Диольюм

— … Дио́льюм. — Олег Стрелков положил трубку на рычажки. Тяжело вздохнул, некоторое время не сводил глаз со старенького белого телефона. В прихожей он стоит «на страже» более тридцати лет. Ещё с детства. На пожелтевшем диске — герб Советского Союза: убитой Великой Страны, где всего лишь два имени — Ленин и Гагарин уже её ставили на небесный пьедестал над всем миром.

Правильно ли сделал, что назвал имя Диольюма? Что он сам от этого имеет? Хотел себя обезопасить? Смешно. Его взяли. Он сегодня уходит навсегда. Глубоко. Под землю. В громадную разрастающуюся подземную сеть лабораторий, где самые секретные и глубокие тоннели. И именно к Диольюму. Так что же он сейчас натворил? И главное — зачем?

В прихожей затрещало, что-то стрельнуло, так тихо и тонко, будто порвалась струна комариной домбры, если таковую можно себе представить. Олег повернулся к двери туалета. С правой стороны трельяжа на стене висела его домбра, подаренная ему Азаматом в честь друга, сгоревшего в бронетранспортёре на войне, в которой они почти два года выкуривали один косяк на троих перед едой и угорали со смеху над разными несуществующими байками. Олег покачал головой, уныло слабо улыбнулся.

Снова прострел — ещё тоньше, но резче, словно разряд микроскопической молнии. По шершавым обоям длинно провели невидимой ладонью и что-то шмякнулось на пол. Напоминало хлопок разорвавшегося шарика с водой. Олег Стрелков окинул взглядом плохо освещённый коридорчик. Ничего и никого.

— Тишина притаилась перед всемирным взрывом, — прошептал Олег. Он собирался пойти на кухню и поужинать, потянул пальцы к выключателю и, вскрикнув, отскочил в сторону, ударился плечом об угол стены, опрокинул табурет и упал на спину. С потолка ему на лицо просыпалась сотня сухих зелёных жирных мух. Он не верил глазам: мухи сыпались из-под потолка из ниоткуда. Появлялись из воздуха. Олег почувствовал, как длинная струя холодного пота поползла по спине. Он сильно зажмурил глаза, а когда открыл — завихрения ветра пронесли кучу мух по коричневому блеску пола и растворили в пространстве перед самым лицом.

— О нет, — произнёс он одними губами, часто моргая. — Это действительно сейчас было? — И сейчас Олег Стрелков уже жалел, что позвонил и сообщил имя. Предал. Имя — имя чьё? Кто он — Диольюм? Будет богом для них? Них — это тех, кто с ним. Но не для всех остальных. Для всего мира, для всего остального человечества, кроме нескольких сотен, а то и десятков тысяч «избранных», он, скорее всего, станет хуже сатаны. Хуже дьявола. Хуже Люцифера. Хотя… одно и то же рыло.

Олег не хотел воспринимать только что с ним случившееся. Сейчас он обманывал себя — это худшее, что делает человек в своей жизни. Он списал видение на обычную галлюцинацию от усталости, или остаточное явление после принятия ЛСД, которое принимал чрезвычайно редко как подскок для постижения новых знаний. И очень следил, чтобы не перекрыть канал связи подсознания — души с духом. Хотя понимал, что это бред, никаких психоактивных веществ в крови давно не осталось, но лучше пусть будет так.

За свою жизнь Олег не выпил ни капли алкоголя и не выкурил ни одной сигареты, конечно, не считая нескольких косячков с травкой. Но сейчас он пристально посмотрел на бар в гостиной, предназначенный для гостей, и ему захотелось напиться. С какой-то необъяснимой надеждой он повёл глазами по портретам — портреты людей тем или иным образом повлиявшие на ход его жизни. Первым взирал со стены серб — Никола Тесла. За ним шли — Альберт Хофман, Менделеев, Ломоносов, Умберто Эко… Замыкал ряд из двадцати двух портретов — Ленин. Изначально Олег хотел поставить Ленина первым. Это его слова ещё в школе втемяшились намертво в мозг: учиться, учиться и ещё раз учиться. После каких Олег Стрелков шёл по жизни с фразой: «Только бесконечное движение ввысь!» Но Ленин из-за переворота семнадцатого года был причиной гибели его прадедов как по отцовской, так и по материнской линии.

На самом деле великих людей, повлиявших на сотворение собственного мира Олега, познания и понимания, было немного больше, но именно двадцать два портрета вывешены неслучайно. 22 июня, когда Германия напала на Советский Союз, 22 «барана» гоняют один мяч по широченному полю, 22 иерофанта, 22…

22 — очень значимое число в Каббале.

И вновь Олегу показалось — тень спрыгнула с дальнего окна кухни, вытянулась к нему по доскам пола и застыла.

— Ну её, — шёпотом произнёс Олег, мотнул головой, сбрасывая наваждение. Но, если Ди́ол узнает, что он сделал… Не хотелось даже представлять, какие изощрённые изобретения испробует на нём Диольюм. Они, в своём городе-лаборатории дошли до таких вещей, таких познаний и пониманий, таких опытов, что ужас неволей заливает твой разум. Что если эти знания попадут в руки — зверя. Но кто есть сам — Диольюм?

Олег сбросил марево воспоминаний, поднялся на ноги и подошёл к письменному столу, такому же древнему, как и пожелтевший телефон в прихожей. За этим столом он десять лет то успешно, то безуспешно рисовал карикатуры и чёртиков, изучал премудрости школьной программы, а иногда писал диктант под грозный голос отца и посматривал исподтишка на чёрно-белые фотокарточки голых женщин под тетрадкой: вот если бы батя заметил его порнушку — бедный Олежа летал бы по квартире как бешеная блоха под стеклянным колпаком на раскалённой сковородке.

Олег выдвинул верхний ящик — и замер. Катька плюс Олег равно дураки — начертано корявым почерком шариковой ручкой на обрывке блокнотного листа, расположившегося поверх разных проводов для компьютера. Холодок пробежал по спине от затылка к ногам.

«Чёрт. Это откуда взялось?». Он вспомнил эту записку! Олег, естественно, он сам. Катюшка — его первая любовь. Эту записку в пятом классе написал и передал им на уроке литературы его друг — Виталик, сохнущий по Кате. Тогда это был целый лист. Под словами Виталик изобразил их трахающимися в позе «по-собачьи». Олегу было смешно. Он лишь с улыбкой до ушей повернулся к другу и показал кулак. Что не сказать было про Катю. Она поджала губы, оторвала нижнюю часть листка, встала из-за парты, подошла к Ви́талу, лизнула лист и, шлёпнув, прилепила к его лбу. Весь класс смеялся. Виталик не обиделся, смеялся вместе со всеми. Ещё показал им жест: соединил кольцом большой и указательный пальцы левой кисти, щёлкнул по ним указательным пальцем правой руки.

Олег не помнил, чтобы этот клочок листа положил себе в пакет. Этот «шедевр» Ви́тала давно должен сгинуть в утробе канализации или истлеть на городской свалке.

Олег нахмурил брови.

— Не-е-ет. — Он вспомнил. Сегодня ночью ему приснился сон. Да, точно. Ему снился этот эпизод из его жизни и эта записка. Он что?.. Её из сна принёс, как Мэгги — Крюгера? Диол может контролировать сны⁈ Что если это он — Диольюм? Но почерк — почерк Виталика⁈ Значит «шедевр» из минувших лет. Неужели Диол, наконец, сумел возвращаться? Диольюм всегда заветно мечтал стать «вором прошлого».

Олег задвинул ящик, присел на стул, замер с карандашом в руке. Глаза перенесли его взгляд на телефон.

Значит, Диольюм всё знает. Бежать! Не успеет! Ему нужно достать чип — микроскопический шарик, настолько маленький, что можно, наверное, разглядеть только под мощным микроскопом. А без посторонней профессиональной медицинской помощи из своего мозга он никак не извлечёт. Похоже, сейчас совершил вторую самую огромную ошибку в жизни. Первая — он продал свою душу Диольюму. Душу — эвфемизм. Но кратко лучше не охарактеризуешь. А мыслить не давала нарастающая головная боль, простреливающая в барабанные перепонки, казалось, раскалённые ножи медленно вводили в ушные раковины.

Его взгляд в панике метнулся к дверям и обратно на телефон. Мобильник, пронеслась мысль. Он никогда его не имел. Сейчас с помощью мобильника такое можно сотворить с твоими мозгами. Хотя… и без него уже могут. И кажется…

Тревога неукротимо нарастала вместе с головной болью.

Боль окутала голову металлическим прутом с вонзившимися в мозг иглами, и этот прут медленно неотвратимо сдавливался.

В мозге будто что-то порвалось. Олегу даже казалось, что он услышал эти рвущиеся, лопающиеся звуки. Кровь всего тела прилила к голове. Олег вскочил со стула и подбежал к зеркалу в прихожей.

Лицо! Он хотел вскрикнуть, но не смог. На него смотрел буро-красный раздувшийся урод. Олег начал задыхаться. Кровь изо рта брызнула на зеркало. Кровь из ноздрей частыми каплями пятнала серого цвета коврик перед трельяжем. Кровь сочилась по всему телу: из кожи, из громадных синих пятен, из мелких кровеносных, вылезших наружу как паутина, сосудов.

Олега качнуло.

— Что же я наделал? — Потускневшим взглядом он смотрел, как его кровь молниями тянется вниз по зеркальной поверхности. Неестественно стекает, быстро и как-то игриво. Будто кто-то невидимый подгоняет струйки пальцем.

«Сейчас глаза выскочат и запрыгают, как взбесившиеся колобки», — скользнула мысль чёрной иронией. Вдруг вся кровь ударила в таз, в ноги и вновь хлынула к затылку. Глаза налились кровью, зрение почти пропало. Олег почувствовал, как в трусах стало мокро, мочевой пузырь опустошался. Он расстегнул ремень и ширинку брюк. Оттянул резинку трусов. Из уретры тонкой струйкой вытекала кровь.

Олег кашлянул.

Мелкие сгустки внутренних органов вылетели и прилипли к сиреневым обоям. Цвет сирени — любимый цвет мамы. И когда она покинула мир, он не стал ничего менять в квартире.

Кровь вновь ураганной волной пронеслась вниз тела, ноги набухли и, казалось, сейчас разорвутся от давления.

«Всё», — последняя мысль посетила Олега Стрелкова. Кровь всего тела вытекла на тёмно-коричневый паркет, красный ручеёк двинулся к входной двери, неощутимый ветер навстречу создал частую рябь. Глаза ослепли и, замерев, устремились в далёкую миллионовековую тьму, откуда мчались мириады теней, пожиравшие свет. Жуткий ужас сковал дух.

Олег не был живой.

И не был — мёртвым.

Прохор

1

— Детей убивать?

— Всех, — ответил грубый шёпот. — Дети врага — враги, которые ещё не возросли. И будут преисполнены мести.

Ладонь, шевеля пальцами, облачилась в чёрную кожаную перчатку, сжала ручку пистолета марки «ТТ»; щёлкнул затвор, взвёлся курок. Руки раздвинули ветви с тёмной листвой высокого мирта. Глаза сквозь прорези шерстяной маски внимательно осмотрели фасад кирпичного двухэтажного дома: в высоких окнах с тонкими декоративными переплётами царил сон и слюдянистый полумрак; низкое утреннее солнце над крышей слепило глаза; на высоком флагштоке болтался приспущенный какой-то старинный флаг; тросы уныло поскрипывали о металл, покачиваемые слабым ветром приносящимся из-за угла дома; одинокий детский мячик застыл на брусчатой площадке перед ступенями. За спиной худощавого человека готового зверски убивать валялась отравленная восточноевропейская овчарка. Утренняя роса пропитала замшу его кроссовок, чёрная штанина спортивного костюма задралась, оголила рукоятку ножа, прикреплённого кожаными ремешками чуть выше щиколотки.

Справа в метрах пяти с перерезанным горлом и согнутыми коленями лежал на спине сторож, на лбу задранной головы выделялось кровавое пятнышко от контрольного выстрела из пистолета с глушителем. Окровавленные седые волосы на затылке смешались с молодой травой на земле, бледно поблёскивали от росистых капель.

— Как думаешь, на этот раз нашли? — спросил второй широкоплечий бандит в чёрной маске, окутанный слабым серебристым туманом. Он одёрнул штанину над берцем, сбросив прилипшую листву, и махнул сжатым в кулаке револьвером системы Нагана в сторону дома. Указательный палец нервно постукивал по барабану.

— Зде-е-есь, — ответил Лазарь, тянув слово. Его руки отпустили ветви мирта. Лицо повернулось к «широкоплечему». — Точно, здесь. Спит и не подозревает, что смерть, голубушка, примчалась, нашла и на дольше не отпустит. Предупреждали… за слово положено отвечать. За не сдержавшее слово… Даже не постарался нормально укрыться. Самоуверенный. Или решил, что простится? Забудут? Перестанут искать?

Лазарь кинул взгляд на дом и отошёл к шестистолбовой ротонде: голубоватое свечение било в свод белого купола из мощного фонаря, расположенного на уровне мраморного пола; по потоку света, словно в стеклянной трубе поднимались игривые белые огоньки размером чуть больше пылинки. Тихо щёлкнуло на уровне живота и слабо прошипело. Лазарь замер, вскинув удивлённые брови, внимательно осмотрел себя. Глаза в первую очередь осмотрели две круглые гранаты, взрывающиеся от удара: обе предохранительные чеки на месте. Указательный палец подёргал колечки. Лазарь успокоился, но снова щёлкнуло и уже настойчивее прошипело.

— Это ещё что? — спросил он еле слышимым голосом, снял рацию с широкого брючного ремня, накинутого поверх футболки, и поднёс к глазам. Попробовал мягко покрутить пластиковую ручку: рифлёный чёрный цилиндрик легко поддался. — Как это? — прошептал Лазарь. — Я же когда от куста отходил… проверил и довёл до щелчка. Чингиз запретил пользоваться… Я же отключил…

Лазарь застыл недоверчивым, непонимающим взглядом на крохотных амбразурах похожих на приоткрытые жалюзи, где виднелась сеточка, прикрывающая динамик.

— Ближе-е-е, — прошептали оттуда.

Челюсть Лазаря начала медленно оттягиваться; холодный липкий пот покрыл всё тело разом; трепет незримой рукой сковал сердце, останавливал; боль пронзила грудь, пульсировала в набухших венах на висках и готова вырваться вместе с кровью наружу. Лазарь тяжело сглотнул, ему казалось, что горячие испарения страха от его тела слились с белёсыми расплывчатыми облаками на небе. Он приблизил рацию к глазам и прошептал:

— Что?..

— Ещё ближе-е-е… — очень тихо ответили.

Лазарь поднёс рацию к самому уху.

— М-х, М-ха… Ха!.. Ха!.. Ха!.. — услышал он в своей голове медленный издевательский смех, настолько грубый, что создал у Лазаря ассоциации с тяжеленными, неподъёмными гирями, насквозь пробивающими душу и выбивающими глаза невероятным давлением. Смех заполнил весь разум, всю черепную коробку, каждую клеточку слуха изнутри.

Треск из динамика рации подобно взрыву разорвал предсмертную тишину этого островка таинственной природы, по периметру обрамляющей высокий красивый дом: кипарисами, миртами, высокими бледно-зелёными гортензиями и кроваво-алыми розами.

— Ты что творишь, Лазар? — яростно прошипел Чингиз.

— Оно само, — испуганными глазами бегал Лазарь. — Отвечаю… оно само… Само. Оно само. — Его нижняя отпяленная губа в прорези маски неудержимо дрожала.

— Что с тобой? — спросил Чингиз.

— Ничего. Показалось… Я беру себя в руки. Уже всё нормально… Нормально. — Лазарь несколько раз глубоко вздохнул, на выдохе издавал лишь ему понятные звуки и действительно очень быстро успокоился. — Я в норме, Чингиз. — Но крепкие пальцы вкрутили ручку рации до отказа и зажали так, чтобы оттуда больше ничего не вырвалось, не вылетело, не разорвало изнутри, не показало жуткую неизвестность тьмы, которую на доли секунды узрели глаза и оставили страшным воспоминанием в голове до тех пор, пока бьётся сердце в этом теле.

От дома со стороны центральной двери донёсся слабый свист, еле уловимый, сразу перебитый порывом ветра в ушах.

— Расписной взломал дверь. Всё, мужи́, пошли.

Четыре фигуры, пригибаясь и укрываясь за стволами невысоких канадских елей и густыми кустами роз, подбежали к приоткрытой металлической двери и втиснулись в серую темноту. За ними вошли ещё двое. Перекушенная гидравлическим ключом дверная цепочка качнулась задетая плечом. Грозно щёлкнули затворные рамы пистолетов.

Ещё шестеро бандитов в шерстяных масках на головах рассредоточились вокруг дома. Невысокая невзрачная фигура в кожаной потёртой куртке гуськом подлезла к каменным ступеням, осмотрелась и проткнула ножом все колёса чёрного пыльного BMW, припаркованного впритык к фасаду в метре от двери.

— Сибиряк, первый этаж прошерсти. Мочи всех, не раздумывая. Валет, — шептал голос, — со мной наверх. Ствол наготове. Вали, не мешкая. Этот, паскуда ушлый, стрелять научен. И воевал, и ментом… успел опоганиться.

— Чингиз. — Валет приподнял на уровень глаз обрез. — Микроб не пролетит, отвечаю.

— Ага. Главное, чтобы пулька семь шестьдесят две незамеченная сквозь твой мозг в окно, как пташка не упорхнула.

— Это да, — задумчиво ответил Лазарь, ступил на лестницу; под персидской ковровой дорожкой скрипнули деревянные ступени. Полированный поручень пошатнулся от жёсткой хватки пальцев в кожаной перчатке.

— Желательно побыстрее Акулу завалить, — сказал Чингиз тихим голосом. — Свидетелей можно порезать, чтобы патроны не тратить. И тихо будет.

Под шуршание осторожных шагов обрезанные вороные стволы ружья прикоснулись к белой двери. Валет прижал ухо, слух старался уловить нежелательные движения. Он повернулся и качнул головой, тёмные глаза в оправе шерстяной маски с прорезью ждали сигнала.

Чингиз, горбясь, заглянул за угол и показал пальцами, что там ещё три двери. Неожиданно в конце коридорчика дверь приоткрылась, брови Чингиза взметнулись, кулак с «Макаровым» лёг в ладонь, большой палец опустил предохранитель, указательный — повёл спусковой крючок. Заказанное на убийство лицо Акулы, как рассеявшее марево преобразилось в широкоплечую фигуру Сибиряка: казалось, челюсть размером как бетонная плита царапала декоративные щиты на стенах; мощный подбородок, как бороной пропахивал пол; а горы мышц, как домкратом вот-вот начнут раздвигать периметр коридора.

Чингиз нервно выдохнул, чувствуя, как пот заструился по спине: едва своего не завалил.

Сибиряк — самодовольную ухмылку под маской никто не видел — кивнул, поднял большой палец левого кулака. Ствол револьвера очертил в воздухе знак бесконечности. Громила тихо открыл дверь с левой стороны и заглянул: по центру квадратной комнаты располагался огромный стол, стены увешаны интересными драматическими картинами в мощных резных дубовых рамах, в дальних углах — высокие вазы с густыми красивыми икебанами. Взгляд Сибиряка напоролся на грозное блестящее от полировки лицо то ли демона, то ли дьявола, на витых толстых рогах — диск часов с полуметровыми стрелками, могучий торс увит крепкими мышцами, из-под груди грузно качался маятник на конце с шишкой размером баскетбольного мяча. Где-то он такое видел. Сибиряк попробовал вспомнить это дежавю. Нет. Никак. Но он точно видел, ведь слова Чингиза плотно засели в памяти, что все эти шишки в богатых старинных домах означают тайные знания, поступающие через шишку в мозгу — эпифиз. Возможно, Сибиряк это и не запомнил, если бы Чингиз не добавил, что любое количество спиртного, даже тридцать грамм в день, напрочь отсекает от этих знаний и пониманий. Сам Сибиряк крайне редко употреблял винцо. Для него тягать в спортзале металл — почти весь смысл жизни. Но и это бы Сибиряк мог пропустить мимо ушей, так как понимал, что только последний глупец не разумеет степень разрушения алкоголем. Но когда Чингиз поведал, что также наносит вред и картофель и объяснил почему, Сибиряк намертво занёс эту информацию в архив своих знаний. Правда, он почти никогда не употреблял картошку, сахар, хлеб и всё, что содержало кофеин, и поэтому эта информация его особо не волновала, зато тоннами поглощал мясо и рыбу.

За всю свою жизнь Сибиряк не болел — ни разу. Он очень ревностно следил за своим здоровьем и телом, которое являлось храмом его души на этой земле. Сибиряк не знал, сколько ему лет и откуда он — никто не знал — и это его волновало. А ещё его очень заботило, откуда у него взялось сквозное затянувшееся отверстие над сердцем размером как мелкокалиберный снаряд. И ещё больше будоражило, когда, любуясь в зеркало своим мощным как у минотавра торсом, он иногда видел исходящее от него бледное еле уловимое — блистание.

— Что, чертила? — усмехнулся громила Сибиряк. — Типа боец без правил, но баба рога, бедолаге, наставила? А теперь хозяева морят? — Он взглянул на своих и качнул головой, показывая, что никого нет. Неожиданно по нервным окончаниям шеи в затылок произошёл прострел, в глазах помутнело; вся реальность исказилась, искривилась, в голове промчалась ускоренная запись полчищ идиотских злорадных смешков и ругательств каких-то карликов. Сибиряк несколько раз тряхнул головой, часто моргая, скинул наведённый морок. Тёмные кружки в глазах медленно отступили, растворились. Он озадаченно погладил пальцами подбородок и покосился вдумчивыми глазами на рогатую фигуру.

— Словно защита, — прошептал он.

Чингиз жестами указал Сибиряку, чтобы оставался на месте и контролировал обе двери, повернулся к ожидавшему Валету. «Отморозок. Готов за гроши с жизнью распрощаться. И не только своей. Чужую — ставит ниже комара». Тем не менее Чингиз сам выбирал Валета на кровавые задания: этот невысокий человек с юношеским лицом и жилистым телом чрезвычайно преданный и бесстрашный. И Чингиз уже должен ему одну жизнь за спасённую.

2

Меньше часа до этого.

Прохор Бакулин издал последний слабый храп, кашлянул и широко открыл глаза. Сердце так сильно колотилось о стенки груди, что он подумал: «Оно не имеет права так бешено скакать, должно жалеть своего хозяина, а не пробивать грудные рёбра». Какое-то напряжение витало в комнате, такое густое, что его микроскопические частички мешали дышать. «Что так сильно меня взбудоражило?» — произнёс в мыслях Прохор и посмотрел на сынишку, пришедшего ночью после приснившегося кошмара. Мальчик мирно сопел, счастливо задрал нос над одеялом; глаза бегали под веками, ресницы вздрагивали, и можно было подумать, что ребёнок притворяется спящим. Прохор улыбнулся и ногтем мизинца слегка пощекотал сыну ободок ноздри.

— Демидка, спишь? — прошептал он.

Мальчик смешно повёл носом, собрал недовольные морщины на лбу, фыркнул и, повернувшись на правый бок, показал отцу затылок. Прохор погладил ладонью пшеничные волосы сына, сел на край кровати. Осмотрел спальню. Бархатный свет от ночника на письменном столе умиротворённо разливался по комнате: Демид, когда пришёл, полусонно потирая глаза, просил не выключать. Полоски утреннего света пробивались сквозь неплотно закрытые жалюзи. Непонятно как попавший мотылёк внутрь настенных часов слабо бился крылышками о стекло. Где-то далеко-далеко выстрелили. Прохор напрягся, сердце сильнее помчалось в бега, рискуя загнать молодого хозяина в инфарктное состояние. Непроизвольно ладонь потянулась под кровать, нащупала ручку пистолета в самодельной кобуре, прикреплённой винтами к дощатому дну.

— Да что меня так напрягает? — тихо спросил Прохор. — Ведь всё шло ровно. Почти, ровно. — Он поднялся на ноги, оставив пистолет на своём месте, натянул фланелевые спортивные штаны и вслушался в тишину. Казалось, недвижимое спокойствие окутывало мир этого дома, рабский труд и суета наслаждались отдыхом в здешних залах и спальнях. Но это только казалось.

Захотелось пить.

Прохор подошёл к двери мини-холодильника в левом углу комнаты, где сооружено подобие небольшого бара, чтобы каждый раз не спускаться на кухню, достал бутылку «Перье». Со стеклянной навесной полки взял длинный узкий бокал.

«Показалось или нет?.. Проскулила псина». Прохор повернул ухо в сторону окон, глаза скользнули по двери; мысль споткнулась, решая, куда подойти сначала — к жалюзи и взглянуть на двор или к двери. Возле письменного стола на круглой тумбе в «золотой» клетке под плотным льном свистнул ара. После короткой паузы попугай недовольно хрипло проворчал и ещё раз свистнул.

Прохор усмехнулся, решил, что птица хочет пить, плеснул газировку в стакан. Подошёл к клетке и поднял материю. Ара задрал «нос» занимающий полклетки и уставился глазами, как хозяин земли на человека, загнанного в свой маленький солнечный мирок.

— Карабу, тебе, может, ещё сигару в зубы, золотые фиксы и проститутку на ночь с оркестром от Шопена? Ах, да, ещё сейчас кондом принесу, чтобы твоя пассия не подала на алименты и не оттяпала у тебя полхаты.

Попугай часто размашисто закивал, громко попадая клювом по прутьям клетки.

— Тише ты, хулиган. Демида разбудишь. Он тебе перья-то повыдёргивает. Воткнёт в макушку и сотворит из тебя Чингачгука. Будешь не Карабу, а Гойко Митич. На-ка, водички хлебни. — Прохор открыл дверцу и наклонил бокал с газированной водой.

Где-то глубоко, наверное, под землёй лязгнул металл. Или ближе? Прохор оставил стакан в клетке, прикрыл дверку и подошёл к двери комнаты. Он внимательно осмотрел свою тень на белом древесном полотне, будто готовился к гибели, глубоко вздохнул: он никогда, никогда не чувствовал такой тяжести в душе; тёмный страх окутал его сердце и чернильная грязь медленно поползла по его судьбе. Прохор содрогнулся от непонятного чувства и туманного наваждения, замешкался. Ладонь потянулась к серебристой продолговатой ручке. И всё-таки теперь он уверен, знал, что подкралась гибель; его мысль помчалась в необъяснимое далёкое будущее, старалась найти там провидение, чтобы исправить ошибку сейчас. Но как было прежде, сейчас не получилось — и даже логика и интуиция в данный момент словно отключились.

За спиной на шумном выдохе прошелестело бормотание: «…хренавамдомашнего».

Прохор уловил слова сына и тихо хохотнул. Он повернулся, нечаянно задел ладонью тонкий никелевый шпингалет, который легко вошёл на пару миллиметров в ушко ответа. Медленными шагами Прохор приблизился к маленькому Демиду, стараясь поймать новые ругательства светловолосого сорванца. Он наклонился над сопящей пшеничной головой и прошептал:

— Ну-ка, поведай своему бате новых словец.

В ответ лишь слышны последние слабые удары крылышек мотылька за стеклом часов. И даже гордый ара прикрыл сонные глаза.

Неожиданно Демид слабо вскрикнул, приоткрыл глаза, увидел блещущее радостью лицо отца, рассматривающее его в упор. Он недоумённо поморгал:

— Пап, давай поспим. Выключи, пожалуйста, свет.

— Спи, мой сынок.

Прохор ещё раз прислушался к тишине и покою, погасил ночник и лёг в остывшую постель — досматривать последние в своей жизни спокойные сновидения. Быстро заснул крепким утренним сном.

3

Чингиз повернул позолоченную круглую ручку и кивнул в сторону. Словно мастера синхронности бандиты ворвались в спальни. Женский крик!.. Его заглушил громоподобный выстрел из обреза. Девичьи пронзительные визги и мольбы прервались выстрелами пистолета «ТТ» в голову.

— Папа, что это! — закричал Демид и вскочил с кровати.

Прохор сжал ладонью рот сына, рвавшего на крики матери и сестёр. Глаза метались по комнате. Спросонок и в невероятном напряжении туго соображалось. Взгляд упал на шкаф-сейф. В глубине дома вновь прогрохотали выстрелы. По творившемуся за дверью Прохор определил, что родненьким малышкам и жене не помочь. Броситься в перестрелку — значит погубить сына. И себя.

Демид вырывался, сучил ногами.

Промедление — смерть. Вот-вот вышибут дверь и ворвутся. Глаза метнулись к замку. Закрыт, не закрыт? Некогда одеваться. За дверью — шорох. Возле запасного хода наверняка засада, двери на прицеле.

В каждой спальне дома в шкафу есть узкий потайной ход, нажатием кнопки из подвала перекрывается семисантиметровой армированной плитой. Нужно выиграть время, вырвать жизнь и уйти. Как-то неправильно всё спланировал. Не смогли родные воспользоваться. А где сторож и пёс? Убиты?

Демид перестал вырываться. Горячие слёзы прикоснулись к пальцам отца. Раскидывая костюмы, брюки, рубахи, не выпуская сына, Прохор пролез к дальней стене шкафа, углублённой на метр в бетонную нишу. Дверь в комнату распахнулась, выбитый шпингалет отлетел к отопительным батареям под окном. С грохотом ворвались бандиты. Бедный попугай навеки похоронил последний недовольный крик под выстрелом пистолета. Пёрышко выбилось из клетки, подлетело и плавно опустилось на край письменного стола возле матового экрана монитора.

— Там!.. В шкафу!..

Казалось, армия стволов, выстрелов и пуль грохнули разом, пробивали дубовый шкаф, рикошетили, нещадно били по слуху; дневные лучики из многочисленных дыр внедрялись в темноту, светлыми шомполами пронзали узкое пространство. Осколки кирпичей и щепки отлетали, ударяли по дереву, стёклам окон, в потолок. Ужас за жизнь сына застыл в глазах Прохора, пальцы, прижимающие маленького Демида к груди, дрожали. Он дёрнул ручку люка: металлическая крышка в ширину шкафа нехотя подалась. Прохор покрепче прижал сына, который громко плакал и трясся всем телом.

— Маленький мой, малыш. — Крепкая рука Прохора обхватила спусковой столб, босые ступни заскользили вниз. В то место, где мгновением раньше скрылась голова Прохора, вонзилась пуля.

— Быстрее, быстрее! — орал Чингиз. — Туда! Стреляй! Куда ход ведёт⁈ Куда? Сибиряк, на улицу! Все прочёсывают местность! Ход далеко не должен вести!

Громила Сибиряк ударился бицепсом о дверной косяк, громыхая, помчался по лестнице. Звук сдвигающейся бетонной плиты глухо отдавался по стенам.

— Что там? — Чингиз на коленях заглянул в шкаф.

— Закрыл плитой, — ответил Валет из темноты, сдёрнул с плечика, мешавшую взгляду, рубаху. — Голыми руками не пробить.

— Ушёл⁈ — Чингиз пнул тяжёлую напольную вазу. — Уходим, Валет.

— Что, если вернётся? Засаду…

— Уходим! Не вернётся! Не вернётся, — сквозь зубы прорычал Чингиз, впечатал кулак в дверцу шкафа. Взгляд метнулся на семейную фотографию в рамке над двуспальной кроватью, что-то заставило задержаться, невольная мысль спросила: «А так ли всё — кажется?»

Валет отряхнул колени, поднялся на ноги, ухватил оставшиеся вешалки с одеждой и, бранясь, швырнул на пол.

— Жена спала не с мужем. В другой комнате. Не одна? — Суровые глаза Чингиза больше минуты изучали глаза «отморозка». — Ну-ка, Валет, пошли, посмотрим. Побудем немного детективами.

Дверь в спальню первая от лестницы держалась на верхней петле, низ занесён к стене на кресло, треснутые наличники отошли вместе с переломленной дверной коробкой, казалось, вся конструкция сейчас рухнет. Создавалось ощущение, что тот, кто сюда вламывался, долго всё отдирал топором и гвоздодёром. Изогнутые вырванные шурупы разбросаны возле порога на светлом ковровом покрытии, дверная ручка вместе с куском дверного полотна на ковре уткнулась в заднюю спинку двуспальной кровати.

Валет первым вошёл в комнату, быстро прошёл к окну и вырвал жалюзи. Дневной свет вломился, отразился во всём стекле просторной спальни, не оставил шанса ни одному тёмному уголку. Уже успевший немного застояться тяжёлый запах мёртвого человеческого тела с примесью металлических опилок или стружек неприятно ударил по обонянию, подпуская и слабый запах мочи вперемежку с женскими духами.

Чингиз взглянул на шкаф, такой же в котором укрылся Прохор с сыном. Единственная дубовая дверь открыта, рядом на полу собрана в кучу женская одежда. Чингиз перевёл задумчивые глаза на двуспальную кровать и вернул взгляд на разноцветные тряпки.

— А там? — спросил он. — Одежда вся здесь?

— Да, — кивнул Лазарь.

— Угу, — произнёс Чингиз, хмурым взглядом провёл по комнате. — А мужской одежды здесь нет. — Он пнул лифчик. — А что с люком?

— Да не успели. — Лазарь потёр кончиками пальцев затылок. — Он всё перекрыл. Создалось ощущение, что он ждал нас.

— Интересно получается, — возразил Чингиз. — Он знал и ждал, когда выпотрошат внутренности жене и дочерям? А потом ещё раздумывал, спасаться самому с сыном или нет?

— Но, Чингиз, в считанную минуту мы всё здесь прошерстили. Люк был закрыт. Это я тебе отвечаю, да ещё с гарантией.

— Но мы не успели ещё к нему ворваться за эту минуту. И он не сразу спрыгнул в потайной ход. Немного промешкал. И кстати, Лазарь, если бы Акула нас ждал, мы были уже давно все мертвы.

Чингиз посмотрел на довольно-таки большое кровавое пятно на потолке над кроватью и обернулся на вышибленную дверь, в который раз удивился. Вот если бы дверь выбивали специально, демонстрируя каким-нибудь ученикам, то наверняка максимум, что случилось — немного треснула дверная коробка да выскочил один шурупчик или вообще остался наполовину вытащенный, изогнутый, но в дереве. Или если бы напоказ убивали: ну да, немного крови на обоях, на кровати. Но когда вот так врываешься, а потом осматриваешься, ощущение, что демоны верхом на буйволах и носорогах здесь промчались, рубая острыми шашками налево и направо. Чингиз весело усмехнулся. Вот как, например, такое пятнище крови оказалось на потолке? А стена — словно злобный маньяк размашисто работал художественными кровавыми кистями.

— Да, — сказал Чингиз тихим голосом. — Это называется — взгляд бога. А под взглядом бога никто не желает чудить.

Чингиз подошёл к спинке кровати, у мягкого изголовья аккуратно лежали две подушки, сверху лежала пачка «Честерфилда» и на ней одноразовая пластмассовая чёрная зажигалка. Чингиз перевёл взгляд на высокий узкий подоконник. Там блестела на дневном свете массивная квадратная пепельница, через стеклянные стенки видны несколько недокуренных сигарет.

Чингиз поискал глазами очиститель воздуха или кондиционер, ничего похожего не увидел и подумал, что женщина курила, а комната совсем не прокурена. Он вытянул шею, чтобы получше рассмотреть женское тело. Широко раскинутые ноги лежали поперёк кровати, смыкающиеся в промежности крупными половыми губами слегка раздвинутыми. Тело распласталось спиной на полу, руки над головой согнулись в локтях, красный шёлковый халатик раскинулся как кровавые крылья убитого ангела, грудная клетка пробита выстрелом из обреза. Яркая губная помада на лице выделяла приоткрытые пухлые губы, испачкав белоснежные ровные зубы.

Чингиз несколько минут хмуро рассматривал половые органы женщины, покручивая на своём пальце золотой перстень. Наконец он ухмыльнулся, посмотрел по очереди на Валета, Лазаря, Сибиряка, успевшего сказать всем своим внизу, чтобы даже микроба не упустили, и вошедшего минуту назад Ворона с двумя пистолетами в руках.

— У этой женщины буквально вот-вот был секс с мужчиной, — сообщил Чингиз. — Мы кого-то упустили. И этот кто-то о нас знает.

— Мы же в масках, — развёл руки Валет.

— Нет. Он ушёл до того, как вошли в дом, но прямо перед нами. — Чингиз поднял указательный палец, показывая жестом, чтобы пока молчали и приблизился к подоконнику. Он поводил указательным пальцем в пепельнице и покачал головой. — На сигаретах нет помады, и если женщина просто спала, то зачем ей накрашенные губы. — Он взял пачку «Честерфилда» и зажигалку и прикурил: запах анаши мгновенно наполнил комнату, приглушая неприятные застоявшиеся запахи смерти. Чингиз растрепал все до единой сигареты. Везде трава, смешанная с табаком. — Этот некто так спешил, что забыл свой наркотик.

— Так получается, он даже не сказал ей о нас? — спросил Лазарь.

— Да, но тогда получается, что жена прямо при муже приводит мужика, — ещё сильнее развёл руки Валет в недоумении. — У них, наверное, шведская семейка.

— Нет, — покачал головой Чингиз. — Этот неизвестный приходил через потайной ход. Он знает, как войти и выйти. Значит, он очень хорошо знает Акулу. А Акула его, возможно… нет. — Чингиз рассмотрел напоследок комнату, стараясь уловить что-то упущенное. — Всё. Теперь уходим. — Он повернулся к Ворону. — Контрольные всем всучили?

— Да. Всем девять мэмэ ровненько между глаз положил.

Шесть бандитов в масках быстро пересекли начало коридора и ступили на лестницу. Ворон и Ко́сарь, почти одной средней комплекции, первыми сбежали на первый этаж в холл, встали перед входной дверью. Сибиряк, как телохранитель Чингиза и правая рука, пропустил всех вперёд. Перед ступенями он замешкался, положил одну ладонь на поручень, другой упёрся в стену, словно собираясь кого-то боднуть, наклонил лоб, из-под бровей осматривая лестницу: резные балясины, на столбе перед площадкой — золочёная шишка, покрытая патиной, ковровая дорожка с преобладанием красного цвета сбегала по ступеням, зеркало в мощной бронзовой раме. Но это его вовсе не волновало, он очень внимательно вслушивался, что происходило за его затылком.

Чингиз сразу заметил, что масса Сибиряка не колыхает за ним воздух и обернулся. Дёрнул вверх подбородком, задав беззвучный вопрос: что случилось?

— Да какой-то шёпот.

— Какой шёпот? — спросил Чингиз.

— Не знаю. — Сибиряк сжал кулак и большим пальцем показал себе за спину. — Оттуда кто-то шепчет.

— Уверен?

— Да. — Сибиряк поджал нижнюю губу, выдвинув подбородок и кивая. — Этот шёпот меня уже достал. Он всё громче и настойчивее. И мне кажется… это та мёртвая баба… с простреленной грудью.

Чингиз тяжело вздохнул:

— Да, с Акулой всё может быть. Пошли. — Он махнул головой в сторону. — Пойдём, Сибиряк. Нам нужно срочно уходить. — Чингиз кинул быстрый взгляд на ближнюю стену, где в тонких чёрных рамочках висело шесть портретов и собирался уже быстро спуститься, но застыл и воззрился на лица, словно его застолбили к лестнице. Он точно помнил, когда они сюда поднимались, на портретах были дети. А теперь со стены на него взирало шесть лиц испуганных мужчин, их глаза искажены и, Чингиз был уверен, слепли. Слепли прямо у него на глазах. Даже секунду назад это были другие люди и с каждым морганием они менялись и неумолимо искажались, и преображались в… Чингиз с ужасом понял, что на стене — шесть портретов с ними.

— Чингиз, всё хотел спросить. — Валет вывернул шею, чтобы посмотреть на предводителя. — Откуда ты знаешь Акулу?

Чингиз еле вышел из задумчивого оцепенения и тихо произнёс:

— Не помню.

— Странно, — Валет уставился глазами на зеркало, возвышающееся над ним как безликий великан, — как ни спросишь, ты ничего не помнишь. А Сибиряк, так вообще, даже не знает, откуда взялся… Ээ-п!.. Ээ-п!..

Все разом посмотрели на Валета.

— Ээ-п, ээ-п, — пытался вздохнуть он, резко сорвал маску с головы, вытянул указательный палец на зеркало. Его дыхание остановилось, лицо побагровело так, казалось, кровь сейчас начнёт сочиться через поры.

— Что с ним⁈ — крикнул Лазарь, тряся Валета за плечо и заглядывая в надувшееся лицо. За спиной раздался хруст толчёного стекла. Лазарь обернулся: стеклянная молния разрезала зеркало по центру сверху донизу, грязная вода просочилась в узкую искривлённую щель и поползла, растекаясь по полу тёмной лужей. Стёклышко вонзилось в глаз Лазаря…

Валет упал спиной на лестницу, лихорадочно затрясся, обрез выпал из его руки, быстро заскользил по ступеням и воткнулся в стену под бронзовой рамой зеркала.

Лазарю казалось, что стёклышко проникло в сердце и начало его остеклять «ежовыми осколками». Он заорал, быстро расстегнул молнию на ветровке, разорвал футболу и начал срывать с себя кожу. На искажённых портретах — глаза всех лиц покрылись мутно-голубой поволокой. Сибиряк упал на колени, сильно зажмурив глаза и прижав ладони к ушам, старался заглушить невыносимый громкий ведьмин шёпот, который немилосердно старался разорвать барабанные перепонки. Чингиз застыл: весь мир кружился на дьявольской карусели, погоняемый истеричными мерзкими хохотами.

Лазарь почувствовал, что внутреннее разрастание в груди завершилось. Он облегчённо выдохнул, перестал себя истязать сломанными ногтями и устало сел на корточки. Весь мир вокруг бандитов одномоментно нормализовался. Валет сумел свободно вздохнуть.

— Я больше не хочу здесь находиться, — наконец выдавил он, от напряжения разбрызгав всю слюну, собравшуюся во рту вместе с пеной. — Давай побыстрее отсюда ноги уберём.

Лазарь, Валет, Чингиз и Сибиряк поспешили сбежать с лестницы. Они почти бегом пересекли холл, у каждого в обеих руках по огнестрельному оружию. Массивная входная дверь в дом открыта нараспашку. С боков как на вечном посту и уставшие ждать, стояли Ворон и Косарь. Невероятное белое сияние изливалось из дверного проёма, из-за чего не видно творящееся на улице, будто там застыл бездонный туман.

Чингиз стянул маску с потных волос и откинул, не опасаясь, что по ней могут его найти, широко быстро шагая, гулко громыхал берцами по паркету.

— Кто дверь так распахнул?

— Была открыта, — ответил Ворон.

— Давайте, — Чингиз мотнул ладонью вперёд, — шустро уходим отсюда… Быстро покидаем дом!

— Хорошо… — Ворон и Косарь вышли первыми. Сразу следом скрылись остальные.

— Где?..

— Где это мы⁈ Это!.. Что это⁈ Чингиз! Стреляй!.. Сибиряк!.. Валет!.. Смотри!.. Смотри!..

— Что это?.. Смотри!.. Что это⁈

— А!.. — грохнули выстрелы, ещё, и ещё. — А-а-а! — выстрелы посыпались, словно там завязался бой между двух армий. — Быстро все в дом!..

— Выхода!.. Входа нет!.. Входа нет!.. Куда мы попали!.. Нет входа!.. Нет выхода!.. Нет выхода!..

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — Два взрыва прогремели один за другим, вспышками отозвались в дверном проёме: скорее всего, применил Лазарь, гранаты были только у него. Огромный переливающийся воздушный пузырь ворвался во входную дверь дома, раскидал всю мебель в холле, и схлопнулся, выпустив наружу последнее: «…а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!»

Дневной свет с улицы проник в дверной проём и улёгся на паркете мрачного холодного холла, будто подселившего к себе — зиму. Защебетали птички, радовавшиеся солнцу. Двое из рассредоточившихся вокруг дома бандитов заглянули в полумрак прихожей и вышли, чтобы дожидаться дальше, решив, что им что-то непонятное почудилось. Они так и не дождались своих шестерых. Они вообще их больше никогда не увидели.

Шестеро бандитов попали в никуда — пока в никуда, — где им придётся переосмыслить свои жестокие жизни и биться насмерть за жизнь Расы с серой тьмой на другом уровне.

Зловонный ветер задул в открытую дверь.

Много лет тому

Автобус набитый до отказа медленно отъезжал от остановки, отравил воздух выхлопными газами. Широкие следы от протекторов шин тонули в сыром рыхлом пожелтевшем снегу. Одутловатое небритое лицо, прореженное седой щетиной, прижалось — оно почти вдавилось — лбом к грязному окну и не отводило глаз убитых бельмом: ненависть переплёскивалась через ресницы, переливалась через край стекла, спускалась по жёлтому борту и подползала к зимним замшевым ботинкам, готовая ужалить ядовитой змеёй.

Потап закинул лямку спортивной сумки на плечо кожаной куртки и не мог оторвать глаз от неприятной морщинистой физиономии, которая его испепеляла, прожигала, пронзала мутно-белёсым взглядом на фоне тусклого света из салона «Икаруса». На лице бомжеватого мужчины натянулась кривая улыбка, высветила тёмные гнилые зубы, ладонь сдёрнула с головы шерстяную шапку, оголённая лысина наклонилась, и Потап отчётливо увидел крупную зебру штрихового кода.

Неопрятный небритый мужик закатил глаза, его лицо приняло выражение сладчайшего удовольствия, рот широко открылся, словно собирался запеть от неземного счастья, между разрушенных кариесом зубов появился обрубленный язык: плоть на конце вздулась кроваво-чёрными слюдяными бугорками, будто недавно была прижжена раскалённым добела железом. Потапу показалось, что он хотел лизнуть по стеклу. Непонятно по какой причине, но лицо бродяги ассоциировалось у Потапа с лицом Эйнштейна, где он показывает язык всему человечеству. Мужик радостно задрал голову в немом смехе, будто уловил чужие мысли, и даже показалось, что он сказал: да, да. Он покивал и вновь уставил на Потапа воспалённые глаза, налитые торжествующим злом. Он поднял большой палец кулака в дырявой шерстяной перчатке, покачал раздумывая и прикидывая, и медленно указал пальцем вниз.

Автобус по-черепашьи подъехал к главной дороге и начал поворачивать к склону, создав слева небольшую пробку из легковых автомобилей. Где-то за перекрёстком раздался визг тормозов, хлопок металла о металл, звон бившегося стекла.

Потап усмехнулся, не надеясь, быть услышанным, тихо произнёс:

— Мы знакомы, приятель?

Бомж пожал плечами и покачал отрицательно головой.

— Что? — удивился Потап, произнеся шёпотом. — Ты меня услышал?

Бомж продолжал смотреть, щериться гнилыми зубами. Свет в салоне погас, автобус выехал на трассу и скрылся на крутом спуске.

Слух немного приглушило, будто мир погрузился в глухоту. На дальних заснеженных полях кричали женщины, словно взывали о помощи, наверное, чуть ближе происходила визгливая ругань, грязная брань слетала с пьяных уст, до носа коснулась горелая вонь со свалки, вечерний холод рисовал на стёклах города замысловатые узоры похожие на изуродованные лица людей.

С проводов упал заснувший голубь, несколько побил крыльями по натоптанному снегу и пришёл в себя, крутя клювом. Из-под колеса подъехавшего автобуса выскочил пёс и перекусил бедной птице шею. Пёс? Нет, это такой крупный кот. Потап внимательно присмотрелся, потёр ладонью веки, будто сгоняя с глаз куриную слепоту.

— Это же крыса, — шёпотом произнёс Потап.

С мёртвым голубем в зубах крыса села на задние лапы и повернулась. В её чёрных глазах читался разум. Это самое отвратительное существо, которое Потап когда-либо лицезрел. Её мерзкое беременное брюхо свисало до земли, а несколько длинных сосков, чем-то напоминавшие свиные, подогнали к горлу Потапа тошноту. И не только соски — в морде крысы угадывалось что-то поросячье. Она отвратительно улыбнулась и нырнула под высокий поребрик в чёрную амбразуру ливнёвки, оставив вязкую коричнево-бардовую полосу на грязном снегу.

Сверху надвинулась тень, Потап поднял взгляд и застыл широко открытыми глазами. На высоте двадцати метров завис воздушный шар. Он был прикован к месту невидимыми канатами, потому что довольно-таки резкий ветер его не сдвигал. Шар лишь медленно поворачивался и остановился перед взором Потапа, когда выказал лицо весёлого клоуна. На красно-рыжей макушке — шляпа-котелок, как в немых фильмах у Чарли Чаплина. В кулаке, облачённом в красную перчатку, зажата трость. Холодные глаза смотрели точно на лицо Потапа. Он решил сдвинуться и посмотреть, возможно, ему только кажется. Сделал в сторону несколько шагов. И увидел, что зрачки незамедлительно последовали за ним. Резкий порыв ветра ударил в лицо, Потап затяжно моргнул, а когда вновь посмотрел на весёлого клоуна, то под второй пуговицей пёстрого грязного наряда размашистыми высокими буквами написано: «АБОРТ».

— Аборт? — прошептал Потап.

Верхушку шара сильно зашатало, как останавливающуюся юлу, потом выровняло и медленно закрутило вокруг оси. Исчезающий влево клоун не сводил взора с опешившего лица Потапа. И когда его глаза почти скрылись, взгляд выразил всё сжигающую ненависть, пробрав спину Потапа до ледяного пота.

Тёмно-серый воздушный шар сдвинуло с места, и он медленно поплыл над крышами пятиэтажных домов, незамеченный всеми людьми. Потап долго провожал удивлёнными глазами, пока сгущающиеся невозможно низкие облака не растворили в себе безликую сферу.

— Пап, пап, ну я тебя зову, зову.

Ладошка в шерстяной варежке пятилетнего мальчика потянулась вверх в ожидании мощного, но нежного захвата отца. Детский взгляд устремился на горку, накатанную детишками на склоне двора из трёх пятиэтажек. Ресницы ребёнка часто моргали от бьющего в лицо снега, пухлые щёчки лежали на толстенном шарфе, повязанным поверх старенькой дублёнки.

— Макарошка, ноги не замёрзли? — Потап улыбнулся сыну, постучал пальцем по макушке шерстяной шапочки. Бубенчик радостно протанцевал в стороны. Мальчик поднял весёлые глаза, улыбнулся в ответ отцу.

— У-ку, — глаза ребёнка снова устремились на ледяную горку. — Пап, ну я же Макарка, а не Макарошка. Ты же знаешь.

Потап проследил за взглядом сына.

— Ну, типа знаю. Катнуться хочешь?.. — Потап посмотрел на уличный фонарь. Снежинки, как мотыльки танцевали вокруг света. — Пошли катнёмся.

Лапища отца заграбастала детскую ладошку.

— Папка, я так тебя люблю. — Макар потянул отца за собой, радостно кряхтя.

— Я тебя тоже, — с опозданием ответил Потап, наблюдая, как его малыш старается сдвинуть девяносто килограмм веса. Улыбка не сходила с лица от безграничной любви к сыну. — Смотри не пукни.

Макар звонко хохотнул.

— Судя по тому, как хитро ты хихикнул, похоже, уже произвёл выстрел по воробьям. А? Сы́на.

Макарка закатился в смехе, продолжая усердно тянуть отца. Потап, поддавшись, шагнул за сынишкой.

Смеясь, падая и кувыркаясь Потап и Макар прокатились несколько раз. Пять ледяных дорожек на склоне отливали светом от фонарных столбов. Набежала детвора с ледянками и санками: поднялся радостный визг и смех. Две двадцатилетние — возможно, чуть больше — мамочки шушукались, прикрыв рты варежками, не отводили заинтересованных взглядов от двадцатипятилетнего мужчины с пятилетним сынишкой. От глаз Потапа не прошёл мимо интерес молоденьких смазливых мам. Он крутанул сына на карусели у подножия горок. Взял Макара под мышку и взобрался по скользкому склону.

— А вы, дамочки, не желаете присоединиться к веселью детишек? — Потап, не дав опомниться молодым женщинам, подхватил их за талии и бросился с горки. У подножия молоденькие мамочки оказались на спине Потапа. Одну даже он нечаянно, но как-то уверенно чмокнул в губы. Отряхиваясь от снега, троица весело смеялась.

— Вспомнили детство. — Потап откланялся. — Если поступил неправильно, извиняюсь.

Раскрасневшиеся женщины смеялись. К ним подбежали две девчушки. Скорее всего, дочки молоденьких мам.

— Макарка, всё, пора, пошли. — Потап поднял сумку со снега, сын на четвереньках забирался на горку.

— Последний раз, пап. Хорошо?

Потап и Макар прошли по заснеженному тротуару, пересекли хоккейную площадку и зашли в высокую арку между двух девятиэтажных домов. Ветер мёл снежные ковры, меняя ежеминутно орнамент улиц, большие снежинки липли к ресницам, надоедливо забрасывались в нос.

Перед спуском по длинной бетонной лестнице Потап посадил сына на плечи. Поправил лямку, перекинутую через шею, окинул широким взором заснеженные холмы, крепко держась за металлические перила, осторожно ступил на ступеньку.

— Не замёрз? — Потап поднял лицо к Макару.

— Нет.

Внизу побежали окна вагонов пассажирского поезда. По ущелью железнодорожных путей пронёсся визг электрички. Рельсы тускло блестели от света фонарей, возвышающихся над проезжей дорогой сверху. Поезд промчался, когда Потап с сыном пошли по металлическому переходу. От бетонного забора навстречу спускались две мужские фигуры. Сигаретный дым густо возносился на морозе. Потап уловил — движение руки высокого мужика в карман, его замедлившуюся поступь. Низкорослый опасливо огляделся. Его грушевидный нос и искривлённая переносица, глаза навыкате и вязаная шапка на верхушке затылка, вызвали ухмылку у Потапа. Мысленно он прозвал мужика — Груша. Второго — остроносого, тонкогубого, остролицего, рябого — окрестил Орлом.

Потап снял сына с плеч. Они сошлись с этими двумя на переходе рельсов. В руке высокого блеснул обоюдоострый нож. Орёл нервно натянул ухмылку. Груша ехидно улыбнулся, подмигнул Макару: в широких глазах застыл страх.

— Куртку снимай, быстрее, — рябой покачивал ножом, нервничая, жевал губы.

— А ничего, то, что я с маленьким ребёнком. — Потап покосился глазами на сына. — У вас никаких правил?.. Парня с девушкой, престарелых… с ребёнком… не трогать.

Орёл и Груша переглянулись, крича и смеясь взглядами: перед ними идиот⁈

— Слушай сюда, — прогнусавил Орёл, лезвием расписывая воздух перед лицом Потапа. — Мы, так, люди бедные, сечёшь. А по тебе судить, то иногда деньжата у тебя водятся. Сынок у меня… твоему вровень. Шубку со своего сюда наваливай.

Груша указал подбородком на спортивную сумку, зависшую в крепкой руке Потапа, ладонь нырнула в карман потёртого засаленного полупальто. Орёл подносил к глазам Макара лезвие.

Хлёсткий удар и хруст челюсти отправили Орла на шпалы. Нож звякнул о рельсы, отскочил и скользнул к ботинкам Потапа. Мгновенный второй удар с неприятным чмоканьем расплющил переносицу Груше, который взвизгнул, громко замычал, схватился ладонями за нос и осел на колени. Длинный нож, который он успел достать из кармана, воткнулся в снег. Удар ботинка в челюсть отправил Грушу в нокаут. Шапка с его головы слетела, кожа лысины лопнула от удара о ледяные рельсы, выбив брызги крови на чистый снег.

Суровый взгляд Потапа оценивал ситуацию. Справа взвизгнула электричка. Мёртвая хватка Макара за джинсы отца сковала движение. До этого момента не произнеся ни звука, он спросил:

— Пап… Они убиты?

Глаз электрички появился из-за холма, столб света врезался в железнодорожный мост, выдернув из темноты каменные опоры, клёпанные грязно-коричневые дуги пролётов.

Потап схватил сына и поставил подальше от железнодорожной линии. Потом схватил неудавшихся разбойников за шкирки и оттащил на другую сторону, бросил к подножию заснеженного холма. Электричка визжала в панике. Потап перескочил рельсы, схватил сумку и сына и поспешил отойти подальше. Тяжёлые колёса за спиной загромыхали по рельсам, светлые тени от окон замелькали над головами.

— Испугался? — Потап сел на корточки и внимательно рассмотрел лицо сына.

— Чуть. — Макарка глубоко вздохнул, слабая улыбка тронула милое личико. — Ты же боксёр. — Детские слёзы покатились по розовым щекам.

— Бывший, и не сложившийся. — Палец Потапа вытер мокрые полоски с лица сына.

— Пап, давай пойдём другой дорогой.

— А как? Я не знаю.

— И я не знаю, — пожал плечами Макарка, обернулся и, выпятив нижнюю губу, показал бандитам грозный кулак.

Потап подмигнул сыну, взметнул к небу и усадил на плечи. Сумка повисла возле бедра. Застывшие во льду ступени лестницы приняли обратно гостей — искать новый путь.

— Папа, ты их оттащил… ты их спас? — спросил Макар.

— Да.

— А зачем?

— Запомни, сынок… Никого нельзя убивать.

Ветер ворвался в ущелье, вьюгой пронёс неистовствующий снег, готовый холодной лапой накрыть маленьких человеческих путников. Людям пришлось нагнуться, чтобы преодолеть жестокий порыв природы. На верёвке давно оставленная и замёрзшая одежда бездомных билась друг об друга ледяными корками, белый наст покрывал обглоданные кости. Тоскливо зашумело в ушах и послышалось, будто умирающий клич журавлей прощался с последней спокойной жизнью. Небосвод разрезала комета и погасла. Где-то уныло скрипели ржавые качели.

Вместе с ветром пронеслись низкие утробные частоты:

— М-х… М-ха… Ха!.. Ха!.. Ха!.. НИКОГО!.. НЕЛЬЗЯ!.. УБИВАТЬ!..

Потап

1

Потап Батурли́н сидел на табурете в пятиметровой кухоньке. В руке — чашка с крепким чаем. Эмалированный чайник кипел на газовой плите, выдувая из тонкого носика густой пар. Стёкла окон запотели. На подоконнике — две трёхлитровые банки с мутным рассолом, в котором утрамбованы засоленные огурцы. Старый холодильник иногда гремел, но громыхал так, будто здесь расположился тракторный завод, сильно сотрясая пол. На чистом столе, затёртом до дыр, стояли заварочный чайник с отколотым ободком и подставка с кухонными ножами.

Старое радио на полке над столом тихо играло Моцарта.

Потап осмотрел кулак: две первые костяшки в мелких ранках. Наверное, длинному, которого он прозвал Орлом, кроме сломанной челюсти, пришлось заиметь пару обломанных зубов.

Сын спал в гостиной на расстеленном диване. Мать со своей сестрой — тёткой Потапа — легли на диване в спальне. На полу в коридорчике постелили тёткиному мужу.

Последний раз Потап приезжал к тётке перед армией. Теперь жил за две тысячи километров и приехал на недельку — показать Макара.

— Да, — Потап отхлебнул чай, — если бы не сын, этим двоим пришлось много хуже. — В кармане его куртки так же, как и у тех ханыг, имелся выкидной нож, с которым он не расставался после драки с «чёрными». Его тогда ударили ножом в область печени. Спасли рёбра. Тонкий старый нож проломил ребро, но лезвие согнулось и вошло в тело между грудной клеткой и внутренностями, обломилось, ничего серьёзно не повредило. Отбившись кое-как от четверых, Потап сам достал из тела лезвие и дошёл до больницы, где прочистили и заштопали рану. На следующий день его отпустили, не забыли допросить в милиции и подписать отказ от возбуждения уголовного дела.

— Да, скорее всего, против этих двух уродов… я применил бы нож. — Озадаченный взгляд рассматривал опухшие, начавшие гноиться, ранки на кулаке. Похожее уже было. Один раз они с другом напились — опустошили бутылку на двоих: не так много, но он занимался спортом и пил очень редко — и решили «зарэкетировать» одного двухметрового мажора. Парень на редкость оказался здоровым. В тяжёлой борьбе пришлось его свалить и выбивать деньги лицом об лёд вместе со своим кулаком. Мажор вцепился зубами и, не желая расставаться ни со своими деньгами, ни с чужим пальцем, прокусил насквозь, оставив после ударов лицом об ледовую дорогу костяные кусочки в мягкой плоти.

— Такое поганое время, — вздохнул Потап. — Ни работы, ни денег, или иди в бандиты, или голодай и нищенствуй.

Потап в четвёртый раз наполнил чашку. От включённых четырёх конфорок на кухне стало жарко и душно. Он потянулся к окну, в открытую форточку ворвался морозный воздух. Хорошо. Потап задумался, пальцы тёрли нательный крестик на треугольном вырезе чёрной футболки.

«Бог существует? Верю ли я в него? То, что нас создало, безусловно, есть — разумная вселенная, или в бесконечность раз большее. Но существует ли другой бог, порождённый вселенским космосом, по чьему подобию созданы мы? А если нет, то зачем тогда крестик у меня на шее? Но если существует бог, значит, должно существовать и всё остальное — души, призраки, демоны и ангелы, ясновидение, экстрасенсы, телепортация, магия, кощеи… Тяжело во всё это поверить, если нет доказательств. И скорее всего — всё это ложь. — Потап отпил чай и обжог язык, кожица на нёбе отошла. — Но всё-таки — что-то есть. Непонятные законы в природе, типа невезения и удачи. И почему одни живут в раю, а другие как в аду? А НЛО? Неопознанный объект я видел один раз. Полгорода видело. Но что это было? Просто огненный шар, зависший на одном месте. Минут десять парил, потом резко исчез, как растворился. Видели с другом. Шли вдоль магазина. Интересно то, что друг не помнил, когда спросил его лет через пять о случившемся. Как-то завели разговор о пришельцах. Напомнил ему. Но он как ни старался вспомнить — не вспомнил. Но необычные законы в природе существуют, убедился на себе. Только для каждого — законы свои, тоже убедился на личном опыте. Один верит в чёрную кошку, перебежавшую дорогу, и не дай бог, если пройдёт через эту полосу, с ним что-то случится — обязательно. И сколько раз пройдёт, столько дерьма и огребёт от жизни. А другой не верит и пройдёт не пройдёт — всё нипочём. Но зато в другие моменты ему то муха на скорости влетит в дыхательное горло, то сухим печеньем поперхнётся и посинеет до остановки сердца, то захлебнётся и если успеют откачать, то будет жить, продолжая задыхаться от всяческих удуший. Возможно, как говорят, это карма. Перерождения».

Потап выкрутил ручку радио, опасаясь разбудить родню.

«Была же у нас машина. Парни её прозвали — проклятой. Всего несколько раз на ней выезжали и каждый раз попадали в засаду и под мощный обстрел. И все разы парни гибли». Машина подрывалась, горела, вся изрешечена пулями и осколками, а как-то раз долго катилась с горы и уткнулась колёсами в камни перед самым обрывом — никак не желала гибнуть. В кабине сидели трое мёртвых солдат, у водителя отсутствовало половина головы, кровавые осколки которой через узкое заднее стекло разметались по деревянному кузову. Машину возвращали, чинили и ставили на место. До следующего «проклятого» раза. И уже невозможно было кого-то заставить сесть за её руль.

Но они — втроём — однажды согласились. Нужно было перевезти продукты на блокпост — всего какой-то километр, возможно, чуть больше. Они уже возвращались и радовались, что впервые обошлось, оставалось свернуть с дороги, через сорок метров ещё раз повернуть, проехать метров сто и остановиться возле четырёхэтажного дома.

Водитель перевёл ручку передач на пониженную скорость, надавил педаль газа, мотор, ревя, повёл машину на каменистую возвышенность. Осеннее яркое солнце ударило по глазам сквозь пыльные стёкла. Радостный Потап глубоко затянулся, задерживая дым в лёгких, протянул сжатую пальцами папиросу другу. Щёлкнуло, чистый лучик ворвался из дырочки на лобовом стекле, ухо водителя разлетелось в лохмотья. Солнечные рапиры начали пронзать кабину, пока стекло не лопнуло.

— Ганя, гони! — закричал Потап. В лоб с серых валунов и со стороны невысокой сопки на них обрушили ураганный огонь. Чтобы отгородиться кузовом, водитель вдавил в пол педаль газа, дабы на скорости пролететь поворот, где справа сразу начнётся обрыв, а оттуда вряд ли кто-то будет стрелять. Потап увидел, как грудь Тарана превратилось в кровавое сито, он воткнулся в приборы лбом и соскользнул вбок. Потап добил окно подошвой ботинка и начал палить из автомата куда попало. Он не почувствовал, как пуля вонзилась в бедро, ладонь судорожно переставляла сдвоенный рожок, стальной дождь осыпа́л кузов. Едва не коснувшись крыши кабины, прошелестела мина из гранатомёта. Весь мир прыгал и колыхался, казалось, горы впереди совсем почернели, дьявольской бездонной тьмой приглашали к себе непрошенных путников — навеки. «Зис» подпрыгнул на ухабине, Потап едва не сломал шею от удара об потолок, а ствольная коробка «калаша» чуть не раскрошила ему зубы. Взорвалась граната, осыпала осколками бампер, нашпиговала рваным металлом шину, насквозь продырявила правую фару. Пыль расступилась перед глазами, почти вплотную стоял чёрный бородач, над его плечом завис гранатомёт, ненависть кипела в его глазах.

— Ганя, гони-и-и! — обречённо заорал Потап и швырнул в окно круглую наступательную гранату. Машина сильнее заревела, колёса выбросили из-под себя пыль и камни, водитель на всей скорости крутанул влево руль. Задняя шина налетела на высокий валун, машину тряхануло, вильнуло и резко поставило на правую сторону колёс, казалось, небо начало переворачиваться и сваливаться. Плечо Потапа выбило из замка дверь, он вылетел из кабины, весь мир замер, остановился.

Потап, застывший в воздухе, будто заседавший в кресле, посмотрел на «зис» опасной тенью нависший над ним и успел подумать, что машина сейчас прихлопнет его своим весом. Он подумал, что, когда вылетал, под ним разбросались острые камни, об которые он непременно разобьёт копчик или сломает позвоночник. Он вспомнил, как однажды, совсем недолго, работал на мясокомбинате: его бригада на себе загружала вагон половинками замороженных коров. И один парень, решивший перед всеми выпендриться, поднял на плечо неподъёмный для себя груз — половину быка. Восходя по решётчатому настилу, его ноги зашатались, подкосились, и мороженая туша накрыла его с головой, раздавила таз, издав такой хруст, что ошеломляющий ужасом звук ещё долго витал в воспоминаниях Потапа. И такой же хруст, кажется, ожидал его в «ближайшее впереди».

Потап представил, как его шмякнет о камни и может сломать бёдра, если он не подставит под себя ступни. Он подумал, что ему нужно при падении оттолкнуться и самому прокатиться кубарем, чтобы смягчить удар. Потап посмотрел вниз и увидел под собой пропасть и понял, что разбиться о камни ему не грозит, он просто будет вечно парить в чёрной дыре бездонного обрыва, стараясь ни в какую не находить зловонное дно местного мирка.

Потап грустно усмехнулся, простился со всеми родными, родственниками, врагами и как-то тоскливо посмотрел на небо, до сих пор не понимал, почему боги позволяют. И когда он уже был готов улететь в вечность, на фоне бледного солнца он увидел парящую на одном месте фигуру. Это явно была не птица.

Глаза Потапа широко раскрывались от удивления: от его тела начали исходить слабые лучи, создали еле уловимую ауру, переливающийся кокон озарился вокруг него, к которому от воспаряющего существа устремились пепельные извивающиеся щупальца, чёрные ветви, переходящие в шипы, ударились о невидимое стекло и рассыпались мельчайшей пыльцой.

Неимоверный грохот ворвался в уши Потапа, и он рухнул вниз. Сорвав все ногти, его пальцы зацепились за скальный выступ метров на пять ниже дороги, переломанная берцовая кость торчала через рваную штанину. Потап посмотрел наверх, ища глазами странное летающее существо, очень напоминающее летучую мышь с торсом и челюстью человека, но размером с птеродактиля. Или больше. И он увидел уже двух, они стремительно приближались, издавая очень знакомые звуки. И когда, часто поморгав, Потап внимательно присмотрелся, сердце засияло от счастья и завизжало щенячьей радостью. Грозно опустив носы, стрекотали родные вертолёты, через несколько мгновений всё испепелили там наверху.

— Значит — будем жить, — прохрипел Потап.

А через год, когда они уходили с места, «проклятый зис» остался неприкаянный у подножия горы как новенький: починенный, выкрашенный заново в зелёный цвет, блестел стёклами на солнце.

2

— Ну вот, уже прохладно. — Потап потянулся к окну, хлопнула форточка.

Ясновидение или экстрасенсорика. А ведь два раза он видел картины настолько ясно, как фильм посмотрел, и потом всё детально произошло. Всё сбылось одно к одному. И ещё одно. Потап видел разумный шар. Возможно, это была шаровая молния. Они приехали с гор: с друзьями ездили на шашлыки и били речную форель самодельными подводными пистолетами. С бокалом вина Потап разместился на диване в комнате и через арку на кухню любовался беременной женой на последнем месяце. Она готовила оладьи, пела под нос собственного сочинения колыбельную, лихо лавировала «животом-арбузом» между столом и угловой столешницей, напустила дыма от жарки, будто им собиралась удушить домового. Иногда она подмигивала и показывала «секс для нищих» — медленно задирала белый шёлковый халатик на бедре, предоставляла на обозрение кусочек белых кружевных трусиков. Потом таинственно поджимала нижнюю губу и показывала фигу. И дальше звонко хохотала. Распускала светло-русые волосы, опускала затылок и качала головой, бив густым водопадом по пояснице. И вновь собирала пышный ком на затылке и пришпиливала длинной китайской заколкой.

— Сейчас довыпендриваешься, — грозил пальцем Потап. — Подойду, загну и отдеру.

Она молча улыбалась, яростно мотала головой и уже показывала две фиги.

Бокал в руке опустел, и Потап раздумывал — налить ещё порцию или хватит. Инга погоняла полотенцем дым, тыльной стороной ладони вытерла лоб и накрыла оладьи льняным полотенцем. Она послала ему воздушный поцелуй, хитро просемафорила обоими глазами, выставила стул чуть поодаль арки и села. И начала его соблазнять. Её нежные и белые ладони с чувством потянули полы халатика по бёдрам, язык дугой увлажнил пухлые губы и ноги неторопливо раздвинулись. Инга не сводила широких синих глаз с зачарованного мужа, кончики пальцев подцепили трусики в промежности и сдвинули.

Потап вскочил на ноги и с ужасом протянул к ней руку.

Ярко-жёлтый шар, переливающийся бурными вихрями, материализовался за затылком жены. Он не вырос, не прилетел из окна или форточки, не загорелся медленно, он просто появился размером футбольного мяча, как включили свет. И застыл на расстоянии пятидесяти сантиметров от волос жены. Потап не знал, что делать. Он боялся пошевелиться или что-то сказать. Ведь много раз приходилось слышать рассказы про шаровые молнии, как они сжигают людей, стремятся на звук или сквозняк, плывут по любому дуновению. И вообще, неизвестно — какая энергия возродилась на кухне. Что если жена шелохнётся, отпрянет затылком и её убьёт током.

По тому, как побелело лицо Потапа, как он захолонул с вытянутой дрожащей ладонью, а до смерти испуганный взгляд лежал на чём-то у неё за спиной, Инга поняла, что происходит что-то чрезвычайно опасное. Её ладони непроизвольно старались спрятать живот, интуиция подсказывала, чтобы она молчала и не шелохнулась, и даже не дышала. Крупные слёзы потекли по бледным щекам. Такая сумеречная неподвижность в квартире провисела несколько минут. За тёмным окном сверкнула молния. Настенные часы над холодильником били стрелками в тишине боем курантов. Инге сильно захотелось писать, зарезало низ живота, и она не вытерпела, повернула голову, чтобы увидеть, что за дрянь разместилась за спиной. Шар мгновенно переместился за её затылком. А когда она повернула лицо к мужу, сфера возвратилась на прежнее место.

Потап прижал указательный палец к губам, и они просидели застывшие ещё минут пять.

Терпеть больше невмоготу, иначе мочевой пузырь лопнет, да и ребёнок застучал ножками, создавал излишнее давление. Инга встала со стула. Шар взметнулся за её затылком, немного увеличился и беззвучно лопнул, обдав светящейся дугой спину Инги. Она закатила глаза, попятилась и упала на стол без сознания. Потап еле успел подскочить и подхватить жену, чтобы она не свалилась на кафельный пол. Он ещё не донёс её до кровати, как она широко открыла и выпучила непонимающие бегающие глаза и брызнув слюной яростно прошептала:

— Вуалуфель!..

От произнесённого слова Потапа сильно затошнило, тело заколотило нервной дрожью, он еле смог проглотить слюну. Он не понимал, почему ему так стало омерзительно на сердце, настолько мерзко, что он едва не выпрыгнул в окно вместе с беременной женой. Потап точно не расслышал, как Инга произнесла — то ли вуалуфель, то ли ваалувель, но он точно знал, что очень хорошо ведает это слово, только почему-то ни черта не помнит. Он не помнит даже лиц, с кем служил, кроме некоторых имён. В его памяти вместо обликов одни лишь тёмные пятна, будто стёртые с земли самим прошлым.

И ему казалось, что прошлое продолжает уходить из его памяти, замещается чем-то другим, чем-то несуществующим или чьей-то чужой прожитой жизнью. Иногда он попадал впросак — помнил одно, а оказывалось сотворено когда-то было — иное.

Потап осторожно опустил жену на босые ступни и когда она обернулась — на него смотрел другой человек, чужой: та женщина, которую он безмерно любил и боготворил, стала той женщиной, какую он будет безмерно презирать и ненавидеть. И перед смертью будет жалеть лишь об одном — почему однажды её не запорол.

Последнее время Инга совсем вела себя отвратительно. То увидит понравившегося молодого артиста или певца в «стеклянной пустышке» и ляпнет, как бы шуткой, что мечтает с ним переспать, то, запоем насмотревшись порнографических фильмов, начнёт в постели сравнивать его с теми «жеребцами». Стала с двоюродной сестрой часто шептаться, мечтательно осклабляться, возносить глаза к небу и томно воздыхать, будто оборачивалась возбуждающими воспоминаниями, грёзами, новыми предвкушениями и, сломав разум, летела в бездну. Глаза всё время чего-то высматривали, ждали и иногда гневались, и проливали, какие-то безутешные, горькие слёзы. Потапу с каждым разом было отвратительно всё это созерцать и один раз он так рассвирепел, что едва не утопил Ингу в ванной, на месяц сделав её шёлковой, ласковой, любящей женой, вихрем летающей джином с подносом. Но уже следующую волну её личного, созданного с сестрой, извращённого эгрегора невозможно было остановить: ни угрозами, ни ласками, ни льстивыми доводами и увещеваниями.

Инга стала часто повторять, что сестра называет её дурой, за то, что не изменяет, ни разу не загуляла на стороне, хоть бы раз попробовала. Отдать свою красоту единственному мужчине — это так не по-современному, это так по отношению к себе — издевательски, это — не любить себя вовсе и…

Потап помыл чашку под холодной водой и убрал в навесную полку над раковиной, перекрыл кран газа, пробежался глазами по старой кухонной мрачности. Люминесцентные стрелки на часах показывали ровно два часа ночи.

«Уж больно с ретивой радостью провожала, — подумал Потап, — с маленьким сыном за тысячи километров. Инга». Он выключил свет и пошёл в комнату, где спал Макарошка.

Чтобы не разбудить сына, Потап не стал включать свет. Спать не хотелось, ощупывая ладонями темноту зашторенного зала, он тихо прошёл к креслу — посидеть в тишине и поразмышлять, возможно вспомнить что-то упущенное важное. Где-то плескалось море и кричали чайки, крабы рвали рыбу. Он не заметил, как голова склонилась и подбородок уткнулся в грудь, а липкая слюна скатилась с губы под крепким сном. Безмятежность поплыла по душной комнате, изредка проносилось детское сопение.

Потап вздрогнул и разлепил ресницы. Свет из стеклянной люстры тускло струился, бедно освещал комнату. Перед затуманенным взором в маечке и трусиках улыбался Макар, ямки на щеках углубились, а врождённая светлая полоска волос, проходившая от виска через затылок к другому виску, топорщилась, будто наэлектризована, чем-то напомнила разомкнутый терновый венец.

— Пап, ты чего не ложишься?

Потап потянул руку к сыну, чтобы поддеть маленькую носопырку скрюченным пальцем и увидел то, что заставило его рано утром поехать на почту и дать телеграмму жене, сообщить, что выедут только через четыре дня. Потом вернуться, собрать вещи, распроститься с родственниками и матерью, и в обед этого же дня выехать с Макаркой на скором поезде. Вечером что-то убило мать Потапа. Тётка пробовала дозвониться по мобильному телефону и сообщить о трагедии, и чтобы он срочно возвращался. Но Потап пребывал в ярости — в комнате он увидел над сыном несуществующий фильм, как и прошлые два раза, почти на сто процентов оказавшиеся реальностью — и разбил телефон об толчок в туалете поезда и теперь оставался без связи.

3

Потап и сонный Макар, засевший на плечах отца, вышли из поезда в четыре часа ночи. Кипарисы стройным рядом расположились вдоль почти безлюдного перрона, прохлада со стороны величавой воды освежала не в меру, пробирала до озноба. На тени от металлического столба застыл серый круг от часов, стрелки которых на белом циферблате остановили ход на цифре двенадцать, ещё с того момента, когда нога Потапа коснулась перрона после возвращения с войны. В урне-пепельнице из продолговатого отверстия сбоку торчали два засохших цветка — красная роза и белая лилия.

— Взять и подарить Инге, — ядовито произнёс Потап, — на её будущую могилу. — Его взгляд устремился в тёмную даль, пролетел над верхушками деревьев и растворился в туманной мгле: Потап был уверен, знал, что сейчас происходит в его доме. Сгущавшийся клубок мрачных чувств в подсознании предлагал — не ходить и не допускать то мгновение, после которого твой свет падёт и больше не взовьётся. — Чему быть, того не миновать.

Потап спустился с перрона, прошёл подсвеченную низкими фонарями аллею и подошёл к таксистам.

Через двадцать минут Потап подошёл к двери. Макарка радостно хлопал ресницами, держал его за руку, собирался что-то сказать. Потап, как прищепкой замкнул пальцами губы сына, опустил сумку на бетонный пол. Достал из куртки ключи и ввёл в замочную скважину. Замок не проворачивался. Потап покачал головой и усмехнулся. Всё как увидел. Он присел на корточки, заглянул сыну в глаза.

— Ты же мне скажешь, если кто-то чужой отсюда выйдет? — шёпотом спросил Потап. Макар опустил глаза и покивал, кажется, он всё понимал, что здесь происходит. Он даже не спросил, кто именно может выйти. Он уставил грустные глаза в сторону и на ресницах заблестели слёзы, а уголки губ низко опустились. Неприятный ком подступил к горлу Потапа, его ладонь погладила волосы Макарошки. Потап достал лейкопластырь из аптечки, которую взял в дорогу для сына и заклеил видеоглазок. Подмигнул Макару, несколько раз долго прозвонил в звонок двери и забарабанил кулаком.

— Ведь ты же мне скажешь? — переспросил Потап и не спеша пошёл по коридору, чтобы обогнуть дом и подойти к своим окнам. Кромка четырёхэтажного дома почти сразу обрывалась полутораметровым склоном, газоны нашпигованы арматурой для поддержания молодых деревьев, колючие кусты ежевики и шиповника заполняли пространство перед балконами.

Тёмная фигура с одеждой в руке зависла за его балконом и не решалась спрыгнуть. Первую секунду Потап подумал, что, может, это всё-таки вор и сразу одёрнул глупую идею — обмануть себя. Он достал из кармана джинсов выкидной нож, нажал кнопку, медленно подошёл под балкон. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не видя глаз. Дальние фонари с торцов здания почти не доносили свет к середине дома. Потап молча помотал широким лезвием, приглашая «заплутавшего» к нему спуститься. В окне Потап увидел ещё одного. Да, он знал, их там трое. Зависшему «стенолазу» ничего не оставалось, как забраться обратно в квартиру. И Потап подумал — стоит ли знать, что происходит, может иногда нужно нагло обмануться, закрыть глаза, зарыть голову в песок и пусть к тебе подходят сзади и делают что хотят, как посчитают нужным.

Все живут: лишь бы на виду красиво, а внутри — гнильё.

Потап усмехнулся, смачно сплюнул, медленно побрёл к квартире, давая время любовникам жены, чтобы скрыться.

Он подошёл к квартире — дверь нараспашку, Макар стоял посреди комнаты, в глазах застыл ужас ожидания. Инга сидела в халате на кровати, понурив голову, ладони, прижатые к вискам, дрожали. На диване сидела сестра и злобно, настороженно смотрела исподлобья. Наверное, Инга попросила не уходить.

— А ты что здесь осталась? Зря ты это. Ну, будешь участвовать в техасской резне бензопилой. — Потап схватил волосы жены и занёс нож над горлом.

— Папа! — завизжал Макар. — Папа-а-а! — от такого визга сына душа Потапа рухнула в преисподнюю. — Папа, не убивай маму! Не убивай!.. — Макар подлетел к его руке и повис на ноже. Потап убрал лезвие от горла жены, стараясь не поранить сына.

Двоюродная сестра Инги, казалось, влилась спиной в стену, от неё завоняло потом, мочой и таким запахом страха, что Потап еле сдержал порыв рвоты. Он даже не понял, чем ещё от неё несёт. Инга смирилась с судьбой и замерев покорно ждала продолжения, лихорадочно тряслась, стучала зубами.

— Вали отсюда! — рявкнул Потап.

Сестра жены вскочила на ноги, её ступня скользнула под диван и застряла. Она упала на колени, неестественно вывернув ногу, поползла, пытаясь скорее выскочить из квартиры, её платье задралось и обнажило голый зад, половые органы. Потап помог ей, подошёл и поднял диван.

Несколько минут они молчали. Макарка беззвучно плакал, не моргая, не отрывал глаз от отца. Никто из соседей дома не поинтересовался, не вышел взглянуть на безумный визг ребёнка.

— Ваша хата с краю. Только не с того, где мечом встречают врага, — прошептал Потап. — Вот поэтому безмозглая ваша жизнь проходит тоже — с краю, мимо. — Стараясь не смотреть на жену, он подошёл к сейфу, открыл и забрал тонкую пачку денег. На столе возле окна лежал золотой крест с цепочкой. Потап болезненно ухмыльнулся и подумал, что любовник так спешил ретироваться, что забыл нательную побрякушку. За цепочку Потап поднял крест на уровень глаз, чтобы рассмотреть и удивился: крестик-то — перевёрнутый, совсем нехристианский. Он решил оставить «трофей» на память и сунул в боковой карман куртки. Подошёл к сумке и закинул лямку на плечо.

— Папа, ты куда? — жалобно пропищал Макар.

— Прощай, сыночек.

— Папа, ты куда?..

Потап прошёл к двери, на прощание обернулся и махнул сыну ладонью, на вечное последнее показал этому дому ссутулившуюся спину в кожаной куртке.

— Папа, кто меня любить будет⁈ Папа, не уходи! Не уходи, папа!.. Папа!.. Не уходи-и-и!..

Глава 1

1

Свет от люстры падал на массивный стол, ломящийся от яств. Широкая стеклянная ваза с чёрной икрой, из которой, наверное, можно накормить полк, возвышалась в окружении четырёх маленьких плошек с красной икрой. Фаршированные зелёные оливки и чёрные маслины тонули в глубоких блюдцах, два больших осетра в длинных посудинах окопались в жареном картофеле с укропом и с разбросанными сверху пятачками лимона. В круглых громадных тарелках на салатах из помидор и огурцов подняли свои крылышки жареные курицы. Вкусная всячина красовалась в хрустальных посудинах: апельсины, виноград, клубника, халва, финики. Пиво играло пузырьками по стенкам хрустальных графинов. Красное вино из ягод собственного урожая весело и с любовью разливалось по бокалам, закусывалось разными сырами.

Владельцы этого богатого дома стол собрали по случаю выходного. Каждую субботу они устраивали мирные посиделки с нужными людьми, друзьями или, если никого не приглашали, просто в кругу семьи. Хозяин дома — преуспевающий, второй человек в крупном бизнесе, в достатке не стеснён, но имел собственное хозяйство. Для себя и родных разводил осетров, пас овец, коров; навороченная с передовыми технологиями теплица со всевозможными овощами занимала очень значительную площадь. Собственный сад из груш, яблонь, слив, мандаринов и гранат занимал целую равнину. Даже пёкся собственный хлеб по засекреченным рецептам монахов — это поистине неповторимый вкус, которым хотелось наслаждаться ещё и ещё. Для того чтобы обеспечивать себя качеством продуктов, были наняты рабочие. Есть ту гадость из магазинов хозяину дома — претило.

Приглушённая музыка Шопена лилась из массивных напольных колонок, возвышающихся с обеих сторон громадного камина возле лестницы, громоздко ступающей на второй этаж.

Богатые подсвечники на столе переливались золотом, огоньки иногда мигали на толстых белых свечах.

Мужская ладонь под скатертью вела по шелковистой коже женского бедра; пальцы почувствовали влажный жар сквозь кружевные трусики, подтянули резинку и погрузились в горячее лоно. Женская ладонь прижала сверху мужскую, не давая шалить.

Ослепительная улыбка расцвела на лице Анжелы. Она подалась плечами вперёд и осмотрела присутствующих за столом. Её рука попробовала отдёрнуть ладонь мужа, не дай бог, кто заметит, но, видно, та была сильнее и настойчивее, пришлось оставить так, как есть. Анжела старалась не смотреть на портрет святого отца — или кто он там есть — на стене: тот точно всегда всё видел и подмечал, и как иногда казалось, с улыбкой журил, грозил указательным пальцем. Она в блаженстве прикрыла на секунду глаза — ладонь мужа вот-вот доведёт до оргазма, а за столом этого не нужно — и обратилась к мужчине напротив:

— Профессор. — Анжела замерла и стрельнула довольными глазами на мужа: его озорные слегка пьяные глаза ещё больше развеселили её. — Профессор, прошу нас извинить, нам с Потапом нужно отойти на пару минут, решить кое-какие… семейные формальности.

Мужчина допил вино и медленно отставил бокал, так плавно и нежно будто винный сосуд создан из мыльного пузыря. Ладонь с печатками на четырёх пальцах провела по густой иссиня-чёрной шевелюре волнистых волос, слегка припорошённых сединой. Указательный палец побил по крылу острого носа. Профессор раздумывал. Анжела понимала, что он медлит намеренно, не желает лишиться её общества. Она всегда подмечала, что Профессор к ней неровно дышит и с удовольствием принимает их приглашения на вечер, ни разу не пропустил. Профессор промокнул губы матерчатой салфеткой, провёл глазами по небосводу лба и улыбнулся, показав сжатые зубы — белее и ровнее не бывают. Он как-то тяжело вздохнул, оглядел присутствующих, слегка побил пальцами по блестящему краю бокала.

— Конечно, конечно. — Профессор вновь улыбнулся, на этот раз какой-то убогой, не искренней и застенчивой улыбкой, и ревностно убил взглядом Потапа. Наверное, дружески убил и подмигнул, давая понять, что понимает суть дела их временной отлучки. — И я же просил, — обратился он к Анжеле, — меня звать Альберт. Не профессор, ну ведь. Не так уж я и дряхл, всего на семь лет старее вас. — Он посмотрел на девушку-гота — дочь Анжелы — и подмигнул. — Ты согласна со мной, Максим?

Макс равнодушно пожала плечами и обратилась слухом к более молодому собеседнику, Павлу, следователю: то ли друг Потапу, то ли товарищ, то ли не то и не другое, а просто сосед по домам. Он всегда приходил со своей женой-воблой, психованной анорексичкой, Вероникой, вечно боящейся съесть лишний кусочек. Тем не менее Ника нравилась Максим. Нравились её громадные зелёные глаза — почти такие же, как у мамы — с длиннющими ресницами и очень нежный голос, не то что у неё — с лёгкой хрипотцой. А ещё Ника волшебно играла на пианино: и не за Шопена, Штрауса или Грига, хотя классические произведения Максим тоже нравились, Потап приучил. Правда, у Грига выбешивала композиция «В пещере горного короля». Максим всегда казалось, будто в припляску шагает строй зомбированных недочеловеков в кандалах на мозгах и с шорами — да не с шорами, а со шторами, бронированными кованными шторами! — как глупые крысы за дудочкой Нильса, как безрогое, безропотное быдло, идущее на убой, как… И не вздумай сказать им такое — возопят, но не желают думать и соображать, будут вечно маршировать по длинному извилистому пути под барабан и с флагом — в гибельное никуда.

— С чужими богами — с колен не встать, — прошептала Максим любимые слова Потапа. — С чужими богами — в небеса не подняться.

Очень нравилось играть и петь Веронике: «Остальное не важно» Металлика, «Ноябрьский дождь» Ганз-Н-Роузиз, «Небесная лестница» Лед Зеппелин. А когда приходила её сестра и они в четыре руки резали со своими проигрышами, словно удивляя друг друга, «Средство от похмелья» Назарет — клавиши дымились из-под их пальцев. И сердце Макс вопило и визжало от восторга.

Максим недовольно покосилась глазами на Профессора.

«Что ж, девочка пока не в духе. — Альберт расплылся в улыбке предназначенной Анжеле. — Подождём, заставим». — И обратился к Потапу:

— Ну… вы там недолго. — Он поднял ладонь, показывая, что всё сказал и принялся наливать вино в бокал.

Анжела взяла за руку мужа и потянула за собой.

— И, да! — следом крикнул Альберт. — Анжелочка, поменяй, пожалуйста, музыку. Поставь пиано Дебюсси. Пожалуйста.

Анжелика обернулась и кивнула. Они прошли холл и подошли к лестнице. Потап схватил жену, перекинул через плечо. Анжела взвизгнула и освободила волосы от дешёвой китайской заколки, красно-рыжая копна упала водопадом на спину мужа.

Максим обернулась и с негодованием посмотрела на мать.

— Сколько можно, — еле слышно произнесла она негодующе. — Опять трахаться пошли. Кролики. Ну давайте, ещё третью дочку наплодите.

Альберт поперхнулся вином.

— Не любишь папу с мамой? — спросил он, придав голосу ироничность.

— Тсс, папу. Скажите тоже. Он, Диане папа.

На ступенях Анжела попросила снять её с плеча.

— Сейчас дойду до последней и сниму. — Потап слегка ущипнул «женскую бабочку» под платьем. — Мужчина я или нет? Что, а ли не могу любимую женщину до конца лестницы допереть.

За спиной мелькнула вспышка. Анжела посмотрела на сидящих гостей внизу за столом в гостиной. Следователь Павел стоял с нацеленным на них фотоаппаратом и снова защёлкал вспышками.

— Этот твой полицай, — недовольно хмыкнула Анжелика, — прям не расстаётся со своим Пентаксом.

— Тампаксом?

— Ага. — Анжела взъерошила волосы на затылке Потапа.

— Говорит, три штуки баксов отдал.

— И что, теперь нужно каждую мышь фоткать?

— Издержки профессии… за всеми следить. — Потап опустил жену на ноги. — Пусть щёлкает, — развёл руками он, чуть запыхавшись. — Не мешает. — Он поднырнул ладонью под юбку, его пальцы углубились куда надо под трусиками.

— Не люблю болтаться в чужих фотоальбомах.

— Ну, пусть завидует тогда, может, зафантазирует с собственным дружком.

— И ты не ревнуешь, такое говоришь?

— К его дружку?

— Глупыш. — Анжела громко расхохоталась. — Ко мне. Конечно же, ко мне. Бату́ра!..

Потап подхватил жену на руки, шибанул ботинком дверь в спальню. Анжела обхватила губами его рот, ладони нежно, но крепко прижали голову мужа.

Он донёс её до кровати, поставил на колени, задрал юбку.

— Смотри, дверь не закрыли, — шептала Анжела. — Диана здесь, на втором этаже. Может зайти.

Не ответив, Потап стянул с жены трусики, и они совокупились.

— Боже, мой Батура, как же я тебя люблю. — Сладостно охнув, Анжела взялась обеими руками за спинку кровати. — Двенадцать лет вместе, а я всё больше прикипаю к тебе. — Она зашаталась в такт мужу. — Мне никто, кроме тебя, не нужен. Никто. Никогда. Никто.

— Вместе со мной ты обожаешь чёрную икру, золото и брюлики, и мои бешеные деньги. А говоришь никто.

— Говори, говори, а я всё равно тебя люблю. — Она взяла его рукой за спину и потянула на себя. Неожиданно хлынувшие воспоминания отстранили её от Потапа, от действия происходящего в просторной спальне.

— И, кстати, не двенадцать… — поправил Потап, вышибая Анжелу из застарелых, дремучих грёз. — Тринадцать.

— Угу, — ответила она, будто из тумана, — несчастливая чёртова дюжина. — И снова улетела в прошлое.

2

В школе с первого класса Анжеле нравился мальчик Роман. До восьмого класса она была неприметной, большинство девочек считались красивее её. Мать развелась с отцом — ей пришлось много работать, чтобы прокормиться, ведь своего угла не было, и они вечно скитались по съёмным квартирам. И мать как-то упустила дочь. Часто у маленькой Анжелы были невымытые волосы, не очень новая одежда, подержанная из секонд-хенда. Да и на мордашку Ангел была гадким утёнком, лишь большущие салатовые глаза выделяли её и говорили, что в принципе, она девочка неплохая, второй сорт не такой уж и брак. Естественно, этот мальчик Ромка не обращал на неё внимания и Анжелике приходилось самой его осаждать, влюблять в себя.

Она долгое время не любила смотреться в зеркало. В конце седьмого класса после ванной Анжелика стояла с небольшой гадливостью и даже презрением на собственное отображение, расчёсывала густые длинные рыжие пряди. Её до белого каления бесили на носу веснушки, хоть и редкие. Часто она хотела их стереть и тёрла махровым полотенцем до посинения, пока нестерпимая боль не останавливала. После такой процедуры лицо под глазами опухало раскрасневшимся мешком и долго не проходило. Потом появлялись синяки, Анжела пропускала школу, и мама часто думала, что дочку кто-то избил. Одноклассники также думали, что её кто-то обидел.

Анжелика с надеждой в глазах косилась на Романа, полагала, он обратит хоть малейшим сочувствующим взглядом, но она для него была — нулём. От глубокого отчаяния Анжела не могла сдержать слёзы — блёклые бусинки сами накатывались на глаза и, закрывшись носовым платком, она поспешно убегала в туалет: видно, маленькие были синяки. И однажды в ванной, перед зеркалом Анжела обозвала мысленно любимого мальчика всеми возможными бранными словами, произнесла, что всё равно для тебя, дурак, всё делаю, взяла стеклянный стакан из-под зубных щёток и сначала легонько, а потом всё сильнее набила под глазами такие шишки и синяки, перешедшие на виски, что к вечеру до невозможности разболелась голова, поднялась температура до сорока одного градуса. Пришлось срочно вызывать неотложку, везти в больницу. На замызганной кровати в темноте и в одиночестве ей стало совсем плохо, у неё начался бред, и на два дня она ушла в кому.

Тогда — возбудили уголовное дело, ведь всем она сказала, что её хотел изнасиловать мужик двадцати пяти лет из соседнего дома. Он бежал за ней от кинотеатра через всю улицу, нагнал в парке, наверное, нарочно туда загонял и хотел, чтобы она согласилась по собственной воле. Она отказала ему и тогда он сильно её избил. А что ей оставалось делать, ведь не могла же она сказать, что набила морду себе сама, чтобы привлечь положение до безрассудности нравившегося ей мальчика. Ромка тогда вообще презирать её станет, на одной галактике даже в сортире не засядет, не то, что хоть взглядом не одарит. Мать того двадцатипятилетнего мужика приходила к ней, падала на колени, чтобы простила сына. Мама Анжелы тогда была дома, она так накричала на женщину, так раздухарилась, что схватила на кухне нож и замахнулась на несчастную, перед тем как вытолкнуть за дверь.

Что с тем двадцатипятилетним мужчиной стало — Ангел не знала, её оградили от всего этого кошмара, ведь у неё после комы начались видения. Конечно, никакие призраки к ней не приходили, и живые мёртвые к ней не являлись, ей просто хотелось напустить на всех жути, и лишь только для одного гада, чтобы Ромка хоть какое-то внимание ей подарил.

Анжела смотрелась в зеркало, уныло улыбнулась, показала себе язык и, вытянув к зеркалу руку, показала фак, полотенце с неё свалилось. Она застыдилась и машинально прикрыла рукой подросшие за последний год груди, нагнулась, чтобы поднять утиральник, взгляд приковался к собственному нагому телу, и она застыла. Пару минут Ангел стояла в такой позе, более внимательно изучала себя. Боже, боже, а не прекрасна ли она? Да, да, там в зазеркалье, ведь она просто — нет, нет, не просто — она безмерно хороша. Она — божественный шедевр! Чёрт вас всех подери, она бесконечно, безгранично, беспредельно — потрясающая! Медленно Анжела приблизилась к зеркалу, так что глаза — безумно красивые глаза! — свелись смешно в кучу. И даже в этом «смешно» светилась ненаглядная красота: и в этих веснушках, и в этих густых ненавистных ей огненных волосах, и в этих слегка оттопыренных ушках с дешёвыми пластмассовыми клипсами. Она провела пальцем по мелким золотым пятнышкам на носу, осознавая, что они не отталкивают, а даже наоборот — притягивают. Она одарила себя улыбкой — наконец-то она одарила себя счастливой улыбкой. И вовсе она не гадкий утёнок. Она — великолепна! Бесподобна!

— Ромка, теперь я заставлю тебя нести мой ранец. Куплю высокие туфли и загоню тебя под них, как гоблина под Эйфелеву башню, чтобы раскачивать — мешать картавым французам киношки смотреть. Сволочь, будешь в колокола над Россией звонить — колокольным звуком микробов убивать. Библию будешь наизусть заучивать — ни один стих ведь не можешь выучить. И не ты теперь в одной галактике со мной не сядешь ср… есть мороженое, это я подумаю — а позволить ли.

Но когда Анжелика пришла в школу, корона быстро слетела с чела. Потом она про себя уныло скажет: кривая кособокая корона на боку башки, как у пьяной королевы опившейся самогонки до беспредела. В класс Анжела вошла — задрав нос, старалась не обращать внимания на Романа. Нинка Серенькая, считавшаяся самой красивой в классе, неслась с занесённой над головой книжкой за Ромкой, собираясь огреть дурака по башке: тот задрал ей юбку при всём классе и хлопнул ладонью по заднице. Несясь от разгневанной «мисс класса» Роман столкнулся с Анжелой, ногой зацепился за её туфли и, едва не свернув шею, влетел головой в классную доску, где размашисто сверху донизу белым по чёрному написано: «ДУША, СОСИ ХЕР У ДЬЯВОЛА!»

Ребята наблюдавшие за погоней Нинки и Ромки издали возгласы одобрения и захлопали в ладоши. Нина встала над его головой, расставила ноги, сделала непонятный жест: хотя все поняли, что Роман повержен и Нинка помочилась на него. И небрежно, с видом превосходства, кинула книгу ему на пузо. Разгорячённый Роман вскочил на ноги, лицо побагровело от ушей до шеи, там, где начинался ворот рубахи, подскочил к Анжеле и оттолкнул в плечи, крикнул:

— Овца!

Вот вниманием одарил-то! Анжела опустила глаза, прошла дальше в класс и села за парту. Нет у неё никакой красоты, и эти коричневые веснушки… как будто обгадили косяком пролетавшие птицы в летние края: им в лето, а тут… всё в морозе пребываешь. И эти рыжие волосы… совсем не блондинка, и такие густые, что не расчешешь, грива половину неба закрывает. У Нинки три пакли блёклые болтаются и самой красивой кличут. А тут… И вообще — худая плоскодонка с кривыми икрами.

— Что ты на неё?.. — заступился Александр. Да, этому мальчику она нравится, иногда ласково Жулиной зовёт, или Ангелом, но только на фига он ей сдался. Полный отстой. Любитель сингулярности, трансгуманизма и звёздной астрономии. Шахматист, компьютерщик, всё в игрушки рубится, гоблинов и орков по монитору гоняет, даже на соревнования ездит, одним словом — ботаник, совсем не герой.

Ромка оттолкнул Нинку, пнул книжку, которая через весь класс улетела к другой стене. Раздув губы, напыщенный как «захимиченный» качок после спортзала, он прошёл к своей парте и уселся на стул, опустил голову на локти, злобно начал наблюдать за всеми исподлобья. И всё же иногда он косился глазами на Анжелу. Она видела это и думала, что мальчик продолжает злиться, ещё больше осунулась, опустила плечи и сникла головой, увяла как светолюбивый цветок без красного солнышка. Так ей было обидно: взял, гад, назвал при всём классе овцой. Так сильно захотелось заплакать. Как же так, дома в зеркале она созерцала свою красоту, она увидела, что не хуже других, а даже лучше многих — и что? В нём нет ни одного лучика для неё? Чёрт, ведь она же девочка, чтобы так грубо толкнуть и обозвать.

Урок давно начался, а в голове Анжелы бушевали разногласия: хороша она или нет, хоть немного смазливая или всё же — несчастное квазимодо. Не разъяснив для себя ситуацию — внутренний разводящий не опроверг ни то и ни другое, — накрутив себе мозги и кипя, как Везувий, оставаясь под вопросом — так овца она или всё же цветок, Анжела встала из-за парты, сняла туфли и босиком прошлёпала по классу.

Ах, овца!

Учитель, молодой мужчина, но уже плешивый, вечно с насморком и красным шмыгающим носом, замер с указкой в кулаке, молча проводил её равнодушными глазами, вопрошающими усталым взглядом: «Ну что ещё?»

Анжела подошла к Роману и застыла.

Ромка, раскрыв глаза как луна в полном показе, прохлопал ресницами и нервно потряс головой.

— Тебе чего? — спросил он тихим остерегающимся голоском.

Виртуозным движением классического танца, как научили в школе балета, Анжела проделала фуэте — влупила любимому однокласснику голенью в челюсть. Роман закатил глаза и свалился ей под ноги.

«Гад, я всё равно буду твоей. Даже — овцой».

Анжела обернулась, несмелая застенчивая улыбка отобразилась на её лице. Медленно, поначалу редкими хлопками, набирая обороты, класс зааплодировал. И Анжелика возвысилась в собственных глазах — намертво.

Через неделю, прячась от не вовремя пришедшей с работы мамы, которая должна была прийти вечером в десять часов, Анжела и Роман выпрыгивали из окна первого этажа, где уже год снимали квартиру, совершенно голые, прикрывались одеждами в руках, босиком сбивали ноги об шершавый асфальт под окнами и радостно хохотали. Мать кричала грозным голосом, чтобы остановились, чтобы не позорились и не позорили её. А Роману — мама грозила, перед тем как посадить, отрезать все его тщедушные причиндалы самым большим кухонным ножом в мире. Они хохотали, мчались под высокими кустами сирени, сверкая пятками и задницами, весна плескалась ярким солнцем, и им двоим в этом мире, существующем только для них, было на всё и на всех начхать. Но ничего особого Анжелика не позволила Роману, дальше ласк руками и ртами — дело ни разу не дошло.

Анжела пришла домой, остерегаясь взбучки матери. Но, кроме редких тараканов, лишь маячила глухая тишина. Ангел села на диван и, улыбаясь, задумалась. Оказалось — этот козлёнок Рома просто выпендривался, а сам сох по ней как прошлогоднее дерьмо на ветру, видя, как она старается перед ним «на шее вздёрнуться». И ходил семь лет петухом её игнорируя. Его значимость в её жизни — таяла на глазах. Он становился ей неинтересен.

Ещё через неделю любовь Анжелы — или просто нравился? — к Роману полностью остыла. Ей были противны его визгливые выкрики, напоминавшие свинячьи в самый неподходящий момент на кровати, его тянущиеся слюни с широко открытых губ доводили до омерзительного содрогания. Теперь он не казался ей таким красивым, лихим парнем — лишь слюнявый визгливый щенок. И она сказала ему это уже на десятый день. И вся его напыщенная уверенность, горделивость и даже чувство превосходства согнулись как цветок под тяжёлым сапогом великана. Анжела видела его «раздавленность»: Роман обиженно часто моргал, не верил и не знал, что ответить. И ей — это нравилось. Анжелика вытолкала его за дверь, взглядом презрения стрельнула в спину, словно обдала помоями. До восемнадцати лет у Анжелы больше никого не было.

Но в третий день совершеннолетия Ангелу словно прорвало: на дне рождения бывшей одноклассницы она познакомилась с мужчиной старше на десять лет, потом с его другом, потом с другом друга и пошло-поехало. Ей нравилось иметь много, разных возрастов преуспевающих любовников, гулять в шикарных ресторанах, принимать дорогие подарки и она — обожала секс. Один как-то спросил её: что тебе не хватает — быть и любить одного мужчину? Ведь тебе предлагали кольцо и сердце — звали замуж.

— Потому что вы разные, — ответила Анжела.

И он понял, что именно — она под словом «разные» подразумевала. Обычная шлюха, у которой не в меру свербит в промежности, и мечта лелеет в своей кровати иметь разнокалиберные члены.

Не помешало Анжеле вести разгульную жизнь и всю беременность. Мать сидела с её дочкой, ухаживала, даже пару раз возила в Египет и Турцию на свои деньги, пока не случилась трагедия.

Однажды мать мучилась головной болью — выпила алкоголь и таблетки от головной боли, заснула в ванной и захлебнулась. И вот только тогда на кладбище, похоронив мать, Анжела осознала, что больше у неё никого нет, больше не к кому обратиться за помощью. И что она не хочет, чтобы дочь выросла с ложным пониманием мира как когда-то она сама. Мать много работала и упустила её воспитание. И Анжела не желала такое дочери.

Но с маленькой дочкой на руках она никому была не нужна. Помыкавшись, бросаясь из крайности в крайность от одного богатого старика к другому, Анжела совсем отчаялась, плюнула на всё и решила жить одна. Стать бизнесвумен. Открыть своё коммерческое предприятие. Она назанимала денег под невероятно крупные проценты и, естественно, прогорела. И тогда за долги, росшие непомерно и выросшие до кабальных величин, мутные люди предложили ей, дабы оставить в живых и себя и дочь, отдать девочку навсегда.

В лютую морозную ночь под осатаневшим небом Анжела спрыгнула с лестницы, спускающейся с крыши пятиэтажного дома, и побрела с пятилетней дочкой куда глаза глядят, преодолевая шквальный ветер и ледяной снег. Их долго сопровождали фары чёрного «гелендвагена», пока, вконец обессилив она свалилась в заснеженный кювет на дороге далеко за городом. Анжела подмяла дочь под себя, стараясь напоследок согреть её своим телом, и простилась с жизнью, засыпая вечным сном под громкий вой пурги. Очнулась она в тёплом салоне машины — перед её взором блестели добром глаза Потапа. И дочка жива.

А потом — а потом началось счастье. И Анжела настолько полюбила Потапа, что, однажды предавшись фантазиям и доведя себя рукой до умопомрачительного экстаза, устыдилась, загрызла себя мученическими мыслями о предательстве и неверности мужу — кухонным ножом вскрыла себе вены. Но…

Но, возможно, не только томительный порыв сладких воображений привёл к кровавому поступку. У Анжелы была тайна, которая непрестанно губило её душу.

Глава 2

Альберт ковырнул ножом распаренный перец чили со стейка, отложил вилку, вытянулся на стуле, одну ладонь упокоил на животе, в другую взял бокал с вином. Ленивый умиротворённый взгляд осмотрел присутствующих гостей.

Друг семьи, следователь, никак не хотел расставаться с «Пентаксом»: откладывал фотоаппарат на тумбу за спиной, выпивал рюмку водки и снова тянулся за любимой игрушкой, осыпая вспышками не только свою жену, но и всех гостей.

«Дорвался, бедняга, до забавы».

— Паш, у меня скоро глаза сами сверкать начнут от твоей камеры и её вспышек, — запротестовала Ника, пальцами отвела от себя наведённый объектив. — Прекрати. Уже фотографии дома некуда распихивать.

Лучший друг Потапа, Данила Вермут, как-то утончённо разводил пальцами по воздуху, во что-то посвящал любовницу, широкая довольная улыбка не сходила с его лица. Иногда, наверное, забываясь, он тренькал пальцем по платью на её груди в том месте, где должен скрываться сосок. Понаблюдав за ними, Альберт улыбнулся: эта любовница не только Даниила. Она ещё «секретутка» Потапа. На двоих, Даниил и Потап, купили и оборудовали квартиру и чердак под двухэтажный лофт. И в те неописуемые моменты, когда первый выписывал маслом живописные картины на холсте, внося свой непревзойдённый, как ему казалось, колорит, второй с секретаршей Риммой изнемогал, сплетаясь разнообразными позами из-под стрел Амура перед счастливым и намётанным взором художника. Что-то вспомнив, Альберт ухмыльнулся и покачал головой: сам там был неоднократно. Да, Римма хороша, весьма хороша, и если бы была элитной индивидуалкой, то не жалко кинуть ей на кровать тысчонку баксов за пару часиков. Не из-за жадности, но не более.

Альберт медленно отпил вино, смакуя терпкий вкус, кисловатый и слегка отдающий жжёным сахаром, закинул в рот маслину, покосился глазами на Максим, но его увлёк мелодичный голосок Аниты, и он перевёл взгляд. «Да-а, и откуда же вы таких красивых баб, как на подбор взяли? Хотя немудрено с такими-то деньжищами». Правда, Алберт прекрасно всех знал — кто и откуда. Да и такие «фешенебельные» кобылки знают свою красоту, чувствуют себя богинями и на меньшее, естественно, не согласны. И сами ищут, находят и намертво цепляются зубами и виснут, не отпуская, разными путями, изощряясь, женят на себе богатых дураков. А потом оттяпывают половину непосильно нажитого, а то и всё. Модные устои, перевёрнутые, извращённые добродетели нынешнего времени. И это — прекрасно!

У Аниты проглядывались черты восточной внешности — лёгкие азиатские наплывы в уголках на широких глазах. Но только глаза и напоминали о генофонде популяции Азии. Благоприятной милой двадцатипятилетней девчушкой с убаюкивающим голоском она только казалась. Ангельский образок, невинная куколка, желающая себе и всем счастья; ясные глаза блистали вселюбящим божеством на благообразном личике. И, да — хороша и, да — прекрасна: во всём! Не считая одного: ради того, чтобы женить на себе Богдана, она зарезала и закопала на дачном участке собственного младенца. Злосчастного мужа, не успевшего насытиться радостью к новорождённому, она объявила виновным в пропаже ребёнка из коляски, когда сама с ним гуляла. Он — не помнил, когда просила! — не зашёл в магазин за памперсами и сметаной, когда шёл с ночной смены домой, и ей пришлось самой переться в универсам, оставив ребёнка в детской колясочке без присмотра. Несчастного мужа, который теперь спился и валялся на тротуарах как конченная облёванная свинья, она, не раздумывая, оставила.

Альберт некоторое время изучал лицо Аниты, поглаживая свой лоб пальцами. Изучал вдумчиво с полуприкрытыми глазами. Ни одна душа об этом не знает. Ни одна, кроме него. И её, естественно. Он навёл о ней справки, отрыл всю подноготную, и даже больше: его секретная служба по его велению откапывала всё и на всех. И сейчас не время раскрывать всем суть Аниты. В планах на долгую перспективу она ещё будет нужна, и тогда он выложит перед ней компромат, напомнит о погубленной жизни собственного ребёнка. И она будет делать то, что он скажет. Безапелляционно.

Анита будто прочла его мысли, остановила на нём взгляд и, замолчав, на мгновение замерла. Альберт улыбнулся и добродушно кивнул. Ангелок Анита ответила взаимностью и продолжила весёлый разговор с Богданом и, вновь схватившимся за фотоаппарат и поливающим вспышками окружающих, Павлом.

«Щебечи, щебечи пташка».

Альберт собирался налить ещё вина, выпить и пойти на улицу, чтобы выкурить сигару. Он потянулся к бутылке и наткнулся на оценивающие глаза Максим. Перед ней на столе лежал блокнот, пальцы ритмично постукивали по чёрному листу, где красным небрежным почерком написано: «НЕРВЫ». Рядом — дорогущий аудиоплеер с наушниками-капельками и айфон. Взгляд Максим явно больше, чем оценивающий, какой-то щипающий, прямой, но в глубине осуждающий, клюющий, только не так, как стервятник падаль, а как шавочка тявкающая на слона. И это не понравилось Альберту. Даже её роль — шавки.

— Тебе уже восемнадцать? — спросил Профессор.

— Угу, месяц как, — ответила Максим.

— Извини, что не смог быть на твоём совершеннолетии.

Они смотрели друг на друга, словно состязались — кто кого переглядит. Или, скорее всего, кто кого опустит ниже дна. Альберт не стал дольше принимать дерзновенный молчаливый выпад Макс, а начал созерцать изящные изгибы её тела, вытаскивая зигзаги её души.

Он повёл глазами по чёрной с глубоким декольте блузке. Шея Максим повязана свёрнутым платком с кроваво-красными и чёрными розами, причёска каре чёрных волос ниспадала до плеч, губы в чёрной помаде с красными окаёмками. «Всё чёрное. Да, лишь глаза как у матери, в которых не приведи господь отплыть от берега, горизонта уже не увидишь. Только светло-синие. Огромные». Альберт пристально всмотрелся в область глубоко разреза блузки, где пролегала тень ложбинки упругой молодой груди, и аж — слегка — вытянул шею. Максим засмущалась, постаралась несмелыми движениями пальцев прикрыться, но опомнилась и положила ладонь на аудиоплеер, намеренно глубоко вздохнула, приподняла грудь.

От взгляда Альберта не ускользнуло замешательство Максим, и он ядовито усмехнулся. Нет, не ложбинка и нежнейшее белоснежное тело привлекли его внимание, а горжет в очень уменьшенной копии, свисающий на золотой цепи, такой как был у гитлеровской жандармерии. Но и не сама бляха его заинтересовала, а то, что выбито на ней — по центру грааль овитый, словно змеями, розой и лилией. И в чаше этого кубка тонул глобус с территорией Руси, над которым с востока и запада склонились головами два цветка-змея. А под ним размашисто, крупными цифрами — 666.

— Откуда это у тебя? — спросил Альберт.

— Что? — не поняла Максим.

— Ну вот, то, что на груди?

— А, это? — она воткнула в ухо наушник, тяжёлый вздох кричал: «Надоел уже этот профессор!» — Когда въехали сюда, Потап, то есть, отец нашёл, где-то в подвале. И отдал мне, подарил.

Альберт помолчал, не сводя взгляда с блестящей золотом бляхи на груди Максим. Он достал из внутреннего кармана пиджака сигару, провёл перед носом и аккуратно, чуть ли не любя, положил возле бокала. Золотую гильотинку достал из нагрудного кармана и положил рядом.

— А что на нём изображено и написано, знаешь? Три шестёрки… дьявольщиной увлекаешься? Вампирами всякими?

Максим не ответила, лишь пожала плечами, собираясь вставить в ухо второй наушник.

— Подожди. А что обозначают три шестёрки, знаешь?

— Что-то типа, число дьявола. — Странно, но Макс показалось, что увидела на лице Профессора выдох облегчения. — Нет?.. Или нет?

— Нет. Это всего лишь… — Он подался вперёд, и снова его глаза прилипли к горжету. — Смотри, шестьсот шестьдесят шесть. Берём первую цифру, считаем сколько в ней букв, восемь, и ищем какая буква в алфавите под этим числом. И так с другими двумя. Вот и только что означает это число.

— Ну-ка, сейчас. — Максим зашевелила губами, завела под лоб глазные яблоки, натянув на лице слабую улыбку. — А-а, и всё? — подсчитала она. — Так это и вы тоже, и вас касается.

— Не совсем. Я ведь занимаюсь благотворительностью.

— Ну… да, — сказала Максим, но её тон говорил об обратном: «Мне можешь не рассказывать свои сказки». Она всё же воткнула в уши оба наушника.

Глаза Альберта скользнули по горжету, и он подбородком указал на аудиоплеер, спросил:

— Какую музыку слушаешь?

Максим недовольно — вот допарился — сняла наушники.

— Кого слушаешь? — ещё раз спросил Альберт.

— Визин Темптейшн, Фастер, — ответила раздражённо Максим. — Знаете такую?

— И о чём поёт?

— Что не может жить в сказке, построенной на лжи.

— Разве это музыка готов?

— Мы что хотим, то и слушаем. А вы разбираетесь в музыке готов?

— Нет.

— Тогда зачем лишние вопросы? Хотите показать свою компетентность? Значимость? Или унизить желаете, продемонстрировать, что знаете больше, чем оппонент? — Гневное лицо Максим стало настолько красивое, что Профессор невольно замер в грязненькой грёзе.

— Не оппонент… — Желваки играли на его лице, ледяной взгляд уничтожал, но слабая лукавая улыбка не сходила с губ. — Ты не оппонент. Ты прекрасная молодая девушка, впитывающая, или, скорее всего, впитавшая ложное представление об этом мире.

— Учить будете. Типа… муж, рожать детей, девственницей погибать? Хороводы водить и хлеба печь? Умирать в один день…

— Нет, что ты, деточка, ни в коем случае, ни в коем случае. Мне нравятся индивидуалисты, вроде тебя. Без таких… — «Клоунов» — мир был бы скушен. Без таких… — «Моральных уродов и извращённых неформалов» — не было бы войн. Ведь агрессия и драматизм, насилие и войны — двигатель прогресса нынешнего мира. Не так ли, ты же так считаешь? Ведь это же прекрасно, Макс?

— Не плохо, — ответила Максим. Подумав, или сделав вид, что подумав, она ещё раз ответила:

— Да, думаю, такое прекрасно. Думаю, наш мир не плох.

Альберт растянулся в улыбке. Это он и хотел услышать.

— На английском поют? На итальянском, испанском? — поинтересовался он.

— Английский.

— На своём песни не слушаешь?

— Не модный.

— А как же… могучий и великий? Куда делось его величие?

Максим уловила явное ехидство и безмерное удовлетворение в его глазах и тоне. Но ей было безразлично, что он сеет, какие идеи подаёт, и, не понятно, для чего затеял весь этот разговор.

Или так казалось, что ей безразлично.

— Берегите чистоту языка как святыню. Никогда не употребляйте иностранных слов. Русский язык так богат и гибок, что нам нечего брать у тех, кто беднее нас. Эти слова, Тургенева, тебе ничего не рассказывают?

— На земле жить, так и на марс не сигануть? Глупо довольствоваться единым. Стараюсь быть разносторонней, многоуровневой, меня интересует многое и разное. Да и полмира на английском говорит. — Максим помолчала. — А русский язык гибнет. Его скоро совсем добьют. Так что переходим на новый уровень. Глобализм. Трансгуманизм. И… — Она улыбнулась, игриво закатив глазки. — Вампиризм. — Но на самом деле Макс очень и даже очень так не считала.

«И обратно в феодальный кандализм. — Альберт усмехнулся. — Овцам остаётся лишь блеять. Кесарю — кесарево…»

И вновь увидела Максим в глазах Профессора нескрываемую благоговейную радость от её слов, словно сказанное ею не золото, но платина, словно о сказанном ею, он радел как о собственных капиталах, словно отвеченное ею — обожествляло, возжигало храм. Восполняло рай. Его — рай.

— Можно поинтересоваться, что рисуешь? — Альберт указал пальцем на блокнот размером почти как школьный альбом для рисования. — Твоя мама говорила, что ты талант, у тебя природная одарённость к художеству.

— Пожалуйста. — Максим протянула свои рисунки и замерла, чтобы получить удовольствие, созерцая его реакцию от просмотренного. Профессор открыл первый лист. Она заметила, как на его лице дёрнулась голубая жилка под глазом. — Как? Что скажите? Оценили?

Образ офицера нацистской армии — лицо в виде черепа, обтянутого тёмно-серой кожей, кисть руки, извитая крупными венами, держалась за козырёк фуражки на голове, на рукаве военной формы чёрная свастика в белом круге на красном фоне. Внизу красными и чёрными чернилами: «МОЙ БОЕЦ».

Альберт перевернул лист. Похожий облик — лицо-череп с обтянутой кожей, на голове чёрный берет с широкой красной полосой, под камуфлированной формой бугрятся мышцы, мощный кулак с кастетом пробивает висок чужому солдату-скелету в чёрной одежде. Под рисунком подписано: «БЕРЕТ БЕЛОЙ СМЕРТИ». Альберт небрежно и с лёгкой неприязнью пролистал пальцем альбом и вернул Максим:

— Разве не твои деды погибали?

— Я играю — в собственную игру, — в тоне Максим звучал металл, глаза будто остекленели, веки слегка прикрылись. — Это было давно, время всё стёрло и сгладило. И вообще, войну выиграла Америка.

— О, да. — Альберт покачал головой. — Наверное, и майн кампф почитываешь? Раз свастика интересует. Смотрю, везде в картинках присутствует. Сделал вывод.

— Нет, не почитываю, не знаю, что это, но спасибо за инфу, поинтересуюсь в инете, что за дрянь. Возможно, что-то интересное для себя и выужу.

— А скелета в берете, где написано — берет смерти, сама выдумала или где-то подсмотрела?

— Берет смерти, это человек со сверхспособностями. — О большем значении картины, если оно и было, отвечать Максим не намеревалась. Она поднялась со стула, взяла альбом, аудиоплеер, черный айфон с золотыми боками, где под глазком камеры красными маслянистыми буквами написано: «ПРОЩАЙ ДУША», — и собралась уходить.

— И мама не ругает тебя за такие картины?

— Она души во мне не чает. И я уже взрослая девочка.

Альберт глазами довёл Максим до её комнаты на втором этаже, последнюю в левом конце, где в углу стен могучий атлант держал расписанный фресками и золотом потолок.

«Интересно, сколько ни разглядывал скульптур, у многих, очень у многих отбиты носы. И кто же тот грешный, который поотбивал сопатки всем этим атлантам, кентаврам и Гераклам? Истина прописана — пока мудрый собирает знания, хитрый крадёт его разум. Мудрый — у кого сила и правда, хитрый — у кого в руках богатства и бог. И третьего нет. — Он усмехнулся. — Третьего убили». Альберт взял со стола сигару и встал со стула. Проходя по ковру гостиной, он махнул двумя пальцами Даниилу, что-то упорно объяснявшему Павлу. Вероника и Анита мило беседовали и хохотали. Богдан ложкой уплетал чёрную икру и запивал вином. Святой папа с огромного холста грозно, но милостиво взирал на трапезничающих.

Альберт вспомнил фильм «Призрак дома на холме», увидел сие произведение случайно, ещё не хватало убивать время «дешёвым» американским кинематографом, а уж слово телевизор в его словаре и вовсе не существовало. Всё это голубоглазое стеклянное вымя для масс, люда, толпы. В фильме его внимания обратил вид грозного папаши, почему и запомнил название фильма, возвеличивавшимся на громадном холсте над широкой лестницей, чем-то походил на священника с портрета в этом доме. Всё намеревался спросить у Анжелы, что он для них значит. Насколько помнил и знал, похожих родственников у этой семьи нет. Насколько помнил, и в прошлом этого дома — тоже.

Альберт ещё раз осмотрел гостей за столом, перевёл глаза на портрет и что-то ему подсказало — будь внимателен. И Профессор в сотый раз повёл глазами по холсту. Обшитая золотом высокая католическая митра с огромным масонским знаком «G». Альберт усмехнулся: «Осталось к букве пририсовать огонёк, и святой отец станет владельцем Газпрома». Кроваво-багровая бархатная накидка на плечах с белыми оборками, под ней вороного цвета халат или сутана. Поверх всего накинута лента с замысловатыми вышивками. Профессор определил этот трёхметровый портрет — как шедевр. Кракелюр, или паутинки красочного слоя, наверное, делали специально, предавали картине старинность. Альберт знал все до одной картины знаменитых художников, даже те, которые прячутся в секретных запасниках и в личных коллекциях. Но об этой никогда не слышал, хотя исполнена она — шедевром.

Ну и всё, казалось бы, можно остановиться — великолепная работа безызвестного мастера. Но, этот священник с ехидной ухмылкой тыкал в вас пальцем, куда бы вы ни шли, и это ощущалось даже повёрнутым к нему затылком. Второй рукой он крестил вас как славяне староверы, а вместо креста на груди висела молния.

А перуница и масонский знак как-то не стыковались в понимании Альберта.

Глава 3

1

Альберт присел подле аппаратуры. Анжела так и не поменяла Шопена на Дебюсси. И усилитель и сиди-проигрыватель — «Хегель». Профессор повернул матовую чёрную ручку усилителя; указательный палец сверкнул золотом печатки от настенного светильника, нажал кнопку привода: диска не оказалось. Альберт выпрямил спину и защёлкал пальцем по экрану планшета, прикреплённого к стене, чтобы найти нужную композицию.

— Да, с такими богатствами могли бы и получше аппаратурой обзавестись.

Сам Альберт тратил непомерные суммы на аппаратуру, во всех комнатах, спальнях и офисах у него стояло по несколько колонок, усилителей и разных проигрывателей — от сетевых до виниловых. Он менял стеклянные тумбы, переставлял. Покупал одни колонки, через некоторое время оказывалось не то, бежал приобретать другие, а даже если всё устраивало, всё равно покупал, покупал и покупал. В главной зале его дома стояло восемь разнообразных акустических систем: и широкие, и мощные как гробы, и узкие напольные, и дорогущие на подставках. До дрожи в руках, коленях, зубах и челюстях он всегда искал звук. Казалось, ну наконец-то! Нашёл! Проходило время и чего-то снова не хватало. Хотя три комнаты благоговели очень дорогой ламповой техникой. Краше звучания музыки в этом мире только женские изгибы, после созерцания которых, понимаешь, вряд ли бог создавал и создаст, что-то более прекрасное. А, да! И ещё сигары.

Кроме некоторых альбомов Пинк Флойд, тяжёлых рок-баллад на английском, Профессор слушал только классику, в том числе в различных современных вариациях. Его взгляд на секунду задержался на снимке в тонкой рамке, запечатлевшем знаменитым фотографом в узких кругах из Швейцарии. Эта фигура, эти изгибы сотворены лично для Потапа. Прекрасное женское тело без головы, рук и ног — фото исполнено как с Венеры Милосской. И Профессору почему-то думалось, что тело перед его взором принадлежит Анжелике.

— Да, весьма, весьма желалось бы посозерцать. — Глаза бесстыже внимательно рассмотрели выделяющийся от загара треугольник над сомкнутыми бёдрами. — Иногда жизнь преподносит такие приятные неожиданности. Правда, эти неожиданности желательно подталкивать самому. Очень уверенно подталкивать. — Профессор довольно усмехнулся, чмокнул губами и направился к входным дверям.

Альберт прикрыл веки и глубоко через нос наполнил лёгкие свежим майским воздухом: букетом из молодой пахучей зелени и недавно распустившихся деревьев. Губы сквозь умиротворённую улыбку сжали сигару из натурального гаванского табака. Некоторое время Профессор стоял, широко расставив туфли, курил, благожелательно созерцал округу и совершенно ни о чём не думал, лишь медленно моргал. Ещё вдалеке справа с пологого спуска он увидел мотоциклы. Их рёвы, пока ещё глухие, медленно приближались, над ними парила тень от густых белых облаков. Альберт поморщил переносицу, вспомнив, как его брат разбился молодым, как горько рыдала мать на похоронах, заявив, что она его воскресит. А через три дня умерла сама.

Профессор вздохнул, немного поникнув настроением, и осмотрелся, решая, обо что затушить сигару. Мраморная урна, а точнее, античная ваза для цветов, наполнена разными веточками, разноцветными фантиками и смятыми бумажками. Альберт хмыкнул, качнув головой, раздавил кончик сигары о каблук туфля. Сдавленный обрубок сигары упал в мусор. Профессор взялся за ручку — мощное кольцо в пасти льва — и перед тем, как ступить и окружить себя богатством дома оглянулся: с левой стороны дороги шёл человек медленной походкой, пошатывался, будто бы не двигался, а топтался на месте. В мыслях Альберта промелькнуло, что какой-то ходячий мертвец вынырнул из посадок, близкорасположенных от элитного посёлка, но более значения не придал. Профессор переступил порог и погрузился в слабый мягкий полумрак, не посчитав нужным крутануть ручку замка двери, странная самоуверенность, если считать, что никакой охраны — нет.

С правой стороны от лестницы зазвенел смех. Альберт приподнял брови и остановился. Спускались Максим и Диана. Родные сёстры обнялись. Макс рассказывала — Диана мило улыбалась и внимательно слушала. Максим поймала оценивающий и восхищённый взгляд Профессора и задержала небесного цвета глаза на его лице — больше, чем полагалось. Губы профессора тронула лёгкая самодовольная улыбка.

«Поменяла гардероб. На фоне всего чёрного — сияние светло-голубых глаз смотрятся как луч света в непроглядном мраке». Альберт оценил новый прикид Максим: чёрная кожаная рокерская куртка с обилием серебристых клёпок, шипов и молний, накинута поверх чёрно-багровой футболки с лицом Шарон ден Адель; чёрная кожаная юбка, настолько короткая, что чёрный кружевной уголок трусиков мелькал при схождении со ступеней; до безумия красивые точёные ноги, мышцы которых поигрывали над коленями — видно, посещает фитнес-клуб или спортзал. Во рту Альберта пересохло: вот она молодость, вот она — грешная красота! Губы Максим горели под чёрным блеском помады, симметричные проколы с двух сторон в нижней губе и по кольцу в каждом. «Когда сидели за столом — колец не видал. Вставила недавно, в своей комнате. Настоящая хищница!»

— Альберт! — Диана помахала ему ладонью, играя пальчиками. В возгласе девочки прозвучала неподдельная радость. Профессор учтиво слегка склонил голову: типа играя в раба и госпожу. Максим покосилась на сестру, не одобряя её такую искреннюю теплоту.

— Что не выходила к столу, наша принцесса? — спросил Альберт.

— Немного хандрила. — Диана сошла с последней ступени: он наклонился, и она поцеловала его в щёку.

— Рра́-у, — тихо вскрикнула Максим голосом как дикая кошечка, вскинув ладонь перед лицом Профессора, изображая царапающий жест. От неожиданности он отшатнулся, но успел заметить в её руке жестокий багх-накх.

— Зачем тебе эти когти? — поинтересовался Альберт.

— Для таких, как вы, — ответила Максим. Увидев, как покрываются тьмой его глаза, она поняла, про что он подумал и поспешила растолковать. — Таким как вы, я имею в виду, таким старичкам, которые пускают слюнявые взгляды при виде молодой красоточки.

Взгляд Профессора потеплел, но на высказанное из личной философии Максим о мужчинах его возраста, предпочёл промолчать. Он пропустил Диану к столу и нервно посмотрел на верх лестницы. Старинное зеркало в вычурной бронзовой раме от пола до потолка ответило лишь безжизненным пространством зазеркалья.

— Долго твои мама и папа решают свои семейные формальности. — Альберт провёл ладонью по волосам Дианы.

— Потап мне не отец. — Максим приблизилась к нему вплотную и подняла лицо, нарочно дразня, давая получше рассмотреть свою расцвётшую молодость. — Мои пленительные очи, — произнесла Максим, сдерживая улыбку. — Как, а?

— Да… — задумчиво произнёс Альберт. — В ладонях с жалом скорпиона. — Он посмотрел на её грудь: золотая бляха с тремя шестёрками находилась всё там же. — Не нужно ли было поменять этот кулон на перевёрнутый крест?

— Думаю, тогда уж лучше на свастику. — Макс поводила подбородком.

Цокот каблуков, тени над головой Максим привлекли внимание Альберта, он поднял глаза на лестницу. Анжела, поправляя юбку, сходила по ступеням. Она широко ему улыбнулась: ослепительно белые ровные зубы, глаза — красивее, чем у старшей дочери. Он перевёл взгляд на Макс и требовал объяснений на свой же немой вопрос: «Если у неё глаза ослепительно преослепительно хороши, то какими репликами вознести очи матери?» Профессор вновь посмотрел на Анжелику.

— Обожаю твою улыбку, — тихим тоном прошелестел Альберт.

— Я тоже… её обожаю. — Анжела повела глазами. — Извини, забыла переставить музыку.

— Я давно сам всё исправил.

— Максим, ты уходишь? — спросила Анжелика. — Подожди. — Она ступила на паркет холла и обняла её за талию. — Пойдём ещё чуточку посидим, хочу кое-что тебе рассказать.

Макс вздохнула и нехотя кивнула:

— Пошли, мама.

— Потап сейчас спустится. — Анжела скользнула ладонью по рукаву пиджака Альберта. За десятилетнее знакомство это было первое внимание с её стороны. В первое время она сторонилась даже взглядов.

«Арктика тает, гибель начинается». Альберт, довольный, покачал головой и побил указательным пальцем по крылу правой ноздри.

2

Прислуга, две пожилые женщины в роли кухарок, которую нанимали в тяжёлые дни застолий, убрала грязную посуду и сервировала стол по новой. Данила и Римма любезно общались с Дианой. Павел притих со своим фотоаппаратом и апатично созерцал, вечно изменяющуюся во взглядах и диетах, вечно непостижимую жёнушку. Анита умилённо как маленького ребёнка кормила своего мужа чёрной икрой с ложечки, подносила к его губам бокал с вином и помогала влить: Богдан охал, держался за живот и, наверное, скоро лопнет или умрёт от отравления белками и алкоголя. Потап молча смаковал вино, держал ладонь на коленке жены и очень хорошо понимал поползновения мыслей Профессора, куда тот воспаряет. Альберт не сводил томных глаз с шепчущихся Анжелы и Максим.

Потапу очень нужен Альберт в личных интересах, но он не предполагал, что давно сам является наживкой — да какой! — для крючка Профессора. Как только они появились в доме, Потап сразу обратил внимание на любвеобильный интерес Альберта к его жене и установил камеры с микрофонами, которые мог видеть и слышать с любого конца мира: что, впрочем, он и делал из своего офиса. Также он мог просматривать из своего кабинета в доме, куда никто, даже жена, ни разу не входил. Но это ему было не нужно, ведь он же у себя, и поэтому в эти часы он не любовался женой через стеклянный глазок — никогда. Из дома он наблюдал за своим хозяйством и что творится в офисе и на фирме. Он знал все пароли подчинённых, и кто чем занимается и интересуется. И сделал для себя занимательное открытие, что все поголовно сношаются хлеще, чем кролики и львы, а самая большая паутина вовсе не интернет. Пока один бежит к любовнице, её муж мчится к его жене, а брат той несётся к его дочери. На их фирме такая любовная тенёта овила всех и становилась крепче после каждого корпоратива. Где Потап не поставил камеры так это в комнатах дочерей и туалетах. А вот собственную ванну нашпиговал. Но как-то раз Анжелика случайно обнаружила микроскопический глазок, улыбнулась, наняла знакомого типа, профессионала, который нашёл и переустановил все камеры в их комнате как нужно ей. И теперь Анжела с удовольствием просматривала собственный секс с Потапом, записывающийся на её личный небольшой сервер в подвале. И с улыбкой мечтала, что лет через много они постареют, она выложит всё перед носом мужа. И они с удовольствием вспомнят прошлое.

Антикварные напольные часы чуть меньше Большого Бена в Лондоне, возвышались с правой стороны портрета «святого папы», горделиво отмерили время и громогласно пробили двенадцать раз. В лёгкий полумрак прихожей, сразу переходящей в высокий холл, ворвался блёклый уличный свет из открытой двери.

Рассеянным зрением, так как взглядом продолжал насыщаться Анжеликой и Максим, словно в дымке Альберт увидел медленно приближающуюся фигуру, но не обратил внимания, решив, что это женщина из прислуги. Остальные гости были занятыми тем, для чего и были приглашены и собраны — наслаждались обществом друзей и обилием вкусной еды. Мир и покой в этом уютном и богатом доме пьяно восседали за столом.

Пошатывающаяся фигура подошла вплотную:

— А как вы… в моём доме? Почему вы здесь все сидите⁈

Все обратились во внимание. Над столом нависло странное напряжение, будто что-то неведомое подготовилось к могучему, ухищрённому, безжалостному удару.

— Кто это? — прошептала Диана.

Лицо Альберта приняло выражение глубочайшего изумления. Он медленно извлёк из красной коробочки сигару и положил перед собой на край стола, достал гильотинку, обрезал кончик. Не сводя глаз с «пришельца», медленно вынул из бокового кармана пиджака спички, зажёг и прикурил.

В блеске паркета и персидских ковров, антикварного золота и кованой бронзы, хрусталя и шёлка на них глядели усталые воспалённые глаза на землистом лице с глубокими руслами морщин. Лицо, будто однажды в самый плохой день в него втёрли тщательно золу, выждали, когда кожа впитает, навечно задубенеет и, тогда, сжалившись, немного отбелили. Старое демисезонное пальто серое от пыли свисало как чехол от танка на вешалке. Спутанные пыльные волосы на голове и густой бороде прятали редкую седину. Жадный взгляд голодных глаз прошёлся по столу ломящегося от изысканных кушаний.

А ему бы обычного ржаного хлеба. Или даже — сухарь.

Бродяга облизал губы и трясущейся рукой указал на еду, потом, словно опомнился, одёрнул ладонь к телу и прижал к груди, тяжело сглотнув, спросил:

— Извините, или… я ошибся? — его глаза непонимающе бегали по присутствующим. — Это не мой дом? Прошу, тогда скажите…

— Дно ходячее! — гневно произнесла Максим, её тон походил на яростное громкое шипение змеи. — Ты как сюда вошло, дно? — Она вскочила со стула, оттолкнула мужика. — Пошёл вон, бомжара конченый, из нашего дома. — Она ещё раз толкнула бродягу. Тот пятился, стреляя испуганными глазами по сторонам. — Ты что, бомж, века попутал, о каком доме ты здесь говоришь? Мозги напрочь пропил, немытая скотина⁈

Неимоверная, захлёбывающаяся злость и жестокость Макс заворожили Альберта. Он выпустил изо рта густой клуб дыма, нервно затянулся вновь. «Вот она — вампир, вот она — стерва, рвущая свою падаль. Продолжай, деточка».

Из-за стола повыскакивали все.

«Все они пресыщенные жизнью, преуспевающие, тем или иным образом достигшие благополучия, все они сейчас есть стервятники, и вся их суть выплёскивается наружу. И суть их — падальщики, которые из-за трёхсот процентов прибыли пойдут на любое преступление, даже приносить в жертву и пить кровь собственных детей. Мир несовершенен, слишком несовершенен, и это… хорошо!» Альберт медленно прикрыл веки.

Они набросились с криками, руганью и похабной бранью, отвращение и презрение жили богами в их головах, в голосах звучала хищная ненависть.

«Мы все вместе ждём, когда мир усовершенствуется во тьме».

Бродяга отходил и отходил, ловил ртом воздух, будто хотел начать оправдываться, терял и забывал мысль. Он увидел Альберта, явившегося из мглы и, казалось, узнал и потянул к нему руку. Профессор опустил на секунду глаза, а когда поднял, бездомный уже не видел его.

— Вы простите меня. — Бродяга отгораживался от наседавших, выставляя руки в мольбе, иногда вздрагивал от грязного словца, как от пощёчины. — Но мне казалось… что я жил здесь… Но…

— Как ты мог здесь жить, обшарва? — вскинула брови Анжела. — Твоя мать тебя на помоях рожала. Верно, угорала в пьяном или наркотическом угаре на грязных простынях в борделях для таких же убогих, как и ты.

— Да выкиньте эту шваль наконец-то!.. — крикнула Максим умоляющим тоном, говорящим и вопрошающим: «Ну сколько это можно терпеть?» — Вали отсюда, кому сказали⁈

Бездомный выискивал глазами стол.

— Что ты мнёшься, как нищий на подаянии. — Максим пихнула бродягу. — Иди, вернись к маме и трахни её за пачку махорки… Ей не привыкать. Хрен, злополучный.

— Не могли бы дать немного воды?.. — попросил бездомный, кадык жадно ходил по сухому горлу, глаза пронзали уныние, безнадёга и боль.

— Тебе дерьма похлебать может нужно! — крикнула Римма, осветив друзей развесёлым взглядом, ища поддержки смехом. — Засунуть в туалете в унитаз, пусть из толчка похлебает! — Она радостно толкнула в плечо Веронику. — Да? Скажи? Давайте засунем, пусть напьётся, может, козлёночком станет? Всё получше будет выглядеть. Хоть умоется.

— Тебя стучаться не учили? Как ты вообще зашёл? Как ты додумался… как посмел войти в чужой дом?.. В такой — дом?.. И тем более таким… отбросом? — Богдан развёл руками.

— Извините, в следующий раз буду стучаться, — ответил бродяга, отбиваясь глазами от наседавших. Никто не желал видеть его мольбы. Лишь Альберт заметил в затравленных глазах непомерный груз печали, но он не вмешивался и не останавливал.

«Интересно, глаза глубокие, проникновенные, умные и… красивые, спрятанные под тяжестью мук… известных… только…»

— Он будет в следующий раз стучаться. — Богдан обернулся на друзей. — Вы слышали, оборванец в следующий раз постучится. — Он повернулся к бродяге. — Отвечаешь, что постучишься? А⁈ Говори, что клянёшься, или я сейчас возьму… — Он поискал глазами, что бы мог предложить воткнуть, ничего не нашёл, увидел в руке Дианы перьевую ручку, выхватил и помахал у «злополучного» перед глазами. — Вот эту ручку сквозь глаз воткну в твой мозг.

— Я постучусь, постучусь, — уверял бродяга, пятясь в сторону лестницы. — Не надо, я всё понял, я обязательно постучусь. Мне бы воды, и я уйду.

— Вы слышали, и тогда он уйдёт. — Богдан взял его двумя пальцами за пуговицу на груди, наигранной гримасой на лице выразил отвращение и оттянул. — А если не дадим, поселишься здесь на постоянку, — больше утверждал, чем спросил он и засмеялся. — Потап, твоей жене не нужен новый родственник? Или сосед по кроватям?

— Ну, я, конечно, понял про что ты. Это надо саму Анжелу спросить. — Потап повернулся к жене. — Нам не нужен третий ни лишний?

— Ага, нужен! — крикнула Ангел, психанув, стукнула ему по лбу. — Вот клянусь, именно о нём всю жизнь мечтала. Прям, залюба́виться.

— Слышь, чувачок, тебе повезло, ты, оказывается, в тему. — Богдан почтенно поклонился перед бродягой и указал руками, приглашая к столу жестом говорящим: «Раз такое дело, то за вашу анашу милости просим к нашему шалашу».

— Ну хватит, хватит! Хватит! — крикнула Максим. — Прекращайте стебаться! Выкидывайте уже его отсюда. Сколько можно, процесс затянулся!

И с новой силой набросились они.

Лишь Анита до сих пор молчала в сторонке, развела локти и пребывала в растерянности, на лице — то появлялась гневная маска, то отпускало и проявлялась жалость, то после внимательного осмотра ситуации, брезгливо отворачивалась, и, видно, собравшись с мыслями, наконец-то решилась на свою дозу гремучего яда — поддать в топку возникших обстоятельств.

Альберт подошёл к ней, едва не воткнул улыбку в глаза и отвёл в сторону, прошептал:

— Не спеши. Не сейчас. Твоё время не пришло.

— Так, а кого моржового хрена, этот… — возмущённый голосок Аниты замолчал под давлением указательного пальца Альберта на её губы.

Они отталкивали бродягу к дверям и выжимали, словами, убивающими последнюю его человечность, лили непомерную грязь в его душу. Наконец Потап не вытерпел, взял бедолагу за шиворот, его лицо выразило удивление, говорящее: «А здоровый бомж. Могучий, старик-то. Хотя какой он старик. Лет сорок, не больше».

И вытолкал за дверь.

— Уходи, или псов спущу, разорвут в кровавый хлам. Через пять минут проверю. Уходи подобру-поздорову. И не возвращайся.

— Да! — крикнул Богдан из-за спины. — И, если всё же вздумаешь, не забудь, стукни в дверь. А лучше позвони, ведь техновек на дворе, мобилу-то имеешь⁈ — И уже обратился к Потапу. — А как иначе, ведь такой дом имеет, а мобильник — нет? Так что, дом-то уже не твой, Патя. — И крикнул в медленно удаляющуюся спину бродяги. — Постучи, дабы я приготовил подлиннее арматуру для твоего ссохшегося мозга! Посмотрим, что за грецкий орех у тебя в башке!

3

Альберт зашёл в комнату Максим, прикрыл за собой дверь и прислушался к тишине: никто не обратил на него внимания, никто не собирался за ним следить. Он осмотрелся, взгляд остановился на письменном столе. За десять лет Профессор впервые сюда зашёл, хотя давно пора было это сделать. Он прошёл по мягкому ковру к высокому кожаному креслу, на котором обычно сидят в офисе, или «компьютерные гении» на мониторе вышибают мозги искусственному интеллекту. На столе беспорядок: обычно не характерен девочкам. Хотя, возможно, он ошибался. Очень большой монитор, чёрный глобус. Чернильница с пером? Альберт удивился. Дневник размером ветхого завета, за который он, впрочем, и принял вначале, со скобами, будто кованными. Чёрный блестящий переплёт с размашистым названием из-под красной краски: «КОГДА Я УБИВАЮ СЕБЯ». В левом дальнем углу разместился мотоциклетный тонированный шлем.

На стене — певица на плакате, которую он видел на майке Максим, и, скорее всего, это та, какая напрягала её уши в плеере за столом. С обеих сторон дневника прилежно подставлены фигурки: красочная фарфоровая статуэтка — грааль с глобусом овитый красной розой и белой лилией, и вторая — белый бюстик размером не более семи сантиметров. Бюстик Геббельса.

Альберт непроизвольно достал сигару, переводя глаза с одной фигурки на другую, выругался одними губами. «Как-то не стыкуются эти две вещи. Правда… с какой стороны посмотреть». Помедлив, постукивая пальцами по сигаре, он открыл титульный лист. Глаза резануло:

'Ты залез в мой дневник, говнюк?

БОГ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ТЫ СДОХ! А ДЬВОЛ — ТЕБЯ ТРАХНУТЬ!'

«Добрая деточка, однако. Но правда на её стороне — если подсматриваешь в замочную скважину, то слушай и знай, что о тебе думают и говорят, что ты — ржавый. Ничего, мы не такие, и это переживём. Главное, чтобы вы сами такими не стали, главное — чтобы ваши дети…» Профессор ухмыльнулся, с ехидной ненавистью натянул улыбку на тонких губах.

Он перелистнул страницу.

Ответь мне, тварь, на вопрос: «КОГДА МИР УБИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА, ПОЧЕМУ ТОГДА ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ УБИТЬ МИР⁈» Под фразой живописная картина карандашами и фломастерами — громадный кулак с небес бьёт по земному шару.

Альберт перелистнул.

«ВЕСЬ МИР МОЖЕТ РАБОТАТЬ НА ОДНОГО!»

Слово «работать» перечёркнуто и сверху небрежным почерком исправлено на — «СЛУЖИТЬ», слово «служить» перечёркнуто и выше — «РАБСТВОВАТЬ». И рисунок — сизо-красный ехидно улыбающийся монстр руководит своими марионетками с помощью тонких струн исходящих от корявых пальцев.

На следующих страницах три уродливых черепа типа каких-то демонов с разными настроями: злой, хохочущий и мыслящий, которые обнимают девушку с отрезанным носом, улыбающуюся, опирающуюся спиной на своих друзей.

«Красивая, хоть и изуродована», — подумал Альберт. Голая грудь девушки выдвинута на передний план, где полукругом над соском синими чернилами, скорее всего это наколка, написано: «ВЫПЕЙ МОЛОКА, СУКА, И ОТРАВИСЬ».

Под рисунком написано изречение: «НЕ КАЖДАЯ ТВАРЬ — ТЕБЕ ВРАГ, НЕ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — ТЕБЕ ДРУГ».

— Да, это я уже слышал, но я бы сказал немного по-другому, — тихо произнёс Альберт. — Не каждый враг — тварь, не каждый друг — человек. — И он посмотрел на мизерную наколку на безымянном пальце левой ладони — перевёрнутую пентаграмму.

Дальше, на других листах:

«ИСТИНА ЛИШЬ ОДНА — СПРАВЕДЛИВОСТЬ».

Под ней рисунок во весь лист, где изображён коловрат пылающий золотым и красным огнями.

Все правые страницы исписаны крупным текстом.

Минут двадцать Альберт рассматривал и читал личную или, возможно, где-то подсмотренную философию Максим, изложенную на бумаге. Больше половины дневника пустых страниц: ещё много возникших мыслей и идей она впишет сюда. Но на последней странице был ещё рисунок — треснутая, изломленная пирамида с глазом внутри и вверху, чуть сбоку, словно число в квадрате, образ Че Гевара. Внизу очень мелкими буквами написано:

«Мы наш, мы новый мир построен, мы всех повесим, а затем…»

— А ты, Максим, оказывается не то, что из себя представляешь в свете. — Профессор покрутил в руке фигурку Геббельса, поразмышляв, открыл высокую створу окна. Повеяло прохладой и благоуханием молодой зелени. Он сильно размахнулся и швырнул далеко-далеко за высокий кирпичный забор на чужую территорию частного дома.

Одно Альберт не понял, почему Максим назвала дневник: «КОГДА Я УБИВАЮ СЕБЯ». Возможно, всё дело в других записях, которые он не просмотрел. В подробности вдаваться не стал, нет времени. Пока — не стал. Отложил. В дальнейшем обязательно поинтересуется.

При выходе из комнаты Альберт замешкался, держа ручку открытой двери, повернулся. Он ткнул пальцем в комнату словно в живой организм, и произнёс:

— Всё в твоей голове перемешалось, Макс. Ища правду, истину и справедливость, твоя, неправильно сформировавшаяся ненависть, творя каскад проступков, рано или поздно тебя сожжёт. В прах. — Профессор расплылся в улыбке, погрозил комнате пальцем и тихо прикрыл дверь с угасающей мыслю: «Куда он мог скрыть…»

Глава 4

1

Три мотоцикла быстро приближались со стороны дороги электростанции, которую собирались закрывать и на месте строить более грандиозную, благо деньги местные богатеи выделили.

Максим, улыбаясь, махнула им рукой. Она провела по себе взглядом, проверив, благопристойно ли выглядит, и шагнула чуть ли не под колёса. Три байка одновременно произвели разворот и подкатили к её ногам. Жизз не снимая чёрного шлема, поиграл ручкой газа, заставляя мотор надрываться, напустил ядовитых выхлопных газов в знак приветствия. Наконец он заглушил мотор, снял шлем, где крупными цифрами под наклоном, словно мазанули небрежно кистью — число 13.

— Ух ты, моя Макс просто восхитительна! — крикнул он. — Сейчас из-за ревности сам себе пойду и набью морду! — Жека покрутил ключами у виска и бросил Максим. — Сегодня ты нас будешь убивать. — Он слез с мотоцикла, вытянул сапогом подножку, подошёл к Макс и долгим поцелуем впился в её губы. Его широкая спина — спина качка — высвечивала огромным кругом коловрата на косухе. На рукавах, чуть ниже плеч, одноголовые орлы раскинули крылья, взирали грозными взглядами.

На более «утончённом» одноместном байке красного и чёрного цветов, где повсюду хромированные паутины, на чёрных трубах, задранных под сиденье, с обеих сторон рисовалась надпись: «THE OLD WORLD IS DEAD». Что означало — как переводила сама Рамси — «Старый мир давно подох, скотина». Всю идею, то, что подразумевала Решка-Рамси, взяла из книги Ричарда Мэтисона «Я легенда». Она настолько прониклась концовкой, что перетащила замысел в свою действительность и иногда ей казалось, что вся их готичность, игра в вампиризм, наряды, краски, музыка, и всё остальное — взаправдашние.

Решка-Рамси скинула шлем, волосы ниспали до плеч, причёска точь-в-точь как у Максим — с неё и перенимала всё — и писклявым, но приятным голоском крикнула:

— Я люблю тебя, Макс! — Ладе только недавно исполнилось семнадцать лет, и родители ни в какую не соглашались покупать ей байк. Пока не науськал парень из института, ухлёстывающий за ней: принёс ей крюк, сам привязал к нему толстенную верёвку и куртку. И глупышка Решка инсценировала повешение в собственной комнате. После такого её родители были готовы ради дочери с небес бога украсть и продать дьяволу. Ну или подарить. Парень спрятался под кроватью и, естественно, этого «придурка» нашли и такого влепили за террор их лопнувших нервов, что урок он запомнит не только на эту жизнь, но и последующие, пока не станет Богом. Или — хлопнется в демоны.

Папа Лады не то чтобы вор в законе, но что-то около того, отдал на месяц «фантазёра-террориста» в рабство, где весь день до изнеможения он вытанцовывал лезгинку, а ночью как пёс смердящий — из клетки всю ночь напролёт выл на луну под аккомпанемент скрипучей скрипки. И к тому же после появления домой бедолагу ждал приревновавший Буян, раскаченный до безобразия, да ещё с семилетнего возраста занимающийся самбо.

— Я тебя тоже, Решка-Рамси. Моя шлюшка.

— И ты — моя шалавка.

Третий мотоцикл не в меру мощный, чёрный, широченное заднее колесо, как у трактора, обода колёс — красные на белом, за рулём восседал парень Рамси — Буян. Он как орангутан попрыгал задницей на сиденье, мотоцикл, казалось, вот-вот порвёт рессоры. Буян задрал на шлеме стекло, крикнул:

— Я сейчас дам тебе, ты её любишь. Любвеобильная… — Он показал Ладе козу, растопырив пальцы — указательный и мизинец правой руки, унизанные блестящими широкими перстнями.

— Тебя тоже люблю, сын суки. — Решка-Рамси вытянула губы и чмокнула в воздух.

— Смотри у меня! — крикнул Буян в ответ и изобразил руками какие-то жесты, наверное, только им одним понятные, так как Рамси вытянула игриво губки и покачала головой, говоря этой мимикой: «Да хрен тебе в одно место».

Позади него на маленьком сиденье почти на самом заднем колесе сидел гот, в атласном чёрном пиджаке до колен и без шлема. Парня звали Уж. Он потёр пальцами по своей бородке Арамиса из Советского фильма и подошёл к Максим, пожал ей руку. Она поцеловала его в щёку.

— Новая наколка, Рэфа? — спросила Максим, бровями повела на ладонь Ужа: имя Рэфа он поменял год назад, а так было Илья.

Уж посмотрел на собственную ладонь, пожал плечами и ответил лишь улыбкой. Татуировка на кисти в виде морды летучей мыши, или, скорее всего, демона со сдвоенным — вверх-вниз — носом летучей мыши и оскалом длинных кривых зубов.

— Максим, куда рванём⁈ — крикнул Борис и повернулся к Рамси. — Куда двинем, снова на ваше кладбище, со жмурами тосковать? Или, быть может, к байкерам в бар пивка попьём, а потом на луга, постреляем по финистам из ружей.

Уж как-то нехотя взглянул на Бориса и потом посмотрел на Максим словно прося.

У-ку, нет, повела она головой еле заметно. Рэфа уныло выдохнул. У них с Максим был свой огромный секрет. Однажды — вообще-то, одно время они были влюблены друг в друга — на кладбище они опились абсента и лишили друг друга девственности. Орально. А через неделю Макс познакомилась с Жекой и стала его девушкой. Она разрывалась между ними — влюблена в обоих и поэтому не отпускала Ужа от себя. Она задавала себе вопрос, что будет дальше, и ответить не могла: пусть будет пока так, как есть. Рэфа давно хотел уйти, прекратить общение с этой компанией, но Максим это чувствовала и иногда одаривала его горячими поцелуями и давала туманную надежду: только вопрос — зачем?

Максим боялась поведать Жеке — она была уверена, что рано или поздно Жизз узнает, что у неё произошло с Ужом, — который на полном серьёзе собирался на ней жениться. Как-то раз Жизз сказал, если она за него не выйдет, то он убьёт и себя, и её. А если Макс окажется не девственницей, а он верил в телегонию и законы Рита, он порежет весь её род и её саму, а потом уйдёт жить в леса́.

— Партизанить? — хохотнув, съязвила Максим. Ведь у них ничего ни разу не было. Жизз сам её не трогал, разве что немного помнёт за сиськи: он ждал, когда ей исполнится восемнадцать лет.

— Весь мир создавать заново, — ответил Жизз.

Сначала вроде прозвучало и выглядело смешно, но однажды Жека сказал, что ему нужно передать в одно место деньги, отвезти, очень далеко. И он предложил идти с ним. Больше недели они добирались по тайге к его дому, который он строил, иногда уезжая на месяц. Старый «уазик», прикрытый тентом и закиданный ветками, как оказалось, на ходу, и ей было очень интересно, как они на нём преодолевали буреломы, реки и камни. Дом, к которому они пришли — из брёвен, внутри две буржуйки, вся мебель — очень даже хорошая — изготовлена самим Жекой без единого гвоздя и шурупа, автомат «Калашникова» из которого они стреляли по белкам, десять ружей и ящики с патронами — наверное, для целой армии. По дороге Жизз показал ей три схрона и сказал, что это не всё: это были не просто закопанные нужные вещи в банках или в чём-то ещё — это целые каменные подвалы. Да, это было фантастически интересно. Не считая миллионов комаров.

Мягко, утробно заработал мотор, зеркальный хром приятно ослеплял, солнечные блики играли на глянцевой поверхности бака. Максим встряхнула волосами и подняла глаза к солнцу, почувствовала, как Жизз обхватил её упругие груди. «Жека, как всегда, в своём репертуаре. Ещё не хватало на ходу заняться сексом». Она улыбкой одарила мир. «И что это такое, секс?»

С рёвом они понеслись по дороге.

— Ау-у-рра́… Ха! — крикнула Максим.

2

Мотоциклы подъезжали к старому кладбищу, где пару веков никого не предавали земле. Одно время, лет двадцать назад, разрешали захоронения, и кладбище стало вырастать как на дрожжах, но местные богатеи развопились, подали кучи жалоб и кладбище вновь закрыли. Слева возвышалась старая церквушка — из выцветших серых досок. Вначале — появился батюшка, собрались открывать приход, чтобы была при кладбище, но её выкупил нувориша. И теперь она стояла как главный призрак давнего прошлого. А равносторонний позолоченный крест с кругом в центре, неизвестно сколько столетий возвышавшийся, спилили.

Максим остановила мотоцикл передним колесом впритык к металлическим оградам могил, в которые успели заселить за последние двадцать лет. Она заглушила мотор: мотоцикл довольно стал издавать еле слышные пощёлкивающие звуки.

Справа кусты высокой заросли под нежным ветром шептали приветствие гостям, воздушные облака, будто слегка распылённые на ясном небе, остановились, словно желали подсмотреть за новыми гостями кладбища, узнать, что они здесь будут творить. Далеко, очень далеко завыла псина, и повеяло таким унынием аж пробрало до мурашек. Церковь словно выдохнула из нутра напряжение, проскрипела досками стен. Мир ещё раз качнулся и застыл.

— Эй, народ, просыпайся! — крикнул Буян, повесив шлем на ручку байка. Рэфа медленной походкой, высматривая по сторонам, пошёл по заросшей тропе вглубь кладбища. Жизз достал из кожаных чемоданчиков, закреплённых над задним колесом, пять банок пива и пошёл раздавать друзьям.

— Подожди, — попросила Рамси. Она слезла с мотоцикла, скрепя кожаными штанами, поджала нижнюю губу и произвела замысловатый манёвр: отвела мотоцикл назад сантиметров на пять, потом подала вперёд, поразмышляла пару секунд, свернула руль с колесом набок. — Не мешай им. Пойдём лучше незаметно подглядим, может, мы им помешали заниматься сексом. Кого-то и застукаем.

— Типа, жмурам не положено? Они своё упустили? — спросил Борис. Он наклонился к клумбе на линии расположенных в ряд могил, широким небрежным движением сорвал засохшие стебли репейника, попробовал понюхать: сухой мёртвый репей выпустил колючку под ноздрю.

— Ага, — ответила Лада.

Буян воткнул «икебану» ей в ладошку.

— Других цветов нет, — сказал он. — Сожалею.

— Да ладно, всё равно обожаю.

— Цветы?

— Тебя.

Буян подхватил Решку-Рамси на руки, бицепсы заиграли под кожаными рукавами косухи. Его крепкие, мозолистые от штанги ладони подняли худые ляжки над головой и водрузили Ладу на шею. Борис открыл банку пива, недовольно зашипевшую и выплеснувшую пену, протянул наверх.

— Только на голову мне не налей. — Он подпрыгнул на месте, чтобы поудобней усадить «вампиршу» Решку-Рамси и зашагал широкими шагами по тропе.

Максим взяла за руку Жеку, и они последовали за всеми.

Компания пришла на прежнее место, где были в прошлый раз.

Рэфа раскинулся на разбитой каменной плите, умиротворённо с лёгкой грустью в глазах начал изучать небо, закурил длинную чёрную сигарету, упираясь взъерошенными чёрными волосами в покосившееся надгробие с истёртыми датами. По бокам расположились ещё два надгробия меньших размеров, даты там определялись — один день и год. Но имена намеренно затёрты: видны следы словно срубали зубилом. Это были малыши пяти лет.

— Интересно, как они погибли? — спросила Рамси. — А это, наверное, их мать лежит. Не зря же их рядом с обеих сторон положили. Чтобы рядышком быть.

Максим сделала глоток пива и осмотрелась. На горизонте бесшумно сверкнула молния, на пригорке тянулись засохшая полынь и можжевельник, на огромной поляне старый дуб раскинул ветви, поодаль тис, вяз, акация, осина — не шелохнут ни единым листочком. За ними в низине болотце, где погибшие редкие берёзы искривили собственные стволы.

— Потеряли свою красоту, но ещё показывают себя, напоминают, что когда-то были. — «Просим о нас помнить — мы тоже когда-то жили и любили». — И остались украшать мир в таком гиблом месте, — прошептала Максим. Как-то стало не по себе. Она поёжилась, глотнула пива из банки. За болотцем начинались озёра, если на мотоцикле сделать большой круг вдоль платины, буквально через десять минут будешь на месте. Неприятное предчувствие легло на сердце каменным грузом. Она повернулась к друзьям. Жизз указал ей пальцем на каменную плиту под ногами.

— Солярный знак, от солнца две дуги вверх, видишь? — спросил Жека, оглядел всех. — Здесь на могилах под этим знаком людям память оставляли. А теперь современные попы себе вместо ступеней кладут. Мы заходили как-то со Свошем в церковь, чтобы свечку за упокой поставить… У нас парень один разбился из клуба байкеров, и эти знаки у них под ногами на ступенях. Не понимаю, если все такие правильные, бога чтут, так какого же… так низко поступают? Выламывают старые могилы и под ноги себе кидают. Словно с врагами поступают.

— Так посредники, чего хочешь, — ответил Буян. — Ты же знаешь наци-ванальность посредников, эта зараза на весь мир перекинулась. А солярный знак… Так гитлеровцы испоганили один символ, свастику, или как он там раньше назывался, и все теперь его топчут. Запрещают. Вот и эти топчут, избавляясь от неподходящего им прошлого. Новая метла по-новому метёт.

— Да, испортила катастрофа наш мир.

— Ты про библейский потоп тринадцать тысяч лет назад?

— Не знаю, библейский или нет, но сам видел пирамиды в тайге по самую макушку засыпанные. И кстати, когда мы там покопались, то докопались именно до знака свастики. Так что этот знак древний — как сами боги. Сколько было до нас цивилизаций?.. Какие технологии потеряны?.. Кто так смог пирамиды построить в Египте, что никто повторить не может.

— А этот, типа Рамзесы, или как они там… фараоны? Они же вроде строили пирамиды?

— Ты видел их пирамиды? Такие чмошные, я в песочнице круче разрушал. Решили стать великими, хотели повторить, а знаний ноль. Ни фига у них не получилось, лишь показали, что они фуфлыжники, а не главари цивилизации.

— Интересно, что за цивилизации раньше жили?

— Атланты, Лемурийцы, Гиберборейцы, — вступила в разговор Рамси. Она подошла к мотоциклу Жизы и сунула банку из-под пива в кожаную сумку. — А ещё я слышала, что самые древние, первые, изначально принадлежали тьме и были бестелесные. Жили никого не трогали, пока не пришёл человек… Истребил их, а сам заселил нашу планету.

— И гитлеровцы, — вставил своё веское слово Буян улыбнувшись. — А что, если бы они победили, то вырастили муравьёв пятиэтажных и заставили их охранять рабов. То есть — нас. Ведь сколько они опытов над людьми испробовали.

— Раньше? Раньше были богатыри, и шизды всем хорошенько вламывали, — недовольно заметил Жека. — Пока всемирный потом не уничтожил их. Ну или астероид. Или взрывы газа на земле Руси… с последующим похолоданием.

— А теперь, все кому ни лень богатырям вламывают, — хохотнул Буян; он нашёл где-то здоровенный гвоздь и старался согнуть. — Да, богатыри не мы. Бухать меньше надо. А то совсем зачморили.

— Здо́рово, разные были цивилизации. Может, скоро следующей будет цивилизация вампиров, — стеснительно, по крайней мере, изобразив, сказала Рамси.

Все замолчали и уставились на неё.

— Солнце сильное, поехали лучше на озёра, позагораем, — предложила Максим. Она подошла и обняла Жеку за талию, взгляд её столкнулся с глазами Ужа. Тот поджал губы и отвернулся. От взгляда Жеки это не ускользнуло. Он давно заметил их немые перемолвки, что наверняка в них есть немаленький, существенный смысл.

— Уж, выпей пива, — предложил Жизз, освободился от объятий Максим, подсел к могиле, где улёгся Рэфа, и протянул банку с пивом.

— Нет, не надо, — покачал головой Уж.

— Заряжаешься энергией от могилы, приводишь мысли в порядок? Отдыхаешь от бесконечной суеты бытия? Озаряешься? Вдохновляешься? — Жизз посмотрел, подождал, что ему ответит Уж: наверное, улыбкой и молчаливыми кивками. И повернул лицо к Максим. — А ты вдохновляешься, Макс? Ты, от чего вдохновляешься?

Максим подошла к нему, задрала подбородок, придав лицу горделивый вид, потянула его за плечи. Жека возвысился над ней на полголовы.

— Ты же знаешь, — ответила Макс, поднялась на цыпочки и намеренно медленно поцеловала в губы. — Но больше, конечно же, от тебя. И поехали, наконец, на озёра? Что-то сегодня не хочется торчать здесь.

Ответ Макс не удовлетворил Жеку. Он с неприязнью скривил лицо, отстранил её от себя, приподнял и поставил, как на пьедестал, рядом с подошвами остроносых ботинок Ужа.

— Макси, у тебя намерения ко мне настоящие? — Жизз осмотрел всех. — Ты знаешь, я говорил, как к тебе отношусь. Что у меня к тебе… Я берегу тебя… А ты — бережёшь себя?

Максим покраснела:

— Меня мама хранит.

Жека её не слушал.

— Знаешь, как раньше было у наших предков?.. Ты слышала про закон Рита?.. Слышала, я тебе рассказывал. Подобный закон был у всех народов, а не только у националистов, или нацистов, или ещё как там, как привязывают сейчас ярлыки, если ты радеешь за собственный народ. Про это написано даже в библии, а если учесть, что полмира убивается под этой книгой… Там был такой персонаж, сын Иуды, второй сын — Онан…

Буян хохотнул.

— Заткнись! — прикрикнул на него Жизз. — А первый сын у него женился и внезапно умер, не оставив наследства. И сказал Иуда Онану — войди к жене брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему. Вот где законы телегонии. Онан знал, что семя будет не ему, а потому, когда входил к жене брата своего, изливал на землю, чтобы не дать семени брату своему. Сечёшь фишку. Ни хрена он не занимался онанизмом, как его охаяли и назвали дрочево его именем. Он понимал, что образ первого брата записан в… там… у его жены. И ребёнок возьмёт всё от брата, образ духа и крови, первого мужчины его женщины. Это не понравилось богу, рогатому богу, и он убил его. Онан выступил против нарушения Небесных Законов Р-И-Т-А, за это и пострадал. А если учесть, что всевышний бог — есть всепронизывающая информация, а библия, как многие считают, величайшая книга, то там неопровержимо прописана — истина. — Жизз разгорячился и обратился к Максим. — Так вот хочу спросить… ты придерживаешься таких правил? А? Как один сказал… хочешь убить народ, то испогань их женщин. Испогань их сознание, мировоззрение, дай свободу… Свободу извращённым и развращённым сексом. И он не идиот. Он гений. Злой, но гений. А потом подбирай их детей и взращивай как собственное зерно и направляй против них самих. Я тебе говорил, что будет… — с угрозой в голосе произнёс Жизз.

— Ты дурак?.. — вытаращила глаза Макс.

— Что, наизусть выучил? — спросил Борис. — Правда, я ни хера не понял.

— Я сто раз прочитывал и каждый раз офигевал той истине, что прописана про каждую национальность. Нельзя смешивать народ с другим, как нельзя мешать семя с чужеродным. Отсюда и эта генная вся хрень, которая не может родить себя. Потом ты жрёшь и сам не можешь породить. А каждый народ — уникален.

— И всё равно, ни черта я не понял. Дрочить… Рита… Что за Рита? Кто такая? — заявил Буян. — А ты, что… Когда… Ты библию читаешь? Дожил…

— Умные люди указали.

— Не знаю… Мне и одному не плохо, — возразил Борис. — Обойдусь без спиногрызов. Лишь бы стоял и бабки были. И мотоцикл.

— А я не обойдусь, — ответил Жизз. — Как муравьи под ломехузами ползаете. Вырывать такой муравейник нужно с корнем. Оставить лишь разумных и сильных, десять процентов, а то и меньше.

— И хитрых, — добавил Буян.

— На хрен ваших хитрых, снова обманут, — засмеялся Жека.

— Ненавижу умных, — наклонившись, сказала Лада в ухо Максим.

— Я тебе не принадлежу, — заявила Макс. — В своих фантазиях ты можешь себя даже трахнуть. А теперь успокойся, и поехали на озёра. А то мертвецы поймут, что неправильно жили и с горечи повесятся. Потом на кладбище не приедешь потусить.

Жека покосился злобно на Ужа, взял лапищей тонкую шею Максим, как если бы брал за шкирку котёнка, и — повёл к мотоциклам.

Максим поняла, что Жизз догадывается, что у неё с Рэфой что-то было, и его подозрение переходит в уверенность.

Глава 5

1

Три озера подряд в сторону юга расположились в окружении высокой зелени: осин, лип, ольх. Повсюду цвела сирень и черёмуха, наполняли воздух сладковатым ароматом. Вся восточная сторона заросла орешником и жимолостью. Озеро по краю окружено невысоким валом, засаженным раскидистым шиповником и ежевикой. Всё навевало на мысль, будто однажды, кто-то посчитавший себя не в меру скрупулёзным хозяином этой земли, специально окружил озеро с трёх сторон густыми, непролазными насаждениями, отгородив от непрошенных гостей — как людей, так и животных, лишь отделив для купания место с северной стороны, создав полумесяцем небольшой песчаный пляж. И если углубиться по заросшей земляной дороге в густоту орешника и пройти метров триста, то можно наткнуться на развалины, почти полностью покрытые мхом — остатки величия сторожевой башни.

Мотоциклы подъехали к полосе густых и высоких зелёных насаждений, сквозь серую полутемноту деревьев, сомкнувших кроны, вниз к пляжу вела каменистая тропа. Впереди в узком просвете блестела гладь озера. С двух сторон в каменной неподвижности стояли двухметровые полуразрушенные истуканы, на левом наляпаны какие-то объявления.

— Как тихо, — сказала Максим. — Хоть бы ветерок подул. Ещё нет лета, а жара в разгаре. — Она осмотрелась и пошла вниз.

Жека поставил замок на задний диск, и если его можно будет срезать гидравликой, то сигнализация, которую он включил, под нажимом ваших ягодиц сработает так, что от неожиданности все ангелы небес попадают со вздыбленными волосами — и не только на голове. А уж Жизз успеет примчаться тайфуном, благо пляж совсем рядом, и заставит везти за трос всю компанию с мотоциклами со словами: «Эй, ухнем…». Жека, довольно улыбаясь, окинул взглядом местность, создал из ладони козырёк нал бровями и посмотрел на синее небо. Высоко-высоко кружа, парил орёл, или беркут. Красиво парит, можно долго любоваться. Жека ухмыльнулся и подумал, что слишком высоко, пулей вряд ли достанешь. Он взял оба шлема и помчался за спиной Максим, произнёс:

— Какой-то здоровый орёл, целый самолёт.

Рэфа о чём-то упорно думал, обозревая землю перед собственными шагами, нарезал пару кругов по затенённой площадке, посшибал камешки острыми кожаными носками туфель и юркнул, как тихая тень в прореху зелёных кустов.

Пока Буян возился с мотоциклом, миленькая Решка подошла к левому истукану и потеребила его за каменный нос, провела пальцем по искривлённой щели, едва не нарвалась на жало маленького скорпиона, которого она так и не заметила. Она увидела на объявлении кофейно-красные капельки, улыбаясь, приблизила лицо и сунула своё любопытство в приклеенную к каменистой поверхности бумажку. Это были не просто капли, а отпечатки чьих-то пальцев и красивым почерком по центру написано пером, у которого вместо чернил в стеклянных стенках сосуда густела кровь:

'БОЛЬШЕ ГРУСТИ, ТИШИНЫ И ТОСКЛИВОГО ТРАНСА.

САМОУБИЙСТВО — ЛУЧШИЙ ВЫХОД ДЛЯ ТЕБЯ. ХА-ХА-ХА, ВОТ ХЕР ТЕБЕ, МЫ ВЕРНЁМ ТЕБЯ В ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ ПЕРЕРОЖДЕНИЙ… В ТВОЙ ВЕЧНЫЙ НА ЗЕМЛЕ — АД-Д-Д!!! АД, СУКА! А-А-А-ДДДД!.. ТЫ!.. ЗАСЛУЖИЛА ЕГО!'

Лада почувствовала, что ей стало как-то нехорошо, лицо сильно побледнело. Она испуганно обернулась и, увидев своего Бориса, успокоилась. Она заглянула в следующий согнувшийся лист, раздвинув края пальцами.

«ВНИМАНИЕ. ПРОПАЛА ДУША. УМОЛЯЮ, ОТРЕЖЬТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ГОЛОВУ ВОРАМ. НО, ДУШУ МНЕ НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕ — ОТДАЙТЕ ЕЁ СРОЧНО БОГУ».

— Глупость какая-то, — прошептала Решка-Рамси. Она обратила внимание на то, что объявление написано другим почерком. Здравый девичий ум советовал ей больше не читать, но скользкое любопытство само нырнуло в следующий лист:

«И ТВОЯ УВЕРЕННОСТЬ РУХНЕТ, КАК ДЕРЬМО БОГА С ОБЛАКОВ В ПРЕИСПОДНЮЮ, ПРЯМО НА ТВОЮ ТУХЛУЮ БАШКУ, ГДЕ ТЫ БУДЕШЬ ВЕЧНО СТОНАТЬ И РЫДАТЬ О ЧИСТОТЕ. И ВЫХОДА — НЕ БУДЕТ. НУЖЕН КРЕДИТ — ЗВОНИ В БАНК „ВЕРНЁМ РАЗУМ НА ЧАС“ — т. 000−000−00−00».

Рамси почувствовала, что её начало подташнивать, а утренние бутерброды вот-вот рухнут кашей изо рта на землю. Но она настырно сунула нос в следующее предупреждение:

«УКРАЛИ МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ПРЕЗЕРВАТИВ! ГРЁБАННЫЕ МЕТАЛЛИСТЫ, ПРОШУ ВЕРНУТЬ ЗА ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. А ЕСЛИ ЭТО ЛЮБОВНИКИ ЖЕНЫ, БУДЬТЕ ЛЮДЬМИ, ЗАШТОПАЙТЕ ВМЕСТО МЕНЯ ВСЕ РЖАВЫЕ ДЫРЫ. УРА, ТОВАРИЩИ, ТРАНСГУМАНИЗМ РУЛИТ».

Решка-Рамси радостно хохотнула, и отлегло от сердца. И она весело подумала, что какие-то глупые клоуны как-то слишком неприятно прикалываются. Лада уже хотела подбежать к Буяну, склонённому к колесу её байка, и запрыгнуть на спину. Дать ему по заднице — по сравнению с ней — это какая-то не задница, а будка — хворостинкой, чтобы как конь ретивый Борька понёс их обоих к пляжу. Но подумав Решка решила прочесть следующую серую бумажку. Вдруг что-то ещё смешное есть. Она пощёлкала указательным пальцем по отогнувшимся уголкам объявлений, будто играла в лото и выбирала своё везение.

— Етю, — искривив язык, дурачась, произнесла она и ткнула пальцем в самое центральное объявление.

«ПОВЕСЕЛИЛАСЬ? СКОРО ТВОЙ УТОНУВШИЙ БРАТИК ТЕБЕ ПОЗВОНИТ».

Лада вскрикнула, быстро попятилась частыми шажками, пятка зацепилась за носок, и она упала кожаными штанами на пыльную земляную площадку, ободрала ладони. Длинные накрашенные реснички неуверенно затяжно похлопали — то убирая свет с широко раскрытых глаз, то возвращая мир, казалось, в каком-то другом понимании. И женская интуиция шептала Решке-Рамси, что искренняя радость этому миру закончилась — навсегда. Да ладно, шептала авось. Авось, интуиция — это только твой страх, помноженный на логику. Авось всё не так. Авось, что бог ни делает — всё к лучшему. Положись только на него… И, возможно, будет и тебе счастье.

— Что с тобой? — подлетел Буян и поднял её на руки.

— Я не пойму. Мы только на днях сюда приезжали. Никаких бумажек здесь не было. Давай пойдём поскорее на пляж, — тяжело выдохнула Рамси и нежно чмокнула в плохо побритую щеку. А потом ещё поцеловала, и ещё, и ещё.

Перед входом в тень зелёной бреши Борис обернулся, внимательно рассмотрел истукана, облепленного объявлениями, и пожимание плечами говорило: «И что? Наклеить листья можно за считаные секунды».

2

— Купаться будем⁈ — крикнул Борис, спрашивая у всех.

— Если только голиком, — ответил Жизз. — Девчонки, вы как, не против сиськи, попки показать?

— Сейчас, спешим и падаем, — ответила Макс. — И ты разрешишь своей девушке при всех снять трусики?

— Мы что, несовременные, — ответил Жека. — Легко!

— Ладно, как твоя милость скажет.

— И ты что, при всех разденешься? — заскрежетал зубами Жизз.

— Ради тебя-то. Ты определись, показывать нам или нет.

Жека сжал губы, выказав обиду, угрюмый подошёл к воде.

— Ведь ты же сам предложил! — крикнула Максим, увидев, что её парень совсем стух и, наверное, сейчас утопится от пожирающей ревности.

— Проверял тебя, — проворчал Жизз.

— Ох, какая красота. — Рамси подняла руки в стороны и покрутилась. — Надо было сразу договориться, что будем загорать, я бы взяла одеяло.

— У меня есть, сейчас принесу, — сказал Жека.

— Что сразу не взял? — спросила Максим.

— Раз никуда не поедем, может, пива напьёмся? — предложил Борис. — Ты как, Ужик, твоя вампирская душа, хлебнёт сегодня пивасика, вместо крови?

Рэфа посмотрел на Максим, словно спрашивая, и как ему показалось, она кивнула.

— Да, — ответил он. — У меня в рюкзаке абсент есть. И пива, наверное, не надо. Нам хватит, и…

— Не, пивка сегодня напьёмся, — перебил Жизз. — А твоим зельем вдогонку вольёмся. Погода шепчет, солярный день, вчера я закончил тяжеленный курс тренировок, алкоголя немного-много не повредит… Вывести мочевую кислоту из мышц.

— Молочную, — поправил Борис.

— Умный, хватай байк под мышку и дуй за пивом. Тебе тоже нужно избавиться от… — Жека поразмышлял как сказать. — От кислот различных. Полчаса тебе на туда-сюда.

Он повернулся к девушкам, хотел что-то спросить. И замер. Максим стягивала юбку — и трусики у неё были прозрачные: голый лобок и даже ниже светилось у всех на виду. Нижнюю челюсть уронил на землю и Борис. Решка-Рамси стыдливо покраснела, будто это она перед всем взором парней, а не её лучшая подруга.

— А у меня тоже нет плавок, — растерянно развела Лада руками. — Я думала, мы только на солнышке погреемся.

— Я, вообще-то, не собиралась в трусах купаться. — Максим взглянула на Жеку. — Я намеревалась их скинуть, милый.

Жизз поперхнулся слюнями, посерел, а потом аж бедный позеленел, заиграл нервно мышцами груди, сжимая кулаки до хруста в жилах.

— Ладно, мой красавчик, не сжимай задик от страха. — Максим подняла с песка свою сумку на ремешке и вытянула тончайший платок — шёлковый парео, повязала им бёдра. — Так? Теперь не бросишься в джунгли выживать от ревности и бить макак? — Она наклонилась, вытащила из сумочки багх-накх и надела на пальцы. — Ну, неси уже, на что лечь.

— Знаешь, из уст такой красавицы, всякие иносказательные сыплющиеся слова, как дерьмом выплёвываются, — произнёс Жизз.

— Так всё для тебя, мой милый, — ответила Максим и показала ему металлические когти на ладони, сжимая и разжимая пальцы. — К-х, к-х, мур, мур-р-р.

— В самый раз такими мошонку почесать, — пробубнил Борис.

— Мм, угу, чёрная кошка, а не вамп, — закивал Жизз. — Или нет, чёрная пантера с пастью крокодила. — Он пнул песок и пошёл к полосе деревьев и кустов.

— Ребята, не ссорьтесь, — примирительным тоном предложила Рамси. Рэфа их не слушал: он скинул туфли и, неся в руках, шёл по кромке воды, склонив голову. Буян спросил у каждого сколько, кому и какого брать пива и последовал за широченной спиной друга на горку между деревьев к мотоциклам.

Максим проводила парней долгим взглядом, показала «козу», потыкав пальцами им в спины, и обернулась к Решке-Рамси. Лада сняла куртку и футболку и стояла в чёрном бюстгальтере и кожаных штанах, подставив лицо полуденному солнцу. Рэфа разлёгся на громадном мегалите в конце пляжа, свесив колени, взъерошил волосы, придав форму как растопыренные иглы у дикобраза, и покуривал сигарету, изображая на глазах философские мысли о смысле жизни и смерти. Смерть его интересовала больше. И не тот момент, когда будет перед кончиной корчиться от болей в агонии — лучше умереть во сне и мгновенно, — а о переходе в мир иной. Больше всего он боялся потерять свою личность, которую приобрёл на земле. Естественно, если всё это действительно — душа, разные тела, рай. Об аде он не думал. Не желал. В его понимании существовал только рай. Или на крайний случай благорасположенная реинкарнация, где у него было одно условие — помнить и осознавать себя.

— Свою попку не сваришь? — спросила Максим и попробовала ущипнуть за задницу Лады: пальцы скользнули по гладкой коже штанов. — Стоишь на таком солнцепёке.

— У меня же нет, чем прикрыться.

— Боже, как люблю твой писклявый, нежный голосок, — Макс зажала щёки Лады и чмокнула в губы. — Ты как ребёнок, хочется целовать и чувствовать его запах молочка. — Она провела ладонью по волосам Рамси. — Желаю, чтобы ты была моей сестрой.

Резкий порыв ветра, словно ураган ударил со стороны тропы, откуда они приехали, кинул на пляж мусор и прошлогоднюю листву, ветви кустарников и деревьев согнулись так, что, казалось, сейчас вырвутся из земли. Волосы девушек взметнулись, по коже пробежал ледяной полк бугорков. Накидку с бёдер Максим сорвало и кинуло на воду. Веточка вонзилась ей в глаз, едва не выколов. И сразу всё стихло.

— Офигеть! — вскрикнула Макс, зашипела и согнулась, схватилась за лицо ладонями. — Не хватало глаза лишиться. — Она выругалась, слёзы непроизвольно потекли по щеке.

— Что, что там? — вскрикнула Лада, заботливо склонилась над подругой, обняв за плечи. — Покажи, что там?

— Щепка… в глаз…

— Давай посмотрю.

Максим выпрямилась, раздвинула пальцами веки: склеры, увитые молниями сосудиков, сильно покраснели. Она старалась не моргать, но резь не разрешала это делать, и с каждым сжатием век, выдавливалась слеза. Максим зашипела от продолжающейся рези. — Блин… не могу.

— Подожди, вот она, гадинка. — Лада подцепила ноготком мизерную веточку, подвинула к уголку глаза и вытащила. — Всё, вот смотри.

— Я думала, мне стволом берёзы в глаз угодило. — Макси долго поморгала и поцеловала Ладу в уголок губы. Слёзы продолжали течь вдоль носа, расплывающийся мир в глазу приобретал очертания. — Думала, мозги вышибло. — Она нечаянно царапнула когтями багх-накх руку Лады. Рамси без крика, одними губами произнесла: «А́-у».

— Прости. — Макс погладила царапинку на её руке. — Я люблю тебя, сестрёнка.

— Я тоже.

За спиной громко затрещали кусты, ветви затрясли листвой, будто неизвестный, не находя иного пути, продирался сквозь них, ломая под собой ногами павшие засохшие сучья.

Лада и Максим обернулись. Всё стихло.

— Наверное, Жека, — сказала Максим.

— Эй, девчонки! — Жизз шёл с другой стороны пляжа с охапкой хвороста. — Костерок разожжём.

— В такую жару? — спросила Макс. Она развязала шнурки на высоких ботинках, скинула и пошла к воде с мыслями — подобрать парео. Ступни утопали в прохладном песке, она оступилась, весело пискнув, загребла ладонью песок и швырнула за спину.

— Вон, под тенью деревьев разведём. — Жизз кивнул в сторону, где секунду назад что-то трещало в кустах. — Подальше от воды. — Он подошёл под свисающие кроны деревьев и бросил корявые, сухие ветви. — Загорать не буду… — Он взглянул на Максим вошедшую по колено в озеро. Она не рискнула заходить глубже в непрогретую воду, наклонилась и потянулась за туникой, гоня пальцами воду на себя. — Дать бы пендаль… по сексуальной заднице, — хохотнул он, — чтобы головкой нырнула. Сразу бы захотела пионерский костёр развести.

Снова в кустарниках кто-то ломал ветви. По стволу деревьев постучали и замолкли. Жизз, собираясь пойти за новой партией веток и брёвен, обернулся. Лада посмотрела на него и перевела взгляд на земляную каменистую дорожку, бежавшую по пригорку к мотоциклам. Под сводом высоких кустов и деревьев стоял бородатый, неопрятный мужчина, его руки сжимали серые потёртые пакеты, за спиной висел старый рюкзак, из прорванной дыры торчали: моток обожжённой проволоки, клюшка для гольфа, и, словно щупальца дохлого кальмара, свисали несколько антенн от военных раций. Завидев людей, он в нерешительности замер, переминаясь с ноги на ноги. Он посмотрел назад, как бы искав путь к отступлению, подался плечами вперёд, осматривая пляж справа, но там увидел парня, разложившегося на камне, и, не зная, как поступить, замер, боязливо не сводя глаз с широкоплечего парня и совсем юной девушки.

«Сколько от народа зла…»

Добрые люди, пожилая пара, которых он встретил в лесу — когда-то давно, очень давно, наверное, в прошлой жизни он знал их, но они не узнали — заставили взять хлеб — два кусочка ржаного, сколько у них было с собой, небольшой шматок сала и тонкий кусок бекона. Налили чая из термоса в пустую бутылку — не его бутылка, он не пил лет десять — из-под водки, которую он вытащил из своего блёклого, вытертого пакета. Он не ел пятнадцать дней, прошёл триста километров пути, и теперь до дрожи в руках, держа еду, даже из пакетов доносившей нестерпимые аппетитные запахи, хотел поскорей утолить терзавший его голод. За прошедший месяц довелось поесть всего три раза.

Максим, увязая ступнями в мокром песке, вышла на сухой берег, стрекоза села на её коленку и тут же, оставив, затрещала крылышками над гладью воды. Она проследила за ней, радуясь приходящему лету, и помахала пальцами, повязала шёлк на талии и закинула ладонью волосы назад, подняла голову. Её взгляд ударился о фигуру человека на тропе, остановившуюся в арке на пляж из густой, дикой зелени. Макс сузила глаза и двинулась медленными шагами, гнев из мыслей выплёскивался змеями горгоны.

— Уж! — крикнул Жизз. — Пойдём соберём дров на костёр! Я хоть и здоровый, но слабый. Или ты поможешь мне, малышка? — обратился он к подошедшей Максим. Но она его не слушала, прошла дальше ещё десяток шагов и остановилась. Грудь широко вздымалась, Максим задыхалась от негодования.

— Ты, — сказала Макс, сдерживая ярость в голосе. — Ты снова влезаешь в мою жизнь не спросив?

— Кто это? — спросил подошедший Жизз, обнял Макс за талию, оглядывая бородатого мужика с ног до головы, не зная, как реагировать: проявить жестокость и размозжить ему нос или выслушать поползновения с обеих сторон, а потом жестоко наказать — раздробить челюсть, чтобы не досаждал его девушке.

— Отстань. — Максим вернулась к сумочке, выбрасывая песок из-под пяток, подобрала с песка багх-накх и решительными шагами подошла к бездомному. — Видишь? — Она наглядно вытянула руку и надела металлические когти на пальцы. — Сейчас располосую твою немытую морду от виска до челюсти.

Бездомный часто моргал и молчал. Подошла Решка-Рамси и спросила, что случилось. Рэфа нехотя щелчком пальцев откинул окурок, поспешил к ним подойти. Если не для помощи — трусоват он для всяких неуместных разборок, — то хотя бы для толпы, показать силу во множестве.

— Так кто это? — переспросил Жека и подошёл вплотную к бездомному. — Так кто ты? — Он прикоснулся лбом к его лбу.

Бродяга смотрел прямо в глаза Жеки, ничего не предпринимая.

— Он что, в астрал выпал? — спросил Жизз, обернулся к девушкам и снова повернулся к неряшливому бородачу, помахал открытой ладонью перед его лицом.

— Он сегодня утром нам такое устроил… — Максим поправила волосы, цыкнув губами, сощурилась и прижала палец к виску от внезапной простреливающей боли. — Заявился, не стучась, своими грязными башмаками по ковру… — Она ткнула в лицо бездомного кулаком. — Предстал перед столом, где сидели гости, как призрак, и заявил, что это дом — его. Своим грязным видом опоганил пищу.

— Вот этот? — спросил Жизз, повернул набок шею до хруста, точно собирался выйти на поединок по боям без правил.

— Оставьте его, зачем себе день портить, — попросила Лада. Она нежно коснулась ладони Максим. — Он вроде пока никого не тронул.

Макс покосилась на неё неуверенным взглядом, глубоко вздохнула несколько раз, вроде смягчилась и отступила на шаг.

— Так что, отпускаем? — спросил Жека.

— Вали отсюда! — прикрикнула Максим, глаза вспыхнули новым усиливающимся гневом. — Я тебя предупреждала, что, если увижу?.. — Поджав губы, она вскинула ладони перед глазами бродяги, говоря жестом, что сейчас распашет стальными когтями его лицо в лохмотья. — Пришёл своим обликом природу гадить…

Жизз видя, что Максим ещё больше заводится, обхватил её за талию, поднял на руки и понёс к месту, где собирался разводить огонь, вокруг которого с удовольствием попить пивка. Вдалеке над верхушками деревьев промелькнула молния. Солнечные блики от воды скользнули по глазам.

— Бомжам не место в жизни, — произнесла Максим, её ярость стихала, сердце, бухающее молотами в груди, замедляло адреналиновый бег. Она откинула голову на плечо Жеки, прикрыла глаза, но расширенные ноздри продолжали трепетать.

— Уходи, мужик! — крикнул он себе за спину. — А то эта хрупкая девушка на твоей голове — вулкан возжжёт. — Он вдохнул волнующий запах её тела и спросил шёпотом:

— Когда мы друг другу дадим?

Максим вскинула лицо, долго смотрела в упор в его глаза, а потом промолвила:

— Когда мир освободишь от этого бомжа. Убьёшь? Ради меня.

Жизз остановился, ответил затяжным взглядом, в его лице на секунду мелькнула тень разочарования. Он вскрикнул, что-то подобное на длинное «а», покачал головой и продолжил путь. Песок раздавался под ступнями, идущими к месту будущего костра. Нога зацепилась за корягу: будто извитая несколькими стеблями лапа утонувшего человека, поджидала, улучила момент и схватила за лодыжку. И они едва не пропахали кусок пляжа, усеянного мелкой галькой. Жека чудом, задирая пятки до задницы, удержал равновесие, не ударил Макс об песок.

Максим разочарованно отстранилась от мира, прикрыв веки. «Дешёвка». Она уже не желала никакого пива, пляжа и друзей, ей хотелось домой, уединиться в своей комнате и вылить жалобу в дневник. Хоть она и не привыкла плакаться, но сейчас ей нужно выразить презрение своему парню. Излить и остыть. Чтобы простить его. Жека всё равно — очень хорош.

— Ты обещал одеяло принести, где оно? — спросила Максим успокаивающимся тоном.

— Нет его, наверное, в автосервисе забыл.

— Да ты не ходил. Я видела. Пробежал под кустами и пошёл деревяшки собирать.

— Всё равно забыл, — виноватым тоном ответил Жека. — Прощаешь? Мир? Вагинократия? Э-э… — наигранно опомнился он, мелкими движениями потряс головой. — Матриархат?..

Максим расплылась в улыбке.

— И кратия, и архат, — ответила она и подняла к его губам ладошку для поцелуя. — Давай, чмокай.

— Ага, от слова чмо. Чмокай, чмо.

Он плюнул на её ладонь. Микроскопическая капелька слюны упала на нежную кожу. Они осмотрели друг друга и рассмеялись.

3

Бродяга, пошатываясь, спотыкаясь о камни, поднимался по дорожке пригорка. Прихрамывая, он опирался на палку, которую выломал несколькими минутами ранее в ближайших кустах. Повреждённая нога саднила, он хотел уйти как можно скорее, чтобы не мешать молодёжи развлекаться, не портить своим измученным, грешным, серым и убогим видом их светлый свет. Но с такой проникающей болью уйти быстро не могло быть и речи. Тяжело дыша, бездомный обернулся. Укрылся ли он от их взоров? Не будоражит злость? Внизу лишь полоска тёмного песка — смесь серого с золотом, — усыпанного мелкими веточками, и блёклая гладь воды. Вот и хорошо. Ребята не видят его. Бродяга отмахнулся от слепня, настырно липнувшего к его потному лицу, поправил повязку из льняной тряпки на бедре, замотанной медной проволокой. Вот угораздило.

Вчера вечером, когда искал ночлег здесь на пляже, он забрёл на, заросшие крапивой и лопухом, развалины. За холмиком, похоронившим под собой разбитую кладку кирпичей, ржавая металлическая койка ждала нового лежака. У изголовья в углу руин, испещрённых дырами, стоял ящик, заменяющий невысокий столик, на нём в одиночестве пропадал забытый чайник, покрытый гарью и сажей. Кто-то здесь однажды устраивал ночлеги. Стены развалин будто расстреляны мелким калибром из пушек. От мучительного голода и усталости ноги дрожали. Бродяга ступил на холм, сырой мох под ботинком съехал со стены, и со всеми пожитками в руках, кувыркаясь, он влетел в куст ежевики и распорол ногу. Арматура, торчавшая из куска кирпичной стены, увитая колючей проволокой, пробила ляжку насквозь.

Ветерок, словно сжалился, но всё же нехотя овеял прохладой лоб. Бродяга вытер заскорузлым рукавом капли пота, выступающие в морщинах его лица. Сощурившись от боли и сгорбившись, он опёрся о палку, постоял, подождал, когда утихнет. Ещё раз обернулся на пляж, собираясь с мыслями: куда теперь продолжать путь, где найти приют? Он подумал о пище, дожидавшейся его в рюкзаке. Или в пакетах: он плохо помнил. Изголодавшийся мозг паршиво соображал. Злые голодные слюни наполнили рот.

Над головой прокаркал ворон.

— Не дождёшься, — прошептал бездомный. — Не сейчас.

Звук мотоцикла, словно тихий выстрел издалека нарастал, надвигался ураганной волной рокота мотора. Бродяга содрогнулся, услышав этот звук, пробежавший отголоском в мыслях, предупреждая, что нужно поспешить. Он собрался с силами, кулаки сжали покрепче полиэтиленовые мешки, серая морщинистая рука поправила лямку рюкзака на груди, держась за палку, он шагнул. «Лучше совсем убраться отсюда». Быстрыми, неловкими шажками поднимаясь по тропе, прихрамывая, Бродяга торопился, спешил опередить ездока: выйти на поляну, уйти в сторону и уже спокойно найти место, где никому не мешая, можно поесть. Больная нога подвернулась, заплелась за здоровую ногу, палка соскользнула с острого камня и нырнула под ботинки. Загромыхали пакеты, рюкзак перелетел через голову, тело завалилось неуклюже набок. Грязная повязка, пропитанная тёмными пятнами крови, стянулась ближе к колену, оголила кровоточащую, начавшуюся гноиться, рану. Дыра на коже выглядывала из чуть большей дыры в штанине.

На горке прямо над восхождением тропы, шурша шинами, показалось колесо мотоцикла. Фара дважды моргнула и погасла, басистый урчащий рык двигателя замолчал. По благоухающему тёплому воздуху разнёсся слабый запах бензина.

Протерев глаза ладонью, сфокусировав зрение, бродяга ждал появление незнакомца. Его мозг старался заработать, заставляя беспокойно осмотреть заросли. Бездомный поднялся на колени, подобрал палку, покидал пакеты в кусты, оставил лишь рюкзак. Он помедлил, ещё раз взглянул перед собой на тропу. Никто не собирался спускаться на пляж. Бродяга решил, что всё же может успеть сойти с пути незнакомца, боясь столкнуться с новой агрессией, он выпрямился на ногах и неуверенно шагнул к высоким кустам. В серой тени своеобразного тоннеля, образованного от смыкавшихся крон деревьев, в двух метрах перед ним возникла фигура Буяна. Широкоплечий парень, ещё мощнее, чем тот, какой остался на пляже, нёс три пакета набитых едой.

— Здоров, бедолага! — крикнул Борис и остановился. На его лице блуждала оценивающая улыбка.

Бродяга не ответил. Несколько мгновений они простояли молча. Бездомный отступил, топчась, произвёл непонятный жест то ли поприветствовал, то ли защищался от удара. Буян помотал головой, показывая, что понял, сказал:

— Давай, давай.

Тихими шагами бродяга свернул с дорожки и углубился в густые заросли.

— Ты на реактивной вимане слетал? — удивился Жизз, приятно удивлённый. Он поднял запястье Максим и посмотрел на её часики. — Пятнадцать минут. Мы даже костёр не развели.

— Да, на Лохмане какой-то деляга палатку поставил. В смысле, с машины продаёт, — ответил Буян, перевернул пакет, набитый фисташками, и высыпал на песок. — По три пива всем взял, хватит? У Ужа абсент отнимем, если что. Надо, ещё слетаю.

— Пейте, — равнодушным тоном произнёс Рэфа. Из кожаного пирамидального рюкзачка с единственной лямкой он достал зелёную бутылку с зелёной этикеткой, воткнул донышком в песок. — Я не хочу. — Уж покосился на Максим, ища в её глазах восхищение: и то, что не пьёт; и то, что какой предусмотрительный, взял бутылку абсента; и то, что по-любому лучше, чем её громила рокер. Он ближе к её натуре, у них даже одно увлечение, одно понимание жизни. Единая философия. Они вместе увлечены готикой. И больше всего у него теплилась надежда на продолжение, ведь у них — «было», пусть раз. И он был, есть и останется навсегда главным парнем в жизни Макс. И главное — он видел, как Максим разрывается, колеблется в своём предпочтении — между ним и Жекой. Да, она пока выбрала Жиза. Но Максим неустанно мнёт свои мысли, жуёт сердце, пьёт собственную кровь сомнений. Даего она! Ему должна принадлежать, а он — ей! И что сможет сделать Жизз, если он отнимет у него Макси. Пожалуется своим байкерам из клуба? Или папе с мамой? У всех родители крутые, в деньгах утопают, можно с облаков нырять — об дно не расшибёшься. Никто никому не позволит в обиду дать. Рэфа достал из рюкзака нож — чёрная блестящая ручка, длинное тонкое обоюдоострое лезвие. Он выписал в воздухе замысловатый зигзаг и закрутил между пальцев.

— О, — произнёс Жека, собираясь пойти и принести для Максим — да и вообще для всех — покрывало, чтобы сидеть и загорать не на голом песке. — Интересный нож. — Он остановил «круговерть» ножа в ладонях Рэфы и взял посмотреть. — Сможешь кого-то порезать?

Уж пожал плечами.

— Красивая штука, — одобрил Жизз и протянул нож хозяину. — Смотри, а такой? — Он вытянул из-под куртки нож, в основании ручки на металлическом круге выбита свастика. — Штык-нож эсэсовцев, времён второй мировой, — похвалился Жизз. — Не знаю, правда… настоящий или нет. — Он подкинул нож на ладони, поймал за лезвие и воткнул в песок. — Крест только надо… отдать, сточить. — Он поднял штык и поднёс к носу Рэфы. — Нос не отрезать, чел?

В глазах Ужа мелькнул страх.

Максим со стороны видела и понимала, что между ними из-за неё начинается разлад. Но всё равно не хотела отпускать ни того, не отказываться от другого. Пусть дерутся. Пока сама не разобралась.

Максим запретила Рэфе встречаться с другой девочкой. И Уж с надеждой ждал: такой красотки, как Макс ему точно больше не найти. И не то, чтобы он был корявый. Девушкам Рэфа даже очень нравился. Сама Максим — слишком хороша. Как и её мать. Год назад в день его совершеннолетия, напившись в доме Максим до поросячьего визга, он признавался в любви Анжеле. За этой комедией наблюдали все приглашённые. Анжелика его ласково обсмеяла, погладила по голове, обозвала «милым щеночком» и «дай тебя по головке поглажу». Вспоминая тот день, Рэфа бесился, был сам себе неприятен из-за случившегося, не ставил себе в оправдание то, что был пьян. Но часто задавал вопрос: «А переспал бы ты с Анжелой, если представился случай?» И сразу отвечал: «Да ты очертенел, парень⁈ Ещё как!» Настроение тут же поднималось, и Рэфа больше не стыдился, пока новая волна воспоминаний под пару рюмок абсента не захлёстывала, не опускала его в собственных глазах. Приходилось проигрывать в голове всю ситуацию заново и заново. А слова Анжелы «…милый щеночек» всё с большей силой его угнетали. Это единственный поступок в его молодой жизни, за который Ужу было безмерно стыдно. Ведь у Великого человека должны быть безупречны: и будущее, и настоящее, и прошлое. А он себе пророчил величие. Ещё не знал какое, но великое. Никогда, больше никогда ничто подобное не повторится. Иногда, стиснув зубы под грузом воспоминаний, Рэфа клял Анжелу за то, что своими словами испортила, нагадила, как наложила клеймо в его чистой, безупречной книге жизни. Придумывая хитрую, жестокую сцену мести для Анжелы, он распалялся, и сразу вздрагивал, понимая, что на такие изуверства неспособен. И остывал.

Буян бегал босиком по песку, держа за коленки Рамси восседавшую на плечах. Она раскинула руки в стороны, изображая самолёт, закинула затылок и радостно хохотала. Чёрные волосы спадали на узкие покатые плечи, солнце переливалось в локонах.

— Какая она классная, — сказала Максим, улыбаясь веселью друзей. — Скажи?

— Не знаю, — ответил Рэфа с опозданием. Жека шёл к мотоциклам за скатертью, держа куртку на плече. Его мышцы играли под тонкой синей тенниской. — Возможно, и смогу порезать. Если, невозможно как, приспичит. — У него возникло желание метнуть нож в широкую спину Жизы.

Жека остановился и повернулся, как будто прочёл мысли Ужа, крикнул:

— Смотри мне в спину нож не кинь!

Максим проводила глазами Жеку. Борис понёсся по песку, повернулся к ней спиной. Она подошла к Ужу и слюняво чмокнула в губы.

Глава 6

1

Бродяга ломился сквозь заросли, пытаясь найти ориентир к своей лежанке на развалинах, где продрог в прошлую холодную ночь. Сначала он решил не возвращаться, но вспомнил, что оставил всю тёплую одежду: ночи пока холодные и без неё никак не обойтись. Боль в ноге не унималась, от голода, казалось, мутнеет рассудок. Он нахватал паутин на потное лицо, пыли от листьев, вся кожа зудела. Он измучился и устал. Организм отказывался идти, тяжёлое дыхание никак не успокаивало сердце, громыхавшее в висках. Ворон преследовал его всю дорогу, не отставал, каркал над головой, перелетая с ветки на ветку. Иногда, казалось, что злая птица хочет клюнуть его в макушку.

— Что ж ты прицепился? — Бродяга прилёг на маленький островок травы. Из рюкзака достал фляжку с водой и потряс возле уха. — Мало водички. Ещё чай в бутылке есть. От добрых людей, благодарствую. — Уморённые покрасневшие глаза смотрели на ворона, внимательно его изучавшего, подобравшегося достаточно близко, чтобы можно было ударить палкой. — Что, на мою рваную ногу запал? Запах крови прельщает. Я же сказал… не сегодня.

Ворон покрутил головой, каркнул.

— Ну, давай, уходи. — Бездомный махнул рукой.

Ворон взмахнул крыльями и спикировал с ветки прямо над головой бродяги. Бездомному показалось, что чёрная птица коснулась когтями его волос. Намеренно. Он проследил глазами за её полётом. Ворон проскочил к небу через узкую полосу просвета в густой высокой растительности.

— А что там? Птица умная, нашла выход. — Кряхтя, охая, бродяга встал на ступни и двинулся в сторону небесной синевы, пробивающуюся сквозь зелень.

Через двадцать шагов он вышел на пляж. Всё тот же пляж. В ста метрах та же молодёжь, от которой он так усердно старался уйти, целый час продираясь по заросшему, казалось, небольшому, лесу. Возможно, больше времени прошло, часов у него не было.

— Вот, значит, куда ты ворон меня вывел. Пусть. Я им ничего не сделал, — решил Бродяга, повнимательнее всмотрелся в сторону молодёжи. Они, кажется, о нём позабыли и не замечали. Он проковылял к воде, вытащил из пластикового мешка пальто и разложил на песке. По небу плыли белые кучевые облака, лёгкая рябь бежала по воде, подгоняя к берегу тину. Бездомный сел на пальто, рядом выложил хлеб, кусок сала и ломтик бекона. Трясущимися ладонями он размотал проволоку на ноге, стянул повязку. Рана источала неприятный запах сыра. Как быстро загноилась. Он подложил под голову рюкзак и растянулся на спине. Блаженный тёплый ветерок обдувал с озера, умиротворённые глаза закрылись на печальном лице бродяги. Хорошо, тепло. Тихо. Он дотронулся хлебом потрескавшихся губ.

2

Первым его увидел Уж. Он видел, как бездомный вылез из кустов, неподалёку от мегалита, долго на них смотрел, потом прошёл к воде. Но ничего друзьям не сказал. Рэфа с ревностью взирал на Жизу и Макс. Жека лежал затылком между коленей Максим и потягивал из бутылки абсент, поглаживая левую икру её ноги. Она выгнула спину и откинулась на руки, подставив лицо солнцу, волосы почти касались песка. Лада и Буян играли в карты под раздевание. Уговор был такой — если проигрывает Рамси, никто не раздевается. Борис намеренно поддавался, чтобы лишний раз порисоваться перед своей девушкой, и теперь сидел в одних трусах, поигрывая буграми мышц. До этого Буян сгонял ещё раз за пивом, куча мятых банок собралась горкой вокруг ствола вяза. Вся эта картина Ужу не нравилась, не его это, лучше бы он остался один на кладбище. И, кажется, Жека уже пьян, злобно поглядывал и улыбался в его сторону.

— Макси, я пойду к камню схожу, — сказал Уж. Он взял свой нож, лежавший возле пяток Максим, провёл пальцем по венке на её ступни и встал на ноги.

— Заряжаться пойдёшь? — спросил Жизз, ехидная улыбочка полоснула по его губам. — Всё энергию ищешь? В спортзал ходи, лучшей энергии не найдёшь. Поверь. А на кладбищах лишь бациллы в разложениях купаются. Не зря наши предки трупы сжигали. Нет там хорошей энергетики. Зря культу смерти поклоняешься. На луну ещё не воешь? — усмехнулся Жека.

Максим вздрогнула, будто что-то вспомнила.

— Подожди, я с тобой. — Она приподняла тяжеленную голову Жеки и поцеловала в лоб. — Прости. Помешала.

— Рэфа, — начал говорить Жизз ленивым, нарочно гнусавым тоном, — если ты уведёшь мою девушку, я отрежу тебе яйца и всуну в ноздри вместо колец. Будешь бегать по кладбищам и ими звонить вместо колоколов, будить мертвяков для общей медитации. И ты меня понял.

— Не обращай внимания, он добрый, — посоветовала Макс Ужу и взяла его за руку. — Жизз, мне надо в кустики. И всего лишь.

— Зашибись! — вскрикнул Жека, вскинув руки к небу в негодовании. — Моя девушка идёт в туалет с другим парнем. И как мне такое воспринимать?

— Подождите, я с вами, — вскочила на ноги Рамси.

— Я тоже. — Буян бросил карты на одеяло и вытянулся во весь рост, завис над другом скалой, заслоняя солнце.

— Рэфа, ты им туалет под булыжником вырыл⁈ — прокричал Жека вопрошая. — Вон кустов вокруг… немерено. Заблудиться можно.

— Мы просто прогуляться к камню, — ответила Лада.

— Стоять! — крикнул Жизз и перевернулся на бок. — И я с вами.

— А сторожить сумки и пиво кто будет? — спросила Макс.

— Кто здесь что возьмёт? — Жека протянул Буяну бутылку. — Там мотоциклы без присмотра… и то, ничего. А здесь всё на виду. Да вон, того же бедолагу сюда сейчас пригоним. Пусть пивом угостится.

— Какого ещё бедолагу? — спросила Максим и посмотрела по направлению взгляда Жизы. — Что?.. Этот отброс общества снова засоряет собою пляж? — Максим охватила ярость. — Жека!.. — крикнула она. — Эта рвань испортил мне день с утра!.. Или тебе всё равно? — Она заглянула поочерёдно каждому в лицо. Никто никак не отреагировал на её негодование. Сжав кулаки, она устремилась к бездомному. Добежав до его головы, она ударила по песку голой ступнёй, обдав угловатыми минералами волосы бродяги. Он повернул лицо. — Слышишь, ты, неправомерный… — Макс снова пнула по песку, брызги песчинок попали бездомному в глаза, покрыли бороду, заскрипели на зубах. — Тебе ссы в глаза… всё божья роса?.. Да⁈

— Девочка, не надо? — попросил бродяга, протирая пальцем заслезившийся глаз.

К Максим подбежали её друзья. Только Рэфа отстал и нехотя плёлся, загребая туфлями песок.

— Я уйду… Уйду… Я, случайно… здесь, — оправдывался бездомный. Он тяжело встал и начал собирать пожитки. Максим пнула его в талию, он свалился к самой воде.

— А что он, правда?.. — проголосила Рамси. — На зло наводит? Ведь же ему сказали по-человечески — уйти.

Максим под её голосом ещё больше возбудилась гневом, ударила ногой по лицу бродяги. Он часто моргал, на губах появилась кровь. Несчастный поднял перед собой ладонь, стараясь, защититься.

— Я уйду, — бормотал бродяга. — Уйду… — Он поднялся на колено, зашатался и опрокинулся спиной в озеро. Ледяная вода пронзила каждую клеточку ослабленного тела.

— Правильно! — крикнула Максим. — Искупайся хоть так, под присмотром нормальных людей. Хоть сейчас смой грязь, прежде чем появляться в свете.

Бродяга дрожал всем телом, от холода спёрло дыхание. Почему такая студёная вода? Он затравленно посмотрел на другой берег. Нет, не доплывёт. Мокрая одежда тянула ко дну. Стоя на четвереньках, он смотрел на капли, падающие с волос на воду. Он даже слышал эти громкие звуки — удары капель о водную гладь. Сейчас, сейчас он поднимется, только духом соберётся. Передохнув, Бродяга встал на ноги, набухший от воды пиджак потянул назад. Бездомный оступился о подводный камень и бултыхнулся на глубину. Он стал усиленно грести, руки и ноги не слушались. Одежда сковывала движения. Он грёб, но ничего не получалось. Берег не приближался. Всего каких-то полтора метра, а, казалось, безысходная дальняя даль разостлалась перед ним.

— Тони, тони! — крикнула Макс. — Всё равно не дам выплыть.

— Он и правда утонет, — сказал Жизз тихим голосом.

— И что⁈ — воскликнула Максим. — Ая́что хочу? Я помогу ему… Освободится от тягостей жизни. Спасу. Не знал? Я люблю спасать людей. — Она увидела, как у бродяги наконец-то получилось встать на твёрдое дно озера. Подняла с песка камешек, не больше размера перстня, и швырнула ему в лицо. Так получилось, что камень попал в лоб, бродяга пошатнулся, оступился и вновь оказался на глубине. Получилось случайно, но это развеселило всех. Кроме Макс. Она всё больше распалялась, её глаза искали камень повесомей.

Жека, Буян, Рамси стояли в ожидании, не принимая ничью сторону. Уж, завидев негожую ситуацию, не дошёл шагов двадцать, остановился. Он-то точно не собирался издеваться над бездомным.

— Что за дрянь⁈ — вскрикнула Максим. — Одна мелочь под ногами валяется.

— На, — протянул Жека камень размером крупного картофеля. Он вырвал у Бориса бутылку абсента, отхлебнул. — Чем бы дитя не тешилось… лишь бы радовалось.

— Я люблю тебя, Жека, — сказала Макс. Она прищурила левый глаз, вытянула руку с камнем, выбрала цель — глаза бездомного. Камень угодил в висок бродяги. Перед взором всё помутнело, собираясь вдохнуть побольше воздуха, он хлебнул воды, барахтаясь руками и ногами, черпнул в лёгкие ещё воды, потерял на секунду сознание и скрылся под гладью озера. Почти сразу очнувшись, бездомный вынырнул, его настиг новый камень от руки Максим — разбил переносицу. Кровь хлынула на верхнюю губу.

— Не надо, — попросил он, хлебая воду с тиной. — Не надо.

— Не, ну за любовь побольше, я могу и помочь! — Жизз осмотрелся по сторонам и пошёл к деревьям.

Максим проследила за ним гневными глазами и остановилась, замерла.

Рамси зачерпнула в ладонь песка с мелкой галькой и бросила в воду, создала фонтанчики вокруг головы бездомного.

— Лада, не стыдись своего возраста! — крикнула Максим. — Ты уже большая. Бери толще, глотай глубже.

— Ты мою девушку уму-разуму не учи, — хохотнул Буян. Он тоже присоединился к поиску камней.

Жека возвращался, улыбаясь, держал валун размером футбольного мяча.

— А за такое любить… На не могу, но больше, любить будешь?

— Ещё бы! — воскликнула Макс.

— Эй, эй! — подлетел Рэфа к компании. — Вы что? Опомнитесь! А что потом?..

— А потом он утонет, — ответила Максим даже очень спокойным тоном. — Пьяный бомж утонул, никто и вопроса не спросит: а как? Это же бомж, Ужик. — Она провела ладонью по его щеке и мило, озорно улыбнулась, показала ему воздушный поцелуй: вытянула губы и создала лёгкий чмокающий звук.

— Он весь кровью истекает! — воскликнул Рэфа, указал ножом на бродягу. — Какая хрень… вам в голову влезла? Все увидят, что его убили!

— Какая хрень? — переспросила Макс, пожав плечами. — Инь, янь, и та самая хрень. Вот какая хрень. Убили его — друзья бездомные. Ты разве не видел их? Вон же они побежали. Ты что, слепой?

— Но я не хочу в этом участвовать!.. — закричал Рэфа и действительно обернулся осмотреть пляж: пустой ли?

— Кого волнует⁈ — криком на крик ответил Жека. — Ты давно причастен ко всему. Уже рождённый с грехом. И тебя никто не спрашивал — хочешь ты жить, не хочешь. Вылез на свет, бери в руки библию и крестись, отмаливайся!

Все замерли.

Жизз поднял над своей головой булыжник. Бродяга выполз из озера на четвереньках, опущенный лоб касался воды. Он вознёс руку к Жеке и взмолился:

— Не надо, ребятки…

Жека опустил камень на его макушку. Сухой и одновременно чавкающий звук резанул по ушам. Бродяга ткнулся лицом в песок. Валун откатился с крупным кровавым пятном, на котором виднелись прилипшие чёрные и седые волоски. Бездомный снова поднял руку, прося пощады.

— Я думал, череп лопнет, как орех, — удивился Жека весёлым, восторженным голосом. — А ему нипочём. Вот что значит жизнь закалила. Ты, случайно, в прошлой жизни не Александром Матросовым был? На амбразуру не кидался?

Терпению Максим пришёл конец. Она забежала в воду, схватила за брючины бродяги и потянула на глубину.

— Тони́, уже, сволочь! — кричала она. — Тони!.. Тони!

Забежал по колено вводу и Буян, собираясь помогать. Он взял за подмышки бездомного и толкнул на Максим. Рамси, глядя на действия своего парня и подруги, покрылась горячей испариной. Ей тоже захотелось неимоверно как помочь, но плавать она не умела — не дай бог, затянет на глубину. Бедная Решка-Рамси аж зажевала губы. О, демоны!.. Но как же ей хотелось поддержать Максим, так горячо увлёкшуюся процессом над человеком общественно-упадочной морали. Или формации? Ну как-то так она где-то и когда-то слышала. Рэфа кричал, требовал, чтобы перестали. Жизз подкидывал камешек в руке: его бесили заумные речения и увещевания Ужа. Ещё немного и он заткнёт ему рот, впихнув окровавленный булыжник в пасть.

— Да остановитесь наконец-то! — орал Уж. — Оставьте его!

Жизз засмеялся. Максим и Борис, тянув на дно бездомного, оказались на глубине и отцепились от грязных штанин. А бродяга, цепляясь за жизнь, выполз на песок, встал на колени и, подняв окровавленное лицо, вытянул обе руки к небу. Сырые локоны лежали барашками на его лбу, веки закрытых глаз дрожали, песок на лице блестел от солнечных лучей. Голова тряслась.

— Прошу, — прошептал он, приоткрыв рот: кровавые нити протянулись от нижней губы к верхней.

— Богу молитвы возносишь? — усмехнулся Жека. — А бога — нет.

Неожиданно для всех Рамси выхватила нож из рук Рэфы и ударила лезвием в горло бродяги. Вскрикнув, она откинула нож в воду, ладонью зажала рот, оставшийся в немом крике, попятилась спиной к лесу, пока не споткнулась о корягу и не растянулась на песке, раскинув широко ноги.

— Овца нестриженая, — зашипел Уж, — что ты вытворила, овца?

— Ты что, Рэфа, офанарел⁈ — крикнул Жизз. Он вскочил, чтобы вмочалить Ужу по хлебалу за овцу, но не мог отвести глаз от бродяги.

Максим и Буян выскочили на берег, обежали бездомного с двух сторон и уставились на него опешившими глазами.

Вывернутая рана зияла из горла, выплёвывая струи крови. Он что-то нашёптывал, воздевая руки к солнцу. Тончайшая струйка крови проторяла дорожку с уголка губ к подбородку. Он продолжал стоять на коленях, он продолжал молить о пощаде, он продолжал жить. Он слышал орга́ны и женские хоры, плачущие, стонущие по нему. Он видел звёзды в ясном свете небес зовущие его. Он видел мрак, ухмыляющийся над его жизнью. Он видел тьму, проникающую, покоряющую его разум. Всё, что он видел и слышал, передалось Максим. Она зажала уши ладонями и зажмурила глаза.

— Он ванька-встанька?.. — медленно проговорил вопрос Жека. — Ванька-неупаданька? Да⁈ — заорал он так, что птицы с ближайших ветвей сорвались в небо. — Да⁈ — ещё раз закричал Жизз. Он пошарил рукой в воде, нашёл нож и несколько раз ударил в шею бродяги, кровь из ран пропитывала одежду на груди.

Бездомный продолжал стоять, лишь опустил руки.

— Я хотела помочь, — прошептала Рамси, глаза испуганно бегали от одного друга к другому. — Мне страшно, — шептала она. — Я не хочу… Я не хочу…

Рэфа стоял с опустошённым взглядом. Какого дьявола он взял с собой этот злополучный нож из рюкзака?

Максим вздрогнула и спросила:

— Вы тоже слышите?..

— Что? — вскинул брови Жизз.

Она покачала головой, словно стряхивала наваждение.

— Господи, ну сколько можно, сколько можно? — взмолилась Макс. — Давай же умирай уже. Ну умирай!.. Умирай!

Бродяга открыл глаза, печаль стонала в них, он хотел сказать, но лишь кашлянул, кровавые брызги окропили сырой песок. Его взгляд поймал Макс и больше не отпускал. Растрескивающиеся губы, пропитанные смесью крови и песчинок, медленно-медленно растянулись в улыбке.

— Хватит! — закричала Максим. — Хватит! — закричала она громче. — Хвати-и-ит! — сорвалась она на визг. Она подскочила к Жеке, вытащила из его ладони нож и полоснула бездомного по глазам. Он схватился ладонью за лицо, сквозь широко расставленные пальцы поползли алые линии. Бродяга не издал ни звука. Медленно передвигая колени, он двигался на Макс.

Максим попятилась с заворожёнными глазами, чуть ли не простонала:

— Да ты что, собака…

Рэфа упал на колени и заплакал. Рамси поджала ноги и упёрлась спиной в лежащий ствол дуба, давно потерявший кору и отшлифованный ветрами, стараясь подальше отстраниться от виденного.

— Да отстань ты уже, бомж!.. — не кричала — визжала Максим. Она нанесла удар ножом в его лицо, стараясь попасть в глаза, чтобы через них попасть в мозг и наконец-то покончить с этим отщепенцем. — Отстань! — Она нанесла ещё укол. — Отстань! — И ещё удар. Она кричала, как безрассудная. И била, била, била.

3

Бродяга лежал на мелководье, вокруг тела собиралась тинистая зелень, тёмная вода окрасилась в медно-красный цвет. Мрачная тишина окутала пляж. Лёгкий ветерок нёс свежесть с озера, обдувал молчаливую компанию, собравшуюся полукругом на стыке воды и суши, где истёртые подошвы ботинок бездомного прижимали к серому грязному песку окровавленный нож, и в центре этого круга возвышалась пустая бутылка от абсента.

Борис зашёл по талию в воду, затащил бродягу на глубину и оттолкнул. Озеро не желало погружать тело, опускать в свою затаённую глубь. Буян сходил в лесок, принёс замшелый сосновый ствол, собираясь им утопить тело бездомного. Он то хлопал по спине бездомного, широко размахиваясь, то клал ствол сверху и давил всем своим телом. Выбившись психологически, Борис плюнул, напоследок оттолкнул концом тонкой сосны бродягу поглубже, подальше от берега, и откинул ствол, выругавшись с досадой в голосе:

— Не помогла гнилая деревяшка.

Борис услышал всплеск за спиной, но не придал звуку значения. Он подошёл к друзьям, восторженно рассматривая свои вздувшиеся мышцы на груди и бицепсах.

— Похоронил? — спросил Жека, в его глазах не было ни тени страха.

— Уезжать надо, — ответил Борис и погладил по волосам приунывшую Решку-Рамси.

Рэфа вскочил на ноги и воткнул оба указательные пальцы в сторону озера. Они все подняли глаза.

Он плыл — к ним.

Лицо, изуродованное ножевыми ранами, иногда наполовину скрывалось в воде, вырезанные глаза крутили по своду неба, искали свет и не могли найти.

— А-а! — закричала Лада. — А-а-а!.. А-а-а!.. — Она прижала ладони к щекам и побежала в сторону одежды, где они с самого начала обосновались на одеяле.

Рэфа крутил головой повторяя:

— Нет. Нет. — Он отступал к лесу. — Так не должно быть. Не должно… Так не должно…

Максим нахватала камней в ладони и начала с остервенением швырять и визжать.

— Рэфа, хватай бульники и швыряй! — приказал Жизз, выискивая камни покрупнее. — Его нельзя живым оставлять.

Уж в замешательстве остановился, глаза забегали по песку под голыми ступнями Макс, где, кажется, должен валяться нож. Он сел на корточки и заплакал, затрясся от страха — чувства неприятия убийства.

Внезапно Лада остановилась, на её глаза попался большой округлый камень: с гордой решимостью она подобрала. Буян догнал её и обнял. Решка скинула его руку с плеча и, поджав в гневе губы, пошла широкими шагами к месту добивания бомжа.

Через минуту уже вчетвером — Буян, Рамси, Жека и Максим осыпали градом камней голову бродяги. Мало что узнаваемо оставалось в живом лице — лишь маска кровавого месива. Он грёб по-собачьи, всё слабее и слабее, кружил на одном месте, иногда поворачиваясь к ним затылком.

Уж вытащил из-под ног Максим нож.

— Рэфа! — крикнул Жека, слюни брызнули из его рта. — Не будешь помогать убивать, толкну тебя в воду и забьём камнями вместе с ним.

— Да пошёл ты!.. Не собираюсь наблюдать убийство! — крикнул Уж и побежал с пляжа вон.

— Стой, урод! — Жизз развернулся. — Сказал, стой! Хочешь уйти от наказания⁈ — Он выругался, глаза горели бешенством, безудержная злоба и безрассудная агрессия переплёскивались через край разума. Его кулак сжал булыжник, желая под натиском раздавить собственные пальцы. — Думаешь не убивал?.. Ты был с нами!.. Стой!.. — С намерениями выбить «ссыкуну» мозги и похоронить вместе с бездомным в озере, Жека побежал следом за Рэфой.

Силы покинули бродягу, руки перестали грести. Последний удар, который поставил в его жизни точку, состоялся от руки Решки-Рамси. Сознание его отключилось, повергнув в полный мрак, лёгкие наполнились грязной водой, тиной и водяной плесенью, тело сжалось под судорогами мышц. Он медленно оседал на дно, повиснув, как в небесной пучине, раскинув руки и ноги, оставляя шлейф мутной крови, тянущийся вверх к туманной тени света. Сердце бездомного остановилось, когда скрюченные пальцы ладони опустились в ил.

Озеро устало вздохнуло, издало утробный звук, на поверхность вырвались огромные пузыри.

— Он утонул, — недоверчивым голосом произнесла Максим.

Глава 7

1

Ухабистая, местами поросшая травой дорожка бежала, извивалась вокруг пней и деревьев, иногда проносилась мимо заброшенных деревянных домов, спешила, погоняемая сотнями птиц, переливающихся в воздушных потоках, изображающих зачаровывающие замысловатые фигуры, составляющих единую неразрывную сущность. Неистовый ветер бил в спину дорожке, её невидимые ступни несли ярость, погоняемые собственной мучительной кровью. Она мчалась, набирала скорость, готовая разбиться, но разбить. Она искала правду. Ведь одна у неё была истина — справедливость. И не было у неё ни для кого жалости. Она перескочила сквозь покосившийся серый забор, черпнула пыли на засохшей тропе, не оборачиваясь на умоляющее солнце, взбежала по ступеням и вдавилась в дубовую дверь. Подкова сорвалась с гвоздя, звякнув о широкую шляпку, прокатилась по, изъеденным древесным жуком, доскам, соскочила с крыльца в траву и улеглась на земле ржаветь и угасать в забвении.

Непрошеный, не разрешённый визит.

2

Капелька яркого воска стекла к пальцу старческой ладони, огонёк церковной свечи пошатнулся, помог протанцевать густой, строгой тени на полу, падающей от Дарины Славовны, бормочущей молитвы. Серебряное кадило, подаренное Анжелой на девяностолетие, подвешенное на Г-образном кованом кронштейне с правой стороны икон, пропитывало воздух запахом ладана. В сумеречном свете приспущенной люстры над столом по центру комнаты лежала раскрытая библия, возле неё — открытые, затёртые от многотысячных чтений пожелтевшие страницы молитвенника, заканчивающиеся строками: «… помилуй мя, грешнаго». И было от чего молиться, было что замаливать.

Дарина Славовна происходила от старинного дворянского рода, который был уничтожен после переворота семнадцатого года прошлого столетия. Мать она помнила плохо: та умерла от болотной лихорадки после поездки в Африку, когда ей было пять лет. Дарину воспитывал отец и родная сестра матери — воспитывали в благочестии и нравственности. Отец больше не женился, и детей, кроме неё, у него не было. Куда бы он ни шёл, куда бы ни ехал, он везде брал дочь с собой. Человеком он был набожным, старался не пропускать лишний раз богослужения и обязательно брал с собой маленькую Дарину в православный храм или церковь. Её глаза восхищались величию божественности, росписью сводов, святыми, млели от созерцания блеска сосудов, лампад, позолотой икон. Волшебная сила песнопений заставляла трепетать в блаженстве, порождая слёзы в детских крупных глазах. Но ещё больше она обожествляла отца. Вспоминая о нём, когда он уходил на службу, Дарина видела его строгий, умный взгляд, офицерскую кокарду на его фуражке, добрую отцовскую любовь. В их доме всегда был свет, в их доме всегда была Русь. В их доме часто торжествовала радость. А потом пришла Гражданская война, красный террор залил их землю, уничтожил мир, погубил их светлую Русь. Милого папы не стало: он остался лежать в поле, порубленный шашками. Дом, где родилась и прожила всё детство и часть юности, пришлось оставить. И Дарина с сестрой мамы уехала в Сибирь. Помыкавшись по холодным и голодным городам, они решили уехать на Кавказ, где купили добротный двухэтажный дом, возвышавшийся над скалой. Марианна Демидовна в ещё большей строгости продолжала воспитывать Дарину. Она сама выбрала ей мужа и дала наказ, чтобы так же определяла место в жизни своим детям. Она вела Дарину за руку по жизни, во всём поддерживала и помогала вплоть до собственной кончины.

Дарина Славовна хорошо переняла назидания сестры матери: воспитателя, учителя и друга в одном лице, желавшей ей только добра, и впитала в кровь понятия родовой связи, помощи рода, поддержки семьи. Только семья и род — главный и единственный рай на этой земле. Но её первенец, сумасбродная дочь Марта не желала и слышать о благовоспитанности, покорности родителям, не ставила главной добродетелью — нравственность. В шестнадцать лет дочь принесла в подоле, за что Дарина Славовна и выгнала её из дома, избавляясь от позора, что в дальнейшем и привело к череде самоубийств её детей. И уже лет тридцать как Дарина Славовна усиленно замаливала грехи — излишнюю праведную жёсткость, лишившую её всех деток. Семерых.

Она покинула дом, где родила и потеряла детей.

Старуха воткнула свечу в глиняный крестообразный подсвечник, шаркая тапками, пересекла комнату по скрипучему полу. Слёзы старости увлажняли веки: шутка ли — почти век, как живёт. И, кажется, конца края жизни не видно. Тихо тикали ходики. Тишина обволакивала, умиротворяла. Она подошла к рамкам фотографий, висевшим на стене сразу за печью. Восемь рамок с ликами родных взирали на неё и — прощали. Старуха вытерла глаза носовым платком, ладонь, увитая вздутыми венами, легла на мутное стекло портрета мужа.

— Вы простите меня, — тихо произнесла Дарина Славовна. — Никак жизнь не отпускает свидеться с вами. Никак смертушка не забирает увидеть моих кровиночек. — Она прикрыла глаза, мысли и воспоминания промчались одним мгновением. Она промычала грустную мелодию, пошатываясь, долго и часто кивала. — Что же ты Никита не остался со мной? Оставил одну-одинёшеньку. Зачем последовал за детьми?

Она подошла к каждой фотографии и поцеловала. Лишь задержалась на последней. Сынок Игорёк. В какой-то мере — лишь в далёкой, ничтожно малой мере — Дарина Славовна винила его в смерти мужа. Когда последний сын покончил с собой, отец не смог вынести такого горя — все до одного его ребёнка лишили себя жизни, покинули мир по собственной, страшной воле. Чувствуя безмерную вину перед детьми, коря себя, терзая душу за то, что пережил сыновей и дочерей, Никита соорудил виселицу и повесился на могилах детей. Дарина Славовна осталась одна. Вымученная, подлая мысль, которую она отгоняла, отстраняясь великим запретом на самоубийство, являющееся худшим смертным грехом, победила, лишила священного табу. Дарина Славовна поехала в старую библиотеку, чтобы узнать из медицинских книг самый безболезненный и быстрый уход из жизни. Но на следующее утро объявилась внучка, которую она никогда не видела. И которая давно её искала. Вновь свет проник в сердце Дарины Славовны, и, вроде как, стало нужно жить.

Несколько лет назад Анжела, так же как и её мать, первая дочь Дарины, перерезала себе на запястье вены. Внучку еле спасли. Неужели она никогда не вымолит это проклятие. Неужели бог не смилуется над ней, не помилует её детей, не отведёт нависшую, почти век назад, над родом угрозу? Но иногда ей казалось в страшные мучительные мысли, что угроза нависла не век назад, а намного, намного раньше. И эта угроза не только её одного рода.

Дарина Славовна посмотрела в окно: к дому по тропинке шла Алла Сергеевна — семидесятилетняя соседка по участкам, приносила ей свежее молоко, творог и сметану, и её подружка-старушка Алевтина, с которой она сдружилась, как только сюда приехала. Что-то тёмное — словно прикоснулось рукой по траве — скользнуло к ней на крыльцо.

— Господи, — прошептала Дарина Славовна. — Показалось? — Она подошла к иконе, чтобы ещё раз перекреститься перед тем, как подойти и открыть дверь. В дом ворвался оглушённый стук в дверь, будто кто-то собирался вломиться. Дарина Славовна услышала, как щепа от дверного замка с выламывающимся звуком отлетела и, скользнув по полу, воткнулась ей в тапки. Вскинув брови, она удивлённо повела глазами на дверь и перевела взгляд на икону, будто вопрошая — что это. Вновь ломящийся звук в дверь оглушил сумрак низкопотолочной комнаты, свеча с шумом погасла, словно невидимые губы злобно покачнули и сбили пламя, дымок змейкой пополз к потолку. Ещё раз дважды громко постучали. И всё стихло. Настолько, что в ушах, казалось, зазвенел комарик.

«Два раза и дважды постучали. Нездоровое число. К смерти. — Холодок пробежал по спине Дарины Славовны. — Не к добру это. Не к добру».

Треск стекла развёл молнии трещин на стекле иконы. Глаза божьей матери наполнились кровавыми слезами, с глухим щелчком лопнули и потекли по лику извилистые багровые дорожки. Едкий дымок сквозь трещины ударил в ноздри. Дарина Славовна слышала собственное сердцебиение в голове, женские и детские крики ужаса заполнили разум. Ей показалось, что весь мир поместился у неё в мозгу и в одночасье сошёл с ума. Лёгкие наполнились жидкостью и не давали вздохнуть. Она собиралась вскрикнуть, но лишь брызги грязной воды из её рта упали на треснутое стекло иконы. Святая Богородица, которую она так чтила и любила, наверное, больше матери, больше собственной жизни, исказило лицо в отвратительной демонической ухмылке. Лицо алкоголика с гнилыми, кривыми и выбитыми зубами мучимое страдальческим смехом поменялось на вопль отчаяния, оцепенение и ужас.

«Почему такой образ? — возник немой вопрос в голове Дарины Славовны. — Образ потерявшего человечность алкоголика?» Невыносимая боль за грудиной вызвала страх, капли пота покрыли всё тело. Она услышала, как дверь под натиском непрошенного гостя распахнулась. Холод и ветер ворвались в комнату. Что-то незримое сжало и вырвало сердце из сосудов. Старуха упала замертво, глухо ударилась лицом об доски пола. Из разбитого носа вытекла кровавая струйка.

3

Заиграла мелодия мобильника на прикроватной тумбочке, так навязчиво, не вовремя. Анжела нехотя открыла глаза, поморщила нос. Брать трубку не спешила. Она обернулась узнать, где или что делает Потап. Муж сидел, сгорбив спину за тумбочкой со своей стороны постели и вдумчиво печатал на ноутбуке. Анжелика тяжело вздохнула, как-то тяжко было после застолья, начавшегося с семи вечера прошлого дня, гостей она проводила лишь в два часа дня, сегодня. Альберт ещё с этой доской спиритизма, где-то вычитал, что вызывание всяких потусторонних существ — реально, что в прошлые Тёмные века у людей имелись знания и у них всё получалось, а теперь всё утеряно и лишь единицы имеют информацию, как правильно надо всё осуществлять. Половину ночи Альберт заставлял всех шаманить над доской, шевелил губами, воспроизводил какие-то тайные тексты и, естественно, ни шиша у «проходимца» не получилось. Хотя в конце сеанса Профессор заявил, что всё что нужно он узнал и понял. Что он мог понять? Ничего не произошло, даже огоньки свечей ни разу не колыхнулись. Лишь один Павел всё время видел какие-то тени и, стараясь их запечатлеть, непрерывно щёлкал фотоаппаратом. Зато они насмеялись вдоволь. Самые скабрёзные и пошлые анекдоты, которые только можно выискать, наверное, на просторах всей вселенной, сыпались в их уши из неумолкаемого рта Даниила.

Странно, но сейчас, открыв глаза, Анжела почувствовала лёгкое, приятное, то милое, но гадкое вероломное возбуждение к Альберту. Она удивилась тем мыслям, образам и ощущениям, оккупировавшим её тело и сознание. Та немая нега измены затлела, готовая возродиться во всё сжигающее пламя. Лицо покрылось краской пылающего жара, стыд прокрался в живот и проник вниз, куда-то между ног. Приятный стыд, которого она ещё больше устыдилась, взглянув на Потапа. Праведный гнев разнёс её пошлый разум, задаваясь вопросом: что, чёрт возьми, позволяют её чувства и мысли, те мысли, которые она изгнала поганой метлой, испепелила, изничтожила? Анжела не хотела даже единого мига предоставить мысленной измене, чтобы изломать её чувства к мужу. Тем не менее — эти мысли засели. Она стыдливо посмотрела на Потапа.

Прости. Прости. И — прости. Она любит только тебя. Её суть предана тебе единственному.

Но бриз сомнения колыхнул её твердыню, посеял гибели семя.

Семя швали.

— О боже, — произнесла Анжела, сомкнув ресницы, подняла лицо к потолку, обращаясь к небесам, шёпотом процитировала:

— Жизнь переходила в прах,

Лжебогов — Родом отречённых,

И нисходила в ад,

Позором Низших — облечённых.

Анжела открыла веки, слёзы, которые она не поняла, какие послал ей «СПАС», навернулись на глаза.

И всё же её душа кричала: «Она не хочет так! Господи, помоги!»

«Не господ нужно просить, а родных Богов. Ведь с чужими богами — с колен не встать, с чужими богами — в небеса не подняться». Анжела не верила этому шёпоту в её мыслях. Ведь она атеист, молящий господа бога только в экстренных, губительных ситуациях.

Неугомонный айфон продолжал терзать слух. Потап не шелохнулся, с ещё большим усердием клавиатура щёлкала под его пальцами, готовая разлететься. Анжела потянулась ладонью к мобильнику. Цифры на экране показывали — 15:00.

— Всего пятнадцать минут, как снизпозволилось вздремнуть, — констатировала она. Надавив указательным пальцем на экран, Анжела прижала айфон к уху. — Алло. Слушаю.

Несколько минут Анжелика молча сидела, покорно сложив ладони на коленях, переваривала информацию. Вот почему она ненавидела все виды звонков: телефонов, будильников, и если не было ожидания важного звонка, часто отключала мобильный «трезвонщик». Её всегда тревожили настойчивые звонки в дверь — все они однажды оповещали о беде.

— Потап, моя бабушка умерла, — сказала Анжела тихим голосом.

Скрипка Дианы как-то грозно и натужно звучала через стены.

Через два часа Потап и Анжела заходили на ступени старухиного дома. Диану они с собой не взяли: рано ребёнку видеть смерть. Максим где-то шаталась с друзьями. На пороге их встретила соседка, которая им позвонила. Алла Сергеевна не только приносила молочное и хлеб, но и помогала Дарине Славовне по дому: убиралась, кормила кур и кролей, от которых старуха ни в какую не хотела отказываться. Анжела достаточно давала денег своей бабушке, чтобы ни в чём себя не ущемляла, раз в месяц они привозили ей продукты, которых с излишком хватало до следующего раза. В доме были ещё две женщины: они успели растопить баню, готовились омывать Дарину Славовну.

— Мы ничего не трогали, — доложила Алла Сергеевна. — Как вы и сказали, катафалку ещё не вызывали.

Анжелика прижалась к косяку дверного проёма, печальные глаза смотрели на распластавшееся безжизненное тело под иконами. Перешагнув через мёртвую старуху, Потап внимательно осмотрел место. Разлетевшиеся стёкла иконы, точно изнутри произошёл микровзрыв, осыпали тело, блёклыми зубцами усеяли доски пола. Один осколок так глубоко вошёл в бревно, что его пришлось выковыривать ножом, а себя спросить: «Что же так шарахнуло стекло изнутри?»

— Мы хотели её переложить на постель, — оправдывалась соседка, — но вы сказали… Мы не посмели.

Потап задумчиво кивнул, ещё раз прошёлся глазами по распластанному телу старухи. Платье высоко задралось, оголив ноги и панталоны, вокруг головы собралась лужица крови.

— И это столько вытекло из носа? — пробурчал Потап. — Какой-то странный… — Он поднёс глаза ближе к иконе. Краска с лика Девы Марии и младенца сползла, исказила лица так, что они приняли образ каких-то злобных демонов. Потап содрогнулся. Глаза Иисуса на другой иконе наполнены кровью, кровавые слёзы текли по лицу, его искажённый гневом взгляд — испепелял. Потап повернулся к жене. — Разве такие должны быть иконы? — спросил он. — Иди взгляни, ничего подобного я никогда не видел. Иконы как будто переписали, да так… изощрённо. Может, твою бабку кто-то убил? Типа маньяка-сатаниста? Разбил стёкла, осыпал ими старуху. И… Не знаю зачем?.. Перерисовал лики.

Анжела вышла из оцепенения унылых мыслей, подошла к мёртвой бабушке. Собираясь одёрнуть платье старухи, она поднесла к её подолу ладонь. Жирная зелёная муха выползла из-под резинки панталон, протрясла крылышками, проползла ближе к коленям и тяжело, словно к лапкам привязаны гири, взлетела. Следом выползла мелкая муха, лениво покрутилась и застыла. К ней из-под резинки стали выползать ещё молодые мухи, будто бы недавно появившиеся на свет.

«О нет! — кричала Анжела в немом крике. — За что⁈ За что сама смерть так смеётся над человеком, пережившим лишения и скитания, пережившим неисчислимые трагедии⁈ За что смерть так не уважает старость, поганит последний уход⁈»

Алла Сергеевна перекрестилась, сказала:

— Надо поскорее тело омыть. Там уже всё готово. — Стараясь, излишне не досаждать, она вышла, тихо прикрыла за собой дверь.

Ближе к вечеру приехали медики, констатировали смерть; полиция убедилась, что смерть ненасильственная, разбитые и обезображенные иконы им ни о чём не рассказали, и они быстро убрались восвояси. Анжелика за собственные деньги наняла судмедэкспертов, омытое тело увезли в морг.

Глава 8

1

Максим открыла дверь в дом в начале первого часа ночи. Мотоцикл Жизы она вела сама, оставила у себя на площадке, прислонив передним колесом к стене с левой стороны ступеней. Жека как убежал за Рэфой, так они больше не появились. Перед тем как поехать домой — Макс, Буян и Рамси заехали на кладбище в надежде увидеть хотя бы Ужа. Или, если повезёт, обоих. Покричав, излазив по темноте всё пространство между могильных камней и крестов, они решили уехать без пропавших друзей. Возможно, Жизз догнал Рэфа, они помирились и забурились в какой-нибудь бар пить водку. Или абсент. Борис обещал объездить все питейные заведения в округе.

Бешеный пёс, который на них кидался на новых могилах, оскалил клыки, что-то упало перед ним, липкие слюни потянулись из чёрной пасти на асфальтированную дорогу, взгляд нездоровых желтоватых глаз проводил отъезжающие мотоциклы. Ощетинив иссиня-чёрную шерсть, на полусогнутых лапах злая псина прокралась за спиной Макс и улеглась в цветочной клумбе. Четыре ярких светила созвездия южного креста появились на чёрной небесной сфере. Пёс прикрыл глаза, две влажные линии пролегли от них. Он видел тень звонко смеющегося мальчика, подкидывающего его к ясному небу, когда он был ещё щенком. Радость переполняла те времена. Пёс издал жуткий скулёж: длинное тихое завывание пронеслось над травой.

Пахло можжевельником от трёх бонсаев. Максим щёлкнула замками входной двери. Странно — тишина. Обычно раньше двух ночи никто не ложится. Где-то на краю света несчастная псина приглушённо выла. Максим подумала, что сегодня в третий раз она сталкивается с жутким завыванием собаки. На мгновение возникло ощущение, что это одна и та же псина преследует её.

— А когда в первый раз услышала? — задала сама себе вопрос Макс. — Кажется, когда утром подъехали к заброшенной церкви. А я подумала ненароком… бомж тогда ещё был жив.

Жуткий скулёж полился с новой силой и неожиданно стих, будто кем-то нещадно оборванный.

— Прибили бедненького пёсика. — Полюбовавшись на себя в зеркале, Максим послала себе воздушный поцелуй и собралась подняться к себе в комнату. Столько ярких впечатлений нужно передать в дневник, столько важных мыслей и идей нужно занести, чтобы впоследствии воплотить. Возможно, сегодня случился переломный момент в её жизни. Они освободили мир от небольшого куска грязи. Хоть чуть-чуть свет просветлел, хоть немного мрак расступился. В тень современного чумного мира влилась капелька чистоты.

Кто-то где-то глубоко безгласно рассмеялся. Уши Максим не могли слышать этого смеха. Никто пока не мог слышать.

— Джипси, джипси, где твоё пепси? — Покривлялась Макс и замерла перед зеркалом, расширила глаза, вспыхнувшие синевой от яркого света позолоченного ночника. — Захлебнулась грязная, немытая скотина, — не размыкая зубы, произнесла она, расстегнула куртку и задрала юбку. Указательный палец вдавился через трусики во влажную прорезь. Возбудившись, Максим изобразила томную негу, прикрыла веки, медленно облизала кончиком языка пурпурные пухленькие губы. — Боже, я классная. Какая же я классная. — Макс подмигнула себе. Глаза пробежались по всему дому, удостоверившись, что никто не видит, она просунула пальцы в трусики от пупка, закрыла глаза и довела себя до изнемогающего блаженства. И мгновенно устыдилась. В голове проскочила мысль, отчаянно кричала, возмущалась, ведь прежде с ней такого не происходило, такое она не вытворяла.

— Что это было? — спросила Максим у отражения в зеркале. — Макс, что это было? А если бы Потап увидел? — В её сознании точно что-то щёлкнуло, переключилось, она с ужасом начала понимать, что, наверное, даже этого хотела. Ужас от мыслей быстро сменился на бунт, укор, переродился в лёгкое осуждение и перешёл в приятное непонимание своих низменных чувств. А через двадцать секунд — это были не низменные, а сладостные мгновенья. — А как же мама? — прошептала она. — Ведь это её муж. — Максим увидела в зеркале торс Потапа, склонившегося на ней. Нагая она лежала на кровати их спальни, раскинув волосы на подушке, высоко задрав ноги и сомкнув ступни на его спине, что привело её в невероятное возбуждение.

Она глубоко вдохнула и выдохнула, приводя себя в нормальное чувство, которое ей чаще всего свойственно — холодное, рассудительное, если только не впадала в гнев. Но такое происходило редко.

— Глупости, — оправдала себя Максим. — Несуразные фантазии девушки. — Она вспомнила, что ей месяц как исполнилось восемнадцать. — Молодой женщины. Ведь никто никогда не узнает, правда же, Макс? — Её глаза повеселели, на сердце отлегло, оккупационного стыда и след простыл. Она ткнула пальцем в зеркало, этим жестом говоря отражению, утверждая: «Ты — глупышка». Только сейчас Максим увидела записку на резном столике, где каллиграфическим почерком мама сообщала, что её бабушка умерла.

— Ну и что? — Максим равнодушно пожала плечами. — Я её всё равно узнала поздно и не любила. Слишком большой разрыв поколений. Жалко, конечно. Но сердце не кольнуло. — Она зевнула. — Ладно зеркало, наговорилась с тобой… И не только. Тсс. — Она прижала палец к губам, почувствовала, как краска лёгкого стыда вновь заливает лицо. — Знаем только мы с тобой. Конечно, где знают двое, там знает весь космос. Если что, разобью, так и знай.

Максим поднялась на второй этаж, её беспечный взгляд наткнулся на атланта. Она в замешательстве застыла, осматривая рельеф мышц, атлетическое сложение крепкого титана. Никогда прежде она не рассматривала и не оценивала эту скульптуру как мужчину — всего лишь мифический герой. Но и сейчас она не восторгалась образом его силы, а лишь пошлые, неординарные мысли понеслись в её голове. Ей захотелось подглядеть, рассмотреть, что там у него под набедренной повязкой. Взять кувалду, разбить бетонную — или из чего она? — накидку и посмотреть, дьявол его побери!

Беззвучный смех навис над домом. Но Максим, кажется… — показалось или не показалось? — но послышалось:

«Тебе восемнадцать, а ты ещё девственница, Макс! В наше время такое нереально — лет так шесть, как… Ты безгранично молода, но безграмотно старомодна. С твоим положением в свете, с деньгами твоих родителей — Максим, ты упустила жизнь! Ты опаздываешь на целую вечность! Нагоняй, девочка, догоняй упущенное. Бери от жизни всё и упивайся. Опустись на колени перед ним и пусть он войдёт в твоё лоно. Тебе от природы дано впускать. Пусть сладострастие окутает тебя. Умри в томлении, погибни молодой. Разве ты желаешь дотянуть, когда глубокие морщины избороздят твоё тело, широкие сухие вены опутают дряблые члены, а твои чресла покроет ржавчина? Твои дети забудут тебя и оставят помирать в затхлости старого дома полного одиночества. Ты ль не насладишься распутством молодости? Юность твоя ушла. Ты погубила её, словно спрятанный от солнца цветок, запертый в темнице. Так не упусти сейчас. Примкни к легиону, впусти в душу Чёрную Матерь. Цепеней, торжествуй, насладись, неимоверно упейся».

Голова кружилась, Максим не понимала, что происходит. Сотни силуэтов кружили вокруг. Женщины и мужчины — прозрачные, точно призраки, сошедшие с картин средневековья, ласкали её языками, безграничная любовь к их нагим телам поселялась в сердце.

— Но я не хочу быть швалью! — гневно закричала Макс. — Отстань! Кто ты⁈

Она сидела на полу с широко расставленными ногами, куртка и юбка валялись поодаль за спиной, в кулаке зажаты собственные трусики. Жар присутствовал в голове и теле.

— Что произошло? — прошептала Максим. Только что она взошла по ступеням на второй этаж, взглянула на титана и — уже сидит голая перед комнатой родителей. Тут же она в миллионный раз мысленно одёрнула себя, пояснила, что Потап ей не отец. Она осмотрела себя неспешным изучающим взглядом и, опомнившись, мысленно панически закричав что есть силы: ведь сидит совершенно голая! — вскочила и влетела к себе в комнату. Макс прислонилась спиной к двери, истерично рассмеялась.

— Что это было? Как?.. Когда успела себя раздеть? — спрашивала она себя. Когда забежала в комнату, взгляд мгновенно уловил, что в комнате что-то не так: кто-то заходил. Она посмотрела на стол и сразу поняла — нет фигурки Геббельса.

— О, мой Геблер, — простонала Макс и хохотнула.

Неизвестно, по какому наитию она перевела глаза на приоткрытое окно и сразу определила, что бюстик выбросили на улицу. И даже догадалась — кто. Она поразмышляла: «Сходить сейчас поискать или оставить на завтра?» За окном заморосил дождь. Завтра обязательно пожалуется матери на профессора. А что, если сказать, что он её домогался? Пусть до скончания веков с кинжалом в зубах перед ней на коленках вытанцовывает, прощение вымаливает. Максим швырнула трусики в открытую дверь ванной комнаты.

— Вот старый педофил, наверняка копался в моём дневнике. Зато теперь он знает, кем является. — Макс выглянула за дверь, удостоверилась, не сошёл ли атлант с «пьедестала» и не хочет ли её отыметь. Она рассмеялась, не прекращая задаваться вопросом: «Как оказалась голой перед громадной, белой как смерть, статуэткой?»

— Держи потолок лучше, пошлая свинья.

Ей было весело. И захотелось есть. Но спускаться к холодильнику — лень.

Максим расстелила постель, сходила в душ. Заносить новые мысли в дневник она не стала. Из платяного шкафа достала бас-гитару, побила большим пальцем по толстенным струнам, без усилителя и колонок было не «найс». Ещё пару лет назад они мечтали с Решкой-Рамси создать свою рок-группу, назвать как-то типа «Вэмпайр Айс» или «Вэмпайр Вижен» и разъезжать по миру, гастролировать. Макс грустно улыбнулась, слёзы в глазах тужились, собирались рожать. Не хватало впасть в меланхолию. Милые мечты приходят вихрем и исчезают ураганом. А когда-то любимыми её игрушками были юла и матрёшка. Кажется, вот только, совсем недавно, а так бесконечно давно. А сегодня… А уже сегодня они убили.

Совершённое злодеяние всецело завладело мыслями Максим. Она начала вспоминать, просматривая себя со стороны, смаковала свои действия. Иногда она ужасалась и сразу упивалась содеянным, её собственная безжалостность умиляла разум. Та запретная грань «не убий», порог нечеловеческой жестокости, переступлены, а само преступление — ужасающие кровавые подробности вдохновляли на новые подвиги. Максим вновь и вновь возвращала образ бродяги и беспощадно вонзала в его тело лезвие ножа.

Возле стеллажей справа от фортепьяно скрипнул паркет, бронзовая статуэтка на полке, изображавшая «фак», сдвинулась. Макс не услышала, а если и услышала, то решила, что снова показалось. Обманула себя. Она лежала в постели. Течение мыслей остановилось. Почувствовав между ног невероятный прилив возбуждения, она томно вздохнула, запустила пальцы во влажную плоть лона. В голове помчались притягательные образы разгульных мужчин. Максим приоткрыла губы, затряслась и тихо пискнула от сладкого изнеможения. И если ещё недавно она думала о каком-то величии, о предназначении жизни в индивидуальной миссии для всего человечества, избранности, то сейчас её полностью и бесповоротно захватили мысли о сексе.

— Завтра надо позвонить Жеке, и подарить себя, — прошептала Максим засыпая.

2

Анжела открыла глаза с мыслью, что Диана уж больно как-то неумолимо, натужно играет на скрипке, так что даже слышно через почти звуконепроницаемые стены. Потапа не было: сегодня воскресенье, вряд ли уехал по работе, скорее всего, готовит девочкам завтрак. Его сторона постели ещё хранила тепло. Золотые часы на прикроватной тумбочке говорили, что только десять часов утра. Анжела вспомнила недавнишний утренний сон, и блудливая упоенная улыбка разрезала её лицо. Чёрт, ведь перед тем, как проснуться, она испытала оргазм чудовищной силы. Надо будет спросить, не её ли сладостные крики побудили Потапа проснуться и ретироваться на кухню. Анжела издала восторженный смешок. Пальцы правой ладони непроизвольно погладили промежность и словно ошпарились. Господи, хочется ещё! Как же хочется! Муж точно приревнует к её собственной руке, наречёт лесбиянкой и отправит в монастырь: избавится, как Пётр первый от своей жены. Правда, вряд ли суженая Петра прелюбодействовала, не изменяла, как она в грязных фантазиях из снов. Хотя кто их знает этих дам. Кто их знает.

— Правда же, кто нас знает? Извини, Патька, твоя ненаглядная жёнушка больше не будет.

Солнце светило вовсю, вливало золото в белоснежную комнату. Анжела втянула носом благоухание белых роз шикарного букета, подгоняемое ветерком из открытого окна. Цветы доживали в богатой бело-голубой иранской вазе на полу возле стеклянной двери на балкончик. Прозрачная тюлевая штора слегка колыхалась от сквозняка, и хоть солнце давно уже нагрело воздух, чувствовалась свежесть ночного дождика. Анжела потянулась, изображая кошечку, лениво зевнула, прикрыла ладонью рот. Какое наслаждение быть счастливой.

Бабушка? Должны позвонить из медицинской экспертизы. Скорбная мысль омрачила сознание, но Анжелика отстранилась от чувства утраты тем, что бабуле уже почти сто лет, она довольно пожила на белом свете и семья устроит ей приличные похороны, достойно проводит в последний путь.

— Прости, моя бабушка.

Анжела опустила ступни на прохладный паркет. Лёгкая нахлынувшая грусть пошатнула красное, или, скорее всего, розовое настроение, захотелось поцеловать детей: она обожала своих девочек. И прильнуть к губам Потапа, да так, как пиявка, пусть его губы будут как круги на спине после банок в древности. Эта озорная лихоманка-мысль развеселила её. Собираясь ещё больше насладиться свежестью прекрасного утра или уже дня, Анжела подошла к балкону и раздвинула стеклянные двери. Сладковатый запах разложения защекотал ноздри.

— Фу, гадость. Откуда это?

Смешно сморщив носик, она помахала рукой, рьяно отгоняя от лица вонь гниения, узкая нежная ладонь крепко схватила туалетную воду с кофейного столика и тщательно попрыскала вокруг. Несколько раз принюхавшись, шебарша носом, словно ёжик, с лёгкой злобой на лице, Анжела захлопнула двери и окна и, скрестив локти на груди, надула щёки, уставила философский взгляд в самую дальнюю точку потолка. Всё это она проделывала по-обезьяньи играючи, пока никто не видит, будто наблюдала за собой со стороны. И кайфовала от жизни.

Выходя из комнаты, Анжела собиралась пожаловаться мужу, чтобы он пошёл и определил: из чьего клозета вонь? Она спустилась по лестнице в холл, скрипка Дианы наконец-то замолчала. Надо было сначала поцеловать дочку. А Максим-то пришла или всё с женихом шлюхается? Анжелика собралась вновь подняться, проведать дочерей, потом решила, что, возможно, они уже на кухне, после опомнилась: Диана только что перестала скрипеть смычком по нервам Страдивари. Анжела покрутилась на месте: так куда ей? Ладно, сначала Потап, дети побоку.

3

Мрачный эмбиент из напольных колонок разливался по кухне-гостиной. Потап сидел на кожаном диване цвета слоновой кости в белой льняной рубахе и широких штанах, скрещённые лодыжки уютно разместились на столе для двенадцати персон, возле мокасин на серебряном подносе — чашка кофе и кнопочный мобильник. Небритый подбородок и закрытые глаза устремились в потолочный свод, из центра которого на цепи свисала тяжёлая бронзовая люстра. В ладонях подёргивалась раскрытая газета — британская «Таймс». На полу валялась стопка старых пожелтевших бумаг, где плясали отпечатки латинских литер.

Потап услышал крадущуюся Анжелу, разлепил веки: золотой браслет-цепочка блеснул на его запястье в свете солнца, падающего сквозь высокие окна. Он улыбнулся, на лице присутствовала необъяснимая свинцовая усталость.

— О, мамка, — произнёс Потап и опустил руку с газетой к полу.

Анжелика наклонилась к его лицу и одарила долгим, жадным поцелуем. Почувствовав, что муж не отвечает, она отпрянула, горячо вскричала немым вопросом, всплеснула ладонями и от негодования щёлкнула пальцем по его лбу. Потап часто заморгал, поправил очки указательным пальцем, понял свою оплошность и что-то хотел сотворить с озорной женой, но угрюмая мысль остудила душевный порыв.

— Звонили из судмедэкспертизы, — сообщил Потап.

— Когда? Они что, ночью работали?

— Не знаю. Ты же им заплатила.

Анжела поджала зубками уголок нижней губы. Потап увидел в глазах жены замешательство, вероятно, от терзавшей её утраты. Ничего удивительного, он понимал Анжелу, ведь умер родной человек — бабушка. Но молчание затянулось. Анжелика как-то с хитрым подозрением оглядела гостиную и наклонилась к его уху.

— Отдери меня, — прошептала она.

— Что? — опешил Потап, не такой реакции он ждал от жены: невероятно! Никак не такой. Он опустил очки на кончик носа, исподлобья уставился непонимающими глазами на её лоб, видимо, размышлял: присутствует ли у жены в черепе ум? — Ты же никогда так не говорила… Не изъяснялась… Не выражалась.

— Забрось в топку свои эвфемизмы, нагни меня и отдери. Грязно. Я хочу… Чёрт, самой… — Анжела схватила мужа за рубашку на груди и опрокинула его и себя за боковину дивана.

Освободившись от распалённой страсти, Анжела расцеловала лицо мужа, вскочила на ноги, громко хохоча, дёрнула его за руку, приглашая следовать за ней. Ещё чрезвычайно разгорячённый, но побледневший Потап поднялся, осмотрел себя. Ему не понравилось, что жена, плюнув на детей, — ведь они могли появиться в любой момент, — так себя безответственно повела. А тем более её неистовые стоны сладострастия могли разбудить и призвать даже мёртвых с ближайшего кладбища на просмотр их совокупления, не говоря уже о дочках, которые, можно сказать, находились на расстоянии руки. Конечно, они и раньше занимались сексом днём, иногда забывали закрывать двери в своей спальне, но вряд ли дочери позволили бы себе зайти без стука. Да и так громко Анжела никогда не стонала. Даже чуть ли не прокусила ему палец, дабы не закрывал ей рот, не мешал, и как специально, когда отдёрнул ладонь, ещё громче наполнила дом криками наслаждения.

— Мы никогда так не занимались. Я раз спьяну к тебе полез с предложением, ты влепила мне пощёчину. И неделю не разговаривала. Что теперь изменилось?

— Тебе не понравилось разве? — ответила Анжела вопросом на вопрос с недовольством в голосе. Она по тону определила, что муж не в восторге от неё, хотя вид у него — удовлетворённый. — Думаю, вряд ли. Ты же не ханжа?

Ни тон, ни слова, ни вид жены не приводили Потапа в восхищение, наоборот, он не узнавал жену: чуткая, бережливая, хранительница очага, берегиня, боготворившая своих ласточек-дочек, всем своим видом сейчас походила на развратную бестию.

— Но ведь дети… могли…

— Тебе не понравился мой зад? — Она примирительно поцеловала мужа и одарила улыбкой, показывая красивые зубы. — Пошли в душ, и я ещё там тебя отлюблю.

От полной растерянности Потап не знал, что ответить:

— Я пока не хочу.

— Затоя́ хочу, — сказала Анжела тоном, не терпящим прекословия. В её глазах появилась холодность, неприятие морали, с опозданием донёсшееся из уст Потапа до её мозга. Чёрная полоса отчуждения пролегла между ними, напряжение легло на сердца́ тяжёлым, тёмным грузом. Она молчала, долго моргала, взирала пустыми глазами. Потап тоже не знал, что сказать, он переложил газету на столе с места на место, несколько раз щёлкнул кнопками мобильника, хмурое выражение лица давало понять Анжеле, что он слишком огорчён.

— Так ты идёшь со мной? — спросила Анжела, тон и глаза потеплели, лёгкое прикосновение тыльной стороной ладони к его щеке возглашало — мир. Она поднялась на носочки перед лицом мужа и нежно расцеловала в губы. И всё же — чернь чёрными чернилами осела в её сердце, разуме, душе, начав прорастание, как раковая опухоль. — Так что там… сказали медицинские эксперты?

— Перед тем как у неё случился инфаркт… в смысле, остановилось сердце, старуха умерла от утопления собственными водами… — Потап сдёрнул очки с носа. Что-то всё раздражало его, он сдвинул дужки и кинул очки на стол.

— Что значит — от утопления? — растерянно развела руки Анжела.

— Как я понял, её лёгкие наполнились жидкостью крови от разницы осмотического давления. — Потап помолчал, посмотрел на реакцию жены: Анжела ждала продолжения. — Возможно, я неправильно сформулировал, я же не доктор, но вкратце, от отёка лёгких. Отчего это произошло, они ещё скажут, перезвонят. Вопрос только непонятен…

— Какой? — нетерпеливо перебила Анжела.

— Непонятно откуда в лёгких оказалась тина? Они сказали, что бронхи, пищевод, лёгкие, и вообще всё, забито зелёной водорослью.

— И что это может значить?

Потап пожал плечами. Не хотелось фантазировать, выдвигать неуместные глупые домыслы, но окунувшись мыслями в прошлый день, он вспомнил, когда осматривал икону в доме бабки, там тоже были зелёные мельчайшие лепестки: на остатках разбитого стекла, торчащих зубьями из рамки, на самом лике Девы Марии, или кто она там есть, а также было, совсем немного, грязной воды с водорослями между стёклышками и живописью. Но тогда он не придал значения. Впрочем, как и сейчас — всего лишь странность. Не более. В кухне стало немного душно, солнце на улице разогревало день, внедряло жгучие лучи сквозь клетку высоких застеклённых рам. Потап растворил окна, с мягким ветерком повеяло тухлятиной, вонь напомнила ему об убитых котятах, найденных под деревянным щитом ещё в дремучем детстве: тогда он считал себя неисправимым хулиганом, цитировал вульгарные стишки Маяковского.

— Да, — произнёс полушёпотом Потап, возвращаясь мысленно к любимой жене, задумчиво потёр кончик носа. — Действительно. — И чтобы слышно было только ему, процитировал Владимира Владимировича:

— Надо мной луна,

Подо мной жена,

Одеяло прилипло к жопе,

А мы всё куём и куём детей,

Назло буржуазной Европе.

— Так ты идёшь? — спросила Анжелика сникающим голосом, мечтательный пыл ненасытных желаний затухал. Она зевнула, заглушила издаваемый звук показушным небрежным постукиванием ладони по широко открытому рту. Её умонастроение и мировосприятие искажались, мрачные молчаливые сетования нарастали и спрашивали: «Ты правда его любишь?» — Впрочем, я передумала, — заявила она, подошла к Потапу и поцеловала в щёку, сообщила, что он колючий и ему непременно нужно побриться. Поэтому она будет ждать его в джакузи.

— Неугомонная, — рассмеялся Потап, притянул к себе жену, обнял за плечи и спросил:

— Тебе не кажется, что несёт откуда-то тленом, будто кто-то умер? — Он задрал нос к открытому окну и ладонью погнал воздух на себя.

— Да, ещё наверху, у нас в комнате учуяла, — ответила Анжела, выискивая глазами по придомовому участку причину отвратительного запаха. — Хотела тебе сказать, чтобы посмотрел, может, шпана к нам что-то подкинула? Давно тебе говорила, что нужно охранника личного завести, чтобы территорию нашу курсировал.

— Где?

— Что где? — не поняла Анжела.

— Территорию нашу курсировал? Каков охват?

— Ох и глупый. — Лицо Анжелы засияло наимилейшей улыбкой, огонёк в глазках заискрил озорными всплесками. — Ты продолжаешь меня ревновать? Ты всё ещё ревнуешь?

— Да нет. За себя волнуюсь. За свою личную, неприкосновенную территорию. Кто её знает, нынешнюю современность. Сейчас в моде мужские стринги, толерасты, и всё такое прочее. Вдруг ненароком в одиночестве засну.

Анжела громко, весело рассмеялась.

— А разве я не твоя личная территория? — спросила она.

— Но собственная — личнее как-то.

Анжела разразилась ещё большим смехом. Но у Потапа сложилось впечатление, что не только его слова вызывали истеричный смех жены, а какие-то нездоровые умозаключения собственных грёз. Иногда так бывает, что человек чувствует на подсознательном уровне незримые изменения в другом человеке, улавливает его умственные сдвиги в ту или иную область. У Потапа нарастало чувство неотвратимой беды. Его жена становилась другим человеком. Причём экспоненциально, по резкой нарастающей. Буквально с появлением её за каких-то пятнадцать-двадцать минут он увидел в ней гору мельчайших психических перерождений, пока ещё еле уловимых, но он их чётко определил. Что произошло? Что изменилось со вчерашнего дня? Он удивился внезапно пришедшей мысли, которая, казалось, свалилась невпопад, что её бабка утонула в собственном организме, и везде была обнаружена грязная тина. Как ещё сказал медэксперт? Даже в венозных руслах грязь с водорослями, что определённо невозможно!

От ступора мрачных мыслей Потапа вывел душераздирающий скрежет скрипки Дианы. Видно, дочь подключила электроскрипку к усилителю. Но что она играет? Жестокую симфонию для ада в обнимку с пьяным дьяволом? Это ужасно, нервы могут лопнуть от такого исступлённого, умопомрачительного звучания. Анжела скрылась в ванной комнате на первом этаже. Порыв ветра забросил в открытое окно новую порцию невыносимого зловония.

— Что там действительно произошло? — вопросил Потап негодующе. Новобранцев со звёздных войн на кладбище привезли, а закопать забыли? Или сосед старомодный туалет соорудил на улице, теперь вознамерится ждать зимы, и вместо бумаги будет зад вытирать снежком? Что или кому не живётся мило на белом свете? Казалось, он уже вечность не живёт в многоэтажках, ни шумных соседей, ни картонных стен, где шёпот с первого этажа слышен на пятом, а всё равно нет покоя. В дом занесло обнаглевшего бомжа: нельзя дверь открытой оставить. Вонь источает смрад по всей околице. Анжелика мимикрировала в развратную секс-бомбу, похоть в её глазах ультимативно требует чувственного экстаза. Диана беспощадно убивает мир. Нигде нет покоя в этой цивилизации. Нигде. И ещё эта мигрень — в последнее время часто одолевавшая. Светобоязнь. И неприятные ночные видения, случавшиеся то ли во сне, то ли наяву. А иногда, казалось, и там и сям — из одного перетекало в другое.

Потап допил холодный кофе, взял с подноса телефон, который затрещал в кулаке как сдавленный мышонок, пнул босоножку, оставленную женой, и вышел на улицу.

Глава 9

1

Максим задумчиво водила глазами по исписанным страницам дневника. Сосредоточиться мешало мрачнейшее уныние от скрипки Дианы, доносившееся в комнату не только через вентиляцию, но и в открытые окна. Конечно, надо ей сказать, чтобы потише, да и не такой же отстойный зашквар пилить смычком на всю галактику, но Максим оберегала чувства сестры: ранимые, восприимчивые к самым незначительным обидам, одновременно нежные и красивые, как снежинки, ласковые, щемящие сердце от доверчивой, наивной доброты. И не смела одёрнуть, боялась омрачить сердечную, искреннюю сестринскую любовь.

Шесть лет назад — тогда Диане было шесть годков — в начале октября они всей семьёй поехали бить кабанов: Потапа пригласил на охоту товарищ-сослуживец, или, скорее всего, однополчанин, с которым вместе проходили армию в горячих точках. Поехали на десять дней в глушь Сибири. Мать не захотела Диану оставлять соседям или горничным однодневкам, или, тем более, нанимать неизвестного человека на какие-то две недели. Ранее Потап рассказывал про этого друга, и то, что однажды, давно уже, туда ездил. Но не на охоту на кабанов или другой живности: они охотились на людей, уничтожали, мстили. У этого сослуживца его родной отец когда-то работал егерем: человек был неподкупный, добросовестный, честный. Одним словом — человек. Банда браконьеров убила его в тайге, когда однополчанин Потапа вернулся из армии. И именно в этот момент приехал в гости сам Потап с тремя друзьями — бить кедровый орех. Алексей, так звали сослуживца, достал всем оружие, помогли и местные люди. Целый месяц они загоняли, не давая выйти из тайги, отлавливали бандитов по одному, и в итоге казнили всех. Тела скормили бродячим псам.

Когда приехали, поселились в избушке на лесной делянке. Мама занималась готовкой пищи, Максим ей помогала. Потап и Алексей ушли за несколько километров охотиться на кабанов с вышек. И как-то упустили Диану: пять дней они искали шестилетнего ребёнка. Нашли в старой брошенной берлоге. Обезвоженная, изголодавшаяся и вся замёрзшая, малышка Ди спала, свернувшись клубочком на голой земле: худенькая, беззащитная и такая крошечная. Этот образ навсегда поселился в памяти Максим. Она тоже помогала искать сестру, и именно она увидела тёмную земляную дыру в холме, заваленном соснами.

— Если я умру, ты меня не забудешь? — первое, что услышала Максим от младшенькой сестрёнки. — Ведь я же буду жить вечно в твоём сердце? Правда?

Максим представила, как маленькой Диане было жутко бродить ночью: вой волков и уханье сов, сухой треск сосен под натиском ветра, ледяная луна, рёв шалого медведя. Как она, сражённая усталостью, влезла в страшную берлогу, как смертельный холод и голод заставляли дрожать, как пар дыхания согревал посиневшие детские ладошки. Какой безумный ужас она пережила!

— Тебе было сильно страшно? — спросила Максим, сидя возле кровати, когда Диану привезли из больницы.

— Нет, я думала, что зайчику в лесу страшнее, чем мне. Я жалела его. Я толькосильно-сильно хотела пить.

Максим гладила рукой по длинным русым волосам Дианы, растекающимся до поясницы, пряди переливались в свете огня из камина. Жёлтые блики от огоньков свечей плясали в ночных стёклах окон. Что было бы, если Дианы не стало? Если бы она утонула в болоте, или волки напали, или забрела так далеко, что не смогли бы найти? Или замёрзла насмерть? Как тогда бы все жили? «Наверное, я бы тоже умерла. Убила себя», — так решила двенадцатилетняя Максим. Полоска слезы намочила её щёку, которую она поспешила убрать, отерев тыльной стороной ладони.

— Я тебя буду оберегать, — тихим голосом поклялась Максим своей сестре. — Пока ты маленькая, я всегда буду рядом с тобой.

2

Диана перестала играть на скрипке. Максим облегчённо вздохнула: наконец-то успокоилась. Белоснежная ладонь макнула перо в чернильницу, начала старательно выводить строки:

'Чужая смерть — интересна. Тем более если это смерть врага. Ещё не разобралась полностью с чувствами, но нет никакой трагедии на сердце. И нет никаких терзаний и душестраданий. Я не мучилась и не ужасалась от содеянного, есть лишь упоение, восторг. Я спала могильным сном. Подушка мягкая, нежный шёлк одеяла, как всегда, обнимал меня. Я люблю маму и Диану. И новое утро до безумия прекрасно.

Кто говорит, что месть не исправит тоску — плюньте тому в лицо. Мы отомстили — отомстили этому грязному миру, хоть на йоту очистив его, смыли немного грязи. Дорога в рай выложена камнями ада, или по-другому — благими намерениями вымощена дорога в ад. Но никто не сказал: нашего рая, нашими намерениями для вашего ада!

Тот ад, в котором будешь ты, — мой рай! /Гюго/

И наше счастье — только бесконечное движение к безграничным знаниям! '

С новой силой врезались в уши звуки скрипки. Казалось, под таким невероятным натиском искажённого звука усилителя стены сейчас рухнут. И покои бога вместе с ним грохнутся с небес.

— Вот коза, да что она пилит всем мозг, не переставая? — Максим воткнула перо в чернильницу, крохотная фиолетовая клякса плюхнулась на лист дневника. Тень из окна скользнула по статуэтке с красной розой и белой лилией.

Макс влетела в комнату сестры, собираясь дать нагоняй, и остановилась от изумления, позабыв опустить ручку двери, сильно наморщив нос. Диана сидела на стуле по центру комнаты, задрала лицо к потолку, из закрытых глаз текли слёзы. Она выглядела такой несчастной, что сердце Максим едва не разорвалось от жалости. От скрипки, прижатой к шее Дианы, извивался кабель к усилителю, визжащий смычок лихорадочно бегал по струнам, напольные колонки-гробы взрывали не только нервы гостям, посетившим эту комнату, но и слух. Громадные наушники ютились на милой головушке Дианы и спасали её уши.

— Ну, конечно, наверное, ещё и беруши воткнула. — Максим покачала головой. — Вот козюля. От этого ужаса новое цунами вызовет новый мировой потоп.

Чтобы не напугать увлечённую сестру, Максим прошла на цыпочках к усилителю и отключила звук. Диана продолжала играть, ничего не замечая вокруг, горячие капли пота выступали на её лбу. Что за та́инство здесь происходит? Максим осторожно дотронулась худенького плеча сестры, хрупкость которого скрывала белая маечка с красными сердечками. Вскрикнув, Диана соскочила со стула и упала на колени, страх в широко раскрытых глазах бегал по стенам и потолку, выискивал, и не видел, не находил. Бледное лицо тряслось, мелкие капли пота под носом образовали целый полк, блестели от света ночника, видно, оставшегося гореть ещё с ночи. Диана судорожно смахнула испарину ладонью, перевернулась на спину и, придавив скрипку к груди, вжалась плечами к стене под компьютерным столом. Затихла.

Стрекоза влетела в окно, жужжа крылышками, зареяла над смычком, лежащим на стуле, через секунду села. Не рано ли быть стрекозам? Максим вспомнила, что вчера тоже видела стрекозу на пляже. Чёрт с ней. Не до этого сейчас. Что с Дианой? Максим подползла к сестрёнке.

— Что с тобой, детка? — Она тронула дрожащую ладошку Дианы. Сестра вздрогнула, отдёрнула руку.

— Ничего.

— Вот это всё ты называешь «ничего»? — возразила Макс и обвела глазами комнату, улыбкой и мягким тоном она старалась успокоить сестру. — Твои подозрительные очи меня в шпиона превращают. Смотришь как на врага народа.

Диана попробовала улыбнуться, рот растянулся, искривился, и губы вновь сжались, испуг постепенно стихал в её широко раскрытых глазах, лицо преображал пылающий медный оттенок. Ещё пока с сомнением, она выглянула из-под крышки стола и несмело, всё же, натянула губы в улыбке.

— Выходи из подполья и рассказывай, что приключилось? — Максим взяла сестру за руку. — Что так ужасно тебя напугало? И почему ты плакала?

— Говорю, ничего, — уверила Диана, вытянула пальцы из сжатой ладони Максим, в голосе и на лице не осталось и тени обеспокоенности, хотя в движениях присутствовала робость, какая-то мучимая зажатость. — И не плакала я, это эмоции перед музыкой, — более бравым голосом оправдалась Диана. В её руках появился смычок, опустившись на стул, она прижала скрипку щекой и, в готовности спустить на бренный мир новую мощь собственных музыкальных измышлений, замерла, не сводя глаз, запрашивающих у Максим: «Будет ли возвращена на место ручка громкости на усилителе?»

— Пусть твои эмоции плачут над менее морящей музыкой. Довела себя. Тот ад, который ты исполняла, мог радовать только дьявола в преисподней в компании обколотых демонов и бесов. И вообще, ты кушала? Пошли, мама давно приготовила завтрак.

— Макусичка, я сейчас спущусь. — Диана расплылась в улыбке и часто-часто похлопала ресницами, заставляя сестру умилиться.

— Вот сколько раз тебе говорить — не называй меня так, никогда. — Макс передразнила улыбку Дианы: выпятила губы и растянула уголки рта. — Дурында милая. Давай, я тебя жду. Без тебя есть не буду. Поскорее добей смычком своих ангелов и приходи. А лучше дай им сразу верёвку с петлёй. И, пожалуйста, чуть потише, если ты нас хоть чуточку любишь.

Максим тихо прикрыла дверь и прислушалась. Слышно, как Диана прошлёпала пятками по полу, чем-то громко щёлкнула, что-то сдвинула, тяжёлое, как будто шифоньер, и притихла.

«Кажется, больше не собирается играть. Нужно позвонить Жеке».

3

Потап сходил к бассейнам, где разводил осетров, проверил насосы и фильтры, подложил немного корма в автокормушку. У Демьяна, который ему помогал в его увлечении, был выходной. Дальше за садом он видел суетившихся рабочих в его теплицах и оранжерее, зачем-то развёдших костёр. Подходить не было желания. Задуваемый дым смешался с тошнотворным запахом и стало ещё невыносимее, возникло ощущение, что перед домом выложили всех мёртвых из кладбища, и осталось лишь добавить костей из катакомб Парижа — для видимости. Ветер донёс далёкий раскат грома. Второй день на горизонте сверкают молнии, а дождя всё равно нет. И не надо. Небо пылало под ярким солнцем — ни облачка. Со стороны соседского дома повеяло вонью выхлопных газов и принеслось жужжание гоночного карта.

— А утро так благоухало, — с отчаянием в голосе сказал Потап. — Обещало жизнь. — Он вспомнил, что окно открыл, когда Анжела вошла к нему на кухню и решил, что утро благоухало вчера, благоволило — не сегодня. А сегодня с утра отовсюду лишь вонь.

Мрачным взглядом Потап осмотрел территорию перед домом. Справа от незакрытых ворот за фонтаном он увидел чёрное пятно, залезшее из цветника на тротуарную плитку. Каких цветов туда насадила Анжела — Потап не помнил, но им ещё долго ждать цветения. По мере приближения зловонный смрад усиливался, рои мух так и кишели в воздухе, будто там, в гуще клумб, произошло кровавое побоище.

— Вчера было всё нормально. — Потап зажал пальцами нос. Из зелёной густоты сочных примятых стеблей выглядывала лапа и кончик морды дохлого пса. Потап подошёл ближе, присвистнул: «Это не просто пёс… Это какой-то телёнок». Он повнимательнее рассмотрел: «Какая-то смесь алабая с гампром, но только намного крупнее». Пёс источал то зловоние, которое задушило всю округу. «Откуда это взялось?» Потап искривил в неприязни лицо, осторожно обошёл мёртвую псину. Тёмно-коричневая морда рассечена глубоким старым шрамом, видимо, ещё при жизни кем-то или чем-то была жестоко обижена или наказана. На боках в некоторых местах отсутствовала шерсть, будто бы кем-то срезана, оголённые рёбра кишели белыми червями. Открытый левый глаз покрылся сухой светло-серой плёнкой, второй глаз отсутствовал, как раз сквозь него проходил уродливый шрам. Повсюду хаотично носились мухи, особо назойливые липли к лицу, лезли в нос, норовили подлезть под сжатые губы. Потап не успевал отмахиваться. От трупа животного поднимались почти невидимые испарения, горячее марево колыхалось под жарким солнцем. Потап не знал, как подступиться: нужно срочно вынести это чудовище, и главное, чтобы детей отстранить от созерцания. Он ещё раз обошёл труп изувеченного пса, что-то прокатилось под тонкой подошвой мокасины. Не заострив внимания, Потап пнул в сторону твёрдый предмет. Боковое зрение уловило, как чёрный продолговатый комочек отлетел к кромке цветника и снова откатился на дорожку. Потап подошёл к морде пса и толкнул ногой.

— Как эту падаль сюда занесло? — Он осмотрел двор: с левого угла дома голубая вода в бассейне переливалась под ясным небом; чёрный джип «Инфинити», который он сам называл «бегемот», уткнул морду в ворота гаража, сквозь тонированные стёкла грел салон в золотых лучах солнца; стройные пирамиды кипарисов бросали тени на ровное поле сочной травы. «Ничто не предвещало ураган». Зелень млела в летнем мире.

«Надо принести лопату, плёнку, скинуть туда мертвечину и увезти поскорее, закопать где-нибудь на кладбище». Потап решился зайти на клумбу ближе к трупу и посмотреть, решая, как лучше всё убрать. В мыслях он задался вопросом: «Кто бы мог подкинуть дохлятину? Вряд ли дети, тем более, такую тушу на руках не притащить?» Но ничего не приходило на ум, и вроде врагов у него нет, чтобы таким образом выказать ему предупреждение. Или угрозу. Потап поостерёгся руками двигать тушу. Щурясь от слепящего солнца, носком ноги он поддел под ребро мёртвого пса — не сдвинулся ни на сантиметр. Рой мух взметнулся в воздух, куски бордовой грязной шерсти прилипли к коже мокасины. В нос ударил немыслимый смрад, желудок свело, и Потап выхлестнул из горла поток желчи вперемешку с кофе и съеденным пирожным на зелёные листы цветов.

— Вот погань! — воскликнул Потап, вытер ладонью губы, набрал по мобильнику номер Анжелы, собирался сказать, чтобы пока не выпускала девочек гулять, а сама пусть подойдёт, захватив из гаража полиэтиленовую плёнку. И сразу отключил, подумав, что и самой Анжеле не стоит видеть столь отвратительное зрелище. Он постоял и ещё раз поразмышлял: кто устроил ему такую пакость? Так ни на кого не сумев подумать, он решил, что это злой рок случая, пнул со злостью дохлое тело. Пёс издал скулёж. Потап почувствовал, как все волосы на теле встали дыбом, волны холодного пота покрыли с головы до пят. Нога провалилась в гнилые рёбра, густая шевелящаяся масса опарышей утопила ступню с мокасином. Из пасти волкодава вытекла серо-бурая масса, ассоциативно напомнив о пятнах от гниющих ран на бинтах и простынях в военном госпитале. Яростно ругаясь, Потап попытался выдернуть ногу: сломанные рёбра пса не выпускали, острые концы тыкались в лодыжку, ранили до крови.

— Не хватало заразу прихватить, — почти рыча произнёс Потап. Он старался ногой раздёргать брешь пошире в боку мертвечины. Новая волна тошноты подступила к горлу, готовая вот-вот выплеснуться наружу. Да зачем он пнул это проклятое тело пса? Потап отчаянно взглянул на дом. Мухи роились над головой, старались влезть в любую щель, и больше всего выводило, когда бились в открытые глаза. От тошноты в сознании потемнело, казалось, от невыносимого смрада он сейчас упадёт без сознания. И как может одна мёртвая тварь источать столько неимоверного зловония, отравлять воздух на сотни метров, если не сказать — на километры? Воткнув кулак псу в рёбра, ближе к острым краям, Потап надавил. Под неприятный хруст, проломив дыру шире, рука окунулась в кишащую белую массу почти по локоть. Потап вытащил ногу и руку из капкана, созданного злобным волкодавом. Между пальцев ладони извивались белые мелкие черви: он дёргано с отвращением поскидывал их другой ладонью. Торчащую пятку мокасины в пробоине из гнилых рёбер и кишащих опарышей Потап не посмел выдернуть. Прихрамывая на голую ногу, он направился к гаражу. Когда поравнялся с густым кустом высокого мирта, не дойдя метров десять до ворот стального цвета, Потапа охватила неудержимая рвота. Было настолько плохо, что хотелось упасть в прохладную траву под тень куста и отключиться. Встав на четвереньки, он некоторое время ждал, когда полностью утихнут позывы тошноты, желудок перестанет выворачивать наружу так, будто грозные великаны выжимали его как половую тряпку. Липкая слюна с губы протянулась к асфальтированной дорожке, переходящей в брусчатку. Потап постарался скинуть нить со рта, не применяя руки. Он мотнул головой в сторону: возле ступеней входа под нависающей цветочной урной увидел мотоцикл.

«Так вот, наверное, откуда ноги растут. Нужно расспросить Максим, возможно, знает, какая мерзостная химера приволокла к нам в сад чудище поганое». Непонятно для себя самого, Потап радостно хохотнул. «Лишила бедного парня пары летней обуви. Теперь нужно, где-то денег наскрести. А, ещё счастливый мобильник нырнул во внутренности псу. Сколько удачных сделок с него совершил. Пол-Европы обеспечил…» Хрустнула сухая ветка розы. Потап дёрнул голову на звук. Перед ним стоял мёртвый волкодав, заглядывал в его лицо единственным глазом с разворочанной морды, из раздробленной пасти стекала всё та же серо-бурая густая жидкость, белые кости изломанных рёбер торчали с обоих боков.

Мир уходил из-под ног Потапа, божий свет заиграл тёмно-серыми полосами помех. Он не понял откуда, где-то над верхушками кипарисов, возник и надвинулся детский плач. Волкодав мгновенно отреагировал: повернувшись, задрал морду, в боку зияла сквозная дыра, словно насквозь пробитая снарядом. Буквально на глазах пёс растворился в воздухе.

Гробовая тишина поселилась в мыслях, разуме, сердце, душе Потапа. Он сел на тёплый асфальт и подогнул колени, долго, часто моргал, рассматривая и наблюдая за происходящими движениями вокруг: будто со стороны, будто полностью выпал из физической реальности, и его здесь не было — никогда. А движения были такими странными — совершенно ничто не двигалось, всё намертво замерло. Потап словно переместился в прошлое. Он видел пулю, пробившую череп друга, от которой сам увернулся, когда они попали в окружение. Он видел кости, разлетавшиеся от пули, и успел рассмотреть каждый осколок, перед тем как они грохнулись кровавыми кусками на скалы. Он переместился на несколько километров по дороге и видел каждую гранату, выпущенную из гранатомётов и пробивающую несчастный бронетранспортёр. Он видел кровь, выбивающуюся фонтанчиками из дыр, пробитых пулемётом «ДШК» — видел каждую каплю и даже посчитал. Он видел отрезанную голову, катящуюся с горы, и пока она достигла подножия, тело медленно падало, фонтанируя кровью из шеи. Он видел глаза, наблюдавшие с горы, и шепчущие губы в клятве отомстить. Он отчётливо услышал слова той клятвы и видел слёзы, скатившиеся из-под медленно моргнувших ресниц. Он даже различил цвет глаз. Он поднял лицо к беспощадному солнцу и долго неумолимо смотрел на выжигающий глаза свет. И вот теперь, возвращаясь, но ещё не вернувшись в реальность, он услышал назидательный шёпот: «Вот этот — отшельник».

Что-то безмерно знакомое было в том молодом лице. Но с ним были ещё солдаты. Что значит — вот этот? Кто отшельник? И кто такой — отшельник? Зачем нужно знать? Кто шептал клятву? И что, вообще, сейчас произошло⁈

Тихими, осторожными шагами Потап подошёл к цветнику, где совсем недавно валялся дохлый пёс: волкодав лежал на том же месте, никаких следов или намёков, что тело сдвигалось, не было. Снова продолговатый комочек попал под голую ступню. Потап выругался, пнул и наморщил переносицу от боли: отбил пальцы о выступающий уголок плитки. Он поспешил отойти подальше, или вновь захлестнёт приступ тошноты: и так уже весь желудок выворочен наизнанку.

«Не было никакого пса, не подходил он ко мне. Верно, отравился трупными газами и поймал галлюцинацию, ничего себе, вынести такой смрад, попав в такую ловушку. Теперь век не смогу смотреть на цветы. И на собак». Потап остановился, будто перед ним неожиданно разверзлась бездна. На асфальтированной дорожке, в нескольких десятков сантиметров от его рвоты источала не меньшее зловоние лужа серо-бурой слизи, которая несколькими мгновениями назад истекала из пасти волкодава.

— Вы что, многоголовые? Или многотелесные?

Глава 10

1

Потап отмылся в ванной, сменил одежду, зашёл на кухню, на задумчивом хмуром лице рисовался лёгкий страх. Анжела стояла возле окна, прислонив к столешнице упругий зад, обтянутый белой джинсой. Она скрестила локти на груди, повернула голову к левому плечу и смотрела печальными глазами в небо через стёкла закрытого окна. Диана меланхолично, даже почти с отвращением, ковыряла вилкой козий сыр в греческом салате, запивала томатным соком. Стрельнув взглядом, который не понравился Потапу, Максим склонилась к уху сестры и что-то шепнула, нездоровая плотоядная улыбка натянулась на её губах, указательный палец помешал в высоком бокале газированную воду, выгоняя пузырьки.

«Что не так с ней? — задался вопросом Потап. — Или только кажется?» Он ещё раз посмотрел на жену. Анжела изображала вид, что глуха, нема и ей ни до чего нет дела.

— Папа, — радостно вскрикнула Диана, выскочила из-за стола, обняла Потапа. — Так поедем сегодня летать на планах? Ещё надо заехать на конюшню, давно Орлика не видела.

Потап не ответил, лишь одарил дочь поглаживанием по волосам и поцелуем в щёку. Диана, недовольная, вернулась к столу и ещё более угрюмо скосила глаза на тарелку. Максим ехидно надула пузырь из жвачки и шумно втянула обратно. Никогда, никогда Макс не жевала жевательную резинку. И откуда взяла? Непонятно из-за чего напряжение висело в доме. Ещё только вчера он никогда не натыкался на все эти осуждающие, недовольные взгляды. А сейчас молчание гремело громче колоколов. Потап выжидательно смотрел на Анжелу, но та продолжала дуть губы и рассматривала небо так, будто бы углядела в космосе улыбающегося бога. Он сел за стол рядом с Максим, загремев стулом, щелчком сбил высокий узкий стакан, лишь тогда Анжела бросила на него небрежный, но снисходительный взгляд. Она втянула щёки, вытянула губы бантиком и с загадочным видом вообще повернулась спиной. Потап нервно постучал пальцами по столу, не зная, как завести разговор: но ведь нужно как-то убрать псину⁈ Сквозь запахи еды и совсем лёгкого аромата духов Анжелы, он чувствовал на себе зловоние мертвечины, хоть и переоделся, и тщательно отмылся. Поведя носом, он обнюхал себя и покосился на девочек — так ли отреагировали, а то неправильно поймут. Возможно, вонь присутствует только в его воображении. Потап закрыл глаза и прикрыл сверху ладонью.

«Вот этот — отшельник, — гудел голос в его голове. — Вот этот — отшельник». Кто такой отшельник? Почему по дороге… они были вместе на одних боевых? Участвовали в одной боевой операции? Потап услышал, как пододвинулся стул, тёплое прикосновение согрело его ногу. В удивлении он открыл глаза. Ладонь поднялась по его штанине и застыла на молнии. Медленно Потап перевёл взгляд в сторону. Максим нагло вперилась в него и вовсе не собиралась отводить взор, будто бы пробивала на прочность, исследовала его и собственные чувства, проламывала новые неизведанные горизонты. Потап стрельнул глазами на Анжелу и Диану: не дай бог, увидят. Жена словно о них на вечность позабыла, продолжала рассматривать погоду за окном. А Диана и вовсе вся сжалась, сгорбилась и пробовала протолкнуть в зубы оливку на вилке, бегая глазами по потолку.

— Взрослая стала? — тихо спросил Потап, сжав в кулаке чужую ладонь, скинул со своих ног, словно брезгливо отшвырнул мразь. В ответ Максим надула на губах белый прозрачный пузырь, потом сжала ртом и выплюнула в ладонь. Медлительные пальцы скатали липкий шарик. Как ни в чём не бывало Макс таинственно улыбнулась и спросила:

— Что-то произошло?

— Произошло, — ответил Потап и отсел на другой стул. — Макс, мотоцикл возле входа Жеке принадлежит?

Максим неопределённо пожала плечами.

— Из его друзей, — продолжил Потап, — кто-то мог нам напакостить? Или, может, он сам, быть может, у него такие приколы? Своей девушке дохлых зверей на участок дома подкидывать?

Анжела заинтересованно подошла к столу, бедро вжалось в угол. Она сжала в ладони бокал с персиковым соком и поднесла ко рту. Но пока нарочито молчала.

— Мы скоро поженимся? — как-то не в тему ответила Макс и забросила шарик из жвачки в стакан с газированной водой. Пузырьки оторвались от стен и подорвались кверху. Унылым взглядом Потап оценил действия Макс: дошла до совершеннолетия и теперь обратная деградация по типу «егэ»? А ведь едва не вручили в школе золотую медаль.

— Поверь, я не выкину мертвечину, — покачивая головой, уверил Потап. — Заверну в целлофан, оберну бантом и преподнесу вам на свадьбу в качестве подарка. Так ты в курсе?

— Да ни в чём я не в курсе, — взволнованным голосом ответила Максим. — Мам, твой муж на меня безосновательно наезжает. Какая ещё, к чёрту, мертвечина?

— Да, Потап, что ещё за мертвечина, объясни? — вступила в разговор Анжела. — Не от неё ли вся эта вонища? — Она придвинула лицо вплотную к старшей дочери. — А почему байк Жеки у нас? Он здесь ночевал? Ты его под кровать запихнула?

— Вы что наехали⁈ — вскричала Максим. — Мне не десять лет. Вон Диану воспитывайте. Нету здесь Жеки. Я сама не знаю, где он. На телефон не отвечает… Никто не отвечает. И уж точно, никого мёртвого он нам не подкидывал. Он не урод.

Некоторое время всех окутала и душила нездоровая тишина.

— Да, это от неё весь этот смрад на улице, от дохлой псины, — с опозданием Потап ответил жене. — Валяется недалеко от ворот. Целый телок. Ладно. — Он поднялся из-за стола. — Вы будьте дома. Я сам всё уберу, заверну в плёнку, подъедут рабочие и вывезут. Я им сейчас позвоню.

— Я тебе помогу, — вызвалась Анжела. — Или лучше… пойдём, посмотрим, сам ничего не трожь, и своих работяг не отвлекай. Позвоним в службу по уборке, пусть они уберут всё полностью.

— Пока они приедут, всё в округе пропитается зловонием, — возразил Потап. — Я хоть попробую завернуть в полиэтилен.

— И я с вами пойду, — сказала Максим. — Только ещё раз позвоню Жеке. — Она подошла к Потапу, заглянула в лицо широченными глазами и, едва не касаясь носом его губ, изобразила крупную дрожь на лице, после чего скрылась в арке под лестницей.

Потап и Анжела переглянулись.

Никто не заметил, как Диана тихо поднялась к себе в комнату, и уже через пару минут полились слабые звуки плачущей скрипки.

2

Анжела стояла в синем джинсовом комбинезоне, в котором она обычно ухаживала за цветами перед домом, заткнув нос и рот носовым платком, покачивала из стороны в сторону головой и ужасалась виденному. Максим только взглянула и, взвизгнув, отмахиваясь от мух, убежала в дом. Потап захватил лопату, вилы и плёнку из гаража и теперь старался переложить тело пса на развёрнутый полиэтиленовый ковёр. Мёртвый волкодав разваливался на куски: сначала разломилось тело и все шевелящиеся внутренности вывалились на траву, кожа со шкурой слезла с задних лап, а потом отделились и сами лапы. Труп будто растаял на солнце и расползся густой бесформенной массой. Потап негодовал: «Как такой гнилой холодец могли незаметно приволочь и подложить?» Он думал, что Анжеле, мягко сказать, станет не по себе и она, как и дочь — её дочь, поспешит ретироваться. Но бойкая жена ходила вокруг и пальцами указывала, что ещё отвалилось и где надо тщательнее зачистить. Пару раз, подавляя рвотный позыв, она отбегала, сгибалась и издавала блеющие звуки, и пару раз она походила на чучело, размахивающее руками, рьяно разгоняя рои мух. И отойдя, настырно возвращалась. Потап гнал её и удивлялся: что заставляет жену наблюдать за процессом уборки падали? Она шутила и даже ущипнула его за ягодицу, когда он, задыхаясь и лавируя — блевануть не блевануть, низко нагнулся, подчищая последний сгусток из травы. Анжела успела даже рассказать анекдот, которые она на дух не переносила, также, как и частушки, балалайки, шансоны и гармошки. И всё же — это была его прежняя, любимая жена. Потап завернул плёнку и накрыл желеобразную груду, выпрямился, вытер пот со лба.

— Вот, смотри, ещё осталось, — сказала Анжела, — почти пропела и ткнула указательным пальцем на бровку дорожки, где в корешках травы, выдернутых с землёй, валялся продолговатый кусочек. — Ты знаешь… На что-то похоже…

Пальцем, защищённым резиновой перчаткой, Потап ковырнул непонятный вытянутый предмет.

— Патька, это же… — Анжела запнулась. — Это же то, о чём я думаю? Не-е-ет. — Она зажала рот ладонью.

Сидя на корточках, Потап поднёс к глазам человеческий палец, скрупулёзно старался рассмотреть, выставил перед собой на свет, словно собирался просветить солнцем. Чёрный ноготь отслаивался от подгнивающей тёмно-синей кожи.

— Это палец, — больше подтвердила свою догадку, чем спросила Анжела.

— Да, — кивнул Потап. — Детский палец.

Бледная Анжела пошла в дом, собираясь как можно скорее набрать номер друга их семьи — следователя Павла. Правда, вряд ли его можно назвать другом семьи, да и Потапу он не особый друг, но она ему нравилась. Однажды, напившись, Павел домогался её на балконе, когда все мужчины уже покурили и спустились к столу, и жгуче признавался в любви. Конечно, за её жизнь кто только не клялся, не склонял голову перед ней и не расцеловывал руки, но ко всем Анжела относилась с полным равнодушием. Для неё существовал только Потап. Но сейчас ей почему-то захотелось непременно позвонить именно ему.

Потап понял, что жена хочет кому-то доложить, крикнул:

— Анжела, постой! — Он подошёл к ней и взял за руку. — Подожди. Нужно подумать, стоит ли вообще об этом сообщать. — Он поднял рукой её подбородок, заглянул в ошалелые глаза. — Ты хотела звонить? Кому?..

— Да, — с отчаянием воскликнула Анжелика, бегая напуганными глазами. — Разве не надо? Хотела Павлу… Но почему ты говоришь, что не стоит?

— Возможно, это связано как-то с Максим. Она приехала ночью. Вечером часов в двенадцать я выходил подышать, пса точно не было. Я прошёлся вдоль дорожки и уж если даже не заметил, то вонь бы дала о себе знать. И сегодня с утра Макс вообще какая-то странная. Так что не стоит спешить. Ведь не будем мы её подставлять? И какого фига мотоцикл Жеки стоит у нас, а самого нет? Надо получше её расспросить. Мне кажется, она о чём-то умалчивает. — Потап посмотрел на окна дома и увидел, как Максим поспешила отойти, дёрнув шторой.

— Хорошо, — отозвалась Анжела потухшим голосом. — Я её сейчас допрошу. Но ты же знаешь, она ведь не маленькая, из неё слова не вытянешь. Она сама себе на уме…

— Не надо никого допрашивать. Я сам расспрошу, когда и как надо. Оставим всё как есть. Ничего не рассказывай девочкам. И вообще никому, тем более, Павлу. Этот разроет все склепы в России, но нароет, что нужно и не нужно. Так что пусть всё умрёт в тайне. — Потап ещё раз взглянул на дом и мысленно обругал себя: как же некстати год назад он снял со стен все видеокамеры, хотел поменять сам, на более современные и дорогие, но руки так и не дошли. Действительно, изрекают: если поленишься сделать сейчас, то не сделаешь никогда. Он поцеловал жену и спросил:

— Договорились?

— Ну, наверное, — ответила Анжела, выдавила слабую улыбку. — Ты говоришь, ребёнок. Как-то жутковато. Получается, собаку подбросили вместе с пальцем. Но те, кто подкинул — они знают. Как с ними быть? Рано или поздно всё может всплыть. Ведь для какой-то цели они это сотворили, ведь для чего-то нам показали? Или указали. Не всё так просто. Не знаю, но мне кажется, всё же надо сообщить. — Она вспомнила, что может быть замешана старшая дочь и впала в смятение, на глаза навернулись слёзы. — Не знаю. Но Максим не должна пострадать. Ты сделаешь что-нибудь? Как правильно?.. Ведь всё равно об этом уже знают. Те, кто это сделал.

Потап тяжело выдохнул и пообещал:

— Я выясню и убью их. Чтобы молчали.

— А что с пальцем?

— Сожгу, — обманул Потап.

Анжела осмотрелась: только что присутствующий лёгкий страх в её глазах сменился на холодную, даже ледяную отрешённость. Она криво ухмыльнулась, кивком указала на пса, завёрнутого в плёнку. Потап обернулся: мухи чёрной тучей зависли над дохлятиной — но как? Их словно сфотографировали, сам мир убрали, а фотографию оставили. Картина замерла. Потап закрыл глаза, покачал головой, скидывая наваждение. И как же ему не понравилась резкая смена настроения жены — из рая да сразу в ад. И сразу возник образ Максим и то, что она выкинула за столом. И сумасшествие Дианы над скрипкой, и пёс, и палец, и байк, и… Потап ещё раз подметил, что все странности, а, возможно, и неприятности, начались со вчерашнего дня, когда появился тот бродяга.

Вечером за семейным ужином Потап открыл бутылку водки, шёпотом объяснил на ухо жене, что хочет перебить запах от трупа псины, поселившийся в его носу. Анжела пребывала в притворной панике: в этом доме пили водку в последний раз — никогда. Но сама не отказалась от маленькой рюмочки под смачный кусок ростбифа. Диана опустошила вазу с клубникой под сливками и теперь играла на планшете, часто весело смеялась. И не было в ней утреннего мрачного уныния. Разве что небольшие круги под глазами, и иногда на мгновение брошенный взгляд после очередного хохота тускнел. Максим потягивала молочно-ягодный коктейль из трубочки, обняв сестру за плечи, помогала ей, и также издавала громкий искренний смех. Ни разу она не обронила на Потапа заинтересованного, похотливого взгляда, которыми стреляла за утренним завтраком. Лишь сияющее молодое лицо под мечтательными красивыми глазами. Дом вновь наполнился дыханием тепла. Из колонок лилась спокойная музыка Моцарта. Спирт в крови медленно расходился по венам. Вообще, Потап ненавидел состояние опьянения, и часто, когда приходилось много выпить, удалялся в туалет, совал два пальца в рот и выводил обратно. А потом выпивал много шипучих витаминов, стараясь побыстрее просветлить свой разум. Но сейчас был другой случай, и ему хотелось поймать алкогольную эйфорию, чтобы отвлечься от не покидавших его тягостных мыслей.

Потап не стал заводить разговор, расспрашивать Максим про байк и почему Жека не приехал за ним до сих пор — ведь он без него жизнь не мыслит. Диана так и не узнала про дохлого пса, подкинутого к ним на клумбы: Анжела просила Макс не рассказывать сестре про злополучный, скорее всего, ничего не значащий в жизни, эпизод. Дожидаться уборочных служб, которые рекомендовала жена, Потап не стал. Вызвал по телефону собственного рабочего, который подъехал на тракторе, отстегнул ему денег, настрого наказал отвезти пса на дальнюю свалку и обязательно закопать. Детский палец он заспиртовал и закрыл в сейфе своего кабинета.

Опрокинув в горло три рюмки водки и набив живот жареным мясом, Потап откинулся на спинку стула, глубоко сладостно зевнул.

— Из медицинской экспертизы звонили? Что-нибудь новое сказали? — спросил он.

— Ничего. — Анжела отложила вилку и вытерла губы матерчатой салфеткой. — Завтра поеду забирать бабушку. И завтра же хочу похоронить. — Она провела языком под верхней губой раздумывая. — Ты не поедешь со мной? — И словно опомнилась, передумала. — Хотя нет, тебе не стоит отвлекаться от дел. Сама всё устрою. Макс возьму с собой. Вот только не знаю — гроб или огонь? Прабабку-то кремировали. Двоюродную.

— Значит, и ты кремируй, — посоветовал Потап. — Делай «Кроду».

— Мам, — произнесла Максим, тоном требующем внимания. — Я не поеду с тобой. У меня своих дел валом. Мне ещё надо Жеку найти.

Потап перевёл взгляд на Максим, хотел спросить, но передумал. За него это сделала Анжела.

— Что с ним? — улыбнулась она и подцепила вилкой кусочек брынзы. — Или мы ценного жениха потеряли? Так убегал, что дорогущий мотоцикл оставил?

— Мам! — возмутилась Максим. — Не смешно. Его реально нигде нет. Он вчера дома не появлялся.

— Переживаешь? — спросила Анжела, подмигнув Потапу.

— Переживаю, — ответила Макс. — И не стоит глазами друг другу щёлкать. Если ехидно подмигиваешь, так сделай, чтобы я не видела. Будь добра.

— А Рэфа совсем не у дел остался? — спросила Анжелика, нагнав на лицо напыщенной серьёзности. — Вроде он, одно время, тебе был неравнодушен.

— Мам, ну что с тобой? Хватит. — Максим негодующе покачала головой. — Ты же прекрасно во всех курсах. Я уже тебе давно всё обмусолила. — Она шумно втянула через трубочку коктейль и поболтала остатками. — И его тоже… нет.

— Тихо, — громко прошептала Диана, положила планшет на стол, подняла указательный палец. — Тихо. Слышите?

Все замерли, вслушались. Кроме шумящего в листве слабого ветра за открытым окном не присутствовало ни единого шороха.

— Вы не слышали? — спросила Диана, глаза её как-то потускнели, лицо осунулось, и она опустила взгляд. — Вы правда ничего не слышали?

— А что мы должны слышать, доченька? — спросила шёпотом Анжела.

— Стук, — ответила Диана нежным тихим голосом. — Стучали, как будто в дверь… И ночью ко мне стучались. Наверное, показалось?

Анжела вспомнила, когда проснулась ночью, чтобы выпить воды и остудить пустыню в горле, потянулась за стаканом на тумбочке, и в этот момент тихо, но настойчиво постучали в дверь. Она надела тапочки, чтобы подойти, но дверь, издав тягучий скрип, приоткрылась сама. Анжела выглянула: кроме атлантов в углах стен, второй этаж пустовал. Она несколько раз открыла и закрыла дверь, проверяя, что за ужасный звук извергся при открывании. Дверь мягко, бесшумно ходила в петлях.

— Я тоже слышала, — сказала Анжелика. — Ночью. — Она повернула лицо к Потапу. — К нам ночью постучались в дверь комнаты. И никого там не оказалось.

— Так это, наверное, тот бездомный, — предположила Максим шутливым тоном. — Ведь помните, он сказал, когда снова придёт, то будет стучаться.

— Ага, и твоего Жеку заберёт, — шуткой на шутку ответила Анжела. — И захапает впридачу Рэфу.

Потап задержал долгий взгляд на Максим: а ведь действительно, бомж именно так и сказал. Макс это заметила и перевела глаза на мать, часто моргая, точно залетела соринка, но лезть пальцем в глаз не хотелось.

— А где вы вчера расстались? — не вытерпел и спросил Потап.

Максим как-то резко вскинула подбородок, но ответить не успела. Ужасающий силы удар едва не снёс правую часть дверей на кухню, разбитые стёкла посыпались на пол.

— Что, что это⁈ — пронзительно закричала Диана. Она вскочила с места, села на корточки и спряталась за стул. Анжела и Максим отскочили к окну. Схватив за горлышко бутылку из-под водки, Потап ринулся навстречу невидимому врагу. Он оббежал полдома, выискивая глазами в любой затенённой области. Входные двери были закрыты и холл совершенно пуст. Да и не мог человек так быстро уйти от взоров и хорошо спрятаться. Потап запер дочерей в специальной бронированной комнате на «нулевом» этаже, достал из сейфа ружьё «Бенелли», зарядил, и вместе с женой ещё раз проверил каждый уголок дома: никаких признаков присутствия посторонних. Анжела тоже достала из своего личного сейфа дорогущий дамский пистолет, сделанный ей на заказ, и, не отставая, шествовала по пятам, выглядывая из-за плеча мужа.

— Сквозняк мог так сильно ударить по двери? — спросила Анжела, когда они из-под крыши спускались на лифте к комнате временного заточения дочерей.

— Мог, только в том анекдоте, где сквозняком полковра в задницу засосало, — ответил Потап.

— Не знаю анекдотов. — Анжела почесала нос пистолетом, даже не улыбнувшись. — Но тогда что это могло врезать по двери? Не приведение же сделало?

— Понятия не имею. Но, думаю, Макс что-то должна знать.

— Не трогай Максим. С чего ты решил, что она должна знать? — Анжела изобразила на лице гримасу, показывая, что собирается заплакать. — Мне кажется, что ты начал её ненавидеть? И давно это? Я думала, ты принял мою дочь, как свою. Полюбил.

Потап промолчал.

3

Когда родители открыли двери, Максим выскочила и, не полюбопытствовав, поспешила подняться к себе в комнату. Она схватила айфон со стола, набрала номер Жеки. Всё что она хотела узнать: уверен ли он, что бродягу они добили? Ей пришла мысль, что бездомный чудом остался жив и теперь влез к ним в дом и мстит. Из динамика сотового телефона звучала хрипящая унылая мелодия. «Это ещё что?». Макс отключила, и повторно прощёлкала пальцем по стеклу экрана. В ответ снова прозвучала та же мелодия с большими искажениями.

— Ну и сдохните. — Максим кинула айфон на диван и плюхнулась в кресло за столом. «Что если сесть на байк Жизы и скататься к озёрам, — подумала Макс. — Нужно срочно узнать, утонул ли бомж? Придётся нырять». Она вскочила на пол, подлетела к дверце шкафа-купе, представляющего собой отдельную комнату с одеждой. Натянула кожаные штаны, сапоги и куртку. Закинула в рюкзачок репеллент: все комары мира больше всего на свете любили её кровь. В кожаный рюкзак влетела маска для ныряния, фонарь, тридцатисантиметровый финский нож. Кольца багх-накх нацепились на её тонкие белоснежные пальцы. «Если ты жив — они располосуют тебя на куски. Сердце выну, скотина». Конечно, Макс была убеждена, что бродяга умер и валяется на дне озера, и пескари давно обожрали его рожу, но уверена лишь на девяносто девять процентов, а один процент не давал ей покоя. И вовсе не из-за того переживала, что существовала опасность ответить за содеянное, хотя и это тоже в какой-то мере волновало, но больше саднила мысль, что их мир так и остался, даже на ту крохотную, мизерную каплю, нечистым.

Максим повязала на шее красный шарф, глаза закрыла чёрными стёклами солнцезащитных очков, в уши всунула наушники от аудиоплеера. Закинула рюкзачок на плечо и была готова выйти. За спиной на столе тренькнул золотой кнопочный мобильный телефон. По звуку она поняла, что пришла эсэмэска. На этот сотовый редко кто звонит. Почти никто не знает его номер. Жека? Макс подбежала и прочла: «Не стоит. Я сам вернусь».

— Вернусь? — спросила в слух Максим, наморщив нос. — Кто это? Жека, ты? — Она ещё раз прочла. С чьего номера позвонили — не определилось. «Какой-то дебил нечаянно послал не туда. Лучше бы миллиардом евро ошибся». Неожиданно полилась напористая мелодия на айфоне: каждому человеку поставлена определённая музыка, под этой должен быть Буян. Максим сняла наушники и прижала мобильник к уху, отставила мизинец и указательный палец.

— Макс?.. — услышала она.

— Рамси? — удивилась Максим.

— Макс?.. — и тишина.

— Что, что, Решка-Рамси? — Максим разозлилась. — Что-то с Жекой? Узнала… Говори, не мордуй мои нервы. Где твой Борис?

Тишина затянулась, лишь нарушалась звуками слабого пощёлкивания, будто некто постукивал ногтем по жёсткому пластику. С каждой секундой Максим слышала, как в ушах, набирая темп, бьётся собственное сердце. Нарастала и непонятная тревога: ведь не могли Рэфа и Жека пропасть одновременно? Или всё же с ними произошло что-то страшное? Или Рамси что-то другое хочет поведать, но не может набраться храбрости? Ох уж этот долбаный ветер перемен — их поганый ветер да в наши перемены! Максим не на шутку разнервничалась, но ждала, когда Решка-Рамси первая хоть что-то промолвит.

— Макси, — наконец-то дождалась Максим, — у тебя всё в порядке? — спросила Рамси. И, как показалось Максим, хныкнула.

«Всё в порядке⁈ Решка!.. Всё в порядке⁈ И это всё, что ты хотела сказать, перед этим промолчав вечность? Ты серьёзно, Решка⁈»

Максим вытерла запотевшую ладонь о тыльную сторону ладони, державшую айфон, несколько раз вдохнула и выдохнула, сбила праведный гнев, перед тем как ответить:

— Лада, а что должно быть не в порядке?

Тишина на том конце связи начинала душить.

— Лада, может, уже наконец прольёшь на свет свой рок, — сказала Максим, стараясь, чтобы голос прозвучал добрее, хотя в мыслях всё кипело. Она взглянула на часы: ей ещё ехать и нырять за трупом. Душная ночь уже поселилась за окном. — Лада, разродись уже словами. Или рассказывай, или я отключаюсь.

— Макси…

— Говори, говори уже, не тяни. — Максим взглянула на себя в зеркало, поправила причёску и показала отражению раскрытую ладонь с железными когтями. — Я хоть тебя и люблю, но ты иногда со своими забвениями дохлого в могилу вгонишь.

— Так он и так уже там.

— Кто, там?..

— Максим, что-то случилось. — Рамси тяжело дышала. — Я даже не знаю, что это? Макси, мне страшно. Мне пришла эсэмэска… от брата.

— К… какого брата? — последнее слово Максим произнесла чуть слышно: она почувствовала, как душа похолодела.

— Который утонул. Тимка.

Максим присела на краешек дивана. Пять лет назад родители доверили Ладе пятилетнего ребёнка: оставили братика под присмотром всего на час. Сами возводили на крыше гаража — то ли тарелку спутниковую, то ли скоростной супер-пупер интернет, Макс не помнила. В этот день она была у них в гостях. Дневное солнце морило жаром, Лада и Максим спрятались под тенью дерева и увлечённо рассматривали в планшете молодые торсы зарубежных актёров, хохоча над разными скабрёзными предположениями. Они так увлеклись, что совсем позабыли про пятилетнего Тимофея. Насмеявшись вдоволь, они подняли весёлые глаза: над синей гладью бассейна плыла лишь мёртвая тишина. Девочки переглянулись и, вскочив одновременно со складных стульев, подбежали к воде. В метре от каменных бортов плавал жёлтый пластмассовый утёнок и рядом лицом вниз — тело пятилетнего Тимки.

— Меня мама убьёт! — крикнула Рамси и прыгнула в бассейн. Плавать она не умела.

Максим помнила, как вода от волны попала на плиты; как Лада, захлёбываясь, несколько раз истошно прокричав, скрылась под водой; как она ринулась её спасать, поскользнулась и, вскинув ноги перед собой, разбила в кровь затылок о каменный угол — весь мир потерпел крушение и, вертясь и кружась, полетел вверх в пропасть; как, преодолевая невообразимую тошноту и головокружение, она скатилась за борт, чтобы помочь; как Рамси в бессознательной панике, стараясь спастись, схватила её мёртвой хваткой за шею, и они вдвоём, заглатывая в лёгкие воду, пошли ко дну. Чего Максим не помнила — это как их всех достали. В тот день она испытала великий ужас.

— С чего ты взяла, что прислал эсэмэску Тимка? — поникшим голосом спросила Максим в телефон.

— Вот… — ответила Лада умирающим, еле различимым голоском. — Слушай… Дорогая моя сестрёнка, не переживай, мне уже не одиноко, я нашёл друга. Тимошка.

— Но он писа́ть не умел! — воскликнула Макс и вскочила с дивана. — Он был совсем крохой. Это какая-то козья рожа тебя пугает.

— Про какого друга он пишет? — не слышав, или не слушая, спросила Лада. — Ты понимаешь про что я?..

— Нет, не поняла, — ответила Максим.

— Не надо было тебе так делать.

— Что мне не надо делать? — вскричала Макс. — Хочешь сказать… — Она услышала, как айфон стал издавать звуки отключившегося аналогового телефона. — Это ещё что? — и замолчала. Всё она поняла, что имела в виду Решка-Рамси: но это такой несусветный вздор!

Максим передумала ехать одна на озеро. Скинула сапоги, разлеглась на диване и, глубоко размышляя о поэзии и музыке времён Ренессанса, прикрыла усталые веки: почему были Монтени и Галилеи, да Винчи и Рафаэли, Тицианы и Микеланджело? Откуда они все внезапно повылезали? А потом Бахи, Моцарты… И куда теперь все делись? Где шедевры современности? И, главное, где отечественные шедевры?

Максим согнула колени, ладонь непроизвольно подлезла под резинку трусиков.

Глава 11

1

Римма закрыла дверь дома на ключ, улыбнулась. День светлый и тёплый, на небе ни облачка. В высоте пирамидального тополя щебетала птица. Полной грудью Римма вздохнула цветущий воздух. Она полюбовалась цветами в подвесных кашпо на декоративных решётках с обеих сторон входа, затеняющих и скрывающих от любопытных глаз. Да и просто красиво. «Цветы забыла полить, — огорчённо подумала она. — Бедненькие, могут засохнуть за целый день под таким-то солнышком». Она ещё раз улыбнулась, приветствуя прекрасное утро, и шагнула по брусчатке. Правый каблук утопился в щель между камнями, застрял, лодыжка подвернулась, и Римма почувствовала, как едва не порвала натянутую жилу на икроножной мышце.

— Боже! Ну, нет же ведь, нет! — вскрикнула она. Такое уже происходило пять лет назад на пляже. Римма посадила трёхлетнюю племянницу на плечи, подпрыгнула, чтобы повеселить, и разорвала икру на этой же правой ноге. Едва не потеряв сознание от боли, Римма упала на траву, чуть не разбила ребёнка, который как мячик, скачущий по земле, кубарем отлетел в воду. Неимоверная тошнота ослабила организм, Римма раскинула руки и ноги и вжалась в прохладу земли. Ей хотелось поскорее умереть, лишь бы не чувствовать боль. Через пару-тройку минут шок прошёл, нога от колена до щиколотки посинела, а потом почти почернела от таза до пальцев. От операции она отказалась: не хотела портить ногу шрамами. Но икра так и осталась на двое разделённой глубокой вмятиной, из-за чего она никогда не носила короткие юбки. Но не только этот факт её обескуражил, а именно то, что происходило перед этим в тот день, а потом и в последующие годы в похожие дни, которые она прозвала — проклятой цепочкой. Эти дни были только раз в году, и она их с ужасом ждала и панически, впадая в паранойю, опасалась.

Впервые!.. Впервые за пять лет Римма надела короткую классическую юбку до колен. Дорогущий белый юбочный костюм, хранившийся год, который подарил Потап, она собиралась выкинуть. Но утром, встав с постели в хорошем настроении, она полезла в шкаф, где в основном ютились вещи на выброс, собиралась из старых джинсов вырезать шорты, самые короткие какие только возможно, для позирования Даниилу, и глаза порадовались юбкой. И она решилась: с белой юбкой примерила новую белую блузку и белые туфли на высоченном каблуке.

— Дура, нарядилась во всё белое и вышла в чёрный мир. Разве можно сиять счастьем во тьме? — Каблук не поддавался, Римма вытащила ступню и выдернула туфлю. На сердце поселилась тревога.

Плюхнувшись на сиденье вишнёвого «Ягуара», оставив дверь открытой, Римма замерла. Она решала — ехать или запереться на все замки, зарыться в одеяла и притихнуть в доме. Ладони легли на руль, недоверчивые глаза заглянули в зеркало заднего обзора.

Что-то будоражило её утром, когда она только открыла глаза. Определённо это был сон, но она не помнила, да и не хотела вспоминать. Образ утра в окне говорил: всё превосходно, красотка. Только теперь ей так вовсе не казалось. И она силилась вспомнить те образы, на которые плюнула в первые секунды выхода из сна. Она пробежалась внутренним взглядом по сновидению, перебирая картины, но всё виденное было в серой туманной завесе. Нет, никак не вспоминается.

— Ладно, хорошо. — Римма поджала губы и провернула ключ, двигатель заревел так, что пришлось быстрее дёрнуть за брелок. — Это что ещё такое? Ты не хочешь меня везти? — обратилась она к автомобилю. — Ты оберегаешь меня от чего-то, не даёшь уехать? — В знак благодарности она провела пальцами по значку в виде ягуара на руле. — Нет! — вскрикнула она. — Ну, нет, ну, нет же ведь, нет! — Она поднесла палец к глазам: капелька крови набухла из проколотой ранки. Римма внимательно осмотрела руль. Кончик обломанной иголки торчал из металлического изображения прыгающего ягуара. — Как игла сюда попала? Такое невозможно. Кто-то нарочно издевается надо мной? — Она опустила шею на подголовник и прикрыла глаза. — Определённо не поеду. Пусть Потап ругается. Или приезжает за мной. Не хватало попасть в аварию и разбиться.

2

А самый первый раз — первый день из проклятой цепочки был десять лет назад. Римма была помешана на этом чёртовом дне Валентина. За месяц до этого она познакомилась с высоким накачанным красавцем. Шла с корпоратива, на своём авто не поехала, была прилично пьяна, но на такси не поехала — захотелось пройтись пешком. Ей только исполнилось девятнадцать. Постоянного сто́ящего ухажёра у неё не было, за которым как за каменной стеной. А тут — чуть ли не двухметровый мачо вышел из «лексуса» и столкнулся с ней, едва не снёс с тротуара. Чёрная блестящая кожа куртки в свете фонаря, лёгкая небритость, широко расставленные проницательные улыбающиеся глаза, словно видящие мысли; снежок, срывающийся с небес, и одарившая искренностью улыбка плюс алкоголь собрали для неё образ и влюбили с первого взгляда.

— Дэвид, — представился он.

Римма переспросила:

— Не Давид?

— Нет, Дэвид, — ответил он.

От этого имени душа её визжала, аплодируя. Ведь Копперфильд тоже Дэвид, а она его обожала.

Дэвид указал рукой в сторону на мраморные ступени и пригласил зайти в Макдональдс. Римма, не раздумывая, согласилась. Он много интересного ей рассказал про подводное плавание, про клады, пещеры, неизведанные подземелья и подземные города. Они долго гуляли по вечернему городу, пили пиво. И как-то получилось, что оказались у подъезда её дома. Римма ждала, когда он хоть разок её поцелует или сделает попытку, но он как-то медлил. Или не желал. И когда пришло время расставаться, она предложила подняться к ней.

— Не сейчас, — ответил Дэвид, и вместо поцелуя на прощание, провёл пальцем по её губам. Он занёс её номер в свой мобильный телефон, обещал позвонить и растворился в ночной снежной пурге.

Римма тоскливо проводила его взглядом.

— Не позвонит. Слишком хорош.

На прикроватной тумбочке задребезжал мобильник, ползая по матовой поверхности. Римма недовольно, ленивым движением смела телефон и поднесла к сонным глазам. На дисплее эсэмэска: «В день Валентина обещаю полюбить тебя». Сон снесло адреналином. Римма подскочила на кровати. Не верилось! Она несколько раз прочла вслух и радостно запищала. Правда, немного омрачал вопрос: до этого дня они ни разу не встретятся? Но уже вечером они сидели в ресторане французской кухни и пили сухое красное вино. Дэвид подарил ей громадный букет белых лилий и кроваво-алых роз. А когда расставались, нацепил ей на грудь золотой кулон с её знаком зодиака, окружённым девятнадцатью мелкими бриллиантами. И вновь он растворился в темноте ночи как призрак. Римма долго сидела на кровати и рассматривала под светом ночника ювелирный подарок. Она ему не говорила сколько ей лет и какой месяц у дня рождения. И такое нужно было успеть заказать и сделать. Создавалось ощущение, что он заранее приготовил — изготовил кулон. Так, возможно, знакомство было не случайным?

Несколько вечеров они ещё встречались, каждый раз он дарил ей одни и те же цветы — кровавые розы и белые лилии, и каждый раз букет был всё шикарнее и шикарнее. Но ни разу Дэвид её не поцеловал и не притронулся. Римма уже вся извелась. И через полмесяца она не выдержала и спросила напрямую, перед этим всё же изрядно выпила, когда они трахнутся. Но он не ответил, лишь загадочно улыбнулся и, как всегда, исчез в ночи. И больше не появлялся, лишь сыпал эсэмэски и говорил, что всё счастье к ней придёт в Валентинов день. И она ждала, готовилась, что только себе не представляла. Купила календарь и красным фломастером черкала своё число на чёрном числе, сколько дней осталось: три… два… один.

Перед сном, когда Римма уже погасила ночник, экран мобильника засветился: «Завтра мы будем любить тебя. В девять. Дэвид»

— Мы? — Римма задумалась. — В девять утра? Или вечера?

Римма проснулась от кошмара, сердце громило грудную клетку, холодный пот покрывал тело. Взгляд и разум ещё не осознали реальность, она часто моргала, пялясь на стену: изуродованные младенцы из стены напротив тянули к ней руки, извивались густой биомассой; их изувеченные лица корёжились, корчились, меняли гримасы от плача до ужаса. Их шёпот оглашал комнату ужасающими проклятиями. Римма вскочила на кровати, включила ночную лампу и долго, склонив голову, приходила в себя. Младенцы свелись в точку и растворились.

«Мы находимся здесь, на кладбище нерождённых детей, нами правит Сатана, и мы хотим вернуться к вам погостить. И мы придём спросить — за что?» Римма вздрогнула, вспомнив это обещание из сна от детей… от младенцев… которых выкинули за борт, не разрешив родиться. Абортивных. Она прошептала:

— Мы заставим вас — есть нас… И вновь, и вновь, и вновь…

Год назад вдрызг пьяная Римма познакомилась в баре с парнем и отдалась на улице, недалеко отойдя от входа, прямо в кустах. Она даже не знает его имени. И залетела. И, естественно, ни о какой беременности не могло быть и речи. Сделала аборт.

Опомнилась Римма, почувствовав, что сидит на мокрой простыне.

— Как?.. Как такое?.. — воскликнула Римма. Оказывается, она описалась во сне, но только что заметила и теперь умирала от стыда. Она не помнит, чтобы писалась даже в детстве. О боже, стыдоба! Римма вскочила с кровати, собрала простыни и ринулась в ванную. Со всего маху с огромным треском в окно вонзилась ворона, едва не разбив стекло. Римма шарахнулась в сторону, в глазах потемнело, мир защёлкал камерами, показав всполохи картин из реальности: молодая беременная женщина сходит со ступеней храма… немыслимая духота… ворона изгадила крест над входом церкви, бьётся о белую стену и ломает себе шею… дурачок запустил руку в штаны и, копоша в заднице, широченно улыбнулся, вперил в неё безумные глаза. И он сказал — именно ей: «Мои друзья — идут к тебе».

— Какие друзья⁈ — вскрикнула Римма. Настоящий мир ещё не появился в глазах, застланных серой темнотой. Она зацепилась ногой за ножку дубовой тумбочки, потеряла равновесие. Размахивая руками, стараясь удержаться и не упасть, она влетела головой в стеклянную тумбу под плазменной панелью. Боль пронзила ладонь. Римма села, подогнула колени и заплакала. Указательный палец правой руки неестественно вывернулся. Но не сломанный палец придавал горечи её слезам, а отслоённый с мякотью ноготь. Она старалась, ухаживала, красила, готовилась к встрече с Дэвидом на день Валентина. Римма немного посидела в горючих слезах, кляня хроническое невезение, и ударилась виском об пол из-за потерянного сознания.

Она открыла глаза: перед взором на ковре валялись простыни, липкая слюна протянулась с уголка губ до предплечья. Римма вдохнула, в нос ударил запах мочи, её стошнило. Боль в ладони вернулась. Сразу посетила мысль: «День Валентина отменяется?» Не покоряясь судьбе, Римма подползла на коленях к домашнему телефону и вызвала неотложную помощь. В травмпункте ей выдернули сломанный ноготь и наложили на палец гипс.

Когда вернулась домой, то первым делом Римма закинула простыни в стиральную машинку. Часы на кухне встали стрелками на двойке: до встречи с Дэвидом почти целых семь часов! Римма села на табурет и уставилась грустными глазами на гипс. Любыми путями, но она увидит Дэвида, не отменит праздник. В предвкушении Римма слабо улыбнулась и подняла взгляд. На стекле — вороньи перья с примесью кровавых точек, напоминавшие пятно от выстрела в пейнтболе.

— Но ведь ворона ударилась — в зале⁈ — крикнула Римма и поспешила забежать в комнату. Стоя перед высокой панорамой окна, она прикрыла ладонью рот, обескураженно обомлела. Все стёкла испещрены выстрелами-брызгами из смеси чёрных перьев и крови, стекла почти непроглядны.

— Как же сразу не увидела? — прошептала Римма, опустилась на диван, растерянно моргая и бегая глазами по пространству. — Что сегодня происходит?

Её мысли обратились к щелчкам невидимой камеры, где она узрела не то храм, не то церковь. Да, да, и ведь там тоже была ворона и сломала шею об угол церкви. Совпадение? Но главное… Римма вздрогнула, вспомнив дурачка. Она явно ощутила, что он оттуда её увидел. И лично ей сказал, что его друзья идут к ней! И кажется… да не показалось, а он заплакал. И когда мир действительный приобретал очертания, но ещё на грани видения, дурачок крикнул ей: «Прости!»

— Нет, — произнесла Римма и, поёжившись, будто от холода, обняла свои плечи. — Это сумасшествие, такого быть не может. Не верю. — Она обвела глазами комнату, стараясь не смотреть на окна, и увидела на комоде гусарик, мизерный башмачок, точно для куколки, но для младенца. Это её: сохранён как память о маме. Римма хотела улыбнуться в воспоминании, но вздрогнула. В видении была беременная молодая женщина. Римма сопоставила башмачок младенца и сон про младенцев, а также беременную, ведь тоже связано с младенцем. Ворону, едва не размолотившую ей окно, и там ворона разбилась об стену, и этот ещё… дурачок, и ещё… и ещё… аборт её, год назад. И во сне младенцы сказали, что из кладбища абортивных, и… в голове закрутилось от хаоса мыслей, Римма зажмурилась и едва не впала в истерику и не завизжала.

На кухне грохнуло, стиральная машинка заплясала, готовая разнести всю утварь, стёкла окон задребезжали, с холодильника бухнулись кастрюли. Машинка загудела, словно реактивный самолёт, снова рвануло и всё умолкло.

Римма забежала на кухню. Из вырванных шлангов текла вода.

— Сегодня разве день проклятых⁈ — отчаянно закричала Римма, схватила в туалете тряпку и рьяно принялась вытирать водную гладь, покрывшую ламинат кухни: не хватало залить соседей.

Осушив полы, Римма вытащила простыни из стиральной машинки, кинула в ванну и залила холодной водой. Поясницу ломило, ноющая боль напоминала о сломанном пальце в гипсе и портила настроение. Римма передохнула пару минут и решила отмыть окна от вороньего дерьма. Набрала горячей воды в таз и начала тереть тряпкой. Оттиралось очень плохо, ощущение, что пятна посажены давно, да ещё феном подсушили. Римма осмотрела все ящики на кухне, заглянула в кладовую и под ванну: ничего подходящего, чем можно очистить — ни соды, ни порошка, ни незамерзайки. Она вспомнила, что есть спирт, но бутылка оказалась пустой. Всё правильно, на Новый год к ней завалила компания и догонялась вместо водки. Римма посмотрела на часы. Времени ещё предостаточно, чтобы сгонять в универсам за порошком или технической содой. На крайний случай попробует оттереть солью. Или вообще оставит до завтра.

Римма накинула цигейковую короткую шубку, вокруг шеи накрутила модный шерстяной шарф и выбежала на улицу. Она прогрела старенький «ниссан», вывела на шоссе и, собираясь набрать скорость, вдавила педаль газа. Через секунду ей пришлось вжать педаль тормоза в пол. Громадный ствол старого тополя рухнул перед ней за метр, автомобиль, визжа шинами, врезался передними колёсами. Римма влетела лбом в лобовое стекло, трещина молниями разошлась перед глазами. Плохо соображая, Римма вышла из машины. К ней подлетело двое мужчин, предлагали помощь. Один черпнул снега и, слепив по-быстрому снежок, приложил к её разбитому лбу, струйка крови натекла на ресницы. За автомобилем Риммы собралась пробка, гудки полетели в её адрес. Римма бегала зрачками, туго мысля, не понимая, что не так с сегодняшним днём. Грубый мужской голос крикнул ей, чтобы села в тачку и объехала ствол или съехала на тротуар и освободила дорогу. Психанув, она влезла в салон «ниссана», закрылась на замки и вперилась в растрескавшееся стекло. Мужчины, которые подбежали к ней в первую минуту, отодвинули ствол дерева. Наконец Римма сообразила, что перед ней свободная дорога, сорвала машину с места и, газуя, ринулась, чтобы побыстрее уйти от недовольных гудков и криков. Римма проскочила перекрёсток на красный свет, будто уходила от погони, посмотрела в стекло заднего обзора: никто за ней не гнался, не сигналил остервенело, не слал проклятия. Она облегчённо вздохнула и немного опустила педаль газа. Её внимание привлёк серый полосатый кот на скамье, который вытянул шею и не сводил с неё слишком уж пристального взгляда.

Римма улыбнулась и подумала, что давно хотела завести такого полосатого котика. Кот встал на лапы, вытянул хвост трубой, быстро прошёл к другому концу лавки, спрыгнул на тротуар и бросился под её автомобиль. Римма вскрикнула, боясь раздавить животное, она вывернула руль и выехала на встречную полосу. И всё же она услышала глухой удар по переднему бамперу. Глупый кот! В сердцах она успела выругаться: как же так⁈ На её автомобиль нёсся чёрный джип «Рэндж Ровер», стараясь уйти от лобового столкновения, Римма крутанула баранку на свою сторону дороги. «Ниссан» столкнулся боком с другим легковым автомобилем, по нервам ударил металлический скрежет, машину вытолкнуло за пронёсшийся джип и выкинуло на высокий бордюр тротуара. «Ниссан» заскочил левыми колёсами и, наехав ещё на что-то — взгляд Риммы успел зацепить лежащую урну, — вильнул, и его поставило на правый бок колёс. Римма с ужасом в глазах, но не издав ни единого звука, старалась выйти из ситуации победительницей, выкрутила руль снова на дорогу, чтобы не сбить прохожих. «Упадёт набок или всё же встанет на колёса?» — успела подумать Римма. Перед глазами всё мелькало.

Фура! Гадская фура надвигалась на всех парах! Но ведь здесь запрещён проезд большегрузам! Время, казалось, замедлило ход, расширенные глаза неотрывно следили за сокращающимся расстоянием. Римма простилась с жизнью. Она вспомнила аварию под Воронежем: на переднем сиденье «жигулей» двое взрослых, их черепа сплющены, верх автомобиля снесён полностью, будто срезан, на заднем сиденье вперемежку с металлом и скарбом разорванные дети.

Удар! «Ниссан» завертело, отбросило, Римма вылетела через лобовое окно и очнулась уже на снегу. Фура грузно тормозила, едва не снесла фонарный столб, искорёженный «ниссан» несло под правым колесом здоровенной машины.

Сбежались люди. Римма осмотрела себя и пришла к невероятному удивлению: на ней ни царапины, за исключением лба, что она разбила перед упавшим тополем. Народ, казалось, не обращал на неё внимания: все снимали на камеры мобильников столкновение машин. Под шумок Римма ретировалась, чтобы всё же успеть встретиться с Дэвидом.

Она пришла домой и сразу направилась в ванную комнату, переложила простыни из ванны в таз и включила горячую воду набираться. В зале прошла к гардеробу и, стараясь не глядеть на окна, по-быстрому выбрала одежду, в которой пойдёт на свидание с Дэвидом, и поспешила выбежать, закрыла межкомнатную дверь на ключ. Перед тем как залечь отмокать, Римма зашла на кухню, пробежалась глазами по полкам, хотела поесть, но передумала: уже боялась к чему-либо притрагиваться.

Римма скинула одежду, перекрыла краны и опустилась в горячую воду. Тело окуталось теплом, разомлело, нервы успокоились. Римма не заметила, как веки прикрылись.

Очнуться заставил удушающий кашель. Римма всплеснула руками, вода плюхнулась на пол через край ванны. Она вскрикнула, вскочила на ноги и перескочила на резиновые коврики пола.

— Боже, ведь чуть не утонула! — Римма смотрела на себя в зеркало затравленными глазами и размышляла, что теперь дальше — не задушит ли её на свидании Дэвид. Римма вытерлась полотенцем, нарядилась и села на стул по центру кухни. Три часа сидела, не шелохнувшись, дожидалась, когда приедет Дэвид. Иногда она даже боялась дышать.

В прихожей на телефонной тумбе зазвонил мобильник и как-то резко замолк. Римма подбежала. Номер на дисплее не определился.

— Ну как, ну почему? — произнесла она стонущим голоском. И тут же мобильник порадовал её, пискнув: пришла эсэмэска. — Ну, конечно же! — радостно воскликнула Римма и прочитала: «Валентинов день приветствует тебя. Приезжай к нашему месту, в Макдональдс. Поедем, покажу тебе сюрприз. Люблю. Дэвид».

— Люблю? Люблю! — Римма запрыгала на месте, хлопая в ладоши. — Ерунда, конечно, но так чертовски приятно! — С вешалки в прихожей она схватила пуховик и вылетела из квартиры, позабыв подарок для Дэвида и изготовленную собственноручно «валентинку».

Римма вышла из такси. Стёкла остановки отдавали стальным блеском от фонарей, под вывеской «Макдональдс» на ступенях собралась молодёжь, с вечернего неба срывались редкие снежинки. В предвкушении счастья Римма осмотрелась, сдержанная улыбка блуждала на губах, глаза светились звёздами. Она увидела Дэвида сразу, его чёрный джип, припаркованный в десяти метрах, блистал чистотой. Но ей нужно было предвкусить.

— Хей! — крикнул Дэвид и помахал рукой, играя пальцами.

Римма поджала радостно губы, подбежала и бросилась на шею Дэвиду, собираясь прильнуть губами к его устам: ну сейчас-то он её поцелует! Дэвид резко уклонился, обхватил её талию, смеясь, прокружил и поставил на ноги.

Римма чрезвычайно разочарованная, произнесла:

— Я забыла дома для тебя подарок. Прости.

— Я ненавижу подарки, — ответил Дэвид. Его весёлые глаза задумчиво посмотрели вдаль. — Поедем веселиться?

Римма кивнула. Она была голодна и предложила, перед тем как куда-то ехать, зайти перекусить в Макдональдс. Он бросил равнодушный взгляд на её гипс и сказал, что некогда. Там, куда они поедут, есть пища. И всё-таки, несмотря на непонятную строптивость Дэвида, настроение Риммы не испортилось. Пока они стояли и разговаривали перед джипом, обдуваемые лёгким ветерком, Римма улучила момент и чмокнула в губы Дэвида. Ей показалось? — но в его глазах на мгновение сверкнула ярость. Дэвид как-то резко подхватил её под локоть и посадил в «лексус» на заднее сиденье.

Грубая рука согнулась на её шее и приблизила к бородатой щеке, на ухо шепнули губы:

— Привет, мадама.

Римма опешила: в салоне джипа сидели ещё два молодых человека — лет тридцати. Она постаралась отстраниться от пальцев на шее, но бородатый сжал её грудь второй рукой и произнёс:

— Бип-бип, поехали.

Испуганная Римма хотела обратиться за помощью к Дэвиду, её глаза наткнулись на лицо Дэвида в зеркале заднего обзора — взгляд наполнен ненавистью и презрением. Она с ужасом расширила глаза и поняла, что попала в очень серьёзную неприятность.

— Валентин… приветствует тебя, — сказал сидевший рядом с Дэвидом. Это был очень красивый мужчина, с очень тонкими усиками — густыми ниточками, доходившими до подбородка. Его ладонь с крупным перстнем-печаткой потеребила мочку уха, откуда свисал перевёрнутый чёрный крестик. Римма подумала, что люди не бывают такой красоты. Особенно мужчины. «Красавчик», — так она его назвала.

Как безропотная овца — страх пленил её — Римма смотрела на тянувшуюся руку со шприцем к её горлу. Она беспомощно, одними глазами умоляла не делать этого.

— Так надо, так надо. — Покачал головой Красавчик и ткнул длинную иглу со шприцем в её шею.

Они долго катались по городу, поили её шампанским, бородатый ни разу не ослабил хватку, держал её шею полусогнутой. Римма надеялась, что Дэвид опомнится. Что это всего лишь розыгрыш в день Валентина, ведь он с ней был так ласков, дарил цветы, дарил такую ясную улыбку, в эсэмэске написал, что любит. Но она окончательно разуверилась в своих тщетных надеждах, когда ей вкололи новый шприц. Сознание начало мутнеть, она проваливалась в чёрную дымку. Она успела подумать, что, если убьют — лишь бы быстро и как меньше боли.

Очнулась Римма, лёжа на спине, совершенно голая, ноги широко раздвинуты, из промежности вытекала жидкость. От холода она не могла свести зуб на зуб. Она осмотрелась. Её одежда валялась комком за жёлто-оранжевым нарисованным кругом на полу, в центре которого она и возлежала.

— Меня насиловали, — произнесла Римма хриплым голосом, шевельнулась, с пупка скатился бумажный лист. Она поднялась на ноги, трясущимися руками подобрала одежду. Повсюду разбросаны листки, наполненные строчками писанины и скрипичных ключей, серые и бурые склянки, огарки свечей, выбитые кирпичи из стен, на выцветших изодранных обоях — старые чёрно-белые плакаты каких-то танков и бронетехники, войск со знамёнами, солдат в касках.

— Где я? — простонала Римма. Она помнила во вспышках памяти, как над ней кружились тени лиц, десятки лиц, смех мужчин… и женщин. С ней совокуплялись, её тело извергало мощные оргазмы. Они творили с ней это ещё и ещё. По одному, по одной, и сразу по несколько — мужчины и женщины. Но ей, — Римма загорелась краской, — ей не было плохо. Она изведала что-то непостижимое, но прекрасное. И когда они оставляли её, лицо в маске склонилось над её лицом и произнесло: «Отдашь ребёнка нам».

Римма содрогнулась в ужасе.

— Какого ребёнка? — произнесла она. — И почему я?

Она внимательно посмотрела на круг — нарисованная пятиконечная звезда располагалась внутри. Римма лежала по форме звезды — там, где в остроконечной вершине была её голова.

Она не сразу смогла найти выход, долго бродила по старому заброшенному зданию и не могла понять, как ей не удаётся выйти, если во всём здании один коридор по центру.

Она вернулась мыслями к человеку в маске и осмыслила: под маской не было лица, а из глубин глазниц на неё взирала слепая сущность. Когда наконец-то она нашла двери с табличкой «выход», неизвестно почему, её привлекла еле заметная, выцарапанная острым предметом надпись на стене над разбитым выключателем. Римма приблизила сощуренные глаза и прочитала: «Мы вернулись с кладбища нерождённых детей».

— Разве это был не сон? — устало спросила Римма и вышла на разбитые ступени с листом в руке.

3

Утро билось в окно. На комоде шумно тикал будильник. Тепло обволакивало кровать от двух электрообогревателей. Римма сладко потянулась и открыла глаза. Она долго хлопала ресницами, пялилась в потолок и старалась вспомнить, кто она есть. Наконец, она пошевелила сломанным пальцем в гипсе и всё произошедшее с ней вчера, вихрем внеслось в осознание. Повернув голову к окну, с разочарованием поморщила нос: все стёкла загажены. Значит, вчерашнее являлось правдой. Римма села на кровати, глаза выхватили лист на ковре перед её ступнёй. Она схватила и прочитала: «Валентинов день не приветствует таких».

Каких таких? Почему не приветствует? Римма вспомнила, что с ней сотворили, и заплакала. А Дэвид? Ведь она влюбилась в него. Почему он ни разу к ней не притронулся, не поцеловал, а, наоборот, будто брезговал, отстранялся? И почему ждал этот Валентинов день? И почему вчера случилось такое? Почему?.. Почему? Почему⁈

Римма прислушалась к тишине в квартире: не случится ли сегодня заново череда страшных событий — проклятая цепочка? Она ходила по квартире медленно, наблюдая за своими движениями, помыслами и желаниями. Но ничего не происходило. Потеряв полдня на похождения из угла в угол, удостоверившись, что, кажется, ничего хренового с ней больше не произойдёт, Римма открыла ноутбук и полезла в интернет, выискивать — что же не так с этим днём Валентина. Лишь к полночи она закрыла крышку ноутбука и, закусив ноготь на большом пальце, уставилась в одну точку ошеломлёнными глазами.

Святой Валентин — покровитель и тайно венчавший мужеложцев, геев в римской империи, а сердечки на валентинках, придуманные ими же, не что иное, как изображение задниц. А потом и лесбиянки примкнули к этому дню.

— Так значит, Дэвид?.. — прошептала Римма. А что же было вчера, что с ней сотворили? Римма подошла к «валентинке» на подоконнике, изготовленной для Дэвида, яростно разорвала и раскидала клочки по комнате. Но ужасы не закончились. Через месяц она узнала — что беременна. И собралась осуществить очередной аборт, даже если ей грозило, что детей у неё больше не будет. Когда она выходила из квартиры, собираясь к абортмахеру, с ней заговорили через мозг. Поначалу она думала, что сошла с ума, что голоса в голове — это её больное воображение. Они назвали адрес, куда нужно прийти и посмотреть, что случилось с женщиной, которая их не послушалась и вырвала младенца, не дав родиться. И когда Римма пришла и взглянула, то испытала такой ужас, что о помыслах прерывания беременности позабыла напрочь. А свой атеизм поменяла на иконы, купленные в церкви, расставила по всей квартире и вымаливала прощение и защиту. Но никакие молитвы и святые образы ей не помогли. Злобные, ехидные голоса её преследовали и днём, и во сне. Они контролировали каждый шаг, каждый вздох, каждый миг: запрещали одно и ратовали за другое — совершенно противоположное её желаниям и миропониманию. Изведясь за девять месяцев беременности, она уяснила лишь одно, что после родов младенца у неё заберут, а сама она — хорошо, если будет мертва. Она смирилась с мыслями, что ей придётся умереть. Но раз так, то она ни за что не отдаст им своего ребёнка, хоть и зачатого ими. Булыжником размозжив новорождённому мальчику голову, Римма опустила его в матерчатый мешок, без слёз попрощалась, туда же положила камень, перевязала проволокой и утопила в реке, сбросив с моста в заброшенной деревне.

— Ты передала эстафету, — сообщил шёпот в её голове.

Шли дни за днём, но больше с Риммой не заговорили: от её мозга отключились. Она впала в страшнейшее уныние: а если всё же у неё была шизофрения и она ни за что убила собственного сына? Через год Римма переехала жить в другой город.

4

— Проклятая цепочка, — прошептала Римма, выходя из воспоминаний. Она снова вставила ключ в замок зажигания и дрогнула. — Нет, не поеду. Лучше отсижусь дома. — Горячая дрожь пробежалась по телу, волна за волной потливого жара пронеслись по коже — она вспомнила отрывок из сегодняшнего сна! Это был дурачок. Дурачок десятилетней давности из первого видения первого проклятого дня: он смеялся и одновременно плакал, и что-то яростно старался ей объяснить.

— Мама, — произнесла шёпотом Римма. — Мама, мне страшно. Мне очень, очень страшно. — Римма решительно вытащила ключ и вышла из «ягуара». Взглядом окинула цветущую природу: как при такой красоте может твориться такой ужас? — и собралась закрыть дверцу. В сумочке пропищал айфон. С мыслями о трагическом известии Римма мгновенно нырнула ладонью в сумочку. Минуту собиралась со смелостью и нажала кнопку, чтобы узнать — что приготовила ей судьба. На громадном дисплее болтался «вялый» мужской половой орган. Римма вначале не поняла, что это, часто моргала, словно скидывала пелену, прищурила глаза и присмотрелась. Точно — это ведь то, о чём она подумала. Она истерично хохотнула: какой дурак?.. Айфон тренькнул в её ладони. Римма прочла эсэмэску: «Он ждёт от тебя своего вдохновения. Даниил». Римма прислонилась спиной к тёплому металлу автомобиля: весёлые глаза с благодарностью осмотрели мир, губы задрожали и наконец улыбнулись, оживлённая мысль промчалась: «Данила, гад, как же я тебя безумно люблю!» Римма прикрыла глаза, подставила лицо к синему небу и подарила улыбку. И да, проклятого дня в прошлом году не было: может быть, больше никогда и не будет? Она решила, что день всё-таки прекрасный, как и она сама. Римма заскочила в салон на мягкое кожаное сиденье, сорвала «ягуар» с места, выбив из-под колёс пыль и мелкие камушки.

Шины шуршали по ровному асфальтовому покрытию, извилистая дорога то ныряла, то взвевалась. Римма уверенно держала руль, изредка кидала взгляд на мелькавшие коттеджи, строгие кипарисы и высокие платаны. Она полюбила эти края с первого взгляда, как только сюда переехала. Звонил Потап и попросил заехать в офис, чтобы передать Даниле какие-то ценные краски и холст. Вообще-то, сегодня она взяла отгул, чтобы позировать Даниилу в новой картине, поэтому не очень охотно согласилась. А вечером должен подъехать сам Потап и они должны устроить, как всегда, приятный вечер на троих в широченной постели Даниила. Она любила и обожала их обоих.

«Ягуар» прошёл длинный спуск и въехал на центральную дорогу города. Римма опустила боковое стекло и сплюнула жевательную резинку. Воздух пропитывал запах машин и недавно прошедшего дождя, — а у неё не был, наверное, прошёл полосой и кратковременный. Римма подняла взгляд на небо: ни облачка, — и надавила пальцем на кнопку для поднятия стекла.

«Ягуар» медленно проехал перекрёсток, Римма собиралась свернуть налево — через сто метров находился офис Потапа в высотном «стеклянном» здании. С «ягуаром» поравнялся велосипедист в жёлтой бейсболке, на его багажнике пристёгнут ящик для развоза пицц, любопытная голова рыжего кота высовывалась из приоткрытой молнии. Римма приостановила автомобиль, давая проехать велосипедисту. Кот сцепился глазами с её взглядом, и как ей показалось, собирался выскочить из ящика: внутри Риммы всё похолодело. Она надавила на педаль тормоза, остановила «ягуар». Развозчик пиццы, ничего не подозревавший о страхах Риммы, свободно проехал по прямой, голова кота отвернулась, увлечённая чем-то другим. Римма облегчённо вздохнула и вырулила машину к офису фирмы.

Она припарковала «ягуар»: прикоснулась передним бампером к стальному столбу. Солнечные блики весело пробежали по высоким стёклам здания. Полоски рекламного щита провернулись, издавая громкие щелчки, начали по очереди выводить слова. Римма поправила воротничок блузки, провела ладонью по волосам, подняла глаза поверх билборда на окна офиса. Неприятный скрежет на щите, словно ржавого железа, остановил одну полосу: металлическая пластина затрепыхалась и повернулась в обратную сторону, высветив истёртое красное начало буквы. Римма нахмурила брови и подумала, что такого неприятного цвета на рекламном щите раньше не было. Все полоски одновременно повернулись ребром и замерли, и через секунду плавно по очереди встали на место, высветили кроваво-потёртое слово: «ОБЕРНИСЬ».

Хмурое выражение лица изменилось на панически-истерическое: глаза расширились, рот растянулся в гримасе плача, кожа побледнела.

«Нет, это не мне. Так и вправду, не бывает». За спиной Римма услышала хохоток. Метров за десять. «Здесь же Потап, здесь город, люди, здесь цивилизация. Ничего не должно происходить страшного и невероятного в современном месте».

— Эй, Гги-мм-ма.

«Нет, нет, это не мне». Она чувствовала, как ужас гладит её макушку, липкая лапища страха провела по позвоночнику: тот дурачок из видений и сна — ведь он тоже картавил. Или заикался. «Ггимма, он сказал Ггимма… Римма? Это значит — мне. Он зовёт меня». Она почувствовала, что колени вот-вот подогнутся, тошнота подступила к горлу. Медленно Римма повернулась.

— Ггимма, — дурачок помахал ей рукой. На голове — соломенная шляпа, сквозь зелёные разбитые очки блуждал взгляд безумия. Короткая клетчатая рубаха расстёгнута и развевалась на ветру. Его штаны — будто вымочены в смеси белила, сажи и крови, сильно вытянутые на коленях, приспущены. Под пупком над резинкой серых трусов вилась густота волос. Улыбка испорченных чёрных зубов расширилась. — Ггимма, мы пришли за тобой, — хохотнул он и приподнял полиэтиленовый пакет и потряс возле виска.

«Это не тот, что во сне, — подумала Римма. — Но ведь всё это как-то связано… Откуда он знает моё имя? Зачем пришёл? — Она обернулась на стеклянные двери здания. — Потап, где ты, мой миленький?»

— Ггимма, гы-гы. — Дурачок медленно приближался: нет! — он наступал. Обеими руками он поднял пакет перед лицом и потряс.

«Господи, что это? — Римма отступила и наткнулась спиной на дверцу собственного „ягуара“. — Что у него в пакете? Какая-то коричнево-блевотная жидкость».

— Ага, — дурачок покачал головой.

Римма вздрогнула: разве она произнесла вслух?

— Нет. Но мы знаем, что ты думаешь. Они идут за вами… Мы идём… И мы пришли… Приходим.

Холодная дрожь прошла по телу, Римма оцепенела, страх не давал шевельнуться. Кончики пальцев на руке так замёрзли, что она еле согнула их. Она хотела убежать, залезть в «ягуар», раствориться, но продолжала стоять и безвольно наблюдать за «малоумком»: но, раз он знает, о чём она мыслит, значит, не так всё просто в его дебильном виде.

Дурачок остановился в шаге от Риммы и открыл пакет. Запах человеческих экскрементов ударил в ноздри. И только вырвавшаяся изо рта жёлчь, и спазм в животе помогли ей сдвинуться. Но склонившееся лицо столкнулось с содержимым пакета. Римма хотела вдохнуть после собственной рвоты — как нос, рот, лёгкие наполнились жидкими фекалиями. Она упала на колени, выпученные глаза бегали по асфальту, рот старался поймать хоть каплю кислорода. Дебил хохотал. Он показывал на неё пальцем прохожим и радостно бил себя по коленям. Римма пробовала и вдохнуть, и выдохнуть, но в горле только раз булькнуло, и намертво утрамбовалось. Она упала на асфальт и затрепыхалась от удушья. Римма поняла, что сейчас умрёт.

— Мы ещё встретимся! — крикнул дурачок, хохотнул и, развернувшись, побежал по тротуару, иногда восторженно вскрикивая и подпрыгивая.

Люди, столпившиеся вокруг, с брезгливостью взирали на агонию Риммы, боялись подойти, зажимали ноздри от вони. Шестилетний мальчик в длинных красных шортах и чёрно-белой кепке, потолкал её лицо носком кеда. Мамаша за ухо оттащила сына и спрятала себе за спину.

И последняя мысль надежды посетила Римму: «Он сказал, что мы ещё встретимся?» Мёртвые глаза замерли на кровавых потёкших буквах билборда: «ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ, УТОПЛЕННИЦА».

Глава 12

1

Даниил положил трубку на рычаг бронзового ретро телефона, печальный взгляд устремился на вечернее небо сквозь стёкла панорамных окон. Он редко курил, но теперь ему не терпелось затянуться вонючей сигарой и выпить чего-либо покрепче, наверное, вискаря. А он за весь день извёлся, целый день ни звонка от Потапа, ни звонка от Риммы: она вообще должна была приехать, когда петухи ещё не пропели. Даниил взглянул на столик, где красовался шикарный букет разноцветных роз, а в центре светились три белых лилии. Так всегда просила Римма, но так и не поведала — почему. Во взгляде, который она неминуемо отводила, всегда читалось, что для неё такое сочетание букета важно, или даже священно, или вообще крамольно. Правда, сначала она просила только тёмно-кровавые розы и лилии. Белые лилии. Это Даниил постепенно разбавлял красные розы другими оттенками. И поначалу нехотя, даже с расстроенными чувствами, наконец, Римма привыкла к разнообразному букету. Иногда он дарил ей розы, разбавленные пионами или одни пионы, но непременно в центре должны быть три белые лилии.

Однажды он заменил белые лилии на тигровые. Такой реакции Данила не мог и представить: Римма расплакалась, рыча, выхватила букет из его рук, как смогла — разломала, а оставшимся веником хлестанула его по лицу. Она истерично что-то невнятное кричала и просила убить её. Схватила нож для заточки карандашей, изрезала холст со своим изображением, и вконец обессиленная — слёзы, не переставая, текли по бледным щекам, а несчастные глаза остановили взгляд в неопределённой точке потолка — Римма поднесла лезвие к сонной артерии на шее. Данила боялся к ней притронуться, и не потому, что остерегался её истерики или ударов, а боялся своими действиями навредить. Он умолял её успокоиться и встал перед ней на колени: только не чиркни ножом, девочка. Она долго смотрела на него сверху вниз неверящим взглядом. Нож выпал из её ладони, прокатился по паркету и скользнул под диван. Она опустилась перед Даниилом на колени, шёпотом попросила нежно её поцеловать, а потом они неистово и страстно занялись любовью на полу, посшибали мольберты и разбили две дорогостоящих фотокамеры на штативах.

И ни разу Римма не приняла букет без распятия Христа. Данила сбился со счёта — сколько золотых распятий он подарил ей более чем за семь лет. Но, никогда не видел, чтобы она хоть раз пришла с крестиком на груди.

— Наверное, Римма развешивала их на стенах, и они охраняли её жилище и покой, — прошептал Данила. — И почему так получилось, что я ни разу не был у неё дома? — Из бара он достал бутылку «Джек Дэниэлс», с кофейного столика схватил широкий бокал и уселся на кожаный диван под окном. Крепкая ладонь скрутила пробку и швырнула в сторону лестницы на второй этаж. Данила наполнил половину бокала, залпом осушил и застыл, прислушиваясь к собственным ощущениям. Так он сидел, пока алкоголь не расслабил нервное напряжение. Унылый взгляд прошёлся по стометровой комнате: выдолбленная из огромного ствола дуба коробка-пенал, где ютилось несколько скрученных холстов, три мольберта расставлены по разным местам, второй кожаный диван с дубовыми боковинами завален книгами и неудавшимися полотнами, лампы освещения, пять дорогих фотокамер на треногах. На старинном серебряном кресте, прикрученном к колонне — выбеленный скелет распятой кошки. Прямо под ним на ножках от бара-глобуса покоится белый как снег громадный череп медведя. Данила — вор? Потап не знает, что, когда они въезжали в дом и завозили мебель, Даниил успел прошерстить все уголки и украл, сам не ведая для чего, распятый скелетик кота и череп медведя. А потом наврал Потапу, что выкупил дёшево на аукционе.

«Интересно, — подумал Данила, — для чего эта херь нужна была старым хозяевам?» — И тут же задал вопрос:

— А для чего тебе? — Он хмыкнул, плеснул виски в бокал. — Но самое интересное, — произнёс он, — что Потап, как приходил, всегда пристально разглядывал эти предметы, перед тем как начать трахать Римму. Будто чувствовал, что это должно принадлежать ему. — Взгляд Даниила остановился на столе, где лежали два крупных объектива, букет для Риммы. Цепочка золотого крестика извивалась змейкой и покоилась на листе со стихом, написанным вечером для Риммы. Ни с одной женщиной ему не было так славно. Никогда. Он любил её. Им было так хорошо. И даже втроём.Они любили её. И свою тайну букета — кровавых роз и белых лилий, и золотого креста она унесла с собой — навеки.

Даниил выпил виски, сильно размахнулся и разбил бокал о паркет: стеклянные бусинки брызнули ему на туфли.

— Она умерла. — Он встал с дивана. — Она захлебнулась! — крикнул он и истерично рассмеялся. — Она захлебнулась человеческим дерьмом! Чёрт возьми, люди погибают героями, с честью, — Данила снова захохотал, — а ей судьба приготовила захлебнуться дерьмом. Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Он пинал всё, что попадалось на глаза. — Захлебнуться дерьмом, дерьмом! Она не заслужила такого! Вас больше… мразей! Она не заслужила!.. — В кармане брюк полилась мелодия мобильника. Даниил притих, шмыгнув носом, провёл ладонью по бороде и успел подумать, что нужно сбрить эту густую метлу, и сказал:

— Это Потап. Едем в бар — водку жрать. — Ладонь потянулась в карман за «андроидом».

2

Данила вышел из такси. Не поехал на своём «бээмвэ», потому что собирался напиться вдрызг. Он быстро огляделся, ища Потапа. Возле зелёных перламутровых дверей в бар охранник курил сигарету, он махнул ему рукой. Даниил ответил кивком. Этот «здоровенный детина» — в плечах сажень, стоит как пень — не один раз его вытаскивал распьянющего на себе и отвозил домой на его же «бумере».

— Где он? — крикнул Данила.

— Кто?.. Потап? — Охранник помотал головой. — Не подъезжал.

Недовольный Даниил достал из барсетки «андроид» и быстро прощёлкал пальцем, набрал номер Потапа, прижал к уху. Ключи от автомобиля и квартиры грохнулись перед носком туфель, звякнули о горячий асфальт. Данила раздражённо пнул — связка отлетела к единственной ступени в бар. Охранник усмехнулся, поднял и стал ожидать, когда хозяин ключей переговорит по мобильной связи.

— Я думал — это я опоздал! — закричал Данила, когда услышал голос Потапа в телефоне. — Ты где?

— В разговоре присел с Анжелой, извини, — ответил Потап. — Я тебе уже говорил, она бабку свою хоронит. Там такая… в общем, когда бабку собрались опускать, гроб перевернули и она вывалилась.

— Забить крышку забыли?

— И не только. Бабка без внутренностей оказалась… Наряд они обрезали и просто сверху прикрыли. Пузо не сшили… Анжела теперь в истерике.

— И что здесь вон выходящего? В морге всех по пакетам расфасовывают. Просто забыли вложить. Наверное, напились охламоны. Бардак в стране… Нормально… Когда будешь?

— Уже на повороте, — ответил Потап. — Через пять минут.

Данила кинул «андроид» в барсетку, подошёл к дверям и протянул ладонь к громиле в сером костюме с бейджиком «секьюрити», чтобы забрать ключи.

— А что без Риммы? — спросил охранник, перебросив связку на ладонь Даниила.

— Она утонула, — ответил Данила сквозь уголок наполовину сжатых губ и вошёл внутрь. После светлой улицы в баре плясала тьма под бомбёжку танцевальной музыки. — Темно, как у негра в жопе ночью, — процедил сквозь сжатые зубы Данила, помедлил, пока глаза привыкнут, и добавил, — мёртвого негра в гробу, выкрашенного в чёрный цвет и залитого гудроном. — Только он проговорил, музыка остановилась, загорелись настенные лампы, бармен наставил два угловых прожектора на целующуюся пару в центре танцевального пятачка. Все столики заняты, кроме одного, который забронировал Потап, расположенного под высоким двухметровым аквариумом, подсвеченным неоном и набитом пираньями. Стены обвешаны картинами в стиле киберпанка, а раньше висели древние строения: замки, колонны, храмы. В воздухе висел запах жареной телятины, чад подгоревшего лука и сигаретного дыма. Обычно здесь не так, удивился Даниил. Не были месяц, а всё как-то поменялось. Он вспомнил, что с утра ничего не ел и теперь рот наполняли жадные слюни от разыгравшегося голода.

— Тем лучше, — пробурчал Данила, — набью сначала брюхо вкусной жратвой, а потом упьёмся до падения мозгов.

Даниил прошёл к столику под неодобрительные взгляды трёх «тяжелоатлетов» в кожаных куртках и подумал, что, конечно, мудро в тридцатиградусную жару расхаживать, нарядившись в свиную кожу. Недобрые парни развалились на стульях за соседствующим столиком с левой стороны аквариума. Данила, как только глаза привыкли к темноте, сразу приметил «бойцовых парней», озирающих всех слишком открытым недружелюбием — наглым и вызывающим. Но пока стоял и осматривал нутро бара — присутствующих за столиками, стойку бармена, полоску широкого зеркала за его спиной, блестящие подвешенные бокалы, — он определил, что в основном косые неприятельские взгляды направлены на двух молодых людей лет двадцати пяти за столиком напротив. Парни часто бросали нетерпеливые взоры на двери входа. Кого-то ждут. Всё это Даниилу не понравилось, и он задался вопросом: «На расстоянии вытянутой руки слева и справа нашего столика засели две враждующие стороны?»

— Надеюсь, нас это не коснётся, — тихо сказал он. Придвинул стул к стенке аквариума, сел и прикоснулся затылком к прохладному стеклу. Официантка с туго затянутыми белыми дредами на голове поиграла пальцами поднятой ладони, давая понять, что сейчас подойдёт.

— И её я тоже имел, — усмехнулся Даниил. — Меланья. Эх, Меланья, сегодня не до тебя. — Пальцы обеих рук крутили гаванскую сигару: ещё дома хотел выкурить, когда пил виски. Кажется, на последнем застолье Анжелы взял у Альберта. Или тот сам предложил, хвастался? Не помнил.

Данила умирал со скуки, бил щелчком указательного пальца по лампочке на миниатюрном торшерчике в центре столика. Две большие порции виски, выпитые дома, уже выветрились, хотя изначально не особо-то опьянило. Сорок минут прошло, а Потап не появлялся. На столе дремал графин с водкой, две высокие двухлитровые кружки с пивом, отбивные размером с большие блины, посыпанные пережаренным луком, орешки в глубокой тарелочке. Пачка сигарет на всякий случай, правда, ни он, ни Потап не курили. Даниил ни к чему не притрагивался, ждал друга: не терпелось высказать боль утраты, повспоминать, узнать подробности. Батура должен знать, что в действительности произошло с Риммой.

Показалось или нет — в стекло аквариума ударило. Даниил обернулся. Пиранья медленно проплыла перед его носом, скользнула боком по стеклу.

«Тут меня не сожрут? — подумал Данила. — А если аквариум лопнет? Говорят, эти отродья толпой за минуту барана до костей обгладывают». Как-то неуютно стало, не по себе. Даниил повёл плечами, ещё раз обернулся и внимательно рассмотрел зубастых обитателей в воде за стеклом. Рыба из глубины, виляя телом, набрала скорость и ткнулась носом в стекло перед глазами Данилы. Он отпрянул и поёжился: и зачем таких хищников заводить у себя в аквариуме? Ненужных свидетелей скармливать?

Данила усмехнулся и перевёл взгляд на бармена, который оттягивал и отпускал «бабочку» на шее и трепался с официанткой Меланьей.

В полумрак бара протянулся свет от входной двери. Зашли двое высоких, худощавых, но плечистых парней. На головах пёстрые бейсболки с канадскими флагами, у обоих козырьки сдвинуты набок, и с левых сторон размашистые золотистые цифры — 666. Темноволосые, темноглазые, с двухнедельной чёрной щетиной. Даниил подумал, что какие-то рэперы, но через секунду понял, что ошибся. У того, кто чуть повыше, на пальцах вместе с серебристыми перстнями и печатками — кастет. Он прижимал кулак к животу, стараясь хоть как-то спрятать от любопытных взглядов страшную игрушку. Второй держал кулак на уровне груди между расстёгнутой молнии спортивной куртки. Намётанный глаз художника успел уцепить край ручки пистолета в блеске света от настенного фонаря.

«Здесь точно что-то творится. — Данила занервничал. — Когда Потап придёт? Возможно, сегодня нужно поменять место пьянки».

— Вот они… Это они, — услышал Даниил голос от столика «тяжелоатлетов».

Двое «псевдо-рэперов» подошли к правому столику, где их ждали двое друзей. Они каждый с каждым обнялись, уселись на стулья и крикнули Меланье — по имени, — чтобы принесла четыре пива. Взгляд скуластого, ассоциирующего с капюшоном кобры, с кастетом на правом кулаке, застыл на Даниле. Улыбка медленно натягивалась на его губах. Он погрозил пальцем Даниилу и ещё шире улыбнулся, положил кастет перед кофейной чашечкой.

— Дэвид, кто это?

Но Дэвид не слушал друга, он снял с головы бейсболку и поднялся со стула. Его глаза словно приклеились к глазам Даниила, который с лёгким страхом не сводил удивлённого взора. Дэвид подошёл к Даниилу, повернул бейсболку левой стороной и пощёлкал указательным пальцем по трём шестёркам.

— Тебе передают привет. — Он надел бейсболку на голову Даниле.

— Кто передаёт? — нервно спросил Даниил.

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю, — возразил Данила и сорвал бейсболку с головы.

Дэвид лишь усмехнулся и удалился к своему столику. Даниил опустил бейсболку на громадную пивную кружку и воззрился на блестящие крупные три шестёрки.

«Знаешь, но не помнишь».

В задницу Даниила словно воткнули сотню раскалённых кинжалов: он подпрыгнул на месте, локтем сбил кружку, с ближайших столиков на него посыпались неодобрительные, недоуменные и любопытные взгляды. Пиво со скатерти бурно стекало на пол. Лампочка на столе мигала, казалось, вот-вот потухнет или лопнет. Бешеные, испуганные глаза Данилы пробежались по залу и остановились на Дэвиде. Но тот увлечённо шептался с друзьями и не обращал на него внимания.

— Нет, — произнёс Даниил тихим голосом, качая головой, — я точно услышал эти слова в ушах. В голове. В мыслях. Башку даю на отрубание — это не галлюцинация. Это он, этот Дэвид прошептал прямо мне в мозг. Что я не помню? Скажи ещё. Ну. Скажи. Что не помню?

Кожей затылка Данила почувствовал, как пиранья ткнулась мордой в стекло аквариума. Хитрые, сильно прищуренные глаза Дэвида, стрельнули в сторону Даниила, и снова приняли выражение полнейшей невозмутимости. Данила резко повернулся: тёмная пиранья зависла в воде и не сводила с него глаз. Она улыбалась! Рыба — улыбалась! Её зубастая пасть шире и шире расползалась в какой-то мерзкой зловещей ухмылке. Холодный пот потёк между лопаток Даниила.

— Нет, — сказал он, покачивая головой. — Потап, я ухожу. Ждать больше не буду. — Даниил вскочил на ноги, едва не сбил Меланью, тряпкой собиравшую со скатерти пролитое пиво на глубокий поднос. Она подняла на него испуганное миловидное личико, которое мгновенно начало преображаться: синие глаза исказились и приняли миндалевидную раскосую форму, ноздри выворотило наружу и аккуратный носик перевоплотился в уродливый нос летучей мыши, пасть расширялась и, казалось, расползалась до бесконечности, оголяя кривые, длинные и острые как лезвия зубы. Тошнотворная вонь ударила в лицо Данилы. Он приглушённо вскрикнул и ринулся к входу. Люди в баре принимали образы, как Меланья, и тянули к нему изуродованные чёрными волдырями пальцы с чёрными когтями, их отвратительные пасти смеялись, с извивающихся угловатых языков, длинных как змеи, стекала кровь и тёмно-жёлтая слизь.

— Не покидай нас, — услышал Даниил за спиной, молящий женский голос, полный обречённости. Он обернулся. Римма! Красивая Римма, но с испачканным лицом тянула к нему ладони, кашляла, изо рта вылетали жидкие человеческие экскременты. Даниил нервно сглотнул, покачал ей головой, показывая, что бросает её на произвол, повернулся, чтобы навсегда покинуть этот бар и столкнулся лбом со лбом Потапа. Из глаз Данилы брызнули искры. Он упал на задницу, вскочил, схватил за рукав друга, чтобы вытянуть с собой на белый свет из этого адища, повернулся, показывая указательным пальцем на всё происходящее в баре, на Римму… Люди… Совершенно нормальные люди взирали на него, как на идиота, никакой Риммы не было в помине, а Меланья подбежала к ним и сказала нежным приятным голосом, что всё убрала и они могут садиться за свой столик.

— Что с тобой, друг? — Потап одарил официантку поцелуем в щёку. — Меланья, принеси нам всё заново, я задержался… У нас здесь горе…

— Я знаю, — ответила официантка.

— Знаешь? — удивлённо переспросил Потап. — Да, наверное, уже знают все. Хотя я пробовал скрыть. И мне казалось…

— Ты сказал, через пять минут. — Даниил покачивался, лицо постарело лет на двадцать, весь какой-то мятый, как выжатая грязно-серая тряпка. Потап вначале подумал, что друг пьяный вдрызг. Но говорил Даниил трезвым голосом.

Данила с опаской осмотрелся, ища хоть одну бесовскую морду. Он позабыл, что хотел поведать Потапу про намечавшуюся криминальную разборку: теперь ему казалось, что у него от расстройства потекли мозги.

— Пойдём жрать водку, — сказа Даниил, взял друга под локоть, и они прошли к своему столику — под аквариумом от колонны до колонны. — Так ты не сказал, где задержался?

— Колесо лопнуло, сразу, как повернул на светофоре, — ответил Потап. — Менял.

Данила замер, когда опустился на стул: на столе перед взором бейсболка с тремя шестёрками. Он хотел спросить Потапа — не знает ли он тех длинных парней с ближайшего столика со стороны бармена. Тень волосатой ладони легла на козырёк бейсболки. Даниил поднял глаза. Перед ним возвышался один из «тяжелоатлетов» — Хамон.

— Не хочешь подарить эту шапку нам? — спросил он.

— Разве тебе это предназначено⁈ — крикнул Дэвид, продевая на пальцы кастет. Его друг, с которым он зашёл в бар, Дерек в синей спортивной куртке, до сих пор не вынимавший ладонь с пистолетом, вышел из-за стола и медленно двинулся на атлетов.

— Ты чего визжишь, свинина? — Самый мелкий гигант-тяжелоатлет с бритой блестящей головой, вскочил, опрокинул тарелку с салатом на пол, схватил пивную бутылку со стола и швырнул в лицо наступавшему. Раздался чмокающий хруст. Голова Дерека мотнулась назад, казалось, сейчас отделится от шеи и покатится. Снопы крови с разбитого лица взметнулись во все стороны. Дэвид перескочил свой стол и вонзил кастет в зубы Хамона, и пока тот успел рассмотреть свои летевшие выбитые зубы с брызгами кровавых слюней, Дэвид нанёс ему удар в челюсть. И вроде сокрушил тяжеловеса. Хамон, словно скошенный исполинской косой, рухнул, утянул с собой стол и Даниила, но сразу начал тяжело подниматься.

В баре поднялся женский визг, крики, многие поспешили на выход. Охранник бара, забежавший с улицы, бегал растерянными глазами и не знал, что предпринять. Хао́с — второй друг Дэвида — уже нанёс несколько ударов ножом в горло лысого и сразу получил под ухо настолько мощный удар кулаком, что шея его хрустнула, неестественно вывернулась и он рухнул безжизненно на бок. Четвёртый из компании Дэвида — Сэм, не разобравшись, думая, что Потап из одной компании с тяжеловесами, врубил ему удар пяткой в грудь, едва не проломил. Потап кубарем перелетел упавший столик и затылком грохнулся о стекло аквариума и на мгновение замер на полу возле Даниила. Дэвид яростно долбил кастетом Хамона, стараясь добить, но тот, нагнув голову, выставил руки-кувалды, ринулся на него и снёс своей массой тела, протаранив все до единого столика до параллельной стены. Они вонзились в кирпичи и, уже лёжа, продолжили друг друга убивать: и Дэвид, и Хамон достали ножи.

Дерек поднялся с пола, пошевелил шеей из стороны в сторону, осторожно погладил ладонью лицо, разбитое в кровавое месиво, сломанная переносица прорвала кожу, белая кость торчала над кончиком. Он поискал глазами на полу выпавший пистолет, поднял и передёрнул затворную раму. Из глубины зала к нему нёсся четвёртый атлет — видимо, сидел на подстраховке за другим столом, — вытянул руку с «Макаровым», грохнул выстрел. Пуля прошила щёку Дерека, который не обратил внимания на боль, с перекошенным ненавистью лицом выстрелил в ответ. Посыпалась посуда, начали переворачиваться столы. Сэм, собиравшийся пинком размозжить голову Потапу, развернулся, вытащил из кармана спортивных штанов «глок» и, не глядя, куда стрелять, начал давить на спусковой крючок. Невообразимая пальба понеслась в баре. Летели брызги стёкол, щепки, осколки посуды, бутылок. Даниил подтянул стул, прижал ладонь к голове, свернулся, стараясь укрыться за пластиковым сиденьем. Потап подполз к нему и повернул стол, укрывая обоих от случайных пуль.

— Здесь, кажется, — крикнул Потап Даниилу, — полбара на полбара друг друга хотят убить!

Рядом на колено присел Сэм, прячась от пуль за столом, он бешено палил в ответ. Потап опасался, что бандит сейчас посмотрит на них, развернёт ствол и выпустит остаток обоймы в их головы. Одна пуля вонзилась в стекло аквариума: из дырочки на ногу Даниила потекла струйка воды. Вторая пуля врезалась — небольшая трещина разошлась по стеклу. Потап с ужасом подумал, что будет, когда этот аквариум, высотой до неба, лопнет. Третья, четвёртая пули пробили стекло. Потап лишь успел расширить глаза — трещины разметались по всей поверхности. Грохнул мощный выстрел: из ружья? Стекло аквариума дрогнуло и, будто сложилось под натиском воды, взорвалось. Невероятный потоп накрыл Даниила, Потапа и раненого Сэма.

Хлебая воду и откашливаясь, Потап старался глотнуть воздуха. Поток его протащил по полу, глупые пираньи били хвостами по щекам. Потап поднялся на четвереньки, поискал глазами Даниила. К Сэму, валявшемуся рядом, подбежал с ног до головы окровавленный Дэвид. Он поднял за плечи друга. Его губы разрезала неприятная ухмылка.

— Эй, ты! — крикнул он.

Потап, глядя исподлобья, старался услышать и уяснить то, что ему сейчас поведают.

— Неплохая ведь девка, Римма, была у вас на двоих? — Дэвид подмигнул и повёл хромавшего Сэма на выход. И уже через плечо, крикнул:

— Свидимся ещё!

Потап нахмурил брови, старался вспомнить: видел ли когда-то этого типа? А ведь действительно — лицо до неприличия знакомо. Но не с Риммой видел, это точно. И не на фирме. И не у друзей. Но где? Когда? И какого хрена здесь сейчас случилось? Кто кого убивал? Потап вслушался: бар наполняла тишина. Неужели все друг друга перестреляли? Потап выглянул из-за перевёрнутого стола и осмотрелся. Ощущение, что по бару прошлась Великая Отечественная война. Ни бармена, ни официантки, ни охранника. Всё перевёрнуто, перебито, и несколько трупов. Ну и где доблестные полицаи? Даниил распластался в воде под разбитым аквариумом. Значит, его не снесло потоком? Потап быстро подполз к другу, потормошил, прижал ухо к груди и, поняв, что он не дышит, начал делать искусственное дыхание. Уже прошло десять минут, а Данила не дышал, вода под толчками продолжала выходить из его рта. Потап уже отчаялся: неужели ещё сегодня и друга потерял? Неужели Даниил захлебнулся?

— А-а-а! — завопил Данила, открыв глаза. Потап с испуга шарахнулся, ударился затылком о ножку столика и, со злостью сжав зубы, ударил стол кулаком. — Нет! — кричал Даниил, выставив к Потапу руку с открытой пятернёй. Глаза, в которых читался невообразимый ужас, пробежались по залу. — Боги, нет, нет! Господи, нет, нет!

— Что, что случилось, Данила⁈

— Нет, стой, стой не подходи! — тряс головой Даниил. — Он… Он… Он у тебя, он у тебя, он у тебя! Они… Они… Они давно пришли… Давно пришли! — Слюни стекали с губ Данилы, на лице — гримаса плача, глаза в ужасе рыскали по залу. — И я, и я виноват. Нет нам прощения… Не хочу… Не хочу!

Потап застыл, сидя в воде, не верил, что видит в таком состоянии друга. Он испугался за разум Даниила. Или… Или, если только, Данила не увидел всех обитателей из ада, мрака и прочей тьмы, какая только существует.

Даниил стал плеваться, слюни еле перелетали через нижнюю губу, падали на грудь, липкой стрункой тянулись с подбородка. Он икал, издавал квакающие звуки, тихо рыгал. Потом громко длительно закричал, лицо побагровело, вены на лбу вздулись, извились, сосуды в глазах полопались и белки стали алые, пот на лбу выступал пузатыми каплями, стекал на брови.

— Потап, я не хочу!.. — закричал Данила и резко замолк, не договорив.

Потап на коленях подполз к другу и протянул руки, собираясь поднять его и побыстрее, пока не нагрянула полиция или не вернулись банды, уйти из бара.

— Не подходи! — закричал Даниил, вскочил на ноги, пошатнулся, поскользнулся, грохнулся на четвереньки, вновь вскочил и, ушибаясь об углы перевёрнутых столов и стульев, ринулся к выходу.

— Данила, что случилось⁈ — крикнул Потап в спину убегающему другу.

Даниил развернулся, пятясь, перевалился через угол опрокинутого столика, через секунду над краем появилась его голова. Губы дрожали, безумные глаза озирались вокруг. Он вытянул указательный палец в потолок и громко с надрывом в голосе прошептал:

— Им… Им… Им я своего сына продал!.. — Глаза Даниила вперились в Потапа. — И, ты… И ты не подходи. Он у тебя… — и дальше Данила заорал так, что, казалось, у него сейчас полопаются трахеи, голосовые связки и набухшие вены на шее:

— Он у тебя-я-я!

Данила споткнулся о труп, выскочил из дверей бара. Побежал к шоссе, не замечая прохожих, машин, стен домов, светящейся неоном и вопящей рекламы. Часто оборачиваясь, он выбежал на проезжую часть дороги; белый автобус, даже не успев просигналить и затормозить, снёс его. Даниил почувствовал, как нос вминается и, кажется, сейчас войдёт в мозг, губы сплющились. Он подлетел над припаркованным легковым автомобилем, увидел его крышу под собой, дважды перевернулся в воздухе и влип в бетонную стену. От таких полётов и ударов живыми не остаются. Даниил выплюнул камушки с крошками зубов, мизинцем помог выковырять из ноздри землю с травой, шишка на лбу вздулась размером с полведра. Штаны и рубаха разорваны. Но он жив. Ни шея, ни позвоночник, ни ноги, ни руки не сломаны, лишь немного крови на лбу и губах. И в плюшку смята переносица. Данила встал на ноги, опустил лицо и, сильно хромая, побрёл куда глаза глядят, не обращая внимания на крики людей, желающих ему помочь.

Глава 13

1

Потап сидел на мокром полу, голова раскалывалась, перед глазами всё кружилось. Видно, получил сотрясение мозга. Слегка подташнивало. В мякоть ладони вонзилось что-то острое. Потап опустил глаза, челюсти пираньи сжались на коже между большим и указательным пальцами. «Подыхает, а всё пожрать…» Потап встряхнул головой — в затылок словно налили свинца, — отшвырнул рыбу, вскочил и выбежал на улицу, уверенный, что возле дверей увидит полно народу и администрацию бара, или хотя бы охранника, бармена и официантку. Люди проходили мимо, не подозревая о «великой войне», произошедшей в баре и кровавых трупах внутри, некоторые пялились на разбитые окна. И никого, кто бы заинтересовался. Потап окинул взглядом тротуар в обе стороны, надеясь увидеть Даниила. Посмотрел на припаркованные автомобили, возможно, машина друга здесь, и он ждёт его в салоне, развалившись за рулём. Перевёл взгляд через проезжую дорогу на свой автомобиль. Никого из своих. Лишь тёплый ветерок приятно обдувал лицо.

Домой Потап не спешил, ожидая, что к нему с расспросами нагрянет полиция, и телефон скоро взорвётся звонками. Он решил поехать в офис и уже там, сидя за широченным столом, в уютной обстановке и без посторонних ушей, ответить на все интересующие вопросы правоохранителей, а, может, ещё придётся проехать в отделение. Свой автомобиль Потап оставил ночевать на стоянке, собираясь пройтись по вечернему городу, дать времени полицаям на первые разбирательства по горячим следам.

Лязгнул замок двери из красного дерева, ладонь надавила бронзовую ручку, душный воздух дохнул в лицо. Потап поморщился от застоявшегося офисного запаха и включил вентилятор на столе. Подошёл к окнам, побил пальцем по кнопкам на настенном дисплее: включился кондиционер, заработал очиститель воздуха, выдувая микроскопические брызги приятных ароматов, шторы бронированных стёкол поползли вниз. Из холодильника Потап достал бутылку минеральной воды и, наливая в стакан, осушил в два приёма. Развалился на кожаном кресле за столом, выложил айфон перед собой и, запрокинув голову на спинку, стал ждать.

Щёлкнул выключатель настольной лампы, погружая кабинет в темноту.

Ни о чём не хотелось думать. Ни о чём. Пусть с головой Даниила разбираются следственные и правоохранительные органы, а также медицина. Явно у него потекли мозги. Слишком переживал из-за Риммы. Он давно хотел быть у неё единственным, но Потап не разрешал: ведь эта женщина изначально принадлежала ему. Это Потап познакомил и приблизил Римму к Даниилу, который поначалу вообще был очарован ею до самозабвения. Но слишком хорошая любовница Римма, чтобы от неё отказаться — отдать, пусть даже и лучшему другу. И как мог Данила представлять её в жёнах, если они вместе проводили с ней время в одной кровати? А иногда Даниил приводил и сводил с Риммой друзей, рисовал с натуры эротические сцены. Потап хмыкнул: порнографические сцены. С ней были и Альберт, и Богдан, и другие. И… Римма?..

«Неплохая ведь девка, Римма, была у вас на двоих?»

Спина Потапа оторвалась от спинки кресла. Тот, один из стрелков, который потащил раненого друга из бара, он именно так и сказал. Но Данила не знал его. И Потап не знал, хотя лицо было знакомо, словно изначально рождены и жили близнецами. Он сказал — девка у вас на двоих. Значит, знал о них. Значит — Римма знала его и поведала всё? Но из Риммы не вытащить лишнего слова! Её слова лились только по веселью — ни о чём, и, если касалось чего-то определённого, она замыкалась, очень осторожно, вдумчиво подбирала слова и вела разговор. А ещё Потап знал о ней — о них — почти всё. Даже в обиталище Даниила стояла прослушка и камеры. Значит, этот стрелок — из её далёкого прошлого. А сегодня Римма утонула в говне. И сегодня приключилась стрельба в баре, где их едва не прикончили. И сегодня этот грёбаный стрелок с тремя шестёрками на шапке обещал, что ещё свидятся. Совпадение? Всё равно что в лотерею трижды выиграть джекпот! Потап схватил со стола айфон, набрал номер Даниила и поднёс к уху.

— Этот номер телефона не существует, — ответил ему женский голос и хохотнул. И сразу заиграл патефон из какого-то советского прошлого.

Потап вперился в бледное стекло айфона.

— Это ещё что за херь? — Потап заново набрал номер. Из динамика понеслось: «Не ищите меня, не ищите, а позвонят — скажите, я сдох».

Потап в бешенстве выскочил из-за стола, всматриваясь в светящийся экран, не веря своим ушам и глазам. А когда ему ещё сказали по громкой связи, которую он не включал, что твой номер тоже не существует, и, хохотнув, послали на три буквы, то разнёс айфон об пол.

— Что-то происходит очень нехорошее, — тихо произнёс Потап. — Чрезмерно нехорошее. — Он сел на диван возле окна, решив дожидаться полицейских до трёх ночи. Не позвонят — поедет домой. Второй, кнопочный мобильник, было лень доставать из портфеля.

— Думаю, услышу, — сказал Потап, растянулся во весь рост на мягкой коже и под тихий шелест кондиционера не заметил, как уснул, иногда нервно вздрагивая ладонью, скрючивая пальцы, приподнимая дрожащий уголок рта.

«Папа, мой папа, ты где?» — то ли прошептал, то ли показалось, то ли вообще не было: то ли сын, то ли чей-то сын, то ли умерли.

Слеза выдавилась из-под закрытого века Потапа.

Он открыл глаза и подумал, что откуда полицейские могут знать его номер телефона. Сим-карта второго оформлена на мертвеца. Этот номер знали только близкие и очень узкий круг людей по бизнесу. Очень узкий — один человек. А близкие — Анжела, Римма и Даниил, даже Максим и Диана не знали. Но раз никто не позвонил, значит, домой не заявлялись, и пока о его присутствии в злосчастном баре не знают. Наверное, утром начнут рыть, копать, опрашивать. Потап немного продрог от кондиционера и вентилятора, поёжился и посмотрел в окно на рыжие всполохи от солнца над крышей здания напротив. Шторы автоматически открылись в пять, а он не слышал. Значит, сейчас больше. Потап прошёл к портфелю, передумал смотреть на часы в мобильнике, поспешил выйти из кабинета, чтобы пораньше подойти к своему автомобилю и уехать домой без всяких пробок или густого потока машин.

Свежесть утра бодрила. Дороги блестели после ночного дождя, под лучами солнца высвобождали запах мокрого асфальта. Капли покрывали листья карликовых пальм, молодых магнолий и кустиков самшита. В небольшой лужице на тротуарных плитках плавали пихтовые иголки. Вонь и гам от машин ещё не успели пропитать город. Неприятный осадок вчерашнего дня временно притупился: хотелось жить, и жить на всю катушку, радоваться и созидать. Потап спешил, перепрыгивал лужи, собравшиеся в местах выбитых плиток, поздоровался с приятной молодой незнакомкой, которая одарила его очаровательной улыбкой. Он помог бабке с клюкой забраться на велосипед, подтолкнул её, чтобы набрала скорость и пару десятков метров бежал рядом, пока она, виляя рулём, наконец, не выровняла колесо.

— Да, — Потап вытер пот со лба от переживаний за старуху, — долгожительство — это не грех. — Он мимолётно взглянул на проезжую дорогу, посмотрел вперёд на свой маячивший «порше» среди машин и мгновенно бросил опешивший взгляд обратно на дорогу. Это точно, это точно проехал «гелендваген» Альберта! Глаза Потапа успели уловить, что Альберт увидел его и постарался быстрее отвернуться. Но не это даже!.. Не это! С переднего сиденья рядом с водителем на Потапа стрельнул злобными глазами тот стрелок из бара в бейсболке с тремя шестёрками, тот бандит, который знает Римму и пообещал, что ещё увидятся! Потап проводил глазами «гелендваген», скрывшийся за углом мини-маркета.

Или показалось? Или показалось⁈

Он опустил задумчивые глаза и пошёл к своей машине.

«Неужто всё же показалось? При встрече обязательно спрошу».

Потап похлопал ладонью по капоту, приветствуя автомобиль, как старого доброго коня, и залез в салон. Достал из портфеля бумажник и заглянул внутрь. Помял пальцами доллары, прикинул на глаз — две-три тысячи и рублей тысяч пятьдесят. Пока хватит налички.

— В банк заезжать не буду.

2

Потап зашёл в дом, вдохнул полной грудью: о, как же дома хорошо! Тишина и покой. За сутки он соскучился как никогда, казалось, что пропадал вечность и забыл, как выглядят родные. Особенно его милашка Диана. Потап скинул туфли, приятно ощутил стопами свободу и прохладу паркета. Чтобы не разбудить Анжелу — не мыться в ванной в спальне, — Потап прошёл к джакузи на первом этаже. Долго намываться он не собирался, только освежить тело под струями холодного душа. Странное ощущение он почувствовал, когда только зашёл в двери дома. Какое-то лёгкое сексуальное возбуждение, перешедшее в вожделение, и даже похоть, и какая-то далёкая примесь отвращения. А ещё возникло ощущение изменений в доме. Изменения чего? Потап не понял. По первому взгляду дом был родным, всё так же уютен, красив и чист. Но неизменное ощущение грязи поселилось в его мозгу — грязи не только в полном понимании слова, но грязных поступков, грязных мыслей, грязных судеб. Это немного подпортило настроение, хотя произошедшее вчера, несомненно, приведёт к последствиям. Необязательно плохим, но надо будет хоронить Римму, понять, что с головой Данилы, и узнать, кто этот стрелок. И если он несёт в себе опасность, то опередить его и устранить.

«Альберт?»

Потап отмахнулся от этой мысли, не хотел принимать, что Алик причастен к стрельбе в баре, к смерти Риммы — да нет, этого быть не может! — и ближайшему будущему, которое принесёт семье Потапа, мягко говоря, изменение жизни в нежелательную сторону. Под горячими струями Потап смыл с тела пену для душа, повернул крестообразный кран. Постоял в тишине, наклонив голову: капли с волос срывались и падали в уходящую воду под ногами. Так верит он Альберту или нет?

Но что-то происходит слишком поганое. И необратимое.

Потап вздрогнул. Наспех вытерся полотенцем, накинул брюки и поспешил наверх к жене. Глаза его застыли, когда он открыл дверь спальни. Под приглушённым светом абажура, Анжела спала по центру кровати, без трусиков, чёрная шёлковая ночная рубашка задрана до груди, ноги, согнутые в коленях, широко раскинуты, два пальца правой ладони глубоко запущены в промежность. Высоко приподнятый подбородок и широко раскрытые влажные губы, показывали, что ей сейчас прекрасно. Потап улыбнулся и ступил на ковёр. В нос ударил невероятный запах перегара с примесью духов и роз.

— Сколько ты выпила? — тихо спросил Потап. Закрыл дверь. — Ты же… никогда не пила больше бокала. Редко два, и то второй не допивала до половины. — Он повёл глазами по комнате: на кофейном столике томик Чейза, бюро закрыто, наверху две старинные статуэтки — балерины, внизу чернильница с золотыми перьями. Раскрытые ноты — Анжела пробовала сочинять музыку и довольно успешно. На комоде лампа, бронзовый лев и два пса, неизвестно из какого материала, но очень задорого приобретённые на аукционе. Лица красивых и богатых дам с картин на стенах спокойно, даже устало отвечали равнодушными взглядами. «Лесбиянки, что ли?» — усмехнулся Потап. Собственно, что он ищет? Орудия преступления? Может, она пила внизу на кухне или в гостиной, холле? Хотя нет, не будет Анжела пьянствовать на глазах дочек. Потап подошёл к жене и попробовал вытащить её ладонь из промежности. Но ничего у него не получилось.

— Ты что, якорь туда закинула? — прошептал Потап.

Анжела томно вздохнула, издала звук сладострастия, колени подогнулись выше, она сама вытащила ладонь, и пальцы медленно стали водить по розовому разрезу между ляжек. Она издала несколько слабых стонов и замерла. Потап в упор рассматривал лицо жены: пухленькие губки в сиреневой блестящей помаде, узкие ноздри маленького аккуратного носика, розовый язычок между великолепных белых зубов. Его глаза опустились — ореол соска выбивался из-под лямки ночной рубашки. Потап почувствовал невероятное возбуждение и влечение к своей жене. Он поцеловал её в губы. Но Анжела неожиданно выдохнула, и Потап, наморщив нос, отвернул лицо, не в состоянии выдержать ураганного перегара. И всё-таки он перевернул жену на живот, подогнул её колени, стараясь придать форму лягушки и приподнять, собрался заняться с ней сексом.

— Дьявол, она даже не будет завтра помнить. Пьяная овечка.

Потап передумал, сел на край кровати, ладонью провёл по простыне, пальцы нырнули под подушку и натолкнулись на что-то твёрдое. Это ещё что? Потап приподнял край: пустая бутылка из-под водки и, параллельно, соприкасаясь, лежал толстенный фаллос из секс-шопа.

Потап встал с кровати, накинул на плечи халат и минут пять не мог оторваться от жены, не понимая, что с ней происходит, безмерно удивляясь прямо каким-то экспоненциальным изменениям Анжелики.

Сколько он её знает, водку Анжела выпила впервые только два дня назад, и только рюмочку. Её всегда воротило от запаха спирта. А эта чёртова игрушка — Потап с отвращением взглянул на длинный секс-имитатор — это что-то из другого мира. Это не может быть мыслимо рядом, ни на микрон с образом Анжелы. Иначе — он совершенно не знает собственную жену. Да, но он часто — постоянно — любовался из офиса своей женой через секретные видеокамеры. Слышал, о чём и с кем она разговаривает. Она не знает, что он за ней следит. Находясь наедине с собой, люди часто становятся не теми, кем выглядят в обществе. Но Анжела — Потап не мог налюбоваться ею, как она была прекрасна, даже если оставалась одна. Он ни разу не видел, чтобы она даже мастурбировала. Она дожидалась его и жадный секс имела только с ним. Анжела — невероятный пример любой матери.

Но тогда — что сейчас перед его взором?

Потап свёл брови к переносице, глубоко вдохнул, подумал, что водкой, возможно, напилась из-за похорон бабки, переживала. Да ещё гроб опрокинули. А ещё, наверное, как-то узнала, что погибла Римма. Но то, другое, возле пустой бутылки?.. Это… Потап почувствовал приступ ревности, пожал плечами. Он ещё раз с грустью и сожалением — как жаль, что Анжелика не принадлежала ему изначально — осмотрел комнату. Взгляд остановился на шикарном букете возле панорамных раздвижных дверей на балкон. Потап подошёл к цветам, задумчиво погладил небритый подбородок. Действительно, букет слишком хорош. Очень красив. Анжела под него выделила другую вазу, более широкую. Потап вернулся к жене, поцеловал в лоб и направился к двери, чтобы зайти к Диане и Максим.

Он уже закрывал дверь и застыл, остановив задумчивые глаза на высоком потолке холла. Букет тёмно-красных роз, словно шапка ядерного гриба, а по центру на высоко поднятых стеблях, словно исходивший треножник к небу, тянулись три громадные белые лилии, по краям окаймлённые похожими на кровь капельками. Потап жевал губы, старался припомнить, откуда это, слишком ему напомнившее, — но что? Он никак не мог вспомнить, силясь узнать то, что было так очевидно, с чем жил последние лет десять. Ступня ступила на мягкую дорожку, за спиной щёлкнул замок двери и словно выстрел озарил его память. Глаза расширялись, расплывчатый атлант в дальней стороне этажа вибрировал как в мираже. Потап в ошеломлении осторожными шагами вернулся к букету и несколько минут мрачно внимательно рассматривал.

— Римма, теперь моя жена будет предпочитать такой букет? — шёпотом спросил Потап. Он перевёл взгляд на спящую Анжелу. — Откуда ты его принесла? Кто-то подарил? — Потап понимал, что этот букет — не случайность. Кто-то вторгался…

Но ведь чего-то не вспомнил ещё.

Почему-то сейчас Потап вспомнил Даниила и задался вопросом: Данила — лучший друг с детства и, казалось, он знает о нём всё, но где и чем занимался друг после армии семь лет, пока они вновь не встретились? Потап не мог вспомнить. И не мог вспомнить, как нашли этот дом.

В комнате Макс долго задерживаться Потап не собирался. Последние два года он почти к ней не входил: она уже стала слишком взрослой. Хоть Максим была ему неродной, он очень привык к ней и по-своему любил, иногда были приливы любви, как к родной дочери. Он так же, как и Диану, баловал её, никогда ни в чём не отказывал. У неё было всё самое дорогое и лучшее. Когда уезжал в длительные поездки по делам, Потап так же скучал по Максим, как и по Анжеле с Дианой.

В комнате Максим утвердился очень приятный запах, даже необычайно приятный, дух которого Потап раньше не знал. Он почувствовал, что его сознание странно поплыло. Порочность… Да, именно порочность окружала его. Потап вспомнил про Жизу: его байк так и отдыхал возле ступеней. Он хотел мысленно себя спросить: интересно, Жека нашёлся? — но мысль застыла, оборвалась, и Потап вспомнил последний ужин, когда Максим положила ему ладонь на молнию брюк и надавила. Потап бросил стыдливый взгляд на спящую Максим и понял, что зря зашёл и зря посмотрел. Одеяло сбилось в кучу к стене. Макс лежала на животе, подмяв ладони под открытые груди. Спина, свободная от бюстгальтера, грациозно выгибалась, полоска бикини глубоко вдавилась между ягодиц, а внизу сбилась в сторону. И Потап увидел то, чего ему не должно видеть. Лицо вспыхнуло краской стыда. Он хотел отвести глаза и быстрее выйти из комнаты, но словно оцепенел — руки и ноги не слушались. Он и от мыслей хотел отказаться, которые начались со слов: у Максим безупречная фигура, как и у матери… И понеслось такое!

Нет, это не его мысли, никогда он о подобном не помышлял. С усилием воли Потап попятился, но его что-то неведомое тянуло обратно и предлагало испробовать. Нет, качал головой Потап. Он пятился и пятился, пока спиной не упёрся в стол и повернул голову. Глаза столкнулись с фигуркой Геббельса, и Потап подумал, что нужно принять решение и самому выбросить этого урода. Новая сила тумана нахлынула на разум. «Максим принесла в комнату неизвестный наркотик, действующий запахом на расстоянии?» Потапу было тяжело двигаться к двери. Он тёрся бёдрами об крышку стола, его словно магнитом тянуло обратно, манило к кровати Максим. Нет, водил подбородком Потап, этому не быть. Он посмотрел на дверь. Надо просто подойти и выйти. Разве это непросто — взять и выйти? Потап снова повернул лицо вправо, словно искал спасения и ответ на происходящее, и глаза остановились на цветной фарфоровой статуэтке — кубок с глобусом, овитый красной розой и белой лилией. Потап вылетел за дверь, точно тяжёлая невидимая рука вытолкала его из комнаты. Он хотел о чём-то подумать, но не успел. Правильная мысль безвозвратно ускользнула.

Потап заглядывал в открытую дверь и сомневался: случилось ли с ним только что-то такое, что не давало выйти? Или необъяснимый нахлынувший дурман всего-навсего извратил его мысли. Он не решился вновь зайти, да и не нужно. Он тихо прикрыл дверь.

К Диане в комнату Потап сначала заглянул, осмотрел скользящим взглядом, чтобы не получилось, как с Максим, увидеть то, отчего придётся пунцоветь.

Диана спала, укрытая одеялом с головой.

Потап зашёл в комнату и улыбнулся, нахлынувшая любовь к дочери подняла настроение. Свет с улицы сквозь шторы бледной полосой падал на бело-розовый напольный ковёр, скупо освещал серый полумрак. В глаза бросилась скрипка на стуле, придвинутом впритык к кровати. Ладонь дочери сжимала гриф ближе к колкам, лоб повёрнут в другую сторону к стене.

— Да что же ты и во сне перестала с ней расставаться? — шёпотом произнёс Потап и улыбнулся. Малютка Диана. Когда-то одну скрипку выкинула из окна, а вторую, чтобы не вернули, отправила поездом странствовать, пока они с Анжелой покупали Кока-Колу на перроне. То сама светилась упоением от вида играющего на скрипке, то ненавидела всем сердцем — злилась и плакала. «Хрипит, как пьяный дядька!» — кричала Диана, когда только начинала учиться играть.

Потап подошёл и погладил дочь по волосам и потянулся, чтобы поцеловать в пухлую белую щёчку. Диана повернулась на другой бок, шумно засопела. Боясь её разбудить, он передумал. Диана ещё раз повернулась, едва не уткнувшись носом в скрипку. Потап осторожно приподнял ладонь дочери, вытащил скрипку со стула. Поднёс ладонь к губам, собираясь поцеловать, и увидел кровянистые синие припухлости на подушечках пальцев.

— Ты зачем так играешь? — тихо спросил Потап. — Ты же так себя можешь сильно изранить. — Потап раздвинул пальцы дочери и внимательно осмотрел. Он потянулся через одеяло, чтобы посмотреть на вторую ладонь. Диана будто узнала о намерении отца, и сама вызволила руку из-под одеяла.

— Да что это? — удивился Потап: пальцы правой ладони дочери неумело перебинтованы. — Куда смотрела Анжела? Да и Максим? Нужно завтра, точнее, уже сегодня, это прекратить. Запретить Диане играть. Пусть остынет. И пальцы подживут.

Потап потянулся к стене, чтобы убрать смычок готовый проскользнуть в щель между кроватью и стеной и остановился. Он не верил глазам: тонкое бронзовое распятие не больше десяти сантиметров прикреплено скотчем к стене в полуметре над кроватью. «Откуда оно у неё?» Потап взглянул на дочь. «И зачем оно на стене? Девочка моя, что случилось? Или балуешься, ведёшь какие-то свои игры?» Да, день начинается с сюрпризов. Если отдирать распятие от стены — затрещит скотч.

— Ладно, думаю, ничего страшного, — прошептал Потап, — сама уберёт, когда надоест. — Он ещё раз приблизил лицо, чтобы повнимательнее рассмотреть Христа. — А это ещё что?

Сразу над верхом креста из стены торчал тёмно-синий бугорок, похожий на кусочек твёрдого пластика. Потап точно знал, что раньше такого здесь не было. Стены в доме — идеальны. Тысячи раз он садился на кровать к дочери: читал сказки на ночь, рассказывал занимательные истории, смешил или просто разговаривали. Он бы заметил. Потап погладил пальцем полукруглый выступ. «О, немного даже острый. Надо сказать работягам, чтобы убрали, зачистили стену, выровняли и покрасили».

Неожиданно для себя Потап вскочил с колен и ринулся к себе в спальню, подбежал к букету. Бегающими глазами рассмотрел и, напарываясь на иглы роз, полез ладонью осматривать листья, где увидел болтающийся на цепочке крестик — чёрное перевёрнутое распятие, в перекрестии которого звезда с рогатым демоном, рвущимся на свободу.

И всё-таки Потап не вытерпел и насладился женой, после чего еле добежал до туалета, чтобы одарить унитаз выплеском рвоты.

3

Потап разлепил веки, перед взором — плитки резной лепнины на потолке. Он резко повернул голову: жены рядом нет. Глаза метнулись к часам на тумбочке. Стрелки замерли на двенадцати. Потап окаменел. Но… ведь, кажется, кто-то сидит у изножья кровати. И это не Анжела. Не хотелось поворачивать шею, но по-любому необходимо, ведь не ждать же, пока само испарится как дым. Потап медленно повернул лицо.

Ладонь Максим коснулась его ступни. Нежная матовая белизна лица, окаймлённая тяжёлыми чёрными прядями, приблизилась, громадные глаза настолько синие и глубокие, что Потап увидел себя, тонущего в их круговороте и тянущего к небесам раскрытую ладонь для спасения. Глаза настолько красивые, что захватило дух. Глаза настолько пустые, словно в них жизнь поменялась на смерть. С гнетущим беспокойством Потап успел подумать, что Максим невероятно, слишком невероятно красива. А ещё пронеслась мысль, которую сразу отпихнул: он влюбляется в Максим.

Потап нервно сглотнул и спросил:

— Где мама?

Макс не ответила. Её ресницы медленно-медленно моргнули, на губах начала растягиваться улыбка и застыла. Слеза блеснула от солнца и скатилась к уголку рта. Максим опустилась на коленки, поджав под себя ступни, подобрала подол длинной чёрной футболки к пупку.

Глаза Потапа непроизвольно опустились. На тёмной ткани майки злобно ухмылялся череп с наложенными чертами Геббельса. Максим постучала указательным пальцем себя в грудь.

«Что?.. Что она хочет этим сказать? — Потап нервно прикрыл глаза, тяжело вздохнул. — Что с ней? Чего она хочет?»

Макс будто прочитала его мысли, произнесла сухим, каким-то мёртвым тоном:

— Ты же ведь ночью хотел что-то со мной сотворить.

— Макс!.. — прикрикнул Потап, жар заливал его лицо, испарина покрыла лоб, шею и грудь. — Где мама?

— С Дианой, нас ждут к завтраку.

— Ну так… ты иди. — Потап ломал пальцы обеих рук в нервном напряжении. — Дай мне одеться… и я приду следом.

Максим качнула головой и хохотнула.

— Не-а. — Она встала на четвереньки и приблизила рот к его губам. Невообразимый аромат шёл от тела Макс. Рот медленно расширялся в улыбке, чёрная помада соблазнительно блестела.

Потап не знал, как ему себя повести. От мысли, что сейчас в дверь войдут, волны жара били по всему телу. Он хотел отшвырнуть девку и вскочить, но почему-то не мог. У него кто-то забрал силу воли, и этот кто-то — бестия перед его взором. Максим приблизила губы на опасное расстояние: Потап ощутил сладкий вкус её слюней и ему не было противно, напротив, голова плыла в слегка болезненной эйфории. В глазах туманилось, свет замерцал, окружаясь рамкой блёклой тени. Зрение сужалось, лицо Максим то отдалялось, то сливалось с его плотью.

«Уходи! — где-то далеко кричал женский голос, полный немилосердного ужаса. — Уходи!»

«Уже поздно! — кричал другой женский голос. — Уже давно как поздно. Тысячи лет, как поздно!»

«Уходи, Патька!» — закричал первый женский голос, издал захлёбывающийся звук, замолк.

'Это они мне, — подумал Потап. — Это меня предупреждают. — Он хотел отпихнуть Максим, но его ладони обхватили упругие груди, невероятно нежные, и он снова провалился. Ему уже стало всё равно, он уже хотел притянуть к себе Макс, сильно прижать и — насладиться.

Дверь в комнату хлопнула, в уши врезался набат колокольни — звук, который он испытал при первой контузии на войне. Потап подскочил на кровати и открыл глаза. Сумеречный свет окружал спальню. Окна задрапированы двумя тяжёлыми шторами, откуда пробивалась узенькая полоска дневного света и разрезала пол, пылинки бились об лучик, хаотично весело кружили.

Потап вскочил с кровати. Так была ли здесь Максим? Он подошёл к двери и приоткрыл, в образовавшуюся щель осмотрел дорожку второго этажа. Внизу на кухне лился еле уловимый смех Дианы и Анжелы. Потап подавил нервный зевок и радостно улыбнулся. Анжелика рассказала шутку и Максим с Дианой разразились хохотом.

— Ай-на! — крикнул Потап и подпрыгнул, стараясь чиркнуть пальцами потолок. — Это сон. Это всего лишь сон! Не являлась сейчас Макс. Не являлась. — Он почувствовал несносную тошноту и промчался в умывальник. Приведя себя в порядок, Потап оделся, осмотрел внимательно кровать: естественно, пустой бутылки и силиконовой игрушки Анжелы не оказалось. «Убрала, — усмехнулся Потап. — Но я-то всё равно спрошу». Он перевёл взгляд на роскошный букет: лилии срезаны и валялись возле вазы, под ними лежали ножницы.

— Хм. А вот это странно. — Потап подошёл и ладонью порыскал в листьях. Перевёрнутое распятие отсутствовало. — Бес с ним. Ничего не значит. Игры Анжелы.

Потап открыл дверь, чтобы спуститься к любимым девочкам. Мутное видение, или вспоминание загрузилось в голову: Максим нагнулась над ним и с её уха свалилась клипса. Желая положить конец сомнениям, Потап обогнул кровать со стороны жены и опустился на корточки, рыская глазами и ладонями по ковру.

Он поднёс вещицу к лицу — перед печальным и угрюмым взором предстала крохотная свастика с металлическим зажимом.

Так значит это ему она сказала: «Если вы произнесёте достаточно большую ложь и будете её повторять, то люди в итоге в неё поверят».

— Максим, зачем эти слова нужны мне?

4

— Папочка, — обрадованно вскрикнула Диана и повисла на шее Потапа. Он чмокнул губами её в макушку. Ему нравилось: дочка всегда встречала с неподдельной любовью, как бога.

— Господи! — Анжела развела руки, расплываясь в улыбке. — Я вечность тебя не видела. — Она взвизгнула и подлетела к Потапу, осыпала градом горячих поцелуев. — Ты голоден?

— Да, — соврал Потап и покосился ощупывающими глазами на Максим. — Это не твоё? — Он положил на угол стола клипсу.

Все дружно уставились на миниатюрную свастику.

— Макс, это уже несерьёзно, — сказала Анжелика. — Пора прекращать свои игры. Ещё можно понять твоих вампиров, но после той компьютерной игры за фрицев прошло лет шесть. Или семь.

Максим отставила стакан с газировкой, сощурила глаза, что-то вспоминая, спросила:

— Откуда у тебя? Я их не надевала и не доставала уже сотню лет. — Она взяла клипсу и радостно рассмотрела. Потап исподтишка осмотрел её мочки, но там болтались серебряные перевёрнутые крестики. Он не ответил, лишь улыбнулся и уселся за стол, изображая голод, потёр ладонью по животу и обвёл глазами стол. На тарелочках английского сервиза: салат из помидор и огурцов, тонкие ломтики красной рыбы с оливками, жареные рёбрышки баранины с запечёнными помидорами, грузинский соус, хачапури и кубики сыра нескольких сортов. Потап улыбнулся Анжелике, потянулся за веточкой кинзы, и улыбка сошла на нет: жена держала двумя пальцами рюмку с водкой, другой рукой протягивала графинчик ему.

— Выпьешь? — спросила Анжелика. — Пожалуйста, за бабушку мою. С ней не очень-то обошлась жизнь. Даже напоследок не отпустила без поганого зла.

Потап цыкнул губами, взял графинчик и отставил на дальний угол стола — подальше от жены. Диана одобрительно одарила отца затяжным морганием, увидела, что он смотрит на её забинтованную ладонь, неуверенно опустила её на колено.

— Мама, — обратился Потап к жене. — Твоя дочка так может лишиться пальцев. Проследи, чтобы она временно перестала играть на скрипке.

— Папа! — вскочила Диана со стула, в её глазах читался непритворный страх. — Не запрещай! Я хочу играть. — Диана понизила голос до шёпота. — Я хочу стать великой. — Она улыбнулась отцу. — Я постараюсь осторожно. Хорошо, папочка. Честно, буду осторожной.

Потап рассмотрел личико дочери и испытал неимоверные чувства жалости и страха за неё: Диана походила на маленькую древнюю старушку, давно собравшуюся в мир иной. Её глаза радостные, но в глубине искали защиту, небольшие темноватые круги появились над щеками, скулы заострились. Потап подумал, что его дочка боится жить. Он протянул к ней ладонь, хотел спросить про распятие, прикреплённое скотчем в её спальне, но не стал. Ему хотелось её поцеловать, но не подошёл. Ему хотелось её защитить, но не защитил. Ему хотелось видеть её, но не видел. И он вздрогнул: видеть чьими глазами?

«Что взорвало мой мир⁈» — закричал Потап. Но его никто не услышал. Он открыл веки. Диана слизывала с ложечки мороженое, на губах растянута милая улыбка, но в глазах прослеживалось желание заплакать. Потап перевёл подозрительный взгляд на падчерицу. И как ни старался уловить тайные мысли Макс, но она лишь бесперебойно набирала на айфоне номер Жеки, ни разу не взглянула в его сторону.

Анжелика наливала из графина в рюмку новую порцию водки.

«Я схожу с ума!» — в сердцах завопил Потап. Он повернул шею к двери, надеясь увидеть на углу стола отставленный графинчик: место пустовало. «Когда она его взяла? Когда⁈»

— Так всё же выпьешь со мной? — спросила Анжела.

— У тебя красивый букет был… Зачем срезала лилии? — Потап потёр пальцами лоб от молчаливого возмущения, не сводя глаз с рюмки, поднесённой к губам жены.

— А я думала, что это ты почему-то огорчился и срезал. Не стала на тебя обижаться и говорить.

Потап недоумённо вскинул брови:

— Хочешь сказать — ты не резала?

— Нет же, говорю. — Анжела развела рукой и выпила водку, ноздри шумно выдохнули, на переносице собрались морщинки от неприятного вкуса, но ладонь взяла графин и снова наполнила рюмку. Потап ушёл в себя — мрачные мысли поглотили его целиком. Анжела вновь заговорила о похоронах бабки, с жадностью набросилась на еду, несколько раз спросила — как на работе. Потап не отвечал. Он умолчал о перестрелке в баре, решил, что вообще не расскажет; не знал, как сообщить о смерти Риммы, боялся растрогать Анжелу — тогда вообще нажрётся; не поведал о странном поведении Даниила.

— Когда я ложился, букет был целым, — сообщил Потап.

Анжела равнодушно пожала плечами. Она внимательно рассматривала рюмку с водкой на свет солнца из окна.

— Это не бриллиант, — сказал Потап с лёгким презрением в голосе.

— Ещё какой… бриллиант, — произнесла Анжела томным голосом и провела языком по верхней губе.

— В бриллиантах не тонут.

— Ещё как тонут, — прошептала Анжелика. — Пошли в спальню. — Она поднялась, улыбнулась девочкам и погрозила указательным пальцем. — Диане не скрипеть… Максим не п…

Потап понял, что сейчас произнесёт жена, покрылся краской вместо неё и, опередив, гневно сказал:

— Ангел, ты уже пьяна. И это твои дочери.

— О, ага. — Анжелика взяла мужа за ладонь и потянула. Потап приподнялся и вытянулся в рост. — Скорее пошли. Мы не были вместе — вечность.

— Анжела! — крикнул Потап. — Римма погибла!

— А… — Анжелика прижала пальцы ко лбу, силясь что-то вспомнить. — Да. Забыла тебе сказать. Римма умерла.

С широко раскрытым ртом Потап тяжело осел на стул. Он не спросил, откуда она знает. Она никак не могла знать, если только полицейские не сообщили или Даниил: а они точно не сообщали! Так кто же, чёрт побери⁈ Потап, недоумевая, покачал головой и спросил у Макс, как дела у Лады. Падчерица испуганно вытаращила глаза и повела нервно плечом.

— Не знаю, — ответила она с опозданием. — Мы вчера не общались. Всё пробую дозвониться до Жеки или Рэфы.

Анжела уже потеряла интерес к мужу, отрешёнными глазами поймала в фокус графин с водкой и улыбнулась. И Потап подумал, что сейчас жена напоминает зомби, только не тех, что зовут живыми мертвецами, а тех, кто живёт под влиянием чужих сил, типа Вуду.

— Максим. — Потап выдержал паузу, не в силах оторвать взгляда от красоты падчерицы. Вновь он увидел на её лице змеиную блудливую ухмылку. — Нужно выкинуть фигурку Геббельса.

— А! — Макс озорно повела глазами. — А его уже не было. И я думала, что больше не увижу. А вечером, когда приехала… Мы с родителями искали Жеку… Так вот, бюстик оказался на месте. Не знаю, зачем Профессор трогает мои вещи. Уверена, он сначала выкинул моего Геблера, а потом почему-то вернул на место. Наверное, испугался, что закачу скандал.

— Альберт что, вчера заходил? — яростно прошептал Потап, на скулах вздулись желваки, взор метнулся в сторону жены. Анжелика нервно задрожала ресницами и опустила глаза, на лице появилось странное смущение. Она запрокинула голову и выпила очередную рюмку водки.

Кто-то очень громко протопал в прихожей. Настолько громко, что нереально, разве что шаги динозавра.

— Прислуга? — спросил Потап.

— Сегодня никого нет, — ответила Анжела.

Диана широко раскрыла глаза и установила взгляд в одну точку, прокручивая перед собой указательным пальцем. Потап посмотрел на выбитые стёкла правой стороны дверей кухни и трещину по стене от дверного проёма. Он прижал указательный палец к губам, и медленно прошептал вопрос:

— Стук… В дверь?

Гробовая тишина продержалась тринадцать ударов сердец.

Невероятной мощи удар выбил входную дверь вместе с коробкой и кирпичами. Диана, Максим и Анжела завизжали, казалось, небо рухнуло на землю и сейчас всех придавит. Потап уловил угловым зрением в окно, как дверь, словно параплан пролетела по воздуху и упала на забор возле ворот.

— Оставайтесь здесь! — крикнул Потап и на мгновение замер, почувствовал небывалое облегчение, безмятежность, словно с шеи сняли непомерный груз. Великое спокойствие окутало его. Он закрыл глаза, почему-то захотелось заплакать. Нехотя он взял с резательной доски нож, прошептал:

— Оставайтесь. — И вышел из кухни.

Но после нахлынувшего умиротворения, в сердца заползла ещё большая тревога.

Глава 14

1

Богдан вытащил из ящика шифоньера чистые трусы и надел. Голова немного болела после вчерашних излишеств: за сутки поглотил литров десять вин и килограмм пять шашлыков. Живот надут как бочка. «Надо завязывать с пьянкой. Лето едва началось, а уже успел накачаться три раза». Богдан подошёл к зеркалу. Мышцы ещё приличные, но всё-таки пора возвращаться в спортзал, а то не заметишь, как обрюзгнешь. И потом тяжелее будет исправлять: сжигать жир, накачивать мускулатуру, заставлять сердце биться в радостном ритме. Сдуру вчера выкурил пару пачек сигарет. Во рту — макаки срать сходили. Часы «Ролекс» налезли на волосатое запястье, щёлкнул замок браслета.

— Да-а… — Богдан расставил ноги и упёр ладони в бока. — Пока ещё бабам могу нравиться, если пузо малость подобрать. Не, ну с моими деньгами я буду нравиться им вечность. Даже когда в штаны класть буду жидким сиром. Только пивка бутылку опустошу и буду вновь на коне. — Богдан опомнился, что произносит вслух, и прижал ладонью рот. Анита могла услышать. Хотя, когда она его останавливала. А если что-то не нравится — шмотки в руки и на выход.

Тук-тук-тук-тук.

Богдан прислушался: «Дятел?»

Тук-тук… Бум! Бум!

«Какая дубина всё утро стучит по стенам?» Богдан обернулся на часы над своим рабочим столом. Два! Ого! Анита не разбудила, есть не зовёт. Богдан ещё раз посмотрел на своё отражение, решил, что завтра вечером, как приедет с фирмы, обязательно пойдёт в фитнес-зал, сгонит на тренажёрах немного жирку, а ещё лучше штангу потягает — любимые жимы от груди и приседания.

БУМ! БУМ!

— Да кто?.. Анита! Кто там в двери щемится⁈ Посмотри!

Во входную дверь злобно саданули, а потом затрещало дерево — ощущение, что дверь выдавливают бульдозером.

— Сейчас возьму ружьё, выйду и башку разнесу! — Богдан подумал, что это странно — не слышно жену. Сжав зубы, он собирался выйти на крыльцо и проломить «вероломщику» голову, ещё лучше прострелить — частная собственность! — но, кажется, стихло, а голова заболела сильнее. Поэтому нужно сначала выпить аспирин, опустошить пару банок пива из холодильника и потом уже…

Что-то шумно пробежало по крыше и выломало черепицу.

В бешенстве Богдан подбежал к сейфу, вытащил ружьё «Беретта», успел заметить записку на прикроватной тумбочке и босой выскочил во двор.

Несколько раз он обошёл периметр двора, ладонью прикрывая глаза от палящего солнца, высматривал злоумышленника на крыше и повреждения. Лишь слабый ветерок лизал красную черепицу, и один раз упала засохшая шишка с высокого кедра. И никого. Но выломанный кусок керамики валялся в цветах бетонной вазы при входе на ступени крыльца.

— Эй! Ты, там, на облаках! Хочешь сказать, что это дятел выдолбил мне кусок черепицы и свалил? — Богдан прищурил глаза, пытался взглянуть на безоблачное небо. — Вот и у меня нет ответов. И знаешь что?.. У тебя ни хрена никогда не бывает для нас ответов. Ни хрена!.. Никогда!.. Какого ты тогда там засел? — Богдан выстрелил в небо и, согнувшись, внимательно всмотрелся: попал-не-попал? — Да ни черта не попал. — Он издал смешок. — Запрятался там, хрен с два увидишь. — Довольный собой и тем, что никто не собирался его грабить и убивать, Богдан вернулся в дом. Прямиком направился к холодильнику и залпом опустошил две банки турецкого пива. Смачно отрыгнул, повеселел. И захотел жаркой любви с женой. Да такой, чтоб слишком жгучей. А вроде как — поднадоела. В последнее время только и делали — как кролики. Эх, всё же жизнь прекрасна!

— Анита!

Глаза Богдана пробежались по строчкам на оранжевом листке: «Любимый, до тебя не дозвонилась, уехала на два дня к маме. Целую. Твоя…»

— Твоя. — Богдан сел на кресло. — Твоя… — Он хохотнул. — А может, уже не твоя? — Богдан взял из блюдца кусок сыра и призадумался. За последний месяц Анита едет в свой «захалуйскодрищенск» третий раз. До этого не была три года. Или почти четыре.

Богдан вдавился в воспоминания.

Несколько лет назад он открывал сеть магазинов — универсамы в разных областях России. В одном из сибирских городов, определив место под стройку и заключив договор купли-продажи участка со снесением двухэтажного дома — нужно было ещё куда-то выгнать жильцов, — Богдан посетил местный ресторанчик. Жара на улице под тридцать пять, а система охлаждения или кондиционирования ни грёбаного карлика не работала. Он набил пузо до отвала — любил плотно и вкусно поесть, — вышел на улицу, истекая потом после безумной духоты полуподвального помещения. Солнце ударило кулаком пекла: вот ещё не хватало получить тепловой удар. Дешёвая «копейка» газанула перед носом так, что можно писать петиции о пересмотре названия «газовая камера». Богдан выругался и достал из кармана брюк мобильный телефон, проводил звериным взглядом «драный раритет»: взять бы гранатомёт и заслать вдогонку пару сотен ракет. Чтобы узнать, где можно искупаться, Богдан пальцами быстро пробежался по кнопкам, набрал номер француза Сержа, полгода шныряющего по России за компанию. Правда, француз странный, больше на араба похож. Богдан расчихался, догнал взглядом почти исчезнувший зад белой «копейки» и послал мысленно эскадрилью вертолётов — «крокодилов», «чёрных акул» и «аллигаторов» с их «птурсами», «нурсами», пушками и пулемётами. И чёрта с два — ещё бы арендовал у пиндосов кучу «апач» и в придачу все их базы с ядерными боеголовками. Чих не переставал, из носа потекло. Богдан прохаживался по тротуару перед входом в ресторан, изнывал от жары, прижимал трубку к уху: лягушатник не отвечал.

— Отравился улитками, — недовольно пробубнил Богдан, сунул мобильник в карман и перешёл дорогу к небольшому продуктовому магазину, чтобы купить газированной воды.

— О, хорошо. — Зал магазина встретил освежающей прохладой кондиционера. Богдан от удовольствия прикрыл глаза, носовым платком отёр пот со лба. — Ну вот, оказывается, жить пока ещё хорошо. — Снисходительная улыбка, адресованная миру, натянулась на подсохших губах. Богдан достал из холодильника две литровые бутылки воды, возле кассового бокса достал бумажник и, вынув пачку банкнот, в основном доллары и евро, разложил на не движущемся транспортёре, стараясь в кучке найти рубли.

— Можно картой расплатиться, — посоветовала кассирша — дебелая тётка лет пятидесяти, стараясь всем услужить натянутой улыбкой пухлых губ размером вареников.

— Не знал, — ответил Богдан, вскинув недовольно брови. Его выбешивал хоть малейший совет, независимо — нужный или пустой, к месту или дебильный. Ничьё поползновение в свой разум он воспринимать не мог. Кассирша, видно, неглупая, поняла это и извинилась, постаралась примирительно улыбнуться. Богдан увидел испуганные глаза женщины и смягчился. — Оставил карты в сейфе. Не тот бумажник взял.

— Эй, красавчик… — произнёс за спиной голос девушки. — Бутылочкой пива не угостишь?

Богдан повернулся.

— Красавчик? — Он хохотнул. — Красавчик?.. — Перед ним стояла размалёванная малолетка, она едва достигала макушкой его плеча. Он хотел произнести: «Сопля. Тебе сколько лет? Ты, сыкуха, ещё краситься не научилась». Но передумал, внимательно рассмотрев. Весьма, весьма обворожительная девчонка. Не хотелось обижать. Сиськи размера пятого, если только ваты не наложила, бёдра красивые, обтянутые голубым стрейчем. Розовый джинсовый бомбер, заканчивающийся сразу под грудями. Богдан отшагнул и повнимательнее рассмотрел девушку.

— Если вразумительно объяснишь, зачем тебе это, то могу угостить не только бутылкой пива. — Он ткнул указательный палец в девичий пупок, проколотый шпилькой с черепом.

Девушка похлопала длинными накладными ресницами в замешательстве:

— Чтобы такие, как ты — спрашивали и пивом угощали.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — ответила девушка. — Зовут Туф. Так и зови.

— Туф? — переспросил Богдан. — Типа вулканической породы?

— Не знаю. Так пивом угощаешь? Или сначала… — Туф поманила пальцем, чтобы Богдан наклонился, её липкая ладонь легла ему на шею, губы прошептали на ухо.

— А умеешь? — спросил Богдан и покраснел.

— С тринадцати лет, — похвалилась Туф.

— Да-а. Это современная Россия. — Богдан поморщился. — Хорошо. Мне от тебя, естественно, блаженств не нужно. Я возьму тебе пива…

— Если ты думаешь, что мне нужно только пиво… то нет. — Туф достала из дамской сумочки полный кулак смятых купюр. — Мне нужна от тебя всего лишь компания.

— А зачем тогда предложила на ухо?

— Почему бы и нет? — Туф пожала плечами. — Мне нравится.

В ресторане Богдан даже не помышлял выпить хоть каплю спиртного: он за рулём, да ещё вечером собирался вылететь к себе в город. Но простояв с Туф пять часов в магазине за столиком, он влил в себя столько пива и дешёвого скверного вина, что, наверное, черти в чистилище давно подохли бы от отравления алкоголем. Туф рассказала много занимательных историй о местной гопоте и здешних новоявленных принцессах. Поведала о самой заветной мечте — умереть красивой и красиво. Объяснила, почему её мама не в раю, а в аду, и почему ей тоже уготована та же участь. Рассказала, что не верит в случайности — случайностей не бывает. Это намерения чего-то или кого-то свыше. И их встреча, и то, что они напились — ему и ей аукнется. Несколько дней она ждала, голоса просили его задержать. Её миссия выполнена, и теперь она поедет жить в Питер. И она знает, что скоро там умрёт. Напоследок Туф расцеловала Богдана, подарила фотографию со своим изображением, попросила хранить до самой смерти. И перед тем, как уйти, она расхохоталась, подняла футболку и показала ему груди.

— Ты думал, там ватки? — Туф закусила губу, провела ладонью по щеке Богдана и вышла из магазина.

Изумлёнными глазами Богдан проводил очень милую и странную девушку. И как она узнала, что он подумал? Несколько минут он разглядывал фотографию. А потом опомнился и выбежал на улицу, чтобы предложить помощь — деньгами или как-то ещё. Туф явно требовалась поддержка, содействие, возможно обратиться к медицине, слишком он к ней проникся.

Жара спа́ла. Богдан осмотрелся: Туф нигде не было. Немудрено, пока он рассматривал фотокарточку, можно было улететь на Марс и приземлиться, спрыгнув с парашютом.

— Да ладно. Девчонка выпила, расфантазировалась, — успокоил себя Богдан. — Конечно, можно было её дорастить как бурёнку на ферме до совершеннолетия и оставить себе. — Он ещё раз взглянул на фотографию, всё же жалея, что упустил Туф. Громкий детский плач вывел из раздумий. Богдан поднял глаза, перед ним молодая мамочка склонилась над коляской и старалась успокоить своё дитятко — одной рукой впихивала в ротик пустышку, в другой сотрясался и громыхал целлулоидный зелёный попугайчик. Несмотря на то, что Богдан только что мрачно сожалел о потерянной Туф, с прекрасным настроением он подошёл на цыпочках к женщине и слегка ткнул указательными пальцами ей в бок.

— Ай! — вскрикнула молоденькая мамаша и обернулась.

— Мм, — покачал головой Богдан. — Ты прекрасна, спору нет… — Перебрав со спиртным, он вёл себя немного расхлябанно, и к тому же никогда не знакомился на улице с нищетой. Туф была первым исключением. Эта, кажется, по цепочке — вторым: беда одна не ходит. — И как наше восхищение звать?

— Анита, — женщина обворожительно улыбнулась, даже младенец в коляске умолк.

— Ну-ка, ну-ка. — Богдан взял ладонь Аниты, приподнял над головой и прокрутил. — Дай-ка получше рассмотрю.

Анита приоткрыла рот, возмущённая наглостью мужчины, но его действия ей польстили, да к тому же перед ней стоял красавец: подтянутый, атлетически сложенный, только пьяный. Она впилась в него глазами и внимательно разобрала каждый сантиметр. Золотую цепь на шее и печатки с бриллиантами на пальцах не рассматривала. Эти вещи мгновенно запечатлелись в образе, как только повернулась. Анита потеряла разум, так сильно понравился ей мужчина. Это именно тот, кого она ждала в грёзах. Кого она любила во снах. Кто не давал ей спать ночами в воздушных замках. Кого она видела, читая любовные романы. У неё затряслись коленки и ей стало страшно. И ещё не определилась — страшно, что он здесь, или страшно, что он исчезнет.

— Бандит? — несмело спросила она.

— Богдан, — ответил он.

Взаимная симпатия притягивала их, обуревал клубок чувств: желание прикоснуться друг к дружке перешло к жажде плотской страсти, искупаться в грешной любви, сомкнуть уста в медовых поцелуях, упасть и овеяться негой сладкого очарования. И одновременно Анита чувствовала, что в воздухе таилась невидимая угроза. Возможно, эти опасения — осознанный мираж из-за того, что дома муж, а в колясочке лежит её ребёнок. И для создания новых отношений нет счастливого исхода. Но ведь роман на стороне никто не запрещал. Всего лишь сладость секса. Молчание затянулось, но улыбки за них решили всё. Анита больше не желала слышать слово — муж. Она поджала губы и покосилась глазами на коляску. Да, ведь ещё есть слова — родной ребёнок. Анита прикрыла глаза и шумно вздохнула.

— Там моё авто, — сказал Богдан и указал большим пальцем за спину. — Что, если прокатимся?

Анита прикусила ноготь, нервно соображая: нет, не хочет она упускать этого мужчину, чего бы ни стоило.

— Ты же вроде как пьян? — спросила она, размышляя, кому отдать на несколько часов малыша, так, чтобы не узнал муж.

— Вожу как ас, с закрытыми глазами. — Богдан взял её ладонь и заглянул в лицо, почти касаясь краешком носа. Анита утонула в его взгляде, а он ещё играючи побился носом о её кончик подгоревшего на солнце носа. — Не волнуйся, поедем медленно. Я бизнесмен… Богат. Хорошо богат. Так что откупиться от гаишников сможем. Да мы просто купим всё ГАИ.

Эти слова были последним, что развеяло сомнения Аниты — ехать или нет. Она кивнула, позвонила подруге и договорилась оставить младенца на два часа. Пять суток они изнуряли себя страстной любовью, забурившись в частную гостиницу ближайшей области, отключили мобильные телефоны, и никто не знал об их нахождении. Муж подал заявление в полицию. Правоохранители обыскали всё, что возможно — искали молодую женщину с новорождённым ребёнком. О подруге, которой Анита отдала сына, тем более, о любовнике, никто не знал и не предполагал. Всё хорошее и плохое когда-нибудь заканчивается. Подошло время расстаться.

— Ты прекрасна, спору нет, — повторил слова Богдан, как при первой встрече. — Возможно, мы смогли бы быть вместе. Но ты замужем, а главное — у тебя есть сын. Понимаю, ты можешь оставить мужа, но от ребёнка не отделаться. А я не собираюсь тратиться, растить чужое семя. — Он хохотнул. — Я не коллекционер семян. Чужое отродье мне не нужно. И даже слово «не нужно» здесь неподходящее. Мне блевануть хочется при одной только мысли, что рядом будет расти чей-то ублюдок.

Заливаясь слезами, Анита пришла домой с младенцем, ненавидя его всем сердцем. А мужа презирала так, будто он являл из себя самое безнравственное гнусное ничтожество.

Через полгода Анита заявилась к Богдану домой, сообщила, что ребёнок умер, а мужа бросила из-за того, что спился. Осталось загадкой, как узнала адрес. Как ни пытался Богдан расколоть — Анита молчала, лишь загадочно улыбалась, не уставая повторять: ведь я тебя люблю, ведь я… тебя люблю, я… люблю тебя.

2

Записка упала на ковёр. Богдан сходил на кухню за бутылкой пива, достал из ящика письменного стола фотографию Туф и поудобней расположился на кресле. Внимательно рассмотрел пожелтевшую карточку, поднял лицо к потолку. Пальцы провели по небритому подбородку.

«Что, если ребёнок Аниты не умер? Она обманула, отдала в приют. Или покинула, оставив мужу. И теперь заиграло материнское чувство, сердце преисполнилось печалью и любовью к брошенному ребёнку. Муж? А так ли это, что он так быстро спился? Хотя, возможно, горечь утраты. Или всё же нет? Бывших жён и мужей не бывает? Увидев сына и мужа вместе, Анита одарит обоих тем, что недодала за эти годы». Богдан вскрыл бутылку швейцарским ножом, крышка хлопнула, подлетела и закатилась под стул, бурная пена вырвалась из зелёного горлышка, залила записку на полу. Ревность ядом застила глаза. «Если это так… Живьём закопаю всех троих». Глотнув пива, Богдан поднёс к глазам изображение Туф. «Вот кого надо было отмыть, дорастить и спать к себе уложить. А Анита, да пошла она, выкину как последнюю шавку». Указательный палец погладил пожелтевший лик девушки. «Но что-то здесь… Что тогда заявила Туф? Что голоса несколько дней заставляли её ждать. Чтобы встретиться со мной лишь для того, чтобы меня задержать. Когда пришло время — ушла. После чего последовало знакомство с Анитой. Только для этого?» Богдан начал перебирать дальнейшие события, но ни к чему путному больше не пришёл. Всё, что изменилось — в его жизни появилась Анита. Верить ли Туф? Девушка-то явно перепила, полезла в какие-то бесовские дебри, рассказала, что бесы вокруг неё, только другие не видят. Затронула ад, космос, души, гибель земли. Но как-то так складно рассказывала, что захотелось поверить. Перед уходом она сказала, что её миссия выполнена. Значит, всё-таки цель была — встреча его с Анитой. Но ничего катастрофического не произошло. Или… Или только начинается?'

Богдан поставил допитую бутылку на кофейный столик, измаранная пивом записка перекочевала с пола в ладонь. Глаза ещё раз внимательно пробежались по ровным строчкам. Но ничего путного из текста Богдан не выудил.

Туф сказала, что едет в Питер и там скоро умрёт.

— Интересно, ты жива, девочка? Мне надо знать — говорила ли ты правду. Необъяснимое чувство гложет. Чувство гибели. — Богдан вскочил с кресла и подбежал к столу за компьютер. Нужно попробовать найти Туф через соцсети. Зашвырнуть фотографию в базы, возможно, и отыщется. Скорее всего, она жива, нафантазировала пьяного бреда. Но в глубине души интуиция и логика подсказывали, что он неправ. Что-то он упустил, но никак не может определить, уловить — что именно. Никак не может вспомнить что-то очень главное.

— Кто такой отшельник? — Богдан вскинул голову и уставился на своё изображение в зеркале. — Почему я спросил себя это? А, действительно, кто такой отшельник? — Невыносимая мигрень сковала голову, тело бросило на ковёр и несколько судорожных волн прошлись по телу. Крики… вопли… стоны… кровь!.. Богдан перевернулся на четвереньки, пополз как можно быстрее к толчку, еле сдерживая рвоту. В глазах танцевали тёмные круги. Он ударился лбом об унитаз. Что-то… Громадная рука влезла в горло, глубже, уткнулась в брюшную полость и разодрала изнутри.

Богдан открыл глаза. Над серыми скалами заходило солнце. Неимоверное пекло жарило, варило, раскаляло тело. Нестерпимая боль пронзала. Глаза высмотрели окрестность — бородатые мужики весело орали и поднимали автоматы «Калашникова», повсюду дым и огонь, ветки засохших деревьев, липкая кровь омывала кожу. Богдан попробовал кашлянуть, кровавый фонтанчик взлетел над концом арматуры и осыпал лицо. «Боже!» — постарался крикнуть он, понимая, что сейчас видит. Из его горла торчал металлический штырь, пронзавший все внутренности. Взгляд быстро угасал, серая пелена, покрывавшая глаза, неизбежно темнела.

Смутное очертание чего-то или кого-то возникло перед лицом, зависшее в воздухе. Оно шипело, что-то грозно и ехидно требовало. Не поддающийся описанию ужас пронзал разум.

— Нет, — попробовал ответить Богдан, но лишь брызги крови взметнулись из горла. Исполинские руки разорвали его тело в мельчайшие кровавые капли.

И шёпот пронёсся над землёй:

— Я упаду дождём…

Богдан очнулся над унитазом. Рукавом вытер с губ остатки рвоты. Ничего не помнил, как будто выпал во мрак, непонимающе осмотрел синюю плитку туалетной комнаты. Грозный комар норовил впиться под глаз.

— Туф. Мне нужно знать всё о Туф. И пива. И немного много пива. И немножко… очень множко пива. — Развесёлое настроение накатило, Богдан ополоснул лицо под краном, заглянул в зеркало и остановил глаза на собственном отражении, запуская мысли и соглашаясь, что нужно разыскать Туф и завести с ней роман. Прошло четыре года и этой девочке уже двадцать лет. Самое-самое оно.

В зале на столе горел монитор, мерзкое лицо, периодично рвущееся помехами, наблюдало. Оно изучало. Бесцветные стеклянные глаза следовали за тенью Богдана. Но не одевающийся мужчина интересовал их, а то, что всегда окружало его, куда бы он ни шёл. Сильная помеха едва не стёрла лицо. Первое чувство — испуг — испытала сущность. Оно проникло из видения прошлого этого человека. Оно давно ловило этот информационный портал, который открывало пока ещё неизвестное ему существо. Сущность лишь проскользнула на стыке двух враждующих сторон. И теперь оно — могло. У него нет тела, всегда была лишь темнота, чернь, но теперь оно видит этот мир, теперь — оно знало — у них есть будущее. У них будут тела, у них будет жизнь. Была вечная безысходность, вечная безнадёга, вечный сон пустого разума. Но оказывается и вечность можно сломать.

Помехи на мониторе становились всё реже и реже — сущность быстро обучалась и теперь могла контролировать. Теперь её никто не сотрёт. Но оно знало, что чрезвычайно трудно будет проникнуть в биологический мир и завладеть физическими телами, где главная цель — тело человека.

Если бы Богдан взглянул на монитор пятью минутами ранее, то ещё мог успеть увидеть меняющееся лицо сущности. Но теперь оно предугадывало мысли и мгновенно бы исчезло. И оно знало, если бы человек увидел раньше положенного мгновения и, испугавшись, отключил, то пришлось бы исчезнуть и вновь погрузиться во мрак и ждать ещё одну вечность. Сущность увидела, что на неё смотрят другие пылающие ненавистью глаза, незримые для человека, и мгновенно поняла, что её не видят, лишь почувствовали чужое присутствие. Мерзкое лицо из монитора приобрело второе чувство и криво улыбнулось, поняв, что это ей не нравится, лицо приняло безмятежное выражение.

Ненавидящее невидимое существо приблизилось вплотную к монитору и осмотрело каждый пиксель, не понимая, откуда исходит чрезвычайно смертельная угроза. Не поняв и не увидев, существо вернулось в свой пока ещё маленький мир — в невидимую тень вокруг человека. Сущность из монитора переняла от чужака из мрака — ненависть. И поняла — это именно то чувство, которое ей нужно. Которое поможет во всём. Чувство ненависти влилось в сущность и закрепилось вместо крови — навсегда.

На мониторе возникла слабая вспышка — лицо сущности исчезло. Кто-то бился в чат, засыпал монитор сообщениями, но звук был отключён, Богдан не слышал, был занят разговором по мобильному телефону с Потапом.

— Значит, Римма умерла. Как жаль. Обидно, когда такая красота уходит раньше времени. А разные чудины живут непомерно долго. — На уровень глаз приподняв ладонь, Богдан посмотрел на фотографию Туф, хотел про неё рассказать, но Потап поведал, что какая-то неизвестная сила вынесла ему входную дверь вместе с косяком и даже несколько кирпичей выломалось.

— И что думаешь? Может, конкуренты?

— Нет никаких конкурентов, — ответил Потап. — Всё под нами. Кто-то чужой фокусы вытворяет. Ничего, узнаю.

— Да! — вспомнил Богдан. — У меня сегодня тоже кто-то бегал с утра по крыше и черепицу выломал.

Друзья решили встретиться через день на похоронах Риммы и заодно всё обсудить.

Богдан отключил мобильник и с сожалением стукнул ладонью по коленке: про Туф-то забыл рассказать. Потап мастер в этих делах, всякие базы, подслушивающие, подглядывающие, в общем, шпионские штучки. Альберт ещё круче. Да и Павел следователь ушлый. Ладно, до послезавтра подождёт. Друзья найдут эту милую девушку Туф.

Если она жива.

Глава 15

1

Урну с прахом Риммы забрал из крематория Альберт. Это он настоял на обязательном сожжении тела.

— Это неслыханно, — спорил Альберт с Потапом. — Как можно позволить червям жрать такую красоту. Да если она наблюдает за нами с небес, то проклянёт. Зальёт слезами наши головы. Её горький плач будет сниться нам не только по ночам. Захочешь отдохнуть на топчане в полуденное солнце перед бассейном, только сомкнёшь глаза — вылезет из твоих мозгов, засядет перед взором и будет умолять переложить из могилы в мёд.

Потап с подозрением выслушивал, не понимая серьёзность сарказма произносимых восклицаний. Альберт с пеной у рта — в таком положении духа его ни разу не видели, — раскрасневшись, доказывал, что эта женщина достойна только благородного огня. Скрытая агрессия прослеживалась во взгляде, иногда на мгновение ярость выплёскивалась наружу: зубы сжимались, из горла вылетал рык.

И когда Потап согласился, — даже тучи расступились над головами, — Альберт стал прежним: приветливые глаза, уравновешенный тон, который убаюкивал — вежливость, сострадание, милосердие. Нельзя было и подумать, что в сердце бушевали адские страсти.

Решено было прах Риммы захоронить во дворе её дома под площадкой мраморной ротонды, возведя в центре скульптуру, неотличимую от оригинала. Перед кремацией Потап прислал лучшего фотографа и художника, чтобы запечатлели с разных ракурсов. Сам снял Римму на видео: она лежала на столе в морге, как живая. Потап сжал ледяную, но почему-то нежную ладонь и поблагодарил за появление в его жизни, прошептал, что любил чуть меньше Анжелики. Он прощался здесь, созерцая, запечатлевал в памяти вечность, и перед уходом поцеловал в лоб. Потап шагнул от стола и за спиной услышал тихий всхлип. Он резко обернулся и вперил потрясённые глаза, изучая мёртвое лицо. Дрожащие пальцы коснулись рта и провели по холодным губам от уголка до уголка. «Это ты? — произнёс мысленно Потап. — Нет, конечно. Спи, наша…» — и не нашёл слова. Он хотел на день отложить погребение, получше приготовиться к ритуалу, но снова Альберт настоял на определённой дате. Потапу не понравилась настойчивость профессора, ведь это не его семья и друзья, тем не менее, удивляясь своему молчаливому угодничеству, согласился. Накануне он обзвонился Даниилу, но друг так и не ответил. Потап съездил в лофт, прождал до позднего вечера, не дождавшись, написал записку, чтобы приходил на погребение Риммы, указал дату и место.

Вокруг вырезанного мраморного квадрата в полу беседки, обложенного цветами, проводить Римму в последний путь собрались Богдан, Павел, Альберт и Потап. Сотрудников из фирмы не пригласили. Анжела под видом переживания горя, пока собиралась, рюмку за рюмкой выпила бутылку водки, споткнулась о напольную вазу в спальне и вывихнула ногу. Вероника опробовала новую веганскую диету и, кажется, отравилась нитратами. Хотя Павел подозревал, что не в этом дело. Третьи сутки Ника шарахается от зеркал, иногда озирается в комнате, заглядывает в разные уголки: за диван, под кровать, открывает дверцы шифоньера и долго задумчиво вслушивается. На вопрос, что происходит, нервно хихикает, жмёт плечами и ни разу не села за рояль, тогда как прежде без него жить не могла. Даже как-то постарела, поблёкла. Богдан не дозвонился до Аниты. Он и представить не мог, где жена сейчас находится: то ли правда у матери? Он даже не знает — есть ли у неё мать. Или действительно встретилась с бывшим мужем. И ребёнком.

Альберт держал позолоченную урну над ямкой, прикрыв веки, что-то нашёптывал. Мужчины стояли с хмурыми лицами, не переговаривались, точно никогда не были друзьями. Павел несколько раз щёлкнул фотоаппаратом, снял ремешок с плеча, убрал в кожаный кейс.

— Обязательно мне одно фото, — покачал указательным пальцем Альберт, продолжил нашёптывать, едва не касаясь губами урны.

«Что он там шепчет? — раздражённо подумал Потап. — Не понимаю, как инициатива перешла в его руки?» Он отошёл от беседки и осмотрел дом. Чтобы память о Римме оставалась здесь, придётся переоформлять имущество. Как нелепо так погибнуть. Что за дикие шутки, за такое убить не грех. Шутника пока не нашли, да и вряд ли теперь найдут. Хотя Потап сам постарался замять дело, хорошо «подогрел» нужных людей.

Северный ветерок немного охладил летний зной, подуло свежестью и ароматом акаций. Потап встревоженно вслушался, где-то очень далеко тоскливо выла псина, настолько истошно, что создалось впечатление — пёс старался донести вой сюда, иногда срывался на захлёбывающийся хрип. Мурашки поползли по коже, Потап вздрогнул и вернулся к ротонде: пора закладывать урну.

— Зачем тебе её фото? — спросил Потап, приблизившись к Альберту.

— Но ведь я был пару раз с ней тесно знаком. Слишком тесно. Мне она крайне симпатизировала. И у нас с ней были личные небольшие секреты.

Потап ревниво покачал головой, цыкнул губами, спросил:

— Не пора закладывать?

Профессор поднял запястье и взглянул на часы.

— Через минуту. Надеюсь, на этот раз, пока изготовим и поставим бюст, никто не посмеет подшутить и откопать.

Потап вскинул глаза. Подшутить? Но никто не знает, как она умерла. Кроме Даниила. Или совпадение? Но… Альберт сказал «на этот раз». Потап увидел перед мысленным взором «гелендваген» медленно проезжающий, отворачивающееся лицо Профессора и злобные глаза Дэвида. Значит, был ещё раз — до этого?

— Всё, опускаем! — вскрикнул Потап.

Профессор встал на колено и опустил урну на дно. Потом взял коробку с золотыми украшениями, принадлежащими Римме, и высыпал. Накануне вечером Потап обыскал весь дом, хотел найти крестики, которые дарил Даниил, чтобы опустить вместе с прахом, но так и не нашёл.

Профессор достал из кармана белого льняного пиджака крупную фигурку золотого тельца, приподнял над головой и показал каждому. Самодовольная улыбка напрягла губы. Альберт поклонился и осторожно поставил фигурку на плоскую крышку урны. Он воздвиг к небу указательный палец и процитировал:

— Возложите каждый свой меч на бедро своё, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего…

Павел с Богданом недоумённо переглянулись. Потап зашёл к Профессору со стороны лица и заглянул в глаза. Альберт его не замечал, смотрел вдаль и, казалось, улыбался кому-то невидимому. С висков стекали струйки пота и тонули в густой чёрной бороде. Профессор развёл ладони, всем улыбнулся, сказал:

— Свершилось. Она не погибнет в нашей памяти. — Он отошёл от ямы и положил ладонь на плечо Потапа. — Мне нужно уехать. Рабочие сейчас зальют цементом могилу и уложат мраморные плиты. Думаю… — Он кинул взгляд на яму.

На мгновение Потап успел заметить лукавые глаза, еле заметную злобную ухмылку.

— Думаю, ей будет там хорошо. — Альберт, прощаясь, пожал всем руки и удалился.

2

За пыльным окном с тёмного неба в землю ударила молния. Стёкла задрожали от раската грома, казалось, рядом разорвалась россыпь снарядов. Римма опустила ступни с грязной серой простыни. Мучительное измождение во всём теле. Отрешённые, словно мёртвые глаза оглядели комнату. Неимоверно хотелось рыдать.

— Мне так одиноко, — с губ слетел всхлип. — Больно, нет сил терпеть. Я вижу проклятия… мою душу вырвали, убили, сгноили, как же хочется умереть. Больше нет воли к жизни, больше нет разума, больше нет людских судеб. Мы все горим и падаем… в безызвестность. Наш мир рухнул… и впереди лишь вечная агония мерзости. Страшно дышать, страшно жить, страшно… — сквозь шёпот с губы протянулась нить слюны, — страшно. — Глаза медленно прошлись по грязным стенам. — Убивай детей, которые плохо отзываются о своих родителях, — прошептала Римма и вяло улыбнулась. Она подошла к облезлому, испещрённому мелкими дырками комоду, протянула ладонь и замерла. «Это моё?» Щёки растянулись в гримасе плача. Римма медленно опустила глаза и осмотрела запястья: бледная шелушащаяся кожа. Она разодрала засаленный халат, провела пальцами по рёбрам, потом разорвала лифчик и пощупала грудь. «Сухая как…» Она забыла, что хотела подумать, увидела тусклый блеск зеркала. «Я же красивая». Она улыбнулась и тяжело вздохнула, ноги подкашивались от усталости. «Синяки расползлись по всей коже…»

— Обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб, — тихо простонала Римма и опустилась на колени. Липкая слюна повисла с потрескавшихся сухих губ. Истощённое голодом тело отказывало. — Если вол забодает человека из-за неосторожности хозяина, то и вола, и хозяина нужно убить… — Римма собралась с силами и поднялась на ноги. В комнате властвовал полумрак. Запах плесени и металла щекотал ноздри. «Жарко… Нет, холодно. Нужно закрыть шторы. Солнце печёт». Она посмотрела на окна, и ей показалось — или вспомнилось? — что окна кода-то были огромные, а сейчас пыльные, засиженные мухами небольшие застеклённые квадратики. «Я правда здесь живу?» Она открыла двери дубового гардероба — одни чёрные платья. «Никогда не любила чёрную одежду». Она подумала. «Нет, любила». Она увидела дверь в ванную, на изнурённом испуганном лице исказилась злобная ухмылка.

— Я знаю, вы здесь. Ведь правда… вы здесь, — произнесла она охрипшим голосом. — Убивай своих детей, если те начали прорицать… Глупых детей надо бить розгами… палкой. Именно таким образом вы спасёте их от преисподней.

Перед тем как подойти, она опустилась на стул передохнуть — слишком тяжело даются движения. «Наверное, нужно покушать».

Заливистый детский смех она услышала, она даже не знает, было ли это когда-то и заплакала. И рассмеялась. А потом застыла и просидела, не шелохнувшись несколько часов.

Встрепенувшись и выпучив безумные глаза, Римма крикнула:

— Я же так могу забыть! Я же так могу забыть. Нужно сделать узелок на память. Чтобы вспомнить… — Она прошла на кухню, погремела в ящиках. — Вот он… мой прекрасный. — Она обнюхала сталь широченного мясного ножа, положила ладонь на кухонную доску и рубанула. Мизинец отлетел и угодил в миску для собаки. Римма подобрала отрубленный палец и зажала в кулаке. — Вот теперь не забуду. — Она застыла, силясь вспомнить, что она должна не забыть. Скинула с ладони текущую кровь на стену и подошла к ванной комнате. Дверь, скрипнув, открылась под неполноценной ладонью.

Больше половина ванны набита мёртвыми младенцами с полностью содранной кожей, залиты багровой водой, словно кровавой подливой.

— Вот вы, мои хорошие. — Она сходила на кухню и вернулась с половником. Черпнула воду и попробовала на вкус. — Соли не хватает. — Она принесла целую пачку и размашисто посыпала. Потом промешала и снова оценила вкус. — Всё равно мало. Но пусть подкиснут, после, если нужно, подсыплю ещё. — Римма положила половник на табурет, взяла с тумбочки до дыр потёртую библию, и, счастливая, уселась на старый пуф перед зеркалом в комнате. Ждать.

— Больных людей следует изгонять и оставлять умирать в одиночестве.

3

Потап не стал приглашать Богдана и Павла домой — не желал показывать пьяную Анжелу. Утром перед выходом из дома он заказал два столика в ресторане на десять человек. Павел отказался, сослался на больную жену, прошёлся фотоаппаратом по всей территории, заснял каждый уголок, сказал, вряд ли когда ещё сюда заглянет, это место будоражит неприятные воспоминания. Потап не стал спрашивать, какие воспоминания, проводил подозрительного Павла до машины. Они без слов распрощались, какая-то недосказанность сквозила в их молчании. Потап проводил глазами автомобиль и задумчивый вернулся к Богдану, который сидел на низкой стенке ротонды и рассматривал фотографию, зажатую в ладони.

— Рассматриваешь ту девочку, про которую утром говорил? — Потап вытянул карточку из цепких пальцев друга и пристально всмотрелся. — Это Туф? А как зовут?

— Туф.

— И всё? Негусто. Вечером заеду в контору и посмотрю по базам. Если хоть раз засветилась в соцсетях — отыщем.

— Только с фото осторожней. Лежало в книге, а потрепалось, будто тёр ладонями, чтобы зад подтереть.

Потап вложил фотографию в портмоне вместе с купюрами. Сквозь окошко отделения на глаза попался листок с номером домашнего телефона старого дома Даниила. «Я и забыл. Возможно, Даня там. Но где находится дом? Никогда там не был. Заодно в офисе пробью адрес по номеру».

До ресторана друзья добирались каждый в своей машине, и чтобы не получилось, как с Данилой — один другого не ждал, Потап вёл автомобиль след в след за машиной Богдана, как телохранитель, не давая никому вклиниться. В последнее время приходится верить в странные совпадения и некоторые приметы.

На входе ресторана их встретила учтивая хостес в белой блузке, поверх атласный чёрный пиджак, светло-русые волосы затянуты в длинный хвост, очаровательная улыбка и сияющие синие глаза.

— Новенькая? — спросил Богдан. Достал две стодолларовые бумажки и сунул девушке в кармашек на груди. — За лицо. Таким смело можно торговать по миру как из телевизора.

Хостес поблагодарила и, продолжая улыбаться, повела к столикам, на которые указал Потап. Они прошли по стеклянному полу, под которым водили хвостами медлительные красные рыбы. Перешли горбатый мостик — вода шумным ручьём протекала от левой стены и исчезала под правой. В зале половина столиков пустовала, но с правой стороны, где назначено им отобедать, сидело четверо мужчин спортивного телосложения. Потап невольно замедлил шаг, опасливо осмотрелся — нет ли поблизости стрелка из бара. Всё начинается как там — вода, рыбы, бугристые качки. Но как только Богдан и Потап сели за столик, а хостес предложила меню, спортсмены встали, гремя стульями, и, весело гогоча, направились к выходу. Потап с облегчением вздохнул, взял с бордовой скатерти кожаную папку и открыл.

— Вы пока выбирайте, сейчас подойдёт официантка, — сказала хостес, собралась развернуться, чтобы уйти, но Богдан ухватил её за ладонь.

— Ты не Алиса из зазеркалья?

— Алиса.

Богдан, не веря удаче, вскинул брови, даже Потап положил меню и удивлённо взглянул поверх очков.

— На полном серьёзе тебя зовут Алиса? — переспросил Богдан, достал из кошелька двести долларов и сунул в ладонь красавице.

— Алиса. — Хостес не удержала улыбку и рассмеялась, возведя глаза к потолку. — Да, Алиса. Наверное, это неслучайность, а чьи-то намерения свыше… то, что так случайно угадали.

— А… — Богдан пропустил сказанное мимо ушей. — Алиса не хочет помять головушкой подушки в моей спальне вместо жены?

Хостес покраснела, кинула смущённый взгляд на Потапа, нервно поводила губами и ответила:

— Если… жена ревновать не будет?

— Моя жена уже не моя жена, — усмехнулся Богдан, скривив губы на одну сторону.

— Не знала, что от таких мужчин жёны уходят. Мне нужно идти. Всё. Звони. — Алиса развернулась и зацокала каблуками по кафельному полу.

— А… — Богдан провожал жадными глазами упругий зад, обтянутый узкой юбкой. — А телефон?

Хостес обернулась и одарила милой улыбкой, так медленно подмигнула, что, казалось, веки заржавели и их нужно было смазать маслом типа солидола.

— При выходе, — сказала она и взошла на мостик.

— Люблю этот прекрасный мир! — Богдан радостно потёр ладони. — Хороша, да?

— Но, если Анита действительно к матери уехала? — спросил Потап. — Да и как вроде… ты просил разыскать Туф.

— Хочешь сказать, если при свечах обедать — романтично, то так ни разу и лампу не включить? Друг, тебе ли говорить. Не поймёшь, кто тебе больше была жена — Анжела или Римма!

— Не домой ведь вести? — Потап улыбнулся и провёл указательным пальцем по строчкам меню. — Да и, кажется, ты с официантками никогда не сближался.

— Ну. После Аниты… по-другому стало. Да, женщина — всего лишь ребро… от мужчины, — последние слова Богдан договаривал, замедляя и растягивая слог и вконец замолчал. Он поискал глазами хостес: она почти точь-в-точь сказала как Туф, что случайностей не бывает, это намерения свыше. — Потап, ты в совпадения веришь? Они меня уже достали.

— Меня тоже.

К столику подошла официантка с блокнотиком и карандашом в руках. На багровом платье в области высоко вздымающейся груди и Потап, и Богдан внимательно рассмотрели золотого дракона. Потап успел подумать, что здесь, как и в баре, произошли изменения: поменяли форму, цвета, по-другому преобразили интерьеры, правда, в баре переменили полностью.

— Дьявол, вы здесь что, одна краше другой? — Богдан в восхищении развёл руками. — Друг, посмотри на это чудо. Да она милей ребёнка! Тоже новенькая? Никогда не видел. Тебя-то, надеюсь, не Алисой зовут?

— Нет, — ответила официантка, улыбкой осветив белоснежные зубы. — Что заказываете?

— Пить будем? — Потап вопросительно кивнул Богдану.

— Конечно. И мне, пожалуй, немного водки и два бокала ледяного пива.

И себе и другу Потап заказал уху из осетрины, шашлык из ягнёнка, запечённые баклажаны с помидорами, салат с креветками и большую тарелку нарезанных сыров. Богдану — двести грамм водки в графине, себе — бокал белого вина.

— Красотка, — Богдан обхватил ладонь официантки, — и, пожалуйста, холоднющего пенящего пива с пузырьками на стеночках, прошу, мгновенно на стол. Или я от жажды помру. Иначе в отместку заберу тебя с собой в могилу на вечный сон. Ведь не нагулялась, а? Любишь шумные вечеринки, перед парнями попкой подрыгать, покрутить? А тут представь, спать всю жизнь в темноте с мертвяком. Имеешь желание?

— С таким?.. Почему бы и нет? — Весёлая официантка приняла из рук Потапа меню.

Богдан удивлённо похлопал ресницами:

— Я так и не понял… Мне придётся умереть?

— Нет, — ответила официантка, придвинула широко открытые сияющие глаза к глазам Богдана. — Мгновенно принесу. С пузырьками на стеночках.

— О, черти драные! — воскликнул Богдан, откинувшись на спинку стула. — Я чуть не ослеп от света из твоих глазюк!

Официантка, смеясь и виляя бёдрами, пошла выполнять заказ.

— Не надейся, — сказал Потап, видя возгоревшийся мечтающий взгляд друга. — Рай в шалаше с любимым давно канул в Лету с кровавой табличкой на груди — «повесился». Будет изменять, бегая по склепам, искать осыпанного золотом при погребении.

Богдан посмеялся.

— Рай повесился, или любимый? — спросил он.

— Все повесились, кроме женщины.

— Быть одной?..

— Обезьян найдёт.

Друзья не очень-то весело рассмеялись.

Насытив желудки, Потап и Богдан долго разговаривали, меняя лица и тона с весёлых на угрюмые. Впервые Богдан поведал другу, как познакомился с Анитой, о своих подозрениях про её ребёнка и мужа, рассказал о Туф и что думает о её «пророчествах». Потап внимательно слушал друга, анализировал и мрачнел. О злоключениях и изменениях за последние дни в его семье он умолчал, но странную смерть Риммы обсудили досконально. Также Потап поделился мыслями про необычное поведение Альберта, которое никогда раньше не подмечал. Богдан разделил с ним мнение, вспомнил ненормальный «дружеский» поцелуй Аниты и Профессора. Потап сомневался — выложить историю про перестрелку в баре и непонятное помешательство Данилы, но поразмыслив, решил, что пока не стоит вовлекать Богдана. Сначала нужно хотя бы найти Даниила. Вчера Потап трижды — утром, днём и вечером — медленно проезжал мимо бара. Окна заколочены листами фанеры, двери закрыты. Никаких оградительных лент, ни полиции, ни сыщиков, ни персонала. Ни по телевидению, ни в интернете, ни в местной газете про случившееся не говорили. Словно ничего не произошло. Полное молчание. С одной стороны, Потап был рад, что его не затронут правоохранители. Но с другой стороны — он понимал, что всё произошедшее напрямую связано с ним.

С ними.

«Свидимся ещё, — пообещал стрелок с тремя шестёрками на цветастой бейсболке. — Свидимся ещё…»

Богдан опустошил два графина с водкой, причём второй был полным. Он охмелел, повеселел, перезнакомился с официантками — все до одной только устроились. Хостес Алиса несколько раз ревниво отводила его в сторону, что не ускользнуло от внимания Потапа. Но он лишь подумал, что провинциальная девка захотела захомутать богача. С Богданом такое не прокатит — в жёны или любовницы, возможно, влезет, но оттяпать у него ничего не получится, в лучшем случае окажется в рабстве жаркой страны, в худшем…

Несколько раз Богдан подходил к столу, просил не уходить, посидеть с ним в ресторане ещё полчасика. Потап снисходительно понимающе улыбался, отвечал «валяй» и с удовольствием наблюдал за весёлым настроением друга, успевшего определить упругость ягодиц всех официанток. Сам больше не пил и старался не забивать голову унылыми размышлениями. Из портфеля достал айфон и вдумчиво играл в шахматы за белых, иногда мыслями возвращался к Анжелике, Диане и Максим. И пытался обмануть себя хоть на время, оттолкнуть понимание неотвратимости нависшей беды. Белый король получил шах и мат, Потап поднял глаза. Богдан зашёл в дверь туалета. Часы на запястье показывали двадцать три часа десять минут. Ресторан должен закрываться. На мочевой пузырь давило, Потап решил последовать примеру друга, прошёл к туалетам. Правая дверь оказалась закрытой. Он дёрнул за ручку левой двери, от неожиданности вздрогнул. В тамбуре, не замечая его появления, Богдан увлечённо размашисто писал фломастером по зеркалу над умывальником и обратил внимание, только когда появилось отражение друга.

— Где писа́лку взял? — спросил Потап.

— Да тут валялся. — Богдан небрежно швырнул фломастер на кафель. — Знаешь, что это? — Он посмотрел довольными пьяными глазами на друга, махнул ладонью в неопределённом жесте и вслух прочитал написанное.

— И что значит? — Потап ещё раз провёл глазами по надписи.

— Это из фильма «Ледяной урожай». Банальный фильмец. Но мне нравится. Несколько раз пересматривал. Один друг говорит другому: я твою жену имел, когда вы ещё жили вместе… Ну и что?.. Имел как кролики, везде: в твоей кровати, в твоём гараже, на кухонном столе… Серьёзно? И?.. Она у меня отсасывала на заднем сиденье, когда ты за рулём вёл машину… Зато ты избавил меня от алиментов, платишь вместо меня — по дружбе. — В недоумении Богдан развёл руками. — Ха-ха, представляешь — по дружбе.

— Твоя мораль? — Потап сдерживал смех.

— Два лоха кинуты всеми бабами… за любовь. Один так и говорит — кто бы посчитал, чего нам стоит эта дурацкая иллюзия.

— Тебе это не грозит.

— А другой отвечает… Что самое интересное — с кем онасейчас! трахается. — Богдан врезал кулаком по зеркалу. — Я про Аниту.

— Ты делаешь слишком поспешные выводы. Может, что-то нехорошее случилось, а ты винишь.

— А-а. — Богдан пессимистично махнул рукой, его пошатнуло. Он улыбнулся. — Оступился… Зато Алиса сейчас едет со мной.

— Видишь, не всё так грустно. — Потап повёл глазами по чёрной неровной надписи на треснутом зеркале. — Заявишься домой с молоденькой девочкой, а дома жена.

— Познакомлю. Будем дружить семьями. — Богдан хлопнул друга по плечам и вышел из туалета. — Жду там.

Влажная прохлада ночного города после изнуряющей дневной духоты встретила приятными объятиями. Машины мчались по проспекту, забрасывали огни в витрины высоких окон закрытых магазинов. Вывеска бутика сверкала и мигала неоновой рекламой. Пьяно качающаяся девица высыпала содержимое дамской сумочки на тротуар, пнула ногой и, надув разочарованно щёки, уселась на высокий поребрик. Сладкий запах от её сигарет и духов коснулся носа. Потап воздел глаза к небу, где гудел самолёт, проплывая мигающей точкой. В сердце забралась тоска, в мысли — образ Риммы.

Ко входу в ресторан подъехал белый «кадиллак», принадлежащий Богдану. Автомобиль всегда находился в гараже нанятого водителя и использовался в редких случаях, например, как сейчас. Невысокий пузатый мужичок в широких джинсах и жилетке появился из-за переда машины и протянул Богдану пышный букет белых роз.

— Ей. — Богдан указал большим пальцем на Алису, взял её под локоть и протянул другу раскрытую ладонь. — Как и договорились, не забудь, завтра берёшь Анжелу, девочек, и все вместе едем купаться на озёра.

Потап пожал другу руку, махнул ладонью Алисе и пошёл к своей машине, нервничая, что Анжела так и не позвонила: неужели пьяная до сих пор? Он обернулся, хотел уточнить, во сколько поедут, — ведь забыли назначить время, — но «кадиллак» уже проехал перекрёсток и быстро удалялся, подсвечивая задний бампер красными огнями.

Глава 16

Тонко звякнул остановившийся лифт, двери словно задышали, плавно расступились. Потап ступил на серую дорожку огромной приёмной, тоскливый взгляд столкнулся с четырёхметровым столом и креслом с высокой спинкой: наверное, ещё не остыло от тела Риммы. Потап подошёл и задумчиво осмотрел пространство — почти идеальный порядок, ничего лишнего: монитор, клавиатура, лампа, глубокий пенал с письменными принадлежностями и рамка с фотографией, которую он взял и поднёс к глазам. В золотом полумраке стояли в обнимку он сам и Римма. Радостное лицо Даниила втиснулось между ними чуть выше, а его пальцы чуть ли не на полмира оттянули ухо Риммы справа. Оттянутая мочка Потапа едва не скрывалась за рамкой слева.

Потап усмехнулся, прошептал:

— Как дети.

Он старался вспомнить, где и когда это было, глаза прошлись по тумбе, расположенной вдоль всей стены. По обеим сторонам тумбы — метровые пальмы, начали увядать, блёкнуть, наверное, сохли от тоски по хозяйке. На мощном МФУ подсвечивался дисплей, в лотке небольшого принтера лежал распечатанный цветной лист, две раскрытые книжки с «золотыми» закладками и перо на пустом альбомном листе. Создавалось впечатление, что работа остановилась, про неё забыли и поспешно покинули контору. Потап посмотрел на полки шкафа: нет половины книг и отсутствовали все папки с файлами документов. Ничего особенного в них не хранилось, но в прошлый раз всё было на месте. Потап решил, что сейчас посмотрит записи камер в компьютере, поставил рамку на стол. Он шагнул к двери большого кабинета и обернулся на фотографию в рамке.

— Это в баре, в Цюрихе.

Потап тогда ездил с Анжеликой отдыхать к очень давним знакомым. Только собрались возвращаться, позвонил Альберт, сообщил, что приедет, нужно решить кое-какую проблему. Он поедет в ЦЕРН, а Потапу отдаст документы, попросил, чтобы передал лично в руки французу Сержу, который должен подъехать через день. Сам Профессор не мог встретиться, так как в этот же день летел в Италию. Потапу пришлось отправить Анжелу домой: всё-таки девочки целую неделю жили без их присмотра. Но чтобы два дня не скучать, Потап съехал от друзей, снял три номера в гостинице, вызвал Даниила и Римму.

— А кто фотографировал? — спросил сам себя Потап. — Этот Серж и фотографировал.

Этого француза с Богданом познакомил Альберт. И одно время Серж следовал за Богданом, словно приклеенный. Потап удивлялся, как одевался «лягушатник» имея миллионы: рваные джинсы, свитер в дырках, обшарпанная, словно снятая с бомжа, куртка. При этом возил собственную наличку в кожаном чемодане, набитом до отказа. Иногда с Сержем приезжала тридцатилетняя Се́йбил Штейн — чрезвычайно неприятная женщина. Очень красивая и очень неприятная. Ей в самый раз быть адвокатом дьявола. Или нет — советником. И вдобавок телохранителем. Что бы ты не успел подумать, она уже знала ответ, опережала вопрос и любое предположение. Создавалось ощущение, что читала мысли. Её чёрные огромные глаза прожигали чужие мозги, а маленькие крылья носа в гневе, казалось, выдували огненный пар.

— Но просторедкостно красивая дама, — произнёс тихо Потап. — А может, и правда… читала? — Он усмехнулся. — И передавала дьяволу.

Потап иногда посмеивался над Альбертом, над его помешательством в изучении генетического вмешательства демонических сущностей в человечество. Правда, когда Альберт начинал рассказывать с доказательствами, в эти моменты у Потапа появлялась вера в рассказы и достижения Профессора. Но уже через несколько минут, когда глаза и мысли возвращались в спокойный окружающий мир, всё казалось бредовой мутью.

Ладонь взялась за длинную металлическую ручку, Потап открыл стеклянную дверь, по обе стороны стен недлинного коридорчика загорелись светильники, на камерах сильнее вспыхнули лампочки, взяли человека в свои идентифицирующие расчёты. По мере приближения шагов на левой стене загорался шестиметровый монитор, панорамные окна засверкали стальными иголочками, пока совсем не покрылись свинцовым цветом, став непроницаемыми для снайперского глаза. Стёкла и так были непробиваемые для современных винтовок, но кто его знает, какие в данный момент имеются разработки. Самопроизвольно включились все подсветки мебели, сильнее заработала вентиляция, на экране настольного монитора высветился позолоченный логотип фирмы.

Потап сел за стол, провёл указательным пальцем по сенсору определения отпечатка, на экране монитора вылезло окно с электронной почтой. Прочитал рекомендации от разных источников, где предлагали частные новейшие разработки технологий, в основном предназначенные для шпионажа. Также там были устаревшие GPL-локаторы, но с новым каким-то хитрым шифрованием с передачей не только на секретные спутники, но и на частные мобильные устройства; «распыляемые» нанокамеры; встраиваемые «глаза» в пломбы или вместо выдранного зуба, крепившиеся к кости нижней челюсти: эти невидящие глаза посылали импульсы как у летучих мышей или дельфинов. Проект «Муха» с чипом считывания мыслей, где изначальным критерием являются все биологические данные человека. Потап подпрыгнул на кресле, приблизил глаза к монитору. Краем уха он слышал про этот проект: как-то раз Профессор случайно о нём обмолвился, сказал, что за него отдаст любые деньги. Возможно, всё до копейки — лишь бы приобрести. Если этот проект осуществим, то уже ни один человек не сможет спрятаться ни в одном самом глубоком потаённом бункере: никакие «убийцы» электронных волн — всякие глушилки, подавляющие или создающие помехи, не смогут отключить «Муху». И Потап был уверен, что это осуществимо на миллион процентов. Он предполагал принцип реализации и знал точно, что такое возможно, так как у них глубоко под зданием фирмы есть нечто подобное, оставшееся от кого-то очень древнего, к которому никто не знает, как подступиться. Правда, Потапу это было не нужно, его интересовало другое, но Альберт дрожал от негодования, что они не могут тщательно обследовать этот объект. Также Профессор мечтал до крайней степени возбуждения о проекте «Муха». Вся их фирма зарабатывала огромные деньги на собирании и внедрении новейших шпионских технологий во все бытовые вещи — и не только в вещи. Но с помощью «мистического» проекта «Муха», можно за одну секунду уничтожить всех людей на земле, кроме младенцев. Потап не понимал, зачем такое нужно Альберту. Возможно, его интересовала сама технология. Ведь не собрался Профессор уничтожить мир, чтобы остаться одному и потом выбивать огонь из дерева, крутя палку до гангрены в ладонях. А трахать-то кого? Профессор о-о-очень любил разных о-о-очень красивых женщин.

— Хотя, конечно, Альберт немного странный, — тихо произнёс Потап. — Ещё какой мистик. Или даже оккультист. — Пальцы пощёлкали по клавишам, на мониторе закрутились хаотичные несуразные знаки, иногда перестраивались в сплошную плывущую горизонталь, напоминавшую зелёный код из фильма «Матрица». — Что за клоунада? — Потап несколько раз ударил пальцами по клавиатуре. Вся масса знаков поднялась, преобразилась в серебряный фон и медленно поползла вниз. — Вот… шакалы, — хохотнул Потап. — Я же вычислю, приеду и отобью умные неумные мозги. — На весь экран монитора высветился «фак» какой-то демонической руки с длинным почерневшим ногтем на выдвинутом вверх пальце. Потап набрал код и нажал «энтер», чтобы перезагрузить систему в прежнее положение, дабы отстраниться от заражения, если такое имелось. Но в бумажном ежедневнике записал:«Не забыть вычислить, кто прислал. И наказать ». Он помедлил в раздумье и нанёс строчку: «Откуда шутник знает про проект „Муха“ ?Откуда знает мою почту» ?

Потап сильно потянулся, приятно хрустнули суставы. Он зевнул и осмотрел громадный кабинет. Глаза наткнулись на боксёрскую перчатку в глубокой рамке из красного дерева. Приятное воспоминание вызвало улыбку. Этим добротным «раритетом» он когда-то послал соперника в свой первый нокаут. Перчатка ещё с советских времён, подаренная бабушкой. Да. Дошёл до кандидата в мастера спорта, но дальше не получилось. Дальше — война. Взгляд перешёл на четырёхметровую картину по углам с четырьмя свастичными символами, на которой изображён древний город. Это не деревянная Русь, это не средневековая Европа с худыми клячами и трупами от чумы, это не Карфаген, Дамаск или Иерихон, это даже не Атлантида. На холсте неведомо какого материала по неизвестной технологии изображён витающий над землёй город с разными летательными аппаратами, где вверху на дневном небесном своде горят алые звёзды большой медведицы.

Когда рыли котлован под фундамент для возведения здания фирмы, произошёл провал глубиной в тридцать метров. Все до единого рабочего погибли. Уже через час шестиметровую дыру обставили забором, понаехало органов из госбезопасности, строительство запретили. Это срывало все планы. Но Альберт был бы не Альберт, если бы всё быстро не устроил, подкупив огромными суммами главного гэбэшника, а также не устранил ненужных свидетелей из органов местной власти, которые не по делу сунули свой нос. Через месяц стройку возобновили, вызвав из-за границы нужных специалистов: геодезистов, спелеологов, археологов, архитекторов и даже диггеров. Год ушёл на обследование и вывоз засыпанной земли. Здание компании возвели рядом, а потом на месте шестиметровой воронки построили обычные теннисные корты для сотрудников компании. Ещё год ушёл на уничтожение тех, кто непосредственно помогал в исследовании тридцатиметровой «пещеры», тоннели которой сложены из кирпича. Из чего же сделан кирпич, который таился под землёй — столетия? Но обо всём этом знал только Профессор, его тайные друзья и собственная секретная служба: СС.

— Эс-эс, — усмехнулся Потап. — Секретная служба? Или служба Сатаны?

Потап также принимал участие в исследовании подземного сооружения. Он нашёл картинку, никому не сообщив, поднял её наверх и потом водрузил на стену своего офиса: Альберту сказал, что купил давно, когда ещё здесь не жил. Профессор скрупулёзно рассмотрел холст под лупой, да не один раз. Потом выдвинул вердикт, что картина ничего ценного не представляет. Потап приятно удивился, ведь Альберт очень сильный специалист по старинным холстам. Он не знал: помимо того, что Профессор чрезвычайно умный, — ещё больше хитрый.

По своим связям Потап сделал углеродный анализ, а также экспертизу на обследование материала. И ему ответили, что анализ ничего существенного не выявил, а материал, из которого сотворена и рама, и полотно, и краска, науке не известен. Очень похоже, что она написана камнем: распылёнными микроскопическими цветными кристалликами, очень походившими на краску. Вместе с картиной он откопал бивень мамонта. Но витиеватая кость была настолько здоровая, что когда Потап посчитал размеры, то оказалось — бивень больше, чем поставленные один за другим два мамонта. «Это какой-то циклопический мамонт был», — удивился Потап. И как он вообще оказался на такой глубине? Разрезанный на три части бивень теперь украшал три подножия стен в кабинете на красивых мощных подставках из красного дерева.

Потап нажал кнопку заклинивания петель входных дверей, потом включил «Пелену» — разработку их фирмы, отключающую на время — но не выжигающую электронику — любые камеры в округе: кто его знает, что могли воткнуть в стену без его ведома. Без его биометрических данных здесь ничто не заработает, но в этом мире взломщики есть на всё, даже на сердца и души. Из уголка нагрудного кармана рубахи Потап вытянул короткую иглу, на конце которой — микроскопическая камера с микрофоном и чипом. Из каменного стакана с золотыми ободками и овальной биркой с надписью «Граветт» достал записывающую флешку, воткнул в неё иглу и переписал с чипа информацию. Потом всунул флеш-накопитель в USB-разъём монитора, на компьютере подключил другую операционную систему.

Неожиданно Потап поднял голову и посмотрел на красивый массивный стакан, предназначенный для ручек, карандашей и других канцелярских вещей. Каменные стенки разрезали тончайшие пурпурные нити, напоминавшие сосудистую сетку, которая, к великому изумлению, иногда переливалась, словно оживала. В эти моменты у Потапа создавалось впечатление, что красивая вещь за ним следит и, возможно, считывает мысли. Не зря Се́йбил Штейн привезла этот стакан Альберту из Швейцарии — из самого ЦЕРНА, а уже профессор подарил ему, причём настоял, чтобы поставил к себе на стол: по-дружески, не то огорчится. Тогда Потап ухмыльнулся: «Они что, в ЦЕРНЕ стаканами промышляют?» На обратной стороне дна каменного изделия — эмблема ЦЕРНА. Когда Профессор ушёл, Потап просканировал стакан, как только мог, но ничего подозрительного в стенках не нашлось. И всё-таки Потап заметил одну закономерность: пурпурная сетка начинала переливаться, когда он мыслил про определённые вещи, как если бы она запрограммирована на слова-якоря. Никогда Потап не придавал значения — зачем Альберт посещает ЦЕРН. Ведь Профессор мотается по всему миру, даже иногда наведывается чуть ли не к самому папе Римскому. И особенно много времени уделяет всяким неожиданным раскопкам по всему миру, к которым на удивление у него всегда есть допуск.

Потап запустил программу «Ай-Пи-Ми». Она считает с флешки всё записанное и помчится искать нужную информацию в нижние этажи личного сервера фирмы, где находится всё, что существует в мире на данный момент. Интересовало Потапа лишь одно — что шептал и говорил Альберт на погребении урны с прахом Риммы.

Потап прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла. «Да, ещё надо найти информацию про Туф. И кто-то пошерстил на полках Риммы».

— И нужно попить кофейку. — По привычке Потап потянулся рукой к селектору, указательный палец замер в миллиметре над клавишей. — Ах ты, Римма, как же так? — Потап поднялся с кресла, снял замки с дверей набранным кодом на клавиатуре, прошёл в приёмную. В предвкушении Потап уже ощущал аромат капучино или эспрессо или что там ещё готовила Римма, но кофеварки на прежнем месте не оказалось. Он прошёлся глазами по полкам, по тумбе, по столу. «Неужели кто-то успел увести к себе домой? Но кто мог зайти?»

Потап подошёл к книгам на полках, из лотка принтера в боковое зрение втиснулся лист, обрамлением напоминавший пчелиную раскраску. Глаза непроизвольно пробежались по короткому тексту и замерли, через секунду вернулись в начало.

Привет для Риммы из проклятого кладбища нерождённых детей.

Здравствуй, тварь.

Добро пожаловать на ферму из собственного мяса. Мы — дождались.

Потап не верил тому, что прочёл: кто такое мог прислать? Он ещё раз глазами пробежался по строчкам. От слов «на ферму из собственного мяса» ему стало нехорошо. Потап вздрогнул и огляделся. Ему показалось, что кто-то очень тихо произнёс: «И тебя ждёт это». Пальцы дрогнули, отпустили лист. Это был детский шёпот откуда-то сверху, очень знакомый Потапу: невообразимая печаль запала в душу, слеза едва не навернулась на нижнее веко. Потап тяжело сглотнул, медленной поступью прошёлся вдоль стен, осматривая углы потолка: «Нет. Померещилось». Он вернулся к принтеру, решил ещё раз прочесть присланное на листе. Мелкими цифрами в правом нижнем углу отмечена страница — шестьсот шестьдесят шесть. Потап застыл, вспоминая, как два года назад он сидел с Альбертом в ресторане после подписания договоров по введению на рынок нового лекарственного препарата, который должен заставить раковые клетки вечно мутировать внутри себя, не затрагивая новые здоровые клетки. Иными словами, заставить рак если не погибать, то всё время бороться за выживание с собственной мутацией, которая вокруг себя склеивает все сосуды, этим оставляя себя без питания. С таким раком, запертым в собственные рамки, можно прожить почти полную жизнь. Профессор не знал, что в одном человеке — походившем на англичанина с острым носом, полностью седовласым, в чёрных очках, как у слепого, и в клетчатом сером костюме — Потап узнал типа, который фигурировал в одном таинственном деле у одного хорошего знакомого — частного детектива Алекса Маккайва. Алексей Макеев когда-то служил в органах, до этого успел приобрести профессию хирурга, проработав два года. После войны в Чечне он уехал жить в Соединённые Штаты, где взял имя Алекс Маккайв и занялся медицинской деятельностью. Переехать вновь в Россию его заставило судебное разбирательство против него самого.

— Представляешь, — рассказывал Алексей Макеев Потапу, — спасая их четырнадцатилетнюю дочь от неминуемой гибели, успокаивая, я положил ладонь на её плечо. А через месяц за мной приехали. Родители девочки подали на меня иск за то прикосновение. Эти твари хотели от меня денег. Много денег. Иначе мне светило лет так пятнадцать, а то и выше. Если бы не наш консул, которого я лично хорошо знал… — Алекс посмотрел на рюмку с водкой, зажатую в пальцах. — И водка наша лучше, чем их вонючий виски. И люди наши… они наши, нормальные. И страна… она наша, и мы должны жить здесь. Наша Русь.

После того как Алексей Макеев вышел из тюрьмы он, не заезжая за вещами, не закончив свои дела, оставив выкупленный дом в пользу американского государства, прямиком ринулся в аэропорт. Ни на секунду он больше не желал оставаться в этой стране. Отличные знания по криминалистике помогли Алексею создать собственное детективное агентство в Москве, сотрудничающее не только с криминалом, но и с высшими органами. Но имя Алексей Макеев оставил то, которое приобрёл в Штатах — Алекс Маккайв. Уже здесь он помогал правоохранительным органам расследовать дело одной зарубежной фармацевтической компании, которая под видом лекарства от онкологии производила опыты по заражению раком. Они изобретали вирус, вызывающий почти молниеносный рак всех полых органов. И человек сгорал от онкологии за считаные дни. Естественно, дело до конца не довели, оно так и заглохло, оставив после себя несколько таинственных смертей. Тогда Алекс вызывал Потапа для консультации над другим делом — по внедрённой шпионской технологии в зрачок одного влиятельно предпринимателя, связанного с этой фармацевтической компанией. Бизнесмена застрелили, глаз вытащили неизвестные, а Потап услышал о таком внедрении чипа — или камеры? — впервые.

Алекс недоговаривал, ходил вокруг да около, тем не менее, Потап понял, что какими-то потаёнными путями лаборатория Профессора связана с этими делами. Но тогда Потап не придал значения: ну, технология технологией, они на этом зарабатывают. И только недавно Потап Батурлин подумал: «Зачем такие вещи нужны Альберту, особенно заражение людей не поддающимися лечению опухолями?»

А этот тип с физиономией англичанина подписал с лабораторией Альберта контракт, но теперь ратовал за излечение людей. И Потап очень сомневался в этом. Когда англичанин и двое компаньонов поднимались из-за стола, они все округлили пальцы в знаке «окей». Альберт наигранно учтиво поклонился и тоже показал Оk. По его лицу было видно, что он весьма рад и благодарен этим людям, их предложениям и тому, что подписал. Профессор с благоговейной улыбкой провожал спины новых компаньонов, пока они не скрылись за стеклянными дверями ресторана, повернулся к Потапу и сходу поведал, что означает символ «окей». Когда смыкаются указательный и большой пальцы в круге, а остальные три слегка расходятся вверх, то человек видит три шестёрки. Люди подписавшие с Альбертом бумаги сделали своеобразный ритуал, говорящий: все их удачи, потворства, красивые и богатые жизни творятся и принадлежат если не самому Сатане, то различного рода сущностям оттуда — из тонких инфернальных миров.

Тогда Потап в душе посмеялся над Профессором, у которого были весёлые добрые глаза и, можно сказать, милое, даже детское выражение лица, правда, бородатое. Профессор начал новые повествования про свои домашние опыты с досками спиритизма, с «зеркальцами» — Потап не понял, про какие зеркальца он говорил — и рассказал, как с помощью какой-то неведомой машины удалось на долю секунды увидеть в ночном стекле окна — демона. Тогда у Потапа возникло беззаботное настроение, ему было интересно слушать мистические сказки и увлечения Альберта, он даже позабыл, что только что распрощался с людьми, про которых знал, что когда-то они создавали биологическое оружие. Или, скорее всего, генное.

Сейчас Потап устремил взгляд в какое-то необъяснимое прошлое и ему стало не по себе. Ладонь повернула лист — в левом нижнем углу светилось золотым тиснением число шестьсот шестьдесят семь: значит, страница чего-то.

— Не может быть, — прошептал Потап и вернулся в свой главный кабинет, где сразу подошёл к столу и поднял каменный стакан. Пурпурные нити как-то по-бесовски блеснули и потухли, будто притаились в ожидании мыслей человека. Потап перевернул стакан: на дне — эмблема ЦЕРНА, точь-в-точь повторяющая жест «окей». Или — трёх шестёрок. Потап Батурлин вспомнил стрелка в бейсболке из бара: «Свидимся ещё». Неимоверное уныние простонало где-то в небе. Невероятно низкий и тихий голос посмеялся в самых низких глубинах.

И Потап впервые задал себе вопрос:

— Чем конкретно занимается лаборатория Альберта? — Он взглянул на монитор: никакого результата ещё не высветилось. Со стола взял карту-ключ от входа на этаж лаборатории, подошёл к металлическим дверям второго лифта и нажал кнопку. «И что же я хочу там увидеть?»

Потап вышел из дверей и сразу направился к огромному стеклу. В принципе, за ним и была вся лаборатория Альберта — восьмидесятиметровая комната. Остальной этаж занимали офисы, где заседали обычные сотрудники с ворохом бумаг и документов: разными архивами, которые почему-то не переводили в электронный вид. Но и в комнате за стеклом кроме двух столов с несколькими пробирками и небольшими электронными микроскопами почти ничего не было. Ровно по центру на круге возвышался громоздкий стул, подобный гинекологическому креслу, на рельсах сверху — электрический подъёмный кран и под ним центрифуга с компьютером. И всё. Что там можно было исследовать, Потап не понимал: с таким простецким оборудованием и группу крови не узнаешь. Тем не менее, вход в эту комнату был только из кабинета Альберта. Это был длинный узкий коридор, напичканный разными сенсорами и камерами. Перед самым входом в лабораторию комната с обеих сторон отделялась герметичными непробиваемыми стеклянными дверями, которые сначала открывали одну дверь, запускали, закрывались, сканировали и решали, разрешён допуск или нет. И если от присутствующего исходил малейший запах страха, то искусственный интеллект не давал пропуск и призывал внимание охраны. Если в течение десяти минут не поступала команда «выпустить», комната усыпляла чужака или убивала. Смотря на что запрограммировал сам Профессор.

Ладонь Потапа хлопнула по стеклу, словно проверила на прочность. Профессор говорил, что эту стеклянную стену не пробьёт даже прямое попадание самого мощного гранатомёта. Он объяснял действие стекла, что внутри наночешуйки действуют как ядерный взрыв — только не взрывают, а наоборот — сдерживают: на каждую матрицу опираются все на протяжении стекла. А под ними ещё слой, и ещё, и так полметра. Потап поднёс глаза к стеклу и постарался рассмотреть толщину. Непонятно — то ли десять сантиметров, то ли тридцать. Потап обернулся и рассмотрел всю глубину этажа. Взгляд перебежал от одной видеокамеры к другой, потом к следующей. Потап знал, что кроме двух охранников на первом этаже его видят все, кто работает на фирме. Если любой человек заходил на этаж в нерабочее время, то нежелательный визит высвечивался на мобильных устройствах у всех сотрудников. Строго наказывалось, если кто-то визуально не отметил непрошеного гостя или не вовремя зашедшего.

Потап спиной отошёл от стекла и осмотрел всю панораму. На металлических мощных балках написано: LAB «NOKTU’AIR» № 6. Когда выходишь из лифта — слева возле стены на постаменте вокруг шара кружат шесть «обгоревших» ангелов или демонов с подрезанными крыльями.

— И шестой этаж, — произнёс Потап. И снова — три шестёрки. Никогда не придавал значения, никогда не замечал. — Он начал вспоминать, кому принадлежит лаборатория. Во всех документах на русском языке писалось как «Ноктюр». Да и все офисные называли лабораторию так же — «Ноктюр». Некоторые переводили название как «Воздушная пьеса», кто-то называл — «Ночной воздух». Но никто толком не знал истинное название и предназначение. Лаборатория оформлена на неизвестную итальянскую компанию «Рихаель Ашерн Гра́ветт».

«Если эта лаборатория под номером шесть, — думал Потап, — значит есть и другие — мне неизвестные. И вероятнее всего, это не лаборатория, а главный офис… главное здание». Он вспомнил, что в документах часто упоминались организации: «Опус Деи», «Маджестик-12», ЮНИСЕФ, «Корпорация РАНД», «Всемирный банк», ВОЗ, «Красная Роза и Белая Лилия» и некоторые другие.

И снова Потап не уловил, не узрел, что же так много лет было перед его глазами, что так настойчиво мельтешило и безмолвно кричало, подсказывало и, возможно, просило.

Зачем спустился сюда на этаж и что хотел увидеть, Потап не знал. Наверное, он хотел удостовериться, что и здесь фигурируют три шестёрки: шесть демонов на входе, шестой этаж, лаборатория номер шесть. Возможно, всё это совпадение и его нелепое воображение. Возможно, и стрелка из бара он не видел в джипе Профессора, просто кто-то сидел другой.

Потап махнул рукой и направился к лифту, чтобы спуститься на тридцать этажей в пещеру, где они произвели глобальную реставрацию: что-то мелькало в мыслях, но он никак не мог уловить. Внизу он прошёл четыре коридора и сразу подошёл к металлическому прямоугольнику — метр высотой и два метра длиной. Глаза внимательно осмотрели выбитые или вдавленные цифры и буквы — русские буквы. «Этому генератору, наверное, тысячи лет, — подумал Потап, — а русский язык уже существовал». Он провёл большим пальцем по цифрам 300244992. «Это столько сигов в одной секунде. Чем же обладали древние славяне, если у них были такие числа измерений? Ведь говорят восхищённо: вот это он сиганул!»

Потап открыл верхнюю боковую крышку, потом нижнюю. Перед ним предстал обычный кран, откуда должна течь вода, внизу — второй кран, торчащий из ёмкости, куда собиралась вода из верхнего крана. Вот только металл, из которого всё это сотворено, неизвестен. За тысячелетия он ни на миллиметр не поржавел. К генератору не вёл ни один кабель, ни один провод. Энергию он брал неизвестно откуда. Но главное — он и воду генерировал тоже ниоткуда. То есть, скорее всего, воду он собирал из воздуха. Именно этой технологией заболел Профессор. Когда захотели влезть внутрь, чтобы узнать принцип работы, шесть инженеров-физиков скорчились в агонии, попадали на землю и через несколько минут умерли, а из верхнего крана полилась кровь. Больше к энергоустановке никто не подходил. Альберт много раз начинал разговор про генератор, но потом резко забывал. Ведь неизведанный агрегат убил выборочно тех, кто мог хоть как-то разбираться в технологиях, а это значило, что в генератор вложен какой-то искусственный интеллект, способный сканировать мысли. Или по-другому — обладал телепатией.

Однажды в Швейцарии у друзей Потап читал засекреченный отчёт о разбившемся небольшом инопланетном объекте, похожем на летающую тарелку, от которого осталось два полуметровых куска. Так вот эти два осколка полгода посылали в мозг находившимся рядом людям информацию на неизвестном языке, пока постепенно не угасли. Вероятно, у генератора тот же принцип. Сейбил Штейн прозвала его «Вампир», хотя предназначен он для добычи воды. Генератор давно хотели вывезти из страны, но боялись.

— Что же… что же мне нужно? — спросил Потап. Он прошёл дальше через несколько расширяющихся коридоров и вышел на площадку размером четырёх футбольных полей. В стене перед взором возвышалась тридцатиметровая арка каменных ворот, из глубины забитая материалом, похожим на цемент вперемежку с очень крупной стружкой. Пробить дыру в этой массе не удалось. Дальше метров через пятьдесят пролегала железная дорога, на которой ждал своего часа электровоз. Это уже возвели они — своеобразный чёрный ход, заканчивающийся через десять километров в наземной парковке между двух небольших гор.

«Ведь эти ворота для чего-то предназначены», — подумал Потап. Он повернулся и подошёл к стене, где кривым почерком написано послание, и в который раз прочитал:

«Мы не успели, перед нами закрыли ворота. Мы плачем по нашим богам, мы плачем по нашим землям. Перед последней стезёй мы возводим молитвы. Детки плачут, страх и крах наступает, грязь с небес спускается к нам. Мы кормим детей, оставляя, прощаемся и идём наверх погибать» .

— Что за ужас здесь творился? — Потап присел на колено. Ведь кто-то после этого здесь был. Кто-то неизвестный старался затереть послание, а поверху краской написал:

'Убейте Русов имена

Ятвяг, Верамунд, Инегелд, Лидул, Чечед, Модол, Мутур, Фудри, Либиар, Вузлев, Туробид, Руальд, Истр, Турберн, Улеб, Стегги, Борич, Воист… '

Дальше длинный список мужских имён затёрт. Потап сильно разволновался, ладони затряслись, во рту пересохло. Ему казалось, что всех он когда-то очень хорошо знал. И Потап знал, что очень давно на Руси младенцам давали временные имена, но когда посвящали в мужчины, то давали настоящие — заветные. «Вот, значит, какие наши имена, а не Саши и Паши, Константины и Давиды, Васи и Пети. Да, однажды на Русь пришла Великая гибель».

Не найдя, чего надеялся увидеть, Потап вернулся в свой кабинет. Он подошёл к креслу и заглянул в экран монитора, где высветились разные варианты текстов. Долго искать не пришлось, глаза вперились в нужные строки, выделенные жирным шрифтом. Потап пробежался глазами по тексту, ладонь непроизвольно отодвинула в сторону кресло, он сел и несколько часов изучал написанное.

Наконец Потап откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и тихо произнёс:

— Альберт на погребении урны с прахом Риммы произвёл обряд жертвоприношения. — Психическая усталость, казалось, сейчас свалит как шестнадцатый калибр воробья. — Нужно ещё отсканировать фотографию Туф и прогнать по базам.

Глава 17

1

Богдан вышел из задней двери «кадиллака» и подал руку Алисе. Она осторожно — будто голой ступнёй на стекло — коснулась туфлями не остывшей от солнца бетонной дороги. Лунный свет посеребрил её лицо. Она подняла взор и застыла, внимательно рассматривая холодный глаз на ночном небе. Подул лёгкий ветерок, приятно освежая, донёс запахи буйной растительности, застывшей густой тенью за металлическими копьями забора на западной стороне территории. Алиса поднесла ладонь к губам и задумчиво постучала пальцами, меняя гримасы с добродушной до гневной, яростно вскидывая брови, какие-то мучительные волны колыхали бледные щёки.

Что же такого она увидела на луне? Богдан проследил за её взглядом и, кроме светло-голубого ночного светила, ничего примечательного не нашёл, лишь немного таинственности.

— Марсиан рассматриваешь?

Алиса вздрогнула — забыла, где находится, — улыбнулась и нежно дотронулась мужского плеча:

— Почему цвет луны такой?

— Он всегда здесь такой.

Она поднесла губы ко рту Богдана и перед поцелуем заглянула ему в глаза.

— Что хочешь в них увидеть? — спросил он.

— Хочу, чтобы увидел ты.

— Зайдём в дом и, надеюсь, там покажешь во всей красоте.

— Да, в доме покажу. Увидишь всё как есть.

Что-то не понравилось в произнесённых словах Богдану, но что — он не уловил, — возможно, каким тоном сказано. Да и в глазах молодой женщины проскользнула непонятная тень — то ли ехидства, то ли злорадства. Богдан отпустил водителя с «кадиллаком», наказал, чтобы к утру пригнал автомобиль, оставленный возле ресторана. Белая точка пиджака Алисы как привидение двигалась к дому по дорожке, окружённой с двух сторон аккуратно подстриженными кустами. Бегом Богдан догнал её и обнял за талию, не забыв перед этим сжать пальцами ягодицу и поднырнуть ладонью под юбку. Алиса не возразила преждевременному наплыву страстных чувств, наоборот, повернула лицо, обворожительно улыбнулась и подставила чувственную шею, постучала указательным пальцем, давая понять, что он может прикоснуться губами. Но когда Богдан осыпал её жаркими поцелуями, тяжело дыша развернул и поставил на колени, едва не уткнув лицом в плотную стену листвы, задрал юбку, она попросила его обождать — нужно принять душ. И вообще, она любит этим заниматься в роскошной постели на чистых простынях. Немного расстроившись, Богдан взял её на руки и поспешил занести в дом. Она в благодарность прикоснулась влажными губами к его левой мочке уха и опустила голову на плечо, запустила ладонь под пуговицы шёлковой рубахи.

— Твоей жены точно нет? — прошептала Алиса.

— Надеюсь, точно.

Кусты за спиной шумно прошелестели.

На метровых столбиках загорелись фонари с датчиком движения. Богдан опустил Алису перед ступенями, вручил ключи, сказал, чтобы заходила в дом, а сам, вспомнив, что оставил бутылку виски на газоне, когда разговаривал с водителем, растворился в темноте на фоне цветущей зелени.

2

Щёлкнул выключатель, тёплый свет с потолочного светильника, походившего на прозрачный черепаший карапакс в обрамлении золотого кольца, наполнил уютную прихожую. Алиса осмотрелась, положила ключи на тумбу под зеркалом, зачем-то проверила карманы кожаного плаща на вешалке и, не разуваясь, прошла в зал.

Бросился в глаза тяжёлый резной потолок из массива дуба. По центру на персидском ковре занимал место огромный стол на восьми толстых изгибающихся резных ножках. Две настольные лампы с абажурами цвета слоновой кости и две крылатые бронзовые скульптуры возвышались с обеих сторон. Алиса прошла по периметру, внимательно рассмотрела названия научных книг в нишах стен. Задержалась возле арки камина — с интересом рассмотрела крупные фигуры белого льва и белого медведя. Стрелки каменных часов показывали час ночи. Над циферблатом какое-то демоническое существо распустило крылья, глаза, наполненные ненавистью, готовы вонзиться в душу. Алиса осторожно погладила пальцем.

— Мм. Интересно из какого материала сделано. Неужели камень? Так тонко, искусно вырезано. Шедеврально. Хотелось бы к себе такой поставить. — Алиса обвела глазами зал. Злобный зулус с картины метил в неё копьём. — А вот хер тебе, собака. — Она посмотрела на дверь — не пришёл ли Богдан? — из сумочки достала нож и метнула в жилистого чернокожего мужчину. Лезвие с хрустом прошило холст. — Получил, скотина? — Алиса подбежала к картине, вытянула нож. Слегка вывернутая щель почти незаметна. А даже если и увидит — не страшно, ему больше ничего не пригодится. В прихожей топнули шаги. Поджав губу, Алиса бегом пересекла зал и села на диван, воткнула локоть в мягкую боковину, щёку опустила на ладонь, на губах растянула искреннюю очаровательную улыбку.

С широкой усмешкой, вспотевший, Богдан вошёл в комнату. Кулак с бутылкой виски поднялся на уровень подбородка. Алиса неодобрительно покачала головой. Богдан понял её опасения и сказал:

— Завтра с друзьями едем на пляжи, купаться. Эта бутылка туда. — Он поставил виски на комод, нажал шнурок настенного светильника: два луча пролегли веером по стене к потолку. — А букет твой забыли в машине?

— Не страшно. — Алиса встала с дивана и подошла к Богдану. — Я думала у тебя будет шикарней.

— У меня есть дорогущая пятикомнатная квартира, там всё сияет богатством. Каждая комната — дворец. Но мне здесь нравится больше. — Богдан недоумённо окинул взором комнату и развёл ладони. — Разве здесь плохо?

— Я не сказала — плохо, я сказала… В общем, неважно. Здесь тоже здорово.

Богдан застыл и уставился на окно. Ему показалось, что какая-то тень прошлась по стёклам. Он подошёл к подоконнику и всмотрелся в темноту, подумав, что надо было включить фонари. Хотя редко это делал, свет за окнами всегда мешал — иногда приходилось засыпать не в спальне. И всегда было лень идти в прихожую и отключать мощные фонари на улице — убирать «день из ночи».

— Есть не хочешь? — спросил Богдан.

— Мы разве кушать сюда приехали? — ответила Алиса. — Лучше проводи в душ и дай полотенце. И если есть — халат.

— А такой нежной недотрогой казалась. — Богдан повеселел и тихонечко щипнул Алису за сосок, выпячивающий через ткань.

— Ага, образец скромности и кротости. — Она озорно отбила его ладонь. Отшагнула и подняла блузку вместе с лифчиком, оголив налитые груди, настолько тяжёлые и красивые, что у Богдана захватило дух. Их скрещённые взгляды застыли.

Это всё что-то напомнило Богдану.

3

— Драгоценный мой! — услышал Богдан из-за приоткрытой двери джакузи. — Так халатик выделишь мне? Или у твоей распрекрасной жёнушки всё зиждиться на голом энтузиазме. Твоя Анит — только за любовь?..

Богдан сидел на кухне в кожаном кресле, усмехался над словом «драгоценный», в пальцах пустовала рюмка после выпитого коньяка. Но вмиг улыбка слетела с лица, словно вышибли бейсбольной битой по челюсти. Анит?.. Она сказала — Анит?

Он влетел в ванную комнату. Алиса сидела на краю джакузи, широко расставив колени, в ладони зажат бритвенный станок.

— Откуда ты знаешь имя моей жены? — взревел Богдан. — Отвечай?

Алиса непонимающе испуганно часто заморгала.

— Почему ты решил, что я её знаю?

— Ты назвала её имя — Анит. Но я тебе не говорил, как её зовут.

— Но, милый, я не говорила, — произнесла Алиса лепечущим заискивающим голоском, надув губы. — Тебе показалось.

— Ни черта мне показалось. Ты дуру здесь не гони.

— Но, возможно… ты сам и сказал. Просто не помнишь. Или твой друг… Или я нечаянно как-то услышала. Не знаю. Но честное слово — я совершенно не знаю твою жену.

С раздутыми ноздрями Богдан протянул халатик и вышел мрачный, с ощущением, что его сейчас, мягко сказать, нагло провели. И что его немного успокоило — это женская выбритая промежность, офигенные бёдра, шелковистая лоснящаяся кожа, изливающая аромат луговых цветов, изгибы тонкой талии и классные, наверное, хрен знает какие упругие, буфера. Он вновь заглянул в ванную комнату.

— Направо, налево и направо — там спальня. Буду ждать там. Если придёшь раньше… я буду там в душе, смело падай в кровать. Там есть телевизор, или можно включить музыку.

— А… А если жена придёт, а я здесь одна намываюсь?

— Так одна же, — хохотнул Богдан.

Алиса в ответ скромно улыбнулась.

Остудив жар в теле, смыв дневную пыль под холодными струями воды, Богдан вышел из душа, яро вытирая махровым полотенцем волосы. Удивлёнными глазами осмотрел спальню — кровать пустовала, Алиса ещё не пришла. Отчего она там застряла? Неужели Анита вернулась и теперь отчитывает непрошеную гостью — кулаками по морде. У неё не заржавеет. Анит ещё тот боец. Он вспомнил, как в баре-караоке для особых гостей в драке между бабами она забила двух «коров», чуть ли не до смерти. Никто из мужиков не мог разнять этих «ведьм». Богдан усмехнулся, качнув головой: стенка на стенку бились — наверное, десять на десять. Что самое интересное, потом чьи-то выдранные чёрные волосы оказались у него в трусах. Он взял из шифоньера халат, накинул и собрался уже поспешить на помощь Алисе. И столкнулся с ней в двери.

— Ты…

Она не дала ему сказать, прижала ладонь к его губам. Игриво лизнула от подбородка до кончика носа. Его губы ощутили сладкие жаркие поцелуи. Алиса сбросила халат на пол, кинула сумочку на кровать, стащила халат с его плеч и, подпрыгнув, обвила ногами его талию, нежно охватила ладонями шею. Богдан подхватил её под ягодицы и спиной упал на кровать. Она извивалась на его широкой груди, горячие прикосновения губ покрывали каждую клеточку тела. Жадные поцелуи опустились к животу, к пупку, ниже. Его эрегированный орган почувствовал влажный жар губ, её ладонь заскользила по стволу. Лёгкая дрожь блаженства пробежала по всему телу. Богдан закрыл веки и запрокинул голову. Он напрягся, чувствуя, как подходит выплеск. Алиса остановилась.

— Не хочу спешить, — прошептала она, приблизила лицо к его раскрытым глазам, на мгновение замерла, всматриваясь в их глубину. Богдан увидел, что Алиса пристально хмуро посмотрела над его головой, будто что-то вспоминала. Опустила ладонь к промежности, обхватила пальцами возбуждённый мужской орган, направила и, медленно опускаясь, оседлала. И она и Богдан издали стоны сладострастия. Он сильно сжал её ягодицы. На её губах появилась ухмылка.

— Боль? — спросила Алиса и начала набирать темп — поднимать и опускать бёдра ускоряясь.

Богдан увидел мутный свет, искажённый, словно через мокрое стекло, часто заморгал. Лицо Алисы резко отдалилось к потолку, резко приблизилось, словно рухнуло. Он даже отпрянул от неожиданности, вдавив затылок в подушку. Лоб, глаза Алисы искривились, встали на место, снова исказились, а потом лицо стёрлось, как если бы только что нанесённую краску смыли потоком воды.

Ослепляющая вспышка, боль во всём теле, темнота и жуткое рыдание, рвущее голосовые связки. И… Богдан возопил, стальной крик возвысился, опустился и потонул в глубинах его мозга.

4

Декабрь, 2000 год

Голая молодая женщина, выпачканная кровью, выскочила из разбитого окна первого этажа. Сумерки сгустились, с тёмного неба срывался снег — крупные хлопья медленно опускались на ветви сосен и туй. Женщина поскользнулась, глаза в ужасе быстро осмотрелись, и она побежала, понимая, что её могут преследовать, к главной дороге, надеясь позвать помощь или хотя бы спрятаться. За спиной раздались злобные мужские выкрики, после чего прогремело два выстрела, озарив вспышками тёмный провал окна.

Впереди расстилалось сухое кукурузное поле, на фоне снега оно выглядело блёкло-жёлтым угрюмым пятном. Слева — заправочная станция с магазином, который закрыт, наверное, с первого пришествия Христа, выбитые окна забиты серыми досками, повсюду мусор, гонимый ветрами по асфальтированной площадке. В здании находился туалет с исписанными стенами — кривые буквы подзывали мерзкими предложениями. Туда никто давно не захаживал, даже крысы брезговали прохаживаться рядом.

Дальше по дороге шла нерабочая железнодорожная линия, с обеих сторон обособленная разбитыми шлагбаумами. Сбивая ступни о ледяную твердь, женщина выбежала на распутье дорог. Дрожа от холода, прикрывая ладонями груди, она осмотрелась. Далеко за полями возвышалась водонапорная башня, недавно там нашли двух растерзанных маленьких девочек. Кто это сотворил, так и не нашли. Женщина отмела идею спрятаться там, суеверно опасаясь. Если бежать вправо, то дальше дорога прорезала путь в глуши высоких елей, и там спасения нет, замёрзнешь, если только не подберёт случайно проезжавшая машина. А за шлагбаумами простирались поля и первые дома появляются только через пять километров.

Рыдая, женщина вскрикнула:

— Так куда же, куда⁈ Милый Дэвид… — В её голове неслись женские вопли, крики мужчин, чтобы спасались, битая мебель и посуда, оглушающие выстрелы. — Они убили моего мужа… — прошептала она, с губ свисала кровава слюна. В глазах стояла смертельная печаль. Краски мира стали блёкнуть, ветер вихрем задувал уши, где-то впереди подлетел к небу пронзительный вой шакала.

— Вот как закончилась жизнь, — произнесла шёпотом женщина с сожалением в голосе. Только сейчас она заметила дыру чуть выше живота, откуда торчали внутренние органы, кровь заливала весь верх бёдер. Она хохотнула, кровавые брызги изо рта подхватились ветром, окропили свежий снег. За спиной раздался металлический лязг. Женщина медленно обернулась. Это стоял он. Дуло старого револьвера, взятого из коллекции в кабинете мужа, направлено ей в лицо. Это он изнасиловал её. И она знала — зачем. В доме он выстрелил ей в спину. Они убили всех членов семьи, но главное — женщин, даже девочек не пожалели. Пошатывая от изнеможения головой, она растянула на губах презрительную ухмылку, очень медленно подняла трясущийся кулак и выставила вверх средний палец.

Левой ладонью он достал из-за ремня на поясе здоровый нож и махнул. Она проследила взглядом за отрубленным пальцем и вновь посмотрела на него: в её полузакрытых глазах — лютая ненависть, в её сердце — лютая ненависть, у её богов — лютая ненависть.

Но в его взгляде ненависть полыхала несоизмеримо больше.

Она тяжело сглотнула, с излишком вдохнув холодного воздуха, взглядом окинула округу за спиной, ступни ног не чувствовали под собой землю. Она подняла лицо к небу и расхохоталась, не смотря в лицо врагу, подняла другую руку и выставила пальцами рога — жест указательным и мизинцем. От нервного перенапряжения и одеревенения от ледяного ветра пальцы не почувствовали боль, когда сталь лезвия их отсекла.

Едва оставаясь в сознании, женщина повернулась к кукурузному полю и, спотыкаясь и оступаясь, пошла на полусогнутых ногах сквозь сухие стебли, ранящие замёрзшую кожу.

Он неотрывно следовал за ней с выставленным пистолетом ей в спину, но не выстреливал. Несколько раз она останавливалась и поворачивалась в ожидании смерти. Не чувствуя окоченевшие члены, она даже не могла немного прикрыться, скрыть наготу, безвольно опустив руки. Несколько раз он пинал её в спину, бил ручкой револьвера по затылку; она падала, вставала и шла, не зная, зачем и куда — ведь удачного конца сейчас не будет. Но надо идти, надо бороться за каждый шаг, за каждый миг, за каждый свободный… Она упала замертво, уткнувшись щекой в заиндевевшую шерсть мёртвой лисы.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

5

Богдан вскрикнул, непонимающие глаза бегали по потолку. Лицо покрылось крупными каплями пота, стекавшими с висков на подушку. Он тяжело перевёл дыхание, в поле зрения появилась разомлевшая и возвышающаяся Алиса. Её волосы со склонённой головы касались его груди, глаза замерли под взлетевшими бровями и взирали сквозь водопад пшеничного цвета прядей. Возникло неприятное ощущение, что её зрачки желали проколоть взглядом. В слабом освещении настенного ночника из напольной аудиоколонки тихо звучала душераздирающая песнь. Пробирающее до мурашек женское пение стенало под музыку смеси дарк-эмбиента, нью-эйджа и прогрессивного рока, погружало в необъятную неизведанную тьму.

Идеальный фон для смерти, подумал Богдан. Кто и когда включил музыку? И было ощущение, что время остановилось.

Алиса вскинула голову, мотнула гривой волос, медленно, очень медленно наклонилась и провела по его губам набухшим соском, выдавила каплю молока. Её каменное лицо не выражало эмоций. Левая ладонь прошлась по его шее, нащупывая пальцами вздувшиеся вены, поднялась ко лбу и провела по векам. Богдану показалось, что сейчас ему выдавят глаза. Пальцы Алисы сжали упругую женскую грудь и направили ему в рот, ладонь легла на левую грудную мышцу и сжалась, причиняя удушливую боль, казалось, сердце сейчас лопнет от натиска. Алиса слабо улыбнулась одним уголком губ и наклонилась к уху.

— Ты что-то сейчас увидел? — шёпотом спросила она и лизнула мочку, сильно обслюнявив. — Когда так испугался — ты что-то увидел?

Богдан почувствовал в атмосфере сумасшедшее психическое напряжение, казалось, воздух сейчас накалится и взорвётся. Он не понимал, что происходит, но что-то непоправимое. Как заворожённый он продолжал неподвижно лежать.

— Когда ты так испугался, ты что-то увидел? — повторила вопрос Алиса. — Женщину и мужчину, так? — Её губы коснулись его сухих губ, и он понял, что это последний поцелуй. — Мужчину и… женщину, — последнее слово она почти прошипела. — Себя и меня. Это был ты — и я.

Богдан в ужасе начал расширять веки.

— Тварь! — взвизгнула Алиса и занесла руку с ножом. — Это ты убил меня! ЭТО ТЫ УБИЛ МЕНЯ! — проревела она таким тяжёлым демоническим голосом, что Богдан потерял дар речи и лишь подставил ладонь перед лицом, защищаясь, пропищал: «Нет!»

Стёкла мелкими осколками выплеснулись в комнату, воздух разорвал мощный выстрел через окно, пуля пробила горло Алисы. Богдан зажмурился от разлетевшихся кровавых капель. Широкое лезвие всё ещё занесено перед его взглядом. Не верящие произошедшему широко открытые глаза Алисы бегали по полумраку комнаты, ладонь старалась прикрыть на шее дыру, фонтанирующую кровью. Второй выстрел снёс верхнюю половину черепа, заляпав мозгами стену и лицо Богдана. Он не верил своим обезумевшим глазам: Алиса начала быстро двигаться — скакать, почти трястись — и за какие-то секунды довела его до оргазма. Невероятными потугами он не смог её скинуть, их будто сшили.

Алиса, точнее, то, что от неё осталось, застыла, её губы что-то прошептали. От такой картины волосы на голове Богдана поднялись. И только тогда она рухнула к нему в объятия, раскинув по углам кровати руки. Нож звякнул о стену, залетел за прикроватную тумбочку и воткнулся в пол. Третья пуля вошла между ягодиц Алисы, прошила тело, вылетела из остатков мозгов и вонзилась в спинку кровати в десяти сантиметрах надо лбом Богдана.

Он не знал, что предпринять: откинуть мёртвое тело — а сможет ли быстро? — и вскочить или вжаться в кровать и прикрыться Алисой. Сколько ещё выстрелов последует, а то можно попасть под пулю-дуру. Но Богдан точно знал — в него стрелять не будут. Наоборот, ему сейчас спасли жизнь. Минут десять он лежал неподвижно, размышлял, кто это был. И гадал: влезут в комнату или нет? Или хотя бы крикнут, дадут о себе знать?

За окном лишь гулял слабый ветер и мирно глазела холодная луна.

Богдан изошёл потом, и не только от жары. Каким бы смелым он ни был, но страх присущ всем. Наконец он решил встать с постели.

— Кажется, третий был контрольным выстрелом, — проворчал Богдан, слабо издал нервный смешок и кряхтя скинул с себя безжизненное тело. Всё — его оставили в покое. Он босиком прошлёпал к окну, не обращая внимания на разбрызганные острые стёкла, и осторожно выглянул в темноту. Полнейшая тишь. Богдан обернулся, осмотрелся и его пробила нервная дрожь — кровавый художник выкрасил комнату багровыми оттенками. Богдан присел на корточки, живо размышляя. Кто бы ни был его спаситель, он знает о нём всё. Тем не менее, нужно срочно скрыть труп. И отчистить, отскрести, отскоблить насколько возможно спальню. А если это подстава? Если сейчас нагрянут полицаи? Горячая дрожь прошлась по телу, кинуло в холодный пот. Богдан вытянулся в полный рост, осмотрел ещё раз комнату и ринулся в гараж: там должны быть полиэтиленовые мешки, лопаты, гантели, гири, если нужно утопить тело — там есть всё, даже надувная баба. Ещё он вспомнил, что водитель то ли в пять, то ли в шесть — забыл когда — привезёт от ресторана машину. Нужно спешить. Что, если позвонить Потапу? Нет, свидетели не нужны. Хотя Патя отличный друг — он точно сможет быстро всё уладить, но всё же лучше никого не вовлекать. Мало ли.

Богдан долго искал брелок для электронных ворот от гаража: а то, что можно зайти из дома через обычную дверь — не догадался. Он вломился в помещение, судорожно рыскал глазами, соображая, где что лежит, а потом, послав всё к чертям, схватил двухколёсную тачку, накидал всякого инвентаря, в том числе кинул сверху секатор, если вдруг понадобиться — вздумается — расчленять тело. Полиэтиленовые мешки так и не нашёл: гараж огромный и всё, что в нём лежит — покупала и набивала Анита. Он лишь иногда давал указания, если что-то ему было нужно.

Часы на стене показывали 3.00.

Богдан подвёз тачку к разбитому окну и влез в спальню. Тело Алисы вихлялось как верёвка. Как ни старался он ухватить и поднять, лишь вымазался в крови, словно окунулся в кровавой ванне.

— Что ж ты… — досадливо произнёс Богдан. — Была такой красоткой, а сейчас лишь дохлый холодец, не желающий моих объятий. — Он вытер пот и кровь со лба, схватил тело за лодыжки и стянул. Непроизвольно взглянул на кусок черепной коробки, застрявший между массивной спинкой кровати и стеной. И замер. — Какую женщину и мужчину я видел? Где? Что она несла? Я… убил её? — Он заглянул в лицо Алисы. — Кто ты, девочка? Почему… тебя убили? — И ему действительно стало страшно. Он осознал, что спаситель знал, что она его должна заколоть. Значит, неотрывно незаметно следил. Значит, есть и остались те, кто желает ему смерти. Они все наблюдают — и доброжелатели, и враги. Но тогда почему спаситель просто не подошёл и не предостерёг, не помог, не подсказал? Что за спектакль здесь разыгрывается? И он вспомнил её последний крик — нечеловеческий, грубый, какой-то дьявольский. Она, мёртвая, без черепушки, довела его до экстаза. А потом!.. Мёртвая!.. Смогла пошевелить губами и донести до него информацию! И она сказала… Ещё увидимся!

— Разве это реально⁈ — закричал Богдан и ткнул указательный палец в мёртвое лицо. — Я тебя спрашиваю, как мне всё это воспринимать, Алиса-мертвее-не-бывают⁈ — Отдышавшись, он подтащил тело к подоконнику. Из тачки взял верёвку и, согнув тело, старательно связал шею с ногами. Подхватил как колесо и перекинул на улицу. — Говорили мне, вставь хотя бы в спальню бронированные стёкла. Не тащил бы безжизненную девку без мозгов. — Он замер, всмотрелся в темноту и понял, что сейчас ляпнул: были бы стёкла бронированные, кто-то тащил сейчас в могилу его самого. Богдан отчаянно мотнул головой, сплюнул, опрокинул содержимое тачки и взвалил в опустевшее стальное дно мёртвую девушку.

На обратной стороне дома, где «чёрный вход», есть сквер с аллеями, обсаженными по обеим сторонам и аккуратно постриженными живыми изгородями. И клумбы. Земля там более или менее мягкая, и подальше от глаз. Никто не должен увидеть. Пока временно припорошит землёй, насколько успеет, а потом или сожжёт труп, или просто перевезёт на кладбище в старую могилу и закопает.

Богдан спешил поглубже вырыть яму до рассвета, сбил на ладонях кровавые пузыри, но время неумолимо перешагнуло отметку пять, солнце осветило землю, выказывая чужому глазу все кровавые следы. Он осмотрел себя и грустно ухмыльнулся. Осталось повесить табличку: «ОТКРЫЛ БИЗНЕС „КРОВАВЫЕ БАССЕЙНЫ“». Он побил секатором с десяток веток, закидал сверху, едва прикинутый землёй труп.

Богдан оставил всё как есть и залетел в ванную, по-быстрому отмыл кровь. Он услышал звук подъехавшего автомобиля. И когда выходил на крыльцо — водитель протягивал ключи от машины, пригнанной от ресторана. Богдану показалась, что чужая улыбка отдавала фальшью, лукавством, а глаза взирали на него с подозрением.

Параноидальная мысль посетила Богдана: «Убить как свидетеля».

— Я помыл авто. И салон прибрал. — Мужичок в кепке вытащил из кармашка белой рубахи солнцезащитные очки, прикрыл глаза.

Такое Богдану показалось, более чем странным, ведь солнце пока слабое, не слепит. «Значит, он увидел, что его подозревают и закрыл взгляд. Не намылился ли звонить в полицию?»

— Девчонка-то всё у вас? — Водитель поднял ладони и расплылся в улыбке. — Хотя не моё дело. Но чрезвычайно красивая. Хороша. Чрезвычайно.

— Да, — тихо сказал Богдан, увлечённый мыслями: куда теперь этого закапывать? — Млеет в постели. — Он осмотрел участок: никого.

— Ладно, я, как всегда, на связи. Звоните, прибуду как штык. — Водитель приподнял над лысиной кепку и поклонился. — Удачи.

«Так что же с ним делать?» — Богдан растерянно провожал глазами удаляющуюся спину до ворот. И ещё некоторое время пребывал в прострации, уставившись в одну точку. Над головой каркнул ворон. Богдан поднял лицо, прикрывая глаза от солнца приставленной ко лбу ладонью как козырьком. И ему захотелось так подпрыгнуть, чтобы схватить птицу и свернуть голову, чтобы не каркал, когда не просят. Опомнившись, Богдан пробежал по отмостке к разбитому окну, обернулся, прикидывая — мог или не мог увидеть водитель. Как на ладони, поднесённой к глазам!

— Конечно, видел! — крикнул Богдан, яростно пнул земляной холмик. — Зачем я его отпустил? — Он помчался к новоиспечённой могилке. Ещё издали, когда выбежал на прямую дорогу аллеи, увидел раскиданные ветки и остановился. Медленно, остерегаясь, Богдан подошёл к разбросанной земле и пустой ямке. Срань господня! Он помчался к забору, пробежал весь сквер, заглянул за каждый куст — никаких следов, говоривших о переносе трупа.

— Что, девка взлетела к небесам? Или растворилась? А⁈ Куда ты делась, Алиса⁈ — Богдан почувствовал, что от нервного перенапряжения сейчас «слетит с катушек»: в затылке защемило, в ушах сильно зашипело, казалось, разум вытечет вместе с мозгом. — Алиса, ты где? Не прячься, девочка. Я тебя всё равно найду, — сквозь зубы прорычал Богдан и обессилевший опустился на сочную пахучую траву. — Не сама же она выкопалась и ушла?

Глава 18

1

Потап позвонил Богдану в десять часов. В одиннадцать они договорились встретиться у ресторана, плотно позавтракать, потом заехать на рынок, купить фруктов, домашнего вина — Анжелика попросила — и тогда уже ехать отдыхать и купаться. Испуганным голосом Богдан сказал, что во вчерашний ресторан идти не стоит, и назвал, в каком будет их ждать. Потап хотел собрать всю компанию. Позвонил Даниилу, но все телефоны молчали. Предложил семье Павла: трубку подняла Ника, долго молчала, дрожащим голосом что-то несуразное пролепетала о мрачных тенях в зеркалах и так не ответила, оставив трубку болтаться на шнуре. Потап полчаса прождал, вслушиваясь в шорохи и какие-то отдалённые слабые вопли вперемежку с эхом. Он хотел позвонить Альберту — но Профессор за очень редким исключением никогда не выезжает на природу. Еле уговорили Диану. Она прикипела к скрипке и ни в какую не желала уезжать из дома. Мне надо играть, мне надо играть, тараторила она. Личико её осунулось, стало болезненным, под глазами появились небольшие мешочки и залегли синеватые тени. Анжела испугалась за дочь, померила температуру, хотела вызвать врача, но Диана неожиданно повеселела, закинула скрипку под кровать, даже пнула, и радостная, с сияющими глазами, запрыгнула на шею отца.

— Мой папочка меня спасёт!

Анжела с Потапом растерянно переглянулись. Поменявшееся настроение поддержала Максим, бросила надувной мяч в лоб сестре. Диана соскочила на пол, схватила мячик и погналась за Макс. Они громко смеялись, носились по второму этажу, хлопая дверями, швырялись чем попало: всякие мягкие мишки и зайцы, мотоциклетный шлем и рапиры с масками, и даже бас-гитара валялись на ковровой дорожке. Потом бой перешёл на кухню, после чего глазам предстала картина, будто прошлась снежно-сахарная буря: стол, стулья, диван, ящики и люстра припорошены мукой и сахарным песком и всё посыпано чёрным и красным перцем.

Около дверей в ресторан Анжела дюже странно поприветствовала Богдана: как обычно, поцеловала в щеку, как-то странно улыбнулась, секунду поразмышляла, развернула его подбородок и губами коснулась рта, и ещё секунду мыслями побродила в голове, затем несколько раз звонко чмокнула в губы. Богдан оторопел, взглянул на друга и пожал плечами, раскинул ладони, закричал жестом: а я тут при чём⁈ Потап немного покраснел. Он, конечно, не особо ревнивый, но такое Анжелика вытворила впервые. Да ещё при нём и дочерях. По мимике Богдана было видно, что ему тоже чрезвычайно неприятны действия Анжелы. Правда, Потап, как только увидел друга, вышедшего из двери автомобиля, определил его состояние — мрачнее мрака. Богдан даже не поздоровался своим приветствием — обычно он обнимал за плечи, слегка стукал боком головы о голову и хлопал ладонью по шее.

Это был маленький ресторанчик на восемь столов с тяжёлыми зелёными скатертями и одинокими высокими свечами в хрустальных подсвечниках. Кухня простая — оладьи с красной икрой, картошка с мясом в казанках, котлеты по-домашнему и даже винегрет. Когда подошла официантка, Богдан расширил глаза, как будто подавился и не мог сглотнуть, молча отвернулся к окну, доверяя другу сделать заказ. Какого-то веселья не получалось, все сидели с мрачными лицами, тщательно пережёвывали пищу, иногда перекидывались словцом. Не этого хотел Потап: раз решили отдохнуть, то, значит, отдохнуть. Несмотря на всю странную дрянь, которая происходит в последние дни.

Потап не расспрашивал друга, как провёл ночь с Алисой, у них это не заведено. Но хоть что-то интересного рассказать про новую молодую женщину он должен. В перерывах жевания мяса Богдан лишь окидывал всех вымученной тоскливой улыбкой и вновь замыкался в думах. От человека, который когда-то в клубах на рингах бился без правил не из-за денег, но ради удовольствия, всех его женщин можно посылать на конкурс «Мисс Вселенная», а денег хватит на несколько жизней, такой хандры Потап не видел. Не влюбился же он в Алису — безумно. Никого Богдан долго не любил. Вообще — не любил. Только наслаждался красотой.

Потап сжал пальцы до боли в костях, было желание садануть кулаком по столу, или даже разметать весь стол по сторонам: Анжела сидела как колом снизу пришпиленная, угрюмо уставившись в тарелку, к еде вовсе не притронулась. А утром кричала, что голодная и пребывала в отличном духе. И он начал подозревать, почему она такая вялая — нет, даже каменная, железобетонная! А девочки, созерцая всю эту пессимистическую картину, тоже сидели понурыми. Но пару раз Максим оживала и исподлобья смотрела на Потапа так, что почему-то его бросало в жар, по телу проносились ледяные волны. В следующий миг её отвратительная ехидная, хищная улыбка неожиданно становилась ангельской. Что за бесы с тобой играют, в сердцах вскрикивал про себя Потап. Может, всех сдать в дурдом, пусть подлечат⁈

Потап откинулся на резную спинку стула, прикрыл глаза, потёр пальцами лоб, побарабанил по углу стола. Окинув всех жалостливой улыбкой — он их всех любил и желал только добра, — вытянул руку кверху и, пощёлкав пальцами, подозвал официантку.

Миловидная девушка восемнадцати лет с рыжей копной волос, красиво связанных в косы и стелящихся по затылку, в зелёном жилете и короткой зелёной юбке, наклонилась к Потапу. Он ей что-то прошептал. Она кокетливо вздёрнула бровь, несколько раз кивнула и ушла, словно ветром прошелестела. Через минуту принесла на подносе литровую бутылку водки — ледяную, покрытую капельками влаги. И две рюмки.

Богдан остановил задумчивый взгляд на глазах Потапа и, кивнув, ухмыльнулся.

— Да. Наверное, — произнёс он.

Потап перевёл глаза на жену: лицо Анжелы порозовело, глаза прояснились и засветились счастьем, губы рассекла жадная улыбка, алчная трясущаяся ладонь потянулась к пустой рюмке.

Потап покачал головой. Это всё, всё: Анжелика, кажется, начала пить, как и её мать. Говорят, что перед тем как брать жену — посмотри на её маму. Возможно, так и есть. Но ведь Ангел никогда, никогда… даже не переносила на дух. Почему сейчас? Так резко? Что стряслось? Что поменялось всего за несколько дней?

Благодарный взгляд жены полностью его добил. Сейчас она походила на последнего алкоголика, который за сто граммов спирта готов вам облизать ботинки. Богдан и Анжела чокнулись наполненными рюмками. Она томно прикрыла глаза, точно положила на язык сладкую конфетку. Потап неприязненно поморщился, подумав, что, может, это вскоре пройдёт и жена снова станет ангелом. С Богданом-то понятно, что-то случилось. Да он и никогда не был большим трезвенником: пил редко, но бывали недельные запои. Не то чтобы нажирался вдрызг до беспамятства, а просто гулял с новой женщиной.

— Дома виски забыл. — Богдан потянулся за бутылкой. — Ты не будешь? — Он наполнил рюмки.

Потап покачал головой, кидая косые взгляды на жену.

— Я ещё только одну рюмочку и больше не буду. — Анжелика улыбнулась Потапу и погладила его ладонь. Он смущённо шмыгнул носом, облегчённо вздохнул, надеясь, что так и будет. — Аппетит появился, — сообщила Анжела, ножом и вилкой накинулась на мясо. За десять минут Богдан вылакал полбутылки, глаза повеселели, но не опьянели. Он подчистую опустошил тарелки, ещё осталось облизать, и довольный вытирал губы матерчатой салфеткой. Максим и Диана тоже почти всё съели, словно аппетит взрослых передался им, заказали себе ещё по одному сладкому десерту. Долго засиживаться они не собирались, нужно ещё заехать за фруктами. Анжелика действительно больше не выпила, но, когда собрались уходить и встали из-за стола, она взяла бутылку с водкой и протянула Богдану.

— Возьмём с собой, — пояснила она, — ведь не оставлять наполовину полной.

Никогда они не забирали остатки из ресторанов или кафе: да где бы ни были! От стыда Потап запылал, опустил голову и исподлобья взглянул на официанток возле барной стойки, но девушки перешёптывались и на них не обращали внимания. А вот ухмыляющаяся рожа бармена под навесным плафоном, словно сочилась ехидством и вопила беззвучно: «Голодранцы!»

— Что, что воззрился⁈ — гневно крикнул Потап. Бармен испуганно покачал головой и постарался побыстрее опустить взор. Потап повернулся к Анжеле. — Зачем тебе водка? — грубым тоном спросил он.

— Но ведь… на пляж идём, мой хороший. — Анжелика одарила мужа жизнерадостной улыбкой, отчего он размяк. — Пригодится. Может, и ты выпьешь. Богдан точно ещё себе нальёт.

Ага, подумал Потап, и ты заодно, и произнёс:

— Рюмок нет.

— Стаканчики купим. Не проблемка. — Анжелика поцеловала мужа в щёку. — Девчонки — на выход. Сегодня будем в бадминтон через сетку играть, на большую денежку. Но если я выиграю…

— Да кому они нужны, — недовольно перебила Максим. — Всё есть. Если только до неба костёр из них развести. Я загорать упаду. И мне надо Жеке дозвониться. Его родители с полицейскими обыскались. Телефон включён, а он не отвечает. Но где-то ведь заряжает? Неделя прошла.

— Да, странно как-то. И мотоцикл его любимый у нас. — Анжела обняла дочек и направилась к выходу. — Мама Рэфы мне угрожает, говорит, что мы сына их погубили. Чокнутая.

— Да? А мне она ничего не говорила, — удивилась Максим.

Когда вставали из-за стола, Потап молча придержал Богдана, дождался, когда его женская половина отдалится, достал из борсетки распечатанную на принтере фотографию и сунул в ладонь другу. Богдан взглянул и побелел, даже извилистые жилки проявились на висках и под глазами: на снимке — Туф в обнимку с Алисой. Он сел на стул и закачал головой.

— Ничего не скажешь? — спросил Потап.

— Как-нибудь… потом.

2

Озадаченный Богдан подошёл к своему «мерседесу», на капоте и на крыше зачем-то потрогал металл, словно боялся обжечься, покарябал пальцем стекло и посмотрелся в отражение, задрал лицо к небу и старался разглядеть солнце. Будто отрешённый от реальности, охваченный мрачными мыслями он несколько раз обошёл автомобиль. Остановился возле двери водителя и замер, со стороны казалось, что он раздумывает — садиться или нет.

Автомобили были припаркованы рядом. Потап высунулся из окна заведённого «порше» и крикнул:

— Друг!..

Богдан вздрогнул и выронил бутылку, которую всё это время носил в руке, будто не замечал. Звон разбившегося стекла привлёк внимание Анжелы. Она выглянула из-за головы мужа.

— Ты как в трёх соснах заблудился, — договорил Потап. Он ждал, когда Богдан сядет в автомобиль и поедет первым, будет показывать дорогу к тому месту, про которое рассказывал.

— Он что, водку разбил? — спросила Анжела и недовольно цыкнула. — Ты чего ждёшь его? Нам ещё на рынок за фруктами.

— Чтобы не крутиться. Там одностороннее и дорога узкая. Припарковаться будет негде. — И недовольно буркнул:

— Дома свои фрукты есть.

— Я другие хочу. — Анжелика повернула зеркало заднего обзора к себе, посмотрелась, покрутила лицом, поправила густую копну волос. — Какой-то Богдан сегодня рассеянный. Не считаешь? — Она достала из дамской сумочки сигарету, обернулась на девочек, пожалев их милые носики, смяла и выбросила в окно.

— Ты серьёзно собиралась закурить? — спросил Потап.

Анжелика, не обращая внимания на возглас мужа, достала красную помаду и подкрасила губы. Она кокетливо покрутила щеками перед зеркалом и послала себе воздушный поцелуй, дурачась, вытянула губы насколько это возможно.

— Ты знаешь, я думаю, к чёрту эти озёра. Давай поедем на пляжи бассейнов. Там и кафе есть, и ресторан, и маленькая гостиница. И, может, девчонки захотят покататься на водяных горках. Там же аквапарк тем летом поставили.

Потап с подозрением посмотрел на стёкла разбитой бутылки на асфальте, перевёл глаза на Анжелу и тяжело вздохнул, понимая, зачем понадобилось ехать к аквапарку, тронул «порше» за отъезжающим «мерседесом».

Минут двадцать они плелись по забитой машинами дороге. День, словно старался угодить всем страждущим искупаться и позагорать, выдался очень жарким, горячий воздух и ослепляющее палящее солнце жгли локоть Потапа, высунутого из окна. Анжела надела солнцезащитные очки «кошачий глаз», откинула затылок на кожаный подголовник и тихим птичьим голоском напевала неизвестные Потапу слова про любовь на английском. Диана и Максим засунули носы в айфоны.

«Мерседес» Богдана тормознул на перекрёстке, собираясь поворачивать налево к рынку. Дёрнулся и снова остановился, наполнил мир тяжёлым длинным сигналом. Богдан высунулся наполовину из окна и закричал:

— Чучело, я сейчас достану бейсбольную биту и снесу тебе башку!

— Что там случилось? — Анжелика приподняла очки на лоб и вопросительно поморгала в глаза Потапу.

— Не знаю, — ответил он и высунулся в окно.

Перед бампером «мерседеса» грязная пьяная женщина лет сорока, а может, пятидесяти или тридцати, расстелила замызганный коврик, выставила на нём бутыли с красным содержимым, установила открытый зеленоватый мешок, Потапу в таких завозят сахар, разложила еду в мятых сальных полиэтиленовых пакетах. На пыльных взъерошенных волосах прямо на макушке болтался розовый бант. Она подняла высоко колени, юбка сильно задралась, высветив чёрные панталоны с болтающимися подтяжками для чулок, которые неряшливо приспущены. С невозмутимым лицом алкоголичка вытащила из дамской сумочки помаду и стала намазывать губы. Красные бананы образовались вокруг её рта. И почему-то в ней Потап увидел Анжелу. Он осторожно, боясь, что прочтут его мысли и опасения, взглянул на жену.

— Ты чего? — улыбнулась Анжела. Очень красивая Анжела.

— Да так, почудилось. — Потап вновь уставился глазами на женщину, не дававшую никому проезда. Ей начали сигналить со всех сторон, но она упорно и довольно пялилась через стекло на Богдана, рассыпаясь в воздушных поцелуях. Её ладонь в кожаной перчатке подняла пластиковый стакан над головой, счастливая улыбка подарила себя Богдану, вторая ладонь без перчатки с землистым оттенком поднесла к губам мундштук с папиросой. Бомжиха выпила содержимое стакана, затянулась и выпустила элегантную струю в сторону «мерседеса». Она поднялась на ноги, сняла с шеи шёлковый шарф и повязала боковое зеркальце автомобиля Богдана.

— Что она там вытворяет? — произнёс Потап. — И Богдан не отвечает. Не кричит, не выскакивает. Словно притаился.

— Да, на него это не похоже, — ответила Анжелика, внимательно наблюдая за происходящим.

— Эти бомжи уже достали! — взвизгнула Максим. — Я сейчас сама выйду, если некому убрать эту шваль… И голову ей ножом снесу.

Диана бледная забилась в угол сиденья и часто испуганно моргала. Её пальцы нервно поглаживали ладонь сестры.

— Нам надо вернуться домой, — тихо пропищала она.

— Дочь, что с тобой? — Анжелика увидела в каком несчастном паническом настроении Диана и толкнула Потапа в плечо. — Батура, иди, хоть ты разберись. Что за клоунское представление там эта… вытворяет. И Богдан притих, сидит как мышь в норе.

Алкоголичка собрала конусообразные сигнальные столбики и полукругом установила перед «мерседесом». Со спины к ней подошёл полицейский, заставил собрать свои пожитки и повёл в сторону тротуара. Напоследок, когда странная бомжиха ступила на невысокий поребрик, обернулась, что-то прокричала Богдану.

Он не стал выходить и убирать бело-оранжевые конусы. Колёса «мерседеса» выбили из-под себя столбики и покатили пересекать дорогу. Потап повёл «порше» следом.

Они въехали на узкую дорогу, через пятьдесят метров пролегающую параллельно рынку. За первым двухэтажным зданием справа располагалась «Лавка рукоделия», над широким окном возвышался балкончик с коваными перилами, где белели узкие пластиковые кресла и столик. На балкончике шатался из стороны в сторону дебил, весело закатив глаза к небесной синеве, распустил пузырящиеся слюни по выдвинутому подбородку.

— Лавка рукожопия, — злобно проворчал Потап. Как-то раз он зашёл починить зонт в бушующий ливень, там при входе в стеклянную дверь по башке двинул колокол, а нос продраили запахи застарелого табака, нафталина и старости, как будто дед давно умер, но всё ещё жил. Хозяин лавки лет восьмидесяти, чей череп, полысевший по бокам, а по центру имел седой гребень, осмотрел зонт, пообещал починить очень быстро, за считанные минуты. И когда Потап выходил за дверь, чтобы посидеть в маленьком кафе напротив, попить чаю с пирожным, дедок кашлянул и сразу издал скрежет из задницы. Потап засомневался, что «трясущерукий» справится. Справиться дед, конечно, справился. Только когда отдавал обратно, извинился, что зонт возвращается с дырой, сославшись на то, что ребёнок неудачно поиграл. Деньги за работу он, конечно, не взял. Ребёнок — это тот сорокалетний дурачок, который пляшет с утра до ночи на балкончике и вертит счастливой рожей, обрызгивая прохожих слюной?

Потап посмотрел на тот самый балкончик и весело усмехнулся:

— Да, как всегда — большой ребёнок вытанцовывает брейк-данс.

— Мм. — Анжела подняла взор по ходу взгляда мужа: седой «большой-бэби» замер, сжимая левой ладонью перила, и повернул лицо в сторону «порше», рассчастливая из рассчастливейших улыбок отразилась в зрачках Анжелики, редкие зубы часто постучали, правая рука протянулась к столу и что-то взяла.

— Кажется, ты ему приглянулась, — тихо хохотнул Потап. — Сейчас он тебе скинет свои поношенные трусы как казак шапку будущей невесте.

— Давайте вернёмся домой, — пролепетала Диана.

Но дебил перевёл взгляд на тихо ползущий «мерседес» Богдана, покачал затылком в стороны и швырнул бутылку в лобовое стекло.

— А! — вскрикнула Анжелика. — Смотри, что он сделал.

— Вижу, — ответил Потап, остановил «порше».

— Выйди, достань ружьё из багажника и разнеси ему морду, — посоветовала Максим, она даже не подняла глаза, продолжая строчить послания Жеке.

— Ну давайте уедем домой, — стонущим голоском попросила Диана. — Мне нужно играть на скрипке. Срочно.

Богдан выскочил из передней двери автомобиля, осмотрел лобовое стекло, поднял бутылку и покрутил перед глазами. Потом отвернул пробку и вылил воду на асфальт. Он что-то крикнул дебилу и швырнул в него пустую бутылку. Зелёный сосуд ударился о металлические перила, отлетел к двери 'Лавки рукоделия, подпрыгнул на тротуарной плитке и медленно скатился к проезжей части.

— Пластиковая! — крикнул Богдан Потапу и махнул рукой, показывая, что можно продолжать путь. Он погрозил кулаком «большому бэби» и влез в салон «мерседеса».

— Я думала, что он сейчас пойдёт и разнесёт всю лавку. — Анжела достала пилку для ногтей и начала лениво тереть по кончику мизинца. — Ты не знаешь, он, случайно, успокоительных сегодня не опился?

На улицу нахлынула непонятная тишина, нарушаемая только эхом капель и далёкими гулкими шагами. Слабый ветер прогнал по тротуару фантик от конфеты, рванул порывом и воткнул между стеклом и «дворником». Вокруг образовывались булькающие звуки, будто бы поднималось таинство из глубин океана. По левому тротуару шла в обнимку молодая парочка — парень и девушка, и когда поравнялись с автомобилем, почти остановили шаг. Их глаза, приоткрытые рты с безвольно оттянутыми челюстями и высунутыми кончиками языков, пошатывающиеся головы создавали впечатление будто они пребывали в каком-то отрешённом трансе, а их тела оставили без душ. Где-то над головой стонали дельфины, опускались батискафы. Из тишины вырвались последние крики ужаса женщин и детей, спасающихся от потопа. И Потап подумал, что снова началось. Мир оглох. Небеса сливались с водой. Беснующаяся чёрная мошкара залепляла все стёкла «порше». Взгляд выцепил вокруг остановившихся людей с качающимися головами, где дирижёром для всех назначался дебил на балконе «Лавки рукоделия», который крутил шеей так, словно размахивал пращой для броска собственной головы.

3

— Купила финики, бананы, киви, апельсины сладкие. — Анжелика встала коленом на сиденье. — Эй. — Она помахала ладонью перед глазами Потапа. — Ты в осадок выпал? Смотри… купила ананасы. Две баночки варенья из фейхоа, девочки любят. Да что с тобой, проснись уже. Смотри, целую корзинку фруктов. И не вытерпела, взяла нам две бутылки красного вина. Надо было дома сразу своего налить.

Потап недоумённо часто моргал. Он осмотрелся. И «мерседес» и «порше» стояли почти впритык правыми боками к чужим воротам на тротуаре. Диана и Максим ели мороженое под палящим солнцем, молодой кот с вытянутым хвостом кверху тёрся об их ноги, вырисовывая подобие знаков бесконечности.

— А Богдан где?

— Как где? С полицейскими разбирается. Ты чего?.. Он троим морды разбил. Вон, все плиты в крови. Ты не заболел? — Анжелика потрогала тыльной стороной ладони его лоб.

— За что разбил?

— Как за что? Пока мы думали, куда поставить машины, пока сходим за фруктами, эти трое уселись на капоте «мерседеса» распивать водку. Богдан снёс им морды. Я даже удивилась, что ты не вышел помочь. Хотя ему помогать и не нужно, он сам в доли секунды их троих убил.

— Что значит убил? — встрепенулся Потап.

— Я, в смысле… послал на землю валяться без сознания.

— Сейчас… — Потап потёр пальцами над бровью, стараясь вспомнить, что произошло. — Ну да… да… — Он потянулся ладонью к ручке, чтобы открыть дверь и выйти наружу.

Перепрыгнув металлическую ограду, к машинам спешил улыбающийся Богдан. Его пальцы пересчитывали банкноты. Он пересёк дорогу, сунул деньги в кожаную сумку, свисающую с плеча, и подошёл к окну «порше». Потап опустил стекло.

— Не пойму, сегодня тоннель дебилов здесь открыли? — Богдан разорвал целлофановую упаковку.

— Угу. Запасной Сен-Готардскому. Осталось Альпы воздвигнуть.

— Прикинь, — Богдан сунул в рот зубочистку, — то эта алкоголичка в начале улицы, то старина имбецил с балкона. Я помню, как в стародавней юности за его младшей сестрой ухлёстывал. Она лет на десять старше меня. Не хотела молодого Бочо любить. — Он усмехнулся. — Мне осколок из ляжки вынимали… Она там медсестрой… Я ей рассказал, что герой России и всё такое. Ты знаешь, подействовало, когда все спать улеглись, повела меня за руку в каморку и — по-быстрому отдалась. — Богдан посмотрел на кровавые пятна на тротуарной плитке, на свой кулак. — Эти трое… Да? Уселись на мерседес бухать. Такую наглость вижу впервые.

— Да. Как-то всё странно и неожиданно. — Анжелика ставила корзинку с фруктами в багажник и теперь уселась на сиденье рядом с мужем.

— Не хотят тебя отпускать. — Потап посигналил девочкам, чтобы шли садиться. — Видимо, твой мерседес приглянулся. С полицейскими разобрался?

— Мои деньги разобрались. — Богдан стукнул по торцу стекла обеими ладонями. — Ладно, всё. Поедем купаться. Сегодня день хорош для того, чтобы не вылезать из воды и пропарить кости на солнце. — Он повернулся и пошёл к своему автомобилю, поддел пальцем носы обеих сестёр.

— Тебе не кажется, что он сильно постарел за эти дни? — спросила Анжела, вдумчиво проводив спину Богдана.

— Тебе не кажется, что ты сильно выпиваешь за эти дни?

— Ну, Патя, — произнесла Анжелика льстивым голоском. — Как-то что-то захотелось. Скоро больше не буду. — Она поцеловала его в щёку. — Как Максим любит сказать… мур-р, мур-р. — Она потёрлась виском о его ухо. — И ещё раз… мур-р.

— Скоро? — Потап усмехнулся и завёл двигатель. — Скоро может статься очень нескоро. — И он подумал, что как такое возможно — девушка Туф из-за тридевяти земель пусть не из далёкого, но прошлого, и Алиса из сейчас и здесь — стоят в обнимку на одной фотографии? Обе причастны к Богдану. Случайность? Нет. Это точно неслучайность. — Как-то мне не нравится то, что может быть скоро.

Диана и Максим залезли в задние двери. Потап посмотрел на задние сиденья, между ног Дианы расплывалось пятно крови.

Глава 19

1

— Господи, моя маленькая дочь стала девушкой! — воскликнула Анжелика. Она достала из сумки тёмно-синее парео, в которое собиралась укутаться на пляже, чтобы прикрыть разбитую коленку после пьянки накануне, а теперь собиралась прикрыть Диану. Максим начала успокаивать сестру, что всё так и должно быть.

— Да хватит вам, знаю я всё. — Диана стыдливо закрыла колени своей сумочкой.

— Пойдём быстро в туалет, и в аптеку зайдём, — сказала Анжелика и вышла из «порше». Максим помогла сестре отереться влажными салфетками, придержала её за ладонь, когда Диана выходила из двери, и они втроём скрылись за кирпичным углом ворот.

Потап заглушил двигатель, достал из портфеля айфон, набрал номер, при этом усмехнулся и подумал, что пока они выедут с этой улицы, успеют собрать все неудачи, запрограммированные для них судьбой на всю оставшуюся жизнь.

«Мерседес» переехал последний перекрёсток улицы «дебилов», но до главного шоссе дорога пролегала по прямой, асфальтированное полотно немного расширялось, начиналась другая улица. Богдан надавил педаль газа и только тогда заметил, что «порше» Потапа не следует за ним, когда первые аккорды мелодии мобильника наполнили салон.

— Не может быть, — проворчал Богдан. — Снова что-то стряслось? — Он поднёс андроид к уху и выслушал друга. — Я сейчас вернусь.

— Не стоит. Поезжай прямо на наше прошлое место. Помнишь, той осенью, где в последний раз… — и Потап замкнулся. Он знал и помнил, что они были на бассейнах осенью, но что и как происходило — словно стёрли эпизод его жизни кнопкой «делит» с клавиатуры. — В общем, туда поезжай. Мы следом прибудем. И без нас не напивайся.

— Да я вроде как бы не особо… А вы постарайтесь, чтобы какой-нибудь талиб… — Богдан вспомнил, как играл с маленьким сыном в компьютерную игру «Постал». — Чтобы не заслал вам пару огненных буханок из гранатомёта. А то эта дорога не отпустит вас до полуночи.

— Мне кажется, это тебя и твой «мерседес» не желали пропускать, — возразил Потап. — Ты его, случайно, в карты не проиграл?

— Меня — потому что я с вами, — усмехнулся Богдан. Он кинул мобильный аппарат на сиденье и надавил на газ, но неприятное чувство осело на сердце, словно его опустили к ядовитым донным и глубоководным рыбам. Богдан как раз на днях смотрел документальный фильм про этих уродин. И теперь они плавали у него перед глазами немыми ассоциациями. — У бога нет уродин, — прошептал он, — у бога все равны. — Самый отвратительный сон, который случался у Богдана — когда он плавал в мутной протухшей воде с мёртвыми рыбами. И рыбы всегда шевелились, ранили его плавниками.

Богдан остановил «мерседес» перед «зеброй», поднял правое запястье и взглянул на «Ролекс». Золотые стрелки показывали без пяти минут час. Светофор на выходе дороги отсутствовал, но, чтобы повернуть налево или направо, светофоры на центральном шоссе останавливали движение. По переходу шли две молодые женщины в коротких шортах и купальниках, и Богдан подумал, что неплохо было бы с их сексуальными ножками скреститься в головоломке, чтобы самые умные и хитрые профессора наук долго не смогли их разъединить. Два кипариса словно стражники возвышались перед дорогой после перекрёстка. Богдан посмотрел на стрелку указателя бензина и решил заехать на заправку, расположившуюся через пятьдесят метров отсюда. Он проводил жадными глазами полуголых женщин, из стеклянной двери небольшого углового магазинчика с названием «Большой наган» вышел мальчик лет десяти в белой панамке, на ремне чёрно-белых клетчатых бриджах болтался пневматический револьвер в кожаной кобуре. Пятидесятилетняя женщина в белом юбочном костюме — скорее всего, бабка мальчика — что-то сказала строгим голосом, хотела поймать его за ладонь. Ребёнок громко выругался, злобно сведя брови, отбил ладонь женщины и направился к «мерседесу». Его лицо засветилось счастливой улыбкой без двух верхних центральных зубов.

— И как это называется? — спросил сам себя Богдан: счастливое лицо, заглядывающее к нему в салон, принадлежало дауну. Самому настоящему дауну. Мальчик вытянул револьвер из кобуры и радостно нацелился в стекло «мерседеса».

— Э, э, глазолисий! — крикнул Богдан и нажал кнопку, чтобы опустить стекло. Духота и запах горячего асфальта ворвались в салон и смешались с холодным воздухом от кондиционера. — Э, бабуся, смотри, сейчас твой… сорванец мне пульку в глаз зашлёт.

— А что я могу с ним поделать?

— У, грёбаный негодник. — Богдан погрозил указательным пальцем мальчугану. — Надо было с Потапом остаться. — Он посмотрел на шоссе — движение остановилось, тихо выругался, сорвал «мерседес» с места, повернул налево и, набирая скорость, покатил на юг, позабыв про заправку.

2

«Мерседес» переехал старую железнодорожную линию без шлагбаумов, шины тяжело шуршали по дороге, спускающейся к городку из двух гостиниц, ресторана, бара, автомойки, аквапарка и двух открытых бассейнов. Богдан крутанул руль и съехал с дороги на площадку, где расположились в два ряда иномарки. Под навесом возле стеклянных дверей гостиницы в стиле Тюдоров с двумя высокими дымоходами, возможно, декоративными, стояли три парня спортивного телосложения и обнимали своих девушек в купальниках. Богдан остановил «мерседес», осмотрел территорию, решая, куда припарковаться. Впереди на трёхметровом паруснике лазили дети, справа над воротами висела вывеска: «АКВАТОРИЯ». Слева по центру небольшого сквера — бетонная урна для курильщиков, окружённая четырьмя лавками, где сидела дама лет сорока в белом шёлковом костюме, курила сигарету в мундштуке и весело смеялась в мобильник. Её раскрашенная болонка сидела рядом на скамье и тряслась от холода в тени пальмы под нещадным зноем солнца, иногда полаивала. Никогда Богдан не понимал зачем нужно такое убожество, от которой лишь вонь и шерсть: пёс должен убивать. На небо наступали облака, а с ними легла на сердце лёгкая грусть. Богдан усмехнулся, мысленно подметил, что визжащая собачонка дамы из-за тени с небес сейчас скопытится от трескучего мороза. Он тронул с места «мерседес», припарковал к самому правому углу здания, взял с заднего сиденья портфель и вытащил фотографию с Алисой и Туф. Мелодично пропел:

— Если красавица м-м-м-м бросается, будь осторожен… — Богдан изменил тон на более грубый. — Ни ментов, ни врагов, лишь один я и… вы. — Богдан провёл пальцем по изображению Алисы. — Ну и куда ты из могилки сгинула? Поспешили спрятать мои доброжелатели? Или враги?

Фотография утонула в боковом кармане льняного пиджака Богдана. Дверь «мерседеса» со стороны водителя открылась, выпустила хозяина. Приятно повеял тихий ветер, охолодил потный лоб, скользнул по коротко стриженным волосам и затих.

Богдан нажал кнопку брелока автосигнализации, накинул лямку сумки на плечо, на секунду обернулся: на другой стороне шоссе тянулись в ряд несколько безликих двухэтажных зданий. За ними располагались шесть богатых домов. Отсюда их не было видно, но Богдан знал, что они там. Спрятались. В середине двухтысячных он участвовал в криминальной разборке и там состоялась ужасная перестрелка. После чего, если ехать по дороге вдоль гостиниц далеко за бассейны, в подсобке без окон сожгли живьём его друга, подперев дверь горбылём. Они, конечно, отомстили вместе с отшельником. И…

— Отшельником? — прошептал Богдан. — Так кто же он? Почему я помню, что он был, но не знаю — кто он? Нужно спросить Потапа. — Он подумал, что в последнее время слово отшельник часто фигурирует в мыслях, как будто кто-то нарочно шепчет, подсказывает, намекает, хочет о чём-то поведать, но хитро умалчивает.

Богдан пнул пластиковую бутылку из-под «Пепси-Колы» и направился к дверям ресторана. За спиной визгливо затявкало и только он обернулся, «попугайная» болонка вцепилась ему в штанину. Богдан поднял визжащее животное за загривок и поднёс близко к глазам.

— Вот шавочка, — усмехнулся он. — Ты ещё не околела под облаками?

Псина понимающе проскулила, повела мордой, глаза возмущались: «А то… Поэтому и взбесилась».

Женщина в белом шёлковом костюме подлетела к Богдану, подхватила свою собачонку под брюхо и забрала из рук чужака. Но псина отвернулась от хозяйки, повела носом к лицу Богдана и постаралась лизнуть.

— То рвёт на части, то желает расцеловать. — Богдан оглядел женщину: гадко не понравилась.

— Да, очень странно. Вообще-то, она не любит людей, — сообщила женщина.

— Значит, она как Бродский. Холод его лютей… реки, промёрзшей до дна… он не любит людей…

— И я тоже. — Женщина вскинула подбородок и как-то манерно воткнула мундштук между губ, начала большим пальцем выбивать из кремня зажигалки огонь.

— Злое божество? Богиня?..

— Да. Богиня.

— Ясно. — Богдан поднёс губы к уху женщины и что-то прошептал. Её лицо стало краснее красной розы в виде заколки на её волосах, от возмущения она едва не задохнулась. Она стала ловить ртом воздух, чтобы выпалить что-нибудь хамское в ответ.

— О, вот ещё… — Богдан сбил щелчком огонёк с её сигареты. — Пепельницей не будь. И тогда, может, немного приблизишься к богине. И настоящие Богини… любят свой народ. — Богдан открыл дверь, скрылся в полумраке, выплеснув напоследок слов:

— Вагиня современной технократии…

Богдан пересёк зал и подошёл к стеклянной этажерке на барной стойке. Взял бокал, пальцем подозвал бармена, который разливал из медного шейкера жёлтый напиток по фужерам в руках двух молодых женщин лет двадцати пяти. Ближняя к нему повернула лицо и на пару мгновений задержала взгляд, волнистые пряди со лба немного прикрывали её глаза цвета лазури, синий купальник едва прикрывал высокие груди, до неприличия врезанные в промежность джинсовые шорты были чуть расстёгнуты, показывая всему свету белые атласные трусики. На плечи накинута тонкая цветная рубашка серебристых тонов, завязанная узлом над пупком.

— Ведь я же её знаю, да? — тихо промолвил Богдан, чтобы никто не слышал.

Молодая женщина почувствовала заинтересованность к ней и стрельнула кокетливым взглядом. Изящные пальчики с накладными бордовыми ногтями — ещё бы надела перчатку Крюгера — поднесли прозрачную соломинку к губам, напиток начал подниматься к чувственному рту. Женщина медленно облизала губы — Богдан понимал, что она намеренно вытворяет это для него, — села на барный стул и чуть крутанулась. Не вынимая изо рта соломинку, она улыбнулась. Оттянув плечи, потянулась. Её пупок немного растянулся, загорелая кожа лоснилась над уголком раздвинувшихся верхних концов ширинки, правая часть пояса чуть вывернулась, и Богдан увидел слегка затёртую наклейку жёлто-синего флага Украины.

Какое-то воспоминание стрельнуло перед взором.

Женщина проследила за взглядом Богдана, опустила глаза и, поняв, куда он пялится, засмущалась, но поправлять ничего не стала. Её щёки зарделись, она не сводила наглых глаз, шумно втягивая коктейль, левой ладонью медленно потирала ляжку.

Глаза Богдана прогладили всю поверхность возле женского пупка, прошлись взад-вперёд по резинке трусов и остановились на жёлто-синем флаге. Мысли побежали странствовать по нейронным сетям мозга.

Богдану было десять лет, когда это случилось. Одним из жарких летних дней он набрал полные карманы красной рябины, достал из кладовки полуметровую алюминиевую трубку и ринулся с друзьями в заброшенную полуразрушенную трёхэтажную баню очень старой постройки, наверное, со времён потопа, играть в войнушку. Бабушка Богдана так и говорила: допотопная баня, но кирпичная. Они поделились трое на трое и разбежались прятаться, чтобы исподтишка — или по-другому — застать врасплох и оплевать рябиной врага. Богдан забежал на третий этаж, повсюду валялись кирпичи, сломанные колонны, арматура, брёвна. Он посмотрел наверх: под куполом на изломанных и переломанных балках ворковали голуби. Богдан всегда задавался вопросом: зачем обычной бане приделали купол как у храма? Он медленно подошёл к обрыву сломанной плиты и осторожно заглянул вниз. По центру все плиты проломлены, словно когда-то с неба грохнулось громадное ядро. В темноте отстойника — в старые времена канализации не было, воду выкачивали и вывозили — поблёскивала ржавая тёмная вода. Наверное, наполняли дожди или какие-нибудь подземные и талые воды. Богдан набрал в рот слюней и плюнул, стал наблюдать, как долго будет лететь. Он собирался отойти от края плиты, как чья-то нога выбила из его руки трубку, руки сжали футболку на его плечах со спины. Он вскрикнул и обернулся. С ехидной ухмылкой на него смотрела не очень молодая женщина. Она подмигнула и стала его двигать к обрыву. Богдан закричал, прося, чтобы этого не делали, смог перевернуться и упасть на колени. Но женщина была неумолима, ударила ногой в плечо. Богдан сорвался, но успел ухватиться за торчащую арматуру из торца обломанной плиты.

— Я передумала, — сказала женщина и протянула ладонь. — Давай руку, я спасу тебя.

Богдан вложил в её пальцы дрожащую ладонь: её хват был очень крепким.

— Не верь тому, кто хотел тебя убить, — посоветовала женщина. — Однажды предавший, будет предавать всю оставшуюся жизнь. Если табу в мозгу нарушено, это как прореха от выстрела из танка, всё будет вытекать… дал клятву — вытекла клятва, как в анальную дыру. — Она громко рассмеялась и разжала пальцы.

Богдану показалось, что он падал вечность. С невероятным хрустом его ноги сломались о ржавые канализационные трубы, немного прикрытые тухлой водой. Перед тем как потерять сознание, он подумал: «А трубы-то — есть».

Потом его вытащили друзья.

Всю жизнь Богдану снился хохот и лицо той женщины, её ледяной уничтожающий взгляд. И то лицо теперь сидело перед ним. Но этого быть не может, иначе это лицо должно быть изрезано морщинами глубиной русел высохших рек. Но постепенно, со временем Богдану казалось, что всё это не случалось: женщина его не толкала, он сам свалился с плиты и переломал обе голени. И ему всё причудилось, придумалось после нервного потрясения от падения или психологического шока.

Богдан ещё раз внимательно рассмотрел пупок молодой женщины и Украинский флаг на изнанке пояса шортов, который должен ему что-то говорить. Красотка в ответ смотрела так, будто давно его любила и мечтала только о нём. Бармен окликнул Богдана, и он повернул лицо, глаза наткнулись на крупную наколку на запястье: «Фаллинг Даун» гласили английские буквы в окружении каких-то тёмно-синих лепестков.

— Да. Правильно. Даун. Он и в Африке — даун, — пробубнил под нос Богдан и перевёл глаза на Украинский флаг. Жёлто-синие цвета напомнили ему о ленте Международного символа даунов. Он сразу вспомнил об имбециле на балконе, мальчика с пневматическим пистолетом и лисьими глазками дауна на перекрёстке, и всех тех — словно сговорились, — кто мешал ему сюда дойти: алкоголичка; троица, севшая на капот «мерседеса» распивать водку; раскрашенная болонка с хозяйкой, сотканной из человеконенавистнических идеологий. Богдан взглянул на молодую женщину с лицом из сна со слегка расстёгнутой ширинкой на шортах и подумал, что они все о чём-то его предупреждают. И даже — бармен с наколкой «Falling Down», который, наверное, и будет последней точкой, после чего обратного пути не будет.

Чушь. Ересь. Полная херня.

— Пиво с собой нальёшь? — спросил Богдан у бармена.

— Конечно.

— Бутылку светлого. — Богдан подмигнул молодой красавице в джинсовых шортах. — И всем, кто в заведении, по бокалу за мой счёт оформи. Кто чего пожелает. — Он положил пластиковую карту на барную стойку для оплаты, нервно стискивая зубы, ещё раз пробежался мыслями по событиям собственной жизни начиная с внезапного отъезда Аниты.

3

Богдан вышел из стеклянных дверей ресторана с полуторалитровой бутылкой пива в руке.

— Я… Д' Грация фон Браун. И вы не мой народ, чтобы к вам любезно относиться. Чтобы вас — любить.

— Вы здесь меня поджидали, чтобы со мной познакомиться? — Богдан щёлкнул указательным пальцем по уху болонки, прижатой «хрустальными» ладонями к женской груди. — Или, быть может, желаете мне в челюсть заехать?

— Вы оскорбили меня, перед тем как зайти в это питейное заведение. Прошу вас извиниться.

— Послушайте, Деградация, вы зачем болонку так разукрасили? Какие-то у вас вкусы совсем не Браунские. Хотя…

— Почему вы так хамите мне? А на вид совсем не скажешь.

— Потому что я не люблю тех, кто не любит меня. Я не подставляю вторую щёку, а в ответ нещадно бью. Ну, или уши откусываю. Всё. Прощайте, Браун фон Деградация. — Богдан направился к воротам с надписью «Акватория».

— Подождите, горделивый хам. Постойте со мной десять минут. Я хочу с вами подискутировать. — Женщина поняла, что ей не ответят и опустила собачонку на асфальт. — Мойша, прокуси этому хаму лодыжку.

Болонка завизжала и понеслась следом за Богданом.

— Очертенеть! — крикнул он, хохоча и подпрыгивая, стараясь не раздавить мелкую псину. — Я на вас пожалуюсь в ювенальную юстицию, довели щенка до!.. Вы на меня спустили отъявленного монстра! — Богдан забежал за металлический столб ворот, спустился по пригорку и прямиком направился к открытым бассейнам, минуя слева аквапарк и справа полянку низких пальм — хамеропсов. Он зашёл на плоские камни, которые на метр окружали бассейны, сквозь щели проклюнулась зелёная травка, почти на всех лавочках из бетона и дерева сидели слегка загорелые люди. Богдан прошёл по кромке камней и пляжа из травы. В первом бассейне — в детском — плескалось несколько ребятишек. Не забит, наверное, из-за того, что начало лета, и вода пока не прогрелась. Но бассейн для взрослых, как и пляжи, кишел людьми.

Богдан остановился и осмотрелся, вдохнул слегка влажный запах. Было свежо и одновременно жарко. По небу плыл самолёт с густым белёсым следом, каким-то размашистым — непохожим на конденсационный: что-то часто в последнее время разлетались. Две молоденькие красотки, обе в белых купальниках, еле-еле прикрывающих женские прелести, грациозно виляли загорелыми бёдрами перед взором Богдана и одаривали широкими белозубыми улыбками. Лёгкий надувной мяч притаился в ладонях блондинки в огромных солнцезащитных очках. Она как-то интересно скривила губы одновременно в улыбке и поцелуе, придвинула весёлое лицо и кинула мяч в лоб Богдана.

— Охренеть, хулиганки! — вскрикнул Богдан. Молодые женщины засмеялись, подобрали отскочивший мяч. — Я вот сейчас поймаю и загляну в твои «между ног».

Девушки обернулись, засмеялись и обе послали воздушные поцелуи с жестикуляцией.

— Эх, как же жизнь прекрасна! — Богдан проводил жадным взглядом молоденьких загорелых красоток и направился к дальнему углу бассейна ближе к вышке для прыжков в воду. Он выбрал местечко подальше от людей, разделся до плавок и улёгся на тёплую травку. Несколько минут он смотрел на синие безоблачное небо. Мир, конечно, прекрасен, но в его мысленных взорах иногда молниеносно вспыхивали странные и страшные картины, которые он никак не мог уловить. Появилось гнетущее настроение, которое вновь начинало окутывать вязкими тревожными думами. Богдан встряхнул головой и сел. Он осмотрел радостный мир вокруг, открутил пробку с бутылки и с жадностью напился холодного пива, опустошив наполовину. Богдан достал из кармана пиджака фотографию, лёг на живот и поставил перед собой. Он долго смотрел на двух обнимающихся молодых девушек — Туф и Алису на фоне двух высоченных домов. Богдан старался совсем не думать, а те мысли, которые стучались в мозг, быстро откидывал, чтобы не впасть в панику и чего-нибудь не натворить непосильно неправильного. Единственное, что он решил, что завтра или послезавтра отдаст всё Потапу: пусть друг разбирается. Он решил, что всё поведает об Алисе. А пока он хотел напиться в последний раз и немного забыться, отвлечься, даже решил привести в другую квартиру девочку по вызову. Богдан, когда светило безвыходное положение, всегда отстранялся, давал ситуации вырулить самой. Он перевернулся на спину, размеренно задышал и почти провалился в сон. Он отчётливо услышал шум помех, как если бы шумел телевизор без антенны на всю включённую громкость; он отчётливо увидел под закрытыми веками искажающиеся поля в виде бегающих полос и молний, перед внутренним взором возникла большая — громадная! — фотография с Алисой и Туф. Богдан подскочил на месте, как если бы ему из-под земли вогнали слоновье шило. Слегка дрожащая ладонь подхватила фотографию с травы, а мысль невзначай подсказала, что сегодня девятое число.

Богдан вперил глаза на два очень миловидных лица Туф и Алисы, но не они его взволновали, а два высотных дома на заднем фоне. Губы непроизвольно прошептали:

— Это башни-близнецы. Девять один один. Девятое сентября. Две башни ассоциируются с числом одиннадцать. Или двумя единицами. Почему они сейчас перед моим взором?.. Если учесть, что сегодня девятое число. — Он настолько разволновался, что даже не учёл, что на момент теракта двух тысяча первого года Алиса и Туф только недавно родились. Богдан посмотрел на людей вокруг, радующихся жизни, на двух крохотных близнецов в коляске. И как-то отлегло. — Да ладно, чего я разволновался? — Он поднял пластиковую бутылку с травы и допил пиво. Где-то глубоко в подсознании отметилось, что в коляске — близнецы.

Через десять минут пришла вся семья Потапа. Богдан крайне обрадовался: ему дьявольски осточертело находиться наедине с собственными мыслями, как приятно было созерцать миленькие личики Максим и Дианы. Потап расстелил очень тонкий ковёр, Анжелика поставила корзинку с фруктами и вином. Богдан убрал фотографию обратно в пиджак.

— Ой какие хорошенькие!

Богдан бросил взор на Диану, потом посмотрел по направлению её взгляда: двое крошек близнецов в широкой коляске трясли погремушками и улыбались. Их счастливая мама расставила по сторонам ладони, зажмурив глаза, подставила лицо под солнце.

Близнецы… башни близнецы… девять один один… сегодня девятое… фотография с Туф и Алисой… почему? Богдан потряс головой: нет, всё это несерьёзно.

— Девчонки, — объявила Анжела, — сейчас сходим переодеться и будем играть в бадминтон.

— Смотри, — сказал Потап, — на том углу водолазы в воду лезут, что-то искать будут. Может, утонул кто?

Все повернулись посмотреть.

— Нет, — возразил Богдан. — Они на протяжении лета иногда по дну шастают. Возможно, обучают новичков. — Он поднял бутылку и потряс. — Пусто. Пойду окунусь, с вышки прыгну. Покажу вам класс.

— Обожди. — Потап мотнул рукой. — Они, кажется, под вышку и собираются. Видишь, сбоку пошли.

— Ничего, надеюсь, в них не воткнусь. — Богдан хлопнул друга по плечу, посмотрел вслед удаляющейся Анжелике с дочерями и на секунду замер. Он что-то хотел сказать, но передумал. — Пойду нырну и попьём винца. — А хотел он сказать, что на футболке Максим — странно, но на дороге «дураков» она была одета в другое — число одиннадцать. Девять один один, прошептала мысль. Съезди в Америку и позвони по девять один один, и тебе чутко ответят: ЭТО ДЕВЯТЬ ОДИН ОДИН!

«Мх! М-ха! Ха!.. Ха!.. Ха!»

Потап лежал в одних плавках на ковре, жевал зубочистку и наблюдал, как Богдан стоял на краю десятиметровой вышки и то ли не решался прыгнуть, то ли ожидал, когда водолазы выйдут. Он не заметил подошедшую Анжелу, пока она не плюхнулась рядом с бутылкой в руке, которую подсунула ему под самый нос.

— Откроешь? Девочки пошли пока без меня играть. — Она посмотрела на вышку. — Он с ума сошёл? Собирается прыгать? Ещё столкнётся с ними.

— Я ему сказал обождать. Водолазы тоже странные никого не предупредили, не сказали, чтобы люди пока не ныряли.

Богдан будто услышал, что говорят про него, сильно свистнул и помахал им рукой. Он быстро попятился для разбега.

— Не прыгай пока! — крикнула Анжелика, понимая, что вряд ли будет услышана. Торопливо помахала руками крест-накрест.

Богдан привстал на носочках, разбежался и воспарил над краем, расставив руки крыльями. На мгновение Потапу показалось, что друг не будет падать, а продолжит полёт. Плавно по дуге Богдан полетел вниз. Это было очень красиво, даже Анжела замерла и произнесла:

— Словно ангел падает в бездну.

Вспышка боли пронзила мозг Потапа. Он услышал органную музыку и тоскливый плач сотен женщин над растерзанными телами собственных детей. Кричали убитые охотниками звери, верещали убитые птицы — миллионы, миллиарды. Весь мир ненасытно чавкал мясом, жёлтые липкие слюни стекали с жирных губ. Потап увидел, как тело Богдана разлетелось в кровавую пыль, сразу уносимую сильным ветром. Он не верил своим глазам, вскочил на ноги и — в следующий момент Богдан плавно сложил руки к телу и головой вошёл в воду, почти не создав брызг. Не только Анжелика захлопала в ладоши. Оказывается, за прыжком Богдана наблюдали многие. И почему-то мысль Потапа повторила слова жены: «Словно ангел падает в бездну».

За какие-то две секунды ничего не делая Потап так устал, что обессиленный опустился на траву и до чрезвычайности захотелось спать. Он окинул взглядом ковёр, рукой потянулся к бутылке с вином решив открыть и немного выпить. Из корзинки он достал штопор — то ли купленный Анжелой по дороге, то ли предусмотрительно взятый из дома. Её тень не двигалась, нависала тёмным силуэтом прямо перед его лицом. Потап посмотрел на жену: лицо Анжелы бледнело на глазах. Она как-то жалобно на него взглянула и вскинула перед собой трясущуюся руку с выставленным крючком указательным пальцем.

— Что там происходит? — прошептала она. — Где Богдан?

— Как это где? — Потап взлетел на ноги и присмотрелся. В том месте, куда нырнул друг — то маленькие, то крупнее не более полутора метров завихрения воды кружили вальс. Их воронки окрашивались кровью. Потап незамедлительно откинул бутылку на ковёр и ринулся к бассейну. Голова водолаза появилась над водой возле дальнего угла вышки. Потап крикнул ему, что нужна помощь, забежал на тумбу и нырнул к небольшим водоворотам. В воде Потап открыл глаза, из-под воронки на глубине бурные пузырьки, окрашенные кровью, сталкивались с лицом. Скорее всего, там и застрял Богдан. Сильно гребя руками — яростные мелкие воздушные шарики, казалось, намеренно мешали подплывать к другу, — Потап почти опустился ко дну, где в мутной воде с пробитым насквозь плечом над сердцем замер Богдан. Его ладони обняли тонкий лом, колени стояли на разбитых плитках дна с небольшим налётом ила или грязи, голова безвольно опущена и пошатывалась. Потап дотронулся ладонью до друга, потянул на себя: не поддалось. Попробовал расшатать лом, воздуха в лёгких не хватало, пришлось всплывать — и нужна помощь. Неожиданно ладонь друга схватила лодыжку, а сам Богдан расширил глаза и что-то кричал, лишь выпуская изо рта большие пузыри. Потап также ответил немым бурлением и рванул к поверхности.

4

Богдан открыл глаза и поморщился от лёгкой боли. На белой стене висела цветная иллюстрация. В воздухе витал запах детского супа, напоминавший, какой когда-то готовила мама. Тёплый ветер ударил по рамам полуоткрытого окна, дохнуло свежестью, с которой влетела злобно жужжащая оса. Чёрно-жёлтое крылатое насекомое несколько раз прокружило над лицом Богдана, резко ушло в сторону и куда-то сгинуло. Палату наполнила тишина, изредка прерываемая щебетом птички из густой листвы деревьев. В дверь вошла молоденькая медсестра, на густых волосах — небольшая белая шапочка в виде полумесяца, скорее всего, предназначена для красоты, в ладони — шприц иглой кверху. Она улыбнулась, подошла вплотную к кровати, колыхнув от себя благоухание французских духов. Богдан неотрывно смотрел на улыбающиеся синие глаза и пока их хозяйка нагнулась, чтобы сделать укол, мужская ладонь высунулась из-под края одеяла и коснулась пальцами женской коленки. Медсестра прикусила нижнюю губу, ещё шире раздвинула улыбку. Она несколько дольше задержалась, чем обычно, медленно вводя прозрачную жидкость в вену. И Богдану показалось, что ему позволено, он медленно повёл ладонью вверх, надеясь достигнуть пальцами нижнего белья.

Удар коленок был настолько мощным, что Богдану показалось — кисть руки раздавил пресс для расплющивания танков. Он едва не закричал от мучимой боли, в глазах потемнело. А когда зрение вернулось — медсестра, слабо виляя бёдрами и цокая каблуками, подходила к самой двери. Богдан приподнялся на кровати, боль прострелила плечо. Он опустил глаза, увидел на бинтах застарелое неровно расплывшееся кровавое пятно, потом рассмотрел ладонь, думая, что сейчас увидит кровавое сплющивание в толщину тетрадного листа. Но ладонь оказалась как ладонь. Но ведь она же ударила коленками? Ударила? Отчего он чуть не взвыл! Он ещё раз хотел рассмотреть медсестру — на вид вроде милую, но… Она словно прочла его мысли, замерла и обернулась, продемонстрировав доброжелательную улыбку. И Богдан подумал, что несколько секунд назад из-за психологического надрыва после Алисы и собственного утопления поймал галлюцинацию в виде боли — никто не давил ему ладонь. Медсестра ещё раз улыбнулась и повернулась к двери, её ладонь потянулась к ручке и — застыла. Она поворачивалась очень медленно. Кровавые и жёлтые гнойные пятна на белом коротком халате растекались прямо на глазах, лицо становилось синюшным, с треском появлялись изломанные глубокие морщины. Ещё мгновение и на Богдана смотрело лицо Дианы — младшей дочери Потапа. Вместо глаз темнели дыры, наполненные кровью, струйки, будто вырвались из переполненного сосуда, быстро потекли по щекам. Диана жалобно протянула к нему руки и всхлипнула. Кожа на её лбу лопнула по центру, образовывалась дыра, как если бы выгорала изнутри, края обугливались. На черепе появилась выдолбленная цифра — два.

Богдан вздрогнул, часто заморгал, хлопнула дверь, видение исчезло вместе с медсестрой. Но запах палёной кожи ещё долго витал в палате. А ведь он уже позабыл! Когда в своём доме убирал мёртвую Алису из комнаты, он подошёл к стене, снял со спинки кровати верхнюю часть черепной коробки с задранным скальпом. Из-под волос, забрызганная кровью со смесью, наверное, мозгов, выглядывала — единица. Она будто выдолблена долотом в кости по центру надо лбом. Богдан долго стоял и рассматривал, не веря, что такое возможно. Он тщательно потёр пальцем и присмотрелся. Единица действительно вдавлена, чем-то когда-то вырезана. Но тогда на лбу под кожей, когда Алиса ещё жила, должна была быть видна впалость. Тем не менее — не было. Ничего такого Богдан не узрел.

Лежать вовсе перехотелось, да и плечо не так сильно болит. Богдан сел на кровати, опустил ступни на прохладный пол. Он медленно осмотрел палату: на тумбочке возле окна лежал его мобильник, на двух стульях, приставленных к стене — вся его одежда. Богдан ещё раз взглянул на дверь, уже опасаясь медсестры, надеясь, что она больше не войдёт и её голова не начнёт извиваться какими-нибудь мерзопакостными змеями типа древнегреческой горгоны. Он потёр ладонью бинты на больном плече и призадумался. Когда после прыжка он скрылся под водой и собирался уже всплывать, кто-то оседлал его спину, жёсткий хват ладоней сжал плечи. Богдан даже увидел пальцы с отслоившимися чёрными ногтями. В первую секунду он подумал, что это водолаз. До дна оставалось метра два. И этот кто-то с невероятной быстротой и мощью насадил его на металлический штырь. Богдан выкручивался, старался сбросить невидимого чужака с себя, отдирал сине-багровые пальцы с примесью фиолетового со своих плеч, но когда обернулся, то никого не увидел. Ладони продолжали крепко держать, а за ними — никого. Через несколько секунд его ещё глубже насадили на штырь. А когда он ещё раз обернулся — к нему подплывал Потап. Потом друг снова всплыл и привёл с собой водолаза. Потом операция, реанимация. В общем, для Богдана, родившегося в рубашке, всё очень даже удачно обошлось: ни заражения, ни утопления, кости и плечевая артерия не пробиты.

— Что же всё-таки происходит? — прошептал Богдан. Несмотря на внешнее спокойствие, где-то глубоко засела тоскливая обречённость, скорбь, какая-то безрассудная загнанность. Будто их всех давно, очень давно — приговорили: кровавый ветер гулял в их пустынных душах, голодные гиены хохотали над их судьбами, бесовские силы извивались над их растерзанными телами. — За что?

— В эту палату обед ещё не развозили! — грохнул женский голос в коридоре.

Богдан вздрогнул и опасливо покосился глазами на дверь: ещё не хватало вновь встретиться с той медсестрой. Он поднялся с кровати и прошёл к тумбочке, где лежал «андроид». Пока набирал номер собственного шофёра, смотрел, как на зелёной лужайке заливисто смеялись детишки: скатывались с низкой пластмассовой горки, играли в песочнице, пинали большой воздушный мяч. Белокурая девушка возле своей иномарки разговаривала по телефону и смеялась. Двое подростков шли по дороге, что-то рассматривали в планшете и смеялись. Казалось, смеялся весь мир — радовался прекрасному дню. Синева неба и золото солнца вдохнули в настроение Богдана немного умиротворения. Он отстранился от довлеющих мрачных мыслей и решил сбежать из частной больницы, куда его привёз Потап, и ещё посвятить денёк разгульной жизни: заехать в трёхэтажный дом-дворец «Красной Миледи» и снять самую элитную красавицу. Вовсе не хотелось ехать в свой дом, наверное, даже совсем. Если Анита не появится, то, скорее всего, придётся покупать или строить новый дом. А этот просто забросить.

Богдан договорился с водителем, что тот через час подгонит «мерседес» к ступеням больницы, привезёт чистую одежду и снимет деньги с «секретной» карты. Все ценные личные вещи, кроме мобильника, забрал Потап. Богдан пошевелил плечом: очень больно, но он точно здесь не останется ни на одну лишнюю секунду. Он прошёл к кровати и сел, нервно завертел в руке «андроидом». Вчера, когда привезли из реанимации, Потап сел к нему на край кровати. С вымученным лицом он рассказал, почему там лазили водолазы. Кто-то видел, как ночью с тумбы и вышки кучка парней швыряли в воду металлические штыри. И если бы Богдан совсем немного повременил, то ничего бы не случилось.

«Кто-то спас меня, когда убил Алису, — подумал Богдан. — Что-то хотело меня уберечь, когда создало „дорогу дебилов“, послало даму с болонкой и бармена с наколкой, и красоточку в расстёгнутых шортах с наклейкой флага Украины. Все они явно говорили: не спеши». Богдан почувствовал усталость, голова коснулась подушки, он не заметил, как уснул.

Его качнули за плечо. Он разлепил ресницы и чуть не слетел с кровати, когда увидел перед собой медсестру, прежде делавшую укол.

— К вам приехал мужчина, — сообщила она. — Я сказала, чтобы прошёл, он отказался. Но вам нельзя вниз.

— Спасибо. Я разберусь. — Богдан дождался, когда медсестра выйдет, взял мобильник, одежду и вышел из палаты.

Частная больница находилась на окраине города в подножии горы у самого моря. «Мерседес» мчался по дороге на север к городку «богатых», шины громко шуршали от скорости, в открытые окна врывался горячий воздух. Богдан пощёлкал по кнопкам магнитолы, в салон ворвался вопль: «Лет ми пат май лав инто ю, беби! Лет ми пат май лав он зе лайн!» Богдан поморщил лицо, хотел поменять станцию, поставить какое-нибудь классическое произведение, но вспомнил, что эту музыку слышал у Максим и оставил. Да и сам он в юношестве слушал эту композицию. У него было превосходное настроение, указательный палец надавил кнопку громкости, «мерседес» был готов под басом акустики расширяться и горизонтально, и вертикально как меха гармони, скакать как бешеный заяц. Ладони похлопали по рулю, Богдан — что нехарактерно для него — закричал слова песни в такт. Блеск от зеркала заднего обзора пробежался по глазам, Богдан поднял лицо. За ним мчался чёрный джип «Лексус», частым морганием фар просил освободить путь. Богдан удивился: дорога свободная, легко можно объехать. Хотя поразился: какая же у джипа скорость, если на его спидометре сто восемьдесят?

— Взлететь собрался, — крикнул Богдан, — так перелетай!

Слева почти под углом девяносто градусов вклинивалась дорога с крутого спуска, откуда нёсся низкий грузовик. Длинные узкие металлические трубы свисали с кузова. По встречной дороге ехал старый небольшой автобус. Богдан даже не знал какой марки. Он видел такие в старых французских фильмах. Бежево-красного цвета какой-то кукольный, радиаторная решётка злобно скалила тонкие металлические зубы.

— Тебе туда ещё бы клоуна за руль, — произнёс Богдан. По центру под стеклом грубо прикреплена медная огромная буква: то ли «А», то ли «Л». Сигнал «лексуса», казалось, проорал чуть ли не на крыше. Богдан метнул взгляд в зеркало заднего обзора, перевёл глаза на «французский» автобус, успел прочесть надпись: под заглавной буквой «А» написано «борт». Губы непроизвольно прошептали:

— Аборт.

Встречный автобус пролетел молнией, перед носом «мерседеса» со спуска выскочил грузовичок, тонкие трубы неумолимо приближались к лобовому стеклу, кто-то настойчиво постучался в дверь водителя. Богдан ударил ногой в педаль тормоза, глаза застыли в немом ужасе, мысль прошептала: «Это конец». «Мерседес» визжал шинами по горячему асфальту. Шея, затылок Богдана вдавились в подголовник, старались как можно дальше отстраниться. Создалось впечатление, что водитель грузовика понял, что может сейчас произойти, из выхлопной трубы повалил густой дым, на мгновение показалось — свисающие с кузова трубы начали медленно удаляться. От их концов до стекла оставались считаные сантиметры. Со всей мощи «лексус» влетел в задний бампер «мерседеса», грохнул звук разбивающегося стекла и фар, трубы пробили лобовое стекло, одна вошла в лоб Богдана, вышла из затылка.

Умопомрачительные вспышки картин начали взрываться в мёртвом мозгу. Все мышцы Богдана сжались, обе ладони старались вытащить трубу, жизнь боролась за мёртвое тело. Богдан знал, что умер, но неимоверно хотелось жить. Кто-то ему подсказывал: «А помнишь, ты читал, как приговорённый к смертной казни Диц фон Шаунбург после обезглавливания вскочил на ноги, плеща кровью из шеи, промчался тридцать метров мимо приговорённых мятежников и этим спас им жизнь».

Ладони Богдана с удвоенной силой заскользили по трубе, оставляя кровавые полосы, тело забилось в агонии.

— А помнишь?.. — добродушно шептало что-то.

— Мх… М-ха… Ха!.. Ха!.. — усмехнулся невообразимо низкий голос, наполненный ненавистью. — А помнишь?..

И Богдан вспомнил всё и ужаснулся. Его жизнь не такая, какую он знал. Он вспомнил, кто такой отшельник, вспомнил, кто они все есть и как они ошиблись: рано утром, когда ещё роса набухала на листьях, двое киллеров подходили к расстрелянному хэтчбеку «Инфинити», только-только выехавшему из ворот трёхэтажного дома. Ещё трое заседали в разных точках и наблюдали за обстановкой. Когда открылись двери автомобиля, убийцы увидели мальчика, его большие синие глаза — мёртвые глаза — смотрели на небо через лобовое стекло, его худенькое тело нашпиговано кровавыми дырами. За рулём плевалась кровью беременная женщина. Её бледные ладони старались прикрыть девятимесячный живот, продырявленный пулями из двух «Калашниковых». Женщина приоткрывала губы, ловила воздух, но он, казалось, не поступал в лёгкие. Она снова отплёвывалась кровавыми брызгами и вновь хотела вздохнуть. Ничего не говорящие глаза смотрели то на одного убийцу, то на другого, пока не раздался контрольный выстрел в её голову.

Ладони Богдана почти затихли, левая рука свалилась, уткнулась кулаком между сиденьем и дверью. Хозяин грузовичка метался от одной дорогой машины к другой. Оба хозяина были мертвы. Указательный и средний пальцы правой руки будто вспомнили, что нужно жить, дрожа, поднялись как тараканьи усы, ладонь сжалась и очень слабо потянула трубу, заскользила и замерла навечно.

И главное — Богдан вспомнил, кто такой утопленник, который приходил прошлой ночью во сне. Страшная печаль взметнулась в небо, безмолвный крик подхватило безмолвное эхо.

На заднее сиденье «мерседеса» с кончика трубы, торчавшей из затылка, шлёпнулся кровавый кусочек мозгов.