силу. — Вставай, ня! — закричал он. Она пошевелилась, приподнимаясь на резиновом полу, но видно было, что бой окончен скверно. Разорванный монашеский капюшон сполз, обнажая непослушную яркую гриву — чёрную, красную, жёлтую — невероятный окрас! Касатель повернулся на его голос, прищурил яркие, янтарные глаза, по-птичьи коротко дёрнул головой. Адам оторопел и сразу умолк. Да и в общем в зале поутихло, честно говоря, потому что никакой это был не краевик, а каждому степняку, копчанину и шахтарю знакомая рожа с постера «живым или мёртвым». Горын, мать его за хвост, главарь Детей Ветра, чтоб его, проклятого, самого за ветром пс-с носил! — Поли…! — крикнул Адам, но его тут же обняли сзади, в спину ощутимо ткнулась сталь, а на лицо легла холодная даже через перчатку рука. — Заткнись, выродок, приреж-жу, — шепнули в ухо с характерным выговором репти. На сцене рефери считал над няней. Раз, два, няня выплюнула несколько зубов, три, четыре, поднялась, шатаясь, одна рука висела плетью, с неё стекала кровь. Горын что-то прорычал на древнем наречии, тряхнул башкой, разбрызгивая алые капли из порванной щеки, и коротким мощным ударом отправил её в нокаут. Ня смешно всплеснула руками в развороте, свалилась как кулёк, и больше не вставала. Зал словно с ума сошёл, такой поднялся крик, свист и вопли. Сталь разбойничьего клинка всё ещё холодила спину, нутро распирало от горечи и злости. И черт с ними, деньгами, нужно ня спасать! Адам извернулся как змея, нож сам по себе выпрыгнул в ладонь. Им он псевдомонаха и угостил в бочину от души, тот только хрипнул, и снова, и снова, пока краевик не выронил бандитское лезвие. Адди оттолкнул его цепляющуюся руку и полез на арену, да снова не успел — в лодыжку впились зубы робопса. — Не меня бери, тупая скотина! — отбиваясь второй ногой, крикнул Адам. — Вон бандит, в розыске!!! Подоспела роботизированная охрана, его вмиг скрутили и стянули руки гибким пластиком. Брыкаясь как верблюд, извиваясь будто гусеница, Адам беспомощно наблюдал, как Горын взваливает ня на плечо и начинает удаляться, пока его, придурка, вяжут копы. — Оставь её, урод! — надрывался Адам. — Няня! Очнись скорее!!! Горын подарил ему ещё один взгляд, а вместе с ним и всё презрение Степи, накинул порванный капюшон на адскую свою гриву и пошёл, почти не сгибаясь под весом ня. В такт широким шагам безвольно качались её хвост и руки. Одна была неестественно согнута. — Телом, что ли, взял? — спросили в толпе. Потом Адама вырубили шокером, очнулся уже в камере. ---------- Глава 18 Общественные для нормисов Глава 18 Общественные для нормисов Вечером в камеру кинули второй матрас и подсадили побитого, впрочем, спокойного как удав мужичка. Тот зашёл в дорогой кабак, нажрался разносолов, напился от пуза винища, не какого-то порошкового, а импортного, натурального, с гидропонного колхоза. Заплатить, само собой, не смог, да и не собирался, ибо ни гроша за душой не имел, зато имел проблемы с законом в самых разных копях с шахтами. Был он тунеядец и нормис, подобно Адди, за что администрации имели к нему снисхождение — вдруг размножится, уронит семечко без мутаций, так сказать, в благодатную почву, принесёт благоприятный ген. Звали мужичка Рудольфом, и детей у него по Степи было невероятное множество, если верить на слово. Адам не особо верил, ибо был Рудольф лыс и неопрятен, резко пахнул ногами и подмышками, сухо по-шахтарски кашлял и пристально пялился маленькими, близко посаженными глазками. — Сначала тебя к судье поведут, — просвещал он Адама, — тот назначит залог. За поножовщину дадут до сотни магнитных если тяжкие телесные, и до тысячи если трупак на тебе повис. Но. Тут смотря, кого пришил, малой. И надежда есть всегда. Тебя доктор осматривал? Адам вспомнил, что в самом деле, когда его притащили, то раздели догола, кругом ощупали, сняли отпечатки, измерили, взяли кровь из пальца, мазки изо рта, и внесли в описание — нормис, а он не оказывал сопротивления, потому что постоянно засыпал. Но кто этим занимался — не помнил, хоть убейте — славно вырубили, кажется, какой-то фармацеей укололи. Ну да, это же фармкопь… — Если в деле есть, что ты нормис — это смягчающее, — подмигнул Рудольф и пересел на койку Адди. — Это, мальчик мой, прямой билет на общественные работы, а то и на условное, кхе-кхе! Если ненадолго, то даже в кайф. Понял, кхе? Он похлопал Адама по плечу. — Залог заплатишь и гуляй с браслетом до суда, копь не покидай, главное, на допросы вовремя являйся, тут их называют ИНТЕРВЬЮ. Будешь ИНТЕРВЬЮ давать, кхе-кхе! И не только… — Нет у меня денег, — угрюмо ответил Адди. Близость этого человека была неприятна и он с трудом терпел его соседство. — А подружка есть? Пусть найдёт бабла, расстарается… — Нет у меня подружки. — Что ж так, может ты по мальчикам? — Я тебе кадык зубами вырву, — сказал Адам, поднимая глаза и с ненавистью глядя в лицо Рудольфа. — Да ты дикарь, степняк просто! — тот хохотнул, но на свой матрас убрался. — Я кабак и обнёс, чтоб на общественные работы попасть, — вскоре сообщил оттуда Рудольф. — Задолбался шляться по Степи, хоть отосплюсь, отъемся, зубы вставлю за казённый счёт. Не ссы, там тоже норм, дадут журналы… Он много разного говорил, больше расспросить пытался, чем рассказывал. Адам и не слушал особо, он уже понял, что без залога его переведут либо в копчаную тюрьму с раздельным содержанием, либо на те самые пресловутые работы, где до повторного суда телемпаться и предстояло. Спал он в полглаза, боялся, что странный сосед пристанет. — Адам Тлегоняев из угольной шахты сто четыре, — сказал охранный робот утром следующего дня, сразу после сытного завтрака — рубленые тлячьи котлеты и настоящий овощной салат из капусты, как в хорошей харчевне. — Протягивай руки, сначала в душ пойдёшь, затем к судье поедешь. Он глазам своим не поверил, когда бесплатно получил безопасную бритву, дабы соскоблить три волосины с подбородка, кусочек мыла и расчёску. Вода была горячей и порционно текла сама по себе. После сушки выдали чистую отглаженную термуху: рубашку и брюки белого цвета. Змея Праматерь, да ведь здесь неплохо! Знать бы ещё, что там с няней… На суд его повезли канатной дорогой. Адди впервые в жизни по ней путешествовал. Надо же, как ловко обустроено — думал. Снизу народ по своим делам суетился, а он над ними проплывал, расчёсанный и чистый, в окошко смотрел как король. Только окошко было зарешеченным, руки-ноги в пластиковых стяжках, да под лавкой сидел робопёс с зарядным хвостом наперевес. К тому же у охранного робота имелся наготове успокой в шприце, — не сбежать. Лучше затаиться и посмотреть. Суд располагался за широкими дверями-автоматом, в других копях ворота такого размера. Он думал, внутри откроется обычное здание, а очутился в огромном административном корпусе с садовыми дорожками и множеством растений в горшках. Кабинка ещё с полчаса полетала внутренними коридорами, Адам успел соскучиться и захотел пить, к счастью, вскоре причалили к закрытой площадке. Под руки, как дорогого гостя, охранные роботы снесли Адди со ступенек, дали пососать воды из трубочки и спросили, как он себя чувствует и чего бы хотел. — На свободу, но сперва в туалет, — ответил он. В уборную с настоящей канализацией роботы его сводили, расстегнули и застегнули сами, чтобы руки не развязывать. Не доверяли. Судьёй оказалась человеческая женщина средних лет с рудиментарными шестыми пальцами на обеих руках, ухоженных и белых, и это обрадовало — неизвестно как отнёсся бы репти к убийству своего соплеменника. Другое хуже: грудь у судьи топорщилась феноменальная, огромная эта, зрелая грудь туго натягивала мантию, распирала её изнутри, Адди словно воочию увидел, как врезаются в судейское тело лямки лифчика, крепко держащего всё её плотское великолепие. От вида такой чудовищной груди у него всегда ныло в паху, как ныли колени Трёхглазого Боба на плохую погоду. Автоматически Адам выровнял спину, не касаясь спинки стула, на который его усадили. Его кинуло в пот от вида этой дамы. Но, может, и от нервов, ведь это был первый в его жизни суд. Адди ожидал, что сейчас грудастая женщина в синей мантии начнёт его расспрашивать о происшествии, он честно расскажет про Горына, чистую самооборону и, главное, о похищении няни. А вдруг отпустят? Или помогут её найти? Но к великому его изумлению судья сперва долго листала папку с делом, а после завела речь совсем о других вещах. Росте, весе, зарегистрированном в чипе возрасте. Какими болезнями болел. Какие операции перенес. Удалял ли видимые уродства. Немного помолчав, сообщила, что в верхнем кутнем зубе нашли кариес, но сразу медробот и убрал, что входит в соцпакет заключённого. Спросила, от чего и когда прививался, очень удивилась, услышав, что с прививками не знаком, сделала пометки в деле, оказавшемся МЕДИЦИНСКОЙ КАРТОЙ, пс-с бы их носил! Не к добру это всё происходило. Анализ крови был прекрасным, что судью весьма пррадовало, мазки из ротовой полости тоже. — Вы совершенно здоровы, — с ласковой улыбкой сообщила она как заправский доктор. — Прекрасный экстерьер. От выражения её карих глаз Адам ещё ровнее сел, словно шпагу проглотил. Не к добру судья ощупывала его взглядом, словно бургер в закусочной! — Суд назначает вам общественные работы для нормисов сроком до конца следствия, либо же залог в восемьсот магнитных и ножной браслет до конца следствия, — сообщила она наконец. Адди вздохнул и вспомнил Рудольфа: до тысячи за труп. Похоже, одного бандита Адам на тот свет отправил. Деньги были, безусловно, дикими, столько они с няней подняли бы на боях, не появись некстати Горын, но няня проиграла, его ставка пропала, а жалкие копейки изъяли, по сути, Адам остался гол как сокол. Даже Ольги не было, чтоб по-быстрому её продать и откупиться. С другой стороны, общественные работы пугали меньше тюрьмы. Но как же с похищением няни, почему про это речь не шла, где справедливость⁈ — А что за работы? — спросил он. — Для нормисов, — повторила судья и ободряюще улыбнулась. — Я умею гайки крутить, — сказал Адам. — Могу чинить роботехнику, паять микросхе… — Никаких гаек вам крутить не придётся, — успокоила судья. — Отдохнёте, поправитесь. А жаль, гайки Адам любил. Из суда его, по-прежнему в фуникулёре, транспортировали в некое очередное зарешёченное место и сдали на поруки новым механическим ублюдкам с лампами во лбу. Там всё покатилось по новой: рост, вес, кровь из пальца, мазок изо рта, кусочек мыла, расчёска и бритва. Хорошо, хоть стяжки сняли. — Я только что мылся! — раздражённо сказал Адам. — И не успел испачкаться! Я же ничего не делал! — Пройдите в душ согласно протоколу, — безучастно ответил охранный робот, угрожающе поднимая правую руку, из которой успокой и выстреливал. — Следуйте инструкции, которую получите. Адди злобно плюнул на пол и пошёл в ту сторону, куда показывала робомразь. Однажды они с няней остановились на ночь в недорогом отеле Жемчужной Копи. Шикарней места Адам в жизни не видал — аккуратное и чистое, со светом и водой, с холодильником и термостатом, с исправными лампочками, с кроватью такого размера, что уместилась даже ня! И эта роскошь казалась убожеством по сравнению с открывшимся ему великолепием мраморного санпропускника, в котором он вдруг оказался. Одна стена была прозрачной, в ней плавали живые рыбы и качались водоросли. За душевыми кабинками открывался вид на длинный голубой бассейн с искуственным газоном и шезлонгами на нём. Свет лился максимально натуралистический, дневной: на куполообразном потолке висела имитация солнца. Челюсть у Адама отвисла. — Сложите одежду в ёмкость, — сказал механический его провожатый. Шаря глазами по сторонам, Адди скинул одежду в ящик на стене и тот проглотил подношение. — Пройдите санитарную обработку, — указывая на душевую кабину, сообщил робот. Адам злобно перемылся и высушился горячим воздухом. — Пройдите за шторку. Адам угрюмо прошествовал, куда его направили. Очутился в маленьком помещении с диваном, на котором лежала стопка журналов. Никакой одежды не наблюдалось, даже плохонькой термухи. Они издеваются⁈ — Сдайте генетический материал, — протягивая пробирку, велел охранный робот. — Что-о? — Сдайте генетический материал, — повторил проклятый робопоц. — Я выйду, если вы испытываете неловкость от моего присутствия. И в самом деле скрылся за дверью, Адам остался один, растерянно глядя на пробирку в руке. Что им надо, пс-совым отродьям⁈ Адди уселся на диван, бросил пробирку рядом и взял журналы, но тут же положил на место. Первые два полнились натуральным срамом: полуголыми женщинами. Худыми, средними и толстыми, с полными грудями и торчащими попами, с длинными ногами и пышными плечами, блондинками, рыжими, шатенками и брюнетками в призывных шлюшьих позах, откровенных и растопыренных. А в третьем были парни, Адам чуть не блеванул, отбросил прочь безнравственные журналы, взял пробирку и решительно вышел прочь. — Что мне с этим делать? — угрюмо спросил у ожидающего под дверью робурода. — Наполнить генетическим материалом, — неумолимо повторил тот. — Ка-ак? — взмолился Адди. — Как это сделать, изверг⁈ — Согласно положению про общественные работы для нормисов, — ответил механический ублюдок, — если вы не предоставите добровольно генетический материал, он будет изъят без вашего на то согласия. Потом он многократно вспоминал свой перформанс и стыдился. Но так уж вышло, что до этого проклятого дня Адам и слыхом не слыхал о мастурбации. Некому было просветить, он, по сути, людей на ярмарках только и видал, а ня таких вещей не знала. — Да я не понимаю, что тебе, уроду, надо! — заорал он, наступая на робота, и получил удар зарядным хвостом. А затем три охранных ублюдка заломали ему руки и изъяли материал без согласия, проклятые с-суки, пс-совы выродки. Промассировали простату — так это называлось, и заполнили пробирку. Адам впал в бешенство. Одного робота, едва придя в себя, сбил подсечкой и так рванул, что чуть не выломал ногу из бедренного сустава, даже дым пошёл, второму разбил лампочку ударом кулака, но третий уколол его в основание шеи и уложил спать. ---------- Глава 19 Нормис и нарцист Глава 19 Нормис и нарцист Кроме него общественные работы отбывало ещё двое парней: Фома и Влад. Эти двое его и научили, как «сдавать материал» добровольно, оказалось это просто и даже приятно. Фома был плотным невысоким пареньком чуть постарше Адама, с круглой как шар головой, простым и понятным, пришлым из гидропонного колхоза неподалёку. Официально он залетел на работы за кражу, но неофициально утверждал, что ничего не крал, поскольку сие — нарушение заповеди, а подставили егоспециально , чтобы сдать в эксплуатацию. Положением своим Фома тяготился, ибо веровал в старого бога, общественные работы считал большим грехом, а по утрам и вечерам молился на коленях, воздевая очи к лампе дневного света. — Ей богу, только выйду, наращу себе рог на лбу, — утверждал он. — Чтоб забыть проклятое слово нормис! Это же чистой воды рабство! А мне мама и невесту подыскала, с одним только лишним пальчиком. Да кто же теперь из порядочных девушек за меня пойдёт, когда я рукоблуд⁈ Влад был местным взрослым мужчиной, тридцати лет от роду, женатым. Жена являлась раз в неделю, приносила еду и алкоголь, они закрывались в комнате для свиданий и подолгу секретничали, может даже занимались сексом. Он носил толстую золотую цепь на шее, наголо брил голову, придерживался нарцистских взглядов и вёл себя очень уверенно, даже нагло. До встречи с ним Адам и не знал, кто такие нарцисты, но быстро их невзлюбил. У Влада скопилась целая история правонарушений, все как одно — нападения на репти по причине расовой ненависти, что самому Адаму казалось отвратительным, но махровый нарцист и в ус не дул. — А что они мне сделают? — с усмешкой говаривал. — Гражданства не лишат, ещё мой прадед при самом Сталеварове старые копи руками рыл. В тюрьму к мутантам не отправят, я же нормис. Разве что в дрочильню засунут, ублюдки. Развели, понимаешь, панибратство с животными, годными на ремни и куртки… Такова была их философия: обожание собственного вида и ненависть к другим. Нарцисты считали репти эволюционным мусором по сравнению с вершиной творения — человеком. Адам вспоминал милую, добрую няню, горел от возмущения и еле сдерживался, чтобы не сказать и не сделать чего лишнего, ведь ублюдок щедро делился информацией. Владу всё кругом не нравилось: еда нехороша — опять икры не дали, бассейн мал, трава ненастоящая, рыбы в аквариуме дешёвые. Он единственный из всей компании умел плавать, чем и занимался в свободное время с высокомерным видом, остальные двое большой воды отродясь не видали, что тут скажешь — степняки. Адам тоже попытался лечь в бассейн плашмя и помахать руками, но тут же камнем пошел на дно. К счастью, оказалось неглубоко, только всё равно нахлебался и кашлял. Больше и не лез, ну его. Зато открыл для себя спортзал, в котором соседей оставлял просто пыль глотать. Оба были ниже и слабее Адама. — Беда тебе, — вздыхал полный Фома, глядя, как Адди выполняет жим лёжа. — Эти кубики… Одно искушение от женщин… — Не сри ему в голову, — обрывал Влад. — Ништяк экстерьер, с таким, может, и вид на жительство дадут. На осеменение сгодится… Адам сжимал зубы и терпел его хамство из последних сил. Ведь за покалеченного робота ему накинули месяц общественных работ, а за покалеченного нормиса светило гораздо больше. Их с Фомой Влад тоже не любил, поглядывал свысока и считал, что не повезло застрять с дикарями немытыми. Впрочем, имел неодолимую тягу к просвещению оных дикарей, и если не плавал и не ел, то втирал «за жизнь», чтобы показать, как прекрасно ориентируется во всех без исключения вопросах. — Зачем мы сдаём генетический материал? — спросил его Адди. — Чтобы снизить число мутаций в человеческой популяции копи, — снисходительно пояснил Влад. — Женились, к примеру, копчане, оба с умеренной мутацияей. Однако, не известно, какую мутацию получит приплод от двух родителей-мутантов. Поэтому людские пары предпочитают искусственное оплодотворение спермой нормиса. В этом случае вероятность появления неумеренных мутаций существенно снижается. Фармкопчаная программа оздоровления общества. Сечешь, или разжевать? Адам понимал, как и то, что где-то теперь будут бегать его-чужие дети. Ну что за дичь⁈ Сперва он ждал, что их компания дрочил пополнится плюгавым Рудольфом, к счастью, не дождался, зато рассказал про их встречу в каталажке. — Ты чё, вчера родился? — фыркнул Влад. — Они тебя впервые видели. Рудольф — полицейская подсадная утка, его дело — разузнать о тебе побольше. Кормили на общественных работах очень хорошо, даже прекрасно. Никакой дешёвой тлятины или белкового супа из тюбиков — куриное и козье мясо, кислое молоко, натуральные овощи, рыба, даже ягоды давали! Адам ел всё подряд и не понимал, почему Влад жалуется и кривит нос. Только скучно было — ешь, спи, тягай железо, раз в день — сдача «материала». Спи сколько влезет, хоть до завтрака, хоть до массажа, который тоже полагался раз в день: ты лежишь, а робот спину трёт да плечи разминает. Не выдержав глобального этого ничегонеделания, он попросил у охранного робота любую книжку, чем поставил в тупик, чуть программу не сломал. Робот надолго завис, перебирая инструкции — положено или не положено? Запрещено или разрешено? Лампочка во лбу беспомощно мигала — про книги в его инструкциях информации не содержалось. Вдруг Влад заржал. — Что, маленький устал дрочить, испугался общественных работ? — осведомился он. — При чем здесь это? — угрюмо бросил Адди. — Да при том, что чтение — это попытка незрелой психики уйти от стрессовой реальности в иллюзорный мир, дабы отдохнуть от реальных проблем, негативных эмоций и ответственности. Малышу хочется кни-ижечку, чтобы просрать над чужими фантазиями собственную бессмысленную житуху! Потому что никчёмный малыш не имеет собственного аутентичного опыта. Может, пора выбрать себя, а не буквы? Стало жарко, на секунду перед глазами всё поплыло, но Адам глубоко и медленно вдохнул, выдохнул и смог держать себя в руках. У него вечно не получалось контролировать эмоции, на что не раз ругалась няня. Но нарцист, вдохновлённый присутствием охранного робота, не утихал: — Кажется, твоя чешуйчатая мамка тебе на ночь сказочки читала, пока писю гладила? Трысь!!! С болезненным наслаждением он впечатал правый кулак в нос нарциста, а левый — поддых, но согнуться не дал, распрямил третьим ударом — трысь!!! От которого Влад улетел в угол комнаты отдыха, где только что они играли в шашки и слушали музыку. Упал на столик и сломал. К счастью, Адам оказался быстрее зависшего робота и успел подскочить к ублюдку первым, сжимая и разжимая кисти рук. — Вставай. — Ах ты чмошник малоле… Влад вцепился в ножку стула, но Адам наступил ему на руку, схватил за толстую цепь на шее, намотал на кулак и поднял, чтобы снова врезать в кровавое месиво лица с испуганными теперь глазами, и снова в торс — отводил душеньку. Влад мотался под градом ударов куском гнилого мяса, всё время падал, но Адам поднимал, его переполняла белая ярость, кулаки работали как поршни скалобитной машины. — Я. Тебе. Оба глаза выбью, — приговаривал он, молотя Влада. — А руки! Оставлю целыми. Чтобы мог и дальше. То единственное делать. На что способен, выродок! Затем в шею впился успокой и мир потух, а вместе с ним и ярость. Очнулся Адам в отдельной комнате два на два, с мягкими стенами, био-туалетом и матрасом на полу. Чтоб ничего себе не сделал, значит, за психа держали. Болела голова от фармацейского успокоя, сушило во рту. Пс-с, неужели снова каталажка⁈ — Ты как? — приглушённо спросили сверху. Под потолком имелось небольшое застеклённое окно, в нём торчала круглая голова Фомы. — Пить хочу, — Адам поморщился, разглядывая сбитые и опухшие костяшки рук. — Сейчас позову дежурного, — кивнул Фома, но никуда не делся, продолжая смотреть. — Что? — Адам насторожился. — Спа-си-бо, — тихо сказал Фома и губами прижался к стеклу. — Бог тебе воздаст! А потом загремел предметами, какой-то мебелью, которую поставил друг на друга, чтобы заглянуть в окно под потолком — полез вниз. Теперь его держали отдельно, как потенциально опасного. В мягкой стене Адам ногтями проделал дыры — испортил обивку. Засовывая в эти отверстия пальцы, взобрался наверх, почти как ня ловко, чтобы выглянуть в окошечко. Увидел общий зал с шезлонгами и бассейном, у бассейна валялся Фома, ковырял в носу. Влада нигде не наблюдалось, уже потом Фома поведал, что того перевели в больницу, откуда выпустили на удо, с обязательством сдавать генетический материал до конца срока. Так что Адди ему даже и помог. Когда не было дежурных роботов и массажистов, Фома подтаскивал новый столик, поставленный вместо разбитого, на него громоздил шезлонг, на шезлонг — пластиковый стульчик из столовой, смешно переваливаясь, взбирался на верх импровизированной хлипкой пирамиды, чтобы пообщаться. — Может ты и меня исколотишь, а? — с надеждой глядя на Адама, спросил он. — А тебя за что⁈ — Хочу домой… Там мама и девушка, Соня. Мы с нею в храме рядом сидим и дружим. Он рассказывал, как в колхозе выращивают клубнику, салат и даже арбузы. — Арбузы — ух какие сладкие, генмодифицированные, конечно, мы у черепашников семена когда-то купили, теперь сами разводим. — А какой он, арбуз? На что похож? Фома задумался, крепко цепляясь в пластиковую раму окошка. — Перекатиполе пробовал? — Ну да. — Такой же мокрый, только сладкий и хрустит под зубами, а на вкус очень свежий, арбузный, аромат! Мы одни почти овощи и едим, слава господу. И яйца завсегда, мама куриц держит. На арбузных корках хорошо несутся куры! Адам и не представлял, как можно жить на овощах и яйцах, без куска хорошей тлятины. — А то бы вместе пошли, а? — мечтал Фома, прижавшись носом к стеклу. — У нас хорошо, такое благолепие! Одни почти люди, дружная община, молиться станем вместе! У нас храм красивый, новый. А пастор добрый такой! Нам в колхозе техники нужны, гидропонные установки всегда ломаются. То полив полетит, то освещение… — Мне няню нужно найти, — покачал головой Адам, и впервые рассказал историю своего ареста. Фома только и открыл свой круглый рот на круглой голове. — Наверное, тебе у нас было бы скучно, — сказал наконец. Взвизгнула входная дверь, открываясь, и зашёл охранник с массажистом и робопсом. Фома неловко повернулся и сорвался со своей пирамиды. Раздался грохот, скрип и тут же начались высокие стенания и визг, краем глаза Адам увидел, как новообретенный его приятель копошится среди осколков мебели. Забегали роботы, поднялась суета, позвали человеческого доктора, оказавшегося внезапно репти. Вскоре Фому погрузили на тележку и повезли прочь. Обе руки его были зафиксированы полимерными шинами, а лицо светилось от счастья. Он смотрел на лампы дневного света и тихо плакал — таки спас господь, управил. Помогли молитвы! Адам остался один на всю дрочильню. ---------- Глава 20 Генетический техник Глава 20 Генетический техник Заправляла всем в дрочильне баба человеческой расы, бывшая начальница женской тюрьмы — репти на этот вид работ не ставили, дабы те к людишкам не прикипали. Оказалась она суровой как лицом, так и по роду деятельности с привычками. Что это женщина, Адам понял далеко не сразу — впервые увидев её, подумал, что зашёл широкий стриженый мужик средних лет без видимых мутаций, с трубкой во рту, в которой дымилась курительная смесь, как у кочевника. Затем опознал под синей форменной термухой грудь. Змея Праматерь! Явилась начальница в аккурат в тот момент, когда он разобрал один из тренажёров в зале, раскрутил и разложил аккуратно на полу, ища, что щёлкает. Нашёл, но починить не мог, не имея инструмента. Сопровождало бабу сразу два робопса и два механических охранника. Целый эскорт. — Чего бесоёбим, Тлегоняев? — спросила она вместо приветствия. — Казённое имущество портим — зачем? — Пружину заклинило, — пояснил Адди, — мне бы чемодан с инструментами и смазать чем. Солидол у вас есть? А вот тут, смотрите, деталь износилась, надо поменять… Баба поглядела бессмысленно, кажется ничего не поняла, ну да ладно, няня тоже не понимала, сколько он не объяснял. — Отвёртка тебе не положена, — задумчиво сказала затем. — Дам тебе отвёртку, а ты мне ею в глаз ткнёшь. — Вы же мне ничего не сделали, — удивился Адам. Разобранный тренажёр увезли в тележке роботы, вместо него поставили новый. Однако, вечером начальница позвала Адама в кухонный блок — сломался робоповар. Сидел как дурак на полу, мигал лампочкой, в его вытянутые ноги беспомощно тыкался и откатывался волосатый пылесос, между шерстинками которого застряли комочки пищи, тем временем подходило время ужина для двух единственных живых существ в целом комплексе. — Посмотришь, гений технической мысли? — вопросила начальница. Нашёлся и ящик с инструментами, да такими крутыми, которых Адди отродясь не видывал, включая специальные тестеры и настоящий паяльник, а не хвост скорпиона. Лежала там даже пара универсальных магнитных ключ-отвёрток с подбором нужного инструмента. Приставил к гайке — ключ, приложил к болту — отвёртка. Вот это богатство! Вот это жируют! У Адама даже голова закружилась от этого ящика и он с минуту перебирал казённые сокровища, наслаждаясь их весом в руке, и всякий раз, беря что-нибудь, внутренним чутьём понимал, для чего предмет служит. Затем вставил робоповору отвёртку в ухо и мигом расковырял. Устроен он оказался сложнее, чем та же Ольга. — Тлегоняев, — сказала начальница, наблюдавшая за его действиями поодаль, в окружении охранных роботов и робопсов, — значит, твои предки были из кочевников, гоняли тлю за грозой. — Наверное, не знаю, я сирота, — пробормотал Адам, увлеченный сложным механическим нутром сломанного повара. Аккумуляторы были в норме, так в чем же дело⁈ — Ты где механике учился, в шахтах? — Да нигде, самоучка… Был один старик, объяснял… Умер давно. Мне просто нравится, госпожа начальница. — Ну что за обращение! — она хмыкнула по-доброму так, словно знала Адама с детства и была его одинокой доброй соседкой, к примеру. — Ты же в данный конкретный момент не на общественных работах, а волонтёришь вроде как. Так что я пока Татьяна Павловна. Процессор работал исправно, по крайней мере тестеры показывали отсутствие поломки. Он закрыл глаза и представил подробный чертёж устройства. Сосредоточился — и чертёж стал объёмным, а сам Адди превратился в его часть. — Не видела бы твоего чипа, решила бы, что ты генетический техник, — заметила между тем Татьяна Павловна откуда-то издали, извне. — Это кто такие? — Этих черепашники в инкубаторах выращивают. Как и медиков, агрономов, фармацевтов. Только там настоящие биотехнологии и остались, да ещё в паре передвижных островков цивилизации. Генетиков тоже выращивают, кстати. Правда, в Степь никого не отпускают… Вдруг Адама осенило. Да просто таймер полетел! На мини-экранчике застыла полночь, почему-то сбилось время, робот решил, что белковые его подопечные спят, и тоже отключился. — Вот в чем дело! Он вынул таймер из гнезда, микро-отверткой отковырял его крышку. Маленькая батарейка протекла, таймер законтачило, а вместе с ним и робоповара. Адам всё мигом зачистил, высушил, поменял, поставил на место и собрал агрегат целиком. Починка заняла двадцать минут от силы. Вскоре повар включился и тут же принялся суетиться — опаздывал с ужином. — Вуаля! — Адди шутливо поклонился, Татьяна уважительно похлопала и после ужина сыграла с ним в шашки. Адам гордился собой и новой дружбой целый следующий день — кажется, он блат заимел, молодец. И всё утро последующего дня тоже радовался, пока начальница, ласково щурясь и без того небольшими глазками, не повела странные речи. Сперва заговорила о том, как важно и нужно для копи то, что делает Адам, насколько лучше отбывать наказание на общественных работах по сравнению с той же тюрьмой, где кормят просроченной тлятиной да старые копи заставляют раскапывать — грязь, пыль, химическая вонь, нечеловеческое отношение охраны! Как, в сущности, повезло Адаму Тлегоняеву, что он нормис с хорошим экстерьером, и что можно сделать его жизньещё лучше. . Вот тогда он и напрягся, хоть виду не подал. — Что надо делать? — просто спросил. Оказалось, есть молодые женщины,красивые женщины из местных, ну ладно, хорошо, не всегда красивые, но всегда женщины. Богатые копчанки, готовые оплачивать хорошими деньгами зачатье естественным путём, понимает ли Адам? Адам понимал. А соглашается ли он на то, чтобы иногда, не слишком часто, к нему пришла хорошая и ласковая местная женщина, чистая, без ЗПП, но с магнитным голдером, к примеру? Голдер на дороге не валяется. Более того, не исключены приятные подарки в знак признательности, и это всё останется ему. За какой-то несчастный год заключения, принимая всего лишь по две-три симпатичных, милых женщин в день, он легко заработает на собственный залог, и ещё останется. Прекрасная пропозиция, отличный шанс для арестанта Тлегоняева из разорённой нищей шахты! Не считая того, что кто-то может и влюбиться, захочет оставить его себе, в смысле, заключить брак, тогда Адам получит вид на жительство, а его дети — гражданство… Понимает ли он? Она ещё лила свой яд в его уши, но Адам уже не слушал — впал в то мерзкое состояние, за которым следует рукоприкладство и чёрте что ещё. Удержаться смог и принял максимально ровную, но при этом расслабленную позу. — Вы в какого бога веруете, Татьяна Павловна? — спросил он, стараясь дышать так глубоко и медленно, как учила его ня для подавления гнева. — Я агностик, а что такое? — опешила та. — Без понятия, кто такой агностик и кому поклоняется, людским богам, Краю Степи или Змее-Праматери, но вознесите благодарственные мольбы за то, что родились женщиной. — Отчего же? — Трёхглазый Боб сказал когда-то, что бить женщину — зашквар. Это эвфемизм слова «нельзя», понимаете? Таким образом, ваши первичные половые признаки только что спасли вас от увечий. — Два заряда! — скучным голосом произнесла начальница в ответ на его тираду. Сразу два робопса впились в тело Адама хвостами, его выгнуло дугой и так тряхнуло, что чуть сердце не стало. Как по волшебству прекратились их дружеские чаепития и шашечные турниры, начальница просто перестала приходить — а зачем, если рыба сорвалась? В этот день он людей невзлюбил не меньше, чем ненавидел мутантов, убивших его родителей. Урезали паёк: пропал салат и фрукты, зато впервые появилась дешёвая тлятина не первой свежести. Забрали журналы, «на ремонт» закрыли спортзал, и Адам затосковал. С запозданием пришла мысль, что теперь он такое же казённое имущество, как и роботы. Впрочем, по прежнему ел что давали, раз в день сдавал материал и принимал оздоровительный массаж. Заговаривать с роботами больше не пытался. Толку в них? Тупые железяки со своими программами: охрана, приготовление пищи, оказание помощи или тот же массаж. Иногда даже не смотрел в их сторону — чего он там не видел, всё опротивело. И неведомый секс, казавшийся прежде манящим, чудесным и сладостным, стал мниться новым инструментом пытки. Иногда даже сердился сам на себя — ну продавать его решили, так что же? Взял и согласился бы, подумаешь, принц сраный выискался, но сделать ничего не мог — заколдобило. В этот день массаж был особенно скверен, словно массажист сломался и забыл, как правильно тереть спину и мышцы разминать. Слишком больно давил, слишком много причинял дискомфорта, Адам уже едва терпел. И вдруг услышал до боли знакомое: — Алгоритм поиска хозяина выполнен. Здравствуй, сладенький! ---------- Часть ІІІ Глава 21 Родственник Часть ІІІ Глава 21 Родственник Сперва вернулись звуки: раздражённый стрёкот верблюдов и цоконье погонщиков, вслед за ними прорезался запах дыма, и лишь потом явилась боль, а вместе с ней и память: ринг, бой, проигрыш. Где она? Где мальчик? Не открывая глаз, Рахель слушала, что происходит вокруг, да осторожно кончик языка высовывала через самую узкую щёлочку, стараясь медленно и поверхностно дышать. Впрочем, глубоко вдохнуть не получалось, она лежала избитая, как наказанный шкодливый ребёнок. Только родители никогда её не увечили — любили. Он был здесь — пахло гормональным взрослым репти, так же сильно, как от отца когда-то. Людьми тянуло тоже, точнее, немытым хумусом. Снаружи храпели и стрекотали верблюды, перекликались многочисленные голоса, остро воняло дымом и смачно, сытно — жареным диким мясом. Болело всё тело, будто по ней паровой каток проехался. Особенно рука, хвост и рёбра. — Вс-стань, — сказал он на древнем наречии, Ра даже вздрогнула — на мгновенье показалось, что отец зовёт, она давно забыла, как звучит старая чистая речь. — Я вижу, ты не с-спишь. Язык. Рахель поднялась и села, стараясь не тревожить зафиксированную пластиковым гипсом руку. Открыла глаза. Оглядела увешанный коврами шатёр в стиле кочевников, с жаровней посредине, с дырой-дымоходом в куполе. Свою короткую нижнюю юбку, в которой выходила на ринг. Тугую повязку на рёбрах. Подскочила людская женщина в золотом ошейнике, обдала острым запахом пота, подмостила под спину подушку, даже улыбнулась — полная, пышная. Вторая, горбатая, поставила перед нею широкое золотое блюдо с кровавыми кусками характерного вида. С такого же золота, такой же пищей её кормили в детстве на Праздники Спасения. Ра прекрасно помнила этот вкус, но больше не хотела его знать, стыдилась прежнего высокомерия и дикости. Слишком привыкла к жизни в Степи с её копями и развитыми шахтами. Хумоед — равно дикарь, мутант, ублюдок вне закона. Полно иной добычи, только поищи — та же дикая тлятина да козы. В шатре было жарко натоплено, удушливо тянуло торфом и верблюжьим помётом. Горел он с резкой вонью, однако — не хуже смолы. Им разбойники, в основном, и обогревали свои переносные жилища. — Ешь, — велел Горын, присаживаясь напротив. — Я не голодна, — отказалась Рахель, не сводя настороженного взгляда со своего мучителя. Разбойник помолчал. Его грива спокойно лежала на могучих покатых плечах, значит, не сердился. Оба пристально, не моргая рассматривали друг друга, да синхронно пробовали воздух языками. — По закону Горы теперь ты — моя законная добыча, — сказал он затем. — Я взял тебя в бою и могу делать с-с тобой что угодно, но я с-сегодня добр и желаю тебя накормить. Ешь. В Горе проигравший облагался штрафом любого толка по желанью победителя: платил золотом, собственной работой либо исполнением обидной шутки смеха ради: соскоблить чешую с затылка, обрезать наголо отростки. Но в основном, конечно, золотом — очень дра металл ценили. Как, впрочем, и хозяин шатра. Каждое его плавное движение, каждая яркая чешуйка напоминала сородичей, даже грива пестрила знакомой расцветкой. Рахель не выдержала и потупилась. Она не просто подвела свою семью когда-то, ещё и забыла о ней. Горын — значит из Горы. Гор? Игорр… Не может быть такого совпадения, наверняка он родом из чужого поселения, могли остаться и другие подземные общины дра, в которых нарекали старыми именами… — Мужчины с-сражаются с мужчинами, а женщины с женщинами, — возразила она и ощупала языком выбитые зубы. — Я тоже могу победить детёныша. Ты размером с-с металлурга. — Пс-с! — он поморщился, и Ра улыбнулась: его свежие раны тоже болели, особенно рваные на щеке и шее, с запекшейся кровью и вспоротой чешуей — сама кусала. — Я больше не живу по законам дра, — добавила она. Рахель узнала его в тот же миг, когда увидела на ринге, невзирая на капюшон касателя, и сразу поняла, что бой проигран. «Живым или мёртвым» Горына не взять, по крайней мере ей. В Горе бои проводились по гендеру из-за разницы в размере мужчин и женщин. Рахель помнила, как увечили друг друга парни — немало рингов повидала. Жилось там скучно: ешь да молись Праматери, либо бейся, вот и дрался каждый сызмальства. Горын мотнул головой рабыням, и те поспешно покинули шатёр, они остались вдвоём, победитель и побеждённая, снова друг напротив друга, а между ними блюдо с кровавой плотью. — Как тебя зовут? — Нагиня Огнегрива с шах… — Нет. Настоящее имя. — Рахель. — Хорошо, Рахель, — он схватил с блюда кусок хумятины и проглотил не жуя. — С-скотский лекарь первым с-сказал, что мир пришел в с-себя… Как там с-старый Абрра, вс-сё ворчит? Она снова вздрогнула. В бескрайней Степи ей встретился соплеменник! — Я покинула Гору давно, — сказала она. — Может умер уже. — Ерунда. Дети Змеи-Праматери живут долго, гораздо дольше с-скота. Рахель зажмурилась от неловкости и стыда. — Почему ты ос-ставила Гору? — спросил он, достал из-под подушки золотую флягу, открутил, отхлебнул, протянул ей. Ощутимо и резко запахло крепким напитком. Где-то снаружи взревел верблюд, на него зацокали — он умолк, но тут же снова рявкнул. Кто-то рассмеялся и запел. Что-то уронили. Как далеко увезли Ра? Где сейчас мальчик? Лишь бы не здесь… — Я не пью с-спиртное, — не двигаясь произнесла она. Разбойник только давеча избил её, унизил, и вот пытается напоить? — Будет негос-степриимно заливать такой хороший ром в твою глотку с-силой. Выпей за вс-стречу? Но она по-прежнему настороженно наблюдала за хозяином шатра, пока тот не убрал флягу. Вместо этого швырнул в собственный рот пухлую людскую кисть с обожжённой кожей и смачно захрустел костями. — Я потерял дорогу домой, — произнёс затем Горын. — Был молод и горяч. Мне казалос-сь, что держатели С-сердца Мира лгуны, изменники Праматери! Они всё объяс-сняли магией, а мы жили на древних, забытых технологиях репти. Он встал, возвышаясь над Рахелью. Грива приподнялась, как у отца, когда тот волновался. — Я пошёл на охоту за диким хумус-сом в пещерах, но двинулся не к ним — наверх. Знакомо? Рахель потрясённо слушала. — Я вылез из Горы узким ходом и с-стоял, поражённый до глубины с-существа Великой С-степью, тогда ещё не понял, что назад не вернус-сь. — Как тебя звали в общине? В шатре было жарко, но хвост и ноги Рахель похолодели, так замедлилось сердце. — Отец называл меня Игорр, мать говорила Гор, она любит с-сокращать имена. У тебя её рот и нижняя челюсть, её руки, я с-сразу узнал кровь своего рода. С-сколько биений С-сердца Мира ты живёшь? — Тридцать, — подумав, ответила Ра. — Значит, мать с-снесла яйцо, когда я не вернулс-ся. Он ухмыльнулся здоровой половиной рта, чуть отошёл, пошарил между подушками, и вернулся с… Потерянной ритуальной маской! У Ра глаза расширились от изумления. Она не думала, что вновь увидит её. — Знакомо? — Отдай!!! Рахель сделала резкое движение, и тут же задохнулась от боли в груди. — Чего вдруг? — вопросил он с кривой ухмылкой, поигрывая золотым респиратором в семейных завитушках. — Это ритуальная мас-ска моей матери. То ес-сть, моя. — Врёшь! — Рахель оскалилась. — Мой брат погиб в Горе! — Держи, дарю! — Горын бросил маску через весь шатёр, и Рахель крепко вцепилась в единственную вещь, связывающую её с собственным прошлым. Она смотрела на Горына во все глаза, здоровой рукой ощупывая гладкое золото старинного респиратора, отлитого как раз по её размеру. А раньше-то был великоват… — Почему ты не вернулся? — А ты? — Я провалила инициацию, — призналась Рахель. — Добыла неправильного хумус-са. — И прикипела, — презрительно бросил Горын. — Я видел этого выродка, ты с ним с-спишь? Рахель вспыхнула и зашипела от гнева, короткая женская гривка встала дыбом. Если бы могла — вцепилась бы снова в ненавистное лицо. — Ты мерзкий! — Значит, нянчишь как игрушку? С-слаба, лучше бы с-спала. — А ты? — крикнула она. — Разбойник, хумоед, с-словно дикий! А они разумные! Разумные, понимаешь⁈ — Пс-с!!! — теперь он разгневался, ибо грива вздыбилась. — С-смотри! Горын повернулся к ней могучей спиной и хвостом. Сперва Рахель не поняла, что он показывает и шарила взглядом по огромному телу брата, затем разглядела. Справа от рудиментарного гребня грубый длинный шрам, а справа, на лопатке, знак. Старое клеймо, некогда выжженное так глубоко, что осталось на годы, хоть с тех пор прошло немало линек. Знак гласил — УР6. — С-скоты из шахтарей проезжали поутру на паровом танке, — пояснил он. — Я лежал в холодном с-сне, с-слишком глупый, чтобы с-спрятаться на ночь, с-слишком вялый, чтобы драться. Нарцис-сты усыпили меня своими ядами и забрали. Очнулс-ся уже на токсичной свалке. Сперва ни пс-са не понимал, но хватило ума затаитьс-ся, прикинутьс-ся покорным. Смотрел, как звереет с-скот, как держат в ошейниках моих собратьев, бьют и морят голодом, потому что репти лучше держат радиацию, чем с-скот. Мы добывали для них ур-ран, каждый — в ошейнике, бьющем током, стоило лишь отойти. Там я выучил тот лай, которым изъяс-сняются в С-степи, и впервые услышал от с-скотской охраны, что репти — тупик эволюции, и то что мы с-сохранились когда зверьё повымерло — ошибка, которую надо ис-справить. Всех под корень, ведь мы на с-скоте опыты с-ставили и выпус-стили мутаген! И нарцис-сты медленно и мучительно ис-стребляли репти на рас-скопках ценного рес-сурса. Я ждал и с-смотрел, и чем больше видел, тем с-сильнее рос-сла во мне ненавис-сть. — Для чего им ур-ран? — спросила Рахель, чтобы что-нибудь сказать. Только что она ненавидела своего новообретённого родственника, но теперь пожалела его. По крайней мере, стала лучше понимать. — Ходовой товар, в токс-сичных свалках его много ос-сталось. Шахтари заправляют ураном да торием реакторы в с-своих убежищах, вырабатывают энергию для машин, с-содержат туннели и транс-спорт. Два Биения С-сердца Мира я прожил на с-свалке, пока не понял — с-с меня хватит. Многие репти в том аду умерли, их трупы даже не закапывали — с-снимали шкуры и бросали в котлован. Они не разлагались даже, прос-сто ус-сыхали. С-снимали и с-с живых, если окрас-с хорош. Видала шрам? Это надзиратель захотел новый пояс-с. — Как ты с-спасся? Горын снова взялся за флягу и отхлебнул большой глоток. — Змея-Праматерь помогла. Налетела фронтальная гроза, от ливня законтачило ошейник, и я понял, что час-с пробил. Вс-се бросились в укрытие, с-спасаться, но я рванул навстречу буре, с-скрылся в её с-сердце! Бежал как бешеный, как дикий зверь под молнии, под хлещущие струи, под иглы ежей — плевать, мне вс-след стреляли — три пули выковырял пос-сле, думал — с-сгину, и пус-скай. Любой ис-сход той жизни краше. Не с-сгинул, пс-совы молнии меня не тронули. В тот день я вышел к Детям Ветра, так с-с ними и ос-стался. Рахель протянула руку к фляге и Горын ухмыльнулся. Ароматный жидкий огонь опалил рот и горло, скатился в пустой живот, и сразу стало чуть теплее, легче и уютнее. — Закус-сывай. — Нет. Она снова хлебнула пряного огня, чтобы принять новую действительность и то, что Великая Степь свела её с родным старшим братом. Это стоило как следует обдумать, но не сейчас. Она все ещё была слаба и быстро опьянела, как в тот день, когда утратила маску матери. Рахель повертела в руке респиратор, не зная, что с ним делать. Надевать было глупо, возвращать Горыну не хотелось, но это показалось правильным, и она положила её на подушки осторонь. — Я вернулс-ся на рудники потом, позже, — добавил Горын щурясь, будто пытался разглядеть тот далёкий день. — С Детьми Ветра, уже как атаман. Вс-сех пленников ос-свободил, они со мной ос-стались. Кое-кто жив до с-сих пор. А с-скотского мяса надолго потом хватило. Ни один не ушёл. О-о, как с-сладки их крики были… Шахтари хотели прииски восстановить, да плюнули — затратно вос-станавливать мес-сто, где огонь неделю пировал. С-с тех пор и развес-сили постеры — живым или мёртвым. Только живым они меня не возьмут… Голова кружилась, отчего-то Рахель вспомнились вороны, кружащие в небе над полем битвы. Стало слишком жарко и душно от вони жаровни. Рахель хотела встать и выйти на свежий воздух, но вместо этого легла в подушки и закрыла глаза. — Набирайс-ся с-сил, ещё поговорим. С-спи, с-сестра. Это твой новый дом. ---------- Глава 22 Яма Глава 22 Яма Проснулась она ночью, от храпа горбатой человеческой женщины, и больше уснуть не смогла из-за голода и этих горловых рулад, лежала, всё думала о мальчике и черепахе, о том, что надо его вернуть настоящим родным, у которых она так безжалостно и эгоистично его забрала. О том, каким талантливым и умненьким вырос её маленький принц, гораздо умнее, чем она сама, что его родная мать, быть может, до сих пор жива, а также братья и сёстры — она помнила одинаковые свёртки с детьми и то, что схватила первый попавшийся. Скорее всего на черепахе есть другие нормисы, она уже знала, что там живут блестящие людские научники, способные дать развитие мальчику. Ему будет хорошо с родной семьёй, Рахель должна исправить свою дикую ошибку, а дальше — будь что будет, вернётся в Гору или сюда, к Детям Ветра, однако не сейчас, нет. Жаровня потухла, но ковры держали тепло. Сам Горын тихо спал в двух хвостах от неё, зарывшись в подушки, обложившись своими тёплыми рабынями. Мучительно хотелось есть, хоть грязное блюдо вылизывай, впрочем, брат предусмотрительно оставил ей кусок. «Благодарю, не надо…» — Рахель нахмурилась и снова стала думать, как бы выбраться отсюда, найти мальчика и продолжить путь. Для того, чтобы уйти, нужно откупиться за проигранный бой. Ра прекрасно понимала, что отпускать её по доброй воле брат не станет. «Это твой новый дом» — вспомнила. Ишь, чего выдумал, дом Рахель там, где мальчик, он и есть её дом, по крайней мере пока. «Кричи перед с-скалой» — говаривал старый Абрра о упрямстве мужчин дра. Откупиться было нечем, оставалось убить Горына во сне, либо обмануть. Лагерь Детей Ветра спал, одни лишь вартовые бодрствовали, чтобы подать сигнал в случае опасности. Ра встала медленно и так тихо, будто охотилась на пугливую козу в высокой траве. Она беззвучно двинулась к выходу, пробуя воздух языком, прислушиваясь к мерному дыханию брата и его невольниц. Откинула полог шатра и выбралась наружу, привыкая к ночному холоду. Шатров было не слишком много — до десятка, каждый меньше, чем у Горына. Тлела зола в потухших кострах. У них, прямо на земле спали Дети Ветра, подмостив под головы сёдла и укрывшись шерстяными одеялами. Мерно стрекотали расседланные и привязанные верховые верблюды, даже во сне жуя траву. На камне в ближайшем кострище лежал обугленный кусок тлячьего жира, остатки растопки либо позднего ужина разбойников, и Рахель, не задумываясь, проглотила его, чтоб хоть как-то унять ноющий голод, затем напилась из верблюжьего корыта. Прямо у шатра над кучей сена стоял стреноженный зверь огромного размера, Ра погладила его по могучим жвалам на морде и тут же пожалела: верблюд издал уже слышанный ранее рёв и взбрыкнул передними длинными лапами — едва отскочила, чтобы не лягнул, и без того всё тело болело. Тут же из мрака выскочил репти в кевларовым жилете, успокаивающе зацокал, сунул в жвала зверю какое-то лакомство, и тот затих, пережевывая. Разбойник в кевларе молча смотрел на Рахель, но вдруг вытянул хвост в струнку. — Лагерь с-смотришь? От шума, конечно же, проснулся и вышел брат. — Утром с-сам покажу, тут небезопас-сно. Он взял её за плечо, как в Горе брали детей, как она сама брала мальчика, и позорным образом вернул в шатёр. — Ты же не задумала побег? Не с-стоит, далеко не уйдёшь. — Я ес-сть хочу, — потупившись сказала Рахель. — Так ешь, я ос-ставил, — он указал на блюдо. — Не хочу хумятину. — Ну не хочешь — не ешь! Горын распихал рабынь и снова зарылся в свои подушки, а потревоженные женщины прижались к нему с двух сторон, согревая хозяина. В темноте она нашла наощупь маску — Горын так и не убрал её, подгребла холодный металл под себя, но тут же снова отложила в сторону. Если бы Рахель умела плакать, как хумусы в минуты отчаяния, то уже рыдала бы, такая беспомощная злость накатила, только у репти не было слёзных желез. Но как там мальчик, не плачет ли он? Она ещё порылась в подушках, нарыла флягу, с облегчением допила огненную жидкость и забылась. Пришла в себя, когда над Великой Степью высоко взошло солнце, по-прежнему больная и разбитая. Полог шатра был откинут, в проём лился жаркий свет. Что-то горячо и тяжело лежало на ногах и Рахель раздраженно отпихнула это. Горбатая рабыня поспешно отбежала прочь. Пышная блондинка сидела поодаль — брат оставил их прислуживать или сторожить. Чуть что — кричать. Впрочем, чудить у Рахель «здоровья не было», как говорил Трехглазый Боб. — Как вас-с зовут? — спросила Рахель хуманоидных женщин. — Грелка, — представилась горбатая. — Грелка, — поклонилась вторая. — А имена? — Атаман запретил именоваться, — последовал ответ. Рахель вздохнула. Болела голова, рот и сломанные кости, мучительно хотелось есть, пить и убраться на край Степи. — Плохо вам здес-сь? — Отчего же плохо? — удивилась пышная. — Лучше, чем в борделе. Кормят, не работаем, забот особых нету. — Чем же кормят? — быстро спросила Рахель. — Тля печёная будет, кочевники пригнали. Вечером обоз от гидропонников придёт с козлятиной и яйцами… — А с-сейчас, любая пища? Горбатая протянула обычный энергетический батончик, которые делали из высушенной тлятины и перекатиполя, и Рахель мигом его проглотила, даже не разобрав вкуса. Обе грелки странным образом переглянулись. — Горын сказал тебе одеться и идти к нему, — заметила пышная грелка. — А сам где? — Медведку раздобыли, — непонятно пояснила горбатая, — травить собираются. Вот потеха будет! Тебе понравится, все любят. Залоги будут, словно в шахте на ярмарке! — Хорошо, — Ра кивнула. — Давай термуху, да пос-свободнее, рука болит. Грелки снова переглянулись, и начали сносить кевларовый доспех. Вместо термоплаща, на который Рахель рассчитывала, ей подали удлиненный жилет, женщины помогли надеть его и застегнуть. На голову полагался шлем, только нужного размера не нашлось — все малы оказались. Ра уже шагнула к выходу, но горбатая грелка робко остановила. — Что? — спросила Рахель с досадой. — Горын сказал тебе одеться, как в Горе ходили. К кевлару набором шла шкатулка хвостовых колец и ожерелий, и при виде кучи золота Рахель ощутила острый укол удовольствия. Сперва она увлеченно перебирала украшения, прикидывая их вес, и позволяла женщинам увешивать свой хвост и шею. «Когда сбегу, — думала, — будет на что купить верховых верблюдов и много ещё чего…» Затем запоздало поняла, что при попытке сбыть это богатство она угодит в тюрьму, а может даже хвоста лишится, и радость испарилась. Всё было награбленным и краденым, а значит, как изделия золото продать нельзя, только в слиток переплавить, и то, попробуй металлурга тут найди. Пс-сов Горын, угораздило родню заиметь… В кевларовой безрукавке, как солдатка или разбойница, не хватало только огнестрела за плечом, нарядная, как самая жадная дра или шахтарская богачка, Рахель пошла по лагерю, щурясь от солнца и баюкая на перевязи больную руку. Верблюдов отвязали и перегнали пастись, они бродили стадом поодаль, ощипывая ковыль. На самом крупном, с которым Рахель столкнулась ночью, умостившись меж хитиновых горбов, без седла сидел худой погонщик-репти со свистком во рту и заливисто свиристел, перегоняя животных с места на место. Некоторое время она осматривалась и пробовала ветер языком. — Тебя провести к яме-то? — крикнула вслед горбатая грелка. — С-сама найду. Дымилось огромное кострище, в нём горел торф и сухой помёт верблюдов, рядом двое репти в кевларе деловито разделывали тлячью тушу, подвесив насекомое на железном столбе — готовили ранний обед на всю немалую разбойничью ватагу. Они одобрительно засвистели Рахели, здороваясь. Это были отщепенцы, живущие по степному беззаконию, и та лишь коротко кивнула в ответ. Лагерь показался ей неопрятным, с разбросанным под ногами помётом животных и репти. Шатры при свете дня выглядели выцветшими от солнца и рваными. Повсюду лежали тюки со скарбом да свёрнутые спальные одеяла, там и сям стояли пластиковые телеги под грузовых верблюдов, в одной из них громоздились зловонные железные клетки, в одной ворочался какой-то зверь. В другой — три тёмные людские фигуры. Сердце дёрнулось. Мальчик!.. Нет, показалось, это были другие какие-то хумусы, намного старше и плотнее. В клетке цеплялся на прутья запас продуктов Горына. Помочь еде она не могла, значит и жалеть попусту её не следовало, Рахель с отвращением отвернулась. Она пошла на голоса и музыку — в ложбине за пригорком брынчал струнный инструмент, кто-то там пел, другие смеялись шипящим смехом, взрыкивали звери, суетились репти — весь лагерь собрался, кроме поваров, погонщиков да стражи. Рахель взобралась на пригорок и все сразу заметили её, даже музыка стихла. Они суетились вокруг ямы, точнее — раскопанного бетонного фундамента давным-давно разрушенного здания. Брата она увидела быстро — он возвышался над другими, словно башня небоскрёба над развалинами жилых домов. Рядом с ним стояла людская женщина в дорогой термухе, в шляпе поверх чистых рассыпчатых волос, с мехом на шее, в маленькой и непригодной для Степи обуви. В руках она держала клеточку с теплокровным животным, толстым и ярким, как закатное солнце. С нею также терпела степные забавы репти, украшенная не хуже Рахели, но мелкая, подобно прочим. Судя по их чистому виду, обе были копчанками и выглядели среди разбойников некстати, как два цветка, распустившихся в засуху посреди ковыля. Неподалёку стоял жёлтый паромобиль, на нём, очевидно, гостьи и приехали. Плавно помахивая хвостом, Рахель неторопливо приблизилась к сборищу, деликатно потрогала воздух языком. Пахло нагретой на солнце чешуёй и палёным хитином, из ямы доносился каменный скрежет. — Приветс-ствую Детей Ветра и гос-стей лагеря! — церемонно произнесла на старом языке Рахель. — Процветания вашему братс-ству, жирного с-скота и богатой добычи. Подумала и слегка поклонилась собравшимся, как кланялась мать, когда в их семейные пещеры приходили гости. — Игорь, это она? — спросила человеческая женщина, указывая на Ра. — Конечно же она! Ведь вы похожи! Имя брата она исковеркала: произнесла мягко, с короткой р и ударением в начале. Затем со смелой улыбкой приблизилась. Была она мелкой, меньше мальчика, едва по плечо Рахели, но держалась уверенно, не по-рабски. Наконец Ра заметила умеренную мутацию — три груди под тонкой шелковой термухой, отороченной мехом. — Я Лола Сталеварова, — сказала копчанка. — Мэр соседней копи. Приятно познакомиться с сестрой нашего атамана, Игорь — надёжная опора фармкопи, её когти и зубы, так сказать. Прими подарок в знак нашей будущей дружбы! Женщина открыла клеточку, достала теплокровное животное и протянула Рахели. — Это Тыковка, очень спокойный кот, кастрированный, он не пахнет и проблем не доста-а… Ам! Рахель слишком долго не ела. Кот даже вякнуть не успел — брызнул, взрываясь во рту горячим, солёненьким, и опустился по глотке с пищеводом сытным комком. Был он сочным и в самом деле не доставил проблем, лишь немного оцарапал нёбо в последний миг, зато в животе разлилась блаженная сытость. Рахель облизнулась, смакуя его кровь, и пожала горячую вялую руку копчанки. — Благодарю и дружбу принимаю, вкус-сный подарок, — сказала она. — Прими также мой. Она небрежно и щедро подала женщине крайнее из хвостовых колец, Горын только крякнул и вздыбил отростки на лбу. И лишь затем, глядя на бледную как смерть Лолу, Рахель поняла, что, кажется, есть котов не принято. Впрочем, разбойникам мизансцена с обменом подарками пришлась по вкусу. Дети Ветра восторженно засвистели, закричали и захлопали Рахели, казалось, вся Степь наполнилась шипением и рыком. Они оттеснили человеческую женщину, стали подходить и касаться хвостами, у кого они были, ибо не меньше трети степняков ходили безхвостыми, некогда подвергнутые этой унизительной каре. Были они кривыми, одноглазыми, увечными, клеймёными, с облупленной чешуёй, обрезанными гребнями, со свежими и старыми ранами, чешуйчатую кожу покрывали шрамы и татуировки. Брат собрал со всей Степи больших и мелких отщепенцев, воров, насильников, нарцистов-репти, убийц, и просто жадных искателей лёгких денег, среди них мелькали и женщины, такие же потерянные пс-совы души, и все они приветствовали Рахель, пока Горын не рявкнул: — Хватит! Тогда распались на группки, переговариваясь и зыркая, расползлись на прежние места вокруг ямы, откуда нёсся скрежет и царапанье, а Рахель приблизилась к брату с его гостьями. Внизу металось огромное бурое животное, вернее, как утверждала механическая игрушка мальчика: «насекомое, подвергшееся гигантизму». Раздутые до безобразия передние лапы с длинными острыми зубцами выдавали подземного жителя, привыкшего рыть глубокие ветвистые норы, и сейчас эта тварь отчаянно пыталась убраться с яркого солнечного света, гребла бетон в попытках зарыться, но степняки не давали пленнице расколоть фундамент — били шокером на длинной палке, и тварь со скрежещущим криком прятала голову под панцирь, закрываясь чудовищными лапами, а потом неслась в другой угол, чтобы снова царапать странную, твёрдую землю, и снова получить болезненный удар. Всю грудь и спину длинного могучего тела покрывал хитиновый панцирь, на голове имелся рот с хищными челюстями, полными острых зубов, а кольчатое брюхо венчали чёрные лезвия ножниц-церок. Такие порой находили ущерб в покрытии, разрывали своими лапами и проваливались в норы осёдлых да в копи с шахтами, где творили беспредел: жрали всех, кого поймают, крушили оборудование, разоряли жилища, но в копях хоть охрана водилась, а у той инсектицид в амуниции. По тревожной кнопке прибегали солдаты и тварь утилизировали. Без химии и стального копья Рахель и в добром здравии на эту зверюку не пошла бы, а уж сейчас и подавно. — Ты что творишь, с-стохвос-стая с-сука? — прошипел Горын на старом наречье, злобно глядя на Ра, даже грива привстала. — Я не знала, что это не едят, — негромко ответила та. — Мне с-самой неловко… — Пс-с. Не-ет! Как ты с-смеешь раздавать моё золото? Да ещё с-скотине? Рахель с изумлением повернулась к брату. — Но у тебя его много? — С-сколько бы ни было — надо ещё. Горын помолчал, успокаиваясь, и отвернулся, щурясь на то, как мечется по яме гигантская медведка. — Ты ничего с-с с-собой не принес-сла в это мес-сто, — добавил затем. — Не зас-служила добычи в бою. Здес-сь вс-сё моё, и золото на тебе, и твоя чешуя. Не с-смей раздавать моё. — Так забирай назад! — с досадой сказала Рахель. — Зачем давал? — Заткнис-сь и с-слушай. Я прощаю один раз. И ты его ис-стратила. «Псов высидиш, — сердито подумала Рахель. — Где ты взялся на мой несчастный хвост?» — Так с-сказал бы, что мне делать, чего не делать. — С-смотри, с-сейчас с-славно будет… Вскоре ветер принёс тяжёлый запах хищника. Четверо крупных степняков катили к яме одну из тех телег с клеткой, которые она видела раньше в лагере. В клетке теснилась огромная туша теплокровного косматого зверя. Тот в волнении ворочался, недовольный тряской, теснотой, заточением, а может и голодом. Хотя истощенным и худым зверь не выглядел, скорее, чрезмерно упитанным, отчего неповоротливым по сравнению с вертким подземным жителем в яме. — Это что, пещерный медведь? — с недоверием спросила Рахель, рассмотрев животное. — Я думала, они вымерли… Мне ни разу не вс-стречался. — Пс-с. Надо знать, где ис-скать, — самодовольно ответил Горын. — Мой питомец, Бальтазар, уже взрос-слым взяли. Пятерых тогда изувечил! Этот шрам от него. Брат ткнул под нос Рахели предплечье, украшенное толстым золотым браслетом и длинной, криво сросшейся проплешиной в чешуе. — Одной тлятины ес-ст за пятерых, — добавил с гордостью. — Однажды выломал замок, так зарвал верблюда с-с погонщиком. Пс-сова машина с-смерти! Люблю. «Будто ты можешь любить, сучий высидиш» — неприязненно подумала Рахель, но тут же вспомнила, что снесла яйцо и высидела Горына её собственная мать. Ещё и попрекала им Рахель, дескать, сын был хорош, не то, что дочка. Она с досадой спрятала язык, которым щупала воздух. Тем временем телегу с Бальтазаром подтащили к яме, наклонили над нею и медведь увидел подземную тварь. Зверь хрюкнул и глухо заворчал. Шерсть по всему его большому телу встала дыбом. Горын махнул подручным — начинай! Электронный замок на клетке открыли длинной палкой, и пещерный медведь вывалился в яму. Степняки зашипели, зарычали, поднялся свист. Подземная тварь, и без того взвинченная до крайности непривычным ярким светом и ударами шокера, прекратила попытки зарыться и огромными, фасеточными глазами уставилась на нового врага, до которого можно дотянуться и убить. — Хана жирному Бальтазару, — прикинув шансы, сказала Рахель. — Погоди, — ухмыльнулся Горын. — Я на него залог пос-ставил. Медведь встал дыбом, вытягиваясь вверх во весь рост. Он оказался таким огромным, что, кажется, мог бы выбраться из ямы самостоятельно. — Это не опасно? — спросила Лола Сталеварова с другой стороны от брата. — Боишьс-ся — уезжай, — ответил тот, едва повернувшись к госпоже мэру. От неё и в самом деле остро пахло испуганной хумой. Изящная как игрушка спутница Лолы боялась тоже, даже посветлела, так чешую прижала. Впрочем, обе остались смотреть. Бальтазар распялил пасть с острейшими, изогнутыми клыками и издал басовитый протяжный рёв. Насекомое бросилось на него, загребая передними лапами, похожими на его собственные, только гораздо большими по размеру. Медведь встретил подземного монстра грудью, ударил всем немалым весом и опрокинул навзничь. Распялил пасть, целясь в голову врага, но голова лихо скользнула вниз, спряталась в панцирь, а на зверя обрушились огромные лапы. Медведь неожиданно ловко отскочил от удара и Рахель поразилась тому, насколько подвижным оказалось неповоротливое на первый взгляд, толстое тело. Да он и не был толстым, просто шубу носил густую. Но вот подземный монстр вскочил на все шесть ножек, и в медвежьей шубе утонул новый бреющий удар хитиновой лапы. Полетели клочья шерсти, зверь взревел от боли и ярости. Он набросился на бронированного врага, навалился всем своим весом, кусая и хаотично кромсая когтями панцирь. Рахель увидела, как под его могучей лапой сломались тонкие боковые ножки на головогруди. Насекомое издало оглушительный скрежет и снова закрылось передними лапами. Медведь с рёвом топтал и рвал подземного монстра, пытаясь выцарапать голову из панциря. Рахель увидела, как лопнуло под его весом кольчатое брюхо, тонко брызнуло зелёной кишкой. Степняки закричали, заулюлюкали, поднялся свист и вой. — Хоро-ош-ш! — с гордостью протянул Горын и так заливисто свистнул, что у Рахель заложило ухо. Бальтазар будто понял, где слабое место врага, и снова встал на дыбы, готовясь ударить и опрокинуть того на спину, добраться до раны и разворотить, только насекомое не сдавалось, словно не чувствуя боли. Голова выскользнула из-под своей брони. Медведка прыгнула на противника первой, отшвырнула к стене и молниеносно вцепилась ему в глотку. Мощные челюсти подземного монстра мёртвой хваткой сжались на шее теплокровного зверя, голова резко дёрнулась назад. Хруст шейных позвонков услышала вся Степь, и шерстяная туша враз обмякла. Зрители онемели и наступила тишина, нарушаемая лишь царапаньем хитиновых лап по бетону. — Как говорил наш отец — бей первым, — заметила Рахель поражённому Горыну. Тот не ответил, словно язык проглотил, молча смотрел в яму, только грива поползла вверх, поднимаясь. Медведка тем временем обхватила добычу чудовищными своими лапами и вновь вцепилась челюстями в косматую шерсть, чтобы оторвать кусок свежайшей плоти, словно думала: не могу уйти из этого скверного места, так хоть пообедаю, раз уж кормят. Треснувшее брюхо и сломанные ноги ей, кажется, совершенно не мешали. Невзирая на волочащийся по цементу кишечник, она подгребла под себя медвежью тушу и принялась есть, начиная с головы. Могучие челюсти работали как механизм, откусывая кусок за куском с Бальтазара, машины смерти. Степняки разочарованно переговаривались и уныло свистели. Какой-то здоровяк неподалёку сорвал с головы шлем, швырнул в траву и принялся топтать ногами, видно, много проиграл. Ра зевнула. Она ничего не испытывала, просто один хищник убил другого, оба были опасными и мерзкими, обоих она не хотела бы повстречать в Степи сам на сам, а в залогах не участвовала и ничего не потеряла. — Играй, — бросил Горын кому-то, шагнул вперёд, и Рахель только теперь заметила маленького репти со струнным инструментом, который всё это время прятался за спинами копчанок и огромной фигурой брата. Репти зыркнул на неё глазами, полными ужаса, и ударил по струнам. — Эх, яблочко, на шее с хрящиком! — запел он высоким, чуть подрагивающим голосом, и Рахель в тот же миг узнала его. — Разгрызи его, Горын, по-настоящему! Обе копчанки отошли подальше от музыканта и приблизились к ней. По-прежнему бледная госпожа Сталеварова держалась обеими руками за грудь, но глаза лихорадочно блестели, как и влажные от слюны розовые губы. — Ах ты пс-сов выс-сидиш! — пробормотала Рахель, глядя на воришку, но тут же вмиг забыла про него, потому что Горын прыгнул в яму. Резко оттолкнулся, балансируя хвостом, и приземлился неподалёку он монстра-победителя. — Эх яблочко, Хитин титановый! Вот бы всё оно пошло Да по плану бы! — звонко вопил музыкант, со всей силы лупя по струнам. Подземное чудище ощутило, как вздрогнуло дно от веса брата и в тот же миг бросило медвежью тушу. Монстр выставил гипертрофированные лапы вперёд и угрожающе затрещал. Яркая грива Горына торчала дыбом до последнего отростка. — Моё… Он разогнался и в прыжке налетел на чудище сверху, упал на головогрудь, вне досягаемости хищных лап, и тут же вгрызся между ней и длинным брюшком. Рванул башкой — кусок хитина вон. Рванул ещё раз — другой кусок в зелёной жиже полетел в сторону. Медведка затрещала и встала на дыбы, опираясь на целые лапы. Горын покатился вниз, без толку царапая панцирь. Лола Сталеварова ахнула. Дети Ветра завопили так, словно кричала сама Степь. Рахель с любопытством сделала шаг вперёд, к каменному бортику. — Эх, Горын, Горын, Штука редкая — Вылезть снова из норы Да с медведкою! — неслось сзади под громкое брынчание. Подземный монстр скрутил вокруг брата кольчатое брюхо и ударил острыми цервами, но тот как чуял — успел подставить спину тем же образом, как делала сама Рахель, и лезвия беспомощно скребнули по жёсткой чешуе на его хребте. Горын раскатисто рявкнул, вцепился в щель между пластинками, и одним могучим рывком разорвал кольца на брюхе монстра. Брызнули во все стороны кишки и мутная буро-зелёная жижа, окатив атамана, медвежью тушу и всё вокруг. Рахель хмыкнула. Может, мама и была права относительно его превосходства. — Тут ведь кто кого Ещё скушает? У медведочки уже Тесно в брюшеньке! — подойдя к краю ямы пропел музыкант, и снова зыркнул на Рахель с явным страхом. Только подземный монстр и не думал умирать — изувеченный, разорванный, он всё ещё сражался: головогрудь, почти оторванная от брюха, пыталась достать Горына иззубренными передними лапами, сбить, дотянуться хищным ртом с могучими челюстями, вцепиться, сломать шею. Брат бросился на землю, проскользнул на другую сторону от чудовища и вновь запрыгнул ему на спину. — Тесно в брюшеньке, Да кишки тянутся, Сектицидом угости, Чтобы справиться! Брат поскользнулся в липкой слизи, чуть не скатился с чудовища под смертоносные челюсти, но удержался. Он оседлал медведку верхом и с гортанными вскриками принялся долбить хитин кулаками, временами бросаясь в стороны, чтобы увернуться от зубчатых лап. На пятом ударе панцирь треснул и раскололся. — Ой идёшь, Горын В неведо́мое, Нахрена тебе сдалось Насекомое⁈ Нахрена тебе сдалось Насекомое? Руки Горына нырнули в головогрудь. Каждый мускул на его огромном теле вздыбился от напряжения, он запрокинул голову, зарычал по-звериному и разорвал панцирь пополам. Медведка распахнулась как сундук и тут же издохла. Лола Сталеварова протяжно вздохнула и вытерла ладони о термуху. Рахель тоже вздохнула, пусть и по другим причинам. Она надеялась, брат пострадает в большей степени, тогда удастся сбежать с его золотом. Но раны у того носили только душевный характер. Ему словно мало было смерти врага, он и дальше рвал на куски уже неподвижное тело, расплёскивал внутренности, кромсал и расшвыривал хитин, ломал и выкручивал лапы, трощил их на куски, словно хотел и не мог доставить максимум боли, а мёртвая тварь всё ещё что-то чувствовала. Дети Ветра одобрительно свистели и аплодировали своему яростному, непобедимому атаману. Кто-то потрогал Рахель сбоку, потянул за край жилета. Она обернулась. Маленький музыкант заискивающе глядел ей в глаза снизу вверх, язык плясал между зубов, чешуя прижата. На шее его красовался рабский ошейник, как у грелок. — М-м… — сказал он. — Чего тебе? — презрительно осведомилась она. — М-милостивая госпожа, — робко сказал музыкант, — простите меня, дурака непутёвого, пс-с попутал! Спасите мою душеньку распоследний разочек! — Да что ты хочешь? — прикрикнула Рахель, чтобы прервать его лепет. — Прошу как родного отца и маму понять, дети малые кушать просили, — забормотал музыкант, таращась на Рахель зрачками узкими, как точки, и воняя страхом. — К-как братик спросит, просто скажите, что дали масочку мне на время, для сохранности, убьёт ведь… — С-с чего мне это делать? — фыркнула Рахель. — Ты пс-сов лгун и мошенник. — По гроб жизни должен буду, по гроб жизни, милостивая госпо…! — прошептал музыкант и сник, ссутулился. — Знакомы, — утвердительно сказал Горын, подходя совсем неслышно. Зловонная грязь покрывала его от кончиков гривы до кончика хвоста, но в глазах не осталось злости, одна усталость. — Да, дала ему на хранение мас-ску, когда пошла за черепахой, — зачем-то сказала Рахель. — Лжёшь. Правда, грива лежала спокойно. Брат не злился. ---------- Глава 23 О творцах и обстоятельствах Глава 23 О творцах и обстоятельствах Рука заживала медленно, дни тянулись тоже. Рахель молилась Праматери о сохранности мальчика и побеге, но жила в ожидании удобного случая. Смотрела верблюжьи бега и как планируют чёрные крылья дельтапланов с маленькими вёрткими наездниками, её саму до крыльев не допускали. По вечерам вела беседы с Горыном, если тот бывал благодушен, что случалось, когда брата не бросала степная удача, перепадал хабар и пленники, тобиш свежие продукты, и старалась не подвернуться под руку в неудачные дни. Однажды, при сбыте краденого в ведущей угольной копи, Горын нарвался на полицейскую облаву шахтарей, потерял товар и пять бойцов, вернулся на хромом верблюде с пулей в панцире, злой как пс-с. В другой раз паровой караван не взяли — нарвались на плотный заградительный огонь, потеряли нескольких бойцов и отступили, Горын только зубами пощёлкал да лагерь перенёс в другое место, опасаясь облавы. Рахель собирала его шатёр и вещи вместе с грелками, думая, что в суматохе переезда упадёт в траву, зароется и отлежится, но куда там. Грелки с музыкантом поехали в телеге, со скарбом, она сама — на его злом ревучем верблюде. Заработали языками по Степи вербовщики, пришли и стали обучаться новые репти вместо выбывших. Трижды Рахель попадала в грозу, каждый раз воодушевлялась поднятым стихией хаосом, но, словно помня о собственном бегстве с токсичной свалки, пс-сов братец глаз с неё не спускал. В те дни, когда приезжала Лола Сталеварова, Рахель неприкаянно бродила по лагерю, пока грелки зубоскалили с бойцами, позволяя щупать свои тёплые бока. Личного шатра у неё не было, палатки тоже, к счастью завёлся шерстяной балахон-термуха толщиною с плед, хвала Змее Праматери, нужного размера и почти целый — урвала, пока степняки потрошили скарб «шагнувшего за Край Степи» товарища. В него куталась, пряча кевлар, гипс и золото, подолгу сидела, рассматривая Степь, а мелкий музыкант пристраивался сбоку и брынчал что-то грустное. Он в самом деле был благодарен за ложь, сочувствовал, если не врал, и подкармливал Ра батончиками, которыми имел привычку набивать чехол инструмента. Был он не злой и навечно перепуганный, пределом счастья почитал сытость и отсутствие атаманских пинков. Оставшись в стороне от неусыпного внимания хозяина, он валялся в траве, поглаживал полный живот и напевал песню про брюхо, которому не хочется покоя, и хорошо на свете жить. Иногда вместе с Лолой приезжала её помощница Ламия, песочного цвета репти в дорогих новых изделиях, но держалась осторонь и, если не было верблюжьих бегов, ждала госпожу мэра в машине. Ра пробовала расспросить её о мальчике, но та ничего не слыхала, либо не желала говорить, а, скорее всего, даже справки не наводила ввиду неясного статуса Рахели. Была она молчаливой, лишь однажды обронила, что дома у неё в инкубаторе лежит яйцо. Рахель опешила — одно, не кладка? Да, одно, они же не степные дикари, чтобы кладку закапывать и сторожить-высиживать. — Но как это возможно, зачинать не кладку? — не понимала Ра. — Зачинается-то кладка, — снисходительно пояснила Ламия, — но развивается одно, для этого есть прививка, разработанная Зинаидой Сталеваровой. Рахель заметила, что тогда не сильнейший из кладки выживает, но рандомный? Копчанка сухо процедила, что порою и умнейший. Ра задумалась. В её собственной кладке было три яйца, а в кладке Гора, по словам матери, сразу пять. Он оказался самым сильным. — И как это, с-снести яйцо и с-самой не высиживать? — А вот так, для этой цели имеется инкубатор с постоянной температурой и влажностью, что развязало руки женщинам репти, мы смогли заниматься своими делами, любимой работой, как я, или хобби. Снесла — и свободна, семейный долг закрыт. — А ес-сли единственный детёныш умрёт? — Чего ему умирать, если для этого имеется другая специальная прививка? Я сама такую получила, едва вылупилась и не болела практически, — копчанка с нескрываемым превосходством посмотрела на Рахель сверху вниз, словно не была мелкой, по плечо, подобно прочим. Рахель только рот и открыла. Сто биений Сердца Мира проживёшь — всего не узнаешь. Пожалуйста: у зажиточных копчан да шахтарей не сильнейший детёныш выживал, а любой, который изначально был один. В Горе всегда делали кладку в несколько яиц, новорожденные ели друг друга — нормальный, естественный процесс, по итогу, в течение суток оставался Игорр или Рахель. Степные репти, простые копчане или кочевники, подкладывали кладку под тлю. Выживало большинство, но разное, и тут включалась детская смертность, оставляя того же единственного малыша в возрасте до года. А богачи прививки, значит, делали, ограничивая рождаемость химически. Было в этом что-то мерзкое и противоестественное, как и в отношениях Горына с госпожой мэром. Рахель знала, что брат презирает эту хуму, как и прочих. Иногда он даже к ней не выходил из шатра, и госпожа мэр уезжала ни с чем, точнее, с холёной Ламией песочного цвета и новым котом в клеточке — пятнистым. — Мне удобно, — пояснял Горын. — Я думал с-сначала фармкопь захватить, но тогда шахтарей порвёт, пойдут войной и выкурят, не дадут развернутьс-ся. Затем хотел разорить и с-сжечь, а оборудование забрать и с-самому наладить выпуск кой-чего, с-сдавать по брос-совой цне, вынудить шахтарей торговать с-со мной. Тория для питания энергоустановки имею дос-статочно. И трещина ес-сть в с-старую промзону заповедная, ни одна шахтарская с-сволочь не доберётся. Но также нужны свои научники на обус-стройство, а тех пока не попадалос-сь. Поэтому поддерживаю в с-скотине иллюзию отношений, чтобы препараты по дешёвке отдавала. — Зачем тебе препараты, торгуешь? — Вс-сё ты хочешь знать, — ухмылялся брат. Иногда он седлал своего злого верблюда и уезжал на целый день. Грелки полагали — проверять золотой запас. Где-то брат держал собственный схрон, полный золота, и в это Ра вполне себе верила, потому что видела такое раньше, дома, и легко могла представить, как он ложится в металл и релаксирует, ибо помнила, как приятно чешуе. Рахели нравилось быть предоставленной самой себе. Она смотрела, как обучают новобранцев, прикармливала чужих быстрых верблюдов, чтобы когда-нибудь украсть одного, да старалась вызнать, как обойти травяные ловушки на подступах к лагерю, чтобы не угодить в какую. Другой несомненный плюс частичной свободы состоял в возможности разжиться общей пищей, супом из котла, копчёной тлятиной и сырыми яйцами, потому что угощение Горына она по-прежнему отвергала, перебиваясь, в основном, рабскими батончиками. К концу почти всякой вечерней беседы Рахель неизменно напивалась и засыпала. Тем для обсуждения у них было две: Гора и еда. В Гору брат мечтал вернуться и всё расспрашивал, помнит ли она дорогу, вспоминал родителей и соплеменников, но как-то неискренне, что ли, больше толковал о металле в пещерах и экранирующей радиацию золотой отделке выхода. Рахель не знала его, не верила ему и подробностями не делилась. Одного взрослого пленника Горыну хватало на несколько суток, водился в хозяйстве атамана даже холодильник на аккумуляторе, ведь хумятина хранилась хуже тли. Первое время Ра полагала, что его нарцизм и диета — последствие психотравмы. Ведь сама она в новом степном мире прекрасно ужилась, проблем с законом ни в единой копи не имела. Всё потому, что вместо нарцистов ей встретился Трехглазый Боб, добряк и книгочей, научивший уходу за мальчиком, моноязу, письму, чтению и всему, что знал. — Ты с-серьезно думаешь, что я травмирован? — с ухмылкой спросил брат, поедая очередное барбекю, пока обе грелки обнимали его за хвост и спину, а крошка музыкант бренчал, сидя у входа, нечто меланхоличное. — Нет, глупая, я их ем, потому что могу. — Но ты с-сам говорил о токс-сичных с-свалках… — возразила Рахель, с неловкостью поглядывая на грелок. Вряд-ли те понимали старую речь, на которой они беседовали, но они присутствовали. Ей всё казалось, что если расковырять зерно цивилизованности в Горыне — оно проклюнется и даст ростки, как в ней самой, но брат вытер жирные, окровавленные пальцы о светлые волосы пышной грелки и достал из-под подушки флягу. — Это как мас-скировочная с-сеть, которой мы верблюдов накрываем, когда берём караван, — отхлебнул, сказал он. — А за ней с-скрывается верховой с-свободного с-степняка. Я ем хумо потому что хочу, потому что могу, и потому что это дос-ставляет мне удовольс-ствие, напоминает детс-ство. — Они разумны, а мы в Горе не знали! — возразила Ра. — Их можно научить нашей речи, у них с-свои научники… Горын отмахнулся. — Безразлично. Я выбрал жизнь Детей Ветра не потому, что другого выбора не имел, а потому что это приятный с-способ с-существования — мне нравится так жить. И нравится вкус-с их мяса. Я не с-смакую воспоминания о токсичной с-свалке, просто плюю на с-современные законы копей и шахт. Мне горько от того, что моя с-сестра их приняла. Рахель вспомнила мальчика, и Трехглазого Боба, и других хороших хумусов, которых пусть и не часто, но встречала. — Но как же этика сос-существования разумных рас-с? Горын хмыкнул и хватил новый кусок мяса. — За прошедшие годы у меня появилас-сь собс-ственная этика, — прожевав, поведал он, — где цель не в самос-совершенствовании, как у с-смешаного общес-ства вырожденцев обоих видов, а в демонс-страции власти. Для чего, по-твоему, я прыгнул в яму? — Отомс-стить за потерянный залог? — предположила Рахель. — Она с-сожрала моего Бальтазара. Моего. Я не хочу доказывать, что я выше, я просто выше. И я не аморален из-за нес-способности понимать ту мораль, которую ты пытаешься мне объяс-снить, я с-сознательно отвергаю её как с-слабость. «Да ты просто Сердце Мира», — зло подумала Рахель. — А я тебе зачем? — с досадой спросила она. — Пус-сти меня с-своей дорогой и разойдемс-ся. Я тебя знать не знала ещё пять гроз назад. У меня нет золота, откупитьс-ся, и я не помню дорогу в Гору. — Ты единс-ственная, кто может по нас-стоящему меня оценить, — заявил тот. — Ты, как и я, вызрела не под с-солнцем. Ты, как и я, истинная дра. Ты, как и я, отвергла ус-старелые правила общины и готова к с-созданию новых. Прос-сто нахваталас-сь шелухи от вырожденцев. Но однажды прос-снешься. И тогда мы оба не дополним друг друга, а ус-силим. «Пять яиц в его кладке было», — думала Ра, щурясь на брата. Как сказала бы механическая игрушка мальчика, прирождённые доминанты не адаптируются в системе, а пытаются её подчинить. Жила в Горыне абсолютная уверенность в собственном праве властвовать. Свободный от совести и милосердия, всё ещё свойственных цивилизованным копчанам да шахтарям обоих видов, он верил больше в собственную исключительность, чем в Змею-Праматерь и, кажется, испытывал презрение не только к людям, но ко всей Степи, каким-то образом выделяя лишь Рахель. — С-слабы, вс-се вырожденцы… — Они не виноваты! — Пс-с. Я не убиваю невинных, — Горын покачал жирным пальцем и снова вытер руку о голову грелки, — а устраняю с-слабых, погрязших в с-социальных ус-словностях. — Однажды ты рас-скаешься! — Рас-скаяние — это признание ошибок, но я не ошибаюс-сь. Раскаяние — это признак с-слабости, а я — не жертва обс-стоятельств, я их творец. Я таков, какой ес-сть. — Тогда когда-нибудь тебя убьёт такой же, как ты с-сам. — Пс-с! — брат ухмыльнулся. — Я с-сам пос-строю с-свою гробницу. Но с-сперва — налеплю мавзолеев для с-своих врагов. И повс-сюду. ---------- Глава 24 Монстр Глава 24 Монстр Его привезли на закате. После пустого, свободного дня Степь наполнилась косыми парусами, под которыми неслись увешанные тюками верблюды. Смеясь и перекрикиваясь, Дети Ветра сгрузили награбленное в очередном набеге, в котором разорили небольшую копь с винокурней, отказавшуюся платить дань. Копчане рассчитывали на помощь и защиту шахтарей, а те не успели. Царская добыча — атаману, целый кувшин голдеров, куски поменьше — его бригадирам, остальное дербанили промеж себя бойцы. Кое-где вспыхивали и гасли драки, кто-то уже напился пьяным — ведь захватили и ходовой товар неуступчивых копчан, где-то резались в карты, торопясь проиграть друг другу свежую добычу. Рахель ходила между группками степняков, выискивая, чем бы самой разжиться, когда услышала: — Помогите… Она обернулась и встала как вкопанная. Из клетки с продуктами её звал совсем юный мальчик, как Адам по возрасту, может помладше и более рыхлый. Бледный домашний копчанин в дорогой качественной термухе. Пока ещё чистый, без мерзкого запаха немытого хумуса, которому и испражняться негде, он цеплялся за прутья и глядел с отчаянием. — Помогите, добрая госпожа, — повторил он и слёзы полились из его огромных глаз, как у ребёнка. Адам уже давно не плакал, а этот плакал, насмерть перепуганный. — Меня зовут Дима, мне семнадцать лет, меня похитили… — бормотал он. — Мои родители дадут выкуп, всё отдадут… — А живы хоть родители? — спросила Ра и тут же пожалела, что говорит с едой, слушает речи и чувствует её запах. «Не играй с едой» — внушал когда-то старый скотский лекарь Абрра. — Я с дядькой за вином поехал, — мальчик покивал, разбрызгивая слёзы. — А сам гидропонник. Верующие мы. Родители дома остались… — Верующие не должны с-спиртное пить, — Рахель ухмыльнулась и бросила ему энергетический батончик. Лакомство пацан поймал, но есть не стал, держал в руке, изливая слезами пережитый ужас. — А мы и не себе, — сказал затем, — а на перепродажу в шахту. И тут они как налетели… В соседней клетке лежали бесчувственные иные пленники, Ра видела, что они ранены и слышала запах их крови, этим было не помочь. — Я подумаю, что можно с-сделать, — нехотя произнесла она и отправилась назад. Ключ от клеток был у Горына. Без позволения атамана другие в клетку не совались, только тлятину просовывали да воду, а когда приходило время, продукт выводили по одному, говорили, мол, пора «отпустить», и в самом деле отпускали его душу к старым людским богам. В кого хумус верил — туда и отправлялся. Рахель твердо знала, что у людей есть душа, зачастую более тонкая, чем у репти. Иногда они кричали, уходя, тогда другие, оставшиеся, нервничали, даже болели от горя, и брат негодовал, что мясо горчит. Она откинула полог и зашла в шатёр. Игорр рассматривал и щупал новую девушку: облаченную в рабский ошейник худышку с короткой стрижкой и шестыми пальцами на ногах. Та тоже плакала от ужаса, хоть он особо не обижал, просто шарпал с любопытством, как сытый мотылёк пойманную мышь. — Тёплая, — сказал, повернувшись. — Хорошо. Пышной грелки нигде видно не было, может, уже в костре шкварчала. Горбатая сидела, забившись в угол. Рахели стало противно, она прищурилась на брата. — Ты с-скупой, — на старом наречии сказала вместо приветствия и презрительно подняла на затылке гриву. — Мерзок. — С-с чего мне щедрым быть? — удивился Горын. — Ты с-старший мужчина моего рода здес-сь, но ничего не подарил родной с-сестре, лишь одолжил подобно тому, как рабам даёшь ошейники, а музыканту инс-струмент. Ты не берешь меня за добычей, я не имею ни собс-ственного золота, ни с-скота. Отцу было бы с-стыдно от твоей с-скупости и трус-сости за мою чешую. Грива брата поползла вверх. — В твоём возрас-сте у отца уже была с-семья, ты же одинок. Я — твоя с-семья, и у меня нет ничего, как у пос-следней нищей. Матери было бы с-стыдно от того, каков ты. Брат смотрел на неё с удивлением и негодованием, грива привстала, зрачки сузились в точки, но Рахель не опускала ни взгляда, ни собственной гривы. Вдруг он рассмеялся. — Ладно, я буду щедрым. Ты хочешь золота? — он встал и новая грелка по-птичьи вскрикнула, но брат не обратил внимания. Он поднял кувшин, стоящий у стены, и высыпал на ковёр горку магнитных голдеров. — Бери, с-сколько унес-сёшь, и не говори, что мать с-стыдилась бы меня! — великодушно сказал он и зажмурился, сам собой довольный. — Мне не надо твоего золота, — высокомерно ответила Рахель. — У тебя ес-сть рабы — у меня нет с-своей грелки. У тебя ес-сть шатёр — у меня нет с-своего жилья. У тебя с-сотня верблюдов — я тряс-сусь на твоём, за твоей с-спиной. — Пс-с тебя подери! — даже с каким-то уважением произнёс Горын. — Ты поразительно наглая и жадная. Что, прис-смотрела пленника? — Да. — И верблюда? — Хочу твоего. Горын расхохотался с видимым удовольствием. Это было нечто новое и ему понравилось, по крайней мере развлекало. — Прос-си много — получишь что-нибудь. Прос-си мало — ничего не получишь, — Рахель пожала плечами. — Выберешь из табуна с-себе с-самку пос-спокойнее, — сказал он. — С-седло я дам. И грелку эту новую забирай, дарю! И мас-ска матери тоже твоя. Не с-смей говорить, что я скуп. — Благодарю тебя, братец, — Рахель обхватила здоровой рукой его за шею, обвила хвостом ногу, поднялась на цыпочки и потёрлась головой о его щеку, как делали в Горе, меняясь запахом. Она впервые прикоснулась к нему, Игорр даже растерялся поначалу, но затем нагнулся и потёрся носом тоже. Они немного простояли, прижимаясь друг к другу чешуёй и языками щупая воздух. — Я и забыл, что такое родная кровь, — задумчиво произнёс он. — Так с-странно… — Что? — спросила Рахель, отводя за спину руку с украденным с его шеи ключом. — Чувс-ство у меня в груди… — продолжил Горын, отстраняясь и внимательно глядя ей в глаза. — Под чешуёй. Знакомое такое… — А что ты чувс-ствуешь? — с улыбкой спросила Рахель. — Что ты меня наебать пытаешьс-ся! Он вцепился ей в руку и сдавил так сильно, что в запястье что-то хрустнуло и ключ от клеток выпал на пол. Вслед за ним от подсечки упала и сама Рахель. Резкая боль вспыхнула в сломанной руке, но она была ничто по сравнению с дикой злобой, поднявшейся в сердце, и она зарычала. С визгом бросились прочь из шатра обе грелки, старая и новая. Ра перекатилась и врезала хвостом Горыну по ногам, оплела левую щиколотку, дёрнула. Брат не успел отпрыгнуть, не удержал равновесие и рухнул сверху, тяжёлый, словно дом. Рахель впилась в едва зажившую его щеку и мотнула головой. Рот наполнился кровью, как было на ринге недавно, и как было очень, очень давно, в тот день, когда Рахель появилась из яйца и потрошила остальную кладку. Брат с рёвом выгнулся и когтями вцепился ей в плечо, с хрустом прокалывая кожу — как тиски на ней сомкнулись. Рахель не сдержалась от яростного крика и разжала челюсти, но тут же снова сжала их, только ниже, на более мягкой шкуре его груди. Они рычали и катались по шатру, во все стороны летели от ударов куски ковра и вспоротые подушки, из них сыпалась набивка — сухая трава и козья шерсть. Покрытый собственной кровью, облепленный этой палой шерстью Горын был похож на пс-са из преисподней. Его грива торчала дыбом и Рахель с лютой злобой кромсала эту гриву, не чувствуя боли в сломанных руках. Изворачивалась змеёй, чтобы укусить его снова, и снова, вцепиться, провернуть с куском плоти, пока он не отпрянул прочь, поражённый её дикой злобой. Не теряя ни секунды Рахель прыгнула на него — и получила удар двумя ногами, как сама на ринге била. Она отлетела в сторону, врезалась в стену шатра, тот покосился и рухнул на них обоих, погребая под собой их взаимную ненависть. Но Горын успел навалиться весом и прижать её сломанные руки, наступил коленом на живот — и в тот же миг всё было кончено. Ра задыхалась, глядя в безумные от ярости, налитые кровью глаза со зрачками-точками. — Дава-ай. Добей. Меня! — едва выдавила она. — Нич. Тожество. Трус-с! И плюнула кровью в эти глаза и залитую лаково-красным морду. Но брат смотрел как-то странно. И вдруг лизнул её, смакуя кровь, там где только что грыз, и ещё раз лизнул. И потёрся головой, глубоко вдыхая запах. — Слезь с-с меня! — прошипела Рахель в бессильной ярости, пытаясь выкрутиться. — Мне больно! — Мне вдвойне больно, — ответил Горын, нюхая её шею, раздвинул коленом ноги и наступил на бешено извивающийся хвост. — Также от предательс-ства. Ей в клоаку ткнулось что-то жесткое. — Да ты с-совсем животное! — крикнула Рахель, — Чтоб ты с-сдох, проклятая тварь! И снова крикнула, безуспешно пытаясь вырваться из его лап, пока брат всё так же нюхал её, втягивая воздух расширенными ноздрями и медленно тёрся головой, размазывая кровь и прилипший мусор. Она больше не кусалась, просто пыталась отстраниться, выползти из-под этой туши. — Что с-сказала бы на это мама? — спросил задумчиво Игорр и навалился ещё тяжелее. — Ей было бы с-стыдно? Рахель закричала от резкой боли в сломанных руках и рёбрах, и тупой — внизу живота, а потом начался пс-сов кошмар, который всё тянулся и тянулся, пока монстр, высиженный её матерью, не насытился её криками, унижением и болью сполна. ---------- Глава 25 Плохие новости Глава 25 Плохие новости Время замерло, застыло как слюда, и она с ним вместе. Ра перестала выходить из шатра, в ночное время суток порой ступала за полог, чтобы испражняться в траву, и сразу пряталась назад. Кевлар и балахон валялись у стены. Оружия больше не наблюдалось — Горын не доверял и всё попрятал. Пришло нечто вроде лекаря, посмотрело руки, и пластиковых гипсов стало два, большой и маленький. Большой раскололся, так его поменяли, а руку выправили, было это больно и целительно: физическая боль отвлекала от душевной. Также появились пилюли для костей, конечно же, с фармкопи, и какой-то особый пластырь-обезбол, который полагалось клеить на затылок, тогда Рахель быстро согревалась и засыпала. Грелки её жалели, горбатая грела драгоценную воду в тазу на жаровне и вытирала чешую флисовой тряпкой. Из рабов она была главной, Горын её выделял за повышенную температуру тела, и учила вторую, шестипалую, как обходиться с атаманом, чтоб не нажить проблем. Когда к нему прижаться животом, когда из шатра бежать (всегда смотри на гриву), и прочей рабской премудрости. — Поешь, — горбатая совала Ра белковый батончик. Рахель отворачивалась: не хотела. Единственное, что отчасти утешало — Адама здесь не было. Раз она не смогла вернуть его к родне, так пусть хотябы в копи остаётся. Мальчик умненький, где-то приживётся, генетический техник без дела не останется. Всё лучше, чем с няней, которая впервые в его жизни не может защитить. Когда Гор приходил к ней как мужчина, Рахель не сопротивлялась: зачем, если без толку, да и руки. Просто ждала, когда он закончит, чтобы наклеить пластырь и уснуть, только этот пс-с подолгу от неё не отставал, тёрся головой, вкрадчиво урчал с вибрацией и нюхал. Иногда даже просто так, без продолжения, утыкался носом в бок или шею, и сидел, урчал, потом начинал тереться, словно они были настоящей парой. Стыдно, мерзко, проклятый высидиш. У самой Рахели острый запах его чешуи вызывал отвращение. Может, не стоило обнимать брата в тот злополучный день, прикасаться хвостом? Может, он попросту нанюхался её шкуры и гормон в башку ударил? Тогда Рахель сама виновата, выходит. Но в Горе родные и близкие так делали в знак расположения, подходили и тёрлись, меняясь запахом. Кто знает, что творилось в башке у брата, какая тьма там ворочалась, всегда он был таким, или в Степи сформировался, Рахель ведать не ведала, но если бы Горын издох во сне, она бы с радостью испражнилась на его труп. Однако, был он здоров, не считая заживающих укусов, которые в шутку называл брачными, в меру весел, и это совершенство в мерзости даже отчасти восхищало. В Горе б его сварили в гейзере заживо. Или при первых, юных ещё проявлениях мерзости тяжёлый на руку отец выбил бы из него всю дурь. Ра задумалась о том, почему её соплеменники жестоки друг с другом, и предположила, что иначе, наверное, нельзя, иначе дра все края потеряют, совсем как он. Также всегда оставались Держатели Камня, жрецы-научники, а у тех — остатки магии, точнее, науки древних дра, в любом случае брат получил бы коррекцию. Здесь же не было никого, кто мог его урезонить, вот он и развился в натурального пс-са из преисподней. По вечерам родственник с тупой жестокостью усаживал её ужинать, предлагал хумятину и пойло, затем, игнорируя отказы, предлагал снова. И всякий раз, рассматривая брата, она размышляла, полезет он на неё сегодня, или обойдётся грелкой. Порой обходился, порой нет. Грелки, кстати, вполне легко переносили его похоть, воспринимали как естественную, не пытались драться, и он их не увечил. Использовал — уснул, та тряпкой вытрется — и тоже задремает. «Отравить бы его, — думала Рахель, пока он тёрся головой с ласково прижатой гривой. — Хорошим крепким ядом. Рассчитать по весу, чтоб наверняка. Да где же его взять…» И она мечтала, выдумывая сказочные небылицы, вроде хумуса с ядовитым зубом во рту. Перед самой смертью хумус его раздавит — и сам станет ядом, Гор нажрётся и в корчах сдохнет, когтями разрывая собственный живот… М-м-м… — Чему ты улыбаешьс-ся? — Представляю твою с-смерть. — Пс-с, глупос-сти. Найди с-себе занятие. Пройдис-сь по лагерю, на с-солнце погрейс-ся. — Не хочу. — Ну, не иди. Впрочем, вскоре выйти таки пришлось, когда приехала Лола Сталеварова и грелки стали поспешно проветривать шатёр и раздувать жаровню, прибираться, раскладывать новые подушки поверх новых шерстяных ковров — прежнее добро тогда перепаскудили, изорвали, даже не все голдеры найти удалось — Горын негодовал, подозревая, что грелки украли. Пришёл маленький музыкант, с любопытством зыркнул, начал раскладывать инструмент. — Горын сказал тебе уйти, — негромко сообщила горбатая. Рахель молча закуталась в балахон, опустив капюшон так низко, словно была касателем, и пошла смотреть верблюдов. Хорошо, что Лола появилась, значит, сегодня брат не станет её трогать, хотя пс-с его знает. Вдруг ей в голову пришла неприятная мысль, и Рахель поспешила к жёлтому паромобилю, стоявшему на околице лагеря. Ламия была на месте — сидела на сидении водителя. Паромобиль вонял раскаленным металлом, копчанка грелась в его горячем чреве и читала небольшую книгу. — Процветания твоему роду, — сказала Рахель, приблизившись. — И твоему… — Ламия кивнула, вежливо откладывая книгу. — Кто тебя покусал⁈ — Я с-спросить хочу, — глядя в сторону, сказала Ра. — А ес-сть у вас-с прививка, чтоб с-совсем яйца не зачинать? — Нет конечно, — с удивлением ответила Ламия. — Они запрещены давно. — А та, однояичная, с-стоит дорого? Ламия внимательно посмотрела на неё. — Ого… Рахель ничего не ответила, по-прежнему разглядывая, как плавится от зноя Степь с царствующим над нею раскалённым золотым диском, и как неприхотливые верблюды щиплют иссушенный ковыль, а погонщик сидит промеж горбов у вожака, и перегоняет стадо, посвистывая. — Я привезу препарат, — сказала Ламия. — Уколешь в живот. — С-сколько это с-стоит? — Бесплатно, — коротко ответила копчанка. — Кажется, тебе не позавидуешь. Но в следующий раз она приехала нескоро, лишь когда пришло время платить дань, и Рахель всякий день с омерзением думала, что, возможно, в нейуже развиваются яйца, если этот монстр на токсичной свалке не утратил способности к зачатию. «В крайнем случае я передавлю их все, едва отложу» — думала она, и сразу вспоминала, что таких матерей тоже заживо варят в гейзере. Не часто, но порой какая-то давила кладку, не желая растить потомство. Ничего, больше никто из них не жил по законам Горы. Здесь свой степной закон: выживай как знаешь. — Что так долго? — спросила она у Ламии, едва паромобиль с препаратами разгрузили и Ра смогла уединиться с копчанкой. — Банкет готовим, — пояснила та, протягивая крохотный прибор с иглой и поршнем. — Нет, ниже, ещё ниже, да, сюда. Основная часть в Степи же будет? Но и роспись надо отметить, госпожа мэр распорядилась банкетный зал оформить в степном стиле. Мы семена полевых цветов заказали и систему полива, будет красиво, как после грозы. Ой, я сюрприз испортила? Кровь в жилах у Рахели потекла медленно, как в холодном сне морозной ночью, наполнилась кристалликами льда, и каждый колол стенки сосудов, острый, как иголка крохотного прибора, который она успела опустошить. — Какой банкет? Ламия с непониманием смотрела. — Ваш, свадебный. Так Рахель узнала, что выходит замуж. Хвост заходил по ногам. — Да он обезумел, проклятый выс-сидиш! — зашипела она, вздыбившись каждым отростком. — Да закончит Змея-Праматерь позором его дни!!! — Тихо, — оборвала копчанка. Мимо пробежал степняк с мешком в руках, нагнулся, поднял сухую верблюжью лепёшку для растопки и дальше бросился бегом, тонкий хвост так и мелькал. Опять нагнулся — собирал навоз. — Найди мне яд. У вас-с в фармкопи должен быть. — При всём сочувствии — нет. У меня яйцо в инкубаторе. Они промолчали. Рахель переваривала новость, пока кусочки льда в крови таяли. Какая разница — холостой бежать или замужней, всё равно это будет фиктивный брак в книге мэрии, без Сердца Мира и Держателя. — Как Горын это обьяс-снил? — чуть отдышавшись, спросила она. — Сказал, что по браслетам вы чужие, а кровосмешение в традиции там, откуда вы родом. Имбридинг. Ты знаешь, что у него гражданство копи есть? Рахель не знала. — И что госпожа мэр? — Госпожа мэр понимает разницу между естественной тягой к теплокровному и семейным долгом в культуре репти, — холодно заметила копчанка. На этом разговор окончился. Ну, хоть за препарат спасибо. Раздавить одно яйцо всяко проще, чем пять. — Ес-сли бы на С-степь обрушилась гроза из с-слов, и тогда бы их не хватило опис-сать, как ты мне ненавис-стен. — С-совершенно без разницы, пока ты призывно пахнешь. — Ты хоть других женщин нюхал, или только с-скотоложством развлекалс-ся? — С-слабые они, измельчалые, таких же мелких высидят. Была у меня жена, недолго. — С-сбежала или с-сам прибил в припадке? — В походе с-сдохла. Даже жалко было. Окрас-с крас-сивый. Но твой лучше. Рахель задумалась. — А если выс-сидиш вылупится? Нас-стоящий, бес-схвостый? — Ис-сключено. — Но ты мой близкий родс-ственник. Людс-ская наука говорит… — Пс-с, что они могут знать о дра? В Горе мы вс-се родня. В разной с-степени, но вс-се, давно и многократно. — А что с-скажут Дети Ветра? — Пока им капает золото, пока никто меня не с-свалит в драке, они будут повторять то, что с-скажу им я. Рахель запоздало заметила, что разбойники и в самом деле готовят праздничные мероприятия. Для ямы наловили колорадских пауков: ярких, оранжевых в черную полоску, ядовитых и очень злых, их можно было раздобыть в подземельях погибших городов и целый день стравливать промеж себя. Для той же цели на цепи притащили мотылька, который, к радости Рахели, ночью подло издох. Наездники приводили в порядок животных перед бегами: натирали до блеска жвала, песком полировали горбатые панцири, вставали посреди ночи и выпасали на росе, дабы бегуны воды набрались, и щедро отдавали собственные энергетические батончики. Однажды Ра даже драку видела: кого-то поймали за руку, когда тот кормил верблюда тонизирующими пилюлями для верной победы в бегах. Брат привёз новое золото, чтобы вырядиться самому и её увешать «как в Горе». Оказалось, даже собственную маску отлил. Суета шла полным ходом, никто не знал, что свадьбы и не будет. Рахель не знала тоже, и с гадливостью наблюдала за этой суетой. ---------- Глава 26 Степная свадьба Глава 26 Степная свадьба В парамобиле он ехал впервые. Трясло там покрепче, чем на верблюде, а может место ему неудачное досталось — прямо у котла. Также воняло железом и топливными поленьями. Однако было так горячо, что Наг даже кайфанул, хоть и знал, что возвращают его назад в рабство. Да плевать, где наша не пропадала. Сбежать от Ламии он не сумел, хоть и дважды целился, зато пожрал вкусняшек сперва у той дома, затем у мэрихи — чего обеду пропадать? Жили проклятые фармкопчане роскошно, держали прислугу. У Ламии, к примеру, оказалась премилая человеческая горничная, румяная и даже на вид тёплая. Её супруг, фармацевт-научник, держал целых двух котов, помилуйте боги! Так и вышел, в халате шёлковом, с кистями, да с котами под каждой рукой, окатил равнодушным: — Дорогая, кто это? — Мультикультурный проект госпожи Сталеваровой, — ответила та похожим тоном. — А… — и ушёл. По возрасту супруг был как Наг, и проплешины в чешуе имел похожие, но какую гордость нёс в лице, какую разницу имел в статусе! Хорош его гороскоп… Впервые в жизни Наг гостил в такой домине, в таких апартаментах. Комнат было столько, что со счёту сбился, и кругом робопсы шастали. Наг с перепугу вёл себя как дитя невинное, капюшон касателя опустил пониже да струны перебирал, вспоминая все знакомые любовные песенки, чтоб хозяйке угодить. Та слушала вполуха, непонятно, нравилось или нет. Румяная горничная его накормила: подала предивное мясо с густой прослойкой белого нежного жира, прямо при нём слегка поджарила его с натуральной — ей-ей! — круглой кольчатой овощью, да с солью, вышло ух как зашибецки. Называлось оно сви-ни-на, Наг такого и не ел никогда, зверь свинина явно был теплокровным. А уж с лагерным белковым батончиком, да тлятиной, да курицей по праздникам вообще не сравнится. Поили тоже вкусно, однако не вином, а бобовым горячим напитком, даже кумыса не налили, может и не водилось у Ламии простых бухлишек, а сложным, дорогим, угощать зажала. Спать его уложили в гостевом номере с горячей ванной как в хорошем отеле, вот тут-то Наг и оторвался по полной, отвёл душеньку, два часа из тепла не вылезал, воды халявной изжил — пропасть, правда, у дверей робопса поставили, чтоб не шастал. Особо в тех апартаментах не осмотришься — рычит сразу и лампочкой страшно мигает. Залез со скуки в шкаф — оказалось, это комната горничной, так он все наряды перемерял, потом назад развесил и спать пошёл на чистом. Лепота! Наутро Ламия отвела его к мэрихе. Так и так, говорит, одного уберегла, остальные разбежались, прошу понять и простить, ты не пояснила, за кем меня посылаешь. А затем копчанки вернули Нага в лагерь — извините, простите, не ваш рабчоночек потерялся? Эх, почему нельзя было в фармкопи народиться?.. Кажется, у мэрихи не только три груди напряглось, но и донышко сорвало на этом ящере. Ах, куда же панатаман Горын Ветровый с фармкопи-то пропал? Мы его ждали, все очи проглядели, а он, де, в Степь вернулся, не отобедав, чаю не испив? Оказалось, нанюхал пс-с дурной ту самую дикую девку, коея была не про-осто змеевичкой, а евойной прям сестрицей, треш-пакет, сам говорил потом, что запах редкий, хотя, к примеру, Наг ничего такого ни языком, ни носом не обонял. Ну, как от всех женщин репти, если та парфумом не обольётся, потягивало сладеньким. Поначалу Нага эта новость напугала до того, что переваренная свинина в клоаке, простите, не удержалась, а вышла так же мягко, как зашла давече. Он как, сирота одинокая, думал? Родная кровь — святое, сперва идет Змея-Праматерь либо Край Степи, кто во что верует, а затем сродники сразу, так то: мамки, дядьки, сестры и племянницы. Боялся, что едва эта пс-сова сестра увидит Нага — сразу пальцем ткнёт: держите вора! Тут ему и конец за покушение на имущество кровинушки. Но, к счастью, была девка настолько заморочена неожиданным родством, что проскочил Наг без проблем, как батончик по пищеводу. Пронесло на этот раз. Не до него обоим было, ибо происходили промеж них бесконечные семейные разборки, в том числе новая драка не на жизнь, и натуральное кровосмешение, тут уж все вокруг языки проглотили. — Наш, кажись, с катушек съехал, — проронил бригадир с первым погонялом — Палын, и вторым погонялом — Звезда. Негромко сказал, само собой, мало ли кто услышит. Стукачей атаман всяко привечал, даже мог одарить за лояльность голдером, отчего Дети Ветра порой «доводили до сведения» слова и проступки друг друга. Наг с доносом не пошёл, но следил за событиями в оба глаза, в том числе новую дырочку провертел в новом ковре, потому что шатёр атаманский пришлось собирать и обивать заново из-за этой их семейной жизни, пошедшей в неожиданном ключе. Нагу не особо интересно наблюдалось, как другие репти спариваются, что он там не видал, хотя чего же, смог узреть, как Горын башкою о сестрицу трётся, дабы своим пометить запахом, так делают сродники промеж себя или мамки с детками. Кому кто нравится — об того и тереться принято. Ну а та сидит неподвижно, морду воротит, не шелохнётся, видно, что ни пс-са кавалеру не рада. Когда атаман выловил Нага и велел писать свадебные песни, чтоб не обычные степняцкие звучали, типа «кузнечика заслышав стрекоток», а соответствующие торжественному случаю, Наг уже и не удивился, ибо любую Горынову придурь за эти годы лицезрел, теперь уже точно любую. Ну, жениться на родной сестре решил, подумаешь. Был когда-то репти в стародавние времена, из царей, Тутанхамоном звался, так поступил аналогично. Наг выбрал пригорок повыше да посолнечнее, чутка на отшибе, чтобы всех видать и не мешал никто, и взялся за творческий процесс — стихосложение, и тут постигла неприятность: угораздило попасть в тяжёлую поэтическую прострацию. Сочинить свадебный гимн для атамана никак не получалось. Страх брал, что не попадёт в хозяйское чувство прекрасного, что не способствовало полёту мысли, треш-пакет. Про жизнь свою хоть нынче бы запел, строчки накатывали сами с сухим восточным ветром. — По дороге караванной шёл я… как же? Ночью! Это напомнило что-то знакомое, тем лучше: мышца рифмы в башке не перенапряжётся. — Была она, пустая, ледяна… Только грянули волынки, что есть мочи — обосрался как последняя шпана!.. «Нет, — немедленно одёрнул себя Наг. — Вот не надо, как говорит атаман, этого гнилого реализма. Возвышенное надо, чтоб за душу брало…» — И ноздрями повела тишина! Ох, беда лихая, всё равно попахивал текст полными штанами, треш-пакет. Наг сердито зачеркнул в истрепанном блокноте последние строки. Так, что это звучало? Ну понятное дело — свадьба! — А это свадьба, свадьба, свадьба выла, топотала. Верблюды эту свадьбу вдаль несли! Нет. И ветры эту свадьбу вдаль несли! Дыхание певца участилось, хвост сам по себе принялся отстукивать ритм. — И было этой свадьбе Степи мало, зато хватало выпивки и тли! Пс-с, не годится. На атаманской свадьбе тлёй кормить не станут, козлятину найдут, а то и рыбу… — И было этой свадьбе Степи мало, и неба было мало!.. И чего ещё? Козлятина не рифмуется. Чего не хватает широкой атаманской свадьбе, чтоб на ли заканчивалось, сопли, конопли? И атаман кричит всё время пли? Нет уж, никакой стрельбы, лучше тлю оставить. Тля — всему голова. Надо дальше петь, пока сочиняется, слово за слово — Горыну песня. — Под разливы музыкального оркестра увевался ветерок за… Фатой! Был жених весёлым? Нет, Горын и веселится мрачно. Был жених серьёзным очень, а невеста была красивой репти молодо-ой! Довольный Наг потёр ладоши. — Промчались тройки верблюдов крылато, дыхание Степи пошло от них. Шагал я по дороге караванной неженатый, жалел о том, что… Я не жених! И тут увидел целый отряд Детей Ветра. Облачённые в касателей, как сам ходил давеча, разбойники направлялись в ту сторону, откуда его привёз паромобиль. Это очень Нагу не понравилось, потому что за последние несколько дней в копь отправился второй отряд и не вернулся. Несмотря на то, что какие-то степняки оставались в лагере, кто-то по-прежнему пас верблюдов и резал тлю на загал, кто-то ловил пауков для ямы и проводил иные положенные мероприятию подготовки, народа стало намно-ого меньше. Что-то назревало, и дай-то боги, чтоб Горына просто заботила свадебная безопасность. Неспроста затеялся этот движ! — Кузнечика заслышав стрекоток, припомню я забытое свиданье, у копи, где сломался ветрячок, в зараженных руинах без названия! — негромко напевал Наг, наблюдая, как приходят откуда-то тяжёлые грузовые верблюды, увешанные неизвестным скарбом, увенчанные погонщиками в свадебных пёстрых термухах кочевников-тлеводов, а на самом деле — Детьми Ветра. Животных поили водой со скважины, украшали их жвала цветами и лентами, покрывали тюки золотыми покрывалами, и тянулись они, нарядные, дальше, к фармкопи Сталеварова. Теоретически это могли быть, конечно, еда и вина для банкета, а также шерстяные ковры, чтобы сухая Степь на километры расцвела богатой тканью под ногами молодых, только Наг своими глазами видел, как лекарь трубку рядом с таким верблюдом закурил, так погонщик его чуть не убил на месте, курево отнял и утопил в корыте, чтобы ни искры пс-совой не упало… К тому времени, как настал день свадьбы, Наг весь извелся. Если бы не спёр из проходящего груза чей-то пузырь с бродилым соком перекатиполя, неизвестно как выжил бы. С утра верховых верблюдов увешали яркими лентами, покрыли шерстяными накидками с кистями, а зловредного атаманского — больше всех. На него жених с невестой и уселись меж горбов, оба в кевларе и увешанные — аж глаза на солнце режет, в золотых респираторах, ещё и скреплённые стальной метровой цепью от пояса к поясу. По сей причине двигались молодые со звоном, будто каторжники на руднике. То ли в Горе у них по брачными традициям полагалось это дело, то ли жених банально тревожился, как бы невеста не сдрыснула, и сам себя к ней приковал, чтоб, значит, жениться наверняка. Распустила свадьба косые паруса, и с ветром полетела на фармкопь быстрей паромобиля. Впереди степняк-заводила в свисток для верблюдов верещит, за ним — жених с невестой, на крупе позади них Наг трясётся, в его руках гитара прыгает, а он по струнам лупит и кричит, всё как любит Горын: — А гады лезли, знамо, кто куда! Мутанты в диких трещинах кричали! Трещали нам кузнечики тогда-а-а, Когда хвосты с тобой переплетали! Прошу тебя, пс-с розовый, Напой тихонько мне-е!… А уж следом с десяток всадников летят ковыля не касаясь, в воздух из стволов стреляют, чтоб верблюды ещё веселей перебирали шестью лапами. Свистит, орёт, воет Степь! Так к воротам копи и добрались. А там их с хлебом-солью встречает администрация, штат тригрудой мэрихи расфуфыренный, живой оркестр целый играет рок-н-ролл, и вся фармкопь поздоавлять Горына высыпала, будто сам Сталеваров из гроба восстал. Лицеистов поставили с букетами, дети цветы под ноги верблюжьи кидают, ворота настежь распахнуты: милости просим! Так, под фанфары, в фармкопь караваном и заехали, никто не досматривал ни верховых, ни грузовых ряженых. В чехле у Нага лежала спасительная бутылочка ковылихи, зловонного самогона, который он как следует хлебнул для храбрости. Только захмелеть не удалось, ибо нервы били крепкие: там и сям его взгляд выхватывал в любопытной праздной толпе капюшон краевика-касателя. Караван под музыку чинно двигался по широким мощёным коридорам, пока на центральной площади не спешились. Лола Сталеварова не поскупилась раскошелиться для своего ненаглядного атамана — повсюду, на полу и стенах расцвели живые степные цветы как после грозы, сверкала иллюминация, журчали фонтаны, переливались огоньками. Целые гроздья пёстрых цветов формировали праздничную арку над огромным подиумом, устеленном коврами. Там же на подставочке лежала толстая книга регистрации. Другой живой оркестр играл торжественный марш во всю мочь инструментов, ударников у них аж двое было, и те выбивали прекрасные сложные ритмы, Наг с завистью и уважением констатировал — не чета скромному ярмарочному певцу, мастера своего дела, поди учились в шахтах — сам воздух от них звенел! Сияющая Лола Сталеварова в нарядной красной термухе поднялась на подмостки и взяла микрофон, ожидая, пока умолкнут барабаны, но те всё не утихали, разливаясь ритмичной дробью и грохотом, вдруг перешедшим в вибрацию. Наг почувствовал, как дрожит пол фармкопи, заметил, как мелко трясут яркими головами полевые цветы, увидел, как растерянно развёл палочками ближайший ударник — мол, я тут не при чём, а потом титановая стена центральной площади треснула и рассыпалась, как калёное стекло. Полетели во все стороны пластиковые щепки и куски металла, в дыру вползла, пыхтя зловонными парами охладителя, подземная лодка шахтарей с бешено вращающимся на носу лазерным прожектором, который тут же усыпало цветочным дождём. Наг впервые увидал вживую новейшую разработку людской инженерной мысли, драгоценнейшую оборудку, которая плавит и выжигает в земле тоннели! Лодка вывалилась из стены как пс-с из преисподней, за ней следом — вторая. С грохотом рухнула цветочная арка, во все стороны побежали копчане. Люки распахнулись, оттуда сыпанул десант в броне, с огнестрелом и щитами, все до единого — хумусы. Наг краем глаза выхватил эмблему на шлемах — оскаленный крот в кругу. Треш-пакет, это были песчаные кротики, элита шахтарской армейки! Он прыгнул в сторону, рухнул на пол и гитарой голову накрыл за секунду до того, как началась пальба. ---------- Глава 27 Похищение невесты Глава 27 Похищение невесты — Отстегни меня! — просила Рахель. — Нет. Они с братом прятались за тушей нарядного свадебного верблюда. Панцирь треснул — туда, пробив кевлар на груди, попала мина, расколола хитин и взорвалась внутри. Из пробоины вытекала зелёная жижа пополам со сгустками плоти. Рахели было жаль могучего зверя, и госпожу мэра было жаль. Та лежала у разбитых подмостков, куда упала, не успев спуститься, сраженная одной из первых пуль, неизвестно чьей рукой выпущенных. Пространство грохотало, воздух полнился дымом выстрелов, запах гари разбавляла густая кровавая вонь. Банкетный зал покрывали тела копчан, грудами тряпья валялись Дети Ветра в хламидах касателей. Они первыми достали оружие из-под своих балахонов и начали стрельбу в своих извечных врагов, поначалу не эффективно — пули отскакивали от брони шахтарей и косили простой народ. Десантники палили в ответ, один выстрел угодил Рахели в грудь, и если б не жилет — не жить бы ей на свете. В месте, куда попала пуля, отлетела кевларовая стружка, обнажая кольца рептистали, крепчайшего старого сплава. Но вот с канатной дороги над побоищем в десант полетели гранаты и копь ходуном заходила от взрывов. Кому из шахтарей оторвало голову вместе со шлемом, кому брюхо разворотило, но другие, уцелевшие, рассредоточились. Десант не ожидал, что в толпе прячется столько степняков и, хоть немало их полегло, из коридоров прибывали всё новые, вооруженные, палящие во врагов, и злые как степные пс-сы. Там и сям пошла рукопашка, и свалить бронированных бойцов было ой как не просто! — Прознали, с-суки, о с-свадьбе, — сквозь зубы процедил Горын, выглядывая из-за торчащей верблюжьей лапы, сжавшейся в последней конвульсии. — Хотели врас-сплох захватить меня и фармкопь, давно шахты зубы на неё точили! Да не вышло лёгкой прогулки… — Ты с-сам точил на фармкопь зубы, — сказала Рахель. — Хотел на с-свадьбе взять. Да не ус-спел! Разбей цепь! Я тоже буду дратьс-ся. — Вместе подеремс-ся, — ответил брат с бешено торчащей гривой, опустил на лицо ритуальную маску и подобрался для прыжка. — Держис-сь за моей с-спиной. По канатной дороге над площадью пронёсся фуникулер, оттуда упал аркан — и шахтар-автоматчик взвился в воздух, только оружия не бросил, и пули молотили фуникулёр его похитителей. Собственного веса не хватало, чтоб порвать броню на шее и удавиться, так и летел, плюющейся огнём консервной банкой. — А ес-сли тебя убьют? — Рахель вынуждено повторила движение брата — цепь была слишком короткой для манёвра. — Тогда и ты умрёшь, и это хорошо, чтоб с-с другим хвос-стами не переплеталас-сь! Горын прыгнул вперёд и вверх — Рахель за ним, балансируя хвостом, да скверно оттолкнулась и цепь дёрнулась от резкого движения. Брат вцепился в поджатые ноги консервной банки, дёрнул, падая, и приземлился в прыжке. Им вслед рухнуло обезглавленное тело, а голова, брызгаясь кровью, улетела с расстрелянной кабинкой, где больше никто не шевелился. — Резче прыгай, — велел Горын и упал на четвереньки, словно в гору лезть собрался. Он прыжками помчался к ближайшему шахтарю, петляя из стороны в сторону, Рахель моталась на цепи за ним как балласт, едва успевая перебирать конечностями, чтобы не упасть, игнорируя боль в едва сросшихся руках — лишь намедни лекарь снял гипсы. Горын набросился на шахтаря и тот покатился с лязгом, вслед за ним и Рахель не удержалась — шмякнулась, но взялась за цепь и вскочила на ноги. Горын схватил шахтаря за спину, шею и, закрываясь его же бронёй как щитом, пошёл на других. Рахель слышала, как молотят консерву тяжёлые разрывные пули десанта и как содрогается от их ударов живой ещё боец, а потом брат швырнул тяжёлое тело как козлёнка, сбивая с ног палящих его сотоварищей, и те покатились словно кегли. В шахтарей полетела граната. Горын бросился на пол и дёрнул за цепь — она рухнула сверху, брат мгновенно подмял её, закрывая телом. Грянул взрыв, полетели шматья горелой плоти, у лица Рахели шмякнулась оторванная рука в бронированной перчатке. Из подземной лодки ударил лазерный луч — и канатная дорога сверху порвалась. Ещё один фуникулёр с арканом рухнул вниз и раскололся, прибитые степняки в нём ещё двигались, но их расстрелял шахтар. Тут же в открытый люк стрелявшей подлодки влетела граната и вся машина вздрогнула. Клубами повалил белый пар охладителя, показались языки огня. Горын резко дёрнулся в сторону, уходя из-под выстрела, вновь упал на четвереньки как ящер, и с тупой неодолимой силой потащил её вперёд, Рахель думала, до нового противника, но нет — брат залёг за кучей битого пластика с горелыми тряпками, в которые превратился нарядный подиум, затем принялся разгребать их, словно что-то искал. Отшвырнул за ногу труп госпожи мэра, та упала как сломанная кукла — половины лица у неё не было. Неподалёку валялся шахтарский короткоствол и Рахель потянулась к нему, но тут же получила рывок цепи. — Пиши имя! — Горын ткнул её носом в разорванную, залитую багровыми потёками книгу регистрации фармкопи. — Иди к пс-су! Совсем рядом застрочил шахтарский автомат, целились, кажется, в них, но хлопнула граната, на голову посыпались куски брони и пластика — шахтар заткнулся. — Пиши имя! — прорычал Горын, наматывая короткую цепь на шею Ра. — Мне… нечем! — Кровью пиши! — Чтоб ты с-сдох! Полузадушенная Рахель прокусила палец и поперёк страницы накорябала знаки, тогда только вдох и сделала, ибо цепь опала. С тоской и печалью она смотрела, как брат поступает подобным образом. Несмотря ни на что, свадьба состоялась. Оставалось погибнуть вместе, как он и хотел. И тут Рахель увидела то, чего никак не могло появиться в этом заваленном трупами, залитом кровью, полном пороховой гари месте. Чего и в страшном сне Рахели не померещилось бы, чего она боялась больше смерти, но и обрадовалась так, что сердце в груди затрепетало. Горын был занят непривычным делом — выведением знаков, и не видел, как прямо над ними выросла фигура без брони, даже без кевлара, с ярко-красным баллоном в руках. Балон украшала надпись ОХ-150. — В сторону! — крикнул Адам, сбивая клапан. Ра успела отпрянуть на всю длину цепи за мгновенье до того, как баллон издал протяжный тонкий свист и пенная струя охладителя окатила Горына с головы до пят, и всё лилась с шипением долгие секунды на его огромное тело, превращая новобрачного в ледяную статую. — Поздравляю с бракосочетанием, сладкая! — промурлыкала механическая игрушка мальчика, появляясь следом, и железной хваткой вцепилась в покрытый льдом кевларовый жилет Горына. — Я с ним скована, — сказала Рахель. — Нужно разбить цепь! — Нечем, — коротко бросил Адам, отбрасывая прочь пустой баллон. — За мной. Раз за разом пригибаясь и падая, они втроём поволокли замороженного Горына в сторону. Рахель в туннеле скрыться думала, но мальчик крикнул: — Нет! Он вёл к одной из лодок. Пули всё также рикошетили от стен, брат был тяжёлым и очень неповоротливым, но Ольга упиралась мощными ногами и тащила с тупым усердием буксира. Мальчик легко, как птица запорхнул в люк. С большим трудом они взгромоздили Горына на броню и столкнули в лодку, Рахель упала следом, прямо на его ледяное тело. Люк над головой захлопнулся, стрельба сразу стала далёкой, тихой. Внутри лежал труп шахтаря, ваккурат между пластинами его брони торчала рукоятка ножа. Всё-таки мальчик владел ими виртуозно. — С-сдох! — с наслаждением произнесла Рахель, снимая с покрытого инеем брата замороженную ритуальную маску. — Быс-стро же я овдовела! Не тут то было. На неё вполне осознанно, злобно уставились налитые кровью глаза. Ни слова выдавить Горын не мог, лишь смотрел с великой ненавистью. — Теоретически заморозки надолго не хватит, — сказала Ольга, гремя какими-то предметами в пустом отсеке для десанта. — На практике не проверено, однако можно убедиться, что в холодный сон новобрачный не впал… Адам, нам надо уходить. — Я пытаюсь! — раздраженно бросил мальчик, замерший над пультом управления подлодкой. — Ты не с-сможешь вес-сти! — простонала Рахель. — С-слишком с-сложно. — Посмотрим… Мальчик закрыл глаза и положил на пульт ладони, осторожно коснулся, словно мог почувствовать нутро машины через пластик и железо. Бегло оглядев его, Рахель констатировала, что Адам полностью цел, ни единой царапины, а выглядит сытым и чистым. А потом его руки притронулись к каким-то рычагам, нажали на какие-то кнопки, и подлодка затряслась, включаясь. — Полный вперё-о-од! — ликующе крикнул Адам, утопив ногами педали. Взревела турбина двигателя, закрутился лазерный прожектор на носу и подлодка вгрызлась в титановую стену, пробивая и выжигая новый туннель. Покатилась прочь с кровавой свадьбы, и новобрачных увезла в себе. Через бронированное стекло крохи-иллюминатора Рахель увидела, как бегут за подлодкой Дети Ветра, как беспомощно стреляют вслед машине, неумолимо увозящей атамана, и как один за другим теряются во тьме свежевыжженного туннеля за кормой. И тут же накатила такая апатия, словно враз заряд в аккумуляторе кончился, как в механической игрушке мальчика. Она без сил легла на пол и закрыла лицо ритуальной маской, стараясь держаться подальше от брата, поближе к Ольге. Машина тряслась, дрожала, вибрировала, прогрызая слои породы. — Ня! — закричал Адам. — Гляди, как я умею! Йуху-у-у!!! Он до предела вдавил рычаги и ториевый мотор взревел с новой силой, тряска усилилась. Ольга принесла гигантские кусачки и планомерно долбила ими цепь, соединяющую стальные пояса новобрачных. — Теоретически помог бы охладитель, — сообщила она, — но Адам истратил запасной баллон. — Как вы нашли меня? — спросила Рахель, не открывая глаз. — Это целая история, — ответила механическая игрушка. — Пусть Адам расскажет. — Ня! — снова крикнул тот. — Я могу быть генетическим техником? Рахель поперхнулась слюной и ничего не ответила, лишь бросила косой взгляд на брата, или мужа, или кем он теперь приходился. Ну а тот во все глаза смотрел на мальчика, даже замороженный рот приоткрыл, словно силясь что-то сказать. — У-у-у… — наконец выдавил Горын. — Что ты там стонешь? — веселился Адам. — Няня, как я его, а? Давай сдадим его в шахты живым, то-то голдеров отхватим! Металла по весу! Брат страшно покосился кровавым глазом и снова произнёс: — А-а, а у-у-у… Рахель вздохнула. — Делай как знаешь, — сказала затем. — Он — твоя законная добыча, не моя. Они вырылись на поверхность далеко в Степи, на полпути к Соединённым Шахтам. Там Адам ловко выкрутил полупустой уже баллон охладителя, заморозил и вмиг разбил цепь. — Как ты знаешь, что надо делать? — тихо спросила Рахель, наблюдая за его уверенными движениями. — А оно само как-то делается, — простодушно ответил мальчик. Впервые за долгое время оказавшись на свободе, Рахель растирала ноющие руки и смотрела на всё ещё заиндевелого брата. Лишь железное кольцо на поясе да обилие золота пока напоминало о её неудавшейся свадьбе. — Я бы не задумываяс-сь тебя отправила к пс-су в преис-споднюю, — негромко сказала она, нагнувшись к его уху. — Да только не я тебя с-сделала. Он с-сделал. Ему и решать. Понял? С Горыном следовало поспешить, он слишком быстро оттаивал, и звуки, которые теперь бесконечно произносил, становились всё более членораздельными, пока не слились в слово: — Моё! Что он здесь считал своим и по какому праву? Подлодку? Степь? Рахель? Втроём они потащили его прочь из лодки. — Моё! Моё! — мычал Горын, бешено вращая глазами, пока они лебёдкой поднимали его неповоротливую тушу. Затем стряхнули в сухой ковыль как падаль. Вслед за ним полетел и мёртвый шахтарь. — Было ваше — стало наше, — веселился Адам, обирая с новобрачного остатки золота, в том числе ритуальную маску нового литья. Кольца с хвоста и богатое ожерелье с шеи снялись вместе с чешуёй, так примёрзло. — Я най… ду вас! — сквозь судорожно сжатые зубы выдавил Горын. — Най. Ду!!! — Радуйся, что мы тебя не грохнули и за мёртвого металла по весу не взяли, — парировал мальчик. — Почему. Не убил? — вдруг спросил Горын на старом наречье, не сводя с него взгляда. — Ес-сли в праве… Теперь кроме злости в его глазах было что-то ещё. Интерес? — Потому что я — не ты, — презрительно ответил Адам на том же языке Горы, и они втроём полезли в люк. — Живи и знай, что неудачник. — Он не зна-ае-ет! — сказал вдруг Горын совершенно отчётливо. — Ты ему не рас-сказала, как пошла за с-скотом! Рахель ничего не ответила, с силой захлопнула люк и провернула закрутку. Подлодка взревела, погружаясь в сухую землю. — Нянь, о чём это он? — Пс-с его знает. Прос-сто бредит. — До края Степи, ня? — Да края… ---------- Часть IV Глава 28 Тройной побег Часть IV Глава 28 Тройной побег Весь остаток пути Адам рассказывал ня про общественные работы для нормисов и как он ловко удрал оттуда через шахту вентиляции прямо во время сеанса массажа. Пришедшая за ним Ольга имела в памяти фотографии плана вентиляции поселения и, разгоняя мутировавших крыс, ползла впереди, а уж он следом. На вопрос, где она данной схемой разжилась, Ольга ответила уклончиво: — Теоретически тебе нужно будет отработать своё спасение. — Кому? Каким образом? — нервно спросил Адам. Оказалось, в фармкопи действовала организация мутантов под названием ЭР, они же СТ, причём не только здесь: по всем мало-мальски развитым поселениям их ячейки существовали, а финансировались на частные деньги. Платили за всё богатые сумасшедшие из Соединённых Шахт. — Сексуальный террор, — работая локтями и коленями впереди, сообщила Ольга. — Другое название — Эволюционные революционеры. — Чего-о⁈ — Адди даже остановился. Со лба скатилась капля пота, зависла на губе и он слизнул. Попасть из одного, по сути, рабства, в другое совсем не улыбалось. — Сохраним полезные мутации! Прочь с дороги эволюции! Долой биологический регресс! — подражая чьим-то интонациям, продекламировала Ольга и кулаком ударила очередную любопытную крысу, та с визгом бросилась наутёк. — То есть, ты из одной ловушки тащишь меня в другую⁈ — рассердился Адам. — Место безопасное, — уверила его Ольга. — Милейшая дама. Оную даму Ольга встретила возле полицейского участка, куда пошла за Адамом, и куда её не пустили охранные роботы, «чтоб их суставы заржавели». Та убедила Ольгу, что помочь хозяину можно неофициальным способом, и забрала к себе, где разрешила вдоволь зарядиться. А потом узнала, что в «общественных работах» сломался робот-массажист и подослала её. Адди тут же приуныл. По каким-то причинам все встречные «милейшие дамы» пытались его использовать в крайне узком ключе, в качестве спермобака — словечко из лексикона приснопамятного нарциста Влада. Однако долго грустить не пришлось: далеко за спиной металлически загремело тем неприятным звуком, который говорил отнюдь не о крысах, но о робопсах. Двоих, присутствовавших на массаже, Ольга вырубила собственным зарядным хвостом, уйти они успели довольно далеко по ощущениям в коленях и локтях, а затем, видимо, побег раскрыли, подтянулись новые робопсы, погоня двигалась по следу. Продолжить общественные работы ему хотелось так же, как повеситься, и Адам усиленно заработал уже порядком натёртыми конечностями. Мысль о том, что его поймают и вернут в дрочильню, действовала не хуже кнута. В вентиляции было жарко и твёрдо, няне тут, возможно, и понравилось бы, но обнажённому, в одних трусах Адаму не нравилось совсем, тем более, что грохотало всё ближе. — Долго ещё? — обливаясь потом, спросил он. — Теоретически, мы уже добрались. Ольга откинула в сторону донный люк и оба выпрыгнули вниз, прямиком в кабинку фуникулёра, Адам еле успел сгруппироваться, чтоб бока не отбить. Люк над головой захлопнулся, задвижки автоматически встали на место. Они оказались в одном из общественных коридоров, он слишком плохо знал фармкопь, чтобы сообразить, где именно. Копчан вокруг не наблюдалось, лишь одна эта кабинка, которую за рычаг придерживала пресловутая эволюционерка. Под её весом кабинка и так кренилась набок, а когда они с Ольгой спрыгнули, то и вовсе заплясала, чуть не оторвавшись. — Привет, Адам, — сказала милая дама, похожая на шар, Адди в жизни своей таких толстых людей до сих пор не видал, разве что мутантов. — Держи, прикройся… Она подала термуху, и Адди поспешно натянул синий комбез рабочего. Дама отпустила рычаг и кабинка плавно отчалила. Над головой прогрохотало, взвизгнула удавленная крыса — это робопсы ползли по несуществующему следу, мимо закрытого уже люка, мимо фуникулёра, который плыл по канатной дороге совсем в другом направлении. Потеряли свою добычу. Адам ушёл. Он с облегчением вытер лоб грязной ладонью, пригладил волосы, надел пониже кепку, сел поровнее и стал внимательно изучать свою спасительницу, эволюционную революционерку и сексуальную террористку, думая о том, не придется ли оплодотворять её естественным путём, и ничего не шевелилось ни внутри, ни снаружи. Кабинка плыла коридором фармкопи, внизу появились спешащие по своим делам копчане, навстречу пролетел другой фуникулёр, затем ещё один. Дама благожелательно улыбалась, румяные щёки мягко переходили в шею и огромную грудь; между щеками, над улыбкой, торчал круглый нос пуговкой. Светлые редкие волосы были собраны в гульку на затылке, туда же пришпилена заколка — золотой бантик, чтоб хозяйка была красивой и прекрасной. Телеса обтягивал термокостюм наподобие медицинского, украшенный пятнами пота в паху и подмышками. — Я Олеговна, — сказала эволюционерка. — А имя? — Это и есть имя, — хохотнула та. — Да расслабься! На вид Олеговна казалась вполне нормальной, но это ничего не значило. Мутации могли прятаться под одеждой, либо быть хирургически удалёнными. Гораздо больше Адама беспокоило, что происходит в мыслях его неожиданной спасительницы. За свою недолгую жизнь он успел многократно убедиться, что просто так ничего не случается, а всем от других что-то надо. Каждый преследует собственную цель и пытается съесть соперника по гонке за выживание, иногда даже в прямом смысле, если в развалинах мутанты поселились, но чаще в переносном, — с тем же значением. К счастью, несмотря на свой людоедский вид, есть его Олеговна не собиралась, а отвезла на квартиру, где Адди смог помыться, поесть, и где приглашенный мастер перебил его именной браслет на местного уроженца. Старый сняли — новый надели, был Адам Тлегоняев — стал Сталеваров, «нет, не родственник, однофамилец отца-основателя». Тем же вечером, угощая его пирожными, до которых была весьма охоча, и плодово-ягодным вином, дама как могла объяснила задачи эволюционной революции. — В чём смысл одного из последствий действия мутагена? — спросила она, слизывая с пальцев молочный крем. Адам не знал, биология его сильной стороной никогда не была. — Он сделал генофонд человека более лабильным, поэтому нелетальные мутации быстрее закрепляются. А мутация не всегда во вред идёт, она может сделать наш организм более приспособленным к внешней среде. Ещё до войны говорили о том, что большинство мутаций — это просто несвоевременное и неуместное освобождение возможностей генома, где на любые условия есть свои комбинации. Понимаешь? — Госпожа Олеговна, — с тоской ответил он, — может у вас тостер сломался, так я починю… По мне, так есть мутанты цивильные, а есть степные, с теми — лишь ножом беседовать. — Просто Олеговна. Кстати, кресло в кабинете можно подкрутить и отсос барахлит, вечером, после приёма, когда закроемся — глянешь. Работала она и в самом деле врачом, стоматологом, правила человеческие и рептилоидные зубы по каким-то кошмарным расценкам. Сверху, с выходом в один из центральных коридоров копи, размещался её кабинет, снизу — жилые апартаменты. Кабинет пользовался спросом, людей ходило больше, у них с зубами дела обстояли хуже. Лечилась у неё даже администрация, отчего знала Олеговна все новости фармкопи. Однажды, ремонтируя столик в кабинете, Адам нашел тайник с оружием и целой кучей именных браслетов разных шахт и копей, наверное, для других спасённых, таких как он. Только Адам помнил, что Триглазый Боб отдал за его старый браслет ящик драгоценных лампочек. Откуда такое богатство? И что за имена на них? Сканера, проверить, не было, но всё равно он стал подозревать, что Олеговна — не просто фанатичная эволюционерка, ещё и пришпионивает в пользу Соединённых Шахт. Про шпионов он читал в старых книжках, есть такие персонажи, для вида одни, а по факту другие совсем. Особо он в финансах не разбирался, однако точно знал, что даже белковый тюбик стоит денег, даже рюкзак и обувь, не говоря про аренду такого большого помещения. Добавил хранение огнестрела, ворох именных браслетов — получил шпионку. Кроме ремонта Олеговне требовалось от Адама ровно то же, что и остальным — иногда заполнять пробирку. Какое-то МРНК нормиса было основой для развития нормального мутантского генома, дабы исключить мертворожденность и крайнее уродство. С этим разбирались генетики в Шахтах. — А бывают мутанты скрытые? — спросил он. — У которых мутации искусственные, исключительно в голове? — Безусловно! — радостно сказала Олеговна, — С высоким ассоциативным статусом при работе коры и подкорки. Есть такие, что по капле воды тебе выведут существование океана. У тех умения и навыки словно сами рождаются, это — программированная мутация. — Так вы за мутации или против⁈ — За, тремя руками. Шучу. Двумя. — Терпеть мутантов не могу! — И зря. Смотри: трёхгрудая или пятигрудая девушка намного легче выкормит большое потомство. Это полезная мутация? Безусловно. И если отбросить снобизм нормисов, — Олеговна осуждающе покивала пальцем, — то и прекрасная! У самой эволюционерки по ее словам были парные гениталии. К счастью не показывала. — Ну вот, скажи, кому мешают два влагалища и две матки в плане эволюции? У мужчин репти два члена в клоаке, и никто на них пальцами не тычет. Потому что импотенция или сексуальная усталость им практически не светит! Сама она детей не рожала — вот ещё, зато сдала в заморозку яйцеклетки и теперь искала подходящего партнёра с крепким рибосомным семенем (тоже с парной мутацией), чтобы их оплодотворить. Пока безрезультатно, но Олеговна не унывала. — Если это всё хорошо и правильно, почему ваша организация практически в подполье? — допрашивал Адам. — Поствоенный пережиток, мальчик мой. С тех пор, как мутаген запустили, официальные власти борются с мутантами и подавляют наши инициативы… «Как по мне — правильно делают», — думал Адам. Впрочем, основной принцип понял: эволюционирование — дело рук самих эволюционирующих. Жилось у Олеговны хорошо. Комнаты были просторными, имелась библиотека с фонотекой, почти такая же большая, как в убежище Триглазого Боба. Кормила она вкусно и когда хотелось, а не по времени, более того — раздобыла ворох старых чертежей, над которыми Адам с кайфом медитировал. Гладил пальцами, а в голове рождались картинки огромных сложных машин. Вдруг в одном нашёл ошибку, чуть с ума не сошёл от возбуждения и острейшего чувства несовершенства. Выпросил карандаш с линейкой и циркуль, за день перерисовал как надо. Олеговна только рот и открыла. — Смотрите! — толковал Адам, тыча пальцем, — здесь было неправильно. Так, как нарисовано, не работало бы, а теперь сработает! — По-моему, они одина-аковые, — задумчиво протянула Олеговна. Адди лишь рукою и махнул — давно привык к непониманию. Плохо было одно: не выпускали. Дверь снаружи Олеговна не запирала, однако настоятельно просила не покидать временного убежища, Ольга, в свою очередь, сообщила, что повсюду развешаны постеры с его портретом и надписью «разыскивается». К счастью, пока живым, за относительно небольшую награду. С Горыном в популярности, а-ха-ха, не сравниться. Тем временем Адам рвался разыскивать ня. — Ты подожди немного, — уговаривала эволюционерка. — Ещё чуточку. Скоро случатся перемены… — Какие же? Прямо она не ответила, лишь завела беседу о том, что прихоти мэра Сталеваровой (не родственницы, а однофамилицы Адама) ведут фармкопь к краху, что ядро состоятельных копчан, администрацию и фармацевтов давно беспокоят тесные связи мэра со степными разбойниками, в то время, как гораздо надёжнее было бы наладитьне только торговые и дипломатические каналы с Соединёнными Шахтами, но иболее тесное сотрудничество. Ведь там и армия на уровне и, соответственно, защита, наука с техникой, даже рептизнания по слухам возрождаются, а соцпакет копчан при слиянии останется прежним… Адаму смена власти выгодна обнулением его несправедливого и противозаконного осуждения. Более того, у Олеговны есть знакомые, которые могут способствовать его обучению хоть на инженера-механика, и наилучшему, достойного талантам трудоустройству, карьере и сытой жизни. Тогда Адди и уверился в своих подозрениях, и стал максимально внимательным к её словам и действиям. Каждую фразу старался рассмотреть двояко, и даже молился Змее-Праматери, чтоб не налажать и не спалиться перед фальшивой эволюционеркой, дабы та не заподозрила подвоха и не помешала бегству, опоив его тем же успокоем. Брррр… — Ольга, как ты на счёт кражи? — Теоретически, кража является противоправным де… — Практически, Ольга! Практически! — Украсть не могу, сладенький, только взять взаймы при условии последующего возврата. Адаму требовался дубликат ключа, ножи, обычная термуха вроде брюк с рубашкой-курткой да обувь покрепче, для Степи, короткоствол он сам собирался одолжить из тайника. Особо раньше не стрелял, но верил, что разберётся. День Икс настал слишком быстро — как следует собраться для побега они не успели, зато и запасной ключ не понадобился. — Сегодня разбойники женятся, — сообщила благодетельница. — Степняк с гражданством фармкопи и его спутница жизни. Какая аморальность — принимать таких гостей! Один вред для репутации мэра, да и всех. Такая глупость — идти на эту свадьбу, словно зрелищ мало! Никуда не пойду, всё равно мне всё расскажут. — Чем же мы займёмся? — потирая руки, спросил Адам. Он моментально понял внутренним чутьём, что женится тот самый присловутый Горын, и очень вероятно, что именно на его няне. — Выпьем винной настойки, сьедим пирожное, сыграем в шахматы. — Прекрасный план! Связать жирную эволюционерку проводами от ламп оказалось совсем непросто. Была она сильной, как жучья гусеница, но, у счастью, менее поворотливой и резкой. — Не сопротивляйся, булочка моя! Мы только возьмём взаймы необходимые предметы! Вдвоём с Ольгой они стреножили Олеговну как верблюда, но пока связали руки и воткнули кляп — Адам чуть не оглох от воплей шахтарской шпионки и дважды повалялся на полу. К счастью Ольга тоже не была слабачкой, даже в полусломанном виде. Под геморезиной с неутомимостью машины ходили титановые кости с мышцами из рептиволокна, только реакции оставались странными. — К сеансу БДСМ жертва готова, — сказала она, оглядывая мычащую, извивающуюся колбасу Олеговны на полу. — Может, срежем одежду, и я раздвину эти пышные ягодицы? — Давай без излишеств. Адам присел на корточки над жертвой нападения. Волосы лезли в лицо и он заложил за уши непослушные длинные пряди. Совсем зарос. — Мне неловко, что я прибегаю к подобным методам, — он приложил к груди руку, — и я искренне прошу у вас прощения за то, что поступаю таким образом. Поверьте, я горячо благодарен за спасение, приют, браслет, просвещение, и всё иное, что вы для меня сделали. Надеюсь когда-нибудь совершить ответную, компенсирующую неудобства услугу, но пока что вынужден попрощаться. Позвольте мне идти по пути персональной эволюции. Грабить спасительницу было неправильно и взял он только сумку и оружие. Чуть подумал, добавил несколько банок мясных консервов и полицейский шприц с успокоем. За порог Адам вышел в прежнем синем рабочем комбезе, и мгновенно слился с толпой, в которой то и дело мелькали капюшоны краевиков. Но больше было, конечно, нарядных копчан, охочих до зрелищ. За одной такой компанией, состоявшей чисто из людей, они и увязались. — Развели, понимаешь, панибратство с животными, годными только на куртки с ремнями… — вдруг услышал он знакомый недовольный голос. Это был незабвенный Влад, с собственной супругой и тремя детьми. Те в сторонке наблюдали, как готовятся музыканты. Одет нарцист был в прекрасную куртку из экокожи и высокие, удобнейшие ботинки. Так бы, может, Адам его и не трогал, но ботинки с крепкой подошвой судьбу Влада и решили. Он выждал, пока шестипалая жена нарциста отвернется к лотку с мороженым, а дальше они с Ольгой сработали как профи-похитители. Он уколол нарциста в шею успокоем, а Ольга подхватила под руки и оттащила в закоулок, чёрный ход какого-то кабака, в тот же миг, как тот обмяк. Когда жена обернулась — муженька уже и след простыл. Потерялся! В закоулке стоял мусорный бак, в нём рылась крыса, рядом было наблевано и лежали душистые экскременты, там Влада раздели и бросили. В карманах у нарциста нашлись нож и кастет, их Адди прикарманил, затем приоделся. И это оказались лучшие ботинки в жизни Адама, и лучшая куртка. — Храни тебя Праматерь, ублюдок, — поблагодарил Адди бесчувственного донора. — Видишь, даже ты не бесполезен. Ну а потом грянула музыка, появились на верблюдах жених с невестой, а за ними и шахтари, к чему кроме Адама никто готов и не был. Кровавая карусель начала свои обороты, они с Ольгой неплохо на ней прокатились и ня с собой увезли. ---------- Глава 29 Атаман умер, да здра… Глава 29 Атаман умер, да здра… — Шёл отряд по городу, Шёл среди руин Шёл под чёрным знаменем Атаман Палын. Голова обвязана, Кровь на чешуе, А Палыну нравится Он на похуе! Чьи вы, репти, будете Кто вас в бой ведет? Кто под чёрным знаменем Раненый идёт? Дети Ветра-батюшки Бьёмся завсегда! По Степи до краюшки Нас ведёт Звезда! В голоде и холоде Выжил атаман Но недаром пролита Кровь его из ран. Тишина у города, Смолкли голоса. Радиоактивная Падает роса. Лихо мчит верблюдица, Слышен стук копыт. А Палын не щурится, На челе Звездит! Еле Наг в треш-пакете выжил. Как змея забился в щелку, в ней пережидал да таращился на бойню. Момент заморозки и похищения старого атамана пропустил, уже потом ему рассказали братцы-степняки, когда перебили остатки десанта и прекратили фармкопь грабить. Звезда Палын грабёж быстро пресёк — один из старых бригадиров остался, вот и стал он новым атаманом, может и не самый сильный после Горына, упокой его Праматерь в месте тёплом, месте сытном, хоть в смоляном котле, но однозначно самый хитрый, умный и претенциозный. — Не разорять, мы защитили фармацевтов, — сказал Палын. — Мэра у них больше нет, выберем нового, ручного, и снова данью обложим за наш щит, так сказать. Днями напролёт работал крематорий, сжигая погибших на той кровавой свадьбе. Неделю в небо дым тянулся — чёрный, сытый, обожравшийся плоти. Обязанности мэра взяла на хрупкие плечи песочного цвета Ламия, её, прекрасно знакомую разбойникам, в новые хозяйки и пророчили. Муженька своего двукотого она мигом продвинула в начальники фабрики, благо место свободным стало. Старый-то начальник пришёл на свадьбу посмотреть, хе-хе. Рабский ошейник с шеи Нага Палын собственноручно снял. Наг на радостях даже ручку лизнул благодетелю! — Хочешь — иди на все четыре стороны, — сказал новый атаман, теперь одетый на манер просвещённых копчан, в шерстяное строгое термо, с парой скромных колец на хвосте, элегантный как вампир. — А хочешь — оставайся по доброй воле с вольным степным братством, привыкли мы к твоим песням. Наг и остался, куда ему идти, сироте? А главное — зачем, давно обвыкся. Палын занял атаманский шатёр и грелок к своим рукам прибрал, а вот продукты отпустил за выкуп, ибо хумятину в отличие от предшественника не жаловал. Более счастливых хумусов Наг в жизни своей не встречал, особенно толстый пацан-гидропонник ликовал, всё уверял, что спас его человечий старый бог, а вовсе не Палын помиловал из любви к козлятине. Если честно, то все вздохнули с облегчением, когда сменился атаман. Вроде и жизнь осталась прежней, но дышаться стало свободнее степным горячим воздухом, по крайней мере Нагу. Правда, был и минус — набегов стало поменьше, отчего хабар пошёл пожиже, на сие степняки роптали, ведь многие пошли в разбой за деньги. Крупные цели сродни шахтарского каравана Палын не брал, потому что в силу пока не вошёл. Но дань с поселений в округе собирал по-прежнему, отчего перепадали бойцам голдеры. Как и раньше кочевники делились тлёй и кумысом за свободный проход, а гидропонники платили самогоном, козлятиной и яйцами. — Пора Детям Ветра цивилизоваться, — рассказывал Палын, щеголяя по лагерю в своих цивильных термухах. — К примеру, превратиться в наёмную армию. В клыки и когти слабых администраций. А сам то и дело в фармкопь мотался, где, по слухам, стал вхожим в дом исполняющей обязанности мэра, Ламии. Дружил со всем семейством, так сказать, а потом и породнился, хитрец, когда у тех ребёночек в инкубаторе проклюнулся — подержал его за отца в обряде «над краем Степи», когда дитя символически протягивают за край, чтобы Праматери хвоста коснуться, переплестись и не отпускать всю жизнь на счастье и достаток. А хвостный отец дитятка — настоящий сродник всей семьи! Да это же похлеще межвидового спаривания будет, хорош его гороскоп… Так вот, про наёмную армию: нашлись в фармкопи и протестующие супротив предложенного им порядка, даже много. Те, что кричали на площади, что лучше с шахтами объединиться, для чего та независимость, если, по факту, от бандитов степных зависимость произошла. Под стволами автоматов провели выборы мэра, копчан туда насильно сгоняли, Дети Ветра ходили по домам и принуждали к голосовке, бюллетени одни раздали, а подсчитали другие совсем, по ним Ламия и узаконилась, а тогда уже контракт про защиту с атаманом подписала. Нет, правильно сделал Наг, что остался! Палын и сам риска не любил, и других головой в петлю не заставлял лезть. После выборов стали победу праздновать. На щедрую благодарность Ламии «за помощь в спасении копи» закатил новый атаман пир горой. Была и обжираловка от пуза, и самогон бадьями лился, и девки-репти змеиные танцы извивались-плясали, звеня фальшивым золотом, а степняки в них настоящие голдеры кидали, уй хорошо. Тогда и колорадские пауки пригодились, ещё на свадьбу отловленные — с самого утра и до ночи их в яме травили друг на друга. Само собой и Наг в тени не остался, ходил за атаманом с гитарой да песню именную пел. К ночи развели костры, запылали жаровни. Тепло стало как днём, и праздник продолжился. Рекой лился кумыс, самогон да винные настойки. Друг за другом вставали бригадиры и простые бойцы, горланили здравницы Звезде, который так славно придумал новую жизнь прежним разбойникам. Наконец и сам Палын с атаманского места слово веское сказал. Чуть подождал, пока стихли балачки да смешки, и произнёс: — Поднимайтесь, братья и сёстры, да повыше, чтоб судьба разглядела, с кем имеет дело! Дети Ветра послушно встали, каждый со своей выпивкой в руке. — Мы с вами не раз стояли на Краю Степи, где ветер свистит и дорога впереди как ножом перерезана, — продолжил атаман. — Но гляньте: живы. Значит, не просто так! Но сегодня я скажу не о прошлом, которое как старый клинок: зарубки помнит, да в ножны убран. А выпить хочу за новую жизнь. Не за лёгкую, а за правильную. Чтоб в ней было меньше тьмы за спиной и больше огня впереди. Пусть наши руки теперь держат не только добычу, но и то, что стоит беречь. Пусть Дети Ветра найдут своё место, хватит вечных бегов от облав полицейских. Я пью за перемены! Не те, что приходят сами, а те, что мы вырываем у судьбы своими зубами, когтями и волей. За новую дорогу! И чтоб она стелилась ровненько под ноги нашим верблюдам, чтоб мы смело смотрели в глаза восточному Ветру-Отцу. Он опрокинул в рот кубок и крякнул от крепости пойла. Со всеобщим ликованием бойцы последовали примеру главаря. Наг тоже успел хлебнуть, и даже сунул в рот кусок свежайшей горячей тлятины — за́куси, когда увидел огромную фигуру, хромающую на свет из ночного мрака, волочащую хвост и тянущую по земле мешок. Сперва не понял, кого это несёт, но затем как узнал — так непрожёванным куском и подавился, закашлялся. Он всё Звезду трогал за рукав, да тот отмахивался, окружённый льстецами, пока сам не увидал, тогда затих. И все вокруг увидали, как Горын входит в светлый круг, бросает свою ношу и тянет к жаровне руки. Был он страшен, как пс-с из преисподней, в которого наравне с Праматерью веровал. Чешуя вместе с кожей лохмотьями свисала с его головы и огромного тела, обнажая влажные раны, истекающие гноем и сукровицей. Кое-где и личинки копошились, видать, мушки присели. Был на вид он не жилец, непонятно, откуда шёл так долго и как смог добраться. Только глаза его в свете костров полыхали неукротимой злобой, словно адские угли. — Ну и кто теперь здесь атаман? — спросил Горын с отчётливой насмешкой в голосе, высокомерно оглядев хмельных и присмиревших собравшихся. — Я атаман, — Звезда шагнул вперёд. — Шёл бы ты подобру-поздорову, Горын. Дети Ветра теперь по-новому заживут. — Ты знаешь правило. Ес-сли атаман уходит, то за Край. Выходи на бой. Звезда колебался, впрочем, недолго. Уж слишком изувеченным Горын казался, дунь на такого — сам упадёт. — Бой на смерть! Бой на смерть! Бой на смерть! — во все голоса закричали Дети Ветра, засвистели, завыли радостно, и Наг понял, что далеко степным разбойникам до наёмного воинского братства. Дух не тот. Горын поискал кого-то взглядом и вперился этими своими горящими углями прямёхонько в него. — Запевай. Он был теперь никем, не имел права приказывать, но руки сами потянулись к струнам, и Наг забрынчал ту весёлую мелодию, под которую прежний хозяин всегда ходил биться, хотя всем сердцем болел за нового и хотел подыгрывать ему, сука-мать! В жарком кругу света два атамана встали друг напротив друга, изувеченный против здорового, рваный против целого, словно старые грубые правила из последних сил поднялись против новых порядков и духа современности. И, пока Звезда собирался с силами да высчитывал момент, Горын бросился на него первым, сбил с ног, и оба покатились по вытоптанной земле. Очень быстро стало ясно, что рано прежнего атамана со счетов сбросили. Он подмял Полына под себя и ломал как медведь, но и тот в долгу не остался, ударил наотмашь в одну из ран на голове, вывернулся и вскочил. В его руке блеснула сталь. — Эх, огрызочек, Лежишь ты в мусоре, Умирать не важно как, Лишь бы не тру́сами! — само по себе вырвалось у Нага. Атаманы опять пошли по кругу, и теперь Палын напал первым, размахивая коротким клинком. Горын ушёл в защиту, сторонился, уворачиваясь, но ловкость в нём была ох не та! Нож скользнул по старой ране на груди и та брызнула свежей кровью. Вопили, орали, свистели ликующие зрители. Горын пошатнулся, но тут же с прежним упрямством прыгнул на противника, чтобы получить новый ловкий удар ножом. Да только был змеевик словно заговоренный, не отступил, но навалился на Звезду и сбил с ног своим весом. — Наступил верблюд Тебе на косточки, Сверху положил дерьма Одну горсточку. Прорастут опять Кости смелые! А ссыкливых Степь не примет Даже целыми! Погребённый под тушей старого атамана, Палын со сдавленным криком выронил нож. Оба с ненавистью принялись грызть друг друга как пещерные дикари, катаясь по земле в обычной грязной драке без правил, поливая ковыль собственной кровью. Постепенно движения рычащего клубка стали мельче, хаотичнее, а затем и вовсе затихли. Атаманы лежали тёмной кучей, переплетённые хвостами и конечностями, словно брачующиеся. — Оба, что ли? — спросил кто-то. Но вот куча шевельнулась и распалась. Сердце Нага рухнуло вниз, вслед за ним и руки упали, гитара издала фальшивую ноту и смолкла. Покачиваясь, Горын поднялся во весь свой огромный рост, а Звезда остался лежать изувеченной сломанной ящеркой в разорванной на клочки модной термухе. Шатаясь из стороны в сторону от слабости, Горын испражнился на тело бывшего бригадира и атамана-прогрессора. — Вот, братья, труп того, кто хотел лишить вас-с зубов и когтей, — тяжело дыша, произнёс он, — превратить в ручных животных зажравшихся копчан, в пос-собников проклятых шахтарей! Отнять с-свободу, пос-ставить под пяту их жалкого закона! — Гор-рын! — зарычала Степь. — Гор-рын!!! — Ша. Он дождался, пока стихнут крики, принял поднесённый кем-то кубок и залпом выпил. — Братья по ветру с-степному… — сказал затем. — С-слушайте мою правду, которую другие боятс-ся с-сказать и при с-свете дня. С-сегодня репти заражены людс-ской моралью, с-скованы цепью, выкованной с-страхом. С-скот называет с-смирение добродетелью, потому что не может отомс-стить за мутаген. С-скот называет прощение с-святостью, потому что не умеет ненавидеть по-нас-стоящему. Но я — умею, как и каждый из вас-с. Скажите, разве не с-свята рождённая в с-сердце ярос-сть? Разве не она поднимает с земли, когда тебя втоптали в грязь? Мес-сть — наша зубас-стая память, наша с-справедливость, которую с-скотам не удалось задушить! Я не приму чужих правил. Я сам решу, что правильно. И если моя ярос-сть требует возмездия с-скоту за то, что он с-сделал с этим миром — значит, так тому и быть. Он помолчал, восстанавливая дыхание, и вновь заговорил. — С-скоты хотят, чтобы мы забыли, почему С-степь наполнена ядом, чтобы мы проглотили обиду, как паук в развалинах — с-сухую кость. Чтобы как они называли с-слабость милос-сердием. Но я говорю вам: отвергните их правила, откажитесь быть жертвами. Оглянитес-сь! Эта С-степь, ветер, кровь, что мы пролили — вс-сё не ради золота, а чтобы мир помнил: за каждое зло будет цена. И взимут её со с-скота не с-старые боги, а мы, те, кто не забыл, не прос-стил, кто выгрызает с-справедливость с-своими зубами! Так поднимите головы, братья. Не прячьте ярос-сть — закалите её как клинок. Потому что в мире, где с-слабость называют добром, мес-сть становится пос-следним убежищем чес-сти. Каждая чешуйка Нага встала дыбом от страшных слов атамана, обещавшего не новую сытую жизнь, но войну и смерти, бессовестно лгущего о том, что сражается за принципы, а не за деньги, при том, что скупость Горына была известна всем. Десять раз пожалел музыкант о том, что не скрылся вовремя за Край Степи, пока имел возможность. — А чтоб не быть пустобрехом, я принёс-с вам нечто лучше с-слов. Горын с натугой поднял, перевернул свой мешок, и ему под ноги хлынул поток полновесных голдеров. — Золото! — закричали степняки. — Ваше золото… Первое из многого! Атаман шагнул в сторону, и у костра, где он только что стоял, началась свалка. ---------- Глава 30 В Шахте Глава 30 В Шахте От привычных Адаму, блином расплывшихся копей, это поселение отличалось, прежде всего, конфигурацией. Вместо широкой подземной площади с коридорами и ответвлениями, шахта винтами уходила вглубь, узкая и длинная, как рана от ножа. Лестницы плелись вокруг полого ствола, и ещё дальше, почти к сердцу матушки планеты. Вокруг этой раны, на её этажах, и шевелилась жизнь. Сверху — дешёвая, чем ниже — тем дороже. Посередине ториевый реактор, вокруг него — поселения репти. А в самом низу шиковала элита. Поколения шахтарей обоих видов, ни разу в жизни не видевших солнечного света. А зачем? У них искусственное солнце горело круглосуточно, росли степные цветы под системой искусственного полива, даже хищники водились, жуки-крысоловы и безголовые тараканы в заброшках, не считая всякой летучей и ползучей мелочи — Адам своими глазами видел, как репти-уборщик шваброй глушит небольшого мотылька, тот визжит и пытается вцепиться круглым грызлом в чешуйчатую ногу, а женщины тычут в него пальцами и визжат. В бетонном туннеле бежала подземная река, по которой ходили паромы, возили товары и пассажиров. Эта Шахта жила речными доками, через неё шли товары и сообщение, имелся и рыбхоз. Водными да сухими туннелями Шахты и соединялись между собой. Подлодку они бросили в Степи, добрались до Шахт пешком во избежание вопросов правоохранительных органов. Сразу же, на пропускном входе, к няниному браслету докопались пограничники. — Нагиня Огнегрива? Куда направляешься? С какой целью? Солдат был человеком с умеренной мутацией и вёл себя вызывающе. Адам сам не понял, по каким признакам опознал в нём нарциста, может, по бритой голове. Тогда дотронулся до предплечья няни, оттеснил её себе за спину и выпрямился, словно с женщиной беседовал. — Обе со мной, — сказал скучающим тоном. — Сопровождают. Прислуга. — А ты чего намылился, кто таков? — Я нормис, — высокомерно рассматривая спиленный рог на бритой башке солдата, сказал Адам. — И гражданин фармкопи. Он протянул браслет на проверку, несколько страшась, сработает ли тот, но браслет пискнул безукоризненно, и на экране в руках пограничника выскочило имя, фамилия, гражданство, дата рождения. — Родственник того самого Сталеварова? — с нотой уважения спросил солдат, оглядывая его фигуру с ног до головы. — Однофамилец. — А где багаж? — С торговым караваном едет. Я по приглашению, с самого низу, так сказать. Улучшать генофонд. — Чего-о⁈ Но Адам уже знал о своих преимуществах и улыбнулся со всем снобизмом нормиса. — Моё МНРК предупреждает появление мутаций типа твоих. Сечёшь? Солдату заметно стало неприятно, он открыл было рот, но что-то прикинул, передумал ругаться и ответил: — Заходи, нормис, и прислуга пусть идёт. Добро пожаловать в Соединённые Шахты, тридцать первая приветствует гостей. Их пропустили к лифту, идущему до третьего этажа, дальше требовалась новая проверка с пересадкой, но Адаму и этот вариант для начала подходил, слишком низко забираться он не планировал. Впрочем, в планы влезла досадная пакость. Как бы он собой не гордился и каким крутым не считал, к некоторым вещам жизнь его определенно не готовила. Например к тому, что совместное жильё найти будет сложно. Ещё к тому, что няня заболеет, ему придётся самому решать сотню вопросов, спросить что к чему и не у кого, знакомыми разжиться не успел, а Ольга хранила в памяти одну теорию и совершенно не ориентировалась в практических мелочах, сомнительная помощница, только тяжести таскать и способная. Ня ни разу не болела на его памяти, наоборот, самого упрекала в слабости. Адди всё детство хворал по её словам, целых шесть раз, то красной пупырышкой его обсыпало после похода в копь, то прозрачной, чесучей, после встречи с кочевниками, то вдруг зубы стали выпадать. Няня чуть с ума не сошла, пока новые выросли, думала — облучился, оттого и боялась «за его чешую», которой не было. А теперь сама стала вялой, словно на холоде, бесконечно куталась в толстую шерстяную накидку с чужого плеча, хотя Адам круглосуточно грел их съёмную квартиру в районе для репти, где они втроём временно поселились. В хороший отель их компанию не пустили, хотя золота было вдоволь, Адам сперва ни пс-са не понимал, лишь потом въехал, как все в Шахтах устроено. Репти здесь никто не гнобил в прямом смысле, но людским нарцизмом попахивало ощутимо. Так-то: отдельный транспорт для репти, отдельные уборные, кабаки, места для развлечений, отдельные дома, даже районы. Сам Адам ходил везде, где хотел, пусть шахтари и косились с подозрением, а вот няня не могла. Какая глупая несправедливость! И это в просвещённых Соединённых Шахтах! Просто стыдно становилось, что сам он человек, ещё и нормис. — Нам нужен лекарь, — сказал он, когда на третий день ня осталась в прежнем вялом состоянии и едва притронулись к еде, хотя он нашёл горячую курицу в харчевне для репти. Та прямо взбеленилась, как с цепи сорвалась от злости, попробуй приведи к ней лекаря, когда она так бесится! И его сожрёт и Адама за компанию. — Я в норме! Мне прос-сто нужно время в с-себя прийти! Ищи кого-то, кто видел черепаху. — Зачем? Зачем мы ищем её, можешь объяснить⁈ Няня задумчиво уставилась в угол. — Когда я нашла тебя… — Спасла от мутантов? — Да… В тот день проходила черепаха. Я видела её издали. Думаю, ты мог оттуда выпас-сть, потерятьс-ся… — Так лучше вместе спрашивать! — Ищи с-сам, я пос-сплю… И сидела день-еньской в номере под обогревателем, пока Адди с Ольгой везде ходили. Вернутся — няня дремлет, а кругом жара — не продохнуть. Сперва требовалось решить вопрос с деньгами, с этим делом оказалось не так просто, как Адди думал поначалу. Золото он переплавил ещё в Степи. Всё, кроме няниной маски, дорогой как память, принадлежавшей ещё родной её бабушке, на такое и рука не поднялась бы. А остальное сгрёб в кучу на камне и обработал лазерным прожектором подлодки, максимально уменьшив мощность, потом на куски расколол. Получилось стандартное «степное золото», полновесный металл. Только при первой же попытке обменять скол на магнитные голдеры оказалось, что в Шахтах полновесное не ходит. Хозяин обменника, толстый рептилоид с обесцвеченной гривой, даже глаза на них с Ольгой выпучил: — Ты что, хумус, хочешь, чтоб меня обесхвостили⁈ Я меняю чеканные голдеры с логотипами приличных копей. Неси своё дерьмо степное в металлобанк и там меняй на магнитные! Может оно краденое… — Как вы можете так думать⁈ — оскорбился Адам. — Я нормис из фармкопи! — А мне что до того? — угрюмо буркнул валютчик. — Куда его потом девать? У меня лицензия, не возьму, уноси это. Он кивнул на слиток. Адди с досадой убрал золото в карман и так хлопнул дверью, что у самого в ушах зазвенело. — Мы меняем, — пробормотал голосок сбоку. — Что? — он обернулся. — Мы меняем и степное, по хорошему курсу, — скороговоркой сказал человечек с тремя глазами и серьгой в носу, затем воровато оглянулся по сторонам. — Здесь камеры, иди за мной… Человечек привёл Адама с Ольгой на квартиру, где сидело четверо других умеренных мутантов. Воняло винной настойкой, играла музыка, пьяные шахтари резались в настольную игру. При виде нормиса с роботом за спиной компания оживилась. Бледные и рыхлые какие-то, шахтари, что с них взять. Но всё-таки их было четверо, навалятся — непременно отколотят и всё заберут. Адам держался настороже, от выпивки и настолки отказался. — Да ты не ссы, мы ж не грабители какие… Давай своё золото. Адам совсем не доверял мутанту, даже проверил, как ходит нож в рукаве — на самый крайний случай. Свой залёт в фармкопи он запомнил навсегда, снова попасть в тюрьму или дрочильню ему не хотелось, впрочем, обмен прошёл благополучно, а пьяницы от лото и не оторвались. Карманы Адди прилично отяжелели магнитными голдерами. — Ещё есть полновесное? Приноси, поменяю. Я Боб, если что. Не иди в металлобанк, ко мне иди, я по совести живу. Спроси в доках Боба, меня позовут. Чипы, браслеты, талоны гумпитания задёшево нужны? Лекарства без рецепта? Алкоголь до восемнадцати? Я же вижу, ты малой. Если что — обращайся, копча, чем смогу помогу, сведу с нужными людьми, да и сам заработаю. И Адам подумал, не иначе это знак Праматери, снова встретить Боба на пути, и снова триглазого. Словно Бобы в его жизни попадались специально, чтоб помочь. Он купил новому знакомцу выпивки и сыграл с ним в лото, продул партию и голдер, тогда совсем друзьями разошлись. Первым делом он приобрёл в лавке готового термоплатья новый плащ из самой нежной шерсти, с козьем мехом внутрь: няня любила тёплые вещи, а себе взял модные штаны, ибо люд вокруг ходил чисто, рваных не встречалось, шантрапы степной тоже, а те, кто за оную в шахте считались, и дня в Степи не прожили бы, цивильные, изнеженные. С невыносимо странным чувством он обвыкался в узкой и длинной земляной ране, где нет ни ветра, ни горизонта, а лишь давящие на затылок потолки в бесконечных помещениях, да винтовые лестницы с этажа на этаж, да огромный внутренний ствол, уходящий так глубоко, что голова кружилась смотреть. Соседями у них сплошные репти были, кто одинокий, кто семейный, большей частью тунеядцы, единицы работали в речных доках или на рыбхозе, остальные на дотации жили, одеваясь и питаясь по гумталонам, к удивлению Адди, вполне прилично. Всех забот у них было — с соседями поругаться, помириться, найти бесплатные развлечения, бои, концерты и фильмы для репти. Они собирались посудачить в крохотных своих двориках с натуральными клочками газона, выпивали и запекали курицу в печах под вытяжками. Поначалу шахтари смотрели на их компанию с подозрением: нормис селится в районе репти, не бандит ли? Не в бегах? Потом привыкли, что Адди с Ольгой приходят и уходят, а его спутница не выбирается. Что за странная прислуга? Соседи являли любопытство. В коридоре его поймала за рукав толстая репти, живущая двери в двери, с выходом в общий микро-дворик. Среди шахтарей вообще встречалось много толстяков, малоподвижный образ жизни сказывался. — Господин копчанин, простите, что обращаюсь. Могу рассказать вашей служанке, где дешёвая свежая рыба, прямо с рыбхоза. — Это моя няня, — пояснил Адам. — Мы вместе путешествуем. Она приболела. А расскажите, где продают, я куплю… Краденую, очевидно, рыбу продавал сосед через коридор, на голдер вышел целый пакет, ещё почистили и сами запекли, Адам забрал готовую. — Ня, ну что ты словно в спячке? Вставай, поешь, пошли в кабак, расспросим, как обычно, может черепаху кто-то видел, или знает того, кто видел! — С-сам иди, — проворчала та, кутаясь в новый меховой плащ — тут Адам угодил. И ни слова, что слишком дорого, ни упрёка, будто подменили ня, или всё безразлично стало. Эх, беда! Адам махнул рукой и пошёл в кабак один, только без толку. — Ты что, копчанин? — наливая винную настойку, фыркнул толстый бармен с собранной в пучок жидкой гривой. — Какая черепаха? Кто её видал? Разве что службы наблюдения, у них наружные камеры. А я наверху, в Степи, один раз и был, когда женился, для фоток поднимались, и больше не хочу. Куда ни глянешь — воздух, и ни единой стеночки, никакого укрытия, брр… Адам снова отправился к Бобу из доков, как успел его окрестить. Поменял второй кусок золота, угостил новой выпивкой в портовой забегаловке и объяснил свою проблему: так и так, ищем черепашников, где бы справки навести? Не знает ли Боб кого-то с камерой наружного наблюдения, или метеозондом? Боб надолго задумался, пальцем растирая свой третий лобный глаз до красноты. — Тебе на рыбу неплохо бы попасть, — сказал наконец. — Рыбари о черепахе иногда рассказывали. — Какую ещё рыбу? — нахмурился Адам. — Рейсовую, конечно. Она к дальним шахтам с грузами ходит, куда сухие тоннели не пробиты и водных путей не ведёт, а добраться побыстрее надо. Адди таращился как дурак, пришлось Бобу всё объяснять тёмному копчанину. Оказалось, шахтари развивали не только людские технологии, но и разводили рептитехорганизмы, каковым, кстати, и пресловутая черепаха являлась. Летучих рыб по шахтам держали мало, берегли, и ходил этот транспорт редко, следовало ждать. Были рыбы-корабли живыми и даже могли размножаться, только процесс получался сложным. Самцов давно не осталось, последний сдох ещё в прошлом веке, оплодотворяли рыбоматку его замороженным семенем, отчего нарастали мутации и нормальной икры метала она мало, от силы десяток икрин, а из тех половина — брачная, а вторая половина — чисто самки, из которых две-три непременно сдыхало. Рыба эта модифицированная в природе выжить не могла, лишь в неволе. Адам впервые слышал о таком, не видал ни разу, только глазами и хлопал. Ну, ясное дело, до Шахт они с няней впервые добирались. А у них тут всё не как в Степи. — Накладно, — пояснял Боб. — Паровая тяга дешевле, а ториевые моторы — вообще оргазм. Потому технологии репти и отмирают, что людские всяко сподручнее. А вот на крыло мы пока не стали, ну ничего, всему свое время. — Хорошо, как попасть на рейсовую рыбу пассажиром? — Попробуем договориться с капитаном, — мутант подмигнул всеми тремя глазами сразу. — Дорого взять три места? — Очень, паря, — он снова подмигнул. — Но, может, у тебя, окромя сколов полновесного, ещё чего хорошего имеется? Какой-то эксклюзивчик? И Боб из доков пристально уставился тремя глазами сразу. Адам обещал подумать и вернуться. Дома он рассказал сонной няне, как рыба летит по воздуху, а купцы и пассажиры сидят в её чреве и на землю смотрят в пузыри, и далеко-далёко всё, что внизу творится, видят. И черепаху видят тоже, по словам Боба из доков, рыбари не раз её встречали. С тех пор, как няня призналась, что на черепахе, возможно, его корни, в груди Адама поселилось щемящее, тревожное чувство, и никуда больше не девалось, лишь иногда бледнея. Нетерпение, радость, страх разочаровать своих и надежда очаровать, понравиться, восхитить своими навыками. Ожидание невероятного приёма, ведь его несомненно искали! Наверное, родные накроют им библейский пир из книг старого Боба, заколят тлёнка, вино достанут, всю общину созовут. Какая у него мама? А отец? А если там все нормисы? А вдруг на черепахе есть девушки нормисы, как он? Значит там и его принцесса без единой мутации. Адам покраснел от глупых, наивных мыслей и выпрямился. — Отдай рыбарям мас-ску, — равнодушно сказала ня. — Она же семейная, ещё бабушки твоей! — Это больше не имеет никакого значения. Меняй на билеты. С изумлением Адам увидел, что она даже не притронулась к прекрасной рыбе, добытой им за голдер у соседа. Пришлось самому доедать. ---------- Глава 31 Рыба Глава 31 Рыба На следующий же день Адам потащил инертную няню к Бобу с доков — знакомиться. — Он, конечно, триглазый, но вдруг мошенник? Посмотри на него, тебе что, жалко, ня? И приставал, пока та не согласилась. Доки занимали большой, полузаброшенный район. Когда-то в Шахте жизнь бурлила гораздо интенсивнее, в те времена порту уделялось большое внимание. Затем пробили сухопутные туннели, запустили поезд с мощным паровозом, шахтари стали активнее перемещаться посуху да товары возить. Порт принимал всё меньше грузов, отчего окраины доков разорились и вымерли, там завелись насекомые и беглые преступники, в какие-то места и полиция заглянуть опасалась. Отчасти ситуацию спасли рыбные хозяйства, занявшие часть пустых цехов и помещений, там в бассейнах разводили бесхвостых карасей и двоякодышащих мясных лягушек — капитальные твари, их Адам за курицу и принял поначалу. Перед доками закачивали чистую воду, за ними, у самого края туннеля, Шахта сливала канализацию и отходы производства. Но центральная часть доков по-прежнему бурлила жизнью: гудели вытяжки, гремели краны, жужжали погрузчики, перекрикивались рабочие обеих рас. Здесь стоял густой плотный запах рыбьих потрохов, вина, угля, людского пота, паров охладителя и горячего железа, царило всё то оживление, с которым принимали и отправляли грузы. Вальяжно прохаживались живые полицейские с огнестрелом за поясом и робопсами у ног. Вперевалочку гуляли богато одетые, с важными лицами речники́да капитаны, к ним льнули шлюхи в ярких термухах, выставляя напоказ телеса и уродства. Чуть поодаль кипел доковский базар, где купить можно было всё на свете, хоть снарягу в Степь, хоть аккумулятор Ольге. На входе голая девчонка с четырьмя руками плясала танец Дурги, извергая пламя изо рта. А в каждой руке-то по ножу! Глаза разбегались по сторонам. Да только не до этого всего Адаму было, он выискивал знакомую дверь, и следил, чтобы ня не отстала. В широких коридорах, рассчитанных на гружёные паровые машины, сверкали огнями распахнутые ворота казино, многочисленные таверны источали ароматы еды и выпивки, в них либерально набивались и люди, и репти. Хозяева доков взимали дань с каждого судна, держали собственную полицию и устанавливали правила жизни для многочисленных зависимых, а сами проживали лучшую жизнь внизу. И, к счастью, здесь обитал Боб, встретивший новых гостей со всей радостью мелкого решалы. Боб словно носом учуял, что няня в их когорте главная, и принялся её обхаживать, поглядывая на золотую маску, сдвинутую на лоб подобно маленькому шлему, на так и не снятые хвостовые кольца, одно из которых было обручальным. Приодетая, отмытая ня, имела вид замужней зажиточной копчанки. Боб завёл компанию в уютный кабак и всем спросил выпивки: угощаю! Даже Ольге оплатил электричество и та немедленно всосалась зарядным хвостом в розетку удлинителя. На маленькой сцене под басовые ритмы извивалась вокруг шеста юница-репти, светло-серая, гладкая и гибкая, как змея, обвивала шест то руками, то хвостом, то сползала по нему, то взлетала словно птица, звенела фальшивым золотом. Ритмика её движений просто завораживала. Наблюдая за изгибами танцовщицы, Адам потрясённо хлебнул бесплатного вина, а когда повернулся — за их столом уже сидел незнакомый репти. Мускулистый, сухой, со строго поджатым ртом, тёмным лбом и тёмной же гривой по зелёному телу. В простой, но крепкой термухе с сотней карманов, с сумкой через бедро. Оглядел мельком Адама с Ольгой, вперился взглядом в ня. — Вишап, — представился он. — Боб сказал, вы на рейс попасть хотите. — Пожалуйста, дорогой, окажи услугу! — меняла усиленно замигал всеми глазами сразу. — С-сперва хочу пос-смотреть, за что плачу, — произнесла ня и, кривясь, выпила свой винный напиток. Удивительное дело, раньше не пила ни капли. — Это без проблем, — легко согласился Вишап. Боб расплатился, и вся компания двинулась в путь по докам. Пёстрая толпа вокруг них редела, пока не иссякла, остались только рабочие рыбхоза с их тележками и бочками, затем исчезли и они, стих портовый гомон, только шаги пятерки посетителей гулко звучали в пустом коридоре. — Мы эллинг арендуем у порта, — сказал Вишап, открывая магнитным ключом стальную дверь, и все друг за другом вошли в зал с большим бассейном, просторный и такой высокий, что эхо гуляло под сводами. Гудел мощный компрессор, насыщал воздухом воду. Воняло илом и, особенно, несвежим тлиным жиром, а из угла в угол бассейна лежала длинная чёрная подводная лодка, с двух сторон привязанная чёрными же канатами, мокрыми от бурлящей воды. Хозяин включил неяркое освещение. — На-аг!!! — тут же заорал он, короткая чёрная грива сердито вздыбилась. — Аг, аг, а… — ответило эхо. — Где ты, проклятый высидиш⁈ — Ик, ик, и?.. Невесть откуда выскочил парнишка-репти, совсем юнец, на ходу дожевывая лягушачью лапу и вытирая пальцы о комбез. — За что я тебе плачу⁈ — гаркнул хозяин. — У, у! — А смена не моя, — бойко ответил парнишка, глазами обшаривая гостей, особенно внимательно — экзотическую няню. — Урика смена. К нему зазноба пришла, хвостом вильнула, он и свалил. — Дармоеды, псы! — надрывался Вишап. — Давай корм, хватит трепаться… — Как скажешь, хозяин! Парнишка подскочил к открытому зловонному контейнеру, зачерпнул лопатой прогорклый жир, и подводная лодка распахнула огромную розовую беззубую пасть. Проглотила подношение — и распахнула снова. И так пять раз. Затем уставилась крохотными глазками, которые, лишь теперь Адам заметил, усеивали плоскую голову в самых разных местах, каждый размером в блюдце. Это и была та самая рыба, впрочем, не летающая, а вполне себе плавающая на поверхности воды. То, что Адам поначалу принял за канаты, оказалось её усами, ими рыба цеплялась за столбы-крепления. К телу прижимались длинные маневренные плавники-крылья. Громадный хвост лежал на поверхности воды почти неподвижно. — Как оно полетит? — с недоверием спросил Адам. — Не оно, а она. Натуральная Аэро Станция Триста, или просто Настя. Ещё как полетит, степняк! — хозяин с гордостью вильнул хвостом. — Мы копчане, — поправила няня. — Пацан загорелый, — пояснил свои догадки рыбарь. — А форма головы и черты лица — как у белого хумуса. Затем — мускулы ваши. Вы привыкли двигаться. Вы оба — степняки с гражданством копи, не пудрите мозги. Его огромная питомица опять распахнула беззубый рот размером с двери, туда полетела новая глыба протухшего сала. Настя заправлялась. — Как она взлетает? — спросила няня и, к великому изумлению Адама, схватила кусок гнилого жира прямо с лопаты. Хозяин покосился, как она проглотила жир, подобно рыбе, не жуя. — Водород от пищи вырабатывает. В хвостовой части есть анальное сопло, — пояснил рыбарь. — Через него сбрасывается дерьмосмесь из кишечника, а водород поступает в систему нагнетания. Так что на взлёте тут всё обосранное будет. Зато внутри чисто, сухо, мы подушки кладём. — А вниз как смотрите? — По всему брюху растут прозрачные пузыри, чтоб смотреть. Такие мембраны, как веко у ящериц. Иногда Настя их жмурит, вот сейчас к примеру. Но может и открыть… Адаму сразу стало ещё любопытнее. — То есть, механизм поднимания — наполнение камер по телу рыбы тёплым водородом, полученным химическим синтезом из пищи? — Мудрёно ты говоришь, степняк. Ну да, Настёна раздувается, особенно несколько основных цистерн. Водород выделяется постоянно, пока есть запас тлиного сала. А поднимемся — поставим рыбу по ветру. Ближе к поверхности всегда дует восточный. Несколько сотен метров вверх — и ветер другой уже, тоже постоянный. Ещё выше — новый пояс ветров. Так, поднимаясь на нужный уровень, она находит попутный ветер и движется, маневрируя хвостом и плавниками, скользит в пластах воздуха. — А как садится? Настя снова распахнула рот размером с двери. Глазки-блюдца требовательно взирали на гостей — давайте корм. И мальчишка выкатил очередной контейнер с дрянью, годящейся в Степи лишь на растопку. — Если сбрасывать водород, она сдувается и опускается, — пояснял хозяин. — В кишечнике, в анальной части, лишний водород сжигается и реактивная тяга даёт скорость. Так что надо будет — быстро снизимся. Адам не представлял, как работает это чудо биотехники. Ни единой привычной картинки-чертежа в голове не возникло. Но они оба расспрашивали, даже сонная няня, понемногу крадущая паршивый рыбий корм. По словам хозяина получалось, что экипаж в десяток репти, пассажиры и груз размещались внутри Насти: заходили через рот, как Иона в чрево кита. Только в отличие от кита эта рыба имела костно-хрящевые помещения вокруг пузырей с газом и внутренних органов. И если кормление рыбы в эллинге происходило через ротовое отверстие, то в полете её подкармливали прямо в желудок. Управлял рыбарь своей питомицей из кабины в черепе. Там тоже росли усы, за них рыбарь и дёргал, чтобы Настя поворачивала в нужную сторону. — Магнитолу с собой возьмем, она любит расслабляющую музыку… Груза влезало довольно много, смотря насколько раздувались рыбоводородом пузыри. В этот раз Вишап планировал набить рыбу транзитными деталями для роботехники, имелся на них хороший покупатель в Шахте одиннадцать. А пассажирами собирался взять четверых людей: одного чиновника из администрации да троих делашей, да Адама с няней и Ольгой. Всю троицу рыбарь взвесил на грузовых весах, результат записал в блокнот. — Поклажа будет? — Ручной багаж. — Значит, скорректируем газ на новый вес, запасём на вас топливо в дорогу, тлиное сало кончается, а оно ещё протухнуть должно. Больше топлива — больше рыбоводорода. Раз вы добавляетесь — значит Настю надо побольше раздуть. — И на с-сколько это затянетс-ся? — глядя на опустевший контейнер, спросила ня. Работник Наг уже катил следующий, благоухающий не менее мерзким образом. — Ты можешь и не успеть, — хозяин подмигнул. — Моя жена с первой кладкой вообще насекомых ела, очень вкусными казались. — Няня, о чём это он? — немедленно спросил Адди. — Ты ошибаешьс-ся, рыбарь! — прошипела ня, вздыбливая гриву и оживляясь тем неприятным образом, за которым следовала физическая расправа. Но Вишап совсем не испугался, наоборот, ободряюще коснулся её ноги хвостом. — Как скажешь, степнячка, — произнёс миролюбиво. — В общем, отплытие рыбы примерно через неделю, ждём грозу, отчалим сразу после, чтоб на спокойном ветре уходить. Если погода не изменится. За полезное знакомство Адам расплатился с Бобом магнитным голдером. Няня же сняла со лба маску, повертела равнодушно и протянула рыбарю. — Этого дос-статочно за троих? — Вполне, — кивнул тот, и золотой респиратор в узорах-завитушках скользнул в его сумку. Ей-богу жалко… ---------- Глава 32 Трещина Глава 32 Трещина Сначала прилетел ворон с письмом, а уж затем червивые. Возможно, Наг и не узнал бы о вестях, да только как раз брынчал Горыну «что-нибудь душевное», как атаман любил, пока горбатая грелка палочкой чесала его шрамы, отшелушивая струпики и мелкие нежизнеспособные чешуйки. Хотя пардон, ошибочка вышла: письмо пришло потом, а сперва на грешную музыкальную голову грянула щель, и от этих всех событий потерял Наг и вдохновение и рифму. Толком атаман так и не оброс, чешуя и грива остались торчать клочками. Наг и вовсе думал, что подохнет, да не тут-то было — лекарства с фармкопи кого угодно поставят на ноги. От Ламии прибыл настоящий, взаправдашний доктор, хирург, правда, хумус, но самый растолковый. Смерть хвостного родича мэриха приняла с безразличием, лишь бы тёплые места за ними с муженьком оставались, а в это Горын лезть не собирался. Покачивая головой, хумодоктор вычистил раны от личинок, омертвелых тканей, промыл, перевязал и назначил антибиотики. Зажило на атамане как на собаке, — были когда-то животные такие, уже после динозавров, но ещё до медоносных муравьёв. Месяц в небе не успел округлиться под верблюжью лепёху, когда раны перестали гнить и затянулись, от холодных ожогов остались в чешуе да гриве чесучие проплешины, отчего атаман бесконечно скрёбся то своими, то чужими пальцами. Он изменился, раньше весь наружу был, а теперь вовнутрь стал, если можно так выразиться. Всё мозговал о чём-то, бригадиров не звал, никому не поверялся, может о жене грустил. Наг знал, что атаман повсюду ищет беглянку, что проплаченные глаза в сотнях поселений, шахт и копей внимательно смотрят по сторонам, а уши собирают слухи. Внешне он стал страшным, как настоящий пс-с, а раньше-то какой красавец был: яркий, броский, чешуя блестит, грива гуще всех, теперь же носил широкую шерстяную хламиду с капюшоном, навроде плаща касателя. Прятал шрамы от солнца, чтоб зудели меньше. Впрочем, привычкам не изменил: с обычной сноровкой грабанул зарвавшуюся угольную копь, а в зловонных клетках на околице лагеря опять томились хумусы. Иногда Горын прежним образом пропадал на целый день, в одиночестве уезжая на новом верблюде, светло-буром, пока ещё молодом и норовистом. И если панатамана сея сволочь боялась и фамильярностей себе не позволяла, то Нага верблюд цапнул жвалами за хвост будь здоров, хоть и травоядный, сука-мать, и всякий раз, как Наг садился Горыну за спину со своею домброй, ибо тот любил под музыку кататься, есть и прочее бытовое, зловредная скотина пыталась лягнуться средней ногой, треш-пакет! Звали его Бурлей, и бежал этот верблюд как сухой пучок травы без всяких парусов, а уж с ними, да с попутным ветром — почти летал. Всё последнее время Наг прикармливал Бурлея белковыми батончиками, но подружиться пока не смог. — Почему ты заиграл пес-сню мне, а не Звезде? — спросил Горын однажды после раннего завтрака свежей тлятиной с кумысом — ночью тлю и пригнали. Наг плечами только и пожал. Откуда ему знать-то было… — Музыканты нутром чуят, — пояснил свои мысли атаман, — им Праматерь прямо в голову шепчет, вот почему ты мне играл. Я хочу тебе что-то показать. Садись… Горын кивнул на место позади себя, и Наг послушно вскарабкался в седло, стараясь держаться подальше от средних из шести, лягучих ног горбуна. Он повез Нага в Степь. Щупал ветер языком, смотрел по компасу и гнал, а верблюд лихо нёсся под косым парусом, мимо больших и малых руин, мимо кочевого стада дикой тли, мимо коптящих труб и ветряков каких-то копей. Остановился атаман в невзрачной руине без названия и надписи, не понять, что раньше в ней располагалось. Они свернули парус и привязали скотину к арматуре. Там и крыши не было ни единой, мутанту негде поселиться — несколько стен, поросших хилым кустарником, да царство ковыля меж ними. В траве валялся козий череп, в нём пряталась ящерка. Наг не понимал, зачем Горын его приволок в это место. Неужто хочет схрон свой золотой показать⁈ Неужто держит казну в таком нелепом месте? А ведь хорошо придумал, никто искать не станет посреди голой Степи, и в голову не придёт! Атаман с натугой поднял зелёную от времени, крошащуюся плиту и отволок в сторону, обнажая опаленную молнией широкую трещину в земле. Репти послабее тот камень не сдвинули бы даже вдвоём. — Я возвращалс-ся по С-степи, на одной злости и шёл, — негромко произнёс атаман. — Гроза зас-стала, не с-сбежать, и я забилс-ся под эти с-стены, чтоб ежами не порвало. Вдруг молния врезала прямо рядом, в землю, всё и повалилос-сь! С-славно с-скрылся, едва не подох… Однако, когда гроза ушла, она ос-ставила мне это… Горын шагнул к трещине и спрыгнул вниз, лишь полы хламиды и взметнулись. Нагу ничего не оставалось, как отправиться следом. Он на хвосте съехал по оплавленной стенке и шлепнулся на пол, поспешно встал и огляделся. Оба оказались в просторном, прекрасно сохранившемся бункере, полном древней пыли и костей. Человеческий бункер Великой войны. Пахло здесь тленом и временем. Хумусы, в остатках военной формы, во вполне целых касках, сидели и лежали на своих рабочих местах — за столами, с костлявыми руками на кнопках. Замерли навеки и сгнили над драгоценной аппаратурой, целой на вид. — Это что, пульт управления ударной станцией? — не веря своим глазам, спросил Наг. — Да. С-скотская наука, убившая с-старый мир и родившая С-степь… Наг подумал о самой ударной станции, несомненно, до сих пор парящей в открытом космосе, несомненно, всё ещё рабочей, ведь тогда на века строили, и несущей смертоносные для всего сущего заряды. — От чего они умерли? — чтоб нарушить тишину этого склепа, произнёс он. — От мутагена. Весь бункер мгновенно выздох и не ус-спел с-сделать с-своего дела! Я с-слыхал, в те времена девянос-сто девять хумус-сов из с-ста умерли сразу, ос-стальные понес-сли уродства, кроме тех, кто под землю ушёл. Наг хлопал глазами по сторонам и на атамана, а тот словно ждал чего-то, из-под капюшона в полутьме сверкал его пристальный взгляд, зрачки отражали скудный свет, льющийся из пролома. И вдруг Наг понял, что тот имел в виду. Тем самым, музыкальным чутьём догадался. Змея шепнула, сука-мать! — Для меня ос-ставили, — Горын ухмыльнулся и потёр испещрённый ожогами подбородок с редкими отростками некогда густой бороды. — Я ис-спользую против Шахт и этот пульт, и с-станцию. — Ох, Горын, — перепуганный Наг вздохнул с облегчением. — Ну ты и придумал. Ты, конечно, великий атаман, дал крылья Детям Ветра, при тебе банда разрослась как никогда и хабара гораздо больше стало, но чтобы эту штуку запустить, надо крепко в хумотехнике шарить, прямо гением быть. И сперва разжиться штатом инженеров, так сказать… — А что говорит тебе чутьё? Наг прислушался и не почуял ничего, кроме старой знакомой тревоги, но её музыкант всегда ощущал рядом со своим суровым хозяином, поэтому просто руками развёл. — Любишь с-свои песни? — спросил Горын на обратном пути. — Как не любить, — осторожно ответил Наг, покачиваясь на крупе верблюда спиной к хозяину, да побрынькивая о хвостатой зазнобе, ждущей степняка в развалинах. Наг хотел поскорее забыть о мёртвом бункере и его смертоносном содержимом. — Проронишь кому с-слово о виденном, больше не с-споёшь — язык вырву. Наг даже обиделся. — Я, может, и не первый храбрец на Степи, но уж точно не дурак, — буркнул сухо и больше не пел. Даже песни писать его заперло, треш-пакет. Стрессанул. И вот, когда музыкант почти забыл о трещине, ворон и явился откуда-то со стороны Соединённых Шахт. Рыжевато-выгоревший, мельче диких степных птиц. Влетел в шатёр атамана через отверстие в крыше и бухнулся на ковёр. Забрасывая голову, посланник долго пил, а когда перевёл дыхание, стал глотать куски холодной тлятины — не ел в пути, не пил, торопился. К ноге птицы крепился пластиковый тубус. Горын выгнал грелок из шатра, а Нага оставил, раскрутил трубочку и достал клочок бумаги. Сперва посмотрел мельком, затем продемонстрировал музыканту. — Знакомая вещица? С жадным любопытством музыкант глянул на квадратик быстрого фото и чуть домбру не выронил. Картинка достоверно изображала проклятый золотой респиратор, с которого все его мытарства и начались. Уж Наг-то на всю жизнь его запомнил, треш-пакет. М-да, плохо жена атамана спряталась, даже жалко её стало… — Нашлис-сь-таки в шахтах, — бормотал Горын, сверкая глазами и потирая ладони. — Я зна-ал, что найду… Эй! Подай блокнот, пис-сать южанам буду. Прос-сить помощи. — Кого просить⁈ — поражённый Наг впервые услышал, что Горын нуждается в чьём-то пособничестве. — Червивых… «Бредит, — уверенно думал Наг. — Как пить дать — крышей тронулся! Проблемы со здоровьем, плюс личные неприятности поверх амбиций…» Пока помощь в самом деле не прибыла. Они прилетели на закате, пятеро необычных всадников. Сперва казались крохотными мушками, но уже тогда Степь огласилась свистками дозорных — бли-изятся! Бли-изятся! Наг поначалу с пригорка в бинокль таращился на бесконечные ковыльные поля, лишь затем увидел, что атаман в небо смотрит. А в небе — на крохотных мушек. Нет, на среднего размера птичек. На огромных, с верблюда, летающих тварей с телом кузнечика, могучими хищными челюстями, цепкими ногами и крыльями, создающими низкий, басовитый гул. И каждая была горбатой. И этот горб был живым, треш-пакет! — Разойдис-сь, площадку делай! — закричал Горын, и Дети Ветра брызнули в разные стороны, освобождая широкое посадочное место для невиданной местными южной саранчи. Горбы на шее насекомых зашевелились и превратились в пятерых репти. Всадники стали отстегивать ремни и спускаться со своих летунов. Медленно, неловко сошли с кряхтеньем, и оказались стариками с облезлой чешуёй. — Вот это да! — завопил кто-то. — У нас такое летучее и не выживет! Ночью-то холодно! — Братуха, водички? Как добрался? Новоприбывшие высокомерно не отвечали на радость и любопытство простого народа. Выглядели они экзотично: никакого кевлара для лёгкости полёта, дряблые рты как у копчан поджаты, редкие седые гривы собраны в пучки на затылках — у всех одинаково, термухи с десятком карманов сидят в облипочку на старых, обвисших телах. За поясами оружие: клинки да огнестрел. А от сморщенных лиц к насекомьим мордам тянутся не отстёгнутые провода. Но вот провод мягко шевельнулся и Наг понял, что оно живое. Это длинный ленточный червь одним концом вылезал из глаза репти, а вторым заползал в глаз летуна, соединяя всадника с его зверем надёжней любой упряжи. Один из стариков шагнул вперёд и церемонно поклонился, придерживая больную, очевидно, поясницу. — Вождю Горыну поклон от вождя Ахава, — глухо произнёс он. — И Ахаву не кашлять, отцы, — ответил Горын, разглядывая южан. — Что, помоложе бойцов не нашлос-сь в вашем племени? Иль пос-слал, кого не жалко? У стариков аж пучки от возмущения вздыбились. Летуны, словно учуяв настроение своих наездников, гневно затрещали, поворачивая головы с огромными фасеточными глазами, левый из которых был белым от червя, и Наг понял, что звери тоже старые. — Обижаешь, вождь, — с достоинством ответил всё тот же южанин. — Пос-слал Ахав всех, кто остался. Небесные давно летунов не готовят, мы больше не воюем с Шахтами. А жаль. Немало шахтарской крови в своё время я попил… — Отведай и моего угощения! — Горын хлопнул в ладоши, и степняки начали сносить пойло и горячую тлятину на подносах. — Сперва дело, — отказался старик. — Ты обещал Ахаву торий для реактора, так плата вперёд. — Как с-скажешь, южанин! Я с-своё с-слово держу. Сбоку тут же подтащили один из краденных давным-давно, ещё из каравана, сейфов. У Нага глаза на лоб полезли. Видно, сильно атаману помощь небесного племени понадобилась, раз он с частью драгоценного хабара решил расстаться. Сейф загрузили на самого крупного летуна, седок взобрался следом, коснулся усиков, и саранча низко загудела крыльями, с натугой поднимаясь в воздух. Под весом она летела низко и медленно, но постепенно набрала высоту и исчезла из виду. Остальные червивые остались. Спиртного они не пили ни капли, даже от лёгкого кумыса отказались: — Для нас это запрет, — высокомерно глядя на весёлых Детей Ветра, пояснил всё тот же главный старик. — Звери взбесятся, на крыло не станут. А вот жрали они все, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, поразительно. Хумятиной атаманской в том числе не побрезговали-наворачивали, а уж летуны траву точили — за пятерых верблюдов каждый, даже оторопь брала. С саранчой своею всадников червями с раннего детства связывали, сызмальства. Помирать никто не помирал, но становились не разлей вода. Называли свою саранчу крыланами, с ними жили, ели, спали не далее длины червя. На ней же, как признавались с гордостью, брюхатили своих женщин. Дикари! — А вдруг червь порвётся, что будет? — допытывался Наг у мелкого и сухонького старца. — Он крепкий, не порвётся, — свысока поглядывая здоровым глазом на музыканта, заверил тот. — А если перерубить⁈ — Ослепнем и я, и крылан, — спокойно ответил старик. На ночь саранчу укутали в попоны, вокруг горячо натопили жаровни — очень к холоду она была чувствительной, а червивым дали лучшие меховые накидки. Атаман стал совещаться с ними и впервые за долгое время прогнал Нага. О чём Горын с южанами шептался — музыкант так и не узнал. ---------- Глава 33 Яйцо Глава 33 Яйцо В ожидании грозы и четверга Адам всю шахту излазил, куда пускали без спецбраслета, на сотне этажей, наверное, побывал и познакомился с кучей девушек, все как одна — умеренные мутантки. Девушки липли к нему сами: в кабаках для людей, в лавках, даже прямо в лифте. Подходили знакомиться, улыбались и предлагали своё общество хоть на час, хоть навсегда, и отнюдь не проститутки — обычные шахтарки, некоторые замужние, очень нравы там свободные царили. Но, однажды узнав про собственную ценность и снобизм нормиса, лишенный его ранее Адам словно заразился, теперь его глаза фиксировались не на грудях, ногах и задницах, а на легальных уродствах: лишних пальцах, глазах, горбах и конечностях. И он отвергал прелестниц одну за другой, кого с шуткой, а кого и грубо, если шахтарка была навязчивой. Он вытащил ня в кино для репти, используя угрозы, шантаж и провокации. В зале сидели репти пары и мамы с дочками. Все косились на их троицу, да плевать, в человеческий кинотеатр няню не пустили бы. Попалось кино про степняков, в котором дочь оседлых тлеводов влюбилась в кочевника, бросила родителей и умотала с ним на беговом верблюде, но, оказалось, у того шустряка уже имелась жена, ужасно зловредная, пришлось тлеводке с ней по-всякому бороться за сердце и руку гривастого вертихвоста. Но! Особую привязанность кочевник питал вообще к человечьей женщине, толстушке с парными ушами числом четыре, по два уха с каждой стороны. Ей отдавал часть добытых непосильным трудом по перегонке тли денег, чтобы хоть изредка прижаться головой. Адам замучился разбираться в хитросплетениях репти-отношений. Ладно, чтоб войну показывали, или хотя бы борьбу с мутантами в развалинах, но фильм, как пояснила Ольга, теоретически был малобюджетным — снимался в одном-единственном кусочке Степи, с однотипной развалиной с разных ракурсов, а основное действие вообще в шатре происходило. Он надеялся, что няне будет интересно про любовь, однако её пришлось трижды будить. Трижды! Единственное хорошее, что Адди вынес из этого семейного развлечения — лягушачьи лапки сильной прожарки, хрустящие и очень перчёные, которые ведёрками продавались в тамбуре рядом с кинозалом. Адди съел сперва свою порцию, потом нянину, а потом ещё и третью купил. Так наелся, что до ночи водой напиться не мог. Хорошо хоть вода здесь была бесплатной, текла прямо из крана, очищенная фильтром. — Ня, давай на ярмарку в доках пойдём? Там бои для репти в лёгком весе, хочу на ринг. — Ну, иди. А я не хочу. — Ладно, тогда давай в соседнюю шахту по туннелю поедем, там термальные бани для репти, ты попаришься, а я никогда не катался на поезде, интере-е-есно! — С-сам едь. И если на ринг Адам таки выперся, отколотил двух мутантов и получил умеренные побои от третьего, то ехать никуда не стал. Заходил к Бобу с доков, играл с ним в настолку, даже что-то выиграл к большому огорчению трёхглазого менялы. По совету того же сдал остатки золота, а голдеры положил на счёт в металлобанке, взамен получив браслет вкладчика. Баснословным богачом не стал, но чувствовал себя цивилизованно: при оплате чеком шахтари таращились гораздо меньше, чем когда тот по-степному наличными звенел. Много и с удовольствием рылся в технолавках. В каждой познакомился с хозяином и кое-что себе прикупил, так-то: универсальный магнитный ключ, хорошую вещь, в фармкопи в дрочильне встречал такие, ещё увеличительные супер-очки, чтоб рассмотреть самые крохотные схемы и видеть в темноте. Да много чего набрал по мелочи, не считая опыта: один жирдяй прекрасным техником оказался. В технолавках Адаму было целое раздолье — чесать языком с хозяевами да ковыряться в деталях. Открыть бы себе такую, заняться честной торговлей, сидеть за прилавком и болтать с покупателями. Чинить, безусловно, старую технику да новую собирать из деталей. Это же рай какой-то! Он искал родной аккумулятор для Ольги, а их, как раз, и не было. — Редкая модель, — жадно рассматривая Ольгу, заметил тот лавочник, который техником был, очень толстый человек без видимых мутаций. — Продать не хочешь? Хорошую цену дам. — Ещё чего. Апгрейдить хочу. Толстяк выбрался из-за прилавка, подошёл к роботессе, согнул и разогнул ей ноги, прислушиваясь к еле слышному скрипу, и Адам заметил маленькие рожки вдоль всего его позвоночника. Гребень, почти как у репти. — Суставы тоже поменять неплохо бы, слышишь? Скрипят. Давай хоть смазку впрыснем. Ты сам аккумулятор от секси подгонял и ставил? — А то. Лавочник с уважением кивнул головой. Набрал в шприцы специальной жидкости и показал Адди, как обкалывать локоть. Колени с запястьями он уже сам обработал — минус четыре голдера. Ольга заулыбалась и послала технику воздушные поцелуи. — Хочешь отсосу тебе, пухляш? — Только запчасти заказывать надо и ждать, — лавочник игнорировал её, обращаясь лишь к Адаму. — Цена изделия, плюс доставка с первой Шахты, плюс мои проценты. — И сколько ждать? — Месяц, два, когда и три. Деньги на родной аккумулятор были, спасибо Горыну, но столько времени у Адама однозначно не имелось. Может потом когда-нибудь закажет. Из готовых деталей в Ольгу нашёлся один термостат, его Адам тоже взял, чтоб и ей была какая-то обновка. Вместе с лавочником в проекции левой почки вмонтировали мини-холодильник. — Теперь можешь в ней бутылку охлаждать, — хохотнул жирдяй. — Теоретически можно и бульон нагреть, сладкие! — заметила Ольга, довольная апгрейдом и тем, как бесшумно гнутся её руки и ноги. В тот день, прямо с лавки, он отправился к Бобу и разругался с ним вдребезги на той же проклятой ноте, которая звучала всякий раз при выходе Адама в социум. — Ты же нормис, — раскладывая лото, завёл шарманку Боб. Двумя глазами он смотрел на стол, а третьим на него. — С утра вроде был, — Адди пожал плечами, настораживаясь. — Понимаешь… Есть женщины… — Хорошие, чистые, — продолжил Адам, закипая. — Да! — Боб с восторгом закивал головой. — А главное — богатые, щедрые шахтарки… — Сечёшь тему! — Готовые заплатить мне голдер… — Ты дурак или альтруист? Ты себя в зеркало видел? Бери не меньше сотни! А голдер — мне. Цена здоровой плоти так поразила Адама, что он даже не ткнул пальцем в третий глаз, как только что собирался. Фактически, немного поработав в сфере улучшения генофонда, он смог бы открыть свою технолавку. Впрочем, практичные мысли быстро приняли другое направление. — А если девушка нормис, — спросил он, — её тоже склоняют к проституции? — Ну ты и дикарь, прости пожалуйста. Это парням свобода, а девушек нормисов с младенчества разбирают. — Как породистую тлю? — Не знаю как в Степи с тлёй обстоит, но если у бедняков с умеренной мутацией такая родилась — считай счастливый билет всё семейство выиграло на нижние этажи. Какой-то богатей обязательно её зафрактует либо для себя любимого, либо для сынка с тремя ногами, чтоб потомство пошло здоровее. И содержит всю семью аж до зрелости невесты, а то и полный пансион до скончания века обеспечит, смотря как договорятся, контракт у юриста заключают, всё по чину. — А если у богачей родится нормиска? — То без охраны никуда, даже в школу. Кругом с тремя мордоворотами да робопсами. Украсть могут, увезут за восемь шахт, потом и не найдёшь. Такая дочь — сокровище, любой капитал через оный брак объединиться будет счастлив. Мэр наш потому и мэр, что дочку выдал в Первую Шахту, куда-то в самые низы, так сказать. Да, кажется, здесь Адаму пару не найти. С другой стороны повезло родиться парнем… — А если нормиска не захочет за мутанта? — подумав, спросил он. — Ей-богу ты дурак, — хохотнул Боб. — Когда большие деньги на кону, никто и спрашивать не станет. Так что, я подыщу бабёнок? — Брезгую, — ответил Адди честно. — Тьфу! Хоть подрочи в пробирку, тоже день… Трысь! Боб улетел в угол своей квартирки легко, будто птичка, там упал и выплюнул зуб. Его лотошные товарищи зашумели и нервно зашевелились. — Не вставайте, сладкие! — немедленно предупредила приятелей менялы Ольга, покачивая зарядным хвостом. — Иначе сделаю вам электрический оргазм. — Я рефлекторно, — пробормотал Адам. — Пардон, не сдержался… И выскочил прочь. — Голову лечи! Больной ублюдок! — донеслось ему вслед. — Аристо степное! Рептий высидиш! Проклятая несдержанность! Адам кипел от негодования сначала, и оглядывался потом, когда успокоился, проверял, не бегут ли следом, не зовут ли полицию, но всё обошлось, хвала Праматери. — Ня! — крикнул он, взлетая домой. — Ты только прикинь, что мне… Няня не спала, будить не пришлось, она стояла под обогревателем спиной к двери, голая, хвост нервно двигался, а кафельный пол покрывали хлопья пены. Ня обернулась и глянула зло, как на врага. Глаз был кровавым, видно там сосудик лопнул. В руках она держала длинное яйцо. Овоид. «Откуда у неё яйцо? — ещё успел подумать Адам. — Кто-то принёс?» А потом её рот исказился от ярости, ня размахнулась и он инстинктивно прыгнул вперёд. Упал в прыжке, проехался спиной по скользкому кафелю и поймал его двумя руками — тёплое, мокрое, кожистое. И сразу понял, где оно взялось, по дикой, животной ненависти на её лице, по вздыбленной гриве и стоящей дыбом чешуе. — Нянь, нянечка, не бей яичко! — проговорил Адам в это искаженное лицо за секунду до того, как она прыгнула обеими ногами, как на ринге. Ноги тоже были в хлопьях пены. Пс-с, да он слепец, идиот! Адам, закрывая яйцо обеими руками, перекатился в сторону, вскочил и отбежал в свободный угол. Между ним и дверью стояла ня. Более свирепой, почти безумной, он её отродясь не видывал. — Не надо, слад… — произнесла Ольга, загораживая Адама с яйцом, и улетела в сторону. С грохотом разбилась цветочная этажерка, посыпались вазоны, рассыпая грунт и лепестки. — Отдай, — прошипела ня, нависая над ним, но Адам словно весь горел внутри и не боялся. — Нет! — твёрдо сказал, плечом закрывая яйцо. — Ты его не получишь. — Его не должно с-существовать! — Оно уже! Существует!!! — заорал Адам в оскаленную морду. В стену заколотили соседи-репти. — Моё… Ня отступила для нового прыжка и распялила рот, Адам увидел все зубы в её рту и полное помешательство в глазах, и в тот же миг зарядный хвост Ольги впился ей в основание шеи. Трысь! Няня вздрогнула всем телом и застыла, содрогаясь, оскаленный рот свело судорогой, но грива так и не упала. Ольга прыгнула на неё со спины, обхватила руками и ногами, повисла мешком. — Ты такая страстная, моя сладкая! — пропела она, дёргаясь всем телом, но не смогла свалить обезумевшую, трясущуюся, с кровавыми глазами ня. Адам подсек ногой, обе рухнули с таким грохотом, что комната задрожала, а в стену снова отчаянно заколотили. — Отдохни! Пока! Дорогая!!! Надо отдать Ольге должное — сильная как медведка, она сама отволокла бесчувственную ня на ложе и там сноровито спеленала одеялом, потому что Адам как дурак стоял с яйцом, в ступор впал, и ничего не делал, пока не постучали уже в двери. Только думал — как это? — Полиция тридцать первой, третий департамент. Откройте! В глазке маячил репти в форменном шлеме и кевларе, как у разбойников. И колотил, высидиш, пока Адам не открыл к вящему удовольствию собравшихся в отдалении соседей. — Лицом к стене, руки за голову! — Не могу, у меня яйцо. Адам продемонстрировал влажное от пены яйцо репти-полицейскому. — Положи на пол! Медленно! — потребовал тот, вынимая шокер. Адди вздохнул, картинно закатывая очи. — Зайдите пожалуйста, офицер… И захлопнул дверь перед любопытными носами соседей. Адам показал свой браслет и договор аренды жилья. Объяснил, что они с няней вместе путешествуют, что яйцо снесено только что, а они с Ольгой принимали. Крупное, сами видите, скверно шло, вот и крики были. А этажерку няня уронила в потугах. А спелёнатая лежит, потому что замёрзла и тряслась. Не спуская с Адама глаз, полицай вызвал доктора по рации, тот мигом нашёлся, оказалось, стоял почти за дверью — соседи привели. Размотали мрачную, едва очнувшуюся ня. К счастью, припадок прошёл, ума у той хватило не бросаться на яйцо при полицае. Врач осмотрел её, затем просветил яйцо фонариком, проверил целостность кожуры и выписал на куске картона — время, дата, вес, размер. Почему яйцо одно, не кладка? Ах, прививка… — Сдайте в этажный инкубатор, — посоветовал Адаму. — Пока не вылупится. — Сам буду греть, — отказался тот. Старенький репти-врач только глаза и вытаращил. Видно, так не было принято. — Вы степняки? — Копчане. — У вас на копи что, до сих пор высиживают? — Кто как, все по-разному, — юлил Адам. — А можно ей какой-то успокой? Пожалуйста… — По протоколу не положено. Час назад он даже не подозревал, что ня в положении, а теперь смертельно боялся, что спасённое яйцо отберут. Тем временем полицай вызвал товарища со спецприбором и кожуру чипировали. — Когда вылупится, не выбрасывайте, — сообщил. — И не теряйте. По чипу потом браслет получите в мэрии. — Спасибо, офицер… — Вам нужен бондаж для выгревания, — собирая чемоданчик, поведал доктор. — Давить нельзя, трясти тоже. Колюще-режущих предметов рядом не держать. А лучше сдайте в инкубатор, нет хлопот и привьют потом бесплатно. Кстати, с вас голдер за осмотр и десять за справку… — Чеком можно? — Конечно. Адди выписал чек одной рукой, второй держал овоид. Полицейские сели составлять протокол, и эта суета всё тянулась и тянулась до бесконечности. Адам еле выпроводил посторонних. — Почему ты мне не сказала? — обиженно спросил у няни после. — Мы решили бы, что делать! — Его не должно с-существовать, — сурово ответила та, поднимая свой кровавый взгляд, и Адди понял, что она не передумала, не попустилась, и при первой возможности раздавит, как хотела изначально. Может, в самом деле лучше сдать яйцо в общественный инкубатор? Но смогут ли они уследить за ним, если мама вздумает навестить детёныша? Весьма сомнительно. А вот Адди будет начеку. С большой осторожностью он поместил живой овоид в собственный растоптанный и дважды штопанный шерстяной носок, носок повесил на шею и спрятал под рубашкой, над ремнём. Тяжёленькое и мягкое, яйцо быстро стало тёплым, как его собственная плоть. Теперь они с Адамом грели друг друга. ---------- Глава 34 Полет Глава 34 Полет Гроза прокатилась по Степи во вторник ночью. Адам проснулся от сирены — по шахте объявили жёлтый уровень угрозы, входные ворота и все иные отверстия закупорили, включили отсос на полную мощность, но всё равно верхний этаж затопило, народ оттуда спешно эвакуировали на второй и третий. Люди и репти, явно неблагополучные на вид, разместились в коридорах на тюфяках и попонах. Какое-то семейство с двумя шустрыми хвостатыми детьми обосновалось прямо в их дворике, на газоне, разложило пожитки и создавало дополнительный шум. С точки зрения Адама эвакуировать жителей на эти этажи было неосмотрительно, ведь река тоже поднялась и залила доки аж до базара, что создавало дополнительную опасность. Нет, не хотел бы он жить под землёй! Насосы гудели круглосуточно, но в воздухе всё равно повисла сырая мгла. — Обычное дело, — пояснял меняла Боб, с которым Адам помирился за бутылку джина и новый ремень из козьей кожи с золотой пряжкой, который он принёс вместе с извинениями. — То есть, вы привыкли? — А то. Всякую грозу заливает, перекрытия давно ни к черту. В прошлом году радиоактивная гроза прошла, счётчики потом аж колдобило, месяц верхний нежилым стоял, всё обрабатывали дезактивом. Это значит, что весь этаж надо отселять вниз и строить новый купол, бетоном заливать. И что делает мэр? Адам вопросительно поднял брови и передвинул яйцо чуть в бок, под локоть. — Строит термобани на тридцать пятом, конечно! — Экая сволочь… Из носка овоид переехал в прочный кожаный бандаж с отверстиями, крепящийся ремнями вокруг плеча и талии. Со стороны казалось, что под рубашкой прячется небольшое легальное уродство вроде третьей руки или слепой головы вросшего, неразвитого близнеца, однажды Адам видел и такое. Бандаж оказался едва не антикварным, с золотым теснением, нашёл его, конечно, Боб, в Шахтах таких давно не выпускали. Зато инкубаторов можно было выбрать — на любой вкус и кошелёк. Розовый для девочки, голубой для мальчика, а то и оливково-золотой, здоровенный, для целой кладки, если родители фанатики-натуралы. Да только инкубатору Адам не доверял — слишком велик. Вдруг ня его отнимет, сломает и раздавит яйцо? — Да потому что откаты! — негромко взорвался Боб. — Он крадёт бюджет! Подряды получает его родня и сотоварищи, потом часть суммы возвращают мэру, поверь, он накрался — правнукам хватит. Владеет целым поместьем внизу, на нулевом этаже, с а-а-акрами привозной земли, трёхметровым слоем! С оранжереями в километры! Мой тесть ему ланшафтный дизайн работал. Лес там посажен, грибница разведена, а мэр днями напролёт либо в гольф играет на зелёном поле, либо ходит меж деревьев, грибы собирает, а климатическая установка то солнышко пожарче включит, то дождик моросящий. В общем, внизу с жиру бесятся… Он помацал золотую пряжку, рассматривая её всеми тремя глазами, и проверил, как сидит ремень. Замер порт, грузы на подводные лодки не погружали, новых не поступало, все ждали, пока вода упадёт, а это дело двух-трёх дней. Зато Вишап, наоборот, воодушевился, и рассекал по затопленным докам на моторной лодчонке весьма бодро, на позитиве. — Я подал запрос на вылет, — сообщил он Адаму всё в том же кабаке, где они зависали с Бобом. — Жду отмашки администрации и сразу вылетаем. Настя раздута, груз на месте, жир на месте, дело за пассажирами! Приходите с утра. — Ня, — сказал Адам. — Вишап нас завтра ждёт. Ты готова? — Хорошо. Хочу быс-стрее закрыть этот вопрос-с, — холодно ответила та. Потеряв яйцо, она словно и к Адаму охладела. А быть может злилась за его самоуправство, только сделать ничего не могла. Даже если Адам спал — Ольга дежурила над ним. На моторной плоскодонке Боб доставил всех троих в эллинг. — Не поминай лихом, пацан, — сказал меняла на прощанье. — Я ж как лучше тебе и мне хотел. А будешь в наших местах с золотишком — всегда знаешь, где меня найти. — Спроси Боба в доках! — хором закончили оба, пожали руки и расстались. Прибыли они первыми и некоторое время ждали остальных. Экипаж суетился, готовясь к отлету. Рыба с последней встречи стала значительно больше, вздыбилась горбом, видно, в спине цистерны с водородом и располагались. Рот был широко открыт и зафиксирован распоркой, туда вбегали и выбегали рыбари, туда же с тревогой и осторожностью ступил Адам, когда позвали. Внутри оказалось мягко и неожиданно сухо, словно по траве в Степи шёл, а та под ногами пружинила, никаких желудочных соков не текло, разве что воняло тлиным жиром. Оказалось, желудок располагался значительно выше, и нынче был закрыт перепонкой. — Нет, туда не надо, там бочки с топливом на дорогу… Уже знакомый мальчишка, Наг, показал пассажирские места в круглой хрящевой полости размером с комнату. Здесь было светло — горели фонари на аккумуляторах. Здесь было твёрдо, Адам с любопытством постучал пальцами в хрящ, и тот содрогнулся в ответ, здороваясь. И даже пахло не жиром, а освежителем воздуха. Пол устилали шерстяные одеяла. Няня села у стены лицом ко входу, Адам устроился возле пузыря, пока ещё закрытого перепонкой, а Ольга разместилась между ними. Доверия к ня никто не испытывал, оба наблюдали за ней в четыре глаза. Постепенно прибыли остальные пассажиры — молодой мужчина в дорогой термухе, с аккуратно спиленным рогом на лбу и техно-портфелем в руке, наверное, чиновник. Неожиданно худой, с болезненным видом. Ему принесли подушки, чиновник опустился на них, неловко подбирая колени, а портфель поставил рядом. Он видимо нервничал, бесконечно отирая лоб ладонью, тем не менее окинул няню взором, полным шахтарского людского нарцизма. Та ответила холодным презрением, сидела неподвижно, как статуя копчанки, обернув вокруг ног увешанный кольцами хвост, да щупая воздух языком. Затем ввалились торгаши — крупные весёлые мутанты, украшенные цепями, браслетами и кольцами, оба пьяные. Один, с глазами в половину лица, даже симпатичным по-своему казался, а другой, с прищуренными маленькими глазками, носил на шее шрамы от удаленного уродства. Эти летели по делам, и развлекаться, судя по всему, начали ещё в доках. Багаж они сдали в грузовой отсек, а в ручной поклаже принесли початую бутылку крепкого пойла с ведром жареных лапок, при виде которых у Адди слюнки потекли. Он только Ольгу зарядить и догадался, в дорогу ничего не взял, кроме рюкзака с той же палаткой и одеялами на всякий случай, а белковые тюбики еле нашёл, их здесь попросту не продавалось, да инструменты захватил, в то время как няня больше не заботилась о них. У неё и вещей не было, а ела только раз от самой кладки, что весьма пугало. Словно в самом деле заболела и теперь ехала в один конец в своём модном, подбитом мехом плаще. Рюкзак тащила Ольга, Адди шёл с овоидом налегке. «Если мои — крутые научники, — думал он, — у них наверняка найдётся средство привести её в порядок. Фармацея какая-то…» — Ня, что тебе купить в дорогу? Может снова по Степи идти придётся… И в ответ тишина. Впрочем, Адам и так отъелся за последнее время, ни в чем себе не отказывал. Чиновник достал небольшой молитвенник и принялся его читать, иногда совершая краткие знамения рукой, а после — снова отирал лоб. Делаши ничего не боялись, по из словам, они уже летали Настей. Вскоре раздался звонок. — Готовьтесь! Помощник-Наг выбил распорки из рыбьего рта, и тот захлопнулся. — Давай газ! — где-то высоко крикнул Вишап и началась суета: рыбари заметались, открывая вручную какие-то клапаны, отодвигая мембраны, да подбрасывая вонючего жирка. Пространство вокруг Адама наполнилось бурлящими грубыми звуками пузырей. Они шли со стен, с потолка, как в животе, если съел дурного. Пс-с, да они и были в огромном животе! Настя мелко затряслась, пол под Адамом качнулся и сдвинулся. Он упёрся в него руками, чтобы не упасть и не повредить яйцо — это Настя пошла на взлёт. Тут же затрещало, резко и долго — открылся анальный клапан, затем раздался гулкий грохот подземного водопада и в ушах загудело — это трясущаяся, вибрирующая рыба сбрасывала дерьмосмесь, набирая высоту. Бурление газа, грохот, тряска, вонь проголклого жира из желудка нарастали вместе с гулом в ушах, он видел, как ня схватилась за голову и открыла рот, как напряглись весёлые только что делаши, а чиновник лег навзничь в свои подушки и закрыл руками голову, но вдруг всё прекратилось, осталась только лёгкая качка да шумы газа над головой, в рыбьих кишках. — Господа и дама, мы вылетели! — крикнул Вишап, и тут же включил магнитолу. По рыбе поплыла самая простая репти-музыка, какую Адди не раз слышал в копях и норах: струнные да простая дудочка, без слов. Зашёл рыбарь в комбезе, предложил блевательные мешки. Чиновник взял один, другим, к изумлению Адама, воспользовалась ня, а остальные отказались. Внезапно фонари погасли и на секунду чрево Насти погрузилось во тьму. Затем открылись зажмуренные мембраны по стенам и яркий, натуральный солнечный свет залил пассажирский отсек. — Йуху! — не сдержался Адам, лицом прилипая к прозрачной плёнке пузыря. Они парили над шахтой. Купол эллинга внизу распахнул свои створки, как степной цветок после грозы, а теперь медленно увядал, закрываясь. Поодаль, сбоку от него, высились две восстановленные башни древнего города, щетинились бойницами, а вокруг пузырились насыпи терриконов, похожие на муравейники медоносных муравьев, пестрящие вентиляционными отверстиями, дымящие трубами производств. Эти трубы не торчали вверх, вся длина уходила в глубины раны-подземелья, но каждая дымила черным дымом посреди цветущей Степи, яркой и красочной после недавнего дождя. — На пятом этаже крупный промышленно торговый центр, — сказали рядом, — совмещающий добычу и переработку руды. Адди обернулся — рядом с ним сидел глазастый делаш. Пока он таращился вниз — незаметно переместился, и теперь рассматривал Адама своими плошками, огромными, как у туннельного мотылька. — Вон те трубы — мои. Также планирую открыть обработку привозных материалов, — с достоинством добавил он. — Я в восхищении, — Адам улыбнулся, — что лечу с таким бизнесменом. — Контракт серьёзный подпишем с первой шахтой. А это мой партнёр. Партнёр хрустел лягушачьими лапками и смотрел вниз, в ближайший пузырь. Чиновник, изжелта-бледный, выплескивал завтрак в мешочек. — Ты нормис? — спросил глазастый. — С утра, вроде, был… — Степняк? — Копчанин… — Хорошо. Адам неприятно напрягся. — Болезни, судимости, всё порешаем, — ласково и пристально пялясь, продолжил глазастый. «Может этот мутант женщина?» — с ужасом думал Адам. — У меня есть дочка… И состояние. — Чистая, щедрая дочка, — произнёс Адам, ощущая холод в животе. — Ну что ты, парень, невинная девица, с минимальным легальным пороком, сам смотри, какое за ней состояние. Жениться — самое то. Адам молчал, тлела в нём ненависть к любому уродству, к прагматичности людей, к их желанию хоть как-то улучшить свою ущербную плоть и оздоровить херовое, слабое потомство. — На золоте спать будешь, с золота есть, — бормотал глазастый словно в трансе. — А если налево сходишь — кто тебе хоть слово скажет? Главное, сделай мне внуков нормисов… Ставки повышались не по дням, а по часам, так сказать. Цена росла, и только что пенис стал самым ценным товаром в жизни Адама. Он глянул в окно, но увидел одни облака под собой, да огромный чёрный плавник Насти, совершающий очень медленное, плавное движение к корпусу. Хоть бы не впасть в это мерзкое состояние, когда отключается мозг, и тело начинает работать без спроса. К счастью, под рубашкой висел в своем бандаже теплый живой овоид, нуждавшийся в защите. Хвост вильнул, чуть меняя направление, пол качнулся и выровнялся. — Спасибо, но нет, — Адди широко улыбнулся, демонстрируя идеально здоровые зубы. — У меня яйцо, простите, — он показал на выпуклость. — Не горячись. Подумай, возьми визитку… — Уберис-сь от него, с-скот… — вдруг раздельно и чётко произнесла на старом языке няня. — Моё. Вряд-ли глазастый понял хоть слово, но тон и общий посыл просёк мгновенно, как и полный презрения взгляд, потому что побледнел лицом и убрался к своему партнёру, очевидно, лишенному дочери на выданье. — С-сядь ко мне, мальчик, — позвала она. Адам сел с безъяичной стороны и осторожно прижался головой к плечу ня, с большой опаской, ибо не знал, чего ждать. Уже потом, позже, он много раз жалел, что не обнял её тогда. — Мне надо кое-что с-сказать тебе. — Да? Ня открыла рот, но тут же закрыла. Адам ждал и думал, что напрасно сидит слишком близко. Она нездорова, но по-прежнему быстра и опасна. — Ты пойдёшь к с-своим один, — прозвучало наконец. — Почему это? — Так надо. Ты догонишь черепаху с-сам, я с-с тобой не пойду. Там, внизу, мы расстанемс-ся. — Вот ещё! Ты пойдешь со мной. — Нельзя. — Но почему? Почему нельзя⁈ — спросил Адам, наверное, слишком громко, потому что и делаши, и чиновник начали смотреть в их сторону. Няня опять замолчала, с трудом подбирая слова. — В Горе вс-сё было по-другому, мы жили иначе, не как в С-степи, или копи, или шахте… В Горе до с-сих пор не знают, что можно без респиратора быть наверху, думают, здес-сь отрава. Он ждал продолжения, но она, всегда такая смелая, словно боялась простых слов, или подавилась ими как куском тлятины, и теперь не могла ни проглотить их, ни извергнуть. — В тот день отец с-сказал, что пришла пора инициации, а мать дала с-свою мас-ску, чтоб идти в дальние пещеры. Охотитьс-ся ходили все, и мужчины, и женщины, таков закон. Убить проще, но отец велел принес-сти живую с-скотину, ещё и с-самку. Я не пошла в пещеры, полные дикого с-скота, а полезла наверх. И вышла в С-степь… Адам внимал каждому слову. — По С-степи ползла черепаха научников, и я пошла за ней… Опять повисла пауза. — Господа и дама, — сказал Вишап в громкоговоритель. — советую посмотреть в пузыри по левому борту. Адам оторвал взгляд от няни и тут же прилип к пузырю. Сердце быстро забилось. — Ня! — снова слишком громко крикнул он, — смотри! Это она, да? Она? Далеко внизу, справа, на самом краю видимости, передвигался крохотный объект, небольшая точка, едва различимая, если смотреть поверх рыбьего плавника, Адди поспешно опустил со лба свои умные супер-очки и включил. Те вцепились дужками в уши, линзы удлинились, трансформировались в бинокли, и крохотная точка превратилась в гигантского монстра, волочащего на спине целый город по типу древних, довоенных городов. Громоздились дома, высились башни, топорщились антенны, ветвились провода, блестели панели солнечной энергии. Живой, прекрасный город-станция, шаг за шагом ползущий вперёд по Степи. — Ня, смотри, там люди! — ликовал он, углядев две крохотные фигурки в белых комбезах. Те в бинокли смотрели на летящую далеко-далёко рыбу. На Адама в пузыре. В пустом животе стало сладко и страшно. — Да. Там были люди… — тихо ответила она за спиной. — Пос-слушай, Адам… И больше ничего не сказала. Рыба вздрогнула всем телом. Хрящевая стена пассажирского отсека лопнула, из неё проклюнулся титановый бутон гарпуна. И ещё раз вздрогнула, и ещё, от новых ударов невидимого и нежданного врага. Рыба зашипела тем особым ужасным звуком, который говорил о пробитой цистерне с газом, закачалась, и резко пошла вниз. Загрохотали ящики в грузовом отсеке, оторвался и прокатился контейнер с жиром, тонко завизжал, цепляясь в подушку, чиновник. — Аварийная поса…! — крикнул в громкоговоритель Вишап. Адам успел вцепиться в этот торчащий из рыбьего бока гарпун, когда в ушах загудело, засвистело, а остальные повалились как кегли, друг на друга и вниз, сбившись в кучу малу. Он дотянулся до пузыря и сумел глянуть вниз за секунду до того, как Настя зажмурила свои мембраны, закрывая обзор, но даже этого короткого взгляда хватило, чтоб увидеть косые паруса, усеявшие Степь далеко внизу, под ними. Маленькие с высоты, жалкие, крохотные, ручейком текущие следом за падающей рыбой. ---------- Глава 35 Яблочно Глава 35 Яблочно Выдвинулись они спозаранку, сперва бодро ехали, но вскоре пошёл треш-пакет: жара, горячий ветер чешую калит да сушит, а останавливались только накормить верблюдов с летунами. Везли престранный груз с собой, точней — оружие. Огромный гарпун с пусковой установкой. Два дня неслись без продыху под парусами, хвост и спину растрясло, Наг уже и так садился на взбрыкивающем верблюжьем крупе, и эдак поворачивался — болит в груди, ломит в пояснице, в руки взять гитару невозможно. А Горын, пс-с, знай требует: — Играй! — Просто тебе говорить, панатаман, ты вон какой здоровый, — хныкал Наг, — а я — натура деликатная, творческая, и уже полуживая. Еле ночи дождался, когда стреножили животных и пастись пустили. Может, Горын не спал, на звёзды пялился, но музыкант дрых без задних ног. А утром снова выкатилось раскалённое яблоко солнца, снова началась скачка в пекучей жаре, мимо больших и малых безымянных руин, холмов, ветряков не пойми каких дальних копей, пока атаман в бинокль не узрел дым из терриконов шахты, тогда свернули паруса и на шаг перешли, сильно не приближаясь, ибо за терриконами высились и обзорные башни. В воздухе посвежело, ковыль стал зеленее и цветастее за счёт растений-однодневок, видно, этими местами недавно гроза прокатилась. А дальше и вовсе цветы пошли сплошной пёстрой полосой, широкой, сколько видел глаз. Верблюды с жадностью хватали сочные стебли, насыщая утробы, а летуны червивых ползли по ним как косилки, оставляя за собой одну сырую землю. Иногда один из стариков взлетал налегке, что-то проверял и возвращался. Остальные спрятались во влажной траве, как обычно. Стали ждать. Намедни, перед выездом, из гидропонного колхоза привезли дань — яйца и живых курей в клетках. Жирные, тесно запертые, те шипели, вытягивая длинные шеи через прутья, норовили цапнуть ядовитым зубом, их кожаные тела тесно прижимались друг к другу. Повара мачете рубили курам головы и, не потроша тушки, бросали на жаровню — так сочнее. Перед делом атаман всегда кормил знатно, как на праздник, потому что никогда не знаешь, для кого последним станет дело. Привезли от гидропонников и широкий ящик круглых жёлтых плодов с торчащей деревянной ножкой. Дети Ветра собрались смотреть на ненормальную растительную роскошь. Живые витамины! — Это что вообще? — спросил Наг у повара, тот пожал плечами. — Это типа яблоки, — сказала Орана, бесхвостая и безбашенная репти, кочующая с ними уже лет пять, не меньше. Выросла она среди людей в какой-то копи, в услужении, а хвоста лишилась за повторный вооруженный грабёж, во время которого своих хозяев и порешила. Была она некрасива: приземистая и грубая, квадратная в кевларе, с небольшими глазками и скверного серого окраса. Лицо её покрывали шрамы — дурнушка! А дралась отчаянно, как мужчина. Где-то в приёмной оседлой семье рос её высидиш, в их нору Орана отвозила свои деньги. — А ты откуда знаешь? — удивился Наг. — Типа у гидропонников гощу, — поведала разбойница. — Там, типа, сады растут в оранжереях, и эти яблоки висят на них, как типа яйца в кладке. Шахты с копями их любят и берут, людская больше типа пища… Яблоки Горын раздал по одному на хвост. Кто-то сразу съел своё, кто-то спрятал. Та же Орана заховала, чтобы сыну отнести, да и Наг в гитарный чехол своё засунул, а теперь достал и с любопытством изучал, вертя в пальцах. Мнения степняков о фруктах разнились. Одни из съевших утверждали, что подобны яблоки небесной манне, хрустящей, сырой и свежей, но другие откровенно плевались, утверждая, что кислое оно, ажно зубы сводит, кусок тлятины, куриная шея да яйцо куда во рту приятнее. Но для Нага яблоко казалось сакральной вещью, ибо пел-перепел про яблоки немало, всякий раз, как атаман выходил на бой. Преимущественно, глазные да шейные, а вот, поди ж ты, реальный фрукт перед ним, дорогой неизведанный плод. Говорят, из-за яблок даже войны начинались: жил когда-то репти, Парисом звался, так не той красотке оное преподнёс. Другие обозлились и за-а-авертелось! Если честно, очень тупо Парис этот сделал, что пришёл в бордель с единственным яблоком, кто же так ходит к дамам? Рюкзак фруктами набей, а коль одно случайно раздобыл, то дольками порежь на закусь к винному напитку, чтобы каждую шлюху кусочком порадовать. Сверху опустилась большая верблюжья голова. Прежде, чем Наг успел отпрыгнуть, Бурлей схватил длинными и кривыми как сабли жвалами яблоко, уничтожил в подлой своей утробе, только раз и хрустнуло. Всю свою жизнь Наг был мирным музыкантом, не из-за мелкого размера, а вследствие тонкости душевной организации. Он боялся своих случайных степных товарищей, да и верблюдов опасался, если честно. В драки никогда не лез первым, хотя колочен был немало за балачки да шутеечки, так уж вышло, но тут всё внутри перевернулось, такое зло на тупую скотину взяло. — Что ты наделал, падла окаянная? — крикнул он, размахнулся и гитарой врезал Бурлею по морде, по этим массивным жвалам с ребристой поверхностью и зазубринами. Гитара рявкнула, верблюд отпрянул и уставился на яростного Нага мозаичными глазами, словно собранными из сотен крошечных линз. И в каждой линзе крохотный Наг размахивал своим струнным оружием, схватив его за гриф, старался попасть по ненавистной морде, даже силы увернуться от лягучих ног нашлись. Бурлей всхрапнул и раскрыл жвала с сухим щелчком, деловым и коротким. Кусить хотел! Между ними Наг увидел другие мелкие части верблюжьего рта, пребывающие в постоянном движении, словно тот пережёвывал воздух или до сих пор смаковал остатки драгоценного фрукта, и с грохотом и звоном стал бить гитарой эту тупую башку. Бом! Лопнувшая струна хлестнула проклятую морду. Дзынь! Хрясь!!! Пока Бурлей не пустился наутёк, тогда Наг побежал следом, преследуя противника — хотел наподдать по хитиновому крупу. Хохотали Дети Ветра, вместе с ними, осознав победу над верблюдом атамана, стал смеяться и сам запыхавшийся, взъерошенный Наг. Он веселился, пока не увидел, что дека треснула в трёх местах. В двух — не слишком сильно, но в третьем — самым скверным, сука-мать, образом. Тогда испугался. Горын, этот пс-с, несомненно скажет своё обычное «играй», и как он слабает? Он ушёл подальше от публики и начал в ужасе осматривать инструмент. Хуже всего было продольное повреждение возле самого грифа, под натяжением струн оно непременно станет медленно увеличиваться, что приведёт к негодности инструмента. Но, если больше гитару не ронять, играть пока можно… Наг как мог ослабил натяжение струн, поменял порванные, перенастроил, провёл пальцами и чуть не взвыл от горя. Звук стал сухим и коротким, потерял объём и громкость. Изменился тембр, который так радовал его прежде, более того — появилось дребезжание. Воистину яблоко было проклятым фруктом, где оно вообще взялось на его несчастную голову⁈ И тут по Степи зазвучали сигнальные свистки. Один, вслед за ним второй и третий, короткие пересвисты Детей Ветра, тихие вдали, сложились в звуковую цепочку и приблизились, всё внутри Нага замерло от страха, мигом о потерях забыл. Он припустил к Горыну, уже седлавшему верблюда, помог закрепить ремни и взобрался в седло, как обычно устроившись за спиной своего сурового хозяина. И вдруг понял, что Бурлей и не вздумал лягнуться или кусить! Усвоил урок музыки, пс-с горбатый… Червивые полезли на летунов, прилипли к их шеям, и саранча перестала жрать траву. В руке у каждого старика появилось по короткому копью из бамбука с титановым наконечником. К копьям крепились канаты. Морщинистые руки уверенно держали гарпуны — привычное оружие. Горын трогал воздух языком и смотрел на шахту в бинокль, Наг поспешно достал собственный, одноглазый, и успел разглядеть как вспухает, открываясь, округлый купол подземного строения, распадается на створки подобно бутону, как оттуда вылетает чудовищный воздушный шар, живой дирижабль, с усеянной глазами мордой, с длинными плавниками по бокам и широким хвостовым. Он следил, как легко и бесшумно поднимается в высоту чудище, растопыривать крылья и начинает движение по ветру. Летун из старых биотехнологий репти! Один за другим оттолкнулись толчковыми задними лапами летуны и с басовитым низким гулом взлетели. Червивые направили саранчу за шахтарским транспортом. — За ними! — Горын ударил пятками по панцирю, и верблюд пустился вскачь, а следом и бегуны остальных разбойников. Поднялись косые паруса, отряд удалялся прочь от шахты. Началась бешеная скачка по Степи вслед за небесной рыбой-чудищем и саранчой, преследующей её. — Играй, — велел Горын. Была не была! Наг перехватил поудобнее разбитый инструмент, ударил по струнам и запел: — Эх яблочко, по небу котишься! А за край упадёшь — Не воротишься! А ты светишь нам Гладким золотом, Скоро будешь на гарпун Ты наколото! На гарпун большой, Да на бамбуковый, Потому что сука-жизнь Подлосукая! Гитара звучала ужасно, да плевать, никто, кажется, не слышал дребезжания струн, в том числе Горын, прильнувший в нетерпении к верблюжьему горбу, с биноклем в одной руке и шлеями в другой. — Ес-сть! — вдруг произнёс атаман с наслаждением. — Попалис-сь… — Вот летит как раз Рыбка славная, Ей засадим в глаз По самоглавное! — завопил погромче Наг, чтобы перекрыть сухие короткие звуки инструмента. — Всадим хрен земной Через облачко, Прямо в дырку в черепной Во коробочке! Подсвети чуток, Солнца яблочко, Чтоб попал панатаман Прямо в яблочко! Затем и сам бросил гитару и схватил бинокль. Там, наверху, далеко впереди Детей Ветра, червивые подбили рыбу гарпунами. Истыканная ими, она снижалась посреди Степи, и летуны снижались вместе с нею, не выпуская из рук канатов. Издали казалось, что это новые ленточные черви, соединившие в симбиозе не два организма, а многие, неразлучные до самого Края. Но и шахтари внутри транспорта не дремали и не давали себя посадить — вниз посыпались горящие капли жидкого топлива, рыба извергла из-под хвоста столб пламени и понеслась вперёд на такой скорости, что удалось выровнять падение. Один из червивых попал под струю пламени, крылья летуна мгновенно вспыхнули, и он камнем рухнул вниз. Червь порвался, ослепший старик повисел на канате гарпуна ещё живой, но уже беспомощный. Остальные трое держали саранчу подальше от извергающего пламя рыбьего сопла. Горящий жир падал в сухую траву, кое-где поползли черные пятна, начало тлеть, и верблюды неслись по огню, разбрасывая ногами искры. Едкий дым потянулся Степью. Зачинался пожар. — Не дайте им уйти! — рычал Горын. — Гранатой бы достать, — глупо предложил Наг. — Нельзя, взорвётс-ся, горючий газ… Несмотря на постоянное снижение, рыба на реактивной тяге оторвалась от преследующих её разбойников и утащила за собой червивых. Вдруг она открыла рот и что-то изрыгнула. На землю с оглушительным грохотом обрушился контейнер и разбился на части, рассыпался ящиками. Рыбари сбрасывали груз, чтобы уменьшить вес. Никто из разбойников не кинулся смотреть, что свалилось с неба, не до того им было — падающая рыба продолжала бегство, а Дети Ветра — погоню. Но вот осиротевший без крылана старик полез по канату вверх, цепляясь ногами и руками, балансируя хвостом, порванный червь развивался на ветру словно шарф. Старик добрался до брюха, в котором торчал гарпун, и принялся с ненавистью тыкать ножом. Бил, колол, рубил, пока не проделал дыру. Оттуда со свистом повалил газ и старик опрокинулся, срываясь вниз. Воссоединился с погибшим летуном в последнем общем полёте. Но и рыба протяжно вздохнула, потеряла в скорости и снова просела ближе к земле, неумолимо снижаясь. Вслед за первым червивым остальные трое подтянулись канатами, посадили саранчу на рыбу и тоже принялись кромсать толстую шкуру. Их крыланы не дремали: вгрызались мощными челюстями, вырывая куски рыбьей плоти, вскрывали полости с рыбоводородом. Всё новые струи газа с шипением вырывались из кровавых дыр в теле чудовищной рыбы, всё ниже она опускалась, всё отчаяннее работала плавниками и хвостом в попытке скрыться. Атаман подал знак тормозить и опускать косые паруса. — Гарпун! — крикнул, оборачиваясь к своим бойцам, и часть разбойников спешилась. Грузовые верблюды подтащили огромный гарпун и пусковую установку, связанную из нескольких перекрещенных бамбуковых стволов. Бамбук споро вколотили в землю, на перекресты поклали гарпун, упёрли его в забитый столб с закреплённым канатом из жучьих жил. Две группы верблюдов потянули в стороны концы каната. Животные храпели и тужились, их наездники свистели и молотили пятками по хитиновым бокам. Канат натянулся как струна, того и гляди лопнет! Все бросились врассыпную, осталась одна Орана, бесхвостая разбойница из копчан. Она и выбила столб ударом ноги. Канат распрямился со звоном, аж воздух задрожал, и с силой десяти верблюдов запустил гарпун в небо. Тот полетел со свистом снаряда, догнал обречённую беглянку и глубоко вошёл в живот, прямо рядом с дымящимся соплом. Что-то гулко хлопнуло внутри, и тут же рыбье брюхо распахнулось по всей длине. Оттуда выпали внутренности, и груз, и фигурки. В беззвучном крике широко раскрылся рыбий рот, в последний раз извергая нечто. Шарик, круглый, как икринка или яблоко, выстрелил из гигантской пасти и на скорости унёсся за горизонт так быстро, что Горын только взглядом его и проводил. Рыба сложила плавники и камнем рухнула в ковыль, подпрыгнула от удара о землю, и снова упала, взметая облако пыли. Задрожала Степь, покачнулись и присели на длинных ногах верблюды. «Взорвётся!» — с ужасом подумал Наг. Но нечему было взрываться в чудовищной рыбе — все полости с газом опустели. С гиканьем, хохотом и свистом окружили место катастрофы Дети Ветра. Разбойники спешились и начали потрошить контейнеры с грузом. Ковырялись в рыбьих внутренностях, выискивая уцелевшие ящики. Удушливо воняло протухшим тлиным жиром, требухами и горелой травой. Степной пожар понемногу расползался, приближаясь, и следовало поспешить, пока огонь не добрался до места катастрофы, обильно политого тлиным жиром. — Атаман, тут детали к роботехнике! — с восторгом выкрикнул кто-то. — Гляди, сколько! Вот это куш! — Ищите пас-сажиров! — велел тот. Стали находить и стаскивать разбитых мертвецов, приносили отовсюду выпавших, обыскивали и в рядок складывали в ковыле пред очами Горына. Всего собрали двоих мёртвых хумусов и семерых членов экипажа. Внезапно в мягких рыбьих кишках нашли выживших. Один, репти, совсем молодой пацан, оказался почти невредимым, только насмерть перепуганным, всего лишь со сломанной в кисти рукой, её и баюкал, сидя на земле. Другой — человек, худой обблеванный шахтар в дорогой термухе, изжелта-бледный, вообще остался целехонек. Горын оглядел обоих и полез с верблюда вниз. — Кто таков? — спросил у мальчишки. Тот молчал, с ужасом глядя на огромную фигуру атамана в шерстяной хламиде, из прорези которой только рот выглядывал да глаза. Ну, Горын капюшон и откинул, обнажая жуткие свои шрамы, незаросшие ожоговые плеши в чешуе и гриве. Представился, что ли. Пацан клоакой издал утробный звук, а ртом ни слова не вымолвил. — Главный инженер, заместитель мэра тридцать первой шахты!!! — заголосил вдруг худой человек. — За меня дадут хороший выкуп! Много, много голдеров! Озвучьте вашу сумму, господин разбойник! Горын перевёл на него взгляд. — Кого здес-сь не хватает? — он кивнул на покойников. — Любую сумму в магнитных либо полновесных голдерах, — лепетал шахтарский чиновник, — иммунитет перед законом… — Говори! — грива поползла вверх. — Просто назовите вашу цену и условия… Горын схватил инженера за горло, с хрустом трепанул и швырнул на землю. Шахтар подпрыгнул от удара и больше не шевелился, только вывернутая левая рука ещё какое-то время дергалась смешно и хаотично, словно обладала собственной волей, но вскоре затихла и она. «Эх, какой выкуп пропал! — с досадой подумал Наг, и провёл пальцем по струнам в минорном аккорде. — Какая сумма неразумно в гневе потеряна!» Гитара звучала отвратительно, придётся её разобрать и переклеить деку, а пока поездить с домброй. Наг считал её дурацким инструментом для нытиков и не любил… — Говори, — Горын повернулся к мальчишке-репти. — Степняки летели с нами, — немедленно ответил тот, частя, словно клапан прорвало. — Дама-репти в меховом плаще, весь хвост в кольцах, с нею нормис хумо и шлюхобот. Расплатились литой антикварной маской! — Где они? — Когда Настя начала падать… — пацан повернулся к рыбе и запнулся, глядя, как весело, с хохотом и пересвистами потрошат его питомицу разбойники, разыскивая в утробе остатки драгоценного груза, как ползает по лопнувшему телу саранча выживших червивых, насыщая собственные брюшки требухой. — И? — в нетерпении прикрикнул Горын, пацан вздрогнул всем телом и очнулся. — Они первыми в капсулу сели, никто не успел. Хозяин Вишап держал эвак на крайний случай, для себя, ясен пень. Вон он, Вишап, лежит… Только нормис-хумо словно знал, как эвак работает, он первый догадался. Степняки втроём заскочили, едва мы поняли, что рыбу не выровнять, и катапультировались… — Пс-с, — Горын ухмыльнулся, грива опустилась, ложась на плечи. — Хоро-ош, выс-сидиш… Удивленный Наг взял баррэ фа-мажор. Тем же тоном, с нотой уважения, атаман отзывался о покойном своем любимце, медведе Бальтазаре — ценил в нём силу и злость. — Маску ихнюю этот нормис сперва забрал у Вишапа, — добавил пацан, безошибочно определив, что страшный репти перед ним уже не слишком зол. — У него оружие было. А хозяин маску вёз с собой, хотел загнать подороже на аукционе… — Хоро-ош!!! Атаман почесал лицо и макушку, на солнце его шрамы быстро стали оранжевыми, словно он и сам горел подобно Степьи в тех местах, где капнул рыбий жир. Горын надел капюшон, затем сложил руки на груди и прищурился, глядя вдаль, в ту сторону, куда улетела капсула эвака. — А что с-снова с-сбежали — ничего. Мы не гордые, мы догоним… Захотелось испражниться и ноги размять. Наг слез с верблюда, с изумлением убедившись, что тот и не думает лягаться или кусать. Стоял смирно, таращился на музыканта фасеточным своим глазом. Наг быстро сделал свои дела и пошёл смотреть, как пасётся на рыбе саранча, а небесные всадники стоят рядом и промеж себя переговариваются. Червивых осталось трое, и эти старики сделали невозможное. К счастью, с одним из них Наг уже беседовал раньше. К нему подошёл и теперь. — Ну вы крутые, треш-пакет! — воскликнул музыкант, глядя со всем уважением и восторгом. — Я песню напишу, как бьются сыновья небесного племени! Старик польщенно поднял голову и ничего не ответил. Наг заметил, что его челюсти тоже двигаются, словно и он пережёвывает рыбью печень вместе со своим крыланом. Паразит, выходящий из глазного яблока, слабо шевелился, насыщаясь вместе с хозяевами. — Как это, смотреть его глазами? — Наг кивнул на крылана. — Что ты видишь, когда летишь? — Тысячу шахтарских рыб, — ответил червивый. — И чем ближе подходим, тем меньше их становится, пока не остаётся одна — добыча, которую надо убить. ---------- Глава 36 Правда — горькое блюдо Глава 36 Правда — горькое блюдо — Няня! Да постой ты! — крикнул Адам, и она остановилась, глядя туда, где горизонт измарался в дыму степного пожарища. До них не доползёт, ведь поперёк пути огня проходил сырой, истекающий влагой след грозы. Хвала Змее-Праматери за Ольгу, за виляющую бедрами сломанную Ольгу, которая по задумке разработчиков должна была меситься как пс-с неудержимый, а не крутить бесполезной жопой, лишённой любых отверстий, кроме хвостового. Простенький алгоритм защиты хозяина в её прошивке всё равно работал, а в этом случае может пригодиться даже робот, уверенный, что он — шлюха, и не раз уже пригодился. Когда подбили рыбу, и Адди побежал в пункт управления, Ольга нашла и схватила ручную поклажу, так что вещи остались с ними. Драгоценные инструменты, термоодеяла для холодной ночи, оба ножа, запас питьевой воды, даже белковые тюбики с консервами. Ништяк! Сперва они съедят консервы, а баночки оставят, чтоб затем сварить в них суп. И маска семейная ня к ним вернулась. Он и нашёл респиратор случайно: когда тряхнуло от первых гарпунов и кладь рассыпалась, он побежал к рыбарю, хотел спросить, не нужна ли помощь. Смотрит — масочка лежит, отданная за проезд. А раз поездка не удалась, оплату следует вернуть, караванщики всегда так делали. Всё по-честному, правда? Пистолет шпионки Олеговны, тихо сидевший до поры до времени за поясом, помог Адаму быть убедительным. И вот когда он, сломя голову, несся по качающейся рыбе назад в пассажирский отсек, с маской в одной руке, придерживая бандаж с яйцом другой, капсулу эвака и узрел. Универсальный ключ-отвертка вскрыл эвак за несколько секунд, но тот оказался мелким и слишком тесным для того, чтобы вместить всех пассажиров. Пс-с, что Адаму до них? Своих спасать надо. Да, не слишком благородно, но перспектива попасть в лапы няниного благоверного всем скопом, с яйцом вместе, выглядела значительно хуже, чем кража капсулы. «Я най. Ду вас-с, — Адам помнил и слова, и взгляд налитых кровью глаз, с неожиданно яркой радужкой, янтарной, как у ня. — Най. Ду…» Чем-то они с Горыном были похожи больше, чем другие репти и, если честно, смотрелись органичной парой, только встречаться с ним повторно, без баллона с охладителем, Адам не хотел, трезво оценивая собственные шансы, а летучая рыба всё равно была обречена. — Няня, быстро за мной! И та подчинилась. Она стала чаще слушаться Адама, словно осознала, насколько он крут и самостоятелен. В общем, на данный момент Адди весь оброс выгодными приобретениями, коих ранее был лишён: первое — позитивный опыт, второе — негативный опыт, третье — он жив, здоров, авторитетен в собственных глазах и при деньгах, четвёртое — с яйцом за пазухой, пятое — с крутыми инструментами и собственным роботом. Адам молодец, крутой невероятно, очешуительно! Довольный собою, он полнился надеждой в скором времени найти и черепаху, потому что выстрелил капсулой эвакуатора в нужную сторону, как мог настроил катапульту и верил, что не прогадал. Упал эвак посреди Степи и, спасибо Бобу с доков за бандаж — яйцо не пострадало. Хотя тряхнуло их не раз и неслабо, зато надувной парашют встопырился и все остались целы, только няню снова вывернуло желудочными соками, нездоровилось ей до сих пор. Ничего, с этим можно справиться. Главное к своим добраться. Вдохновлял его и простор. Пока Адам не вернулся в Степь, даже не представлял, насколько претит ему жизнь в шахтах и копях с их потолками и комнатушками, туннелями да лесенками, тесными коридорами и зловонными закоулками, с норами, полными уродов и уродиц. Только в Степи он мог вздохнуть свободной грудью, жить по собственному разумению и ни перед кем не отчитываться. Нет, таки Адам — птица вольная. Хорошо, что черепаха бесконечно ползёт по просторам. У них с няней всегда будет бескрайнее небо и яркое солнце, защита от холодных ночей и сумасшедшие, безумные грозы, превращающие всё, что видит глаз, в богатый ковёр, прекраснее которого на свете нет. Адам любил эти равнины с пузырями холмов, которые теснясь и выглядывая друг из-за друга, сливались в возвышенности. Поднимаясь и опускаясь, Степь тянулась до самого горизонта, где жаркое небо сходилось с землёй, и не было у неё ни начала, ни конца. Выцветший на солнце ковыль серебрился под ветром, а сверчки с кузнечиками тянули свои монотонные песни. Кое-где в пожухлой, полумёртвой траве мелькали камни и верблюжьи черепа, порой торчала развалина, воздвигнутая в незапамятные времена давно истлевшими руками. Иногда в стоячем воздухе что-то рвалось, и ветер начинал кружиться по холмам, спиралями взметая пыль, и в опрокинутом небе являлось облачко, но вскоре невидимая гнетущая сила гасила ветер, облако пряталось, не пролив ни капли дождя, и молчаливые курганы покорно застывали в палящем зное. Как же это было хорошо! То, что Адди воодушевился, совсем не значило потери бдительности. Он взбирался на пригорок или развалину, опускал со лба супер-очки и оглядывал горизонты, чтобы выяснить, не гонится ли за ними нянин благоверный. Опасался и самой няни: её покорность и безразличие к яйцу могли оказаться фальшивыми. В нём проклюнулась непреодолимая и беспокоящая потребность всё контролировать, и чем больше Адди контролировал перемещения и жизнь их странной компании, тем сильнее тревожился. Нужно было что-то предпринять для большей сохранности овоида, к счастью, вскоре его осенило. Термостат! Адди вполне мог превратить Ольгу в ходячий инкубатор. Ночами няня крепко спала, как обычно в Степи, хоть и куталась в новый меховый плащ, и укрывалась одеялом. Холодный сон — называла. Раньше он пользовался этим, чтобы сбежать, а теперь воспользовался, чтобы переместить овоид. Просветил его фонариком и обнаружил внутри комок неправильной формы, с ниточкой хвоста. Яйцо выжило, младенчик рос! С помощью магнитной универсальной ключ-отвёртки он раскрутил Ольгин бок, настроил термостат на круглосуточные тридцать семь градусов и осторожно поместил туда овоид вместе с бандажом. Влезло в самый раз. — Новое задание — сохранить яйцо до вылупления, — сказал Ольге. — Не ронять, не бить, не давить, сберечь в сохранности. — Понятно, сладенький. — Приоритетная задача! — Так точно! — И няне сообщать не вздумай… — Плюс-плюс. С изумлением Адди понял, что привык к тёплому овоиду за пазухой, и теперь чувствовал себя осиротевшим. С утра, доев куриную консерву, он потащил вещи сам. — Где яйцо? — увидев, как он взваливает рюкзак, спросила няня. От еды она снова отказалась, нехорошо. — А тебе какая разница? Ты вообще его давить хотела. Ня помолчала. — Ес-сли он вылупитс-ся, то не выживет, — сказала затем. — Нет кладки, чтобы выжил с-сильнейший, как в Горе. Нет прививки, чтобы выжил конкретно этот. Ты не выходишь его, прос-сто время потеряешь. Он вс-сё равно подохнет. — Я разберусь. — А ес-сли не подохнет, — упрямо продолжила она, — то с-станет монс-стром. Ты не с-сможешь вырас-стить его дос-стойно. — Отчего это? — Оттого, что по крови он — дра. Обуздать его с-сможет жес-стокость Горы и мудрость держателя, а ты — с-слаб, не мудр и с-слишком молод. — Поглядим, — буркнул Адди. Градус настроения значительно понизился. Кажется, няня своего мнения о нём не изменила, словно не Адам её дважды спас: со свадьбы и с рыбы. Невероятное упрямство и нежелание признавать очевидных вещей! На привал стали у одинокой развалины, торчащей посреди холма. В небольшой каменной ёмкости округлой формы осталась дождевая вода, на поверхности плавал сухой степной мусор — травинки да листья. Отфильтровать, прокипятить — и можно использовать. Ольга замерила фон: — Теоретически место чистое, для отдыха пойдёт, сладкие. Тогда он собрал по окрестностям сухой помёт диких верблюдов и развёл костерок. Пока кипятил воду и варил белковый суп, непонятно откуда вылез колорадский паук. — Эй, малыш, гляди на полдень! Вырубить зарядом? — Не надо… Приоритетная задача? — Плюс… Обычно колорады водились в больших заброшках, в этой и места ему не было, как и корма, возможно, потому и напал. Так что вы думаете? Ня и не подумала от него защищаться! Сидела как пень, смотрела с безразличием, как Адди его борол. Стрелять побоялся: никогда не знаешь, кто услышит выстрелы — это раз, патроны следовало экономить — два. Как и Ольге — поберечь заряд, ведь неизвестно, когда случится новая гроза или догонят черепаху. Первую атаку полосатой твари остановил ударом ноги, а со второй быстро и скучно ножами затыкал: паук сам бросался на лезвия, тупой и злобный. Один удар в брюхо, второй прямо в голову, и вот колорад поджал длинные ножки, замер в траве полосатым пятном. Есть в яркой тушке было нечего, это не дикая тля, которой, кстати, давно не попадалось. Хитин никак не использовать, яда нет, прок — нулевой. А няня — знай себе сидит и смотрит, как на ярмарке! Особенно это взбесило, когда Адам заметил, что понёс урон: проклятая тварь оцарапала рукав прекрасной куртки, придётся штопать или клеить латку. Он чуть не заплакал от досады, что испорчена прекрасная вещь. — А ведь могла бы просто помочь, как раньше, — с упрёком сказал. — Что с тобой творится? Ты меня больше не любишь, вот что. Тебе плевать, что со мной будет, да! — В Горе вс-се жили с-совсем по-другому, — задумчиво произнесла она. — И дра, и люди. — При чём тут твоя Гора⁈ — выкрикнул Адди. — С-с неё всё началос-сь, мальчик… У тебя с-суп выкипает… Поминая проклятого пс-са и его стохвостую с-суку, Адам тряпкой снял с огня банку. — Помнишь, где наш дом был? Где с-с Трёхглазым Бобом мы жили? Адам нахмурился, вспоминая полное книг, журналов и просрочки убежище Боба — свой первый и единственный дом. — Ну? — Гора в трёх днях пути на с-север оттуда. — У Жемчужной копи, что ли? — Ещё дальше на с-север. Но да, в ту с-сторону. — Тогда не три дня пути со старого убежища, а больше? — Возможно. — Теоретически, гор почти не осталось, сладкие, — подала голос Ольга, чинно сидевшая поодаль. — Согласно моей карте, остался кряж Гималаев и Эверест, но оттуда ты не смогла бы добраться без транспорта. — Гора возвышалас-сь над С-степью, — раздражённо ответила ня. — Внутри вс-сё было каменным, уходило вглубь. Выс-сокая как развалина. Метров дес-сять, не меньше. Под ней, в убежище змеевиков репти, мы с-с Горыном и вырос-сли. Он… С-соплеменник… Дра очень с-строго жили. Молилис-сь Праматери, дралис-сь, охотилис-сь и ели. — Знаешь, я уже не могу! — сердито сказал Адам. — Ты это много раз рассказывала. Чего ты тянешь? Что ты ходишь кругами, как выродок в бойцовой яме⁈ Держи-ка суп, хоть половину ску… — Я украла тебя, чтобы съесть! — выпалила ня. Горячая банка вывалилась из рук, белковый суп расплескался. Придётся снова собирать и жечь помёт, варить обед заново… — Пс-с… — выругался он, но сразу рассмеялся. Ведь если няня шутит, значит точно пошла на поправку. Только та не рассмеялась вместе с ним — смотрела тяжёлым взглядом, как никогда серьёзная, даже суровая. — Там было нес-сколько детей, я с-схватила того, что лежал ближе к двери. Пришёл взрос-слый мужчина, его я убила быстро, ибо он включил с-сирену и хотел убить меня оружием хумо. Я с-сбежала по туннелю с-старого метро. — Но почему… Зачем?.. — Потому что в Горе рас-стили хумо для еды. Мы вас-с ели. Для дра хумус-с — еда. — Как беспредельщики? Как проклятые мутанты, уроды из развалин? Все последние секунды Адам медленно холодел изнутри, от пальцев рук — к сердцу, не верящему разуму, затем затопило злостью и такой горькой обидой, что свет стал не мил. Он наконец-то сложил в своей тупой башке все плюсики, сплёл все оборванные ниточки и распутал узелки. Он вспомнил предположения случайных знакомцев о генетическом технике, загадочные слова разбойника и таинственные намёки самой няни. Мгновенно Адди переоценил всё, что раньше знал и увидел истинный образ няни. Не-ет… Убийцы его сродника, похитительницы ребёнка, хумоедки, хотевшей сожрать самого Адама и даже раздавить собственное яйцо. Она была таким же монстром, как Горын. А он, дурак, ещё высиживал их общее яйцо! — Рассказывай, — одними губами велел он, еле живой от острого как лезвие горя и дикой злобы. И будь она неладна, эта пс-сова тварь, эта стохвостая сука! Она рассказала, как лишила Адама того, что он должен был иметь по праву рождения: семьи, любви, заботы. Знаний, занятий, призвания. Всего на свете! Заставила жить чужую жизнь по её абсолютной воле, подменила полноценное и адекватное функционирование в развитом научном социуме скитаниями по Степи, зловонными бойцовыми ямами, радиоактивными развалинами, дохлыми мутантами да рынками в диких копях. Всё, что Адам знал о себе, лопнуло мыльным пузырём. Она и должна была украсть не самца, а самку на расплод. На расплод!!! Пс-с их всех дери, животных! — Почему не съела? — угрюмо спросил. Она задумалась, потупив взгляд янтарных глаз. Адам заметил, что покрытые крохотными чешуйками веки некрасиво морщинятся, как у всех репти. Уродство. — Не знаю, — сказала. — Ты был очень тёплым. Мне нравилос-сь тебя держать. — Ты мне лгала! — на всю Степь закричал он, вскакивая на ноги. — Ты меня предала!!! — Я Гору ради тебя предала, — спокойно ответила она. — Что тут скажешь, сладкие, кажется, вам есть что обсудить, — подала голос Ольга. — Могу уйти, если вам будет комфортнее выяснять отношения… Она встала и удалилась, виляя бёдрами, за развалину. Адам и няня остались вдвоём. — Я вс-сё равно тебя люблю, — негромко произнесла она. — И хочу ис-справить с-сделанное… — А я тебя ненавижу!!! — заорал Адам, в бессилии потрясая кулаками. — Зачем ты это мне рассказала⁈ Змея ты подколодная!!! — Я объяс-снила, почему наши пути рас-сходятся, мальчик. Ему хотелось броситься на неё и избить, и пусть бы она отбивалась, чтобы он достал ножи и раскромсал ненавистное холодное тело на тысячу кусков! Но это была его ня. Та самая, которая ходила за ним, учила чему могла и что сама знала, спасала от мутантов и хищников, лечила, кормила и одевала, другой у него и не было. Только эта, сидящая у потухшего костра ровно, словно палку проглотила, в подаренном Адамом модном плаще мехом внутрь, чтобы тёпленько. И он остановился, схватившись за голову. — Яйца быть не должно, — сказала ня затем, глядя в ту сторону, куда удалилась Ольга, и вновь на Адама, чужим пристальным взглядом тупой и злой рептилии, которой, по факту, и являлась. — Какая же ты мерзкая, — процедил Адам, вглядываясь в некогда любимое лицо над меховым воротником. — Эгоистка! — Это ваше, с-скотское с-слово, — с тем же отвратительным спокойствием ответила та. — Я просто дра. Всё случилось слишком быстро. Воротник плаща был цвета мокрого песка. Сперва Адам и не понял, что прилипло к чешуйчатой шее над ним, в аккурат под нижней челюстью ня, но через мгновенье узнал пестрый дротик успокоя. Няня выдернула его, оседая, и тут же самого ужалило в шею. Телом разлилась знакомая тошнючая истома. Он сделал шаг вперёд и рухнул навзничь, даже рукой не дёрнул лишний раз. Сознание ускользало, как платок из пальцев. Лёжа, он услышал дрожь земли, затем с неба опустилась огромная тень, превращаясь в гигантский столб-колонну, и больше Адам не увидел ничего. ---------- Глава 37 Возвращение Глава 37 Возвращение Проснулся он под зеркалом. Сквозь муть тупо рассматривал себя несколько секунд, но изображение плыло, всё вокруг качалось, и Адди снова вырубился. Спустя какое-то время услышал звук — звон колокольчика вроде тех, что в копях вешали на двери лавок, чтобы слышать посетителей. Звук был негромким, постоянным и никуда не девался, словно кто-то стоял и бесконечно дёргал язычок, либо пол качался. Затем Адам понял, что кто-то ходит неподалёку, переставляя предметы. Вдруг тряхнуло. Колокольчик взорвался приступом крика, проехалось кресло на колёсиках и раздался грохот — что-то уронили. Тогда снова открыл глаза. Он находился в квадратном помещении с приятным освещением. Ни единой лампы под потолком не горело, свет лился из ровных квадратных отверстий в стенах. Из одного, открытого, пахнуло горячим степным ветром, а также чем-то вкусным. Окна! Это были окна! И приглушённый солнечный свет! — Отпустило? — услышал он, обернулся на голос и открыл в изумлении рот. К Адаму обращался он сам, только потрёпанный жизнью, что ли. С его глазами, ртом и носом, с его супер-очками на лбу, но более бледный, худощавый, коротко стриженный и в лабораторном комбезе. Кажется, успокой ещё не отпустил. Какой мерзостью его накачали? В фармкопи его трижды успокаивали, и ни разу не глючило как после сотрясения мозга. Наверное, сами варят. Ну да, ведь он на черепахе! Отражение повернулось боком, и Адам с изумлением увидел, что сутул. Отражение протянуло стакан воды и Адди заметил шестой рудиментарный палец на своей чужой руке. Тогда не выдержал и сказал из словаря нарциста Влада, других слов не нашлось: — Да ну нахуй! Отражение робко улыбнулось одними углами рта: — Ну и лексика… И поставило стакан рядом с Адамом. Никакое это было не отражение, а настоящий, живой человек с умеренной мутацией. Просто очень похожий лицом. Совершенно голый, Адди лежал на узкой кроватке: ровно одному места хватит, а кругом громоздились детали в ящиках и стояла полусобранная нерабочая техника. В террариуме на столе шевелились питомцы — клеевые скорпионы, самец и самка, у них светила лампочка для дополнительного обогрева. На стене мигала проекция объёмного чертежа, другие, бумажные в распечатке, висели на стенах в рамочках, рядом — фотки девушек. В углу — перекати поле в горшке зеленело, над ним установка брызгала водичкой. Рай, да и только! — Отдай очки, — первым делом сказал Адам, протягивая руку. — Это мои очки, — заметила скверная копия. — Твои вон там, на столе. Он кивнул в сторону горы деталей. Адам вскочил на ноги и оказался значительно выше своего хлипкого двойника. Тот с опаской посмотрел снизу вверх. — Ты же драться не будешь? — спросил буднично. — Эх, говорил я Стасу, чтобы тот на всякий случай остался. А он мне — техник технику глаз не выколет… Но у меня есть робопёс. Почти рабочий! Адаму стало и обидно — за дикаря держали, и смешно одновременно. — Я Адам, — он протянул ладонь для рукопожатия. — Поразительно, — пробормотал двойник, оглядывая его с ног до головы. — А должен быть Виктором. Техники всегда Викторы… — То есть ты — Виктор. — Вик… Был этот Вик ему не братом-близнецом, а клоном, из одного инкубатора вышли, так сказать. А клон — самый близкий родственник. Чей брался материал для их воспроизводства — Вик не знал. Кто-то из черепашников рождался в семьях, а кого-то выводили искусственно, вот их, к примеру, вывели, но это ничего не значит, какая разница, кто как родился? Адам пожал свою-чужую руку и, шатаясь вместе с полом, пошёл одеваться как полагалось черепашнику — в комбез цвета белого, как самое чистое облако, которое плывёт над Степью, а ветер его подталкивает. Сперва смешно получилось: куртки со штанами либо коротки были, либо широки. Либо руки торчали из рукавов, либо щиколотки, а если не торчали, то висело всё мешком, но как-то подобрал, ремнем перетянул, вышло прилично. С обувью дело обстояло хуже, пришлось пока оставить ботинки нарциста Влада, пусть ему в фармкопи не икается. Волосы Адди собрал в гладкий хвост, на лоб нацепил очки, и вскоре от Вика почти не отличался, разве что статью и загаром. — Хорошие, — сказал Вик, глядя, как очки цепляются механическими лапками за уши и затылок хозяина. — В шахтах брал? — Конечно. Глаза Вика подёрнулись туманной дымкой, взгляд стал мечтательным, он сквозь Адама смотрел на одному ему виденные вещи. — А ты случайно не видел там, в технолавке, аккумулятор от генераторной установки С-360? — спросил он вдруг. — А у вас нету? — Нет, — с досадой вздохнул. — А заменить другим? — Нельзя… Стас не выдаст, говорит, не нужен. Оказалось, что кроме обычной работы, в свободное время клон собирал нечто секретное, для души. А на такое дело его никто не финансировал. — Ну, пошли знакомиться со всеми, — оглядев Адди, сказал он. — Пока… — Один момент, — перебил его Адди. — Со мной была женщина репти. — Преступное животное? — хмуро уточнил Вик. — Животные содержатся в клетках. А это — ещё и людоед. Так что сидит в вивариуме под надёжным замком, не бойся. Адаму стало противно и горько. — Людоед… — повторил он. — Её система обнаружения опознала, — пояснил двойник. — Как и тебя. Есть старые видео с похищения и убийства нашего же техника. После того случая всю систему безопасности пересмотрели. Могу показать. — Не надо. Что с нею будет? — спросил Адам. — Это академики решат, — пожал плечами Виктор. — Но за смерть полагается смерть. — А механическая кукла? Робот с нами болтался. — Робот — это хорошо, — кивнул Вик, оживляясь. — Нам с тобой лишний робот никак не помешал бы… — Ну так где он? — Робота система не зафиксировала, — техник пожал плечами, — иначе я был бы в курсе. Это я тебя и узрел, так скажем. А охрана — сняла и захваткой подцепила. — Мои вещи? — продолжал допрос Адди. — В Степи остались. — Пс-с! — выругался Адам. — Там такие инструменты пропали! — Инструменты очень жаль, — согласился Вик. — Но Большую Га не развернуть, сам понимаешь. Она неумолима, как время. А красиво у них было, а хорошо! Только качало постоянно. От качки и звенели колокольчики, развешенные там и сям, в домах и снаружи. По всей улице раздавался их тихий мелодичный перезвон. Адам впервые оказался в живом наружном городе, который ещё и двигался. Первое время его то и дело заносило на ходу в какую-то сторону, словно успокой не попустил. Пришлось учиться ходить специальной походкой. За порогом небольшого домика, Адди первым делом допрыгнул до карниза, подтянулся на руках и вскарабкался на крышу к великому изумлению и тревоге Вика. Присел между солнечной панелью и антенной. — Что ты делаешь? — нервно оглядываясь по сторонам, крикнул снизу клон. — Да осмотреться хочу, — ответил Адам, опуская очки на нос, те послушно вцепились в уши, выпуская бинокли. Весь панцирь Большой Га покрывали крыши домов со своими панелями и антеннами, с яркими пятнами зелёных насаждений между ними и гладкими, отполированными ногами дорожками, аж до самой ограды по краю. С мерным шагом черепахи крыши плавно поднимались и опускались. На дорожках и у ограды Адди насчитал пятерых робопсов и двух охранных роботов. Разглядел и живых людей — в лабораторных комбезах, как он сам. А за краем панциря, сколько видели усиленные линзами глаза — простирались Степные просторы. Плыли облака в чистом жарком небе, плыл, блестя под солнцем, ковыль далеко внизу. По левую руку на грани видимости брело стадо дикой тли. По правую — дымили трубы какой-то шахты, возможно даже той, в которую летели и не добрались рыбари. Он не заметил и следа разбойничьей погони или той же Ольги. И если первое было хорошо, то второе не понравилось Адаму, он снова потерял роботессу, а вместе с нею и яйцо. «Вс-сё равно ты его не выходишь!» — вспомнилось. Как ни грустно — правда. Даже если Ольга выгреет яйцо до вылупления, без посторонней помощи в Степи младенец обречён на голодную смерть. Высота черепахи была не менее тридцати метров. Шаг за шагом шла вперёд Большая Га, неутомимо переставляя колонны свои ног, и тащила город, полный светлых умов. — Слезай немедленно! — нервничал снизу Вик. — Ой, здравствуйте, Пётр Андреевич… Пришёл пожилой мужчина с усами, стал рядом с Виком и, держа в карманах комбеза руки, снизу смотрел на Адама, сидящего на своём обзорном пункте. — Антену настраивает, — солгал старику Виктор. Адди спустился до края крыши, цепляясь за трубу водостока съехал вниз, и познакомился с соседом, фармацевтом, милейшим и спокойным соплеменником, очень интеллигентным. Старый Боб учил его, что приличный юноша не тянет руку старшему по возрасту и положению, но доброжелательный сосед поздоровался первым. — А я знаю одну фармацевтку, — пожимая протянутую ему руку, радостно поделился Адди. — Лолу Сталеварову, у неё три груди, я в её копи срок мотал на дрочильне. Её прабабка, Зинаида, тоже была черепашницей! — Ничего, ничего, — утешил Адама фармацевт, и Виктора ободрил тоже: — Держись, техник. Вик провёл Адама по соседям, из которых нашлись бездетные врач с женой, акушеркой, старший техник, тоже Виктор, ещё молодой, но уже лысый и женатый на техничке же Виктории, вот счастливая семья! И работали вместе, и гайки вечерами для развлечения крутили, у тех росла дочка. Старшие техники совсем иначе выглядели и даже друг на друга не походили, как пояснили Адаму, она была инкубаторской, а он — рождён естественным образом. Также имелись разнояйцевые близнецы, молодые генетики, парень с девушкой, у тех дома Вик завис и стал вести себя ненормально, мямлить, ещё больше сутулиться. Сперва Адам не понимал ни пс-са, затем догадался: двойнику нравилась эта девушка, которую звали Настей, как рыбу. Она и похожа была отчасти — полненькая, тёмненькая, улыбчивая и смуглая, Настя по-рыбьи внимательно смотрела на него глазками, коих было четыре штучки, при чём распределённые по лицу так равномерно, что даже хорошо смотрелись, в добавок все накрашенные. Ни единого нормиса до сих пор Адаму не встретилось: каждый черепашник носил умеренную мутацию. — У вас есть нормисы? — не выдержав, спросил он у такого же глазастого её брата, имя которого к несчастью сразу позабыл. — Да, конечно, — ответил тот, — есть охранник Серёжа и почти все академики… — А девушки? — Девушек нету. А зачем? Адам приуныл. — Ну, чтоб потомство меньше мутаций несло. Настин брат выпучил на него все четыре глаза. Выглядело это жутко, честно говоря. — А, ты из вне, — тут же произнёс. — Я любых могу наделать, был бы материал, только нормис, мутант — всё без разницы. Это не имеет значения. — А что имеет? — Амин — основа жизни! Брательник накрашенной Насти подвёл его к оградке из зелёных стриженых кустов, такой же, как росла вокруг домика Вика, и указал наверх, на шпиль центральной башни, чуть плывущий от ровного шага Большой Га. Адам опустил очки, приблизил её стены. — Вечная жизнь — для каждого, — прочёл вслух выложенный из мозаики лозунг. — Амин, — почтительно откликнулся глазун, сложив ладошки пред собой. Пс-с побери, это было крайне необычно. — Адам? — позвал Виктор. — Ты можешь курицу зарезать? — Могу, — удивился Адам, возвращаясь к двойнику с его зазнобой. Он, наконец, приноровился к шагу черепахи и теперь перемещался, балансируя торсом в сторону, как и все. — Я кур держу, — пояснила Настя. — Хобби такое. Пока вырастишь из яйца — так привыкнешь, невозможно зарезать. Вик нам робота настраивал, но тот сломался. — Акк полетел, — вставил Вик. — Акки — редкость. — Так мы Дину из вивариума зовём, — четыре глаза похлопали ресницами, — Она ужасно жёсткая, но сегодня занята и завтра тоже… Адди провели на задний дворик, где в загончике ползали породные жирные куры, пёстрые, разноцветные, с толстыми телами, длинными хвостами и рудиментарными крыльями, для них стояли домики и лесенки, куры клубилась внутри и свисали, покачивая плоскими головками. Там и сям лежали яйца. Адам таких прекрасных кур и не видел никогда, даже жалко есть такую красоту. Он ловко, без перчатки, поймал извивающуюся курицу и быстро свернул ей шею, лишь потом увидел, что в пасти ядовитых зубов и нет. — Удаляешь? — спросил у генетички. — Без них вывожу, — обиделась та. Знакомство «со всеми» прошло бескровно. Вик привёл его в центральное здание, как пояснил — к ректору: дяденьке с двойным ухом. Сперва долго ждали в приёмной, пока черепашники вбегали и выбегали по своим делам, совсем как в мэрии какой-то копи. Должность ректора была пожизненной, вроде царской. Как пояснил шёпотом Вик, актуальный ректор выбрался из медицинской кафедры. Он покивал поверх очков, переводя взгляд с одного техника на другого, предложил отвести Адама в столовую на обед, найти там зав технокафедрой, а тот разберётся, куда его девать. — Интегрируйся. Не такого приема Адам ожидал, честно говоря. Не было у соплеменников ни радости от его возвращения, ни счастья. Никто его тут не привечал особо, просто сработали алгоритмы опознания какие-то, да и всё. — Ещё один техник, — констатировал Виктор Викторович, зав кафедрой, когда ему представили Адама. — Вот это номер, — заметил какой-то соплеменник, проходя мимо них с подносом в руках. — Тот самый, похищенный⁈ Вот это совпадение! — Иди, — отмахнулся зав кафедрой. — А то кефир нагреется. И тот ушёл, уселся за длинный стол, видимо со своим рабочим кланом, принялся за обед. Со всех столов смотрели в угол техников, переговариваясь. За их столом собралось семь человек собратьев и сестёр. Одна техничка была незамужней. Вик принёс еду: родина кормила злаковой кашей с мясом курицы, кефиром и красными крупными ягодами в муравьином меду — видно, сами растили. Адам сел максимально ровно. — Так что же получается, нас теперь двенадцать? — спросил уже виденный ранее старший техник, кладя ягоду в рот. — А где его селить? Зав кафедрой почесал шрам от удаленной мутации на лбу. Адам уже видел такие: копчане из богатых хирургически удаляли рога, чтобы постоянно не спиливать. — Разберёмся. Вливайся в коллектив, парень! И все чокнулись кефиром. Был тот кислым как тлиный кумыс, но даже чуточку в голову не вставил. Поселили Адама вместе с Виком. Стас, о котором клон вспоминал целый день, выдал им койку и матрас, отвёл за собой и показал, где забрать. Вдвоём с клоном затащили спальное место в домишко техника и поставили у стены, между письменным столом и разобранным лабораторным холодильником. Ничего, ерунда, живал Адам и в худших условиях. На самом деле у Вика дома было всё, что нужно для счастья: целых две комнаты, и кухонька, и прекрасный склад деталей, и душ с туалетом, правда, воду приходилось экономить, и множество приборов, которые им предстояло ремонтировать, чем в вечернее время оба и занялись под музыку. Споро дело пошло! Мерно шагала черепаха — Большая Га. Тихо звенел колокольчик, сообщая о том, что всё идёт своим чередом, всё нормально и хорошо. Этот звон быстро стал привычным и успокаивающим, а приятные занятия совершенно усыпили ту личинку разочарования, которая проклюнулась глубоко внутри Адди. Если бы ещё о ня не думал — то и спал бы крепко. ---------- Глава 38 Тесты Глава 38 Тесты По утрам Вик уходил на работу, бросая Адама на хозяйстве. Работал он не снаружи, а внути; клон открывал в полу на кухне люк — блестящую, отполированную его руками пластину панциря, спускался по ступенькам вниз, а уж там, по туннелю, шёл работать, как он с гордостью говорил, «транзистором при академике». — А я? — Да не спеши, успеешь, — увещевал Вик. — Сперва тебя тестировать поведут, а потом уже определят. — А когда тестирование? — Вик Виктыч скажет… И панцирный люк захлопывался перед носом. Взломать его замок Адам легко смог бы топором или ломом, но зачем? Соплеменники и так смотрели с изумлением, как на чужака, достаточно было представиться: Адам Сталеваров. Простите, кто? Ты же техник? Станция Большой Га делилась на внутреннюю и внешнюю части. Внутри безвылазно работали и жили те самые пресловутые академики, а в наружном городе — остальные сотрудники. Вниз они спускались только на работу, и то не все. А раз в глубины ему пока что хода нет, сверху Адам излазил всё, и перезнакомился со всеми, кого нашёл. Уже встреченный ранее Стас числился на станции то ли казначеем, то ли зав складом. Вечно занятый, он и разговаривал с Адамом неохотно, зато старался припахать. Починки собиралось невероятное количество: дома сущий склад принесённой сложнопочиняемой техники, плюс текучка — вечно что-нибудь летело. Также его звали в разные дома, чинить на месте, тогда Адам надевал широкий пояс с инструментами и шёл помогать. Сперва пригласили в детский сад, в котором содержалось какое-то дурное количество клонов возрастом до пяти. Было их штук двадцать, не меньше, четырёх типажей, разбавленные рождённым детьми. В саду сломался электрический титан для воды, Адам чуть не оглох, пока его исправил. Пришла генетическая воспиталка, увела большинство детей, остались две личинки техника, мальчик и девочка без видимых мутаций. Дети завороженно наблюдали, как Адди спускает воду и разбирает прибор. — Ключ-отвертку, — он протянул руку, и малышка безошибочно подала нужный инструмент. На восточной окраине панциря встретил девушку Риту, по виду нормиску, ветеринара, лет на пять его старше. Парня у неё сейчас не было, зато была короткая стрижка пунцового цвета, серьга в носу, упругая грудь, и смотрела она на техника с хорошо знакомым ему любопытством. — А если из разных кланов люди женятся, то что? — спросил Адам, раскручивая сломанную поилку для кур на заднем дворе её домика, как и у них с Виком — полужилого, полурабочего, в три комнаты — станционный стандарт. — Ничего, — та пожала плечами, на одном из которых стрекотал ручной сверчок с ладонь размером. — В столовой каждый со своими сидит, а проект по вечерам, ну и спят вместе. Тебе нравятся хвостики? Она пощекотала пальцем спинку сверчка, тот даже просел от удовольствия. — В смысле еды? — уточнил Адам. — Смотря какие. Если куриные — то да, в если рыбьи, то не очень, костей много. Она рассмеялась, показав идеальные белые зубы. Видно, стоматологи у них водились тоже. — У меня есть хвостик, я умею им шевелить. Хочешь покажу? — Спасибо, не надо, — буркнул Адам, с пунцовыми ушами возвращаясь к поилке. В висках стучала кровь, кроме этого хвостика он больше ни о чем уже думать не мог до самого вечера, всё представлял, как тот шевелится и сам местами шевелился. Рита была яркой и привлекательно пахла. Ну мутантка, так что же? Адам успел уяснить, что все едины перед лицом амина, основы жизни, и что мутанты не убивали его родителей, и что родителей никаких по факту и не было, а наклонировали техников из дежурного на тот момент Виктора, кто нормис вышел, кто мутант. — А как у вас тут встречаются? — спросил он у Вика, когда тот, голодный, вернулся от своего академика. Рита дала ему беззубую курицу — подарок за помощь, из оной Адам наварил жирного супа и в столовую можно было не идти. Клоны сели друг напротив друга, взяли по ложке и вмолотили кастрюлю. — Что… ты имеешь… в виду? — работая зубами над длинной берцовой костью, спросил Вик. — Ну, как парень с девушкой, перед тем как пожениться? В Степи по-разному. Кочевники сватаются по старинке, но те чаще — репти, оседлые по развалинам гуляют, по цветам мокрым бегают, это всё, а копчане цивильно на ярмарки зовут друг друга, в кино и кабак. Шахтари, кажется, сразу в койку идут… — А, это, — Вик положил кость и вытер пальцы о салфетку. Адам ждал. — У нас экземплярно-предметный период. Берётся общая тема и исследуется на предмет академический или прикладной… — Как? — Интегрированно. К примеру, она генетик, а ты техник. Вдвоём пишете проект, защищаете, вам дают общее жильё, считай женился. Он задумался, наверное, представлял, как работает над совместным проектом с Настей. Эх, транспорт т-РНКазы через клеточную мембрану паука-живоглота! Колокольчик мерно позвякивал у них над головами. — А могут разойтись по завершению? — Сплошь и рядом, — Вик кивнул и нацедил себе чашку бульона. — Но выбирать хорошо надо, чтоб не пролететь. Есть у нас, понимаешь, большие научные семьи, куда прицельно берут лучшие мозги с новыми идеями. Родители, их взрослые дети, супруги детей… — он отпил из чашки и добавил негромко: — Научный руководитель снохачеством занимается вовсю… — Это как? Вик отмахнулся: — Тебе лучше и не знать… Откуда курица? — Рите чинил поилку. — Рита… — Вик понимающе улыбнулся, оживляясь, — была в трёх проектах. В трёх! С фармацевтом, химиком и нашим старшим техником. Ни один не защитили. Сечёшь тему? — То есть шлюха. — Просто любит новизну, — уклонился Вик. — Она в вивариуме работает. У Адама мгновенно всё внутри напряглось. Вивариум. Клетки. В одной из них ждёт приговора академиков ня, и так быть не должно. Довольно и того, что она попала в эту клетку. Ня достаточно настрадалась, только как подобраться к вопросу её спасения, он пока не знал. — Какой проект можно предложить Рите? — спросил Адди. Клон подумал. — Биорадиопеленгация полостных нетопырей, — произнёс затем. Оказалось, черепашники держали летучих электромышей для борьбы с насекомыми. Но всякая гроза, которая прокатывалась Степью, сбивала им наведение, а ветврачики вечно искали способы корректировки. — Вот к радио почему мы до сих пор не можем вернуться? — пояснял Вик. — Из-за атмосферного электричества. Бесполезно. А летучкам помехи не так страшны, ибо заточены они на биотоки хавчика. Но после двунаправленых стратосферных спрайтов мыши глохнут и начинают грызть всё, что видят. На мочки ушей кидаются, на пальцы. Вот, гляди какой шрам, это летучка цапнула. В общем, неудобно. Вик показал сущий пустяк, Адди такое за шрам и не считал бы. — Если бы я захотел подкатить к Рите, — продолжил клон меж тем, — то предложил бы совместно вырастить летучке длинный хвостик для заземления. — Заземлённый нетопырь, — сообразил Адам, — или заГашенный в нашем случае, выходит чем-то сродни палатке кочевников. Ток скользит по коже в хвост, уходит в черепаху, и мышь не глохнет. — Сечешь тему! Вик пожал ему руку через стол. Пальцы у обоих были жирными от курицы, да плевать, это были их пальцы. — А где остальные из нашего э-э-э… Помёта? — спросил Адам, загружая кастрюлю в посудомойку. — Не прошли тестирование, — Вик пожал плечами. — Что это значит? — Отбраковка, — Вик отвернулся. — Не заморачивайся. Пошли покажу чего… И он поделился с Адамом собственным проектом «для души». Оказалось, по вечерам Вик собирал инструмент, не просто трансформирующийся в нужный, согласно потребности, но и откликающийся на мыслительные приказы техника. Небольшая трубка толщиной с рукоять пистолета в руке у Виктора вдруг выпустила шип, тот впился ему в запястье, как живой, клон всем телом вздрогнул, и трубка выбросила титановый резак размером с лопату, словно прятала его внутри себя. Адди даже отпрыгнул от неожиданности, задел колокольчик и тот взорвался звоном. Был резак настоящим и таким тяжёлым, что худая шестипалая рука клона склонилась к полу. Резак тут же трансформировался в гаечный ключ больших размеров. Лицо клона побледнело от напряжения, на лбу выступили капли пота. Для собственного инструмента был он явно хиловат. — Что за магия⁈ — поразился Адди. — Только никому не говори, — попросил его Вик, отключая прибор, и ключ исчез, всосавшись в трубку, а шип выполз из руки, оставив толстую кровавую каплю. — Никакой магии, он подключается к твоей нервной системе. Я украл внизу кое-что… — Одолжил на время, хочешь сказать? — Да, одолжил. Он открутил дверцу сбоку и показал, как открывается трубка. Внутри лежал крохотный чёрный камушек с неровными краями. — Ментальный кристалл древних репти! — шёпотом сказал Вик. — Из пустого транзистора достал… — Как ты это назовёшь? — с уважением спросил Адам. — Оборотень, — с придыханием ответил клон. Предложить проект хвостатой Рите Адди не успел. Утром пришёл Вик Виктыч и увёл его на тестирование. — Амин — основа жизни, — благословил его клон. Хороший, в сущности, парень. — Не бойся, техник, — успокоил Адама Вик Виктыч. — Брачным ты быть не можешь. — А я и не боюсь! — солгал Адди. Он отчасти тревожился, хотя прекрасно знал, что он нормис, молодец и красавчик, многократно вылезший из самых тёмных жоп. Только теперь требовалось вытащить из передряги ня, а для этого — побыстрее интегрироваться. В этом смысле он провала и опасался. Повели его в администрацию, где у техников имелся свой блок из нескольких кабинетов и лабораторий, наполненных чудесами науки по мнению неискушённого Адама. — А, пустое, — махнул рукой Вик Виктыч. — Тебе надоест. Но не удержался, показал свою гордость — собранный с нуля маленький ламповый телевизор, совершенно рабочий. — Каждую деталь если не тут, то на заказ в шахтах делали… На крохотном экране женщина, блондинка, играла на гитаре и пела песню на неизвестном языке, Адам лишь отдельные слова и понял — речь шла о друзьях. Термуха на ней была самой странной, а прическа — волосок к волоску. Он увидел, что блондинка нормиска, и залип. Её мужчина в кадре тоже не носил видимых мутаций, ещё бы, ведь это старый довоенный фильм! Они сидели друг напротив друга за столом в странной комнате, украшенной блестящим деревом, — так в стародавние времена отмечали приход нового года, мирный и спокойный, это нынче День Спасения гуляют, всякий раз — как последний, а тогда и праздники мирные были; камера отъехала, и Адаму показали большой наружный дом с горящими окнами и белым пеплом, падающим прямо с неба. Он с трудом оторвался от экрана, когда Вик Виктыч позвал идти дальше. В просторной подсобке их ждали другие Виктории и Викторы с видом тревожным и торжественным, женщин было меньше. Через широкий люк Адама спустили вниз, во внутреннюю станцию. Даже сердце в груди трепыхнулось — его допускали в святая святых научников. На прикидку лестница была метров семи. Двое техников шло впереди, двое позади. С изумлением Адам заметил за поясами собратьев парализаторы с успокоем — не доверяли ему полностью, не считали своим, впрочем, вскоре он забыл про это — ноги ступили на твёрдую кость коридора, освещённого неяркими лампами, рядком уходящими вдаль. Между ними висели вездесущие колокольчики. Под мелодичный звон его повели вглубь черепахи. Что-то пролетело над головой — и Адам, самый высокий в их группе, присел, но Вик Виктыч успокоил: — Полостной нетопырь. Они не кусаются, просто чистят насекомых да мышей бьют. И в самом деле, где-то в сумраке характерно взвизгнула небольшая, судя по звуку, сороконожка. Умолкла. Комнатой Адам назвать это не мог — привели его в полость неправильной формы, посреди которой стояло стоматологическое кресло, точно такое же, как в зубном кабинете шпионки Олеговны. Под потолком металась заблудившаяся летучка. — Ты извини, — стал оправдываться за кресло Вик Виктыч, — из переносных, разборных, ещё гинекологическое было, но оно вообще не подходит. Мы редко тестируем взрослых. И Адам понял, что взрослых вообще ещё не тестировали — уж слишком собратья нервничали. Техники уложили его в кресло и сами стали кругом, как культисты перед жертвоприношением. — Оно не больно? — уточнил с опаской. — Нет, — ответила старший техник Виктория, держа в руках конец гибкой трубы, толстой и длинной, торчащей из стены. Был это не червяк сродни глиста, и не кишка, а вполне живая часть черепахи, кожаная, в маленьких чешуйках. Больше всего отросток походил на длинный и вялый пенис, растущий не наружу, а вывернутый вовнутрь. — Не налезет, — задумчиво произнесла Виктория, покачивая покрытым складками дряблой кожи концом этой трубы. — Взрослая голова. — Надо было его остричь и намазать. Почему не постригся? — сердито спросил Вик Виктыч. — Да мне никто и не сказал, — удивлённо ответил Адам. Стричь на месте его не стали, просто техничка перечесала заново хвост, чтоб ни волосины не торчало. Волнуясь и оглядываясь, Адам позволил натянуть себе на голову крайнюю плоть этой стрёмной штуки. Сколько выдрали волос при этом — даже не тревожило. — А где Вик? — просил Адам, осмотрев серьезные лица собратьев. — Он младший техник, а мы старшие, — ответил кто-то. — Не вертись, и так не лезет… Наконец крайняя плоть обтянула его череп плотно, как резиновая шапка. Техничка уколола штуку иглой, похожей на инъекционную, к той крепились провода, а в руках Вик Виктыча зажёгся экран сродни планшетному. — Поехали, — сказал зав кафедрой. Адам ощутил ментальный удар огромной силы, его аж заколдобило в стоматологическом кресле, а техники со всех сторон навалились на руки и ноги, чтобы те не дёргались хаотично и бессмысленно. Кто-то огромный, чужой и невидимый равнодушно перемешивал ложкой его мозги, и от этой размеренной варки Адам впал состояние быстрого сна, словно он, избитый, лежал и бредил под отваром из сонных трав. Перед глазами мелькали картинки из прошлого: Триглазый старый Боб учил чинить проводку, он сам, уже взрослый, разбирает Ольгу, и снова детство — чинит щиток и его бьёт током, затем сразу угоняет подлодку шахтарей. Задыхаясь, он хлебал окрошку из событий прошлого и собственных действий, которые были и которых не было, из массы странных вещей, которых Адди никогда не видел, но удивительно ясно понимал, впрочем, тут же забывал постигнутое, чтоб увидеть баллон с охладителем в своих руках и ледяную статую Горына. Эта свистопляска тянулась долгие минуты, каждая длиною в год. Наконец, давление с головы убралось, осталось только покалывание в висках, да стянутые волосы зудели. Адам лежал, не шевелясь. — Ну что там? — еле слышно спросил кто-то из Викторов. — Пятьдесят четыре… — Них… Ошибка может быть? — Систематизатор интуитивщик. — Что это значит? — подал голос Адам. — Поздравляем, младший техник! — с уважением и ободрением сказал Вик Виктыч. — Следует признаться, я поражен. — Что значит систематизатор интуитивщик? — упрямо повторил Адди, возлежа в стоматологическом кресле как жертва на алтаре. — Ты на интуиции правильно соединяешь неизвестное, и сам не знаешь как. Был у нас интуитивщик, умер в позапрошлом году, так что очень кстати ты вернулся. — От чего умер? — Опорой задавило. — А что я буду делать? Собратья рассмеялись. Кто-то уже сматывал шнур, другие заправляли в стену пенис, тот послушно складывался складками кожи, пока не стене не осталась только эта дряблость. На лицах читалось облегчение, и Адам задумался, что было бы, набери он меньше баллов. Чего они боялись? Адди встал с кресла, которое тут же принялись разбирать. — Он как ребенок, — сказала техничка. — Как наш Витя, но тому пять! — Твоя природная задача, — терпеливо пояснил зав кафедрой, — понимать разную информацию и выдавать её сумму в приемлемом виде. Мы тебя в хороший проект определим. Адам покраснел. — С девушкой? — брякнул он. Все снова стали смеяться. Один из Викторов закрыл лицо рукой. Другой похлопал по плечу — ничего, братец. Адди решительно не разбирался в хитросплетениях местных традиций, но люди эти ему нравились. Его до сих пор не попытались убить и ограбить, даже не просили подрочить в пробирку. Черепашники ценили его за внутренний, так сказать, мир. Осталось вытащить и выпустить глупую гадкую няньку, чтобы стать счастливым навсегда. И Адам вдруг понял, что ужасно соскучился за ней и непротив обнять холодное твёрдое тело с гулко бьющимся сердцем, и чтобы ня головой потёрлась о его макушку, как делали репти, когда любили кого-то. Помечали своим запахом. Да, она ошиблась, но ведь сделала всё, чтоб ошибку исправить! Техники споро разобрали стоматологическое кресло и по частям утащили на тележках, вместо кресла поставили невысокий столик с бортиками. — Подожди меня наверху, в кабинете, — попросил Вик Виктыч. — Сходи в столовую, сегодня вкусный пудинг. А я нашему академику доложусь, если получится. «Биоэлектронный симеотик…» — думал Адди, пока шёл к выходу с техничкой Викторией. Он представлял, как носятся нейроны в его мозгах. И кто это ковырялся ложкой в его памяти? Неужели Большая Га разумна? — А тестор — живой, из черепахи? — спросил он. — Частично, — кивнула Виктория. — Разработка первых биоинженеров, ни разу не сбоил. Этот тестер предназначен для определения потенциала мозга. У тебя потенциал пятьдесят с лишним процентов. Это при том, что я, рождённая, всю жизнь живу на пятнадцати. Так что количественный твой вопрос решён, осталось определиться в качестве смесителя информации, сеггрегатора смысла. Понятно, что сразу тебя на управленческую машину не поставят, но десятым транзистором поработать — вполне. — Это как? — Принял сигнал академика, обработал, передал. Это происходит в полугипнотическом состоянии на большой скорости. Твой Вик с его коэффициентом в двадцать при этом даже не воспринимает сознанием поток информации, которая через него идёт. — Типа как я утром, глядя на Степь, как ковыль под ветром шевелится, не вижу каждую отдельную травинку? Виктория пожала плечами, одно из которых бугрилось вросшим близнецом, отчего рукав комбинезона временами шевелился. Что там? Доп рука, или карликовая голова вертится, пытаясь что-то разглядеть? — Никогда не смотрела в Степь, — поделилась она. — Ненавижу открытое пространство, бр-р-р… — А если у меня коэффициент пятьдесят, — допытывался Адам, — я могу сознательно напрячься и разглядеть эти отдельные травинки в общем травяном покрове? И связать их воедино? — Этого ни один тестер не покажет, — техничка остановилась у лестницы, доброжелательно улыбнулась, и указала глазами наверх. Была она совсем некрасивой, блёклой какой-то. — Пудинг, говорят, сегодня чудесный. Ванильный, со взбитыми сливками. Обязательно сходи. Громко звякнул колокольчик — видимо, Большая Га ступила в яму или выемку. Виктория пошла в другую сторону коридора, на ходу вынимая из кармана маленький экран — у неё свои дела оставались, и так с тестированием потеряла время. Адам подождал, пока сродница скрылась из виду, стихли шаги и остался только перезвон колокольчиков да шорох крыльев полостных нетопырей. Адди потоптался на лестнице, чтобы сделать звук шагов, только в кабинет зав кафедрой подниматься не стал, вот ещё. Вместо этого пошёл вслед за старшим техником, держась живой хрящевой стены справа, стараясь ступать как можно тише и бесшумнее. ---------- Глава 39 В кишках и мешках Глава 39 В кишках и мешках Шаг за шагом крался Адам следом за Викторией и поражался тому, как из рук вон плохо обстоит дело с безопасностью у его сродников. Здесь повсюду должны торчать робопсы, и займись Адам вопросом — первым делом нашпаклевал бы их не меньше сотни, упрямых и тупых, чтоб ни души не прорвалось крупнее мыши. Чтоб тревогу поднимали при каждом чихе постороннего лица. Фактически, черепашники станут лёгкой добычей для банды Детей Ветра, если те догонят станцию в достаточной дали от шахты, способной выслать солдат на помощь, и если Горын придумает, как забраться на неё. А соображалка у благоверного няни работала: рыбу он атаковал на приличном удалении, в том числе и с воздуха. Адам представил, как озлобленный репти-сброд расстреливает поедающих ванильный пудинг чудаков-научников, и ему стало дурно. Снаружи он успел оценить бионическую ограду, тонкая сеть которой теперь закрывала станцию даже сверху, обзорные вышки с камерами, охранных роботов по периметру, вооружённых отнюдь не успокоем. Даже познакомился с охранниками, старшим и младшими, подчинёнными, здоровыми и крепкими генмодификантами — чинил у них экран в обзорном пункте. — Станем в спарринг? — спросил Адам у одного, Сергея, первого встреченного нормиса. Ух, какая рама у того была! Ух, какие мускулы! Адди до таких качаться и качаться, белковые тюбики есть и есть. Вопрос лишь в том, насколько это всё богатство функционировало. — Единоборство? — Вольный стиль. — Давай на выходных, — оценивая Адама взглядом, предложил тот. Победить Адди не рассчитывал, он же не дурак наивный, однако хотел посмотреть, как тот станет драться. По идее, генмодификант смог бы отколотить на ярмарке в бойцовой яме всех мутантов по очереди, выглядел он как машина смерти, какой хотелось видеть Ольгу. Пс-с побери, ему вдруг страшно захотелось увидеть Ольгу в любом её виде и качестве. Пусть пошлит и крутит жопой — плевать. С Ольги мысли скакнули на яйцо в термостате, с яйца на няню в клетке вивариума, круг замкнулся. Тут, внутри, было слишком тихо. Слишком спокойно и по-домашнему просто. Если бы Адам решил взять черепаху штурмом, то устроил бы на её пути пару ям-ловушек с титановыми кольями: в какую-то хоть одной ногой да попадёт. И пока Большая Га вытаскивала бы раненую конечность, барахталась и трясла всё в наружной и внутренней станции, Адам с небольшим отрядом прорвал бы периметр и вырезал всех, кто оказывал сопротивление. Нужнобудет обратить на это внимание охраны и старших техников потом, когда он выпустит ня, и убедится, что та в безопасности. Виктория топала, как жук-элефант, и не замечала слежки. Вслед за ней Адам повернул из бугристого хрящевого коридора в мягкую кожаную полость, расходящуюся вширь и вверх. Здесь были и другие сотрудники: он услышал голоса, увидел, что катят тележки с оборудованием и спрятался за хрящевым выступом. Из кожистых стен полости кое-где торчали отростки, одни — с проводами, другие — без. Прячась за ними, закрываясь складками, вжимаясь в выемки, он выждал, пока тележки отгремят в разных направлениях, народ разойдётся, и пересёк эту полость, направляясь к той стороне, где темнели дырки-входы, закрытые мембранами и открытые. В какую из дыр свернула техничка, он понять не мог. Где-то в темноте, высоко над его головой, звенел колокольчик и шуршал нетопырь. Пискнул и умер в его зубах птероклоп. Адди подошёл к сморщенной стене и та раздвинула складки, открывая круглый вход. Сдуру сунулся туда и по щиколотки провалился в слизь. Похоже, это был пищеварительный орган сродни рту и пищеводу, куда кормили черепаху: в кожаных складках застрял салатный лист и кусочек куриной кожи, а пахло выгребной ямой, которую залили кислотой. Адди мигом выскочил, хорошо, что не потерял равновесие и не скатился вниз, куда резко уходил пол. Слизь была едкой — подошвы ботинок нарциста Влада источали дымок, и он поспешно отряхнул с них вязкие капли, тряся ногами и топая. К мерному звону колокольчика добавился дребезжащий звук: кто-то приближался, гремя стандартной тележкой. Адам поспешно свернул в ближайшую дыру, отступил в полутьму, затем побежал по кожаному коридору, чуть не влетел в ещё одну полость, но вовремя остановился и спрятался за бугристым наростом непонятной природы, чтобы осмотреться. Здесь оказалась ещё одна тестировочная, если, конечно, Адам не сделал круг и не вышел в исходную точку, а такое вполне могло произойти. Нет, помещение выглядело более тесным, а вялых пенисов из стен росло с десяток, не меньше. Тут вовсю шло тестирование, и часть его участников Адам прекрасно знал. Двое были его соседями, глазастыми генетиками-близнецами. Третья — блеклой сродницей Викторией, или кем приходились друг другу техники? Он всё-таки догнал техничку. Ну а прочие пока не имели имен: шесть младенцев в одинаковых пелёнках лежали в ряд на длинном столике и мирно спали, видимо, под успокоем. Но вот соседка Настя натянула тестер на голову первого, её близнец воткнул иглу в хобот, и младенец натужно закричал от шевеления «ложки в мозгу». Виктория, глядя на экран, делала пометки в блокноте и планшете одновременно. Настя натягивала тестеры на маленькие головы остальных. Адам попятился и на цыпочках вернулся назад, в центральную полость. Там опять суетились люди, один как раз уверенно шёл в его направлении. Адди заметался по узкой кишке, ладонями хлопая кожаные стены — ни одна не открылась. Тогда подпрыгнул, уцепился за складки потолка, подтянулся, раскорячился ногами и повис, сам как полостной нетопырь. Черепашник прошёл под ним и скрылся за поворотом, тогда Адди спрыгнул, весь в грязи, словно коридор линял и сбрасывал чешуйки кожи. Отряхивая руки, он вернулся в главную полость и юркнул в следующее стенное отверстие. Кто-то шёл теперь навстречу, и Адди снова закосил под летучую мышь. За складки было удобно хвататься, правда, в них прятались насекомые: нечто крылатое, с кулак размером, выбралось из-под ладони и, басовито жужжа, полетело прочь. Мелькнули серые перепончатые крылья, оскалились частые мелкие зубы, громко звякнул колокольчик, и жужжание прекратилось. Эти самые нетопыри оказались не самыми мелкими зверушками! Каждый с хорошую курицу. Внизу прошествовало двое черепашников, прокатили столик на колесиках с оборудкой. Он снова спрыгнул и осторожно, готовый всякую секунду повторить нехитрый нетопырский трюк, пошёл вперёд. Будь у Адама когти, как у ня, он бы смог ползти поверху, фига с два его бы кто заметил. Коридор закончился морщинистой мембраной, и поначалу та не пускала Адама, сколько тот её не щупал и не пинал. Словно думала, достоин ли войти. Затем решила, что достоин, и новый морщинистый рот распахнулся, приглашая в себя. Адам с опаской зашёл. Полость, которая открылась ему на этот раз, отличалась от всех, видимых ранее. Здесь не звенели колокольчики, не летали нетопыри, вместо этого слышалось мерное пульсирование, словно он приблизился к сердцу Большой Га. Глухие и редкие его удары раздавались откуда-то снизу, из-под пола, и это степенное биение успокаивало, оно словно говорило — всё идёт своим чередом. В самом центре зала, в хрящевой колонне, обросший хрящевой же сеткой, располагался огромный камень, кристаллическая глыба неправильной формы, насыщенного чёрного цвета. Своей чернотой он походил на сгусток антиматерии, казалось, кристалл поглощает слабый электрический свет сотни неярких лампочек, горящих повсюду. Глядя на камень, Адам мгновенно вспомнил о Сердце Мира, которое держало Гору няни и давало жизнь всему народу дра, как няня называла своё племя. Вокруг колонны росли хрящевые образования, с которых, как бобовые стручки, свисали продолговатые мешки, довольно крупные, кожистые и, даже, слегка волосатые. В них были люди, мужчины и женщины. Открытыми оставались только морщинистые лица в старческих пятная, всё остальное пряталось. Сперва Адам решил, что это мумии, видал однажды захоронение такого типа в катакомбах, затем понял, что старцы живы — крайний причмокивал губами, словно речь толкал во сне, или что-то жевал беззубым ртом. Из затылка каждого недопокойника тянулось нечто сродни хвоста. Живой этот хвост, толщиной в предплечье, пульсировал в такт ударам сердца черепахи. Или это камень пульсировал? Пожалуй, именно камень. Он и был сердцем Большой Га, ходячего мира племени научников. Бесшумно, едва дыша от напряжения, Адам двинулся вперёд, оглядывая мешки с недопокойниками. Рядом с каждым висела табличка с фосфорическими огоньками, которые складывались в надписи. — Ст. акад. АНСЧБГ Довгий Б. Д. — прочитал Адам, в недоумении почесал затылок и догадался: акад — сиречь академик. Кожа головы саднила, уж слишком туго Виктория стянула его собственный хвост. Адди снял резинку, волосы привычным образом рассыпались по плечам. И тут он увидел Вика. Клон сидел у стены поодаль, в полусогнутом положении, в хрящевой выемке, с кожаным гондоном, а ля тестер на голове, толстый хобот которого, сплошь утыканный проводами, уходил в стену. Глядя в никуда пустыми и белыми глазами, с радужкой, высоко закатанной под веко, клон вовсю лупил пальцами по воздуху перед собой, водил руками и тыкал в невидимые кнопки. По синему экрану у него в изголовье бежал сплошной поток непонятных знаков. Лицо было бледным и осунувшимся. С виска из-под кожистого шлема катились капли пота, Адам вытер их тыльной стороной ладони, и Вик всем телом вздрогнул, впрочем, пассов не прекратил. На всякий случай Адди убрал от него руки. В этом месте Вик был не единственным живым — не менее десятка черепашников сидело в подобных выемках в согбённых позах, только руки шевелились, из них Адам узнал двоих виденных ранее техников и даже Вик Виктыча, а остальных впервые встретил. Так вот, каковы академики! Так вот, какая работа его ждала! Неужели именно к этой вечной жизни стремился каждый черепашник, согласно лозунгу на башне? Что могли решить полутрупы академиков, не приходя в сознание? Хотя, возможно, ментально они подключались к общему информационному полю, совместно грезили, да так во сне и жили, если можно так выразиться, главное определиться с понятием жизни. И вот тут он завис — коэффициент дал сбой, словно все пятьдесят четыре балла разом отказали. Разум упрямо твердил, что полноценной жизнью это назвать нельзя, в лучшем случае — анабиозом. — Пс-су под хвост… — пробормотал Адам, пятясь назад, к стене с морщинистым ртом входо-выхода и, едва складки раздвинулись, протиснулся назад, в кишку коридора. «Вернусь наверх тихонько, — думал он. — Пожру в столовке пудинга, или даже не стану есть, как-то и не хочется. А сразу пойду к Рите, попробую подкатить, разузнаю, где вивариум, надо ускоряться…» Звуки в центральной полости говорили сами за себя: звенели потревоженные колокольчики, хором кричали дети, которых вывезли с тестирования. Он притормозил, чтобы близнецы-генетики убрались с его дороги и укатили восвояси длинную тележку со свежей генмодифицированной популяцией соплеменников, но крик всё не прекращался. Адам осторожно выглянул из-за толстой складки коридора и не поверил тому, что видит. Глазастые генетики со своей тележкой стояли у пищеварительного отверстия, в которое Адам угодил поначалу. Морщинистый рот требовательно зиял. Но вот Настя развернула первого младенца и швырнула в эту раззявленную пасть, а пелёнку аккуратно сложила в ящик с надписью «ХЛОПОК». Брат развернул и подал ей следующего, тот вслед за первым полетел в ненасытную глотку. Ещё одного. И ещё. Волосы зашевелились на голове у Адама и встали дыбом, словно его ударило молнией. «Не прошли тестирование» — вспомнил слова клона. Кажется, эти младенцы набрали слишком низкий балл, и теперь Настя, неспособная зарезать курицу, избавлялась от них как от мусора. В топку, в топку, в топку. Кровь бросилась Адаму в лицо, в ушах загудело, в животе пусто и холодно заворочалась тошнота. — Ты что здесь делаешь? Тебя не должно здесь быть. Он в прыжке развернулся и вцепился в горло собственному клону, вжимая того в упругую стену кишки-коридора. Сердце билось как сумасшедшее, потный и бледный Вик смотрел на него со страхом и жалостью. Его глаза снова стали обычными, тысячу раз виденными ранее. Его собственными глазами. Тем временем плач в центральной полости прекратился, загремела колёсами тележка, зашаркали ноги. Всё было кончено. — Она… — пробормотал Адам, отпуская шею клона. — Они… — Делали свою работу, — устало закончил тот. — Амин — основа жизни. Большая Га — её движение. Не важно, что питает движение, важен лишь объём. Всякий двигатель нуждается в топливе, как техник ты обязан это знать. — Но люди? Дети!!! — Отбраковка, — поправил Вик. — Ты привыкнешь. Не-ет, привыкать Адам не собирался! Чего бы это ни стоило, он заберёт няню и оба покинут эту пс-сову станцию. — Я ухожу, — раздельно произнёс Адам, приблизившись к его лицу, и понял, что в самом деле не хочет здесь оставаться ни минутой больше, чем это необходимо, словно воздух, которым он дышал со сродниками вместе был отравлен. Что все эти люди были и навеки останутся ему чужими, даже бледная, измученная «работой транзистором» копия. Да хвост им в рот, ебал Адам такие именины! — Кто ж тебя отпустит, — потупившись, вздохнул клон. — Ректор только изредка меняет самых посредственных специалистов в шахты или копь в обмен на дорогую обородку… — А я не буду спрашивать… Он оттолкнул Вика и развернулся, но тот схватил его за пояс и буквально повис на Адаме всем своим весом. — Стой, дурак! — сдавленно прошептал клон. — Не туда! За мной иди… Он, не покидая кишки академического коридора, нащупал в стене мембрану и открыл крохотный аппендикс, которым вывел Адама прямиком к ним домой. — Давай с нами, — напяливая старую одежду, шахтарские модные штанцы и куртку нарциста Влада, предложил Адди. Его немного попустило, не полностью, но голова уже включилась, и он без зазрения совести оббирал добродушного Вика, отнял сумку техника, выбросил оттуда инструмент, и набивал сухими продуктами и запасом воды в пузырях, пока сумка не раздулась. — Да куда мне, — клон прятал глаза. — Я и дня в Степи не проживу… — Со мной — проживёшь, — уверенно бросил Адам. — Пс-с знает, что у вас тут творится, но это ненормально, брат. — Да я и не был нигде, — тянул Вик, с робкой завистью глядя, как одевается и шнурует ботинки Адди. На лоб — очки, в рукава — ножи, а ведь Адам-то думал, что не наденет больше чехлов с пружинами… Сам мастерил, чтоб ножи мгновенно в руку выскакивали, хорошо, что сохранились. А вот огнестрел охрана забрала! Ничего, Адди не из таких передряг сухим выходил… — Да не бойся ты! — прикрикнул на клона он. — В Степи — воля вольная. Никто тебе не указ. А захочешь — осядешь в любой копи, ты — генетический техник. Глаза клона стали влажными и задумчивыми, он снова уставился сквозь Адама, словно пытался вообразить недостижимый вольный мир, полный приключений, которых Адам порассказывал немало — Вик слушал с открытым ртом, недоумевая, зачем это всё. — Не пойду, — сказал он затем. — Большая Га — всё, что у меня есть и всю жизнь было. А ты только появился. — Так её младенцами кормят! Мерзкий монстр… — Это просто утилизация отбраковки, — серьёзно поправил клон. — Любой биомусор идёт в желудок. Не пропадать же калориям? А младенец всегда с коэффициентом выше десяти. — Пошли со мной! — просил Адам. — Не хочу… — клон уставился в угол. — Мне нравится моя жизнь. И Настя. Я ей проект предложить хочу. — Да в любой копи девчонок — куча! — увещевал упрямца Адам. — Они сами так и липнут! — Такие же умные? — серьёзно спросил клон, и Адди отстал — ответ был очевиден. — Ну, не поминай кривым словом, — сказал Адам, сверху вниз глядя на робкого и слабого себя. — Подожди… Вик ткнул своё драгоценное изобретение, — оборотня. — Он тяжёлый в работе, но у тебя коэффициент, ты справишься… — Спасибо! — Адам крепко обнял чудака, упрямо выбирающего замкнутый мир кучки сумасшедших, чуждых зла и добра, вместо воли бескрайних степных просторов. А тот обнял его в ответ. И это был последний раз, когда Вик по доброй воле коснулся Адама. На долгие, долгие годы. ---------- Глава 40 Вивариум Глава 40 Вивариум У клона была карта верхнего панциря, на ней Вик пальцем ткнул в их дом и вивариум, находящийся при большом ветеринарном пункте, перестроенном из старого здания. Никто не стал бы держать зверинец в кишечнике Большой Га и разводить антисанитарию, вот и выделили им бывшую лечебницу в хвостовой части черепахи, чтобы звери не воняли на всё поселение. — Когда-то, ещё до нас с тобой, наши учёные диких мутантов отлавливали и стерилизовали, затем отпускали — рассказывал Вик. — шахты и копи выделяли деньги на гуманный способ борьбы с неконтролируемой и нелегальной мутацией. Потом перестали выделять, и мы перешли на самообеспечение: лекарствами торгуем теми же, семенами, любой модификацией, даже зверей клонируем по спец заказу, а от мутантов каждое поселение себе территорию зачистило. Ну и мы отлов забросили. А камеры-клетки остались. Раньше диких там и держали: принесут его под успокоем, ветврачи трубы самке перевяжут, семенники самцу обрежут, чутка подкормят, подлечат, — и назад в природу… — А не гуманнее убить? — Ты что! Они же люди! Работало в вивариуме шесть человек: по двое ветврачей, зоологов и генетиков, руководил всем старший зоолог. По словам клона, пятеро жили академической семьёй, а Рита с ними болталась не пришей медведке хвост, в общий проект её не брали — не хватало баллов, а прогнать было некуда. Адам решил ждать обеденного времени, чтобы хоть часть сотрудников рассосалась смаковать ванильный пудинг. В эту часть черепахи он ещё не заходил, но по крышам, трубам да газонам добрался меньше чем за час. Когда охрана вылезала на башню с биноклем — прятался за кадками с растениями, когда внизу кто-то шёл — легко взбирался наверх, скрывался за антеннами или солнечными панелями. Он давно приноровился к мерному ходу Большой Га и вечной качке, больше не шатался и равновесия не терял, ловкости прежней не утратил, ибо не успел разожраться и охлять. Ноги исправно прыгали — мало, что ли, развалин облазил? Пс-с побери, да он в них вырос. Руки цепко хватались за самые мелкие выступы — может по рождению Адам и техник, но его растила ня, а жизнь в Степи научила остальному. Мускулы его, пусть не такие раздутые, как у генмодификантов, были привычны к нагрузкам и оставались жёсткими, как канаты. Ещё бы чуткий язык репти! Его собственный не чуял ни пс-са, зато глаза смотрели внимательно и зорко. И если белые комбезы черепашников выделялись на фоне домиков и дорожек, то в привычной степной одежде он легко и быстро прятался в ходячем городе. Камеры Вик сразу из строя вывел, и теперь лично «чинил» — он их безопасникам и настраивал когда-то. Конечно, исправить полоску у клона никак «не получалось» — он давал Адаму форы. Подобравшись к южной стене здания, Адам затаился под зелёной изгородью за хоз пристройками. Мимо протрусил робопёс, и он приготовился бить его на поражение, но пёс не расценивал его запах как чужеродный, и отправился восвояси. Не самый острый его нюх уже отсюда слышал запахи животных. Он закрыл глаза и стал анализировать унюханное: вот сидит на травяной подстилке муравьиный кот, от того тянет уксусом. А вот трупом несёт и слышен слабый скрежет — это клопы могильщики кого-то доедают… Пахло всяким экскрементом, сухой и влажной травой, выделениями меховых и панцирных животных, там, внутри, скрежетали членистоногие и шуршали безногие. «Если я всё это чую, значит нянька меня — тем более, — подумал он. — И приготовится бежать…» Наконец дверь открылась. Переговариваясь, пересмеиваясь, оттуда вышла компания черепашников. — Пудинг Рита хвалила, — донёсся мужской голос. — Она всё подряд хвалит, ты что, веришь? — саркастично возразил женский. Дверь за собой они закрыли, но Адам взломал её магнитной ключ-отверткой в считанные секунды, первым делом обезвредив сигнализацию над дверью, только колокольчик и звякнул, когда он вошёл, но колокольчики везде звенели. Оказавшись внутри, он быстро огляделся, нет ли кого и бесшумно пошёл мимо длинного, зловонного ряда клеток, уходящих в глубину длинного как змея помещения. Кого, точнее, чего здесь только не было! Муравьиного кота он верно унюхал. Тот обитал в первой же клетке, надо сказать, достаточно просторной. Его толстое кольчатое тело было полускрыто сухой травой, Адди бы и не заметил, не зная, что искать. Такие порой находили в Степи медовый муравейник, и выедали всю колонию. Муравьиные жвала ничего не могли сделать его плотному бурому панцирю, а длинный язык позволял забираться в самые извилистые ходы муравьишек, выедать их яйца да закусывать медком. Кот был взрослым и уксусом благоухал так, что даже слизистую резало. Из-за запаха его, наверное, тут и держали, чтобы перебить другую вонь. Чем кормили — непонятно, даже если черепашники держали медоносных муравьёв, такая колония была слишком ценной. Он двинулся дальше, и снова понял, что не ошибся — в огромном террариуме копошились клопы-могильщики, плоские, с ладонь размером угольно-черные твари густо облепили лапу, кажется, рептилии, только когти и торчали из-под гладких спин, хаотично подергиваясь от мелких и быстрых укусов сотен острых челюстей. Адди содрогнулся и снова пошел вперёд. Следующий экспонат его поразил: явный генмодификант, помесь, казалось бы, несовместимых зверей, точнее насекомых, по утверждению незабвенной Ольги. В клетке кругами бегал подвижный жук по колено ростом, с бедро длиной. Спереди он походил на обычного носорога, как и полагается, с заострённым, загнутым кверху рогом, с фасеточным крупным глазом, только бескрылый, однако прямо с середины его тело превращалось в длинную вислую жопу, к изумлению Адама — тоже с глазами. Жук притормозил, жопа раздвинула ягодицы и быстро съела с пола салатный лист. Никакая это была не задница, а другое насекомое, с вислыми толстыми складками на морде, как у гусени. Невероятный кадавр изверг из первого рта какашку и пустился вновь по кругу, тупой и быстрый. Зачем это вывели? Для чего? Наверное, спецзаказ. Адам тронулся дальше. Все его чувства обострились до предела, пока он осматривал клетку за клеткой. Одни были пусты, в других сидели обычные и генмодицифированные существа. Некоторые даже понравились, к примеру — тля с огромными молочными пупырышками. Такую бы — да выпустить в Степь! Цены б ей не было. Он подумал о сладком тлином сыре, о сытных, чуть зеленоватых сливках, и сглотнул слюну. Ещё в одном вольере толпилось целое стадо теплокровных зверьков. Адам видел подобных на картинках в журналах Старого Боба, но там они были огромными по сравнению с человеком, высотой с жука-элефанта, не меньше, с гигантскими кривыми бивнями. Вымерли они задо-олго до войны. Назывались — мамонты, от слова мама. И вот, пожалуйста, по клетке ходило с десяток мамонтов, каждый по колено ростом. Жевали ковыль, чинно пили из куриной поилки, набирая воду в длинный хобот, над ними, охлаждая кудлатые бурые шкуры, гудел термостат, из клетки тянуло прохладой. Под ногами взрослых особей весело носились друг за другом мамонтята с кулак размером. Самец с большими полукруглыми клыками в палец толщиной встревожился при виде Адама и тонко запищал, поднимая хобот. Тоже спецзаказ? Времени рассматривать игривых млекопитающих не было, и он, шаря глазами по сторонам, прошёл мимо. Наконец, среди множества ароматов мелькнул знакомый — запах репти. — Няня? — произнёс Адам негромко. Он подошёл к последней клетке, стоящей перед самой дверью в соседнее помещение. Она была пуста. Никого. Почудилось? Тогда Адди открыл дверь, перед которой оказался, вошёл и неплотно прикрыл её за собой. Звякнул колокольчик. Это было промежуточное, проходное помещение, с дверями в разные части здания. Пахло в нём теми же зверями, уксусом и хлором, гудела вытяжка, под ней стоял железный длинный стол, с ним рядом — столики для инструментов, отдельно — грязных, отдельно — чистых, а также банок с препаратами. Чуть поодаль — тележка, Адам многократно видел такие. В тележке, запрокинув голову, лежала ня, с хвостом, обёрнутым вокруг ног. В комнате было достаточно прохладно и сперва Адам решил, что она просто спит холодным сном, но затем увидел, что одна её нога аккуратно обрезана чуть ниже паха, кровь давным-давно запеклась, а широко открытые янтарные глаза застыли, подёрнулись белесой мутью. Мертва она была дня два, не меньше. Адам попытался закрыть глаза няни, чтоб не видеть мёртвого взгляда, но веки застыли и не хотели опускаться, пришлось дуть на них и греть руками, лишь тогда закрылись, и вышло славно, словно в самом деле спит. Живот её оказался выпотрошенным и пустым, целая кладка продолговатых и маленьких, неразвитых яичек, в три раза меньших, чем спасённое, теснилась в широкой банке без крышки на столе, залитая прозрачным раствором. Не нужно было подходить, чтобы догадаться: оттуда уксусом и несёт. Из-под няниного бока торчал кудлатый трупик дохлого мамонта — отбраковка. Всё вместе — белки, жиры и углеводы для Большой Га. Убийцы даже колец с её хвоста не сняли, и Адам сам стянул и положил за пазуху эти кольца, в том числе обручальное, с кровавой свадьбы, и тонкое, прозрачное, найденное в трещине, в мёртвом убежище из прежней жизни, в которой Адам был счастлив и полон надежд. Его бросило в жар, словно он каким-то образом проглотил горящий уголь, в пальцах закололо. Смертельно захотелось по-детски прижаться к ней, кожей ощутить привычную гладкость чешуи, зеленоватой, с яркими рыжими полосками. Он присел на корточки у тележки с надписью «Б. ОТХОДЫ» и обнял большое холодное тело. Положил голову на мускулистую грудь, как делал тысячу раз, только сердце внутри больше не билось, и никто не потёрся головой о его макушку, чтобы с любовью пометить запахом. Он не мог поверить, что опоздал. — До Края Степи? — зажмурившись, спросил Адам. Тишина, только из-за прикрытой двери доносился писк потревоженных мамонтов да скрежет клопов-могильщиков. Теперь Адам знал, кого они ели. — До Края Степи, ня? Никто ему не ответил. Вместо этого звякнул колокольчик и прозвучали шаги, лёгкие и быстрые. Шаги остановились неподалёку, голос Риты растерянно произнёс: — Ну, ты чего? Это же просто животное! Ещё и преступное! Тяжёлая голова пылала, словно проглоченный уголь поджёг и заразил каждую каплю крови в его теле. С великим трудом Адам оторвал от тела няни эту голову и посмотрел на убийцу. Их взгляды встретились и та отступила на шаг, бледнея на глазах. И ещё отступила. — Куда собралась? — спросил Адам, вставая. Губы еле слушались, получилось невнятно. Рита заверещала и бросилась наутёк, стараясь добраться до двери, из которой вышла, но Адам был быстрее. Он сбил её с ног, навалился сверху, и подминал под себя, пока руки не сомкнулись на горле. Рита визжала как животное, наотмашь била его руками, стараясь попасть по лицу, вцепиться в волосы. Он отшатнулся от хаотичных ударов, сдавил сильнее — и шея хрустнула, тело вмиг обмякло. Оказалось, убивать научников не сложнее, чем мутантов. Задыхаясь, Адам встал с трупа и плюнул на него, потом схватился за свой горячий лоб. Ему не полегчало, о не-ет! Бессмысленная смерть няни превратила тихо тлевший уголь неприязни к черепашникам в пожар ненависти, и теперь пламя сжирало его изнутри, требуя топлива. Но вот скрипнула входная дверь и зазвенели колокольчики — вернулась академическая семейка уродов. Первым вошёл, удивляясь сломанному замку, полный молодой мужчина с одной почему-то рукой, следом — мужик постарше, наверное, научный руководитель. Увидели распластанную Риту и замерли на месте. Нож вошёл в аккурат между глаз молодого и тот рухнул, как бык на бойне. Второго Адам оглушил ударом кулака. У него за поясом нашёлся пистолет, Адам успел снять оружие с предохранителя чтобы всадить пулю в середину лба крепкой бабе с раздвоенной верхней губой, со скальпелем в руке и скоростью верблюда под косым парусом несущейся на него. Голова взорвалась, окрашивая стену своим гениальным, несомненно, содержимым, труп свалился на столик, инструменты с грохотом запрыгали по кафелю, уже покрытому багровыми потёками и брызгами. Ещё один, щуплый, пустился наутёк вдоль клеток. Нож послушно выпрыгнул в ладонь, полетел со стальным тяжёлым свистом и догнал беглеца. Вторая баба, помоложе, поскользнулась в крови безголовой, шмякнулась на задницу, и теперь на четвереньках пыталась уползти в угол, ей на шею Адам накинул шнурок от водяной бани, наступил ботинком сверху, потянул как следует и удавил. Затем вернулся к живому, оглушённому старсоту, и прострелил тому обе ноги. Поднялся неприлично высокий, совершенно скотский вой — научник оказался в сознании, просто притворялся, а может и в себя пришёл от выстрелов — Адаму было плевать. За шиворот, как мешок с мусором, он поволок скота в вивариум. — Не на-адо! — голосил тот. — Пощади-и! — А она… просила… пощады? — задыхаясь, осведомился Адам. — Не убива-ай меня, бери что хо-очешь! — тянул научник. — Больно-у-у!!! — Значит… не просила… Он швырнул ублюдка в кровавом комбезе в клоповью клетку и, при запахе свежего мяса, насекомые бросили обгладывать полусъеденную нянину ногу. С минуту Адам кормил внутреннее пламя скрежетом их челюстей и истошными воплями скота, пока не понял, чтои этого мало . Тогда пошёл наружу. В стекле входной двери отразилось чужое лицо — он ни разу не встречал этого человека с чёрными ямами глаз, да и пс-с с ним, ведь огонь внутри требовал нового топлива. К счастью, снаружи уже вовсю завывали сирены — черепашники услышали крики и выстрелы, и к вивариуму со всех сторон сбегались робопсы с охранными роботами. На тряских транспортных средствах за техникой спешили генмодификанты. Здесь он и умрёт, наверное. — Прекра-асно, — с наслаждением произнёс Адам, доставая Оборотня — прощальный подарок Вика. Он нажал на скрытую кнопку и руку пронзило болью — толстый металлический шип впился в запястье, проникая максимально глубоко к костям, запитываясь его собственной кровью, подключаясь к нервам. Внутренний огонь зажёг и её, трубка послушалась и выбросила длинный, чуть загнутый меч. Он взвесил оружие — отлично, прямо под него. С мечом в одной руке и пистолетом в другой, Адам пошёл навстречу новым врагам. И дорогу он за собой оставил славную — полную механических обломков и изувеченных тел. ---------- Глава 41 Гибель Бо Га Глава 41 Гибель Бо Га — Ехал кочевник лихой на восток! В нору забрался на водки глоток! — запел было Наг, чтоб хоть как-нибудь поднять собственный дух, но Горын повернулся и бросил из-под капюшона: — Прекрати. Звук мерзок. Не без того, увы. Гитара-то разбита, а домбра лежала в его поклаже, в лагере, а лагерь был незнамо где. Не надо петь — и пожалуйста, как скажете, панатаманское вашество! Баба с возу — верблюду легче. Наг засунул многострадальный инструмент в чехол, оттуда же достал распоследний белковый батончик. Больше у музыканта никаких запасов не осталось, и если Горын не найдёт беглецов в ближайшее время — Нагу придётся голодать и жевать траву с Бурлеем за компанию. После крушения летучей рыбы улетели в южные степи червивые гордецы, следует признать — действительно крутые воины, а Дети Ветра разделились: одни разбойники вернулись схоронить взятый груз, чтоб Горын потом перепродал задёшево, кому надо — тот возьмёт и краденное, тем более, по бросовой цене. Как ни крутил и ни прикидывал Наг, даже самая дешевая цена означала жирный куш всякому участнику набега. Глядишь, и ему кусок перепадёт, ошейник-то рабский музыкант уже давно не носил, вместо этого стал получать небольшую долю навара. А учитывая то, что с Горына кормился не один купец, атаман вполне мог и тендер объявить на лучшую пропозицию. Другие разбойники задержались заметать следы — обильно полить тлиным жиром да сжечь дотла место катастрофы с трупами, чтоб шахтарские дознаватели опосля ничего не нашли кроме пепла. Эта группа теперь следовала за атаманом по едва приметному следу Бурлея да по шарикам евойного помёта. Всё добраться до них не могли, ибо Горын и не ждал своих бойцов — очень спешил и гнал верблюда вперёд. Сперва до капсулы эвака, которую успела облюбовать паучиха, усеянная детками с кулак размером. Тьфу, мерзость! От неё — к развалине из трёх стен, с холодным давно кострищем. Здесь слезли и отпустили пастись Бурлея, первым делом тот нашёл выемку с грязной водой, сунул в неё морду и выхлебал до дна: Наг слышал, как скребут по бетону жвала. Рядом с остывшими углями валялась пустая консервная банка из-под чужого перекуса. Вслед за этим сразу нашёлся справный походный рюкзак — первое реальное свидетельство того, что Горын верным следом шёл, как гончая — были когда-то такие звери, цеплючие навроде пс-са. В распотрошенном рюкзаке атаман нашёл какие-то инструменты, шерстяные одеяла для холодной ночи, зажигалку, бутыль воды и белковых тюбиков для супа — обычной пищи путешественников. — Пацана манатки, — обнюхав инструмент, кивнул Горын и ухмыльнулся. В ковыле валялся тёплый плащ мехом внутрь, очень хороший, новый совсем, на нём разбойник надолго залип: втягивал воздух раздутыми ноздрями и щупал языком. Потом потёрся мордой в шрамах. Супружницы, стал быть, вещицу нашёл. Да только сами беглецы как сквозь землю провалились. — Никто из с-степняков по доброй воле не брос-сит с-скарб, — задумчиво произнёс Горын. — Здес-сь вс-сё для жизни. Он снова поднёс к носу меховый плащ и глубоко вдохнул его запах. — Кто-то их перехватил… Атаман ещё раз перетряс рюкзак. — Мас-ски нет… Горын сбросил свою хламиду и снял кевлар: догола разделся. Он оставил Нага у развалины и обошёл округу, оглядывая и обнюхивая широкие, расположенные далеко друг от друга вмятины в траве. Наг смотрел, как легко и быстро движется в ковыле огромное тело атамана, как отблескивает в закатных лучах чешуя и топорщится слабо отросшая после химических ожогов грива, как тот принюхивается к ветру, а язык мелькает между зубов, пока Горын не упал на четвереньки, не пустился вскачь, сам как зверь, и не скрылся из виду. Ушёл атаман так далеко, что Наг с Бурлеем даже встревожились, но к темноте вернулся на своих двоих, с тушкой козы через плечо, велел Нагу собрать помёта да костёр разжечь, а сам свежевать уселся. — Я знаю, где они, — откусив и проглотив огромный кусок полусырого мяса вместе с костями, сказал Горын. — И кто их забрал. Я с-сказал, что найду их, и нашёл… Тогда то Наг и поел крайний раз, дай боги — не последний. Когда на Степь опустилась холодная ночь, они закутались в найденные пледы и задремали у горячих ещё углей. А утром привязали к седлу найденные вещи и продолжили погоню, ох, косточки несчастные! Иногда Нагу казалось, что-либо верблюд падёт под ними, либо сам Наг откинет хвост и ноги, но Бурлей держался, и он держался тоже, хотя измотали скачки, нервяки и страхи. Наконец вдали показалась крохотная точка, и эта точка двигалась. И чем ближе подбегал Бурлей, по бокам которого Горын как сумасшедший колотил пятками и хвостом, тем больше росла она в размерах, пока не превратилась в черепаху из старых биотехнологий репти, волочащую город на своём панцире. Станция научников! Большая Га, кажись, называлась. С неё всё и началось в беззаботной жизни Нага, неужели ею и закончится? Как вчера помнил, хоть шестнадцать лет прошло. Он сидел в какой-то норе оседлых кочевников, брынчал на именинах хозяина, что ли. Услышал, как земля мерно вздрагивает, выскочил посмотреть на эту невидаль, пока хозяева, наоборот, прятались в погреб — вдруг завалит. Не наступила станция — протопала мимо. У Нага аж дух захватило от размера громадины, от толщины её ног-колонн, от красок и блеска наружного города, обтянутого тонкой защитной сетью. И шла она — ушам своим музыкальным не поверил! — с мелодичным тонким звоном, словно повсюду на ней висели тысячи маленьких колокольчиков. Даже крохотные белые фигурки черепашников Наг видал издали. А потом дикая девка на него и выскочила как пс-с из преисподней, совершенно голая, вот как Горын на охоте, лишь на лбу блестел золотой респиратор. И от этого блеска совершил Наг огромную ошибку, превратившую легчайшую жизнь музыканта в череду унижений, грабежей и налётов. Приближаться Горын к черепахе не стал, а, благо шла махина неторопливо, обошёл её по широкой дуге и вырвался вперёд так далеко, что черепаха снова стала точкой. — Что будешь делать, атаман? — спросил Наг. — Яму бы вырыть на пути, — прорычал Горын, — да кольями ос-снастить. Жаль, помощников нет! Залезу по ноге. — Тебя ж застрелят, либо пленят! Подожди ребяток наших… — Многие нападут — тревога начнётс-ся, а один пройдёт там, где тыс-сяча не протис-снется, — пояснил Горын, сворачивая в трубку парус. Послушный атаманскому пинку Бурлей залёг в ковыль и, накрытый маскировочной сетью, превратился в кочку. Горын с Нагом спрятались за его хитиновым крупом и достали бинокли. В волнении Наг приник к своему одноглазому помощнику, по давнему обычаю размышляя, как бы самому уцелеть, если начнётся треш-пакет, а что начнётся — он не сомневался. Думал, как бы не попасть под пули охраны, а также о том, что, может, уж здесь-то Горын и найдёт конец. Ведь, сколько верёвочке не виться, а целый город в одиночку атаман пока не брал. — Погонишь Бурлея следом, — произнёс Горын, вкладывая Нагу в руки собственное оружие и снимая мешавшую, очевидно, одежду. — С-скачи за с-станцией с-сколько хватит духу. Дело с-сделаем — положу тебе бригадирс-ский куш. Ес-сли не вернус-сь до утра — езжай к нашим, и помни, что мес-сть — равно с-справедливость. — Будет выполнено! А может всё и сладится, удачливый Горын не раз доказывал, чего стоит. Воодушевленный Наг забросил за плечо оружие и прилип к биноклю. И как раз вовремя! В поле зрения показалась черепаха, словно и не расстались они с нею в жаркий полдень. Теперь станция шла прямо на них. Однако, воинской удачи атаману не понадобилось. Огромная махина приближалась с тупой неумолимостью рока. Но теперь с нею было что-то не так… Биотехногенный монстр плелся нетвёрдой поступью, заплетаясь в собственных ногах. То колени подгибались и черепаха едва не заваливалась вперёд, то вновь выпрямлялась, чтобы криво двинуться дальше, и научный город на её горбу, ещё недавно гордо блещущий стальными антеннами да солнечными панелями, выплясывал джигу. Теперь при каждом рывке черепахи он сыпался. Ломались антенны, бились стекла, куски кровли и стен летели вниз, пробивая и сметая ограду, осколки падали в Степь, и вместе с ними порой падала и крохотная фигурка. Черепаха кричала десятками людских голосов, как бешеные надрывались её колокольчики, грохотала земля от тяжёлой, неуверенной поступи, всё вместе создавало неритмичную адскую музыку, словно десяток пс-сов играл и пел на душах грешников, пронзаемых льдом. Разрозненный, неясный этот крик постепенно рос, приближаясь вместе с издыхающим, очевидно, монстром, последним в своём роде. Грива встала дыбом на затылке Нага от ужаса перед видом надвигающегося воплощения смерти. Горын поднял верблюда и вскочил в седло, Наг змеёй скользнул ему за спину, Бурлей напряг все три пары длинных ног, готовый бежать со всей прыти в любую сторону. Да только Горын не сдвинул скотину с места, словно прирос. — Панатама-ан, разда-авит же-е! — не выдержав, заверещал Наг, теребя его за локоть. — Скачи куда угодно про-очь! Горын даже «заткнись» не бросил, он не отрываясь смотрел на приближающийся город. Большая Га была теперь так близко, что голым глазом стали видны распахнутый беззубый рот, огромные чёрные глаза, каждый размером с подземный пруд, вислые кожаные складки на её длинной шее. По этим складкам кто-то полз, маленький и тёмный. Если Большая Га оступалась и вздрагивала всем телом, тёмная фигурка вонзала в кожистую шею кривую свою саблю и падала ничком, цепляясь за эфес. Человечек дважды чуть не сорвался, когда заваливались передние лапы, но удержался и продолжил движение, с каждым своим шагом жаля издыхающего монстра подобно осе. Укол, ещё укол. Человечек подтягивался, цеплялся, упрямо полз вперёд и вверх, за ним тянулась лестница глубоких порезов, и каждый извергал поток крови, стекающий вниз. Черепаха шаталась, домики роняли черепицу и стенные блоки, но человечек при всяком рывке успевал воткнуть свою саблю в кожаную шею и удержаться. Биостанция кренилась — он прилипал всем телом к длинной израненной шее. Она выравнивалась — упрямый наездник вскакивал и дальше полз прямиком к голове, огромной, словно дом. Вот уселся на затылке, чуть не сорвался от нового рывка черепахи, запавшей на правую переднюю лапу, однако успел вонзить своё оружие в плоть и та вошла по рукоятку прямо в кость! Он переполз на лоб и там распластался. Тряская тень черепахи наползала на музыканта с его суровым хозяином, лишенным любого чувства самосохранения. — Горын, что же ты стои-ишь⁈ Раздавит нас как гулящая девка кладку-у!!! Наг сам замолотил пятками по бокам верблюда, понукая бежать с дороги чудовища, но проклятая скотина слушалась только узды атамана и стояла как вкопанная. В фасеточных глазах Бурлея отражалась сотня маленьких черепах, затем пятьдесят, затем десяток, пока не осталась одна, закрывшая кровавое закатное светило своею длинной пляшущей тенью. Степь подёрнулась власяницей вокруг Нага. — Она мертва, — сказал вдруг Горын раздельно сквозь грохот и звон рушащегося города, который, сотрясая землю, полз прямиком на них. — Пока ещё жива, и нас разда-ави-ит!!! — Рахель мертва. Моя жена. Наг так удивился, что затих. — С чего вдруг? — А что иное могло его ввергнуть в ярос-сть подобной с-силы? Наг присмотрелся, и — о пс-с! Узнал отчаянную фигурку, прилипшую ко лбу монстра. Это был людской мальчишка, выкормыш атамановой сестрицы, её грелка и питомец, как тот медведь, коего Горын держал. Впервые Наг увидел пацана в фармкопи, у ринга, где стервец истыкал ножом бригадира, а потом на свадебке, когда тот самого атамана угостил охладителем и украл новобрачных. — Конец ушлому нормису, — философски заметил музыкант. — Погоди-и, — протянул Горын, не сводя тяжёлого взгляда с кровавого действа. — Он хоро-ош! Может, парень и был хорош, но явно выдохся. Он всё замедлялся в своём движении и на морщинистой складке века застрял, отдыхая. Но вот Большая Га опять подняла голову вверх, он собрался с силами и, шатаясь, встал на ноги. Наг готов был поклясться: только что в его руке была кривая сабля, которой он колол и резал биостанцию, и совершенно пропустил, в какой момент пацан достал откуда-то копьё, сплошь из цельного металла, длиною метра в три. Как так-то⁈ Он вздёрнул руки над собой, размахнулся из последних сил, и вонзил копьё в черепаший глаз. Копьё пробило чёрную слизистую, глаз треснул и проглотил в себя наконечник. Черепаха разинула рот в беззвучном крике и повела головой по широкой амплитуде, чтоб стряхнуть кусачую тварь. Безрезультатно! Парень оскалился, гортанно закричал и всем весом навалился на копьё, по основание вгоняя его в чёрное озеро глаза. — Да он прекра-ас-сен! — пробормотал Горын, и в голосе его читалось неподдельное восхищение по-настоящему хорошей вещью. Передние ноги черепахи подломились и она завалилась вперёд. Шея ослабла, плоская башка грянулась оземь, взметая в воздух пыль и мусор, взрытую землю и сухой ковыль, да так, что не держись музыкант за Горына — сбило б и его. В последний миг перед ударом пацан хотел спрыгнуть, но попросту свалился с этой головы куда-то вниз. Задние ноги ещё сделали несколько шагов, и труп гигантского монстра продвинулся вперёд, вспахивая глубокую борозду, но вот подкосились и они. С лязгом и грохотом Большая Га распласталась на пузе. Как карточные домики сложились и осыпались башни научного города, осталась груда развалин, устлавших панцирь. На уцелевшем куске стены, торчащим как одинокий зуб во рту старика, виднелась надпись: «Вечная». — Память, — пробормотал Наг. Распахнутая беззубая пасть степного гиганта замерла в метре от Бурлея, нервно переступавшего ногами. В последний раз звякнул от ветра и навеки затих одинокий колокольчик. Атаман ощупал воздух языком, тронул поводья, и верблюд пошёл вокруг павшего монстра. Наг обнаружил, что случайно испражнился под себя и поспешно стряхнул с седла экскремент. Горын что-то выискивал в траве, точнее кого-то, и нашёл. Сумасшедший этот парень оказался жив, хоть и слаб до немощи, оглушённый после падения. В разорванной одежде, весь покрытый кровью, даже длинные волосы висюльками слиплись, он сидел в траве, раскачиваясь из стороны в сторону, обеими руками накрыв чумную свою голову и бессвязно бормоча. В одной его руке была зажата небольшая трубка, словно рукоять с какой приблуды оторвал. Имел парень вид и запах человека, который увидал ухмыляющийся череп под маской жизни, и которого запоздало окатило ледяной волной случившегося ужаса. Горын остановил верблюда и неторопливо спешился, а Наг остался сидеть на месте: видно сверху было лучше. — Адам, — произнёс Горын. — Так она тебя звала. Парень поднял лицо. Светлым на нём оставались только белки его глаз, один из которых, впрочем, заплыл от ушиба. Кровь текла из раны у него на лбу, сочилась из доброго десятка порезов по всему телу. — Они убили её, — сказал пацан, с трудом вставая. — Единственную мать, которую я знал! Шатало его во все стороны, но на ногах держался. Горын одобрительно кивнул. — Ты с-справил тризну как дос-стойный с-сын. Я бы не с-справил лучше. Подойди, мальчик. Не бойс-ся, я не зол. И в самом деле, грива атамана спокойно лежала на плечах, только парень и шагу навстречу Горыну не сделал. То ли боялся — и правильно делал, то ли попросту не мог. — Они её выпотрошили и бросили в тележку для отходов! — продолжил он. — А яйца залили уксусом! Грива дёрнулась, но тут же вернулась на место. Горын не сводил взгляда с парня. — Я смотрел и думал, что даже похоронить её не смогу! — Хвала Праматери, ты пос-строил царс-скую гробницу, — атаман кивнул на мёртвую как камень, покрытую развалинами гигантскую черепаху. — Это были мои сродники! — хрипло выкрикнул парень, снова хватаясь за голову. — Не-ет, мальчик! Нет. Они — никто. Тебя рас-стили как дра. В тебе бьётся с-справедливое с-сердце, я вижу воина Горы по духу, пус-сть и не по крови. Горын сделал осторожный шаг. И ещё один. — Не цепляйс-ся за с-скотское тело, как за пос-следнюю с-спичку холодной ночью, — продолжил он на шипящем древнем наречье. Парень широко распахнул глаза, словно впервые его увидел, или только сейчас понял, кто возвышается над ним. — С-сродники, — Горын презрительно кивнул на мёртвый город, — хотели от тебя покорнос-сти и пос-слушания. Они ожидали возвращения бес-сконечного долга, с-смирения, с-страдания, терпения! Но я не жду от тебя покорнос-сти, а предлагаю с-свободу. Голос этого дьявола, этого поистине библейского змея стал тише, и Наг всем телом подался вперёд, чтоб услышать до последнего слова весь яд, который атаман лил в эту слабую пока и юную голову. — Я не с-солгу тебе о мнимом равенс-стве и с-справедливости, — продолжал тем временем тот. — Ес-сть с-сила, воля, и тот порядок, который ус-становишь ты, ес-сли хватит решимости. Я видел, как ты с-сражался: в пылу боя ты забыл о с-скотских правилах и запретах. Ос-стались только ты, твоя ис-стина и твоё право мес-сти. — У тебя… — пальцем в кровавых струпьях парень указал на грудь Горына, — полоски рыжие. Как у неё. Окрас похожий… Его рука безвольно упала. — Мы с Рахелью одного рода. Поверь, Адам, я тоже её любил, — подходя к нему вплотную, заверил атаман. — На с-сколько с-способен. Но речь с-сейчас о тебе. Вс-спомни, как тлела ярос-сть под твоей кожей, когда ты дал с-себе с-свободу — и победил. — Я убил всех академиков! — прошептал парень. — И разбил камень вроде Сердца Мира. Но черепаха всё жила, даже без камня, и я полез её добивать… — И что же? Ты не пал, а пробудилс-ся. С-скоты говорили тебе: «Подчинись». Но я говорю: «Возьми с-своё». Парень, казалось, задумался, рассматривая Горына. А может погрузился в жуткие воспоминания. — Значит, я могу делать что хочу? — по-детски непосредственно спросил затем. — Да-а! И тут случилось самое странное, что видел Наг не только за сегодняшний безумный день, но и вообще, пожалуй. А насмотрелся он немало! Пьяно шатаясь, Адам сделал несколько шагов. Он нащупывал ногами почву, как сумасшедший — островки реальности. Приблизился к атаману и обнял его. Положил голову на грудь, закрыл глаза, из горла вырвалось сдавленное рыдание. Наг крякнул. Он заметил, как на мгновение опешил Горын, не ожидавший тлячьих нежностей и слёз, но тут же овладел собой. Чуть подумал, словно прислушиваясь к чему-то в себе, и… потёрся башкой, треш-пакет! Челюсть у Нага отвисла, ну а ноги парня подкосились, и он бы сполз по чешуе атаманской наземь, если бы Горын не подхватил падающий ходячий завтрак, будто сродника. — С-слезай, — велел он Нагу. — Дождёшьс-ся разъезда. Обыщите каждую кишку этой с-станции. Соберите вс-сё, что можно унес-сти, я пришлю грузовых. Ищите выживших, они нужны живыми. Найдите труп моей жёнки, привезёте. — Понял, принял, — спускаясь с Бурлея, ответил Наг и козырнул. Затем помог поднять в седло бесчувственное тело, только тогда и понял, что на парне-то живого места нет. Весь он был сплошной синяк, местами с дырками, и не пойми на чём держался. — Сожрёшь, панатаман? — Ты с-скудоумен? Он принесёт мне золота больше, чем ты в с-силах вообразить. Бережно придерживая рукой новообретённый драгоценный актив, Горын развернул трубу косого паруса. — Было ваше, — пробормотал он в пустоту, во все зубы ухмыляясь, — стало наше! И ударил бока Бурлея пятками. Сперва Наг стоя смотрел, как удаляется верблюд, затем присел на коготь мёртвой черепахи, вздохнул, и начал распаковывать гитару. ---------- Hic finis fandi Hic finis fandi Ольга шла по Степи двадцать девять дней, двенадцать часов и восемь минут, если батарейка в часах не села. А вот в таймере села, и теперь приходилось самостоятельно поддерживать температуру и влажность термостата. Яйцо всё чаще шевелилось. Тот, кто жил внутри, был активен и быстро рос. — Приоритетная задача, сладенький, — пояснила она дикому верблюду, длинноногому, с панцирем темнее ковыля, за хвостом которого прятались три самки и несколько подвижных личинок первого возраста. Пока ещё не похожие на родителей, те уже вовсю хватали траву небольшими детскими жвалами. — Контрацепцией не пользуешься? — она игриво указала на верблюжат. — Есть альтернативные методы секса. Показать? Дикий смотрел подозрительно, готовый в любую минуту броситься в бой или наутёк, при этом оставив самок и потомство. Его усики напряжённо шевелились, ощупывая воздух, а в фасеточных глазах отражались десятки отдалённых Ольг. «Низкий уровень угрозы» — определила роботесса. Верблюд не нападёт — она не пахла хищником, лишь чем-то чужим и бессмысленным. Не издавала живых биотоков, привлекающих других насекомых. С его точки зрения Ольга была ходячим камнем. Она пошла дальше обычным мерным шагом, со скоростью четыре километра в час, слегка виляя бёдрами. Сервоприводы помнили скорость бега, заряда оставалось восемьдесят девять процентов, однако быстрое движение с её точки зрения делало Ольгу более заметной, соответственно и уязвимой, поскольку повышало коэффициент опасности. — Тише едешь — дальше будешь, пупсики! Она не нуждалась в отдыхе и пище, а суставы хозяин смазал ещё в шахте номер тридцать один. Перемещалась Ольга зигзагами: включился старый, кажется оригинальный даже, алгоритм избегания наблюдения, и теперь настойчиво подсказывал маршрут подальше от нор и торговых путей, на север от Жемчужной Копи, которую она тоже обошла по широкой дуге. Походил маршрут на кривую молнию фронтальной грозы. Гроза, кстати, прокатилась двенадцать часов двадцать три минуты назад, позволив основательно зарядиться, а от ежей она спасла термуху, забравшись на камень. Когда вслед за грозой появились кочевники с перекати полями и тлиным стадом, Ольга легла ничком в мокрую траву, укрылась цветами однодневками и прижалась корпусом к сырой, сочащейся земле. Подождала, пока пройдут, тогда встала. Аналогичным образом она действовала, если на горизонте появлялся караван — ложилась в траву, либо ждала в укрытии, пока силуэты верблюдов с погонщиками растворятся в дрожащем жарком воздухе Степи. — Температура на солнце плюс пятьдесят по Цельсию, мои хорошие! — шепнула она ящеркам, суетящимся вокруг старинной электрической опоры, разумеется, нерабочей, и невесть как устоявшей. С верхушки опоры свисал колорадский паук, смотрел на Ольгу равнодушным взглядом глазок-пуговок — плохая добыча. Другое дело — углядеть теплокровную мышь-полевку. Ольга вспомнила о яйце в изолированном термостатическом модуле под бронепанелью и проверила его состояние. — Температура стабильна, — вслух сказала она, отчитываясь невидимому, невесть где оставшемуся Адаму. — Влажность в норме. Пульсация в норме. Изменение зафиксировано. Задача прежняя: сохранить объект. И упрямо потопала дальше, болтая по дороге сама с собой и теми редкими животными, что не представляли угрозы. Ее бессловное мышление состояло из структур, наборов мер и вероятностей, перебирая их, Ольга анализировала маршрут, по которому пустилась в путь, едва скрылась из виду черепаха, забравшая Адама и Рахель. Разумеется после того, как забрала из рюкзака золотую маску, самую ценную вещь по уверениям Адама. Алгоритм поиска хозяина отключился вследствие приоритетного задания, но цель, к которой стремилась Ольга, не имела координат, что раздражало систему анализа. — Ошибка: отсутствие данных, — пробормотала она. — Решение: следовать косвенным признакам, мои хорошие! Признаки появились два часа пятнадцать минут назад: едва заметное повышение температуры почвы и редкие колебания неизвестного происхождения, словно где-то о-о-очень далеко под землёй пульсировало огромное сердце. Не будь у Ольги встроенных сейсмических рецепторов, она и не почуяла бы их, не знай она, что ищет — не обратила бы внимания, решила бы, что где-то в шахте работает подземный механизм, но теперь она шла на эту пульсацию, выбирая направление, где та казалась особенно сильной. Ольга открыла внутренний доступ к модулю и посмотрела на кожаный бандаж в нарядных золотых узорах, проникла пальцем в его отверстие, потрогала овоид. Кожура была тёплой на ощупь, упругой и мягковатой, внутри перекатился шарик, замер. — Подожди немного, сладенький! Ольга закрыла термостат и пошла быстрее, всё больше приближаясь к источнику пульсации, а когда увидела вдали небольшой скалистый холм, одиноко возвышающийся, как прыщ на лице Великой Степи — перешла на бег, максимально увеличив энергопотребление. Она допускала, что может ошибаться: со времён конвейера её чинили и настраивали так часто, что в программах накопились самые разные отклонения и ошибки, но, кажется, не в этот раз. У подножья скалы пульсация ощущалась особенно сильно. Ольга нашла Гору, осталось войти. Входа нигде не наблюдалось. Двадцать три часа и восемь минут Ольга осматривала Гору сантиметр за сантиметром в поисках скрытой кнопки, излазила сверху донизу, благо была та небольшой. Распугала всех мышей и ящерок: пардон, любимки! Не прекращала поисков даже ночью, вместо того, чтоб уменьшить расход энергии, как делала обычно. По совокупности признаков вход обязан был располагаться в какой-либо из трёх плоских стен, но ни одна не открывалась от прикосновения. Возможно, вход обвалился, и все её усилия пропали всуе. На этот случай имелся запасной план: идти в ближайшую нору осёдлых тлеводов, они всегда бывали рептилоидами, они помогут с тем, кто скоро разорвёт кожуру. Наконец её внимание привлекла небольшая выемка на высоте два метра двадцать сантиметров. Встав на цыпочки, Ольга принялась очищать выемку от мусора, соскабливала пальцами клочья сухого мха и наслоения лишайника, стряхивала прилипший песок и выковыривала сухую грязь, пока выемка не очистилась полностью, и не превратилась во вдавленный оттиск лица рептилоида. Нет, не совсем. Ольга расстегнула термуху и достала из-за пазухи золотой респиратор, перевернула его внутренней частью и убедилась, что рисунок пусть не идентичен, но подобен. Привстав на цыпочки, Ольга сунула респиратор в выемку, и тот улёгся как батарейка в паз. Что-то щёлкнуло внутри Горы, камень со скрежетом повернулся вокруг невидимой оси, сминая траву и взрывая землю в изножье. Посыпалась крошка и многолетняя пыль, Ольга отступила на шаг и рукой прикрыла рецепторы. Вход открылся, и закрылся сразу, едва она из жаркого мира полуденной Степи шагнула в сырую и затхлую темноту пещеры пред собой. Биение невидимого сердца теперь смогли бы услышать даже слабые человеческие органы чувств. — Уровень радиации низкий, — пробормотала она, — пробы воздуха приемлемы… Ольга подождала, пока рецепторы перенастроятся, обошла обшитое листовым золотом просторное помещение, и обнаружила обваленную шахту лифта. Крыса юркнула под камень с острыми зубами краёв. Ольга вцепилась в него руками, взяла упор и отвалила камень в сторону. За ним ещё один. Отшвырнула один кусок арматуры, а другой стала использовать как рычаг, расчищая завал. Работала до уровня заряда тридцать два, лишь тогда смогла протиснуться в образовавшийся проход. Она поползла по извилистому проходу вниз, и ещё ниже, чувствуя, как постепенно повышается температура камня, и как меняются характеристики воздуха. Дважды Ольга чуть не сорвалась в проломы, удержавшись в последний миг, в одном, особо скверном месте ей пришлось протискиваться меж камнями и термуха порвалась на спине. Но биение сердца Горы становилось всё сильнее, а камни — всё теплее, пока через шесть часов и двадцать три минуты не появился особый шум. Она услышала голоса, рычание, крик и даже звучание струн, вслед за ними — запах бродилой пищи рептилоидов, затем появился слабый фосфоресцирующий свет, вполне достаточный для зрительных рецепторов. Его излучала кудрявая плесень на камнях туннеля, в который роботесса выбралась из дырки в стене. С каждым шагом Ольги плесени становилось всё больше, а туннель всё расширялся, пока не превратился в полость. Гул и песня поселения всё росли, пока не заполонили всё звуковое пространство. Оглядываясь по сторонам, Ольга прошла коротким широким входом и оказалась в огромной пещере, весь свод которой затягивала светящаяся плесень, а стены покрывала мозаика: огромные изображения репти, убивающих людей, дерущихся друг с другом, летящих на небесных рыбах, ползущих на гигантских черепахах. А посреди всего — могучее кольчатое тело древней как сам мир змеи, прародительницы сущего. Эта пещера полнилась кричащей, гомонящей и бурной жизнью, которую Ольга искала и нашла. Десятки, а то и сотни рептилоидов собрались в этом месте, и отличались они от норчан, копчан, шахтарей и степняков, виденных ранее, размером и окрасом, насыщенной яркостью отростков и грив. Она сделала несколько шагов вперёд, и в огромной полости наступила такая тишина, что стало слышно, как по мозаике ползёт сороконожка. Длинные головы повернулись в её сторону, яркие гривы вздыбилась, бледные языки заплясали в открытых ртах. «Высокий уровень угрозы при низкой вероятности побега», — подумала Ольга. — Привет, красавчики! — сказала она. — Какие же вы обаяшки! Так бы и затискала! Никто не шевельнулся, кажется, они не понимали речи, или были поражены неожиданным её появлением. Ладно, Ольга попробует по-другому! Алгоритмы зашевелились, подбирая подходящие фразы на древнем языке, из словаря Рахели. — Приветс-ствую великое племя дра, — старательно подражая выговору спутницы хозяина, произнесла она. — Жирного с-скота, горячего камня вашей общине! По толпе прокатился рокот, клёкот, они зашевелились, и Ольга заметила, что несколько крупных самцов со вздыбленными гривами начали угрожающее и медленное приближение с разных сторон. Положение становилось критическим! Ольга взметнула вверх руку с зажатым в ней золотым респиратором. — Чья мас-сочка? — спросила она громко. — Чья с-семейная реликвия, с-сладкие? Имею, что передать… И снова они встали как вкопанные, сгрудились настороженной толпой, которая блестела чешуёй, сверкала глазами и тихо пересвистывалась напротив Ольги. И к этой толпе присоединялись все новые и новые рептилии, выскальзывающие из нор по всему периметру. Наконец толпа раздвинулась и вперёд вышла женщина репти. Вслед за ней протиснулся мужчина с пышной гривой отростков рыжих, синих, зелёных. Будь Ольга человеком, она бы с облегчением вздохнула, глядя на несомненное сходство окраса. — Моё, — коротко бросила женщина, протягивая руки, унизанные золотыми браслетами. Она не рассматривала Ольгу враждебно, исподлобья, как прочие дра. В её взгляде читалась безумная надежда. Ольга бесстрашно приблизилась, на ходу задирая термуху и открывая панель термостата. — Получите, — произнесла она, вкладывая маску в одну протянутую руку. — И распишитесь! В другую руку лёг тёплый, влажный, чуть шевелящийся овоид, и большая ладонь бережно, но цепко схватила его. Хап. ----------