Глава 1

«В бою всегда побеждает спонтанность. Зубрёжка всегда проигрывает»

Брюс Ли

Призрак Николай Соболев метался от ужаса. Он знал! Юрий Рябоволов, этот паук в безупречном сюртуке, обо всём догадался! Его вопрос о медной пуле висел в воздухе, как запах пороха после выстрела снайпера.

И теперь он стоял там, в лунном молоке лабиринта… Казалось, гипсовое лицо Главы Тайного Отдела выражало некое извращенное удовлетворение, как у патологоанатома, который только что вскрыл интересный труп.

А Соломон… Соломон взорвался. Маска недалекого дурачка мгновенно испарилась. Хотя, положа руку на сердце, Николаю часто казалось, что его новый друг переигрывал с глупостью. Но, к сожалению, лишь казалось… Ему все верили… И «настоящий» Соболев стал невольно задумываться о том, как он жил раньше и каким бы человеком стал.

Но сейчас… В глазах императора вспыхнул не страх, а холодный, древний блеск обнаженного клинка, занесенного над жертвой.

— Вы собираетесь убить меня? — голос Соломона был низким, резонирующим в тишине, как удар гонга в пустом зале. Чужим. Опасным. Истинно царственным… Его рука (рука Николая!) дернулась к пустому месту под сюртуком.

«Идиот! — мысленно заорал Призрак. — Безоружным на магистра магии пойдешь⁈»

Рябоволов покачал головой. То был легкий жест, полный ледяной рациональности.

— Убить? Единственного представителя династии? Нет. Что вы! Это было бы… нерационально. Слишком много вопросов. Слишком много шума. Да и государство не устоит… Будет смута. — Он слегка наклонил голову, сделал маленький шаг вперед. — Но вот избить до полусмерти… в качестве диагностики… Этого вполне будет достаточно. Поединок, как вы, наверняка, знаете, рассказывает о человеке все! Это… приемлемо. И информативно.

Соломон усмехнулся. Не по-дурацки. Широко, оскалив зубы, как волк перед прыжком. Призрак почувствовал, как тело Николая сжалось, словно пружина перед выстрелом. Источник внутри него взревел… Не разбуженный, а разъяренный вулкан! Воздух вокруг кулаков заколебался от жара энергии.

— Понятно. Типичный деловой подход. — Соломон расставил ноги чуть шире, приняв стойку, которой Призрак никогда не видел. Гибкую, смертоносную. — Что ж, Юрий Викторович… Давайте выяснять истину. Только учтите… — Его взгляд скользнул куда-то за спину Рябоволова, изображая замешательство. — … я не самый покладистый спарринг-партнер!

— Дешевый трюк! — мысленно фыркнул Призрак.

Но магистр, эта машина из плоти и льда, отвлекся. Самую малость! Микроскопически. Всего лишь рефлекс. Но этого хватило.

Рука Соломона метнулась вперед для огненной казни. Ладонь раскрылась, и из нее вырвался не сгусток света, а полноводная река. Ослепительный поток сжатого солнечного ада, пульсар чистой ярости, ревущий вихрь, выжигающий воздух дымящимися полосами. Он несся к груди Рябоволова, грозя испепелить все на своем пути.

Призрак ждал оглушительного взрыва, крика, вспышки, что осветит весь парк. Но мужчина не сгорел. Не отпрыгнул. Он растворился. Буквально. Как тень под полуденным солнцем. Пульсар прошил пустоту, врезался в вековой дуб метрах в двадцати. Древесина не загорелась — она испарилась с оглушительным шипением, оставив дымящийся кратер размером с телегу и дождь раскаленных щепок.

— Предсказуемо, — раздался голос не справа, а сверху. Рябоволов стоял на тонкой ветке высокого клена, невозмутимый, как сова. Его трость уже не походила на опору. Это было оружие. Странный артефакт. Его кончик сиял пронзительным, антарктическим синим свечением. — Но эффектно. Этого не отнять, Ваше Величество.

Он махнул тростью строго по горизонтали. Воздух перед Соломоном не просто сгустился… Он кристаллизовался за долю секунды, превратившись в целый лес ледяных копий, каждое из которых было длиной в рост человека и острее бритвы. Они рванули вперед веером, не оставляя шансов уклониться, с визгом рассекая ночь, целясь пронзить, расчленить, заморозить изнутри.

Соломон не прыгнул в сторону. Не отпрыгнул назад. Он ринулся навстречу. Его тело стало размытым солнечным пятном. Локоть Николая, спрятанный в синий шелк, ударил в самый эпицентр ледяного смерча. Грянул гром, словно гроза спустилась с небес! Словно взорвался ледниковый панцирь! Мириады алмазных осколков, острых как бритва, разлетелись во все стороны, сверкая в лунном свете. Соломон прошел сквозь этот адский дождь, не замедляясь, лишь резко встряхнув головой, сбрасывая иней с волос. Его костюм был исполосован, но под ним алели лишь мелкие царапины. Он был уже в метре от Рябоволова.

Ближний бой вспыхнул как магний. Это был не танец, а смертоносный ураган мастеров. Соломон двигался с немыслимой, хищной грацией. Его удары не являлись отдельными движениями — то был непрерывный поток… Бум! Колено в пах. Вспыхнуло силовое поле, отбросившее магистра на шаг назад. Его щит зазвенел, как разбитое стекло.

— Удар ниже пояса? Вас этому Меньшикова научила? — язвительно бросил магистр, но Соломон был глух к его словам.

Воздух свистнул — то был рубящий удар ребром ладони в горло. Но из воздуха перед Юрием Викторовичем материализовался очередной магический щит, расколовшийся с хрустом, но остановивший удар в сантиметре от кожи. Сразу за этим прозвучал шелест кулака по воздуху, направленный в висок. Голова Рябоволова отклонилась на миллиметр, его волосы встали дыбом от смертоносной ауры удара.

Глава Тайного Отдела отвечал не сериями, а точечными, хирургическими движениями. Его магия работала не как кувалда, а как скальпель или яд. Тоненькие иглы, мельче волоса, выстреливали из кончиков его пальцев, целясь в глаза, височные артерии, суставы императора. Соломон уворачивался головокружительными смазанными движениями, ощущая ледяное дыхание смерти на коже.

Но раздался звук брошенного камня в воду… Вязкое поле замедления метнулось под ноги Соломону, пытаясь втянуть его в свою густую «патоку». Но он не остановился, даже не замедлился — лишь взорвал поле под собой крошечным солнечным импульсом из ступни, использовав взрывную волну для рывка вперед. Его кулак, обернутый золотистым сиянием, ракетой рванул в сторону противника. Рябоволов парировал предплечьем, покрытым инеем до синевы.

— БОНГ! — звук столкновения был как удар в колокол. Иней треснул, но кость магистра выдержала.

— Где ты впитывал эту… изощренную жестокость? — голос Юрия Викторовича сохранял ровную тональность, но в нем звучал металл и любопытство коллекционера к редкому, опасному экспонату. Он блокировал двойной удар в голову и живот, ледяные осколки отлетели от его рук. — Не в питерских кабаках же? И не у меньшиковских шарлатанов?

Соломон, уклоняясь от ледяной иглы, прошившей воздух у виска так близко, что она оставила тонкую кровавую ниточку на щеке, ответил не ударом, а взрывом. Не вперед, а вниз. Кулак, сжатый в молот, обрушился на каменную плиту под ногами Рябоволова. БАБАХ! Камень вздыбился гейзером осколков. Магистр отпрыгнул, но потерял равновесие на мгновение. Соломон был уже там, нога полетела с разворота, как бич божий. Она рванула под колено противнику. Раздался «ЗВЯК»! Силовое поле вновь блокировало атаку, но Глава Тайного Отдела отлетел на несколько шагов, лицо его наконец исказилось, но не гримасой боли, а неким усилием взять эмоции под контроль.

— Жизнь — суровый наставник, Юрий Викторович. Особенно вечная. — Соломон вытер кровь с щеки тыльной стороной руки, улыбаясь все тем же оскалом древнего хищника. Золотое сияние вокруг него плясало неистово, но уже тускнело. — Позволите отправить вас на тот свет — поучиться? — Не дожидаясь ответа, император снова ринулся в атаку, превращаясь в смертоносный вихрь из ударов и ослепляющих вспышек солнечной энергии.

Призрак Николая наблюдал, парализованный ужасом и мастерством этой локальной битвы. Два монстра улыбались! Оба! Несмотря на кровь, смертельный риск и травмы, они улыбались ледяными, хищными, восхищенными улыбками гроссмейстеров, нашедших достойного партнера в игре на уничтожение.

И Призрак… Призрак ненавидел Соломона лютой ненавистью за кражу плоти и судьбы. Но видя, как этот древний демон в облике юного пьяницы парирует, атакует, использует его хрупкое тело как идеальное оружие против ледяного паука Империи… он чувствовал дикое, горькое, унизительное восхищение. Он бы сгнил за неделю. Спился. Погиб от ножа в темном переулке или яда в бокале. А Соломон… он вел эту симфонию хаоса с дворянами, Рябоволовым и улыбался.

Источник Соломона стал захлебываться. Золотое сияние погасло, как перегоревшая лампочка. Его дыхание стало резким, хриплым, как у загнанного зверя. Он отшатнулся, поставив блок, но это уже был жест защиты, а не атаки. Юрий Викторович, заметив это, не нанес последнего удара. Он просто… остановился. Замер. Вытер платочком испарину на лбу, разгладил идеальную линию пиджака, смахнув невидимую пылинку. Его дыхание было чуть учащенным, — единственный признак усталости.

— Достаточно, — произнес мужчина. В его голос прокрались новые нотки: не удовлетворение, а… уважение. — Диагностика завершена. Это было крайне… познавательно.

Тишина после боя звучала громче любого салюта. Лабиринт вокруг был изуродован: выжженные кусты, срезанные верхушки деревьев, кратеры в земле, ледяные наросты на камнях. Два титана стояли среди разрушений, дыша ночным воздухом, который пах озоном, гарью и свежескошенной зеленью.

Но призрак-Николай понимал — теперь игра примет несколько иные обороты. И он, заложник в собственном теле, будет лишь зрителем в первом ряду.

Боль. Тупая, как валенок… Он разливалась по всему телу. Голова гудела, как пчелиный улей, по которому врезали камнем. Источник был опустошен до дна, его иссохшее русло обжигало меня изнутри.

Но адреналин еще пел в жилах, смешивая боль с диким, первобытным кайфом. Это был хороший бой. Чертовски хороший! Этот Рябоволов оказался глыбой, чья магнитуда была пока повыше моей. Но лишь пока! Он не был умнее. Он не обладал таким опытом, как я. Сегодня мы сыграли вничью. А завтра… завтра мы посмотрим чья возьмет.

— Глядите! — магистр резко повернул голову к шуму, доносящемуся из-за кустов: крики стражников, лязг оружия. Рыльский, мой верный пока что капитан гвардии, несся на помощь. — Нам нужно алиби, Ваше Величество. Позвольте использовать мои приготовления…

Мужчина щелкнул пальцами. Раздался тихий, сухой звук.

Из тени кустов мгновенно, как по волшебству, выскочили трое. Незнакомцы. Они были одеты в темные балахоны убийц. Все, вымазанные с ног до головы… красным. Кровь, понял я по запаху. Густой, липкий, отдающий железной стружкой, аромат. В лунном свете это выглядело особенно натурально. Лица незнакомцев скрывали маски. Грубые, деревянные, выкрашенные в белый цвет. Они могли быть кем угодно. Повстанцами. Бандитами. Наемниками дворян. Кому что ближе.

— За мной! — гаркнул один из них, нарочито грубым голосом, и все трое рванули прочь от нас, в глубь парка. Бежали они не как обычные люди — их ноги едва касались земли, каждый шаг покрывал невероятное расстояние. Магия ускорения. Холостые выстрелы из револьверов рявкнули в воздух. Бах! Бах! Это добавило хаоса.

Рыльский ворвался на площадку, белый как его парадный китель, с пистолетом наизготовку. За ним следовал десяток перепуганных гвардейцев.

— Государь! Ваше Величество! Что случилось⁈ Кто стреляет⁈

Пришло время надеть маску. Я тяжело вздохнул, и весь Соломон, воин, стратег, древний маг, схлопнулся глубоко внутрь. На поверхность всплыл Николай Соболев. Бледный, дрожащий, с огромными испуганными глазами, с кровью на щеке, с выбитым дыханием. Я схватился за руку Рыльского, как за спасательный канат.

— Лев Павлович! Ох, Господи! — запищал я. Мой голос вибрировал мелкой дрожью. — Напали! Неизвестные! Злодеи! Хотели убить! Если б не… не Юрий Викторович! — Я указал трясущейся рукой на Рябоволова, который стоял чуть поодаль… — Он спас меня! Рисковал жизнью! Такой герой! Такой верный слуга Империи! Надо… надо ему орден дать! Самый большой! И самый блестящий! Срочно!

Магистр слегка склонил голову, в его глазах мелькнула холодная усмешка. Но голос был нарочито почтительным:

— Я лишь исполнил свой долг, Ваше Величество. Эти подонки… — он кивнул в ту сторону, куда умчались его люди. — Видимо, воспользовались суматохой бала. Их поймают. Не сомневайтесь!

Рыльский окинул меня быстрым, оценивающим взглядом.

Бровь рассечена. Кровь запеклась. Скула опухла и багровела. Здоровенный синяк расцветал. На руке змеилась пара царапин от ледяных осколков. Лицо капитана исказилось смесью ужаса, вины и… подозрения? Он ведь знал, что я не тот. Но это? Нападение? Спасение Рябоволовым? Слишком удобно…

— Лекарей! — тем не менее рявкнул он гвардейцам. — Немедленно! Тех самых… из зала! Пусть осмотрят Государя и Юрия Викторовича!

Те самые. Значит, гинекологи. Ирония судьбы, не иначе… Минут через пять они примчались, запыхавшиеся, с теми же саквояжами. Их важные лица теперь выражали чистый, неподдельный ужас. Осматривать императора после покушения — это не то же самое, что проверять княжну на предмет девственности.

— Ваше Величество, дышите… нет, не так глубоко! Глубже! — бормотал один, прикладывая холодный металлический диск к моей груди.

— Рассечение поверхностное, — констатировал другой, ковыряясь у моей брови ваткой, смоченной чем-то жгучим. — Но отек на скуле значительный. Лед! Нужен лед!

— Руки, пожалуйста… Пальчики разожмите, Ваше Величество… Так, царапинки… Обработаем…

Я терпел, изображая слабого, страдающего Николку. А сам лихорадочно соображал.

Что теперь, Юрий Викторович? Выложишь карты на стол Меньшиковой? Или… или тебе интереснее наблюдать за мной? За этой игрой? Ты получил свою «диагностику». Что напишешь в отчете?

Рябоволов стоял чуть в стороне, позволяя одному из врачей прикладывать холодный компресс к слегка покрасневшему то ли от удара, то ли от усилия запястью. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в ночь, но я чувствовал… Его внимание, как радар, сканировало меня. Он поймал мой взгляд.

— Ваше Величество. — его голос нарушил суету врачей. — К сожалению, я вынужден откланяться. Инцидент требует немедленного расследования. Эти… нападавшие… должны быть найдены. — Он сделал легкий, безупречный полупоклон. — Завтра утром я явлюсь к вам, дабы справиться о вашем здоровье и… обсудить меры безопасности. И, конечно же, орден, — добавил он с едва уловимым язвительным оттенком.

Хм… Значит, он голосовал за продолжение игры… Это радовало.

— О, да! Обязательно! — закивал я с энтузиазмом спасенного кролика. — Я буду ждать! Вы же мой спаситель! А я… я подумаю, какой орден вам больше подойдет! Самый блестящий!

Рябоволов кивнул, его губы чуть дрогнули.

Усмешка? Или гримаса? Он развернулся и растворился в тенях лабиринта так же бесшумно, как и появился. Паук вернулся в свою паутину. До следующей охоты…

Рыльский только открыл рот, чтобы что-то спросить, как пространство перед нами… взорвалось женским гневом.

— ЧТО⁈ КАК⁈ НИКОЛАЙ ЮРЬЕВИЧ!

Ольга Павловна Меньшикова ворвалась на площадку, как ураган в бриллиантах. Ее лицо, обычно холодное и властное, пылало яростью. Глаза метали молнии. Она окинула меня взглядом, в котором читалось: «Идиот! Неудачник! Испорченная вещица!».

— Что здесь произошло⁈ — ее голос резанул слух, как нож. — Кто посмел⁈ Рыльский! Отвечай!

Капитан вытянулся в струнку, щелкнул каблуками:

— Госпожа Регентша! На Его Величество в саду напали неизвестные злоумышленники! Но, слава Богу, рядом оказался глава Тайного Отдела Юрий Викторович! Он вступил в бой и обратил подонков в бегство! Его Величество слегка пострадал, но жизни ничего не угрожает! Охота за нападавшими уже ведется!

Меньшикова замерла. «Рябоволов? Спас?» — читалось в ее глазах. Это меняло картину, но не гасило ярости регентши. Она повернулась ко мне, и ее взгляд был ледяным шквалом.

— И почему, позвольте спросить, Ваше Императорское Величество, вы соизволили отправиться гулять по темному саду в ОДИНОЧКУ⁈ В такой-то вечер⁈ Когда ваша невеста, моя дочь, вынуждена развлекать высший свет, пока вы отсутствуете⁈ Вы хотели дать повод новым сплетням⁈ Или просто решили добавить напряжения в этот и без того насыщенный вечер⁈ — Каждое ее слово било хлестко.

Я прижал ко рту подсунутый гинекологом платок, изобразив испуг и раскаяние:

— Ольга Павловна… простите… я… я просто воздухом подышать хотел… Салют посмотреть… А тут… эти… злодеи… затащили меня в сад. — я даже всхлипнул для убедительности.

Меньшикова сжала губы так, что они превратились в бледную ниточку под носом. Она видела, что я лгу. Но публично рвать и метать не могла.

— Рыльский! — бросила она сквозь зубы. — Немедленно и… тихо проводите Его Величество во дворец! Найдите слуг! Пусть они приведут его в БОГОУГОДНЫЙ ВИД! Немедленно! Нельзя, чтобы Император появлялся на СВОЕМ помолвочном балу в таком… виде! — Она с отвращением махнула рукой в мою сторону, будто я был испачканным щенком. — А вы, капитан, — ее голос стал тише, но опаснее, — после бала обязательно зайдете ко мне. В кабинет. И УДВОЙТЕ охрану здесь и во дворце! СЕЙЧАС ЖЕ! Поняли⁈

— Так точно, госпожа Ольга Павловна! — Рыльский щелкнул каблуками снова. В этот раз — громче.

— Да-да, матушка! — поддакнул я, продолжая дрожать. — Удвоить! Чтобы больше никто не напал! Я буду хорошим! Обещаю!

Меньшикова бросила на меня последний убийственный взгляд, полный презрения и кипящего раздражения, развернулась и пошла прочь, резко стуча каблуками по дорожке. Я успел услышать, как она сквозь зубы, обращаясь к пустоте, шипела: «Сначала Верейские! Теперь это! Что будет дальше⁈ Камни посыплются с неба⁈»

Интересный вопрос, Ольга Павловна. Очень интересный.

Высоко над дворцовым парком, окрашивая небо в кроваво-багровые и ослепительно-золотые тона, взрывались фейерверки. Грохот салюта сотрясал воздух, заглушая восхищенные возгласы толпы. Алексей Владимирович Юсупов, Великий Князь Тавриды, стоял чуть в стороне от основного скопления гостей. Его смуглое, изборожденное морщинами лицо было обращено к небу, но взгляд карих глаз, лишенный тепла, не видел праздничные огни. Он был обращен глубоко внутрь.

Рядом, чуть позади, стояли его сыновья-близнецы. Андрей, темноволосый, с орлиным носом, вторил охам толпы при особо громких разрывах. Василий, со шрамом через бровь, лишь усмехался, его холодные голубые глаза оценивающе скользили по фигурам молодых фрейлин.

Дети… Мощные маги, жестокие охотники, но все еще дети, плененные блестками и юбками.

Алексей же видел другое. Перед глазами стоял багровый отсвет над Ялтинскими высотами. Он видел тлеющие кости демонов, груды трупов охотников — обыденные потери. Видел ценные образцы, доставленные сыновьями: склянки с конденсированной Скверной высшего порядка, фрагменты эктоплазмы, одно еще теплое, мерзко пульсирующее сердце Князя Бездны. Изысканный материал для финальных опытов! Для формулы, которая могла уничтожить Скверну раз и навсегда… Этот подвиг вознес бы его выше трона!

Но среди этого богатства появился еще один образец… неожиданный, упущенный. Неосязаемый. Но самый ценный. Соломон Козлов.

Мысли вернулись к рассказу сыновей. Медный охотник, срубивший трех высших демонов в одиночку. Дважды закрывший портал ранга «С». Его сила… солнечная, чистая, яростная. Его аура… древняя, чуждая. Волосы, вспыхивавшие рыжим. Глаза, горевшие янтарем. Как у Юрия Соболева в молодости. «Призрак Императора», — шептались охотники.

«Мой новый ключевой образец», — подумал Юсупов, и тонкие губы растянулись в безрадостной, кровожадной усмешке. Жажда обладания этой силой, этим феноменом, горела в нем ярче любого салюта. Но где он? Его люди прочесали весь Питер. И ничего не нашли. Соломон Козлов исчез, словно призрак. Шальная мысль уколола висок:

— А что если он остался в Крыму?

Думать об этом мужчине совсем не хотелось.

Значит, следовало создать условия. Правильные условия. Нужно было пригласить его сюда.

Мысль оформилась четко, как чертеж: еще один портал. Не в Крыму. А где-нибудь здесь, по близости. Под самым боком у столицы. Что-то крупное… Ранга «С», может, даже «D». Хаос. Паника. Призыв Ордена Охотников. И он точно появится. Такой охотник не усидит в норе. Он придет на зов битвы. На зов силы.

И тогда… когда он поймает его, Соломон станет новым, самым ценным образцом в его коллекции — ключом к абсолютной власти и уничтожению Пекла.

Салют загрохотал финальным залпом, осыпая небо дождем искр. Юсупов наблюдал, как последние золотые брызги гаснут в черном омуте ночи. В его глазах, отражавших умирающий огонь, горела непоколебимая решимость. И предвкушение, по-настоящему, важной охоты.

Глава 2

«Яд чёрного скорпиона или зелёной змеи не так опасен, как яд, находящийся в сердце женщины.»

Китайская мудрость

Облако от тлеющего табака в трубке висело тяжелой пеленой под низким потолком кабинета. Степан Песец откинулся на спинку кресла, пропуская сквозь зубы струйку едкого дыма. Перед ним на столе, рядом с глиняной кружкой травяного чая, лежал отчет. Это был список закрытых охотниками порталов и собранных трофеев за последний месяц. Но, на самом деле, его мысли витали только вокруг одной фамилии.

— … и медную пулю уже носит, Степан Иваныч! — докладывал Лысый, он же Добрыня Камень, его бармен и правая рука. Мужик был широк в кости, лысина блестела при тусклом свете лампы, а руки, привыкшие не только к бокалам, но и к кастетам, сейчас покоились на коленях. — Две «С-шки» лично закрыл. Четырех князей бездны уложил. Говорят, как в сказке, солнечным светом их выжигал. Пацан… оказался не так прост, как мы думали.

Песец хмыкнул, выбивая прогоревший табак из трубки в золотую пепельницу.

Соломон Козлов… Этот парень с серыми глазами и странной силой сразу показался ему наглой залетной птицей с потенциалом… Он ограбил его людей, которые занимались чёсом на районе. Потом вдруг заделался охотником, загадочно исчезающим после боев. А теперь вот стал восходящей звездой Ордена, носителем медной пули. И тот случай с сердцем демона… Степан до сих пор чувствовал боль в челюсти от того апперкота.

— Не демонопоклонник, значит, — пробормотал Песец больше для себя. — Либо… чертовски хорошо притворяется белым и пушистым. Маскируется.

— Может, и не стоит его трогать, Степан Иваныч? — осторожно предложил Добрыня. — Мало ли кто за ним стоит? Сила-то у парня… ненормальная. Да и Орден, поди, за ним присматривает. Шуму наделаем — потом не разгребем.

Песец тяжело вздохнул. Добрыня был прав, как и всегда. Но признавать это вслух не хотелось. Привычка контролировать свою территорию, своих людей, свои активы брала верх.

— Я сам это решу, Добрыня, — отрезал он. — Пока… понаблюдаем. Пусть копит свои трофеи. Теперь что по нашим делам? Васька Свинец не угомонился?

Лицо бармена омрачилось.

— Да какой там! Он уже пол-Питера под себя подмял, стервец. Рынки на Сенной площади, пристани на Гутуевском… А теперь и наши кабаки у Выборгской стороны приглядывает. Его аппетиты растут, как на дрожжах. И самое поганое — он и магов к себе прикармливает. Уже видели двоих, в черных балахонах. Они тенью за ним ходят. Охраняют… — В расстроенных чувствах вещал Добрыня. — К войне пора готовиться, Степан Иваныч… Объединяться нужно… Может, с кем-нибудь… да хоть с теми же Семерыми или Кузнецами! Иначе сметут нас, и глазом не моргнут.

Песец закрыл глаза. Одна новость была хуже другой. Соломон с его демонами и медной пулей показался теперь почти безобидной загадкой по сравнению с реальной угрозой Васьки Свинца и его магов. Питерский криминальный мир всегда был зыбким, но сейчас пахло настоящей мясорубкой.

— Понял, Добрыня. Умеешь озадачить… Спасибо! А теперь оставь меня одного. Все это нужно, как следует, переварить.

Бармен кивнул, тяжело поднялся и вышел, притворив за собой дверь. Тишина кабинета снова наполнилась запахом табака и тревожными мыслями. Песец потянулся было к чаю, но передумал. Тяжелые думы требовали чего-то покрепче.

Но тут на столе затренькал полумагический старенький телефон из слоновой кости. Степан взял трубку.

— Песец слушает, — буркнул он.

— Степа! — в трубке прозвучал звонкий, родной голосок. — Мы с девчонками завтра выезжаем! Сочи надоел! Хотим домой, к нашему папочке!

Маруся. Его «кошечка». Ее голос сразу согрел его изнутри получше любого горячительного… Но мрачные думы о Ваське и магах никуда не делись.

— Уже? — попытался сыграть в недовольство Степан. — Может, еще недельку отдохнете? Всё оплачено же… Да и дела у меня тут серьезные намечаются!

— Ага! — мгновенно заподозрила неладное Маруся. — Значит, ты там без нас разгулялся? Кабаки, девки? Или… новая «помощница» в кабинете появилась? Так я ей быстро маникюр с прической подравняю!

Песец мысленно вздохнул. Сопротивляться было бесполезно.

— Ладно, ладно, моя киса, — сдался он. — Приезжайте. Соскучился… жутко. Встречу.

— Вот это другое дело! Целую! Завтра к вечеру будем! — щебетала Маруся, и связь прервалась.

Степан повесил трубку. Уголки губ сами потянулись вверх. Дочки… Маруся… Дом. Единственное, что по-настоящему ему принадлежало. Единственное, что улица у него не забрала. Он отодвинул остывший чай, достал из нижнего ящика стола потертую фляжку и тяжелый граненый стакан. Налил виски до краев. Звонко стукнул стаканом по столу.

— За дом!

И за то, чтобы его защитить от всего этого дерьма: и демонического, и вполне человеческого, в лице Васьки Свинца. Первый глоток обжег горло, но мысли слегка прояснились. Придется искать союзников. Как бы он этого не хотел…

Солнце… Яркое. Беспощадное. Оно било прямо в глаза, наглое и весеннее, пробивалось сквозь щели тяжелых портьер. Я застонал, натянув одеяло на голову. Вспомнил вчерашний бал.

Бесконечные улыбки, поклоны, притворные восторги. Анна, холодная и опасная, как заточка в кружевах. Потом… эта адская прогулка по лабиринту. Рябоволов. Его ледяные иглы, его скальпель разума, вонзавшийся глубже любого клинка. Бой, от которого до сих пор гудели кости и ныли мышцы. Затем — тайное бегство во дворец, пудра, переодевания, а дальше возвращение в зал. Я претворился, что споткнулся, пока любовался салютом. Все поверили моей идиотской улыбке, дрожащим рукам… оправданиям.

После последовал круговорот придворных дам — их «ахи» и «охи»: «Бедный мальчик, должно быть переволновался и не глядел под ноги!».

Анне я щедро сыпал любезности, как горох в пустую кастрюлю… Громко, но без смысла. Даже поесть толком не дали: вечно кто-то под руку норовил подсунуть бокал или втянуть в пустой разговор.

Чертова кукла! Марионетка в короне! От одной мысли снова влезать в эту шкуру меня тошнило. Нужно было поскорее брать власть в свои руки… А для этого мне нужны были верные люди… и сила!

Поэтому никто не отменял тренировку.

Я сбросил одеяло, встал. Пол под ногами был прохладным. Тело ныло, но не от слабости, а от вчерашних подвигов. Хорошее чувство! Лишнее напоминание о том, что я все еще жив. Что могу драться!

Начал с отжиманий. Резко, до отказа. Потом пресс. Потом приседания. Потом бой с тенью: я отрабатывал уклоны, блоки, связки, которые вчера не сработали против Рябоволова. Пот лился ручьями, дыхание рвалось из груди, но каждая капля пота, каждый жгучий сигнал от мышц были глотком свободы. Здесь, в этой боли, в этом напряжении, я вновь был собой. Царем Соломоном! Воином! А не бутафорным императором…

— Ну и видок, — раздался знакомый голос с ноткой издёвки. Призрак Николай витал в углу, пристально за мной наблюдая. — Особенно после вчерашнего «падения» во время салюта. Весь двор, наверное, до сих пор ржёт. А твои любезности Анне… «Лучик мой солнечный»? Серьёзно? Я бы сдох со стыда или подобрал что-нибудь поприличнее.

— Чем дольше ты со мной якшаешься, Ник, тем язвительнее становишься. — огрызнулся я, не прерывая приседов. — Рано тебе ещё меня критиковать. Ты бы на моём месте сдох на балу от нервного истощения в первые полчаса. Или спрятался бы в буфете. Как, наверняка, делал в детстве.

Призрак помолчал с минуту. Я чувствовал его взгляд — уже не такой колючий.

— Может, и спрятался бы, — неожиданно честно признался он. — Раньше… прятался. От всего. От уроков, от политики, от отца… — голос его дрогнул. — А ты… ты не прячешься. Даже когда притворяешься. Вчера… с Рябоволовым… это было… — он искал слово. — Страшно. Но… круто. Я хочу… хочу стать хоть в половину таким, как ты. Неуязвимым. Сильным. Знающим, что делать.

Я закончил подход, выпрямился, вытирая пот со лба. Искренность Николая была неожиданной. И… приятной.

— Никто не рождается неуязвимым, Николай, — сказал я, глядя прямо на его полупрозрачную фигуру. — Это нарабатывается. По капле. По шишке. По шраму. Желание есть? Воля?

— А как её наработать, когда ты… это? — он махнул рукой на своё эфирное тело. — Книги читать не могу. Меч подержать… да что там меч, карандаш! Я — призрак. Тень. Бесполезный груз в собственном теле!

В его голосе звучала горечь отчаяния. Настоящая. И она задела меня. Этот мальчишка, заложник судьбы и моей миссии… Он хотел измениться. Это было больше, чем я ожидал.

— Груз? — усмехнулся я. — Иногда да. Но… бесполезный? Не сказал бы. Ты — моя совесть, Ник. Мой единственный друг. И память этого мира. А насчет книг… — я подошёл к нему. — Дай мне руку. Вернее… протяни свою сущность.

Он недоумённо посмотрел на меня, но послушно протянул сгусток туманной энергии. Я закрыл глаза, погружаясь в себя, в глубину своего полупустого, но вечно горящего источника. Нашел золотую нить связи, что тянулась между нашими душами, сплетёнными в одном теле. Я не стал жадничать и дал столько, сколько было нужно: льющийся поток чистой силы — крохотный ручеек из моего океана, но для Николая — река — устремился к призраку.

— Что ты… — начал Соболев и ахнул.

Его призрачная рука… сгустилась. Стала почти осязаемой. Ярче. Он неуверенно потянулся к стопке книг на столе. Пальцы… нет, не пальцы, а сгусток воли, подпитанный моей энергией… коснулся корешка тома по истории империи. И… сдвинул его на миллиметр. Книга не упала, не перелетела через комнату. Она просто… чуть сдвинулась.

Николай замер. Он смотрел на книгу, потом на свою «руку», потом на меня. В его глазах стояло невероятное, детское изумление и… восторг. Чистый, немой восторг.

— Я… я дотронулся! — прошептал он.

— Эффекта хватит примерно на сутки, — предупредил я, чувствуя лёгкую слабость от отдачи. — Потом связь ослабнет, и ты снова станешь бесплотным. Но сейчас… — я махнул рукой в сторону книжных полок. — Можешь учиться. Читай. Впитывай. Историю. Политику. Военное дело. Всё, что пригодится нам и лично тебе, когда я уйду. Когда-нибудь это тело снова будет твоим, Николай Юрьевич. И лучше, если к тому времени ты будешь готов.

Он не ответил. Он уже взял книгу. Не поднял, а притянул к себе, держа в полупрозрачном, но теперь ощутимом поле энергии. Открыл. Стал «листать» страницы, впиваясь взглядом в строки. На его лице было выражение человека, нашедшего родник в пустыне. Счастливого. Благодарного.

Я оставил его с книгой. Мне захотелось немедленно смыть пот от тренировки и вчерашний «макияж». Душ, холодный и бодрящий, должен был послужить глотком реальности после бала-маскарада.

Закончив с мыльно-рыльными процедурами, я сразу направился к гардеробу. Выбрал нужный наряд.

И как только я застегнул последнюю пуговицу простого камзола, в дверь постучали. Три чётких, негромких стука. Как отмеренные удары метронома.

Николай тут же дематериализовался.

— Войдите, — сказал я, заранее зная, кто там.

Дверь открылась. И на пороге я увидел Юрия Викторовича собственной персоной. Он был безупречен, как и всегда: сюртук без единой морщинки, галстук-бабочка идеален, в руке всё та же трость-артефакт. За его спиной в коридоре маячил Рыльский. Лицо капитана гвардии было каменным, но в глазах читалось напряжение. Он явно не хотел пускать Рябоволова одного, но не посмел перечить.

— Ваше Величество, — магистр склонил голову ровно настолько, сколько требовал этикет, — не больше. — Вы позволите?

— Пожалуйста, Юрий Викторович, — кивнул я, указывая на кресло напротив. — Присаживайтесь. — я перевел взгляд на Рыльского. — Не обижайтесь, Лев Павлович, но подождите в коридоре. Нам нужно поговорить с глазу на глаз.

На лице капитана читался немой вопрос и предупреждение, но тем не менее он молча отступил и прикрыл за собой дверь.

Рябоволов занял указанное место. Легко и непринуждённо. Как хозяин. Его пальцы сжали набалдашник трости. Затем последовало лёгкое движение, почти незаметное… И воздух в комнате… изменился. Загустел. Замолчали даже привычные шумы дворца за окном. Магистр повесил над нами звуконепроницаемый купол, что не могло не радовать.

— Ну что, — я улыбнулся и откинулся в своём кресле, глядя мужчине прямо в глаза. — Нападавших поймали, Юрий Викторович? Или они, как дым, рассеялись?

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Всё под контролем, Ваше Величество. Не беспокойтесь. Эти… элементы… больше не побеспокоят ни вас, ни столицу. — он сделал паузу. Небольшую, но весомую. Его холодные и пронзительные глаза впились в меня. — А теперь… ответьте мне. Кто вы такой?

Это было прямо. Без прелюдий. Как удар стилетом.

Я усмехнулся.

— Император Всероссийский Николай III. К вашим услугам!

— Не надо, — он отрезал, даже не повысив голоса. — Детские игры оставьте для Меньшиковой и её лизоблюдов. Я видел ваши глаза в лабиринте. Видел эту… древность во взгляде. Видел силу, которой не учат ни в одной школе магии. Вы — не Николай Соболев. Так… Кто. Вы. Такой?

Тишина под куполом зазвенела хрустальными подвесками. Он не верил в одержимость демоном: его разум был слишком холоден для таких примитивных объяснений. Но он чувствовал правду. И требовал её. Государственник. Педант. Паук в центре своей паутины. Он мог быть опасней Меньшиковой и всех князей вместе взятых. Или… стать мощнейшим союзником. Риск был колоссальным. Но игра стоила свеч.

— Что вы знаете о сопряжении душ, Юрий Викторович? — спросил я спокойно.

Брови Рябоволова чуть приподнялись.

— Теорию знаю. Редчайший феномен. Гораздо чаще встречается банальная одержимость. Когда демон вытесняет или пожирает исходную душу.

— Это примерно то же самое, — кивнул я. — Только в случае одержимости душа захвачена паразитом. Демоном. А в случае сопряжения… — я сделал паузу для эффекта, — две человеческие души делят одно тело. И лидирует та, чей дух… сильнее.

Он даже не моргнул. Но в его глазах мелькнуло что-то… острое. Любопытство коллекционера, нашедшего уникальный экземпляр.

— Вы держите меня за дурака? — спросил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Была жажда подтверждения.

Рубикон я преодолел. Теперь стоило раскрыть карты полностью. Я закрыл глаза на мгновение, — сконцентрировался. Нашёл ту золотую нить, что связывала меня с Николаем. Не просто дал энергии, как утром. Я наполнил его дух солнцем. Позволил его сущности проявиться вовне, используя свою силу как проектор.

— Николай, — мысленно позвал я. — Покажись. Пришло время.

Рядом со мной, из пустоты, начал формироваться туманный силуэт. Он сгущался, обретая черты. Рыжие волосы, знакомое лицо юного императора, его широко открытые, полные изумления глаза. Он материализовался не полностью, а как полупрозрачное, светящееся изнутри привидение. Но видимое. Осязаемое взглядом.

— Что… что ты сделал? — прошептал призрак, глядя на свои полупрозрачные руки. — Я… меня видно?

Рябоволов вскочил. Впервые за всё наше знакомство его ледяное спокойствие дало трещину. Глаза расширились, впиваясь в призрачную фигуру. Его пальцы судорожно сжали трость.

— Не иллюзия⁈ — его голос потерял привычную ровность. — Это… это и есть…?

— Настоящий Император Всероссийский Николай III Соболев, — торжественно объявил я. — Тот, чьё тело я сейчас… арендую. Его душа не была изгнана или съедена. Она здесь. Сопряжена с моей.

— Да, — тихо, но чётко сказал Николай, глядя прямо на Рябоволова. Его голос звучал эхом, но это был его голос. — Это я. Вернее… то, что от меня осталось.

Рябоволов медленно опустился обратно в кресло. Он не сводил глаз с призрака. Его мозг работал с молниеносной скоростью, переваривая невероятное.

— Доказательства, — потребовал он резко. Голос снова стал холодным, деловым. — Только факты, известные исключительно Николаю Соболеву и Тайному Отделу. Где вы спрятали свой первый дневник после смерти дяди Михаила? Что было написано на обороте медальона вашей матери, подаренного вам на 10 лет? Какой артефакт вы украли из кабинета отца в 15 лет и куда его дели?

Допрос был жёстким, точечным. Вопросы касались мелочей, о которых не знал никто, кроме самого Николая и, видимо, всевидящего ока Тайного Отдела. Николай отвечал мгновенно, без запинки. Про дневник за шпалерой в детской. Про выцарапанные на обороте медальона слова «Мой светлый Николашка». Про украденный перстень с печаткой отца, спрятанный в дупло старого дуба в парке и позже утопленный в пруду от страха.

Рябоволов слушал. Внимательно. Без комментариев. Постепенно напряжение в его плечах схлынуло. Скепсис в глазах сменился… пониманием. Принятием невероятного факта.

— Достаточно, — наконец произнёс он, когда Николай закончил. Он перевёл взгляд с призрака на меня. В его глазах была буря. Но буря рациональная. — Действительно, сопряжение! Редчайшее… Факт установлен. — Он сделал паузу, его взгляд стал прищуренным, оценивающим. — И что теперь? На чьей вы стороне, Соломон? Чьи интересы будете продвигать в этом теле?

Прямота за прямотой.

— На своей, Юрий Викторович, — ответил я без колебаний. — Я ненавижу демонов. Скверну. Хаос. Я здесь именно по их души. Чтобы сжечь их дотла. А это тело и этот трон… — я махнул рукой, — … оказались удобным плацдармом для моей миссии.

— А как же Россия? — в его голосе прозвучала сталь. — Империя? Народ? Или они для вас лишь… расходный материал в вашей священной войне?

— Раз уж меня занесло на эту землю, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — то и здесь я буду наводить порядок. Править. Защищать. По мере своих скромных сил. Империя устоит. И станет сильнее. Я в этом заинтересован. Без стабильной державы воевать со Скверной — чистое самоубийство.

Он долго смотрел на меня. Молча. Взвешивал каждое слово. Оценивал намерения. Затем медленно кивнул. Одним коротким движением головы.

— Допустим, — произнёс он. — Пока… я буду держать этот секрет при себе. — он поднялся. — Но пожалуйста, государь. — Его взгляд стал острым, как его ледяная магия. — Будьте поаккуратнее с ночным сбродом и порталами. Вы нам очень нужны. Живым. Не хотелось бы, чтобы вы сложили голову раньше времени. Из-за… излишней самоуверенности.

С этими словами он повернулся и вышел, растворив звуковой купол легким движением трости. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и тихим свечением призрака Николая.

— Он… поверил? — нерешительно спросил Николай.

— Пока принял к сведению, — поправил я. — Но и это уже много. Очень много! Теперь, Ник… — я потянулся к шнурку звонка. — Я умираю от голода. Мне нужен плотный завтрак. А ты, кстати, продолжай читать книги, если, действительно, хочешь стать мудрым государем.

Николай же послушно взялся за самый толстый «кирпич» и принялся листать страницы. Он прервался лишь, чтобы исчезнуть, когда вошли слуги с завтраком, а после — вновь продолжил грызть гранит наук.

Я же с остервенением накинулся на еду. Телу после вчерашнего и сегодняшнего утра требовалось топливо. Николай «пролистал» несколько листов из обновленного курса истории, удивляясь периоду правления своего отца. К еде он, естественно, даже не притронулся.

Не успели убрать посуду, как ко мне заявился Федор Игнатьевич, мой «наставник» по фехтованию от Меньшиковой. Его лицо было традиционно красным и потным. Дыхание смердело перегаром — видимо, у кого-то праздник продолжался. Но долг есть долг.

— Ваше Величество! Попрошу на плац! — рявкнул он без лишних церемоний. — Пора мускулы размять! А то опять, как вчера, споткнётесь! Негоже… Негоже быть таким невнимательным.

Я с наигранным вздохом покорно последовал за ним. Николай же язвительно посмеивался мне в спину.

Двор оказался пустым, если не считать пары любопытных лакеев и моих телохранителей. Мужчина вручил мне деревянные рапиры, а затем, натужно пыхтя, принял стойку. Я последовал его примеру: выбрал максимально неуклюжую.

Он атаковал… медленно, небрежно, явно считая этот мой жест профанацией. Я парировал с опозданием, делал нелепые выпады, спотыкался, ронял рапиру. Он поправлял мою стойку, грубо толкая плечом, снисходительно хвалил за «успехи», которых не было. Я изображал смущение и легкую обиду и усиленно изображал императора-недотепу.

После «позора» на плацу последовал урок магии. Артемий Сергеевич, тощий и вечно напуганный теоретик, ждал меня в душной комнате, уставленной пыльными фолиантами и непонятными приборами.

Но тема сегодня была интересная: «Уникальные и гибридные стихии в контексте Эфирной Теории Разломов». Он бубнил монотонно, но знания у него были глубокие. Я сидел, изображая скуку, зевая в кулак, но впитывал каждое слово. Даже Николай, корчивший рожи старику, стал заслушиваться.

Артемий Сергеевич говорил о редких модернизированных стихиях магистров: о магматической (огонь+земля), о штормовой (воздух+вода), о кристаллической магии (земля+лед), о свете и тьме как фундаментальных силах, а не просто производных.

Он упоминал даже временные аномалии и пространственные искажения как потенциальные «стихии», порожденные прорывом Бездны. Для меня, видавшего магию тысячи миров, это была любопытная систематизация местного колорита. Я кивал, делал вид, что записываю, задавал глупые вопросы.

Этого-то от меня и ждали. А потому через час Артемий Сергеевич с видимым облегчением отпустил меня восвояси.

Я вернулся в свои покои, мысленно готовясь к возможным интригам дня. Открыл дверь… и остановился как вкопанный.

На диване, устроившись с царственной небрежностью, сидела Анна. Перед ней на низком столике стояла открытая бутылка тёмно-рубинового вина и два хрустальных бокала. Она была в платье глубокого синего оттенка, под цвет её глаз. Волосы были убраны в строгую, но изящную причёску. На лице я не заметил ни тени вчерашнего траура или холодной ярости. Только… ожидание. И оно показалось мне опасным.

— Николай, — сказала она, её голос был спокоен, как поверхность моря перед бурей. — Я пришла отметить нашу помолвку. Наедине. Без стражи, матери и этой… придворной мишуры. — Она поднялась, плавно, как пантера, и взяла со стола два бокала. Подошла ко мне, протягивая один. — Выпьем? За наше… светлое будущее?

Я не взял бокал. Взгляд скользнул от её лица к вину, потом обратно.

— Отравленное? — спросил я прямо, без улыбки.

Она не моргнула. Уголки её губ дрогнули в странном подобии улыбки.

— Яд лишь в одном из них, — ответила она так же прямо. — Шанс пятьдесят на пятьдесят, мой дорогой жених. И в любом случае… я выйду победителем из этой ситуации. Либо ты умрёшь. Либо… — она сделала крошечный глоток из своего бокала, — … я избавлюсь от необходимости быть твоей женой. Навсегда!

Ледяная логика отчаяния. Я посмотрел на бокал в её руке, потом на бутылку.

— Всё вино отравлено, Анна Александровна, — сказал я тихо. — И ты прекрасно это знаешь.

В её глазах мелькнуло удивление. И извращенное уважение к разгадке. Но она не отступила.

— Возможно, — пожала она плечами. — Но ты не знаешь, в каком бокале доза смертельна, а в каком… просто снотворное. Рискнёшь?

Она поднесла бокал к губам снова.

Быстрее, чем она успела пригубить, моя рука схватила её за запястье. Крепко. Бокал выпал, рубиновые брызги окрасили ковёр и её подол. Она вскрикнула, но не от боли, а от ярости. И рванулась к столику, к бутылке. Наверное, она хотела разбить её о мою голову. Я перехватил её вторую руку, развернул и толкнул. Не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие и упала на диван.

— Ты пришла умереть, Анна, — сказал я, глядя сверху. — Не убить меня. Умереть самой. У меня на глазах. В моих покоях. Чтобы твоя смерть легла на мою совесть чёрным пятном. Чтобы твоя мать разорвала меня на части. Чтобы помолвка рассыпалась в прах вместе с тобой. Так?

Она с яростью посмотрела на меня снизу вверх. Я чувствовал ее учащенный пульс, сбитое дыхание. В ее глазах пылал вызов. И… глухая, невыносимая тоска.

— Так сильно не хочется жить? — спросил я, смягчая голос. — Чтобы уйти вслед за своим Глебом? Ты думаешь, страна переживёт твой уход легче, чем мой? — я наклонился ближе. — Ты ошибаешься. Твоя смерть станет искрой на пороховой бочке. Меньшикова сметёт всех. Начнётся хаос. А Скверна… она любит хаос, Анна. Она его жрёт и растёт на нём.

— Заткнись! — вырвалось у неё. Слёзы, полные бессильной злобы и огня, брызнули из её глаз. — Ты не имеешь права! Ты украл его жизнь! Ты украл мою! Дай мне уйти! Просто… дай мне уйти! Я не могу быть твоей! Никогда!

В её голосе зазвучала настоящая агония. Искренняя. Глубокая. Она была загнана в угол. Смерть теперь казалась ей единственным выходом.

Я выпрямился. Взгляд упал на бокал, стоявший на столе. Он был полон. Он был моим. Идея пришла мгновенно. Безумная. Дерзкая. Но… идеально соответствующая моменту.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Одна попытка. Только одна.

Я подошёл к столу, взял свой бокал. Поднял его, глядя ей прямо в глаза. В её взгляде всколыхнулись шок и недоверие.

— За твою свободу, Анна Александровна, — провозгласил я и сделал большой глоток. Потом ещё один. Вино было терпким, с лёгкой горчинкой. Яд. Качественный и быстрый. Я почувствовал его колючий привкус на языке, жжение в горле.

— Нет! — закричала она, вскакивая с дивана. Несмотря на ненависть, инстинкт, ужас… что-то в ней щелкнуло. Она бросилась ко мне. С хрупкой надеждой. С отчаянием. Её руки схватили моё лицо. — Выплюнь! Немедленно выплюнь, идиот! Это мое!

И прежде чем я успел что-то сказать или выплюнуть, её губы прижались к моим. Горячие. Солёные от слёз. Она целовала меня яростно, отчаянно, пытаясь буквально высосать, вытянуть яд из моего рта. Её язык скользнул по моим губам, пытаясь проникнуть…

Я ответил. Не сопротивляясь. Со страстью, которой не ожидал даже от самого себя. Я обнял её, притянул ближе, углубил поцелуй. Я почувствовал её тело, напряжённое сначала от ужаса, потом… дрожащее от чего-то другого. Смеси ярости, отчаяния и неожиданного всплеска… чего-то ещё. А по языку, по гортани растекался колючий, жгучий яд. Но я сосредоточился. Не на нём. На ней. На поцелуе. На потоке чистой солнечной энергии, который я направил тончайшей нитью в контакт наших губ, в слюну, в сам яд, пытаясь его нейтрализовать прямо здесь, во рту.

Поцелуй длился вечность. Или мгновение. Она оторвалась первой, оттолкнув меня. Ее глаза, синие и бездонные, полные ужаса, растерянности, непонимания, скользнули по моему лицу. Ее губы задрожали, как бутоны роз от капель дождя. Она смотрела на меня, касаясь пальцами своих губ, как бы проверяя, жива ли она. Потом взгляд упал на мой подбородок.

— Ты… ты проглотил? — прошептала она, и в её голосе была настоящая паника. — Из-за меня⁈

Я медленно покачал головой. Вытер тыльной стороной руки губы. Внутри всё горело, но это был лишь поверхностный ожог. Основную дозу яда мне удалось сжечь солнечной энергией прямо при контакте. С остатками… моё тело справится.

— Уходи, Анна, — сказал я тихо, но твёрдо. Повернулся к окну, чтобы скрыть лёгкую дрожь в руках, но не от яда, а от адреналина и этой чертовой близости. — Я хочу умереть в одиночку и не хочу видеть, как ты угасаешь… Ты получила свою попытку.

Я слышал, как она замерла за моей спиной. Слышал её частое, сбитое дыхание. Потом раздался резкий звук, как будто она ударила по стене кулаком. Послышались шаги. Быстрые. Яростные. Дверь распахнулась и захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла.

Я не обернулся. Я знал: в её глазах сейчас бушевал бешеный ураган. Её театральное мгновенное самоубийство провалилось. И поцелуй… этот чертов поцелуй… Он не вписывался ни в один её сценарий! И в мой — тоже…

Глава 3

«Репутация — это то, что другие знают о тебе. А честь — это то, что ты знаешь о себе сам. Трение возникает, когда они разнятся.… Нет ничего хуже, чем стоять с осколками чести у ног, когда общественное мнение носит тебя на руках. Вот это действительно разъедает душу.»

Лоис Макмастер Буджолд

Анна Меньшикова ворвалась в свои покои, как ураган, сметающий все на своем пути. Дубовая дверь с грохотом врезалась в стену: задрожали не только фарфоровые безделушки на резном столике, но и хрустальные подвески люстры. Пальцы, ледяные и дрожащие, сорвали ключ из потайного кармашка платья, а затемстремительно пырнулиим замочную скважину.

Металлический щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Не входить! Никому! — выкрикнула она в щель, даже не удостоив взглядом мелькнувший в коридоре силуэт горничной.

Девушкав два шага преодолела комнату и рухнула на огромную, мягкую кровать. Она утонула в холодном шелке и плотной парче покрывала. Тело отозвалось мгновенной слабостью: мышцы задрожали, сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица.

Знакомый холодок страха прополз по спине… и вдруг… Предательское тепло разлилось где-то под ложечкой, оно вспыхнуло безумным предвкушением…

«Нет! — мысль вонзилась в сознание, как топор. — Это только яд! Это его действие!»

Анна вжалась лицом в прохладную шелковую подушку, втянула носом воздух и почувствовала запах лаванды и собственных духов.

— Пусть это поскорее закончится. Пусть смерть придет быстро и безболезненно! — заклинала она судьбу…

Но она была не в ладах со своим разумом.Мысль о Глебе пронзилатонкой, свежей болью, которая по остроте могла поспорить с любой физической.

Ее суженный был уже там, за гранью. В том холодном свете. Увидит ли он ее? Узнает ли?

Образ доброго, чуть грустного лица Глеба всплыл перед ее мысленным взором.

Сможет ли понять? Сможет ли он простить ей этот трусливый уход? Простит ли… за то, что перед смертью она поцеловала его убийцу — позволила другому коснуться себя?

Тепло… Нелепое, предательское и постыдное, оно вновь заползло в низ живота, разлилось жаром при воспоминании… Но не о Глебе, а об императоре. О его губах — мягких и требовательных. О его руке, вцепившейся ей в затылок с силой, не оставляющей никакого выбора. О той безумной, всесокрушающей, нежной мощи, с которой он ответил на ее отчаянный, лживый поцелуй, превратив его в нечто иное… В ИСТИННОЕ… НАСТОЯЩЕЕ…

Анна резко дернула головой, как бы отгоняя назойливую, жалящую муху.

«Нет! Не о нем! Не о нем! — застучало в висках. — О Глебе! Я должна думать только о Глебе! Его руки… Его голос…»

Она стиснула зубы до боли, впилась ногтями в шелк покрывала, пытаясь вызвать, удержать в памяти его улыбку, запах его кожи… Но перед глазами, упрямо, навязчиво, и беспощадно вставали чужие глаза. Холодные. Янтарные. Бездонные. Полные немого вызова и нечеловеческой, пугающей уверенности в своих силах. В них не было ни капли сомнения. Ни капли ее боли.

Сон навалился внезапно, тяжелой, темной, удушающей волной, смывая и страх, и предательское тепло, и жгучую ненависть к Николаю Соболеву… Она вдруг передумала умирать…

Я лежал, уставившись в замысловатую лепнину потолка. Вопреки моей воле, уголки губ предательски ползли вверх сами собой.

Анна… Эта чистая самоубийственная ярость, воплощенная в бархате и кружевах. Это отчаяние, закованное в ледяную броню высокомерия. Эта изысканная месть в своем безрассудном стремлении к самоуничтожению. Все это было достойно восхищения!

Завтра… да, определенно, завтра утром она ворвется сюда, как разъяренная кошка, шипящая от яда обиды. Обвинит ли она меня в обмане?

Разумеется.

Упрекнет ли в том, что я похитил у нее даже последнюю отчаянную надежду на смерть?

Непременно.

И предвкушение этого зрелища жгло меня изнутри, как крепкий спирт. Я уже видел мысленным взором: неистовый огонь в ее васильковых глазах, раздувающиеся ноздри на идеальном тонком носу, алеющий румянец ярости, пробивающийся сквозь фарфоровую бледность бархатной кожи.

Энергичная. Живая. Настоящая. Какой резкий контраст с той застывшей, безжизненной статуей в траурном черном платье!

— Чего лыбишься? О чем задумался? Об Анне? — голос Николая прорезал тишину прямо у моего уха, — ехидный, как укол булавки.

Я вздрогнул всем телом. Непроизвольно. Сердце стукнуло разок-другой чаще.

— Да нет — буркнул я, отводя взгляд к темному углу комнаты, словно там было что-то невероятно интересное. — Просто вспомнил вкусное сердце демона. Княжеское. Горечь старой меди, сладковатый привкус тлена… Специфический аромат, знаешь ли. Незабываемый. — я сглотнул, будто и правда ощущал этот мерзкий вкус на языке.

Николай материализовался наполовину, уплотнившись до легкой дымки. Скрестил прозрачные руки на груди в позе вечного критика. Он смотрел на меня с нескрываемым скепсисом, едва приподняв призрачную бровь.

— Ну, конечно-конечно… — протянул он, растягивая слова. — Тебе незачем оправдываться, Соломон. Честное слово. Я бы и сам не прочь оказаться на твоем месте… — призрак вздохнул по-театральному, закатив невидимые глаза. — Ты влюбляешься, старина! В свою невесту-убийцу. Ну просто песня! Романтично до зубной боли. Ай да Соломон! Шекспир по тебе плачет…

— Влюбляюсь? — фыркнул я и отмахнулся рукой, будто отгоняя надоедливую мошкару. — Это стратегия, Николай. Чистой воды расчет. Контроль. Она — живой ключ к твоей драгоценной регентше, к доброй половине Имперского Совета. Ее гнев — всего лишь рычаг, который я намерен использовать. Инструмент в большой игре. — Но даже в моих ушах эти слова прозвучали гладко, слишком отполировано, как дешевая подделка под мудрость. Слишком пафосная декларация…

— Инструмент — парировал Призрак… Его голос обрел стальные нотки. — Который ты с явным удовольствием целуешь в губы, рискуя жизнью. Уж это-то я разглядел отлично!

Я резко махнул рукой, отрезая тему.

— Хватит о ветреных женщинах! Ты же докучал мне вопросами о природе настоящей власти? Так слушай же, раз уж ты здесь! — я вскочил с кровати, почувствовав под ногами прохладу мраморного пола. Зашагал по комнате, не глядя на Призрака, ощущая под кожей тяжесть тысячелетий, давление бесчисленных решений и горький привкус опыта.

— Государь… Николай — начал я, увеличивая темп ходьбы, добавляя в голос глубину и металл. — Это не золотая безделушка на голове. Не мантия. Это тот, в чьей ладони дрожит сама Жизнь. Его боятся. Или обожают. Но страх — вот надежнейший фундамент трона!

Что до народной любви, то она капризна, как летний ветер. Она иссякнет при первой же оплошности. Растает, как дым.

Страх же вечен. Пока дышит угроза, пока ощутима мощь карающей десницы. Государя никто не осудит за жестокость, если она — меч, занесенный над хаосом во имя порядка. Сила без любви — дыба для народа!

Но презрение и гибель — вот удел слабого, уронившего этот меч, допустившего смуту. Заруби себе на носу: лучше держать страх на поводке, не обнажая клинка без нужды. Но! — я резко остановился, повернувшись к полупрозрачному Николаю, мой взгляд впился в его туманные зрачки. — Если уж взялся за нож, то руби раз и навсегда! Руби так, чтобы стоны жертв заглушали любые мысли о бунте на десятилетия! Чтобы никто, слышишь, никто не смел и головы поднять! И никогда не посягай на жен или имущество своих подданных без крайней, смертельной нужды. Это сеет не просто ненависть. Это рождает лютую, всепожирающую жажду мести, которая свергнет любого титана.

Власть, Николай, — это вечный танец льва и лисицы. Голая сила и изощренная хитрость. И всегда будь готов сбросить шкуру, стать змеей, если нужно тихо заползти в самое ухо врага и пустить ему в кровь сладкий яд.

Николай слушал, завороженный. Его призрачные глаза стали огромными, почти невидимое лицо исказилось смесью трепета и нездорового любопытства. Макиавелли, пропущенный через жернова опыта Царя Соломона, звучал… убедительно до мурашек. Зловеще. Но неоспоримо.

— И все же… а любовь? — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал по-мальчишески неуверенно, даже потерянно на фоне только что услышанного.

— Любовь? — я усмехнулся. В моих глазах не было ни капли тепла. — Иногда полезный инструмент. Как лесть. Как золото. Но никогда, слышишь, никогда не ставь ее выше ответственности. Выше трона. Выше Империи. Империя, Николай, — вот твоя единственная, вечная и истинная возлюбленная. Ей одной ты должен страсть. Ей одной — верность до гроба.

Я резко кивнул на толстый учебник истории, безмятежно лежащий на столе.

— Теперь иди. Поработай над ухаживаниями за своей будущей госпожой. Ванная свободна. И тишина — твой лучший друг сейчас.

Призрак, все еще потрясенный, медленно кивнул. Его форма колебалась, как дым на ветру. Беззвучно он поплыл в сторону ванной комнаты, унося с собой книгу, словно драгоценный, но страшный трофей. В воздухе повис тяжелый осадок непроизнесенных вопросов и холодной, безжалостной Истины Власти.

Дождавшись ухода Николая, я приоткрылвходную дверь ровно настолько, чтобы высунуть голову. В сумраке коридора, как мрачный монумент, маячила знакомая исполинская тень Рыльского. Рядом с ним,вытянувшись по струнке,стояли два гвардейца. Их мундиры сверкали стерильной чистотой. Они держали в рукахначищенные до зеркального блеска карабины.Чуть поодаль расположилась пара арканистов. Их ауры, напряженные до звона, сканировали пространство вокругневидимыми щупальцами магии, выискивая малейшую угрозу.

— Лев Павлович! — бросил я бодро, с наигранной небрежностью откинув прядь рыжих волос со лба. — Зайдите на минуточку. Срочное дело возникло. Чайку горяченького попьем, обсудим.

Рыльский вошел неохотно, как медведь в капкан. Его массивная фигура на мгновение затмила свет от камина. Я быстро захлопнул дверь, громко защелкнув внутренний засов. Звук прозвучал как приговор в короткой тишине.

— Ваше высочество? — голос капитана прозвучал низко и глухо, будто был напитан вечной подозрительностью вперемешку с инеем. Он не сдвинулся с места: стоял в двух шагах от меня, как вкопанный.

— Этой ночью — начал я без предисловий, смотря ему прямо в глаза. — Мне необходимо прогуляться. Инкогнито. Вы обеспечите мне железное алиби. Скажете всем, включая Ольгу Павловну, что я блаженно почивал как младенец под твоим личным, неусыпным присмотром всю эту прекрасную ночь. Слово в слово.

Рыльский побледнел так, что шрамы на его лице выступили резче. Потом кровь хлынула к щекам, окрасив их в багровый цвет праведной ярости.

— Вы ЗНАЕТЕ… — зашипел он, сжимая челюсти так, что хрустнули кости. — Какой нагоняй я схлопотал от Ольги Павловны из-за того идиотского покушения⁈ Она чуть не спалила меня живьем на месте! Глазами выжигала! А если вас шандарахнут где-нибудь в трущобах⁈ Я…

Я резко поднял руку, ладошкой вперед, останавливая этот поток аргументов. Затем шагнул на полшага ближе, сократив дистанцию до опасной. Я даже не моргнул.

— А теперь представь себе, Лев Павлович… — произнес я тихо, но с железной интонацией, чеканя каждый слог. — Что будет, если ваша дражайшая Ольга Павловна вдруг узнает подлинную историю крымского вояжа? Всю. Без купюр. Об Анне? О ее маленьком смертельном спектакле? О Глебе? О его… внезапном увольнении со службы? И о твоей несколько… запоздалой реакции в том злополучном зале? Представил?

Он застыл. Казалось, навсегда… Даже дышать перестал. В широко открытых глазах мелькнул чистый, животный ужас, смешанный с осознанием полного краха. Видимо, он увидел эту картину очень ярко.

— Такими темпами. — прохрипел капитан. — Меня уж точно обезглавят раньше, чем эта информация до нее дойдет! Буквально завтра утром!

Это был тупик. Я видел, как его плечи напряглись, кулаки сжались до побеления костяшек. Весь он собрался в пружину, готовую выстрелить отпором. Именно в этот миг меня осенило. Меньшикова! Его немое, собачье обожание к регентше, спрятанное под маской преданности. Тайное. Безнадежное. Вот он ключ!

Я сделал еще один шаг, подойдя практически вплотную. Почувствовал запах его пота, смешанный с кожей и маслом для сапог. Наклонился к его уху, слегка понизив голос до едва слышного, заговорщицкого шепота, — будто делился величайшей тайной:

— А если бы ты знал, Лев Павлович… как расположить к себе саму Ольгу Павловну? Не как начальницу к подчиненному. А как женщину к мужчине?

Рыльский горько фыркнул, и отшатнулся, будто ужаленный.

— Расположить? Эту каменную статую? Эту ледяную гору⁈ — выпалил он, глаза суженные от недоверия. — Вы шутите, ваше высочество? Это запредельно! Невозможно!

Я коротко усмехнулся.

— Ты сам куда каменнее, Лев Павлович. Но взгляни! Тебя-то я расположил к себе? Пусть не до конца, пусть скрипя сердцем… Но ты здесь. Стоишь. Слушаешь. А не кричишь гвардии хватать безумца. Уже кое-что. Не правда ли?

Я видел, как мои слова вонзаются ему прямо в самомнение, цепляют за живое.

— Женщина, даже самая неприступная, — продолжил я, выставляя голос на волну опытного наставника. — Это не крепость со рвами и арбалетами. Это сад. Запущенный, заросший колючками, но сад. Нужно знать, куда ступить…

Она ценит силу? Покажи ей свою! Но не кулаками, а уверенностью в каждом слове, решимостью в действии.

Она устала от вечных интриг и яда двора? Так стань ее тихой гаванью. Тем, кто всегда рядом. Кто не лебезит, а понимает. Замечай мелочи, Лев. Ту книгу, которую она дочитывает у камина. Ту одинокую алую розу, что она любит в южном углу сада. Говори не о любви — она отшвырнет. Говори о верности. О долге. О том, как ты видишь ее бремя и восхищаешься силой, с которой она его несет. И будь терпелив. Терпелив как скала. И помни: камень точит не кирка, Лев Павлович… Камень точит вода. Постоянная. Ненавязчивая. Неустанная.

Я видел, как в его глазах вспыхивали и гасли искорки: слепая надежда, горькое сомнение, привычный саркастический скепсис. Но он слушал. Впитывал каждое слово, как высохшее поле впитывает дождь.

— Я… я целиком и полностью на вашей стороне, Лев. — добавил я чуть мягче, почти тепло, положив руку ему на плечо. — И с Ольги Павловны, клянусь всеми святыми, волос не упадет. Более того, я лично заинтересован в вашем… успехе на этом поприще. Такой тесть мне бы сгодился!

Рыльский стоял, не в силах пошевелиться. Борьба на его лице была эпической: мускулы дергались, губы подрагивали, взгляд метался от меня к двери и обратно. Казалось, сейчас лопнет какой-нибудь сосуд и инсульт убьет его.

Наконец, он выдохнул с шумом, словно бык. Плечи его обвисли, выдавая крайнюю усталость и капитуляцию.

— Уходите, — прохрипел он, резко отвернувшись ко мне спиной. — Пока я не передумал. Я вас прикрою. Но если что-то с вами случится…

Он не договорил. Просто махнул рукой, показывая, что он все пускает на самотек.

— Спасибо, Лев Павлович. Ценю. И еще одна ма-а-а-аленькая просьбица, — я ловко перехватил его движение к двери, заслонив собой ручку. — Мне нужны деньги. Взаймы. Довольно крупная сумма. Срочно. Желательно к утру.

Он медленно, очень медленно обернулся. Прищурился. Глаза его сузились до опасных, подозрительных щелочек, впиваясь в меня холодным стальным блеском.

— Не вы ли… — начал он медленно, с ужасающей для себя ясностью, — Недавно обчистили меня в коридоре, как последнего лоха? Срезали мой кошелек?

Я расплылся в самой ослепительной, мальчишески-невинной улыбке, какую только мог изобразить.

— Чего не сделаешь ради процветания государства и величия короны, дорогой Лев Павлович! — воскликнул я с пафосом. — Возникли экстренные неучтенные расходы на обеспечение безопасности Империи. Все совершенно секретно. Вы же понимаете?

Рыльский укоризненно покачал головой. Затем он провел огромной ладонью по лицу, с характерным шуршащим звуком.

— Так уж и быть, — пробормотал мужчина сквозь пальцы. — Достану. К завтрашнему вечеру. Но знайте, ваше высочество. — он вдруг опустил руку, и его взгляд вновь стал холодным и острым. — Вы мне будете должны. Гораздо больше. Намного больше, чем просто деньги. Помните это!

— Договорились, — кивнул я, сохраняя улыбку на лице. — Цена абсолютно справедливая. Честное царское!

Капитан вышел. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задрожали стены, зазвенели стекла в окнах, а с полки свалилась фарфоровая китайская собачка, разбившись вдребезги.

Я усмехнулся и не стал терять ни секунды. Молниеносно сорвал с себя шелковый халат, под которым уже прятался пропитанный воском и скверной броник охотника. Затем достал из гардероба свой тайный чемоданчик. Кобуры щелкнули, кольты влетели в них, как палец невесты в кольцо. Ремни с серебряными патронами обтянули пояс. Клинки зашипели гадюками, когда я потянул их из ножен, желая проверить на остроту. Лезвия были отточены до бритвенной остроты и холодными бликами отражали огонь камина.

Маскировка легла на лицо привычной волной холодка: кожа слегка огрубела, волосы почернели до угольного оттенка, а янтарь глаз сменили безликие серые озера.

Окно спальни бесшумно отъехало в сторону. Холодная и колючая ночь плеснула мне в лицо опасной свободой. Я шагнул на каменный отлив и растворился в глубоких, ненадежных тенях дворцового парка, став частью ночи, ее бесшумным призраком на пути к охоте…

«Охотник на демонов» буквально ревел. Густой, едкий смог трубок и дешевого табака висел под закопченными потолочными балками, смешиваясь с тяжелым духом прокисшего пива, жареной солонины и немытых тел. Грохот деревянных кружек о столы, лязг оружия о лавочки, хаотичный гул десятков голосов — все сливалось в сплошной, оглушающий кипящий котел.

Когда я переступил порог, протиснувшись мимо двух пьяных гигантов, упирающихся лбами в дверной косяк, произошло настоящее чудо. Шум мгновенно умер. Он будто бы замер на полуслове, на полуноте песни, на полуударе кулаком по столу. Десятки пар глаз, затянутых бельмом хмеля, уставились на меня. Тишина повисла липкой паутиной, но потом гул рванул снова. Правда, теперь это был не ровный грохот отчаянного праздника, а возбужденный, шипящий шёпот, который полз от столика к столику:

«Смотри-ка… Это ж он? Соломон Козлов! Черт подери! Призрак… Говорят, вылитый молодой Юрий Соболев…Слышал, он две „С-шки“ закрыл? Под Питером и в Крыму? Практически один, как перст! Истинное чудовище!»

Я прошел сквозь этот шелестящий шквал взглядов и перешептываний, не сбавляя шага, к своему угловому столику. Вадим Петрович, угрюмый как туча, сидел, обхватив огромными ладонями кружку. Васька Кулак развалился, его артефактная рука из металла и темного дерева лежала на столе неподвижно, как боевой кистень. Семен Мухтарыч блестел желтыми глазами и традиционно втягивал воздух носом, прогоняя запахи через какое-то волшебное сито.

Мужчины быстро подсуетились, и перед моим стулом уже стояла кружка темного пива: густая пенная шапка оседала, оставляя кремовые подтеки по стенкам. Холодок и шипение отскакивали от стекла.

— Ну что, парни, — воскликнул я громко, поднимая тяжелую кружку, обращаясь уже не только к ним, а ко всему притихшему залу. — Засиделись здесь, как мыши в норе? Скверна плодится быстрее, чем блохи на псарне, а мы тут пиво тянем да байки травим! Хватит прятаться по углам!

Я сделал театральную паузу, ощущая, как внимание зала фокусируется на мне, словно лупа на кузнечике. Даже бармен замер с тряпкой в руке.

— Я создаю свой клан! — провозгласил я уверенно. — «ГНЕВ СОЛНЦА»! Кто со мной⁈ Кто готов рвать глотки этой проклятой Скверне не за жалкие медяки, а за будущее Империи и за свою честную долю в НАСТОЯЩЕЙ охоте⁈ В охоте, где трофеи меряются не черепами импов, а сердцами князей Бездны⁈

Тишина прокатилась зыбкой волной. Даже печка в углу перестала потрескивать. Казалось, воздух загустел до непробиваемости. А потом все взорвалось!

Лес рук взметнулся вверх… Голоса сорвались с мест, смешавшись в единый рёв:

— Я! Меня запиши! — выкрикнул какой-то беззубый дед.

— Куда вступать, Соломон⁈ Назови место! — требовал молодой парнишка, только-только оторвавшийся от родительского очага.

— Считай, я уже в строю! «Гнев Солнца»! Да! Мне нравится! — одобрил матерый бородатый охотник.

Васька Кулак громко стукнул своим артефактом по столу, оставив вмятину в дереве, и резко кивнул. Его широкое лицо расплылось в редкой ухмылке. Вадим Петрович крякнул, углы его рта поползли вверх в подобии мрачной улыбки, и он тоже поднял руку… Коротко, по-деловому. Семен Мухтарыч чмокнул губами, его желтые глаза сверкнули алчностью и азартом:

— Чую, дело пахнет кровью княжеской… и золотом. Я в деле, шеф. До победного или до самого пекла!

Шум зала снова набрал силу, но теперь это был гудящий рой возбужденных голосов, обсуждающих «Гнев Солнца», мой миф и грядущую кровавую жатву. Энергия витала в воздухе, осязаемая, как заряженный грозой ветер перед битвой.

Валерия Орловская вжалась в угловой столик, как грозовая туча, собирающаяся разрядиться. Тяжелый, дубовый стул под ней скрипел от напряжения. Она прилипла к бутылке дешевого вермута не как к спасательному кругу, а как к якорю, единственному, что удерживало ее от падения в пучину ярости.

Ее люди, пять обветренных морд, знавших ее многие годы, сидели напряженно, пытаясь расшевелить молчание топорными шутками, неуклюжими байками о прошлых охотах. Атмосфера висела тягучей, удушающей смолой. Она отвечала односложно: «Угу», «Ага» или просто игнорировала, уставившись невидящим взглядом в темную, мутную жижу в ее стакане.

Проклятый помолвочный бал, на который ее не пустили… Проклятый Рябоволов с его «нецелесообразностью», как приговором… Проклятые демоны, сорвавшие ей все планы… Она чувствовала себя брошенной на свалку, ненужной, слабой. А слабость бесила больше всего на свете. Больше демонов, больше предателей. Она снова приложилась к горлышку бутылки, игнорируя грязный стакан. Глоток обжигающего сладкого пойла обострил головную боль и горечь во рту.

И тут, как назло, с гулким стоном распахнулась старая дверь. В проеме показался Соломон Козлов. Собственной персоной! Самодовольный выскочка в дешевой коже, но с походкой победителя. А за ним, как за мессией, поползли восторженные взгляды и слова восхищения.

Многие зашептались, словно змеи: «Идол…», «Призрак Императора…», «Две „С-шки“ на счету…». А потом он встал, как на трибуне, и объявил о своем клятвенном клане. И в баре взметнулся лес рук! И некоторые из ее людей тоже подняли руки, как послушные щенки! Васька, этот тупорылый увалень, еще и поддержал его, стукнув своим уродливым протезом по столу!

Ярость, черная и взрывчатая, закипела в Валерии, поднялась волной от пяток к горлу. Она вскочила рывком, опрокидывая стул. Движения ее были резкими, некоординированными, пьяными. Она грубо расталкивала людей на пути, не слыша возмущенных возгласов, не видя лиц, только его стол. Весь паб затих, затаив дыхание, создав мертвую звуковую воронку вокруг нее. Она с размаху, всем весом отчаяния и гнева, ударила ладонью по столешнице прямо перед его лицом! Звон опрокинутой посуды, лязг ножей и вилок на миг оглушили ее.

— С чего вы все взяли⁈ — ее голос прорезал тишину, заставляя вздрогнуть даже бывалых. — С чего вы решили, что этому БУРАТИНО можно доверять⁈ Что он может нести ответственность за ваши жизни⁈ Он — самовлюбленный болван, играющий в героя!

Она подняла голову, тяжело дыша, и окинула толпу презрительным взглядом.

Васька Кулак мрачно поднялся во весь свой исполинский рост. Его артефактный кулак глухо стукнул по столу, заставляя подпрыгнуть остатки посуды.

— А с чего ты взяла, что нельзя, Орловская? — прорычал он. — На прорыве под Питером он нас вытащил из того ада! Князя Бездны в пепел обратил! Башню повалил! Это разве не ДОКАЗАТЕЛЬСТВО? Или ты слепая?

Ропот согласия прокатился волной по залу:

Валерия побледнела до цвета мрамора, потом густо покраснела, как раскаленный металл. Лицо ее исказила гримаса чистого, неприкрытого гнева и отчаянной обиды, унижения.

— Это потому… — ее голос сорвался на хрип, но она сделала судорожный вдох, выпрямилась и продолжила громко, четко, вонзая каждое слово в пространство, как отравленный кинжал. — Что за это спасение он потребовал, чтобы я ему отдалась! Вот его настоящая цена, идиоты! Я молчала, щадя ваш идиотский восторг! Но видеть, как вы лезете в пасть к этому… этому прохвосту…

Слов не хватило, она лишь резко, с бешенством тряхнула головой: светлые волосы взметнулись платиновым жемчугом.

В зале ахнули единым горлом. Соломон Козлов поперхнулся пивом, кашлянул, вытирая рот тыльной стороной ладони. Десятки пар глаз — только что восхищенных — уставились на него с внезапным, колючим недоверием и брезгливостью. Васька онемел, его челюсть буквально отвисла, обнажив желтые крепкие зубы.

— Это… — Вадим Петрович встал, оперевшись ладонями о стол. — Это очень серьезное обвинение, капитан. И бездоказательное. Это… клевета!

Валерия скрипнула зубами и замахнулась кулаком не на Соломона, а на Вадима, целясь ему в прямо в челюсть.

— МОЛЧИ, ПРЕДАТЕЛЬ!

Но ее кулак не достиг своей цели. Рука этого проклятого Буратино перехватила ее запястье стальной хваткой, как тисками. Он встал мгновенно, без суеты, глядя ей прямо в глаза. Его стальной взгляд встретился с ее горящими зрачками.

— Сядь, капитан, — сказал он властно, спокойно, но так, чтобы слышал каждый. — И успокойся. Ты пьяна. И ты ошибаешься. Грубо ошибаешься.

Она дернулась, попыталась вырваться. Сила в ней была отчаянная, животная, но его хватка не ослабевала. Она вырвала руку рывком, потеряв равновесие и едва не упав, но не отступила ни на шаг. Девушка дышала часто, поверхностно, ее грудь высоко вздымалась под плотной кожей мундира, обтягивающего точеную фигурку. Ненависть в ее взгляде была осязаемой, как удар током.

— Ошибаюсь? — она залилась ледяным, ядовитым смехом, который звучал как скрежет металла по стеклу. — Хочешь доказать обратное, Буратино? Снять штаны прямо здесь? Она выпрямилась во весь свой рост, ее голос прорвал напряженную тишину:

— ВЫЗЫВАЮ. ТЕБЯ. НА ДУЭЛЬ! ПО КОДЕКСУ ОХОТНИКОВ! Не до смерти, разумеется. Но кровь прольется. Моя или твоя. Пойдем, выйдем. Сейчас же! Я смою эту самодовольную улыбку с твоей рожи!

В зале поднялся гвалт. Несколько охотников, ее бывшие товарищи, бросились к ней, пытаясь схватить за руки, оттащить:

— Валерия, остынь, черт возьми! Не надо так! Кодекс разрешает, но ты же не в себе!

Она отшвырнула их с силой, которой от нее никто не ожидал.

— Отвалите все! — проревела она, ее глаза полыхали безумием. — КОДЕКС ДАЕТ МНЕ ПРАВО! ЛЮБОМУ ОХОТНИКУ! ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ РАНГА И ПОЛОЖЕНИЯ! Это мой вызов!

Она повернула голову к Соломону, и на ее губах расплылась победоносная, жестокая усмешка, полная предвкушения его трусости.

— Но он, конечно же, может просто отказаться. Испугаться. Спрятаться за спины своих новых щенков.

Она замолчала. Весь зал замер. Воздух наэлектризовался до предела, искрило даже между стульев. Все взгляды были прикованы к Соломону. И каждый охотник уже в глубине души задавался одним вопросом: «Как медяк сможет совладать с серебром? Да еще и с таким горячим?»

Глава 4

«Пуля очень многое меняет в голове человека, даже если попадает в задницу.»

Аль Капоне

Дуэль никак не вписывалась в мои планы. Ну, вот совсем!

Источник гудел где-то под ребрами. Я еле сдерживал острую боль. Как будто мне в грудь засунули клубок с заусенцами. Вчерашние кульбиты с Рябоволовым аукались мне сторицей…

Но репутация — штука хрупкая. Хуже каленого стекла. Брось в нее камень обвинения, как сделала эта фурия Орловская, и осколками порежешься сам. Мне претила мысль о том, что я буду сражаться с пьяной девушкой, но был только один выход: заткнуть клеветнице пасть. Быстро. Публично. И жестко.

Авторитет Призрака Императора, Соломона Козлова, того, кто закрыл две С-шки, не строился на сплетнях о том, что я вымогаю секс у серебряных пуль. Этот миф нужно было раздавить, пока шепот не превратился в крик.

— Дуэль? — я усмехнулся, глядя на разгоряченное, перекошенное злобой лицо Валерии. Ее глаза были мутными от хмеля, но ненависть в них пылала кристальной чистотой. — Кодекс Охотников? Ладно, капитан. Валяй. Но учти… я не щажу тех, кто пытается растоптать мою честь. Даже пьяных истеричек.

Рычание, прорвавшееся из ее груди, было красноречивее слов. Она развернулась и, пошатываясь, направилась к выходу. Толпа охотников в баре загудела, как потревоженный улей. Адреналин, предвкушение крови, зрелища — это они понимали и ждали с нетерпением. Вадим схватил меня за локоть.

— Соломон, ты уверен? Она же…

— Серебряная пуля?

— Женщина… — договорил Вадим.

— А я — мужчина… И только из-за этого меня смогли очернить… Но у меня медная честь. — Я убрал его руку. — Мы будем драться на улицах города?

— На Ломанной. В Ордене. Все разборки охотников проходят только там, за закрытыми дверьми, под присмотром Ивана Петровича. — Вадим кивнул на удаляющуюся спину Орловской. — Она туда пойдет. Все пойдут.

Так и вышло. Спустя минуту мы шагали по ночному Петербургу — я, Вадим, Васька, и Семен, а за нами — хвост из полусотни возбужденных охотников. Шествие смерти и азарта, что б его…

Мой источник ныл, требуя покоя, но я гнал слабость прочь. Репутация. Авторитет. Страх. Все это не пустые слова. Орловская хотела крови? Получит. И болезненный урок в довесок…

Штаб Ордена на Ломанной выглядел, как мрачное каменное чудовище. Марк, язвительный рекрутер, открыл дверь, завидев толпу издалека.

— Чего ночью приперлись? Выпивка кончилась, дебоширы⁉ — буркнул он, но шагнул в сторону, пропуская всю нашу ораву внутрь.

— Дуэль, Марк! По Кодексу! — выпалила Орловская, едва не спотыкаясь о порог. — Между мной и этим… Буратино! Зови Ивана Петровича! Пусть рассудит нас!

В глубине зала, из тени библиотечных стеллажей, материализовалась фигура старого ветерана. Его лицо не выражало ничего, кроме усталого раздражения.

— Орловская? — хриплый голос ветерана прозвучал металлическим басом и разрезал гул. — Ты что? Пьяна в стельку? И на дуэль собралась? Вроде бы дворянка, а ведешь себя как последняя… — мужчина перевел взгляд на Марка. — Что за девицы пошли нынче?

Рекрутер на это лишь мрачно хмыкнул.

— Нам нужен судья! — настаивала Орловская, пытаясь выпрямиться. — Честный поединок! Он… он опозорил меня!

Иван Петрович взглянул в мою сторону. Я лишь слегка пожал плечами. Старый мэтр вздохнул так, будто ему предложили почистить сортиры.

— Ладно. Двигайте во двор. Прямо сейчас. Но если ты заблюешь мне плац, Орловская, я его вытру твоей же косой. Поняла?

Девушка решительно кивнула.

А Иван Петрович повернулся и пошел в глубь здания, бормоча себе под нос: «Все-таки влюбилась ведьма».

Внутренний двор Ордена освещался тусклыми магическими шарами. Плац для тренировок был окружен высокими каменными стенами. Сотня охотников плотным кольцом встала по периметру. Воздух задрожал от возбуждения. Послышался шепот ставок:

— Десять золотых на Орловскую!

— Двадцать на Козлова — он же Призрак Императора!

— Она серебряная, дурень! И из знатного рода! Представь, какими секретными техниками она обладает!

Иван Петрович вышел в центр плаца и без лишних слов взмахнул рукой. От земли до неба вспыхнул полупрозрачный купол аметистового оттенка. Он окутал всю площадку, отгородив зрителей защитной пеленой. Звук снаружи практически сошел на нет, превратившись в далекий гул.

— Правила! — рявкнул Иван Петрович, и его голос мощно лязгнул под куполом. — Полный контакт. Магия — любая. Оружие — любое. Бить — куда угодно. Бой — до тех пор, пока кто-нибудь не сдастся. Убивать — НЕЛЬЗЯ. Даже, если очень хочется! Нарушите закон Ордена, и я лично отправлю вас к праотцам! — Его взгляд кольнул Орловскую, затем меня. — Начали!!!

Девушка рванула первой. Стремительно… Как разъяренная пума, заряженная водкой и яростью. Серебряная пуля на ее груди вспыхнула ослепительным стальным светом. Воздух завибрировал. Из пустоты в ее правой руке материализовался длинный, изящный кавалерийский клинок. Он мерцал синим инеем. А ее левая ладонь молниеносно легла на кобуру с тяжелым артефактным револьвером.

Я едва успел отпрыгнуть вбок. Пуля, оставляя за собой трассер из синего пламени, просвистела в сантиметре от виска. Запахло озоном и жженным миндалем. Ее клинок чиркнул по наплечнику моей брони, высекая сноп искр и оставляя глубокую борозду в зачарованной коже.

— Боишься, Буратино⁈ — ее крик оцарапал слух. К запаху битвы добавились новые нотки перегара и спрессованной ненависти. — Думаешь, с пьяной бабой справишься⁈ Я тебя сейчас в ледяную крошку превращу, козел!

Я не стал тратить дыхание на ответ. Мой источник, и так едва тлеющий после вчерашней «диагностики» у Рябоволова, сжался в болезненный узел, выплескивая последние капли силы. Я не стал создавать пульсар, а выплюнул целую Реку Пламени. То был не просто огонь… Сжиженный солнечный свет, ослепительно-золотой и ревущий, устремился к ее лицу. Валерия инстинктивно вскинула руку с клинком. Ледяной щит, толстый, многослойный, синевато-прозрачный, как глыба арктического айсберга, взметнулся перед ней. Золотой Огонь ударил в Ледяную Стену!

Взрыв пара и света ослепил на мгновение. Фейерверк искр, раскаленных брызг и клубящегося белого тумана заполонил пространство между нами. Аметистовый купол Ивана Петровича задрожал, как натянутая струна.

Но я не стал дожидаться результатов от своей атаки. Используя хаос как прикрытие, я телепортировался… Не полноценно. А коротким, выматывающим рывком пространства… Прямо к ней за спину, пока она была ослеплена.

Мой кулак, обернутый вспыхнувшими на мгновение огненными всполохами, со всей дури врезал ей в позвоночник. БАМ! Столкновение было таким, что ледяной щит позади нее треснул от энергетической волны. Она ахнула, не крикнула, а именно ахнула, как от неожиданного удара поддых, и отлетела на десять шагов, едва удержавшись на ногах. Кровь выступила у нее в уголке рта от перенапряжения. Ее глаза, освободившиеся от слепоты тумана, горели нечеловеческим безумием и холодной яростью.

— Все-таки ты сильнее… чем кажешься, сволочь! — она выплюнула алую слюну. Ее клинок взметнулся не просто в диагональ… Он прочертил в воздухе мерцающую траекторию из инея, оставляя за собой ледяную дорожку. Пространственный удар был смертелен, красив и точен. Я парировал своим коротким мечом. Сталь завыла от напряжения. Заскрежетала, высекая снопы холодного голубого и золотого пламени.

Мы понеслись в бешеном танго смерти. Клинки замелькали с такой скоростью, что слились в сплошные светящиеся дуги. Снаружи разразился рев толпы, но он звучал далеким гулом, как шум океана под толщей льда.

Девушка била яростно, безрассудно, черпая силу напрямую из серебряной пули и других артефактов. Ледяные шипы, размером с копье, выстреливали из-под ее сапог, вонзаясь в песок с громким скрежетом. Вихри, наполненные осколками льда, хлестали мне в лицо, пытаясь ослепить и изрезать. Я уворачивался, парировал, отступал, чувствовал, как мой источник буквально кричал от боли и пустоты. Я был безнадежно пуст!

Ну что, герой? — съязвила Орловская, осыпая меня не просто градом игл, а лавиной алмазно-твердых ледяных осколков, каждый из которых оставлял глубокую царапину на моем энергетическом доспехе. Щит трещал, покрываясь паутиной сияющих трещин. — Кончился песок в твоей погремушке⁈ Не можешь зажечь свое солнышко, громовержец, хренов⁈

Она внезапно метнула клинок как копье! Не просто бросила, а вложила в бросок импульс ледяной магии. Клинок взвизгнул, оставляя за собой шлейф лютого холода и вихрь инея. Я вышел из-под удара с помощью заднего сальто. Эффектно. Красиво! Это все, что я мог сейчас. Прыгать как обезьянка…

Холодная сталь прошила воздух в сантиметре от горла, ударила в аметистовый купол и воткнулась в него по рукоять, заставив барьер громко застонать. Но она не остановилась. В тот же миг девушка была уже в воздухе. Она зависла на мгновение. Ее пистолеты хищно блеснули в каждой руке.

Бахнули выстрелы. Двойной залп ослепительно-синих молний вырвался из стволов с шипением и треском грозы! Молнии ударили в песок у моих ног, взрывая землю и осыпая меня градом раскаленного камня и искр.

Я кувыркнулся, чувствуя ожоги на руках, и в движении выхватил свои кольты. Ответный залп прозвучал не так громко, но в пули я вложил крупицу своего духа: сгустки сжатого солнечного огня ринулись к охотнице. Она парировала их всплеском ледяной магии, но один сгусток чиркнул по ее плечу, разорвав ткань мундира, опалив кожу и заставив ее взвыть от боли. Запахло горелой тканью и… плотью.

— Царапина! — завопила она, приземляясь на корточки, ее лицо исказила гримаса боли и ярости. — Теперь моя очередь, ублюдок! ПОЧУВСТВУЙ СИЛУ СЕРЕБРА!

Она вскинула обе руки вверх. Воздух под куполом сгустился до желеобразной каши, похолодало так, что дыхание стало видимым паром. Над ее головой, питаясь сиянием серебряной пули, сформировалась не туча сосулек, целая глыба синего льда, размером с телегу. И она не просто рухнула. Она разлетелась на сотни острых, как бритвы, ледяных копий, каждое из которых тянуло за собой шлейф ледяного огня и было заряжено магией заморозки.

Лавина смерти ринулась на меня со свистом арктического ветра. Ничего себе царапина! Я вжался в пол, вливая ВСЕ, что осталось, в щит, формируя из него сферу чистого, яростного солнца. Ледяной Апокалипсис ударил в Звезду!

Грохот был чудовищным. Ослепительная вспышка оцарапала глаза. Аметистовый купол Ивана Петровича затрещал, как яичная скорлупа: по нему побежали паутины ярких трещин. Мой щит буквально кипел и испарялся под ударами. Лед пронзал его, впиваясь как иглы, высасывая тепло, пытаясь добраться до моего бедного тела. Холод пробирал до костей сквозь броню и магию. Я чувствовал, как источник вот-вот лопнет.

Держаться! Нельзя! Нужно переходить в ближний бой! Сейчас или никогда!

Собрав остатки воли в кулак, я рванул навстречу смерти. Я взлетел, не уворачиваясь, метнулся каплей воды сквозь последние, самые мощные копья. Мой щит погас с шипением, когда я оказался в метре от охотницы. Я видел ее широко открытые глаза. Мой лоб, усиленный импульсом кинетической магии, врезался ей в переносицу с хрустом ломающегося сухаря.

Девушка вскрикнула коротко и дико, а затем отшатнулась. Кровь хлынула фонтаном из разбитого носа, заливая рот и подбородок. Ее пистолеты выпали из ослабевших рук. Я не дал ей опомниться.

Удар коленом, заряженный остатками силы, воткнулся в солнечное сплетение. Валерия сложилась пополам, потеряв ритм дыхания. Мой локоть врезался в ее спину, чуть ниже шеи, и довершил начатое: она рухнула на песок плаца, как подкошенная, ударившись головой о землю.

Я мгновенно оказался над ней. Мой сапог придавил ее запястье. Ствол раскаленного кольта уперся ей прямо в висок, вязкий от ее крови. Я дышал, как загнанный зверь, каждый вдох отдавался огнем в легких, каждый удар сердца звучал болью в опустошенном источнике.

— Сдавайся, Орловская. Хватит. Ты проиграла. — сказал я.

Она задыхалась, захлебываясь собственной кровью, ее тело сотрясали спазмы. Но в ее глазах, полных боли и слез, не было ни капли желания сдастся. Только первобытное безумие, ненависть и вызов.

— Ни… никогда! Лучше убей меня, тварь! Или я тебя… ледяной плитой накрою!

Я вздохнул. Глубоко. И со всей оставшейся силы ткнул рукоятью кольта ей в висок. Понятное дело, не для убийства, а для тишины. Прозвучал глухой, костяной стук. Ее глаза закатились, тело обмякло… Наконец-то! Покой.

И тут же аметистовый купол Ивана Петровича рассыпался на мириады сиреневых искр, которые медленно угасли в ночном воздухе. Крик толпы, как лавина звука, ворвался внутрь, оглушительный, дикий, восхищенный и шокированный.

Я выпрямился. Каждая мышца горела огнем, суставы ныли. Я стоял, пытаясь перевести дух. Пар валил от меня, смешиваясь с холодным воздухом. Я поднял взгляд на Ивана Петровича. Старик стоял неподвижно, его рубленое лицо было непроницаемо, но в его глазах светилось что-то новое… Не одобрение, не гнев, а холодная, профессиональная оценка. Признание победы, купленной дорогой ценой.

— Победитель… Соломон Козлов! — пробурчал он так, будто его слова были отлиты из свинца.

Я лишь кивнул, не в силах пока говорить. Потом медленно обвел взглядом затихшую, замершую толпу. Вадим, Васька, Семен — их лица были бледны от напряжения, но глаза горели облегчением, гордостью и новым, глубочайшим уважением. Сотни других глаз смотрели на меня с восхищением, страхом и корыстным расчетом.

Адреналин отступал, оставляя пустоту на сердце и дрожь в руках. Но репутация… Она была не просто восстановлена. Она была выкована в этом адском бою, поднята на невиданную высоту. Призрак Императора стал осязаемой, жуткой реальностью.

Что до цены, то она оказалась приемлемой. Полное истощение и боль. Но каждая капля пота того стоила.

— Завтра, ночью! — мой голос сорвался на хрип, но он прокатился по двору, заглушая шепот. — Я приду сюда оформлять свой клан. Гнев Солнца! Так он будет называться! Пусть Орден готовится к взлету новой элиты охотников!

Ропот прокатился по толпе, как предгрозовая волна. Потом он перерос в рев, в одобрительные крики и стук оружия по земле. Этот звук был громче любого салюта. Я купил себе несколько десятков душ… Новый путь был открыт. Ценой огня, льда, крови и почти полного падения. Но открыт…

Табачная дымка сизыми кольцами поднималась к низкому потолку кабинета. Степан Песец откинулся в кресле, потягивая из трубки крепкий, горький дым. Перед ним, за столом, заваленным бумагами, золотом и оружием, сидели его люди. Щипачи, шестерки, паханчики с районов. Доклады лились монотонно, как грязная вода из сточной трубы:

— Магазин «Силуэт» на Садовой заплатил за крышу. Вовремя… — гнусавым голосом вещал один мрачный тип.

— А цыган-барон с Лиговки опять задерживает. Говорит, в карты прокатал… — голосил другой.

— Лавочник с Сенной опять скулит. Гутарит, мол объявилась какая-то залетная банда и выбила у него нашу дань. Порешаем гадов?

Степан кивал, мычал что-то невнятное. Глаз, единственный живой уголь под седой бровью, бесстрастно скользил по лицам братков. Все шло своим чередом. Берлога жила. Его Берлога. Его закон. Его городская тень…

Добрыня, его верный бармен и правая рука, стоял у двери, массивный и неподвижный, как глыба. В руке он держал затертую до блеска дубину, на его поясе сверкал старый, но грозный именной пистолет, инкрустированный кровавыми рубинами.

И вдруг… тишину ночи за окном разорвал скрип. Не одинокий, а множественный. Скрип десятков колес по булыжнику. Приближающийся. Густой. Зловещий.

Степан замер. Трубка застыла на полпути ко рту. Живой уголь в глазу вспыхнул тревогой. Он знал этот звук. Звук вторжения.

— Чё за хрень? — пробормотал один из щипачей, подойдя к зарешеченному окну и тут же словил пулю в лоб.

Степан молниеносно бросил трубку в пепельницу, схватил со стола массивный револьвер и вскочил.

— Добрыня! Готовимся! — его хриплый голос был резок.

Он не договорил.

Раздался грохот! Дубовая дверь кабинета взорвалась внутрь, сметая стоявшего рядом братка. Одновременно послышался звон разбитого стекла из зала и дикий вопль посетителей. Потом все потонуло в оглушительной какофонии: треск пулемета где-то снаружи, выстрелы из револьверов и обрезов внутри, звон разбитых бутылок, грохот опрокидываемых столов.

— А-а-а-а! — нечеловеческие крики боли и ярости неприятно укололи слух.

Ад. Грязный и поганый ад ворвался в Медвежью Берлогу.

Люди Степана, обстрелянные волки подворотен, не растерялись. Пушки появились в их руках мгновенно. Они перешагнули порог кабинета, и стрельба в главном зале стала взаимной, яростной, беспощадной.

— Свинец! Это люди Свинца, братан! — заорал Добрыня, отстреливаясь из-за опрокинутого дивана. Его дубина лежала рядом, обагренная кровью выглянувшего в окно щипача.

— Васька Свинец⁈ — Степан выругался так, что стена задрожала. Он высунулся из-за косяка двери кабинета и всадил три тяжелых пули в плотную группу нападавших, рвущихся к нему на встречу. Двое рухнули. — Вот сука! На упреждение решил играть⁈ На МОЮ Берлогу покусился⁈

Но ответом послужил только свинцовый град. Пули застучали по дверному косяку, высекая щепу. Кто-то из его людей, прикрывавший его спереди, хрипло ахнул и рухнул на пол, хватая ртом воздух.

Бой был яростным, но коротким. Нападавших было слишком много. Хорошо вооруженных. Подготовленных. Они валили волна за волной, не считаясь с потерями. Выстрелы его людей становились реже. Крики — тише. Смерть витала в прокуренном, залитом кровью воздухе.

Степан и Добрыня отстреливались, прижатые к стене в дальнем углу кабинета. Они тратили последние патроны. Но спустя минуту, когда у них кончились пули, перед ними, за баррикадой из опрокинутых столов и тел, кольцом встали человек пятнадцать. Стволы ружей, обрезов и револьверов смотрели на них, как черные, бездушные глаза демонов.

Именно в этот миг толпа нападавших расступилась. Из дыма и полумрака зала вышел мужчина. Высокий, тощий, в нелепом ярко-фиолетовом костюме, он казался ожившей карикатурой на какого-нибудь шоумена. Его лицо светилось бледной маской. Искаженная широченная улыбка доходила почти до ушей. Глаза блестели двумя черными пуговицами безумия.

То был Денис Весельчак. Правая рука Васьки Свинца. Человек-кошмар.

— Степан… Степушка… Степашка… — его голос был скрипучим, как несмазанная дверь, но в нем звенела какая-то жуткая, нездоровая веселость. Он медленно шел по залитому кровью полу, не обращая внимания на трупы. — Старый хрен… Сидел тут в своей Берложке… Думал, вечно? А времена-то меняются, Степушка. Новые хозяева пришли. Хозяева посильнее.

Степан, прижимаясь спиной к стене, поднял тяжелый револьвер. Курок щелкнул по-холостому. Патроны кончились. Добрыня рядом зарычал, сжимая свою дубину.

— Васька… трус! — прохрипел Степан. — Сам боится сунуться? Тебя прислал? Шута горохового⁈

Весельчак засмеялся. Звук был похож на скрежет иглы по стеклу. Он остановился в паре шагов, его страшная улыбающаяся «маска» казалась огромной в полумраке комнаты.

— Васька занят, Степушка. Больши-и-и-ми делами! А с тобой… — он кивнул на окружающих его бандитов, — мы сами разберемся. Ты же знаешь, я… люблю общаться. Особенно с такими… уважаемыми людьми.

Он сделал шаг ближе. Запах дешевого одеколона и чего-то кислого ударил в нос Песцу.

— Так что не торопись, старик. Расслабься. — Весельчак широко улыбнулся, обнажая острые, заточенные зубы. — Ты будешь умирать… долго. Очень долго. И нам с тобой будет… так весело!!! А сейчас я расскажу тебе один анекдот…

Глава 5

"Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку — не верь.

Союзники — сволочи."

Михаил Булгаков

Успех — штука коварная… Он бьет в голову хлеще паленого алкоголя. После той дуэли с Орловской я чувствовал себя если не Легендой, то уж точно ее близкой копией. Репутация Призрака Императора была очищена и закалена в стуже и огне боевой магии.

Охотники поглядывали на меня теперь не с любопытством, а с тем смешанным чувством страха и обожания, которое и рождает подлинную власть. Собственный клан из мечты постепенно превращался в реальность. Но оставалась еще одна мелочь. Мне нужно было найти этому гнезду подходящую крышу.

Не знаю, почему, но мне сразу же вспомнился Степан. Старый криминальный босс. Одноглазый сухопутный пират. Уж у него-то наверняка были припрятаны какие-нибудь дырявые склады, гнилые ангары на окраинах города или что-нибудь этакое…

Дешево, сердито, и главное — без лишних вопросов. Последняя наша встреча закончилась… неоднозначно. Я у него помощи просил, кухню позаимствовал, бифштекс пожарил, а он меня демонопоклонником стал обзывать. Отношения наши, что называется, были довольно сложными…

Но увидеться, определенно, стоило!

Однако теперь мой источник напоминал выжатый досуха лимон. Внутренний реактор болел, ныл и плевался жалкими искрами при малейшем напряжении. Идти к Песцу одному, в таком состоянии? Это могло превратиться в самоубийство в чистом виде, даже с моим талантом выкручиваться из всяких неприятностей.

К счастью, энтузиазм моих новоиспеченных соратников бил ключом. Вадим, Васька с его артефактным кулаком, Семен-нюхач и еще пятеро крепких парней из тех, кого троица знала со времен первой своей С-шки, вызвались составить мне компанию.

— Поддержим, Соломон! — хором бухнули они.

Я лишь кивнул, скрывая ухмылку. Десяток парней с добрыми кольтами всегда служили неплохим аргументом в любых переговорах. Пусть теперь все видят, что на улицах Петербурга начала формироваться новая сила.

Мы сразу же двинулись в путь.

И уже через полчаса мы наткнулись на «Медвежью Берлогу». Правда, встретила она нас не тишиной, а какофонией ада. Мы только свернули на знакомую улочку, как воздух разрезал душераздирающий треск пулемета, перемежающийся дикими воплями, взрывами и звоном бьющегося стекла. Из окон бара лились зарево пожаров и клубы дыма.

— Вот те на! — выругался Вадим, инстинктивно хватая свой револьвер. — Прорыв⁈

— Похлеще, — процедил Семен, его желтые глаза сузились, ноздри дрогнули. — Чую кровь… много крови. Порох. А что до скверны… То нет… Это человеческая вонь. Грязь и страх.

Мой внутренний аналитик взвизгнул от восторга. План «мирных переговоров» с Песцом летел к чертям. Но открывалась другая, куда более аппетитная возможность. Криминал столицы трещал по швам? Ну, и отлично. Значит, пора было подгребать эти обломки под себя. Какой-то шальной авторитет, судя по всему, начал первым это делать… Но мне это было только на руку.

— Ребята, — мой голос прозвучал холодно и четко, заглушая грохот выстрелов. — Видимо, Песцу требуется наша помощь. Сложилась неравнозначная ситуация: нарушение криминального паритета. Будем восстанавливать справедливость и получать за это дивиденды. Начнем с тыла. Но без лишнего шума. На выходе — никого не оставляем. Всем все понятно?

В ответ послышались хриплое «Понял!» и зловещий щелчок предохранителей. Мы растворились в тенях, как стая голодных волков, и обошли горящую «Берлогу» через вонючий переулок, заваленный мусором. Дверь в подсобку была выбита. Внутри царила кромешная тьма, пропитанная запахом крови, пороха и разлитого алкоголя.

А то, что последовало дальше, никак нельзя было назвать боем. Началась резня. Грязная, жестокая и беспощадная. Мы вошли в главный зал через черный ход и сразу оказались у спин нападавших. Они орали, стреляли в уже неподвижные тела, смеялись пьяным, жестоким смехом. Не видели нас. Не ждали, чувствуя за собой абсолютное превосходство.

Первые выстрелы моего кольта срезали двоих у самого входа в подсобку. Звук залпов утонул в общем грохоте. Васька шагнул вперед, его артефактный кулак с глухим стуком протаранил спину здоровяку с обрезом. Хруст костей был отвратительно громким. Остальные тоже не спали. Вадим и Семен работали как часы: они жонглировали короткими и точными выстрелами в головы или спины. Другие охотники, вытянув клинки из ножен, ринулись врукопашную.

Никто не кричал: «Сдавайся!». Вместо этого я слышал только предсмертные хрипы, мат и глухие удары стали.

Я двигался как тень, экономя последние крохи силы. Пули из кольтов шли точно в цель: колено, шею, основание черепа. Мне было жалко растрачивать серебряные патроны на людей, но иного выбора не имелось.

Один тип развернулся, увидев меня: его глаза округлились от ужаса. Мой клинок скользнул по горлу, открыв багровый веер. Кровь брызнула на закопченную стену. Грязь под ногами превратилась в липкую, скользкую жижу.

Двое новичков из наших, парнишка с оспинами и коренастый детина, слишком увлеклись, полезли напролом в узкий проход к бару. Их встретил шквал огня из-за опрокинутой стойки. Пули хлестнули по ним, как град. Парнишка упал сразу, дернувшись, как эпилептик. Коренастый взревел, схватившись за развороченный живот, пока второй залп не сбил его с ног.

Адреналин и бравада — плохие советчики в настоящей мясорубке. Цена урока — две жизни. Дорого. Но на войне как на войне. Мы подавили огневую точку гранатой, кинутой Вадимом. Свист осколков и оглушительный грохот — это было последнее, что услышали те, кто там сидел.

Зал стих. Точнее, заглох в последнем хрипе умирающего. Вокруг стелились дым, гарь и запах смерти. Мы стояли среди этой разрухи и тяжело дышали. Пар валил от нас, смешиваясь с дымом. Васька вытер артефактный кулак о брюки трупа. Семен брезгливо сморщился. Вадим перезаряжал револьвер с каменным лицом. Живых врагов здесь не осталось. Только мы… Но возле входа в угрюмый кабинет Песца мрачно маячили тени крепко сбитых фигур.

Я указал охотникам на дверной проем, и мы тихо заняли свои места. Я присел на одно колено и аккуратно высунул голову. По мне сразу же пальнули из всех орудий. Но общую картину я успел разглядеть.

Степан Песец стоял, прислонившись к стене, весь в крови — своей и чужой. Его лицо было разбито и представляло из себя один сплошной кровоподтек. Единственный глаз горел дикой, звериной яростью. Рядом, опираясь на здоровенную дубину, тяжело дышал лысый бармен. Перед ними, отгородившись от выхода трупами, стоял какой-то местный пижон. За ним — ватага головорезов.

Его фиолетовый костюм был забрызган грязью и живым багрянцем. Жуткая улыбка неправдоподобно ширилась и казалась абсолютно безумной в отсветах полыхающих пожаров. В каждой руке он держал по странному предмету: в левой — шарообразный артефакт, мерцающий ядовито-зеленым светом, в правой — связку гранат, обмотанную колючей проволокой. Его черные глаза-пуговицы метались между выходом и Песцом.

— О-о-о! — заскрипел он, и этот звук резанул по нервам. — У нас гости! Как неожиданно! Прелестно, Степашка! Тебя пришли спасать?

Я еще раз высунул голову, но уже в другом положении. Несколько пуль прошили дерево рядом. Я успел точными выстрелами срезать двух бугаев.

В этот миг несколько моих «соклановцев» метнули в проем парочку молний и ледяных копий. Послышались крики, мат, шипение и бульканье. Я вновь заглянул в кабинет — все головорезы отправились в мир иной на перевоспитание. Все, кроме их лидера.

Отморозок качнул связкой гранат. Мои охотники инстинктивно пригнулись, завидев мою реакцию. Они навели стволы на стенку кабинета. Вадим вытер пот со лба.

— Бросайте пушки, ублюдки! — рявкнул он.

Весельчак лишь захихикал, высоким, истеричным смехом.

— Бросим! Обязательно бросим! Но сначала… поиграем! — Он резко швырнул зеленый шар под ноги Песцу и Бармену. Тот не взорвался. Он… распустился. Как ядовитый цветок. Выпустил облако едкого, шипящего газа, мгновенно заполняющего помещение.

Песец и Лысый закашлялись, закрывая лица. Клоун в этот момент метнул связку гранат в нашу сторону! Прямо в середину группы охотников.

— Рассыпаться! — заорал я, отпрыгивая в сторону. Васька Кулак рванул за укрытие стойки. Вадим и Семен бросились врассыпную.

БА-БАХ! Оглушительный взрыв потряс руины таверны. Осколки, проволока, битое стекло — все смешалось в смертоносном вихре. Кто-то из охотников вскрикнул. Еще один. Я пригнулся за опрокинутым столом, чувствуя, как осколки цокают по дереву. Газ шипел, отравляя все вокруг.

Из зеленого облака вывалился друг Песца, ревя от ярости и боли. Видимо, газ обжег ему кожу. За ним, спотыкаясь, вылетел Песец. Он вытирал кровь с лица. Весельчак, хихикая, уже отступал к разбитому окну, доставая что-то из кармана фиолетового пиджака… еще один артефакт, похожий на кривой кристалл.

— Не уйдешь! — проревел Васька Кулак, вынырнув из-за стойки. Его артефактная кисть свистнула в воздухе, но Весельчак был быстр и юрк, как змея. Удар пришелся в стену, оставив в ней глубокую вмятину.

Я выхватил кольт. Выстрел прозвучал мгновенно. Пуля чиркнула по плечу Весельчака, сорвав клок фиолетовой ткани. Он взвизгнул от ярости и возбуждения и швырнул кристалл на пол между нами. Тот вспыхнул ослепительной вспышкой тьмы, будто черная дыра полыхнула… На миг все погрузилось в абсолютную, давящую черноту. Яростный шепот заполнил голову, холод пробрал до костей.

— Скверна! Малая толика! — услышал я хрип Семена где-то рядом. — Берегитесь!

Тьма рассеялась так же внезапно, как и появилась. Весельчака и след простыл. Остались только разбитое окно, клочья фиолетовой ткани на гвозде и его скрипучий, удаляющийся хохот где-то на улице.

— Убежал, гад… — сплюнул Вадим, поднимаясь из-за укрытия.

Я осмотрелся. Двое наших были ранены осколками от гранат — один держался за окровавленное бедро, другой стонал, прижимая руку к разорванному боку. Они были живы. Им повезло. Газ рассеивался. Песец и Бармен, обожженные и злые, как черти, смотрели на нас с благодарностью.

Я подошел к авторитету, минуя обломки лужи крови. Шаг был твердым, хотя внутри все ныло от усталости. Сейчас нельзя было показывать слабость… Лишь — силу.

— Степан… — начал я ровным голосом без тени издевки, но и без подобострастия. — Рад видеть тебя живым! Хотя обстановка… — я оглядел руины его «Берлоги», — не самая подходящая для беседы.

Песец хрипло кашлянул, выплюнул сгусток крови. Его единственный глаз уставился на меня.

— Соломон… — он кивнул в сторону трупов налетчиков. — Значит, не только демонов жаришь?

— Мы, — поправил я, кивнув на своих. — Услышали шум. Решили помочь соседу. Мужская солидарность, так сказать.

Он фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения. Или понимания игры.

— Помог… — процедил он. — Значит, я теперь твой… должник? — он протянул последнее слово, явно ожидая подвоха.

Я улыбнулся. Широко и без тепла.

— Не совсем. Скорее… партнер по несчастью. Тут явно кто-то метит выше своей станции. Ударил по тебе. Завтра ударит по другим. Порядок рушится. А хаос никому не выгоден. Мне — тем более. — я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное. — Мне нужно здание, Степан. Под клан охотников. Не пафосное. Но крепкое. У тебя такое, наверняка, завалялось. Дал бы в долг… или за спасение.

Песец усмехнулся, обнажив желтые зубы.

— Здание? Да пожалуйста. Есть у меня один старый склад у причалов. Крыша течет, стены кривые… но фундамент — монолит. Да и стены толстые. Выдержит многое. — Он махнул рукой, будто отдавал пустяк. — Бери. Даром!

Бармен хмыкнул. Охотники переглянулись. Бесплатный сыр?

— Даром? — переспросил я, поднимая бровь. — Щедро. Но я чувствую подвох. Что взамен? Помимо вечной дружбы?

— Взамен, — Песец шагнул ближе, его голос стал жестким, как сталь. — Ты поможешь мне… убрать Ваську Свинца. Окончательно. Раз и навсегда. Этот ублюдок и его клоун перешли все границы. Пока он жив — ни я, ни мое имущество, ни твое новое здание — в безопасности не будет. Никогда.

— Соломон, — Вадим нахмурился, подойдя ко мне. — Это… криминальные разборки. Охотникам в такое лезть… не по уставу. Не по понятиям. Мы и так ради тебя под монастырь шагнули…

— А санкции какие? — спросил я его спокойно.

— Санкции? — Вадим растерялся. — Да никаких формальных… но репутация, Соломон! Мы — Орден. Мы со Скверной боремся, а не с бандитами! Нас потом в грязь опустят, скажут, что мы — наемники и головорезы! Пальцем тыкать будут.

— Репутация? — я усмехнулся, глядя на окровавленные руины вокруг, на трупы людей Свинца. — Так она у нас уже есть. — Я Призрак Императора, помнишь? Который закрывает С-шки и выигрывает дуэли у серебряных пуль. Который создает клан «Гнев Солнца». — я повернулся к Вадиму, к остальным. — А теперь добавим: «который наводит порядок в городе. Который убирает мусор, мешающий жить людям и охотиться на настоящего врага.» Скверна питается хаосом, Вадим. Васька Свинец — часть этого хаоса. Так что это не криминальная разборка. Это… профилактика. Защита Империи. Издалека. — Я пожал плечами. — А если кому не нравится… пусть попробует доказать обратное. Лично.

Я видел сомнение в глазах охотников. Но видел и азарт, и уважение к силе, и ненависть к подонкам, которые только что чуть не убили их товарищей. Вадим вздохнул, но кивнул. Васька Кулак мотнул головой, мол годится… Семен лишь пожал плечами.

Я повернулся к Песцу и протянул руку.

— Договорились, Степан! Отныне Васька Свинец — наш общий враг. Мы уберем его. Ты — мне склад. Я тебе — чистый городской фронт. Или хотя бы… менее вонючий.

Песец хрипло рассмеялся и с силой ударил своей мозолистой лапищей по моей ладони. Звук был твердым, как скрежет камней.

— По рукам, Соломон! По рукам!

В этот момент с улицы донесся нарастающий вой сирен. Жандармы. Опоздали, как всегда. Но лишние свидетели нам сейчас были ни к чему.

— Уходим! — скомандовал я своим. — Быстро и тихо. Через задворки. Раненых — поддержать! Вадим, Васька — ведите!

Мы растворились во тьме переулков так же быстро, как и появились, оставив Песца и Лысого разгребать последствия кровавого пира и объясняться с властями. На душе пела какая-то дикая, злая песня. План на ночь был перевыполнен! Результат был восхитителен! Деньги Рыльского перекочуют в мой карман. Авторитет среди охотников взлетел до небес и оброс стальными когтями. А главное — на горизонте замаячила крыша над будущим кланом! Почти даром! Но оставалась одна маленькая деталь — необходимо было утопить криминального авторитета Ваську Свинца в его же собственном соку. Мелочи. И не таких давил… А там можно будет и Песца под себя подмять…

Я шел по спящему Питеру, вдыхая холодный, промозглый воздух, и чувствовал себя… хозяином положения. Хоть источник все еще и ныл пустотой, но я не сомневался, что на днях начнется настоящее дело, и ему придется поработать на славу…

Москва. Особняк Верейских. Кабинет Князя Олега Александровича.

Огонь цвел в огромном камине… Его аура отплясывала зловещими тенями на стенах, обшитыми темным дубом. Жарко пылали поленья, но в кабинете, казалось, стоял лед. Лед, исходивший от высокой, стройной фигуры, сидевшей напротив князя в кресле с грифонами на подлокотниках.

София Верейская… Ее красота была холодна и совершенна, как у ледяного изваяния Девы-Звезды. Темные волосы, собранные в строгую косу, подчеркивали бледность безупречного лица. Но в изумрудных глазах, таких же темных и глубоких, бушевала черная, абсолютная, тихая ярость. Ярость, замороженная до твердости алмаза. Она не смотрела на отца. Ее взгляд был устремлен в пламя, но видела она, кажется, другое. Бал. Унижение. Старикашек-лекарей с их постыдным осмотром. Ликующие глаза Меньшиковой. Презрительные взгляды и насмешки двора.

— Ждать? — ее голос прозвучал тихо, но каждое слово падало, как отточенная стальная игла. — Ты говоришь мне ждать, отец? Пока эта… стерва Меньшикова окончательно не упрочит свою власть? Пока она не выдаст свою дочь за этого никчемного императорского выродка и не посадит на трон своих внуков? Пока нас окончательно не сотрут в пыль?

Князь Верейский сидел, ссутулившись, в своем кресле. Когда-то могущественный, он сейчас выглядел сломленным и постаревшим. Его пухлые пальцы теребили тяжелый перстень с гербом рода. Он не выдерживал взгляда дочери. Точнее, той ледяной пустоты, что сквозила из-под ее длинных ресниц.

— Софочка… Доченька… — начал он жалобно, но она резко повернула голову. Темные глаза впились в него, и он замолчал, судорожно сглотнув.

— Не называй меня так! — шипение Софии было опасным, как у разъяренной кошки. — После того, как ты позволил… допустил… чтобы меня так… осквернили! На глазах у всей Империи! Ты — Князь Московский! Глава нашего Дома! Где была твоя мощь? Где твоя ярость? Где меч, который должен был защитить честь твоей крови⁈

Олег Верейский сжался еще больше. Тень стыда и бессилия легла на его лицо.

— Я… я бы попытался! Но Меньшикова… она подменила закон! У нее на все готова бумага! Даже патриарх на ее стороне! Гвардия Рыльского. Куча других дворян… — Он развел руками. — Силы не равны, дочь! Идти напролом — чистое самоубийство! Нас просто сметут!

— Лучше смерть, чем такое бесчестье! — вырвалось у Софии. Она встала, ее фигура в строгом черном платье казалась еще выше, еще опаснее в пляшущем свете огня. — Ты слаб, отец. Слаб духом. Ты думаешь о выгоде, о политике, о том, как бы не спугнуть своих жалких союзников! А я… я думаю о мести. Я хочу видеть, как Ольга Меньшикова ползает у моих ног в грязи! Как ее дочь рыдает над трупом ее никчемного жениха! Как весь их проклятый род сгинет в небытии! — ее голос сорвался на шепот, полный ненависти. — И я добьюсь этого. С тобой или без тебя!

Между отцом и дочерью повисла тяжелая, гнетущая тишина. Лед и пламень их раскола прожигали воздух. Олег Верейский поднял на нее глаза. В них читалась не только боль от ее слов, но и страх. Страх перед этой неукротимой, сжигающей себя ненавистью. И… понимание.

— Я тоже хочу ее падения, София, — сказал он тихо, но тверже. — Больше всего на свете. Но ненависть — плохой советчик. Она ослепляет. Заставляет идти напролом и… проигрывать. У Меньшиковой много врагов. Юсуповы… Возможно, Рябоволов… Даже некоторые южные князья злятся на ее заигрывания с Османами. Но все они разрозненны. Боятся. Им нужен сильный лидер. Знак. — Он сделал паузу. — Дай мне немного времени. Неделю. Две. И я соберу их. Скреплю договором. Создадим коалицию, против которой не устоит даже эта ведьма. Но для этого нужна осторожность. Холодный расчет. А не… горячая кровь.

София взглянула на отца. Ее лицо было непроницаемой маской. Пламя камина отражалось в ее изумрудных глазах крошечными адскими огоньками. Потом она резко отвернулась от него.

— Две недели, папа, — бросила она через плечо, идя к двери. Голос ее был ледяным. — Ровно две недели… Если к тому времени я не увижу этой коалиции… я начну действовать сама. И пусть весь мир сгорит в моем огне.

Она вышла, даже не хлопнув дверью. Она ее просто прикрыла. Тихо. Чтобы было страшнее. Князь Олег опустил лицо в ладони. Его плечи содрогнулись.

София же не пошла в свои покои. Она спустилась вниз, в подвалы особняка, превращенные в тренировочный зал. Стены, обитые стальными листами. Стойки с оружием. Манекены из зачарованного древа.

Она не стала переодеваться. Черное платье мелькнуло в полумраке, как тень летучей мыши. Ее руки взметнулись. Без жестов. Без слов. Просто — ярость, вырвавшаяся наружу.

Манекены в дальнем конце зала взорвались. Не пламенем. Их просто разорвало изнутри чудовищной силой телекинеза. Осколки дуба, как шрапнель, впились в стальные стены с противным визгом. Воздух затрещал от сгустков чистой, неоформленной магической энергии, которую она швыряла в стены, в пол, в пустоту. Каждый удар оставлял вмятину в стали, трещину в камне.

Потом она схватила два тонких, острых стилета со стойки. И двинулась вперед. Ее движения были нечеловечески быстры, точны и смертоносны. Она не фехтовала. Она уничтожала воображаемых врагов. Каждый удар стилета метил в горло, в глаз, в сердце невидимого противника. Каждый шаг, поворот, уклонение были выверены до миллиметра. Магия усиливала ее скорость, делала удары неотразимыми. Темная аура, холодная и тяжелая, вилась вокруг нее, как предвестник бури.

Она была одной из сильнейших княгинь Империи. И сейчас эта сила клокотала в ней, требуя выхода. Требуя крови. Меньшиковой. Ее дочери. Императора-марионетки. Всех, кто стоял на ее пути.

Две недели. Она дала отцу две недели. А потом… потом начнется настоящая охота. И добыча будет поистине королевской!

Глава 6

'Влечение душ превращается в дружбу, влечение ума превращается в уважение,

влечение тел превращается в страсть. И только все вместе

может превратиться в любовь.'

Конфуций

Сознание вернулось к Анне не резким толчком, а медленным, тягучим всплытием из темной, липкой трясины. Первым делом в нос ударил знакомый запах лавандового порошка — ее постельного белья. Затем — сладковатый привкус во рту, отдающий металлом и полынью. Остатки яда? Отравленного поцелуя?

Девушка замерла, не открывая глаз. Сердце бешено колотилось, как пойманная птица. Она дышала и чувствовала ритм жизни… Это было Невероятно. Анна отчетливо помнила мутную взвесь в бокале, смертельный холод стекла в руке, ледяную решимость в груди. Она должна была умереть там, в его проклятых покоях, бросив ему в лицо свой последний вызов, освободившись от будущего брака и позора. А вместо этого… она просто проснулась в своей постели. Целая. Невредимая. Преданная собственным телом, которое отказалось умирать!

Но к горькому чувству поражения присоединилась неожиданная радость. Дикая и неконтролируемая, она вспыхнула на миг где-то глубоко внутри. Жить! Дышать! Вновь чувствовать тепло солнца на щеке! Как она могла отказаться от этого⁈

Но тут же ее накрыла волна леденящего ужаса. Император Николай… Он ведь выпил всё! Он выпил гораздо больше! За нее… Что с ним? Мертв ли он сейчас? Синеет ли его холодный труп в императорских покоях? А она… получается, она его убийца? Мысль обожгла, как раскаленное железо. Ненависть к нему из-за Глеба, за похищенную свободу, за тот поцелуй, что обжег губы и душу смешалась с внезапной, дикой паникой. Он не должен был умирать так! Не от ее руки! Не после… не после того поцелуя, который, черт возьми, был… приятен. Слишком приятен!

— Маруся! — хрипло позвала Анна. Её собственный голос показался ей чужим. — Маруся, иди сюда!

Служанка влетела в комнату, словно потревоженный джин из бутылки. Ее широко раскрытые глаза были полны тревоги.

— Барышня? Вам плохо? Вызвать лекаря?

— Император… — Анна сглотнула ком в горле. — Как… как его высочество? Он жив? Он в порядке?

Маруся заморгала, явно сбитая с толку.

— Анна Александровна! Конечно же, наш царь-батюшка живее всех живых! Да еще как! Многим подросткам фору даст! Он с самого утра уже на плацу, с господином Игнатьичем упражняется. Клинками машет, сердешный, как умеет. Весь двор глядит с упоением!

Это был удар под дых. Анна откинулась на подушки. Она не знала, что думать… Что чувствовать…

Жив. Здоров. Упражняется. После смертельной дозы ее яда. Мир перевернулся. Это было невозможно. Непостижимо. Страх сменился жгучим любопытством, смешанным с новой волной ненависти. Что он за существо? Каким колдовством он нейтрализовал яд? Что он сделал с ней? Почему она жива? Вопросы кружились в голове, как осенние листья в вихре.

— Помогите мне одеться! — приказала Анна, сбрасывая одеяло. Голос зазвучал холодно и четко. — В лучшее. То платье цвета утренней зари. И волосы… соберите как венок. Естественно. Но безупречно!

Маруся и подоспевшая к ней на помощь вторая служанка засуетились. Анна стояла посреди спальни, как статуя, пока они снимали сорочку, обтирали ее прохладной, душистой водой с лепестками роз и жасмина. Кожа мурашками отходила от ночного кошмара. Затем последовали шелковое исподнее, тончайшие чулки, затягивание тугого корсета: Анна едва сдержала стон — тело все еще ныло. И вот, наконец, наступил черед платья.

Оно было настоящим шедевром искусства. Шелк высочайшего качества, окрашенный в неуловимый градиент: от самого низа, где клубился густой, почти кроваво-алый цвет, он тянулся через пламенеющий оранжевый к нежному персиковому оттенку, переходящему в сияющий золотистый рассвет. Каждый шов был безупречен, каждый виток был вышит серебряной нитью на подоле и рукавах — эти стежки были стилизованы под языки пламени и птичьи перья, они сверкали в утреннем свете. Платье облегало ее стройную фигуру, подчеркивая высокую грудь и тонкую талию. Оно было роскошным, дерзким, кричащим о ее статусе и… вызове. Вызове, брошенном лично императору.

Потом девицы взялись за волосы. Служанки расчесали ее густые, огненно-рыжие локоны до блеска. Маруся, с невероятной ловкостью и знанием дела, начала плести сложную конструкцию: основная масса волос была собрана на затылке в тугой, гладкий узел, от которого вниз по шее ниспадал изящный каскад более мелких, тонких косичек, переплетенных между собой и закрепленных невидимыми шпильками. Сверху, как корона, лежал свободно уложенный венок из волос, собранных от висков и с макушки, создавая иллюзию небрежной легкости. В этот венок были искусно вплетены жемчужные шпильки с каплями васильково-синих аквамаринов, которые перекликались с холодной синевой ее глаз. Ни одной пряди не выбивалось. Все было безупречно. Холодно и царственно.

Что до лица, то Анна сама нанесла легкую пудру, лишь подчеркивающую фарфоровую белизну ее кожи. Легкий румянец на скулах служил едва заметным намеком на жизнь. Тонкая подводка удлинила разрез глаз и сделала взгляд еще более пронзительным. А на губы она нанесла едва уловимый слой бальзама с легким розоватым оттенком. Он придал им влажный, естественный блеск. Никакой яркой краски. Только холодная, отточенная красота. Истинное оружие женщины!

Она посмотрела в высокое зеркало. Отражение было безупречным. Императрица в ожидании короны. Игра стоила свеч. Она должна была увидеть. Своими глазами. Этого актера на троне, этого убийцу ее любви, этого… чудотворца, спасшего их обоих от смерти? Проклятое замешательство, любопытство и неистребимая злоба гнали ее вперед, к балкону.

Туда она добралась за считанные минуты…

На балконе, выходившем на обширный тренировочный плац, уже толпились фрейлины. Воздух звенел шелковым шепотом, сдавленными девичьими смешками, восхищенными вздохами:

— Волосы-то, волосы! Будто настоящее пламя на солнце играет!

— А глаза? Янтарные, такие… добрые, глубокие! Просто омут, утонуть можно!

— А про кольцо для Анны слышали? Он сам в мастерской ночью его выковал! Рубеллиты, говорят, редчайшие, розово-красные, как кровь сердца… Романтик же!

Шепот стих, как по незримой команде, когда Анна вышла на балкон. Десятки глаз — завистливых, любопытных, восхищенных — скользнули по ее роскошному, пламенеющему наряду, безупречной прическе-венку, холодному сиянию аквамаринов в волосах. Восхищение сменилось почтительной, но едкой завистью. Она была недосягаема, как само солнце.

Анна не обратила на них внимания. Ее взгляд, острый и цепкий, как коготь хищной птицы, мгновенно приковал фигуру в центре плаца. Николай. Ее жених. Его собственные, чуть более темные рыжие волосы были растрепаны тренировкой, лицо казалось бледнее обычного, с легкой тенью под глазами. Его движения с тяжелым тренировочным клинком были вялыми, неуклюжими, лишенными грации. Он едва парировал атаки.

Федор Игнатьевич, его учитель фехтования, красный от напряжения, что-то орал, размахивая руками, явно недовольный и раздраженный. Фрейлины на балконе жалостливо вздыхали:

— Бедняжка, так старается, а не выходит…

— Какой милый, неуклюжий медвежонок! Аж, сердце тает!

Анна сжала холодные каменные перила балкона до побеления костяшек на изящных пальцах. Милый неумеха. Медвежонок. Она видела иное. Видела те же самые, но совершенно другие янтарные глаза в ту роковую ночь — холодные, бездонные, полные нечеловеческой древней власти и ледяного расчета. Видела, как это самое тело двигалось с убийственной точностью и скоростью в темноте ее имения в Крыму.

Этот «паршивый», «неуклюжий» фехтовальщик был маской. Искусной, дорогостоящей, тщательно выверенной маской. Что он замышлял сейчас, изображая этого беззащитного дурачка под восхищенными, глупыми взглядами дворцовых курочек? Сердце Анны сжалось от знакомой, жгучей ненависти… и от чего-то еще, теплого, тревожного и абсолютно нежеланного, что она отчаянно, со всей силой воли, пыталась втоптать обратно в темные уголки своей души. Этот поцелуй… он все испортил!

Голова гудела, будто в ней поселился кузнечный цех. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Ноги были ватными, руки едва держали эту проклятую тренировочную рапиру. Сейчас я являлся достойным противником для «мастера», Федора Игнатьевича.

Он орал что-то про стойку, про выпад, а его перекошенное от злости лицо расплывалось передо мной, как в дурном сне. Мой источник магии казался мне теперь жалкой щелочкой, из которой я высосал последние крохи силы за ночь на разборках с Орловской и в Берлоге. А этот хронический недосып… О, этот недосып превращал мир в ватную кашу!

— … и вот этот указ 1782 года, понимаешь, Соломон? — голос Николая-призрака звенел у меня в черепе, как назойливая муха. — Он прямо противоречит Жалованной грамоте дворянству Екатерины Великой! Это же чистой воды беззаконие Меньшиковых! Они просто…!

— Парень, — мысленно застонал я, едва парируя очередной вялый удар Федора. — Ты молодец. Умница. Будущее светило юриспруденции и политики! Но если ты сейчас не заткнешься, я сознательно подставлюсь под эту деревяшку и отправлюсь в объятия Морфея прямо здесь, на плацу. Меня шатает.

— Но это же важно! — Николай возмутился. — Ты хочешь править? Знай подоплеку! Вот взять налоговую реформу…

Его поток сознания слился с криками Федора и шумом крови в ушах. Я машинально двигался, изображая беспомощность. Со стороны дворца тоже звучал странный шум…

Балкон… Ах да, балкон. Там толпились шелковые курочки. Их восхищенные взгляды щекотали кожу. Но внезапно там полыхнуло… Не огонь, нет… А цвет! Ярко-рыжий, как пламя в предрассветных сумерках на маковом поле. То была Анна.

Она стояла там, у перил, в платье цвета горящей зари. Безупречная. Холодная. Ее взгляд, острый как стилет, впился в меня. Не восхищенный, как у других. Изучающий. Как хищник, высматривающий слабину в добыче.

Энергия, которую я считал исчерпанной, дрогнула где-то в глубине. Не знаю, что на меня нашло… Гордыня? Азарт? Желание снова ее обвести вокруг пальца? Улыбка сама растянула мои губы. Федор занес рапиру для очередного наглядного примера. Слишком широко и слишком небрежно он это сделал. Какая удачная оплошность!

Я не думал. Тело среагировало само. Короткий шаг вперед, взмах запястьем — не сильный, но точный. Тык! Его деревяшка с глухим стуком шлепнулась в пыль. Федор Игнатьевич замер, уставившись на пустую руку, его лицо выражало чистейшей воды комическое недоумение. С балкона донесся вздох восхищения, затем робкие аплодисменты.

Пользуясь моментом, я повернулся к балкону, к ней, сделал нелепый, театральный реверанс с размахиванием рапиры и прокричал, стараясь вложить в голос как можно больше глуповатого пафоса:

— Эту скромную победу, добытую во славу империи и… и искусства фехтования! — я запнулся для правдоподобия, — я посвящаю моей прекрасной невесте, Анне Александровне! Да здравствует любовь!

Вздох с балкона превратился в дружный, сентиментальный стон. Фрейлины умильно заахали. Анна стояла как изваяние. На ее обычно безупречном лице читалось чистейшее замешательство, смешанное с отвращением и… да, был там и проблеск чего-то еще. Смущения? Я поймал ее взгляд, подмигнул по-дурацки и, не дав Федору Игнатьевичу опомниться, бросил рапиру ближайшему гвардейцу.

— Я устал! Пора грызть гранит магии! Уверен, Артемий Сергеевич ждет меня, как манну небесную!"

Я зашагал прочь, чувствуя, как адреналин потихоньку отступает, сменяясь свинцовой усталостью. Зато настроение поднялось… Хоть на трон садись! В голове раздался фыркающий смех Николая.

— Признайся, старик! Ты все-таки в нее влюбился! В эту ледяную чертовку с ядом в ридикюле! Я видел, как ты на нее смотрел! Как юнец!

— Заткнись, сопляк, — мысленно огрызнулся я, но беззлобно. — Это называется стратегическое взаимодействие. И публичная демонстрация привязанности. А смотреть… так на красивое всегда приятно смотреть. Даже если оно ядовитое.

Николай залился смехом, и я невольно улыбнулся в ответ. Черт бы побрал этот недосып и веселящегося призрака!

Аудитория Артемия Сергеевича встретила меня густым и забористым храпом. Сам теоретик магии сидел за столом, склонив голову над раскрытым фолиантом с замысловатыми диаграммами потоков Эфира. Он храпел, как заправский мельник. Это было странно…

Я прикрыл дверь и включил Внутреннее Зрение. И сразу увидел тонкую, почти невидимую паутину магических нитей, обволакивающую голову Артемия Сергеевича. Над ним висело заклинание сонливости. Искусное. Явно, не его уровня.

— Рад вас видеть, ваше высочество! — раздался сухой голос сзади.

Я спокойно обернулся. Юрий Викторович стоял в дальнем темном углу, безупречный, как всегда. Его ледяные глаза скользнули по спящему Артемию, по мне, и в них мелькнуло что-то вроде… усталого раздражения? Он приблизился ко мне и, щелкнув пальцами, бесшумно закрыл дверь на замок. Воздух вокруг нас сгустился, стал вязким: магистр подсуетился и повесил над нами звуконепроницаемый барьер. Потом он указал на стул мне и сам сел напротив, отодвинув спящего теоретика в сторону.

— Ваше высочество, — начал он без предисловий. Его голос лился могучей волной, но каждый звук сверкал, как удар молотка по наковальне. — Позвольте выразить… обеспокоенность. Рисковать жизнью единственного наследника престола, пусть и несовершеннолетнего и пока не обремененного потомством… это верх легкомыслия! Драки с пьяными охотниками в тавернах? Ночные вылазки в криминальные притоны с последующими перестрелками? Вы понимаете, какие волны это поднимает в определенных кругах? И какие выводы могут быть сделаны?

Он знал. Он, конечно, всё знал. Его сеть покрывала всю империю. Я встретил его взгляд без тени смущения.

— Выводы, Юрий Викторович, делают те, кто боится. Я же действую. Верные люди не растут на дворцовых клумбах меж роз и астр. Их ищут там, где пахнет потом, кровью и реальностью. Там, где понятия «долг» и «честь» еще что-то значат. А не в салонах, где истина измеряется толщиной кошелька и близостью к регентше.

Рябоволов медленно кивнул без тени возражения. Он просто принял к сведению. Чертов беспристрастный аналитик!

— Недоверие к дворянским группировкам… мне понятно. Ко мне — тоже. Все это вполне рационально. — он сложил пальцы домиком. — Однако ресурсы Тайного Отдела могли бы облегчить ваш… поиск. Компромат есть на всех. На Меньшикову. На Верейского. Даже на крымского любителя темных экспериментов. Информация — ведь тоже оружие. И очень эффективное, знаете ли…

Искушение было велико. Получить рычаги давления на всех этих змеев… Но я покачал головой.

— Благодарю, Юрий Викторович. Но я не хочу быть обязанным. Особенно Тайному Отделу. Долги такого рода… имеют свойство обрастать крючками. Власть нужно брать самому. Ярко. Эффектно. Демонстративно. Чтобы все сословия — от черни до князей — увидели и поняли, кто теперь здесь хозяин. С помощью переворота, если вам так угодно. Но маленького. И красивого.

В глазах Рябоволова мелькнула искорка уважения.

— Амбициозно. — констатировал он сухо. — И рискованно вдвойне… Хорошо. — Он поднялся. — Я не буду вам мешать. Пока. Но слежка будет усилена. И… — он сделал паузу. — для вашей новой… уличной инициативы. Я имею в виду клан… Полагаю, вам пригодится человек с опытом. И связями. Орловская Валерия! Идеальный кандидат!

Я фыркнул:

— Та самая, что вчера мечтала отправить меня к праотцам на дуэли? Отличный выбор. Ничего не скажешь! Только пусть сначала сменит серебряную пулю на медную. А то вдруг ее опять соблазнит идея прикончить меня во имя империи?

— Этот вопрос решим, — Рябоволов почти незаметно улыбнулся. — Она будет полезной. И под контролем. Я гарантирую… Спокойного обучения, ваше высочество.

Он щелкнул пальцами. Звуковой барьер рассеялся. Он вышел так же бесшумно, как и появился. Я взглянул на Артемия Сергеевича. Он крякнул, протер глаза и уставился на меня с туповатым удивлением.

— Ваше высочество? Я… я, кажется, задремал? Где мы остановились?

— На том, Артемий Сергеевич, — сказал я строго, поднимаясь, — что сон — вещь полезная, но на рабочем месте — непозволительная роскошь! Вы проспали весь урок. Как вам не стыдно? Подумайте над своим поведением!

Я вышел, оставив его ворочаться в чувстве вины и недопонимания.

Но дорогу к покоям мне преградила Анна. Она стояла посреди коридора, как разгневанная нимфа рассвета… Ее глаза горели холодным огнем.

— Пройдемся? — бросила она сквозь зубы, кивнув в сторону ниши с колонной, подальше от ушей гвардейцев.

Мы отошли. Она вплотную придвинулась, запах лаванды и гнева ударил в нос.

— Как? — прошипела она, и в этом шипении был весь ее яд. — Какого черта мы оба живы? Что ты сделал? Что я сделала⁈

Я посмотрел на ее перекошенное злобой и страхом лицо, на дрожащие губы, и старая усмешка сама собой наползла на мои губы.

— Сила любви, Анна… — прошептал я пафосно, нарочито сладко. — Она спасла нас. Твоя любовь ко мне не дала яду убить меня до конца. А мой поцелуй… — я наклонился чуть ближе, видя, как она напряглась, — он передал тебе частичку этой силы. Навек скрепив наши сердца и души в единое целое! Это была магия. Самая сильная в мире!

Ее глаза округлились от невыразимой ярости.

— Ты… мерзкий… лжец! — она занесла руку для пощечины. Быстро. Резко. По-кошачьи.

Я поймал ее запястье на излете. Легко. Сила, пусть и подорванная, все же еще была со мной. И прежде чем она успела вырваться или крикнуть, я притянул ее к себе и поцеловал. Не как вчера, а в порыве страсти и отчаяния. Твердо. Властно. Демонстративно. Именно в тот момент, когда из боковой галереи высыпала целая стайка придворных дам, направлявшихся в сад.

Анна отшатнулась, как от удара током. Её лицо пылало, губы дрожали, в глазах царили бешенство и паническое унижение. Она пыталась что-то сказать, вырваться, но…

— Ах! Боже мой! — взвизгнула одна из дам.

— Какая страсть! — ахнула другая.

— На людях-то! Император и его невеста! Просто романс! — зашептали третьи, загораясь сплетнями.

Анна вырвала руку, метнула на меня взгляд, полный обещания самой страшной мести, и, не сказав ни слова, гордо, но как-то неестественно прямо, пошла прочь, скрывшись за углом. Дамы захлопали, заахали, засыпая меня вопросами о чувствах и будущей свадьбе.

Мой ответ утонул в общем гаме. Из-за колонны материализовался Рыльский. Лицо его было каменным, но в глазах читалось глубокое неодобрение ко всей этой любовной вакханалии.

— Ваше высочество. Регентша Ольга Павловна требует вашего немедленного присутствия на малом совете. Вопросы государственной важности. Срочно.

Я кивнул, еще раз улыбнулся дамам, помахал им рукой и пошел за Рыльским. Улыбка застыла на лице. А внутри все похолодело и сжалось в тугой узел.

Срочно… Государственной важности… Мало ли где я прокололся за эту долгую ночь и утро? Или это просто новая ловушка от «любящей» регентши? Шахматная доска вновь оживала, и фигуры на ней двигались. Пора было узнать, какой ход сделала в этот раз Ольга Павловна…

Глава 7

«Ожидание — часть криминальной жизни, которая многим людям была не по силам. Они хотели действовать, вместо того чтобы сохранять спокойствие и собирать информацию. Они хотели получить мгновенные знания, но не учиться. Чтобы добиться большего результата, — нужно просто ждать, в этом весь фокус. Если тебе не нравится погода, ты не бежишь в бурю — ты ждешь, пока она пройдет. Ты находишь способ остаться сухим.»

Ли Бардуго.

Но я переживал зря… Весь этот каламбур оказался не по мою душу.

Рыльский чуть ли не силой затолкал меня в дверь Каминного зала, будто спешил избавиться от горящей головешки. Дверь захлопнулась за моей спиной с таким громким щелчком, что стало ясно: обратной дороги до конца спектакля не будет.

Воздух здесь загустел от невидимого напряжения, будто бульон на говяжьей косточке. Пахло воском, пергаментом, потом, дорогими парфюмами. Шелк шелестел, голоса подрагивали…

Вряд ли я мог их настолько сильно взволновать… Во всяком случае, сейчас…

За длинным столом, уставленным хрустальными графинами и бумажными горами, сидели те, кто сейчас считал Империю своей забегаловкой.

Меньшикова Ольга Павловна заняла место во главе стола. Она представляла собой ледяную статую, закутанную в траурный бархат. Ее пальцы с длинными ногтями-стилетами нервно барабанили по полированному дереву.

По обе руки от нее сидели безвольные братцы… Антон Меньшиков, мясистый и потный, как только что вытащенный из рассола окорок, ковырялся в носу. Что до Федора, то он в своей мрачности мог поспорить с голодающим гробовщиком.

Напротив регентши восседал Юрий Викторович. Глава Тайного Отдела казался айсбергом по ошибке засунутым в черный фрак. Его пронзительные синие глаза скользнули по мне, как скальпель по коже, и тут же отвернулись, будто я был всего лишь пылью на его башмаке. Отлично сыграл… Ничего не скажешь…

Патриарх кутался в золотую ризу и излучал слащавое благочестие, но его глазки-щелочки хитро бегали из стороны в сторону. Рядом с ним сидели князья: седой как лунь Воронцов, молодящийся старик Голицын и угрюмый бугай Карамзин… С ними я познакомился на недавнем балу. Это были еще те персонажи…

— Совет шакалов, Соломон — прошипел Николай в голове, пока я изображал легкую растерянность и плюхался на указанное Ольгой кресло. — Каждый тут — глыба. Или глыба дерьма. Воронцов скуп до умопомрачения, но его рудники кормят половину армии. Голицын — ворюга, но без его флота Турция уже давно бы устроила нам «жаркую» встречу. Карамзин… тот просто всех ненавидит, особенно Ольгу. Патриарх… ну, поговаривают он не совсем благочестив, но народ его любит. А Рябоволов… ты его и так знаешь. Паук в центре паутины.

— … неурожай в черноземных губерниях катастрофический — вещал Воронцов, щурясь на бумагу. Его голос скрипел чиновничьей канцелярщиной. — Крестьяне голодают. Бунтов пока нет, но слухи о «Либералах Истинной России» гуляют по каждой деревне. Л. И. Р. активизировались, ваше высочество. Листовки, поджоги имений лояльных дворян…

— … налоговая база! — перебил Голицын, стуча кулаком по столу. Его напудренный парик подпрыгнул. — Торговля падает! Купцы ноют! А без их денег, ваше высочество, как без рук! Флот ремонтировать не на что! А Турция, подстрекаемая западными гадами, как шило в одном месте! Эскадра у Босфора уже третью неделю маневрирует! Нам нужны деньги на войну! Немедленно!

— … террор этих Л. И. Р. овских выродков! — встрял Карамзин, его бас пророкотал, как гром. — Убили губернатора Саратова! Взорвали мост под Курском! Им помогают! Извне! Запад гадит, ваше высочество! ГАДИТ! Надо ужесточить контроль! Ввести военное положение в неблагонадежных губерниях! Дать всем войскам карт-бланш!

Я сидел, кивал, делал глаза «круглыми от ужаса». Внутри же кипел. От хаоса. Полного, тотального, сладостного для Скверны хаоса. Неурожай всегда был причиной голода и бунта. Высокие налоги разоряли купцов и ремесленников, а также плодили еще больше недовольства. Л. И. Р. являлись зачатками террора и дестабилизации. Турция у границ служила следствием непродуманной внешней и внутренней политики. В скором времени это могло перерасти в войну, расходы и смерть. А эти идиоты… они лишь пилят бюджет, повышают налоги, кричат о репрессиях и готовятся к свадьбе императора!

— Ужас-ужас, — пробормотал я, глядя на Ольгу с наигранным испугом. — Как же страшно жить… И все на мои плечи… А я ведь только пить да веселиться хочу…

Ольга Павловна положила свою ледяную руку поверх моей.

— Не волнуйся, Николай. Совет справится. Ради Империи мы готовы на всё. — ее голос лился медом, но в глазах сверкала сталь. — Мы повысим налоги для купечества еще на 10%. — регентша перевела взгляд на брата. — Антон, подготовь указ. А для подавления бунтов и Л. И. Р. мы увеличим контингент войск в проблемных губерниях. На войну с Турцией… возьмем займ у Ротшильдов. Юрий Викторович, — взгляд Ольги скользнул к Рябоволову, — ваши люди проследят, чтобы деньги пошли по назначению. А террор… — ее губы сложились в тонкую ниточку. — на него мы ответим террором. Тайный Отдел получит дополнительные полномочия по зачистке неблагонадежных… личностей.

Рябоволов лишь слегка склонил голову. Ему давали полный карт-бланш на аресты и пытки. Я осознавал, что страна скоро забудет о Л. И. Р., но ей будут снится в кошмарах синие мундиры Тайного Отдела. Все это я анализировал, продолжая кивать как китайский болванчик.

— И конечно, — повернувшись ко мне, Ольга сменила строгость на милость. — есть и светлое пятно во всей этой мрачной картине… Ваша свадьба, Николай. Народу нужен праздник. Надеюсь, вы не против ускорить подготовку? Мы назначили ее на следующее воскресенье.

Все в зале замерли. Все взгляды уставились на меня.

«Она хоронит страну, но спешит усадить дочь на трон. Класс», — пронеслось у меня в голове.

— Конечно, тетя Оля! — воскликнул я с идиотским энтузиазмом. — Чем скорее, тем лучше! Анна — прелесть! Я сгораю от нетерпения!

Уголки губ Меньшиковой дрогнули в подобии улыбки.

— Прекрасно. И… Николай, милый, — ее пальцы слегка сжали мою руку, — народ должен видеть свою будущую императрицу рядом с императором. Было бы чудесно, если бы вы с Анной… чаще появлялись вместе. На людях. Дарили людям надежду и любовь.

— Как банально! Она хочет приковать тебя к Анне цепью показухи… — раздраженно проворчал Николай у меня в мыслях. — Она жаждет сделать ваши прогулки обязательным спектаклем. Чтобы все видели «счастливую» пару и забывали о голоде и налогах.

— О, да! — закивал я с таким пылом, что чуть не сломал шею. — Это же так романтично! Гулять вместе! Чтобы все любовались нами! Я только за!

— Чудесно, — просияла Ольга. — Я уже позаботилась обо всем. Завтра вечером вас будет ждать императорская ложа в главном театре Петербурга! «Жизнь за Царя». Очень патриотичная опера! Думаю, с помощью прессы мы добавим тебе несколько очков популярности.

Дальше последовал поток бумаг. Указы о повышении налогов, о военных ассигнованиях, о расширении полномочий Тайного Отдела, о займе, о свадебных приготовлениях… Я ставил свою каракулю с таким видом, будто подписывал самому себе смертный приговор, но на самом деле — им… Всем этим жадным, слепым шакалам. Каждая подпись превращалась в гвоздь, который вбивался в крышку гроба их иллюзий о власти. Скоро… Скоро я приду за вами. И выставлю счет…

Отпустили меня уже, когда у князей начали слипаться глаза от дорогого коньяка и собственной значимости. Рыльский, как тень, вынырнул из-за двери и проводил меня до покоев. Молча.

Когда дверь за мной захлопнулась, я невольно прислонился к ней спиной. Адреналин от игры в дурачка схлынул, оставив после себя пустоту и… зверский голод. Желудок скрутило так, что я чуть не согнулся пополам. Переходы, недосып, постоянная маскировка, держание щита от Магии Крови — все это выжимало тело Николая, как лимон. А сегодняшний совет меня просто добил. Нужно было торопиться…

— Слуги! — рявкнул я, сорвавшись на хрип. — Еды! Несите все, что есть! Мясо! Пироги! Сладости! И чаю крепкого! Быстро!

Пока все суетились, передо мной материализовался призрак. Соболев явно был не в духе… Его бестелесная полупрозрачность не скрывала на его лице смесь ярости и паники.

— Ты видел⁈ — его мысленный голос визжал, как цепная пила по металлу. — Они страну гробят! Повышают налоги, когда люди с голоду пухнут! Пытаются развязать террор через Рябоволова! Надеюсь, он пошлет их куда подальше! И влезть в долги к частникам⁈ Это позор! И свадьба эта проклятая! Соломон, что ты будешь делать⁈ Они же все похоронят!

Я набросился на поданную окрошку с мясом. Холодная, жирная, с хрустящим малосольным огурцом и горчицей. Это было чистое блаженство. Проглотив огромную ложку, я посмотрел на призрака.

— Что буду делать? — хмыкнул я мысленно, отламывая кусок еще теплого хлеба. — То, что и планировал. Возьму власть. Скоро. Очень скоро. А пока пусть думают, что управляют этим балом. Чем глубже залезут, тем больнее будет вылазить. А насчет страны… — Я махнул ложкой. — Успокойся. Я не дам ей рухнуть. Но чтобы починить дом, иногда нужно развалить прогнившие стены. Ты учился сегодня? Законы о престолонаследии освоил?

Николай поморщился, но кивнул.

— Да. Скукатища. Но… полезно. Ты… ты прав. Знания нужны. Но… — он потупился. — Силы не хватает. Листать едва могу. Час, не больше. Поможешь снова?

Я рванул зубами кусок сочного ростбифа, почувствовав, как тепло разливается по телу. Голод отступал, уступая место сонливости.

— Помогу. Но чуть позже. Сейчас мне нужно поесть, помедитировать и выспаться. Сегодня ночью у меня опять прогулка. К тому же очень важная. — я указал ложкой на стопку книг у кресла. — А пока… перечитай раздел о полномочиях регента. Полезно будет. Для нас обоих. И изучи труды Платона о государстве. Я читал недавно. Мне это показалось очень интересным!

Призрак вздохнул, но исчез без возражений. Видимо, уроки послушания пошли ему на пользу.

Слуги убрали объедки. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине. Сел в позу лотоса посреди ковра. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Поиск тишины внутри. Но вместо нее я слышал жалкое журчание Эфира, который сочился из моего истощенного источника. Будто бы треснувший колодец.

Я потянул к себе рассеянную энергию дворца: тепло камня, слабые всплески эмоций, даже тусклый свет люстр оказался в моей хватке. Все это были жалкие крохи. На треть от вместимости сосуда. Но на безрыбье и рак — рыба…

Тело Николая по-прежнему было слабым, а чертов переход между реальностями сожрал львиную долю моей мощи. Так больше не могло продолжаться… Я нуждался в артефакте-накопителе. Или в мощном источнике темной энергии.

Усталость накрыла меня волной. Я дополз до кровати, рухнул на шелковые простыни и провалился в черную бездну сна еще до того, как голова коснулась подушки…

Но долгий сон мне был заказан…

Меня разбудил стук. Настойчивый. Будто где-то неподалеку крупный дятел сошел с ума.

Я открыл глаза. За окном стояли густые сумерки. В покоях царил полумрак, который надрывался огоньками камина. Стук повторился.

— Войдите. — прохрипел я.

Дверь открылась. В проеме возник Рыльский собственной персоной. Он щеголял в походном мундире, без плаща. На его каменном лице поселилась усталость. Он вошел, закрыл дверь. Не говоря ни слова, подошел к креслам у камина, вытащил из внутреннего кармана мундира толстую пачку золоченных купюр — новеньких и хрустящих. Он шлепнул их на столик, будто бросил старую газету.

— Ровно полторы тысячи золотых рублей. — отрывисто бросил он. — Как вы и просили. Это всё, что я смог… извлечь быстро и без лишних глаз.

Я поднялся с кровати, подошел. Взял пачку. Вес оказался приятным.

— Благодарю, Лев Павлович, — сказал я искренне. — Не подвел. Очень выручил. Верну сторицей. И достаточно скоро.

Рыльский хмыкнул, упал в кресло напротив. Тени от камина заиграли на его суровом лице.

— Я не за тем пришел. Кхм… Сторицей… Тоже мне! — он махнул рукой. — Вы сегодня… снова на прогулку?

Я кивнул, потягиваясь. Кости приятно хрустнули.

— Да. Есть дела, требующие моего прямого участия.

— Вы узнали что-нибудь? — взгляд Рыльского стал пристальным. — О… ее пристрастиях? О чем она шепчется с фрейлинами по ночам?

Я усмехнулся, разминая плечи.

— Узнаю, Лев Павлович. Дай мне только время. Меньшикова — не дура. И к ней трудно подобраться. Но я найду рычаг. Даю слово!

Он тяжело вздохнул, поднялся. Постоял секунду, глядя на огонь, потом резко повернулся к двери.

— Даете слово… — повторил он с горькой иронией. — Удачи вам, ваше высочество. На вашей прогулке. И смотрите — не нарвитесь на жандармов.

Он вышел, не оглядываясь. А я быстро переоделся. Простые темные штаны, сапоги, грубая рубаха. Поверх накинул кожаную кирасу с наплечниками, а на пояс повесил два клинка. Кольты легли в кобуры, как младенцы в колыбельку. Медная пуля Охотника сверкнула на моей шее. Соломон Козлов, Медный Охотник, был готов к выходу!

Я на всякий случай еще раз проверил маскировку в зеркале… Темные волосы, серые глаза — все было на месте. Ничего общего с рыжим белоручкой Николаем. Я открыл окно. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я кольнул призрака магией, поделившись с ним энергией. Соболев аж подпрыгнул от удовольствия и набросился на книги. А мой взгляд метнулся вниз. Я спрыгнул и превратился в тень.

Первым делом я хотел проведать Степана. К нему я и отправился. И уже через полчаса я был на месте.

Берлога встретила меня грохотом молотков, запахом свежей стружки и карбида от сварочных аппаратов. После вчерашней ночи все здесь было похоже на поле боя, которое спешно приводили в порядок. Стены щеголяли в заплатах из свежих досок, пол кое-где провалился, кое-где был завален щебнем. Но работа кипела. Люди Песца — крепкие, с колючими взглядами и стволами на виду — таскали бревна, заколачивали доски, чистили оружие. Напряжение висело в воздухе, густое, как пороховая гарь. Все готовились к войне.

Степан Песец восседал за единственным уцелевшим столом в углу, похожем на импровизированный штаб. Повязка на единственном глазу была свежей. Рядом стоял его бармен, Лысый, с перевязанной головой и здоровенным обрезом в руках. Песец что-то чертил на карте города, разложенной среди пятен от кружек и окурков. Увидев меня, он отложил карандаш в сторону.

— Соломон! Рад тебя видеть! — в этот раз его голос звучал без прежней насмешки. Общее дело сплачивает людей…

— Документы, Степан, — без предисловий начал я. — На здание. Надеюсь, они готовы?

Песец хмыкнул, полез в потертый кожаный портфель под столом. Вытащил толстую папку, швырнул ее ко мне.

— Готовы. Вот дарственная. Все чисто. На имя Соломона Козлова. Печати настоящие, подписи — тоже. Свидетели — мои люди. Адрес — внутри. Причал №7, Складской ангар «Цунами». Я его осмотрел. Коробка бетонная, крыша слегка протекает, но стены — абсолютный монолит. Как ты и просил.

Я быстро пролистал бумаги. Юридический язык, печати суда, городской управы, налоговой… Выглядело вполне легально. Песец знал свое дело.

— Благодарю, — кивнул я, засунув папку за пазуху, поближе к деньгам Рыльского. — Очень кстати.

— Не за спасибо, — Песец прищурился. — Людей у тебя сколько? И когда начинаем гасить Ваську Свинца? Мои ребята на взводе. Ждут отмашки.

Я окинул взглядом его людей. Десятка два. Крепких. Злых. Готовых рвать и метать. Я же мог пока рассчитывать на пятерых: Вадима, Ваську, Семена и парочку выживших новичков. Плюс я. Но, прежде всего, мне хотелось сегодня ночью официально оформить клан.

— Людей у меня достаточно, — уверенно заявил я. — Как только сегодня оформлю клан и гляну здание, возьмусь за дело. Но мне понадобятся и твои люди. И сам ты. А также информация: владения врага, тусовки, логово и так далее. Когда буду готов, пришлю тебе весточку.

Песец кивнул, а затем ткнул пальцем в карту. — Вот, смотри. Точки Свинца. Вот — притоны на Сенной. Тут — игорный дом «Золотой Куб» на Невском. Тут — его контора в порту, маскируется под рыбный цех. А вот… — его палец уперся в район за Обводным каналом, прямиком в трущобы. — Его резиденция. Старая фабрика «Красный Октябрь». Кирпичная коробка с башней. Охраны — море. И этот клоун Весельчак постоянно там зависает.

Я осматривал карту и запоминал все самое важное. Сенная показалась мне менее значимой для удара, ее можно было проигнорировать. «Золотой Куб», наверняка, служил казной для банды Свинца, но его зачистка могла привлечь ненужное внимание. Рыбный цех, судя по всему, являлся главным логистическим объектом для бизнеса авторитета. А вот резиденция была центром принятия решений. А чтобы обескровить врага, нужно бить всегда в самое сердце.

— Понял, — коротко бросил я. — Скоро все решим. Жди весточки.

Песец протянул мне руку. Я ответил ему твердым партнерским рукопожатием.

— Буду ждать тебя, Соломон. Давай, покажем этим уродам, где раки зимуют!

Я кивнул и вышел из Берлоги в холодную питерскую ночь. В кармане лежали документы на базу. За пазухой тряслись деньги и надежда. А в голове светилась карта вражеских владений. Впереди было создание клана и первая криминальная война в этом мире.

«Гнев Солнца» начнет свой путь с наведения порядка в городе. И первой нашей добычей станут не демоны, а обыкновенные люди без чести…

Глава 8

«Говорят, что европейская цивилизация упразднила рабство. Это заблуждение. Оно всё ещё существует, но теперь его тяжесть падает только на женщину, имя его — проституция. Его тяжесть падает на женщину, то есть на грацию, на слабость, на красоту, на материнство. Это позор для мужчины, и при этом величайший позор… »

Виктор Гюго.

Воздух в приемной врезался в легкие, будто густой нажористый бульон. Запахи сплелись в удушливый коктейль… От едкого пота десятков тел, не смытого после последнего выхода, свербило в носу. Сладковато-горький шлейф дешевого табака выжигал сетчатку глаз. И за всем этим буйством прятался звериный дух опасности и первобытной силы.

Я переступил порог, и мир сжался. В ордене пролили густое масло тишины… Именно той, что наступает после взрыва, когда все замирают, оглушенные.

Пятьдесят пар глаз не просто уставились на меня, а вонзились с нетерпением… Пятьдесят фигур, закаленных в «черных бурях демонических прорывов», выстроились не вразнобой, а с почти воинской выправкой, как перед торжественным смотром. Среди этой живой стены были и мои люди.

Вадим Петрович, напоминая высеченный из мрамора монумент мрачности, стоял со скрещенными руками на груди. Его взгляд был тяжел и непроницаем.

Васька Кулак расположился чуть поодаль. Его артефактная рука — сплав стали и зачарованного дерева — слабо подрагивала — это выдавало нетерпение, скрытое под маской спокойствия; искры магии пробегали по швам протеза.

Мухтарыч щурил свои хищные желтые глаза, его ноздри чуть вздрагивали, словно он вынюхивал мои намерения.

Но за ними стояла Орловская. Отдельно. Как отколовшаяся от айсберга льдина. Она прислонилась к потертой стойке регистратора, одна нога чуть согнута, руки в карманах потертых кожаных штанов. Она сделала вид — будто случайно забрела, пока ждала кого-то. Но ее глаза… Ледяные осколки, лишенные всякой теплоты, вонзились в меня исподлобья. Она ни разу не моргнула. То была раненная хищница, которая оценивала добычу у водопоя, прежде чем прыгнуть. Она ждала моего хода.

Послышался скрип половиц… Иван Петрович, живая легенда Ордена, чьи шрамы говорили громче любых речей, шагнул вперед. Его борода серебрилась в свете ламп. В руках он держал трость. Она глухо стукнула по дубовым доскам, отрезая тишину.

— Ну что, парень? — спросил он меня хриплым голосом. — Готов создать клан?

«Готов?» — этот вопрос прозвучал почти оскорбительно. Я когда-то правил империями, армия джинов подчинялась моей воле, а высшие демоны в страхе убегали, завидев мою тень… И сейчас это был не просто шаг, а возвращение домой. В начало реванша.

— Как никогда, Иван Петрович, — кивнул я, коротко и твердо. В груди вспыхнуло знакомое пламя. Не магия, а чистый, неразбавленный азарт. Истинная власть всегда строилась не на тронах, золоте или лжи, а на верности воинов, на интересе талантливых людей. И сейчас она начиналась здесь, в этой вонючей берлоге…

Я подошел к стойке. За ней, как всегда, стоял Марк, регистратор. Он посмотрел на меня с привычным, намертво вбитым скепсисом. Я не стал тратить слова. Просто швырнул на стойку пачку золоченных купюр. Она глухо хлопнула о полированное дерево. Тяжело и властно. Золотые рубли хрустнули дорогой бумагой — соблазнительно, громко, на всю приемную. То был звук богатства, звук возможностей.

— Здесь ровно тысяча. — мой голос рванул тишину. Затем поверх пачки купюр легла тонкая, но плотная папка. — А вот документы на недвижимость. Я тут на днях приобрел склад «Цунами» на причале №7. Все документы в порядке.

Марк недоверчиво ткнул пальцем в папку и аккуратно приоткрыл её. Его взгляд пробежался по печатям и подписям. Губы беззвучно зашевелились: «Шустрые… черти… новички…»

А я уже заполнял анкету. Перо скрипело по плотной бумаге. В графе «Название Клана» я вывел крупными, размашистыми буквами: «ГНЕВ СОЛНЦА». А в графе «Кланлидер» указал свое тайное имя — Соломон Козлов.

Никаких сомнений. Никаких оглядок. Я поставил первую подпись. Чернила легли жирно, глубоко, как клятва, выжженная на коже мертвеца.

А после я развернулся к замершей толпе. Пятьдесят жизней. Пятьдесят клинков, стволов и сгустков магии. Они были готовы. Мое первое, настоящее воинство в этом прогнившем мире. Не призраки прошлого, а живая сила настоящего.

— Клан «Гнев Солнца» открыт к приему! — мой голос гулко прокатился под низкими сводами, заставив дребезжать стекла в окнах. — Кто желает вступить? Кто готов гореть вместе со мной в аду и жечь Скверну дотла? Кто хочет стать не просто охотником, а истинным воплощением Солнечного Гнева⁈

Лес рук взметнулся вверх. Единым, неудержимым порывом. Без колебаний. От зеленых «деревяшек», чьи глаза горели фанатичной надеждой, до пары поседевших в боях «серебряных» ветеранов, в чьих взглядах читалось: «Наконец-то появился кто-то с яйцами». Очередь к стойке выстроилась мгновенно. Перьевые ручки заскрипели, ставя подписи под моей.

Подпись за подписью. Клятва за клятвой. Воздух снова загудел, но теперь — от еле сдерживаемого возбуждения, от предвкушения большой крови, от запаха новой силы.

И тут я заметил движение со стороны Орловской. Она оттолкнулась от стойки с грацией разъяренной пантеры. Остановилась в шаге от меня. Ее глаза стальными кинжалами оцарапали мое сердце.

— И я тоже… — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Вступаю.

Все замерли, впившись взглядами в нас двоих. Я широко, победно улыбнулся. Шагнул вплотную, нарушая ее личное пространство. Обнял девушку… Не как любовницу, а как сестру по оружию после долгой разлуки: жестко, по-мужски. Я почувствовал, как ее тело вздрогнуло, напряглось до предела.

— Валерия! — воскликнул я, вкладывая в голос всю кажущуюся искренность, всю показную радость. — Несказанно рад! С тобой, с твоей яростью и сталью, мы станем непобедимы! Ты — настоящая гроза Скверны!

Девушка ахнула… Коротко, резко, от ярости и шока, от такой наглости. И… БАЦ! Твердый, точный, профессиональный удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух вырвался из моих легких со свистом. А я лишь шире ухмыльнулся. Я не отпустил ее, взглянул ей прямо в ледяные глаза. Увидел там вспышку чистейшего замешательства, граничащего с паникой, мол что за черт? Почему он не согнулся?

Она вырвалась рывком, фыркнула, как дикая кошка, и… резко схватила перо. Подписала бумагу. Размашисто, с таким яростным нажимом, что перо чуть не прорвало лист, оставив кляксу, похожую на кровь.

Не успели стихнуть возбужденные возгласы толпы, как входная дверь с оглушительным грохотом распахнулась. На пороге, залитые светом уличного фонаря, появились братья Юсуповы. Андрей, казалось, воплотил в себе всю хищную энергию: улыбка до ушей, глаза алчные. Василий же являл собой хладнокровный расчет, но в его взгляде горел тот же азарт охотника на крупную дичь…

— Соломон! — шагая через порог, гаркнул Андрей и протянул мне свою крепкую ручищу. — Слышали, брат, ты все-таки решился… Клан серьезный открываешь? Тогда мы в деле! Не откажешь?

Василий лишь кивнул сдержанно, но его рукопожатие было твердым, значимым. Я пожал могучие «лапы», чувствуя их силу и решимость.

— Добро пожаловать в «Гнев Солнца», юные князья. Места хватит всем! Только я вам не обещаю комфорт и нежные условия.

— Мы не привередливые! — махнул рукой Андрей.

Когда последняя подпись была поставлена, ко мне подошел Иван Петрович. Он торжественно, с достоинством старого солдата, передающего знамя, вручил мне папку с заверенными документами и… регалии. Значок клана оказался не побрякушкой. Это был тяжелый диск из черненой стали. На нем красовалось стилизованное солнце, пронзенное по центру острым, вертикальным клинком. Просто. Жестоко. Неумолимо. Как и мы. Как и моя цель. И когда только старый черт успел подсуетиться?

— Все! Теперь все записаны, — буркнул старик, и его глаза сверкнули углями в полумраке. — Вы теперь на последнем месте рейтинга. В самом низу. Теперь дерзайте! Авось, выше головы прыгнете!

Я принял знак. Он был тяжел и холоден в ладони, как долг, как обет…

— Благодарю, Иван Петрович. Благодарю всех! — я обвел взглядом своих соклановцев. Пятьдесят пар глаз горели решимостью, жаждой действия. — А теперь, дорогие друзья, я хочу показать всем вам наш новый дом! Пора осмотреть владения!

Рёв одобрения прозвучал громче пушечного залпа, он потряс стены и вырвался на улицу. Пятьдесят охотников хлынули за мной, как единая, неудержимая лава. Орловская шла сбоку, все еще хмурая, но в ее глазах уже не было прежней слепой ярости — лишь холодная оценка. Юсуповы вышагивали сзади, оживленно обсуждая что-то на своем тайном языке. Мой шаг был тверд. План, наконец, обретал плоть и кровь. Плацдарм был завоеван. А вот война — еще не объявлена.

Через полчаса мы оказались на месте… «Цунами». Причал №7.

Это название звучало как злая шутка. Склад предстал перед нами не просто «запущенным» — он был памятником упадку. Трехэтажная громадина из почерневшего, будто прокопченного пожаром кирпича, впивалась в серое небо кривыми зубьями разбитых окон. Облупившаяся краска свисала лохмотьями, а граффити на стенах были не подростковыми росчерками, а криками агонии, выведенными баллончиками в темноте. Воздух висел плотной, влажной пеленой. Смердело тухлой рыбой, едкой ржавчиной и вездесущей, тяжелой сыростью Невы.

У самых ворот, в глубокой тени, кучковались фигуры. Тени с человеческими очертаниями. В потертых телогрейках, стоптанных кирзовых сапогах. Их пальцы не просто «теребили» приклады обрезов — они сжимали шейки прикладов, поглаживали спусковые скобы, будто ласкали зверей перед выходом на арену. Увидев нашу лавину — пятьдесят вооруженных до зубов охотников — они вжались глубже в тень, как испуганные тараканы, но обрезы напряглись, стволы чуть приподнялись.

Я шагнул вперед, подняв руку ладонью наружу — жест власти, приказа, а не просьбы.

— Песцу маякните, — мой голос прозвучал металлически четко, он перекрыл шепот ветра и плеск воды у причала. — Соломон Козлов на месте. Клан «Гнев Солнца» в полном боевом сборе.

Один из братков, коренастый, с побитым оспой лицом, резко кивнул. Он сунул руку за пазуху телогрейки, и там захрипел примитивный голосовой передатчик. Его слова были неразборчивы, но тон был срочный.

Охотники тем временем рассыпались вокруг громадины склада. Не толпой, а рассредоточились, оценивая подступы, слабые точки, высоты. Голоса доносились сквозь ветер, деловитые, оценивающие:

— Площади — море! Под арсенал, казармы, мастерские… Даже гараж для огненных скакунов развернуть сможем! — крикнул кто-то сверху, уже забравшийся на груду ржавых бочек.

— Фундамент… — Вадим Петрович топнул тяжелым сапогом по бетонной плите у входа. Звук был глухим, монолитным. — Броня. Атаку демонического князя запросто выдержит! Причем даже трещины не появится!

— Окна — дыры! Крыша — решето! — прокричал Мухтарыч, задрав голову и щуря желтые глаза. — Но… вставить рамы, заплавить, накрыть черепицей… К лету будет конфетка, а не развалюха!

Я стоял посреди этого кипения энергии, глядя на почерневшие стены, и улыбка сама расползалась на моих губах. Хотя нет… То был оскал будущего хозяина. В воображении уже вспыхивали чистые, мощные тренировочные залы, грохотал арсенал, полный оружия и артефактов, на главной стене висела гигантская карта операций, утыканная флажками… Здесь будет не склад. А крепость! Наш неприступный плацдарм в будущих заварушках.

Но от этих мыслей меня отвлек визг тормозов. Резкий. Пронзительный.

К складу подкатил потрепанный, но брутальный паромобиль Песца — стальная махина с клепаным корпусом.

Двери захлопали. Вышел сам Степан. Густая, седая борода, черная повязка на левом глазу, жесткое лицо, изрубленное шрамами и морщинами и неизменная трубка в зубах — типичный пират!

Рядом с ним тенью шагал Бармен: лысая, двухметровая гора мышц в застиранной тельняшке, с двуствольным обрезом через плечо, стволы которого смотрели на мир как дула картечницы.

А за ними волочился десяток братков. Настоящие бычары. Лица грубые, глаза беспощадные… Улица. Самая ее грязная суть.

И в этот миг искра проскочила между двумя мирами. Мои охотники, только что деловито осматривающие склад, замерли. Спины выпрямились. Головы повернулись. Их взгляды, еще секунду назад оценивавшие кирпичи, превратились в стальные лезвия и направились на пришельцев.

У братков Песца сжались челюсти, плечи напряглись, руки непроизвольно легли на рукояти ножей, скобы обрезов. Воздух наэлектризовался. Запахло порохом и кровью еще до первого выстрела. Две стаи волков на одной территории. Два закона. Два жизненных принципа…

Настало время — действовать. Я шагнул ровно на линию раздела, между охотниками и братками, и хлопнул в ладоши. Звук был не громким, но резким, как выстрел. Эхо грохнуло о кирпичные стены склада, заставив всех вздрогнуть.

— Спокойно, орлы! — мой голос рубил напряженную тишину, как клинок паутину. Властно. Непререкаемо. — Сегодня мы — ОДНА СТАЯ! — Я обвел взглядом всех — мои серые глаза метали молнии. — Которая будет сражаться против ОБЩЕГО ВРАГА! Против гнили, что разъедает наш город изнутри! — Пауза. Для веса. — Чтобы сразить зверя, порой надо самому стать зверем. На время. Понятно⁈ Уверен, все из вас слышали о Ваське Свинце! Так вот… Сегодня мы его уничтожим!

Тишина после моих слов висела недолго. Она порвалась ворчанием братков и негромким ропотом охотников. Все начали кивать. Сперва робко, потом — с волной согласия. Они скрежетали зубам при этом, но все же соглашались… Дисциплина — это всегда первый шаг к победе.

Песец хрипло кашлянул, словно прочищая глотку от грязи. Он развернул на крыше своего паромобиля большую, грязную, промасленную карту Питера. Грязный палец с обломанным ногтем стал тыкать в точки, оставляя жирные пятна:

— Сенная… Притон «Слеза Ангела». Там их щупальца. «Золотой Куб» на Невском — игорный ад, где моют бабло и режут горла. Рыбный цех «Нептун» в порту — важная артерия для темных делишек. Там грузы, оружие, живой товар… — Палец пополз по карте, врезаясь в район за Обводным каналом. — А тут… сердце гада. Фабрика «Красный Октябрь». Полноценный бункер. Охраны — тьма тьмущая. Свои псины, ловушки, может, даже чародеи на подхвате. Там и Свинец сидит, и его клоун Весельчак — дьявол в фиолетовом макинтоше.

Орловская, стоявшая чуть поодаль, встряла резко, ее голос прозвучал, как удар ледяного кинжала, точный и безжалостный:

— Князь Карамзин. Ярослав Максимович. Его папенька — крыса в Малом совете Императора. Известный дармоед и подлиза Меньшиковой. Он давно работает со Свинцом. Он его и крышует…

Я усмехнулся. Сухо и без юмора. Я понимал, что кто-то из власть имущих, однозначно, будет курировать теневой бизнес в столице. Но это была пыль на пути бури… Не более.

— Крыша? — Я плюнул на пыльный, маслянистый асфальт у своих ног, подыгрывая манере общения местного криминалитета. Мне показалось это правильным акцентом. — Сегодня ночью она протечет. А завтра — рухнет им на головы. Гниль на теле этого города надо выжигать каленым железом. Дотла. Чтоб и пепла не осталось. — Мой взгляд скользнул по лицам — суровым охотникам, хмурым браткам, азартным Юсуповым, холодной Орловской. — Есть тут свои люди в «Петербургском Вестнике»? Кто дергает за ниточки прессы по утрам?

Из рядов охотников выскочил щуплый паренек с быстрыми, как у горностая, глазами. Из братков шагнул вперед здоровяк с разбитым носом и тупыми чертами лица — типичный боец-неудачник.

— Есть! — прокричали они почти одновременно.

— Отлично. — Я достал из внутреннего кармана куртки плотно сложенный лист бумаги и пару сотен золотых рублей. Протянул им. — Передайте. Чтобы завтра утром это было на первой полосе. Наша правда. Наши причины. Благородные цели «Гнева Солнца». Кто мы. Почему мы это сделали. Понятно?

Они схватили бумагу, прижали к груди, как священную реликвию и кивнули.

— Теперь же, — голос мой набрал силу, заполнив пространство перед складом, — приступаем к делу. Фабрика «Красный Октябрь». Цель — полное уничтожение. Пленных не брать. Пощады не давать. — Я посмотрел в темноту, туда, где за Обводным каналом таился враг. — Скверна человеческая порой страшнее демонической. Кто готов выжечь эту язву⁈

Ответом был не крик. Не возглас. А единый, звериный РЫК. Звук потряс ночь, заставил задрожать стекла в уцелевших окнах склада, отозвался эхом над черной водой Невы. Согласие. Ярость. Жажда очищения огнем. Новая эпоха!

План не просто раскручивался. Он сорвался с цепи, превращаясь в неудержимый шквал грядущих перемен.

Сенная площадь. Не место для нежных прогулок даже днем. Ночью же она превращалась в зверинец, где тени сжимались плотнее кирпичной кладки, а воздух был густ от запаха дешевой выпивки, помоек и чего-то невыразимо затхлого — страха и гнили.

Вадим Петрович шел по этому адскому пятачку, и каждая мышца его натренированного тела была натянута, как тетива, но они пели тихую песнь адреналина и… чистого, почти детского восхищения. Это было гениально.

Соломон, черт бы его побрал, был гением. Песец, криминальный паук, не просто подарил склад, а вывалил на них боевой кэш, пачки хрустящих купюр и коробки с побрякушками, которые сейчас висели на них, как позолоченные приманки.

Вадим, чье обычное обмундирование состояло из практичной кожи и стали, сейчас щеголял в бархатном сюртуке немыслимо лилового оттенка. На его широкой груди болтался массивный, безвкусно толстый «золотой» хронометр на такой же толстой цепи. Бижутерия! Но чертовски убедительная в полумраке. На мизинце его левой руки красовался перстень с зеленым стеклом размером с голубиное яйцо.

Рядом, мертвой хваткой вцепившись ему в руку, кокетливо хихикала Машка. Ее рыжие, явно крашеные волосы были уложены в нелепую башню, лицо девицы было густо измазано белилами и румянами, а платье кислотно-желтого цвета кричало громче любого демона. Соломон нанял с пару десятков таких крошек — «девочек для антуража».

Задача была проще пареной репы: изображать пьяных, наглых, тупых как пробка выскочек. Сорить купюрами, орать похабные частушки, хватать «девочек» за мягкие места прямо на глазах у всех. Быть раздражающей, жирной, легкой добычей для шакалов Свинца.

— Ох, барин-батюшка, — кокетливо вздохнула Машка, прижимаясь к нему так, что он почуял ее пот и дешевые духи. Ее пальцы нервно сжимали его руку. — Куда ж мы столько злата-то денем? Уж не в самую ли пасть к Ваське Свинцу забрели? Говорят, тут ихние, с позволения сказать, владения…

Вадим фальшиво расхохотался, звук был громким, натужным, специально рассчитанным на то, чтобы разнестись по тихой улице.

— Да ПЛЕВАЛ Я, душечка, на твоего Свинца! — рявкнул он, размахивая рукой с перстнем так, чтобы стекляшка брызнула изумрудным светом. — У меня денег — куры не клюют, сука! Хоть всю сраную Сенную скуплю! Со всеми девками, крысами и подворотнями! Ха-ха-ха!

Он специально вел Машку по самой гиблой части Сенной — мимо заколоченных лавчонок с выбитыми стеклами, мимо подворотен, где тени казались особенно густыми и зловещими, мимо тускло светящихся окон притонов, откуда доносился хриплый смех и звон стекла. Золото хронометра отчаянно поблескивало при каждом его движении, ловя любой проблеск света, как маячок для акул.

И акулы выплыли. Из тени ближайшего переулка, где пахло мочой и гнилью, вышли трое. Не подозрительные типы, а профессионалы. Коренастые, с тяжелыми походками людей, привыкших бить и ломать. Кожаные куртки, стоптанные сапоги, руки в карманах, но не от холода. Дорогу перекрыли четко, без лишних слов, став живой стеной.

— Эй, мужик, — цокнул языком самый крупный из них. Он шагнул чуть вперед, блокируя путь. — Ты как бы… не туда свернул. Территория у нас тут. Четкая. И светишь ты чем-то… лишним. Не по-пацански это. Совсем. Делиться надо!

Вадим сделал вид, что едва держится на ногах от «хмельного угара». Он покачнулся, широко расставив ноги, и фальшиво икнул. Машка вжалась в него с визгом, но ее глаза, опытные и циничные, быстро метнули оценивающий взгляд на троицу.

— Ва-аши владенья? — протянул Вадим, нарочито заплетающимся языком. Он позволил слюне блеснуть у уголка рта. — А вы кто такие будете? А? Козлы рогатые? Брысь с дороги, щенки, а то огреб… огребете по первое число! Барин вас мигом успокоит!

Бугай злобно усмехнулся, обнажив кривые желтые зубы. Его рука медленно, демонстративно полезла за пазуху куртки. В его глазах читалось презрение и уверенность в легкой добыче.

— Огребем, говоришь? — прошипел он, наклоняясь чуть ближе. — Сейчас посмотрим, кто кого…

Но он не договорил. Движение Вадима мелькнуло молнией… Из-под полы нелепого лилового бархата блеснул ствол черного револьвера с обточенной рукоятью.

Три вспышки. Три выстрела. Они порвали тихую ночь в клочья. И три тела рухнули на грязный, маслянистый асфальт почти одновременно. Точность хирурга. Экономия движения. Никакой паники. Просто работа.

Машка ахнула, коротко и тихо, больше от неожиданности, чем от страха. Она не вскрикнула. Быстро, почти автоматически, достала из декольте смятую папиросу, дрожащими, но привычными пальцами чиркнула спичкой о кирпич стены. Затянулась глубоко со взглядом женщины, повидавшей слишком многое.

— Ого… — только и выдохнула она, глядя на легкий дымок, струящийся из дула пистолета в руке Вадима. Никакого ужаса. Профессиональная констатация факта: клиент оказался круче, чем выглядел.

Вадим даже не взглянул на трупы. Его уши, натренированные годами охоты в шуме демонических битв и реве порталов, были радарами. Он прислушался, отфильтровывая фоновый гул города. И услышал. То там, то здесь, в разных концах Сенной, за Обводным каналом, ближе к вонючим причалам порта звучали короткие, отрывистые хлопки. Одиночные. Двойные. Короткие, смазанные очереди из автоматики. Как первые редкие капли перед ливнем. Как треск сухих веток под ногами наступающей армии. Как сигнальные костры, зажигаемые на холмах.

По городу прокатилась первая, роковая волна. План Соломона сработал с пугающей точностью часового механизма. Приманка была проглочена. Охота началась. Вадим усмехнулся про себя, уголок его губ дрогнул под усами. Его большой палец потрогал холодную заводную головку «золотого» хронометра.

— Пойдем, красотка. Еще погуляем. — бросил он Машке и ущипнул ее за ляжку.

Мы подошли к «Красному Октябрю» под покровом кромешной тьмы. Фабрика-крепость высилась мрачным уродливым силуэтом, редкие тусклые огоньки в узких окнах напоминали глаза спящего чудовища. Вокруг стояли глухие, заброшенные склады… Идеальное поле боя!

Мои охотники — двадцать теней с клинками и стволами — бесшумно заняли позиции: на крышах соседних зданий, в переулках, у запасных выходов. Люди Песца, более грубые в тактике, залегли за грудами хлама, нацелив обрезы и даже пару пулеметов на главные ворота и стены. Юсуповы, как два хищных призрака, слились с темнотой у восточного угла. Орловская, выряженная в светскую львицу, стояла рядом со мной, ее лицо в полумраке было непроницаемо, но я чувствовал ее напряжение. Песец, тяжело дыша, подал мне тяжелую динамитную шашку. Фитиль торчал, как жало.

— Готово, Соломон, — прохрипел он. В его единственном глазу горел огонь давней ненависти.

Я взял шашку. Ее вес показался знакомым и приятным на ощупь… Вес власти. Вес возмездия. Я чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул, осветив на мгновение наши лица — оскал Песца, бледное сосредоточенное лицо Орловской, мою улыбку. Я зажег фитиль. Он зашипел, рассыпая искры.

Время замедлилось. Шипение фитиля звучало громче пушечного залпа. Я видел, как Юсуповы вглядываются в темноту, как охотники на крышах прижимаются к прицелам, как пальцы братков Песца белеют на спусковых крючках. Орловская хмыкнула. Степан замер, не дыша.

Я взмахнул рукой. Шипящая, смертоносная дура пролетела по высокой дуге, оставляя за собой шлейф дыма и искр. Она упала точно у массивных, окованных железом ворот фабрики.

Тишина пережила один удар сердца…

БА-БАХ!

Ослепительная вспышка разорвала тьму. Оглушительный рев, в тысячу раз громче любого демонического вопля, ударил по барабанным перепонкам. Волна раскаленного воздуха и пыли накрыла нас. Ворота превратились в груду исковерканного металла и летящих обломков. В фасаде зияла огромная черная дыра. Огонь лизал края раны.

В наступившем после взрыва матном вопле обороняющихся мой голос прозвучал четко и холодно, как удар стали:

— Начали!

Глава 9

«Войны ведут по двум причинам. Одна из них — власть, другая — деньги.»

Анджей Сапковский.

Взрыв оказался финальным аккордом увертюры к Преисподней. Мы ворвались в зияющую пасть дыма и огня, и ад встретил нас во всей своей красе. Воздух внутри был осязаем от порохового дыма, воя сигнализации и первобытного рева людей, которые уже догадывались, что им крышка.

Мои охотники, в своей тренированной слаженности напоминающие тени смерти, кровавым смерчем устремились по коридорам… Какой-то мужик с хирургической точностью револьверных выстрелов срезал головорезов, выглядывавших из-за укрытий.

Васька Кулак шел как таран, его артефактная рука крушила двери, ломала позвоночники, впечатывая бандитов в стену с хрустом спелых арбузов.

Мухтарыч, как гончая, вынюхивал засады, его короткие клинки мелькали в полумраке, оставляя кровавые росчерки на глотках.

Юсуповы зачищали фланги… Андрей это делал с диким смехом и парой тяжелых пистолетов. Василий же действовал с холодной расчетливостью, обвязанной вокруг изящной шпаги. Она пробивала артефактные кольчуги как бумагу.

Люди Песца служили грубой, яростной силой. Они шли стеной, поливая коридоры свинцом из обрезов. Их крики были хриплыми, полными ненависти и мести за разгромленную Берлогу.

Бармен, лысая гора мышц, крушил все на своем пути здоровенной кувалдой, размазывая противников по стенам.

Сам Песец, с искаженным от ярости лицом, палил из массивного револьвера. Его единственный глаз пылал адским огнем.

А что до Орловской, то она была настоящим вихрем. Ледяные клинки Валькирии оставляли за собой иней и расчлененные тела, пистолеты хлопали, выпуская сгустки лютого холода, замораживающего кровь в жилах и взрывающего плоть изнутри.

Я медленно и слегка вальяжно шагал в центре этого смертоносного урагана. Мой источник ныл пустотой. Он был едва наполнен после всех вчерашних подвигов. Каждый выстрел из кольтов, каждый удар клинком, каждый короткий телепорт, чтобы увернуться от очереди, отдавался огненной болью в груди. Я экономил магию как последнюю воду в пустыне, полагаясь на рефлексы, на скорость, на старую добрую сталь и свинец. Порох щипал глаза, смешиваясь с запахом крови, экскрементов и страха. Это был настоящий симфонический оркестр разрушения, и дирижировал им настоящий Хаос.

Когда мы пробились в огромный зал, который, судя по барной стойке и игорным столам, выполнял функцию бандитского притона, на сцене появился новый игрок. Денис Весельчак.

Фигура в малиновом костюме, кричащем и нелепом даже в этом аду, вышла из-за колонны. Его улыбка стала шире, чем когда-либо, но в глазах в этот раз царило не безумие, а холодная, расчетливая жестокость. Рядом с ним материализовались две фигуры в темных, струящихся мантиях. Маги. От одного пахло серой и озоновыми разрядами, от другого -гнилью и промозглым холодом могилы.

— О-о-о! — заскрипел Весельчак. — Гости дорогие пожаловали! Степушка! Привел с собой друзей? И даже ледяная королевна с вами! Как мило! Пришли поиграть? Так давайте поиграем в… КРОВАВЫЕ ЖМУРКИ!!!

Он махнул рукой. Из тени вывалились десятки головорезов — отборные, с дикими глазами и тяжелым оружием в руках. А маги начали свое представление. Первый вскинул руки, и с потолка обрушился ливень раскаленных искр, превращающихся в шипящие сгустки плазмы. Некоторые охотники и братки вскрикнули, затем безумно заорали, заживо сгорая в своих доспехах. Второй маг провел рукой по воздуху, и от пола поднялись мерзкие тени, скелеты в рваных доспехах, вооруженные кривыми мечами. От них веяло настоящей смертью. Некромантов я здесь еще не встречал…

Ад достиг нового уровня. Орловская бросилась на мага-огневика, ее клинки метнули ледяные иглы, пытаясь пробить его щит. Юсуповы схлестнулись с нежитью, их оружие сверкало, отрубая костлявые конечности, но тени только множились. Люди Песца гибли пачками под шквальным огнем головорезов и магическими атаками. Вадим и Васька, прикрываясь перевернутым столом, отстреливались, но их теснили.

Я видел, как Бармен, ревя от ярости и замахнувшись кувалдой на Весельчака, прорвался сквозь строй бандитов. Клоун лишь ухмыльнулся. И… исчез. Это был не телепорт. Он просто сдвинулся в сторону с нечеловеческой скоростью. В его руке блеснул тонкий стилет, похожий на иглу. Он ткнул им в воздух, полыхнула магия. Пространство затрещало, и здоровяк, словно наткнувшись на невидимую стену, замер на миг. Этого хватило. Весельчак метнулся как тень, его игла трижды вонзилась в горло, в основание черепа, в сердце. Бармен рухнул как подкошенный дуб, кровь хлынула фонтаном. А Песец завыл от бессильной ярости.

Мой источник вопил. Но я сжал его в кулак воли. Нет. Не сейчас. Я должен был убить этого проклятого шута-садиста, пока он не прикончил всех моих людей. Я рванул вперед, игнорируя боль, игнорируя магические разряды, бьющие рядом. Мой короткий меч парировал иглу Весельчака с визгом стали. Он засмеялся, его движения были неестественно быстрыми, изворотливыми. Он не дрался… Он играл, уворачиваясь от пуль охотников, парируя удары с цирковой легкостью, его малиновый пиджак мелькал, как окровавленный флаг.

— Скучно, парень! — пискнул он, уклоняясь от моего выпада и царапая иглой по наплечнику. — Где твое солнышко? Где твой гнев? Или ты… пуст?

Он был прав. Я был пуст. Но гнев… гнев лился полноводной рекой. Я вспомнил Берлогу. Бармена. Обычных парней, у которых были планы на жизнь. Всех тех, кто доверился мне… Свою гребанную слабость… Это меня взбесило!

Я не стал тратить силы на пульсар или фонтан пламени. Я выжал из источника всё, что мог. Но не для разрушения, а для скорости. Для рефлексов. Мир замедлился. Я увидел микроскопическую задержку в его движении, когда он уклонялся от выстрела. Я не думал. Тело среагировало само. Я рванул вперед, в низкий подкат. Моя нога, заряженная остатком кинетической магии, со всей дури врезалась ему в колено.

Хруст был громким и отвратительным. Его смех превратился в визг. Он рухнул. В его глазах мелькнули боль, чистая, первобытная ярость и… удивление. Я не дал ему опомниться. Вскочил. Мой клинок взметнулся. Клоун попытался парировать стилетом, а я локтем отбил его руку в сторону. И… вонзил меч ему в горло. Не до конца. Но достаточно, чтобы перебить трахею. Он захрипел, захлебываясь собственной кровью. Его глаза округлились. Со страхом. С пониманием, что это конец…

— Игра окончена, — прошипел я, глядя в его помутневший взгляд, и вырвал меч. Кровь брызнула мне на лицо, горячая и соленая. Я не стал добивать ублюдка. Мне хотелось, чтобы он помучился… Пусть почувствует, как уходит жизнь из его тела.

Я развернулся к магам. Огневик уже лежал, закованный стараниями Орловской в ледяной саркофаг. Некромант, увидев падение Весельчака и мой безумный взгляд, попятился. Его нежить рассыпалась в прах. Василий Юсупов метнул шпагу как копье. Она пронзила темного мага насквозь, пригвоздив к стене. Он захрипел и затих.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только стонами раненых и хрипами умирающего Весельчака. Люди Свинца, оставшиеся без лидеров, бросали оружие. То была победа. Но какой ценой? Весь зал был усеян трупами. Среди многих бездыханных тел можно было найти людей Песца. Тот же могучий Бармен… И тот нашел здесь свой конец.

Песец стоял над телом своего друга, его плечи тряслись от беззвучных рыданий, сжатые кулаки были белы от напряжения. Мой источник был выжжен дотла. Каждый вздох резал легкие. Но останавливаться было нельзя.

— Крыша! — крикнул Андрей Юсупов, указывая на лестницу в дальнем углу зала. — Свинец там! Чую его вонь!

Мы немедленно двинулись наверх. Я шел впереди, Песец с трудом оторвался от друга и поковылял за мной следом. Орловская пристроилась сбоку. Бледная, с подбитым глазом и кровоточащим порезом на руке, она не растеряла боевого настроя. Юсуповы решили прикрывать тылы.

Крыша встретила нас ледяным ветром и липким дождем. Крупные, холодные капли хлестали по лицу. В центре площадки, под черным небом, стоял сам Васька Свинец. Коренастый, как медведь, с черной бородой и высоким морщинистым лбом, он напоминал дикого зверя, загнанного в угол. Татуировки в виде демонов и проклятых рун покрывали его толстую шею и руки. Они выглядывали из-под расстегнутой рубахи. Рядом с ним стояли еще трое магов в таких же мрачных мантиях. Их ауры сливались в одну темную, пульсирующую тучу. Свинец смотрел на нас без страха. С презрением.

— Песец… — прохрипел он и сплюнул себе под ноги. — Привел за собой стаю щенков? Чтобы умирать было не так скучно?

Степан не ответил. Он просто поднял револьвер. Раздался выстрел. Пуля чиркнула по магическому щиту, вспыхнув перед лицом Свинца. Тот даже не дрогнул.

— Ты жалок! — усмехнулся он и достал из-за пазухи склянку. Внутри булькала густая, черная, как деготь, жидкость, испускающая тусклое багровое сияние. Он откупорил ее одним движением большого пальца и выпил залпом. Его тело затряслось от невероятной мощи. Его аура взорвалась темной волной, от которой нас отшвырнуло назад. По его коже поползли черные жилы. Глаза залились кровавым светом. Рот растянулся в нечеловеческой гримасе, обнажая клыки. Костяные шипы прорвали кожу на плечах и предплечьях. Он вырос на полголовы, мышцы вздулись под кожей, как канаты. От него пахнуло Скверной. Чистой, неразбавленной. Перед нами возник Полудемон в боевом облике… Мерзкая гадость… У меня зачесались руки.

Но его маги атаковали первыми. Огненные шары, сгустки льда, щупальца чистой тьмы — все это обрушилось на нас. Орловская, истекая кровью, снова бросилась в бой, ее лед с треском столкнулся с огнем. Юсуповы сработали в тандеме: Андрей щитом из чистого света отвлек на себя множественные удары, а Василий атаковал шпагой, пылающей священным пламенем. Песец же только стрелял, стрелял и стрелял. Его пули отскакивали от бронированной ауры Свинца.

Я же был пуст. Тело ныло от старых и новых ран. Дождь и пот заливали глаза. Но гнев… гнев полыхнул ярче. Я увидел, как Андрей отлетел от удара когтистой лапы Свинца, сломав себе ребра. Как Василий едва увернулся от костяного шипа. Как Орловская, парируя ледяным щитом магический взрыв, получила удар темной энергией в грудь и рухнула на колени, выплюнув кровь. Песец продолжал стрелять, но в его глазах уже читалось отчаяние.

Свинец рванул ко мне. Его скорость была чудовищной. Он попытался сокрушить меня одним ударом. Его кулак, обернутый черным пламенем, просвистел в сантиметре от моего виска. Я упал на спину, едва увернувшись. Он занес когтистую лапу для очередной атаки. Я вгляделся в его безумные кровавые глаза. И увидел там… проблеск. Миг слабости. Микстура давала силу, но не контроль над собой. Демоническая сущность рвала его изнутри. Он был не стабилен.

Я не стал вставать. Я рванул последние крохи силы… но не из источника, а из души — самой своей сути. Из той бездонной ямы гнева, что клокотала во мне. Я влил их в ноги. В прыжок. Я оттолкнулся от мокрой крыши как пантера, и устремился вперед. Прямо под ноги к вонючему монстру. Мой клинок, зажатый в обеих руках, сверкнул в свете молнии, ударившей где-то рядом. Я вложил в удар всю свою ярость, всю боль, всю ненависть к этой Скверне.

Удар сверху вниз мелькнул желтой вспышкой. Сквозь черную ауру. Сквозь мутировавшую плоть. Сквозь кость. Клинок вошел в челюсть и вышел через темя, рассекая череп демонопоклонника пополам. Багрово-черная кровь и мозги брызнули фонтаном. Чудовищное тело Свинца замерло. Кровавый свет в глазах погас. О рухнул вперед, как подрубленный истукан.

Я встал над трупом, едва держась на ногах, опираясь на окровавленный клинок, воткнутый в крышу. Дождь постепенно смывал кровь с лица. Вокруг царил хаос. Но недолго… Маги были добиты. Василий прикончил последнего. Андрей, бледный, держался за бок. Орловская сидела, прижав руку к окровавленной груди, ее дыхание было прерывистым. Песец смотрел на тело Свинца с немым удовлетворением и… ужасом. Ужасом перед той микстурой, что превратила человека в это. Проклятые демонопоклонники. Они уже были в моем городе. Радости от победы не чувствовалось. Только ледяная тяжесть на душе и полное, тотальное истощение.

Возвращение на Причал №7 было триумфальным, но мрачным. Мы тащили раненых. Несли тела. Среди них выглядывали Бармен и еще с десяток людей Песца. Многие охотники были изранены. Орловская шла, опираясь на плечо Василия Юсупова, ее лицо было белым как мел, но она стиснула зубы. Андрей ковылял, ругаясь на чем свет стоит. Я шел, чувствуя, как каждая мышца кричит от усталости. Но останавливаться было нельзя.

Внутри склада «Цунами» уже кипела жизнь. Вернулись те самые «ряженые» охотники и их «девушки». С них слетели лиловые сюртуки и кислотные платья, но в глазах горел боевой азарт. Они докладывали, перебивая друг друга, что притоны на Сенной были полностью зачищены. «Золотой Куб» взяли штурмом, кассу захватили. «Нептун» в порту также был взят практически без крови, его охранники были перебиты, а склады с контрабандой теперь находились под полным контролем клана. Город клокотал. Улицы Свинца были выжжены огнем «Гнева Солнца».

Я взобрался на груду ящиков, чтобы меня видели все. Пятьдесят пар глаз — усталых, возбужденных, торжествующих — уставились на меня. В воздухе висели запахи крови, пороха, мокрой одежды и… победы. Я собрал последние силы. Мой голос, хриплый от усталости, прокатился под сводами склада, заглушая гул:

— Первый рейд клана… завершен! — Я выдержал паузу, давая словам осесть. — Мы вышли на тропу войны не со Скверной извне… а с гнилью, что разъедала наш город изнутри! И мы ее выжгли! Вы показали, что такое ярость солнца! Что такое стальная воля охотника! Каждый из вас — герой этой ночи! И каждый будет вознагражден!

Ропот одобрения прокатился по помещению. Глаза бойцов загорелись алчностью и гордостью.

— Половина всей собственности, наличности и артефактов, что принадлежали Свинцу… — я рубанул рукой по воздуху — будет распределена поровну между всеми бойцами, участвовавшими в рейде! Наличку поделим сразу! Остальное будем смотреть по оценке и продаже! Вторая половина… — я посмотрел на просторы склада, на раненых — пойдет в казну клана! На лечение раненых! На ремонт этой крепости! На лучшее оружие! На то, чтобы «Гнев Солнца» стал не просто кланом, а превратился в реальную силу! В силу, которую будут бояться и демоны, и всякая человеческая нечисть!

Рев луженых глоток ударил по перепонкам… Кулаки бандитов и охотников взметнулись вверх.

«ГНЕВ СОЛНЦА! ГНЕВ СОЛНЦА!» — скандировали бойцы. Даже раненые поднимали руки.

Я спрыгнул с ящиков и подошел к Орловской. Она стояла, опираясь на костыль, который ей смастерили из обломка приклада.

— Валерия, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. В ее холодных синих озерах читалась боль, усталость и… прежний вызов. — Ты дралась как львица. Когда другие падали, ты стояла. Твоя ярость, твоя сталь… они были нужны сегодня как воздух. Я видел. Клан видел. — Я положил руку ей на плечо, чувствуя, как она напряглась. — Отныне ты — мой заместитель в «Гневе Солнца». Моя правая рука. Ты будешь отвечать за боевую подготовку, за распределение заданий. За то, чтобы наша ярость была направлена точно в цель. Ты мне доверяешь?

Она смерила меня взглядом. Долгим, тяжелым. Потом кивнула. Коротко. Четко. Без слов. Но в углу ее губ дрогнуло что-то, что могло быть тенью… удовлетворения? Признания? Хотя не важно. Она приняла мои слова. Это был лишь шаг. Шаг к контролю, как того хотел Рябоволов. Но и шаг к тому, чтобы ее ярость работала теперь на мою цель.

Я обернулся, и мой взгляд упал на Степана Песца. Авторитет стоял в стороне, рядом с завернутым в брезент телом Бармена. Его единственный глаз горел скорбью и… ожиданием. Ожиданием дележки. Ожиданием власти над руинами империи Свинца. Я подошел к нему. Тишина воцарилась сама собой. Все почуяли перемену.

— Степан, — мой голос потерял всякую теплоту, став холодным, как сталь клинка. — Ты дрался. Твои люди гибли. За это тебе большое спасибо. Но слушай меня внимательно.

Я подошел вплотную. Взглянул в его уцелевший глаз. Увидел там замешательство и нехорошее предчувствие.

— Отныне… — я стал говорить медленнее, отчеканивая каждое слово, — ты работаешь на меня. Весь твой криминал. Весь твой «бизнес». Весь твой город. Он теперь мой! Ты — мой управляющий. На легальных основаниях. Теневые схемы сворачиваются. Наркопритоны, работорговля, вымогательство теперь в прошлом. Ты легализуешь то, что можно легализовать через казну клана. Остальное уйдет на свалку истории. Ты понял меня, «брат»?

Его лицо исказилось. Сначала непониманием, потом яростью. Он вскинул револьвер, но я был быстрее. Мой клинок уперся ему в горло. Остро. Холодно. Капля крови выступила на его кадыке.

— Ах, ты… сука! — прохрипел он, задыхаясь от бессильного гнева. — Мы же… договаривались о другом!

— Договор был о Свинце, — отрезал я ледяным тоном. — Свинец мертв. Теперь новый договор. Ты работаешь на меня. Или… — я чуть надавил клинком на его грубую кожу — присоединишься к нему и к Бармену прямо сейчас. Выбирай. Быстро.

Он с ненавистью смотрел на меня, прямо как на Свинца недавно… В его глазах бушевала буря. Ярость. Желание выстрелить. Страх. Расчет. Он оглядел склад, полный вооруженных охотников, уставших, но готовых разорвать его по моему малейшему приказу. Увидел Юсуповых, смотрящих на него без тени сочувствия. Увидел Орловскую, чей взгляд был холоднее моего клинка.

Его плечи обмякли. Револьвер опустился. Он сплюнул к моим ногам. Плевок оказался густым, желтым, полным яда.

— Ладно, — вынужденно проскрипел он, отводя взгляд. — Будь по-твоему, Соломон. Ты теперь… хозяин. Но гляди в оба. Город… он ведь большой. И темных углов в нем хватает.

— Это я учту, — я убрал клинок. — А теперь займись своими людьми. Похорони товарищей достойно. Раненым обеспечь помощь. Послезавтра, ночью, будешь здесь, с отчетом о том, что осталось от «империи» Свинца. И с планом… легализации.

Он кивнул и отвернулся к телу Бармена. Его спина сгорбилась. Он проиграл. Я выиграл еще один кусок власти. Но запах той демонической микстуры, что выпил Свинец, витал в воздухе, как зловещее предупреждение. Город был очищен от одной гнили. Но другая, куда более страшная, только что показала свою тень. И завтра… завтра нужно было начинать все сначала. С пустым источником и кучей новых проблем. Но это будет уже завтра. Сейчас я мог позволить себе только рухнуть на ближайший ящик и закрыть глаза, пока вокруг кипела жизнь моего нового клана. Моего ночного города.

Глава 10

«Искусство — это религия, которая имеет своих жрецов и должна иметь своих мучеников»

Оноре де Бальзак

За окном тихо стелился вечер. Я стоял перед проклятым зеркалом, ощущая себя выряженной куклой на витрине дорогого, но абсолютно бесполезного магазина. Слуги копошились вокруг, их пальцы-паучки лезли под воротник, поправляли складки на идиотском роскошном фраке цвета ночной бездны. Бархат, золотые пуговицы — весь этот маскарад стоил больше, чем годовое жалованье всех моих охотников вместе взятых. В отражении лицо Николая казалось восковым, бледным, с синевой под глазами, резко контрастирующей с рыжими волосами. Мой источник магии был пуст. Совершенно. Он ныл тупой болью где-то под ложечкой, как выскобленный дочиста котел. Каждый вдох давался с усилием.

— Ну не красавец ли я? — Николай прозвучал в голове сладко-кислым переливом, будто лимон, обмазанный медом. — Бархат к моим глазам подходит просто идеально, подчеркивает благородную бледность. А фрак… ммм… сидит как влитой. Жаль только, что под ним скрывается не истинный владыка империи, а какой-то древний параноик, которого колотит после вчерашних разборок в порту.

Я проигнорировал и резко дернул галстук-бабочку, будто он меня душил, затем смахнул невидимую пылинку с бархатного плеча. Вчерашняя ночь нахлынула яркой, горячей и кровавой волной.

Красный Октябрь. Грохот взрыва, разорвавшего ворота. Адская какофония боя в зале притона. Весельчак с его хищной ухмылкой и поганым стилетом. Свинец, превратившийся в кошмарную пародию на человека от глотка чистой Скверны. Горечь потерь: Бармен, сраженный как дуб, лица людей Песца, на которых я не успел даже взглянуть перед боем, несколько охотников… Но и победа. Твердая, неоспоримая, как удар моего клинка, рассекший череп монстра. Империя гнили рухнула за одну ночь.

Что до Песца, то я припер его к стенке, как и планировал. А я ведь с самого начала предлагал ему работать на меня… А так… Сломал хребет его амбициям. Теперь он стал моим управляющим на коротком поводке. Его криминальный мир превратился в мою новую шахматную доску. Нынче он должен был легализовать полезное и спалить ненужное дотла. Но не только Степан влез в намордник…

Орловская тоже присоединилась к моей команде, стала моей правой рукой, замом по боевой подготовке и операциям в клане. Помню ее взгляд после назначения — ледяное озеро (в этом она похожа на Анну), по которому пробежала трещина… Только вот чего? Удовлетворения? Признания? Хотя, впрочем, неважно. Пока это рычаг. Я оставил ей четкие, как приказ на поле боя, указания: превратить «Цунами» в крепость, закупить снаряжение, инвентаризировать трофеи. Дал ключи от клановой казны. Пусть хозяйничает. Охотники ее приняли: ярость Валерии уважали, а это дорогого стоило.

«Другие кланы зашевелятся, Соломон», — ее слова эхом прокатились в памяти, холодные и острые, как ее клинки, когда мы остались вдвоем на задымленной крыше. — Новых игроков не любят. Особенно таких дерзких. Будут палки в колеса вставлять на каждом шагу. Вызывать на дуэли за честь мундира или оскорбленную гордость. Готовься. Серебряные и Золотые — они не бандиты с окраин. У них связи, влияние. Надеюсь, они переломают тебе пару костей…'

Ухмылка сама растянула мои губы в зеркальном отражении. Пусть шевелятся. Пусть вызывают. Я ломал королей демонов и усмирял джиннов. Сломаю и их. Любого, кто посмеет встать на пути. Но мой источник… пока пуст. Эта мысль вонзилась в уверенность, как отравленная игла. Сила. Мне нужна была личная СИЛА. Срочно. Иначе следующий Свинец, или вызов от какого-нибудь зазнавшегося Золотого Охотника станет моим финальным аккордом.

Дверь распахнулась без предупреждения, стукнув о стену. В проеме, заполняя его всей своей могучей статью, появился Рыльский. Парадный мундир сидел на нем безупречно, но вот лицо… Лицо было каменной маской, под которой клокотала лава. Глаза метали молнии.

«Неловкость? — подумал я. — Хотя нет. Гнев, смешанный с отчаянием и тлеющей надеждой. Опасная смесь.»

— Вы готовы, ваше высочество? — его голос прозвучал туго, как тетива лука перед выстрелом.

Я же не отрывал взгляда от зеркала, будто проверял прочность своей маски.

— Почти, Лев Павлович. Жду только перчатки. Или вы предпочитаете, чтобы император явился на оперу с голыми руками? — бросил я с нарочитой легкостью.

Он шагнул внутрь, как буря — в зону спокойствия. Его острый взгляд резанул по слугам. Те отпрянули, словно ошпаренные, и выскользнули из комнаты. Дверь притворилась. Воздух сгустился, стал тяжелым, как перед грозой.

Он подошел ближе. Слишком близко для подчиненного. Его дыхание было учащенным.

— Я тоже жду, ваше высочество, — прошипел он, голос упал до опасного шепота, полного ярости. — Жду не перчаток. Жду РЕЗУЛЬТАТОВ. Я рискую не просто головой… Я рискую ЧЕСТЬЮ! Каждый день прикрываю ваши… ночные вылазки! Каждую ночь таскаю золото из императорской казны, как последний казначей-вор! А что взамен? Воздух! Обещания! И ее… ее взгляды, Николай! Взгляды Ольги Павловны, которые режут по живому! Я вижу, как она смотрит на меня… С холодным расчетом, как на инструмент! А я…- он сжал кулаки, — Я не мальчик для битья! Не вечный подавальщик услуг в долг! Я не намерен вечно балансировать на лезвии ножа за ваши авантюры! Когда⁈ КОГДА я получу хоть что-то⁈ Хоть ниточку! Хоть намек!

Я медленно, как хищник, повернулся к нему всем корпусом. Встретил его пылающий взгляд своим — абсолютно спокойным, ледяным, как глубины космоса. Моя маска Николая -дурачка вмиг испарилась. Перед ним стоял Царь Соломон.

— Сегодня, Лев Павлович, — мой голос был ровным, металлическим, без повышения тона, но каждый звук падал, как камень. — Здесь и сейчас. На этом дрянном спектакле. В императорской ложе. Рядом с Анной. Она всё знает. Слышит шепотки фрейлин за чаем. Видит мать без масок вечером, когда та думает, что никто ее не видит. Я вытяну из нее эту ниточку. Вытяну крючок, за который ты сможешь зацепиться. Зацепиться за свою… возлюбленную. — Я сделал едва заметную паузу, давая словам вонзиться в его лоб. — Довольно ли тебе ЭТОГО в качестве аванса? Или ты предпочитаешь продолжать истерику здесь, в моих покоях, рискуя сорвать весь вечер?

Он замер. Казалось, он даже перестал дышать. Гнев в его глазах не погас, но смешался с чем-то другим… с жадной, почти болезненной надеждой и… страхом. Страхом поверить и снова быть обманутым. Его челюсть напряглась, он резко, почти механически кивнул.

— Довольно. Пока что. — слова вырвались хрипло. Он сделал шаг назад, к двери, его осанка потеряла часть прежней ярости, но не напряжение. — Экипаж ждет. Не заставляйте… даму ждать. — Он выдохнул, развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Запах его ярости и отчаяния еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого мыла и пыли на бархате. Я взял перчатки со стола и направился вслед за капитаном.

Парадный холл встретил меня ослепительным ударом по глазам. Золото лепнины, хрустальные подвески люстр. Они, размером с человеческую голову, отражали тысячи огоньков свечей. И все это кричало о богатстве, наглом и бесполезном. Воздух был густ от воска, дорогих духов… Что-то тяжелое, амбра и жасмин.

А еще была тоска… Гнетущая, как предчувствие похорон. Опера, чтоб ее… Жизнь за царя! Какая ирония. Пьеса о слепой преданности, когда каждый второй в этом проклятом дворце только и мечтает всадить нож мне в спину. Мне бы сейчас быть на Причале №7, слушать, как Орловская кроет матом нерасторопных подрядчиков, или допрашивать Песца о первых шагах легализации его криминального болота. А не готовиться слушать завывания какого-то тенора о любви к тирану.

— Культурный уровень, старик, — Николай влез в голову, его голос завенел ехидством, как вилка по хрусталю. — Неотъемлемая часть образа просвещенного монарха. Обязательная программа для высокородных ублюдков, коими мы и являемся. Император обязан мелькать в ложе, как дорогая безделушка в витрине антиквара. Расслабься, потерпи. Может, Анна сегодня в чем-нибудь… волнующем появится. Все-таки опера — повод!

— Заткнись, сопляк, — мысленно рявкнул я, отгоняя его шепот, как назойливую муху. — Начитался Маккиавелли? Теперь стал рассуждать над природой Государя? Настоящий культурный уровень — это когда твою разваленную империю не растаскивают по кускам алчные шакалы, пока ты слушаешь арии…

В этот миг я поднял взгляд, и воздух словно выбило из легких. Не то чтобы я часто терял дар речи, но…

Они спускались по главной лестнице, как по сцене. Ольга Павловна шагала первой. Несокрушимая, как айсберг, в траурном бархате чернее ночи. Ее платье не струилось… Оно властвовало, поглощая свет. Лицо ее казалось маской ледяного спокойствия. Она лишь скользнула по мне взглядом, оценивающе, как бухгалтер по сомнительному активу. Ну прямо ворона, охраняющая свое гнездо!

Но рядом с ней…

Рядом с ней спускалась Анна.

Она была… сиянием. Не просто красивой, а ЯВЛЕНИЕМ. Платье, раскрашенное глубиной ночного неба, из тяжелого, мерцающего шелка, было усыпано вышитыми серебряными звездами. Каждая служила крошечным маячком. Оно облегало ее фигуру с вызывающей, почти скульптурной точностью, подчеркивая каждый изгиб красивого женского тела. Казалось, это не ткань, а вторая кожа, отлитая из тьмы и звездной пыли.

Ее волосы, тот самый огненный водопад, были уложены в невероятно сложную конструкцию: часть локонов ниспадала на шею, остальные были собраны высоко, переплетены жемчужными нитями и шпильками с крошечными сапфирами, которые перекликались с холодной синевой ее глаз.

Лицо представлялось фарфоровым совершенством с легчайшим румянцем на скулах. А глаза… Холодные голубые озера. Да… Я почти утонул в них… Если бы сегодня в их глубине не играли искры… Не теплые, а как отточенные стальные иглы. Искусные. Опасные. Выверенные до микрона. Как и ее походка — плавная, неспешная, королевская.

И главное. На безымянном пальце ее левой руки. Сверкало мое кольцо. Лоза из темного серебра, вплетенная в золото с рубеллитами — каплями застывшей крови и солнца. Оно горело на ее бледной коже, как маяк, как печать, как немой укор или вызов. Она его надела. Сознательно. Зачем? Напоминание о Крыме? О Глебе? О том поцелуе, что обжег нас двоих? Или это был просто безупречно подобранный акцент к образу «счастливой невесты»?

— ВОТ ВИДИШЬ! — Николай в голове просто взорвался от восторга, его мысленный визг чуть не оглушил меня. — Наделa! Я же говорил! Абсолютная красавица! И кольцо… черт возьми, Соломон, оно на ней смотрится… правильно. Как часть ее души. Хоть ты и вложил в него обыкновенное мастерство, а не любовный сонет.

Она уловила мой взгляд. Уголки ее идеально накрашенных губ дрогнули, сложившись в улыбку. Ослепительную. Фальшивую до тошноты. Улыбку с обложки посредственного журнала. Мастер-класс актерского мастерства. Как она умудряется так безупречно лгать всем телом, каждой клеткой? Даже у меня так не получалось!

Я вдохнул, ощущая, как маска Николая-дурачка наползает на мое истинное лицо. Теплая, глупая улыбка растянула мои губы, глаза округлились в наигранном восхищении. Я шагнул к подножию лестницы, галантно, с чуть преувеличенным изяществом, склонился в поклоне. Моя рука нашла ее протянутую руку, холодную, гладкую, как мрамор. Губы коснулись кожи чуть выше пылающего рубеллитами кольца. Запах ее духов ударил в нос — горьковатый ирис и холодный альпийский цветок. Дорого. Сложно. Умопомрачительно.

— Вы… вы ослепительны, Анна Александровна, — прошептал я с придыханием, поднимая глаза и удерживая ее руку в своей, изображая легкий трепет. — Сияние настоящих звезд меркнет перед вами сегодня. Небо, должно быть, ревнует, что вы украли его лучшие самоцветы для своего наряда.

Ее пальцы слегка сжали мои. Без нежности. Скорее… как проверка на прочность. Ее улыбка не дрогнула, но в синих озерах глаз мелькнула злобная искорка.

— Вы слишком щедры на комплименты, Николай! — ее голос зазвучал, как перезвон серебряных колокольчиков, мелодично и бездушно. — Это всего лишь… предвкушение чудесного вечера. Искусство, музыка… высшее общество. — Она бросила быстрый, почти незаметный взгляд на свою мать, стоящую чуть поодаль. — И конечно, возможность провести время с вами. Это придает всему особый… блеск.

Ее пальцы снова сжали мои, но в этот раз чуть сильнее. Я кивнул Регентше, сделал ей парочку дежурных комплиментов и заместо лакея открыл парадную дверь, демонстрируя перед дамами свою уязвимость. Мы вышли во двор. Там нас уже ждал транспорт.

Императорский паромобиль был не столько транспортным средством, сколько бронированной гостиной на колесах. Мягчайшая кожа кресел цвета сливок, полированное красное дерево панелей, мерцающие хрустальные флакончики с духами в бархатных нишах — все кричало о роскоши, призванной отвлечь от того, что за бронированными стеклами мелькал настоящий, грязный Петербург. Я сел с краю и оказался втиснут в угол роскошного дивана, рядом с Анной. Ее платье шелестело звездами при малейшем движении, а холодок от ее кожи ощущался даже через рукав моего фрака. Напротив, в глубоких креслах, восседали Ольга Павловна и Рыльский. Капитан выглядел так, будто сидел не на мягкой коже, а на раскаленных углях.

Машина тронулась с места с едва слышным, глубоким урчанием своего парового сердца. За окном поплыли огни ночного города, искаженные каплями начинающегося дождя. Нас сопровождала мрачная кавалькада: несколько паромобилей охраны с тревожными синими мигалками. Цирковая процессия, чтоб ее… А я был главным клоуном в самой дорогой клетке.

— Надеюсь, постановка вас впечатлит, Николай — начала Ольга Павловна, ее голос был гладким, как полированный агат. Пальцы с длинными, острыми ногтями перебирали нитки жемчужного ожерелья. — Труппа молодая, но режиссер-постановщик… человек с амбициями. Говорят, он ввел несколько смелых трактовок. Особенно в сцене гибели главного героя. — Ее синие глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мне. Взгляд гребанного бухгалтера, проверяющего счета!

Я тут же проявил маску восторженного простака, широко улыбнувшись. — О, матушка, я просто уверен! — воскликнул я с чуть наигранным энтузиазмом. — Особенно если там будут красивые певицы! Анна, вы ведь не будете ревновать? — я игриво подмигнул девушке.

Анна повернулась ко мне, ее лицо озарилось ослепительной, словно сошедшей с рекламного плаката, улыбкой. Она положила руку мне на рукав — это было легкое, но ощутимое прикосновение. — Ни капли, мой дорогой Николай! — ее серебряный голосок зазвенел искренним, как казалось, весельем. — Пусть весь мир видит, какой у меня избранник — настоящий ценитель прекрасного! Я лишь буду гордиться вами. — Ее глаза сияли любовью и доверием, но где-то в самой глубине, за этим искусным блеском, я уловил холодную сталь и едва заметную тень напряжения. Она играла безупречно. Ее пальцы слегка сжали ткань моего рукава. Отнюдь не ласково. Скорее, как скрытое предупреждение или напоминание о кольце на ее пальце.

— Искусство требует жертв, Николай, даже в восприятии, — сухо парировала Ольга, ее взгляд скользнул по руке дочери на моем рукаве. — Главное, чтобы трактовка не переходила в… вульгарность. Или, того хуже, в крамолу. — ее пальцы сжали жемчуг на ожерелье.

Рыльский сидел, как на штыках. Он старательно смотрел в окно, на мелькающие огни и мокрый асфальт, но его взгляд то и дело, словно магнит, притягивался к профилю Ольги Павловны, к ее рукам, перебирающим жемчуг. Его могучая грудь под мундиром вздымалась чуть чаще обычного. Когда машина слегка качнулась, входя в поворот, его колено случайно коснулось ноги Ольги. Рыльский вздрогнул, как от удара током, и резко отпрянул, вжимаясь в свое кресло. Его смуглое лицо залила густая краска, он сглотнул, будто в горле застрял ком.

Ольга лишь едва заметно подняла бровь, даже не взглянув на него. Ее внимание было всецело поглощено влюбленной парой.

— Анна, милая, не забудь после спектакля заглянуть к графине Воронцовой, — сказала она ровным голосом, словно ничего не произошло. — Она настаивает на твоем мнении по поводу цветов для свадебного букета. В их роду множество специалистов, но она, как главный поставщик роз и фиалок ко дворцу, сильно беспокоится. Говорит, что только твой вкус безупречен.

— Конечно, маменька! — тут же откликнулась Анна, ее улыбка не дрогнула. — Я уже предвкушаю наше маленькое цветочное совещание. — ее пальцы снова сжали мой рукав. На этот раз сильнее.

Рыльский, все еще багровый, прокашлялся.

— Ваше высочество, княгиня… — его голос звучал хрипло, он явно боролся за контроль, — стоит ли так беспокоить Анну Александровну перед свадьбой мелкими хлопотами? Может, поручить все это дело фрейлинам?

Ольга наконец повернула к нему свой ледяной взор.

— Капитан Рыльский, — произнесла она медленно, растягивая слова, — устройство императорской свадьбы — это не мелкие хлопоты! Это дело государственной важности. И вкус будущей императрицы здесь решающий. Фрейлины могут подать совет, но не более. — тон регентши был вежливым, но в нем звучало железное: «не твое дело». Она снова обратилась к Анне, полностью игнорируя капитана: — А белые лилии, которые ты присмотрела для центральной композиции в тронном зале… они все же будут?

Рыльский сжал кулаки на коленях, костяшки побелели. Он снова уставился в окно, его челюсть напряглась. Капитан был открытой книгой, каждая страница которой кричала о мучительной, запретной страсти и унизительном положении. Опасная комбинация. Я почувствовал, как Анна слегка напряглась рядом. Ее рука на моем рукаве на мгновение ослабила хватку. Воздух в роскошной капсуле стал густым и невыносимым, пронизанным невысказанными словами, скрытыми желаниями и смертельной игрой. Немая пьеса разворачивалась прямо здесь, под аккомпанемент урчания мотора и шума дождя за бронированными стеклами.

Но благо, длилось это недолго. Я достойно отыграл в этом акте свою роль и с удовольствием почувствовал, как машина затормозила. Мы вышли из салона на улицу. Какие-то гвардейцы тут же накрыли нас зонтиками. Смотрелось это комично…

Я огляделся. Мы оказались возле большого помпезного здания на его внутреннем дворике. Охрана повела нас внутрь через невзрачные двери.

Тайный ход выплюнул нас прямо в императорскую ложу. Шелк, бархат, позолота. Вид на зал казался морем дорогих туалетов и напудренных париков. Мы заняли свои места. Я — рядом с Анной. Ее рука снова легла на мою. Холодная. Мы обменялись сладкими улыбками для публики, которая ловила каждый наш жест.

В первых рядах охраны было больше, чем зрителей. Мускулистые «дворяне» в чуть мешковатых фраках, с пристальными цепкими взглядами, расселись по залу. Штатские мундиры Тайного Отдела и Гвардии. Я сразу же почувствовал себя мишенью в тире.

На сцену вышел конферансье, щуплый человечек в лакированных туфлях. Он закашлялся в кулак и поднял руку. Тишина рухнула, как лезвие гильотины и тут же испарилась от ударов его речи:

— Дамы и господа! Высокородные особы! — его голос дрожал от волнения. — Сегодня наш скромный храм искусства удостоен величайшей чести! В императорской ложе присутствует сам Государь Соболев Николай Третий!

Грохот аплодисментов стукнул меня по ушам. Все встали. Повернулись. Тысячи глаз устремились на меня. Будь я киллером, то обязательно воспользовался бы случаем. Идеальная мишень.

Я встал, улыбаясь идиотской улыбкой, и мысленно включил Внутреннее Зрение и Абсолютный Слух. Мир замедлился. Звуки разделились: грохот аплодисментов, учащенное дыхание Анны рядом, скрип сидений, шепоток Ольги Рыльскому на ухо:

— Смотрите за левым проходом княжна…-.

И… вдруг на сцене. За кулисами, в узкой щели между декорациями, я заметил Движение. Три фигуры в костюмах хора. Один нервно теребил что-то под плащом. Двое других — стремительно сближались с ним. Мелькнул блеск стали. Быстро, профессионально. Короткая борьба показалась дружеским объятием. Тело «артиста» с револьвером в руке обмякло. Его быстро потащили вглубь, за декорации. За ним потянулся кровавый след. Люди Рябоволова сработали хорошо. Чисто. Спасли императора!

Конферансье побледнел, как полотно, увидев боковым зрением эту суету за ширмой. Он резко повернулся к залу, широко улыбнулся, но в его глазах плескалась паника.

— И… и позвольте представить! — его голос сорвался на фальцет. Жизнь за царя! История любви, жертвенности и… неотвратимости судьбы на фоне великих потрясений! Да начнется же первое действие!

Занавес дрогнул. Анна резко сжала подлокотник кресла, ее ногти впились в бархат. Я накрыл ее холодную руку своей. Галантно. Успокаивающе. Для зрителей. Внутри же бушевал холодный гнев. Неотвратимость судьбы? Посмотрим, чья судьба окажется неотвратимее. Рябоволов только что спас мне жизнь? Или просто убрал конкурента до того, как тот испортил мне спектакль? Вопросов было больше, чем ответов. А музыка уже лилась, обещая кровавую драму и на сцене, и, возможно, за ее кулисами.

Глава 11

«Чтобы найти принца, нужно поцеловать несколько жаб».

Фокси Браун

Но как бы там ни было, а потенциальных убийц в округе я больше не наблюдал. Настоящий ад развернулся на сцене Императорского театра. Вот, где страсти по-настоящему кипели! «Жизнь за царя» бушевала кроваво-золотым костюмированным безумием. Пламенные клятвы охотника-тенора разрезали зал, как клинки. Бутафорские демоны с намалеванными рогами рычали с такой искренней яростью, что слюна летела через рампы.

Я смотрел на все это буйство сквозь призму Истинного Зрения. Энергетические нити эмоций — алые от страсти, сизые от предательства, черные от отчаяния — сплетались над головами зрителей в гигантский, пульсирующий клубок.

Актер-охотник, раскинув руки к ложу «монарха», выводил финальную арию верности, а я… ловил легкую дрожь в пальцах Анны. Ее рука, накрытая моей, казалась глыбой льда, вмороженной в бархат. На миг мне даже почудилось, что я хочу согреть ее… Но на самом деле внутри этой ледяной королевы бушевал вулкан. Она не видела блеска мишуры, не слышала визгливых сопрано. Она видела Глеба. Тот миг: когда я свернул ему шею, когда хрустнули его кости, мой горячий отчаянный поцелуй, впившийся в ее губы как клеймо позора. Воздух между нами звенел, как натянутая струна. Казалось, еще секунда… и лед треснет, освобождая кипящую лаву боли.

Чтобы как-то ее отвлечь, я пошел на риск. Отчаянный ход. Я наклонился к ней, не отрывая взгляда от сцены, где «демон» заносил кинжал над «царем». Шепот был едва слышен даже под грохот оркестра:

— Ваш отец… Князь Белоусов, если мне не изменяет память? — это имя прозвучало как щелчок замка. — Говорят, он сумел растопить лед сердца Ольги Павловны. Каким он был? Безумным романтиком? Непреклонным воином? — мой голос был нарочито легким и праздным, будто я спрашивал о фасоне ее платья.

Девушка вздрогнула всем телом, словно от удара током. Ее глаза мелькнули двумя синими лезвиями, отточенных ненавистью, и метнулись ко мне.

— Зачем вам это? — ее шепот прошелестел падающей птицей.

Я повернул голову, встретив ее взгляд. Улыбнулся. Глупо, по-Николаевски.

— Раз уж нам суждено делить трон… — пожал я плечами, бархат моего фрака блеснул в лучах прожекторов. — я хочу узнать, какая кровь течет в ваших жилах. Княжеская, охотничья? Или… вашей матери? Чего больше? — это было отвлечение от болезненного созерцания знакомых сюжетов на сцене. Ну, и заодно мне просто хотелось помочь Рыльскому.

Между нами повисла колючая пауза… Грохочущая тишина оркестра и затаившего дыхание зала. Только тенор на сцене выводил пронзительно высокую ноту любви к тирану. Анна побледнела. Ее губы сжались в тонкую белую нить. Потом, сквозь стиснутые зубы, словно выплевывая осколки стекла, она заговорила:

— Он был Охотником. Золотой Пулей. — каждое слово звучало, как удар молотком. — Он с гордостью носил шрамы от когтей Князей Бездны, а не все эти дурацкие ордена, что так любят выводить на парадных портретах. Он мечтал… — голос девушки дрогнул, в синих глазах блеснула влага. — мечтал выжечь Скверну дотла. И он ненавидел… ненавидел слово «нет». Как саму смерть! — Анна резко выдохнула, отводя взгляд к сцене, где «охотник» погибал под ударами «демонов». — После его гибели… мать… стерла его фамилию. Как ядовитое пятно. Вернула себе девичью «Меньшикова». Она постаралась вырезать его… из своей жизни. Из… моей. Она стала… — девушка сглотнула ком. — … стальной. Ледяной. Как сейчас. И меня ждет та же участь…

Я перевел взгляд на Ольгу Павловну. Регентша сидела, выпрямив спину, лицо сверкало безупречной маской владычицы. Но когда на сцене бутафорский коготь «демона» вонзился в грудь актера-охотника, случилось невероятное. Из уголка ее ледяного глаза скатилась одна-единственная слеза. Кристально чистая. Она упала на бархат корсажа, оставив темное пятнышко. Ольга смахнула ее движением пальца — быстрым, резким, будто давила ядовитого паука. Без выражения.

— Она… тогда была тенью… — прошептала Анна, ловя мой взгляд, устремленный к ее матери. Голос ее звучал странно, от него веяло горечью потерянного детства. — Мама ходила по замку, как призрак. А теперь… теперь она своей тенью накрыла всех нас. И я обязана быть счастливой в ее глазах.

Пауза потянулась густой патокой. Оркестр затих, готовясь к финальному аккорду. Анна повернулась ко мне полностью. Синие озера глаз снова замерзли, но подо льдом теперь клокотали не только ненависть и боль.

— А ваш отец, Николай? — спросила она внезапно, тихо, но отчетливо. — Император Юрий… Каким он был? Настоящим. Не на портретах…

Черт побери. Только этого мне не хватало!

«Николай! Вылезай, твой выход! Что отвечать⁈» — мысленно обратился я к призраку.

В голове послышался ехидный, надтреснутый смешок:

«Завяз, Соломон? Боишься показаться дураком без моих воспоминаний? Ладно… Не кипятись… Слушайте…»

Я вдохнул, позволив голосу Николая прорваться сквозь мои связки. Я смягчил подачу, добавив юношеской теплоты, которой во мне не было:

— Он… — начал я, и мой голос слегка дрогнул от неожиданной силы воспоминаний призрака. — он часто смеялся… — Я улыбнулся куда-то в пространство над головой Анны, будто видя картину. — Он смеялся так громко и заразительно, что дрожали хрустальные подвески люстр в Тронном зале. Казалось, вот-вот посыплются. — мое истинное Зрение фиксировало, как Анна замерла, как ее дыхание стало чуть глубже. — Он учил меня держаться в седле… не как императора, а как мальчишку. И сам, бывало, с грохотом падал рядом со мной в грязь, если я не удерживался… В такие моменты отец смеялся громче всех. Он говорил… — мой голос стал тише, задушевнее. — … что сила империи — не в золоте, не в троне, а в спинах тех, кто пашет ее поля, кует ее сталь… Он знал всех садовников в парке по именам. Любил… простые щи из кухни для прислуги больше, чем паштеты с трюфелями. Он ненавидел пафос. И… — я замолчал, будто подбирая слова, глядя прямо в глаза Анне. Видел, как лед в них трещит по швам. — Мама… Она любила играть на арфе. А он мог слушать мелодию часами, сидя у ее ног на ковре, как какой-то простолюдин. Отец смотрел на нее… как на чудо, упавшее с неба… — Настоящая, неконтролируемая влага выступила у меня на глазах, скатилась по щеке. Соленая. Жгучая. — Мама… она пахла ирисом и теплым хлебом… Обнимала так крепко… и так нежно… — голос сорвался в шепот, он был наполнен подлинной, чужой болью. — Без них… во дворце стало… пусто. Холодно. Как в склепе.

Я замолчал, опустив взгляд. Тем временем Николай, отдаваясь эхом в моих висках, сжался в немой, скулящий комок горя. Я ему искренне сочувствовал… А Анна сейчас смотрела на меня не как на императора. Не как на убийцу Глеба. А как на человека. В ее глазах, тех самых, синих, вечно холодных озерах, лед не просто тронулся. Он дал трещины, сквозь которые проглядывало что-то невероятное: растерянность, понимание, и… почти физическая боль от чужой утраты. Почти… жалость.

Оркестр грянул финальный, торжественно-трагический аккорд. Зал взорвался аплодисментами. Анна вздрогнула, словно очнувшись. Её щеки вспыхнули ярким румянцем стыда и смущения. Она резко, почти грубо отвернулась от меня, уставившись на сцену, где актеры кланялись.

— Довольно! — выдохнула она, голос снова стал резким, но без прежней ледяной силы. — Хватит… воспоминаний. Смотрим… финал. Браво, маэстро! Браво!

Она захлопала в ладоши, слишком громко, слишком нарочито, впиваясь взглядом в занавес, который медленно полз вниз, скрывая бутафорскую трагедию. Но ее плечи были напряжены, а кончики ушей горели алым. Лед тронулся. Но айсберг был все еще огромен и смертельно опасен. В этом я не сомневался.

Финал оперы грохотал аплодисментами, как шквал бури по парусам. Ольга Павловна грациозно поднялась с кресла. Статуя из черного бархата и ледяного спокойствия. Ни слезинки.

— Великолепно! — ее голос зазвенел, как упавшая на мрамор монета. — Но империя не ждет. Слишком много государственных дел накопилось. Лев Павлович, проводите меня во дворец. — Ее взгляд, острый как стилет, впился в Анну. — Император с невестой отужинают в «Изумруде». В вип-ложе. Наслаждайтесь, дети мои… Ведь счастье — перелетная птица…

Рыльский метнул на меня затравленный взгляд. Будто он спрашивал: «Что мне делать? За какую ниточку дернуть? Как не провалиться сквозь землю?»

Я же ему едва кивнул, мол жди или напорешься на неприятности. Его челюсть сжалась, он развернулся следом за Ольгой, его плащ-накидка взметнулся, как крыло ворона.

Далее нас с Анной проводили гвардейцы. Ложа-ресторан «Изумруд» висела над основным залом театра, как гнездо хищной птицы. Нас отвели за полупрозрачные голубые занавески в центре ложи. К сожалению, они не скрывали нас, а лишь подчеркивали, мол вот они, куклы, на виду. Мы сели на свои места друг напротив друга. Вокруг стал доноситься гул сотни голосов, звон хрусталя, скрежет ножей о фарфор — толпа дворян накатывала волной. Мой Абсолютный Слух ловил все. Каждый шепот. Каждый смешок. Каждый вдох.

Официант в ослепительно белых перчатках подал меню — томик в кожаном переплете. Анна взяла его, ее пальцы чуть дрогнули. Я махнул рукой, не глядя:

— Мне то же самое что и Анне Александровне. Дубль.

Шепот вокруг жужжал, как осиный рой:

— Вон! За балдахином! Сам Император! С Анной Меньшиковой! — восклицала какая-то дама.

— Говорят, она его приручила! В опере не ковырял в носу, не зевал! Чудо! — вторила ей подруга.

— Он выглядел бледным… Может, болен? — спрашивал какой-то мужчина.

Ближе к нашему столику, за голубой занавеской переливался звонкий, нарочито-восторженный голосок:

— Божечки! Он такой… величественный! А Анна — просто королева красоты! Прямо сказка!

Потом я услышал ответный, смутно знакомый бас… Андрей Юсупов:

— Величественный? Да этот сопляк — тёщина марионетка! Вся империя об этом знает. Да и настоящие мужики не в опере сопли жуют, а в Запределье с монстрами сражаются! Где кровь, грязь и Скверна! Где охотники!

— Андрюшенька, ревнуешь? — послышался кокетливый смешок девицы. — Ты ведь сам пришел сюда! Папенька твой, наверняка, был против…

Голос Андрея внезапно стал мягким, как теплый воск:

— Папа… пусть бурчит. Я гонюсь за тобой, Катюша. Серьезно. Как за Князем Бездны. Без шансов на отступление. Только ты мне и нужна!

Я едва не фыркнул в бокал с водой. Андрей Юсупов — гроза демонов, чьи кулаки ломали хребты тварям — тут таял как мороженое на солнце. Романтик, чтоб его…

Я не заметил, как подали еду. Анна отодвинула тарелку с фуа-гра и принялась методично ковырять вилкой крошечный трюфель, будто пыталась разминировать бомбу. Я вяло поддерживал нить разговора:

— Дождик… наверняка, усиливается. Надеюсь, обратная дорога…

— Ммм, — кивнула она, не глядя в мою сторону, и проткнула трюфель насквозь.

В этот миг я уловил краем уха еще один знакомый голос… Опасный. Как осколок стекла в сахаре. Орловская. Где-то в дальнем углу зала, за рощей спин и стульев и дымом сигар:

— Он держит меня как собаку на цепи! Орловская! Отчет о трофеях! Орловская, когда стены на складе будут покрашены⁈ Орловская, за сколько можно будет продать эту артефактную сталь⁈ Я теперь выпить спокойно не смогу с таким надзирателем!

Охотница явно жаловалась своей подруге. Та решила ее поддержать:

— Да брось ты, Лера! Тебе же целый клан доверили! Ты теперь заместитель! А Соломон Козлов — он же легенда уже! Девчонки из Лунных Чаек только о нем и трещат! Говорят, харизматичный… опасный… и… хорош собой!

Орловская взбрыкнула и перешла на повышенный тон:

— Харизматичный⁈ Этот ублюдок — бабник и хам! Домогается до женщин! Пользуется славой, как дубиной! Я сама чувствовала его… похотливый взгляд! Скоро все узнают! И его «Гнев Солнца» рассыпется в прах!

Кольнуло тишиной. Не полной, но ощутимой волной. Несколько столиков рядом с Орловской замолкли. Чьи-то вилки замерли в воздухе. Мой кулак сжался под столом так, что костяшки побелели. Злость пронзила меня.

Домогательства? К ней? К той, что лезет под пули с истеричным воплем? К той, кого я вытащил из-под обломков в аду и сделал своей правой рукой? И почему она тут, а не на Причале №7⁈ Наш штаб, трофеи, подрядчики — мой приказ был ясен как божий день!

План маленькой мести созрел мгновенно, холодный и безжалостный. Обязательно отомщу ей при встрече…

Я поднял бутыль с вином и до краев наполнил бокал Анны рубиновой жидкостью. Про себя тоже не забыл.

— За искусство, Анна Александровна? — спросил я громче, чем нужно.

Девушка взглянула на меня. В ее глазах мелькнуло что-то странное. Какое-то разочарование… Тем не менее, наши бокалы чокнулись. Хрусталь зазвенел и зазвякал.

Уголки моих губ невольно дрогнули в холодной полуулыбке. Мы сделали пару больших глотков — со стороны это показалось грубым намеком на наш первый поцелуй… Но у меня и в мыслях не было проворачивать нечто подобное. Все сложилось само собой.

Я ретировался и уткнулся взглядом в тарелку. Отрезал кусок стейка и повел беседу в какие-то дикие дебри. От греха подальше…

При этом мой слух был прикован к ядовитым змеям из высшего общества: я слушал, впитывал полезную информацию, как губка. Отсеивал ненужную… В какой-то момент я забылся, когда какие-то мужчины стали обсуждать политику и движение мятежников.

— … Вы меня слышите вообще⁈ — Голос Анны прорвался сквозь мои мысли, как хлесткий удар хлыста по лицу. Резкий. Вибрирующий от неконтролируемой ярости.

Я моргнул, фокус вернулся. Она сидела напротив, отодвинув тарелку с истерзанным трюфелем. Вся ее ослепительная красота была искажена праведным гневом.

Ее фарфоровое личико слегка покраснело. Это было очень мило, но чертовски опасно! Синие озера ее глаз схлопнулись в узкие щели голубого льда, из которых сыпались искры ненависти и… горького разочарования.

— Я говорю. — ее голос сорвался на хрип, каждое слово летело в меня трассером пули. — Сегодня… когда вы рассказывали о родителях… в опере… — она сделала резкий вдох, будто ловя воздух перед прыжком в пропасть. — Я впервые… увидела в вас человека. Не императора. Не куклу. Не убийцу… А человека. И я… я решила… — Голос ее дрогнул, в нем пробилась неуверенность, тут же задавленная волной гнева. — Поблагодарить вас! За то… За то, что я жива. Что тот идиотский план с отравлением… не сработал. Что ты… — Она споткнулась на «ты», но не поправилась. — … что ты тогда не дал мне умереть и… и опозорить мать окончательно.

Она замолчала, ее грудь высоко вздымалась под мерцающими звездами платья. В глазах стояли слезы… Не печали, а чистой, неразбавленной ярости и унижения от собственной слабости, от того, что ей пришлось это сказать. Мне.

«Николай! Что черт возьми она говорила⁈ Что я пропустил⁈» — мысленно воскликнул я.

В голове послышался дикий, ехидный, почти истерический хохот призрака:

'Попался, древний узурпатор! А? Ха-ха-ха! Пока ты слушал местную дворянскую кодлу, твоя невеста пыталась поблагодарить тебя за спасение! Она даже признала, что ты… не совсем чудовище! Она говорила это тихо, пока ты пялился в зал! А ты… ты улыбался своим мыслям… И, наверняка, строил коварные планы… ИДИОТ! Такую девушку упустил…

Холодный ком провалился в желудок. Проклятие! Я вскочил. Салфетка с колен упала на пол белым пятном позора. Вилка со звоном отскочила от тарелки.

— Анна, простите, я просто… — мой голос предательски дрогнул… Я протянул к ней руку, жестом примирения, защиты… нелепым жестом.

Она вскочила молниеносно, стул со скрипом откатился назад. Ее движение было порывистым, отчаянным. Она схватила свой бокал — почти полный, тяжелый хрусталь, наполненный рубиновым бордо. Жидкость забурлила, поймав отблеск люстр, сверкнув кровавым золотом. Вся ее ярость, унижение, отчаяние вылились в одно резкое движение.

— ДЕРЖИ, КРЕТИН!

Бокал описал короткую, злую дугу. Рубиновое вино хлынуло мне в лицо. Холодное. Липкое. Обжигающе-кислое. Оно залило глаза, нос, рот. Хлынуло за воротник фрака, под рубашку, ледяными струями по спине и груди. Капли замерли на рыжих прядях волос, как кровавая роса.

За голубой занавеской раздался коллективный удивленный вздох! Десятки пар глаз уставились на нашу ложу. Гвардейцы у входа замерли, как истуканы. Один из них, молодой парень с усиками, прикусил губу так, что побелели зубы, его плечи мелко дрожали от еле сдерживаемого смеха. В его широко раскрытых глазах читалось все без слов: «Ну ты и дурак, государь. Как так можно было?»

Анна стояла, дрожа всем телом. Слезы катились по ее щекам, смывая тушь и румяна, оставляя темные дорожки. Но в ее глазах не было сожаления. Только ледяное торжество мести, смешанное с безумной болью.

— Наслаждайтесь ужином, ваше высочество, — прошипела она с презрением. — В одиночестве! Наедине с вашей поганой двуличностью!

Она развернулась, ее платье зашелестело звездной яростью. Девушка выбежала из ложи. Ее гвардейцы бросились следом.

Я стоял посреди ложи. Вино стекало по лицу, капало с подбородка на дорогой бархат фрака, оставляя темно-бордовые пятна. Я автоматически поднял мокрую, бесполезную салфетку, пытаясь вытереть лицо. Холодная липкость расползалась по коже. В голове Николай заходился в истерическом, безумном хохоте:

«А-ха-ха-ха! Вино тебе к лицу, Соломон! Изысканно! Романтично! Лучший момент твоей новой жизни! Ха-ха-ха!»

Я медленно повернулся к большому, темному окну, выходившему на мокрую ночную улицу. В отражении, искаженном каплями дождя, стоял рыжий дурак.

— Официант! — мой голос прорвал гул зала. Громко. Четко. Без тени смущения или гнева. Будто я дал команду на поле боя. Все замолчали. Даже Орловская за колонной пригнулась. Я смотрел на удаляющуюся спину Анны, окруженную гвардейцами. На платье «ночного неба», уходящее в тень коридора. — Еще вина! — объявил я, садясь на резной стул. — И… полотенца. Самые впитывающие. — Я поймал взгляд перепуганного официанта. Улыбнулся. Широко. Безупречно. Как и положено императору-дурачку, которого только что публично унизили. — Баталия, дорогой мой… только началась. Не спешите нести счет. На десерт я хочу чего-нибудь… остренького.

Глава 12

«Он до того был бесцеремонен со своими многочисленными поклонницами, представительницами большого петербургского света, что ездил к ним в гости уже совершенно запросто — в шлафроке.»

Гейнце Н. Э.

Голова гудела, как улей разъяренных шершней. Каждый шаг по мраморным ступеням парадной лестницы отдавался грохотом взрыва в моем черепе. Двое гвардейцев, каменные истуканы в белых мундирах, тащили меня под руки. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось плохо скрываемое отвращение. Я отыгрывал свою роль Николая-дурачка на все сто процентов.

— Эх, матушка-Россия! Бескрайняя земля! — заорал я во всю глотку, стараясь, чтобы мой пьяный вопль разнесся по спящим коридорам. — Душа поет и радуется! В родных пенатах всяко лучше, чем на чужбине! И небо, и воздух, и вино — все здесь особенное! Родное! Вот возьму! И моду поменяю, а то мне все эти накрахмаленные западные парики уже порядком надоели!

Внешне да и внутренне я действительно был пьян: улюлюкал, распевал частушки, дразнил свою охрану. Но в глубине души мне почему-то было больно.

Воспоминания об «Изумруде» накатывали волнами тошноты и стыда. После ухода Анны я остался. Один. С бутылкой самого дорогого, самого крепкого бордо, что нашлось в погребке вип-ложи. Я пил, как последний забулдыга. В это раз не для игры… Не для плана. Я пил, чтобы затопить это поганое чувство, разъедающее сердце изнутри. Чувство, от которого хотелось либо разбить все вокруг, либо сдохнуть.

Эти эмоции были мне чужды…

Соломон Мудрый, повелитель джиннов, усмиритель демонов, царь над царями… слетел с катушек из-за девчонки с ледяными глазами и ядом на языке! Анна. О, Анна… Ее презрительный взгляд, когда вино хлынуло мне в лицо. Ее слова: «Держи, кретин!» Они жгли сильнее любой магии Скверны.

«Соломон, ты спятил окончательно! — призрак метался в моей голове, как шальная пуля, с самого „Изумруда“. Его голос был смесью ужаса, отвращения и какого-то дикого, истерического веселья. — Ты влюбился! В НЕЕ? ТЫ! Такой хладнокровный и расчетливый! Да ты посмотри на себя! Ты же древний, как все эти камни вокруг! Ты — Царь! А она… она тебя ненавидит! И правильно делает! Ты же убил ее любовника!»

«Отвали! — мысленно рявкнул я ему сквозь алкогольный туман. — Не лезь в мою голову! Ты, наверное, бредишь и меня пытаешься заразить этим!»

Гвардейцы вволокли меня в покои. Бросили на огромную, мягкую, издевательски роскошную кровать. Я застонал. Сушняк резал горло, будто я наглотался битого стекла от лампочки.

— Винааа! — завыл я, катаясь по шелковому покрывалу. — Немедленно! Императорское повеление! Умоляю! Умираю! Не принесете — лишитесь головы!

Кто-то из прислуги — тень в ночной сорочке — мелькнул в дверях и исчез. Через минуту на тумбочке рядом со мной появились два кувшина. Один с вином. Другой — с водой. Более того, заботливая тень слуги оставила порошок обезболивающего. Выбор был очевиден. Я предпочел холодное, терпкое, красное. Я налил, не целясь, расплескав половину. Глотнул. Потом еще. И еще. Алкоголь притуплял остроту стыда, но не мог заглушить боль. И гнев. На самого себя. На свою душу. На Анну. На весь этот проклятый мир.

«Продолжай, продолжай! — Николай злобно хихикал в моем сознании. — Допивайся! Может, тогда Анна простит тебя за публичный позор? Или ты думаешь, она прибежит вытирать тебя полотенцем? Ха! Она бы скорее плюнула тебе в лицо! Опять!»

«Заткнись, придурок! — огрызнулся я, делая еще один глоток. Вино текло по подбородку, смешиваясь с потом. — Или я найду способ выковырять тебя отсюда и запихать в ночной горшок! За мной не заржавеет!»

«Попробуй-попробуй, древний узурпатор! — парировал Призрак. — Но пока ты здесь — я буду тебе напоминать, что ты — позорное зрелище! Император, валяющийся пьяным в соплях! Великий Соломон, плачущий в подушку из-за девчонки!»

«Пошел ты!» — буркнул я.

В этот миг дверь в покои распахнулась с такой силой, что даже стена задрожала. В проеме появился Рыльский. Он был залит светом коридорных светильников. Его лицо было темнее грозовой тучи. Он шагнул внутрь, хлопнул дверью и остановился у кровати, глядя на меня сверху вниз, как на дохлую крысу.

— Николай! — его голос был тихим, но таким же острым и тяжелым, как и его клинок. — Что ты натворил⁈ Допился до чертиков! Анна Александровна вернулась во дворец одна! Одна, понимаешь⁈ Весь город уже трещит! Репутация девушки… Императрицы будущей! Ты ее в грязь втоптал! А себя — еще глубже!

Я приподнялся на локте, с трудом фокусируя взгляд на его разгневанном лице.

— А тебе какое дело, Лев Павлович? — процедил я, стараясь изобразить пьяное безразличие. — Не твоего ума это дело… Женщины… Они… они как кошки! Сами приходят, сами уходят…

Рыльский аж затрясся от ярости. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от моего. От него пахнуло потом, сталью и бешеным гневом.

— Она тебе не кошка! И ты обещал мне! — прошипел он. — Информацию! Про Ольгу Павловну! Ты же клялся мне перед оперой! Ты хоть что-нибудь узнал о ней? Или ты, как всегда, врешь, как последний…

Ах, вот оно что! Его боль, его унижение, его запретная страсть вырвались наружу. Я хмыкнул, делая вид, что вспоминаю сквозь хмель.

— А-а-а… Ну да… Информация… — я пошарил рукой вокруг, нашел кувшин, отпил прямо из горлышка. — Слушай сюда, старый вояка… Твой светоч… Ольга… Она любила охотника. Настоящего. Золотую Пулю. Который Скверну ненавидел сильнее смерти. Который не признавал слово «нет». А также он был мечтателем… Ты, наверняка, и так это знал, но теперь… В общем, не сюсюкайся с ней! Не вздыхай украдкой! Будь… будь как он! Грубым. Решительным. Напористым! Но галантным и чутким. Покажи ей, что ты — не тряпка! Что ты — мужик! Ха! Тогда, глядишь, и растает твой айсберг…

Рыльский выпрямился. Гнев в его глазах сменился на секунду недоумением, потом — жадной, болезненной надеждой. Он переваривал мои слова, как голодный волк переваривает кость.

На этом фоне, сквозь алкогольную завесу, как удар молнии, меня пронзила острая мысль: Клан! Орловская! Песец! Ночной город! Я тут валяюсь, а там — бардак! Трофеи не учтены, снаряжение не закуплено, стены склада не крашены! И эта стерва Орловская, распускающая слухи… Интересно… Рябоволову уже доложили об этом фарсе? Проклятье!

Я резко подскочил с кровати. Мир завертелся, но я уперся ногами в пол.

— Ладно, Лев Павлович, уроки любви закончены! — буркнул я, шатаясь к гардеробу. — Мне надо… в город. Срочные дела… Императорские!

Рыльский остолбенел, потом его лицо снова побагровело.

— В таком-то виде⁈ — зарычал он. — Ты же еле на ногах стоишь! Весь в винных пятнах! Весь дворец знает, что ты пьян! Куда ты, к чертям, собрался⁈ Могилу мне копать пойдешь⁈

Я обернулся, глядя на него сквозь прищур. Холодный огонь зажегся в глубине моих налитых кровью глаз. Маска пьяного дурака на мгновение сползла, обнажив сталь Царя Соломона.

— Капитан Рыльский, — сказал я тихо, но так, что по его спине побежали мурашки. — Ты сегодня слишком много позволяешь себе. Слишком много вопросов задаешь. Катись к черту на рога. И не мешай мне, пока я не разозлился!

Я снова повернулся к гардеробу. Рыльский сделал шаг ко мне, его рука инстинктивно потянулась в мою сторону, чтобы удержать. Я замер, не оборачиваясь. Блеф не удался, а затевать драку мне сейчас было не к чему.

— Хорошо-хорошо… — вдруг сдавленно сказал я, мой голос снова стал пьяным и плаксивым. — Ты прав… Я… я не в состоянии… Спать. Мне надо немного поспать…

Я повалился обратно на кровать, уткнулся лицом в подушку, громко захрапев.

Рыльский стоял минуту, вторую, третью. Он тяжело дышал. Потом он также тяжело вздохнул.

— Охрана! — рявкнул он в сторону выхода. — Двое у дверей! Арканисты на дежурство! Охранять государя как зеницу ока! Никого не впускать и не выпускать до утра! Понятно⁈

— Так точно, капитан! — донеслось из коридора.

Рыльский бросил на мою «спящую» фигуру последний взгляд — смесь ярости, недоумения и усталости — и вышел, притворив за собой дверь. Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Шаги затихли. Дежурные замерли у дверей. Арканисты были где-то рядом — я чувствовал слабое мерцание их магических полей.

Спустя двадцать минут я понял, что пора… Мои движения были медленными, осторожными, как у старого кота. Каждый шаг, каждый вздох давались через силу. Я скинул вонючий, пропитанный вином фрак, рубашку. Достал из потайного отделения гардероба простые, темные штаны и куртку — одежду небогатого дворянина. Натянул. Сменил облик — рыжие волосы потемнели до угольно-черных, черты лица стали грубее, глаза блеснули серой сталью. Я подошел к окну. Тихо отпер створку. Ночь встретила меня холодным дыханием и моросящим дождем. Высота была приличной, но для меня — сущий пустяк. Я перемахнул через подоконник и растворился во тьме, как пьяная тень.

Едва дверца захлопнулась, паромобиль Валерии Орловской рванул с места. Большие колеса пронзительно завизжали и забрызгали грязью тротуар возле Императорского театра. Она вжалась в сиденье, стиснув зубы. В ушах еще стоял гул оперы и собственный ядовитый смех над подругой. Смех, который не смог заглушить внутренний холод.

«Идиотка!» — мысленно ругала она себя. Зачем наговорила лишнего? Зачем позволила эмоциям взять верх? Да, этот выскочка Соломон Козлов бесил. Бесил своей уверенностью, своей непредсказуемостью, своим… вниманием? Нет, не вниманием. Равнодушием! Он поставил ее заместителем, как вещь. Дал приказы — отчеты, трофеи, ремонт склада, закупки — и забыл. Как будто она была его верной дворняжкой!

Он, конечно, мог устроить ей нагоняй. Авторитета и сил у него хватало… Но не его гнев пугал ее сейчас. Пугал Рябоволов. Его холодные, всевидящие глаза. Его тихий голос: «Помогай ему, Валерия. Следи. Докладывай. Он — ключ ко многому…» Она проморгала его вылазку во дворец… Проморгала многое…

И теперь… теперь она ничего не успела сделать из его поручений! Склад «Цунами» все еще выглядел как поле боя после урагана. Трофеи валялись кучами, не инвентаризированные. Снаряжение отсутствовало. Подрядчики на ремонт здания не были найдены.

И самое противное — ей почему-то не хотелось, чтобы этот зазнавшийся Буратино… Козлов… разочаровался в ней. Увидел ее беспомощность.

'Какой бред! — мысленно выругалась она, глядя на мелькающие в дожде огни ночного Петербурга. — Да гори он геенной огненной!

Паромобиль резко затормозил у знакомых ворот Причала №7. Валерия выпрыгнула, не дожидаясь шофера. Дождь тут же принялся мочить ее плащ и волосы. Она вбежала внутрь склада «Цунами». Картина была удручающей. Полуразрушенные стены, груды ящиков и тюков, хаотично наваленных посередине. Горстка охотников ночной смены коротала время за картами и бутылкой дешевого вина. Увидев ее, они вскочили, пытаясь придать себе вид деловитости.

— Всем построиться! — ее голос, привыкший командовать, прозвучал резко, срываясь на хрипоту от усталости и злости. — Слушать внимательно! Ты, Гриша! Сейчас же найди хоть одного вменяемого каменщика! Эти стены — позор клана! Должны быть укреплены и оштукатурены к утру! Ты, Семен! Все трофеи из рейда на Свинца — вон в тот угол сложите! Инвентаризация по списку — оружие, артефакты, наличка — к рассвету чтобы все было на моем столе! Васька! А где Васька? А, ты здесь! Бери людей и езжай к оружейникам Стального Щита. Закажи партию дробовиков и патронов по списку! Деньги… деньги будут! И пусть кто-нибудь найдет этого бездельника Песца! Мне нужен отчет о легализации его лавочек! Быстро!

Она сыпала приказами, как картечью, стараясь заглушить собственный страх и чувство вины. Охотники крутили пальцем у виска, но некоторые разбегались, оглушенные ее напором. Валерия тяжело опустилась на ящик, скинула мокрый плащ. В голове стучало: «Успею? Смогу? Что скажет Рябоволов? И самое главное — что скажет… Он?»

Дождь хлестал по лицу, но уже не мог смыть пьяную дурь из головы. Я добрался до Причала №7 пешком, шатаясь, но с упорством пьяного мамонта. Склад «Цунами» встретил меня грохотом молотков, руганью и светом керосиновых фонарей. Охотники ночной смены, увидев меня, замерли. Их приветственные возгласы застряли в глотках. Они пялились на мой вид: мокрый, перекошенный от выпивки, в простой, помятой одежде.

— Шеф? — осторожно протянул Васька Кулак, откладывая в сторону здоровенный лом. Его артефактная рука нервно сжалась. — Ты как? Что-то случилось?

Я махнул рукой, стараясь держаться ровнее.

— Что случилось? — я хрипло рассмеялся. — Как что? Клан оформился! Рейд прошел успешно! Вот и отметил! Гулял, братцы! Гулял! А теперь… работа!

Я прошел мимо них, игнорируя недоуменные взгляды и шепотки. И тут увидел Ее. Орловская. Она сидела на ящике у импровизированного стола, заваленного бумагами, что-то яростно писала. Ее бледное лицо в свете фонаря казалось высеченным из мрамора. Увидев меня, она подняла голову. На губах заиграла привычная, надменная усмешка. Она открыла рот — наверняка, чтобы отпустить какую-нибудь колкость про мое состояние.

Я не дал ей сказать ни слова.

В три шага я преодолел расстояние, разделявшее нас. Моя рука молнией впилась в воротник ее мокрой блузы. Я дернул. Резко. Грубо. Она вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие, и сползла с ящика. Я потащил ее за собой к ближайшей двери — в какую-то подсобку.

— Эй! Шеф! Ты чего⁈ — подскакивая, заорал Васька мне в спину. Несколько других охотников тоже встали, насторожившись.

— Не ваше дело! — рявкнул я, не останавливаясь. Орловская пыталась вырваться, ее ноги скользили по грязному полу. — Нас с Валерией ждет серьезный разговор. Без свидетелей!

Я втолкнул ее в темную подсобку, заваленную тюками и инструментом, и захлопнул дверь, повернув ключ изнутри.

Я отпустил ее воротник. Орловская отшатнулась и спиной ударилась о стену. Она выпрямилась, отряхиваясь, как кошка, вылезшая из лужи. Глаза пылали чистым, неразбавленным гневом. Вместо страха пылала ярость. Это было хорошо.

— Ну и манеры, Бур… господин Козлов! — выдохнула она, голос дрожал от бешенства. — Тягаете женщин за шиворот, как мешки с картошкой? Или это новый метод управления кланом?

Она демонстративно плюхнулась на единственный стул у стола. Закинула длинные, красивые ноги на стол, перемазав сапогами какие-то бумаги. Ее поза кричала о вызове и презрении.

— Вы что-то хотели? — спросила она сладким, ядовитым тоном. — Или просто решили продемонстрировать свою… мужскую силу? В таком виде?

Я привалился спиной к закрытой двери, скрестив руки. Алкоголь туманил голову, но ярость придавала четкости.

— Я хотел напомнить тебе, кто ты, Орловская. — начал я тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты — дворянка. Дочь князя. Серебряная Охотница. Заместитель главы клана. Значит, и вести себя должна соответственно. А ты ведешь себя как мелкая, глупая девчонка на выданье!

Она фыркнула, пытаясь сохранить маску надменности, но я видел, как дрогнул ее острый подбородок.

— Что⁈ — затем вырвалось у нее.

— Ты слышала меня! — мой голос принял нотки нарастающего грома. — Ты распускаешь грязные слухи! Как последняя базарная сплетница! По-твоему я — бабник? Хам? Домогаюсь до тебя? Это твой уровень, Валерия? Ты думаешь, такими методами утопишь мою репутацию и поквитаешься со мной? Это низко… Даже для тебя!

Она резко скинула ноги со стола. Вскочила. Лицо загорелось румянцем.

— Как ты смеешь⁈ — закричала она. — Мне наплевать на твое внимание! Я — знатная охотница, а ты — выскочка! Самозванец! И я…

— И ты боишься Рябоволова! — перебил я ее, сделав шаг вперед. — Боишься, что он узнает, как ты срываешь его задания! Как ты тут ничего не сделала! Как вместо работы пошла сплетничать в «Изумруд»! Да, у меня повсюду уши, Валерия! И если ты еще раз откроешь свой ядовитый рот не по делу… — я подошел вплотную к столу, нависая над ней. — … если еще одна грязная капля слетит с твоего языка в мой адрес или в адрес клана… наши дороги разойдутся. Очень болезненно. Для тебя. Поняла меня⁈

Она замерла. Ее ярость не угасла, но смешалась с чем-то другим… со стыдом? С осознанием? Она смотрела на меня не отводя глаз. Завороженно? Нет. Словно впервые видела. Ее дыхание стало глубже.

Я выдержал паузу. Откинулся назад, упершись спиной в стену.

— Если вопросов нет, ты свободна. — сказал я холодно, указывая на дверь.

Она не двинулась с места. Не опустила взгляд. Ее губы дрогнули.

— Все-таки один вопрос… имеется. — прошептала она. Ее голос был странным — в него закралась не свойственная ей робость.

Прежде чем я успел понять, что происходит, она стремительно обогнула стол. Ее руки впились в мои плечи. Я инстинктивно напрягся, ожидая удара. Но вместо него…

Ее губы пожаром прикоснулись к моим. Горячие. Влажные. Настойчивые. Полные неистовой, безумной ярости и… чего-то еще. Страсти? Реванша? Отчаяния?

Я остолбенел. Алкоголь, ярость, усталость — все смешалось в голове. Я стоял как истукан, не в силах пошевелиться, не в силах оттолкнуть. Ее поцелуй был как удар током, оглушающим и парализующим.

Длилось это мгновение. Или вечность. Она оторвалась так же резко, как и начала. Ее глаза, широко раскрытые, были полны шока — от собственной дерзости. Она отпрянула на шаг. Потом на два. Потом развернулась и бросилась к двери. Вырвала ключ, повернула, распахнула дверь и выскочила в основной зал склада, как испуганная девчонка, спасающаяся от чудовища.

Я стоял посреди подсобки, касаясь пальцами губ, на которых еще горел отпечаток ее поцелуя. Вино, стыд, гнев на себя из-за Анны — все померкло перед этим диким, необъяснимым актом.

Воздух передо мной затрепетал. Николай материализовался прямо перед моим носом. Он парил в полуметре, его полупрозрачное лицо было искажено дикой смесью зависти, восхищения и полнейшего недоумения.

— Ну ты даешь, Соломон! — засмеялся он, его голос звенел эхом в тишине подсобки. — Вот это поворот! Анна вылила на тебя вино, а эта… ледяная валькирия… тебя поцеловала! Сколько девок красивых вокруг тебя крутится! И все — огонь! Завидую тебе, старик! Откровенно завидую! Ха-ха-ха!

Его смех прокатился по маленькой комнате, сливаясь с гулом дождя за стенами и грохотом ремонта на складе. Я продолжал стоять, прикасаясь к губам, и пытался осознать, что черт возьми только что произошло…

Глава 13

'Чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет.

Война у тебя рождается из побед.'

Александр Македонский.

Дождь за маленьким окном подсобки не кончался… он лишь сбавил ярость, превратившись в мерзкое, навязчивое бульканье по проржавевшим трубам водостока.

Я провел тыльной стороной ладони по губам — кожа горела, будто обожженная, хотя отпечаток поцелуя был теперь лишь в памяти.

И что всё это, черт возьми, значило? Ласковая пощёчина, чтобы я заткнулся? Ну, это было слишком нежно для пощечины. Благодарность? Слишком яростно. Истерика? В глазах Валерии горел не истерический блеск, а что-то дикое, первобытное…

Эта Орловская… Эта взбалмошная блондинка, примерно пару часов назад плевалась грязными словами в «Изумруде», линчевала мою репутацию и называла меня бабником и хамом. Эта охотница готова была перегрызть мне глотку за оскорбленную гордость в «Медвежьей Берлоге».

А тут вдруг… С ее стороны вспышка непонятного тепла, горячее дыхание, смешанное с порохом, дождевой водой и еще чем-то едва уловимым… И этот безумный, огненный блеск страсти в синих глазах, когда она отпрянула.

Я стоял, держась одной рукой за холодный металл стеллажа. Я прислушивался к затихающему стуку капель по ветхому настилу крыши, к оглушительному грохоту снаружи: ударам молотков, скрежету пил, бранным крикам. Я чувствовал себя последним идиотом, пойманным врасплох.

«Ну, Соломон, принимай поздравления! — в висках зазвенел ехидный, надтреснутый смешок Николая. Его полупрозрачная фигура сменила позицию и материализовалась прямо на ящике с гвоздями. Он болтал ногами, как нетерпеливый ребенок. — Пожалуй, я повторюсь: Анна окатила тебя дорогущим бордо, словно из помойного ведра, а эта — впилась губами, будто хотела откусить кусок твоего сердца… Баланс, однако! Ха! Но если без дурацких шуток… — Его голос стал резче, искусственно мудрым. — Выбрось их из головы. Вспомни, что говорил Макиавелли великому Лоренцо: „Государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут… и пусть ум его будет гибок, дабы склоняться, куда ветры велят, и перемены судьбы… и не удаляться от добра, коль возможно, но уметь вступить на путь зла, коли будет вынужден.“ — Николай сделал паузу для важности. — Эмоции — якорь в бурю. Они топят корабли и ломают короны. А, в особенности, с этим умело справляются женские юбки.»

Я мысленно плюнул в его мерцающий образ:

«Ты слишком быстро учишься, сопляк. Цитировать политических философов начал. Заделался женоненавистником… Я знал это, когда прах твоих пра-пра-пращуров еще не осекся в земле. Заткни свой фонтан».

Ярость клокотала во мне — и на призрака, и на самого себя, и на эту проклятую слабость нового тела.

Резко дернув ручку скрипучей двери, я вывалился из подсобки в основной зал. Запахи суеты ударили в нос: едкая смесь сырости заплесневелого дерева, пыль веков, ржавый металл и пот, въевшийся под кожу.

Вокруг царил хаос. Абсолютный, первозданный хаос! В полутьме, под тусклым светом нескольких керосиновых ламп, мелькали фигуры. Охотники в заляпанных грязью куртках, под присмотром ворчащих старших товарищей кое-как заколачивали досками зияющие провалы окон. Неизвестно откуда появившиеся сонные каменщики осматривали стены. Но это была капля в море! Груды ящиков — одни разбитые, другие целые — громоздились повсюду, как баррикады после штурма. Из них торчали стволы винтовок, блестели клинки, валялись пачки ассигнаций, слитки не то серебра, не то свинца, странные железные штуковины непонятного назначения. Никакой системы. Никакой организации. Это было поле битвы после победы, которое трудно было привести в порядок.

И посреди всего этого ада мелькала фигура Орловской. Она металась как фурия, рубя воздух резкими жестами. Ее голос, хриплый от крика и усталости, умудрялся пролетать над спинами соратников, как удар кнута:

— Гриша! Ты что, глухой как пень⁈ Не доски гвоздями тыкать, а РАМЫ ставить! Там, где можешь! Соблюдай конструкцию, дубина! Чтобы к утру все стояло, как у подростка! А ты, Семен! В этот угол складывай только артефакты! По списку! Вон в тот — оружие! Каждую железку сортируй по типу! Васька! Васька!!! Знаю, что слышишь меня! Не притворяйся! Где чертовы кирпичи обещанные⁈ Чтоб через час были, или я тебе вот этим кирпичом…! — Она резко обернулась, увидела меня и словно споткнулась. Ее движения стали еще резче и злее. Девушка яростно повернулась ко мне спиной, продолжая орать на каменщиков, но ее плечи были неестественно напряжены, а шея и затылок пылали алым пятном выше воротника прилипшей к спине блузы. Она делала все, чтобы не видеть меня.

Прислонившись спиной к ледяной, шершавой кирпичной стене, я закрыл глаза. Мне захотелось на миг отрешиться от реальности и внимательно изучить свои новые возможности. Благо для местных это не выглядело странно. Каждый маг в этом мире трепетно относился к своему источнику, и такие выходки были нормой.

Я нырнул внутрь себя. Туда, где когда-то клокотал океан чистой силы, способный сжигать звезды. Мой источник сочился жалким ручейком. Тоненьким, едва журчащим.

Слабо… Я сравнивал его с тем, что было в Астрале — с могучей, неистовой рекой, сметающей миры одним всплеском воли. Здесь же я едва-едва достиг уровня Мастера. Я находился на той самой зловещей границе, переступить которую можно было, лишь сорвав Первую Печать Власти Солнца. И то — на краткий миг, заплатив дикой болью и опустошением.

Горечь, острая, как желчь, залила рот. Эта унизительная слабость… она разъедала душу хуже любой Скверны. Но скоро. Очень скоро придется либо ковать артефакты-накопители, либо идти на настоящую охоту. Не за деньгами или славой. За силой. За кровью и эссенцией сильных тварей. Сама мысль об этой необходимости раздражала, как заноза под ногтем, глупая и неизбежная.

Я взглянул на свое кольцо и твердо решил, что оно станет моим первым артефактом в этом мире… «Все пройдет» — эти слова немного успокоили мое сердце, и я улыбнулся… Теперь в моих планах появился новый пунктик: обязательное посещение лавок артефаткторов и алхимиков, а также сбор необходимых ингредиентов… Кольцо Соломона — это не просто игрушка и аксессуар, это стихия, впечатанная в золото, и она потребует особого отношения к себе…

Но от этих мыслей меня внезапно отвлек рев моторов за оградой — низкий, животный рык, исходящий из железных глоток паромобилей. Это была целая стая. Грубых, неотёсанных, мощных до дрожи в земле, посудин. Шум их двигателей практически мгновенно заглушил сильный грохот молотков, визги пил и крики с площадки. Казалось, сами стены склада «Цунами» содрогнулись.

Десятки глаз моих «орлов» синхронно дернулись к воротам. Слепящие копья света фар вонзились в полумрак верфи, выхватывая из липкой темноты не просто машины, а три угловатых, бронированных чудовища. Они проехали сквозь открытые ворота, не сбавляя хода до последнего, затем взвыли тормозами, подняв перед собой грязный фонтан, забрызгавший даже нижние доски ворот и ближайших охотников. Запах гари, раскаленного металла и дешевого угля ударил в нос, смешиваясь с сыростью.

Двери распахнулись с лязгом и скрежетом. На свежий воздух вывалились здоровенные бугаи. Не просто крепкие, а тяжелые, как дубовые колоды, закованные в прочную, потрепанную кожу с металлическими накладками. На плечах каждого пестрели нашивки в виде стилизованной волчьей пасти, оскаленной до крайности. Каждый оскал пылал неестественно ярким, почти адским огнем.

— Это Огненные Псы. — шепнул мне на ухо подоспевший Васька Кулак. — Гребанный клан стервятников среднего звена. Старые знакомые… Погляди на их герб…

Я вновь перевел взгляд на нашивки, на эти отполированные грубостью и жестокостью морды. Всего их было человек десять, но каждый представлял собой кипящий котел агрессии. Каждый был на уровне арканиста, а один даже демонстрировал верхнюю планку мастера: 140 эфиров — не меньше…

— Впереди… — ткнув пальцем в сторону «таланта», продолжал вещать Васька. — Григорий Кузнецов по кличке «Гроза». Он хороший охотник, опасный противник и редкостный мудак… Он бывший хахаль Орловской…

Я присмотрелся к этому парню повнимательнее… Он походил на материализованную угрозу. Серебряная Пуля болталась на его могучей шее, как какая-то безделушка — легко и ненавязчиво. Любой медведь в Тайге позавидовал бы широте его плеч. Казалось, земля прогибалась под его тяжелыми сапогами.

У него было мужественное лицо с волевым подбородком. Он носил короткую стрижку — этакий коммандос… На темных висках проступало серебро ранней седины. Черные, недобрые глаза полыхали мрачным огнем под густыми бровями. Острая щетина плохо скрывала глубокие, белесые борозды на правой скуле.

Он медленно, с преувеличенной небрежностью окинул взглядом наш склад: зияющие провалы окон, забитые кое-как досками; хаотичные груды ящиков и хлама; суетящихся, запорошенных пылью и усталостью охотников; сонных, недовольных каменщиков. Его хриплый, булькающий смешок прозвучал, как плевок в лицо. Он фыркнул, точнее, издал звук, похожий на чихание больного быка.

— Ну, и хлев свинячий собрали, выскочки! — его бас прокатился по площадке глухим тяжелым ударом. Как кувалда — по наковальне. Охотники «Гнева» замерли, как подкошенные. Руки рефлекторно рванулись к кобурам, ружейным прикладам, эфесам клинков. Люди за спиной Григория только усмехнулись, расставив ноги пошире, их руки также метнулись к оружию, висящему на поясах. Гроза презрительно плюнул себе под ноги. Густая желтоватая слюна шлепнулась в лужу с неприличным звуком.

— Еще издревле повелось, салаги! — продолжил он, растягивая слова и наслаждаясь моментом. — Что новички платят ветеранам определенную дань уважения. За то, что дышат. За то, что их жалкие лачуги стоят, нетронутые демонами. За то, что осмелились основать свой клан. За то, что сразились не с порождениями Бездны, а с обычными людьми, пусть и преступниками… — Григорий сделал многозначительную паузу, давая всем время переварить услышанное, а затем выдал. — В общем, вы мне должны ровно половину! Половину всего барахла, что успели натаскать со вчерашнего погрома, о котором гудит весь город. Выкладывай всё, козлик! — он грубо ткнул пальцем в мою сторону, даже не взглянув на меня. — Не заставляй Грозу… сердиться. А то, будь уверен, вы все пожалеете…

Его злые глаза скользнули по площадке, а затем остановились на Орловской. Она стояла неподвижно, словно ледяная статуя, только кулаки были сжаты до побеления костяшек.

— И ты, Валерия… — Гроза покачал массивной головой, с театральным, ядовитым сожалением. — Вольная соколица. Княжеская кровь. Серебряная Пуля… И в какое же дерьмо ты вляпалась? Раз решила лечь под крылышко к… — он презрительно щелкнул языком, глядя на меня — … к этим слабакам? К этому безродному проходимцу? Шарлатану с дешевыми фокусами? — Его голос стал громче, назидательным, как проповедь в кабаке. — Это позор, девочка. Настоящий, вонючий позор. Твоего батюшку, князя, я так понимаю, Господь прибрал вовремя. А то бы он, глядя на это… сдох бы со стыда. Или перевернулся в гробу. Гарантирую!

Зря он так… Орловская не просто взорвалась — она сдетонировала:

— ЗАТКНИ СВОЮ ГНИЛУЮ ГАДЮЧЬЮ ПАСТЬ, КУЗНЕЦОВ!

Ее голос взревел, как сирена, сорвавшись на визг от чистой ярости. Она шагнула вперед не просто так — она рванулась, как пантера, рука молнией схватила эфес длинного боевого клинка на бедре. Сталь звякнула, выходя на дюйм из ножен.

— Ты сам — никчемная, тухлая требуха, которая только на слабых давит! Хочешь дань⁈ — она вскинула подбородок, ее глаза полыхнули синим адским пламенем. — Получишь! ЗДЕСЬ! И СЕЙЧАС! Дуэль, ублюдок! Я тебе эту твою поганую ухмылку с рожи СНЕСУ! Клянусь! Или ты боишься? Тогда можем пройти на Ломанную улицу, Иван Петрович тебя подстрахует… И уберет твой пепел заодно…

Ее дыхание свистело, как у загнанного зверя, вся она была сжатой пружиной, готовой разорвать Грозу на части. Тишина на площадке стала абсолютной, звенящей. Даже Псы напряглись, почуяв настоящую, дикую опасность.

Я не мог позволить Орловской участвовать в дуэли, ведь честь клана должен отстаивать его лидер, а не кто-либо другой. Поэтому в этот момент я резко оттолкнулся от шершавой кирпичной стены, ощущая, как холод влажного камня просачивается сквозь ткань куртки. Покачиваясь — не просто неуверенно, а с преувеличенной, пьяной разболтанностью в коленях, я заплетающейся походкой направился к воротам. Глаза Псов проводили меня едким, уничтожающим взглядом. Кто-то в их задних рядах громко, нарочито фыркнул, словно лошадь. Другой хихикнул, прикрыв рот грязной рукой.

— Осторожней, шеф! Под ноги смотри! — крикнул мне Васька Кулак, его голос сорвался на высокую ноту тревоги, выдав больше страха за меня, чем за насмешки со стороны. Я специально наступил на край скользкой, грязной трубы, валявшейся в тени. Нога подломилась, тело клюнуло вперед. Я замахал руками, как мельница, едва не шлепнувшись лицом в маслянистую, вонючую лужу у самых ног Грозы. Со стороны Псов прорвался сдержанный, но дружный смешок. Даже у пары моих охотников дернулись уголки губ.

Пошатнувшись, я с преувеличенным усилием поймал равновесие, сделав два шаркающих шага, и оказался в полушаге от Грозы. Запах от него ударил в нос — дорогой табак, одеколон, старая кожа и что-то звериное. Его злые колючие глаза, глянули на меня сверху вниз. Этот его взгляд был наполнен такой густой брезгливостью, будто я был чем-то, что он только что счистил с сапога. И в этот миг…

Время сжалось.

Вся моя показуха дурака-пьяницы испарилась. Рука мелькнула молнией. Это был выстрел. Я не выхватил меч — я извлек его из ножен у ближайшего «Пса», стоявшего слева от Грозы. Молниеносный, точный рывок. Охотник даже не успел ахнуть, только ощутил внезапную легкость у бедра. Тяжелый боевой нож с широким, матовым от частой заточки клинком уже был в моей руке. Холодная сталь, которая пахла маслом и металлической свежестью, легла под самый крупный, белесый шрам на грязной шее Грозы. Точно туда, где под грубой кожей пульсировала сонная артерия. Я почувствовал эту пульсацию кончиком клинка. Слабая вибрация неминуемой смерти.

Вокруг повисла гробовая тишина. Абсолютная, вакуумная. Даже дождь, казалось, замер на мгновение. Потом его редкие, тяжелые капли снова начали глухо шлепаться на лужи, железные крыши, волосы и плечи людей. Звук стал оглушительным в этой тишине.

Весь мой вид переменился. Исчезла сутулость, пропала показная расслабленность. Спина вытянулась струной. Мышцы сжались в стальную пружину. Во взгляд я добавил абсолютный, бездонный холод. Холод космоса. Холод смерти. И такую же железную, неоспоримую уверенность в том, что легко прикончу ублюдка на месте…

Мой голос прозвучал негромко, почти интимно, но каждое слово упало, как отточенный камень в звенящую тишину:

— Эта территория. — я сделал паузу. Лезвие клинка чуть сильнее надавило на грубую кожу. — Моя. — еще пауза. — Все трофеи здесь… — Легчайшее движение запястья, и мелкий порез выступил на шее налетчика. Алая капля, яркая, как рубин, выступила на посеревшей коже Грозы и поползла по стали. — Мои!

Гроза замер. Совсем. Он даже не дышал. Его глаза округлились, в них бушевали ярость, унижение… и щемящий, животный страх.

— Следующий… — я медленно провел взглядом по лицам застывших Псов. — Кто попросит дань… — Взгляд вернулся к Грозе, впился в его переносицу. — Получит свинец. Клинок в моих руках чуть качнулся, указывая на лоб Грозы. — Прямо сюда. Абсолютно Бесплатно!

Я медленно, с преувеличенной аккуратностью отвел меч в сторону. Я держал его на виду. Матовый клинок все еще глядел в сторону Псов. Гроза осторожно, как по битому стеклу, отступил на шаг назад. Его массивная ладонь прижалась к шее, смазывая кровь по коже и воротнику. Его лицо побагровело от ярости и подавленного крика. В зрачках кипела буря ненависти. Он растянул губы в кривую, вымученную ухмылку, обнажив желтые, неровные зубы.

— Ладно… Козлов. — его голос захрипел, как пила по дереву. — Сегодня мы уйдем, но заруби… себе на носу. Мы… обязательно вернемся. — Он сделал паузу, переводя дух, глаза не отрывались от моего клинка. — Уже не за данью… А за серьезным разговором… Ты — выскочка… И я укажу тебе твое место. Уж поверь!

За моей спиной, как удар хлыста, прозвучал резкий, звенящий окрик Орловской:

— В СТРОЙ! ОРУЖИЕ НА ИЗГОТОВКУ! ЦЕЛЬТЕСЬ КАЖДОМУ В БАШКУ!

Мои охотники, взбаламученные угрозой и электризующей развязкой с Грозой, неожиданно слаженно сгруппировались. Щелкнули затворы. Звякнули клинки, извлеченные из ножен. Полсотни стволов и острых мечей нацелились на нежданных гостей.

Я резко поднял руку, пресекая возможную глупость…

Но Псы, видя эту внезапную, неистовую готовность к бою, нехотя попятились к своим паромобилям. Никто из них не повернулся ко мне спиной.

Через мгновение вновь прозвучал рев моторов, послышался визг шин по мокрому асфальту, грянули выстрелы выхлопных газов. Люди враждебного клана растворились в ночи, как кошмар. Они оставили после себя только едкий запах гари и горячего масла… да звенящую, напряженную тишину, в которой еще долго висело эхо угрозы.

Глава 14

«Обычно считают, что убийца всегда и всюду должен быть убийцей и ничем иным. Но ведь даже если он только время от времени и только частицей своего существа является убийцей, то и этого достаточно, чтобы сеять вокруг себя ужасные бедствия… Гиена всегда остается гиеной. Человек многообразнее.»

Эрих Мария Ремарк

Я проснулся, но не решился открыть глаза сразу. Потому что внутри черепа действительно маршировали. Будто целый легион карликов сорвался с места и решил станцевать у меня на извилинах… В адских, грохочущих железных сапожищах! Биение сердца отдавалось ударом молота по наковальне моих висков. Язык прилип к пересохшему нёбу, словно ободранная шкура к промерзшему камню. Я дышал осторожно, потому что боялся спровоцировать бунт в желудке.

Прямо в щель между тяжелыми бархатными шторами пробился луч солнца. Наглый, яркий, как выстрел снайпера. Он уперся мне прямо в веко, заставляя жмуриться сильнее. Издевательство какое-то. Как будто само светило решило напомнить: «Вставай, Царь-алкаш, империя в дерьме, а ты валяешься!»

Последние дни пронеслись в голове калейдоскопом боли и абсурда: бутафорский ад оперы, липкая, кислая волна бордо на лице, и ледяные глаза Анны поверх бокала; внезапный, яростный поцелуй Орловской в пыльной подсобке; тупые, злые рожи Огненных Псов и холод стали под горлом Грозы… И вездесущая, высасывающая душу слабость. Все слилось в одну липкую, тошнотворную массу где-то под ребрами.

'Доброе утро, Ваше Алкогольное Величество! — ехидный, надтреснутый голос Николая прозвенел в правом виске. Я простонал, зарываясь лицом в шелковую подушку, которая пахла теперь не царственностью, а потом и дорогим вином.

«Сладко спаслось? — продолжал издеваться призрак. — Небось, ангелы колыбельные пели? Поделись-ка эфирчиком, а? Бердяев меня ждет! Его „Философия свободы“ без моей проницательной критики — просто макулатура, годная разве что на растопку!»

«На, подавись, книжный червь», — с трудом сконцентрировавшись, мысленно выдохнул я.

Откуда-то из глубины, из жалкого озера Источника, я вытянул тонкую, дрожащую струйку энергии и направил ее в ненасытную пустоту, которая жила в Призраке. Николай всхлипнул — то ли от натуги впитывания, то ли от восторга.

'Оооох… Да ты сегодня щедр, Соломон! — просипел он, и его полупрозрачный силуэт метнулся через спальню, как пущенная стрела, прямиком в ванную комнату.

Я дополз до ванной. Николай уже восседал на крышке закрытого унитаза, приняв позу Мыслителя Родена. Только вместо гранита была светящаяся полупрозрачная кожа, а вместо глубокомыслия — самодовольная гримаса. Полупрозрачные пальцы Николая листали страницы знаменитого трактата.

— Человек обречен на свободу, Соломон! — провозгласил он пафосно. — Но как тяжел этот крест, а?

Я промолчал и мысленно плюнул в его философские потуги. Мне было не до экзистенциальных кризисов. Мне предстояло победить кризис физический. Глубины собственной немощи. Я быстро умылся и отправился обратно в комнату.

Тренировка началась на холодном каменном полу. Каждое отжимание отдавалось взрывом в плечах, волной тошноты в горле. Каждый подъем корпуса на пресс обжигал живот, а бой с тенью превратился в жалкое пошатывание и тычки в воздух: каждый удар отдавался в висках тем самым молотом гномов. Пот заливал глаза, смешиваясь с остатками сна.

Но я не щадил себя. Нет. Жалость к себе — то была роскошь для слабаков. Для Николая. Царь Соломон не мог себе этого позволить. Особенно после вчерашнего урока от «Грозы» — после напоминания о том, что сталь должна быть не только в кольце на пальце, но и в мышцах, в костях, в воле. Сила — это не дар, это труд. Кровавый, потный, унизительный. Я сжал зубы, заставляя тело двигаться, превращая боль в топливо для выжигания токсинов.

Покончив с тренировкой, я тут же направился обратно, в ванную.

Ледяные струи душа обрушились на меня, как ушат правды. Тело вздрогнуло, закричало протестом, сердце колотилось где-то в горле. Но постепенно, под этим ледяным шквалом, мышцы начало отпускать, дрожь утихла. Я стоял, упершись руками в кафель, позволяя воде смывать пот, боль и остатки позорной ночи. Сквозь шипение воды доносилось бормотание Николая: «…экзистенциальная тревога перед Ничто… да, Бердяев, ты гений… а вот тут спорно, ооочень спорно…»

Я выключил воду и посмотрел в зеркало. В отражении на меня глядел мокрый, изможденный мужик с тенью под глазами и легкой щетиной на подбородке. Рыжие волосы липли ко лбу. За моей спиной, на белоснежном троне, восседал полупрозрачный принц-философ, погруженный в невидимые миру умствования. Контраст был настолько убийственно абсурдный, что я невольно улыбнулся.

Затем я накинул дорогой, мягкий и бессмысленный халат. Подошел к двери в спальню. — Гвардеец! — прокаркал я.

Щель под дверью тут же озарилась светом из коридора.

— Слушаю, Ваше Величество!

— Мне нужен кофе. Крепкий и черный. Как душа грешника. А также свежая газета. И завтрак. Желательно подать яичницу-глазунью с беконом. И чтоб без этой икры дурацкой. Ответное «Слушаюсь, Ваше Величество!» прозвучало немедленно и четко. Словно я приказал штурмовать цитадель, а не приготовить яичницу. И в этом мгновенном подчинении, в этой крошечной власти над утренним кофе, было что-то… согревающее. Маленькая победа над хаосом.

Через десять минут завтрак уже стоял на столике у окна. Этакий натюрморт сытого благополучия! Яичница, как с гравюры: белки нежные, облачные, желток — ярко-оранжевое солнышко, жидкое, живое. Круассаны источали теплый, маслянистый аромат, их слоистая текстура обещала хруст во рту. Кофе дымился в тонком фарфоре, черный, густой, как нефть. А бекон… Ох, бекон был зажарен до состояния хрустящих полосок… Запахи стояли удивительные! Аромат — вот единственное, что еще не предало меня. Этот запах обещал бодрость, силу и контроль.

Я сделал глоток кофе и взял свежий номер Петербургского Вестника. Он был аккуратно свернут пополам, но верхняя половина первой полосы кричала так, что не прочесть заголовок было невозможно: 'ВИННЫЙ СКАНДАЛ В ИЗУМРУДЕ! НЕВЕСТА ОКАТИЛА ИМПЕРАТОРА! НЕУЖЕЛИ РАСТОРЖЕНИЕ ПОМОЛВКИ НА НОСУ?

Буквы были жирными, черными и агрессивными. Как клеймо. Ниже красовалась занятная картинка. К счастью, не моя пьяная рожа, а карикатурный рисунок: Анна в ее звездном платье, с искаженным от гнева лицом, замахивалась бокалом, а перед ней стояла жалкая фигурка в императорской короне, которая уже была облита красным.

Я сжал газету. Бумага захрустела, как сухие кости. Трепетное описание моего позорного пьяного ухода было шедевром желтой журналистики:

«Его Величество… шатаясь… с вином на фраке… пытался улыбаться толпе…»

Анну выставили ангелом, оскверненным грубым пьяным варваром:

«Невинная жертва капризов монарха». «Будущее империи под вопросом».

Я еще раз отхлебнул кофе. Он был горьким. Не просто горьким. Пепельным. Будто я глотнул золы от сожженной репутации. Отлично. Весь Петербург, вся Россия теперь знает: их император — не герой, не воин. Он — шут. Марионетка. Мальчик для битья, которого даже невеста может облить вином как назойливую пьянь.

Отложив газету лицевой стороной вниз, к чертовой матери, я впился взглядом в идеальный желток. Это не помогло отвлечься. Я ковырнул его вилкой, а перед глазами встал образ Анны. Ее ледяные, голубые глаза, полные справедливой ненависти ко мне… и чего-то еще. Жалости? Понимания?

Ох уж, эти женщины… Анна с ее бурей под ледяной коркой. Орловская с ее ядовитым поцелуем посреди хаоса склада. Они встали передо мной, как призраки соблазна и слабости.

Но также я отдавал себе отчет в том, что это были якори. Тяжелые, кованые, цепкие. Якори, лапы которых впиваются в борт корабля, когда тот пытается вырваться из шторма, к заветной цели. К моей цели. К уничтожению Темной Энтропии, к восхождению на престол. К его удержанию.

А любовь? Любовь — это роскошь. Роскошь для тех, кто не идет войной на саму Тьму. Для пижонов в шелках, а не для воинов в доспехах, пропитанных демонической кровью. Любое чувство — брешь в броне. Трещина, в которую враг обязательно вгонит клинок. Слабость, за которую возьмут на крючок, как рыбу.

Но политический брак с Анной имел право на жизнь. Да. Это холодная сталь расчета. Мы — два кинжала в одном футляре. Можем резать друг друга, но футляр — Империя — должен оставаться целым. Это гарантия. Стабильность трона. Шахматная жертва. Так надежнее.

А сердце? Оно должно просто замолчать. Замолчать навсегда. Чувства должны быть замурованы в склепе долга. Решение принято: отныне — только политика. Шахматы. Власть. Никаких чувств. Никаких якорей.

Что до Орловской, то она может быть полезной. Ее стальная воля, охотничий инстинкт, сила, которые можно направить в нужное русло. Но вот ее импульсивность… Она как дикая кобылица, которая в любой момент может понести, сбросить седока и разбить повозку. Ненадежна в своих порывах — от ненависти к поцелую, от поцелуя к… чему? Спутницей не станет. Слишком опасно. А вот инструментом — да. Острым, опасным, требующим твердой руки. Как боевой клинок без ножен.

Я резко перевернул страницу газеты, словно сбрасывал со стола назойливого паука. Прочь от Анны! Прочь от ее вина, ее глаз, ее… всего! Взгляд скользнул по светской хронике: бал у Воронцовых, выигранные скачки, пропавшая породистая кошка графини С.

И тут — в самом низу страницы, под объявлением о кошке, мелькнула крохотная колонка. Шрифт оказался мелким, будто он чего-то стыдился или описывал условия кредитования.

Заголовок гласил: «НЕИЗВЕСТНЫЙ КЛАН „ГНЕВ СОЛНЦА“ РАЗГРОМИЛ БАНДУ СВИНЦА. ГОРОД ВЗДОХНУЛ СВОБОДНЕЕ?»

Далее сухой казенный текст: «В ходе операции клана была ликвидирована опасная преступная группировка… наведен порядок… власти благодарят бдительных граждан…»

А об остальном ни слова… Ни о демонической трансформации Свинца на крыше. Ни о бойне в Красном Октябре, где пол был скользким от крови. Ни о цене победы — о Бармене, о людях Песца. Ни о настоящем подвиге.

Вот она, хваленная свобода прессы! Краска на газете вдруг показалась мне ядовитой. Это не журналисты писали. Это писали заинтересованные руки. Костлявые, безжалостные руки каких-то князей? Или холодная, расчетливая длань Верейских? Кому это было выгодно? Хотя, впрочем, это уже не имело значения. Был важен сам факт! Они направили перья. Они решили, что важно: не победа над гнилью и демонической угрозой в сердце города, а дешевый скандал императора-неудачника.

Раздражение подкатило к горлу — острое, жгучее, как соляная кислота. Мой настоящий подвиг… Подвиг Соломона Козлова, кровью и потом добытый… превратили в пыль. Зарыли в уголке газеты, рядом с пропавшей кошкой! А клоунаду на опере, мой позор вознесли на первую полосу! Будь проклят этот маскарад!

Я сжал газету так, что костяшки пальцев побелели, бумага смялась и порвалась. Ярость, глухая и беспощадная, затопила все, даже стыд за вчерашнее. Ладно, они посмели превратить мою победу в ничто — это я еще мог понять. Но то, что они посмели скрыть факты о демонопоклонниках… Такое я никогда не прощал… Не прощу и в этот раз!

Бумага хрустнула в пальцах Ольги Павловны… Это произошло непроизвольно. Безупречный контроль дал микроскопическую трещину.

Ее кабинет, погруженный в полумрак тяжелыми шторами, внезапно сжался, превратившись в душный склеп. Воздух стал густым, как смола.

На полированной столешнице лежал враг — свежий Петербургский Вестник. Первая полоса — удар ниже пояса. Крупная карикатура Анны с идеальным ракурсом. Он подчеркивал ее бледность и намекал на заплаканные глаза… Мастерская работа гребанных падальщиков! И рядом… красовалось лицо Николая. Пьяное. Глупое. Потерянное. С каплями чего-то темного на щеке.

Гнев подступил к горлу Ольги… Не пламенный, а леденящий душу — острый как стилет из лучшей дамасской стали. Он сжал гортань, перекрыв воздух.

Честь дома Меньшиковых… столетия великой славы… ее собственная, выстраданная репутация Регентши, Железной Леди Империи… Все это превращалось в дешевый фарс, в уличный балаган! Из-за этого… недоумка!

— Гвардеец! — ее голос звякнул в тишине, резко и горячо. Он должен был звучать властно, но внутри дрожала струна унижения. — Немедленно доставить сюда Императ…

Но договорить она не успела. Дверь словно сорвало с массивных петель ударом плеча. Тяжелое дубовое полотно с грохотом стукнулось о стену, заставив содрогнуться портреты предков. В проеме вырос Рыльский. Не просто разгневанный, а обезумевший. Его лицо было темнее грозового неба над Невой перед ливнем, глаза горели желтым огнем загнанного зверя. Ни поклона. Ни «Ваше Высочество». Ни тени прежней почтительности. Он ворвался, как таран.

Несколько широких, размашистых шагов — и его кулак, затянутый в белую перчатку с грохотом обрушился на полированную столешницу прямо перед Ольгой. Чернильница из темного хрусталя подпрыгнула, как испуганная птица, едва не опрокинувшись. Брызги чернил упали на газетный скандал.

— Вы это видели⁈ — его рык оглушил, он был грубее, опаснее рева медведя, которого когда-то добыл ее муж. — Этот… ублюдок! Он опозорил Анну! На весь свет! Вашего светлого ангела! — последние слова он выкрикнул с такой болью и яростью, что Ольга инстинктивно отпрянула вглубь кресла.

Затем шок от его немыслимой наглости схлестнулся внутри нее с яростным цунами собственного гнева. Кровь ударила в виски. Она собралась извергнуть гром, обрушить всю тяжесть своего положения, всю ярость Регентши на этого взбесившегося солдафона. Сотрясти его карами, перед которой он должен был пасть ниц!

Но он оказался быстрее.

— Что вы намерены делать, Ваше Высочество⁈ — его голос вдруг стал ледяным. — Нельзя допустить, чтобы его убили раньше свадьбы! Нельзя, чтобы Империя осталась с регентом-вдовой и опозоренной наследницей! Кому нужен такой монарх? Это картонный шут! Уверен, сейчас многие думают об этом…

Слова капитана били точно в цель, обнажая ее глубочайший страх: крах всех планов, смуту, потерю власти. Она открыла рот, чтобы закричать, приказать арестовать…

Но Рыльский уже действовал. Он схватил со стола тяжелый хрустальный графин с густой вишневой наливкой — подарок какого-то курляндского герцога. Не глядя, не думая, откупорил его зубами и сделал три долгих, гулких глотка прямо из горлышка. Вишневые капли, как запекшаяся кровь, закапали на его мундир и на стол. Он поставил графин с таким грохотом, что задребезжали книжные полки. Он напомнил ей Александра… Такую же животную силу…

— Я этого не допущу! — прогремел Лев Павлович, смахивая тыльной стороной перчатки капли с грозных усов. — Я не позволю!

— И что вы предлагаете⁈ — Ольга вскочила, опираясь руками о стол. Голос сорвался на непривычно высокую, почти истеричную ноту. — Вы и так уже допустили слишком многое! Все Соболевы мертвы, кроме него… К тому же его пьянство… Это все ваша охрана! — регентша тыкала пальцем в сторону двери, где должен был стоять гвардеец, но там никого не было — все испугались напора Рыльского.

Капитан не растерялся. Его ярость сменилась лихорадочной решимостью. Он резко сунул руку за борт мундира и выдернул оттуда пожелтевшую, потрепанную газету. С явным трудом развернул ее прямо поверх свежего «скандала» с Анной и Николаем. Пыль времени поднялась облачком. На первой полосе старой газеты гарцевал молодой, сияющий князь Белоусов. В охотничьем костюме, он уверенно попирал одной ногой тушу огромного, мертвого медведя. Заголовок кричал жирным шрифтом: «ЗОЛОТАЯ ПУЛЯ НЕ ПРОМАХНУЛАСЬ! КНЯЗЬ БЕЛОУСОВ ДОБЫЛ ЦАРЯ ТАЙГИ!»

— Охота — проскрежетал Рыльский, тыча толстым пальцем в фото покойного мужа Ольги. Его голос был хриплым от наливки и эмоций. — Нужна показательная охота! В Царском Лесу. Завтра же! Николай убьет самого крупного зверя в заповеднике. Собственноручно. И посвятит эту победу вашей дочери! И покажет всем питерским шавкам, — он кивнул на свежую газету, — что он… не тряпка. Что он — приручен Анной. Что этот скандал — просто ссора влюбленных. — Капитан выдохнул, ожидая решения своей госпожи.

Но Ольга лишь фыркнула. Этот звук был полон такого ледяного презрения, что мог бы заморозить вулкан.

— Он бездарь! — выдохнула она, глядя на фото мужа, а не на Рыльского. — Он с лошади свалится на ровном месте! Он зверя увидит — и сразу метнется в кусты! Это не план, Лев Павлович. Это безумие!

— Доверьтесь мне! — сказал Рыльский. И в его глазах, налитых кровью, горела не просто решимость. Горела та самая дикая, бескомпромиссная ярость Золотой Пули, которую она видела лишь в глазах одного человека — своего покойного мужа. Это было страшно и… Это ее гипнотизировало.

— Нет. — Отказ Меньшиковой прозвучал коротко, как выстрел.

Тогда кулак капитана — тот самый, что только что грохотал по столу — снова взметнулся и обрушился вниз. Столешница не выдержала и хрустнула. Послышался жуткий, сухой звук ломающегося дерева. В этот раз чернильница подпрыгнула и разбилась, черные кляксы заляпали газеты, ковер, мундир Рыльского.

— На кону честь Анны, Ольга Павловна! — его голос заглушил звон осколков и гул крови в ее ушах. Он наклонился через треснувший стол, его лицо было в сантиметре от ее. Дыхание пахло вишней и яростью. — Я не позволю запятнать ее имя в истории!

Затем Лев Павлович выпрямился, тяжело дыша и глядя на нее сверху вниз. Это был вызов! Ольга замерла, глядя на трещину в своем безупречном столе — и в своем безупречном мире. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием капитана и тиканьем напольных часов. Как же он походил на ее мужа…

— Тогда действуйте… — неожиданно для самой себя сказала Меньшикова.

Юрий Викторович сидел в кресле у камина. Пламя лизало поленья, отбрасывая пляшущие тени на стены, обитые темным дубом, но тепла магистр не чувствовал. Холод исходил изнутри, из самой сердцевины свинцовой усталости, накопленной за годы ношения невидимой, но страшной в своей тяжести короны Тайного Отдела. За окнами его бронированной резиденции в Петергофе дождь методично, с тупой настойчивостью, стучал по пуленепробиваемым стеклам. Тук-тук-тук. Как назойливый шифровальщик, пытающийся выбить код к его крепости. Или к его терпению.

На массивном дубовом столе перед ним царил хаос — сконцентрированная агония Империи:

Депеши из Закавказья… Папка с грифом «Совершенно Секретно» была распакована. Тонкие листки пахли пылью дорог, горьковатым дымом костров и… серой. Донесения рисовали картину ползучей агрессии: османские агенты, гибкие и ядовитые, как змеи Нахичеваньских ущелий, методично сеяли зерна бунта в Эриване и Нахичевани. Шептали о турецком покровительстве, подбрасывали оружие полуголодным курдским племенам, стравливали местные народы друг с другом, а обвиняли во всем Россию. Империя истекала кровью по каплям на своих южных рубежах.

Другой пакет документов пах дорогими сигарами и тонкой бумагой. Агент докладывал: «английские львы не дремлют». Под маской либеральных философов и друзей прогресса британские шпионы разливали тонкий яд сомнений в салонах княгини Шаховской и ей подобных. Они писали о тюрьме народов, стравливали православных с мусульманами в Поволжье, финансировали студенческие кружки с крамольными листовками. Это была война без пушек. Война за души. И Россия пока проигрывала.

От другой толстой папки веяло безысходностью. Цифры кричали о катастрофе: казна была пуста, как бочка Диогена. Налоги не собирались, дороги гнили, голод бродил по деревням черной тенью. А воры в генеральских и министерских мундирах пировали, отгрызая жирные куски от скудного имперского пирога. Казнокрадство было системой. Рябоволов знал имена. Но вырвать эту гангрену — значило обрушить и без того шаткую конструкцию власти.

«Империи гибнут не от внешнего удара, — горькая мысль, отзвук давно прочитанного Тацита, пронеслась в голове. — Они разлагаются изнутри, как плод, подточенный невидимым червем сомнения и алчности».

Магистр прикусил кончик дорогой гаванской сигары. Пепел осыпался на доклад о миллионных хищениях в адмиралтействе, похоронив цифры под серой массой. Недоработал. Не доглядел. Не успел. Все это его вина!

Но от самоедства его отвлек легкий, условленный стук в дверь — три быстрых, два медленных. Магический щит вспыхнул вокруг Рябоволова мгновенно, до того, как сознание полностью осознало звук. Многослойный, мерцающий кокон из силовых полей, вплетенный в саму ткань пространства его кабинета. Одновременно, с отработанной веками мышечной памятью, его рука скользнула к тяжелому служебному револьверу, лежавшему на столе. Оружие легло в ладонь с холодной, привычной тяжестью, с естественным продолжением воли.

— Войдите.

Дверь открылась бесшумно. Вошел Агент. Тень. Человек с самой заурядной внешностью в Петербурге — лицо, которое забывалось через секунду после взгляда. Уровень дара — стабильный арканист. Ни больше, ни меньше. Ровно столько, чтобы быть полезным инструментом, не привлекая лишнего внимания. Он слился с полутьмой у двери, не делая лишних шагов.

— Соломон Козлов, товарищ начальник. — Голос Агента был монотонным, лишенным эмоций, как диктовка метеосводки о погоде. — Официально зарегистрировал клан «Гнев Солнца» и вчерашней ночью провел операцию по ликвидации криминальной группировки Свинца. Штаб в Красном Октябре уничтожен. Васька Свинец и ключевые фигуры ликвидированы. — шпион выдержал паузу и продолжил. — Он задел серьезные интересы. Карамзины, Воронцовы, Долгоруковы… Все они лишились значительных нелегальных доходов от притонов, контрабанды оружия и артефактов. Клан Козлова теперь — приоритетная мишень для мести. Уровень угрозы расцениваю как критический.

Рябоволов не моргнул. Лишь тонкая струйка дыма потянулась от сигары. Пепел осыпался на зияющую цифрами папку о казнокрадстве в адмиралтействе, похоронив очередную справку о недостаче.

Агент тем временем продолжал:

— После битвы на крыше «Октября» был обнаружен и опечатан один флакон. Стекло черное, непрозрачное. В качестве содержимого выступила концентрированная Скверна высокой степени очистки. Демоническое семя. Предполагаемое применение: инъекционная трансформация человека в полудемоническую форму высокой боевой эффективности. — в этот раз агент прервался, чтобы протереть лоб и шею платком. — Каналом поступления… данного продукта, согласно перехваченным коммуникациям и слежке, оказались люди князя Алексея Юсупова. Данное зелье было доставлено Свинцу всего три дня назад.

Рябоволов медленно выдохнул дым.

«Князь Алексей… Его сын Андрей недавно болтал всякие глупости в опере, а сам папаша, видимо, окончательно слетел с катушек и от экспериментов перешел к настоящим играм с адским огнем… Или ты уже обжегся, но боишься крикнуть, Юсупов?» — эта мысль обожгла разум Рябоволова горячей иглой.

— Обо всём молчать. — голос магистра был тише шелеста бумаги, но в нем звенела каленая сталь, способная перерубить кость. — Об этом — никому ни слова. Даже товарищам по службе. Ни письменно, ни устно. Следствие ведет только Особый Отдел. Персонально. — Рябоволов сделал глубокую затяжку, огонек сигары ярко вспыхнул в полумраке, осветив на мгновение его непроницаемое лицо. — Усильте негласную охрану Козлова. Собери максимальный состав. Круглосуточное наблюдение! Задействуй первый и второй эшелон. Парень должен выжить. Любой ценой. Пустая трата ресурсов на похороны не входит в мои планы. — взгляд мужчины, тяжелый и всевидящий, на миг встретился с бесстрастным взором агента. — Он — крайне важная фигура для Империи. Это понятно?

— Понятно, господин. — тень склонила голову на сантиметр, затем бесшумно развернулась и растворилась в темноте коридора, как и появилась. Дверь закрылась беззвучно.

А Рябоволов встал. Спина болела от долгого сидения, от неподъемной тяжести ответственности. Он подошел к массивной дубовой двери, ведущей на широкий балкон. Повернул тяжелую бронзовую ручку. Холодный, влажный воздух, пропитанный запахом мокрого камня, хвои и далекой грозы, хлынул в кабинет, заставляя пламя в камине трепетать и клониться.

Мужчина вышел на балкон. Дождь хлестнул ему по лицу. Мелкий и колючий, как иглы. Где-то внизу, в густой, непроглядной тьме парка, затянутого пеленой ливня, послышался резкий, отрывистый звук. Гортанный выкрик. Не русская брань. А… Турецкая? Инстинкт, отточенный годами на краю пропасти, сжал сердце ледяной рукой.

Он не успел до конца обернуться, не успел крикнуть тревогу, не успел даже подумать о револьвере, оставленном на столе.

Земля у самого подножия балкона вдруг вздыбилась. Раздался взрыв… Это было рождение маленького ада. Огненный гриб, грязно-лиловый, с прожилками черного дыма, вырвался из мокрой земли. Грохот рванул так, как будто само пространство закричало от боли.

Из клубов дыма и грязи, из самого сердца этого адского цветка, взметнулись вверх пять фигур. Их выбросило на гребнях искаженной, чужеродной магии. Темные плащи, тяжелые от дождя, струились вокруг них, как жидкая тень, как дым от гниющей плоти.

Они зависли на мгновение в воздухе, против всяких законов физики, на уровне балкона. Пять пар рук в перчатках из черной чешуи синхронно метнулись вперед. Не было слышно слов заклинаний — только оглушительный, пронзительный визг, звук рвущейся ткани реальности, который бил по зубам, по костям, по самому мозгу.

Многослойный щит Рябоволова, выдержавший не одну попытку убийства, а также щит, вплетенный в стены его крепости, вдруг треснули с тонким, высоким звоном. Как бьющееся стекло.

Паутина трещин пробежала по невидимой сфере, окружавшей его. Она засверкала синим и лиловым цветом. И под первым же сокрушительным ударом этой координированной магической атаки, этот щит — символ его власти и безопасности — рассыпался. Не погас, а именно рассыпался на тысячи мерцающих осколков магической энергии, которые тут же погасли в дождливом воздухе.

Пять пар глаз, светящихся холодным, нечеловеческим светом — кроваво-красным, ядовито-зеленым, мертвенно-желтым — уставились на него из-под нависающих капюшонов. Ни ненависти, ни злобы. Только пустота и холодная расчетливость убийц высшего класса. Это была полноценная Звезда. Пять Мастеров Тьмы, пришедших забрать его жизнь.

И битва только начиналась.

И у Юрия Викторовича не было ни секунды на раздумья, ни права на ошибку, ни шанса ее проиграть. Его рука инстинктивно рванулась к кобуре, которая была пуста. С ним осталось только то, что всегда его спасало: холодный ум, воля к победе и ярость загнанного зверя.

Глава 15

«Лучше плохой день на охоте, чем хороший день на работе».

Луис Сепульведа

В этот миг время просто схлопнулось, превратившись в тонкую иглу настоящего. Юрий Викторович отключил все мысли. Его тело, вышколенное десятилетиями смертельного танца на лезвии ножа, сработало четко и безукоризненно.

Пока осколки прежних щитов дождем падали на мокрый камень балкона, его воля уже вытягивала из выжженного Источника последние капли эфира, сплетая их в монолитный, искривленный купол прямо перед собой. Щит Отражения.

Затраты эфиров были чудовищные, сердце сжалось от пустоты, но альтернативой этому транжирству была лишь мгновенная смерть.

Руки убийц взметнулись в унисон и подтвердили эту догадку. Их наполненные магией жесты врезали слепым ударом по наковальне реальности.

Угольно-черная молния, с запахом озона и серы, порвала воздух с воплем расщепляемой материи. Раскаленный добела плазменный шар, оставляя за собой волны марева, устремился к Рябоволову. В этот же миг жидкий азот, выточенный в идеальное острие, с пронзительным свистом превратился в ледяной ад перед лицом магистра. Его дополнили вибрирующие сталактиты, которые с жутким скрежетом вырвались из самого камня под ногами Юрия Викторовича. А вишенкой на торте оказался клубящийся сгусток чистой гнили, похожий на черную ртуть. Он пульсировал. От него воняло гниющей плотью, отчаянием умирающих миров и сладковатой тошнотой.

Эта была отличная комбинированная атака, как по учебнику…

Заклятия врезались в Щит Отражения единым калечащим аккордом. Мир не взорвался — он завыл. Ослепительная вспышка смешала цвета в белесое месиво. Грохот был таким, что у Рябоволова лопнули барабанные перепонки — тишина оглушила его, наполнив противным звоном.

Купол вздулся, покрылся паутиной сияющих трещин, заскрипел под невероятной нагрузкой… и выдержал. Он отшвырнул львиную долю энергии взрывной волной обратно в ночь и частично — наружу, в стороны. Этого хватило. Магистра вырвало из точки опоры, как щепку из урагана. Он пролетел сквозь разбитые балконные двери, кувыркаясь по роскошному персидскому ковру, пока его правое плечо с глухим стуком не встретилось с ножкой массивного дубового стола. Боль, острая и жгучая, пронзила ключицу. Но разум был кристально ясен и холоден.

Пять Мастеров с идеальной координацией. Щиты пали слишком быстро — они знали его слабые точки. Это было чистой воды предательство, помноженное на качественную подготовку к убийству.

Правая рука Рябоволова сама рванулась через боль. Пальцы сомкнулись на рукояти тяжелого служебного револьвера, лежавшего на столе среди бумаг о казнокрадстве. Древние руны на вороненой стали вспыхнули холодным синим светом, отозвавшись теплом в ладони. В тот же миг сквозь дым и магический мрак балкона в кабинет ступили пятеро. Их капюшоны сбились, открыв нечеловеческие лица: кожа — мертвенно-бледная, в черных, пульсирующих прожилках, как корни ядовитого плюща. Их взгляды светились: один — кроваво-алым, другой — ядовито-салатовым, третий — ледяным синим, четвертый — гнилым желтым, пятый — бездонной чернотой. В них не было ненависти — лишь пустота и холодная эффективность убийственного механизма.

Рябоволов не стал дожидаться, пока по нему еще раз пройдутся катком враждебной магии. Он двинулся. Рывком ушел влево, подальше от некроманта, чьи глаза как раз таки горели желтым. Одновременно палец сам нажал на спусковой крючок зачарованного пистолета.

Пуля — сжатый до точки сингулярности Импульс Силы, вырванный из его Источника и усиленный артефактом в десятки раз —устремилась к противникам. Заряд, похожий на микро-молнию сине-белого цвета, прошил воздух с хлопком сверхзвука и врезался в грудь ближайшего — мага-огневика. Тот лишь успел вскинуть руку, на пальцах вспыхнул слабый щиток… Импульс патрона снес руку по локоть в кровавый туман, пробил грудную клетку, вырвав кусок спины вместе с позвоночником, и вонзился в стену, оставив дымящуюся дыру размером с тарелку. Огневик рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув. Запах паленого мяса и смерти ударил в нос.

Но эта дуэль только начиналась.

Некромант взмахнул рукой, и тут же послышался скрежет костей. Из трещин в паркете, из-под обломков на балконе полезли скелеты. Не просто костяные гуманоиды, а окутанные призрачными доспехами души — это были гвардейцы Юрия Викторовича, которые совсем недавно несли дежурство по периметру резиденции… Их глазницы пылали алым огнем. Они заскрежетали челюстями, устремившись прямиком к Рябоволову.

Другой маг-убийца взревел, как разбуженный дракон. Пол под ногами Рябоволова вздыбился целый лес вибрирующих каменных копий. Они рвались к нему с чудовищной скоростью.

Еще один наемник, с синими глазами, сделал движение рукой, и из влажного воздуха материализовался идеальный ледяной таран, длиной в рост человека. Заклятие помчалось к сердцу Магистра со свистом рассекаемого холода.

Но как будто этого было мало — последний темный маг просто шагнул назад, и растворился в ближайшей тени, как чернильная капля в воде. Он просто исчез. Даже следов ауры не ощущалось…

Главе Тайного Отдела оставалось только скользить, падать, кувыркаться и уворачиваться. Он мелькал между растущими как на дрожжах каменными копьями, чувствуя, как вибрация враждебной волшбы рвет подошвы сапог. При этом он умудрялся парировать ледяные копья раскаленной докрасна ладонью. Одно из копий взвыло и обратилось в клубящийся пар, опалив ему лицо. Но он, казалось, даже не заметил этого. По скелетам, цепляющимся за его ноги когтистыми пальцами, магистр жахнул разрядом статического электричества. Разряд треснул синим пламенем, рассыпав трех марионеток в пылающую костную пыль. Но еще двое напирали, не чувствуя боли и усталости.

Из коридора посыпались оставшиеся гвардейцы. Верные, но, к сожалению, очень смертные. Их карабины захлопали, стреляя зачарованными пулями с синим трассером. Патроны цокали по плащам убийц, не причиняя им никакого вреда. Но хотя бы скелетов они смели…

Один из убийц, маг земли, брезгливо развернулся и толкнул ладонью в сторону коридора. Стена вздыбилась, обрушилась многотонной массой камня и штукатурки, похоронив гвардейцев под собой. Крики оборвались в мгновение ока.

А мозг Рябоволова тем временем лихорадочно соображал:

«Защита сметена. Помощи ждать неоткуда. Источник почти выжат досуха. Единственная тактика — расчленить, измотать, и добить их самому всеми доступными средствами».

С этой мыслью он почувствовал холод. Прямиком за спиной. Острейшее ощущение неминуемой гибели. Тот самый, что растворился в тени. Клинок из чистой Скверны, холоднее космоса и острее отчаяния, уже царапал ткань мундира над почкой. Время потянулось патокой. Все происходило, как под водой…

Рефлекс сработал мгновенно. Рябоволов выпустил весь накопленный в револьвере заряд не вперед, а ВОКРУГ СЕБЯ. Воздух густо сжался и рванул во все стороны. Убийцу в тени швырнуло в стену с глухим стоном, клинок лишь оцарапал руку, оставив горячую, гноящуюся полосу боли да черные паутинки вен, отпечатанные под кожей.

Это вынудило его остановиться на мгновение — отвлечься… А промедление в таких заварушках всегда отдает шлейфом рока и неудачи.

К этому мигу некромант завершил ритуал. Из ран убитого огневика, из-под завала с гвардейцами всплыли полупрозрачные, воющие тени — Призраки Отчаяния. Их вой резанул по ушам ржавым клинком. Их протянутые руки высасывали волю, силу, саму жизнь на расстоянии. Маг земли снова вздыбил пол под магистром. Маг воды сплел сеть из острых, как бритва, ледяных кристаллов и метнул их прямо в шею своей жертвы. А из тени у стены поднимался сбитый с толку убийца, его черные глаза полыхали бешенством.

Ледяной разум Магистра, работающий на чистой логике и воле, нашел выход. Он перестал видеть стихии. Он увидел принципы, силы. Он решился на гармонию дисгармонии — последний козырь в его рукаве…

Сплетя огонь и воду, он создал ЯРОСТЬ ПАРА. Перемешав твердую статику и движение, ему удалось коснуться ПУСТЫННОЙ ПУСТОТЫ. Не статичности и легкости, а абразивной всепожирающей ярости.

Соединив порядок с хаосом, магистр породил РАЗРЫВ ПАТТЕРНА. Не чистоту и скверну, а фундаментальный сбой в матрице бытия.

Рябоволов скрестил руки перед собой. Его Источник, истерзанный до предела, взвыл немой болью, но подчинился. Никаких слов, никаких жестов — только чистая воля, сплетающая реальность в новые узоры разрушения:

Из его сведенных ладоней вырвалась стена раскаленного пара, сдавленного до невероятной плотности. Она накрыла мага воды. Тот успел лишь широко раскрыть глаза — и его разорвало изнутри. Вода в его крови, в тканях, в самом Источнике вскипела мгновенно. То был не крик, а хлопок лопающегося котла. Туман крови и пара.

Далее магистр направил руки в сторону любителя каменных копий. Вихрь микроскопических алмазных игл, вырванных из пола, стен, мебели и ускоренных до пулевой скорости магией ветра, прошил мага земли насквозь еще до того, как тот начал поднимать каменный щит. Его тело вздрогнуло, покрылось мириадами кровавых точек, и рухнуло, превратившись в решето, из которого сочилась не кровь, а жидкая алая грязь.

На Призраков Отчаяния и поднимающегося из тени Убийцу Юрий Викторович направил сгусток дисбаланса — сверкающую, переливающуюся всеми цветами радуги и одновременно — чернотой небытия, спираль, искажающую само пространство. Там, где она прошла, реальность надломилась с хрустом разбитого стекла. Призраки исчезли с тихим «пшик». Убийца в тени взвыл — его левая рука и часть плеча просто исчезли, будто срезанные лазером, оставив идеально гладкий, дымящийся срез. Он закачался.

Некромант, лишившийся призраков, в ужасе отшатнулся, руками рванул воздух перед собой, открывая черный, зловеще мерцающий портал. Рябоволов не дал ему уйти. Он вскинул револьвер и выстрелил в зияющую пасть портала чистым сгустком Силы. Снаряд врезался в портал… и он схлопнулся с оглушительным взрывом, выбросив волну магического шока. От некроманта остались лохмотья плаща, обугленная рука и черная, густая лужа, разъедающая даже камень.

Вокруг повисла тишина. Давящая, звенящая. Грохот боя сменился треском пожаров, шипением дождя на раскаленных обломках, бульканьем расплавленного металла и хриплым, прерывистым дыханием последнего убийцы с оторванной рукой. Рябоволов стоял посреди руин, слегка пошатываясь.

Его кабинет, его архив, его крепость превратились в груду дымящегося хлама. Дыхание хрипело в груди, каждая мышца горела, в висках стучало. Юрий Викторович подошел к раненому убийце. Тот что-то прошипел на ломаном турецком, его черные глаза были полны боли и ярости. Рябоволов без колебаний приставил дуло револьвера к его лбу. Холод металла блеснул в огне пожара. Взгляд магистра был направлен в бездонную черноту наемника. Послышался щелчок курка. Бахнул глухой выстрел. Тело противника дёрнулось и замерло. Работа была сделана.

Но теперь пришла агония… Жгучая, гниющая боль в правом предплечье! Порез от клинка Скверны. Черные жилы-паутины уже поползли вверх, к локтю, впиваясь в мышцы ледяными крючьями, высасывая тепло. Начался некроз тканей. Лечение магией было невозможно — Скверна пожирала чистый эфир.

Решение пришло мгновенно. Магистр не сомневался. Левой рукой он схватил свой же клинок, стоявший у камина. Меч раскалился докрасна от его воли, потом — добела. Один взмах мелькнул в пространстве. Послышался чавкающий звук разрезаемой плоти и кости. Культя оказалась выше локтя. Кровь хлынула фонтаном, алая и живая, на фоне черной заразы. Лицо Рябоволова побледнело, но губы сжались в тонкую белую ниточку. Последовало прижигание. Раскаленное докрасна лезвие запекло рану.

Послышалось ШИПЕНИЕ. В ноздри ударил запах паленого мяса и волос. Боль была адской, пронзительной, выворачивающей душу наизнанку. Все тело свело судорогой. Но кровотечение остановилось. Риск заражения оказался исчерпан. Мужчина упал на колени, опираясь левой рукой о пол. Он задыхался. На лбу выступили бисерины холодного пота.

Магистр оглядел руины. Его безупречный белый костюм был теперь испорчен. Весь в копоти, в запекшейся крови, разорванный в клочья и пропитанный вонью гари и смерти, он подлежал утилизации. Его кабинет… груда битого камня, оплавленного металла, тлеющей древесины. Любимый ковер XVI века был испещрен дырами, залит кровью и черной жижей.

— Черт возьми. Любимый костюм… И ковер… Эти… идиоты. Все испортили! — Эти слова из уст магистра прозвучали абсурдно и нелепо на фоне кошмара, но именно они прорвали шок и заземлили его.

Потом пришло главное, ледяное и четкое:

— Полноценная звезда Мастеров Тьмы. Турецкий язык. Цель — я. Значит, Султан решил действовать на упреждение… Значит, времени у Империи… практически нет. Нужно торопиться.

Мужчина посмотрел на культю, аккуратно запечатанную раскаленным металлом. Дымок все еще шел от нее.

— Теперь придется привыкать к протезу… Надеюсь, смогу подобрать себе что-нибудь элегантное…

Рябоволов поднялся, превозмогая головокружение и тошноту. Сквозь туман боли и истощения вспыхнула ясная, командная мысль: «Нужно к Императору. Сейчас же. Соломон… Пора бы ему уже начать править!»

За окном стоял вечер. Я сидел у камина в своих императорских покоях, тупо уставившись в страницы «Основ Теургии и Магической Практики для Начинающих». Начинающих, чтоб его… Текст расплывался перед глазами. Не от сложности, а от тошнотворной скуки и грубой элементарности. Над душой стоял Призрак Николая. Вернее, сидел. На унитазе в ванной, разумеется. Его новый любимый трон. Но оттуда постоянно доносилось бормотание: «…ибо подлинная свобода, дорогой Бердяев, не в произволе индивида, а в… о! Соломон, слышишь? Это гениально!»

«Достал, Ник! Дай побыть в тишине…» — мысленно огрызнулся я, отхлебывая холодный чай.

Этот день прошел как в тумане унижений и идиотизма. Сразу после обеда начались «уроки». Старый профессор Артемий Сергеевич с самодовольным видом пытался научить «Николая» зажигать огненный пульсар размером с футбольный мячик. Я, конечно, сделал вид, что еле-еле выдавил жалкую искорку, хотя пальцем щелкну — и все десять огненных шаров вспыхнут, как факелы. Старик же сиял:

— Постепенно, Ваше Величество, постепенно! Главное — это усердие!

Потом были занятия фехтованием. Капитан Федор Игнатьевич, как и всегда, был немного подшофе. Этакий эталон тупого служаки на пенсии.

— Пардон, Ваше Величество, но стойка… пяточка… эфес…

Я изображал неуклюжего щенка, специально ронял шпагу, спотыкался о собственные ноги, пока он терпеливо, сквозь зубы поправлял меня. А внутри все зудело — показать ему настоящий удар Скорости Солнца, снести его любимый манекен в щепки… Но было нельзя. Пока что…

После занятий регентша прислала за мной гвардейцев и устроила мне хороший разнос. Ее кабинет вонял дорогими духами и страхом. Меньшикова вещала тихим голосом, словно змея. Каждое слово мелькало, как удар хлыстом:

— Ваше поведение в опере… Непростительный позор… Анна, моя дочь, унижена перед всем светом… Вы вернулись один… в непотребном… состоянии… Где ваше достоинство? Где уважение к трону? К нам? К моей крови?

Я стоял, опустив глаза, изображая раскаяние, а внутри бушевал гнев:

«Это я унижен! Меня публично облили вином! А ваша дочь, пусть и имела право на этот поступок, могла бы поступить более осмотрительно…»

Но, разумеется, вслух я сказал лишь:

— Виноват, Ваше Высочество… Оправдания не принимаются… Постараюсь исправиться…

Меня тошнило от этой лжи.

Ну, а далее был Малый Совет. Игра в государственного деятеля. Я сидел на троне, кивал, как марионетка, и подписывал бумаги. Указы и договора. Письма и директивы. Самым меньшим злом в этом хаосе было повышение налогов на зерно для крестьян, которые и так голодали. Также под диктовку я ваял письма приграничным соседям в заверении вечной дружбы, которые давно были настроены по отношению к нам отнюдь не дружелюбно. Помимо всего прочего приходилось подписывать абсолютно невыгодные, убыточные торговые договора с более крупными игроками в мировой геополитике. Про новые займы под бешеные проценты и вовсе промолчу. Не осталось без внимания расширение полномочий министерства внутренних для «борьбы с крамолой», что на деле означало зеленый свет на аресты любого неугодного.

Чиновники кланялись, а в их глазах читалось: «Сопляк. Марионетка. Подпишешь все, что подсунут». И я подписывал. Потому что пока не мог иначе. Меня раздражала их глупость и жажда наживы. Каждый проталкивал свои собственные интересы. Идиоты. Слепые, жадные идиоты.

«Скоро, — подумал я, глядя на пламя в камине. — Скоро будет свадьба. И тогда я сброшу маску. Сразу же перейду к централизации власти. Проведу чистку государственного аппарата. Жесткой рукой наведу порядок. Иначе будет смута, распад и пиршество для демонов и их прислужников.»

Мой план близился к финальному завершению. Клан «Гнев Солнца» набирал силу, хоть и с перекосами вроде Орловской… Эх, Орловская… Мысль о ее поцелуе в пыльной подсобке снова обожгла, смешавшись с горечью поцелуя от Анны. Я тряхнул головой, прогоняя ненужные думы.

И как раз в этот момент входная дверь скрипнула. Вошел Рыльский. Вид у него был как у побитой собаки, но, правда, в серых глазах тлела искорка надежды.

— Ваше Величество… Думаю, вы уже в курсе. Но я пришел напомнить. — Лев Павлович потер лоб. — Завтра в Царском лесу у вас охота! Вам нужно будет добыть зверя. И желательно — достойного. И… вы должны будете публично посвятить победу Анне Меньшиковой. Как извинение. Как знак примирения. Пресса также будет присутствовать. Они все напечатают, как надо. Как раз к свадьбе… все уляжется. — Капитан смотрел на меня, ища подтверждения и одобрения с моей стороны.

Яне стал его разочаровывать и сделал вид, что обрадован.

— Охота? Это просто отлично, Лев Павлович! Как хитро придумано! Я обязательно завалю самого свирепого зверя! Для Анны! Все сделаю как надо! Я, правда, раскаиваюсь, поэтому буду усерден.

Это был неплохой ход. Театр для толпы. Шанс показать когти, не срывая маски до конца. И Рыльский будет доволен. Надеюсь его амурное дело по отношению к Ольге сработало.

«После свадьбы, — твердо решил я, глядя, как Рыльский, чуть повеселев, удаляется из покоев. — После свадьбы я закончу этот карнавал. И начнется царствование Соломона.»

Но только я засобирался сменить книгу, как нагрянул еще один посетитель. Он не был неучтив, как Рыльский. Послышался резкий, властный стук в дверь. Удар человека, привыкшего, что ему открывают всегда и везде.

— Войдите! — крикнул я, откладывая ненавистный учебник в сторону.

Дверь открылась. И на пороге вырос Рябоволов. Глава Тайного Отдела. Мой, пожалуй, единственный настоящий союзник в этой змеиной яме. Но его вид…

Весь его безупречный белый костюм был в копоти, пыли и в бурых пятнах. Рукав правой руки… был пуст, заправлен и аккуратно приколот булавкой чуть выше локтя. Лицо магистра сияло мертвенной бледностью, но было абсолютно спокойным. Только глаза горели холодным, хищным огнем. Он пах дымом, кровью и чем-то бодрящим — будто озоном после мощного разряда молнии…

— Юрий Викторович… — я медленно встал с кресла, не скрывая своего удивления. — Что с вами случилось?

Он махнул левой рукой, резко отмахиваясь от этого вопроса. Привычное движение, но теперь выглядело неестественно.

— На меня было совершено очередное покушение. В общем, мелочи. Обычный рабочий вечер в моем ведомстве. — голос мужчины был ровным, как лезвие. — Протез мне уже делают лучшие мастера Империи и… кое-кто из ваших новых знакомых в Ордене. Буду как новенький. Возможно, даже сильнее! — Он даже попытался улыбнуться, но получился оскал.

С этими словами Юрий Викторович вошел в покои и закрыл за собой дверь. Его глаза замерли на мне, словно оценивали потенциал скаковой лошади.

— Мелочи, Юрий Викторович? Судя по энергетическому шлейфу от вас… это не мелочи…Насколько я могу судить, среди убийц были мастера. Около пяти. Не меньше. Полноценная звезда. — парировал я, опускаясь в кресло. Мои чувства обострялись сами собой рядом с ним. Запах Скверны, едва прикрытый озоном, был отчетлив.

— Вы невероятно проницательны, Ваше Величество. Но я не лукавлю. Произошедшее для Империи — мелочи. — поправил он ледяным тоном. Он подошел к камину, встал ко мне спиной, глядя на пламя. Его фигура в разорванном костюме с пустым рукавом казалась зловещей и… трагичной. — Потому что грядут неприятности куда большие, Ваше Величество. Корабль тонет. Скверна разъедает устои не только на улицах, но и в самых высоких кабинетах. Турки готовятся поджечь Кавказ. Пытаются заранее ликвидировать верных сынов России. Мне нужен союзник для защиты государства… Мне не на кого положиться…

С этими словами магистр обернулся. Его взгляд был подобен штыку.

— Отечеству нужен не кукольный император. Ему нужен могущественный Царь. Жесткий. Решительный. Способный выжечь гниль каленым железом. Тот, кто не боится пачкать руки! — он сделал паузу, давая словам врезаться в мой мозг. — Но намерения нужно подтверждать поступками. Слова — для бесхребетных придворных… Я должен убедиться в том, что вы, действительно, на моей стороне.

Я почувствовал, как сжимается желудок. Я догадывался, к чему он клонит.

— Вы выдвигаете мне ультиматум… — тихо сказал я.

Рябоволов кивнул, один раз, резко.

— Именно так. Я поклянусь вам в вечной верности, если вы кое-что сделаете для меня и Отчизны. Вы недавно ликвидировали криминального авторитета — Ваську Свинца. Он перед смертью превратился в полудемона, выпив проклятое зелье. — Юрий Викторович достал папиросу, зажег пламя на кончике пальца и закурил. — До меня дошла информация, что князь Алексей Юсупов как-то был замешан в этом. Его люди поставили Свинцу тот флакон. Демоническое семя. Он запачкан по уши. И он не остановится. Он — раковая опухоль на теле Империи. Его нужно ликвидировать. Желательно без шума и следов. Без необходимости оправдываться перед прессой.' — голос магистра был тише шепота, но каждое слово било, как молот. — Вот мой ультиматум для вас, как для будущего единовластного Царя. Справитесь, и Тайный Отдел присягнет вам в верности. В реальной верности!

Тишина повисла густая, как смола. Я смотрел на его бледное лицо, на культю, на следы нечеловеческой битвы. Он не сдал меня Меньшиковым и прочим дворянам. Опираясь на внутреннее чутье, он почему-то верил в меня. В того, кто должен был спасти эту землю от Тьмы. Он только что отрубил себе руку, чтобы выжить и продолжить бой. Что значило убийство одного предателя-демонопоклонника по сравнению с этим?

Ненависть к Скверне, к демонам и их слугам, старая, как мои первые битвы в Астрале, вспыхнула ярким пламенем. И холодный расчет: Юсупов — угроза. Его устранение — логичный шаг. И шаг к доверию этого бесценного союзника.

— Хорошо! — сказал я просто. Голос звучал чужим, низким, без тени дурашливости Николая. — Он умрет. Будьте уверены.

Рябоволов чуть кивнул. В его глазах мелькнуло облегчение.

— Но есть еще кое-что, Юрий Викторович. — добавил я, ловя момент. — Мне нужны кое-какие… ингредиенты. И причем срочно.

Магистр удивленно вскинул брови:

— Интересно. И что же требуется императору?

Я перечислил четко, без запинки:

— Масло звездного тмина. Не меньше кварты. Кровь Князя Бездны, желательно свежая, но подойдет и законсервированная в чистом эфире. Корни мандрагоры старше века, три штуки. Энергетические кристаллы высшей чистоты — алмазы Адаманта или их аналоги. Хотя бы с десяток.

Рябоволов по-новому взглянул на меня. Список был специфический, дорогой и смертельно опасный в добыче.

— Любопытно. И для чего вам столь экзотический набор, Ваше Величество?

Я усмехнулся. Многозначительно. В глазах зажегся тот самый огонь, что горел, когда я срывал Печать Солнца в первом демоническом портале.

— Я просто хочу стать чуточку сильнее, Юрий Викторович. — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Чувствую, скоро битвы с демонами и дворянами выйдут на новый уровень. Мне нужно быть готовым ко всему. Очень… очень… готовым.

Магистр замер на мгновение. Потом уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Холодной. Понимающей.

— Будет исполнено, Ваше Величество. В кратчайшие сроки. — мужчина повернулся, чтобы уйти, его силуэт с пустым рукавом резко вырисовывался на фоне огня. — Завтра у вас охота. Мои люди будут приглядывать за вами. Пожалуйста, не опозорьтесь. И… удачи с Юсуповым. Буду ждать вашего отчета… Лично.

Дверь закрылась. Я остался один. С запахом дыма и крови, витавшим в воздухе после его ухода. В голове мелькал список смертельно опасных ингредиентов и материалов. А также приказ на убийство князя.

Империя трещала по швам, но я только что сделал первые шаги к тому, чтобы ее спасти. Или перековать в стальной кулак. Ценой, которая уже включала в себя чью-то отрубленную руку.

Глава 16

«Но запомни накрепко: Кольцо Власти следует носить на среднем пальце левой руки и всяким там бездельникам предъявлять, сжав руку в кулак и подняв окольцованный палец. И только так»

Алексей Свиридов, Елена Власова.

Темнота Петербурга обнимала меня влажным, вонючим одеялом. Туман, смешанный с гарью фабрик и запахом нечистот из канав, цеплялся за горло. Но у меня был повод ухмыляться в эту промозглую ночь.

Тяжелый холщовый мешок, переброшенный через плечо, грел душу куда лучше любого камина. Инструменты. Ингредиенты. То, что я просил у Рябоволова. И черт возьми, старый лис оказался чертовски оперативен! Прошло всего два часа после нашего… напряженного разговора в моих покоях, и я услышал стук в дверь.

Гвардеец, бледный как мел, протянул мне этот самый мешок, пробормотал что-то о «высоких поручениях» и смылся быстрее тени. Юрий Викторович не подвел.

Перед уходом из дворца, пребывая в хорошем настроении, я расщедрился и поделился с Николаем — залил его призрачную сущность порцией чистой силы. Его восторженный визг чуть не разорвал мне барабанные перепонки: «Соломон! Брат! Благодарю! От души! Книги! И как же это я раньше не любил читать⁈ Вот дурак!» Он тут же, бормоча цитаты и завывая от восторга, накинулся на стопку новых фолиантов, которые я велел доставить еще утром. Пусть развлекается. Мне его визг сейчас был милее дворцовой тишины.

Шаги мои гулко отдавались по булыжникам. Переулки здесь были узкие, грязные, воняло крысиным дерьмом и отчаянием. И, конечно, такие места обожали местные головорезы. Из-за угла вывалилась троица здоровенных парней в кожаных куртках. Их тупые лица и блеск заточек не предвещали мне ничего хорошего.

— Эй, пацан! — гаркнул передний, широкий как шкаф. — Чего шляешься без мамки? Место тут наше! Плати за проход или…

Я остановился. Не спеша поднял голову. Лунный свет, пробившийся сквозь туман, упал на мое лицо.

— Я — Соломон. — сказал я тихо. Мой голос прозвучал ровно. Без угрозы. Я просто констатировал факт, надеясь на свою новую репутацию.

Эффект оказался мгновенным. Как будто палку сунули в муравейник. Широкий аж подпрыгнул, заточка со звоном шлепнулась в лужу. Его морда исказилась чистым, животным страхом.

— К-Козлов⁈ Тот самый? Извиняюсь! Не узнал! Простите, господин Соломон! Мы просто проходили мимо! Мимо! — Он засеменил назад, толкая своих оглушенных товарищей в темноту переулка. Через секунду их и след простыл.

Ухмылка сама собой расползлась по моему лицу. Слухи. Они делали свое дело. «Соломон Козлов». Имя нового босса ночного Петербурга, лидера «Гнева Солнца», того, кто стер Ваську Свинца и его империю в пыль, уже обжигало уши местной шпаны. Это было приятно. Очень приятно. Я поправил мешок на плече и зашагал дальше, к Причалу № 7. К новому дому.

Когда я добрался до места назначения, «Цунами» уже не походил на тот разваливающийся сарай, в который мы пришли пару дней назад. Прогресс был виден невооруженным глазом, даже сквозь ночную мглу и легкую морось.

Окна, еще недавно зиявшие дырами, были забиты прочными щитами или застеклены толстым, мутным стеклом. По периметру стен, там, где раньше был лишь хрупкий, рассыпающийся камень, теперь высились свежие деревянные леса — охотники и люди Песца возводили дополнительные укрепления. Более того, я почувствовал слабые, но отчетливые вибрации магии: кто-то умело вплетал чары прочности и упругости в свежую кладку. С земли поднимались каменные вертикальные опоры, формируя бастионы. На крыше маячили фигуры с тяжелыми винтовками и подзорными трубами. Сигнальные огни — магические шары холодного света — горели на каждом углу здания.

И самое главное — я ощутил тонкую, но прочную паутину защитных чар, окутавшую склад. Это были чувствительные щупальца магии, готовые взвыть тревогой при малейшей угрозе. Я четко ощущал ауру Орловской. Это все сделала она… Не поленилась. Умница!

Меня заметили еще у ворот. Послышались крики приветствия и радостный смех:

— Кланлидер! Соломон! — буркнул какой-то здоровяк и ударил себя кулаком в грудь.

— Босс пришел! — воскликнул один из братков Песца. — Глядите, какой у него тяжелый мешок! Очередная добыча?

— Господин Соломон! — обратился ко мне юный охотник. — Когда пойдем на демонов? Настоящих? Уже соскучились по делу!

Я кивал, хлопал по плечам протянутые руки, ухмылялся. Энергия места била ключом — грубая, живая, полная решимости. Не то что тлетворная сырость дворца.

— Скоро, братцы! — крикнул я в ответ на последний вопрос. — Скоро демонов будет как блох на бродячей собаке! Охотиться будем до упаду! Успеете навоеваться!

Ответом был довольный гул. Они поверили. Потому что я говорил абсолютную правду.

Вскоре ко мне подошла основная гвардия… Васька Кулак ухмылялся и протирал тряпочкой свою артефактную руку. Она блестела маслом. Вадим Петрович курил трубку и щеголял сегодня в лиловом бархатном сюртуке, — этакий франт в годах… Семен Мухтарыч же невозмутимо чистил ногти тонким стилетом и к чему-то принюхивался. К моему удивлению, рядом с ними стояли братья Юсуповы, Андрей и Василий. На князьях не было и следа барской спеси. Их рукава были закатаны, на лицах блестел пот и чернела сажа.

— Соломон! — бухнул Васька. — Может того? Пивка дернем? Только что бочку прикатили. Холодненькое!

— Это наш долг, Соломон! — отмахнулся Андрей, заметив мой удивленный взгляд. Василий лишь молча кивнул, вытирая пот со лба. — Песец своих людей гонит, мы — своих. Клан наш. Хотим быть полезны. И не только в драке.

Гордость? Чувство долга? Или просто трезвый расчет, что «Гнев Солнца» — их лучшая ставка? Впрочем, с их мотивами можно было разобраться позже. Главное — они были здесь и пахали. А это — уже ценность!

— Пиво? Звучит неплохо, — согласился я, чувствуя сухость во рту после долгой ходьбы. — Но сперва… мне кое-что нужно сделать. Одному. В полной тишине. В подсобке.

Они переглянулись. Понимающе. Никаких лишних вопросов. Вадим Петрович лишь подмигнул:

— Там, где сердечные дела решаются? Шучу, шучу! Иди, босс. Мы тут еще пару стенок до утра доведем.

Они развернулись и пошли прочь — Вадим что-то громко командовал каменщикам, Андрей что-то чертил пальцем в воздухе, вызывая слабое свечение земляных рун на свежей кладке. Василий молча понес тяжелую балку куда-то в сторону.

Я смотрел на них секунду, на эту кипящую стройку нашей будущей крепости, нашей силы, и почувствовал прилив той самой ярости Солнца — не разрушительной, а созидательной. Потом глубоко вздохнул и направился к двери в дальнем углу склада.

Через минуту я толкнул дверь. Внутри горела одна тусклая лампа — магический камень в жестяном абажуре. За столом, заваленным картами, списками, счетами, сидела Орловская. Она что-то яростно вычеркивала перьевой ручкой, лоб ее морщился, золотистые пряди волос выбивались из туго завязанного хвоста.

Услышав скрип двери, она вздрогнула и подняла голову. Наши глаза встретились. В ее голубых, всегда таких ясных и гневных, мелькнули паника и смущение, а затем тут же погасли, сменившись привычной сталью. Она резко вскочила, смахнув бумаги на пол.

— Я… закончила. Место свободно. — бросила она, делая шаг к двери, мимо меня.

Инстинктивно моя рука метнулась вперед, схватив ее за запястье. Крепко. Ее кожа была прохладной, пульс — частым, как у загнанной птицы.

— Постой, Валерия.

Она замерла, не вырываясь, но и не оборачиваясь. Напряжение висело между нами густым туманом.

— Ты тогда сказала, — напомнил я тихо, — что у тебя был вопрос. Ты получила на него ответ?

Она резко дернула руку. Мои пальцы разжались — не потому что она была сильнее, а потому что я позволил. Она наконец повернулась ко мне лицом. Глаза горели, но не гневом. Скорее… усталой решимостью. Горькой, как бельгийский шоколад…

— Да, — выдохнула она. — Получила. Но чувства… — она резко махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху, — … будут только мешать делу. Можешь об этом больше не беспокоиться. Никогда.

Она выпрямилась, расправила плечи, снова превращаясь в командира «Гнева Солнца», а не в ту женщину, что в пылу ярости и отчаяния поцеловала меня здесь же.

— Задание по укреплению восточного крыла выполнено на восемьдесят процентов. Отчет будет готов завтра утром, — бросила она уже официальным тоном и вышла, не оглядываясь. Дверь захлопнулась.

Я остался один в тишине подсобки. Я глубоко вдохнул через нос и ощутил запах пыли, старого дерева и… едва уловимый, но теперь уже знакомый — ее запах. Морской ветер и сталь — именно так она пахла…

Я тяжело вздохнул, прислонившись к дверному косяку. «Чувства будут только мешать делу» — ее слова эхом отдались в моей собственной груди. Я поставил себя в такую же клетку. Отгородился от Анны холодным расчетом и политическим браком. От Орловской — ее же полезностью… Она хороший инструмент, не более.

Чувства — это роскошь, которую мы, солдаты грядущей бури, не можем себе позволить. И все равно… этот поцелуй. Эта дрожь в ее руке сейчас…

Загнать все это в склеп долга будет сложнее, чем убить Князя Бездны.

Я тряхнул головой и оттолкнулся от косяка. Хватит мыслей! Пора браться за дело!

Я запер дверь на массивный железный засов. Но знал, что этого будет недостаточно. Сосредоточившись, я вытянул руки вперед. Из моих ладоней, из кончиков пальцев, потекли тонкие, почти невидимые нити чистой силы — солнечно-золотистые, с вкраплениями янтарного гнева. Они сплетались в воздухе, образуя вокруг меня и стола прозрачный, мерцающий купол. Щит Молчания и Невмешательства. Ни звук не выйдет наружу. Ни чужое любопытство не проникнет внутрь. Дополнительно я швырнул горсть пыли в сторону двери, пробормотав древние слова запечатывания. Пыль вспыхнула и вплавилась в дерево, образовав сложный пентакль. Теперь даже Рябоволову с его опытом потребовалось бы время, чтобы войти внутрь. Про рядовых арканистов я и вовсе промолчу.

Рабочее пространство было подготовлено. Священное место для священного дела.

Я скинул мешок на пол. Достал ингредиенты, аккуратно разложив их на краю стола: склянка с маслом звездного тмина, густым и черным, как ночь, пахнущим дальними галактиками; ампула с Кровью Князя Бездны — темно-багровая, почти черная субстанция, клокотавшая злобной энергией даже сквозь стекло; три корня мандрагоры, древних, скрюченных, похожих на засушенных карликов, их тихий шепот отчаяния щекотал сознание; и, наконец, десять Алмазов Адаманта — идеальных, чистейших кристаллов, холодных и безжизненных, жаждущих наполниться силой.

Затем я снял с пальца простое золотое кольцо. Тот самый скромный ободок с гравировкой «Всё пройдет». Моя последняя нить к иллюзии простоты. Теперь оно станет оружием. Щитом. Крепостью. Тюрьмой. Как когда-то…

Я сел на пол в позу лотоса, положив кольцо перед собой на голые доски. Взял кусок мела, пропитанный собственной кровью и пылью алмазов Адаманта. Дыхание замедлилось, сердцебиение выровнялось, сливаясь с ритмом Вселенной. Мир сузился до точки — до кольца на полу.

Мел заскользил по дереву. Точка. Окружность. Пентаграмма внутри — не просто звезда, а сложная мандала, спираль, вобравшая в себя знание тысячелетий. Знания моего царства, моих битв, моих побед над духами и демонами. Каждая линия пылала внутренним светом по мере нанесения, впитывая кровь и намерение. Я вплетал в узор руны Солнца, Защиты, Поглощения, Пленения. Рисунок становился все сложнее, живым, пульсирующим.

Когда последняя черта была замкнута, мандала вспыхнула ослепительным золотым светом, на мгновение затмив лампу. Воздух загудел, как натянутая струна.

Я взял склянку с маслом звездного тмина. Перевернул ее вверх дном. Первая капля рухнула на пол. Затем еще капля. Масло растеклось по линиям мандалы, впитываясь в рисунок, заставляя свет пульсировать темнее, глубже, приобретая оттенок космической ночи. Затем настала очередь крови Князя Бездны. Я открыл ампулу. Зловоние гниющей бесконечности ударило в нос. Капля черно-багровой субстанции упала прямо в центр пентаграммы, на кольцо. Раздался шипящий звук, как от раскаленного железа. Кровь впитывалась в золото, оставляя темные, зловещие прожилки. Я добавил свою силу, чистую, солнечную, заставив демоническую энергию подчиниться, вплестись в структуру артефакта как элемент защиты, а не разрушения. Кольцо дрогнуло, стало теплым.

Потом я перешел к мандрагорам. Я взял первый корень. Древний крик отчаяния ударил мне в мозг. Я раздавил корень в руке, а затем сжег, превратив его в горький порошок. Посыпал им кольцо и мандалу. Пыль засветилась тусклым зеленым, зашипела, впитываясь. Это была жизненная сила земли, искаженная страданием, но сильная. Связь с материальным миром, якорь.

И наконец я перевел взгляд на Алмазы Адаманта. Я взял первый кристалл. Он был холодным, пустым, ненасытным. Я вложил в него часть своего Источника — мощный поток золотой энергии. Алмаз вспыхнул ослепительным белым светом, запел тонким, чистым звоном. Я прижал его к ободку кольца. Магия Астрала, древняя и неумолимая, потекла из моих пальцев, вплетая кристалл в структуру металла, заставляя его слиться с золотом. Алмаз исчез, оставив на поверхности кольца крошечную, идеально ограненную впадинку, сиявшую внутренним светом. Резервуар. Первый из десяти.

Работа требовала чудовищной концентрации. Каждый алмаз был новой битвой — нужно было наполнить его силой, точно вплести в растущую магическую матрицу кольца, сбалансировать с уже влитыми элементами. Пот заливал глаза, мышцы горели от напряжения, Источник стонал, отдавая последние капли. Я чувствовал, как кольцо меняется, тяжелеет не физически, а магически. Оно становилось не просто украшением. Оно становилось центром. Аккумулятором невероятной мощи. Щитом, способным отразить удар князя. Оружием, способным выжечь дыру в реальности. И… тюрьмой. Для тех, кого я решу туда поместить. Я выгравировал на внутренней поверхности микроскопические руны Пленения и Подчинения — невидимые глазу, но незыблемые для духа.

Когда последний, десятый алмаз слился с золотом, завершив матрицу, я рухнул вперед, едва удержавшись на руках. Голова гудела, как улей, тело было выжато досуха, как тряпка. Передо мной на полу лежало кольцо. Оно выглядело почти так же — простой золотой ободок. Только вот «почти» не считается. Теперь в его глубине мерцали крошечные звезды — алмазные резервуары. По поверхности золота, если приглядеться, струились едва заметные темные и светлые прожилки — кровь демона и сила звездного тмина. Оно излучало тепло и тихую, мощную вибрацию. Кольцо Соломона. Артефакт был рожден. Ценой всех моих знаний и духовных сил…

Усталость валила с ног. Каждая клетка тела вопила о покое. Но я знал — останавливаться было нельзя. Теперь, когда у меня был инструмент… нужен был страж кольца. Надежный. И у меня был на примете один кандидат.

Я собрал последние крохи силы. Снова взял мел. На чистом полу рядом с еще теплой мандалой кольца я начал чертить новый пентакль. Меньше. Проще. Но не менее мощный. Круг Призыва. Знаки Огня, Воздуха и Духа. Имя, которое я собирался произнести, горело у меня в мозгу чуть ли не с рождения.

Встать в позу лотоса уже не было сил. Я встал на колени перед новым кругом. Поднял левую руку с Кольцом на пальце. Оно было теплым, почти горячим и пульсировало алым светом в такт моему еле живому сердцу. Я ощущал его бездонную емкость, его готовность принять власть.

— Эйшах, Ве-Йациах, Бе-Шем Ха-Коах! — мой голос, хриплый от усталости, тем не менее, прозвучал властно, наполняя пространство магической резонансной частотой. — Призываю тебя, Дух Огня и Воздуха, Садовник Бездн, Воительница Пламени! Мак! Явись ко мне!

Я вложил в призыв всю оставшуюся волю, подкрепив ее щедрой порцией силы, вытянутой из только что созданного Кольца. Энергия хлынула через меня, ударив в центр нового пентакля.

Воздух в подсобке завихрился. Пыль поднялась столбом. Запахло жареным миндалем, свежевскопанной землей и… озоном после грозы. В центре круга сформировалась фигура.

Не грозный ифрит. Не соблазнительная гурия. Передо мной стояла… девочка. Лет десяти-одиннадцати, не больше. Жемчужно-перламутровые волосы, заплетенные в две неаккуратные косички, торчали в разные стороны. Большие, ясные глаза, выкрашенные в цвет весенних фиалок, могли растопить сердце любого злодея. Вздернутый носик и веснушки на щеках придавали ей дополнительное обаяние. А игривая, чуть кривая улыбка, обнажавшая маленькую щелку между передними зубами, могла заставить улыбнуться даже самого несчастного человека. На ней был простой холщовый фартук садовника, перепачканный землей. В одной руке она сжимала маленькую, но остро блестящую садовую лопатку.

Она потянулась, как кошка, и посмотрела на меня. В ее фиалковых глазах не было ни страха, ни подобострастия. Только любопытство и легкое… недовольство.

— Господин Соломон! — ее голосок зазвенел, как колокольчик, но в нем чувствовалась недетская сила. — Ну наконец-то! А я как раз новые огненные лилии сажала на Третьем Уровне! И огород поливала! Белые огурцы как раз пошли в рост! Вы меня отвлекли!

Я не смог сдержать ухмылки. Мак. Один из сильнейших боевых джиннов в моем прежнем арсенале. Любительница садоводства, цветоводства и прочей «бытовухи», как она это называла. И абсолютно беспощадный боец, способный выжечь легион демонов за завтраком.

— Рад тебя видеть, Мак, — сказал я искренне. — Огненные лилии подождут. Новые цветы обещаю. Целые сады. Но сначала… работа.

Ее глаза блеснули азартом. Она щелкнула лопаткой по ладони.

— Демонов мочить? Господин, я готова! Давно не разминалась!

Я поднял руку, показывая ей Кольцо.

— Не сразу. Сперва — заселяйся. — Я указал ей на кольцо. — Твоя новая резиденция. Временная. Пока.

Мак надула губки, разглядывая кольцо своими фиалковыми глазами. Видимо, оценивала обстановку.

— Тесновато будет. — констатировала она. — Но ладно. Можно занять половинку? А то вдруг соседи будут шумные? Я тишину люблю, когда огурцы поливаю.

Я рассмеялся. Настоящим смехом, которого не было давно.

— Пока забирай хоть все кольцо, Мак. Соседи появятся позже. Надеюсь, не слишком шумные.

Она кивнула, вполне удовлетворенно. Потом взглянула на меня снова, и в ее детских глазах вспыхнул тот самый, знакомый по прошлым векам, кровожадный огонек.

— Так когда, господин? Когда пойдем мочить демонов? Я соскучилась по доброй драке!

Я посмотрел на свое кольцо, почувствовал его новую, чудовищную мощь. Посмотрел на девочку, чья невинная внешность скрывала бушующую силу стихий. Усталость куда-то отступила. На ее месте разгоралась знакомая, солнечно-яростная жажда действия. Я оскалился в ответ, в точности как она.

— Скоро, Мак. — пообещал я, и в этих словах прозвучал гул грядущих битв. — Очень скоро. Разве я тебя когда-то разочаровывал в этом?

Глава 17

«Революция уничтожила в первую очередь именно носителей исторической памяти, создателей культурной традиции. Она кричала о строительстве с нуля, о взлетной площадке в будущее и, расчистив бульдозерами страну от гор трупов, создала пустыню духа…»

Савицкий Дмитрий Петрович

Источник мой был выжжен дотла, а мышцы ныли так, будто их перемололи в мясорубке… В голове гудело, как после недельного запоя. Но черт меня дери…

Я был счастлив! Я смог вернуть часть прежнего себя… Словно обрел недостающую конечность!

На среднем пальце левой руки приятно тяжелело усовершенствованное Кольцо. Мое Кольцо… Старый друг, и новая мощь. А внутри ожидала приказов Мак. Эта неугомонная девочка-джинн, тихонько напевая что-то про полив огурцов и готовность «мочить демонов», уже вовсю шебуршилась в пространственном кармане артефакта. Ее неиссякаемый резервуар энергии едва касался моего истощенного Источника, как прохладный ручеек, но даже этот намек на подпитку был подобен глотку родниковой воды в пустыне.

Я вышел из подсобки, не сдерживая ухмылки и насвистывая древний марш победы из своего первого мира — что-то бодрое, с литаврами и фанфарами, понятное только мне.

— Соломон! — громыхнул Васька Кулак, умываясь в деревянной бадье. Брызги летели во все стороны. — Вижу, настроение у тебя боевое! Получилось то, что задумал? Может, того? Отметим? Пивка дернем? Бочка как раз давно созрела!

Рядом с ним стоял Вадим Петрович. Он с угрюмым видом растирал капли воды по своему сюртуку и с неодобрением поглядывал на друга, который продолжал забрызгивать пол и стены. Чуть поодаль невозмутимо курил трубку Семен Мухтарыч. Братья Юсуповы в тяжком труде растеряли орлиную стать и сейчас просто сидели прислонившись спинами друг к другу. Все пятеро поглядывали на меня, ожидая отмашки к пенному.

— Получилось. — кивнул я, чувствуя, как Кольцо отзывается теплом на мою радость. — Очень даже получилось. А что насчет пива… черт с вами! Давайте!

Я воодушевленно рубанул рукой воздух, но взгляд скользнул мимо, к Орловской. Она стояла у стола с чертежами, спиной ко мне. Она немного сутулилась и была напряжена, как еле сдерживаемая пружина. Ясно было одно… Наше «веселье» здесь ей будет как серпом по… ну, в общем, не по нраву.

— Только… — чуть понизив голос, добавил я. — Может, не здесь? А то начальство у вас строгое… — Я кивнул в сторону Валерии. — Даже я не отмажу…

Мгновенно поняв намек, Мухтарыч фыркнул дымом:

— Может, тогда отправимся в наше стандартное место? «Охотник на демонов»? Там и похмеляться приятнее, и официантки веселее.

— Ай-да в «Охотника»! — поддержал Андрей Юсупов.

Орловская, услышав нас, резко обернулась. Ее голубые глаза метнули в нашу сторону ледяную молнию, а губы сложились в презрительную усмешку:

— Лентяи! Работа стоит, а они — по кабакам!

Мы дружно сделали вид, что не слышим, и под завистливые взгляды остальных охотников и братков Песца повалили гурьбой к воротам склада. Вадим Петрович завел свой паромобиль — этакую коробку на колесах с паровым котлом сзади. Мы втиснулись внутрь, и железный конь, пыхтя и выбрасывая клубы пара, повез нас сквозь ночной Петербург к шуму, дыму и обещанному пиву.

Через полчаса тряски в этом гробу на колесах мы оказались на месте…

Бар был окутан шумной пеленой грубых голосов и надрывного смеха. Табачный дым стелился сизым покрывалом, смешиваясь с запахом хмеля, жареного мяса и немытых тел. Нас заметили сразу. Шепотки понеслись по залу, как круги по воде:

— Это Соломон Козлов! Лидер «Гнева»! — буркнул какой-то тип с двумя протезами вместо рук.

— Тот, что Свинца порешил! — вторил его сосед по столу.

— Гляди! И Юсуповы с ним… как на поводке… — проворчал матерый охотник в углу.

Мы нашли свободный столик в относительной глуши, но все равно остались в центре внимания. Пиво, темное и густое, с пенной шапкой, принесли довольно быстро, вместе с мисками соленых сухарей и копченой рыбой. То, что надо после ритуалов и стройки!

— За «Цунами»! — поднял кружку Васька.

— За будущие демонические головы! — добавил Андрей.

Мы чокнулись. Пена потекла по усам. Я сделал большой глоток — холодный, горьковатый и живительный.

Разговор сложился, как детский пазл, — легко и непринужденно. Вадим Петрович с юмором вспоминал, как мы в «Красном Октябре» воевали; Семен Мухтарыч вставлял едкие замечания; Юсуповы, расслабившись, рассказывали забавные (и не очень) истории из жизни столичного бомонда. Я слушал, кивал, но часть внимания сканировала обстановку вокруг.

Мой взгляд невольно зацепился за столик в дальнем углу. Там сидел не просто охотник, а кто-то особенный… На нем сидело новое кожаное обмундирование тончайшей работы, с серебряными заклепками и вышивкой. Светлые, почти золотые длинные волосы были собраны в строгий хвост, открывая волевое лицо и пронзительные голубые глаза. На груди незнакомца блестела Золотая Пуля. На поясе висел артефактный клинок в ножнах, от которых веяло огненными чарами и мощью. Вокруг него кипела своя компания: молодые, горячие, восторженные парни. Он говорил негромко, но его слушали, затаив дыхание. И пока он говорил, его люди незаметно раздавали что-то вроде листовок и шептались с посетителями других столиков.

Я сделал еще один глоток пива и кивнул в сторону золотоволосого:

— А это кто такой пафосный? Местная достопримечательность?

Васька Кулак усмехнулся, вытирая пену с подбородка:

— Это Игорь Железный Ветер, Соломон. Сама легенда. Говорят, он портал класса «E» в одиночку закрыл. Но я не верю. А вот то, что он князей демонов пачками крошил — сам видел! Каждый второй пацан мечтает стать таким, как он. Хотя… — он понизил голос, — С недавних пор фанатов у него поубавилось. Все прознали, что он с ЛИР-ом якшается. Кислое молоко вместо меда, понимаешь?

— И как его до сих пор не скрутили? — спросил я, хотя ответ уже крутился на языке. — Министерство внутренних дел благоразумно спит?

Василий Юсупов ответил первым:

— Его отец — Великий Князь Апраксин. Хранитель Сибирских рубежей. Человек… безупречной репутации. Никогда не был замечен в казнокрадстве или интригах. Чист, как слеза младенца. Попробуй тронь его сына, и вся Сибирь, да и добрая половина империи, всколыхнется. Да и порталы кто закрывать будет?

Андрей добавил, отхлебывая пиво:

— Да и сам Игорь — не последний боец. Уровень магистра — не меньше. Золотая Пуля не просто так дается. Пока он порталы тушит и не лезет с бомбами в Зимний, его терпят. Вот такая игра в терпилу со стороны наших ведомств. И вполне оправданная, как я считаю.

Я понятливо усмехнулся, делая еще глоток.

«Такой человек мне бы пригодился», — промелькнула мысль. — Умен, харизматичен, боец… и идеалист. Опасная смесь…'

За столом тем временем разговор плавно перетек на политику. Васька мрачно бубнил про налоги, душащие крестьян и обычный сельский люд. Вадим Петрович язвил про «кукольного императора», который только и умеет, что подписывать указы о новых поборах да по бабам шляться. Даже Семен Мухтарыч буркнул что-то нелестное про «вырожденцев на троне». Юсуповы молчали, но по их лицам было видно, что они полностью не согласны лишь с формой, а не с сутью.

Я слушал, кивал, чувствуя жгучую иронию ситуации. Они ругали меня. Того самого «кукольного императора».

Игорь Железный Ветер заметил мой взгляд. Его голубые, как ледники, глаза встретились с моими фальшивыми — серыми. Он что-то негромко сказал своим ребятам, встал и направился к нашему столу. Разговор у нас мгновенно затих. Васька замер с кружкой на полпути ко рту. Вадим Петрович прикрыл глаза, выпуская струйку дыма. Семен Мухтарыч настороженно подобрался. Юсуповы выпрямились. Вся энергия за столом сжалась в тугой узел.

Игорь подошел. Без спешки. Без пафоса. Но его аура, уверенная и невероятно плотная, ощущалась физически. Он был сильнее всех, кого я встречал в этом мире.

— Соломон Козлов? — спросил он. Его голос был спокоен, бархатист, но с металлическим отливом.

— Он самый, — ответил я, не вставая. — Чем обязан?

Он улыбнулся. Белые ровные зубы блеснули в свете лам.

— Я слышал о ваших подвигах. Вы не ограничились порталами, а взялись за гниль в самом городе. Это редкая принципиальность в наше время. — Он сделал паузу, оглядев моих соклановцев. — Люди с такими принципами и такой… эффективностью очень нужны нашему делу. Либеральной Истинной России.

Ну вот и началось, подумал я. Врага надо знать в лицо. А лучше — втереться к нему в доверие.

— Какому именно делу? Нельзя ли поподробнее? — вращая кружку, переспросил я.

— Освобождение страны, Соломон. От векового гнета короны. — голос мужчины зазвучал убедительнее и горячее. — Народ нищает. Земли распродаются иностранцам. Охотники гибнут за гроши, пока дворцы ломятся от золота. Империя гниет на корню. Нужна перемена. Республика. Власть нужно передать народу и лучшим его представителям. Нужна Революция! Но, возможно, завтра все решится… И не придется колыхать всю страну…

Никто из моих спутников даже не пискнул… Даже Юсуповы не возразили, хотя от их аур веяло агрессивной напряженностью. Я сразу догадался, куда он клонит…

Я сделал вид, что обдумываю эту крамольную мысль. В голове крутились карты, мои собственные планы и лица многочисленных игроков. И сейчас мне представлялась уникальная возможность обрасти связями с оппозицией, узнать о ее структуре, о ее лидерах…

— Император… — я с силой поставил кружку на стол, изобразив презрение. — Действительно, тряпка и душитель. Мне он тоже не нравится… Моя семья сильно настрадалась из-за его династии.

Удовлетворение мелькнуло в глазах Игоря. А мои спутники лишь хмуро переглянулись.

— Значит, я могу рассчитывать на твою поддержку? Наши цели, я чувствую, во многом совпадают.

«Вот только ваша цель — убить меня завтра, а моя — выжить и использовать вашу сеть в своих интересах», — пронеслось у меня в голове.

— Совпадают. — кивнул я с наигранной решимостью. — Чем могу помочь?

— Пока — просто поддержкой. Информацией, когда потребуется. Лояльностью. — Он достал из кармана небольшой, гладко отполированный камешек, испещренный тонкими серебряными черточками. — Вот переговорный камень. Он настроен на меня. Я с тобой свяжусь, когда будет нужно.

Я взял камень. Он был теплым и слегка вибрировал в пальцах.

— Доверие — дорогого стоит. — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Благодарю.

— Скоро будет первое задание. — улыбнулся Игорь, и в его улыбке не было ничего доброго. — Проверим, на что способен Соломон Козлов на деле. До скорого!

Он кивнул мне и моим ошарашенным товарищам и вернулся к своему столику. Когда он отходил, я уловил обрывки его фразы, брошенной своим людям: «…королевская забава завтра… идеальный момент…».

Охотничий выезд. Царский лес. Я и Анна. Люди Игоря будут там. И пока я буду выискивать зверя, они будут целиться в меня с безопасного расстояния. Что ж…

Я допил свою кружку до дна.

— Ладно, друзья! — я встал, отодвигая стул. — Мне пора. Дела зовут!

— Так рано? — возмутился Васька. — Соломон, да мы только-только сели!

— Не бросай нас, старина! — подхватил Андрей Юсупов.

— Тем не менее, остаться не могу. — соврал я с самой искренней миной. — Дело, знаете ли… Берлога без медведя быстро чахнет. — Я намекал на клановые дела, но мысленно видел императорские покои.

Вадим Петрович, всегда проницательный, предложил:

— Может, тебя подвезти? Куда путь держишь?

— Не стоит. — быстро отказался я. — Пройдусь пешком. Воздухом подышу, мысли соберу в кулак. Спасибо за пиво и компанию.

Я пожал руки парней, кивнул Игорю, сидящему в дальнем углу, и вышел на прохладную, туманную улицу.

Там я дал волю всем своим навыкам скрытности, накопленным за века: я петлял переулками, сливался с тенями, прислушивался к шагам, менял темп и направление. Через полчаса я был у задней стены дворцового парка. Знакомая трещина в камне, ловкий рывок — и я вскарабкался наверх, перемахнул через ограду, приземлившись мягко в кустах сирени. Еще несколько минут, и я уже был у своего окна. Через мгновение я оказался в своих пышных и душных покоях.

Сбросив маскировочный облик, я почувствовал, как рыжие волосы упали на плечи, а тело привычно ослабело. У окна материализовался Призрак Николая. Его лицо было бледнее обычного.

— А вот и ты, Соломон! Как все прошло? — спросил он.

— Продуктивно. — ответил я, снимая с себя потрепанную куртку Соломона Козлова. — Выяснил, что завтра на охоте твою драгоценную шкуру попытаются снять люди Л. И. Р. Вероятно, они будут действовать под чутким руководством Игоря Железного Ветра.

Николай аж подпрыгнул:

— Что⁈ Ликвидировать⁈ Меня⁈ Но… но как⁈ Завтра же охота! Анна будет! Гвардия Рыльского! Это же…

— Спокойно, привидение, — усмехнулся я. — Не дрейфь. Все под контролем. Я даже… внедрился в их ряды. — Я достал переговорный камень, покрутил его на пальце. — Обменялся с их князем-революционером вот этим безделушкой.

Лицо Николая выражало полнейшее непонимание и ужас:

— Ты… ты вступил в ЛИР⁈ Но… на чьей ты стороне, Соломон⁈ Я не понимаю!

Я посмотрел на него, подняв палец с Кольцом:

— Я на стороне выживания и победы, Николай. А чтобы выжить и победить, врага нужно знать изнутри. — видимость понимания мелькнула в глазах царевича. — А теперь… полезай-ка сюда.

Я ткнул пальцем в Кольцо.

— Куда⁈ — Николай отпрянул, как от раскаленного железа. — В это? Нет! Что ты задумал⁈

— Будешь учиться магии, дружок, — сказал я мягко, но непреклонно. — Всерьез. А для этого тебе нужен… наставник. Там у меня один очень интересный персонаж живет. Думаю, вы поладите. Мак!

«Господин?» — тут же отозвался в голове звонкий голосок.

«Гостя принимай. Обучай его всему, что знаешь сама. У него тонкая организация души, поэтому сильно не усердствуй. Главное — не убей его…» — мысленно попросил я джина.

«О-о-о! Новенький!» — защебетала Мак с явным интересом. «Заходи, заходи! Покажу тебе свои огурцы!»

— Нет-нет-нет! Соломон, я не хочу! Мне тут нравится! Я… — Николай пытался раствориться, но я был быстрее. Сконцентрировав волю, я послал мощный духовный импульс — непреодолимую силу притяжения Кольца, усиленную моей волей и магией Пленения на его внутренней стороне.

— Ах ты ж…! — успел выкрикнуть Призрак, прежде чем его сущность сжалась в сияющий сгусток и втянулась в мерцающую глубину Кольца. Оно на миг вспыхнуло ярче, затем вернулось к обычному свечению.

Я прислушался. Внутри явно шел разговор:

«…а это мандрагоры! Не трогай, они кусаются! А это резервуары с силой! Красиво? А ты кто? Император? Настоящий? А почему призрак? Расскажи!» — доносилось от Мак.

«Отстань! Где я⁈ Соломон, выпусти!» — звенел заглушенный, но возмущенный голос Николая.

Я ухмыльнулся, думая что они поладят. Затем переоделся в ночную рубашку, погасил свет и рухнул на пуховую постель. Грядущий день обещал выдаться жарким, а потому нужны были силы…

Глубоко в подмосковных лесах, в кабинете старинной усадьбы, царила гнетущая атмосфера. Вокруг пахло пылью веков и тающим воском. За массивным дубовым столом, освещенным лишь несколькими свечами в тяжелых канделябрах, собрались те, кого Петербург считал либо опальными, либо просто исчезнувшими.

Грузный и неповоротливый Олег Верейский сидел во главе стола. Заплывшее жиром лицо московского удельного князя раскраснелось от переживаний. Рядом с ним восседали опальные князья Уваров и Шаховской, их роды давно враждовали с Меньшиковыми. Также тут присутствовали и Граф Чернышев, лишившийся поместий после скандала с казенными деньгами, и барон фон Келлер, маг-некромант, изгнанный из Академии за «неэтичные опыты», и даже купец первой гильдии Сидорович, чьи корабли конфисковали по надуманному обвинению в контрабанде. И еще с десяток мрачных фигур: дворян, военных в отставке, могущественных арканистов. Всех их объединяла ненависть к Регентше Ольге и презрение к «ничтожному императору-марионетке».

— … и потому медлить больше нельзя! — страстно убеждал Шаховской, стуча кулаком по столу. — Меньшикова душит всех, кто не в ее стае! Казна пуста, страна катится в пропасть! Династия Соболевых выродилась! Николая надо усыпить, как бешеную собаку!

— Усыпить — да, но осторожно! — возразил Уваров, поглаживая седую бороду. — Без законного монарха здесь начнется хаос! Может, оставим мальчишку? Под нашим контролем? Его фигура нужна для стабильности…

— Какая стабильность⁈ — фыркнул Сидорович. — С этим выродком на троне ее не будет!

Споры разгорались. Одни кричали о немедленном цареубийстве, другие — о сохранении трона как символа, третьи — о поиске альтернативного претендента из боковых ветвей. Верейский молча наблюдал за этим буйством мнений, его холодные глаза скользили по лицам. Он жаждал свержения Ольги, мечтал восстановить честь дочери Софии, опозоренной тем самым «ничтожным императором», и занять достойное место у нового трона. Но сил его фракции не хватало. Нужен был мощный союзник. Опасный, но необходимый.

В самый разгар споров тяжелая дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась, и на пороге возник долгожданный человек. Невысокий, подтянутый, в простом, но безупречно сшитом темно-сером костюме. Его лицо интеллигента-интеллектуала ровным счетом ничего не выражало. Острые скулы лоснились в свете свечей. А пронзительные зеленые глаза угрожающе сверкали за стеклами пенсне. Темные волосы мужчины были аккуратно зачесаны назад. На висках серебрилась легкая седина. В руке он держал трость с серебряным набалдашником в виде стилизованной буквы «R». Он выглядел скорее как университетский профессор, чем как глава тайной организации. Но аура… аура была ледяной, плотной, насыщенной скрытной мощью. Маг уровня «Магистр», без сомнений.

Все разговоры смолкли. Гости уставились на незваного пришельца с недоумением и настороженностью. Верейский встал.

— Господа, — его голос прозвучал неожиданно громко во внезапной тишине, — позвольте представить вам человека, чье присутствие здесь — результат долгих и… рискованных поисков. Господин Арсений Луначарский. Философ. Историк. И… практический идеолог Либералов всей России.

В кабинете повисло гробовое молчание. Затем взорвалось возмущением:

— ЛИР⁈ — вскочил Уваров — Верейский, ты с ума сошел⁈ Это же мятежники! Бунтовщики! Они хотят разрушить все основы!

— Как ты смел привести этого… этого революционера сюда⁈ — зашипел Шаховской, хватаясь за эфес меча.

Арсений Луначарский лишь улыбнулся тонкими губами. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным, но он резал шум, как лезвие:

— Основы, князь Шаховской? Какие основы? Те, что позволили Империи скатиться в пропасть нищеты, коррупции и внешних угроз? — Он сделал шаг вперед, его зеленые глаза за стеклами пенсне метали искры. — Страна обречена на изменения. Вопрос лишь в том, будет ли это кровавый хаос, в котором сгорят все, включая вас… или управляемая трансформация.

Он обвел взглядом людей, сидящих за столом.

— ЛИР предлагает вам шанс. Все вам! Шанс — сохранить жизни. Сохранить значительную часть ваших богатств и влияния. Но земля — кормилица — будет справедливо распределена между теми, кто ее обрабатывает. Привилегии по рождению будут упразднены. Мерилом человека станет его ум, талант и воля. Мы построим Новую Россию. Сильную. Свободную. Справедливую!

— Землю — мужикам⁈ — взревел Сидорович. — Да вы с ума сошли! Это же грабеж!

— Это справедливость! — парировал Луначарский. — И единственный разумный выход. Революция уже стучится в двери. Не завтра, так послезавтра. Выбирайте сторону. Сейчас.

Верейский вышел из-за стола, став рядом с Арсением. Его лицо было каменным.

— Я выбираю реальность, господа. Реальность силы и перемен. Я выбираю сторону, которая точно победит. И я советую вам сделать то же самое. Ради себя. Ради ваших детей.

Он знал, какую мощь скрывает ЛИР. Знакомые в разных канцеляриях шептали о невероятных ресурсах, о проникновении в армию и даже в Тайный Отдел. Сопротивляться им было самоубийством. А с ними… можно было свалить Меньшикову, отомстить за дочь и остаться у руля, пусть и в новом качестве. Большего ему и не нужно было.

Молчание длилось несколько тягостных секунд. Потом граф Чернышев, бледный, но решительный, встал:

— Я… я с вами, князь Верейский. Господин Луначарский.

За ним поднялся барон фон Келлер, его глаза горели холодным азартом:

— Перемены… это всегда интересно. Я в деле.

Один за другим, подчиняясь инстинкту самосохранения и авторитету Верейского, поднимались остальные. Сидорович кряхтел, но тоже поднял руку. Шаховской мрачно кивнул. Даже Уваров, скрепя сердце, пробормотал:

— Ладно… Но за землю мы еще подеремся!

Остались сидеть только трое: пожилой генерал в отставке с орденами на груди, суровый маг-элементалист из провинции и молодой граф, известный своей непоколебимой верностью престолу. Они смотрели на Верейского и остальных с открытым презрением.

— Мы не предадим Присягу и Государя, — твердо сказал генерал. — Ни за какие посулы. Убирайтесь, мятежники.

Луначарский тяжело вздохнул. В его вздохе звучала не злоба, а искреннее разочарование.

— Жаль. Очень жаль, господа. — Он шагнул к ним. В его руке трость дернулась. Серебряный набалдашник «R» вспыхнул алым светом.

Генерал даже не успел вскрикнуть. Алый луч пронзил его грудь, оставив аккуратное, дымящееся отверстие. Он рухнул на стол, опрокидывая свечи.

Маг-элементалист вскочил, пытаясь соткать щит из воздуха. Но Арсений был быстрее. Он щелкнул пальцами левой руки. Воздух вокруг мага сгустился в ледяную ловушку, сковав его движения на долю секунды. Этого хватило. Трость Луначарского описала короткую дугу, и невидимый клинок из сгущенной тени отсек магу голову. Тело рухнуло, голова покатилась по ковру.

Молодой граф, побледнев как смерть, выхватил из-под сюртука изящный дуэльный пистолет. Его рука дрожала. Но он выстрелил. Пуля, предназначенная Луначарскому, зависла в воздухе в сантиметре от его виска, словно уперлась в невидимую стену, а затем бессильно упала на пол. Луначарский посмотрел на юношу с каким-то почти отеческим сожалением.

— Глупо, юноша. Очень глупо.

Он махнул рукой. Графа отбросило к стене с такой силой, что все услышали треск ломающихся костей. Юноша осел на пол, бездыханный. Его шея вывернулась под неестественным углом.

В кабинете воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей да тяжелым дыханием ошеломленных заговорщиков. Три трупа на полу были жутким свидетельством цены отказа. Арсений вытер пенсне белоснежным платком, его лицо снова стало невозмутимым.

— Простите за беспорядок, — сказал он мягко. — Теперь, когда сомневающиеся устранены… давайте обсудим детали завтрашних событий в Царском Лесу. Охота, как говорится, будет интересной.

Глава 18

«Апатия — это когда и надо бы повеситься, да не хочется»

Игорь Карпов

Раннее утро стелилось по земле мягким светом и переливалось горящими алмазами в маленьких каплях росы. Она еще не сошла с изумрудного газона дворцового парка.

В белоснежной ажурной беседке, увитой плетистыми розами, сидели две женщины. Огненно-рыжие волосы Анны Александровны были уложены в сложную прическу и, казалось, ловили первые лучи солнца, а синие глаза девушки смотрели куда-то вдаль, поверх чайной чашки.

Напротив нее, прямая и незыблемая, как скала, сидела ее мать, Ольга Павловна, Регентша Империи. Ее темные волосы с благородной проседью были собраны в строгий пучок, синие глаза, такие же, как у дочери, но холодные и всевидящие, внимательно изучали Анну.

Запах свежезаваренного чая и роз смешивался с утренней прохладой. Ольга Павловна положила свою руку поверх руки дочери. Этот жест с ее стороны был неожиданно нежным.

— Анечка… — начала Регентша, ее голос, обычно стального происхождения, вдруг смягчился. — Ты знаешь, как я тебя люблю? Как беспокоюсь о твоем будущем? О нашем будущем?

Анна молча кивнула, не встречая взгляда матери. Она чувствовала, к чему идет разговор.

— Недавний вечер… в опере… — Ольга Павловна вздохнула. — Это был позор. Для тебя. Для нашего дома. Вылить вино на Императора, пусть он и дурак, на глазах у всего света! — Ее пальцы слегка сжали руку Анны. — Он все-таки мужчина, дочь моя. И даже дураки обладают гордостью. Особенно те, кто носит корону. Наша задача — не отталкивать его грубостью, а усмирять, направлять, подчинять мягкостью и хитростью. Гордость дурака — опасная штука. Ее можно использовать, но нельзя топтать ногами.

— Я не хочу этого, мама! — вырвалось у Анны. Девушка наконец встретилась глазами с Ольгой. В них плескалось отчаяние и усталость. — И никогда не хотела! Ни этого брака, ни этой роли! Я ведь не кукла, мама!

Ольга Павловна отдернула руку, как от огня. Ее лицо снова стало непроницаемым.

— Не хочешь? — холодно повторила она. — Будущий брак с Императором — это не прихоть, Анна. Это вопрос выживания. Нашего рода. Нашей Империи. Это бремя, которое несут все знатные женщины с тех пор, как мир стал миром. Как говаривал старик Макиавелли: «Государь, желающий удержать власть, должен научиться быть и львом, и лисой». Мы, женщины, чаще всего бываем лисами. И я думала, воспитала тебя достаточно хорошо для этой роли.

— Ты вышла замуж по любви! За отца! — парировала Анна, ее голос дрогнул. По щеке скатилась одинокая слеза, блестящая, как и роса в траве парка. — Почему ты лишаешь меня этого права? Почему⁈

Ольга Павловна замолчала на мгновение. В ее глазах мелькнула тень старой боли, быстро подавленная.

— Мне повезло, Аня. Чистая удача. Мы встретились с твоим отцом у алтаря. До этого дня — ни слова, ни взгляда. Брак был решен нашими семьями задолго до того дня. — Она сделала глоток чая. — А полюбили мы друг друга… да, сразу. Это была редкостная удача. Шанс один на тысячу. Не строй иллюзий. Наша доля — расчет и холодный разум. Ищи достоинства в Императоре, а не минусы. Забудь о его глупости на людях. Вглядись в него. Может, найдешь что-то… полезное. Силу? Решимость? Даже жестокость, направленная в нужное русло, может стать достоинством.

Она наклонилась к дочери, ее голос стал тихим, но невероятно весомым:

— И любовь, дочь моя… любовь — это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Наша роль — не любить, а управлять. Завоевывать доверие. А через доверие — власть. Не позорь его публично. Покори его. Так будет лучше для нас. Для страны. Для этого безумного, гибнущего мира. И, быть может, стерпится — слюбится…

Анна сжала губы. А в ее голове пронеслось:

«Он не дурак! Он жестокий, расчетливый интриган! Он убил Глеба на моих глазах!» Но страх перед признанием, перед раскрытием крымского позора, перед гневом матери был сильнее. Она проглотила слова, опустив глаза в чашку. Ее руки дрожали.

— Я… попробую, мама, — меланхолично прошептала она.

Ольга Павловна с пониманием вздохнула и удовлетворенно кивнула. Она допила чай и встала.

— Хорошо. А теперь, дочь моя, пора собираться. Охота ждать не будет. И я лично выберу тебе охотничий наряд. Ты должна выглядеть безупречно. Будущая императрица в поле — это символ. — Она протянула руку.

Анна молча встала и последовала за матерью из беседки по аллее, ведущей к сияющему в утреннем свете дворцу. Две фигуры в роскошных утренних платьях — одна прямая и властная, другая — с опущенной головой и сжатыми кулаками. Фигура, ненавидящая само свое существование…

Раннее утро окрасило воды Невы в перламутрово-розовые тона. Намеренно состаренный пароходик «Нева-2», был пришвартован у набережной и еще не принимал пассажиров, но в его изысканном ресторане с видом на воду уже сидела одна посетительница. Валерия Орловская. Ее золотистые волосы были убраны в строгую служебную шишку, лицо с аристократическими чертами и холодными голубыми глазами было бесстрастно. Она пила черный кофе, разглядывая просыпающийся город. И в ровно назначенное время дверь ресторана открылась совершенно беззвучно.

Юрий Викторович вошел тихо, как призрак. Лицо главы Тайного Отдела сверкало мертвенной бледностью. Но взгляд его синих бездонных глаз по-прежнему был острым и проницательным. Безупречный синий костюм сидел на его худощавой, жилистой фигуре как влитой. Но Валерия ахнула, едва не выронив чашку. Вместо правой руки — практически от плеча и ниже — был… протез. Искусно сделанный, но все же протез! В качестве основы выступало темное, полированное дерево, в которое были вплетены сложные стальные механизмы и сияющие крошечные рубины, расположенные вдоль «предплечья». От него веяло сдержанной магической силой.

Рябоволов заметил ее взгляд. Тонкие губы тронула мрачная усмешка.

— Не пугайся, Валерия. Слишком много приказов пришлось подписать в последнее время. Вот рука и не выдержала. Обычный рабочий момент. — Он легко подошел к столу и сел напротив нее. Его протез лег на скатерть с тихим деревянным стуком. — Кофе, черный, без всего. — бросил он официанту, появившемуся как по волшебству.

Валерия собралась с духом, подавив шок.

— Вы хотели видеть меня, Юрий Викторович? — спросила она по-армейски четко.

— Хотел. Мне нужен твой отчет, Валерия. Максимально краткий. Как идут дела в «Гневе Солнца»? — Его пронзительные синие глаза впились в нее. — И главное — как там наш… Соломон Козлов? Жив? Здоров? Не нарывается ли на неприятности?

Орловская выпрямила спину.

— Клан укрепляется. База «Цунами» приведена в порядок, организована оборонная линия. Соломон Козлов… — она чуть запнулась, вспомнив поцелуй в подсобке, — … действует эффективно. Ликвидировал банду Свинца, отбил выпад «Огненных Псов». Он способен постоять за себя. Я оказываю ему необходимую поддержку в организации и управлении кланом. Все в рамках поставленных задач.

Рябоволов внимательно слушал, медленно попивая кофе. Когда девушка закончила, он с довольным видом кивнул:

— Хорошо. Это очень хорошо! — мужчина поставил чашку. — Но… Я также сожалею, что ты, Валерия, будучи знатной дворянкой, не смогла присутствовать на помолвочном балу Императора. Это недоразумение… Негоже таким ценным кадрам, как ты, прозябать среди суровых мужиков-демононенавистников. Поэтому я бы хотел исправить эту… несправедливость.

Валерия насторожилась. Глаза Рябоволова светились холодной усмешкой.

— Сегодня, в обед, состоится Королевская охота в Царском Лесу. И ты будешь там. — Он увидел, как в ее глазах вспыхнул огонек — не радости, но азарта охотницы. И тут же погасил его: — Это будет задание. По охране Его Императорского Величества. Птички нашептали — сегодня на монарха готовится покушение. Твоя задача — быть рядом. Предотвратить. Уберечь. Любой ценой!

Он выдержал паузу, оценивая ее реакцию. Орловская кивнула, лицо девушки стало каменным.

— Кроме того… — добавил Рябоволов, его взгляд скользнул по ее строгому, почти мужскому костюму, — переоденься во что-то… более соответствующее светскому мероприятию. Платье. Шляпку. Не привлекай лишнего внимания своим привычным… стилем. Ты должна слиться с толпой придворных дам, пока не понадобишься.

Валерия сжала челюсти, но кивнула снова. Протест был бесполезен.

— Поняла, Юрий Викторович.

— Отлично. — Он достал из внутреннего кармана сюртука изысканное приглашение на бланке Министерства Двора и протянул ей. Деревянные пальцы сомкнулись на карточке удивительно ловко. — Удачи, охотница. И помни — Император должен остаться жив. Можешь для этого использовать всю свою силу и все родовые артефакты. Я не буду против.

Затем магистр встал с места и легко, как тень, вышел из ресторана, оставив Валерию с приглашением в руке и тяжелым камнем долга на душе.

Девушка взглянула на ровную гладь воды за бортом… С одной стороны, она была счастлива, что наконец сможет увидеть императора в живую и поучаствовать в настоящем деле! А с другой — ее сердце бередил тот поцелуй в подсобке… Ей не хотелось покидать «Цунами», так как только там она могла увидеться с Соломоном…

Бам-бам-бам!

— Ваше Императорское Величество! Просыпайтесь! Уже давно пора!

Бам-бам-бам!

— Охота, Государь! Весь свет уже собрался! Пресса прибыла!

БАМ-БАМ-БАМ!

Адский стук в дверь вколачивался в мою черепную коробку, как гвозди в сосновую доску. Я уткнулся лицом в шелковую подушку, пытаясь заглушить этот какофонический марш слуг и церемониймейстеров. Охота. Ага. На меня самого, если верить любезному Игорю Железному Ветру. Прекрасное начало дня!

— Сейчас-сейчас, не орите! — буркнул я максимально сонным и брюзгливым голосом Николая. — Дайте человеку проснуться!

Спустя минуту я открыл дверь. Толпа слуг, выглаженных до стерильности, с поклонами ворвалась внутрь. Тут же последовал спешный завтрак: яичница с беконом и черный, как смола, кофе…

После того, как я утолил голод, меня будто нашкодившего ребенка повели в ванную, и расторопные слуги устроили ритуал бритья: один из цирюльников чуть не хватанул меня по сонной артерии. Вот была бы ирония!

После туалета ад продолжился… Последовала укладка этих проклятых рыжих кудрей: жесткая расческа в руках одной бабки сильно царапала кожу головы. Потом на меня, наверное, вылили целое ведро духов. Один из женоподобных мужчин с чувством сказал, что это аромат — подлинный "Императорский Шик'. И как следствие — теперь я пах тщеславием и дорогой девушкой из борделя.

Затем начался цирк с примеркой охотничьих нарядов. Кафтан? Рейтузы? Сапоги до колен? Выглядел я, как попугай, сбежавший из королевского зверинца.

Было ли мне удобно? Ха! Главным в этом всем буйстве красок был пафос, но никак не удобство! При этом я старательно отыгрывал свою роль и изображал восторг: «Ой, как красиво! Мне это точно впору!».

Пока швеи и портные возились со складками на моей одежде, я мысленно нырнул в Кольцо:

— Мак! Привет, моя радость! Как там наш узник?

Внутри Кольца царил ад. Николай метался по краю магического резервуара, крича что-то невнятное про «бесовское пленение» и «невозможность дышать». Мак, в образе десятилетней девочки в холщовом фартуке, сидела на краю другого резервуара и болтала ногами. Она заливалась смехом.

— А он забавный, господин! Все носится, как угорелый! И огурцы мои поливать не хочет! Говорит, что императору не пристало заниматься физическим трудом!

— Николай, перестань истерить! — мысленно рявкнул я. — Ты же учишься! Это один из методов! Магия просто так не дается! Мак знает, что делает! Я у нее сам многому научился в свое время…

— Выпусти меня, Соломон! Сию же минуту! Это бесчеловечно! Она… она пыталась запихнуть меня в горшок с мандрагорой!

— Мандрагоры не кусаются, если сохранять хладнокровие и не дышать! — звонко заявила джин. — Я его предупреждала!

— Мак, солнышко, — переключился я. — Мне бы сейчас очень пригодились твои эфиры. Мне нужны силы. Много сил. Чувствуешь? Я как выжатый лимон. А меня сегодня убить попытаются… Хочется устроить сюрприз недоброжелателям.

— О-о-о! Тогда, конечно, нужна подпитка! — обрадовалась девочка. — Держи, господин!

Теплая, мощная волна чистой энергии хлынула из Кольца в мое тело. Словно глоток ледяного шампанского после пустыни. Мышцы наполнились силой, туман в голове рассеялся, источник магии, мгновенно наполнился до краев. Я вздохнул полной грудью. Мне стало лучше. Гораздо лучше!

— Спасибо, Мак! А ты, Николай… потерпи. Учись. Это полезно. Обещаю, потом выпущу.

— Твое «Потом» может не наступить! — донесся заглушенный вопль. — Она несет лопату!

Я отключился от внутреннего цирка. Передо мной уже стояло зеркало в человеческий рост. По местным меркам я был абсолютно готов к охоте… Пора было выходить.

В сопровождении гвардейцев я спустился в главный холл. Меня встретили толпа разодетой знати, сверкающие эполеты, шелест шелков и гул возбужденных голосов. А также вдали, у выхода затаилась пресса…Журналисты уже что-то спешно записывали в свои блокноты, а завидев меня, достали магические фотоаппараты. Засверкали вспышки, а я, в свою очередь, постарался не обращать на них никакого внимания.

Спустя минуту восторженных ахов и охов, передо мной вырос Рыльский. На его лице смешались тревога и какая-то лихорадочная надежда. Я наделся, что она была направлена на успех охоты, а не на мою кончину…

Анна также возникла внезапно. Она стояла рядом с матерью и натянуто улыбалась мне. Охотничий амазонский костюм глубокого зеленого цвета подчеркивал ее тройную фигурку. От нее приятно пахло таежным ельником и цитрусовыми… Не то, что от меня!

Но больше всего меня поразил тот факт, что Орловская тоже была здесь! В платье! Ярко-красном! С глубоким декольте! И в шляпке! Выглядела она, как леопард в вольере кроликов — смертельно опасно и безумно не на своем месте. Она поймала мой взгляд, ее щеки слегка порозовели, она отвела глаза. Интересно, узнала ли она во мне Соломона Козлова? В любом случае, Рябоволов прислал усиление…

Я натянул на лицо дурацкую улыбку Николая и засеменил, размахивая руками:

— Ой, сколько же здесь народу! И все это ради меня? Здорово! Аннушка, ты как картинка! Поехали уже, а? Мне не терпится поохотиться и бросить к твоим ногам тушу могучего зверя! Это так старомодно, но так романтично!

Анна решила поддержать меня в этой игре. Мы разыграли с ней мини-спектакль счастливой пары: я — восторженный дурачок, она — сдержанно-любезная невеста. Потом вся эта толпа, как стадо павлинов, двинулась к паромобилям, стоящим во дворе. Машины с императорскими гербами и мигалками приняли в себя весь это бомонд и рванули к станции дирижаблей. Через каких-то полчаса я уже заглядывался на гигантские сигарообразные воздушные судна. «Петр Великий» и «Екатерина Вторая» уже ждали нас, пыхтя паром.

Меня с Анной, Регентшей и Рыльским запихнули в общую каюту класса «люкс», разделенную на отсеки, но все равно тесную для такой «дружной» компании. Дирижабль плавно оторвался от земли. Вид на Петербург с высоты захватывал дух. Жаль, наслаждаться мне этим было некогда.

Ольга Павловна, восседая как королева на кресле, начала наставление:

— Николай, Анна, слушайте внимательно. Эфирный зверь ранга «Король» — Снежный Странник — уже пойман нашими лучшими охотниками и ослаблен магическими путами. Он ждет вас на специальной поляне в самом сердце заповедника. Вам нужно лишь подъехать туда, спешиться… А ты, Николай, должен нанести последний, добивающий удар копьем. Это нужно сделать эффектно. Для прессы. Анна, ты будешь стоять рядом. Поддержишь монарха своей ослепительной улыбкой. Всем все понятно?

— Ура! — завопил я, подпрыгивая на месте. — Я убью монстра! Сам! Аннушка, будешь мной гордиться?

— Конечно, Николай, — глядя в иллюминатор, отозвалась Анна ледяным тоном.

«Снежный Странник… Снежный Странник — принялся я рыться в воспоминаниях, пока Рыльский что-то бормотал на ухо Ольге Павловне. — Зверь класса „Король“. Гибрид гигантского белого медведя и горного духа. После Великого Разлома и демонических порталов местная фауна страшно мутировала. Появились различные твари с магией — огнедыши, камнешкуры, искажатели пространства. А эти „Короли“… ходили слухи, что некоторые из них эволюционировали чуть ли не в зверобогов. Те уже обладали зачатками разума».

Я продолжал дурачиться, болтая с Рыльским о «страшных рогах» и «острых зубах» несуществующего зверя, а сам краем глаза следил за своей будущей невестой. Анна сидела в сторонке, напряженная, как струна. Ее взгляд методично сканировал пролегающий ландшафт в окне иллюминатора. Но было видно, как она ненавидела весь этот фарс…

Благо мучения наши продлились недолго. Вскоре под нами замелькали густые кроны Царского Леса — мрачноватого заповедника, где водилась богатая дичь и всякая мутировавшая нечисть. Дирижабли плавно приземлились на огромной поляне у самой кромки леса.

Тут уже был раскинут шатровый лагерь с императорскими флагами: длинные столы ломились от закусок, икры, осетрины, шампанского в серебряных ведерках. Толпа знати, придворные, гвардейцы в парадной форме, журналисты с блокнотами и камерами — все изображали дикую радость. Музыка, смех, звон бокалов — все это свидетельствовало о пикнике на обочине ада.

Я вышел из дирижабля под ручку с Анной и нарочито громко крикнул: "

— Ура! Приехали! И где же шампанское?

Затем начался калейдоскоп приветствий, льстивых речей и тостов «за здравие Императора и его прекрасной невесты». Анна улыбалась, но ее рука на моей была холодна, как лед. Глаза девушки казались пустыми. Орловская в своем алом платье затерялась в толпе дам, но я знал — она рядом. Рыльский же не отходил от Ольги Павловны и тенью следовал за ней везде.

И вот, посреди этого веселья, когда я уже готов был треснуть кого-нибудь из светских болтунов по голове бутылкой шампанского, из глубины леса донеслось НЕЧТО.

— Р-Р-Р-Р-О-О-А-А-А-Р-Р-Р!!!

Это был не просто рев. Это был громовой удар, сотрясший землю. Воздух сгустился, наполнившись монструозной, древней силой. Аурой чистого, дикого гнева и безумной яростной воли. Ветви вековых деревьев согнулись, как тростинки. Бокалы на столах задребезжали. Музыка смолкла. Веселье превратилось в ледяной ужас. Даже самые бравые гвардейцы побледнели.

— Это… это же он! — закричал кто-то из охотников. — Зверобог! Видно, он почуял кровь Снежного Странника и отправился на охоту! Его Величество опередили…

— Император Николай! Надо немедленно уезжать! — завопил Рыльский, выхватывая из-за пояса пистолет. — Нужно передислоцироваться! Сейчас же!

Началась паника. Крики, толкотня. Ольга Павловна что-то приказывала. И в этот момент Анна… Она сорвалась.

Я увидел, как ее лицо исказилось каким-то странным, диким облегчением. Как будто этот нечеловеческий рев был ответом на все ее мучения. Она рванула вперед, к коновязи, где стояли оседланные лошади. Одним ловким движением она вскочила на первого попавшегося вороного жеребца — того, что был крупнее и выглядел норовистее.

— Анна! Стой! — заорала Ольга Павловна, но было поздно.

Анна вонзила шпоры в бока коня. Жеребец взвился на дыбы и рванул вперед, прямо в темную пасть леса. В ее глазах, мелькнувших в последний момент перед тем, как она скрылась в зелени, я прочитал отчаянное желание… покончить со всем этим… Убежать. Погибнуть.

Проклятия, достойные матроса, понеслись у меня в голове. Все планы, все предосторожности полетели к черту! Эта дура… эта прекрасная, несчастная, истеричная дура…

— Коня! — срываясь с места, заорал я самым что ни на есть императорским басом, на какой был способен. — Коня мне! Сейчас же!

Понятное дело, мою просьбу проигнорировали: никто не желал рисковать единственным императором… И тогда я сам рванул к коновязи. Меня попытались остановить, но я, изображая неповоротливого медведя, ловко вырвался из хватки гвардейцев и вскочил на первого попавшегося гнедого скакуна. Пустив лошадь в галоп, я ощутил свист ветра в ушах.

Ольга Павловна кричала что-то мне в спину. Рыльский метался. Орловская в красном платье рванула к другим лошадям. Пресса орала и щелкала затворами. Весь лагерь, как потревоженный муравейник, бросился к коням и заранее припаркованным паромобилям.

Я еще раз вонзил шпоры в бока гнедого. Конь рвал удила и мчался только вперед, унося меня в зеленый, жутко ревущий мрак Царского Леса, вслед за безумной невестой и навстречу разъяренному зверобогу. И покушению…

«Интересная охота», — подумал я, выходя на лесную тропу.

Глава 19

«Бог держится за сильных».

Джузеппе Мадзини

Конь подо мной рвал легкие, выдыхая клубы пара. Ветви хлестали по лицу, оставляя царапины, но я гнал его вперед, в зеленый, ревущий ад Царского Леса. Где-то впереди мчалась Анна — безумная, отчаявшаяся, решившая свести счеты с жизнью под копытами Зверобога или на его клыках. Ее вороной мелькнул между стволами.

— Анна! Стой! — заорал я, вкладывая в крик все силы легких Николая. — Остановись! Давай назад!

Она оглянулась. Ее красивое лицо было искажено странной гримасой ужаса и одновременно — освобождением от незримых оков. Она мелькала в просвете зелени. Но я смог разглядеть в ее синих бездонных глазах смирение со своей судьбой. Паршивое пораженческое чувство!

Стоило мне об этом подумать, как девушка лишь сильнее вогнала шпоры в бока коня. Но я был ближе, сильнее, отчаяннее. Мой гнедой догнал ее вороного на узкой тропе.

— Аннушка! Ради Бога! — я попытался перехватить поводья ее коня, изображая панику. — Это же верная смерть! Вернись! Там лагерь! Там безопасно! Подумай о матери!

В этот миг из чащи, с треском ломая кусты, вынеслась третья лошадь. На ней восседала Орловская. В своем алом платье, с развевающимися золотистыми прядями, выбившимися из-под шляпки, она выглядела нелепо и смертельно опасно одновременно. Лицо ее было бледно, но решительно.

— Ваше Величество! Анна Александровна! — ее голос, привыкший командовать в бою, резанул воздух, заглушая лесной гул. — Немедленно возвращайтесь в лагерь! Там впереди верная гибель!

Анна, казалось, не слышала. Ее глаза сузились, губы шевельнулись в беззвучном заклинании. Из ее протянутой руки вырвался сгусток инея, шипящий и острый как бритва, — прямо в меня! А второй метнулся в сторону Орловской!

Ну что ж… Я едва заметным движением руки, спрятанным за гривой коня, погасил ледяной сгусток перед собой. Он рассыпался безвредным снежком. Орловская же, среагировав молниеносно, швырнула перед собой ледяной щит-веер. Осколки инея звякнули о лед и упали на землю.

Ярость вспыхнула в глазах Валерии ярче ее платья.

— ДЕРЗКАЯ ДЕВЧОНКА! — заревела она, уже не сдерживаясь. — У МЕНЯ ПРИКАЗ! СПАСТИ ИМПЕРАТОРА ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! А БЕЗ ТЕБЯ ОН СО МНОЙ НЕ ПОЙДЕТ!

И прежде чем я успел что-то крикнуть или Анна — ответить, Валерия выхватила из складок платья маленький, но смертоносный револьвер. Она нажала на курок. Грянул короткий, но звонкий выстрел. Пуля со свистом прошила шею вороного коня Анны.

Животное взвыло от боли, его ноги подломились, и оно мордой рухнуло вниз, сбивая себя седока. Анна с криком полетела вперед, неудачно выставив руку. Хруст кости прозвучал громче, чем рев монстра вдали. Она упала на мягкий мох, но тут же вскрикнула от острой боли, схватившись за неестественно вывернутую правую руку.

Я был в шоке. Решимость Орловской переходила все границы. И… черт возьми, вызывала у меня дикое уважение. Хваленный выбор меньшего зла в действии! Жестко. Эффективно. И без сантиментов.

Я спрыгнул с коня и подбежал к Анне, продолжая корчить испуганную рожицу Николая:

— Аннушка! Родная! Боже мой, ты не ушиблась? Что на тебя нашло⁈ — Я протянул ей руку. — Давай скорее! Садись ко мне! Надо убираться отсюда!

Анна отшатнулась от меня, как от гадюки. Слезы боли и ярости катились по ее грязным щекам.

— Не тро-о-огай меня, идиот! — выкрикнула она, срываясь на визг. — Эта… ЭТА СУКА! — она ткнула здоровой рукой в Орловскую, — … сломала мне руку! Убила коня! Оставьте меня все! Дайте мне спокойно умереть! Дайте мне хоть что-то самой определить в своей жизни! Мне уже плевать на всё! ИДИТЕ К ЧЕРТУ!

Орловская к этому моменту уже спешилась. Она подошла к рыдающей Анне, ее лицо было каменным. Я видел, как в ее глазах боролись долг, раздражение и что-то еще… Но долг победил.

— Извините, Ваше будущее Высочество, — холодно произнесла Валерия. — Но у меня приказ. Спасти Императора любой ценой. А без вас он и шагу не ступит…

И с этими словами охотница нанесла Анне короткий, точный удар кулаком в висок. Будущая императрица обмякла и затихла.

Я уставился на Орловскую ошарашенными глазами императора-дурачка. Боже, я конечно знал, что у нее крутой нрав… Но настолько⁈ Врезать будущей царице…

Валерия поймала мой взгляд. Ее щеки мгновенно вспыхнули ярким румянцем. Она отвела глаза, забормотала, запинаясь:

— П-приказ… Ваше Величество… Приказ есть приказ… Я…

— Молодец, я тебя не виню! У тебя не было выбора. Я никому не скажу об этом. — перебил я ее, стараясь звучать как можно глупее, но властно указывая на ее коня. — Теперь возьми Анну и скачите обратно в лагерь. Я последую за вами.

Орловская мгновенно пришла в себя, ее лицо снова стало профессионально-холодным.

— Нет, Ваше Величество! Вы поскачите впереди! Ваша жизнь ценнее! А я прикрою…

Я посмотрел на нее уже не как дурак, а как Император. Взгляд был ледяным, властным, не терпящим никаких возражений. Я повторил ее же слова, чуть растягивая слоги:

— При-ка-з… есть приказ, охотница. Берешь Анну. Садишься. И скачешь во весь опор! Я — за вами.

Блондинка стиснула челюсти, но кивнула. Быстро, почти бережно, взвалила безвольное тело Анны поперек седла своего коня, ловко вскочила сзади, придерживая девушку. Ее конь фыркнул под двойной тяжестью.

— Трогай! — скомандовал я.

Орловская пришпорила коня. Мы рванули обратно по тропе, по которой только что пронеслись. Я скакал рядом. Скорость была не та, что прежде, но мы двигались. Лес вокруг стонал. Земля дрожала все сильнее.

И в этот миг… произошел взрыв самого звука!

Энергетическая волна ударила в спину. Воздух сгустился, стал тягучим и горячим. Запахло серой и опаленной древесиной. Я обернулся.

Вот же…

Чудовище, ломая вековые сосны, как спички, выбежало из чащи. Это была Химера. Монстр размером с трехэтажный дом! Это существо имело мощное тело обожженного огнем быка. Оно было сплошь покрыто чешуйчатой бронёй. Львиная голова с пылающей гривой имела гигантскую зубастую пасть, из которой валил дым. Хвост скорпиона, увенчанный огромным ядовитым жалом, хлестал по стволам. А над спиной зверя топорщились кожистые крылья летучей мыши. Они пока лишь слегка подрагивали.

Но аура… Аура этого создания была чудовищной. Давление чистого, древнего звериного гнева выбивало из легких воздух. Деревья вокруг него чернели и трескались, стволы гнулись под невидимым напором. Трава под его копытами вспыхивала синим пламенем.

— БЕГОМ! — заорал я Орловской, сильнее пришпоривая своего коня (хотя куда уж сильнее). — НА ВСЕХ ПАРАХ! МЧИМ В ЛАГЕРЬ! БЕЗ ОГЛЯДКИ!

Мы понеслись, как одержимые. Лес вокруг превратился в темный калейдоскоп. Спустя какое-то время мы наткнулись на передовой отряд. Послышались крики, выстрелы, взрывы магии. Через несколько минут бешеной скачки мы выскочили прямо навстречу толпе.

Это были те, кто решился нас искать или просто боялся остаться один: ошалелая знать в пестрых шелках, перепуганные гвардейцы, Рыльский с револьвером в одной руке и мечом — в другой… А также Ольга Павловна, ее лицо было белым как мел, но она держалась прямо, сжимая в руке маленький элегантный магический скипетр.

— НАЗАД! — заорал я во всю мощь легких, размахивая руками. — ВСЕМ НАЗАД! К ДИРИЖАБЛЯМ! БЕГОООМ!

Но паника — плохой советчик. Они замерли, увидев нас, увидев безжизненную Анну на коне у Орловской… А потом увидели ТО, что вышло из леса за нами.

Химера вынырнула на тропу со стремительностью броска кобры. Ее львиная пасть распахнулась. В горле чудовища заплясал сгусток ослепительно-белого пламени.

Мы не жалели лошадей и смогли проскочить мимо обреченной толпы, никого не задев. Через долгие томительные секунды мы вырвались из тени леса, и нас встретила золотая рожь полей. Но расслабляться не стоило.

— ЩИТ! — крикнула Орловская, одним движением сбрасывая Анну с коня и вскидывая руки.

Я успел спрыгнуть со своего коня к девушке, накрывая ее своим телом. Валерия повесила на нас обоих мерцающий ледяной купол как раз в тот миг, когда чудовище выплюнуло огненный шар. Он был размером с полноценный дом.

Шар пронесся над нашими головами с воем реактивного снаряда. Химера не целилась в нас или в тех, кто был у нее на пути. Она целилась в символы императорской власти и в наш единственный шанс на спасение.

В дирижабли.

«Петр Великий» и «Екатерина Вторая» вспыхнули, как гигантские факелы из папье-маше и водорода. Огненный гриб рванул в небо. Ударная волна, раскаленная и сокрушительная, накрыла поляну.

Щит Орловской треснул, как стекло, но выдержал основной удар. Нас отшвырнуло назад, к самой кромке леса, как щепки. Я приземлился на спину, оглушенный, но быстро вскочил на ноги, отряхиваясь. Орловская рядом уже поднималась, отплевываясь кровью и землей. Анна лежала рядом, без сознания, но живая. Ее сломанная рука выглядела ужасно.

Я огляделся. Картина, открывшаяся моим глазам, была апокалиптической. Ад на земле. Воочию!

Поляна пылала. Шатер, столы, машины — все было объято пламенем или превращено в груду исковерканного металла и тлеющих обломков. Воздух звенел от криков умирающих, рева раненых лошадей и шипящих разрядов магии. Гвардейцы пытались отстреливаться, но их пули и слабые заклятья были как комариные укусы для брони Химеры. Она плевалась огненными шарами, вырывала с корнями огромные сосны и швыряла их в толпу, как копья, превращая людей в кровавое месиво. Ее скорпионий хвост пронзал броню, а копыта разбивали в лепешку тех, кто осмеливался подойти слишком близко. Кровь лилась рекой, смешиваясь с грязью и пеплом.

Казалось, никто больше не сможет выжить в этом кошмаре… Но тут я увидел их.

Рыльский. Он шатался, едва держась на ногах. Половина его мундира и лица были обуглены, страшный ожог пылал на щеке. Но он нес на своих могучих плечах Ольгу Павловну. Ее роскошное платье было опалено и порвано, знаменитые темные волосы с проседью… их почти не осталось, лишь обгоревшие, дымящиеся остатки. Она была без сознания, ее лицо было покрыто сажей и свежей кровью.

Орловская встала рядом со мной, вытирая кровь с губ. Ее красное платье превратилось в лохмотья, но взгляд горел стальной решимостью.

— Ваше Величество… — ее голос захлебывался хрипом, но был твердым. Она вскинула руки, и на меня опустился самый мощный, искрящийся ледяной щит, какой она только могла создать. Он дрожал под ударами жара и ударных волн, но держался. — Бегите! Бегите с Анной! Пока я держу щит! Я задержу тварь! Прикрою ваш отход! Это приказ Рябоволова! Спасти Императора любой ценой!

Она развернулась к чудовищу, в ее глазах ясно читалась готовность к смерти. В ее руках уже сгущался мороз, охотница намеревалась дать последний бой в своей жизни…

Я посмотрел на нее. На ее спину, готовую принять удар ради «дурака-императора». На щит, который она на меня повесила. И медленно покачал головой.

— Валерия… — сказал я тихо, но так, чтобы она услышала сквозь грохот битвы. — Пришло время выбора. Кому ты служишь? Рябоволову? Или… Императору?

Она обернулась, удивленная вопросом. В ее глазах мелькнуло смятение, но ответ был готов:

— Я служу Империи, Ваше Величество. Ее будущему.

Я усмехнулся. Широкой, не дурацкой, а своей настоящей усмешкой.

— Правильный ответ, охотница.

Я щелкнул пальцами. Небрежно. Как смахивают пылинку.

Могучий ледяной купол Орловской вокруг меня… рассыпался. Не треснул, не ослаб — просто рассыпался на мириады сверкающих холодных искр, как разбитое стекло. Валерия ахнула, отшатнувшись, ее глаза округлились от немого шока. Как⁈

Но я уже не смотрел на нее. Я собрал эти искры, эту рассеянную магию, в кулак. И швырнул ее вперед, к месту, где Рыльский, спотыкаясь, нес Ольгу к нам. Искры слились, сгустились, вспыхнули золотистым светом — не ледяным, а теплым, солнечным, невероятно плотным. И опустились на землю, создавая вокруг Рыльского, Ольги и лежащей Анны… Купол. Небольшой, но абсолютный. Невиданной мощи. Он даже слегка зазвенел на частоте, заставляющей зубы ныть. Дождь огненных брызг, падавших на него, испарялся без следа.

Рыльский рухнул на колени у самого края купола, осторожно опуская Регентшу на землю. Он уставился на меня, не понимая, что происходит. Его обожженное лицо выражало только животную усталость и боль.

Орловская стояла как вкопанная, глядя то на купол, то на меня. В ее глазах читался немой вопрос: «Кто ты такой⁈»

Я больше не обращал на них внимания. Я повернулся лицом к Химере.

Она закончила с последними гвардейцами. Огромная туша, забрызганная кровью и сажей, дымилась в нескольких местах — видимо, кто-то успел всадить в нее что-то серьезное. Но это лишь разъярило ее. Одно крыло было порвано, из пасти текла черная кровь, но смертоносная мощь била от нее волнами. Она увидела меня. Маленькую фигурку, стоящую без оружия между ней и ее новой добычей — людьми под странным куполом. Ее львиные глаза, пылающие ненавистью, сузились. Она издала низкий, обещающий расправу рык и сделала первый шаг в мою сторону. Земля дрогнула.

Игорь Железный Ветер прижался спиной к шершавой коре вековой сосны, стараясь не дышать. Рядом, за другими деревьями, затаились двое его верных людей: Марина Молния с артефактными грозовыми перчатками и Глеб-Тишина, маг иллюзий и теней. Перед ними разворачивалось зрелище, превосходящее самые смелые и кровавые ожидания Игоря.

Поляна, где еще час назад кипел светский пикник, превратилась в филиал преисподней. Пылающие обломки дирижаблей, груды искореженного металла вездеходов, обугленные трупы людей и лошадей. И в центре этого кошмара стояла она. Химера. Зверобог. Истребляющий последние жалкие кучки сопротивления с чудовищной, непостижимой легкостью. Как будто она просто давила муравьев.

А там, у кромки леса… — Игорь прищурился — расположились последние выжившие… Орловская стояла в своем порванном алом платье и тяжело дышала. Капитан Рыльский, похожий на обугленное полено, сидел рядом с двумя безжизненными женскими фигурами — Регентшей и, видимо, Анной Меньшиковой. И… он. Самодержец Всероссийский. Николай Третий. Он застыл перед чудовищем как вкопанный. Безоружный. В своем нелепом охотничьем наряде.

Игорь почувствовал прилив холодного, горького презрения.

— Смотрите, — прошептал он своим людям, не отрывая глаз от императора. — Трус. Напыщенный дурак в короне. Прячется за юбкой охотницы и спиной покалеченного капитана. Пока его гвардия гибнет за него. Пока Империя горит. И это — наш символ? И это наше будущее?

При этом мужчина не мог не восхищаться яростью и силой Зверобога. Это была стихия, сметающая прогнивший мир на своем пути. И если она заодно сметет и это ничтожество, узурпировавшее власть народа… Так или иначе, Игорь видел в этом высшую справедливость. Не ЛИР убьет царя. Его убьет сама Россия, воплощенная в этом древнем гневе!

— Босс, — тихо его окликнула Марина, ее пальцы сжимали эбонитовые рукояти перчаток, от которых потрескивали микро-молнии. — Орловская… Она же там. Одна из лучших. Она из наших! Может… попробуем ее вытащить? Когда тварь отвлечется?

Игорь медленно покачал головой. Его лицо было жестким.

— Лес рубит — щепки летят, Марина. Она выбрала свою сторону. Служит трону. Погибнет героем. Ее имя навеки впишут золотыми буквами в списки у Вечного огня… если этот огонь кто-то еще будет помнить после сегодняшнего дня. — В его голосе звучало сожаление, но не раскаяние. — Наша цель — будущее. Без корон. Жалко ее? Да. Но не настолько, чтобы рисковать ради нее операцией.

Глеб молча кивнул, его пальцы уже перебирали тени, готовые создать маскировочную завесу для отхода.

И вдруг… все трое замерли.

Николай… сделал шаг вперед. Не к спасению. Не к куполу, где были его люди. А навстречу Химере. Совершенно один. Без оружия. Его руки были пусты.

— Что… что он делает? — прошептала Марина, не веря своим глазам.

Игорь хмыкнул, предвкушая скорый и кровавый финал.

— Решил покончить с собой красиво? — язвительно бросил он. — Ну что ж… Зверь сделает это куда эффектнее любого нашего снайпера. Готовьтесь, — Игорь поднял руку, давая знак своим стрелкам, затаившимся чуть дальше в лесу. — Целиться в него. Но не стрелять. Пока зверь не кончит свою работу. Пусть природа свершит правосудие…

Его слова замерли на губах.

Николай Третий вдруг… ВСПЫХНУЛ.

От его тела вдруг хлынул сокрушительный поток золотисто-янтарного СВЕТА. Он обжег глаза даже на таком расстоянии. Воздух вокруг императора загудел, затрещал, как разрываемая ткань. Земля под его ногами… испарилась на полшага вглубь, превратившись в раскаленное стекло.

И в следующее мгновение… он исчез. Не убежал. Не прыгнул. Просто исчез. А на его месте осталась лишь ослепительная, сжимающаяся в точку… ЖЕЛТАЯ МОЛНИЯ. Она на миг зависла в воздухе, испепеляя все вокруг невиданным жаром.

И рванула вперед.

Прямо на Химеру.

Со скоростью мысли.

Со скоростью разгневанного солнца.

Игорь Железный Ветер вскинул руку, чтобы прикрыть ослепленные глаза, его рот открылся в немом крике непонимания и первобытного ужаса.

— ЧТОООО⁈

Глава 20

«Легче завоевывать, чем управлять. С помощью соответствующего рычага можно одним пальцем поколебать мир, но, чтобы поддерживать его, необходимы плечи Геракла.»

Жан Жак Руссо

На таких скоростях я буквально развоплотился, превратившись в катарсис чистой воли. Ткань этого жалкого мира не выдержала моего напора и порвалась, как лист бумаги. Реальность взвыла, содрогаясь под моим натиском: ее швы затрещали, излучая ослепительные, режущие глаза искры…

До вспышки! Она предстала абсолютным светом. Белой. Чистой. Убийственной в своей незамутненности. Она стерла все краски этого мира, выжгла сетчатку глаз дотла, оставив лишь ослепляющую, звонкую пустоту. Даже мои собственные янтарные искры, искры Второй Печати Солнца, на миг угасли, подавленные этой белизной чистилища.

Свет схлопнулся, будто прилив, отхлынувший на секунду. Я прошел сквозь зверя яростным лучом солнца. Прошил его насквозь…

Затем фокус сместился в одну точку. Передо мной предстала Химера. Живая. Ошеломленная. Но не сломленная. Ее зловонное дыхание, хриплое и булькающее, вырывалось из поврежденной львиной пасти клубами пара. Ее бронзовая шкура была не просто почерневшей — она обуглилась и местами отслаивалась, обнажая подпаленную, пульсирующую плоть темно-багрового цвета.

Львиная голова безжизненно повисла на перебитой, неестественно выгнутой шее. Единственный уцелевший глаз чудовища — мутный, стеклянный, лишенный звериного огня — тупо смотрел в небо.

А одно крыло… оно было жалким, искореженным лоскутом кожи и комком перебитых костяных спиц, бессильно волочившимся по земле.

Но вот копыта зверобога… Могучие, кованые, они все еще впивались в расплавленную, остекленевшую землю, удерживая колоссальный вес монстра.

И из ран чудовища, зияющих, как ворота в иную гнилую реальность, сочилась густая, пузырящаяся жижа. Она мерцала больным фиолетовым светом. Всполохи ауры вокруг нее смердели протухшим мясом и застоявшейся кровью. Чистая Скверна. Та же, что и у Свинца в его последние секунды жизни. Только здесь… она была более концентрированной. Как ядро радиоактивной заразы. Проклятый источник гнили.

Короткой вспышкой я материализовался над химерой. Мои ступни вонзились в ее горячую, дымящуюся спину, между лопаток, где броня была тоньше. Пламя от обугленной шкуры лизало голенища сапог. Кольцо на моем пальце пылало янтарным гневом, но Источник внутри меня был пуст, он был выжжен дотла безумием трансформации в Молнию и титаническими затратами на Золотой Купол. Каждая клетка ныла от опустошения, мышцы дрожали мелкой дрожью. Все-таки тело, которое мне досталось от Николая, было еще слишком слабым для настоящих шедевров магии…

Я поднял руку, и на ней вспыхнула молния. Она ударила в спину монстра. Но не для удара милосердия, а для диагностики. Для ослабления. Чтобы вскрыть нарыв и добраться до гноя.

«Добей гадину, хозяин! Я дам тебе еще сил! Влей в меня Скверну, а я переварю! Я голодна!» — голос Мак, истеричный и восторженный одновременно, прорвался сквозь оглушительный звон в ушах, как игла.

«Она… она как демон из книг! Из самых страшных фолиантов Тайного Отдела! Чистая Тьма! Живая Погибель!» — шепот Призрака Николая, полный первобытного ужаса, смешался с криком Мак, создавая дисгармоничный хор в моем сознании. Его страх был осязаем, как холодный пот на моей спине.

Я не стал мешкать и вогнал кулак с Кольцом в рану чудовища, в самую пасть ада на ее загривке. В ту зияющую, пульсирующую черно-фиолетовым светом бездну, откуда сочилась Чистая Скверна. Мои костяшки коснулись кипящей слизи: на ощупь она оказалась обжигающе-холодной и отвратительно живой.

Мое кольцо взревело. Оно воспламенилось изнутри. Руны Поглощения и Пленения, выжженные на его скрытой грани, вспыхнули пульсирующим червонным золотом, будто раскаленные угли. В это раз оно сработало не как аккумулятор, а как алхимический тигель, ненасытный насос, пробудивший свою истинную жадную суть.

Артефакт начал пожирать сущность зверобога.

Реакция последовала незамедлительно. Химера взвыла душераздирающим, многотонным визгом нечеловеческой, запредельной агонии и бессилия. От этого звука мои ушные перепонки лопнули. По щекам потекла кровь.

Плоть твари забилась в судорогах подо мной, будто рыба на крючке. Ее могучие мышцы вздулись буграми, а затем лопнули, обнажая сухожилия. Последние затрещали, как перетянутые струны.

Все ее проклятое бытие, вся ее сила, сама сущность Скверны вырвались, втягиваясь в мое Кольцо с чудовищной мощью. Я почувствовал этот ледяной поток грязной мощи. Он хлестал по нервным окончаниям руки, поднимался выше: к локтю, к плечу… Наполнял мой Источник гнетущей тяжестью и парадоксальной силой.

Скверна устремилась к рунам на кольце, встречая яростное сопротивление вплетенной в металл солнечной энергии. Внутри ран зверя — там, где секунду назад текла чистая Тьма, вспыхивали и шипели золотисто-янтарные искры: моя воля, жгучая и неумолимая, смешивалась с поглощенным ядом, выжигая, усмиряя и преобразовывая его в нечто иное. По краям ран, где свет боролся с тьмой, плоть Химеры покрывалась трещинами, как пересохшая глина.

Чудовище закачалось, как пьяное. Его могучие ноги, впившиеся в землю, задрожали и подломились в суставах. Оно рухнуло сначала на колени, сотрясая землю, затем грохнулось на бок, как подкошенный дуб. Тело билось в эпилептической агонии, копыта бессильно скребли расплавленный грунт, хвост-скорпион дергался в конвульсиях. Сопротивление было бесполезно. Химера теперь была пустым мешком, из которого вытряхивали последние крохи проклятой жизни.

Весь Царский Лес замер в шоковом безмолвии. Птицы онемели на лету. Ветер умер между стволов. Даже треск пожара за спиной стал тише, будто огонь притаился на время. А потом… Лес застонал. Протяжно. Скорбно. По-древнему. Как стонут скалы или горы… Будто тысяча стволов скрипнула одновременно, будто корни вскрикнули в холодной земле, будто сами духи леса воспротивились гибели своего сюзерена.

Этот стон прокатился по воздуху, по коре деревьев, по золотистому полю… Он заставил мое сердце сжаться кулаком тоски и потери — так сильна была его аура. Лес прощался с частью своей оскверненной, но все же родной души.

Игорь взвыл от боли и яростно потер кулаками глаза. Даже его магический щит не помог и не отразил столь яростную вспышку неведомого заклинания! Слезы текли ручьями, смешиваясь с едким потом, забивавшем ноздри. Когда свет немного рассеялся, а боль под веками сошла на нет, его взгляд вновь ожил.

Перед мутным взором охотника предстал кошмар, превзошедший все его ожидания. Химера, древний Зверобог, лежала на боку, содрогаясь в последних конвульсиях. А на ее дымящейся спине, как демон-победитель из самых темных легенд, стоял… ОН. Николай Третий! В том же нелепом, обгоревшем охотничьем костюме. Но теперь — весь в саже и запекшейся крови, с пылающими янтарными углями вместо глаз, светившими сквозь пелену дыма нечеловеческим, хищным светом. И главное — он очевидно был на краю своих возможностей.

Император уперся рукой в тушу монстра. Его плечи сутулились от непомерной усталости, дрожь пробегала по напряженным мышцам рук. Он был открыт. Он был уязвим. Как подстреленный зверь.

Адреналин, едкий и сладкий, взорвался в крови, смешавшись с яростью от поражения Химеры и глубоким, жгучим презрением к самодержавной власти. Это был их шанс! Единственный и последний!

— ЦЕЛЬ ОТКРЫТА! — его хриплый, сорванный крик рванул тишину леса, как нож по холсту. — ОТКРЫТЬ ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ!

Два приглушенных, но зловеще отчетливых выстрела слились в один короткий, смертоносный аккорд.

Первая пуля, летевшая в центр груди Николая, не достигла цели. В сантиметре от его обгоревшего камзола вспыхнуло едва заметное янтарное сияние — как раскаленная проволока, натянутая в воздухе. Пуля сплющилась, выпустив сноп искр, и отрикошетила в сторону с пронзительным визгом. Пассивный щит Кольца, напитанный только что выкачанной Скверной Химеры, даже не дрогнул.

Вторая пуля устремилась императору прямо в висок. Но самодержец даже бровью не повел. Он лишь дернул кистью правой руки, и пуля замерла. Буквально. В воздухе, в сантиметре от его виска. Ее острый носок уткнулся в мерцающую золотистую дымку, похожую на плотный туман. Она завибрировала на месте, завывая тонким, пронзительным звуком трения металла о стекло.

Император выпрямился и повернул голову. Медленно. Очень медленно. Как хищник, уверенный в том, что быстро нагонит свою дичь. Его янтарные глаза, холодные как глубины космоса и всевидящие как линзы телескопа, нашли укрытие Игоря сквозь чащобу, сквозь клубы дыма, сквозь саму тьму леса. Они уставились прямо на него. Прожигая расстояние. Фиксируя. Обещая погибель…

— Он… — голос Марины Молнии был сухим шелестом листьев, полным неверия и первобытного ужаса. Ее пальцы впились в ткань грозовых перчаток так, что костяшки побелели. — … он видит нас сквозь деревья⁈ Сквозь все это⁈ — Леденящий, абсолютный страх, впервые в жизни, сковал ее тело. Она не могла пошевелиться.

Затем вдруг воздух перед группой Игоря содрогнулся. Раздался хлопок, как от миниатюрного взрыва вакуума. Волна давления отшвырнула опавшие листья и пыль. И на ее месте из искаженного марева материализовался Николай. Он будто просто шагнул сквозь разорванную завесу реальности и оказался в трех шагах от охотников. Запах озона и пепла ударил в нос.

Люди Игоря среагировали на животных рефлексах. Марина вскрикнула, инстинктивно швырнув перед собой слепящую дугу молнии из перчаток — разряд лязгнул в пустоту: Император вспышкой сместился в сторону.

Глеб, маг теней, шагнул назад, спотыкаясь о корень, его пальцы заметались, пытаясь сплести иллюзорную завесу, но тени рассыпались, не успев сгуститься, под холодным взглядом пришельца. Они отпрянули, как ошпаренные.

А Игорь остался стоять на месте. Он, легенда охотников, оказался парализован! Дрожь чистой, бессильной ярости и унижения ударила по его нервам. Он потянулся к источнику и зачерпнул всю свою силу. Этого хватило, чтобы на миг развеять паралич и вскинуть руку. Он вырвал из кобуры свой артефактный револьвер — шедевр тульских мастеров, сталь, прошитая серебряными рунами истинного поражения, эбонитовая рукоять, лежала в руке как продолжение воли. Палец нащупал курок, впился в него, готовый раздавить…

Но его верное оружие просто рассыпалось. Это был распад. Мгновенный. Тотальный. Руны вспыхнули коротким агонизирующим синим светом и погасли. Стальной ствол искривился, расплющился, превращаясь в горячую, дымящуюся лепешку. Рукоятка из эбонита раскрошилась в теплую, мелкую пыль… И заструилась сквозь сведенные судорогой пальцы. Стальная стружка упала на сапоги с тихим шелестом.

Все это произошло лишь по мановению пальца Николая. Тепло тлеющих обломков обожгло Игорю кожу. Пустота в ладони отозвалась физической болью.

— Ты… — голос охотника сорвался, захлебнулся, вышел хриплым скрежетом, словно ржавая пила по кости. Глаза, широко раскрытые от шока, впились в лицо пришельца. — Что ты такое⁈ Где… где трусливый щенок Николай⁈ Где он⁈

Император сделал один шаг вперед. Короткий. Неотвратимый. Казалось, земля подвинулась под этим шагом. Голос, когда он заговорил, был тихим, низким, но он резал слух, как раскаленное лезвие по обнаженному нерву, наполняя пространство ледяной, давящей силой, от которой сжимались легкие:

— Слабый Николай — лишь маска. Театральная тряпка для высшего света, который ползает во власти, мечтая лишь о наживе. — Еще шаг. Теперь вплотную. Лицом к лицу. Игорь почувствовал жар, исходивший от этого человека, запах озона и древней силы. — Я — истинный император России. Я — меч и щит. Моя задача — спасти страну. И выжечь всю Скверну дотла. Истребить демонов до последнего. — Его янтарные глаза впились в Игоря, игнорируя Марину и Глеба. — А что до вашего Л. И. Р.-а? То вы всего лишь сор на моем сапоге. Обычная пыль… Не более.

Игорь вдруг почувствовал, как рушится весь его мир. Бастионы его веры, его годы борьбы, его стальное презрение к «щенку» — все рухнуло в одно мгновение. Щенок оказался… этим. Чудовищем. Способным остановить его, лучшего из лучших охотников, одним только взглядом!

— Ты силен, Игорь, — голос императора звучал почти с уважением, но это лишь подчеркивало пропасть между ними. — И предан своему безумию. Слепо. — Взгляд его янтарных очей был тяжел, как могильная плита, и неумолим, как сама судьба. — Но сегодня ты должен был сражаться не со мной. Орден Охотников вне политики! Не так ли? — самодержец сделал легкий, презрительный кивок в сторону поверженной Химеры, которая хрипло забилась в последнем спазме. — Ты должен был сразиться с ее тенью. С происками истинного врага. Подумай об этом на досуге… Насколько чисты твои помыслы? Я ведь могу уничтожить тебя… — Император сделал паузу, что была весомее крика. — Но убить тебя сейчас… будет ужасной расточительностью и кощунством. Я не привык попусту тратить ценные кадры.

После этих слов Николай совершенно беспечно повернулся к Игорю спиной, оставляя охотника стоять с пустыми, обожженными руками и сокрушенной, вывернутой наизнанку душой. Отвернувшись, император бросил через плечо:

— Иди к своему хозяину и расскажи его слепым псам, кто истинный враг Империи. Это ведь Пекло, демоны и тьма, пожирающая ядро этого мира. Расскажи о настоящей войне, которая грядет, ведь этот зверобог был заражен Скверной явно неспроста… — Он сделал шаг в сторону Купола, затем остановился, не оборачиваясь. — И готовься. Когда придет время… когда я пойду выжигать демонические гнезда до основания… мне понадобятся все штыки. Даже твои. Особенно — твои.

Это была пощада. Высшая форма презрения! И… ледяной расчет. Игорь стоял. Ошеломленный. Униженный до самой глубины своего существа. Дрожь прокатилась по его телу. В его глазах, помимо тлеющей ярости к самому себе, вдруг вспыхнуло нечто чуждое, пугающее.

Сомнение.

Он вдруг осознал, что император — не слабак, что он ведет борьбу с тьмой своими методами и что он заложник дворцовых интриг… Также Игорь понял, как сильно он облажался…

Будучи охотником, он клялся не принимать участия в политической деятельности. Будучи охотником, он должен был нести только крест истребителя демонов. А он… Возжелал большего… Стал считать себя мессией… И именно в этот миг глубокая, звенящая трещина пошатнула его железную веру в революцию.

Я побрел обратно к Куполу. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Пустота в Источнике ныла ледяной дырой, отравляя сознание. Боль… глухая и разлитая по всему телу, пульсировала в натруженных мышцах, ломила кости, сводила судорогой икры.

Кровь и едкий пот засохли на лице, смешавшись с горьким пеплом. Когда добрался до выживших, я просто щелкнул пальцами. Золотисто-янтарная защита вздрогнула, зазвенела, как миллион хрустальных колокольчиков, и рассыпалась в дождь холодных, угасающих искр.

Орловская и Рыльский застыли, уставившись на меня как на чужеродное существо. Могущественное. Пугающее своей нечеловечностью. Пришельца из миров, где правят иные законы.

Анна, слабо застонав, открыла глаза. Ее синие горные озера нашли мои янтарные. Прозрачные. Бездонные. Она видела в них мощь, сокрушившую Зверобога. Видела власть, отпустившую сломленного врага. В ее взгляде не было страха. Был глубокий, ошеломляющий шок. Всепоглощающее непонимание происходящего кошмара.

Рыльский закашлялся судорожно, выплюнув комок черной слизи. Его обгоревшее, искалеченное лицо корчилось от физической боли и немого, животного вопроса, застывшего в красных от лопнувших капилляров глазах:

— Кто… — хрипло выдохнул он. — Кто вы? Что вы такое?

Я перевел взгляд на Анну. На ее неестественно вывернутую, ужасно распухшую руку. На багровый синяк на виске от кулака Валерии. На немой, пылающий вопрос в ее слишком синих глазах. Потом — на Рыльского, едва стоящего, и на Орловскую, истекающую кровью, но несломленную.

— Я — тот, кто вытащил вас сегодня из кошмара. — Каждое слово давалось мне с огромным усилием. — Пока… этого достаточно… А сейчас… Рыльский, собери уцелевших. Организуй периметр. Любой ценой. Валерия, — я кивнул в сторону Анны, — подними ее. Окажи ей помощь по возможности. Мы уходим. Сейчас же. Пока лес не решил закончить начатое…